Майкл Маршалл

Мы здесь

Michael Marshall

WE ARE HERE

© Шабрин А. С., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Памяти Ральфа Вичинанцы – соратника, наставника, друга.

Благодарности

Благодарю Джона Вуда, Малколма Эдвардса и Криса Шеллинга за советы и рекомендации; Лайзу Милтон и Сьюзен Лэмб – за поддержку, а с ними Джека Томаса, Мидаса и Джемиму Форрестер. Отца и сестру, Стивена Джонса и Патрика Госса благодарю за надежную опору; Ким Капп – за то, что на время написания этой книги предоставила мне жилье, где вместе с ней, а также в компании Карен Хоувкэмп и Лайзы Дженсон я чувствовал себя как дома; ну и, как всегда, спасибо Пауле и Нейт. Более же всего я, пожалуй, признателен дяде Ральфу за то, что при его участии я оказался там, где нахожусь теперь – и, надеюсь, пребуду до тех пор, пока не отправлюсь в ту неведомую даль, куда отправился он.

В царстве эмоций реальность неотличима от воображаемого.

Андре Жид

Пролог

Он ехал. Временами он останавливался заправить бак бензином, отлить или купить жидковатого кофе из кофейных автоматов. Для остановки он выбирал безлюдные, продуваемые ветром бензоколонки, где редкие проезжие вылезают лишь затем, чтобы минуту-другую, пока длится заправка, постоять, рассеянно глядя себе на руку, сжимающую кусачий от холода заправочный пистолет, в мыслях стремясь поскорей нырнуть в тепло машины, – а потом в путь, скорее в путь туда, куда им надо. Причем все это без единой оглядки и уж тем более мысли о том, кто сейчас стоит рядом и делает примерно то же самое. Да они бы и не увидели никого, кроме какого-то молодого мужчины в мешковатом пальто, который усаживается в просторное авто и выруливает обратно на автостраду.

Временами шел дождь. Порой дождь со снегом. Иногда один лишь ветер дул над неохватным простором плоской равнины. Радио в машине не звучало. Не было и сверок с картой. Куда ехать, ему было все равно, а потому о своем местонахождении он не заботился. Просто ехал – и все.

Сна практически не было, если не считать коротких и прерывистых минут полузабытья на водительском сиденье – на это время машина загонялась за брошенные сельские строения или на стоянки мелких провинциальных контор, до открытия которых на момент его отчаливания оставалось еще несколько часов. Со времени отъезда из места, которое он некогда считал своим домом, его еду составляли лишь чипсы из пакетов да пыльная смесь из сухофруктов с орехами, что продается на заправках. Голова была призрачно-легкой от голода, но еда не лезла в глотку. Он был изможден, но не мог спать, он весь был одной-единственной мыслью в мозгу и утратил способность управлять происходящим. Этой мысли необходимо было куда-то следовать, направляться из одной точки в другую, однако ее полет сам по себе еще не означал, что у нее есть пункт назначения. Такой полет мысли лишь вопит о необходимости находиться где-то в другом месте, не там, где ты находишься сейчас.

Надо остановиться. Ехать тоже надо, но сначала все же остановиться.

На третьи сутки, в начале пятого, машина миновала указатель какого-то мотеля впереди по автостраде. В тех частях страны, где можно ехать милю за милей, час за часом, а вокруг будет все тот же унылый и голый простор, где не на чем и взгляд остановить, великий дух предпринимательства в своей обычной манере заблаговременно озаботился с большим и неоднократным опережением оповещать проезжих, что, быть может, стоит призадуматься и поглядеть на часы: а не пора ли остановиться на ночлег? Этих указателей водитель, не замечая, проехал уже несколько. Внимание он обратил лишь на рекламный щит, что стоял здесь, должно быть, уже лет сорок, не меньше – с тех еще пор, когда пределом мечтаний для отпускников была поездка по стране. На щите изображался типичный мотель семейного типа с каким-то заманчиво-иностранным названием. До самого мотеля все еще оставалось с полсотни километров.

Покачав головой, он обернулся и посмотрел на дорогу, но уже понял, что сделает там привал. Сколько уже можно по жизни отказывать себе то в одном, то в другом, особенно последнее время!

От них он уже и так ушел, оторвался.

Спустя полчаса он припарковался у одноэтажного строения, что литерой «L» тянулось вдоль короткого асфальтового ответвления от магистрали. Судя по отсутствию машин возле номеров, постояльцев здесь не было вообще. Только окна ресепшена теплились тускловатым светом. На звон дверного колокольчика из примыкающей комнаты вышел старик, глазам которого предстал посетитель из разряда тех, что в одиночку неведомо зачем кочуют по богом забытым мотелям у черта на куличках. Сам этот старик любопытством не отличался, а с той поры, как три года назад он схоронил жену, ему и вовсе все стало трын-трава. Получив наличными оплату за одну ночь, он выдал постояльцу ключ – настоящий, металлический, не какую-нибудь там карточку с магнитной полосой, что нынче в ходу везде и всюду. Действительный ключ, которым открывается лишь одна комната и никакая другая. Постоялец поглядел на эту вещицу с успокоением, пытаясь припомнить, запер ли он при отъезде дверь в собственном доме. Четкой уверенности у него не было. Да и что уж теперь… Хозяина он спросил, где здесь ближе всего можно перекусить. Старик указал вверх по дороге. Тогда гость сгреб со стойки целую горсть плоских спичечных коробков с эмблемой мотеля и направился обратно к машине.

Километрах в двадцати он обнаружил магазинчик, примыкающий к заправке буквально в две колонки. Из еды здесь толком ничего не было, но зато было что выпить и закурить. Возвратившись к мотелю, он поставил свой автомобиль возле двери с цифрой 9. Других машин на парковке не было. День уже угас.

Номер представлял собой аскетичный прямоугольник пространства с двумя двуспальными кроватями и допотопного вида телевизором. Заперев дверь на ключ и задвижку, гость стал пододвигать ближнюю кровать ко входу. Кровать, как оказалось, была снабжена устройством для вибромассажа: само устройство теперь не работало, а вот полцентнера лишнего веса от него осталось. На то, чтобы перегородить ею вход, ушло десять минут времени и весь остаток сил. Еще один элемент комфорта – ржавый обогреватель – при включении затарахтел, как трактор, но постепенно начал пускать в промозглой комнате ручейки тепла.

Постоялец улегся на другой кровати. Пальто он снимать не стал – так в нем и лежал, уставившись в потолок. Спустя какое-то время он открыл купленную в магазинчике бутылку. Закурил. Сигареты под выпивку шли одна за другой, благо прихваченных коробков со спичками хватало. Лицо мужчины было мокрым.

Он плакал от истощения. Плакал от того, что голову саднит тупая боль. От отвращения к себе, которое сейчас пронизывало каждую клеточку его тела, – как те мнимые клещи, что сводят с ума сторчавшихся метамфетаминщиков. Как тот коллапс нервных окончаний, ощущающийся роем буравящих кожу насекомых. Буравящих так нестерпимо, что наркоман начинает ее чесать, яростно царапать, исступленно драть, пока руки и лицо бедняги не превращаются в кровавую коросту, выставляя его мучения напоказ.

Впрочем, у этого человека до столь явных мучений дело еще не дошло. Свою драму он пока читал про себя. А с виду смотрелся вполне нормально. Посторонний увидел бы перед собой упитанного мужчину на четвертом десятке, который, основательно нализавшись, лежит сейчас на кровати в убогом мотеле и время от времени слезливо шмыгает носом.

Однако мысленно он рыдал. И в этом даже было нечто возвышенное. Что-то от героя, одинокого и потерянного.

В какой-то момент он, вздрогнув, пробудился от сна, который нельзя было назвать сном в полном смысле этого слова. После отъезда из дома эти наваждения случались с ним все чаще: вот так, внезапным толчком, он выходил из густого обморочного забытья, в котором неотступно клубились какие-то тени, – вернее, не какие-то, а его собственные воспоминания. Словно темные лохматые своды колыхались там, где, казалось бы, место затылку, но теперь они проседают, плавятся под нажатием какой-то жаркой потной длани, что уже давно их трет и скоро протрет насквозь. Такое вот ощущение. И ум здесь был уже бессилен что-либо сделать. Он сам с иезуитской услужливостью подавал образы, которые воспринимали глаза или чувствовали ощупью пальцы. Ум размышлял о происшедшем независимо от него самого.

Лгать себе было бессмысленно. Непричастным, а уж тем более невиновным ему уже не бывать. О происшедшем он знал. В одиночку он, может, этого бы и не сделал, но содеянного это не отменяет. Содеянного им. Самим.

Предлагал все это тот, другой, но делал-то он. И так было всегда.

Это он ждал, прощупывая взглядом темные проулки, окольные бары и автостоянки в городке, который когда-то считал своим. Он складывал мышцы лица в подобие улыбок, пользуясь ими как отмычками. Он выбирал приветливые слова и фразы, внушающие доверие и обаяние. А тот, другой, складывал из них предложения, которые ему надлежало произносить вслух. Именно тот, другой, прикидывал, какой прием сработает вернее, выискивал лучшие способы и высыпал раскрошенную таблетку в заранее приготовленное питье, предлагая его непринужденно, ненавязчиво – мол, что в этом такого – и ах! что за совпадение, оно сейчас тебе как нельзя более по вкусу.

Тот, другой, придумывал игры, в которые он играл со своей гостьей, покуда ту не охватывал вдруг страх, какой бы пьяной и обкуренной она при этом ни была. Кто тогда впервые занес его руку для удара? Теперь уж и не скажешь. Да и какая разница после той долгой, нескончаемой их череды, что последовала за первым случаем?

Все, что ему оставалось, это идти следом не то на поводу, не то на привязи. Вот так и дошел. Докатился. И ведь правда: чем больше подпадаешь под чужую волю, тем сильнее сам ее подпитываешь. Идешь следом, но при этом как бы впереди. Так можно зайти далеко. Даже слишком.

Волочиться до самого ада.

Он потер глаза, избавляясь от въедливых осколков памяти, и сел. При этом обнаружилось, что тот, другой, сидит сейчас рядом в кресле. Симпатичный, неизменно ухоженный, презентабельный во всех отношениях. Сильный. Сидит и держит один из тех спичечных коробков, вертит его в пальцах.

– Я больше не хочу этим заниматься, – промямлил тот, что сидел на кровати.

– Хочешь, хочешь, – проницательно возразил тот, что устроился в кресле. – Просто тебе не нравится тащить этот воз одному. Поэтому у тебя есть я. Мы с тобой – одна упряжка. Команда из двух товарищей.

– Все. Ты мне больше не товарищ.

– Вот как? Может, еще отхлебнешь? Полегчает.

Вопреки своему желанию тот, что на кровати, слепо ухватил бутылку водки и поднес ее к губам. Он почти всегда делал то, что говорил ему тот, другой. У бутылки вместо одного горлышка было теперь два. Видимо, опьянение растеклось по его телу во время дремоты, и он чувствовал себя гораздо пьянее прежнего. А потому хоть пей, хоть не пей, теперь все едино.

– Ты оставил след, – с укором сказал тот, другой. – Это ты специально?

– Нет, конечно, – ответил тот, что на кровати, сам не очень веря себе.

– Завтра они перевернут дом вверх дном. Ну, максимум послезавтра.

– Я все подчистил.

– Что-нибудь да найдут. И пустятся по следу. В конце концов они тебя разыщут, где бы ты ни бегал, – холодно поглядел тот, который в кресле. – Ты облажался, Эдвард. Опять. Как всегда. Прямо-таки не можешь без лажи.

Тот, что на кровати, ощутил тошнотный страх, голова его закружилась от вины и вместе с тем от облегчения. Если его поймают, значит, ему больше этого не сделать. И не возвращаться вечер за вечером в один и тот же китайский ресторан, и не сидеть там с тлеющей надеждой, что на него хотя бы раз, хотя бы мельком поглядит еще один посетитель – точнее, посетительница: молодая незамужняя женщина, что работает через улицу в банке, а сюда иной раз заходит перекусить в конце рабочего дня, причем заходит с досадной, с ума сводящей непредсказуемостью. И не узнать постепенно, где она живет – одна – и куда ходит на фитнес, где и когда покупает продукты, причем в корзинке у нее на выходе всегда оказывается, как минимум, одна бутылка вина.

Тот, что на кровати, неопределенно пожал плечами, то ли огорчаясь, то ли радуясь тому, что этого больше никогда не произойдет, хотя и понятно, что каждый момент всего этого жгуче распаляет кровь и что такие вот женщины есть и в других городках, если он только решит ехать по этой автостраде дальше.

– Поймают меня – поймают и тебя, – пробормотал он.

– Я знаю, – ответил тот, что в кресле. Он открыл коробок и, пошуршав, вынул оттуда спичку, которую неловко, со второй попытки зажег.

Тот, что на кровати, обнаружил – увы, поздновато, – что его спутник успел горкой сложить коробки на покрывале кровати, которая сейчас подпирала дверь. Покрывало на ней было старым и, по-видимому, легко воспламеняемым. Очень легко.

– В тюрьму я не собираюсь, – сказал тот, другой, поднимаясь с кресла. – По мне, так лучше умереть здесь.

И он бросил горящую спичку на горку из коробков.

Все происходило как во сне. У человека на кровати, звали которого Эдвард Лэйк, времени спастись было в обрез. Его развезло настолько, что отодвинуть тяжеленную кровать от двери он бы просто не смог. По этой же причине он не мог и сообразить, что молчание телефона на прикроватной тумбочке вызвано тем, что тот, другой, во время забытья Эдварда выдернул из розетки шнур.

К тому моменту, когда он наконец завозился, пробраться мимо огня к окну уже не получалось. Он был слишком ошеломлен происходящим, и правда состояла в том, что единственно реальной и значимой вещью, совершенной Лэйком за всю его жизнь, было убийство женщины, после которого ехать дальше особо и некуда. А потому возможно, что где-то в своей сокровенной глубине он на самом деле хотел одного: умереть.

На то, как догорает его бывший товарищ, тот, другой, взирал с парковки. Момент смерти Эдварда он ощутил буквально физически и несказанно удивился тому, что произошло следом.

Смерть девушки там, в доме, резанула болью. Но это… это было что-то совершено иное. Под стать другому измерению.

Он чувствовал в себе преображение, глубинную перемену, дающую понять, что теперь он свободен от навязчивого преследования, пусть даже они с Эдвардом шли по жизни из начала в конец бок о бок и рука об руку.

Те, кто ходит в одиночку, передвигаются быстрей. Так что настало время для новых горизонтов и более масштабных целей.

Теперь все пойдет прекрасно.

Чтобы отложить данное событие в памяти, он глянул на вывеску мотеля – сейчас она полыхала вместе со своим хозяином и всем строением, из окон которого рвались красные гудящие языки пламени. В этот миг он нарек себя иным именем. А затем повернулся к зареву спиной и пошагал вверх по дороге, с упоением ощущая в ночи, как плотно прилегает к его подошвам земля.

Однако даже при наличии у него недюжинной воли путь выдался долгим и утомительным. Рассвет застал его изнеможенно сидящим у обочины шоссе. Какой-то проезжий коммивояжер, который из-за дурного сна поднялся раньше обычного, а потому обладал запасом времени, остановился и из сострадания согласился его подвезти. Вполне сознавая, чем может обернуться встреча с наблюдательным незнакомцем, бывший спутник Эдварда сел на заднее сиденье с ядовитым хвостиком улыбки на губах.

Проехав около сотни километров, коммивояжер поглядел в зеркальце заднего вида и увидел, что пассажир спит. В этот редкий момент беззащитности лицо его было бледным и осунувшимся.

Но все это события пятилетней давности.

Сейчас он не в пример крепче.

Часть 1

Поражает количество людей, которые думают в одиночестве, поют одни, едят одни или разговаривают сами с собой на улицах. Они, тем не менее, никак не пытаются объединиться[1].

Жан Бодрийяр

«Америка»

Глава 1

День намечался чудесный – вот так взять его, сфоткать и поместить в рамочку, выложить на Фейсбуке и в Твиттере! Послеполуденная пора, сохраненная в альбоме образов, подаренных на добрую память, к которым затем возвращаешься в грезах, по прошествии лет все более ностальгических. Усохшие цветки из гербария жизни, которые мы в соответствующий день и час предъявляем богу или его привратнику в доказательство, что достойны войти в рай и не зря небо коптили.

Это должен был быть как раз один из таких дней.

И до последнего момента он таковым и являлся.

На Пенн-стейшн они прибыли в начале одиннадцатого, тем сквозисто-дымчатым осенним утром, когда на солнце тепло, а в тени небоскребов прохладно, когда весь город щегольски вышагивает с высоко поднятой головой – на работу, на утренний кофе и деловые завтраки. Город идет с легким вихлянием, как будто ему за ночь слегка развинтили шарниры. В Нью-Йорк Дэвид приехал не ротозеем и не ностальгирующим экскурсантом, а на встречу, за которой следовал бизнес-ланч – Ланч-Легенда, которую люди, сладко обмирая сердцем, мысленно живописуют себе во всех деталях: это предвкушение, которое, можно сказать, подпитывает им силы все месяцы и годы, проведенные ими в одинокой, героической (а подчас и стоической) борьбе с Чистым Листом Нетленки и Мигающим Курсором Судьбы.

Дэвида внезапно вознамерились издать.

Нет-нет, в самом деле!

До центра он вначале планировал взять такси, но улицы уже гудели транспортным потоком – это даже если не считать, что они с Доун прибыли ну очень рано (билеты она взяла с запасом времени, учитывающим все, от небольшой задержки до полномасштабного теракта на пути следования). В итоге решили прогуляться пешком – действительно, что им стоит одолеть десяток-другой кварталов? Писателю бросалось в глаза, как здесь все изменилось. И не только то, что за истекшие десять лет здесь стало заметно чище и уже не столь явно маячила перспектива, что на тебя нападут из-за любого угла (хотя окончательно этого никто не отменял). Те поросшие быльем пять месяцев, что он когда-то прожил в этом городе, Дэвид был, похоже, просто чересчур инертным, и сейчас та его прежняя осмотрительность казалась чем-то унылым и достойным сожаления. Зато теперь, когда с высоты своих тридцати лет ностальгически оглядываешься на прожитое, легко забываются скованность и одиночество, которые изводят тебя в двадцать с небольшим, а обыденность жизни, именуемая зрелостью, облекает тебя, словно кокон, постепенно отвердевающий в защитный панцирь.

Последние полчаса они просидели в «Старбаксе» на Мэдисон-сквер-гарден, притулившись за столиком у окна. В помещении витал невнятный джаз, под который оба машинально помешивали в стаканах соломинками. Доун по большей части молчала. Она знала, что ее муж в минуты волнения неразговорчив, хотя сам в это время сплачивает за невидимыми стенами атакующие силы. Не донимая его, она взялась по обыкновению изучать глазами окружающих и прикидывать, кто это такие, с чем они сюда пришли, чем занимаются…

За пятнадцать минут до ланча она проводила Дэвида через оставшийся квартал, поцеловала его и пожелала удачи, оговорившись, что он, собственно, в ней и не нуждается. После перемены сигнала светофора Доун уже не пошла через улицу – она осталась стоять возле «Блумингдэйлз», напутствуя мужа гордой улыбкой.

Глядя, как жена постепенно исчезает в толпе, литератор ощутил укол тревоги, но тут же одернул себя: что за слюнтяйство!

Без пяти двенадцать он с глубоким решительным вдохом шагнул в приемную. Типу за стойкой писатель нарочито бойким голосом отрекомендовался, что он за ком с горы и за каким сюда прикатил. Тип всем своим видом намекал, что и сам визитер, и цель его визита глубоко ему безразличны, но уже через несколько минут из лифта с вытянутой рукой выкатился кто-то молодой и прыткий, энергичным пожатием умыкнув Дэвида куда-то на верхотуру для встречи с редактором.

Здесь Дэвида очно представили Хэйзел – сухопарой столичной штучке лет за пятьдесят. Вживую она смотрелась все же не такой страхолюдиной, как на своей фотке в электронном письме, но в целом облик у нее был страшноватый.

Гостя провели с ознакомительной экскурсией по нескольким неопрятным помещениям с закутками для сотрудников, где то один, то другой приветливого вида незнакомец говорил, что его книга – это круто, что крут и он сам и вообще все будет, как бы это сказать… круто. Всюду, куда ни ткнись, были улыбки и протянутые для пожатия руки. Теснясь, сотрудники держали наготове блокноты, словно собирались вот-вот, разродившись, с лету записать что-нибудь ценное. Только этот момент все не наступал: так они почем зря и простояли, а затем разлетелись, как галки под ружейным выстрелом, оставив с писателем только Хэйзел, которая крепкой хваткой повлекла его к лифту.

– Обед, – объявила она категорично, словно пресекая со стороны подопечного возможную бузу.

Снаружи к издательству только что подошла Доун – теперь она стояла и нервно переминалась с ноги на ногу. Агент Дэвида Ральф (еще один персонаж, с которым ему только предстояло познакомиться очно) уже занял позицию в двух кварталах отсюда на территории ресторанчика – традиционного гриль-бара, где фирменным стилем считались пригашенный свет, белые холщовые скатерти с ломтями говядины и обслуживание, своей чопорностью вызывающее легкую оторопь.

Взвинченность жены литератор уловил, лишь когда та на дежурный вопрос официанта, подавать ей воду с газом или нет, вместо ответа уставилась на него остекленелыми глазами. Писатель легонько стиснул ей под столом ладонь. Затем до него дошло, что он и сам точно с таким же видом пялится на Ральфа, и это заставило его хоть немного расслабиться.

Для себя Дэвид решил, что вина за обедом не примет ни капли. Но когда стало ясно, что его редактор настроена, мягко выражаясь, с точностью до наоборот, он был вынужден нарушить свой зарок, а чтобы не пьянеть, бдительно разбавлял вино у себя в желудке водой в таком количестве, что был вынужден трижды отлучаться в туалет. Между тем литературные корсары принялись с такой демонстративной легкостью перемывать кости и щеголять именами каких-то только им известных персон, что Дэвид с Доун ощутили себя двумя отважными воробушками (клювики приоткрыты, глазки блестят), запорхнувшими на птичий двор в надежде здесь прижиться и клевать зерно наряду со взрослыми – если, разумеется, капризные боги книжного рынка, топовые блогеры и дух времени явят на это свое благоволение.

Наконец, в соответствии с неким протоколом, которого Дэвид толком не понимал (знал лишь, что платит не он), ресторанный счет оказался оплачен. Из подвальчика все вышли, помаргивая на свет, и расстались в прекрасном расположении духа. Дизайнеры теперь займутся обложкой. Сигнальный экземпляр скоро будет выслан по электронке автору на утверждение. До этой поры писатель еще ничего не утверждал, а потому не чаял приобщиться к этому опыту. Возможно, даже придется надеть по такому случаю особую рубашку. Его заверили, что все идет без сучка без задоринки, а то и лучше.

– Все хорошо, Дэвид, – яростно заверяла его Хэйзел, как будто он собирался этому перечить. – Все просто круто!

Возражать он совершенно не собирался, тем более в таком певучем состоянии духа.

Они фланировали по Парк-авеню, пока литератору не пришло в голову пройти к Брайант-парку. В семидесятые, если ты хотел бахнуться в вену, перепихнуться за недорого или насосаться до одури, здесь для этого было самое место: только свистни, и все поднесут на блюдечке. А уж грабили тут по высшему разряду, средь бела дня. К той поре, когда в Нью-Йорке на несколько месяцев обосновался Дэвид, Брайант-парк превратился в одно из самых живописных мест на Манхэттене: он, помнится, часами просиживал здесь со своей тетрадью и мечтами о будущем, которые начали сбываться лишь сейчас. За истекшее десятилетие парк еще больше похорошел – теперь это был не парк, а, скорее, травянистая площадка в обрамлении деревьев. Сейчас здесь были также кофеенки, а еще – обсаженные деревцами прогулочные дорожки. Дополнял все это благолепие шикарный гриль-бар на внушительном фоне Нью-Йоркской публичной библиотеки. Единственным элементом грабежа здесь остались цены на крабовые тарталетки и «совиньон блан».

Взяв по чашечке латте, они с Доун разместились за столиком на террасе и с час увлеченно, в радостном волнении вспоминали недавний ланч. Какой-то тайный злошептатель словно вещал Дэвиду на ухо: «Все это мираж, чудесный сон, таких, как ты, за сегодня они обработали десятка два, не меньше. Год-полтора, и вы рады будете вернуться к своей поденщине в шляпных магазинах на полставки!» Дэвид, сейчас уже слегка навеселе, для верности даже огляделся: не видать ли в парке еще кого-нибудь из подающих надежды талантов.

Вроде бы нет. Да ну их к дьяволу! Если уж на то пошло, сегодняшний день не для сомнений, а для того, чтобы слушать журчание разговора, чувствовать тепло в голосе Доун, в ее словах о том, как теперь все прекрасно пойдет… Постепенно ручеек ее голоса влился в пещеру где-то на дне души Дэвида и остался там на срок длиною в память.

Наконец настало время уходить. Вот тогда это и произошло.

Они выходили из парка, и, вероятно, Дэвид был не вполне внимателен – еще бы, такие события на дню, да еще и выпитый бокал вина! На тротуарах сейчас тоже было куда как более людно: близился конец рабочего дня и народ расходился по домам.

Сшиблись они, в сущности, несильно. Так, поверхностное столкновение плеч, от которого писателя слегка сбило с курса и развернуло вполоборота к тому, кто развернулся так же.

– Ой, извините! – вырвалось у Дэвида. Неизвестно, он ли был виноват в столкновении, но извиняться ему вообще не составляло труда.

Тот, другой, ничего не сказал, а без остановки заспешил мимо и потерялся в толпе.

Пенн-стейшн в этот час напоминала зоосад. Это был эпицентр бурления толпы людей, которая стекалась туда сразу с трех сторон. В этой давке кипели все: сбитые с толку туристы, едущие в оба конца служащие, ну и, понятно, всякая публика без степеней и званий, для которой вокзальная толчея – это что-то вроде спорта: хлебом не корми, дай лишь потолкаться. За двадцать минут до отхода поезда Доун рискнула отлучиться в туалет, оставив мужа держать оборонительный рубеж возле колонны. Он был измотан: глаза смотрели по-совиному кругло, ноги затекли. Да еще выпитый бокал вина, которое он не умел пить. Людскую толчею Дэвид отрешенно воспринимал, лишь как хаотичность красок и общую сумятицу звуков.

До той минуты, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд.

Человек в джинсах и мятой белой рубашке. Темноволосый, черты лица мужественные, стоит и смотрит на Дэвида немигающими неотступными глазами.

Писатель моргнул, и человека на том месте больше не оказалось – ушел, что ли? Какой-то промежуток времени его не было видно, но Дэвид чувствовал, что тот на него смотрит. А также то, что этого человека он и сам прежде где-то уже видел.

– В чем дело? – Возвратилась Доун – судя по ее виду, от посещения туалета не получившая никакого облегчения. Ее супруг молча тряхнул головой.

Они выбрались на перрон – тот самый, на который прибыли утром. Но оказалось, что вечерний поезд отходит не с него, и муж с женой заметались в предотъездной панике смертельно опаздывающих людей. Дэвид методом дедукции понял, куда им надо идти, и сказал супруге бежать туда первой. Доун рванула вперед с веселой лихостью, подзаряженной радостным днем в городе, да еще и немалой толикой вина. По ступеням они ссыпались на нужную платформу и припустили трусцой к своему поезду, который уже вот-вот собирался отчалить.

Как раз в то время, как Дэвид спешил за ней, от толпы отделился смутно различимый силуэт и врезался в него, да так жестко, что писатель припечатался о него лицом и отлетел назад.

Выпростанная из-за пояса белая рубашка, жесткие голубые глаза…

Снова он, тот субъект.

– Привет, Дэвид, – сказал он. А потом добавил еще что-то, после чего скрылся за углом.

Ошеломленный и слегка струхнувший, писатель растерянно глядел на то место, где только что находился этот странный человек, но позади его уже тревожно окликала жена, да еще кто-то поторопил трелью свистка. Дэвид заспешил туда, где его у двери в вагон дожидалась Доун.

– Уф-ф, успели! – облегченно выдохнула она, когда они забрались внутрь. – Вот видишь? Боги теперь точно на нашей стороне!

Минут через пятнадцать Доун уже спеклась, положив голову мужу на плечо. Дым ее душистых волос легонько щекотал ему шею. Сам Дэвид сидел нарочито прямо, пытаясь как-то отвлечься видом городских окраин, медленно плывущих за мостом под стук вагонных колес. Но отвлечься никак не получалось.

Значит, они с тем типом врезались друг в дружку.

А затем тип, по всей видимости, поперся за ними аж на вокзал. Поначалу он таращился на литератора в главном вестибюле, а затем протирался следом через толпу с тем лишь, чтобы снова шмякнуться о своего обидчика – так, что ли?

Но зачем ему все это?

Потому что он двинутый, вот зачем. Ньюйоркцы вообще славятся своей напористостью, жесткостью. Даже приезжие и те вскоре перенимают эту их склонность к боданию, которое для них сродни контактному спорту. Ну а уж двинутые, вероятно, и вовсе им бредят.

Вот и причина. Всего делов.

И все же…

Когда поезд начал свой часовой разгон в сторону Рокбриджа, где находился их дом, Доун окончательно задремала. А Дэвид все не мог отделаться от одной мысли – в частности, о моменте перед тем, как странный незнакомец растворился в толпе. Тревожило даже не то, что он назвал его, Дэвида, по имени – если на то пошло, он мог его имя элементарно подслушать в их разговоре с Доун.

Дело в другом. В тех двух словах. Слова, обычно звучащие как вопрос, но сейчас это было утверждение или даже команда. А может быть, и угроза.

«Помнишь меня», – бросил напоследок незнакомец.

Глава 2

Когда я остановился у квартиры скинуть продукты из супермаркета, Кристина все еще валялась в постели. Ночка накануне затянулась (так оно у нас в основном бывает, как минимум, пять дней из семи), но мне нравится начинать день пораньше, с длительной прогулки. Что до Кристины, то она предпочитает проводить это время в коматозе под одеялом, распластавшись там бледным длинноногим пауком, рухнувшим с большой высоты.

Управившись с запихиванием провизии в крохотный холодильник – только для него и хватало места на кухне, представляющей собой, по сути, обособленный уголок гостиной, – я направился в спальню. Эпическое путешествие длиной в три метра. Окно было приоткрыто – что означает, Кристина в какой-то момент лунатически выкарабкивалась с постели. Ночами оно у нас, как правило, закрыто (а иначе не заснуть: под окошком улица колобродит до утра – шум, гам, нетрезвая гульба). Обогреватель зловеще молчал. До этого он уже несколько недель кряду недужил, натужно сипя, словно старый курильщик. Осень покуда была щадящей, но в мои первостепенные задачи уже входило найти кого-нибудь, чьи ремесленные навыки хотя бы на пару делений превосходят мои собственные: чинить технику я могу разве что насупленным взглядом, время от времени давая ей беспомощный пинок.

Возле кровати я поставил большой стакан американо – туда, где из-под простыни свисала рука Кристины:

– Напитки с доставкой на дом. Распишитесь в получении.

– Иди на фиг, – донесся до меня загробный голос откуда-то из-под подушки.

– Сама иди. Кстати, если интересно: утро нынче дивное.

– Блин.

– И между прочим. Та твоя мадам, Кэтрин. Она ведь считает, что я действительно кое-что могу, да?

Кристина натруженно повернула голову и смахнула с помятого лица две длинные пряди черных волос.

– Вот именно, что кое-что, – вяло отозвалась она. – Я ей озаботилась об этом намекнуть. Что ты у нас очень даже «кое-что»: краснобай, но все-таки не козлина.

– Серьезно?

– Ну а как? – сказала она, не разлепляя глаз, но уже с улыбкой. – Кушайте на здоровье. А за кофеек спасибо. С доставкой.

– Тогда до встречи. В три?

– Если раньше не стыкнемся.

Я посмотрел на нее сверху вниз и подумал, насколько это все-таки симптоматично: так запасть на кого-то за какие-то полгода. Не следует ли нашим сердцам чуть поубавить пыл? Ребенок или котенок, притронувшись по неопытности к горящей свече, учатся ее заблаговременно обходить. А эмоциональные мозоли не отличаются ни прочностью, ни постоянством.

Нагнувшись, я поцеловал Кристину в лоб.

Она открыла глаза:

– Это еще за что?

– За то, что я от тебя без ума.

– Жесть.

– Слово не воробей.

– Да ладно. Жесть она и есть жесть. – Кристина потянулась, как кошка, – упругой струной, все конечности в единой параллели. – А насчет этого ты порешаешь?

– Насчет этого? Порешаю.

– Класс. Тогда выметайся. Мне надо еще поспать.

– Так ведь пол-одиннадцатого!

Ее глаза закрылись:

– Где-то ж должно быть пол-одиннадцатого. Всегда.

– Мудро. Запиши эти слова.

– Джон, правда. Не вынуждай меня вставать только затем, чтоб дать тебе поджопник.

На этом я ее оставил и, сбежав трусцой по пяти лестничным пролетам до первого этажа, шагнул в неимоверный простор города, живущего прямо за дверью по своим неисповедимым законам. Было в нем что-то от грандиозного поезда, потерпевшего крушение.

Остаток утра я провел на боевом посту, где сменил за тротуарным прилавком Пауло, подавая разношерстным прохожим пиццу и бутылочки «Поланд спринг». Подобное занятие отводится обычно тому, для кого даже стоять без посторонней помощи на задних конечностях – большое дело. Пауло – недавно принятый на работу чей-то племянник – был как раз из подобной породы: чудо уже то, что смекает, где на улице лево, а где право. Хотя мне-то что? Паренек добрый, приветливый: глядишь, понемногу и английский освоит. Работенку нашу я тоже, можно сказать, по-своему любил. Без мозголомства. Пицца всего двух сортов: простая и пепперони. Напиток один. И то и другое по доллару – не обсчитаешься. Даже приятно: стоишь себе на раздаче и балагуришь помаленьку с местными, облегчаешь им жизнь простотой. Когда жизнь у человека и без того сверх меры загружена, простота для него – все равно что глоток чистой прохладной воды. Подачу которой в этот обеденный час я и осуществляю – на углу Второй авеню и Четвертой улицы. Цена по доллару.

По окончании своей смены я пристроился поболтать с хозяином ресторанчика Марио и его сестрой Марией (оба родились от родителей с чувством юмора, хотя явно в годы бескормицы), под кофеек за одним из тротуарных столиков. «Адриатико» был затиснут между почтенного вида еврейской булочной и секонд-хендом с претензией на богемность, в пяти минутах ходьбы от пивнушек Сент-Маркс-плейс и легендарных погребков вроде «Максорлис». Держался этот ресторанчик стойко вот уже лет сорок, а то и больше, во многом из-за открытости содержащей его семьи ветрам перемен, какими бы шквалистыми и косыми они подчас ни были. За то время, что здесь трудились мы с Кристиной – я обслуживал столики, а она заправляла ночным баром в подвальчике, – хозяева успели сменить навес и цвет загородки вокруг тротуарных столиков (был тусклый – стал яркий, как фазан в брачный период), а также добавили во все строчки меню слово «экологичный». Какое-то время посетителей больше всего интриговала шарада «экологичное рагу с натуральной пастой и экологически чистым соусом бешамель, готовится в духовке в традициях натурального вкуса» (перевод: лазанья). В конце концов мне удалось убедить Марио поменять формулировку – семь потов сходило, пока объяснишь, о каком блюде идет речь, причем с изрядной долей привирания! – хотя стойкость в отстаивании взглядов он проявил невиданную. Так что, думаю, понятно, почему этот ресторан все еще исправно функционировал, в отличие от того места, где я работал прежде – по другую сторону континента, на орегонском побережье.

Ушел я под привычное журчание людских голосов. Кофе из «Адриатико» славится своей крепостью – такой, что в туалете здесь висит плакат из разряда студенческих стенгазет прошлых лет, изрядно подмоченный и писанный от руки. Там есть фраза, что он, этот кофе, должен быть внесен в перечень стратегических вооружений, подлежащих контролю мирового сообщества. Никто уже не помнит, как изначально в стандартную кофейную чашку оказался помещен тройной заряд, но так уж, видно, в Нью-Йорке повелось. Кто-то – что это за персонаж, никто, как правило, не помнит – откалывает нечто, не входящее ни в какие рамки, а затем до скончания века это делается уже как должное. И течет эта новоиспеченная традиция по улицам, висит паутиной среди деревьев и пожарных лестниц. Будь ты заезжий турист или местный житель (к кому мне отнести себя, сказать затрудняюсь), ты уже навеки в обществе героев и призраков, сотканных этим городом.

Я управился с рутиной, наведавшись в том числе и в мастерскую по ремонту обогревателей. Там мне сказали, что скоро придут. Так как оба ремонтника были у нас в баре завсегдатаями, у меня были основания им поверить.

В оставшийся для безделья час я устроил себе неспешную прогулку по Гринвич-Виллидж. В нашей части города всегда есть что посмотреть, и мне нравится вот так гулять и непринужденно оглядывать. Надо сказать, что впервые за несколько лет я сейчас был с собою в ладу. Жизнь была проста, содержательна и легка.

Но при этом чувствовалось, что впереди перемены.

От меня Кристина добивалась, чтобы я присмотрел нам новую квартиру. В Ист-виллидже нам нравилось многое. Остатки старого эмигрантского уклада, эти его очаги инаковости, нешумные улочки с деревьями, ветхие, довоенной постройки дома без лифтов, неуклонное в своем тихом упрямстве противление облагораживанию и порядку, на манер хаоса какого-нибудь погрызенного мышами старинного буфета… Нынче, если вы, размахивая модерновым айфоном, шатко выберетесь ночью из здешнего бара, то вас всего лишь быстро и культурно ограбят, а не прибьют.

Хотя временами – а именно, когда здесь шумными оравами кочевали студенты из Нью-Йоркского университета и Института Купера плюс молодая туристская поросль, навязчиво демонстрирующая свою крутизну и клевость (вы, мол, не подумайте: мы не из какой-нибудь там банановой республики и не торговцы какими-нибудь отстойными компами – а кто же вы еще, позвольте спросить?), впечатление складывалось такое, будто тусуешься во дворе студенческой общаги. С некоторых пор модерновый оттенок приобрела и преступность: взять хотя бы воровство пин-кодов кредиток, когда в банкоматах с поистине волшебной легкостью исчезают со счетов деньги.

У меня в свое время студенческая жизнь не сложилась – те годы прошли в армии, – зато теперь я был готов ко второй молодости. А вот Кристину этот аспект местного колорита откровенно утомлял: вечера у нее и без того проходили в «услужении козлищам». Мне тридцать семь – возраст, когда уже можно понемногу поддаваться очарованию ретро. Ей двадцать девять – еще достаточно молода, чтобы считать себя взрослой, и вместе с тем по-прежнему привлекать к себе внимание. Это она начала развивать идею о том, чтобы нам перебраться в СоХо или Вест-виллидж. На это я Кристине напоминал, что она заведует баром, а я подаю к столу жрачку в откровенно убогом ресторанишке. Она же обращала мое внимание на то, что у меня, видите ли, есть деньги от продажи моего дома в штате Вашингтон после разрыва с моей бывшей женой. Чувствуя себя старым занудой, я приводил контрдовод, что мы-де не привносим в бюджет сколько-нибудь новых денег, и нет смысла в подобных обстоятельствах вешать на себя арендную плату за чердак или мансарду, хотя для эксперимента я был бы не против сдавать какой-нибудь крохотный уголок в субаренду, при условии, что мы научимся в обозримом будущем обходиться без еды – и между прочим, нынче от нашей двери до тех улиц, о которых она мечтает, меньше получаса ходьбы, так что зачем вообще затевать весь этот сыр-бор?

