Николай Погодин

Собрание сочинений в четырех томах

Том 2

Человек с ружьем

Пьеса в трех действиях, тринадцати картинах, с финалом

Действующие лица

Владимир Ильич Ленин

Иван Шадрин — солдат с фронта

Николай Чибисов — питерский рабочий

Надя — жена Шадрина

Катя — сестра Шадрина

СОЛДАТЫ НА ФРОНТЕ

Стамескин

Евтушенко

Лопухов

Первый солдат

Второй солдат

Капитан

Сибирцев Захар Захарович

Варвара Ивановна — его жена

Бабушка Лиза

Виталик — сын Сибирцева

Генерал

Кадет

Волжанин

Западник

Господин в шубе

Иностранец

ПРИСЛУГА В ДОМЕ СИБИРЦЕВА

Ефим

Савелий

Мисс Фиш

Старуха приживалка

Камердинер

Швейцар

Шеф-повар

Официант

Швейка

Судомойка

Полотер

Истопник

Матрос Дымов

Молодой солдат

Солдат с хлебом

Солдат

Первый рабочий

Второй рабочий

Солдат у костра

Самсонов — моряк с фронта

Володя — матрос-связист

Никанор

Комиссар по топливу

Военный

Военный человек в кожаном

Бывший прапорщик — начальник Пулковского участка[1]

Рабочий-агитатор

Меньшевик

Студент

Связист

Красногвардеец

Матрос — сопровождающий Ленина

Капитан Карнаухов

Крестьянин

Пленный солдат Макушкин

Пожилой солдат

Солдат с нашивками

Переодетый офицер

Прислуга в доме Сибирцева,

господа в доме Сибирцева,

солдаты, матросы,

красногвардейцы,

штатские, крестьяне, рабочие,

работницы, меньшевики,

офицеры, юнкера, деятели

эсеровско-меньшевистского толка,

делегаты заводов

Действие первое

Картина первая

Русско-германский фронт мировой войны. Укрепленный окоп. Середина октября. Вечер. В окопе находятся солдаты: Иван Шадрин, Стамескин, Евтушенко, первый солдат, второй солдат.

Стамескин. Тишина… Слышите, защитники, я вам говорю — тишина.

Евтушенко. Стамескин, шо ты все гавкаешь? Сказывся бы ты… Гавкает, гавкает без толку.

Стамескин. Что вы мне ни говорите, а немец — дурак. Шлепни они сейчас по нашему флангу — и все рассыплется, как труха.

Первый солдат. Молись богу, что жив.

Стамескин. Я от бога отделился. Бог мужику не пара. Мы с ним теперь не разговариваем.

Шадрин. Ты, Стамескин, мужиком не прикидывайся. Какой ты, к черту, мужик? Мужик — который на земле живет, а ты — город, мастеровщина.

Стамескин. Это верно, Ваня, титулы у нас с тобой разные, только вши одинаковые.

Шадрин. Умная порода — мастеровые.

Замолчали. Неподвижно сидит контуженный, кутается больной. Далеко, не переставая, звучит канонада.

Евтушенко. Хлопцы, не ругайтесь, це ж месяц молодой… побачьте. Братцы, а братцы, до чего ж я вышни хочу… нашей вышни, шо у нас дома в саду… Ой, бог ты мой, за шо ж оця мука чоловику? Хочь бы горсточку той вышни, тоди б вмер.

Шадрин. Бесполезно по сердцу скребешь, Евтушенко.

Первый солдат. Взирая на мучения Христа-спасителя, я незлобен есмь.

Стамескин. Твой спаситель помучился и воскрес, а я не воскресну. Солдаты не воскресают. Солдаты гниют.

Входит Лопухов.

Лопухов. Почему это вы такие унылые? С утра не воевали — соскучились?

Шадрин. Кому весело, пускай танцует.

Лопухов. Подметки жалко, а у господина Керенского[2] вся обувь вышла. Зима начинается, если не ошибаюсь. Стрелки, наш полк с позиций завтра снимают для особых операций в тылу. Понятно? Молчок! А про тебя, Шадрин, связисты говорили, что отпуск получишь. Ты, Ваня, у капитана в холуях не служил?

Шадрин. Кто в холуях? Я в холуях? Ты, Лопухов, меня все время на особом виду держишь. За что? Чем я виноват, что командир меня по сестре знает? Сестра моя у них в горничных служит.

Лопухов. То-то я дивлюсь: почему бы Шадрину отпуск?

Шадрин. Какой ты человек, Лопухов… Я третий год без выходу в окопах… Мои товарищи давно… царство небесное… в отпуск сходили, а я все еще тут.

Лопухов. Полк для особых операций на Питер посылают. Интересно знать, чью команду будет слушать Иван Шадрин.

Шадрин. Ничью.

Лопухов. Не выйдет, Ваня.

Шадрин. Ко двору!.. Если меня опять не пустят ко двору, я не знаю, чего наделаю.

Лопухов. Люди говорят, будто я тоже мужик, — или это брехня?

Евтушенко (Лопухову). Отчепись от хлопца. Шадрин — гарный чоловик. Слухай, Лопухов, газетки нема?

Лопухов. Есть.

Стамескин. «Солдатская правда»?[3]

Лопухов. Других не ношу. Тут есть слова Ленина, мы со связистами читали статью, да вот — смерклось.

Шадрин. Давай, посвечу. У меня фонарик живет.

Стамескин. Свети.

Лопухов. Вот. (Читает.) «Нельзя вести массы на грабительскую войну в силу тайных договоров и надеяться на энтузиазм…».

Шадрин. Это как же понимать? Нельзя солдат морить?

Стамескин. Нельзя.

Шадрин. Вот это окопы чувствуют.

Лопухов (читает). «Передовой класс России, революционный пролетариат, все яснее осознает преступность войны…».

Второй солдат (со стороны). Ребята… голос полкового.

Шадрин. Лопухов, дай мне газетку… Ты в свой взвод пойдешь, а мы дочитаем.

Лопухов. Ладно, но береги.

Шадрин спрятал газету на груди под шинелью. Все заняли свои места. Входит капитан.

Капитан. Сидите, ребята. Последнюю ночь сидим с вами в окопах. С рассветом выходим в глубокий тыл. Я, как вы знаете, не люблю от солдат скрывать ход наших военных дел. «Язык» нам перенес, что надо ждать атаки. Атаки я сегодня не жду: у противника на нашем участке очень мало живой силы, но приготовиться надо. Как вы думаете?

Лопухов и другие. Так точно, господин капитан.

Капитан. Это вы, Лопухов? Я вас очень часто встречаю в полку, гражданин Лопухов.

Лопухов. Я в своей роте, господин капитан.

Капитан. Да, но не в своем взводе.

Лопухов. Взводы стали маленькие, господин капитан, не разберешь, где кончаются.

Капитан. Дерзкая речь не дает понятия о большом уме. Я лучше вашего знаю потери своего полка, ибо ни одного боя не провел в стороне от моих бойцов.

Лопухов. Я ведь только правду сказал, господин капитан.

Капитан. А я без вас знаю, какие у меня взводы.

Лопухов. Виноват… не буду.

Капитан (увидел Шадрина). А-а, Шадрин… Тебе вышел отпуск домой на побывку. Мною подписан приказ…

Шадрин. Покорнейше благодарю, господин капитан. (Вытянулся. Под ноги ему из-под шинели упала газета, он этого не заметил, но заметил капитан.)

Капитан. Подымай газету!

Шадрин поднял.

Дай мне.

Шадрин дает.

У кого есть фонарь? Ни у кого нет фонаря? (Подал Шадрину фонарь.) Зажги мой.

Шадрин зажег.

Посвети. (Читает.) Так… в моем полку большевистская зараза? (Шадрину.) Отвечать!

Шадрин. Так точно.

Капитан. А ты знаешь, что Ленин куплен немцами?

Шадрин. Не могу знать.

Капитан. Кто ты такой, Шадрин?

Шадрин. Я есть рядовой солдат доблестной русской армии.

Капитан. И ты перед лицом врага читаешь эту крамолу?

Шадрин. Так точно.

Капитан. Был тебе отпуск, Шадрин, а теперь я его отставляю.

Удар снаряда в окоп. Огонь. Тьма. Черный дым. Тишина. Обломки окопа. Из-под обломков выбирается Шадрин.

Второй солдат. Капитана убило. Наповал.

Шадрин. Ну что, отменил, господин капитан?

Канонада.

Картина вторая

В петербургском доме миллионера Сибирцева в канун первого дня Великой пролетарской революции. Гостиная. Катя и Надя ищут кота.

Катя. Где же этот дьявол Японец? Все в доме ходуном ходит. Может, он на проспект убежал?

Надя. Тебе горя мало, а меня за этого кота старуха из дому выгонит. Он ведь кот не наш — турецкий. Ищи!

Катя. Коты, иконы… Одурели все!

Входит Варвара Ивановна.

Варвара Ивановна. Катя, приведи сюда дворника.

Катя. Слушаюсь. (Уходит.)

Варвара Ивановна (Наде). Вы что здесь, милая, ходите?

Надя. Кота ищу.

Варвара Ивановна. Плохо отвечаете, милая. Вы шестой месяц в доме, пора очиститься от деревенщины. Что же вы молчите?

Надя. А я уж не знаю, что мне говорить. Мне Елизавета Никитишна приказала кота им…

Варвара Ивановна. Как вы не понимаете, это же отвратительное слово — «кот»… Что же вы молчите?

Надя. Я уж и не знаю, как их назвать. Они не кошки… Японцем их Елизавета Никитишна кличет.

Варвара Ивановна. Елизавета Никитишна — старая дура, и вы ее стоите. Дайте отдохнуть. Что же вы стоите?

Надя уходит.

Ничего не понимаю. Когда это все пройдет?

Входит Катя.

Катя. Я его сюда привела.

Варвара Ивановна. Кого?

Катя. Дворника.

Варвара Ивановна. Пусть подождет. Постойте, Катя… Ваша эта родственница… кто она вам?

Катя. Свойственница, братнина жена.

Варвара Ивановна. Она очень глупая?

Катя. Не знаю, барыня… Незаметно было.

Варвара Ивановна. Мы ее взяли для бабушки Лизы из человеколюбия, по вашей просьбе…

Катя. Век будем вас благодарить, милая барыня.

Варвара Ивановна. Муж на фронте. Брат мой Василий тоже страдает на передовых позициях.

Катя. У них в полку и служит наш Иван… солдат Шадрин. Помните, как он по мобилизации в Гатчину прибыл и тоже по моей просьбе был взят в полк вашим братом.

Варвара Ивановна. А я это даже забыла. Вот видите сами, сколько мы сделали для вас.

Катя. Век будем благодарить.

Варвара Ивановна. Но она… эта ваша… жена вашего солдата, очень глупа. Вы не думаете?

Катя. Темновата она, правда… серая еще…

Варвара Ивановна. Вспомнила. Ведите дворника скорее.

Катя. Сию минуту. (Уходит.)

Немедленно входят Ефим и Катя.

Катя. Я свободна?

Варвара Ивановна. Да, милая.

Катя уходит.

Здравствуй, Ефим. Закрой дверь. Ты узнал, кто у Кати бывает?

Ефим. Узнал, ваше степенство.

Варвара Ивановна. Кто?

Ефим. Социал-демократ.

Варвара Ивановна. Глупо отвечаешь. Я в этом ничего не понимаю. Он висельник?

Ефим. Вполне подходит. Социал-демократ, большевик, ваше степенство.

Варвара Ивановна. Как же ты, Ефим, пускаешь к нам в дом большевика?

Ефим. Он за Катериной ухаживание имеет, ваше степенство. Ухажер он ей, хоть и большевик.

Варвара Ивановна. Ефим, тебе нужны деньги? Скажи, тебе говорил Захар Захарович: «Бери безработных полицейских»?

Ефим. Теперь, ваше степенство, шар земной из оси вышел. Полицейские, ваше степенство, его в ось вправить не смогут.

Варвара Ивановна. Ефим, ты пьян?

Ефим. Никогда, ваше степенство. Готов положить голову за своих благодетелей, но умом своим, какой бог послал, располагаю так, что теперь ни деньги, ни полицейские не помогут.

Входит Виталик.

Виталик. Мама, какой ужас! Мы не едем в балет! Сегодня дают «Дочь фараона»[4], и мы не можем ехать. (Дворнику.) Слушайте, Тимофей, почему нельзя ехать?

Ефим. Я не Тимофей, а Ефим.

Виталик. Это все равно. Почему нельзя ехать, спрашиваю?

Ефим. На мостах чья власть? Неизвестно. На мостах всех перенимают. Автомобиль отнять могут, очень просто.

Варвара Ивановна. Спасибо, Ефим. Тебе я верю, ступай… но если тебе будут нужны деньги — сколько угодно, — отпущу сама.

Ефим. Соображу, ваше степенство. Растроган доверием вашим. (Кланяется и уходит.)

Виталик. Мама, чем вы удручены? Я понимаю — папа… В конце концов, он миллионер, ему принадлежит часть России.

Варвара Ивановна. Виталик, ты все еще мальчик.

Виталик. Мама, поймите, что революция — это болезнь. Под влиянием солнечных пятен заболевает масса людей, и они начинают делать революцию. Потом пятна на солнце исчезают, и революция проходит. Неужели вы этого не знаете? Это знает даже Керенский. Но он молчит, потому что хочет сделаться Наполеоном.

Варвара Ивановна. Но почему на нас не влияют солнечные пятна?

Виталик. Потому что мы лучше питаемся. Это же физика.

Входит бабушка Лиза, затем — Катя и Надя.

Бабушка Лиза, мы все ищем Японца. Его ищут Катя, Надя, Савелий, мисс Фиш, мой Фортунато.

Бабушка. Благодарю тебя, Витенька… Ты добрый мальчик, хотя достаточно ветреный… Не так вас воспитали, не так… (Варваре Ивановне). Вы, Варенька, конечно, предпочли бы не внимать голосу отвратительной, больной, забытой старухи. Я вас понимаю, у меня тоже была свекровь, я ее тоже презирала, но что делать! Я все еще дышу, и немалая часть моего состояния сделала благополучие нашей фамилии.

Варвара Ивановна. Елизавета Никитишна…

Бабушка. Вы можете гнать мою горничную из ваших комнат, это ваше право, но преследовать моих кошек я не позволю, как хотите…

Варвара Ивановна. Это несправедливо, Елизавета Никитишна… я тоже ищу его… этого Японца.

Бабушка. Так что же вы стоите, Катя, Надя? Его нет с утра. Обыщите весь дом.

Виталик. А я прикажу дворникам обыскать двор.

Все, кроме Кати и Нади, уходят.

Катя. Тут он сидит, проклятый. Тут где-то мыши скреблись. Он мышей под мебелью караулит.

Надя. Опять я Ивана во сне видела. И знаешь как? Будто он у нас в деревне. Домой под окна наши пришел… милостыню просит. Я хочу с ним заговорить, а он немой.

Катя. Кота ищи.

Надя (громко, нараспев). Кис… кис… кис… Ох и вредный этот кот! А старуху до ужасти не любит. Как завидит ее, так хвост чубуком — и вон. Ох и вредная эта старуха!

Катя. Тебе все вредные! Поаккуратнее себя вести надо. Барыня тобой недовольна.

Надя. Барыня большевиков стала бояться. Теперь она на всех нападает. А на улицах, говорят стреляют. Судомойки на угол бегали, матросов видели… Твой женишок, поди, теперь тоже стрелять пошел.

Катя. Не сватай… Где же он сидит? Ищи, ради Христа.

Надя. Ищу… Все я вижу, не слепая, только не ко времени это…

Катя. Что?

Надя. Любовь ваша.

Катя. Какая любовь?.. Бредишь ты… (Нашла кота). Вот он. Беги за салфеткой… Без салфетки его подавать нельзя.

Надя. Сей минут. (Уходит.)

Катя. Любовь… Видит… Пускай. Теперь и он, наверное, пошел стрелять. Хоть бы зашел на минутку!

Входит Виталик.

Виталик. Нашли!.. Катя, отдайте мне Японца и скажите, что я нашел. Так надо, Катя. Бабушка скоро умрет. Вы ничего не понимаете?

Катя. Все понимаю… Подождите, покрывало ему дадут.

Входит Надя.

Надя. Ну, слава богу, Елизавета Никитишна сюда идут.

Входят Варвара Ивановна и бабушка.

Виталик (Кате и Наде). Скажите бабушке, кто нашел Японца. Это я нашел Японца! Он оказался на балконе второго этажа и плакал слезами… (Почтительно передает бабушке кота). Он до сих пор всхлипывает…

Бабушка. Спасибо тебе, Витенька… Дай, поцелую. (Целует в лоб.)

Входит молодой, блестящий генерал. Надя уходит.

Генерал. Прошу извинить меня за самовольное вторжение. (Здоровается, как свой человек, с бабушкой и Варварой Ивановной.) Ужасный день! С городских окраин двинулась вооруженная чернь, солдаты перестали повиноваться своим начальникам, преступная рука направляет удар бунтующих толп в самое сердце государственного организма.

Бабушка. Ересь…

Генерал. Господа, я же вам говорю, большевики выступили.

Бабушка. Не так резко, ваше превосходительство. Здесь солдат нет, кричать не следует.

Генерал. Елизавета Никитишна, мои солдаты ищут меня для расправы. Петроград находится в состоянии безумия. На улицу вышел великий русский хам.

Бабушка. Слушать не хочу! Ересь! Правительство вызовет казаков — и все разбегутся…

Генерал. Но мы не знаем, есть ли у нас теперь правительство.

Бабушка. Скажите лучше, что вы перепугались каких-то хулиганов. У нас, на Урале, были беспорядки, мы вызвали казаков, и они всех разогнали по домам. Стыдно, очень стыдно сударь, мне, старухе, говорить такие вещи генералам.

Генерал. Елизавета Никитишна, теперь не то время…

Бабушка. Конечно, если вы будете прятаться, они, чего доброго, пойдут бить стекла…

Генерал. Если бы стекла…

Бабушка. А что же вы думаете еще? Они придут к нам в дом?

Генерал. Нет, конечно, до этого никогда не дойдет… дело не в этом… Извините меня, Елизавета Никитишна, я вызван по телефону Захаром Захаровичем.

Бабушка. Вот и хорошо. Ваше мужское дело заниматься политикой, а мне мой Японец дороже всей вашей ереси.

Генерал уходит, бабушка уходит в другие двери.

Варвара Ивановна (Кате). Захар Захарович у себя?

Катя. Они в кабинете. (Уходит.)

Варвара Ивановна. Стреляют… опять стали стрелять…

Входит Надя.

Господи, помоги нам, грешным рабам твоим, помоги, господи, и защити детей моих от скорби и печали… Кто здесь? Ах, это опять вы, милая… Подойдите сюда… Что это, стреляют под окнами у нас? Спустите шторы.

Виталик. Мама, не волнуйся. Папа идет сюда, он получил известие с фронта.

Входит Захар Захарович.

Захар Захарович. Варя, пойдем поговорим.

Варвара Ивановна. Что такое?.. Захар, что у нас случилось?

Захар Захарович. С фронта приехал друг твоего брата… он все знает.

Варвара Ивановна. Что он знает? Василий?! Убит?

Захар Захарович. Десять дней тому назад пал смертью героя.

Варвара Ивановна плачет. Входит Катя.

Надя (бросается на колени). Барин, милый, вы извещены… Мой муж, Иван Шадрин, в полку ихнем воевал… Про Ивана Шадрина вам не прописали?

Захар Захарович. Катя, кто это? Уберите ее… Что это такое?

Катя (Наде). Ох, уйди ты… Извините, барин, она так… Она ничего. Надежда, что ты, ополоумела? Разве можно?

Входит генерал.

Генерал. Штаб не отвечает. Керенского нет нигде.

Захар Захарович. Что это будет так, я знал еще вчера, но что будет завтра — я не знаю.

Картина третья

Парадный ход питерского особняка, какие строились миллионерами, и ворота во двор. У ворот стоит Шадрин. За решеткой ворот — дворник Ефим.

Шадрин. Господин дворник, вы же меня видели здесь у сестренки. Я брат Катерины. Иван Шадрин… Я с фронта пришел по законному отпуску. Скажите Катерине, а я уж вас бы отблагодарил.

Ефим. Глупый ты солдат. Ему толкуют — с утра приходи, а он свое. Ежели у тебя на хлеб у самого нету, я тебе займу, только отчаливай, ради бога!

Шадрин. Почему с утра можно, а сейчас нельзя?

Ефим. Потому что утро вечера мудренее. Ну, прощай, милый, не стучи больше, пожалуйста.

Шадрин. Слушаюсь.

Ефим скрылся.

Куда же теперь направиться? На базар бы сходить?.. Пожалуй, поздно. И чайных у них тут не видно… Глухой какой-то город. (Осматривает дом.) Неужто спать легли? Кажись, стреляют где-то за речкой… Вот беда! Ведь так на улице изморозишься до утра. (Сумрачно стоит, опершись на винтовку.)

Входит красногвардеец Николай Чибисов. Смотрит на Шадрина подозрительно.

Чибисов. Ты чего тут стоишь?

Шадрин. Так.

Чибисов. Так ничего не бывает. Часовой, что ли?

Шадрин. Нет, я посторонний.

Чибисов. Посторонних теперь не бывает. Говори, почему ты здесь находишься?

Шадрин. Потому что у тебя не спросился, где мне находиться.

Чибисов. Плохо сделал.

Шадрин. Авось не потужу.

Чибисов. Это видно. Ты не из робких.

Шадрин. Не гладь, не дамся!

Чибисов. Вижу, наш.

Шадрин. Чей это?

Чибисов. А ты чей?

Шадрин. Сам себе родня.

Чибисов. А мне?

Шадрин. Характерами не сойдемся.

Чибисов. Потарахтели, хватит. Откуда, солдат?

Шадрин. С фронта… окопный… По отпуску.

Чибисов. Чего же ты тут скучаешь?

Шадрин. Здесь сестренка у господ в прислугах живет… прибыл к ней, на ночь не пускают…

Чибисов. А ты с неба, случайно, не упал?

Шадрин. Меня на небо старались отослать, не дался.

Чибисов. Это так… А ты слыхал, что теперь власть наша?

Шадрин. К чему-нибудь такому я винтовку никому не дал. Солдата с ружьем тоже понимать надо.

Чибисов. А еще что-нибудь такое ты слышал?

Шадрин. Всего пока не разберешь.

Чибисов. Попроси дядю, расскажет.

Шадрин. Не тебя ли?

Чибисов. А почему? Пишу, читаю.

Шадрин. Я тоже по-малому обхожусь.

Чибисов. Ну вот, я да ты да мы с тобой весь мир завоюем.

Шадрин. Завоевал один такой.

Чибисов. Нам, кроме цепей, терять нечего.

Шадрин. Это, пожалуй, правда. Но, черт тебя знает, чего ты ко мне привязался? Закурить бы дал. Оно веселей брехать будет.

Чибисов. Извини. (Подает папиросы.) А как твою сестру зовут?

Шадрин. Вот ты куда!

Чибисов. Зря, солдат, я по делу спрашиваю.

Шадрин. Ладно. Сестру зовут Катерина.

Чибисов. Вот это так.

Шадрин. А что?

Чибисов. Выходит, мы с тобой давно знакомы.

Шадрин. Лей, да не через край.

Чибисов. Увидишь.

Шадрин. Интересный ты человек, а ведь не пьяный.

Чибисов. Ты чего тут околачиваешься?

Шадрин (с раздражением). Говорю же тебе, к сестренке я… деньжонок занять на коровенку… Год, как скотина пала, шестой месяц письма перестали… Жива ли там жена дома, не знаю.

Чибисов. «Деньжонок на коровенку»… Лапоть!

Шадрин. Ты меня не конфузь… «Лапоть»… Ты меня еще не знаешь!

Чибисов. Какая теперь коровенка… дура!

Шадрин. А я тебе говорю, ты меня не конфузь, я тебе не родственник.

Чибисов. А я у тебя спрашиваю: какого черта ты тут огинаешься, как нищий?

Шадрин. Не твое дело.

Чибисов. Нет, мое.

Шадрин. Нет, не твое! И отвяжись от меня, если так.

Пауза.

Чибисов. Иван Шадрин, если не ошибаюсь?

Шадрин. Ишь ты… знает ведь… А ты кто?

Чибисов. Николай Чибисов.

Шадрин. Слушай, Николай Чибисов, чего тебе надо?

Чибисов. Пойдем со мной.

Шадрин. Куда идти-то?

Чибисов. Недалеко. Сюда вот. (Указывает на парадное).

Шадрин. Ты, бывает, не очумел?

Чибисов. Боишься, что ли?

Шадрин. Ты всерьез?

Чибисов. Кстати, и сестренку увидишь.

Шадрин. Да нет…

Чибисов (подводит его к двери). Не «нет», а «да». Звони, солдат, приучайся.

Шадрин. Ох, попадешь с вами в переплет!

Чибисов. С нами? Обязательно попадешь. Кнопку хорошо нажал?

Шадрин. Нажал.

Чибисов. Ну как?

Шадрин. Мне что? Ты отвечать будешь.

Чибисов. Ладно, отвечу.

Дверь приоткрылась.

Узнаешь, Савельич, знакомого?

Человек в дверях. Узнаю, но не велено.

Чибисов. Теперь это силы не имеет. Я с приказом от ревкома пришел… Снимай цепочку… Не беспокойся, тебе отвечать не придется…

Дверь открыли.

Вот это правильно. Иди вперед, товарищ Шадрин. Ноги вытри. Правильно. Вот видишь, как у нас хорошо выходит.

За ними закрылась парадная дверь.

Картина четвертая

Деловой кабинет хозяина в доме Сибирцева. Здесь находятся представители различных категорий капиталистического мира: промышленник с Волги — волжанин, капиталист западного стиля — западник и один из руководителей кадетской партии — кадет.

Кадет (читает). «ЦК партии народной свободы призывает не признавать власти насильников. Законная и преемственная власть, созданная революцией, должна быть восстановлена. Мы приветствуем все учреждения и организации, объединяющиеся в борьбе против большевистского захвата, и призываем членов партии всеми силами содействовать этой борьбе». (Волжанину.) Вам не нравится? Исправьте, пожалуйста.

Волжанин. Я, кроме телеграмм, никогда ничего не писал и писать не стану. Какая партия? Неясно. Кадетская, что ли?

Кадет. Я полагал, что вы являетесь нашим соратником.

Волжанин. Напротив, сударь, напротив. Всем партиям и союзам предпочитаю союз честных людей.

Кадет. Вы хотите сказать — Союз русского народа?[5] Монархистов?

Волжанин. Царю не молимся, бога тоже не жалую, а насчет русского народа могу сказать лишь, что хуже, глупее, вороватее и отвратительнее нет другого народа на земле, хоть сам прихожусь земляком этому народу.

Западник. Надо скорее печатать это воззвание, пока большевики не закрыли наших газет. Если Захар Захарович прочел, то обращение следует разослать телеграфом по всей России.

Кадет. Мы отправим также послам великих держав. (Уходит.)

Волжанин. И вы, друг мой, с вашим умом и образованностью, всерьез принимаете власть Смольного? Как это они прикроют наши газеты? А если их просто по шее?

Западник. Кто? Я, вы, Захар Сибирцев, Рябушинский[6] пойдет и даст по шее? У нас нет штыков, а вы это забываете.

Входит господин в шубе с бумагами в руках, за ним следуют трое подобных ему господ.

Господин в шубе. Мое почтение, господа, мы с потрясающими новостями. Слушайте, это точно, это сущая правда. Керенский взял Гатчину и находится на пути к Царскому Селу.

Волжанин. Вот они, штыки.

Господин в шубе. Генерал Краснов[7] пишет в своем первом приказе (читает): «Временное правительство не свергнуто, но насильно удалено из своего помещения и собирается превеликой армией с фронта».

Волжанин. Прошу повторить эти исторические слова. Армия войдет в Питер, и конец этой музыке.

Западник (иронически). А известно ли вам, что в июльские дни в Питер также были введены войска?[8]

Волжанин. Вошли и разгромили гнездо большевиков во дворце Кшесинской[9].

Западник. Совершенно точно, разгромили, а солдаты в этом дворце прочли большевистские газеты и потом, дорогой Борис Никитич, эти же самые солдаты устроили нам революцию и разгромили тех, кто их призвал. В Питер солдат пускать нельзя. Это отравленный город. Весь кошмар идет из Питера.

Волжанин. Вот идет хозяин. Захар должен знать настоящее дело. У меня без привычки в такой кутерьме да еще на голодный желудок, натурально, трещит голова.

Входят Захар Захарович и еще несколько лиц того же положения, почтительно следующих за ним.

Господин в шубе. Захар Захарович, знаете?

Захар Захарович. Знаю. Керенский взял Гатчину.

Господин в шубе. А приказ генерала Краснова?

Захар Захарович. Читал. Господа, без вводных речей я приступаю к делу. Враг теперь в нашем доме, враг всюду. В единой цели уничтожения большевизма примиряются интересы течений и партий в нашем обществе. Кадет протягивает руку монархисту, и монархист пойдет с любым социалистом, ибо у нас и у них единственный смертельный враг — большевики. Так передовые люди всех партий понимают нынешнее положение. Наступление Краснова, несмотря на свой триумф, лично мне не дает радужных перспектив. Смольный наэлектризован; по моим сведениям, Ленин действует с невероятной, бешеной энергией. Этого человека действительно обожают солдаты и матросы. О рабочих не говорю, вы отлично знаете, какую силу имеет имя Ленина на заводах.

Господин в шубе. Неужели вы считаете, что верные правительству войска не будут в столице?

Захар Захарович. Я хочу, чтоб они были здесь сейчас, хочу!.. Но что толку от наших прекрасных надежд? Краснов займет столицу, но я не могу положиться на его казаков, ибо не знаю, как долго они будут повиноваться своим офицерам.

Волжанин. Подождем — увидим.

Захар Захарович (возбужденно). Я не могу ждать, когда у меня на заводах делают снаряды по приказу Ленина. Я не буду ждать, пока меня повесят. И не поверю ни одной сволочи с винтовкой. Мы не собрали реальной военной опоры внутри страны. Нет народа, нет армии, есть сброд, отребье, бандиты, и Петербург не что иное, как клоака бандитов, убийц, насильников. Хотите мое мнение — нате. Исходом русской смуты будет удар немцев по Питеру.

Волжанин. Сдать столицу Вильгельму?[10]

Захар Захарович. Или потерять Россию.

Пауза.

Волжанин. Дожили, дошли, пали во прах.

Западник. Эмоциональная сторона вопроса сейчас неинтересна. Что немцы прекрасно расправятся с «товарищами», я в этом ни минуты не сомневаюсь, но где они, как с ними говорить?

Господин в шубе. Господа… а союзники?

Захар Захарович. Каким образом вы получите союзный десант в Финском заливе?

Западник. Здесь много щекотливых и неприличных вопросов с точки зрения международных отношений.

Захар Захарович. А с большевиками жить прилично? Если прилично, живите, а я не буду. Имейте перед глазами одну проблему — большевизм, и тогда все сделается приличным. Без фиговых листочков и сознательно мы должны сдать Питер немцам, установить немецкую власть, немецкую политику, перевешать «товарищей» и дать России крепкое правительство. Будем разговаривать еще или приступим к делу?

Волжанин. Что мы можем сделать сейчас?

Захар Захарович. Это уж мы сумели подготовить. Сейчас я вам представлю лицо, облеченное доверием некоего правительства. Впрочем, я спрошу, пожелает ли оно оставаться инкогнито или его беседа с нами будет открытой. (Уходит.)

Волжанин. Большим разумом одарил бог Сибирцева: страшного действия ум. Боюсь я его, черта.

Западник. Кайзер запросит много выгод для себя.

Волжанин. И дадим.

Господин в шубе. Легко, если ваше состояние на Волге. Что скажут люди из столицы?

Западник. Мои интересы, как вы знаете, сосредоточены только в Петрограде. Я иду на жертвы.

Волжанин. Какие там жертвы! Чего бога гневить. Весь хлеб, который лежит у меня про запас от Кинешмы до Астрахани, сумею отдать в подарок и ни на копейку беднее не стану. С тех же немцев потом свое получу. Сочтемся.

Входит Захар Захарович, и с ним — иностранец.

Захар Захарович. Господа, перед вами лицо, уполномоченное императором Германии, его величеством Вильгельмом Вторым, на ведение переговоров с кругами, прямо заинтересованными в спасении Российской державы. Мы приветствуем в нашей стране посланца его величества. (Отходит от иностранца и аплодирует.)

Все делают то же. Дверь открывается, на пороге появляются Чибисов и Шадрин с винтовками. Аплодисменты медленно прекращаются. Замешательство, оцепенение. Волжанин, торопливо и улыбаясь, наливает две рюмки вина и несет их вошедшим.

Почему вы здесь?

Чибисов. Это помещение надо освободить по приказу Военно-революционного комитета для военных нужд.

Захар Захарович. Кто вам дал право на это?

Чибисов. Права нам никто не давал, мы его сами взяли. Давайте оставим споры. Уходите отсюда.

Картина пятая

В том же особняке. Зал. Сходится прислуга дома, человек двадцать: мисс Фиш, истопник, горничные, официанты, шеф-повар, швейцар, швейка, старуха приживалка, поваренок, судомойка, камердинер, полотер, пришедший прямо с работы.

Полотер. У подъезда караул поставили.

Истопник. Видел. Знакомого встретил — Никита Носков, и с оружием.

Официант. Кому сельтерскую нести?

Камердинер. Нести Елизавете Никитишне. Старой барыне.

Входит горничная.

Старуха приживалка. Кто помер? Кого хоронят?

Швейка. Большевики на улицах шастают.

Швейцар. Вас-то, вас-то что потревожили?!

Старуха приживалка. Молебен? Помолимся…

Камердинер. Хулиганы в доме безобразничают, и пожаловаться некому. Окончилось государство Российское.

Шеф-повар. По какой причине сбор? Кто приказал?

Истопник. Большевики власть захватили. Новое правительство России объявлено.

Полотер. А ты все котлеты печешь.

Шеф-повар. Вам мой образ мыслей известен. Я от трудящихся не отказываюсь.

Входят Шадрин и Чибисов.

Судомойка (увидев входящих). Батюшки! Солдат с ружьем наступает.

Шадрин. Как тебя звать, забыл я… Товарищ дорогой, это скажи дома… никто не поверит. Это ведь сказка.

Чибисов. Не удивляйся, затвори рот, Ваня. Я пойду с бывшим владельцем побеседую, а ты отбери тройку людей понадежнее. (Прислуге). Все в сборе?

Полотер. Почти все.

Чибисов. Отбери трех людей. Шевели шариками, Шадрин. (Уходит.)

Шадрин (собравшимся). Граждане, а ну-ка, постройтесь в одну шеренгу… в ряд, говорю, да поскорее… по первой линейке ковра. Становись справа по одному. Прошу соблюдать тишину.

Собравшиеся строятся. Входит Катя.

Катя (удивленно смотрит на солдата, узнает, бросается к Шадрину). Ваня!.. Братец!.. Откуда ты взялся?!

Шадрин (смена чувств, неловкость). Катерина, опосля.

Катя. Ваня, милый!

Шадрин. Опосля, говорю. Стань в строй.

Катя испуганно отходит.

Подравняйся.

Люди, как умеют, равняются.

Смирно! (Увидел старуху приживалку.) Паренек, дай-ка табуретку. Отставить «смирно». Стойте вольно. (Рассматривая людей, подходит к шеф- повару.) Вы кто же будете?

Шеф-повар. Шеф-повар.

Шадрин. Шеф… (Обходит шеренгу.) Катерина, кто у вас тут сознательный?

Катя. Как я могу тебе сказать, Ваня?

Шадрин. Опосля будем «Ваня». Не в своей избе, кажется. (Его интересует монокль мисс Фиш.) У вас, видать, зрение слабое?

Мисс Фиш. Я прошу прекратить эти издевательства. Я не русская и буду жаловаться консулу Великобритании.

Шадрин. Зачем же шуметь? Я вас не обижаю. За неловкое слово — извините.

Мисс Фиш. Вы есть грубый русский хам! Я не желаю на вас смотреть. Вы должны меня отпустить.

Шадрин. Вон ты какая!.. Вали, мадам, пока я не осерчал…

Мисс Фиш стоит.

Можете быть свободными.

Мисс Фиш гордо поворачивается, уходит.

Понятно. (Вдруг.) Смирно! Кто из вас сознательный, кто стоит за нас, два шага вперед. (Покосился.) Катерина!

Катя. Митрейкин, что же ты?

Полотер. Не я один такой. (Выходит, истопнику.) Топка, чего же ты стоишь, выходи.

Молча выходит истопник.

Шеф-повар (выходит). Присоединяюсь.

Шадрин. Отставить, дорогой, отставить. Отойдите назад.

Катя. Ты его ведь не знаешь, Иван Родионович.

Шеф-повар. Полная комплекция не доказательство для политики. Кухня мой образ мыслей знает.

Шадрин. Кончаем митинг.

Выступает Ефим.

Ефим. Присоединяюсь.

Шадрин (строго). Налево кругом!

Ефим. Это почему?

Шадрин. Ростом не вышел, освободи помещение.

Ефим уходит. Входит Чибисов.

Чибисов (озабоченно). Товарищ Шадрин, у тебя все готово?

Шадрин. Почти разобрались.

Чибисов. Дом этот предназначается к лазарету. Ковры, картины, все ценные вещи к утру надо упаковать. Комнаты очистить… Из прислуги выделим ответственных людей, остальных освободим. Пойдемте подписать акт. Катя, пойдемте с нами. (Уходит.)

Уходят все, кроме Шадрина и Кати.

Катя (вслед Чибисову). Сейчас. (Шадрину.) Ваня!

Шадрин. Видишь, жив. Здравствуй.

Поцеловались три раза.

Дома что?

Катя. Одни беды… Надежда ведь тут, у нас.

Шадрин. Как же так? А дома кто с ребятишками?

Катя. Старики.

Шадрин. Разорилось все… Лошадь пала?

Катя. Цела.

Шадрин. А корова?

Катя. Пала… Надежду пришлось в город на заработки позвать… Я хозяев упросила — взяли.

Шадрин. И жалованье ей было?

Катя. Да уж мы теперь на корову пособрали… чаевыми, тем, сем…

Шадрин. Где жена? Почему прячется?

Катя. У старухи. Старуха с вашего прихода легла умирать. Ведь это ужасу подобно, что произошло сразу. Ваня, что это? Как ты сюда с Николаем взошел?

Шадрин. Взошел — значит, взошел. Жених, что ли? Смотри, Катерина.

Катя. Не маленькая, чай.

Шадрин. Ишь ты… Однако ты видная стала. Я не против. Только бы человек хороший.

Катя. И не думаю… Вы уж сразу — сватать… Мы только знакомые. Но ты его полюби, он человек хороший.

Шадрин. Любить бабам полагается. «Знакомые»… Зови жену. Пора повидать как-никак.

Входит Надя.

Надя. Иван! (Бросается на шею.)

Шадрин. Не плачь… Жив, здоров, плакать нечего… Дай хоть взглянуть, где ты там?.. (Отстраняет.) Ах ты, курносая… (Кате). Иди, бессовестная.

Катя. Не чужая будто.

Шадрин. Иди акт подписывать.

Катя уходит.

Ну, Надежда, как жилось-былось без мужа? Лицо у тебя чистое. Дружка не приобрела на воле?

Надя. Пустое говорить не нужно. Думать на меня грех. Катя все знает.

Шадрин. Пустое пустым останется. Ты у меня самая лучшая. О чем же говорить будем? Говори.

Надя. Ты, никак, комиссар?

Шадрин. Произвели… Я так, с краю.

Надя. Большевик уж, наверное?

Шадрин. Боишься?

Надя. Я ведь тут в доме, как в тюрьме, ничего не знаю.

Шадрин. Не бойся, беспартейный.

Надя. Что же делать? Домой подаваться надо.

Шадрин. Домой? Конечно, домой. Деньги все-таки у вас имеются?

Надя. У Кати. Ее часть больше.

Шадрин. Займет, я думаю.

Надя. Обещала.

Входят Катя и Чибисов.

Чибисов. Я вашего брата сразу узнал, что он ваш брат.

Катя. Почему же это такое?

Чибисов. Страшно на вас похож.

Катя. Где же он похож? Посмотрите лучше… Стараетесь приятное говорить, я вижу.

Чибисов. Никогда, видно, мы с вами не сговоримся. Вечно вы будете меня обрывать.

Катя. По делу пришли, а увлекаетесь.

Чибисов. Но все равно, ваш брат мне очень понравился.

Катя. Он у нас, конечно, проворный.

Шадрин. Я не девка. Давай это оставим. Скажи вот, что же теперь делать мне?

Чибисов. Поезжай в деревню коровенку справлять.

Шадрин. Соображаю вот.

Чибисов. Тебе же в деревню надо. Вали в деревню, ко двору.

Катя. Ваня, я наши деньги тебе принесла. Бери.

Шадрин (смотрит на Чибисова). Ну и возьму.

Чибисов (отвернулся). Ну и бери.

Шадрин. А что ж… и возьму.

Чибисов. А я и говорю — бери.

Шадрин стоит в нерешительности.

Бери, Иван, бери деньжонки на коровенку.

Шадрин. Вот ведь черт, а не человек на мою голову навязался.

Надя. Иван, или ты что-то задумал?

Шадрин. Молчи, Надежда!

Надя. Хозяина ждали, бога упрашивали. Ваня, милый, что же это такое? Старики прописывают — разор в дому.

Шадрин. Знаю сам. У самого душа истлела. (Помолчав.) Это, как альфа и омега, получается.

Надя. Значит, ты в деревню не поедешь?

Шадрин. Потом скажу.

Надя. А деньги?

Шадрин. Потом возьму.

Чибисов. Ты, брат, как хочешь, а у меня нет времени. Мне надо идти в ревком.

Шадрин. Надежда, слушай мужа… Слезы эти зря.

Надя. Господи, сколько не видались!

Шадрин. А ты слушай, что я тебе толкую. Деревню денька на три отставить придется. Не сгорит. (Иной тон.) Кто больше намучился — ты или я?

Надя. Ваня, милый, ведь я тебя жалею.

Шадрин (Чибисову и Кате). Ну-ка, вы, молодые, отойдите. (Наде). Я вернусь. Я пойду с ним, погляжу, что к чему, — и все. (Поцеловал.) Дурочка ты. Тебе ли не знать, до чего соскучился! Ты ведь у меня самая лучшая.

Надя. Ну вот, хоть слово сказал.

Шадрин. Я схожу с ним, посмотрю только, что делается в столице, и через часок буду…

Надя. Иди уж.

Шадрин (Чибисову). Пойдем, извини, сам видишь… женщины… Куда идти-то нам?

Чибисов. В Смольный.

Шадрин. Это что ж такое?

Чибисов. Это штаб революции.

Шадрин. Слышишь, Надежда, как человек говорит? Как же я туда не пойду? Пойдем.

Картина шестая

В глубине сцены, в дымке ноябрьского вечера, огни Смольного. Солдатские костры. Броневики. Отдаленный гул напряженной жизни, выливающейся на улицу.

Беспрестанное движение. Входят Чибисов и Шадрин.

Чибисов. Вот он. Смотри, помни — Смольный. Здесь теперь Ленин, он глава Совета Народных Комиссаров. Власть наша. Чувствуешь ты это, солдат?

Шадрин. Боюсь.

Чибисов. Эх ты, раб! Нельзя быть вечным рабом.

Шадрин. Не спорю — раб. А ты кто — князь?

Чибисов. Довольно тарахтеть, пойдем.

Шадрин. Постой.

Чибисов. Чего еще?

Шадрин. Ты у них свой… а я?

Чибисов. «У них…». Они — это мы с тобой. Понимаешь?

Шадрин. Но ты все-таки большевик?

Чибисов. А ты?

Шадрин. А я около.

Чибисов. Особняк у буржуев отнимал?

Шадрин. Это так… под руку пришлось.

Чибисов. Нет, брат, теперь кончено. Если власть переменится, они из-под земли достанут Шадрина.

Шадрин. Это, пожалуй, верно. (Истово.) Зарок перед собой давал ни в какую партию не заступать, но чем вы людей берете? Ленина я ведь даже на картинке не видел, а чувствую. На фронте и в бога перестал верить, но ему верю. Пойдем. Скажи, а Ленина мы там не увидим ли? Но ты все-таки мне его покажешь, если будет случай?

Чибисов. Покажу, конечно.

Шадрин. Постой.

Чибисов. Ваня, милый, мне пришла охота тебя по голове постучать. Идешь ты или не идешь, в самом деле?

Шадрин. Говорю, иду — значит, иду! Только ты скажи, что же я буду делать?

Чибисов. Что ты будешь делать?

Шадрин. Да.

Чибисов. Революцию будешь делать. Понятно?.. Социалистическую революцию.

Шадрин (постоял секунду, поправил пояс, взял винтовку на ремень). В кои-то веки, да в первый раз… Пойдем, дружба…

Занавес

Действие второе

Картина первая

Большая комната в Смольном, служившая до этого времени классом. Отдыхают, спят, едят, читают солдаты. Многие вооружены. На первом плане молодой солдат осматривает винтовку.

Молодой солдат. Чье ружье? Хозяина нету, что ли? Или заснул?

Солдат. Это мое оружие.

Молодой солдат. Оружие надо чистым держать… Просмотрите винтовочки, нет ли там грязи, масла. Оружие может нам потребоваться, товарищи.

Входят Чибисов и Шадрин.

Чибисов. Побудь пока тут. Никуда не уходи. Я скоро. (Уходит.)

Шадрин (осмотрелся). Вы кто же такие тут собрались?

Молодой солдат. А ты что за гусь?

Шадрин. Спрашиваю, каких частей народ?

Молодой солдат. Тут, брат, одна часть… серые гусары.

Шадрин. Это я по запаху чую…

Солдат с хлебом. Приставай к берегу, наш будешь.

Шадрин. На приглашении спасибо. Который день на ногах толкусь, посидеть с вами не грех.

Молодой солдат. Ты тоже на Зимний ходил?

Шадрин. На какой это Зимний?

Молодой солдат. Вот тебе — «на какой»… Ты где был?

Шадрин. Где был. На свете.

Молодой солдат. Ты куму из себя не строй. Тут народ понятливый. Говори толком: откуда ты взялся?

Шадрин. А ты что, за кондуктора здесь, билеты проверяешь?

Молодой солдат. Я у тебя спрашиваю от имени…

Шадрин. От какого такого имени?

Молодой солдат. От имени революции.

Шадрин. Высоко тянешься. Штаны лопнут.

Молодой солдат. Товарищи, этот солдат не наш.

Многие заинтересовались. Недоброе внимание.

Шадрин. А что такое «наш»?

Молодой солдат. Слышите, люди? Не от них ли он сюда подослан? Нет, этого солдата обыскать надо.

Шадрин. Потише… «обыскать»! Я те так обыщу, что не охнешь.

Шадрин и молодой солдат в полукольце.

Один из солдат (Шадрину). Ты не огрызайся, хуже будет… Ты знаешь, куда залетел? Обыскать его… Узнать, кто и зачем.

Солдат с хлебом. Давайте его отведем к коменданту, там разберутся.

Голоса. Правильно!

— Арестовать его!

Входят три моряка во главе с матросом Дымовым.

Дымов. Пехота, пять добровольцев отсчитать надо!

Молодой солдат. Товарищи матросы, мы тут провокатора поймали.

Дымов. Провокаторов расстреливать на месте.

Шадрин. Ты, с ленточками, не стращай.

Дымов. Этот, что ли? Документы.

Шадрин. Крепко действуешь, морской, только я, видишь ли, сам не пугливый. Почему я тебе должен документы показывать?

Дымов. Потому что я представитель власти рабочих и крестьян.

Шадрин. А я кто же?

Дымов. А ты еще неизвестно кто.

Шадрин. Значит, я еще неизвестно кто? (Выхватывает серый сверток.) Нате… Они — представители, а я — неизвестно кто.

Дымов. Помолчи… мешаешь выяснить личность. (Читает бумажку Шадрина).

Сумрачное ожидание людей.

Какой же это провокатор? Это будет рядовой солдат… Шадрин… Давно с фронта?

Шадрин. Сегодня прибыл.

Дымов. Недоразумение считать недоразумением, за провокатора перед товарищем извиниться, пятерых бойцов дать в мое распоряжение!

Шадрин сердито прячет бумаги. К матросам выходят солдаты.

Не десять, а пять… Прихвати, товарищи, по ломтю хлеба… Неизвестно, когда вернетесь. Товарищу окопнику разъяснить внутреннее и международное положение. Отряд, за мной!.. Всего хорошего, братья!

Уходят.

Молодой солдат (подходит к Шадрину). Извиняюсь.

Шадрин. Не барин, кажется, нечего извиняться.

Молодой солдат. Матрос приказал.

Шадрин. А у тебя своего ума нету?

Молодой солдат. Отчего ты такой злой?

Шадрин (солдату, который ест хлеб с луком). Земляки, хлебца не дадите?

Солдат с хлебом. Дадим.

Молодой солдат. Ты бы нам сразу сказал, что есть хочешь, а то серчает. Погоди-ка, вот тебе одну бумажку дам, ты сразу добрее будешь. (Подает листовку.)

Шадрин. Что тут?

Молодой солдат. Грамотный? Или помочь?

Шадрин. Обойдусь сам.

Молодой солдат. Прочти вслух.

Шадрин. Опять ты привязался… (Читает.) «Декрет о земле». Что это такое — декрет?

Молодой солдат. Это закон.

Шадрин. О земле… «Съездом Советов рабочих и солдатских депутатов… принят на заседании двадцать шестого октября в два часа ночи». Три дня как будто?

Молодой солдат. Читай.

Шадрин. «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа». (Пауза). «… Немедленно без всякого выкупа».

Молодой солдат. Читай дальше.

Шадрин. Не мешай… «…без всякого выкупа»… Мужики, у вас чайку нет? Чайку бы теперь достать.

Солдат с хлебом. Разве отказываем. Пойди достань.

Шадрин (все больше оживляясь). Право слово. А где?

Солдат с хлебом. Мы сами тут недавно. Пойди поищи.

Шадрин. А что ж… Я сейчас обделаю… Вы эту бумажку никуда не девайте. Я сейчас… Нет уж, я ее возьму… Сейчас мы чаю заварим… Гуляй, мое почтение.

Картина вторая

Шадрин идет коридором Смольного. На нем винтовка на ремне, вещевой мешок, в руках старый, битый жестяной чайник. Прочитал на дверях: «Учительская». Прошел, опять остановился и решительно раскрыл одну из дверей. Там в табачном дыму сидят, стоят, лежат на полу люди. Матрос стучит на пишущей машинке; молодая женщина в пенсне ему что-то диктует. Трое штатских разворачивают карту, на полу у порога спит солдат. На Шадрина никто не обратил внимания. Он бережно закрыл дверь.

Шадрин. Оперируют… (Стоит в раздумье).

По коридору беспрерывно снуют люди. Проходит отряд вооруженных солдат, матросы. Навстречу Шадрину идет, человек в военной форме.

(Приготовился заговорить с ним.) Уважаемый!..

Военный проходит, точно влекомый посторонней силой.

Как на фронте… (Идет.)

Из дальних дверей коридора появляется Ленин и идет по направлению к Шадрину.

Шадрин (немного присмотрелся к встречному и чуть посторонился оттого, что тот шел напористо и быстро). Уважаемый, где бы тут чайку мне?

Ленин прямо посмотрел в лицо Шадрину.

(Смутился.) Извините, уважаемый, мы издаля.

Ленин. Соскучились по чаю… а?

Шадрин. Ох, и не говорите, уважаемый.

Ленин. Ну пойдемте, укажу… Вы давно, товарищ, воюете?

Шадрин (вздохнув). Третий год без выходу.

Ленин (остановился). Окопы оставили давно?

Вошел и встал поодаль матрос.

Шадрин. Дней десять-двенадцать, как живой выскочил.

Ленин. Плохо дело?

Шадрин. Беда.

Ленин. Во всем этом сидите на позициях?

Шадрин. Это еще хорошо.

Ленин. А у немцев как? Ничего не замечали?

Шадрин. По нашим заметкам судим, тоже не сладко им. Солдату везде не сладко.

Ленин. А какие у вас были заметки? Это очень важно.

Шадрин. Кофием таким… знаете? Цикорием пахнет… Пленного приведут… не тот стал немец.

Ленин. Не тот? Устал немец?

Шадрин. Что и говорить.

Ленин. Пойдет с нами на мировую?

Шадрин. За это не скажу… то ись по солдату ежели судить, по их боям — всем осточертела война, но ведь у них царь.

Ленин. Наши генералы тоже мира не хотят.

Шадрин. Это правда.

Ленин. Как же быть?

Шадрин. Этого я сказать не могу.

Ленин. А если Советская власть скажет солдатам: берите дело мира в свои руки… Вы, например, возьмете руку Советской власти?

Шадрин. Дорогой товарищ… пусть только скажет это Советская власть.

Ленин. Не оробеете?

Шадрин. Кто? Я?

Ленин. Хоть вы… Возьмите себя, теперь приходится каждому солдату за судьбу всей России отвечать.

Шадрин. Страшновато, не спорю.

Ленин. Вы женаты?

Шадрин. Женат.

Ленин. Дети остались?

Шадрин. Трое.

Ленин. Земли много?

Шадрин. Где там…

Ленин. Лошадь есть?

Шадрин. Цела.

Ленин. Корова?

Шадрин. Пала. (Стоит в грустной задумчивости.)

Ленин (вскинув голову, легко дотронулся до ремня винтовки Шадрина). А винтовку бросать нельзя! Как, нельзя?

Шадрин. Боязно бросать, товарищ, не могу ее бросить.

Ленин. Керенский идет на нас с оружием.

Шадрин. Слышу теперь.

Ленин. Каледин[11] на Дону подымает казаков.

Шадрин. Ежели они первые подымутся на народ, то что же…

Ленин. Опять война? Солдат ведь устал?

Шадрин. За что и как воевать… За Дарданеллы воевать никто не будет.

Ленин. Советская власть чужих земель захватывать не собирается, но если царские генералы захотят посадить в России помещиков и капиталистов, то… Как вы думаете? Вы сами как думаете?

Шадрин. Тогда пойдем воевать.

Ленин. Воевать надо сегодня… сейчас…

Шадрин. Тогда пойдем воевать сейчас… (Пауза). Вы, может, мне не верите, уважаемый? За себя я вам от чистого сердца говорю.

Ленин (за руку прощается с Шадриным). До свидания, товарищ, извините, что я вас задержал.

Шадрин. Что вы… какое там…

Ленин. А чаю вы достанете наверху… вот там, по лестнице, у нас столовка. (Уходит в те самые двери, что раскрывал Шадрин.)

Шадрин. Вот ведь какие люди бывают… а? (Увидел матроса). Браток, ты меня не бойся… я с фронта… я свой.

Матрос. А я тебя не боюсь.

Шадрин. Скажи, с кем я разговаривал? Кто это такой?

Матрос. Кто? Ленин.

Шадрин (его качнуло). Что же мне никто раньше не сказал… Ведь я бы ему… Я бы ему все поведал…

Матрос. А ты ему все и сказал.

Шадрин. Молчи, матрос. (Бросил чайник.) Какой теперь чай… Пойду солдатам скажу — я сейчас разговаривал с Лениным. Воевать надо сегодня, сейчас!

Картина третья

Смольный. Комната первого рабочего аппарата военного штаба. В штабе рядом идет совещание. У дверей два красногвардейца с винтовками — часовые, связисты, студент — молодой человек в солдатской шинели. Никанор — питерский рабочий лет сорока, бывший прапорщик, матрос Володя, который работает на пишущей машинке, сейчас он говорит по телефону. Военный.

Володя. Слушай, связь, говорят из штаба Смольного. Слушай, связь, я спрашиваю у вас: командующий фронтом откуда-нибудь провода не просил?.. Чего же ты молчишь, голова?! (Докладывает.) Командующий сию минуту разговаривал с Центральным Комитетом. Приказывай, товарищ Никанор.

Никанор. Откуда?

Володя (по телефону). Откуда говорил товарищ командующий фронтом?.. (Докладывает.) С точки военного коменданта Царскосельского вокзала. Приказывай, товарищ Никанор.

Никанор. Соображай самостоятельно, товарищ. Володя. Есть соображать самостоятельно. (По телефону.) Соедините меня с точкой военного коменданта в Царском Селе… Военная комендатура в Царском Селе?.. Есть военная комендатура. Говорит штаб Смольного. Командующий фронтом у вас?.. Выехал на автомобиле… По направлению… (Докладывает.) Выехал на автомобиле в сопровождении двух матросов по направлению противника.

Прапорщик. Когда будет обратно, товарищ командующий фронтом сказал?

Володя. Нет, товарищ командующий фронтом с ними на данную тему не говорил.

Прапорщик. Пойду доложу. (Уходит в комнату рядом.)

Никанор (Володе). Связывайся с Царскосельским Советом. Почему они молчат?

Володя. Сейчас я их добьюсь. (По телефону.) Связь… давай Совет в Царском. Шевелитесь… Связь…

Входит группа солдат и рабочих, нагруженных литературой и газетами, некоторые вооружены.

Рабочий-агитатор. Мы агитаторы, нас послали на фронт.

Никанор. Счастливого пути, товарищи агитаторы.

Рабочий-агитатор. Но ты нам дай средства передвижения, а потом — счастливого пути. Нам требуется только один грузовой автомобиль.

Входит красногвардеец.

Красногвардеец. Здесь товарищ Свердлов и товарищ Дзержинский? Мне нужно передать пакеты от комиссара Государственного банка.

Никанор. Давайте, я передам.

Красногвардеец. Мне приказано передать лично.

Никанор. Получите личную расписку. Студент, отнеси, пожалуйста.

Студент уходит.

(Володе). Ну, что у тебя?

Володя (по телефону). Сейчас… Эй вы, Совет… почему молчите? С вами говорят из штаба Смольного… Прошу без паники, товарищ… спокойно, по порядку… Вот это другое дело… А это точно?.. Понимаю… Доложим. (Докладывает.) Много говорить, товарищ Никанор, не приходится. По точным данным, казачьи разъезды сейчас были на окраинах Царского Села. (По телефону.) Доложим… Товарищ Ленин здесь. Извините, я ваш быстрый разговор принял за панику. (Кладет трубку.)

Никанор. Сейчас передадим. (Идет в смежную комнату и сталкивается с бывшим прапорщиком.) Ну что?

Прапорщик. Мне поручено найти командующего фронтом. Сегодня товарищ Ленин сам поедет на фронт.

Никанор. Как, сегодня? Ночью?

Прапорщик. Значит, ночью. Я еду в Царское.

Никанор. Там появились казаки.

Прапорщик. Разберемся. (Одевается, уходит.)

Никанор уходит в соседнюю комнату. Еще двое или трое проходят быстро и молча. Вслед за ними выбегает военный человек в кожаном пальто.

Человек в кожаном (Володе). Где достать мотоциклет?

Володя. Надолго?

Человек в кожаном. Не знаю, скоро не вернусь.

Володя. У выхода крикнуть надо: «Мотоцикл штабу!» По этой бумажке дадут. Сами правите?

Человек в кожаном. Сам. (Уходит.)

Входят деятели эсеровско-меньшевистского толка, матрос к ним присматривается.

Деятель. Ленин здесь?

Володя. А вам зачем?

Деятель. Мы уполномочены высшими демократическими организациями революции. Впрочем, здесь он или нет?

Володя. Этого я вам сказать не могу.

Деятель. В таком случае мы сами это выясним. (Направляется к дверям.)

Володя. Товарищ, не сходите с ума, здесь стоят часовые.

Деятель. Что за тон! Как вы разговариваете?

Володя. А вы не бросайтесь на закрытые двери.

Возвращаются студент и Никанор. Студент отпускает связиста.

Никанор. Что такое?

Деятель. Мы делегированы к Ленину… вы, кажется, нас должны знать.

Никанор. Да, я вас знаю, но вряд ли…

Деятель. Что — вряд ли?

Никанор. Вряд ли Владимир Ильич будет с вами беседовать. Не надеюсь. Подождите.

Входит комиссар по топливу.

Комиссар. Товарищ Никанор…

Никанор. Здравствуй, товарищ Григорий.

Комиссар. Товарищ Ленин здесь?

Никанор. Да… но…

Комиссар. Понимаю. Меня назначили комиссаром по топливу, и я не знаю, что это такое, с чего начинать.

Деятель (своим). Вот видите… Безумие, ужас…

Никанор. Загляни. Сейчас должно кончиться совещание.

Деятель. Доложите о нас.

Никанор. Нет, с таким докладом я к нему не пойду. Тут штаб. Идите туда, где он всех принимает.

Деятель. Мы будем говорить именно здесь.

Никанор. Хорошо. Ждите.

Звонок телефона.

(Берет трубку.) Слушаю… Товарищ Ленин сейчас на военном совещании. Вызвать его не могу… А я по телефону вас не распознал. Извините, пожалуйста. Подождите минуту.

Деятели готовятся к беседе. Никанор уходит.

Пауза. Входят Ленин и Никанор.

Ленин (продолжает на ходу). Имейте в виду, что Советская власть пришла проверить свой штаб, и всех, кто будет капризничать, обижаться, кто вздумает не подчиняться высшим органам Советской власти, мы будем смещать и карать очень сурово, очень сурово, вплоть до расстрела! (По телефону.) Да, это я… Я по телефону не в состоянии договориться с товарищами из Балтфлота… (Слушает.) Заняли телефонную станцию?.. Порядок наводится?.. Прекрасно. Как идут дела у балтийцев?.. Сколько людей они дали на фронт?.. Как эти отряды обеспечиваются продовольствием?.. Идут ли боевые корабли к Неве?.. Вы лично беретесь проверить, точно?.. Очень хорошо. Выясните сами, понимают ли товарищи, что политическое положение теперь свелось к военному, как на деле, без идиотского прекраснодушия, подавляется контрреволюция… Да, да… Бейте без пощады, без сожаления по всем хлюпикам, трусам, штрейкбрехерам, нашим изящным парламентариям, которые умеют размахивать бумажными мечами, а от настоящего живого дела бегут в кусты, посылайте курьеров, держите меня в курсе всех ваших дел. (Положил трубку.)

Деятель. Я уполномочен говорить с вами.

Ленин. Кем?

Деятель. Викжель[12] непримирим. Они угрожают остановить все железные дороги, если…

Ленин. Если что?

Деятель. Если большевики не пойдут на уступки. Да-да, на уступки.

Ленин. Кому на уступки?

Деятель. У нас волосы поднимаются, когда мы думаем о завтрашнем дне.

Ленин. Это не хорошо, когда волосы поднимаются. Голову надо держать в порядке.

Распахивается дверь, на пороге появляется моряк с фронта Самсонов; забрызган грязью, за спиной винчестер.

Самсонов. Простите, а где я найду Ленина?

Ленин. А что у вас, товарищ?

Самсонов. Простите, это, кажется, вы?

Ленин. Да.

Самсонов (секунду смотрит на Ленина, широко улыбается и козыряет). Простите, я теперь вас узнал. Меня прислали с фронта, из Царского Села. К утру мы окажемся без единого снаряда для артиллерии. Снаряды есть в Петропавловской крепости. Их надо срочно доставить на фронт.

Ленин. Вот это другое дело. Этот вопрос надо решить сейчас. Здравствуйте, товарищ.

Никанор. В районах нет ни одного грузового автомобиля… ночь… Автомобили возят людей на фронт.

Студент. А у Смольного стоят лишь два броневика охраны.

Ленин. Но ведь снаряды у них должны быть к утру, так ведь?

Самсонов. Так точно.

Никанор. Не знаю, что решить.

Ленин. Надо что-то изобретать. (Прошелся по комнате). Какие виды транспорта существуют на свете?

Никанор. Железнодорожный.

Ленин. Не то.

Студент. Автомобильный.

Ленин. Но у вас нет ни одного автомобиля.

Самсонов. Морской, отчасти речной и прочий… Всякие извозчики.

Ленин. Извозчики — это ведь тоже транспорт?

Самсонов. Не спорю, Владимир Ильич.

Ленин. Пойдите с товарищем к управляющему делами Совета Народных Комиссаров.

Самсонов. Есть.

Ленин. Сейчас же добудьте список ломовых извозчиков Петрограда.

Самсонов. Понятно.

Ленин. Возьмите себе в помощь красногвардейцев, поезжайте, будите каждого ломовика и заставляйте его возить снаряды из Петропавловской крепости.

Самсонов. Мы их разбудим. Это прекрасно.

Ленин. Через час позвоните мне, что вы сделали.

Самсонов. Есть. Разрешите вопрос.

Ленин. Слушаю.

Самсонов. Я обязан дать ответ своему комиссару. Я пошлю донесение, что снаряды будут.

Ленин. Да, пошлите.

Самсонов. Не входя в подробности, я могу написать так: «Ленин сказал, что снаряды будут»?

Ленин. Ну, напишите так.

Самсонов. А я вас заверяю, что через полтора часа ломовики повезут снаряды.

Ленин. Есть.

Самсонов. Можно идти?

Ленин. Да.

Самсонов козыряет и уходит, за ним уходит студент. Ленин уходит в дверь направо, на заседание. Входят Чибисов и Шадрин.

Чибисов. Товарищ Никанор, я все задания выполнил. Теперь я прошу отправить мой отряд на фронт в Гатчину.

Никанор (Шадрину). Вы, товарищ, с ним?

Шадрин. Я не от себя… я от солдат… Мы тоже решили идти на фронт против Керенского.

Никанор. Вы решили идти сейчас?

Шадрин. А чего ждать-то?

Никанор. Вот это и дорого — не ждать, а действовать.

Чибисов. Но мы новички в военном деле, дай нам хоть какого-нибудь командира…

Никанор. А вот вам и командир. (Указывает на Шадрина). Не сробеет?

Шадрин. На роту ума хватит.

Чибисов. Я этого солдата знаю.

Никанор. Так чего же вы ждете?

Чибисов. Но ведь у него свои солдаты.

Никанор. Объедините солдат и рабочих в один отряд и выступайте. (Военному за машинкой.) Стучи им мандаты на двоих.

Военный. Какой отряд?

Никанор. Рабоче-крестьянский.

Военный. Подпишет кто?

Никанор. Пиши: штаб революционного фронта.

Деятель (продолжает волноваться). Мы уполномочены демократией.

Никанор. Это какой же демократией? Меньшевиками, что ли?

Деятель. Мы уполномочены живыми силами демократии склонить верхи Смольного к предотвращению безумия… Завтра пушки загрохочут над Петроградом. Ставка отдает лучшие части генералу Краснову.

Чибисов. Неужели вы думаете, что генералы обрежут погоны и сделаются социалистами? Нет, будет драка, будет война не на жизнь, а на смерть, но победим мы, как единственная партия, которая не боится драки и пойдет на любую войну с капиталистами.

Шадрин удивленно наблюдает за Чибисовым.

Деятель. Социализм через войну?

Чибисов. А что же вы думали: социализм вам подадут на блюдечке в готовеньком платьице?

Деятель. Здесь своими руками вы превращаете великую страну в помпейские развалины, вы создаете вулкан, который сметет и вас и нас, похоронит все завоевания революции.

Входит Ленин.

Ленин. Повторяю, политическое положение теперь свелось к военному. Мы не можем потерпеть победы Керенского, тогда у нас не будет ни мира, ни свободы. Задача политики и военная задача — это организация штаба, сосредоточение материальных сил, обеспечение солдат всем необходимым. Это надо делать не теряя ни одного часа, ни одной минуты, чтобы дальше шло так же победоносно, как до сих пор. (Никанору.) Товарищ Никанор, сейчас мы отправляемся с товарищами на фронт.

Деятель. Товарищ Ленин…

Ленин. Лжете, сударь, не я у вас товарищ.

Деятель. Мы хотели бы говорить по кардинальным вопросам революции.

Ленин. Кардинальные вопросы революции решаются вооруженными массами.

Деятель. Но живые силы общества…

Ленин. Живые силы — это фраза, в которой нет никакого смысла, классовое понятие есть буржуазия, а вы трепещете перед ней… И… кроме того, пропуск на право входа в Смольный у вас есть?

Деятель. Не понимаю. (Вынимает пропуск.) Пожалуйста.

Ленин. Дайте сюда. (Взял пропуск, посмотрел и порвал. Шадрину.) Товарищ…

Шадрин. Я?

Ленин. Именно вы… Проводите этих уважаемых господ вниз на парадный выход и передайте комендатуре, чтобы их сюда никогда не пускали.

Деятель. Это чудовищно, это непостижимо…

Чибисов. Все будет сделано, Владимир Ильич.

Деятелей уводят.

Ленин. Очень хорошо. Вот так всегда с ними нужно поступать.

Никанор. Я пойду приготовлю вам машину.

Ленин. Хорошо.

Никанор уходит.

(Комиссару.) Здравствуйте, товарищ! Чем вы озабочены?

Комиссар. Я вас жду, извините… мне очень непонятно. Я назначен комиссаром… Что мне делать?

Ленин (весело). А я почем знаю?

Комиссар. Как же это так? Вы… и не знаете.

Ленин. Честное слово, не знаю. Я никогда не бывал комиссаром и совсем не знаю, что они делают.

Комиссар. Это очень трудно: делать что-нибудь, когда этого никто не знает.

Ленин. Очень, очень трудно. Невероятно трудно.

Комиссар. Но все-таки, Владимир Ильич, что же должен, например, делать большевистский комиссар?

Ленин. Все, все, все!

Комиссар. Вы меня совсем поставили в тупик.

Ленин. А вот это уж напрасно.

Входит связист.

Связист (Ленину). Я связист. Вам приказали доложить, что сделано в Гельсингфорсе товарищами из Балтийского флота.

Ленин. Говорите.

Связист. Около пяти тысяч моряков погрузились в эшелоны и пошли в Гатчину. Линейный корабль «Республика» и миноносцы взяли курс на Петроград. Все ваши распоряжения товарищами балтийцами выполнены. Будут ли еще указания?

Ленин. О времени прибытия войск и кораблей скажете мне, где бы я ни был.

Связист. Слушаюсь.

Ленин. Можете идти.

Связист уходит.

А каким комиссаром вас сделали?

Комиссар. Меня сделали комиссаром по топливу.

Ленин. Так чем вы озадачены? Это же чудесно, что вас сделали таким комиссаром. И прежде всего не теряйтесь, дорогой товарищ, опирайтесь на рабочих…

Комиссар. Да.

Ленин (продолжает). Проверяйте всех и каждого, никому не верьте на слово…

Комиссар. Так.

Ленин. Возьмите на строжайший учет каждый пуд угля, каждое полено дров. При соблюдении этих простых правил у вас все пойдет отлично, поверьте мне.

Комиссар. Так.

Ленин. У вас есть еще вопросы?

Комиссар. Пожалуй, у меня действительно нет вопросов.

Ленин. Теперь у меня есть вопросы.

Комиссар. Слушаю, Владимир Ильич.

Ленин. Когда вы приступаете к работе?

Комиссар. Завтра с утра.

Ленин. А почему не сегодня?

Комиссар. Сейчас ночь, Владимир Ильич.

Ленин. А разве ночью нельзя работать? Нет уж, вы, пожалуйста (беспрекословная настойчивость), идите к Свердлову, он вам даст настоящих людей, он знает Питер как свои пять пальцев… Вы уж, пожалуйста, не дремлите. (Улыбка).

Комиссар. Я не дремлю, я иду сейчас.

Входит Никанор.

Никанор. Владимир Ильич, машина готова.

Ленин. Едем, товарищи.

Картина четвертая

Ленин один у себя в кабинете в Смольном.

Ленин (говорит по телефону). Соедините меня с редакцией «Правды»… Редакция «Правды»?.. С вами говорит Ленин. Кто у телефона?.. Здравствуйте, товарищ… А здесь никого не было, мы только что вернулись с фронта. Вот о чем я хотел поговорить с вами, товарищ. Мне бы хотелось, чтобы «Правда» писала о героическом опыте простых, заурядных людей. Надо найти толковых работников, умных и чутких, которые смогли бы быстро, а главное, верно схватывать действительность; очень важно, например, поговорить с обыкновенным, простым солдатом, понять, о чем этот солдат думает, взять от него самое главное, нужное, решающее и толково, по-русски написать об этом в газете… Вот-вот. Мне тоже кажется, что это очень важно. Вот и все пока. До свидания, товарищ. (Прохаживается по комнате, потом опять подходит к телефону. Снимает трубку.) Не знаете ли вы, что Сталин — у себя или нет?.. А где он?.. Узнайте и сообщите мне. Только, пожалуйста, товарищ, не давайте продолжительного звонка, здесь спят.

Звонок телефона.

(По телефону.) В штабе?.. Соедините меня со штабом… Это штаб?.. Передайте товарищу Сталину, что его просит к телефону Ленин… (Ждет.) Я не оторвал вас от работы?.. Вот в чем дело. Я прочел ваш проект «Декларации прав народов». Отношусь к нему так: эта «Декларация прав народов» является началом уничтожения расового и национального неравенства на земле. И каждому понятна: и киргизу, и кабардинцу, и чувашу — каждому простому человеку она понятна. Этот документ подпишем вместе. Надо как можно скорее разослать по всей стране. Вы что сейчас делаете?.. Отправляете отряды?.. Как проводите людей, приходите ко мне… Нет-нет, не беспокойтесь, я не лягу. Нет смысла. Утро уже… Вот именно. Пропустили все сроки. (Смотрит на часы.) Половина седьмого. Ну вот видите… И, кроме того, масса дел, а решать надо сейчас… Совершенно верно. Жду вас. (Садится у стола, работает.)

Картина пятая

Фасад Смольного. Решетка. Вход. Группа моряков во главе с Дымовым меняет караул. У костра греются сонные солдаты. Петербургский рассвет.

Солдат у костра. Балтика, который теперь час?

Дымов. Тридцать семь минут седьмого утра.

Солдат у костра. Спасибо за службу, Балтика.

Дымов. Служу трудовому народу, пехота.

Солдат у костра. Я не пехота, а кавалерия.

Дымов. Кавалерия обязана мчаться вперед.

Солдат у костра. Ждем приказа Военно-революционного комитета.

Дымов. В таком случае извините.

Солдат у костра. Будьте спокойными!

Проходит комиссар по топливу.

Пропуск?

Комиссар показывает пропуск.

Проходите, товарищ комиссар.

Комиссар проходит. Входят Надя и Катя.

Катя (Наде). Вот и пришли, а зачем шли, не знаю. Разговаривай сама с матросами, я не буду.

Надя. Что же ты, немая?

Катя. А ты какая?

Надя. Трудно тебе спросить? Так и так.

Катя. А тебе трудно?

Дымов. О ком тоскуете в такое раннее утро, ненаглядные мои?

Катя. Вы это оставьте, товарищ матрос, шутить завтра начнем.

Дымов. Могу подождать. Но скажите, а по какому делу вы пришли?

Входит группа рабочих.

Рабочий. Мы — Выборгская сторона.

Дымов. У вас на лбу не написано. Пропуск.

Рабочий дает пропуск.

Один на всех? Проходите, Выборгская.

Рабочие проходят.

Катя. Вот ее муж с вечера сюда к вам пришел и не вернулся.

Дымов. Очень странно. Ушел с вечера и не вернулся. Я вот пятый год из дому ушел и никак не могу вернуться. Сам поражаюсь, что такое!

Надя. Муж мой тоже два года девять месяцев на войне пропадал.

Входят рабочие.

Рабочий (показывая пропуск). Союз кожевников.

Дымов. Проходи, союз кожевников.

Рабочие проходят.

(Наде). Муж ваш… К сожалению, не слыхал, незнаком с ним.

Надя. Дяденька, сам подумай, ведь он только с позиций явился и опять ушел.

Дымов. Это, конечно, неприлично.

Катя. Вот уж эти матросы. Все шутите.

Дымов. У меня мама ласковая была, с тех пор хожу веселый.

Голос. «Аврора» идет.

Проходит группа матросов с «Авроры».

Дымов. Проходи, «Аврора».

В это время появляется группа крестьян.

Дымов (останавливая матроса Володю). Папаше Володе сердечное почтение! Альбатросов своих узнавать не хотите?

Володя. Извини, товарищ Дымов, я, кажется, засыпать на ходу начинаю.

Входят меньшевики.

Дымов (останавливает меньшевиков). Пропуск. Предъявите пропуск, товарищ.

Меньшевик протягивает пропуск.

Никогда мы вас не пропустим.

Меньшевик. Мы сейчас уполномочены Викжелем.

Дымов. Вы можете быть уполномоченными самим господом богом… и богоматерью… но мы вас не пропустим никогда.

Меньшевик. Ах так! Так передайте вашим верхам, что, пока они находятся у власти, не сдвинется с места ни один паровоз.

Дымов. Прения прекращаю. (Охране). Проводите этих господ до их ландо.

Меньшевик. Я ухожу, подчиняясь насилию.

Меньшевики уходят.

Дымов (Володе). Отчего у вас такой унылый вид, дядя Володя?

Володя. Говорил я: стреляйте юнкеров. Пожалели, на честное слово отпустили.

Дымов. А где вы видите юнкеров?

Володя. Не сегодня, так завтра они нам устроят представление… Полный город буржуев… Это кошмар, сколько в Питере буржуев…

Дымов. Володя, не делайте паники. Скоро подсчитаем всех буржуев. Вы будете главным счетоводом.

Общий смех. Матросы уходят в Смольный. Появляется Самсонов.

Ты куда, Самсонов?

Самсонов. Я по поручению Ленина отправлял на фронт снаряды и сейчас направляюсь туда же.

Дымов. Нам не суждено с вами расстаться, сменюсь — и тоже отправлюсь на фронт. До свидания.

Самсонов. Ты все такой же.

Дымов. Умру с улыбкой на устах. (Крестьянину.) Папаша, вы куда?

Крестьянин. Занятия еще не начинались?

Дымов. Занятия, папаша, с двадцать пятого октября не прекращаются.

Крестьянин. Денно и нощно?

Дымов. Денно и нощно, папаша… Говорите, куда вы идете?

Крестьянин. Мы новгородские.

Дымов. Депутаты, делегаты? Бумажки при вас есть?

Крестьянин. Как же… Ефим… Вот. (Достает бумагу.) Вот волостной приговор.

Дымов. Фу ты, какая реляция!

Крестьянин. Восемьсот и пять подписей. Мы к Ленину уполномоченные.

Дымов (возвращает бумагу). Прошу входить.

Крестьянин (Дымову). А Ленин здесь?

Дымов. Здесь.

Крестьянин. Мужики, идите сюда.

Крестьяне пошли.

Дымов (товарищам). Спозаранку мужик пошел! Сколько их идет сюда!.. Сама сыра земля подымается… (Увидел, что Катя и Надя стоят в стороне). А вы все еще горюете? Ведь это вам революция рабочих и крестьян, а не что-нибудь такое из древней истории.

Надя. Милый человек, дай нам найти его.

Дымов. Кого?

Надя. Ивана Шадрина, солдата.

Дымов. А, Иван Шадрин… Что за человек! Такую хорошую даму заставляет убиваться. Милые мои, что же мне с вами делать? Тут Шадриных тысячи.

Надя. Мы его сразу увидим. Шадрин один. Ты только пусти нас.

Дымов. Со всем сердцем, но какой толк? Может быть, он службу где-нибудь несет, как я.

Катя. Нет, он в отпуску.

Дымов. Теперь вся Россия в отпуску… Как быть с вами? (Товарищам.) Пропустить, что ли? Пусть поищут…

Надя. Мы тихо пройдем, сторонкой.

Один из охраны. Вреда они не принесут, но не полагается.

Дымов. Идите… Жаль мне вас… Еще плакать будете тут. А на матроса соленая вода действует ошеломляюще.

Входят красногвардейцы, солдаты во главе с Шадриным.

Надя (увидела Шадрина). Вот он сам… Вот он идет… Иван! Иван!

Дымов. Не надо шуметь. Порядочек.

Надя. Да вот он!

Дымов. А я его, оказывается, знаю. Шадрин, к тебе родня пришла.

Надя. Иван!

Шадрин. Вот тебе раз! Ты тут зачем?

Вбегает молодой солдат.

Молодой солдат (Шадрину). Товарищ командир, все собрались, вас ждут.

Шадрин уходит с молодым солдатом. Надя бросается вслед за ним, но ее не пускают. Появляется Чибисов. Катя бросается к Чибисову.

Катя. Николай, я знаю, вы на фронт уходите. Ну вот. Я плакать не стану, как Надежда… За нас не беспокойтесь. Не пропадем.

Чибисов. На заре человечества — и пропадать? Нет, за наше будущее я спокоен. У меня сердце разрывается по другой причине.

Катя. Так уж оно и разрывается? По какой же причине?

Чибисов. Я не шучу.

Катя. И я без шуток спрашиваю — по какой?

Чибисов. Вот ухожу я… и не услышу от вас другого слова.

Катя. Услышите, услышите. Я тоже вас преданно люблю.

Чибисов. Ну вот, теперь услышал, теперь другое дело, теперь со светлой душой пойду вместе с вашим братом. На прощанье разрешите поцеловать.

Проходит переодетый офицер.

Дымов. Предъявите пропуск, товарищ. (Смотрит пропуск.) В порядке… (Осматривает человека, обратив внимание на офицерские калоши.) Это не ваш пропуск.

Офицер. Ложь. Это мой личный пропуск.

Дымов. Это я вижу ложь на вашем лице, на ваших калошах. В каком чине служите, господин офицер?

Столпились красногвардейцы, солдаты, матросы. Шум.

Без паники, прошу в комендатуру.

Офицер. На каком основании? Я протестую.

Дымов. Объяснения прекращаю. Рекомендую не сопротивляться.

Возмущение толпы. Офицера уводят. Входит Шадрин. Надя бросается к нему.

Надя. Не пущу, все равно не пущу. Поперек дороги лягу. Не пущу!

Шадрин. Никогда не трогал, но, ей-богу, по затылку дам.

Надя. Три года по позициям скитался и опять уходишь не повидавшись.

Шадрин (Чибисову). Николай, подь сюда.

Чибисов подходит.

Товарищ Чибисов, объясни ты ей, как старшой… Я не могу.

Чибисов. Товарищ…

Шадрин. Надеждой ее кличут.

Чибисов. Товарищ Надежда, рассудите сами…

Надя. Ты увел мужа и молчи уж… К своей иди рассуждать. Не лезь не в свое дело.

Чибисов. Послушайте…

Надя. Не лезь не в свое дело.

Чибисов. Я ничего… Это, конечно… Простите…

Входит Никанор.

Никанор. Чибисов, тебя в штаб требуют.

Чибисов уходит.

Шадрин. Надежда, откуда у тебя такой характер взялся?

Молодой солдат выстраивает солдат и красногвардейцев.

(Ласково.) Вот что, Надежда… Правду тебе скажу: с Лениным я разговаривал… Нету у нас времени, Надежда. После расскажу. Только наше мужицкое дело так повернулось — либо конец войне и земля наша, либо опять головой в хомут до самой смерти.

Надя. Это кто же говорит-то?

Шадрин. Он… Ленин.

Надя. Ленин! Ну иди уж, иди. Разве тебя теперь такого удержишь…

Шадрин. Становись! Равняйся! Смирно! Мужики, в прежние времена винтовку солдату без присяги не давали. Шапки долой! Присягаем нашей рабоче-крестьянской власти, что мы ее не выдадим. Это наше последнее слово.

Никанор. Хорошее слово, товарищ командир.

Шадрин. Смирно! На плечо!

Никанор. Никакой пощады врагам трудового народа! Честь и слава бойцам революции!

Шадрин. Шагом марш!

Занавес

Действие третье

Картина первая

На пороге к Петрограду.

Шадрин. Кавалерия у них или пехота? Бинокля у нас нету.

Чибисов. А кто опаснее? Кавалерия или пехота?

Шадрин. Казаки, они опасные, ежели за ними не усмотришь; пехота, она тоже опасная.

Входит прапорщик, бывший в штабе.

Прапорщик. Товарищи командиры, здесь сводный полк Смольного?

Шадрин. Так точно, товарищ командир.

Прапорщик. Я назначен начальником Пулковского боевого участка. Ваш отряд в моем распоряжении. (Самсонову.) Обе батареи подтяните правее к мосту. Снарядов достаточно?

Самсонов. По сто двадцать на орудие.

Прапорщик. Действуйте. Ваш отряд, товарищ Дымов, расположите в прикрытии артиллерии.

Дымов. Будет исполнено, товарищ командир. (Уходит.)

Прапорщик (Шадрину и Чибисову). Товарищи командиры, попытайтесь прощупать солдат противника.

Шадрин. Как же это?

Прапорщик. Изобретайте, принимайте решения, не бойтесь. (Уходит.)

Шадрин. Вот ведь и Ленин так говорил — «не бойтесь».

Входят двое красногвардейцев, боевой вид — привели пленного.

Молодой солдат. Товарищ командир, пленного взяли.

Шадрин. Давай его сюда.

Пленный испуган до ужаса, стоит без шапки.

Фамилия?

Пленный. Макушкин.

Шадрин. Рядовой?

Пленный. Так точно.

Шадрин. Ты против кого идешь?

Пленный. Не могу знать.

Шадрин. Так что же ты, дура, воюешь? А?

Пленный молчит.

Дать бы тебе в морду, ты бы понял.

Чибисов. Шадрин, так не надо.

Шадрин. А что же, целовать их? Они ведь стреляют.

Чибисов. Человек несознательный.

Шадрин. А я сознательный? Авось одни университеты проходили. (Пленному.) Надень шапку, простудишься.

Пленный надевает шапку.

Пехота у вас или кавалерия?

Пленный. Мы пехота.

Шадрин. Тыловая часть или с фронта?

Пленный. С позиций нас сняли.

Шадрин. Вот сволочи, фронт открывают!

Пленный. Мы не виноваты, нас послали.

Шадрин. Не про тебя говорю… генералы ваши. Вот тебе и задача. Что с ним делать? Расстрелять его без разговора, раз он против народа пошел, или как, а? Упрашивать?

Пленный. Братцы, а зачем же такие слова?

Шадрин. А зачем полез? Что здесь потерял?

Пленный. На разведку нас послали.

Шадрин. А ты знаешь, что с разведчиками делают?

Пленный. Братцы… пожалейте.

Чибисов (пленному). Помолчи. (Шадрину.) Давай, товарищ Шадрин, посоветуемся. Есть у меня мнение…

Шадрин. Давай.

Они советуются в стороне, а пленный, не спуская с них глаз, переживает, как переживают пленные смерть и жизнь. Шадрин и Чибисов подходят к пленному.

Шадрин (берет у Чибисова записную книжку). Солдата у них по буквам узнают. Так и начну: «Дураки, черти, чего вы воюете?» (Чибисову.) Можно так начинать?

Чибисов. Начинай.

Шадрин. Какой тут знак поставить?

Чибисов. Ставь вопросительный.

Шадрин. Хорошо. (Пишет.) «Стрелять мы тоже умеем, но давайте сначала разберемся…». (Пишет молча).

Чибисов (пленному.) Кто вами командует?

Пленный. Полковник Собсович.

Чибисов. А Керенский где?

Пленный. Не знаю… Говорят, где-то во дворцах.

Шадрин. Дворцы защищаете?

Пленный. Мы сами не знаем, что защищаем.

Шадрин (передает бумагу пленному). На, отнеси своим, чтобы все прочли. Одна нога здесь, другая — там.

Пленный. И больше ничего?

Шадрин. Но, гляди, ежели вы хоть каплю нашей крови прольете, тогда… Беги. Рысью.

Пленный. Век буду…

Шадрин. Рысью.

Пленный исчезает.

Ну вот, хоть на дело похоже, переговоры начинаются. Ежели знак будет, вместе пойдем?

Чибисов. Конечно, вместе.

Шадрин. Ты, я замечаю, смелый.

Чибисов. А ты за кого же меня держал?

Шадрин. Все-таки вы, штатские… Нет, правда… с тобой у нас, видать, дело пойдет. Скажи, как будем вести переговоры?

Чибисов. Придем вместе, и потом я от тебя отделюсь, чтоб охватить больше массы. Так что тебе, Шадрин, придется выступать одному.

Шадрин. Не… не-не… выступать я не согласен. Ты партейный, тебе и выступать, а я побуду так…

Чибисов. Скажи, ты какой губернии?

Шадрин. Тамбовской, Лебедянского уезда, села Ракитина.

Чибисов. И все у вас там тихие?

Шадрин. Все… все… Выступать не буду, как хочешь.

Чибисов. Значит, ты бессловесный, как пень.

Шадрин. Пускай буду, как пень, выступать не буду.

Чибисов. А я надеялся, что из тебя получится пламенный боец революции.

Шадрин. Воевать — головы не пощажу, а выступать — нет, не могу.

Чибисов. Революцию добывают не одним оружием. Высокое слово бывает сильней пулеметов и пушек. Стыдно на тебя после этого смотреть. Разочаровал ты меня, товарищ Иван.

Шадрин. Какой ты въедливый! Ты меня прямо выворачиваешь. Чего тебе надо? Не могу я выступать…

Чибисов. Да почему, голова?

Шадрин (с отчаянием). Боюсь… Стесняюсь… Язык откажется служить, ноги подкосятся, потеряюсь и убегу. Поймите вы простого человека. Вы меня в море пускаете, а я ведь речки как следует не видел.

Чибисов. А ты оратора из себя не делай. Это тебе не идет.

Шадрин. Ага… А как же?

Чибисов. Вот мыс тобой придем… поздороваемся.

Шадрин. Это само собой.

Чибисов. Насчет Керенского прокатись.

Шадрин. Тоже можно.

Чибисов. Расспрашивать тебя станут…

Шадрин. Понятное дело, побеседуем.

Чибисов. И, самое главное, Иван, расскажи им, как ты с Лениным беседовал.

Шадрин. Это я с удовольствием расскажу, это мне очень приятно поделиться. А ведь получится.

Молодой солдат. Товарищ командир, знак подают.

Шадрин (передает оружие молодому солдату). Если через час не вернемся, принимай меры и сообщи в штаб.

