Святополк-Мирский Роберт Зиновьевич

Служители тайной веры

Роберт Святополк-Мирский

Служители тайной веры

Иосиф Волоцкий (Иван Санин)

(1440 — 1515) преподобный,

основатель Волоколамского монастыря,

богослов, публицист и церковный деятель

Смерти, дети, не бойтесь,

ни войны, ни зверея,

дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет.

Поучение Владимира Мономаха

Памяти моего друга Геннадия Масловского.

Марине, Евгению, Григорию - с благодарностью.

Пролог.

Дети Алексея Бартенева

Май 1479 года.

Сон не проходил, и оставалось просто лежать, уставившись в одну точку.

Конечно, грубая деревянная лавка в тесной грязноватой комнате маленького постоялого двора на окраине Гомеля не была рассчитана на таких великанов, как Филипп Бартенев, - он не помещался на ней – ноги торчали наружу, а если лежал на боку, рука свешивалась вниз до самого пола, потому что на лавке ей не хватало места…

Но дело было совсем не в лавке, и не в том, что он не привык спать днем, и не в том, что выспался ночью...

Мучительная тревога неизвестности, нараставшая с каждым часом, болезненно терзала душу и не давала покоя...

Стараясь отогнать дурные мысли, Филипп пытался вспомнить что-нибудь хорошее, светлое, что ничем не напоминало бы о нынешнем положении, и в поисках такого воспоминания постепенно вернулся в далекое детство...

Он вспомнил тогда еще совсем новый большой и красивый дом на берегу пограничной речки Угры, по ту сторону, которой раскинулось уже другое — Московское — княжество, хотя никакого рубежа не ощущалось вовсе: люди говорили на одном языке, летом переплывали в лодках, а зимой ездили по льду друг другу в гости, вместе радовались, вместе печалились, женились, рожали детей, гуляли друг у друга на свадьбах и крестинах — в общем, все было хорошо...

Впрочем, может быть, это только в детских воспоминаниях...

Филипп вдруг вспомнил, сколько раз в раннем детстве отец, весь увешанный оружием, уезжал на какие-то войны и не возвращался годами... Мать и бабушка занимались им и его младшей сестрой Анницей, когда она родилась... Время от времени они опасались чьих-то набегов или нападений, прятались в лесу или вообще убегали за реку на московскую сторону к другу отца Федору Лукичу Картымазову, чье имение лежало почти напротив Бартеневке...

Вот тогда-то он и познакомился с дочкой Картымазова — маленькой, веселой, жизнерадостной Настенькой...

А потом нежданно-негаданно то ужасное несчастье — моровое поветрие...

Много людей вокруг умирало, и это было страшно, но самое страшное то, что их мать умерла тоже...

Филипп и Анница узнали об этом не сразу — их прятали от поветрия в какой-то землянке в лесу, а потом, когда они вернулись, бабушка плача отвела детей на кладбище и там сказала, что матушка их теперь на небесах и молится за них перед самим Господом...

А потом вернулся отец.

Алексей Бартенев десять лет воевал в различных войнах, которые вели объединенные унией Великое княжество Литовское и Польша, зарабатывая этим на жизнь и развитие своего имения, женился по любви, стал счастливым отцом двух детей и намеревался стать отцом еще, но меньшей мере десяти, как вдруг коварная моровая зараза в три дня лишила его любимой жены и разрушила все жизненные планы.

И тогда он, попрощавшись со своим старым боевым товарищем Левашом Копыто, навсегда оставил королевское войско.

Филипп помнил, как долго отец не мог прийти в себя от горя, а потом, обняв за плечи сына и дочь, сказал, что теперь посвятит себя только им.

Алексей Бартенев выполнил свое обещание и лишь спустя много лет его сын Филипп и дочь Анница стали понимать, как много он для них сделал. А тогда, в детстве... Сначала это был сплошной кошмар. Отец заставлял десятилетнего сына и пятилетнюю дочь вставать ни свет ни заря и до темна заниматься самыми разнообразными воинскими упражнениями.

Интересно вспомнить, как менялось отношение детей к этим занятиям...

Сперва они протестовали, возмущались, пытались уклониться, проявляли неповиновение...

Потом, стиснув зубы, терпели...

Потом... Невероятно, но правда — им это стало нравиться!

Так продолжалось целых десять лет, и на восьмом году обучения они уже не могли обойтись без ежедневных занятий фехтованием, верховой ездой, стрельбой из лука, постижения боевой тактики и стратегии, обучения всевозможным военным хитростям...

Теперь уже Филипп и Анница состязались друг с другом и любили эти состязания, хотя у каждого был свой конек, своя специализация, в которой одному никогда не удавалось угнаться за другим.

Так, например, увидев, что Филипп с детства был крепким мальчиком, унаследовав крупную фигуру и недюжинную силу отца, Алексей Бартенев стал развивать в сыне именно эти качества; и вот Филипп вырос настоящим богатырем — он мог остановить на скаку тройку лошадей, метнуть тяжелую палицу, которую многие его сверстники даже поднять не могли, так далеко, что ее потом отыскать было трудно, не говоря уже о том, что он, естественно, прекрасно владел саблей и скакал верхом, преодолевая самые невероятные препятствия.

Поскольку Анница унаследовала красивую и стройную фигуру матери и не обладала такой широкой костью, как отец и сын, Алексей Бартенев и для дочери нашел нечто, в чем ей не было равных.

Разумеется, она прекрасно ездила верхом, очень хорошо фехтовала, знала теорию военного искусства и могла уверенно командовать в бою даже большим отрядом, но, с пяти лет непрерывно тренируя девочку в стрельбе из лука, все усложняя и усложняя задания, отцу удалось воспитать непревзойденную лучницу. Анница, бывало, уступала Филиппу в фехтовании или даже в конных соревнованиях, но ему никогда не удавалось даже приблизиться к тем результатам, которых она достигла в стрельбе из лука — здесь ей не было равных!

Сейчас, вспоминая это время, Филипп с изумлением обнаружил, что десять лет, проведенных в постоянных боевых упражнениях под руководством отца, пролетели совершенно незаметно, и в собственных воспоминаниях он вдруг как бы сразу превращается из десятилетнего мальчика в двадцатилетнего юношу, а крошка Анница становится красивой, стройной и очень ловкой девушкой с острым зрением и сильной рукой, легко гарцующей на коне в своих любимых черных нарядах и всегда без промаха попадающей из лука точно в сердце косули, мелькающей среди деревьев густого леса в ста шагах от нее.

Так же превращается в очаровательную девушку маленькая соседка Настенька, живущая на том берегу реки, и Филипп вспоминает, что уже тогда он не представлял себе дальнейшей жизни без нее.

Тем временем жизнь вокруг менялась и не всегда к лучшему.

Несколько лет назад на московской стороне Угры в глухом болотном лесу, откуда ни возьмись появилась банда лесных разбойников под руководством какого-то однорукого Антипа Русинова.

Почти одновременно с этим добрый сосед Бартеневых, владелец Синего Лога князь Федор Бельский, по неизвестным причинам передает эту землю своей сестре, а их младший брат Семен Бельский тут же отнимает ее у сестры и сажает в Синем Логе форменного негодяя и мерзавца с невинной фамилией Ян Кожух и ещё более невинным прозвищем «Кроткий».

С этого времени мира и покоя на Угре как не бывало.

Разбойники начали обкладывать данью окрестные поселения и совершать постоянные грабительские набеги на Яна Кожуха Кроткою, поскольку Синий Лог — самое богатое имение на литовской стороне. Но Ян Кожух сам был еще тот разбойник — у него сотня вооруженных людей и скверный нрав. Он со всеми перессорился, а особенно лютая вражда разгорелась между ним и Михайловым, бывшим владельцем имения «Березки», что располагалось на московской стороне почти и напротив Синего Лога.

Дело дошло до того, что в одно весеннее утро прошлого года имение «Березки» подверглось жестокому нападению, в результате которого все его жители были убиты. Все до единого: сам владелец, его жена, дети и около двух десятков дворовых и тягловых людей, — не осталось никого, кто мог бы рассказать о том, кем были нападающие!

Лесные разбойники Антипа Русинова тут же заявили всем, что это дело рук Яна Кожуха Кроткого.

Ян Кожух Кроткий заявил всем, что это сделали разбойники Русинова.

Разгорелась маленькая порубежная война.

Правда, Бартеневых никто не трогал — всем в округе был известен огромный боевой опыт Алексея и то, как он воспитал своих детей.

Поэтому Бартенев без особых опасений покинул родной дом, сказав своим детям, что идет по делам в Московское княжество на какую-то неделю-две, но если вдруг не вернется до первого июня, им надлежит вскрыть письмо, оставленное в шкатулке. Дети не очень удивились, и даже обрадовались возможности пожить самостоятельно.

Это произошло 18 апреля, и Филипп очень хорошо запомнил эту дату, потому что именно в тот день к вечеру вдруг стали с молниеносной скоростью разворачиваться кровавые и страшные события, вследствие которых он сейчас и оказался здесь...

Все началось с того, что в полдень переплыл на лодке еще бурную от паводка Угру посыльный от Картымазова и сообщил, что сегодня ночью на Картымазовку собираются напасть. Несмотря на какой-то неясный источник этого известия, Картымазов просит Филиппа с несколькими подготовленными людьми на всякий случай прибыть вечером в Картымазовку и провести ночь там, а утром, мол, поглядим...

Филипп посоветовался с Анницей, как велел ему отец сегодня утром перед отъездом («Во всех делах советуйся с сестрой и во всем помогайте друг другу...»), и они решили, что он возьмет пятерых из десяти боеспособных, хорошо обученных людей, а пятерых оставит здесь с тем, чтобы Анница была ночью готова ко всяким неожиданностям, ибо если можно напасть на Картымазовку, то почему нельзя на Бартеневку?

Федор Лукич Картымазов встретил будущего зятя с благодарностью и не мешкая изложил свой план защиты поселения.

Поскольку хозяйский дом был окружен хоть и ветхим, но частоколом и все ценности, ради которых можно было совершать нападение, находились там, Картымазов, естественно сосредоточил все силы на защите центральной усадьбы.

Всех женщин и детей решено было перевести в малозаметную землянку поодаль возле леса, и Филипп с двумя людьми должен был взять на себя их защиту.

В другое время Филипп обиделся бы за такое поручение, неприличное для его могучего телосложения, силы и опыта: опасность нападения на женщин и детей, спрятанных далеко, в никому не известном месте, на опушке леса, была минимальной, а терять такого воина при защите хозяйского дома казалось не простительной расточительностью. Но, узнав, что Настенька тоже будет вместе с другими в убежище, Филипп не только сразу смирился с решением Федора Лукича, но более того - оно тут же показалось ему весьма разумным.

— А собственно, от кого стало известно об этом нападении? — спросил он.

— Да как-то странно все вышло, — задумчиво погладил усы Картымазов. — Пошел один мой мужик в лес за дровами. Вдруг откуда ни возьмись вынырнул из кустов какой-то бородач, увешанный оружием, и говорит эдак тихонько: «Передай, мол, хозяину своему, чтоб сегодня ночью ждал гостей с того берега — да пусть самое ценнее, что у нею есть, бережет!» И исчез, как не было. Мужик перекрестился да и побежал ко мне, так дров и не набравши. Я думаю, может, это был из Антиповых разбойников кто... А может, так, напугать хотят... Но решил, что все же надо подготовиться, мало ли что...

— Йо-ххо! — сказал Филипп. — Очень мудрое решение!

...Он с умилением вспомнил, как до самой полуночи беседовал с Настенькой, сидя на пороге землянки, на краю леса. Они мечтали о будущей жизни, наперебой спорили, как устроят свой дом, и Филипп говорил о том, как много детских голосков будут звенеть, в этом доме, а Настенька краснела и смущалась...

А вот все, что случилось потом, ему уже не хотелось вспоминать.

После полуночи вдали раздались крики, вопли, и по дороге, ведущей из «Березок», вылетел, размахивая зажженными факелами, вооруженный до зубов отряд примерно из двадцати всадников.

Филиппа с самого начала удивило их странное, даже нелепое поведение.

Вместо того чтобы сразу напасть на хозяйский дом, они зачем-то подожгли несколько крестьянских изб вокруг и даже церквушку па холме.

Вскоре стало светло как днем. В небе стояло огромное зарево, которое точно было видно и в Березках, и в Бартеневке, и даже, наверно, в Преображенском монастыре.

Захватчики вертелись вокруг центральной усадьбы, швырнули за частокол несколько факелов, но все не нападали.

И вдруг совершенно внезапно по команде своего вожака они все повернули и помчались прямо к опушке, где возле землянки стояли Филипп с саблей и с ним двое людей Федора Лукича с протазанами.

Филипп похолодел и в одну секунду все понял.

«...Да пусть самое ценное, что у него есть, бережет...» вспомнил он.

А что ценнее любимой дочери было у Картымазова?

И ещё одно вспомнил Филипп в ту секунду, внезапно осознав, что стоит он в одной белой рубахе с саблей в руке, беззащитный от стрел...

«Если есть хоть малейшее опасение, что на тебя могут напасть, никогда не ленись набросить кольчугу!» — не раз твердил отец.

Десять лет отцовских трудов пропали зря, он пренебрег отцовскими заповедями, и в первой же своей серьезной стычке с реальными врагами, которые сейчас неслись на него с гиком и свистом, он погибнет глупо и нелепо!

Слепая ярость охватила Филиппа.

Он выдернул с корнем небольшую берёзку, росшую рядом, и изо всех сил швырнул ее в мчавшийся на него конный отряд.

Двое всадников упали как подкошенные, остальные, развернулись по команде своего вожака, рассредоточились, а некоторые, спешившись, выхватили луки, и Филипп понял, что развязка близка. Если бы не Настенька, если б не женщины и дети и землянке, которых ему было поручено защищать и охранять, Филипп бросился бы в самую гущу врагов, непрерывно молниеносно меняя направление движения, и тем самым не дал бы врагу шанса попасть в него выстрелом из лука. Но он должен был стоять здесь, и стоять насмерть.

Схватка была недолгой.

Людям Картымазова удалось выбить из седла нескольких всадников, но нападающих было много и вскоре оба защитника пали под натиском врага.

Филипп, прыгая из стороны в сторону и закрывая своим телом вход в землянку, ухитрился зарубить двоих нападающих, и тогда случилось то, что должно было случиться.

Вражеская стрела нашла его, наконец, да еще угодила почти в сердце, пробив могучую грудь Филиппа насквозь, так что наконечник ее вылез из-под лопатки.

Филипп увидел, как открылись ворота частокола, оттуда выбежали Картымазов и остальные защитники и бросились к землянке.

Со сквозной раной в груди в четверти вершка от сердца он продержался целую минуту - и успел еще нанести страшный по силе сабельный удар очередному нападавшему, но этот удар исчерпал его силы, наступила мгновенная темнота и полная тишина— сознание покинуло его.

Он очнулся на четвертые сутки у себя дома в Бартеневке.

У его постели сидела Анница, которая все ему и рассказала...

...Филипп перевернулся на другой бок па узкой и жесткой лавке гомельского постоялого двора и снова закрыл глаза...

... Анница рассказала ему все, что случилось, пока он был без сознания, и выяснилось, что произошло очень много событий, большинство которых казались просто невероятными.

Оказалось, что в ночь нападения на Картымазовку в Березки прибыл новый владелец по имени Василий Медведев — совсем молодой, на два года моложе Филиппа, которому недавно исполнилось двадцать два. Медведев задержался в пути и приехал в свое разоренное дотла имение ночью, как раз тогда, когда мчался обратно напавший на Картымазова отряд, и даже увидел, как везли завернутую в покрывало Настеньку. На следующий день он навестил Картымазова, узнал от него обо всем, что произошло, и даже дал какой-то чудесный бальзам для Филиппа, благодаря которому страшная рана стала быстро заживать.

Этот Василий Медведев оказался необыкновенно ловким, опытным и смелым воином — за те три дня, пока Филипп был без сознания, он сам, один расправился с бандой

Антипа, которая в борьбе с ним потеряла полторы дюжины людей и вынуждена была навсегда покинуть эти места, отправившись куда-то в Литву. Правда, с десяток людей из банды бросили свое ремесло и перешли в тяглые к Медведеву, так что у него появились свои люди.

Кроме того, Медведев выручил сидящего в плену у Антипа в ожидании выкупа литовского князя Андрея Святополка-Мирского, который по поручению маршалка дворного гетмана Ходасевича как раз ехал разобраться в тех беспорядках, которые стали происходить в этих местах после появления Кожуха Кроткого, да случайно угодил в плен к разбойникам Антипа, где коротал время, обучая грамоте его десятилетнюю дочь Варежку.

Медведев с Андреем навещали поправляющегося Филиппа, и вскоре все они очень подружились, а у Медведева с Анницей возникли нежные чувства...

Однако Андрей уехал на свою службу в Вильно, а Картымазов и быстро поправляющийся Филипп при активной помощи Медведева стали разыскивать похищенную Настеньку.

Вскоре все прояснилось.

Кожух Кроткий прислал всем троим соседям письма, в которых предлагал им перейти на литовскую сторону вместе со своими землями, намекая, что в противном случае с

Настенькой может случиться несчастье.

Медведев разработал план спасения Настеньки из плена Кожуха. Для этого он послал очень ловкого мальчика Алешу, который устроился в дом к Кожуху и быстро выведал, где держат пленницу.

Уже все было готово к её освобождению, когда произошло совершенно неожиданное событие.

Находящийся теперь на службе у князя Федора Бельского Леваш Копыто по приказу своего патрона с большим вооруженным отрядом внезапно напал на Кожуха и вернул в собственность князя незаконно отобранное братом Семеном имение Синий Лог.

Кожух потерпел полное поражение, но ему удалось бежать. Он увез с собой Настеньку, но с ними также был и Алеша.

Филипп Бартенев со своим слугой Егором, Картымазов и Медведев при помощи Леваша Копыто, который выправил им необходимые документы, двинулись вглубь великого княжества Литовского, преследуя Кожуха по следам, оставляемым Алешей.

Они настигли Кожуха в городке Рославле и уже едва не освободили Настеньку, но чья-то недобрая рука вмешалась в последнюю минуту и помешала спасению...

Теперь все стало гораздо сложнее.

Кожух узнал, что погоня идет за ним по пятам.

Неизвестно, удалось ли Алеше сохранить доверие Кожуха.

Неизвестно, жив ли он вообще — следов он больше не оставлял.

Они предприняли все возможное, чтобы проследить дальнейший путь кареты, но удалось лишь выяснить, что она непременно должна проехать через Гомель, потому что Кожух, по всей вероятности, везет пленницу своему князю - Семену Вельскому, впрочем, где именно находится сейчас князь Семен, так и не было известно.

И вот после суток безуспешных поисков Филипп вдруг вспомнил, что в Гомеле живет

старый князь Можайский, которому в своё время верно служил Алексей Бартенев.

Князь Можайский не знал, где находится Семен, но он сказал, где сейчас князь Федор Бельский, а уж тот знает все о своем брате Семене, ибо находится с ним в лютой вражде.

И тогда в охотничий терем князя Можайского, где сейчас охотится князь Федор, взялся поехать Медведев, а Картымазов с Филиппом ос остались на постоялом дворе, ожидая сообщений от Егора, который наблюдал за прибытием карет в город.

Напряженное, но безрезультатное ожидание тянется уже сутки.

Не приходит Егор...

Не возвращается Медведев...

Неизвестно, как встретил его князь Федор...

— Если к девяти вечера меня не будет, значит, я попал в ловушку. В этом случае поступайте так, как будет лучше для спасения Настеньки — это главная задача. Обо мне не беспокойтесь — я всегда выберусь! — сказан перед уходом Медведев.

Но они беспокоились.

Филипп в очередной раз перевернулся на лавке и тут услышал удар колокола, который каждый час доносился из собора.

Он пружинисто вскочил с лавки.

Картымазов тоже встал.

— Девять? — переспросил он.

— Девять, — подтвердил Филипп. Наконец-то бездеятельное ожидание окончилось.

Теперь, по крайней мере, они точно знали, что надо сделать в первую очередь.

Они помолились, и стали собирать оружие.

Часть первая. Семен, князь Бельский.

Глава первая. Попытка Филиппа.

— Та-а-ак! — сказал Филипп и снял со стены саблю. — Двадцать пятая верста по Стародубкой дороге и — налево. Остальное обсудим уже вместе с Васей! — Картымазов накинул плащ. — Можем отправляться. По пути захватим Егора.

И вдруг по лестнице загрохотали быстрые шаги.

— Приехали! — крикнул Егор с порога. — Карета! Дайте отдышусь. Бежал всю дорогу... Лошадь оставил там.

— Алешу видел? — схватил Егора за плечи Филипп.

— Не видал. И Кожуха с ними нет. Карету сопровождают четверо. Какой-то мужик в синем кафтане по имени Павел внутри — наверно охраняет Настасью Федоровну. Может быть, там и Алеша, да выйти ему не дают. Они приехали полчаса назад. Этот Павел, видно, у них старший — он вылез из кареты и приказал воды лошадям и вина людям. Потом спросил, в порядке ли дорога на Речицу и паром через Днепр. Сильно ругался, причитал, что потеряли два дня из-за поломки кареты... А теперь, говорил, торопятся догнать хозяина — он уехал вперед. Собираются через полчаса двигать дальше и остановиться в Речице.

— А Настеньку видел? — спросил Картымазов.

— Тоже нет. Карету не открывали, а окна плотно задернуты, но этот Павел носил туда еду, и я слыхал, как перед этим он ехидно сказал хозяину: «Подай что-нибудь повкуснее для нашей дамы». Они собираются вот-вот ехать дальше! Что делать?

— Ты уверен, что они направляются в Речицу?

— Так они сказали.

— Твоя лошадь там?

— Да.

— Беги обратно, проследи, на какую дорогу они выедут, и сразу скачи сюда. Они с каретой, а мы верхом всегда легко их догоним.

Егор убежал.

Картымазов и Филипп быстро спустились во двор.

— Ах, черт! — воскликнул Филипп. — Совсем вылетело... Хозяин! У нас заплачено до завтрашнего утра, но мы получили известие, что наш дядя тяжело заболел. Когда вернется мой брат, передай, что мы поехали к больному в Речицу!

Таков был условный знак для Медведева.

Хозяин поклонился вслед и спрятал полученную монету.

Они остановились на углу, глядя вдоль улицы и все еще надеясь, что, быть может, в последнюю минуту подоспеет Медведев. Но его не было.

Прискакал Егор:

— Они выехали на Речицкую дорогу.

— Как будем действовать? — спросил Картымазов.

— Очень просто! — решительно отрезал Филипп. — Скачем наискосок и опередим их минут на десять, выехав полями к лесу. Потом выбираем удобное место и нападаем! Я не намерен разговаривать с убийцами! Стрела и сабля пусть говорят с ними!

Начинало смеркаться, и над горизонтом выплывала большая, почти полная луна.

Они пересекли лес и скоро выбрались на Речицкую дорогу в трех верстах от Гомеля.

Егор лег на землю и прислушался:

— Все правильно, хозяин! Через четверть часа они будут здесь — я слышу грохот колес и стук копыт!

Глаза Филиппа разгорелись, и он все больше впадал в нетерпение. Картымазов, напротив, становился все спокойнее и хладнокровнее.

— Вперед! — скомандовал Филипп и, не дожидаясь ответа, помчался в сторону Речицы, оглядываясь по сторонам.

Примерно через версту он резко осадил своего тарпана.

— Вот то, что я искал! — Он укатал на толстую ветку дуба, нависшую над самой дорогой. — Здесь будет твое место, Егор. А мы укроемся чуть дальше, впереди. Прыгаешь сверху, сбрасываешь кучера с козел и останавливаешь лошадей. Мы двумя стрелами избавляемся от двух всадников по бокам и тут же с саблями в руках выскакиваем на остальных. Егор открывает дворцу кареты...

— ...И натыкается на того, кто в ней сидит рядом с Настенькой! Нет, Филипп, это не годится! Этот Павел в синем кафтане может иметь приказ на случай нападения: один удар кинжалом — и все погибло.

— Что б мне с коня упасть! А ведь верно! Что же делать?

— Я тоже думаю и ничего не могу придумать.

— Эх, был бы здесь Вася, — простонал Филипп.

— Осталось мало времени! — напомнил Егор.

— Надо что-то делать... Надо как-то действовать, — повторял Филипп, и конь под ним вертелся на месте, порываясь встать на дыбы. — Знаю! Знаю! И этого даже Вася не смог бы!

— Чего? — с нетерпением спросил Картымазов.

— Карета остановится точно на этом месте. В тот же миг ты, Лукич, распахиваешь дверцу и протыкаешь саблей Павла, прежде чем он успеет опомниться.

— Ты хочешь... Ты думаешь, тебе это удастся?

— Лошадей в лес! — весело крикнул Филипп. Соскочив с коня, он сбросил кафтан и остался и одной белой сорочке. — Здесь! — Носком сапога он прочертил на дороге поперечную полосу — Точно на этой линии лошади остановятся. Ты, Егор, возьми на прицел всадника, который будет скакать справа от кареты, и убей его за десять шагов от этого места, чтобы он не загородил дорогу Лукичу к дверце. На следующего прыгнешь с ножом!

Егор быстро вскарабкался на ветку. Картымазов подал ему колчан Филиппа. Уже явственно доносился стук копыт.

— По местам! — скомандовал Филипп.

Егор, широко раздвинув ноги и чуть присев, застыл на толстой дубовой ветви, протянувшейся над дорогой, с ножом в руках и луком наизготовку.

Прямо перед ним, как раз в промежутке между двумя стенами синего вечернего леса, висела огромная розовая призрачная луна.

Глухой рокот копыт быстро нарастал.

И вдруг на фоне луны, своим нижним краем касающейся дороги, показалась темная масса, медленно выползающая на пригорок.

Четверо всадников — по два с каждой стороны — сопровождали карету, запряженную двумя парами лошадей.

Пятый скакал впереди. Над его головой развевалось личное знамя какого-то князя, прикрепленное древком к седлу лошади.

Должно быть, предводитель отряда для того, чтобы их нигде не задерживали, пустился на маленькую хитрость и приказал везти впереди княжеское знамя, как бы намекая, что в карете может ехать сам князь или кто-нибудь из членов его семьи. На расшитом серебром знамени огромный дракон, весь покрытый металлической чешуей, развернув могучие крылья и разинув пасть, изрыгал огонь.

Филиппа осенило.

Да ведь это и есть железная птица... Она поет над головой! Ну конечно! Вот сейчас мы им покажем, и все кончится!

Егор медленно натянул тетиву, и когда карета была на расстоянии десяти шагов, всадник со знаменем громко вскрикнул и, выпустив поводья, упал с коня. Одновременно с ним, дико заржав, упала лошадь второго всадника — это был выстрел Картымазова.

Трое оставшихся охранников резко осадили своих лошадей и отстали от кареты. В тот же миг мелькнула белая рубаха, и Филипп двумя прыжками очутился на середине дороги.

— Й-йо-хо! Йе-е-е! — лихо крикнул он и схватил под уздцы первую пару лошадей.

Его мышцы напряглись так, что рубаха с треском лопнула на спине и рукавах, но он смеялся, опьяненный своей нечеловеческой силой и буйной радостью, которую всегда испытывал, имея дело с лошадьми. Ноги его скользнули по земле, и всего на один шаг отступил Филипп, сдерживая навалившуюся на него массу.

Кучер, брошенный вперед внезапным толчком остановки, упал между лошадьми второй пары, и карета застыла на месте.

Картымазов рывком распахнул дверцу.

Прижатые силой инерции, на дорогу выпали два тела, и одной доли секунды было достаточно Картымазову, чтобы убедиться: Настеньки в карете нет.

Связанный Алеша, стараясь не попасть под копыта лошади, откатился в кусты к обочине. Человек в синем кафтане, падая, каким-то чудом успел обнажить саблю и, лежа, нанес удар Картымазову.

Федор Лукич стоял на подножке и, уклоняясь от удара, проворно отступил внутрь кареты. Павел вскочил и, ногой захлопнув дверцу, так что Картымазов оказался запертым в карете, ринулся к Алеше.

— Не уйдешь, змееныш! — крикнул он и занес над связанным юношей саблю.

И тут сверху на него прыгнул Егор с ножом в руке. Павел вторично проявил свою ловкость. Выпустив саблю, он перехватил руку Егора с ножом. Егор ударил противника коленом, и оба упали на землю, покатившись в борьбе за нож.

Тем временем Филипп оказался без оружия перед тремя скакавшими прямо на него врагами. Он подпрыгнул, ухватился руками за ветку, с которой только что спрыгнул Егор, и страшным ударом ног выбил из седла обоих всадников, пропустив под собой их коней.

— Вот вам за Настеньку! — крикнул он и подобрал ноги, собираясь поступить точно так же с третьим.

Но его опередил Картымазов. Он распахнул другую дверцу кареты - со стороны дороги — и ударил саблей в бок мчавшегося мимо всадника. Тот уронил оружие и соскользнул под живот коня, не доехав до висевшего на руках Филиппа. Ноги всадника застряли в стременах, и лошадь еще некоторое время тащила его по земле, пока, наконец, тело не зацепилось за корягу и, оборвав ремни стремян, конь поскакал дальше...

Все это происходило по левую сторону кареты, а по правую в это время погиб Егор.

Павел, человек в синем кафтане, оказался сильнее и проворнее.

— Филипп! — успел только слабо позвать Егор.

В шуме схватки этот зов прозвучал совсем тихо, но Филипп услышал его. Он одним прыжком перемахнул через пару лошадей, запряженных в карету.

Человек в синем кафтане вскочил на коня одного из убитых охранников, но не к нему бросился Филипп.

Он упал на колени перед Егором и, подняв его голову, позвал дрогнувшим, неожиданно мягким голосом, так не вязавшимся с его огромным сильным телом:

— Егорушка! Егорка! Очнись!

Филипп провел рукой по груди Егора, чтобы найти рану, и вдруг его рука наткнулась на твердую рукоять ножа.

Из-за кареты вылетел запыхавшийся Картымазов и с горечью крикнул:

— Насти там нет!

Филипп медленно поднес к глазам правую руку. В слабом свете луны кровь на ладони казалась черной.

— Нет? Как нет? — тихо и удивленно переспросил он. — За что же тогда... Егор?

Филипп недоговорил, осторожно опустил голову Егора на землю и посмотрел вслед быстро удаляющемуся всаднику.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Картымазов. — Егор убит?!

— Я сейчас, — сказал Филипп и бросился к своему тарпану.

Картымазов услышал невнятный стон и быстро обернулся.

Алеша корчился на обочине, связанный по рукам и ногам, а рот его был заткнут «грушей» — деревянным кляпом на пружине.

Картымазов бросился к Алеше, вытащил кляп и разрезал веревки.

— Бедный мальчик, — приговаривал он. — Господи, горе за горем...

Губы и десны Алеши посинели, кровоточили, он хотел что-то сказать, но не мог и только слабым жестом одеревенелой руки указывал вслед удаляющемуся всаднику.

— Что? Что?! — допытывался Картымазов. — Что ты хочешь сказать, Алешенька?

Из леса на дорогу вылетел на своем тарпане Филипп и помчался вдогонку за человеком в синем кафтане.

Алеша сделал мучительное усилие и непослушными губами прошептал:

— Остановите!.. Тот... Павел... Только он один... знает, где Настенька...

И потерял сознание.

Картымазов вскочил на ноги.

— Филипп! — закричал он изо всех сил вдогонку белому пятну. — Не убивай его! Не убивай!!!

Но Филипп был уже далеко.

Картымазов метнулся, было, к лошади, но, увидев бледного беззащитного Алешу, лежащего среди трупов без чувств, вернулся к мальчику...

Филипп догонял Павла.

С каждым скачком хрипевших лошадей расстояние сокращалось на один шаг.

Павел оглянулся и увидел, что белый призрак уже рядом. Он изо всех сил пришпоривал своего коня, но расстояние по-прежнему неумолимо сокращалось.

Филипп догнал Павла.

Теперь их лошади скакали почти рядом.

Оба всадника были безоружны, и первый сделал последнюю, отчаянную попытку спастись, изо всех сил вонзив острые шпоры в израненные бока своего коня. Конь страшно заржал, рванулся, опередив преследователя на несколько шагов, но тут же снова стал отставать.

Филипп молча протянул свою огромную окровавленную руку.

Человек в синем кафтане пригнулся и, вынув ноги из стремян, хотел на всем ходу спрыгнуть, но опоздал — рука Филиппа дотянулась до его шеи...

Филипп сжал и разжал пальцы, а потом, замедлив бег тарпана, посмотрел на безжизненную фигуру, которая еще некоторое время безвольно держалась с повисшей головой на спине лошади, а потом, как большая тряпичная кукла, соскользнула и, покатившись по дороге, застыла у обочины...

Лошадь без всадника, хрипя и роняя пену, помчалась дальше и скрылась за поворотом.

Филипп остановится, медленно спешился и, бросив поводья, как слепой побрел к лесу.

Он не дошел до первых деревьев и упал лицом вниз на землю. Он прижался к ней всем телом и на мгновение забыл обо всем на свете...

Яркое солнце брызнуло и рассыпалось миллионами сверкающих блесток по голубой ряби Угры, а на берегу сидела маленькая хрупкая Настенька, смеялась радостным счастливым смехом, вокруг нее водили хоровод дети — мальчики и девочки, и Филипп, с изумлением вглядываясь в их лица, никак не мог понять, кого они ему напоминают, и, наконец, понял, и ему тоже захотелось смеяться, смеяться, смеяться...

Он открыл глаза и увидел над собой ночное небо, усеянное звездами, и тревожное лицо Картымазова.

— Ты ранен? Ты ранен? — допытывался Федор Лукич, и голос его дрожал от волнения.

— Нет! — шепотом ответил Филипп. — Я здоров как никогда. Только вот — Егора убили... Но я за него отомстил.

— Это хорошо, — вздохнул Картымазов и уселся рядом. — Но теперь мы не узнаем, где Настенька.

— Узнаем, — сказал Филипп. — Ведь Алеша жив?

— Да. Но после Рославля Кожух перестал ему доверять. Они несколько дней петляли по лесным дорогам, опасаясь встречи с нами. Потом Кожух придумал хитрость. Он повез Настеньку другой дорогой в новой карете, а в старую посадил Алешу и отправил его тем путем, о котором говорил ему раньше.

— И куда же они должны были привести Алешу в этой карете, в конце концов?

— Вот об этом знал только один Павел. Но ведь ты его наверно догнал.

— Ах, черт... — с досадой простонал Филипп.

Они долго молчали.

— Постой! — вдруг сообразил Картымазов. — Как же так? Не мог ведь Павел, проезжая через Гомель, минуя заставы, мосты и прочие места, где проверяют бумаги проезжих, вот так открыто, под неизвестно чьим знаменем, везти связанного мальчика в закрытой карете. Рано или поздно пошли бы расспросы. Его бы задержали... У него должен быть какой-то письменный приказ, оправдывающий его действия!

Они бросились к дороге. Картымазов перевернул тело Павла и расстегнул кафтан. За подкладкой хрустела бумага. Картымазов добыл ее, торопливо развернул и при слабом лунном свете, напрягая глаза, прочел:

Сей грамотой повелеваю человеку моему Павлу Дранику доставить в замок Горваль для суда беглого холопа и вора Шанца Голого, раба князя Семена Вельского.

Ян Кожух Кроткий, дворянин князя - своею рукою.

Филипп схватил Картымазова за руку:

— Горваль — это недалеко, верст пятьдесят за Речицей, на коней — и в Горваль! Возможно, мы еще догоним их прежде, чем они достигнут - замка!

— А Вася?

Они обменялись взглядами и молча отправились в обратный путь.

Впереди над дорогой висела та же огромная розовая призрачная луна.

Она поднялась всего лишь на один вершок, с тех пор как ее в последний раз видел Егор...

Глава вторая. В мире нет ничего случайного.

Медведев поздравил себя с удачным маневром, который позволил сохранить некоторую свободу: ему не связали рук, не бросили в темницу, а всего лишь под сильным конвоем отвели в просторную комнату. Ему сразу бросилось в глаза настежь распахнутое окно без решеток. Василий еще не успел осмотреться, как на пороге появился князь Федор.

— Поговорим начистоту, Василий Медведев, — сказал он. — Я с первого взгляда понял, что ты умный и ловкий человек. Ты мне нравишься. Но еще больше мне нравится правда.

Кому ты служишь на самом деле?

— Князь, я не предполагал встретиться с тобой в таких обстоятельствах, и потому со мной нет никаких документов, которые опровергли бы твои сомнения. Но тебе достаточно послать гонца к Левашу Копыто. Он подтвердит, что человек по фамилии Медведев существует и что он с недавнего времени живет на московской стороне Угры.

— А Леваш видел когда-нибудь тебя в лицо?

— Нет, князь.

— Вот видишь... Медведев, возможно и существует. Быть может, он даже действительно поехал со своими друзьями спасать дочь Картымазова. Но — ты ли это?

— Князь, ты встречался когда-нибудь с Бартеневым или Картымазовым?

— С молодым Бартеневым — нет, а вот Картымазов... припоминаю... Кажется, лет пять тому назад, когда земля на Угре временно принадлежала мне, я принимал гостей — я ведь человек мирный и люблю жить со всеми в дружбе, так вот: тогда среди приглашенных был человек с такой фамилией. Я его помню и даже, возможно, узнал бы сейчас.

— Ему бы ты поверил?

— Не знаю. Это зависит от разных обстоятельств. Одним словом, послушай меня, Василий Медведев, раз уж ты хочешь, чтобы я называл тебя так: Угра далеко, Москва еще дальше, Леваша Копыто и Картымазова нет, а если бы и были, мало б чем помогли. А вот мы с тобой — здесь. И у меня нет времени. Я даю тебе два часа. Сейчас принесут обед. Ты видишь — я принимаю тебя как гостя, с уважением, какого заслуживает высокий гость. Я люблю смелых людей. Но мне необходимо знать всю правду. И ровно через два часа я хочу ее услышать. Если же ты будешь упорствовать, я должен буду прибегнуть... даже к пытке. Поверь — мне не хочется этого, почти так же как тебе. Не отягощай свою душу грехом лжи, а мою — грехом смертоубийства...

Федор повернулся на каблуках и направился к двери.

— Князь, — остановил его Медведев, — а что будет, если я умру на пытке, не сказав тебе ничего нового? Великий князь ждет ответа...

Федор некоторое время стоял спиной, потом повернулся:

— А ничего не будет. Если ты не настоящий Медведев, у меня станет одним врагом меньше. Если настоящий — Великий князь пошлет ко мне другого гонца. Только и всего. Дело неспешное. Ни ему, ни мне торопиться некуда. Как видишь — я не рискую ничем, ты же рискуешь жизнью!

И, быстро повернувшись, князь вышел. Медведев смотрел ему вслед.

Ну вот, хорошо, что я предусмотрительно поберег голову. Пожалуй, сейчас она мне пригодится больше, чем когда бы то ни было.

Федор вернулся в комнату, где его ждал Юрок.

— Нет ли вестей о Глинском?

— Пока нет.

— Какие новости?

— Никаких. Полное затишье.

Федор задумчиво хрустнул пальцами:

— Знаешь, Юрок, направь-ка ты одного человека из отряда Крепыша вслед Олельковичу. Пусть следит за каждым его шагом.

Выбери самого опытного и проверенного да пришли ко мне: я сам скажу, на что ему следует обращать внимание.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось встревоженное лицо Ольшанского.

— Ты занят, Федор?

— Нет-нет, Иванушка, входи! Юрок, ты не видел отца Леонтия?

— Он отправился на прогулку.

— Когда вернется — попроси зайти ко мне. А сейчас позови Макара.

Юрок ушел. Ольшанский осторожно сел на его место.

— Федор? — шепотом спросил он. — Что случилось?

— О чем ты? — удивился Федор.

— Кто этот человек, который сидит в комнате Олельковича под стражей? Нас выследили? Нам угрожает опасность?

Федор непринужденно рассмеялся:

— Дорогой брат мой, мне кажется, ты начинаешь скучать и повсюду ищешь опасности. Это просто гонец Можайского. Он хотел увидеть меня лично, вместо того чтобы передать письмо начальнику охраны. Я вижу его впервые, поэтому задержал, чтобы во всем разобраться и убедиться, что это действительно гонец Можайского. Ты ведь понимаешь, Иванушка, в нашем нынешнем положении надо быть очень осторожными, но я почти уверен, что никакая опасность здесь не грозит, и намерен завтра утром согласно нашим планам покинуть терем.

Ольшанский как будто успокоился.

— Поедем вместе?

— Нет, Иванушка, ты выедешь чуть пораньше, а я задержусь на несколько часов. Не нужно, чтобы на дорогах нас видели вместе.

— Понимаю...

— Так что собирайся в путь и жди вестей от меня в Ольшанах.

Ольшанский вздохнул:

— Ну что ж, Феденька, раз надо — я поеду.

Когда он был уже на пороге, Федор остановил его:

— Да, вот что, Иванушка... Твоя комната находится рядом с комнатой этого... гонца. Если мои подозрения оправдаются — ну, мало ли что — вдруг он попытается бежать... Так ты не вмешивайся, что бы ни случилось... Я знаю твое благородство и стремление всегда встать на сторону слабого. Но, оказывая помощь неизвестному человеку, можно порой спасти своего смертельного врага. Будь острожен. Я говорю это, ибо не хочу, чтобы ты рисковал своей жизнью зря. Она слишком дорога не только для меня, но и для нашего дела.

Ольшанский поджал губы и, кивнув головой, вышел.

Тут же появился Макар и молча склонился перед князем. Лицо Макара всегда выражало лишь деловую сосредоточенность. Этот человек никогда и ничему не удивлялся.

— Как ты думаешь, Макар, — медленно начал Федор, — если, например, в погребе, что на заднем дворе, возникнет какой-нибудь... м-м-м... ну, скажем, шум — будет ли он слышен наверху?

— Смотря какой шум.

— Ну, допустим... крик.

Макар подумал.

— Дверь можно обить рогожами.

— Хорошая мысль. Сделай все необходимое, чтобы через два часа можно было...

Федор поморщился и не договорил.

Макар невозмутимо поклонился:

— Через два часа все будет готово, князь.

Медведев искал выход.

Его никогда не покидали надежда и уверенность в своей удаче, поэтому он никогда не знал страха. В минуты опасности надежда и уверенность усиливались, и в то время как другие люди в подобных ситуациях нервничали, впадали в бессмысленную ярость или в холодное спокойствие обреченных, Василий, напротив, становился все более веселым, жизнерадостным и деятельным. Вот, например, сейчас он насвистывал какую-то шутовскую мелодию, услышанную в Москве на ярмарке, он улыбался и на любую новую опасность готов был ответить шуткой.

Обед оказался великолепным, и Василий отдал ему должное.

Глядя на человека, который, весело насвистывая, наливал себе вино и аппетитно расправлялся с огромным жареным гусем, никак нельзя было подумать, что через полчаса его ждет мучительная пытка и он об этом знает.

А все дело в том, что Василий Медведев ни на секунду не сомневался, что до этого не дойдет.

При всей внешней беззаботности, его ум напряженно работал в поисках наиболее успешного и наименее рискованного выхода из трудного положения.

За дверью стояли шестеро дюжих людей с обнаженными саблями в руках. Василий видел это, когда слуга вносил обед.

О том, чтобы выйти через эту дверь, нечего и думать. Но выйти-то отсюда необходимо! Как? Как же это сделать? За спиной есть окно. Оно распахнуто. Второй этаж - это совсем невысоко. Но снизу доносится подозрительное позвякивание.

Василий, закончив обед, небрежно бросил через голову гусиную кость в открытое окно за спиной.

Тотчас же со двора послышались возмущенные возгласы и громкий оклик:

— Эй, приятель! Гляди, как бы мы не поднялись наверх, и тогда из этого окна посыплются твои собственные кости.

Василий выглянул наружу, добродушно улыбаясь:

— Извините, ребята, не знал, что вы отдыхаете под моими окнами.

Шесть человек с протазанами в руках, саблями на боку, колчанами за спинами полукругом расположились внизу на травке.

Одним взглядом Василий охватил весь вид из окна и вернулся вглубь комнаты.

Двор почти пуст. До распахнутых ворот тридцать шагов. Там всего один часовой. Тропинка вниз по не очень крутому берегу прямо к Ипути. На берегу никого нет. Лодки полузатоплены и крепко привязаны. Жаль, Малыша придется оставить - конюшни в другом конце двора. Ничего, день-два подождет. Надо во что бы то ни стало выбраться отсюда и переплыть через Ипуть. На той стороне охраны наверняка нет. Ну, эти не догонят, если догонят - лодки отвязать не успеют, а от стрелы - Бог сбережет.

Оставалось придумать, как, собственно, добраться до реки.

Наискосок, напротив - открытое окно в соседнюю комнату. Там кто-то есть. Надо заглянуть туда поглубже, кажется эта комната - единственный выход: прыгать из своего окна вниз на шесть протазанов равносильно самоубийству.

Ладно. Главное не торопиться. Время еще есть.

Василий медленно обошел свою комнату, без особой надежды разглядывая и кое-где ощупывая смены и пол.

Нигде никаких зацепок. Окно маленькое. Но под ним снаружи карниз. Надо еще раз внимательно осмотреть комнату напротив.

Медведев сел на подоконник и, свесив ноги наружу, предупредил:

— Эй, ребята, ну-ка посторонитесь, я сейчас буду прыгать!

Ребята немедленно ощетинились протазанами.

— Не советую, приятель, — насмешливо ответил веснушчатый коротышка. — Тут под окном колючки выросли — наколешься!

— Э! Да я вижу, вы шутники! — обрадовался Медведев.

— Еще какие! — не унимался веснушчатый. — Ну, что ж ты застрял? Прыгай! Уж мы тут с тобой посмеемся до упаду! До твоего упаду!

— Да нет — повременю, пока... расхотелось что-то.

— То-то же!

Все внизу расхохотались.

Отвлекая охранников балагурством, Медведев тем временем внимательно изучал комнату напротив.

Посреди комнаты стоял большой стол, а возле стола мальчик-оруженосец завязывал на спине Ольшанского шнурки нагрудника из блестящих чешуйчатых пластин, нашитых на кожу. Повсюду в беспорядке валялись доспехи и оружие. Обнаженный меч и мизерикордия — длинный старинный рыцарский кинжал для добивания поверженных противников — лежали на столе. Оконце было такое же маленькое, как в комнате Медведева, но как раз над ним навис загнутый и прочный на вид конек кровли.

Если сделать сильный прыжок с карниза, в который упираются мои ноги, можно ухватиться руками за этот конек и ногами вперед легко впрыгнуть в ту комнату. Секунда растерянности - и меч, лежащий на столе, - в одной моей руке, кинжал - в другой. Дворянин и мальчик-оруженосец интуитивно отступят к двери. Надо сразу же вытеснить их из комнаты, а дверь запереть изнутри. Ребята из-под моего окна немедленно бросятся перекрывать выход из терема. А я, наоборот, - вернусь к окну и прыгну вниз. Даже если они оставят там двух-трех человек, с мечом и кинжалом я пробьюсь к воротам, оттуда к: реке, а дальше просто...

Ольшанский, услышав голоса, подошел к окну.

— Какая погодка, а?! — сказал ему Василий, широко улыбаясь.

Ольшанский хмуро посмотрел на него, на людей внизу и мрачно ответил:

— Скверная погода!

Василию показалось, что в этом ответе прозвучала нотка сочувствия. Ольшанский еще раз окинул его взглядом и ушел вглубь комнаты.

Странные, однако, люди живут в этом тереме. Кто-то нападает на Глинского, который едет с этой стороны. На следующий день, на том же самом месте, я встречаю разодетого вельможу, а с ним подозрительных людей со знакомыми топорами. И они тоже едут с этой стороны. У седла вельможи болтается голова зубра... Якобы мирный Федор Вельский окружил себя неприступной охраной. Этот человек в комнате напротив - несомненно, его гость, и не меньше, чем князь, судя по доспехам и оруженосцу... Что все это значит и связано ли между собой? Ну ладно - все потом. Пока что надо переплыть эту речушку.

Василий, сидя на подоконнике и прочно упираясь ногами в карниз, снял кафтан и остался в одной рубахе.

— Жарко стало? — спросил веснушчатый.

— Да, решил искупаться, — невозмутимо ответил Василий и, последний раз окинув взглядом двор, луг за воротами и тропинку к реке, приготовился прыгнуть в окно к Ольшанскому.

И тут на тропинке у реки показалась черная низенькая фигурка.

Василий, мышцы которого уже напряглись, готовясь к толчку, мгновенно расслабил их и пристально вгляделся.

Что-то знакомое почудилось ему в этом маленьком толстом человечке, одетом в рясу.

И он тут же вспомнил: конечно, это тот священник, которого он видел с Иосифом в первую ночь на Угре. Иосиф называл его своим крестным, и старик передал ему ту самую грамоту, написанную тайнописью, которая потом попала к Антипу. Иосиф тогда еще спросил: «Можем ли мы рассчитывать на поддержку князя Федора Вельского?» — и он ответил: «За князя Федора я ручаюсь...»

Значит, он с Федором в близких отношениях?! Конечно, иначе что бы он здесь делал? В жизни нет ничего случайного!

Отец Леонтий с букетиком первых полевых цветов в руках неторопливой походкой размышляющего человека приближался к воротам.

Блестящий план мгновенно созрел в мозгу Василия Медведева, прежде чем священник достиг ворот.

Василий загадал про себя: «Если человек в комнате напротив действительно окажется князем — мой план удастся!»

— Князь! — негромко позвал он.

Ольшанский вздрогнул, обернулся и медленно подошел к окну.

— Откуда ты меня знаешь?— настороженно спросил он.

Я угадал! Все получится!

— Князь, — вежливо попросил Василий, не отвечая на вопрос. — Прошу тебя не отказать в любезности человеку, которого, быть может, ждет скорая смерть. Я хотел бы исповедаться, чтобы не умирать с душой, отягощенной грехами. Я вижу, там внизу идет православный священник. Не можешь ли ты попросить его подняться ко мне, чтобы принять последнюю исповедь грешника, стоящего на краю могилы?

Ольшанский колебался.

Федор настаивал, чтобы он не вмешивался, но в просьбе этого человека не было ничего дурного. Ольшанский был добрым христианином, бога любил и почитал.

Медведев напряг зрение и разглядел в вырезе рубахи Ольшанского православный крестик.

— Я сам православный, — сказал он, — и хочу, чтобы грехи мне отпустил служитель нашей, греческой веры. Я не могу обратиться с такой просьбой к моей страже — никому из этих людей не велено покидать своего поста. Я сам воин и понимаю их положение.

— Хорошо, — сказал Ольшанский. — Я исполню твою просьбу.

— Благодарю, князь, — почтительно поклонится Медведев и добавил: — Жизнь полна неожиданностей, но ничто в ней не бывает случайным... Быть может, когда-нибудь и я смогу помочь тебе...

Ольшанский еще раз пристально посмотрел на Медведева и направился к двери.

Василий отошел вглубь комнаты и сел на лавку.

Через некоторое время в коридоре послышались тихие неторопливые шаги, и приглушенный голос сказал мягко, но с интонацией, не допускающей возражений:

— Открой мне, я должен исповедать узника.

Дверь скрипнула, и на пороге показался отец Леонтий.

Василий поднялся ему навстречу и сложит руки для благословения.

— Ты просил меня прийти, — ласково сказал толстяк и присел на край скамьи. — Садись я готов тебя выслушать.

Медведев присел рядом и тихо начал:

— Отче, моя жизнь находится в большой опасности и ты — единственный человек, к которому я могу здесь обратиться с важной просьбой. Однако прошу, обещай мне, что ты никому не расскажешь о ней.

Заинтригованный священник придвинулся ближе:

— Чадо, ты знаешь, что тайна исповеди священна.

— Отче, я ни в чем не повинен, но князь, подозревая во мне врага, собирается подвергнуть пытке, во время которой я, возможно, умру. Если это случится, прошу тебя выполнить следующее. — Медведев наклонился к уху старика и зашептал: — Во имя нашей православной церкви, найди верною человека и пошли его в Московию. Пусть он явится в Боровский монастырь и спросит инока по имени Иосиф. Запомни, отец, инок Иосиф, которого в миру звали Иван Санин!

Старик едва заметно вздрогнул и невольно отшатнулся.

Медведев притворился, что неверно истолковал это движение.

— Умоляю тебя, не отказывайся исполнить мою просьбу! Это очень важно.

— Продолжай, я ведь ещё не знаю, в чем заключается твоя просьба. Если она не потребует от меня ничего противного моему сану и Евангелию...

— Отче, этим ты лишь окажешь услугу Православной Церкви. Пусть твой посланец передаст Иосифу следующие слова — постарайся запомнить их слово в слово.

— Слушаю и запоминаю.

Василий шепотом, но внятно и раздельно произнес:

— Туда, куда мы договаривались, посылать священника не надо. Медведев погиб. Повтори эти слова, я хочу увериться, что они будут переданы точно.

— Медведев погиб. Туда, куда договаривались, священника посылать не надо, — так же шепотом повторил отец Леонтий.

— Правильно, только сначала второе предложение, а потом первое, — удовлетворенно вздохнул Медведев, как человек, который выполнил свой долг и теперь может спокойно умереть.

— А что, порядок слов играет какую-то роль?— осторожно спросил Леонтий.

— Нет, в сущности никакой, — подумав, сказал Василий. — Но все же лучше, если все будет передано, как я сказал.

— Однако, — осторожно заметил отец Леонтий, — все это весьма походит на тайное сообщение, содержащее некий скрытый смысл.

— Нет-нет, — очень искренне заверил Василий. — Ничего тайного здесь нет. Все очень просто. Медведев — это я, мне должны были прислать священника, а раз я умру, он мне уже не понадобится.

Отец Леонтий, разумеется, не поверил ни единому слову.

В нем боролись подозрительность и боязнь помешать какому-то неизвестному ему делу Иосифа. Впрочем, подозрительность быстро рассеивалась.

Допустим, этот Медведев подослан врагами. Греческой Церкви в Литве, чтобы раскрыть наши тайные связи с Московской метрополией... Но как он мог бы знать об Иосифе, которого не только здесь, но и в Московии еще мало кто знает?

Желая окончательно рассеять подозрения старика, Медведев предпринял еще один шаг:

— Отец, если тебе будет трудно послать гонца в Боровск, пошли его в Преображенский монастырь. Он стоит напротив земель, которые принадлежат теперь Левашу Копыто, бывшему дворянину князя Федора. — Пусть твой посланец попросит настоятеля этого монастыря, отца Сергия, передать эти слова Иосифу. Он тотчас передаст их — я уверен!

Отец Леонтий отбросил сомнения.

Человек из Литвы не может знать таких подробностей. Тем более о том, что Сергий переписывается с Иосифом. Это и вовсе секрет. Он не только московит, он действительно близок к Иосифу. Стало быть, никак не может быть латинским слугой...

— Чадо, а почему именно ко мне ты обращаешься с этой просьбой?

— Я не могу здесь никому довериться. Так сложились обстоятельства. Я увидел тебя в окно и решил наш батюшка не откажется.

— Расскажи мне подробнее, кто ты и почему очутился под стражей князя Федора?

Медведев, недолго думая, коротко и точно рассказал историю похищения и поисков Настеньки.

Отец Леонтий успокоился окончательно.

Да-да... Возвращаясь после встречи на Угре, я видел пожар в Картымазовке и слышал разговоры о похищении девушки. Все сходится. Ясно, почему он очутился здесь, и ясно, что он, по-видимому, связан с Иосифам какими-то делами, а теперь, попав в беду, хочет воспользоваться случаям, чтобы передать Иосифу известие о своей смерти и какое-то тайное донесение...

— Мне кажется, — ласково улыбаясь, сказал отец Леонтий, — не будет надобности выполнять твое поручение. Думаю, что недоверие князя — просто недоразумение. Говоришь, он сомневается, что ты московит?

Василий перекрестился.

— Я уверен, что все обойдется и скоро ты отправишься к своим друзьям, — успокоил его отец Леонтий. — Я сию же минуту поговорю с князем.

Он встал и направился к двери.

— Благодарю тебя, отче. Только, боюсь, князь мне не поверит.

— Тебе, может, и нет, но мне — поверит. Ибо я тебе верю. Есть у меня на то свои основания.

Благословив узника на прощание и загадочно улыбнувшись, отец Леонтий вышел.

Медведев задумался.

А что? Моя совесть чиста. Я не произнес ни одного слова лжи. В самом деле, если бы меня здесь прикончили, а это, принимая во внимание нрав князя Федора, легко может произойти, почему же не предупредить Иосифа, чтобы он не тратил времени на поиск священника, которого обещал прислать? Я сказал чистую правду, и не моя вина, что отец Леонтий усмотрел в ней тайный смысл. Думаю, Иосиф не будет на меня в обиде, если узнает, что перед лицом смерти я вспомнил именно о нем и хотел избавить от лишних хлопот! А вот князь Вельский получит от отца Леонтия неопровержимые свидетельства, что я действительно живу на московской стороне. Ну вот, теперь можно спокойно отдохнуть.

И Василий безмятежно вытянулся на лавке, ожидая, когда его позовут к князю.

Увидев входящего священника, князь Федор оживился.

— Как хорошо, что ты зашел, отче. Мне очень нужен твой совет, и тебя повсюду ищут.

— Я всегда сердцем чувствую, что тебе нужен совет, мой мальчик. —

Старик благословил Федора в лоб и поудобнее расположился в кресле.

— Отец, я вспомнил, что два месяца назад ты ездил к восточным рубежам по какому-то церковному делу...

— Да, архиерей Смоленский поручил мне объехать тамошние монастыри и храмы нашей веры, чтобы выяснить, в чем они нуждаются и каково их состояние...

— Ага! Скажи мне, а не слышал ли ты в тех местах о людях с именами: Бартенев, Картымазов или Медведев?

— Как же, как же, я слышал такие фамилии.

Вельский оживился.

— Очень хорошо! Расскажи мне, что ты о них знаешь?

— У Бартенева очень хорошая церковь, и служба там всегда идет исправно — это один из лучших наших приходов на восточном рубеже. Картымазов и Медведев живут по ту сторону Угры, поэтому я знаю о них меньше. Но люди говорят, что они оба добрые христиане. Медведев, правда, совсем новый человек и пожалован Березками недавно.

— Кто ему пожаловал эту землю?

— Великий князь Московский.

— Ты убежден?

— Разве Медведев сам не сказал тебе этого?

— Ты знаешь, что он здесь? — поднял брови Федор.

— И даже под стражей...

— Кто тебе это сказал?

— Я только что был у него.

Федор нахмурился.

— Как это произошло?

— Он обратился к Ольшанскому, чтобы князь позвал меня.

Федор прикусил губу.

— Ну и Ольшанский, разумеется, не отказал!

— Это так естественно. Нельзя отказывать узнику в просьбе повидать священника.

— Хм... Ну ладно. Так что же сказал тебе этот... Медведев?

— Что ты не поверил его рассказу. Что ты принимаешь его за кого-то другого. И даже что ты собираешься подвергнуть его пытке. Поэтому он хотел исповедаться перед возможной смертью.

Федор покраснел.

— Да, это правда. Я не поверил ему. А он сказал тебе о цели своего посещения?

— Да, разумеется. Он хотел узнать, где находится твой брат Семен. Я не понимаю, почему ты заподозрил его. Все, что он рассказывает, — сущая правда. Я был в тех местах как раз тогда, когда похитили дочь Картымазова, и слышал много разговоров об этом. Все совпадает.

— Я тоже получил донесение от Лаваша, но это еще ни о чем не говорит. Видишь ли, я опасаюсь, что это не настоящий Медведев, а лишь человек, принявший его имя и подосланный кем-то.

— Кем?

— Ну... Например, Семеном.

— Это совершенно невозможно, мой мальчик. Человек, которого ты держишь под стражей, живет на том берегу Угры. Он подданный Великого Московского князя и потому никак не может служить Семену.

— Почему ты в этом так уверен?

— Он назвал мне целый ряд таких подробностей, которых не может знать никто здесь, в Литве.

— Что же это за подробности? — живо заинтересовался Федор.

— Разные, но весьма достоверные, — уклончиво ответил священник. — В основном о сугубо церковных делах. Я задал ему несколько вопросов и получил ответы, которые совершенно убедили меня в том, что этот человек — московит. Советую тебе не брать на душу греха, невинно пытая его. Он говорит правду.

Федор тяжело вздохнул и задумался.

Но ведь отец Леонтий не знает об истинной цели приезда Медведева.

— Кроме тебя и князя Можайского, — сказал наконец Федор тихо, — нет людей, которым я бы верил на слово. Я знаю — ты любишь меня. Я знаю, что после смерти отца и все сестры, и Семен уговаривали тебя уехать с ними, а ты остался со мной...

Я верю тебе и всегда следовал твоим советам... Но на этот раз... — Он помолчал, потом решительно спросил — Скажи мне, если бы от твоего ответа зависела моя жизнь, утверждал бы ты по-прежнему, что этот человек московит и Медведев? Это очень важно, отец Леонтий. Подумай!

Старик еще раз все взвесил.

Никто в Литве не знает и не может знать о нашей связи с Иосифом. Гонцы доставляют тайные послания на рубеж и передают другим гонцам. Они не знают, от кого и кому перевозят письма. Если шаг Медведева был умышленным, и допустим, он знает о нашей с Иосифам встрече, — это только лишний раз доказывает, что он не из Литвы. Если же он обратился случайно к первому попавшемуся ему на глаза православному священнику — тем более...

— Да, — твердо ответил Леонтий. — Я уверен!

— Ну что ж, — проговорил медленно Федор. — Я прикажу снять охрану.

— Больше того, мой мальчик! Я настоятельно советую тебе указать Медведеву местонахождение Семена. Твой брат — скверный человек, да простит

Господь ему многие прегрешения! До сих пор ты закрывал глаза на все злодейства, направленные им против тебя, и я одобрял твое поведение. Господь призывает любить врагов наших. Но ни Всевышний, ни церковь Православная не запрещают доброму христианину заботиться о своей безопасности. Я говорю это к тому, что Семен не оставляет своих козней... Ты правильно сделал, вернув земли на Угре, — я всегда возражал, когда ты уступал их кому-нибудь. Семен, разумеется, не простит тебе этого. Мне кажется, ты не сделал бы ошибки, указав Медведеву на замок Горваль. Возможно, ты обезопасил бы себя от происков Семена, ничем не рискуя.

— Я думал об этом...

— Есть еще один момент, с которым нельзя не считаться. Медведев живет напротив Лаваша. Не следует с ним ссориться. Мало ли что может случиться? Быть может, и тебе придется когда-нибудь пересечь Угру... Пусть же тебя встретят на той стороне только друзья...

Федор вздрогнул.

— А почему тебе пришла в голову такая странная мысль?

— Я прожил на этом свете семьдесят лет. Я давно знаю твоего крестного отца. Он тоже никогда не думал, что ему придется бежать на чужую сторону.

Федор ощутил странную тревогу и с подозрением впился глазами в добродушное наивное лицо старого священника.

— Но мне это не грозит, — произнес он. — Можайский был заговорщиком, а я — верный слуга короля!

— О! — всплеснул руками отец Леонтий. — Я в этом совершенно убежден. Но кто может поручиться, что в этом убежден король?

Федор подошел к старику и почтительно поцеловал его маленькую пухлую ручку.

— Ты прав, отче. Сама мудрость говорит твоими устами. Завтра же я отпущу этого человека.

— Ты поступишь разумно и осмотрительно. Но почему не сегодня?

— Пусть отдохнет.

— Ну что ж, смотри, как тебе лучше.

— Да, я предоставлю ему полную свободу выбора, — задумчиво произнес Федор и, проводив отца Леонтия до двери, кликнул Юрка.

— Что слышно о Глинском?

— Все еще ничего, князь.

Федор задумался.

Старец Леонтий никогда не ошибался, и если он что-то утверждает, значит, имеет на то веские причины, хотя и не всегда о них говорит. И все же я еще раз проверю этого Медведева. Я дам ему свободу. Но не скажу, где Семен. Если он не Медведев — он уйдет. А если он уйдет — я его догоню.

— Юрок, прикажи Макару снять всю охрану с угловой комнаты.

Медведев слышал команды во дворе, слышал, как ушли из-под окна ребята с протазанами, слышал, как в коридоре поскрипывали половицы и как наконец вокруг стало совсем тихо. Он лежал в темноте и ждал. Потом в коридоре снова послышались шаги, в комнату вошел слуга, аккуратно сложил на столе вещи и оружие Медведева, зажег свечи и вышел.

Но кто-то вошедший с ним остался в комнате.

Василий поднялся.

На пороге стоял князь Федор.

— Все уладилось, Василий. Извини, — устало сказал он. — Ты ведь не будешь хранить в душе зла за мое недоверие? Оно так естественно...

— Да, конечно, князь. Который час?

— Около десяти. А почему ты спрашиваешь?

— Меня ждут друзья. Они могут подумать, что со мной случилось что-нибудь неладное. Боюсь, что, приехав сюда, они могут причинить тебе много хлопот... Ты ведь понимаешь их беспокойство, оно так естественно.

— Разумеется, и я буду очень рад повидать их.

— Опасаюсь, что если они приедут, то постараются избежать встречи с тобой.

— Это им никак не удастся, — улыбнулся Федор. — Ты сам видел, как расположена охрана. К терему нельзя подъехать или подойти, оставшись незамеченным. По реке тоже не подплывешь. Но им вовсе не нужно тебя искать: можешь к ним отправляться хоть сейчас — ты свободен.

Медведев поклонился.

— Когда я мог бы получить ответ великому князю?

— Я найду тебя, когда буду готов.

Медведев принялся собираться.

Федор с улыбкой наблюдал за ним и, когда Василий накинул на плечи плащ, мягко сказал:

— Еще раз извини и счастливой дороги!

Василий не двинулся с места.

Федор кивнул на прощание и направился к двери.

— Твой конь ждет во дворе. Он сыт и напоен. Прощай!

— Князь! — остановил его Василий. — Прости меня, однако... Просьба Филиппа...

— Ах, да! Действительно, совсем вылетело из головы! Знаешь, Василий, тут я должен тебя огорчить — гонца до сих пор нет. Должно быть, заночевал где-то и будет только утром.

Василий снял плащ и отстегнул меч.

— В таком случае, князь, я подожду, если можно.

— Разумеется. Но как же быть с друзьями, — они будут волноваться.

— Я непременно должен узнать, где сейчас находится князь Семен Вельский. Иначе нам не вызволить девушку.

— Значит, не едешь?

— Нет, князь, если только есть реальная надежда узнать это.

— Как только вернется гонец утром — я обещаю тебе указать точное место нахождения моего брата. Спокойной ночи! — пожелал Федор и, закрывая дверь, добавил из коридора — Если надоест ждать, можешь уехать в любую минуту. Я велел часовым выпустить тебя беспрепятственно.

Медведев остался один.

Князь Федор придумал хороший способ.

Медведев по-прежнему оставался узником, хотя теперь его никто не охранял.

Он стоял у окна и смотрел на огромную розовую призрачную луну, повисшую над самым горизонтом.

Глава третья. Лучший час князя Федора.

В последние дни князь Федор спал плохо. Ложился около полуночи, а в пять утра, как только начинало светать, просыпался и не мог больше уснуть. Поворочавшись с боку на бок, он вставал, отправлялся на берег Ипути и сидел там на камне до восхода солнца.

В это утро князь проснулся как обычно, но встал сразу, зная по опыту, что уснуть больше не удастся. Он оделся, выпил квасу и тихонько вышел в коридор. Пробравшись на цыпочках в левое крыло терема, прошел мимо двери Ольшанского и осторожно заглянул в угловую комнату.

Медведев спал одетым, а рядом на скамье лежал его старый меч. Лежал так, что, проснувшись, Василий мог немедленно воспользоваться им.

Вот так и должен спать настоящий мужчина — крепко и чутко, спокойно и настороже. И небось никакие сны ему не снятся.

Он вздохнул и спустился во двор.

Начальник караула привел четырех бодрых и слегка озябших людей. На смену им из постройки во дворе, поеживаясь от утренней прохлады, выскочила новая четверка. Эти были сонные и вялые.

— Какие новости? — спросил Федор у десятника.

— Никаких, князь. Все сделано, как ты вчера велел. Караулы усилены, мышь не проскочит. Никто посторонний не появлялся... Если не считать деревенского мальчишки... Заблудился. Показали ему дорогу, он и побежал домой.

— Что за мальчишка? — подозрительно нахмурился Федор.

— Лет тринадцати. Да нет, князь, он точно без всякого умысла. Весь день дикий мед собирал. Полный кувшин набрал, а к вечеру потерялся — пуща-то большая... Ну, угостил нас на радостях. Из сельца Можайского, говорит, родом. Мы его на всякий случай об окружающих местах и людях расспросили — он все точно рассказал. Сразу видно — местный.

— А на реке как?

— Никто не проезжал.

Федор спустился на берег и побрел вниз по течению. Его мягкие желтые сапоги мгновенно набухли и почернели от росы. И хотя ледяные капельки не проникали сквозь дубленую кожу, ноги быстро мерзли.

Шагов за триста от терема на повороте Ипути горел костер. Два человека жарили дикого поросенка, двое других наблюдали за рекой с пригорка чуть поодаль.

Князь присел на пенек и протянул к огню захолодевшие ноги.

— Да вроде все хорошо, князь, — сказал высокий рыжий, должно быть, старший в дозоре. — По речке вроде никто не плавал.

— А почему — «вроде»?

Рыжий почесал затылок.

— Да это так, князь... Вроде словечко, — и смутился. — Привычка...

— Как светать стало, на том берегу лес рубили! — вдруг брякнул младший из тех, что сидели у костра.

— Какой лес? Кто рубил? — заинтересовался Федор.

Рыжий сердито сверкнул глазами.

— Да кто ж его знает, князь! Не видно отсюдова. Вроде далеко, версты за две от берега, за болотом. Мужики, должно быть, воруют дерево у Можайского. А напротив нас, вон там — болото непроходимое, еще как сюда приехали — все проверили.

— А вам отсюда реку хорошо видно?

— А как же, князь! Если даже туман, нам все видать — по реке ни слева, ни справа ни одна лодка не проскочит. Да, правду сказать, сколько дней мы здесь караулим, я ни разу не видал, чтобы кто-нибудь по Ипути на лодках плавал. Место уж очень глухое, и сел поблизости нету.

— А снизу по течению река тоже хорошо просматривается?

— А как же! Там такой же караул, как и тут. Ты, князь, не тревожься! Мы свое дело вроде знаем. Уж на лодке-то до терему никто не доплывет. Мы видим речку и слева, и справа. — Он поскреб затылок. — Ты бы проверил, как там, в лесу, охраняют — им труднее.

Федор понял нехитрый намек и, улыбнувшись, встал.

— Ну ладно, ребята, не буду вам мешать. Как Сидор? Не обижает? Деньги вовремя платит?

Двое у костра испуганно переглядывались, не зная, что делать: продолжать ли жарить поросенка или бежать на берег — смотреть на реку.

— Занимайтесь своим делом, ребята, — добродушно сказал князь. — Двух человек на берегу достаточно. Что нового?

— А как же, князь! Благодарствуем! Все знают, что у тебя служить — бедности не знать! Потому не тревожься, мы твою службу несем исправно, как ты нам — так и мы тебе.

— Это хорошо. Когда вернемся домой в Белую — получите дополнительную награду.

Часовые низко поклонились князю, и он отправился обратно.

Неторопливо возвращаясь той же дорогой, он заметил, что за поворотом, где река стала шире, туман был гуще и даже середины реки, не то что другого берега, не видно было...

Да, люди служили ему хорошо и на совесть.

Князь Федор, в свою очередь, заботился о них. Ему нужны были верные и неподкупные слуги. Он выкупал кабальных холопов и, возвращая им свободу, делал своими вольными поселянами да еще платил большие деньги. Это вселяло в него надежду, что такие люди не изменят и не предадут, потому что нигде больше не найти им такого щедрого и заботливого хозяина. Правда, все это обходилось очень дорого. Отсюда — торговля землей на Угре и постоянные поиски денег, денег, денег...

Вельское княжество приносило мало доходов. Надо было постоянно отыскивать новые источники. Очень вовремя добыл Леваш деньги на бывших Семеновых землях.

Князь Федор уселся на свой любимый камень и погрузился в размышления.

Как быстро меняется человек...

Подумать только, еще месяц назад я долго размышлял, прежде чем отправить Леваша Копыто на Угру. Семен, конечно, разбойник и люди его бандиты, но было ясно, сколько народу погибнет при захвате земли. Правда, дело происходит где-то далеко, и не видишь всего своими глазами, да потом, в конце концов: война есть война, и в ней всегда гибнут люди... Но, сделав этот шаг, первый военный шаг в своей жизни, не привык ли я слишком быстро к тому, что такие шаги делать можно и нужно? Когда выяснились намерения Олельковича относительно Глинского, искренне хотелось спасти князя Льва. Это был такой яркий всплеск чувств, но ведь потом я в этом почти раскаялся...

А уж людей Олельковича и вовсе не жалко было. А вчера? Я так легко согласился с мыслью, что придется пытать этого Медведева, хотя он, как выяснилось, по-видимому, ни в чем не виноват... Что же будет со мной дальше?

Федор глядел перед собой в туман, и вдруг сквозь мысли ему померещилось, что в десяти шагах от него, прямо на тихой воде Ипути, туман как бы сгущается, превращаясь в какое-то темное пятно. Оно на глазах росло. Федор встряхнулся. Пятно исчезло. Тишина. Ни одного всплеска, ни одного звука.

Что бы это могло быть? Усталость? Недосыпание?..

Вдруг что-то звякнуло. Федор встрепенулся. Нет, это не там — это сзади. Он оглянулся.

По тропинке спускался Ольшанский.

Он выплывал из тумана, как рыцарь времен Грюнвальдской битвы, — весь в блестящих чешуйчатых доспехах. Он очень любил этот наряд, любил полное вооружение, и, глядя на него, можно было подумать, что вернулась эпоха больших Крестовых походов и вот один из рыцарей, который отправляется по меньшей мере в Палестину. На самом деле князь Ольшанский переезжал в таком наряде из Ошмян в Ольшаны, а расстояние между ними — десять верст. А уж что говорить, когда князь собирался сейчас проехать половину Великого Литовского княжества. И все же — он был красив и величествен.

Федор поднялся ему навстречу.

— Я уезжаю, Феденька, — грустно сказал Ольшанский.

— Счастливый путь! — обнял его Федор. — Ни о чем не тревожься. Скоро увидимся.

— Я бы не уехал, если бы ты оставался.

— Да, я еду не позже чем завтра утром.

— Федор, может, я останусь, а?

— Зачем?

— У меня дурное предчувствие. Я видел плохие сны. Что-то говорит мне об опасности, нависшей над тобой... А она где-то здесь. Рядом.

— Ну что ты, Иванушка, — непринужденно рассмеялся Федор. — Я нахожусь под такой охраной, что никто и близко не подойдет. А вот тебе следует быть осторожным. Прошу тебя, будь внимателен на дорогах! Не знакомься с чужими людьми, не позволяй никому расспрашивать о твоих делах. И главное — не проявляй излишнего благородства, это может погубить тебя.

— Ладно, Феденька, — Ольшанский пожал локоть брата. — Я постараюсь. Как не хочется мне тебя оставлять! — воскликнул он и, порывисто обняв Федора, резко повернулся и зашагал вверх по крутой тропе.

Князь Федор глядел ему вслед, а за его спиной, из тумана, снова начало вырастать темное пятно.

Быстро и бесшумно как призрак, оно скользило по тихой воде прямо на Федора.

Ольшанский еще не успел подняться на высокий берег, когда Федора внезапно, зажав рот, схватили сзади, подняли, и тут же земля качнулась и поплыла. Он не мог шевельнуться, не мог повернуть головы, он не видел, что творится вокруг него.

Широко открытыми глазами он с ужасом смотрел, как стремительно удаляется берег и как быстро расплывается в тумане высокая сильная фигура Ольшанского, который, не оборачиваясь, легко взбегал по круче.

Отец Леонтий тоже встал рано. Но не сам. Его разбудили. Вернулся из Гомеля Митя и привез два письма. Одно — от протоиерея храма Святой Богородицы, другое — из Белой, которое протоиерей получил для передачи отцу Леонтию.

Отец Леонтий отправил Митю спать, не торопясь сотворил утреннюю молитву и только потом принялся за письма. Хорошенько заперев дверь, он аккуратно разложил перед собой на столе оба листа с посланиями, приготовил маленькую кисточку из беличьего меха и два серебряных пузырька, оба с прозрачной жидкостью, только в одном она была чуть розового цвета, а в другом — чуть голубого.

Прежде всего отец Леонтий внимательно прочел видимый текст обоих писем.

Протоиерей сообщал, что икону Вельской церкви обновить можно и что стоить это будет пять рублей. Пусть отец Леонтий перешлет ее с верным человеком и деньгами — работа будет выполнена в месячный срок.

Письмо из Белой было от дьячка Вельской церкви и содержало дотошный список расходов за прошлый месяц. Расходы были мелкие, копеечные — в общем, какие-то пустяки. Но отец Леонтий знал, что в письме дьячка — не это самое важное.

Он осторожно обмакнул кисточку в пузырек с розовой жидкостью и провел полосу между строк.

Некоторое время он пристально вглядывался в бумагу, но на ней ничего не проявилось. Тогда он перевернул письмо и провел кисточкой по обратной, чистой стороне листа. Тотчас проступили мелкие буквы. Невидимый текст был написан тайнописью, и едва отец Леонтий успевал разобрать строчку, как она снова таяла на бумаге по мере высыхания розовой жидкости. Так от строчки к строчке он прочел.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь!

Благословите, Ваше преподобие!

Мною получены точные сведения о том, что ересь новгородская питается корнями, что тянутся в Литовское княжество. К сожалению, до сих пор нашей церкви не удалось получить ни одного верного доказательства этому, а оно нам необходимо. Мы также до сих пор не можем схватить ни одного из мерзких отступников. Нам неизвестны тайные узы, которые их объединяют, и не ясна скрытая, быть может, еще нам неведомая подлинная суть их учения. Как правило, они прикидываются добрыми православными христианами, втайне же проповедуют свою веру, втягивают и совращают все больше и больше добрых людей. Мы не можем отличить их от безгрешных овец нашего стада, хотя, я думаю, должен быть какой-то особый знак или условные слова, которыми они пользуются, чтобы узнавать друг друга.

Прошу тебя сделать все возможное, чтобы разведать как можно скорее хоть что-нибудь об этой новой тайной ереси. Кажется, их вера чем-то напоминает иудейскую — по непроверенным сведениям известно, что они якобы верят только в одного Бога. Иисуса Христа, Господа нашего, они считают лишь смертным человеком, не признают Святого Духа, а стало быть, Троицы, и потому, я думаю, мы можем именовать их жидовствующими. Самое же страшное — они, по слухам, проповедуют ненужность, а стало быть, отмену всякой церкви и всех священнослужителей. Трудно себе представить, какой чудовищный вред нанесло бы нашему святому православию такое учение, если бы оно распространилось на Руси! Пока, к счастью, все это — лишь мутные слухи и домыслы, точных сведений нет. Любая подробность, любая мелочь относительно этой ереси может оказаться чрезвычайно важной... Ты писал мне, что уже начал работу по выявлению еретиков, однако до сих пор я не получил никаких сведений о результатах. Прошу тебя не медлить. Отныне пиши мне в Волоколамск. Я выполнил обет и, с Божьей помощью, заложил фундамент нового Волоколамского монастыря, который, надеюсь, станет волей Господа нашего и моими стараниями прочным оплотом греческой церкви.

Молюсь за успех твоих дел, которые, как и до сих пор, да послужат славе и величию веры нашей! Аминь.

Хотя не все формальности еще завершены, но думаю, что уже сейчас я с чистой совестью могу подписаться

Ваш недостойный молитвенник

Иосиф, Игумен Волоцкий

Отец Леонтий неторопливо сжег бумагу в пламени свечи и тщательно растер пепел в маленькой ступке, чтобы не пачкать пальцы.

Потом подвинул поближе пузырек с голубой жидкостью и между строк грамоты архиерея прочел:

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Бог благословит! Аминь!

С горьким сожалением должен сообщить тебе, что нам не удалось узнать ничего об интересующем тебя вопросе.

Что ересь живет, мы слыхали, но, говорят, она не опасна, ибо еретиков очень мало и веру свою они открыто не исповедуют.

А чего хотят и к чему идут — нам то неведомо. Ни одного живого еретика из тех, что в пророка Схарию веруют, мы ни разу в глаза не видами. Кроются они как нечисть — да нечисть и есть! Посему — проклятье на них Господне! Извини, что ничем не пособили. Молимся за тебя и за успех во всех делах твоих на славу нашей святой греческой церкви.

Прошу молитв твоих! Недостойный Симеон

Протоиерей храма Крещения Господня в Гомеле.

Отец Леонтий тяжело вздохнул и предал огню послание грешного раба и бестолкового служителя Симеона, который прислал отписку, вместо того чтобы...

Потом он взял чистый лист бумаги и обычными чернилами написал очень сердитое письмо дьячку Вельской церкви. В этом письме отец Леонтий выражал глубокое неудовольствие тем, что в его отсутствие дьячок допустил немыслимо большие расходы.