И тэ дэ и тэ пэ. В конце концов разговор подвисал, как радио в машине при выезде из полосы радиовещания местной церквушки. Я же ощущал себя при этом евангелистом, заявляющим в своей проповеди, что с ужинов в шикарном ресторане с видом на океан наша семья переходит на питание гамбургерами при автостоянке. И опять по кругу.

Через час тема затихала без следа. Кристина особо не зацикливалась – била с размаха обухом по лбу, но только раз. Когда запал иссякал, утихала и гроза, во всяком случае, до поры.

Однако два дня назад она попросила меня об услуге, и я поддался, поскольку чувствовал, что подвожу ее по целому ряду моментов. Это означало, что перемены не отвратить. Если живешь с сильной женщиной (а они сильны все, как бы ни пытались убедить тебя в обратном – хребет у них так крепок, что никакому мужику и не снилось), то стоит тебе уступить ей хотя бы пятачок пространства, обратно ногу туда ты уже не втиснешь.

И вот сейчас я шел оказывать ей ту услугу.

Глава 3

Кафе располагалось на Гринвич-авеню. Последние сорок метров я намеренно прошел по противоположной стороне улицы и, когда заметил их за одним из хлипких столиков на тротуаре, замедлил шаг, чтобы рассмотреть.

Кристина была в юбке и пиджачке, который я видел на ней впервые. Вообще, за все наше знакомство это был всего второй или третий раз, когда она изменяла обычной цветовой гамме – все радикально черное, с головы до пят. Напротив нее сидела аккуратного вида женщина лет под сорок, привлекательная, но уже не столько телосложением, сколько общей ухоженностью и уверенным видом. Ее гладкие блондинистые волосы были уложены с непререкаемым тщанием. Сам фасон этой прически пафосно заявлял: хозяйка у меня, может, и без университетского диплома, но умом любого из местных за пояс заткнет. Больше на расстоянии ничего особо не читалось, но, судя по одежде и манере держаться, эта дама могла позволить себе квартиру более-менее там, где захочет.

Я перешел улицу. Здесь я был представлен Кэтрин Уоррен, с которой мы обменялись бережным рукопожатием. Поболтали о погоде и еще о том, что я в принципе уже знал: как они с Кристиной познакомились в читательском кружке, который раз в неделю собирается в «Свифте» – независимом книжном магазине, что квартирует в здании, ныне известном как «Нолита». На самом деле это просто бутик, воткнутый клином между СоХо и «Маленькой Италией». Мы сошлись во мнении, что «Свифт» – магазинчик замечательный и заслуживает у своих почитателей всяческой поддержки (я уж не стал упоминать, что персонал там за мной как будто прислеживает – боятся, видимо, что я у них стырю какую-нибудь эксклюзивную открытку, мемуары о холокосте или толстенький томик рассказов о том, как житье в Бруклине делает тебя бедным, но мудрым).

Когда эти темы наконец подвыдохлись, а парочка сухоньких желчных геев за соседним столиком, не переставая препираться, поднялась и пошаркала восвояси, я выложил на столик свои сигареты. Нынче, когда во всем городе курить нельзя, по сути, нигде, этот эффектный жест в сокращенном виде означает: «Ну что, мне тут засиживаться некогда, давайте к делу».

– Кристина говорила, вы хотели спросить у меня какого-то совета? – начал я.

Женщина, осмотрительно оглядевшись, кивнула.

– Думаю, она объяснила вам, что я не коп и не какой-нибудь частный детектив?

Кристина закатила глаза.

– Да, конечно, – снова кивнула Кэтрин. – Она сказала, что вы официант.

– Это так, – любезно согласился я. – И в чем же дело?

Глаза женщины, погуляв некоторое время по столику, поднялись в некоторой растерянности: эта вынужденная исповедь, видимо, вызывала у нее неловкость.

– У меня ощущение, – сказала она, – что кто-то меня преследует. Ходит за мной по пятам.

Не знаю, чего именно я ожидал. Проблемы с соседом? Смутные подозрения насчет мужа? Младшая сестра связалась не с тем парнем?

– Нехорошо. И как долго это уже длится?

– С переменным успехом лет десять.

– Опа! – оторопело произнесла Кристина. – И ты что, ни разу не заявила? А полиция…

– Нет, – быстро ответила Кэтрин. – Никому. Разве что Марку. Моему мужу, – пояснила она. – Это же не было, так сказать, беспрерывно. В этом-то и странность. Отчасти.

– Изложите мне все, – попросил я. – С самого начала.

– Гм. Конкретного дня, когда все началось, я, в общем-то, не помню. Это было примерно в то время, когда мы познакомились с Марком, а может, месяцем-другим раньше. Мы в браке десять лет.

– А чем занимается ваш муж?

– Он из «Данбар и Скотт», – сообщила она с таким видом, словно я об этой фирме просто обязан был слышать и уж тем более оказаться под впечатлением. Но я особо не впечатлился, хотя сомнений нет, что ее муж работал явно не на уровне «Адриатико».

– Так отчего же вы не запомнили, как все это началось? Ведь такие вещи наверняка оседают в памяти!

Кристина через столик полоснула меня остерегающим взглядом.

– Ну да, конечно. Только… – Кэтрин картинно пожала плечами. – Как и откуда провести линию? Когда вы идете ночью по городу – а то и днем, – вы иногда не застрахованы от ощущения, что за вами кто-то втихомолку следует, наблюдает. Ведь вокруг все время столько людей, о которых вы понятия не имеете, кто они, разве нет? Они всюду – на остановках, в парках. В кафе, фастфудах, окольных барах или просто листают журналы в «Барнс & Нобл». В бегстве сами от себя. Праздношатающиеся… или же намеренно идущие с вами по одной улице. И вот иногда непроизвольно возникает мысль: а просто ли они вообще идут или же с умыслом, в частности, насчет вас? Во всяком случае, так свойственно размышлять женщинам. Вы, может, на это и внимания сроду не обращали.

Я бы мог ей заметить, что, по статистике, случайному уличному насилию подвергаются как раз мужчины, но не стал.

– Я понимаю, о чем вы, – ответил я вместо этого.

– Ну вот. Именно такое со мной и происходило, но я все это списывала на городской уклад жизни. И вот как-то раз мы с подругами собрались на вечеринку, с которой я потом возвращалась домой на метро. У меня тогда была квартира на Перри, я ее арендовала у тетушки.

– Вот как славно, – отметил я. Перри – уютный анклав темно-бордовых особняков в самом центре Вест-виллидж, где мне в этой жизни поселиться едва ли светит. Кристина при этом тайно лягнула меня под столиком. Я отодвинул свою ногу из зоны доступа. – И что?

– Я вышла на перекресток Четырнадцатого и Восьмой и дальше пошла пешком. Спустя какое-то время мне показалось, что за спиной я слышу шаги. Но когда я остановилась, они замерли. Я знаю: стоит во что-то обостренно вслушаться, как даже обычные, казалось бы, звуки обретают странные оттенки, но тогда мне все это показалось довольно жутковатым.

– И что вы сделали?

– Поспешила домой. Это же естественно? Юркнуть внутрь, запереться на все замки, и если при этом не увидишь на тротуаре маньяка с мачете, то, глядишь, обо всем и позабудешь. Вот так я и поступила.

– Но это случилось повторно?

– Недели через две-три, не раньше. Как-то вечером – уже стемнело – я шла тем же маршрутом с той же станции метро, и… да, это произошло снова.

– Что именно?

– Что именно – в деталях припомнить не могу. Просто знала, что за мной кто-то следует по пятам. Этого разве недостаточно?

– Вполне, – сказал я. – Но в смысле…

– Пару раз я оборачивалась, но никого не видела. Хотя было очень сильное ощущение, что этот человек находится очень близко, что он хорошо мне известен и смотрит на меня, пытаясь приблизиться. В какой-то момент мне даже показалось, что кто-то тихо окликает меня по имени. А затем, уже на повороте к себе в Бликере, я заметила на углу чей-то силуэт.

– Как он выглядел?

– Рост средний, телосложение стройное. Он там пробыл буквально секунду, к тому же было темно. Лица я не разглядела.

– Кто именно это мог быть, вы не подумали?

– Нет, – ответила Кэтрин после некоторого колебания.

– Парень из соседнего подъезда, что всегда здоровается при встрече? Кто-нибудь с работы, ненароком спутавший роль коллеги и возможного ухажера?

– Не думаю. Хотя, возможно, человеку и самому неизвестно, какой эффект он способен производить на окружающих.

– И это длится уже десять лет?

Моя новая знакомая обиженно заморгала:

– Нет, конечно. Вскоре я повстречала Марка, и мы буквально запали друг на друга: не прошло и месяца, как я благополучно поселилась у него на Мюррей-хилл. Когда я переехала, то ощущение прекратилось. И я о нем забыла. Вышла замуж. У нас пошли дети: одной дочери сейчас уже шесть, другой четыре. Пять лет назад мы перебрались в Челси. Все шло – идет – великолепно.

– Так в чем же дело?

Она резко, единым дыханием выдохнула:

– Мы живем на Восемнадцатой. Там мило, тихо, рядом со школой, да еще к вашим услугам все рестораны и места досуга, какие только есть на Восьмой авеню – хотя не все из них, понятно, связаны с культурой. И я стала посещать читательский кружок в «Свифте», где и повстречала… – она кивком указала через столик на мою подругу.

– Кристину, – сказал я.

– Точно. До недавнего времени домой я уезжала на такси. Но теперь стало теплее, и я хожу пешком. Обычно иду через рынок на Седьмой – Марк подсел на тамошний креветочный салат, что там продается, и я его им иногда балую. И вот последние два или три раза, когда я сворачивала на мою улицу… кто-то там стоял сзади на углу.

– Восьмая многолюдна, особенно вечером.

– Это понятно, – резко сказала Кэтрин. – Но люди по ней курсируют. Идут по своим делам, а не торчат на углу, глядя в мой проулок.

– Его лица вы так толком не разглядели?

– Нет.

– Что заставляет вас думать, что это один и тот же человек?

– Я это просто чувствую. Вам… вам не понять.

– Может быть.

Есть женщины, которые считают, что их дар интуиции простирается несравненно дальше, чем разумение мужчин, а то, что они «чувствуют», превосходит информацию, открытую более примитивному мужскому восприятию. Иногда это раздражает, особенно когда тебя принимают за одного из тех дубин-роботов, что просматривают действительность не дальше чем на длину своих гениталий. В случае с Кэтрин Уоррен такое предубеждение мне надо было преодолеть, и я заговорил о пределах ее, женской интуиции:

– Ну а дальше этого у вас никогда не заходило? Я имею в виду ощущение, что за вами следят.

– Нет. Хотя пару недель назад, когда я задергивала шторы в спальне одной из моих девочек, мне показалось, что внизу на тротуаре я вижу какой-то силуэт. Я ощутила, что он смотрит вверх, именно на это окно. Но тут меня окликнула Элла, я отвлеклась, а когда посмотрела туда снова… его уже не было.

Моя собеседница умолкла, глядя на меня строптивым взором. Я не знал, что сказать, а потому молчал: моя обычная тактика.

– Вообще-то я знала, что все это прозвучит как нонсенс, – обидчиво заметила Кэтрин. – Простите, что заняла ваше время.

– Вы же не рассказывали об этом своему мужу?

– У меня ощущение, что он рассуждает так же, как вы.

– То есть?

– Ну, что я женщина, мелю вздор.

Я несколько опешил:

– Кэтрин, я вовсе так не думаю. Вопрос в том, как быть насчет…

– Что делать, если что-то из этого действительно происходит, да? Что это не атака ужастиков или еще какой-нибудь бред жеманной феминистки?

– Я просто пытаюсь мыслить практически.

– Вот-вот. Мужчины этим славятся. – Миссис Уоррен решительно подвинула под собой стул. – С Эллой и Изабеллой сейчас сидит моя подруга. Ей скоро уходить.

– Ну так что, Джон? – нетерпеливо подала голос Кристина. Она на меня злилась и не скрывала этого. – Что ей делать?

Я пожал плечами. Хоть бы побольше фактов, а заодно участия со стороны моей визави – а так я был со всех сторон обделен.

– Спасибо, что нашли время, Джон, – с ноткой укоризны сказала Кэтрин.

Велев официантке записать на ее счет стоимость напитков, она сухо чмокнула мою подругу в щеку.

– Увидимся завтра вечером, – сказала она, а обернувшись ко мне, добавила: – Приятно было познакомиться.

На своем веку я слышал и более правдоподобную ложь.

Столик они с Кристиной солидарно покинули вместе. Я же вынул из кармана бумажник и скрытно подложил на столешницу пятерку.

Глава 4

Когда Кэтрин ушла вверх по улице, Кристина повернула ко мне. Взгляд, которым она сейчас одаривала меня, у нее обычно использовался для определенного контингента барных сидельцев – эдаких выпивох-бонвиванов, профессиональную услужливость администраторши оптимистично путающих с ее готовностью услужить в постели. Этот взгляд у нее срабатывает безупречно. Свой следующий коктейль те парни неизменно предпочитают брать где-нибудь в другом месте. А еще лучше в другом городе.

– Что? – спросил я, хотя и так знал ответ.

Взгляд суженных глаз моей подруги продолжал пронизывать меня, как сквозняк.

– Честно говоря, я не понимаю, – вздохнул я. – Она вся состоит из недосказанности, которая за ней стелется, как шлейф. Ну, почувствовала на пути домой, что за ней кто-то следит. Раз почувствовала, другой – но когда это было и с какими промежутками! В этом городе, наверное, нет ни одной женщины, которая хотя бы раз не испытывала примерно то же самое. Кое с кем из парней такое тоже бывает, особенно в наше время.

– Это не значит, что…

– Если откровенно, меня бы больше убедило отсутствие таких разрывов длиной в годы. О навязчивых преследователях я знаю не так чтобы много, но мне кажется, они предпочитают не отвлекаться от своего объекта внимания – во всяком случае, не настолько, чтоб оба раза с промежутками в пять лет. Тот тип что, установку себе дал или будильник поставил на то, чтобы дважды за десятилетие вменяемости впадать в невменоз?

– Ты начал кобениться, когда она до этого еще и не дошла.

– Может быть, – не стал возражать я. – Она не мой типаж. И нельзя каждое несогласие с мужчиной выставлять как дискриминацию по половому признаку. Да, и что еще за манера – держать счет в кафе?

– Манера как манера. Куча народу держит.

– В самом деле?

– Здесь да.

– Бог ты мой! Все равно, официантке положены чаевые. Плюс… имена ее дочек рифмуются.

Крис, неровно, наполовину усмехнувшись, накренила голову:

– Тебе-то что до этого?

Что ответить, я не нашелся, а чтобы не теряться и впредь, сказал:

– Пойдем прогуляемся.

Подруга на секунду замялась, но все-таки пошла.

После пятнадцати минут взаимной тишины мы оказались на улицах другой стороны Бликера. Фактически невдалеке от места, где Кэтрин жила в конце девяностых и где, по ее словам, она впервые почувствовала, что ее кто-то преследует. Разговорить Крис я не пытался. У меня в свое время было два подростка-сына. Один все еще остался, хотя за последние три года я видел его лишь единожды (я же не могу заставлять его видеться с собой насильно!). Один из элементов житейского опыта, который я начал усваивать перед тем, как мой брак и семья распались, – это осознание пагубности непродуктивных разговоров. У детей гораздо больше фокусировки и настойчивости, чем нам кажется, и они могут ловить кайф от того внимания, которое получают по мере того, как разрастается конфликт. Загоните их в угол, и они начнут с вами позиционную войну – а потому вся фишка в том, чтобы перестать крутить эту шарманку и попытаться найти какой-нибудь другой, менее занудный инструмент. Это работает и в отношении взрослых. Аналогичные приемы я применяю и к себе, когда диалоги в моей голове угрожают повтором или зацикливанием событиями, к которым я, по понятным причинам, уже не могу возвратиться и что-либо изменить.

Поэтому вместо того, чтобы по новой начать муссировать проблему Кэтрин Уоррен (даже неизвестно, что по ней еще можно сказать), я как бы невзначай завел разговор о том, сколько упомянутая этой женщиной квартира может стоить в наши дни – понятно, не покупка, а аренда. После ну очень медленной раскачки у нас завязалось не сказать чтобы серьезное обсуждение этого района с житейской точки зрения, а затем и жизни в целом, пока мы наконец не уперлись в тот факт, что нам обоим пора готовиться к работе.

– Если ты задумала сменить форму одежды, то я это принимаю, – сказал я своей спутнице.

Кожа у Кристины очень светлая, и когда она краснеет, это сразу становится заметно.

– Я не обязана все время таскать черные джинсы и рокерскую майчонку. Нет такого закона, – заявила она.

– Понятное дело.

Я уж не стал говорить, что подловил ее в кафе за чашкой чая – дома она его не пьет никогда. Так что я мог ей обоснованно сказать, что нет и закона насчет непитья чая.

– Просто я подумал, что, может, тебе в этом понадобится моя помощь. С процессом переодевания.

– Вот как? – От удивления подруга сдержанно рассмеялась. – Не знаю, заслуживаешь ли ты такой чести.

– Кто знает… Просто я слышал, что юбки капризнее брюк. Для тех, кто к ним не пристрогался.

– Да ну?

– Ну да. Если тебе нужна сноровистая рука, когда доберемся до дома, то можешь на меня рассчитывать. Хотя, конечно, если бы мы жили здесь, – подкинул я ей леща, – то мы уже были бы дома.

Кристина отвела глаза.

– До нас не так уж далеко, – заметила она с улыбкой. – А загонять я тебя и на работе могу.

Она как в воду глядела. На работе мы в тот вечер упластались: ресторан весь вечер был забит под завязку. Но даже этого не хватало, чтобы избавить меня от ощущения, что в разговоре с Кэтрин Уоррен я выглядел олухом. Мало ли какой настрой она задавала нашей беседе! Рассуждать о своих переживаниях ей было нелегко, а я мог бы быть и более тактичным собеседником.

Выскочив среди вечера на перекур, я набрал своего давнего приятеля на другом конце страны. Билл Рэйнс взял трубку, не рассусоливая.

– Аля-улю, – сказал он. – Как кипеш, пиццерия? Корочка тоненькая, пропеченная?

– Иных не делаем, – ответил я, прислоняясь к стене. По тротуару мотыльками на свет подпархивал народ в поисках наиболее экономного способа ощутить себя наутро шлаком. – Ну а ты? Все льешь клиентам по ушам в подстрекательстве на жалобы, какими бы корыстными или откровенно надуманными они ни были?

– На том стоим. Что у тебя там в твоей так называемой жизни?

– Да вот хотел малость поразжиться твоими мозгами.

– Грабь, саранча!

Я в общих чертах изложил ему историю Кэтрин. Билл выслушал не перебивая.

– Для голливудского сценария не потянет, – подытожил он. – Опасность какая-то жиденькая, только на словах. Плюс к тому, ты-то здесь, по ее мнению, что можешь сделать?

– Да сам толком не знаю, – признался я, чувствуя, что чем больше обо всем этом думаю, тем меньше понимаю, зачем вообще состоялась та встреча. – Просто, видимо, рассчитываю на какой-нибудь совет. У меня вообще по нулям. Потому тебя и пытаю.

– Думаю, Джон, прописные истины законодательства ты еще не позабыл. Копам нужны веские доводы, а не болтовня. Ощущение, что за тобой кто-то ходит, – это так, блажь. Для судебного вердикта адвокату нужно куда большее: для начала, кто является предполагаемым преступником. А слова к делу не пришьешь.

– Ну а копов попутно подключить нельзя?

– Я этого не говорил. Нынче к таким делам относятся со всей серьезностью. Тысячи людей из года в год начинают чувствовать, что становятся объектами нежелательного внимания. А большинство женщин, убитых своими бывшими партнерами, вначале ими втихую отслеживаются. Так что твоей знакомой ни в коем случае не скажут: «Девушка, идите лесом, у нас тут дел невпроворот». Но вам нужно фактическое свидетельство, чтобы полиция отреагировала чем-то большим, чем совет купить «пшикалку». У той дамы, похоже, и ее нет?

– Тоже так думаю.

– А еще чувствую, что ты к ней не пылаешь.

– Бог ты мой! Что, прямо так в глаза бросается?

– Ты своих чувств никогда толком скрывать не умел. А здесь сердечностью от тебя что-то и не пахнет – видно, подзасох. Был виноград, стал изюмом.

Я поинтересовался, не думает ли он как-нибудь нагрянуть сюда в Нью-Йорк.

– Если соберусь, предупрежу заранее, – ответил Рэйнс. – Загодя, чтобы ты сумел вырваться. У нас все?

– Всегда тебе рад, Билл.

– Вот врун…

Запихивая в карман мобильник, я почувствовал, как кто-то теребит меня за рукав. Обернулся – Лидия, смотрит взволнованными глазами:

– Ты Фрэнки не видел?

– Боюсь, что нет, – ответил я. – Буду высматривать в оба глаза.

Старушенция разулыбалась, и по ее лицу змейками поползли глубокие морщины:

– Уж будь добр, дорогуша. Я уверена, что его нынче видела. Как раз вон там. Просто знаю, что это был он.

О Лидии мне рассказали, когда мой трудовой стаж в «Адриатико» не насчитывал еще и нескольких часов. Когда-то давно она играла, пела и плясала в варьете на Бродвее (или почти рядом, на расстоянии пробега такси), будучи безусловно красивой и талантливой. И вот как-то ночью лет тридцать назад кто-то из ее близких – то ли брат, то ли любовник, то ли просто друг (сведения разнятся) – оказался убит возле бара на Первой авеню.

Во всяком случае, так ей сказали в полиции. Сама же она верить этому наотрез отказалась. И с той поры пребывала в стойком убеждении, что этот самый парень – уж кем он ей приходился – остался жив и живет до сих пор. Иногда она якобы видит своего Фрэнки, окликает его, зовет, но он все никак не может ее расслышать или остановиться. С сердобольными доброхотами, пытающимися ее как-то пристроить, эта женщина обращалась бесцеремонно, потому как сумасшедшей себя не считала. С тротуаров на нее по-прежнему оборачивались, хотя теперь в основном из-за экзотичных лохмотьев с грудами всевозможных побрякушек. Ночевала Лидия в парке Томпкинс-сквер, тщательно оберегая свой уголок от других бомжей, которых отгоняла грозным рыком. Космы ее были словно присыпаны снегом, а прокуренная насквозь глотка исторгала задышливые хрипы, и потому потуги Лидии изобразить что-нибудь из репертуара варьете (а такое бывало) звучали весьма неприятно.

– Пора обратно в цех, Лидс, – сказал я, тайком запихивая ей в ладонь несколько баксов. Принимать деньги на виду она противилась. – Давай, чтоб все было нормалек.

– Ладно, ладно… Славный ты парнишечка!

Ой ли? Не уверен. Но, во всяком случае, есть куда стремиться.

С окончанием дежурства я спустился вниз и до половины второго подпирал барную стойку, при необходимости помогая то здесь, то там. Затем, как частенько бывает, когда ночи выдаются хлопотливыми, мы отправились подзаняться примерно тем же в еще какой-то дружественный бар, где из местных притонов собралась целая стая поваров, официантов и прочего полутрудового элемента. К той поре, как мы с Кристиной пешком отправились домой, между нами все уже нормализовалось.

– Она сама ничего не говорила? – поинтересовался я.

– А?

– Кэтрин. Ты сказала, там какая-то проблема. Это ведь ты убедила ее составить со мной разговор. Сама она на него не напрашивалась.

– А ты смышленей, чем кажешься, – усмехнулась Кристина. – С виду и не подумаешь!

– А у тебя нюх, когда что-то не так.

– Как тебя понимать? Что ты теперь воспринимаешь ее серьезнее?

– В ее жизни явно что-то происходит. Я так считаю. Видно и то, что тебе не все равно, а значит, и мне надо приглядеться внимательней. Поэтому, когда увидишь ее завтра на вашем кружке, скажи ей, что твой бойфренд иногда бывает мудаком, но если она хочет, чтобы он ей помог, он постарается.

– Мой бойфренд?

– В смысле, я.

– Ах, вон оно что! Ну конечно, если мы переедем в Виллидж, ты, возможно, рассчитываешь проапгрейдиться до «партнера». Но предупреждаю сразу: это сопряжено с дополнительными бонусами.

– Это какими?

– Ой нет! Моя мама хотя и двинутая стерва, но, по крайней мере, она научила меня не разбрасываться хозяйством и жильем.

– Ты, я вижу, неуступчива?

– Я вообще не отступаю. Ты это, наверное, во мне уже заметил.

Я обнял подругу за плечи, она обвила меня за талию, и остаток пути мы прошли, слушая отдаленную крикотню и смех, – планетная система из двоих, тихо странствующая через вселенную.

Я мирно стоял на кухне, наливая по стаканам воду нам обоим на сон грядущий, когда заслышал, как Кристина быстро прошлепала из спальни:

– Я пропустила один звонок.

– И?

– Слушай.

Она нажала пару кнопок.

Из динамика донесся голос Кэтрин Уоррен – чуть сбивчивый, с жестяным оттенком.

«Кристина, это я, – произнесла она. – Извини за звонок, но я не знаю, к кому еще обратиться…»

Дальше была пауза, а затем снова ее голос, надтреснутый от волнения:

«В моем доме кто-то был».

Глава 5

В Брайант-парк он прибыл к одиннадцати – время начала неформального утреннего сбора. Из друзей присутствовали немногие: большинство стремилось собираться по пятницам, а с недавних пор более престижным местом для этого стал Юнион-сквер. Ну а с теми, кто был, общаться не так чтобы хотелось. Он шел, не останавливаясь. После не очень долгого промежутка собравшиеся начали растекаться обратно по улицам. Он знал, что в конце концов здесь появится она, традиционно со стороны Шестой авеню. Он сидел на середине лестницы с видом на травянистую аллею и ждал.

Как она на него отреагирует, он понятия не имел. В целом антипатии она не выражала, в основном сама выруливая ситуацию. Но может ли у нее быть другой настрой?

Он не знал.

Три дня он ждал. Три дня и три долгих ночи пытался жить нормальной жизнью, а у самого голова пухла от мыслей, как от мигрени. Как Наконечник, он не мог вот так взять, все бросить и уйти. У него были обязательства. Некоторые из них в привязке к расписанию – его услуги могли заказывать заранее, – а также ко времени дежурства. Он должен был определенное время топтаться – появляться в назначенных местах (этот парк как раз был одним из них) и через это обозначать свою доступность и готовность выполнить заказы, которые до него загодя доводили местные Угловые или друзья, что присутствовали здесь на местах. Покидать свой пост было вообще-то не с руки. С нелегкой руки Одиночки Клайва и иже с ним здесь и без того уже много лет царила неразбериха. Опыт ставил его в привилегированное положение, но с этим наступала и ответственность. Если они сами не могли все у себя отстроить и наладить между собой отношения, то им ли тогда критиковать за неумение других? Так говорилось на сборе, и в этом – как и во многом другом – он был со всеми солидарен. Кстати, не окажись он тогда в нужный момент на своем посту в Брайант-парке, шанс на повторный контакт едва ли возник бы.

А разве его неким особым образом не тянуло в парк тем самым днем? Да, тянуло. И не задержался ли он тогда уже после своей смены дольше чем на час? Да, задержался.

Знаки судьбы, как известно, зачастую невнятны и двусмысленны, но когда они проступают, к ним по-любому имеет смысл прислушаться. Не то чтобы он покупался на досужие словеса о том, что «просто так ничего не бывает» – их так любила повторять девушка, которую он сейчас ждал. Но когда жизнь кидает тебе бонус, ты на него так или иначе клюешь.

И он ждал – стоически, постепенно все больше напрягаясь и машинально сжимая-разжимая кулаки. Однако важнее всего то, что он теперь владел информацией, способной изменить его жизнь.

– Эй! – окликнул его негромкий голос.

Обернувшись, он увидел на верхней ступени ее.

– Ты что, другим путем пришла?

– Обожаю флер таинственности.

Сейчас ее силуэт смотрелся еще эфемерней, чем обычно. Солнце светило сзади, и ее длинные темные волосы словно осенял нимб. Из-под черного плаща, как обычно, проглядывало красное платье. За пролистыванием старого винила где-нибудь в комиссионке ее бы запросто можно было принять за высокую, с изысканными чертами готку.

– Что затевается? – спросила она.

– А откуда ты знаешь, что что-то затевается?

– Я знаю все, – улыбнулась женщина со значением, – ты ведь это помнишь?

Он все ей рассказал в ходе их прогулок по парку. Так у них повелось после той первой встречи в вонючей, заплесневелой комнате над порнотеатром с заколоченными окнами, которая случилась вскоре после его приезда в город. Когда он закончил (рассказ вышел не таким уж долгим), ее лицо оставалось непроницаемым.

– Как чудесно, – сказала она, – просто баловень судьбы…

– Ну а что мне, по-твоему, делать?

– Что задумал, то и делай.

– Мне… делать то, что у меня на уме? Или что сердце подсказывает?

– Да нет, – рассмеялась она. – Но благословляю тебя за усилие говорить на моем языке. Я имею в виду, что так и надо поступить. Ты же все равно собираешься, как бы тебя ни отговаривали. Так что считаю, выбор правильный.

– В самом деле? – Он пристально оглядел ее лицо. И увидел то же, что и всегда: бледные открытые черты, симметричные, сильные и вместе с тем исполненные тонкого изящества, а также алые губы. – Ты и вправду так думаешь?

Она пожала худыми плечами:

– Ты мог что-то сделать и не спрашивая меня. Но не стал. А то, что важно тебе, важно и мне. Ты давно ждал момента вроде этого. У каждого он свой. Так что действуй.

– Спасибо тебе, Лиззи.

– De nada[2].

Она как будто собиралась сказать что-то еще, но остановилась.

Завидев чье-то приближение, он обернулся. Через лужайку к нему шагала коренастая фигура с тыквенно-лысой головой. Воинственные намерения угадывались уже на расстоянии. За забиякой шли еще трое – два парня и одна женщина. Высоченные, худющие.

– Бог ты мой! – охнул он.

– Похоже, у них к тебе какие-то вопросы.

– Чего ему надо, не знаю, но отсечь его много времени не займет. Ты подождешь?

– Не могу, – ответила Лиззи. – Дела надо делать, вершить чудеса. – Она взяла его ладонь и ненадолго вплела в нее свои длинные бледные пальцы. – Номерок оставишь?

Он сделал это незамедлительно.

– Осторожней, Медж, – напутствовала она, прежде чем отплыть через травяное пространство. – Смотри, никого не зашиби!

На Гользене, как обычно, был костюм а-ля тридцатые: двубортный, в широкую меловую полоску и с широченными лацканами. Интересно, где он только такие берет, а главное, зачем? Хотя какая разница…

– Учти, мне некогда, – остерег Медж, когда тот подошел.

Троица сопровождающих остановилась на почтительном десятке метров и сгрудилась посреди лужайки. Гользен змеился улыбкой – тонкой, будто прорисованной пунктиром и тут же стертой.

– Еще бы. Дела сердечные? – поинтересовался он.

– Тебя не касается.

– У меня предложение.

– То же, что обычно?

– Типа того.

– Тогда и мой ответ будет таким же.

– А если я снова спрошу, почему?

– Потому что он вор.

– Мы все воры.

– Он другой.

– Просто более организованный, что означает лучшую отдачу – для нас. Не вижу разницы между ним и тем хромым, с которым ты якшаешься. Кроме хромоты, понятное дело.

– Джефферс ничего не берет.

– Все что-то да берут, Медж. Только кто-то незаметней, чем другие, вот и все. Кто-то вообще одним взглядом.

– На что ты намекаешь?

– Догадайся сам. Я считаю, что с Райнхартом условия чище, а доход звонче.

– Насчет него ты заблуждаешься. Рано или поздно до тебя это дойдет.

– Нет это ты поймешь, что грядут перемены, – назидательно поднял палец Гользен. – Совершенство зовет тебя, и настало время прислушаться к его голосу.

– Ты знаешь, я во всю эту чушь не верю.

– А это от тебя не зависит. Совершенство верит в тебя, взывает к тебе. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты быть на стороне победителей.

– С каких это пор у нас появились стороны?

– Ты что, дурачишься? Как минимум, две стороны есть у всего. Ты сам знаешь: даже у отдельно взятого человека.

– Такого, как ты, может, и да. А у друзей такое не водится.

– Боже ты мой! – хмыкнул Гользен, буравя собеседника нагло-настойчивыми глазами. – Ты слишком много времени тратишь на ту хиппарку.

– Я, кажется, уже сказал: мне некогда. У тебя все?

– Думаешь слинять? Линяй, но только не очень надолго и желательно с возвратом. А то будет жаль, если ты пропустишь самое волнительное. – Поймав на себе пронзительный взгляд Меджа, Гользен осклабился. – У тебя, вероятно, еще будет шанс передумать. Но только один. Место мы за тобой сохраним. Нам нужны друзья, такие как ты – с опытом, волей, силой ума. Надеюсь, ты наконец увидишь, где и с кем твои истинные интересы.

Круто повернувшись, он двинулся восвояси.

Собеседник смотрел ему вслед. Откуда Гользену известно, что он задумал покинуть город? Только из разговора с единственным человеком, которому Медж насчет этого открылся. Странник – он к нему недавно ходил за советом. Хотя как сказать – за советом? Разговор с ним Медж завел как бы невзначай, якобы из гипотетического интереса, а потому Странник вряд ли бы проговорился.

Что ж, лишний раз свезло. Стало понятно, как далеко простирается влияние Гользена и насколько решительно он настроен. Собственно, об этом и так можно было догадаться. Вес, надо признать, нешуточный.

Но это неважно, пока.

Остановившись у церковного двора, Медж попробовал перемолвиться с Одиночкой Клайвом. Из него слова не вытянешь, и тем не менее хотелось заручиться благословением своего бывшего наставника, хотя бы между строк. От него он ушел в смешанных чувствах – но что уж теперь…

Надо двигать. И воплощать задуманное.

Глава 6

В понедельник в девятом часу вечера я разгуливал по СоХо. Здесь я находился уже два часа, так что успел соскучиться и замерзнуть. Под моим доглядом в «Свифт» прибыли вначале Кэтрин, а затем Кристина (интервал составил десть минут), после чего я стал нарезать траекторию по соседним кварталам. Когда притомило и это, я украдкой прошел по магазину, затем обратно и, выбравшись наружу, постепенно оказался на территории старинной церкви Святого Патрика. Небольшой квартал там в основном окружен трехметровой кирпичной стеной, которая примыкает к белому боку другого здания. А внутри стены посреди ухоженной лужайки стоит непритязательная песчаного цвета церковка, при которой на чистеньком кладбище аккуратными рядами расположены надгробия. Местечко спокойное, своей безмятежностью дающее приют даже безбожнику. Но уж очень промозглое в такую погоду.

К моему приходу читательский кружок уже расходился, а две моих дамы, прикупив в магазинном буфете кофе, расположились с бумажными стаканчиками на бетонной скамье снаружи. Так у них, видно, было заведено. А напитки, как известно, располагают к неторопливости.

Я стоял через дорогу, в затенении церковной стены, и получается, тоже не спешил. Ждал их.

Уже прояснилось, что той ночью в дом Кэтрин Уоррен никто физически не проникал, помимо тех, кому это положено.

Кристина тогда пробовала ей отзвониться, но натыкалась на голосовую почту. Сообщение Кэтрин поступило около девяти вечера, а обнаружили мы его лишь в четвертом часу утра. Когда я утром открыл глаза, Кристина – вот это да! – уже не спала и была на ногах. Правда, ее ранним звонком подняла Кэтрин, которая с извинением и шуточками еще раз доложила о происшедшем. Причиной паники у нее послужило то, что в офисном уголке их дома кто-то шарился. Но позже все разъяснилось. Ее муж, заскочив домой по дороге на деловой ужин, получил звонок насчет того, что ему с утра надо срочно лететь на переговоры в лондонский офис, первым же бог знает каким рейсом из аэропорта Кеннеди (вот вам издержки деловой жизни: при работе в пиццерии вам на такие подвиги идти не приходится!). Он взялся искать паспорт – Кэтрин сунула его куда-то не в то место, где он лежал обычно, – и за собой не прибрался. Кто-то бы на это даже внимания не обратил, но, как видно, миссис Уоррен держала дом в строгости и от ее взгляда не укрывалась ни одна мелочь.

В общем, отбой тревоги.

После этого звонка Кристина слегка стушевалась: чувствовалось, что ей неловко за свою подругу. По логике, мне ничего не мешало разворчаться на предмет того, что, мол, ей мешало позвонить тебе еще раз и сказать, что все в порядке? Но я промолчал, а вместо этого задумался насчет Кэтрин более серьезно. Моя бывшая жена Кэрол, помнится, легко приходила в состояние тревожности еще до того, как действительно происходило что-то скверное – скажем, смерть нашего старшего сына Скотта. Из опыта мне известно, что тревожность – грандиозная сила, по сути своей не менее пагубная, чем одержимость. Казалось бы, что в этом такого: ну тревожится человек из-за какого-то там пустяка. Делов-то! Не проще ли заняться решением реальных проблем?

А вот и нет. Реальные проблемы улаживать как раз легче. У них реальные пути решения. Встревоженность же превращает мир в запутанный неразрешимый кризис, где каждое сомнение становится крысой, пожирающей свой собственный хвост. Все равно что угодить в ловушку среди темной чащобы, где мнится, как незримые голодные звери все тесней сближаются вокруг тебя.

Уверенная, со светским лоском женщина, что я повстречал за столиком кафе на Гринвич-авеню, вовсе не имела вид человека на грани срыва, но это могло означать и то, что проблема укрыта несколько глубже обычного либо что имеет место нечто – то самое два плюс два, которое в сумме дает двадцать два. Мне бы, признаться, до всего этого и дела не было, если б только женщина, которую я люблю, со всей очевидностью не тянулась бы к этому человеку как к другу, и это притом что Кристина в целом предпочитала обходиться по жизни без друзей. Я и сам не из тех, кто за стадный образ жизни, но в сравнении с ней я просто-таки умираю без возможности побыть в компании. Чувствовалось, что в литературном кружке мою подругу удерживает лишь присутствие Кэтрин. Если та перестанет его посещать, то перестанет и Кристина.

Вот почему я сейчас торчал здесь на холоде. Уже имея за плечами неудачный опыт принадлежности кому-то, я теперь относился к этому делу прилежнее.

Наконец они закончили свой кофе-брейк и разошлись. Кристина в направлении церкви не взглянула, поскольку не знала, что я стою там. И хорошо: не хотелось, чтобы она подала Кэтрин невольный сигнал. Скорее всего, я попусту транжирил свой выходной (ко всеобщему облегчению, «Адриатико» по понедельникам закрыт), но в таком случае вдвойне имело смысл удостовериться, что мое соглядатайство окажется не напрасным. Если я пройду за Кэтрин всю дорогу до ее дома – вечером, когда ее маршрут полностью предсказуем, а значит, ставит ее предполагаемого преследователя в идеальные условия, – и ничего при этом не замечу, то это подтвердит, что за ней нет никакого хвоста. Ну а насчет того, поделиться или нет увиденным с Кристиной, я решу, когда доберусь до собственного дома.

Немного постояв, я тронулся следом за Кэтрин в сторону нижнего Манхэттена. Я хорошо представлял ее маршрут, а потому давал ей в расстоянии значительную фору. Она шла уверенно, бойкой походкой того, кто знает эти обжитые места как свои пять пальцев. Пару раз она замедлялась возле магазинов, но заходить не стала. Дойдя до Бликера, она обогнула парк Вашингтон-сквер и предсказуемо взяла налево по Гринвич-авеню. Здесь миссис Уоррен, скорее всего, направится мимо Вестсайдского рынка. Муж ее сейчас за океаном, так что на этот раз она, вероятно, минует его без остановки. Хотя кто его знает… Если у нее прочно заведено заходить здесь в кулинарию за креветочным салатом, то, быть может, она не станет изменять традиции. Человек – существо привычки.