Молодой солдат. Слушаю. Приму меры.

Чибисов. Увидимся. Раскрывай паруса, Шадрин. Пошли.

Картина вторая

В том же районе Пулковских высот. Расположение солдат Керенского. У всех погоны. Военная часть ждет делегатов. Похоже на привал. Многие смотрят в сторону.

Солдат с нашивками. У всех винтовки заряжены? Пулемет надо приготовить, по-моему. Кто их знает, этих советских! Слыхали, что командир читал?

Пленный. Я же вам говорю — очень простые люди.

Солдат с нашивками. А расстрелять тебя хотели?

Пленный. Само собой… Свободное дело: раз война, могли бы, могли.

Солдат с нашивками. Ну и молчи… Приготовьте пулемет. Следите за местностью.

Солдаты. Идут…

— Вот они.

— Двое… один штатский.

Оживление.

— Без оружия идут… Смелые.

— Солдат суровый… По всему заметно — фронтовик.

— Гляди, штатский-то в сторону пошел…

— Ах, пропади ты пропадом — переговоры.

Ожидание. Входит Шадрин.

Шадрин. Ну, здорово, воины… керенские?

Солдат с нашивками. А вы советские?

Шадрин. Керенского солдата попробовал. (Подмигнул пожилому солдату.) Как, скусно, батя?

Пожилой. Ты меня не агитируй… Начинай свои переговоры.

Шадрин. У меня дело громадное. Рота у вас тут или полк?

Солдат с нашивками. Это военная тайна.

Шадрин. Не к тому вопрос. Хотелось бы всему народу сказать.

Солдат с нашивками. Сбор играть для тебя не станем.

Шадрин. Однако присядем, что ли? Закурить нету? Вас, поди, снабдили, раз против народа ведут. Не то, как на немца, а?

Солдат с нашивками. Востер, стерва.

Шадрин. Из одного теста… наторели.

Пожилой. Ты, однако, не рассиживайся. Не в гости пришел. Ежели ты агитатор, то вали обратно, пока цел. С агитаторами у нас строго.

Солдат с нашивками. Сам пропадешь и нас подведешь.

Шадрин. Что это такое — агитатор? Не знаю. Я солдат, фронтовик, как все вы, и пришел с вами потолковать по нашему солдатскому делу.

Солдат с нашивками. Толковать тут нечего. Переходите на нашу сторону — и вся недолга…

Шадрин. А вот давайте вместе подумаем, кому куда переходить.

Солдат с нашивками. Капитан Карнаухов идет.

Пожилой. Довел до беды, сукин сын. Командир идет. Пропадешь с тобой.

Входит капитан Карнаухов.

Карнаухов (крайне возбужденный). Где, где агитатор? Где большевик? А, вижу… Взять. Где другой? Мне доложено, что их двое явилось со стороны красных.

Солдат с нашивками. Другой на правом фланге, господин капитан.

Карнаухов. Кто с ними собеседование учинил?

Солдат с нашивками. Никак нет, мы его…

Карнаухов. Вы его должны были арестовать и доставить в штаб к полковнику Собсовичу.

Солдат с нашивками. Слушаюсь, господин капитан.

Шадрин. Ведите, господин капитан, ведите.

Солдат с нашивками. Не разговаривать!

Карнаухов. До какой наглости дошли! За каждого красного головой отвечать будете. Немедленно доставьте к полковнику, он умеет с ними обходиться. Где другой? На правом фланге, говоришь?

Солдат с нашивками. Так точно.

Карнаухов уходит.

Пожилой. Слава те господи, хоть нас с ним не арестовали. Обыскать его, что ли?

Солдат с нашивками. Приказа не было. Там обыщут. (Шадрину.) Иди вперед… Стой, слушай. При побеге знаешь что делают?.. Ну вот… Пойдем.

Шадрин. На расстрел ведете?

Пожилой. Это нас не касается.

Шадрин. Ведите.

Солдат с нашивками. Знал куда шел. Ну вот. Иди в штаб.

Пленный. Недостойно вышло. Меня они отпустили, как своего брата, а мы его в штаб. Погиб ведь человек, сами знаете.

Солдат с нашивками. Замолчи ты. Сам с ним захотел?

Пленный. Бери и меня! Я говорю — измена слову. Зачем звали людей? Позвали и начальству выдали?

Собираются солдаты.

Пожилой. Я за него под расстрел не пойду.

Солдат с нашивками. Приказываю не разговаривать. (Шадрину.) Шагом марш!

Шадрин. Чего торопишься, службист! Мало нашего брата постреляли? Успеют, не бойся.

Пожилой. Что же это, пропадать с ним? Ведь нас полковник в землю вроет.

Солдат с нашивками. Арестованному два шага вперед! Остальным разойтись.

Пленный. Пусть хоть скажет человек, зачем он пришел.

Солдат с нашивками. Не могу я допустить…

Пожилой. Пропадем. Все пропадем.

Шадрин. Вот что, други мои. Намедни я сам с Лениным беседовал.

Солдат с нашивками (удивленно). Врешь!

Шадрин. Ей-богу!

Солдат с нашивками. Перекрестись.

Шадрин. На. (Махнул крест.)

Пожилой. Чудно. Какой же он?

Шадрин. Наш.

Пожилой. Из солдат?

Шадрин. Вона, сказал! Он вождь… великая голова. Весь мир его знает.

Солдат с нашивками. А как же его звать?

Шадрин. Владимир Ильич.

Пожилой (мягко). Ильич.

Кто-то из солдат. А про землю? Про землю как?

Шадрин. Вот это и есть самое главное дело… а то — в штаб. В штаб мы успеем.

Подходят солдаты.

Солдаты. Арестованный?

— За что?

Пожилой. Он с Лениным разговаривал.

Солдаты. Какой он есть?..

— Пускай расскажет.

Солдат с нашивками. Не могу. Нарушение долга службы. Что же это делается? Сам гибну и других тяну.

Шадрин. Что же, веди… пусть расстреливают.

Пленный. Нечего его слушать! Расскажи про Ленина.

Шадрин. Человек ведь за свою жизнь боится. Кому свою жизнь на чужую менять охота! Веди.

Пожилой. Стой… Расскажи, что он тебе говорил.

Шадрин. Кто?

Пожилой. Этот самый Ильич… Ленин.

Шадрин. Ладно. Отойдем немного.

И не они повели Шадрина, а Шадрин их. Присоединяются солдаты, по двое, по трое, спрашивают шепотом, что такое. Звучит имя Ленина.

Солдат с нашивками. Ну, что же ты… говори. Скорей.

Шадрин. Встретил я его… (Указывая на первого вблизи солдата). Встретил я его, как тебя, но разве это ты или я? Это ведь кто? Подумать только! Остановился он и на винтовку мою посмотрел. Внимательный у него взор такой… и веселый. А я, правду сказать, немного оробел. И что ж тут такого? Солдат с ружьем. Эка невидаль. А он как? Он — нет. Он сразу добился: почему ты за винтовку держишься, кто ты, чей ты, к чему у тебя душа лежит. Вот он как. А я ничего не знаю. Хлопаю себе глазами, как ворона. Мне бы чаю достать, да и только, а со мной — Ленин. И что же вы думаете, не только всю мою жизнь узнал, но и сказать вам не умею, что он сделал мне. Товарищи, верите, я забыл, где я, что я, с кем, только готов ему всю душу выложить: до того свой, до того знающий человек с тобой говорит. Знаем мы все, что Ленин народный вождь. Но я не ждал, не гадал, чтобы так понимал он самого последнего солдата…

Стоят в задумчивости.

Вот и все, мужики. Ну, что же будем делать? Ведите в штаб.

Пожилой. А твой штаб где?

Шадрин. Мой штаб — это я сам.

Пожилой. Я думаю, солдаты, нам к его штабу примыкать надо.

Солдат с нашивками. Думаешь? Ты думалку свою проверил? Она у тебя с пружиной?

Пожилой. Я — как все… Но я в штаб его не поведу. (Шадрину.) Я тебя в штаб не поведу.

Шадрин. Товарищи, а я не оратор, а то я бы вам высказал. Постойте, вот наш человек бежит, к счастью.

Вбегает молодой солдат. Он страшно торопился, дышит тяжело, возбужден до забвения.

Молодой солдат. Эй, вы, керенские защитники, отвечайте куда вы подевали наших народных командиров? Даем вам пять минут для ответу и на случай опасности, угрожающей нашим народным командирам, открываем по вас шквальный огонь. Видите, на той вышке у нас два пулемета, за горкой две полевые батареи, на крышах восемь пулеметных гнезд и за линией горизонта пятьдесят тысяч пехоты в боевом порядке. Подавайте сюда наших командиров.

Шадрин. Не пугай их зря. Я — вот он.

Молодой солдат. Товарищ командир, войско в тревоге остается.

Солдат с нашивками (своим). Погодите, дивно это. Они ведь за него, как за Стеньку Разина заступаются.

Шадрин (молодому солдату). Слушай, Ларион, у тебя декрета того не осталось, что мне давал читать вчера?

Молодой солдат. Имеется, товарищ командир.

Шадрин. Раздай-ка для подбавки к своему разуму.

Молодой солдат. Слушаюсь, товарищ командир. (Раздает листовки.) Читайте наши законы… Смотрите, Лениным подписано… навечно. Пока вы перед генералами во фронт становитесь, а мы ихние поместья… того… этого самого… навечно.

Солдаты читают декрет о земле.

Пожилой. Вот это Ильич! Вольному воля, а я к нему иду.

Солдат с нашивками. Кончаю навеки старый режим! (Срывает с себя погоны.)

Шадрин. Это что за часть идет? Это не ваши? Вы не знаете?

Солдат с нашивками. Это какие-то чужие.

Шадрин. Ложись!.. В цепь!

Пожилой. Стрелять, что ли?

Шадрин. Погодите стрелять без команды. (Кричит.) Эй вы, люди! Вы чьи?

Голоса. А вы против кого?

Шадрин (кричит). Погодите воевать! Давайте сговоримся. Вы шлите сюда делегатов. (Своим.) Ну и срезались. Нос к носу.

Входят Лопухов и Евтушенко.

Лопухов! Евтушенко! Братишки!

Евтушенко. Иван!.. Ах ты, собачий хвост!.. Ты шо тут робышь?

Шадрин. Вон с вами воевать собрался…

Евтушенко. Чи ты сказывся… Мы ж наши.

Шадрин. И мы наши.

Лопухов. Постой, Шадрин. Смешки эти бросьте, не время. Мы прямо говорим: отказываемся от Керенского. Идем Советы поддерживать. Ежели не пропустите — будем биться как полагается.

Входит матрос Дымов. Шадрин обнимается с Евтушенко.

Дымов. Пехота, а я думал, что у вас здесь рукопашная схватка, а вы целуетесь и обнимаетесь! Довольно целоваться, пехота!

Лопухов. Как же так, Шадрин, а ко двору?

Шадрин. Двор-то видишь какой…

Лопухов. И чью команду слушает Шадрин?

Шадрин. Теперь я сам командую. Идем в штаб.

Входит Чибисов с солдатами.

Вы видите этого человека, мужики? За этого человека я всякую минуту жизни не пощажу.

Чибисов. Товарищи! Наш путь на Гатчину. За мир, за землю, за рабоче-крестьянскую власть!

Финал

У Смольного. Солдаты, красногвардейцы, матросы, народ. Ленин говорит речь.

Ленин. Я позволю себе рассказать один происшедший со мной случай. Дело было в вагоне Финляндской железной дороги, где мне пришлось слышать разговор между несколькими финнами и старушкой. И вот какую мысль высказала эта старушка. Она сказала: «Теперь не надо бояться человека с ружьем. Когда я была в лесу, мне встретился один человек с ружьем, и, вместо того чтобы отнять у меня мой хворост, он еще прибавил мне». Когда я это услыхал, я сказал себе: пускай сотни газет, как бы они там ни назывались — социалистические, почти социалистические и прочие, — пускай сотни чрезвычайно громких голосов кричат нам: «диктаторы», «насильники» и прочие слова, — мы знаем, что в народных массах поднимается теперь другой голос. Они говорят себе: теперь не надо бояться человека с ружьем, потому что он защищает трудящихся и будет беспощаден в подавлении господства эксплуататоров. Вот что народ почувствовал, вот почему та агитация, которую ведут простые, необразованные люди, непобедима. Рабочие и крестьяне еще «робеют», еще не освоились с тем, что они теперь господствующий класс. Этих качеств в миллионах и миллионах людей, всю жизнь вынужденных голодом и нуждой работать из-под палки, не мог создать переворот сразу. Но вот в том-то и сила, в том-то и жизненность, в том-то и необходимость Октябрьской революции, что она будит эти качества, ломает старые препоны, рвет обветшалые путы, выводит трудящихся на дорогу самостоятельного творчества новой жизни. Пример Советской республики будет стоять перед всем миром на долгое время. Наша социалистическая Республика Советов будет стоять прочно, как факел международного социализма. Там — драка, война, кровопролитие, жертвы миллионов людей, эксплуатация капитала. Здесь — настоящая политика мира и социалистическая Республика Советов.

Занавес

Кремлевские куранты

Пьеса в четырех действиях, одиннадцати картинах

Действующие лица

Ленин

Дзержинский

Рыбаков — матрос

Забелин — старый инженер

Забелина — его жена

Маша — их дочь

Чуднов — крестьянин

Анна — жена Чуднова

Роман — их сын

Лиза — их сноха

ИХ ДЕТИ

Степка

Маруся

Казанок — деревенский звонарь

РАБОЧИЕ

Старший

Бородатый

Подручный



Нищая старуха

Старушка с ребенком

ГОСТИ ЗАБЕЛИНЫХ

Дама с вязаньем

Дама испуганная

Скептик

Оптимист

Кухарка Забелиных

Председатель домкома

Военный

Секретарь у Ленина

Глаголев — эксперт

Машинистка

Часовщик

Английский писатель

Торговка куклами

Красноармеец

Прохожий

Духовное лицо

Спекулянт

Торговка салом

Женщина

Торговка

Человек в сапогах

Первый беспризорник

Второй беспризорник

Третий беспризорник

Прохожие, продавцы, курсанты

Действие первое

Картина первая

Иверские ворота[13] в Москве. Часовня с неугасимыми лампадами. Апрельский вечер. Толстая краснолицая женщина торгует куклами. Здесь же бегает взад и вперед человек в бекеше — спекулянт. Проходят москвичи. Они одеты пестро и бедно. Живут на голодном пайке.

Торговка куклами. Куклы атласные, шелковые, парчовые. Лучший подарок детям. Любая кукла — семьсот пятьдесят тысяч. Незаменимый подарок детям!

Проходит духовное лицо. Идет медленно, глаза опущены.

Духовный (тихо, но внятно). Кресты золотые, литые, старинные меняю на муку.

Прохожий. А колокола не меняешь?

Духовный. А что, разве есть покупатель?

Прохожий. Ты самую Иверскую божью матерь продашь, ирод!

Торговка. Кружева, Брюссель, шантильи… Кружева, Брюссель, шантильи…

Спекулянт (простуженный и пропитой голос). Шрапнель… шрапнель, крупа приличная, заграничная, лучшая, приятная, ароматная… Только на вещи, только на вещи…

Прохожая женщина. Платок возьмешь?

Спекулянт. Смотря какой.

Женщина. Оренбургский, ненадеванный.

Спекулянт. А где у тебя платок?

Женщина. Где ж твоя крупа?

Спекулянт. Недалеко. Не бойся. Я тебя обманывать не стану. Я честный торговец.

Женщина и спекулянт уходят.

Торговка салом. Сало, сало, кому надо полтавского сала. Я с Полтавы сала привезла. Давайте сменяю сало на золото.

Голоса. Пояса, пояса!

— Сахарин, академические таблетки, вполне заменяют сахар, ароматные ощущения. Никаких расходов.

Торговка. Кружева, Брюссель, шантильи… Кружева, Брюссель, шантильи!

Появляется человек неопределенного возраста. На нем лакированные сапоги-дудки, клетчатый зимний френч и английское кепи.

Человек в сапогах. Кто интересуется новой антирелигиозной литературой? Посмертное произведение Достоевского: «Что делает жена, когда мужа дома нету!» Сто шуток и анекдотов из половой жизни графа Сологуба с иллюстрациями!

Первый беспризорник. Стой! У тебя туз из другой колоды.

Второй беспризорник. Клянусь свободой!..

Беспризорники дерутся.

Первый беспризорник. Положи деньги на место!

Второй беспризорник. Не дерись, положу.

Первый беспризорник. Будешь играть без обмана?

Второй беспризорник. Клянусь свободой!

Игра в карты.

Торговка. Кружева, Брюссель, шантильи!

Второй беспризорник. Иду на любую половину лимона.

Первый беспризорник. Голос слышу, денег не вижу. Покажите ответ.

Второй беспризорник. Есть ответ.

Третий беспризорник. Мальцы, смотри, инженер идет, который спичками торгует.

Голос Забелина: «Спички серные, безопасные, фабрики Лапшина».[14]

Первый беспризорник. Мы сейчас у него из кармана будем деньги брать, папиросы брать, а он за нас будет плакать.

Появляется Забелин. Он чисто выбрит. Седеющие виски и усы его тщательно подстрижены. На нем фуражка и форменная тужурка под старым пальто. Забелин носит крахмальные воротнички и дорогие старинные галстуки.

Здравствуй, инженер.

Забелин. Здравствуй!

Первый беспризорник. Как живешь?

Забелин. Как ты, плохо.

Первый беспризорник. Так ты же дома живешь, а я в котле для асфальта.

Забелин. И я скоро в котел переселюсь.

Первый беспризорник. Когда переселишься, тогда и говори. Много наторговал?

Забелин. Не знаю. Не считал.

Первый беспризорник. Мы сейчас посчитаем!

Забелин. Как же ты посчитаешь?

Первый беспризорник. Я в гимназии по арифметике был первый ученик. Во!.. Гляди! Торгуй, инженер, мы к тебе еще придем! Бежим, мальцы, на Тверскую в столовую, каши просить.

Беспризорники уходят с песней:

«На Дону пароход,

Вода кольцами,

Будем рыбу кормить

Добровольцами».

Забелин. Спички довоенные, серные, фабрики Лапшина.

Торговка куклами. Лучший подарок детям. Куклы атласные, шелковые, парчовые… Куклы, куклы…

Около торговки куклами останавливается красноармеец.

Красноармеец. Почем эти куклы?

Торговка куклами. Семьсот пятьдесят тысяч.

Красноармеец. Разор!.. За что деньги берешь? За куклу. Разве это вещь?

Торговка куклами. Вам не нужно — значит, и не интересуйтесь.

Красноармеец. Зачем — не нужно? Нужно. Говори делом, за сколько отдашь?

Торговка куклами. Семьсот пятьдесят.

Красноармеец. А любую половину не хочешь?

Торговка куклами. Если вы хотите шутить, то идите в другое место.

Красноармеец. Бери полмиллиона… Ну сама подумай, это не лошадь, а кукла… игрушка!

Торговка куклами. Если вы ничего не понимаете, то не говорите! Чего вы их лапаете? (Рассердилась.) Ну чего вы их лапаете?

Красноармеец (мирно). Ладно. Выбери сама какую побольше.

Забелин. Что же… вы их на вес покупаете?

Красноармеец. Эка… И не разберешь, за что деньги платил… (Следит за торговкой куклами.) Ты, кума, эту кривую мне не суй!

Торговка куклами. Глупый вы. Она не кривая, а с выражением лица.

Красноармеец. Раз торгуешь без скидки, то и товар подавай первый сорт. (Забелину.) Верно говорю?

Забелин. Зачем вам кукла?

Красноармеец. Скажут тоже — мне. Девчонке везу, дочери. С фронта еду в бессрочный отпуск. Подарок везу. Почем спички?

Забелин. Я торгую по обычным ценам.

Красноармеец. А они зажигаются?

Забелин. Я никогда людей не обманывал.

Красноармеец. Мало ли что… Я вчера ломоть хлеба купил. Откусил, а он горький. Собаке бросил, и та есть отказалась. Ежели с ручательством торгуете, то я на этот аршин денег возьму серничков про запас. А то в деревне на огонь тоже голод. Ох, теперь на все голод. (Разматывает ленту денежных купонов.) Зато богато живем… в сотнях, тысячах как сыр в масле купаемся!

Забелин. Долго воевали?

Красноармеец. С империалистической пошел на гражданскую.

Забелин. Так… Немного же завоевал, солдат! Куклу да пачку спичек!

Красноармеец. Какой ни есть, а подарок. Заговоришься с вами, а поезд уйдет. Время не знаете?

Забелин. Не знаю. На Кремле теперь часы не бьют.

Красноармеец. Что же они? Испортились?

Забелин. Да, братец, испортились главные часы в государстве. Молчат кремлевские куранты. Счастливого пути, солдат. Вези домой куклу.

Красноармеец. Меня не собьешь. Я тертый. А за такие намеки вас могут к стенке прислонить.

Забелин. Думаете, лучше будет? Лучше не будет.

Красноармеец. Не знаю — лучше, не знаю — нет, а к стенке вас поставить не мешало бы. Ну, до свидания. Мне некогда.

Забелин. Спички серные, довоенные, безопасные, фабрики Лапшина! (Торговке). Молчат кремлевские куранты… Что вы думаете по этому поводу, сударыня?

Торговка куклами. У меня тоже с комода будильник упал и остановился. У кого починить, не знаю.

Забелин. Простите, вы сказали глупость.

Торговка куклами. Если вы умный, то и не лезьте к глупым… Лучший подарок детям, лучший подарок детям!

Забелин. Спички серные, довоенные, фабрики Лапшина!

Возвращается спекулянт.

Спекулянт. Шрапнель… шрапнель, самая питательная крупа! Только на вещи, только на вещи!

Забелин. Послушайте, торговец крупами!

Спекулянт. Слушаю, ваше сиятельство.

Забелин. Если бы в Лондоне на Вестминстерском аббатстве[15] замолчали куранты, то что бы сказал англичанин?

Спекулянт. Не могу знать, ваше сиятельство!

Забелин. Англичанин сказал бы, что Англия кончилась.

Спекулянт. Свободное дело, свободное дело!

Забелин. Это, торговец крупами, пароксизм сердца.

Спекулянт. Вы, ваше сиятельство, лучше дома с женой об этом беседуйте, а с нами не стоит.

Торговка куклами. Если вы хотите на Лубянку[16], то туда вам и дорога, а мы совсем не хотим! Чего вы из себя на улице кадета выставляете? Чего вы моим покупателям подпускаете агитацию на Кремль? Если вы против режима встали, то катитесь к Врангелю[17] в Крым. Вы не честный советский спекулянт! Я вас брею, а вы молчите, гордость показываете. Тоже нашелся Иисус без апостолов! (Идет.) Лучший подарок детям!.. (Уходит.)

Забелин. Я всем говорю лишь то, что думаю, а вы боитесь.

Спекулянт. Ясное дело — боюсь. За такие беседы, ваше сиятельство, могут заставить, простите, нужники вывозить. Вот вам и аббатство. (Уходит.)

Духовный (наблюдавший со стороны весь этот разговор). Смотрю я на вас и думаю — великий огонь в сердце носите!

Забелин. Простите, с попами никогда в сношения не вступал.

Духовный. Сие от заблуждения, друг мой! Ну вот, повергли в прах попов… А что вышло?

Забелин. А с вами тем более разговаривать, должно быть, очень противно.

Духовный. Своего берега не имеете. Утонете, милостивый государь.

Забелин. Повторяю, с попами и жуликами в сношения не вступаю.

Духовный. Вы бес… бес!

Забелин. Убирайся отсюда, старый мошенник!

Духовный. От мошенника слышу!

Забелин. Я вам по шее дам.

Духовный. Вы дьяволом одержимы, у вас повадки бешеные, уверяю вас!

В то время как духовное лицо уходит, появляется Забелина. Это женщина лет сорока. Выглядит моложе. Когда-то была очень хороша собой и теперь отнюдь не увяла и не опустилась. Одета хорошо, по-зимнему. На голове белый шерстяной платок.

Забелина. Антон Иванович, шел бы ты домой.

Забелин. Я живу на улице.

Забелина. Кто тебя заставляет жить на улице? Кто тебя гонит на улицу? Никто.

Забелин. Советская власть. Это не вмещается в твои понятия. Мы поговорим с тобой в тот момент, когда твои понятия расширятся. Вообще я бы советовал тебе внимательнее смотреть за дочерью… А я в опеке не нуждаюсь.

Забелина. Ну, и Маша у нас не ребенок. Она начинает самостоятельную жизнь.

Забелин. Да, это правда. Если она завтра сделается уличной девкой, я не буду удивлен.

Забелина. Антон Иванович, побойся бога. Ты это сказал о Маше, о нашей дочери.

Забелин. А ты знаешь, что час тому назад твоя дочь ушла в гостиницу «Метрополь» вдвоем с мужчиной?

Забелина. «Метрополь» — не гостиница. Там устроили второй Дом Советов.

Забелин. Я не знаю, что это такое Дом Советов. «Метрополь» — гостиница. Твоя дочь ходит в гостиницу. Я сам видел.

Забелина. Ты мне муж, разведись со мной, но не смей говорить такие вещи!

Забелин. Если в течение трех дней этот господин не будет у нас, то я приму свои меры…

Забелина. Хорошо-хорошо… Тяжело мы стали жить, Антон Иванович… Горько!

Забелин. Теперь вся Россия живет тяжело и горько.

Человек в сапогах. Граф Калиостро[18], есть полпосуды самогону, не желаете войти в пай? Пардон.

Забелина. Антон Иванович, у тебя руки застыли. Пойдем домой. Ты с утра ничего не ел. Пойдем.

Забелин. Я ежедневно ничего не ем с утра. Иди куда шла.

Забелина. Ах, как тяжело мы стали жить, как горько. (Уходит.)

Забелин. Спички серные, довоенные…

Общее оживление торгующих. За сценой пение красноармейцев.

Торговка салом. Сховайте мэнэ, бабы!.. У мэнэ пид юбкой сало… Кругом сало. (Убегает.)

Проходят с пением курсанты.

Картина вторая

Комната в гостинице «Метрополь». Комната эта давно потеряла гостиничный вид. Здесь великое множество газет и книг, разложенных в беспорядке. На столе спиртовка, черный хлеб, чайник, стакан и пачки с патронами. Над кроватью, на стене, карабин, сабля, револьвер в кобуре. Маша Забелина в пальто и шапочке стоит у двери. Рыбаков в глубине комнаты перелистывает какую-то книгу. Маша долгое время с усмешкой наблюдает за ним.

Маша. Зачем вы заперли дверь?

Рыбаков. Затем, чтобы сюда никто не вошел.

Маша. Неправда…

Рыбаков молчит.

Откройте дверь. Я уйду.

Рыбаков. Не открою.

Маша. Вообще вы пытаетесь представить себе, что вы делаете?

Рыбаков молчит.

Какая гадость! Как жулик, заперли дверь и спрятали ключ. Вы улыбаетесь, и отвратительно улыбаетесь, уверяю вас… Я хочу уйти. Вы слышите?

Рыбаков. Слышу.

Маша. Так что же?

Рыбаков. Я дверь не открою.

Маша. Я выпрыгну из окна.

Рыбаков. Прыгайте.

Маша. В этом ничтожном поступке весь вы. Если к вам пришла знакомая девушка, то, по вашим понятиям, прежде всего надо запирать дверь.

Рыбаков. Это поступок не ничтожный.

Маша. Отвратительный!

Рыбаков. Наоборот!

Маша. Мерзкий поступок.

Рыбаков. Я решил с вами поговорить.

Маша. При закрытых дверях?

Рыбаков. А что мне делать?

Маша. И вы смеете говорить, что вы меня любите?

Рыбаков. Нет, вы скажите, что я должен делать? Сколько раз я собирался говорить с вами, а вы с насмешкой кланялись мне и уходили. Попробуйте теперь поклониться и уйти. Ничего не выйдет.

Маша. Значит, это ловушка?

Рыбаков. Совершенно верно, ловушка. Садитесь.

Маша. Откуда такой тон? Вы пытаетесь мне приказывать?

Рыбаков. Садитесь.

Маша. Не сяду.

Рыбаков. Ну, мне все равно, стойте хоть до утра.

Маша. То есть, как это — до утра?

Рыбаков. До утра — значит до утра.

Маша. Рыбаков, вы не пьяны?

Рыбаков. Довольно с меня ваших фокусов, Мария Антоновна. Я вам не игрушка! А такой же, как вы, человек! Вы образованны лучше, чем я, и воспитание у вас никак моему не равняется, но почему-то со мной вы ведете себя страшно грубо. Хорошо. Как вы, так и я! Пока я не добьюсь от вас ответа, эти двери не откроются и вы отсюда не уйдете!

Маша. Хорошо! Говорите…

Рыбаков. Что же говорить… вы ведь отлично все знаете.

Маша. Вы же собирались говорить. Говорите, я вас слушаю!

Рыбаков. Нехорошо все это, Мария Антоновна!

Маша. В сотый раз я вас прошу — не называйте меня Марией Антоновной. Я вам давно разрешила называть меня Машей.

Рыбаков. Маша! Не о чем мне говорить. Все давно сказано.

Маша. Милый Рыбаков, я вашей женой не буду.

Рыбаков. Почему?

Маша. Не буду, и все. Успокойтесь. До свидания. Откройте дверь.

Рыбаков. Это не ответ. Так не говорят.

Маша. Это точный и окончательный ответ.

Рыбаков (вдруг, с отчаянием). Но почему у вас лицо не чужое? Когда человеку отказывают, то не могут же быть такие добрые, такие веселые глаза? Или же в самом деле есть такие девушки, у которых их нежность и красота ничего не доказывают? «Прекрасна, как ангел небесный, как демон коварна и зла»![19]

Маша. Боже мой! А вы и не знали? Ну конечно же, я демон… Я коварна и зла!

Рыбаков. Почему вам так весело?

Маша. Вы герой гражданской войны… Смешно… Стыдно…

Рыбаков. А, понимаю! Герой гражданской войны, по-вашему, не человек?

Маша. Я не так сказала.

Телефонный звонок.

Рыбаков (по телефону). Рыбаков слушает… Да… Из Совнаркома? Рыбаков слушает… Передайте Владимиру Ильичу, что задание выполнено… Да… Хорошо…

Маша. Вы подумайте, в какое время мы живем! Вы бываете у Ленина…

Рыбаков. Неправильно говорите, Мария… Неправильно говорите, Маша! Мы не пуритане…

Маша. Откуда вы знаете о пуританах?

Рыбаков. Для чего-нибудь я ведь читаю по целым ночам?

Маша. Что же вы читали прошедшей ночью?

Рыбаков. «Героя нашего времени»[20].

Маша. А вчера?

Рыбаков. «Письма из далека»[21].

Маша. Хотите, чтобы я руководила вашим чтением?

Рыбаков. Маша, сядьте хоть на минуту!

Маша. Откройте дверь.

Рыбаков. Не открою.

Маша. Это неприлично. Вы меня унижаете,

Рыбаков. А смеяться над человеком прилично?

Маша. Я не смеюсь над вами.

Рыбаков. Вы здесь просидите три дня и три ночи: пока не ответите мне серьезно, искренне, я вас не отпущу.

Маша. Я сказала.

Рыбаков. Это не ответ.

Маша. Потому что он вам не нравится?

Рыбаков. Не потому.

Маша. Другого не будет.

Рыбаков. Будете сидеть.

Маша. Хорошо, буду сидеть.

Рыбаков. Отлично.

Маша. Пожалуйста, меньше курите и откройте форточку.

Рыбаков. Извините.

Маша. Почему вы не пускаете в ход оружие? Возьмите маузер… попугайте меня!

Рыбаков. Я никого не хочу пугать

Маша. Моей подруге ее начальник приказал в трехдневный срок выйти за него замуж. А если нет, то он сказал, что она и ее родители, как бывшие буржуи, будут сосланы.

Рыбаков. Такого подлеца надо расстрелять.

Маша. Но чем вы от него отличаетесь?

Рыбаков. Отличаюсь.

Маша. Чем же?

Рыбаков. Я вас люблю.

Маша. Что?

Рыбаков. Я люблю вас. Вы знаете

Маша. Не смейте мне говорить о вашей любви. Мне противно вас слушать.

Рыбаков. Противно?

Маша. Да.

Рыбаков (открыл дверь и распахнул ее). Это настоящий ответ… искренне и честно.

Маша (растерянно). Что же обижаться?

Рыбаков. По крайней мере это по-человечески… Уходите.

В дверях появляется Забелина.

Забелина. Можно войти?

Маша. Это мама. Как ты здесь?

Забелина. Я при входе в Дом Советов узнала, где живет гражданин Рыбаков.

Маша. Зачем ты пришла? Что случилось?

Забелина. Позвольте же мне войти…

Рыбаков. Да-да-да!.. Пожалуйста!..

Забелина (войдя, Рыбакову). Здравствуйте, молодой человек. Вот видите, какая у вас будет теща!

Маша. Мама, откуда ты это взяла?

Забелина. С твоих слов.

Маша. Ты же ничего не знаешь.

Забелина. Я все знаю. Иначе разве был бы возможен мой визит сюда? Как нехорошо у вас, молодой человек, сколько мусора! Потом — зачем такое множество газет? Прочли и выбросили. Плохо живете. Я знаю, что вас зовут Александр. А отчество?

Рыбаков. Михайлович.

Забелина. Я тоже Михайловна. Лидия Михайловна. Я все знаю, Александр Михайлович.

Рыбаков. Зато я ничего не знаю.

Маша. Мама, я умоляю тебя, ничего не говори!

Забелина. Я ничего не скажу. Вам, молодой человек, давно пора явиться к нам.

Рыбаков. Меня не приглашали.

Забелина. Я этого не знаю. Самому следовало настоять и давным-давно представиться у нас в доме. (Маше). Антон Иванович видел тебя с Александром Михайловичем и знает, что ты здесь бываешь.

Маша. Не может этого быть…

Забелина. А откуда же я узнала, что ты здесь?

Маша. Боже мой! Что же он сказал?

Забелина. Нам, Машенька, надо торопиться домой. Я тебе по дороге скажу, на чем он настаивает. А вас, молодой человек, мы приглашаем быть у нас в субботу, часов в семь вечера. (Еще раз осмотрелась.) Комната хорошая, но как вы ее запустили! Плохо живете! До свидания! Маша, пойдем.

Рыбаков. Мария Антоновна, что же делать?

Маша. Делайте что хотите.

Забелина и Маша уходят.

Рыбаков. Никогда так не уставал. Вот что значит полюбить девушку из другого класса. Эх, когда оно будет, бесклассовое общество!

Картина третья

Лес. На опушке у озера. Охотничий шалаш. Начало весны. Ночь, перед рассветом. У входа в шалаш висит фонарь. Рядом на огне греется вода в чайнике. У огня возится крестьянин-егерь Чуднов. Опираясь на старинное ружье, стоит деревенский звонарь Казанок.

Чуднов. Зорька, матушка, выдайся для нас погожей. Господи, я тебе помолюсь. Ей-богу, помолюсь.

Казанок. Чуднов, на заре будет туман. У меня приметы безоблыжные[22].

Чуднов. А небо чистое, погода ясная… Откуда этот туман берется, не пойму. Опять у нас с товарищем Лениным охота не получится. Казанок. Не получится. Помнишь, зимой, когда Ильич приехал охотиться на лису, тогда из-за вьюги тоже охота не вышла. Мы тогда с ним в лес на лыжах пошли. Вовек не забуду тех разговоров в лесу.

Чуднов. Я за свою жизнь перевидел множество всяких людей, ко мне, брат, знаменитые личности на охоту ездили, а отчего Ленин их всех превышает — не знаю.

Казанок. Простой он…

Чуднов. «Простой»… И простых мы видели! То, да не то.

Казанок. Который теперь час? Должно, пятый?

Чуднов. Пятый. Ну, Казанок, ты посматривай, а я погляжу, где Владимир Ильич. Посматривай. (Уходит.)

Казанок. Не маленький, знаю.

Слышна песня, затем появляется Рыбаков.

Кто там?

Рыбаков. Свои.

Казанок. Нет, не свои.

Рыбаков. Говорю, свои — значит, свои.

Казанок. Стой!

Рыбаков. Стою.

Казанок. Ты не наш.

Рыбаков. А чей?

Казанок. Чужой.

Рыбаков. Старик, ты пушку отверни, может быть, она стреляет.

Казанок. Стреляет.

Рыбаков. Зачем же ты мне в котелок целишься?

Казанок. Кто ты такой?

Рыбаков. Главным образом человек.

Казанок. Откуда явился?

Рыбаков. Из Москвы.

Казанок. Ты арестованный.

Рыбаков. А дальше что?

Казанок. Руки вверх!

Появляется Чуднов.

Чуднов. Это свой… товарищ Рыбаков. Эй, да как же это ты опростоволосился, Казанок? Он же военный моряк, с Ильичем приехал…

Рыбаков. Мы с шофером около машины возились…

Чуднов. А ты его под арест…

Рыбаков. Более того, у меня маузер, а у него простой бердан. Но часовой есть часовой, к тому же не из пугливых.

Казанок. Свой так свой. Мое дело узнать. Ты не обижайся.

Рыбаков. А я на тебя не обижаюсь.

Казанок. Не обижаешься, а фыркал на меня.

Рыбаков. Как же не фыркать, если ты за грудки хватаешь.

Казанок. Такое дело. За что схватил, за то и держи. Я сейчас часовой, человек казенный. Прощевайте. Я в обход пошел, а вы тут посматривайте… (Уходит.)

Рыбаков. А где Ильич?

Чуднов. На озеро ушел.

Рыбаков. Один?

Чуднов. Не беспокойся, мы кругом охрану выставили. Садись. Сейчас чай поспеет. Только у меня заварка из морковки, чем она воняет — не поймешь. Эх ты, времечко, ничего нет: ни чаю, ни сахару, ни керосину.

Рыбаков. Чего жалуешься? Разве я не знаю?

Чуднов. Рыбаков, в Москве у вас ничего такого не случилось?

Рыбаков. Чего — такого?

Чуднов. Особенного чего-нибудь…

Рыбаков. Не знаю. По-моему, ничего особенного не случилось. А почему ты спрашиваешь?

Чуднов. Так… (Подумав.) Что-то товарищ Ленин приехал задумчивый… Пришли мы с ним сюда — молчит. Я фонарь засветил, он с патронами повозился и бросил. Встал, прошелся, а потом сказал: «Я на озеро пойду, вы меня не ищите. Я сам вас кликну» — и ушел. Я ведь понимаю, когда он задумчивый.

Рыбаков. Не знаю… Он всю дорогу рассказывал нам про деревню, про Россию. Ничего такого, сказать по правде, я никогда не слыхал.

Чуднов. А много ли ты на свете живешь?

Рыбаков. Все-таки двадцать шесть лет. Ты не смейся, отец. Я ведь воевал, от Орла до Кавказа Россию прошел! Отчего же Ильич задумчивый? Ты пойди туда, к озеру, и осторожно намекни ему — чай, мол, готов.

Чуднов. А по-моему, не надо.

Рыбаков. А по-моему, надо. Он забыл — и без чаю останется. Продрогнет. Приехали мы рано.

Чуднов. Нá ложку. Помешай чай, чтобы морковка в нем распространилась, а я, пожалуй, пойду. (Уходит.)

Рыбаков (напевает какую-то песню, потом про себя припоминает стихи). «Русалка на ветвях сидит; там на неведомых дорожках…»[23]. О чем сейчас думает Ильич? Зачем я послал егеря? Не надо было посылать! Конечно, не надо… (Тихо зовет.) Чуднов, Чуднов! А если недаром он всю дорогу рисовал нам Россию. «И на неведомых дорожках следы невиданных зверей. Избушка там…». Чай из морковки — одно недомыслие.

Возвращается Чуднов.

Звал?

Чуднов. Ежели тебе надо, иди зови сам. Я не решился. Я издалека его увидел. Сидит он там на чем-то, на пне ли, на камне ли, — не пойму, облокотился, на тот берег смотрит… Может быть, в эту минуту он планы какие составляет, а мы, дураки, этого не понимаем и тащим его чай пить.

Рыбаков. Хорошо. Давай ждать.

Слышатся паровозные гудки.

Паровоз надрывается.

Чуднов. Проголодался.

Рыбаков. Серьезное положение — не пускают. Послушай, как на озере шелестит, шепчет… Эх, ночка!.. Чуднов, а у вас тут русалок не бывает?

Чуднов. Русалок? Русалки в эту пору по избам дрыхнут.

Рыбаков. Я у тебя про тех русалок спрашиваю, которые на ветвях сидят.

Чуднов. Таких в нашей губернии не водится.

Рыбаков. Жалко.

Чуднов. Чем богаты, тем и рады.

Рыбаков. Я думаю, Тихон Иванович, сколько начудили мы всякого за революцию, а звезды как были, так и есть. Непостижимое дело — вечность.

Чуднов (от порога шалаша). А я думаю, Лександра, жениться тебе пора.

Рыбаков. Наверно, пора…..

Чуднов. То русалок просишь, то на небо глядишь… Приезжай после пасхи, мы тебе русалочку просватаем.

Рыбаков. У меня своя есть.

Чуднов. Есть, а ходишь без покоя.

Рыбаков. Любовь у меня получилась, Тихон Иванович.

Чуднов. Сочувствую. Такой геройский матрос, и попался, значит. Ты смотри, знаю я этих московских! С ними так, абы как — не сладишь!

Рыбаков. Не по себе дерево рубить хочу. Чуднов. Тоже скажу, и бояться их нечего. В этом деле испуг, как на войне, — пропадешь! Пускай она тебя боится, а ты перед ней гоголем ходи.

Рыбаков. Нет, товарищ Чуднов, я серьезно говорю… Ты смотри… Ильичу не надо об этом… Чуднов. А что — боишься?

Рыбаков. Ну, бояться…

Чуднов. Боишься.

Рыбаков. Так что же будем делать, чай наш остывает.

Чуднов. Тише, Рыбаков. Я его шаги слышу. Он сам идет сюда…

У Чуднова движение вперед по направлению к Ленину. Рыбаков поднимается.

Картина четвертая

В избе Чудновых. Чистая половина избы в три окна. В проходе, у сенец, русская печь. Лавки, стол, божница и на стене меж лубочными картинами и семейными фотографиями портрет Ленина, дешевая и плохая литография. Старуха Чуднова Анна и ее сноха Лиза прибирают избу. Дети Лизы, Маруся и Степка, восторженно перешептываются.

Анна (Лизе). Лиза, Лиза, вынеси сапоги. К чему у вас сапоги на лавке стоят и дегтем воняют? Вот-вот охотники придут, а у нас ералаш. (Детям.) Я вам пошепчусь! Марш по местам, на печку.

Лиза уносит сапоги, входит Казанок.

Казанок. С праздником тебя, Анна Власьевна.

Анна. И тебя также.

Казанок. Пришел упредить: сей минут Владимир Ильич будет.

Анна. Ах ты, батюшки! Казанок! Беги ка колокольню!

Казанок. Вот тебе раз! Зачем?

Анна. «Зачем», «зачем»… Вот память-то! Не знаю.

Входит Лиза.

Анна. Лиза! Пошла и пропала. Лиза, скажи, зачем Казанку надо быть на колокольне?

Лиза. Роман велел на случай митинга в большой колокол ударить.

Казанок. Ударим! (Пошел к двери.)

Лиза. Постой… Ох, наделает он трезвону!

Анна. Постой, Казанок!

Казанок. Чего вам?

Анна. На колокольне надо быть тихо, благородно. Ты оттуда все время выглядывай на проулок. Мы к тебе Степку пошлем. Степка тебе с проулка жердью махнет — тогда ты бей в большой колокол. Постой! Ты не часто бей, а редко, как к заутрене вроде.

Казанок. Не вам учить меня. Знает Казанок, как ему для товарища Ленина в колокол ударить. {Уходит.)

Анна (детям). Марш на печку!

Лиза. Зачем вы детей прячете?

Анна. Сама подумай: такому гостю и наших анчуток[24] выставить? На ключи. Вынай из сундука скатерть, бери мою, с бахромой…

Лиза. Не пугайтесь вы, ради Христа, чего вы испугались?

Анна. Неси скатерть, ведь стол голый!

Лиза уходит.

(Детям.) А вы — на печку!

Степка. Бабушка, мы знаем…

Анна. На печку! И не выглядывать, не пересмеиваться, не кряхтеть!

Степка. Бабушка, а посмотреть на него можно, когда он нас видеть не будет?

Входит Лиза.

Анна. Я тебе посмотрю ремнем по заднице!

Лиза. Господи, чистые рубахи хотела на них надеть, глянула, их и чинить нельзя.

Анна. Лизавета, что ж ты прохлаждаешься? Не завесить ли нам иконы? А то пускай, к чему это притворство.

Лиза вышла было, но вернулась.

Лиза. Идут!

Анна. Кто да кто?

Лиза. Ленин и папаша!

Анна. Одни?

Лиза. Одни.

Анна. Значит, наши деревенские его не признали. Ты у дверей стань. Смотри, что подать, принять. Покройся платком, нехорошо!

Входят Ленин и Чуднов.

Чуднов (Ленину). Это моя старуха, Анна Власьевна.

Ленин. Здравствуйте.

Чуднов (Ленину). А то сноха — Лиза.

Ленин. Доброе утро.

Анна. С чем пришли с вашей охоты?

Ленин. Ни с чем, представьте себе. Мы такие знаменитые охотники, что на фунт дичи нам надо фунт пороху.

Чуднов. Зачем напраслину на себя возводить? Туману наволокло — чистая беда. Никогда я такого дуравьего туману и не видал… Как одеялом озеро накрыло.

Ленин (раздеваясь, у дверей). Чья это пятка? (Заметил детей на печке).

Анна. Ну вот… сконфузили.

Ленин. Кто там? А ну-ка, товарищ, пожалуйте сюда! Позвольте, вас тут двое? Пожалуйте сюда двое!

Степка. Бабушка, слезать?

Анна. Слезайте… (Ленину.) Они у нас чумазые, как анчутки.

Ленин. Ничего. (Степке). Как тебя зовут?

Степка. Степка.

Ленин. Степка… А почему не Степан?

Степка. И Степан и Степка.

Ленин (Марусе). А тебя?

Степка. А ее — Маруська.

Ленин (Степке). Почему ты за нее отвечаешь?

Степка. Она у нас боязливая.

Ленин (Марусе). Ты меня боишься?

Маруся (весело). Не.

Ленин. Не боишься, а на печку залезла?

Степка. Нас от Ленина спрятали.

Ленин. Ну? А вот и пришел Ленин.

Степка. Где?

Ленин. Вот он.

Степка. Ну да… Ты не Ленин.

Ленин. Неужели? А кто же я?

Маруся. Вы просто чужой мужик… пришел в гости.

Степка. Ленин как раз не такой.

Ленин. А какой?

Степка. Посмотри на его портрет, тогда увидишь.

Ленин (подошел к своему портрету). Этот важный, надутый господин ни капли на Ленина не похож.

Степка (с иронией). Может, ты похож?

Ленин. А вот я похож!

Анна. Степка!

Ленин. Нет, вы не мешайте нам довести спор до конца. {Степке). Я утверждаю, что я похож.

Степка. Ты ни капли не похож, а там настоящий, раз его машиной напечатали.

Ленин. Нет, я настоящий, а он нет.

Степка. Нет, он.

Ленин. Нет, я.

Степка. Давай спорить.

Ленин. Давай.

Степка. На что?

Ленин. На что хочешь.

Степка. На кусок сахару.

Ленин. Хорошо. (Снял шапку.) Ну, теперь скажи, кто настоящий?

Степка смотрит на Ленина, потом на портрет его, отступает к взрослым. Маруся удивилась.

А теперь? (Надел шапку.)

Маруся. А теперь опять не похож.

Ленин (снял шапку). А снова?

Степка. Настоящий Ленин! Где ж я возьму ему сахар? (Вдруг, с большой решительностью.) Бабка, бежать на колокольню? (Убегает.)

Ленин. Зачем на колокольню?

Анна. Так он, буровит[25].

Ленин. Шустрый мальчик.

Чуднов. Баловной, беда.

Ленин. Я тоже в его пору шустрый был, кажется, и баловной. Мальчишки — загадочный народ, только мы еще не умеем с ними обходиться. Умения мало. А нам многое сейчас надо уметь. Нам не уметь нельзя… (Увидел светец.) Светец, настоящий старинный светец?

Чуднов. Неужто знаете, Владимир Ильич, как жгут лучину?

Ленин. Знать-то знаю… Но неужели и вам приходится зажигать эту штуковину?

Чуднов. Когда керосину не дают, то с ней обходимся.

Анна. Трещит. С ней и то веселей, чем впотьмах.

Ленин. Да, конечно, веселей.

Входит Роман. В руках мешок, до половины наполненный какими-то легкими вещами. Роман не ожидал в эту минуту найти дома Ленина.

Чуднов. А это мой сын Роман. Председатель Совета и еще… Вообще.

Ленин. Здравствуйте, председатель! Что это у вас в мешке?

Роман. Реквизит.

Ленин. Интересно, что за реквизит. Можно посмотреть?

Роман (запинаясь). Можно.

Ленин. Цилиндр… (Взял, повертел, щелкнул пальцами по цилиндру.) Атлас… Чудесная штука. Значит, у вас есть свой театр?

Роман. Пролеткульт.

Ленин. А что это такое — Пролеткульт?

Роман. Я сам хорошо не знаю. Это, как бы сказать, пролетарская культура.

Ленин. Откуда вы добыли цилиндр?

Роман. В Москве на Сухаревой[26] купили.

Ленин. Кто же будет играть в нем?

Роман. Я.

Ленин. Кого же вы будете представлять?

Роман. Банкира.

Ленин. Банкира? А трудно представлять банкира?

Роман. Нет.

Ленин. Я бы ни за что не взялся.

Чуднов (горячо). Чистая беда, Владимир Ильич,

Ленин. Отчего — беда?

Чуднов. Пришел из армии человек-человеком — и вдруг стал представлять! Дети растут, а отец — артист!

Ленин. И чудесно, что артист. Я, например, банкира не умею представлять, а он может. Мы с вами, товарищ Чуднов, старомодные люди.

Чуднов. Разве что… старомодные.

Вбегает Казанок.

Казанок. Во имя отца и сына и святого духа…

Ленин. Что-о?

Казанок. Ох, что же я понес… Это я, Пантелей Казанок, звонарь здешний и общественный пожарник. Помните, зимой в метель с вами в лес на лыжах ходил?

Ленин. Еще бы… конечно, помню!

Казанок. Помнит… Пришел показаться! Живой я… (Окружающим.) Я на своем месте буду, не сумлевайтесь! (Ленину.) Мы рады… весь народ! Я сейчас буду звонить не по уставу, а от всей души… Вот и весь Казанок, что на нем, то и в нем — весь наружу. Прощайте, извините, я спешу на место. (Убегает.)

Ленин. Почему же он убежал?

Анна. Простой он… бесхитростный…

Роман. Позвольте, Владимир Ильич… позвольте, товарищ Ленин, просить вас выступить у нас на митинге. А также просить вас в Пролеткульте откушать чаю.

Анна. Нет уж, Владимир Ильич, чай пить в Пролеткульт не ходите. У них там и самовара порядочного нет.

Ленин. А что? Может быть, не стоит идти в Пролеткульт? Мы и здесь чаю напьемся, а? Позвольте мне остаться здесь. И хорошо бы нам без митинга обойтись.

Вбегает Рыбаков.

Рыбаков. Подстрелил! Трех птиц подстрелил… {Показывает уток.) Я подождал ветерка с поля и не обманулся… под ветром все воды открылись. {Чуднову.) Вот тебе и туман.

Ленин (сокрушенно). Тихон Иванович…

Чуднов. Сознаю, Владимир Ильич…

Ленин. Утки… Настоящие дикие утки. Мы с вами философствовали о причинах туманов, непогод и прочих стихий, а он подстрелил…

Анна. Что же ты, егерь! Осрамился.

Чуднов. Не говори, мать! А вы, Владимир Ильич, как я понимать могу, нынче охотой совсем не занимались.

Ленин (удивленно). Неужели?

Чуднов. Мне так оно показалось.

Ленин. Неужели показалось? А может быть, и правда. Я сегодня был очень плохим охотником, товарищ Чуднов, но зато… (Не договорил, Рыбакову.) Зато вы молодец! А ведь не охотник — моряк.

Рыбаков. Так что же, я всех расстроил?

Ленин. Конечно, расстроил. Какой же охотник не расстроится? Ветерка подождал с поля и обштопал старых охотников. Цените, Тихон Иванович, прекрасные утки! Вы их спрячьте, чтобы кошка не утащила.

Слышен колокольный звон.

Набат? Набат…

Анна. Это ведь Казанок не стерпел.

Чуднов. Ах, леший, вот леший-то!

Роман (у окна). Ну, теперь ничего сделать нельзя. Вся деревня поднялась.

Ленин. Если так, то и мы пойдем. Ах, звонарь, раззвонил обо мне звонарь. На то он, конечно, и звонарь. Товарищ Чуднов… (Остановился у дверей.)

Чуднов. Ась?

Ленин. А ведь беспокойно жить с большевиками?

Чуднов. Беспокойно, Владимир Ильич.

Ленин. Кто их знает, что они завтра выдумают.

Чуднов. Верно говорите, Владимир Ильич.

Ленин. Надо, товарищ Чуднов, беспокоиться и беспокоить, иначе пропадем, съедят. Пойдемте, товарищи, на улицу, а то ведь он так от восторга всю колокольню разнесет.

Набат.

Картина пятая

Кремлевская набережная и бульвар. Ночь. Редкий слабый свет фонарей. На скамейке под деревом сидит Рыбаков. Сначала он насвистывает, потом начинает петь.

Рыбаков (старательно поет).

«Не для меня придет весна

И соловей в садах зальется,

И сердце бедное забьется

Не для меня… Не для меня…».

(Задумывается, встает.) Если без трубы найду Марс, тогда да… Если не найду, то нет… (Долго смотрит на небо и напевает.)

Появляется нищая старуха.

Нищая. Кавалер, убогую, больную старуху угости папиросочкой.

Рыбаков. Пожалуйста.

Нищая. Благодарю вас, молодой кавалер. (Уходит.)

Появляется Ленин. Узнает Рыбакова.

Рыбаков. Владимир Ильич?

Ленин. Саша Рыбаков, что вы здесь делаете?

Рыбаков (очнулся). Почему вы один, без охраны?

Ленин. А я от них убежал.

Рыбаков. Как же вы от них убегаете?

Ленин. Этого я вам не скажу. Секрет старого конспиратора. У меня, видите ли, было очень длинное заседание, и я теперь скрылся, чтобы немного погулять. Часы забыл на столе. Мое появление здесь, так сказать, правомерно. А ваше? Почему вы один, в полночь… Звезды считаете?

Рыбаков. Считаю… не буду отнекиваться.

Ленин. Влюбились, товарищ Рыбаков?

Рыбаков. Влюбился.

Ленин. Пойдемте вместе гулять, товарищ Рыбаков.

Медленно идут.

Время у нас жестокое, страшное, теперь как будто и не до любви, но вы не бойтесь… Любите себе на здоровье, раз это случилось. Только я вам хочу дать один совет. Вы не старайтесь по-новому любить. Любите по-старому, товарищ Рыбаков. Слыхал я про эти новые отношения. Пока что, кроме безобразия и распущенности, ничего не получается.

Рыбаков. Безобразия я сам видел.

Ленин (вдруг остановился, взял за локоть Рыбакова, тихо, интимно спросил). А ведь хорошо любить? Чувство-то удивительное?

Рыбаков. Да, Владимир Ильич, удивительное.

Ленин и Рыбаков уходят. Появляются трое трамвайных рабочих с тележкой: бородатый, подручный и старший.

Старший. Посвети! Посмотрим, какие тут у нас дела. Все в порядке… Поехали дальше.

Подручный. Видели? Ленин.

Бородатый. Без тебя видели. Узнал — и молчи. Осторожней надо быть.

Возвращаются Ленин и Рыбаков.

Ленин. Товарищи, скажите нам, который час?

Старший (подручному). Посвети. (Вынул часы с цепочкой.) Четверть третьего.

Ленин. Благодарю вас.

Старший. Прежде, бывало, кремлевские били. А теперь молчат.

Ленин. Это очень плохо. На Кремле никогда не должны молчать часы. Саша, найдите часовщика. Только тут нужен такой мастер, которому понятна старинная механика.

Рыбаков. Найдем, Владимир Ильич!

Ленин. Трудно найти. Многие часовщики брались пустить куранты и пасовали.

Рыбаков. Не может быть, чтобы не нашлось такого мастера.

Бородатый. Побудьте с рабочим классом, товарищ Ленин. Побеседуйте с нами.

Старший. Только он у нас шутник.

Ленин. А вам до шуток?

Бородатый. А чего тужить? Капитализм мы разбили.

Ленин. От разбитого капитализма сыт не будешь.

Бородатый. Теперь начнем социализм строить.

Ленин. А вы знаете, как его строить?

Бородатый. Свет не без добрых людей. Кто-нибудь скажет.

Ленин. Добрых людей много. Вы не всем верьте.

Бородатый. Мы с разбором. Кому вы поверите, тому и мы.

Ленин. А разве Ленин никогда в людях не ошибался? Тоже ошибался.

Бородатый. Зато мы в Ленине не ошиблись.

Ленин. Разрушить капитализм куда легче, нежели построить социализм!

Бородатый. Неужели, Владимир Ильич?

Ленин. Мы первые начинаем, перенять не у кого. К тому же мы пока что нищие люди.

Бородатый. Что правда — то правда. Обедняли.

Ленин. Строить придется… никто не поможет.

Бородатый. А чего Советская власть не сможет? Все сможет. Библейские жители хотели построить башню до небес в городе Вавилоне[27], и ничего не вышло. Почему? Пишут, смешение языков. А я вам говорю, потому что тогда не было Советской власти.

Ленин. Это хорошо.

Бородатый. Без шуток, Владимир Ильич, Советская власть что захочет, то и сумеет.

Ленин. А почему вы так верите в могущество Советской власти?

Бородатый. Дайте, я вам одну притчу обрисую. Вы не спешите?

Ленин. Не спешу. Присаживайтесь.

Бородатый. Вот перед вами трое людей. Московские трамвайщики, ночные рабочие. Пролетариат. Ни святые, ни грешные… народ. При какой другой власти эти люди станут по всей ночи работать за несчастный ломоть хлеба? (Вынул хлеб.) Ни при какой. А сейчас упадем, полежим, подымемся и опять паяем… Поэтому и верю я в могущество Советской власти.

Старший. Поговорили — и честь надо знать. Пора. Поехали дальше, а то некогда.

Бородатый. Извините за длинный разговор. Как умею.

Старший. Спокойной ночи, товарищ Ленин. Ленин. Спокойной ночи.

Рабочие уходят.

Любите русского человека, товарищ Рыбаков?

Рыбаков. Люблю, конечно.

Ленин. Поживите с мое, тогда полюбите! Если бы Толстой не придумал толстовства, то лучше его никто не представил бы нам русского человека. А вот рабочих старик не понимал… Не хочется домой. Вы влюблены… а мне почему не хочется? Не знаете? Ну так я вам по секрету скажу… иногда я мечтаю… Разгуливаю один и рисую перед собой невиданные вещи. Башню до небес мы строить не будем, но с нашими людьми можно дерзать, можно мечтать… (В сторону.) Кто-то идет…

Рыбаков. Кто идет?

Возвращается нищая старуха.

Нищая. Я иду.

Ленин. А вы кто ж, простите?

Нищая. Нищая. Подайте, барин, на пропитание печальной старухе.

Ленин. Саша, у вас что-нибудь найдется?

Рыбаков. У меня ничего нет.

Ленин. И у меня тоже ничего нет. (Нищей.) Извините!

Нищая. А еще пальто хорошее носите… сами вы хуже нищих.

Рыбаков. Ну, бабка, иди-ка ты спать!

Нищая. Я по ночам не сплю… я ночью работаю… Я по чайным да по вокзалам побираюсь.

Ленин. Вы это работой называете?

Нищая. Моя работа не хуже всякой другой. Теперь все один черт — ходят голодные как собаки. Ты вот человек, видно, умственного труда, а много ли сегодня кусал?

Ленин. Как это — кусал?

Нищая. Ел.

Рыбаков. Пойдемте дальше, Владимир Ильич…

Ленин (Рыбакову). Постойте! (Нищей.) А до революции вы чем занимались?

Нищая. Тоже нищей была.

Ленин. Чего же вы сердитесь? Вы ведь ничего не потеряли.

Нищая. Нет, дорогой мой, наш нищий класс больше всего потерял.

Ленин. Почему же ваш класс потерял?

Нищая. До революции я жила кум королю. В то время я юродивой ходила. У меня в банке три с половиной тыщи лежало золотом.

Ленин. Откуда же вы их взяли?

Нищая. У меня свои постоянные клиенты были. Я ведь ниже купеческих домов первой гильдии не спускалась! А теперь какой у меня профит?[28] Кто теперь нам подает? Ленин всю Россию в трубу пустил и сам, говорят, впроголодь в Кремле живет. Сам не живет и другим не дает. Маячьте дальше, а я по своим делам пойду. (Уходит.)

Ленин. Что скажете, молодой человек?

Рыбаков. Нахальная старуха, и больше ничего.

Ленин. Суть не в старухе, товарищ Рыбаков, но она в чем-то права. Если сейчас сесть на воздухоплавательный аппарат и подняться над нашей землей, то под вами окажется черное без огней пространство, подобное огромной пустыне. Как разорена Россия! Деревня вернулась к началу девятнадцатого столетия, к лучине. На заводах Урала, в Златоусте, например, люди вынуждены ручным способом приводить в движение механизмы. Донбасс затоплен белогвардейцами. (Длительная пауза). Вы умеете мечтать, товарищ Рыбаков?

Рыбаков (вначале невнятно). Я?.. Мечтать?

Ленин. Надо мечтать. Надо. Но имеет ли право мечтать большевик, марксист? А? По-моему, он имеет это прекрасное право, и он должен мечтать, если он понимает мечту как рост новых задач его партии, его народа… И еще, Саша Рыбаков, не надо бояться разлада между мечтой и действительностью, если вы серьезно верите в свою мечту, внимательно вглядываетесь в жизнь и работаете не покладая рук, страшно, адски работаете над осуществлением своей мечты. Еще в девятисотых годах мы в нашей партии мечтали о будущем России и строили планы электрификации… Нам приходится урезывать пайки, проводить жестокую экономию во всем, жить бедно, скупо, тяжело, но мы будем проводить в жизнь электрификацию России. Иначе невозможно. Сомнут, задавят, будет столетнее рабство, иностранное иго, позорная жизнь, гнет. Как по-вашему, Саша Рыбаков, пройдет теперь у нас электрификация?

Рыбаков. Владимир Ильич, вы за тысячу верст вперед видите, а что же я могу сказать?

Ленин. С нашим народом можно мечтать, можно дерзать!

Занавес

Действие второе

Картина первая

Бульвар, у памятника Гоголю. На скамейке сидит старушка, рядом детская коляска.

Старушка. Вот и уснул мой мальчик. Спи, спи, милый, спи, мой ангел! (Успокоилась, задремала).

Вбегает Рыбаков. Осматривается вокруг и сник.

Рыбаков. Ушла! Вот тебе и Гоголь! (Вынул часы.) Гоголь остается Гоголем, а я опоздал на целых пятнадцать минут. При ее характере — это катастрофа. (Быстро, старушке). Товарищ нянюшка!

Старушка (обиделась). Молодой человек, почему вы думаете, что я нянюшка?

Рыбаков. Простите, мне все равно.

Старушка. Вам все равно, а мне нет.

Рыбаков. Ну вижу — люлечка, ребеночек… Я хотел у вас спросить…

Старушка. Не шумите, видите, он спит.

Рыбаков. Простите, не буду. Я хотел у вас спросить: до моего прихода здесь не прогуливалась ли одна молодая особа?

Старушка. Ступайте, ступайте, ничего не слышу, что вы там бормочете.

Рыбаков (берет старушку за руку). Я очень прошу вас дать мне ответ.

Старушка. Куда вы меня тянете? Я подыму крик!

Рыбаков (увлекает старушку в сторону от коляски). Кричать бесполезно. Я сыщик. Я спрашиваю у вас: вы здесь у памятника молодую особу сейчас не видели?

Старушка. Молодую особу? Да-да… Рядом со мной сидела одна девица и любовалась моим внуком…

Рыбаков. Ради Христа, какая она? Она должна быть очень приятная, просто красивая… Черные перчатки были?

Старушка. Были, клянусь вам! Черные.

Рыбаков. Давно она ушла?

Старушка. Сейчас, сию минуту.

Рыбаков. В какую сторону?

Старушка. В ту сторону.

Рыбаков. Если я ее найду, то буду помнить вас всю жизнь. Благодарю! (Убегает.)

Старушка (пробует очнуться). Сыщик! И в безумном состоянии. Вот так, по нашей слабости, с испугу и погубишь чужую душу. Какой ужасный человек! Коршуном налетел. (Отдышалась, мысленно сотворила молитву, перекрестилась, села на свое место. Смотрит в ту сторону, куда убежал Рыбаков.) Нагнал… ведет сюда… Подальше от греха… Спаси, господи, и помилуй! (Уходит с коляской.)

Появляются Маша и Рыбаков. Идут порознь.

Рыбаков. Я виноват, но вы хоть внимание на меня обратите, я с ног валюсь. Я тут одну старушку насмерть перепугал!

Маша. Довольно, Рыбаков, я знаю все ваши манеры, этот стиль Циклопа[29] может надоесть. (Садится.)

Рыбаков. Циклоп… Пускай я Циклоп. А вы кто?

Маша. Вот уж не знаю, кто я в вашем представлении. Я много думала об этом. С того дня, как у нас в доме узнали о вас, я утратила равновесие в жизни, потеряла силы. Все равно, поймете вы или нет, но я должна вам сказать, что у меня надежда сменяется отчаянием, я ждала вашей помощи, этой ночью не сомкнула глаз, а вам все равно! Великое дело — свидание с барышней! Да и барышня, кажется, раскисла: сама зовет на свидание. За эти пятнадцать минут я этот памятник возненавидела. Именно мне в насмешку его и поставили.

Рыбаков. Маша, вы не даете мне слова сказать.

Маша. Я вам говорю, а вы ничего не понимаете.

Рыбаков. Если я дуб, то нечего со мной и толковать.

Маша. Как вы могли не прийти в такой день?!

Рыбаков. Как же я не пришел, когда я пришел!

Маша. Поймите, что это не простое свидание. Там, у нас дома, отец, и вы должны к нему явиться, представиться, говорить с ним. Вы не знаете, что это значит. Он страшный человек, он может вас выгнать — и тогда конец.

Рыбаков. А я не уйду.

Маша. То есть как?

Рыбаков. Не уйду и все.

Маша. Вот тебе и раз! С вами действительно рассыпаются все ужасы. Вам все легко, радостно. Вас ничто не тянет назад. Я же не все рассказала вам про моего отца. Он назло всем торгует спичками! Инженер Забелин ходит по Москве и продает спички!

Рыбаков. Чудак!

Маша. А мне он дорог, он мой отец, я его люблю. И если бы вы знали его, как я, то и вы полюбили бы.

Рыбаков. В чем же дело? Давайте его вместе любить и приводить в христианскую веру.

Маша. В том-то и горе, что на него страшно трудно влиять. Да что я говорю — влиять?! Он может высмеять вас зло, оскорбительно, и вообще я не знаю, что будет. Я думала, раз вы не пришли — значит, судьба.

Рыбаков. Я третий день на ногах. Я часовщика искал.

Маша. Так. Нашли причину! Лучше уж придумали бы что-нибудь другое. У вас была одна забота — починить часы!

Рыбаков. Совершенно верно, одна.

Маша. Благодарю.

Рыбаков. Будет вам, Маша, сердиться на меня. Я сюда рвался через дикие препятствия. Сажусь в трамвай — остановка. Почему? Току нет. Прыгаю на грузовик — в Котлы[30] едут. Сажусь на пролетку, квартал проезжаю — свисток. Что такое? Извозчик без номера. В Трамоте не зарегистрирован.

Маша. Что вы говорите? «Трамот», «пролетка»…

Рыбаков. Трамот — это транспортный отдел, пролетка — транспорт. Поймите, Маша, что мне поручено найти часового мастера, чтобы пустить в ход кремлевские куранты…

Маша. Рыбаков, вы чудак. Неужели вы воображаете, что все люди должны знать об этом. Я же ничего не знаю!

Рыбаков. Ничего не знаете, а обиделись. За что же тут обижаться?

Маша. Ну хорошо, а мастера вы нашли?

Рыбаков. Нашел. Но если б вы знали, чего мне это стоило. Кому ни скажешь, какие часы требуют ремонта, — все пугаются… Один древний, неслыханной древности часовщик в колпаке сел на пол, накрыл голову руками и сказал: «Стреляйте, но я не пойду!» От Марьиной рощи до Пресни я прощупал старую Москву и наконец нашел такого часовщика, что сам прихожу в недоумение. Он сегодня будет в Кремле, но боюсь, волнуюсь…

Маша. Почему?

Рыбаков. Я скрыл от него, какие часы требуют ремонта. Он думает, это вот, а это во… а там — башня, стопудовые гири… цепи… Если бы вы знали, Маша, под каким впечатлением я хожу! Случайно ночью, когда Москва спит, я встретил Ильича. Я не могу постигнуть, откуда берутся у него такие мысли. Я хожу какой-то удивительный самому себе, будто и я куда-то далеко вперед залетел, где еще никто не бывал. И мне неловко. Это же ничуть не я, а Ленин. Теперь я знаю на всю жизнь, что есть люди, которым ничего не далеко, ничего не страшно, ничего неудивительно.

Маша. Саша! Милый… с вами очень легко. Почему, не знаю, но вся моя драма окончательно расплылась. Что же вы, помните, сегодня суббота? Вас ждут у нас. Придете?

Рыбаков. Обязательно.

Маша. А если на вас отец накинется, найдетесь?

Рыбаков. Найдусь!

Маша. Я накинулась, вы не сразу нашлись?

Рыбаков. С вами… с вами я ручной.

Маша. Так ли?

Рыбаков. Люблю я вас. Я вам по ночам письма пишу, а утром рву их на части!

Маша. А вы их не рвите. Вы бы их посылали по адресу.

Рыбаков. Слов не хватает. Я думаю о любви, чувствую, что истинно люблю вас… Понимаете, истинно, без единой посторонней мысли… А выразить это все настоящими словами не могу. Слов не хватает…

Маша. Вот вы и выразили. Я верю — и достаточно. Сегодня я почему-то особенно вам верю. Но пора домой.

Рыбаков. Маша, позвольте проводить вас?

Маша. Я бы рада, да боюсь, что нас встретит отец.

Рыбаков. Что у вас за отец такой? Неужели это такая неприступная твердыня?

Маша. Подождите, сами увидите. Ну, будь что будет! Не хочу думать. Берите меня под руку.

Рыбаков. Мерси.

Маша (хохочет). Рыбаков, не надо. Будьте таким, как есть, без «мерси».

Рыбаков. Хорошо. С удовольствием. Буду всегда таким, как есть. Без «мерси».

Картина вторая

В доме Забелиных. Рабочий кабинет Антона Ивановича, где давно уже никто не работает. Вечер. В кабинете сидят Забелина и ее гости: дама с вязаньем и ее муж — оптимист, дама испуганная и ее муж — скептик.

Забелина (продолжая разговор). Антон Иванович делается все более и более невозможным. На днях я видела, как он бранился с каким-то монахом, а вчера, стыдно сказать, подрался с одним знакомым господином.

Скептик. В доме подрался или публично?

Забелина. У Малого театра в семь часов вечера.

Скептик. И кто кого?

Забелина. Антон Иванович одолел, конечно. Но если подумать, на какой почве вышел поединок… Господин этот был в подчинении у Антона Ивановича, а теперь, проходя в театр, позволил себе неприличную выходку. Он потрепал по плечу Антона Ивановича и допустил по отношению к нему покровительственный тон.

Дама испуганная. А господин этот не большевик?

Забелина. Не большевик, но настроен современно.

Дама испуганная. Антон Иванович рискует быть посаженным в Чека.

Скептик. А кто теперь не сидел? Все сидели!

Дама испуганная. Но ты же не сидел?

Скептик. Не сидел, так буду.

Дама испуганная. Замолчи, ради бога! Хоть здесь перестань пугать меня.

Забелина. А я, глядя на Антона Ивановича, держу узелок с бельем. Я начинаю верить, что его посадят.

Оптимист. Антон Иванович настроения свои выражает эмоционально, а за эмоцию не сажают.

Дама испуганная. Но он побил большевистски настроенного господина. Это террор!

Оптимист. При любом режиме бьют по морде, если это необходимо.

Скептик. Все равно посадят Антона. Вот увидите.

Дама испуганная. Этот человек может довести до слез…

Скептик. Пол-Москвы говорит, что Забелин пошел торговать спичками! Вы думаете, большевики — идиоты, ничего не понимают?

Дама с вязаньем. А наш Володька сделался футуристом. Теперь он целые дни читает какое-то ужасное «Облако в штанах»[31].

Забелина. Что-о? Облако и… в штанах? Неужели могут быть такие стихи?

Дама с вязаньем. У них это называется поэмой. Володька всех уверяет, что это величайшее произведение. Я вам не могу передать, до какой степени оно неприлично! Там автор от первого лица предлагает женщине невозможные вещи.

Оптимист. А Пушкин не предлагает? Тоже предлагал.

Дама с вязаньем. Пушкин предлагал в рамках светского приличия, а Маяковский — бестактно.

Оптимист. Все они одним миром мазаны. Пускай Володька будет футуристом. Все-таки хлеб!

3абелина. Неужели у большевиков за стихи дают паек?

Дама с вязаньем. Я сама не верила, но правда, дают.

Скептик. Все равно посадят Антона, вот увидите.

Забелина. Дмитрий Дмитриевич, даже на правах родственника каркать нехорошо и неприлично.

Дама испуганная. Он меня доводит до слез. Морально он хуже инквизитора. Он всем обещает тюрьмы и расстрелы.

Входит Маша.

Забелина (Маше). До сих пор работала?

Маша. Работала.

Забелина. Иди скорее поешь.

Маша. Не хочу.

Забелина. У тебя нехороший вид. Надо подкрепиться.

Маша. Не надо. После подкреплюсь. (Здоровается с гостями.)

Оптимист. Вы где работаете, Маша?

Маша. В Помголе.

Оптимист. А это что же такое — Помгол?

Маша. Мы оказываем помощь голодающим.

Оптимист. Так ли уж печально обстоят у нас дела, как об этом говорят?

Маша. Очень печально. Голод развивается, как всемирный потоп!

Скептик. Не всемирный, а всероссийский. За границей белыми булками кормят скотину, а у нас голод наполовину сокращает население. Докажи, что я преувеличиваю.

Входит Забелин.

Забелина. Прости, Антон Иванович, что мы расположились в твоем кабинете. Здесь теплее.

Забелин. Вижу. (Здоровается.) Был кабинет, а стал склеп. Нуте-с, о чем говорили?

Оптимист. О чем теперь говорят? Голод, смертность, аресты… Родные темы.

Забелин. Дикари захватили цивилизованное судно, перебили всех белых людей, команду выбросили за борт, сожрали все запасы… Нуте-с, а дальше что? Кораблем надо уметь управлять, а они не умеют. Социализм пообещали, а с какого конца его начинать — никто не знает. (Скептику.) Ты знаешь, Дмитрий Дмитриевич?

Скептик. Не знаю и знать не хочу!

Забелин. Я в юности летал на луну… теоретически, конечно, в мечтах. А вот дочь за большевиков готова в огонь и в воду. Все ее симпатии не на нашей стороне. Мы для нее контрреволюция, бурбоны…[32]

Стремительно входит кухарка.

Кухарка. Матрос пришел… Забелиных спрашивает.

Дама испуганная. Матрос? Зачем матрос?

Скептик. Не знаешь, что ли, зачем приходят матросы?

Забелина. Ах, не пугайтесь, пожалуйста! Это, наверное, не матрос.

Кухарка. Я не слепая… матрос как есть… сердитый…

Скептик. У меня при себе нет никаких документов. Не уйти ли нам с женой через черный ход?

Дама испуганная. Я боюсь уходить. Матросы нас могут поймать и заподозрить в бегстве.

Забелина. Не пугайтесь, пожалуйста… Он не матрос, в нашем смысле. (Маше). Что же ты? Иди встречай!

Маша уходит. Молчаливое недоумение.

Оптимист. Антон Иванович, что же это такое, дорогой мой?

Забелин. По всей вероятности, это пришел поклонник нашей дочери. Герой «Авроры».

Скептик. Но почему же ты допускаешь, чтобы герои «Авроры» делались поклонниками твоей дочери?

Забелин. А почему вы, милейший мой кузен, сию минуту хотели удрать из моего дома?

Скептик. Удрать?

Забелин. Да, удрать. Еще недавно вы ведь не допустили бы такую дурацкую мысль, что из дома Забелиных надо удирать. Нам плакать надо, а вы иронизируете!

Входят Маша и Рыбаков.

Маша. Господа… (Запнулась.)

Забелин. Что же ты замолчала? Ты перепугалась, что при твоем госте назвала нас господами? Погоди, я тебя научу, как надо говорить. Ты скажи «товарищи»… и твой гость не будет шокирован.

Маша (Рыбакову). Я вам говорила… папа всегда надо мной подтрунивает. (Окружающим.) Вот мой знакомый, Александр Михайлович Рыбаков… Он воевал… видел много интересного…

Скептик (здороваясь с Рыбаковым). Безмерно счастлив!

Дама испуганная (рассматривая Рыбакова). Я не понимаю, вы матрос или штатский?

Рыбаков. Был матросом, но воевал на материке. Теперь демобилизовался.

Дама испуганная. А зачем же вы носите матросский костюм? Мы думали, что к нам обыск, а это вы пришли в гости.

Рыбаков. Почему же обыск? Я никогда не подумаю, что ко мне обыск.

Скептик. Это понятно. Вы завоевали материк.

Рыбаков. До полного завоевания еще очень далеко.

Забелин. А когда придет полное завоевание?

Рыбаков. Очевидно, при социализме.

Забелин. В каком году?

Рыбаков. Простите, этого я вам сказать не могу.

Забелин. Не можете открыть вашу тайну?

Рыбаков. Просто не знаю.

Забелин. Ага!..

Забелина. Садитесь, Александр Михайлович… Вот пепельница. Хотите посмотреть наш семейный альбом? Посмотрите!

Дама испуганная. Зачем вы даете семейный альбом? Там скучные люди… (Рыбакову.) Вот посмотрите: это виды Италии… Рим, Колизей, Везувий…

Забелин. Бывали, сударь, в италийских морях?

Рыбаков. Нет, кроме Балтики, ничего не видел.

Забелин. В партии коммунистов, сударь, состоять изволите?

Рыбаков. Состою. А что?

Забелин. Интересно знать, что может думать коммунист, очутившись среди нас?

Рыбаков. Что же тут думать? Тут думать нечего.

Забелин. Конечно. Что же вам думать? Мы для вас буржуи и прохвосты. А эти буржуи всю жизнь работали, как каторжники. Капитализм за наш труд давал нам достаток и комфорт, остаток которого вы видите в моем кабинете. А коммунизм мне может предложить пуд собачьей овсянки. Хорошо!.. Я готов получать пропитание дворовых псов, но и в нем мне отказывают!.. Я не нужен новому обществу, потому что я умею строить электростанции, а их теперь закрывают, дорогой мой! Я безработный. Нам теперь не до электричества. Бычачий пар пришел на смену электрической энергии. И я, как Прометей, раздаю людям огонь. С утра до ночи стою у Иверской и торгую спичками.

Скептик. И тебя, как Прометея, посадят за это.

Забелин (Рыбакову). А вы что скажете, сударь?

Рыбаков. Я тоже не понимаю, почему вас до сих пор не посадили.

Скептик (восторженно). Слышали? Слушайте.

Забелин. Пойдите к телефону и доложите.

Рыбаков. Они не нуждаются в моих указаниях. Но не в этом дело. Вы раздражены против нас… а попусту! Я бы на вашем месте давно работал. Между нами говоря, вы ведь не Прометей, а просто саботажник!

Забелин. А, каково? Человек, в первый раз посетивший мой дом, удивляется, что меня не посадили, называет меня черт знает как и в ус не дует. Он доволен собой. Что за люди входят в наши дома!

Оптимист. Наш Володька точно так же разговаривает. Он меня ежедневно называет недорезанным буржуем. Я терплю.

Забелин. Володька — ваш сын. А это кто? (Рыбакову.) Вы имеете хоть малейшее понятие об учтивости?

Рыбаков. Удивительное дело! Вы о советском строе говорили не очень учтиво, а я за него не щадил жизни. Я не кричал, не выходил из себя. Я только сказал, что вы саботажник.

Забелин. Я вам правду сказал, сударь!

Рыбаков. Чепуху, а не правду! Это я вам сказал правду, а не вы.

Забелин. Постойте! Что я безработный — это неправда?

Рыбаков. Неправда!

Забелин. Что я вами выброшен, как старый башмак, — это неправда?

Рыбаков. Неправда!

Забелин. Тогда вот что… тогда, сударь, подите прочь отсюда! Я вас не знал и знать не желаю.

Рыбаков. А я не уйду.

Забелин. Ах вот что… Я забыл, что вы можете реквизировать мою квартиру!

Рыбаков. Я не пришел реквизировать…

Забелин. Оставайтесь! Я уйду!

Рыбаков. А я вас не пущу. Мне смешно, что вы беситесь. По-моему, вы дикий человек!

Забелин. Дикарь?

Рыбаков. Дикарь.

Забелин. И вы явились меня просветить?

Рыбаков. А что же вы думали? Конечно!

Забелин (хохочет). Беда… Господа, он меня покорил своей наивной самонадеянностью! Нет, каков гусь!.. Он хочет просвещать. Слушаю вас, товарищ миссионер! Просвещайте!

Входит кухарка.

Кухарка. Пришел председатель домового комитета.

Забелин. Один?

Кухарка. Нет, не один.

Забелин. Не один?

Кухарка. С ним какой-то военный… сердитый!

Председатель домового комитета часто постучал в открытую дверь. Его голос: «Нельзя ли войти?»

Забелин. Можно, можно…

Входит председатель домкома, за ним — военный в форме тех времен.

Председатель домкома. Гражданин Забелин, они-с приехали лично за вами!

Забелин. Давно жду.

Военный. Если нетрудно, поторопитесь!

Забелин. Давно готов.

Военный. Пожалуйста.

Забелин. Не более одной минуты… (Делает общий поклон.) Жена некстати созвала вас… Простите… (Жене). Прощай!

Забелина (дает мужу узелок). Да воскреснет бог…

Забелин. Благодарю. Ну, я пошел…

Военный. Автомобиль стоит во дворе.

Забелин. Понимаю.

Забелина. Антон, нельзя так!

Председатель домкома, военный и Забелин уходят.

Антон! Не пущу я его!.. Берите и нас! Ведите меня! (Вдруг кричит.) А ордер? Верните председателя! Председатель!

Председатель домкома возвращается.

А ордер вам дали?

Председатель домкома. Не сомневайтесь. Все чисто и правильно… Комар носу не подточит! (Уходит.)

Забелина. Ну вот, Машенька, и осиротели мы…

Маша (Рыбакову). Вы знали, что отца арестуют?

Рыбаков. Ничего не знал. У меня такое впечатление, что это не арест.

Занавес

Действие третье

Картина первая

Кабинет Ленина в Кремле. Ленин, Дзержинский. Ленин некоторое время работает за столом, потом звонит. Входит секретарь.

Ленин (секретарю). Попросите ко мне инженера Забелина. И разыщите нашего эксперта инженера Глаголева… он здесь рядом, в Совнаркоме.

Секретарь уходит, входит Забелин.

Инженер Забелин?

Забелин. Да.

Ленин. Антон Иванович!

Забелин. Да.

Ленин. Здравствуйте. Прошу вас, садитесь! Садитесь!

Забелин садится. Молчание.

Так что же, саботировать или работать?

Забелин. Я не предполагал, что мои личные проблемы могут кого-нибудь заинтересовать.

Ленин. Представьте себе, интересуют. Вот мы и хотели посоветоваться с вами по одному чрезвычайно большому вопросу.

Забелин. Я не знаю, разве мои советы могут иметь значение?

Ленин. Кого вы хотите взять под сомнение: нас или себя?

Забелин. С некоторых пор у меня перестали спрашивать советов.

Ленин. Значит, людей занимали другие интересы. Как вы полагаете?

Забелин. Да. Это так. У людей были другие интересы.

Ленин. А сейчас понадобились ваши советы. Что же вас удивляет?

Забелин. Я несколько, так сказать… озадачен.

Дзержинский. Вам мешает узелок. Положите его куда-нибудь.

Ленин. Сегодня суббота, время бани. Вы, наверное, собрались пойти в баню?

Забелин. Да, конечно… собирался идти в баню.

Ленин. Вы еще успеете. Мы вас долго не задержим.

Входит инженер Глаголев.

Глаголев. Здравствуйте.

Ленин (Глаголеву). Георгий Иванович, вы лично не знакомы с инженером Забелиным?

Глаголев. До сих пор встречаться нам не приходилось.

Ленин (Забелину). Познакомьтесь. Глаголев Георгий Иванович — наш эксперт.

Забелин. Да. До сих пор мы не встречались.

Глаголев. Инженер Забелин в курсе дела?

Ленин. Нет, не совсем. По-моему, инженер Забелин не представляет себе, по какому поводу мы его побеспокоили. Ну, не будем терять времени. Это ваша область, уважаемый товарищ, прошу, докладывайте.

Глаголев. Докладывать в данном случае затруднительно, потому что такие люди, как инженер Забелин, не нуждаются в агитации по части энергетического развития России… (Забелину.) Не так ли?

Забелин. Нуте-с!

Глаголев. Но, однако, вы должны знать, что нас, революционеров-большевиков, всегда волновали вопросы коренного технического переустройства всего хозяйства России.

Забелин. Но вы… простите, что прервал вас… вы — инженер… и старый инженер, не так ли?

Ленин (лукаво усмехнувшись). А что?.. Вы хотите сказать, что старый инженер не может быть революционером? Вот видите — может. (Глаголеву.) Продолжайте, пожалуйста.

Глаголев. Как инженер и как революционер одновременно, я со всей энергией готов проводить в жизнь идею электрификации России.

Ленин. И не в отдаленном будущем, а теперь… Так ставит вопрос Центральный Комитет нашей партии.

Забелин. Нуте-с… И что же?

Ленин. А этот вопрос позвольте обратить к вам.

Забелин. Ко мне? Почему ко мне?

Ленин. А потому, что вы, как специалист дела, можете нам помочь. Но специалисты дела, увы, настроены по-разному. Продолжайте, пожалуйста.

Глаголев. Есть старая версия, что у России нет будущего для развития электрификации по ее природным ресурсам. Не дальше, как вчера, как сейчас с вами, мы беседовали с одним крупнейшим ученым… Не буду называть его имени. И что же он утверждает?! «Рельеф страны плоский… Течение рек медленное… Зимой реки замерзают…» Ниагарских водопадов, как в Америке, у нас нет. Значит, ни одной порядочной гидростанции мы построить не можем.

Забелин. Так мог сказать только невежда.

Ленин. Нет, простите, он авторитетный ученый… Акционер одной электрической компании.

Забелин. Или мошенник.

Дзержинский. Это другое дело.

Ленин. А почему — мошенник? Вы докажите.

Забелин. Можно попросить карту России?

Ленин. Да, конечно.

Глаголев раскладывает на столе карту.

Забелин. Я берусь указать вам десяток мест, где мы можем сейчас в естественных условиях строить электростанции на белом угле… Вот и вот… а здесь разве нельзя?

Ленин. Что это?

Забелин. Днепровские пороги.

Ленин. А где же здесь можно строить?

Забелин. Я считаю, что где-то в низовьях, но не у моря, конечно.

Ленин. А хорошо бы здесь, у самого моря, воздвигнуть огромный электрический замок… Знай наших!

Забелин. Возьмите эти торфяные районы… Ангара на востоке… Эльбрус на Кавказе… А если построить плотину на Волге…

Ленин. Где на Волге? Это очень интересно. Я ведь волгарь.

Забелин. Да вот, у Жигулей… Я говорю по памяти, но по моим старым расчетам энергия Волги заменит половину донбасского угля.

Ленин. Вы можете составить нам на эту тему общую записку?

Забелин. Я затрудняюсь. Я давно не занимался подобными вопросами.

Ленин. Чем же вы занимались?

Забелин. Ничем.

Дзержинский. Вы говорите неправду. Инженер Забелин торгует спичками.

Ленин. Как — спичками?

Дзержинский. Инженер стоит на улице и торгует с рук.

Ленин. Оптом торгуете или в розницу? По коробочке?.. Слушайте, это несчастье! Это стыд и срам, батенька! В наше время спичками торговать… За такие штуки надо расстреливать… Как хотите.

Забелин. Давно приготовился.

Ленин. К чему приготовились? К принятию мученического венца?.. Кто вас заставляет торговать спичками?

Забелин. Мне некуда приложить руки.

Ленин. Как это — некуда приложить руки? Что вы мне говорите?

Забелин. Меня никто не звал.

Ленин. А почему мы должны вас звать? Разве до нас вы сидели и ждали, пока вас позовут? Впрочем, если вас не вдохновляет идея электрификации России, то можете торговать спичками. Можете.

Забелин. Не знаю… Способен ли я…

Ленин сердито отошел прочь и не ответил.

Дзержинский. От жизни отстали, так, что ли?

Забелин. Большевик из меня не получится.

Дзержинский. А мы вас не в партию приглашаем.

Забелин. В России предположено построить социализм, а я в социализм не верю.

Ленин. А я верю. Кто из нас прав? Вы думаете что вы, а я — что я. Кто же нас рассудит? Ну вот давайте спросим у Дзержинского. Он, скорее всего, скажет, что я прав, а вы — нет. Этого вам достаточно?