Когда берег совсем исчез и вокруг остался только туман, князь Федор почувствовал, что его руки крепко связывают за спиной. Потом огромная ладонь, закрывавшая всю нижнюю часть его лица, медленно разжалась. Князя повернули, и он очутился перед человеком в полтора раза выше его ростом, который, приложив огромный палец к губам, предупреждающе произнес:

— Тс-с-с!

Князь Федор увидел, что он находится на маленьком плоту, наспех связанном из шести бревен.

Невысокий мужчина средних лет и мальчик орудовали изо всех сил длинными шестами, а молодой великан стоял перед князем и одной рукой крепко сжимал его плечо, а вторую с вытянутым указательным пальцем держал у грозно нахмуренного лица, призывая к молчанию. Лицо старшего из этих людей показалось князю знакомым, он напряг память и вдруг сразу все понял: и кем был заблудившийся мальчик, и что означала ночная рубка леса на той стороне, и кто эти люди.

Князь Федор не был трусом, и смятение, охватившее его в первую минуту, естественное смятение неожиданности, быстро прошло. Он с любопытством рассматривал лица трех людей на плоту, против которых оказалась бессильной охрана из пятидесяти человек, и в душе позавидовал Медведеву, имеющему таких друзей.

Плот достиг берега и, протиснувшись под густыми кустами в узкое русло старицы, маневрировал в лабиринте болотистых проток, пока не пристал к двум бревнам, лежащим в камышах.

Алеша соскочил первым, Филипп, легко подняв Федора на руки, сошел вторым, и, оглядевшись по сторонам, шагнул на бревна Картымазов.

Они выбрались на сухой берег, прошли через заросли кустарника, углубились в густой ельник и, петляя еще некоторое время в узких проходах между стволами, вышли на небольшую поляну, плотно окруженную деревьями. На поляне лежали свежие щепки, белело несколько пней, и в стороне громоздилась огромная куча свежеобрубленных веток.

Охрана Федора ожидала врагов, которые бы могли приплыть по реке слева или справа, но ей не пришло в голову, что они приплывут прямо, напротив терема, с противоположного берега, выглядевшего как непроходимое болото.

Филипп осторожно поставил князя Федора на землю и, уперев руки в бока, повернулся к Картымазову с видом человека, очень довольного своей работой. Алеша развязал князю руки и остался стоять за его спиной.

Картымазов подчеркнуто вежливо, низко поклонился и сказал:

— Рад видеть тебя, князь, живым и невредимым! Мы нашли способ вырвать тебя из рук врагов. Ты свободен, а мы — к твоим услугам.

Федор сделал удивленный жест, но Филипп не дал ему говорить. В свою очередь, отвесив князю почтительный поклон, он быстро добавил:

— Не надо благодарности, князь, мы — твои верные друзья и готовы помогать тебе дальше. Только прикажи — и мы очистим терем от пленивших тебя врагов!

Федор переводил взгляд с Филиппа на Картымазова, но не мог прочесть на их лицах ничего, кроме подчеркнутого уважения и готовности к услугам.

— Что все это значит? — холодно спросил он наконец.

Филипп и Картымазов переглянулись с хорошо разыгранным удивлением.

— Должно быть, князь все еще не верит, что он свободен, — сочувственно пояснил Филипп Картымазову. — Он думает, что мы из тех. — Он указал через плечо в сторону Ипути. — Сейчас я ему все объясню. — И, снова поклонившись, обратился к

Федору: — Дело было так, князь. Вчера утром наш друг, Василий Медведев, с письмом, данным мне князем Можайским, отправился к тебе, намереваясь вернуться к ужину. Но он не вернулся. Встревоженные этим, мы едем узнать, в чем дело. И вдруг натыкаемся на целую армию вооруженных людей, окруживших терем неприступным кольцом. Все ясно, говорю я Лукичу, князь Федор попал в ловушку! Он человек тихий и мирный — это не могут быть его люди. Значит, это, наверно, слуги его брата князя Семена. Я догадываюсь, что произошло. Князь Семен, в отместку за потерянные на Угре земли, послал своих людей, и они пленили беззащитного и доброго князя Федора, а наш Вася попал туда, ну прямо как тарпан в аркан! Ты прав, говорит Лукич. Князь Федор хороший человек, и мы должны его выручить. Сказано — сделано! И вот, князь, ты — на свободе! Я думаю, что теперь мы вместе с тобой выручим нашего друга, а потом подумаем, как рассчитаться за все с твоим братом...

Князь Федор не был глупцом и оценил этот ход.

Его отсутствие обнаружится в тереме лишь через несколько часов. Никому не придет в голову искать его в болоте на противоположном берегу.

Он всецело в руках этих людей, и они могут сделать с ним все, что захотят.

Полностью сознавая это, они великодушно дают ему шанс выйти из щекотливого положения с честью. Он узнал Картымазова, и теперь у него не оставалось никаких сомнений в правдивости слов и личности Медведева. И он решил принять предложенную ими игру.

Князь Федор улыбнулся.

— Да-да, — сказал он. — Ты — Федор Лукич Картымазов. Ты — Филипп Бартенев, а это, должно быть... — Он замялся.

— Это Алеша — ученик Медведева, — подсказал Картымазов.

— Я так и думал. Ученик, несомненно, достойный учителя. Поверьте, я никогда не забуду изумительной смелости и того редкого остроумия, с которым вы пришли на помощь, полагая, что я нахожусь в опасности. Отныне — я ваш друг, и вы всегда можете рассчитывать на меня. Однако я должен кое-что объяснить. Произошло небольшое недоразумение, причиной которого, впрочем, являюсь исключительно я один. Здесь нет ни доли вашей вины. Дело в том, что охрана, на которую вы наткнулись, была выставлена мной как раз для того, чтобы уберечь моего гостя и вашего друга Василия Медведева от той возможности, которую Филипп в порыве беспокойства принял за действительность. К счастью, все обстоит гораздо лучше.

Василий Медведев, к которому я, между прочим, с первого взгляда почувствовал глубокую симпатию, находится у меня в гостях, и мы оба уже целые сутки с одинаковым нетерпением ожидаем гонца, который — должен привезти мне известия о том, где находится брат Семен. Рано утром гонец появился, и теперь я знаю, где брат, и даже утром заглянул к Медведеву, чтобы сказать ему об этом, но он так крепко спал, что мне не хотелось будить его. Я вышел на берег подышать утренним воздухом, и вот... Василий, правда, предупреждал меня, что вы можете обойти часовых, но я ему не поверил, теперь я вижу, как он был прав. Поэтому вся вина за недоразумение ложится целиком на меня. Тем не менее я очень рад, что столь необычный случай позволил мне ближе познакомиться с людьми, которых отныне я буду считать в числе самых смелых и благородных воинов в этом мире.

Князь Федор поклонился Филиппу и Картымазову с нескрываемым и вполне искренним восхищением.

В ответ на слова князя оба друга рассыпались в почтительных извинениях и сожалениях по поводу происшедшего. Все друг другу улыбались, и только Алеша, стоя за спиной князя, внимательно осматривал окрестности и прислушивался ко всем звукам со стороны реки.

Наконец Федор, ответив на все извинения и сожаления, с едва уловимой иронией любезно сказал:

— Полагаю, что теперь, когда все выяснилось, мы можем все вместе спокойно вернуться в терем и обрадовать Василия. Он очень беспокоился о вас. Кроме того, за завтраком еще раз расспросим гонца, и, быть может, он сообщит какие-нибудь дополнительные подробности о Семене, которые будут вам полезны.

— Благодарим за приглашение, — так же любезно ответил Картымазов. — Мы с удовольствием воспользовались бы им, если бы во время отсутствия Васи у нас не произошли кое-какие события. Дело в том, что мы сами уже узнали, где находится князь Семен. Теперь следует торопиться. Мы опасаемся, что он может жестоко обойтись с моей дочерью. Нельзя терять ни минуты. Я полагаю, будет лучше, если кто-нибудь из нас — ну, скажем, Алеша: он самый молодой и быстрый, — отправится на тот берег и привезет сюда нашего Васю. Что ты об этом думаешь, Филипп?

— Федор Лукич прав, — глубокомысленно подтвердил Филипп и развел руками. — Очень жаль, князь, что мы не можем поехать втроем. Но — клянусь тарпаном! — в какой-то мере это можно восполнить! Вместо завтрака в тереме давай позавтракаем здесь! Пока Алеша привезет Васю, мы проведем время за приятной беседой ничуть не хуже, чем там, — любезно предложил он, указывая на горлышки оплетенных бутылей, торчавшие из кустов за пнем.

— Я и сам хотел предложить такой вариант, но не посмел напрашиваться на ваше гостеприимство, — рассмеялся Федор, — но раз вы настаиваете — не смею отказать! Надо только написать несколько слов, чтобы Алеша мог беспрепятственно увезти Василия. Мои люди берегут моих гостей.

— Все уже приготовлено, князь, — Филипп с поклоном протянул лист бумаги, чернильницу и тщательно заточенное гусиное перо.

Князь Федор написал несколько строк и, размашисто подписавшись, подал бумагу Картымазову.

— Благодарю за доверие, князь, — сказал Федор Лукич, внимательно прочтя ее. Он протянул бумагу Алеше и кивнул ему головой.

Филипп хотел о чем-то спросить, но князь опередил его вопрос:

— Часовым надо сказать следующий пароль...

Алеша причалил к тому месту, где недавно Федор прощался с Ольшанским. Никем не замеченный, он поднялся на крутой берег и направился к открытым воротам. Часовой у ворот сделал шаг вперед, взяв копье наперевес, но, услышав пароль, отошел к верее.

Во дворе никого не было.

Алеша остановился и пробежал глазами по окнам терема. В угловом окне стоял Медведев. Алеша с радостным возгласом бросился к этому окну.

Медведев одним движением перебросил ноги через раму и очутился внизу, будто он спрыгнул со ступеньки крыльца, а не с высоты второго этажа.

— Значит, Настенька свободна! — воскликнул он, обнимая Алешу за плечи. — И вы все сделали без меня?!

— Нет, Василий Иваныч! Мы заехали за тобой, чтобы освободить ее вместе!

— Тогда почему ты здесь, а не с ней? Где Федор Лукич, где Филипп?

— Они принимают князя Вельского, — невозмутимо ответил Алеша, — в лесочке на той стороне Ипути.

— Ничего не понимаю! Как он там оказался?

— Мы его пригласили. Теперь вот все вместе ждем тебя.

Алеша протянул письмо Федора. Медведев прочел и не смог скрыть удивление.

— Это невероятно! Вы похитили князя Вельского, чтобы выручить меня?

— Мне кажется, князь не считает себя похищенным, — возразил Алеша.

— Но я сижу здесь только для того, чтобы узнать, где Семен!

— А мы уже узнали!

Василий Медведев посмотрел на Алешу и глубоко вздохнул.

— Леший меня раздери! Увезти князя из-под такой охраны?! Боюсь, что скоро мне среди вас нечего будет делать!

Они вместе отправились к Богуну, и Алеша отдал ему письмо князя.

Юрок недоверчиво покосился на незнакомого юношу и прочел.

Богуну

Юрок!

Немедленно предоставь подателю сего возможность покинуть терем совершенно беспрепятственно вместе с Василием Медведевым. Никому не сообщай о моем отсутствии. Проверь, чтобы никто не следил, куда направится Медведев с юношей, который передаст тебе это письмо.

Федор, князь Вельский

Юрок привык подчиняться любому приказу Федора, не задавая вопросы, каким бы странным этот приказ ни казался. Письмо было написано твердым уверенным почерком. Ничего не говорило о какой-либо опасности, грозящей князю. Только что начальник караула доложил, что вокруг все в полном порядке. В конце концов, у князя могут быть тайные дела, о которых никому не следует знать.

Юрок самолично молча проводил Медведева и Алешу на берег и, выполняя приказание князя, поглядел по сторонам и убедился, что никто не видел, как те завели на плот Малыша и отчалили.

— Князь скоро вернется, — успокоил его Медведев. — И никому ни слова!

Плот исчез в тумане, а Юрок уселся на любимом валуне князя Федора в ожидании известий, ощущая какое-то смутное беспокойство...

К тому времени, когда Медведев с Алешей добрались до поляны на той стороне, Василий уже знал все подробности о событиях, происшедших в его отсутствие.

В глубине болотистого леса на высокой поляне горел небольшой костер, а вокруг него, оживленно беседуя, расположились Картымазов, Бартенев и князь Федор Вельский. Между ними стоял ряд бутылей с вином, и они поочередно отхлебывали прямо из горлышка, причем князя Федора это, по-видимому, нисколько не смущало и он явно не чувствовал себя человеком, похищенным врагами.

На вертеле, которым служила сабля Филиппа, дожаривалась задняя нога дикого кабана, оставленная специально для Василия.

— ...И если этого коня скрестить с тарпаном, — говорил Филипп, — получится порода необычайной выносливости.

— Нет, боюсь, ничего не выйдет! — горячился Федор. — У меня в Белой один очень опытный лошадник пытался это сделать. Но жеребята не выживают!

— А он в молоке их купал?

— Вот уж не знаю!

— А-а-а... то-то же! Жеребята от такой случки в первые две недели очень нежны, и если их не купать в молоке, они могут и не выжить. Но зато потом какие кони из них выходят! Йо-х-х-о!

— Ладно! — азартно воскликнул Федор. — Я немедленно напишу в Белую и прикажу доставить в Бартеневку трех лучших кобыл этой породы. Если тебе удастся покрыть их тарпанами...

— Тише! Кто-то едет! — сказал Картымазов и взял саблю.

Все трое вскочили на ноги.

Когда на поляне появился Медведев и друзья радостно бросились его обнимать, князь Федор вдруг обнаружил, что он держит в руках саблю. За тот час, который они провели вместе, он успел забыть о своем положении как бы пленника и о том, что он должен был бы радоваться, если появятся те, кого опасались Филипп и Картымазов.

— Ты был прав, Василий, твои друзья действительно навестили тебя, — но и я не ошибся. Они не сделали этого без моего ведома! И я благодарен судьбе за знакомство со всеми вами... Пока Василий будет завтракать, позвольте мне еще раз воспользоваться бумагой и чернилами, так кстати здесь случайно оказавшимися.

Федор отошел в сторону и, сев на пенек, не торопясь начал что-то писать.

Когда завтрак был окончен, он протянул письмо Медведеву и сказал, обращаясь ко всем:

— Я не помог вам узнать, где находится Семен, но мне хочется исправить это упущение. Вот письмо королевскому бобровнику Никифору Любичу, который живет в деревне Горваль. Он — преданный мне человек и сделает все, чтобы помочь вам освободить девушку. В деревне Горваль он царь и бог. Я сожалею, что сначала отнесся к Василию с некоторым недоверием, надеюсь, он простит мне это. Зато хочу сообщить вам следующее: отныне на Угре, где лежат ваши земли, настанет мир. Леваш Копыто не отдаст больше Синего Лога никому и никогда не поднимет оружие против соседей. Что касается освобождения девушки, у меня есть все основания думать, что вы с этим справитесь. Если же вдруг вам не повезет — немедленно сообщите Любичу, и я сразу приду к вам на помощь. Желаю удачи!

Все обменялись прощальными поклонами.

— Пока вы будете готовить лошадей к дороге, позвольте Василию проводить меня до плота.

Они двинулись к берегу.

— Что касается наших с тобой особых дел, — сказал Федор, когда они вышли к старице, — скажу тебе откровенно: твоему великому князю надо ответить не простой любезностью, а серьезными предложениями, которых он от меня, по-видимому, ждет. Сейчас я к этому не готов. Впрочем, он сам меня не торопит. Надо все обдумать и взвесить. Подождем до осени. Я собираюсь в конце лета навестить Леваша и взглянуть на Угру, которую не видел уже много лет. Тогда мы вернемся к этому разговору. А если вдруг я тебе срочно понадоблюсь

— Леваш всегда знает, где меня найти. Если ты мне понадобишься, он же сообщит тебе об этом немедля. Только запомни: лишь для тебя одного он будет знать, где я. Для всех остальных он со мной ничем не связан.

— Спасибо, князь. Я буду ждать твоего ответа.

Федор ступил на плот и взял в руки шест.

— Прощай, Василий, и берегись Семена.

Медведев низко поклонился и оттолкнул плот.

Князь Федор выплыл на середину тихой реки и, неловко орудуя шестом, направился к противоположному бepeгy.

Юрок встретил князя у валуна и помог ему сойти.

— Я уже стал тревожиться, князь! Не случилось ли чего дурного?

— Нет, — сказал Федор и, обернувшись, взглянул на свои следы в песке, которые на глазах таяли. — Нет, Юрок, — напротив! Я неожиданно для себя провел один час с людьми, которых до сего дня не знал, и сейчас мне вдруг пришло в голову, что, пожалуй, это был самый лучший час за все последние годы моей жизни.

Глава четвертая. Замок Горваль

Однажды ранней весной, которая канула в вечность тридцать лет назад, молодой король Казимир прослышал о том, что в Горвальских лесах завелся дикий вепрь небывалой величины. До короля дошли поистине фантастические слухи о хитром и свирепом звере. Говорили, что он нападает на людей, подстерегая на лесных тропинках бобровников и бортников, говорили, что никому не удается остаться в живых, увидев его, и что десятки охотничьих засад не привели к успеху.

Король, пуще всего на свете любивший охоту, немедленно загорелся желанием сразиться с новоявленным чудовищем, о котором по всему Литовскому княжеству разнеслась такая зловещая слава. Собираясь на эту охоту со всей тщательностью, король пригласил на нее испытанных в подобных случаях дворян и придворных, в том числе, разумеется, и князя Ивана Владимировича Вельского, охотничьи таланты которого король весьма высоко ценил. А мнение короля о способностях его дворян к охоте ценилось очень высоко, ибо король любил говорить:

— У меня есть свой собственный способ узнавать преданных мне людей. Если человек хорошо показал себя на моей охоте — он верный слуга, и я могу смело на него положиться.

Это на первый взгляд легкомысленное заявление было тем не менее не лишено определенного смысла. Дело в том, что король, сам являясь прекрасным охотником, никому не уступал в смелости, отваге и ловкости. Во время охоты он предлагал всем ее участникам равные шансы, но редко кому удавалось опередить короля в погоне за зверем и в поединке с ним.

Было ли это то самое чудовище, о котором ходили легенды, или нет, осталось неизвестным, но, так или иначе, егеря отыскали в глухих лесах невиданно огромного кабана. Загонщики окружили его и начали гнать к крутому берегу Березины.

Король, как обычно, охваченный охотничьим азартом, вырвался на своем горячем коне вперед и помчался вслед за сворой псов, которая по пятам преследовала зверя.

Всего несколько всадников поспевали за королем, а в числе их были князья Вельский и Можайский.

Кабан вылетел на поляну и оказался отрезанным. Впереди крутой обрыв и Березина внизу, с боков — загонщики, сзади настигают охотники с королем во главе.

Добежав до берега и убедившись, что дальше пути нет, разъяренный зверь повернул и свирепо бросился на первого же всадника. Король верхом с длинной и прочной рогатиной в руке вскрикнул от радости и приготовился встретить зверя. Но конь его, хоть и привыкший к охоте, на этот раз дрогнул при виде действительно огромных размеров кабана и, дико заржав, поднялся на дыбы, помешав королю нанести точный удар. Король Казимир всегда был человеком храбрым и хладнокровным, а в те времена — еще и мужчиной в расцвете сил.

Нисколько не растерявшись, он понял, что, нанося удар из неловкого положения, рискует остаться безоружным наедине с раненым зверем. Тогда король крепко сжал рогатину и освободил ноги из стремян. Со свирепым ревом кабан вспорол королевской лошади живот, но Казимир ловко спрыгнул с падающего коня, не выпуская из рук оружия.

Подоспевший князь Можайский, увидев, что король подвергается опасности, оставаясь один на один с чудовищным вепрем, бросился было на помощь, но Казимир закричал:

— Нет! Нет! Не трогать! Я сам!

И смело двинулся на кабана.

Неизвестно, что руководило поступками необычного зверя: возможно, он понял, что ему не победить в этом поединке, а может, задумал какую-нибудь хитрость, но так или иначе кабан снова повернул и помчался к крутому берегу Березины.

— Отрежьте ему дорогу! — зычным голосом крикнул Казимир и огромными прыжками бросился вдогонку.

— Осторожнее, ваше величество! Должно быть, это бешеный зверь — он ведет себя необычно! — крикнул кто-то сзади.

Казалось, кабан собирается со всего разгона броситься с обрыва в реку.

— Черт побери! Он уйдет! — яростно кричал Казимир на бегу. — Задержите же его кто-нибудь! Остановите!

И тут отличился князь Иван Вельский.

Он изо всех сил пришпорил коня, обогнал кабана и едва успел соскочить на землю на самом краю обрыва. Лошадь его, скользнув по глинистому откосу, покатилась вниз, а Вельский как вкопанный остановился и, повернувшись к обрыву спиной, слегка присев на крепких пружинистых ногах, занес рогатину, готовый встретить мчавшегося на него вепря.

Но кабан снова переменил намерения.

Он остановился на полпути, тяжело дыша, как будто раздумывая. Потом издал дикий хрипящий визг и, развернувшись, бросился обратно на короля.

— Молодец, Вельский! — радостно крикнул Казимир, сверкая возбужденными глазами, и точным взмахом вонзил сверкающее перо рогатины в грудь зверя. Тут же перехватив древко обеими руками, он удержал последний рывок смертельно раненного кабана, не отступив ни на шаг.

Когда подоспели запоздавшие охотники, король Казимир спокойно отряхнул руки и сказал своим чуть шепелявым голосом:

— Взгляните, господа! У него клыки длиннее рогов на шлемах тевтонских рыцарей. Такая голова послужит прекрасным украшением моего охотничьего кабинета. И этим я обязан князю Вельскому!

Вельский молча склонил голову.

Король положил руку на его плечо.

— Я хочу, князь, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память о том удовольствии, которое ты сегодня доставил своему королю.

— Ваше величество, я достаточно награжден уже тем, что имел счастье обратить на себя внимание моего государя.

— Нет, нет, Вельский, это вздор! Внимание хорошо лишь тогда, когда подкрепляется чем-нибудь осязательным. Я дарю тебе эту землю с условием, что ты построишь себе небольшой замок на том самом месте, где так мужественно стоял две минуты назад. А дабы ты не скучал в этом замке, я жалую тебя пожизненным правом охотиться во всех прилегающих к этому месту лесах, на любую дичь, которую ты здесь встретишь!

Такова была королевская щедрость.

Для Вельского она чуть было не обернулась полным разорением.

Негоже было строить какой-нибудь невзрачный теремок на земле, которую король подарил таким широким жестом, и князь Иван Вельский, тяжело вздохнув, выполнил волю своего государя.

Вельское княжество, расположенное далеко отсюда, пришло в упадок, из которого так уже никогда больше и не выбралось, зато на крутом берегу Березины, на том самом месте, где князь Иван имел роковое счастье оказать королю маленькую охотничью услугу, вырос великолепный каменный замок, построенный итальянским архитектором в готическом стиле.

Замок не имел никакого оборонного значения в этом глухом месте вдали от границ.

Тем не менее он представлял собой точную, лишь уменьшенную в несколько раз, копию неприступных европейских сооружений этого типа, со всеми необходимыми деталями. Здесь были и высокие башни с зубчатыми верхушками, и петушки-флюгеры на тонких уносящихся в небо остриях, и подземелья с мрачной темницей, и подъемный мост на цепях через глубокий ров, и сложнейшая система дымоходов, соединяющая трубы от многочисленных каминов и печей...

Возвышаясь на высоком крутом берегу, овеваемый всеми ветрами, замок пожирал зимой множество топлива, поэтому князь приезжал туда только на лето, лишь изредка пользуясь привилегией поохотиться в окрестных королевских лесах. Одно время дела князя немного поправились, и он прожил в замке вместе со всей семьей целый год, однако скоро выяснилось, что это чересчур разорительное удовольствие. С тех пор князь держал в Горвальском замке лишь несколько слуг, которые с трудом поддерживали в порядке это сложное, бессмысленное и никому не нужное строение.

Перед смертью князь Иван избавился от замка, отдав его в приданое своей дочери Анне, которая вышла замуж за князя Тешинского. Князь Тешинский, человек довольно тщеславный, поначалу был в восторге от недвижимости своей жены и рьяно принялся за дальнейшее усовершенствование замка. Однако очень скоро он охладел к этой затее, убедившись, что деньги, которые поглощает это затерянное в глухих лесах строение, можно использовать с гораздо большей выгодой. Так, после года своего второго расцвета замок Горваль снова впал в печальное запустение.

И когда о нем вспомнил Семен, Анна, посоветовавшись с мужем, охотно продала брату замок, считая себя в большой выгоде от сделки, которая не только избавляла ее от ежегодных расходов, но и принесла несколько тысяч золотых чистой прибыли. Анна подписала грамоту, в которой навсегда отказывалась от всех прав на это владение в пользу брата Семена, и с этой минуты замок Горваль начал наконец свою настоящую жизнь. Он расцвел и ожил в руках очередного владельца. Семен не пожалел денег, чтобы превратить свое новое жилище в удобную для себя, скрытую от любопытных, неприступную для врагов крепость, в которой он мог бы заняться осуществлением своих замыслов.

А замыслы князя Семена Вельского были не менее обширными и далеко идущими, чем замыслы князя Федора.

Братья получили одинаковое образование, у них были сходные по устремлению таланты, но так уж повелось с самого детства, что все их дела были направлены в диаметрально противоположные стороны. Поэтому не было ничего удивительного, что как раз в то время, когда Федору пришла в голову мысль выступить против короля, Семена осенила великолепная идея оказать королю огромную услугу.

Но в столь противоположных намерениях и - планах братьев была одна поразительно схожая деталь. Даже не деталь — скорее ведущий мотив. Если князь Федор собирался низвергнуть короля для достижения своих личных целей, то князь Семен намеревался услужить королю по тем же соображениям.

Так бывает часто... При всей несхожести характеров и противоречивости стремлений братьев у них всегда находится что-то общее.

В Горвале, как и на берегах Ипути, стоял густой туман.

Солнце еще только показалось за лесом, и вязкая белая пелена сразу приобрела розоватый оттенок.

Замок еще спал.

Бодрствовали только стражники у ворот да наблюдатель на высокой боковой башне.

Но вот где-то скрипнула дверь, и в маленьком внутреннем дворике замка, сжатом с четырех сторон толстыми каменными стенами, глухо разнеслись чьи-то шаги. Потом послышался какой-то скрип, лязг и снова мерная шаркающая поступь.

Один из стражников глубоко зевнул и, взяв прислоненную к стене алебарду, лениво занял позу, приличествующую часовому, стоящему на посту у ворот замка. Он взглянул на своего товарища, который дремал, присев на корточки, и тихо окликнул его:

— Эй, Петрец! Слышь! Встань как положено! Гляди, уже утро — Савва проснулся...

— Ну и черт с ним, — вяло ответил второй, но на ноги все же поднялся.

— Слышь, — не унимался первый. — А че это он всегда раньше всех встает?

— Работа у него такая, — потягиваясь, отвечал второй. — Да и выслужиться хочет.

— Ну, да-да, правильно. — Стражник подумал немного и сочувственно рассудил: — А что ж ему делать? Глухой, немой да еще горбатый... Я так считаю — бедняге здорово повезло, что князь принял его в истопники. Где б он еще нашел себе кусок хлеба?

— Конечно... Вот и старается... А работенка у него, я тебе скажу, — не дай Бог! Тут же дымоходы — как кротовая нора — залезешь, назад не выберешься. Там все ходы перепутаны... И сажей битком забиты. Он когда взялся за работу — четыре дня лазил по трубам... А как вылез оттуда — весь черный, страшный, ну прямо нечистый из преисподней! Аж мороз по коже... Но все же, говорят, прочистил! Молодец! Ну, а потом подумай сам: дрова колоть надо, печи топить надо, золу вывозить надо... Вот он и встает вместе с солнышком. Попробуй, управься с таким хозяйством! А я так считаю — это князю повезло, что нашелся калека честный и работящий, который от уродства своего за такую работу взялся... Другой бы никогда так на его месте не трудился... Разве кабальный какой... О, слышь, уже толкает свою тележку... О Господи, опять этот подъемник крути...

Из дворика медленно приближалась неясная в тумане, странная фигура, толкающая перед собой большую, доверху наполненную золой тележку.

Колеса тяжело поскрипывали в утренней тишине, и казалось, что скрип исходит не только от тележки, но и от всего нелепого тела человека, идущего за ней. Он был совсем низкого роста, но очень широк и могуч в плечах, короткая шея, сутулая спина создавали впечатление горба, а тощие кривые ноги явно не подходили к могучему квадратному туловищу. Лицо Саввы до самых глаз заросло густой черной бородой, которая почти сливалась с огромными широкими бровями, а давно не стриженные, такие же черные волосы закрывали лоб и уши; от этого вся голова производила впечатление большого волосатого шара, из которого только узкие холмики скул торчали одинокими островками да поблескивали, как из глубоких пещер, сощуренные глаза. Возраст Саввы определить было невозможно, но по огромным мускулистым рукам легко было предположить, что он еще не стар и обладает огромной силой. В замке все его сторонились, потому что впечатление он производил жутковатое, особенно когда пытался что-то объяснить, глухо мыча и жестикулируя.

Савва подъехал к воротам, издал короткий гортанный звук и мотнул головой. Петрец вошел в маленькую дверцу в стене и, поплевав на руки, стал вертеть большой барабан с цепью.

Подъемный мост плавно лег через ров, и, прогрохотав по нему тележкой, Савва скрылся в тумане.

— Слышь, Петрец, — снова начал первый стражник с единственной целью отогнать утренний сон. — Слышь? А куда он возит эту золу?

— Да шут его знает! Куда-то в лес, подальше. А знаешь, какая потеха с поваром Кузьмой была?! В первый день, когда Савва стал работать и повез золу, Кузьма его пожалел, догнал и показывает на пальцах: чего, мол, далеко возить — кидай здесь!

Савва посмотрел да как замычит, руками как замахает, ну — показывает, что, дескать, рядом нельзя, мол, пыль будет, вонь... А в тот час, откуда ни возьмись, князь Семен проходил, да и увидел это. Подошел к повару и как врежет ему по морде: «Учись, говорит, дурак, у калеки, как служить надо! Он обо мне заботится! Хочет, чтобы под моими окнами воздух чистый был, а ты, болван, его с толку сбиваешь!» А Савва-то не слышит ничего — об чем разговор, но видал, что князь повара стукнул — испугался, аж присел и руками закрывается. Ну, тут князь погладил его по голове, как собаку, — молодец, дескать, и показывает на лес: правильно, мол, вези дальше! И деньгу ему дал золотую. Савва обрадовался, как дите малое, и со всех ног покатил. Слыхал я, он после того целый день копался и здоровенную яму далеко в лесу вырыл. Теперь золу туда возит и еще землей присыпает, чтобы ветер не разносил. Кузьма, конечно, обозлился на него страшно, а на другой день гляжу — уже отошел, улыбается. Оказалось, Савва вечером пришел к нему, виноватый такой и давай ластиться, как пес, ну Кузьма, конечно, прогнать его хотел. Но Савва вынимает монету золотую, что князь ему дал, и протягивает Кузьме: возьми, мол, это тебе, дескать, за то, что от князя попало... Кузьма, конечно, взял; ну и с тех пор полюбил он его. Во какие дела!

— Ишь ты! Занятно. — Стражник подумал и философски заключил: — Ему бы хорошо юродивым быть с такой мордой!

С башни донесся негромкий возглас:

— Эй вы, заткнитесь! Дайте послушать! Кажись, кто-то скачет!

Стражники вытянулись и стали прислушиваться.

— Ну что там? — тревожно спросил Петрец, задрав голову.

— Обожди, — донеслось сверху. — Мне тут кусок дороги видно, где туман сошел. Точно скачет кто-то. Сейчас поглядим.

Послышался стук копыт.

— Э-э-э! — раздался с башни удивленный голос. — Да это никак Кожух! А с ним пять человек и карета... А в ней баба, что ли... Надо будить князя. Сбегайте кто, ребята!

По мере того как солнце поднималось выше, туман рассеивался.

С башни подали команду, и, звеня цепями, мост через ров снова опустился, как раз когда на дороге показался идущий обратно из лесу горбун Савва, бодро толкавший перед собой пустую тележку. В это же время из-за поворота галопом вылетел небольшой отряд всадников, сопровождавших карету.

Савва, громыхая тележкой, неторопливо двигался по середине узкого перекидного моста, висящего на цепях.

— Эй, посторонись! — свирепо крикнул Кожух, на всем скаку влетая на мост.

Савва продолжал идти дальше, как ни в чем не бывало.

Стражник замахал руками. Глухонемой понял слишком поздно. Лошадь Кожуха была уже за его плечами. Савва обернулся и шарахнулся в сторону, едва успев убрать с дороги тележку.

— Глухая скотина! — рявкнул Кожух и, проскакивая мимо, со всего размаху ударил Савву нагайкой.

Савва закрыл лицо руками, прижался к цепи на самом краю моста и чудом удержал равновесие, пока пятеро всадников и карета проехали мимо.

Замок проснулся.

Захлопали двери, застучали сапоги, и детинец быстро наполнялся полуодетыми заспанными людьми. Конюхи приняли лошадей. Петрец бросился к Кожуху:

— Князь ждет в бронном зале!

Кожух подошел к девушке, которую вывели из кареты. Худенькая и бледная Настя почти теряла сознание от усталости.

Кожух грубо взял ее за руку и потащил за собой.

Они поднимались по крутым каменным лестницам, шли темными длинными галереями и наконец оказались в большом зале, мрачном и холодном. Стены тускло поблескивали оружием, а из углов жуткими призраками выступали закованные в железо фигуры — черная пустота вместо лиц под откинутыми забралами.

В глубине зала у массивного стола, заваленного бумагами и картами, стоял высокий человек в длинном восточном халате. Голова его, как у татар, была обрита наголо, бороды он не носил, а длинные усы, на манер польских шляхтичей, свисали до самого подбородка. Лицо его было холодным и неподвижным.

Кожух, проведя Настю за руку, дошел до середины зала, оставил девушку, сделал вперед еще два шага и упал на колени.

— Князь, — произнес он глухим, надтреснутым голосом. — Я потерял землю, я потерял почти всех своих воинов, я потерял жену и детей, но я выполнил твою волю и, минуя тысячи опасностей, сохранил ту, которая вернет тебе все, что я потерял.

Князь Семен, казалось, не слышал. Он стоял не шевелясь и смотрел на девушку. Настенька из последних сил старалась держаться прямо, гордо глядя перед собой.

Князь бесшумными шагами медленно двинулся к ней, молча обошел вокруг, рассмотрев со всех сторон, и так же не торопясь вернулся обратно.

Кожух по-прежнему стоял на коленях с низко опущенной головой. Князь остановился подле него, повернул голову и еще раз пристально посмотрел на девушку через плечо. Уголки его губ чуть заметно дрогнули.

И вдруг внезапным резким и сильным движением он ударил Кожуха ногой.

Кожух тихо застонал и упал ничком на пол, подогнув голову.

Князь Семен Вельский повернулся и спросил неожиданно звучным чистым и красивым голосом:

— Настенька Картымазова?

Эхо отразилось от стен и рванулось под высокие своды. Настя машинально кивнула головой.

— Я так и думал.

Князь помолчал и кивнул на Кожуха.

— Завтра же я вздерну этого человека на виселицу! Князь Вельский — похититель девушек? — Он покачал головой. — Никто не посмеет сказать этого!

Он помолчал и подошел к Настеньке ближе.

— Как только ты сможешь отправиться в обратную дорогу, я сам сяду на коня и провожу тебя к родным. Я буду просить у них прощения за подлый поступок этого негодяя. Мне стыдно за моих бездарных и ничтожных холопов!

Князь резко повернулся, широким шагом направился к двери и позвал слугу.

— Эта девушка — моя гостья, — сурово сказал он. — Проводи ее в лучшие покои и дай лучших служанок. Она должна чувствовать себя как дома и ни в чем не нуждаться.

Князь почтительно поклонился Настеньке.

— Еще раз прости Христа ради.

Настенька широко открытыми глазами недоверчиво посмотрела на князя и, сдержанно ответив на поклон, вышла.

Слуга шел впереди, указывая дорогу.

В роскошно убранной комнате Настенька первым делом бросилась к распахнутому окну. На нем не было никаких решеток, но оно выходило на реку. В пятидесяти саженях внизу плескались волны Березины.

Огромная усталость перенесенного путешествия разом обрушилась на девушку. Она глубоко вздохнула и потеряла сознание.

Князь Семен, проводив гостью за порог, вернулся в бронный зал.

Кожух неподвижно лежал на полу.

— Вставай! — сказал князь.

Кожух не шевелился.

— Ян! — снова сказал Семен и склонился над телом своего дворянина.

Кожух спал, тихонько посапывая.

Князь Семен Вельский вел строгий и умеренный образ жизни. Он вставал в семь часов утра и до восьми занимался приведением в порядок своей внешности. Затем он час фехтовал, потом ездил верхом, и наконец садился завтракать, а после этого приступал к делам.

Приезд Кожуха заставил князя изменить свой обычный распорядок. Он решил до завтрака уладить все внутренние дела, чтобы уделить остальное время подробному разговору с Кожухом, которого велел разбудить в полдень.

Князь вызвал слугу:

— Пусть ко мне явятся Воронец, Мокей и Осташ. По очереди.

Через пять минут Пахом Воронец, сотник дружины, стоял перед князем.

— Пахом, — спросил Семен сурово, — сколько у тебя сейчас людей?

— Сто пятьдесят, князь.

— Сегодня вечером отправишься на Угру. Сколько нужно времени, чтобы добраться до Опакова?

— Три недели.

— Много.

— Князь, люди в полном вооружении, лошади быстро устают. Ты же не позволишь ехать большими дорогами по землям Можайского, чтобы не привлекать внимание?

— Конечно. Тем не менее я хочу, чтобы через две недели вы были у старого Сапеги, на его землях к юго-западу от Синего Лога.

Пахом склонил голову и сухо ответил:

— Постараемся.

— После нескольких дней отдыха вас будет ждать серьезная работа.

— Работа... на той стороне?

— Да. Пусть люди готовятся. В половине шестого получишь подробные указания.

Пахом вышел, и тут же в зал проскользнул гибкий женственный юноша в простом платье.

— Садись, Мокей. Рассказывай.

Юноша уселся с непринужденным видом, говорящим, что положение его при князе куда лучше, чем об этом можно было бы судить по внешним отношениям. Мокей говорил, манерничая, и время от времени небрежно разглядывал свои ногти.

— Задача оказалась весьма трудной, князь. Сам понимаешь — разузнать все подробности о человеке, который от рождения глух и нем, — не всякий сумеет. Но, взявшись за дело, я всегда довожу его до конца.

Мокей вздохнул и, полюбовавшись своим отражением в зеркале на стене, продолжал:

— Савва Горбун — тридцати пяти лет, православный, холостой, родители неизвестны. Подкидыш. Найден младенцем у монастыря кающихся грешниц в Гомеле в день Святого Саввы, в честь которого и наречен этим именем. Воспитывался у привратницы монастырского кладбища, где хоронят женщин-бродяжек, умерших на улице. С восьми до восемнадцати лет убирал территорию монастыря и кладбища. Потом поступает на службу к одному гомельскому купцу. Служит у него истопником и дворником семь лет. Поначалу' он еще говорил, но уже невнятно, а потом и вовсе разучился. В прошлом году осенью дом купца сгорел, но Саввы в этот день там не было. Купец разорился, и Савва, побираясь, кое-как перебивается зиму подаянием, потом с сумой за плечами отправляется куда глаза глядят. В Гомеле никто не хочет принять его к себе из-за мрачного и угрюмого вида. Остальное тебе известно. Два месяца назад он появился у наших ворот. Просил милостыню. Повар предложил ему порубить дрова, и он так хорошо справился с этим, что Кузьма тотчас испросил твоего позволения взять его в помощь, потому что замок очень плохо отапливается — засорились дымоходы, и нужен человек, который занялся бы этим. Савва прочистил все эти трубы, постоянно следит за их исправностью и вообще работает за троих. Бедняга счастлив, что ему удалось где-то зацепиться, и старается изо всех сил, не зная, как лучше всем угодить. Ничего дурного за ним не замечено.

— Хорошо, Мокей. Он часто выходит из замка?

— Только раз в день, рано утром, когда вывозит золу.

— За ним следили все это время?

— Да, вплоть до сегодняшнего дня, когда его чуть не прибил на мосту Кожух. Яма, которую Савва выкопал на опушке, просматривается с башни, и каждое утро я сам наблюдаю, как он вывозит свою тележку. За все два месяца он ни разу ни с кем не встретился. Живет в каморке без окон за кухней, вдали от остальной прислуги и рад своей норе. Я осмотрел все его вещи. Ничего подозрительного: жалкая одежда, инструменты для чистки труб и старая потрепанная Библия.

— В Горвале его кто-нибудь знает?

— Нет. Там никто никогда его не видел.

— Сам он ни разу не просился в деревню?

— Нет. Наоборот, один раз его хотели послать за чем-то, но он отказался.

— Как зовут купца, у которого он служил раньше, и что об этом купце известно?

Мокей самодовольно улыбнулся.

— Я знал, князь, что это тебя заинтересует, и навел все справки. Исидор Штокман, торговец кожами, был поставщиком придворных сапожников. Никаких связей ни с кем из твоих друзей, врагов или знакомых никогда не имел.

— Хорошо, Мокей, я очень доволен тобой.

Мокей изящно склонил голову, не вставая с места.

— Наблюдение за Саввой можно прекратить, — сказал Семен, — будем считать, что это проверенный человек. Я, честно говоря, рад, что за ним нет ничего подозрительного. Парень мне нравится. И лицо у него приятное. Я люблю молчаливых людей.

— Князь, если к Савве хорошо отнестись, он может быть очень преданным. Обычно такие люди служат верно, как псы.

— Ты прав, Мокей. Пусть пока занимается дымоходами, а со временем мы подыщем ему другое занятие... Ты заслужил награду. Если бы все мои поручения выполнялись так же хорошо, как это...

— Князь, — с притворным смущением сказал Мокей, — я попал в тяжелое положение и хочу просить у тебя защиты.

— Защиты? — изумился Семен. — От кого?

— Видишь ли, в Горвале есть одна девчонка... Я имел неосторожность завести с ней слишком близкое знакомство... А теперь полдюжины ее братцев-боброловов поклялись прикончить меня, как только я покажусь в деревне. И каждый день подстерегают...

— Ах, вот оно что! И как же я должен тебя защитить?

— Они, возможно, придут к тебе жаловаться. Если ты оставишь это без внимания, они пойдут к Любичу, а тот, конечно, только и ждет, чтобы сделать нам пакость... Так ты бы, князь, прикрыл как-нибудь это дело... А? Я ведь за тебя в огонь и воду — ты знаешь...

Семен нахмурился.

— Ну что ж, Мокей, я выручу тебя на этот раз. Но запомни — делаю это лишь в награду за безупречную службу. Еще раз случится подобное — не пожалею... Сам понимаешь — я не могу ронять чести, оставляя безнаказанными подобные проступки холопов. Мое имя должно быть кристально чистым.

— Хорошо, князь, — сокрушенно вздохнул Мокей.

— После обеда поедешь гонцом к старику Семену Сапеге на Угру. Останешься там до моих особых распоряжений. Через неделю ты должен быть у него с моим секретным письмом.

Мокей вскочил как ужаленный.

— Помилуй, князь! Неделю верхом без передышки?! Да я же себе на заднице мозоли натру.

— Ну, любезный, боюсь, братья-боброловы набьют тебе больше мозолей и не только на заднице... Ну разве, может, свадьбу сыграем.

— Ради Бога, князь, только не это! Я еду немедленно!

— Ну вот, видишь, как хорошо. Там, у Сапеги тебе не будет скучно. А если ко мне придут с жалобой, я заявлю, что какие-то разбойники с большой дороги вчера отрезали тебе голову.

Мокей вздрогнул.

— Если ровно через неделю ты не появишься у Сапеги, то еще через неделю я лично покажу братьям-боброловам эту голову. Думаю, они утешатся.

Мокей побледнел.

— Князь, я готов выехать и через неделю буду на месте.

— Спасибо за службу, — сказал князь, — жду тебя в четыре часа, готового в путь.

Мокей вышел, и тут же вошел слуга.

— В чем дело?! — нахмурился Вельский. — Где Осташ?

— Он ждет, ваша светлость. Но прибыл срочный королевский гонец из Вильно.

— Проси!

Запыленный гонец четким шагом подошел к столу князя.

— По приглашению его величества короля Казимира, — объявил он, — по землям Литовского княжества совершает путешествие Макс фон Карлофф, принц Богемский, герцог Баденский, маркграф Бранденбургский и прочая и прочая, со своей свитой в составе двадцати человек. Король просит всех дворян, имеющих замки на пути следования принца, оказывать его высочеству подобающее гостеприимство.

Гонец протянул Семену грамоту с большой печатью.

Семен прочел грамоту и спросил:

— Когда принц должен прибыть в наши края?

— Его высочество прибудет в замок Горваль послезавтра ровно в полдень и через день отправится дальше.

— Хорошо. Его высочеству будет оказан достойный прием.

Гонец поклонился и, громко звеня шпорами, вышел.

Семен еще раз прочел грамоту и, разглядывая большую красивую королевскую печать, пробормотал:

— Черт бы побрал этого принца! Впрочем... может, это и к лучшему... Лишняя услуга королю никогда не помешает.

В дверях появилась плотная приземистая фигура Осташа.

— Входи, входи! — сказал князь, видя, что тот нерешительно стоит у двери. — Садись, рассказывай!

Осташ скромно сел, сложив руки на коленях, немного помолчал, потом поднял глаза и тихо сказал:

— Яков кем-то подослан к нам.

— Мне так и показалось, — спокойно ответил Семен, — рассказывай подробности.

— Человек, за которого он себя выдает, давно умер. Один тяглый мужичок знал того Якова в лицо и, когда я показал ему этого, сказал, что покойник был другого роста и лицом вовсе не похож на вашего нового слугу.

— Дальше!

— Вчера вечером Яков вышел из замка. Он сказал, что хочет навестить своего двоюродного брата. Ну — того, который порекомендовал нам его на службу. Я вышел из замка заранее и спрятался в лесу. Яков покинул замок и только оказался за деревьями, как тотчас начал оглядываться, не идет ли кто за ним следом. Никого не увидев, он пошел прямо к дому Никифора Любича. Пробыл он у королевского бобровника минут десять, потом зашел к своему мнимому брату, посидел у него, видно, для отвода глаз, пару минут и вернулся в замок.

— Очень интересно... Значит, это человек Любича. Так, так... Осташ, спустись вниз и скажи кузнецу, чтобы разжег хороший огонь в комнате пыток. После обеда мы поговорим там с этим Яковом. Но во время обеда — пусть он лично прислуживает мне! Ступай, ты хорошо поработал!

Проводив Осташа взглядом, Семен удовлетворенно потер руки.

Кажется, удалось поладить неплохую службу. Все, кто мне служит, проверены досконально. Теперь я уверен в том, что у меня нет ни одного изменника. Никто не проникнет в мои тайны! Только Семену Вельскому могла прийти в голову эта великолепная мысль проверять каждого до седьмого колена! Заморошу Федору до такого не додуматься! А ведь именно все эти мелкие людишки: слуги, повара, конюхи, трубочисты, мусорщики, на которых никто не обращает внимания, именно они-то выведывают наши тайны, а потом продают их врагам... Но у меня этого не будет!

Никогда!

Семен хлопнул по плечу латы, стоящие в углу, и снова потер руки.

В дверь постучали, и на пороге появился Яков.

— Завтрак подан, ваша светлость! — объявил он.

Семен взглянул на своего нового слугу и улыбался ему особенно приветливо.

И тут Яков обнаружил, что улыбка князя Семена Вельского чем-то удивительно напоминает улыбку его брата Федора...

Глава пятая.Савва-Горбун.

— Вот и обед прошел! — с многозначительным намеком произнес повар Кузьма и, обмахиваясь полотенцем, опустился на скамью.

Услышав эти слова, его жена, повариха Марфа, тут же взялась за веник, а трое мальчиков-поварят, их дети, бросились мыть огромные котлы.

Кузьма любил порядок и никому, кроме себя, не позволял передохнуть, пока не заблестит чистотой гигантская дымная кухня замка Горваль.

В углу за печкой, прямо на полу, вытянув перед собой ноги и прислонившись к теплой стене, спал, широко открыв рот, Савва. На его коленях свернулся клубочком маленький белый котенок.

— Слава тебе, Господи! — воскликнула Марфа и, набрав полный рот воды, с громким фырканьем разбрызгала ее по каменному полу.

— Последний день нынче такую ораву кормили! А теперь что — прислуга да две дюжины охраны осталось. Совсем другое дело!

— Да, мать, теперь будет полегче. Сто пятьдесят брюх набить — это, конечно, не шутка! Слыхал я, Пахом с дружиной далеко двинулся. Не скоро обратно, а то, может, и вовсе не вернутся?! — Он хохотнул и, поднявшись, направился к Савве.

Склонившись над спящим горбуном, Кузьма потряс его плечо.

— Вставай! Дров надо! Дров! Понял?! Тьфу, черт! Никак не привыкну, что он глухой!

Кузьма попытался ограничиться жестами, но жесты без слов у него никак не получались. Раздельно выговаривая слова, будто объясняя что-то иноземцу, плохо понимающему язык, он продолжал:

— Дрова! Ру-бить! Понял?! Много-много! На зав-тра на утро!

Савва растерянно моргал глазами, потом закивал головой, замычал, и подобие улыбки искривило его заросшее лицо. Он бережно снял со своих колен спящего котенка и встал.

Вдруг дверь распахнулась и в кухню влетела запыхавшаяся кухарка Дарья.

— Слыхали?! — с порога крикнула она. — Яков-то вор!

— Да ну? — Кузьма от удивления снова сел.

— Вор и обманщик! — затаив дыхание, возбужденно пропищала Дарья.

— Ну-ка, ну-ка, говори, — заинтересовался Кузьма.

Поварята и Марфа немедленно оставили уборку и окружили Дарью. Глухой Савва отыскал топор и хотел было уже выйти, как вдруг остановился и подергал Марфу за рукав.

— Ну что тебе? — раздраженно спросила она. — Дай послушать!

Но Савва громко замычал и на минуту отвлек общество от интересной новости. Размахивая руками, Савва показывал то на котенка, то на остатки молока в большом кувшине.

— Бери, бери! — понял Кузьма и живо обернулся к Дарье. — Небось брешешь, чертовка!

— Пес брешет! — возмутилась кухарка. — Сама видала, как Якова вытащили из бронной залы всего побитого.

Повар с женой многозначительно переглянулись.

— Да ты что мелешь, Дарья? — с подозрением спросила повариха. — Я ведь сама с ним говорила перед обедом. Он еще спрашивал, что приготовлено князю на ужин, а я ему сказала, что холодное мясо, и еще рыба, и еще...

— Да заткнись, чертова дура! — шлепнул жену по спине Кузьма. — Дай послушать, что люди говорят! Валяй, Дарья! Да только не по-бабски! Подряд и с самого начала.

— Сейчас, батюшка!

Дарья покрепче затянула узел косынки и, сложив руки на коленях, затарахтела:

— Вот, значит, заперлись они в зале и часа три чего-то там говорили, а я...

— Стой! — рявкнул Кузьма. — Кто заперся? С кем?

— Ну, я же и говорю — князь с Кожухом, — изумилась Дарья, — сразу опосля завтраку! А я как раз девку кормила, ну ту, что Ян привез... Совсем, бедная, расхворалась. В постели лежит, встать не может. Ну, мне ее так жалко стало, я ей и говорю: «Что ж ты, милая барышня, бедняжка моя, так расхворалась?» А она мне и отвечает...

— Ах ты, бесово отродье! — вышел из себя Кузьма. — Ты про кого рассказываешь, дура, про Якова или...

— Да про Якова, батюшка, все про Якова... Вот, значит, стало быть, иду обратно от девки-то этой, гляжу — Яков прилип к двери и подслушивает, чего это они там в бронной зале говорят. Ну, оно это дело лакейское, оно понятно... Я не удивилась вовсе и мимо себе иду... Яков меня как увидал, сразу от двери — шасть! А я все себе иду да иду... Вдруг дверь открывается, выглядывает князь и говорит Якову: «А, ты здесь, как раз мне тебя и надо. Ну-ка зайди!» Яков и зашел. А мне интересно! Гляжу, в коридоре никого, ну, я заместо Якова — раз, и к двери! Слышу, князь его так, значит, по-доброму спрашивает, дескать, кто он да откуда, про брата его спрашивает, ну, про того, что в деревне живет, который его к нам устроил... И Ян тоже нет-нет и чего-нибудь такое заковыристое спросит... А потом, значит, князь и говорит: «Хороший ты слуга, Яков, иди, — говорит, — а на обеде только ты один и будешь нам с Яном прислуживать». И отпустил его. Ну, я, конечно, сразу отскочила от двери и по своим делам дальше...

— Ах ты, дурища хренова! — сплюнул с возмущением Кузьма. — Ну и с чего ты взяла, что Яков вор?

— Обожди-обожди, — хитро заулыбалась Дарья, — я нашего князя лет десять знаю! Ежели с кем ласково говорит — не миновать тому беды! Это уж точно!

Марфа нетерпеливо заерзала на скамейке.

— Сейчас-сейчас! — успокоила ее Дарья. — Слушайте дальше. Мне, значит, интересно стало, что ж дальше будет? Как обед случился, я перво-дело барышне отнесла, а сама с ходу под бронную залу. И вот тут-то, — она сделала паузу и оглядела всех с торжеством, — вот тут-то и началось! Только подошла — слышу за дверью: хрясь! хрясь! — кому-то по морде, значит, а потом князь так спокойно-спокойно спрашивает: «Значит, говоришь, Яков, мне одному служишь? А зачем к бобровнику бегал?» А Яков тут таким слабым-слабым голосом и говорит: «Не бегал я к бобровнику и не знаю, про что ты, князь, говоришь!» «А ну-ка, спроси его, Ян», — это, значит, князь снова говорит. И опять пуще прежнего — бац! бац! И на пол кто-то плюх — свалился. «Вставай, скотина! — это, значит, Кожух орет. — Кому служишь?!» И снова — хрясь! хрясь! Во! Поняли?!

Она замолчала и оглядела всех с гордостью.

— Ну не тяни, давай дальше! — нервничал повар.

— А дальше: кто-то по коридору шел. Я, конечно, сразу от двери! А это, оказывается, Осташ был и кузнец с ним. Они зашли, а я покружила-покружила и обратно под бронную залу, а тут князь сам двери открывает, и гляжу: выносют кузнец и Осташ Якова, а побит он — жуть! Места живого не осталось! Князь тут кузнецу и говорит: «Приготовь все внизу как положено! На дыбе он все расскажет!» И поволокли Якова в подземелье! Во какие дела!

— Ишь ты, — задумчиво произнес Кузьма, — кто б мог подумать, такой приятный и обходительный слуга был. И вдруг на тебе — вор!

— А когда все это стряслось? — поинтересовалась Марфа.

— Да вот, считай, дружина выехала часов в шесть, а это, стало быть, за час до того.

— Почитай, уж часа четыре назад, — вздохнул Кузьма, — никак беднягу Якова уж и замучили, наверное...

Марфа содрогнулась и прикрикнула на детей:

— А ну, вон отсюда! Чего уши развесили? Слыхали, что за воровство бывает? Сколько раз вам говорила — не таскайте сладкого! Поймает князь — всем вам ноги переломает, как Якову! Домывайте котлы, и спать — живо!

Поварята неохотно вернулись к прерванному занятию.

Пока шел этот разговор, всеми забытый Савва налил молока в глиняную миску и, взяв котенка, протиснулся в маленькую каморку, примыкавшую к кухне, оставив дверь открытой, потому что окон в каморке не было. Он сидел на своей лавке и задумчиво глядел, как котенок лакает молоко. Наконец котенок отошел от миски и, ласково мурлыкнув, прыгнул хозяину на колени. Савва погладил его, бережно взял на руки и перенес на грязные тряпки в углу. Потом он вышел на кухню, взял топор и, равнодушно пройдя мимо группы, обсуждавшей судьбу несчастного Якова, не торопясь, отправился в подвал. По дороге он прихватил факел и теперь спускался вниз по сырым бесконечным ступеням.

В центре подземелья находился большой каменный мешок — темница, а вокруг нее теснились ледники, склады продовольствия и оружия. Под кухней — в наименее сыром помещении — хранились дрова, заготовленные на зиму. Сейчас их осталось совсем немного, и кухню обычно топили сухостоем прямо из лесу, но для растопки Савва всегда брал охапку поленьев отсюда. Как раз рядом с этим подземным сараем и находилась таинственная комната за кованой железной дверью. В замке шепотом говорили, что появилась эта дверь после того, как побывали здесь пятеро людей с завязанными глазами, которых привозил князь Семен из Вильно в карете без окон.

Длинный узкий коридор освещался факелом, воткнутым в гнездо возле этой двери. Савва даже остановился от изумления, потому что дверь вдруг открылась. Из таинственной комнаты вышли князь Семен и Кожух. Савва низко поклонился и прижался к стене, чтобы можно было разминуться в узком коридоре, но князь с Кожухом остались стоять возле двери.

— Крепкий парень, — устало сказал князь. — Боюсь, из него не удастся ничего вытянуть. Другие после таких пыток выкладывали все, что знали, и даже то, чего не знали...

Кожух покосился на Савву и злобно рявкнул:

— Пошел вон отсюда!

— Оставь его, Ян! Он глух как тетерев и нем как рыба.

Князь вопросительно кивнул Савве головой.

Савва стал кланяться и замычал, показывая на помещение с дровами.

— Ну, иди-иди, дурачок. — Князь впустил Савву, оставив дверь в дровяной склад открытой.

Савва аккуратно воткнул свой факел в гнездо и принялся выбирать сухие поленья.

Кожух недоверчиво наблюдал за ним.

— Это человек проверенный, — успокоил его князь. — Я проследил жизнь горбуна от самой колыбели. Все в порядке, ничего подозрительного. А вот тот, — он кивнул в сторону двери, из которой они вышли, — тот попался сразу. Его во что бы то ни стало надо заставить говорить. Я должен знать, кем он послан. Ты поразил меня известием, что на нас напал Федор. Я был уверен, что с тобой разделались московиты. Если еще окажется, что и слежку за мной устроил брат... — Князь замолчал, и губы его плотно сжались.

— Послушай, Семен, — сказал Кожух, — я могу заставить его говорить, только...

— Только что?

— Только если этот человек больше тебе не нужен. После того, как я это сделаю, он уже ни на что не будет пригоден.

— Он необходим мне лишь для того, чтобы узнать, кто его послал и что замышляют эти люди.

— Хорошо. Ты узнаешь это, — сказал Кожух и закатил рукава, — у меня есть верный способ.

— И что же ты хочешь сделать?

— Мы зажмем его ноги в тиски. Кузнец возьмет крепкую палку и расколотит твоему слуге пятки. Обычно начинают говорить сразу. Но если он и это выдержит — подождем пару часов. Пятки вырастут и округлятся, как небольшие тыквы. Тогда берешь такую тыкву двумя руками и нежно, ласково начинаешь поворачивать из стороны в сторону. Я еще не встречал людей, которые тут же не выкладывали бы все, что тебя интересует.

— Гм... Пожалуй, я до сих пор недооценивал тебя Ян, — с удивленным уважением сказал Вельский.

— Таков удел всех верных слуг, — со вздохом отвечал Ян Кожух Кроткий. — Только вот ведь в чем дело, Семен, после таких разговоров надо будет выносить тело, копать где-то яму... Кто-то может увидеть, донести... Смотри...

Семен улыбнулся.

— Ты меня тоже еще недостаточно знаешь, Ян. Как ты думаешь, для чего привозил я пятерку людей из Вильно, которые, погостив здесь два месяца, уехали, прихватив с собой целую кучу золота, выданного им моими собственными руками?

— Понятия не имею.

— Эти люди, Ян, крупнейшие мастера по сооружению тайников, ловушек и механических приспособлений в строениях наподобие этого замка. Вот эта стена выходит на реку. Когда Яков станет ненужным, я нажму известный мне одному рычаг, и то, что останется от моего бывшего слуги, отправится отсюда прямо на дно Березины с ядром на ногах, чтобы остаться там навсегда.

Савва вышел с охапкой дров и, неуклюже держа перед собой факел, стал подниматься по лестнице. Его шаги глухим эхом отдавались в подземелье.

Горбун принес дрова на кухню и неторопливо сложил у печи. Повара, кухарки, прислуга разошлись — все они жили в левом крыле замка в полуподвальном помещении. Савве тоже предлагали идти туда, но он отказался, постаравшись втолковать, что возле кухни ему удобнее.

Он наколол щепок, выгреб золу, вынес ее в маленький дворик, затем вернулся в свою каморку, и, не раздеваясь, лег на жесткую скамью. Котенок тотчас забрался к нему и, улегшись под боком, мурлыкал, пока не уснул.

Савва лежал неподвижно с закрытыми глазами.

Так прошло два часа.

Около полуночи горбун бесшумно поднялся и, свободно ориентируясь в полной темноте, надел черную грязную одежду, в которой обычно чистил дымоходы.

Он запер свою дверь изнутри на задвижку и в углу своей каморки нащупал маленькую железную дверцу возле самого пола. Открыв ее, Савва протиснулся в отверстие и очутился в узком колодце дымохода. Медленно и осторожно он стал подниматься по железным скобам, вбитым по обе стороны. Далеко вверху виднелось несколько звезд в маленьком квадратном кусочке неба. Савва поднялся почти до самого верха, потом открыл в стене другую железную дверь и долго полз по горизонтальному переходу. Наконец он очутился в таком же колодце, как и раньше, но вверху виднелся кусочек неба уже с другими звездами. Савва начал медленно спускаться, стараясь не задевать стен, чтобы ни один кусочек сажи не упал вниз, туда, где светилось желтое пятно. Савва опустился почти до самого этого пятна, теперь оно было в двух саженях под ним. Он взял доску, зажатую между скобами, и, перекинув ее поперек дымохода, уселся, свесив ноги.

Пятно внизу было кучкой давно сгоревших углей на железной решетке камина.

Камин находился в бронном зале, а желтый свет падал от дымящихся факелов, которыми он освещался. Прошло еще полчаса, пока издали донесся звук шагов.

В зал вошли князь Семен Вельский и Ян Кожух Кроткий.

Семен подошел к столу и тяжело опустился в большое кресло.

— Так, — сказал он тихо и яростно. Потом помолчал и снова повторил: — Так.

Кожух сел напротив и устало вытянул ноги.

Князь долго размышлял, обхватив голову руками. Наконец он принял какое-то решение и резко пересел на скамью рядом с Кожухом.

— Послушай, Ян, мы дружны с тобой десять лет. Ты всегда верно служил мне, а сегодня оказал мне еще одну важную услугу. Если бы тебе не удалось заставить Якова говорить, я даже не представляю, какими тяжелыми могли оказаться для меня последствия! Но теперь ясно: Федор знает или догадывается о моих планах. Он нанес нам подлый удар на Угре. Он подослал сюда Якова. Теперь я понимаю, почему он так долго не давал о себе знать. Он копил силы. Он накопил их. Он знает обо мне слишком много. Он может все погубить. — Семен замолчал и тихо добавил: — Я всегда знал, что Кася не пройдет мне даром!

— Какая Кася? — вяло спросил Ян, рассматривая кончик своего носа.

— Да так, неважно... Воспоминания о милых днях далекого детства... Вот что, Ян, — если не принять решительных мер, мой план может рухнуть, а мой план — это и твоя судьба! Одному тебе я могу довериться, Ян. И сейчас я это сделаю. До сих пор ты выполнял мои поручения там, на далекой Угре, и, возможно, не знаешь всей грандиозности замысла. Мне надоело быть младшим сыном. Я оттеснил Федора от короля, но этого мало. При дворе ценят людей, которые могут хорошо послужить короне. Такие люди добиваются всего — почестей, славы, богатства. И я задумал дело, которое даст нам все это.

— Нам? — кротко спросил Кожух.

— Да, Ян, — нам! Ибо ты будешь подниматься со мной на каждую следующую ступеньку.

— Семен, — жалобно сказал Кожух, — я что-то устал сегодня на твоей службе... И в горле пересохло так, что уши глохнут.

Князь стремительно отошел в темный угол зала и вернулся с маленьким бочонком и двумя кубками.

— О, — оживился Кожух, — теперь я готов слушать и повиноваться. Так что за дело, Семен?

— Дело рискованное, но будущее открывается великое. За три года пребывания в Вильно я только и слышал жалобы и хныканье по поводу того, что московский Иван потихоньку отнимает литовские земли, а король, дескать, ничего не может сделать. И я решил порадовать короля. Представь себе: является князь Семен Вельский и скромно говорит: «Ваше величество, в то время как враги хитростью и коварством отнимают наши земли, верные слуги силой и мужеством возвращают их короне. До сегодняшнего дня вашему величеству принадлежали земли лишь по эту сторону Угры. Отныне рубеж отодвинут на двадцать верст. Вся река Угра протекает в ваших владениях!»

— Но...

— Подожди. Что скажет король?

— Если бы это удалось сделать, полагаю... Пожалуй, ты прав... Король может осыпать нас щедротами... и...

— И мы от них откажемся, Ян!

Кожух осушил очередной кубок и прищурился.

— Откажемся?!. Это уже интересно... Зачем?

— Мы попросим вместо щедрот триста всадников. Всего триста. А теперь допустим, что земли Картымазова и Медведева уже наши. Мы втихомолку ночью перебрасываем через Угру триста человек, полученных от короля. Никто не успеет опомниться, как Медынь, Боровск, Оболенск станут нашими. Витовт дошел до этих мест, и мы докажем, что там испокон веков проходит рубеж. А ведь оттуда до самой Москвы... нет больше укрепленных городов... Понимаешь, Ян?

— Но это война, князь!

— Нет. Никакой войны. Добровольный переход к Литве. Мы позаботимся об этом. Одним словом, Ян, это дело будущего, и пока рано его обсуждать. Я просто открыл перед тобой возможности... И согласись — они сулят многое... Человек, который в минуту общей слабости и растерянности послужит короне подобным образом, добьется потом от этой короны многого...

По мере того, как бочонок пустел, Ян Кожух Кроткий все яснее и яснее понимал план князя...

— Ты великий человек, Семен, — сказал он, благоговейно склонив набок голову. — Я всегда знал, кого держаться в этой жизни...

Князь Семен немедленно воспользовался моментом.

— Но для этого, Ян, нам нужны прежде всего земли Медведева и Картымазова. И нужны немедленно. Надо все завершить в течение ближайших двух недель — до приезда короля в Литву. Люди во главе с Пахомом будут ждать нас у Сапеги. Через три дня мы поскачем туда и постараемся уговорить старика дать нам в помощь еще две сотни. С такой силой мы уж точно захватим весь московский берег Угры. Там только одно хорошо укрепленное место — Преображенский монастырь. Его надо взять быстро и ловко. Надо, чтобы никто не успел выскользнуть оттуда. В Медыни об этом должны узнать, когда уже будет поздно. Пока они сообразят, что к чему, мы с грамотами захваченных нами московитов об их добровольном переходе под литовское подданство уже будем в Вильно. Ну, а если Угра будет в наших руках — король даст нужную тысячу людей — на ее защиту! Таким образом, в ближайшие дни нам предстоит многое сделать. Я восхищен тобой, Ян, — ты понял главное и принял правильное решение, бросив все, но доставив сюда Настасью. Теперь Картымазов в наших руках, а раз Медведев с ним, — мы прижмем обоих. Бартенев меня не беспокоит. Но я перехожу к главному. Паршивый, дохлый заморыш Федор встал на моем пути. Если бы не он, сегодня мы с тобой уже пировали бы в Преображенском монастыре. А в погребах монастырей, говорят, водятся отличные вина... Но Федор помешал нам, и я боюсь, что это только начало... Я всегда знал, что рано или поздно он нанесет мне удар, но не ожидал его сейчас. С этим надо покончить, Ян, слышишь?..

Кожух слегка опьянел.

— Так в чем же дело, Семен? Я готов отправиться обратно хоть завтра. Прикажи Пахому перейти в мое подчинение, и Леваш Копыто будет разбит за одну ночь!

— А наутро явится еще один Копыто и снова нас разобьет! Неизвестно, сколько сил накопил Федор, денег у него уйма! Нет, Ян, выход есть только один.

Семен остановил руку Яна с занесенной чашей.

— Послушай меня как следует... Сейчас ты все поймешь. Дело было так: я заподозрил Якова. Я его пытал. Ты был против. Ты меня удерживал. Ты отказался выполнять мои жестокие распоряжения. И тогда я посадил тебя вместе с Яковом в подземелье. Однажды Якова принесли полумертвого после моей жестокой пытки. Он умер на твоих руках. Он поручил тебе передать Федору, что не сказал мне ни слова. Ты воспользовался дружбой со стражником и бежал. Ты пришел к Федору, пылая негодованием и жаждой мести против меня. Ты точно передашь ему все, что у нас сегодня произошло. Ты расскажешь о моих планах на Угре. Обо всех, слышишь! Ты завоюешь его доверие. Федор пробудет в охотничьем тереме еще два-три дня. Я знаю, он любит охоту. А на охоте, как известно, происходят несчастные случаи... Как с нашим отцом, например! Кабан, медведь, зубр... Не говоря уже о выстреле какого-нибудь бродяги... В лесу их много... Кроме того, пища на охоте тоже бывает скверная... Человек съест кусок несвежего мяса — и, глядишь, умер через день... Всякое бывает. Ты ловкий парень, Ян. Три дня — достаточный срок... И если ты сумеешь это сделать... Все земли по ту сторону Угры будут твоими. А когда мы двинемся дальше — полком будешь командовать ты. А еще позже ты будет заседать в Раде рядом со мной...

Кожух протрезвел.

— Ну, ты понял, Ян? Что же ты молчишь? — грозно спросил князь.

— Я думаю, Семен... Я думаю, — с расстановкой сказал Кожух.

Князь впервые за весь разговор налил себе полный кубок и одним залпом выпил.

Наконец Кожух задумчиво проговорил:

— Это очень серьезное дело, Семен... Федора я не знаю, но он твой брат — и этого достаточно для того, чтобы он не был круглым дураком. Он не даст себя так просто облапошить...

— Пустяки, Ян!

Семен рванулся к стене, нащупал какую-то выпуклость и распахнул дверцу потайного шкафчика. Быстро вытащив оттуда шкатулку, он вынул и протянул Кожуху маленький жемчужный шарик:

— Возьми. Это из Венеции. Растворяется без осадка в любой жидкости. Ни вкуса, ни запаха. Действует через шесть часов. Неужели за три дня у тебя не будет случая уронить крохотный шарик в бокал вина, в миску супа, в ковш простой воды?.. А потом у тебя останется шесть часов, чтобы уйти. Возьми с собой столько людей, сколько тебе будет нужно, оставь недалеко в лесу, чтобы они могли прикрыть тебя, если будет погоня. Дело верное, Ян. Федор не усомнится. Хочешь, я пошлю погоню — она настигнет тебя у самого терема — пусть Федор придет на выручку?! Пожертвуем парой людей, но ты сделаешь свое дело. Ты ведь понял — мой успех — твой успех! Ты слышал — Федор близко сошелся с Михаилом и Иваном, они приезжают к нему охотиться. Это неспроста. Он начал какую-то игру против нас. Он уже расстроил наши планы... Если он не умрет — дальше будет все хуже. Поверь, я знаю его ослиное упрямство...

— Ты говоришь, Семен, — задумчиво произнес Кожух, кротко улыбаясь, — полк... земля на Угре...

Рада... Все это, конечно, хорошо... Но раз уж мы с тобой говорим прямо, Семен, давай будем идти до конца. Ты ведь не рассердишься, если я выскажу свои мысли. До сих пор я знал, что мой военный опыт и способности всегда будут тебе нужны. Это позволяло мне надеяться, что и позже ты не откажешься от меня. Когда же случится то, о чем ты сейчас говоришь, Семен, я уже не буду чувствовать себя так спокойно, как до сих пор. Если Федор умрет, тайну его смерти будут знать два человека — ты и я. Мне часто приходилось слышать, что люди сильно мучаются, когда знают, что подобными тайнами владеет еще кто-нибудь кроме них. И они делают все, чтобы остаться единственными их хранителями... Наверно, это как-то успокаивает их совесть... Так вот, Семен, я не уверен, что через некоторое время и со мной не случится какого-нибудь несчастья... Мало ли что... Я ведь тоже могу съесть кусок несвежего мяса...

Семен грозно нахмурился.

— Неужели ты думаешь, что я могу...

— А почему бы нет, Семен? Почему — нет? Ведь мешает тебе Федор, и ты — можешь. А если тебе будет мешать какой-то там Кожух, который слишком много знает о семейных делах рода Вельских... Почему же — нет, Семен?

Князь медленно прошелся и сел в свое кресло.

— Чего ты хочешь, Ян?

— Я не отказываюсь, нет — я готов выполнить твое поручение, но хочу затем быть рядом с тобой всю жизнь... Я уже говорил, что верю в тебя... Но было б неплохо, так, знаешь, для очистки совести, получить гарантию, что со мной ничего плохого не случится по твоей вине. Например, я хотел бы хранить маленький клочок бумажки с твоей княжеской печатью и подписью «своею рукою». Всего несколько слов. Так, мол, и так — все, что совершил в охотничьем тереме Ян Кожух Кроткий, а именно — то-то и то-то — сделано по моему княжескому повелению. И все. Вот тогда, Семен, мы оба будем спокойны. Бумажка будет храниться в надежном месте у надежного человека. Сам понимаешь — не в моих интересах вытаскивать ее на солнышко. Как ты правильно заметил, твой успех — мой успех!

Князь пристально взглянул на Кожуха и настороженно спросил:

— Ты хочешь, чтобы я сейчас дал тебе такую бумагу?..

— Нет, что ты, Семен! Зачем — сейчас? Я человек честный. Сперва дело — потом кабала... Я возьму четырех человек из пяти, что вернулись вместе со мной с Угры — это мои проверенные ребята. Однако Бориску оставлю тебе. Зачем — скажу позже. Когда к тебе приедет мой человек с грустным известием о смерти твоего дорогого любимого брата, ты и вручишь ему эту бумагу. И после того как она будет в моих руках, я снова явлюсь пред твои ясны очи и снова буду в твоем полном распоряжении...

Семен несколько секунд думал. Потом рассмеялся.

— Молодец, Ян! Что бы я без тебя делал?!

— Не знаю, князь, — кротко ответил Кожух.

— Ладно, — решительно ответил Вельский и встал. — Через час выезжаешь.

— Так быстро?

— А зачем откладывать?

— Я готов. — Кожух встал и потянулся. — Тогда вот что: завтра к вечеру должна появиться еще одна моя карета. Если на нее не нападут по дороге, с ней приедут четверо моих людей. Командует ими Павел — высокий такой в синем кафтане — прими его хорошо. Это стоящий и верный человек. Мальчишку Иванца, которого он привезет, посади под стражу, его надо проверить. Жди появления тройки храбрецов с Угры. Чтобы они не обошли тебя какой-нибудь хитростью, я оставляю Бориску. Он знает всех троих в лицо. У Бориски жена и дети в Горвале — отпускай его на ночь домой... Рано или поздно эта тройка пронюхает, что ты здесь, и явится в гости. Вот тут тебе Бориска и пригодится. Достаточно людей осталось в замке после отъезда Пахома?

— Две дюжины дружинников да двадцать человек прислуги.

— Мало.

— Ты что, спятил? Полсотни человек за каменными стенами замка!

— Когда появятся Бартенев, Медведев и Картымазов, ты увидишь, что полсотни — это совсем не так много, как кажется.

Семен рассмеялся.

— Я, честно говоря, сам бы очень хотел, чтобы они появились, Ян. Я закину на них удочку, а приманкой будет Настасья... Я заманю их в замок. И здесь они напишут все, чего не хотели писать дома...

— Ну, смотри, будь осторожен!

— Не тревожься, Ян! Главная задача — твоя. Необходимо избавиться от Федора, как ни тяжело думать в таких выражениях о родном брате.

— А ты и не думай, Семен. Об этом подумаю я, — ответил Кожух и направился к двери.

Семен пошел его проводить.

Когда зал опустел, Савва тихонько встал со своей скамеечки, осторожно заткнул доску за скобы и стал подниматься вверх. Он поднимался долго и медленно, пока наконец не добрался до самого конца длинного дымохода. Здесь он тихонько высунул голову из трубы.

Выше него теперь были только четыре тонких, как иглы, стрельчатых шпиля башенок замка, украшенных вертящимися флюгерами-петушками, и черное небо, все усеянное звездами. А внизу под ним лежал как на ладони детинец замка и его окрестности.

Стараясь не шуметь, часовые опускали мост. Пятеро всадников казались Савве сверху игрушечными фигурками. И совсем уж маленьким и ничтожным выглядел сверху князь Семен. Он стоял во дворе, задумчиво опустив голову.

Савва неторопливо направился обратно по знакомому лабиринту. Очутившись в своей каморке, он быстро переоделся и выскользнул на кухню. Сквозь узкие длинные окна сюда падал лунный свет, и после глухой темноты его жилища кухня казалась светлой как в ясный день. Савва порылся в мусорном ведре и добыл оттуда несколько гусиных перьев. Потом взял заранее приготовленную лучинку и, запершись у себя, зажег ее. Миска с кошачьим молоком стояла под лавкой. Савва достал ее оттуда и поставил перед собой на стол. Раскрыв толстую потрепанную Библию, он полистал ее и вырвал оттуда страницу.

Немного подумав, Савва обмакнул гусиное перо в молоко и начал быстро и легко писать между строк библейского текста...

Глава шестая. Маричка, жена Никифора.

Деревня Горваль занимала исключительное положение среди окрестных селений.

Причиной тому были три обстоятельства. Во-первых, она стояла на личной земле короля, и жители ее подчинялись только своему наместнику — прямому представителю королевской власти. Во-вторых, никто из жителей деревни не пахал землю, не сеял хлеб и, стало быть, не платил посошной дани. И, в-третьих, все жители Горваля были освобождены от воинской повинности.

Эти необычные привилегии объяснялись тем, что деревня Горваль стала центром бобровой добычи в литовском княжестве. Целые бобровые города тянулись на много верст вдоль заводей и болот, окружающих Березину. Испокон веков промыслом жителей Горваля было боброловство, и это привело к тому, что Горваль взял в свои руки первенство в этом прибыльном и почетном деле. Из тридцати трех дворов Горваля двадцать девять принадлежали знаменитым охотникам, чья слава не имела себе равных, остальные четыре двора держали королевский наместник, священник, кузнец и торговец.

Разумеется, и в других окрестных деревнях жили боброловы, но все они везли свою добычу в Горваль и сдавали Никифору Любичу, королевскому бобровнику, который сам вел дела, сам расплачивался с охотниками и каждый сезон снаряжал большой караван, который под солидной охраной вез в королевскую казну десятки тысяч бобровых шкур самого высокого качества.

Королевский бобровник, он же — королевский наместник — пользовался в Горвале неограниченным могуществом. От него зависела оценка и оплата работы, он был судьей во всех спорах, главным вершителем закона и правосудия. Ум, образование, чувство справедливости и житейская мудрость Никифора снискали любовь и уважение всех простых жителей округи, которые почитали его гораздо больше, чем окрестных князей и знатных вельмож.

Горвальские охотники на бобров были непревзойденными мастерами своего дела. Они свято хранили тайны мастерства, передавая их от отца к сыну, как богатство. Их дети с пяти лет начинали учиться искусству добычи и разделки ценных шкур, и горвальские боброловы, которых вместе с детьми и подростками насчитывалось около шестидесяти человек, сдавали Любичу в конце сезона больше шкурок, чем две сотни разрозненных охотников соседних деревень. Жить в Горвале считалось особым почетом, и многие мечтали о такой чести, но коренные жители очень редко принимали в свою деревню новичков. Своих дочерей они выдавали замуж только за односельчан, а сыновья женились только на горвальских девушках. Так образовалось своеобразное бобровое братство, связанное многими тесными узами, а королем этого братства был Никифор Любич.

Горвальские боброловы жили в достатке и гордились своим ремеслом, а измену ему считали преступлением. Однако — в семье не без урода, и был в деревне человек, сын которого не стал боброловом. Бориска слыл позором семьи и всей деревни. В юности он подавал большие надежды, но, женившись, вдруг затосковал и потянуло его на ратные подвиги. Разумеется, отец, братья, жена и друзья не одобрили его стремлений. Бориска никого не желал слушать и однажды ночью тайно бежал. Как раз в это время в замке Горваль появился князь Семен, и Бориска поступил на службу в его дружину.