При этом я поглядывал на пешеходов. Молодые и старые, банковские клерки и доходяги-бездомные, страшилища и расфуфыренные красотки… Вообще Нью-Йорк такое место, что для того, чтобы выделяться на здешнем фоне, надо быть, как минимум, пришельцем с планеты Зог и иметь три головы, но и то, если держать головы пониже и не курить в общественных местах, тебя, скорее всего, и не заметят. Разумеется, если Кэтрин действительно кто-то преследует, он будет определенно держаться так, чтобы не привлекать к себе внимания. Однако на пересечении Четырнадцатой я был уже уверен, что все это не более чем ее воспаленные фантазии.

Что ж, оно и к лучшему. Крис я оставил записку, что пошел на прогулку и дома буду к девяти с запасом провизии. Миссис Уоррен я незаметно сопровожу до самой ее двери в Челси (десять минут от теперешнего нашего местонахождения), а затем по своим следам пройду через Чонг.

На подходе к Вестсайдскому рынку Кэтрин замедлила ход. Постояв с минуту в нерешительности, она ступила в павильон.

Я устало ругнулся. Эта игра начинала меня утомлять. Лучше бы я уже сидел у себя в квартире! Тем не менее, переведя дыхание, я вслед за Кэтрин зашел внутрь.

Прежде я здесь уже бывал и знал, чего ожидать. Красивая еда по возвышенным ценам, магазин, для района достаточно крупный, но при этом с интимно-доверительным отношением к покупателям, а также ассортиментом, способным угодить самым взыскательным гастрономическим вкусам. Топографическая близость к подобным местам была одной из озвученных Кристиной причин нашего переезда, и здесь с ней не поспоришь.

Я понял, что конец моего терпения, а с ним и моей компетентности близок. Как я специально подчеркнул для Кэтрин, я никогда не был ни тайным копом, ни детективом. В армии ты, как правило, специально демонстрируешь людям, что ты рядом, на виду, в надежде на то, что это изначально пресечет какие-нибудь нежелательные инциденты. А прятки и маскировка на местности – это не мое амплуа. В общем, зайдя в павильон, я устроил себе перерыв. Миссис Уоррен в это время направлялась вперед в отдел закусок. А значит, мне имело смысл взять направо, из-за чего я рисковал потерять ее из виду. Если же поступить иначе, то она сможет меня засечь. Я запоздало понял, что лучше б мне остаться снаружи и возобновить слежку с угла, когда она выйдет из павильона. Так-то.

Я уже так и собирался поступить, но перед этим еще раз поглядел на Кэтрин, которая сейчас стояла перед витриной с готовыми блюдами. Безусловно, она любовалась на знаменитый креветочный салат. Значит, муж свою порцию вкуснятины все-таки получит.

И тут я кое-что заприметил. Вернее, кое-кого.

Из-за развешанных товаров его лицо и голову было не разглядеть. Между тем роста он был выше среднего, стройного сложения, в длинном темном плаще – и стоял на некотором отдалении позади Кэтрин.

Она тем временем отошла от прилавка, и я, чтобы остаться незамеченным, сделал шаг в боковой проход. Спустя секунду-другую я оттуда выглянул, на мгновение уловив взглядом ту фигуру, что сейчас двигалась за женщиной слегка окольным путем.

Видно ее было довольно плохо, и к тому же в павильоне разгуливало еще пятнадцать-двадцать человек. Что примечательно, ни к одному из них меня не тянуло приглядеться повторно.

Между тем Уоррен уже подходила к кассе.

Я направился в обход. Того, другого, видно не было. Я возвратился на исходную точку и ждал, сбоку прислеживая за Кэтрин. Она уже рассчиталась на кассе и убирала в портмоне дисконтную карту.

Надо было менять тактику, причем резко. А потому я прошел через дальний проход и вышел на улицу через боковую дверь.

Снаружи я дошел до перекрестка, где на углу стояла кулинария. Если торчать здесь, то, дождавшись появления Кэтрин, можно будет прекрасно разглядеть любого, кто следует за ней.

Минуты через три из павильона показалась моя подопечная с экологически чистым мешком на плече. Выгодно освещенная фонарями, она шла прямиком по Пятнадцатой. Я по-прежнему стоял на своем посту, высматривая фигуру в плаще. Никого. Может, он все еще внутри? Или уже вышел? А может статься, это и вовсе был какой-нибудь левый крендель, заскочивший прикупить кофе и кошачьего корма…

Я перешел через улицу и зашагал вслед за Кэтрин вверх по авеню, держась вблизи зданий. Вокруг было достаточно много народа, а потому вид у миссис Уоррен был в целом спокойный. Но уже на следующем перекрестке она сделала нечто, чего я не ожидал: резко взяла через дорогу.

Сзади гортанно, с перекрикиванием и смехом, гоготала стайка французских туристов – они явно заблудились, причем безнадежно, но при этом отрывались по полной. Один из них ухватил меня за рукав, но я стряхнул его руку. Кэтрин к этому времени уже находилась на другом конце авеню, направляясь в сторону Шестнадцатой улицы.

На другой стороне, в подворотне, виднелась фигура в темном плаще.

Тот ли это парень, сказать на расстоянии было затруднительно, хотя по внешности он вполне соответствовал тому, кого я видел на рынке. Лица его по-прежнему было не рассмотреть, поскольку он стоял отвернувшись и с поднятым воротником.

Пока Кэтрин не достигла западной стороны авеню, он оставался недвижим, а затем двинулся следом за ней, выйдя на боковую улицу в каких-нибудь двадцати метрах за ее спиной.

Светофоры мигнули зеленым, и казалось, все машины, какие только были в округе, ринулись именно сюда с единственной целью помешать мне перейти дорогу. Я уж лавировал и так и эдак, но понял, что при таком раскладе какой-нибудь козлина непременно меня собьет, и был вынужден ступить обратно на тротуар.

Между тем Уоррен скрылась из виду, а вместе с ней – и тот субъект, который или преследовал ее, или же просто случайно шел в том же направлении.

Наконец, углядев в транспортном потоке прореху, я метнулся через проезжую часть, прорываясь на другую сторону под заполошное гудение клаксонов и ругань как минимум на трех языках. Тем не менее через улицу я проскочил и устремился к боковому проулку, где с трусцы перешел на шаг. Здесь, под сенью деревьев, было по-провинциальному спокойно и очень тихо.

Кэтрин находилась в полусотне метров впереди. Теперь она двигалась быстро, намного торопливей, чем до этого. Быть может, сказывался холод, или она спохватилась, что задерживается сменить няню. Хотя вряд ли.

В какой-то момент она оглянулась. И никого не увидела.

Откуда я это знаю? Да потому что там никого не было.

Я замер на месте в растерянности, оглядывая улочку из конца в конец. До этого я видел, как фигура в черном сворачивает именно в этот проулок. До того как здесь появился я, он отсюда не выходил (я бы увидел), но… сейчас его здесь не было.

Я видел дома. Видел кирпичную церковь с узорчатой лестницей, ведущей к деревянным ее дверям с обоих боков. Видел машины и деревья. А людей здесь не было ни души.

Кэтрин пошла еще быстрее. Дойдя до угла, она оказалась в двух коротких кварталах от своей улицы. Она как будто хотела одолеть эту дистанцию как можно скорей. Словно чувствовала, что кто-то идет следом.

Но она заблуждалась.

Там никого не было.

Я проделал за ней весь остаток пути до дома и даже, пристроившись в тени, подождал с полчаса на краю улицы. В конце концов я отправился домой, по дороге зайдя купить продуктов.

Кристине я рассказал о происшедшем (а куда деваться, при такой задержке?), за что удостоился от нее крепкого сердечного объятия. О неброского вида субъекте, что вроде как пас Кэтрин на Вестсайдском рынке и шел за ней по улицам, я не упомянул. Сказал, что ничего и никого не видел. Так оно, в сущности, и было в том проулке.

И все-таки, лежа перед сном в постели под тихое дыхание Кристины, я понял, что в момент оглядывания на лице Кэтрин читался неподдельный страх.

До меня также впервые дошло, что сложно с уверенностью утверждать, насколько она заблуждается и заблуждается ли вообще.

Глава 7

Наутро я встал рано. Кристина оставалась в постели, безупречно изображая человека, лишившегося за ночь жизни. Когда я стоял на кухне, мне в голову пришла одна мысль, спровоцированная ее мобильником на полке. Я взял его и посмотрел входящие звонки, среди которых значился и мобильный Кэтрин. Я скопировал его и отправился думать в душ.

Выйдя через полчаса на улицу, я позвонил.

Мы встретились в кафе на Гринвич-авеню. Когда я зашел, Уоррен посмотрела на меня усталыми глазами. По телефону я лишь сказал, что нам имеет смысл переговорить наедине.

– Тут дело вот в чем, – сказал я, усевшись напротив. – Прошлым вечером я шел за вами.

– Что вы делали?

– Шел за вами после кружка от книжного магазина до самого вашего дома.

– Кристина мне не говорила…

– Она понятия об этом не имела.

– Но зачем вы это делали?

– Накануне вечером вы оставили ей на телефоне сообщение. Оно ее изрядно переполошило. Хотя она не из тех, кого легко встревожить.

– Я потом позвонила и все объяснила.

– На следующее утро.

В ее взгляде мелькнуло нетерпение:

– Я не знала, когда вы ложитесь спать. И не хотела никого будить.

– Вы ведь знаете, какая у Кристины работа?

– Безусловно. И мне не нравится ваше отношение.

– Насильно мил не будешь. Ну так чем, по-вашему, занимается Крис?

– Она… – В глазах Кэтрин мелькнул оттенок негодования. – Она работает в ресторане. Как и вы.

– Позвольте уточнить: заведует ночным баром.

– Ну да. И… Что ж, может, вы и не спали. Намек понят. Извиняюсь. Но когда я поняла, что в моем доме никого не было, мне захотелось об этом просто забыть. Вычеркнуть это из памяти. Я как-то не подумала, что это может вызвать столько эмоций.

Я молчал.

– Извините, – снова проронила моя собеседница после паузы.

– Когда я шел вчера за вами, я никого не замечал, пока вы не зашли в павильон Вестсайдского рынка, – сказал я. – Там у меня тоже не было уверенности, что я кого-то увидел. Хотя один человек все же привлек мое внимание.

Глаза Кэтрин были очень внимательны:

– Вот как?

– Я увидел его через несколько минут, он маячил у входа на Шестнадцатую. Когда вы подошли, он последовал за вами.

– Я это знала, – бесцветным тоном заметила она. – А вы… Вы хорошо его разглядели?

– Пожалуй, что нет. Но это значит, что к вашим опасениям я теперь отношусь более серьезно. А это, в свою очередь, вынуждает меня снова задать логичный вопрос.

– Какой именно?

– Кто он?

– Я не знаю. И уже это говорила.

– Помню. Но мне по-прежнему сложно в это поверить. Если вы считаете, что это тот самый человек из прошлого десятилетия, то его появление явно не случайно, и у вас, если как следует покопаться, должна быть хотя бы пара имен.

– Но я на самом деле не…

– Вздор, – невозмутимо перебил я. – В прошлой жизни я уйму времени провел в тесных клетушках с людьми, которые избегали говорить правду. И вот сейчас, мне кажется, я сижу как раз перед одной из их числа. У вас есть пара минут, чтобы изменить это мое мнение. Иначе я уйду, и тогда у нас все.

Секунду-другую вид у миссис Уоррен был такой, будто она вот-вот расплачется или отвесит мне оплеуху. А затем она заговорила.

Я рассказал Кристине о нашей встрече сразу по возвращении в квартиру. По ее жестам и мимике чувствовалось, что я припозднился.

– Так кто же он? – нетерпеливо спросила она.

– Бывший бойфренд. Когда-то давно они с полгода были в близких отношениях. А затем она решила, что он не для нее, и потихоньку его отставила. Теперь говорит, что теоретически это мог быть и он. Их отношения закончились как раз накануне той ночи, когда ей показалось, что за ней следят. Она ощущает, что это мог быть он.

Кристина задумчиво посмотрела из окна на крыши домов:

– Брось этот тон. Кое-кто действительно способен ощущать. Чаще других, кстати, именно женщины. И бывает, что они оказываются правы.

– Я знаю.

– Только почему она не упоминала о нем раньше?

– По ее словам, не считала его на такое способным. А может, просто не хотела говорить.

– И что ты теперь намерен делать?

– С чего ты взяла, что я намереваюсь что-то делать?

– Хотя бы потому, что ты – это ты.

Я невольно улыбнулся, а подруга ухмыльнулась мне в ответ. Ее ухмылка не обнадеживала.

– Извини, – сказал я. – Наверное, надо было поставить тебя в известность насчет моей задумки с ней встретиться.

– Вот именно, что надо. А еще ты мог бы рассказать мне о том, как ты вчера видел, что за ней кто-то следит.

– Какое мне за это будет наказание?

– Пока не знаю. Но кара будет жестокой. А пока, каков план?

– Тот парень, Кларк, живет на окраине Вильямсбурга. По крайней мере, работает там.

– Меня с собой возьмешь? – поинтересовалась Кристина.

– Конечно. Сам хотел тебя спросить.

Честно говоря, я пребывал в некоторой раздвоенности. Можно сказать, в квадратном положении. Взять с собой подругу я был действительно не против. Отчасти из-за того, что у нее есть талант оценивать людей (гораздо лучше, чем у меня, с подпиткой от каких-то неведомых источников), а еще потому, что вдвоем поездка всегда веселей. Но это при условии, что парень, оказавшись в щепетильной для себя ситуации, не разбушуется. При таком обороте было бы предпочтительней, чтобы мы с ним находились как раз наедине.

– Представь себе, я не могу, – сказала Кристина. – У нас тут великие дела: скоро придут насчет обогревателя!

Она посмотрела чуть искоса, как бы оправдываясь, и я понял: у нас паритет.

– Ну так что же?.. – начал было я.

– Внимательней быть, вот что. А потом про все мне рассказывать. А не разыгрывать из себя великого сыщика, как нынче.

Метро мне не сказать чтобы нравилось. Понятно, что относиться к нему нужно стоически, ведь это, как-никак, часть ткани и текстуры города, да и давайте уже воспринимать городской уклад во всем его славном многообразии. Однако подземке я предпочитаю жизнь над землей, где от нежелательного уклада можно при желании куда-то деться. На линии «L» городской уклад уподобляется чересчур тесному нестираному пальто. И когда я вышел наверх в Бруклине, настроение было у меня фактически на нуле, а еще зрело понимание, что за сегодня я принял уже второе идиотское решение.

Кларка я вычислил по Фейсбуку. У самого у меня в нем аккаунта нет, но зато там зарегистрирован наш ресторан (стараниями непонятно чьего племянника, который подумал, что это благотворно скажется на продаже пиццы). При необходимости на «Адриатико» можно запросто зайти в онлайне. Честно говоря, не представляю, как это ухищрение может чему-то поспособствовать. Бесплатной пиццы вам у нас в любом случае не видать.

Вариаций на общую тему «Томас Кларк» в сети оказалось пруд пруди, но в обозначенном Кэтрин районе и с примерно схожими характеристиками из них проживал всего один. В период их отношений Кларк был художником, специалистом по росписи посуды, с довольно высоким самомнением. По его странице было ясно, что теперь он на паях с кем-то владеет небольшой галереей. У галереи был свой веб-сайт с навязчивым повторяющимся указанием адреса. Из человека, что прячется под такой броской вывеской, конспиратор никудышный.

Если у него, понятно, есть причина скрываться.

Галерея располагалась на дальнем конце хипстерского квартала, куда я прибыл в начале третьего. Фасад заведения представлял собой сплошную витрину – одно гигантское живописное полотно за стеклом по обе стороны от центрального входа. Что именно оно живописует, я так и не понял. Да и неважно. За дверью находилось аскетичного вида пространство с белыми стенами и белым же столом в духе минимализма. За столом сидел некто стройного сложения. Никакой тебе вешалки или хотя бы плечиков с длинным черным плащом. Жизнь таких гладких сюрпризов не преподносит (может, вам еще и стоячий воротник подать?).

На открывание двери отреагировал троекратным мелодичным звоном колокольчик. Стройный мужчина за столиком поднял глаза и дежурно улыбнулся. У него были длинные, но аккуратные волосы и кругленькие «леннонские» очки.

– День добрый, – поприветствовал он меня.

Я неспешно оглядел стены. Снова большущие квадратные полотна (или просто холсты с мазками краски – разницы я, к своему стыду, не улавливаю).

– Чем-то помочь, или вы так, поглазеть зашли? – поинтересовался очкарик.

Я ответил молчанием, достаточно долгим, чтобы он отметил: визитер зашел неспроста. Наконец я повернулся к нему:

– Вы Томас Кларк?

– Он самый.

– Вам привет от Кэтрин.

Вид у него стал несколько смущенным:

– Приятно слышать. Но имя, честно говоря… не вполне знакомое.

– Дела слегка минувших дней. Вы тогда пробовали руку на художественной росписи. Чашечки, горшочки ручной работы. Как она мне рассказывала.

Он кругло моргнул – монетка упала в копилку:

– Вы имеете в виду… Кэтрин Уоррен?

– Именно.

– А-а, понятно. Но… сколько времени утекло… Годы.

– В самом деле?

– Можете сами ее спросить.

– Я с ней разговаривал три часа назад. Она назвала мне вас.

– Вот как? А кто вы?

– Джон Хендерсон. За Кэтрин кто-то следит. Вечерами, когда стемнеет. Она не исключает, что это можете быть вы.

– Чт… что? Но зачем мне это?

– Понятия не имею, – сказал я. – Кстати, ваш вопрос не отвечает на мой.

Его глаза мелькнули вбок. Снаружи у галереи замедляла ход степенная немолодая чета. Какое из полотен привлекало ее внимание, было не ясно, но по глазам читалось намерение что-то приобрести.

Я подошел к двери и повернул к стеклу табличку с надписью «Закрыто». Мужчина снаружи посмотрел на меня, сдвинув брови густым кустом. Я примерно так же поглядел в ответ. Чета проплыла мимо.

Все это время Кларк оставался у себя за столом.

– Кэтрин я не видел с той самой поры, как переехал с Манхэттена, – сказал он. – Мы расстались, хотя пару раз, признаться, я снова давал о себе знать. Звонил, предлагал сойтись. Но…

– Зачем вы ей звонили? Вам не давало покоя, что она решила с вами расстаться?

Он горько рассмеялся:

– Не давало покоя? Да что вы! Вначале все шло вполне традиционно: «Дело не в тебе, дело во мне». Ну а потом стало ясно, что она бросает меня ради того парня, с которым успела познакомиться. С расчудесным своим Марком.

Прозвучало это как бы не в тему, но я быстро направил эту реплику в общее русло:

– Вы помните его по имени?

– Отчего бы не помнить? Я же ее, видите ли, любил. Но вот однажды вечером один-единственный звонок, и бац – я теперь с другим парнем! Твои услуги больше не требуются, просьба нас больше не беспокоить.

– Тогда зачем было снова выходить с ней на контакт?

– Она не уставала повторять, что мы друзья на все времена. Эдакая душевная щедрость. На словах, понятно. Как только ты перестаешь быть Кэтрин полезен, тебя уже и звать никак. С глаз долой, из сердца вон. Но я все-таки несколько раз ей звонил. Письмо посылал и еще, помнится, две открытки. А еще…

Он умолк, поблекнув лицом от невеселых воспоминаний.

– Еще я послал ей большущий букет ирисов, – вздохнул Томас. – Они у нее самые любимые. Это я от нее узнал, еще когда мы просто дружили, но еще не сблизились. Вроде как сигнал: мол, все еще можно возвратить, если ты только захочешь. Но ответа не было. Тогда я махнул рукой.

– А когда вы, говорите, уехали с Манхэттена?

– Восемь лет назад.

– Но вы там иногда бываете?

– Ну а как же! У меня там в свое время даже был агент, но мы с ним порвали после того, как я узнал, что те горшки и вазы, над росписью которых я часами корпел, люди используют под цветы. Теперь на Манхэттене бываю только от случая к случаю на каких-нибудь выставках, встречах с друзьями, ну и… словом, временами. А моя истинная жизнь теперь здесь.

– Ну а вчера вечером вы там были?

– Вчера вечером, – он округлым жестом обвел помещение, – я развешивал и расставлял вот это. Если нужны свидетели, найдите кого-нибудь из тех, кто проходил мимо. Место здесь людное, так что зеваки наверняка были, только не берусь сказать, кто именно.

– Свидетели мне не нужны. Я не из полиции.

Кларк чутко накренил голову:

– Вот как? Тогда какое вы имеете право меня допрашивать?

– Никакого. Извините, если показался настырным.

– А что вообще произошло? Кэтрин бросила Марка? Она теперь с вами?

– Нет. Они женаты, у них двое детей.

– Хм. Тогда я, по крайней мере, могу утешиться, что уступил более сильной команде.

– Если от этого легче. Вы что-нибудь хотите ей передать?

– Вы серьезно?

– Ну а что? Если хотите, я передам.

– А ведь и вправду, – вслух рассудил он, оглядывая бумаги на столе. – Передайте ей, чтоб катилась ко всем херам.

Глава 8

Прошли сутки, прежде чем Гользену выпала возможность поговорить с Райнхартом. Движения этого человека были абсолютно непредсказуемы: застать его с гарантией нельзя было даже в его клубе на Орчарде, на гнусных обветшалых задворках Нижнего Истсайда, к югу от Виллидж и востоку от всего более-менее приличного, куда ночью в обмен на свои услуги могли присунуть головы Гользен и ему подобные.

Он незаметно проскользнул в дверь, приоткрытую, как часто бывает по утрам, в напрасной попытке выветрить из помещения стоялый, с подвальной привонью дух, сочащийся из щелей идущего трещинами фундамента. Пустое в этот час помещение было пещеристо-мглистым. От широкой центральной части с крашенными в черное стенами ответвлялись низкие угрюмые коридорчики и стойла, где часа в два-три ночи можно было застать наиболее одиозных заправил трущоб за наркотой и «перетиранием вопросов».

Гользен прошел мимо распложенной вдоль правой стены стойки и так попал в укромный кабинет, находившийся позади. Там за офисным столом восседал Райнхарт. Больше в кабинете никого и ничего не было – ни шкафов с документацией, ни компьютера, ни фотографий на стенах. Не было даже второго стула. Только реликтового вида телефон из семидесятых, расположенный строго посередине стола. Райнхарт был, как всегда, в пальто, как будто только что прибыл или сию минуту куда-то собирается уйти. Взгляд его был уставлен на Гользена, как будто он уже поджидал этого человека.

Дожидаться, когда гость откроет рот, хозяин кабинета не стал. Такая лохота, быть может, допустима с кем-то другим, но никак не с ним. Во всем городе, по сведениям Гользена (а уши у него были длинные и многочисленные), больше так никто себя не вел. Ты имеешь дело или с Райнхартом, или ни с кем.

– Ты с ним перетирал? – спросил он сразу же, как увидел вошедшего.

– Пытался.

– Что с этим мудилой стряслось?

Гользен взвесил ответ. Идеалисты, рвущиеся к разным идеалам, сами редко бывают идеальны. Лично Гользен считал Меджа непредсказуемым, самовлюбленным и вообще козлом. Более того, козлом, с которым постоянно держишь ухо востро. Это свое мнение он озвучивал уже неоднократно. Райнхарт же, судя по всему, усматривал в этом парне нечто иное и все никак не спускал его со счета.

– Его выпестовал Одиночка Клайв, – как довод высказал Гользен.

Его собеседник хмыкнул, одновременно раздраженно и снисходительно. Было понятно, что́ он при этом имеет в виду, хотя бы частично. Райнхарт взял на себя труд постичь мир, населенный теми, с кем ему нынче приходится иметь дела. Он знал, на что намекает Гользен: в частности, на то, что по прибытии в город Медж попал под крыло ветеранов старой гвардии – тех, кого некогда именовали Собранными, пока этот ярлык не стали лепить всем подряд. Поначалу Медж относился к стае друзей, что начали вводить в обиход элементы субординации и упорядоченности. Все равно что иезуиты, у которых в ходу была фраза: «Дайте нам мальчика, и мы возвратим вам мужчину». То же и Собранные, уж сколько их там осталось… Хотя нынче им больше подошло бы зваться Разбросанными. Когда-то они, понятно, сделали большое дело, потому и были в авторитете целых полвека, а то и больше. Но еще до появления Райнхарта этот авторитет уже понемногу угасал. А потом дело пошло еще быстрей, ну да и скатертью им дорога! Они к Гользену тоже никогда не прислушивались.

– Ну так действуй, – кивнул Райнхарт. Под хилым светом единственной лампочки короткий ежик волос делал его макушку квадратной. – И приставь к нему своих корешей. Чтоб пристали к нему намертво, не хуже клея. При первом же неверном шаге командуешь им «фас». Жестко.

– Добро.

Райнхарт улыбнулся. Вот оно, складное движение мышц, способность, заставляющая тех, кто знал эту акулу хорошо, напрягаться еще сильней.

– Да ты не волнуйся, для меня ты всегда под номером один. Просто я предпочитаю, чтобы этот парняга пускал струю из палатки наружу, а не наоборот. Усвоил?

Гользен пожал плечами. Разговор о Медже становился ему в тягость.

– Ну да, – согласился он.

– Вот и хорошо. Потому что мы постепенно близимся к цели, друг мой, – сказал Райнхарт.

– Правда? – уже с живостью поднял глаза его собеседник.

– Перемена уже близится.

У Гользена перехватило дыхание:

– И… как скоро?

Райнхарт смежил веки, словно прислушиваясь к чему-то за порогом слышимости обычных людей или же просто к темной работе своего ума.

– Не знаю. Но скоро. Может, уже на той неделе. – Он открыл глаза. – Передай избранным. Чтоб были наготове.

– А что сказать?

– Оставляю это за тобой. Просто обозначь день. Четкой даты пока еще нет, но… все равно дай привязку.

– Будет сделано, – зацвел улыбкой Гользен.

– Мне нужна от тебя свежая кровь. Я за всем этим наверняка лишусь части своих лучших воров. Нам нужна смена, которую мы взрастим, – и нужна она до того, как я открою двери Совершенства и пущу нас по дороге в наш дивный новый мир.

– Я уже в пути.

– Разве? А по мне, так ты все еще топчешься здесь.

Гользен, внутренне поджавшись, быстрым шагом вышел из бара на улицу. У него уже были мысли, какими словами обратиться к друзьям и как обратить в свою веру бесцельных скитальцев – людей, способных научиться тому, что делают для Райнхарта он и другие, пока избранные находятся на задании, которое вот уже годы готовит (а еще продвигает и предрекает) им он, Гользен. Эту задачу для Райнхарта он выполнял не без охоты. Даже, можно сказать, смакуя перспективу. Если того хочет Райнхарт, он велит своим ребяткам еще тщательней попринюхиваться к Меджу. Почему бы нет? Скоро, вот уже скоро он займется им вплотную.

По складу характера Гользен способен был удерживать свои импульсы в узде. Он был очень терпелив и не упускал ни единой возможности привязать к себе одиннадцать избранных через посулы и поблажки, которые он им предоставлял. И здесь крайне полезной была его связь с Райнхартом – их, можно сказать, симбиоз.

Правда, такие отношения не длятся вечно.

Глава 9

На входе в «Зажарь» сердце Дэвида тревожно екнуло: за прилавком там громоздилась Талья Уиллокс. Первым желанием было незаметно улизнуть, но оно оказалось недостаточно сильным. Тем более что его уже заметили.

– Эй, Норман! – бойко выкрикнула сдобная буфетчица-кофейница, перекрывая голоса тех, кто стоял к ней в очереди. За соседним столиком кто-то поперхнулся.

Дэвид подавленно вздохнул. Вчера его здесь окликнули Эрнестом. А до этого Скоттом. Прошлую неделю имена были посовременней – Ричард, Дон и Джонатан (помимо двоих-троих авторов, именами которых Талья успела его наречь, сегодня ее выбор явно делал крен в сторону Великого американского Писателя, что рождался у всех на глазах). Вероятно, вальяжная буфетчица полагала, что нарыла богатейшую жилу комедии, и имела намерение приступить к ее активной разработке.

И это нормально. Вообще он Талье симпатизировал. Ну а как не любить эту разбитную толстуху лет под шестьдесят, что вольно ругалась и заправляла кофемашиной «Гаджия» в единственной кофейне городка буквально со дня ее основания. Иногда – довольно редко – сменить Уиллокс ставили подслеповатого Дилана, но в основном, если вы хотели взять в Рокбридже латте, то обращаться надо было именно к жизнелюбке Талье. Термин «бариста» она воспринимала в штыки. Для своих нечастых покупателей-туристов, к добродушной шумливости Тальи относящихся с некоторой робостью, ей всегда нравилось оставаться «толстомясой бабехой в обнимку с, ети его, кофеем».

В пору своей работы в офисе, расположенном по улице чуть выше, Дэвид нередко проводил в обществе Тальи часок-другой. Уют возникал при мысли, что в компактном Рокбридже все знают всех, вместе с родом их занятий. Лично он знал, что обитает буфетчица в трейлере с девятью кошками, а трейлер тот стоит на другой стороне города возле речушки, и что живет Талья давно уже одна, хотя когда-то у нее был любовник по имени Эд, который умер при каких-то трагических обстоятельствах. Знал писатель также, что ее иной раз обуревают безумные позывы к творчеству, что выливается в ковровую бомбардировку редакций письмами, а также создание коллажей и написание грандиозного романа в жанре эпического фэнтези, над которым она работает вот уже минимум пять лет.

Но в этом крылась и проблема.

Пока литератор отбывал свою платную офисную повинность, он мог себе позволить пошучивать с Уиллокс. У обоих было хобби и вращение в одних и тех же сферах. Но когда он заключил контракт на издание книги, все переменилось. Буфетчица, видимо, прониклась убеждением, что ее знакомый не иначе как взял твердыню, подобно одному из героев ее нескончаемого романа (книга, которую Дэвид никогда – ну просто никогда – не хотел бы взять в руки), что побеждает дракона, стерегущего Великую Тайну, Как Напечататься. И теперь вместо их совместной непринужденной болтовни Талье от Дэвида понадобились подсказки. Она возжелала волшебного эликсира, навеки вводящего тебя в списки бестселлеров и избавляющего от доли быть просто шумной бабищей с непомерным количеством кошек.

Писатель выдал бы ей этот секрет, если б сам его знал. Эгоистом он себя не считал. Проблема в том, что он понятия не имел, как это все складывается, и такими вот утрами ловил себя на тайном желании вернуться туда, где пребывал еще с полгода назад. Где все просто, беспечно и нет еще никаких публикаций.

– Але, автор! – звонко рявкнула Талья, руками сигнализируя поверх немногочисленных заказчиков, что ему уже налито. Пронзительность ее голоса объяснялась отчасти тем, что кофемашина чересчур уж расшумелась. В основном же у пожилой буфетчицы просто вошло в привычку окликать людей так, будто они отделены от нее широченным полем, в котором к тому же свищет ветер. – Сколько нынче сволочей выродил?

Под «сволочами» и «родами» она имела в виду число написанных слов. Дэвид неопределенно пожал плечами. Уиллокс, скорее всего, истолковала это как скрытность: мол, знаю я тебя, выжигу, – небось за утро полтома наваял! Сказать по правде, он в тот день не наваял нисколько. Ни единой строки.

– Ври больше! – с сипотцой рассмеялась буфетчица.

Они разговорились, и Талья заикнулась насчет одного «консультанта», с которым познакомилась на интернет-форуме. Тот консультант дал ей совет, прозвучавший для Дэвида откровенным бредом. Талья со всей серьезностью – интимно, вполголоса – сообщила, в чем этот совет состоял. Оказывается, ни в коем случае – ни под каким соусом – нельзя слать в издательства образец своей подписи: там-де работает целый отдел графологов, которые потенциал рукописи вычисляют именно по ней. На литератора нашел такой смех, что он был вынужден закашляться. Правда, его смешливость тотчас сошла на нет, когда он узнал, что тот советчик за свои «перлы» раскрутил его собеседницу кинуть ему на электронный кошелек сто баксов.

– Знаешь что, Таль? – высказался он. – Я лично в этом сомневаюсь. Не вижу смысла им этим заниматься: можно просто нанять штафирку, которая за милую душу прошерстит весь манускрипт. Так куда дешевле, чем держать, как ты говоришь, отдел.

– Да? – доверчиво посмотрела на него Уиллокс. – А что, может быть…

В искренности этой ее фразы Дэвид сомневался. Талья подозревала, скорее, не это, а что-то вроде: «Тебе-то что, выжига? Ты уже пролез!»

Но в следующую секунду писатель понял: зависть – это нечто, с чем ему придется свыкнуться. Может, со временем и получится. Главная проблема – убедиться, что ты ее достоин.

Он намеревался взять кофе домой и там степенно выпить его на рабочем месте, за письменным столом. Однако, едва отвернувшись от прилавка, мужчина понял всю несбыточность такой идеи и вместо этого направился к столику. С собой Дэвид буквально с подросткового возраста носил блокнот. Сейчас можно было сесть, подумать и сделать кое-какие наброски. Ты же писатель, так что будь добр вести подобающий образ жизни!

И в самом деле… Только вот приобщение к этому новому стилю жизни протекало как-то… жидковато. Дэвид, скажем, совершенно не возражал, чтобы в его жизнь не вторгалось людское присутствие. Он всегда был неизменным одиночкой (или, как однажды выразился его отец, «полным шизиком-нелюдимом»). С той поры как литератор уволился с работы, он в общей сложности написал всего пятнадцать страниц. Когда пишешь после восьми часов оплачиваемого рабства, этого, в принципе, достаточно. Но когда состоишь на вольных хлебах, а времени прошло уже без малого два месяца, то извините…

Имелась и еще одна проблемка.

То, что он за это время написал, было, по сути своей, никудышным.

Первый роман Дэвида был о персонаже, примерно напоминавшем его самого. Это был обычный человек, строящий свою жизнь в небольшом городке, человек, озаренный высокими мечтами и наделенный возвышенным сердцем. Повествование давалось автору легко, однако ушло два года и семь черновиков, прежде чем у него появилось ощущение законченности книги. Персонажи были выведены вполне сносно, и с ними происходили достаточно интересные вещи: налицо была сюжетная интрига и конфликт, после разрешения которого кое-кто остался жить-поживать, а кое-кто и нет. Вышедшая через полгода книга вряд ли метила в бестселлеры, но читающая публика могла принять ее вполне благосклонно, да и редактор Дэвида был уверен, что роман получит неплохое паблисити. Иными словами, у него был шанс.

Но в том романе Дэвид, к сожалению, высказал по сути все, что хотел поведать про то, каково быть Дэвидом.

Издатели ждали чего-то еще. А вот автор был не уверен, что это «что-то» у него есть, и за весь прошлый месяц не сделал ничего, чтобы убедить себя в обратном. Он начал и уже нащупал три сюжетных линии новой книги. Была надежда, что идеи начнут формироваться, так сказать, по ходу пьесы, а он, записывая их, будет таким образом удерживать под собой интерес читателя… всю оставшуюся жизнь.

Вот почему он сидел здесь, в кофейне, пытаясь заняться чем-нибудь подобающим. Не получалось. Как в ситуациях с теми, кто отчаялся забеременеть, налицо была некая преграда. Нечто невидимое, но фактически осязаемое. То, с чем никак не удается разминуться. То, что препятствует.

Он отвлекся от своего блокнота, куда не записал ни слова, и выглянул в окно, мобилизуя в себе энергию для ухода домой.

Снаружи туда-сюда проходили люди. Одни шагали с мрачной целеустремленностью, другие дрейфовали бесцельно, как листья на струях ветра, чтобы попасть абы куда. На секунду писателю показалось, что кто-то с той стороны улицы стоит и смотрит на кофейню, но затем этот кто-то ушел.

– Как делищи-то, на самом деле?

Перед столиком стояла Талья. Вне прилавка ее габариты казались уже не столь внушительными.

– Да не очень чтобы очень, – вздохнул литератор.

Буфетчица уселась, уткнувшись мясистыми локтями в столешницу и уместив на ладони свое круглое лицо:

– Непросто, да?

Непонятно было, сколько в ее голосе сочувствия, а сколько иронии.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил писатель.

– Мечтать мечты легко, а вот жить ими сложнее. Потому они и зовутся мечтами, а не жизнью.

– Хорошо сказано. Я, пожалуй, запишу.

– Смотри не забудь про авторские права. Кажется, я это подслушала у какой-то кантри-группы. – Женщина ободряюще подмигнула посетителю. – Ничего, Дэвид, прорвешься! Выдал раз, выдашь и другой.

– У тебя есть причины так говорить?

– Чутье. Я костьми чую. А кость у меня ох, широкая!

В эту секунду что-то громко стукнуло, и, обернувшись, оба увидели, как дверь кофейни самопроизвольно распахнулась и захлопнулась.

– Ого! – с улыбкой повел головой литератор. – Кто б мог подумать, что на улице такой ветрище!

– О, вспомнила! – оживилась вдруг Талья. – Ты ведь знаешь Джорджа Лофланда?

– Из «Бедлоуз»? На самом деле не очень. Так, чисто визуально.

– Он тут был, как всегда, спозаранку – тот еще кофехлеб! Сидит, а у самого видок какой-то малость того. Прифигевший. Я и спросила, в порядке ли он.

– И что?

– А вот что. Вчера под вечер возвращается он от своей матери с той стороны Либертивилля – мать у него Альц-геймером страдает по полной программе. Едет он себе через лес и видит: у дороги стоит какой-то тип. А вокруг холодно, ветер, да еще дождик сверху побрызгивает, так что Джордж решает сжалиться над тем чудаком на букву «эм». Останавливается, спрашивает, куда тому надо. Тот говорит, в Рокбридж. Джордж и говорит ему: давай, запрыгивай! Только переднее сиденье у него занято всякой дребеденью, поэтому, мол, садись-ка назад. Вот едут они, по дороге разговаривают о том о сем. Из Джорджа собеседник не ахти какой, если он только не пытается тебе что-нибудь втюхать. И вот он подруливает к тротуару, чтобы пассажира своего высадить, и… угадай, что?

– Понятия не имею. Сдаюсь.

Уиллокс доверительно подалась вперед:

– Там никого нет.

Дэвид смешливо хмыкнул:

– Как так?

– А вот эдак и вот так! О Гэ. В смысле «О господи!». Джордж говорит: «Ну вот и приехали», а ответа нет. Он оборачивается, и только глазами – блым-блым-блым! Заднее сиденье пустое. Он выпрыгивает из машины, распахивает для проверки заднюю дверцу: ни-ко-го. – Довольная произведенным эффектом, буфетчица откинулась на спинку стула, победно скрестив руки на своем арбузном бюсте. – Ну, что скажешь? Разве не блеск?

– Да блеск, только… Ты же, видимо, понимаешь, что это классический ОЗэЗэ?

– ОЗэЗэ? ЧеЗэХэ? В смысле, что за херня?

– ОЗэЗэ означает «О знакомом знакомого». Типа «вот такая вот хрень случилась со мной. Вообще-то не со мной, а с моим другом… А если точнее, то не с другом, а знакомым моего друга. Но это абсолютная правда и…» И тэ дэ и тэ пэ. Так можно придавать рассказу достоверность, не неся за него при этом ответственности.