Забелин. Я понимаю. Мои слова для вас — детский лепет.

Ленин. А вы разве меньшевик-эсдек? Эсер? Читали «Капитал» Маркса, изучали «Коммунистический Манифест»?

Забелин. Да, конечно, я плохо разбираюсь.

Ленин. Как же можно верить или не верить в социализм, если вы в нем плохо разбираетесь?!

Глаголев. Вы товарища Кржижановского[33] знаете?

Забелин. Да, знаю.

Глаголев. И ничего не слыхали об его работах в области наших планов электрификации?

Забелин. Слыхал… доходило…

Ленин. Он мне говорил, что у вас громадный опыт электрика, что вы умеете решать блестящие проекты, а вы спичками торгуете. Какая дикая вещь!

Забелин. Брошу. Не буду.

Дзержинский. Слава богу!

Ленин. Что вы сказали, Феликс?

Дзержинский. Я сказал — слава богу.

Забелин. Судя по всему, мне предлагается браться за дело?

Дзержинский. И чем скорее вы возьметесь за дело, тем лучше.

Забелин. Но вы меня плохо знаете.

Ленин. Немного знаем.

Забелин. Меня никто из партии коммунистов рекомендовать не может.

Ленин. Представьте себе, может.

Забелин. Не знаю, кто?

Дзержинский. Я.

Забелин. Откуда же вы меня знаете?

Дзержинский. По долгу службы.

Забелин. Ах да… Я забыл.

Дзержинский. Да и кто же не знает инженера Забелина? И раз уж я вас правительству рекомендую, то позвольте предложить вам совет. Сейчас вы сбиты с толку…

Забелин. Совершенно сбит.

Дзержинский. Взволнованы. Все это понятно. Вам надо собраться с мыслями. Пойдите домой, подумайте, что случилось, а потом дайте ответ.

Ленин. Завтра дадите ответ?

Забелин. Да.

Ленин. До свидания.

Забелин кланяется и идет к двери.

Дзержинский. Узелок забыли.

Забелин. Вот черт, а не узелок!

Ленин. Баня, баня… еще успеете.

Забелин. Нет, я в баню не шел. Все решили, что меня берут в Чека… и вот жена сунула чертов узелок.

Ленин. Ах вот как! Это другое дело. Постойте! (Звонит секретарю.) Время у нас суровое. Теперь у вас дома горе, слезы.

Входит секретарь.

(Секретарю.) Отправьте инженера Забелина домой в автомобиле… Немедленно отправьте.

Забелин и секретарь уходят.

Сотни, и тысячи, и миллионы еще сидят у нас без дела. Какой он саботажник. Просто одичал от безделья и свихнулся. Как вы думаете, Георгий Иванович, пойдет к нам работать инженер Забелин?

Глаголев. Я думаю, что пойдет, Владимир Ильич.

Ленин. Пойдет, но трудно ему будет привыкать, очень трудно.

Глаголев. Я вам больше не нужен, Владимир Ильич?

Ленин. Нет, Георгий Иванович, благодарю вас.

Глаголев уходит. Входит секретарь.

Я вас слушаю.

Секретарь. Пришел часовщик… его по вашему указанию прислал Рыбаков.

Ленин. Введите его сюда.

Секретарь. Сию минуту. (Уходит.)

Ленин. Мне спать не дают куранты… Молчат! Надо обязательно их пустить!

Входит часовщик.

Ленин Здравствуйте, товарищ! Вы будете часовой мастер?

Часовщик. Кустарь-одиночка.

Ленин. Простите, я не понимаю, почему одиночка?

Часовщик. Теперь таких мастеров, которым имею честь быть я, называют «кустарь-одиночка без мотора».

Ленин. Как это — одиночка без мотора?

Дзержинский. Очевидно, часового мастера обидели? Скажите, кто вас обидел?

Часовщик. Я не пользуюсь случаем, чтобы лично жаловаться товарищу Ленину. Я никогда не жалуюсь. Меня пригласили работать.

Дзержинский (интимно, весело кивнув часовщику). А вы жалуйтесь, жалуйтесь откровенно.

Ленин. А я сейчас попрошу горячего чаю. (В дверь.) Скажите, пожалуйста, чтобы нам дали чаю. (Часовщику.) Трудно жить? Голод, разруха, хаос? Устали? Голодаете?

Часовщик. Как все.

Ленин (указывая на Дзержинского). А наш товарищ говорит, что вас обидели. Он ошибается?

Часовщик. Я не мог ожидать таких вопросов. Я был счастлив, что вспомнили обо мне. Ведь когда-то, в старое время, я ремонтировал часы графу Льву Николаевичу Толстому.

Ленин. Ого… это не шутка!

Дзержинский. Толстой к плохому мастеру не стал бы ходить.

Ленин. А какой был Толстой?

Часовщик. В сапогах… Очень интересный человек. Разве его портреты чего-нибудь стоят?

Ленин. О чем он с вами говорил?

Часовщик. Я теперь плохо помню, о чем он говорил. Он любил расспрашивать. В часах толк знал.

Дзержинский. И платил, конечно, хорошо?

Часовщик. Нет. Я ему, как графу Толстому, делал большую скидку.

Ленин. И он замечал это?

Часовщик. По-моему, не замечал.

Ленин. Чем же вы теперь обижены? Мы тоже страдаем этой слабостью — расспрашивать.

Часовщик. Я не знаю, как вам сказать. Конечно, я понимаю, что «распалась связь времен», как говорит принц Гамлет.

Ленин. «Быть или не быть»?

Часовщик. Именно! Тысячу раз — именно! Мне не дают работать!

Дзержинский. У нас существуют кооперативные мастерские… Но там, наверно, плохо налажено дело.

Часовщик. Мне приказали там работать, я пошел и взялся за работу, которую никто не мог сделать. Мне попался поразительный экземпляр английских часов. Это настоящий Нортон. Им не меньше трехсот лет. Их сделал мастер своими руками… еще до изобретения железных дорог. Я работал месяц и сделал. За это мне устроили общее собрание и сказали, что я даром ем хлеб. А я в ответ имел неосторожность привести им басню Эзопа.

Ленин. Эзопа? Что же вы им сказали из Эзопа?

Часовщик. Я сказал им о той лисице, которая упрекала львицу за то, что несчастная львица рождает одного детеныша. А львица ей на это отвечала: «Зато я рождаю льва». Эзоп говорит — дело не в количестве, а в качестве.

Ленин. А что же они вам на это сказали?

Часовщик. Председатель собрания сказал, что Эзоп контрреволюционер и агент Антанты, а я являюсь агентом Эзопа. И меня выгнали оттуда.

Ленин, склонившись над столом, начинает смеяться. Смеется Дзержинский, смеется и сам часовщик.

Ленин. А выговорите, что вас не обидели. Конечно, обидели. Простим им, что они не знают басен Эзопа. К тому же им сейчас не до уникальных часов. Все это, как сказано у Толстого, образуется. А у меня вам заказ.

Часовщик. Сию минуту. Я готов. (Берет и открывает свой саквояж, торопливо надевает лупу.)

Ленин. Видите ли, тут ваши инструменты не подойдут.

Часовщик. Мои инструменты?

Ленин. Вам потребуются ключи иного размера…

Дзержинский. Там, по-моему, в механизме пуды, сотни пудов.

Часовщик. Я же часовых дел мастер.

Ленин. Вот вам и придется ремонтировать кремлевские куранты.

Часовщик. Кремлевские часы на Спасской башне?!

Ленин. Да, батенька мой, кремлевские часы на Спасской башне. Возьметесь?

Часовщик. Люди их сделали, люди их поломали, люди их должны заставить ходить.

Ленин. Но когда люди их делали, песни «Интернационал» не было. Теперь нам нужно научить куранты играть «Интернационал». Научите?

Часовщик. Попробуем заставить.

Ленин. Завтра же и приступайте к работе.

Часовщик. А сейчас я не могу пойти туда? Мне не хочется больше ждать.

Дзержинский. И если вам будут мешать, если окажутся затруднения, позвоните по этому телефону.

Часовщик. Кого спросить?

Дзержинский. Дзержинского.

Часовщик. И он сам мне будет помогать?

Ленин. Да, мы его попросим об этом. А об условиях договоритесь с нашим комендантом.

Часовщик. Какие условия? Я первый в мире часовщик, который будет учить кремлевские куранты играть «Интернационал»!

Ленин. Но паек вам не помешает?

Часовщик. О да, паек мне, конечно, не помешает. Спасибо вам за этот заказ, за доверие. Извините меня, я расстроен. Я пойду в башню. (Уходит.)

Ленин. Еще дело сдвинули. Я верю, что куранты заиграют. А все-таки, как выдумаете, Феликс Эдмундович, пойдет к нам работать Забелин?

Дзержинский. Я думаю, пойдет.

Ленин. Скорее бы поднять таких медведей, сотни их попрятались. Скорее надо, проворнее.

Дзержинский уходит. Ленин склонился над работой за письменным столом.

Картина вторая

В кабинете Забелина в тот же вечер. Те же лица, кроме Забелина, Маши и Рыбакова.

Скептик. А я вам говорю, что мы были обязаны проверить ордер на право ареста.

Забелина. Проверяй, не проверяй, результат один.

Дама испуганная. Никогда, даже на смертном одре, не забуду этот кошмарный вечер. Если бы это все мне приснилось, я бы вскочила и стала кричать. А тут наяву пришли, ни слова не сказали и увезли.

Скептик. Теперь целый месяц она будет страдать бессонницей. Даже патентованные американские таблетки не помогут. Поедем домой. Тебя трясет.

Забелина. Подождите, сейчас Маша вернется.

Входит кухарка.

Кухарка. Лидия Михайловна, никак, дом оцепили. Из тех окон гляжу — солдаты. Из этих — опять солдаты.

Оптимист. Солдаты…

Дама испуганная. Потушите свет.

Оптимист (смотрит в окно). Это обыкновенные солдаты.

Скептик. А вы думаете, за вами пришлют необыкновенных солдат?

Оптимист. Они стоят и чего-то ждут.

Дама испуганная. Я умоляю, потушите свет!

Скептик. Но в темноте тебе сделается еще страшнее!

Дама с вязаньем. А я ничего не боюсь, по-моему, тоже лучше потушить свет и зажечь масляную коптилку. Лидия Михайловна, у вас есть лото?

Забелина. Лото? Для чего?

Дама с вязаньем. В случае если придут и станут проверять, а мы в лото играем!

Оптимист. Только не надо падать духом. Лото так лото. Несите лото.

Дама испуганная. Но потушите же свет!

Забелина (кухарке). Прасковья, неси банку с фитилем.

Кухарка уходит.

(Тушит свет.) Сейчас достану лото. (Выходит.)

Тьма. Молчание.

Дама с вязаньем. Я думаю, что надо играть на деньги.

Дама испуганная. Как можно на деньги… как можно, ведь это азарт!

Дама с вязаньем. Ну, на орехи!

Скептик. Где же мы возьмем орехи?

Дама с вязаньем. У Забелиной найдутся.

Входит Забелина. В руках коптилка и лото.

Разбирайте карты. Кто будет выкликать номера? Лидия Михайловна, у вас орехи есть?

Забелина. Ах, милая, не до орехов мне!

Дама испуганная. Дайте мне мешочек. Я буду объявлять.

Забелина. Сейчас должна Маша прийти. По- моему, она узнает что-нибудь.

Дама испуганная. Двадцать два… шесть… девяносто один.

Входит кухарка.

Кухарка. Теперь они напротив стоят. Должно быть, сердитые… На наши окна смотрят.

Забелина. Прасковья, смотри из окон столовой… В случае если придут, скажи, что у нас гости.

Все. Не надо!

Забелина. Нет, ты лучше ничего не говори.

Дама испуганная. Сорок четыре… двадцать шесть…

Оптимист. А у меня квартира…

Дама испуганная. Тринадцать… шестьдесят один… восемьдесят один…

Кухарка. Никак, пошли прочь. (Подходит к окну.) Нет… Они здесь на углу.

Скептик. С ружьями?

Кухарка. С ружьями.

Скептик задул коптилку.

Дама испуганная. Двенадцать, тринадцать, пятнадцать… Кто-то идет… Я не могу больше! Кто-то шагает сюда! Зажгите свет!

Зажигается свет. В дверях стоит Забелин.

Забелина. Антон?!

Все. Антон Иванович?!

Забелина. Ты?!

Забелин. Я.

Забелина. Антон… Да что же ты стоишь-то? Садись, пожалуйста, милый мой Антон Иванович! Маша! Где же она? Ах, я все забыла!.. Что же ты стоишь, Антон? Дай же, я тебя поцелую! Милый мой Антон Иванович… (Обнимает. Плачет.)

Забелин. Не плачь.

Забелина. Прости. Я думала, что ты погиб… И руки у меня совсем опустились. Туча-то какая над нами прошла, господи! Это же… Что же было? Ошибка?

Забелин (со своим значением). На этот вопрос я должен завтра дать ответ.

Забелина (всматривается в него). Странное у тебя лицо. Ты странно взволнован, Антон Иванович. Где ты был?

Забелин. Не помню.

Забелина. И взволнован, и опять твоя манера: «Не помню». Ничего не помнишь, ничего не видел.

Забелин. Я видел, как почва уходит из-под ног. (Скептику.) Кто целый год из меня душу по нитке выматывал? Ну что? Посадили? Они знают Забелина! Полагали расстрелять, а не стали, потому что Антон Забелин один. Чего смотрите? Разве я не похож на самого себя? А что такое — быть похожим на самого себя?

Забелина. Антон, ведь твои аллегории никому не понятны.

Забелин. Не бойся, он меня отлично понимает.

Забелина. Ты скажи, где ты был?

Скептик. Куда тебя возили?

Оптимист. Ты был в отлучке ровно три часа.

Забелин. Не три часа, а три года.

Забелина. Опять… аллегории, загадки!

Забелин. Меня сделали фельдмаршалом и приказали покорить Индию.

Вбегает Маша.

Маша. Папа! (Прильнула к нему.)

Забелин. Ты тоже не плачь… А сердчишко-то как стучит… Жаль вздорного отца! Любишь?

Маша. Люблю… Я стремглав бежала. Мне нигде не могли сказать… Я стала у парадного и боюсь ступить за порог… Я думала… Папка мой!

Скептик. Но где ты был?

Забелин. В Кремле.

Скептик. И все?

Забелин. И все.

Забелина. Ты расскажи подробности.

Забелин. Там не было подробностей.

Дама с вязаньем. Я понимаю Антона Ивановича. Он так романтически появился в доме, что я одна все вижу. Антон Иванович… вы загадочны… вы романтически настроены… Я преклоняюсь перед вами, Антон Иванович. Не надо его расспрашивать.

Забелин. Лидия Михайловна, я с утра ничего не ел. Ты смотри, у нас гости, а стол не накрыт. Из наших запасов можно сделать старинный московский стол. Достань наше студенческое вино, которое мы покупали по полтиннику за бутылку.

Забелина. Я все сделаю. Пожалуйте за мной.

Скептик. Но почему он на меня накинулся, точно я виноват в этом происшествии?

Оптимист. Если дело кончается стаканом студенческого вина, то как вы можете негодовать, почтеннейший друг мой?

Все, кроме Забелина и Маши, уходят.

Забелин. Маша, сядь… никуда не пущу. (Взяв в руки книгу.) Антон Забелин, «Электротехника». Машка, ты еще совсем маленькая была, когда я этот труд писал. Бывало, придешь сюда и скажешь: «Папа, ты пишешь? Ну, я тут посижу…» Посидишь вот здесь, а потом мне на закорки залезешь, и мы с тобой по кабинету носимся. А теперь ты у меня большая, умница, и отец робеет перед тобой. Что это за платье на тебе? Для своего поклонника принарядилась?

Маша. Я в этом платье ежедневно хожу на работу. А поклонников никогда нарядами не прельщала. Ты сказал глупость.

Забелин. Глупый старик! Кстати, а где Ромео?

Маша. Какой Ромео?

Забелин. Современный, советский. Где матрос?

Маша. Зачем тебе?

Забелин. Мне бы сейчас с ним надо побеседовать.

Маша. Папа, если б ты знал, что произошло… что я наделала. Понимаешь, когда тебя арестовали, я подумала, что это он… и я сказала ему об этом. Теперь все кончено.

Забелин. Дура ты, дура, не пошла за капитана Алейского… Теперь жила бы в Париже.

Маша. Мне передавали, что капитан Алейский в Париже на балалайке играет.

Забелин. Лучше в Париже на балалайке играть, чем в Москве у Иверской спичками торговать.

Маша. Отчего же ты в Париж не уехал? Тебя звали.

Забелин. Оттого что я русский.

Маша. А я кто же?

Забелин. Вы, женщины, — хамелеоны. Елена Прекрасная у троянцев жила довольно удобно, Саламбо[34] варвара полюбила, ты — матроса. А я без репы жить не могу! Там, в Париже, лягушками кормят… (Вдруг.) Неужели жизнь прошла? Дочка моя, Машенька, посмотри на меня — прошла жизнь?

Маша. Милый мой, скажи, о чем ты думаешь? Нельзя так. Почему жизнь прошла?

Забелин. Все, что я тут говорил, ни к чему. Ты ведь поняла? Я, видишь ли, у них в Кремле был… Что же ты молчишь? Ты знаешь, что сию минуту случилось? Я считал себя ученым человеком, строителем, созидателем. Я всю жизнь корпел, с ума сходил, проблемы выдвигал, а все это летит в тартарары!

Маша. Папа, говори, что произошло?

Забелин. Убили твоего Забелина, сразили… Я не сразу, а только по дороге понял весь объем их идей.

Маша. Расскажи спокойно, я ничего не знаю, понять тебя не могу.

Забелин. Не торопи, Маша. До завтра мы с тобой все обдумаем до полной ясности. Я ведь завтра должен дать ответ…

Маша (глубокая радость). Тебе предлагают работать?

Забелин (шепотом). Велят, и серьезно велят. Теперь я спичками торговать не буду. Слово дал.

Маша. Слава богу!

Забелин. И ты — слава богу! Мне, Маша, у тебя, только у тебя одной по секрету надобно узнать: гожусь я, по нынешним временам, или долой со счетов?

Маша. Ты… ты спрашиваешь? Конечно, годишься! Я тебе честное слово даю… Да разве позвали бы тебя в Кремль?

Забелин. Опять не то. Они знают Забелина, ты — отца.

Маша. Ты сам вспомни, на какой почве мы чуть до полного разрыва с тобой не дошли?

Забелин. Опять-таки ты моего вопроса не понимаешь. Поставь рядом со мной матроса и подумай: уживусь ли я с ним? Я серьезно спрашиваю. Мне сейчас не до шуток. Матрос и я в одном колесе возможны? А? Такую комбинацию ты можешь себе представить?

Маша (вдруг). Могу. У меня слов нет. Я не знаю, что отдала бы, чтобы ты мне поверил.

Забелин. Машка, а Россию-то… самоварную, попадью паровую… Россию они хотят побоку? Каково!

Маша. Так о чем же ты думаешь?.. Что ты осматриваешься? Чего тебе жалко?.. Иди… Торгуй спичками. (Передразнивает.) «Серные, довоенные… безопасные…»

Забелин. Не смей надо мной издеваться!

Маша. Скажи, милый мой, о чем ты думаешь?

Забелин. Тсс… Скажу.

Маша. Слушаю, папа.

Забелин. Я сейчас в Кремле видел гениального человека.

Занавес

Действие четвертое

Картина первая

Огромный во всю сцену старинный зал. В углу у дверей метла и куча мусора. Где-то у стены рыночный стол, черное кресло и простая табуретка. На столе телефон. Забелин ходит по комнате, посвистывает. Переставил табуретку к окну, секунду посидел под окном. Вскочил, взял метлу и снял из угла паутину. Бросил метлу. Опять стал ходить по комнате и посвистывать. Входит Маша. Она здесь впервые. Удивленно осматривается.

Забелин. Сторож. Сторож, окаянная душа! Уважаемый гражданин сторож!.. Был, и след простыл. Возьму и позвоню… Кому? Хотя бы самому Дзержинскому… в Чека. Прекрасно… И что же я ему скажу? Что сторож меня не признает? Глупо! Или что я изголодался по самым простейшим рабочим расчетам с логарифмической линейкой? Тоже глупо… Нет, такого положения даже я не мог себе представить. (Заметив Машу.) А! Пришла? Восхищайся, аплодируй мне. Меня назначили главой всероссийского учреждения, дали особняк, а сторож удрал, не хочет вымести мусор, оттого что ему никто не платит, и он уходит торговать барахлом.

Маша. Откуда такое странное кресло?

Забелин. Сейчас с чердака снял. Сугубо готический стиль. Старая дрянь. В сарае стоит карета с гербом. В этом доме я сам чувствую себя экспонатом. Здесь бегают крысы, толстые и наглые, как спекулянты у Иверской. Они меня презирают.

Маша. Ты только не сердись.

Забелин. Я не ангел и не простофиля, принимающий бытие, как величайшее одолжение. Иди домой, нового ничего не скажешь.

Маша. Хорошо, я уйду, а ты что будешь делать?

Забелин. А что можно делать в этих условиях? Играть «Короля Лира», сцену безумия. Удивительная сцена.

Маша. Ты мне очень не нравишься.

Забелин. Зато я тебя обожаю.

Маша. Какой ты злой!

Забелин. Какая ты добрая.

Маша. Я ведь знаю тебя, в таком состоянии ты способен бросить, уйти, написать ужасное заявление. Трудности надо преодолевать.

Забелин. Какой афоризм! Никогда не слыхал.

Маша (вдруг в тоне отца). Мне стыдно за тебя.

Забелин. Как-с?

Маша. Горько, стыдно, противно! Ты дал слово…

Забелин. Ну да… я дал слово…

Маша. И постой, постой, я тоже знаю, что сказать. Ты же был рад, что дал согласие, ты ожил у нас на глазах, к тебе вернулась твоя энергия.

Забелин. Ты мне толкуешь о том, что было вчера, а я тебе говорю о том, что происходит сегодня…

Маша порывается что-то сказать.

Не смей меня перебивать! Как ты не понимаешь, что я лопаюсь от злости оттого, что не могу немедленно, как мне было предложено Лениным, немедленно в буквальном смысле приступить к работе. Да, я дал слово и готов его сдержать… Хочу, понимаешь? Мечтаю выполнить. Но я могу сделать это через людей, то есть в живом общении с живыми существами, а их вокруг меня нет… Ау! Слышишь? Эхо… и больше ничего.

В дверях появляется Рыбаков, в руках держит пишущую машинку.

Смотрите, это он! Конечно же, это он!.. Позвольте, вы условились? Что же молчите? Условились? Так и отвечайте. Вы хоть поздоровайтесь, сударь. Чем обязан радости вновь видеть вас?

Рыбаков. Я прислан к вам сюда работать.

Забелин. Вы присланы сюда работать? Пожалуйста, садитесь, вот вам мое кресло, приказывайте.

Рыбаков. Напрасно, честное слово, у вас такая ирония. Меня послали вам помогать.

Забелин. А что за предмет вы принесли? Пишущая машинка?

Рыбаков. По пути в одном месте взял… то есть одолжил…

Забелин. Может быть, отнял?

Рыбаков. Не без этого…

Забелин. Ставьте ее куда-нибудь.

Рыбаков. Сейчас что-нибудь придумаем. Это пока. Вы сами понимаете.

Забелин. Не старая машина… Ремингтон. Позвольте, а кто же будет работать на ней?

Рыбаков. Я одолжил ее вместе с машинисткой. Сейчас придет.

Забелин. Маша, смотри. Вот уже становится похоже на какую-то контору… (Подумав.) Нет, ничего не похоже.

Маша. Мне, кажется, пора уходить.

Рыбаков. Тут мусор! (Забелину.) Позвольте мне вынести мусор. Некрасиво.

Забелин. Святая наивность! Кого вы думаете перехитрить?

Рыбаков. Почему — перехитрить? Нельзя же запускать помещение.

Забелин (строго). Молодой человек, почему же при мне вы делаете физиономии, что не видите друг друга, и скрываетесь от меня, как воры?

Маша. Неправда. Я тебе говорила. Ты знаешь… Я не скрываюсь. И не думала и вообще ничего не хочу. Прощайте.

Рыбаков. А мне по этому поводу сказать можно?

Забелин. Сколько угодно.

Рыбаков. Нельзя рубить дерево не по себе. Я не обижаюсь, что Мария Антоновна сказала, будто я под видом любви к ней выслеживал вас. Что там было выслеживать?

Забелин. Да… Нуте-с?

Рыбаков. Я не об этом. Между нами большая разница в образовании, воспитании. Так я и решил. Ну, я займусь этой маленькой операцией, а то нехорошо. (Идет к двери.)

Маша. Рыбаков…

Рыбаков оборачивается.

Маша. Вы правы… Между нами целая пропасть. Вы очень умно рассудили. Незаслуженно обидела вас и прощения просить не хочу. Но вы всегда по отношению ко мне были удивительно благородны. Теперь я вас попрошу в последний раз — уходите отсюда, совсем уходите. Я никогда не должна слышать о вас. (Бросилась прочь.)

Забелин. А он стоит… Бегите вслед, просите прощения…

Рыбаков. То есть, я действительно побегу.

Забелин. Какое там, к черту, «то есть»! Ступайте уж…

Рыбаков убегает.

Что поделаешь?.. Жизнь… Остра ты, матушка, жизнь, с перцем, с полынью, а принимать надо. Бедная Машка-то, любит. Кто там?

Входит Забелина. В руках судки.

Будь здорова.

Забелина. Я принесла тебе завтрак.

Забелин. Безумно рад. Благодарю.

Забелина. Садись и ешь! Возьми салфетку и ешь, как прежде на службе.

Забелин. Не хочу.

Забелина. Мне твои пируэты надоели. Садись и ешь.

Забелин. Лида, ты не шуми… Я сажусь.

Забелина. Молчи и ешь.

Забелин. Ем.

Забелина. Лучше жуй.

Забелин. Жую… Ты на улице никого не встретила?

Забелина. На улице много людей.

Забелин. Конечно…

Забелина. Антон Иванович, работай, ради бога, и не дерись ни с кем.

Забелин. Не буду.

Забелина. Приди в себя. Успокойся. И вообрази себе, что все это… обстановка… дела… будет выглядеть иначе.

Забелин. Воображу, воображу.

Забелина. Если бы ты знал, как хочется, чтоб снова ты ушел с головой в свое дело.

Забелин. Довольно меня нянчить! Я не грудной младенец! Ей хочется! А я мешок с опилками?! Болванка без души? Благодарю за угощение. Сыт.

Входит Маша.

А ты опять зачем?

Маша. За мамой… проводить ее.

Забелин. За мамой…

Входит Рыбаков.

Вот все святое семейство! Но вместо Христа — матрос!

Рыбаков (обиделся, разозлился, вспылил). В конце концов, мне не до шуток. И я пришел сюда работать. Пожалуйста, вот мое назначение, прочтите. Мне дано строгое указание не терять времени. Давайте обсудим, что и как.

Забелин. Давайте обсудим. А вы энергетик, электрик или хотя бы электромонтер?

Рыбаков. Умею чинить электрические пробки.

Забелин. Чтобы работать по электрификации России, этого слишком мало.

Рыбаков. Я найду себе дело.

Забелин. Впрочем, это даже обстановочнее — то один болван свистел в пустом зале, теперь будут — двое.

Рыбаков. Я свистеть не буду, а главное — вам не дам. Прежде всего, с чем вы здесь столкнулись?

Забелин. Ни с чем.

Рыбаков (смутился). Так… Ну и что же?

Забелин. Ну и ничего же! Поняли? Так начинается Библия.

Забелина (знаками отозвала Машу в сторону). Маша, нам нельзя уходить… Пойдем походим по комнатам…

Забелина и Маша незаметно уходят.

Рыбаков (задумчиво осматривается). Насколько я могу понять, вы, я и вся эта обстановка составляют нашу организацию. Телефон есть. А средства передвижения вам дали?

Забелин. Дали. В сарае стоит карета. Без лошадей.

Рыбаков. Без лошадей карета не годится. Не надо ничему удивляться… Однажды я взял город, пришел в городскую управу и конфисковал кассу. А в кассе города оказались две медные копейки. С двумя копейками я начинал Советскую власть.

Забелин. Любопытно… как же вы начинали?

Рыбаков. Я созвал в театр мелкую, среднюю и крупную буржуазию и на сцену поставил пулемет и будильник… И через три часа, по звонку будильника, они положили на стол три миллиона.

Забелин. Что же, вы собираетесь и сюда созвать всю оставшуюся в Москве буржуазию?

Рыбаков. Нет… Вы мне скажите, что сейчас вам крайне необходимо?

Забелин. Мне крайне необходимы инженеры, техники, чертежники, теоретики, ученые…

Рыбаков. Ну и давайте их привлекать.

Забелин. Что же, вы поедете с пулеметом и будильником по Москве?

Рыбаков. Нет, в данном случае тут с пулеметом ничего не сделаешь. Я дам во все газеты сообщение, что Антон Иванович Забелин приступил к работе.

Забелин. Очень простая мысль.

Рыбаков. Я сейчас буду вызывать сюда журналистов.

Забелин. А разве они существуют? Да-да, конечно… Я просто забыл, какие бывают журналисты. Но у нас негде их принять, посадить.

Рыбаков. Ничего, постоят. Итак, я буду вызывать журналистов, а вы садитесь готовиться к докладу. Нам с вами… то есть вам… лично вам… не позднее чем через три дня надо представить обещанный доклад товарищу Ленину.

Забелин. Как — через три дня?

Рыбаков. Вот так… обыкновенно.

Забелин. Откуда вы это знаете?

Рыбаков. Знаю очень точно.

Забелин. Нет, вы это, голубчик, совсем серьезно?

Рыбаков. Очень серьезно.

Забелин. Что же вы молчали, сударь?

Рыбаков (вызывает номер телефона). Вы на меня накинулись и ошарашили.

Забелин. Вас ошарашишь!

Рыбаков (по телефону). Двадцать два — двадцать три… Редакция «Известий»?.. С вами говорит ученый секретарь особой комиссии. Мы разворачиваем огромную работу по подготовке электрификации… А вы и не знали?!.. Плохо работаете, да… да… Пришлите-ка нам сотрудника. Сивцев Вражек, семнадцать.

Забелин (достает записную книжку). Вот вам номер телефона инженера Вострецова. У меня с этим господином получился парадокс… иначе говоря, я с ним подрался у Малого театра. Мне нужно получить у него копию моего доклада в Академии наук. Позвоните ему.

Рыбаков. Четырнадцать — сорок пять.

Забелин. А жена ушла? Кто просил уходить?.. Лидия Михайловна! Верните их…

Рыбаков. Четырнадцать — сорок пять?.. Инженер Вострецов дома?.. Как — не знаете, а вы кто такая, жена?.. Где работает?.. Говорит особая комиссия… Благодарю вас.

Вбегают Забелина и Маша.

Забелина. Извини… мы судки забыли.

Забелин. «Судки»… Какие судки! Сию минуту поезжайте домой и пришлите мой лондонский чемодан из свиной кожи, там спрятаны мои лучшие труды. Марья, ты сама найди извозчика и вези… Опять они ждут. Ведь ясно сказано?

Забелина (подходит к мужу, тихо). А тот портфель… ты знаешь, о чем я говорю… не нужен?

Забелин. Он здесь со мной.

Забелина. Ведь я понимаю… Я все понимаю… Вся жизнь как на ладони. Пойдем, Маша. (Уходит.)

Маша (у дверей). Папка, как я тебя люблю! И вас люблю, Рыбаков. (Целует Рыбакова, уходит.)

Забелин. Вы нашли Вострецова? Позвольте, вы взволнованы…

Рыбаков. Конечно, взволнован… Но я этого Вострецова со дна моря достану.

Входит машинистка.

Вот, Антон Иванович, машинистка, о которой я вам говорил.

Забелин (машинистке). Вы прикомандированы к нам работать… Душевно рад. Забелин. И вы не удивляйтесь, если мы сейчас экстренно начнем работать. Усаживайтесь. (Ходит, думает вслух.) Идея… идея… Нет, мы начнем так-с. Электрификация России является величайшей идеей современности на долгие времена… (Машинистке). Можно?

Машинистка. Все готово.

Забелин. Я, обыкновенно, диктую и хожу при этом. Итак, пожалуйста, начнем. «Председателю Совета Народных Комиссаров…».

Картина вторая

Служебный кабинет Ленина в Кремле. В кабинете находятся английский писатель и секретарь. Они сидят друг против друга.

Англичанин. Разрешите посмотреть иллюстрации в этом журнале?

Секретарь. Пожалуйста.

Входит Ленин.

Ленин. Я заставил вас ждать? (Протягивает руку.) Ульянов-Ленин. Милости прошу!

Английский писатель ритуально раскланивается. Ленин приглашает его садиться. Сели. Секретарь уходит.

Слушаю вас.

Англичанин. Я, конечно, не верю рассказам, что вы масон[35].

Ленин. А в Лондоне еще водятся масоны? Боже мой, какая дичь!

Англичанин (не теряя достоинства). Но мне кажется, что вы плохо знаете русскую жизнь. К вам очень трудно проникнуть. Здесь так много часовых. Как же вы можете иметь связь с вашим народом?

Ленин. Связь с народом от часовых не зависит.

Англичанин. Я собираюсь написать обширную книгу против Маркса.

Ленин (улыбнулся). Это интересно.

Англичанин. Он мне надоел.

Ленин. Кто?

Англичанин. Я сказал кто. Я сказал, Маркс.

Ленин. Ну что ж, валяйте!

Англичанин. Что это такое — валяйте?

Ленин. Действуйте… работайте!

Англичанин. Я не понимаю, как вы, мистер Ленин, можете делить мир на бедных и богатых. Это примитивно, грубо. Среди богатых есть честные люди, как и среди бедных. Вот эти честные люди из богатых и бедных должны объединиться и построить разумный социализм. Я вижу по вашим глазам, что вы не верите в эту идею.

Ленин. Ни на грош не верю.

Англичанин. Я готов спорить.

Ленин. Я слишком ценю ваше время, чтобы спорить о таких вещах.

Англичанин. О-о… Это же фанатизм — верить только в одну идею большевистского социализма!

Ленин. Ваше правительство истратило много денег, чтобы пушками доказать несостоятельность наших идей.

Англичанин. Я был одним из тех, кто протестовал.

Ленин. Да-да, я знаю, вы один из тех честных, и не помогло!

Англичанин. Не помогло.

Ленин. А почему же не помогло?

Англичанин. Потому что у них власть.

Ленин. У них банки, у них пушки… А у вас честность. Что такое ваша честность по сравнению с плохой пушкой? Только вы соберетесь начать свой разумный социализм, а они поставят одну самую плохую пушку, и бац по вашим милым социалистам! Послушайте, это ведь вещь вполне возможная… Что же тогда вам делать? Отстреливаться? Но ведь это же большевизм. Бежать? А как же социализм?

Англичанин. Мистер Ленин, это обычная красная пропаганда.

Ленин. Но я же самый настоящий красный!

Англичанин. Мистер Ленин, я удивлен…

В это мгновение доносится звук курантов — две-три ноты из «Интернационала».

Ленин (прислушиваясь). Чем?

Англичанин. Вы находите в себе юмор, а между тем всякому беспристрастному наблюдателю, явившемуся с Запада, легко заметить, что вы на краю гибели.

Ленин (серьезно). Пожалуйста, расскажите, что вы у нас заметили?

Англичанин. Я заметил, что люди в России очень плохо побриты.

Ленин. Да, побриты они неважно.

Англичанин. К тому же они все страшно оборванны… Может быть, вам эта тема неприятна?

Ленин. Пожалуйста, продолжайте. Мне очень интересно, что вы у нас увидели!

Англичанин. Все люди ходят с какими-то свертками. Я сначала не мог понять, в чем дело. А потом мне рассказали… Это их пища, паек… Они из своих учреждений несут домой в газетах вареную кашу. У вас никто не гуляет по улицам. Все куда-то бегут. У Максима Горького всего один костюм.

Ленин. Неужели? Он вам говорил?

Англичанин. Мне сказали его близкие.

Ленин (как бы про себя, задумчиво). Всем трудно. Горькому тоже трудно. (Вдруг, прищурившись.) А сколько у вас костюмов?

Англичанин. Я не помню… как у всякого порядочного человека… десять… двенадцать…

Ленин. У вас двенадцать, а у Горького один… Видите, какая разница! Но продолжайте, пожалуйста!

Англичанин. Когда я простудился, то в аптеке не нашлось никаких лекарств.

Ленин (горько). Вот это ужасно… я знаю, это ужасно!

Англичанин. Я ел хлеб, который не годен для пищи, но я слыхал, что где-то в районе реки Волги русские едят друг друга. Правда ли это?

Ленин. Правда.

Англичанин (патетически). Человеческие силы не в состоянии остановить эту катастрофу! В России в скором времени никого не останется, кроме деревенских мужиков. Железные дороги заржавеют, так как ваши города перестанут существовать. Я вижу Россию во мгле, в страшной мгле ее конца… катастрофы, гибели…

Ленин (просто, задумчиво). Наверно, мы производим жуткое впечатление… «Во мгле»… Наверно, и мгла есть. Нет-нет, я не спорю, наверно, все это так и кажется.

Англичанин. Я слышал, что вы предлагаете план электрификации России.

Ленин (вдруг, удивленно). Как — слыхали?

Англичанин. Я имел беседу с одним господином, который…

Ленин. Я знаю, с кем вы имели беседу. Что же говорит этот господин?

Англичанин. Он остроумный человек, он шутит, он говорит — не «электрификация», а «электрофикция».

Ленин. Да, он остроумный господин.

Англичанин. Вы мечтатель, мистер Ленин. Перед вами огромная, плоская, замерзающая страна, скорее с азиатским, чем с европейским населением, страна, испускающая смертельный крик… а вы мечтаете дать ей электричество. Вы странный мечтатель, мистер Ленин!

Ленин. Приезжайте к нам через десять лет.

Англичанин. Но будете ли вы через десять лет?

Ленин (весело). Будем. Не верите? Приезжайте и увидите, что будем. Я мечтатель. Мне кажется, что вообще мы — навеки.

Англичанин. Если вы так верите, то у вас есть тайны, которых мы не знаем.

Ленин. О, напротив, мы очень откровенны… слишком откровенны!

Англичанин. Если так, то скажите, почему вы верите и мечтаете?

Ленин. Так вы же рассердитесь. Вы скажете, что это обычная красная пропаганда. Я верю в рабочий класс, вы — нет. Я верю в русский народ, вас он ужасает. Вы верите в честность капиталистов, а я — нет. Вы придумали чистенький, милый, рождественский социализм, а я стою за диктатуру пролетариата. «Диктатура» слово жестокое, тяжелое, кровавое, мучительное. Таких слов на ветер не бросают, но иначе нельзя мечтать об электрификации, социализме, коммунизме… История покажет, кто из нас прав.

Англичанин. Ваша вера может потрясти… или свести с ума! Это невозможно понять! Перед вами бездна несчастий, ужасов, а вы над пропастью говорите об электрификации… Я отказываюсь понимать!

Снова бьют куранты — опять две-три ноты «Интернационала».

Ленин. Приезжайте к нам через десять лет…

Англичанин. Нет, вы что-то скрываете. Вы знаете что-то, чего не знают у нас на Западе, но не говорите!

Ленин. Даю вам честное слово, что мы все и до конца говорим открыто.

Англичанин. Вы утомлены. Я это заметил, когда вы вошли… До свидания, мистер Ленин! Благодарю вас за беседу. Может быть, вы и правы, а я неправ. Будущее покажет. До свидания!

Ленин. До свидания! А все-таки вы к нам через десять лет приезжайте.

Английский писатель уходит.

(Задумался и вдруг засмеялся.) Какой мещанин?! А?! Какой безнадежный филистер!

Входит секретарь.

Инженер Забелин ждет?

Секретарь. Да, Владимир Ильич.

Ленин. Просите.

Секретарь уходит. Входит Забелин.

Забелин. Здравствуйте, Владимир Ильич.

Ленин. Здравствуйте Антон Иванович. Как здоровье, настроение?

Забелин. Благодарю. Настроение у меня… прогрессирует.

Ленин. Чудесно, если прогрессирует… Но, между прочим, вам доводилось в жизни встречать мещан?

Забелин. Мещан?.. Каких?

Ленин. Обыкновенных, настоящих, тех самых, которых так живо изображает писатель Максим Горький…

Забелин. Возможно… да….. встречал…

Ленин. Вот видите… Мы все уверены, что мещанин — существо ископаемое. Живет в Коломне, за кисейными занавесками и носит серебряную цепочку на жилетке. Это величайшее заблуждение. Мещанин — мировая категория. Я сейчас видел образцового мещанина в лице всемирно известного писателя. И он как две капли воды похож на наших российских мещан, коих имеется великое множество во всех слоях нашего общества.

Забелин. Да, они имеются во всех слоях, но я не хотел бы оказаться в числе оных. И цепочки не ношу.

Ленин. Не носите?

Забелин. И был бы убит… если б я был похож на них.

Ленин. О нет, нет… У каждого из нас есть свои недостатки, но вы — не то. Садитесь. Где же ваш доклад?.. Я его читал с карандашом в руках. Сложнейший труд. Долго работали?

Забелин. Срок был малый. Но я медленно работать не умею, если уже взялся за работу.

Ленин. Это сказывается.

Забелин. Как сказывается?.. Простите… отрицательно?

Ленин. Отчего же непременно отрицательно?

Забелин. Видите ли, Владимир Ильич, для меня это как экзамен… на старости лет.

Ленин. Если уж экзамен, то будем считать, что вы его сдали на пятерку. Превосходный труд… великолепный, и горячо изложено.

Забелин. Я счастлив, я благодарен… Это же мое призвание, которое я, стало быть, вновь обрел. И вообще каждый ученый-энергетик, если только он любит Россию, должен признать, что со времен Петра Первого ничьим умом не владели столь смелые, столь величественные идеи. И все же могу ли я задать вам один очень важный вопрос?

Ленин. Спрашивайте, спрашивайте… Вы начинающий и в этом смысле молодой работник.

Забелин. Я и мои коллеги, которые честно идут к нам работать, не сомневаются в победном будущем электрификации… но у нас есть все же «но».

Ленин. Какое?.. Очень любопытно.

Забелин. Буду краток — не рано ли?

Ленин. Не рано ли приступать к электрификации? Я понял вас.

Забелин. Откровенно говоря, этот вопрос меня ужасно мучает.

Ленин. И меня ужасно мучает. Но я безумно мучаюсь оттого, что дело у нас ползет архимедленно. Это громадный, коренной вопрос нашего развития. Сегодня мы отстали от цивилизованного мира, мало сказать, на триста лет. И все мы от мала до велика находимся во власти этой чудовищной отсталости. Как только возникает какая-нибудь смелая мысль, тут-то и начинается брожение умов. Не рано ли? Нет, батенька, не рано. Если бы мы пришли к власти в девятьсот пятом году, то сразу же приступили бы к электрификации. Вообразите, где была бы теперь Советская Россия?

Забелин. Да, конечно, я понимаю. Я начинаю входить в политику.

Ленин. А что такое политика? Это ведь концентрированное выражение экономики. А наша с вами экономика такова, что потребуются гигантские усилия, жертвы целых поколений, чтобы совершить неслыханный переворот во всех областях жизни. А между прочим, вас не обижает, Антон Иванович, что вам дали в помощники матроса Рыбакова? Знаменитый инженер, профессор, и нате вам — матрос-комиссар?

Забелин. Представьте себе, Владимир Ильич, — нисколько. Дельный малый… Он мне с первого раза понравился.

Ленин. Очень рад.

Забелин. Я понимаю ваш вопрос, но, конечно, мне больше подходил бы какой-нибудь теоретик-марксист.

Ленин. А зачем вам теоретик?.. Зачем?..

Забелин. Вы так весело говорите, что я могу принять ваши вопросы за шутку.

Ленин. Я не шучу. Зачем вам теоретик?

Забелин. Я, как теперь говорится, буржуазный спец. Меня, по всей вероятности, надо школить, а?

Ленин. Но мы пригласили вас не для того, чтобы вы проходили курсы марксизма. Нам надо, чтобы вы работали, и работали во все тяжкие, и это будет лучший марксизм как для вас, так и для нас. Саша Рыбаков — теоретик неважный, а исполнитель блистательный. И я направил его к вам с тем, чтобы он осуществлял при вас диктатуру пролетариата. Ибо без диктатуры пролетариата мы никакой электрификации не осуществим и вся ваша работа пропадет даром. Возьмите ваш доклад, ознакомьтесь с пометками и готовьтесь к заседанию Совета Труда и Обороны. До свидания, товарищ Забелин.

Забелин. До свидания, Владимир Ильич.

Входят секретарь, Дзержинский, Рыбаков и часовщик.

Ленин. Минуточку… Минуточку!.. Это очень важно… очень радостно…

Секретарь. Товарищ Ленин, вы приказали пригласить часового мастера в тот момент, когда кремлевские куранты…

Часовщик. Тсс… умоляю.

Дзержинский. Извините, Владимир Ильич, за это стремительное вторжение, но… волнующая штука… часы…

Часовщик (Дзержинскому). Прошу вас… осталась одна секунда.

Ленин. Часы пустили?.. Саша…

Рыбаков. Будто бы… Сейчас… сейчас…

Начинается бой часов.

Забелин. Что это? Часы на Кремле?.. Ну да, они.

Дзержинский. А вы, наверное, ругали нас… что вот-де у большевиков и часы на Кремле замолчали?

Забелин. Было.

Дзержинский. Крепко ругали?

Забелин. По-всякому.

Ленин. Слышите… а? Играют… Это великое дело. Когда сбудется все, о чем мы теперь лишь мечтаем, из-за чего спорим, мучаемся, они будут отсчитывать новое время, и то время будет свидетелем новых планов электрификации, новых мечтаний, новых дерзаний.

Занавес

Третья, Патетическая

Пьеса в четырех действиях, тринадцати сценах

Действующие лица

Владимир Ильич Ленин

Мария Ильинична Ульянова — его сестра

Федор Дятлов — рабочий, в настоящее время чекист

Ипполит Сестрорецкий — инженер-коммунист

Ирина Александровна — врач, сестра Ипполита

Валерик — их брат

Гвоздилин — капиталист-заводчик

Настя — его дочь

Кумакин Лавруха — художник

Клава — его жена

Проня

Кузьмич

Сухожилов — мастер

Рабочий в картузе набок

Замкнутый рабочий

Рабочий с бородкой

Абдула дворник

Господин с толстой тростью

Господин с животом

Господин в лаковых башмаках с замшей

Докладывающий

Рабочие, девочка

Действие с первой по одиннадцатую сцену происходит весной — осенью 1922 года, двенадцатой и тринадцатой сцен — в январе 1924 года.

Действие первое

Сцена первая

Двор при старинном московском особняке. Большая цветочная клумба. Летние сумерки. Настя, Клава.

Настя. Ох, и бесновались мы вчера… Даже сейчас угар в душе. Вот что значит нэп, Клавочка, новая экономическая политика Советской власти. Петь охота. (Поет под гитару.)

«Все равно года проходят чередою,

И становится короче жизни путь.

Не пора ли мне с измученной душою

На минуточку прилечь и отдохнуть.

Ах, все, что было, ах, все, что ныло,

Все давным-давно уплыло!

Истомились лаской губы, и натешилась душа!

Эх, все, что пело, эх, все, что млело,

Все давным-давно истлело.

Только ты, моя гитара, прежним звоном хороша»[36].

Клава. Романс… (вздохнула — зависть) модный.

Настя. Живу по моде и пою по моде, и не выношу, Клавочка, анахронизмов.

Клава. Это что ж такое… ано… рхо… изм? И не выговоришь.

Настя. Вчерашние моды и вчерашние взгляды, ласточка. Возьмем для иллюстрации сестру нашего прославленного инженера Ипполита, Ирину Александровну… Анахронизм.

Клава. Скажи пожалуйста!

Настя. Жизнь изменилась до ужаса, а она строит из себя кисейную барышню. Только слепой не увидит, что по ней изнывает Федор Дятлов, а она не мычит не телится. Анахронизм. Ей не двадцать, а вот-вот все тридцать пробьет… и такого мужчину не чувствовать! Дико. А Федор мужчина очень выразительный, волнующий. И комиссар, черт возьми.

Клава. Алчная ты… одного тебе мало!

Настя. Мало. Да-с… И что же? Я променяла бы Валерика на Федора без оглядки. А Ирина, видите ли, замечать его не хочет. Неземная. Вот что меня крайне бесит!

Клава. Да что ты против нее так ополчилась?

Настя. Они, эти неземные, людям жить не дают. Они какие-то идейные, идут по стопам, а мы не идейные, не по стопам…

Проходит Ипполит.

Вот Ипполит. Он ведь женщину ниже декольте и вообразить боится. Скажи, нормально? Нет. Почему? Очень идейный. Дни и ночи на заводе сидит… Только свою сталь и видит. А как в газетах похвалили… так и вовсе… Ненавижу! И не потому я их терпеть не могу, что из другого класса происхожу, а потому, что они-то считают меня недостойной и низменной.

Клава. Скажи, Настя, вы все-таки были настоящие миллионеры?

Настя. Были. Настоящие. Отстань. Я низменная. А ваш Валерий в ногах у меня валяется, руки просит, но я отказываю наотрез. И погубить могу мальчишку, глазом не моргнувши.

Клава. Ты и так уж погубила. Только братец с сестрой этого не замечают… Действительно неземные.

Настя (с недобрыми глазами, значительно). А ты, Клава, забыла военный коммунизм[37], ты забыла, как мы с тобой на кофейной мельнице сосновую кору мололи? Не я военный коммунизм придумывала, а они, идейные. Валерик тоже гордится, что он, этот мальчишка, по Зимнему дворцу палил! Но никакой мести на сердце у меня к ним нет. Я просто желаю самого пошлого забвения. С точки зрения нового мира — это преступление, а с точки зрения старого мира — шалость буйной молодости. (Вдохновляясь.) И в том-то весь кошмар, что мы, серые людишки, живем пошлыми понятиями старого мира, а они, идейные, судят нас по своим понятиям нового мира.

Клава. Ты вдобавок умная девка.

Настя. Так вот имей в виду, дорогая, что я никого не гублю и губить не хочу. А что у нас с Валериком получится с точки зрения нового мира, нам наплевать.

Клава. Так-то так, Настя, но ведь новый мир может взять Валерика за то место, на котором он уроки учил. Тогда что?

Настя (аккорд гитары, запела).

«Все равно года проходят чередою,

И становится короче жизни путь…

Не пора ли мне с измученной душою

На минуточку прилечь и отдохнуть».

Проходит Дятлов.

Дятлов. Анастасия!..

Настя. Здравствуйте, товарищ Дятлов… очень рада.

Дятлов. Здравствуйте, Анастасия.

Настя. А руку?! Целовать не прошу. Это у нас вытравили. Феодализм… ладно. Но подать руку барышне надо или не надо?

Дятлов. Анастасия, я могу достать для вас ордер на прекрасную комнату в центре.

Клава. Настя! Немыслимый случай.

Настя. Для себя бы постарались… живете в страшной конуре.

Дятлов. Завтра вручу ордер, Анастасия.

Настя. Давно ли, Федя, вы мне кусочки хлеба приносили и у себя от души их отрывали! Но с тех пор, как нэп воцарился, вы меня возненавидели. За что? Ордер расстарались… ох-хо-хо! Не выносите Настю. И сейчас диким зверем на меня смотрите. Федор, почему? Ну так вот что, сударь дорогой! Вы, кажется, Валерика очень любите? И я, представьте себе, к нему неравнодушна. Не содрогайтесь. Я знаю, что вы способны убить человека в минуту ярости, — не боюсь. А может быть, у нас с Валериком сродство душ… Хоть он участвовал в Октябрьской революции, а я — нет. И за это я его как раз и люблю.

Дятлов. Переезжай, Настя, готов просить тебя.

Настя. Клава, посмотри на этих неземных людей. Наивный ты, Федор. Да неужели ты думаешь, что Валерик меня не найдет в центре в прекрасной комнате? Да ему еще удобнее будет со мной встречаться. Чудак! Я вчера читала книжонку про какого-то мечтателя, который мечтает на обыкновенной ракете летать на Луну… Вот, Федя, посадите меня на ту ракету… я такая, я могу. (Запела тот же романс.)

Дятлов (до крика). Не пой хотя бы ты! Не пой, я говорю тебе…

Клава. О боже, зачем же выходить из границ!

Дятлов (опомнившись). Ну, извините. (Уходит.)

Настя. Скажи, что я делаю? Пою общеизвестный современный романс. Вот они, идейные! Жизни нет. (Уходит.)

Клава. Действительно.

Из дому выходит Ирина.

Ирина. Что здесь произошло, Клава?

Клава. Федор Дятлов запрещает людям песни петь. (Уходит.)

Ирина. Странно… Федор, не прячьтесь… Что здесь произошло?

Входит Дятлов.

Дятлов. Сорвался я… напрасно. Глупо и неприятно. Но вы поймите, Ирина Александровна, что я сюда, на этот двор, явился из другого мира… Там чистота, вершины, озаренные высоким солнцем, а тут болото, грязь, лягушки квакают. Поймите.

Ирина. Что вы, милый? И голос срывается… Но где же тут лягушки? Я, что ли?

Дятлов. Вы… Что шутить? Настя тут была со своими кабацкими куплетами. А я вот сейчас из Кремля, весь под впечатлениями… И Настя со своей мещанской гитарой… Неужели Ленин живет для Насти?.. Думает, страдает… для нее? Она ведь на глазах у всех, ее не вычеркнешь из жизни.

Ирина. Я тоже Настю не люблю, но она мне не мешает.

Дятлов. Ох, напрасно…

Ирина. Больно, что Валерик к ней неравнодушен, но, я думаю, это пройдет, как первое юношеское увлечение. Напрасно горячитесь, сердитесь… Я верю в таких, как вы… для них и живет Ленин… а они для него… в широком смысле слова для него.

Дятлов. Ясная вы… душа у вас должна быть… (Смутился.)

Ирина (с легкой улыбкой). И душа должна быть ясная и светлая. Милейший Федор, это милейшие тургеневские слова, но тургеневские. А теперь век Маяковского… Я его терпеть не могу и не понимаю, но и не люблю себя за это… И вам мой дружеский совет — женитесь, Федор! Вам непременно надо жениться на очень молодой и беззаботной, красивой… румянец во всю щеку, а то вы с книжечками, со своим Горьким делаетесь рефлектированным интеллигентом… Жаль, что Настя вам не по душе, а то вы сделали бы из нее хорошую жену.

Дятлов (потрясен). Что?! Настю? Мне? Вы понимаете, что говорите? Я в вашем мнении до высокой любви не дорос… Читаю много… слова тургеневские… интеллигентщина… Буду читать! Буду любить Горького и ненавидеть мещан! Буду любить мою мечту о прекрасном человеке… о прекрасной женщине. Этого вы мне не запретите. (Уходит.)

Ирина. Федор, не убегайте. Обиделся. Может быть, он любит кого-нибудь? И я его по ране, грубо. (Вглядываясь.) Кто это? Валерик, ты?

Молчание.

Ничего не вижу. Темно у нас на дворе.

Затемнение

Сцена вторая

У ворот гвоздилинского особняка где-то на Садовой улице. Весенний рассвет. На скамейке сидит Гвоздилин. Появляется Абдула.

Гвоздилин (глухо, несмело). Абдула!

Абдула. Что за человек есть? Вор? Нет. Босяк? Нет. Зачем у чужого дома сидишь?

Гвоздилин. Ну, положим, дом-то мой собственный. Здорово, Абдула!

Абдула. Хозяин?!

Гвоздилин. Дурак, не вопи.

Абдула. Хозяин… господин Гвоздилин… (Татарские причитания.)

Гвоздилин. Имя-отчество забыл, значит. Четыре года хозяин в бегах находился — забудешь. Зовут меня по-прежнему, Иеремией… или Еремей Никитичем. Вот видишь, решил наведаться.

Абдула. Как здоровье?

Гвоздилин. Никак.

Абдула (протянул руку). Ну, здравствуй, что ли?

Гвоздилин. Раз не умер, значит, здравствую. Ты мою натуру должен помнить. Нежностями не страдал.

Абдула. Где был, хозяин?

Гвоздилин. Где был, там нету.

Абдула. Права будешь требовать?

Гвоздилин. Вот с тобой посоветуюсь.

Абдула. Злой ты человек. Напрасно, однако. Говори.

Гвоздилин. Что мне говорить. Ты, Абдула, говори!

Абдула. А какой интерес мне говорить? У тебя интерес есть, ты говори.

Гвоздилин. Нет, Абдула Назарович, мы с тобой, как два черта, — одной масти. И одной веревкой нас вязать станут… Мой интерес — твой интерес. Ежели, предположим, ты мое состояние украл, то ведь я на Лубянку дорогу найду. И уж я тогда окажусь нищим, а ты — капиталистом. Ну-с?

Абдула. Эх, Гвоздилин, тебе человек охотником добро делает, а ты как собака есть. Пора мало-мало характер менять.

Гвоздилин. Кубышки целы?

Абдула. А куда денутся? Целы. Да. Что?

Гвоздилин. Все три?

Абдула. Не считал, не трогал. Клумба во дворе на месте… цветочки растут… выкапывай сам.

Гвоздилин. Так и не посмел тронуть?

Абдула. Не посмел, конечно. За такие штуки матросы здесь к стенке ставили. Пускай пропадут твои кубышки!

Гвоздилин (истово). Ну, Абдула… Награжу, дьявол тебя уходи! Тише.

Абдула. Сам кричишь…

Гвоздилин. Целы!.. Да воскреснет бог, и расточатся врази его!.. Да воскреснет… да воскреснет… Кто идет там? Не наши ли?

Абдула. Дочка твоя, Настя. И ее любовник… может быть, жених есть. Прятаться хочешь?

Гвоздилин. Молчи…

Входят Валерик и Настя.

Валерик (продолжает, с болью). Ты мне не веришь. Это доведет меня до безумия…

Настя. Верю, мальчик мой, очень верю. Но замуж не хочу.

Валерик. Настя, скажи, отчего?! Ты вся создана для любви, для замужества… для семьи.

Настя. Глупый, ты не понимаешь громадной разницы между любовью и замужеством. Любовь — это все-таки сновидение, а замужество — жизнь. Но семья!.. Ах, Валерка, какую семью ты можешь дать? И никакой семьи вообще у вас, у большевиков, не получится, вы сами ее разрушаете.

Валерик. Для тебя живу! Ты хоть понимаешь это? Ты думаешь, эта угарная жизнь ничего не стоит. Наивная.

Настя. Тебя никто не заставляет жить в этом угаре. Живешь, значит, тебе нравится… И мне нравится. Вот и все. А претензии предъявлять — извини!

Валерик. Ведь для чего угар? Только для тебя. Тебе нравится — вот и угар. Я люблю тебя. Боже мой, что еще могу сказать больше!

Настя. Ошалел ты, Валерик… и от меня и от угара… от всего вокруг. Мы, женщины, такой любви не ценим. Порохом не согреешься. Прощай. Спать хочу. Скоро утро.

Валерик. Настя… богиня… единственная.

Настя. Успокойся… много выпил… Потом увидимся, потом, деточка. (Уходит.)

Валерик. Настя, возьми с собой… Богиня!.. Слышишь? (Пауза). А рыданья собачьи… вот штука. Страшно как! (Уходит.)

Гвоздилин. Он кто же такой?

Абдула. Это нам неизвестно.

Гвоздилин. Человек какой?

Абдула. Глупый.

Гвоздилин. Тут же живет?

Абдула. Твой дом занимают… большую залу, две комнаты. Два брата, одна сестра — доктор. Фамилия Сестрорецкие. Из Петербурга приехали.

Гвоздилин. Дочку большевики не очень обижали?

Абдула. Хо… хо… Кто ее может обидеть? Никто не может.

Гвоздилин. Мой характер. С комиссарами гуляла?

Абдула. Ты мне дочку не отказывал. Я за ней не смотрел. Ты мне другое отказывал.

Гвоздилин (прилив радости). Целы?.. Ну, Абдула, награжу! До старости хватит и детям останется. Вот тебе моя святая клятва… Да покарает меня он… господь… слышишь? Аллах…

Абдула. Слышу, хозяин. Я знал.

Гвоздилин. А если бы не боялся, то тронул бы?

Абдула. Тронул бы.

Гвоздилин. Сукин сын.

Абдула. А сколько ты дашь?

Гвоздилин. Идиот, там золото, валюта. Выделю, не обману.

Абдула. Мне золота не надо. Червонцы купи.

Гвоздилин. Куплю. А этот… негодяй этот… Федька Дятлов, который искал расстрелять меня… неужели и он жив-здоров?

Абдула. Как раз жив.

Гвоздилин. Страсти какие! В моих апартаментах тоже проживает?

Абдула. Нет… не захотел. В своем углу один остался. Мать похоронил. Хороший человек есть.

Гвоздилин. Чего там хорошего? Убийца.

Абдула. На кого убийца, на кого нет.

Гвоздилин. Ну да, ясно, ты тоже ихнему богу молишься.

Абдула. Я не идейный стал… понимаешь? Дятлов — идейный, ты — идейный. А я ни туда ни сюда. Так себе. Сколько червонцев пообещаешь?

Гвоздилин. Погоди, каналья. Дай капиталом овладеть.

Входит Дятлов.

Абдула. Он идет.

Гвоздилин (в ужасе). Неужели Дятлов?

Абдула. Он.

Дятлов. Доброе утро, Абдула. (Всматривается в Гвоздилина). Вон кто… И ты приплюхал?

Гвоздилин. Что ж… вяжи.

Дятлов. Не трясись… не к лицу.

Гвоздилин. Ты меня на всю жизнь напугал.

Дятлов. Это неплохо. Однако приплюхал? Откуда?

Гвоздилин. Откуда же… из Крыму.

Дятлов. Не помогли ни Врангель, ни английские танки.

Гвоздилин. А куда мне было деваться? Ты ведь грозился меня прикончить.

Дятлов. Логично. И логично, что приплюхал.

Гвоздилин. Все документы в порядке. Явился под своей фамилией.

Дятлов. А кто говорит, что ты человек неумный? Никто не говорит.

Гвоздилин. А что ночью, так поезда все еще опаздывают.

Дятлов. Теперь уж не важно, днем ли, ночью… Ты, как говорится, на данном этапе фигура легальная, даже нужная.

Гвоздилин. В нэпачи записываешь… Зря, Дятлов, не пойду в нэпачи.

Дятлов. Интересно. Почему же?

Гвоздилин. Я не спекулянт, а капиталист.

Дятлов. Но капиталисты нэпом увлекаются, даже иностранные.

Гвоздилин. Афера это.

Дятлов. Но товары идут, торговля гремит.

Гвоздилин. Какая это торговля! Пир во время чумы, а не торговля. Я, да будет тебе известно, ваши газеты читаю и речи Ленина штудирую. Только дурачки могут радоваться тому, будто большевики на старое повернули. Ты можешь перемениться? Ни за что ты не можешь перемениться. А Ленин прямо говорит, что передышка для нового прыжка… Знаем мы эти прыжки. Натерпелись.

Дятлов. Ну хорошо. А программа?

Гвоздилин. Моя?

Дятлов. Да.

Гвоздилин. Тихо-мирно дожить век в родном уголке… если впустите.

Дятлов. Не верю.

Гвоздилин. Чему?

Дятлов. Что тихо-мирно.

Гвоздилин. Один в поле не воин.

Дятлов. Это логично. Но чем жить? Такие, как ты, долго живут. Или, может быть, ларцы в стенках замурованы?

Гвоздилин. Постукай по стенкам.

Дятлов. Черт их все обстукает… да и время не то. Ну, до свидания. Будем видеться. Ты все- таки настоящий классовый враг, с тобой интересно поговорить. И сочувствующим не прикидываешься, даже в нэп не идешь.

Гвоздилин. Это верно, Федор, ни ты мне, ни я тебе ничего хорошего в жизни не сделали.

Дятлов. Вот и обменялись комплиментами. (Абдуле). А ты что молчишь?

Абдула. Я не идейный… так себе.

Дятлов уходит.

Я тоже пойду, метелку возьму, пора улицу подметать. (Уходит.)

Гвоздилин. Свершилось предсказание ихнего «Интернационала». Дятлов — все, я — ничто. И стоит государство… Советы… Небылица, кошмар, но стоит.

Возвращается Абдула.

Абдула. Кажется, говоришь что?

Гвоздилин. Я говорю: ты улицу метешь, на площади постовой ходит, фонари с рассветом гаснут… Порядок, устойчивость. Прочность.

Абдула. Народ говорит что? Народ говорит: крепка Советская власть. А что? Правду говорит.

Затемнение

Сцена третья

Где-то вдали вверху господствуют мартеновские печи, а здесь просторное и несколько приукрашенное помещение красного уголка. Старина. Помимо плакатов двадцатых годов и лозунгов висит большая картина крайне левой живописи, изображающая рабочего. Кузьмич и Проня расстилают ковер-дорожку толстого красного сукна.

Кузьмич (обеспокоен и сердит). Тяни, Проня! Сказано было, что они к одиннадцати утра прибудут, а я с тобой и до двенадцати не управлюсь.

Проня (мирно). Махина какая этот ковер — ахнешь! Архиереям да разве что царям стелили такие богатства при старом мире.

Кузьмич (нервничает, упрашивает). Торопись же ты, Прошка, милый. Я весь в мыле, а он тары-бары разводит. Цари… архиереи… Ты их видал?

Проня (рад). Ну еще бы. Я в детстве был мальчик набожный, дрессированный, на клиросе воспевал: «Подай, господи, тебе, господи».

Кузьмич. Я говорю, царей видал?

Проня. Царей не приходилось. Сожалею. Никогда теперь не увидишь. Ну, смотри, Кузьмич, ровно-гладко идет, мое почтение!

Кузьмич. Наше счастье — управились, и еще время есть. (Огляделся.) А ведь важно это придумал Дермидонт Сухожилов. Он знает…

Проня. Что он знает! Ничего он не знает. Старый Дурак.

Кузьмич. Вот оно и пригодилось… «дурак»… Как же! Эти дураки заводское дело в России на ноги поставили. Одно слово — мастера.

Проня (в ужасе). Замолкни, Кузьмич, клянусь богом, он… Сам! Бородка… в кепке. Ленин! Вижу. Спешит сюда.

Кузьмич (огорчен до слез). И никто не встречает… а мы дорогу убирали, радовались. Все волнение — зря!

Входит Дятлов.

Дятлов (в изумлении и гневе). Кто придумал? Кто научил? Кто допер до этого безобразия?

Кузьмич с Проней мнутся.

Дятлов. Вы ковер стелили?

Проня. Мы.

Дятлов. Для кого вы его стелили?

Проня. Мы не знаем… Мы чернорабочие.

Дятлов. Где Ипполит?

Проня. Какой Ипполит?

Дятлов. Ипполит — Инженер Сестрорецкий… Найдите.

Проня (рад). Сестрорецкий… ну как же, знаем… при входе он. Минутой. (Убегает.)

Дятлов. Чего стоишь? Убирай!

Кузьмич (хитровато). Э-э, не-ет. Один с ним не управишься.

Дятлов. А я на что?! Помогу. Давай-ка.

Кузьмич. Не советовал бы…

Дятлов. Почему это?

Кузьмич. Боюсь, все равно увидит. Что ковер стелили — один раз дураки. А что при нем же убирать будем — дураки дважды. Давай, как желаешь.

Входит Ипполит, за ним — Проня.

Дятлов. Ипполит, ты понимаешь, какая петрушка?

Ипполит (несколько отсутствующе). Глупо, но факт.

Дятлов (рассердился. Проне). Ты, смышленый, ну-ка скажи, кто этот ковер вам удружил?

Проня (Кузьмичу). Где же мы его взяли? Кажется, у Сухожилова. Ну да, у Сухожилова.

Дятлов. А кто такой Сухожилов?

Ипполит. Мой лучший мастер. (Зовет.) Дермидонт!

Входит Сухожилов.

Дятлов. Ты, мастер, ковер стелил?

Сухожилов (оценивши ситуацию). Не я…

Ипполит. Не он.

Сухожилов. Был в цеху разговор, что надо бы… в знак любви и уважения. А вообще, кто же приказал… никто.

Дятлов (досада). Откуда он взялся, этот ковер, черт его возьми!

Сухожилов. От старого режима остался.

Дятлов. Сам ты от старого режима остался. Это мне ясно как день…

Проня (Кузьмичу). Остер… бритва.

Кузьмич. Чекист… видно.

Дятлов (продолжает). Я вашего брата знаю… с таких вот (показал) за шкаликами вам бегал.

Сухожилов. Бегал не мне. На всех не распространяй.

Ипполит. Чушь… но факт остается фактом.

Дятлов. Калякаем… давно бы убрали. Давайте-ка.

Вдали раздаются крики «ура». Кузьмич и Проня убегают, уходит Сухожилов, снимая картуз.

(В смятении.) Идет…

Ипполит. С кем он, а?

Дятлов. Мария Ильинична Ульянова. Младшая сестра. Ответственный секретарь газеты «Правда».

Ипполит. Ах вот оно что… «Правда» про наш завод восторженно писала. Ты читал?

Дятлов (не слышит). Идет… по ковру идет.

Входят Ленин, Мария Ильинична, множество рабочих.

Ленин (смеясь так, что говорит с паузами). Маша, ты видишь… думали или нет царские жандармы, когда вели тебя в тюрьму… что ты с этой помпезностью… по ковру!

Мария Ильинична (так же весело). Володя, но это очень нелепо.

Ленин. Конечно, нелепо. Ужасно нелепо и архиглупо. И все же это — мы! Русь-матушка! Что с нас взять! (Удивленно и с удовольствием.) Дятлов, вы? Здравствуйте, батенька, куда исчезли, почему не показываетесь? Неужели это ваша затея? Смотрите, плохо вам будет. Вот Мария Ильинична возьмет и пропечатает вас в «Правде» с басней Демьяна Бедного, и оскандалитесь во всероссийском масштабе.

Дятлов. Владимир Ильич, как можно, чтобы я… Сам хочу найти виновника.

Ленин. Виновника?.. Да вот они — виновники! По-моему, никто не возражал, значит, все виновники. А кто придумал — любопытно. (Легко.) Кто же?

Молчание.

Впрочем, не стоит выяснять. Ковер этот надо отдать в детский дом. Дети с удовольствием на нем будут кувыркаться.

Сухожилов (истово). Я ковер выстелил.

Ленин. Так, простите, я и подумал.

Мария Ильинична (Сухожилову). Зачем же вы это?..

Сухожилов. Владимир Ильич — не из простых смертных. Он вождь всего трудового мира. Выше его — кто? Никто.

Ленин. Кто? Калинин!

Сухожилов (изумлен). Неужели?

Ленин. Вот видите, не знали… Опять ошибка.

Голос из цеха. Мастер! Сухожилов! Дермидонт Евдокимович!

Ипполит. Владимир Ильич! Мастер должен подойти к мартену.

Сухожилов уходит.

Ленин. Пожалуйста, пожалуйста. (Всматривается в Ипполита). Погодите-ка… (Лукавство.) Я что-то вспоминаю. Что же вы молчите, Федор?

Дятлов. Неловко приставать с сентиментальными воспоминаниями.

Ленин. Чудак. Октябрь, по-вашему, сентиментальное воспоминание?

Дятлов. Октябрь есть Октябрь, но мало ли кого вы встречали в Октябре.

Ленин (Ипполиту). Я вас помню с Дятловым… Вижу, как будто бы вчера встречал.

Ипполит. Да, с Дятловым… у входа в Смольный на ступеньках.

Ленин (Марии Ильиничне). Удивительная штука, товарища я помню, а случай позабыл… А был какой-то важный случай.

Мария Ильинична. Давно было, Володя.

Ленин. Как же давно? Пять лет назад. Я помню вещи более старинные… Но тут… Жаль, жаль. (Ипполиту.) Так вы Ипполит Сестрорецкий? Здравствуйте, батенька! Ну-с, а теперь о вас газеты пишут. Вы делаете сталь, не уступающую рурской.

Ипполит (непосредственно). Увы, это факт.

Мария Ильинична. И это вас так печалит?

Ипполит. Не это… Ездят, мешают.

Дятлов. Ипполит!

Ленин (не теряя прекрасного настроения). Но для нас же специально вы красное сукно постелили.

Рабочий в картузе набок. А у рабочего класса и клеенки нету дома на стол постелить.

Ленин. Я не думаю, что они купили ковер на народные деньги.

Дятлов. Он, этот проклятый ковер, сохранился здесь от старого режима!

Рабочий с бородкой. Старый режим гоним в окно, а он лезет к нам в двери. Так-то, товарищи.

Ленин. А зачем же вы после такого важного замечания уходите за спины товарищей?

Замкнутый рабочий. Они всегда так… эти меньшевички.

Рабочий с бородкой. Примыкал… отдалился… теперь беспартийный.

Дятлов. Много вас, таких беспартийных?

Ленин. Вот видите, товарищи, как нелепость может обернуться контрреволюцией. Я в беспартийность не верю, тем более в меньшевистскую, и понимаю вашу реплику в том смысле, что вот-де большевики отступают, устроили нэп и катятся к старому режиму. А мы, меньшевики и эсеры, всегда сие утверждали, и нечего нас за это карать. Но мы большевики. И на это будем говорить меньшевикам и эсерам: пожалуйте к ответу…

Замкнутый рабочий. Товарищ Ленин, не сочтите за труд обрисовать нам мировой вопрос.

Ленин. Но меня «Правда» попросила приехать к вам не для того, чтобы поднимать мировые вопросы, а посмотреть, как у вас делается сталь. И я, видите ли, по этой причине проникся огромным удовольствием, ибо вся наша надежда, все наше будущее, вся наша жизнь — в пролетариате, в котором никогда нельзя обмануться. Вот и у нас есть хоть капля стали не хуже немецкой. Значит, ни в какие окна к нам старый режим не заберется. А ковры что? Ковры — это тряпки.

Ипполит. Наши мастера ждут вас, Владимир Ильич, а то металл можно переварить.

Ленин. С удовольствием… пойдемте. Маша, ты не пойдешь?

Мария Ильинична. Нет, я видела, я с Дятловым хочу поговорить.

Все, кроме Марии Ильиничны и Дятлова, уходят.

Дятлов. Сядем, Мария Ильинична… Мне сдается, что вы очень устали…

Мария Ильинична. Нет, Дятлов, я не устала… другое. Почему вы перестали бывать у Ильича?

Дятлов. Не те времена, дорогая Мария Ильинична. Дятлов когда-то приехал в Питер с мандатом от своей ячейки охранять вождя социалистической революции… Я тогда и впрямь думал, что без моей железной руки великому вождю Ленину никак невозможно… Романические были времена и святые.

Мария Ильинична. Да, конечно, романические. А вы это слово понимаете в смысле романов?

Дятлов. С ошибками выражаюсь по-прежнему. Поправляйте, не обижусь. Я на вас ни за что не обижусь.

Мария Ильинична. Нет, почему же… Можно сказать и романические. Но то, что вы перестали у нас бывать, очень нехорошо.

Дятлов. Шутка сказать — «у вас». Зайдешь в эти кремлевские коридоры, побродишь и повернешь обратно. То Совнарком заседает, то на приеме самые видные личности… Да что толковать? Государство… руль…

Мария Ильинична. Вы мне позвоните в «Правду», я сама с Владимиром Ильичем сговорюсь. Любит он вас.

Дятлов. Волнует это… не выразишь, как волнует.

Мария Ильинична (перебивая). Вы до сих пор в группе Дзержинского?

Дятлов. Да. Феликс Эдмундович послал меня сюда организовать безопасность. Теперь там у нас дела мало. На какую работу пошлют, не знаю. А Владимир Ильич какой веселый приехал, на редкость! При другом настроении он бы нас за ковер отхлестал.

Мария Ильинична. Он болен.

Дятлов. Как? Кто? Что вы сказали?

Мария Ильинична. Володя болен… очень опасно. Не придает значения, да по-настоящему и не знает. Вы молчите, Федор, это у нас держится в секрете.

Дятлов. Поверить страшно. Не могу. Нет.

Мария Ильинична. Страшно… и все-таки болен… Про Володю всегда говорили, что он великий человек, а что, собственно, такое — великий? Просто это очень трудная вещь. Нэп… как вы думаете — легко? Совершить поворот? Вести в отступление… не в наступление, а в отступление… не дрогнуть? Видите, ничуть не изменился, даже еще воинственнее стал, непримиримее. И все это когда-то возникает в мозгу, обдумывается, превращается в политику… Мы, близкие люди, знаем когда. Всегда. Во время самой кипучей работы… на прогулке… дома… Именно как молния у него возникает мысль. И он бегает по комнате, и руки где-то спрятались, и весь, как в юности, четкий, радостный, лукавый… смеется. Но это нелегко.

Дятлов (горячо). Надо позвать светил науки.

Мария Ильинична. Светила ничего не смогут сделать, если организм сам не справится. Но будет об этом, может быть, Владимир Ильич всех нас переживет.

Дятлов. Кажется, идут.

Мария Ильинична. А жизнь как, товарищ Федор, женились, одиноки?

Дятлов. Одинок… теперь совсем. Отца мы погребли в первую революцию. Матушка ушла недавно… проводил на Ваганьково[38].

Мария Ильинична. Одиночество — вещь неприятная. Вам, Дятлов, еще не поздно полюбить. Вы не любили?

Дятлов. Любил… и сейчас люблю одну достойную девушку, но ей и невдомек, что это так.

Мария Ильинична. Старая история. Неравенство какое-нибудь есть?

Дятлов. Есть. В культуре. Она — врач, умница… а я, ежели меня в корне взять, приват-доцент слесарного ремесла. Не звонко.

Мария Ильинична. Но вы сказали, что она умница.

Дятлов. Очень.

Мария Ильинична. Для умницы вы должны составить партию.

Дятлов. Не очень.

Мария Ильинична. Но почему же?

Дятлов. Эх… это сказка горькая… Идут, идут!

Входят Ленин и остальные.

Ленин (светится). Вы, милые други, очень много потеряли, что не пошли с нами. Какая глыбища этот мастер! Нам бы проводить наши заседания с такой организацией. Я на него смотрел и все время думал: вот что нам надо снизу доверху.

Входит Сухожилов.

Сухожилов. Владимир Ильич, не почтите за обиду и унижение ответить на один мой вопрос.

Ленин. Не почту. Говорите.

Сухожилов. Как вы узнали, что я должен был для вас ковер постелить?

Ленин. Вы же сказали, что я вождь трудового мира. А какой же я вождь, если не могу понять такой простой вещи?

Сухожилов. Вы отшучиваетесь, а я могу задуматься…

Ленин. Но это же так просто. Вы человек старого покроя, и старый покрой вам настоятельно повелевает придерживаться старины. А сейчас многие люди старого покроя честно думают, что у нас пошел возврат к старому. А меньшевики и эсеры помогают так думать.

Сухожилов. Удивительно!

Ленин. Что именно?

Сухожилов. Удивительно не то, что вы жизнь верно подмечаете. Мне удивительно то, что все свои заметки вы на политику поворачиваете.

Ленин. Вы мне сказали лестную вещь, потому что я политик до мозга костей. А вот так организовать дело, как у вас, я, к сожалению, не могу. А хотелось бы.

Сухожилов. Может быть… я не видел. Но ведь смотря что делаешь. Сталь варить и Прошка будет — вон он ухмыляется, — а государством управлять Прошка не будет.

Ленин. Будет.

Сухожилов. Не будет!

Ленин. Обязательно будет!

Сухожилов. Вы тоже говорили, что каждая кухарка будет управлять государством… что-то не получается.

Ленин. Верно. Теперь не получается — потом получится. Обязательно получится, когда каждая кухарка получит такой уровень развития, какой и не снится людям нашего поколения.

Сухожилов. Тогда, Владимир Ильич, и кухарок не будет.

Ленин (очень доволен). Вот об этом я и говорил!.. Только просто и коротко, чтобы люди знали, к чему им стремиться. А Прошка будет… (Проне). Будете?

Проня (радостно). Не.

Ленин. Неужели «не»?

Проня. Ей-богу, не.

Ленин. Зачем же вы меня подводите?

Кузьмич. Это он так… миндальничает! Будет, будет.

Проня. Не… Неохота. Растратишься, а потом в Бутырку[39] полезай. Я к деньгам охочий.

Ленин. Как он меня подвел! Не хочет управлять государством. (Рассмеялся.) Бутырки боится… а?! Вот бы сюда буржуазного сочинителя. Он такое бы написал, что прощай навеки Советская власть и мировая революция. А мы все-таки будем верить и в Прошку и в мировую революцию.

Затемнение

Сцена четвертая

Там же и в то же время. Но теперь действие перенеслось на площадку красного уголка. Рабочие разошлись. Ленин, Мария Ильинична, Дятлов, Ипполит.

Ленин. Да, друзья, вы многое потеряли… Я уж о мастере говорил… А Прошка… очень ловкий! Я ведь верю в нашего российского Прошку в тысячу раз больше, чем он сам верит в себя. Придет время, оно не за горами, когда Прошка осознает свое мировое значение, свое удивительное достоинство, когда он уж не станет называть себя рабской кличкой Прошки… О нет, я не предаюсь мечте, взятой с неба. Я уже теперь в невероятной бездне противоречий вижу людей завтрашнего дня… людей, которыми можно гордиться перед всем миром. Вот почему я бесконечно верю в Прошку. И без этой веры не было бы Октября и человечеству не светили бы бессмертные огни Смольного. Давно в партии, товарищ Ипполит?

Ипполит. Я молодой коммунист… вступил в шестнадцатом году.

Ленин. Да, не старый. Но как это дорого! Инженер, специалист и в то же время член партии. Дятлов, бросайте Чека, начинайте учиться. У нас совсем нет коммунистических инженеров, техников, врачей. Мы все безумные политики, а чтобы сталь варить, делать турбины, паровозы, иголки швейные, черт их побери, — у нас к этому привычки нет. А тут еще в ярости и драке интеллигентов потеряли, виноватых и правых… прироста нет. Все это знают, а учиться не хотят. А вот и Дятлов тоже не хочет учиться.

Дятлов. Дорогой Владимир Ильич, мне уже за тридцать, а надо начинать с дробей. Я с удовольствием стану к тискам.

Ленин. А мы не к тискам пошлем — учиться знанию живого дела отправим вас, чтобы не командовали только и не чванились, что умеем марксизм соблюдать.

Мария Ильинична. Владимир Ильич, поедем. Ты устал, и мне пора. И не надо Дятлова ругать.

Ленин. Я не Дятлова ругаю.

Мария Ильинична (улыбнувшись). А кого же?

Ленин. Всех… их, что сидят на одном марксизме. (Прямо смотрит на картину, изображающую рабочего.) Скажите, пожалуйста, что это за чертовщина?

Ипполит. Где? Какая?

Ленин. Да вот эта картина… Я давно на нее смотрю и сержусь. Что это такое? Неужели человек?

Ипполит. Рабочий… тип, так сказать. Художественный образ.

Ленин. Гм… да-с. А вы, Дятлов, что скажете?

Дятлов. Уклоняюсь. Тут у нас с Ипполитом камень преткновения.

Ленин. Где вы это достали?

Ипполит. Автор подарил.

Ленин. Наверно, у него плохо идут дела, если раздает. (Дятлову.) Вы чему смеетесь?

Дятлов. В самую точку попали.

Ипполит (с вызовом). Рембрандт умер в нищете.

Ленин (немедленно, с азартом). Ах вот как!.. Тогда погодите! Значит, вы сей сизый нос алкоголика и кубики вместо глаз находите гениальным искусством? Отлично. Я не стану коробить вашего эстетического чувства грубыми сравнениями, но хочу спросить, что означает сизый нос?

Ипполит. Ничего не означает.

Ленин. А что означает ничего не означающий сизый нос?

Ипполит. Могу объяснить. Вы в политике видите то, чего не вижу я, он и великое множество людей. Согласны?

Ленин. Ну, положим, мне несколько неудобно с этим согласиться. Может быть.

Ипполит. Этот художник тоже… Он имеет второе зрение. Обычное зрение видит человека и только, а второе — видит его конструкцию, замысел в линиях и цвете. Я вас убедил?

Ленин. Да, конечно… можно представить себе человека и в конструкции. Но скажите нам на прощание правду, смотрят на этот художественный образ ваши рабочие или нет?

Ипполит. Не смотрят… увы.

Ленин. Что же они?

Ипполит. Они люди труда… далеки.

Ленин. Ох, тут не то… И я хочу сделать смелую попытку объяснить, почему они не смотрят. Такие штуки страшно устраивают современных эстетов от буржуазии потому, что в этих штуках человек превращается в урода, оплевывается, уничтожается как человек. А современная буржуазия по духу своему все более и более отдаляется от человека. Вот почему люди труда и не смотрят. Инстинкт самозащиты и здоровья. А я вас убедил?

Ипполит. Нет.

Ленин. Почему же?

Ипполит. Насчет буржуазии — это так. Но надо же искать новое. В искусстве особенно. Но и всюду. Даже когда производишь сталь. Я все время ищу.

Ленин. Вы, товарищ Ипполит… скажу вам прямо… восхитительный товарищ! Тысячу раз с вами согласен. Мы — революционеры, мы не можем коснеть на старине. Новое всюду нужно как воздух, ибо старое бьет нас бескультурьем, мещанством, бюрократизмом, взяткой, чванством, ленью. За новым — будущее! Но какое будущее за этим получеловеком с деревянными глазницами — не знаю. Какими знаниями надо обладать, чтобы сделать новую марку стали! А эти ляпают и уверяют: новое искусство! Была бы тициановская сила, можно спорить, но и уважать. А что тут уважать? Но если он вас радует, товарищ Ипполит, держите его.

Ипполит. Вы говорите, что буржуазное… античеловечно.

Ленин. А для чего мы двадцать лет деремся, начиная с подполья? Лишь для того, чтобы высвободить человека из пут буржуазного варварства, которое с цивилизацией стало еще более изощренным и чудовищным… И мы едем, едем, Маша. У меня ведь день не рабочий, праздничный. По решению товарищей, я освобожден на целую неделю. Пекутся. Думают, устал. Как по-вашему, Дятлов, я устал? Я болен?

Дятлов. Я давно вас не видел.

Ленин (Марии Ильиничне). Хитрит, а не умеет. Как же вы в Чека работали, если хитрить не умеете?

Дятлов. А кто с вами хитрить умеет?

Ленин. Со мной? Ого, еще как хитрят. Но ничего, хитрите, все равно у меня прекрасное настроение, и вы, товарищ Дятлов, поедете со мной в Горки отчитываться. А вам, товарищ Ипполит, самым официальным образом огромная правительственная благодарность и моя личная, коммунистическая. Вы стоите на том фронте, где начинается всяческий социализм — экономический, духовный.

Входят все рабочие. Замкнутый рабочий несет букет сирени.

(Мягко, с юмором.) Ах, чудаки какие! Я же не Собинов…[40] Впрочем, не мне, конечно, а даме это все предназначается… Ты посмотри, Маша, какая свежая у них сирень. Откуда? Где вы взяли?

Замкнутый рабочий. Отец мой выручил. Он услыхал, что делается сейчас на заводе, и догадался с девочкой сирень прислать. Немолодой он у меня. Цветы разводит.

Мария Ильинична. Спасибо, товарищи. Этот день надолго в памяти останется… Я специально попросила Владимира Ильича поехать к вам в цех… И эти живые встречи… право, окрыляют. Словом, не надо объяснять. Очень вас благодарю.

Ленин. И не станем больше мешать и отвлекать вас. И передайте привет вашему отцу немолодому. Сталь вы плавите прекрасно, попробуйте переплавить вашего меньшевика беспартийного… Впрочем, это труднее… Убрали ковер… Его надо отдать в детский дом… (Проне). Так не будете управлять государством?

Проня. Не…

Ленин. Как он меня подвел!.. И художнику скажите, что не надо деревянных глаз… Нехорошо. До свиданья, товарищи.

Все, кроме Ипполита, уходят.

Ипполит. Человек… как я… (После раздумья.) А дивный.

Занавес

Действие второе

Сцена первая

В комнате у художника Кумакина. Кумакин, Клава.

Клава. Кумакин, денег у нас осталось на три дня. На пиво сегодня не будет.

Кумакин. Мир мерзок и пошл. Но Ипполит обещал мне заплатить за моего «Рабочего». Поднимемся.

Клава. Лавруша, милый, поверь мне наконец, что все эти… не знаю, как их назвать… все твои шедевры — не шедевры, а одна чума. Рисуй русалок, и мы каждый день будем ужинать в «Праге»[41].

Кумакин. Клавдия, не смей! Кого опошляешь?! Я единственный в России, кого великий Пикассо мог бы назвать своим настоящим последователем.

Клава. «Не опошляй»… а жрать нечего.

Кумакин. Все гении живут и умирают в нищете.

Клава. А я не гений, и жить в нищете мне противно. И клянусь тебе, что уйду. А ты умрешь без меня. Не от нищеты, а от грязи. (Глядя на картины.) Господи, до чего я их ненавижу. Чума, чума!

Кумакин. Клава, раздевайся.

Клава. Опять?

Кумакин. У меня есть гигантская идея написать женский торс в восторге.

Клава. Ни в восторге, ни в слезах я раздеваться не буду. Раздевалась, стыла зимой, как покойник в морге, позировала, думала, дело получится. А ты с меня ящериц писал. Иди к черту. Вот они.

Кумакин. Вы все, и ты в числе их, — толпа! Это мои лучшие вещи!

Клава. Ящерицы?

Кумакин. Да, ящерицы!

Клава. Ох… слов нет.

Кумакин (гордо). Глазами художника я вижу тебя ящерицей. Сейчас ты переливаешься, горишь, брызжешь желтым шипением… это факт. Потом ты сделаешься малиновой… А когда у нас есть деньги, ты серебришься.