Когда он появился дома в роскошном кафтане, постриженный и вооруженный, отец проклял его, жена не пустила на порог, братья жестоко побили, а соседи перестали здороваться и отворачивались при встрече на улице. Бориска вернулся в замок и больше не показывался в деревне. Говорили, что по слезной просьбе князь отправил его куда-то далеко на Угру, и вскоре вести о нем перестали доходить до родного Горваля. Во время его отсутствия жена родила сына, а он долго не знал об этом. Чудом уцелев во время налета Леваша Копыто и вернувшись с Кожухом в Горваль, Бориска узнал, что стал отцом. Он хорошо служил Кожуху, и Ян добился милости князя — разрешения Бориске уходить на ночь в деревню. Днем Бориска должен был являться в замок, чтобы помочь князю опознать врагов, которые могут появиться в окрестностях.

К этому времени Бориске уже давно стали безразличны как друзья, так и враги князя. Он был готов согласиться на любые условия, чтобы только иметь возможность взглянуть на своего ребенка. Он надеялся, что время сотрет прошлые обиды, он ждал, что жена встретит его радостными объятиями, он думал, что отец и братья простят ему старый грех.

И когда ночью, после отъезда Кожуха, Бориска получил наконец разрешение уйти в деревню, он не мог опомниться от волнения и радости. Почти бегом пробежал он путь, так хорошо знакомый ему с детства, — сначала узкая лесная тропинка, потом мостик через ручей, за ним — поворот, двести шагов по просекам, снова поворот и наконец деревня. Она уже спит. Только иногда лают где-то собаки да ухает в лесу филин. А вот и дом, тот самый дом, который он построил с братьями, вот знакомый плетень. Прыжок, и к нему бросилась собака. Она узнала его. Радостно повизгивает и лижет руки.

«Хороший знак!» — думает Бориска. Он стучит в дверь, слышит тихие шаги, и знакомый голос спрашивает испуганно и тревожно: «Кто там?»

— Это я, Стеша, — в горячем шепоте прижимаются губы к щели, — это я — Бориска, открывай скорее!

За дверью наступает тишина.

Еще жарче шепчет Бориска:

— Стеша, милая, я это, я — Бориска, муж твой!

И тогда слышит голос Стеши, голос чужой, изменившийся:

— Мой муж умер. Уходи!

Он застывает неподвижно и прислушивается к шагам внутри. Они нетвердые, они нерешительные, но Стеша уходит и больше не возвращается. Бориска стучит в дверь все громче и громче, потом в окно и снова в дверь, но никто не отзывается. На шум из соседнего дома кто-то выходит, и Бориска прячется. Потом направляется к дому отца. Там все повторяется, и старческий голос хрипло и сурово говорит ему:

— У меня нет сына с таким именем. Уходи.

Тогда он бежит к старшему брату, который живет в другом конце деревни. Брат открывает дверь, смотрит на него и говорит:

— Я не знаю тебя. Уходи.

Так берегут боброловы Горваля честь рода и не прощают измены делу своих предков.

Медленно бредет Бориска обратно к замку, опустив плечи.

И вдруг кто-то тихо окликает его по имени.

Он поднимает голову и видит Никифора Любича.

Никифор стоит у ворот своего дома, самого богатого и красивого в Горвале. Полоска света из окна падает на лицо Никифора. Королевский бобровник стоит, прислонившись к столбу, скрестив на груди руки, и жует свою вечную травинку. Такая у него привычка. Так стоял он каждый вечер, с тех пор, как помнит его Бориска, так стоял он, когда Бориска, подобно вору, бежал из деревни, так стоит он и сейчас.

Ничего не меняется в деревне Горваль.

Бориска не решается подойти, потому что боится презрения, и не решается уйти, потому что боится одиночества.

Никифор раскрывает свою резную калитку и говорит тихо:

— Входи.

Бориска слышит в его голосе сострадание и идет за ним. Они очень медленно проходят через большой двор, медленно, потому что ноги у Никифора не могут идти быстро, они поднимаются на веранду, увитую диким плющом и виноградом. Навстречу им, глухо ворча, поднимается огромная овчарка, но Никифор треплет ее по загривку и, склонившись на негнущихся, широко расставленных ногах, шепчет ей какие-то неясные слова. Овчарка покорно уступает дорогу и уходит к воротам.

Они садятся на большую, отделанную тонкой резьбой скамью, устланную мягкими бобровыми шкурами, и молчат.

Никифор жует травинку и задумчиво смотрит на луну, Бориска сидит, склонившись, и, обхватив голову руками, плачет. Наконец Никифор замечает, что от его травинки ничего не осталось, а Бориска успокоился. Тогда он вынимает из особого кувшинчика, наполненного длинными сухими травинками, новую, точно такую же и тихо спрашивает:

— Что же дальше, Бориска?

Бориска думает, потом пожимает плечами и еще ниже опускает голову.

— Видел я твоего сына, — говорит Никифор, и снова в уголке его рта травинка. — Хороший парень. Здоровый, бодрый. Очень на тебя похож.

Бориска еще сильнее сжимает голову руками и тихо стонет.

Никифор продолжает раздумчиво и добродушно:

— Все его любят. Бабка от него не отходит, и дед часто дремлет у колыбели. Иногда песни поет. Иногда слеза у него навернется, вот как у тебя сейчас... Стар он стал. Но держится. Любит Стешу как родную дочь. И твои братья часто приходят, за хозяйством присматривают, если мужская рука требуется, за домом следят. Каждый сезон лишнюю бобровую долю вносят — сто пятьдесят восемь шкурок. Ровно столько ты сдал в последний раз, перед тем как уйти. Говорят мне всегда: «Ты, Никифор, запиши это за Бориской, вроде он с нами тоже охотится...» Нет! Это они не тебя имеют в виду, — ответил на изумленный взгляд Никифор, — малыша твоего Бориской зовут.

И опять молчит Никифор, и травинку пожевывает, и все смотрит на луну, смотрит, будто пытается разгадать, что означают узоры на ее поверхности. А потом заканчивает:

— Братишка твой младший совсем подрос. Часто к Стеше приходит. Говорят, больше всех малыша балует... А недавно отец Анисим сказывал, что если ты к лету не явишься, он может Стеше и развод дать — вроде как вдове... Вот такие тут дела без тебя.

Бориска поднимает голову.

— Я хочу вернуться, — горячим шепотом говорит он.

Никифор едва слышно вздыхает.

— Трудно, Бориска. Не простят тебе отступничества.

Бориска обеими руками сжимает руку Никифора и просит горячо:

— Помоги, дядя Никифор, прошу тебя, помоги! Ты же с детства меня знаешь... Тебя в Горвале все слушают и уважают... Если ты захочешь — сможешь! Кроме тебя никого у меня не осталось. Сдуру ведь ушел я! По неопытности, по малолетству... Насмотрелся всего вдоволь. И зла, и крови, и смерти… Покоя хочу, хочу иметь сына, жену, отца, братьев хочу обнять... Я не разучился охотиться, я все помню!.. Хочешь, я тебе прямо тут, сейчас, покажу, как зверя брать...

— Так ведь не в этом дело, Бориска, сам понимаешь, — остановил его Никифор, и Бориска осекся, и руки опустил, и снова сел.

Да и что тут скажешь? Действительно, сам он знал, что не в этом дело. Слишком поздно понял, что закрыт ему путь домой навсегда...

Бориска встал и, сгорбленный, поплелся к ступеням.

— Я попробую, — сказал ему вслед Никифор. — Приходи завтра вечером. Я подумаю, что можно для тебя сделать…

Бориска молча повернулся и упал на колени.

— Встань, ты ведь знаешь, я не могу согнуться, чтобы поднять тебя... А благодарить меня пока не за что. Никто не помнит такого случая в нашей деревне испокон веков. Но я попытаюсь. Приходи.

Бориска поплелся в замок, а Никифор снова стоял у ворот на негнущихся ногах и задумчиво жевал травинку. Он стоял так каждый вечер, провожая прожитый день, и каждое утро встречал он так же восход солнца. Вся деревня знала, что это означает, и хорошо помнила, с каких пор это началось...

Никифор вставал перед восходом и, пока слуги готовили завтрак, шел к своим ручным бобрам. Бобры жили в небольшом озере в лесу за домом. Дом Никифора стоял на самой опушке леса, особняком от других домов деревни. Никифор медленно ковылял к пруду, и бобры выходили ему навстречу. Он гладил их, беседовал с ними, кормил разными бобровыми лакомствами, наблюдал за играми бобрят, а потом возвращался к воротам и встречал солнце...

Напротив дома, через дорогу тоже стоял глухой лес, а в нем до самого горизонта была вырублена ровная, как стрела, просека. В самом ее конце, точно в центре, появлялось ежедневно солнце. Восход длился десять минут, и все это время Никифор неотрывно смотрел, как медленно вырастает в конце просеки багровый купол. В самые безоблачные дни восход в этих болотистых местах никогда не бывает слепящим, пока солнце не поднимется выше лесных верхушек. Вот тогда на него уже нельзя смотреть... В пасмурные дни Никифор тоже встречал невидимое солнце, но сегодняшний день был ясным.

Когда нижний край диска оторвался от земли, Никифор вернулся во двор. Он направился к большой русской печи, в стороне от дома под навесом, и сказал старой женщине, которая возилась подле нее:

— Ты не забыла, Федора, что у моих деток сегодня день рождения? Приготовь нам праздничный завтрак да имей в виду, что приедет еще Трофим с Черного озера.

Никифор поднялся на веранду и кликнул собаку. Что-то ласково пошептав ей на ухо, он вынул из шкатулки, стоявшей на маленьком столике, черную тряпку и дал понюхать овчарке. Овчарка лизнула ему руку и деловито побежала с веранды. Сквозь рассвет в диком винограде Никифор видел, как собака, встав на задние лапы, открыла калитку и скрылась на улице. Никифор улыбнулся, перевернул песочные часы, стоящие рядом со шкатулкой, и сунул в рот новую травинку...

Овчарка свернула с дороги и большими прыжками помчалась через лес. Спустя пять минут она достигла окрестностей замка и застыла в кустах, внимательно принюхиваясь. Убедившись, что людей поблизости нет, собака бесшумно подкралась к большой яме, наполовину засыпанной золой. Вытягивая морду и поводя носом, она сделала несколько кругов и остановилась у трухлявого пня на краю ямы. Несколько раз ковырнув лапой, собака отбросила мох и, сунув морду в какую-то щель, вытащила скомканный бумажный шарик. Осторожно взяв этот шарик в зубы, собака выпрямилась, внимательно осмотрелась и, уверившись, что никакая опасность ей не грозит, деловито направилась в обратную дорогу. Длинными упругими скачками она пронеслась через лес, проскользнула в калитку и, взбежав на веранду, улеглась у ног хозяина, радостно виляя хвостом.

— Молодец, Князь! — потрепал собаку по загривку Никифор и взглянул на песочные часы. — Сегодня уже быстрее...

Он вынул из зубов пса грязный бумажный комок, достал из глиняного кувшина кусок засахаренного меда и дал Князю. Пес, подбросив несколько раз кусок в зубах, проглотил его и благодарно застучал хвостом по полу.

Никифор зажег свечу и, аккуратно развернув скомканную страницу, вырванную из Библии, стал нагревать ее над пламенем.

Когда коричневые слова невидимой молочной надписи полностью проявились между строк библейского текста, Никифор прочел сообщение несколько раз, потом сжег страницу, тщательно растерев пепел, и, откинувшись на бобровый мех, покрывающий спинку скамьи, глубоко задумался, меланхолично пожевывая травинку...

— Мои дорогие дети! — сказал Никифор, и голос его дрогнул от волнения. — Минута, которую вы так давно ждете, — наступила! Ровно шестнадцать лет назад, в такой же ясный солнечный день вы появились в этом мире. Сначала ты — Марья, а через полчаса — Иван. Сегодня вы становитесь взрослыми и начинаете самостоятельную жизнь. В последнее время вы задавали мне много вопросов, и я обещал, что отвечу на них в тот день, когда ваш разум станет достаточно ясным, чтобы понять сложность мира, а сердца ваши станут достаточно чуткими, чтобы ощутить хрупкость человеческой жизни... Сегодня этот день наступил, и пришла пора ответить. Я расскажу вам о своей жизни. Отныне у меня нет от вас никаких тайн, и, быть может, многое из того, что вы сейчас услышите, покажется вам удивительным и необычным. Но это и будет ответ на все ваши вопросы.

Никифор замолчал, собираясь с мыслями.

Луч полуденного солнца, заглянув в распахнутое окно горницы, искрился на блестящем мехе шкур черного бобра, устилающих пол.

Напротив Никифора сидели рядышком его уже взрослые дети.

Марья, напряженно выпрямившись, смотрела на отца широко раскрытыми глазами, горевшими любопытством и нетерпением. Лицо у нее было смуглое, загорелое, фигурка крепкая и ловкая, а сама она походила на мальчишку-забияку.

Иван был бледен и худощав, но тело его не выглядело слабым. Чуть сомкнутые глаза, внимательные и пытливые, выдавали главное отличие характеров брата и сестры. Весь облик Марьи открывал человека решительного действия, весь облик Ивана скрывал человека мысли.

Никифор начал рассказывать, негромко и неторопливо, как будто разговаривал сам с собой:

— Мой отец и ваш дед, Станислав Любич, был бедным православным священником в Минске. Он имел троих сыновей, и я был младшим из них. Быть может, потому, что отец уделял больше внимания старшим сыновьям, а я был предоставлен сам себе и улице, мой нрав сильно отличался от нрава братьев. Отец хотел, чтобы все мы пошли по его стопам, но желание это осуществилось только на две трети. Пока мои братья корпели над Законом Божьим, я с отрядом ребятишек нападал на окрестные сады и огороды. Моей усидчивости кое-как хватило, чтобы научиться читать и писать, но удовольствия в науках я не находил никакого. Meня гораздо больше привлекали опасные приключения... Я мечтал о битвах и сражениях...

Я таскал из отцовского погреба вино и носил его старому воину, который обучал меня за это фехтованию. Я угонял лошадей у соседей и целыми сутками носился по окрестным полям и лесам.

Братья любили меня и всячески старались скрывать от отца мои грехи. Иногда казалось, что они не прочь последовать моему примеру, но мне не удалось увлечь их за собой. Еще более странным было отношение отца к моему поведению. Часто он впадал в ярость, узнав о моей очередной выходке, но вдруг неожиданно менял гнев на милость, а глаза его вдруг зажигались странным огнем, он загадочно улыбался, гладил меня по голове и долго не ложился спать, сидя за столом в глубокой задумчивости, с той же улыбкой на устах. Лишь много лет спустя я узнал, в чем тут было дело. Оказалось, что отец мой сам провел бурную молодость. Он был отчаянным забиякой, много воевал и дрался сотни раз. Но однажды с ним случилось какое-то страшное несчастье. Оно так потрясло его, что он хотел покончить с собой, но благодаря случайности остался жив. Что это было за несчастье, я так и не знаю... Умирающего отца спасли монахи, и он изменился до неузнаваемости. Спустя несколько лет он стал священником.

Он женился на тихой, доброй женщине и до конца дней своих прожил мирно и спокойно, изучая богословие и размышляя о превратностях судьбы. Я думаю, что в его душе постоянно боролись два начала: одно — мятежное и бурное, второе — мыслящее и познающее. И так эти два начала отразились в его детях: братья мои унаследовали второе, на мою долю досталось первое.

Отец понял меня и не стал перекраивать.

В пятнадцать лет я убежал из дому.

Для меня началась жизнь, полная необыкновенных и увлекательных приключений. За семь лет этой жизни я испытал все, что может испытать человек. Я плавал на купеческих кораблях по дальним морям и был в плену у морских разбойников. Я повидал много далеких земель и легко обнажал свой меч по поводу и без повода. Наконец в тридцать два года я вернулся на родину и привез семнадцатилетнюю женщину, которая стала вашей матерью. Это произошло в 1459 году — я по-прежнему оставался нищим бродягой, незнатного, хотя и дворянского рода, а ваша мать была волошанка — дочь одного из бедных, но гордых волошских князей. Судьба занесла меня в Валахию по пути на родину. Я находился в гостях у вашего деда — отца вашей матери, когда внезапно налетели турки. Князь и его воины защищались мужественно, но пали все до единого. Я дрался со всеми и упал без памяти, получив девятую рану. Дочь князя укрыла меня в пещере и выходила... Так Маричка спасла мою жизнь в первый раз.

Вернувшись вместе с ней на родину, я узнал, что отец и мать мои умерли, а оба брата в Вильно. Старший брат повенчал нас, а младший помог поступить на королевскую службу.

В то время славный воин и полководец, сандомирский подкоморный, Петр Дунин собирал войско для решительного похода на крестоносцев. И, конечно, я не мог устоять перед соблазном.

Я был опытным воином, прошедшим хорошую школу, и Петр сразу заметил это. Он дал под мою команду сотню людей — это было в начале кампании, а к середине 1462 года я стал уже полковником.

Мы подружились с Петром. Он ценил мои способности и часто советовался со мной. Я принимал деятельное участие в разработке плана наших действий. Мы поставили перед собой смелую задачу — покончить с крестоносцами.

17 сентября 1462 года около Жарновецкого озера, под Светином, состоялось решающее сражение. Вы знаете, что мы выиграли эту битву и вышли к морю. Но мне не суждено было увидеть победу...

Тяжелый топор крестоносца вонзился в мою поясницу, и я упал с лошади, не чувствуя нижней половины тела. Это был удар сзади, но — ничего не поделаешь, — война есть война, и в бою нет места для любезностей.

Наверно, я так и умер бы, заваленный трупами, на поле битвы, если бы не велел Петр Дунин отыскать мое тело, чтобы похоронить с почестями, потому что мои воины видели, как я упал после страшного удара, и никто уже не рассчитывал увидеть меня живым... Меня нашли, и я с почетом был отравлен в Вильно.

Однако отныне я оказался обреченным всю жизнь оставаться калекой — позвоночник был серьезно поврежден. Лучшие врачи лечили меня, но ничего не могли сделать. Я выздоровел, а мои ноги остались неподвижными.

Но перед тем самым роковым сражением я к счастью успел побывать дома, и вот в 1463 году, Маричка родила мне вас — двух близнецов. Эта огромная радость омрачалась моим жутким положением. Я — человек, который не мог и минуты просидеть спокойно, я, который считал высшей радостью стоять в боевой позиции, крепко упершись ногами в землю, я, который не мог себе представить дня без бешеной скачки, стоя в стременах — я оказался безногим, неподвижным калекой. Отчаянию моему не было границ, никакие лекарства не помогали, и наконец доктора от меня отказались. Тогда я почувствовал, что не могу жить на этом тете. Нет, нет, не подумайте, что у меня появилась мысль наложить на себя руки — ведь у меня уже были вы... Просто я стал чахнуть, слабеть, и вскоре все начали понимать, что долго я не протяну.

И тогда Маричка спасла меня вторично.

Я не имел понятия, где и как отыскала она нового целителя. Он был еще молод, но уже очень известен, а звали его Корнелиус Моркус. Этот необычный лекарь приходил ко мне только по ночам, целый месяц растирал и смазывал мое бесчувственное тело какими-то пахучими мазями, но больше всего времени он тратил на беседы со мной... Постепенно и незаметно в процессе этих долгих тихих разговоров он убедил меня, что я здоров и что ноги мои скоро начнут двигаться. Я не верил, но надежда шевельнулась во мне, а настойчивость странного лекаря была так велика, что вскоре, незаметно для самого себя, я стал думать, что и в самом деле непременно выздоровею. И вдруг однажды ночью я почувствовал, как болят мои ноги. Я кричал от боли и радости, а лекарь по-прежнему приходил и вел со мной ночные беседы.

Наконец настал день, когда я смог встать с постели, а спустя два месяца начал ходить. Тогда лекарь пришел в последний раз и сказал, что я здоров и остальное теперь будет зависеть от меня самого. Сначала я должен постепенно учиться ходить, потом могу садиться на коня, потом начать занятия фехтованием, и через год-два я забуду о своей ране.

Я был настолько занят собой и своей болезнью, что перестал замечать все вокруг. Сначала мы жили безбедно, потому что Петр позаботился о моей пенсии, но через год все обо мне забыли, пенсию стали платить нерегулярно и наконец сказали, что в королевской казне для меня нет больше денег. Я обратил внимание на то, что братья сильно охладели ко мне и больше не приходили в гости, а когда я заходил навестить их, то почему-то никогда не заставал дома. Они стали известными людьми. Один из них был настоятелем большого православного монастыря в Вильно, второй, еще в юности принявший латинскую веру, ждал посвящения в епископы. Несмотря на разные вероисповедания, братья тайно держались вместе, хотя на людях ругали друг друга за отступничество. Я часто посмеивался над их разными верами, потому что сам к церкви относился совершенно безразлично. Мы с Маричкой обращались к ней только в торжественных случаях, когда это было необходимо. Я помню лишь два таких случая — наша свадьба и ваши крестины. Так вот, я заметил, что братья меня сторонятся, и объяснил это для себя тем, что из блестящего воина я превратился в никому не нужного калеку. Я перестал их навещать и решил, что у нас хватит сил выбраться из беды самим. У Марички появились новые знакомые. Раз в неделю к ней приходила хорошо одетая женщина, которая никогда не засиживалась дольше пяти минут. Маричка объяснила мне, что стала заниматься рукоделием и это ее заказчица. Деньги, которые Маричка зарабатывала своим трудом, были достаточными, чтобы прокормить нас всех.

Я стал бродить по городу, чтобы как можно больше упражнять ноги, стремясь поскорее сесть в седло. Однажды на улице ко мне подошел церковный служка и сказал, что братья ждут меня, чтобы поговорить о важном деле. Я тотчас отправился к ним и застал обоих вместе, хмурыми и неприветливыми. Они не спросили ни о моем здоровье, ни о моих делах, только мрачно переглянулись, и старший сказал:

«Знаешь ли ты, чем занимается твоя жена?»

Наверно, я побледнел, потому что он продолжал уже не так сурово: «Я вижу, ты изменился в лице, и не буду терзать тебя. Скажу лишь о том, что нам известно и чего мы хотим».

Я сел, потому что ноги мои еще не окрепли, и собрал всю свою волю, чтобы выслушать их спокойно. Старший продолжал: «Ты никогда не интересовался делами церкви, которой мы оба посвятили свою жизнь, и потому попал в нехорошее положение. Тебе, наверно, неизвестно, что у нас появилась новая ересь. Мы мало знаем о ней, потому что еретики строго сохраняют свои тайны, однако рано или поздно все они найдут свой конец на кострах, а имена их, так же как имена их близких родственников, будут преданы вечному проклятию. Нам стало достоверно известно, что твоя жена Марья стала тайно исповедовать новую веру. Если бы не мы, уже сегодня она была бы схвачена и пытана. Но ты наш брат, и у тебя двое маленьких детей. Мы на один день отвели карающий меч, занесенный над вашей головой. Ты должен немедля поговорить с женой, и если утром она не явится в церковь Петра и Павла, где мы ее будем ждать, не отречется от ереси, не покается чистосердечно в грехах и не расскажет все, что она знает о тайнах новой секты, — она будет схвачена и подвергнута пытке как ведьма и еретичка! Теперь иди и сделай так, чтобы твоя жена явилась завтра утром и все нам рассказала — иначе нет у тебя больше братьев, мы отречемся от тебя!»

В ответ на эти слова я улыбнулся и ответил: «Полно, братья! По-моему, вы знаете меня с детства и не раз могли убедится, что испугать меня трудно. Я иду навстречу любой опасности, потому что во мне живет молодость нашего отца, а в вас — его старость! Марья — честная христианка, — но даже если она пожелала перейти в другую веру, которая пришлась ей по душе, я не вижу в этом никакого греха и не буду убеждать ее отступиться. Разве каждый из вас не выбрал себе иную веру, и разве я когда-нибудь вмешивался в ваши дела? Точно так же я не буду вмешиваться в духовные дела моей жены, а если кто-то посмеет ее тронуть — вы знаете, что я неплохо владею мечом. Поэтому я, в свою очередь, советую вам оставить нас в покое и заниматься своими делами».

Я встал и направился к двери, а ноги мои шли легко и свободно. Братья смотрели мне вслед, и я чувствовал на своей спине их тяжелые взгляды.

«Одумайся, Никифор, — сказал старший, — мы даем тебе время до завтрашнего полудня».

Я рассмеялся и вышел.

Я сразу поспешил домой и тут же рассказал обо всем Маричке. Она выслушала меня, и ни одной кровинки не стало в ее лице. А когда я сказал ей о своем ответе братьям, она поцеловала меня, и слезы брызнули из ее прекрасных глаз. «Я знала, что ты не отречешься от меня, милый, — сказала она, — я знала, что нет такой силы, которая нас разлучит. Скажи мне, ты любишь меня, как прежде? Ты веришь мне, как раньше?» Я успокоил ее, как умел, и сказал, что не дам в обиду никому на свете и что пусть она по-прежнему поступает так, как считает нужным. «Милый, — сказала она, — не спрашивай меня сейчас ни о чем. Придет время, и я сама тебе все расскажу. А пока доверься мне без сомнений и знай, что нет для меня на свете ничего дороже тебя и наших малюток!»

Я любил ее и без рассуждений согласился сделать все, как она скажет. Маричка быстро оделась и ушла, велев мне приготовить все необходимое для дальней дороги. Я воин, и долго собираться не в моих правилах. Я укутал вас обоих в медвежьи шкуры и был готов раньше, чем Маричка вернулась. Она приехала в карете, которую сопровождали двое молчаливых всадников, закутанных в черные плащи. Тут Маричка вспомнила, что ей нужно сказать несколько слов молочнику, и побежала через дорогу. Я был вооружен, но сидел в карете, и мне было стыдно, что я не могу ехать верхом, а какие-то незнакомые люди должны защищать меня. Маричка вернулась, и мы помчались, но не успели выехать за городские ворота, как за нами помчалась погоня. Их было человек пять, и будь я способен сидеть в седле, мы втроем — я и мои молчаливые спутники — легко бы отбились. Но я не мог ехать верхом, а карета была тяжела, и скоро стало ясно, что нас догонят. Тогда один из всадников наклонился к окошку кареты и сказал Маричке: «Мы задержим их, а вы поезжайте до установленного места, там смените лошадей и получите новые указания». Он сказал несколько слов кучеру, и мы помчались еще быстрее, а всадники, развернувшись, поехали навстречу погоне. И вдруг наша карета, дрогнув, остановилась. Я выскочил и увидел, что мы стоим на мостике, из которого были вынуты два бревна. Передние колеса кареты проскочили, а задние провалились. Я слышал позади крики и звон оружия — это наши спутники старались не подпустить к нам преследователей. Я видел, как дрогнули губы Марички, и как прижала она вас к себе, и я видел ваши глазенки: вы не плакали, вы лежали тихо, как будто понимали, что происходит что-то очень важное.

Я бросился к кучеру, который пытался подтолкнуть карету сзади.

«Погоняй!» — крикнул я ему и встал на его место.

Он вскочил на козлы и начал нещадно хлестать лошадей, а я встал на колени и, упершись плечами, начал поднимать тяжелую карету. И уже тогда я знал, что ноги мои не выдержат, но я видел перед собой только большие, полные слез глаза Марички и ваши тихие внимательные глазки. Я изо всех сил напрягся и поднял карету. Она рванулась вперед, а я выпрямился и снова, как когда-то, почувствовал, что у меня нет ног. Я стоял и не мог пошевелиться и старался удержать равновесие, неподвижный и прикованный к земле. Карета остановилась, кучер и Маричка бросились ко мне, а я все стоял, чуть пошатываясь, и думал только о том, чтобы не упасть, пока они добегут. Я устоял, но когда они подхватили меня, чтобы помочь дойти, страшная боль молнией ударила в мой позвоночник, и я потерял сознание.

Очнулся я уже здесь, в Горвале, и узнал, что пробыл без памяти пять дней. Ноги мои снова не действовали, но мы были в безопасности. Маричка целовала меня, а вы лежали все в тех же медвежьих шкурах и смеялись.

Потом Маричка рассказала мне все, о чем я не знал.

Когда я лежал в Вильно слабый и умирающий, еще год назад, а никто из лекарей уже не соглашался лечить меня, один из них сказал Маричке: «Твой муж уже наполовину мертв, потому что его здоровая душа не хочет жить в больном теле. Всякое лечение бесполезно, поэтому приготовься к худшему и молись!» Маричка проплакала всю ночь, а утром пришел молочник, который жил напротив и всегда носил нам молоко. Он сказал Маричке прямо и коротко: «Я приведу лекаря, который вылечит твоего мужа, но ты должна принять нашу тайную веру». Маричка сказала, что для нее нет ничего дороже меня, и если действительно найдется человек, который меня спасет, она готова перейти в любую веру. Так в нашем доме появился необычный лекарь, доктор Корнелиус Моркус, который почему- то навещал меня только по ночам. Я выздоровел, а Маричка выполнила обещание. О вере, которую она приняла, я расскажу вам отдельно, а теперь послушайте, что было дальше. Служба новой вере требовала от вашей матери немногого. Она занималась рукоделием, и к ней приходили женщины, чтобы заказать работу. Они приносили ей разные сведения, написанные тайнописью, а Маричка передавала их по утрам молочнику. Благодаря тому, что я рассказал о разговоре с братьями, ей удалось спасти многих единоверцев, а братья мои были посрамлены. Ни один из Маричкиных единоверцев не попал в их руки, а все, кого они схватили, доказали, что обвинение в ереси ошибочно или ложно. Кстати, это был единственный случай, когда дети тайной веры находились в такой опасности, и я невольно оказался человеком, который предупредил их. С тех пор апостолы новой веры позаботились о том, чтобы еще большей тайной окружить всех, кто исповедует учение Схарии, и до сих пор никто из непосвященных не проник в эту тайну. Оба человека, защитившие нас от погони, погибли, и я никогда не узнал их имен, так же как не знала их моя жена. Это были ее безымянные братья, которые пришли на помощь в трудную минуту. Мне очень понравилась эта черта в людях новой веры, но, оставаясь безразличным к ее сущности, я лишь сказал Маричке: «Должно быть, милая, это неплохая вера, раз она дает таких добрых лекарей и таких верных друзей. Однако где мы находимся и что будем делать дальше?» И тут Маричка протягивает мне большую бумагу, в которой написано, что я назначаюсь королевским бобровником в деревню Горваль, и перечислены мои обязанности и привилегии. «Как тебе удалось?» — с изумлением спросил я. Она улыбнулась мне и ответила: «Как видишь, моя вера смогла защитить нас от твоих братьев и дать тебе высокое положение. Никто нас больше не заподозрит ни в чем — ни меня, ни тебя». И действительно, никогда больше братья не вспоминали обо мне, и я знаю, что они давно уже забыли о своих подозрениях, никогда ничего больше не узнав об учении Схарии.

Так я очутился здесь. Наши дела пошли хорошо. Я подружился с боброловами, и они полюбили меня. Мы построили этот дом и первые два года жили счастливо как никогда. Правда, к моим ногам уже не вернулась былая сила, хотя со временем я смог кое- как передвигаться и понял, что надо радоваться даже этому... Но никогда больше не сесть мне самому на коня и не занять боевой позиции с мечом в руке...

Маричка по-прежнему занималась своими тайными делами, время от времени к ней приезжали какие-то люди, но меня все это не касалось, я посмеивался и только иногда выполнял по ее просьбе разные мелкие поручения; что-нибудь узнать, что-нибудь передать, с кем-то поговорить...

Но вот к концу второго года, когда я свыкся со своей работой и она стала для меня скучной, снова я ощутил тягу к приключениям и горько почувствовал свое уродство. И тогда я сказал Маричке, что если среди ее единоверцев найдется еще один лекарь, который сделает так, чтобы я снова мог скакать на коне и драться, ее вера обретет в моем лице самого ревностного воина и служителя. Маричка отнеслась к этому серьезно, и через две недели приехал тот же самый знакомый лекарь и осмотрел меня. Он покачал головой и сказал, что если бы я послушал его советов, то давно уже был бы здоров, но я слишком рано сделал непомерно большое усилие, поднимая карету, и теперь уже ничего не сможет вернуть меня к полному здоровью. Больше того — оно будет все ухудшаться. Чтобы это задержать, он рекомендовал мне жевать травку, которую вы для меня с детства собираете и с которой я никогда не расстаюсь... Лекарь уехал, а я снова начал грустить, но тут на меня свалилось несчастье, которое затмило все остальное.

Маричка, выросшая в чистом воздухе полей и степей своей далекой родины, никак не могла привыкнуть к влажному, болотистому духу этих мест. Она долго скрывала свою болезнь, думая только о том, как бы скрасить мою печаль и сделать так, чтобы я не замечал своего уродства. Но однажды она упала, потеряв сознание, а из горла ее хлынула кровь. Я испугался, но Маричка утешала меня и говорила, что это пройдет и ничего страшного. На следующий день она встала, и снова с ней это случилось, она сильно ослабела и не могла подняться. Мы послали за лекарем, все за тем же лекарем, но он опоздал ровно на один день.

Никогда в жизни не забыть мне этого дня, ибо не было для меня несчастья большего, чем это. Двенадцать лет прошло с тех пор, но каждое утро я переживаю все снова и снова, и каждое утро я вижу и слышу Маричку. Вы не раз спрашивали меня, почему я всегда смотрю, как восходит солнце и почему оно поднимается точно посередине вырубленной в лесу полосы. Сейчас я отвечу на эти вопросы и расскажу вам, как умерла ваша мать. Вам было тогда по четыре года, и вы спали в той комнате, а здесь лежала Маричка. Я держал ее маленькую руку и прислушивался к дыханию, которое с каждой минутой слабело. В полночь она пришла в себя, и я уж подумал, что болезнь отступила, но Маричка улыбнулась и сказала: «Утром я умру, милый. Я знаю. Как только взойдет солнце — я умру». Я хотел сказать какие-то слова утешения, но она едва заметно покачала головой, и слезы сдавили мне горло, а слова замерли на моих губах. «Мне так хотелось бы увидеть солнце, — прошептала она. — На моей родине солнце всегда встает из-за земли, а здесь крутом лес, и солнце поднимается над верхушками сосен... Как жалко — я больше не увижу солнца, потому что пока оно поднимется над лесом, я умру...» Я сжимал ее руку и, глотая слезы, говорил: «Ты увидишь солнце, Маричка, ты увидишь его сегодня утром прямо отсюда, через это окно. Мы распахнем ворота, и ты увидишь, как солнце поднимается над землей. А потом мы с тобой еще много раз будем смотреть на него вместе... Ты подожди меня, подожди минутку...» Я выбежал из дома. Я бросился через всю деревню к деду Федору — он был тогда старшим из боброловов. Я сказал ему: «Моя жена Маричка умирает. Она хочет в последний раз увидеть, как восходит солнце, но лес мешает ей». Федор посмотрел на меня и ответил: «Иди к своей жене и будь с ней все ее последние минуты. Она увидит, как взойдет солнце, и лес не будет ей мешать».

Всю ночь я просидел с Маричкой. Она снова была без сознания и только под утро очнулась. «Пока у меня есть немного времени, — сказала она, — я хочу просить тебя о главном. Мне кажется, я была тебе хорошей женой, потому что ты никогда на меня не жаловался. Я жила для тебя, и все, что я сделала в жизни, — все было для тебя. Обещай сделать теперь кое-что для меня». «Я обещаю все, что ты захочешь!» — ответил я, а она продолжала: «Ты всегда был безразличен к делам веры, но когда я умру, тебе станет грустно и одиноко. В память обо мне — перейди в ту веру, которой я служила». И я поклялся ей, что сделаю это, и тогда она сказала слова, которые я понял гораздо позже: «Ты увидишь, что и после смерти я останусь для тебя такой же, как и при жизни. Когда дети вырастут, расскажи им все». Стало светать, Маричка забеспокоилась и грустно прошептала: «Ах, неужто не увидеть мне солнца в последний раз?!» Тогда я распахнул окно, и Маричка вскрикнула от удивления и радости. Сквозь весь лес, до самого горизонта тянулась длинная свежевырубленная просека, а в конце ее поднималось солнце. Я приподнял Маричку на подушках, чтобы ей лучше было видно, и мы сидели, обнявшись, и молчали, а солнце неумолимо поднималось выше и выше. Наконец оно оторвалось от земли, и тогда ваша мать поцеловала меня в последний раз. Я чувствовал, как холодеют ее губы, а когда я опустил на подушки ее легкое тело, она была мертва.

Никифор умолк.

Дети сидели тихо и неподвижно. Щеки Марьи горели еще больше, а Иван был бледнее прежнего.

Никифор поглядел в окно. Вырубленная просека зеленела молодыми побегами... Еще десять лет, и она совсем зарастет...

Тогда он пройдет по ней до самого конца и там, где восходит солнце, встретит Маричку...

Никифор улыбнулся и вздохнул.

— А теперь я расскажу вам о тайной вере, которую исповедовала ваша мать, и о том, как моя жена Маричка, уже после своей смерти, спасла мне жизнь в третий раз...

Глава седьмая. Дети Королевского Бобровника

— За те годы, которые прошли со дня смерти вашей матери, я сильно изменился.

Наверно, постепенно во мне стала проявляться вторая половина натуры моего отца. А может, сыграла свою роль вынужденная неподвижность... Я стал много читать и думать о том, из чего состоит мир и как устроен человек...

Я познакомился с разными религиозными учениями, и ни одно из них не показалось мне достаточно убедительным. Вы прочли все книги, которые есть в нашем доме, мы с вами часто говорили о религии, и я думаю, что сейчас вам нетрудно будет понять, в чем заключается суть тайной веры, пророком которой был киевский купец Схария. Вера очень проста, она доступна пониманию даже неграмотных людей, а образованных привлекает своей разумной основой.

Все, что нас окружает, — небо, земля, вода, растения, звери и люди, — все это создано однажды и навечно Богом. Бог не есть живое существо. Это — сила, дух. Он — вечен и бесконечен. Он не имеет своего олицетворения ни в чем и в то же время присутствует в каждой частице своего творения. Итак, первый и основной догмат веры — Бог Единый и Вездесущий.

Поскольку Господь Бог безраздельно и единовластно управляет всеми своими созданиями, не существует никакой возможности влиять на Его действия. Отсюда возникает простой вывод — Бог не нуждается ни в том, чтобы ему поклонялись, ни в том, чтобы ему служили.

Таким образом, второй важнейший догмат — отсутствие служителей Бога — священников и монахов, отсутствие мест поклонения — храмов, монастырей, отсутствие всяких обрядов, молитв и заклинаний.

Эти догматы и составляют суть нашей веры.

Никаких сложностей, вроде святой Троицы и непорочного зачатия, недоступных пониманию смертных, — вера простая, здоровая и, на мой взгляд, очень убедительная.

Иисуса Христа мы считаем великим мудрецом и пророком, но обыкновенным человеком, простым смертным, жившим некогда в Иудее.

Как видите — все просто.

А теперь представьте себе, как изменился бы мир, если б все перешли в нашу веру. Исчезнут монастыри и церкви, станут ненужными сотни тысяч священнослужителей, люди обратят все внимание на земные дела, а то огромное количество золота, что накоплено в каждой стране церковью, будет отдано бедным. Бедных не останется — все будут жить в достатке, смогут заниматься науками и искусством, расцветет торговля, откроются новые земли и континенты.

Разумеется, церковь, греческая, латинская и любая другая, ни за что не отступятся миром от своего богатства, влияния, привилегий... Они сделают все, чтобы задушить нашу веру в зародыше. Вот почему на первых порах она должна быть строго тайной. Она должна бороться за свое существование, и поэтому на период, пока она не будет исповедоваться открыто, все, кто ее придерживается, являются воинами, а значит — постоянно воюют. Цель этой войны — широкое распространение нашей веры. Но всякую войну можно вести лишь в том случае, если войско пребывает в строгом порядке, если оно совершает обдуманные, целенаправленные действия, если есть те, кто отдает приказания, и те, кто их выполняет. Поэтому в нынешнем виде братство наших единоверцев являет собой хорошо организованное тайное войско, ведущее невидимую, но напряженную борьбу. До недавнего времени во главе этого войска стоял Схария — образованный и мудрый человек, которому Бог предрешил открыть для людей истинный смысл веры и которого поэтому у нас условно называют «пророком». Он совсем недавно умер, и теперь во главе братства стоит его ученик и последователь, подлинного имени которого никто не знает. Условно он именуется — «Преемник». Все члены братства, которых насчитывается сейчас около пяти тысяч, в зависимости от своих заслуг перед верой имеют определенный чин или так называемую «степень причастия». У каждого есть перстень с его монограммой, в узоре которой указано место, занимаемое владельцем перстня среди других детей веры. Мы называем себя детьми новой веры, или Детьми Десяти Заповедей, ибо Господь Бог самолично передал Моисею скрижали, где определены все основные моральные устои, которыми должен руководствоваться человек в своей жизни. Когда человек вступает в нашу общину, он становится братом или сестрой Первой Заповеди. По мере своего служения и по мере заслуг перед верой увеличивается его степень причастия к тайнам братства. Чем больше он знает, тем выше эта степень и тем больше у него прав и возможностей. Если сын или дочь нашей веры, имеющие на своем перстне знак Первой Заповеди, должны беспрекословно подчиняться всем указаниям, исходящим от братьев и сестер всех последующих заповедей, то дети Десятой Заповеди подчиняются лишь указаниям, идущим от членов Высшей Рады Братства, и имеют право давать указания всем остальным. Людей, входящих в Высшую Раду, всего шестеро, они составляют верхушку и центр нашего братства и во главе с «Преемником» руководят его делами. Цель нашей работы — проникновение детей нашей веры во все сферы жизни, при этом главная задача — получить влияние при дворе наиболее могущественных монархов. Вы понимаете, что если бы на троне хотя бы одной державы воцарился государь, который, даже не будучи членом нашего братства, лишь поддержал бы его открыто, сразу стало бы легче распространить и укрепить новую веру в других державах... Вот почему тысячи наших невидимых воинов, среди которых люди всех слоев, от черных крестьян до блистательных вельмож, охотятся за державными тайнами и всевозможными секретами, которые помогли бы нам приблизиться к стоящим у власти.

Никифор сунул в рот новую травинку и взглянул на своих детей.

Глаза Марьи горели восторгом, и даже сдержанный Иван не мог скрыть изумления.

— Значит, ты, отец, — затаив дыхание, спросила Марья, — значит, ты, живя здесь, в этой глуши, знаешь тайны, которые даже не всем придворным известны?

— Да, Марья, — улыбнулся Никифор и снял с пальца большой золотой перстень. — Взгляните сюда, дети. Вы часто видели, как я запечатываю этим перстнем письма, и знаете, что на печати стоит моя монограмма, состоящая из особого переплетения букв «Н» и «Л», которые ее составляют. Но если вы присмотритесь внимательнее, то увидите, что это переплетение не простой узор. Те, кто знает, что нужно искать в такой печати, увидят в начертании буквы «Н» знак вечности в виде лежащей на боку восьмерки, а вот здесь, — посмотрите, здесь скрыт знак множества. Эти два знака, символически отражающие вечность и вездесущность Единого Бога, говорят о моей принадлежности к братству. Такие знаки, скрытые в том или ином сочетании букв, есть на перстне каждого из детей нашей веры, хотя перстни эти в зависимости от положения владельца могут быть золотыми, серебряными, медными. Эти знаки гравируются часто и на обратной стороне нательных крестов — ведь если на пальце простого человека будет блестеть перстень, это вызовет ненужные подозрения. Непосвященному все это кажется простым орнаментом, но наши братья и сестры легко узнают друг друга по этим знакам, что значительно облегчает их тайную работу и часто позволяет прийти друг другу на помощь в нужную минуту. А теперь присмотритесь сюда. — Никифор поднес палец с перстнем к глазам детей. — Что вы здесь видите?

— Раскрытая книга? — спросила Марья.

— Скрижали! — догадался Иван.

— Верно. На каждой раскрытой странице по пять черточек, символизирующих заповеди. Одна из них темнее остальных. Какая?

— Десятая?! — хором изумились дети.

— Да — десятая заповедь. Это говорит о том, что я имею много важных заслуг перед Братством, о том, что я посвящен во все его важнейшие тайны, и о том, что дети всех предыдущих заповедей должны выполнять все мои указания. Выше меня находятся лишь шестеро членов Высшей Рады, которые избираются из числа братьев десятой заповеди, и Преемник, которого согласно нашему Уставу никто из членов Братства не должен знать в лицо. Но при этом я хочу подчеркнуть, что важнейшим достоинством нашего Братства является подлинное равенство, взаимная любовь и уважение всех его детей, как братьев и сестер в одной семье.

— Отец, — с некоторым сомнением сказал Иван. — Прости меня, но о каком равенстве ты говоришь, если, так же как и везде, есть старшие, которые отдают приказания, и младшие, которые обязаны безмолвно повиноваться, независимо от того, нравится им это или нет?

— Видишь ли, Иван, степень причастия нисколько не нарушает равенства. Она лишь показывает заслуги члена братства, уровень его посвященности в дела и отсюда — право отдавать приказы. Он лучше знает, что и когда надо сделать, кому и какие отдать распоряжения. Равенство же заключается в том, что каждый из нас обязан в любую минуту прийти на помощь любому собрату, жертвуя даже своей жизнью, независимо от того, в какой степени причастия мы оба находимся.

— А у мамы... — перебила Марья, — какой у нее был знак?

— Вот кстати, — подхватил Никифор, по-прежнему объясняя Ивану, — Маричка была дочерью второй заповеди — невысокой по степени причастия, но когда нам угрожала опасность, на помощь пришли все, кто мог, и те два человека, которые сопровождали нашу карету, были детьми шестой и седьмой заповедей. За то, что Маричка успела вовремя предупредить всех об опасности, она была возведена в следующую степень и стала Сестрой Третьей Заповеди.

Марья восхищенно и недоверчиво смотрела на отца.

— Значит, за эти годы ты сделал так много, что добился самой высокой степени?

— Да, и я как раз хотел рассказать вам, как это случилось. На следующий день после смерти Марички приехал лекарь, а с ним еще один человек. Я схоронил вашу мать и сказал им, что хочу продолжать начатое ею дело. Они посовещались и решили, что я не нуждаюсь в предварительном испытании, поскольку Маричка много обо мне говорила и обо мне уже знали все необходимое члены Высшей Рады. Для обряда посвящения — кстати, это единственный обряд, который признает наша вера, —достаточно присутствия двух членов братства и предварительного согласия Высшей Рады. В тот же день я был посвящен. Тогда мне опостылело все на свете, я был переполнен своим горем и, честно признаться, сделал это лишь в память о Маричке, как ей обещал. В первые месяцы после смерти моей любимой и незабвенной я жил только вами. Но время постепенно делает свое дело, горе мое притупилось и уже не было таким жестоким. Я снова ощутил свое уродство, снова меня потянуло в странствия, и ярко вспоминались картины былых приключений, образы отчаянных и смелых людей, с которыми я когда-то встречался... Ведь я был рожден совсем для другой жизни и не мог смириться с этой. И тут обо мне вовремя вспомнили мои новые братья. Я не могу рассказать вам, что я должен был сделать, потому что все деяния наши должны остаться тайной для непосвященных. Сначала я взялся за работу, как за выполнение долга и обещания Маричке, и это помогло мне справиться. Одно дело повлекло за собой другое... Благодаря моему быстрому уму, который долго находился без дела, а теперь вдруг заработал с новой энергией, я легко достигал успеха, выполняя поручения ловко и быстро. Незаметно я стал все больше и больше увлекаться служением братству, и оно постепенно заполнило пустоту моего существования. Я начал читать книги и думать, а моя деятельность на пользу вере все расширялась. Я, калека, не двигаясь с места, влиял на многие события, происходившие вдали от меня. Я проникал в тайны людей, которые даже не подозревали о моем существовании, я знал все, что происходит в сотнях верст отсюда, и мне очень нравилось, что никто из окружающих не знает и не догадывается о моей подлинной роли.

И, наконец, настал момент, когда я начал испытывать былую радость жизни, ибо я не выпал из нее, ибо, несмотря на болезнь, я по-прежнему участвовал в огромной, непрекращающейся борьбе, а то, что борьба эта была окутана тайной и вечная опасность висела надо мной, наполняло душу мою трепетом и восторгом.

Это было как раз то, чего мне не хватало долгие годы. Я твердо убежден, что в жизни счастлив лишь тот человек, который постоянно борется, потомуь что борьба есть смысл и назначение жизни. Каждый за что-то борется: одни за короля, другие за богатство, третьи за свое место в жизни...

Я боролся за новую веру, и все это время я был счастлив. Каждое утро, вспоминая Маричку, я встречал солнце в конце просеки, и вот однажды, во время одного из таких восходов, я понял ее последние слова... Маричка просила, чтобы я вступил в братство ради нее, но сделала это ради меня. Она хорошо знала мой характер и знала, что мне нужно от этой жизни — без чего я не смогу жить. Дух тайны, опасности и приключения — вот что дала мне новая вера, вот что дала мне, уходя из этого мира, моя любимая Маричка. Без этого я бы умер. Так, даже после своей смерти она продолжала жить для меня и в третий раз спасла мою жизнь... Сегодня я исполнил ее желание. Я рассказал вам все, что было до вас, все, о чем просила ваша мать...

Я постарался воспитать вас смелыми, ловкими и образованными, я постарался, чтобы ваши тела были сильными и закаленными, а ум — свободным и пытливым. Я внушал вам любовь к опасности и любовь к борьбе, которая есть жизнь. Сегодня вам предстоит выбрать свой путь. Подумайте над всем, что я рассказал, и примите решение. Не скрою, мне хочется, чтобы вы — мои дети стали детьми моей веры. Но, если вам это не по душе, я не буду настаивать — каждый имеет право на свой путь. Хочу только, чтоб вы помнили, — повсюду вас будет ждать та же борьба, от нее вы никуда не скроетесь, но если бьется в ваших сердцах кровь моя и Марички, кровь ваших дедов, если хотите вы жизни, полной тайн и приключений, лучшего поприща, чем служение нашему братству, вам не найти. Подумайте.

Никифор встал, и дети поднялись за ним.

— Нет, — сказал он, — останьтесь. Я даю вам полчаса на размышление. В соседней комнате ждет Трофим с Черного озера. Вы давно его знаете как смелого охотника, вы слышали много рассказов о его необыкновенных приключениях, но это лишь сотая часть его подвигов, ибо он, как и я, сын нашей веры, и на перстне его — знак Восьмой Заповеди. Если вы примете решение — через полчаса может состояться обряд посвящения. И сегодня же вы сможете начать опасное и сложное дело, потому что я стою на пороге открытия некой весьма важной тайны и мне нужны верные помощники. А если, подумав, вы откажетесь, — забудьте навсегда все, о чем мы здесь говорили, и пусть я останусь для вас только любящим отцом. Я сам воспитал вас и знаю, что никакая пытка не заставит раскрыть тайну, в которую вы отныне посвящены.

Никифор двинулся к выходу.

— Прежде чем ты оставишь нас, отец, — остановил его Иван, — позволь задать один вопрос, важный для меня.

Никифор вернулся.

— Спрашивай, сын, я отвечу.

— Отец, ты не раз говорил, что служители всякой веры по большей части не столько служат ей, сколько заботятся о себе самих и своем благополучии, ты говорил, что они гораздо большие безбожники, чем простые смертные, которых эти служители наставляют. Скажи мне, уверен ли ты, что люди, которые стоят во главе вашего братства, заботятся о процветании и распространении новой веры? Искренни ли они в своих помыслах? Не может ли оказаться так, что твоя вера в этом отношении ничем не отличается от любой другой, а ее служители похожи на остальных?

Никифор улыбнулся и, покусывая бороду, отошел к окну. Он немного помолчал, задумчиво жуя травинку, потом вернулся к Ивану.

— Я знал, что ты спросишь меня об этом, и, по правде говоря, боялся этого вопроса, потому что он — единственный, на который я не могу ответить уверенно... Что ж, я часто задумывался об этом раньше... А потом перестал. Знаешь, почему? Потому что мне, в сущности, нет до этого никакого дела. Возможно, они и такие люди — я никого из них не знаю — может быть... Но разве это главное? Человек должен во что-то верить и ради чего-то жить. Если даже меня и обманывают, я закрываю глаза на этот обман, потому что без него я умер бы с тоски при моем беспокойном характере. Война для меня уже неподходящее развлечение, а всю жизнь считать бобровые шкуры и разбирать тяжбы боброловов — нет, этого я бы не вынес! И вот я служу нашему братству и не изменю своей клятве. Я буду служить ему до конца, и если придется мне на этой службе сложить голову — что ж! — смерть — это всего лишь последнее приключение в жизни!

Иван склонил голову и задумался.

— Ты удовлетворен моим ответом?

— Да, отец.

— Хорошо. Через полчаса я вернусь сюда, и вы сообщите мне о своем решении.

Никифор вышел и, минуя несколько комнат, направился в самую маленькую, из который был выход на задний двор. Вдоль стен стояли полки с толстыми старыми книгами, а за столом сидел великан в куртке из козьего меха и что-то читал.

— Ну, вот и все! — тяжело вздохнул Никифор и опустился в кресло напротив...

У Трофима было загоревшее обветренное лицо. Он задумчиво взглянул на Никифора.

— И как они к этому отнеслись?

— Очень удивились и, кажется, немного растеряны.

— Я думаю! Такое потрясение... Они славные ребята — им стоило рассказать все... Но мне кажется — они не поймут нас.

— Почему ты думаешь?

— Нынешнюю молодежь интересует другое... Правда, твои дети воспитаны иначе... Подождем.

— Да... — тихо отозвался Никифор, — иначе... И все же... Мне кажется, чего-то в них не хватает... Не пойму — чего...

— А может, им уже недостаточно того, чего хватает нам?

— Что ты имеешь в виду?

— Тебя в этом деле влечет борьба, как самоутверждение. Меня — тоскливое одиночество.... А они — они еще совсем молоды.... Их еще не постигли горести и разочарования земного бытия.... Им хочется жить, — просто жить полной жизнью, не связывая себя никакими клятвами и тайнами....

— Может быть... Может быть...

Они помолчали, и Никифор заговорил о другом:

— Когда ты свяжешься с Преемником?

— Завтра ночью на болоте будет его гонец.

— Очень хорошо. Передашь, что порученное дело я выполнил. Оба брата под моим наблюдением. Все замыслы Семена мне известны. Они не представляют для нас особого интереса. Так, обычные волчьи намерения. При этом заранее обреченные на провал. Семен никогда не совершит значительных дел. Он бездарен и годится лишь для мелких интриг. Правда, его честолюбие и жестокость безмерны. Эти чувства могут сделать его той последней соломинкой, которая ломает спину верблюда, но верблюдом ему никогда не стать... А вот что до Федора... Тут дело серьезное... Мне кажется, им стоит заняться особо. Федор далеко от меня, а я неподвижен, как гора... Но ты знаешь — если гора не идет к Магомету... Федор придет ко мне сам. Думаю, что очень скоро все тайны князя перестанут быть тайнами для меня.

Никифор умолк, а Трофим, не дождавшись продолжения, снова уткнулся в книгу.

Через полчаса Никифор и Трофим торжественно вошли в горницу, где их ждали дети королевского бобровника.

Иван по-прежнему сидел на своем месте, а Марья стояла у окна. Когда открылась дверь, она резко обернулась, и щеки ее горели.

— Пришло ваше время, — тихо сказал Никифор.

Марья шагнула вперед.

— Я хочу принять веру моей матери. Я хочу посвятить служению этой вере всю жизнь. Я готова выполнять любые поручения. — Ее глаза гневно блеснули. — Почему он мужчина, а не я? Это ему следовало родиться в юбке!

Иван побледнел.

— Отец, ты сказал, что мы вольны выбирать. Если ты прикажешь, я стану членом вашего братства и буду соблюдать все его законы, но если ты хочешь знать мое собственное желание — я скажу тебе, что предпочел бы иной путь. Я говорил об этом Марье, и потому она сердится. Но я ничего не могу поделать — меня волнует другое.

— Что же? — нахмурился Никифор.

— Тайны, отец! И в этом, видно, сказалась твоя кровь. Но не те, что интересуют ваше братство. Те принадлежат людям, и узнать их, в сущности, не так уж трудно. Меня манят тайны, известные лишь Господу Богу, о котором ты говорил... Я хочу узнать, из чего и как устроена Земля, на которой мы живем, и правда ли, что она лежит на трех рыбах, как говорили раньше... Я хочу узнать, что такое человек, откуда он взялся, почему живет и куда девается его душа после смерти... Поэтому, если ты хочешь, чтобы я был счастлив, отец, позволь мне уехать в Вильно, затем в Варшаву, а может, и дальше. Я хочу повстречаться с мудрыми людьми, которые живут там и пишут книги, я хочу перенять их знания и продолжить начатое ими дело... В этом я вижу цель своей жизни, и следовать этой цели — мое желание.

— Кажется, я немного переборщил с образованием моих детей, — пробормотал Никифор и обернулся к Трофиму, — если нашу веру церковь считает ересью, чем же она посчитает стремления этого мальчишки, который хочет посягнуть на тайны самого Господа?

Лицо Трофима разгладилось.

— Ты воспитал хорошего сына, Никифор, и если он выбирает свой путь в жизни — в этом нет беды. Отпусти мальчика — пусть идет, по крайней мере, пусть дойдет до той черты, за которую никто еще не переступал...

Никифор вздохнул:

— Ну что же, сын, не буду тебя неволить. Но знай — путь, который ты избираешь, пожалуй, более неопределенен, чем путь, который выбирает твоя сестра. Господь поверяет свои тайны лишь избранным, и я видел многих, которые, дожив до седых волос, плакали от отчаяния, когда убеждались, что знания, собранные ими за всю жизнь по крупице, оказывались никому не нужными или, что самое страшное, — и вовсе неверными... Да не постигнет тебя такая участь!

Никифор обнял сына и поцеловал его в лоб.

— Поклянись, что ты никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не расскажешь того, что слышал сегодня.

Иван опустился на одно колено и поцеловал руку отца.

— Клянусь! И спасибо тебе, отец! Если я когда-нибудь смогу быть полезным — я, не спрашивая ни о чем, выполню все, чего ты пожелаешь.

Никифор с Трофимом переглянулись, и Никифор сказал:

— Иди, собирай вещи. Не будем мешкать, ты сегодня же отправишься в дорогу.

Иван низко поклонился и быстро вышел, не поднимая головы.

Никифор строго взглянул на дочь.

— Убеждена ли ты, Марья, что сделала верный выбор?

— Да, отец!

— И никогда не пожалеешь об этом?

— Никогда!

— Приготовься к обряду посвящения.

— Я готова!

Никифор вышел и вернулся с большой шкатулкой. Он открыл ее маленьким ключиком и стал вынимать оттуда разные предметы.

Трофим завязал Марье глаза белой салфеткой.

Он принял из рук Никифора острый блестящий нож, серебряную чашу и три кубка.

Никифор наполнил чашу красным вином и сказал Марье:

— Протяни правую руку.

Все трое соединили руки над чашей с вином.

— А теперь повторяй за мной слова клятвы, — сказал Трофим.

Он говорил негромко, спокойно, не придавая своему голосу никакой торжественности, напротив, он старался, чтобы торжественные слова звучали просто и обыденно, но казалось, что именно поэтому они звучали еще торжественнее, особенно когда Марья взволнованно повторяла их...

— Клянусь, что отныне и до конца дней моих верую в Господа Бога Единого и Вездесущего. Клянусь, что отныне и до конца дней моих я буду служить этой вере и сделаю все, чего она от меня потребует. Клянусь беспрекословно выполнять все указания братьев и сестер высших заповедей, клянусь, что никогда и никому не открою никаких тайн, дел или имен, связанных с нашим братством единоверцев. Клянусь, что по первому зову любого брата или сестры нашей веры я приду на помощь, презрев собственную безопасность, и сделаю все, что будет в моих силах, для их спасения. Отныне моя жизнь принадлежит братству, и да поможет мне в моем служении ему Господь наш Единый и Вездесущий!

Трофим легко провел острым лезвием по трем кистям сплетенных рук, Марья вздрогнула, и несколько капель крови растворились в красном вине.

— Хороший знак! — сказал Никифор. — Из наших рук упало по две капли, из руки Марьи — четыре! Она совершит много славных подвигов во имя Единого Бога и нашего братства.

Трофим снял с глаз Марьи повязку, и она невольно зажмурилась.

Никифор осторожно перемешал вино в чаше и перелил его в три кубка, протянув один из них дочери.

— В этом вине твоя кровь смешана с нашей, а мы были посвящены другими, и так выходит, что в любом из нас есть кровь каждого. В ту минуту, когда ты выпьешь это вино, у тебя появятся пять тысяч кровных братьев и сестер.

Они молча выпили вино. Мужчины по очереди поцеловали девушку в лоб, говоря: «Здравствуй, сестра Марья!», и она ответила им таким же поцелуем, прошептав: «Здравствуйте, братья!»

— Через несколько дней, — сказал Никифор, — будет изготовлен твой именной перстень точно такой же, как у нас с Трофимом, только с твоей монограммой и укрытой в ней книгой скрижалей, где будет подчеркнута первая заповедь. Ты получишь также нательный крестик, на тыльной стороне которого будет такой же узор. Когда ты получишь от меня эти тайные знаки нашей веры, я подробнее расскажу тебе об их особенностях.

— И еще одно, — добавил Трофим. — Запомни: если когда-нибудь ты окажешься в смертельной опасности, даже будучи уверенной, что тебя окружают одни враги, всегда крикни: «Во имя Господа Единого и Вездесущего, на помощь!» И если поблизости окажется хоть один член нашего братства, а он может быть и среди врагов, он немедля придет тебе на помощь.

— И уже сегодня, — подхватил Никифор, — ты начнешь свою службу братству. Иди и соберись в дорогу — тебе придется долго скакать верхом. Когда будешь готова, я расскажу, куда и зачем ты поедешь.

Когда Марья вышла, Никифор опустил голову и вдруг спросил:

— Как ты думаешь — не проклянет ли она меня когда-нибудь?

— Кто знает! — ответил Трофим. — Это ведомо лишь Господу Единому и Вездесущему. До встречи, брат! Проводи в путь детей своих.

...Когда солнце скрылось за верхушками леса, Никифор стоял у своих ворот и глядел вслед двум всадникам, силуэты которых четко виднелись на фоне вечернего неба. Всадники обернулись и, помахав ему, исчезли за поворотом.

Никифор стоял неподвижно, а в ушах его звучал грустный голос Ивана:

— Кто же теперь будет собирать тебе травку, отец?

И когда ночь покрыла все вокруг голубым ковром и над лесом повис розовый круг луны, впервые за долгие годы Никифор Любич, Сын Десятой Заповеди, подняв высоко голову, обратился к Богу Единому и Вездесущему с мольбой о том, чтобы произошло сейчас что-нибудь неожиданное и необычное, что спасло бы его от смертельной тоски одиночества, которой он не в силах был перенести.

И хотя Никифор знал, что Господь, слушая человеческие молитвы, поступает, однако, как считает нужным, в согласии со своим Великим Замыслом, чудо, о котором он просил, свершилось.

Две тени выскользнули из лесу и медленно приблизились к Никифору.

Одна застыла поодаль, другая бесшумно подплыла ближе и превратилась в молодого человека, закутанного в черный плащ.

— Пан Никифор Любич? — тихо спросил молодой человек.

— Да, — ответил Никифор с восхитительным замиранием сердца.

— Меня зовут Василий Медведев. Я привез тебе секретное письмо от князя Федора Вельского.

— Василий Медведев... — тихо повторил Никифор и, горячо поблагодарив своего Господа, дал в душе тайный обет.

Он пригласил Медведева в дом, и когда они поднимались на веранду, Никифор Любич почувствовал, как возвращается к нему жгучая радость жизни, и удивился, что его сердце все еще может биться так же сильно и горячо, как билось оно в предвкушении нового приключения двадцать лет назад...

Глава восьмая. Попытка Медведева

Князь Семен Вельский редко бывал в хорошем настроении.

Но в это утро слуги князя, прослужившие у него много лет, безошибочно определили, что сегодня именно такой случай. Целый ряд определенных примет подтверждал это.

Во-первых, князь, за время своих обычных утренних занятий, ни разу никому не улыбнулся. Это был верный признак того, что хозяин настроен благодушно.

Во-вторых, отправляясь верхом на прогулку, князь самолично ударил плетью зазевавшегося конюха. Это, несомненно, говорило о веселом расположении духа, ибо, если князь бывал зол, он в подобных случаях односложно приказывал: «Десять плетей!» — и, широко улыбаясь, выезжал за ворота.

Наконец, о хорошем настроении князя неопровержимо свидетельствовал выбор блюд на завтрак. Князь велел нажарить куропаток и откупорить бочонок старого вина. Повара и кухарки пришли в восторг. Они хорошо знали — если князь требует на завтрак барашка или поросенка — это очень дурная примета, а уж если не велит подавать вина — все дрожали от страха и, ожидая суровых наказаний, лихорадочно вспоминали свои проступки. А куропатки и старое вино означали радость и веселье, царящие на сердце у князя...

Столь редкое душевное состояние хозяина немедленно отразилось на всех обитателях замка, и, глядя со стороны на улыбающихся стражников, на хохотушек-горничных, на радостную, шумную суету в маленьком внутреннем дворике, можно было подумать, что во всем великом княжестве не найти места более уютного и счастливого...

Вернувшись с верховой прогулки, князь выяснил, что никаких известий от Кожуха не поступило, и это его порадовало, ибо говорило о том, что все идет, как задумано. Если бы Яну не удалось проникнуть к Федору, он вернулся бы сам или послал бы кого-то из своих людей. Отсутствие известий означало, что Ян проник в охотничий терем, а его люди ждут в окрестностях.

С удовлетворением потирая руки, князь уселся завтракать. Судьба была благосклонна к нему в этот день, потому что как раз в ту минуту, когда он закончил трапезу, прибежал один из стражников с известием, что на дороге появилась карета.

Семен немедленно велел позвать к нему Бориску, которого Ян Кожух Кроткий оставил именно для этого случая, а сам поднялся на восточную башню.

Отсюда были видны все пять участков дороги, вьющейся в лесу.

Карету видели на первых двух и сейчас ожидали, когда она появится на третьем, где должна пересечь ручеек и проехать по поляне.

Бориска поклонился князю в ноги, Семен хмуро оглядел его и сказал:

— Ну-ка, парень, смотри теперь в оба — не узнаешь ли ты кого-нибудь из своих знакомых?!

Все напряженно глядели вдаль, приложив ко лбу ладони, чтобы защитить глаза от яркого полуденного солнца. Наконец далеко в лесу на поляну вынырнула карета в сопровождении одного верхового.

Бориска напрягся из всех сил, а князь, с нетерпением поглядывая то на него, то на карету, ползущую как муравей по ниточке дороги, не выдержав, нетерпеливо толкнул Бориску локтем в бок.

— Ну?!

— Пока не могу разглядеть... — отвечал Бориска, протирая уставшие глаза. — Карета наша — это точно, но кучер на козлах не тот. Всадник похож на Павла, но пока не ручаюсь — пусть подъедут ближе.

— Смотри мне — ошибешься — голову снесу на месте! — пригрозил князь.

— Как можно?! — обиделся Бориска. — Всех врагов, которых ты ждешь, я сто раз видел на Угре, наших — знаю каждого, а что до Павла — так он мой старый дружок!

Как только карета показалась на очередной прогалине, Бориска прищурился и почти сразу сказал:

— Точно! Павел на коне! — Лицо его прояснилось. — Ну да! Конечно, Павел. А на козлах заместо кучера Алешка — тоже из наших! Из тех, кто с Павлом были посланы.

Князь недоверчиво поглядывал на Бориску, но когда карета вылетела на опушку леса и помчалась прямо к воротам замка, Бориска вдруг подпрыгнул и, замахав руками, во весь голос заорал:

— Пашка! Ого-го-го! Давай! Жми скорее!

Всадник в синем кафтане поднял голову и, увидев на башне Бориску, сорвал с головы шапку и замахал ею.

— Здорово, дружище! Открывай ворота да зови Кожуха! Я везу ему отличный подарок! — Затем, увидев рядом с Бориской князя, он радостно заорал пуще прежнего: — Ура доблестному князю Семену! — и, опередив карету, поскакал к воротам, командуя стражникам: — Эй, вы, бездельники! Пошевеливайтесь!

При виде бурной радости друзей, узнавших друг друга, все сомнения князя Семена рассеялись. Он махнул рукой, велев опустить мост, и вместе с подпрыгивающим от нетерпения Бориской быстро опустился с башни по крутым каменным ступеням.

Карета влетела во двор, и, ловко щелкнув кнутом, сидевший на козлах Алеша лихо развернул лошадей. Карета остановилась как вкопанная; Алеша, ловко соскочив с козел, сорвал с головы шапку, а Медведев в синем кафтане спрыгнул на ходу с коня и, сделав несколько шагов, изящно поклонился князю Семену Вельскому.

— Приветствую тебя, князь! Вели позвать Яна Кожуха, чтобы я мог доложить, как выполнено поручение!

Ловкость Медведева произвела на Семена хорошее впечатление.

— Яна здесь нет. Но я знаю все подробности дела, поэтому можешь доложить мне.

Медведев еще раз поклонился.

— Я несказанно счастлив, князь, что могу доложить обо всем лично тебе! Трое моих людей пали во время нападения московитов под Гомелем, но это было последнее черное дело этих разбойников с Угры! С той минуты, как на их пути повстречался Павел Драник, — Медведев с силой ударил себя кулаком в грудь, — их разбойные дела кончились!

Широким жестом он распахнул дверцу и предложил князю заглянуть внутрь.

В карете, связанные по рукам и ногам, в изодранной, окровавленной одежде лежали Филипп и Картымазов. Они находились явно без сознания. Картымазов тихо стонал, и его грудь была наспех обмотана кровавыми тряпками, так же как шея Филиппа.

Сердце князя замерло от радости, но, боясь ошибиться, он все же спросил:

— Кто это?!

— Этот, — Медведев небрежно указал на обнаженную грудь Федора Лукича, — называется Картымазов, а тот, — Медведев приподнял нагайкой бесчувственную голову Филиппа, — тот — Бартенев. Они напали на меня и получили по заслугам. Надеюсь, ни один из них не подох в дороге — я старался привезти их живыми!

Князь был вне себя от радости и не мог этого скрыть.

— Замечательно! Ты — молодец, Павел! Кожух умеет подбирать людей... Я мог бы повесить этих разбойников, но пусть они придут в себя, чтобы узреть, как я милостив и добр! Эй, вы! — обратился он к столпившимся слугам и воинам охраны. — Чего уставились?! Тащите их наверх в башенную комнату! А потом пусть кто-нибудь из наших баб, кто знает в этом толк, приведет их в чувство! Я хочу как можно скорее поговорить с ними!

Медведев, снова поклонившись, вкрадчиво сказал:

— Князь, не изволь гневаться, что мешаюсь не в свое дело, но, пока мы ехали от Угры, я уже понял, что к чему! Позволь твоему верному слуге дать совет, который, быть может, ускорит достижение цели, потому что боюсь, как бы они с минуты на минуту не померли от ран!

— Я слушаю. Говори!

Медведев наклонился к уху князя:

— Князь, вели приставить к ним ту девку, что привез Кожух! Она скорее приведет их в чувство — это раз. А потом — увидев страдания жениха и отца, она тут же выполнит все, что ты потребуешь от нее, чтобы облегчить их участь. А через нее можно повлиять и на них!

Князь с удивлением взглянул на Медведева.

— А ты и правда неглупый парень! Не зря тебя так расхваливал Кожух. Так и сделаем! А за то, что хорошо мне послужил, — приглашаю тебя на обед. Немногие из моих людей удостаиваются этой чести!

— Благодарю, князь, — польщено склонился Медведев и вдруг закричал: — Эй, вы! Поосторожнее там! Эти разбойники нужны князю живыми!

Он бросился помогать, не переставая возмущаться:

— Леший меня раздери! Если они сейчас подохнут — какого черта я столько мучился с ними в дороге?! А ты чего смотришь, дурак?! — обрушился на Алешу. — Помоги скорее! — И сам ринулся вносить в дом друзей, оттесняя слуг подальше и приговаривая: — Эти раны наносил я сам, и уж позвольте мне судить, как с ними обращаться, чтобы они не стали смертельными! Сюда... сюда — осторожней! Голову, голову просовывай, а ты куда прешь, скотина?!

— Славный парень! — сказал Семен, глядя вслед Медведеву.

— Князь, — ответил Бориска, — когда ты узнаешь его получше — еще не то скажешь!

Пока пленников медленно несли по галерее, князь быстро поднялся на башню и постучал в комнату Настеньки.

Девушка проспала целые сутки после кошмарного путешествия и лишь сегодня почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы встать с постели.

Она открыла дверь, и на пороге появился князь Семен с постным выражением лица.

— Как ты себя чувствуешь? — ласково спросил он.

— Спасибо, князь, хорошо. Настолько хорошо, что если твои вчерашние слова не были шуткой, я готова отправиться домой, — ответила Настенька, пытливо и настороженно глядя в глаза князя.

— Я как раз зашел поговорить с тобой об этом... — Князь замялся. — Произошло событие, которое, возможно, опечалит тебя, но, с другой стороны, несомненно, обрадует... Однако скажи сперва, все ли у тебя здесь есть и хорошо ли тебе служат?

Настенька слабо улыбнулась.

— Благодарю, князь. Мне еще никогда в жизни так не прислуживали, ведь я не княжеская дочь, а простая девушка...

— Так... Так... — произнес князь озабоченно, — я рад, что тебе у меня понравилось... Кстати, того мерзавца, который тебя похитил, я сурово наказал...

Настенька никак не отозвалась на это сообщение, только напомнила:

— Ты говорил о каком-то событии, князь... Почему оно должно меня и порадовать, и огорчить одновременно?

Князь тяжело вздохнул и скорбно вымолвил:

— Дело в том, что в замок только что привезли твоего отца и жениха...

Настенька побледнела и опустилась на скамью.

— Как «привезли»? — прошептала она, едва шевеля губами.

— О! Я, наверно, нехорошо выразился! Успокойся, они еще живы...

— «Еще живы»?! — с ужасом переспросила Настенька. — Боже мой! Что случилось? Почему — «еще»?!

— Не тревожься, все не так страшно... Я сам еще, правда, ничего толком не знаю... По-видимому, они хотели тебя освободить и напали на карету, думая, что мерзавец Кожух везет тебя в ней. Право, я жалею, что так не было в действительности... Возможно, они бы его прикончили, и этим он был бы справедливо наказан за своеволие... Но, к несчастью, карета была пуста, а люди, которые ее сопровождали, приняли твоего отца и его друзей за разбойников... И вот, — князь сокрушенно развел руками, — оба тяжело ранены... Правда, они убили трех моих слуг, и это тяжкий грех, но, понимая их состояние, я им все прощаю... Больше того — я распорядился, чтобы за ними ухаживали как за моими друзьями. И еще я подумал, что, возможно, им было бы приятно, если именно ты взялась бы перевязать их раны... Как видишь, я не питаю зла ни к кому...

— О, спасибо, князь, спасибо! — искренне воскликнула Настенька. — Где они?! Скорее — быть может, дорога каждая минута!

— Пойдем, я провожу тебя. Их поместили вместе, чтобы тебе легче было ходить за ними.

Князь провел Настеньку в небольшую башенную комнату.

Раненых уложили на две широкие скамьи, а Медведев распоряжался, по-хозяйски разгоняя слуг:

— Ну, все, все! Ступайте, ступайте, нечего рты разевать!

Увидев князя и Настеньку, он еще больше засуетился, выталкивая замешкавшихся слуг в дверь и освобождая проход.

Настенька бросилась через всю комнату, припала к груди отца, целуя его небритое лицо, и все приговаривая: «Батюшка, бедный батюшка, что они с тобой сделали!» — потом метнулась к Филиппу, от него снова к отцу и наконец, опомнившись, обернулась к двери:

— Воды! Скорее теплой воды и чистого полотна!

— Сейчас все будет, — успокоительно сказал князь и вышел, посмеиваясь в длинные усы.

...Князь обедал с Медведевым и Алешей. Правда, Алешу посадили за отдельный столик в стороне — негоже простому воину-мальчишке сидеть за одним столом с князем, — но Медведев удостоился этой чести.

Обед затянулся допоздна, и князь не мог припомнить, как давно он не получал столько удовольствия, как сегодня, слушая бахвальные россказни Медведева.

Алеша уснул, и князь распорядился перенести его в маленькую комнату на первом этаже, в которой его поселили вместе с Василием.

Князь время от времени посылал узнать, не пришел ли в сознание кто-нибудь из раненых, но ему докладывали, что оба пока в тяжелом состоянии и Настенька ни на шаг от них не отходит.

По требованию князя Медведев уже третий раз рассказывал захмелевшему Семену о фантастическом сражении на Речицкой дороге:

— Выехали мы это, значит, из Речицы. Сижу я в карете и мальчишку того — Иванца связанного придерживаю. Вот так. — Медведев показал. — А сам все гляжу вперед, в окошечко. Вдруг вижу — белое в кустах мелькнуло! Э-э-э-э, думаю, тут что-то кроется! И сразу за нож схватился. Правильно сделал! Не успели проехать трех шагов — из кустов стрелы — бац! бац! — и двух ребят на месте убило! А я не дурак, — не-е-ет! Меня не проведешь! Я первым делом мальчишке нож в бок — р-раз! И все!

— В бок? — оживившись, переспросил князь.

— Под ребро, — уточнил Медведев. — Точно в сердце — помер на месте. А сам сижу, саблю приготовил и не тороплюсь выскакивать. А они — ну, эти, — Медведев показал пальцем в потолок, — их было четверо, но одного парня наши ребята успели прибить, так вот они, трое, дерутся там с нашими... Кучер наш, правда, сам убился — под колеса упал... А тут дверца распахивается и этот здоровый, как его... Ну этот — Бартенев — только в карету нос сунул, а я его саблей прямо в горло — вж-жик!

— В горло?! — восторженно воскликнул князь. — Молодец! — и ударил кулаком по столу.

— Насквозь! — тоже ударил кулаком Медведев и покосился на двух вооруженных людей, которые несли караул у двери. — Выскакиваю, гляжу — а мне навстречу несется тот третий, как же его фамилия... звериная такая... Тьфу, черт! Из головы вылетело!

— Медведев! — подсказал князь.

— О! — закричал Василий радостно. — Точно! Медведев! Ну, мы с ним и схватились! Надо тебе сказать, князь, — отличный воин, никогда в жизни не встречал более ловкого и хладнокровного парня! Бьемся мы с ним — аж искры летят! Только чах! чах! чах! И вот я на шаг отступаю... Гляди!

Тут Медведев вскочил на ноги и разыграл в лицах совершенно невероятный поединок. Он кричал и размахивал руками, делал выпады и уклонялся, затем нанес решительный удар и, воскликнув: «Вот так!» — свалился на пол мертвецки пьяный.

Князь хлопал в ладоши и смеялся как ребенок. Пошатываясь, он поднялся и, опрокинув на голову Медведева кувшин холодной воды, помог гостю снова сесть за стол.

— Мо-ло-дец! — по слогам произнес он. — Молодец! Я тебе вот что скажу, Павлушка... Я тут скоро знаешь что сделаю. О-о-о! Дай только срок, чтобы эти двое пришли в себя...

— Князь, — доверительно сказал Медведев слегка заплетающимся языком, — позволь мне заняться этими людьми завтра, и они тут же сделают для тебя все, что ты захочешь! Ты только не вели их ночью трогать — пусть отдохнут и малость придут в себя, а завтра... О, князь, что будет завтра... В общем, завтра к полудню ты будешь считать меня самым ловким человеком на свете. Клянусь честью!

— Да ну?! — не поверил Семен.

— Бьюсь об заклад! Спорим, князь! Завтра в полдень ты скажешь, что ты не встречал человека более ловкого, чем тот, что пил с тобой вчера за одним столом!

— Спорим! — в азарте закричал князь. — И если я так скажу, ты получишь вот этот камень!

— Считай, что он уже мой, — сказал Медведев и потянулся за перстнем, который показал ему Семен.

— Э-э-э! Нет! — Князь отдернул руку. — Завтра!

— Завтра так завтра, — охотно согласился Медведев. — Я не тороплюсь. Я докажу тебе! Они сделают все, что я им скажу!

— Ну, смотри — если не выполнишь... и не добьешься от них, чего я потребую...

— Тогда чтоб мне сквозь землю провалиться! — яростно воскликнул Медведев.

Эти слова по совершенно непонятной Василию причине привели князя в странный и бурный восторг. Он вдруг расхохотался и так зашелся в смехе, что чуть не упал под стол, то показывая пальцем на Медведева, то хватаясь за живот обеими руками...

Его лицо подрагивало от дикого, прерывистого хохота, напоминающего карканье ворона, все жилы на лбу и шее вздулись, а длинные усы шевелились, как живые...

— Идет... Согласен... — лепетал он в паузах между взрывами хохота. — Ой, не могу!

И вдруг, совершенно внезапно, приступ закончился, а лицо князя помрачнело и стало грозным. Он схватил Медведева за полу кафтана и свирепо произнес:

— Договорились! Если не признаю тебя самым ловким — провалиться тебе сквозь землю вот на этом самом месте.

И, резко отпустив кафтан Василия, тяжело осел.

— Все! — рявкнул он. — Хватит на сегодня! Спать!

Они, покачиваясь, поднялись от стола, и князь Семен сунул в руки Медведеву кувшин с медом.