– Усекла, – сказала Талья. – Хотя, как я сказала, эта история на деле случилась с Джорджем. Во всяком случае, он так говорит.

– Но я-то Джорджа не знаю, – заметил Дэвид, – так что… Для меня это звучит как «знакомый знакомого». ЗэЗэ.

Талья, взвесив сказанное, озорно улыбнулась (лет тридцать с плеч долой):

– Теперь я вижу, чем ты занимаешься в свободное от кофейка время, умник-баловник! За то тебя, наверно, баксами и осыпают.

Писатель, надув щеки, развел руки в комичном жесте рыбака: мол, вот как я крут:

– Гений, одно слово.

– Уж куда с добром! Так чего б тебе не прихватить свой умище домой и не заняться действительно работой?

– Дельный совет, как всегда, – усмехнулся писатель.

– Ну а то! Вот такая я вся из себя, блин, мудрая. А теперь давай, стартуй. Мне проще подворовывать коврижки, когда рядом один только Дилан.

Уже открывая дверь, Дэвид обернулся.

– Таль, – сказал он неуверенно, – а… роман твой как?

– Хочешь мне помочь его запалить? Так давай, спички найдутся.

– Я как бы не спец, но… Если ты не против, чтобы я на него как-нибудь взглянул… Было бы приятно. Нет, правда.

Талья моргнула с трогательным изумлением. Тут уже не просто тридцать лет долой: на писатели смотрела, можно сказать, пятнадцатилетняя девчонка.

– Ой, Дэвид… Это было бы так круто! – ответила она. – Я тебе прямо сегодня, как доберусь домой, скину его по мейлу. Там, понятно, еще черт ногу сломит, но… Для меня это знаешь как много значит. Просто отпад!

– Единственно, правда, не берусь с гарантией сказать, когда выдам тебе результат.

– Да я что, не понимаю, что ли! И доставать тебя насчет него не буду, обещаю. Дэвид, ты такая лапа, такая душка! Спасибо тебе!

Он, чувствуя себя нелепо, кивнул:

– Друзья они на то и друзья.

Домой литератор шел со смутной мыслью, что о своем широком жесте ему так или иначе придется пожалеть, но при этом внушал себе, что, как ни крути, а за участие к себе приходится платить. Ведь он все-таки обязан Талье за то, что она чутко подхватывает его настроение. Брал свое и невидимый гаер, дающий о себе знать эдаким зудом в трудноопределимой части ума – где-то сзади, откуда исходят идеи (в том случае, когда они удосуживаются туда являться).

Дома писатель поднялся прямиком в спальню, оборудованную под кабинет. Стоило ему обосноваться за письменным столом, как зазвонил телефон. Дэвид, чертыхнувшись, одной рукой ухватил трубку – другая у него в это время была занята клавиатурой. Как только что-то начинало приходить ему в голову, он тут же начинал набивать текст, пока мысль не вылетела у него из головы.

– Да! – крикнул мужчина в трубку.

В ответ молчание.

– Отель разбитых сердец слушает! – съязвил Дэвид. – Говорите же, ну!

Опять тишина, а затем какой-то не то шелест, не то змеистый извилистый шепот, как будто приглушенный расстоянием.

– Алло, вас не слышно! – крикнул писатель еще громче.

Провал в виде паузы, после чего – словно из невероятной, запредельной дали – сердитое и совершенно невнятное бормотание. Слов не разобрать.

Дэвид в сердцах брякнул трубку. Кому надо – перезвонят на сотовый, а кому не надо – идите все в одно место.

Постепенно ускоряясь, заклацали кнопки клавиатуры, и вот уже время стало растворяться, как оно обычно бывает, когда страницы, одна за другой, набирают разгон и вскоре несутся широкополосной автострадой.

Глава 10

По жизни у меня никак не получается уходить от ситуаций. Говорю это не из бахвальства – что, мол, я из тех парней, кто справляется с делами одной левой, вызывая тем самым гордость у Всевышнего, который радеет за меня в частности и за выработку адреналина в целом. Как раз наоборот. Бывали случаи, когда я определенно сдавал позиции и шел вразрез со здравым смыслом, прятался от проблем и допускал, чтобы моя жизнь катилась под откос и ржавела затонувшей подлодкой. Подозреваю, правда состоит в том, что когда я пытаюсь дистанцироваться от ситуации, я от нее ухожу не шагом, а, скорее, бегу бегом, но при этом по кругу. Мне кажется, что я уношусь от проблемы, а на самом деле я лишь кружусь вокруг нее на определенной орбите, пока перемена гравитации не пуляет меня обратно в эпицентр. Так было после смерти моего сына. Отшельнический период запоя сменился полосой дремотной безмятежности, на протяжении которой я работал в орегонском ресторанчике. А затем произошло возвращение в городок штата Вашингтон, где выяснилось, что у меня есть незаконченные дела. И расчет по этим делам сопровождался смертями. Вероятно, мне казалось, что я ухожу и избавляюсь от чего-то, но это было не так. Я просто убивал время перед тем, как выдернуть чеку из гранаты.

Для тех, кто не понял, скажу проще: преследователь Кэтрин начинал мне досаждать. Очень.

Вместо того чтобы поехать на метро, я решил возвратиться от галереи Кларка пешком (несомненная польза для сердца, но едва ли выгода по времени). Мне не понравилось, что весь свой обратный путь я размышлял исключительно об этом преследователе. Не нравилось, что мысленно я клял себя за то, что пока шел за Уоррен, прошляпил этого типа, а также пустился на эту авантюру, ничего не сказав Кристине. То, чему отводился статус не более чем краткосрочной услуги, неожиданно засело во мне занозой, и мне не терпелось поскорее от этого состояния избавиться.

К тому времени, как я на гудящих ногах добрался до нашей квартиры, Кристина уже умотала на работу. Пришлось брать курс прямиком туда. Когда через несколько часов мы шли обратно, я подробно изложил ей весь ход разговора с Томасом. Крис всем своим видом выражала досаду, что не побывала в галерее вместе со мной и не пригляделась к ее хозяину.

– Ты точно считаешь, что это не он? – спросила она.

– Да, точно.

– И что теперь?

– Даже и не знаю. Наверное, надо позвонить Кэтрин и сказать, что это не он. Не тот, кто ходит за ней по пятам. Может быть, ей имеет смысл поговорить с копами. Зафиксировать свои подозрения, чтобы ее нельзя было обвинить в голословности, если ситуация начнет раскручиваться по нарастающей.

– Но ты же сам привел слова Билла, что они, скорее всего, особо не почешутся.

Я пожал плечами. Да, я это сказал, и Билл это сказал, и неизвестно, что к этому можно прибавить.

Когда мы сворачивали в проулок, которым обычно срезали путь домой, откуда-то спереди послышался звук, от которого у меня по спине пробежал холодок. Это был натужный крик, выдающий муку и неотложную нужду в помощи. Фонари здесь горели тускло, через один, и невозможно было разобрать, что именно там происходит.

Мы припустили на шум. Постепенно стало ясно, что шумит кто-то стоящий посередине проулка. Женщина, немолодая. Стоит и вопит вроде как на кирпичную стену по ту сторону улочки.

С удивлением я узнал в ней Лидию. Тело ее было напружинено, а руки притиснуты к бокам, словно в противоборстве с кем-то незримым. Я ее такой еще никогда не видел.

Последние метры я преодолевал осторожно, по дуге, чтобы приблизиться спереди и дать ей возможность разглядеть, кто именно приближается.

– Лидия? – позвал я женщину.

Свой ор она прервала внезапно, как по нажатию кнопки на телевизорном пульте, но поза ее осталась прежней – застывший столбик с натянутыми жилами и веревками исхудалых мышц.

– Лид, – снова позвал я. – Это я, Джон.

Она медленно повернула голову и смотрела на меня широко, кругло:

– Это ты?

– Я, Лид, я. Джон. Из ресторана.

– А точно?

– Ну конечно. – Я плавно поднял руки, словно этим показывал свою подлинность. – К тебе кто-то лез?

– Это был Фрэнки, – голосом, еще более резким, чем обычно, отозвалась она. – Да так близко…

Она обхватила мне запястья костлявыми, но на удивление цепкими руками и продолжила:

– Я его пыталась нагнать. А он… он от меня побежал. Увидел, что это я – и наутек. Не захотел меня видеть…

Она медленно, горько заплакала – слезами ребенка, самыми невыносимыми на свете. Слезами бесприютной сиротинки, все самые сокровенные, самые последние чаяния которой оказываются в одну секунду безжалостно растоптаны.

Кристина с печальным лицом дожидалась в нескольких метрах от нас.

– Лидия, – проговорил я участливо, но больше мне ничего не шло в голову. В самом деле, что я мог ей сказать? Что этого человека в действительности нет или что это был просто случайный наркоша или вор, тайком идущий с дела и вдруг вспугнутый старой бомжихой, припустившей следом? Таких объяснений Лидия бы от меня явно не приняла.

Так что вместо этого я обнял ее за плечи. Пахло от нее нехорошо, а на ее тряпье явно цвела буйным цветом жизнь мелких, но вредных насекомых, так что объятие мое было душевным, но очень скоротечным.

– Вы ведь уже порядком не виделись, – отступая на шаг, высказал я предположение. – Может, он при виде тебя просто удивился. Или застеснялся, что вы так давно не встречались. Он ведь тоже, поди, переживает!

– Ты так думаешь? – помолчав, спросила женщина.

– Не знаю, но ведь может статься. Разве нет?

Лидия посмотрела с доверчивой надеждой ребенка, с которым вы сейчас только что похоронили щеночка, но ты заверил, что он точно попадет на небо.

– А ведь ты, наверно, прав, – вздохнула она.

– С тобой все будет в порядке?

– Да конечно, – сказала женщина, снова состарившись, и затопала на тротуар за своими манатками. – Мне-то что сделается?

Мы молча смотрели, как она исчезает в омуте темени, что густится ночами у подножия высоток.

На следующее утро я позвонил Кэтрин Уоррен и в общих чертах передал ей свой разговор с Кларком (его трактовку поведения своей бывшей возлюбленной, а также слова адресованного ей напутствия я передавать не стал). Наряду с этим я предложил ей обратиться к копам. Судя по тому, как миссис Уоррен кашлянула в трубку, воспользоваться моим советом она вряд ли собиралась – возможно, именно эта ее черта и приводила к нашим размолвкам. Вместо того чтобы идти путем наименьшего сопротивления, она взвешивала варианты и сознательно делала для себя выбор. Да, она бросила Томаса Кларка после того, как в ее жизни появился Марк, – от меня не укрылось, что в ее толковании события развивались именно так – но это тоже было сделано сознательно. Вообще славно, когда бывшие любовники остаются друзьями, но, как ни прискорбно, все это не более чем юношеский идеализм. Любовь – не сладкие чары, что вдруг налетают с горних высей, вскруживая влюбленным голову, а затем так же внезапно упархивают, оставляя пару расколотой и несчастной, но, в сущности, не изменившейся. Любовь – это огонь, опаляющий душу, подчас навсегда, а иногда всего лишь на время, иногда сжигающий ее своим жаром дотла, а иногда томящий ее адски медленным негасимым горением. Но при любом из раскладов свои изначальные составляющие он неуклонно преображает. И в итоге все уже не такое, как прежде, – не только сами отношения, но и люди, в них вовлеченные. Кэтрин за содеянное я не винил, но был рад, что это не меня угораздило в нее влюбиться.

– Благодарю вас, – сказала она в завершение нашего разговора.

– Не за что, – ответил я. – Наши телефоны у вас есть. Если что-то вдруг почувствуете, звоните. О’кей?

Хотелось добавить еще что-нибудь оптимистичное, но в трубке раздались короткие гудки. Вот что еще вызывало во мне неприятие: эта ее всегдашняя тяга быть на высоте положения.

Ну да ладно. Разошлись как в море корабли. Я заварил себе кофе и прихватил с собой кружку к заднему окну нашей гостиной, откуда выбрался на трехметровый пятачок крыши, который прихватизировал себе под курилку.

Честно говоря, никто на него особо и не претендовал: сюда поверху и пробраться-то трудно из-за наносов всякого принесенного ветром хлама и безвестных остатков строительного мусора от стародавнего ремонта крыши. Разве что какая-нибудь залетная птица иногда присядет и покосится на меня без симпатии. Через какое-то время после того, как мы оклемались от переезда в эту квартиру, я (в основном из-за неохоты спускаться каждый раз на тыщу ступенек, чтобы испоганить свои легкие) постепенно обустроил здесь себе раешник из найденного на улице колченогого стула и массивной стеклянной пепельницы из секонд-хенда. Так у меня появился небольшой кусочек Нью-Йорка, который я могу называть своим.

Здесь я сидел и, отрешенно глядя через крыши соседних домов, слушал отдаленный уличный шум, потягивал кофе и покуривал сигарету. При этом я внушал себе, что история с Кэтрин Уоррен подошла к концу.

Я вообще много чего себе внушаю.

Глава 11

Тем временем Боб стоит на углу.

Он на этом углу каждый день, кроме выходных. Караулит здесь с десяти утра до четырех пополудни и ждет. Здесь всегда кто-нибудь есть. Большинство углов покрыто лишь несколько часов на дню, по расписанию, которое выводит мелом Наконечник, – на тротуаре или низенько на соседней стене, в каком-нибудь укромном месте, заметном лишь наметанному ищущему глазу. Непосвященному, даже если он увидит, может показаться, что это имеет какое-то отношение к дорожным работам. А вот и нет! Круг означает световой день. Цифры слева – время начала смены, справа – количество ее часов. Полумесяц – то же самое, только в отношении ночи. На эти углы надо подходить лишь в строго отведенные часы, а иначе здесь никого не застать, и уже ни передать информацию, ни получить ее.

Угол Боба работает двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году (триста шестьдесят шесть, если год високосный). Таких на всем Манхэттене всего пять, причем этот, что на южной точке Юнион-сквера, по возрасту самый почтенный. Говорят, что топтуны здесь дежурят вот уже больше шестидесяти лет. Может, даже дольше – кто его знает? – просто молва (свидетельства авторитетных друзей из числа Собранных, сколько уж их нынче осталось) с достоверностью относит все к концу сороковых. Что было до этого, сказать можно уже с натяжкой, но если прийти туда нынче, то там всегда кто-нибудь да стоит.

Это Угловые, и Боб гордится, что является одним из них.

Первый признак профессионализма – это встраиваться в движение. Правильное движение. Люди в основном не видят дальше своего носа, но всегда есть такие, кто это умеет или может эту способность у себя развить. Дети, животные (в особенности кошки), а еще старики и малость чокнутые. Нужно держаться в русле потока, а иначе начинает лаять собака или вдруг подскакивает со своей ахинеей сумасшедший. Угол Боба подстроен под движение, чем и объясняется его долгожительство. Здесь очень интенсивный поток пешеходов. Четыре дня в неделю здесь открыт овощной рынок плюс знаменитейший книжный «Стрэнд букстор», а также «Би Эн» и продуктовый «Хоул фудс». Даже без таких столпов торговли этот угол формирует главный перекресток этой части города. Как известно, самым заметным местом реки являются камни, что стоят наперекор водному потоку. Так и с потоком людским.

Второе требование – память. Ничто не берется на карандаш. Большинство не могло бы этого делать даже при желании: все с подобными навыками повышаются до Наконечников – уровень, который даже Боб считает суперским. Многие из сообщений – это простые указания или обрывки информации. Бывают и такие, что адресованы конкретным людям. Когда послание доходит до Углового, он или она держит его в секрете, а затем, по мере использования, просто выбрасывает из памяти. Моральных суждений Боб не выносит. Это ему не по чину, да и натура у него не такая. Стоит взять груз немного больший, чем уже на тебе лежит, и вся система вскоре посыплется.

Нужна еще и память на лица. С кем-то договоренность происходит заранее, но многие оставляют послание просто в надежде, что предполагаемый адресат случайно пройдет мимо. Задача Боба тут – высматривать друга, которому сообщение предназначено. А завидев, незаметно подобраться к нему в толчее и рассказать то, что ему поручено передать. После этого он пойдет восвояси, поглядывая для подстраховки через плечо, насколько правильно ведет себя тот, в чьи уши передано сообщение.

Затем Боб сообщение забывает, освобождая место под следующее. В любое время в голове у него их крутится штук сорок. Из них пятая часть – это указания вроде: «Передай всем, кого увидишь, что…» Остальные четыре пятых, вернее, чуть меньше – сообщения личного свойства, так сказать, тет-а-тет: «Попроси Диану встретиться со мной на углу икс и игрек в пятницу, в восемь вечера» и тому подобное.

Ну и оставшаяся, примерно одна десятая часть – это сообщения, которые Боб недолюбливает. Те, что так и не доходят до адресата. Скажем, не так давно он шел мимо старой церкви Святого Патрика и увидел, как там кто-то стоит, прислонясь к внутренней стене кладбища. Оказалось, что для этого парня Боб держал сообщение уже с полгода, но когда увидел его приваленным в сумраке к стенке, то понял: теперь уже поздно. И все равно он, проходя мимо, шепнул его послание другу на ухо. Полый при этом медленно поднял голову. В глазах его не было ни тени узнавания (хотя за годы Боб передавал ему разные сообщения добрую сотню раз) и ни намека на то, что он что-то понял из сказанного.

Время от времени разносилась весть, что кто-то ушел навсегда, достигнув Расцвета и сгорев, а в ряде случаев погасив свет своими же руками. Романтиком Боб не был и от жизни ждал немногого, но держать в голове сообщение человеку, который ушел, было чем-то сродни удержанию его в этом мире, с продлением – пусть даже ненадолго – жизни, скорее всего, полной пренебрежения ко всему живому. Он слышал, что среди ушедших на покой Угловых существует традиция просить Наконечника писать эти щемяще-сиротливые послания – хотя бы в усеченном до пары слов виде – где-нибудь на стене или под мостом, чтобы они оставались и не умирали.

Боб не знал, соответствует ли это истине, но это то, что он собирался сделать сам. Быть может, попросить Меджа. У Меджа есть опыт, и к тому же он держится в основном дружелюбно.

Каждый достоин того, чтобы его помнили. Ведь без этого ты ничто.

Было уже почти три – всего час до сдачи смены, после чего можно будет перебраться куда-нибудь туда, где потеплей. И в эту минуту Боб заметил, как кто-то целенаправленно приближается к нему.

Он моментально напрягся. Этот друг доставлял сообщения довольно часто. А с недавних пор он и вовсе зачастил. Причем сами сообщения сделались бессмысленными, на что Бобу хватило сметки понять: они зашифрованы. С каких это пор друзья стали шифроваться? Шифр означает, что те или иные сообщения предназначены для одних ушей и не предназначены для других. Бобу это не нравилось. Ведь друзья должны быть в спайке, тянуться друг к другу. В этом суть его работы, и важность этого как раз постоянно подчеркивали Собранные: делать что-то для большего, общего блага. А разве послания для общего блага нуждаются в затуманивании?

– Эй, Фальшивка! – окликнул Гользен Боба, нарочито коверкая слово «фитюлька» (его истинное наименование). Вид у этого выжиги был еще самодовольней, чем обычно. – Весточка есть.

Вот так он всегда, этот Гользен. Не говорит, а прямо-таки припечатывает.

– Слушаю, – отозвался Угловой.

Оба фланировали, не глядя друг на друга, медленным круговым движением, как листки на ветру.

– Послание: Двенадцати. Быть наготове. Следовать знакам, пока не появится Джедбург. Конец цитаты, – произнес Гользен.

– О чем это? – попытался уточнить Боб.

– О чем надо, – буркнул в ответ его собеседник. – Усек?

– Конечно, усек.

Гользен удалился. Фитюлька Боб на раз прокрутил сообщение в уме, для большего усвоения, и приготовился изложить его всем, кого оно касается. Это была его работа, и делать ее он намеревался, как всегда, на совесть.

Скольких при этом не станет, он знать не мог.

Глава 12

Когда Доун пришла домой из школы – она работала учительницей младших классов, – Дэвид – вот же совпадение! – проходил через прихожую. Заслышав поворот ключа в замке, он отчего-то почувствовал себя виноватым, застигнутым в момент безделья. Как будто сейчас, именно в эту минуту, ему во что бы то ни стало полагалось наяривать по клавиатуре, а не слоняться после опорожнения мочевого пузыря по дому.

– В тубзике был, – пояснил он.

– Спасибо за обновление статуса. – Женщина сухо чмокнула супруга в щеку. – Обязательно поставлю лайк и помещу у себя в Твиттере.

Затем она неожиданно развернула мужа за плечи и ощупала ему задницу.

– Вот те раз, – сказала она удивленно, продолжая при этом обшаривать ему правое бедро. – Ты же это здесь держишь, да?

– Да нет, спереди, – блеклым голосом ответил он. – Надо было тебе об этом сказать.

Она похлопала его по груди.

– Забавно. Я тебе о мелочи, а ты что подумал? Она же у тебя обычно в правом заднем кармане?

– Ну да. Только сейчас ее там нет.

– Правильно. Потому что она здесь. – Доун вытянула руку. На ладони у нее лежали четвертаки, примерно на пару долларов. Писатель изогнулся вопросительным знаком.

– Это лежало на крыльце, – пояснила его жена. – Я подумала, что у тебя в кармане дырка, потому они и выпали.

– Ничего подобного. Я их кидаю в вазончик, по-нормальному.

– Да и дырки что-то не видно. Я просто хотела сама убедиться, чтобы сомнений не было.

Плюхнув сумку на стул, учительница стала снимать пальто. Она не сводила глаз с вазончика на столе – угловатенького, с облупленной глазурью и примитивной расцветкой. Вазончик был плодом творческого порыва, охватившего в какую-то давнюю пору пригородного безделья мать Дэвида: вот она его возьми и сооруди. Теперь он оставался одним из немногих воспоминаний о ней. В нем лежала мелочь вперемешку с пуговицами, скрепками и парой долларовых бумажек.

– Так что эта мелочовка делала снаружи? – спросила женщина.

– Понятия не имею. А где именно ты ее нашла?

– На верхней ступеньке. Прямо посредине.

Доун отправилась на кухню, собираясь заняться распутыванием клубка из квитанций на оплату и арифметических подсчетов. Дэвид с минуту постоял, глядя на три ступеньки, от которых шла ведущая на улицу дорожка.

Там не было видно ничего, кроме вечереющего неба, на сумрачном фоне которого по ветвям деревьев сверху вниз проходила упругая дрожь ветра.

За готовкой ужина из пасты и салата литератор еще немного почитал рукопись Тальи. Роман был… как ни странно, на удивление неплохой. Писатель уже, правда, слегка запутался в его героях – с кем они конфликтуют и отчего, – но решил: пускай они вот так сыплются дождем, рано или поздно по ходу все прояснится. Между тем читалось все легко. Кое-где были и приколизмы, с которыми удачно чередовались трогательные места, – в общем, Дэвид начинал потихоньку проникаться опасливой ревнивинкой, что сам он, как писатель, не такой уж и оригинальный, а писать могут определенно все. Вон гляньте, Талья – успела накропать куда больше, чем он! Просто она пописывает изо дня в день без перерывов, а главное, без помпы: ну пишется и пишется.

Ужинали супруги в приязненном молчании, прислушиваясь к миру снаружи. Ветер теперь налетал на дом с нешуточной силой. В новостях прогнозировали если не бурю, то что-то к ней близкое.

– Было очень вкусно, – сказала Доун, деликатно откладывая вилку. На тарелке еще немного оставалось, но, видимо, не оттого, что ей не понравилось, а из соображений слежения за своим весом.

– Наша цель – услаждать, – улыбнулся ее супруг.

– Ты, случайно, сегодня не был возле школы?

– Нет, а что?

– Анжеле показалось, что она у ворот видела мужчину, где-то среди дня. А когда подошла спросить, что ему нужно, он уже ушел. Она спросила, может, это был ты?

– Я весь день здесь.

– Трудишься не покладая рук.

– Точно так. И что я вообще забыл возле школы?

– Я ей то же самое сказала. И еще напомнила, что есть на свете такая штука, как мобильные телефоны. Анжелу я люблю, но иногда просто диву даюсь: как она вообще из дома без компаса выходит?

– Наверное, след за собой оставляет из бумаг. Выдирает из дневников чистые листы.

Доун не ответила, хотя обычно подтрунивание над коллегами доставляло ей удовольствие. Делала она это добродушно, причем никогда не насмешничала в глаза или всерьез. Она просто незлобиво избавлялась от накопленного за день негатива.

Но, как видно, не сегодня. Дэвид чутко накренил голову:

– У тебя все нормально?

– Да, а что?

– Просто ты какая-то задумчивая, вот и все.

– Чего это я задумчивая? Нормальная…

Ой нет! Что-то здесь было не так.

– Ты хочешь сказать, что… прямо-таки все в порядке? – настаивал писатель.

– Да так. Мандраж какой-то непонятный. Если не считать всех этих идиотских вопросов. Да еще погода. Ты послушай, что там снаружи творится!

Ветер действительно разгулялся не на шутку. Остро посвистывая в исступленно машущих лапах деревьев, он временами издавал траурные завывания. Досмотреть какую-то наугад выбранную телепередачу супругам помешал резкий стук со стороны двора. Оба недоуменно переглянулись, после чего Дэвид встал и подошел к выходящему во двор окну.

– Ого! – сказал он. – Прямо конец света!

Косо хлещущий сумрак, казалось, со всех сторон пронизывали призрачные пунктиры дождя. Вдруг откуда ни возьмись появилась распластанная газета: приплюснувшись снаружи к забору, она, как живая, пролезла сквозь него. Затем она какое-то время носилась по двору в бурной пляске, после чего, сменив направление, метнулась к стоящей посередине скамейке – аскетичного вида чугунной сидушке на двоих, подаренной на новоселье родителями Доун. В центре она стояла потому, что именно здесь нравилось сидеть отцу хозяйки дома, когда он приезжал в гости. Дэвиду отчего-то стало не по себе.

– Что там? – встревоженно спросила его супруга. – Что-нибудь упало?

Внимание писателя привлекала именно газета. Она словно к чему-то пристала. Вероятно, из-за движения ветвей свет мутноватой луны перемещался так странно, что казалось, будто газета облепилась вокруг некоего сидящего на скамейке силуэта – чего, понятно, быть не могло.

Через пару секунд газета взмыла обратно в небо. Скамейка, само собой, была пуста.

– Да ничего, – отозвался Дэвид. – Просто ветер.

Доун отключилась намного раньше, чем он. Сон ходил у нее в дружках и неизменно приветствовал ее теплой улыбкой и распростертыми объятиями. Он ее ублажал и освежал. Иное дело с ее мужем. Для него дремота была, скорее, наперсницей его музы и во многом обращалась с ним под стать ей. Иногда она была сама любезность, с обращением дружеским и непринужденным. А бывало наоборот, когда она косилась на него неприязненно, как будто он предложил ей поиграть в бутылочку, причем наедине.

Терпеливо повалявшись сперва на правом боку, а затем на левом, Дэвид по устоявшейся привычке повернулся на спину и теперь лежал, прислушиваясь к ветру. Он пытался отрешиться от всех мыслей, а спустя какое-то время решил сосредоточиться на работе. При этом сразу же ожил зыбкий страх, но писатель упорно удерживал мысли в этом русле, хотя и знал, что в целом это путь в один конец, именуемый бессонницей.

Достаточно скоро литератор поймал себя на том, что размышляет о предмете, которого внутренне сторонился. А именно о деньгах, что Доун обнаружила на верхней ступеньке.

Эта мысль не давала ему покоя: даже непонятно, почему она его так грызла. Странно, конечно же, но ведь должны иметься какие-то естественные, логические объяснения! Некоторые он уже сочинил, но затем отставил ввиду неубедительности. Почему так? Почему он считал, что в этом кроется нечто большее? Нечто такое, что ему следует знать и воспринимать всерьез?

Досконально вникнуть в это дело он не мог и оттого чувствовал себя неуютно.

Спустя неопределенное время писатель все же сумел погрузиться в дремоту – во всяком случае, оказался на краю ее омута. Откуда-то издалека смутно доносились стенание ветра, сыпучие горсти дождя, сеющиеся на окна и крышу, жестяное поскребывание какого-то небольшого предмета (должно быть, заблудшая баночка из-под колы) по бетонной дорожке.

А затем стук в дверь.

Дэвид застыл, вслушиваясь так, что кровь стучала в ушах, как шаги на чердаке. Какое-то время он больше ничего не слышал. Но потом…

Да, снова.

Кто-то стучал в переднюю дверь дома.

Литератор встал, набросил халат, тихо вышел из спальни и спустился вниз. Стук прекратился. Уже окончательно очнувшись от сна, хозяин дома подумал, что не мешало бы, пожалуй, спросить, кто там, на случай, если… Если что? Четкого ответа не было. Обычно, на всякий случай, полагается проверять. Ведь вроде был стук в дверь, и может оказаться, что это снаружи сосед в отчаянии мечется после, скажем, аварии или крышу ему пробил обломившийся под бурей сук. Но все равно надо проверять. Так всегда делают взрослые, в особенности взрослые мужчины. Так полагается.

Открывая дверь, Дэвид поймал себя на том, что толком и не знает, взрослый он на самом деле или нет.

Дверь под напором ветра распахнулась так резко, что он обеими руками едва сумел удержать ее от удара о стену. После чего сделал шаг наружу и огляделся.

На крыльце никого не было.

Плафон над дверью плохо освещал ступени. Тем не менее этого света хватало, чтобы разглядеть на верхней ступеньке какой-то мелкий квадратный предметик.

Дэвид нагнулся, щурясь под хлещущим в лицо дождем. Перед ним лежал коробок-книжечка с отрывными спичками.

Снаружи белый, с красной эмблемой бара – «Кендрикс» – и адресом на тыльной стороне.

Кто-то мог обронить коробок на дороге, а затем его занесло ветром во двор – может, так?

Мужчина открыл коробок-книжечку. Вначале показалось, что внутри там тоже пусто, ничего нет. Но придвинув коробок поближе к свету, Дэвид что-то различил на нем и, подняв, пригляделся. Какие-то отметинки…

17.00

Ах, вот оно что. «Пять вечера».

Вероятно, название и время на коробке представляли собой какое-то послание. Теоретически это могло быть напоминание мифическому обладателю коробка, который его возьми и оброни. Хотя доказательств этой версии не было, а была одна надежда, что версия верна.

Хотя вряд ли.

Дэвид сунул коробок в карман халата и, зайдя в дом, поднялся обратно в спальню.

Там он лег на спину и лежал, вытянув руки вдоль боков, пока в окне наконец не проглянуло мокрое мглистое утро.

Глава 13

На этот раз так холодно не было, но шел дождь – воздух сочился промозглой водяной пылью (мне это напоминало лето в Орегоне). Был в этом и плюс: я имел основание носить рабочую спецовку с поднятым воротником, которую взял напрокат в секонд-хенде возле ресторана. Так как хотя бы часть дня я, вероятно, должен был находиться вблизи места обитания Кэтрин Уоррен, это помогало мне оставаться более-менее незамеченным ею или кем-то еще. Быть ряженным в спецовку, конечно, неприятно, ну а торчать здесь, по-вашему, для меня – верх блаженства? Правда, сейчас я здесь был хотя бы не один.

Тактика «ухода» не сработала. Не знаю: может, из-за горестных ноток в голосе Кэтрин перед тем, как она повесила трубку, или же потому, что я из тех козлов, которым вечно неймется и до всего есть дело. Но возобновленный у нас с Кристиной разговор о ее подруге кончился тем, что я понял: вместо того чтобы покончить с расследованием, я теперь изыскиваю способ сделать его эффективней. Подлила масла в огонь и Крис, указав, что устранение (возможное) Томаса Кларка из общей картины смотрится в отношении Кэтрин не улучшением, а наоборот, ухудшением положения. Что может тревожить сильнее, чем преследование со стороны знакомого? Видимо, преследование со стороны незнакомого. Уровень угрозы, исходящей от неизвестного человека, оценить гораздо сложнее. Единственное, в чем можно быть уверенным, – это что его намерения в отношении тебя вряд ли благие.

Марио, когда я сказал, что не смогу нынче днем подменить Джимми, был недоволен. Дело было, собственно, не во мне (для подмены таких, как я, мартышек у нас хватает), а в том, что со мной не выйдет и Кристина, а значит, в уязвимом положении окажется бар. Я его успокоил, что до вечерней смены мы всяко успеем обернуться, и он смягчился, но все равно проводил меня продолжительным взглядом. Тут я понял, что дело заходит далековато и уже не умещается в рамках хобби. Всю прошлую неделю мы с подругой оживленно обсуждали эту тему – настолько, что на задний план отошла даже идея нашего переезда в Виллидж. Сложно сказать, как эта совместная одержимость характеризовала нас и нашу с ней жизнь. Казалось бы, внешне я вполне довольствовался работой официанта и обитанием в убогой квартирке, однако в действительности какая-то каверзная часть меня провоцировала мои заплывы ради спортивного интереса в некой приятной, но, если вдуматься, не полезной моим жизненным интересам заводи. Было также ощущение, что я потворствую неким крайне нездоровым позывам, причем, что обидно, даже не своим собственным.

Когда мы с Кристиной вышли из своего подъезда на тротуар, я остановился и со значением на нее поглядел.

– Вот что, – сказал я. – Если сегодня до вечера ничего у нас не выйдет, я выхожу из игры. И ты тоже.

Крис посмотрела на меня, накренив голову, и, помедлив, кивнула. Ей ведь тоже было понятно, что мы подзависли.

– Ты ж у нас начальник, – сказала моя подруга.

– А вот и да.

Задумка – Кристинина – состояла в том, чтобы пронаблюдать, как Кэтрин забирает из школы своих дочерей, поскольку это еще одно из ее предсказуемых по жизни занятий. И опять-таки Уоррен не должна была знать, что мы за ней наблюдаем.

Гауэр-Скул – небольшое, пряничного вида здание на севере Пятнадцатой улицы между Девятой и Десятой авеню, где оно утиснуто между таунхаусами спокойной, тенистой Челси-стрит. Снаружи здесь красуется написанный от руки рекламный плакат, гордо возвещающий, что школа специализируется на методике Монтессори, Штайнера и еще какой-то образовательной haute cuisine[3]. Ну а как же. Кэтрин Уоррен не из тех, кто вот так возьмет и наивно доверит своих чад нью-йоркской воспитательной системе. Такая женщина, как она, наверняка ночей не спала, взвешивая варианты и дискутируя по всему спектру вопросов со своим супругом и друзьями, присматривая вначале идеологию и базовый уклад школы, затем нужную степень ее охраны, ну и наконец, делая в своей жизни экзистенциальный выбор. Такой неукротимой решимости оставалось только завидовать: лично у меня просто энергии бы на такое не хватило.

К нужной улице мы подошли в два сорок. Занятия в школе заканчивались в три. Оттуда уже понемногу высеивались ранние пташки. Растянувшись по тротуару, шли с беспечной болтовней тройки и парочки, занятые своими смартфонами, флегматично брели одиночки. Накрапывало. Кто-то прятался под зонт, а другие, наоборот, шли, демонстративно сунув руки в карманы: нам, мол, все нипочем!

– Как будем действовать? – спросила Крис.

– Остановимся на противоположных концах квартала, – пояснил я. – Когда я туда доберусь, то позвоню тебе, и мы будем отслеживать меж собой открытый участок. Сотовый в руках тоже создает дополнительную маскировку.

– Супер, – кивнула Кристина.

– Когда один из нас засекает Кэтрин, обмениваемся сигналом готовности. Тот из нас, кто на противоположном конце, движется в сторону школы по другую сторону улицы. Второй караулит на месте из расчета, что Кэтрин пойдет по улице обратно тем же путем, что и пришла. Когда она вместе с детьми проходит мимо, он следует за ней на дистанции. Второй идет параллельно на расстоянии квартала, перенимая функции третьего. Это при учете того, что…

Тут я заметил, что Кристина поглядывает на меня с улыбкой. И как-то игриво.

– Что такое? – прищурился я.

– А давай купим тебе еще и шляпу, в тон робе? – предложила она.

– Незачем.

– Да ну, давай! Когда справимся с этим делом, откроем частное сыскное агентство.

– Ни за что. И это не «дело». Не забывай, что я тебе сказал насчет выхода из игры.

Кристина, надув губы, заняла место на углу.

Я бодрым шагом двинулся вниз по улице, минуя школу. Лавируя меж скопившихся у школьных ворот женщин, я был уверен, что все это мамы учащихся. Матери – становой хребет реальности, и эфир вокруг них ощущается совсем по-иному. Они передают сигнал – даже те из них, кто считает, что занимается ерундой. Был здесь и один мужчина, но с такой ухоженной бородкой и так увлеченно беседующий с двумя женщинами, у которых слово «родитель» прямо-таки светилось на лбу, что я со спокойной душой предположил: это наверняка чей-нибудь продвинутый и креативный безработный папа. Дойдя до Десятой, я оглянулся вдоль улицы и вынул мобильник.

Кристина откликнулась на первом же гудке:

– Ничего?

– Ничего.

– Что теперь?

– Ждем, – ответил я.

– Только это одно нам и остается: ждать, – торжественно изрекла моя подруга и хихикнула.

– Надеюсь, ты относишься к этому серьезно.

– На все сто!

– Вот хорошо.

– Кстати, меня еще никогда к тебе так не влекло, как сейчас.

– Может, это потому, что мы сейчас в восьмидесяти метрах друг от друга?

– Знаешь, ты, наверное, прав.

– Класс. А теперь тс-с! Сфокусируйся. Если хочешь надо мной поизмываться, то можешь сделать это позже, на досуге, в тиши и уюте нашей каморки.

Так мы и ждали, в молчании. Тем временем небо все больше хмурилось, а кончики пальцев уже начинало прихватывать холодом.

– Я есть хочу, – пожаловалась в трубку Кристина. – Замерзла. И вообще.

– Чшш!

Без пяти минут три улица сделалась намного оживленней: судя по всему, многие родители практиковали явление «тик в тик». Всей оравой они устремились к школе с обоих концов, подобно стае исключительно ухоженных зомби. Я оглядывал это копошение с дистанции, по-прежнему держа трубку возле уха и нарезая круги якобы за разговором. Ничего и никого подозрительного в общей толкучке я не замечал. Просто мамы. Валят валом.

– Вон она, – торопливо сообщила Крис. – Коричневое пальто. Идет быстро, с северной стороны улицы.

Я тронулся по тротуару в обратном направлении, мимо школы. В пятидесяти метрах я зашагал медленней и ступил на проезжую часть, огибая основное скопление людей и вместе с тем держась достаточно близко, чтобы сливаться с толпой.

Достаточно скоро я уловил взглядом нашу подопечную. Через толпу она пробиралась с непреложным видом человека, который расшибется в лепешку, но непременно будет у ворот ровно в 15.00.00. Возле них она оказалась на полминуты раньше и деловито кивнула учительнице в черном брючном костюме, которая бдила в проходе с планшетиком в руке.

– Кэтрин у ворот, – доложил я, пробираясь среди общего сборища к тротуару со стороны школы – все это на приличном расстоянии от Уоррен и с намерением оттуда исподтишка оглядывать толпу в надежде углядеть кого-нибудь, кто проявляет к объекту наблюдения интерес.

– Кондор вылетает вечером, – голосом пифии провозгласила Крис.

– Заткнись.

Не успел я дойти до тротуара, как мой взгляд в общей толчее уловил кое-кого, скрытого за бородатеньким папашей и двумя женщинами. Разглядеть лицо вновь прибывшего мешало колыхание зонтиков, но в целом я увидел достаточно.

Высокий, стройный, в длинном черном плаще.

– Засек, – буркнул я в трубку.

– Его? Ты уверен?

– Тот же перец. Даже плащ тот. Стой на месте, я попробую подобраться с другой стороны.