Клава. Уйду я от тебя, Кумакин. Ты сумасшедший.

Входит Ипполит, ставит на пол «Рабочего», который висел в красном уголке на заводе.

Ипполит. Дьявольски устал. В трамвай с картиной не пустили.

Кумакин. Понимаю… Бросаетесь шедеврами.

Ипполит. Извини… такое дело.

Клава (торжествуя). Оплатили!

Кумакин. Ты же сам называл эту вещь шедевром.

Ипполит. Я и сейчас могу сказать: это шедевр. Но один очень умный человек мне сказал, что буржуазии требуется античеловеческое искусство. Я очень много думал… даже провел со своими рабочими дискуссию. Тогда они попросили меня картину убрать. Извини.

Кумакин. Ну и плевать мне на всех вас! Уходи от меня, Клавдия. И ты, Ипполит, можешь меня покинуть. Все уходите. Я буду жить один.

Ипполит. Дьявольская некультурность. «Один»… Не ново это. Читал бы больше, Кумакин.

Клава. Он один потонет в грязи. Уговорите его, Ипполит, написать что-нибудь дельное. За русалок, например, на Сухаревке по три червонца платят за штуку. А какая там работа! Луна — чтобы желтая, вода — чтобы голубая, тело — чтобы розовое. Я тебе, Лаврик, день и ночь позировать буду.

Кумакин. Плевать мне на всю буржуазную культуру, на всех ваших тицианов!

Ипполит. Даже на Тициана?!

Кумакин. Я гениальнее его. Тициан ваш — богомаз.

Ипполит. Может быть, ты гениален, Лавруха, но ты безнадежно туп.

Кумакин. Займи на пиво.

Ипполит. Ладно. Знаешь что, папаша? Напиши-ка нашего Валерика. Назови картину «Юность». Дай что-то радующее! Жаль только, что он на Сережку Есенина немного смахивает.

Кумакин. Сережка похож на кочан гнилой капусты.

Ипполит. Да ну?

Клава. Сумасшедший — и все. И как я с ним живу — не знаю.

Ипполит. Странно. Почему на кочан капусты?

Кумакин. Я его так вижу.

Ипполит. Чудак… смешно.

Клава. Вам смешно, а у меня денег осталось на три дня.

Ипполит. Пойдите, Клава, на работу. У меня можно прилично зарабатывать.

Клава. Какая же я тогда жена художника?

Кумакин. Ступай за пивом.

Клава. Какие-никакие, а все-таки мы — сливки общества. Скажешь в театре, что твой муж Кумакин, люди глаза таращат. А вы — завод. Очень нужно! (Уходит.)

Ипполит. Кумакин!

Кумакин. А?

Ипполит. Начни жить сызнова… с азбуки.

Кумакин. Кто? Я?! Русский Пикассо?! Гений нового мира?!

Ипполит. Черт с тобой! Тогда живи один. (Уходит.)

Кумакин. Мерзкая жизнь, пошлая. За меня в Америке миллионы давали бы, а тут на пиво занимаешь. Мещанство… толпа.

Затемнение

Сцена вторая

В огромной, загроможденной богатой старой обстановкой комнате Насти утром того же дня. Гвоздилин на пороге. Настя рассматривает отца.

Гвоздилин. Что же ты молчишь, Анастасия? Я не прошу тебя, чтобы ты кидалась мне на шею с воплями радости. Отнюдь. Но ты хоть руку отцу протяни.

Настя (мило и ласково). Здравствуй, папочка.

Гвоздилин. Постарел?.. Общипался?..

Настя (по-прежнему). Нет, ничего… мужчина как мужчина. Где же твои чемоданы?

Гвоздилин. С коркой из Ялты до Москвы… с коркой хлеба, говорю, в кармане ехал твой отец. А жил там хуже турецкого святого.

Настя. Странно.

Гвоздилин. А у тебя, дитя мое, можно даже сказать, полный будуар… альков… изящно. А что тебе странно?

Настя. То странно, папочка, что ты миллионы наши увез, а сюда с коркой хлеба приехал? Ограбили?

Гвоздилин (подумавши). Попал я в пути, когда мы бежали на юг, попал под реквизицию. Латыши настигли нас и все, что было на руках, беспощадно реквизировали. А кто тебе сказал, что я увез какие-то миллионы?

Настя. Кто?.. Дворник. Он ведь твой верный пес.

Гвоздилин. Из всех слуг моих один Абдула верным остался.

Настя. Сейчас кофе сварим. Пирожки мне девчонка приносит… те же, что были в Москве пять лет тому назад… Филипповские[42]. Пойди умойся, отряхни прах с ног. Ты находишься в родном гнезде.

Гвоздилин. Эх, «родное»… Рыдать хочется. (Уходит.)

Настя. Принесли тебя черти, папочка! Где же я его помещу? Пока тепло, пускай на чердаке живет. Прежде там студенты ютились и даже довольны были.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Алло… (Сердится.) Чего тебе? Сейчас ко мне нельзя, у меня чужие… Ни в коем случае не приходи. Категорически запрещаю. (Положила трубку.)

Входит Гвоздилин.

Отряхнул прах, папочка?

Гвоздилин. Теснота какая… А помнишь, Настя…

Настя. Ты, дорогой мой, знай нижеследующее: я ничего не забыла, но и помнить ничего не хочу.

Гвоздилин. Тоже умно.

Настя. А жить ты будешь наверху.

Гвоздилин. Но выше, кажется, некуда.

Настя. Чердак, папочка. Не удивляйся, его у нас студенты снимали и радовались.

Гвоздилин. И я буду бога славить. Теперь скажи, Настя, чем пропитание добываешь? Прости за прямоту. Кофей, пирожки, духи «Коти»…[43]

Настя. Ты меня бросил, родной, в адское время и не сказал, чем мне одной жить. А теперь что спрашивать? И неучтиво с такими вопросами обращаться к молодой интересной особе. Но если все-таки тебя фамильное чувство и гордость волнуют, то знай, что основным своим капиталом я считаю порядочность. Хочу вовремя и удачно выйти замуж.

Гвоздилин (растрогался). Дай с приездом… расцеловать тебя! И кровь моя, и рассудок мой.

Настя. Давай, папочка, поменьше сближаться.

Гвоздилин. Безумная! Неужели ты отца во мне не видишь, волнения не испытываешь?

Настя. Очень мало испытываю. В мечтах я тебя люблю, а в реальности мы люди разных эпох. Учти, например, что я на Казанском вокзале уборщицей работала.

Гвоздилин. Деточка моя…

Настя (с нежной укоризной). А ты мог бы от миллионов гвоздилинских маленький кусочек деточке отломить…

Стучат.

Вот и пирожки… Обожаю пожрать! Войдите.

Входит Валерик.

Я сказала: нельзя.

Валерик. Кто это?

Настя. Мой отец.

Валерик. А ты сказала — чужие.

Настя. Для тебя — чужие, для меня — родные. Познакомься, папа, Валерик Сестрорецкий. Просит руки, но безнадежно юн.

Гвоздилин. Видал вас, молодой человек, на заре. Выпивши вы были… зело.

Настя. Еще не умеет… набирает силы.

Валерик. Настя, мне необходимо с глазу на глаз.

Настя. Между нами нет ничего такого, что надо скрывать от родителей.

Валерик. Тут другое… более серьезное…

Настя. Для женщины самое серьезное ее интимное реноме!

Валерик. А для мужчины самое серьезное — тюрьма.

Настя. Тебя в тюрьму? Ну какой ты мужчина!

Валерик. За мной следят.

Настя. Вот дурак. И ты ко мне приперся. Может, спрятаться думаешь?

Гвоздилин. Господа, погодите-ка, я вижу, тут действительно серьезно. Что случилось, молодой человек, говорите откровенно, могу дать полезный совет.

Валерик (со стоном). Запутался я… Никого не виню и пришел не обвинять.

Настя (грубо). Что?! Обвинять? Вон отсюда!

Гвоздилин. Настя, умерься. Кричать глупо. И вам замечу, сударь, — слезы и стоны изобличают одно бессилие. Несчастья на то и даются, чтобы испытывать нас. Что вы наделали?

Валерик. Взятку взял.

Гвоздилин. Много?

Валерик. Теперь уже почти ничего не осталось.

Гвоздилин. У кого нити дела — знаете?

Валерик. У Федора.

Гвоздилин. Кто он? Друг ваш, что ли?

Валерик. Друг всей нашей семьи.

Гвоздилин. Наш Федор?.. Который?..

Валерик. Ну да… Федор Дятлов.

Гвоздилин. Как символ зла и несчастья, как дух злобный, он людей преследует! Почему нити дела у него?

Валерик. Потому что мы в одном учреждении служим.

Гвоздилин. В каком — не секрет?

Валерик. Прежде Чека называлось, теперь — Госполитуправление.

Гвоздилин. Тушить надо.

Валерик. Как?

Гвоздилин. Я тебе денег дам… много. Найду — займу.

Валерик. Зачем?

Гвоздилин. Тебя купили, ты купи.

Валерик. Федора?

Гвоздилин. А что?

Валерик. Не могу вообразить.

Гвоздилин. Вообрази.

Валерик. Мне в голову не приходило.

Гвоздилин. Пойди домой, возьми голову в руки. Богу помолись. Да, сыночек, — господу нашему общему. А потом я тебя научу, как к такому делу можно приступить. И денег дам. Можешь много обещать, не обману.

Валерик. Спасибо вам… как луч света. Начинаю верить. Надо хорошенько подумать.

Гвоздилин. Я не обману.

Валерик уходит.

Настя. Ты какой добрый! Чего ради?

Гвоздилин. Честь фамилии берегу. Вы же вместе бешеные деньги проматывали. Еще, чего доброго, вместе отвечать придется.

Настя. Не то… не то.

Гвоздилин. Мысль наша течет по мозгам, а мозги имеют множество извилин.

Девочка вносит пирожки и уходит.

Вот и пирожки. Духовито как. Москва-матушка! Что-то мне начинает сдаваться, что я тут у вас уживусь.

Настя. На чердаке, папочка?

Гвоздилин. Зачем же только на чердаке… можно и пониже спуститься… поближе к старой московской земле. А мальчика мы вызволим. Вот увидишь, вызволим… И не как-нибудь случайно, а руками Федьки Дятлова.

Затемнение

Сцена третья

На чердаке, где обитает Гвоздилин. Полутьма. Гвоздилин лежит на койке, спит и ему видится сон, будто пришел к нему Дятлов.

Гвоздилин. Федор, неужели это ты?

Дятлов. Я, конечно.

Гвоздилин. Чему обязан?

Дятлов. Ты меня звал, я пришел.

Гвоздилин. Видишь, вот на чердаке огинаюсь.

Дятлов. А ты бога благодари.

Гвоздилин. Благодарю, благодарю.

Дятлов. Чего позвал-то?

Гвоздилин. Мальчишку хочу выручить.

Дятлов. Какого мальчишку?

Гвоздилин. Да того, что взятку получил. А нити дела в твоих руках находятся.

Дятлов. Какой же он мальчишка, если взятки брать умеет.

Гвоздилин. А ты сколько возьмешь?

Дятлов. Ты же знаешь, старый дурак, что я неподкупный большевик.

Гвоздилин. А кто дознается, что ты взял? Никто не дознается.

Дятлов. Так ведь перед самим собой очень зазорно.

Гвоздилин. Человек, Федор, сам для себя судья милостивый.

Дятлов. Нет, не возьму.

Гвоздилин. Бери, Федор, я много дам.

Дятлов. Да зачем тебе мальчишку выручать? Нестоящий совсем. Гнилой сук.

Гвоздилин. Не в мальчишке главная причина.

Дятлов. А в ком же?

Гвоздилин. В тебе. Тебя я желаю подкупить, товарищ Дятлов. Ты и не знаешь даже, какая для меня великая радость тебя подкупить. Милый ты мой, Феденька, ты льстился надеждой меня к стенке поставить, теперь уж я льщусь надеждой подкупить тебя. Ах, какое это мне громадное удовольствие! Ты вникни в мои слова. Они значение имеют для нас обоих. Некогда ты на меня шел со злом. Ныне же я на тебя иду с добром. Ты на меня с булатом, я на тебя со златом.

«Все мое», — сказало злато;

«Все мое», — сказал булат.

«Все куплю», — сказало злато;

«Все возьму», — сказал булат»[44].

Ты эти стишки должен с детства помнить. Умно в них выражена разница между властью солидного капитала и властью одной силы. И теперь я так полагаю, милый Феденька, что нечего вам фордыбачиться. Нас, капиталистов, никто не выдумывал, а вас, марксистов, выдумал один Маркс, человек никому не известный. А ты, Федька, зубы не скаль, я без толку никогда слова не скажу. Положи-ка на весы все золото, какое имеется на земле, и ваши книжечки положи… Что перетянет? Бери, Федор, я много дам.

Дятлов. Надоел ты мне со своими баснями. Рассержусь и арестую тебя.

Гвоздилин. Э-э, нет… не арестуешь. Сам знаешь, что не арестуешь.

Дятлов. Да для чего тебе, чтоб я взял? Соблазнить меня хочешь?

Гвоздилин. Хочу. Страсть как хочу. Ты не поверишь, я ведь загадал: возьмет Федор, я у вас жить остаюсь, не возьмет — покупаю заграничный паспорт — и мое почтение.

Дятлов. Давай, черт с тобой. Только побольше.

Гвоздилин. Погоди, сейчас матрац вспорю. Но давай уж, как водится у солидных людей, — по рукам ударим.

Дятлов. Давай ударим.

Гвоздилин. Феденька, милый, вот теперь ты и взяточник. Да какой! Первоклассный. А то «старый мир», «старый мир»… Не отрекайтесь вы от старого мира, он вам еще послужит.

Дятлов. А теперь, старый грабитель и эксплуататор, прощайся с жизнью.

Гвоздилин. Постой… за убийство ответ.

Дятлов. А кто дознается? Никто не дознается.

Гвоздилин. Неужели ты меня задушишь?

Дятлов. Задушу.

Гвоздилин. Что делать? Покорюсь. Души.

Сновидение пропадает. Стоит Настя.

Настя. Папочка, проснись. Проснись, проснись! Никак добудиться не могу. Иди кофе пить. Ты что стонал? Дурной сон видел?

Гвоздилин. Снилось что-то. Нехорошо. Слава богу, что утренние сны не сбываются.

Настя. Папочка, что я хотела спросить?.. Да, вот что. Зачем ты на днях ночью в клумбе рылся?

Гвоздилин. В какой клумбе?

Настя. Вот тебе, «в какой»… Та, что у нас во дворе устроена.

Гвоздилин. О чем говоришь — не понимаю.

Настя. Что ты от меня скрываешься, родненький? Я ж твоя родная дочь.

Гвоздилин. Смотрела — говори. Что же ты высмотрела?

Настя. По-моему, ты оттуда клад доставал. Но достал ли, понять не могу. Ночь была дождливая, во дворе черно. Как ты на чердак прошмыгнул, я не уловила.

Гвоздилин. Вон кубышки стоят — посмотри.

Настя (у кубышек). Настоящие кубышки, как в деревне. Папочка, но здесь чисто-пусто.

Гвоздилин. Вот и я говорю, пусто… а то клад.

Настя. Папочка, ты мне не ври. Я тебя отсюда живым не выпущу, если ты не выложишь на бочку законную часть моего капитала.

Гвоздилин. А ты, Настя, не сон?

Настя. Нет, отец. И довольно лирики. Я тебя здесь, как клопа, придавлю, и никто не узнает. Давай лучше по делу говорить.

Гвоздилин. Выделю твою часть. Выделю из-за одного уважения к твоему характеру. Не при мне деньги. Скрыты в другом месте.

Настя. Позволь, ты успел все ценности в деньги перевести?

Гвоздилин. Заложил верным людям. Не бойся, не прогадаем.

Настя. Хоть бы мамашины брильянтовые подвески оставил мне. Я их когда-то надевала. Удивительно шли ко мне.

Гвоздилин. Эти подвески при мне. Для тебя и оставил. Дурочка… (Достает.) На, любуйся. Спасибо скажи.

Настя. Громадная ценность. Ты прелесть, папочка.

Гвоздилин. А ты что сказала? Отца, как клопа… Отрекись, перекрестись.

Настя (крестится). Прости, господи, прости, господи, прости, господи!

Затемнение

Сцена четвертая

Большая зала в квартире Сестрорецких. Валерик у пианино.

Валерик. «Как хороши, как свежи были розы…»[45]. (Застонал, слезы.) Крушение всех надежд… крушение мечты… всей жизни. (Утерся.) А как они меня поймают? Я возьму и запрусь. Дело было с глазу на глаз. А тот, кто давал, скрылся. И вообще, по-моему, у меня началась пустая мания преследования. Никто меня ловить и не думает… Если бесследно пройдет, то уж никогда в жизни!

Входит Дятлов.

Дятлов (Валерику). Болен?

Валерик. В отпуске.

Дятлов. Позови сестру… а сам, пожалуй, из дому не уходи.

Валерик. Товарищ Дятлов, у меня отпуск по болезни, и я могу уйти куда хочу.

Дятлов. Какая же это болезнь?

Валерик. Нервная.

Дятлов. От ресторанной жизни, что ли?

Валерик. А вот и сама Ирина. А я пошел.

Входит Ирина.

Дятлов. Ты все-таки дома посиди, раз я говорю.

Валерик. Что сие значит, товарищ Дятлов?

Дятлов. А то и значит, чтоб не уходил.

Валерик. Но разве я тут не могу присутствовать?

Дятлов. Можешь. Но я хотел бы поговорить с Ириной Александровной наедине.

Валерик. Скажите, что вы от меня скрываете?

Дятлов. Скажу. Наберись терпения.

Валерик уходит.

Ирина. Что-то вы, Федор, у нас бывать перестали. И с Валериком сейчас говорили, как чужие.

Дятлов. А вот с вами хочу поговорить, как со своей. Я надолго не задержу. Валерий натворил безобразий.

Ирина. Валерик?.. Как можно! Он ни на что дурное не способен.

Дятлов. Я знаю ваше мнение о нем и потому решил, так сказать, просветить вас. Святой вы человек, Ирина Александровна, и ничто черное прилипнуть к вам не может. Но действительность… она одних облагораживает, других уродует. Это ведь бывает потому, что в море жизни человек может найти всякую водицу, и мутную и кристальную. Ипполит тоже человек необыкновенный. Оба вы, брат и сестра, родные мне люди… Вас я боготворю. Братски люблю… чисто… как у Чехова в рассказах рисуется. Привязан к вам, как ветвь к родному дереву.

Ирина. Чудак вы, Федор, ну для чего так литературно? И Чехов, и дерево… С Ипполитом вы разговариваете обыкновенно, а со мной искусственно. Любите? Хорошо. Вот и скажите — люблю.

Дятлов. Люблю.

Ирина. И я вас люблю очень. Так что же Валерик?

Дятлов (очнувшись, не понимая). Валерик?..

Ирина. Ну да, Валерик. Вы же сказали, что он чего-то натворил.

Дятлов. Язык не поворачивается, стыдно в вашем присутствии выговорить. Взятку взял. Выдал ордер спекулянту на получение государственного вагона. Спекулянта ищи-свищи, а Валерий попался.

Ирина. Это клевета. Его кто-то оклеветал.

Дятлов. А рестораны? А Настя?

Ирина. Настю он полюбил… первая юношеская любовь! А рестораны… я не знаю. Разве он посещает рестораны?

Дятлов. Посещать — что! Как посещать! Цыгане в «Праге» в честь Валерика песни играют. Это бесплатно не делается.

Ирина. Валерик?

Дятлов. Да.

Ирина. Нет.

Дятлов. Да, Ирина Александровна.

Ирина. Нет, нет.

Дятлов. Да, Ирина Александровна, он — преступник.

Ирина. Он участвовал в Октябрьской революции. Вы же знаете Валерика лучше, чем меня…

Дятлов. Потому и пала на меня горькая участь разбираться в его деле. Скверно и непонятно. При старом режиме жил без году неделя, а действовал, как настоящий лихоимец.

Ирина. Поклянитесь, что это так.

Дятлов. Клянусь вам, Ирина Александровна.

Ирина (помертвела). Дятлов, спасите его! Вы имеете влияние, вес. Вы можете.

Дятлов. Ничего не могу.

Ирина. Почему вы сказали это так жестоко, непримиримо? Вы не хотите?

Дятлов. Прежде всего не могу.

Ирина. А потом и не хочу. Ведь так?.. Говорите.

Дятлов. Я не хочу, Ирина Александровна.

Ирина. Тут-то и главное… А то «люблю», «люблю». Никого вы не любите.

Дятлов. Ирина, дорогой мой друг, даже ради самой высокой любви…

Ирина. Я знаю, что вы скажете, но тут ничего такого не случилось, чтобы жертвовать вашей высокой любовью. Если Валерику будет грозить что-то крайнее, я ни перед чем не остановлюсь… дойду до Ленина.

Дятлов. С чем? Разве можно идти к Ленину с подобным делом?

Ирина. Он добрее вас… Вы фанатики… Вы не видите человека… человеческих слабостей, увлечений, ошибок… Вы не видите этой несчастной любви Валерика. Ленин отзывчивее всех вас. Он добрый.

Дятлов. Не разум ваш это говорит, а горе. Теперь можно его позвать.

Ирина. Что? И он должен будет при мне говорить?.. Что украл… или как это?.. Говорите с ним сами. Но об одном прошу, щадите его. В сущности своей, в человеческой сокровенности он чистый.

Дятлов. Иногда я любуюсь вами, иногда злюсь. Какая вы девочка! А нельзя. Много еще зверинца у нас осталось.

Ирина. Не бойтесь, плакать не стану, умолять вас — тоже. Зовите его. (Уходит.)

Дятлов. Все пропало… теперь навеки.

Входит Валерик.

Валерик. Что, допрашивать будете?

Дятлов. Подслушивал?

Валерик. Что подслушивать… все ясно. Допрашивайте.

Дятлов. Держись человеком.

Валерик. А вам человек нужен? Вам факт нужен.

Дятлов. Факты делает человек.

Валерик. А человек с человеком иногда может договориться.

Дятлов. Как это?

Валерик. Так… по-человечески. Конечно, если они люди.

Дятлов. А ты меня как считаешь?

Валерик. Всегда вы другом семьи нашей назывались. Ирину любите. Я ведь знаю.

Дятлов. Говори, я сдержанный.

Валерик. Дядя Федя, в самом деле любите.

Дятлов. Но я прошу тебя имени сестры не упоминать. О моей любви ни слова.

Валерик. Ну хорошо. Вы не волнуйтесь. Давайте пойдем куда-нибудь в другое место.

Дятлов. В ресторан, конечно?

Валерик. А что? В ресторан, по-вашему, честные люди не ходят?

Дятлов. Ходят… А потом что будет?

Валерик. Вы же не пойдете.

Дятлов. Говори тут… добивай.

Валерик. Что там «добивай»… чем это? Ничего плохого я не думаю. Меня купили, не отрицаю… в конце концов, это жизнь.

Дятлов. А теперь ты меня купить собираешься?

Валерик. Не говорю… и почему непременно купить?.. Могут люди говорить по-хорошему или не могут?

Дятлов. У тебя денег не хватит. Я много возьму.

Валерик. И много найдется.

Дятлов. Сколько же?

Валерик. Очень много, дядя Федя… (Испуганно.) Товарищ Дятлов…

Дятлов (выхватывает пистолет). Я тебе дам товарища!

Валерик (крик). Ирина!

Вбегает Ирина.

Ирина (Дятлову). Вы бессердечный человек.

Дятлов. Бессердечный… да!

Затемнение

Сцена пятая

Парк в Горках. На дорожку выходит Ленин, потом появляется Ирина.

Ирина. Владимир Ильич, я готова пасть к вашим ногам.

Ленин (смятение). Этого… постойте… этого не надо делать ни в коем случае.

Ирина. Мне пришлось сделать невероятные усилия, чтобы проникнуть к вам. Умоляю вас, не наказывайте людей, которые помогли мне проникнуть…

Ленин. Нет, я их не накажу… Не в этом дело. Может быть, позвать врача… вам надо успокоиться.

Ирина. Не нужно, пожалуйста… Я сама врач. Сейчас я справлюсь со своими нервами. Меня привел к вам страшный случай. Мой брат приговорен к расстрелу.

Ленин. Теперь расстреливают редко, в крайних случаях… Но что же совершил ваш брат? Кто он?

Ирина. Он — прекрасный… чистый. И за отвратительную случайность он может поплатиться жизнью… Дзержинский!.. Это каменное сердце! Вот у меня прошение.

Ленин (читает). Печально… (Пауза). Очень.

Ирина. Умоляю — не отказывайте… Я рассчитываю на вашу милость. Выслушайте меня.

Ленин. Конечно, выслушаю. Но я не имею верховных прав на милость или напротив. Милует ВЦИК.

Ирина. Да. Я знаю это, но если будет ваше ходатайство…

Ленин. Расскажите мне о вашем брате.

Ирина. Он молод… юн.

Ленин. А партия?

Ирина. Не понимаю.

Ленин. Те, кто принимали его в партию, видимо, нашли его сознательным. Двадцать один год — это не юность.

Ирина. Сердцем юн… Пылкое, чистое сердце.

Ленин. Мне трудно огорчать вас, но лгать не умею. Не верю я в чистоту сердца взяточников. Даже если бы я был в вашем положении, когда родному человеку грозит смерть, то не стал бы обманываться на этот счет. Он — нечистый человек. И в этом суть вопроса.

Ирина (шепотом). Не говорите так. Я взываю к вашим чувствам человека…

Ленин. Человека…

Ирина. …доброго, отзывчивого человека.

Ленин. Обычно видят человека там, где он добрый, а если он не должен быть добрым, не может быть, тогда уж — каменное сердце. В таком случае, простите, все хлюпики есть люди-человеки, а люди с принципами уже не люди.

Ирина. Владимир Ильич, бывали случаи, когда вы лично приостанавливали казни. Может быть, я не должна так говорить… Но что за преступление… какие-то там бланки… Все мы так долго голодали, мучились.

Ленин. Простите, это было сделано для вас?..

Ирина. Нет, как можно! Я ничего не знала. Никогда бы не позволила.

Ленин. И я не позволил бы… и каждый честный труженик не позволит.

Ирина. Тут любовь… и первая. Он любит. Пусть недостойную женщину, но любит.

Ленин. Какое несчастье говорить на эти темы, какое, право, горе! Что за дело государству и его пролетарской партии до того, кого любит ваш брат? И разве великие певцы этого чувства завещают людям делать преступления?.. И кто он, брат ваш… «чистый», «юный»?.. Ответственный работник ВЧК, наверно, сам творил суд над преступниками. И самое омерзительное, что нам осталось от русского царизма, от татарщины, от вопиющей бесправности, неграмотности, забитости, — взятка… Она и составляет существо преступления вашего брата. Взятка стоит и еще долго будет стоять на пути нашего политического строительства как величайший тормоз, от которого надо избавляться самыми крутыми мерами, ибо взятка еще сильнее наших крутых мер. У вас огромное горе, и поэтому вам трудно понять эти решающие положения, но я прошу понять меня как государственного деятеля, который не может и не умеет быть заступником в таких делах. Не может, не должен! Нельзя, немыслимо! Прошу понять меня.

Ирина. Простите.

Ленин. Позвольте все же дать совет… Пойдите во ВЦИК… Могут быть оттенки…

Ирина. После того, что вы сказали, — нет, просить нельзя… Вы — Ленин. (Уходит.)

Ленин (глубокое раздумье). Нельзя просить… потому что Ленин. Не потому, что нельзя просить, а потому, что Ленин… Наверное, я позабываю, что это слово, очевидно, производит какое-то глубокое впечатление… Ленин… И хочешь ты того или нет, милый товарищ, но для этой девушки в этом слове собираются высшие понятия власти и еще чего-то очень важного… Справедливости, может быть, совести… Так ведь. И тут уж ничего не поделаешь. Для этой девушки закрыты все пути, потому что Ленин… И она, наверное, понимает, что Ленин не может быть иным, но верит в доброго… в добренького… Добренький… Для того чтобы миловать, прощать, прекраснодушничать… (С иронией.) И вот птички кстати, облака плывут… Тишина… Поразительная тишина… (Раздумье). Как бы я хотел… как бы я хотел сейчас…

Входит Мария Ильинична.

Мария Ильинична. К тебе, Владимир Ильич, приезжали товарищи из ЦК… Но мы решили ваше свидание отложить на три дня.

Ленин (хмурясь). Кто — вы?

Мария Ильинична. Я и Надя. Чем ты расстроен?..

Ленин. От жизни парками не отгородишься… Даже если ты большой вельможа.

Мария Ильинична. Кто вельможа, ты? Смешно.

Ленин. Гуляю, бездельничаю. Мне хорошо известно, что я болен, что болезнь моя опасна. И мне это обиднее, чем всем моим друзьям. Потому что мечталось увидеть, как пойдет Россия к социализму, как совершим мы этот новый поворот… как забурлит Восток… Многое еще мечталось. И мне, как всякому человеку, обидно… И ты не обижайся, что сержусь. Никто не виноват… Мне только очень хочется, чтоб меня от жизни не отгораживали.

Мария Ильинична. Милый мой друг, драгоценный мой, это бесконечно радостно, что ты так говоришь.

Ленин. Я вот хочу напомнить тебе что-то… Можно?

Мария Ильинична. Конечно, можно, Володя.

Ленин. Ты, наверное, не забыла, как восхитительно мы с тобой сделали ту поездку на завод, где плавят сталь не хуже рурской. Проня там был, этакий лукавый малый… Инженер… Очень правдивый, честный. И Дятлов. Не забыла?

Мария Ильинична. Конечно, не забыла.

Ленин. Восхитительная поездка. И как бы я хотел… сейчас… боюсь сказать.

Мария Ильинична. Володя, я знаю, о чем ты думаешь… И я иду на преступление для тебя.

Ленин. На преступление не надо… и еще для меня…

Мария Ильинична. Они консилиумом решили, что через неделю тебе можно приступить к занятиям. Тайно от тебя решили.

Ленин. Как — через неделю?.. Сегодня же!

Мария Ильинична. Володя, тише.

Ленин. Я же шепотом… Сегодня же… Что поделаешь? Неисправимый человек. Ты представить себе не можешь, как я сейчас счастлив!

Занавес

Действие третье

Сцена первая

Во дворе гвоздилинского дома. Перед вечером летнего дня. Дятлов на скамейке у клумбы читает книгу. Входит Гвоздилин.

Гвоздилин. Маркса читаешь?

Дятлов. Нет… Чехова.

Гвоздилин. Тоже нестоящий писатель.

Дятлов. Почему это?

Гвоздилин. Плохо ему жилось. Хотел увидеть небо в алмазах. Дожили, кажется, а небо — вон оно, алмазов на нем не видно.

Дятлов. Ишь ты, заговорил. А то сидел, поджавши хвост.

Гвоздилин. Ты ведь сам заявил мне, что я настоящий классовый враг. Что ж мне перед тобой — в редиску превращаться? Прощай, Дятлов, уезжаю.

Появляется Абдула.

Дятлов. Не в Америку ли?

Гвоздилин. Я не прочь бы. Капиталу не хватит. В Одинцове[46] хочу поселиться, на дачном режиме.

Дятлов. Умный человек, а хитришь. Врешь что-то, видно. И Абдула о чем-то беспокоится. Тоже видно. Бегает он за тобой.

Гвоздилин. А я у него некоторую сумму деньжонок занял, беспокоится, исчезну еще, чего доброго, с его капиталом.

Дятлов. Обмельчал. Что-то с Абдулой в кошки-мышки играешь.

Гвоздилин. В нэпачи иду. Собачьими консервами торговать думаю. Прибыльная коммерция. Нет, Федор, ломаной копейки я вам в нэп не вложу. Страшные вы люди, когда вас по-настоящему поймешь. Что выдумали, а?! Чтобы капиталисты помогли вам, социалистам. Такого коварства даже римляне не знали. И помогают — вот ведь что невероятно. Я думаю, что это происходит потому, что наш класс — алчный. Я свои капиталы… если бы таковые у меня имелись… лучше в трубу пустил бы — с девчонками в Марьиной[47] все пропил бы, а вам в обороты не дал бы. Нет.

Дятлов. Так ты нас ненавидишь?

Гвоздилин. Ненавидеть — что! Я не раз замечал, например, что у дураков ненависть более развита, чем у людей умных. Браться за вас надо с большим умом и терпением. Весь фокус должен состоять в том, чтобы вы нас возлюбили.

Дятлов. Вот нэп пришел, а мы что-то не очень вас возлюбили.

Гвоздилин. Сейчас вы молоды, прекраснодушны, идеалы свои соблюдаете. Ленин стоит у руля… А вот как без него дело пойдет?

Дятлов. Гвоздилин, довольно. Не потому, что мне сказать нечего… довольно.

Гвоздилин. Гневаешься… похвально. Ленин меня разорил, обездолил, но чту. Громаден. Прощай, Дятлов. Абдула, прими чемодан, проводи старого хозяина в сельское изгнание. Камню родному кланяюсь, клумбе, что взрыл своими руками. Куску неба, что висел над нами. Кланяюсь всем.

Гвоздилин и Абдула уходят. Дятлов углубляется в чтение. Входят Ипполит, Кумакин и Клава.

Ипполит. Самовлюбленные тупеют и жиреют!

Кумакин. Продолжай — не трогает.

Ипполит. Тебя цветы волнуют?

Кумакин. Я не корова, травой не питаюсь.

Ипполит. Ты хуже коровы.

Кумакин. Нет, лучше — меня доить нельзя. Аппарат есть, но не развит.

Ипполит. Скажи серьезно, почему ты не пишешь природу?

Кумакин. Потому что она мертвая и абсолютно ничего не выражает.

Ипполит. Левитану выражала.

Кумакин. Левитан — жулик.

Ипполит. Что?

Кумакин. Он спекулировал на вкусах гнилой городской интеллигенции. Намалюет лужок, а вы умиляетесь. Для вас поле — загородная прогулка с бледными барышнями… А мужик скажет: «Трава перестояла, косить пора». Вот и весь твой Левитан. Народу Левитан — апчхи.

Дятлов. Занозисто мыслит. А то — «корова». Он хитрее.

Ипполит. Мыслит — да. Без системы. Как дикарь.

Дятлов. Природу надо любить, дура!

Кумакин. А она меня любит?

Дятлов (удивлен). Как это?

Кумакин. Так. Человек только и делает, что с природой борется. Мало. Еще люби ее. Горький пишет, что он луну не любит. Ты не скажешь, что он дурак. Эх, был бы я авторитетом, дал бы я вам жизни!

Дятлов. Репина выкинул бы из Третьяковской, а своих скорпионов повесил.

Кумакин. Этого я оставил бы… для смеха.

Дятлов. Кумакин, я могу тебя ударить.

Кумакин. Кумакин ляжет костьми, но мазилу-фотографа великим художником ни за что не назовет.

Клава. Будет тебе, великий художник, будет тебе! Репин «не такой», а Ивана Грозного нарисовал, мое почтение, а Кумакин «такой», и меня нарисовать не может… меня.

Кумакин. Клавдия, не опошляй.

Клава. Видите — «не опошляй»… Потому что стыдно. Ведь мы только зовемся художниками, а живем хуже Абдулы. Я на коленях упросила этого гения нарисовать русалку с меня лично. И что же вы думаете? Не умеет. Ни уха ни рыла не умеет. Вначале ершился: у меня, видите ли, торс грубый… Потом краски не те… Но я стою на своем: пиши. И верьте не верьте, он даже мучиться не стал. Собственными устами чистосердечно признался: «Клава, не умею».

Дятлов. Лавруха!..

Кумакин. Я вашу натуру копировать не умею и учиться не буду, потому что копия есть ложь. Вы верите в сирень, которая никогда не запахнет, вы верите в мертвое тело женщины, которое не дышит, и говорите мне: это реализм. Какая наивность! Чем вы отличаетесь от пещерных людей, которые высекали на камне контуры зверей и верили, что это и есть высший реализм их искусства?

Ипполит. Ну а дальше что? Отрицать — мы великаны. Утверждать — карлики. Что ты предлагаешь? Восхищаться твоими творениями?

Кумакин. И ты туда же. А сам не отрицаешь? Будто не вижу. С тех пор как домовладелец вернулся, ты тоже… Разочарование… или как там у вас? Я в политике профан.

Ипполит. А я сказал «мы». Между мной и тобой есть странное сходство. Увы, брат живописец, есть.

Кумакин. Есть. А что? Давно ли восхищался моими произведениями, но Ленин осудил кумакинского «Пролетария», и ты скис. Все вы указаниями живете.

Дятлов. Указаниями тоже жить неплохо, если указания мудрые.

Ипполит. Да, Лавруха, и сие верно. Ленин мне испортил впечатление от твоей картины, и я скис. Человек он необычайный, сильный. А тут рабочие… ругаются! Ругают автора по матушке по Волге. Ничего не поделаешь.

Дятлов. Да пойми ты: рабочие! А ты — сын народа. Для него должен творить.

Кумакин. Что ты мне народом глаза колешь! Я лучше тебя знаю, что надо народу. Иконы ему надо, потому что они для него — иконы. А еще Буденного на вороном коне, потому что он Буденный. Если я от народа вперед ушел, то повеситься мне, что ли?

Дятлов. А может быть, не вперед? Может быть, в сторону? Нам икон не надо, но ты и от нас ушел.

Кумакин. Ничего я не знаю и спорить не хочу. Но одно знаю, что за мои вещи за границей платили бы громадные деньги. А вы плюете на меня. Вы недоразвитые люди, вам мертвая сирень, намалеванная на мешковине, дороже полетов моей фантазии. И я не виню вас. Чтобы понимать мое искусство, нужно жить по-другому… объездить все музеи мира… вообще жить по-другому. Я стою за пределами реализма. Я гений жизни, которой не было и быть не может. Вот что такое я. А теперь вопи, товарищ Федор. Вопи на меня.

Ипполит. Не так бы уж… «Я гений». Не надо.

Дятлов. Черт с ним, пусть будет гений. Но ведь тут чистейшая контрреволюция! Этот холуй мечтает служить пресыщенным классам, которым все на свете надоело. Вот ведь что это такое. Просто, как репа. Наслышался, начитался… Теперь американцы до того на мировой бойне разбогатели, что целые замки из Европы к себе перевозят. Они бы и Лавруху Кумакина для маскарада прихватили. Ленин сразу по твоей картине понял, какому идолу ты молишься. Золотому идолу ты молишься, нечистая сила! Четыре года назад я пустил бы тебя в расход без колебания, а сегодня смиряюсь, уговариваю тебя: Лавруха, служи народу, служи, скотина… то есть милый мой, дорогой. А ты кочевряжишься… буржуазия больше заплатит. Стоило для такой скотины Октябрь делать.

Кумакин. Пойдем, Клава, прозябать. Этим людям коров писать… тогда они скажут — вот народное искусство. Прощайте. Но запомните мои слова. Я, Лавруха, прозвучу в веках: Лавр Кумакин. Запишите.

Клава. Нет, милый мой, довольно… Я сама научу тебя делать картины. «Заграница». «Америка»… Без Америки проживем.

Кумакин уходит. Входит Настя и следом — господин с толстой тростью, господин с животом и господин в лаковых башмаках с замшей.

Настя (пришедшим). Знакомьтесь, господа, с моими соседями — постояльцами здешнего подворья.

Господин с животом. Нам, Настасья Еремеевна, излишние знакомства совершенно ни к чему. Мы пришли сюда лишь только для того, чтобы окинуть беглым взглядом ваше подворье в дальнейших практических видах.

Настя. А перекусить?

Господин с животом. Сие естественно.

Господин в лаковых башмаках. Говоря языком делового Запада, мы это берем. Помещения староваты и грязноваты, мадемуазель Гвоздилина, но мы и не собираемся открывать в них ателье французских изысканностей.

Дятлов. Настя, ты подворье собралась продавать? С ума сошла?

Ипполит. Это уже весело.

Господин с тростью (весьма расторопно). Во-первых — вот. (Вертит тростью.) Последнее открытие дарвинизма, или наглядная карточка, как человек приспособляется в борьбе за красивое существование. (Отвинтил набалдашник и налил в него коньяк из трости.) Чистейший коньяк высшей марки родного отечества! У меня любое щекотливое дело решается на ходу. Во-вторых, никто ничего не продает и не покупает. В настоящий текущий момент процветает политика взаимных уступок. (Предлагает Ипполиту и Дятлову набалдашник.) Не желаете как желаете. За взаимные уступки! Взаимные. Подчеркнуто мною… пью!

Господин в лаковых башмаках. Говоря языком бульвара: деньги на бочку — и ваших нет… к взаимному удовольствию.

Ипполит. Сон какой-то. Дико даже.

Господин с животом. Никакого сна-с, господин постоялец, никакого сна-с. Нашей компанией получена лицензия на пуск маргаринового завода в черте города с правом вступить во взаимоотношения с постояльцами на предмет выселения последних… за определенную мзду, конечно.

Ипполит. Вот оно, Федор, вот оно! Почти как при старом режиме.

Настя. А давно ли, Федя, ты намеревался выдворить меня из собственного гнезда?..

Господин с тростью. Почти, да не почти. При старом режиме мадемуазель Гвоздилина и не помыслила бы даже о копейке вознаграждения. А мы намерены вступить с вами в полюбовный торг. Это огромное достижение, какого никогда не знали люди простого разряда в старые годы.

Господин в лаковых башмаках. Даже в странах просвещенного Запада, издавна покончивших с произволом высших классов, нет ничего похожего на права, полученные российским пролетариатом.

Ипполит. Коль так, давайте торговаться. Но что он выручит, живя в дыре, достойной пролетария старых годов?

Настя. Не затевайте скандала, мы тоже заботимся об общем благе.

Ипполит. Настя — и общественное благо… уже весело.

Настя. А что? Настя — не только мушки и завивки с ажурными чулками. Я Гвоздилина! Гвоздилина и компания. Вы понимаете? Это фирма.

Дятлов. Маргариновый завод?

Настя. Да, маргариновый.

Ипполит. А что сие — ваш маргарин?

Господин с тростью. Маргарин, черт возьми, — это жир, которого нет в живой природе, это пар без воды, воздух без кислорода, это ничто и нечто из ничего!

Ипполит. Федор, вот наконец я нашел то, чего мне не хватало. Маргарин! Какое восхитительное дело! Господа, вам нужен инженер? Хороший… квалифицированный… универсал.

Господин с животом. Тут, милый мой, одна химия, сугубая химия.

Ипполит. Он металлург и химик и даст вам разом выдающуюся маргариновую технологию… Он — вот он. Это я. А вот мой друг. Он чудесный слесарь, редчайший слесарь, который вам наладит все приспособления. И все мы объединимся в маргариновом братстве — мозг, труд и капитал с Настей на вершине в эмблеме нашей фирмы! Ура, я говорю. Ну, что же вы молчите?

Настя. Вы хотите нас одурачить? Ничего не выйдет. Господа, поднимайтесь ко мне. Ход известен, вас встретит моя служанка. Мои соседи любят пошутить, но шутки получаются какие-то вымученные.

Господин с животом. Над чем шутить, не понимаю. Завод ведь в самом деле будет с химиками и слесарями. Фирма, да-с, это уж как вам будет угодно.

Настя. Прошу, прошу… я сию минуту. Не надо придавать значения… это шутки горькие и через силу. Я-то знаю. Прошу, прошу.

Пришедшие уходят, Настя задерживается.

(Нашла взглядом Клаву.) Ты, Клава, почему же на мои поклоны не отвечаешь? Разбогатела?

Клава. Я на свои грешные копейки живу, а ты шикуешь — на окровавленные. (Уходит.)

Настя. Расстреляли?! Дятлов, что молчишь?

Дятлов. Ничего не известно.

Настя. Значит, жив.

Дятлов. Почему думаешь?

Настя. Снилось.

Дятлов. Вела бы себя поблагороднее, тогда ничего не снилось бы. Шикуешь.

Настя. Шикую и шиковать буду. Теперь, Федя, кончилось твое царство военного коммунизма… Вы вообразить себе не можете, как я еще шиковать буду.

Ипполит. Как же. Воображаю!

Дятлов. Не связывайся. А ты, Настя, иди компаньонов угощай. И на свое царство не надейся. Просчитаешься.

Входит Абдула.

Настя. Абдула, где папочка?

Абдула. Ту-ту машина твой папочка!

Настя. Ничего не понимаю.

Абдула. Ту-ту машина… «Прощайте, вся моя родня»…

Настя. Не понимаю, что он говорит.

Дятлов. О чем ты говоришь, Абдула?

Абдула. Убить мало твоя папочка. Резать надо на ремни, собакам давать.

Настя. За что ты его ругаешь?

Абдула. Господин Гвоздилин ту-ту машина, на Варшаву тягу дал… Я сам, старый дурак, его в поезд сажал… считал, что в Одинцово едет…

Настя. Ничего не понимаю.

Дятлов. Уехал отец из Советской России… Чего же тут не понимать?

Настя. Как?!

Дятлов. Как! Очень просто. Получил заграничный паспорт и уехал. Они легально теперь уезжают.

Абдула. Какой человек есть! Негодяй! Мало этого слова. Сукин сын есть.

Настя падает в обморок.

Всех их… буржуазия, который есть… на грязной веревке вешать надо.

Дятлов. Поздно ты это понял, Абдула… в семнадцатом надо было котелок открыть…

Ипполит (около Насти, в сторону дома). Клава, позовите Ирину… Тут обморок.

Дятлов. Чем-то он им страшно влепил… Что он тебе сделал, Абдула?

Абдула. Я ему верой-правдой… Знаешь, что есть вера-правда?

Дятлов. Знаю.

Абдула. А он мне рубля на табак не кинул. Скрылся, как мошенник… Видал, какой господин есть?!

Дятлов. Не могу войти в твое положение, господам не служил… Смеяться над тобой дурно, ты человек старый.

Абдула. Смейся… ха-ха… Старый, но окончательно глупый… Пустая башка.

Входит Ирина.

Ипполит. Настя в обмороке… какое-то потрясение.

Ирина. Брызни водой, очнется.

Ипполит. Так просто, водой?

Ирина. Можешь духами побрызгать.

Настя (приподнимаясь). Ничего не надо. А вам, Ириночка, противно ко мне прикоснуться. Бесчувственная вы особа.

Ирина уходит.

(Всем присутствующим.) А чувств я лишилась потому, что папочку люблю страшно и не успела с ним, бедным, попрощаться. (Уходит.)

Абдула. Шайтан, жулик, мошенник твой папочка. (Уходит.)

Дятлов. Мил-сердечный друг, а ты какой-то странный.

Ипполит. А что? Заметно?

Дятлов. Очень. Валерий… понимаю…

Ипполит (после колебаний, с тяжестью). Не поймешь ты меня.

Дятлов. Скажи прямо, что с тобой? Про таких, как ты, в народе говорится: «Человек задумался». Ты вообще не в меру впечатлительный.

Ипполит (защищаясь, резко). Ах, «впечатлительный»! Повсюду лавиной раскатывается вакханалия старого мира, а я, видишь ли, впечатлительный! У меня брата сожрала эта вакханалия, а я впечатлительный… Мне всегда светили огни Смольного, всегда горел неугасимый образ Ильича… впрочем, да… да, да, я впечатлительный, тонкий и не в меру чувствительный. Можешь иронизировать. И все-таки поймите вы, железные друзья мои, что есть у нас, русских, свирепая, бессмысленная, страшная тоска, которая ведет в кабак, в запой, на перекладину с веревкой. Ты правильно заметил. Да, задумался… Но ты не бойся, Федя, я пока до точки не дошел. Вот у меня кулак, он твердый… кажется, железный. Просто я не умею и не стану врать.

Дятлов. Врать?.. Кому? Для чего тебе врать?..

Ипполит. Тебе хотя бы.

Дятлов. Убей, неясно.

Ипполит. Если носишь такие настроения в себе, по-моему, нечестно оставаться пребывающим в партии.

Дятлов. Пребывающим?

Ипполит. Но ты возьми по-человечески. По-человечески, как быть, если такие настроения в душе?

Дятлов. «По-человечески». Я, значит, каменный. А мне, по-твоему, не делается отвратительно, когда вон у Насти пир горой? А ее дружки выдумали маргарин варить? Когда Гвоздилин, видите ли, может легально уехать за границу? И ты, чекист, не тронь его пальцем. Но между тобой и мной есть разница.

Ипполит. Знаю я эту разницу.

Дятлов. Нет, ты не знаешь. Для тебя погасли огни Смольного. Ты своей тоске поддался… И про Ильича молчи.

Ипполит. Ты хочешь сказать мне: «Предатель». Говори.

Дятлов. Нет, не скажу… не могу принять твоей… как ее?.. бессмысленной, страшной тоски… не пойду навстречу. Ты?! У которого никогда не было никаких интересов, кроме революции… Ерунда какая-то, сон бессмысленный. Если такие, как ты, будут уходить из партии… я это понимать отказываюсь.

Ипполит. Ты подожди, послушай…

Дятлов. Ждать нельзя, не буду. Знаю одно: то, что ты мне высказал, — болезнь. Опасная, смертельная… К Ленину!

Ипполит. Опомнись!

Дятлов. Именно потому, что я все помню, — к Ленину, к нему одному.

Затемнение

Сцена вторая

В кабинете Ленина в Кремле. Вечером. Дятлов, Ипполит. Входит Ленин вместе с докладывающим.

Докладывающий. В Италии растут тенденции к признанию Советской России. Конечно, тут играет роль наша нефть, но все же побеждает реалистическая точка зрения.

Ленин. Они все нас признáют… Глупость и упрямство долго властвовать не могут. Мы же их признаем… Мы, которые их прогнали! (Ипполиту и Дятлову.) Сидите, товарищи, сидите, никаких мировых тайн вы тут не подслушиваете. Вот очень горько, что средства связи далеко не совершенны… Китай. Скачи до него… а как хочется побольше сведений о деятельности Сунь Ят-сена[48]. Мы безмерно мало знаем… (Всем.) Придет, товарищи, время, когда народы Азии поставят огромный памятник русскому матросику, который бухнул из пушки по Зимнему дворцу… (Докладывающему.) Оставьте все эти материалы для вечерней работы.

Докладывающий. Владимир Ильич, но мы сейчас занимаемся вечерней работой.

Ленин. Ничего. Я люблю поздно сидеть. Что у вас еще?

Докладывающий. В Коминтерн пришло письмо от канадских рабочих. Просто осведомляются о состоянии вашего здоровья.

Ленин. Вот надо им ответить тоже просто: «Жив, здоров и занимается вечерней работой». (Бросает взгляд на Дятлова и Ипполита). Но мы утомили их нашими мировыми вопросами. Сейчас мы сделаем перерыв. Я поговорю с товарищами, а потом мы продолжим с вами работу.

Докладывающий уходит.

Нуте-с, кто начнет?

Дятлов. Я, наверно… слова в горле останавливаются. Ипполит из партии выходит.

Ленин. Запишем. Дальше. А вы, надеюсь, не выходите?

Дятлов. Как это можно! Владимир Ильич?.. Но… (под взглядом Ленина запнулся) если такие люди…

Ленин. Все-таки появилось «но»?

Дятлов. Появилось.

Ленин. Вот это «но» и есть самое главное. Вы и «но», это несовместимо. Чудовищно! Вы меня убили, товарищ Дятлов.

Дятлов. Я убил?!.. Я?.. Не Ипполит?

Ленин. Именно вы.

Дятлов. Тогда казните. Но я за Ипполита болею!

Ленин. Казнить надо не вас, а нас, руководителей… Воспитывали плохо, плохо школили, в руках держать не умеем. Вы — сущность партии, ее костяк, жизнь, надежда, а нате вам! У Дятлова появились свои «но»… Ленин гнет не туда, может быть, куда гнул Маркс? Так, стало быть? Отвечайте.

Дятлов. Владимир Ильич, неужели у Дятлова не могут появиться сомнения?

Ленин. Не могут!

Дятлов. Как?!

Ленин. Так, очень просто. Не могут. И в этом наше величайшее счастье, что у нас с вами относительно партии не может быть никаких сомнений, никаких «но». Счастье! Слышите? Нам повезло, как никому на свете, открыть неслыханного человека, без сомнений, великолепного по ясности, недюжинного, железного. Откроюсь вам, — хоть я не терплю красивых слов, но тут другого нет, — я перед нашей партией преклоняюсь… несмотря на огромное количество наших недостатков. Такой партии до нас никто не мог создать — ни бог, ни царь и не герой! А вы… да нет, товарищ Дятлов, тут недоразумение… нет у вас никаких «но».

Дятлов. Я живу в гневе… Как будто у меня горячка. К нам на двор среди бела дня являются подлинные буржуа.

Ленин (чуть улыбнувшись). Буржуи.

Дятлов. Да, правильней — буржуи. С иголочки… упитые.

Ленин. Упитанные?

Дятлов. Неужели вам смешно?

Ленин. Я только уточняю. Являются упитанные буржуи… И что же они делают?

Дятлов. Маргариновый завод пустить задумали.

Ленин. Прекрасно.

Дятлов. Я не понимаю, что вы говорите?!

Ленин. Я говорю: прекрасно. Не спекуляциями занимаются, а живым делом.

Дятлов. Какое дело?.. Маргарин… даже не жир… подделка.

Ленин. Милый Дятлов, вы поймите — мы с семнадцатого года голодаем.

Дятлов. Тогда молчу.

Ленин. Нет, выговаривайтесь.

Дятлов. Что в партии у нас народ диковинный — не спорю. Но ведь вокруг нас… бог ты мой!.. какая человеческая галиматья!

Ленин. А что такое «человеческая галиматья»?

Дятлов. Все те же нэпманы, неистребимое мещанство рядом, пропойцы, спекулянты, взяточники… и еще не знаю что! Мы с Ипполитом знаем одного художника, вы его картину видели на заводе… Пастух типичный по происхождению! Народ открыл его талант, учил его, сделал человеком… И что же? Он нам заявляет, что мы чернь, толпа, а вот за границей… А, да что говорить. Расстрелять такого мерзавца надо.

Ленин. Печально, но что поделаешь. Новый человеческий тип из старого не может быть создан за какие-нибудь пять — десять лет. Отсечь легко, привлечь труднее. Самая грандиозная работа партии будет состоять в этом массовом, неслыханном вовлечении миллионных масс в коммунистическое строительство… Но новый человеческий тип будет создаваться очень медленно, и не только по нашим умным книжечкам, а самой жизнью, прежде всего ее материальными силами. Что это, Дятлов, у вас одни темные стороны жизни? Ничего интереснее не видели?

Дятлов. Видел!

Ленин. Что ж это?

Дятлов. У нас на дворе капиталист от нэпа сбежал.

Ленин. Как? От нэпа?.. Капиталист? Не понимаю.

Дятлов. Гвоздилин некий… Может быть, вы слыхали? Заводчик. Словом, туз. За границу укатил.

Ленин. Вы с ним были знакомы?

Дятлов. В восемнадцатом году пытался я его расстрелять, но он в Крым удрал.

Ленин. Знакомство… гм… гм… не очень сближающее. И почему же он сбежал?.. Не сказал?

Дятлов. Сказал. Мне сказал лично. «Ваш нэп, говорит, это пир во время чумы. И хоть Ленин заявил, что нэп всерьез и надолго, но вы сами всерьез и надолго».

Ленин (весело). И сбежал! Молодец. Умных капиталистов мало. Опыт есть, знаний масса, а ума нет. А этот очень умный. Угадайте, что он понял?

Дятлов. Что нэп есть передышка.

Ленин. Не то. Готов пари держать. Он понял, что большевики кончили отступать. Вот в чем весь гвоздь. Передышка еще ничего не означает, передышка может превратиться в поражение, в сдачу всех позиций, в гибель… А он увидел, что отступление кончено и ждать нечего. Замечательный капиталист. Я показывал бы его в Музее Революции. Такой вот русский, смекалистый, умнее Рокфеллера. Нуте-с, товарищ Ипполит… Хоть вы из партии выходите, но будем плавить сталь… Сейчас у нас ее отчаянно мало… будем плавить. Ничего… Ничего, господа рокфеллеры… мы умнее. До свиданья, товарищи. Хорошо сделали, что пришли. Все это очень показательно.

Дятлов. Ипполит! Как же это? Как можно тебе промолчать?!

Ипполит. Владимир Ильич, я понимаю, вы не Дятлова школили — меня.

Ленин. Что вы, как можно вас школить, как-то странно. Вы, наверное, марксизм начали изучать лет с шестнадцати.

Ипполит. В гимназические годы… с пятого класса.

Ленин. Вот совпадение! Как я… Я тоже рано начал изучать Маркса, но вот… простите, из партии выходить не надумал.

Ипполит. Мне стыдно, очень стыдно.

Ленин. Если так, то всего один вопрос. Только совсем откровенно: откуда этот срыв? Что с вами случилось?

Ипполит. Да, срыв! Я метался. У меня возникли мучительные вопросы, они казались громадной проблемой. Ведь был Октябрь, Смольный… Я даже стал сомневаться в правильности курса партии. И потом брат у меня, Дятлов его знает, молодость, чистота, горел революцией, а вот теперь сделался взяточником.

Ленин. Понимаю, брат. Вы в него верили. Это может потрясти. Но вы не сделались взяточником. Дятлов не сделался. Я не сделаюсь. Вот и судите о партии по Дятлову, по мне, если угодно, и тогда не будет никаких сомнений. Но это уже вопрос не о деревьях и лесе, а о гнилых пнях. Вам, наверное, очень тяжело. Не буду вас томить. Мне очень не хочется портить свое впечатление от вас. До свиданья, товарищ Ипполит.

Ипполит уходит.

Я таких знаю. Колеблющихся не терплю, но тут другое. Это испуг, временная растерянность… А я — вот видите — устал. Волнуюсь, горячусь непомерно, а мне уже нельзя. Я, по всей видимости, серьезно болен. По политическим мотивам об этом говорить не следует, но вам — другое дело… Я могу умереть в любое время… Хоть это звучит несколько нелепо, ибо все мы умираем в любое время… но применительно ко мне это приходится связывать с переутомлением, о котором я, грешный человек, ничего не знал… Тут еще выстрел, пули с ядом… И потому меня сейчас особенно волнуют настроения в нашей партии, что вы и почувствовали на себе.

Дятлов (потрясен, еле слышно). Владимир Ильич…

Ленин. Товарищ Федор, не произносите ничего кисло-сладкого. Не обижайтесь, не переношу. И вообще наше с вами время истекло. У меня куча дел. Вот чего жаль! Сделали мы неслыханно много, больше, чем все революции вместе взятые. А хочется еще и еще… Ну-с, до свиданья, друг мой. Инженера Ипполита не томите… Тонкие, чувствительные натуры тоже нужны партии… Вы не томите его упреками, он — наш. А вам бы кипучую работу, заводик бы насадить где-нибудь из тех, которые у нас под пеплом. А?.. Товарищ Дятлов, что с вами?

Дятлов. Ничего, Владимир Ильич…

Ленин. Уходите, а то мы так вовеки не простимся.

Дятлов. Ухожу. (Уходит.)

Ленин. Любить людей задача адски трудная!

Занавес

Действие четвертое

Сцена первая

В квартире Сестрорецких. Та же зала. Ирина, Настя.

Ирина. Уйдите, Настя. Зачем вы пришли? Никакой дружбы у нас не будет.

Настя. Вы нетактично обращаетесь со мной, Ириночка. А я вот могу сообщить вам нечто такое, за что вы мне руки должны целовать. А Валерик-то жив. Он во Владимирском централе[49] находится.

Ирина. Неправду говорите. Он написал бы мне.

Настя. Нет, не напишет. И не ждите. Потому что вы все отвернулись от него, помочь не хотели. Напишите братику, поскольку вы перед ним кругом виноваты.

Ирина. О наших отношениях с братом я буду судить сама. Благодарю за то, что вы мне сообщили… и довольно.

Настя. Не выгоняйте, сама уйду. Но что хотела высказать, то выскажу. Вы ведь на Валерика за то взъелись, что деньги те мимо вас прошли. А то — они принципиальные. У всех у нас одна принципиальность: собственный карман.

Ирина (вне себя). Вон! Прошу вас. Иначе, не знаю, что будет.

Настя (нежно). Ах, Ириночка, какие вы вспыльчивые. А я пришла из-за своей любви. Верьте не верьте, а Валерик — моя первая любовь. Адью. (Уходит.)

Ирина. Какая гадость! Точно в грязь падаешь.

Входит Дятлов.

Дятлов. Прошу прощения, что вошел не постучавшись. Меня ошеломила Настька Гвоздилина… Как фурия на меня накинулась…

Ирина. Федор? Неужели вы?

Дятлов. Я… А где Ипполит?

Ирина. Его вызвали в райком. Срочно. Не объяснил зачем. Ну, а как вы, где вы? Исчезли прошлой зимой, внезапно, втихомолку, странно. Ведь я почти ничего не знаю о вас.

Дятлов. Живу в недрах Тульской губернии, раскопал старинный завод, который теперь воскрешаю в должности директора.

Ирина. Интересно?

Дятлов. Трудно. Впервые я почувствовал всем своим нутром, что революция — это громадный труд, какого я себе не представлял. Так что о том, что интересно и неинтересно, мне и подумать некогда. Но иногда скучаю по друзьям… По Ипполиту…

Ирина. Ему пишете, мне — ни строки… Обиделись на меня за то, что я вас назвала безжалостным… Простите, если так. Потом я поняла ваш взгляд на поступок Валерия… Я потом многое поняла… А Валерик наш жив…

Дятлов. О Валерике я знал, Ирина Александровна. Мне ведь пришлось отправлять во ВЦИК его дело. И там подтвердили правильность решения трибунала, но меру наказания сочли возможным изменить… А обидеться на вас… Этого я никогда бы не смог…

Ирина. Почему же «никогда?»

Дятлов. «Почему» — вопрос иной, но что никогда, то никогда.

Ирина. А все же?

Дятлов. Я любил вас, дорогая, вот в чем дело. Любил… Так-то вот…

Ирина (после молчания). Дятлов, опомнитесь.

Дятлов. Теперь опомнился, тогда любил без памяти.

Ирина. Что вы говорите?

Дятлов. Эх, Ирина Александровна… как вы меня мучили!.. И чем! Своей приветливостью и тем еще в особенности, что невинно, ничего не подозревая, часто повторяли мне: «Я люблю вас, Федор».

Ирина. Если бы я знала…

Дятлов. Иной раз мне до дрожи в сердце хотелось взять вашу руку, к щеке своей прижать и хоть мгновение подержать, а вы с испугом… а может быть, и с отвращением… отводили свою руку.

Ирина. Федор, милый мой, вы же не злой человек… а говорите злые вещи… Я?.. К вам?.. С отвращением?.. Какая нелепость… Я вас всегда любила.

Дятлов. Ирина Александровна, не повторяйте этого слова, прошу вас.

Ирина. Вы же повторяете.

Дятлов. Это нечаянно случилось…

Ирина. Тем лучше. Значит, искренне. Но успокойтесь, если не нравится — не буду.

Дятлов. «Не нравится». Какой нелепый я затеял поединок.

Ирина. Вы поэт, конечно, Дятлов… Удивительный поэт.

Дятлов. Ни одного стиха за всю жизнь не выдумал.

Ирина. Поэт — это в душе. Мечтать-то вы умеете… Я знаю. И эту способность мечтать вы очень зорко прячете. И меня вы намечтали… но удивительно скрывали.

Дятлов. Поэт… пускай. Я с детства умел видеть совсем реально то, что мне воображалось… Это всегда ведет куда-то, будит сердце… А вас я никогда не мог вообразить, вызвать в мечте ваше лицо, шелест походки вашей. Наверно, потому, что все мои чувства вы забирали на себя. Ничего я не намечтал… Это было… впрочем, довольно.

Ирина. «Было», «было»… Но я не знала, что там у вас было. И на этом основании позвольте мне теперь, когда я узнала эту поразительную новость, позвольте мне уж относиться к вам, как я найду нужным… и, во всяком случае, не так, как прежде.

Дятлов. Как же?

Ирина. Я еще не знаю. Тогда я могла любить вас беззаботно и платонически, теперь — другое дело.

Дятлов. Ирина Александровна, вы говорите так, будто на свете заря занимается.

Ирина. Я говорю серьезно, как и вы мне.

Дятлов. Благодарю.

Входит Ипполит.

Ипполит! Что с тобой?!

Ипполит. Нужно ехать на завод… Час тому назад… в Горках… умер Ленин.

Пауза.

Как же это, Федор?!

Ирина. Осиротели, мир осиротел.

Затемнение

Сцена вторая

В том же цехе металлургического завода. Ипполит, Ирина, Дятлов, рабочие.

Ипполит. Митинг собрали?

Проня. Не знаю, что и творится. Никто ничего высказать не может, а не расходятся.

Сухожилов. Ильич! Родной Ильич!

Ипполит. Дорого, что мы все вместе. Ирина, ты не плачь!

Ирина. Я не плачу.

Дятлов. А меня ты не узнал, Проня?

Проня. Тебя-то… как же… Узнаю. Ты нас за ковер бранил. Давно ли? Тут вот… как живого вижу… говорил, шутил со мной… «Будешь государством управлять…». Да разве я мог понять, к чему оно?

Старый рабочий. Вот здесь… весной… шел с Марией Ильиничной и смеялся… Как смеялся…

Другой рабочий. Сирень дарили… Умер!

Замкнутый рабочий. Не думалось… Казалось, — вечен… А он человек, как все… как я… как ты…

Дятлов. Он у меня перед глазами живой, сияющий…

Затемнение

Возникает первая сцена как воспоминание. Ленин, Мария Ильинична, множество рабочих.

Ленин. Маша, ты видишь… с какой помпой… и по ковру… И все же это мы, Русь-матушка… (Проне). Так не будете управлять государством?

Проня. Не…

Ленин. Как он меня подвел! А мы все-таки будем верить и в Прошку и в мировую революцию.

Сухожилов подает цветы.

Маша, ты посмотри, какая свежая сирень.

Мария Ильинична. Спасибо, товарищи. Этот день надолго в памяти останется.

Затемнение

Дятлов. Это было вот здесь… в этом цехе…

Старый рабочий. Трудно поверить, не вяжется…

Другой рабочий. Ильич… В народе так просто и звали — наш Ильич…

Ипполит. В незабываемом — вся наша жизнь, ее великие уроки, счастье, сокровенность и высшее, что ведет нас в жизни.

Дятлов. Высшая минута наших с тобой биографий… Помнишь? Смольный… вечер, ветер… Ленин на пороге.

Затемнение

Ночь. Огни Смольного. Масса красногвардейцев и солдат. Ленин спускается по ступеням. Остановился.

Ленин. Товарищ Дятлов?.. Федор Дятлов? С вами кто?

Дятлов. Друг, студент-большевик… Из Политехнического института.

Ленин. Что студент-большевик из Политехнического — великолепно. Чем вы сейчас заняты?

Дятлов. Сейчас?.. Сейчас ничем не заняты.

Ленин. Ничем?! Не понимаю… Так-таки ничем?

Дятлов. Сейчас — ничем.

Ипполит. А вообще дел множество.

Дятлов. Мы дрались. От него порохом пахнет.

Ленин. Да, это видно и без пороха. Дрались. Но и сейчас ничем не заниматься — просто преступление, товарищ Федор. Вы не обижайтесь. Надо драться.

Дятлов. С кем же? Юнкера повсюду сдались. И враг бежит… гидра повержена в прах.

Ленин. А вы знаете, что собой представляет гидра? Вы ей отрубаете голову, а у нее тут же растет десять голов. По этой отвратительной причине она и называется гидрой. Вот мне товарищи пишут с одного завода, что у них свила гнездо презренная гидра соглашательства. Вы со своим другом, студентом, должны броситься туда в драку.

Дятлов. С великой радостью, товарищ Ленин. Винтовочки у нас сухие.

Ипполит. Ты, Дятлов, не спеши.

Ленин. Спешить надо, и очень, но винтовочками там ничего не сделаешь.

Дятлов. Но ведь там гидра… презренная.

Ленин. Даже пострашнее. Я вам серьезно говорю… потому что враг действует за спинами рабочих… и рабочие могут быть обманутыми, ошибиться… даже свистеть вам. Не удивляйтесь, Федор. Мы с вами являемся участниками самой наступательной в мире революции и самой решительной партии. А когда наступаешь, то не жди, что тебя всюду встретят с восторгом. Могут не понять, осыпать оскорблениями, закидать камнями. Надо быть нечеловечески стойкими, героическими в этом смысле людьми. Не имею сил поехать с вами туда, где эта соглашательская гидра, мне нужно быть в других местах. Ступайте сами, вдвоем. Вот письмо и адрес. Вы из письма поймете, как надо действовать практически. Но ничего не уступайте. Здесь зазевался, там уступил… Так и революцию уступишь. И вы вернетесь в Смольный только в том случае, если свернете шею гидре, то есть с победой.

Дятлов. Ипполит, задание-то, видишь, какое! Великое.

Ипполит. Я готов и на великое… Идем.

Ленин. Чудаки, это уж потом люди скажут, какие вы исполняли задания. Но наступайте героично, до конца…

Дятлов и Ипполит уходят.

Это не умрет… это бессмертно.

Занавес

Заговор Локкарта

(Вихри враждебные)

Драматическая хроника в четырех действиях, семнадцати эпизодах

Действующие лица

Дзержинский

Иволгин

Барабинский

Веснин

Ладогин

Оля

Баташов — секретарь Дзержинского

Шебурский

Савинков[50]

Спиридонова[51]

Локкарт[52]

Фрэнсис[53]

Сильвия

Рейли[54]

Пулл[55]

Зеленый френч

Лавочник

Первая покупательница

Вторая покупательница

Спутник Локкарта

Служанка

Рене Моршан — корреспондент французской газеты

Мариша

Юнкер

Девушка

Ватный пиджак

Дагмара

Путевой обходчик

Мальчишка, продающий папиросы

Сопровождающие Рейли

Попов

Булыга

Черноморец

Солдат без шапки

Матрос

Телефонист

Первая дама

Вторая дама

Часовые

Патруль

Солдаты, анархисты

Действие первое

Эпизод первый

Петроград в феврале 1918 года. Набережная Невы. Метель. Ходят, стараясь согреться, Веснин и Барабинский.

Барабинский (глухо, сумрачно). А мировая революция скоро, товарищ Веснин?

Веснин. Зреет.

Барабинский. Что говоришь? Не слышно.

Веснин. Зреет, говорю… В Германии, к примеру.

В это время медленно проходят Локкарт и его спутник, задерживаются.

Барабинский. Вот бы пособить германскому пролетариату.

Веснин. Гляди, как бы кайзер Вильгельм не пособил нашим буржуям.

Локкарт. Слышите, что они говорят?

Спутник. Не обратил внимания.

Пробегает мальчишка.

Мальчишка. Папиросы «Сенаторские», папиросы «Сенаторские», папиросы «Сенаторские»!

Локкарт покупает папиросы.

Барабинский. А ты считаешь, мы с кайзером Вильгельмом воевать не можем, а?

Веснин. Не можем… революцию погубим. Надо «Правду» чаще читать.

Барабинский. Читаем по возможности.

Веснин. Достань сегодняшнюю «Правду» и прочитай тезисы Ленина о мире, в голове светлее будет.

Барабинский. Ладно, прочту, не выговаривай.

Локкарт (спутнику). Слышали? Надо обращать внимание.

Удаляются. Проходят две дамы.

Первая дама. Но, милая моя, народ разочарован, власть Смольного призрачна, они сами не знают, что им делать с властью.

Вторая дама. Откуда вы все это знаете?

Первая дама. Об этом пишет вся социалистическая пресса.

Вторая дама. Но откуда вы все это знаете?

Первая дама. Я теперь читаю всю социалистическую прессу.

Уходят.

Барабинский. Мурлыкают.

Веснин. Погибший класс. Давай, закурим.

Барабинский. Махорочка.

Веснин. Крути.

Оля и Шебурский идут друг другу навстречу. Встреча неожиданная. В стороне ждет Шебурского неизвестный, в дальнейшем именуемый «Зеленый френч».

Оля (до крика). Мишель! Вечность…

Шебурский. Оля, неделю не виделись только… а если в самом деле — вечность?

Оля. Тогда я умру. Не верите? Смеетесь? Милый…

Шебурский. Оленька, на нас смотрят. (Тихо, до шепота). Видите, пролетариат… Великий русский народ. Ваньки!

Оля. Лицо! Лицо! Мишель! Мне делается страшно, когда у вас бывает это нехорошее лицо.

Шебурский (насторожен, чего-то ждет). Мне больно, Оленька, но все это скоро пройдет. В России очень скоро воцарится добро.

Оля. Я молюсь господу, Мишель, за добро и за вас. Ведь вы несчастный. Гвардейский офицер, и вот он — штатский.

Шебурский (усмешка, тихо). Оленька моя, гвардейский офицер — теперь эсер.

Оля. Как же это?.. И зачем?

Шебурский. Судьба, фатальность. Я на своем пути встретил великую вечность. Оленька, я — смертник.

Оля. Как вы можете… и с улыбкой. Как страшно! Но зачем?

Шебурский. Молитесь, Оленька, за нас, горячо молитесь. (Что-то заметил.) Прощайте… я вас скоро навещу. (Удалился.)

Оля смотрит ему вслед.

Веснин. Любовь, должно быть. Он ее бросил, а она задумалась.

Барабинский. Цыплята. Мало интереса.

Веснин (Оле). Что за кавалер у вас, барышня-гражданочка!

Оля. Я считаю ниже своего достоинства… (И убежала).

Веснин. Ну где же Елизар?

Барабинский. Ну его к черту, Елизара! Пойдем… Да вот он, Ладогин!

Торопливо идет Ладогин.

Ладогин (своим). О други, други, иду по мосту и мечтаю. Тот самый мост, который мы захватывали двадцать пятого октября. И вот уже прошло четыре месяца. Дайте прикурить.

Барабинский. Пойдем, застыли. Человек обижается.

Ладогин (подает руку Веснину). Куда же вы теперь, братки?

Веснин. Мы с Артемом повестки получили зайти к товарищу Дзержинскому.

Ладогин. А зачем?

Веснин. Есть слух — призывают наших людей на борьбу с контрреволюцией.

Ладогин (восторг). Братки… А я? Ну а меня?

Барабинский. Он же тебя знает, говоришь? (Показывает бумажку.) Видишь, — председатель ВЧК.

Ладогин (с удовольствием). Дзержинский… (Задерживаясь.) Беда, сколько в столице буржуазии. (Оглядываясь.) Видите, буржуй… А ну, давайте двигаться, а то простудимся.

Идут на авансцену. Занавес закрывается.

(Перед занавесом.) Еще троих буржуев вижу… Еще буржуй…

Уходят.

Эпизод второй

Кабинет Дзержинского в доме ВЧК в Петрограде на Гороховой улице. Веснин, Барабинский, Ладогин, Иволгин.

Иволгин. Товарищи, Феликс Эдмундович!

Входит Дзержинский.

Дзержинский (здороваясь со всеми). Товарищ Барабинский! Товарищ Веснин!.. (Здоровается с Ладогиным.) А вы куда скрылись, Ладогин? Я о вас справлялся.

Ладогин. Был на корабле, списался по демобилизации лет. Революция восторжествовала, а я остался пешеходом.

Дзержинский. Вы люди, нюхавшие порох, надежные. Будем вместе бороться с контрреволюцией.

Ладогин. Теперь вижу, скучал без надобности. Опять, как в Октябре, выходит, действовать придется.

Дзержинский. Нет, сейчас другой этап. Контрреволюция идет в подполье, там создаются конспиративные организации заговорщиков. Саботажем руководят высшие чиновники бывших министерств. В Петрограде орудует Борис Савинков, который мнит себя главою будущего контрреволюционного правительства. Его прячут у себя и скрывают иностранные послы. Гнусные, черные дела замышляются рядом…

Ладогин. Стрелять придется.

Дзержинский. Стрелять, товарищ Ладогин, надо в крайнем случае. Мы против террора, пока нас к нему не вынудили. Но каждому из вас надо всегда помнить о том, что с исторической сцены уходит целый класс — сильный, вооруженный знаниями, культурой, богатством, класс, господствовавший веками… и подобру-поздорову он не уйдет. И Чрезвычайная комиссия, созданная по инициативе товарища Ленина, поручила нам привлечь лучших рабочих — участников Октябрьского восстания. Я думаю, что в этом революционном органе могут работать люди кристально чистые, отважные, наделенные умом холодным и горячим сердцем. Люди без ума и сердца могут нанести вред благородному делу защиты завоеваний революции. Вам придется решать тяжелые и сложные задачи и включаться в борьбу немедленно. Товарищ Иволгин!

Иволгин. Вольем их в нашу оперативную группу

Дзержинский. Они стреляные воробьи. Выборгская сторона.

Иволгин. У вас на Выборгской стороне третьего дня были убиты двое наших работников. Тоже красногвардейцы. Убиты подло, в спину из подворотни.

Веснин. Мы знаем наш район, можем поднять Красную Гвардию.

Иволгин. Вот этого не надо делать. Там обосновался подпольный пункт, где юнкера и офицеры получают подложные советские документы.

Барабинский. У нас в районе!.. Какой позор!

Иволгин. Я укажу вам все подозрительные адреса, и можно начинать разыскивать.

Дзержинский. Правильно!

Барабинский. Постараемся оправдать доверие партии.

Веснин. Доброго здоровья, товарищ Дзержинский.

Дзержинский. До свиданья.

Ладогин. Товарищ Дзержинский, а это не мешает, что я беспартийный?

Дзержинский. Нет, не мешает.

Ладогин. До свиданья, товарищ Дзержинский.

Все, кроме Дзержинского и Иволгина, уходят.

Дзержинский. Иволгин! Я давно заметил, что у вас дурное настроение. Отчего?

Иволгин. Мучительные мысли.

Дзержинский. Вам тяжело работать?

Иволгин. Нет. Мне кажется, что я должен арестовать свою сестру.

Дзержинский. Арестовать? За что?

Иволгин. Я ничего окончательно не знаю. Роман, любовь… Но чутье подсказывает, что у этого господина не любовь на уме… Оля, моя сестра, сделалась ко мне, к моим друзьям враждебной, чужой. А мы коммуной жили, по-студенчески. Я в партии с шестнадцатого года, приходилось рвать с близкими людьми по политическим соображениям. А тут — сестра. Я ее люблю. Девчонка… Дура. Плохо я ее воспитывал.

Дзержинский. Понимаю, Иволгин. Сколько ей лет?.. Оле?..

Иволгин. Восемнадцать.

Дзержинский. Ребенок. Вы успокойтесь и расскажите, что вам подсказывает чутье.

Иволгин. Где она с ним познакомилась, понять не могу. А чутье подсказывает — офицер, махровый тип корниловца…[56] Да, Олю придется арестовать.

Дзержинский. Может, следует арестовать корниловца, а не Олю?

Иволгин. Но Оля его любит. Это отвратительно.

Дзержинский. За это Олю арестовать нельзя. Если корниловец — враг, надо ее спасти. Олю…

Иволгин. Спасти? Может быть, еще спасти не поздно.

Дзержинский. Думаю что еще не поздно.

Иволгин. Горячее спасибо, Феликс Эдмундович!

Дзержинский. Надо спасти… Оленьку!

Эпизод третий

Один из залов Петроградского коммерческого клуба. Глухие шторы. Круглый стол посередине. Пустые кресла. Входят Савинков и Спиридонова.

Спиридонова. Куда вы меня привели, Борис Викторович?

Савинков. Клуб петроградских коммерсантов упразднен вместе с коммерсантами. Но в природе не бывает пустоты. Здесь можно встретить интереснейших людей. Недурно кормят. Сохранилась старая французская кухня.

Спиридонова. Вы — барин, гражданин Савинков, неисправимый барин.

Савинков. И не намерен исправляться, гражданка Спиридонова. Любя народ и Русь, я верю в аристократию нации.

Пауза.

Спиридонова. Что за вопрос, который вы хотели мне задать с глазу на глаз?

Савинков. Ах, так? Прямее? Хорошо. Как долго левые эсеры намерены сотрудничать с большевиками?

Спиридонова. До поры до времени…

Савинков (энергично). Вот! А почему эту пору вам не приблизить? Вы, террористка, боитесь крови?

Спиридонова. Я ничего не боюсь, и я не против крови… Но вы хотите поднять юношество, студентов… а какие это террористы! Нужно иметь опору в массах.

Савинков. Согласен, восстания поднять не можем. Но уничтожать поодиночке вожаков партии большевиков мы можем. Пускай за это дело поплатится головой сотня-другая мальчиков и девочек, зато какой эффект!

Спиридонова. Демократическая молодежь за вами не пойдет. Она левеет. Остается аристократическая молодежь — буржуазия, монархисты. Они пойдут стрелять направо и налево, в большевиков, в Марию Спиридонову… Надеюсь, вы этого не хотите, Борис Викторович, как социалист.

Савинков (гневно). Я одного хочу!.. Чего и вы хотите! Но разница между нами состоит в том, что вы легально действуете на политической арене, а я уже в подполье. Я выбрал террор.

В глубине зала появляются Шебурский, Сильвия и человек в зеленом френче.

Спиридонова. Смотрите, Борис Викторович, как бы заодно не выбрали контрреволюцию.

Савинков. «Слова, слова, слова…»

Спиридонова. Как говорит принц Гамлет…

Савинков. Я хочу направить Россию по пути Запада. Если это контрреволюция — я стану на колени перед ней и тысячу раз поклонюсь такой контрреволюции. (Видит пришедших.) Так, значит, «до поры до времени». (Пафос.) Но вы придете к нам! Час этот близится! Мы его приблизим… Если, конечно, кто-нибудь до поры до времени меня не выдаст.

Спиридонова (негодование). Борис Викторович!

Савинков. Не вы, не вы, мой друг, — другие. Ваши люди работают в группе Дзержинского, которую называют Чрезвычайкой… ВЧК.

Спиридонова. Да, они там, но лично вам их нечего бояться.

Стремительно входит Сидней Рейли. Быстро оглядывается вокруг и направляется к Савинкову.

Рейли. Рад вас видеть… (Спиридоновой.) Я могу задать один конфиденциальный вопрос вашему собеседнику? (Савинкову, чуть отойдя.) Господин Брюсс Локкарт здесь теперь?

Савинков. Нет, но скоро все они сюда приедут.

Рейли. Отлично. Понимаю. Мне очень важно видеть высших лиц. Дела. Коммерция. (Так же стремительно удалился.)

Спиридонова. Странный господин. Он жулик?

Савинков. О, что вы! Он крупный турецкий коммерсант по фамилии Массино.

Спиридонова. Массино. Экзотика… Похож на проходимца. До свиданья, Борис Викторович, хоть мы по-разному смотрим на вещи и окончательно не договорились…

Савинков (перебивая). Но гребем вместе, в одной ладье истории. Я провожу вас, Мария Александровна. (Стоящим в стороне). Подождите меня, господа.

Савинков и Спиридонова уходят.

Сильвия. Я не ошиблась? С ним была Мария Спиридонова?

Шебурский. Как? Та самая? Эсерка, убившая какого-то губернатора?

Зеленый френч. Она, конечно. Видел на митингах.

Шебурский. Мадемуазель Сильвия, где я мог вас видеть?

Сильвия (легкий и игривый европеизированный акцент). Вы задаете мне очень вульгарный вопрос.

Шебурский. Пардон. Но я мучительно думаю.

Сильвия. Думать вслух не годится. Вы офицер? (Глядя на него, рассмеялась.)

Шебурский. Не понимаю… Что вас веселит?

Сильвия. Вас испугал один вопрос. Бедняк!

Зеленый френч. Сударыня, этот человек был трижды в лапах моряков и красногвардейцев… Будь вы мужчиной…

Сильвия. А я женщина и могу вас безнаказанно сердить.

Зеленый френч. Точно так-с.

Сильвия. Вы были у них в лапах?.. Восхитительный момент. Люблю людей, которые видели смерть. Не сердитесь… улыбайтесь. (Увидела Савинкова). Я вас покидаю. Гуд бай. (Отходит.)

Шебурский. Чертовски интересна!

Зеленый френч. Нанá[57].

Шебурский. Ротмистр, вы болван.

Зеленый френч. Мишка, Мишка, тебя погубят бабы.

Шебурский. Молчи. Ты будешь говорить с великой личностью.

Зеленый френч. А денег он даст?

Шебурский. Молчи.

Сильвия (она рылась в ридикюле и передала Савинкову несколько конвертов). Это все!

Савинков. Но деньги, дорогая, деньги.

Сильвия. Как я могу вместить их в дамский ридикюль? Потом, сегодня, но не здесь. (Озабоченно оглядывается.) Мой босс не любит, когда темно.

Савинков. Какой, простите?

Сильвия. Тот, который вам платит деньги! Здесь надо включить свет. (В сторону Шебурского.) Поторопитесь с этими… Старик сказал, что он не будет находиться в клубе более пятнадцати минут. Он делает свою политику. Объясните это русским господам.

Савинков (раздраженно). Что объяснить?

Сильвия. О, мой бог! Американское правительство не будет вмешиваться в русские дела… Наш президент не хочет, чтобы русские люди думали о нем плохо. (С улыбкой.) Как нехорошо заставлять женщину говорить грубым языком политики. Гуд бай! (Уходит.)

Савинков (про себя). Какая дрянь… (Шебурскому.) Мишель, я рад вас видеть.

Шебурский (подходит с поклоном. В сторону спутника). Тот, о ком я говорил.

Савинков. Корниловец? Прекрасно. Но это ваше дело. Вы напрасно…

Шебурский (Зеленому френчу). Иди в буфет. Подожди меня.

Зеленый френч. Не удостоился? (Уходит.)

Шебурский (в ответ на взгляд Савинкова). Дурно воспитан. Кавалерия. А кто эта особа, которая меня сюда доставила? Чертовски интересная особа!

Савинков. Выбросьте из головы романтику. А как идут наши дела?

Шебурский. Увы!

Савинков. Деньги? Деньги будут.

Шебурский. Нет знакомств. Деньги могут понадобиться срочно на другое дело.

Савинков. Ах, не разменивайтесь. Надо завязывать знакомства.

Шебурский. Студенты… Это не по мне. Я их не выношу.

Савинков. Мишель, нелепый предрассудок.

Шебурский. Я волочился с горя за одной девочкой, но девочка и влюблена в меня, и жаль ее. Не то.

Савинков. Вы сентиментальны?

Шебурский (с жаром). Я порядочный человек, Борис Викторович. Когда вас любят чисто, свято… Потом не та среда.

Савинков. Мы научим вас, как действовать в любой среде. А вы курсистку свою не бросайте. Сейчас я очень занят.

Шебурский. Борис Викторович, я должен сообщить вам нечто грандиозное.

Савинков. Ну, скорее.

Шебурский. Советы перебираются в Москву.

Савинков. Не понимаю, как — перебираются?

Шебурский. Их правительство решило переехать.

Савинков. Ну и что?

Шебурский. Борис Викторович, и вы, вы не оцениваете этой новости!

Пауза.

Савинков. Правительственный поезд. Рельсы, динамит…

Шебурский. О боже мой, конечно.

Савинков. Какая дьявольски простая мысль! Шебурский, заклинаю вас, не проболтайтесь.

Шебурский. Я сам пойду на эту операцию. Она мне может стоить жизни.

Савинков. Выбейте из головы романтику. Клянитесь, что не проболтаетесь.

Шебурский. Клянусь. (Крестится.)

Савинков. Завтра утром в девять часов на Каменноостровском у мечети вас будет ждать мой извозчик. До завтра, мой дружок. Какая дьявольски простая мысль!

Шебурский. Господи, помоги!

Оба уходят.

Эпизод четвертый

Бакалейная лавочка с полупустыми полками. За прилавком — жирный усатый лавочник. Он крестится.

Лавочник. Он приехал… Царица небесная… В рискованное дело я ввязался. Пронеси, господи!..

Входит Зеленый френч. Он в чуйке[58]. Шапка, рукавицы, кнут.

Зеленый френч (от порога). Коробку спичек и махорочки!

Лавочник. Один я… Берите, ради бога, поскорее. И убирайтесь.

Зеленый френч (насмешливо). Трясетесь? Нечего трястись, полковник.

Лавочник. Молчать!

Зеленый френч. У нас организация блестящая. Громадные умы.

Лавочник (вынимая из-под прилавка фанерные коробки). Не спрашиваю, ничего не знаю. Вот ваша колесная мазь, забирайте. И передайте вашему Мишелю, что я сегодня здесь последний день. Нельзя. Вы афиши по городу читали? Чрезвычайная комиссия. Че-ка.

Зеленый френч (усмешка). Красногвардейцы, солдатня… Смешно. Неопытный народ. (Пересчитывает коробки.)

Лавочник. И подпись «Дзержинский». Я этого Дзержинского имел честь знать самолично. Серьезный господин.

Зеленый френч. Не мало ли?

Лавочник. С тем, что взяли, хватит поднять на воздух Исаакиевский собор.

Входят две покупательницы.

Забирай, товарищ, свою колесную мазь. Последняя. Распродали. (Покупательницам.) А вам что угодно?

Первая покупательница. Что ж спрашивать, когда пустые полки.

Зеленый френч в два приема уносит коробки.

Лавочник. Спрос не убыток.

Вторая покупательница. У прежнего хозяина товару было больше.

Лавочник. Не виноват, хозяюшки. Оптовики попрятали товары. Дышу на ладан.

Зеленый френч. Ну, я поехал. Что куму передать?

Лавочник. А то и передай, что говорили. Кончаю свою торговлю.

Зеленый френч уходит.

Первая покупательница. Крупы, конечно, никакой?

Лавочник. В завете не осталось.

Вторая покупательница. Манной для ребеночка… хоть фунтик, а?

Лавочник. Хоть обыщите — моя торговля налицо.

Первая покупательница. Одна колесная мазь?

Входят Ладогин и Барабинский.

Лавочник. И колесной мази не осталось, всю ломовик забрал. (Вошедшим.) Вам что угодно?