— Не-е-е... — с отвращением поморщился Василий. — Я уже — все!

— Возьми! — грозно потребовал Семен. — Отнеси Алешке — разбуди его, и пусть выпьет сию же минуту! Скажи — князь со своего стола пожаловал!

— Это другое дело, — пробормотал Медведев и нетвердым шагом направился к двери, прижимая кувшин к груди обеими руками.

— Эй! — распорядился князь. — Отведите Павла в его комнату, а потом придете за мной!

Двое слуг прислонили самострелы к стене и, подхватив Медведева под руки, повели по коридору. По дороге Василий горланил песни и во все стороны расплескивал вино из кувшина.

У дверей своей комнаты он скорчил рожу и сказал слугам:

— Тс-с-с!

Затем, подмигивая, протянул им кувшин. Те стали отказываться, и Медведев страшно возмутился:

— Как, мерзавцы?! Вы не хотите выпить за здоровье князя Семена, который всем нам отец родной?!

Он воинственно схватился за рукоять своего меча, и слуги вынуждены были согласиться. Василий проследил, чтобы они до дна осушили огромный кувшин, и отпустил их лишь после того, как они под его команду трижды проорали во всю глотку:

— Да здравствует князь Семен Вельский!

Затем он вломился в свою дверь, чуть не сорвав ее с петель, и стоял за ней, пока шаги слуг не затихли в коридоре.

— По крайней мере, хоть эти двое проспят всю ночь крепко, — пробормотал он, на цыпочках подошел к своей скамье и тяжело опустился на нее, вытирая со лба пот.

— Ну как?! — шепотом спросил из темноты Алеша.

— Кошмар! — прошептал в ответ Медведев. — Сегодня я понял, что ремесло шута куда сложнее ремесла воина! Мне было бы гораздо легче сразиться с дюжиной хорошо вооруженных и притом совершенно трезвых людей, чем три часа развлекать одного пьяного князя! У-у-ф! Давно я так тяжело не работал... Сейчас, погоди, отдышусь, и примемся за дело!

Медведев распахнул узкое стрельчатое оконце в каменной стене и, осторожно выглянув наружу, подышал свежим воздухом, расстегнув кафтан до последней пуговицы. Потом присел рядом с Алешей.

— Кажется, все в порядке. Тишина. Никого нет. Луна зашла за тучу. Князя повели спать. Подождем на всякий случай еще четверть часа. Лестница готова?

— Вот, — Алеша протянул ему плотно смотанную веревочную лестницу. — А вот одежда, — и подал два свертка.

— Отлично. Ничего не забыл?

— Нет. За рвом на опушке леса ждет Бориска с лошадьми. Беру лошадей и возвращаюсь в условленное место.

— Хорошо, — ответил Медведев. — С Богом!

Он подсадил Алешу, и тот, даже при всей своей худобе, еле протиснулся в узкую щель.

— Постой! — удержал его Василий, когда юноша уже повис на руках по ту сторону. — Как найти князя Андрея, помнишь?

Алеша кивнул.

— Если с нами тут что-нибудь случится и ты сам ничего не сможешь сделать — скачи к нему!

Алеша снова кивнул и мягко прыгнул на землю.

Медведев не отходил от окна, пока не убедился, что Алеша перебрался через ров, никем не замеченный. С внешней стороны замок не охранялся, а ров был неглубокий — воды по пояс.

Василий подождал еще полчаса, прикинув, сколько времени понадобится Алеше, чтобы добраться с лошадьми обратно, и решил, что настала пора действовать.

Он закрепил у пояса лестницу, узлы с одеждой, чтобы руки были свободны, и, набросив на плечи плащ, выскользнул из комнаты.

В коридоре тускло дымил факел. Василий постоял, прислушался и на цыпочках пробрался к противоположному концу. Выглянув из-за угла, он пересек коридор, спрятался в нише, постоял там и, убедившись, что вокруг все спокойно, стал подниматься на второй этаж по узкой крутой лестнице.

И в это время до него донесся далекий неясный звук. Василий застыл.

Какой-то всадник скакал к замку. Послышались глухие, неразборчивые голоса часовых, скрип открываемых ворот и лязг цепей перекидного моста. Всадник въехал во двор. Если бы Медведев не начал уже подниматься по лестнице, он даже мог бы расслышать, о чем говорил с сонными слугами ночной гость, и даже мог бы увидеть его, но спускаться обратно он счел слишком рискованным и быстро поднялся наверх. Здесь ему пришлось снова спрятаться в нише. По коридору протопал слуга и направился в комнаты князя.

Черт! Как некстати! Наверно, гонец с каким- то спешным делом. Надеюсь, князь не захочет вставать после нашей пирушки и отложит дело до утра. Впрочем, гонец мне ничем не помешает. Это даже лучше. Пока князь будет занят беседой с ним, мы все успеем сделать.

Медведев быстро пересек большой переход и очутился в маленьком закоулке, куда выходила дверь из комнаты Филиппа и Картымазова.

Он успел расслышать глухие проклятия князя и стук сапог, донесшихся со стороны его покоев, по-видимому, в ту минуту, когда слуга, выходя, открыл дверь. Снова все стихло.

Значит, все же встает...

Медведев юркнул в комнату.

Как раз в это время в окно заглянула луна, выплывшая из-за тучи. Увидев Медведева, Филипп и Картымазов поднялись с постели и начали быстро разматывать кровавые тряпки. Настенька закрыла дверь на задвижку. Медведев распахнул плащ и достал свертки.

— Одежда и лестница, — прошептал он, — поторапливайтесь. Князь не спит, а Алеша с лошадьми уже ждет.

Пока друзья одевались, Василий подошел к Настеньке.

— Прости, что напугали тебя этим ряженьем... Это была моя идея. Но лучшего выхода не было... Филипп много говорил о тебе, и даже при свете луны я вижу, что он не преувеличивал твоей красоты.

Настенька смутилась.

— Отец и Филипп тоже много рассказывали о тебе... Спасибо... за все, что ты сделал...

— Нашли время для любезностей... — проворчал в темноте Картымазов.

— Хоть я и очень ревнив, но Вася не в счет! — сказал Филипп и крепко обнял за плечи Василия и Настеньку своими огромными руками. — Эх, и поскачем же мы сейчас — во все копыта!

Картымазов открыл окно.

— Внизу все в порядке, только луна слишком яркая.

В коридоре послышался стук сапог, и где-то внизу захлопали двери.

Все замерли.

— Вот что, — сказал Василий, — когда луна спрячется — быстро спускайтесь. Если я задержусь — подождите меня у Никифора. Я взгляну, что происходит внизу, и остановлю князя, если он вздумает подняться к вам. Если через полчаса меня не будет — везите Настеньку домой, а у Никифора оставьте Алешу!

Никто не успел возразить, как Василий выскользнул из комнаты.

Выйдя в большой коридор, он заглянул в спальню и убедился, что князя там нет. Подумав немного, Василий спустился на нижний этаж и направился к бронному залу пьяной походкой, блаженно улыбаясь, как человек, вспоминающий что-то забавное. Он был еще далеко, когда увидел, что дверь бронного зала открылась и оттуда быстро вышли двое слуг. Стараясь не шуметь, они бегом направились в сторону, где находились комнаты дружинников.

Медведев встревожился.

Что бы это значило?!

Василий осторожно потянул дверь бронного зала. Дверь оказалась запертой. Изнутри едва слышно доносились голоса.

Медведев громко постучал.

Голоса сразу умолкли, некоторое время царила тишина, потом дверь открылась.

Медведев шумно ввалился и одним быстрым взглядом окинул бронный зал.

Князь сидел за столом в своем кресле с высокой спинкой, крепко схватившись за подлокотники в виде львиных голов, сжимающих в зубах золотые шары. Один из арбалетчиков стоял у стола, второй открыл Медведеву дверь. Больше никого не было.

— А-а-а-а? — протянул Семен. — Как хорошо, что ты пришел, а я как раз собирался послать за тобой...

Князь встал со своего места, прихватив по дороге табурет, поставил его в нескольких шагах от стола и, обняв Медведева за плечи, усадил на этот табурет. Василий увидел, что лицо у князя мокрое и капельки воды блестят на гладко выбритом черепе.

Наверно, случилось что-то важное, раз ему понадобилось срочно протрезветь...

Медведев, садясь, незаметно поправил меч, чтобы рукоятка была под рукой.

Князь улыбался во весь рот.

— А знаешь, о чем я подумал?

— Должно быть, о том же, что и я, — простодушно ответил Медведев и весело подмигнул.

Князь подмигнул в ответ и расхохотался каркающим смехом.

И снова, как за столом, лицо его внезапно изменилось, как будто упала с него маска.

— А ведь ты проиграл наш спор, — медленно проговорил он и добавил: — Василий Медведев...

В тот же миг двое арбалетчиков вскинули самострелы.

Медведев еще не успел опомниться от этой неожиданности, как его огорошила следующая.

Из-за спинки высокого кресла князя Семена вышел человек.

В первое мгновение Василий не узнал искалеченного лица с переломанным носом, но угрюмый, пронизывающий взгляд сразу напомнил ему все.

Степан Ярый, схваченный во время ночного налета и назвавшийся Филином, Степан Ярый, убивший незнакомца, похороненного под березой, тот самый Степан Ярый, которого Медведев под страхом смерти велел своим людям стеречь днем и ночью, стоял сейчас здесь перед ним и улыбался.

На секунду повисла мертвая тишина, и вдруг со второго этажа донеслись крики, грохот, бряцание оружия и длинный протяжный вопль Настеньки.

Никогда еще Василий Медведев не попадал в такую ловушку, но даже в эту минуту хладнокровие и абсолютная вера в свою судьбу не покинули его.

Василий резко выдернул из-под себя табурет и, прикрываясь им, как щитом, мгновенно повернул его сначала в одну, потом в другую сторону. Обе стрелы, выпущенные арбалетчиками, почти одновременно вонзились в толстые доски. Василий тут же швырнул табурет в Степана и выхватил меч. Степан уклонился, и табурет, с грохотом ударившись в стену, разлетелся в щепки. Краем глаза Медведев заметил, что князь Семен Вельский, продолжая улыбаться, не шевельнулся и не сдвинулся с места, и это удивило Василия. Он рванулся к столу, но не успел сделать и шага.

Князь Семен резко повернул шар, торчащий из пасти льва в подлокотнике кресла.

Большая квадратная плита пола провалилась под ногами Медведева.

Он рухнул в черный бездонный каменный колодец.

Несколько коротких мгновений продолжалось это падение, но их было достаточно, чтобы Медведев понял, почему так смеялся за столом князь Семен.

Хорошо еще, что я не пожелал сгореть живьем! Хоть бы головой не удариться, что ли?!

Он с грохотом упал на мокрый камень и даже не успел обрадоваться, что голова цела, как толпа людей навалилась на него, вырвала из рук меч, который он продолжал крепко сжимать, и сильный удар обрушился на голову Василия.

Он рванулся из последних сил, но его тут же ударили еще сильнее.

Как хорошо, что Алеша остался!

Эта последняя мысль ослепительно ярко вспыхнула, а затем вязкое серое небытие поглотило Медведева...

...Алеша терпеливо ждал на опушке леса.

Пятеро лошадей спокойно пощипывали траву.

Вокруг было тихо, и полная луна висела над самой головой.

Алеша не беспокоился. Он понимал, что, пока луна не скроется за тучу, они не рискнут спускаться по веревочной лестнице на фоне светлой каменной стены.

Он посмотрел на небо. К луне приближалось облако причудливой формы. Оно было уже совсем близко, и Алеша, подняв голову, неотрывно следил за ним, пока оно не коснулось лунного диска.

Это облако сгубило Алешу.

Если бы он опустил голову, то увидел бы, как насторожились лошади и как бесшумно крадутся по лесу, кольцом окружая его, тени.

И тут его схватили сзади. Ему зажали рот плотной скрученной тряпкой, затянув ее концы на затылке, и набросили на голову мешок.

Алеша не успел даже удивиться, как его уже куда-то поволокли, связанного и беспомощного...

Глава девятая. Венецейская жемчужина.

В то утро, когда князя Семена Вельского посетило на редкость хорошее настроение, у князя Федора Вельского настроение было — хуже некуда, ибо все то, что радовало одного брата, никак не могло радовать другого.

Поздней ночью в терем на Ипути прискакал Ян Кожух Кроткий. Он назвался Матвеем Длинным и во всех подробностях рассказал о гибели Якова, согласно плану, разработанному Семеном. Федор был слишком осторожным и подозрительным человеком, чтобы сразу поверить рассказу Матвея. Однако и заподозрить в чем-либо мнимого беглеца пока не было причин. Матвей-Кожух очень убедительно рассказал все, что знал о делах Семена, рассказал о приезде Настеньки и даже выдал Федору планы Семена на Угре. Все это не противоречило никаким известным Федору фактам, напротив, подтверждало их, и пятичасовой разговор, во время которого князь Федор не сводил с Матвея глаз и ставил ему всяческие капканы, чтобы поймать хоть на малейшей лжи, не дал никаких результатов.

Стража Федора видела, как примчался измученный Матвей, которого уже догоняли четверо всадников. Они пригрозили беглецу, что не выйти ему отсюда живым, и, свирепо ругаясь, повернули обратно, когда Матвея впустили за линию часовых, потому что он знал пароль, известный погибшему Якову. Почти поверив Матвею, князь Федор тем не менее велел не спускать с него глаз. За весь день

Кожух не сделал ни одного неверного шага и не сказал ни одного подозрительного слова...

И все же ночь Федор провел плохо. Его мучили кошмары, он часто просыпался и поднялся на час раньше обычного в самом скверном расположении духа.

Терем еще спал, и только часовые вяло прохаживались вдоль наружной стороны ограды. Князь постепенно, маленькими группами, отослал домой в Белую слуг, псарей и загонщиков. В тереме осталась только его личная дружина. После неприятного случая с друзьями Медведева Федор уменьшил охрану в лесу и увеличил ее непосредственно у терема. Теперь, если кому-нибудь постороннему и удалось бы подойти близко, то за ограду терема проникнуть было совершенно невозможно.

Печально сидя у распахнутого окна и вглядываясь в серые утренние сумерки, князь пытался сосредоточиться на своих многочисленных и сложных делах...

Семен постарается отбить у Леваша земли на Угре... Этому надо воспрепятствовать. Выход к московскому рубежу терять нельзя. Если Медведеву и его друзьям удастся освободить девушку, планы Семена нарушатся. А если нет? Им будет трудно... Семен осторожен, он хорошо укрепился в замке... Замок Горваль... Именно о нем думал Федор, когда обещал братьям найти подходящее место для встреч... Заброшенный замок... кругом непроходимые леса... Идеальное место для встречи заговорщиков. Федор возлагал большие надежды на Якова. Его задачей было нащупать слабые места Семена, а потом Федор нашел бы способ заставить брата покинуть замок. Но Яков погиб... А какой ловкий и опытный человек был... И все же не сумел ничего разузнать. Пропал ни за что... За Якова Федор сочтется особо... В длинный список обид, который хранился в тайниках памяти, Федор занес еще один пункт. С памятного дня в далеком детстве на Семена был заведен особый счет, и ни одной мелочи не забыл Федор. Когда-нибудь он предъявит этот счет Семену, и тот заплатит по нему сполна...

Уже сутки, как Медведев и его друзья должны быть в Горвале, а донесений от Никифора нет... Удалась ли их попытка? Медведев... А может, и правда, бросить все, да и перейти на московскую сторону? Нет, нет... Не надо торопиться. Если заговор удастся, все станет на свои места... А вот если не повезет... Ну, что ж, тогда не поздно будет подумать и о Великом Московском князе... Но на московскую службу надо переходить с землями и людьми... Нищий князь, одинокий беглец и неудачник, никому не будет нужен...

Почему великий князь написал именно мне? Впрочем, ясно: у него, конечно, есть свои люди в Литве, которые доносят ему обо всех здешних делах... Так он узнал о моей вражде с Семеном. Семен — верный слуга Казимира, или, по крайней мере, показывает это всячески... Я был заподозрен в заговоре... Я в опале. Если великому князю известен мой характер, он может предполагать, что я не смирился. И вот он предлагает мне путь мести. Перейдя на московскую службу, я могу мстить Семену и королю. Отдав Вельское княжество Москве, я легко захвачу и близлежащие смоленские земли... Мои недовольство и обида, подкрепленные московскими ратниками, дорого обойдутся Казимиру, а уж Семена, конечно, я не пожалею... Что ж, — это тоже путь. И возможно, я пошел бы по нему... Но Иван Васильевич не знает, что у меня есть лучший... Если на троне Великого Литовского княжества воцарится русский православный государь Михаил Олелькович, все будет по-другому. По вере, языку и обычаям литовская держава гораздо ближе к московской... Уния с католической Польшей падет. А если два больших русских княжества объединятся в дружеском союзе — не будет силы могущественней... В союзе с московитами мы усмирим татар на юге и ливонцев на севере... Русская держава от Черного моря — до Белого! Это ли не достойная цель жизни?..

Охотничий терем начал просыпаться.

В утренней тишине громко поскрипывали двери, гулко доносились шаги и глухое покашливание слуг. На заднем дворе кто-то начал рубить дрова. Князь видел, как вышел во двор голый по пояс Юрок Богун и опрокинул на себя ушат воды из колодца. Через четверть часа он будет стоять перед князем свежий, бодрый, готовый к новому дню...

Юрок все еще умывался, когда за воротами возникло какое-то движение. Стена ограды заслоняла от князя происходящее — он только видел, что прискакал всадник. Наверно, это был гонец, доставивший чье-то донесение, и Федор не мог понять, почему его приезд вызвал такое странное оживление среди часовых и воинов охраны. Князь видел, как Юрок вдруг застыл, глядя в сторону ворот, потом почему-то засуетился, бросился в терем, через минуту выбежал оттуда одетый и кинулся к воротам.

Ворота открылись, и князь увидел странную картину. Верховой гонец был окружен стражниками, которые, глуповато ухмыляясь, переглядывались и как будто не решались впустить гонца. Один что-то сказал, все громко захохотали, и тогда шутник протянул всаднику руку. Гонец поднял лошадь на дыбы и хлестнул руку плеткой. Все это было очень странно, но еще более странным было поведение Юрка, который, выскочив за ворота, молчаливым и решительным ударом в челюсть сбил с ног стражника, который только что получил удар плетью. Потом Юрок, сказав несколько слов, вежливо поклонился гонцу и, взяв его лошадь под уздцы, торжественно провел в ворота.

Князь диву давался, глядя на нелепое поведение своих обычно сдержанных слуг, и терялся в догадках относительно необъяснимого почтения, которое Юрок оказывал простому гонцу. Из-за близорукости Федор не видел лица всадника, но мог разглядеть, что одет он очень просто.

Через минуту на лестнице застучали быстрые шаги Юрка, и он появился на пороге, слегка запыхавшийся и возбужденный.

— Что происходит? — с неудовольствием спросил Федор.

— Прибыл срочный гонец от Никифора Любича, — сообщил Юрок. Он выглядел смущенным.

— Разве в этом есть что-то необычное, из-за чего стоит затевать драку и поднимать столько шума? — Князь все больше раздражался.

— Да, князь, есть необычное. Этот гонец — молодая девица.

— Девица? — изумился Федор, но тут же привычная осторожность взяла верх над удивлением. — Она сказала пароль?

— Да, и даже показала мне письмо, запечатанное перстнем Никифора.

— Очень странно, — пробормотал князь и тут же спохватился: — Так что ж ты стоишь?! Раз она привезла срочное известие — проси войти.

Юрок, неловко повернувшись, вышел и тут же вернулся, пропустив впереди себя Марью в мужском костюме для верховой езды. Марья молча поклонилась князю и протянула свернутую в трубку бумагу.

Федор мало знал женщин. В их присутствии он всегда чувствовал себя скованно и неловко. Он сразу начинал стыдиться своего маленького роста и преждевременно полысевшего лба.

Увидев Марью, он густо покраснел и ответил на ее поклон гораздо ниже, чем подобало. Шагнув вперед, чтобы взять протянутое письмо, он опрокинул табурет, смутился еще больше и, что-то пробормотав, сердито взглянул на Богуна.

— Э-э-э... Садись, девушка... — промямлил Федор и, не зная, что сказать еще, отошел к столу.

Сломав печать, он развернул письмо, с удивлением отметив про себя, что его пальцы стали вдруг какими-то негнущимися и неловкими.

Однако то, что он прочел, настолько поразило его, что Федор сразу забыл о своем смущении.

Письмо было написано торопливым, взволнованным почерком.

Князь!

Только что мне совершенно случайно удалось узнать, что твоей жизни угрожает смертельная опасность. Подробности представляют настолько важную тайну, что я не решился доверить ее бумаге, или простому гонцу. Поэтому посылаю к тебе свою дочь Марью, и хотя девушка рискует потерять доброе имя, если кто-нибудь ее узнает, — я все же иду на это, полагаясь на твою честь и благородство. Только ради спасения тебя от верной смерти я ставлю под удар честь, а возможно и жизнь моей единственной дочери. Молю Бога, чтобы с ней в дороге не случилось никакого несчастья, и чтобы она успела отвратить удар, коварно занесенный над твоей головой! Марья сама все расскажет.

Как всегда, преданный тебе Никифор Любич.

Лицо Федора приняло выражение сосредоточенности и спокойствия, как это всегда бывало в случае опасности. Он уже не видел в Марье девушку. Теперь это был только гонец, доставивший важное известие.

— Садись! — коротко и решительно приказал он, и Марья села на табурет перед ним. — Я слушаю.

— Прости, князь, — твердо сказала Марья, — и ты прости, — она кивнула Богуну, — но отец велел мне говорить с князем Вельским только наедине.

Он сделал исключение лишь для одного случая... — Марья замялась.

— Какого? — живо спросил Федор.

— Если бы я не застала тебя в живых, князь, я должна была бы немедленно сообщить обо всем твоему канцлеру...

Федор едва заметно вздрогнул. Юрок встал, но князь остановил его.

— У меня нет никаких секретов от моего друга Юрка Богуна.

— Это твое дело, князь. Потом ты волен рассказать ему все, но я должна выполнить приказ отца.

Федор немного подумал.

— Это справедливо, — сказал он. — Гонец должен выполнять указания точно. Мы позже обо всем поговорим, Юрок, — кивнул он Богуну, — а ты пока распорядись, чтобы все, кто видел Марью, забыли об этом навсегда под страхом смерти. Я хочу, — пояснил он Марье, — чтобы твое доброе имя не пострадало, и хотя тебя здесь никто не знает, лучше, чтобы никто не проболтался даже о том, что ко мне вообще приезжала какая-то девушка. Теперь мы одни. Говори.

— От одного слуги в замке Горваль отец достоверно узнал, что князь Семен послал к тебе своего человека по имени Ян Кожух Кроткий. Этот человек должен как можно скорее убить тебя, князь. Твой брат дал ему некое зерно, похожее на жемчужину, которое, растворяясь бесследно в любой жидкости, действует как смертельный яд.

Марья облегченно вздохнула с чувством выполненного долга.

Смертельная бледность покрыла лицо Федора.

— Этого не может быть, — тихо сказал он. — Действительно, ко мне прибыл человек, якобы сбежавший от Семена. Я подозревал, что он неискренен. Теперь я уверен, что он послан, чтобы выпытать о моих делах. Вполне возможно даже, что он и есть тот самый Кожух, о котором я уже кое-что слышал... Но я НЕ ВЕРЮ, что он получил такой приказ от моего родного брага. Семен способен помешать мне в делах, он может пойти против меня воевать... но убить?... Нет. Невозможно... При всей его... Нет, он на это не способен.

— И тем не менее это так, князь! Кожух своими руками зверски пытал Якова, которого отец устроил в замок. Яков мужественно вынес все пытки палача князя Семена, но Кожух оказался лучшим из палачей. Якову до костей размозжили ноги, и он рассказал все, что знал о тебе и твоих делах. Тогда Семен принял решение. Кожух отправился к тебе, а убитый им Яков лежит на дне Березины с ядром на ногах.

Глаза Федора сузились до едва заметных щелочек

— Хорошо, — произнес он, — я все проверю. И если это окажется правдой... — Вдруг какая-то мысль широко раскрыла его глаза. — Господи! — прошептал он. — Да ведь если это окажется правдой... — Федор встал и быстро прошелся по комнате. — Грех говорить... — сказал он, наконец, — но сейчас я даже хочу, чтобы это оказалось правдой!

Он заглянул Марье прямо в глаза и вдруг почувствовал, как его лицо густо покраснело. Снова перед ним была девушка — девушка юная и привлекательная... Федор опять смутился.

— Ты, Марья, это... ты отдохни с дороги... Я прикажу приготовить тебе комнату... и... — Он запнулся. — Но я не знаю... Здесь у нас нет ни одной женщины, чтобы тебе прислуживать...

Марья чуть-чуть улыбнулась с едва уловимой грустью и тихо сказала:

— Надо возвращаться домой, князь. Хвала Господу, я успела вовремя, а остаться здесь — не могу... Негоже молодой девушке находиться в доме, где живут одни мужчины.

Князь вовсе растерялся и робко сказал:

— Я ведь обязан тебе жизнью, Марья... Ты... я... — И вдруг счастливая мысль осенила его. — Но ведь ты должна сказать отцу, что опасность «миновала?

Стало быть, надо подождать, пока я все проверю. Это будет быстро, — заторопился он, — всего каких-нибудь два часа, но зато ты успокоишь отца... Он будет знать, что Кожух разоблачен... А потом я дам тебе десять людей, чтобы ты могла вернуться домой безопасно. Кстати, — вдруг сообразил он, — а что же, ты приехала сюда совсем одна, и никто тебя не сопровождал?!

— Нет, князь, отец не хотел, чтобы кто-нибудь, даже самые верные слуги знали, куда я еду. Всю ночь я провела в седле и мчалась во весь дух. Ах, князь! — вдруг вырвалось у нес как бы нечаянно. — Я так боялась опоздать!

Федор, не отрываясь, смотрел на Марью с нескрываемым восхищением.

— Тем более, тем более! — сказал он.— Тебе обязательно надо хоть немного отдохнуть. Позволь мне позаботиться о своей спасительнице, и клянусь честью — никакая опасность не грозит тебе здесь...

Марья колебалась, но видно было, что усталость побеждает...

Она опустила глаза и согласилась.

Князь Федор сам провел ее в лучшую комнату охотничьего терема и поставил у дверей стражу, чтобы никто не потревожил отдыха девушки.

Затем он заперся с Юрком и пересказал ему сообщение Марьи.

Федор все еще никак не мог поверить, что Семен покушается на его жизнь.

Юрок подумал и предложил способ проверки, который должен рассеять все сомнения.

Матвея Длинного пригласили позавтракать вместе с князем.

В назначенное время слуга проводил его в небольшую комнату на нижнем этаже, стены которой были сплошь увешаны шкурами разных животных — охотничьими трофеями владельца и гостей терема на Ипути.

Посреди комнаты стоял великолепно накрытый стол, по обе стороны которого, застыв как изваяния, лежали любимые доги князя. Федор встретил Кожуха приветливым кивком головы и жестом предложил сесть напротив. Завтрак начался несколько натянуто, но скоро вино сделало свое дело, и князь, казалось, немного оживился. Он расспрашивал Кожуха о его жизни, о семье, не касаясь его прежней службы у Семена.

Князь заботливо ухаживал за гостем, постоянно приказывая слуге, который прислуживал за столом и при этом не сводил глаз с Кожуха, положить в миску гостя то или иное блюдо или снова наполнить кубок. Когда с первой сменой было покончено, князь распорядился очистить стол, и слуга, нагруженный грязной посудой, удалился.

Федор и Кожух остались вдвоем.

Князь наполнил кубки и сказал:

— Ты сослужил мне хорошую службу, Матвей, и я щедро награжу тебя. Семен скверно поступил, пролив невинную кровь Якова, но я готов простить его. В сущности, виноват я сам. Не следовало мне интересоваться делами брата. Ведь я не желал и не желаю ему зла. Ты тоже не должен сердиться за то, что он послал за тобой погоню — в конце концов, ты изменил ему. Но он был твоим хозяином, а мне остается родным братом, поэтому давай забудем наши обиды и выпьем за его здоровье.

Кожух задержал кубок в руке и грубовато сказал:

— Воля твоя, князь, но твой брат нехороший человек! Можешь хоть сейчас наказать меня плетьми, но я не буду пить за его здоровье. Я служил ему верой и правдой, а он чуть не убил меня за то, что я вступился за бедного Якова. Тебе он брат, и ты можешь его прощать, а я не хочу. Поэтому давай сделаем так — ты выпьешь за его здоровье, а я — за твое! Ты уж меня прости, но я — человек простой и люблю говорить правду в глаза. Твой брат мне не по душе, а за тебя я выпью с удовольствием.

Князь подумал и сказал:

— Ну, что ж, будь по-твоему. Я верю тебе и в доказательство этого после завтрака дам поручение. Поедешь в Гомель и сделаешь там для меня одно несложное дело.

Глаза Кожуха блеснули.

— С превеликой радостью, князь! — воскликнул он.

— А сейчас выпьем! Ты пей за что хочешь, а я все же выпью за здоровье моего милого брата Семена!

Они не успели поднести кубков ко рту, как в комнату вошел Богун.

— Прости, князь, что отрываю тебя от завтрака. На Угру отправляется гонец, а ты хотел лично передать что-то Левашу Копыто.

— Да, совсем забыл! — воскликнул Федор и поставил бокал на стол. — Извини, что я тебя покидаю — это ненадолго. Через пять минут я вернусь, и мы выпьем, как порешили.

Федор быстро вышел, и Кожух остался один.

Дверь была за его спиной. Он обернулся и прислушался. Шаги Федора и Юрка, удаляясь, смолкли в коридоре. Слуга не появлялся. Все вокруг было тихо.

Лучшего случая не будет! А сразу после завтрака я спокойно уеду с поручением. Если через шесть часов яд подействует, никто обо мне не подумает. Все отлично складывается...

Он быстро вынул из внутреннего карманчика на рукаве маленькую жемчужину и, сжав ее в рукаве, быстро огляделся.

Комната была пуста. В ней не было предметов, за которыми можно было спрятаться. Только собаки, высунув языки и подняв головы, пристально смотрели на Кожуха.

Как хорошо, что собаки не разговаривают!

Ян Кожух Кроткий улыбнулся, протянул руку и опустил жемчужину в бокал князя Федора.

Жемчужина растворилась, едва коснувшись поверхности красного вина, но Кожух не успел увидеть этого.

Легкий шорох раздался справа.

Он резко повернул голову и сразу все понял.

В стене была дверь, плотно завешенная шкурами.

Раздвинув шкуры, в проеме стоял князь Федор и печально смотрел на Кожуха. Кожух застыл как изваяние, не в силах оторвать взгляда от странного выражения лица князя.

Одну секунду продлилась пауза, во время которой все похолодело в груди Яна, а потом он услышал очень тихий и очень спокойный голос:

— Значит, это все-таки правда, — с невыразимой грустью сказал Федор. — Тогда, стало быть, тебя зовут Ян Кожух Кроткий, и мой брат Семен действительно поручил отравить меня.

Кожух сидел, не шелохнувшись, прикованный холодным страхом, и вдруг Федор с внезапной яростью топнул ногой и резко крикнул тонким, сорвавшимся голосом:

— Взять!

Псы прыгнули на Кожуха.

Он не успел опомниться, как они обрушились на него всей тяжестью огромных мускулистых тел, повалили на пол и начали разрывать на части его живое, трепещущее тело. Кожух дико закричал, извиваясь от боли и ужаса. Собаки нещадно терзали его, вырывая дымящиеся кровавые куски мяса, а Федор все так же спокойно стоял в дверях, раздвинув две рысьи шкуры.

И только когда один из псов схватил Кожуха за горло, а он, израненный, окровавленный и обессилевший, уже перестал кричать и лишь тело его еще непроизвольно вздрагивало, Федор подал короткую команду.

Доги тотчас оставили истерзанное тело и улеглись рядом, облизывая окровавленные пасти.

Федор подошел к жалким, изодранным лохмотьям, которые минуту назад были Яном Кожухом Кротким, опустившим в его бокал смертельную жемчужину, и с холодной усмешкой сказал вошедшему Богуну:

— А теперь пусть его приведут в чувство, и это ничтожество, которое Семен хотел сделать орудием против меня, обратится против него самого...

...Князь Федор выделил десяток лучших людей, наказав им сопровождать Марью домой с почетом и уважением, и сам проводил девушку верхом с непокрытой головой до самой Стародубской дороги.

Он коротко сказал ей, что все подтвердилось и что Кожух уличен и схвачен, а также просил передать Никифору низкий поклон и глубокую благодарность.

Выехав на дорогу, князь сошел с коня и, велев охране подождать в стороне, протянул Марье алмазное ожерелье в маленьком футляре из золотой парчи.

— Я знаю, — сказал он, — что услуга, которую ты сегодня мне оказала, не оплачивается ни какими сокровищами, но пусть это украшение будет хоть изредка напоминать тебе, что живет на свете князь Федор Вельский, который обязан тебе жизнью и который... который не умеет разговаривать с женщинами, но... — Федор смешался и, помолчав, закончил: — Одним словом, я хочу, чтобы ты хоть иногда вспоминала обо мне, а я — я отныне буду помнить тебя всегда...

Марья мягко отвела его руку и взволнованным голосом, от которого забилось сердце Федора, тихо произнесла:

— Не сердись, князь, я не могу принять от тебя это ожерелье, но, если ты действительно говоришь правду, а не просто смеешься над бедной девушкой, которая еще никогда не разговаривала о таких вещах ни с одним мужчиной... то для меня было бы лучшим подарком, если бы... если бы я хоть изредка могла бы видеть тебя самого...

Она опустила глаза и прошептала едва слышно:

— Ведь замок Горваль так близко от моего дома, что... Вот если бы... Но зачем я все это говорю?!. — вдруг порывисто воскликнула она и закрыла лицо руками.

Потом резко опустила их, крикнув:

— Прощай, князь!

И пустила своего коня во весь опор...

Всадники Федора понеслись вслед, а князь так и остался стоять в облаке пыли посреди дороги с непокрытой головой...

Глава десятая. Макс Фон Карлофф, принц Богемский.

Сначала Медведев услышал звон.

Сотни маленьких бубенцов гремели в пустоте, будто бешено мчались по степи масленичные тройки.

Потом Василий догадался, что он лежит в санях, а лошади понесли, колокольчики надрывно и тревожно заливаются, а у него нет сил подняться и подобрать брошенные вожжи. Сани болтало из стороны в сторону, от этого жутко кружилась голова, и тошнота тяжелым шаром ворочалась в груди и животе, подступая к горлу.

Потом он ясно увидел странную картину: лошади, впряженные в сани, были скованы и опутаны цепями, и это, оказывается, вовсе не бубенчики, а эти цепи звенели так громко и противно...

И вдруг над Медведевым склонилось жуткое, исхудалое, обросшее татарское лицо — оно шевелило губами — видно, говорило что-то, но звон цепей не позволял расслышать ни слова.

Теперь Василий все понял: татары напали на порубежную крепость, донскую Засечную полосу захватили, а его везут в рабство...

И тут же он удивился, что вокруг так бело от снега, ведь это невозможно — татары никогда не нападают зимой...

Почему лошади закованы в цепи и кто этот татарин, который поднял руки, а с них тоже свисали цепи — и опустил их на голову Медведева?..

Жгуче-холодное прикосновение металла заставило Василия вздрогнуть, звон сразу утих, а в глазах потемнело, как будто мгновенно растаял вокруг весь снег и опустилась черная беззвездная ночь...

Василий сделал огромное усилие и открыл глаза.

Вокруг сплошная чернота, и только где-то высоко-высоко в стороне едва светится узкое решетчатое оконце, а за ним едва брезжит рассвет...

Он осторожно повернул голову и увидел, что лежит на охапке мокрой гнилой соломы, а руки его закинуты за голову. Он попытался пошевелить ими и сразу ощутил на запястьях тяжелые кандалы. Тихо звякнула цепь, и вдруг из темноты прозвучал негромкий голос Филиппа:

— Вася? Очнулся?

— Да, леший меня раздери... — едва слышно прошептал Медведев, — но, кажется, от этого мне не стало лучше...

— Как твоя голова? — это с другой стороны спросил Картымазов.

— Как ни странно, еще действует.

Василий поморщился от боли и подтянулся на руках. Теперь он смог сесть, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Короткие цепи от его запястий тянулись к кольцу в этой стене. Если так сидеть, длины цепи хватало, только чтобы протянуть перед собой руку.

— Это когда же они успели? — спросил Медведев.

— Пока ты был без сознания, — ответил Филипп.

— А вы как?

— Точно так же, в разных углах.

— Понятно. А что ж это за странная рожа мне тут мерещилась?

— Нехорошо говоришь! — раздался из темноты резкий незнакомый голос. — Почему рожа? Я не рожа! Я — Сафат-мурза, сын мурзы и внук мурзы.

— Тут еще кто-то есть?! Прости меня, Сафат, ради Аллаха — я думал, это мне привиделось. А что ты здесь делаешь?

Раздался звон, по полу проволочилась цепь, и рядом с Медведевым присела еле различимая фигура.

— Я считаю дни, — зловеще сказал Сафат. — Сколько дней я здесь — столько раз будет умирать Семен Вельский. Когда князь попадет в мои руки, будет так: восходит солнце — князь живой, заходит солнце — князя казнят лютой смертью. Он думает, что умер, но — восходит солнце, и он опять живой... И так каждый день. Столько раз, сколько дней я в этой темнице. Я считаю дни. Я справедливый. Не хочу больше. Не хочу меньше. Ровно столько.

— Неплохо придумано. И сколько дней ты уже насчитал?

— Девять раз по десять и еще три дня.

— Ого! Похоже, у князя Семена будет долгая смерть. Ну, а в последний день, что же, он больше не почувствует, что жив?

— Зачем не почувствует? Почувствует. В последний день я отпущу его. Пусть живет. Зачем убивать? Умрет — забудет. Живой будет — запомнит.

— Недурно, Сафат, но как ты надеешься отсюда выбраться?

— Аллах велик!

— Вот оно что! Тогда надежды мало.

— Опять плохо говоришь! Надежды всегда много. Есть надежда — живой. Нет надежды — умер.

— Ладно, Сафат, ты уж не сердись на меня за «рожу»...

— А я не сержусь. Зачем сердиться? Когда человека, как тебя, бьют по башке, он всегда такой...

— Это верно А как ты здесь очутился?

— Нордуалет и Айдар знаешь?

— Как же, слыхал, — родичи Менгли-Гирея, крымского хана.

— Молодец. Правильно знаешь. А я в их свите был. Нордуалет и Айдар пошли служить вашему Ивану, потому что они родные Менгли-Гирея — большого друга московского князя и врага короля Казимира. А у короля друг — Ахмат, хан Золотой

Орды. Ахмат — враг Менгли-Гирею! Когда король Казимир скажет Ахмату: «Сядь на конь воевать русскую землю» — Ахмат садится и воюет. Тогда Иван Московский говорит Менгли-Гирею: «Сядь на конь воевать литовскую землю!» — и Менгли-Гирей сразу воюет. Потому что братья Менгли-Гирей и Иван Московский, одни друзья у них, одни враги. Вот и сказал Менгли-Гирей брату Норду ал ету и племяннику Айдару: «Езжайте на Русь, воюйте за Ивана, а когда умру — мое место займете!» Нордуалет и Айдар пошли к Ивану. Через литовскую землю пошли. Никто их не трогал, и они никого не трогали. А когда рубеж на Угре переходили — хотел их схватить какой-то Кожух, по прозванию Кроткий, слуга князя Вельского. Но не смог — своих людей потерял восемнадцать, и наших пало девять. Перешли Айдар с Нордуалетом рубеж — служат Ивану. Я с коня упал раненый, и они подумали, что убит. А Кожух подобрал и отправил к своему князю. Князь посадил сюда и сказал: «Поклянешься Аллахом своим королю Казимиру служить — отпущу, а нет — так и сгниешь здесь!» Глупый князь. Думал, я какой-нибудь безродный кочевник. А я мурза, сын мурзы и внук мурзы. Менгли-Гирей — враг Казимиру, и я — враг Казимиру. Сгнию здесь — не буду королю служить. А дни считать буду. Аллах велик. Не оставит. Твои друзья рассказали — ты тоже Ивану служишь, значит, и ты мне друг. Я тебе рану на башке росой смочил. Паутину собрал — приложил. Меня не ковали к стене. Только руки с ногами скованы. А ходить могу.

— Спасибо, Сафат, не забуду. Отныне я тебе тоже друг! А теперь скажи — ты пробовал отсюда выбраться?

— Много пробовал. Ничего нельзя. Стена кругом — камень. Пол — камень. Окно высоко — не достанешь. А достанешь — не вылезешь —- узкое и решетка.

— Так. — Медведев секунду подумал. — А кто еду приносит?

— На это не надейся. Я тоже сперва так думал. Ударишь башка, за дверь пойдешь, а там — опять дверь и двое с оружием стоят.

— Ясно. А сверху что? Нельзя ли в бронный зал пробраться тем же путем, каким меня из него сюда переправили?

— Никак нельзя. Потолок высоко. Тоже — камень. Плита опускался — вниз падал. Только упал — обратно закрывался. Можно только чтоб сверху плита открывался, оттуда лестница кто-то спускать, нас расковать и по лестнице наверх залезать в зал князя...

— Да... Надо думать.

— Конечно, Вася, — подхватил Филипп. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Чтоб мне с коня упасть! Если бы не Настенька, нас бы не взяли. Я семь человек уложил да Лукич — двоих. Мы уж в коридор пробились — за тобой пошли, да Настенька упала. Я — к ней, а они и навалились... А где Алеша?

— Думаю — у Никифора.

— Значит, все в порядке, — бодро отозвался Федор Лукич. — Мальчик сообразит, в чем дело, и чем-нибудь нам поможет.

— В крайнем случае он найдет Андрея.

— Вот и славно! — Картымазов звякнул цепями. — А если сами не выберемся, Алеша не поможет и Андрей не успеет — постараемся, чтобы Семен на всю жизнь запомнил, с кем имел дело.

— Клянусь тарпаном! — сказал Филипп. — Если придется здесь умереть, я уложу с десяток людей этими цепями, а может, и до самою Семена дотянусь.

— Зачем умереть? — сердито спросил Сафат. — Надо ждать. Терпеть надо. Аллах велик. Аллах поможет.

...Утром, когда узкий пыльный луч заглянул в высокое окошко, в подземелье спустился князь Семен в сопровождении Степана Ярого и Осгаша. Двое арбалетчиков остались на лестнице с факелом. Широко улыбаясь, князь Семен медленно обошел темницу, разглядывая по очереди узников... Увидев Сафата, князь удивленно спросил:

— Как, ты еще жив?

— Хорошие слова сказал, князь, — улыбнулся Сафат. — Аллах велик. Я запомню. Каждое утро буду говорить тебе эти слова.

— Паршивый татарский пес! — сквозь зубы сказал князь. — Ты никогда не выйдешь отсюда!

Он повернулся к татарину спиной и обратился к новым узникам:

— Я буду говорить с вами прямо. Время любезностей кончилось. Мальчишка, которого вы называли Алешей, убит. Так что надеяться больше не на кого. Ваша судьба решится сегодня же. И времени на размышление я вам давать не буду. Вы достаточно долго размышляли. Вот грамоты, в которых Медведев и Картымазов присягают королю Казимиру на верную службу и переходят на сторону Великого княжества Литовского со всеми своими землями. Подпишите их, и через полчаса, целые и невредимые, вместе с вашей Настасьей отправитесь домой. Если же вы этого не сделаете, через те же полчаса вас проведут в одну небольшую комнату, здесь рядом, в подземелье. В этой комнате есть полный набор приспособлений, при помощи которых можно убедить кого угодно в чем угодно. Да, да, — я знаю — вы сильные люди и не боитесь пыток... Но я и не собираюсь пытать вас. — Семен вздохнул. — Жаль бедную Настеньку... Она очень хороша... Настолько хороша, что Степан, увидев ее, посчитал Бартенева недостойным обладания такой девушкой. Степан полагает, что она должна расплатиться с ним за увечье, нанесенное его некогда красивому лицу рукой ее жениха... Он также думает, что Филиппу будет интересно взглянуть, как это произойдет... А после этого, — князь повернулся к Филиппу, — Бартенев, погляди на переломанный нос и разорванную щеку Степана... Так будет выглядеть твоя невеста. Подумай хорошенько да поговори с друзьями — они легко могут выручить тебя. От них требуется всею лишь простой росчерк пера...

Филипп не шелохнулся.

Картымазов взглянул на него и увидел, что Филипп изо всех сил натянул за спиной цепь, сковывающую его руки. Толстое кольцо, торчащее из камня, начало приобретать овальную форму. Вот оно вытянулось совсем, и Федор Лукич понял: еще секунда и кольцо не выдержит.

— Филипп... — предостерегающе сказал он.

Цепь ослабла.

Осташ протянул Картымазову развернутую бумагу и перо.

Картымазов посмотрел в глаза Семену и спокойно ответил:

— Ни я, ни Медведев ничего подобного никогда не подпишем, князь. И ты правильно предположил, что никакие пытки не заставят нас это сделать. За совершенные преступления тебя постигнет суровое возмездие. Но мы — мужчины, и наше дело жить и умирать, как подобает воинам. Что же касается моей дочери, то и этими угрозами тебе не сломить нашей воли. Ты плохо нас знаешь. Я принесу в жертву свое дитя, и пусть мое отцовское проклятие всегда будет тяготеть над твоей черной совестью.

— Прекрасно, — сказал князь Семен и, повернувшись на каблуках, пошел к выходу.

Осташ и Степан молча направились за ним.

На пороге князь обернулся и сказал:

— Вы сами решили свою судьбу. Готовьтесь.

Когда шаги стихли в гулких лабиринтах подземелья, Картымазов с прежним спокойствием обратился к татарину:

— Сафат, ты говорил, что тебе удалось выточить острое лезвие из обломка стального прута, который ты нашел под окном. Дай его мне.

— Зачем тебе лезвий?

— Я спрячу его под рубахой, и когда нас поведут на пытку, попрошу разрешения попрощаться с дочерью. Они не откажут, ибо будут надеяться, что, поцеловав родное дитя, я не выдержу и сделаю все, что они хотят. Я крепко обниму дочь в последний раз...

Воцарилась мертвая тишина.

Картымазов продолжал:

— А если мне что-нибудь помешает, — ты, Филипп, незаметно возьмешь у меня лезвие, шепнешь Настеньке, что такова была моя воля, и пусть она нас простит. Поклянись выполнить это.

— Клянусь! — едва слышно прошептал Филипп.

— Если же не удастся нам обоим — это сделаешь ты, Василий. Обещай, чтобы я был спокоен.

— Обещаю! — чуть помедлив, выдохнул Медведев.

Сафат поднялся со своего места, звеня цепями, подошел к Картымазову, присел на корточки и по татарскому обычаю поклонился ему до самой земли, прикоснувшись ладонями к полу. Потом он выпрямился, протянул Федору Лукичу острое тонкое лезвие и молча вернулся в свой угол. Там он уселся, скрестив ноги, и, подняв глаза к небу, прошептал на родном языке:

— О, Аллах! Благодарю тебя за то, что ты позволил мне встретить настоящих людей. Только, по-моему, это несправедливо, чтобы такие люди умирали в таком возрасте и такой смертью. Если ты можешь спасти их, сделай это, и я пожертвую для тебя самым дорогим, что у меня есть, тем, что для меня дороже самой жизни. О, Аллах! Спаси этих людей, и я принесу тебе в жертву свою месть. Ты ведь знаешь, что только одна мысль о ней и поддерживает во мне огонь жизни. Но если эти люди останутся живыми и невредимыми, я обещаю тебе не считать больше дни, а если сам я выйду отсюда живым, я не буду мстить князю. О, Аллах, ты велик и всемогущ! Погляди — я готов отдать тебе самое дорогое...

...В комнате пыток шли последние приготовления.

Багровый отсвет падал из широкой пасти печи. Рядом находился стол, на который ногами к огню клали пытаемых. По мере пытки стальная верхняя доска могла медленно подвигаться в глубь этой огнедышащей пасти — и ноги живого человека начинали гореть.

В идеальном порядке стояли вдоль стен орудия пыток — дыба, высокие кресла, ощетинившиеся шипами, и особый станок для дробления суставов. С потолка свисали цепи и кандалы. В небольшом тигле с углями розовым отсветом бледнели раскаленные концы щипцов и ухватов.

Обнаженный по пояс кузнец, тело которого, все покрытое шрамами, блестело от пота, раздувал большими мехами жар в печи.

Князь Семен Вельский, грея руки у огня, слушал Степана Ярого.

— Я все же не понимаю, князь, — говорил Степан, — зачем тебе нужны эти подписи. Ты в любое время можешь без особого труда за один день захватить их земли. Ты ведь послал к Сапеге своих людей. Пусть пересекут Угру, и дело с концом!

— Мой мальчик! — благодушно отвечал князь. — Сразу видно, что ты еще совсем новичок в политике. Во-первых, вооруженный захват земель будет стоить жизни трем-четырем десяткам людей. Во- вторых, Иван пошлет Казимиру грамоту с протестом, немедленно двинет большое войско, возьмет обратно эти земли и под шумок прихватит половину наших, за что король Казимир снимет с меня голову. Я могу пойти на этот риск только в самом крайнем случае, когда другого выхода уже не будет. Если же Медведев и Картымазов сами, добровольно присягнут Казимиру, мы законно введем войска на их земли. И если Иван попробует отвоевать их обратно, то это он, а не мы, будет выглядеть захватчиком, и тогда уже Казимир сможет открыто послать войска, чтобы защитить СВОЮ территорию. Понимаешь? Вот почему необходимо получить их подписи. Я думаю, нам это удастся. Какая жалость, что нет Кожуха — он, оказывается, большой мастер таких дел. Я-то сам, к сожалению, не владею искусством пытки — меня выводит из себя упорство допрашиваемых, я впадаю в ярость и приканчиваю их одним ударом... Потом, конечно, жалею об этом... Мне недостает выдержки. Я думаю, что у того, кто пытает, терпения должно быть гораздо больше, чем у того, кого пытают... Вот этот кузнец, бывший надсмотрщик на турецких галерах, — большой специалист... Но все равно — до Кожуха ему далеко.

— А если все же не удастся добиться их подписей?

— Тогда поступим иначе — грамоты подпишем сами и заявим, что этих людей убили московиты в отместку за то, что они перешли на нашу сторону... Пока дело дойдет до проверки подлинности подписей покойников, утечет много времени... Но это крайний случай. Он грозит неприятностями. Лучше всего собственноручные подписи.

— Князь, — сказал Степан, — я, конечно, не берусь тягаться с Яном в его искусстве, но ты ведь ничего не потеряешь, если позволишь мне заняться ими сейчас. Ручаюсь, что у меня терпения хватит. Было время, когда они меня пытали — все трое, а я стоял перед ними со связанными руками и выкручивался, как мог. Позволь мне свести с этими людьми маленькие счеты. Настала моя пора поглядеть, как они будут выкручиваться передо мной.

— Ну что же, это может оказаться интересным зрелищем, и я с удовольствием посмотрю его...

— Все готово, — угрюмо доложил кузнец.

— Осташ! — высунулся князь в коридор. — Пусть приведут сюда московитов!

— И девчонку! — добавил Степан.

— Да, и девчонку! — крикнул князь вслед Осташу.

Через несколько минут в комнату пыток ввели узников. Филиппа всего обмотали толстыми цепями, глубоко впившимися в мускулистое тело, а ноги сковали такой короткой цепью, что он едва мог передвигаться. Медведев, помимо скованных рук и ног, был еще крепко связан веревкой, и лишь маленького худощавого Картымазова оставили без цепей, хотя и со связанными за спиной руками.

Князь уселся в темном углу на табурете. Степан стоял посреди комнаты.

— Приятно видеть знакомые лица! — добродушно сказал он и кивнул кузнецу. — Сейчас вас разместят поудобнее, и мы отлично развлечемся... Вспомним старое доброе время, когда сиживали с вами вот так же, друг против друга в доме на берегу Угры...

Шестеро людей подвели Филиппа к большому кольцу в плите пола, и кузнец двумя ловкими ударами приковал к этому кольцу цепь на ногах Филиппа. Зацепив крюком цепь за его спиной, он взялся за какой-то рычаг. Тяжело скрипнул блок под потолком, и Филипп медленно оторвался от пола. Цепи натянулись. Филипп повис, растянутый во всю длину могучего тела. Лицо его продолжало оставаться невозмутимо спокойным.

Цепь на руках Медведева разбили, и каждый обрывок приковали к стене так, что он оказался распятым на широко растянутых руках, а ноги его только кончиками пальцев касались пола.

Кузнец подошел к креслу с шипами и начал вращать небольшое колесо сбоку. Острые шипы в сиденье, подлокотниках и спинке медленно спрятались в отверстия, как жала ос. Картымазова усадили в кресло и привязали к нему. Теперь все трое находились перед Степаном.

— Не передумали? — сощурившись, спросил он.

Никто ему не ответил.

— Тем лучше. Сейчас посмотрим, так ли вы крепки в своих убеждениях.

Он подал знак, и в комнату ввели Настеньку. Она была в рваном платье и непричесанна. Бледное исхудавшее лицо, бескровные губы, руки, связанные за спиной...

— И не стыдно тебе, Настасья, показываться в таком виде перед отцом и женихом?! Ай-ай-ай! — сокрушенно вздохнул Степан. — Они ведь могут подумать, что это мы довели тебя до такого состояния. А ведь тебе предлагали переодеться и причесаться... Но ты, видно, больше привыкла к такому виду... Подумать только, — пояснил Степан, повернувшись к Картымазову, — твоя дочь так царапалась и кусалась, что пришлось ее связать... Боюсь, она лишилась рассудка. Но это мы сейчас проверим. Развяжите ее и разденьте! Федор Лукич! — обратился Степан к Картымазову с насмешливой почтительностью. — У меня появилась прекрасная мысль. Почему бы тебе не выдать Настеньку за меня замуж? Ты даешь ей в приданое свою землю, Медведев в качестве свадебного подарка подносит нам свою, и тогда все спасены, — вам не придется подписывать присягу королю и изменять своему великому князю, которого вы все так любите...

Картымазов уже хотел что-то ответить, как вдруг за его спиной неожиданно прозвучал звонкий и решительный голос Настеньки:

— Отец! Я прошу тебя согласиться!

Все повернули головы к Настеньке, и казалось, Степан с князем были поражены этими словами не меньше Картымазова, Бартенева и Медведева.

Настеньке уже развязали руки. Она стояла, прикрывая ими дыры в платье.

Когда Степан повернулся, она медленно двинулась к нему.

— Прости, отец, прости, Филипп, и ты прости, Василий, — тихо говорила она, проходя мимо них. — Я не могу иначе...

Настенька подошла к Степану и положила руки на его грудь.

— И даже у тебя я прошу прощения, хотя ты вынудил меня сделать это.

И, внезапно выхватив из-за пояса Степана нож, она нанесла ловкий и сильный удар прямо в его сердце.

Люди князя вскрикнули от неожиданности.

Степан Ярый расхохотался.

Настенька не успела понять, что случилось, но, поступая согласно своему первоначальному решению, вскинула нож вторично, чтобы поразить себя.

Степан схватил занесенную руку, ловко вывернул и толкнул девушку двум людям, которые крепко схватили ее.

Нож со звоном упал на каменный пол.

— Какое коварство! — воскликнул Степан, поднимая нож. — И кто бы мог подумать, что в такой хрупкой девушке столько силы и решительности...

Он расстегнул кафтан, снял его и швырнул в угол.

Под кафтаном была прочная кольчуга.

— А теперь — хватит шутить! — решительно сказал он. — Либо вы подписываете бумагу, либо эта смелая девушка на ваших глазах будет подвергнута всем самым унизительным пыткам, которые могут быть применены по отношению к женщине...

И тут Картымазов, игнорируя Степана, обратился в темный угол:

— Князь, позволь мне в последний раз обнять дочь.

Возникла короткая пауза.

— Подпиши бумагу и будешь свободен вместе с ней, — вкрадчиво ответил из темноты голос Семена.

Степан подумал немного и, подойдя к Вельскому, шепнул на ухо:

— Мне кажется, стоит позволить... Он заговорил - значит, первая брешь пробита. Он попросил - значит, дрогнул... Пусть коснется дочери — это прикосновение размягчит его сердце.

— Гм-м... — промычал князь и добавил: — Только пусть ее обыщут сначала.

— Может быть, ты прикажешь и меня обыскать, князь? — насмешливо спросил Картымазов.

Князь вспыхнул, но Степан шепнул ему:

— Умерь свой гнев, не надо его дразнить. Если бы у нее было оружие, она не пользовалась бы моим... По знаку Степана Картымазова развязали. Настеньку тоже отпустили. Они молча сошлись посреди комнаты. Федор Лукич крепко обнял дочь.

— Убей меня, отец! — прошептала Настенька.

— Сейчас, — едва слышно вымолвил он и, продолжая гладить ее волосы, осторожно опустил правую руку. Настенька почувствовала, как острая игла прикоснулась к ее телу.

— Прощай, милая! — шепнул Картымазов. — Прижмись ко мне крепче. Тебе не будет больно... и прости меня...

— Прощай, Филипп, — сказала Настенька, глядя через плечо отца, и закрыла глаза.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появился Осташ.

— Князь! — крикнул он. — Князь! К замку приближается свита богемского принца. Его гонец требует немедленного свидания с тобой!

— О, черт! Совсем забыл! — воскликнул Вельский. — Как не вовремя!

Он быстро встал.

— Подождем, пока есть надежда, — шепнул Картымазов и отстранился от Настеньки.

— Отведите их обратно в подземелье... Степан, пойдем со мной. Вечером продолжим... — свирепо распорядился князь и стремительно вышел.

— Жаль, — сказал Степан. — Так не хочется прерывать милую беседу. Ну, ничего, — кивнул он Медведеву. — До вечера! Ждать недолго!

...Если князь Семен Вельский забыл о визите его высочества, то слуги, которым он еще позавчера отдал приказание приготовиться к приему гостя, не забыли об этом. В большом обеденном зале уже стоял накрытый стол.

Князь сообщил гонцу богемского принца, что замок Горваль ждет его высочество, и гонец поскакал передать это принцу, который был уже на расстоянии получаса пути от замка.

Князь отправился переодеваться, но его потревожил Осташ.

— Срочный гонец от Яна Кожуха Кроткого, — доложил он.

Семен вздрогнул.

— Проси быстро!

Запыленный человек Кожуха, один из четверых, отъехавших с ним, протянул князю Семену бумагу.

Князь развернул ее с таким волнением, что даже надорвал край, и пробежал глазами корявый неразборчивый почерк Кожуха:

Дело сделано. Передай с этим человеком то, что ты мне обещал, и завтра утром я буду в замке. Ян.

— Какое несчастье! — воскликнул князь, и глаза его радостно сверкнули. — Мой брат Федор умер!

На секунду он забыл обо всем.

— Федор умер... — прошептал Семен, и в этот миг далекое детство возникло в его памяти... На какое-то мгновение ему вдруг, почти искренне, стало жаль брата.

Бедный Федор...

И это был последний вздох давно утраченных родственных чувств.

Князь Семен Вельский взял перо и размашисто написал:

Ян Кожух Кроткий, повинный в смерти изменника Отчизны князя Федора Вельского, сделал это, исполняя мою волю.

6 июня 1479 года.

На секунду перо повисло в воздухе, потом князь решительно подписался:

Dux Semeon de Bela.

...Князь Семен Вельский, одетый в роскошный кафтан, сверкая дорогими перстнями, выехал за ворота в сопровождении наскоро сколоченной свиты.

Он сидел на белом коне, а слева и справа от него на черных конях восседали Осташ и Степан.

Позади, выстроившись парами на лошадях красной масти, неподвижно застыли воины князя, с ног до головы увешанные оружием.

Если бы не вчерашняя схватка с Филиппом и Картымазовым, свита князя была бы на девять человек больше. Но эти девять человек, тайно похороненные ночью, уже покоились на лесном кладбище.

В замке Горваль остались только слуги да пятеро часовых.

Наконец с башни крикнули, что уже виден кортеж из трех карет и двух десятков верховых. Князь последний раз требовательным взором оглянул своих подданных и взмахнул рукой.

Вся свита двинулась за ним навстречу именитому гостю.

В половине версты от замка на лесной дороге состоялась торжественная церемония встречи и приветствий.

Принц, ехавший в первой карете, не пожелал из нее выйти, а лишь выглянул в окно. Ему было не больше двадцати двух лет, на смуглом лице с длинной челюстью и черными закрученными вверх усами поблескивали холодные карие глаза.

Князь Семен спешился, снял шапку и произнес небольшую энергичную речь, которую принц выслушал совершенно бесстрастно, но в конце милостиво улыбнулся и сказал несколько слов по-чешски. Сбоку от князя стоял желтобородый человек средних лет в богатом, отороченном мехом кафтане с перевязанной рукой. Он обратился к Семену по-русски и, назвавшись паном Сурожским, сообщил, что он сопровождает принца от имени Литовского Сейма и служит его величеству толмачом. Пан Сурожский добавил, что принц ни слова не понял из речи князя, но просил поблагодарить и не переводить, потому что он хотел бы поскорее добраться до замка и выйти из кареты, от которой у его высочества затекли ноги.

Пан Сурожский представил князя Семена придворным дамам и кавалерам, чьих трудных имен князь не запомнил. Дамы улыбались Семену, не отвечая на его приветствия, но принц торопился и не дал князю как следует познакомиться с остальными придворными.

Резким, капризным голосом его высочество потребовал поскорее ехать. Кортеж тронулся, и вскоре маленький двор замка Горваль переполнился до отказа.

Огромный обеденный стол был накрыт на пятьдесят персон. Почетная стража из десяти воинов Семена стояла с алебардами вдоль стен, остальные несли караул у покоев, занимаемых принцем и наиболее видными придворными. Этого требовал парадный церемониал.

Князь Семен обратил внимание, что дворяне и вельможи, сопровождающие принца, отличаются мрачными и угрюмыми лицами. Они почти не разговаривали между собой и, по-видимому, испытывали огромный трепет перед принцем, потому что ни на минуту не спускали с него глаз, следя за каждым его движением. Принц тоже говорил мало, лишь изредка обращаясь на своем языке к своему шуту — ярко разодетому карлику в шапке с бубенцами, и посмеивался, когда тот что-то шептал ему на ухо с ужимками и гримасами.

Князь Семен очень боялся, чтобы не случилось какого конфуза, и не был уверен в том, как следует себя вести. Впервые приходилось ему принимать у себя особу королевской крови, но он тешил себя мыслью, что теперь такие случаи будут представляться гораздо чаще, и видел хорошее предзнаменование в том, что визит его высочества принца богемского совпал с днем, когда князь остался единственным представителем мужской ветви рода Вельских. Не отходившие от князя ни на шаг Осташ и Степан чем-то вызвали насмешливую улыбку принца, — он негромко произнес несколько слов своему шуту, тот что-то шепнул ему в ответ, и принц расхохотался. Придворные тоже заулыбались. Пан Сурожский не пожелал перевести Семену, в чем дело, но князь Семен и так догадался. Он шепнул Осташу и Степану, чтобы те не ходили за ним по пятам как тени и встали где-нибудь в сторонке, пока он не призовет их жестом.

Наконец подали еду, и князь Семен облегченно вздохнул, рассчитывая, что вино разрядит натянутую обстановку.

Принц поморщился и что-то брезгливо сказал пану Сурожскому.

Тот немедленно перевел Семену:

— Его высочество жалуется, что тряска в карете совершенно лишила его аппетита. Поэтому, прежде чем приступать к обеду, его высочество хотел бы побеседовать с князем в надежде, что тем временем появится аппетит.

Князь Семен удивился богемским обычаям, но не подал виду и вежливо предложил:

— Пусть его высочество отведает глоток старого вина из горвальских погребов. Я ручаюсь, что оно понравится его высочеству.

Пан Сурожский перевел, но принц снова поморщился и раздраженно произнес целую тираду.

— Князь, — сказал Сурожский, выслушав принца, — у них в Богемии не пьют вина перед едой. Ох, до чего же он мне надоел, этот чертов принц с его богемскими замашками, — неожиданно заявил Сурожский, продолжая изысканно улыбаться князю.

Лицо Семена вытянулось.

— Не бойся, — благодушно заверил представитель Сейма. — Никто из них ни черта не понимает по-русски. Но я скажу тебе заранее, чего он хочет. В каждом замке, где мы останавливаемся, он хочет одного и того же. Он, видишь ли, привык развлекаться перед обедом турнирами. Сейчас он начнет спрашивать, нет ли у тебя опытных воинов, которые могли бы сразиться перед ним до первой крови. Вид крови вызывает у него аппетит... Но ты не соглашайся.

Семен не успел ответить, как принц обратился к нему с вопросом, сопровождавшимся любезной улыбкой.

Пан Сурожский выслушал и сказал:

— Ну вот! Что я тебе говорил?! Так и есть — он спрашивает о воинах.

— Скажи ему, что мои лучшие люди находятся в отъезде, а двое дворян, которых он здесь видит, должны завтра ехать ко двору с важным представительством и я не могу рисковать их жизнями. Бой же простых воинов не доставит ему удовольствия...

— Молодец! — обрадовался Сурожский. — Правильно! — И тут же вежливо, но не без нотки злорадства, перевел принцу ответ князя.

Принц нахмурился и капризно топнул под столом ногой. Потом осмотрел стены и опять что-то сказал.

Сурожский перевел:

— Он говорит, что твой замок напоминает его собственный в Богемии, только тот в три раза больше. Когда в этом замке у него пропадает аппетит и под рукой нет никого, кто бы мог сразиться, он велит привести из подземелья своих узников. Он говорит, что созерцание закованных в цепи голодных людей тоже иногда возвращает ему желание перекусить.

— О! — обрадовался Семен. — Такое удовольствие я могу доставить его высочеству. У меня как раз есть несколько разбойников, которые напали в лесу на моих людей, и я могу показать их.

Принц, выслушав Сурожского, заметно оживился. Придворные тоже зашевелились и стали перешептываться.

Семен сладко улыбнулся принцу и величественным жестом подозвал Осташа.

— Пусть приведут узников, — сказал он и многозначительно добавил: — Непременно в оковах!

— Татарина тоже вести? — взволнованным шепотом спросил Осташ.

— Давай и татарина! — махнул рукой Семен.

Когда Осташ вышел, Сурожский сказал:

— Два дня назад, когда мы приближались к этим местам, на нас напали какие-то лесные разбойники. К счастью, узнав, что принц — гость короля, они извинились и никого не тронули, но в первую минуту я бросился на защиту его высочества и получил рану, — Сурожский указал на свою перевязанную руку. — Принц спрашивает, не тех ли разбойников ты захватил?

— Вполне возможно! — решительно ответил Семен. — Даже наверняка!

Принц удовлетворенно закивал головой и снова задал вопрос.

— Что ты собираешься с ними делать? — перевел Сурожский.

Князь Семен улыбнулся.

— Спроси у принца, что он делает с разбойниками, которые попадают в его руки?

Услышав перевод, принц пришел в восторг, воскликнул «О-о!» и красноречиво сделал жест, недвусмысленно означавший петлю, затянутую на шее.

— Во-во! — закивал головой Семен.

Принц совсем развеселился, шут и придворные тоже, а князь Семен не мог надивиться странности богемских нравов, в особенности по части способов возбуждения аппетита.

За дверями послышался лязг цепей.

В большой зал вошел Осташ, за ним двое стражников и наконец четверо закованных узников.

Их вид привел принца в лихорадочное возбуждение. Он с громким радостным возгласом вскочил со своего места и бросился к ним, чтобы рассмотреть поближе.

Осташ шепнул что-то на ухо князю Семену.

— Ваше высочество, — обратился князь к принцу, — эти разбойники никуда не убегут, а пока позвольте показать вам уникальнейшую диковинку, которую сделали для моего развлечения талантливые мастера. Прошу ваше высочество взглянуть в окно!

Принц и его свита повернули головы.

— Видите ли вы, ваше высочество, флюгера в виде петушков на башенках? — любезно спросил Семен.

Сурожский перевел ответ:

— Принц говорит, что на башнях его замка — точно такие же, и он не находит в них ничего диковинного.

— О! — воскликнул князь Семен. — А у меня они особенные. Смотрите внимательно, вот сейчас, через несколько секунд... ровно в полдень...

Все застыли в молчании, глядя на мерно покачивающийся от ветра флюгер-петушок.

Вдруг этот петушок застыл неподвижно, его шея вытянулась вверх, клюв раскрылся, и все услышали громкое металлическое кукареканье, которому вторили три других с соседних, невидимых в окно шпилей.

Князь Семен Вельский поднял руку с указательным пальцем, направленным к небу.

— Вот! — восхищенно сказал он и констатировал: — Полдень!

— Вася, — завороженно прошептал Филипп, — вот она — железная птица, которая пропела над нашими головами!

— Полдень? — переспросил пан Сурожский и обратился к принцу и всей его свите с непонятными для князя Вельского словами: — Вы слышали? Уже полдень! Чего стоите? Пора начинать!

И тогда произошло нечто, совершенно поразившее князя.

Возникла суета, хаотическое, непонятное перемещение людей в зале, и никто не успел опомниться, как люди из свиты принца бросились на стоящих вдоль стен стражников, мгновенно обезоруживая их, так же как Степана, Осташа и двух сторожей, которые привели узников.

Все было проделано так быстро, ловко и неожиданно, что никто не крикнул, не успел обнажить оружия, не успел даже подумать о сопротивлении.

Князь Семен остолбенело сел, положив руки перед собой на стол. Двое богемских придворных принца мгновенно оказались за спиной кресла князя.

В секундной паузе отчетливо прозвучал громкий, веселый возглас Медведева:

— Леший меня раздери! Да ведь это же Антип — старый разбойник!

Князь Семен взревел как бык, рванулся с места, но стоящие за его спиной люди крепко схватили его за плечи и посадили обратно, причем один из них произнес на чистейшем русском языке несколько исключительно русских слов, которые лишили князя Семена всех сомнений относительно национальной принадлежности его гостей.

Пан Сурожский — Антип Русинов — уже распоряжался спокойным деловым тоном:

— Снять охрану Иуды Вельского во всем замке и выставить нашу! Никого не выпускать. При попытке к бегству любого убивать на месте. Всех людей князя связать и запереть в западной башне. Узников расковать, одеть в лучшее платье из княжеского гардероба и пригласить к столу!

Как прежде, в Татьем лесу, так и сейчас, приказания Антипа выполнялись быстро и четко. Через минуту зал опустел, и остались в нем только Антип, богемский принц Макс, его шут — маленький Илейка, двое крепких мужиков, которые придерживали князя Семена, положив руки ему на плечи. На полу лежали крепко связанные Степан и Осташ.

Антип неторопливо подошел к столу, сел на его край напротив Семена, вынул тонкий длинный нож, осмотрел стол, потянулся, достал кончиком ножа маленький соленый огурчик, рассмотрел его со всех сторон, положил в рот, разжевал, покивал головой в знак одобрения и сказал:

— Вот что, князь. Ты небось воображаешь, что все это я сделал ради освобождения твоих узников? Я хочу вывести тебя из этого прискорбного заблуждения. Тебе не удастся так дешево отделаться, а благотворительностью я занимаюсь лишь попутно. А так у меня несколько иное ремесло. Замок в моих руках. Окрестные жители ничего не заподозрят — все знают, что ты принимаешь сегодня богемского принца. Это я говорю к тому, чтобы ты не рассчитывал на помощь со стороны. Если к тебе кто-нибудь приедет, его, конечно, сюда впустят, но обратно — не-е-т. Ты видел три кареты, которые стоят во дворе? Ночью они выедут, тяжело нагруженные всем, что представляет в этом доме какую-то ценность. А к утру, когда и я покину эту отсыревшую развалину, они будут в надежном месте, где их никто не найдет. Как видишь, я говорю с тобой о своих планах совершенно откровенно и хочу, чтобы ты ответил мне взаимностью. Короче, мне нужны ключи от всех твоих тайников, где хранятся золото и драгоценные камешки. Сейчас ты пройдешься по своему замку с этими ребятами и откроешь им все такие места. Но если я заподозрю, что ты что-то укрыл — или, точнее, — украл у меня, что одно и то же, — впереди еще долгая ночь, а внизу у тебя, я слышал, есть комната, в которой люди охотно раскрывают свои тайны. Так что советую тебе поберечь здоровье и сказать все без утайки — взамен чего я обещаю сохранить тебе жизнь. Ну, как?

Антип посмотрел князю в глаза, и нож, который он вращал в пальцах, когда говорил, повис неподвижно.

Князь Семен дрожащей рукой вынул из-за пазухи связку маленьких ключей и, почти не разжимая губ, с трудом произнес:

— Я все покажу.

— Это разумно, князь.

Двое людей повели князя Семена к выходу, крепко поддерживая под руки.

Антип сказал принцу:

— Макс, когда князь покажет все, о чем мы его просили, прикажи отвести его вместе с двумя достойными дворянами, которые валяются на полу, в темницу и приковать их всех к стене, да так крепко, чтобы люди, которые через пару дней обнаружат их там, потрудились как следует, разбивая цепи.

В коридоре Семен повстречал Медведева.

Медведев насмешливо поклонился:

— Полдень, князь!

...И в то самое время, когда князя Семена Вельского, как последнего холопа, приковывали к стене в темнице его собственного замка, в большом зале пир стоял горой.

По одну сторону стола, предназначенного для чествования особы королевской крови, сидели Картымазов, Филипп, Настенька, Медведев, Алеша и Сафат, а по другую — Антип, принц Макс, Илейка, Серапион и еще двое старых знакомых по Татьему лесу, и за всю историю замка Горваль не было еще в этом зале пиршества более веселого и радостного.

— А теперь давайте выпьем за Алешу, — поднял чашу Картымазов, — ибо ему мы в первую очередь обязаны нашим спасением!

Алеша опустил голову, потом встал и твердо произнес:

— Антип пожалел меня и сказал неправду. Это не я нашел его, а он меня. В самую важную минуту я, как последний дурак, разинул рот на луну и не успел ахнуть, как меня схватили. Я заслужил наказания, потому что слишком самодовольно решил: все уже сделано, и опасаться больше нечего. Мне стыдно сейчас сидеть с вами за этим столом. Прости, Антип.

Воцарилась глубокая тишина, и в ней прозвучал огорченный бас Антипа:

— Ну вот... Я же тебя просил, Алеша... Зачем ты так..

— Не могу я такого укрыть, — с досадой сказал Алеша Антипу и повернулся к Медведеву. — Я не хочу врать тебе, Василий Иваныч, даже ради Антипа. Это он всех нас спас и меня тоже, потому что не успели его люди отступить со мной, как весь лес вокруг обшарили люди князя. Если бы не Антип, они бы меня схватили...

— Раз уж пошел такой разговор, — сказал Антип, — то никакой заслуги в этом деле у меня нет. Сама мысль освобождения замка Горваль от лишних ценностей возникла значительно раньше, еще задолго до того, как вы здесь появились. И узнав, что вы в плену, я всего лишь на час ускорил начало действия — по нашему плану мы должны были прибыть в замок ровно в полдень. Это во-первых. А во-вторых, я всего лишь вернул Медведеву и его друзьям старый долг. Перед вами, Федор и Филипп, я виноват в том, что малость опустошал ваши запасы в бытность на Угре, а ты, Василий, поступил благородно: как слуга великого князя, ты обязан был сдать меня властям, но ты этого не сделал, и если об этом узнает Иван Васильевич, тебе еще как следует попадет, так что о знакомстве со мной лучше помалкивай; ты еще не знаешь, что такое великокняжеская милость, но с годами поймешь. Так что благодарить меня не за что. Вот и все.

— Антип, — сказал Медведев, — я действительно служу великому князю, но кроме службы у меня есть собственное представление о чести и дружбе. И самому великому князю я не побоюсь сказать в глаза, что ты мне друг и хороший человек, несмотря на твое ремесло. Я хорошо помню все, что ты сказал мне когда-то, и хоть с некоторыми мыслями я не согласен, — считаю твою дружбу честью и не вижу для себя ничего зазорного в том, чтобы поклониться тебе и сказать: спасибо, Антип!

Василий встал и поклонился Антипу.

Его друзья последовали этому примеру, а Настенька, подбежав к нему, поцеловала его в бородатую щеку.

— Да что ж это делается, — пробормотал Антип. — Да вы что, рехнулись все, что ли?! — насмешливо воскликнул он. — Вы только подумайте, что будет с миром, если честные люди начнут кланяться разбойникам! Нет, так не должно быть! У каждою на земле свое место, и каждый должен жить согласно этому месту. Так было и так всегда будет! Но за дружбу — спасибо. Принимаю. А благодарности — нет. Я ни при чем. Все произошло случайно.

— Плохо говоришь! — раздался сердитый голос Сафата. — Ай как плохо! Хороший человек, а говоришь такие слова! Случайно — не бывает. На все — воля Аллаха. Я хотел делать месть князю Семену. Я считал дни. Увидел хороших людей — говорю Аллаху: сделай так, чтобы они освободились, — не буду мстить Семену! Аллах послушал — сразу сделал. Аллах велик! Не хотел моей мести Семену! На все его воля!

— А когда это ты просил Аллаха об этом? — покосился Антип.

— Утром просил. Аллах добрый — сразу сделал.

Антип почесал бороду.

— Жаль тебя разочаровывать, Сафат, но план вашего освобождения был разработан во всех деталях еще вчера ночью...

Сафат, казалось, растерялся и глубоко задумался.

— Послушай, Антип, — сказал Филипп, — я много слыхал о твоих подвигах... Разное говорят про тебя... Но особенно всех удивляет, что ты нападаешь как молния, почти никогда не теряешь людей, даже когда противников в десять раз больше, и что сам никогда не получаешь ни одной царапины. Говорят даже, что тебя заколдовала какая-то старуха и потому не страшен тебе ни лук, ни меч... Да и правда, если бы мне сказали, что ты без единой потери взял почти неприступный замок вроде этого, я бы тоже подумал, что без колдовства здесь не обошлось. Сколько в этих рассказах правды, и как ты все это делаешь?

Антип улыбнулся.

— Я сам и распространяю такие слухи. Именно они и делают меня неуязвимым. Когда я нападаю, противник парализован уже одним моим именем и не может сопротивляться. Но вам, так и быть, я раскрою некоторые секреты нашего ремесла... Дело в том, что у меня, в отличие от многих моих бедных товарищей, которые давно повисли на разных крепостных стенах, башнях и виселицах, есть твердые правила, которым я неуклонно следую. Первое из них — никогда не проливать зря человеческой крови. Что не мешает мне быть иногда свирепым и беспощадным к собственным людям, если они нарушают мои заповеди. Вот, например, незадолго до приезда к нам Медведева один новичок подстрелил в лесу возле «Березок» тяглого мужичка, у которого ничего не было, кроме телеги и топора. В тот же день, в назидание своим татям, я повесил его на том самом дубу, который Медведев, наверно, помнит. Я стремлюсь, чтобы мои люди не трогали бедняков. Конечно, ко мне в отряд приходят всякие... Я пытаюсь обучить их нашему делу, но если они не поддаются, я с ними не церемонюсь. Правда, чаще всего они гибнут сами по собственной глупости, жестокости или ничтожности. Вот были у меня Захарка и Софрон, которых сидящий здесь Медведев отправил на тот свет. Но не появись Медведев, им все равно не протянуть бы дольше двух недель. Я уже это понял. Так вот — мое второе правило — хорошо подготовленные и послушные люди... И, наконец, я никогда ничего не делаю, тщательно не обдумав все детали, и в день какого-нибудь дела никто не притрагивается к выпивке. Это тоже очень важно. Ну и, само собой, справедливый дележ добычи — всем поровну. Вот на этих правилах и строится вся моя работа. Для примера я расскажу вам, как было дело с этим замком, в котором мы сейчас спокойно обедаем. И заметьте — никуда не торопимся, никого и ничего не боимся, хотя в двадцати верстах, в Речице, находятся королевские войска, которые могли бы в полчаса разбить меня наголову. Но когда они узнают о том, что здесь произошло, я буду так далеко отсюда, что им ни за что не угнаться за мной и не найти меня. Когда я появляюсь в новом месте, я не тороплюсь сразу давать о себе знать в окрестностях. Я наблюдаю, выбираю добычу, потом наношу один, но верный удар и ухожу. Меня как будто и не было. Так рождается слава о моей неуловимости. Правда, на Угре я сидел долго — но там мне нечего было бояться. Я нападал на литовскую сторону и понимал, что, пока буду это делать, власти, даже хорошо обо мне зная, закроют на это глаза. Вот, Федор Лукич однажды ездил к великокняжескому наместнику Образцу в Боровск с требованием прислать против меня войска... Так?

Картымазов смущенно пробормотал:

— Да, было такое дело...

Антип благодушно рассмеялся.

— Я знал об этом. И даже нарочно спрятался на твоем пути, чтобы поглядеть, с каким лицом ты вернешься. Мне очень понравилось, как ты ехал, громко ругаясь.

— Ну, конечно, эти бездельники сказали мне, что я все выдумываю и что знаменитый разбойник Антип, который каждый год берет с меня дань коровами, хлебом и прочим, является выдумкой и что у страха глаза велики!