Я начал отходить в попытке держать между собой и тем незнакомцем заслон из людей. Это было не так-то просто: я то и дело натыкался на мамаш, вслух выражающих свое недовольство.

– Что он делает сейчас? – послышалось в трубке.

– Не знаю, – ответил я.

– То есть как?

Сказать по правде, я потерял его из вида. Начал закладывать вираж через толпу поблизости от того места, где недавно его заприметил. В это время Кэтрин у ворот махала двум девчушкам, что бежали навстречу через маленькую игровую площадку по ту сторону ограды.

Я присмотрелся через женскую толчею возле прохода. И в эту секунду мельком увидел край черного плаща. Похоже, незнакомец отходил. Совсем? Или мне стоит занять позицию для слежения?

Миссис Уоррен уже уводила дочек, но шла в моем направлении. Я поспешно повернулся к ней спиной.

– План меняется, – пробормотал я в трубку. Дав Кэтрин двадцать секунд, я направился следом, стараясь делать это незаметно. – Она идет в мою сторону.

– Что мне теперь делать?

– Иди по Девятой. Хотя нет… Давай тоже сюда.

Тем временем Кэтрин уже подходила к углу Десятой авеню. Человек в пальто следовал за ней, держась примерно в сорока метрах позади. Теперь я отчетливо видел его со спины: длинный черный, буквально до земли, плащ, густые темные волосы…

На секунду я был вынужден отвлечься из-за того, что натолкнулся на мать с тремя сынишками, похожими друг на дружку как три капли воды, и возобновил наблюдение как раз в тот момент, когда одна из дочек миссис Уоррен исчезала за углом, держа мать за руку.

Но теперь я не мог видеть незнакомца в плаще.

– Где он? – настигая меня, задыхающимся голосом спросила Кристина.

– Я опять его потерял. Кэтрин только что свернула с улицы. Давай быстрей.

Я перешел на трусцу. Когда мы повернули на Десятую, я заложил крутой вираж за угол тротуара и оттуда увидел, как подруга Крис хлопотливо уводит своих деток по кварталу.

– Что-то я его никак не… – начал было я, но подруга меня перебила:

– Это он?

Она указывала через дорогу.

– Не может быть, – сказал я, приглядываясь к фигуре на следующем перекрестке по другую сторону улицы. – Как он мог туда… Хотя да, это он.

– Что будем делать?

– Идти за Кэтрин. Я собираюсь вон туда.

Движение транспорта на авеню было плотным, но медленным и каким-то текучим под моросью дождя. Я просачивался через улицу между машинами и желтыми такси, оглядываясь при этом, как там Кристина на той стороне идет за Кэтрин. Она шла хорошо, осмотрительно, не отставая, но и не слишком сближаясь со своей приятельницей.

К тому времени, как я перебрался на другую сторону, фигура пересекла Пятнадцатую улицу и направлялась вверх по следующему кварталу. Я заспешил следом, прикидывая, как мне действовать на ближнюю перспективу. Сейчас, похоже, все шло к тому, что этот тип намеревался пасти Кэтрин вплоть до Восемнадцатой улицы, до самого дома. Уоррен говорила мне, что вроде как видела его у себя на углу, значит, ему известно, где она живет. Вопрос лишь в том, пойдет ли он сегодня дальше, до самой ее двери, или, как обычно, в конце концов приотстанет. Решать приходилось на ходу, а потому не хотелось ошибиться. Что-то внушало мне: на наших глазах зреет кульминация.

Следовать по пятам за женщиной – это одно. Делать то же самое, когда она идет с детьми, – совсем другое дело. Куда более серьезное.

Уже близилась Восемнадцатая улица. Было видно, как Крис из осмотрительности слегка замедлила шаг. Человек в плаще сейчас находился на квартал впереди меня – он шел опустив голову, но пересекать дорогу, судя по всему, не собирался. И я дал Кристине знак оставить Кэтрин и вместо этого перейти на мою сторону. Взмахом ладони я показал, что до перехода дороги ей надо пройти полквартала, чтобы тот тип в плаще оказался между нами.

Она все поняла – молодчина! – и через проезжую часть двинулась по диагонали, трусцой одолевая две полосы транспортного потока.

Я тоже убыстрил шаг, сокращая расстояние с тем субъектом. Крис, когда выбралась на тротуар, оказалась в шестидесяти метрах впереди. Уловив присутствие того, в плаще, она глазами спросила у меня указание.

«Давай», – обозначил я одними губами, указывая на него.

Мы оба перешли с шага на бег – навстречу друг другу и примерно одним темпом, чтобы тот субъект оказался затиснут между нами. Меня только сейчас кольнула мысль, что плана действий на такой расклад у нас, как такового, не было. В самом деле: кто ж знал, что все так обернется?

– Эй! – окликнул я незнакомца, метрах в трех от цели снова переходя на шаг. – А ну-ка стой, поговорить надо!

Фигура замерла, затем медленно обернулась.

Женщина.

Стройная, высокая. Пышноволосая брюнетка с сильными, чуть резкими чертами. Серо-голубые глаза.

На меня она смотрела загнанным животным – натянутая тугой тетивой, готовая стрелой сорваться с места. Кристина на той стороне также приостановилась в трех метрах от незнакомки. Она видела то же, что и я, и тоже не знала, что делать.

Мне ничего не мешало на эту женщину наброситься и повалить на тротуар, но именно это меня и останавливало.

Секунды замешательства оказалось достаточно. Незнакомка с места рванула от нас через улицу с внушительной скоростью.

Я метнулся следом сразу же, как только светофор мигнул зеленым. Кристина сорвалась еще раньше, но увязла в уличном потоке, так что мне приходилось полагаться только на себя. На той стороне авеню я поскользнулся и юзом проехался по тротуару. Когда вскочил, женщина была уже в половине квартала от меня, уносясь в направлении, обратном своему прежнему ходу. Похоже, она собиралась свернуть на Шестнадцатую улицу.

Я ринулся следом. У нее изначально была фора, но я в неплохой форме, и расстояние между нами неуклонно сокращалось. Притормозив на повороте, я выскочил на Шестнадцатую, уверенно высматривая где-нибудь в пределах стометровки ту бегунью, которую рассчитывал непременно настичь.

Метров через двадцать я понял, что потерял ее из виду. Но все равно бежал, оглядываясь по сторонам на подъезды и даже на окна первых этажей. Выглядел я при этом, вероятно, достаточно нелепо.

На полдороге меня охватила растерянность, и я сбавил скорость. Улица была пустынна, если не считать одинокой фигуры, стоящей у лестницы в краснокирпичный особняк (я, помнится, случайно заметил его пару дней назад). Человек этот был неопределенно-среднего возраста, в буром вельветовом костюме, и посматривал на меня с мягко-насмешливым выражением.

Поравнявшись с ним, я различил, что из-под пиджачного ворота у него выступает глухой воротничок священника.

– Все в порядке? – спросил он со спокойным дружелюбием, когда я в нелепой позе остановился рядом.

Еще захлебываясь дыханием после бега, я в оба конца озирал улицу:

– Вы тут никого не видели?

Вместо ответа священник красноречиво поднял бровь.

– Женщину, – конкретизировал я. – Плащ на ней такой, длинный. С минуту до меня должна была здесь пройти. Точнее, пробежать.

– Прошу извинить, – развел мой собеседник руками. – Я сам только сейчас вышел. А что случилось?

– Да ничего, – ответил я. – Все пучком.

А вон и Кристина, полубегом выруливает на улицу. Отвернувшись от священника, я угрюмо пошагал ей навстречу.

– Ну, что? – еле продышала она.

– Ничего, – махнул я рукой. – Исчезла.

– Но это же женщина, да?

– Женщина, женщина.

– А это, видимо, меняет дело?

– Угу.

– Так что теперь?

– Не знаю.

Глава 14

Переступив в четверть пятого порог «Кендрикса», Дэвид понял, как давно он не захаживал в бары, расположенные на периферии, а не в центре Рокбриджа. Бары, что в центре, усердствуют. Салфетки у них с логотипами, персонал услужливо-веселый, стулья с удобными высокими спинками. Выпивку они на первое место не выпячивают, а заботятся о том, чтобы человек мог прийти и скоротать вечерок как вменяемый среди вменяемых, а не выползти оттуда на четырех костях, да еще в обнимку с кем-нибудь, кто потом в силу твоего временного помешательства будет шантажировать тебя дамокловым мечом женитьбы.

А вот на периферии бары другие. Многие из них – вполне приличные заведения, расположившиеся с учетом удобной близости от жилья, транспортной развязки, да и мало ли еще каких резонных соображений. Например, таких, что бар-де стоял здесь спокон веку, а раз стоял, значит, тому была веская причина, и вообще хорош греть, приятель, пора бы выпить – тебе пивка наливать или нет? Клиентура здесь между тем более разношерстная, и мало кто из этих людей (и самих баров) скрывает истинную подоплеку: они здесь, потому что зачем им куда-то еще? Оно и здесь неплохо. А что: выпивка подается исправно, и не мешало бы сейчас пропустить добрую стаканяку пенного – да-да, вот так, наливай по бровку! – да еще и догнаться «прицепом», чтобы накрыло действительно по полной.

Расположенный у Семьдесят четвертого шоссе, как раз возле въезда-выезда в Рокбридж, «Кендрикс» однозначно принадлежал к категории последних. Как заведение он существовал уже сорок лет. Среди здоровенных металлических букв его названия перед литерой «S» когда-то наличествовал апостроф, но его давно сдуло бог весть какими ветрами, на что всем, собственно, было глубоко наплевать, включая самого Райана Кендрика. По общему поверью, ржавый знак пунктуации все еще валялся где-то поблизости – может статься, в топком илистом ручье, что опоясывал сзади автостоянку. Временами кто-нибудь из перебравших гостей в наплыве лихого куража пытался отыскать ту загогулину, но в силу своего состояния быстро терял энтузиазм и убредал восвояси. Кендрик умер в две тысячи восьмом, после короткой борьбы не на жизнь, а, как оказалось, на смерть с раком легких, и после пары лет, на протяжении которых бар переходил из рук в руки чуть ли не ежевечерне, заведение определилось со своим обличьем и стало тем, чем, собственно, было всегда, – затрапезной пивнухой: пошарпанная меблировка, пара пошарпанных бильярдных столов, пошарпанная деревянная стойка, а также горстка весьма пошарпанных завсегдатаев (последние небольшим числом сидели по углам, спиной к двери). Общим фоном играла негромкая музыка. С экрана телевизора над стойкой что-то с жаром, но впустую – звук был отключен – вещал какой-то фанфарон.

Дэвид попытался вспомнить, когда он был здесь в последний раз. Наверное, лет пять или шесть назад, вскоре после того, как они начали встречаться с Доун. Помнится, Кендрик еще был жив, хотя уже мало чем напоминал некогда шумного разухабистого бугая – так, высохшая оболочка. Этот бар уже тогда метил в категорию притонов. Теперь он в ней, судя по всему, окопался окончательно.

У бармена – судя по виду, он только что получил дурные вести о своей собаке – писатель взял пива. Бутылочку он прихватил с собой к столику в самом темном углу и сел там спиной к двери. Вероятность, что он здесь встретит кого-то из знакомых, была невелика – но очень уж несимпатично выглядела сама мысль о возлиянии среди дня. Дэвиду и вовсе не хотелось употреблять алкоголь, но неизвестно, как бы откликнулся бармен на вежливую просьбу о низкокалорийном латте, неважно, с шоколадкой или без.

Осторожно прихлебнув пива, Дэвид исподтишка огляделся. На стене висела афиша какого-то шоу, давно просроченная. Зачем он здесь вообще? После долгой бессонной ночи сложно сказать. Но как бы он ни старался сосредоточиться на работе, мысли упорно возвращались к той мелочовке на ступенях крыльца. По какой-то причине ее вид действовал еще сильнее, еще притягательней, чем спичечный коробок. Она словно о чем-то напоминала, но о чем именно, никак не удавалось взять в толк. Писатель, как мог, пытался вытряхнуть эту мысль из головы. Но она все возвращалась. И при этом кто-то словно сжимал в кулаке его внутренности, с каждым новым разом все сильней.

Для себя он решил, что придет сюда посидеть с полчасика. У Доун на работе собрание, и дома она будет не раньше девяти, так что здесь все схвачено. Коробок лежал в кармане. Его Дэвид думал при уходе оставить на столе – оставить и забыть заодно с самой мыслью, что он здесь тщетно пытался что-то вспомнить.

Если всю свою жизнь изводить на анализ каких-то смыслов, явных или мнимых, то в конце рабочего дня, когда встаешь из-за стола, бывает трудно остановиться. То же самое, похоже, и здесь. Какая-то необъяснимая перемена. Несколько нацарапанных символов. Всего-то делов.

Еще двадцать пять минут, и он отсюда уйдет.

– Привет, Дэвид, – услышал он вдруг чей-то голос.

Литератор вскинул глаза. Гулко стукнуло сердце. Над столом возвышался мужчина – худой, из-под темного пальто проглядывают джинсы и белая сорочка. Загорелый, с трехдневной щетиной на подбородке. Глаза острые, синие.

Это был он – тот самый человек, которого Дэвид видел на Пенн-стейшн. Наглец, который его толкнул, а затем неотступно шел следом. Увидеть его было все равно что вскочить среди ночи от сатанинской трели телефона.

– Кто… – начал было писатель и осекся.

– Этот стул свободен? – спросил незнакомец.

Дэвид сидел, тупо уставившись на него. На этот изумленный взгляд наглец оскалился улыбкой:

– А впрочем, кто из нас на самом деле бывает свободен? И главное, когда?

– Что?

– Ты так сам в свое время говаривал. Было забавно.

– Я понятия не имею, о чем вы.

Незнакомец уселся напротив:

– Со временем понимание наступит.

– Что вы здесь делаете? Что вам угодно?

– Видеть тебя, само собой.

Дэвид выложил на стол спичечный коробок:

– Я столкнулся с вами в Нью-Йорке. Нечаянно. Затем снова видел вас на вокзале. Вот и все, что я знаю.

– Нет. Это лишь все, что ты помнишь.

– Послушай, – невольно подхватывая фамильярный тон собеседника, обратился к нему писатель, – это что, какой-то розыгрыш? Афера? Из-за того, что…

Его собеседник приложил палец к губам:

– Не надо столько слов. Так лучше узнаешь и лучше усвоишь. И не будешь шарахаться при вспоминании, как оно все делается.

Дэвид непроизвольно заговорил тише:

– О чем это ты? Что еще за оно?

Незнакомец поднял бутылочку литератора и, сделав неспешный глоток, поставил ее ровно туда, где она стояла: прямо на тот же потный кружок.

– Ты меня разыгрываешь? – вытаращил округлившиеся глаза Дэвид.

Нахал откинулся на стульчике и сложил руки у себя за головой:

– Оглядись, дружище.

Дэвид огляделся. Бармен сейчас разглядывал рекламку набора для барбекю. Сидящие поодаль выпивохи сонно глазели себе в стаканы, а один с умным видом читал книжонку.

– Я не случайно выбрал именно пять вечера, – заговорил странный собеседник. – Полуденная смена разошлась по домам, а кое-кто успел набраться, и им теперь все по барабану. Вечерняя толпа еще не привалила. Так что в это время каждый дает другим уйму свободного пространства.

– И что?

– Что я сделал, никто не видел. Значит, этого не произошло. Никто не видит, никто не знает, верно? Ну, хотя бы это тебе о чем-то говорит?

Дэвид сглотнул. Это о чем-то говорило, хотя и неизвестно почему.

– Как ты разузнал, где я живу?

– Я видел поезд, на котором ты отбыл из города. Понятное дело, одного этого было бы недостаточно, но я также слышал, как твоя жена упомянула про какой-то там Рокбридж. А сложить два и два мне ума хватает. К тому же обычно я всегда заполучаю то, чего хочу. Пора бы это тебе уяснить.

Литератор ощутил, как нутро ему сжимает рука – на этот раз куда сильнее, чем раньше. Словно некие пальцы – необычайно тонкие, длинные – выстреливают из рукавов, как пучки лучей, и вонзаются, сжимают, терзают…

– Мне пора, – не своим, чужим голосом выдавил он. – Я пошел.

– Стой. У нас есть шанс, Дэвид. Мы можем снова стать друзьями. Ведь это редчайшая возможность, какой почти никогда не выпадает.

Писатель попытался придать своему голосу спокойствия и твердости:

– Послушай. С деньгами у меня туго. Я вряд ли могу дать тебе того, чего ты хо… мог бы захотеть.

– Как ты ошибаешься! – с чувством выдохнул его собеседник, подаваясь вперед. – Вот так обитать здесь, видеть Доун… Ты понятия не имеешь, как много это значит. А она – она прекрасна. Чудесна. Ты действовал молодцом, дружище. Впору тебе позавидовать. Поздравляю.

Дэвид уставился, внутренне холодея от того, как непринужденно этот проходимец пробросил имя его жены.

– Так, – решительно сказал он. – Пора положить этому конец. Сейчас же. Иначе я отсюда прямиком иду в…

Послышалось зудение вибрирующего телефона.

Незнакомец, ругнувшись, вынул из пальто дешевый сотик – одноразовый, проплаченный на пару разговоров, без контракта на абонентское обслуживание. По детективным сериалам Дэвид знал: их еще именуют «чиркалками», и они обычно в ходу у криминалитета, поскольку ими легко обзавестись и от них так же легко избавиться. Наверно, этот тип как раз оттуда? Из какой-нибудь банды, что подослала его сюда для хитроумного вымогательства – что-то вроде реальной версии интернет-фишинга?

– Надо ответить, – нервно взглянув на дисплей, вздохнул странный собеседник. Сотик у него в ладони настырно зудел. – Ты подождешь?

Его тон вызывал двойственные чувства. Встреча вообще становилась все более запутанной. В голосе этого человека не чувствовалось угрозы, он звучал скорее просительно.

Сотик все зудел. Человек, прижимая его к уху, встал и зашагал к двери, на ходу жестом призвав Дэвида оставаться на месте.

Едва барная дверь захлопнулась снаружи, писатель протяжно выдохнул. Руки у него дрожали. Как быть, что делать? Выход из этой забегаловки только один, так что, если этот тип сейчас на стоянке, они непременно столкнутся. А если взять и пойти прочь – он увяжется следом? Если да, то что тогда делать? Ничего такого уж угрожающего этот человек не делал. Он вел себя, как эдакая незлобивая прилипала, хотя местами и с мрачноватым оттенком. Но он явно был из той породы балагуров, что вдруг р-раз – и может обнажить из-под полы сокрытый там нож или ствол.

Литератору мучительно захотелось, чтобы их разделяло расстояние, и желательно как можно большее. Единственный для этого способ – покинуть бар. Выйти и сразу же обратиться в полицию. А иначе никак. Сколько уже видано-перевидано фильмов, где герой, пустивший ситуацию на самотек, потом расплачивается за свое недомыслие куда более серьезными последствиями. Он таким героем быть не собирается – особенно после того, как услышал от Доун, что Анжела якобы видела его у школьных ворот.

То, что это именно Дэвид, коллега его жены не утверждала, но все равно она видела кого-то. И вполне вероятно, что этот кто-то пробросил имя Доун так запросто, будто являлся ее давним знакомым.

А может статься, и подслеживал за ней.

Сзади кто-то осторожно кашлянул. Писатель резко обернулся, отчего-то уверенный, что это тот скользкий типчик успел снова неслышно просочиться внутрь бара. Но нет: это был человек лет под шестьдесят, с пузом и тумбоногий. Лицо у него было как блин, с мясистыми брылами, а в руке он держал стакан с пивом.

А, понятно кто. Наверное, Джордж Лофланд из «Бедлоуз» – страховой конторы, что вверх по улице от офиса «Ай Тис Медиа», где Дэвид когда-то работал.

– Привет, – поздоровался новый собеседник.

– Вы, видимо… Джордж? – спросил Дэвид с осторожным кивком.

– А вы, наверно, тот писатель. Тальин знакомый.

– Да.

Гляди-ка, попадание! В первый раз его кто-то в глаза именует «писателем». Ну, да даст бог, не последний. Между тем этот человек поглядывал на Дэвида несколько странно.

– Все нормально, Джордж? – спросил тот на всякий случай.

– Неделька выдалась странная, – вместо ответа пробубнил страховщик.

Ощущение было такое, что стакан Джордж выхлебывает уже не первый, а как минимум третий. А еще, что он взвешивает возможность изложить еще на раз историю, которую уже поведал Талье, – насчет таинственно исчезнувшего автостопщика. Трудно сказать, имеет ли смысл выслушивать ее повторно. Он ведь, если уж на то пошло, всего лишь ЗэЗэ, «знакомый знакомого».

– Хм, – вдумчиво хмыкнул писатель в надежде, что этим тема будет исчерпана.

– Вы здесь… один? – спросил Лофланд.

– Да, – ответил Дэвид, едва сдерживая желание покоситься на дверь. По крайней мере, в данную минуту его ответ звучал правдиво. Вопрос, судя по всему, был задан неспроста, но что ответить, мужчина и сам не знал.

– В самом деле?

– А вы кого-нибудь видите?

– Нет. Хотя мне что-то такое показалось. Пару минут назад. Что вот тут, напротив вас, кто-то сидел.

В затылке у Дэвида нестерпимо зачесалось.

– Только, как он ушел, я не видел, – заметил Джордж задумчиво, как будто сам себе. – А вы?

– Со мной здесь никого нет, – повторил писатель.

Его новый знакомый еще с полминуты оглядывал пустующий стул напротив Дэвида.

– Да и ладно, – сказал он. – Извините, что побеспокоил.

Джордж убрел обратно в дальний угол. Дэвид подождал, пока он обоснуется за столиком, после чего встал и, стараясь не привлекать к себе внимание, вышел из бара.

Снаружи тучи набухали дождем. Постепенно усиливался ветер. Легковушки и грузовики на парковке стояли на некотором расстоянии друг от друга – словно осторожничали. Так обычно люди ждут роковых для себя результатов анализа крови.

На противоположном конце строения под тусклым фонарем виднелась тень. Через секунду стал слышен и голос. Судя по всему, телефонный разговор все еще длился.

Дэвид решительно зашагал в ту сторону. Судя по всему, его приближение оказалось замечено: человек скользнул за угол, где тень была гуще, очевидно для того, чтобы оградить свое личное пространство. Для литератора это оказалось последней каплей: уж его пространства этот нахал не щадил ни в коей мере!

– Слушай меня, ты! – грозно объявил писатель, сворачивая к нему за угол. – Не знаю, чего тебе нужно, но если я тебя еще хоть раз увижу, то сразу же иду…

Там никого не оказалось. С этой стороны у бара было кладбище тарных ящиков. Тут и там из спутанной травы проглядывали ржавые газовые баллоны, квелыми привидениями топорщились старые мешки…

А больше ничего – и никого.

Тот незнакомец как сквозь землю провалился.

Через мусорные завалы и травяные заросли Дэвид пробрался на тылы стоянки, которая терялась в кустах ивняка: дальше бормотал мутный, полный мусора ручей. Чтобы не сорваться по откосу в топкую прибрежную грязь, литератор предусмотрительно ухватился за щербатую стену бара и еще раз огляделся. Вокруг не было ни души.

В тот момент, когда писатель озирал запустение, ему вдруг так перехватило нутро, что впору было проблеваться. Кое-как перетерпев рвотный позыв, он нетвердой поступью возвратился обратно на стоянку.

Здесь на пыльном гравии его взгляд ухватил рисунок: слегка сужающийся к основанию прямоугольник. Что за фигня? Полная бессмыслица!

Тем не менее он тщательно затер изображение ногами.

Глава 15

– Потому что я идиот, – сказал писатель.

– Это понятно. Но ты у нас всегда им был. Так что это не прощает твоей сегодняшней оплошности.

Они сидели на кухне, и обсуждение касалось ужина. Точнее, его отсутствия. За их питанием всегда следил Дэвид. Это была его епархия. Все, связанное с охотой и собирательством, а также еда.

А вот сегодня он оплошал. Забыл, упустил из виду. Конечно же, из-за похода в «Кендрикс», но эту тему глава семьи предпочитал не обсуждать решительно ни с кем. По возвращении он поднялся к себе в кабинет, но вместо работы взялся дочитывать книгу Тальи. Это было проще, чем работать над своей собственной. И легче, чем думать. А еще проще и легче, чем ломать голову над тем, идти ли в полицию. Всю дорогу домой это был у Дэвида непреложный, навязчивый план «А», но он как-то выдохся, стоило ему зайти через порог в прихожую. Что он скажет полицейским? Что его допекал какой-то незнакомец, причем допекал настолько гениально и ненавязчиво, что это вряд ли сочтешь и за слежку? Что в его поведении прослеживалась фамильярность, которую нельзя расценить не только как посягательство или оскорбление, но даже как обиду? Да какое там обиду: литератор даже сам в конце почувствовал себя виноватым, словно абсурдность всего происшедшего – его рук дело! Что незнакомец затем, не попрощавшись, сгинул с барной стоянки – так, что ли? («Да, сэр, алкоголь я употреблял, но буквально чуть-чуть».)

Нет. Разговора с копами не получится, во всяком случае пока. Истинная же причина его нежелания жаловаться в полицию заключалась в том, что Дэвид сам толком не мог разобраться, что же все-таки произошло. Та встреча вышла какой-то… иллюзорной. Умозрительной. Грезы, навеянные им самим. Как будто бы это произошло не наяву.

Но ведь это было, и не во сне!

В конце концов недосып и непривычное послеполуденное пиво взяли свое, и писатель сморился прямо у себя за столом, очнувшись лишь с приходом жены после собрания. В голове у него спросонья мутилось, и хотя Доун не наезжала на него, встретил он ее насупленно.

При виде его помятой физиономии она рассмеялась:

– Ах, он негодный мальчишка! Ладно, прощаю. Есть нечего? Ничего, в закромах что-нибудь да наскребем. Как день-то хоть прошел?

Дэвид секундно насторожился:

– В смысле?

– В смысле писательства, дорогуша. Или ты уже запамятовал?

– Да какой я писатель, лап! Торчу у себя наверху, чтобы компьютер один не скучал.

Учительница улыбнулась, хотя улыбка у нее получилась несколько натянутой.

– Да нет, – внес в разговор нотку оптимизма Дэвид. – На самом деле все гораздо лучше.

Если не считать сегодняшнего казуса, это была, так или иначе, правда. Пусть слов он особо не наплодил, но образ фантомного автостопщика может со временем вполне сработать. Надо его только выпестовать.

– Появилась новая идейка, – добавил писатель.

– Вот это классно, – сказала Доун гораздо более теплым голосом. – А со мной не поделишься?

Он, понятное дело, покачал головой.

– Ты же знаешь, как я тобой горжусь, – с чувством сказала его супруга.

Малость опешив от такой серьезности, литератор чуть замешкался с ответом.

– Ну, надо еще посмотреть, как разойдется первая… – пробормотал он.

– Да брось ты! – отмахнулась жена. – Разойдется, не разойдется… Ты бы еще сказал, чтобы я сидела и ждала распродаж! Ты книгу написал, и книгу замечательную, и она скоро издастся. А все остальное от тебя не зависит. Я горжусь тем, что ты делаешь, а не тем, как тебя балует судьба.

– Ты бы, наверно, вряд ли загордилась тем, что твой муженек сейчас срубился прямо за письменным столом.

– Я это уже и так поняла.

– Во. И как?

– Как ты спустился сверху – ни дать ни взять зомби. Все это ерунда. Просто ты не выспался.

– А ты откуда знаешь?

– А то я не чувствовала, как ты всю ночь ворочался. Да и ладно. Все равно горжусь. Только смотри не привыкни!

– Беру на заметку. Стало быть, так: я сейчас в душ, чтоб как следует проснуться, ладно?

– Давай бегом. А то запах просто а-а-а-а! – дурашливо пропела Доун, начиная шарить по кухонным шкафам. В тот момент, когда ее муж направлялся через прихожую, она снова выпрямилась. – Да, и вот еще что…

– Что? – снова повернулся к ней писатель.

– Я беременна.

Поначалу Дэвид не поверил. У него и в мыслях не было, что жена может его разыгрывать или шутить: просто последние пару лет все это напоминало получение каких-нибудь несбыточных прогнозов, где белое – это черное, а черное – белое, и вот вам снимок, чтобы в этом убедиться. И вдруг… Минут пять, пока до него наконец не дошло, мужчина просто сидел, сжимая в руке распечатку врачебного заключения и незряче в нее пялясь. Эта новость затмевала решительно все.

– Вот это да… – приговаривал он, держа жену в объятиях. Она плакала, чувствуя себя разом и громоздкой, и хрупкой, хотя внешне никакой разницы между той Доун, которую он сейчас обнимал, и той, которая сегодня утром уходила на работу, не было. – Вот это да-а! Я это чувствую! Ты сделала это!

– Мы это сделали.

– Нет-нет, – повторял писатель, уткнувшись лицом ей в голову и вдыхая душистый запах ее кожи и волос, – ты это сделала.

На ужин они наскребли консервов и снеков из стенных шкафов. Оба весело возились на кухне и все разговаривали, разговаривали…

– Путь еще неблизкий, – говорила Доун. – Наперед сказать ничего нельзя. Надо так: день прожит – и слава богу.

Дэвид был не согласен. Он знал, что на этот раз все должно состояться, и от этой перспективы ему кружило голову. Неважно, насколько прихотлива машина человеческого размножения и как неромантично выглядит мрачное сидение в приемных у докторов, когда счетчик тикает, как в такси, а ты при мысленных подсчетах внутренне обмираешь. Все это фигня собачья по сравнению с тем, что глубоко внутри, в сокровенном тигле тела Доун уже сейчас происходит волшебство! Соединились, слились между собой два невидимых глазу начала, и в результате этого слияния внутри материнской утробы начало прорастать нечто. Совершенно обособленное создание. Внутри него, этого создания, есть Доун и есть Дэвид, но этот плод – не просто сумма или усреднение их душ. Не два плюс два, что равняется четырем. Но два плюс два, что равно лотосу. Это иное. И оно есть – вернее будет – сугубо самим собой.

Какое-то время оно кровью и плотью будет прикреплено к своей матери, но наступит день, когда оно будет уже вполне самостоятельно сидеть перед Дэвидом и называть его папулей – хочется надеяться, что с улыбкой на его или ее лице. Улыбкой, а не гримасой злости (хотя в разные моменты одно будет неизбежно чередоваться с другим). Это будет существо со своими, сугубо ему принадлежащими словами и эмоциями. И вот когда-нибудь оно объявит о своей предстоящей женитьбе или замужестве. А там – если предположить, что все сложится традиционным образом, – глядишь, и о предстоящем появлении на свет уже своего ребенка, их с Доун внука или внучки, тоже самостоятельного создания, дальнейшего шага на дороге в бесконечность. Всякий акт созидания лишь имитирует истинный: сотворение нового существа, что когда-нибудь отойдет от тебя в мир, дабы вершить уже свои деяния, навсегда связанные с тобой историей, хотя само оно будет их центром и единственным обитателем своей автономной вселенной. Кому есть дело до воображаемого, когда действительность сама по себе может являть такое волшебство?

Когда они улеглись – раньше обычного, пересмеиваясь насчет того, что Доун теперь придется спать за двоих, – она повернулась на бок и заснула быстро и безмятежно. Ну а Дэвид лежал в темноте рядом, на этот раз несказанно довольный тем, что бодрствует, и смаковал это ощущение – даром что неспешные тени, собираясь вокруг его внутреннего ока, намекали, что нынче сирена сна придет к нему щадяще скоро.

Он осторожно повернулся, просунул ладонь под руку жены и нежно поместил ее Доун на живот. Тени сгустились, глубокие и теплые, и вскоре он уже спал.

Глава 16

Позвонить Кэтрин предложила Крис. Идея пришла ей в голову во время нашего двухчасового сидения в баре на Виллидж, ну да это отдельная тема. Из того, что я подслушал из их разговора, от нашего предложения зай-ти миссис Уоррен в безумном восторге не была, но согласилась – через пару часов, после того как управится с рутиной кормления-купания-укладывания детей. Кристину покалывало нетерпение, и в ее голосе даже была нотка недоуменной обиженности, но у нее самой своих ребятишек никогда не было, а потому она не знала, что такое вечерние родительские наставления и – самое заковыристое – отход ко сну, и как зачастую непредвиденный приход гостей сводит титанические усилия пап и мам на нет. Поэтому мы какое-то время продолжали сидеть в баре, и моя подруга за это время позвонила в ресторан и пообещала Марио, что к девяти будет как штык на работе. Против Крис у Марио приемов нет, и он сказал:

– Хорошо, ладно, мисс Кристина. До встречи.

Наконец мы вышли в вечерний сумрак и пешком двинулись к дому Кэтрин. Дверь она открыла во всей готовности: принаряженная, слегка чопорная. Я вошел следом за своей спутницей, как подросток, которого привела в гости чужая мама. Дом представлял собой типичный вертикальный таунхаус, с черной оградой и кремовой отделкой вокруг окон – почему-то именно такие изображаются на детских иллюстрациях о жизни в большом городе. Здесь везде были книги и постеры с разнообразных выставок, а также черно-белые фотопортреты семьи и родственников (судя по всему, не так давно подновленные профессионалом). В какой-то момент мне показалось, что под одним стулом я вижу пятнышко пыли, но это оказалось лишь игрой света. На лицо Кристины лучше было не смотреть: я бы явно прочел на нем томительное желание переселиться в такой вот дом или, во всяком случае, увидел бы в ее глазах мечтательность с толикой укоризны в мой адрес (вот видишь, как люди живут? А мы…).

Хозяйка провела нас на кухню, где обеденная зона занимала половину поднятого первого этажа. Все здесь было ярко, просторно, а на холодильнике висели детские раскраски, с которыми мне не потягаться и сейчас. Дверь в конце кухни вела в гостиную с голыми кирпичными стенами. На одной стороне там был камин, на другой – разумных размеров плазменная панель.

– Девочки спят, – сказала Кэтрин четким голосом, будто давала установку новой домработнице. – А Марк прибудет из аэропорта примерно через час, так что…

Крис глянула на меня, но я ничего не сказал. Вернее, я говорил ей, что вообще сомневаюсь в разумности нашего прихода, но это было еще в баре. Так что сама затеяла – пускай сама и расхлебывает.

– А ведь мы за тобой сегодня шли, – взяла и выложила Кристина.

Ее подруга поглядела на нас круглыми глазами, в упор, и мне невзначай вспомнился случай из моего детства. Мне тогда было лет двенадцать, и мы с дружками имели обыкновение слоняться по нашему городку. Как-то раз мы залезли на большое дерево позади библиотеки (это для нас было одним из видов времяпрепровождения). Стало быть, влезли, сидим. И вдруг там, за окном, видим девочку постарше. Мы ее знали: она по субботам подрабатывала в супермаркете, куда мы регулярно забредали в своих шатаниях по улицам. И вот она сидит у окна за столом, что-то учит. Мы заулюлюкали, замахали руками, и она в конце концов подняла голову и увидела нас.

Думаю, мы ожидали – даже не знаю, чего именно. Может, что она обрадуется или что ей будет лестно – ну, хотя бы прикольно – нас видеть. Но она, судя по всему, рассудила по-иному. И отреагировала так, как с высоты прожитых мной лет я считаю абсолютно логичным. Она отреагировала, как молодая девушка, вдруг увидевшая, что за ней шпионит стайка охламонов помладше, с которыми в магазине она ведет себя вежливо. Но одно дело – в магазине, а другое – на улице или в подъезде. А когда-нибудь, и, может статься, уже скоро, эти недоростки (ей в силу возраста, в отличие от нас, такие мысли явно уже приходили) вымахают в верзил, которые заинтересуются ею уже совсем по-другому.

Судя по лицу, она вначале оторопела, а затем уставилась на нас хмуро, чуть ли не с ненавистью. Что будет дальше, мы дожидаться не стали – скатились с дерева и, с нарочитой беспечностью болтая, пошли себе дальше. В душе мы себя чувствовали неловко и растерянно, как будто нам открылось нечто, чего мы прежде о себе и не сознавали. Ничего такого мы, собственно, не сделали – во всяком случае, не намеревались. Но свои субботние гуляния по супермаркету мы, помнится, тогда пресекли на весь остаток лета.

Примерно то же самое я ощутил, когда на нас поглядела миссис Уоррен.

А Кристина, похоже, ничего не замечала.

– Знаешь, как мы о тебе переживали, – прямым текстом частила она. – Да еще, когда выяснилось, что Томас на самом деле ни при чем…

– Что вам до Томаса? – стиснутым голосом, с вызовом спросила Кэтрин. – Что?

– В общем, мы подумали, что не мешало бы посмотреть еще разок: вдруг кто сегодня объявится?

– И когда это было?

– После того, как ты забрала Эллу с Изабеллой.

– Вы что, караулили возле школы? Прятались?

– Ну почему прятались? Просто… ну да.

– Очень мило, – блеснула на нее глазами приятельница. Меня озадачивало то, что Крис не ухватывает ее настроения. Обычно она ловит на лету все, даже то, чего нет. А сейчас вот не считывала свою подругу даже на самом поверхностном уровне.

– Простите за нестыковку, – попытался я успокоить хозяйку. – Это моя вина. Просто после вчерашнего нашего разговора ощущение было такое… В общем, я решил сделать еще одну попытку: была не была! Гордость мачо, если хотите.

Кэтрин, похоже, слегка оттаяла.

– И вы меня тоже, – сконфуженно улыбнулась она. – Такая суета весь день, да еще Иза капризничала. Может, кофе?

Мы сказали, что не откажемся, и Уоррен завозилась с кофемашиной (судя по виду, дорогой) на кухонном столе. Все вроде бы шло на лад.

А оказалось, наоборот, да так быстро.

Потом мы с Крис весь вечер в ресторане демонстративно не разговаривали. Причину своей злости на нее я понимал, а вот отчего дуется на меня она – нет. Хотя, по всей видимости, такова ключевая закономерность всех размолвок, и Кристина, вероятно, ощущала себя на той же волне. Только в обратную сторону.

То, что преследователем может выступать женщина, для Кэтрин было явной неожиданностью. Она спросила, как та выглядела. Мы рассказали. Хозяйка нахмурилась, пытаясь что-то сопоставить, но в конце концов оставила эти попытки. Вид у нее был несколько испуганный.

– Она… симпатичная? – спросила миссис Уоррен.

– Да, – ответил я.

Кэтрин, глядя куда-то вглубь себя, задумчиво кивнула. Кристине сказать было нечего, и тогда я задал ее подруге банальный в общем-то вопрос:

– Вы думаете рассказать об этом мужу?

Через две минуты мы с Кристиной были уже там, откуда пришли: на улице. Хозяйка вдруг резко спохватилась, что у нее не сделана куча важных дел, сделать которые просто необходимо, и, хотя она нам очень – ну просто очень – признательна за наши хлопоты, нам надо немедленно расстаться. В смысле уйти. С Крис они созвонятся.

Прямо-таки скоро.

Когда дверь за нами крепко захлопнулась, Кристина на меня зашипела и рассерженно застучала полусапожками вниз по лестнице. Я тронулся следом, не вполне, признаться, понимая, в чем кипеж. Ну да Крис до меня все вскоре довела, в своей манере. Как наехала, так и не унималась до самого Ист-Виллиджа – всю дорогу, пока мы шли:

– Нет, ну надо же! Что за вопрос такой коз-злиный?!

– Насчет мужа?

– Да хоть и мужа! В смысле… Господи, Джон! Ну какого хера?

– Молодая женщина выслеживает женщину старше себя, замужнюю – у тебя есть объяснение более внятное?

– Да нет у него с той бабенкой ничего, говорю я тебе! Как ты вообще можешь бросать такие намеки?! Я понимаю, Кэтрин тебе не нравится, но мне-то да! И мы с ней столько раз разговаривали!