Ладогин (точно навеселе). Анархисты загуляли! Вина не дашь, хозяин? Да ты не бойся. Мы экспроприируем одну крупную буржуазию.

Лавочник мнется.

Вторая покупательница. У спекулянтов все! (Ладогину.) Гуляете, бессовестные, а народ терпит муку. Вы бы лучше спекулянтов взяли в шоры.

Ладогин. Мы экспроприируем одну крупную буржуазию. Всему виной крупный капитал.

Лавочник. Верные слова. Оптовики попрятали товары. Честному торговцу — крах.

Вторая покупательница. И крупные и мелкие — все одна шайка-лейка. Все вы уговорились задушить народ.

Покупательницы уходят.

Ладогин (вслед). Звони! Звони! Мещанская стихия.

Лавочник. Совершенно верно… Церковного вина хотите?

Барабинский. Церковное… чем причащаются?

Ладогин. Я человек крещеный, не побрезгую.

Лавочник вышел за перегородку.

Барабинский. Торговлишка… не то…

Ладогин. Посидим, посмотрим.

Входит лавочник.

Лавочник. Нате.

Ладогин. Мы тут и причастимся.

Лавочник. Неловко, у меня навынос.

Ладогин. А у меня — где нахожусь, там и распивочно. Дай, братец, по коробочке… Стаканчики… не понимаешь? (Уселся на кадку.)

Барабинский (взял стаканы и разливает вино; хозяину). А вам?

Лавочник. Непьющий.

Ладогин. Врешь, хозяин!

Лавочник вздрогнул, и Ладогин рассмеялся.

Не пить с таким носом невозможно.

Лавочник. Отпился, отгулялся!

Ладогин. Ну, будь здоров… (Выпил.) Поповщина, курьез.

Входит молодой человек в длинной шинели и ушанке. Чуть задержался у порога и подошел к стойке.

(Запел).

«Дышала ночь восторгом сладострастья,

Неясных дум и трепета полна,

Я вас ждала с безумной жаждой счастья.

Я вас ждала и млела у окна!»[59]

(Барабинскому, шепотом.) Юнкер.

«Наш уголок я убрала цветами,

К вам одному неслись мечты мои…».

Юнкер (тихо). Коробочку спичек и махорочку.

Лавочник. Вот и спички и махорочка. Сдачи получите.

Юнкер выходит, и Барабинский порывается выйти за ним, но Ладогин его удерживает за плечо.

Ладогин. Нет ли у тебя сладенького, хозяин? Конфеточки? Пошарь. А мы с приятелем другого сорта выпьем — своего.

Лавочник. Могу лишь поделиться соленым огурцом.

Ладогин. Не ожидал. Благодарю.

Лавочник вышел за перегородку.

Не волнуйся, Артем… (Запел.)

«А погаснет любовь, в сердце холод один,

Впереди же страданья и слезы»[60].

Входит лавочник, передает на тарелке соленый огурец. Входит девушка.

Девушка. Пудра у вас есть?

Лавочник. Пожалуйста.

Девушка. «Белый лебедь» Брокара?[61]

Лавочник. Пожалуйста.

Девушка. Может, и пуговички есть?

Лавочник. Сейчас.

Девушка. Перламутровые!.. Покажите мне.

Лавочник. Пожалуйста!

Ладогин (вынимает флягу). А ну-ка, по глоточку настоящих божьих слез!

Входит человек средних лет. Ватный пиджак. Хорошие сапоги. Бросил взгляд на Ладогина, потом переглянулся с лавочником. Тот непроницаем.

Ватный пиджак. Коробку спичек и махорочки.

Лавочник. Пожалуйста.

Ватный пиджак (подает деньги). А больше не найдется?

Лавочник. Можно целой пачкой. Денег у вас хватит, кажется. (Достает из-под стойки небольшой пакет, передает.)

Пришедший берет пачку.

Ладогин (соскочил на пол). А ну, руки вверх… (Выхватил револьвер.)

Пришедший бросил пачку, схватил за плечи девушку и, прикрываясь ею, отступил к выходу. Барабинский не успевает преградить ему путь. Лавочник тянется к кассе. Ладогин целится ему в лицо. Тот поднимает руки.

Ладогин. Кончилось. Расторговались.

Девушка. Боже, что это такое?

Ладогин. Гнездо контрреволюции и больше ничего.

Эпизод пятый

В квартире Иволгиных. Небогатая студенческая обстановка. Оля и Веснин.

Оля (хмурясь, неприязненно). Если вы пришли меня арестовать, то и делайте свое черное дело. Почему вы уселись и еще курите без разрешения?

Веснин. Это нехорошо. Забылся. (Хочет погасить папиросу о подошву сапога).

Оля. Вот пепельница.

Веснин (подошел к столу. Взял одну из стоящих там фотографических карточек). Ишь ты, какой красавец! Брат?

Оля. Жених. Я не скрываю. Вас он интересует? Он? Да?

Веснин промолчал, с изумлением видит на стене большую групповую фотографию, на которой рядом с Олей Иволгин.

Мой брат, студент, как видите, политехник и ваш земляк. Теперь он врач. Мы коммуной жили.

Веснин. Коммуной… Как же это?

Оля. Вы Чернышевского читали?

Веснин. Нет, не приходилось.

Оля. Какой же вы марксист?

Веснин. А я не говорю… Но нынче многие читавшие отошли и даже против революции пошли.

Оля (детская строгость). Жаль мне вас. Вы, конечно, ослеплены.

Веснин (все еще у стола, рассматривая череп, кости, книги). Эх, барышня… Вот вы медицину проходите, полезная наука, и учились бы себе тихо, благородно, а то связались… Как нехорошо!

Оля (насмешливо). С кем же я связалась?

В дверях — Шебурский. И все последующее проходит страшно стремительно.

Мишель!

Шебурский (выхватил револьвер, с криком). Продала! (Нацелившись, стреляет в Олю.)

Веснин успевает заслонить ее собой. В дверях появляется Зеленый френч.

Зеленый френч. Во дворе засада, Мишель. Я тебя прикрою.

С этими словами оба скрываются. Веснин ранен. В дверях — Ладогин.

Ладогин. Матвей, живой? (Оле). Ты!.. Человеку помоги. (Исчезает.)

Звук разбитого стекла, два выстрела. Тишина. Затемнение, после которого продолжается та же сцена. Веснин перевязан. Ранен в плечо.

Веснин. Как нехорошо… Насквозь как будто? А?

Оля (стараясь скрыть набегающие слезы). Сидите и молчите… (Отрезает бинт.)

Веснин. Вот кровь… Нехорошо. Некрасиво получилось. Неужели скрылись? В меня стрелять ему сам бог велел. А в вас? За что, не понимаю.

Оля (молчит, чуть улыбнувшись). Не понимаю… (Проникновенно.) А вы-то… Как вы могли?

Веснин. О чем вы?

Оля. Защитить меня своей грудью?!

Веснин. Вы же беззащитная. Ну что ж, пойдемте. (От боли.) А!

Оля. А далеко?

Веснин. Не близко. На Гороховую улицу. ВЧК.

Оля. Понимаю. Я согласна.

Веснин (шагнул, остановился. Видно, кружится голова, с улыбкой). С чем?

Оля. Меня следует арестовать…

Веснин. Чудная вы! Молодость…

Оля. Пойдемте…

Веснин (от боли). А!

Оля. Знаете что? Вы не храбритесь. Лучше я вас возьму об руку. Я сильная. Обопритесь на меня!

Веснин. А!..

Пауза.

Оля. Нет, так ничего не выйдет. Надо взять извозчика. Вы подождите здесь, я сбегаю за извозчиком.

Веснин. Стойте!

Молчание.

Оля. Не верите?.. Человек, который своей грудью… И я вас брошу!

Веснин. Ступайте.

Оля уходит.

Какой же она враг? Не враг, она… чудная.

Эпизод шестой

В кабинете Дзержинского в здании ВЧК в Петрограде. Дзержинский, путевой обходчик-железнодорожник. Дзержинский читает какую-то бумагу. Входит его секретарь Баташов.

Баташов. Комиссара Октябрьской железной дороги на месте нет. Он вызван в Смольный к товарищу Ленину.

Дзержинский. Да, понятно.

Баташов уходит.

Что вас заставило, товарищ, прийти к нам?

Обходчик. Мысли, беспокойство… Как оно вышло?.. Я приехал в Петроград за одежонкой.

Дзержинский. Обносились.

Обходчик. Вот-вот. Встречаю знакомого машиниста. Грешным делом зашли в обжорку. Теплынь. Разговорились. Какие новости? А какие новости при нашей должности? Одни путя в смысле наблюдаемости. Движение как будто замечается, ну и саботажники поджали хвост. Мы хоть в глуши, а политикой занимаемся. Я и говорю приятелю: «Вот заходил два раза к нам на будку очень любопытный ферт, коньячишкой угощал, дурачил». А приятель мне и посоветуй: «Ты, Тимофеевич, сходи к Дзержинскому. Крушений стало много». По правде говоря, мне не хотелось ввязываться, а беспокойство поимелось. Нет, думаю, зайду. Вот и весь сказ.

Дзержинский. Разъезд, вы говорите, Безымянный?

Обходчик. Да, глушь. Есть лесок, старые дачи.

Дзержинский. Мы вас еще задержим, дорогой товарищ. Извините.

Обходчик. Но вот видите… зачем же?

Дзержинский (позвонил). Если вы обеспокоились, то мы должны обеспокоиться вдесятеро. (Вошедшему Баташову.) Пусть товарищ минуту посидит у вас, а ко мне попросите Иволгина.

Баташов. Он здесь у телефона, что-то волнуется. (Уходит вместе с обходчиком.)

Входит Иволгин.

Дзержинский. Ни Ладогина, ни Веснина?

Иволгин. Все нет.

Дзержинский. Ничего плохого там не случится. Ладогин показал себя находчивым человеком… (Улыбка). Смешно немного и наивно, но ведь лавочник попался. (Резкий переход к озабоченности.) Не идет у меня из ума заявление путевого обходчика.

Иволгин. Чего же тут особенного, Феликс Эдмундович? Встретил как будто подозрительного человека, который будто бы стал его дурачить.

Дзержинский. Пойдите и до мельчайших подробностей его расспросите, при этом точно запишите весь рассказ. Никогда ни на минуту не забывайте, Иволгин, о том, что самую драгоценную помощь нам оказывают трудовые массы. У них есть безошибочное, классовое чутье на врагов. Что бы мы делали без них? Разве вы не знаете?

Иволгин. Правда, Феликс Эдмундович, простите. (Хочет уходить.)

Дзержинский. А лавочник так и не сознался?

Иволгин. Нет.

Дзержинский. Пришлите ко мне Барабинского, а потом пусть приведут лавочника.

Иволгин. Хорошо.

Дзержинский. Торговля фальшивыми документами — это сейчас в порядке вещей, но динамит…

Иволгин уходит.

(Подходит к карте). Глухое место, старые дачи… в марте дачи пустуют. Все революции нас учат…

Входит Барабинский.

Садитесь. Плохо дело? Запирается лавочник?

Барабинский. Неопытность. Составь мы протокол на месте, как нам было сказано, вызови представителей уличного комитета — и дело в шляпе. Он же признался нам в глаза — «провалился, пойман».

Дзержинский. Вы и обрадовались…

Барабинский. Нет, я еще таких гадов не встречал на свете. Бежавший потерял, вы подумайте! Следователь уже нам не верит… Что это делается такое? Одно мучение.

Дзержинский. Вы не волнуйтесь. Урок. Теперь вы будете знать, с кем придется сталкиваться.

В дверях — Баташов.

Баташов. Горностаева привели, лавочника.

Барабинский. Лавочника? Я его спокойно видеть не могу.

Дзержинский. Пусть войдет. Вы здесь при мне поговорите с ним и поспокойней.

Баташов уходит, входит лавочник.

Барабинский. Я спокоен. (С гневом.) Что же ты, подлец несчастный, голову людям крутишь? Видите, товарищ Дзержинский, вы посмотрите, в лице переменился. Совесть заговорила.

Дзержинский. Какая уж там совесть!

Лавочник (усмешка). Думал — пронесет. Не пронесло. Здравия желаю, господин Дзержинский.

Барабинский изумлен до немоты.

Дзержинский. Здоров, как видите, не доконали. Воспоминания как вам, так и мне и неприятны и не нужны. Садитесь. Кому предназначались взрывчатые вещества?

Лавочник. Признание и помощь следствию влекут за собой смягчение кары, — кому-кому, а мне это понятно.

Дзержинский. Но до сих пор вы запирались.

Лавочник. Формально ваши люди сделали ошибку. Они действовали настолько просто, что я не мог их заподозрить. Это их удача, но…

Дзержинский. Куда ушел динамит?

Лавочник. Но я действительно этого не знаю. Я торговал пустыми бланками, которыми меня снабжали меньшевики из типографии. Затем, недавно, один офицер, покупавший у меня бланки, предложил достать взрывчатые вещества. Прельстил валютой. Я достал динамит и в день моего ареста передал вторую партию другому офицеру, который приезжал ко мне в качестве ломового извозчика.

Барабинский. Тоже упустили.

Лавочник. Но вы его не видели.

Барабинский. Видели.

Лавочник. Я политикой не занимался. Имел при себе солидную сумму в американских долларах, намеревался скрыться за границу, но не пришлось.

Дзержинский. А фамилию того офицера, кто вас прельстил валютой, не знаете?

Лавочник. Его зовут Мишель — и все.

Дзержинский. Странный же у вас способ не заниматься политикой.

Лавочник. Верьте, да. Мне представился случай заработать большие деньги. Я хотел одного — бежать.

В дверях — Баташов.

Баташов. Товарищ Ладогин просит срочно доложить о его прибытии.

Дзержинский. Уведите арестованного. А вы, полковник, постарайтесь сами изложить всю вашу историю с присущей вам аккуратностью.

Лавочник. С великим удовольствием. Формальная ошибочка. (Уходит вместе с Баташовым.)

Барабинский. Не понимаю, что за человек?

Дзержинский. Какой там человек. Полковник жандармерии Клыков, скот, хам и трус… Но что же Ладогин?

В дверях — Ладогин.

Ладогин. Разрешите по порядку доложить, товарищ Дзержинский. По вашему заданию мною задержан неизвестный, имевший при себе оружие…

Дзержинский. А где Веснин?

Ладогин. Тут получилась целая история, товарищ председатель ВЧК. Веснин остался раненый.

Дзержинский. Вы оставили раненого товарища?

Ладогин. Разрешите оправдаться, товарищ Дзержинский. Я бросился за утекавшими, то есть бегущими, и слышал голос: «Мишель, я тебя прикрою».

Дзержинский. Мишель?

Ладогин. Мишель. А что?

Дзержинский. Говорите.

Ладогин. Ну, поскольку прикрывают, то складывается боевая обстановка. Я не уклонился. Пришлось штурмовать чердак. На крыше, будучи без тыла, он мне сдался.

Дзержинский. Кто? Мишель?

Ладогин. Нет, другой, который прикрывал того Мишеля. Когда я спустился с чердака вместе с задержанным, квартира Иволгиных оказалась на замке. Между прочим, товарищ Дзержинский, мне кажется, что задержанный был переодетым ломовиком. Обличье резкое — запомнилось.

Дзержинский. Как — между прочим, Ладогин?

Звонок телефона.

(Слушает. Пауза). Я вас плохо понимаю, товарищ дежурный комендант. Почему арестованная приехала на извозчике? Сама приехала… Нет, не понимаю!.. (Слушает.) Теперь я вас понял. Пусть проведут эту арестованную прямо ко мне. (Положил трубку.) Веснин ранен — без сознания. Его доставила к нам арестованная в бессознательном состоянии. Врача немедленно… (Быстро уходит.)

За ним уходят Барабинский и Ладогин. Кабинет некоторое время остается пустым. Входит Баташов.

Баташов. Дела… Вторые сутки не выходит из здания человек. (Выбросил окурки из пепельницы, уходит.)

Входят Дзержинский и Оля.

Дзержинский. Садитесь, Иволгина. У вас большое горе. Вряд ли тут поможешь.

Оля (собираясь с силами). Я многое поняла… вдруг. Не верите? (Торопится в смятении многое сказать.) Я очень виновата…

Дзержинский. В чем? Перед кем?

Оля. Перед вами, перед тем человеком, который защитил меня своей грудью. Как искупить, не знаю… Я с чистой душой пойду в тюрьму.

Дзержинский (серьезно, мягко). Зачем же посылать в тюрьму человека с чистой душой? Мы посылаем туда тех, у кого грязная душа.

Оля (по ходу своих чувств и мыслей). Но я не могла вообразить. Он говорил загадками.

Дзержинский. Он… Мишель?

Оля. Да!

Дзержинский. О чем он говорил?

Оля. В последний раз, когда он мне сказал о подвиге, который я могла бы тоже совершить… он говорил, что встретил какого-то великого человека и сделался эсером, и они хотят теперь совершать подвиги… в последний раз… (Вдруг с неожиданным для себя презрением.) Теперь я поняла… Готовится что-то ужасное, кровавое, огромное. Да, так… «Верьте и молитесь, — говорил он, — в России скоро воцарится добро».

Дзержинский позвонил, входит Баташов.

Дзержинский. Задержанного товарищем Ладогиным и затем лавочника…

Баташов уходит.

Когда-нибудь вы узнаете, за что вы молились.

Входит Зеленый френч.

Оля. Не он… стрелял сам Мишель.

Дзержинский (арестованному). А мотивы?

Зеленый френч. Мотивов знать не могу.

Дзержинский. Лжете! (Вошедшему по вызову Баташову.) Введите другого.

Баташов выходит, вводит лавочника, снова уходит.

Лавочник. Как он угадал?!

Дзержинский. Этот офицер получил у вас динамит?

Лавочник. Так точно, этот.

Дзержинский. Для какой цели?

Зеленый френч. Не могу знать.

Дзержинский. Лжете!

Зеленый френч. Как вам угодно.

Дзержинский (пристально смотрит в глаза). Лжете. Лгут ваши глаза.

Зеленый френч. Можете сжечь меня на костре, ничего не скажу.

Дзержинский. Костер? Какая чепуха! Но, видимо, вам есть что рассказать.

На звонок входит Баташов.

Пусть арестованный посидит в приемной. (Зеленому френчу.) Подумайте.

Зеленый френч. И думать не хочу.

Баташов и Зеленый френч уходят.

Дзержинский. А вы, Иволгина, домой идите. У вас большое горе. Сделайте над собой усилие и постарайтесь забыть человека, которого любили.

Оля. Я должна уйти из жизни.

Дзержинский (гневно). Не смейте этого говорить. Мы боремся за вас, за ваше будущее.

Оля. Я его теперь ненавижу.

Дзержинский. Так в жизни не бывает. У вас большой надлом, его надо преодолеть. Мне верится, преодолеете. До свиданья.

Оля молчит.

Погодите. Время у нас жестокое, борьба будет непримиримой. Не всякий поймет вас. Если вам станет в жизни трудно — обратитесь ко мне. Желаю добра. Занят. Очень тороплюсь. Видите, что творится. До свиданья.

Оля (у дверей). Какой вы человек! Какое счастье! (Уходит.)

Дзержинский (один). Ребенок… До той поры, пока не уличишь этого корниловца, он будет лгать и запираться. Но Ладогин напал на заговор. Как же понять, что замышляют заговорщики? Опоздать — преступно, непоправимо. Пойдем путем простых фактов. Один из них проговорился девушке — «молитесь». Теперь она почувствовала, что готовится огромное, кровавое преступление. Оле Иволгиной больше ничего не известно, но Мишель в нее стреляет… Савинков надеется привлечь на свою сторону юношество, окружить ореолом подвига какое-то кровавое преступление. Но какое? Его программа — террор, убийства. Полковнику Клыкову поручается добыть взрывчатые вещества… Значит, с этим динамитом связан террористический акт огромного масштаба. Где? В Смольном институте? Это невозможно. Где еще?.. А путевой обходчик с чем пришел? (Пауза. Звонит.)

Входит Баташов.

Введите арестованного, а потом пригласите нашего железнодорожника.

Баташов выходит и возвращается с Зеленым френчем. И снова уходит.

Что вы готовили на двенадцатое марта?

Зеленый френч. Я ничего не знаю.

Дзержинский. Лжете. Что готовит группа террористов, руководимая эсерами?

Зеленый френч. Не могу этого знать.

Дзержинский. Тупо лжете и бессмысленно. (Вошедшему по вызову Баташову.) Товарищ Баташов, пригласите сюда путевого обходчика.

Баташов выходит, входит с обходчиком.

Обходчик (добродушно). Я уж домой прошусь… Все не отпускают… Посиди, припомни, а что еще припоминать, я и не знаю.

Дзержинский. Вот и припомните… вы не встречали этого господина у вас на путях около разъезда Безымянного?

Обходчик (поглядел). Ну как же? Он и есть. Был у меня в будке, угощал коньячишкой, дурачил.

Дзержинский. Вы готовили покушение на правительственный поезд. В районе разъезда Безымянный двенадцатого марта.

Зеленый френч. Значит, вам сам дьявол помогает.

Дзержинский. Нет, люди помогают… которых вы пытаетесь привлечь на свою сторону и одурачить. (Баташову.) Сейчас он мне не нужен. Уведите.

Баташов и Зеленый френч уходят.

Дзержинский (обходчику). Вы, дорогой товарищ, помогли нам предотвратить чудовищное злодеяние.

Обходчик. Скажи пожалуйста… Ну, рад.

Дзержинский. Но мы теперь вместе с вами отправимся к вам на разъезд.

Обходчик. Душевно рад. Куда угодно.

Звонит телефон.

Дзержинский (берет трубку). Слушаю. Дзержинский… (Пауза). Да, Владимир Ильич, ничто не помешает, не задержит. Правительственный поезд уйдет в назначенный день. (Положил трубку.) Столицей Советской России будет Москва.

Занавес

Действие второе

Эпизод первый

В американском посольстве в Петрограде. Час отъезда. Служащие выносят множество багажа. Сильвия и Шебурский.

Сильвия. Увидимся ли?.. Я думаю, весной увидимся. Но вы можете приехать к нам в этот город… хоть я сомневаюсь, что Вологда — город.

Шебурский. Я поехал бы теперь же вместе с вами.

Сильвия. Но вы не состоите в штате американского посольства.

Шебурский. Вы хорошо настроены. Сильвия. Потому что люблю перемену мест. Даже если это Вологда.

Шебурский. Неужели не понимаете, что я хочу сказать?

Сильвия. О мой бог, конечно, понимаю. Молодой русский граф влюбился в иностранку. Я видела в кинематографе. Но тот граф кутил в Париже, а иностранка продавала цветы на улице. Все для вас изменилось к худшему. Мы живем среди русских большевиков, и ваша иностранка с цветами дела не имеет. Гуд бай, мой друг, гуд бай.

Шебурский. Ни за что! Я буду вам писать… Я к вам приеду.

Сильвия. Не надо сцен. Вот идет господин посол… Он у нас святой, как сам апостол Павел[62]. Пишите, буду очень рада. Хочу вам верить. (Удаляется.)

Входят Фрэнсис, Пулл, Локкарт, Рейли, Савинков. Фрэнсис говорит раздраженно, пренебрежительно, без пауз. И Савинков, нервничая, пытается протестовать: то обращаясь к Фрэнсису, то к Локкарту. Фрэнсис дотрагивается до своего цилиндра и удаляется. За ним идут Пулл, Локкарт, Рейли.

Шебурский. Я не знаю языка. Что он говорил?

Савинков. Чего ж тут не понять? История с правительственным поездом. Разъярен провалом. Надеется, что в будущем мы не окажемся простофилями. Желал бы видеть русский Совнарком на русской плахе.

Шебурский. Старик, однако, кровожаден.

Савинков. Кредит открыт.

Шебурский. Ну да, конечно… чужими руками. Тоже сволочи.

Савинков. Не понимаю, чего ради здесь торчал этот турецкий коммерсант?

Шебурский. Непонятная фигура.

Возвращаются Локкарт и Рейли.

Локкарт. Не унывайте, господа. Большая игра еще не начиналась.

Шебурский. Они-то уезжают в Вологду.

Локкарт. Так надо. На севере будут громадные события.

Рейли (Локкарту). Представь меня твоим друзьям.

Локкарт. Разрешите вам представить…

Савинков. Но, господин Массино, мы знакомы.

Локкарт. Массино такой же коммерсант, как граф Шебурский — красный. (Представляя.) Это он украл у немцев основной секретный код их военного флота. Весь мир был изумлен. Офицер нашей разведки — Сидней Рейли.

Рейли. Вы как раз тот, кто мне здесь нужен.

Савинков. Я — вам?

Локкарт. Разведка — спутник мировой политики. Такие люди, как Рейли, могут наделать много неожиданностей красному правительству, вплоть до войны.

Савинков. Боже мой, приятно познакомиться.

Рейли. Мне русская проблема вполне ясна. Здесь надо действовать так же, как действует наша цивилизация в Китае. Я сам отчасти русский, но все равно, эти краснокожие не вызывают во мне ни одного человеческого чувства. Их власть — одни декреты. Это митинг, а не государство. Надо убрать ораторов, и митинг кончится.

Савинков. А мы чего хотим?

Рейли. Хотеть — одно, уметь — другое. Пока они не успели создать свой настоящий правительственный аппарат, неопытны, наивны, доверчивы, их можно уничтожить одним умелым заговором. Наша миссия в России имеет все шансы на успех, но надо торопиться. (Локкарту.) Когда ты переезжаешь в Москву?

Локкарт. Я еду на днях. Пулл торопится. Американцы не хотят плестись в хвосте событий.

Рейли (Савинкову). Встретимся в английской миссии.

Шебурский. Встретимся — и что же?

Рейли. Милый друг, мы едем в Москву не для того, чтобы открыть салон со стихами Бальмонта[63] и музыкой. Впрочем, салон открыть придется, но музыка будет другая. До скорой встречи, господа.

Савинков и Шебурский уходят.

Локкарт. Ты мастер на чудовищные авантюры, Рейли!

Рейли. Заговор Локкарта — это войдет в историю Европы.

Локкарт. А если этот заговор провалится?

Рейли. Нашей русской клиентуре будет плохо. Только и всего.

Локкарт. Мне, может, не улыбается перспектива быть расстрелянным…

Рейли. Этого не случится.

Локкарт. Почему же ты так думаешь?

Рейли. Из Лондона сейчас не выпускают в Россию группу русских эмигрантов-большевиков. Их выменяют на твою персону. Никакого риска.

Локкарт. А ты?

Рейли. Я — разведчик. Меня не выменяют. Терпеть не могу минорные мотивы.

Локкарт. А вдруг сорвется и не выменяют?

Рейли. О мой бог! Чего ты боишься? Это правительство слетит, само собой. Пойми же.

Локкарт. Но они держатся четыре месяца и не слетают.

Рейли. Четыре месяца! Как долго! Не смеши меня.

Локкарт. И вся страна покрылась Советами.

Рейли. Советы — это только временное увлечение безумной черни. Я заявляю тебе как разведчик: никаких Советов нет в действительности. Есть политические интриги. Так и только так я информирую Лондон.

Локкарт. Рейли, ты дьявол!

Рейли. Если мы с тобой, как умные и энергичные англичане, не воспользуемся моментом, Россия уплывет в другие руки. Нефть, лес, пшеница, уголь… Что Индия и Африка по сравнению с богатствами России!

Локкарт. Нефть, лес, пшеница… Рейли, ты дьявол! Ты меня втягиваешь в чудовищную авантюру.

Рейли. Заговор Локкарта — это войдет в историю Европы.

Эпизод второй

Комната. Архибогатая обстановка. Вечер. Оля, Веснин, Барабинский, Ладогин.

Ладогин (нехотя и смущаясь, читает наизусть с подсказками «Бесы» Пушкина).

«Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи…».

Но я последний стих не доучил, на дежурство нас подняли. Короче говоря, обстановка одинаковая. «Мчатся тучи, вьются тучи…»

Барабинский. Детские стишки. Дроби надо проходить скорее, но и правописание. Я в чертей не верю.

Оля (Барабинскому). А вы скажите нам, что мог Пушкин подразумевать под бесами?

Барабинский. Подразумевать?.. (Неуверенно.) Царский гнет.

Веснин. Гнет тут ни при чем.

Барабинский. Если ты такой начитанный, ответь.

Веснин. Меня не спрашивают.

Ладогин. Можно высказаться? Мы, чекисты, стоим на страже социалистической революции. Так? Так. Кругом же всякая нечисть, «бесконечны, безобразны», то есть буржуи, анархисты, царские генералы, эсеры и спекулянты. «Закружились бесы разны». Так или не так?

Веснин. Чудак! Тут говорится про какое время?.. «Сбились мы, что делать нам?»

Ладогин. Что делать? Революцию делать.

Оля. Елизар, вы чудный! Бесы — это темные силы жизни, стоящие на нашем пути.

Барабинский. Стишки мы проходили в церковно-приходских училищах. Ты, Оля, налегай на подготовку.

Веснин. А ты, Артем, куда стремишься?

Барабинский. В Максимы Горькие не собираюсь… Застряли на одном стихе.

Оля. Будем писать диктовку. Тетради у всех? (Диктует.) «Чуден Днепр при тихой погоде…»[64].

Входит Иволгин.

Иволгин. Просвещаемся?.. Прекрасно. Но занятия придется отложить на некоторое время. Оленька, мне необходимо поговорить с товарищами.

Оля. Знаю. (Уходит.)

Иволгин. Сегодня меня вызвал Александрович…[65] Он меня вызвал и сказал: «Локкарт. Отвечаете головой. Вокруг него ютятся подозрительные лица — надо присмотреться. Можете подобрать людей в помощь. Это указание Дзержинского».

Ладогин. Своих мало, за чужих отвечать. Что за птица?

Иволгин. Дипломат.

Веснин. А что с ним делать?

Иволгин. Что делать — видно будет… Я назвал вас троих. Веснина возьмем для связи. Мне придется действовать в роли контрразведчика. Поучимся, если этого требует революция. Тебя бы, Елизар, я взял в свои помощники… Желаешь?

Ладогин. С мировой буржуазией я еще дела не имел. Пожалуйста.

Барабинский. А я куда же?

Иволгин. Тебе придется непосредственно присматривать за господином Локкартом.

Барабинский. Легко сказать — присматривать. Задача…

Иволгин. Нелегкая, конечно. Сейчас мы засядем на неделю и выработаем оперативный план. С этого дня мы на Лубянку ни ногой, а потом и эту квартиру покинем.

Веснин. А как же Оля?

Иволгин. Оля будет нас кормить. (Зовет.) Ольга!

Входит Оля.

Ты будешь нас кормить недельку.

Оля. Нет, Сергей, я не хочу… не в состоянии! Если я ни на что больше не гожусь, как варить селедку, то надо это мне сказать. Я вам чужая, да? (Слезы.) Вот и скажите. Я уйду.

Иволгин. Оля, пойми, у нас особая работа… когда ни другу, ни брату…

Оля. А меня не надо понимать? Что я такое? Отломанная ветка? Растение без почвы, без внимания… Ты — брат, а что ты знаешь о том, что делается у меня в душе…

Ладогин и Барабинский уходят.

Иволгин. Мне некогда заглядывать в собственную душу… а ты живешь тургеневской жизнью, Оля. Брось, очнись.

Оля. Дурак.

Иволгин. Не надо было путать, Ольга. Тогда ты тоже говорила «дурак». Души твоей не понимал.

Оля. Не смей… простить не можешь. Чужая и чужая, и уходи.

Иволгин. Увы, мне не до сцен. Подумай, успокойся и поймешь. (Уходит.)

Оля (Веснину). А вы чего стоите?

Веснин. Зря вы оба горячитесь. Любит он вас.

Оля. Меня никто не любит.

Веснин. Детские слова.

Оля. Вы тоже притворяетесь из жалости, а в душе…

Веснин. Не буду говорить, что там в душе.

Оля. Никто забыть не может.

Веснин. Эх, Оля, вы сами забыть не можете.

Оля. Милый мой Веснин, мне, правда, тяжко жить. Как вырваться? И еще этот дом, чужой, противный… Одна, одна. Одна? Вы можете сейчас отсюда позвонить Дзержинскому, напомнить обо мне?

Веснин. Оленька, вы для такой работы не годитесь.

Оля. Конечно, не гожусь… Можете или нет?

Веснин. Нет, то есть… Что же я ему скажу?

Оля. Сама скажу. Лишь бы напомнить.

Веснин (идет к телефону). Оля, это ведь серьезное дело.

Оля. Да не считайте же хоть вы меня за девочку.

Веснин (позвонил. Смущение). Товарищ председатель, говорит сотрудник ВЧК Веснин. Здравствуйте, товарищ Дзержинский. Только с вами будет говорить другой человек, Иволгина Оля… (Слушает.) Помните?.. Та самая…

Оля. Помнит!

Веснин. А мы живем коммуной. (Передает трубку.) Говорите же…

Оля (в трубку). Вы мне тогда сказали… Ох, простите. Здравствуйте… Правильно, волнуюсь. Вы мне велели обратиться к вам, когда мне будет трудно. Я не могу жить лишним человеком, который ни на что не нужен. Прошу вас, дайте мне рекомендацию на фронт. Я могу принести большую пользу… буду выносить раненых с поля боя… (Пауза). Самое горячее, от души спасибо. (Кладет трубку.) Веснин, я принята на фронт!

Входит Иволгин.

Иволгин. Что тут у вас происходит?

Оля. Произошло, голубчик. Я поеду в Царицын. Ты не понимаешь, а товарищ Дзержинский понимает, что у меня делается на душе. Вот тебе и тургеневская барышня.

Эпизод третий

Апрельским вечером в одном из тихих арбатских переулков. На лавочке у ворот небольшого особняка сидят Барабинский и Мариша.

Мариша. Назначаете свидания, а сами без внимания. Коварный мужчина.

Барабинский (в манере приказчика). А вы все семечки грызете, поцеловать нет никакой возможности.

Мариша. «Поцеловать»… Добейтесь.

Барабинский. А я и так у ваших ног.

Мариша. Вы на лицо взирайте, на ноги нечего.

Барабинский. Так говорится между барышней и кавалером.

Мариша. Ну, еще поговорите. Люблю слова.

Барабинский. Вы, Мариша, вынесли бы папиросочку.

Мариша. Вот какой невнятный. Нельзя. Хозяева всю прислугу выдворили.

Барабинский. А часто они так вас выдворяют?

Мариша. А вам-то что? Чего хотят, того и требуют. Самостоятельные люди. Голой рукой не возьмешь. Обещаются забрать меня с собой за границу. Советуете?

Барабинский. Соглашайтесь. Все равно брешут.

Мариша. Брешут, конечно. Но до чего задаривают! Одних чулок хватит на всю жизнь.

Барабинский. Туфли ихние?

Мариша. Хозяйкины. Два раза надевала и бросила. Мужики у них попроще, а бабы до чего привередливы… Перед каждой едой хозяйка платье новое сменяет. А ест, паразитка, пять раз в день. (Вздохнула). При таком достатке и я бы стала паразиткой.

Барабинский. Завидуешь?

Мариша. Будьте поинтеллигентней. Я вам пока не «ты».

Барабинский. Не буду, извините. (Глядя в сторону.) Вот и уходят ваши гости. Папиросочку, а?.. Симпатия…

Мариша. Злодей вы с женщиной… Уговорите. (Уходит.)

Локкарт и Рейли прощаются с Моршаном. Тот, опасливо оглядываясь и нахлобучив шляпу, удаляется.

Локкарт (вслед, с усмешкой). Рене Моршан, Рене Моршан — невероятный трус.

Рейли. Зачем его пригласили? Доверительное совещание — и репортер.

Локкарт. Не беспокойся, его трусость гарантирует молчание. До свиданья…

Рейли. Постой. За нами ходит хвост. Я третий раз вижу (в сторону Барабинского) эту фигуру.

Локкарт. Где?.. Этот?.. Хочешь с ним поговорить? Глупый русский детектив. Служил в охранке, теперь у них. Наивен до безумия и голоден, как все они. Я его кормлю, даю на папиросы, он носит мне газеты.

Рейли. Не увлекайся. Я его сам сейчас прощупаю. Чем ты занимаешься, любезнейший?

Барабинский. Слежу за господином Локкартом.

Рейли. О, это интересно. Кто же тебя послал?

Барабинский. Дзержинский.

Рейли. Глупо. Он не мог тебя послать.

Барабинский. Правильно, не мог. Вы, значит, разбираетесь.

Рейли. А говоришь — Дзержинский.

Барабинский. Он возглавляет, он, значит, и послал. Тоже надо понимать.

Рейли. Тебя следить послали или охранять господина Локкарта?

Барабинский. Их охраняют постовые, а я слежу.

Рейли. Но ты же провалился, как же ты можешь следить?

Барабинский. Почему — провалился? Я не провалился.

Рейли. Ты же сказал господину Локкарту, что ты за ним следишь.

Барабинский. Господин Локкарт не слепой, сам видит.

Рейли. Какая же тут слежка, братец?

Барабинский. Какая-никакая, а нам не переучиваться. Господин Локкарт, угостите папироской.

Локкарт дает папиросы.

Рейли. А я возьму и позвоню в ЧК.

Барабинский. Ну что ж, оставите без куска хлеба.

Рейли. Служил в Третьем отделении?[66] Жандарм или филер?

Барабинский. Филер.

Рейли. Сочувствуешь большевикам?

Барабинский. Если б они обеспечивали… а то фунт селедки на неделю — вот и сочувствуй.

Рейли. Что же ты им сообщаешь?

Барабинский. Что видим, то и пишем.

Локкарт (весело). Что же вы напишете сегодня?

Барабинский. Напишу, что господин Локкарт был в гостях. Засиделись… Вы куда пойдете?

Локкарт. К себе на квартиру.

Барабинский. Попрощались с неизвестным господином и пошли на свою квартиру ночевать.

Рейли. Ты невнимателен… был третий.

Барабинский. Да он человек, не стоящий внимания.

Рейли. Почему?

Барабинский. Мелкий человек. Не то что, скажем, вы.

Рейли (Локкарту). Он не лишен наблюдательности.

Локкарт. Да, любезнейший, такая информация стоит твоей селедки.

Барабинский. Могу быть свободным?

Локкарт. О да!..

Барабинский. Что видим, то и пишем… (Уходит к лавочке, где ждет его Мариша).

Рейли. И эти краснокожие хотят создать свою разведку.

Локкарт и Рейли пожали друг другу руки и разошлись.

Мариша. И не совестно просить папиросы у таких господ?

Барабинский. Я вожу знакомство с господином Локкартом.

Мариша. Ишь ты, поди ж ты!

Барабинский. Ничего не «ишь ты». Служу при них телохранителем. Время бойкое, а личность заграничная.

Мариша. Если не врете, то правду говорите. Я хоть и глупая, а чувствую, что человек вы очень хитрый. Пойдемте пройдемся по свежему воздуху.

Барабинский (вздохнул). Пойдемте.

Мариша. Если вы не хотите, я вас силой не тащу.

Барабинский. Говорю же вам, что я теперь у ваших ног.

Идут.

Мариша. А я сказала, вы на лицо взирайте, на ноги нечего.

Эпизод четвертый

Барабинский проходит мимо стоящего Иволгина и встречается с Моршаном.

Барабинский (Моршану). Разрешите прикурить?

Моршан. Извините, я не курю.

Барабинский. Жаль, жаль. (Отходит и стоит поодаль.)

Иволгин. Рене Моршан?

Моршан. Да, Моршан! Меня знает вся Москва.

Иволгин. Корреспондент французской газеты «Фигаро»?[67]

Моршан. Да, я корреспондент французской газеты «Фигаро»!

Иволгин. Желтая газета.

Моршан. Что?

Иволгин. Желтая газета.

Моршан. Что вам угодно?.. Если не скажете, буду кричать.

Иволгин. Вам кричать невыгодно. Мне — тоже.

Моршан. Но вы меня терроризируете.

Иволгин. Это становится смешным. Успокойтесь. Вы вчера присутствовали на важном совещании у Пулла, где был Брюсс Локкарт, ваши французы и некий Сидней Рейлинский.

Моршан. Я не был там!

Иволгин. Как же не был, если я могу напомнить вам, в какое время вы оттуда вышли, как озирались по сторонам, подымали воротник пальто и нахлобучивали шляпу.

Моршан. Кто вы? Откуда вы?

Иволгин. Я один из участников офицерской организации «Союз защиты родины и свободы»[68], лично связан с господином Рейлинским. Спросите у него, знает ли он Краснянского?

Моршан. Что вам надо от меня?

Иволгин. Видите ли, в чем дело, Моршан. Вы, может быть, впутались в их рискованные дела как журналист, а для нас решается вопрос жизни и смерти. Дело в том, что мы не верим этому Рейлинскому. Он — авантюрист. Мы хотим точно знать, правда или нет, что он действует здесь, в Москве, от имени великих держав или он нам лжет. Я не боюсь быть откровенным с вами до конца. Моей группе Сидней Рейлинский поручил взрыв двух мостов под Петроградом с понятной целью сорвать подвоз хлеба в Петроград.

Моршан (невольно). Да? (Подумав.) Все, что вы говорите, похоже на правду. Так или иначе, но я в ваших руках. Я готов вам рассказать все, что мне известно. Только, пожалуйста, ничего не записывайте. Вас могут арестовать, и я погиб. Но если вы тот, за кого себя выдаете, то можете успокоиться. Рейлинский — это Сидней Рейли, один из китов английской разведки. Что касается Локкарта и Пулла, то я назвал бы их главными дирижерами того огромного оркестра, в котором Рейли играет первую скрипку… Все, что я говорю, святая правда. Взрыв мостов и, значит, голод в Петрограде лишь часть какого-то большого плана. Я его не знаю, можете мне поверить. Вчера у них речь шла о том, чтобы при первом подходящем случае, который еще не найден, устроить вооруженный путч, захватить вождей Советской власти и покончить с ними где-то там на Западе.

Иволгин (сорвалось). А ваше мнение?

Моршан (долгое молчание). Я вижу, вы подосланы ко мне Лубянкой. Пусть это так, но неужели ВЧК не оценит моих сведений? Умные люди за такие вещи платят деньги.

Иволгин. Моршан, опомнитесь, разве Локкарт вам не платит?

Моршан. Мне?.. Никто. Я влез в эту историю, как идиот. Серия фельетонов в «Фигаро» в случае переворота. Сенсация. Таинственный заговор Локкарта в Москве. Понимаете? Я не хочу никого убивать. Кролика в жизни не зарезал.

Иволгин. Вот что, Моршан, вы не вздумайте болтать, будто с вами разговаривал чекист. Тогда-то уж наверняка вас прикончит Рейли.

Моршан. Он — да. Он это умеет.

Иволгин. Меня вам нечего бояться. Прощайте.

Моршан. Но кто же вы? Я умру от бессонницы.

Иволгин. Во имя человеколюбия еще раз говорю: участник заговора.

Моршан. Участник?

Эпизод пятый

На кладбище Новодевичьего монастыря[69]. Уединенная могила в ограде. Майский день. На скамье сидят Савинков и Рейли.

Савинков. Рейли! Здесь обычно не курят.

Рейли. Ваша дама еще и опаздывает на свидание. Презираю дам, которые не занимаются своими прямыми дамскими делами.

Савинков. Спиридонова — член Центрального Комитета партии левых эсеров.

Рейли. Тем хуже для этой партии, если вообще это какая-то партия.

Савинков. Когда-то это была партия, и довольно сильная. Но Мария Спиридонова — решительная дама, террористка.

Рейли. Все-таки я предпочитаю дам, которые занимаются своими прямыми обязанностями.

Появляется Спиридонова.

Савинков. Вот и она!

Спиридонова. Здравствуйте, Борис Викторович. (С недоумением, Рейли.) Мы встречались где-то в Петрограде. Вы турецкий коммерсант?

Рейли. Я думаю, что нечего играть в жмурки.

Савинков. Это правая рука господина Локкарта — Сидней Рейли.

Спиридонова. Очень приятно.

Савинков. Ну вот, Мария Александровна, вы и пришли к нам.

Спиридонова. Сейчас все, кто хочет действовать активно, объединяют свои силы.

Савинков. И слабый ищет сильного. Будем называть вещи своими именами.

Рейли сидит с лицом скучающе-безучастным.

Спиридонова. Значит, вы плохо знаете истинное положение вещей.

Савинков. Оно плачевно для вас, Мария Александровна! На предстоящем съезде Советов вы будете в ничтожном меньшинстве. Богатое крестьянство идет за нами, а мелкое пошло за большевиками. Вы всюду теряете влияние. Вы — политические мертвецы.

Спиридонова. Не для того ли вы и свидание мне назначили на кладбище? Слышите, кого-то отпевают?

Савинков (прислушиваясь). Что за чертовщина!

Спиридонова. А вы по роду своей литературной деятельности — мистик. Смотрите, похороны — дурной знак.

Савинков. Сдаюсь, вы отплатили мне, Мария Александровна.

Спиридонова. Вот мы, действительно, не знаем ваших сил, где они находятся и как проявятся.

Савинков. Я стою во главе «Союза защиты родины и свободы». Это огромная организация.

Спиридонова. Где-то в подполье, без оружия, с одними эфемерными надеждами.

Савинков. А у вас на поверхности одни крикуны. Что у вас реального?

Спиридонова. У нас сейчас имеется большая воинская часть, именуемая полком ВЧК, часть отфильтрованная, подготовленная, наша.

Рейли (точно очнувшись). Как?!

Спиридонова. У нас рядом с Феликсом Дзержинским работает Александрович, который лишь формально вышел из нашего ЦК.

Рейли. Потрясающие новости.

Савинков. Да, это ново.

Спиридонова. Ничего потрясающего. Мы с самого начала послали наших людей работать в Чрезвычайке и сумели завоевать доверие.

Савинков. Помню, вы говорили: «До поры до времени».

Спиридонова. Мы знали, что когда-нибудь настанет время решать наши расхождения с большевиками вооруженной рукой, и мы готовились. У нас за плечами большой опыт конспиративной работы. Мы ведем переговоры с Бухариным и Троцким. Во всяком случае, Троцкий нам пойдет навстречу.

Рейли. Бухарин, Троцкий — очень важно, но этим полком командует Попов. Я к нему присматривался. Он производит впечатление закоренелого большевика.

Спиридонова. Вы тоже на меня в Петрограде произвели другое впечатление…

Савинков. Мария Александровна… пришла пора стрелять.

Спиридонова. Пора — мы тоже думаем. А лозунг?

Савинков. За Учредительное собрание…

Рейли. Лозунг — против мира; лозунг — против Бреста. Тогда вы можете рассчитывать на самую горячую поддержку с нашей стороны.

Спиридонова. Мы выступаем против мира с самого начала переговоров в Бресте.

Савинков. Если вы надеетесь на свою вооруженную силу, то примыкайте к делу Локкарта, и будем вместе выступать с оружием в руках. День в день, час в час. В любое время.

Рейли. О-о… н-нет.

Савинков. Что — нет?

Рейли (авторитетно). Всякий путч с надеждой на переворот нельзя начинать в любой день. Мы имеем школу классических переворотов в Азии. Путч надо приурочивать к какому-то общенациональному событию, когда народ чего-то ждет, взволнован… К восстанию необходим вступительный сигнал, который всех застает врасплох, поражает неожиданностью и производит сильное впечатление. Нет такого сигнала.

Спиридонова. Пятый съезд Советов… Чего же еще ждать?

Рейли. Это подходит.

Савинков. В Большом театре может взорваться бомба.

Рейли. А это не подходит.

Спиридонова. Боже мой, вы разговариваете так, точно отбираете товар.

Савинков. Почему — не подходит? Взрыв в Большом театре?

Рейли. Потому что это бездарно. Кто выбирает делегатов съезда? Народ. Значит, вы сделаете покушение на представителей народа. Народ этого не любит. Есть точное слово для таких вещей — провокация, но мадам не нравятся мои выражения.

Савинков. Он невозможный собеседник, но одаренный самим богом человек.

Рейли (раздумывая). Вот если бы, например, удалось ухлопать германского посла графа Мирбаха[70], я назвал бы это предприятие хорошей провокацией войны с немцами и верным сигналом к путчу.

Молчание. Задумчивость. Вдали похоронное пение.

Спиридонова. Какая изумительная мысль! Да, вы одаренный человек… Прошу!

Занавес

Действие третье

Эпизод первый

Утром на квартире у танцовщицы Дагмары. Входят Дагмара и Сильвия.

Сильвия. Что есть вертеп?

Дагмара. Притон.

Сильвия. Не понимаю.

Дагмара. Шокирует? (Насмешливая торжественность.) Салон актрисы Дагмары! Хотите есть?

Сильвия молча отказывается.

Американка — значит, пьете. У меня есть чудный финь-шампань.

Сильвия. С утра?..

Дагмара. Надо или не надо?

Сильвия. Надо, пожалуйста.

Дагмара уходит.

О, эти русские! Как они опустились.

Дагмара возвращается.

Шебурский скоро будет здесь?

Дагмара. Шебурский? Кто такой Шебурский?

Сильвия (изумление). Что? Я не туда попала?

Дагмара. Туда, туда. Пейте, и я с вами. Вчера был бедлам. О господи, не могу проснуться. Но кто же этот Шебурский? Ах, да. Понятия не имею, не знаю, когда он заявится. Разве они мне говорят? Они мне ничего не говорят. Потом, их так много, что я всех путаю. Ей-богу, мне кажется, что я присутствую на фантастическом спектакле. И в конце концов моя роль окажется самой жалкой. Это клуб фаталистов. Не понимаете? Люди, которые играют судьбой. Сумасшедший дом. Иногда я просыпаюсь утром и думаю — конец, бегу — и остаюсь.

Сильвия. Я вас понимаю.

Дагмара. К политике я совершенно безучастна. Может быть, эти сумасшедшие люди затевают что-то ужасное, но я смеюсь над ними, мне хочется любви. Вы слыхали, как поет Вертинский?[71] Он пел у нас на Петровке в кафе.

«Я сегодня смеюсь над собой.

Мне так хочется счастья и ласки,

Мне так хочется глупенькой сказки,

Детской сказки про сон золотой».

Вот ваш Шебурский.

Шебурский стоит в дверях.

Мишель, не смотрите на меня, я прямо с постели. Бегу — и остаюсь. (Уходит.)

Шебурский (целует Сильвии руки). Наконец- то…

Сильвия. Начинаю верить, что мне не придется возвращаться в Вологду. Мой старик тоже собирается в Москву.

Шебурский. Час близится.

Сильвия. Я знаю. Почему мы здесь встречаемся?

Шебурский. К вашим мне носа показывать нельзя. Я теперь начальник штаба одного советского полка. Знали бы вы, как называется этот полк!

Ладогин (из-за двери). Можно?

Шебурский. Кто? Где? Матрос?

Ладогин. Матрос.

Дагмара (в дверях). Мишель, это ко мне. (Ладогину.) Подождите, я не одета. (Скрывается.)

Ладогин (вносит чемодан). Вещички принес.

Шебурский. Что же ты, братец, матрос, а спекулируешь.

Ладогин. Партия анархистов экспроприирует только крупный капитал и стоит за свободную розничную торговлю.

Шебурский. Серьезно?

Ладогин. По программе князя Кропоткина[72].

Шебурский. И много ты на этой программе зарабатываешь?

Ладогин. Покуда есть остатки прошлого — жить можно.

Шебурский. «Покуда»… А откуда ты знаешь, что я остаток прошлого?

Ладогин. Рыбак рыбака…

Шебурский. Значит, ты и себя считаешь остатком прошлого?

Ладогин. Наша братва томится в подвалах Чрезвычайки. Мы с этим новым миром в контре.

Шебурский. Да, Дзержинский вас прижал.

В прихожей голоса.

Дагмара (в дверях, Ладогину). Миленький, идите ко мне, я оделась… О, два чемодана.

Ладогин. По программе князя Кропоткина.

Дагмара. Он мой добрый гений.

Ладогин уходит.

Шебурский. Москва сейчас всероссийский зоологический сад.

Входят Рейли и Иволгин. Шебурский смотрит пристально на Иволгина. Рейли это заметил. Пауза.

Шебурский. Товарищ Иволгин?

Иволгин. Я? Нет. (Рейли.) Краснянский.

Рейли (Шебурскому). А что такое?

Иволгин. Очевидно, недоразумение.

Шебурский. Просто недоразумение. Приняли одно лицо за другое.

Рейли (здороваясь с Сильвией). Нам надо здесь поговорить.

Шебурский. Оставим их, мадемуазель Сильвия. В этой старой квартире много милых уголков.

Шебурский и Сильвия уходят.

Рейли (у дверей). Зина!

В дверях — Дагмара.

Принеси деньги, приготовленные для господина Краснянского.

Дагмара уходит.

Если бы вам удалось приурочить время взрыва Волховского моста ко дню съезда Советов… О, это «если бы»!.. Всюду слышишь «если бы», сам повторяешь — если бы.

Иволгин. Но если бы — и что?

Рейли (раздраженно). Что! Было бы очень хорошо. Чекистов не боитесь?

Иволгин. Боюсь.

Рейли. Но вас мне рекомендовали как человека с большим характером.

Иволгин. Вот что, мистер Рейли. Довольно валять дурака. Если вы беспокоитесь, то позовите вашего Шебурского, и я с ним объяснюсь.

Рейли. Вы его знаете?

Иволгин. Конечно. Через Мишеля Шебурского мы получили фальшивые документы в Питере зимой. Он что-то путает, а я — то помню.

Рейли. Для меня достаточно одной этой детали. Шебурский вас не помнит — это хорошо, а вам не надо помнить Шебурского.

Иволгин. Тоже понятно.

Входит Дагмара и передает сверток Рейли, а тот Иволгину.

Рейли. Прошу!

Появляется Ладогин, идет к выходу.

Ладогин. Будьте здоровы! (Уходит.)

Иволгин. Что такое?

Рейли. Матрос, анархист, спекулянт — не беспокойтесь. Ну, вот и все. Уезжайте завтра!

Иволгин. Да, утренним поездом.

Рейли. Вы, конечно, понимаете, какая блестящая карьера вас ожидает впереди.

Иволгин. Конечно, понимаю.

Рейли. Я стану во главе русской «Интеллидженс сервис»[73].

Иволгин. Русская «Интеллидженс сервис»?

Рейли. Ну, это будет именоваться как-нибудь иначе — тайная полиция или жандармский корпус. Мы здесь устроим не одну варфоломеевскую ночь[74]. Надеюсь, скоро снова увидимся.

Иволгин. Наверно.

Рейли. Желаю успеха!

Иволгин. Он будет!

Поклон. Иволгин уходит.

Рейли (зовет). Зина!

Входит Дагмара.

Сколько денег у нас осталось?

Дагмара. Очень много. Они уплывают и тут же приплывают. Миллионы.

Рейли (ирония). Мне скоро потребуется много денег… Зина, покорми меня и позови ко мне Мишеля!

Дагмара. Я тебе сделаю настоящий английский завтрак. Мне принесли чудный бекон. (Уходит.)

Рейли. Мишеля! (Ждет.)

Входит Шебурский.

Что это за Иволгин? Ты с кем его спутал?

Шебурский. Ну и память у тебя!.. Я его спутал с неким Иволгиным — братом неизвестной тебе девицы… Но у меня не такая дьявольская память, чтобы я мог безошибочно узнать человека, которого видел один раз и то на фотографии. Тот работал в Чека.

Рейли. Хорошо. Я проверю.

Шебурский. Неужели ты думаешь?..

Рейли. Я проверю для того, чтобы не думать.

Входит Сильвия.

Сильвия. Рейли, вы не хотите передать информацию для мистера Фрэнсиса? Сегодня туда едет наш агент.

Рейли. О, Дэвид Фрэнсис! Дэвид Фрэнсис! Я представляю себе, как он теперь нервничает. Он там на севере торопится сколотить какое-то правительство для русских. Колчак[75] тоже тащит за собой свое правительство. Деникинцы[76] носятся со своим правительством. Эсеры и меньшевики тоже хотят иметь свое правительство… Несчастная страна! Сколько жуликов и проходимцев хотят здесь делать свою погоду. Но мы их успокоим. Мы создадим правительство железной военной диктатуры.

Дагмара (в дверях). Сидней, идите завтракать. (Исчезает.)

Сильвия (усмешка). Милый русский патриот, вы дадите информацию?

Рейли. Дам, дам. (Уходит.)

Шебурский. Этот международный аферист не считает себя даже проходимцем! У него-то и родины нет, нет ничего святого…

Сильвия. «Святое»… Я не понимаю, что есть «святое». Объясните мне, Мишель.

Шебурский. Мое самое святое — это вы. Я полюбил вас с первого мгновения нашей встречи и знаю — на всю жизнь. Я оставлю все в России, пойду за вами нищим…

Сильвия. Вот этого не надо делать.

Шебурский. Когда все вернется, я сделаю вас знатной русской женщиной, графиней.

Сильвия. Русской — не надо, а графиней — хорошо.

Шебурский. Меня убивает ваша прямолинейность.

Сильвия. Все, кого я знаю, имеют собственный интерес, по-нашему — бизнес. Почему бы мне не сделать свой бизнес в России?

Шебурский. Ужасно — бизнес. Не любите вы меня.

Сильвия. Милый, вы как ребенок… Любить — это очень много. Может быть, не люблю. Но я приехала в Москву для вас. Я всегда думаю о вас.

Шебурский. Это правда? Клянусь вам памятью моей матушки, клянусь всем святым, что осталось в моей душе… Я люблю вас, Сильвия…

Сильвия. Милый, странный человек, вы забываете, что для оперетты Сильвия может быть не Сильвия. И это имя ей дал отнюдь не пастор. Немного испанка, немного что-то другое. У нее не такая скромная профессия для вашей будущей жены. Вот теперь я говорю серьезно.

Шебурский. Милый человек, друг мой, вы блистательная женщина… Женщина с холодным сердцем и горячими глазами! Мечтая, я вижу вас в черном платье… с бриллиантами… и готов эту жизнь поставить на карту…

Сильвия. Вы, Мишель, кажется, заставите меня полюбить вас на всю жизнь. Но мне очень не нравится, что вы работаете с англичанами.

Шебурский. То есть как — работаю?

Сильвия. Не придавайте значения словам, я плохо знаю русский. Надо работать с американцами, держаться поближе к мистеру Пуллу…

Шебурский. А я что должен для этого сделать?

Сильвия. Работать с нами.

Шебурский. Но что это за работа — не могу понять.

Сильвия. Все что от вас знают англичане, должны знать мы. Не много, надеюсь? Встречайтесь почаще с мистером Пуллом. Рейли — чудовище, можете мне поверить. Это все. И что бы ни случилось, мы вас не оставим, не оставлю я…

Шебурский. Похоже на то, что вы хотите сделать из меня разведчика.

Сильвия. Но если вы любите меня, то вы любите и разведчицу.

Шебурский. Страшная вы женщина, Сильвия…

Входит Рейли.

Рейли (Шебурскому). У тебя неплохая зрительная память для хорошего разведчика. Краснянский — это Иволгин, а Иволгин — чекист.

Шебурский. Но как же ты проверил?

Рейли. У Александровича. Он здесь у Дагмары задержался до утра.

Шебурский. Вон как… Понимаю — чекист.

Рейли. С ним я покончу сегодня, но операция сорвалась. Этот парень своей головой спасает Петроград от голода. Какая операция! Но слава богу, что он не много знал.

Входит Савинков.

Савинков. Как смутно на душе, когда ты делаешь историю. Сегодня ночью буду в Ярославле. Пришел проститься, господа. Нельзя ли попросить вина?

Рейли. Дагмара!

В дверях появляется Дагмара.

Борис Викторович хочет промочить горло.

Дагмара. Сейчас. (Уходит.)

Савинков. Вы грубый человек, Сидней, но и для вас должно быть понятно, что означает в будущем повернуть Россию на путь Запада.

Рейли. Как раз это я понимаю очень хорошо.

Входит Дагмара с вином.

Савинков. Я человек не робкого десятка, но, как Христос в саду Гефсиманском, хотел бы сказать: «Да минет меня чаша сия»[77].

Дагмара. Боже, как сногсшибательно все это произносится!

Рейли. Но вы хотели выпить.

Шебурский (Рейли). Замолчи!

Савинков. Ничего нельзя узнать на будущее. Можно только верить, что провидение вложило в твои руки меч истории. Господа, я прошу выпить со мной за Ярославль, который будет русской Вандеей[78]. До скорого свидания, господа. (Уходит.)

Шебурский. Ему я слепо верю.

Рейли (Сильвии). Вы хотели информации? Всего три слова. И пусть мистер Фрэнсис успокоится на этом: «Москва у нас в руках».

Эпизод второй

Чистенькая комната в рабочей квартире. Ночью. Веснин, Иволгин.

Иволгин. Ты посиди еще немного. Мы одни в доме. Хозяйка у всенощной, муж на дежурстве. У меня очень удачная конспиративная квартира. Ты прав… Ты прав, мой милый, я теперь, как на лезвии ножа. А что же делать?

Веснин. Но ты как думаешь, Шебурский узнал тебя и притворился, будто не припомнил, или…

Иволгин. Или так, или сяк.

Веснин. А ты сам виду не подал?.. Мог вздрогнуть или что…

Иволгин. Нет, я не вздрогнул. Видишь ли, Матвей, я самый заурядный человек, но когда нахожусь среди них, то такая выдержка, что сам дивлюсь.

Веснин. Сергей, тебе бывает страшно?

Иволгин. Нет, очень устаешь. Нервы не выдерживают. Интеллигент. А впрочем, мне интеллигентность даже пригодилась. Я, брат, выламываю из себя такую белую кость, что ты плюнул бы. А вообще, дружок, трудновата жизнь контрразведчика. Что пишет Оленька?

Веснин. Скучать ей теперь некогда — вот что пишет.

Иволгин. Она в самом Царицыне или при частях?

Веснин. В подвижном отряде.

Иволгин. Будет человеком. Как хлеб?

Веснин. Разве не знаешь? Пошел. В Москве паек прибавился.

Иволгин. Ты Олю любишь?

Веснин. Скажет такое! Тебе зачем?

Иволгин. Всякое может случиться… останется одна. А ты чудесный человек.

Веснин. Вы — люди интеллигентные. Найдет почище Веснина.

Иволгин. Эх, Веснин! Интеллигентность — в натуре человека. Настоящая, не книжная.

Веснин. «Останется одна»… Мысли у тебя какие- то…

Иволгин. Я теперь на деле понял то, о чем нам говорил Феликс Эдмундович. «С исторической сцены уходит целый класс… и подобру-поздорову он не уйдет». Ну вот, ты слушай. Я вошел только в одну из белогвардейских организаций, а их много. Я чувствую, что в Москве существует огромный заговор, поставлен он искусно. Мне до сих пор верили, посылают на диверсионную операцию огромного значения. А что я знаю? Положим, офицерскую организацию можно ликвидировать сегодня ночью, а дальше что? Да, готовится вооруженное выступление, но кем? Да, оно будет, но когда — не знаю. Черт знает, как бессвязно говорю. Как поживает наш Барабинский?

Веснин. Кухарка одолела. Венчаться хочет. Вот какая неожиданность.

Иволгин. Ну, это небольшое горе. (Улыбка). Ну, тебе пора, Матвей, ты не постесняешься передать привет товарищу Дзержинскому?.. Нет, не надо. Служба. Словом, жду тебя до двенадцати ночи с его приказаниями. К тому, что мною написано, прибавь, что не знаю, раскрыт я или нет. Эх ты, Веснин… Ну ладно, ты иди. Жду. Лягу, подремлю. Стукнешь, как всегда, в окошко. Иди, торопись.

Веснин уходит. Иволгин положил под подушку пистолет. Лег. Встал, погасил свет. После затемнения — в дверях Рейли и двое сопровождающих.

Рейли (сопровождающим). Возьмите пистолет, он под подушкой. Садитесь, товарищ Иволгин, будем разговаривать. Вы, господа, постойте рядом с ним, потому что люди в подобном положении делают отчаянные вещи. Вашего связного (усмешка), товарищ Иволгин, я пропустил невредимым.

Иволгин. Странно, почему же вы его не тронули?

Рейли. У меня есть свои виды. Но об этом дальше. «Союз защиты родины и свободы» вы, конечно, провалили. Спасать его уже поздно. Операция под Петроградом тоже сорвалась. Все это делает вам честь. Ни опыта, ни школы, и две такие победы. Не ожидал, признаюсь… Но я имею в виду предложить вам выбор.

Иволгин. Не надо. Ничего не выйдет.

Рейли. Я допускал мысль, что вы именно так ответите. Но вы мне нравитесь… у вас, по-видимому, незаурядная воля, блестящая сообразительность. Должен вам серьезно, без преувеличения сообщить, что все равно Москва у нас в руках. В день, определенный нашими планами, против Советов выступит большая воинская часть, именуемая полком ВЧК. Полк долго очищался от большевистских элементов и вполне надежен. Я не говорю о соседних провинциальных городах на Волге, где действует Борис Савинков, об экспедиционных наших силах на севере. Сейчас речь идет о Москве. Здесь работают четыре, а вместе с левыми эсерами пять могущественных организаций, которые не раскрыты Лубянкой. На верху этой огромной пирамиды стою я… я и Брюсс Локкарт, а шире — могу это назвать на вашем языке — мировой империализм. Это совершенно справедливо. Вот истинное положение вещей. (Сопровождающему.) Отпустите руки. Все потеряно. Вы же понимаете, Иволгин, что если я вас посвящаю в такие тайны…

Иволгин….то живым вы меня не отпустите.

Рейли. А вам, как я полагаю, глупо жертвовать своей жизнью. Мое предложение просто и разумно — до сих пор вы работали от Чека против нас, теперь вы будете работать против Чека от нас, оставаясь чекистом. А потом вы будете у нас служить…

Иволгин. Кем? Палачом своего народа? Устраивать варфоломеевские ночи?

Рейли. Я открыл вам карты как человеку, которого считаю интеллигентным и умным. Если вы не согласны, то, значит, я чего-то не понимаю.

Иволгин. Вы не понимаете, что я большевик и русский человек.

Рейли. За что же умирать большевику и русскому человеку?

Иволгин. За идеи коммунизма.

Рейли. Очень жаль. (Сопровождающим.) Учитесь, господа офицеры. Большой характер! (Идет, от порога). И умрешь за свою идею!

Иволгин. Чего же ты кричишь! Боишься? Всю жизнь будешь бояться.

Рейли (сопровождающим). Потом выбросьте его в Яузу.

Один из сопровождающих. Богу не молишься?

Иволгин. Нет. Молитесь сами.

Выстрел. Темнота.

Эпизод третий

Большая гостиная в морозовском особняке в Трехсвятительском переулке. У одной из внутренних дверей стоят двое донельзя вооруженных часовых. На одном из столов устроен узел связи. За окном — шум мятежной толпы. Спиридонова, Попов, телефонист.

Спиридонова (диктуя Попову). «Всем, всем, всем…»

Звонок.

(Задумывается.) «Всем, всем, всем».

Попов (нервозен, груб). Мария Александровна, скажите что-нибудь еще — телеграф на Мясницкой[79] в наших руках. Там ждут.

Спиридонова. Пишите с новой строчки: «Мы…».

Попов. Что — мы? Кто — мы?! Скажите, наконец, как мы называемся.

Спиридонова. Я не сплю вторые сутки. Вы ничего не понимаете, Попов. Левые вместе с Троцким и Бухариным струсили, виляют.

Попов. Но Локкарт не виляет. Вам сказано: берите власть. Пишите прямо: «Нас поддерживает вся Европа и вся Америка».

Спиридонова. Тише!.. Вы недалекий человек. Народ таких вещей не должен знать. Я начинаю думать…

Телефонист. Товарищи начальники, с телеграфа требуют воззвания к народу.

Попов. Скажи: готовится. Мария Александровна, я не железный человек, не треплите мне нервы. Говорите, что может быть?

Спиридонова. Может быть то, что нас с вами уничтожат, к власти придет буржуазия и хозяевами будут англичане и американцы.

Попов. Об этом надо было думать еще на кладбище, когда вы говорили с мистером Рейли. За каким же чертом вы ухлопали Мирбаха? Кто мы такие? Слепые и бездарные авантюристы? Пешки в руках агентов мировой буржуазии! Барахло.

Телефонист. Господа начальники, позвольте доложить, дело не шуточное.

Попов. Докладывай без комментариев.

Телефонист. Сейчас звонил Александрович. Первый пункт — фракция левых эсеров на съезде Советов арестована. Второй пункт — Дзержинский отдал приказ арестовать самого Александровича. Третий пункт — ликвидацию мятежа Ленин взял в свои руки. Вот какая повестка дня.

Попов. Не комментировать! Я снесу пол-Кремля, пол-Большого театра, пол-Лубянки.

Спиридонова. Не впадайте в истерику.

Попов (невменяемо). Где наш ЦК, где Камков, где лидеры, что думают! (Убегает в дверь, охраняемую часовыми.)

Спиридонова (телефонисту). Вы не ошиблись? Это точно — сам Ленин?

Телефонист. Тут ошибаться страшно.

Спиридонова. Если вы хоть слово пророните… поняли?

Телефонист. Ох, все мимо смерти ходим.

Входит Шебурский.

Шебурский. Мадам, не найдется ли у вас папиросы?

Спиридонова. С кем вы разговариваете?

Шебурский. Прошу прощения. Я был под пулями, мадам, а пули не настраивают на хороший тон. Да, черт возьми, у меня дурное настроение. Вместо руководства штабом гнать каких-то скотов в бой. Я начальник штаба, я не агитатор, но те болваны, с которыми мы захватили телеграф, не понимают, зачем это делают.

Спиридонова. Если вы прошли до Мясницких ворот, то там два шага до Лубянки.

Шебурский. Мы взяли телеграф, пользуясь внезапностью. Сейчас нужен отряд, который будет стойко драться. Ценой любых жертв, любой кровью надо продвигаться к центру.

Спиридонова. Боевое ядро здесь, с нами. Идите и действуйте!

Шебурский. Как мне не нравится ваша манера воевать, мадам! Табор. Базар. Сухаревка!.. (Уходит.)

Спиридонова (пишет). «Всем, всем, всем…». (Телефонисту.) Закройте окно. Невыносимо орут.

Вбегает Попов.

Попов. Что они делают? Что они делают? Сидят и формируют всероссийское правительство!

Спиридонова. А почему вас это удивляет?

Попов. Мария Александровна, поймите, мы с вами располагаем территорией от Покровки до Мясницких ворот.

Спиридонова. А Ярославль? Вы забыли о Савинкове.

Попов. Не знаю. А что у Савинкова провалился в Москве его офицерский союз — это я знаю.

Спиридонова. Дайте же мне наконец написать воззвание. Что вы пьете?

Попов (у стола, пьет из какой-то банки). Спирт. Вини с Н_2О. Теперь мы все во власти исторических событий. (Уходит в ту же дверь.)

Спиридонова. Нет, надо спрятаться… Я, кажется, заболеваю. (Берет бумаги, собираясь уйти.)

Входит Шебурский.

Шебурский. Мадам, простите, я ничего не понимаю… Но там Дзержинский.

Спиридонова. Как — Дзержинский?!

Шебурский. В шинели и фуражке.

Спиридонова. Вы с ума сошли.

Шебурский (жестко, зло). Увы, в своей памяти.

Спиридонова. Надо принять меры… самые решительные… (Уходит за дверь с часовыми.)

Шебурский. Боюсь, что ничего решительного вы не сделаете. (Подходит к телефонисту.) Как же он их презирает, если сюда пришел.

Телефонист. Вон вы как! По-старорежимному. Не пройдет у вас эта повестка дня. (Уходит.)

Шебурский. Пошел вон, болван. (У телефона). Господин Локкарт?.. Очень рад, что вы у телефона… Да, сам Шебурский… Но я не умею говорить по-английски. На любом языке — дело дрянь… Мистер Локкарт, на меня кричать не следует, я не являюсь подданным британской короны. Я пригласил бы вас для личных переговоров с господином Дзержинским… Представьте себе, что он здесь. Финита ла комедия, мистер Локкарт. (Кладет трубку, уходит.)

Следом появляются Спиридонова и Попов.

Попов. Все должен делать я?! Я один за всех, как Наполеон.

Спиридонова. Не время для дурацких шуток. Что вы пьете?

Попов (бросается к окну). Митингуют! Сейчас порядок будет восстановлен. Я приведу сюда Дзержинского со связанными руками. (Уходит в ту же комнату.)

Спиридонова. Зачем здесь Дзержинский? На соглашение с большевиками мы не пойдем.

За дверью слышны голоса.

Голос анархиста. И где здесь находится председатель ВЧК? Имею желание с ним разговаривать.

Голос Дзержинского. Я явился сюда затем, чтобы арестовать убийцу германского посла и всех лиц, которые хотят спровоцировать войну с Германией.

Голос анархиста. Дзержинский! Я хочу иметь диспут по программным вопросам анархии.

Голос Попова. Разговор будет короткий.

Голос анархиста. Взять его!

Гул толпы. Входят Дзержинский и Попов.

Попов. Вы у нас в руках, Феликс Дзержинский.

Дзержинский. Предатель.

Попов. Прошу без этого… без комментариев. Я честно подчинялся вам по службе, пока наша организация не приказала мне порвать с большевиками.

Дзержинский. Предатель, не смейте говорить о вашей честности.

Попов. Феликс Дзержинский, именем…

Дзержинский. Каким именем, негодяй! Кроме предателей и врагов России, за вами нет никого! Отдайте пистолет, я вам пущу пулю в лоб.

Попов. Караул! Поставить караул, я говорю! (Матросу.) Булыга, действовать без колебаний.

Булыга (усмехнувшись). Есть без колебаний. (Солдатам.) Бляхин, Остроухов, Красношапка. Арестованного окружить.

Попов (у окна). Продолжают митинговать! Кто там призывает! Всех перевешаю! (Уходит.)

Спиридонова. Сейчас, Дзержинский, мы объявим вам наше решение.

Дзержинский. Лжете! У презренных изменников нет своих решений. Справьтесь у Локкарта, у Пулла.

Спиридонова уходит.

Дзержинский. А вы, Булыга, как здесь очутились? Я помню вас хорошим командиром.

Булыга. Как? Купили.

Дзержинский. За деньги! Уйдите прочь, я все равно вас первого прикажу расстрелять.

Булыга. Какие деньги? Что вы! Агитацией против германского посла купили. Расстреливайте, я скрываться не хочу.

Черноморец. Ты какую политику проводишь, Булыга?

Булыга. А ты какую, черноморец?

Черноморец. Я тебя первый спрашиваю.

Булыга. Первый и ответ получишь в случае необходимости.

Черноморец. Сам качаюсь…

Входят Ладогин и Баташов.

Ладогин (Дзержинскому). Товарищ председатель, нас потеснили здешние головорезы. Применять оружие было рискованно.

Дзержинский. Вас никто не упрекает.

Булыга (у окна). Обстреливают центр артиллеристы, вот что нехорошо.

Дзержинский. Немедленно идите к их артиллеристам и передайте мой приказ: остановить обстрел центра города. В случае неподчинения применяйте оружие.

Ладогин (изумление). Слушаюсь… Феликс Эдмундович.

Ладогин и Баташов уходят.

Черноморец. И я тоже?

Дзержинский. На черноморца можно положиться?

Булыга. Отпетый, но душа прямая.

Дзержинский. И вы тоже.

Черноморец. Есть тоже. (Восторг.) Морской приказ железный. Сильна задача. Кто качается и кто не качается — за мной! (Убегает с анархистами.)

Дзержинский. Идите разъясните правду. Меня не надо охранять.

Булыга. Рискованно. Попов напился, озверел…

В этот момент выходит Спиридонова с револьвером в руке.

Тетка, брось пушку… не твое это дело!

Спиридонова (швыряет пистолет, быстро идет к выходу. И со слезами, Дзержинскому). Я отрекаюсь от всякой политической деятельности. Я ухожу от борьбы, борьба мне больше не по силам.

Появляется Попов.

Попов. Мария Александровна, что с вами?

Спиридонова. Нет партии, которую я создавала. Больше нет такой партии. (Уходит.)

Попов. Булыга! Ты судьбой своей играешь!

Булыга. Чего орешь! Судьбу определяет совесть человека.

Попов. Я смерти Дзержинскому не хочу… Но пускай он на меня не смотрит сверху вниз. Я здесь такая же историческая личность. (Уходит в двери с часовыми.)

Их сменяет полу растерзанный, ворвавшийся сюда солдат без шапки. Задыхаясь, хватает в руки со стола банку со спиртом, из которой наливал себе Попов, пьет и долго не может говорить.

Солдат без шапки. Горю! Спасайте! Что я выпил?

Булыга. Дура. Спирт.

Солдат без шапки (радость). Ну, что ты говоришь. Ох, как хорошо… А ну, еще.

Булыга. Постой. Из какого сундука ты выскочил?

Солдат без шапки (как бы очнувшись). Ох, отшибло память! С телеграфа я, в виде как связи. Кто тут у вас главнокомандующий? Ай все перепились?

Булыга. Ты держись по форме. Почему без шапки, без оружия?

Солдат без шапки. Эка, чего захотел — форма. Ты благодари бога, что я еще не без порток. (Дзержинскому.) Не вы ли тут за главного? Приказано доложить, что мы, будучи… будучи…

Булыга. Что — будучи? Вяжи…

Солдат без шапки. Вышибли нас, словом сказать, из помещения.

Дзержинский (чуть улыбнувшись). Кто же вас вышиб?

Солдат без шапки. Кто! Дзержинский — вот кто! Сам с чекистами с Лубянки идет по этой улице… Как ее, будь она проклята!.. По Мясницкой, и чешет и чешет. Наш командир просил подослать этой… как ее, будь она проклята… (глянув на часовых у дверей) этой вот анархии. Ежели вы анархии не прибавите, наши побросают амуницию и разбегутся. (Пьянея.) Спирт, как буржуи, пьете, гуляете! А мы там кровь льем. За что мы кровь льем? Пускай анархия кровь льет.

Дзержинский. Как вас зовут?

Солдат без шапки. Серега.

Дзержинский. Вы, Серега, считайте себя демобилизованным и отдыхайте.

Булыга. Ложись спать!

Солдат без шапки. А наши, как же без меня-то?

Дзержинский. Они сами побросают амуницию.

Солдат без шапки. Верно говорите. Ох, этот Дзержинский! Что за человек! Говорят, осерчал. Словом сказать, они не на шутку взялись за нашего брата-дурака. (Солдатам.) Вы там бы поскалили зубы, на этой как ее… Мясницкой.

Булыга. Друг, ложись спать.

Солдат без шапки. А ну тебя!

Булыга. Шагом… марш!

Солдат идет к дивану, ложится и засыпает. Мимо них, ничего не видя вокруг, пробегают полуштатские, полувоенные лица, стучатся в запертые двери. Им открывают. Затем входят Ладогин и черноморец.

Ладогин. Товарищ Дзержинский. Согласно вашему приказу артиллеристы постановили разбежаться. (Кивнув на черноморца). Малый сообразил заставить их снять замки с трехдюймовок. Замки мы спрятали.

Разрыв снаряда в доме. Мгновение оцепенения.

Дзержинский (Булыге и другим). Пойдемте, товарищи, отсюда, здесь больше нечего делать. Конец негодяев всегда отвратителен. Никуда они не скроются. Они в кольце.

Уходят. Появляется Попов.

Попов. Кто сказал — в кольце?! Почему (бросается к окну), почему молчит моя артиллерия… Ничего не понимаю. Я снесу пол-Кремля, пол — Большого театра. (Увидел солдата без шапки.) Что? Кто такой?

Солдат без шапки. Я… солдат.

Попов. Какой?

Солдат без шапки. Какой… обыкновенный… русский.

Попов. Ты что?

Солдат без шапки. Ничего.

Попов. Зачем?

Солдат без шапки. Затем.

Попов. Зачем, говорю?

Солдат без шапки. Анархии подбавьте… я говорю… анархии.

Попов. Не режь по сердцу!.. Где Дзержинский?!

Солдат без шапки. С Лубянки наступает.

Попов. Что?! Значит, все с ума сошли. (Бросается к окну.) Горим!

Солдат без шапки. Горю!

Попов (достает тюк штатской одежды, переодевается, затем идет к дверям и бросает на пол одежду). Один я все помню, все предусмотрел! Довольно спорить. Кончайте заседать. Переодевайтесь в штатское. Тикайте, грубо говоря, на Курский вокзал. (Скрывается.)

Выстрел.

Солдат без шапки. Дзержинский! Чешет…

Занавес

Действие четвертое

Эпизод первый

На квартире у Локкарта, в его кабинете. Утром. Локкарт, Ладогин, Веснин.

Локкарт. Моя квартира в Москве есть часть территории Великобритании. Я дипломат. Правительство его величества не признает правительство Советов, оно признает Россию.

Ладогин (угрюмо). А мы кто же, по-вашему, турки?

Веснин (тихо). Молчи.

Локкарт. Вы есть русские де-факто, но де-юре вы не имеете никакой силы. Вы не имеете права иметь силу.

Веснин (на порыв Ладогина). Молчи.

Локкарт. Но вы имели наглость войти в мой дом и сделать здесь незаконный обыск.

Ладогин. На основании ордера.

Веснин. Молчи!

Локкарт. Который для меня не может иметь никакого юридического значения. Кроме моего личного браунинга вы ничего не нашли в моем доме и не могли найти. Знаете, как это называется? Международный скандал. Ваше правительство будет обязано давать объяснения английскому кабинету. Вам, очевидно, непонятно, зачем я это говорю. Просто я надеюсь, что у вас хватит соображения передать мои слова Дзержинскому. Но куда же ушли ваши начальники? Почему вы остаетесь здесь? Долго ли будет продолжаться эта жалкая комедия?

Веснин. Мы не имеем права пускаться с вами в дискуссии. Ждем — значит, надо.

Локкарт. Но я имею право в своем доме попросить у прислуги чашку кофе. Я устал.

Ладогин (на вопросительный взгляд Веснина). Пусть пьет. Эй, граждане, заварите кофею господину Локкарту.

Локкарт. Крепкий.

Ладогин. И покрепче.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Квартира Локкарта. Он сейчас не подойдет к телефону. Понимаете?.. Дело ваше… Что-что?.. Хорошо, это я ему передам. (Положил трубку.) Некий Мишель просит передать вам, чтобы вы о нем не беспокоились, он жив и здоров. (Веснину, и так, чтобы слышал Локкарт.) Кажется, мы с тобой знаем этого Мишеля?

Локкарт. В Москве есть тысяча Мишелей. Одного из них можете знать вы, другого могу знать я. Но я не помню среди моих знакомых ни одного Мишеля. Это наивный трюк. Все, что произошло, у нас в Англии называют «нонсенс» — по-русски значит «вздор». Послушайте, я могу открыть окно, чтобы подышать свежим воздухом? Не беспокойтесь, я не выпрыгну и не побегу отсюда в Лондон. Это слишком далеко. Впрочем, если я это сделаю, то меня поймает ваш сотрудник, который так искусно следил за мной.

Ладогин (сдерживая гнев). Дышите.

Локкарт открыл окно. Стоит спиной к Веснину и Ладогину. Вначале Веснин, а затем Ладогин, переглядываясь, пристально рассматривают трости и палки, прислоненные к стене у дверей.

Веснин. Елизар.

Ладогин. Ну?

Веснин. А ну-ка, ты теперь гляди за этим барином. Гляди на его лицо.

Веснин встал, прошелся по комнате и как бы невзначай свалил на пол все трости. На стук оглянулся Локкарт, и на лице его отразился мгновенный испуг. Веснин подымает одну за другой трости и ставит на место. Локкарт уже не оборачивается к окну.

Локкарт. Вам знаком, как я могу думать, этот Иван или Митрофан, который следил здесь за мной? Могу вообразить, какие вздорные вещи он сообщал в Чека. Наивные вы люди. И это есть, по вашему глубокому убеждению, государственная бдительность. Вы, конечно, понятия не имеете, что такое «Интеллидженс сервис».

Веснин подходит к стене, перебирает трости и палки, выбрал самую толстую с костяным набалдашником, поднял, держит в руке, рассматривает. Входит женщина-служанка с кофейным сервизом. Веснин взялся за набалдашник и легко отвинчивает его, а затем вытряхивает на стол свернутые в трубочку бумаги, образующие на столе большой ворох.

Веснин (служанке). Чья это палка?

Служанка. Чья же? Хозяйская. Они всегда с нею выходили на прогулки.

Локкарт в это время наливает себе кофе, кладет сахар, помешивает в чашке ложечкой.

Веснин (рассматривает документы). Ну, это шифр, конечно… А здесь без шифра списки. Вот и Мишель, и рядом Савинков, и вся компания… Словом, весь заговор… (Показывает какую-то бумагу Ладогину.) Видишь? Читай. Не разбираешь? Краснянский — видишь? Зачеркнуто. Приписано: «Иволгин — чекист. Ликвидирован. Труп сброшен в Яузу».

Ладогин (служанке). Позовите представителей домового комитета, а то уж спят, наверно, там, в прихожей.

Служанка уходит.

Локкарт. Господа чекисты, я имею для вас компромиссное предложение, то есть разумную сделку. Решение следует принять без колебаний, в одно мгновение. Вы немедленно уничтожите все документы, а я плачу вам столько денег в иностранной валюте, сколько хватит вам прожить безбедно до глубокой старости. Служанка в счет не идет. Она безграмотна. Случай единственный в жизни.

Ладогин (у дверей). Задержите понятых. (Прикрывает двери.)

Веснин (недоуменно). Что ты, Елизар?

Ладогин (Локкарту). При свидетелях мне не хочется вам говорить… Нет, я считаю ниже своего человеческого достоинства даже назвать вас, как это полагается по-русски. (В двери.) Входите, граждане. Садись Веснин, писать протокол обыска де-факто и де-юре.

Эпизод второй

Кабинет Дзержинского в здании ВЧК в Москве. Ночью.

Баташов. Доставлен Локкарт из тюрьмы.

Дзержинский (перелистывает папки следственных дел). Пусть войдет. Дипломатия… Провокаторы, преступники, мерзавцы.

Баташов (усмешка). Пытается выпытывать.

Дзержинский. Что выпытывать?

Баташов. Касательно своей судьбы. (Уходит.)

Появляется Локкарт.

Локкарт (тщась сохранить достоинство). Рад и весьма польщен вашим согласием встретиться с узником, который…

Дзержинский. Садитесь. Материалы следствия я знаю. Что вы хотите от меня?

Локкарт озадачен.

Вы требовали этой встречи. Вам она нужна, зачем?

Локкарт. Следствие ведется узко, с точки зрения предъявленных мне обвинений. Я не пытаюсь отрицать своих московских связей, о чем искренне сожалею. Короче, криминал имеется. Но я хотел говорить с вами как с государственным деятелем, который может посмотреть на дело с широкой точки зрения.

Дзержинский. Поздно — вот беда. А можно было говорить с государственными деятелями откровенно и свободно до того, как вы задумали их свергнуть.

Локкарт (отчаянно). Я!.. Только один Локкарт! Есть старый, выживший из ума, ослепленный злобой и алчностью денежный мешок, Дэвид Фрэнсис! Прежде меня со страшным упрямством он распространял в западном мире дикие версии… До сих пор он трубит на весь мир, что Россия исчезла навсегда. Он финансист и алчен, как все финансисты. Нельзя поэтому сводить все наше несчастное предприятие в Москве к одному Локкарту. Я заклинаю вас не становиться на узкоюридическую точку зрения. Найдены документы?.. Да, они найдены. По ним открылась вся картина, именуемая заговором? Да, открылась! Здесь спорить безнадежно. Я прошу вас выслушать другое… Это очень важно.

Дзержинский. Слушаю, слушаю.

Локкарт. Я русских наблюдал до революции и революцию считал неизбежной… в самых крайних формах. Я прибыл в Петроград с единственным и искренним желанием быть объективным наблюдателем событий… Но меня втянули в эту чудовищную авантюру. Рейли, Сидней Рейли был злым гением всего, что потом стало называться заговором Локкарта. Вы мне не верите?

Дзержинский. Представьте себе, верю. Абсолютно верю. Сначала Фрэнсис, потом Рейли… так оно и должно быть. Втянули. И заговор вы называете чудовищной авантюрой. А в чем его чудовищность?

Локкарт. Мне, очевидно, как дипломату, не следовало втягиваться в дела, не соответствующие моей дипломатической миссии.

Дзержинский. Вот! Громадная, ни с чем не соизмеримая тяжесть вашего преступления состоит в том, что вы, Локкарт, превратили свою миссию дипломата в злодеяние против нашей страны и своей собственной.

Локкарт. Не понимаю. Это новое обвинение? С меня достаточно того, что выяснено следствием.

Дзержинский. Следствие выяснило факты. Попробуйте понять, что эти факты означают. Вы кому служите?

Локкарт. Правительству его величества.

Дзержинский. А шире?

Локкарт. Английской нации.

Дзержинский. А нужен был английской нации ваш заговор в Москве?

Локкарт. Господин Дзержинский, дипломаты служат интересам нации, но подчиняются своим министрам.

Дзержинский. А министрам вы могли сообщать правду?

Локкарт. Я сообщал, но… я боялся прослыть красным.

Дзержинский. Значит, вы стали лгать?

Локкарт. Я не лгал. Но я сообщал лишь то, что нравится моим министрам.

Дзержинский. Что там «не лгал»! Взять вашу деятельность… С первых своих шагов в Москве вы нас вынудили смотреть за вами в оба. И то мы проглядели много. Вас сразу следовало выслать из Москвы без всяких церемоний.

Локкарт. И все же, господин Дзержинский, со мной нельзя обращаться, как с обыкновенным преступником.