Все рассмеялись.

— Вот видишь... Так что, пока я действовал там, мне нечего было бояться. Я был, если можно так выразиться, Государственный Разбойник, хотя за мою голову сам государь назначил большую награду. Ну, а потом великий князь Иван Васильевич, наверно, решил, что я плохо справляюсь со своими обязанностями, и прислал Медведева...

Василий хотел что-то сказать.

— Нет, нет, — остановил его Антип. — Василий — человек совсем другого склада, и у него, я уверен, есть дела поважнее...

Антип подмигнул Медведеву, который забеспокоился, как бы он не сказал еще чего-нибудь, но Антип вернулся к прерванной теме:

— Однако я хотел рассказать, как дошло до захвата замка Горваль. Я прибыл сюда, обосновался в лесу и стал наблюдать. Во-первых, я укрепил отряд, сильно потрепанный Медведевым, и надо сказать, тут мне сильно повезло. На редкость хорошие люди попались. А особенно я рад, что ко мне примкнул принц! — Антип слегка поклонился Максу и объяснил удивленным собеседникам: — Да-да, вы не думайте — Максимилиан Карлофф действительно богемский принц!

Все вытаращили глаза на смуглого Макса, который расхохотался и сказал с легким акцентом:

— Раз уж Антип раскрывает его секреты, я, полагаясь на вашу честь, могу раскрыть и свой. Мой отец и правда — король Богемии, но вся беда в том, что матушка была не королевой, а всего лишь маркитанткой в королевском войске. Однажды в походе она приглянулась королю — и вот я появился на свет. Матушка очень гордилась мной и постоянно твердила, что в моих жилах течет королевская кровь, хотя, мне кажется, она в глубине души не была абсолютно в этом уверена. Бедная матушка погибла в одном из сражений, когда мне было пятнадцать лет, и в минуту смерти, прощаясь со мной, окончательно решила, что это все-таки был король Карл. К слову говоря, она пала жертвой слишком хорошо задуманной торговой операции. На ее печальном примере я понял, что не всегда гениально задуманные планы приводят к желаемым результатам. Матушке пришло в голову, что если прямо во время боя она начнет подносить сражающимся воинам по стаканчику вина, то этим она не только выполнит свой патриотический долг, поддерживая моральный дух войска, но еще извлечет неплохую прибыль, поскольку воин в промежутке между схватками готов заплатить любую цену за стаканчик выпивки. В первом же бою дело пошло так хорошо, что матушка, оказавшись на передовой линии, не заметила, что она подносит свои стаканчики неприятелю. Наши доблестные воины, увидев матушку в рядах противника, неправильно оценили ее положение и, решив, что она попала в плен, с боевым кличем бросились на выручку. Бедная матушка оказалась в самой гуще схватки и была просто-напросто задавлена лошадьми. Но благодаря этому порыву богемские воины смяли неприятеля и одержали блистательную победу. Матушка, промучившись ночь, умерла на моих руках, назвав меня принцем. Ее хоронили с воинскими почестями, как героиню, и я сам видел, что король Карл уронил слезу над ее телом. Это меня воодушевило, и на следующий день я, попавшись ему на глаза перед очередной битвой, намекнул о своем происхождении. Король настолько возмутился, что велел немедленно высечь меня. Чтобы избежать подобного позора, я вынужден был дезертировать. Но военная жизнь по-прежнему манила меня, и я решил, что сам в состоянии командовать войском. Собрав небольшой отряд, я опустошал Богемию, пока король не велел меня повесить и послал с этой целью кучу людей. Тогда я перешел в Моравию, а оттуда, спасаясь после очередного разгрома, бежал в Польшу. Здесь меня сильно потрепали войска короля Казимира, и я отправился в Литву, где в самое время встретил Антипа, который растолковал мне причину моих прежних поражений. Я понял, что мне еще многому следует учиться, и Антип любезно согласился помочь в этом.

— Среди многих достоинств принца, — подхватил Антип, — я хочу отметить его большую скромность, не говоря уже о том, что за ним числятся в прошлом не только поражения, о которых он так много говорил, но и блестящие победы, о которых он ни словом не упомянул. Идея захватить замок Горваль принадлежит именно ему. Дело было так. Мы устроились поглубже в лесу и стали осматриваться. Скоро выяснилось, что князь Семен — самый подходящий человек в этих местах. До сих пор мне удавалось почти бескровно захватывать небольшие дворы и крепости. Но каменный укрепленный замок, окруженный рвом, с железными воротами и подъемным мостом — это было очень заманчиво! И вот тут принц Макс предложил план, который мы, как видите, привели в исполнение. Мы начали с того, что захватили королевского сборщика податей, который вез в казну дань. Дань тоже, конечно, пригодилась, но главным для нас было получить образец королевской печати. Илейка — незаменимый специалист по этой части, и через несколько дней была готова грамота от имени короля, адресованная князю Семену с просьбой принять богемского принца. Сам король не распознал бы подделку. А пока Илейка выполнял эту работу, мы захватили казначея князя Семена, который, к сожалению, ехал без денег, но нам от него нужно было другое. С его помощью мы составили чертеж всех помещений замка, узнали распорядок жизни в нем и привычки владельца. Две недели мы не давали в округе никаких вестей о себе, чтобы улеглось волнение, вызванное ограблением сборщика налогов и нападением на казначея князя. А три дня назад мы послали в замок гонца с известием, что сегодня намерены нанести визит. Я не знал, что здесь находится Настенька, но вчера, в рамках подготовки к операции, установил наблюдение за всеми, кто входит и выходит из замка. И тут мне донесли о вашем прибытии. К сожалению, никто из моих старых людей не нес тогда караула, иначе узнали бы Василия, но я сразу догадался, что дело тут нечисто. Ночью мои люди видели, как какой-то мальчишка выбрался из окна и вернулся с лошадьми. Тогда я отдал распоряжение немедленно схватить его и доставить ко мне, чтобы узнать, что там происходит и не нарушает ли это наших планов. Алешу привезли в мешке и, узнав меня, он заплакал, как ребенок. А уж как обрадовалась моя Варежка, увидев старого знакомого, и говорить нечего — ведь они все детство провели вместе! Одним словом, уже через час в наш план были внесены поправки — и вот результат. Мы в этом деле не получили ни одной царапины и ни один из людей князя не погиб. Таким образом, согласно всем моим правилам, дело сделано чисто, и я вижу, как идет мой казначей, чтобы доложить о результатах. Ну, как дела, Федец? — обратился он к подошедшему. — Не стесняйся, это мои друзья.

Федец робким голосом сказал:

— Одна карета уже готова в дорогу, остальные загружаются. Мы берем только золотую и серебряную утварь, а женщины выбирают самые дорогие ткани.

— Хорошо. Как только совсем стемнеет, отправляйте первую карету в сопровождении пятерых людей Ивана. Стоимость вещей, которые вы уже отобрали?

— Приблизительно шесть сотен золотых...

— Не густо... — покачал головой Антип. — А как с главным — золото, камни?

— Я думаю, наберется тысяч на пять... — поколебавшись, сказал Федец.

— Гм, гм... Ну, это уже лучше. А то я уж начал думать, что все это дело не окупится.

Федец робко направился обратно к двери.

— Постой! — остановил его Антип. — Оставьте в третьей карете место для нескольких бочонков. После обеда я сам спущусь в княжеские погреба и выберу, что нам подойдет...

Антип снова обратился к сидящим за столом и развел руками:

— Ну вот, теперь вы знаете, как все это делается — очень просто! Кареты с добычей уедут вечером, я останусь до утра покараулить князя и на рассвете догоню свое добро. А к тому времени, когда князя найдут и освободят, поскольку я оставлю всех обитателей замка запертыми на ключ, — мы уже будем в другом конце края...

— Интересная жизнь, — тихо произнесла Настенька. Ее голова покоилась на плече Филиппа. — Еще несколько лет назад я обижалась на батюшку, что он не пускает меня подальше от дома за ягодами, говоря, что там опасно, и сгоряча думала про себя: «Вот возьму да и убегу в лес, поступлю в отряд Антипа, стану разбойницей — вот тогда все увидите, какая Настя смелая и ничего не боится!» Но после всего, что я пережила в последние два месяца, мне хочется одного: скорее в родную Картымазовку и ни на шаг за порог родного дома.

— В родную Бартеневку, — поправил Филипп.

— Но все равно ни шагу за порог!

— А как поживает Варежка? — вспомнил Медведев.

— Хорошо. Ждет меня завтра с подарками. Часто вспоминает Медведева, но особенно ей пришелся по сердцу князь Андрей. Она все упрашивает меня, чтоб мы передвинулись жить поближе к Вильно, где и он живет, и мечтает еще хоть раз его увидеть! Не знаю, что и думать; ей всего десять лет — и такая привязанность.

— Ничего удивительного, — сказал Филипп, — он был ее учителем. Он умен, красив и настоящий мужчина.

— Макс тоже учит ее чешскому и немецкому языкам, но к нему она так не привязывается.

— Что бы вы тут ни говорили, я знаю точно только одно, — неожиданно заявил Сафат, все время сосредоточенно размышлявший. — Аллах велик! И на все его воля!

Когда стемнело, Медведев и его друзья стали собираться в дорогу. Василий послал Алешу к Никифору Любичу с просьбой передать благодарность за помощь Бориски и рассказать, как все получилось, а сам выбрал минуту, чтобы остаться наедине с Антипом.

Антип, казалось, ждал этого.

— Ну что, разве не говорил я тебе, что пойду в глубь литовской земли, а ты — следом? — добродушно-насмешливо спросил он. — Как успехи на службе великому князю? Филипп еще не перешел на московскую сторону?

— Это дело Филиппа, — ответил Медведев со своей простодушно-хитроватой улыбкой, — но если он примет такое решение, я его отговаривать не буду.

— Еще бы! Но ты, кажется, хотел о чем-то со мной поговорить?

— Вернее, попросить. Мне нет никакого дела до князя Семена Вельского, но у него есть человек по имени Степан Ярый, которого ты велел приковать вместе с князем цепями в темнице. Это тот самый человек, о котором я тебя когда-то спрашивал. Это он вместе с Кожухом похитил Настеньку, это он убил незнакомца, которого я похоронил возле своего дома. Это он помешал вчера освободить Настеньку и чуть не погубил всех нас. Я начинаю думать, что этот человек — моя злая судьба! Одним словом, прошу тебя — отдай его мне. Я отвезу его на Угру, и там он ответит за все свои преступления.

Антип нахмурился.

— Не в моем обычае, Василий, выдавать кому-либо моих пленников, тем более — на верную смерть. Прости, но я не могу этого сделать даже для тебя. Если бы он сейчас угрожал твоей жизни, я, не колеблясь, убил бы его, потому что ты мне друг. Но выдать его на казнь — нет! Это против правил. Ты ведь сам не поступил со мной так?!

Василий на секунду опустил голову, потом поднял ее:

— Хорошо. Давай по-другому. Освободи его от цепей, дай ему в руки его оружие, и я буду драться с ним в честном бою при тебе и наших друзьях. Я думаю, он не будет возражать. Это смелый парень, хотя и отъявленный негодяй.

Лицо Антипа прояснилось.

— Это по мне. Пусть так будет.

Медведев вспыхнул:

— Я и так сделал бы то же самое. Только на Угре у той могилы.

— Прости, Василий. Не хотел тебя обидеть. Возьми его. Я тебе верю.

— Нет, Антип, спасибо. Я буду драться с ним здесь и сейчас.

— Макс! — окликнул Антип принца. — Пойдем, освободим одного узника.

Когда они спустились в подземелье и подошли к двери темницы, Антип сурово спросил у Макса:

— Почему у входа не стоит охрана?

— Помилуй, Антип, — изумился Макс, — зачем охранять узников, прочно прикованных цепями к стене?! У нас не хватает людей на переноске и погрузке добычи — дорога каждая пара рук!

Антип открыл замок, распахнул крепкую окованную железом дверь, и при свете факелов, которые несли Макс и двое людей Антипа, все сразу увидели, что темница пуста.

Сверху из открытого люка, через который проваливались узники из бронного зала, до самого пола темницы свисала добротная веревочная лестница, сплетенная крепкими руками Бартенева, та самая, по которой, согласно плану Медведева, все они собирались спуститься из комнаты Настеньки в башне. Огромная тяжелая кувалда валялась на полу рядом с обрывками цепей.

Антип повернулся к Максу.

— Ты понял, принц?! Наши люди плохо обыскали замок — кто-то спрятался и, пока мы пировали, освободил узников. Но если бы у дверей стояла стража, этого бы не случилось — она услышала бы грохот разбиваемых цепей! Нет мелочей в нашем ремесле!

Макс побледнел.

— Но они не вышли, Антип! Они все где-то здесь! Замок охраняется нами изнутри и снаружи!

— Нет такой охраны, которую нельзя обойти, и перед тобой стоит человек, который может засвидетельствовать это. — Антип кивнул на Медведева и тут же отдал распоряжение одному из людей с факелами: — Обыскать замок снизу доверху!

— Не надо, Антип, — остановил его Медведев. — Не теряй зря времени. Их давно здесь нет. — Он с силой ударил себя по перевязанной голове и поморщился от боли. — Как же я не сообразил?! Ведь если из бронного зала сделан люк прямо в темницу, оттуда же наверняка есть потайной ход, ведущий далеко за пределы замка.

Они быстро поднялись по веревочной лестнице в бронный зал. Медведев, который хорошо помнил, как князь Семен повернул шар в подлокотнике, сразу повернул шар в другом. Часть стены слева, едва скрипнув, повернулась, открывая темный проход, из которого потянуло холодом. Они долго спускались вниз по каменным ступеням, затем пробирались по узкому мокрому коридору, где повсюду из щелей между камнями капала вода и стекала, должно быть, в реку через решетки в полу. Коридор заканчивался тупиком. Медведев поднял голову и увидел над головой квадрат камня с кольцом посредине. Они приподняли плиту и выбрались наверх, оказавшись на опушке леса довольно далеко от замка, окна которого просвечивали сквозь деревья. Медведев взял факел и поднес к земле.

— Пожалуй, нам надо торопиться. Прошло уже около часа, как они ускакали отсюда на лошадях, которые были кем-то предусмотрительно подготовлены заранее вот здесь в кустах.

Антип молча повернулся и быстрым шагом направился к замку. Часовые у ворот были поражены, увидев его. Один рухнул на колени.

— Не вели казнить, хозяин! Не знаю, как ты здесь очутился, но головой ручаюсь — никто из замка не выходил и не входил в него!

Антип озабоченно шел через мост, отдавая Максу распоряжения:

— Немедленно отправляй все загруженные повозки и кареты! Собрать всех в бронном зале!

Вместе с Медведевым он поднялся в башенную комнату, где когда-то находилась Настенька, а теперь лежали на полу связанные слуги князя Семена.

Антип резко выдернул саблю

— Отвечать правду, иначе рублю головы всем подряд! Все ли слуги замка здесь?

Повар Кузьма, дрожа и заикаясь, поспешил ответить:

— Нет, ваша светлость! Саввы нету! Это истопник наш и трубочист. Глухой, немой, горбатый... Ну, словом, калека... Зашибли, видать, беднягу где-нибудь...

Антип, хлопнув дверью, вышел, яростно ворча:

— Глухой, немой, горбатый... Калека! Знаем мы таких!

Макс собрал всех людей Антипа в бронном зале.

Антип снова был волевым, сосредоточенным предводителем.

— Князь бежал, — объявил он. — Через полчаса он будет в Речице. Спустя еще два часа сюда прибудет большой отряд королевских войск. Мы должны покинуть замок в течение десяти минут. Два человека на быстрых конях отстанут на три версты и, если нас будут преследовать, догонят обоз и сообщат об этом. Я поеду в последней карете с золотом и драгоценностями. Всем собираться в путь!

Через четверть часа замок снова стоял тихий и темный — казалось, в нем все давно спят. На самом деле он был пуст, и только в одной комнате Западной башни лежали в темноте на полу крепко связанные все его обитатели и мечтали как никогда, чтобы хоть кто-нибудь приехал в гости...

На развилке дорог Антип прощался с Медведевым.

— Не удалось тебе пока рассчитаться с твоим Степаном. Но я уверен — случай еще представится. Прощайте, друзья! Счастливо добраться домой! Мой парень проводит вас лесами почти до самой границы — дорога дальше обычной и продлится недели две, но на ней вас никто не найдет и можете не опасаться никаких погонь! Передай, Василий, привет всем людям, что были у меня раньше и... Да, кстати, может, это тебе пригодится зачем-нибудь... У тебя остался Ефим Селиванов с семьей. Так вот, помнишь, я тебе писал, что у них двое младших детей в болоте пропали, и они к нам пришли, чтобы их искать?.. Представь себе, я случайно встретил здесь одного его дальнего родича, и он заверил меня, что у Ефима и Ульяны никаких детей, кроме Еремки, никогда не было — она после первых родов уже не могла больше рожать. Так что я не знаю, зачем они каждый день по болотам у меня там шатались, но поварихой Ульяна была отменной, и все трое они никогда ни в чем меня не подвели.

— Странно, — сказал Медведев.

— Мало ли что — мы никогда не знаем, что на самом деле скрыто в каждом человеке. Во мне — только дружба к вам ко всем! Уверен, мы еще встретимся! Прощайте!

Они разъехались по разным лесным дорогам, и отряд, в котором был Медведев, двинулся, все ускоряя ход. Впереди скакал юноша Антипа, за ним — Картымазов и Алеша, потом Филипп рядом с Настенькой и, наконец, — Медведев с Сафатом.

— Нет, Вася, ты мне скажи, — на всем скаку крикнул Филипп, — ну теперь-то ты веришь своей Надежде?

— Конечно! — крикнул в ответ Медведев. — А еще Вере и Любви!

Филипп не совсем понял, что имел в виду Медведев, но слова ему понравились.

Часть вторая. Первый шаг.

Глава первая. Здравствуй, брат Каин!

Еще в то время, когда князь Семен Кельский, не подозревая ничего дурного, обедал с Медведевым, называвшим себя Пашей, и радовался успешному ходу своих дел, Никифор Любич, обнимал свою только что вернувшуюся дочь и выслушивал ее подробное донесение.

— Ты прекрасно справилась со своим первым делом, — сказал Никифор, - я сам не сделал бы этого лучше. Значит, говоришь, князь Федор провожал тебя с непокрытой головой и заверял, что никогда не забудет...

— Да, отец — Марья немного смутилась. — Скажи, если это не секрет, мы ведь не желаем зла князю Федору? Он показался мне беззащитным и несчастным... Я очень рада, что мы спасли его от Кожуха... Я никогда не обманывала тебя, отец, и не могу скрыть — князь Федор понравился мне... Я бы не хотела, чтоб из-за меня с ним случилось что-то плохое».

Никифор улыбнулся

— Нет, Марья, ты можешь быть спокойна — я хочу ему только добра... Если его дела окажутся полезными нашему братству, мы поможем ему, оставаясь незаметными ангелами-хранителями. Если же его дела перестанут нас интересовать, — мы ни в чем не будем мешать ему. Однако хочу тебя предостеречь — не следует сильно увлекаться людьми, с которыми ты поддерживаешь отношения на службе братству. Лучше, чтоб ты понравилась Федору больше, чем он тебе... — Никифор крепко сжал ее плечи. — Мы еще поговорим с тобой об этом... А теперь возьми твои знаки, они уже изготовлены, но сначала выслушай внимательно, как с ними обращаться. — Никифор осторожно вынул из шкатулки два предмета: большой золотой перстень со сложным узором орнамента и маленький нательный православный крестик. — Крестик ты можешь спокойно надевать или снимать в любую минуту, в нем нет никаких секретов, и служит он лишь для того, чтобы в случае встречи с кем-нибудь из наших братьев и сестер ты могла показать его обратную сторону, на которой в узоре спрятана твоя монограмма и указание на степень причастия. Крестик тебе нужен тогда, когда по каким-то причинам ты не носишь перстень. А вот перстень — это совсем другое дело. С ним надо обращаться очень осторожно, поскольку он хранит в себе смертельно опасную тайну. Посмотри внимательно: вон там, на внутренней стороне под камнем, видишь, — торчит едва заметный кончик иглы. В этой игле — смертельный яд, укол иглы приводит к мгновенной смерти. Прежде чем надеть перстень на палец, ты должна нажать сверху на камень — вот так — и повернуть его два раза в сторону буквы «М» и потом один раз в сторону буквы «Л». Повтори.

— Нажать на камень и повернуть два раза в сторону буквы «М» и потом один раз в сторону буквы «Л».

— Запомни это на всю жизнь. Эта комбинация относится только к одному твоему перстню. Каждый другой перстень имеет свою комбинацию, известную лишь его владельцу. В тот момент, когда ты сама снимаешь перстень или кто-то другой снимает его с твоего пальца, игла сразу выскальзывает из своего укрытия и, как жало, готова к смертельному укусу. Это сделано с двумя целями. Первая — никто, кроме самого владельца, не может надеть такое кольцо, не погибнув тут же на месте. Вторая: если ты окажешься среди врагов, будешь твердо убеждена, что никакой надежды нет, а тебя ждет мучительная пытка, ты можешь мгновенно уйти из жизни неожиданно для врагов, всего лишь сняв и надев обратно свой перстень. — Никифор осторожно надел смертельную драгоценность на палец правой руки Марьи. — Лучше не снимай его никогда, а если придется снять, то перед следующим разом не забудь последовательность поворота камня.

— Я не забуду, батюшка. Очень хорошо, что у меня есть такой выход. Я всегда была уверена в себе, но до сих пор смутно опасалась, что могу не выдержать пыток. Теперь я совершенно спокойна и ничего больше не боюсь.

— Пусть тебе никогда не придется самой воспользоваться перстнем, — сказал Никифор, снимая с ее шеи прежний крестик и заменяя новым. — Ну, вот и все. Теперь ты не только дочь моя, но и сестра по вере. Ты устала, иди, отдохни...

Марья улыбнулась, ласково поцеловала руку отца и ушла в свою светелку, а Никифор, пожевывая травинку, отправился провожать солнце...

В полночь явился Бориска, ожидавший с лошадьми в соседней роще.

— Я сделал все, как ты велел, дядя Никифор, — сказал он. — Алеша взял лошадей и поехал к замку. Через полчаса они освободят девушку. Теперь ты выполнишь свое обещание — поможешь мне вернуться к родным и защитишь от мести князя Семена? Когда завтра утром он узнает, что я обманул его...

— Не бойся, Бориска! — сказал Никифор. — Князь Семен не так страшен, как кажется... А свое обещание я уже выполнил. Я говорил с нашим священником, отцом Вассианом, и он убедил родных простить тебя. С завтрашнего дня ты снова станешь горвальским боброловом. Но сегодня переночуй у меня. Возможно, тебе придется еще кое-что сделать, чтобы навсегда избежать мести князя Семена...

Бориска отправился спать в сарай, а Никифор прилег, не раздеваясь, с нетерпением ожидая, когда появится Медведев с друзьями и спасенной девушкой.

Но прошло полночи, а Медведев не появился.

Это очень насторожило Никифора.

Сегодня днем весь Горваль только и говорил о готовящемся на завтрашний полдень визите богемского принца в замок Горваль. Это сразу показалось Никифору очень странным.

Ему было совершенно незнакомо имя богемского принца...

Не могло так быть, чтобы братья по вере из Вильно не предупредили, что в районе действий Никифора появится такая важная фигура, как принц чужой державы... Кроме того, он хорошо знал родословные всех европейских государей, даже самых незначительных держав и княжеств... У богемского короля не было сына с таким именем — Макс.

До самого утра Никифор не смог найти убедительного объяснения происходящему, а на рассвете овчарка принесла очередную страницу из Библии.

Из донесения Саввы, написанного поздней ночью, Никифор узнал, что Медведев и его друзья в темнице, их попытка потерпела полный провал из-за появления Степана Ярого, а Алеша исчез. Возможно, он убит людьми князя Семена.

Никифор стоял у своих ворот с травинкой в зубах, как обычно встречая солнце, и за то время, пока продолжался восход, отыскал блестящее решение.

Никифор Любич, Брат Десятой Заповеди, неспроста занимал высокое положение среди единоверцев.

Не двигаясь с места, одним росчерком пера и простым передвижением в пространстве маленького, никому не известного человека, который сам не подозревал о своей подлинной роли, он решил исход многих сложных и больших дел, оказал неоценимую услугу своему братству, множество услуг разным людям и при этом еще выполнил данный самому себе обет, о котором никто, кроме него, не знал...

Никифор написал короткое письмо и разбудил Бориску.

— В этой бумаге заключена твоя свобода! — сказал он. — Ты проскачешь сто верст за три часа и доставишь ее князю Федору. А когда после этого ты вернешься в Горваль, на пороге твоего дома тебя встретит жена, и никогда больше тебе не придется опасаться мести Семена Вельского.

Посылая Бориску к Федору, Никифор сделал один из тех гениальных шагов, которые снискали ему славу и восхищение членов тайного братства. Никифор знал от покойного Якова, что Федору нужен замок Горваль. В эту минуту, когда Федор держит в своих руках Кожуха, он может навсегда обезвредить брата. Получив письмо Никифора, Федор немедленно двинется в Горваль и займет замок под угрозой публичного разоблачения братоубийственных намерений Семена. Таким образом, Федор окажется рядом с Никифором, а учитывая его так вовремя вспыхнувшую симпатию к Марье, все секреты князя вскоре перестанут быть секретами для братства. Не имея физической возможности приблизиться к князю, чтобы проникнуть в его дела и, если понадобится, влиять на них, он приближал князя к себе... Если Федор действительно затеял то, что подозревал Никифор, — быть может, наконец братство получит доступ к престолу великого княжества, поддержав Федора...

Вот какую услугу своему братству оказывал этим шагом Никифор Любич, Брат Десятой Заповеди...

При этом он оказывал услугу самому Федору, помогая получить давно желанный замок...

Он оказывал услугу Бориске — князь Семен будет изгнан из этих мест, и ему будет не до мести какому-то жалкому бобролову.

Он оказывал услугу деревне Горваль, возвращая семье блудного сына, а горвальским боброловам хорошего охотника...

Он, наконец, оказывал услугу Медведеву, но это был особый счет...

Когда позавчера вечером, проводив детей и оставшись в мучительном одиночестве, Никифор впервые в жизни попросил Бога о милосердии и когда вслед за тем как по волшебству из темноты появился Медведев, он, Никифор, в порыве горячей благодарности дал себе обет, что всегда и везде, когда это будет в его воле, он поможет человеку, который пришел так вовремя...

Медведев, ничего не подозревая, стал для Никифора олицетворением пришедшего вовремя спасения, и Никифор выполнял свой обет...

Никифор давно слышал о появившихся в округе разбойниках. Ведь это именно от Никифора выехал королевский сборщик податей, и к нему вернулся ограбленный, умоляя о помощи...

Никифор быстро пришел к выводу, что богемский принц и его свита, которые к полудню должны появиться в замке, и есть те самые разбойники. Пока они будут гостить в замке и грабить его, Медведеву и его друзьям вряд ли грозит опасность, и даже весьма вероятно, что разбойники освободят их.

После полудня Никифор послал к замку доверенного человека, который знал в лицо многих стражников Семена, и этот человек сообщил, что у ворот и на башнях стоят незнакомые стражники... Все шло по плану. Если Бориска выполнит свое задание точно, князь Федор успеет вовремя. Он захватит замок сразу после ухода разбойников, потому что нет смысла драться с ними, и освободит Медведева и его друзей, если этого почему-либо не сделают разбойники...

Тем временем события в охотничьем тереме на Ипути шли своим чередом.

Проводив Марью, князь Федор вернулся в свою комнату и долго ходил из угла в угол, взволнованный угрожавшей ему опасностью, чудесным спасением от гибели, но больше всего — появлением девушки, о которой он теперь не мог забыть. Появилась еще одна причина, по которой замок Горваль стал для князя Федора самым желанным местом на свете.

Вечером князю доложили, что Ян Кожух Кроткий пришел в себя.

Федор кликнул псов и направился в угловую комнату, где раньше жил Олелькович, потом Медведев, а сейчас лежал весь окровавленный и перевязанный Кожух.

Увидев жутких собак, Кожух дико закричал и снова впал в беспамятство. Когда он очнулся, перед ним стоял князь Федор. Доги, облизываясь, лежали посреди комнаты.

— Вот что, Кожух, — сурово сказал Федор, — я не знаю, какими пытками ты пытал моего слугу Якова, но я буду пытать тебя по-своему. Если ты не скажешь всего, что меня интересует, мои собачки будут потихоньку разрывать на части твое израненное тело. Когда раны немного заживут, они начнут разрывать их снова. И если ты хочешь этого избежать, рассказывай быстро, каким образом Семен ждет от тебя вестей о моей смерти. Все остальное расскажешь потом. А если соврешь хоть слово — запомни: Семена спасешь, но себя погубишь и смертью умрешь такой лютой, что смерть Якова покажется тебе райским блаженством.

Кожух взглянул на страшных псов и рассказал всю правду.

Четверо людей Кожуха ждали в условленном месте, и Ян указал это место точно. Все они были захвачены врасплох и доставлены в терем.

Князь Федор особо заинтересовался человеком, которого Кожух обещал послать Семену за распиской.

Узнав от Кожуха всю биографию этого человека, Федор велел привести его в свой кабинет и оставить наедине с ним.

Он сказал:

— Ты служил Кожуху и моему брату. Ты не много заработал на этой службе. Теперь рассуди: твой хозяин, Кожух, в моих руках, а Семен вряд ли будет хорошо относиться к слугам человека, который выболтал все его секреты. Если ты перейдешь на службу ко мне — получишь жалованье вдвое большее, чем у Семена, и вот бумага, в которой я обязуюсь выплатить твоей семье большую сумму денег в случае, если ты погибнешь на моей службе. Я кладу эту бумагу вот сюда, на стол. Смотри: на ней лежат пять золотых монет и драгоценный камень. Сейчас ты поедешь к моему брату и отвезешь записку от Кожуха. Семен передаст тебе документ с его печатью и подписью — привезешь его мне. После этого ты возьмешь все, что лежит на столе, и будешь служить князю Федору Вельскому. Разумеется, ты можешь меня обмануть и рассказать Семену обо всем, что здесь произошло. Я не угрожаю тебе за это местью. Мои планы от этого не очень пострадают, но ты лишишься верного заработка и хорошего хозяина. Прежде чем дать ответ, выйди во двор и спроси любого или всех людей, которые мне служат, как я плачу за верность. Потом вернешься и скажешь свое слово.

Князь Федор Вельский действительно ценил своих людей и щедро расплачивался с ними. Поэтому неудивительно, что все в один голос заявили — лучшего хозяина во всем княжестве не сыскать!

Так человек Кожуха стал человеком князя Федора.

На следующее утро он вернулся с грамотой Семена, а когда вышел из кабинета князя, восхищенно разглядывая блестящий камешек, в кармане у него позвякивали монеты, а за пазухой лежала бумага, которая обеспечивала его семье кусок хлеба, если переменчивое счастье воина повернется к нему спиной.

— Dux Semeon de Bela — надо же, а? — насмешливо говорил Федор, любуясь документом, в котором его родной брат принимал на себя ответственность за убийство, совершенное Яном Кожухом Кротким, и собственноручно подтверждал эту ответственность торжественной подписью.

А рядом лежал другой документ, подписанный самим Яном Кожухом Кротким, где он подробно описывал, что именно и как должен был совершить по приказу своего господина.

— Это смертный приговор Семену, — сказал Федор, — и теперь он навсегда в моих руках. Я думаю, уж не сам ли ангел та девушка, что приезжала сюда?! Она не только спасла мою жизнь, но и дала оружие, чтоб сокрушить злейшего врага!

И в этот момент приехал Бориска.

Князь Федор прочел записку Никифора и воскликнул:

— Невероятно! Просто невероятно, чтобы все могло так хорошо складываться! Неужто Господь услышал мои молитвы?

— Что случилось? — удивился Юрок.

— Медведев в руках Семена!

— Но это же плохо!

— Напротив, Юрок! У нас есть повод навестить братца Семена. Я не видел его три года и надеюсь, что после этого свидания не увижу его еще лет тридцать, а может, и никогда больше! Прикажи подавать лошадей. Мы немедленно выезжаем!

Князь повернулся к Бориске и протянул ему тугой мешочек.

— Ты привез мне хорошую весть, и вот тебе награда. Теперь скачи во всю прыть обратно и скажи Никифору, что ровно в полночь я со своей дружиной прибуду в Горваль по Речицкой дороге!

Бориска, окрыленный радостью от предстоящей встречи с женой и сыном, без передышки помчался в обратный путь.

— Юрок! — весело и решительно приказал Федор. — Садись и быстро докладывай, где и в каком количестве находятся сейчас наши люди.

— Ты имеешь в виду воинов?

— Разумеется, черт возьми.

— Двести человек с Левашом на Угре. Около двухсот в Белой. Пятьдесят три здесь и восемнадцать человек выполняют в разных концах твои поручения.

— Срочно направь гонца в Белую — пусть оттуда пятьдесят человек немедленно отправляются к Левашу на Угру. Вели Константину освободить Белую, и пусть все наши люди готовятся к переезду в Верховье!

— Ты отдаешь кому-то Белую?

— Черт с ней! Она мне не нужна. У нас есть несколько имений под Смоленском — продай их все, Юрок! Теперь нам не нужны земли. Нам нужны деньги. Много денег! Отправь гонца к Левашу. Пусть подготовится к возможному нападению Семена и никому ни за что не отдает своей земли, хоть бы там полегли все двести пятьдесят человек с ним во главе! Вели ему также оказывать всяческую помощь и поддержку соседям — Медведеву, Картымазову и Бартеневу.

— Это обрадует Леваша. В последнем письме он сообщал, что уже подружился с их родственниками и людьми.

— Молодец, Леваш! Он всегда знает, что надо делать! Где отец Леонтий?

— На прогулке в лесу.

— Разыщи его, пусть он приготовится завтра же освятить мой новый дом!

— Я чего-то не понял, Федор...

— Мы переезжаем на постоянное жительство в замок Горваль! Сейчас! Немедленно!

...Когда люди Антипа внезапно появились на кухне и предложили всем, кто там был, без шума пройти с ними, куда им укажут, Савва кормил котенка в своей каморке. Услышав незнакомые голоса, резко отдающие приказания, он понял, что случилось нечто важное и неожиданное. Савва бросился к маленькой дверце и нырнул в дымоход, прежде чем разбойники заглянули в каморку. Они хорошенько осмотрели ее всю и даже открыли железную дверцу, но, увидев, что это дымоход, закрыли ее обратно, и вскоре на кухне все стихло.

Савва пустился в длинный путь по лабиринтам труб.

Он повис над камином большого зала, где пировал Антип со своими друзьями, и вскоре все понял.

На прилегающей к телу стороне небольшого медного католического крестика, который носил на шее Савва, было маленькое тиснение, где в причудливом переплетении орнамента опытный глаз отыскал бы яркую строчку, соответствующую седьмой заповеди в Моисеевых скрижалях. Савва был заслуженным и опытным членом тайного братства, и не раз ему приходилось самостоятельно действовать в трудных условиях. Но сейчас он крепко задумался. Ему предстояло отыскать правильное решение в совершенно непредвиденной ситуации, и ошибиться он не имел права. Многое зависело от того, представляет ли еще князь Семен какой-то интерес для братства или нет. Если да — нужно прийти ему на помощь и окончательно завоевать его доверие этим шагом, если нет — самое время исчезнуть незаметно, и это исчезновение будет приписано вполне естественному обстоятельству — разбойники в суете грабежа пришибли где-то насмерть несчастного калеку...

Савва отправился вверх по главному дымоходу и, выглянув наружу, убедился, что замок хорошо охраняется вокруг, так что выскользнуть через ворота или какое-нибудь окошко невозможно.

Тогда он спустился в бронный зал, уже очищенный от ценностей людьми Антипа. Савва давно уже знал все механические секреты замка и способы приведения их в действие. Он заперся изнутри и повернул шар в рукоятке кресла князя Семена.

Квадрат пола в нескольких шагах от стола моментально опустился. Савва присел на краешке квадратного люка и заглянул вниз. Он привык к темноте и даже в слабом свете факелов бронного зала, едва освещающих темницу через отверстие люка, сразу увидел прикованных к стене князя Семена, Осташа и Степана.

Они тоже узнали его, и князь радостно зашептал, отчаянно жестикулируя к звеня цепями. Будь Савва действительно глухим, он наверняка не понял бы бессмысленной и отчаянной жестикуляции князя, но так, как это обычно бывает, князь машинально вслух произносил слова, которые пытался передать знаками. Из этих слов Савва понял, что князь Семен Вельский намерен озолотить его и обещает все, что угодно, за свое спасение, просит бросить в люк веревочную лестницу, отнятую у Медведева и находящуюся в бронном зале, а затем, пользуясь тем, что у двери нет часовых и подземелье пустует, принести из кузницы молот и разбить цепи.

Савва решил, что он недостаточно компетентен, чтобы самому принять столь ответственное решение. Он мимикой и знаками успокоил узников, пообещав скоро вернуться, и, сев в кресло князя, повернул левый шар, закрыв люк в темницу. Затем он повернул шар в правом подлокотнике кресла, вышел через подземный ход на опушку леса и вскоре, никем не замеченный, прокрался к дому королевского бобровника.

Никифор сидел на веранде и, разглядывая луну, жевал свою травинку. Он услышал шорох и, повернув голову, увидел измазанную сажей, черную, ободранную фигуру Саввы, который появился в сопровождении виляющего хвостом Князя, узнавшего по запаху того, чьи письма он ежедневно носил.

Никифор, ни слова не говоря, быстро провел Савву в маленькую комнатку, крепко обнял и нетерпеливо спросил:

— Что там происходит, брат мой? Рассказывай скорее!

Савва попытался улыбнуться, потом открыл рот, произнес какой-то нечленораздельный звук, откашлялся, снова открыл рот и смог только невнятно и глухо вымолвить:

— Не могу... Говорить трудно... Отвык... Дай бумагу...

Никифор протянул лист, и Савва стал быстро писать, четко и точно изложив все, что произошло в замке.

По мере того, как Никифор читал написанное, не отрывая глаз от пера, которым быстро водил по бумаге Савва, глаза его расширялись от изумления. Наконец он расхохотался и этим, в свою очередь, удивил Савву, который не видел ничего смешного в такой сложной ситуации.

Никифор сжег бумагу и сказал:

— С князем Семеном покончено, Савва. Он нас больше не интересует. Сейчас ты сделаешь свое последнее дело в Горвале и немедленно отправишься к Трофиму на Черное озеро. Он передаст тебе дальнейшие указания Преемника...

...Савва вернулся в темницу с тяжелым молотом и, убедившись, что в коридорах подземелья никого нет, быстро разбил цепи на руках князя и его дворян.

Справедливости ради надо сказать, что не все чувства умерли в душе князя Семена. Когда Савва освободил узников и они очутились в лесу, где их ожидали лошади, Семен впервые в жизни почувствовал нечто вроде благодарности и снизошел до того, что обнял и поцеловал грязного, черномазого Савву. Это был единственный искренний поцелуй в жизни князя Семена.

Но ирония судьбы заключалась в том, что у князя было много верных, истинно преданных слуг, и никому из них он не доверял, в то время как Савва, единственный человек, завоевавший полное доверие князя и чуть не заставивший его прослезиться, услужливо подставляя Семену стремя, готовился загнать его сейчас в самую страшную для него ловушку... Никогда и никто не предавал князя так коварно, как Савва, но князь Семен Вельский не только никогда не узнал об этом, — напротив, — всю жизнь он вспоминал Савву как единственного безупречного слугу и постоянно ставил его в пример другим, когда хотел указать на образец верности и преданности...

Выбираясь из подземного хода, князь в спешке поскользнулся и, упав, сильно поранил ногу об острый каменный выступ. Кровь не переставала течь из раны на бедре, и, отъехав подальше от замка, они остановились, чтобы князь мог перевязать ногу.

— Сейчас... — лихорадочно и зловеще шептал князь. — Сейчас, сейчас... Мы доберемся в Речицу, и не успеют все эти мерзавцы опомниться, как будут окружены двумя сотнями королевских воинов, и уж тогда... Тогда я ни одного не пожалею... Никого, мерзавцы, не пожалею!..

Морщась от боли, князь разорвал на себе рубаху. Вдруг его осенила какая-то мысль, и он схватил за руку Степана.

— Степа! Я боюсь, что Медведев и его компания успеют ускользнуть до нашего возвращения! Бумагу! Скорее перо и бумагу!

Ни у Степана, ни у Осташа не оказалось бумаги и пера.

Савва «догадался» по жестам князя, что ему нужно, вытащил из-за пазухи скомканный листок из Библии и, нырнув в кусты, вернулся оттуда с якобы найденным там гусиным пером.

— Ах, Савва, Савва, снова ты меня выручаешь! — горячо воскликнул князь. — Зачем я подозревал тебя сначала?.. Чем писать? Чем писать? — спрашивал он, озираясь, и вдруг зловеще расхохотался. — Кровью! Да-да, именно кровью будет написан приказ, и эти несколько капель моей крови дорого обойдутся всем Медведевым, Картымазовым и Бартеневым...

Свирепо бормоча что-то под нос, князь с наслаждением царапнул пером по кровоточащей ране и развернул лист.

На листе было написано большими, аккуратно выведенными буквами:

13. Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими;

14. Потому у то тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь и немногие находят их...

Князь Семен Вельский машинально пробежал глазами два стиха из «Евангелия от Матфея» и поверх библейского текста наискосок страницы размашисто написал, царапая бумагу кровавым пером:

«Наказываю Пахому Воронцу занять известные земли на той стороне Угры, нещадно предав их огню и мечу!»

Капелька крови упала с пера и образовала маленькую кляксу. Князь Вельский превратил ее в свою подпись и протянул лист Степану.

— Не зная устали, голода и жажды, скачи на Угру, и через полдня после того, как ты появишься у Сапеги, где стоят наши люди, пусть запылает вся земля по обе стороны этой проклятой реки!

Степан поклонился и поставил ногу в стремя.

— Скачи лесом напрямик, сейчас сухо, — продолжал князь. — Ты должен поспеть раньше, чем доберутся туда эти трое, если им удастся сейчас уйти! И пусть, вернувшись, они застанут на месте своих домов руины, а на каждой березе их лесов будут болтаться все, кто останется в живых, после того как Воронец пройдет по этой земле! А если Сапега вдруг не даст своих людей в помощь... Слышишь, Степан, — если он почему-либо не захочет вмешиваться, — тогда ты примешь командование над сотней Воронца! С этими людьми тебе не одолеть Леваша, но земли Медведева и Картымазова ты превратишь в пепел!

— Уж я это сделаю с удовольствием! Клянусь тебе, князь! — крикнул Степан и рванулся прямо через лес...

Князь Семен Вельский в сопровождении Осташа и Саввы помчался во весь опор по Речицкой дороге.

Они не успели проехать и двух верст, как вдруг впереди показался большой отряд, во всю прыть несущийся навстречу.

Князь Семен обрадовался, решив, что это королевские войска из Речицы, и с громким возгласом вырвался вперед. Поравнявшись с первыми верховыми встречного отряда, он закричал:

— Где ваш начальник?

Отряд на всем скаку осадил коней, все на секунду смешалось, и князь оказался окруженным со всех сторон.

— Куда вы теснитесь, болваны?! — рассвирепел он — я князь Вельский, слышите? Где ваш командир?

И вдруг раздался голос, от которого у князя Семена похолодела кровь в жилах:

— Здравствуй, брат Каин! — негромко сказал Федор и выехал из тени.

Князь Семен дико вскрикнул и закрыл лицо руками. Потом стал быстро креститься, в ужасе приговаривая:

— Нет, Господи, нет! Только не это! Тебя нет, Федор! Ты — убит! Господи, помоги и помилуй! Это ведь дух, призрак! Ну, скажи, что ты умер, Федор, скажи, что ты умер, слышишь?!!

— Нет, дорогой братец, — беспощадно произнес Федор. - Я жив. Там позади везут Кожуха - это он почти мертв. Я же, находясь в отменном здравии, решил навестить тебя в старом отцовском замке. Сядем-ка мы с тобой, братец, у семейного огонька и вспомним несколько далеких дней нашего ушедшего детства, а?

Князь Семен пустыми, невидящими глазами взглянул на брата, потом соскользнул с коня и без чувств упал в дорожную пыль...

Пока происходила трогательная встреча братьев, никем не замеченный Савва, спешившись, тихо свернул в лес и скрылся между деревьями.

И никогда в жизни ни Федор, ни Семен не узнали, что этой встречей они были обязаны уродливому, сутулому человечку, который, выполнив свое последнее дело в Горвале, исчез бесследно.

Еще не успело взойти солнце, как Савва пробирался через бескрайнее болото по тропинке, известной лишь немногим боброловам, а в кармане у него лежало тайнописное послание, в котором Никифор Любич, Брат Десятой Заповеди, сообщал

Преемнику о том, что некоторые замыслы князя Федора Вельского, вероятно, могут стать весьма интересными для братства и потому отныне, стараниями Никифора, князь поселился в замке Горваль, где будет находиться под непосредственным наблюдением Марьи, Сестры Первой Заповеди. В конце послания Никифор особо отмечал высокое мастерство, с которым выполнил свою задачу брат Савва, и, учитывая, что это уже пятое дело, проведенное им без единой ошибки, рекомендовал рассмотреть вопрос о посвящении вышеупомянутого брата Саввы в следующую степень причастия, присвоив ему знак восьмой заповеди.

И в ту раннюю пору, когда Савва навсегда покидал Горваль, ибо в целях соблюдения тайны Преемник и Высшая Рада Братства никогда не отравляли второй раз своих воинов туда, где они уже выполняли серьезные поручения, — в ту самую утреннюю пору суждено было покинуть навсегда эти места и князю Семену...

Федор беспрепятственно въехал в пустой, ограбленный, никем не охраняемый замок, только что покинутый Антипом, и провел всю ночь в беседе с младшим братом.

Не забыв ни одной мелочи, Федор перечислил все обиды, нанесенные ему Семеном, начиная с далекого дня детства, когда погибла рыжая лошадка Кася, и кончая приездом в терем на Ипути Яна Кожуха Кроткого, а в конце этого длинного перечня сказал:

— У меня находятся два документа, которые я в любую минуту могу представить в королевский суд. Ты будешь осужден и предан вечному позору, как подлый братоубийца. Но я не хочу, чтобы кровавое пятно твоих деяний легло на белоснежное поле нашего герба, очернив чистое имя рода Вельских. Эти документы останутся у меня, но запомни: при малейшей попытке причинить мне либо всем, кто со мной связан, зло — клянусь! — я, ничего не щадя, обнародую их. Я разрешаю тебе свободно удалиться в наше маленькое княжество и дарю тебе его стольный город Белую, где ты можешь в достатке и с честью мирно прожить до конца своих дней. Но я хочу никогда больше ни слова не слышать о тебе, Семен! Я оставляю тебе жизнь, чтобы, обдумав как следует все, что случилось, ты чистосердечно раскаялся в своей прошлой жизни. Вот грамота, в которой ты даришь мне замок Горваль и все свои земли на вечные времена взамен стольного города Белой, который я дарю тебе в пожизненное и безраздельное пользование.

Когда бледный Семен без единого слова подписал бумаги, Федор, разглядывая подпись, сочувственно произнес несколько тихих слов.

Но эти последние, окончательно уничтожающие и предельно унизительные слова, услышанные от брата, вызвали в душе Семена такую лютую ненависть к Федору, по сравнению с которой все, что он испытывал до сих пор, можно было считать горячей любовью.

— Бедный Семен! — вздохнул Федор. — Мне тебя даже жаль. Ты не рожден для больших дел... Я думаю, тебе лучше всего было бы... уйти в монастырь...

Князь Семен покинул замок в сопровождении своей безоружной свиты и по перекидному мосту проехал медленно, опустив голову. Потом он выпрямился, глубоко вздохнул и дал короткую, резкую команду. Его люди пришпорили коней и помчались вперед, а сам он, оставшись один посреди дороги, обернулся и поднял голову.

Высоко на восточной башне стоял, скрестив руки на груди, маленький Федор и, не шевелясь, глядел вниз.

Никто из них не проронил ни одного прощального слова и не сделал ни одного прощального жеста. Так прошла долгая, тягостная минута, потом Семен круто повернул коня и помчался вдогонку своим людям.

Но Федор не смотрел ему вслед.

Он смотрел туда, где над верхушками высоких сосен поднималось несколько струек голубого дыма.

Там, за лесом, пряталась деревня Горваль, и Федор пытался угадать, какая из этих узеньких призрачных струек поднимается над домом, где живут королевский бобровник и его дочь Марья...

Глава вторая. «Нещадно предав их огню и мечу...»

В жаркий июльский день Медведев и его друзья приближались к рубежам земель Картымазова.

Они проделали длинный путь от реки Березины до реки Угры без всяких приключений, проехав безлюдными лесными дорогами, и теперь впервые за два месяца вздохнули свободно, уже к обеду рассчитывая быть дома. Жгучее нетерпение, столь характерное для завершения далеких путешествий, заставляло помимо воли подгонять лошадей, да и сами лошади, чувствуя конец пути, старались из последних сил, так что уже в полдень шестеро запыленных всадников пересекли границу земель Картымазова с северной стороны.

Четыре последующие версты они проехали, не встретив ни живой души, и радостные возгласы сменились тревожным молчанием.

Медведев насторожился, и недоброе предчувствие закралось в его сердце. Он предложил сбавить ход и подъехать к селению незаметно. Они так и сделали, но, выехав на небольшой холм, у подножия которого раскинулась Картымазовка, вздохнули с облегчением. Судя по внешнему виду, здесь все было в порядке.

Желтые свежесрубленные избы окружали новенький дом Картымазова, обнесенный крепким высоким забором. Лишь одно казалось странным — нигде ни души, ни из одной трубы не поднимается дым, и даже собак не видно. Селение выглядело вымершим или внезапно покинутым.

Друзья переглянулись и, держась за деревьями, начали осторожно спускаться, оставив Настеньку с Филиппом на холме.

Но лишь только они приблизились к новому дому Картымазова, как за оградой послышались голоса, лай собак, ворота распахнулись, и оттуда выбежала целая толпа людей. Картымазов увидел жену и сына, бежавших ему навстречу. Филипп и Настенька галопом помчались с холма.

Федор Лукич спешился, и первыми его встретили собаки.

Опередив всех, они, скуля и визжа от радости, окружили хозяина со всех сторон, обхватывали лапами, прыгали, норовили лизнуть в лицо. Картымазов не мог двинуться с места и только протянул руки к пятнадцатилетнему Пете, который добежал раньше всех и повис у него на шее. Они закружились в объятии, подбежали заплаканная Василиса Петровна и остальные домочадцы, все обрушились на Федора Лукича, и не удержаться бы ему на ногах, если бы не подоспела Настенька и не отвлекла на себя весь жар слез, радости и приветствий.

Петя, подпрыгивая, повисал на шеях остальных всадников, которые не успели спешиться. Поднялся невероятный гомон, в котором смешивались радостные крики людей, лай собак и веселое ржание лошадей.

Тем временем Федор Лукич обласкал своих любимых псов, весело скакавших вокруг, и, усмиряя их восторги, выжидал минуту, когда можно будет вымолвить слово.

Наконец всем прибывшим удалось спешиться, и Картымазов, уловив короткую передышку после первой бури приветствий, грозно крикнул:

— Тихо!

Давно в Картымазовке не звучал голос хозяина.

Все опомнились и почтительно замолчали.

— Что здесь происходит? — спросил Федор Лукич таким тоном, будто он вернулся с прогулки и обнаружил свою комнату неубранной.

И вдруг Медведев заметил, как изменился Картымазов. Казалось, он помолодел лет на двадцать, и Василий понял, в чем дело, — впервые с той минуты, как они были знакомы, из глаз Федора Лукича исчезла глубокая печаль, теперь это были молодые задорные глаза юноши.

— А почему это вы прячетесь, как суслики в норе, и где остальные люди? — весело спросил Картымазов.

И тут оживленные, радостные лица жителей Картымазовки сразу помрачнели.

В наступившей тишине чуткое ухо Медведева уловило едва слышный далекий шум со стороны Березок. Он вздрогнул и повернул голову.

И сразу все вокруг заговорили возбужденно и взволнованно.

— Да замолчите все! — начал сердиться Картымазов. — Петр, расскажи толком, что случилось?

Мальчик доложил бойкой скороговоркой:

— Все люди, наши и Филиппа, дерутся в Березках! Все, кто может! Часа два назад большой отряд — человек сто — переплыл Уфу и высадился у монастыря. Монахи — ух молодцы! — открыли огонь по ним из пищалей! Часть отряда застряла там, остальные осаждают Березки, и мы с минуты на минуту ждем их здесь! В Березки поехала Анница, а с ней двадцать пять людей, наши и бартеневские. Только что у нас был гонец от Леваша Копыто, который сообщил, что Леваш идет нам на помощь!

Медведев и Филипп одновременно вскочили в седло.

— А где отец? — крикнул Филипп.

— Он еще не вернулся.

Картымазов был уже на коне.

— Настеньку берегите! — сказал он, разворачиваясь.

— Я с тобой, отец! — Петя вскочил в седло коня, на котором приехала Настенька.

— Нет! — резко приказал Картымазов. — Ты отвечаешь за всех, кто остается здесь! В любую минуту часть отряда может обойти Березки и напасть на вас. Приказываю всем подчиняться моему сыну!

— Кто напал? — обернулся Медведев, уже пригнувшийся к шее Малыша в неудержимом стремлении.

— Люди Семена Вельского! — крикнул Петя.

— А-а-а-а-а! — раздался вдруг свирепый вопль Сафата. — Вельского, говоришь?! — Конь под татарином заржал и взвился на дыбы. — Обещал Аллаху не мстить князю — сдержу клятву! Про людей князя — ничего не обещал! Где березка, говори?!

— За мной! — крикнул Медведев и рванулся вперед.

...Уже возле горелого леса Медведев услышал яростные крики и глухой звон оружия, доносившиеся из Березок. Встречный ветер пахнул дымом, и впереди над лесом Василий увидел синий высокий столб.

По сигналу Медведева маленький отряд, состоящий из Картымазова, Бартенева, Сафата и Алеши, свернул с дороги. Они помчались напрямик, чтобы подъехать к дому со стороны березовой рощи. Деревья стали редеть, но вся роща оказалась окутанной дымом, и вдруг перед Василием выросла желтая бревенчатая стена дома, которого здесь никогда не было. Он резко осадил Малыша и огляделся. В нескольких шагах сквозь дым виднелись еще две новых избы. Медведев не узнавал места и даже в первую секунду растерялся. Шум боя и крики звучали где-то дальше — здесь же не было ни души.

— Они тут без нас целый город поставили, — сказал Медведев, — но здесь никого нет. Должно быть, дерутся на восточном конце. Сейчас посмотрим!

Василий, перебросив ногу через шею Малыша, одним движением очутился на земле и с разбегу подпрыгнул, ухватившись за край крыши недостроенного дома. Подтянувшись на руках, он взобрался наверх, взбежал по наклонному скату и застыл на высоком гребне крыши, пораженный видом, открывшимся сверху. Рядом появился Филипп и тоже ахнул.

Березки изменились до неузнаваемости.

Место, где прежде стояли остатки старого дома, в котором Медведев провел свою первую ночь, было расчищено. Лес вокруг вырублен к востоку, и освободившаяся площадь застроена. Восемь новых крепких изб солидным барьером преграждали путь со стороны монастыря. Две избы полыхали ярким пламенем, и как раз там, меж этих огромных костров, кипела схватка.

Одним взглядом окинув сверху поле сражения, Медведев определил, что силы обеих сторон примерно равны. Около двух десятков неподвижных тел лежали на поле боя, и человек по тридцать с обеих сторон яростно старались увеличить это число. Часть защитников Березок укрепилась за стенами изб. Они посыпали тылы нападающих градом стрел, в то время как меж домами шла рукопашная сабельная схватка.

На левом фланге защита слабела, и десяток нападающих рванулся в обход. Здесь стояла крепкая вышка. Медведев присмотрелся и узнал две фигурки, засевшие на этой вышке. Бортник Федор, отец Алеши, и рассудительный Епифаний, прячась за бортиком, утыканным стрелами, сбрасывали на головы нападающих камни.

На другом фланге защитники, среди которых выделялась рослая фигура Клима Неверова с копьем, предприняли попытку сделать вылазку и, двигая перед собой деревянные щиты, прикрывающие их от стрел, приближались к засевшим в дубняке лучникам неприятеля.

Азарт боя охватил Медведева.

Ох, неправильно поступает Клим, оставляя без защиты ослабевший фланг и начиная преждевременное наступление...

— Леший меня раздери! Что же он делает?! — крикнул Медведев и хотел уже прыгать с крыши, как вдруг увидел всадника на черном коне.

Всадник этот появился из какого-то укрытия и ринулся к ослабевшему флангу.

Нападающие захватили крайний дом возле вышки, и один человек уже взбирался на вышку по лестнице. Федор и Епифаний, не замечая этого, продолжали сбрасывать камни с другой стороны, но всадник на черном коне отличался острым глазом.

Он выхватил лук и прицелился, хотя был на расстоянии двухсот шагов от вышки.

Человек, который взобрался по лестнице почти на самый верх, повернулся и что-то крикнул товарищам вниз. В то же мгновение стрела вонзилась в его грудь.

— Прекрасный выстрел — в самое сердце! — воскликнул Медведев и закричал во весь голос: — Анница! Я здесь!

— Молодец, сестренка! Так их! — заорал Филипп.

— Эй, — раздался снизу голос Картымазова, — чему это вы так радуетесь и что там видите?

— Я вижу нашу полную победу! — восторженно крикнул Медведев и, выпрямившись на коньке крыши, размахивая руками, крикнул неожиданно зычным голосом, перекрывшим на секунду шум боя:

— Э-гей! Люди! Здорово! Я вернулся! Я — с вами!

Дружный радостный вопль раздался в ответ.

Медведев лихо и пронзительно свистнул и, сбежав с покатого склона крыши, прыгнул вниз.

Маленький отряд, набирая скорость, вылетел из леса.

— Довольно отдыхать в тени! — крикнул Василий, промчавшись мимо людей, залегших с луками и самострелами за стенами изб. — Вперед! На солнышко!

Защитники Березок, увидев Картымазова, Бартенева и Медведева, живых, здоровых, так вовремя явившихся им на выручку, вскочили на ноги и с радостным криком бросились за ними.

Медведев, не останавливаясь, проскакал через ряды защитников, размахивая своим мечом и неистово призывая:

— Вперед! Вперед!

Алеша отстал — его лошадь упала, но Филипп, Картымазов и Сафат держались рядом с Василием, и четверо всадников со всего разгона сокрушающей силой врезались в гущу схватки.

Нападающие растерялись и бросились бежать, укрываясь в дубняке. Они мгновенно потеряли удобную позицию и превосходство на левом фланге.

Те из защитников, кто не успел вскочить на лошадь, присоединились к Медведеву, остальные догоняли их пешком, крича во все горло и размахивая саблями.

Но Василий не стал преследовать противника в дубовой роще. Он знал, что после первого ошеломления враг сгруппируется, объединившись с лучниками тыла.

Василий отправил конных людей во главе с Картымазовым перекрыть дорогу к отступлению на монастырь и ждать в засаде.

Оглянувшись, Медведев взглянул на покинутые дома. Там никого, кроме раненых, не осталось. Это было очень нехорошо. Небольшой отряд во главе с Климом ушел далеко вперед и в погоне за неприятелем углубился в рощу, рискуя быть отрезанным.

Меж домов показалась Анница. Махнув издали Василию рукой, она помчалась по дороге в Картымазовку, догоняя телегу с ранеными и показав жестом, что половина раненых осталась в одном из домов и она за ними вернется, когда отвезет этих.

Медведеву очень захотелось броситься за ней вдогонку, но надо было выручать увлекшегося Клима.

Увидев Сафата, который мчался в рощу с намерением возместить людям князя Вельского все дни своего пребывания в темнице, Василий буквально силой оттащил его в сторону.

Сафат, разгоряченный боем, сердился и ругал Медведева на родном языке, даже не замечая, что Василий тоже говорит с ним по-татарски. Сообразив это, Сафат изумился и замолк, а Медведев немедленно воспользовался перерывом в потоке проклятий и сказал:

— Сафат, я знаю, что ты хороший воин, но еще десять минут, и мы все выдохнемся. Ты видишь — они объединились с лучниками, и теперь врагов стало почти вдвое больше! Нас может выручить только хитрость. Люди Вельского еще не разглядели тебя как следует...

Медведев собрал десяток людей и отправил их с Сафатом, а сам крикнул Климу, чтобы он отступал. Клим удивился, но приказ выполнил.

В это время неприятель спохватился, усилил напор, и вскоре защитники Березок, оказавшись окруженными с трех сторон, стали отступать. Их ряды поредели: часть людей вышла из боя вместе с Сафатом, а часть сидела в засаде на монастырской дороге вместе с Картымазовым. Правда, остался еще Филипп, который с десятью людьми бодро выдерживал натиск большой группы противника, однако долго это не могло продолжаться.

И в тот момент, когда силы защитников, казалось, дрогнули, а нападающие с торжествующими криками бросились вперед, со стороны Медынской дороги вдруг раздался дикий устрашающий боевой татарский клич и сбоку, как ураганный вихрь, ударил Сафат.

Появление нового отряда с неожиданной стороны вызвало страшный переполох в рядах неприятеля. Внешность и одежда Сафата в сочетании с диким угрожающим воплем привели противника в ужас. Как и рассчитывал Медведев, люди Вельского испугались, подумав, что из Медыни прибыл на помощь отряд великокняжеской конницы под командованием какого-нибудь служилого татарского мурзы.

Противник побежал, и это было началом победы защитников Березок.

Рассчитывая отступить к монастырю, люди Вельского наткнулись на засаду и очутились в кольце. В рядах противника началась паника, и через десять минут с нападающими было покончено.

Пока среди деревьев шли одиночные схватки, Медведев позвал Клима, и они выбрались из дубовой рощи, чтобы проверить, не подходит ли к неприятелю подкрепление.

Выехав на опушку, они еще издали увидели, что восемь человек из отряда Вельского бегут к опустевшим домам Березок, где, кроме раненых, никого не осталось. В первую секунду Медведев подумал, что они спасаются бегством, но тут же понял, что ошибся.

Цели у этих людей были гораздо коварнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Они бросились к горящему дому и, выхватывая из пожарища головешки, стали швырять их в окна и двери соседних домов.

Медведев ринулся к ним.

Увидев, что от рощи мчатся всего два всадника, трое людей повернули навстречу, а остальные быстро и беспощадно продолжали свое дело, не обращая внимания на крики и стоны раненых из поджигаемых домов.

Медведев, свирепо размахивая мечом, гнал во весь опор и с тоской думал, что пока эти трое задержат их с Климом, остальные успеют поджечь оставшиеся дома. Василий пронзительно свистнул и оглянулся в надежде, что кто-то придет на его свист из рощи, но там добивали отставших нападающих и никто не услышал призыва Медведева.

Василий и Клим сошлись с тремя всадниками.

И тут давно раненная лошадь Клима пала.

Медведев призвал все свое хладнокровие.

Промчавшись между двумя врагами, он разрубил одного из них своим мечом, но второй едва не снес Василию голову, хотя тут же поплатился за это жизнью. Клим еще раз продемонстрировал высокое мастерство — лежа на земле, он ловко метнул свое тяжелое боевое копье. Всадник упал, пронзенный насквозь.

Третий, оставшись наедине с Медведевым, повернул своего коня назад.

Василий осмотрелся и увидел, что горят еще два новых дома. Но он увидел и еще нечто совершенно неожиданное.

Со стороны Медынской дороги на поляну меж домами выехали четверо новых всадников...

Они не походили ни на людей Вельского, ни на защитников Березок.

Один, впереди, в сером платье необычного покроя, напоминающем рясу, с большим крестом на груди выглядел и вовсе чудно: кроме бороды и усов у него были длинные черные волосы, космами ниспадающие на плечи и грудь, а у седла коня топорщилась большая продолговатая, плетеная из тонких прутьев клетка с голубями.

Трое остальных напоминали мастеровых: один, почти мальчик, двое других - рослые мужики, похожие как близнецы: но у всех троих стрижка в скобку и волосы перетянуты вокруг головы бечевкой.

Они изумленно глядели на то, что происходило перед ними.

Всадник в сером одеянии опомнился первым. Он ловко спрыгнул с коня и решительным шагом направился прямо к пятерым поджигателям.

— А это еще кто? — спросил Медведев, бросая Климу повод пойманной на ходу лошади, только что потерявшей всадника.

— Первый раз вижу! Но, похоже, он за нас, и ему придется туго, если мы не подоспеем...

Однако странный незнакомец, несмотря на свой вовсе не воинственный вид, чувствовал себя спокойно и уверенно.

Приблизившись, он горячо начал говорить что-то поджигателям, указывая то на небо, то на крест на своей груди. Те на секунду оторопели, но быстро пришли в себя. Трое продолжиали прерванное дело, а двое угрожающе двинулись к новоприбывшему с обнаженными саблями и явно не дружескими намерениями. Они попытались оба одновременно напасть на проповедующего, занеся над головой сабли, но не успели даже понять, что произошло, как оказались на земле, брошенные туда легким, почти неуловимым движением рук незнакомца, который даже на шаг не сдвинулся с места. Такая же участь постигла и трех следующих, которые, увидев, что случилось с их товарищами, выхватили сверкнувшие на солнце ножи и яростно бросились на незнакомца в сером.

Их ожидало столь же неожиданное поражение. Незнакомец, проявив полное хладнокровие, молниеносными движениями перебросил нападающих через себя, сам нс получив ни единой царапины.

— Вот это молодец! — восхищенно воскликнул Медведев. - Держись, приятель!

Они с Климом были уже рядом, и вступили в бой с едва успевшими подняться на ноги поджигателями.

Незнакомец, даже не поинтересовался исходом этого боя — он тут же бросился в горящий дом, откуда доносились стоны раненых. Двое мужиков и мальчик, прибывшие с ним, увидев, что Медведев и Клим расправляются с оставшимися поджигателями, решились подъехать ближе и спешиться.

Медведев выбил из рук своего противника саблю, и тот упал на землю.

Клим, легко разделавшись с двумя врагами, поспешил на помощь незнакомцу, вытаскивающему раненых из горящего дома.

Медведев спрыгнул на землю и занес меч над поверженным врагом.

— Пощади! — крикнул тот, закрыв лицо руками.

— Нет! — твердо сказал Медведев. — Там были раненые! — и безжалостно пригвоздив поджигателя к земле, перекрестился.

Незнакомец со своими людьми и Климом оттаскивали раненых подальше, опасаясь, как бы не рухнули горящие балки дома.

Василий, оглянулся в поисках еще одного поджигателя. Их было восемь — он хорошо это помнил. Двоих они с Климом убили на поляне, троих здесь, двое спаслись бегством, — где же восьмой?

И тут Медведев увидел.

Оставшись один, восьмой не бежал — нет! Он продолжал свое дело. Соседний дом тоже горел, а сбоку на небольшом холмике появился человек, с усилием кативший перед собой тяжелую бочку. Он поднялся на вершину холмика и столкнул бочку под уклон. Медленно набирая скорость и покачиваясь из стороны в сторону, бочка катилась прямо к горящему дому. Поджигатель выпрямился и с торжеством поглядел на Медведева.

Василий сразу узнал его.

Бочка, которую столкнул под уклон Степан Ярый, стремительно приближалась к объятому пламенем крыльцу, и Василий сразу понял, что было в бочке.

— Ложись! — крикнул он.

В эту минуту незнакомец и Клим поднимали очередного раненого. Бочка с порохом исчезла в пламени. Сильный взрыв разнес дом вдребезги, а взрывная волна ударила в соседний.

Дом медленно, тяжело рухнул, и огромная горящая свая упала прямо на спину Клима Неверова.

С пригорка, исчезнувшего в облаке дыма, раздался веселый, раскатистый смех Степана. Потом заржала лошадь, и Василий услышал:

— Прощай, Медведев! Еще увидимся!

Василий с помощью незнакомца, обжигая руки, вытащил Клима Неверова из-под горящего бревна и бросился к Малышу. Но, подумав, что уставший Малыш не годится для погони, он вскочил на лошадь одного из убитых. Привязанная к березе, она ржала и металась, напуганная дождем искр, которые нес на нее с пожарища ветер.

Медведев промчался сквозь облако дыма и увидел силуэт всадника, мелькнувший далеко впереди, на берегу Угры. Одновременно краем глаза он заметил, как из рощи мчатся его друзья, привлеченные грохотом взрыва.

Степан избрал путь, где наверняка не могло быть засады — тропинку вдоль берега. Он намного опередил Медведева, и хоть лавировать между деревьями было трудно и всадники каждую минуту рисковали быть выбитыми из седла какой-нибудь низко нависшей веткой или конь, споткнувшись о корень, мог сломать себе ногу — оба двигались быстро. Медведев то терял из виду, то вновь находил мелькавшую впереди белую сорочку Степана. Изнемогая от жары и усталости, Василий тоже сбросил на ходу свой кафтан и упорно продолжал преследование. Степан направлялся к монастырю и, отъехав на версту от Березок, стал выбираться на дорогy. Медведев двинулся наперерез лесом и, совершая чудеса верховой езды, сильно сократил расстояние.

Теперь оба неслись по хорошей дороге, и не больше сотни шагов разделяло их. Медведев оглянулся. Его догоняли Картымазов, Филипп и Сафат.

Лошадь Степана была лучше — Медведев отставал. Теперь он жалел, что под ним не Малыш, жалел еще и потому, что у седла Малыша остались лук и аркан.

До монастыря оставалось еще с полверсты, когда Медведев услышал хорошо знакомый ему шум боя, только здесь еще раздавался грохот пищальных выстрелов и глухой колокольный звон.

Наконец впереди показался тот холм, с которого два месяца назад Медведев впервые любовался видом на Преображенский монастырь.

Степан влетел на этот холм, обернулся и, насмешливо сделав унизительный жест рукой, скрылся внизу. Медведев выругался и, нещадно избивая своего коня плетью, тоже влетел на холм.

Внизу был ров с мостиком через ручей, потом опять крутой подъем вверх, а там стоял весь окутанный дымом осажденный монастырь. Где-то с противоположной, восточной стороны горела ограда, но основной бой кипел здесь, у ворот.

Толпа осаждающих, действуя дубовым тараном, пыталась пробить ворота. Засевшие во рву вдоль стены люди все время порывались встать, чтобы ринуться в атаку и прорваться в монастырь сквозь пробитую брешь, но из пробоины градом летели стрелы, не давая осаждающим возможности подняться с земли. Дым, огонь, глухие удары тарана, грохот выстрелов, истошные вопли, неистовый звон в колокола и на фоне всего этого время от времени резкие выкрики, ругательства и богохульства, в которых осажденные братья изощрялись с не меньшим успехом, чем их враги...

Вся эта картина в одно мгновенье предстала перед Медведевым во всей красочной полноте зрелища и звуков, но у него не было времени рассмотреть детали. Он не мог удержаться от ликующего возгласа, увидев, как лошадь Степана, который на всем скаку хотел переехать мостик, вдруг поскользнулась на мокрых бревнах и упала, а сам Степан, перелетев через ее голову и ударившись о непрочные перила из тонких березовых стволов, с силой проломив их, свалился в ручей.

Василий ринулся вниз, но Степан, прихрамывая, уже бежал по крутому склону вверх, весь мокрый и грязный, но невредимый.

— Мокей! Мокей! — кричал он, надрываясь.

Из-за куста на склоне вынырнула щуплая фигура. Мокей был в изодранной грязной одежде, его растерянное, обезумевшее лицо говорило, что слуге князя Семена, привыкшему исполнять более тонкие поручения, еще никогда не приходилось бывать в подобной переделке.

— Мокей! — орал Степан. — Давай быстро пару десятков людей! Я привел сюда Медведева и остальных!

— Пошел ты к черту со своим Медведевым! — истошно закричал Мокей. — Пахом тяжело ранен, некому командовать, нас тут всех перебьют, как свиней! А я-то, дурак, боялся горвальских боброловов... нашел куда прятаться! Ну и монахи тут — Господи, помоги и помилуй нас всех!

— Трусливый ублюдок! — рявкнул Степан и наотмашь ударил Мокея по грязному заплаканному лицу.

Взобравшись на холм, Степан выпрямился во весь рост, не обращая ни малейшего внимания на свистящие вокруг стрелы и пищальные ядра.

— Ребята! Десять человек ко мне!

Но никто не отозвался на его зов.

— Трусы! — вопил Степан, в ярости поворачиваясь во все стороны. — Трусы! Оторвите от земли свои паршивые морды! Смотрите, вот я стою во весь рост и не боюсь!

Картымазов, Филипп и Сафат спускались в ров.

— Ушел? — спросил Филипп.

Медведев молча кивнул в сторону холма.

— Ишь какой шайтан! — сказал Сафат, вынимая лук. — И пищаль его не берет... Стоит, стоит — и ничего.

— Смелый! — сквозь зубы сказал Медведев.

Степан повернулся к ним и исчез в облаке дыма от очередного пищального залпа.

— Ай, нехорошо! Только прицелился! — с досадой воскликнул Сафат, опуская лук. — Скажи, Василий, разве король Казимир сел на конь воевать Ивана?

— Нет, Сафат, — улыбнулся Медведев, — у нас с Литвой прочный мир. А это — так, пустяки... На всяком рубеже бывает. Любимое княжеское развлечение. А поскольку монахи Преображенского монастыря тоже все больше из бояр да князей — им только того и подавай. Небось соскучились. Глядите — сейчас людям Вельского придет полный конец! Поднимемся обратно на холм, я хочу поглядеть, как доблестные братья завершат это дело.

Как раз в ту минуту, когда Медведев и его друзья заняли удобную наблюдательную позицию, раздался хрустящий треск, и громкий вопль торжества вырвался из глоток осаждающих. Им удалось выбить из петель тяжелые ворота. Ворота рухнули внутрь, но со двора монастыря прозвучал не менее торжествующий и, пожалуй, более воинственный вопль монахов. В глубине двора, прямо напротив ворот был установлен внушительный ряд пищалей. Оглушительный залп произвел страшное опустошение среди штурмующих ворота. Монахи бросились в атаку. Возможно, сражение на этом бы еще не кончилось, но среди осаждающих появился Степан на белом коне и отдал какой-то приказ. Его люди поспешно стали группироваться и быстро отходить к востоку вдоль Угры в сторону Верховских княжеств.

Медведев взглянул на реку и понял, что послужило причиной поспешного отступления. К берегу причаливали пять больших лодок, нагруженных людьми.

Монахи не стали преследовать своих противников, они лишь свистели и улюлюкали им вслед, размахивая оружием, а тревожный звон колоколов сменился радостным и победным.

— Да ведь это Леваш! — крикнул Филипп, указывая на толстяка в широких красных шароварах и расстегнутой рубахе, под которой чернела мощная волосатая грудь.

— Филипп! — зычным голосом проревел Леваш и, подав своим людям знак возвращаться к лодкам, стал взбираться на холм, придерживая огромную саблю, ножны которой ослепительно сверкали на солнце золотой инкрустацией.

— Что за гнусная привычка воевать днем да еще в такую жару! — воскликнул он, приближаясь и вытирая пот со лба. — Я, кажется, малость опоздал?! Эх, черт побери, а мне так хотелось оказать услугу сестрам-монашенкам — среди них попадаются очаровательные нежные голубки... Тьфу, черт, — с досадой воскликнул он, глядя на улюлюкающих монахов, — опять забыл, что это мужской монастырь! Мне почему-то все время казалось, что это обитель кающихся грешниц! Экая досада! Но, знаете, я, конечно, прежде всего отправился в Березки, а там, оказывается, все уже кончено, и мне сообщили радостную весть о том, что ты и твои друзья вернулись невредимыми! Ну, здорово, Филиппушка!

Леваш с Филиппом обнялись, и Медведев явственно услышал, как треснули по швам кафтаны обоих.

Филипп представил Леваша своим друзьям, все произнесли положенные при этом слова, Леваш горячо обнял каждого и, подкрепляя свою радость восторженными возгласами, заявил:

— Мне кажется, что я вас всех знаю уже сто лет! Я ведь только поселился — сразу стал почти московитом! Нанес визит Василисе Петровне — очаровательная женщина! — Леваш подмигнул Картымазову. — Да! Вы ведь еще не знаете! Мы тут новый паром пустили напротив Картымазовки... Чтоб удобнее было в гости ездить и чтоб монахи не подглядывали. — Он хохотнул. — Но это неважно! Я чертовски рад, что вы вернулись с победой! Скажите по секрету, вам не удалось ненароком прикончить где-нибудь того самого Кожуха?

— Нет, Леваш, — ответил Филипп, — мы его видели только один раз, но тогда нам было не до этого!..

— Какая жалость! — огорчился Леваш. — А я так на это рассчитывал. — Он скорбно покачал головой.

— А почему это ты так возненавидел Кожуха?

— Э-э-э! Сейчас расскажу — посмеетесь от души! Помните, Кожух оставил мне свою жену с двумя детьми? Так вот — ночь я продержал ее в погребе, а утром обнаружил, что она вполне привлекательная женщина... Я подумал, что Кожух, вероятно, не скоро вернется и... Одним словом, я пожалел бедняжку... И знаете, что из этого вышло?! Никогда не догадаетесь! Теперь она распоряжается в доме как хозяйка! Но я не могу на нее сердиться! Нет... Она так обо мне заботится, так за мной присматривает... Да что там — минуты без меня провести не может... А как она, бедняжка, рыдала два часа назад, когда я сюда ехал! Я хохочу до упаду, а она ревет так, что от Синего Лога до Угры течет ручей слез! Видали?! Нет-нет, она очень неплохая женщина, и я считаю, что это самая большая ценность, которая досталась мне на Угре! Вот почему я теперь так тревожусь о судьбе Кожуха...

Леваш расхохотался и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Черт меня побери, старого болтуна! Вы ведь еще с дороги дома небыли, а я вас тут заговариваю! Все! Ухожу! Но на днях жду вас в гости! Непременно! Вот тогда поговорим вволю!

Леваш снова горячо обнял всех по очереди, и через минуту его огненные шаровары замелькали у лодок на берегу.

Здесь же, у монастыря, Медведев, Бартенев и Картымазов простились с Сафатом. Он торопился в Москву отыскивать Нордуалета и Айдара.

Никакие уговоры остаться хоть на день не помогли.

— Аллах велик! — сказал он. — Еще встретимся. Спасибо ему — вас послал. Спасибо вам — Сафат из неволи вышел! Не зря дни считал — потом Аллаху отдал — и все живой остались! Ай, хорошо! Молодец, Сафат! Где бы ни был — всегда будет знать: Медведев — друг, Картымазов — друг, Бартенев — друг. А всем вам Сафат — тоже друг.

— Сафат, — попросил Картымазов, — позволь мне оставить у себя лезвие, что ты выточил в темнице князя.

— Конечно, бери! Только пусть этот нож — против врагов будет! А как тогда — не надо! Настасье — поклон русский — низко-низко, и пусть Филиппу много-много сыновей родит! А ты, Василий, башка береги! Хороший башка. Жалко терять.

Другой такой не найдешь!

И, весело подмигнув, Сафат-мурза поскакал, не оборачиваясь, по Медынской дороге.

...Когда Медведев, простившись с Филиппом и Федором Лукичом, появился в своем имении, жизнь в Березках кипела вовсю...

Какие-то незнакомые люди тушили остатки обгоревших развалин, какие-то незнакомые женщины деловито таскали в широких бадьях воду, какие-то дети подбирали оружие и стрелы, разбросанные повсюду...

Медведев, никем не замеченный, прислонившись к срубу одного из недостроенных домов, наблюдал эту шумную, подвижную, энергичную толпу и лишь изредка видел в ней одно-два знакомых лица.

В большинстве здесь были мужики Бартенева и Картымазова, которые остались помочь жителям Березок привести в порядок разгромленное поселение, но были и какие-то вовсе незнакомые люди, которых Василий видел впервые, а главное, они — эти незнакомые люди — чувствовали себя здесь как дома...

И вдруг Медведев испытал горькое ревнивое чувство...

Все окружающие прекрасно знали, где что лежит, куда что класть и кого где искать, а он, дворянин великого князя Василий Медведев, владелец и господин Березок, ничего этого не знал... Он внезапно почувствовал себя чужим, одиноким и, в сущности, совершенно ненужным в этой бурной кипучей жизни вокруг, которая великолепно обходится без него...

Василий Медведев глубоко вздохнул и стал оглядываться в поисках кого-нибудь из своих людей.

— Не меня ли ты ищешь? — раздался рядом незнакомый приятный голос.

Молодой человек — незнакомец в серой одежде, выпачканной кровью и сажей, держал в руке клетку с голубями.

— Честно говоря — нет, — грустно улыбнулся Медведев. — Я ищу хоть одно лицо из тех, что я видал здесь, когда покидал это место. Но тебя я тоже хотел найти, чтобы с поклоном поблагодарить и узнать, кто пришел мне на помощь в трудную минуту.