– И что?

– А то, что брак у них прочный и что Марк классный мужик. Господи, да ты что – их дома сейчас не видел?!

– Крис, ничего более наивного я от тебя еще не слышал. Да, дом замечательный. И что с того? Дорогие вкусы и хорошая хозяйка – это еще не показатель, что там, в глубине, все у них безупречно.

– Не суди о людях по своим ошибкам, понял? То, что ты сам просрал свой брак, еще не значит, что все вокруг только и пыхтят, чтоб поскорей повторить твою тупизну!

Вообще-то она была недалека от истины. После того как мы с Кэрол расстались, я вступил в связь с женой Билла Рэйна, и он об этом знал. Мы тогда все разрулили, хотя это оставило в моей жизни самый неприятный осадок, и теперь я взбеленился так, что мы с Кристиной оказались примерно на одном градусе накала.

Это привело к тому, что я высказал: ей ли, черт возьми, рассуждать о таких вещах, с ее-то куцым опытом матримониальных отношений? Тут уж она сорвалась окончательно, на крик: у нее-де опыта посолидней, чем я думаю. А дальше больше: что я ее достал этим своим отношением к ней, как к ребенку, – и это оказалось для меня таким громом среди ясного неба, что я уже не был уверен, куда нас кривая выведет. Сноровка мне, можно сказать, изменила, и пошло-поехало…

В общем, хотя Си-эн-эн остаток нашего пути до ресторана и не заснял, но было громко. Жар такой, что впору присылать бригаду пожарных.

Сидеть на задах бара мне в конце концов надоело (Кристина в это время, яркоглазая и прекрасная, любезничала из-за стойки со всеми, кроме, разумеется, меня). И я ушел. А что: где мы живем, ей известно, а остальное… да ну их нах!

Шкандыбая по улице, в конце квартала я неожиданно увидел Лидию. Она стояла спиной ко мне, а лицом – к проезжей части, и я, честно говоря, попытался проскользнуть мимо незамеченным.

– Не дрейфь, – сказала она вдруг, не оборачиваясь, – я их не видела.

– Угу, – буркнул я. – Вот и хорошо.

– Зато других тут тьма, – добавила бродяжка ворчливо. – Столько повылезло, что плюнуть некуда!

Я огляделся, убеждаясь в том, что и без того было видно: людей на улицах раз, два и обчелся, как вообще-то и положено по будням во втором часу ночи.

– Ага, – повторил я.

Лидия посмотрела на меня с печально-задумчивой улыбкой. На мгновение ее глаза как будто прояснились, и сквозь грим морщин и общей замызганности вдруг проглянуло то, что, вероятно, могли в ней видеть мужчины сорок лет назад.

А потом эти глаза опять подернулись мутноватой пленкой, как у птиц.

– Фрэнки был сучий потрох. Мразотины кусок, – сказала старуха.

– Чего?

– Чего, чего. Того! – Внезапно озлясь, она подскочила ко мне и костистым кулачком помахала перед моим лицом. – Все вокруг мрази, вот чего! – прорычала она. – И хер вы что у меня слямзите, воришки паскудные, понятно? Нос откушу! Порежу!

– Как скажешь, Лид.

– А ты-то че? Да пошел ты нах, козел! Надо будет – тебя тоже ухерачу!

– Ладно, ладно. Пока.

И я побрел прочь, отчего-то не в настроении от ночного мегаполиса. Во всяком случае, сегодня.

Кристина пришла домой ближе к трем. Мы поговорили. Не целовались и не миловались (эффективным способом улаживания спора соитие у нас не считается, во всяком случае, если спор серьезный), но понемногу начали посмеиваться и подтрунивать над собой, и Крис в конце концов заснула у меня в объятиях. Я лежал, готовясь откочевать вслед за ней. Город внизу шумел как будто далеко-далеко, словно мы находились в крохотной келье наверху каменной башни где-нибудь в потустороннем мире. А ветер снаружи, надо сказать, разгулялся не на шутку. Его завывания здесь, в нашем скворечнике, всегда слышатся сильнее, чем внизу, но теперь он, можно сказать, ярился по полной. Впечатление было такое, будто кто-то в сердцах расшвыривает по крыше подвернувшиеся под руку мелкие предметы.

Споры я не люблю. В них всегда присутствует оттенок поражения, который я почему-то отношу на свой счет. Довольно скоро голову мне стало будто распирать изнутри: тут уж поневоле откроешь глаза.

Видимо, оттого, что в большой комнате что-то гукнуло. Я осторожно снял руку Крис со своей груди и выскользнул из кровати.

Источник звука оказался и прост и банален: у Кристины на кухонном прилавке остался сотовый, и экранчик на нем светился. Было видно, что поступила эсэмэска. Среди ночи это мог быть только спам, а потому я положил мобильник экранчиком вниз на диванную подушку, чтобы, если что, шум от вибрации гасился понадежней.

С минуту я бесцельно стоял, пока не решил прибегнуть к испытанному средству, что помогает мне заснуть: некрепкий кофе и сигарета. Понятно, что в сочетании эти два стимулятора дают прямо противоположный эффект, но… не со мной.

Я на автопилоте намутил растворимого, при этом пытаясь не переживать о проблеме с преследовательницей Кэтрин. Вероятное объяснение здесь, похоже, только одно, так что пускай теперь Уоррен сама дожимает. Хотя отделаться от этих мыслей оказалось не так-то просто. Оттого мне, похоже, и не спалось; да еще и остатки адреналина, вызванные бурным спором с женщиной, которую я хорошо знал и, похоже, все больше любил.

Перед мысленным взором у меня то и дело очерчивалось лицо той девицы в плаще, когда она оказалась загнана в угол. Сколькие из наших ощущений бывают придавлены, сглажены, смягчены… Моменты перед автоаварией, всплывая в памяти, дробят и без того тонкую защитную оболочку вокруг человеческой жизни. Что это была за женщина и чего ей было нужно? Кто она, нормальный в целом человек или отъявленная бандитка? На что она рассчитывала, следуя за Кэтрин по пятам, даже если между ней и Марком что-то было? Ну а то, что мы приперли ее посреди улицы, – заставит ли ее это уняться, действовать более осмотрительно или, может, наоборот, подстегнет? И где она теперь? Где она вот прямо сейчас?

Тут я резко тряхнул головой.

Да хоть где. Все, хватит! На самом деле.

Кофе с сигаретой я прихватил к окну. Вылезать на крышу среди ночи, да еще в такую непогодь, я не собирался, но надо было хотя бы приоткрыть раму, чтобы вытягивало дым.

В тот момент, когда я возился с упрямой фрамугой, снаружи что-то произошло – мелькнуло, что ли. Что именно, я не понял, но это было что-то определенно быстрое, крупное и темное. Словно большущая ворона примостилась на карнизе и вдруг сорвалась в нескладный, скомканный полет. За долю секунды, что я ее видел, она как будто распалась на два, а то и три силуэта – подвижные изменчивые тени, что отхлынули и растворились, словно рассеянная ветром туча.

Различались и звуки – то самое побрякивание, что я слышал, еще лежа в постели (я их тогда счел за сердитые шалости ветра на крыше).

С отчаянно бьющимся сердцем я все-таки открыл фрамугу до конца и, высунув голову наружу, увидел на крыше свою разоренную курилку. Стул валялся на боку. Это ладно: ветер был сильный. Но не настолько же, чтобы перевернуть, да еще и разбить тяжелую пепельницу из литого стекла, тем более что она стояла внизу на пятачке, куда ветер обычно не проникал!

– Что там такое? – От внезапного голоса Кристины меня чуть не хватил удар. Я крутнулся назад и увидел, что она стоит на пороге спальни.

– Ты-то чего тут? – вырвалось у меня.

– Шум слышала, – включая настольную лампу, ответила моя подруга сквозь зевок. – Смолить, что ли, втихую вздумал: окошко открываешь? Мог бы и потише.

– Прошу пардона, – сказал я, с силой опуская фрамугу обратно. – Только знаешь… мне там сейчас какие-то жутики примерещились.

Я хотел добавить еще что-то, но понял, что Кристина на меня уже не смотрит. А смотрит на окно. Напряженно, с прищуром.

– Это… что еще за хренотень? – пробормотала она.

Я посмотрел туда, куда она указывала, и теперь, при включенном в комнате свете, различил на стекле какие-то не то проталины, не то… Подавшись ближе, я провел пальцами по раме. Отметины были на внешней стороне стекла – паучьи следы, проточенные сквозь наслоения въевшейся пыли и городского смога, которые ни мы, ни десяток предыдущих поколений жильцов не удосужились оттереть.

Кристина сейчас стояла рядом со мной. Мы, видимо, одновременно поняли, что отметины на окне, даром что невнятные и ломаные, представляли собой буквы, складывающиеся в три слова:

Отстань от нас

Глава 17

Как все началось, Дэвид, увы, не помнил. Хотя и пытался. Точку отсчета он высматривал, выискивал с настойчивостью какого-нибудь ловца смерчей со Среднего Запада, но она так и не открывалась его взору. Весь его жизненный опыт наглядно свидетельствовал, что причина открывается взору прежде, чем следствие. От неосторожных движений локтями слетали со стола чашки. Подсказки на уроке оборачивались стоянием в углу с поникшей головой, а стыд наказания при этом уравновешивался отрадной сменой позы: лучше уж стоять, чем сидеть за постылой партой. Окрик на маму приводил к шлепку, и в этом случае следствие сменяло причину молниеносно, да так, что попу буквально жгло. Нередко причина со следствием шли рука об руку настолько тесно, что порою казалось, они идут в обратном порядке.

А вот боевые схватки родителей стояли от этого процесса в стороне. Обособленно. Они просто происходили. Начала там не было, а значит, предположительно, не было и конца.

Во всяком случае, он старался видеть это под таким углом, хотя надо признать, что его мама с папой выглядели, по большей части, вполне счастливыми. Вдвоем. Счастливыми настолько, что в ребенке, в сущности, и не нуждались. Вдвоем они смеялись и попивали свои особые напитки, которые доставали из полированного шкафчика. Разговоры их перемежались взглядами и намеками, недоступными его разумению и исключающими его участие. Если он озорничал или ленился, они гневно напускались на него сообща, двое на одного, а после того как он отступал – или отсылался – в кровать, слышно было, как они уютно беседуют на террасе, и голоса их вновь спокойны и расслабленны, потому как его рядом больше нет и некому нарушать их спокойствие.

И вот однажды средь бела дня, без очевидной причины, откуда-то со стороны леса по ту сторону их городка он заслышал свисток – вроде паровозного – и понял, что сюда едет поезд. Поезд, понятно, не всамделишный. Да и свисток тоже не настоящий, а как бы звучащий изнутри головы. Знак, что когда-то и, по всей видимости, скоро произойдет столкновение.

Но с чего бы? К их дому не вело никаких рельсов. Откуда поезд всякий раз знал, как находить дорогу? И мальчик постепенно начал проникаться мыслью, что причина, по которой он не может видеть исходной точки, в том, что исходная точка – это он сам. Он – гвоздь, на который все нанизывается. Станция, которую пытается найти тот темный поезд.

Это была его вина. Ну а чья же еще?

И долго ли, коротко ли, но поезд до городка все-таки доходил.

На этот раз все произошло во время обеда. Он происходил за большим и старым столом из мореного дуба – одним из немногих предметов обстановки, что достался их семье после смерти маминого отца. Как выяснилось, доставаться было особо и нечему (факт, вызвавший у тех, о ком идет речь, немалое удивление). В прежние времена, когда они ездили к дедушке в гости, мама всегда принаряжалась, а папа в машине ворчал и всегда становился как бы ниже ростом, когда они входили в большой викторианский особняк в зажиточной части города. А когда дедушка умер, то оказалось, что денег в том особняке вроде как и нет (вернее, есть, но они как бы в минусе, хотя такое сложно было и представить). Мальчику помнилось, как папа в ответ на такое откровение улыбнулся медленной улыбкой. И такое бесхитростное тепло источалось от этой улыбки, что мальчик отдал бы все на свете, лишь бы быть ее причиной.

После того как произошел разбор бумаг и были оплачены счета, а старинный осанистый особняк спешно продан, бабушка переехала к маминой сестре в Северную Каролину, а их семье достались две маленькие невзрачные картинки в рамках и кое-что из столового серебра, которое ни разу не использовалось по назначению. Да, и еще огромный кухонный стол. Для их комнаты он был чересчур велик – это понимал даже ребенок, – но тем не менее его поставили туда. Против стола мальчик нисколько не возражал: на нем так здорово было раскладывать всякую всячину, а еще из него получалась классная крепость, особенно когда его застилали большой белой скатертью с кистями, которые со всех сторон чуть ли не касались пола. А вот папа все время бурчал. Все был чем-то недоволен.

И получилось… В общем, так на этот раз начался весь сыр-бор. Во всяком случае, его началу был дан толчок.

Мальчик доедал свои макароны с кетчупом (в то время это было его дежурное пропитание), пребывая, как обычно, в своем уютно отмежеванном мирке за складыванием очередной истории. Постепенно до него стало доходить, что климат в комнате меняется: назревает непогода. Прислушиваясь, он чутко поднял голову.

Нет, категорично заявлял отец, работать за этим столом он не готов. Эта тупая гробина для него неудобна. Кабинет, и только кабинет – он в нем был, есть и будет. Все, точка.

Ребенок тревожно поглядел на маму и понял: тема не закрыта. С кабинетом своего отца – кондейкой на верхнем этаже – он был знаком. На небольшом письменном столе там стояла печатная машинка, и папа временами – не сказать чтобы подолгу – за ней сидел. А рядом, слева, стопка листов, на которых папа печатал слова. Лежали листы лицом вниз. Со временем стопка толще не становилась. И оно понятно: в ту свою кондейку папа, бывало, не заходил неделями, а то и месяцами. На это, похоже, и напирала сейчас мама. Комнату лучше использовать под кладовку, чем потакать «своему никчемному хобби». Хобби. Что означает это слово, мальчик толком не знал, но, наверное, ничего хорошего. Может даже, что-то плохое.

Он пугливо перевел взгляд с маминого лица на папино и торопливо вернулся к своим макаронам, которые уже остыли. Отца малыш любил, но иногда папино лицо менялось. Челюсть поджималась, а глаза будто задергивались непроницаемой шторкой. Обычно это длилось недолго – мелькнуло и пропало, – но случалось, это выражение застревало, и тогда мальчика пробирал глухой страх. Сейчас папа смотрел на маму именно так, и это могло означать только одно.

Поезд подходит к станции.

Прямо сейчас.

Звенели слова. Много слов, с нарастающей громкостью. Мальчик изо всех сил старался не слушать.

Папа встал, стукнувшись о стол бедром. Он кричал – лицо побагровело, на лбу выступила бойцовая жила. Не уступала и мама. Она тоже вскочила, разражаясь ответными залпами. Папа порывисто зашагал в коридор, мама – за ним. И хотя они сейчас отдалялись, шум от их свары, взбухая тучей, набирался неуемной гулкости.

Ребенок одним слитным движением нырнул со стула под стол. Там ему всегда казалось безопасней: большая белая скатерть образовывала барьер, отделяющий его от внешнего мира, хотя крикотня абсолютно беспрепятственно проникала и сюда. Слышно было, как родители мечутся по кухне, обзывая друг друга разными словами. Мальчик узнавал (или же ему напоминались) следующие факты:

Отец у него – лузер, никогда не доводящий дела до конца. Мать – сука, которая все время ноет и жалуется. Отец – козел, на каждую юбку зарится, ни стыда ни совести. Мать – сука, из-за деда ходит задрав нос – я, мол, самая-самая! – а папаша-то у нее, оказывается, еще тот прохиндей. Отец – бестолковый фантазер и хроник, совсем мозги пропил. Мать – сука, «горшок над котлом смеется, а оба черны». Ну и так далее.

Мальчик, зажмурившись, заткнул себе пальцами уши. Конца схватки не предвиделось. Более того, она разрасталась. У матери получалось лучше: злее, хлестче, метче. Разнообразней. Но отец…

Вот он.

Звук первой оплеухи.

Здесь отец удерживал первенство, хотя у матери хорошо получалось швыряться вещами. Если б это были какие-нибудь другие люди, наблюдать за этим было бы, наверное, даже интересно: два примерно равных поединщика, наносящие друг другу по уязвимым местам колюще-режущие удары. Но это были его родители, и малыш любил их обоих, и оттого ему хотелось воткнуть в уши карандаши, лишь бы всего этого не слышать. Исчезнуть, сгинуть навсегда.

Торопливо прошелестели материны подошвы: она обогнула стол, выставив между собой и противником что-то из меблировки. При этом она успевала осыпать его бранью. И…

Точно. Что-то бахнулось о стену. Тарелка или чашка. Может, даже детская. Как боеприпасы они использовались уже не впервые. Завтра все будет прибрано, починено, исправлено, с какими-то похмельными, но искренними извинениями. Извинения воспринимались ребенком тоже как мука. Он слышал их со злостью, от которой внутри у него все немело.

Мальчик зажмурился еще сильней и притиснул к ушам ладони. Это помогало, но не очень. Он хотел наполнить себе голову светом – так тоже иногда помогало: белое такое свечение, от которого перестаешь думать и видеть. А еще напрягаешь барабанные перепонки: своим гудением они гасят звук. Прячешься в таком вот внутреннем коконе, и становится спокойнее – дальше от темного леса, из которого доносится тот тревожный свисток поезда.

Ну а схватка между тем все бушевала, все равно что огнистые сполохи молний рассекали воздух. Имеют ли представление эти две враждующих рати, эти два мифических войска, что он здесь, внизу, под этим самым столом? Есть ли им до этого дело? Мальчик никогда не мог толком уяснить, чья он вина – мамина или папина (обличительные доводы гремели в оба адреса), но то, что он непременно чья-то вина, – это было точно. Так что лучше держаться подальше. Лечь на дно. Истаять в затенении или еще где поглубже.

А лучше вообще не быть.

И вот тогда…

Постепенно где-то сзади его шеи защекотал холодок, стало легонько покалывать в затылке. Примерно так же в тот, первый раз ощущалось далекое эхо того поезда, но сейчас этого быть не могло: поезд-то уже прибыл.

Мальчик открыл глаза, но ощущение не проходило. Он отнял руки от ушей (перебранка тут же сделалась громче) и, хмурясь, скрестил их на груди. Больше всего его тревожило, что это какой-то новый знак, еще более зловещий, чем посвист поезда: предвестье того, что схватка перерастет в какое-нибудь побоище и одному из дерущихся (скорее всего матери, хотя кто их знает) на этот раз достанется всерьез. По-настоящему.

Это ощущение росло, просачиваясь вниз по шее. Вот оно уже вкрадчиво поползло по верху спины ребенка, по его плечам, вниз по хребтине…

Он повернулся и увидел, что за спиной у него сидит еще один мальчик. Сидит аккуратно, со скрещенными ногами, руки сложены на груди.

Вот это да! На миг у малыша даже пропал дар речи. Да и что он мог спросить у этого чужака?

Между тем тот мальчик улыбнулся – яркой солнечной улыбкой, показывающей, что этого ребенка он знает и очень даже любит. А еще он ждет не дождется, чтобы они вместе отправились погулять, поиграть, когда эта ненавистная перепалка родителей наконец уляжется (всегда ведь так было: погремит и успокоится, и все встанет на свои места).

– Привет, Дэвид, – весело подмигнул незнакомец.

– Ты… Ты кто? – прошептал мальчик.

Улыбка чужака сделалась еще шире, и в его острых синих глазах мелькнула озорная искорка.

– Я? Твой друг, – ответил он.

Дэвид неожиданно очнулся – вокруг ночь, рядом беременная жена. Он наконец вспомнил, где впервые увидел того человека в синих джинсах и белой сорочке.

Вспомнил и его имя.

Медж.

Часть 2

«Я уверен, что человеческое воображение не могло изобрести ничего, что не было бы правдой, в этом мире или в иных мирах».

Жерар де Нерваль

«Аврелия»[4]

Глава 18

Меня звать Билли, и по утрам я прихожу в себя. Первое приключение на дню для меня – выяснить, где я нахожусь. Это может быть на скамейке в парке. Или глядь, а ты стоишь, прислоненный к стене в каком-нибудь проулке или сидишь на полу в овощном отделе гастронома. А в другой раз лежишь у кого-нибудь на этаже.

Каждый раз стараешься, чтобы это происходило на новом месте, но иногда, открывая глаза, вдруг понимаешь, что ты здесь когда-то уже просыпался. Казалось бы, в таком супергороде, как Нью-Йорк, такое невозможно, но когда подступает время сна, то в силу измотанности, бывает, под конец дня делаешь то, что уже делал раньше, и сам того не замечаешь. Особенно в последнее время. Наверное, все так устроены. Человек просыпается, идет на работу, затем приходит домой, ест примерно то же, что и вчера или на прошлой неделе, пялится в ящик и видит те же передачи, что и всегда, и наконец укладывается спать в ту же старую кровать. А ежели вознестись, скажем, на небо, как какой-нибудь инопланетянин или бог, и день за днем наблюдать за каким-нибудь отдельно взятым индивидом, то непременно увидишь, что каким бы сложным и насыщенным его день ему самому ни казался, это все петляние по проложенной траектории. Время от времени это начинает досаждать, печалить и даже злить, и тогда индивид идет на то, чтобы что-нибудь изменить. Вот он и изменяет: бросает работу, переезжает в другой дом, трахается не с тем, с кем положено, и через это получает развод.

Только потом не успеешь опомниться, как вдруг понимаешь, что снова скользишь по накатанной: те же яйца, только в профиль. А так почти без разницы.

У меня вон тоже свои тропы. Бегут в разных направлениях: территории памяти, а также места, оказавшиеся полезными в плане убивания времени. Есть среди нас – Странников, Ангелов и Угловых – такие, кто изыскали способы расходовать свои дни так, чтобы они не оказались растрачены впустую. Я тоже пытался кое-что для себя найти. Однако, когда начала складываться общая картина, я почувствовал, что что-то рушится.

Признаю: всему этому предшествовал период, когда я ко всему нашему укладу относился с доподлинным восторгом. «Фаза Незнайки», как ее именуют Собранные, или «дурость неискушенных». Было ощущение невероятной свободы. Ничего не надо делать, нигде не надо быть. Сплошные выходные, один затяжной день первокурсника с бесконечным очарованием тех, кому за двадцать, когда впереди, кажется, вся вечность – гуляй не хочу, играй не хочу, ни одна из дверей перед тобой не захлопнется, а единственные перемены в жизни – это те, что к лучшему.

Как оно начало меняться, я даже не заметил. Помню только, что настал день, и я ощутил себя по-иному. Был период вялости, апатии, депрессии. А там один из наших отвел меня в сторонку и разъяснил, что почем.

Был ли я удивлен? Понятно, что да. Хотя… на каком-то уровне подозрение все-таки существовало. Что чего-то здесь недостает, какого-то аспекта жизни, который мне не по глазам. Ну а другие время от времени разве не испытывают то же самое?

В целом все шло распрекрасно. Дела клеились, хотя я все не мог найти места, которое бы мне соответствовало внутренне. Я наживал знакомства, были у меня и друзья, только вот не чувствовалось, что они – это те, кто мне нужен, кого я жду. Я что-то такое делал, у меня была жизнь или, по крайней мере, ее видимость. Просто не было ощущения, что я достиг того, о чем думаю.

Шло время, катились годы, но так и не возникало чувства, что я приближаюсь к узнаванию хотя бы одного из своих вещих снов о будущем, которые я когда-то столь бережно лелеял в памяти. Если предположить, что это были сны, а не воспоминания.

Теперь же я знаю, кто я, но не могу с этим смириться. Не могу принять, что это все и ничего более, все, чем я стал и чем теперь пребуду вовеки. Когда-то я был любим – и что, я теперь не могу рассчитывать, что нечто подобное произойдет со мной снова, хотя бы однажды? Неужто уже ничего не возвратится из той поры нашей жизни, когда мы значили друг для друга больше всего на свете? Неужели никогда?

Видимо, нет. Спросите любого, случалось ли такое прежде: никто ни о чем подобном не слышал. Но это, понятно, не останавливает меня от попыток. Я стучусь в окна. Ночую в домах их друзей. Прячу их ключи. Постоянно вишу у них за плечами, всегда в нескольких шагах позади. Недавно я слышал, что один из нас вышел на реальный контакт со своим другом и даже разговаривал с ним. Парня того звать Медж, и я считал его другом до того, как подобные вещи перестали меня занимать. Мы с ним все еще иногда пересекаемся. Хотя Медж – человек очень сильный, напористый, один из самых совершенных Наконечников. У него весомость. Если справиться не сможет даже он, то уж нам-то не удастся и подавно. Во всяком случае, мне. Мой вес всегда был так себе, и я чувствую, что даже он меня покидает. Каждое утро я смотрю на свои руки. И каждый день они выглядят все прозрачнее.

Иногда мне кажется, что я чувствую запах больниц и слышу шепот людей, призрачно шаркающих по коридорам в бумажно-тонких халатах, которых они никогда не снимают.

Я не уверен, есть ли во мне бойцовский дух, а уж тем более сила.

Вечерами, когда стемнеет, я стою на улице возле дома, где я, по-моему, когда-то жил. Я узнаю в нем все: форму фронтона и цвет кирпичей, вид оконных перемычек и крыши, расположение деревьев на внешней стороне улицы. Знаю и то, как он устроен внутри, хотя случайный взгляд снаружи подсказывает, что мне или изменяет память, или же дом частично изменен: не та расцветка штор, не та окраска стен.

Несколько раз, не в силах совладать с собой, я поднимался по лестнице к двери: четыре каменных ступени, по которым я, помнится, столько раз сбегал вниз ребенком (или мне так кажется) и пытался постучать или позвонить в звонок. Но никто не подходит, и дверь никогда не открывается. Я могу притрагиваться к предметам, но я почти ничего не в силах сдвинуть, и в этом, вероятно, суть проблемы. Может, они просто не слышат. Надеюсь, что это и есть ответ. Так лучше, чем думать, что они слышат, но специально не открывают дверь, сговорившись не пускать меня обратно домой.

Вот почему я стараюсь каждую ночь проводить где-нибудь в другом месте. Из надежды, что, когда поутру я проснусь, все будет по-другому и я вдруг даже окажусь в постели в том самом доме – в той жизни, которая имеет смысл. Правда, с некоторых пор мне это снится все реже и реже, а верить все трудней и трудней.

Последнее время я также ловлю себя на том, что приглядываюсь к кладбищам и размышляю о темных подвалах. Я знаю один, владелец которого не вполне понимает, что мир устроен иначе, чем ему кажется. Там уже подремывает кое-кто из нас. Вместе с тем закрадывается мысль, не удобнее ли будет спуститься туда и сесть, припав спиной к стене.

Забраться и никогда уже больше не вылезать.

Глава 19

Из вагона Дэвид вышел буквально в ту же минуту, что и в прошлую пятницу, когда они прибыли сюда вместе с Доун. В Либертивилле – ближайшем от дома населенном пункте, где есть остановочная платформа, – он сел на первый же проходящий поезд и даже не понял, что это тот самый, пока не поглядел на табло расписания в гулком вестибюле Пенн-стейшн. А когда понял, устыдился, ощутив себя еще виноватей, чем когда ехал сюда или когда идея поездки впервые стукнула ему в голову во время легкого завтрака вместе с Доун.

Хотя, если вдуматься, вздор: он что, маленький? Куда хочет, туда и едет – хоть из дома, хоть из города.

С таким вот чувством литератор направился к эскалатору: виновато-растерянный и даже несколько испуганный.

Дома он дождался, когда Доун уйдет к себе в школу, после чего написал записку с объяснением, что за ночь неожиданно народилась шикарная идея для романа: целый пучок набросков и сюжетных отпочкований, которые теперь надлежит подкормить фактами. Одна из этих линий разворачивается в Нью-Йорке, а потому надо выверить топографию некоторых мест. Понятно, что в принципе это можно сделать и через Гугл-карты, но, наверное, было бы круто пройтись по тем местам самому, напитаться атмосферой и кое-что выжать для романа из самого города: пускай тоже потрудится на общее благо. «Надеюсь, ты не против».

Последняя фраза звучала как-то просительно, и во второй редакции записки ее уже не значилось. Зачем выпрашивать чьего-то согласия? Тем более писателю…

Оставалась третья редакция, заключительная. Она далась уже легче. Перечитывая записку на кухне, Дэвид любовался необычайной аккуратностью своего почерка, с облегчением убеждаясь, что мотивы отлучки изложены внятно, убедительно и без закидонов.

А хоть бы и с ними! В Нью-Йорк он ехал не за исследованием. А затем, что… Кстати, зачем? Даже и непонятно. Ехал, и все. Ну а уж коли собрался, так давай в дорогу, а то топчешься тут на кухне уже за третьим вариантом своей отписки, хотя ее никто, скорее всего, и не найдет до твоего отъезда, а то и до возвращения.

Записку Дэвид оставил по центру кухонного стола – того самого, что когда-то давно украшал просторную кухню дедушкиного особняка, а теперь вот, вместе с другим отошедшим Дэвиду немногочисленным скарбом, перекочевал сюда, в Рокбридж. На этом солидном, словно цельнолитом предмете меблировки записка, приставленная к чаше с румяно-красными яблоками, смотрелась самой вразумительной вещью на свете.

Хотя под стол Дэвид отчего-то предпочел не заглядывать.

В сравнении с прошлым разом было заметно холоднее. Низкое, ватное небо вкупе с сырым колким ветром невольно напоминали писателю его тогдашнее житье в этом городе – конец зимы, когда он мерз сильнее всего. Одинокое фланирование при такой погоде открывало улицы в каком-то ином ракурсе, делая их более знакомыми: так иной раз, когда видишь бредущий навстречу туманный силуэт, приблизившись к нему, вдруг узнаешь в нем старого знакомого. Нью-Йорк у Дэвида неизменно ассоциировался с одиночеством среди толпы.

На пути он завернул в первый попавшийся «Старбакс», где, пока шла очередь, отправил Доун эсэмэску (что-то бодренькое), решив: лучше уж сразу дать ей знать, что он в городе, чем ждать, пока она обнаружит записку.

Ответа что-то не приходило (хотя чего тут удивляться: жена сейчас на уроке, а в ней зреет одно из маленьких существ, которое постепенно уподобится тем, что сидят сейчас вокруг нее). Едва мужчина вспомнил об этом, как его сердце пронзило уже знакомое ощущение смутно-тревожной надежды и в конечной цели этого визита в город словно прорезалась некая осмысленность. Надо было что-то дорешить, наладить, хотя и неясно, что именно. Словом, нужно было довершить недовершенное.

Когда подошла его очередь, девушка за стойкой не сразу поняла, чего ему надо – пришлось объяснять, – и обслужила писателя с досадным равнодушием. Дэвид с невольной тоской вспомнил Талью (надо бы по возвращении поскорей дочитать ее книгу!).

Не зная толком, чем еще заняться, он отправился со своим кофе в Брайант-парк, где сел на скамейку с видом на библиотеку и террасу, где они с Доун всего неделю назад беспечно поднимали бокалы. Между прочим, кто не в курсе: во второй половине девятнадцатого века это место занимал Кротонский резервуар – исполинский четырехугольник с пятнадцатиметровыми стенами, где хранилась вода, поступающая через акведук с Кэтскилских гор. Это была мера, с помощью которой пытались бороться с холерой и желтой лихорадкой, – граждане здесь мерли от них как мухи. Теперь все это и представить невозможно. И не только это, а, например, себя в двадцатилетнем возрасте… жизнь и мысли Дэвида тогдашнего, сидевшего, быть может, вот на этой самой скамейке. Как же мы все-таки взрослеем – за счет какой-нибудь рихтовки, через постепенное достраивание и переустройство? Или же мы разрушаем себя до основания, а затем отстраиваемся заново от самого фундамента? Вероятно, первое, хотя Дэвиду сейчас созвучнее было, скорее, второе.

Он вышел из парка и взял направо по Сорок второй. Через пару минут пришло подбадривающее СМС: «Класс, никуда не торопись. Как приедешь – с удовольствием послушаю твои приключения».

Писатель прошел в восточную сторону еще несколько кварталов, после чего повернул в сторону центра. Небо, до этой поры дырявое, окончательно затянулось низкими, темными, глухими облаками, а ветер вконец распоясался. Дэвид прилежно делал вид (для кого, спрашивается?), что занят своим исследованием: вдумчиво посматривал то туда, то сюда, то на здания, то на прохожих…

Он бродил уже несколько часов – безостановочно, словно в поисках чего-то, о чем не мог вспомнить. Так в итоге он оказался у верхней части Юнион-сквера, где замедлил шаг.

Юнион-сквер тянется от Четырнадцатой к Семнадцатой, между Парком и Бродвеем – единственной из главных улиц, которая, не считаясь с «квадратно-гнездовой» планировкой Манхэттена, сужает сквер до клина шириной в квартал. Верхняя его зона – это в основном трава и деревья с детской игровой площадкой в правой части, наполовину скрытой высокими кустами. Сквозь это пространство стелются тенистые дорожки, мощенные шестиугольными кирпичами. Отсюда через низенький металлический заборчик легко попасть на газоны и лужайки. Ну а в нижней части сквер переходит в оживленную пешеходную магистраль одной из центральных улиц города.

Дэвид пошел центральной аллеей. Было уже около трех пополудни. На скамейках негусто сидел народ: кто общался по мобильному, кто задумчиво жевал запоздалый сэндвич. Парк писателю помнился хорошо. В бытность свою здесь он сотни раз проходил по этим дорожкам, направляясь в книжный магазин на Стрэнде (почти все уцененные книги были у него оттуда, он их по прочтении с еще более щедрой уценкой сдавал обратно в букинистический отдел). Однако сегодня что-то в этом месте было не так. Этот участок сквера что, как-то изменили? Сделали реконструкцию, поменяли общий вид?

Сложно сказать. Внешне вроде бы все как прежде, а память отчего-то дает сбой. Все равно что пазл, где по краям все уложено, а середка пустует.

По Четырнадцатой в обе стороны глухо шумел поток транспорта. Мимо Дэвида по дорожке, уткнувшись глазами в путеводитель, лунатически пробрели две японки. Они щебетали и хихикали. Их рысью обогнули какие-то бизнесмены, деловито меж собой переговариваясь, – ветер озорно хлопал их брючинами.

Мало-помалу литератор с чуткой проницательностью невротика начал ощущать за собой подобие слежки или, во всяком случае, наблюдения. Обернувшись, он и впрямь завидел посреди прогулочной зоны стоящую особняком фигуру, вид которой иначе как подозрительным назвать было нельзя. Мужчина лет сорока, рыжий, как клоун, и так же клоунски разодетый: штаны и пиджак от двух серых, но совершенно разных по фасону и оттенку костюмов. Пиджак в обтяжку, штаны же такие широченные, что ветер обертывает их вокруг ног чуть ли не вдвое. И уж совсем ни к селу ни к городу, а уж тем более не к погоде, на рыжем фигляре красовались солнцезащитные очки. Вместо того чтобы снять их, он приподнял очки и по-странному поглядел на Дэвида: с осторожностью и одновременно с любопытством.

Писатель отвел глаза, но затем оглянулся снова. Тот фигляр по-прежнему за ним наблюдал. Все остальное пространство, включая транспорт и пешеходов, безостановочно двигалось, плыло, сливалось мутной акварелью. Неподвижными оставались только двое: Дэвид и тот тип.

Наконец странный человек слегка развязной походкой подошел к литератору.

– Так как, говоришь, тебя звать? – спросил он негромко каким-то жеваным голосом, в котором определенно присутствовал акцент (кажется, лондонский кокни).

Писатель настолько изумился, что сказал.

– Дэвид, – кивнул рыжий. – Ах, как мило! Я так и знал. Хорошее имя. Уместное. – Он подмигнул. – Ну а разве могло быть иначе?

– Вы… вы что имеете в виду?

– А ведь я знаю, кто ты, Дэвид.

Дэвиду что-то сдавило шею. Стало жарко.

– Вы… что, извините?

– Знаю, говорю. И… в общем, мы рады, ра-ады. Милости просим. Хотя тебе на самом деле надо туда, где деревья.

– Э-э… что?

– Что «что»? А зачем ты иначе сюда пришел?

– В смысле, «зачем»?

– Его имя – Дэвид. Я думаю, что это все-таки «он». У парней так заведено. Хотя не всегда. Бывает, что и «она». А по мне, хоть «кенгуру» – верно? Он, она, оно…

Писатель стоял вылупив глаза.

– Так, значит, все-таки «он»? – с сумасшедшинкой наседал рыжий. От него шел слегка необычный запах: как от сахарной ваты из детства. Так, помнится, пахли на лотках леденцы в парках осенней порой. Между тем фигляр стоял, выжидающе, с какой-то даже услужливостью подавшись вперед. Дэвид замер с таким ощущением, будто зашел в какой-то темный подвальный клуб, где его вдруг, как завсегдатая, встречает швейцар, которого он впервые видит.

– Я… не понимаю, о чем вы говорите, – пробормотал литератор.

– Он не понимает, – шутовски подмигнул рыжий. – Логично рассуждаешь, кореш. Ну ладно, я поплыл: сам тут разгребай. Удачи, да?

Выставив на обеих руках пальцы крестиком, он отправился восвояси, воровато оглядываясь, как будто уже по совсем иному делу. По пути он обогнул стайку европейцев в ярких курточках на искусственном меху, а с другой стороны, гляди-ка, уже и не вынырнул: должно быть, пошел в неустановленном месте через дорогу.

Дэвид сейчас был откровенно напуган. Вязкий мутный страх сковывал ему все нутро, пронизывая уверенностью: какой бы позыв ни привел его сюда, в это место, он был насквозь неправильным и опрометчивым. Как раз здесь ему ни в коем случае не место. Все равно что прийти в парк и вдруг нежданно-негаданно очутиться по горло в толще темной колышущейся воды.

До сознания только сейчас дошло, что сквер, если смотреть на него сверху, вероятно, представляет собой ту самую трапецию, которую он увидел на гравии парковки возле «Кендрикса», – осознание, от которого Дэвиду стало еще больше не по себе. Как будто он действовал по указанию, о получении которого и не догадывался.

Времени половина четвертого. Если у него есть намерение вернуться на вокзал пешком, то лучше выдвигаться уже сейчас. Или лучше взять такси? Но… что «но»? Ехать, и ехать немедленно. На первый же поезд. Так к ужину можно уже быть дома.

«До́ма» – как маняще, ностальгически это звучало.

Он прошел с половину центральной аллеи, когда заслышал сиплое придыхание и на скамейке справа от себя увидел бездомного – никотинно-землистого, с жидкой паклей волос, облепившей рябую старческую плешь; эдакий живой скелет, обмотанный лохмотьями старого костюма. Бомж таращился куда-то мимо Дэвида, на одну из лужаек. Скукожив лицо в гримасе, он от чего-то сердито отмахивался.

– А ну кыш! Куда прешь! Пшли вон, я сказал! На хер, на хер, на хер!

Писатель обернулся поглядеть, что там старикану мерещится, и неожиданно для себя увидел, что сквер вокруг полон людей.

Многие целеустремленно вышагивали по дорожкам, словно куда-то направляясь. При этом Дэвида они бездумно обтекали, как быстрая вода в ручье обтекает камень.

Другие стайками толклись на газонах, очевидно, увязанные меж собою общением, но и они не стояли на месте. Каждый человек в этих группках нарезал небольшие кружки или же вился, как в танце, внутри своих спутников, чередуясь с ними и таким образом не нарушая общую конфигурацию группы. Одеты все были кто во что горазд: от девочки-подростка в сером балахончике с капюшоном до толстухи лет пятидесяти в темно-синем бальном платье. Всего вокруг колыхалось сотни две или три людей. Среди них были и животные: несколько больших собак, красно-рыжий кот, а на какой-то момент Дэвид изумленно углядел даже медведя. Царило какое-то мишурное, лихорадочное оживление. И вдруг бац – и все куда-то кануло!