Дзержинский. Да, вы не обыкновенный преступник. (Точно и не слыхал.) Лгали, инсинуировали, разжигали недоверие, злобу, ненависть. Вы вместе с Фрэнсисом разбудили в мире алчные аппетиты капиталистов. Вы требовали интервенции, кровопролития, войны. Вы, наконец, пошли на свою чудовищную авантюру и посягнули на самую жизнь Советского государства. Преступен дипломат, клевещущий на правительство страны, которое его принимает, но вы клеветали на наш народ. Кровь не на тех ваших солдатах, которые сейчас убивают на севере русских людей, она на вас. Не говорю о чести… доля разума могла вам подсказать, как отвратительна ваша роль. В этой постыдной войне западных держав с русским народом вы могли остаться незапятнанным. История отметила бы вашу роль, достойную уважения… А вы — в тюрьме, шпион и провокатор, продажный человек и авантюрист, обладавший дипломатическим саном великой державы. Вы — не обыкновенный преступник.

Локкарт. Что меня ждет?

Дзержинский. Смертная казнь.

Локкарт. Как? О-о… нет! Простите… я надеялся…

Дзержинский. На что?

Локкарт. Я очень плохо соображаю… но каждый хочет жить, жить любой ценой.

Дзержинский. Таким субъектам, как вы, по правде говоря, жить не следует. Дорого платит человечество за ваши злодеяния.

Локкарт. Пусть так, черт побери, но ваша партия очень дорого заплатит за меня.

Дзержинский. Ах вот как! Понимаю. Речь идет о жизни наших товарищей, задержанных в Лондоне?

Локкарт. Вы не подумали об этом, но я предусмотрел…

Дзержинский (позвонил; вошедшему Баташову). Уведите этого господина.

Локкарт уходит с Баташовым.

Какая омерзительная личность!

Эпизод третий

В Александровском саду, в сумерки. Осенью. Сильвия, Шебурский.

Шебурский (сдерживаясь). Все сказано. Пора, красавица моя, нам разойтись в разные стороны.

Встают со скамейки.

Кошмарным воспоминанием остается для меня навсегда этот восемнадцатый год. Прощайте.

Сильвия. Так не расстаются добрые друзья. Милый, вы даже не спросили, как я уцелела.

Шебурский (порывисто сел рядом). А вы спросили, что со мной было во время этого страшного разгрома?

Сильвия. Но Рейли меня успокоил…

Шебурский. С каким бы удовольствием я пустил пулю в лоб вашему Рейли.

Сильвия. За что? Он сделал все, что мог.

Шебурский. За его дьявольское презрение к России — к большевикам, к меньшевикам, к любому русскому, ко мне, к сотням и сотням людей, которые вошли в этот несчастный заговор. А Локкарт! Чем он рисковал?.. И Пулл ваш тоже со своей бандой. А где ваш мистер Фрэнсис? Самонадеянная сволочь и больше ничего.

Сильвия. Милый, если вы так плохо настроены, то я не понимаю…

Шебурский. Чего не понимаете? Не беспокойтесь. Ваш агент вас не подведет. Даже не скажет в случае провала, что он служил вашей разведке.

Сильвия. Вы ненавидите меня, Мишель?

Шебурский. А для чего вы спрашиваете? Если я как мальчик со слезами стану говорить, что я по-прежнему люблю, — что, вас это тронет? (Вдруг.) В последний раз по-человечески прошу вас — дайте мне возможность уехать вместе с вами. Вы не бойтесь, я вас не подведу, у меня есть теперь опыт, притом я по-немецки говорю, как чистый немец, вам ничего не стоит сделать для меня немецкий паспорт, ведь вы сейчас работаете с ними. Бежим вместе. Я молод, я талантлив, у меня железная энергия…

Сильвия. Нет. Это не есть железная энергия, если вы так раскисли. Разве вы не думаете, что мы встретимся опять? Вы торопились попрощаться, но я хотела сказать — мы встретимся опять, когда Россия сделается другой. Мне здесь делать больше нечего, но вам!..

Шебурский. Да-да… Я все еще забываю, что разговариваю с женщиной, для которой я агент под номером. Вот какая дикая история. Ну хорошо, а если Россия никогда другой не будет, то какова моя судьба? О чувствах я не говорю, они в такой грязи, что… Словом, какова будет судьба агента?

Сильвия. Если Россия другой не будет, то…

Шебурский. Значит, это навсегда?

Сильвия. Да, милый, тут ничего не поделаешь… Это навсегда.

Входят Ладогин, Барабинский, Веснин.

Ладогин. Вот тут и подождем. Граждане, разрешите вас попросить немного потесниться.

Веснин хочет уйти.

(Бежит за ним. Останавливая его.) Стой, Веснин, куда ты?

Шебурский (поднимается со скамьи, Сильвии). Идемте, мы на краю пропасти.

Оба уходят. Ладогин и Веснин возвращаются.

Ладогин. Да не волнуйся так. Выдержит Оля экзамен.

Все трое садятся на скамью.

Барабинский. Эх, завидую я Ольге. Сдаст экзамены в университет, будет студенткой. Хорошо!

Ладогин. И все ему чего-то не хватает. Вот я тебя женю на кухарке, тогда ты успокоишься.

Барабинский. Нет, Елизар, а как ты думаешь? Это очень трудно — пройти в университет?

Ладогин. Пройти — так-сяк, а вот выйти!

Веснин. Разумно человек толкует. (Вскочил и побежал навстречу Оле. Возвращается с ней.)

Оля (Веснину). Подожди, успокоюсь, отойду, тогда расскажу.

Пауза.

Ладогин. Ну, Оля?!

Барабинский. Рассказывай!

Оля. Профессор злющий, с бабочкой на шее.

Ладогин. С бабочкой? С какой это бабочкой?

Барабинский (сердито). Галстук бабочкой. Совсем не то, что ты думаешь.

Ладогин. Ну да, конечно, ты вращался…

Оля. По анатомии хотел зарезать, но я, наконец, сказала, что анатомию я узнала на практике, — тогда смягчился. Принята на медицинский факультет! Ох, хорошо! Имею койку в общежитии, студенческий паек, и биография определилась.

Барабинский. Завидно!

Ладогин. Ты зря волнуешься, Артем. Вот кончится война с контрреволюцией, закроется Чека, и мы с тобой пойдем в артисты. Ты, Оля, в кино Мозжухина[80] видела? Мозжухин перед нами — цыпленок. Радуюсь за тебя.

Оля. Поздравляю. Веришь? Нет, ты погоди. Я все смеюсь да веселюсь, а где-то в душе имеется потребность к чувствам. Ты мне, Артему, ну и Веснину особенно, словом сказать, как младшая сестра родная. Само собой вышло — семья, самые родные люди на земле.

Барабинский. Ты, Ольга, учись, и не отвлекайся. За нас не беспокойся, мы люди тертые, мятые и так далее.

Веснин. И я тебя поздравляю, Оля.

Ладогин. А не пора ли нам, Артем, отчаливать?

Оля. А куда вы, товарищи?

Ладогин. Ничего неизвестно, Ольга, может быть, и никуда. Приказано явиться экстренно к начальству. И если уедем, то писем не ждите, свечек за упокой не ставьте. Мы еще надеемся на вашей свадьбе погулять.

Барабинский. Будьте же счастливы, ребятки!

Барабинский и Ладогин уходят.

Оля. И правда я очень счастлива. Знаешь, отчего?

Веснин. Отчего, Оля?

Оля. А что такое была Оленька? Фитюлечка какая-то. Дело не в том, что я выносила раненых из боя. Царицын вынул из меня мою комнатную душу. Ах, Веснин, ну что за тайна человеческая душа! Она может быть такой же вот маленькой и пожелтевшей, как осенний листик, упавший с ветки, и — огромной, как этот Кремль. Ты меня понимаешь, Веснин?

Веснин. Понимаю, Оля.

Оля. А теперь скажи мне, почему ты такой грустный? Ты сделался совсем другой… совсем не прежний.

Веснин. Это верно, Оля, прежде я был по натуре добрый, тихий, теперь уж нет.

Оля. Лучше скажи мне правду, отчего ты грустный?

Веснин. Сам хочу забыть об этой правде, а она на сердце камнем. И стыдно мне высказаться, и правду нечего скрывать. Лучше попрощаться, лучше не видеться… Считай, что я сошел с ума, но только ничего не говори, не смейся надо мной, не царапай мне душу. Я так тебя люблю, так я страдаю, Оля, без тебя, что это чувство превратило меня в какого-то помешанного человека. Я знаю, что между нами прямо-таки целая пропасть. Ты девушка интеллигентная, со вкусами, а какие вкусы могут быть у Веснина?! Я поговорить как следует не в состоянии, а у тебя теперь будут друзья-студенты. Университет! Нет, ничего не надо. Дружить, наведываться к тебе в гости, ревновать… Хоть ревность и считается позором, но все равно я буду мучиться и буду ревновать. Не надо такой жизни. У меня есть воля, я ее всю соберу… И останется одно светлое воспоминание.

Оля. Боже ты мой, как хорошо ты говорил! Ах, мой Веснин, Веснин. Весна моя единственная. «Я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой»[81]. И вот тогда еще, в тот отрадный день, я думала: «Мы будем с ним всю жизнь друзьями, а если он меня полюбит, сделаюсь его женой навеки».

Веснин. Оля!

Оля. Теперь и ты меня серьезно слушай. Наверно, чтобы сильно полюбить, надо отойти на время… Я выносила раненых из боя и оказалась не такой уж неженкой. Там в этих людях что-то такое близкое мне открылось, что я вдруг поняла: он, он, Веснин, во всех глазах, словах… Вот когда я уж сама, всем своим чувством стала любить тебя.

Веснин. Милая ты моя Оленька, но почему так трудно у тебя?.. Надо было уехать, побывать в боях…

Оля. Именно — бои, жизнь, людей узнать и через них понять и полюбить тебя, единственного. А если так просто — здравствуйте, я вас люблю… Нет, какая это любовь? (Нежно.) А ты клянешься ждать, пока я выйду из университета?

Веснин. Клянусь. Еще бы… А пораньше нет возможности?

Оля. Чудак, какая же возможность? Студентка, и вдруг замужем. Меня ведь засмеют.

Идет патруль во главе с матросом.

Матрос. Гражданин, позвольте проверить ваши документы? (Смотрит на Веснина). А, Веснин, гуляешь? Ну ничего, гуляй, не беспокойся.

Веснин. Что-нибудь опять случилось?

Матрос. Нет, ничего. Обыкновенно. «Вихри враждебные веют над нами…»[82]. (Уходит, слышен его голос: «Гражданин, остановитесь на минутку».)

Оля. Не знаю, как ты смотришь, а я считаю… какой тут брак, какая радость… Война, блокада, интервенция. Ты не подумай, что я боюсь, я не та Оленька.

Веснин. Та, та, любимая, бесценная.

В глубине проходит Дзержинский. Входят Ладогин и Барабинский. Огляделись.

Ладогин. Ну и новость…

Барабинский. Срезали… свалили нас…

Оля. Что случилось?

Ладогин. Вторичная демобилизация постигает Ладогина. Неужели мы, коренные чекисты, не нужны Советской власти? Неужели сторожевой отряд рабочих и крестьян слагает свое оружие?

В глубине показывается Дзержинский.

Неужели сам великий Феликс Дзержинский больше не гроза буржуазии? А?

Дзержинский. Здравствуйте, товарищ Ладогин. Прошу прощения, слышал ваш вопль души.

Ладогин. Вопль, не отрекаюсь.

Дзержинский. Относительно грозы для буржуазии мы еще посмотрим. А о великом Феликсе Дзержинском скажу два слова. Великий человек у нас один, и все мы, коммунисты, от рядовых до высших деятелей — его ученики. Выше Ленина нет никого среди нас. Что касается грозы, то правда, я, действительно, гроза для буржуазии, как вы, как всякий коммунист. (Увидел Олю.) Здравствуйте, Оленька Иволгина!

Веснин. Узнали!

Дзержинский. Если вы ее узнаете, то мне тоже можно узнать.

Ладогин. Он! Он на особом положении.

Веснин. Безобразно ты ведешь себя, товарищ Елизар!

Дзержинский. Вот что, мои дорогие молодые люди. Вам теперь придется проявить себя на другой работе… Да, на другой, на небывалой работе. Слушайте, товарищи! Часть ваших сил и часть моих личных сил я хочу бросить на помощь беспризорным детям. Немедленно! С завтрашнего дня броситься спасать эти тысячи гибнущих детей, как спасают тонущих.

Ладогин. Вот ведь какая неожиданность! Кто же не обрадуется!

Дзержинский. Думаю, что и вас, Иволгина, мы привлечем в наш аппарат, если у вас будет желание помочь нам.

Ольга. С удовольствием. Бедствия огромные!..

Дзержинский. Безмерные, но с той энергией и организованностью, с какой умеют решать трудные задачи наши закаленные чекисты, мы это бедствие одолеем. Когда я смотрю на детей, то всегда думаю: будущее не нам, а им. Годы страшной борьбы, жертв и все, что пройдено и завоевано в нашей борьбе, — для них, для будущего, где сияет человечеству яркая звезда коммунизма.

Занавес

Багровые облака

Драма в трех действиях, семи картинах

Действующие лица

Костромин Гриша — молодой революционер, член социал-демократической партии

Наталья Николаевна — его мать, фельдшерица

Тася — его невеста, только что с гимназической скамьи

Ландышев — ее отец, начальник степной станции Ландышево

Акафистов — старший телеграфист, социал-революционер. Около 30 лет

Карп — отец его, поп-расстрига

Юля — брат Акафистова, подросток

РАБОЧИЕ НА СТАНЦИИ

Юлай

Черемухин

Князь

Андрон — его камердинер

Ласка Зинаида — кафешантанная актриса

ПАССАЖИРЫ ИЗ ПОЕЗДА

Корнет

Денщик

Купец

Адвокат

Лукерья — буфетчица

Фетисыч —машинист

дружинники-уральцы

Бородин

Калязин

Жандарм на станции

Парень с балалайкой,

один из его спутников,

морской офицер,

пассажиры, народ,

дежурный, барышня,

станционные рабочие

Время действия — накануне декабря 1905 года.

Действие первое

Картина первая

Заиндевелые деревья в палисаднике степной станции Приуралья. Предрассветная мгла. Текут багровые облака. Входит Юлай, башкир, с лестницей. Он тушит фонари.

Юлай (думающе). Всех порежем! Русских резать будем, татарву тоже будем, наших башкир мало-много порежем… Всех порежем, кто есть богатый. Потом нам хорошо будет. (Поет неизвестную песню.) Какие богатые люди есть кругом, всех порежем. Русских много богатых, казанских татар тоже хватает… башкир маловато, однако, тоже их порежем. Очень хорошо будет.

Входит жандарм.

Жандарм. Молишься, башкирская башка?

Юлай. Ага, ваше благородие, молитву читаю, ваше благородие.

Жандарм. Хочешь бунтовать, сукин сын? Ой, желаешь, ой, знаю… Нехристи! Но я, между прочим, не ваше благородие, а унтер-офицер, младший чин жандармской полиции, такой же подневольный человек, как и ты.

Юлай. Как ты Юлайку с собой равняешь? Нельзя. Юлайка обязан тебя бояться, ты старший жандарм на станции, а Юлайка — башкир, голая задница.

Жандарм. Теперь, Юлай, абсолютно неизвестно, кто кого должен бояться, потому что этот девятьсот пятый год во всех священных книгах страшными знаками обозначен. Дай господи, чтоб оно до нас не дошло. Ты ведь, дурак, мечтаешь бунтовать… Бунтуй, фонарщик! Пороть будут вашего брата, знаешь как!.. До самых костей и становых жил. И за дело.

Юлай. Что ты, унтер… Кого смирнее меня найдешь? Никого.

Жандарм (указывая на небо). Видишь? Нехорошее небо. Усадьба Миловидовых горит, теперь мельницу купца Братова подожгли. Кому-кому, а вам, башкирцам, плохо будет. Встревать я не рекомендую.

Юлай. Спасибо, господин Антропов. Кто меня, дурака, научит? Никто.

Жандарм. Яс тобой, как с равным, харя!.. Жалеючи… а не то что по чину жандармской полиции, понял?.. Слушайся просвещенных которые. Будь здоров. (Уходит.)

Юлай (мечтательно). Всех порежем.

Входят Костромин и Тася.

Костромин. Доброе утро, Юлай Усманович, еще не светало, а ты лампы гасишь.

Юлай. Нынче небо всю ночь горит. Видишь? Хорошее небо. Покидаешь нас, Гриша, большая жалость. Прямо в Петербург?

Костромин. Может быть, и поближе.

Юлай. В Уфу езжай, очень нужно тебе поехать в Уфу. Любим тебя, как сына родного, однако нечего делать тебе на станции.

Костромин. Слышите, Тася?

Юлай. Барышню вроде я не заметил. Мое почтение, барышня. Вам не жалко Гришу провожать?

Тася. Жалко.

Юлай. Всем жалко. Где найдешь лучше? Нигде не найдешь. Прощайтесь, мешать не стану. Гриша, прощай. Юлай Усманов никогда тебя не позабудет. (Уходит.)

Тася. Любят вас они все… ох, как любят!

Юлай (вернулся). У меня жена, дети, кормить-поить надо. А кабы Юлай был моложе, то ходил бы с тобой по всей земле, берег тебя. Прощай. (Уходит.)

Тася (страстно). Не могу слышать этого слова, ножом по сердцу. Я теряю разум. Неспособна вообразить, что мы в самом деле прощаемся… быть может, навсегда прощаемся. Это чудовищно. Это все едино, что слепому дать увидеть ясный день на один какой-нибудь час и потом ослепить его снова навеки. Какая жестокость! Какая трагедия! Не верю. Что-то должно случиться… Быть может, я брошусь под поезд и поезд застопорит, и герой моего несчастного романа сжалится над своей бедной Лизой[83] и не отдаст свою жизнь всем обездоленным и несчастным, а вручит ее одной обездоленной, одной несчастной, которая любит его, как не могут все эти, существующие в огромном пространстве тысячи и миллионы чужих вам людей. Вы скажете опять, что я декламирую. Да, декламирую, на то я окончила классическую гимназию. Но даже ваш Максим Горький декламирует, а он вас восхищает. Только одна я не могу тронуть, не могу вызвать капли сострадания. Какая жестокость! Какая тоска! Гриша, останьтесь, милый мой Гриша!

Костромин. Я люблю вас, Тася.

Тася. Нет.

Костромин. Люблю, вы знаете.

Тася. Нет.

Костромин. Знаете и растравляете себя ложной мыслью о моем равнодушии. Не желая посмотреть правде в глаза, вы застилаете свой взор туманом выдуманной обиды.

Тася. «Правда», «правда»… Правда в том, чтобы любить и жить.

Костромин. Правда в том, что я революционер, боевик и, оставаясь здесь в такое великое время, сделался бы предателем. Даже неграмотный Юлай посылает меня в Уфу, где все кипит, где еще в мае стреляли в губернатора… Не Уфа, так Самара, не Самара, так Москва, ибо всюду кипит, всюду назревают грандиозные дни восстания. Посмотрите на эти багровые облака. Вот моя жизнь.

Тася. В облаках?

Костромин. Тася, не заставляйте меня говорить колко. Но если вы не хотите понять меня как следует, то я скажу вам, в каких облаках я живу. Вы теперь должны знать правду как моя невеста, как первый человек на земле… словом, должны знать правду, потому что пришла пора перейти на серьезный тон взрослых людей…

Тася. Говорите, я знаю, что это страшно… (Порыв.) Невеста… Любовь моя… Говорите, теперь мне будет легче узнать от вас самую страшную правду.

Костромин. Итак, что вы знаете обо мне?.. Студент-технолог, изгнанный из храма науки за некие неблаговидные в видах царствующего дома поступки. Двадцать три года. Одевается демократически, умеет делать любую работу, читает стихи и цитирует манифест Союза коммунистов наизусть. Дальше. Он наезжает сюда в гости к своей дальней родственнице, Наталье Николаевне Пчелиной, фельдшерице земской больницы святого Пантелеймона. Родителей у него нет — круглый сирота. Дальше. Он приезжает в конце августа и проводит три месяца в домике госпожи Пчелиной, лечась кумысом от туманных немощей или затуманенных легких. Что же тут правда и что неправда, ибо вы догадываетесь, что тут много неправды.

Тася. Ох, догадываюсь.

Костромин. Дело в том, Тасенька, что Костромин — это вымышленная, по подложному паспорту, фамилия, а я урожденный Пчелин, и Наталья Николаевна — моя мать.

Тася. Гриша, бедный…

Костромин. Пчелина уже второй год ищут по городам и весям… И скрываем мы наши отношения с матерью главным образом потому, чтоб не провалить ее, а это непременно случится, если я попадусь в руки жандармам.

Тася. Гриша, значит, и она — политическая?

Костромин. Как сказать… Есть много людей в России, подобных ей, которые свято помогают делу грядущего социализма. Здесь рядом Южный Урал, Златоуст, Миасс[84], Миньярские заводы[85], а местоположение неприметное. Через больницу святого Пантелеймона русский центр нашей партии связывается со всем югом Урала. Ну, а лечился я здесь не от затемнения в легких, а от сквозной раны в предплечье, которую получил в Москве во время перестрелки с полицией.

Тася. Боже, боже… Так скрывать!

Костромин. Не шумите, Тася, это уже конспиративный разговор. Теперь я здоров, врач разрешает мне вернуться в ряды бойцов, благо и время приспело. Вот видите, в каких облаках я живу.

Тася. Как верно я чувствовала, что вы необыкновенный… нет, вы герой, конечно.

Костромин. Герой не герой, не в этом суть. Мне моя роль очень нравится, вот что главное. Во мне нет ничего байронического, кроме разве что жгучих усов, которые мне нужны для конспирации. Я даже могу подметки ставить на сапоги, но встаю по утрам со стихами… (Увлекаясь.)

«Люблю тебя, булатный мой кинжал,

Товарищ светлый и холодный…».

Или, вспомните:

«А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!»

Тася, вдумайтесь, какие это великие слова. Юноша Лермонтов постиг, что только в бурях есть покой. В этой гениальной формуле заложена огромная революционная мысль.

Тася. Сами вы — очень юный. Только какой необыкновенный юноша! Он отрекается от своего имени, не может назвать мать своей матерью, он ранен и ни слова не скажет об этом близкому человеку, он весь живет этими кипучими бурями… Милый мой, на великое горе мне забросили вас эти бури на наше тихое Ландышево. Я, несчастная, еще вечером надеялась удержать вас, а теперь, когда вы такое рассказали мне, где же вас удержать! Умру я одна в Ландышеве, не вернетесь вы к нам никогда!

Костромин. Тася, выслушайте самое серьезное мое признание… если хотите, — это клятва. Когда мы победим, а мы взялись за оружие, чтобы победить…

Тася. Гриша, вы опять делаетесь безумным. Нельзя победить.

Костромин. Можно.

Тася. Нет, нельзя.

Костромин. Пусть нет, черт возьми, но я преклоняюсь только перед безумной отвагой. Только безумно смелое восстание пролетариата может свергнуть царизм в России. Вы никогда ничего не слыхали о таком молодом, несравненном революционере, который известен среди социал-демократических рабочих под именем Ленина. Он тоже, кстати сказать, был студентом, у него голова Сократа и перо гиганта революционной стратегии. Ленин за безумно смелое восстание, я — тоже. Мне по душе открытая борьба на площадях, светлая и грозная, как пламя, вырвавшееся из-под земли.

Тася. Ах, Гриша, разве вы не читали о безумно смелом восстании на Сенатской площади?[86]

Костромин. С декабристами не было рабочего класса.

Тася (вдруг, с рыданиями). На что мне декабристы и рабочий класс, когда я с ним навеки, быть может, прощаюсь! Я голосить хочу, как баба… Гриша, что мне делать? Белоснежный мой, святой мой юноша, парус мой, что мне делать? Останься… (До шепота). Еще день… один день на весь век, на всю жизнь… умоляю тебя.

Костромин. Не могу. Нельзя.

Тася. Один-единственный день.

Костромин. Невозможно.

Тася. Жестоко!! Не верю! Разве не будет еще поездов?

Костромин. С курьерским едут наши дружинники с Урала. Я получил приказ партии присоединиться к ним.

Тася. Разве партия вам приказывает?

Костромин. Она может приказать отдать жизнь за дело грядущего социализма.

Тася. И ты отдашь?

Костромин. Странно об этом спрашивать.

Тася. А куда едут дружинники с Урала, для чего?.. Я совсем не разбираюсь в этих вещах.

Костромин. Мы поедем в Уфу, где нужна помощь рабочих, но, может быть, мы продвинемся дальше, на Волгу.

Тася. Значит, они вооруженные люди?

Костромин. Да… Это есть вооруженный авангард восстания.

Тася (с болью). Но почему же я неспособна броситься следом за вами? Постойте, но почему? Одинокий отец… Он, пожалуй, не вынесет этого удара… Нет, что я говорю! Куда мне?! И не верю я, что вы победите, никто самодержавия не победит… Вы идете жертвовать собой, потому что вы необыкновенные люди.

Костромин. Но вы не выслушали моей клятвы, Тася. Это очень серьезно.

Тася. Милый, простите, я не помню себя от горя.

Костромин. Победим или нет, будет видно, — я вернусь. Когда придет удобное время, я прилечу сюда, вымолю вашу руку у отца, мы здесь обвенчаемся, если нужно… вот моя мечта, которая будет витать надо мной вместе с вашим прекрасным образом, с этими любимыми глазами. Я не спрашиваюсь. Хочу бесконечно целовать их… (Целует.)

Тася. Мальчик мой белоснежный… целуйте. Юноша мой любимый! Умереть бы в объятиях… Жить-то зачем мне одной?

Костромин. Я прилечу к вам, клянусь всем святым.

Тася. Жених мой… Господи, отчего так страшно? Ты погибнешь. Не отпущу.

Костромин. Тася, идут. Поп-расстрига? Он. Пьет мертвую и пророчествует. Ох, шарлатан! Может быть, уйдете?

Тася. Никуда я от вас не уйду. Пусть поносят потом.

Входит Карп.

Карп. Бове-королевичу с его дамой, кою признать не умею по слабости воспаленных очей, — нижайшее. Как узрю ся в нощи вавилонским царем Навуходоносором[87], так устремлюсь на воздуси, тем и спасаюсь от недуга, именуемого белой горячкой. «Паки, паки, съели попа собаки». Пардон, мадам, глуп и дерзок поп Кузька, в миру Карп Акафистов…

Тася. Довольно, Карп, слыхали…

Карп (изумлен). Таисия, детка, как ты можешь быть в сей час здесь с этим Аргусом?[88]

Тася. Видишь, могу.

Карп. Голубица иорданская, смотри — плачу. Развратят они жен и дочерей наших. О Навуходоносоры, о язычники вавилонские, разбивающие алтари иерусалимские.

Дальний церковный звон.

Костромин. Слушайте, не паясничайте… у вас усы, борода. Стыдно.

Карп (реальным тоном). А что, я неправду говорю? Писатель Гончаров в романе «Обрыв» описал тебя. Вот она, Вера из «Обрыва», наэлектризованная твоими дьявольскими элегиями.

Тася. Ах, Карп, глупости ты говоришь. Мне революция страшна и непонятна.

Карп. Тогда страшись въяве… беги.

Тася. Никуда я не побегу.

Карп. Ну, так слушай меня. Он — кто? Эсер или эсдек? Впрочем, наплевать. Я говорю о том, что сие символично, ежели человек душу свою стал определять мертвыми знаками. Сие отвратительно.

Костромин. Послушайте, вы… Всем известно, как вы живете и чем промышляете. Что может быть отвратительней?

Карп. Истинно. Думаешь, спорить буду? Не буду. Живу в пьянстве и афродитстве, промышляю соблазном уездных Саломей.[89]

Костромин. Хуже, поп… ведь сами знаете, что хуже.

Карп. Знаю. Первый шарлатан в губернии по части пророчеств. Иногда сходится. Тем живу. И что из сего следует?

Костромин. Не вам о душах распространяться.

Карп. Просто говоришь, а ведь ты умен. Нет, глубже возьми, что выйдет? Вот был поп, носил бога живого в душе, исполнял свои поповские обязанности и от того был он вполне благопристоен. Отрекся поп от бога живого, перестал исполнять свои поповские обязанности и стал отвратителен. Отрекаетесь вы от христовой морали, господа, и вообще нет у вас никакой морали. Оттого вы мне и отвратительны, что сам я без морали живу и знаю, что сие значит.

Тася. Гриша, у отца в окнах свет горит. Почему так рано? Что там случилось? Гриша, я домой побегу, а к поезду приду. (Уходит.)

Карп. Беги, голубка. Ох, Тася, Тася… впрочем, чему быть, того не миновать. Воедет Навуходоносор в священный храм и осквернит алтари народа господня.

Костромин. Не юродствуйте, Акафистов. Ваш сын тоже…

Карп. Какой сын? Прокопий, что ли? Негодяй из негодяев. Мне неизвестно, какими знаками ты мечен, а он называется эсер… Неблагозвучное созвучие. Но он оттого угнетенных защищать собирается, что сам ни в кулек ни в рогожку. Как он с тобой? Должен ненавидеть. Ты удался, он — нет. Ты — студент, а он — крапивное семя. Да к тому же у баб успеха не имеет. С булочницей Анфисой путается, смех на весь поселок. Нету у вас морали… что говорить!

Костромин. Не время спорить, но ваша мораль основана на эксплуатации человека человеком. Эту мораль мы уничтожим… социализм выпестует новую мораль в людях. Но прощайте, Карп, уезжаю с курьерским.

Карп. Прощай, Аргус. Боюсь таких… Глаза Аргуса, сила неуемная и ум языческий… Ты дашь людям мораль! Погоди на миг, ты Юльку моего без меня не воспитывал?

Костромин. По-моему, старший брат для Юли — образец земного совершенства.

Карп. Ох, дико это и опасно. Юлька у меня восторженный, дурная наследственность, по правде сказать, больной. Ну, прощай, студент, не сердись, в тоске живу, пью, не пьянея… тоже страшно, брат.

Костромин. Вон и Юля… Легок на помине. (Уходит.)

Входит Юля.

Карп. Юля, ты что, ни свет ни заря?

Юля. Я к заутрене пойду, батенька, а потом, как всегда, в буфете буду стоять.

Карп. Сынок, не таись от меня. Ты ведь в храме не бываешь.

Юля. Батенька, вы сами в храме не бываете и не видите. Говорите с чужих слов. Я молюсь.

Карп. Ох, не то, сыночек, ох, не то… Таишься ты, с отцом никогда не поговоришь…

Юля. Нет, батенька… и не гладьте меня, я не махонький уж. А вы завсегда, заливши глаза, дома живете, об чем мне с вами говорить? Да я один без вас и без никого великолепно время провожу. Кому сны снятся, а у меня они бывают прекрасно в мечтах. Только вам скажи, вы сейчас же допытываться… Не люблю я вас, батенька.

Карп. Юля, бросай к черту буфет, поедем в город прямо этим поездом.

Юля. Докторам хотите меня казать, в сумасшедший дом запереть? Нет, батенька, и не думайте, не дамся. Я и плохое смогу над вами сделать. Ступайте по своим делам, а я пойду по своим.

Карп. Юля, по каким?

Юля. Вам же сказано — к заутрене. (Уходит.)

Карп (один). Идиот растет… Вот оно, возмездие. Одно дитя в блуде рождено — негодяй вышел. Другое — в пьянстве — безумным будет. А ведь до меня, окаянного, род Акафистовых был здоровым, чистым. (Слезы в горле). Сын ты мой… деточка. Если бы не болезнь, какой отрок великолепный.

Входит Ландышев, за ним — Юлай с метлой.

С добрым утром, господин начальник станции. К курьерскому поднялись или к заутрене?

Ландышев. Сын ваш изволил поднять с постели и объявить о начале забастовки по всей линии Самара — Златоуст. Впрочем, я и без него знал, что не сегодня-завтра начнется всероссийская железнодорожная забастовка…[90] Вот она и началась. Правительство бездарно, народ озлоблен. Я не знаю, чего добьются забастовщики, но давно пора припугнуть царя и всю его клику.

Юлай. Валентин Анатольевич, мне платформу подметать?

Ландышев. Понятия не имею… Пойди спроси у господина Акафистова, с этой минуты он уже не только старший телеграфист, а председатель какого-то комитета. Я свою власть сложил. (Уходит.)

Карп (хохочет). Интересно! Вот как оно начинается! Ты еще не успел опохмелиться, а тут, бац, всероссийская забастовка. Юлайка, что призадумался? Ставь метлу трубой. Отныне ты забастовщик, важнейшее лицо в государстве. Вопи: «Долой самодержавие!»

Юлай. Неужели правда?

Карп. Бастуй, Юлай, я угощаю.

Юлай. Антропов говорит, шибко пороть будут.

Карп. Пороть… обязательно будут. А ты как думал?

Юлай (сердится). «Думал», «думал»… ничего не думал. Ждали… дождались, а делать нечего.

Входит жандарм, на ходу снимая шашку.

Карп. Слуга престола, ну, что же?.. Селедку в воду, а сам на чердак?

Жандарм. Поп, не трезвонь. Твой сын велит поостеречься. Чернь груба. (Уходит.)

Юлай. Что шуметь перестал? Шуми.

Карп. В человека я не верю, Юлай… не радостно мне. Должно быть, какое-то несчастье будет со мной. Ох, как душа болит! Как собака завыл бы. (Уходит.)

Юлай. Все уходят. Никому нет дела до нас… Как быть бедному человеку?

Появляется Акафистов.

Акафистов (издали). Юлай, звони прибытие курьерскому. Платформу не мети, пусть видят, что забастовка. (Удаляется.)

Юлай (звонит). Неужели ничего не будет?..

Картина вторая

В зале первого класса. Полутьма. В то же утро. За стойкой — Лукерья. В зале — Акафистов.

Акафистов (нервозен, настроен дурно). Чаю, чаю, покрепче, Лукерья Фоминишна… Сверх дежурства ночь напролет не спал. События. Где супруг?

Лукерья. От этих самых событиев он рассудка лишился. В святость ударился, монашку в дом впустил, — страшней бабы не видала, кикимора кикиморой, — вместе молятся и псалмы царя Давида поют…[91] Как царь-батюшка, еще царствует?

Акафистов. Царствует.

Лукерья. Монашка эта нас утешает: беспорядкам скоро конец. Знаки какие-то видит.

Акафистов. Какие там знаки! В губернии усмиритель появился, есаул Каблуков, а вы ничего не слышите. Говорят, что усмирители пускают в ход страшное оружие, которое называется пулеметом… мировая новинка… но не верится. (Принимая чай.) Готовьтесь к большой выручке, Лукерья Лукинишна…

Лукерья. Какая же я Лукинишна?

Акафистов. Простите. Тут не то, что ваше, а собственное имя-отчество позабудешь. Курьерский у нас застревает. События.

Лукерья. А почему ж он застревает? С паровиком что?

Акафистов. Забастовка.

Лукерья. Спаси и помилуй… Вы серьезно?

Акафистов. Шутки плохие.

Лукерья. Так, может быть, и нам закрыться? А то придут эти самые анархисты-бомбисты, как оправдаешься?

Акафистов. Перед бомбистами оправдываться не придется, а перед усмирителями — того гляди. Закрывать буфет не рекомендую. Выручайтесь.

Лукерья. А как же при забастовке жизнь будет проистекать?

Акафистов. Как проистекала, так и будет проистекать. Но возможны всякие неожиданные и опасные обстоятельства.

Лукерья. Неужели правду говорили, что вы, Прокофий Карпович, социалист.

Акафистов. Социалист ли я? Да, конечно, Лукерья Фоминишна, я социалист.

Входит Костромин. Он с мешком, какие в те времена брали в дорогу.

Костромин. Курьерский опаздывает?

Акафистов. А вы-то мне как раз и нужны, Григорий Михайлович. Не торопитесь. Ехать некуда. Поезд дальше Ландышева не пойдет. В России железнодорожная забастовка.

Костромин. Не пойдет?

Акафистов. Не пойдет. А вы стремитесь на простор кипучих волн жизни?

Костромин. Это кто же решил, что не пойдет?

Акафистов. Все поезда, где бы они ни находились, остаются неподвижными. Меня удивляет ваше неудовольствие. Ликовать следует.

Костромин (горячась). Я должен уехать во что бы то ни стало! Это будет равносильно измене, если мы не уедем… (Опомнившись и сдерживаясь.) Бывают такие безвыходные обстоятельства. Надо… и другого выхода нет.

Акафистов. Рад бы услужить вам, но бессилен. Если бы даже поездная прислуга захотела следовать дальше, то я задержу поезд силой.

Костромин. Понимаю. Это колоссальное событие — всероссийская забастовка. Радостно, черт возьми, до чего мы выросли за один год. Да как же мне-то теперь быть?

Акафистов. Никак не быть. Покоритесь роковым обстоятельствам и придите на помощь нам, провинциалам. Настал грозный час испытания, а я не знаю, какого курса мне держаться. Остановка поезда тоже доставит нам великие хлопоты и неприятности. Помимо законного ропота пассажиров может быть всякое. В курьерских проезжают известные лица… Как с ними держаться?

Костромин. Однако вы уже твердо решили, как поступить с поездом…

Акафистов. Что там решил… Я!.. Есть телеграмма по линии. Не мне же выступать против великих происшествий.

Костромин. Но вы, как я вижу, стали во главе забастовки. Значит, вы единственная власть на станции.

Акафистов. Что там стал!.. Кто-то где-то указал на Акафистова, вот и стал. Я-то думаю, товарищ Костромин, что вам как раз следует стать во главе забастовки на нашей станции.

Костромин. Вы, Акафистов, чудак какой-то. До сих пор мы с вами двух слов откровенно не сказали друг другу. Кто я, что я? Вам это известно?

Акафистов. Известно.

Костромин. Что и откуда?

Акафистов. Я следил за больницей… Образ жизни госпожи Пчелиной наводит на многие мысли. Следил я доброжелательно.

Костромин. И все же, что вы выследили?

Акафистов. А то, что вы, господин Костромин, являетесь членом Российской социал-демократической рабочей партии… и крайним по убеждениям. (Наблюдая за Костроминым.) Вот уж не ожидал от вас такого самообладания. Позавидуешь.

Костромин. Из чего вы заключили, что я член этой партии?

Акафистов. Нередкие, весьма горячие выражения мысли… Слишком большая популярность в низших слоях нашей станции. Однако меня раздражает эта излишняя конспирация. Вместе гребем или нет?

Костромин. Ничего не могу вам сказать… Мы не были друзьями до сих пор… Но, может быть, я к вам приду с некоторыми вопросами.

Акафистов (грубо). Боитесь возглавить забастовку?

Костромин. Странно вы действуете, Прокофий Карпович. Вы готовы вверить случайному, малоизвестному вам человеку революционное дело… Вы гораздо старше меня, но это похоже на политическое ребячество.

Акафистов. У меня голова болит… спать хочу… сверх дежурства ночь не спал.

Входит дежурный.

Дежурный. Господин Акафистов, третий на семафоре.

Акафистов. Выходите, встречайте как следует быть. Обер-кондуктору покажите телеграмму. Пусть знают, что мы ни при чем.

Дежурный. Слушаюсь. (Уходит.)

Входят Тася и Наталья Николаевна.

Акафистов. А вот и ваши… не знаю, как назвать уж… знакомые, что ли. Не могу стеснять собой. Ухожу-с. (Уходит.)

Тася. Как он должен быть доволен, что вы уезжаете. Опять он будет изображать великого борца за народ.

Костромин. Я не уезжаю, Тасенька. Поезд дальше не пойдет.

Тася (восторг). Наталья Николаевна, вы слышите?

Наталья Николаевна. Ничего хорошего для Костромина в этой задержке нет.

Тася. Хорошо, хорошо… миллион раз хорошо!

Наталья Николаевна. Гриша, это невозможно. Вы должны уехать.

Костромин. Должен, должен, но как… ничего сказать не могу. Я пойду встретить уральцев… (Идет.)

Наталья Николаевна. Постойте, Гриша… (Тасе). Извините меня, Тася, я должна сказать несколько слов с глазу на глаз Костромину.

Костромин. Тася теперь все знает.

Тася (Наталье Николаевне). О, говорите, говорите… я теперь знаю. (Отходит в сторону.)

Наталья Николаевна. Что она знает?

Костромин. Мама, ты ее спросишь. Поезд подходит. Говори.

Наталья Николаевна. Как же ты поступишь, если забастовка и поезда останавливаются?

Костромин. Голь на выдумки хитра!

Наталья Николаевна. Мальчик, ты не отшучивайся. Понимаешь ли ты, какое создалось положение? Ты должен ехать… Непременно должен ехать с дружинниками… но в то же время ты должен первый всеми силами поддерживать забастовку… На тебя одновременно обрушились два долга, две несовместимые задачи, и ты не можешь не посчитаться ни с одной из них. Меня ужас охватил, когда я услыхала от Юлая, что началась эта забастовка… ужас за тебя.

Костромин. Мама, милая, не ужасайся, пусть я молодой революционер, но прежде всего я революционер. И мне известно, что Парижская коммуна расстреляла бы меня за то, что я не помог продвинуться вперед вооруженному отряду. Я поступлю так, как поступали люди в дни Парижской коммуны.

Наталья Николаевна. А как же забастовка?.. Ведь поезда не должны трогаться с места. Это — святое правило.

Костромин. Святое правило, но для чего? Для революции. Когда святое правило расходится с интересами революции, оно перестает быть святым. Если бы мне в интересах революции надо было провести поезд до Москвы, я провел бы его, несмотря на забастовку. А нам отсюда до города всего один перегон, сто верст. Это та капля, от которой море не убавится. Забастовка не пострадает.

Наталья Николаевна. Но как же ты уедешь?.. Нельзя же говорить открыто, что в поезде вооруженная дружина, что ты получил приказ доставить ее в город.

Костромин. Тут надо испытать свои способности… Трудная история… Труднее не придумаешь.

Наталья Николаевна (мягко, тихо). Гриша, ты еще подумай… Может быть, все это я говорю как мать, скорее всего как мать… Но ты подумай. Гриша, верно ли тебе идти против забастовки? Ты очень молод, тебе рано принимать такие смелые решения.

Костромин. Смелость возраста не имеет. Но смелость лишь тогда великий дар души, когда ее ведет великая идея. Мальчик я или старик, это не важно. Мы нужны в городе на баррикадах, — это революция, восстание, борьба.

Наталья Николаевна (молча поцеловала). Кровиночка моя… Не бойся — не плачу. Ступай к поезду.

Костромин уходит. Наталья Николаевна подошла к Тасе.

Лукерья. Интересно поглядеть, как забастовка начинается. Курьерский — и стоит в Ландыше- ее! Страсти. (Уходит.)

Наталья Николаевна (Тасе). Что вы знаете, Тася?

Тася. Наталья Николаевна, родная моя…

Наталья Николаевна. Что вы знаете?

Тася. Не смотрите на меня так странно.

Наталья Николаевна. Отвечайте, пока мы одни.

Тася. Я знаю, что Гриша ваш сын… куда он едет…

Наталья Николаевна. Значит, он вас любит.

Тася. Мы давно любим друг друга.

Наталья Николаевна. А пример матери вас не пугает?

Тася. Не только пугает… это страшно. И все же я ничего не могу с собой сделать.

Наталья Николаевна. Вы уверены в том, что говорите? Впрочем, что спрашивать. Вы скажете — да. Но, Тася, поймите, что это будет не та обыкновенная любовь, какой живут девушки вашего положения. Здесь все висит на волоске от несчастья и не может быть места идеалу домашнего тихого счастья. Скажите, что вы намерены делать вот теперь?

Тася. Ждать.

Наталья Николаевна. Вот видите… ждать. Чего?

Тася. Когда он вернется.

Наталья Николаевна. А он может никогда не вернуться… как это и ни жестоко с моей стороны, но говорю — может.

Тася. Забудет?.. Никогда не поверю.

Наталья Николаевна. Вы девочка… Откройте глаза на его профессию.

Тася. На какую профессию?

Наталья Николаевна. Он революционер… то есть профессионал революционер.

Тася. Это я знала еще до того, как он мне сказал.

Наталья Николаевна. Что знала-то? Только красивую оболочку слова. Он делом своей жизни избрал борьбу за социализм. Делом жизни, поймите, что это означает для вас обоих. Его профессия должна стать делом вашей жизни, Тася. Иначе ваша любовь превратится в ваше несчастье. Не ждать его надо, а следовать за ним, бросаться в борьбу… Милая Таисия Валентиновна, я открываю вам глаза на суровую правду, о которой всегда забывает мой Гриша. Он — сын мой, но я часто его не понимаю. Мне кажется, что он совсем не видит этой суровой правды жизни, лишен чувства уныния, страха, не замечает неприятностей. А между тем он человек земной, отзывчивый, горячий, нежный… и неземной какой-то. Наверное, и не сказал вам, как он живет, что ждет вас. Начнем с того, что у него нет своего угла… Мало того, что вам ждать его придется до бесконечности, но и человеческого приюта у вас не будет.

Тася. Я ничего с собой не поделаю. Иначе не будет. Я его люблю.

Наталья Николаевна. Тася, я сказала вам очень немного, но это главное. Вы только не подумайте, что я как мать… ревную, может быть. Слишком героична жизнь молодых людей, подобных Грише, чтобы не пожелать им настоящего людского счастья. Вы любите, мне это очень дорого, я верю… И как люблю я… он один у меня… и как тяжка эта любовь.

Тася. Вы оба виноваты в том, что не сказали мне раньше. А теперь, когда же мне думать, если поезд вот-вот уйдет… Хоть бы задержался подольше.

Входит Лукерья.

Лукерья. Только и интересу, что на паровике красный флаг выкинули. А пассажиры еще спят по вагонам. Мадам Пчелина, господин Костромин просит вас на платформу выйти.

Наталья Николаевна. Благодарю вас. Тася, пойдемте.

Тася. Я должна успокоиться. Разрешите мне одной побыть.

Наталья Николаевна. Понимаю, понимаю. (Уходит.)

Лукерья. Барышня, можно у вас одну штуку узнать?

Тася. Что? Штуку? Какую штуку?

Лукерья. Как теперь к господину Акафистову относиться?

Тася (машинально). Никак.

Лукерья. А ваш папаша сказал: Акафистов теперь в силе.

Тася. Разве? Может быть… не знаю.

Лукерья. А какая в нем может быть сила?

Тася. Да, да…

Лукерья. Вот именно. Только что постановкой туловища удался. Герой. А душой… копеечный характер.

Тася. Не знаю, не знаю… и никак не интересует.

Входит Юля.

Юля. К заутрене пошел и не выстоял до конца. Все шепчутся там: «забастовка», «забастовка». Тася, ты красный флаг на паровозе видела? Небольшой — жалко.

Лукерья. Ну а ты, Юлек, бастовать не собираешься?

Юля. Мне бастовать брат не велел. Да что мне брат… Я и сам теперь могу за себя решить. (Тасе). Тебе слово есть. Хочу поделиться. Хозяйка, ты не слушай, не твое это дело.

Лукерья. Святой ты мой… дитятко. Какие у тебя тайны?

Юля. А вот и не слушай… Уйди.

Лукерья. И то… Пусть-ка повар на базар сбегает. (Уходит.)

Юля. Пока этой дуры нет, послушай, что скажу. Я тоже в революции участвовать буду. Только ты одна не считаешь меня юродивым, верно? С тобой и можно поговорить.

Тася. Верно, верно… только мне сейчас не до тебя, Юлька.

Юля. Ну, вот ты какая… С кем же мне тогда поделиться?

Тася. Хорошо, говори.

Юля. Все меня юродивым считают, а я бомбу сделал.

Тася. Какая же это бомба?

Юля. Я знал, что не поверишь. Но вот когда она взорвется, — все вы поверите.

Тася. Да я верю тебе… А зачем ты ее сделал?

Юля. Какой ты глупый вопрос задаешь.

Тася. Да как же тебе это на ум пришло, бомбу?

Юля. У меня брат родной — социалист-революционер. У них на книжках написано: «В борьбе обретешь ты право свое». Я много ихних книжек прочел. Если бы я в Уфе стрелял в губернатора, то у меня он жив не ушел бы.

Тася. Ты мне потом покажешь свою бомбу?

Юля. Не веришь… ах ты… как девчонка! Вот когда она взорвется, — вы все поверите.

Тася. Юля, верю… клянусь. Покажи.

Юля. Ничего не покажу… ничего нету… я выдумал.

Входит Акафистов.

Акафистов (невидящие глаза). «Отречемся от старого мира… Отряхнем его прах…»[92]. Началось.

Юля (в восторге, поет).

«Мы пойдем к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдем.

Мы пошлем всем злодеям проклятья…».

Братец, что петь не хочешь?.. Пой, пой.

Акафистов (точно не слышит). Петербург, Москва, это я еще понимаю. Но какая может быть у нас революция! (Смеется.) Кошмар!

Картина третья

На платформе перед поездом. Светает. Входят Костромин, Бородин, Калязин.

Костромин (озабоченно продолжает). Затянули отъезд, уральцы, не оправдывайтесь. Последняя телеграмма из города мною получена вчера. Смысл ее таков, что восстание продержится еще не более двух дней. Сегодня с утра мы должны были действовать вместе с восставшими.

Бородин. Товарищ Костромин, да разве мы оправдываемся, разве о том сейчас речь? Как теперь добраться до города, вот вопрос. Один перегон скорому поезду, ста верст нет. Как быть?

Калязин. Переговорим с машинистом, пусть цепляет для нашей братии пару товарных вагонов, и мы — в дамках.

Бородин. Как же, Вася, ты с ним об этом договоришься?

Калязин. Пролетарий же он или тварь продажная?

Бородин. Ты на чувство уповаешь, а надо уповать на логику.

Калязин. А я и на силу уповаю. Захватить паровоз и ахнуть.

Бородин. Ты знаешь, в чьих руках станция в городе? Тебя так ахнут, что от нас с тобой одно мокрое место останется.

Калязин. Тогда ждите, пока забастовка кончится. Иваново-Вознесенск летом бастовал семьдесят два дня[93].

Костромин. Нет, ждать не будем. Парижская коммуна расстреляла бы нас за подобное промедление… Мне кажется, что назревает всероссийское восстание… Мы уедем. Я за любое смелое решение, лишь бы уехали дружинники. Нам не стоит привлекать к себе внимания. Разойдемся. Я присмотрюсь к паровозной бригаде.

Калязин. Ну, а этот… ваш телеграфист… неужели в самом деле провокатор?

Костромин. Так мне до сих пор казалось. Но, может быть, он только негодяй, то есть раб и трус.

Они расходятся в разные стороны. Входят Тася и Наталья Николаевна.

Наталья Николаевна (Костромину). Ты с ними встретился?

Костромин. Да.

Наталья Николаевна. Что же вы думаете предпринять?

Костромин. Мы непременно сегодня уедем, а что предпримем — не знаю.

Наталья Николаевна. Неужели ты откроешься Акафистову?

Костромин. Тася, вы лучше нас его знаете. Он — предатель?

Тася. О нет.

Наталья Николаевна. Я уверена, что он служит в охранке.

Тася. Что вы… нет-нет.

Костромин. Он говорил со мной, и я увидел, что он страшно напуган.

Тася. У него дряблая и грубая душа… Но нет, Акафистов безусловно честен.

Наталья Николаевна. Злая душа.

Костромин. Уедем! Но поезд еще постоит. Идите грейтесь.

Тася. Гриша, неужели вы не чувствуете, какая теплынь? Будто весна! Я никуда не уйду со станции.

Наталья Николаевна. А мне надо бежать в больницу. Простимся, Гриша, потому что, может быть, вы уедете до того времени, как я освобожусь.

Костромин (тихо). Мама, я к вам сюда вскоре вернусь.

Наталья Николаевна. Малыш ты мой… какой смешной… Если дело пролетариата восторжествует, то у тебя найдутся обязанности гораздо важнее. Ну а если над Россией снова воцарится черная ночь реакции, то уж сюда тебе будет путь закрыт… Слишком заметно.

Костромин. Мама, ты забываешь… меня будет ждать невеста.

Наталья Николаевна. А об этом я все сказала твоей невесте.

Костромин. Что сказала?

Наталья Николаевна. Она знает.

Тася. Да, я знаю.

Наталья Николаевна. А ты, малыш мой, дай из города условленную телеграмму.

Костромин. Пора, мама, не надо, чтоб Акафистов видел тебя в слезах.

Наталья Николаевна. Я не в слезах… дома ночью наплачусь… а при людях давно отвыкла. И вы прощайте, Тасенька.

Костромин. Как? Почему ты с нею прощаешься?

Тася (в слезах, шепотом). Нет, Наталья Николаевна, то, о чем вы говорили, выше моих сил… я останусь здесь. Осуждайте, презирайте, что хотите… (Уходит.)

Костромин. Мама, за что презирать?

Наталья Николаевна. Оба вы дети… Никто не будет ее презирать.

Костромин. Но что ты ей говорила?

Наталья Николаевна. Простую и суровую правду. Правда всегда трудна. Вот мы не можем открыто попрощаться, как подобает матери и сыну… и это очень трудно. (Уходит.)

Костромин. Какая она еще молодая, стройная… несчастливая.

На площадке вагона первого класса появляется камердинер Андрон.

Андрон (несколько пьян и зычен). Эй, людишки-жители, какая здесь может быть дыра?.. (Читает.) «Ландышева». А ну, позвать мне сюда начальника этой «Ландышевой». Кому я говорю?! (Увидел Юлая.) Эй, ты, фигура на ногах, марш сюда.

Юлай (подходит). Чего надо? Зачем кричать?

Андрон. Да как же на вас не кричать, на сукиных детей! На вас завсегда обязательно надо кричать. Ты не инородец ли? С инородцами мы не разговариваем. Позови мне начальника и передай ему, что по здешним местам проезжает князь Скудин-Волынский… ихнее сиятельство. Прытко, подлец!

Юлай уходит.

(Костромину.) А ты что променадом занимаешься? Пассажир или же обыватель здешний?

Костромин. И то и другое в одно и то же время.

Андрон. Благородный, что ли? Но ежели ты благородный, то почему сапоги носишь, а не щиблеты? Мы, благородный класс, должны отделяться от низкого класса. Почему не отвечаешь на мои вопросы, фигура?

Костромин. Слушаю мудрые речи. А вы кто же, конюх княжеский, денщик, лакей?

Андрон. Плохо сорт человека различаешь, я есть камердинер. А ты, я вижу, вредная личность. Главное дело, он не пассажир и не обыватель. Что ж ты такое… дух святой?

Костромин. Дух, господин камердинер, самый настоящий дух. Но не святой, а грешный.

Андрон. Смутьян ты и анархист… Вот будет вам на орехи, погодите.

Подходит Акафистов.

Акафистов. Кто зовет начальника?

Андрон. Я.

Акафистов. Начальник явиться не может…

Костромин отошел в сторону.

…ваше благородие.

Андрон. Постой, постой… Ежели ты обращаешься к самому князю, то должен сказать — ваше сиятельство. А благородиями у нас называется всякая шваль.

Акафистов. Простите, забыл. Что вам угодно?

Андрон. Почему поезд стоит?

Акафистов. По причине забастовки… ваше сиятельство.

Андрон. Что?! Да ты, братец, спятил.

Акафистов. Я вам со всей серьезностью обязан доложить о том, что началась всероссийская забастовка на железных дорогах.

Андрон. Это же непорядок, голубчик. Абракадабра. Слыхал такое иностранное слово?

Акафистов. Вся Россия, ваше превосходительство, забастовками охвачена.

Андрон. То ведь в городах, голубчик. Умей видеть разницу. Почему города беспорядкам подвержены? А потому что в городе народ скопом живет. Но какая может быть на этой «Ландышевой» забастовка? Курьез, голубчик. Сапоги всмятку.

Акафистов. Если вдуматься, то конечно… И однако же курьерский поезд дальше не пойдет. Вся линия теперь подчиняется дорожному забастовочному комитету, который…

Андрон (орет). Что «который»? Который это «который»? Перевешать всех «которых» на одной осине, и все эти жанры моментально прекратятся. Ответишь, голубчик, по всей строгости закона ответишь. Пошел вон, дурак. (Уходит.)

Костромин. Акафистов, напрасно вы так с ним… тем более и смешно…

Акафистов. Убирайтесь к черту, Костромин. Вы уехали, и вас нет, а я местный обыватель. (Уходит.)

Входят Фетисыч, машинист с паровоза, Юлай и Черемухин. Из вагона выходят адвокат и купец; редкие безмолвные пассажиры.

Адвокат (восторг и потом восторженные слезы). Господа пролетарии, от имени интеллигентного сословия России и лично от себя, как адвоката и старого русского либерала… восхищение выражаю, нескрываемое восхищение. Поцелуемся, господа. (Целует Юлая.)

Юлай (изумлен). Ай да барин… смотри, какой чудак, а?

Адвокат (стремительно обнимая Черемухина). Вы — народ, а я — интеллигент… но мы… но вы… (Нескрываемое восхищение).

Черемухин. Вы, господин либерал, не выпимши?

Адвокат бросается к Фетисычу. Тот успевает уклониться.

Фетисыч. С детства этим не занимаюсь.

Адвокат (ищет, кого бы еще поцеловать, и натыкается на купца). Облобызаемся, торговый капитал, как в день светлого воскресения.

Купец. А я действительно торговый капитал, меня распознать не хитрость. По случаю забастовки приглашаю всех вас в буфет, господа. Пожертвования семьям бастующих не нужны ли? Готов внести, посильно.

Костромин. А вы, милостивый государь, жертвующий на забастовки, не слыхали о том, что пролетариат является могильщиком буржуазии?

Купец. Что ты болтаешь, братец? Могильщики бывают на погостах. Какая глупость!

Адвокат. Прискорбные слова, молодой человек. Притом и взяты они из марксова учения, чуждого нашему народу.

Купец. Не тот ли Маркс, который «Ниву» издает?[94] Ишь, до чего дошел, немчура.

Адвокат (продолжая). Вы провоцируете людей на вражду и ненависть, а высший идеал революции есть объединение всех сословий против одного общего врага, именуемого самодержавием.

Купец. Аще царство разделится, скоро разорится. Приглашаю всех в буфет. Господа рабочие, приглашаю в буфет выпить по рюмочке в честь забастовки.

Молчание.

Понимаю. Забастовка — тоже дело, программы требует. (Адвокату.) Пойдемте, дражайший, наша программа теперь — пузыри пускать.

Адвокат. Но как трогательно, как умиляет… За века, за долгие века насилия, мрака, тьмы кромешной… за долгие века. (Купцу.) Разве вас не волнует?

Купец. Да уж… что и говорить. Очень даже.

Оба уходят. Фетисыч стоит в задумчивости один.

Юлай (подозвал Костромина). Когда мы их всех порежем?.. Гриша, научи нас, дураков, что делать?

Костромин. Кого, Юлай, резать надумал?

Юлай. «Кого», «кого»… Сам скажи. Что я знаю. Ничего не знаю.

Костромин. Сейчас, Юлай, не пугачевские времена. По преданиям живешь.

Черемухин (зло). Но какая забастовка у нас идет? Акафистов уверяет всех, что беспартийная.

Костромин. Теперь беспартийных забастовок не бывает.

Черемухин. Вот… А нами начинает командовать какой-то поповский выродок. Он-де социалист-революционер. К чертовой матери этих социалистов! Мы, железнодорожники, найдем себе партию.

Юлай. Пускай Гриша скажет, какую партию нужно железнодорожникам.

Костромин. Составитель Черемухин знает.

Черемухин. Я это знаю и скажу на митинге. Нам надо выбрать свой забастовочный комитет и вооружаться.

Костромин. Не беспокойся, Юлай, Черемухин знает, что надо делать.

Черемухин и Юлай уходят.

(Подходит к Фетисычу.) Закурим, механик?

Фетисыч. Не занимаюсь.

Костромин. А что невесел, отец?

Фетисыч. Какой я тебе отец!

Костромин. Не отец, так дядя. Я говорю, что невесел?

Фетисыч. А тебе какое дело?

Костромин. У-у…

Фетисыч. Что «у»?

Костромин. Серьезно очень.

Фетисыч. У кого какой характер. Тебе хочется болтать — болтай.

Костромин. Однако разрешаешь поболтать?

Фетисыч. Ежели денег не попросишь — дуй.

Костромин. Ты и шутить умеешь.

Фетисыч. А ты думал, только ты один такой веселый.

Костромин. Ого!

Фетисыч. Что «ого»?

Костромин. Вот и пойми, весело тебе или нет.

Фетисыч. А тебе, парнишечка, очень это знать хочется?

Костромин. Угадал, дяденька, очень хочется. Только ты приглядись, может быть, я не так уж парнишечка.

Фетисыч. А я пригляделся…

Костромин. Ну-с?

Фетисыч. Столичная штучка.

Костромин. Верно, механик. Но зачем же «штучка»? Неужели я произвожу на тебя такое скверное впечатление?

Фетисыч. Фартовый ты.

Костромин. Вот тебе и раз… За жулика принимаешь?

Фетисыч. Двойной ты человек… вот что.

Костромин. Значит, за охранника.

Фетисыч. И эта сволочь встречается.

Костромин. Ну и разговор, черт возьми! Даже интересно.

Фетисыч. Поговори, поговори… Может быть, я пойму, чего тебе хочется.

Костромин. А я возьму и прямо скажу.

Фетисыч. Вот и скажи.

Костромин. Мне хочется пожать руку человеку, который не побоялся поднять красный флаг на своем паровозе.

Фетисыч. Смелость небольшая, да и не я поднимал, мои ребята.

Костромин. Ушел от прямого разговора?

Фетисыч. Ушел.

Костромин. Выучен?

Фетисыч. Возможно.

Костромин. А ребят все же своими называешь.

Фетисыч. Я от них не отрекаюсь и не отрекусь.

Костромин. Таким манером мы проговорим дня три и ни до чего не дотолкуемся.

Фетисыч. А ты торопишься?

Костромин. Очень.

Фетисыч. Не знаю, куда торопиться. Поезд, я думаю, простоит долгое время. Мы хотим пары спускать.

Костромин. Погодили бы… Правительство может пойти на уступки. Выждать надо.

Фетисыч. Это разумно. Ты знающий.

Костромин. Да, механик, я знающий.

Фетисыч. Ну, еще что-нибудь выскажи.

Костромин. И еще помнить надо о том, что не всегда интересы забастовки могут совпадать с интересами революции. Иногда бывают такие положения, когда бастующие должны прервать стачку…

Фетисыч. А это врешь.

Костромин. Нет, брат, не вру.

Фетисыч. Врешь, малый, врешь. В Москве так бастовали, что вода не подавалась, и рабочий класс тоже мучился, но интересов стачки не предавал. Ты, кажется, свою мысль имеешь — не трудись. Какие у тебя интересы, революционные или капиталистические, я не знаю, но не трудись. Поезд до окончания забастовки с места не сдвинется.

Костромин. Сдвинемся, механик. (Уходит.)

Фетисыч. Погляди на него… безумный человек.

Входит корнет, и за ним — денщик с сапожными щетками в руках.

Корнет (оглядевшись по сторонам, с озлоблением и нарочито). Болван, что стоишь, выпятивши глазищи? Ты чему радуешься, скотина?

Денщик. Никак нет, ваше благородие, я не радуюсь… я смотрю.

Корнет. А куда смотришь?

Денщик. Не могу знать, ваше благородие.

Корнет. Врешь, подлец, ты на забастовщиков смотришь.

Денщик. Никак нет, я на них не смотрю.

Корнет. Кто есть забастовщик?

Молчание.

Никита, отвечай. Во весь голос.

Денщик. Забастовщик есть заклятый враг престола, царя и отечества.

Корнет. Молодец.

Денщик. Рад стараться.

Корнет. А теперь чисть сапоги мне.

Денщик. Слушаюсь, ваше благородие.

Костромин быстро направляется к корнету, но его догоняет Тася.

Тася. Гриша, не ввязывайтесь.

Костромин (как бы очнувшись). Да, вы правы, мне не надо. Приходится все время держать себя в руках. Но как я понимаю Юлая!

Тася. Гриша, вы уедете.

Костромин. Как? Разве забастовка кончилась… провалилась?.. Тогда лучше не ехать.

Тася. Нет, не кончилась, но вы уедете.

Костромин. Каким образом?

Тася. Я переговорила с Акафистовым. Он для меня на многое способен… и он обещал.

Костромин. Тася, неужели вы ему сказали, что в этом поезде едет рабочая дружина?

Тася. А как же не сказать! Он сам политический.

Костромин. Тася, что вы наделали?!

Тася. Ничего плохого. Все будет очень хорошо.

Костромин. Если Акафистов и не предатель, то трус. Я сию минуту видел, какой он трус, какой лакей… Что вы наделали, Тася!

Тася (испуганно). Я думала только о том, чтобы помочь… Неужели я ошиблась?

Костромин. Вы меня провалили. Но будь я один — беда невелика. За мною добрая сотня людей, которые едут на помощь большому рабочему восстанию.

Тася. Акафистов дал мне клятвенные слова.

Костромин. Я повторяю, он лакей и трус… и партия его лакейская и трусливая. Вы не виноваты, нет. Я виноват, что не подготовил вас, не научил искусству конспирации.

Тася. Что же вы будете делать?

Костромин. Любой ценой, хотя бы ценой жизни надо вывезти дружинников отсюда.

Занавес

Действие второе

Картина первая

Продолжение того же дня. Светлое, безоблачное небо. Тепло. На платформе перед поездом. Группами и в одиночку прохаживаются пассажиры. Здесь появляется Акафистов, и за ним издалека следит Тася. Прошли. Явились и останавливаются парень с балалайкой и его спутники.

Один из спутников. Ударь, Егор, на радостях что-нибудь политическое.

Парень с балалайкой. «Было дело»?

Один из спутников. Ударь «Было дело».

Парень с балалайкой. Ударим… (Запел под балалайку.)

«Было дело под Артуром[95],

Дело скверное, друзья.

Тоги, Ноги, Камемуры

Не давали нам житья».

В это же время проходит раненый морской офицер с группой пассажиров. К парню с балалайкой подходит один из пассажиров.

Пассажир. Не стоит, фабричный, брось. Видишь офицера? Был под Порт-Артуром. Ранен. Тяжело им эти песни слушать.

Парень с балалайкой. Ежели раненый, то не стоит. И впрямь это обидно.

Голос. Не солдат ведь, а офицер… валяй… Пассажир. Лейтенант Шмидт[96] тоже офицер.

Голос. Тоже правда.

Пассажир отходит. Фабричные с озорством поглядывают по сторонам.

Один из спутников. Ударь, Егор, «Раз прислал мне…».

Парень с балалайкой. С нашим удовольствием. (Поет.)

«Раз прислал мне барин чаю

И велел его сварить,

А я отроду не знаю,

Как проклятый чай варить».

Идут корнет с барышней.

Корнет. Я всем другим цветам предпочитаю только черные розы.

Барышня. Ах, ах… я никогда не видала черных роз.

Проходят.

Парень с балалайкой (поет).

«Взял я сахару осьмушку

И осьмушку табаку,

Перцу, луку, соли кружку

И засыпал все в муку».

Проходят пассажиры разных состояний и сословий.

Голоса. Все будем на ниве мертвых…

— И царство слепое и царь кривой…

— О Россия, Россия… Одни караблекрушения.

Проходят рабочие.

Голоса. Первой забастовала Казанская, за ней Николаевская дорога.

— И когда Трепов приказал «патронов не жалеть»?[97]

— Тут же…

— Нет, это уже в середине октября…

— Вот ему и показывают, как не жалеть…

— Пожалеет.

Снова проходит Акафистов и следом за ним — Тася. Среди проходящих Бородин и Калязин.

Калязин. А где товарищ Костромин?

Бородин. Должно быть, дружинников успокаивает.

Калязин. А что их успокаивать! Народ отборный, полированный. Смотри-ка, Бородин, за этим телеграфистом неотступно следит младая дева.

Бородин. Ну и глаз у тебя! Я тоже видел, но внимания не обратил. (Глядя в сторону.) А то что за пара? Таких в иллюзионе и то не увидишь.

Калязин. Князь Скудин-Волынский со своей наложницей. В Париж собрались потешиться и в башкирской степи застряли. Миллионер.

Проходят князь и Ласка. Идут они медленно и самозавороженно. Среди фабричных оживление.

Один из спутников. Егор, ударь «Барыню».

Парень с балалайкой (поет).

«А барыня угорела,

Много сахару поела.

Барыня, барыня,

Сударыня-барыня.

А барыня с перебором

Ночевала под забором».

Бородин. Озорует Русь-матушка. Кровь по жилам заходила.

Калязин. А князь и виду не подал… самостоятельный.

Бородин. Всех ты понимаешь, а машиниста раскусить не можешь.

Калязин. Его сам царь Соломон[98] не раскусил бы.

Оба уходят. Проходят и задерживаются, увлеченные беседой, купец и адвокат.

Адвокат. Это хищно с вашей стороны. Вы хотите погреть руки на забастовках.

Купец. Истинно. Хочу. А почему мне этого не хотеть? Раз фабриканты не выполнили контрактов по поставкам, пусть платят. Я из них душу выну.

Адвокат. И много думаете загрести?

Купец. Загребу, не выпущу. Наше дело какое? Хищное дело.

Оба проходят. Идет морской офицер со своими слушателями.

Морской офицер. Страшная драма нашего флота состояла в том, что наши потонувшие корабли имели броню толщиной в семь с половиной дюймов. Их пробивал любой японский снаряд.

Голоса. И до сих пор ту же броню делают.

— Какой ужас, когда великой страной управляют хищники и кретины.

Проходят. Идут корнет и барышня.

Корнет. Эти цветы — наша фамильная гордость. Мой папа ежегодно возит черные розы в Лондон в подарок королевскому двору.

Барышня. Как вы должны быть богаты, господин корнет.

Корнет. Богат… не знаю. Я все на свете презираю, кроме красоты.

Проходят. Идет Акафистов, за ним — Тася, останавливает его.

Тася. Что мечешься, Прокофий?

Акафистов. Этот поезд… будь он проклят… Он прямо-таки поперек моей жизни стал.

Тася. А ты отправь его. Отправишь?

Акафистов. Отправлю.

Тася. Что-то очень легко соглашаешься.

Акафистов. С каких пор, барышня, вы такой недоверчивой сделались?

Тася. Но ведь поезд отправить — дело очень не простое?

Акафистов. Очень не простое.

Тася. А соглашаешься легко.

Акафистов. Боюсь я этого поезда, говорю вам. Горя с ним не оберешься. Скажите Костромину, чтоб пришел ко мне.

Тася. Да, я скажу. Он придет.

Оба уходят. Идут Юлай с красным флагом и Черемухин.

Черемухин (неуверенно, подыскивая слова). Господа и граждане проезжающие пассажиры, мы, здешний и прилегающий к нашей станции пролетариат, приглашаем вас на братский митинг, дабы поднять свой смелый голос за великую свободу…

Картина вторая

В буфете первого класса. Днем. Костромин, Акафистов.

Акафистов (после паузы). А я все думал, с какими же вопросами хочет прийти ко мне господин Костромин… Опасная история, голубчик. Но ничего не скажешь, вы революционер.

Костромин. Прежде всего, Акафистов, если помогать, то искренне, иначе я советую вам устраниться, умыть руки и замолчать.

Акафистов. Грозите?

Костромин. Да.

Акафистов. Удивительное дело, я собираюсь вам помочь, а вы мне грозите.

Костромин. Теперь мы вместе отвечаем за судьбу уральцев, которые должны проникнуть в город не позднее утра завтрашнего дня.

Акафистов. Кто же я, по-вашему?

Костромин. У меня не было времени познакомиться с вами. Я болел.

Акафистов. А о партии, к которой я примыкаю, вы забываете?

Костромин. Партия ваша ни то ни се, хоть из нее вышли отважные одиночки. Но к делу, Акафистов, к делу!

Акафистов. Клянусь вам, что я честный и не такой уж слабый человек.

Костромин. Вы обещали поезд двинуть. Как вы его двинете?

Акафистов. Погодите, скажу… Предварительно у меня есть несколько слов. Вот уж не знаю, как вам это выразить…

Костромин. Что именно?

Акафистов (вытягивая из себя)….не то что благодарность мне нужна, нет. Желательно мне, чтоб где-то кто-то знал… Это ведь редкая услуга — во время всеобщей забастовки рискнуть отправить поезд. И как отправить!.. Шито-крыто… Пойди узнай, кто как настроен… Одни поймут, другие могут осудить… Кому откроешься? И как же вы хотите, даром?

Костромин. Не понимаю… деньги платить?

Акафистов. А вы не горячитесь. Мне желательно, чтоб среди ваших людей моя услуга не оказалась незамеченной и неоцененной.

Костромин. Прокофий Карпович, не беспокойтесь, я не присвою вашего геройства.

Акафистов. Ох, как легко вы смотрите на вещи.

Костромин. Не тяните душу, прошу вас. Что вы предприняли?

Акафистов. Прощупал поездную прислугу. Она, как оказалось, вся пойдет за машинистом.

Костромин. Это я тоже знаю. Но вам легче говорить с машинистом, чем мне. Он ведь знает давно вас.

Акафистов. Это вам кажется, что легко… Вы ведь пробовали говорить с ним.

Костромин. Пробовал.

Акафистов. И что же… а?

Костромин. Он видит меня впервые в жизни.

Акафистов. Ну так знайте, что этот старый черт без депеши из комитета с места не двинется. Ваш…

Костромин. Как?!

Акафистов. Ваш, ваш…

Костромин. Вы в этом уверены?

Акафистов. Это вы здесь гость, а мне на нашей линии все машинисты известны. Фетисыч — человек премудрый, тонкий, но мне давно известно, чем он тайно занимается. Попробуйте его поколебать.

Костромин. А вы ему ничего не сказали о дружинниках?

Акафистов. За кого вы меня принимаете, господин Костромин? Хоть я и знаю, что он вашей партии, но как же можно рисковать.

Костромин. Тогда что же делать?

Акафистов. Составлю ложную депешу, дам ему прочесть, он и отправит поезд. А там уж будет поздно разбираться. Вы довольны?

Костромин. Вполне доволен.

Акафистов. И благословляете?

Костромин. Так у вас остроумно… Отчего же не благословить.

Акафистов. Приступать к делу?

Костромин. О чем раздумывать! Конечно, приступайте.

Акафистов. Но вы меня не торопите. Тут надо шито-крыто. (Уходит.)

Костромин. Наш… Куда же я смотрел! Конечно, механик наш. Только бы этот болван не догадался, что мы уедем без его помощи. (Торопливо уходит, встречается с Андроном.)

За стойкой появляется Лукерья.

Андрон. Какого же перцу я задал этому стрекулисту… Боится. (Лукерье). Здравия желаю, мадам Помпадур[99]. В рассуждении дальнейшего знакомства рекомендуюсь: управитель и личный наперсник его сиятельства князя Скудин-Волынского. Разрешите наперсточек горного дубнячку. (Выпил.) Итак, мадам, чем будем князя кормить?

Лукерья. Тебя не поймешь, будто ты лицо уважаемое и будто клоун.

Андрон. А у тебя, мадам, низкий взгляд на выделяющихся людей. Ты видишь, в какие люди я вышел, будучи сыном деревни? Сигары курю! Но время не терпит. Заказ экстра, мон плезир. Стол на два куверта, мадам Помпадур, интимно, суаре, вагантно.

Лукерья. Ты, благородный человек, мне эти вафли не подпущай. Какой там интим? Мы таких блюд не держим.

Андрон. Постой, постой. Разреши взглянуть на ассортимент вин. Шустовский коньячок[100]. Отлично. Кукла гороховая, у тебя стоит «Клико»[101].

Лукерья. Супруг выписывает. Да вот беда, от революции заболел.

Андрон. Значит, характера не имеет. Вот мой князь не заболеет. Знаешь, какой у нас характер? Эксцентрический.

Лукерья. Бывает, бывает…

Андрон. Повар есть в буфете? Ну-ка, я сам с ним вступлю в негоции. Живем для одного собственного плезира, миллионное наследство получили, со своей этуалью за границу едем… А этуаль какая… Каскадная камелия Зинаида Ласка. Русская львица. (Уходит.)

Лукерья. Пойми, что на свете делается. «Львица».

Входят князь, Ласка, корнет и его барышня.

Князь. Где мой человек?

Лукерья. Они-с пошли с поваром беседовать.

Князь. Тоска и бред вокруг… Корнет, пошли бы вы на митинг. Интересно узнать, как они выражаются.

Корнет. О князь, я присягал его императорскому величеству.

Князь. Ради любопытства, голубчик.

Корнет. Демократия вызывает во мне только отвращение и ненависть.

Князь. Зина, почему ты зла?

Ласка. Уж не хотите ли вы, мой сиятельный, чтоб я пустилась плясать на столе? Демократия… Скажите, лучше, господин офицер, мужичье и быдло.

Князь. Зина, кес кесе?

Ласка. Ничего не «кес кесе»… Знаю я эту демократию, сама из нее вышла. Они ведь думают, что станут князьями, а князья на них работать будут. А не понимают того, болваны, что князей горсть, а их тыщи-миллионы. Нас было у матери одиннадцать душ, и только я одна всплыла на поверхность жизни, а остальные где? Они в пропасти и трясине. Таков порядок от сотворения человека и во веки веков.

Лукерья. Вы и есть, извините, госпожа Камелия-этуаль?

Князь. Что?!

Ласка. Правильно, баба, этуаль… Хотя, говоря открыто, ремесло это ненавижу. Мне бы игуменьей в монастыре служить. Да не так живи, как хочется. А они, дураки, не понимают. Они думают, революция им поможет всплыть на поверхность. Если тебе бог предназначил нищенствовать, то никакая революция тебе не поможет.

Князь. Зина, не философствуй, и так скучно.

Ласка. А если вам скучно, то прикажите, чтоб поезд поехал. Не можете приказать — взятку дайте. Сатанински, безумно хочу в Париж. Неужели мы не доберемся до Парижа? Я не знаю, что с собой сделаю!.. Проклятое мужичье!

Входят адвокат и купец.

Адвокат. Разрешите, почтеннейший князь и товарищ по несчастью?

Князь. Пожалуйста, пожалуйста… Были на митинге?

Купец. Зашаталось государство российское. Красное к беде.

Князь. Народную толпу, хотя бы праздничную и мирную, как крестный ход, я могу наблюдать спокойно только из окон закрытого экипажа. В толпе всегда сидит огромный косматый зверь. Как все вокруг противно!..

Адвокат. А я, клянусь вам, за эти несколько часов буквально поправел. В единый миг, не получивши никакой свободы, как обнаглели наши ваньки, васьки и петрушки… Я неожиданно для самого себя подумал о бичах. Не я виной тому, не я… Виновата их отвратительная пигмейская наглость.

Купец. Э-э… зачем уж так-то?.. Литературно это. Просто дурачье. Наделают себе же хуже. Вот стали добиваться от фабрикантов десятичасового рабочего дня и сидели бы смирно. (Адвокату.) Опрокинем по собачке?

Князь. А вообще тоска и дикий бред. Ужас берет, когда подумаешь, что по всей России, от Владивостока до Петербурга, остановились поезда…

Адвокат. Во Владивостоке происходит настоящий бунт.

Князь. А в Петербурге что? То же самое.

Адвокат. Вчера читал в левом листке, что там Совет какой-то появился… на манер французского конвента…[102] никто не может понять, что за Совет. Стихийная и злоумышленная организация, я полагаю.

Входит Андрон.

Андрон. Ваше сиятельство, накормим вас по вкусу… здесь имеется «Клико».

Князь. Андрон, голубчик, что ты говоришь?!.. Зина, слышишь? Можно сделать экспромтом неожиданную шалость. Неси, Андрон, что-нибудь холодное, поострей… сам знаешь. Я воскресаю.

Андрон уходит.

Купец. Шампанское, а не подделка ли?

Лукерья. Супруг выписывает для золотопромышленников.

Купец. В море туманы, в мире обманы.

«Был честен, целый век трудился,

А умер гол, как гол родился».

Адвокат. Это вы к чему же?

Купец. Да так… от праздности. То на водку тянет, то на философию.

Адвокат.

«Блажен, кто рассуждает мало

И кто не думает совсем».

Пусть сие сказано иронически, но я начинаю думать, что нашему народу думать не положено от самой природы.

Князь. Корнет, простите за нескромность, о чем так горячо вы беседуете?

Корнет. О вечной красоте.

Князь. То есть?

Корнет. О лошадях.

Князь. Вы каламбурите?

Корнет. О нет. Для меня лошадь, если она породистая, по красоте всегда несравненней человека.

Князь. Вы все-таки оригинал, корнет.

Андрон подает на стол закуски.

Как чудесно на далекой станции проглотить кусок холодной дичи и запить каким-нибудь «Шабли»[103]. Зина, твое здоровье! (Выпил, оживляется.) Восхитительно! (Адвокату.) Не надо негодовать на народ. Что мы без нашего народа? Я своего Андрона не променяю ни на каких французов, хоть Париж моя вторая родина, где я дышу всеми фибрами моей души.

Ласка. За то, чтобы сейчас оказаться в Париже, я пять раз прошлась бы туда и обратно по всему поезду голой. Нате, смотрите, черт вас подери!

Князь. Зина, ты умышленно нас всех шокируешь?

Ласка. Простите, господа. Сама не знаю, что бы сделала… Пить не люблю, но буду. Андрон, шампанского. Господа, подсаживайтесь к нам. (Поет.) «Бог знает, что с нами случится впереди…».

Андрон наливает шампанское. Сдвигаются столы. Входит Акафистов. Они сталкиваются.

Андрон. Что смотришь, милейший? Не узнаешь? Это я, тот же, что утром с тобой строго беседовал.

Акафистов (сердясь). Тот, кто со мной беседовал, назывался их сиятельством.

Андрон. А кто виноват, что ты меня принимал за князя? Их сиятельство — вот они. Ступай извинись. (Уходит.)

Купец. Что ж ты, братец, сильных мира сего с мелочью путаешь? Недальновидно.

Акафистов. Врожденная провинциальность…

Князь. Ах, Андрон, какой прохвост!

Ласка. Не огорчайтесь, господин хороший, все хотят из грязи в князи. Вот, выпейте рюмку коньяку.

Князь. Голубчик мой, мне на вас указывали здесь как на вожака местной партии бунтовщиков.

Акафистов. Какая тут партия, ваша светлость? Никакой тут партии быть не может.

Князь. Но как же, голубчик?.. Говорят даже, будто вы уполномочены главарями забастовщиков задерживать поезда. (Весело.) Тогда, может быть, милейший, вы имеете возможность отправить наш поезд до ближайшего города? Это был бы сюрприз даме.

Акафистов. Если вам угодно, ваше сиятельство, то я могу сделать это для вашего удовольствия.

Купец. Сударь, дорогой, да я тебе… я тебе куртаж[104] солидный…

Акафистов. Я могу это сделать бескорыстно из одного уважения к ним. Только об одном попрошу вас покорно, ваша светлость… Запишите в памятную книжечку фамилию безвестного лица… Акафистов.

Князь. Голубчик, неужели все это серьезно?

Акафистов. Могу отправить, только прикажите.

Князь. Что тут приказывать, голубчик? Я хочу ехать немедленно.

Акафистов. Немедленно невозможно, но в течение суток мы поезд отправим.

Ласка. Князь не забудет вашей услуги. Напишите на бумажечке вашу фамилию, имя, отчество.

Акафистов. Покорнейше благодарю.

Князь. Мне весьма приятно, что вашего тихого угла не коснулся наркотический аромат революции.

Адвокат. Не самообольщайтесь, князь. Коснулся. Я и здесь обнаружил социал-демократа чистейшей воды, притом крайнего.

Князь. Выпейте еще, голубчик. Сам бог свел вас с моим камердинером.

Акафистов. Честнейший и преданнейший вам человек.

Князь. О нет, жулик, но предан. Неужели, братец, в этом закоулке водятся демократы? Как прискорбно!

Акафистов. Один и завелся, и то наезжий… Темная личность.

Князь. И можно на него посмотреть?

Акафистов. Ничего нет примечательного. Но, если вам угодно, могу зазвать его… а вы уж с ним поговорите сами.

Князь. С огромным интересом. А как же поезд… Вы серьезно обещаете?

Акафистов. Вы уедете сегодня, ваше сиятельство, можете не беспокоиться на сей предмет. (Уходит.)

Князь. Печаль и мрак уступают место радости и свету. А в чем наша беда, господа, если трезво разобраться? Беда наша в том, что царь смотрит на Россию, как на свою вотчину. В моих устах подобные вещи звучат довольно неожиданно, но не удивляйтесь, господа. Я стою за конституцию и европейский образ правления. Корнет, вы невозможно мрачны.

Корнет. Князь, я дворянин и присягал своему государю.

Князь. Люди, убившие Павла Первого[105], были дворянами не хуже вас, юноша. Итак, друзья мои, выпьемте за конституцию западноевропейского образца.

Ласка. За Европу, за Париж и за свободу в любви.

Входит Костромин.

Костромин (Лукерье). Мне сказал Акафистов, что меня здесь кто-то ждет…

Лукерья. Ждут… они-с.

Костромин. Они? Зачем?

Князь. Господин забастовщик, не изволите ли подойти к нашему столу?

Костромин (непринужденно). Это сделать нетрудно. Но что вам угодно, князь?

Ласка. Даниил, оставьте… это некрасиво.

Князь. Но почему, Зина? У меня невинная фантазия выпить бокал шампанского с настоящим революционером. Прошу вас… не имею чести знать чина, имени.

Костромин. Бокал выпить тоже нетрудно. Но что вам угодно?

Князь. Познакомьтесь, Зинаида Ласка, знаменитая артистка наших шантанов.

Ласка. Даниил, ответьте молодому человеку, чего вы от него хотите.

Князь. Я же сказал: фантазия. Мои поступки идут впереди моих желаний.

Адвокат. Князь, вы счастливейший из смертных. Поступать безотчетно, какой душевный покой!

Костромин. Но при этом покое надо помнить, что все другие управляют своими поступками. Их сиятельство может оказаться не в ладах с реальным миром.

Князь. Вы посмотрите, он остроумен… а? Слыхали? Он в изящной форме сумел назвать меня идиотом. А я считал, что забастовщики только рычат. Сударь, я хочу с вами познакомиться. Садитесь.

Костромин. Легко видеть, что ваша аристократичность распространяется на лиц своего круга. С плебеями вы не считаетесь?

Князь. Голубчик, к чему эти фанаберии! Я просто по-человечески с вами хочу познакомиться, а вы — «аристократы», «плебеи»… (Наливает.) Выпьемте.

Адвокат. Перед вами, князь, самый настоящий марксист.

Князь. А я очень рад. Живой князь пьет с живым марксистом. Но за что мы выпьем?

Костромин. Если уж пить, то, конечно, за полный успех революции.

Князь. С удовольствием. Пью за успех революции.

Корнет. Это уж слишком эксцентрично.

Князь. Не сердитесь, корнет, я подразумеваю революцию умеренную.

Костромин. А я подразумеваю — неумеренную.

Князь. На фонари? Меня… на фонари?

Костромин. Любезнейший князь, революция должна для кого-то кончиться фонарем.

Князь. И у вас не дрогнула бы рука… меня… на фонарь?

Костромин. Наверно, не дрогнула бы.

Князь. Феноменально! Но что дурного я вам сделал?

Костромин. Такова природа вещей. Ваш класс погибнет.

Корнет. Вы непозволительно смелы, милостивый государь.

Костромин. Смелость позволительной не бывает. Тогда она уже не смелость, господин корнет.

Князь. Черт побери, он мне щекочет нервы… интересный собеседник.

Костромин. Нервы вещь тонкая, будем их щадить. Спасибо за вино. Оно вполне приличное. (Уходит.)

Князь (Лукерье). Буфетчица, позовите немедленно моего человека.

Лукерья уходит.

Ласка. Даниил, что с вами?

Князь (в гневе). Перевешать всех на одной осине, и все эти жанры моментально кончатся!

Ласка. Всех… осина не выдержит.

Князь (орет). Замолчи… падаль!

Корнет. Князь…

Князь. Я тысячу раз знаю, что я князь. Прошу не делать мне замечаний.

Входит Андрон.

Андрон, немедленно позови ко мне того господина, который тебя принял за меня.

Андрон кланяется и уходит.

Ласка. Мы не в духе. Мы будем браниться.

Князь. Оставьте меня. Я настроен серьезнее, чем ты думаешь.

Входит Акафистов.

Акафистов. Я к вашим услугам.

Князь. Правда ли, что на сгоревшей усадьбе помещиков Миловидовых находится карательный военный отряд?

Акафистов. Так точно.

Князь. Найдите доверенного человека, с которым можно послать записку начальнику этого отряда.

Акафистов. Такой человек найдется, но ему за это надо заплатить.

Князь. Хорошо. А кто он?

Акафистов. Мой отец.

Князь. Пошлите его ко мне немедленно. Мы проучим их. Не упускайте этого голубчика… марксиста.

Акафистов. Никуда он не уйдет. (Уходит.)

Князь (пишет). Зина, у меня сплин.

Купец. Вашество, разрешите откланяться.

Адвокат. Может быть, мы утомляем вас?..

Князь. Сидите, господа. Никого не отпускаю. (Вошедшей Лукерье). Заприте двери и никого к нам не впускайте, кроме этих двух, отца и сына.

Входит Юля.

Кто этот?.. Ты кто?

Юля. Юноша.

Князь. Имя.

Юля. Юля.

Князь. Странное имя… латинское. Зачем?

Лукерья. Из-за картавости… не гневайтесь. В детстве вместо Юрия Юлей называл себя. Безвредный он. При буфете находится.

Князь. Но у него глаза неверные… Почему у тебя глаза сияют? С митинга пришел? Говори.

Юля. Я сроду такого слова не слыхал… «митинг». А ежели вы меня пугать станете — я заплачу.

Князь. Теперь верю. (Лукерье). Вы его в монахи отдайте. (Своим.) Русский инок. Но что же делать? У меня сплин.

Ласка. Даниил, дайте мне вашу красивую ленивую руку. (Берет руку, гладит, прижимает к губам.) У первого мужчины на земле целую руку. Никто, кроме меня, не знает, что могут сделать эти руки… «Руки Аполлона», как выразился один артист. Хотите, Даниил, чтобы я разогнала ваш сплин?

Князь. Хочу.