— Господь Бог, — ответил незнакомец и протянул Медведеву бумагу с печатью

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Аминь!

Дворянину Василию Медведеву,

имение Березки на Угре.

Выполняя обещание, после долгих поисков наймы и посылаем человека, который, думается, придется тебе по душе. Отец Мефодий поставлен настоятелем храме во имя Пресвятой Троицы, что воздвигнется на твоей земле. С Отцом Мефодием отправлены нами антиминс, чтобы можно было служить Божественную литургию, а также добрые мастера — иконописец и двое зодчих для постройки храма.

Да благословит тебя Господь!

Приложил к сей грамоте свою печать Иосиф, игумен Волоцкий.

Медведев посмотрел на молодое, еще безбородое лицо священника и, чуть помедлив, сказал:

— Очень рад... отец Мефодий! Я впервые видел столь высокое искусство рукопашного боя. Где ты учился ему?

Священник слегка смутился и скромно ответил:

— Многое можно постичь, совершая паломничество к святым местам.

— Я восхищен — ты блестяще справился без оружия с пятью вооруженными людьми!

Отец Мефодий выдержал дерзкий взгляд Медведева со смирением, полным достоинства:

— Все в руках Господних, — сказал он.

Медведев сразу вспомнил, как он впервые услышал когда-то эти слова на этом же месте.

В мире нет ничего случайного...

Глава третья. Крест Ефима.

Вечер стоял летний, теплый, и Медведев собрал всех своих людей на большой поляне между развалинами дома и березовой рощей. Пришли все, даже тяжело раненных принесли на носилках, очень уж хотели они услышать, что расскажет хозяин, вернувшийся из долгого странствия, в которое превратилась маленькая ночная вылазка за дочерью Картымазова. То, что поход завершился успешно и Настенька спасена, все уже знали, знали и о гибели на чужбине Акима и Егора, любимых слуг, почти друзей своих хозяев.

Все, кроме Епифания, были перевязаны кровавыми тряпками. Клим Неверов лежал на животе, превозмогая страшную боль от ожогов, а Надежда постоянно меняла травы на его обгоревшей спине. Ивашко, их сын, тоже лежал рядом — у него была пробита стрелой нога, а Гаврилко с перевязанным глазом заботливо помогал матери ухаживать за отцом и братом.

Василий оглядел собравшихся.

Епифаний со своим семейством, Гридя, Яков, Федор с семьей, трое Неверовых, но нет никого из Селивановых. Неужели все погибли? А вот целая группа совершенно незнакомых людей... тринадцать, нет, даже четырнадцать человек, считая маленького ребенка, которого держит на коленях молодая красивая женщина... Вон мастера, которых прислал Иосиф, и позади всех скромно в тени устроился наш боевой батюшка.

Увидев его, Медведев начал так:

— Прежде всего я хочу обрадовать вас известием, что отныне у нас в Березках есть свой духовный пастырь — его зовут отец Мефодий.

Мефодий приподнялся и смиренно показался народу. Все с любопытством разглядывали его, и по комнате пронесся легкий ропот, в котором выделился негромкий вздох Епифания:

— Ох, грехи наши тяжкие... Слава тебе, Господи! Без попа что за жизнь!

— Хочу к этому добавить, — продолжал Медведев, — что мы многим обязаны отцу Мефодию. Если бы он вовремя не вмешался с саблей в руке, думаю, что в Березках не осталось бы ни одного дома из тех, что вы тут без меня построили.

— Как это?! — изумился Яков.

— А вот так! Тот самый Филин, или, точнее, Степан Ярый, которого я велел вам стеречь как зеницу ока и которого вы выпустили, чуть не погубил меня и моих друзей в Литве. Более того, опередив нас, он успел вернуться сюда и поджег со своими людьми уже три избы, пока вы орали в роще «Ура!», забыв о том, что дома ваши остались без присмотра. Поэтому отцу Мефодию пришлось поработать саблей вместо вас.

На этот раз все обернулись к священнику с удивлением, послышались возгласы одобрения и восхищения.

— Отец Мефодий! — позвал Василий. — Садись сюда, рядом со мной. Теперь, я думаю, мы сообща будем...

— Нет, нет, — смиренно улыбаясь, перебил его Мефодий и сделал протестующий жест, — я останусь со всеми... Я не силен в светских делах и потому не собираюсь в них вмешиваться... А если тебе потребуется мой скромный совет, я могу дать его и отсюда...

Это заявление всем понравилось, а Медведев сразу понял, что Мефодий — совсем не глупый человек и вскоре, вероятно, завоюет уважение обитателей Березок.

— Тогда приступим к делу. Я хочу услышать, как выполнены наказы, которые я дал перед отъездом.

— Все сделано, как ты хотел, Василий Иваныч, — встал, опираясь на палку, раненный в ноги Гридя. — Деньги я повез в Боровск, но отца Иосифа там не застал, потому как недавно помер игумен боровский Пафнутий, и отец Иосиф сразу же в

Волоколамск поехал. Ну, а раз ты сказал, что нужно именно Иосифу все отдать, то и я туда отправился. Ух и монастырь там строится — целый город! — восхищенно вырвалось у Гриди, но он тут же смутился и, откашлявшись, продолжал: — Ну вот, значит, отец Иосиф меня встретил хорошо, сказал: «Все сделаю». Деньги взял, расписку дал. Вот она. Так что с этим все в порядке. Ну, чего еще... — Он наморщил лоб. — Дома построили, где ты указывал. Все шесть для нас и даже начали еще три для новых людей... Хотели было тебе строить, да ты ведь не велел до твоего возвращения, и не посмели. Да вот еще огородик некий посадили, овощ какой-то зреет, ну и все такое... Хлеб вроде удался... Да, еще вот — паром пустили, ну там, возле брода, — сообща с людьми из Бартеневки и Картымазовки, чтоб, значит, если надо, на ту сторону спокойно переезжать без ведома этих, монастырских... Леваш Копыто с той стороны помогал, да мы с ним были поосторожнее — кто его знает, что он за человек, — все же Литве служит... Время у нас тут быстро прошло — а я так почти полтора месяца ездил: пока до Волоколамска да обратно... Ну вот, людишки у нас новые появились. Ты уж не серчай, что без тебя приняли, но очень они просились, а мы им так и сказали: пока поживите — хозяин приедет, тогда и решит про то, как вам дальше быть. — Гридя замолчал и огляделся.

— Хозяин! — встал один из незнакомых людей с горестным лицом и заговорил, волнуясь: — Дозволь сказать про нас, новых, что на твою землю пришли, пока тебя не было?!

— Говори!

— Нас тут — четыре семьи, всего четырнадцать душ. Еще вчера было шестнадцать, да двое сегодня полегли — два Ивана — мой сын и вот — Никиты.

Он перекрестился, вздохнул и продолжал:

— Дозволь показать, Василий Иваныч: вот сидят Борис Кнут и его брат Афанасий. У Бориса — женка Авдотья и дитя малое — двух лет... Они, как и я, с семьями пришли из-под Одоевска. Там нас пожгли князья Оболенские, многих побили, многих с собой увели, а мы спрятались и ушли из тех мест... Хотели на Медынь идти, да тут встретили Никиту Ефремова с сыновьями — те как раз из-под Медыни шли; говорят, у них все окрестные села князь Одоевский повоевал... Ну, мы и решили, что куда ни пойди — везде одно и то ж… Вот и задержались здесь. Я сам Арсений — фамилия моя Копна, у меня женка Дарья, а детей Бог дал трое: Павел — женатый уже и его баба тоже тут — Фекла, другого сына, Ивана, царство ему небесное, нынче утром прибрал к себе Господь. А третий — вот — Юрий, воевал сегодня хорошо, ранен слегка. А это — Никита Ефремов, что из Медыни пришел, со старухой своей Зинаидой. Иван — сын его, тоже сегодня полег тут, на этой земле, а второй, правда, живой остался — Кузьма, только в голову раненный... А вот Максимка Зыков — он с литовской стороны прибежал, от Сапеги, потому как хотел его управляющий в войско отправить, а жену молодую Федосью себе взять; вот оба они и утекли, да здесь и остались. Максим сегодня хорошо дрался — троих один зарубил... Так ты бы нас, хозяин, оставил у себя всех. Мы уж тут прижились маленько, да и кровь свою пролили за эту землю... Так что позволь, будем тебе служить верой и правдой, как водится...

Он замолчал.

Медведев, оглядев лица новичков, увидел, с каким нетерпением и надеждой ждут его ответа...

— Ну, что ж! Я рад вам. Люди мне нужны, да только, глядите, боюсь, драться придется часто. Так что, если вам это не по душе, двигайтесь дальше — к Москве...

— Мы уж думали, — отвечал Арсений, — все равно всюду драться придется... А тут люди твои нам рассказывали, что ты государь справедливый, хоть и строгий, и наказы твои все поведали, что ты им дал, — чтоб, значит, языком не болтать и все такое... Мы на все согласны, будем исполнять... Так ты бы уж нас не гнал...

— Хорошо! — решительно сказал Медведев. — Отныне вы мои люди.

— На том и спасибо тебе, хозяин! — до земли поклонились Арсений и все новички. — Мы уж для тебя постараемся...

— Мы вам все приготовим, чтоб как надо было, — сказал Епифаний, — и утром крест целовать станете Василию Ивановичу на верную службу, тем более батюшка Мефодий у нас теперь есть. Правильно я рассудил?

— Правильно, — хором поддержали старожилы Березок.

Медведев секунду колебался.

А что, собственно... Я же сам крест целовал великому князю...

Он взглянул на Мефодия, и тот едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал Медведев, — утром так утром. Ну, а теперь, Клим, рассказывай, как тут без меня по военной части дела шли. И, прежде всего, как вы пленника не уберегли? Я ведь сказал — под страхом смерти беречь. Кто виноват и как это случилось?

Клим свесил голову и тяжело вздохнул.

— Тут мы перед тобой все кругом виноваты, хозяин, да отвечать за это надо мне, потому как того, кто больше всех виноват, уже нет...

— Как это «нет»?

— Позволь, Василий Иванович, я тебе наедине обо всем доложу... Дело очень темное и странное...

— Ну, хорошо. Тогда расскажи о сегодняшних потерях.

— Нас было девятнадцать мужиков, да Анна Алексеевна привезла с собой двадцать пять...

— Эх, Василий Иваныч! — внезапно воскликнул Епифаний. — Такой девицы я сроду не видал! Конем правит как молодец добрый, из лука стреляет без промаха, а красавица-то какая — Господи Боже мой!..

Медведев вдруг почувствовал, что краснеет.

— Я просил рассказать о потерях! — резко остановил он Епифапия.

— Виноват, виноват, не вели казнить, вели миловать, — закрыл руками рот Епифаний и сел.

— Так вот я и говорю, — продолжал Клим, кряхтя от боли. — Наших убито двое, оба из новичков, уже говорили тебе — два Ивана. Тяжело раненных пятеро, остальные средние и легкие раны имеют... Людей Картымазова полегло трое, да из бартеневских четверо... Оно и понятно — им-то реже драться приходилось, а нам — вон, — Клим многозначительно кивнул в сторону леса, — частенько...

— Потери противника?

— Подобрали мы двадцать восемь убитых.

— А вот интересно, Епифаний, — ядовито спросил Медведев. — Как ты ухитрился не получить ни одной царапины, когда все вокруг сидят перевязанные?

Епифаний повел плечами и смущенно улыбнулся:

— Так ведь я что же, Василий Иваныч, я так рассудил: к чему мне раны-то зря получать? Чем я здоровее, тем врагам хуже! Верно? Я и решил, что тут главное дело не в атаку бегать и саблей махать, главное, рассудил я, — неприятеля бить. Да так бить, чтоб он тебя не побил... Как они набежали, я на своей вышке в гнезде сидел, как завсегда — в наблюдателях, а тут ко мне еще Федор залез. А камней мы давно уже на всякий случай там заготовили — сверху-то все видать. Я зря не высовывался, как кого из неприятеля оттеснят к вышке — я его сверху — бац! А не попал — так Федор уже наготове. Мы с ним вдвоем человек пять уложили, но Федор, правда, под стрелу подставился, а я нет — Бог миловал... Вот так, Василий Иваныч, я без ран и остался... Я человек рассудительный — думаю, чего кровь-то проливать... Небось своя — не чужая, еще пригодится...

Рассказ Епифания вызвал веселый шумок, и Медведев, дождавшись тишины, сказал:

— Ну вот, люди мои, настал печальный день, когда и у нас похороны... Огородите на высоком берегу Угры среди березок красивое место. Это будет наше кладбище, и когда-нибудь, быть может, и я на нем лягу... А первыми будут молодые люди, пришедшие к нам с надеждой на лучшую жизнь и павшие сегодня за эту надежду. Мы похороним их с почестями, каких заслужили они, защищая от врагов нашу землю... Позаботься, отец Мефодий, чтобы все было как следует...

Мефодий кивнул и сказал с той неуловимой интонацией смирения и твердости, которую Медведев уже приметил в нем:

— Люди, которые нападали, были врагами, и я сам убил троих, защищая эти дома. Но их тоже следует похоронить по христианскому обряду... Господь рассудит их души...

— Это верно, отец Мефодий, - сказал Медведев - Но для этих людей у нас отведено особое кладбище, на котором уже есть несколько могил. Места на этом кладбище много. И это все на сегодня. Спасибо за службу. С завтрашнего дня начнем приводить в порядок хозяйство - а сейчас спать.

Но никто не двинулся с места.

— Э не-е-ет... - сказал Федор. - Мы тебя, Василий Иваныч, так не отпустим, пока не расскажешь, как у вас там все было, когда Настасью Федоровну освобождали...

— Да чего рассказывать? Догнали, отняли и привезли. Вот и все!

Но не выдержал Василий Медведев. Начал рассказывать. С подробностями. А когда, заканчивая, передал им привет от Антипа, было давно за полночь.

Когда все разошлись, Василий велел перенести Клима Неверова в свой полуразрушенный дом, уложить на огромную старую, ту самую полуобгоревшую кровать и после того, как Надежда еще раз приложила к его ожогам травяной бальзам и ушла, потребовал:

— Ну, а теперь рассказывай все, как было, не укрывая ни одной мелочи!

Клим тяжело вздохнул:

— Очень все удивительно вышло. Давай, Василий Иванович, я расскажу все, что знаю, а ты сам рассудишь, кто в чем виноват. — Он помолчал немного и начал: — После вашего отъезда этот, как ты называешь, Степан сутки без памяти лежал. Помнишь, Филипп Андреевич-то ударили его слегка, а ручкой их Бог не обидел... Только дня через три после того стал он вставать, и тогда мы его в сарай, ну, в баньку бывшую, поместили, под замком держали, да еще кто-нибудь непременно караул круглосуточно при нем нес. Все в полном порядке. Он еще слабый был, вел себя смирно, бежать не пробовал, даже интересовался, нельзя ли к нам перейти. Ну, мы, понятно, с ним были осторожно... не доверяли... А тут, примерно через неделю, как ты уехал, прибился к нам нищий, оборванный такой старикашка... Попросился переночевать, ну, мы чего же, конечно, пусть ночует... А в ту ночь караул у сарая Гридя стоять должен был, он как раз вечером в Боровск уехал. Стал я думать, кого назначить, а Ефим Селиванов и говорит: «Давай меня!»… Я согласился. Мы уж к тому времени крайнюю, вон ту, избу заканчивали строить и все туда к вечеру ужинать и спать пошли, потому что гроза ночью собиралась... Тут как раз Ульяна, женка Ефима, помнишь, повариха наша, ужин на редкость вкусный приготовила, питье еще такое из трав сделала — сладкое, всем понравилось, особливо молодым, те по две кружки пили. Ну и пошли они все спать, Ефим отправился Степана караулить, а я с Ивашкой да Гаврилкой, как всегда, в ночной дозор. Ивашко к дубраве пошел, Гаврилко к Картымазовке, а я тут поблизости подходы со стороны реки наблюдаю. И вот тут-то, Василий Иваныч, самое главное-то и началось. Гроза приближается, стало холодней, и тут вдруг ни с того ни с сего морит меня страшный, небывалый сон. Такого со мной никогда не было! Стою, о копье опираюсь и чувствую — засыпаю и все тут! Я из последних сил к Гаврилке — он-то поближе всех был! Бреду, шатаясь как хмельной, за деревья держусь - гляжу. Гаврилка под сосной храпит, как убитый. Я его будить — не просыпается! Не поверишь — копьем родного сына колоть стал — до сих пор раны не зажили! — не проснулся. Я к Ивашке — а у самого все в голове кружится, и земля снизу вверх на меня падает! До Ивашки еще не дошел — и тут гроза началась — гром, молния, дождь как из ведра, а Ивашко весь мокрый спит, прямо на дороге ну мертвым сном. Только тут понял я, что все это неспроста, и сразу к сараю кинулся, а по дороге в дом тот недостроенный ворвался, ору во всю глотку, гром грохочет, — гляжу: все вповалку- спят — ничем не поднять! А у самого сил уже нет никаких - падаю и ползу к сараю. И вот сквозь дождь проливной при свете молний, лежа в луже, вижу: тот седой старикашка нищий да Ефим выводят из сарая Степана — узника нашего! Собрал я последние силы, заревел, как бык, и бросился к ним. Ефим обернулся, увидел меня и кричит Ульяне вроде того: «Ну, видишь! Я же тебе говорил, что ему тройную дозу влить надо было — он же здоровый какой!» А я копье свое уронил где-то по дороге, я ползу по земле как в тумане и ору: «Ефим, ты что же делаешь-то?!» А он подходит ко мне и говорит мне спокойно так «Извини, Клим, я тебя очень уважаю и всех вас и Медведева тоже, не поминайте нас лихом, жаль, что так вышло, но долг перед Богом у нас есть, и мы его исполнять должны!» Сказал он эти странные слова — странные, потому что никогда прежде не слыхал я, чтоб он о Боге вспоминал, и никогда даже не видал, чтобы крестился и ломиком меня по голове легонько так, бережно даже, - бац! Я, падая и сознание теряя, ухватил его за грудь, и это последнее, что помню... Очнулся я только под утро — светло уже совсем было. Голова трещит жутко — валяюсь промокший весь — вон там, возле сарайчика того, что банькой раньше был, ну, где держали мы Степана того, значит, и в стиснутом кулаке вот это у меня. — Клим, лежа на животе, порылся с трудом где-то за пазухой и протянул Медведеву обрывок золотой цепочки с маленьким нательным крестиком. — Ну, спрятал я этот крест и попытался встать. С трудом поднялся на ноги и, шатаясь, пошел... Поверь, Василий Иванович, чего только я ни делал — никого не мог разбудить до самого полудня — хотел уже в Картымазовку за помощью идти, да стыдно было — лучше, думаю, помереть нам всем тут от позора! Только во второй половине дня по одному отходить все стали от той отравы сонной, которой Ульяна всех напоила. Нет, ты только подумай, Василий Иваныч, ну кто ж мог от нее ожидать такого?! Она у Антипа нам два года еду готовила, и все нахвалиться не могли, а тут вдруг на тебе! В общем, когда к вечеру все кое-как пришли в себя, нечего было и думать о поисках беглецов. Но по слабым следам, которые очень трудно найти было после такого дождя, думаем мы все, однако, что не в Литву они пошли. В сторону Москвы пошли они... И это все, что нам известно. Крестик этот я сто раз потом рассматривал — красивый, резной — ну, так что удивительного — Ефим как раз по этой части большой мастер был. Он у Антипа занимался выведением надписей всяких на золоте и драгоценностях и заменой их другими, чтоб никто, значит, краденого распознать не мог. Ну а уж себе, конечно, постарался — красиво отделано. Думаю, наверно, давно уже другой крест себе справил, так что этот нам на память о нем останется. Вот так оно все вышло, Василий Иванович, а теперь суди нас, как посчитаешь нужным, — твое право казнить и миловать.

Медведев вздохнул.

— Конечно, в этом случае вы ничего не могли и не смогли бы сделать. Предвидеть такое со стороны Ефима или Ульяны было невозможно. А вот нищего седого всем нашим людям подробно опиши, и если еще раз кто-нибудь его увидит, пусть немедля попытается задержать. Только имейте в виду, он очень опасен — я уже однажды с ним дело имел, и он от меня ушел. И потом, вообще это вовсе не убогий и вовсе не старец, это — ряженый и к тому же, подозреваю, боец превосходный! Вот только кто он и кому служит — понять не могу... Ну ладно, Клим, выходит, и вправду вины вашей нет...

В комнату заглянула Надежда.

— Пора Климу спину смазывать... Можно прервать ваш разговор на минуту?

— Да мы уже закончили, Надежда, можешь смазывать. Кстати, должен признаться, что гадание твое оказалось верным, однако труднопостижимы — мы его поняли, только когда оно сбылось, а до того Филипп два раза ошибался — очень уж похоже все выглядело.

Надежда улыбнулась.

— Гаданье — это как предупреждение и полезно, лишь когда удается правильно его истолковать. Перед пропажей Селивановых и этого пленника, что в старой бане сидел, я нагадала Климу и сыновьям большую потерю из-за слишком долгого сна в грозу. Но на этот раз они истолковали мое гаданье шутливо, решив, что, должно быть, заснут с утра до самого вечера, выпив браги, в свободное от ночной охраны время, да и потеряют Ульянин ужин, который она обещала в этот день особо вкусно состряпать. Они браги не пили, проснулись вовремя, как раз к ужину, а свое последнее угощенье Ульяна действительно приготовила очень вкусно, особенно всем понравился сладкий компот из облепихи...

После того как Клима унесли, Медведев, оставшись один, в глубокой задумчивости смотрел на ночных мотыльков, вьющихся вокруг лучины.

Кто же такие эти Селивановы? Зачем обманули Антипа насчет гибели детей, которых у них никогда не было? Чтобы попасть к нему в лагерь? Что искали в непроходимых болотах? Надо будет как-нибудь найти время и все там осмотреть...

Как ряженому нищему удалось подбить Селивановых на такое дело? Могли ли они быть знакомы раньше? А может, как раз с нищим они и встречались на болоте еще тогда... С какой целью? И зачем им настолько понадобился Степан, что они рискнули полной переменой жизни ради этого? Действительно ли они направились в сторону Москвы? Степан-то с ними туда точно не поехал он направился прямо в замок Горваль и успел туда вовремя... Что же это все значит?

Медведев повертел в руках обрывок цепочки и при слабом свете лучины внимательно вгляделся в странный и сложный узор, вытисненный на обратной стороне креста Ефима.

Где-то я уже видел подобный рисунок… Да, конечно — на пальце Никифора Любича, королевского бобровника из Горваля, был большой перстень с очень похожей вязью... Что же тут изображено? Как бы инициалы, переплетенные лентой, что ли… «ЕС»... Ну, да — Ефим Селиванов... Какая-то маленькая книга... Раскрытая... Строчки... Пять с одной стороны, пять с другой... Четвертая строчка с левой стороны как бы глубже вырезаем, случайно, или это что-то значит? Очень красивый и какой-то таинственный узор... Действительно хорошим мастером был Ефим... А может, он делал такие вещи на продажу, всякие крестики, перстни, украшения? И Никифор Любич из Горваля где-то купил кольцо его работы? Нет, все это бред кикой-то... Пора спать...

...Обитатели Березок схоронили своих мертвых, и отец Мефодий после заупокойной панихиды, отслуженной прямо на кладбище, произнес над свежими могилами проповедь. В ней, отдав должное мертвым, он призвал не предаваться скорбной печали, а позаботиться о делах насущных и людях живых, ибо покойные, сподобившись принять мученическую кончину за свою родную землю, по милости Господней сподобятся также жизни вечной, и ему видится, как они благословляют оставшихся на земле и просят прожить свою жизнь так, чтобы Господь, призывая их к себе, когда будет на то Его воля, не сомневался относительно того, что место этим душам — в раю, где теперь будут ждать их усопшие ныне братья...

Своей проповедью отец Мефодий произвел огромное впечатление на всех присутствующих, и даже Медведев, хорошо помнящий необыкновенно чарующее красноречие нынешнего игумена Волоцкого Иосифа, был растроган.

Вернувшись с похорон, благочестивый и рассудительный Епифаний в приливе восхищения пожелал уступить отцу Мефодию свой почти не сгоревший дом, заверяя, что со временем они с сыном построят себе новый. Но отец Мефодий, сердечно поблагодарив его, отказался и принял только приглашение пожить в доме Епифания временно... Он заявил, что позволит построить для него дом лишь после того, как у всех остальных обитателей будет своя крыша над головой.

Слух о скромности нового священника немедленно разнесся из уст в уста, и авторитет Мефодия среди его паствы был окончательно утвержден. А людям уважаемым обычно прощают маленькие слабости, поэтому единственная просьба отца Мефодия — помочь ему построить небольшую голубятню — была выполнена тотчас, не вызвав ни одного косого взгляда, ни одной улыбки, которых не избежать бы менее уважаемому человеку.

Отныне обитатели Березок каждое утро и вечер видели своего батюшку подолгу стоящим на лестнице голубятни и вскоре настолько к этому привыкли, что сами часто приносили зерно и хлеб для «поповских божьих птичек». Они долго выслушивали длинные рассказы отца Мефодия о породе, родословных и привычках его любимцев, а в небе над Березками вскоре стали летать целые стаи голубей.

В те дни Медведеву было не до этого, и он ничего не заподозрил.

Глава четвертая. Алексей Бартенев.

Медведев не мог дождаться воскресенья. Он был уверен, что Анница непременно приедет в Картымазовку вместе с Филиппом навестить Настеньку, и тогда...

Но все случилось иначе.

Утром следующего дня прискакал из Бартеневки мальчик и передал Василию, что хозяева ждут его в полдень по важному делу.

Удивленный и немного встревоженный Василий переплыл Уфу на новом пароме и высадился на западном берегу почти на полчаса раньше назначенного времени.

Он медленно ехал в Бартеневку по тропинке, петляющей в зарослях, и вдруг за одним из поворотов увидел Анницу.

Она стояла у мостика через ручей, какая-то необычная, скорбная и печальная.

Увидев ее, Василий остановился, и вспыхнувшая было улыбка угасла, лишь только он увидел ее глаза: они стали похожи на глаза Картымазова в тот первый день, когда он его увидел, в такой, казалось, уже далекий день похищения Настеньки...

Василий, взволнованный предчувствием недобрых вестей, молча спешился и двинулся к девушке. Она пошла ему навстречу, и вдруг они оба, сами того не ожидая, тихо и ласково обнялись, как брат и сестра, которые встретились после долгой разлуки.

Потом Анница мягко отстранилась, и Василию показалось, что она с трудом сдерживает слезы, хотя глаза ее были сухими и только губы чуть заметно подрагивали.

— Что случилось? — с тревогой прошептал Василий, крепко сжав се плечи.

— Горе случилось. Отец... Он... Его...

Анница не смогла договорить.

— Анница! — Василий легонько тряхнул ее плечи и заставил поднять голову. — Анница, ты... Я хочу, чтобы ты знала, что...

Анница быстро подняла руку и прикоснулась к его губам.

— Не сейчас, Вася... Я знаю... Я знаю. Но...

— Хорошо, Анница, я только хотел сказать...

Послышался стук копыт. Анница отпрянула.

Из-за поворота галопом вылетел Картымазов и резко осадил коня.

— Хотя нас приглашали в полдень, но я был уверен, что Вася приедет раньше! Добрый день! — весело крикнул он, лукаво поглядывая на молодых людей, но тут же лицо его стало серьезным. — Что с вами? Что-нибудь стряслось?!

Анница отвязала поводья своего коня и вскочила в седло.

— Поедемте. Филипп все расскажет.

...Они сидели в той самой горнице, где собрались впервые два месяца назад, только на месте князя Андрея сидела Анница. За те несколько дней, пока они не виделись, Филипп сильно изменился. Его небритое лицо осунулось и побледнело, а большие сильные плечи опустились, как будто на них лег невидимый, но непомерно тяжелый груз.

На столе стояла шкатулка. Филипп открыл ее, вынул оттуда большую, примятую по краям бумагу со следами разломанной печати и прерывисто вздохнул.

— Я прочту вам письмо, которое отец оставил дома, с тем чтобы мы вскрыли его первого июня, если сам он к этому сроку не вернется.

Голос у Филиппа стал глухой и бесцветный. Он развернул письмо и начал медленно читать:

— «Филиппу и Аннице. Вскрыть первого июня.

Дети! Сейчас, когда вы читаете это письмо, меня, вероятно, уже нет в живых. Не вздрагивайте и не пугайтесь, прочтя эту строчку, ибо нет в ней ничего страшного или необычного. Люди живут и умирают. Это закон Бога, и каждый из живущих закону этому подчинен. Прежде чем сделать шаг, который заставил меня написать это письмо, я дождался совершеннолетия Анницы. Теперь вы оба взрослые, и я воспитал вас так, чтобы вы умели постоять за себя в трудной земной жизни. Я ничего не сказал о своей поездке, потому что не хотел вас зря тревожить, надеясь, что все кончится благополучно. Но раз вы не получили от меня никаких известий и читаете это письмо, замысел мой не осуществился, и вы должны узнать все.

Давным-давно, когда вас еще не было на свете, а мне было столько лет, сколько сейчас Филиппу, я принял решение, которое теперь стоит мне жизни.

Я присягнул на верность тогдашнему государю, Великому Московскому князю Дмитрию Юрьевичу Шемяке, и целовал крест на том, что буду служить ему верой и правдой. Я был дворянином князя Ивана Андреевича Можайского, который поддерживал Шемяку, и в те времена мы все надеялись, что именно этот государь послужит славе и могуществу земли Русской. Но не прошло и года, как Шемяка пал, а на троне снова воцарился ослепленный им прежний государь Василий Васильевич, именуемый с тех пор Василием Темным. Как и князь

Можайский, я остался верен своей присяге. Мы поддерживали Шемяку до последнего дня и помогли ему скрыться в Новгороде. К тому времени я уже многое понял, и многое представлялось мне в ином свете, чем раньше, но преступить клятву я не мог. Великий князь Василий Темный прочно укрепился на московском престоле, и вскоре после этого Шемяка умер в Новгороде. Говорили, что он был отравлен специально посланными людьми великого князя, но я не знаю, правда ли это. Смерть Шемяки освободила меня от прежней присяги, и я сказал князю Можайскому, что хочу служить законному Московскому государю. Князь Иван не удерживал меня, хотя я видел, что ему было грустно расставаться со мной, ведь он все еще не хотел смириться, а впрочем, — не знаю, быть может, он просто боялся государева гнева. Но когда я приехал в Москву и открыто явился ко двору, меня схватили как изменника и бросили в темницу. Через месяц обо мне вспомнили и предложили свободу при условии, если я назову место, где скрываются князь Можайский и сын Шемяки Иван. Я отказался, и меня снова отправили в подземелье. Тогда я с горечью понял, что честным и благородным путем мне никогда не заслужить прощения нового государя. Спустя три месяца я бежал. Меня преследовали, но я успел предупредить Можайского и Шемяку об опасности. Здесь, на Угре, нас догнали, и я задержал преследователей. Мне повезло, и, раненый, я тоже переплыл Угру и спасся от погони. Можайский не забыл об этой услуге и, когда король давал ему землю, позаботился обо мне. Место, которое теперь называется Бартеневка, принадлежит нам по праву, ибо я участвовал во многих войнах короля и много лет служил ему, не требуя никакой награды, хотя и не присягал на верность. Но всю жизнь на моей душе лежала горькая тяжесть вины перед московской землей, которой я должен был невольно изменить. Недавно я узнал, что московский государь Иван Васильевич простил многих, кого преследовал его отец. Я послал ему грамоту с просьбой принять меня обратно в московское подданство и получил ответ, в котором говорилось, что я должен приехать в Москву сам и, покаявшись в своих прошлых грехах, целовать крест великому князю. Только после этого, глядя на мое чистосердечное раскаяние, великий князь решит, стоит ли позволить мне перейти под его власть. Надо было ехать. Иначе я выглядел бы трусом или изменником. Но меня насторожило, что в ответ на свое письмо я не получил никаких гарантий своей безопасности, и опасаюсь, что, быть может, великий князь не захочет меня простить. Не будет ничего удивительного, если, приехав в Москву, я буду снова заточен в темницу или даже казнен за прошлые грехи. Что делать — государи живут не по тем законам, которых придерживаются простые смертные, и, говорят, лишь один Господь им судья. Вот почему я не стал заранее сообщать вам о своей поездке. В Москве у меня есть старый верный друг Никола Зайцев, о котором я вам много рассказывал. Я прежде всего заеду к нему и расскажу обо всем. Если меня бросят в темницу, но оставят в живых, он сразу сообщит вам об этом. Если же до первого июня вы не получите ни от него, ни от меня самого никаких известий, значит, я не прощен и меня казнили. Иными словами — раз вы читаете это письмо — меня уже нет в живых. Подождите еще месяц и вскройте мое завещание. Поскольку вам придется распечатать его в присутствии священника и других посторонних лиц, я не сообщил там главного. Главное — здесь. Вот вам моя последняя воля, дети: если сама смерть моя не послужит вам правом вернуться под московскую власть, завоюйте это право сами, но сделайте это! Все ваши предки служили московской земле, и вы должны служить ей. Не таите зла на государя, если он приказал лишить меня жизни, — я сам в этом повинен, а моя смерть — всего лишь искупление одной прошлой ошибки, ибо нет таких ошибок, за которые рано или поздно не пришлось бы расплачиваться. Служите верно московскому престолу и никогда ни за что не таите на него обиды. На престоле сидят государи — они смертные люди, а потому могут грешить и ошибаться. Но, как бы вы к ним ни относились, помните, — государи приходят и уходят, а престол остается всегда.

На том прощаюсь с вами, дети мои. Помолитесь за душу вашего отца, который, возможно, изменил государю, не пожелав запятнать свою совесть предательством друзей, но никогда не был изменником родной земли и не раз послужил ей, хотя и находился за ее пределами. Будьте счастливы и не забывайте, что ваш отец всегда и везде с гордостью называл себя — Алексей, Димитров сын, Бартенев, дворянин московский».

После длинной паузы Анница негромко сказала:

— Я прочла это письмо первого июня, когда вас не было. Тотчас послала нашего Григория в Москву. Он не застал Николу Зайцева в живых. Опоздал всего на три дня. Никто в доме Николы не мог сказать, заезжал ли к ним отец наш месяц назад. Григорию удалось добиться встречи с Иваном Юрьевичем Патрикеевым, который, как говорят, первое лицо при государе. Патрикеев уверил его, что Алексей Бартенев не появлялся при дворе государя. Возвращаясь домой, Григорий останавливался в каждом городе, в каждой деревне и всюду расспрашивал об отце, но никто не мог ничего вспомнить. Григорий вернулся вчера... Это значит...

Анница замолчала, а Филипп резко закончил:

— Это значит только одно! Патрикеев солгал! Отец приехал в Москву, и его казнили. Возможно, и Зайцев умер не своей смертью, если слуги государя узнали, что он был дружен с отцом. На всей дороге от нас до Москвы было только одно опасное место — Татий лес. Но Василий встретил отца уже за его пределами. Ошибки быть не может?.. — полувопросительно закончил он, взглянув на Василия.

— Да, я встретил его далеко за Татьим лесом, — тихо ответил Василий. — Когда я приехал в Березки, он давно уже был в Медыни... Ведь я ехал не торопясь, а он гнал во весь опор...

Все молчали.

Василий не выдержал:

— И все же... Мне не верится, чтобы Алексея Дмитриевича казнили по приказу государя. И зачем это могло быть сделано втайне? Ведь можно было объявить, что он наказан за прошлую измену...

— Потому что никто больше не пойдет служить московскому государю, если он объявит народу, как встречает людей, которые приходят к нему по доброй воле... — горько сказал Филипп.

— Видишь ли, Филипп, насколько я знаю, государь проводит сейчас совсем другую политику. Он заинтересован в том, чтобы русские, которые служат Литве, переходили под его власть. Он хочет объединить всю русскую землю вокруг Москвы и сделать это не войной, но миром...

Все посмотрели на Василия с удивлением, которого не могла скрыть даже горечь минуты.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Картымазов.

Василий глубоко вздохнул и понял, что в эту минуту он должен сказать чуточку больше, чем имел право. Он просто почувствовал, что лучшим способом послужить сейчас государю будет именно это...

— Я приехал сюда прямо из Москвы. И в день моего отъезда я провел полчаса в Кремле. Государь сам сказал мне это...

— Вот оно что... — протянул Картымазов.

— Но ведь мы хорошо знаем, что слова государей часто расходятся с их делами! — вспыльчиво бросил Филипп.

— Я тоже об этом слышал, — продолжал Василий, — но, я думаю, это не касается данного случая.

Василий заметил, что в глазах Филиппа мелькнула тень недоверия, и он как будто едва заметно отстранился.

Снова наступила тишина.

— Какое все это имеет значение?.. — грустно произнесла Анница. — Отец умер. Вот и все. Теперь бесполезно говорить, почему так случилось и кто в этом виноват. Нам остается только выполнить его волю. Сегодня утром мы, в присутствии нашего священника и свидетелей, прочли завещание. Отец разделил нашу землю поровну: половину завещал Филиппу, половину — мне. Да только на что нам эта земля, если его уже нет...

— Анница, — Картымазов говорил так, будто обращался к родной дочери, — Алексей долгие годы был моим другом. Уезжая, он навестил меня и сказал только два слова: «Позаботься о детях». Теперь я понимаю, что он имел в виду не только короткий срок своего отсутствия. Я выполню его последнюю просьбу. Прочтите еще раз первые строки письма вашего отца и вдумайтесь в них хорошенько. Он умер, но вам — жить! Поймите это и тогда прочтите последние строки его письма. Он хотел, чтобы вы не таили зла, если...

— Не таили зла?! — Филипп как будто взорвался. — Не таили зла?! Да как же я могу не таить зла? За что его убили? За что?! Ведь он пришел сам, по доброй воле... Он всю жизнь мучился тем, что не может служить Москве... Что же это за государь, если он велит казнить таких людей?! Нет, отец, нет! Я не могу выполнить твоей воли! Я не хочу и не могу служить тому, кто приказал убить тебя!

Глаза Филиппа до краев наполнились слезами, но эти слезы так и остались там — ни одна не выкатилась...

Обеими руками Филипп ударил по столу и опустил голову на крепко сжатые кулаки.

Медведев чуть заметно побледнел.

— Филипп, Анница, послушайте меня. Я обещаю, прежде чем наступит зима, узнать, как умер ваш отец. Я сделаю это не только потому, что служу великому князю и должен защищать его доброе имя, не только потому, что мы друзья, но еще и потому, что узнал вашего отца. И хотя я всего лишь один раз видел его — он запомнился мне на всю жизнь, а сейчас, услышав это письмо, я понял, что это был за человек. Нетрудно служить родине, когда она заботится о тебе, но трудно служить ей, когда она тебя отталкивает...

Медведев порывисто встал и вышел.

...Вечером того же дня Василий навестил Леваша Копыто и узнал от него последние новости о делах князя Федора Вельского. Леваш был в превосходном настроении, и больше всего его радовало не то, что князю удалось избавиться от своего брата-врага, и не то, что дела его идут хорошо, а то, что в руках князя находится Ян Кожух Кроткий и что князь намерен продержать его в подземелье Горвальского замка всю жизнь...

Князь Федор не велел, однако, передавать Медведеву ничего, кроме простого поклона, и пока не изъявлял никакого желания повидаться с ним.

Из этих добрых для Леваша вестей Медведев с тревогой заключил, что, пожалуй, не скоро ему дождаться ответа князя Вельского великому князю Ивану Васильевичу.

Размышляя об этом по дороге домой, Василий немного успокоился, решив, что время еще терпит и что, пока есть возможность, следует заняться другими делами.

До поздней ночи Медведев наедине беседовал с Алешей.

На следующее утро Алеша, снаряженный для дальней дороги, не спеша отправился в сторону Медыни, сообщив родителям, что уезжает по важному делу хозяина и вернется не раньше сентября...

Глава пятая. Благородство князя Ольшанского.

Лето в тот год было холодным и дождливым.

После буйной ранней весны и первых жарких дней июня подули студеные ветры, и только в середине августа вдруг снова начались солнечные дни и теплые ночи.

Князь Иван Юрьевич Ольшанский приближался к замку Горваль. Неделю назад он выехал из родных Ольшан и направился на Копыль и Слуцк, рассчитывая застать дома Олельковича и продолжать путь вместе. Но оказалось, что Олелькович выехал в Горваль день назад, и князь Иван решил, что это даже к лучшему. Честно говоря, ему не очень хотелось путешествовать в компании вечно подвыпившего Михайлушки, который своей пустой болтовней никогда не давал сосредоточиться. А князь Иван любил в пути неторопливо подумать о всякой всячине. Ольшанский знал эту дорогу —в прошлый раз он проехал по ней вместе с Михайлушкой когда Федор сообщил, что место для встреч найдено и он ждет братьев в замке Горваль для обсуждения дальнейших планов. Первый раз они собрались там в середине июня и, посовещавшись, разъехались, с тем чтобы встретиться снова через два месяца и доложить Федору, как идут сообща намеченные приготовления к постепенному захвату власти.

Федор считал необходимым прежде всего собрать и вооружить совместную тысячную армию и заручиться поддержкой крупных магнатов княжества. Ведение переговоров с панами и вельможами он взял на себя. Ольшанский и Олелькович должны были провести незаметную, но тщательную ревизию всех своих земель и доложить Федору, сколько воинов и когда они могут выставить, если понадобится поддержка оружием. Необходимо было держать этих воинов в готовности, но так, чтобы сами они ни о чем пока не подозревали.

Князь Иван, объехав свои земли, был готов к отчету перед Федором уже в начале августа, но, как было условлено, ждал гонца из Горваля. Федор должен был сообщить о времени встречи.

Гонец прискакал только в середине месяца, и Ольшанский сразу отправился в путь, сопровождаемый одним лишь оруженосцем. Иона расхворался, и князь решил не брать его с собой в эту поездку, полагая, что она будет недолгой и через неделю он вернется обратно.

В этот день Ольшанский выехал из Глуска после обеда и к вечеру достиг Березины. Вниз по течению вдоль берега узкая лесная дорога тянулась до самого Горваля, и к заходу солнца князь находился в каких-нибудь двадцати верстах от замка.

Несмотря на жаркую погоду, князь ехал, как обычно, в кольчуге, а следовавший за ним юный оруженосец Ваня изнемогал вместе со своим конем под тяжестью оружия и доспехов хозяина.

Дорога была скверная, на каждом шагу торчали корни, лошади двигались медленно и осторожно.

Когда стало темнеть, Ваня забеспокоился и, нагнав князя, робко сказал:

— Если ваша светлость не очень торопится, может, лучше заночуем, а? Дорога-то вон какая! Чего доброго, конь в темноте ногу сломит... Что тогда?

Князь очнулся от размышлений.

— Что? Какую ногу?

— Я говорю, ваша светлость, заночуем, может?

— А как же! Обязательно, Ванюша. Вот в замок приедем и заночуем, — добродушно сказал князь и снова погрузился в свои думы.

Ваня сердито показал княжеской спине длинный язык и, тихонько чертыхаясь, отстал на несколько шагов.

Вдруг князь остановился и предостерегающе поднял руку.

Далеко в стороне от дороги в лесу послышались крики.

Князь обернулся, многозначительно взглянул на Ваню и, слегка побледнев, коротко приказал:

— Шлем!

Ваня тотчас же подъехал ближе и, выполнив приказ, начал готовить оружие князя. Ольшанский сделал знак рукой и отъехал в густые заросли, откуда можно было наблюдать дорогу.

Ваня последовал за ним.

Князь, не переставая прислушиваться, надел шлем и опустил крестовину, защищающую нос и глаза.

Крики умолкли, и теперь слышался лишь треск веток и тяжелый топот ног.

Князь молча протянул руку, и Ваня подал обнаженный меч.

Треск нарастал, и вдруг из чащи выбежал человек. В сумерках невозможно было как следует разглядеть его лицо, заросшее клочковатой русой бородой. Белая разодранная рубаха трепыхалась на его груди, правая рука сжимала окровавленную саблю, он, тяжело дыша, прыгнул на середину дороги и, озираясь, метнулся сперва в одну, потом в другую сторону, как будто не решаясь выбрать направление. Затем застыл, прислушиваясь к топоту ног в лесу, и принял решение. Он пересек дорогу и нырнул в чащу, направляясь к реке. Вслед за ним из лесу выбежал еще один запыхавшийся человек — стройный гибкий юноша и, не оглядываясь, помчался за первым. Юноша зажимал левой рукой свежую рану на правом плече и был безоружен, если не считать ножа в зубах. Не успели оба беглеца скрыться, как на дорогу высыпал десяток хорошо вооруженных преследователей. Ими командовал невысокий коренастый человек в сером кафтане. Князю на секунду показалось, что он уже где-то видел этого человека, но рассмотреть получше Ольшанский не успел. Человек в сером кафтане сделал несколько быстрых жестов, непонятных князю, но хорошо понятных привыкшим к ним людям, и бросился в ту сторону, где скрылись двое беглецов. Человек пять последовали за ним, один ринулся обратно в лес, откуда они пришли, а четверо остальных, разделившись, побежали в разных направлениях по дороге.

Через минуту вокруг было пусто, только со всех сторон слышались удаляющиеся шаги, треск и шелест веток.

— Шестеро преследуют двоих, один из которых ранен?! — медленно проговорил Ольшанский. — Я не могу этого допустить! За мной!

И, повернув коня, князь напролом сквозь заросли двинулся к реке.

— Ваша светлость! — едва поспевая за ним, умоляюще протестовал Ваня. — Ради Бога, поедемте своей дорогой! Зачем нам вмешиваться в чужие дела?!

— Молчи! — грозно приказал Ольшанский. — И запомни: долг благородного рыцаря — прийти на помощь слабому! Скорей!

Ветки беспощадно хлестали их по лицам и разрывали одежду. Ваня ждал, что вот-вот чей-нибудь конь сломает ногу, но скоро лес поредел, и они выехали на покрытый кустарником пригорок, полого спускающийся к Березине. На полпути к реке мелькали две белые фигурки. Шесть серых догоняли их.

Князь стегнул своего коня и помчался вниз. Проклиная все на свете, но, стараясь не отставать, Ваня скакал следом.

Погоня настигла беглецов на песчаной отмели. Раненый юноша, перехватив нож левой рукой, стал пятиться перед окружающими его неприятелями, но споткнулся и упал на спину. Трое тут же навалились на него, остальные ловили беглеца с саблей.

Тот смело вступил в неравный бой и, пока подоспел Ольшанский, убил одного из нападающих.

— Держись, храбрец! — крикнул ему князь и прежде всего обрушился на тех, которые пытались связать раненого юношу. Ошеломленные неожиданным вмешательством нового лица, они растерялись и, уклоняясь от ударов меча князя, бросились врассыпную.

Лихо размахивая мечом, князь направился на помощь бородачу и отвлек на себя внимание его врагов. Пока они, пешие, уклонялись от ударов всадника, бородач метнулся к раненому товарищу. Князь мельком увидел, как он склонился над юношей, но тут фигура Вани перекрыла эту картину, а когда Ваня проехал, бородач уже поднялся с корточек, оставив юношу неподвижно лежащим на песке, и стремглав помчался к воде. Наперерез ему бежали трое преследователей, и князь снова бросился на выручку.

— Эй, вы! — зычно крикнул он. — Трое на одного?! Ну-ка оставьте в покое этого человека и повернитесь ко мне!

Сознание справедливости своих действий придавало князю уверенности и спокойствия, он чувствовал себя благородным героем из старинных баллад. Трое преследователей вынуждены были отступить и открыли беглецу путь к воде.

— Спасибо, князь! — крикнул бородач и, отбросив саблю, рванулся к реке. Некоторое время он бежал по отмели, разбрызгивая в стороны воду, потом вдруг провалился и быстро поплыл к противоположному берегу. Князь был несколько удивлен поведением этого человека. По его представлениям, они должны были драться рядом до конца и либо победить, либо умереть. И еще князя как-то неприятно покоробил этот возглас благодарности, в котором, казалось, прозвучала какая-то ирония, но Ольшанскому некогда было поразмыслить об этом. Не успел спасенный им незнакомец очутиться в воде, как князь услышал предостерегающий крик Вани, и в тот же миг кто-то прыгнул сзади и вцепился в плечи князя. Ольшанский упал с коня, но из рук противника выскользнул. Вскочив на ноги, он увидел, что двое преследователей норовят броситься в воду, чтобы плыть за беглецом. Князь могучим прыжком преградил им путь. Меч он выронил при падении и теперь действовал голыми руками. Он не слышал, как ему что-то кричали, не видел, как на помощь преследователям прискакали пятеро людей верхом. Он самозабвенно дрался на кулаках, стоя по щиколотку в воде, расшвыривая противников, нанося удары налево и направо, и только удивлялся, почему до сих пор еще жив... Наконец рука его устала, он сделал неверное движение, и тут же на него набросились со всех сторон люди, повиснув на плечах и руках.

— Осторожно! Не раньте его! — услышал он чей-то смутно знакомый голос.

Князь сделал последнее усилие и, рванувшись, на секунду освободился от повисших на нем людей, чтобы увидеть всадника, которому принадлежал этот голос, но тут его ударили сзади под колени, и он рухнул в воду. На него снова навалились, но, падая, он успел увидеть лунную дорожку на реке и в самом конце ее, далеко у того берега, одинокую голову беглеца.

Я выполнил свой долг.

Князь удовлетворенно улыбнулся и снова упрямо отбросил навалившихся на него людей.

Тут его наконец ударили по голове, и тот же знакомый голос деловито сказал:

— Иначе с ним ничего не сделаешь!

В последнюю секунду, перед тем как потерять сознание, Ольшанский вдруг вспомнил.

Да это же Макар, человек Федора!

...Князь Федор Вельский был в ярости.

Юрок еще никогда не видел князя таким.

Свирепо раздувая ноздри и громко звеня шпорами, Федор уже полчаса без устали ходил из угла в угол по бронному залу.

Кто-то приоткрыл дверь и тут же испуганно закрыл ее снова. Юрок вскочил и, пошептавшись с кем-то за дверью, сказал князю:

— Он проснулся.

Федор остановился, хмыкнул и, ни слова не говоря, вышел. Почти бегом поднявшись на второй этаж, он вошел в просторную башенную комнату.

На лавке сидел Михаил Олелькович с опухшим лицом и огромным синяком под глазом. Голова его чуть покачивалась, и он крепко держался за скамью под собой, как будто боялся упасть. На полу валялся ковш, а рядом с лавкой стоял только что открытый бочонок браги. Увидев Федора, Олелькович весь съежился и, подняв руки к лицу, как будто защищаясь от удара, прикоснулся к синяку под глазом. Вздрогнув, он осторожно ощупал болезненное место и удивленно пробормотал:

— Ого! Хто ж це мне так?!

— Я! — резко ответил Федор и сел напротив. — А теперь, Михайлушка, рассказывай все по порядку, не пропуская ни одной мелочи! После того, что ты натворил, наша жизнь висит на волоске, и имей в виду — твоя голова полетит первой!

Олелькович побледнел.

— А что такого я натворил, Феденька? — жалобно спросил он.

— Тебе лучше знать, братец. Вспомни хорошенько!

Лицо Олельковича искривилось.

— А-а-а... Да-да-да... Я, кажется, сказал что-то лишнее...

— Михайлушка, дело обстоит очень серьезно! Напряги свою память и вспомни, что произошло с тех пор, как ты покинул Слуцк?

— Сейчас, Феденька, сейчас... Где-то тут был ковшик...

— Потом, Михайлушка, потом! Хватит того, что я почти сутки ждал, пока ты протрезвеешь!

— Неужто сутки, Феденька? Смотри, как скверно получилось... — изумился было Олелькович, но тут же испуганно и просительно заговорил:

— Да-да, Феденька, я все вспомню, все, что смогу... Как же это было... Как было... Ага! Выехал это я из Слуцка позавчера. Было со мной пятеро ребят... Все чин-чином, едем, не торопясь. К вечеру прибыли в Глуск. Заночевали и утром собрались дальше. Сел это я у придорожной корчмы позавтракать на свежем воздухе... Ты же знаешь, не могу я верхом без этого... натощак... И тут подъезжают двое молодых ребят и, увидев меня, начинают кланяться и сыпать любезностями...

— Ты их видел когда-нибудь до этого? Припомни хорошенько!

— Убей меня Бог, Феденька, никогда в жизни!

— Продолжай!

— Вот, стало быть, спрашиваю: «Кто такие?» А они мне давай наперебой рассказывать, как я их дядьку в Новгород возил. И правда — когда новгородцы звали меня к себе великим князем, увязался за мной купчишка один киевский, нищий такой, на иудея смахивал... Захарием звали, что ли... Я с ним даже и не говорил, а больше с тех пор и не видал... То ли он в Новгороде остался, то ли без меня вернулся, не знаю... Так эти ребята, оказывается, его племяши... Купчишка-то разбогател в Новгороде благодаря мне и недавно вот помер, а племяшам наказал, что если меня где встретят, чтоб в ноги кланялись, потому что кабы не я — не бывать им богатыми наследниками... Достают они из своей телеги бочонок винца, пару окороков и слезно умоляют не отказаться с ними выпить за упокой души купчишки, дядьки ихнего. Сам понимаешь, Феденька, грех при таком случае отказать — ну, я и согласился. Ребят моих они тоже угостили, пир шел горой... Я маленько увлекся, да и позабыл вовсе, что нам дальше ехать надо... А потом гляжу - все ребята мои попадали и лежат точно убитые... Только храп вокруг стоит... Сдается мне все же, Феденька, что-то было в том вине подмешано, потому что ребята мои на этот счет крепкие... Ну, я-то сам ко всему привычный, меня так просто не возьмешь, вот только разошелся малость и ничего не помню, что делал и про что говорил...

— Я могу тебе напомнить, — язвительно сказал Федор.

— Неужто? — чистосердечно изумился Олелькович.

— Ты говорил, что скоро король будет убит на охоте, и недвусмысленно намекал, что это будет сделано твоей рукой. Ты обещал этим людям покровительство, когда станешь великим князем, и упоминал меня и Ольшанского.

— Да ну?! Быть не может... Ишь ты... А я ведь ничего не помню... Помню только, что сидели мы до самого вечера и я что-то говорил... Что — не помню, но помню, Феденька, что хорошо говорил, красиво и складно так... Ей-богу! Отлично говорил...

А потом вдруг налетели какие-то люди, куда-то меня несли, везли, потом меня кто-то прямо в глаз как ударил, и на эту лавку я брякнулся... Постой, постой, а откуда это ты узнал, что я в Глуске говорил, когда я сам этого не помню?!

— Счастливый случай, Михайлушка... — сквозь зубы промолвил Федор. — Благодари Бога, что хозяин корчмы — наш человек и не допустил, чтобы еще кто-нибудь слышал вашу беседу. Он-то и задержал обоих молодчиков до приезда Макара, потому что в одном из них узнал человека Семена. А Семен, как ты знаешь, верный слуга короля, у которого ты собираешься отнять корону!

Лицо Олельковича стало серым.

— Их поймали? — дрожащими губами спросил он.

— Нет. Я послал три десятка людей в погоню. Но пока нет никаких известий. Ты еще не чувствуешь на своей шее холодного прикосновения топора, Михайлушка?! — спросил Федор и вышел, оставив потрясенного Олельковича в одиночестве.

Князь Вельский вернулся в пустой бронный зал и уселся в кресле, крепко сжав шары в подлокотниках.

Вошел Юрок, и по его виду князь сразу понял, что случилась какая-то очередная неприятность.

И вдруг к Федору вернулось странное, безмятежное спокойствие, граничащее с равнодушием. Он зевнул.

— Их не настигли?

— Один убит. За вторым продолжают погоню. Оба уже были бы схвачены, если бы не вмешался князь Ольшанский.

— Ну вот, — сказал Федор. — Я так и думал. Я этого ждал. Я был просто уверен, что произойдет нечто подобное. Где Макар?

— Здесь, но князь Ольшанский непременно хочет увидеться с тобой. Он ранен.

— Кем?

— Макар вынужден был ударить его, иначе он перебил бы половину наших людей.

— Знаешь, Юрок, ты передай, пожалуйста, князю Ольшанскому, что я не желаю его видеть. Не желаю — и все. Пусть войдет Макар.

И все-таки Ольшанский прорвался в дверь.

Он был весь помят, избит, прихрамывал, и струйка крови застыла на его лбу.

— Я не виноват, Федор! — хрипло сказал он с порога, даже не поздоровавшись. — Я не мог иначе! Десять человек преследовали двоих! Один был ранен! Я ведь не знал, в чем дело... Мой долг...

— Ты вспомнишь об этом, когда будешь стоять на помосте, где рубят головы людям, слишком много размышляющим о своем долге! — перебил Федор. — И еще ты вспомнишь, что я предостерегал тебя от излишнего благородства. А сейчас уходи, я не хочу тебя видеть! Завтра поговорим.

Ольшанский опустил голову и поплелся обратно, но на пороге остановился и тихо, упрямо сказал:

— Моя совесть чиста.

Макар, как всегда сухо и деловито, рассказывал обо всем, что произошло.

— Десять человек во главе с Еремеем я заранее отправил на тот берег, — закончил он. — Уверен — они его там выловят быстро. Саблю он бросил, и больше у него нет оружия. На той стороне сплошные болота — укрыться негде. До утра, может, и пересидит в кустах, а утром ему придется выйти, и Еремей его схватит!

Труп юноши отнесли в подземелье, и Ян Кожух Кроткий, коротающий свои дни в темнице замка Горваль, сразу узнал Мокея, верного слугу князя Семена. Несмотря на подробное описание внешности, другого беглеца Кожух не мог назвать...

По дороге из подземелья Макар вспомнил:

— Да, вот еще что интересно! Когда Ольшанский разогнал наших людей, схвативших Мокея, тот был еще жив. У него всего лишь была ранена рука. И как только князь дал возможность бородачу отступить, он первым делом бросился к Мокею и вонзил ему в сердце валявшийся рядом нож. Наверно, боялся, что выдаст...

Князь не ложился всю ночь.

Еремей и его люди вернулись на рассвете, все с ног до головы мокрые, вымазанные черной торфяной грязью.

— Он утонул на моих глазах! — доложил Еремей. — Ночью он прятался в кустарниках. Мы его окружили, так что выскользнуть он не мог. Как только стало светать, он открыто вышел и кинулся в болото — другого пути не было. Я кричал ему, чтоб он вернулся, — там непроходимая топь! Но он шел и шел, пока ему не стало по пояс. Потом сразу провалился, пустил несколько пузырей и не выплыл. Я ждал на всякий случай полчаса. Все кончено. Спрятаться ему было негде, — все болото лежало перед нами — грязная черная жижа, ни одного кустика, только кое-где редкие камышинки торчат. Так что сейчас он уже мертвее мертвого.

И тут Федор почувствовал смертельную усталость двух напряженных суток без сна.

Он жестом отпустил Еремея и, едва передвигая ноги, отправился в спальню.

Постельничий явился через несколько минут и нашел князя спящим на полу под иконами.

...На следующее утро, обсудив с Юрком текущие дела, князь в одиночестве позавтракал и отправился на прогулку. В замке Горваль у Федора появилась новая привычка: он ежедневно уезжал в лес, никому не позволяя сопровождать себя, и порой не являлся до самого обеда, объясняя свое отсутствие любовью к уединению.

Однако на самом деле прогулки князя не были столь одинокими, как он хотел всех в этом уверить. За версту от замка, в глухом месте на берегу ручья, князя ждала дочь королевского бобровника.

Федор поцеловал Марью и сказал:

— Я по тебе страшно соскучился, а ведь мы не виделись всего лишь один день...

Марья разгладила морщинку на лбу Федора и покачала головой:

— Ты похудел...

— Это был очень тяжелый день, Марьюшка...

— Твои братья приехали и причиняют тебе хлопоты?

— Хлопоты? Это не то слово! Я никогда не думал, что с ними будет так трудно... Вчера оба, не сговариваясь, чуть не погубили все дело!

— Не рассказывай глупой девке своих секретов! — лукаво улыбаясь, перебила Марья...

— Моя глупая девка, — с ласковым упреком сказал Федор, — ты сама хорошо знаешь, что у меня давным-давно нет от тебя никаких секретов...

...Вечером того же дня Никифор Любич писал Преемнику:

«Олелькович и Ольшанский вторично появились в замке. Подробное донесение пошлю на следующей неделе. До сих пор не получил указаний, следует ли поддержать заговор и ввести в дело наших людей?! По-моему, надо торопиться, иначе Вельский один не справится. Вчера, например, из-за болтливости Олельковича тайна заговора оказалась под угрозой. Я уже собирался вмешаться, но князю удалось настичь обоих людей, проникших в эту тайну. Они якобы умерли. Подозреваю, что эти люди оказались с Олельковичем не случайно и что Семен продолжает тайную борьбу с братом. Любопытно, что в качестве предлога они выдавали себя за племянников не больше не меньше — нашего пророка Схарии. Как ты помнишь, это именно с Олельковичем он впервые приехал в Новгород. Однако нам хорошо известно, что никаких племянников у Схарии не было. Один из убитых оказался Мокеем, слугой князя Семена Вельского, там самым, который в свое время тщательно проверял жизнь брата Саввы. Второй, по моим предположениям, Степан Полуехтов, по кличке Ярый, но в его смерти я не уверен и потому опасаюсь, что тайна заговора находится под угрозой. Жду указаний.»

...Князь Семен Вельский впервые за три месяца весело рассмеялся.

— Невероятно! И ты ушел на виду у всех?!

— Да, князь! Именно — на виду, на глазах дюжины людей. Я просидел всю ночь в кустах, ломая себе голову, как выбраться, — ведь утром они взяли бы меня живым, и нечем было даже глотку себе перерезать! И тут меня осенило. Я набил полную пазуху камней потяжелее, отыскал парочку хороших длинных тростинок и, как только рассвело, на виду у всех выскочил и кинулся в болото. Нарочно выбрал голое место, чтоб поверили, когда увидят, что я нигде не вынырнул... Зашел по грудь, потом присел, пузыри пустил и тихонько тростинку наружу выставил — там таких тростинок полно вокруг. Больше всего боялся, что кто-нибудь за моим телом полезет... Не рискнули. Побоялись, что засосет. А меня и впрямь по пояс засосало. Я ведь час просидел неподвижно — опасался, что не ушли... Потом, чую, еще немного — и засосет так, что не вылезу... Еле выбрался. Смотрю — никого. Поверили...

Степан Ярый, запустивший бороду, чтоб скрыть уродливый шрам на лице, сидел в горнице княжеского терема в Белой, а князь Семен щедро угощал его винами, оставшимися «в наследство» от Федора.

— Молодец, Степа! Дай срок — я тебя знаешь кем сделаю?! Я тебя озолочу! А дураку Мокею так и надо... Если бы они его не прикончили, тебе самому следовало бы это сделать...

Степан улыбнулся в бороду, но промолчал.

— Я не могу ему простить, — гневно продолжал князь, — что он не помог тебе у монастыря, когда ты притащил за собой Медведева и остальных! Ты принес отличную новость! Это как раз то, чего мне не хватало... Я подозревал нечто вроде этого, но не думал, что все зашло так далеко... Я напишу тайное письмо Ивану Ходкевичу. Не от своего имени, разумеется... Он — маршалок дворный, ему по долгу надлежит заниматься делами безопасности короны... Правда, он поддерживал Федора Вельского, поскольку женат на его родной сестре Агнешке.... Но теперь не посмеет.

Он служит Казимиру на совесть, и если только узнает о заговоре против короля — несдобровать братцу Федору! А письмо это повезешь ты. За раскрытие заговора тебя наградят. Перед тобой сразу откроется славный путь!

— Прости, князь не могу! — вздохнул Степан. — Я непременно должен отправиться в Москву. Это долг человеку, который помог мне бежать от Медведева. Я обещал приехать, чтоб повидаться с отцом. С этим условием мне помогли спастись. Надо выполнить обещание!

— Что такое обещание, Степа? Да еще какому-то нищему! Стоит ли об этом говорить? Я что-то не узнаю тебя!

— Нет, князь. Я боюсь, что этот нищий может мне дорого обойтись. Чутье у меня такое... Ты уж поверь. Кроме того, я собираюсь позаботиться о будущем нашего друга Медведева!

— А! Это другое дело! А что ты задумал?

— Небольшой подарочек к Рождеству. Я слышал, мой отец снова приобрел кое-какое влияние при московском дворе. А если это так, я постараюсь через него подготовить для Медведева такую темницу, из которой его никакой Антип не выручит!

— И где можно найти такую темницу? — живо заинтересовался Семен.

— Не поверишь, если скажу. Но скажу. В подземельях московского государя Ивана Васильевича, которого не зря зовут — Строгий!

— Вот как?! Ради этого я готов отпустить тебя хоть на край света! А в Вильно придется поехать Осташу, хотя он, конечно, не справится так хорошо, как это сделал бы ты...

— Было бы с чем ехать, князь, а кто поедет — неважно. Поблагодарим лучше Ольшанского. Если бы не он — не узнать бы тебе ничего о заговоре! Князь подоспел в самую нужную минуту и вел себя прекрасно. Ничего не скажешь — благородный рыцарь... Мне будет жаль, когда ему отрубят голову...

— Что поделаешь — сам виноват! Благородство — не что иное, как проявление глупости в самом крайнем виде! — наставительно сказал Семен и наполнил кубки. — Давай-ка, Степа, выпьем за то, чтобы все наши враги были благородны — это поможет нам быстрее от них избавиться!

Глава шестая. Долг и честь.

Никогда еще за последние годы на Угре не было такого спокойного лета.

После нападения людей Семена Вельского не случилось больше в этих местах ни одного порубежного спора, не вспыхнул ни один пожар, прошло стороной моровое поветрие, и не грозила засуха. Соседние веховские князья ни разу между собой не поссорились, а гетман Сапега прислал к Бартеневым грамоту с заверением дружбы и мира, подчеркнув, что он был против авантюры Семена Вельского и не только ничем ему не помог, но после разгрома никого из его людей не пустил на свою землю.

Леваш Копыто, как видно, прочно и надолго укрепившийся на Угре, клялся своим московским соседям, что, пока он жив, мир на этом участке рубежа будет обеспечен.

Поля и огороды, несмотря на дождливое лето, дали хорошие урожаи, и Медведев не мог нарадоваться тому, что теперь его люди обеспечены всем необходимым и жизнь вошла наконец в мирную колею.

К осени Березки превратились в хорошо укрепленное поселение из одиннадцати крепких огороженных изб, окружающих большой прочный бревенчатый дом Медведева в центре. Этот дом почтительно именовался «теремом» и был выстроен под непосредственным наблюдением Василия.

Предназначенный не столько для мирной жизни, сколько для отражения возможных нападений, терем Медведева имел множество ловушек и хитроумных приспособлений и был рассчитан на длительную осаду. Он мог вместить всех жителей Березок, а в погребах и ледниках хранился большой запас воды и пищи. От дома к берегу Угры тянулся подземный ход, а в прибрежных зарослях стояло несколько невидимых для постороннего лодок. Люди, засевшие в тереме, могли бы выдержать месячную осаду и способны были нанести неприятелю серьезный урон благодаря заранее подготовленным на этот случай неожиданностям вроде трех бочек пороха, закопанных на бугорке поодаль. Этот бугорок в двадцати шагах от терема — самое удобное место для осады дома, и, несомненно, там сгруппируются основные силы осаждающих. Узкий подземный коридор тянулся из погреба терема под этот бугорок, и стоило поджечь хорошо просмоленный фитиль в погребе, как через несколько минут бугорок мог взлететь на воздух вместе с основными силами неприятеля. И это была только одна из многочисленных возможностей, предусматривающих защиту поселения.

Теперь Медведев был спокоен. Его дом не выдержал бы только пушечной осады, но Василий был уверен, что до этого дело не дойдет, — переправить пушки через Угру дело нелегкое, а с тылу опасаться некого.

Недалеко от терема на берегу уже заканчивалось строительство церкви, которым руководили прибывшие с Мефодием мастера. Каждый день все обитатели поселения отдавали три часа на постройку храма, и сам Медведев вместе с отцом Мефодием работал наравне с остальными.

Слухи о Медведеве, его людях и новом поселении быстро разошлись в окрестностях, и старое название — Березки — незаметно сменилось новым — Медведевка. Так было удобней, привычней, и сами обитатели Березок постепенно перешли к такому наименованию. История с Татим лесом и рассказы об освобождении Настеньки сделали Медведева популярным и окружили его имя ореолом известности, как, впрочем, имена Бартенева и Картымазова, которые теперь произносились неразрывно с именем Медведева. Друзья продолжали помогать друг другу в хозяйственных делах, которые теперь составляли основной круг их жизненных забот.

Филипп и Анница очень тяжело переживали потерю отца и только к середине августа стали как будто приходить в себя. Все это время Василий и Федор Лукич с Настенькой навещали их, стараясь как-то отвлечь от горестных мыслей. Заезжал к ним частенько и Леваш Копыто. Обычно он рассказывал о каком-нибудь случае со времен своей давней дружбы с Бартеневым и всякий раз старался утешить детей старого друга, уверяя их в своей грубовато-добродушной манере, что отец не одобрил бы такого поведения, что был он человеком сильным и жизнерадостным, а он, Леваш, от имени покойного друга, призывает их к тому же.

Василий время от времени навещал Леваша в надежде на известия от князя Федора, но не мог добиться ничего, кроме поклонов, которые князь регулярно передавал ему и его друзьям. Федор выполнил свое обещание и прислал в Бартеневку трех молодых кобылиц чеченской породы, но даже это не развлекло Филиппа.

Медведев все чаще вспоминал подробности своего посещения терема на Ипути, людей и обстановку, окружавших там князя, и чувствовал, что где-то здесь кроется разгадка нерешительности Вельского. Несмотря на неизменно хорошие вести о делах Федора, Василий смутно чувствовал, что, окружив себя тайной, князь занят каким-то делом, которое может поставить его жизнь под угрозу. Поразмыслив как следует, Василий решил сразу после окончания осенних хозяйственных работ поехать в Горваль без приглашения и, встретившись с князем, постараться понять его замыслы, склонив хотя бы к формальному ответу великому московскому князю...

Но тут вдруг произошло событие, которое разрушило все его планы.

Теплым тихим сентябрьским вечером вернулся из своей долгой поездки Алеша.

Василий заперся с ним в своей любимой башенной комнатке терема, и просидели они там до полуночи. Когда, окончив разговор, они вышли на крыльцо, Медведевка уже спала. Единственный огонек светился в избе бортника Федора — родители ждали сына.

Лунная, безветренная ночь, полная запахов леса, до сих пор очаровывала Василия, привыкшего к степным просторам. Покрикивали где-то в лесу ночные птицы, из Картымазовки изредка доносился приглушенный лай собак, а в полночь приплыл от монастыря одинокий удар колокола...

Терем Медведева стоял ближе к реке, чем прежний дом хозяев Березок, и в особенно тихие минуты слышно было, как плещется в Угре рыба и квакают в болотистой заводи лягушки. На полпути между домом и рекой стояла высокая наблюдательная вышка, и на ней нес караул Никола, Епифанов сын. Оттуда хорошо просматривались все дороги, ведущие к Медведевке, и Угра на две версты в обе стороны.

Василий вышел за частокол и медленно побрел к реке, раздумывая о донесении Алеши. Никола, свесившись через барьер вышки, шепотом спросил:

— Что случилось, Василий Иваныч?

— Ничего, ничего, — туда смотри! — указал Медведев на запад и уселся на бревнах неподалеку от вышки.

Алеша проделал длинный путь... Из Медыни он поехал в Боровск, а оттуда, вдоль всей западной границы Московского княжества, до самой Моревы и тем же путем вернулся обратно. За рубежом вдоль этого пути лежали Вяземские, Вельские и Торопецкие волости. В Медыни Алеша провел несколько дней и кое-что узнал там. Хозяин постоялого двора, на котором останавливался Медведев, когда впервые ехал в эти края, клятвенно заверил Алешу, что Бартенев не проезжал через Медынь. Хозяин хорошо помнит тот день, когда увидел Медведева, потому что поспорил тогда со своим братом на целый рубль и проиграл. Он утверждал, что новичку, который спрашивал дорогу на Березки, ни за что не проехать через Татий лес невредимым. Но вскоре дошли слухи о Медведеве, который с Татьим лесом покончил, описание внешности сходилось, и хозяину пришлось выложить своему брату рубль. Так вот, он помнил, что Бартенев в тот день не останавливался на постоялом дворе. Но зато вскоре после отъезда из Медыни Медведева двое людей, странно одетых, живо интересовались, кем бы мог быть новый в этих местах путник, который держал путь в Березки. Решив совместно с обитателями постоялого двора, что это, должно быть, был какой-то гонец великого князя, скорее всего едущий к Картымазову, двое странных постояльцев немедленно уехали.

В Боровске Алеше ничего ни о ком не удалось узнать.

Тогда он поехал вдоль рубежа и вдруг в одном из селений выяснил, что там останавливались седой нищий с Ефимом и его семьей и что по их разговорам было ясно, что идут они в Новгород. В этой же деревне произошел странный случай, который чуть было не стоил Алеше жизни. Алеша решил заночевать в избе одного бедного старика. Но вечером он переменил свое решение, прикинув, что будет лучше добраться к утру в соседнюю деревню, быстро узнать, видели ли там нищего, и тут же отправиться дальше, сэкономив, таким образом, лишний день. Старик взялся его проводить, а на следующий день, уже в соседней деревне, они узнали, что ночью дом старика сгорел дотла, и если бы они там остались ночевать, то наверняка были бы уже мертвецами. Тогда Алеша вспомнил, что один мужик в той деревне, услышав расспросы о нищем, очень интересовался, где Алеша собирается ночевать... Конечно, это могло быть и случайным совпадением, но...

Больше Алеша нигде не нашел следов старика и Ефима, и никто в тех местах никогда не видел человека, похожего на Алексея Бартенева.

Почти две недели Алеша провел на рубеже с Вельскими волостями, подробно разузнавая о жизни князя Семена Вельского. Князь жил в Белой замкнуто, находился под тайным надзором людей своего брата Федора, никого не принимал и стал много пить... И все же в одной порубежной деревушке Алеше повезло. Он узнал, что недавно в этом месте пересек рубеж какой-то беглец на московскую сторону. Этот человек утверждал, что бежит от преследований князя Семена и направляется в Москву. Возможно, Алеша не придал бы этому известию особого значения, если бы ему не описали внешность перебежчика: нос у него был переломан, а шрам на щеке он скрывал под русой бородой...

С такими известиями приехал Алеша.

Медведев сосредоточенно размышлял, пытаясь сопоставить все эти события и найти между ними какую-то связь, но ничего не получилось.

Какой дорогой сумел проехать Бартенев так, что никто его не видел? Зачем Степан Ярый перебрался на московскую сторону? Действительно ли в Москву он направился или только хотел сбить со следа возможную погоню? Не поехал ли он в Новгород, чтобы встретиться там с нищим, который ему помог бежать?

Василий начал подробно припоминать встречу нищего с мужиком в кольчуге, и ему вдруг показалось, что все обрывки сведений вот-вот соединятся в одну цепочку. У него уже мелькнула какая-то яркая мысль, но он не успел ее осознать и сформулировать...

Василий сидел на бревнах под вышкой, размышляя о своих делах, как вдруг тревожный свистящий шепот Николы вывел его из задумчивости:

— Василь Иваныч! Василь Иваныч! — звал Никола.

Медведев поднял голову.

— Сдается мне, кто-то переплывает Уфу с земель Леваша... И, кажись, на голове одежду тащит...

Медведев вскочил на ноги.

— Один?

Никола долго всматривался вдаль, над подрезанными верхушками деревьев, и наконец сообщил:

— Один. Как раз сейчас на середке. Быстро плывет. Ударить тревогу?

— Пока нет, — секунду подумав, сказал Медведев. — Я сам выйду на берег. Если увидишь еще кого-нибудь или что-нибудь подозрительное, буди ребят!

Медведев быстро направился к берегу, прячась в тени деревьев, а Никола принялся осматривать окрестности, обмотав вокруг кисти руки шнурок, тянувшийся с вышки вниз.

Под вышкой стоял небольшой домик, в котором никто не жил. Здесь каждую ночь спали, не раздеваясь, пятеро вооруженных людей. Шнурок с вышки тянулся в их комнату через отверстие, пробуравленное в стене, и другой конец этого шнурка был привязан к руке того, кто в этот день был начальником охраны. Стоило Николе дернуть шнурок, и через минуту пятеро воинов, готовых к бою, были бы на ногах. Но Никола ничего подозрительного вокруг не видел, и Клим, который сегодня командовал охраной, спал спокойно.

Медведев вышел к берегу реки в том месте, где должен был выбраться на берег неизвестный ночной пловец.

Неужели наконец вести от князя Федора?

Осторожно раздвинув кусты, он увидел на поляне человека, который, стоя к нему спиной, быстро одевался. Что-то знакомое было в этой фигуре. Василий подкрался ближе.

— И не стыдно тебе, Вася, так долго меня не узнавать?! — негромко сказал незнакомец и повернулся.

Медведев выпрыгнул из кустов.

— Андрей!

— Здравствуй, дорогой друг! — прошептал Андрей, когда они крепко обнялись. — Не говори громко, пусть никто не знает, что я здесь...

— Что случилось? — отшатнулся Медведев. — Ты скрываешься? Тебя преследуют?

— Скорее наоборот... Я, видишь ли, был у Леваша по долгу службы, и мне не хотелось, чтобы он или кто-нибудь другой знал, что мы с тобой встречались... сегодня.

— В чем дело? — удивился Медведев. — Уж не опасаешься ли ты, что тебя обвинят в заговоре против короля и связях с Москвой через некоего дворянина Василия Медведева?!

Андрей как-то странно взглянул на друга и, помедлив, сказал со своей мягкой улыбкой:

— Нет, Вася. Просто я хотел бы поговорить с тобой наедине в каком-нибудь укромном месте, вроде уютных развалин твоего дома...

— И так, чтобы об этом никто не знал?

— Думаю, что еще не наступит утро, как ты признаешь, что это не пустой каприз...

— Прекрасно! Я с детства неравнодушен к тайнам и, раз уж дело принимает такой оборот, не хочу ударить лицом в грязь по части таинственности!

Василий лукаво подмигнул и преувеличенно зловещим шепотом скомандовал:

— Следуй за мной, князь!

Они прошли две сотни шагов вдоль берега и очутились у маленькой бухточки, заросшей густым кустарником. Медведев приложил палец к губам и взялся за огромный трухлявый пень, как будто хотел выдернуть его из земли. Пень подался, а под ним чернел бревенчатый колодец со ступеньками.

— Прошу вниз, князь, — вежливо предложил Василий, и Андрей спустился по лестнице, сказав:

— Совсем неплохо!

Медведев аккуратно прикрыл ход изнутри крышкой с пнем и взяв в темноте Андрея за руку, повел по длинному коридору. Вскоре они оказались в погребе, оттуда поднялись по лестнице и прошли через несколько пустых комнат, сквозь окна которых падали на пол длинные полосы голубого лунного света. Василий привел Андрея в свою любимую башенку и, усадив на лавке, шепнул:

— Подожди здесь — я скоро!

Он выбрался обратно тем же путем, затем открыто прошел с берега реки к вышке и негромко спросил Николу:

— Еще кого-нибудь видел?

— Нет, все тихо. А кто это был?

— Никого не было. Почудилось тебе, Никола.

— Да как же! Василь Иваныч! — возмутился Никола.

— А я тебе говорю — почудилось, — твердо сказал Медведев. — И не вздумай об этом кому-нибудь рассказывать — засмеют! Ты меня понял?

— А-а-а! — сообразил вдруг Никола. — Понял!

— Ну и хорошо. Смотри как следует, и если что — буди Клима, а тот пусть постучит мне — я не буду спать.

Василий вошел в терем, спустился в погреб и явился в башенку с кувшином лучшего меда, секрет изготовления которого свято хранил бортник Федор. Он плотно занавесил окна, зажег свечи и разлил мед по кубкам.

— За встречу!

Они выпили, и Андрей, оглядываясь, восхищенно сказал:

— Ну, Вася, я не имею понятия, где нахожусь. Пока тебя не было, я выглянул в окно и ничего вокруг не узнал... Что это за хоромы и что за город за стеной?

— Ты находишься в моем тереме, а вокруг — новое поселение на Угре, которое теперь называют — Медведевка! — не без гордости ответил Василий.

— И когда ты все это успел?

— Увы! Главное сделано без меня. Ну, ладно, это неважно... Рассказывай-ка ты! И не мучь меня своей тайной!

— Да разве какие-нибудь тайны стоят того, чтобы ради них отказываться от славной дружеской беседы, да еще имея под рукой великолепный мед, какого я не пробовал при дворе самых знатных вельмож! Расскажи лучше, как ты жил все это время!

Андрей расстегнул кафтан, и Василий увидел рубаху, вышитую руками Варежки...

— Не забыл? — улыбнулся он.

— О чем? — Андрей проследил взгляд. — А-а-а! Нет, ты знаешь, какая удивительная вещь... Эта трогательная девчушка так крепко засела у меня в памяти — сам не знаю, почему. Даже часто снится...

— Она тебя тоже постоянно вспоминает.

— Да ну? Ты ее видел?