Люди были – и вдруг сплыли.

Никого. Сквер снова пуст.

Дэвид оторопело обернулся к бездомному на скамейке. Тот сейчас склабился беззубым ртом:

– Ну что, видал?

– Видал, – ошарашенно озираясь, полушепотом повторил писатель, – кое-что.

По коже зудели мурашки.

Все стало как пару минут назад. На дорожках и травянистых лужайках не было ничего, помимо палых листьев. Вон те две японки с путеводителем – сидят на скамейке и знай себе пересмеиваются.

– Куда… куда они все девались? – изумился литератор.

– Никуда, – ответил со скамейки бездомный. – Они только тут и кучкуются, больше я их нигде не вижу. – Он не без труда поднялся, прихватывая свои баулы. – Уходить надо. Тебе тоже. А то они не любят, когда их кто-то видит. Меня раз покусали.

И он зашаркал по аллее прочь.

Ну а Дэвид остался, понимая теперь, что за чувство овладело им, едва он ступил на дорожки сквера. Это было несоответствие между тем, как сквер выглядел внешне и чем являлся по сути. Он был… слишком полон.

В безотчетном позыве писатель растопырил руки. Женщины на скамейке поглядели на него как на чокнутого, но Дэвида сейчас занимало не это. Что-то как будто чуточку потеснилось, словно бы тот камень в невидимом ручье вдруг сделался покрупнее.

Писатель опустил руки и заспешил в сторону детской игровой площадки. Здесь по центру возвышалось что-то вроде замка с деревянными трапиками и бирюзовыми зубчатыми башенками, а между собой разные секции сообщались перекладинами и канатами. Вход сюда разрешался только детям до десяти лет (о чем четко свидетельствовала вывеска), но сейчас здесь наблюдались взрослые. Причем немало: человек тридцать, держащихся парами, тройками и четверками. Большинство были задрапированы в просторные, преимущественно темные одежды вроде наряда готов. Судя по разным оттенкам, все это сообщество было как будто собрано из разрозненных частей. Здесь все беспрестанно двигались – текли туда и обратно, взад и вперед, из стороны в сторону. Взгляд улавливал бледные лица: кое-кто был занят разговором, но большинство упорно держалось спиной друг к другу.

Если они здесь, то тогда…

Дэвид повернулся и трусцой возвратился в центр сквера. Да, они были и там.

Он побежал в сторону самой обширной лужайки – в стороне от центра, радиусом около двадцати метров и фонтаном сбоку. Теперь там толклась непроглядная масса народа. Детей среди них не было – подростков до восемнадцати и то было раз, два и обчелся, – а в остальном были представлены все возрастные группы: и пожилые, и среднего возраста, хотя подавляющему большинству было от двадцати пяти до тридцати лет. Темнокожие, белые, азиаты… В основном одеты как неформалы, но попадался и кое-кто в костюмах. Опять, кажется, мелькнул тот медведь, хотя это явно кто-то в маскарадном прикиде.

И тут снова все вдруг взяли и исчезли. Как в воду канули.

А впрочем, нет. Хотя Дэвид их и не видел, он их чувствовал. Этот сквер был полон людьми – людьми, невидимыми глазу. В этом не было сомнения.

«Если только я не схожу с ума».

Опять захихикали те две японки: вероятно, им попался самый смешной путеводитель на свете. Мимо вразвалку прошествовал качок, перед которым охранниками семенили две игрушечно-крохотные собачонки. На противоположных концах скамейки, нога на ногу, сидели вполоборота друг к другу двое с мобильниками – впечатление было такое, будто они разговаривали между собой. Все эти люди казались сейчас разбросанными далеко-далеко, как книги на полупустом библиотечном стеллаже.

– Привет, Дэвид, – послышался голос.

Писатель оглянулся. В паре метров от него стоял человек в линялых джинсах и белой сорочке – тот самый, с кем они недавно пересекались в «Кендриксе». Он широко улыбался – теперь, казалось, более дружелюбно и открыто. У него за плечом стояла стройная женщина в длинном черном плаще. На ее лице тоже была улыбка.

Человек шагнул вперед и протянул руку.

– Добро пожаловать. С возвращением, – сказал он.

Глава 20

– Ты так себе это представлял?

Из-за тротуарного столика возле «Адриатико» я поглядел туда, где за загородкой стояла Кристина, одетая более-менее так, как я ей предложил: черные джинсы с потертостями, длинный свитер под дешевым пальто, волосы собраны в «конский хвост», а довершают прикид зеркалистые темные очки – не слишком навороченные, чтобы не как в шпионских фильмах.

– Безупречно, – одобрил я.

– Для чего?

– А чтобы пропихнуть тебя в конкурс «Мисс Экология Нью-Йорка», о котором сейчас только и разговоров. В категории «самая сексуальная».

– Ты давай осторожней, – усмехнулась моя подруга. – Мы с тобой еще не вернулись к открытым приколам друг над другом.

– Ни в коем разе. – Я подошел и через заборчик поцеловал ее в щеку. – Я ведь уже извинился: ссора вышла глупейшая. И забудем про нее.

– Слушаю, мой господин, – сказала Крис, снимая очки. – Ну так что, каков план?

Меня что-то точило, прямо с того момента, как я проснулся. Точило, когда я шел на работу и когда, взяв перерыв, отправился поблагодарить ребят-ремонтников за починенный обогреватель, которым это, судя по лицам, было явно по барабану. Точило, когда я, вручая прохожим пиццу, вытягивал один крепкий кофе за другим. И даже когда терпеливо сносил прямо-таки материнскую заботу и волнение сестры Марио, которая заметила нашу вчерашнюю размолвку с Кристиной.

Это смутное чувство я списал на свои тайные угрызения в том, что я что-то недоучел, упустил из виду, не соединил на картинке все точки. Хотя что толку копаться в пустых переживаниях? И вот в какой-то момент, когда я подавал в очередные руки два ломтика пепперони, мне вдруг показалось, что я понял, куда и как нужно прочерчивать эту смыкающую линию.

– Давай-ка пройдемся, – предложил я Кристине.

Теоретически то послание на нашем оконном стекле могло быть накорябано когда угодно за истекшие бог весть сколько лет. Быть может, это извратился кто-нибудь из прежних жильцов – просто так, чтобы устроить импровизированный Хеллоуин для тех, кто заселится сюда позже, – а мы из-за лени (не потрудились даже помыть стекла) или из-за того, что свет падал не под тем углом, тех каракулей просто не замечали. Хотя на самом деле мне в это не очень верилось. И Кристине тоже. Опрокинутый стул и разбитая в моей курилке пепельница эту версию несколько размывали. Не говоря уже об ощущении, которое я пережил при открывании окна: те мелькнувшие и сгинувшие тени одного, а может, и нескольких живых существ.

Те письмена появились там недавно. Уже после того, как я в последний раз выбирался посмолить на крышу. А это было когда? Да всего лишь позавчера! Так что временны́е границы значительно сужаются.

– Смирись, – медленно сказала Кристина, пристально наплывая на меня серо-зелеными глазами (зеленого в них сейчас было больше). – Смотри фактам в лицо. Ты знаешь, что это произошло, причем совсем недавно. Этой вот ночью.

Несмотря на ее протесты, я тогда повторно открыл окно (перед этим сняв ту надпись на мобильник) и вылез наружу. Ветер хлопал темными крыльями, и ощущение было такое, что стоишь на парапете шаткой крепостной башни. Мои подозрения в целом подтверждались. Если вы легкий и шустрый – да к тому же сорвиголова, которому, извините, на все насрать, – то к пятачку моей курилки, если изловчиться, можно пробраться через соседние крыши. Встав на цыпочки возле карниза, я через хлипкое заграждение поглядел на соседнюю многоэтажку. Теоретически где-нибудь там, вон в том бетонном коробе, может быть спуск вниз до первого этажа. Однако плитка карниза была сейчас опасно мокрой и скользкой, так что продолжать свое расследование, тем более по такой темени, мне не хватило духу: я что, самоубийца?

И я влез обратно.

– Есть еще один вариант, – сказала Крис.

– Да, я знаю. Окно у нас было не заперто. И они могли туда выбраться из нашей квартиры. Но это рождает множество вопросов. Например, как они могли забраться сюда?

– У нас же позавчера работали наладчики. Возились, возились, а мне уже пора было на работу, и я дала им ключ, чтобы они потом заперли квартиру. Ключ они засунули под дверь, но, по идее, у них была возможность сделать запасной и…

– У Дека с Джезом? Не смеши людей! Если бы они полезли через крышу, мы бы уже давно прибежали на вой «Скорой», а на тротуаре увидели две вмятины размером с медведя.

– А может, они это сделали, пока ковырялись здесь. Мы бы до этих пор и не обнаружили.

– Но зачем? Мы им худо-бедно платим, они сидят у тебя в баре, и у обоих, насколько я это вижу, чувство юмора, как у жирафа.

– Хорошо. Тогда кто мог это сделать?

– Сама небось догадываешься. Не понимаю только, почему там написано «нас».

Живем мы с Кристиной скромно, уединенно. Врагов по городу мы, слава богу, понаделать себе не успели, а знакомых за пределами нашего и соседних ресторанов у нас считай что и нет. В доме и в подъезде мы с людьми почти не пересекаемся. У них своя жизнь и свое расписание (человеческое), у нас свое, шиворот-навыворот.

– А может, это был все-таки парень, – вслух подумала Кристина. – И там, на рынке, и после ты видел именно его. Может, за Кэтрин ходит не один человек, а несколько.

– Это бы, конечно, кое-что объясняло. Но в таком случае с кем мы вообще имеем дело?

– Вот тут ты меня припер. На этот вопрос, наверное, только Кэтрин и ответит.

Я задумался:

– Может статься, что и нет. Женщина, если чувствует за собой слежку, скорее всего, заподозрит в ней мужчину. Помнишь, как Кэтрин удивилась, когда мы сказали, что видели девушку? Я, между прочим, уверен, что это был тот же человек, которого я видел тем вечером на рынке. Рост, одежда – все один в один. Я только лица тогда не различил, а потому Кэтрин своим предположением сбила меня с толку.

– Это ладно, – кивнула Кристина. – Но ведь здесь еще и вот что. Тот неизвестный человек – один он или их там несколько – не только понимает, что мы его пасем, но еще и в курсе насчет нашего места жительства. Получается, или за тобой ночью кто-то шел, или…

– Или он-она-они дежурили накануне вечером у дома Кэтрин и проследили, как мы с тобой шли оттуда до ресторана.

– Что было, в общем-то, несложно сделать. Мы ж голосили на всю округу!

– Припоминаю. Но тогда получается, они перед тем, как проводить одного из нас до дома, несколько часов топтались в ожидании?

– Это преследователь, Джон. Точно тебе говорю. Они обычно такой херью славятся.

А что, может быть… Я мысленно прокрутил свою давешнюю прогулку домой в гордом одиночестве. Какой-либо слежки я за собой не чувствовал, хотя надо учитывать: я тогда был на взводе, да еще и выходка Лидии отвлекла мое внимание. Словом, нет: будь за мной какой-то «хвост», я бы его заметил. А значит, они после моего ухода, вероятно, дождались Кристину и тайком пошли за ней. Идти здесь недалеко, а Крис – я знал – способна постоять за себя, иначе бы я ни за что не допустил, чтобы она шла домой одна, и неважно, как сильно мы с ней повздорили.

И тем не менее…

Окно я запер, и мы возвратились в спальню. Не помню, кто из нас заснул первым, но мы оба довольно долго лежали, прислушиваясь к звукам на крыше.

Сейчас мы быстрым шагом шли в сторону Челси, двигаясь вспять по траектории, проделанной вчера от дома Кэтрин. В этот раз, несмотря на холод и облачность, идти было вполне себе ничего, хотя напряжение и сейчас давало себя знать.

– Я кое-что для себя усек, – пояснял я, когда мы с Кристиной спешили по Четырнадцатой улице. – Те два происшествия, которые сперва я один, а затем мы с тобой отслеживали по городу, происходили в совершенно разных местах – на Вестсайдском рынке и возле школы для девочек – в разное время и в разные дни недели. Был это один и тот же человек или нет, сказать сложно. Но есть одна константа, которую мне не мешало заметить сразу же.

– То, как они были одеты?

– Это, в общем-то, тоже, но в обоих случаях еще не показатель, что там действовало одно и то же лицо. Я сейчас знаешь о чем? О том, что я всякий раз терял его, ее или их в одном и том же месте. Где-то на протяженности Шестнадцатой улицы.

– Тоже мне улика, – погрустнела Кристина.

– Это все, что у нас есть, – сказал я. – И теперь это наша проблема, а не Кэтрин. Нынче ночью кто-то был у нашего окна. И я этого так оставить не могу. Надо что-то делать.

На Шестнадцатую мы прибыли без всякого плана. Туда прошли по северной стороне, обратно – по южной. Дома. Машины. Церковь. Деревья. Середина дня, вокруг никого. В средней части улицы мы остановились и постояли минут десять. По проезжей части проехала машина с женщиной и ребенком и скрылась на том конце. Крис начинала зябко поеживаться, ну и брюзжать, само собой.

– Если я от волнения лишусь чувств, оставь меня там, где я грохнусь.

– Да? А кто у нас говорил: давай откроем сыскное агентство? Я, когда был юристом, работал с частными детективами – так у них вся жизнь таким образом проходит. Идут непонятно куда и ждут невесть чего. Часами, между прочим.

– Потому-то у них и жизнь псу под хвост. А улочка-то, Джон, еще та. Еще немного поошиваемся, и кто-нибудь точно вызовет копов.

– А у тебя есть еще какие-то идеи?

– Пойти домой. Принять на грудь. Полететь на Гавайи. Да мало ли еще можно привести глаголов, обозначающих действие в прямом, а не метафорическом смысле.

Я обернулся на звук открываемой двери – с максимально нейтральным видом, чтобы какой-нибудь зоркий сокол из местных не решил невзначай, что мы облюбовываем его дом. Между тем на той стороне улицы, метрах в тридцати, была теперь открыта правая дверь в церковь. Там, разговаривая с кем-то внутри, стоял человек, которого я увидел и запомнил по событиям вчерашнего дня.

– О! Священник, – сказал я.

Кристина открыто показывала, что у нее это душевного трепета не вызывает.

Через минуту тот человек закрыл дверь, просеменил по ступеням вниз и, выйдя за ограду, проворным шагом куда-то направился.

Я кивком указал на него своей спутнице.

– Мы что, – недопоняла она, – собираемся за тем вон парнем?

– Не мы, а ты, – уточнил я.

– То есть как?

– А так. Я с ним вчера перемолвился. Он меня узнает. А ты скажешь мне потом, куда он пошел.

– Джон. Так он же, ети его, церковник!

– Он стоял здесь, когда мы потеряли ту девицу.

Кристина неохотно засобиралась вдогонку.

– А ты что будешь делать? – спросила она.

– Пока точно не знаю.

Моя подруга страдальчески завела глаза, но все-таки пошла вверх по улице, наращивая темп, чтобы не упустить постепенно исчезающую спину священника.

Я же тронулся обратно, по пути оглядывая церковь. В своей центральной части она составляла три этажа, а в ширину тянулась вровень с двумя домами, расположенными вдоль улицы. Снизу здание опоясывали небольшие, закопченные городским смогом темные оконца: здесь, по всей видимости, располагалась канцелярия или хранилище. Пристальные синие окна двух верхних этажей были крупнее и смотрели наружу словно с прищуром. Впечатление было такое, будто храм спроектирован не более чем транспортиром и линейкой и призван скорее противостоять внешним воздействиям, чем вселять дух благодати. С обеих сторон на уровень второго этажа к церкви вели лестницы, увенчанные деревянными дверями. Все смотрелось сугубо функционально.

Чувствуя себя непрошеным гостем, я прошел через ворота к правой лестнице и постучал в массивную тяжелую дверь. Никто не отозвался, и я постучал снова, на этот раз специальным кованным медью молотком.

Минуту спустя я повернул ручку и толкнул дверь. Она поддалась, приоткрыв недлинный опрятный коридор с деревянным полом, белыми стенами и гардеробной слева. В дальнем конце коридора находилась еще одна дверь.

– Здравствуйте? – позвал я, заглянув в храм.

Я ступил внутрь и, еще раз безадресно поздоровавшись, отворил вторую дверь. Взгляду открылось большое помещение, которое сужалось кверху, к вытянутой крыше с обнаженными стропилами. На стенах, покрытых деревянными панелями, тут и там висели торжественно-мрачные полотна. Стояла готическая полутьма без намека на богатство. Суровая обитель веры, не заигрывающая со своей паствой никчемной претенциозностью… Ряды пошарпанных стульев были выстроены лицом к еще одному стулу, стоящему перед ними, как полководец перед строем. За ним располагался аскетичный алтарь под сенью простого металлического креста. Сбоку скромно виднелось пианино.

Повернувшись, я оказался перед стеной, противоположной улице. Там висела доска объявлений с пришпиленными бумажками. Три больших стрельчатых окна, а выше пять поменьше. Внутри было видно, что стекла в них разных цветовых оттенков, приглушенных: синеватый, зеленоватый, красноватый, лиловатый… Все они были защищены от уличного вандализма мелкой плотно прилегающей проволочной сеткой. Буйство красок и света получалось довольно условным, в зависимости от того, кого и как восславлять.

У меня зазвонил мобильник: Кристина.

– Ты где? – спросил я вполголоса.

– Иду обратно по Пятнадцатой. Он заходил в гастроном. Вышел с бутылкой воды. Это, наверно, ужас как важно? Может, заснять на мою шпионскую камеру?

– Крис…

– Да ладно, ладно…

Она прервала связь. Я вышел по проходу между рядами стульев на середину помещения. Отсюда стала видна неброская узкая дверь за алтарем, такого же цвета, что и стена. Скорее всего, она ведет на нижний этаж. Может, выяснить точнее? Хотя это уже слегка чересчур, особенно с учетом того, что в помещении есть кто-то еще. А также… У меня нет четких аргументов ни за, ни против основных религиозных конфессий, однако их структуры своим весом несколько давят на психику. Если ты в церкви один, тебя могут заставить почувствовать, что твое присутствие здесь не к месту. Церковные двери, может, открыты и всегда, но только для своих прихожан и отправлений их культа. Сам я не набожен и сюда зашел не в надежде обрести Бога или хотя бы самого себя. Я видел (или мне так показалось), что священник на выходе приостановился обменяться с кем-то парой фраз. И тот, кому они адресовались, должно быть, все еще находится здесь. Так что если они сейчас вдвоем явятся и спросят, чего мне здесь надо, я не найду, что ответить.

В тот момент, когда я вынул мобильник для звонка Кристине, чтобы она возвращалась, телефон сам зажужжал у меня в ладони. Опять она.

– О’кей, – сказал я в трубку. – Ты права, уходим. Все это напрасная тра…

– Дуй сюда! – стиснуто выдохнула Крис. – На Юнион-сквер.

– Зачем?

Судя по тряскому задыхающемуся голосу, моя подруга сейчас бежала.

– Сюда, Джон! Быстро.

Глава 21

Своих координат Крис не указала, и я спустился на пару кварталов вниз, к югу, откуда вход на Юнион-сквер был самым логичным: по брусчатке Четырнадцатой улицы.

Перебежав через дорогу, я огляделся: Кристины нигде не было. Пришлось позвонить ей на сотовый. Она схватила трубку сразу же – я даже не успел ничего сказать.

– Ты где? – выпалила моя девушка.

– В нижней части, – запыхавшимся голосом ответил я. – А ты-то где? У тебя все нормально?

– Оглядись.

Я посмотрел по сторонам:

– Священника не вижу, если ты об этом. Тебя, кстати, тоже.

– Ладно. Жди там.

Не прошло и минуты, как Крис показалась на центральной аллее. Она шла быстрым шагом.

– Уф-ф!.. – выдохнул я. – Ты меня напугала!

Кристина туманно улыбнулась:

– Я-то в порядке. Просто… А ну, пойдем со мной!

И она повела меня по аллее куда-то в сердцевину сквера. Там у пересечения двух главных аллей Кристина остановилась.

– Стой здесь, – велела моя спутница. – Только тихо.

Она чутко огляделась, вслед за чем опять повернулась ко мне:

– Ты улавливаешь?

Мимо прошел какой-то отец, за палец которого держался ковыляющий двухлетка, – один не спеша выгуливал другого. В отдалении тусовалась гомонливая стайка каких-то молодых людей, судя по виду, студентов. По другую сторону на скамейке чопорно сидела пара в деловых костюмах. И вместе с тем здесь чувствовалось что-то еще. Нечто подобное я, кстати, недавно испытывал в той церкви. Ощущение стороннего присутствия, призрачно населенных пространств, которые нельзя назвать пустотами. В нашу сторону, потешаясь, судя по всему, над путеводителем, брели две смешливые японки. Как из ниоткуда возник какой-то бегун и пропыхтел мимо, пахну́в жарким запахом кожи и оставив за собой шлейф самодовольства. Слышался шелест транспорта и невнятное журчание голосов, но как будто далеко-далеко, словно их от меня отделяла преграда.

– Улавливаю что-то, – проговорил я. – Но что именно, не пойму.

– Церковника я потеряла на другой стороне Бродвея, – сказала мне Кристина. – Решила на всякий случай поглядеть здесь, а…

Я кивнул, не желая развеивать атмосферу.

– Попробуй вон там, – Крис кивнула на аллею. – Я начала это ощущать в том месте.

Я пошел в указанном направлении, чувствуя в себе раздрай со своими ощущениями: то ли верить им, то ли нет.

– Тихо, – шикнула вдруг моя подруга. – Глянь.

Она цепко смотрела на один из травянистых участков, большой сорокаметровый пятак возле Парк-авеню.

На его краю стоял тот священник. Он был занят разговором с женщиной, по виду ну просто очень похожей на ту, которую мы потеряли во время слежки за Кэтрин.

– Это она, – жарко шепнула Кристина. – Боже мой, ты был прав! Это ведь та самая женщина?

– Все может быть. Попробуй-ка подойти к ним ближе.

Моя подруга проворно и тихо пошла по дорожке. Я тронулся следом в том же направлении, стараясь держаться вне поля зрения священника.

Минуту спустя Кристина вынула руку из кармана и украдкой сделала жест: большой палец кверху, рука вытянута вдоль бока. Я это истолковал как то, что женщина рядом со священником и в самом деле была той самой особой. Что бы это значило? И зачем она сейчас здесь, разговаривает в парке со служителем церкви?

У следующего пересечения Крис замедлила шаг, давая мне возможность себя нагнать.

– Это точно та женщина, – прошептала она.

Я пригляделся как следует. Рослая брюнетка. Угольно-черный плащ с высоким воротником, снизу и на рукавах отороченный черным шелком. На свету он смотрелся несколько поношенным. Под плащом – платье тускловато-красного бархата, с кремовой оторочкой возле шеи.

Слегка особняком недалеко от нее и священника стояли еще двое. Вернее, стоял один – неброской внешности шатен лет тридцати, и о чем-то говорил со своим собеседником в джинсах и белой рубашке, который вел себя несколько странно: при разговоре нарезал медленные круги. Из них двоих он был заметней – выше ростом, симпатичней, – но тот, первый, почему-то казался более… достоверным, что ли.

Я перевел с них взгляд на священника и удивленно понял, что то же самое можно сказать и про него. Был он, как говорится, без особых примет: лет под сорок, благообразен. В целом внешность вполне заурядная. В то время как его собеседница была грациозна и очень привлекательна. Но, как ни странно, взгляд непроизвольно останавливался именно на нем. Я намеренно попытался сосредоточиться на девушке, но опять же мой взгляд соскользнул на священнослужителя.

И вот они уже не разговаривают, а быстрым шагом расходятся.

– Бл-лин! – заметалась Кристина. – Что теперь?

– Давай за ней!

Подруга с нервным кивком припустила вверх по центральной аллее. Я хотел было двинуть за священником, но решил пока задержаться: во-первых, я знал, куда он может направиться и, уж во всяком случае, где его можно найти. Поэтому я вместо этого вдумчиво оглядел сквер.

Вокруг ничего не было, только трава и деревья.

Я все еще стоял на месте, когда зажужжал мобильник.

– Я ее потеряла, – сообщила Крис.

– Во как! Уже?

– Сразу. Ты уж прости. Или из меня сыщик как из дерьма пуля, или эта бабенка в самом деле умеет соскакивать с подножки!

– Ты думаешь, она почуяла, что ты у нее на хвосте?

– Даже ума не приложу. А ты все еще пасешь церковника?

– Нет. Стою в парке.

– И зачем?

– Не знаю.

Мы встретились у стыка двух главных аллей и сели на скамейку. Полчаса прошли в пустом ожидании: никто больше не объявлялся. А затем все как-то рассосалось и ощущение скрытного присутствия сошло на нет. Вокруг опять был просто сквер, только стало еще холоднее, к тому же начало понемногу смеркаться.

– Пойдем-ка обратно, – первой не выдержала Кристина. – А то мне через час надо быть на работе. Да и тебе.

– Точно, – согласился я, а сам уже прикидывал, не воспользоваться ли мне часами, наработанными на подменах Пауло. Пускай он теперь подежурит на раздаче, а я использую вечерок, чтобы кое с кем переговорить.

Перед тем как перейти через Четырнадцатую и отправиться в обратный путь на Ист-Виллидж, где находился наш ресторан, мы, не сговариваясь, обернулись на Юнион-сквер.

Никого, хоть шаром покати.

Глава 22

Что именно происходило на Юнион-сквере, Дэвид, несмотря на все свои усилия, вспоминал лишь урывками. Помнилось, как он повернулся и увидел Меджа. Помнилась молодая красавица в черном плаще: она стояла чуть сбоку, с лицом, выражающим дружелюбный интерес, а после этого возобновила напряженный разговор с каким-то человеком в буром костюме.

– Это не Райнхарт, – упорствовала она. – Это кто-то другой.

– Вы просто призадумайтесь о том, чтобы остаться в церкви, – увещевал Бурый Костюм. – Всего каких-то пару дней.

Девушка улыбалась, и ее острая улыбка-укус явно подразумевала: ответ отрицательный.

Были еще и другие люди, в том числе кто-то апатичный, по имени Билли. Все они принимали участие не то в каком-то неформальном сборе, не то в планерке. Медж как будто разрывался между желанием пообщаться с Дэвидом и, одновременно, решением каких-то дел с той красоткой и Бурым Костюмом (писатель подслушал достаточно, чтобы сделать вывод: именно эти дела заставили Меджа поспешно выхватить свою мобилу в «Кендриксе», а затем отбыть обратно в город). Все говорили быстро, суматошными голосами. Билли все это время безучастно стоял в сторонке. Вид у него был больной.

Где-то в глубине головы настойчивый голос внушал Дэвиду: пора на вокзал. Этот голос – голос, который извечно взывал к благоразумию, советовал от чего-то воздержаться, поостеречься, соблюдать осторожность, – составлял у литератора примерно десять процентов мыслительного объема. Еще тридцать процентов злодейски нашептывали обратное: наплевать, действовать наперекор и вопреки всему.

Остальное клубилось роем невнятицы.

Иногда казалось, что он различал гвалт голосов, но звучало это как сумбурная комбинация уличного шума и отдаленного грома летящего в вышине авиалайнера, а потому не исключено, что эти звуки были на самом деле единственными. Если моргнуть, то все фокусировалось: Нью-Йорк серым промозглым днем. Если же отпускать свое внимание в свободное плавание, то картина преображалась. Наркотой Дэвид не увлекался (уже одних воспоминаний о том, как на него с террасы по-совиному, не мигая, пялились родители, прежде чем зай-тись визгливым истеричным хохотом, от которого мурашки бежали по коже, хватало ему на то, чтобы сама мысль о «дури» становилась для него несносна), однако сложно жить и расти в наполовину сельской Америке и ни разу не попробовать хотя бы «травки». Из своего единственного опыта с «экстази» писатель упомнил ощущение общей отвязанности, когда реальность сходит с тебя кожурой и ты смотришь на нее как бы со стороны, не понимая толком, ты ли сейчас сделал шаг или же его за тебя сделал окружающий мир, и как вам теперь слиться воедино.

Он наблюдал плавно циркулирующие группы людей, вовлеченных в беседу, – у кого-то серьезную, у кого-то шутливую. По пешеходной зоне вовсю фланировали одиночки, а также пары и тройки людей. Был момент, когда из толпы вышла и остановилась большущая собака, с задумчивой грустинкой глядя на Дэвида, словно в ожидании, что он ей сейчас что-то скажет. Собака, похоже, была одна, без хозяина, и спустя какое-то время она засеменила прочь. Все это происходило в тишине, словно за толстенным стеклом, но иногда как будто лопался пузырь, и тогда сквозь толпу прорывался протуберанец шума – словно бы вдруг открывались двери комнаты, где вовсю кипела вечеринка, на которую тебя не приглашали. Точно так же Дэвида здесь как будто не замечали, но иногда кто-нибудь из этой публики оборачивался и окидывал его любопытным взором, после чего вновь возвращался к прерванной беседе.

Затем писатель неведомо как опять очутился в нижней части сквера, со звеняще ясной головой, словно толчком выдернутый из забытья. В его сторону через переход шли две женщины, приближение которых он воспринял едва ли не панически. Они показались ему несуразно огромными. Не высокими, не толстыми, а какими-то слишком уж явственными. Одна из них, проходя мимо, недоброжелательно на него покосилась, словно готовясь в случае чего пресечь какую-нибудь его выходку. Вторая шмыгала носом, и кожа вокруг ноздрей у нее заметно покраснела.

Две нормальные женщины – одна из них с простудой, – а он при виде их так растерян и напуган! Это что, какой-то внезапный приступ паники? И он теперь так, шиворот-навыворот, реагирует на всех нормальных людей – только потому, что они нормальны?

Дэвид пусть не сразу, но осознал, что на него кто-то смотрит. В десятке метров на той стороне Бродвея стоял мужчина в костюме с широкими лацканами и фетровой шляпе. Стоял, сунув руки в карманы, и пристально смотрел на литератора.

Лицо у него было жесткое, недружелюбное.

– Идем, – позвал писателя голос из-за его спины.

Это был Медж, теперь уже один. Бурый Пиджак и та девица куда-то исчезли. Дэвид оглянулся туда, где только что стоял тип в шляпе, но его тоже не было, равно как и всех остальных, что теснились в сквере.

– Что сейчас случилось? – начал он расспрашивать Меджа. – Кто были все эти люди?

– Пойдем со мной, – сказал тот вместо ответа.

– А… зачем мне это?

– Ты ведь прибыл в город за разгадками, да? Если будешь торчать один в сквере, тебе их не получить.

Медж пошел, постепенно ускоряя шаг. Дэвид непроизвольно двинулся следом. Они перешли Четырнадцатую. Медж шел по запруженному тротуару, но со встречными он при этом расходился как-то легко, не сбавляя шага. Через четверть часа южнее Виллиджа он наконец сбавил темп, но при этом продолжил заныривать на окольные улицы и выныривать обратно, пока не остановился напротив высокой стены из рябого красного кирпича. Слева здесь находился металлический забор, за которым Дэвид увидел церковь. Чуть покопавшись в памяти, он вспомнил ее название: церковь Святого Патрика. Старая.

Медж остановился снаружи.

– Хочу представить тебя кое-кому из друзей, – сказал он. – Но пока меня не было в городе, тут кое-что произошло. Стали не в меру любопытничать посторонние. И мне сейчас нужно кое с кем поговорить, спросить совета. Тебе туда нельзя. Он в твоем присутствии не станет говорить. Скорее всего не станет.

– Почему?

– Я там пробуду недолго. С полчаса. Встретимся в «Бидсе». Ты хотя бы его помнишь?

Дэвид, честно говоря, не помнил. Во всяком случае, он не вспоминал о нем долгие годы, хотя название и сидело у него в голове. «Бидс». Пивной подвал недалеко от того места, где они сейчас стояли.

– Займи там столик, если можно, то где-нибудь на задах, – попросил его спутник. – И пока будешь сидеть, было б неплохо, если бы ты кое-что сделал.

– Что именно?

– Позвонил своей жене, – сказал Медж и ушел.

Минут десять у Дэвида ушло на обдумывание, как повести разговор с супругой. Затем, дойдя до угла, он набрал номер Доун.

– А тут еще одно: совершенно случайно встретил одного из своих старых знакомцев, – интимным голосом добавил он к своему общему отчету о проведенном дне (насчет потрясения, пережитого в Юнион-сквере, писатель упоминать не стал). – Столкнулись буквально лоб в лоб. Дежавю из моего прошлого житья-бытья здесь, в Нью-Йорке.

– А это «дежавю» у тебя мужского или женского рода? – поинтересовалась учительница.

– Конечно, мужского, – не колеблясь, ответил ее муж.

– Да я шучу, – со смешком, в котором тем не менее мелькнуло облегчение, сказала женщина. – А кто он? Что-то не припомню, чтобы ты из тех времен кого-нибудь упоминал.

– Его звать… Медж.

– Странное какое имя!

– Да он сам такой… слегка со странностями.

– Ты думаешь, в случае чего, там подзависнуть? Гульнуть-заночевать?

– А можно?

– Что за вопросы, глупыш! Если ты задумал, чтобы там у тебя разворачивался сюжет книги, так это, наоборот, нельзя упускать, верно? И твой приятель тебе, глядишь, поможет. Всякие там новые веяния, атмосфера мегаполиса, всякое такое. А то ты сам, наверное, уже и не помнишь, когда там толком бывал.

– Слушай, а ведь и вправду! – признался Дэвид.

– Где думаешь остановиться?

– Пока не знаю. Может, даже у него. Вырублюсь на кушетке, типа того. – На том конце молчали, и писатель на всякий случай уточнил: – Ничего?

– Не хотела тебе говорить, – скороговоркой защебетала Доун. – Хотела дождаться, пока ты приедешь. Ну да ладно. Тебе тут письмо из офиса Ральфа. А еще… Я тут проверяла баланс нашего счета. Так вот, пришел твой аванс.

– Уф-ф! – Внутри расплылась приятная истома. – Слава тебе, господи!

– Так что если задумаешь остановиться где-нибудь в отеле, то давай. Только сильно не шикуй – это мы с тобой как-нибудь вместе проделаем. В другой раз.

– Организуем! – хохотнул Дэвид, чувствуя разом и прилив облегчения, и некоторую вину за то, что честен с женой не до конца. – А ты чем думаешь заняться?

– Да уж чем-нибудь. Я тут… – Доун слегка замялась. – Может, я и не права, и рано это все… Но подумала: не заняться ли потихоньку обустройством свободной комнаты?

Литератор целую секунду не мог сообразить, о чем она: как можно предположить, чтобы кто-то в здравом уме занялся комнатой на втором этаже, где у них сваливался в кучу всякий безымянный, скопившийся за годы совместной жизни хлам? Но тут до Дэвида дошло.

– Давай-давай! – выкрикнул он обрадованно, на мгновение забыв обо всем на свете, кроме этого разговора. С этой женщиной.

– Ты считаешь, не преждевременно?

– Какое «преждевременно»! В самый раз.

– А оно не… ну, ты понимаешь…

Он понимал. Если начать готовить детскую загодя, это может разгневать богов и они нашлют в их жизнь какое-нибудь несчастье.

– Нет, – твердо сказал писатель. – По дороге суеверий мы с тобой уже ходили из конца в конец и ничего этим не добились. Иногда надо открываться и хорошему. И на этот раз мы поступим именно так.

– Я тебя люблю, – пискнула Доун.

– А уж я-то тебя…

– Так что давай, отрывайся. Но чтобы с утра был дома как штык! Не забывай, что у нас завтра мероприятие.

– Это какое?

– Как «какое»? – вскинулась Доун. – А УЗИ? Я ж тебе говорила!

– А-а. Точно.

– Вот тебе и «точно».

– Ты там смотри осторожней, ладно? Тяжелого ничего не поднимай, не двигай. Дождись меня.

– Да ладно тебе! Я ведь пока так, совсем немножко беременна.

– Все равно ты теперь ваза из драгоценного фарфора.

– Ишь ты, искусствовед! Ладно, иди гуляй. Только, чур, не увлекаться!

Трубку Дэвид опустил, снедаемый огорчением, что сейчас не находится дома и не может обнять жену, да еще в такой знаковый момент, как получение аванса за книгу. И он дал себе зарок: такого больше не повторится никогда, тем более что сейчас уже рукой подать до развязки, после которой можно будет благополучно забыть обо всех треволнениях.

Дойти до «Бидса» оказалось делом пяти минут – вниз по улочке от «Бликера». Даже голову не пришлось включать: ноги как будто сами довели. Вероятно, по старой памяти. Какое-то время Дэвид переминался на тротуаре с ноги на ногу. Дверь внизу лестницы была открыта, и оттуда несло кислым, с привонью, духом пивнухи, настоявшимся за десятилетия. Ум еще не отрешился от мысли, что все это может быть искусно спланированной подставой, а может, и западней – ну а если так, то идти сейчас вниз, в эту дверь, будет наиглупейшей затеей. Как раз в эту минуту голос благоразумия вещал Дэвиду, что еще не поздно разом положить конец всему. Вот так взять, развернуться и уйти, благо никто не держит. Унестись к чертям собачьим. Вокзал – поезд – дом. И все на этом.

Но это вещала всего лишь рациональная часть его мозга.

Другая часть нашептывала, что суть здесь в чем-то другом и надо бы до этой сути докопаться и что Меджа он даже если и не помнит, то каким-то образом знает. Ну а если сейчас отвернуться или даже убежать, то все равно деваться будет некуда и ничего само собой не рассосется, а это место, по крайней мере, публичное, на виду.

В общем, именно этой частью разума писатель и думал, спускаясь по ступеням и далее в прошлое.

Глава 23

Бар был узким, угрюмо-приземистым, и даже не будь в нем, как сейчас, скопища усердно вливающих в себя пойло сидельцев, он все равно создавал бы ощущение скученности. Не успел Дэвид спуститься к подножию лестницы, как его окатила волна воспоминаний. На этом самом пятачке он уже когда-то стоял, и не раз, обычно с волнением высматривая кого-нибудь из своих шапочных знакомых – амбициозных поэтов, писателей, художников. Все как один талантливые, многообещающие, да только потом исчезающие без следа. Вместе с тем это не была в чистом виде ностальгия. Бывали случаи, когда Дэвид ощущал себя примерно так же, как сейчас: тяжелый мандраж, когда ужас как не хочется первому делать шаг навстречу, протягивать для пожатия руку, заводить разговор – не хочется, но надо. Сейчас писатель неверными шагами втирался в общую сутолоку. Народ здесь толпился вокруг да около, подпирал стены, облокачивался на барную стойку, частично нависал над уже занятыми столиками – так обычно выглядит общественный транспорт в часы пик. Стараний для привлечения клиентов «Бидс» прикладывал, пожалуй, еще меньше, чем «Кендрикс», – типично нью-йоркское самодовольство (мол, «кому надо, и так придут»). И надо сказать, что приходили, а многие и засиживались – вон тут сколько, судя по всему, завсегдатаев из местных! Не забегаловка, а прямо-таки лежбище со стойбищем!

Наконец, в дальнем конце помещения Дэвид заприметил хотя бы одно знакомое лицо, но не Меджа, а того рыжего в костюме не по росту, что первым подкатил к нему в сквере.

Фигляр истомленно закатил глаза – мол, ну наконец-то заметили! – и фамильярно мотнул головой, подзывая к себе. Видя, что литератор не реагирует, он нетерпеливо засемафорил руками. Дэвид начал протираться через пьющую публику (ну а что ему еще оставалось?).