Ласка. Я вам станцую Саломею в моем оригинальном исполнении…

Князь (оживляясь). С куплетами?

Ласка. С куплетами.

Князь. Про это и про то…

Ласка. Про это и про то.

Князь. Господа, это стоит внимания. Ее коронный номер… Мертвые поднимаются.

Входит Карп.

Карп. Я отец Акафистова… Что угодно?

Князь. Свезите, уважаемый, самым бешеным аллюром эту записку начальнику карательного отряда в усадьбе Миловидовых. Ротмистр Каблуков во время голодных бунтов наше поместье охранял. Преданнейший человек.

Карп (грубо, угрюмо). А деньги?

Князь. Сначала дело, а потом — деньги.

Карп. Дело-то какое, ваше сиятельство!

Князь. О боже!.. Весьма простое. Роль курьера.

Карп. Извините, какой там курьер… гадко сказать.

Князь (зовет). Андрон!

Андрон появляется в дверях.

Андрон, дайте этому господину предварительно, как бы на чай…

Андрон уходит.

Князь (Карпу). Потом разочтемся.

Карп. Коньяку налить можно? (Налил, пьет.)

Юля (Лукерье). Что они хотят делать?

Лукерья. Молчи… после скажу.

Карп. Если ко сну захотите отойти, то вознаграждение сыну передайте. (Уходит.)

Корнет. Князь, для чего такая сложность? Я могу сам наказать этого непозволительно смелого демократа.

Князь. Вы не понимаете моего замысла. Их всех здесь надо примерно проучить, а марксиста мы повесим.

Адвокат. Князь, простите… я совсем не для того говорил о нем вам, чтобы повесить. Это уже чудовищно.

Купец. Ну, повесят одного… для острастки… Какая беда?

Князь. А я не одного хочу. Я хочу всех.

Входит Андрон с подносом.

А вот и наш дымящийся миндаль. Нальем бокалы.

Корнет. За государя императора…

В это мгновение рядом по коридору проходит рабочая дружина с песней «Смело, товарищи…»[106].

Князь (шепотом). Всех… всех…

Картина третья

На перроне. Здесь пустынно. Начинаются сумерки. Тася в тревоге. Появляется Юля.

Юля. Ты все своего кавалера высматриваешь… Эх, вы, девки! Придет он, не бойся. В больницу побежал… что-то там забыл. А я так думаю: ничего он там не забыл. Просто фельдшерица ему — родственница.

Тася. С чего ты взял? Глупости болтаешь.

Юля. По-твоему, глупости, по-моему — нет. Я ведь считаюсь ясновидящим. Вот ты слушай и молчи. Сегодня в ночь на станцию усмирители нагрянут. Начнется борьба. Я тоже буду участвовать в борьбе.

Тася. И это ты знаешь… Боже! Каким образом?

Юля. Как мне не знать, если мой отец нанял бегунки и подался на сгоревшую усадьбу за усмирителями. Видела, какой предатель — Иуда![107] Ему за это вознаграждение дадут.

Тася. Кто?

Юля. Князь. Вот в кого бомбу-то бросить. Интересно посмотреть, как она разнесет его на мелкие куски.

Тася. Юлечка, это правда?

Юля. Не бойся, никакой бомбы не будет, я придумываю.

Тася. Нет, я говорю, правда, что усмирители?

Юля. Истинная правда. Да ты припомни, когда я тебе лгал? Только мы с хозяйкой одного понять не могли, кого они повесить думают. Ну да все равно. Я им покажу, как вешать.

В дверях буфета — Лукерья.

Лукерья. Что ж ты со мной делаешь, Юля? Я одна из кожи лезу. Официант тоже забастовал.

Юля. Иду, иду… (Тасе). А ты теперь со станции не уходи. Увидишь, что будет. (Уходит.)

Тася. Что думать? Что делать?

Входит Акафистов.

Акафистов. День прошел и ничего нового никому не принес. Ах, барышня, жаль мне вас. Вот вы-то как раз и созданы для блаженства, для звуков сладких и молитв.

Тася. Где Карп, ты не знаешь?

Акафистов. Какой Карп? Ах, отец… А черт его знает! Пьет, наверно, с мастеровыми.

Тася. Говорят, он куда-то на беговых дрожках помчался.

Акафистов. Все может быть… У него весь уезд — свое знакомство.

Тася. Прокофий, ты кого-нибудь любишь?

Акафистов. Вас любил, да задаром. Теперь у меня один младшенький брат остался, кого больше себя люблю. Для него, можно сказать, и живу. В нем самого себя вижу, каким был в чистом отрочестве.

Тася. Прокофий, ты делаешь огромную подлость… Я чувствую — делаешь. Скажи, зачем?

Акафистов. Я вам слово дал, что поезд уйдет? Дал. Он и уйдет. Чего еще надо от меня?

Тася. Делай, делай… может быть, на свою же голову.

Акафистов. Ну что такое вы говорите мне?!.. Да я для вашего же Костромина стараюсь, а по закону жизни должен его ненавидеть.

В дверях буфета — Юля.

Юля. Братец, тебя князь к столу требует.

Акафистов. Чего ему?

Юля. Об отце спрашивает… У них море разливанное идет. Баба с пером по столам сигает, юбки задирает. Содом!

Акафистов (нежно). Юленька, детка, погоди, дай слово скажу.

Юля. Какое слово, братец?

Акафистов. Берегись их.

Юля. Кого?

Акафистов. Сильных мира… не вздумай дерзость сказать. Умоляю.

Юля. Больно мне, братец, с тобой говорить, а на этих сильных я и смотреть не хочу. Не бойся, ничего не скажу.

Акафистов. Один ты у меня… Кто мы?.. Ты да я… Одинокие мы с тобой, несчастные…

Юля. Я себя несчастным не считаю, а ты как хочешь. Ну, пойдем, князь зовет.

Уходят. Появляется Костромин.

Костромин. Нарочито ждал, пока этот несчастный скроется. Ох и личность! Но пока он перед революцией хочет выслужиться, его опасаться нечего. А уедем мы без его помощи. Домой сбегал, радостью поделился.

Тася. Гришенька, дорогой мой, скорее уезжайте.

Костромин. А что вас волнует, Тасенька?

Тася. Боюсь несчастья. Карп Акафистов за усмирителями поехал, которые крестьян секут. Видимо, послал проезжий князь за вознаграждение.

Костромин. Князь?.. Он выродок, понятно. Но Карп!.. Незадорого пошел наш Савонарола[108]. Моралист! Но не беда. В случае необходимости мы так ударим по этим усмирителям, что живыми не уйдут. Однако лучше до такой необходимости дела не доводить. Нам силы нужны в другом месте.

Тася. Ясный мой, непоколебимый… Хочется мне перед разлукой наплакаться на твоей груди.

Костромин. Тася, не унывайте. Мы не разлучаемся. Я и думать не хочу, будто мы разлучаемся. Нет. Мы жить начинаем бесконечно счастливой молодостью. А вот и Юлай и Черемухин, все свои.

Тася. А я все-таки буду со стороны наблюдать, что вокруг происходит. (Уходит.)

Входят Юлай, Черемухин, Бородин, Калязин.

Костромин. Сумерек ждать пришлось, а то мы тут на виду. Юлай, беги за машинистом, скажи, по важному делу.

Юлай уходит.

Теперь я сам берусь с ним договориться. Скоро поедем. Но знайте, товарищи, что сюда могут пожаловать усмирители. Как быть?

Черемухин. Вам ждать их не надо, вы скорее уезжайте.

Костромин. Если бесчинств не будет — держитесь спокойно. Первыми не стреляйте, постарайтесь вступить с солдатами в переговоры. А придется драться — не бойтесь, деритесь. Но если все же роковой час пробьет и не восторжествует дорогая сердцу свобода, то уходите в глубокое подполье. Берегите себя к грядущему последнему сражению. На Урал советую пойти. Там не выдадут.

Черемухин. Ты, Костромин, покорный сын народа. Умница ты. Поцелуемся, Гриша.

Целуются.

Бородин. Значит, будем спокойно ждать отправки поезда. Пойдем в вагон, Калязин.

Калязин. Я спокойно ждать не буду, если здесь начнут избивать наших братьев.

Костромин. Как скажу, так и поступите. Революционная целесообразность выше наших чувств, товарищ. Ступайте. С машинистом надо говорить с глазу на глаз.

Все уходят, кроме Костромина. Появляются Юлай и Фетисыч.

Юлай. Вот, привел. Серчает. (Уходит.)

Фетисыч. Опять ты?!

Костромин. Я, я… Некому больше, товарищ Фетисыч. Благодаря моей непроницательности мы упустили массу дорогого времени. Я ведь думал, что мы с тобой — люди одной партии, но своему чутью не доверился. Ты к большинству примыкаешь?

Фетисыч. Ну… дальше.

Костромин. Во всяком случае, ты, механик, не меньшевик.

Фетисыч. Смело за дело берешься. А какое дело, до сих пор не пойму.

Костромин. Поезд надо отправлять. В поезде едет уральская дружина на помощь рабочему восстанию.

Фетисыч (изумлен). Да почему же мне никто об этом раньше не сказал…

Костромин. Потому что никто не знал, что ты свой.

Фетисыч. А кто мне поручится, что все это — святая правда?

Костромин. Уральцев сам можешь повидать, а за меня поручится каждый рабочий на этой станции.

Фетисыч. Это скорей моя вина, что мы не поняли друг друга. Я старше тебя, опытней. Но радостно, что поняли.

Костромин (до восторженности). Отец… механик… это выше, чем радость…

Фетисыч (помолчавши). Здравствуй, товарищ.

Костромин (жмет руку). Здравствуй, брат.

Фетисыч. На возвышенное дело зовешь, радостно. Теперь помоги мне с нашими сговориться.

Костромин. Телеграфист Акафистов с депешей придет — не верь: депеша фальшивая.

Фетисыч. Сам он фальшивый, вот горе. Не поймешь, какому богу молится.

Костромин. Усмирителей здесь ждать можно… Но наша высшая цель поскорее выехать отсюда.

Фетисыч. Мы пары упустили. Скоро не уедешь. Да еще на разговоры время уйдет.

Костромин. Давай, механик, постараемся. Будущее смотрит на нас с тобой.

Фетисыч. А для чего жизнь кладем? Для будущего. Пусть те люди, которые пожнут плоды наших дел, пусть они хорошо в свете, в радости поживут.

Оба уходят. Появляются Тася и Ландышев.

Ландышев. Тася, ты за весь день часу дома не посидела. Что с тобой делается?

Тася. День необыкновенный, папа.

Ландышев. Деликатной девушке находиться среди толпы… Это уж срам какой-то.

Тася. А мне кажется, что я этот день на крыльях провела.

Ландышев. Тася, да девичье ли дело…

Тася (перебивает). Не огорчайся, с завтрашнего дня я уж ногой не ступлю вон из дому.

Ландышев. Как трудно нам без матери! Давно пора тебе замуж, деточка.

Тася. Пора, пора.

Ландышев. А то еще революцией начнешь увлекаться. Это уж будет самое великое несчастье.

Тася. Не беспокойся, папа, никакого несчастья не случится.

Ландышев. Пойдем домой, не могу я один.

Тася. Пойдем, папахен мой, пойдем, не огорчайся.

Входят Карп и Акафистов.

Карп (Тасе). О дщерь непокорная, уйди под сень родительскую.

Тася. Неужели, Карп, ты еще не надоел самому себе?.. Как противно!

Ландышев. Тася, стыдно осуждать человека в его летах.

Тася. Ты еще не знаешь, папа, на какие гадости способен этот человек. Не хочу говорить о нем. Отвратительно. (Уходит.)

Карп. Берегите дочь, господин Ландышев, стервятник кружится над ее чистой головкой.

Ландышев. Моя дочь не способна сделать не то что непристойный, но даже мало-мальски неугодный мне поступок. Так что вашу заботу о ней я считаю неуместной.

Карп. Не о ней, святой, пекусь… Я вам о дьяволе говорю…

Ландышев. Пьяны вы, сударь… вот что я думаю.

Карп. Рад бы, но не умею… В человека не верю… скучно жить.

Ландышев (Акафистову). Управляете, Акафистов?.. Совет не нужен?..

Акафистов. А чем управлять? Водонапорной башней?.. Все остановилось.

Ландышев. Нового политического курса изволите держаться?

Акафистов (истерично). Чего вы от меня хотите?.. Я — блоха… вот, насекомое… «Курс», «курс»!

Ландышев. Но все мы видели в вас потенциального борца.

Акафистов. Боритесь сами… Пожалуйста… если вам интересно.

Ландышев. Но я не знаю, что делать, ибо не готовился.

Акафистов. А я, думаете, знаю… Готовились, книжки читали… а когда время пришло — не знаем, чего делать.

Ландышев. Тогда это трагично.

Акафистов. Говорю вам, — маленький я человек… всякий раздавить может.

Ландышев. Странно, знаете ли… Я был иного мнения о вашей личности. Но извините. (Уходит.)

Акафистов. Ты, отец, скройся со станции. В трактир ступай.

Карп (со слезами). Предали мы с тобой людей живых, честных…

Акафистов. Кого предали, что мелешь? Сильные мира понудили… А князь мог и без нас обойтись.

Карп. А за что предали-то? Его холуй двадцатипятирублевку сунул и еще велел князю поклониться.

Акафистов. Свяжись с пьяницей… раскис, как баба.

Карп. Продали, предали… По рукам кровь струится.

Акафистов. Залил глаза… Скройся.

Карп. Продали, предали…

Занавес

Действие третье

Картина первая

Платформа. Поезд. Утро. Багровые облака. Юлай.

Юлай (без горечи). Какой ты глупый, Юлай, беда. Смотри теперь, как бы самого тебя не зарезали… воронам на закуску. (Смотрит, в сторону.) Гриша, указывай, что нам делать.

Появляется Костромин.

Костромин. Самое важное в эти последние минуты — поезд не задержать. Слушай, сейчас механик платком махнет — ты давай первый звонок, а потом смотри на часы. Поезд простоит после первого звонка шесть минут, как ему полагается, а ты второй звонок дашь через три минуты, а третий — за минуту до отправления.

Юлай. Хорошо, я это все сделаю. Ты скажи на прощанье — прошел наш день навеки? Больше такого дня мы никогда не увидим?

Костромин. Сам знаешь, что уезжаю сражаться туда, где решаются судьбы рабочего класса.

Юлай. Прямо отвечать не хочешь… значит, плохо. Не знаю навеки, не знаю, нет. Зато знаю теперь, кого крушить надо.

Костромин. А раз знаешь, Юлай, то и сокрушишь в конце концов. Но прощай, любезный мой, не своди глаз с паровоза.

Входят Наталья Николаевна и Тася.

Тася. Гриша, уходите немедленно отсюда.

Костромин. Тасенька, мама, давайте тихо прохаживаться, точно ничего не случилось.

Наталья Николаевна. Мальчик мой, дело серьезней, чем я думала.

Тася. Они решили убить вас.

Костромин. Кто — они?

Тася. Они… Как их называют?.. Которые секут мужиков. Они приехали все пьяные, ввалились к нам в дом. Ротмистр изливался мне в любезностях… К нему приходил Акафистов, и они вместе уходили к князю. В этом гнусном деле самое решительное участие принимает также приезжий корнет. Уходите немедленно… Они вас схватят.

Костромин. Да, пожалуй… Мама, Тасенька, но, что бы ни случилось, — дружинники уедут. Мы дали друг другу слово: что бы ни случилось. Я скроюсь на паровозе, там труднее меня достать.

Наталья Николаевна. Голубчик мой… иди же, беги!

Костромин. Эх, дал бы я им… Что нам этот пьяный ротмистр со своей темной солдатней… Как обидно, что нельзя. Нельзя из-за моей персоны устраивать кровавый бой на какой-то проезжей станции.

Тася. Значит, спокойно идти на смерть?

Костромин. Смерть не смерть, но тяжко все время сдерживать себя… Мучительные мысли. Может быть, я действую не так, может быть, надо было сразу захватать тут власть и двинуть поезд по своему приказу… А если глупо делать переворот в масштабе одного поселка, что тогда?.. Потом лишние жертвы, виселицы… Кто скажет? Я не знаю… Мы лишь учимся делать революцию… В одно я верю, что ценой железной воли я обязан отправить с этой станции дружинников.

Наталья Николаевна. Уходи.

Тася. Я не отойду ни на шаг от паровоза.

Костромин, Наталья Николаевна и Тася уходят.

Юлай (вслед). Прощай, Гриша. Я все помню. (Один.) Царствуешь, Николашка? Царствуй, царствуй.

Входит Карп.

Карп. Юлайка, ошметок человеческий, плюнь мне в харю. Видишь эту продажную харю?.. Плюнь промежду баков.

Юлай. Жалко тебя, Карп. Допился ты…

Карп. Я не Карп — это имя доброе. Я — Иуда. Но почему я Иуда? Не могу никак понять. Разве что подлость моя выше рассудка, выше сил души моей? Нет. Я — сам хозяин своей подлости. Вот что ужасно.

Юлай. Куда бежишь?

Карп. Пасть на колени перед человеком… Где Григорий Костромин?

Юлай. Не знаю, я его не видал.

Карп уходит.

(Смотрит в сторону паровоза, напевает свои мотивы.) А тучки плывут красные… горит губерния. Уходи спать, Николашка, все равно не дадим тебе царствовать. (Радостно подходит к колоколу, звонит.)

Входит жандарм.

А я совсем про тебя забыл! Ты где пропадал?

Жандарм. Поговори, поговори. Я тебе дам «забыл». И не твое собачье дело, где я был. Встрял, дурак, в революцию, а я тебе говорил: не встревай.

Юлай. Разве я один? Все встряли.

Жандарм. Всех и выпорют.

Юлай. Одной заднице больно, всем — нет.

Жандарм. Красное знамя носил?

Юлай. Носил.

Жандарм. Ты хоть молчи, стерва глупая. Есаул Каблуков узнает — велит повесить.

Юлай. Велит — пускай. Куда деваться?

Жандарм. Не ты носил, глупость твоя носила.

Юлай. Вот интересно, почему ты меня жалеешь?

Жандарм. «Почему», «почему»… Есаул перепорет вас, и был таков, а нам с тобой дальше надо существовать. Ох, какое нехорошее небо! Палят усадьбы мужички-крестьяне… Ваши башкирцы тоже участвуют.

Юлай. Зря говоришь, мы — народ смирный.

Вбегает Акафистов.

Акафистов (Юлаю, кричит). Ты что?!

Юлай. А что?

Акафистов. Вот я тебе покажу «а что»! Распустились! Кто велел давать отправление? Молчишь, наглая рожа! Я знаю — кто. Но все равно, поезд уйдет, а он останется. (Жандарму.) Иди, Антропов, к господам офицерам, приказывают.

Жандарм. Корнет тверезый, а ротмистр выпивши сильно.

Акафистов. Не наше дело. Мы люди маленькие, последние.

Жандарм уходит. Из вагона появляется Андрон.

Андрон (Акафистову). Их сиятельство сейчас проснулись и спрашивают — на какой станции стоим? А мы, оказывается, все на той же. Что же ты, голубчик, турусы на колесах нам разводил? Нерадиво служишь.

Акафистов (с неприязнью). Отправление дано. Поезд через пять минут отправится… если не произойдет небольшая задержка.

Андрон. Мерси, голубчик. Князь еще велел узнать, как там, марксиста вы повесили?

Акафистов. Я прошу не путать меня с палачами! Я не служу у вашего князя в палачах!

Андрон. Фу ты ну ты… Такая амбиция, что пыль столбом… Никто не говорит, голубчик, что ты палач… А почему может быть задержка?

Акафистов. Его еще арестовать надо… марксиста.

Андрон. Так и скажи, голубчик, а то в бутылку лезешь. Ступай сюда.

Акафистов подходит.

Князь велел передать тебе сотню рублей к приближающемуся праздничку рождества Христова.

Акафистов. Скажи ему: не беру.

Андрон. Мало, что ли? Прибавить можно.

Акафистов (задыхаясь от ярости). Скажи ему… ничего не говори. Не возьму.

Андрон. Интеллигенции подражаешь. Напрасно. Бессмысленное дело. Ну, прощай, провинция. (Уходит.)

Акафистов (Юлаю). Ты смотри у меня. Что слыхал — не слыхал, что видал — не видал.

Юлай. Что я знаю? Ничего не знаю.

Акафистов уходит. Оглядываясь по сторонам, идет Юля.

А ты откуда взялся?

Юля. Как поживаешь, Юлай? Я тебя со вчерашнего дня не видал.

Юлай. Зачем так рано встал, детка?

Юля. Поезд проводить интересно. А ты не знаешь ли, в каком вагоне князь путешествует?

Юлай. Прямо против нас.

Юля. А какое же его окно будет?

Юлай. Не знаю, детка.

Юля. Зайду в вагон, сам узнаю.

Юлай. Зачем тебе? Разве князь буфету должен остался?

Юля. Много лишнего передал… вернуть думаю. (Уходит в вагон.)

Входит Наталья Николаевна.

Юлай. Страшно мне, Наталья Николаевна… Передайте Грише Костромину, что ему несчастье может быть.

Наталья Николаевна. Молчи. Мы знаем.

Юлай. Скажи, кто он тебе доводится?

Наталья Николаевна. Никто… хороших друзей сын.

Юлай. А друзья хорошие?

Наталья Николаевна. Хорошие.

Юлай. Страшно мне.

Наталья Николаевна. Что ж ты второго звонка не даешь?

Юлай. Время не пришло.

Наталья Николаевна. Ох, как медленно идет это время.

Из вагона выходит Юля.

Юля. Тетенька, тетенька, если я тут упаду, ты меня полечишь?

Наталья Николаевна. Какие ты глупости говоришь!

Юля. Все… все вы за дурачка меня считаете. Я покажу, какой я дурачок.

Юлай. А чего ты около окна стоишь?

Юля. Тебе же было сказано: князь мне переплатил. Отдам долг и уйду.

Юлай. А что в газете держишь?

Юля. Саван. (Смеется.) Князю саван в подарок принес.

Наталья Николаевна. Что он говорит?.. Не говори так, мальчик.

Юля. «Мальчик»… Я покажу им, какой я мальчик. (Уходит.)

Входят жандарм и корнет.

Жандарм. Сейчас все у башкира узнаем, он мне преданный. (Юлаю.) Ты, Юлайка, между прочим, господина Костромина здесь не видал? Куда он делся?

Юлай. Как тебя… со вчерашнего дня не вижу.

Жандарм. Ой, врешь, глупая башка! В этом случае врать не советую.

Юлай. Если не видал, как скажу, что видал?

Корнет. Скрываете, мерзавцы? Не скроете. (Бросивши взгляд на Наталью Николаевну.) Осина ждет, и веревка готова. Смел непозволительно. А вы чего ждете?

Наталья Николаевна. Разве я обязана давать вам отчет?

Корнет. Вы здесь не случайно.

Наталья Николаевна. Да, не случайно… Я Костромина провожаю.

Корнет. Вон как?!.. Проводите на тот свет.

Наталья Николаевна. На вашем месте я молчала бы.

Корнет. А я советую вам молчать. (Жандарму.) Ты иди с хвоста, а я пойду к голове поезда. (Уходит.)

Жандарм уходит в другую сторону.

Юлай. Пусть поищут… не найдут.

Наталья Николаевна. Как страшно медленно тянется время.

Прибегает Тася.

Тася. Спасен, спасен… Они пошли искать по вагонам.

Наталья Николаевна. Почему нельзя сейчас отправиться поезду?

Тася. Стрелка еще не на главном пути, семафор закрыт.

Юлай. Без порядка не уедешь. Порядок надо.

Наталья Николаевна. Да разве нельзя взять и перевести стрелку?

Юлай. Две-три минуты дела осталось. Уедет Гриша, не бойся.

Тася. Я ни на шаг не отойду от паровоза. (Идет.)

Наталья Николаевна. А это его не погубит, Тася?

Тася. Я умру, если сама не увижу, как он уедет. (Уходит.)

Юлай. Вот девка… Сто лет любить можно. И то мало.

Наталья Николаевна. О чем говоришь?.. Подумай, что происходит.

Юлай. Терпеть надо. А тебе лучше уйти. Ты сама не своя.

Наталья Николаевна. Да, лучше… но не могу.

Юлай. Тогда терпи. (Дает второй звонок.)

Входит Акафистов.

Акафистов. Ты опять?! Кто тебе сказал, без моего распоряжения не звонить!

Юлай. Ты мне ничего не говорил, только кричал.

Акафистов. Насквозь вижу… Любимца своего спасти хочешь. Вряд ли спасешь. Пока его не возьмут, я поезда не выпущу. (Увидел Наталью Николаевну, думал уйти.)

Наталья Николаевна. Кто это — любимец?

Акафистов. Простите, Наталья Николаевна, я вас не приметил. Мое почтение.

Наталья Николаевна. Нет, я спрашиваю, кого вам взять надо?

Акафистов. На прямой ответ напрашиваетесь — я могу сказать.

Наталья Николаевна. Вот и скажите.

Акафистов. Конкурента моей жизни. Но не я его судья и палач. Это уж вы, пожалуйста, оставьте. Вашего наперсника осудили сильные мира сего, а мое дело десятое. Вы слышите, что говорю? Хоть мне по закону бытия положено мстить ему, но я держу свой характер в узде.

Наталья Николаевна. За что вы его так смертельно ненавидите?

Акафистов. Вы не слушаете, что я вам говорю.

Наталья Николаевна. Все слушаю.

Акафистов. У меня насчет Таисии были серьезные виды, а он пришел, поиграл и ей жизнь разбил и меня нищим сделал. Но я свои чувства обуздываю. Мы вместе с ним участвуем в революционном движении.

Наталья Николаевна. Вместе ли?

Акафистов. Ничего не знаете и не говорите. Очень уж стоите за своего знакомого. Дорог он вам чрезмерно.

Наталья Николаевна. Да, вы не ошиблись, очень дорог.

Акафистов. А когда так, то и меня послушайте. Таисия мне проговорилась, что в этом поезде вооруженные люди с Урала едут, а Костромин их здесь встречает и отправляется с ними сражаться против царизма… Слышите? Я ведь вот им содействую, их делу.

Наталья Николаевна. Не трогайте Костромина.

Акафистов. Я и так уж рад бы, да ротмистр Каблуков без меня распорядился… В поле за семафором у них место приготовлено. А мне приказ — поезда не отправлять, пока не возьмут.

Наталья Николаевна. А вы отправьте. Вы же говорите, что в одном революционном…

Акафистов (грубо). Вместо вашего Костромина идти на виселицу? Спасибо за совет.

Наталья Николаевна (крик). Взяли!

Юлай. С паровоза взяли… ведут. А Тася стоит.

Акафистов. Неприятное дело… Лучше не видеть. Клянусь вам, мадам Пчелина, я не участвовал. Юлай, давай третий.

Юлай. Не буду… не дам!

Акафистов. Ну, не мое дело… не мое дело. (Уходит.)

Наталья Николаевна. Тася там одна стоит… (Смеется.) Какая смешная Тася.

Юлай. Зачем смеешься? На тебя нельзя смотреть.

Наталья Николаевна. Юлай, а ты беги к ним, скажи Тасе, чтоб она ему на дорогу денег дала.

Юлай. Какие деньги?!.. Что говоришь? Они его казнить ведут.

Наталья Николаевна. Беги, беги… скажи, что велю.

Юлай (уже не обращая на нее внимания). Почему я не звоню? Он мне велел непременно поезд отправить… (Наталье Николаевне). Ты что-нибудь можешь сказать? Себя помнишь? Надо поезд отправлять или не надо?

Наталья Николаевна. Надо, надо.

Юлай (звонит). Куда делся Юлька? Тут был и пропал.

Наталья Николаевна. А ты вот не знаешь, Юлай, какой Гриша мальчиком у меня был. Он всегда в паровозики играл. Неужели судьба? (Кричит.) Гриша, я здесь! Я иду к тебе!

Юлай (удерживает ее). Не надо туда… Что делаешь?.. Там страшно…

Наталья Николаевна. Пусти! Он сын мой.

Юлай. Сын?!.. Сын. Конечно, сын.

Поезд трогается. Вбегает Черемухин.

А ты куда, Черемухин?

Черемухин. Поезд уходит, это хорошо… Теперь надо отбить Гришу.

Юлай. Один не отобьешь.

Черемухин. Нет, я не один.

Оглушительный взрыв. Тишина. Поезд свистит и резко останавливается. Пауза.

Юлай (Черемухину). Ты что-нибудь видел?

Черемухин. Кажется, вижу. Кто-то бросил в них бомбу… (Уходит.)

Наталья Николаевна. Кто-то погиб… Сердцем матери чую — кто-то погиб.

Юлай. Смотрите, какое удивление! Тася стала на рельсы и остановила поезд… куда-то бежит… Кто-то еще идет к паровозу. Дым стелется… Ничего не пойму. Одна бешеная собака бежит.

Входит Акафистов. Стоит в стороне.

Наталья Николаевна. Кто-то погиб… Кто же погиб?

Юлай. Это Юлька бросил в них бомбу.

Поезд резко трогается. Уходит.

Акафистов. Юлька?.. Где Юля?

Бежит корнет. В одной руке он держит револьвер, другой держится за бок. Лицо искажено.

Корнет (кричит). Остановите поезд… Там едут революционеры… их много… Они с оружием! Я умираю… (Пауза). Скажите князю, что меня убили. Господа, люди, подайте мне помощь… Мама, я умираю. Остановите поезд!.. Там дружина… (Падает, затихает.)

Юлай. Так тебе и надо. (Оглядывается.) По земле стелется желтый дым? (Делает шаг к корнету.) Кто мог его убить?

Наталья Николаевна (наклоняется к телу корнета). Что ты с моим Гришей сделал?.. (Юлаю.) Или у меня все в глазах помутилось, или… Он смотрит и молчит.

Юлай. Замолчал навеки.

Наталья Николаевна. Правда. Он насмерть изуродован. Неужели — бомба?

Юлай. Посмотри, Карп кого-то на руках сюда несет.

Наталья Николаевна. Разве Карп? Да, он. (Зовет.) Гриша, откликнись! Я здесь.

Входит Карп с телом Юли на руках.

Карп (подошел к Акафистову). На…

Акафистов. Юленька, братик…

Карп. На моих руках отошел.

Акафистов. Как же могло это горе случиться?.. (Слезы.)

Наталья Николаевна. Карп, ты не видел там Гришу?

Карп (со стоном). Я, старый дьявол, пошел поглядеть, как людей вешают… и у меня на глазах моего сыночка застрелили.

Акафистов. Кто? Кто?

Наталья Николаевна. Я не понимаю, что он говорит.

Карп (Акафистову). Псы мы с тобой… Еще хуже ты, Каин[109]. Один Юля чистым оказался… Он в них бомбу бросил.

Юлай (Наталье Николаевне). Ты понимаешь? Он это думал князю сделать.

Наталья Николаевна (Карпу). Я все понимаю. Карп, где Гриша?

Карп. Жандарма на части. Корнета в живот ударило. Он сразу Юле в упор… А солдаты от виселицы прочь побежали. А Григорий Костромин один на месте стоял. Я видел его лицо, как ваши… Никогда не забуду.

Юлай. Где же он? Где же Тася? Ты скажи.

Карп. Таисия на пути стала и поезд остановила. Она с Костроминым вместе на паровозе уехала. (Акафистову.) Псы мы с тобой… Что стоишь? Отнеси тело в дом. В человека не верю… сам не человек.

Акафистов и Карп уходят, унося тело Юли.

Наталья Николаевна. Юлай, помоги мне, пропали все силы. Дойду вот до скамеечки и… (Села). Кричала бы от радости, а силы нет. Какая Тася?! А?! Мужественная. Юлай, слышишь?

Юлай. Я сказал — сто лет любить можно.

Наталья Николаевна. Так и смотрела бы на небо, хоть оно серое и холодное… На паровозе уехали… с дружиной вместе… Милые, светлые, улетели.

Входит Черемухин. С ним — станционные рабочие.

Черемухин. Возьми что-нибудь, Юлай… хоть топор… Пойдем брать командира усмирителей.

Юлай. Со всей душой… Сейчас…

Занавес

Не померкнет никогда

Пьеса в трех действиях, семи картинах, с прологом

Действующие лица

В прологе:

Ленин Владимир Ильич

Фрунзе Михаил Васильевич

КРАСНОАРМЕЙЦЫ

Константин

Митяй

Трушин

В пьесе:

Фрунзе Михаил Васильевич

Чапаев Василий Иванович

Фурманов Дмитрий Андреевич



Стрешнев — начальник штаба Фрунзе

Адъютант Фрунзе

БОЙЦЫ ИВАНОВСКОГО ПОЛКА

Соловей

Узоров

Ласточкин

Корчагин — студент, чапаевский командир

Петька — вестовой Чапаева

Человек в черкеске — чапаевский командир

Дронов — комбриг

Гнилорыбов — дезертир

Контуженный

Настя дочь рыбака

Батый — киргиз

Селезнев — генерал, командир корпуса в белой армии

Саня — его дочь, медсестра

Кайзер — полковник, немец

Некрасов — полковник, начальник штаба генерала Селезнева

Поручик

Капитан

Артист в зеленом шарфе

Бас

Колоратурное сопрано

Комик

Академики

Командиры чапаевских частей

Бойцы, вестовые, адъютант, актеры

Действие происходит в 1919 году.

Пролог

В Кремле перед вечером. Яркая зелень весны. Выходит Фрунзе, посмотрел на часы, присел на скамью. Им овладевает дрема до крайности переутомленного человека. Идут красноармейцы, которые называют друг друга Трушиным и Митяем.

Трушин. Митяй, не пихайся. Невежливо.

Митяй. А то!.. Мы в увольнении. Режим теперь не старый. (Толкается.) Мне с тобой побаловать охота.

Трушин. С девками иди балуй… Не озоруй, говорю! А то я пихну…

Митяй. Ох и глыба! И голод его не мнет. И чем ты продовольствуешься, анчихрист?

Трушин (очень строго). «Анчихрист». Ты разумеешь, чего мелешь?

Митяй. А что? (Радостно.) Вся мировая буржуазия нас анчихристами называет. (Заливаясь радостным смехом.) Мы же с тобой большевички окаянные.

Трушин. Не лезь, надоел. Дай-ка отсюда на Москву погляжу. Напоследок, думается. Сколько крыш в городе. И все красить надо. Столица.

Митяй. Не слыхал, куда нас провожают? На восточный, али на южный, али на северный, али на какой другой?..

Трушин. Пошлют — не спросят… Эх, правильно говорится, лихая година. Отдавай жизнь и пищать не думай. А отдавать неохота… ох неохота. Да не пихайся ты, идол!

Митяй. Мне ребята сказывали, будто ты никогда не серчаешь. Трушин, детка, осерчай.

Трушин. Прошу тебя вежливо… отвяжись от меня.

Митяй. Осерчай, Трушин… (Толкается.) Если осерчаешь, я тебе подарю портянки… новые, ни разу не надеванные.

Трушин. Вежливо тебя прошу: не озоруй… тихо побыть охота напоследок. Вечер-то какой теперь у нас дома… соловьям пора.

Митяй. Видом ты подходящий, но душой — заяц. А зайцы, они все — слуги мировой буржуазии.

Трушин. Ну-ну-ну… поговори вот.

Митяй. Трушин, осерчай! Я на тебя поспорил.

Трушин. Тихо говорю, дружно: иди к чертовой матери…

Удалились. Идет человек с портфелем. Нервозен, желчен. Узнал Фрунзе.

Человек с портфелем. Товарищ Арсений, ты? Как удивительно! В газетах пишут, что он командует войсками против Колчака, а на самом деле он в Москве… сидит и дремлет на скамейке. Шучу. Я рад. Здравствуй, Арсений.

Фрунзе. Дремлю… положим… Ну и что, товарищ Константин? Если уж называть друг друга именами подполья. Родители меня назвали Михаилом. Так что же, если я дремлю?

Константин. «Что», «что», «что»!.. Все, все, все задают этот вопрос друг другу! Все шепчутся, все оглядываются, переглядываются, перемаргиваются, новостишками перебрасываются, подрагивают, подъялдыкивают, ежатся, морщатся, кусаются… то есть производят тысячи бессмысленных действий, кроме одного, которое необходимо, — кроме дела.

Фрунзе. Конечно, человечество устроено довольно неважнецки, но ты, мой друг, все тот же неистовый потомок якобинцев…[110] На меня пахнуло молодостью, пятым годом, дымом Пресни. Вот он, одержимый Константин Крапивин… вот он — неудержимый воин баррикад.

Константин. Прости, но мне не до поэзии. Почему ты здесь, а не в Самаре?.. Спрашиваю потому, что… надеюсь, понимаешь.

Фрунзе. Да, я понимаю. Вызвали. У меня сегодня вечером свидание с Ильичем. А сейчас действительно вздремнул… весна.

Константин. Какие там у вас дела на Волге? Плохие, полагаю.

Фрунзе. Плохие.

Константин. И очень, кажется?

Фрунзе. Кажется, дальше некуда.

Константин. Ты говоришь об этом так, точно там плохая погода.

Фрунзе. Я человек спокойных ритмов.

Константин (накаляясь). Нет… тысячу раз нет!.. Не могу понять этих спокойных ритмов. Мы говорим: петля… Мы пишем о том, что петля затягивается на горле Советской России. Но для нас сие один литературный термин и больше ничего… трагическое слово, крик. Когда же мы поймем, что петля есть наша смерть? Когда мы будем бешено, безумно, дьявольски работать? Прости, прощай! Нет ни минуты времени. Я должен отправлять снаряды… кстати, к тебе на Волгу, когда ты сидишь вот здесь… Почему ты здесь?

Фрунзе (мягко). Должен увидеться с Владимиром Ильичем. А вызвали меня высшие военные штабы.

Константин. Но почему ты здесь?

Фрунзе. Потому что записан к Ленину на ночное время.

Константин. Только он один работает. Один он!

Фрунзе. Как же?.. Он и ты.

Константин. Вот ты шутишь, потому что у тебя спокойный ритм. А я не понимаю спокойных ритмов, когда петля на горле… Прости, еду на Казанский. А как же Колчак? Возьмет Самару, потом двинется на Москву? Скажи же, человек спокойных ритмов!

Фрунзе. Мне кажется, что мы лишь начинаем учиться воевать.

Константин. Не понимаю, как можно так думать, так рассуждать. Как можно тут сидеть! Поедем со мной отправлять снаряды…

Фрунзе. Костя, позволь мне чуть отдохнуть, собраться с мыслями…

Константин. Прощай, Арсений… Нет, я не говорю «прощай» в бесповоротном смысле. Я никогда не теряю надежды. Но надо работать бешено, дьявольски. Слышишь, дьявольски.

Фрунзе. Слышу, милый, слышу.

Константин уходит.

Безумный человек, неистовый. Но!.. Но.

Пауза. Смеркается. Идет Ленин. Он в кепке, с тростью. Проходит вблизи скамейки, присматривается к дремлющему. Ушел. Фрунзе просыпается, смотрит на часы. Приободрился. Сидит в задумчивости. Ленин возвращается. Фрунзе его не видит. Ленин подходит ближе. Узнает Фрунзе, подходит к нему, садится рядом.

Ленин. Прошу прощения, товарищ Фрунзе, но я страдаю так называемым человеколюбием — увидел, что некий задавленный работой ответственный товарищ прикорнул на скамеечке, и мне стало жаль его… (Без юмора). Устали… Очень? Чрезмерно! Нет, вы уж не спорьте. Видно. И здравствуйте, Михаил Васильевич.

Фрунзе. Здравствуйте, Владимир Ильич. Я не могу очнуться.

Ленин. Да, когда так вот на воздухе накатит сон, то трудно перейти к действительности. А я сейчас встретил двух красноармейцев, и, к счастью, они меня не узнали… Одного зовут Митяй, а другого как — не знаю… Поразительно, когда подумаешь серьезно — былина какая-то… князь Игорь… или что там еще раньше было? Мстиславы, Ярополки, Ольговичи… И, может быть, отлично это, что мы стояли на рубеже двух миров… с такими ничего не сделаешь. Вы знаете, Фрунзе, что Маркс специально учил русский язык, чтобы прочитать «Слово о полку Игореве»? Не думаю, что Маркса интересовали одни красоты нашего литературного сокровища. Вот ведь Митяй… что ему мировой империализм! Мы его, конечно, наперчиваем против мирового империализма, но он на него смотрит не так, как мы с вами… по-другому… Меня эти крестьянские ребята иногда приводят в какое-то невыразимое восхищение. Горький их побаивается, а я — нет. Горький очень литератор… а я — нет. А вы писучий?

Фрунзе. Нет, я не писучий.

Ленин. Когда меня хотели керенские в ложке утопить — вы помните? — я даже в шалаше писал. Я писучий… именно. Богато оснащен русский язык. Можно сказать «пишущий»… и уже не то. А «писучий» — значит, пристрастный к этому занятию. Но я писучий в ином смысле. Страшно хочется объяснить простые вещи. Миру нужен коммунизм, до зарезу нужен, а многие люди этого не понимают, люди, которые должны бы понимать. И надо объяснить. И в этом смысле я одержимый. А вы?

Фрунзе. Нехорошо быть нескромным, но в этом смысле я похож на вас.

Ленин. А почему это нескромно? Мне должно быть приятно, если есть люди, которые хотят быть похожими на меня. А вы солдат этих, то есть красноармейцев, заметили? Великолепные, а?.. Впрочем, военные видят штыки, а не лица. Я вас не обидел?

Фрунзе. Нет, Владимир Ильич, я не обижаюсь. Воюют люди, а не штыки.

Ленин. А вы давно военный?

Фрунзе. Всю жизнь.

Ленин. Ого.

Фрунзе. Это довольно странно для революционера, но именно революция направила мой ум на военное искусство. Уже на баррикадах Пресни…

Ленин. Ах, Пресня… тогда понятно. Но что такое мне про вас судачат кумушки из генерального штаба — какие-то вооруженные ткачихи, с которыми вы намереваетесь победить адмирала Колчака…

Фрунзе. Намереваюсь… но не с ткачихами, а с вооруженными ткачами.

Ленин. Я так и думал: врут. Генеральный штаб не любит, когда против его воли выдвигается новый человек… И все-таки, грешен, думаю: а вдруг Фрунзе впал в отчаяние. Ведь положение отчаянное.

Фрунзе. Да, Владимир Ильич.

Ленин. Ужасающее…

Фрунзе. Да, Владимир Ильич.

Ленин. Мы на краю пропасти. Таких слов на ветер не бросают. И ткачи. Это как? Это серьезно?

Фрунзе. Очень…

Ленин. А почему — очень?

Фрунзе. Я иду от вас…

Ленин. Мне хочется сказать вам, что вы довольно интересный человек. Но все-таки когда же я вам дал идею вести ткачей на Волгу?

Фрунзе. Всегда, сколько я знаю вас как вождя партии, вы говорили нам о вооружении рабочих.

Ленин. Ах вот как.

Фрунзе. Митяй непобедим, когда его ведет рабочий.

Ленин. Верно… но ткачи. Специалисты меня уверяли, что это как-то… я не знаю… несолидно как-то с военной стороны.

Фрунзе. Владимир Ильич, вы меня простите, если я скажу лишнее, но я скажу. Скажу, что я выковался среди этих суровых северных людей и теперь не понимаю слова «страх». В моем сознании иваново-вознесенский ткач — это радость, черт возьми! Радость от того, что я с этим народом могу пойти на смерть. О нет, я за ткачей с вами могу поссориться.

Ленин. А вот это, батенька мой, архипревосходно! Великолепно… Вы прямо-таки древний викинг со своей дружиной. Но я отнюдь не настроен персонально против ткачей…

Фрунзе. Нет, вас настроили… уж как хотите… Ткачи… марка несолидная. Вот если бы молотобойцы…

Ленин. Да полно вам. Я не делю пролетариат по маркам.

Фрунзе (продолжает). А я ведь шел от вас. Вы мудрец, товарищ Ленин.

Ленин. Вот это… гм… совершенно лишнее.

Фрунзе. Отнюдь не лишнее.

Ленин. Лишнее, но продолжайте… что же он, этот мудрец?

Фрунзе. Вы меня смущаете… и все-таки я говорю, что не по чьей-нибудь, а по ленинской теории вооружал иваново-вознесенский пролетариат и сделал из него ядро заволжской армии. И я не виноват, если мне приходится защищать перед вами мудрость этой теории.

Ленин (очень весело). Если мы с вами дошли до таких пределов, что вам приходится защищать мои теории от меня же самого, то… то я буду с вами крайне серьезен. Надеюсь, вы не примете за легкомыслие мой веселый тон. Вот сию минуту, увидевши вас здесь на скамейке, покойного, усталого, задремавшего, я как-то очень ясно и просто понял, что вас зря вызвали докладывать, что за вас не надо беспокоиться… А теперь, после моего не очень стойкого, как вы могли заметить, сомнения насчет воинственности ткачей, я вам скажу очень серьезно: вы поколотите Колчака. И вообще мы их поколотим. Пропасть, гибель, петля… все это есть и останется. Если взять самую совершенную, самую беспощадную логику, какой обладают математики, то мы по этой логике давно уже не существуем… Скатились в пропасть, и «ау». И все-таки мы их поколотим. А почему? Вот тут есть мудрость… Не моя собственная… мудрость истории, классовая. И лучше им с нами не связываться. Но сие есть великолепные мировые вопросы. А сейчас вопрос простой. Сапог надо?

Фрунзе. Я ничего просить не буду. Мне через край достаточно того, что вы мне дали.

Ленин. Дал… а как?.. Ах, в ином смысле. Может быть… Тогда будем считать, что наша официальная аудиенция не состоится и вы свободны. Если сможете сейчас выехать, то поезжайте. Или есть дела?

Фрунзе. Я добуду паровоз и немедленно уеду.

Ленин. И на прощанье… Трудно?

Фрунзе. Сложно.

Ленин. Сложно, знаю… Вообразите, Фрунзе, когда мы брали власть, то это, наверно, было в тысячу раз сложнее, чем ваше положение за Волгой. Но я знал, что власти мы не отдадим. И меня безумно увлекала мысль, как мы это сделаем. А вас увлекает?

Фрунзе (после молчания, восхищенно и сдержанно). Владимир Ильич, клянусь вам, я разобью Колчака на Волге.

Ленин. Ну-с… я, кажется, отлично отдохнул на воздухе.

Фрунзе. Я тоже.

Молча пожали руки. Ленин удаляется. Идут Митяй и Трушин.

Трушин (Фрунзе). Дорогой товарищ… товарищ командир… скажите нам… тот человек… не он ли Ленин?

Фрунзе. Он… Ленин.

Трушин (Митяю). Я говорил тебе… озоруешь.

Митяй. Такой вот… ходит… смеется… и ничего.

Фрунзе. Смеется… ходит… и ничего.

Митяй. А он ведь бог… Когда мать моя меня в Москву провожала, то сказывала. А чо? Нет? Так я вам и поверил. Трушин. держись… теперь умаю, пока не осерчаешь.

Фрунзе. До сих пор не осерчал?

Митяй. Осерчает.

Трушин. Отвяжись наконец. Людей великолепных посовестись.

Митяй. А чо? Я ведь тебя не убиваю. Поозоровать уж нельзя?

Фрунзе. Озоруй, Митяй, озоруй.

Занавес

Действие первое

Картина первая

Штаб Фрунзе в Самаре. Кабинет командующего. Утро. Адъютант и Стрешнев раскладывают военные карты.

Адъютант (хохочет). Не смешите. У меня кашель, пощадите.

Стрешнев (говорит четко и грубовато). У вас актерский хохот, поддельный, барабанный. Вам нечего сказать.

Адъютант. Да, я актер, артист, притом актер первого положения, премьер. А вы известный царский генерал, премьер особого рода. Я адъютант, а вы — начальник штаба, какого черта вы подковыриваете меня — «актер», «актер»! Французская революция из сапожников делала маршалов.

Стрешнев. Благодарю вас за урок, но я не подковыривал вас, как вы изволили выразиться. Ваш смех ненатурален, дорогой мой, ибо над чем же тут смеяться? Что Фрунзе — генерал? Конечно, генерал. Армейский генерал… У Фрунзе есть другая фамилия — Михайлов. Я в Петрограде многое слыхал о генерале Михайлове.

Адъютант. Нет, это анекдот!.. Михайлов — вы поймите, — Михайлов — это подпольная кличка. В Ивановской губернии Фрунзе известен под именем Арсения. Следуя вам, все попы скажут, что Фрунзе был епископом Арсением.

Стрешнев. Вы каламбурите, а я вам говорю серьезно. Адмирал Колчак понятия не имеет, кто появился перед ним на Волге. Я вам предсказываю небывалую военную дуэль двух полководцев. Над Колчаком нельзя смеяться…

Адъютант. Я не смеюсь.

Стрешнев. У нас, у русских, есть нехорошая черта — кичливость… (Добавил.) От некультурности, по-моему. Колчак способный человек, противник грозный.

Адъютант. Позвольте, По-моему, все это слово в слово вчера говорил Михаил Васильевич Фрунзе на военном совещании.

Стрешнев. Да. (Горячо.) Да! И это и подтверждает, что у Фрунзе большой военный опыт, что он человек реальный, образованный.

Адъютант. Никакого военного опыта у Фрунзе нет.

Стрешнев. Вы просто спорщик.

Адъютант. А вы — упрямый старик.

Стрешнев. Старик, который кое-что видел на свете и восхищен военными доктринами господина Фрунзе.

Адъютант. Вы, Ипполит Антонович, — человек своей касты, весь мир делите на военных и штатских. По одну сторону — наполеоны, по другую — шляпы.

Стук в дверь.

Войдите.

Входит Дронов.

Дронов. Здравствуйте, товарищи.

Адъютант (устраивается в кресле, делает маникюр). Здравствуйте, товарищ комбриг.

Дронов. Не знаете ли вы, зачем я вызван?

Адъютант. А кто вас вызывал?

Дронов. В бригаду звонили по телефону, а связист оказался бестолковым.

Адъютант. Бестолковых надо заменять толковыми.

Дронов. Все нас учат, бедных. Мода стала — учить.

Адъютант. Ученье — свет, неученье — тьма.

Дронов. Конечно, такая вот, например, обстановка соответствует…

Адъютант. Чему?

Дронов. Чтоб соблюдать внешний вид, благородство туалета и тому подобное.

Адъютант. Для того чтобы остричь черные ногти, товарищ комбриг, не надо жить в губернаторском доме.

Дронов (пряча руки в карманы и сердясь). Мы там по трое суток сапог не снимаем.

Стрешнев. Извините меня, я человек закоренелый, я — анахронизм, пережиток, мумия, но в прежние годы мы не могли явиться к своему командиру в столь живописном и небрежном виде. В этом была не только форма или традиция, но уважение.

Дронов. Чинопочитание.

Стрешнев. Служба, дорогой мой, жестокая военная служба. Но я вас лично не порицаю. Здесь есть более серьезные явления — упадок дисциплины среди командиров. А политические органы рекомендуют вас, товарищ Дронов, как достойного начальника.

Входит вестовой.

Вестовой. Товарищ адъютант, тут пришел Чапаев, командир. Вас просит. (Уходит.)

Адъютант (подумал). Чапаев… Что-то я не слыхал. У нас, кажется, такого командира нет.

Дронов. Он давно отчислен.

Адъютант выходит.

Стрешнев. Как вы находите положение вещей на фронте?

Дронов (угрюмо). Сила солому ломит.

Стрешнев. Применительно к стратегии это не всегда верно.

Дронов (с некоторой резкостью). По карте с циркулем я сам люблю заниматься стратегией, да только колчаковцы циркуля не боятся. Я говорю: сила солому ломит.

Стрешнев. Относительно соломы это справедливо, но солома продукт мертвый, лишенный мышления. Как же мы с вами можем уподоблять себя соломе?

Дронов. Одним мышлением много не навоюешь. Я говорю, сила нужна.

Стрешнев. Можно подумать, что вы к мышлению относитесь с некоторым недоверием.

Дронов. Товарищ начальник штаба, мышлением хорошо заниматься в кабинетах, а мы воюем.

Стрешнев (пожал плечами). Вы что же, дорогой мой, войну считаете профессией балбесов?

Дронов. Я вам говорю, сила нужна, сила!

Стрешнев. Вы кто — боксер, тяжеловес, борец Иван Поддубный[111], что ли?

Дронов. Я простой человек.

Стрешнев. Очень печально.

Входит адъютант.

Адъютант. Что за человек Чапаев — не пойму. Он мне заявил, что прошел военную академию.

Стрешнев. Что?.. Когда прошел?

Адъютант. Да вот теперь, закончил академическое образование.

Стрешнев. Голубушка, для этого нужен срок гораздо больший, чем существует Советская власть.

Дронов. Чапаев вам наговорит… известный авантюрист.

Адъютант. Не знаю. Он просит доложить о нем командующему. Серебряная шашка… Подтянут… военная манера.

Дронов. Вы все манеры замечаете.

Адъютант. Мой дорогой комбриг, я — за хорошие манеры. Вот, например, вам, по-видимому, дадут дивизию… А вы выглядите черт знает как…

Дронов. Дивизию?! Товарищи, я, так сказать, интересуюсь. Мне самому надоело командовать разбитой бригадой.

Стрешнев. Вас рекомендуют как хорошего коммуниста.

Дронов. Я ведь с шестнадцатого года в партии, плоть от плоти.

Адъютант. Почему — плоть от плоти?

Дронов. То есть как это — почему? Плоть от плоти, в обыкновенном социальном смысле.

Адъютант. Ах вот как… социальная плоть.

Дронов. Товарищ адъютант, вы очень себя распускаете.

Адъютант. А я, товарищ Дронов, люблю комические стороны жизни. Притом все адъютанты — нахалы. (Глянул в окно.) Автомобиль командующего. Прошу, товарищи.

Все выходят. Пауза. Входит Фрунзе, за ним следует адъютант.

Фрунзе (посмотрел на карты). Зачем это? Мне эти карты не нужны. Я за Волгу отступать не собираюсь. Самару мы не отдадим. Я требовал районы Приуралья, степной плацдарм, Башкирскую губернию. Уберите эти карты.

Адъютант. Слушаюсь.

Фрунзе. Там меня ждут. Кто?

Адъютант. Комбриг Дронов.

Фрунзе. А почему товарища Дронова красноармейцы прозвали свистуном? Разве он свистит?

Адъютант (подавляя смех). Может быть, в лирическом настроении и посвистывает, не знаю, но я могу узнать происхождение такого прозвища.

Фрунзе. Что же тут узнавать? Свистун — значит, свистун. И очень нехорошо, если подчиненные своего начальника считают пустозвоном. Народ меток на кличку. Как я могу разговаривать с командиром, когда меня преследует мысль, что он свистун. Мне часто рекомендуют командиров по каким-то косвенным признакам. Хороший коммунист. Благодарю. Но воевать не умеет. А в наше время в армии хороший коммунист тот, кто хорошо умеет воевать. Пусть мне доложат, кого победил товарищ Дронов, какие операции были его мыслью, чем замечателен этот начальник. Кто еще ждет?

Адъютант. Чапаев… Но я не могу понять, кто он такой, откуда.

Фрунзе. Чапаев? Точно?

Адъютант. Да.

Фрунзе. И вы не знаете Чапаева?

Адъютант. Я ничего не слыхал о нем.

Фрунзе. А молва… даже песни… вы не слыхали? (Улыбается.) Мне это очень неотрадно. Я буду требовать от моих помощников пристального изучения людей. Я вообще думаю, что только на войне и узнают людей. Война — беда. В беде все проверяется, все познается. Позовите товарища Чапаева.

Адъютант выходит. Входит Чапаев.

Чапаев (представляется по-военному)[112]. Чапаев… Командир…

Фрунзе. Здравствуйте, товарищ Чапаев, садитесь. Почему я не нашел вас на восточном фронте?

Чапаев. Я был в Москве.

Фрунзе. Лечились?

Чапаев. Нет, я здоровый человек.

Фрунзе. У вас вид сумрачный… Чем вы недовольны? (Мягко и настойчиво.) Прошу говорить со мной прямо. Что у вас случилось?

Чапаев. Случился личный кавардак. Вынимают меня прямо из боя, из моих полков и гонят получать образование. Ты, говорят, мужик, необразованно воюешь.

Фрунзе. Образование иметь не дурно, но есть еще талант… В какую школу вас откомандировали?

Чапаев. В академию.

Фрунзе. Что?!

Чапаев. Я прямо из академии и прибыл к вам.

Фрунзе. Какая дичь! В такое время учить Чапаевых! Сидеть за партами, когда Колчак ведет свои армии на Москву, когда Юденич[113] с Пулковских высот обозревает Петроград. Мы потеряли Украину, мы без угля, без нефти, мы в кольце… Кто вас послал учиться?

Чапаев. Я не знаю.

Фрунзе. Неистребимые и незримые мерзавцы.

Чапаев. Как же я мог постигать науки, ведь тут остались мои полки. Я был как в петле.

Фрунзе. И они всерьез учили вас по академической программе?

Чапаев. Беда… Конечно, я не скрою, характер у меня пылкий, неподходящий. С одним старичишкой я там на ножах был.

Фрунзе. Почему же на ножах?

Чапаев. Но и старичишка тоже вредный, замысловатый. Я замечал его насмешку и держал себя в струне. Однажды все-таки он меня допек. Зовет к немой карте и с ехидством спрашивает: знаешь ли ты, Чапаев, реку Рейн? Я все ж таки четыре года воевал на германском фронте, георгиевские кресты получал, награды, отличия. И такое меня зло взяло, что я, наверно, побелел. А ты, я ему говорю, речку Солянку знаешь? Старик фыркает — что за Солянка, не знаю никакой Солянки. Ты, говорю, не знаешь, а я воевал на Солянке и завоевал ее. Там меня поранили.

Фрунзе (смеется). Солянка… Рейн… Вы, наверно, в сердцах не подумали, что в ответе был глубокий смысл. Нам сейчас Солянка важнее Рейна. И что же старичок?

Чапаев. Обиделся. Ушел. А то я со зла хотел ему сам показать маршрут Александра Македонского.

Фрунзе. Вот это было бы блестяще. Вы знаете военную историю?

Чапаев. Какое там! Я ведь грамоте научился без году неделя. В доме у одного учителя стояли, и тот мне подвалил штук десять книг. Все эти сочинения я и прочитал, над картами сидел, про те войны мечтал, честное слово. Удивительно эти военные истории врезаются в память.

Фрунзе. О Наполеоне читали?

Чапаев. Интересовался.

Фрунзе. По нынешним временам это довольно изрядная подготовка.

Чапаев. Я Ганнибала[114] знаю… конный строй Ганнибалов… и первую Пуническую войну и вторую[115], вплоть до того, как Ганнибал отравился. Конечно, мы не карфагенцы, мы — сами по себе, но эти дяди были с головами.

Фрунзе (с глубоким вниманием слушает Чапаева). Вы любите читать?

Чапаев. Смотря какая книга. Стихи, например, идут. У меня большая память. Все-таки частные, то есть гражданские, книги я хуже помню, чем военные. В Москве недавно прочитал сочинение Гоголя «Мертвые души», или «Похождение Чичкина».

Фрунзе (мягко). Чичикова.

Чапаев. Вот видите, путаю: Чичкин, Чичиков… смешно, наверно.

Фрунзе. Нет, не смешно. Вам карфагенец Ганнибал, конечно, больше по душе, чем господин Чичиков. Поэтому я отдал приказ вас разыскать и вернуть в армию. К счастью, вы вернулись сами. Воевать надо, товарищ Чапаев.

Чапаев. Готов. Я весь тут. Посылайте.

Фрунзе. Обстановку на фронте знаете?

Чапаев. Так точно, знаю, товарищ командующий.

Фрунзе. Ваше мнение?

Чапаев. У меня мнение старое. Колчака надо бить.

Фрунзе. Бить… а как?

Чапаев. Я привык командовать в чистом поле. Решать задачи на походе.

Фрунзе. Вы, может быть, хотите закурить? Курите.

Чапаев. Спасибо, не занимаюсь. Мне трудно дать мнение, обрисовать военную картину. И вот еще у меня какая слабость: не люблю воевать в обороне. Я вас прошу допустить меня в наступательные операции, тут я кое-что соображаю.

Фрунзе. Да, я решил поручить вам командовать ударной группой войск.

Чапаев. А скоро можно приступить?

Фрунзе. Сейчас.

Чапаев. Слушаюсь.

Фрунзе. Мне нужны люди железной руки, я прямо говорю вам, военные натуры, характеры упорные, непокоримые, жестокие в делах войны. За слабость воли командира его солдаты расплачиваются жизнью: за добрый нрав, радушие — война карает дико, неисправимо. В делах войны я за Тимура, за Тамерлана[116], которого при жизни титуловали железным человеком. Могу вам сообщить, начдив Чапаев, что мне приказано не только разгромить здесь Колчака, но в битвах, на походах заложить основы армии, которые должны стать законом нашим, обычаем. Я видел здесь мещан, которые надели разные значки и кичатся своей партийностью. Они возводят себя в ранг людей, которых нельзя тронуть, тряхнуть, ударить, которые и жить и воевать хотят на всем готовом. Заметьте, между прочим, они любят жареных кур, таскают за собой повозки со всякой дрянью. Откуда они взялись, когда успели отпочковаться, не знаю, не пойму. Вы их гоните из тыловых квартир в бой. Если на брюхе ползает перед опасностью, карайте военно-полевым судом. Стрелять придется — будем стрелять. Вы понимаете, о чем я говорю? Война идет на наше уничтожение, и все, что нам мешает, виснет на плечах, должно быть сметено. Но истинного коммуниста, беззаветного, святого в этом смысле человека отмечайте, возвышайте. Эти не лезут на глаза, серьезны, внутренне достойны: в вопросах нашей чести — коммунистической, революционной — они беспощадны к себе и другим. Они не изменят, не сдаются. Вы знаете, что трусость происходит от бесчестья, от мещанской психики — хоть червяком, улиткой, слизью, но жить и переваривать еду. Вы молодой коммунист, товарищ Чапаев, учитесь познавать своих соратников, а на войне — вы это видели не раз — высокий дух нетрудно отличить. Я под вашу руку отдаю большое войско, вы будете отныне полководцем. За это войско вам придется отвечать, как за себя. Я верю твердо, что знамени своего вы не опозорите. И не уроните. В добрый час, Василий Иванович. Нам предстоят суровые дела, недюжинные задачи, грозные, смертельные часы.

Входит адъютант.

Адъютант. Позвольте?

Фрунзе. Да.

Адъютант. На проводе Москва.

Фрунзе. Напишите приказ о назначении товарища Чапаева командиром группы ударных частей. Права комдива. (Уходит.)

Адъютант садится писать. Входит Стрешнев, за ним — Дронов.

Адъютант. Вот и нашли комдива. Пишу приказ.

Стрешнев. Но как же так? (Покосился на Дронова). Я ничего не понимаю.

Адъютант. Пишу приказ.

Дронов. Товарищ Фрунзе старый партиец, он видит, что мне-то можно доверить большую силу…

Адъютант (Чапаеву). Простите, товарищ Чапаев, я не знаю вашего имени-отчества.

Чапаев. Василий Иванович.

Дронов (Чапаеву). Здорово.

Чапаев. Узнавать надо старых знакомых. Я ведь когда-то вызволил тебя.

Дронов. Ты похудел, Василий.

Чапаев. В Москве харчовка слабая.

Дронов. Тебе тут какую же часть дают?

Чапаев. Да вот… дивизию.

Дронов. Позвольте, о ком же составляется приказ?

Адъютант. По-моему, догадаться нетрудно.

Дронов. Выходит, обошли меня. Не разобрались, что ли? Дела!

Стрешнев (вспылил). Коль скоро вы разумеете войну как продвижение по лестнице чинов, тогда — обошли. Это, позвольте вам заметить, старая штабная рутина. Вопрос о назначении Чапаева командующий решил единолично. И, следовательно, вас никто не обошел.

Дронов. Напрасно горячитесь… Я так… болтнул и снимаю это дело. Что же, Чапай, берешься дивизией командовать?

Чапаев. С кем, с кем — а с таким командующим я и армию поведу.

Дронов. Ты ведь у нас академик.

Чапаев. А то… Теперь я с Колчаком на одной ноге.

Дронов. Любишь погордиться, Вася.

Чапаев. Люблю… Я даже шапку и то с гордостью ношу на голове.

Появляется Фрунзе. Замешательство.

Фрунзе (Стрешневу). Вот представляю вам комдива, какого мы искали.

Чапаев (Фрунзе). Разрешите удалиться, товарищ командарм.

Фрунзе. До свиданья, товарищ Чапаев. Встретимся там… в степи.

Чапаев. Низко кланяюсь. (Уходит.)

Стрешнев. Партизан? Из самородков? Картинен очень… Не смею вас учить, но лично остерегался бы назначать этого молодца командовать серьезной группой войска.

Фрунзе. Я тоже не буду вас поучать, но хочу поделиться одним поразительным наблюдением. Недавно я узнал, чем отличаются великие умы от наших рядовых умов. Мы с вами видим человека, каким он есть сейчас. Великий ум видит человека, каким он был вчера… так лет пятьсот назад… и каким он будет завтра… тоже лет на сто вперед. Вот в чем разница. Но, конечно, великие умы и еще кое-чем отличаются от нас. А кроме того, я просто знаю, что Чапаев отличный командир.

Стрешнев (развел руками). Отступаю…

Фрунзе. Нет, вы уж и слова этого теперь не говорите. Вот нам несут карты башкирских степей. Если не случится то, что мне предсказал один великий ум, то в этих степях от нас останутся по крайней мере славные курганы. Я не поклонник роковых слов, но дела здесь пойдут так… по-роковому.

Картина вторая

Берег одного из притоков Волги. Хата рыбака. На заборе сушатся сети. Лодка. Начало весны. Голые тополя. Поют скворцы. Входят бойцы, среди них — Соловей и Ласточкин. В стороне, у ворот, на распряженной телеге сидит Саня. Устало и молча она наблюдает за происходящим.

Соловей. Что такое — не пойму: в халупе печь горит, хлеб печется, а люди сгинули. Может, хозяев вырезали случайно?

Ласточкин. А ты, Соловей, не дай хлебу погореть. Сам стань, поверни его, подрумянь. Знаешь как?

Соловей. Без тебя соображу.

Ласточкин. А ежели какая живая душа объявится, ты ее, Соловей, не пугай, не рычи на мирного жителя.

Соловей. Не зверь, кажется. От бабы родился, как все люди.

Ласточкин. С непривычки ты, Соловей, ужасен, непонятен, дик.

Соловей (направляется в хату). Хозяева, выходите, мы вас вешать не будем. (Уходит.)

Ласточкин. Надо супруге письмишко отписать, а то они, женщины, без ответа-привета вдовьи сны видят. Которое теперь число — не знаю. А месяц?

Бойцы. Апрель — май!

— Апрель, товарищ Ласточкин, солнышко теплое.

Ласточкин пристраивается писать. Бойцы располагаются на отдых.

Ласточкин (пишет под собственную диктовку). «Год тысяча девятьсот девятнадцатый, месяц апрель, а число все равно какое, пускай будет пятнадцатое. Здравствуйте, многоуважаемая, ненаглядная супруга моя Анна Ивановна. Я жив-здоров, нахожусь на походе в резерве Чапаевской дивизии. Наш полк, как вы знаете, состоит из ивановских ткачей, но славой еще себя не увенчал и никаким уважением не пользуется. Сами посудите, милая моя, какой может быть кавалерист из ткача! А вашего супруга за бойкий характер и грамотность вместе с Узоровым Митей назначили в конную разведку. Кони у нас башкирские, злые, седла казачьи, а места, созданные природой для сиденья, обыкновенные, городские. Знали бы, видели вы, какого горя мы натерпелись. Две недели ходил я раскорякой и думал, что так и останусь, но теперь затвердел».

Входит Узоров с книжкой в руках.

Узоров (с воодушевлением читает).

«Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, —

С раскосыми и жадными очами!»

(Ласточкину.) Гриша, милый, ты послушай, какая складность, какие выражения! Вот Блок так Блок!

Ласточкин. Что это еще за такой Блок? Ты, товарищ Узоров, смотри на всякую писанину не поддавайся.

Узоров. Из Петрограда Культпросвет литературу в подарок прислал. Двести книжечек Александра Блока.

Ласточкин. Если из Петербурга, то валяй. Песни, что ли?

Узоров. Литература, говорю, пролетарская. Ты послушай сам…

«Мильоны вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы…».

А?.. Нас, ивановских, видишь?

«Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, —

С раскосыми и жадными очами!»

Ласточкин. Ну и напрасно — «раскосыми очами». А то пускай… Стихи, конечно.

Подходят бойцы.

Узоров. Нет, вы дальше послушайте, ей-богу, про нас написано.

«Вы сотни лет глядели на Восток,

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет — не будет и следа

От ваших Пестумов[117], быть может!»

(Взволнованно остановился, обвел присутствующих взглядом.) Про наше время сказано. Только слова не домашние, стихотворные.

Ласточкин. А пестумы, это чьи же? Кто такие?

Бойцы. Понятное дело, чьи: ихние.

— Буржуазия.

— Чего тут спрашивать — не останется следов, и все тут. Крышка.

Узоров. Прошу внимания. Вы послушайте конец.

«В последний раз — опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз — на братский светлый пир

Сзывает варварская лира!»

Ласточкин. Стихи, конечно, сочиненные. Пир, мир… ни пира не будет, ни мира не будет. Кровь будет литься, товарищи… большая кровь.

Узоров. Пойми ты, он то же самое пишет. Только у него душа внутри, а не чулок с ватой. Он же писатель, а не какой-нибудь вообще.

Входит Соловей.

Соловей. На полатях сидит девка с гирей. Снять надо. А то она там с ума сойдет. Узоров, ты мастер их уговаривать.

Узоров. Ах ты, девушка-девица, спящая красавица! (Берет лестницу.) До какого краю народ дошел — одно изумление! (Подымается к окну чердака). Слушайте, спящая красавица! Пришли богатыри вас выручать. (Легко отклоняет голову.) Гирьку эту не надо подымать, не девичье это дело, честное слово. Вы взгляните на меня, вид русый, сам я безусый. За что же мою икону хотите покалечить? Кто же тогда за меня замуж пойдет, а? (Другим тоном.) Барышня, брось дурить, проснись, очнись, вообрази, что случилось. Это же мы, ивановские, а это я. Знакомыми будем. Различаете или нет? (Бойцам.) Различила. Заплакала. (В окно.) Мне тут неудобно, и тебе неловко. Слазь, а то смеяться станем. В печи хлеб сгорит, мать ругаться будет. Ну вот, так бы давно, умница ты моя красивая. (Спускается вниз.) До чего народ одичал — беда. Молчите.

В окно показывается Настя.

Настя (осмотрелась). Ну вот, вытаращили глаза, как будто такого добра никогда не видели.

Ласточкин. Хозяйке рады. Без хозяев дом — гроб. Вы кто будете?

Настя. Рыбаки. А вы?

Узоров. Мы чапаевцы.

Настя (пристально всматривается). Какое вранье! «Чапаевцы»… Разве я их не видела? Те люди не такие.

Ласточкин. А мы — какие?

Настя. Не знаю… непохожие. Бледные вы люди, городские.

Соловей (вдруг). Вот я тебе наш полк покритикую. Вали к печи… Твое дело — горшки считать.

Настя. Этот еще так-сяк, в сумерках стращать может. (Исчезает в окне).

Ласточкин. С гирей на полати засела… такая убьет.

Боец. Мы, волгари, все такие.

Узоров. Хорошо… рыбачка. «На берегу сидит морячка». Сколько на свете людей разнообразных живет — ужас.

Соловей. Дурак, на такой женись — замучает.

На пороге хаты появляется Настя.

Настя. Вас тут много? Я покормлю. Вобла есть, квас, картошка. Постную окрошку уважаете?

Бойцы (радостно). Уважаем, уважаем.

Настя. Вы, чапаевцы, сапоги обтирайте. (Сане). А вы не хотите окрошки похлебать?

Саня. Спасибо, сыта.

Настя. Чем богаты, конечно. Вы, чапаевцы, у меня сами будете окрошку делать.

Соловей. Вот я тебе над нашим полком понадсмехаюсь!

Настя. Не пугай меня, дяденька! Нас здесь два года пугали. Мы — обвыкшие.

Бойцы, Ласточкин и Соловей уходят в хату.

Узоров (задерживается). Как же тебя зовут, девушка?

Настя. Запросто — Настасья.

Узоров. И меня запросто — Митя.

Настя. Такое имя вам к лицу. Идите, не задерживайтесь.

Настя и Узоров входят в дом.

Саня. Мы — скифы, это точно… голодные, дикие, проклятые небом. Степное небо. Боже мой, как болит душа. Заснуть не могу.

Появляется Корчагин.

Корчагин. Вот, Александра Африкановна, я все дела и обделал. Бригадой этой командует знакомый человек, Афанасий Дронов. Он даст повозку до станции, и ночью мы — на фронте. Но фронт теперь меняется, как тень грозы, летучей степной грозы с бураном.

Саня. Я думала, что лишь в бреду вы говорите так высокопарно, а вы — всегда.

Корчагин. Интеллигент… согласен. И вот сейчас я думаю интеллигентски, какое безразличие заключено в понятии судьбы. Мне врач говорил, что вы спасли меня в госпитале от смерти. Мы вместе восемь дней едем на фронт, пили из одной кружки, делили ломоть хлеба. И через несколько часов мы потонем в этом степном пространстве, быть может, навсегда. Я не хочу вам делать сентиментальных очерков, но как тут ни храбрись, а это грустно. Зачем вы едете на фронт?

Саня. А вы?

Корчагин. Обо мне что говорить. Я должен, вот и все.

Саня. И я должна… и для меня это слово означает что-то очень серьезное. Может быть, и более серьезное… Нервозность. Вы не один раз спросили… Это мучительно. Хорошо, я отвечу. Я ищу отца…

Корчагин. Отца? Здесь? В боях?

Саня. О боже… опять отвечать?

Корчагин. Простите, ничего больше спрашивать не стану. Успокойтесь, Саня. Давайте говорить о чем-нибудь другом.

Саня. То-то и страшно, что ни о чем другом говорить не нужно. А говорить не хочется, и молчать невыносимо. Как я устала, как я ничтожно несчастна.

Корчагин. Нельзя так… каждый человек велик… вот они… каждый из них велик.

Саня. Они — да. Они но крайней мере знают, что делают. А я — нет. Они хотят выковать новый мир. А я ни старого, ни нового не хочу… ничего не хочу.

Корчагин. Это какой-то надрыв… это пройдет.

Саня. Милый человек, вы святой, идеалист, романтик, вы тянетесь ко мне, я вижу. И, может быть, вы тянетесь оттого, что чувствуете, как бы я хотела ответить вам с той же детской нежностью, с какой вы тянетесь ко мне… Какая длинная фраза. А сейчас надо говорить кратко, ясно, честно. В общем, вот что… проводите меня до большака, и распростимся. Вот все, что я могу сказать вам ясно.

Корчагин. Саня, мне начинает казаться, что вы со своей совестью не в ладах.

Саня. Вот-вот… скажите, чтоб меня свели в Чека… ей-богу, это лучше всего.

Корчагин. Зачем вы это говорите. Ведь видно, что у вас глубокое несчастье.

Саня. Простите меня, милый мой. (Надрыв.) За что мы так мучаемся… а я еще в бога верю, в его предначертания… за что нам эти страшные предначертания? Таких, как я, по России мыкается неприкаянными миллионы, и каждый жалок и безумен. Не провожайте, я пошла, прощайте. Я люблю вас. Прощайте.

Корчагин. Саня, так невозможно.

Саня. Наверно, невозможно. Проводите… все равно…

Саня и Корчагин уходят. Появляется Настя, что-то прибирает во дворе.

Настя (поет).

«Лес рубила, прорубь била,

Намочила рукава.

Поцелует в щеку милый —

Заболеет голова».

Аккуратный какой, вежливый. Отрубят голову казаки такому, не вернется с войны. Ох, парень, ну тебя с твоими прибаутками.

Из хаты выходит Узоров.

Узоров. Сделать что-нибудь?

Настя. А что?

Узоров. Не знаю.

Настя. Что помогать — не знаешь, а пристаешь.

Узоров. Я без задней мысли.

Настя. А передняя мысль у тебя какая?

Узоров. С тобой побеседовать хочу.

Настя. На всякое хотенье имей терпенье.

Узоров. Да ведь война, барышня. Нынче здесь, завтра там.

Настя. Барышни в Самаре каблучками стучат, а мы — люди рабочие.

Узоров. Барышни не по каблукам, а по возрасту. А также и по виду.

Настя. Видать, ты много видов видел.

Узоров. И ты, дорогая, не в лесу выросла!

Настя. Мы на речке живем!

Узоров. А мы в городе.

Настя. Что ж, у тебя в городе супруга есть? Молоденькая? Как звать?

Узоров. В городе поздно женятся, Настасья.

Настя. Все вы за воротами неженатые.

Узоров. Зря обижаешь. Лгать не люблю.

Настя. Ты вежливый.

Узоров. А ты очень хорошая.

Настя. Ох, парень, не крути ты мне голову. И смотришь ты на меня — от солдат совестно. Уйди, отдохни, спать ложись.

Узоров. А ситчик, я смотрю, на тебе наш.

Настя. Почему это он ваш?

Узоров. На нашей фабрике делали. Может быть, мать моя или сестра ткала.

Настя. Значит, ты фабричный?

Узоров. Фабричный.

Настя. Пускай правда, почем знаешь, что твоя мать или сестра ткала?

Узоров. Я к этому ситчику узор составлял.

Настя. Как это — узор составлял?

Узоров. А я, Настенька, рисовальщик. Рисунки к ситцам рисуем. Кумачовый художник. И фамилия наша — Узоровы, по отцу, по деду, от самых крепостных времен.

Настя (наивно). Художник… вот не ожидала.

Узоров. Подумай сама, какая тема у нас с тобой получается. Я на ситец цветы придумал, мать соткала, ты надела — носишь. Ты рыбы наловишь, воблы навялишь, мы съедим дома. Это и есть светлый братский пир труда и мира. А ты на меня смотреть не хочешь.

Настя. Где уж… Не хотела бы, да вот смотрю, как дура. Нет, ей-богу, ты ситцы рисуешь?

Узоров. Спроси у товарищей, скажут.

Настя. И так верится. Аккуратный ты, вежливый… Ох, да мне-то на что ты сдался! Уходи, милый.

Узоров. Скоро уйдем.

Настя. В бой?

Узоров. Наверно, так. Но вот что я хотел у тебя спросить. Если живой останусь и сюда вернусь, то в город со мной поедешь?

Настя. Когда вернешься, тогда и поговорим.

Узоров. Было бы зачем вертаться.

Настя. Что ж ты хочешь, чтобы я тебя сейчас и полюбила?!

Узоров. Сейчас мне ничего не надо. Я мечту сберегу.

Настя. Руки с тобой опускаются… Вот не ждала.

Узоров. И я не ждал, а вот дождался.

Настя. Ты, наверно, влюбчивый — беда.

Узоров. В другое время я около твоего дома ходил бы год, слова не сказал, но ведь теперь война. Крикнут «по коням» — и нет нас.

Настя. Кончайте вы эту войну скорей. Что я тебе скажу, когда ты как украденный! Пришел, намутил мне голову и пропал в степи.

Узоров. Я тебе писать буду.

Настя. Письма?

Узоров. Как жених невесте.

Настя (бросилась на шею Узорову, поцеловала). Уйди от меня. Видеть тебя не хочу… влюбчивый, ласковый. (Кричит.) Чапаевцы, помогите мне баркас на воду спустить!

Узоров. Так и помни. А если писем не будет — убит.

Настя. Я загадывать на тебя буду душой. Жив останешься — вот увидишь. Отойди от меня. Пусть никто ничего не знает.

Из дома выходят бойцы, Соловей, Ласточкин. Слышен топот коня. Кто-то спешивается и привязывает коня у забора.

Соловей. От этого кваса в животе артиллерия получается.

Настя. Не нравится — не ел бы.

Соловей. Зачем — не нравится? Только я нажрался, как татарин в пятницу. Благодарю вас.

Во двор вбегает Гнилорыбов. Он без винтовки, при сабле.

Гнилорыбов (в запале). Какая часть?

Соловей. А ты сам откуда взялся?

Гнилорыбов. С фронта я, товарищи. Дайте попить, горю.

Один из бойцов уходит за водой.

Ох, и бьет Колчак, ох и лупит… К ночи тут ждите его. Обязательно тут будет.

Боец приносит воду.

Соловей. Полушубок у человека в крови. Я эти пятна знаю. Бились?

Гнилорыбов. Бились… (Напился.) Ох и лупит! Одни офицеры, и все черные-черные. Тучи их идут.

Ласточкин. А где же Чапай?

Гнилорыбов. Черт его душу знает! Бросил нас в заслон, а сам, говорят, дивизию собирает. Мечется то там, то здесь.

Бойцы обступают Гнилорыбова.

Говорят, что есть приказ к Волге отходить. А Чапай его порвал, растоптал и от массы скрыл. Я, конечно, не ручаюсь, за что купил… Так еще никогда не бил Колчак. Со всего Дальнего Востоку, со всей Сибири, со всего света собрались офицеры… с черепами на левой руке. Идут в атаку, «ура» не кричат, курят и бьют. От одной тучи отобьешься, там встает другая, за ней — третья… Такой саранчи и то не видал. А Чапай приказ от массы скрывает. Я, конечно, не ручаюсь, за что купил…

Незамеченным входит Чапаев.

Чапаев. А на что купил?

Гнилорыбов вздрогнул. Бойцы отшатнулись. Из-за их спин вышел еще неизвестный им Чапаев — в бурке, ремнях, вооруженный. У него гневное лицо, порывистое дыхание.

Соловей (изумленно). Чапаев.

Чапаев. Гнилорыбов, ты?

Гнилорыбов. Я… Здравия желаю, Василий Иванович.

Чапаев. Дезертир? Трус? Оратор?!

Гнилорыбов. Василий Иванович, чего ты из себя выходишь?

Чапаев. Колчака превозносишь, а на своих врешь… Брешешь…

Гнилорыбов. Брешут собаки, а не человек.

Чапаев. С кем говоришь?! Я твой командир. Отвыкли, пока в Москве жил. Приучаться надо.

Гнилорыбов. Не заносись, товарищ Чапаев. Сегодня ты командир, завтра — я. На то революция.

Чапаев. Отвечай мне точно, почему ты здесь находишься?

Гнилорыбов. Я своему командиру ответ дам.

Чапаев. Ты бежал с поля боя?

Гнилорыбов. Если убежал, перед трибуналом отвечу.

Чапаев. Клади на землю оружие.

Гнилорыбов. Посмотрим.

Чапаев. Приказываю снять оружие.

Гнилорыбов. А я сказал — посмотрим.

Чапаев (выхватил револьвер). Слышал приказ?

Гнилорыбов (обнажил саблю и отступает от Чапаева). А я говорю, посмотрим.

Чапаев приближается к Гнилорыбову, тот начинает размахивать саблей. Гнилорыбов выскакивает за ворота. Чапаев — за ним. Пауза. Крик. Выстрел. Тишина. Чапаев возвращается.

Чапаев. Уберите труп.

Молчание.

Соловей. Работа.

Чапаев. Что?

Соловей. Не спорю… Кто там? Опешили. Приказано убрать мертвое тело.

Соловей и два бойца уходят.

Чапаев (бойцам). У нас йод есть? А то он мне руку поранил… хотя только кожу содрал. Кто тут старший? Почему вы этого паникера не связали? Что за глупость?

Идет Корчагин.

Чапаев. Я не ошибаюсь — товарищ Корчагин? Другой раз воскресаете из мертвых. (Бойцам.) Вот какие люди у меня! Вы не смотрите, что он студент, крахмалка, — его рубали, стреляли, а он опять к Чапаеву приближается. Что ему Чапай? Мужик, невежа. Он гимназию проходил, на французском языке песни поет, а не считает за стыд у Чапаева служить. Я его командиром сделал и на любого штабс-капитана не променяю. Что ж это, товарищ Корчагин, стоишь стесняешься, давай поцелуемся. (Обнял Корчагина). Видно, крови много потерял. Лицо стало бумажное. Курячьи яйца сырьем глотай, пользительно. Сегодня меня в штабе жди. Я там ночью буду. (Бойцам.) А где помещается ваш командир полка?

Узоров. Могу проводить.

Чапаев (усмехнулся). «Могу»… Ну раз можешь, то проводи. Вы все иваново-вознесенские? Рабочие?

Узоров. Все.

Чапаев. А ну-ка покажитесь. В одну шеренгу постройсь!

Все строятся.

Проворней надо, дело нехитрое. (Осматривает бойцов.) На плохих харчах жили. Приодели вас ничего, аккуратность не мешает. Я запущенных, сопливых терпеть не могу. Вот что, товарищи рабочие. Я приказов своих не отменяю. Понятная программа?

Бойцы. Понятная.

Чапаев. Человеком дорожу, человека люблю, зря на смерть не бросаю, но сам от смерти не бегаю и никому не позволю. А стоять надо смирно перед командиром дивизии, между прочим. Вот, значит, я все вам и сказал. Завтра увижу вас в бою. До завтра. (Узорову.) Ты пеший?

Узоров. Конная разведка.

Чапаев. Имя-фамилия?

Узоров. Узоров Митрий.

Чапаев. Что же ты, Узоров Митрий, на меня уныло смотришь? Что я этого пристрелил? Ты не бойся, я своих бить терпеть не могу. Вы вот денек-другой повоюете и сразу поймете, почему я его наказал. И митингов-обсуждений приказываю здесь не устраивать. Поехали, товарищ Узоров.

Чапаев и Узоров уходят. Слышно, как они уезжают. Входит Соловей.

Соловей. Работа… Теперь вы видели Чапаева?

Бойцы. Видели.

Соловей. Это ж надо обезуметь, всякое сознание превзойти, чтоб перед своим командиром клинок обнажить.

Ласточкин. Чапаев велел этого случая не обсуждать.

Соловей. Правильно. Умный мужик… но горяч. Что там твой огонь. Хуже…

Ласточкин. Надо все-таки домой письмо дописать, а то ведь завтра в первый бой пойдем. (Устраивается писать.) На чем, бишь, я остановился? (Перечитывает, пишет, произнося вслух.) «Залетел сегодня к нам Чапаев… Ласковый командир, снисходительный…».

Соловей. Зачем врешь?

Ласточкин. Чудак, напиши ей правду — она обомрет и с места не поднимется. Женщин обманывать полагается.

Во двор стремительно входит Дронов.

Дронов. Что тут случилось? Кого застрелил Чапаев?

Соловей. Командир приказал происшествие не обсуждать.

Дронов. А я приказываю наоборот. (Соловью.) Следуйте за мной и доложите, как это случилось. С трупа надо снять документы, удостоверяющие, кто он и что. Подобный вопрос следует не только обсудить, но и осудить.

Дронов и Соловей уходят.

Ласточкин (бойцам). Пускай он сам обсуждает и осуждает, а мы не будем. (Продолжает писать.) «… Ласковый, обходительный, добрый». (Осмотрелся и тихо про себя.) А руки-то до сих пор дрожат. Никогда я не знал, как людей убивают.

Возвращается Узоров, вынимает книжку, декламирует.

Узоров.

«Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит,

И день придет — не будет и следа

От ваших Пестумов, быть может!»

Занавес

Действие второе

Картина первая

Штаб корпусного командира белой армии генерала Селезнева. В комнате Селезнев и Некрасов, он дочитывает какую-то бумагу.

Селезнев. Одобряешь?

Некрасов. Совершенно верно, ваше превосходительство.

Селезнев. В свои совершенства не верю, в твои — тоже. Кто доставит письмо Ипполиту Стрешневу?

Некрасов. Можно взять надежного пленного из бывших красных.

Селезнев. Всякий пленный — дрянь.

Некрасов. Тогда я поручу контрразведчикам передать ваше письмо.

Селезнев. Контрразведке не доверяю.

Некрасов. Деньги, ваше превосходительство. Им хорошо заплатят.

Селезнев. Покупают прохвостов и проституток. Мне нужен доверительный человек. Ты!

Некрасов. Я готов.

Селезнев. Не годишься!

Некрасов. Почему же, Африкан Григорьевич?

Селезнев. Умен.

Некрасов. Благодарю вас. Но разве умственные способности мешают?..

Селезнев (перебивая). У вас, господин полковник, ум петербургский, парящий. Вы — прекрасный начальник штаба, и с вашим умом эти дела не делают. Я сам найду, кого послать. Не ждал я, что Ипполит Стрешнев у большевиков станет работать, и не верю, что он им говорит правду как на духу. Не верю потому, что веры не имею. Да-с. Ты говоришь, полковник Кайзер ждет. Фамилия большая, а сам дурак. Зови. Но почему генерал Лисовский вторично посылает своего полковника?

Некрасов открывает дверь. Впускает Кайзера.

Селезнев (прервав формальное приветствие). Почему не явился командир дивизии?

Кайзер. Болен.

Селезнев. Кто болен на войне, тот здоров в тылу. Я, например, люблю в тылу лечиться, хотя лекарства не пью. Не верю. Прошу садиться, господин полковник. (Некрасову.) А вас прошу изложить ваши неудовольствия.

Некрасов. Дивизия Лисовского слишком темпераментно занимается грабежами. Вы, конечно, не станете отрицать этого явления, Оскар Иванович?

Кайзер (Селезневу). Позвольте отвечать?

Селезнев. Вы спорьте, а я буду спать. Когда наступит срок, проснусь. Продолжайте,

Кайзер. Я не могу понять, что значит — слишком… Мне говорят: «Вы слишком много грабите». Отлично. А мне кажется, что я слишком мало граблю.

Некрасов. Не понимаю — вы хотите, чтобы я вам дал теоретические обоснования для грабежа?

Кайзер. Для этого процесса законов не существует. Человек может ограбить весь мир.

Некрасов. Полковник, вот вода.

Кайзер. Некоторые разговоры бывают похожими на воду.