— Ее отца.

— Антипа? Но ведь он ушел отсюда. Неужто вернулся?

— Нет. Я ходил туда, где он.

— Вася, Вася, — укоризненно покачал головой Андрей, — ты был в Литве и не сообщил мне об этом...

— Это была сплошная погоня, Андрей. Некогда было оглядеться, чтобы сообразить, где находишься, но я ни на минуту не забывал о тебе, и если бы с нами что-нибудь случилось, Алеша тотчас поскакал бы за помощью!

— Хоть на том спасибо. А в отместку за то, что все-таки не предупредил, рассказывай все по порядку.

И Медведев рассказал. Все по порядку. Рассказал о спасении Настеньки, о нападении людей князя Семена, о гибели отца Бартенева и только о тайне

Ефима Селиванова да о поручении великого князя умолчал...

— Значит, ты виделся с князем Федором Вельским? — полувопросительно произнес Андрей после того, как Василий окончил свой рассказ. — Скажи мне, Вася, а как ты к нему относишься?

Василий насторожился.

— В общем — неплохо. А что?

Андрей тяжело вздохнул.

— Ничего... Просто, думаю, ты не все мне рассказал... Знаешь, Вася, говорят, что у московитов испокон веков водится даже самые невинные дела таить друг перед другом в строгом секрете и особенно опасаться иноземцев и иноверцев, которые в ваших глазах все как один враги, только и желающие вас погубить...

Медведев обиделся, но Андрей жестом остановил его.

— Постой, не возражай... Я не верю в это, поскольку я верю в то, что просто повсюду есть люди добрые и люди злые, люди благородные и люди без чести. Не перебивай, я хочу сказать нечто важное для меня... Когда-то я рассказывал историю нашего рода и нашего герба. То ли оттого, что это в крови, то ли по какой другой причине, но я ненавижу войны и всякое кровопролитие... Я ненавижу тех, кто это затевает... Я сам, как ты знаешь, принадлежу к древней русской фамилии и говорю на русском языке, хоть исповедую латинскую веру. Литовское княжество — русская земля, и это моя родина. Я люблю ее и хочу, чтоб она была свободной и жила в мире. Многие у нас в Литве жалуются на короля Казимира, полагая, что он мало заботится о Литве и слишком много — о Польше. Такие люди смотрят на державные дела с низенькой колокольни своих церквушек и не видят страны дальше своего двора. Королевство Польское — это щит, который стоит между Европой и Литовским княжеством. Естественно, что король старается укрепить его. Вспомни крестоносцев! А ведь Европа все время тем или иным путем грозит нам. Здесь, на востоке, живете вы — московиты, славяне, наши братья... Мы напрягаем все силы, чтобы обороняться от посягательства Европы, и не ожидаем от вас удара в спину... Если бы между нами вспыхнула война, Вася, — это была бы война непростительная ни для вас, ни для нас... Бессмысленная, братоубийственная война, ты понимаешь это, Василий?!

— Но московиты не хотят войны с Литвой, Андрей... Почему ты говоришь мне все это?.. Ты что-то знаешь?

— Мне кажется, ты знаешь больше меня, Василий, — грустно сказал Андрей, — ты ведь не говоришь мне всей правды... Ты все рассказал, но не рассказал, зачем ты встречался наедине с князем Федором Вельским. Ведь не только для того, чтобы узнать, где Семен, встречался ты с ним, Вася; у тебя была и другая, тайная цель...

Такая горечь прозвучала в голосе Андрея, что Василию стало неловко, хотя он не чувствовал за собой вины...

Неужели Вельский проговорился о послании великого князя? Откуда Андрей может знать о нашем разговоре наедине?

— Андрей! Ты когда-то произнес очень хорошие слова. Я запомнил их на всю жизнь. Мы говорили о дружбе, и ты сказал, что только честь — выше. И еще ты добавил тогда, что настоящий друг никогда не допустит, чтобы чести друга грозила опасность. Я готов отдать жизнь, если этого потребует наша дружба, но сейчас, спрашивая меня о том, чего я тебе не рассказал, ты хочешь, чтобы я сделал больше... Я не могу тебе ничего сказать, кроме того, что ты ошибаешься, если думаешь, что я хоть одним словом или делом послужил тому, чтобы между нашими княжествами разразилась война.

Андрей с такой тоской посмотрел в глаза Василию, что сердце Медведева болезненно сжалось.

— Хорошо, Вася, будем говорить откровенно. Ты получил тайный приказ великого московского князя. Ты выполняешь его. Это дело твоей чести. Я выполняю тайный приказ короля. Это дело моей чести. Ты ведь помнишь, не правда ли, я говорил тебе, что состою офицером для особых поручений при маршалке дворном Иване Ходкевиче. А в его обязанность, среди прочих дел, входит следить за безопасностью королевской короны. Ты знаешь, возможно, тайная борьба двух княжеств, о которой мы оба знаем очень мало, свелась в эту минуту к нашему разговору здесь, на твоей земле, в твоем тереме. И именно мы с тобой решаем сейчас судьбу одного маленького эпизода в этой борьбе. Он, этот эпизод, быть может, ничтожен по сравнению с великими деяниями в истории наших княжеств, и, возможно, потомки даже не вспомнят о нем. Но для тех людей, которые к нему причастны, это вопрос жизни и смерти. Кто знает, сколько голов лягут на плаху, кто знает, сколько вдов и сирот прольют горькие слезы, сколько разоренных домов останется после того, как сейчас каждый из нас поступит согласно своему долгу. Я говорил тебе, что ненавижу войны, ибо они несут людям смерть... Но эта смерть еще не самая худшая... На войне человек гибнет воином, павшим в бою, — это почетная смерть. Но на плахе он беззащитен и безоружен. Его хладнокровно и деловито убивают на глазах тысяч людей, и он безмерно одинок в эту последнюю минуту... Еще больше, чем войны, я ненавижу казни. И хоть я понимаю, что есть преступления, которых нельзя прощать, вид палача приводят меня в ужас. Меня не покидает странное предчувствие, что в моей жизни случится что-то очень страшное, связанное с эшафотом...

Он замолчал и опустил голову.

Василий сидел не шевелясь. Все напряглось в нем, и мысли мелькали обрывками, как снежинки в буране степного вихря.

Что случилось? Почему так странно говорит Андрей? Кажется, что он все знает, но он ведь ничего знать не может... Письма великого князя не существует... Даже если Вельский выдал тайну этого письма каким-нибудь невероятным образом, во сне или в пьяном виде, ему ничего не грозит... Нет никаких доказательств... Великий князь мудро поступил, велев мне немедленно уничтожить письмо после прочтения Федором... Что же тогда означают печальные и тягостные слова Андрея?

— ...И только честь выше... — тихо промолвил Андрей и поднял бледное лицо. — Эта честь, Василий, и не позволяет мне уйти. Никому на свете я не сказал бы того, что скажу сейчас тебе. Слушай внимательно. Три недели назад некий Остап Петров явился к Ходкевичу и просил с ним немедленной встречи. Он передал маршалку письмо, написанное человеком, который якобы скрывается от преследования. Этот человек пишет, что случайно узнал тайну заговора, который грозит смертью королю и его семье и имеет целью возведение на литовский престол одного из православных князей, который будет во всем подчиняться Москве. Подробно описан план убийства короля и его сыновей на охоте и названы имена трех основных заговорщиков. Главой и организатором заговора является князь Федор Вельский. Неизвестный автор письма в доказательство подлинности своих слов приводит факты, говорящие, что князья-заговорщики собирают на своих землях большое войско и втайне готовят запасы оружия. Он пишет также, что готов предстать перед судом и свидетельствовать против заговорщиков, но только после их ареста. До этого времени, опасаясь за свою жизнь, он останется неизвестным. Ходкевич должен был немедленно сообщить об этом письме королю, но не сделал этого. Не потому, что его жена Агнешка — родная сестра князя Федора Вельского, и не потому, что сам он ему симпатизирует. Он просто навел справки и узнал, что человек, доставивший письмо неизвестного, — старый и преданный слуга князя Семена. Ходкевич тут же понял, что это происки брата, который уже однажды навлек на Федора подобное подозрение, из-за чего Федор последние годы не является ко двору. Но не верить письму совсем он тоже не мог. Тогда он вызвал меня и дал мне строго тайное поручение, подчеркнув, что от его выполнения, возможно, будет зависеть безопасность короны. Я прочел письмо и не поверил ни единому слову. Потом я проехал по землям подозреваемых князей и, не веря своим глазам, начал убеждаться, что это — правда. Я только что был у Леваша. Это последняя точка моего путешествия. И последняя моя надежда на то, что письмо лжет. Конечно, Леваш уверял меня, что он давным-давно не видел князя Федора и укрепился здесь сам по себе. Но я умею смотреть и видеть, Вася. Я все понял. Синий Лог, так хорошо защищенный не с востока, а с запада — слышишь, Вася, — с запада! — не что иное, как запасной выход князя Вельского. А на всем пути от Синего Лога до замка Горваль находятся подставы для смены лошадей, и оплачивает все это князь. В случае неудачи он и его друзья, опережая погоню на свежих лошадях, доберутся до Угры и переправятся сюда — к тебе, Вася. А теперь — самое главное. Неизвестный автор письма сообщает, что весь этот заговор — дело рук Москвы. По его словам, Вельский действует по непосредственному распоряжению Великого Московского князя и поддерживает с ним непрерывную связь через некоего дворянина Василия Медведева, получившего специально для этой цели землю на берегу порубежной реки Угры!

Андрей и Василий сидели за столом друг против друга, напряженно выпрямившись.

— И ты... поверил этому? — тихо спросил наконец Василий.

— Нет! Но все, что я видел своими глазами, подтверждает правдивость письма.

— Почему же тогда ты пришел ко мне? Твой долг и твоя честь...

— Моя честь останется незапятнанной, но я выполнил также долг перед нашей дружбой. Я пришел и рассказал тебе все это, потому что увидел твою голову на плахе и топор палача, занесенный над ней. Я не мог допустить, чтобы это случилось. Что же касается моей чести... Возможно, узнав, что я рассказал тебе обо всем, меня сочтут изменником. Но так подумают люди, которые не знают ни тебя, ни меня. Я не поступился своей честью, потому что рассказал об этом только тебе, а уж тебя-то я знаю. Если все это неправда и глаза мои обмануты каким-то чудовищным недоразумением — ты откроешь мне истину. Если же все это правда — каждый из нас выполнит свой долг до конца.

— Каким образом?

— Самым простым. Нам придется драться, и один из нас погибнет. Если Бог дарует победу мне — грех твоей смерти тяжким бременем ляжет на мою душу... Но ты, вероятно, как и я, предпочтешь умереть с мечом в руке, чем под топором палача... потому что великий князь не простит тебе поражения заговора...

— А если в этом поединке я одержу победу, Андрей? Ты ведь не выполнишь своего долга перед королем?! Заговорщики убьют его, прежде чем Ходкевич узнает о твоей смерти... Что скажет на это твоя честь?

Андрей отрицательно покачал головой.

— Нет, Вася, моя честь не пострадает и в этом случае. На том берегу в укромном месте, которого тебе не найти, ждет меня человек с лошадьми и грамотой, подписанной Ходкевичем. Я увез с собой из Вильно чистый лист с его подписью и, прежде чем отправиться к тебе, заполнил этот лист в форме приказа королевским войскам. Если к рассвету я не вернусь, заговорщики будут схвачены, прежде чем ты успеешь предупредить их о поражении...

— Ишь, хитрец... — сказал вдруг Медведев и улыбнулся...

Князь Андрей облегченно вздохнул и скрестил руки на груди.

— Да я ведь уже давно понял, Вася, что все это неправда, иначе ты не стал бы мучить меня, задавая эти провокационные вопросы... А теперь рассказывай, что происходит на самом деле, и давай обсудим, как быть дальше...

— Когда ты будешь у Ходкевича со своим донесением? — живо спросил Медведев.

— Я буду мчаться верхом, не жалея сил! Полагаю, что путь отсюда до Вильно я проделаю за десять дней.

— Отлично! А теперь послушай меня, Андрей. Клянусь тебе памятью отца, что ни великий князь, ни я непричастны к заговору Вельского и его братьев. Великий князь не хочет войны с литовским княжеством — он сам говорил мне об этом, как я тебе сейчас это говорю. О заговоре Вельского против короля я узнал от тебя впервые вот сейчас, но, вспоминая некоторые свои наблюдения, опасаюсь, что доля истины в этом письме есть... Хотя я уверен, что Семен, который, несомненно, стоит за автором этого письма, с присущим ему подлым коварством очень ловко все преувеличил и исказил... Я действительно встречался с Федором Вельским не только для того, чтобы отыскать Семена, но дело, о котором я с ним говорил, ничем нс угрожает жизни короля Казимира. Напротив, если Федор и впрямь затеял заговор — это, я уверен, так же некстати великому князю Ивану, как и королю Казимиру. Скажи, Андрей, если будет получено твердое, подкрепленное вескими гарантиями и убедительными доказательствами слово князей-заговорщиков, что они никогда не поднимут руки на короля, — будет ли твой долг выполнен в соответствии с принесенной присягой?

Андрей немного подумал.

— Вполне. И если бы так случилось, Ходкевич обрадовался бы больше всех, потому что сейчас он очень страдает... Он любит жену, которая по-сестрински привязана к Федору, а со всеми тремя князьями, подозреваемыми в заговоре, его объединяют добрые приятельские отношения... Мысль о том, что он своей рукой возведет их на плаху, терзает его сердце, но Иван Ходкевич — благородный человек и верный слуга короны. Он не остановится перед выдачей изменников, если их вина будет доказана, и порвет все родственные и дружеские узы...

— Так вот, Андрей, князья откажутся от своих намерений, если они у них были, и никто из них никогда не будет покушаться на литовскую корону и жизнь короля Казимира.

— Что мы должны для этого сделать?

— Ты уже все сделал, Андрей. Остальное сделаю я. Спасибо, что ты пришел ко мне сегодня. Теперь я у тебя в долгу, потому что ты мне обязан всего лишь жизнью, а я тебе большим — честью!

Андрей удивленно поднял брови, но Медведев не дал ему ничего сказать.

— Давай больше не будем об этом говорить! Выполняй свой долг до конца. Мчись во весь дух и будь в Вильно как можно скорее! Составь для Ходкевича подробный и правдивый доклад обо всем, что ты видел! Но к тому времени, как ты приедешь, этот доклад будет уже не нужен. Ничья голова не полетит с плеч, и при этом каждый из нас будет чист перед своей совестью и безупречен перед своей честностью в отношении службы нашим государям! А теперь давай выпьем перед дальней дорогой!

Медведев протянул Андрею кубок и добавил:

— За то, чтобы никогда в жизни нам не пришлось скрестить оружия и чтобы, помогая друг другу во имя дружбы, мы всегда делали это, не роняя чести и не отступая перед долгом, как поступил сегодня ты!

Уже почти совсем рассвело, когда Медведев неожиданно появился под вышкой Николы в полном снаряжении.

— Меня не будет долго, Никола. Ты увидишь сейчас двух человек, которые переплывут Угру. Никому об этом ни слова! Передай привет всем нашим: Федору Лукичу, Филиппу и низкий поклон Аннице. Малыша оставляю на твое попечение!

— А как же это... без коня?! — растерялся и удивился Никола.

— Пешком!

И весело подмигнув свесившемуся через загородку Николе, Василий Медведев исчез в зарослях.

Никола не сводил глаз с двух черных точек, которые быстро пересекли Угру вдали, у самого поворота, напротив Синего Лога.

В глухом лесу на той стороне Василий и Андрей молча простились, сказав этим молчанием друг другу больше, чем могли выразить любые слова.

Василий явился к Левашу и, когда толстяк предстал перед ним в татарском халате с растрепанными остатками шевелюры по бокам лысой головы, сказал без всяких предисловий:

— Князю Федору угрожает смертельная опасность. Сейчас ты мне дашь самого быстрого коня и двух лучших людей, наказав им лечь костьми, но дать мне возможность проехать, если в пути кому-нибудь вздумается меня задержать. У тебя есть подставы до самого Горваля. Распорядись, чтобы нам давали самых добрых коней! Я должен быть у князя через двое суток.

— Почти четыреста верст! — вытаращил глаза Леваш. — Это невозможно!

— Для меня все возможно, — невозмутимо продолжал Медведев. — После моего отъезда всем, кто бы к тебе ни явился, твердо говори, что ты не имеешь ничего общего с князем Вельским и служишь только королю Казимиру. Сегодня же сровняй с землей все укрепления на западе и покажи всем, что ты, наоборот, укрепляешь берег Угры от возможного нападения московитов. Шепотом скажи Бартеневу, чтобы не принимал твоих действий всерьез. И гляди — никому ни слова о том, куда и зачем я поехал! Считай, что я действую от имени князя Федора.

— Ты служишь князю Федору?! — едва вымолвил Леваш, мотая головой как человек, все еще не верящий, что он проснулся.

— Я служу Великому Московскому князю Ивану Васильевичу!

Потрясенный Леваш, ни слова не говоря, вышел, отдал необходимые распоряжения караульному, потом сунул голову в кадушку с дождевой водой и прислонился к стене, ошеломленный, озираясь вокруг и время от времени пощипывая себя за жирные бока.

Наконец он вернулся к Василию, но тот не ответил ни на один из его вопросов, и только когда все было готово и двое молчаливых всадников получили от Леваша необходимые указания, Медведев, свесившись с седла, шепнул ему на ухо:

— Запомни как следует человека, который навестил тебя вчера! Он спас твою жизнь. Но никогда и никому об этом не говори. Даже ему самому!

Стегнув резвого коня, Василий с места перешел в галоп.

Леваш не успел опомниться, как трое всадников исчезли в облаке дорожной пыли, смешанной с утренним туманом...

Первым, как всегда, в Медведевке проснулся отец Мефодий. Отправляясь к реке мыться, он пожелал Николе доброго утра и, не торопясь, спустился на берег.

И тут он увидел на песке следы незнакомых сапог на высоком каблуке.

Отец Мефодий был очень наблюдательным человеком и, быстро перебрав в памяти образы всех обитателей Медведевки, окончательно убедился, что ни у кого таких сапог нет. Исключительно ради того, чтобы подышать свежим утренним воздухом, отец Мефодий держась полоски песка у воды, прогулялся по берегу реки сначала в один, потом в другой конец, и ему все стало ясно.

Медведев встретил ночью какого-то человека, который приплыл с той стороны, проводил его через потайной ход к себе, потом вывел тем же путем и вместе с ним отправился на ту сторону.

Проходя обратно мимо вышки, отец Мефодий поднял голову и, щурясь от яркого утреннего солнца, на ходу спросил:

— Василий Иваныч не сказал, когда вернется?

— Не-а! — ответил Никола, вглядываясь куда-то вдаль.

И только когда отец Мефодий скрылся в своем доме, Никола вдруг сообразил, что никто, кроме него, еще не знает об отъезде хозяина, а он об этом ни слова не сказал отцу Мефодию...

...Ранним утром князь Андрей в сопровождении своего человека навестил Бартеневых. Он сказал, что срочная служба не позволяет ему задержаться больше чем на два часа, но что, оказавшись поблизости, он не мог не навестить друзей. Тотчас послали за Картымазовым и Медведевым. Картымазов скоро приехал, и трое друзей позавтракали в светлой горнице Бартеневых, хором сожалея о том, что Медведев так некстати вздумал куда-то уехать.

Короткой, очень короткой была эта встреча, но впервые за последние три месяца улыбнулся Филипп и, глядя на него, улыбнулась Анница.

Возвращаясь к большой дороге, князь Андрей проезжал по берегу и взглянул через Угру на ту сторону.

Медведевка пряталась в белых березках.

Просвечивали кое-где желтые стены новых домов, тянулись к небу сизые струйки дыма, и вдруг взмыла высоко вверх стая голубей.

Князь Андрей остановился, и, любуясь голубями, подсчитывал в уме, с какой скоростью ему придется сейчас ехать, чтобы наверстать время, проведенное с друзьями. Королевская служба не должна страдать...

Один из голубей отделился от стаи и, поднимаясь все выше и выше, полетел куда-то на восток.

Князь Андрей закончил свои подсчеты и, сказав своему спутнику, что теперь им придется мчаться весь день без единой остановки, повернул своего коня и, набирая скорость, все быстрее и быстрее помчался на запад...

Глава седьмая. Ответ князя Вельского.

В десять часов вечера следующего дня лошадь Медведева пала посреди дороги в пятидесяти шагах от ворот замка Горваль.

Стражники видели, как всадник, медленно поднявшись с земли, прошел два неуверенных шага, споткнулся, упал, снова встал и упрямо побрел к воротам.

Мост опустили, и спешно вызванный Юрок Богун бросился навстречу. Юрок с трудом узнал опухшее, грязное, исцарапанное лицо Медведева. Он подхватил Василия, видя, что тот едва стоит на ногах.

— Ранен?!

Медведев отрицательно покачал головой и невнятно пробормотал:

— Сорок часов в седле...

Юрок хотел помочь ему идти, но Медведев отстранился.

— Я сам... — сказал он, выпрямившись, тяжело шагая.

Юрок шел впереди, широко распахивая двери, и наконец Медведев остановился посреди пустого бронного зала, широко раздвинув ноги и крепко ухватившись левой рукой за рукоять своего меча, как будто это помогало ему удерживать равновесие.

— Я позову князя, ты сядь, — сказал Юрок и выбежал.

Но Медведев остался в той же позе, он знал: стоит сесть, и разбудить его будет невозможно.

Оставшись один, он, с трудом передвигая ноги, обошел весь зал, осматривая каждый угол, откидывая каждый занавес, и даже сунул голову в камин.

Когда стремительно вошел князь Федор, Медведев стоял посреди зала спиной к двери. Князь обошел неподвижную, как будто вросшую в пол фигуру и остановился перед Медведевым. Лицо Василия посинело и отекло. Его покрывали свежие ссадины и царапины. Запекшаяся кровь, смешанная с дорожной пылью, багрово-серыми струпьями застыла на этом лице, полузакрытые глаза смотрели в бесконечность, как у слепых. Одежда Василия потеряла форму и цвет, а после многих рек и болот, пересеченных в пути, не раздеваясь и не покидая седла, превратилась в негнущийся твердый панцирь. Сапоги до самых колеи были измазаны лошадиной кровью, одна шпора сломана...

Медведев стоял, глядя поверх головы князя, и явно ничего перед собой не видел.

У Федора мелькнула мысль, что этот человек давно мертв и продолжает стоять лишь благодаря какому-то чуду. Мурашки пробежали по спине князя Федора, он нерешительно протянул руку и прикоснулся к груди Медведева.

Василий вздрогнул, и глаза его открылись шире.

— Что случилось? — спросил Федор.

— Князь... смерть... за твоей спиной... — проговорил Медведев тусклым, хриплым голосом, и его опухшие губы едва шевелились.

Федор чуть не оглянулся, такое жуткое впечатление произвели на него эти слова в сочетании с голосом и видом человека, стоявшего перед ним.

— Я проскакал четыреста верст... — глухо продолжал Медведев. — Не вылезая из седла... Загнал восемь лошадей... Один из людей Леваша... упал с коня где-то под Гомелем... Кажется, ногу сломал. Второй отстал у Речицы... Нас пытались задержать...

Он помешал этим людям... Может, погиб... для того, чтобы я успел... вовремя... Все это дает мне право... Что это я говорю? Какое право?... Знаешь, князь... Будем говорить прямо... Заговор раскрыт...

Василий коротко рассказал все, что узнал от Андрея, не упоминая о нем самом, и добавил:

— Дорога на восток уже перекрыта. На заставах задерживают всех твоих людей... Полагаю, это все для того, чтобы ты не мог пробраться к московскому рубежу... если захочешь бежать. И еще чтоб ты не мог вызвать сюда на помощь дружину от Леваша...

Василий в душе отдал должное внешнему спокойствию и хладнокровию, с которыми Федор выслушал его.

Князь неторопливо подошел к столу, сел на его край и некоторое время глядел куда-то в сторону. Он думал о поражении без страха и даже, пожалуй, без сожаления. Глупый случай, который произошел месяц назад, привел Федора в ужас, а сейчас он уже ничего подобного нс испытывал. Уже тогда он все понял.

Ошибка был сделана гораздо раньше. Самая главная ошибка. Там, на берегу Ипути, в туманное весеннее утро совершил эту ошибку я сам... Нельзя было посвящать в свои планы ни Михаила, ни Ивана. Ведь я хорошо знаю братьев и должен был предполагать, что все кончится именно так. А теперь — конец. Защищаться, проливать кровь неповинных людей и все равно погибнуть — бесполезно. Бросить все и лесными, звериными тропами пробираться на Угру, а потом в Москву? А что с братьями? Взять обоих с собой? Всем вместе — не пройти. Оставить? Значит, отдать их в руки палача... Бедный Иван... Он всему верил... Глупое взрослое дитя, смешной и трогательный рыцарь. Теперь ему отрубят голову. Почему же все это случилось?

Медведев, мучительно преодолевая смертельную усталость, не мигая, глядел на Федора.

Князь взял со стола тяжелый охотничий нож и вертел его в руках, внимательно разглядывая резьбу на рукоятке. Потом вдруг яростно метнул этот нож в дальний угол бронного зала. Медведев с трудом повернул голову. В углу стоял толстый пень, а на нем, широко растопырив крылья и хищно протянув вперед голову, громоздилось пыльное старое чучело огромного орла. Нож с глухим стуком вонзился в деревянную обшивку стены позади.

— Я промахнулся, — сказал князь. — Так всегда бывает, когда пользуешься оружием, предназначенным для другой цели. Этот нож незаменим, чтобы добить раненого зверя, но он слишком неустойчив в полете на дальнее расстояние. Иди отдыхай, Василий Медведев. Потом отправляйся обратно, помолись в пути за душу грешного раба Федора и скажи своему государю, что-де князь Вельский не ответил вовремя, потому что орел в небе казался ему заманчивее кречета на руке, а когда он понял, что до орла не дотянуться, было уже поздно: князь скоропостижно скончался на плахе его величества короля Казимира...

Неожиданно в голосе Вельского прозвучали надрывные нотки. Он вскочил и, остановившись против Медведева, полуторжественно-полусмиренно поклонился ему.

— Спасибо тебе, Медведев, за то, что, рискуя жизнью, ты поспешил принести мне эту весть. Хотя она и равносильна смерти, я благодарен тебе, потому что могу достойно приготовиться к своим последним минутам.

И тут Медведев понял, что, несмотря на внешнее спокойствие и выдержку, князь находится на грани полного отчаяния, что он уже оплакивает свою гибель, потеряв всякую способность искать выход из трудного положения.

Василий нашел в себе силы заботливо поддержать и усадить в кресло бледного князя, который только теперь по-настоящему начал постигать горечь своего поражения.

Выждав минуту, пока князь придет немного в себя, Медведев обратился к Федору так мягко и доброжелательно, как только мог:

— Не надо падать духом, князь. Я скакал два дня и ночь без еды, сна и отдыха, чтобы спасти тебя.

Князь рывком вскинул голову и рассмеялся нервным смехом.

— Спасти?! Что ты говоришь, Медведев?! Ничего не может спасти меня. За последние три дня сюда не явился ни один гонец. Мне следовало задуматься над этим, но я самонадеянно решил, что это случайность. Теперь ты сказал, что на всех восточных дорогах задерживают моих людей. Что ты можешь сделать? Помочь мне и моим братьям бежать? Лесными тропами, подобно затравленным зайцам, которых кусают за пятки гончие? Даже если нам и удастся пройти незамеченными эти четыреста верст, во что я не верю, — кому нужны в Московском княжестве жалкие, нищие беглецы без людей, без земель, без прошлого и без будущего?! Нет, Медведев, я ценю твои добрые чувства, но тут уже ты ничем не можешь помочь...

— Князь, я слишком устал, чтобы говорить тебе утешительные слова, и у нас слишком мало времени, чтобы предаваться бессмысленным сожалениям. Я укажу тебе путь. Он выведет тебя и твоих друзей из нынешнего положения. Вы не только спасете свои жизни, но и посрамите доносчика, за спиной которого стоит твой брат. Вы останетесь на свободе, более того, доверие короны к вам возрастет. Но за это, князь, я потребую от тебя кое что взамен...

Князь Федор тупо смотрел на Медведева.

— Если такой выход есть и если... — неуверенно начал он.

— Выход есть, а то, что я потребую, не унизит тебя, — твердо сказал Медведев.

— Ну что ж, я готов тебя выслушать, — вяло произнес князь.

Медведев заговорил монотонным, усталым голосом:

— Дороги на восток перекрыты, это правда. Но путь на запад — свободен! Ты и твои братья немедленно отправляетесь в Вильно. У вас есть около пяти-шести дней до того, как король, который сейчас находится в Варшаве, узнает все от Ходкевича. Вам необходимо лично повидать маршалка. Не жалейте лошадей и денег. Вы должны прибыть в Вильню не позднее утра четвертого дня. Тут же, прямо с дороги любой ценой вы должны добиться встречи с ним. Вы передадите ему грамоту. В ней вы сообщите, что, услышав о намерении его величества на-значить вскоре общий сбор всех войск (а об этом всем известно уже давно), вы сразу принялись за дело. Вы подготовили такое-то количество вооруженных всадников, такое-то количество запасов оружия, и такое-то количество денег вы готовы внести в казну на вооружение королевского войска. Вы сообщите, что позаботились об укреплении порубежных земель. Между прочим, непременно упомяните о землях на Угре и о Леваше Копыто. Его усилия сохранить мир на рубеже с Москвой, избегая ненужного кровопролития, заслуживают всякого поощрения. Я уверен, что сейчас, пока нет еще официального приказа о сборе войска, никто ничего не сделал. Вы станете первыми. Король должен быть доволен. Вы докажете, что ваши приготовления ведутся совсем не для той цели, в которой вас хотят обвинить, и когда Ходкевич доложит о ваших делах, король не поверит ни одному слову наветчиков. Вот и все, князь.

Василий видел, как по мере его слов Федор оживает на глазах.

С первого упоминания о грамоте князь понял весь замысел, но продолжал слушать Медведева, задавая себе вопрос: неужели этот совсем молодой человек — ловкий смельчак и тонкий политик — всего лишь обыкновенный дворянин, простой гонец московского государя? Это казалось невозможным, и стоило Федору, увидев путь к спасению, воспрянуть духом, как он, постепенно становясь прежним князем Вельским, почувствовал недоверие и подозрительность. К тому времени, когда Василий кончил говорить, князь Федор уже полностью овладел собой. Спокойствие и хладнокровие, впервые в жизни оставившие его на несколько минут, вернулись со всеми добрыми и недобрыми чувствами, растворившимися было в отчаянии...

— Ну, что же, Медведев, — медленно протянул Вельский, — ты действительно указываешь нам путь, который дает надежду на спасение. Допустим, я его принимаю. Что ты за это потребуешь? Впрочем, зачем спрашивать? Это же ясно — моего немедленного и положительного ответа твоему государю! Не так ли? — В окрепшем голосе Федора прозвучала едва уловимая нотка насмешливой снисходительности,

— Нет, князь, — спокойно ответил Медведев. — Не в моих правилах извлекать выгоду, пользуясь чьим-то безвыходным положением. Да и чего стоил бы твой ответ, данный под угрозой смерти?! Не будем пока творить об этом, князь. Когда минует опасность, ты трезво, спокойно все обдумаешь и сам решишь, следует ли тебе писать великому князю. Я хочу, чтобы моя совесть была так же чиста, как и твоя: мы оба будем знать, что это было добровольное и свободное решение!

— Вот как?! Но тогда я не понимаю, чего ты хочешь! Быть может, я должен сделать что-нибудь для тебя лично?

— Нет, князь. Мне от тебя ничего не надобно. Но ты сможешь воспользоваться путем, который я тебе открыл, только при одном условии...

— Каком же? — нетерпеливо перебил Федор. — Говори скорее, и покончим с этим!

— Князь! Ты торжественно поклянешься передо мной честью своего древнего имени, что никогда больше ни ты, ни оба твоих брата не будете посягать на жизнь короля Казимира и на литовскую корону!

Князь Федор Вельский остолбенел.

— Что это значит? — тихо спросил он наконец. — Кому ты служишь, Медведев?

— Великому Московскому князю Ивану Васильевичу, — невозмутимо ответил Медведев.

— Я ничего не понимаю... — Федор растерялся. — Почему же ты так заботишься о жизни короля, который отнюдь не брат и даже далеко не друг Великому Московскому князю?!

— Позволь не отвечать на этот вопрос, князь. Перед тобой выбор: либо все останется, как есть, и через несколько дней ты и твои друзья будут схвачены по обвинению в заговоре против короны, либо ты принесешь мне эту клятву письменно и немедля отправишься в Вильно, спасая этим себя и своих друзей. Решай сам, как тебе лучше поступить...

— А если я не дам такой клятвы, но воспользуюсь подсказанным тобой путем? — резко повернулся Федор.

— Тогда я буду вынужден убить тебя, — просто сказал Василий.

Федор рассмеялся.

— Ты с ума сошел, Медведев. Тяжелый путь расстроил твой разум. Ты ведь, кажется, хорошо знаешь, как выглядит темница замка Горваль?..

— Но я вышел из нее, князь, так же как вышел из терема на Ипути. Разве ты забыл, как это случилось?!

Федор покраснел.

— Ты, кажется, угрожаешь мне?

— Князь, разве для этого я сюда приехал? — с горечью и упреком спросил Медведев.

Федор устыдился.

— Ну, хорошо, допустим, я дам тебе такую клятву. Но ведь я не могу ручаться за моих братьев.

— Тебе лучше знать, князь, что братья не сделают без тебя ни одного шага, а если захотят, то не смогут, потому что они только выполняют то, что задумал ты...

Федор повернулся на каблуках и задумчиво прошелся по залу. Некоторое время он стоял в дальнем углу и, глядя в потолок, размышлял. Потом стремительно подошел вплотную к Медведеву.

— Скажи мне, Василий, только откровенно, слышишь! Ради чего ты все это делаешь? Почему ты спасаешь нам жизнь ценой такой странной клятвы? У тебя есть какая-то тайная цель — я чувствую это!

— Да, князь. У меня есть тайная цель. — Медведев смело и открыто смотрел в глаза Федору. — Рано или поздно я должен получить твой ответ. А ты ведь не сможешь написать с того света?! Скажу прямо — я забочусь о твоей жизни и дальнейшей безопасности только потому, что нахожусь на службе Великого Московского князя и порученные мне дела привык исполнять точно.

Федор холодно покивал головой.

— Спасибо за откровенность. Вот этому я, пожалуй, поверю.

Князь опустил голову и вдруг увидел на полу лужицу крови у правой ноги Медведева. На глазах Федора в эту лужицу упала очередная капля, и маленькие брызги едва заметными точками рассыпались по серой каменной плите.

— Почему ты не сказал, что ранен?! — воскликнул Федор.

На неподвижном лице Медведева едва заметно дрогнули уголки губ — впервые за весь разговор он попытался улыбнуться и, протянув князю правую руку, разжал крепко стиснутый кулак. Обломок острой шпоры глубоко впился в ладонь.

— Здесь так тепло и тихо... Я боялся уснуть... — сказал Медведев.

Князь молча посмотрел на кровавую лужицу и едва слышно вымолвил:

— Я сделаю все, как ты хочешь...

...С утра моросил дождь, потом кончился, но небо осталось пасмурным, и долго еще в лесу капали с листьев чистые, прозрачные слезки.

Марья осторожно пробиралась верхом, объезжая стороной пышные заросли орешника и стараясь не задевать веток с желтеющими мокрыми листьями.

На поляне у ручья, где лежал огромный старый дуб, поверженный грозой много лет назад, Марья спешилась и пошла вдоль берега, временами оглядываясь и прислушиваясь. Но вокруг никого не было, и только шорох падающих капель нарушал утреннюю осеннюю тишину.

Марья без особой надежды склонилась над поваленным дубом и сунула руку в дупло. Вопреки ожиданиям, там оказалась записка, и, нетерпеливо развернув ее, Марья быстро прочла:

Моя милая Марья!!

Смерть внезапно протянула ко мне костистую лапу и, уклоняясь от этого прикосновения, я помчался в Вильно, чтобы сохранить жизнь, отказавшись от всех своих прежних планов.

Марья вскочила в седло и, не разбирая дороги, помчалась домой.

Мокрые ветки хлестали ее со всех сторон, и если бы улыбка на лице девушки не выдавала какую-то скрытую радость, можно было бы подумать, что не капли давно прошедшего утреннего дождя, а слезы текут по ее щекам...

...Никифор Любич, меланхолично пожевывая травинку, читал послание, запечатанное перстнем со знаком Высшей Рады Братства, а Трофим с Черного озера сидел рядом и большой иглой зашивал кожаную куртку, за подкладкой которой это послание недавно лежало.

Никифор закончил чтение и, скомкав письмо, сжег его на серебряном блюде, задумчиво наблюдая, как пламя медленно и неохотно ползет по складкам влажной бумаги.

— Не знаешь, почему они так долго тянули с ответом?

— Кое-что слыхал...

Трофим откусил нитку и, воткнув иглу за отворот рукава, бережно обмотал вокруг нее остаток нитки.

— Долго совещались, — пояснил он, — никак не могли решить, стоит ли с этим связываться. Все, кто знает Федора, говорили, что ничего из этого не выйдет. Вспоминали, что в роду Вельских никто не отличался упорством и постоянством, хотя почти у всех были большие претензии и крупные замыслы... Федор, конечно, умнее и тоньше Семена, но он склонен к невыполнимым проектам и слаб духом, потому вряд ли сумеет довести начатое до конца. Если же мы начнем ему помогать, а потом он, в минуту слабости, сделает неверный шаг, мы подставим под удар наших людей, которые так или иначе будут связаны с этим делом. Я слышал, что Рада получила указание Преемника не рисковать людьми, если нет полной уверенности в успехе. Говорят, что в Московском княжестве какой-то настырный монах уже напал на след новгородской общины. Если у Вельского ничего не выйдет и вместе с ним попадутся наши, это может повести к раскрытию тайны братства. Вот они и колебались, стоит ли риска слабая надежда на успех. Да и братья Федора им хорошо известны. Олелькович имел все возможности стать Великим Новгородским князем, потом Великим князем Киевским, но не стал ни тем, ни другим, бездарно упустив свою удачу... Правда, десять лет назад он невольно оказал братству огромную услугу, незаметно доставив пророка Схарию в Новгород, благодаря чему и возникла у нас там сильная община. Но князь только и годится на выполнение дел, о смысле которых сам не подозревает. В остальном же он пустой краснобай, ни на что не пригодный. Ольшанский хороший воин, но, говорят, он ничего не смыслит в политике. Все это и заставило Раду усомниться в успехе.

— Я так и думал. В конце концов, они взвалили все дело на меня. Рада пишет, что, не придя к определенному решению, они доверяют моему опыту и позволяют действовать по своему усмотрению в пределах имеющихся под моей рукой людей и возможностей, но при полной моей ответственности в случае неудачи. Почему, черт возьми, они не сообщили этого раньше?! Еще вчера я взялся бы за дело и, пожалуй, доказал бы им, что при определенной ловкости можно было добиться успеха. На престоле Литовского княжества воцарился бы человек, выполняющий любую волю Федора, а Федор выполнял бы любую нашу волю...

— Что же мешает тебе взяться за это сегодня?

— Боюсь, что уже поздно. Надо было сначала позволить мне действовать, а потом совещаться. Вчера ночью Федор уехал в Вильно, меняя коней каждые двадцать верст. Догнать его невозможно. Только что Марья показала мне записку, из которой ясно, что он решил отказаться от всех своих намерений. Я пока не знаю, что его к этому побудило, но раз он так торопится, наверно, у него нет другого выхода. Или, наоборот, появился новый, о котором мы еще не знаем... Боюсь, однако, что мы безнадежно упустили случай, которого так давно ищем...

Трофим пожал плечами и встал.

— Чего ты так волнуешься? Это их дело. Пусть решают сами. Ты не передаешь письма для них?

— Нет. Сейчас нет. Я сообщу обо всем, когда узнаю, что побудило Федора столь внезапно изменить намерения и что он собирается делать дальше.

— На словах передать что-нибудь?

— Только мое пожелание, чтобы в следующий раз Рада поменьше занималась дискуссиями, когда надо срочно принимать важные решения. По-моему, наша Рада стала похожа на королевскую канцелярию, где годами рассматриваются жалобы дворян. Когда-нибудь это дорого обойдется нашему братству...

— Хорошо, — улыбнулся Трофим. — Так и передам. Гонец Рады будет у меня через три дня.

Они вышли, и Никифор, проводив Трофима до ворот, вернулся в дом. Прихватив по дороге новую травинку, он заглянул в комнату дочери. Марья, тихонько напевая, примеряла перед зеркалом янтарное ожерелье.

— Красиво? — весело спросила она, обернувшись к отцу.

— Ты все больше похожа на мать... — грустно промолвил Никифор.

— Чем ты расстроен, отец? — удивилась Марья. — Внезапным отъездом Федора, что ли? Не огорчайся, мне кажется, это к лучшему. По-моему, нрав его совсем не годится для той цели, которой он хотел достигнуть. Быть может, это и грешно перед нашей верой, но я даже рада, что он от всего отказался. Боюсь, что из этого ничего бы не вышло. Ты сам говорил, что ему не хватает спокойствия и терпения. А теперь меня не будет мучить совесть, что я, пользуясь его любовью, все выпытываю и выпытываю о разных делах! А главное — нас больше ничего не будет связывать, кроме простых, сердечных чувств!..

— Дай Бог, доченька, — подавил вздох Никифор. — Только, может быть, лучше, если бы все осталось, как раньше, когда ты была князю советчицей и тайным помощником на прежнем опасном пути... Путь был трудным, а Федор — слабым! Он нуждался бы в тебе всегда... Нужна ли будешь ты ему сейчас, когда он станет свободным, когда советы твои ему уже не понадобятся, когда у него появятся новые интересы. Найдется ли место для тебя?

— Но, отец, Федор меня любит и жить без меня не может! Теперь-то он только мой!

Никифор ласково поцеловал дочь и, выйдя из комнаты, сказал себе:

— Как хорошо молодым — они не знают сомнений!

...Князь отсутствовал две недели.

Для Медведева этот срок уменьшился ровно на двое суток, которые он проспал после своего приезда. Все остальные дни он провел, не выходя из своих покоев в замке, никем не замеченный, и его осторожность полностью совпадала с указаниями, данными старику-слуге, который по приказу Федора заботился о том, чтобы гость не испытывал никаких неудобств, но и не показывался никому на глаза. Проснувшись, Василий обнаружил рядом со своей постелью новую одежду, которая пришлась как раз впору, — князь, уезжая, распорядился, чтобы его портной сшил Медведеву все необходимое по размерам старой одежды, превратившейся в кучу грязных тряпок.

Промаявшись первый день в полном безделье, Медведев пожаловался старику, и ночью, когда весь замок спал, старик проводил Василия в дальнюю большую комнату, где находилась библиотека, предусмотрительно вывезенная князем Федором из

Белой, прежде чем там поселился Семен.

Среди множества пыльных томов Василий отыскал одну очень старую толстую книгу на греческом языке с увлекательными картинками, вклеенными меж страниц и нарисованными так давно, что краски поблекли и выцвели.

Василий взял ее с собой и больше никуда не выходил. Грек Микис учил его когда-то греческому, но книга была написана таким странным языком и такими странными стихами, что в первый день Медведев едва разобрал половину страницы.

Возможно, он бросил бы это мучительное чтение, если бы не заманчивые картинки. Чего только в них не было! Осада какого-то древнего города, удивительный огромный конь, из брюха которого вылезали воины, корабль, тонущий в море, и привязанные к мачтам моряки, странные женщины с птичьими головами и много других невиданных чудес. Постепенно он стал понимать все больше, читать все быстрее и так увлекся, что не отрывался от книги днем и ночью, не замечая даже старика, который приносил ему еду и каждый раз заботливо спрашивал, не нужно ли чего еще.

Наконец настало утро, когда Медведев с огромным сожалением открыл последнюю страницу и рассмотрел последнюю картинку: одинокий человек с длинным веслом на плечах брел по безлюдной и бескрайней пустыне.

Василий краем уха услышал, как отворилась дверь и кто-то вошел в комнату, но не мог оторваться от последних строк. Дочитав книгу, он аккуратно закрыл ее и с глубоким вздохом сказал, обращаясь скорее к самому себе, чем к вошедшему:

— Вот это был воин! Сейчас таких нет...

Посреди комнаты стоял князь Федор и улыбался.

Медведев вскочил на ноги.

— Прости, князь, я зачитался похождениями хитроумного грека Одиссеуса! Вижу по твоему лицу, что все кончилось хорошо!

— Ты угадал, Василий. Ходкевич сообщил, что король поступил весьма милостиво. Он символически принял наш дар, оставив нам полное право распоряжаться своими людьми до тех пор, пока они ему не понадобятся. Он как будто чувствовал себя виноватым за прошлое и намекнул, что сожалеет о том, что когда-то поверил злым наговорам брата. Тем не менее, совершенно ясно, что в душе он нам еще не совсем доверяет, особенно Олельковичу. Король дал понять, что русские православные князья слишком часто смотрят «в московскую сторону» и что, хотя он никого не преследует за веру, подданные латинского закона служат ему лучше. Одним словом, мы избежали угрозы, но получили еще одно подтверждение, что при латинском короле не видать нам, православным, доверия и свободы. Но это отдельный разговор. Только на обратном пути я понял, как ловко ты поступил, Василий Медведев, взяв с нас клятву не выступать против короля. Я обезоружен! Ты ведь просто вынудил меня написать твоему великому князю...

— Я? Вынудил? — с преувеличенным удивлением воскликнул Медведев. — Боже упаси, князь! Напротив, если помнишь — я настаивал, чтобы ты сделал это совершенно самостоятельно.

— Ладно, ладно, хитроумный московит, я все понял!

Князь Федор протянул Медведеву маленькую, свернутую в трубку грамоту с печатью.

— Я нарочно взял четверть листа бумаги, помня место, в котором эта грамота совершит свой путь в Москву, — сказал он, указывая на меч Василия, стоящий у изголовья постели.

Медведев не без трепета взял в руки грамоту и только сейчас почувствовал, какая огромная тяжесть угнетала его все последние месяцы...

— Но ведь это твой добровольный ответ, князь? — тихо спросил он.

— Еще бы! Совершенно добровольный, особенно если учесть, что после клятвы, которую ты с меня взял, мне больше ничего не остается, кроме ожидания, что я вот-вот снова попаду в королевскую немилость или, что еще хуже, в королевскую темницу! Ты выполнил свое поручение, Василий Медведев, и, по-моему, выполнил его неплохо! За это тебя должным образом наградит твой великий князь. Я же хочу наградить тебя за то, что ты спас мою жизнь, пусть даже по службе. Знаю, что ты не примешь от меня ни золота, ни драгоценных камней. Но хочу предложить тебе что-нибудь на память. Возьми любую вещь, которая придется тебе по вкусу, в знак моей вечной признательности.

— Спасибо, князь, — решительно сказал Медведев, — не откажусь. Я возьму эту книгу, она мне очень по душе, и когда у меня появятся дети, я буду читать им длинными зимними вечерами о приключениях ловкого грека, а сам буду вспоминать свою молодость и этот сегодняшний день...

— А потом, — подхватил с грустью Вельский, — закроешь книгу и расскажешь им сказочку об одном бедном князе, который начал с того, что хотел быть господином, а кончил тем, что поступил в услужение. Нет, нет, не обращай внимания на мои слова, это скоро пройдет. Так или иначе, все мы кому-нибудь служим, и лучше уж служить тому, кто служит с тобой одинаковую обедню! А что касается книги, то ты и здесь не оплошал, хитрец Медведев, ибо эта книга, пожалуй, ценнее самой дорогой золотой вещи, усыпанной камнями, которую ты мог бы найти в моей казне. Ее подарил моему отцу один старый грек и сказал, что рассказ этот записан несколько тысяч лет назад со слов одного слепого певца. И хотя этот рассказ переписывался из поколения в поколение много раз, войны, пожары и нашествия врагов уничтожили все записи, а эта, быть может, последняя и единственная. Теперь она твоя. Читай ее своим детям, потом пусть они ее читают детям своих детей и почерпнут из этой книги радость познания, а что касается благородства, силы духа и мужества — им есть у кого поучиться этому и без нее...

...Было решено, что Медведев отправится в обратный путь утром следующего дня. Во время обеда зашел разговор о землях на Угре, о бывших Березках, и Василий, рассказав Федору о первой ночи, проведенной на своей земле, спросил:

— Скажи, князь, когда ты расспрашивал Кожуха, он случайно не вспоминал о неизвестном человеке, убитом во время нападения на Картымазовку неким Степаном Ярым?

— Нет. Впервые слышу от тебя, что в этом деле участвовал Степан Ярый. Помнится, Кожух говорил, что, когда они отправлялись в Картымазовку, Степан в это время находился в Медыни...

— Вот как? — удивился Медведев. — Значит, он лгал тебе. Я видел Степана своими глазами, и, по-моему, человек, который велел ему обрубить аркан с мертвым телом, был сам Кожух...

— Неужели? Сейчас мы узнаем всю правду. До сих пор я не интересовался подробностями того дня, у меня было много других вопросов к Яну. К счастью, он всегда под рукой, и я пользуюсь им всякую минуту, когда мне надо узнать что-либо о прежних делах Семена. Юрок! — обратился князь к Богуну, который был третьим за столом. — Как чувствует себя наш единственный узник?

— По-моему, в последнее время с ним творится что-то неладное.

— Что такое? Уж не задумал ли он побег?

— Нет, князь, вряд ли. Он впал в оцепенение, мало ест и все думает, думает о чем-то. С него сняли цепи и каждый день утром и вечером выводят на прогулку, чтобы он окончательно не ослабел, но он ни к чему не проявляет интереса. Целыми днями сидит в углу. Уставится в одну точку и сидит.

— Гм! Быть может, в нем наконец проснулась совесть?! Надо полагать, на ней много грехов, и теперь она, пожалуй, не даст ему покоя. Надо его немного расшевелить. Прикажи Макару после ужина расспросить его подробно о той ночи и о человеке, которого убил Степан.

— Ты будешь присутствовать при допросе?

— Не имею ни малейшего желания. Разве вот Василий.

Медведев заколебался.

— Знаешь, Юрок, — решил князь, — пусть кто-нибудь слово в слово запишет все, что он будет говорить, а мы потом почитаем. Если вдруг он заартачится или начнет снова врать, что Степана в тот день не было, приведите моих собак — это действует на Кожуха вдохновляюще...

Они заговорили о другом и до конца обеда не вспоминали больше о Кожухе.

Юрок, сославшись на дела, попросил позволения князя покинуть их, а Федор с Медведевым долго еще беседовали, неторопливо пробуя разные сорта вин и медов.

Князь интересовался различными сторонами жизни в Московском княжестве, и Медведев, понимая причины этого интереса, старался рассказать обо всем как можно подробнее.

Было около восьми часов, когда они, поднявшись от стола, решили прогуляться по вечернему лесу.

По пути из обеденного зала им повстречался Юрок, который нес несколько исписанных листов бумаги.

— Уже? — удивился князь.

— Да. Сначала не хотел говорить. Когда привели собак, взмолился и сказал всю правду, вот она.

Князь взял листки и, быстро проглянув их, воскликнул:

— Вот так штука!

Медведев не успел спросить Федора, что его удивило.

Впереди скрипнула дверь, и в сопровождении двух людей в галерее показался Ян Кожух Кроткий. Он шел, ссутулившись, бледный, худой и жалкий, низко повесив голову, и ничего в нем не напоминало прежнего Кожуха, свирепого забияку, грозного и опасного противника московитов, живущих на Угре.

Медведев посторонился, чтобы дать дорогу, и, проходя мимо, Кожух равнодушно скользнул по нему глазами и снова скосил их, привычно уставившись на кончик своего носа, казавшегося теперь непомерно длинным на изможденном, сером лице. И уже пройдя мимо, Кожух вдруг остановился, как пораженный молнией, и медленно обернулся. Один-единственный раз в жизни видел он Медведева — и то мельком — во время попытки Картымазова похитить Настеньку во дворе купца Елизара Быка, но сейчас узнал его.

Казалось, что в Яне Кожухе Кротком внезапно сломалась натянутая до отказа и долго съедаемая неумолимой ржавчиной пружина. Он растерянно оглянулся, как человек, пробудившийся от сна в незнакомом месте, и смертельный страх расширил его узкие глаза. Потом он снова увидел Медведева и вдруг, показав на него пальцем, дико расхохотался.

Все это было так неожиданно, что сопровождавшие Кожуха люди даже не успели прийти в себя и схватить его. С безумным резким смехом, напоминающим крики ночных птиц, Кожух одним прыжком оказался под аркой галереи и спрыгнул в каменный дворик. Он бросился к воротам, но двое стражников у поднятого моста тут же двинулись ему навстречу, взяв наперевес протазаны. Смех Кожуха сменился воплем нечеловеческого ужаса.

— Не надо собак! — закричал он, указывая на стражников. — Не надо черных собак! Помогите! Помогите! Они снова будут грызть меня! Они хотят меня съесть живым! Не дамся! Не дамся! — вопил он, дико озираясь в поисках выхода.

Он увидел черный проем и, нырнув под каменную арку, начал бежать вверх по крутой лестнице.

Медведев хотел было броситься за ним, но князь схватил его за руку.

— Он не убежит! Эта лестница ведет на башню.

— Надо остановить его! Он не в своем уме, — сказал Медведев.

— Не надо. — Князь протянул Василию два исписанных листка. — Читай! — сурово сказал он.

Медведев машинально взял листки и, глянув в них, увидел несколько слов, которые заставили его тут же забыть о Кожухе.

Князь Федор отпустил его руку и, прислонившись к стене, стал наблюдать за восточной башней.

Лестница, по которой бежал Кожух, тянулась вдоль стены, и каждому ее пролету соответствовало узкое стрельчатое окошко. Кожух, видно, ослабел, потому что, пробежав два этажа, некоторое время стоял в окне, опираясь о стену. Но следом бежали стражники, и он снова стал подниматься. Восточная башня была самой высокой, и лестница, ведущая на нее, состояла из девяти пролетов. Князь следил, как по очереди мелькает в каждом окне все выше и выше нелепая, размахивающая руками фигура, и наконец на седьмом пролете Кожуха настигли двое стражников. Страх и ярость на секунду заменили ему былую силу и ловкость. Ударом ноги он остановил одного стражника и, отбросив другого, снова рванулся вверх. Вот его силуэт мелькнул в девятом окне и вдруг почти сразу показался на самом верху, между двумя зубьями башни, на фоне красного закатного неба.

Медведев оторвался от чтения. Лицо его побледнело, и губы плотно сжались.

— Возьми эти листки с собой, — сказал Федор, — покажи Бартеневу и Картымазову и расскажи им, как на твоих глазах Господь покарал Яна Кожуха Кроткого за все его злодеяния.

Медведев поднял голову.

Ян Кожух Кроткий, отмахиваясь от воображаемых псов, карабкался на зубец башни. Ему никак не удавалось подтянуть на ослабевших руках свое дергающееся тело. Наконец он лег на живот, подобрал ноги и, с трудом удерживая равновесие, растопырил руки, встал обеими ногами на маленькой площадке, шириной в четыре кирпича.

Порыв ветра донес крик, в котором уже не оставалось ничего человеческого.

Ян Кожух Кроткий, поднявшись на цыпочки, взмахнул руками и полетел вниз.

Его тело глухо ударилось о поросший травой бугор, подпрыгнуло и, тяжело скатившись, с плеском упало в ров с водой.

— Вот и все, — сказал Федор. — Одним убийцей стало меньше.

Медведев покосился на князя, но ничего не сказал.

...Когда утром следующего дня Медведев, похрустывая новыми сапогами, вышел во двор замка, князь Федор представил ему двух людей.

— Они позаботятся о сменных лошадях и твоей безопасности в пути.

Медведев собрался попрощаться с князем, но Федор сказал:

— Я провожу вас немного.

Они проехали по мосту, и вдруг князь, радостно вскрикнув, помчался вперед, бросив своих спутников.

К замку приближалась девушка верхом на маленькой белой лошадке.

Василий остановился.

Федор встретил девушку, поклонился ей, и она ответила улыбкой, по которой Медведев понял, что это не случайная знакомая князя Вельского.

Федор и Марья, оживленно беседуя, направились к мосту, и, поравнявшись с Василием, Марья окинула его внимательным взглядом, ответив кивком головы на вежливый поклон Медведева. Князь вспомнил о том, что собирался проводить гостя, и, нежно взяв руку Марьи, поднес ее к губам.

— Прости, я скажу несколько слов гонцу и тут же вернусь. Юрок встретит тебя за воротами.

Марья улыбнулась в ответ, но руки не отняла, и Федор не мог удержаться, чтобы еще раз не поцеловать эту руку.

У Медведева было очень острое зрение, развитое еще в донских степях. Он похолодел, увидев на пальце хрупкой девичьей руки большой золотой перстень. Удивительно знакомая вязь узора поразила его.

Возможно ли это? Три человека в разных местах с одинаковыми украшениями, изготовленными предположительно Ефимом...

Марья двинулась по мосту, а князь смущенно сказал Медведеву:

— Пожалуй, простимся, Василий. Спасибо за все и счастливого пути. Надеюсь, скоро увидимся.

Василий жестом отправил вперед обоих людей и, глядя вслед Марье, тихо сказал:

— Князь, позволь задать тебе нескромный вопрос?

— О девушке? — подмигнул Федор. — Не правда ли — удивительно хороша! А ты, между прочим, знаком с ее отцом; помнишь, я давал тебе рекомендательное письмо к нему, когда ты ехал сюда выручать похищенную дочь Картымазова?

— Ах, так это дочь Никифора Любича!

Вот почему у них одинаковые перстни! Ну что ж, может быть, это и случайность, отец купил похожие украшения одного мастера для себя и дочери, хотя... Нет в мире ничего...

— Ты что-то хотел сказать о ней? — насторожился Федор.

— Нет, нет, что ты, князь! Просто... У меня к тебе просьба... Быть может, это излишняя осторожность, но... Береженого Бог бережет... Прошу тебя, не рассказывай ей о том, зачем я к тебе приезжал. Прощай и будь осторожен!

Медведев помчался вдогонку двум удаляющимся всадникам.

На ходу он опустил пониже кольчугу под кафтаном и еще раз проверил, крепко ли держится на поясе меч, который почему-то стал вдруг намного тяжелее от маленького листка бумаги, спрятанного в наконечнике ножен.

Глава восьмая. «Господь знает имя твое!»

— Ну, как дела? — взволнованно спросил Леваш Копыто, обнимая Медведева.

— Я думаю, там все написано, — Василий кивнул на грамоту, которую передал Левашу один из людей князя Федора.

Леваш, сгорая от нетерпения, тут же хотел сломать печать, но все же удержался и стал уговаривать Василия отобедать с ним и отдохнуть с дороги.

— Спасибо, Леваш! Я соскучился по дому, и мне не терпится узнать, как там идут дела...

— В Медведевке спокойствие и порядок, — заверил Леваш, — вокруг тоже тихо, и вместо пороха пахнет сеном!

— Это меня устраивает. И взамен я хочу сообщить новость, которая придется тебе по душе. Ян Кожух Кроткий скончался.

— Неужели?! — обрадовался Леваш.

— На моих глазах.

Леваш бесцеремонно стащил Василия с коня и расцеловал.

— Побегу, обрадую Ядвигу! — ринулся он к двери.

— Я бы советовал тебе не торопиться, — сказал Медведев, — я не уверен, что она примет это известие столь же радостно, как ты...

Леваш наморщил лоб.

— Да, пожалуй, ты прав, Вася... Я не подумал. Все-таки у них были дети... Бедняжки... Ничего! Я заменю им отца и воспитаю их получше, чем этот убийца!

Углубившись в свои размышления и бормоча что-то под нос, Леваш озабоченно побрел к дому, и, воспользовавшись этим, Медведев снова сел в седло.

Василий направился в Бартеневку, и чем ближе подъезжал к дому Филиппа и Анницы, тем тяжелее становилось у него на душе. Навстречу выбежал слуга, и Василий узнал, что молодых хозяев нет дома — Филипп уехал осматривать поля, Анница на охоте. К удивлению слуги, это известие как будто обрадовало Медведева. Он попросил передать хозяевам, что ждет их в Медведевке к заходу солнца.

Василий застал Картымазова в разгаре веселой игры с детьми и собаками. Петр, Настенька и их помолодевший отец весело бегали по лужайке, перебрасываясь мячом, в то время как огромная свора псов во что бы то ни стало норовила отнять этот мяч. Федор Лукич, увидев Медведева издали, бросился к нему и радостно, по-отцовски обнял. Запыхавшиеся Петр и Настенька тоже подбежали поздороваться и, почувствовав, что Василию надо поговорить с отцом, снова вернулись на лужайку отнимать мяч у собак, которые тем временем завладели им. Картымазов сразу заметил по лицу Василия, что не все ладно.

— Что-нибудь недоброе?

— Привез кое-какие бумаги. Вот, прочти. — Он протянул Картымазову два листка.

— Что это?

— Отрывок из исповеди покойного Яна Кожуха Кроткого.

— Да ну?! — поднял брови Федор Лукич. — «Покойный Ян Кожух Кроткий» — это звучит весьма успокоительно!

Картымазов внимательно прочел листки. Он опустился на скамью и некоторое время молчал. С лужайки все время доносились взрывы веселого смеха и лай собак.

— Хватит, дети! — крикнул Картымазов и обернулся к Василию. — Ты заезжал к Бартеневым?

— Да, но не застал их дома. Просил приехать к заходу солнца.

— Хорошо, Вася. Я приеду с ними.

...Жители Медведевки усвоили, что хозяин может появиться так же внезапно, как исчезнуть, и хочет, чтобы его люди обращали на это как можно меньше внимания. Поэтому, увидев Медведева, все, стараясь скрыть радость, с непринужденным видом здоровались с Василием так, будто расстались с ним вчера перед сном.

Отец Мефодий проявил чуть больше любопытства, спросив:

— Надеюсь, Господь способствовал успешному ходу твоих дел, как мы ему о том ежедневно молились?

— Да, батюшка! — с улыбкой ответил Медведев. — Я наконец имею то, чего мне так недоставало.

Василий склонился и расстегнул сумку у седла. Мефодий затаил дыхание.

Медведев вынул огромную книгу.

— Что это? — спросил Мефодий, и в голосе его прозвучало разочарование.

— Первая книга в библиотеке, которую я давно решил завести... — ответил Медведев и удивленно спросил: — Разве я не говорил, что последние месяцы только и думал об этом?

— Возможно, я забыл... — смиренно ответил Мефодий. — Но я рад, что тебе удалось задуманное. — Он добродушно потрогал рукав новенького кафтана Василия. — Прекрасное сукно! В Московию такого не возят...

— Ты проницателен, святой отец!

— Имеющий глаза — да видит! — улыбнулся священник.

...Когда солнце стало клониться к закату, Василий вышел из терема и направился в березовую рощу.

Одинокая могила под старой березой была аккуратно огорожена, и осенние, чуть увядшие цветы лежали на холмике под крестом, который Медведев сколотил когда-то своими руками.

— Василий Иваныч! — раздался за спиной жизнерадостный голос Николы. — Мы нынче собираемся на ночную рыбалку. Может, пойдешь с нами, а?!

— Нет, — тихо ответил Медведев и, увидев, что юноша собирается присесть на скамейку у могилы, остановил его. — Ты, Никола, оставь меня, я хочу побыть один, а когда приедут мои друзья — проси их прийти сюда.

— Ладно, я провожу. А то, может, надумаешь?

Медведев отрицательно покачал головой, и Никола, огорченно разведя руками, отправился к дому.

Солнце заходило, и длинные тени березовых стволов, пересекаясь и скрещиваясь, легли на землю.

Медведев вспомнил, что тогда был такой же вечер, он вспомнил груду сырой весенней земли и тихий торжественный голос Иосифа:

И если люди, забыв о тебе, никогда не узнают, кем ты был, — спи спокойно! — Господь знает имя твое!

— Здравствуй, Вася, — раздался голос Филиппа.

Медведев обернулся.

Филипп и Анница стояли рядом.

Увидев, что Василий не ответил и не тронулся с места, они удивленно переглянулись и с недоумением посмотрели на Картымазова, который остановился чуть поодаль.

Василий тихо произнес:

— Поклонитесь этой могиле. Здесь почивает ваш отец.

Солнце еще не успело растаять меж стволов берез, когда Филипп и Анница прочли две страницы, которые привез Василий. И хотя текст начинался с середины фразы и обрывался на полуслове, никаких сомнений в его правдивости не было, потому что все, о чем сказал перед смертью Ян Кожух Кроткий, подтверждалось событиями далекой весенней ночи, когда Василий Медведев впервые ступил на порубежную землю берега Угры.

...я чувствовал, что старый Бартенев собирается перейти на московскую сторону, — начиналась первая страница, — но надеялся, что, когда дочь Картымазова будет в наших руках, мы крепко привяжем к Литве обоих друзей, — Медведева тогда еще не было. У меня появился смелый боевой парень — фамилия его была Полуехтов, но он называя себя Ярый и просил никому не выдавать, что перебежал к нам с московской стороны. В тот день, когда было решено увезти к нам дочь Картымазова, мы со Степаном поехали с утра в Медынь, разведать, нет ли какой опасности с московской стороны. Там все оказалось спокойно, великокняжеских войск поблизости не было, и, пообедав, мы уже собрались в обратный путь, как вдруг на постоялый двор приехал со стороны Москвы молодой парнишка, как потом оказалось, — Медведев, который сразу нам обоим очень не понравился. Настораживало и то, зачем этот человек, очень похожий на великокняжеского гонца, едет на рубеж. Мне пора было возвращаться, чтобы приготовиться к ночному визиту в Картымазовку, а Степан попросил меня разрешить ему настичь Медведева и, если удастся, выяснить, везет ли тот с собой бумаги и какие. Я посоветовал ему быть поосторожней, потому что сразу понял — этого Медведева голыми руками не возьмешь! Я уехал обходной дорогой, чтобы не встретиться ненароком с татями Антипа, а Степан погнался за Медведевым. Потом он рассказал мне, как все было. Он еще не успел догнать Медведева, как вдруг увидел ехавшего навстречу Бартенева. Степан его знал с виду, но старик Степана никогда не видел. Полуехтов, он быстрый, смекалистый, сразу догадался, куда торопится Бартенев по дороге, ведущей в Москву. Он остановил старика и вежливо спросил, не встречался ли ему гонец от великого князя. Бартенев ответил, что недавно виден похожего человека. Тогда Степан сказал, что гонец этот едет в Картымазовку с важным известием от великого князя для передачи этого известия Бартеневу, а он сам его слуга, который отстал в пути. Они помчались обратно и вскоре встретили мужика с телегой, который недавно видел Медведева. Но теперь уже Степану было не до Медведева, он хотел не дать Бартеневу уехать в Москву и только выжидал случая, чтобы убить его. Он все тянул время и надеялся подъехать к дому Картымазова, когда мы там будем. Так и получилось. Подъезжая к Картымазовке, они увидели пожар и услыхали шум драки. Бартенев хотел броситься вперед, и тут Степан неожиданным ударам сабли сзади повалил старика на месте. К этому времени мы уже прихватили дочь Картымазова и отступали с боем, как вдруг из лесу вылетел Степан, который тащил за собой на аркане мертвое тело изменника Бартенева. Он потом объяснил, что хотел использовать это как устрашающий аргумент против Картымазова и молодого Бартенева, но опоздал — мы уже захватили девчонку, у нас были раненые, и надо было возвращаться обратно. Он поскакал следом, протащив мертвое тело на своем аркане через весь лес до самых Березок. Я еще тогда удивлялся, потому что сам он, Степан, совсем недавно бежал к нам с московской стороны, но потом подумал, что все они, изменники, таковы — больше всего ненавидят таких же, как сами, изменников. Он тащил тело за собой и далеко отстал от отряда. Как сейчас помню, я задержался, подождал его и крикнул: «Брось ты эту...»

Здесь заканчивалась вторая страница.

Филипп скомкал ее и уронил на землю.

Анница читала, заглядывая сбоку через руку на брата. Она читала быстрее, и пока Филипп дочитывал, она уже отошла, присела у могилы и погладила рукой землю. Потом обернулась и сказала Медведеву:

— Спасибо за отца. Это хорошо, что именно здесь его могила. Он всегда хотел умереть на московской стороне.

— Завтра я еду в Москву, — негромко, но твердо сказал Филипп. — Спасибо, Вася. Теперь я, не колеблясь, сделаю то, что завещал отец.

— Поедем вместе, — сказал Медведев, — я тоже еду в Москву завтра!

...Они выехали ранним утром.

На этот раз Василий не скрывал от своих людей, куда едет, и, прощаясь, отец Мефодий сказал:

— Бог даст, встретишься с игуменом Иосифом — расскажи, как тут у нас идут дела... — Он сделал маленькую паузу и добавил: — ...с постройкой храма Божьего. Он заботится об этом. А обо мне, — Мефодий взял Василия под руку, — обо мне ты скажи, что я всем доволен и благодарю его, что послал в хорошее место, где живут истинные христиане...

— Так ведь Иосиф в Волоке Дамском, — удивился Медведев, — а я в Москву — и сразу обратно.

— Кто знает — игумен Иосиф иногда бывает и в Москве — может, как раз застанешь его... случайно.

— Ну, разве что случайно... — подозрительно покосился Медведев.

Мефодий торжественно благословил обоих путников в дорогу и пообещал ежедневно молиться, чтобы Господь уберег их в пути от злых людей, лютых болезней и прочих напастей.

...Медведев увидел одинокого голубя, когда они с Филиппом отъехали от Медведевки за три версты. Голубь летел в ту же сторону, куда они ехали.

В округе ни у кого, кроме Мефодия, голубей не было.

Только теперь Медведев все понял.

Глава девятая. Благодарность Великого князя.

Великий князь Московский Иван Васильевич всю последнюю неделю был в скверном настроении.

Все произошло оттого, что несколько месяцев назад, поддавшись минуте гнева и послушавшись навета, он ввязался в чрезвычайно запутанный и, как теперь уже стало ясно, неразрешимый спор.

Великий князь всегда живо интересовался церковными делами и, считая себя человеком сведущим и притом справедливым, любил самолично разрешать споры между духовными лицами, особенно если дело касалось обрядной стороны. Всякого рода разногласия нет-нет да и возникали, и до сих пор великому князю удавалось улаживать их. Но на этот раз жестокий спор разгорался все жарче и грозил перейти в смертельную вражду между почтенными служителями церкви, а великий князь чувствовал, что ему не удается найти правильного решения, что сильно уязвляло его самолюбие.

Два месяца назад мастер Аристотель Фьораванти, приглашенный из Италии по совету великой княгини Софьи, закончил начатое четыре года назад строительство большой соборной церкви Успения в Кремле.

Это событие великий князь решил отметить со всей пышностью, приличествующей случаю. Освящение нового каменного собора, ставшего гордостью московского Кремля и великого князя, Иван Васильевич отпраздновал с необыкновенной для своего скуповатого нрава щедростью. Всем нищим города была роздана милостыня, великий князь угостил роскошным обедом митрополита, епископов, архимандритов и всех бояр. На следующий день митрополит и все белое духовенство снова обедали у государя в средней горнице, причем сам великий князь с сыном своим стояли перед ними во время обеда, и, наконец, все соборы ели и пили на дворе великокняжеском целых семь дней.

Однако еще через неделю, когда великому кнзю назвали сумму расходов, он горько пожалел о своей минутной слабости. И в тот недобрый миг, когда Иван Васильевич хмуро кусал губы, вспоминая, как много, жадно и невоздержанно ело и пило духовенство на празднике освящения, откуда ни возьмись явился старый дьяк Алексей Полуехтов и шепнул князю на ухо, что как раз во время этого освящения митрополит Геронтий допустил чудовищную, непростительную ошибку, граничащую с богопротивной ересью: освящая Успенский собор, он ходил вокруг него с крестом в руках ПРОТИВ СОЛНЦА!

Вообще-то говоря, великий князь, присутствуя лично на церемонии, не обратил никакого внимания на то, в какую сторону ходил с крестом митрополит, и в другое время этот случай послужил бы не более как поводом для одного из обычных богословских диспутов, участие в которых великий князь почитал для себя приятным и благочестивым занятием. Но в эту минуту раздражение государя, вызванное отнюдь не религиозными причинами, немедленно нашло свое воплощение в яркой вспышке грозного великокняжеского неудовольствия.

— Вот оно что! — с видом человека, нашедшего наконец ответ на долго мучивший его вопрос, воскликнул Иван Васильевич. — А я-то думаю, за что Господь наказывает меня?! Теперь все ясно — не миновать нам всем гнева Господня!

Великий князь немедленно велел провести следствие по этому делу, и вот тут-то началась та бесконечная свара, которой теперь он уже был сам не рад. Начали рыться в книгах, и нигде не нашли указаний на то, как следует ходить с крестами. Собрали все белое духовенство. Разгорелся ожесточенный спор. Недовольные митрополитом немедленно использовали этот случай как повод для злых нападок на главу церкви. Митрополит пришел в ярость. Великий князь, не желая отступаться от своего слова, велел призвать для разрешения спора мудрейших и уважаемых мужей церкви: молодого, но многоумного чудовского архимандрита Геннадия и убеленного сединой, но красноречивого и энергичного владыку ростовского, архиепископа Вассиана. Те поспешили на зов, но с их появлением спор достиг высшего накала и перешел всякие допустимые границы. Молодой архимандрит, известный железной непреклонностью в догматах греческого закона и, между прочим, человек, считающий себя достойным более высокого положения, немедля встав на сторону великого князя, ополчился против митрополита Геронтия, прямо назвав его действия еретическими и богопротивными. Старик Вассиан, суетясь и вскакивая с места, позволил себе резкие и язвительные выпады не только против архимандрита, но даже против самого великого князя. Геронтий, доведенный в конце концов до исступления, вышел из себя, рассвирепел и с такой силой ударил митрополичьим посохом о дубовый пол, что пробил в нем дыру, через которую потом в гридню великою князя стали лазить мыши.

Одним словом, дело едва не дошло до рукоприкладства, и великий князь должен был прервать диспут до следующего дня, угрюмо призвав спорщиков к ответственности в словах и действиях. Но уже по одному взгляду, каким обменялись при выходе митрополит с Геннадием и Геннадий с Вассианом, великий князь понял, что отныне между ними начнется смертельная вражда, а это не сулило ничего хорошего.

Великий князь шагал по своему кабинету, проклиная ту минуту, когда, поддавшись гневу, он затеял это дело, и тревожно думал о том, как мирно закончить неприятную историю.

Дело в том, что за те два месяца, пока тянулся спор, в Москве было выстроено несколько новых церквей, которые нуждались в освящении, но теперь никто не решался освятить их, поскольку вопрос о том, в какую же сторону следует ходить с крестами, остался нерешенным и запутался настолько, что и вовсе уже неизвестно было, что делать...

Одним словом, скверно было на душе у великого князя, когда в палату бесшумно проскользнул Патрикеев и доложил о том, что Василий Медведев прибыл с донесением.

— Какой Медведев? — раздраженно спросил Иван Васильевич. — Новгородский посадник, что ли?!

— Нет, государь, — задушевно прогудел Патрикеев. — Василий Медведев — тот, которого ты изволил пожаловать землями на Угре и велел отвезти письмо князю Вельскому!

Иван Васильевич, вce еще не в состоянии оторваться от вопроса о хождении с крестами, тупо смотрел на Патрикеева, потом почесал согнутым пальцем горбинку на носу и воскликнул:

— А! Вспомнил! Такой самоуверенный парень! Неужто все исполнил и остался жив?! Это интересно! А ну-ка давай его сюда! Между нами говоря, мне изрядно надоели эти церковные распри, и я с удовольствием поговорю с человеком, который, кажется, не только языком умеет дело делать!

Патрикеев, улыбнувшись в бороду, вышел и ввел в гридню Медведева.

Василий низко поклонился великому князю, принявшему обычный строгий вид, и, протянув грамоту, почтительно, но с едва уловимым лукавством доложил:

— Государь, я спешил с докладом о том, что твое поручение, данное мне весной, выполнено. Вот ответ князя Федора Вельского.

Великий князь, не сводя глаз с Медведева, взял грамоту и сломал печать. Убедившись, что ему не удастся заставить юношу опустить глаза, он отошел и, усевшись в кресло, не торопясь принялся за чтение.

Василий и Патрикеев не сводили глаз с его лица, стараясь угадать впечатление, произведенное письмом. Иван Васильевич прочел грамоту, поднял глаза и некоторое время с любопытством разглядывал Медведева.

— Как ты поступил с моим посланием? — спросил он наконец.

— Как ты приказал, государь. Сжег его сразу после того, как князь Вельский прочел его.

— И что сделал Вельский?

— Он заключил меня под стражу, государь.

— Как же ты убедил его написать мне?

— О, государь, это произошло немного позже. Действуя от твоего имени, я оказал князю Вельскому услугу, и, возможно, это повлияло на его решение.

— Что это была за услуга?

— Я спас князю и его братьям жизнь, государь.

Великий князь качнул головой, как будто хотел сказать: «Ишь ты!», но передумал и вместо этого произнес:

— Ну, что же, Василий Медведев, ты выполнил мое поручение и заслуживаешь награды. Пусть первым знаком моей милости будет доверие.

Василий снова низко поклонился.

— В этой грамоте, — продолжал Иван Васильевич излюбленным торжественным тоном, — князь Федор Вельский просит меня принять его на московскую службу со всеми людьми и землями. Больше того, он сообщает о своем намерении серьезно переговорить об этом и со своими братьями Михайло Олельковичем и Иваном Ольшанским. Князь Федор Вельский полагает, что они вскоре присоединятся к нему, чтобы послужить истинно православному государю и родной земле. В случае их согласия, в котором он почти не сомневается, князь торжественно обещает, что вся восточная часть Литовского княжества на триста верст от нынешнего рубежа по самую реку Березину отпадет на нашу сторону.

Патрикеев не мог удержаться от удивленно-радостного возгласа.

И тут Василий впервые почувствовал глубокое уважение к великому князю не только потому, что это — государь, но потому, что постиг дальновидность замыслов этого человека. Нет, что ни говори, великий князь молодец! Теперь я начинаю кое-что понимать. Отец Леонтий сообщил через Иосифа о недовольстве своим положением князя Федора и о его влиянии на братьев. Иосиф сообщил об этом митрополиту, митрополит — великому князю, великий князь посылает меня, и вот без кровопролития, без войны Московское княжество увеличится вдвое против нынешнего, а в прошлом году увеличилось вдвое против прежнего присоединением Новгорода... Леший меня раздери! Оказывается, я принимал участие в великом деле исторической важности!

Великий князь, как будто угадывая мысли Василия, продолжал:

— Теперь ты понимаешь, почему мне так важно было получить благоприятный ответ князя Федора? И почему я дал тебе такой срок на выполнение этого дела? Ты великолепно справился, и, значит, я не ошибся в выборе исполнителя. Я ценю верных и преданных слуг, Василий Медведев, и в ту минуту, когда благодаря первому шагу, который мы с тобой нынче сделали, наш рубеж пройдет по Березине, — торжественно обещаю — ты станешь московским боярином!

Лицо Медведева покрылось легким румянцем, и вдруг он вспомнил Антипа.

Нет, неправ он! Все дело в том, что надо уметь точно и толково выполнять поручения — и тогда все будет на своих местах!

— Государь! — взволнованно произнес Василий. — Я не заслужил такой чести — поручение было совсем не трудным! Я готов выполнить любое следующее, и чем труднее оно будет — тем лучше!

— Следующее, — усмехнулся Иван Васильевич, — будет продолжением этого. Раз уж ты близко познакомился с князем — считай моим поручением оберегать его, чтобы с ним не приключилось ничего худого. Надо помочь ему и его друзьям сделать последний шаг в нашу сторону. Сообщай мне, как идут дела, и, когда все будет подготовлено, приезжай за опасными листами для князей — ведь они приедут принести присягу... Можешь обещать им некоторую военную помощь для защиты их земель от короля на то время, пока князья будут находиться у меня в Москве для крестного целования. Но главное в твоем деле, Медведев, — это строгая тайна. И до тех пор, пока князья сами не поедут в Москву, никто — слышишь! — никто не должен знать о том, что Великий Московский князь ведет с ними какие-то переговоры. Ты один за все отвечаешь, и я ничем не смогу тебе помочь, если в Литве узнают о твоих делах с князьями. Ты говорил с Вельским от себя, ибо считал, что русские князья должны служить русскому государю, а я не могу запретить моим дворянам думать о благе православной державы, хотя могу и не знать об их самостоятельных действиях, особенно если они живут так далеко от меня на рубеже... Ты понимаешь, Медведев?

— Понимаю, государь. — Медведев слегка нахмурился.

— И еще одно. Ты неглупый парень и, наверно, заметил, что князь Федор Вельский имеет влияние на многих литовских князей. Потому особо береги именно его: что бы ни стряслось — он должен остаться живым.

— Я выполню твою волю, государь! Когда придет нужный час, князь Федор Вельский предстанет перед тобой живым и невредимым!