Некрасов. Вы слишком страстно отстаиваете грабительские похождения своей дивизии.

Кайзер. Я личный патриот своих солдат.

Селезнев (вдруг). Какая рота драпала с хутора без штанов?

Кайзер. Я не имею при себе данных.

Селезнев. А я имею. Продолжайте.

Некрасов. Повальный грабеж, открытый разбой при полном одобрении и при участии начальства — это слишком.

Кайзер. Может быть, имя Наполеона странно звучит во рту такого немца, как я…

Некрасов. В устах, вы хотели сказать, — не во рту.

Кайзер. Я буду продолжать свою мысль. Для меня Наполеон — трезвый человек. Вы, наверно, должны знать его приказ: «Солдаты, я бросаю вам под ноги Италию, топчите ее».

Некрасов. Если все немцы в таком духе поймут Наполеона, то в войне им не сдобровать.

Кайзер. Я буду продолжать свою мысль. Когда солдату мы разрешаем грабить, то он становится акционером войны.

Некрасов. Но подымаются ли акции той армии, какую он представляет?

Кайзер. Позвольте мне продолжить. Он хочет больше денег, больше женщин, больше вещей. Он будет наступать бесконечно, будет побеждать. Это моя система.

Селезнев. Как фамилия господина офицера, который вывел из боя взвод солдат на выручку своего имущества?

Кайзер. Собакин, ваше превосходительство.

Селезнев. Собакин еще не расстрелян?

Кайзер. Никак нет.

Селезнев. Собакин будет расстрелян. Продолжайте.

Некрасов. Но население не принимает такой системы, бедствует, страдает и проникается ненавистью к нашей армии.

Селезнев (резко). Чепуха! Прошу о страданиях в моем присутствии не разговаривать. Я слезлив. Грабьте, полковник Кайзер, но… и тут я вам ставлю восклицательный знак. Не смей грабеж возводить в систему. Расстреляю.

Кайзер (встает). Помилуйте, ваше превосходительство.

Селезнев. Не помилую. Сядьте, вас не судят, а учат.

Кайзер садится.

Я населения не боюсь, а слово «мирный житель» меня приводит в ярость. Мирный житель — это каналья.

Звонит телефон. Некрасов подходит, слушает.

Мне дороги вверенные нам войска, а ваш патрон и вы их развращаете, вы губите мне прекрасную дивизию. Я не охотник читать нотации, но вот что вы у себя на носу зарубите. Приманкой грабежа полки водить нельзя. Солдат ваш будет наступать до той поры, пока есть легкая нажива, а в серьезной драке такой солдат приходит в уныние. Ты приучаешь его кур щупать, а я курощупам не верю и твоей системы у себя в корпусе не потерплю. Наполеона оставь лежать в могиле. Ты, брат, не Наполеон, а полковник Кайзер. Что в Италии хорошо, то в России скверно.

Некрасов вешает трубку, подходит к Селезневу, говорит ему что-то на ухо.

Дочь? Какая дочь? (Еще послушал Некрасова). Саня… Нашла куда приехать! Откуда же взялась она? Сейчас приму. (Кайзеру.) Скажите, как вы поняли меня, полковник?

Кайзер (встал). Я понял, ваше превосходительство, так, что некоторые поступки, свойственные характеру солдата допускаются.

Селезнев. Точно.

Кайзер. Далее я понял, ваше превосходительство, так, что полки на приманку водить нельзя, полки можно водить без приманки.

Селезнев. О боги, о дьяволы!.. (Некрасову.) Полковник, напишите ясный, точный, краткий приказ и вручите этому господину. Но мотивами либерализма, гуманизма прошу приказа не портить. Не подпишу. Ступайте. Пусть входит дочь.

Некрасов и Кайзер уходят. Входит Саня.

(Долго и пристально смотрит на Саню.) Подходи, обнимемся. Слезокапкой ты у нас никогда не была. Чему оробела? (Обнял.) Дрожишь, кажется. (Поцеловал в лоб.) Здравствуй, дочка. Черная ты какая-то, возмужалая. Покажись издали — не узнаю. Почему молчишь?

Саня. Ох, папа, измучилась, устала.

Селезнев. Одета ты демократически. То есть скверно. Сестрой, что ли, служила? Где?

Саня. Там… у них.

Селезнев. Кто велел?

Саня. А кто бы мне мог не велеть?

Селезнев. Чувство долга.

Саня. Я уже не знаю, где у нас этот долг.

Селезнев. Во всяком случае, не там, а здесь.

Саня. Ну, а я была там. И стремилась сюда, перешла фронт, нашла тебя, а ты меня еще упрекаешь…

Селезнев. На отца не ропщут. Сидела бы в Москве и ждала нас, а то нашла куда заявиться. Амазонка какая! (Взял за руку.) Черные руки… Страшно.

Саня. Разве это важно?

Селезнев. Важность отличается от пустяка объемом своего существа. Существо вещей исторических, кардинальных постигают умы зрелые, изощренные опытом, знаниями. Генеральская дочь, не успевшая закончить института, меня будет смешить, говоря о важном и не важном. Дома после обеда, когда мне дремлется, можешь меня просвещать. Что у красных?

Саня. Ничего.

Селезнев. Подтягивают силы?

Саня. Подтягивают.

Селезнев. Не верю.

Саня. Ты ничему не веришь.

Селезнев. Кто такой Фрунзе?

Саня. Не знаю.

Селезнев. Ипполита Антоновича Стрешнева видела?

Саня. Я не знаю, где генерал Стрешнев.

Селезнев. Служит начальником штаба у Фрунзе.

Саня. Это понятно.

Селезнев. Почему?

Саня. Не могу объяснить, но меня это не удивляет.

Селезнев. А мы посмотрим, кому он будет служить, им или мне.

Саня. Отец, я пришла к тебе, примешь — останусь, нет — уйду…

Селезнев. Саня, побойся бога.

Саня. Дай договорить. Но ничего такого, что относится к шпионству, я делать не стану. Воюйте сами уж, а я так устала, так устала…

Селезнев. Все истинно и благородно, что мы несем на алтарь отечества нашего.

Саня. Когда-то я боготворила твой образ поведения, теперь, прости, не понимаю.

Селезнев. Мы воюем, мадемуазель. Мы Россию спасаем.

Саня (приближаясь). Папа…

Селезнев. Что, дитя мое?

Саня. Ты рад, что мы нашли друг друга?

Селезнев. Не рад, а восхищен… Фронт перейти… Мой темперамент.

Саня (как бы про себя). Ничего не понимаю.

Селезнев. Велеть чаю? Закусок? Может быть, вина?

Саня. Да… и вина.

Селезнев (вызвавши адъютанта). Вина, закусок… чаю.

Адъютант удаляется.

Ты, кажется, произнесла, что ничего не понимаешь?

Саня. Да, произнесла.

Селезнев. А ты пойми, что мы живем в двадцатые годы проклятого двадцатого столетия. Век девятнадцатый исчерпан и растоптан. Но и твой Пушкин… кстати, написавший «Капитанскую дочку»… был бы здесь со мной. Не смей гримасничать.

Саня. Я не гримасничаю, папа. Я начинаю что-то понимать.

Селезнев. Мы воюем, Саня.

Саня. И чего же вы хотите от меня?

Селезнев. Мне надо Стрешневу письмо отправить, доверительное, важнейшее.

Саня. И ты меня курьером?

Селезнев. Я сам надел бы лапти, сам пошел бы на свиданье с Ипполитом Стрешневым, да мне нельзя. Тебя же мне сам бог послал. Ты там жила, служила им, знаешь их повадки, стиль, и ты без риска с помощью моих людей перейдешь фронт и возвратишься. Но ты измучена, конечно. Отдохни, приди в себя. Потом поговорим.

Саня. Коль бог послал, так что же, я пойду.

Селезнев. Нет, сначала отдохни, приди в себя.

Саня. А я пришла в себя.

Селезнев. Характер на характер?

Саня. Да.

Селезнев. Ну что ж. Добро. Ты не представляешь, как нам важно установить связь с генералом Стрешневым. Мы на войне, в смертельной и последней схватке.

Саня. Я понимаю. Я готова.

Селезнев. Конечно, это жертва, но какая!

Саня. Господи, я же поняла.

Селезнев. Добро, добро.

Входит вестовой.

Полковника Некрасова.

Вестовой уходит.

(Взял за руку Саню.) Нет, ты устала, у тебя потухшие глаза. Мы можем повременить день-другой.

Саня. Пережитого не излечат ни день, ни другой. Потом когда-нибудь отдохну, совсем приду в себя.

Селезнев. В Москве и очень скоро.

Саня. Да, в Москве.

Входит Некрасов.

Селезнев. Полковник, снарядите мою дочь за линию фронта с известным вам поручением. Дайте провожатых. Составьте точный всесторонний план.

Некрасов. Но, может быть, осмелюсь возразить…

Селезнев. Вы много возражаете, мой милый, вы весь в раздумьях. Вы возражали против действий дивизии Лисовского, и я поддался вам. И приказа не пишите, и отпустите немца с миром. Пусть будет все, как было. А что касается последнего распоряжения, то это мое личное, отцовское дело.

Картина вторая

Штаб Фрунзе. Палатка в поле, разбитая под деревом: простой стол, лавка. На столе карты, бумаги. В палатке Дронов и адъютант.

Адъютант (подтянут, весел, безоблачен). Весна, товарищ Дронов, красивое время года. Мы вышли в поле, мы наступаем. «Мы долго, молча отступали, досадно было, боя ждали…»[118]. Почему вы такой каменный и роковой?

Дронов. Шуточками занимаетесь, товарищ адъютант, весело живете.

Адъютант. Мне говорила мама, что когда я родился, то тут же и захохотал, а вы, клянусь, товарищ Дронов, первым делом обмарались.

Дронов. Я сюда пришел не зубоскалить, а по серьезному делу.

Адъютант. Обидчивый вы человек, товарищ Дронов. Какое дело? Говорите.

Дронов. Чапаев человека убил.

Адъютант. На войне это не очень ново.

Дронов. Смотря кого убить. Он моего бойца прикончил. Нашла амбиция. Ему захотелось перед ивановскими новобранцами себя показать. Дивитесь, мол, какой я строгий, приказов, мол, своих не отменяю, все мне нипочем, все сходит с рук. Нет, извините. Я прошу вас передать мой рапорт товарищу Фрунзе.

Адъютант. Да это моя святая обязанность. Пожалуйста, давайте.

Дронов. Прошу не задерживать.

Адъютант. Нет, я не задержу.

Дронов (как бы про себя). Одни у нас уж очень плохие, а другие уж очень хорошие. В мирное время можно еще этими предпочтениями заниматься, а на войне перед смертью все мы равны.

Адъютант. О нет, дорогой мой. На войне и перед смертью не все равны. Одни бегут от войны, другие идут ей навстречу. И смерть бывает героической, а то трусливой.

Дронов. Красиво говорите. Вы говорун.

Адъютант. Я повторяю слова Михаила Васильевича Фрунзе.

Дронов. Конечно, может быть, я и отстал. До свидания. (Уходит.)

Адъютант (вслед и про себя). Ты, брат, из числа тех людей, которые отстают от своей собственной тени. Но что же натворил Чапаев? (Читает рапорт Дронова). Спьяна он, что ли?.. Но Чапаев водки в рот не берет. Командующий может на этот случай взглянуть строжайшим образом. Кажется мне, что тут Дронов подкараулил Чапаева. Ох эти дроновы, черт бы их побрал… Ну что же Фурманов молчит? Тут ведь не расстрел, не суд, какое-то убийство.

Входит Саня.

Саня. Рюмин?.. Я не во сне? Великолепный Рюмин!

Адъютант. Хочу быть скромным. Великолепен кто-то другой. Сестра, простите… все же с кем имею честь?

Саня. Ваша старинная поклонница в качестве гимназистки восьмого класса, дочь генерала Селезнева.

Адъютант. Шикарно… Я — человек подмостков… умею эдак… Но ошеломлен. Теперь припомнил. Здравствуйте… Александра…

Саня. Можете называть Саней… Шурой… Сашей…

Адъютант. Какие фокусы устраивает революция с людьми! Извините за банальность, но, повторяю, я ошеломлен.

Саня. Чего же тут банального?.. Фокусы… Рюмин, вы адъютант командующего?

Адъютант. Представьте себе — да. Артист бросает сцену, герой-любовник делается красным курсантом, большевиком, встречает человека необычайного характера, одухотворенного ума и следует за ним повсюду. Но я, как-никак, свободный художник… пролетарий… А вы… вы, как поют в куплете… «Он был титулярный советник, она — генеральская дочь»[119].

Саня. Генеральская дочь.

Адъютант. Улавливаю драматическую ноту.

Саня. А вы по-прежнему умеете играть, Рюмин, вы поняли, что генеральская дочь — дочь генерала Селезнева…

Адъютант. Очень понял.

Саня. Мне невыносимо трудно… будет трудно… много говорить. Поэтому мою отрывистость прошу не принимать за способ что-то скрыть.

Адъютант. Мы, актеры, ценим короткие реплики.

Саня. Сейчас шутить не стоит.

Адъютант. Нет, я вам помогаю. Успокойтесь, помолчите.

Саня. Самое ужасное случилось несколько часов тому назад. А с вами мне легко. Только шутить не стоит. Вы поймите. Мой вид красноармейской медсестры — правда. Я пошла на фронт красноармейской медсестрой бесчестно. Я всей душой стремилась к белым. И я это сделала. Перешла к ним. И самое ужасное случилось несколько часов тому назад. Мой отец меня отправил к вам. Я совсем не девица из романов Лидии Чарской…[120] то есть не сентиментальна, но это страшно. Что же должно быть у меня в душе, поймите.

Адъютант. Позвольте закурить.

Саня. И мне… не надо.

Адъютант. Зачем же он вас не оставил у себя?

Саня. Ему необходимо передать письмо бывшему генералу Стрешневу. И оказалось, что я самый подходящий курьер. Сам бог ему послал меня…

Адъютант. Два раза через линию фронта…

Саня. Это не важно. Растоптано девятнадцатое столетие… «Капитанская дочка»… Надо спасать Россию.

Адъютант. А это что такое?

Саня. Афоризмы. Вот письмо. Что с ним делать?

Адъютант. То, что надо.

Саня. Рюмин, мне надо верить… нет, не верить, а жить чем-то. Скажите мне, будто я ваша любимая женщина, будут розы?.. Тургеневские розы[121].

Адъютант. Будут.

Саня. И вы прочтете Тургенева со сцены.

Адъютант. Прочту.

Саня. Да… но куда же мне идти? Впрочем, я найду этого Стрешнева… Я пошла. Самое ужасное позади. (Уходит.)

Адъютант. А вдруг она ведет какую-нибудь двойную игру?.. Нет, я же знаю… Дочь генерала… Это точно. У нее характер твердый, смелый… Лицо измученное, жест усталый. Но недурна, ей-богу, недурна. (Напевает.) «Я помню чудное мгновенье, передо мной явились вы…». И не вы, а ты… Дурак, повеса, актер. (Задумался. Серьезно.) А похвалит ли меня командующий за то, что я поступил именно так? А как тут поступить иначе? Если Стрешнев возьмет письмо и просто скроет, значит, верить ему нельзя.

У палатки разговор. В палатку вваливается человек в черкеске — усатый, шумный и чихающий.

Человек в черкеске. Здорово, артист. (Кричит на высоких нотах и чихает.) О будь ты проклята! (Чихает.) С самой Москвы плююсь носом, как твой верблюд. (Чихает.) Простуда большого города. Сделался совершенно малохольный. Нос мой раздулся, как буряк. Порох вовнутрь надо принимать с водкой.

Адъютант. Откуда такой шик, Никита Ларионович? Черкеска, гозыри, пояс с разговорами!

Человек в черкеске (чихает). Нагадал черт сменять мою шубу на черкеску. Ой и простудился, ой же болею! Порох, говорю, надо принимать с водкой.

Адъютант. Зачем ты шубу-то менял, Никита Ларионович?

Человек в черкеске. Казак я вам или не казак? (Чихает.) На черта мне шуба весной! А в Москве такую погоду завернуло, что у меня живот стучал, как барабан. А я бегаю туда-сюда, туда-сюда и кормлюсь тухлой баландой с гвоздями. Только по долгу службы живой вернулся.

Адъютант. Так что же ты привез?

Входят Фрунзе и Стрешнев.

Человек в черкеске. Честь имею явиться, товарищ командующий. (Его мучает желание чихнуть, и он делает странные гримасы.)

Фрунзе. Что с вами, Никита Ларионович? Почему вы морщитесь?

Человек в черкеске. Болезнь от простуды. Нос не в порядке.

Фрунзе. А вы чихните. Не стесняйтесь.

Человек в черкеске. Покорно благодарю. Перетерпел.

Фрунзе. Ну-с, так что ж мои поручения?

Человек в черкеске. По вашему приказанию я из Москвы доставил эшелон снарядов и вагон артистов. Снарядов дали полную норму, а артистов урезали.

Фрунзе (улыбка). Луначарский[122] урезал?

Человек в черкеске. Так точно, по ведомству просвещения.

Фрунзе. Где эшелон со снарядами?

Человек в черкеске. На разъезде, разгружается.

Фрунзе (Стрешневу). Ипполит Антонович, каково… День в день, час в час! Давайте указания.

Стрешнев. Слушаюсь. (Уходит.)

Фрунзе. А где же артисты?

Человек в черкеске. Здесь рядом, на подводах сидят.

Фрунзе (адъютанту). Пригласите сюда артистов.

Адъютант выходит.

Благодарю вас, Никита Ларионович, благодарю за воинскую точность. Вы сами знаете, мы платим головами за наше ротозейство. Артисты не капризные попались?

Человек в черкеске чихнул.

Будьте здоровы.

Человек в черкеске. Благодарю. Нет, они подходящие. Латались ко мне — выпить. Я не сдал… Искусство ихнее, конечно, это позволяет. Один все мычал… ну прямо как козел, ей-богу: «Миа-ма… миа-ма»… Что за манера, не понимаю. А человек серьезный, полный.

Фрунзе (разъясняя). Певец… По-итальянски это называется сольфеджио, упражнения для голоса. Петь — это очень трудно, Никита Ларионович, это великий труд.

Человек в черкеске (недоверчиво). Скажите пожалуйста. Я их довольствовал, артистов. Хвалили. Хлопали в ладоши. Интеллигенция, конечно, а все-таки народ хороший, простой.

Фрунзе. Интеллигенция, Никита Ларионович, большая сила. Вы кровь по капле отдадите по слову Ленина, а он интеллигент…

Человек в черкеске. А вы, Михаил Васильевич, тоже ведь вышли из студентов?

Фрунзе. Да.

Человек в черкеске. А правду говорят про вас, что вы в тюрьме, перед казнью, какой-то язык учили?

Фрунзе. Да, такой случай был.

Человек в черкеске. Какой же вы язык учили?

Фрунзе. Английский. Представьте себе, что на том свете русского языка не понимают. Как же быть?

Входят актеры — женщины и мужчины. Молодые и старые, пестро одетые, немного помятые, разнохарактерные. Среди них — артист в зеленом шарфе, бас, колоратурное сопрано.

(С каждым здоровается за руку.) Я рад приветствовать актеров на войне. Вы запаслись костюмами? Имеете грим?

Актеры. О да… О да…

Фрунзе (артисту в зеленом шарфе). Вы что играете?

Артист в зеленом шарфе. Трагические роли. Могу показать с партнерами некоторые сцены принца Гамлета.

Фрунзе. Прекрасно, превосходно. Я люблю образ этого принца, но Гамлет слишком уж пессимистичен. Вы не находите? Скажите, например, Чапаеву: «Быть или не быть?» Он вас, пожалуй, арестует. Вы нам нужны как снаряды… поверьте мне… снаряды оптимизма. Смелость, говорят, города берет, а смелость — это оптимизм, а оптимизм — победа. Не надо Гамлета, уж я прошу вас.

Артист в зеленом шарфе. Так что ж, «Ваньку-ключника»[123] читать?

Фрунзе. А что? Превосходный малый был этот Ванька-ключник. Ведь князю-то он все же нос утер, рога наставил. Народ не увядает на войне. Вас будут на руках носить за час открытого свободного веселья. В трагические времена трагедии не потрясают, а раздражают. Здесь ужасов достаточно жизненных, реальных. Я за комедию!

Актеры переглянулись.

Бас. Как сами можете судить по моим данным, я бас, а не комический актер. Но я могу выступать и с общедоступными вещами, подобными «Блохе»[124].

Фрунзе. Вот видите — «Блоха». Это же чудесно.

Бас. А нас напутствовали по-другому… нам предлагали репертуар серьезный, значительный и, между нами говоря, довольно скучный.

Фрунзе. Вы будете в полках, увидите людей, которые бывали сорок раз в аду, вы там поймете, как восхитителен наш русский человек в его языческой способности жить… В ужасных положениях, в кошмарных положениях, честное слово, он вам отмочит такую штуку, что диву дашься. Нет, вы, пожалуйста, поверьте мне, что темы постные и трогательные там никак не пойдут. Мы жизнерадостные люди.

Колоратурное сопрано. А что же делать колоратурному сопрано?

Фрунзе. Петь, конечно. Любовь — пожалуйста. И лирика, и птички, и луна. Все это касается переживаний каждого бойца. Простите, что я так утилитарен, деловит, — идет война, кровавая, грозная, и оттого я так настойчив.

Бас. О да… мы хорошо поняли. Мы переделаем весь наш репертуар.

Фрунзе. Но неужели все же нет среди вас, друзья, ни одного комика? Комического таланта, я повторяю, нет? Комика…

Комик (выходя вперед). Я — комик.

Фрунзе. О… какая радость.

Комик. Чаркин-Рамодановский.

Фрунзе. Как?

Комик. Чаркин-Рамодановский.

Фрунзе. Чаркин?

Комик. Уловили.

Фрунзе. Гришка?

Комик. Уловили?

Фрунзе. Технолог?

Комик. Уловили?

Фрунзе. Неужели ты меня не узнаешь?

Комик. Миша!.. Господа, не смейтесь! Это — он. (Слезы.) Какой восторг… конечно, он. Господа, смотрите, он… Михаил гений… Мы же вместе делили кусок фронзоли с колбасой. Мы — старые технологи… Вы слышите? Тех-но-ло-ги… А почему он гений? Он, бывало, сдает все предметы на высший балл и едет делать революцию… За ним гоняются сыщики, его хотят повесить… а он опять сдает на высший балл все дисциплины и едет делать революцию. А меня выгнали… За что? Не помню. Кажется, за алкоголизм. Но я не пал, Михаил. Ты в меня верил и не ошибся. Чаркин-Рамодановский все-таки большой комический талант. Служу у Корша[125].

Фрунзе. Вот с чем поздравляю, Гриша Чаркин. Корш — это дело. Там надо работать.

Колоратурное сопрано. Чаркин, пойдем, довольно плакать.

Комик. Разве я плачу? Нет. Передо мной дивная молодость. Мы делим булку… Мой Михаил сдает все дисциплины и уезжает делать революцию. А меня выгнали…

Актеры, раскланиваясь, уходят.

Человек в черкеске. Век живи, век учись — дураком помрешь. Я думаю, почему товарищ командующий об артистах хлопочет, а оно дело важное. Возьмите Чапаева, всегда поет. К кому прикажете явиться?

Фрунзе. К нему же. И сейчас.

Человек в черкеске уходит.

Адъютант. Товарищ командующий, к вам приехали академики.

Фрунзе. Зачем академики? Но просите академиков.

Адъютант выходит. В палатку входят два академика.

Академик. Мы академики… действительные члены Российской Академии наук, геологи. С одобрения Президиума Академии предпринята экспедиция для поисков нефти в степях Киргизии. России нужна нефть. Апшеронский полуостров и грозненские месторождения сейчас для нас потеряны. Мы едем искать нефть и найдем ее, но мы сидим в Самаре в пустой пассивности, дичаем без привычного труда. В делах войны мы — дилетанты. Однако мы хотим вас попросить разбить этих колчаковцев хоть на одной дороге, чтоб мы могли проехать на работу. Второй месяц, как нам закрывают путь.

Фрунзе (адъютанту). Найдите Никиту Ларионовича. Он, наверно, еще не уехал.

Адъютант выходит.

(Академикам.) Я понимаю вашу просьбу, приветствую, но как же быть — еще не знаю. Вы просите устроить специальный бой — согласен. Для науки это сделать можно, только противник нас раскусит. Попробуем другое средство.

Входят адъютант и человек в черкеске.

Человек в черкеске. Явился по вашему приказанию, товарищ Фрунзе.

Фрунзе. Никита Ларионович, вот какое дело… это ученые из Петрограда, академики. Мы с вами ходим по земле и ничего не видим. А они посмотрят, постучат и скажут нам: тут будет только глина, а тут найдете золото, тут — керосин, понимаете?

Человек в черкеске. Понятно. Подземные ученые.

Фрунзе. Вот именно, подземные, геологи. Не можете ли вы немедленно собрать отряд из местных партизан и провести ученых мимо фронта в Киргизию? Это большое государственное дело.

Человек в черкеске. Почему не можно? Могу немедленно. Позвольте гукнуть одного профессора, только он, между прочим, киргиз. Он тут сейчас баранину ест.

Фрунзе. Гукните.

Человек в черкеске (у дверей.). Эй, Вася Братов, зови сюда Батыйку. На носках.

Фрунзе. Почему же вы профессора Батыйкой зовете?

Человек в черкеске. Он же сам себя так и называет — Батыйка, он на хитрость лучше всякого профессора.

Появляется огромный, толстый, улыбающийся Батый.

Вот он сам. Входи, Батый Иванович, есть дело.

Батый (он в халате и высокой шапке. Поклонился по ритуалу). Здравия желаем.

Фрунзе. Жакшысызбы, холодом Батый. Саламаттыгыныз кандай?[126]

Батый. Кудая шукур[127].

Фрунзе (кивнул в сторону академиков). Буларга кыргыз жерлерин к рг зуп койбойсузбу?[128]

Батый (бросил взгляд на академиков). Бу абаш-каларгобы?[129]

Фрунзе. Ооба[130].

Батый. Жарайт[131].

Фрунзе. Маани иш. Кишилер ти калышныкерек. Аткара аласызбы?[132]

Батый. Киришосем аткарам[133].

Фрунзе. Жакшы[134]. Прекрасно. Он говорит — если берусь, значит, могу.

Батый (все время обращается к Фрунзе). Могу, канешна. Скажи, Китая пади, Китай пойдем. Он мало-мало на лошадь сидеть может?

Фрунзе. Жок, жолдош Батый[135], ехать надо на повозках, в кошевах.

Батый. Жакшы-жакшы, жолдош Фрунзе[136], что скажешь Батыйка — так и будет. Родной отец, скажешь, башка долой — родной отец будет башка долой.

Фрунзе. Нет-нет, товарищ Батый, пусть ваш отец живет сто лет. Эти люди — мои друзья.

Батый молча кланяется, прижав правую руку к сердцу.

Человек в черкеске. Слушай, Батый Иванович, сколько людей возьмем?

Батый (Фрунзе). Много надо. Крепкий человек надо, умный человек надо. Один Никита Ларионович за двадцать человек пойдет.

Человек в черкеске. Понял я тебя. (Фрунзе). Товарищей ученых тоже вооружить не мешает?

Академик. Я лично, например, еще стреляю. По-моему, мои коллеги тоже.

Человек в черкеске. А ну, попробуйте с нагана… (Вынимает пистолет и передает академику.)

Тот неуверенно принимает оружие.

Батый (покосился и махнул рукой). Не надо это дело. Я буду воевать. Он пускай свое дело знает. Зачем зря человека беспокоить?

Фрунзе (доволен). Превосходно, Батый, правильно. (Академикам.) Вас будут сопровождать надежные и мужественные люди, но вы подумайте. Такое путешествие заманчиво, необычайно, однако в другом возрасте.

Академики молча переглянулись.

Академик. Нет, мы отправимся немедленно. Мы не орхидеи. Гибнут тысячи людей. Притом мы, как подземные ученые, хотим работать для своей земли.

Фрунзе. Никита Ларионович, понятно? Вы будете начальником отряда Российской Академии наук. Батый ведет ученых в Киргизстан. А нам говорят — мы не победим. Конечно, победим.

Батый, человек в черкеске и академики уходят.

(Прощается со всеми; адъютанту.) Еду по частям. Здесь останется Ипполит Антонович.

Адъютант. Есть рапорт Дронова.

Фрунзе. Хорошо, в дороге почитаю… (Берет бумагу.) Что тут? Чапаев?.. Что Чапаев?.. Хорошо, потом.

Адъютант. Я имею важнейшее сообщение, касающееся начальника штаба.

Фрунзе. Оно безотлагательно, это сообщение?

Адъютант. Безотлагательно — очень кратко. Позвольте доложить? Стрешневу сейчас секретным образом передано письмо от генерала Селезнева.

Фрунзе (нахмурился). Кто вам это сказал?

Адъютант. Я знаю это точно. В случае надобности могу дать все подробности.

Фрунзе. Не надо мне подробностей. Беда. От вешателя, от черносотенца… Позвольте, Стрешнев состоит с ним в переписке?

Адъютант. Возможно…

Фрунзе. Тогда ни на минуту не могу оставить на него штаб. Коль скоро существует тень недоверия — нельзя, ничего нельзя. Давно получено это письмо?

Адъютант. Сейчас… почти сию минуту.

Фрунзе. Мне надо коротко подумать. Минут через пять вызовите Стрешнева.

Адъютант уходит.

Фрунзе. А что тут делать, что тут говорить? Изменников справедливо уничтожают. Вот если выдан план контрудара, тогда беда. Один отпетый негодяй может повлиять на судьбу народа. Нет, это немыслимо. Видали мы удары. Переносили дикие предательства и тем сильнее, тем воинственнее становились. Пусть весь штаб окажется негодным, пусть один останусь, все равно не отступлю от принятых решений. И мы ударим не по плану, сегодня же начнет Чапаев первый свой набег. И это лучше и еще стремительнее. Снаряды есть. До вечера я сам успею побывать во всех полках. Ивановцев пущу вперед, не выдадут мои ивановцы. Так поступали великие полководцы, а мне сам бог велел. Но все-таки кто же Стрешнев? Неужели я перестал видеть людей? Слепну, что ли?

Входит Стрешнев. В руках бумаги. Он взволнован.

Стрешнев. Я к вам без спроса. Два чрезвычайных дела. Не знаю, с какого начать. Позвольте с первого.

Фрунзе. Но я не знаю, какое у вас первое и какое второе.

Стрешнев. Они хотят меня запугать угрозами, купить посулами. Мне эстафета… вот она… читайте.

Фрунзе. Судя по вашему настроению, эстафета необычная.

Стрешнев. Прескверная, оскорбительная, недостойная. Мне пишет Селезнев, их генерал, от имени своего верховного правителя. Мне они даруют жизнь в обмен на шпионство. Прочтите, если интересно.

Фрунзе. Нет, Ипполит Антонович, неинтересно.

Стрешнев. Но если у вас останется хоть тень сомнения, тогда увольте, ведите следствие. Я не по найму пошел работать с вами. Не продаюсь. И не в оправдание я принес это послание — по долгу воинской чести, от коей никогда не отступлю.

Фрунзе. Прекрасно, товарищ Стрешнев. На кого же вы сердитесь?

Стрешнев. А вы на моем месте не сердились бы?

Фрунзе. Я?.. Я, как говорит Чапаев, плюнул бы и забыл.

Стрешнев. За истинное доверие не знаю как благодарить! Доверие — не дар. А на войне доверие — тяжелая ответственность.

Фрунзе. Но в чем у вас второе дело?

Стрешнев. Три дня до нашего общего наступления, до первого контрудара, а у нас берут Чапаевскую дивизию на поддержку соседней армии. Весь наш план сводится на нет. Мы проиграем, покатимся назад.

Фрунзе. Постойте. Сон в руку, если он даже приснился наяву. Приказ получен нами не за три дня до наступления, а за несколько часов. Так и отвечайте — за несколько часов.

Стрешнев. Не понимаю.

Фрунзе. Сегодня начинаются генеральные бои. Теперь Чапаева с позиции снимать поздно, нельзя. Но он придет на помощь нашему соседу через тылы врага, на его плечах, по его трупам. Вы остаетесь в штабе, я еду на позицию. До вечера, до ночи. (Уходит.)

Входит адъютант.

Стрешнев (адъютанту). Возьмите вот этот пакет. Делайте с ним что угодно. Командующий знает. Но это что — пустое! Я всегда говорил, что наша Русь — держава военная, и военные полководцы у нас будут рождаться на полях великих битв.

Адъютант (берет письмо, просматривает). Ловок генерал, размашист и самоуверен.

Стрешнев. Дурак, а, между прочим, был неглупым человеком.

Адъютант. Ипполит Антонович, почему бы вам ему не ответить?

Стрешнев. Старо.

Адъютант. Отнюдь. Завладеть одним болваном генералом — это же великолепно. Война.

Стрешнев. Но все-таки это как-то… неблагородно.

Адъютант. А сам-то он, генерал, благороден? Повесить вас грозится, как я вижу. Зовите вы его на рандеву. Напишите ему письмо, а дальше с я все сам оборудую. Ей-богу, я поймаю генерала.

Стрешнев. Подумаю.

Адъютант. Нет, вы сейчас решите.

Стрешнев. Ей-богу, это озорство.

Адъютант. Да вам-то что, жалко Селезнева?

Стрешнев. Подумаю… сейчас мне некогда. Наверно, все актеры интриганы. Впрочем, напишите мне проект ответного письма.

Адъютант. Поймаю генерала, отличусь… Дадут награду. Вот вам и актер… Герой-любовник!

Занавес

Действие третье

Картина первая

Поля войны. Брошенное, подбитое орудие уткнулось дулом в землю. У орудия под колесом сидит мертвец. Валяются ящики, шинели, веревки, снаряды. Три березки в цвету. Глухие, темные заросли. В глубине виден мост через ручей. Вечереет. Входит Настя.

Настя (осматриваясь). Дяденька, ты кто? Спишь ты или мертвый? Господи, сколько мертвецов на земле, и никто их не хоронит. Хоть бы ямы рыли, курганы делали. (Села, подперла голову руками.) Ох как горит земля, ох какая она дымная. Царство тебе небесное, дяденька, успокоился ты, настрадался, как я, безумная. Я теперь уже не боюсь ничего, пускай себе спит мертвый человек. Матушка моя тоже спит, я ведь ее сама зарыла и кольцо сняла ее обручальное. (Посмотрела на кольцо, улыбнулась, запела).

«Хороша я, пригожа,

Да плохо одета…».

(Встала, бредет, увидела веревку, подняла, продолжает песню.)

«Никто замуж не берет

Девицу за это».

И совсем не на тот голос эта песня, и к чему пою — сама не знаю. Нету больше мне никакой возможности, нету пути мне. Нету! (Спокойно.) А батюшка мой не спит. Его ведь удавили, да так на обрывке в речку и уволокли. (Бросилась на землю, зарыдала). Милые вы мои, родненькие, примите меня к себе. Нету пути мне, вся земля горит, мертвецы кругом. (Подняла голову к небу.) Благословите вы меня. (Быстро, суетливо, воровато озираясь, распутывает веревку, делает петлю, затягивает зубами, бежит к дереву, набрасывает веревку на сук, завязывает. Встает на колени и молится без слов. Вдруг кричит.) Что ты делаешь, окаянная! (Тихо, упрямо.) Вот так и делаю. Вот так и делаю. Вот так сама и сделаю все. (Оглянувшись, вздрогнула, вскочила, убежала).

Входит генерал Селезнев. С ним — поручик и капитан в черной форме с изображением черепа на рукавах.

Селезнев. Мост и три березки — точно, но почему петля? (Бросил взгляд на мертвеца). Чей? Наш? Нет, красный. Уберите, господа, накройте, что ли. Неприятно… Но почему петля? Кого-то вешали и не успели… Снимите, пожалуйста.

Поручик снимает веревку.

Не нравится мне это место. Мы слишком торопились, прибыли на две минуты раньше. И, кажется, попали в западню… Не верю я Стрешневу… Назад, господа! По коням!

Селезнев, поручик и капитан исчезают. Через некоторое время появляются Соловей, Ласточкин и Узоров.

Соловей (садясь). Ползете, как ужи… я говорил, скорее надо было.

Ласточкин. Как ни ползи, все ведь ползешь, а не бежишь.

Соловей. «Ползешь», «ползешь»… С вами лягушек ловить, а не генералов.

Входит адъютант.

Адъютант. А мне-то говорили — разведчики, герои… Ведь я же видел его в бинокль.

Соловей. Я следил по вашему секундомеру: генерал пришел на две минуты раньше срока.

Адъютант. Я ж говорил вам… ах! (Махнул рукой.) Давайте часы… какую операцию провалили! Оставайтесь здесь в засаде. Они обязательно станут тут петлять. Хоть офицера мне достаньте. (Уходит.)

Соловей (указывая на мертвеца). Отнесите этого соседа. Чего он тут сидит?

Узоров. Эх, дядя, вечная тебе память. Не обижайся, все там будем.

Соловей. Я займу место для наблюдения, а вы тут сидите. Свистну — вскакивайте. (Уходит.)

Узоров. Гриша, ты что делать хочешь?

Ласточкин. Письмо писать буду.

Узоров. Вот писатель — беда. Мы с тобой за линией фронта, под носом у белых, а он — письмо.

Ласточкин. Оставь меня, Митя, пока роздых есть — пропишу жене.

«Эх, жена, жена-красавица,

Миловидная моя,

Миловидная моя,

Подколодная змея».

Узоров. И не ври. Любишь.

Ласточкин. Если сам врезался, других в свою компанию не тяни. Я человек семейный. Любят девок, а с женами живут. Мечтай про Настасьины глаза и молчи. (Пишет, как прежде, под собственную диктовку.) «Дорогая супруга моя Анна Ивановна, стремлюсь поскорее прописать вам, что мы, ивановцы, вчера находились в большом бою. Прошу вас не страшиться по этому случаю, я жив-здоров, сыт, одет, обут. Бой шел десять с половиной часов, то есть с утра до темной ночи. Мы шесть раз бегали в атаку и пять раз катились кубарем с горы, зато в шестой раз свое взяли. Теперь нам стало известно, что мы совершили громадное дело и получили благодарность. Мы очень рады за свой полк, за свою Ивановскую губер…». Митя, как писать — губерню или губернию?

Узоров. Губернию.

Ласточкин (продолжая писать), «…за свою Ивановскую губернию. Узоров Митрий, который за Талкой живет, здесь жениться собрался на самой пустяковой девке, и отговорить его невозможно».

Узоров (быстро). Григорий.

Ласточкин (так же). Я.

Узоров. Шорох?

Ласточкин. Шорох.

Узоров. Ползут?

Ласточкин. Ползут.

Узоров. Мимо?

Ласточкин. Сиди. Мимо. Я это умею. Кинусь и паду на него… Крикну — тогда помогай. (Исчезает в кустарнике).

Мертвая пауза. Затем неясный шум, говор. Входят Ласточкин и Настя.

Настя. Кто вы такие?

Ласточкин. Не кричи. Сядь, косы заплети. Умойся!

Узоров. Настасья!

Ласточкин. Тише, страдатель!

Настя (опустилась на землю, закрыла лицо руками, рыдает). Хата сгорела… сети, баркас… двор… Матушку с батюшкой казнили… Одна я, безумная, нищая, голая.

Узоров. Настенька, тут голосить нельзя. Тут война.

Настя (Узорову). Ты ли?

Узоров. А то кто же?

Настя. Не гоните меня, а то мне — топиться.

Узоров. Меня искала?

Настя. Ох, нет, ох, не до того мне теперь.

Узоров (Ласточкину). Что же нам с ней делать?

Ласточкин. Дай ей хлеба. Мясо там осталось. Посоли. А ты, девица, приберись. Что это? Насмехались, что ли, над тобой?

Настя. Нет, меня дома не было. (Уходит в заросли.)

Ласточкин. Дурак, у нее родителей казнили, а ты с любовью лезешь.

Узоров. Что ж с ней теперь делать?

Ласточкин. В полку оставим, санитаркой. Она бойкая.

Настя возвращается. Голова повязана платком, одежда приведена в порядок.

Настя (уже без слез). Увиделись, да не так.

Узоров. Поешь, милая.

Настя (взяла хлеб). Нет, не хочу.

Слышен короткий свист. Ласточкин и Узоров бесшумно исчезают в кустах.

Настя. На всем свете война. Теперь мне что? Где куст, там и дом.

Вблизи выстрелы, крики.

(Ничего не слыша). Ах, какая я потерянная стала! Совсем обозналась. Он тут сидел, ласковый, городской. Он ли? Грезится мне что-то. Хлеба дали. Господи, за что ты посылаешь нам такие мучения! (Увидела веревку. Подняла и резко отбросила в сторону.) Страшно как… Куда же они делись?

Ласточкин, Узоров и Соловей вводят обезоруженных поручика и капитана, сопровождавших Селезнева.

Соловей. Теперь, господа офицеры, и потолковать можно. Курить дать? Папироски не наши — ваши. Не жалко.

Капитан. Поручик, приказываю у этой сволочи ничего не брать и не разговаривать.

Вдруг с земли вскакивает Настя.

Настя (Соловью). Дядь, отдай мне этих, подпусти к ним.

Ласточкин отстраняет Настю.

Они ведь жгут нас, дядя… за что же их прощать? Убивайте их на глазах, жгите их… пустите меня к ним.

Соловей. А то, может, пустить?

Поручик. Это что же — бабий самосуд?! Соловей. Месть это народная… горькая, правая…

Входят Фрунзе, Стрешнев и адъютант. Узоров вытягивается.

Фрунзе. Разведчики Ивановского полка?

Узоров. Так точно.

Фрунзе. Вы офицеров сейчас взяли?

Узоров. Мы.

Фрунзе. А девица что же тут делает? Здесь ведь опасно.

Узоров. Она ничего… она — так.

Настя. И не так, а надо правду говорить. У меня белые дом спалили, баркас, сети… родителей казнили… Вот я ходила как потерянная по степи да на своих набрела. Я теперь с ними буду ходить, а то мне — один конец.

Узоров. Разрешите, пожалуйста, в полк зачислить. Она очень смелая.

Фрунзе (Насте). Вы рук не опускайте. Такое горе может и до безумия довести, а вы не поддавайтесь. Идите к ивановским, они — дружные люди, в обиду не дадут, я их давно знаю.

Настя. Я уж и сама их признала.

Фрунзе. Вот видите. (Стрешневу.) Вы, Ипполит Антонович, тоже моих ивановцев теперь признали. (Насте). Они за вас отомстят, все спросят. (Узорову.) Конной разведке полка передайте мой поклон.

Адъютант. Жаль, товарищ командующий, что эти разведчики одну операцию сейчас провалили.

Фрунзе. Какую операцию?

Адъютант. Была возможность пленить корпусного генерала Селезнева.

Стрешнев. Мы решили ответить на его письмо. Он недавно был здесь.

Фрунзе (нахмурился). Зачем это? Не надо. Наш контрудар основан на военной хитрости, внезапности, дерзости, но не на вероломстве. Зачем мне этот генерал? Не надо. Нет. Мы разобьем их в прямых боях. За нас — окровавленная родина, сожженные селения, месть оскорбленной, потрясенной, поруганной души. (Узорову.) Передайте мой привет ивановцам.

Фрунзе уходит, за ним — Стрешнев и адъютант.

Узоров. Ох, Настя, перепугался же я.

Настя. Чему же?

Узоров. Шутишь. Это ведь был сам Михаил Васильевич.

Настя. Какой вежливый, обходительный… как ты. И говорит: рук не опускайте. Я теперь рук не опущу, любимый. Научи ты меня воевать…

Картина вторая

В хате с глинобитными стенами. Стол, лавки, божница. У стола Фурманов. Чапаев ходит по комнате. У дверей дремлет его вестовой Петька.

Фурманов. Не сходи с ума, Василий Иванович! Твоей энергией можно двигать горы, а ты вдруг затосковал, обиделся, расстроился.

Чапаев. Пускай дроновы вам горы двигают! Пускай Дронов переходит реку Белую и сам берет Уфу. Чапаев — анархист, бандит, убийца! Почему же меня не вешаете, не расстреливаете? Что за издевательство? Сначала ты, Чапаев, разработай весь оперативный план да еще доложи на Военном совете, а потом мы тебя к ногтю. Конечно, когда Уфу возьмем, на черта нужен Чапаев!

Фурманов. Кровь в голову ударит, и он не помнит, что говорит. Тебя считают выдающимся талантом. Не дальше как вчера нам Фрунзе говорил — ты послушай это глубокое слово… Он сказал, что если бы Чапаев явился в науке, то стал бы Менделеевым[137], не меньше.

Чапаев. А кто такой этот Менделеев?

Фурманов. Великий ученый. Его знает весь грамотный мир.

Чапаев. Значит, не весь мир, если я не слыхал.

Фурманов. Ты о многом не слыхал, Василий Иванович.

Чапаев. Брось, товарищ Фурманов, крутить мне голову. Ты думаешь, я не понимаю твоих штук? Умеешь ты ровнять бугры, да тут не выйдет. Раз я бандит, то пускай и буду бандитом. Вот тебе мой рапорт. Я кончил службу.

Фурманов. Не возьму рапорта.

Чапаев. Не имеешь права.

Фурманов. Имею право плюнуть на твой рапорт.

Чапаев. Ты на мой рапорт плюешь?!

Фурманов. Да.

Чапаев. Так ты друг… одна наличка!

Фурманов. Порви бумагу!

Чапаев. Ни за что!

Фурманов. Я тебе говорю — порви!

Чапаев. Ты что кричишь, ты мне приказываешь?

Фурманов. Порви, пока не поздно.

Чапаев. Ты что, мне угрожаешь?

Фурманов (взял рапорт, не читая, разорвал). Когда опомнишься, спасибо скажешь.

Чапаев (хватается за револьвер). Скажу спасибо.

Фурманов (делает то же). А я отвечу.

Стоят друг против друга.

Чапаев. Арканишь?.. Ну, аркань.

Фурманов. Вот бы Михаил Васильевич в окно глянул… как мы задушевно время проводим.

Проснулся Петька, громко зевнул.

Чапаев (покосился на окно). Чего зеваешь, дурак?

Звонит телефон.

Телефон слушай.

Петька (берет телефон). Старший вестовой Чапаева слушает. (Вскакивает, оторопело.) Доложу… Слушаюсь. Сей секунд докладываю. (Кладет трубку и растерянно смотрит на Чапаева).

Чапаев. Обомлел… говори, кукла драповая. Петька. Товарищ командующий сейчас будет тут.

Фурманов (спокойно, точно ничего не случилось). Василий Иванович, тебе много работы осталось? Успеешь?

Чапаев (ворчливо). Не бойся. (Сел за стол. Принялся за работу. Пишет. Что-то передает Фурманову. Вдруг вспомнил.) Менделеев…

Фурманов. Что?

Чапаев. Мне интересно, в котором часу у нас теперь солнце всходит?

Фурманов. Часа в четыре с… половиной.

Чапаев. Так не годится. Петька, достань мне численник.

Петька. Как, у кого, товарищ комдив?

Чапаев. Сообрази.

Петька. Василий Иванович…

Чапаев. Тебе сказано, принеси численник.

Петька. Бегу. (Исчезает.)

Фурманов. Не знаю, как он календарь добудет. Село разбитое. Ночь.

Чапаев. А я пойду и достану.

Фурманов. Не все же могут быть Чапаевыми.

Чапаев. Все! Брешут — не хотят!

Оба работают.

Скажи, почему Фрунзе первым посылает на переправу Ивановский полк? Эти ткачи-пролетарии даже меня в изумление привели. Народишко так себе, щуплый, а в бою — скифы.

Фурманов. Откуда ты скифов выкопал?

Чапаев. Думаете, Чапаев ничего не читает? «Скифы» есть сочинение в стихах. Личный подарок от одного бойца. Я спрашиваю, почему Фрунзе ивановцев первыми бросает на тот берег? Мне и то жалко, а ему нет.

Фурманов (продолжая работать). Война всегда трагедия. Я сам видел, как ты поцеловал одного убитого и заплакал. Для тебя Фрунзе — командующий, для ивановцев — Арсений… юноша, студент, революционный вожак, незабываемый человек. Это его личный полк. Гвардия, если хочешь. Он с ними будет сам.

Чапаев. На переправе?

Фурманов. Да.

Чапаев. В атаке?

Фурманов. Да.

Чапаев. Не допустим. Не будет этого.

Фурманов. Не знаю.

Чапаев. Грудью стану впереди него, собой закрою.

Появляется Петька.

Петька (с порога, в азарте). Есть численник.

Чапаев. У кого достал?

Петька. У попа.

Чапаев. А поп где?

Петька. С белыми.

Чапаев. А кто тебе численник дал?

Петька. Я сам взял.

Чапаев. Где?

Петька. У попа со стены.

Чапаев (Фурманову). А ты говоришь — не могут. Могут. Молодец, Петька!

Петька. Служим трудовому народу.

Входит Дронов.

Дронов. Доброго здоровья, начальники. Что у вас за шум?

Чапаев. Да вот Петька уверяет, что мы служим трудовому народу. Как ты думаешь, правду он говорит?

Дронов. Ты, Василий Иванович, знаешь, я ехидных вопросов не люблю. Я прямой.

Чапаев. Через лоб стегаешь?

Дронов. Как придется.

Чапаев. Что же ты меня по имени-отчеству величаешь? С бандитами такие разговоры не бывают.

Дронов. Вон ты куда!

Чапаев. А ты думал, мимо?

Дронов. Я по совести поступаю.

Чапаев. Врешь.

Дронов. Конечно, ты у нас одна звезда в небе.

Чапаев. Глаза выела тебе чапаевская звезда.

Фурманов. Плохо говорите.

Дронов. Скажите лучше, товарищ Фурманов.

Фурманов. Я и скажу.

Дронов. А чего беспокоиться, придет времечко, и все делишки эти распутаются сами по себе.

Чапаев. Нет, прости. Нам завтра Уфу брать. Я с пятном в бой не пойду. Судить хочешь меня, суди сейчас…

Входят Фрунзе, Стрешнев, адъютант и еще несколько командиров чапаевских частей.

Фрунзе. Кого судить?

Чапаев. Меня.

Фрунзе. За что?

Чапаев. Комбриг Дронов говорит, что меня давно судить надо.

Фрунзе. Комбриг Дронов… (Усаживается.) Садитесь, товарищи. Ко мне поступил рапорт товарища Дронова. Где товарищ Фурманов?

Фурманов. Я здесь.

Фрунзе (вынимает из портфеля бумагу). Прочтите.

Фурманов. Этот рапорт известен.

Дронов. Фурманов своего командира не выдаст.

Фрунзе (сдерживая гнев). Знаете ли вы Дмитрия Фурманова, потрудились ли подумать, почему он назначен к Чапаеву? (Фурманову.) Почему вы сами не доложили мне об этом самоуправстве?.. Убийстве, как уверяет комбриг Дронов?

Фурманов. Мы находились в боях, товарищ командующий.

Фрунзе. Но можно было написать.

Фурманов. Я хотел лично доложить.

Фрунзе. Доложите сейчас.

Фурманов. Был прорыв, известный вам убийственный прорыв врага. Нас рвали на части и били, казалось, без конца. Мы отступали, мы бежали. Вы помните. И в это время один из младших командиров товарища Дронова покинул поле боя и очутился в расположении Ивановского полка. Наверно, в панике он проскочил верст двадцать. Страх надо оправдать, трусость всегда шумит, возводит себя в ореол мучений, ищет опоры, пугает всех. На войне за это судят. И Чапаев хотел арестовать дезертира, бежавшего с поля боя. Но трус в бою, как всякий трус, оказался наглым дома, среди своих. Надеясь на защиту комбрига Дронова, он обнажил клинок, хотел уйти. Тогда товарищ Чапаев и пристрелил его. Я сделал бы то же самое.

Фрунзе (адъютанту). Я поручил вам собрать все данные. И что же?

Адъютант. Факты не расходятся со словами товарища Фурманова, но рапорт товарища Дронова расходится с фактами.

Фрунзе (не глядя на Дронова, хотя тот и встал). Если комбриг Дронов не понимает действий Чапаева, то какой же он военачальник? А если понимает и пишет лживые доносы, то как можно терпеть таких господ в армии? Я думаю, что Дронову не место в боевой среде. Ему придется оставить заседание Военного совета и нынче же передать бригаду другому командиру. Чапаев даст такого командира.

Дронов уходит.

Через три с половиной часа мы будем форсировать реку Белую. Никто не должен скрывать от себя немыслимых трудностей этой операции. На нас обрушатся громадные силы! На нас бросятся лучшие, отборные, кадровые части врага. Нам предстоят тяжелые жертвы. И все же мы победим! У нас нет выбора. Здесь решается наше будущее, и здесь завершается наша борьба. Рабство и свобода стоят по берегам этой реки. Республика и страдающий народ ждет. Здесь мы должны нанести смертельную рану врагу. И мы ее нанесем! Приказы отданы, ряды придвинуты. Враг еще ничего не подозревает. Но все командиры должны видеть полную картину военной операции. Товарищ Чапаев, доложите план переправы через Белую, план операции по взятию Уфы.

Чапаев. Слушаюсь. Все должны ясно сознавать, что мы переправляемся на честном слове… (Посмотрел на Фрунзе).

Фрунзе (кивнул, тихо). Да.

Чапаев. И под огнем в какой хотите горячности головы не терять, а беречь каждый плотик. Самое тяжелое дело — переправить артиллерию, потому что паромы у нас из старых заборов. Но смотрите, я сам делал репетицию и вчера ночью свозил туда и обратно целую батарею. Я смог, и вы сможете. Как — покажу. Артиллерия пойдет после восхода солнца, в пять часов двадцать семь минут по астрономии, товарищи командиры. Опять же на пехоту не уповайте. Если вы, сукины де… (остановился) если вы, милые друзья, опоздаете, то нашу пехоту потопят в реке и Белая станет красной от нашей крови. Знайте это! Мы охватим Уфу с трех сторон. Кольцо, по-моему, мы сделать никак не можем. (Посмотрел на Фрунзе, и тот опять утвердительно кивнул.) И если тебе покажется, что ты где-то сидишь и ничего не делаешь, — сиди, придет тебе работа. Как часы ключа слушаются, так и ты приказа. На ту сторону по приказу командующего под покровом ночи первым переправится двадцать второй Иваново-Вознесенский полк наших ткачей. Слышите, ткачи?

Чапаевский командир. Слышим.

Затемнение

На сцене то же заседание. Чапаев садится на свое место. Видимо, утомлен.

Фрунзе (Стрешневу). Может быть, добавите?

Стрешнев. Как военный специалист я ничего не могу добавить.

Фрунзе. Все сделано, все до конца. Завтра встретимся на той стороне. Да. На той стороне. До завтра, товарищи!

Стрешнев, Фрунзе и адъютант уходят.

Чапаев. Все ясно, товарищи командиры? Сегодня Уфа должна быть советской! За невыполнение личного приказа командующего отвечаете головой.

Картина третья

Поле боя под Уфой, за рекой Белой. Выстрелов не слышно, только свистят пули да воют снаряды, рвущиеся где-то далеко. Узоров, Ласточкин и Соловей сидят в укрытии.

Соловей. Люди воюют, наступают, а мы — сидим.

Ласточкин. Мы первыми на берег вступили, первыми в разведку шли.

Соловей. Все равно скажут — в тылу прохлаждались.

Узоров. Ох и тыл! Пули как горох из мешка сыпаются, а ему тыл!

Соловей высунулся из укрытия.

Сядь, оглобля. Убьют напрасно. Приказано ждать — жди.

Соловей. Я гляжу — что наши? Остановились? Не нравятся мне эти остановки.

Узоров. Зачем силу класть напрасно? Ведь еще ни разу Колчак так не бил.

Соловей. А ты имей в виду и наперед знай — когда деваться некуда, когда конец подходит, тут бывают немыслимые бои. Пан или пропал. Мы, старые солдаты, это видели. (Опять поднялся.) Раненые ползут. Не люблю я этих раненых. Только панику делают. А наши все на том же месте. Один срам. Кто-то тут подползает…

Выползает контуженный.

(Презрительно.) Раненый, что ли?

Контуженный. Сказали — контуженный я.

Соловей. «Сказали» — а сам не знаешь?

Контуженный. Не знаю.

Соловей. Ну, значит, правда — контуженный. Что-нибудь помнишь?

Контуженный. Помню.

Соловей. На передовой линии был?

Контуженный. Был.

Соловей. Что там?

Контуженный. Плохо.

Соловей. Плохо. Тут тебе не ресторан, а война. На войне и убить могут.

Контуженный. Огонь у них крепче нашего. Сил больше, говорю я… прут.

Соловей. Это другая песня. Но ты, контуженный, ползи дальше да помалкивай про огонь. Панику не делай. Ничего не знаю, мол, ничего не помню. Понимаешь меня?

Контуженный. Понимаю.

Соловей. Курить способен?

Контуженный. Способен.

Соловей. На. (Дает папиросу.) Она с огнем. Ползи болей, выходишься.

Контуженный уползает.

Узоров (поднявшись). Наши-то ивановцы отступают, отходят.

Соловей (встал во весь рост). Эх, жалость какая… ведь на полях бойцами стали! Куда ж им отходить? В омут головой, рыбе на потраву? Катится полк. Дрогнул народ. Не вынес. Ребята, что же делать? Ждать? Может, забыли про нас?

Ласточкин. А ты думаешь, мы втроем остановим?

Узоров. Они не бегут, они отступают.

Соловей. Конец один.

Узоров. Не Уфа нам будет, а уха.

Соловей. Митька, за панику пришибу.

Узоров. Ты посмотри, что творится. Сюда идут Чапаев, Фрунзе!

Все смотрят, ждут. Входят Фрунзе и Чапаев. В это время ползком, отбегая и ложась, появляются отступающие бойцы.

Чапаев. Товарищ командующий, право… не место вам здесь… Как хотите, а не место. Просим вас, уйдите на командный пункт.

Фрунзе молчит, смотрит вперед.

Узоров. Смотрите — Фрунзе.

Соловей. Теперь не останусь тут, хоть потом в трибунал.

Ласточкин. Опять с нами Михаил Васильевич. Я в Иваново про это напишу.

Узоров. Погоди ты с письмами.

Бойцы (тихо). Михаил Васильевич здесь!

— Фрунзе ивановцев поведет!

Чапаев. Товарищ командующий, не место вам здесь! Нельзя. Умоляю вас — уйдите.

Фрунзе (спокойно, медленно). Я знаю, Василий Иванович, но сегодня так нужно. (Как Багратион под Аустерлицем[138], крепко обеими руками нахлобучил фуражку, сбросил с плеч шинель, выхватил у первого бойца винтовку, взял ее наперевес.) Ивановцы… за мной вперед… в атаку!

По цепи прокатилась команда: «В атаку!»

Чапаев (Узорову). Не отходи от него. Береги его.

Узоров. Знаю, знаю.

Фрунзе с бойцами уходит вперед. Появляются и уходят новые бойцы. Входят Корчагин и боец. Корчагин ранен.

Корчагин (бойцу). Ты туда иди… ты наступай. Я — жив.

Боец уходит.

Мама, когда меня сбили, я уже не видел ее… Как — кого? Саню. Да разве вы не знакомы? Как странно… Когда меня сбили, ткачи тоже пошли назад. Ты и с ткачами незнакома? Ткачи! Они выткали небо штыками… Синий свет вокруг… светло сегодня очень. Вот и Фрунзе пригибается, бежит… светло сегодня очень. Саня, скажите вы ему, пожалуйста, что я студент, политехник… (Очнувшись.) Видно, туго мне. Как будто засыпаю. (Умолк.)

Далекий бой. Тишина. Появляется Саня, потом Настя.

Настя. Сестра! Весной мы с тобой повстречались… У нас на дворе.

Саня. Настя! (Бросилась на шею.) Ты здесь! Я тоже пришла! Как хорошо.

Настя. Родителей казнили, дом сожгли… вот и пришла.

Саня. Сожгли… казнили… за что?

Настя. Спроси у них.

Саня. О нет! Теперь нечего спрашивать… Ты слышишь, кто-то стонет?

Настя (оглядываясь). Вот он… видно, раненый. Один как есть и жив еще. Ну, ты сестра, иди к нему, а я вперед побегу за нашими. Там ведь и мои знакомые. Ты разве не узнала? Это он… студентик… Увидимся. (Уходит.)

Саня. Корчагин!

Корчагин. Помогите мне привстать, только глянуть, где наши.

Саня. Далеко впереди, Корчагин.

Корчагин. Опять как сон. Вы… вы — Саня, точно?

Саня. Саня, точно. Куда вас ранило?

Корчагин. Бок, а может быть, и грудь… Но я дышу и ясно вижу вас. Дайте вашу руку.

Саня. Потом, потом. (Целует.) Милый мой! Сейчас мы остановим кровь.

Корчагин. Я вас сегодня ясно видел в поле. Но думал — мираж. Потом вы, правда, явились в небе… это уж когда меня сбили. Как тихо. Значит, колчаковцы смяты?

Саня. Да…

Корчагин. Вы Фрунзе видели?

Саня. Его видели все.

Корчагин. Непонятный и удивительный человек… Здесь никто не мог победить… Здесь была наша верная гибель. А он… Двух людей я, как ребенок, обожаю: вас и этого непонятного человека. Мне хочется всегда быть при нем… но вы! Ах, тут иное. Я тосковал все дни… искал вас…

Саня. Милый… успокойтесь.

Появляется Фрунзе. Он пошатывается. В руках две винтовки. Поодаль следует Узоров. Фрунзе положил винтовки на землю, снял фуражку, утер лицо платком, увидел Саню.

Фрунзе. Водички не найдется? Впрочем, вон на человеке фляга, сам возьму. (Снимает с убитого флягу, всматривается в лицо.) Ивановцы… родные вы мои! (В сторону.) Что? Почему вернулись?

Входит Чапаев.

Чапаев. Ищем вас. Подумали недоброе.

Фрунзе. Дайте напиться. Здесь пока будет мой командный…

Чапаев. Вы падали… снаряд… я сам видел. (Подает флягу.)

Фрунзе. Падал, да не упал. Я, милый мой, винтовку у белого отнял. С трофеем пришел! Да-с… японская винтовка. (Берет бинокль, смотрит.)

Чапаев. Скажите пожалуйста, что за напасть! Опять Корчагина ранило. Вот не везет студенту. Ты жив, Корчагин?

Корчагин. Жив и счастлив… очень.

Чапаев. А что? Конечно, счастлив! Нам повезло. Как мы победили, сам еще не знаю.

Фрунзе. А я знаю. Мы моложе Колчака по крайней мере лет на двести!

Чапаев (смекая). Странно говорите!

Фрунзе. А вообще-то нам с вами без году неделя.

Чапаев. Загадки это… непонятно.

Фрунзе. Нет, друг мой, не загадки. Вы и я, грешный, вот сейчас здесь, на поле, и делаемся полководцами… да какими! Знаменитыми, черт побери! Поэтому берите адъютантов и вперед! Пришлите Фурманова, он там. Звоните, доложите обстановку.

Чапаев. Петро, где ты?

Появляется Петька.

Чапаев. Коней давай! Зови телефонистов, адъютантов. Пусть за нами скачут. До встречи. Корчагин, живи! (Фрунзе). Вы говорите — знаменитыми? А ведь может быть! Чапаев?.. Вроде бы звучит. Поехали, Петро! (Уходит.)

Фрунзе (Сане). Ему плохо?

Саня. И да и нет.

Корчагин. Нет, нет… Но трудно говорить. Тут драка, кровь, а у меня светло.

Фрунзе. А вы не бойтесь света. Ведь драка, кровь — все это поневоле. Любите светлое, гордитесь им. Мы с вами — люди света.

Занавес

Примечания

«Человек с ружьем»

В апреле 1935 года М. Горький дважды встречался с деятелями литературы и искусства в связи с созданием юбилейных произведений, посвященных 20-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. На этих встречах присутствовал и Н. Погодин. В начале 1936 года был проведен закрытый правительственный конкурс на юбилейную пьесу и киносценарий, в которых был бы показан образ В. И. Ленина. Н. Погодина включили в этот конкурс в качестве сценариста, и 1 ноября 1936 года он сдал киносценарий «Ноябрь», где впервые в истории советской литературы был создан образ В. И. Ленина. В связи с тем, что съемка картины «Ноябрь» тормозилась, драматург по просьбе руководства Театра имени Евг. Вахтангова написал для них на материале сценария пьесу «Человек с ружьем».

Премьера спектакля «Человек с ружьем» состоялась 13 ноября 1937 года. Постановщик — Р. Симонов, режиссеры — В. Куза, К. Миронова, А. Ремизова. Художник В. Дмитриев. Композитор А. Голубенцев. В роли В. И. Ленина выступил Б. Щукин. Другие роли исполняли: Шадрин — И. Толчанов, Чибисов — О. Глазунов, Надя — В. Алексеева, Катя — Н. Русинова, Сибирцев — Н. Бубнов, Варвара Ивановна — Т. Шухмина, бабушка Лиза — Е. Понсова, матрос Дымов — А. Горюнов.

Пьеса неоднократно ставилась во многих театрах страны и за рубежом. Впервые была напечатана в 1937 году (журнал «Октябрь», № 12).

«Кремлевские куранты»

В 1939 году по заказу МХАТ Н. Погодин написал пьесу «Кремлевские куранты», как бы явившуюся продолжением «Человека с ружьем». 11 января 1941 года в театре состоялась генеральная репетиция спектакля, премьера же была лишь 22 января 1942 года в Саратове, куда в дни Великой Отечественной войны был эвакуирован МХАТ.

Постановщики спектакля — Вл. И. Немирович-Данченко и Л. Леонидов; работу над спектаклем заканчивала М. Кнебель. Художник В. Дмитриев. Роли исполняли: В. И. Ленин — А. Грибов, Дзержинский — В. Марков, Забелин — Н. Хмелев, М. Болдуман, Забелина — В. Соколова, Рыбаков — Б. Ливанов, Н. Боголюбов, Маша — С. Пилявская, И. Гошева, часовщик — Б. Петкер.

Пьеса ставилась во многих театрах страны и за рубежом. Впервые была напечатана в 1941 году в издательстве «Искусство».

«Третья, Патетическая»

Пьеса была написана Н. Погодиным в 1958 году как завершающая часть трилогии о Владимире Ильиче Ленине.

Премьера спектакля состоялась на сцене МХАТ 3 января 1959 года. Постановщик — М. Кедров, режиссер — В. Богомолов. Художник Л. Батурин. Роли исполняли: В. И. Ленин — Б. Смирнов, М. И. Ульянова — И. Гошева, Федор Дятлов — Ю. Пузырев, Ипполит Сестрорецкий — В. Давыдов, Ирина — Л. Пушкарева, Валерик — А. Михайлов, Гвоздилин — В. Белокуров, Настя — А. Андреева, Кумакин — Л. Золотухин, Клава — М. Анастасьева. Пьеса ставилась во многих театрах страны. Впервые была напечатана в 1958 году (журнал «Театр», № 8).

«Заговор Локкарта»

(«Вихри враждебные»)

В 1952–1953 годах Н. Погодин написал двухсерийный сценарий о Ф. Э. Дзержинском. Первая серия носила название «Рыцарь революции», вторая — «Великий строитель». Используя отдельные эпизоды из первой серии, драматург пишет в 1953 году пьесу «Заговор Локкарта» («Вихри враждебные»).

Премьера спектакля состоялась 7 ноября 1953 года в Центральном театре транспорта в Москве. Режиссер — В. Гольдфельд. Художник К. Юон. Композитор Н. Пейко. Роли исполняли: Ф. Э. Дзержинский — А. Краснопольский, Барабинский — Н. Бармин, Веснин — Ю. Пузырев, Ладогин — А. Толбузин, Оля — О. Кузнецова, Шебурский — Ю. Левицкий, Савинков — Г. Спасский, Спиридонова — Т. Дубровская, Локкарт — В. Матов, Рейли — А. Полевой. Пьеса ставилась и на сценах других театров страны. Впервые была напечатана в 1954 году (журнал «Театр», № 1).

«Багровые облака»

В 1955 году, к 50-летию первой русской революции Н. Погодин написал пьесу «Багровые облака», в которой сделал попытку показать революционные события 1905 года.

Премьера спектакля состоялась 4 ноября 1955 года в Центральном театре транспорта в Москве. Постановщики — В. Гольдфельд и И. Судакова. Художник М. Варпех. Композитор К. Хачатурян. Роли исполняли: Костромин — Ю. Пузырев, Пчелина — Л. Скопина, Тася — И. Потоцкая, Юлай — И. Смысловский, Акафистов — П. Крылов, Карп — В. Матов, Юля — И. Ларин, князь — А. Полевой, камердинер — П. Павленко, Зинаида Ласка — В. Ермилова. Пьеса была впервые напечатана в 1956 году в издательстве «Искусство».

«Не померкнет никогда»

В 1941 году Н. Погодин написал пьесу «Контрудар», которая не была поставлена в театре. В 1959 году он добавляет к ней пролог и называет сначала «Как манящие огни», а затем «Не померкнет никогда».

12 октября 1960 года в Центральном Театре Советской Армии состоялась премьера спектакля. Постановщик — А. Дунаев. Художник Б. Волков. Музыкальное оформление Л. Афанасьева. Роли исполняли: В. И. Ленин — С. Маркушев, Фрунзе — Д. Сагал, Чапаев — П. Вишняков, адъютант Фрунзе — В. Сошальский, Дронов — Н. Колофидин, Узоров — А. Кутепов, Селезнев — В. Сомов, А. Ходурский, Саня — М. Скуратова, А. Струтиенко, Настя — Н. Белобородова, И. Шантырь, Стрешнев — Н. Гарин. Несколько ранее эта пьеса была поставлена в Ивановском областном драматическом театре (октябрь 1959 г.) и Русском драматическом театре имени Н. К. Крупской в г. Фрунзе (февраль 1960 г.). Впервые пьеса была напечатана в 1958 году в альманахе «Современная драматургия» (кн. 8).

А. Волгарь

Иллюстрации

Человек с ружьем. Сцена из спектакля. Театр имени Евг. Вахтангова. Москва. 1937

Человек с ружьем. Ленин — Б. Щукин. Театр имени Евг. Вахтангова. Москва. 1937

Человек с ружьем. Ленин — М. Ульянов, Шадрин — Н. Гриценко, Театр имени Евг. Вахтангова. Москва. 1970

Кремлевские куранты. Ленин — Б. Смирнов, Часовщик — Б. Петкер, Забелин — Б. Ливанов, Дзержинский В. — Марков, МХАТ. 1956

Кремлевские куранты. Забелин — Н. Хмелев, Маша — С. Пилявская. МХАТ. 1942 МХАТ. 1942

Третья, патетическая. Ленин — Б. Смирнов, Ипполит — В. Давыдов. МХАТ. 1958

Третья, патетическая. Сцена из спектакля. МХАТ. 1958

Третья, патетическая. Сцена из спектакля. МХАТ. 1958

Заговор Локкарта (Вихри враждебные). Дзержинский — А. Краснопольский. Центральный театр транспорта Москва. 1953

Заговор Локкарта (Вихри враждебные). Сцена из спектакля. Центральный театр транспорта. Москва. 1953

Заговор Локкарта (Вихри враждебные). Дзержинский — А. Краснопольский. Центральный театр транспорта. Москва. 1953.

Багровые облака. Тася — И. Потоцкая, Костромин — Ю. Пузырев, Наталья Николаевна — Л. Скопина

Багровые облака. Наталья Николаевна — Л. Скопина, Юлай — И. Смысловский. Центральный театр транспорта Москва. 1955

Не померкнет никогда. Сцена из спектакля. ЦТСА Москва. 1960

Не померкнет никогда. Фрунзе — Д. Сагал, Чапаев — П. Вишняков. ЦТСА, Москва. 1960

Не померкнет никогда. Стрешнев — Н. Гарин, Адъютант Фрунзе — В. Сошальский, ЦТСА, Москва. 1960.

Примечания

1

Пулковский участок. — 30 октября 1917 года части Красной гвардии разбили под Петроградом в районе Пулковских холмов казачьи части генерала Краснова.

2

Керенский А. Ф. (1881–1970) — глава коалиционного Временного правительства (июль — октябрь 1917 г.). 25 октября 1917 года Керенский бежал из Петрограда в район Северного фронта, где предпринял неудачную попытку свергнуть Советскую власть с помощью казачьих частей генерала Краснова. В 1918 году бежал за границу.

3

«Солдатская правда» — большевистская газета, выходившая в Петрограде в 1917–1918 годах.

4

«Дочь фараона» — балет композитора Ц. Пуньи (1802–1870).

5

«Союз русского народа» — монархическая черносотенная организация, созданная в 1905 году для борьбы с революцией.

6

Рябушинский П. П. (1871–1924) — крупный русский промышленник и банкир, один из руководителей буржуазной контрреволюции. После победы Великой Октябрьской социалистической революции эмигрировал за границу.

7

Краснов П. Я. (1869–1947) — генерал царской армии, активный участник августовского контрреволюционного корниловского мятежа. После подавления мятежа бежал на Дон, где контрреволюционные верхи казачества избрали его атаманом. Принимал участие в походах Антанты против Советской России. В 1919 году бежал за границу.

8

…в июльские дни в Питер также были введены войска. — С согласия Временного правительства в июле 1917 года в Петроград были введены правительственные войска, обстрелявшие мирную демонстрацию.

9

…разгромили гнездо большевиков во дворце Кшесинской. — В июле 1917 года бывший особняк балерины М. Ф. Кшесинской в Петрограде занимали Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков.

10

Вильгельм II (1888–1918) — император Германии и король Пруссии, развязавший первую мировую войну. В 1918 году в начале ноябрьской буржуазной революции в Германии бежал в Голландию.

11

Каледин А. М. (1861–1918) — генерал царской армии, атаман донского казачества, возглавлявший контрреволюционные силы на Дону. После разгрома калединщины в феврале 1918 года застрелился.

12

Викжель (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профессионального союза) — контрреволюционный эсеро-меньшевистский орган, выступивший в октябре 1917 года против Советской власти.

13

Иверские ворота — часовня и ворота в старой Москве, находившиеся у входа на Красную площадь со стороны Тверской (улицы Горького).

14

Фабрика Лапшина — известная в дореволюционной России спичечная фабрика.

15

Вестминстерское аббатство — один из лучших памятников средневековой архитектуры в Лондоне. Монастырская церковь его с XIII в. предназначалась для коронации, а также служила королевской усыпальницей. Позже, с XVII века, здесь появились погребения знаменитых людей Англии.

16

Лубянка — улица в Москве (ныне ул. Дзержинского), где помещалась ВЧК (Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с вредительством и саботажем).

17

Врангель П. Н. (1878–1928) — барон, контрреволюционный генерал, командовавший в 1919 году частями Добровольческой армии; в 1920 году получил звание «верховного командующего». В ноябре того же года армия Врангеля была разбита, а остатки ее Врангель увел на 130 судах черноморского флота во Францию.

18

Калиостро, Александр (1743–1795) — сын итальянского купца, — известный авантюрист XVIII века. Выдавая себя за графа и алхимика, пользовался большим успехом в аристократических европейских салонах.

19

«Прекрасна, как ангел небесный…» — строки из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Тамара».

20

«Герой нашего времени» — произведение М. Ю. Лермонтова.

21

«Письма из далека» — произведение В. И. Ленина (1917).

22

Безоблыжный — безобманный, верный, истинный.

23

«Русалки на ветвях сидят…» — строки из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

24

Анчутки (народн.) — чертенята.

25

Буровить — мешать, не давать дело делать, быть помехой.

26

Сухарева — Сухаревский рынок, на месте которого теперь находится Колхозная площадь.

27

…башню до небес в городе Вавилоне… — По библейскому мифу в этом городе пытались построить башню до небес; когда строители начали работу, разгневанный бог «смешал язык их», они перестали понимать друг друга и не могли продолжать постройку.

28

Профит (франц.) — прибыль, барыш.

29

Циклоп — в древнегреческой мифологии великаны-людоеды с одним глазом посреди лба.

30

Котлы — район старой Москвы.

31

«Облако в штанах» — поэма В. В. Маяковского (1893–1930).

32

Бурбоны — королевская династия во Франции (XVI–XIX вв.).

33

Кржижановский Г. М. (1872–1959) — старейший деятель революционного движения, крупный инженер, академик. В 1920 году по поручению В. И. Ленина возглавлял Государственную комиссию по электрификации России (ГОЭЛРО).

34

Саламбо — дочь командующего карфагенской армией и флотом. По преданию полюбила начальника одного из наемных отрядов, восставшего против Карфагена.

35

Масон — член философско-религиозного общества. Масонство возникло в XVIII веке в Англии и распространилось затем во многих странах Европы, в том числе и в России в порядке моды на некоторое свободомыслие по отношению к деятельности церкви. В настоящее время масонство отказалось от имевшихся у него в прошлом элементов антиклерикализма и смыкается с поповщиной.

36

«Все равно года проходят чередою…» — популярный романс 20-х годов «Все, что было».

37

Военный коммунизм — экономическая политика Советского государства в годы гражданской войны, во время которой проводилась продразверстка, то есть изъятие всех излишков хлеба у крестьян для обеспечения государственной хлебной монополии.

38

Ваганьково — Ваганьковское кладбище в Москве.

39

Бутырка — Бутырская тюрьма в Москве.

40

Собинов Л. В. (1872–1934) — выдающийся русский певец.

41

«Прага» — известный московский ресторан, расположенный на Арбате.

42

Филипповские. — Булочная Филиппова была широко известна в Москве до революции и в период нэпа.

43

«Коти» — знаменитая французская парфюмерная фирма.

44

«Все мое», — сказало злато…» — строки из стихотворения А. С. Пушкина «Золото и булат».

45

«Как хороши, как свежи были розы…» — строки из стихотворения в прозе И. С. Тургенева (1818–1883).

46

Одинцово — дачное место под Москвой.

47

Марьина роща — район Москвы, славившийся до революции своими кабаками.

48

Сунь Ят-сен (1866–1925) — китайский революционер-демократ.

49

Владимирский централ — каторжная тюрьма в царской России.

50

Савинков Б. В. (1879–1925) — один из руководителей правых эсеров, подготовлявший в контрреволюционной организации «Союз защиты родины и свободы» крупный заговор против Советской власти.

51

Спиридонова М. А. (1884–1941) — один из лидеров партии левых эсеров.

52

Локкарт, Брюсс — глава английской дипломатической миссии в Советской стране, принимавший активное участие в готовящемся контрреволюционном заговоре.

53

Фрэнсис, Дэвид — английский посол в Советской России.

54

Рейли, Сидней — известный английский разведчик.

55

Пулл, Д. — генеральный консул США, участник контрреволюционного заговора.

56

Корниловец — участник контрреволюционного мятежа в августе года, который возглавил Верховный главнокомандующий армии, царский генерал Л. Г. Корнилов (1870–1918).

57

Нанá — героиня одноименного романа Э. Золя (1840–1902).

58

Чуйка — длинный суконный кафтан халатного покроя.

59

«Дышала ночь восторгом сладострастья…» — строки из старинного русского романса «Уголок».

60

«А погаснет любовь, в сердце холод один…» — строки из старинного русского романса «У камина».

61

«Брокар» — известная в дореволюционной России парфюмерная фирма.

62

Апостол Павел — один из мифических двенадцати апостолов и ближайших учеников Иисуса Христа.

63

Бальмонт К. Д. (1867–1942) — русский поэт-декадент, эмигрировавший после Великой Октябрьской социалистической революции за границу.

64

«Чуден Днепр при тихой погоде…» — строка из повести Н. В. Гоголя (1809–1852) «Страшная месть».

65

Александрович П. А. — левый эсер, заместитель председателя ВЧК. Был твердым сторонником совместной работы с большевиками, однако, считая для себя обязательным строгое соблюдение партийной дисциплины, принял по приказу ЦК партии левых эсеров участие в организации террористического акта против Мирбаха.

66

Третье отделение «собственной его императорского величества канцелярии» — орган политического следствия в царской России. Образовано Николаем I в 1862 году в связи с ростом революционного движения в стране.

67

«Фигаро» — французская реакционная газета.

68

«Союз защиты родины и свободы» — контрреволюционная организация, в которой действовали монархически настроенные офицеры и правые эсеры во главе с Савинковым. Этим «Союзом» был организован в 1918 году ряд белогвардейских заговоров и мятежей.

69

Новодевичий монастырь — один из старинных архитектурных ансамблей Москвы (XVI–XVII вв.); к монастырю примыкает Новодевичье кладбище.

70

Мирбах, Вильгельм (1871–1918) — германский посол в Москве, провокационно убитый 6 июля 1918 года левым эсером. Эсеры рассчитывали этим актом террора вызвать войну между Германией и Советским государством.

71

Вертинский А. Н. — известный русский эстрадный певец, автор многих своих романсов. После Великой Октябрьской социалистической революции эмигрировал за границу. В 1943 году вернулся в Советский Союз.

72

Кропоткин П. А. (1842–1921) — русский теоретик анархизма, ученый-географ. Происходил из княжеской семьи.

73

«Интеллидженс сервис» — государственное разведывательное управление в Англии.

74

Варфоломеевская ночь — массовое избиение гугенотов католиками в 1572 году в Париже в ночь на день св. Варфоломея (24 августа).

75

Колчак А. В. (1873–1920) — адмирал царского флота, Верховный правитель, объединявший вокруг себя силы внутренней контрреволюции, участвовавшей в походах Антанты. Армия Колчака была разгромлена в январе 1920 года. Колчак был расстрелян в феврале 1920 года.

76

Деникинцы — части, сражавшиеся в рядах белогвардейской армии под командованием генерала А. И. Деникина (1872–1947), наступавшей во главе контрреволюционных войск с юга России. Армия Деникина была разбита в конце 1919 года. Деникин бежал за границу.

77

…Христос в саду Гефсиманском сказал: «Да минет меня чаша сия». — Авторская неточность. Согласно Евангелию слова Иисуса «Да минует меня чаша сия» были произнесены им во время молитвы в ожидании казни на кресте.

78

…за Ярославль, который будет русской Вандеей. — В июле 1918 года эсеры захватили Ярославль и готовили мятежи в ряде других городов страны. Вандея — французская провинция, в которой во время буржуазной революции XVIII века происходили контрреволюционные выступления. «Вандея» стала нарицательным именем для обозначения контрреволюционных восстаний.

79

Мясницкая — ныне улица Кирова в Москве.

80

Мозжухин И. И. (1890–1939) — знаменитый актер русского дореволюционного кино.

81

«Я знаю, ты мне послан богом…» — строки из произведения А. С. Пушкина «Евгений Онегин».

82

«Вихри враждебные веют над нами…» — строка из революционной песни «Варшавянка».

83

Бедная Лиза — героиня одноименной повести Н. М. Карамзина (1766–1826).

84

Миасс — промышленный город на Южном Урале.

85

Миньярские заводы — металлургический завод на Южном Урале в городе Миньяр известен с XVIII века.

86

Восстание на Сенатской площади — восстание русских дворянских революционеров против самодержавия и крепостничества в декабре 1925 года в Петербурге.

87

Навуходоносор II — вавилонский царь, завоевавший Сирию, Палестину, Финикию. В 586 году до н. э. взял Иерусалим и разрушил его.

88

Аргус — в греческой мифологии сын Земли, многоглазый великан. Его имя стало нарицательным для бдительного, неусыпного сторожа, неотлучно наблюдающего за кем-либо.

89

Саломея — по евангельскому преданию дочь правителя Иудеи царя Ирода, потребовавшая от отца за свой танец голову Иоанна Крестителя, предсказавшего близкое пришествие мессии — Христа и крестившего множество евреев — и Иисуса Христа.

90

Всероссийская железнодорожная забастовка — началась 7–8 октября 1905 года и переросла во Всероссийскую октябрьскую политическую стачку.

91

Псалмы царя Давида — религиозная традиция приписывает авторство псалмов израильскому царю Давиду.

92

«Отречемся от старого мира…» — строка из французской революционной песни «Марсельеза».

93

Иваново-Вознесенск летом бастовал семьдесят два дня — речь идет о забастовке в мае 1905 года.

94

Не тот ли Маркс, который «Ниву» издает? — Имеется в виду русский книгопродавец и издатель А. Ф. Маркс (1838–1904), начавший в 1870 году в Петербурге выпуск еженедельного журнала с приложениями «Нива».

95

«Было дело под Артуром…» — Речь идет об обороне Порт- Артура в период русско-японской войны 1904–1905 годов.

96

Шмидт П. П. (1867–1906) — социал-демократ, лейтенант Черноморского флота, один из руководителей революционного восстания матросов в Севастополе в 1905 году. Расстрелян по приговору царского суда в 1906 году.

97

И когда Трепов приказал «патронов не жалеть»? — Выражение из объявления петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова, которое было расклеено на улицах Петербурга 14 октября 1905 года, за три дня до манифеста о «свободе». Трепов предупреждал население, что полиции отдан приказ в случае беспорядков «холостых залпов не давать, патронов не жалеть».

98

Царь Соломон — израильский царь, славившийся по преданию своей мудростью и справедливостью.

99

Мадам Помпадур (Жанна Антуанетта Пуассон) — фаворитка французского короля Людовика XV.

100

Шустовский коньяк — одна из известных до революции коньячных марок.

101

«Клико» — известная французская фирма шампанских вин.

102

Конвент — представительное собрание в период Французской буржуазной революции XVIII века, избранное после низложения короля (1792) на началах всеобщего избирательного права.

103

Шабли — французское сухое вино.

104

Куртаж — плата маклерам при совершении денежных сделок.

105

Люди, убившие Павла Первого, были дворянами… — Император Павел I был убит заговорщиками-дворянами в Михайловском дворце в Петербурге в ночь на 12 марта 1801 года.

106

«Смело, товарищи, в ногу…» — строка из известной революционной песни.

107

Иуда Искариот — мифическая личность; один из двенадцати апостолов, предавший Иисуса Христа за 30 сребреников. Его имя стало символом предательства.

108

Савонарола, Джироламо (1452–1498) — итальянский проповедник и религиозно-политический реформатор. В своих проповедях изобличал безнравственность, особенно в среде духовенства и богачей, призывал к отказу церкви от богатства, к аскетизму. В 1497 году был отлучен от церкви, позже схвачен и сожжен.

109

Каин — по библейскому мифу один из сыновей Адама и Евы; после того, как он убил своего брата Авеля (это было первое убийство на земле), бог «сделал ему «знамение». Имя «Каин» стало нарицательным для тяжкого преступника, изверга, убийцы.

110

Якобинцы — революционеры-демократы, члены парижского политического клуба в период Французской буржуазной революции конца XVIII века, наиболее смелые представители революционной буржуазии, которая вела борьбу против монархистов и феодалов.

111

Поддубный И. М. (1870–1949) — знаменитый русский борец, чемпион мира.

112

Часто в таких случаях козыряют. Надо знать, что отдание чести тогда было отменено, ибо связывалось с ненавистной субординацией царской армии.

113

Юденич Н. Н. (1862–1933) — генерал царской армии, командовавший белогвардейскими частями, наступавшими во время походов Антанты на Петроград. Армия Юденича была разгромлена в конце 1919 года. В январе 1920 года Юденич подписал приказ о ликвидации своей армии.

114

Ганнибал (247–183 гг. до н. э.) — выдающийся карфагенский полководец.

115

…первую Пуническую войну и вторую… — Пунические войны велись между Римом и Карфагеном: первая — с 264 по 241 г. до н. э., вторая — с 218 по 201 г. до н. э., третья, в которой римляне одержали окончательную победу и город Карфаген был разрушен, — с 149 по 146 г. до н. э.

116

…я за Тимура, за Тамерлана. — Тимур (1336–1405) — татаро-монгольский полководец-завоеватель, прозванный из-за своей хромоты Тамерланом (точнее, Тимурленг, что означает Тимур-хромец).

117

Пестум — древнегреческая колония в Южной Италии, разгромленная арабами в конце IX века.

118

«Мы долго, молча отступали…» — строка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Бородино»

119

«Он был титулярный советник…» — слова из романса А. С. Даргомыжского (1813–1864) «Титулярный советник».

120

Чарская Л. А. (1875–1937) — популярная до революции писательница, автор повестей из жизни воспитанниц институтов благородных девиц.

121

Тургеневские розы. — Имеется в виду стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Как хороши, как свежи были розы».

122

Луначарский А. В. (1875–1933) — советский общественный и государственный деятель, теоретик искусства и публицист, автор ряда драматических произведений; первый нарком просвещения РСФСР.

123

«Ванька-ключник» — русская народная песня.

124

«Блоха» — романс М. П. Мусоргского (1839–1881).

125

Служу у Корша. — Театр Корша, созданный Ф. А. Коршем (1852–1921) в 1882 году, был одним из известных до революции драматических театров в Москве, в труппе которого работали многие видные русские актеры.

126

Здравствуйте, товарищ Батый, как ваше здоровье?

127

Слава богу.

128

Можете ли вы провести в киргизскую степь этих людей?

129

Этих стариков?

130

Да.

131

Могу.

132

Дело очень важное. Люди должны остаться живы. Можете поручиться?

133

Если берусь, значит могу.

134

Хорошо.

135

Нет, товарищ Батый.

136

Хорошо-хорошо, товарищ Фрунзе.

137

Менделеев Д. И. (1834–1907) — великий русский ученый-химик, создатель периодической системы химических элементов.

138

Как Багратион под Аустерлицем… — Багратион П. И. (1765–1812) — выдающийся русский полководец, показавший себя талантливым командиром во время русско-австро-французской войны 1805 года; участвовал в сражении под Аустерлицем, явившемся одной из крупнейших побед Наполеона I.

Content

Николай Погодин
Собрание сочинений в четырех томах
Том 2

Человек с ружьем

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Кремлевские куранты

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Третья, Патетическая

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Заговор Локкарта (Вихри враждебные)

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Багровые облака

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Не померкнет никогда

Действующие лица

Пролог

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Примечания

Иллюстрации

Примечания