— Что ж, посмотрим. А сейчас ступай и зайди ко мне завтра. Я подумаю, чем наградить тебя за верную службу.

— Благодарю, государь, но прошу оказать мне одну милость еще сегодня. Позволь представить моего друга Филиппа Бартенева. Его земли находятся за Угрой напротив тех, что ты изволил пожаловать мне.

— Как? — немного удивился Иван Васильевич. — Разве земли по ту сторону Угры уже принадлежат нам? Мне казалось, что там начинаются владения Литвы...

— До сих пор так и было, государь, но прикажи позвать Филиппа, и он сам скажет тебе о цели своего приезда.

Великий князь догадался.

Ловкий, однако, парень, этот Медведев. И с подозрительной легкостью ему все удается. Если так пойдет и дальше, он, пожалуй, может стать опасным. А вдруг да задумает он что-либо против моей воли?.. Это ведь тоже может ему удаться...

— Пригласи Бартенева, — насупившись, сказал Патрикееву великий князь.

Филипп, согнувшись, вошел в низкую для него дверь и, выпрямившись после положенного поклона, предстал перед великим князем во всей мощи рослой и крепкой фигуры.

Иван Васильевич не без удовольствия рассмотрел Филиппа и промолвил:

— Медведев сказал мне, что ты живешь на том берегу Угры. Стало быть, ты служишь королю Казимиру?

— Государь, — волнуясь, ответил Филипп, — до сих пор я действительно служил Литве, но наш древний род — московский. Несчастья, постигшие покойного отца в молодости, заставили его покинуть родину, но он наказывал своим детям помнить о ней, а сам, дождавшись нашего совершеннолетия, твердо решил припасть к твоим ногам и просить позволения вернуться в твое подданство. Он уже ехал к тебе с просящей грамотой, когда погиб от руки убийцы, посланного людьми князя Семена Вельского.

— Кажется, я припоминаю фамилию Бартенев, — сказал великий князь. — Твой отец был замешан в старом шемякинском деле вместе с князем Можайским... Я давно простил этот грех против моего отца всем, кто не убежал в Литву, но готов простить и этим, если они изъявят желание послужить родной земле, вернувшись обратно.

— Государь, следуя голосу своего сердца и выполняя волю моего отца, я прошу принять меня вместе с землей в московское подданство, — Филипп протянул великому князю грамоту.

Иван Васильевич взял ее и, не распечатывая, положил на стол.

— И много у тебя земли?

— Восемь верст по берегу Угры и шесть на запад от нее. Укрепленное поселение Бартеневка и три малых сельца, а в них — восемьдесят девять тяглых и служебных людей! — с гордостью доложил Филипп.

Великий князь снисходительно улыбнулся.

— Каждый, даже самый малый клочок русской земли дорог нам, как и каждый человек на ней. Я готов оценить твою преданность. Ты будешь приведен к присяге.

Филипп низко поклонился, и по его скрытому вздоху Василий понял, какая буйная радость вспыхнула в душе его друга.

— Медведев сказал, что вы дружны, — продолжил великий князь. — Это хорошо, когда на рубеже живут дружные люди. Там, верно, неспокойно, как водится?

— Ио-х-хо! Еще как, государь! — широко улыбнулся Филипп, забыв от радости, с кем разговаривает. Но, по счастью, великому князю понравилась его непосредственность.

— С приездом Василия, — продолжал Филипп, — стало легче. Мы дружно навели в наших землях такой порядок, что — клянусь тарпаном! никто нам теперь не страшен!

— И здесь Медведев проявил себя?! — сказал великий князь, и Василию показалось, что он различил в его голосе нотку недовольства... — А кто твои соседи? — спросил Иван Васильевич Филиппа.

— С северо-запада — Сапеги на Смоленских землях, с юго-запада — земли князей Мосальских, а на юго-востоке нашим соседом стал недавно Леваш Копыто, а раньше это были земли князя Семена Вельского.

— А кто этот Копыто? — подозрительно спросил великий князь.

— Бывший дворянин князя Федора Вельского, — многозначительно вставил Медведев и добавил: — Он и сейчас остался его верным другом...

— Вот оно что... — протянул Иван Васильевич, покосившись на Медведева, — тогда конечно. Ну, что же, пусть служит своему князю, лишь бы с нами не ссорился, — миролюбиво закончил он и повернулся к Патрикееву. — Иван Юрьевич, прикажи нашим дьякам приготовить необходимые грамоты для Бартенева. А ты, — он снова обратился к Филиппу, — приходи завтра вместе с Медведевым и будешь целовать мне крест на верную и вечную службу. Я принимаю тебя в число моих подданных.

Иван Васильевич поручил Патрикееву позаботиться о том, чтобы Бартенев и Медведев были пристроены до завтрашнего дня где-нибудь на великокняжеском дворе и чтобы их накормили хорошим обедом. Патрикеев проводил друзей до выхода из терема и послал с ними человека, который повел их устраиваться.

...Обед от щедрот государя показался Василию роскошным, но Филипп нашел его бедноватым для великокняжеского двора. Тем не менее оба пообедали с огромным аппетитом и легли вздремнуть, так как всю последнюю ночь провели в дороге.

А под вечер, почистив сапоги и кафтаны, Филипп с Медведевым отправились на прогулку.

Все в Москве восхищало и волновало Филиппа, а Медведев рад был служить ему проводником, потому что провел перед новгородским походом два месяца в Москве и неплохо знал город. Они бродили до тех пор, пока улицы не стали загораживать барьерами и сторожа с факелами начали подозрительно поглядывать на запоздалых пешеходов. Василий вспомнил, что великий князь ввел в Москве строгий порядок для поддержания ночного спокойствия стольного города, и наткнуться после полуночи на караульный отряд значило провести ночь не в княжеских хоромах, а в каком-нибудь маленьком остроге, куда запирали на ночь бродяг, выловленных на улице.

Медведеву совсем не улыбалась такая перспектива — уж очень ему хотелось иметь право вспомнить о том, как он ночевал в специально отведенных для него палатах в Кремле.

Стояла теплая осенняя ночь. Полная луна на ясном небе превращала ночную Москву в какой-то сказочный город.

Василий быстро повел Филиппа маленькими безлюдными переулками посада к центральному детинцу, окруженному деревянной стеной. Им удалось благополучно пройти в ворота перед самым закрытием, и здесь было безопаснее, хотя так же безлюдно.

Они шли по Варьской улице, направляясь к Торгу, мимо богатых красивых домов — это был московский купеческий квартал.

Негромко, но увлеченно рассказывая Филиппу о своей жизни в донских степях и о боевых похождениях грека Микиса, Василий мимоходом заглянул сквозь широкую щель в полузакрытых воротах, мимо которых они проходили, и, вздрогнув, застыл на месте.

— Что случилось? — шепотом спросил Филипп.

— Леший меня раздери... — тихо вымолвил Медведев и, заглянув в щель, тут же отшатнулся от нее.

Быстро потащив за собой Филиппа, он завернул за угол высокого забора и осторожно выглянул.

На улицу вышел человек, закутанный с ног до головы в темный плащ, и, осмотревшись, сделал знак рукой кому-то во дворе. Тотчас показался другой человек и, не оглядываясь, быстро пошел по улице. Первый направился за ним.

Медведев выскользнул из укрытия и, сделав Филиппу знак тихонько следовать за ним, направился вслед за двумя людьми впереди, стараясь держаться темных мест. Тот, кто вышел вторым, на вид был ему незнаком, но первый...

Филипп, послушно следуя за Медведевым, бесшумно перебегал от забора к забору, и так они прошли почти до конца улицы. Один из людей, шедших впереди, свернул в какую-то калитку, а второй, высокий и сутулый, остался на улице, внимательно оглядываясь по сторонам. На этом месте было светлее, и Василий убедился, что не ошибся, — это был Ефим Селиванов.

Ефим дождался, пока его спутник, тихо постучавшись, вошел в дом, а потом прижался к забору, наблюдая за улицей и оставаясь в тени.

Василий вышел и негромко позвал:

— Ефим!

Селиванов обернулся и, узнав Василия, бросился бежать по улице.

— Подожди! — крикнул ему вслед Медведев. — Стой!

И бросился вдогонку.

По-видимому, Ефим хорошо знал этот район города.

Медведев и Филипп отставали не больше чем на десять шагов и все же, свернув за угол, увидели пустую улочку. Ефима не было. Они прислушались — нигде ни звука, ни шороха.

— Затаился в какой-нибудь щели, — прошептал Филипп. — Пройдем вперед и поглядим по сторонам.

Они медленно и осторожно прошли до угла и обнаружили, что все ворота заперты, а Ефима нигде нет.

— Не мог же он сквозь землю провалиться, — удивился Филипп. — Наверно, перепрыгнул через один из заборов и вышел двором где-нибудь с другой стороны...

— Давай вернемся на старое место. Ведь он кого-то ждал и должен туда явиться... — предложил Медведев.

Они быстро вернулись к тому дому, куда привел своего спутника Ефим.

Вокруг не было ни души. Василий с Филиппом прошли раза два мимо дома, стараясь держаться в тени большой липы, и уселись напротив, не спуская глаз с калитки в воротах.

— А собственно, чего мы ждем? — спросил Филипп.

— Кажется, у нас есть надежда повстречать кое кого из старых знакомых... Помнишь, я рассказывал тебе про седого нищего, который помог Степану Ярому удрать от меня.

Филипп тихонько присвистнул.

— Ради такой встречи я готов просидеть здесь всю ночь!

Спустя полчаса где-то в глубине двора скрипнула дверь, и во дворе послышались осторожные шаги.

Из калитки вышел богато одетый коренастый старик с окладистой черной бородой, в кафтане, расшитом бисером, а за ним двое людей с факелами. Он оглянулся по сторонам и тихо окликнул Ефима. Не получив ответа, он пробормотал какое то проклятье и тяжелым стариковским шагом направился по улице, а когда вошел в полосу света, Медведев невольно сжал руку Филиппа.

— Кто это? — шепотом спросил Филипп. — Тот самый?

— Не совсем, но леший меня раздери, если здесь не пахнет заговором! Ну-ка проследим...

Медведев не верил своим глазам и в то же время был уверен, что не ошибся.

Старик в роскошной одежде, сопровождаемый двумя факельщиками, почтительно освещавшими ему путь, важно шествовал по улице, и во всех его жестах и движениях чувствовалось, что он богатый, знатный, возможно, даже приближенный ко двору великого князя сановник. Но Медведев готов был поклясться, что это тот самый человек, которого он видел в первую ночь на Угре во дворе своего дома, хотя он был одет совсем иначе и держался иначе. Да, это, вне всякого сомнения, был тот самый мужик в полушубке поверх кольчуги, которому седой нищий передал свой подозрительно тяжелый посох!

Медведев с Филиппом, отстав подальше и держась в тени, следовали за стариком. На углу одного из маленьких переулков старик оглянулся и тихо спросил что-то у факельщика. Тот ответил. Старик кивнул и остановился.

Медведев толкнул Филиппа.

— Смотри! Вот тот, кого мы надеялись встретить!

Из глубокой тени навстречу старику вышел другой старик с длинными седыми волосами, одетый в простое монашеское платье. Старики обменялись приветствиями и быстро направились дальше вместе.

Медведев с Филиппом не отставали.

Пошел район боярских домов.

Вдруг в конце улицы показался конный дозор из дюжины воинов и десятника. К удивлению Василия, дозор не только не остановил шедших впереди стариков, но десятник даже низко поклонился тому, что был богато одет. Василию и Филиппу пришлось прятаться в какой-то подворотне из опасения быть задержанными, и они боялись потерять из виду идущих впереди людей, пока дозор пройдет мимо.

Едва дозор проехал, Медведев и Филипп покинули свое укрытие.

Оба старика остановились перед большим высоко огороженным домом недалеко от Угрешского двора и тихо разговаривали, пока один из факельщиков ключом отпирал калитку. Ключ, по-видимому, застрял, и калитка долго не открывалась, но потом внезапно распахнулась, отпертая кем-то изнутри, и в ней показался выходивший со двора богато одетый молодой человек. Он приветливо протянул руку навстречу гостям и, сделав шаг вперед, показался в свете факелов.

И тут события стали развиваться с молниеносной стремительностью.

— Да это же Степан! Убийца отца! — сдавленным голосом прохрипел Филипп и, выпрыгнув из тени, огромными прыжками бросился через дорогу, вытаскивая саблю.

Медведеву теперь уже ничего не оставалось, как последовать за ним.

Услышав крик, трое обернулись, и каждый из них поступил в соответствии со своим нравом.

Степан громко выругался и выхватил саблю.

Седой нищий отступил в тень, сунув руку за пазуху.

Богато одетый старик на секунду застыл от ужаса при виде бегущих к нему с оружием людей и вдруг заорал на всю улицу пронзительным голосом:

— Караул! Убивают!

Одновременно оба факельщика подняли такой же истошный крик, свет огней тревожно заметался, во дворе залаяла собака, ей тотчас же ответили собаки в соседних дворах, и прежде чем Филипп добежал до Степана, по всей улице поднялся неимоверный шум и крик.

— Эй, люди! Ко мне! — не оборачиваясь к дому, крикнул Степан и выбежал навстречу Филиппу.

Медведев отставал на несколько шагов.

Филипп со всего разбега обрушил свою саблю на голову Степана, но тот отразил удар, хотя его сабля сломалась как игрушечная, а сам он, сбитый с ног сокрушительным ударом Филиппа, отлетел назад и ударился о забор, с громким треском выбив две доски. Ворота широко распахнулись, и со двора на них ринулась группа полуодетых людей с протазанами и топорами. Филипп, не обращая на них внимания, бросился к лежащему под забором Степану, но подоспевший Медведев схватил его сзади, едва удерживая.

— Назад! Мы попадем в ловушку!

Филипп опомнился.

Но, прежде чем отступить, им пришлось отбить нападение выбежавших слуг, и тут сквозь крики, звон оружия и лай собак Медведев услышал позади топот копыт. Он позвал Филиппа, но тот в ярости борьбы не расслышал его зова, а когда оглянулся, было уже поздно. Конный дозор, встреченный недавно, окружил их плотным кольцом.

— Хватай их, Сема! — визгливо кричал старик в богатой одежде. — Хватай душегубцев окаянных!

— Ты кого это называешь душегубцами?! — заревел Филипп и указал на лежащего Степана. — Ты знаешь, кто это такой?!

Медведев изо всей силы наступил Филиппу на ногу. Филипп удивленно замолк, и десятник положил конец этой сцене.

— Сдайте оружие миром! — потребовал он. — Иначе мы просто затопчем вас конями!

— Но, но, поосторожней! — спокойно сказал Медведев. — Оружия мы сдавать не будем. Ведите нас куда положено — там будем разговаривать.

Степан, очнувшись, быстро и незаметно исчез в дыре, пробитой его телом в изгороди, седого нищего уже давно след простыл, зато бывший мужик в кольчуге, выглядящий нынче как знатный вельможа, все больше распалялся, окруженный своими людьми.

— Что ты слушаешь этого бродягу?! — кричал он десятнику. — В острог их! Завтра же утром по велению великого князя оба повиснут на крепостной стене!

— Это мы еще увидим, — сказал Медведев, — сам великий князь ждет нас к себе завтра утром, и если мы не явимся — горе тому, кто будет в этом виноват!

Внушительный тон Медведева несколько охладил горячность старика, а десятник даже растерялся.

— Мы живем на великокняжеском дворе в Кремле, — спокойно обратился к нему Медведев. — Вы можете отвести нас туда или в другое место, но оружия мы не сдадим.

Десятник, поколебавшись, сказал:

— Я задержал вас с оружием в руках, когда вы напали на честного именитого человека, и обязан доставить в острог. Утром сами разберетесь, кто тут прав, кто виноват. Если даете слово не пытаться бежать, я не отниму у вас оружия, но в остроге вам все равно придется его сдать.

Всадники, окружив Василия и Филиппа, медленно конвоировали их по направлению к Богоявленскому монастырю. Василий обернулся и увидел, что ворота уже закрыты и улица опустела.

Минут пять они шли молча, потом десятник не выдержал:

— Гляжу я — вроде вы люди звания доброго и как будто трезвые — и с чего это вам вздумалось на Полуехтова кидаться?!

— А ты откуда знаешь, что я кидался на Полуехтова? — изумленно начал Филипп, но Медведев снова наступил ему на ногу и быстро заговорил:

— Прости, Филиппушка! Леший меня раздери — какой я неловкий стал, прямо не знаю, что со мной творится! Так ты говоришь — Полуехтов, — повернулся Василий к десятнику. — А который же из них Полуехтов? Мы ведь приезжие — никого в Москве не знаем... Только сегодня прибыли издалека, где несем службу великому князю...

— А-а-а! Ну, тогда понятно... — протянул десятник, — так вы б сперва узнали, с кем можно ссориться, а с кем — не стоит! Да этот старик, что грозился вас завтра повесить, — он и сеть Полуехтов, дьяк самого великого князя! Правда, вы не бойтесь — это он прихвастнул насчет «повесить»! Не думаю, чтоб великий князь его слушался... Он сам Полуехтова не очень любит, только недавно снова стал принимать, а то было лет шесть на двор свой не пускал...

— А чего ж это? — удивился Медведев.

— Много знать будешь — скоро состаришься! — спохватился десятник и за всю дорогу не проронил больше ни слова.

Медведев многозначительно глянул на Филиппа и, приложив палец к губам, всю дорогу напряженно думал.

Их привели в маленький деревянный острог, и пока десятник отправился за приказным приставом, который где-то прилег вздремнуть, Василий тихо шепнул Филиппу:

— Если нас разделят и будут допрашивать, говори всю правду, за что мы напали на Степана, но о седом нищем и о делах на Угре — ни слова!

Когда появился сонный пристав, Медведев потребовал разговора наедине. Пристав было возмутился, но, когда Василий припугнул его гневом великого князя, только приказал сдать оружие.

В маленькой грязной комнате с потолком, черным от копоти и дыма толстой сальной свечи, горящей здесь по ночам, пристав выслушал Медведева.

— Дело государственной важности, — внушительно сказал Медведев. — Я должен немедля повидать князя Ивана Юрьевича Патрикеева.

Пристав оторопело посмотрел на сидящего перед ним человека.

— Ты что, братец, рехнулся?! Уж не думаешь ли ты, что ради тебя я отправлюсь будить среди ночи большого наместника и наивысшего московского воеводу?

— Отправишься и разбудишь! И меня с собой возьмешь. Потому что речь, возможно, пойдет о заговоре против великого князя.

Пристав испугался. Он испытующе оглядел Медведева и, убедившись, что тот не пьян и не шутит, молча вышел и приказал заложить возок.

Филиппа провели через комнату, где сидел Василий, и они ободряюще кивнули друг другу

Пристав вернулся, Медведева под охраной вывели на улицу и посадили в возок, запряженный парой старых лошадей. Пристав сел рядом с Василием и всю дорогу молчал.

Они подъехали к большому освещенному дому, из которого неслись звуки песен и звон посуды. У распахнутых ворот сновали конюхи и стояли повозки, запряженные конями с богатой сбруей. В доме Патрикеева пировали гости.

Пристав кивнул своим людям, чтоб хорошенько стерегли Медведева, и исчез в глубине двора.

Его долго не было, и Василий уже начал тревожиться.

Наконец пристав вернулся, и лицо его не предвещало ничего хорошего. Он распахнул дверцу возка, кликнул людей и коротко приказал:

— Связать!

Медведев не оказал никакого сопротивления, но никогда еще в жизни не испытывал такого горького и обидного чувства. Он не понимал, что происходит.

И только когда возок тронулся и Василий, обернувшись, увидел, как со двора Патрикеева вылетела нарядная повозка, а в ней мелькнула черная крашеная борода великокняжеского дьяка Алексея Полуехтова, он ужаснулся от мысли, которая пришла ему в голову.

В остроге Медведева бесцеремонно обыскали и отвели в маленькую комнатушку без окон, в которой не было ничего, кроме сена на полу.

Медведев слышал, как пристав сказал стражникам:

— Воевода князь Патрикеев, именем великого князя, приказал охранять этого человека и его товарища со всей строгостью, как полагается при охране опасных государственных преступников.

Медведев улегся на сене и второй раз за сегодняшний день вспомнил Антипа.

Все-таки в его словах что-то было!

Глава десятая. Первая верста.

На рассвете Медведева со связанными руками вывели под конвоем и, усадив в окованную железом кибитку, перевезли в подземелье башни из белого камня — одной из тех башен, которые вознеслись вокруг Кремля при Дмитрии Донском.

В пути стражник добродушно утешил Василия сообщением о том, что Филипп будет доставлен туда же следом за ним, и удивился, что Медведева это почему-то не порадовало.

После формальностей, связанных с передачей узника из рук в руки, Медведева отвели вниз по крутой лестнице и заперли в темнице. Здесь было не так сыро, как в замке Горваль, и немного светлее благодаря цвету камня. Кроме того, Василий утешал себя мыслью, что на нем нет цепей, но это обстоятельство уравновешивалось тем, что здесь, в отличие от горвальской темницы, рядом не было друзей. С минуты на минуту Василий ожидал, что за ним придут, чтобы отвести к великому князю, но до самого вечера никто не явился, кроме тюремщика, который принес похлебку.

Ночь Медведев провел без сна, и под утро ему стало казаться, что он находится здесь уже много лет, а выйти отсюда никогда не удастся. Василий решительно отбросил эти мысли и с рассветом снова принялся перебирать в памяти все случившееся, начиная с разговора седого нищего и мужика в кольчуге и кончая вчерашними событиями.

В полдень следующего дня звякнул засов и на пороге показался Иван Юрьевич Патрикеев собственной персоной. Его одежда, обильно украшенная собольим мехом, чем-то напоминала шубу, в которой щеголял по Татьему лесу Епифаний Коровин.

Лицо боярина было мрачным и неприветливым.

Он уселся на единственный колченогий табурет и сказал:

— Государь в гневе.

— Князь... — начал было Медведев.

— Не перебивай меня, — остановил его Патрикеев и, расстегнув воротник, тяжело и шумно вздохнул. Потом глянул в упор на Василия и вдруг спросил тихо и вкрадчиво: — Ты кому служишь, Медведев?

Василий вспыхнул.

— Князь, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — я при тебе целовал крест великому князю.

— Крест целовал, крест целовал, — передразнил Патрикеев. — Ты же разбойник, Медведев! Самый что ни на есть тать окаянный! Имей в виду — великий князь все знает! Все! И о твоей дружбе с вором и смутьяном Антипом Русиновым, которому ты, несмотря на великокняжеский указ, помог бежать в Литву, и о том, как ты вместе с ним участвовал в грабеже замка Горваль... Да за одно это тебя повесить надо! А что это за друзья у тебя появились в последнее время?! Великому князю известно, что ты отбил у Антипа пленника, да не простого рода — княжеского. Сказывают, пленник тот — верный слуга короля Казимира — гостил у тебя и ты вместе с ним, да еще с Бартеневым и Картымазовым, целыми вечерами обсуждали на той стороне Угры, в Бартеневке, какие-то замыслы! О чем вы там сговаривались, а?! Может, ты и королю польскому тоже успел крест поцеловать, Медведев?! А то, что вы с Бартеневым учинили вчера, — это же черт знает, что такое! Напасть с оружием в руках на знатного человека, великокняжеского дьяка, к тому же старика, который вам в отцы годится! Великий князь очень разгневан, Медведев! Я раскаиваюсь, что порекомендовал тебя ему. Не думал, не думал, что, пользуясь доверием государя, ты будешь такими делами заниматься... Ай-ай-ай-ай... Ну — что можешь сказать в свое оправдание?!

— Мне не в чем оправдываться, князь. Я ничем не нарушил клятвы государю и не уронил своей чести. Что касается людей, о которых ты говоришь, я не вижу ничего предосудительного в моей дружбе с ними. Я действительно вынудил Антипа уйти из наших земель, ибо счел это полезным — прекратились разбойные дела на рубеже. Что до замка Горваль, то там Антип освободил меня из рук князя Семена Вельского и тем содействовал мне выполнить поручение, данное великим князем. Литовский дворянин, о котором ты говоришь, действительно мой друг, и я не намерен этого скрывать, но наша дружба не имеет никакого отношения к службе и выполнению долга перед государем. А если говорить о вчерашнем, то нападал я не на дьяка, а на убийцу и лазутчика с литовской стороны!

Патрикеев вздрогнул.

— Ну-ка, ну-ка — что ты сказал? Это Полуехтов — лазутчик? У тебя есть доказательства?

Слишком поспешно задал этот вопрос боярин, и что-то особенное было в его заинтересованности. Медведев придержал уже готовую сорваться фразу. Он сделал короткую паузу и сказал:

— Я незнаком с великокняжеским дьяком Полуехтовым. Я преследовал другого человека. Его зовут Степан. Это слуга князя Семена Вельского — изменник и убийца. Он участвовал в похищении дочери Картымазова, своей рукой убил отца Бартенева, когда тот ехал в Москву, чтобы перейти под власть великого князя, и который, наконец, едва не помешал мне выполнить волю государя!

— Ты уверен, что это тот человек?

— Готов поклясться на кресте!

Патрикеев помолчал, потом насупил брови и произнес:

— Послушай, Медведев, последуй моему доброму совету. Не вздумай сказать об этом великому князю, иначе не миновать тебе топора. Никто в это не поверит. Понял?

— Нет, князь, не понял! Я буду всюду говорить правду. Есть много людей, которые подтвердят мои слова.

— Что это за люди? Назови их! — живо потребовал Патрикеев.

Медведев улыбнулся.

— Нет уж, князь, прости! Я назову этих людей только государю!

— Как хочешь, Медведев, — угрожающе сказал Патрикеев. — Боюсь, ты не скоро выйдешь из этой темницы. Я больше сюда не приду. Но слова мои запомни!

Боярин тяжело встал и вышел, не оглядываясь.

Что это за чертовщина? Откуда такие сведения обо мне? Филипп? Нет! Ах, вот оно в чем дело! Степан! Степан — сын Полуехтова — сообщает отцу сведения о делах на той стороне и на рубеже. Старый Полуехтов — Патрикееву. Патрикеев — великому князю. А государь, восхищаясь всеведением двоюродного брата, наверняка даже не подозревает, откуда тот получает все эти сведения... Степан служит на две стороны! Полуехтов оказывает услуги Патрикееву, и тот, вероятно, убедил великого князя простить дьяку какой-то старый грех, о котором намекал вчера десятник... А теперь Патрикеев хочет выручить Полуехтова, который прячет у себя сына-изменника. ...Хорош, однако, великий князь! Поверил всему, что сказал Патрикеев... Впрочем — чему удивляться? Патрикеев — первый советник, а я — простой гонец... Дескать, можно и другого найти! Они думают, что Медведевы кругом на дорогах валяются — только подбирай! Посмотрим, посмотрим... Я и не из таких переделок выбирался...

Впрочем — нет! В таких еще не бывал... Но все равно — выберусь. Притом с честью! Интересно, сколько дней езды отсюда до Волоколамского? Дня три, что ли... Не зря же Мефодий выпустил голубя! Иосиф, наверно, уже здесь. А раз так — непременно поинтересуется моей судьбой... А он далеко не простой служитель, каким хочет казаться... У митрополита бывает... Правильно! Вот ему-то я и могу все рассказать... Отлично. Подождем Иосифа, и не быть мне Медведевым, если он не явится позже завтрашнего дня!

Медведев остался Медведевым.

Иосиф явился на следующее утро.

В полумраке темницы Медведеву показалось, что монах еще больше побледнел и осунулся с тех пор, как стал Волоцким игуменом. Его борода и усы теперь стали длиннее, выглядел он солиднее, очевидно в соответствии с новым саном, и если бы Василий не видел его раньше, то подумал бы, что игумену уже лет сорок. Впрочем, Иосиф прежнему держался уверенно, с достоинством и еще больше прежнего стал походить на воина, переодетого в рясу.

Остановившись на пороге, Иосиф улыбнулся одними кончиками губ и мягко произнес своим мелодичным голосом:

— Рад тебя снова видеть, Василий, даже несмотря на тягостное место нашей нынешней встречи. Но Господь справедлив и великодушен — он посылает мне случай отплатить тебе старый долг!

— Здравствуй, отец Иосиф! Ты еще не забыл о том пустяке!

— Я никогда ни о чем нс забываю. Потому-то я и здесь.

— Значит, голубь поспел вовремя? — прищурил один глаз Медведев.

— От тебя ничего нельзя скрыть! — добродушно улыбнулся Иосиф. — Но все, как видишь, к лучшему. Я живо интересуюсь твоей судьбой и надеюсь, ты не в обиде на меня и Мефодия за то, что мы изредка обмениваемся весточками?

— О, нисколько! Кстати, Мефодий просил кланяться и передать, что благодарит за назначение ко мне. Я, в свою очередь, доволен им — это как раз то, что нужно в тех местах.

Иосиф казался польщенным.

— Я рад. Ему, конечно, не следовало делать тайны из своей голубиной почты, но он, видно, опасался, что ты будешь недоволен. Он ведь, как и никто другой, не знает о нашей дружбе, которая и привела меня сюда. Дела твои, насколько мне удалось выяснить, довольно плохи, но не хуже, чем мои полгода назад в Татьем лесу...

— Если они не хуже, то, во всяком случае, не лучше, и я опасаюсь, как бы не нашлось тут для меня подходящего Софрона, как для тебя тогда!

И Медведев рассказал о вчерашнем визите Патрикеева.

Иосиф слегка встревожился.

— Это странно, — сказал он, — при дворе Патрикеев изо всех сил вступается за тебя и делает вид, что хочет защитить перед разгневанным великим князем... Послушай, Василий, я хочу помочь вам с Бартеневым выбраться отсюда, но ты должен мне честно рассказать, что заставило вас броситься среди ночи на старого Полуехтова... Ведь я знаю, что ты не обнажаешь меча без важного повода.

Медведев стал серьезным.

— Иосиф, я расскажу тебе кое-что... Возможно, это будет для тебя неожиданным, но несомненно интересным открытием. Но дело в том, что мне самому еще не все ясно, и, чтобы рассказать тебе толково, я должен сначала кое-что понять... Ты, если сможешь, ответь подробнее на несколько вопросов, потому что это тесно связано с тем, что я хочу тебе рассказать...

— Ну, что ж, спрашивай. — Иосиф явно был заинтригован.

— Расскажи мне, что тебе известно о Полуехтове и его жизни?

Иосиф посмотрел на Василия настороженно, словно ожидал какой-то ловушки, и медленно начал рассказывать:

— Алексей Полуехтов вот уже тридцать лет служит дьяком у великого князя. Особыми талантами не блещет и не блистал, но пользуется некоторым уважением государя... Возможно, он добился бы большего, если бы не один случай, который повлек его опалу... После этого случая...

— А ты не можешь рассказать мне, что это был за случай?

Иосиф колебался.

— Не должно бы тебе это рассказывать... Давно это было и не имеет сейчас никакого значения.

— В каких отношениях Полуехтов с Патрикеевым?

— Говорят, дьяк оказывает Патрикееву какие-то мелкие услуги, а тот его за это поддерживает при дворе.

— Я догадываюсь, что это за услуги. А теперь послушай, что известно мне. Степан, сын Полуехтова, два года назад бежал в Литву. Он стал предателем и убийцей. Человек, которого мы с тобой хоронили на моем дворе, — отец Филиппа Бартенева, а убил его своими руками Степан Полуехтов. Позавчера на улице Филипп узнал Степана и бросился на него, но нас схватили. А теперь самое интересное. В ту ночь, когда я приехал в свой разрушенный и сожженный дом в Березках, в моем дворе переодетый простым мужиком великокняжеский дьяк Алексей Полуехтов тайно встречался с таким же переодетым в нищего вельможей с литовской стороны, которого мне не удалось догнать. И вчера я снова видел этого вельможу вместе со Степаном и его отцом.

— Здесь?! В Москве?! — изумился Иосиф. — Как он выглядит?

Василий подробно описал внешность седого нищего и закончил:

— Я подозреваю, что эта компания затевает что-то недоброе. Я хотел рассказать обо всем Патрикееву, но Полуехтов опередил меня, и Патрикеев именем великого князя запер меня сюда. Я опасаюсь, что воевода заодно с ними, поэтому не обмолвлюсь ему ни словом о своих подозрениях. Теперь все в твоих руках. Ты можешь узнать от Полуехтова много интересного. Только будь осторожен! Не то окажемся соседями, — Василий кивнул на стену башни.

Иосиф пропустил мимо ушей слова Василия и глубоко задумался. Потом спросил:

— Скажи, Василий, слыхал ли ты когда-нибудь о новой, недавно явившейся ереси, основателем которой, как говорят, был некий Схария из Новгорода?

— Нет, никогда. Признаться, Иосиф, я мало интересуюсь церковными делами и занят, как ты знаешь, несколько иными...

— Я думаю, тебе следует кое-что об этом узнать. Вот послушай...

Иосиф кратко рассказал Василию об основах учения Схарии, только едва прояснившихся совсем недавно, когда один мастеровой в Новгороде рассказал на исповеди, что к нему ночью явился дьявол в облике монаха и прельщал его рассказами о новой вере, убеждая перейти в нее.

— Что касается целей тайной веры, — закончил Иосиф, — то они никому точно не известны, но можно предполагать, что это учение, как и всякое иное, стремится к широкому распространению. А поскольку главари его знают, что церковь греческая, как, впрочем, и латинская, всегда и всюду будет жестоко преследовать еретиков, они окружили свою деятельность строгой тайной. Мы без устали работаем над тем, чтобы найти хоть какие-то зацепки... Мне кажется, что у тайных еретиков должно быть нечто особенное, чего нет ни у кого другого, то, но чему они узнают друг друга...

Василий едва заметно вздрогнул.

По перстням?.. Но ни у Степана, ни у его отца не было перстней... Нет, у старого Полуехтова было целых четыре: по два на каждой руке, но совсем не такие... А у седого нищего? Ни тогда на Угре, ни сейчас — нет... А может, у них нательные крестики с таким же узором, как у Ефима? А при чем тут Любич и его дочь? Их всех что-то связывает?

— Однако ты меня не слушаешь, Василий... — заметил Иосиф. — Я понимаю, что эти сугубо церковные проблемы мало тебя интересуют, однако полагаю, ты должен знать о существовании новой угрозы для нашей церкви. Пойми, церковь — это вера. Вера — это закон. У нас господствует одна вера — греческая. Она поддерживает престол и порядок в державе. Если появится другая — все пошатнется...

— Зачем ты мне рассказываешь все это, Иосиф? Ты подозреваешь, что Полуехтовы как-то замешаны в делах тайной веры?

— Почему ты так решил? — немедленно насторожился Иосиф.

— Потому что ты начал это рассказывать в связи с Полуехтовым.

Иосиф секунду подумал, потом сказал:

— Нет. Я рассказал тебе о ереси, потому, что ты парень смекалистый, и если увидишь что-нибудь странное, необычное, знай — есть у нас еще один тайный враг и, быть может, гораздо более опасный, чем король Казимир, который, в сущности, ничем нам пока не угрожает. Если что-то узнаешь или заметишь, — сообщи сразу же мне, либо Мефодию, а я постараюсь вернуть свой долг и вызволить тебя отсюда. Ожидай в спокойствии и молись.

Осенив Медведева крестным знамением, игумен Иосиф покинул темницу.

...Пасмурный осенний день подошел к концу, не принеся больше ничего нового. Но сегодня Медведев чувствовал себя гораздо спокойнее и уже не так тревожился о своей дальнейшей судьбе. Утомленный бессонницей прошлой ночи, он уснул под стеной на прогнившем сене и, наверно, проспал бы всю ночь обычным крепким сном, если бы около двух часов ночи не разбудил его грозный, многоголосый звон тысячи московских колоколов. Василий вскочил на ноги и увидел, что стены его темницы мерцают красным. Кусочек неба в высоком оконце переменчиво полыхал тревожными сполохами огромного зарева. Эта осенняя ночь 1479 года вошла во многие русские летописи двумя скупыми строчками:

В четверг на пятницу загорелась Москва близ Угрешского двора и горела всю ночь и четыре часа дня. Едва сам князь великий со многими людьми переметали и угасили...

Утром тюремщик принес Медведеву еду и шепотом сообщил, что погорело много боярских и купеческих дворов и что такого большого пожара старики не помнят лет двадцать.

В середине дня за Медведевым пришел начальник стражи и отвел Василия в караульное помещение, где ему вернули оружие и все отнятые перед заключением вещи. Затем его провели в соседнюю комнату, и там он увидел Филиппа и Патрикеева.

Прежде всего Медведев крепко обнялся со своим другом и только потом повернулся к улыбающемуся боярину.

Воевода выглядел уставшим, и одна бровь у него была подпалена: видно, тоже вместе со всеми тушил ночной пожар.

— Все-таки я в тебе не ошибся, — добродушно сказал Патрикеев. — Да и везучий ты человек... Впрочем, на все воля Господа да великого князя. Отошел государев гнев после бедствия ночного. Думаю, оттого что ходил к нему митрополит с архиепископом Геннадием, спор один они полюбовно уладили, а часа два еще после того о чем-то беседовали. Потом позвал меня государь, наш батюшка, и говорит: «Погорячился я давеча насчет этих ребят с Угры, так ты распорядись, чтоб их выпустили. Но на глаза мне пусть не являются, пока я сам не велю! Бартеневу передай, что испытаю его на деле каком, лишь только подвернется достойное, а Медведев и сам знает, что ему делать. Да пусть в тот же час из Москвы ноги уносят, пока еще куда-нибудь не впутались!» Ей-ей, так и сказал, слово в слово!

— А как насчет лошадей? — деловито поинтересовался Медведев.

— Сытые и отпоенные ждут вас при выходе, а здесь, — Патрикеев протянул Филиппу грамоту, — государь жалует тебя той землей, что ты ему третьего дня в казну принес, когда подданства просил. Теперь это государева земля, московская. Не забудь королю Казимиру складную грамоту послать.

Они вышли. День был солнечный, но дымный туман висел вокруг, пахло гарью, и порывы ветра разносили черные лепестки сажи.

Пятеро холопов бросились навстречу Патрикееву, один услужливо подставил стремя, и воевода тяжело взгромоздился на коня.

— Поезжайте прямо домой да сидите там тихо! — благодушно посоветовал он и добавил, разворачивая коня: — Когда понадобитесь — о вас припомнят!

С трудом повернув толстую шею в тугом высоком воротнике, Патрикеев чуть склонил голову и, устало махнув рукой, двинулся по улице, окруженный своими холопами.

Василий с Филиппом сдержанно поклонились и глядели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Василий приласкал Малыша и вскочил в седло.

— Чтоб мне с коня упасть, если я уеду отсюда, прежде чем... — негромко начал было Филипп.

— Леший меня раздери, может, ты думаешь, что я уехал бы? — перебил его Медведев, и, пустив лошадей вскачь, они двинулись разыскивать дом, возле которого три ночи назад им так не повезло.

Но дома уже не было, как не осталось ни одной улицы, ни одного проулка в районе Угрешского двора.

Сплошные пепелища и черные руины, дороги, заваленные скарбом, жалобный вой голодного скота, уставшие, измученные люди, вяло и бестолково слоняющиеся по пожарищу, растерянно перетаскивая с места на место полуобгоревшие свои пожитки, женщины, оплакивающие покойников, — так выглядели теперь еще позавчера тихие и мирные московские улицы.

Василий оглядывался по сторонам, не узнавая места, и вдруг увидел вдали Иосифа. Вместе с группой каких-то монахов он наблюдал за расчисткой двора, заваленного обгоревшими обломками.

Василий кивнул Филиппу, и они подъехали ближе. Это и было то самое место, где встретились седой нищий с Полуехтовым у калитки, которую открыл Степан. Среди черных обуглившихся обломков ярко выделялись желтые пятна песка и поблескивали лужи воды. Какой-то человек сидел прямо на земле и перебирал причудливой формы металлические слитки, желтые и темно-серые, похожие на застывший воск — остатки золотой и серебряной посуды, расплавившейся в огне. Чуть в стороне у обгоревшего забора на чудом сохранившемся островке зелено-бурой травы лежал аккуратный ряд покойников, вытянувших из-под длинного прожженного ковра темные обуглившиеся ноги.

Иосиф увидел Медведева.

— Подожди здесь, — сказал Василий Филиппу и, спешившись, подошел к игумену.

— Опоздал?

Иосиф молча кивнул и подозвал пожилого человека в полуобгоревшем платье.

— Иван, старый слуга Полуехтова, — представил он.

Иван поклонился.

Они направились к покойникам, и слуга откинул ковер.

Медведев, привыкший к смерти и видевший много покойников на своем веку, содрогнулся. Восемь трупов, похожих на черные мумии, обуглившиеся, с почерневшими черепами вместо лиц лежали под ковром.

Иван, указывая на каждого, называл его имя.

Все это были домочадцы Полуехтова: постельничий, повара, конюх и одна женщина — горничная. О последних трех телах слуга сказал так:

— Это хозяин. Я признал его по руке. Левый мизинец у него с молодости был обрублен. Вот поглядите — он указал на черную сморщенную руку. — Это Степан, — продолжал слуга, — сын хозяина. Четыре дня как приехал. Сабля вот его — рядом валялась, и нога была ремнем затянута и тряпками крепко обмотана — за два дня до пожара на него какие-то люди напали, об забор ударили, и ногу сломал он — вся распухла... Я сам этим ремнем затянул. Посмотрите вот — кожа с серебряным шитьем: так и влезли в тело серебряные ниточки. Как раз на эту ногу упал тяжелый щит со стены, и под ним нога не обгорела. И кусок одежды вот сохранился.

Медведев особенно пристально всматривался в это тело. Он узнал лоскут ткани темно-синего цвета — именно такой кафтан был в тот вечер на Степане. Тот же рост, то же сложение.

В душе Василия мелькнула на секунду досада, что он не выполнит теперь своей клятвы отомстить убийце Алексея Бартенева, но он тут же устыдился. В его воображении возникла картина смерти Степана: неожиданное пробуждение ночью... дым и огонь вокруг... сломанная нога мешает двигаться... стены уже пылают. Падает тяжелый щит и придавливает сломанную ногу... Адская боль, он не может встать и не может пошевелиться... Рушатся объятые пламенем балки и погребают под собой тело блудного сына, ставшего изменником и убийцей... Так или иначе, справедливость восторжествовала... Отмщен Бартенев, отмщена Настенька, отмщены другие неизвестные жертвы... Степан Ярый окончил свою недостойную жизнь в муках, и огненный ад, не дождавшись на том свете, пришел за ним на землю...

Слуга подошел к последнему телу.

— А это — старец Симон, странник божий. Хозяин приютил его на несколько дней. Утром Симон собирался уходить, да вот тоже погорел заодно со всеми, царство им небесное...

Слуга перекрестился.

— А почему ты решил, что это старец Симон? — спросил Медведев.

— Ростом похож и посох, медью окованный, в руке сжимал.

Василий поднял с земли почерневший посох и легко разломал обгоревшее дерево. Из пустого пространства внутри выкатилось несколько погнутых, оплавленных по краям золотых монет.

Слуга удивленно уставился на них. Иосиф с Медведевым переглянулись.

— Он? — спросил Иосиф.

— Похоже... — ответил Медведев и позвал Филиппа.

Филипп спешился и подошел.

— Вот лежит Степан Ярый, который убил твоего отца, — сказал Медведев. — Посмотри на это тело, и пусть душа твоя немного утешится сознанием, что убийцу постигла заслуженная кара.

— Божья кара... — мягко вмешался Иосиф. — Господь справедлив и огненным мечом иссекает переполнивших чашу терпения его...

— Отец Иосиф, Волоцкий игумен, возложивший крест на грудь твоего отца, — представил Медведев.

Голубые глаза Филиппа встретились с голубыми глазами Иосифа.

— Благодарю тебя, святой отец, — сказал Филипп. — Дети человека, которому ты оказал последнюю милость, всегда будут помнить тебя...

Пока Иосиф беседовал с Филиппом, Медведев отвел в сторону слугу и спросил:

— Скажи, а не было ли с этим старцем высокого сутулого человека лет сорока по имени Ефим Селиванов?

— Как же — был! Да только в тот же вечер, как напали на Степана Алексеевича неизвестные люди, старец Симон послал его куда-то, и больше я его не видел, Ефима-то. Наверно, вовсе из Москвы уехал, потому что я хотел лавку ему в комнате службы поставить, да Симон сказал, что не надо, потому как Ефим больше не вернется...

...Иосиф проводил двух друзей до бывшего угла бывшей улицы.

— Я не стал встречать вас у темницы, ибо не сомневался, что вы направитесь прямо сюда.

— Ты по-прежнему проницателен, святой отец, — сказал Медведев. — Я, в свою очередь, был уверен, что ты не уйдешь отсюда до нашего прихода. Как тебе удалось повлиять на наше освобождение?

— Я рассказал все митрополиту, но ему пришлось сделать уступку в одном богословском споре, чтобы смягчить гнев государя.

— Разве одной правды было не достаточно? — удивился Медведев.

— Для митрополита — вполне. Но святая церковь не пользуется обменом своих тайн на освобождение людей, вызвавших государев гнев.

— Значит, великий князь ничего не знает?

— Почему же, он знает, за что вы напали на Степана, — этого достаточно... Кроме того, ему стали известны некоторые обстоятельства многолетней давности, связанные с семейством Полуехтовых, и он не мог сердиться на вас за этот поступок, хотя вы, разумеется, сделали это, ничего не ведая о тех старых делах...

— Я понятия не имел, что этот Полуехтов такая важная фигура! — удивленно воскликнул Филипп.

— Вот я же и говорю, — подхватил Иосиф. — Вы не подозревали, с кем имеете дело...

— Конечно, — согласился Медведев, — мы вообще ничего не знаем. А если быть честным до конца, давай признаемся, Филипп, что и не хотим знать!

— Ты, как обычно, прав, Василий, — оживился Филипп. — Я давно заметил: чем меньше знаешь о чужих делах, тем лучше, клянусь тарпаном!

...В конце сентября Медведев с Бартеневым вернулись домой. Филипп немедленно отравил складную грамоту королю Казимиру и объявил в округе, что отныне Бартеневка и все прилегающие к ней земли перешли во владение князя Ивана Васильевича, именем которого Филипп их теперь и держит.

Ранним утром, когда восходящее солнце сверкнуло искорками в первой изморози, на проезжей дороге в десяти верстах на юго-запад от Угры Бартенев, Медведев и Картымазов в присутствии трех священников и многочисленных обитателей Медведевки, Бартеневки и Картымазовки установили крепкий просмоленный столб с надписью:

ВЕЛИКОЕ МОСКОВСКОЕ КНЯЖЕСТВО. ПЕРВАЯ ВЕРСТА

Тут же состоялся торжественный молебен, во время которого Филипп Бартенев с обнаженной саблей в руке нес символический караул. Их сменяли по очереди друзья, а потом их место занял вооруженный отряд, который с этой минуты днем и ночью во все времена года должен был охранять новую линию рубежа.

Это событие прошло незамеченным за пределами Угры и не вошло ни в одну из летописей.

Но это был первый шаг.

Впервые после мира, заключенного на Угре с великим князем литовским Витовтом, западный московский рубеж перешагнул через эту реку для того, чтобы, переступив еще через много рек, остановиться на Буге.

Эпилог.

События, происшедшие в разных местах двух великих

княжеств вечером 24 сентября 1479 года, спустя ровно

пять месяцев после того, как на берегу Угры впервые

появился дворянин Великого Московского князя

Василий Медведев.

Москва, великокняжеский терем

Великий князь Иван Васильевич, тяжело вздыхая, ворочается в постели. Его терзает бессонница. Он начинает шептать про себя «Отче наш», и когда счет достигает сорок третьей молитвы, приходит наконец сладкая дремота. Но тут же он снова просыпается, и холодная ярость охватывает его. Кто-то настойчиво стучит в дверь спальни, и появляется постельничий с виноватым лицом.

— Государь, — робко шепчет он, бледнея от страха, — князь Патрикеев просит... Говорит, по срочному государственному делу...

Великий князь делает неопределенный жест, похожий на жест смирения перед лицом неизбежности, и с тоской думает о том, что уснуть сегодня ему уже больше не удастся.

Патрикеев входит и, плотно прикрыв за собой дверь, быстро идет к постели, а длинная борода его взволнованно подергивается.

— Государь, в Новгороде назревает мятеж! — глухо говорит он и, отирая пот со лба, присаживается на край великокняжеской постели.

— Послушай, Юрий, ты не мог сказать мне это завтра утром, а?! Признайся, ты ведь это нарочно, да?! Хочешь загнать меня в гроб?!

— Как можно, государь?! Помилуй, батюшка! Я хочу посоветоваться о срочных мерах, которые нужно немедля принять...

— Ну-ну, говори — какой мятеж, в чем дело?

— Перехвачены письма новгородских бояр.

— Опять? Кому письма? — зевая, спрашивает великий князь.

— Одно — королю Казимиру. Новгородцы просят его защитить их от тебя. Второе — твоему брату Андрею Большому. Его приглашают на великое княжение в Новгороде.

Великий князь начинает просыпаться.

— Кто привез донесение? — спрашивает он.

— Медведев, государь!

Великий князь подпрыгивает в постели, и остатков сна как не бывало.

— Снова Медведев?! — свирепо спрашивает он. — Какого лешего он оказался в Новгороде?! Я велел ему сидеть на своей Угре и носа оттуда не высовывать! Патрикеев, немедленно его на плаху! Сию же минуту! Он мне надоел!! Я не желаю больше слышать о нем!!!

— Государь... — смутился Патрикеев, — не вели гневаться на меня, старого дурака, не сообразил сразу... Не тот это Медведев, другой — новгородский посадник который!

— Тьфу, черт! Ну, Патрикеев, ты меня когда-нибудь доведешь... Ой, берегись! Зови сюда — я сам с ним поговорю!

Патрикеев вскочил и зашлепал к двери. Великий князь заметил, что воевода в мягких ночных туфлях без задников.

— Постой, — сказал Иван Васильевич, — а этот... как его... ну, тот Медведев, он — что?..

— В каком смысле, государь? — насторожился Патрикеев.

— Нет от него известий?

— Пока нет, государь...

— Ну, ладно... это я так... В конце концов, он неплохо справляется со своим делом...

— Мой долг, государь, подыскивать для тебя нужных людей, — ввернул Патрикеев.

— Да, да... ты молодец... Я думаю, что с Новгородом пора покончить раз и навсегда. Придется, наверно, отправиться туда самому. Если у Медведева не будет дел в Литве, неплохо бы взять его с собой... Ты мне напомни...

— Разумеется, государь!

Патрикеев вышел, а Иван Васильевич вспомнил смуглое худощавое лицо Василия Медведева и подумал, что, пожалуй, было бы лучше, если бы этот, а не другой Медведев вошел сейчас сюда, — уж он бы точно знал, кто, кому, когда и зачем писал письма в Новгороде...

Волоколамский монастырь.

В маленькой скромной и чистой келье вполголоса беседуют при свече игумен Иосиф Волоцкий и чудовский архимандрит Геннадий.

— ...И все же, — говорит тихим мелодичным голосом Иосиф, — мы так и не знаем точно кто погиб на пожаре... Дьявол хитер и часто совершает чудеса, спасая своих слуг... меня тревожит, что в доме Полуехтова не досчитались двоих людей... Их не нашли ни живыми ни мертвыми... Боюсь, что еще перед пожаром их убили и переодели, и таким образом странный нищий сбежал, оставив рядом с переодетым в его платье покойником свой посох с венгерскими золотыми... Но как бы там ни было, хорошо уже то, что мы теперь знаем, кого искать. Я думаю, Геннадий, тебе необходимо перебраться в Новгород. Есть сведения, что там кроется целая группа еретиков и можно нащупать нити, ведущие к центру этой скользкой гидры...

— Легко сказать — «перебраться»! Каким образом?

— Гм... Видишь ли, мне известно, что с минуты на минуту великий князь узнает о тайных письмах новгородских бояр. Вследствие этого новгородский владыка, очевидно, скоро покинет свой пост... Как ты смотришь на его место?

— Я с восхищением! А вот как посмотрит на это Геронтий? После наших стычек из-за хождения с крестами он меня не поддержит...

— Я займусь этим, — сказал Иосиф.

— Сомневаюсь в успехе. Впрочем, тебе удалось уговорить его вступиться за того парня, что сидел в башне... Кстати, я давно хочу спросить, отчего ты так за него хлопотал?

— О! Это очень нужный мне человек, Геннадий! Я подозреваю, что он знает кое-что о ереси.

— Так, может, лучше было ему навсегда остаться там, где он находился, — в башне, а ты бы у него все выпытал.

Иосиф улыбнулся снисходительно.

— Ты не знаешь этого человека, Геннадий, а я его знаю. Он умер бы в темнице, не сказав ни слова, в то время как на воле он действует — а значит — рано или поздно мы кое-что узнаем по его действиям.

— Ты уверен?

— Нет. Но другого выхода не было. Я чувствую, что он нам еще пригодится... Каждый день на мою голубятню садятся голуби и приносят известия о нем...

— Я что-то не пойму... Кто же он нам — друг или враг?

Иосиф задумался.

— Трудно это точно определить, Геннадий... Однажды я читал в какой-то латинской книге, что есть вещества, которые, будучи брошенными в смесь двух других, вызывают их взаимную борьбу, но сами в этой борьбе не участвуют и от нее не страдают... Так вот, мне кажется, что он похож на такое вещество — этот Медведев...

Рославль. Дом купца Елизара Быка.

Симон Черный, расслабившись, удобно сидит в мягком кресле, а по ту сторону роскошно убранного стола, подперев кулаками голову, внимательно и сочувственно смотрит на него Елизар Бык.

— Вот так. Я едва выбрался, Елизар. Когда ночью у дома Полуехтова появился Медведев, я не на шутку испугался, хотя ты знаешь, что напутать меня нелегко... К счастью, все обошлось... Правда, Полуехтовым пришлось пожертвовать... Он нам, впрочем, уже не нужен, поскольку главное дело, ради которого мы с ним работали, он выполнил — успешно подготовил двух наших лучших людей в Новгороде к встрече с великим князем. А Иван Васильевич немедля прибежит в Новгород, как только узнает, что там снова зреет заговор. Подождем немного. Сейчас нельзя было рисковать. По моим следам пошел Иосиф Волоцкий. Мне пришлось устроить грандиозный пожар на пол-Москвы, и я растворился в его дыму, заметая свои следы пеплом... Вот только не дает мне покоя этот Медведев... Неужели он что-то о нас пронюхал и сообщил Иосифу?..

— Это невозможно... — Елизар отхлебнул глоток вина. — Но, знаешь, чем больше я о нем слышу — тем больше он мне нравится... Прочти на досуге донесение брата Саввы — увидишь, какой ловкий смельчак этот Василий Медведев... Я все думаю, как бы заставить его поработать для нас...

— Ты полагаешь, он позволит сделать из него игрушку?!

— Ну, зачем же так неуважительно, Симон?! «Игрушку»... Разве, когда ветер вращает крылья мельницы, мы считаем его игрушкой? Нет. Мы ловим его порывы и пользуемся его силой, хотя он мчится по своим делам, а до нас ему нет никакого дела... Так вот, я полагаю, что нам следует взглянуть на Медведева, как на ветер... И когда мы увидим, что он дует в попутную для нас сторону, — подставить крылья наших мельниц... Со всем к нему уважением...

Вельское княжество, стольный город Белая.

Князь Семен Вельский сидит, положив перед собой на стол обнаженную саблю, и пристально смотрит в пространство между стеной и печью. Он мертвецки пьян и беседует с призраками, которые поочередно там возникают. Семен совсем один в огромном пустом тереме. Слуги прячутся по своим пристройкам во дворе, потому что князю ничего не стоит разрубить пополам любого, кто попадается ему под руку в такую минуту.

— Оставь меня в покое, Кожух. — глухо бормочет князь. — Я ведь сделал все, как ты хотел. И бумажку тебе послал... Почему ты смеешься, Кожух?! Постой, не уходи! Отчего ты не хочешь со мной поговорить?.. А кто там, за твоей спиной? Кто это? Эй ты, выходи, чего прячешься?! А-а-а, теперь я узнал. Федор. Ты снова вернулся. Я догадываюсь, кто тебе помог... Вон он стоит — Медведев... Ну-ка, постой, постой. Василий — кажется, так тебя зовут. Ты подожди меня там... Подожди,— Заискивающе попросил Семен и, взяв саблю, попытался встать.

Ноги не слушались его. Наконец он с трудом поднялся и, пряча за спиной саблю, направился в темный угол, и каждый шаг стоил ему неимоверных усилий. Но он шел и улыбался. Широко улыбался...

— Ты ведь не исчезнешь, Медведев, правда? Ты подождешь, пока я пойду к тебе, а?! И мы с тобой выпьем, как некогда пили в замке Горваль... помнишь? Мы с тобой тогда славно хлебнули... Ты еще рассказывал мне всякие забавные истории... И я так смеялся, так смеялся... Вот... Вот... Я уже рядом... Сейчас, дорогой, сейчас...

Князь подошел совсем близко, с торжествующим криком выхватил из-за спины саблю и разрубил пополам стоящего в углу Медведева. Но Медведев продолжал стоять и улыбаться насмешливо и лукаво...

Князь уронил саблю и, ссутулившись, побрел обратно.

Он слышал смех за спиной.

Семен обернулся и увидел, что Медведев уже не один. Его окружила целая толпа... Картымазов и оба Бартенева — отец и сын, Никифор Любич и Федор, Настенька и еще кто-то незнакомый... А потом вдруг откуда-то вынырнул Сафат...

— Ты тоже здесь, татарский пес?.. — без выражения, почти равнодушно спросил Семен.

Сафат зловеще подмигнул и сказал:

— Я считаю дни.

— Ну и считай... — безразлично отмахнулся князь и тяжело уселся за стол.Толпа призраков в углу паясничала и кривлялась, показывая на него пальцами.

— Конечно... — оправдываясь, сказал Семен, — вас вон сколько, а я — один...

Он швырнул в угол кувшин.

Кувшин со звоном разбился, и призраки исчезли.

Сразу наступила мертвая тишина.

— Ладно, ладно, — прошептал Семен, — ты обожди, Медведев... Я до тебя еще доберусь. Ты только обожди...

Белая Русь. Полесье, глухой бор.

Принц Макс изящным движением свесился с коня и легко прикоснулся осмоленным концом факела к догорающим углям. Факел вспыхнул, и, подняв его над головой, принц выпрямился в седле.

— Я готов!

— Хорошо, — сказал Антип.

Он сел в карету рядом с дочерью и попросил выйти сидящую напротив женщину, одетую в богатое нарядное платье.

— Простимся, Варежка!

— Может быть, не надо, а пап?.. — жалобно попросила девочка.

— Нет, дочка, надо. Тебе скоро одиннадцать лет, и я хочу, чтобы ты выросла настоящей барышней. Ты будешь учиться в Вильно, и все станут считать тебя дочерью богатого человека. Ты узнаешь все, что должна знать воспитанная при дворе девушка, а летом будешь приезжать ко мне и постигать тайны нашего ремесла. Хоть это и не девичье дело, но — кто знает? — может, оно тебе когда-нибудь да пригодится. А через семь-восемь лет, когда станешь взрослой и образованной, сама выберешь, где и как тебе жить. Принц Макс проводит вас до Вильно и будет привозить плату за обучение и передавать мои письма, а ты с ним — ответы. Все будут считать его твоим старшим братом.

— Ах, папочка, я вовсе не хочу ехать в Вильно... Я не смогу прожить без леса... Зачем ты это делаешь?

— Ты должна знать как можно больше о жизни... И о той, которую ведут там, и о нашей... Чем больше человек знает, тем легче ему бороться... Я ведь не запрещаю тебе вернуться в нее... Потом... Если ты сама этого захочешь.

— Конечно, захочу!

— Ну, так считай, что я назначил тебе семилетнее испытание. Это — приказ, а мои приказы в отряде, как ты знаешь, исполняются беспрекословно.

Варежка вздохнула.

— Я не плачу, папочка, — ты видишь, что я не плачу... А мне очень хочется заплакать, хотя я и не помню, когда плакала последний раз...

— Ты молодец, Варежка! Ну, прощай и запомни вот что: если случится со мной что-нибудь, есть в этом мире только один человек, которому я спокойно могу доверить твою судьбу... Ты знаешь, о ком я говорю и где этого человека найти?..

Варежка кивнула и, чуть поколебавшись, осторожно спросила:

— Ты говоришь о князе Андрее?

Антип нахмурился.

— Варежка, обещай мне, что ты постараешься не думать о князе Андрее, хорошо?

— Ладно... А почему не думать?

— Варежка, князь Андрей, возможно, очень хороший человек, но он — литовский князь, понимешь!

— Ну и что?

— Варежка, давай поговорим об этом, когда ты немного подрастешь...

— Ладно, отец, — вздохнула Варежка.

— Прощай и будь умницей!

Антип крепко поцеловал дочь и выпрыгнул из кареты. Зинаида села на его место.

— Езжай, Макс! — скомандовал Антип. — Да смотри, довези ее как следует и сам возвращайся невредимым!

— S bohem! — весело крикнул по-чешски Макс и с факелом в руке помчался вперед, освещая дорогу.

— Трогай!

Карета, запряженная шестеркой, двинулась и, переваливаясь на кочках, стала медленно удаляться вслед огоньку факела, неуклюже лавируя между деревьями.

Варежка высунулась из окна и помахала Антипу белой косынкой.

— Так в случае чего не забудь, кого искать, Варежка! — крикнул Антип.

— Помню — Медведев! — донесся из темноты звонкий голосок, и эхо дремучего бора повторяло последнее слово все тише и тише:

— Медведев!.. Медведев!.. Медведев...

Деревня Горваль, дом королевского бобровиика.

«...но князь неожиданно отказался от всех своих планов. Ни с кем не советуясь, он уехал в Вильно и, явившись к королю, своими руками уничтожил плоды долгой работы. Я уверен, что на это решение повлиял...»

Никифор остановился и отложил перо. Он хорошо помнил, как это было. Марья подробно описала внешность гонца, с которым прощался князь. Никифор сразу все понял. Но ведь Медведев был не виноват. Он, узнав об опасности, грозящей князю, спасал его от беды... Если сейчас упомянуть его фамилию, это может навлечь на голову молодого человека недовольство и даже месть тайного братства...

Больше всех виновата Верховная Рада, я ведь дважды торопил их с решением... Да и сам я хорош. Надо было рискнуть и сразу же взяться за это дело на свой страх... А Медведев тут ни при чем!

Никифор взял перо и закончил фразу:

... переменчивый и непостоянный нрав князя.

Никифор Любич удовлетворенно улыбнулся.

Так будет лучше. И живи спокойно, Медведев, ибо я благодарен тебе за то, что ты пришел ко мне в самую трудную минуту!

Замок Горваль.

В большом пиршественном зале, великолепно убранном и ярко освещенном, садились за праздничный стол сорок гостей князя Федора Вельского. Среди них — Олелькович и Ольшанский. Теперь им не надо ни от кого прятаться, они смело и свободно собираются вместе — король публично поблагодарил всех троих за верную службу. По этому поводу князь Федор устроил большой прием в замке и пригласил всех окрестных дворян, богатых и бедных.

Веселый шум и оживление царят в зале, а князь Федор кажется счастливым и не сводит глаз с Марьи, которая сидит за столом рядом с ним.

Произнесен первый тост — за короля и отчизну! Вот уже все углубились в изучение способностей поваров нового хозяина замка.

Князь Иван Ольшанский, осушив бокал, принялся было за еду, но вдруг краем глаза заметил, что сидящий по обыкновению рядом старец Иона застыл в странной неподвижности. Князь повернулся к нему.

Старец обвел сидящих за столом удивленным взглядом, потом потряс головой, как человек, которому что-то померещилось, и взялся за ложку, но тут же снова положил ее обратно и внимательно осмотрел присутствующих.

И вдруг князь увидел, как в изумленных, широко раскрытых глазах старца появился ужас.

— Что с тобой, Иона? — ласково шепнул он, тронув старика за локоть.

Иона, тихо вскрикнув, отшатнулся и прикрыл глаза рукою. Князь Иван изумился и растерялся. По счастью, все были заняты едой и никто не смотрел в эту сторону. Иона тихонько встал от стола и быстро вышел из зала. Встревоженный князь последовал за ним.

Старец Иона стоял посреди пустого квадратного дворика замка, пошатываясь и озираясь. Потом он протянул дрожащую ладонь, как слепой, который ищет опору. Князь бросился к старику и протянул ему большую сильную руку. Иона как будто очнулся.

— Что случилось? — тревожно допытывался князь. У него мелькнула мысль, что старик умирает.

Иона виновато, неловко улыбнулся и, отирая со щеки слезы, проговорил, крепко сжав руку князя:

— Вот странно-то как... Все сидят за столом... А я смотрю и явственно вижу: многие — БЕЗ ГОЛОВ. И крови кругом... целые озера...

Иван почувствовал, как мороз пробежал по всему телу и спрятался где-то у сердца.

— Успокойся, Иона... — Он ласково погладил руку старика. — Пройдемся по двору... Тебе станет лучше...

— По двору? — удивился Иона. — А где же тут двор?

— Иона! — воскликнул Ольшанский — Да посмотри же вокруг! Разве ты не видишь — вот замок, вот ворота, мост, вон луна в небе!

— Луна?.. Да, луна светит... И тебя я вижу хорошо... А замка — нет... и ворот — тоже... И моста... А вокруг только груды земли, голый берег... И ветер разносит мусор...

— Господи, помилуй! — прошептал Ольшанский и потряс Иону за плечо. — Да очнись же, очнись!

— А я при памяти, — обиделся старик — я все вокруг вижу...

Он оглянулся и, когда его взор остановился на Ольшанском, вскрикнул и отшатнулся.

— Боже! Что это?!! И ты? — С тихой тоской Иона тронул Ивана за руку и сокрушенно покачал головой. — Ах, князь, князь... Зачем ты откажешься?..

— От чего откажусь, Иона?! — закричал Ольшанский, схватив старика за плечи. Иона вдруг обмяк и безжизненно повис на его руках.

Князь бережно, как ребенка, отнес старца Иону в комнату, где у старой иконы горела маленькая лампадка.

Иона открыл глаза и тихо спросил:

— Что со мной было, князь?

— Ничего, Иона, ничего... В зале душно, и у тебя, верно, закружилась голова...

— Я что-нибудь говорил? — испуганно спросил старик.

— Н-н-нет... — чуть помолчав, ответил Иван. — Нет, ты ничего не говорил.

— Это хорошо... — облегченно вздохнул Иона. — Я так не хотел тебя огорчать... Устал... Посплю немного...

Ольшанский еще долго сидел у постели старика, прислушиваясь к его дыханию, но Иона спал спокойно, и ничего не говорило о том, что он болен.

Скрипнула дверь, и Федор, заглянув в комнату, шепотом спросил:

— Что случилось? Старику худо?

— Нет, нет, — успокоил его Ольшанский и на цыпочках вышел за Федором из комнаты.

— Куда ты исчез? Мы тебя по всему замку ищем! Ну-ка пошли!

Слегка захмелевший Федор повел Ивана в бронный зал, где их ждал Олелькович.

— Братья! — сказал Федор. — Я пригласил вас, чтобы спокойно поговорить о наших делах, покуда гости будут веселиться. У меня есть одна очень интересная мысль. Я вижу блестящие возможности для каждого из нас! И прекрасное будущее! Но прежде чем мы все это обсудим, я предлагаю выпить за человека, который недавно спас наши жизни и приоткрыл нам путь к тому будущему, о котором я сейчас расскажу...

Князь Федор поднял чашу.

— Сказал бы хоть, как его зовут, — недовольно буркнул Олелькович.

— Зачем тебе, Михайлушка?!

— Федор прав, — кивнул Ольшанский. — Не это важно. Главное — чтоб человек был хороший, и я выпью!

— Так я разве что говорю?! — обиделся Олелькович. — Я всегда готов выпить!

Трое князей залпом осушили кубки за здоровье человека, имя которого произнес про себя один лишь Федор.

Рубеж Великого Московского княжества на Угре, дом Филиппа Бартенева.

Василий Медведев лихо и весело плясал, обнимая Анницу обеими руками, и не было ему никакого дела до всех людей, которые вспоминали о нем в эту минуту в разных концах земли. Сейчас его заботило только одно: не сбиться с такта и не наступить на маленький сафьяновый сапожок Анницы.

Подходил к концу первый день свадьбы Филиппа и Настеньки.

Дом Бартеневых едва вместил всех приглашенных.

Здесь были Картымазов со всей семьей, Медведев и его люди, причем Алеша, как и обещал когда-то Филипп, был первым дружкой. Здесь были Леваш с Ядвигой, которая уже успела забыть, что нынешняя невеста не так давно была пленницей ее бывшего мужа, здесь были западные соседи Филиппа — старые друзья его отца, были все трое священников — из Бартеневки, Картымазовки и Медведевки, и, наконец, здесь был князь Андрей, за которым Филипп посылал специально гонца.

Оркестр — с миру по нитке — дудел в дудки и бил в бубны, а все пускались в пляс, кто умел, потом девушки пели жалобные свадебные песни, потом все кричали «Горько!», и маленькая Настенька тонула в могучих объятиях Филиппа, потом опять все радовались, хлопали в ладоши, пили старый мед и плясали снова...

Все окна и двери в доме были распахнуты настежь, чтобы гости могли разгуляться вволю. Когда кончился очередной танец, Василий, проходя мимо окна, увидел вдруг серебряную луну, синий с белым лес и медовые пятна полян. Он остановился и, крепче сжав руку Анницы, заглянул ей в глаза. Анница улыбнулась, зажмурилась и чуть заметно кивнула. Улучив момент, Василий ловким прыжком нырнул за окно и протянул Аннице руки. Через минуту, крадучись, чтобы их не заметил простой люд, пирующий во дворе, они пробрались к конюшням, и вот уже серый Малыш и черная лошадка тихо идут бок о бок по тропинке, ведущей к берегу Угры.

Василий смотрит на Анницу и, поравнявшись с большим дубом, говорит.

— А помнишь, ты ехала следом и сказала, что будешь меня ждать... Я каждый день думал о тебе...

— И я каждый день думала о тебе... — как тихое лесное эхо, повторяет Анница.

Они выезжают на берег и с разгона влетают на паром. Василий отвязывает его, и быстрые воды Угры плавно переносят их на ту сторону.

И снова они едут верхом по лесу и останавливаются возле густой ели.

— Здесь я увидел тебя впервые...

— «Прекрасный выстрел — в самое сердце!», — сказал ты. — Я помню!

— В мое сердце...

— И в мое...

Они уже в Медведевке...

Пусто вокруг. Стоят темные дома, как покинутые, — ни скрипа, ни шороха, ни души вокруг...

Василий наклоняется в седле и хочет поцеловать Анницу, но вдруг спохватывается:

— Леший меня раздери! Кто же остался в карауле?! Свадьба свадьбой, но землю-то охранять надо!

И не успел он закончить, как из кустов, подобно лешему, появляется Ивашко с самострелом.

— Все в порядке, Василий Иваныч! — улыбается он. — На нашей земле все спокойно!

— Ладно, ладно, Ивашко, — смутился Медведев. — Пошел бы ты глянул, нет ли кого с той стороны?!

— Так ведь там — Гаврилко... — удивляется Ивашко и вдруг начинает понимать. — Раз на то твоя воля — пойду гляну, — весело подмигивает он и исчезает в зарослях.

И вот Василий и Анница стоят у могилы под молоденькой березкой.

Они долго молчат, а потом Василий начинает говорить, и к его голосу примешивается едва слышный шорох — это падают с берез желтые листья, которые тихо срывает ночной ветер.

— Когда я впервые стоял под этой березой, там, за лесом, пылало огромное зарево... Горела Картымазовка, и, быть может, именно в эту минуту погибал твой отец... Где-то далеко отсюда все еще вез в телеге убитого зятя старый крестьянин, а по этой земле сновали тени злых людей, и стояли на ней лишь обгорелые руины... И когда позже я хоронил человека, убитого на моей земле, я поклялся над его истерзанным телом в том, что, пока буду жив, больше этого здесь не повторится. Я также поклялся отомстить убийцам твоего отца, но судьба опередила меня, сделав по-своему: в огне пожара погиб лютой смертью Степан Ярый и бросился с высокой башни потерявший разум Ян Кожух Кроткий... И сейчас я мог бы сказать, что сдержал свои клятвы. Сегодня эта земля уже не та, что была весной. На ней созрел хлеб, на ней мирно живут люди, она укреплена и может постоять за себя. Но если бы я так сказал — это было бы неправдой... Да, да, Анница! Ведь, в сущности, все это сделал не я, дававший в том клятву. Это сделали руки молчаливого Гриди, рассудительного Епифания, смелого Клима и его сыновей, даже зверолов Яков и бортник Федор причастны к этому больше, чем я! Пока мы с Федором Лукичом и Филиппом совершили всего лишь одно-единственное доброе дело — освободили Настеньку, — здесь выросло новое поселение, и хотя оно именуется Медведевкой, я, как ни странно, к этому непричастен. И когда, гордый своими подвигами, я вернулся и увидел, что на пустом, выжженном месте стоят дома, когда я увидел маленькие саженцы в саду, которого не было, и желтые колоски в поле, я впервые в жизни понял, как мало я умею... Ведь, по правде говоря, все мое ремесло заключается в умении убивать и в искусстве не быть при этом убитым самому... У меня ловкие, сильные руки, я могу один сразиться с пятью хорошими воинами, но ни за что не построить мне этими руками вот такой дом или вспахать вон то поле... Путь меча самый прямой и короткий, но ведь меч не думает о завтрашнем дне... Все настоящее, вечное и бессмертное случилось здесь, на этом берегу, без меня, настоящая жизнь шла совсем не там, где были мы, и вовсе не тайны и приключения в ней главное... Если б не послал меня сюда великий князь, служил бы я себе в его войске, гордился бы своими подвигами и радовался бы своей ловкости... А тут стали приходить мне в голову эти странные мысли, и что-то во мне как будто отмирает... И, с одной стороны, это больно, но, с другой, кажется, что душа становится чище...

Он замолчал.

Анница тихонько погладила его руку.

— Это просто уходит твоя юность... И ты становишься взрослым мужчиной, — прошептала она. — Влюбленным мужчиной.

— А как ты догадалась? — хитро улыбнулся Медведев.

— Ты хочешь произвести на меня хорошее впечатление и впервые в жизни не хвастаешь, а притворно скромничаешь.

— Почему? — смутился Василий.

— Потому что сам хорошо знаешь — без тебя ничего бы этого не было. До тех пор, пока одни люди будут строить, всегда будут нужны другие люди, которые охраняют и защищают тех, которые строят. Вот ты и есть такой человек.

Василий посмотрел Аннице в глаза и нежно поцеловал ее.

Она ответила ему поцелуем неожиданно страстным и горячим.

...Свадебное веселье в доме Бартеневых было в самом разгаре, и тут на пороге появились Медведев и Анница. Оба запыхались от быстрой езды, лицо Медведева чуть побледнело, и когда скорым шагом, не выпуская руки Анницы, он направился к Филиппу и Настеньке, сидевшим во главе стола, музыка умолкла, и все повернулись в их сторону.

Стоило Филиппу взглянуть на лица сестры и друга, как он понял, что произошло нечто важное. А на рубеже — известное дело — каждую минуту может случиться любая неожиданность.

Филипп поцеловал Настеньку и, встав от стола, снял со стены саблю. Прежде чем Василий с Анницей приблизились, Картымазов и Андрей уже стояли рядом с Филиппом, спокойные, хладнокровные, готовые выслушать любую весть и тут же действовать.

Медведев взглянул в их смелые, открытые лица и понял, о чем думают друзья.

— Кажется, наконец-то что-то случилось... Неужто разомнем косточки... — с надеждой пробормотал Леваш Копыто и, бряцая огромной саблей, стал протискиваться поближе.

— Говори, Вася, мы готовы ко всему, — сказал Картымазов.

— Кажется, вы ждете от меня какой-то недоброй вести, — сказал Василий. — Леший меня раздери! Хватит дурных вестей на этой земле! Отныне пусть они будут только такими, как те, что я вам сообщу, и клянусь, для меня она самая счастливая из всех, которые я когда-нибудь приносил! Мы с Анницей любим друг друга, и я прошу тебя, Филипп, отдать мне в жены твою сестру!

...Так кончился этот день на Угре, счастливый, мирный, радостный день обитателей трех маленьких русских поселений...

Но прежде чем наступила ночь, четверо друзей, не сговариваясь, явились в ту самую горницу, где впервые сошлись все вместе, уселись на прежние места и, потушив свечи, зажгли тоненькую лучинку.

В уютном полумраке, за чашей доброго старого меда, они неторопливо беседовали до самой полуночи, и темой их негромкого разговора были вовсе не тайны, не заговоры, не войны и не приключения, а всего лишь — псы, кони, леший и белый лебедь на червленом поле...

Приложение.

Жители имения «Медведевка» по состоянию на конец 1479 года.

Василий Медведев — владелец имения.

Люди, оставленные Антипом:

1. Григорий Козлов, «Гридя», вдовец, грамотен, умён, хладнокровен, сдержан. Имеет женатого сына (живет в Медыни) и двух замужних дочерей (одна с мужем и детьми живет в Боровске, вторая с мужем и детьми — на территории Великого литовского княжества) , 46 лет.

2. Яков Зубин, охотник, зверолов, следопыт, мастер ловушек и капканов, меткий стрелок, холост, 26 лет.

Семья Коровиных:

3. Епифаний Коровин, «рассудительный», 40 лет.

4. Екатерина Коровина, его жена, ворчливая, 39 лет.

5. Никола Коровин, их сын — «кукушка», 17 лет.

6. Вера Коровина, их дочь, скромная, грамотная, любит учиться, 13 лет.

Семья Селивановых:

7. Ефим Селиванов, специалист по ювелирному и слесарному делу угрюм, замкнут, 35 лет.

8. Ульяна Селиванова, бывшая повариха в отряде Антипа, 33 года.

9. Еремей Селиванов, их сын, 15 лет.

Семья Кудриных:

10. Федор Кудрин, бортник, 38 лет.

11. Ольга Кудрина, его жена, 35 лет.

12. Алексей Кудрин, их сын, разведчик, следопыт, актер, ученик Якова Зубина, 16 лет.

13. Ксения Кудрина, их дочь, любит животных, «знает звериный язык», 11 лет.

14. Пелагея Кудрина, мать Федора, 69 лет.

Семья Неверовых:

15. Клим Неверов, силач, воин, мастер копья, 42 года.

16. Надежда Неверова, его жена, знахарка, гадалка, специалистка по травам и лечению, 38 лет.

17. Ивашко Неверов, их сын (близнец-двойник),18 лет.

18. Гаврилко Неверов, их сын (близнец-двойник),18 лет.

19. Софья Неверова, их дочь, наследница материнских секретов,12 лет.

Люди, поселившиеся во время отсутствия Медведева:

Семья Кнутов:

20. Борис Кнут, кузнец, 30 лет.

21. Авдотья Кнут, его жена, 25 лет.

22. Иван Кнут, их сын, 2 года.

23. Афанасий Кнут, брат Бориса, кузнец, 24 года.

Семья Ефремовых:

24. Никита Ефремов, 45 лет, крестьянин

25. Зинаида Ефремова, 42 года, его жена, повариха

26. Кузьма Ефремов, 19 лет их сын, воин

27. Дуняша Ефремова, 12 лет, их дочь

Семья Копны:

28. Арсений Копна, кожевенник, 50 лет.

29. Дарья Копна, его жена, 46 лет.

30. Павел Копна, их сын, кожевенник, 28 лет.

31. Фекла Копна, жена Павла, 22 года.

32. Юрий Копна, сын Арсения и Дарьи, воин, 20 лет.

33. Феодосия, дочь Арсения и Дарьи, 14 лет.

Семья Зыковых:

34. Максимка Зыков, стрелок, 22 года.

35. Федосья Зыкова, его жена, 18 лет.

Семья священника:

36. Мефодий Яковлев — священник

37. Аксинья, его жена, кружевница

Content

Святополк-Мирский Роберт Зиновьевич Служители тайной веры

Роберт Святополк-Мирский Служители тайной веры

Пролог. Дети Алексея Бартенева

Часть первая. Семен, князь Бельский.

Глава первая. Попытка Филиппа.

Глава вторая. В мире нет ничего случайного.

Глава третья. Лучший час князя Федора.

Глава четвертая. Замок Горваль

Глава пятая.Савва-Горбун.

Глава шестая. Маричка, жена Никифора.

Глава седьмая. Дети Королевского Бобровника

Глава восьмая. Попытка Медведева

Глава девятая. Венецейская жемчужина.

Глава десятая. Макс Фон Карлофф, принц Богемский.

Часть вторая. Первый шаг.

Глава первая. Здравствуй, брат Каин!

Глава вторая. «Нещадно предав их огню и мечу...»

Глава третья. Крест Ефима.

Глава четвертая. Алексей Бартенев.

Глава пятая. Благородство князя Ольшанского.

Глава шестая. Долг и честь.

Глава седьмая. Ответ князя Вельского.

Глава восьмая. «Господь знает имя твое!»

Глава девятая. Благодарность Великого князя.

Глава десятая. Первая верста.

Эпилог.

Приложение.