Пробрался. Рыжий в позе вопросительного знака стоял возле столика с тремя свободными стульями.

– Садись, – указал он Дэвиду.

– Зачем?

– Да падай уже, ну? – сказал фигляр по-свойски, но вместе с тем настойчиво. – Давай быстрей!

Писатель сел. Его собеседник тут же плюхнулся на стул, стоящий напротив. Получалось, что Дэвид, глядя на него, одновременно смотрел на глухую стену.

– Тебе обязательно надо было дождаться, пока сяду я?

– Рот при разговоре так не растягивай, ладно?

– Не понял?

– А то вид, как у тыквы на Хэллоуине.

– Я не… Послушай, что-то я тебя не припоминаю.

– Да и незачем. Ты вон и Меджа раньше не припоминал. А меня звать Боб. Фитюлька Боб, если ты уж никак не можешь без официоза.

– Вам чего? – послышался рядом женский голос.

Подняв глаза, Дэвид увидел над собой девицу с лиловым «ирокезом» и такой тоской во взгляде, будто и клиент, и сама эта фраза обрыдли ей уже задолго до того, как она раскрыла рот.

– Ну это… Пить. – Литератор смущенно заказал первый же пришедший в голову сорт пива, и официантка откочевала, тесня толпу локтями, словно бушпритом. Бесцеремонностью своего персонала «Бидс», помнится, славился всегда.

– А почему она ничего не спросила у тебя? – повернулся писатель к Бобу.

Тот скорчил такую мину, будто от самого этого вопроса у него на лбу аршинными буквами высвечивалось: «Шут».

В эту минуту из толпы прорезался Медж и с ходу плюхнулся на оставшийся свободный табурет. Усевшись, он облетел глазами помещение, как будто примеряясь к его габаритам, и придвинулся на стуле поближе к Бобу. Вид у него был чем-то озабоченный.

– А я тут, Медж, один за тебя отдуваюсь, – сказал, кивая на Дэвида, рыжий. – Коэффициент у него почти на нуле. Все равно что у нас в сравнении с Одиночкой Клайвом.

– Как, тебе само нахождение здесь никак не помогло? – похоже, неприятно удивился Медж. – Я, признаться, думал, что для тебя уже сам приезд в город кое-что да значит. Мы ведь здесь встречались частенько. До того как ты перестал.

– Я… Мне вчера ночью был сон, – поглядывая на Боба, неуверенно произнес Дэвид.

– Не волнуйся, это друг, – успокоил Медж. – К тому же Угловой. Так что можешь не скрытничать.

Фитюлька Боб кивнул с чем-то похожим на гордость.

– А что такое «угловой»?

Рыжий кольнул Меджа остерегающим взглядом – дескать, не надо, – но того уже несло:

– Наш самый близкий аналог радио, мобильников и имейла. Так о чем был сон, Дэвид? Давай быстрее! Нынче здесь слишком людно. Этот столик нам долго не удержать.

– Почему?

– Я серьезно. Давай про сон.

– Мне снилось, будто бы я в доме у своих родителей, – начал литератор, чувствуя себя школяром, которого подбивают на что-то ребята постарше, знающие нечто, о чем он и не подозревает. – Я вроде как мучился от их ссоры, но деваться оттуда мне тоже было некуда. И тогда я полез под кухонный стол.

Теперь было видно, что Медж слушает с неподдельным, серьезным вниманием. И Дэвид вдруг понял, как хорошо ему знакомо лицо этого человека. Не в теперешнем виде, а в том, более раннем воплощении – если угодно, инкарнации. Этот человек был ему досконально известен.

– И там под столом сидел еще один мальчик.

Медж молчал.

– Это ведь был… ты? – неуверенно выговорил писатель. – И то был не сон. А воспоминание.

Его собеседник улыбнулся – красиво, лучезарно, – и на какое-то мгновение в той улыбке проглянул мальчик из сна Дэвида. Проглянул настолько явственно, что отвечать на вопрос было и не надо. В сердце у литератора шевельнулась сладостная грусть – забытая, замутненная явью радость с минорным призвуком огорчения и утраты.

– Но… как? – выговорил он.

Из толпы вынырнула та официантка. Она брякнула на столик стакан и тявкнула Дэвиду сумму. Выложив на стол смятую купюру, он взял стакан и отпил. Во рту благостно растекся знакомый вкус. Писатель отвел от себя стакан и поглядел на него расширенными глазами.

– Во как, – слегка оторопело произнес он. – «Бруклинский лагер».

– Так ты ж сам его заказал, – напомнил ему Фитюлька Боб. – Вкус у тебя что надо. А можно мне?

– Боб, – посмотрел с укором Медж, – ты видишь, вокруг полно народа.

– Да, ну и что. В кои-то веки.

Медж утомленно повел глазами:

– Дэвид, привстань-ка на секунду.

Литератор привстал. На столик тут же устремились взгляды ближних выпивох, а одна парочка даже подступила к ним на шаг. Понимая, что надо сдержать их каким-то сигналом, Дэвид стал демонстративно рыться в карманах, как будто только за этим и поднялся.

Тем временем его соседи по столу пригнули головы к столику. Боб как следует, со звучным хлюпом, приложился. Затем Медж накренил початый стакан к себе и, не отрывая его от столешницы, сделал то же самое, после чего возвратил стакан в вертикальное положение. Весь процесс занял не больше трех секунд, после чего Боб с Меджем блаженно откинулись на своих стульях.

– Хорош-шо… – смачно облизнулся Фитюлька. – Местные сорта, я бы сказал, непотопляемы.

– Садись, – кивнул Медж Дэвиду.

Тот сел, а охотники до свободного места вернулись к своим разговорам, иногда, впрочем, чутко позыркивая в его сторону глазами. Произошедшее за столиком, судя по всему, осталось незамеченным. Дэвид с любопытством поглядел на Меджа.

– В прятки ты играешь все лучше и лучше, – заметил писатель. – Ну и понятно, туман напускаешь отменно.

– Лучше Меджа в этом деле нет, – ухмыльнулся Боб. – Он этим, можно сказать, славится.

– Может быть, – пожал плечами его приятель. – Хотя лишняя самоуверенность не на пользу.

– А с чем ты пришел от Святого Патрика? – поинтересовался Боб, по-прежнему не сводя глаз с пива. – С Клайвом разговаривал?

Медж покачал головой:

– Его там нет. Все-таки обосновался в подвале, два дня назад. В общем… на том ему и конец.

– Прости, дружище.

Медж встряхнул плечами, но как-то удрученно.

– Может, стоит проверить кого-нибудь еще? – предложил рыжий.

– Думаешь, они лучше? Как бы не наоборот!

– Но ведь это не проблема?

– Нет. Это происходит постоянно. Но Лиззи сказала, что эти последнее время оживились сверх меры, во все суют нос. Тут надо смотреть в оба, а видеть насквозь – потому я и вернулся в город с такой поспешностью. Не говоря уж о том, что кое-кто из друзей сейчас был бы не прочь извлечь выгоду из любой внешней угрозы.

– Гляди, накликал, – помрачнев, глазами указал Боб. – Легки на помине.

Медж медленно обернулся. О чем был этот разговор, Дэвид поначалу не понимал. А затем по шее у него пробежал холодок.

У стойки бара, спинами к стене, рядком стояли четверо. Писатель внезапно понял, что одного из них он уже видел – вон того коренастого, что пялился на него в низовье сквера. Остальные были худее и намного (можно сказать, до странного) выше его – прямо-таки жерди, обряженные в одежды такие темные, что их оттенки сливались между собой. Двое из них были мужчинами – один с длинными седыми патлами, другой с коротким квадратистым (как будто для формы прихлопывали лопатой) ежиком. Между ними высилась оглобля женского пола с грязно-красными космами. Костистые лица туго обтягивала бледная, белесая кожа – не люди, а как будто персонажи из ужастика, причем связанные между собой родственными узами (отсюда и сходство).

Стояли они абсолютно безмолвно – во всяком случае, так Дэвиду показалось вначале. Вокруг все кипело движением: толпа многоруко шевелилась, подавалась в разные стороны и облокачивалась сама на себя, жестами общалась с барным персоналом, журчала разговором со всплесками смеха, озиралась в поисках свободного пятачка, где можно притулиться, а то и присесть. Четверка же у стены оставалась недвижимой. И только если приглядеться внимательно, да еще задержать при этом взгляд, то до сознания доходило, что по краям эта компания как бы слегка рябит, словно воздух по ее контурам переливается глицериновыми струйками.

– Бог ты мой! – вздохнул Медж.

– И как у него это получается? – с оттенком благоговения вполголоса спросил Боб. – Вот так вот являться, как будто он знает, что речь идет о нем.

– Да ничего сверхъестественного, – покривился Медж. – Гользен вынюхивает вокруг меня уже с неделю, а эта его троица страшил висит у меня на хвосте с самого моего прибытия в город. Он им, видимо, сказал, чтобы они следили за мной безотлучно. Вот и все.

Боба это, похоже, не убедило.

– А это что за парень? – поинтересовался Дэвид. – Вон тот, который пониже? Я его раньше уже видел.

– Когда?

– На Юнион-сквере. Он на меня таращился.

Для Боба это как будто подтвердило некие тайные опасения. Он помрачнел еще сильнее.

– Не нравится мне это, Медж, – пробурчал он. – Не хочется переходить в стан неугодных ему.

– Да пошел он! Кто такой Гользен? Просто один из нас, такой же, как все.

– Ох, не скажи! Не забывай: я ведь слышу много всего. Народ его нынче воспринимает всерьез, все больше и больше. Всякое поговаривают.

– Что именно?

– Ты же знаешь, Медж: раскрыть я не могу.

– Да ты так, в общих чертах.

– Хотят знать, что он говорит, только и всего. Прислушиваются, стало быть. А мне он пару дней назад оставил передачу. Что, мол, вроде как к чему-то готовиться. Но не всем. А только тем, кто знает какой-то код.

– И что за передача?

– Ну ладно, тебе скажу. «Двенадцати. Быть наготове. Следовать знакам, пока не появится Джедбург».

– Что? – Медж рассмеялся. – Фигня какая-то! Льет по ушам всякую белиберду, рассылает по своим прихлебателям: пусть думают, что он-де что-то такое знает. Он же поехавший. Все они четверо поехавшие.

– Это ты так говоришь. А вот я уже слышал молву о двенадцати избранных: Гользен и еще одиннадцать. Что, если он в конце концов выяснит, где находится Совершенство? Я не хочу при этом остаться за бортом – ты ж меня знаешь!

– Боб, это все миф.

– Не знаю, не знаю. Я слышу всякое, каждый день. Говорят, войти в пределы Совершенства – это все равно что еще раз пережить Расцвет, только он будет длиться вечно. А сам ты окрепнешь.

– Да нет такого места. Все это так, шепотки да воздыхания, с фантазией демагога и кликуши, у которого с головой не все в порядке. Расцвет – это Расцвет: случается только раз и проходит. А как прошел, тут и сказке конец.

– Но ведь я слышу, Медж, – с упорством фанатика повторил рыжий.

Пока они спорили, Дэвид случайно обратил внимание на пятнышки влаги у их стульев, как будто с потолка перед каждым из них успела накапать вода. Подняв глаза в попытке разглядеть, откуда она могла взяться, Писатель неожиданно уткнулся в преграду. Взгляд ему застили двое в майках. Они возвышались над столом, грозно скрестив на груди руки – можно сказать, не стояли, а нависали. Бычьи шеи, квадратные плечи качков… Причем не анаболических, а тех, что явно дружат со спортивными снарядами.

– Кого ждем? – спросил один из них.

– Никого.

– Точно? – с улыбочкой спросил другой. – Тогда чего сидим?

Секунду Дэвид не мог сообразить, в чем суть вопроса. Но ответ требовался оперативный: качки смотрели на него с хищным интересом.

– Послушайте…

– Нет, это ты послушай. Тут народу как сельдей в бочке. Так что ты или двигайся, или мы к тебе подсядем.

– Да вы о чем? Тут все занято.

– Ты прикалываешься?

Дэвид взволнованно оглянулся на Меджа и Боба, рассчитывая на поддержку. На их месте никого не было. Оба стула по ту сторону стола пустовали.

Один из качков присел рядом на корточки и приблизил свою физиономию к Дэвиду. Глаза у него были светло-синими, но мелковатыми, с неглубоким дном.

– Ну так что, голубь? – спросил он угрожающе. – Хочешь обзавестись парочкой свежих дружков?

Дэвид торопливо поднялся и, не оглядываясь, устремился в толпу, слыша сзади обидный двухголосый смех. За истекшие полчаса народу в помещении действительно набилось столько, что приходилось проталкиваться, как в вагоне метро в час пик. Как и когда Медж с Бобом успели улизнуть, да так быстро?

От двери писатель оглянулся, но не увидел никого из них. А вот те четверо по-прежнему стояли рядком возле стойки, спинами к стене. При этом они все, как один, повернув головы, провожали взглядом Дэвида. А девица ему еще и улыбалась.

Улыбка ее была зловещей.

Глава 24

В сумраке на тротуаре с понурым видом дожидался Медж. Фитюлька Боб куда-то делся.

– Все идет не так, как я рассчитывал, – сообщил он.

– Послушай, – напустился на него Дэвид. – Скажи мне четко: что за фигня здесь происходит? Ты вообще кто такой?!

– Я твой друг.

От этой фразы писателю захотелось злобно, истерически рассмеяться:

– Да, ты это все время повторяешь, как заезженная пластинка. Но как ты можешь им быть, если я даже не знаю, кто ты есть?

– Есть еще кое-кто, – сказал Медж. – Но он один из вас, а не из наших. Он во многом неправ, но, может, у него получилось бы разъяснить ситуацию так, чтобы ты ее гораздо легче понял. Самое важное – это возможность, которая у нас есть сейчас. Такого не выпадает почти никогда, Дэвид. Лично я не знаю никого, с кем бы что-то подобное происходило. Понимаешь? Нигде и ни с кем. Это все равно что… – Он немного подумал. – Ты помнишь опыты по природоведению в четвертом классе?

– Что? Конечно, нет.

– Оно и понятно, ты ведь никогда не тянулся к наукам. А я вот помню. И опыты мне нравились. Взять два магнита с противоположными зарядами. Они притягиваются, верно? Магниты с противоположными полюсами притягиваются и пристают друг к другу – а если заряд сильный, то пристают очень плотно. Раздели их, и они будут тянуться обратно, пытаясь слепиться воедино. Так долгое время было и с нами. Но затем…

Медж на полуслове прервался и зашагал прочь. Дэвиду не оставалось ничего иного, как пойти следом в надежде, что среди всех этих намеков и полунамеков рано или поздно прорежется что-нибудь более-менее внятное.

– Ну, и что затем? – спросил он нетерпеливо.

– Что-то происходит, – на ходу сказал его собеседник, – и в одном из магнитов начинает меняться полярность. В магните вроде тебя. Всегда вроде тебя, – с горечью подчеркнул Медж. – Проходит какое-то время, и они перестают держаться вместе. Притяжение переходит в отталкивание, причем такое сильное, что все забывается – опять же тобой, а не нами. У Угловых вроде Боба память, быть может, и самая лучшая, но мы отличаемся другими способностями. Нам дано умение смотреть по сторонам, в том числе и оглядываться назад. Действовать, как действуют хранители того, что было. А иногда и как опекуны.

– Но эта смена полярности…

– Она может длиться неделями, месяцами. Иногда занимает целые годы. Может происходить рано, а может поздно. У нас с тобой она случилась необычайно поздно и вместе с тем быстро.

– Ты говоришь, мы были друзьями, – еле поспевая за ним, упорно напомнил Дэвид.

– О да. Еще какими!

– Но где, когда?

– С того самого момента под столом. И здесь тоже – почти все то время, что ты жил в городе.

– Тогда почему я тебя не помню?

– Ты вырос. Дети рождаются безо всяких там житейских установок. Но уже фактически с рождения за ребенка берется мир и первые двадцать лет усердно вколачивает в него свои правила, вытесняя волшебство. Научает человека очерчивать себя линией, отделяя себя от остальной вселенной, превращая себя в обособленное «Я» вместо того, чтобы вливаться в облако взаимодействия, что простирается во всех направлениях. И вот когда линия обведена вокруг полностью, в человеке задергиваются шторки. Во всяком случае, так говаривал Одиночка Клайв, и я склонен ему верить.

– А кто он такой, этот Клайв? – допытывался Дэвид.

– Это он взял меня под свое крыло после того, как ты оставил город. И он единственный из нас, кому удалось вплотную приблизиться к воссоединению. Но не срослось, и для него это явилось началом конца. Теперь он полый.

– Вот слушаю тебя, – сказал писатель, – вникаю всем умом, но из того, что ты говоришь, не пойму ровно ничего.

– Ты просто не хочешь вспоминать, – укорил его идущий рядом человек. – Что лишний раз доказывает: какая-то твоя часть что-то да помнит.

– Але мале, Медж! – Из бокового проулка на тротуар вырулила девчонка-подросток в серой курточке с капюшоном и во всевозможных прибамбасах. Дэвид раньше уже видел ее в сквере рядом с какой-то толстушкой в бальном платье. На вид девчушке было лет шестнадцать, и она была похожа на сбежавшую из дома оторву, весь свой прикид сознательно направляющую на то, чтобы бесить или, во всяком случае, «доставать» всех, кому за двадцать три.

Медж, еще только подходя к этой девушке, приветливо помахал ей:

– Зажигалка, как дела?

– Пока не родила, – расплываясь в улыбке, подмигнула та. – Все пучком, и никак иначе. У нас тут нынче квадрат лысый, тусить будем. Отжиг будет ацкий. Хочешь, пойдем со мной?

– Да я бы с удовольствием, – с притворной печалью вздохнул Медж, – только вот занят малеха.

– Вот так ты всегда: занят, занят… – надув губки, сказала девчушка. – Кончай ты уже свою хрень!

– Чтоб кончать, надо начать, верно?

– Бе-бе-бе! – Озорница со смехом скорчила рожицу и пошла по улице дальше. Пару раз на ходу она поворачивала голову, словно общаясь с кем-то, идущим рядом.

– Ну ладно, – уже другим, серьезным голосом сказал Медж, поворачивая в другую сторону. – Идем, познакомимся с парнем.

Глава 25

Я свое нынешнее житье люблю до ужаса. Просто ништяк: прохлаждаешься себе, делаешь что хочешь. Новые подруги у меня классные: каждое утро просыпаемся и, типа: «Ну че, куда сегодня махнем?» И уходим безо всяких оттуда, где загасились на ночь, гуляем по скверу, ходим-бродим по магазинам, типа того. Все так легко, не напряжно, а на ночь пристраиваемся уже где-нибудь на другом месте. Всегда какие-нибудь новые знакомые и есть где тусануться.

Последнее время я зависаю с суперклассными друзьями – Ангелы, так они себя называют, – все время одетыми в черное. Я сама никогда не думала, что мне это подходит, а теперь вроде кажется, что и ништяк, особенно потому, что это не совсем как типа у го́тов: здесь под низ надевается что-нибудь яркое, вроде платья, блузки или еще там чего. Даже не понимаю, и чего уж они ко мне такие добрые: я ведь их толком и не знаю – в одну школу мы с ними не ходили, они даже не из нашего района. Ну а так, они суперские: делают всякие нормальные штуки, всех выручают… Кое-кто из них, правда, подворовывает, но это нечасто и совсем уж в больших магазинах, так что с них не убудет. Другие вон хапают куда больше и обчищают нормальных людей. У них есть как бы типа лидеры, но только они не из Ангелов. Не похожи. Жутковатые такие, тяжелые, добрых дел другим не делают, и все вокруг считают как бы своим. Всего их двенадцать – почему, не прорубаю – но я с ними не висну: по мне, так подворовывать временами понемножку можно, но если заниматься все время только этим, то это уже не круто. Так говорит Лиззи. И она даже говорит, что вообще воровать нехорошо и что сама она этим последнее время не занимается. Она одна из главных Ангелов, и я с ней согласна. Она для меня как старшая сестра. А еще она сказала мне недавно: если, говорит, тебе что-то в лом, или не по себе, или нужен какой совет, то ты подходи ко мне, я тебе буду растолковывать. Может, когда-нибудь я и вправду заделаюсь Ангелом по полной, но пока воздерживаюсь: очень уж прикольно зависать и тусить с моими друзьями, хотя иногда и не совсем просто: они не помнят своих имен, а уж я тем более, и с ними сложно бывает о чем-то договариваться. Но потом всегда все улаживается, так что не проблема.

Единственный облом – это, наверное, что мы больше не видимся с Джессикой. Временами я ее высматриваю то здесь, то там, а иногда, когда получается попасть в дом, сплю на полу под ее кроватью. Но она сейчас, видите ли, взяла моду меня типа не замечать – делает вид, что даже не слышит, – и не бывает больше в тех местах, где мы раньше с ней гуляли. Если я вижу ее вечерами, то она обязательно с кем-нибудь из своих новых знакомых, уже даже не из школы, а с первого или второго курса – и до меня тогда доходит, как аццки давно мы с ней реально не тусили вместе. И тогда я думаю: ага, если она уже кончила школу, то это, получается… год, два, а то и несколько? Но всегда себя успокаиваю, что все нормалек и она просто суперски занята или еще что-нибудь. Мы же с ней друзья неразлейвода, и это между нами никогда не умрет. Не то что у них с Синтией Маркэм – ох и сучка была! И зачем только Джессика с ней в седьмом классе связалась? Помнится, та ни с того ни с сего закобенилась: мы с тобой, мол, больше не друзья, и дело с концом. Вот тогда мы с Джессикой и сошлись, хотя она была тоже не подарок. А я ничего, терпела – друзья ведь на то и друзья, верно? У нее теперь, кажется, появился парень, а значит, мы с ней не разговаривали лет уже пять или шесть. Тогда получается, я в городе живу гораздо дольше, чем мне кажется, – но от этого ничего не меняется, потому что если вы лучшие друзья, то это уже ничто не в силах изменить, сколько бы времени ни прошло. Одно время я, помнится, на нее злилась, швырялась в доме вещами, пыталась ее припугнуть, но из этого почему-то ничего не выходило, и я перестала, да и глупости это все. Она сейчас просто проходит через такую типа фазу, но это нормалек, и все в конце концов уладится, потому что настоящая дружба не умирает никогда.

Ни-ког-да.

Глава 26

По дороге через Шестнадцатую я заслышал звучание фортепиано. Мне опять же показалось, что оно доносится из верхних окон таунхауса возле церкви. Пассаж был знакомый – сдержанный, выверенный и благозвучный. Иными словами, Бах. Я невольно остановился под уличным фонарем. Казалось, вместе со мной, замявшись, остановился и тот музыкант – сделал паузу, а затем с нажимом повторил последнюю фразу и терпеливо вернулся к началу. До Карнеги-холла ему, понятно, было далековато, но играл он уверенно, с огоньком – отчасти, возможно, потому, что репетировал для себя, с раскованностью человека, который не догадывается, что его подслушивают. Кому-то из музыкантов очень важно наличие публики: она дает игре своеобразную подпитку, а стороннее наблюдение усиливает их чувство собственной достоверности. Хотя большинство из нас занимается своим любимым делом просто из увлеченности, а это лучше и легче получается наедине с собой, без постороннего глаза.

Через невысокие железные ворота я прошел к лестнице, что вела к правой двери в церковь. Постучал – ответа, как и прежде, не последовало. Подергал за ручку, но дверь теперь была заперта.

Собираясь постучать снова, я невзначай обнаружил сбоку у притолоки тускловатый звонок. Нажал – но никакого звука не послышалось. Так быстро сдаваться я не привык, а потому изготовился снова нажать на кнопку, в основном из досадливого отчаяния, и держать ее до упора. Но в этот момент услышал, как где-то наверху открывается окно.

Отойдя на шаг, я задрал голову: из верхнего окошка таунхауса высовывались голова и плечи, и не кого-нибудь, а того священника.

– Минуту! – взмахнул он рукой и исчез.

Дожидаться его я отошел на тротуар, а он появился в дверях уже через несколько минут: мелкими шажками непринужденно сбежал по ступенькам.

– У меня звонок переведен на квартиру, – жизнерадостно сообщил священник. – Если я в церкви, дверь там всегда открыта. Ну а если нет, то что толку в звонке, который оглашает пустое помещение?

– Прошу прощения за то, что отвлек вас от ваших музыкальных занятий, – извинился я.

– Да ничего страшного!

– Это был Бах?

– Вы угадали. «Хорошо темперированный клавир», Пятая прелюдия.

– У вас хорошо получается.

Мой собеседник сделал вежливо-снисходительную гримаску, какой обычно реагируют на лесть со стороны невежды.

– Нет-нет, в самом деле, – добавил я. – Хорошее разделение – без излишней академичности и убыстрения и вместе с тем без резких перепадов. Сложно определить, кому вы отдаете предпочтение: Баренбойму или Анжеле Хьюит. Но точно не раннему Гулду.

Священник поднял брови:

– Вы играете?

– Можно сказать, поигрывал когда-то. Давно.

– А теперь уже нет?

– Растерял аудиторию.

Ответом мне был дружелюбный, понимающий кивок:

– А я в ней никогда и не нуждался. Так, практикуюсь для себя. Что-то вроде, знаете, медитации. И неважно, слушает кто-то или нет.

– Я себе говорил примерно то же. Хотя на самом деле важность есть.

Священник улыбнулся по-прежнему дружелюбно, но с некоторой категоричностью, дающей понять, что я захожу на территорию, которую он знает лучше меня и не имеет желания обсуждать.

– Отец Роберт, – протянул он мне руку для пожатия. – Или Роберт Джефферс, если вам так сподручнее.

– Джон Хендерсон.

– Чем могу помочь, мистер Хендерсон?

– Я сегодня здесь уже был, чуть раньше, – сказал я. – Смотрю, дверь в церковь открыта: я и зашел.

– Конечно. Я был там, внутри.

– А я перед этим видел, как вы уходите по дороге.

У меня есть подозрение, что церковники тратят уйму сил на мимические упражнения, которые придают их лицам благостную невозмутимость.

– Конечно же, – сказал Джефферс. Глаза его были усталыми, а лицо побрито недостаточно тщательно: местами виднелась щетина. – Как раз среди дня мне поступил звонок: срочный вызов. И вы правы: вернувшись, я обнаружил, что, уходя, забыл запереть дверь. К счастью, пока меня не было, в храм никто не входил.

– Если честно, то входили. Я.

– Ну что ж, мне вы кажетесь человеком вполне благонамеренным.

– Когда как. Не сочтите забавным: прежде чем уйти, вы вроде как обменялись словами с кем-то внутри церкви.

– Разумеется. Без этого никак.

– А я, пока находился здесь, что-то никого не увидел.

Святой отец с грустинкой улыбнулся:

– Прошу не счесть меня высокомерным, но я имел в виду Всевышнего. Заходя или покидая храм, я обязательно обмениваюсь несколькими словами с Ним.

– И как, он отзывается?

– Естественно. Вам самому бы не мешало как-нибудь попробовать.

– Попробую. Если когда-нибудь появится мысль что-нибудь попросить.

Священник терпеливо улыбнулся, и до меня вдруг дошло, как непросто, должно быть, обретаться в профессии, где люди либо просят тебя о чем-то заведомо несбыточном, либо отказываются верить любому твоему слову.

– А я вас, кажется, где-то уже видел? – пригляделся ко мне отец Роберт.

– Да. Вчера под вечер.

– Ах да, ну конечно! Тот самый бегун. Вы, кстати, нашли того человека, которого разыскивали?

– Нет. Она исчезла. Забавно то – вы уж извините, что использую это слово повторно, но это действительно странно: похоже, та самая женщина исчезла еще и позавчера вечером, причем на этой же улице.

– Вы из полиции?

– Я? Нет.

– Тогда почему вы проявляете к этому такой интерес?

– Она следила за одной моей знакомой.

– Шла следом?

– Негласно сопровождала домой с собрания. Дождавшись, когда та заберет из школы своих детей: у нее две дочери. Может даже, стояла ночью у нее под окнами. Такое вот сопровождение. Согласитесь, не самое приятное.

– Да уж куда там!

Я молчал. Лучший способ раскрутить человека на информацию – это подержать его на подвесе. Люди чувствуют необходимость заполнить пустоту, и в то время как напрямую из них ничего не вытянешь, в таком положении они нередко сами начинают стелить тропку.

Впрочем, Джефферс был в этом плане человеком более закаленным или же действительно понятия не имел, о чем я. Он просто стоял с невозмутимым видом.

– Женщина, высокая, – продолжил я. – Молодая, волосы темные, длинный черный плащ, красное платье.

– Среди моей паствы, боюсь, такой нет.

– У вас действительно все еще в ходу слово «паства»?

– Лично у меня – да. За других говорить не берусь.

– И еще одна забавная вещь – на этот раз, заверяю вас, последняя: я досконально уверен, что видел эту женщину еще раз, уже после того, как ушел из вашей церкви. На Юнион-сквере. – Лицо священника было совершенно непроницаемым. – Это не по ее вызову вы так спешили, что даже забыли запереть дверь?

– Нет. То был один престарелый господин, и совсем в другой стороне, – ответил Джефферс. – Так что, боюсь, вы ошиблись.

Я вынул одну из карточек «Адриатико» и набросал на ней свой номер. Когда я ее протянул, отец Роберт довольно продолжительное время смотрел на нее, а затем на меня, словно не зная, вполне ли я в рассудке. Но я продолжал ее держать, и он все-таки взял карточку.

– У вас что-нибудь еще? – спросил он.

Я поблагодарил его за уделенное мне время и остался стоять, в то время как мой новый знакомый направился обратно вверх по лестнице, к себе домой. Сейчас, по сравнению с той своей трусцой, он двигался несколько грузновато, но по дороге не оглядывался.

Направляясь вниз по улице, я заслышал звучание Второй прелюдии. Звучало хорошо, почти безупречно – во всяком случае, та часть, что я, удаляясь, слышал, прежде чем музыка наконец растворилась в шуме уличного движения. Эта прелюдия – образчик неистовства в стиле барокко, и легкой для исполнения ее назвать никак нельзя. Переключаться на нее с Пятой довольно рискованно, во всяком случае, зная, что кто-то еще находится в пределах слышимости, да еще при этом разбирается в музыке настолько, чтобы оказаться под впечатлением.

Мне подумалось, что священник немного лукавит, самую малость. На самом деле ему хочется быть услышанным.

Заблуждался он и на тот счет, что ему удалось меня провести. Кристина шла за ним до Юнион-сквера. Я тоже его там видел. Узнал ли я что-то из нашего с ним разговора? Только то, что он намеренно мне лгал, а из этого кое-что следовало. Прежде всего то, что между ним и женщиной, преследовавшей Кэтрин, была какая-то связь. Об этом свидетельствовала уже сама их встреча в сквере. Кроме того, позавчера ее путь, скорее всего, действительно пролегал по этой дороге, и он знал, куда именно та женщина скрылась.

Во-вторых, я понял, что в плане обмана он дилетант. Пойманный за руку, человек или начинает плести околесицу, или же говорит правду: пускай теперь гады сами до всего докапываются. Интересно, как он оказался в таком положении, что вынужден кого-то прикрывать? Что заставляет лгать священнослужителя?

Я дошел до конца улицы и оттуда отправил Кристине эсэмэску. Сейчас она занята в баре, но при первой же возможности ее прочтет. В ближайшей забегаловке я взял себе кофе – никудышного – и побрел обратно на угол.

А что: отгул, дел особых нет… Так что можно немножко поторчать и здесь.

Глава 27

Примерно через полчаса на улицу быстрым шагом вывернул какой-то мужчина неброской наружности. Двигался он слегка необычно, и поначалу я принял его за одного из тех безумных одиночек-полуночников, что нарезают по городским улицам бесконечные круги, словно жучки по подоконнику. Пару раз на ходу он поворачивал голову (разминал затекшую шею, что ли). Когда нас разделяло метров двадцать, до моего слуха донеслись обрывки разговора, и я запоздало понял, что он не один. Непонятно как я проглядел еще одного, который, по всей видимости, шел впереди: теперь было ясно, что человек, которого я заметил первым, пытается за ним угнаться.

Хорошо, что они приближались со стороны улицы, противоположной той, где на углу мерз я: укрыться в тени для меня было делом одной секунды. Когда они проходили мимо, я разглядел того, что впереди: джинсы, белая сорочка навыпуск – в общем, те самые ребята, которых я видел днем на Юнион-сквер с тем церковником.

Тот, что в джинсах, первым прошел через ворота церкви. Вместе они, семеня, взбежали по ступеням, и впередиидущий нажал на кнопку звонка.

Я обернулся в сторону дома священника. Сейчас там было тихо (музицирование он вскоре после нашего разговора прекратил), но в окнах с наступлением темноты зажегся свет.

Не прошло и минуты, как открылось верхнее окно и оттуда по плечи высунулся Джефферс. Он поглядел через улицу на церковь, после чего убрал голову и со стуком закрыл окно.

Через пару минут он появился из передней двери и торопливо спустился по лестнице.

– Вам чего? – спросил он, подходя к тем двоим. Голос у него был вежливый, но без той вкрадчивой благостности, с какой он изъяснялся со мной.

Слов того, который был в рубахе и повыше ростом, я не расслышал, но через секунду подал голос его спутник:

– Дэвид.

Первого священник отвел в сторонку, и между ними состоялся непродолжительный разговор. Тот, что назвался Дэвидом, при этом остался стоять на месте. С десяти метров можно было разглядеть, что находиться здесь ему несколько не по себе, но вот приходится ждать. В какой-то момент он нервно глянул через улицу прямо на то место, где стоял я, но я не пошевелился. Если ты до конца не уверен, что тебя рассекретили, то шевеление – фактически гарантия того, что тебя непременно засекут.

В конце концов священник вынул из кармана ключи и отпер дверь церкви. Посторонившись, он пропустил своих визитеров внутрь, после чего зашел сам. Дверь за ними крепко захлопнулась.

Я вышел из своего укрытия. В жизненном укладе священнослужителей я не сказать чтобы сведущ. Можно смело предположить, что радение о духовном здоровье паствы вряд ли ограничивается у них рамками нормированного рабочего дня, а просьбы о пасторском наставлении могут возникать почти в любое время. Однако не совсем обычно и то, чтобы двое явно не набожного вида мужчин вдруг объявились здесь в половине девятого вечера. К тому же у них, судя по всему, не было сомнения в том, что их примут. Тот, что повыше, производил впечатление человека, едва ли не оказывающего на священника влияние, или уж, во всяком случае, состоящего с ним на короткой ноге.

Возможно, они из числа прихожан, с которыми священник связан какой-нибудь программой по обращению в лоно церкви, и теперь осторожно взбираются по отрогам духовного исцеления.

Понятно, все это не мое дело.

Но я продолжал смотреть.

Через четверть часа на улицу вырулил еще кто-то, и в глаза сразу же бросилось его различие с другими людьми. Отчасти оно было в том, как он был одет – темный костюм под длиннополым, дорогого вида пальто, но в основном дело было в походке. Есть некая динамика движения, которую можно видеть только в городе, властная порывистость мужчины – причем именно мужчины. У женщин тоже есть походка, выражающая властность, но она совсем не такая. А у мужчин это пружинистость доминантного самца в ареале, который он считает своим. В сельской местности и мелких городах такой походки не встретишь: в них нет той энергетики, свойственной каменным джунглям. Чтобы увидеть такую манеру идти, надо находиться непременно в мегаполисе.

Это моя тропа, и здесь я творю все, что мне, мать твою, заблагорассудится.

Когда незнакомец, постукивая каблуками, шел по тротуару, я с удивлением понял, что повторил одну и ту же ошибку. Что-то в игре фонарей и тени затрудняло наблюдение. Этот человек, оказывается, тоже шел не один – во всяком случае, на улицу, где я находился, он вышел в сопровождении.

Следом за ним шла небольшая группа людей. Один – невысокий крепыш в костюме «ретро» – шел так, будто пытался подстроиться под походку своего спутника, но все время сбивался с шага. За ним понуро двигались еще трое длинных и аскетически худых типов.

Тот, что в пальто, подошел прямиком к церковным воротам и зашел в них. Остальные задержались. У меня на глазах мужчина поднялся по лестнице, а затем властно оглянулся на своих сопровождающих, чтобы те не мозолили глаза.

Не постучав и не позвонив в звонок, человек в пальто открыл дверь храма. Закрывать ее за собой он не стал. Быть может, я перевидал чересчур много незнакомцев, делающих малосимпатичные вещи, но этот поступок лично мне показался совсем уж из ряда вон.

Минут пять все было тихо. Затем до слуха донеслись крики, а внутри церкви что-то с треском грохнулось.

Опять же не моего ума дело, но почему-то это никогда меня не останавливало.

Я сошел с тротуара и трусцой перебежал через улицу.

Добравшись до открытой двери в конце коридора, я мог просматривать зал. Тот человек в пальто разгуливал туда-обратно, держа руки на бедрах, а фалды пальто развевались за ним шлейфом – ни дать ни взять посредственный актер, репетирующий сценический монолог. Больше я не слышал никого, а потому продолжил движение.

Отец Роберт стоял посреди зала в окружении стульев – часть из них была опрокинута, а пара сломана. За священником стоял один из парней, которых я завидел первыми (тот, что пониже ростом), и вид у него был вконец обомлевший. Второго, в рубахе внапуск, видно не было – при этом дверь на другом конце помещения была приоткрыта.

Человек в пальто обернулся ко мне. На вид ему было лет сорок. Короткая стрижка «ежиком», лицо широкое, но с правильными чертами… Сила его присутствия ощущалась уже там, где топтался я.

– Ты кто, мать твою? – спросил он гневно.

Говорит ровно, без акцента. Явно не из Нью-Йорка.

– Благоверный прихожанин, – ответил я. – Зашел поговорить со святым отцом о скорбях, что мне досаждают.

– Корки мне мочишь?

– Нет. А вы с какой целью интересуетесь?

– Святой отец занят, – процедил незнакомец. – Зай-ди в другой раз.

И он отвернулся обратно к священнику.

– Мне это неудобно, – возразил я.

Секунду человек в пальто стоял неподвижно. Когда он снова поворотился ко мне, его губы змеились улыбкой, чем-то из разряда: «А ну повтори, что ты сейчас сказал?»

– Духовные вопросы – вещь, как вы понимаете, деликатная, – сказал я. – Подчас они требуют неотложного решения. Видимо, вы сюда тоже пришли за этим. Может, нам не мешает где-нибудь уединиться, сверить наши записи…

Он рассмеялся и развернулся обратно к Роберту. Движения собственного тела и мимики этому типу определенно нравились. Он здесь чувствовал себя полным хозяином.

– Нет, серьезно, Джефферс, что это у тебя за ком с горы? – спросил он. – Дружок какой-то?

Священник молчал. Человек за его спиной с задавленным страхом поглядывал на дверной проем, явно прикидывая свои шансы метнуться к нему, не будучи перехваченным. Однако чувствовалось, что для успешности в осуществлении этого намерения ему не хватает опыта и сам он тоже это понимает.

Мужчина в пальто призадумался, а затем взглянул на меня с недобрым любопытством.

– А ну-ка, постой, – сказал он. – Я тебя знаю.

Такого оборота я не ожидал. И отреагировал молчанием.

– Да, – кивнул он сам себе. – Не помню где, но я тебя однажды видел.

– Может быть, – пожал я плечами. – Я не прячусь.

Незнакомец приблизился и теперь стоял всего в метре от меня.

– Иногда спрятаться, друг мой, – самый что ни на есть правильный шаг. Убегать – только силы зря терять. Но прятаться… Иногда это затея единственно умная.

Вблизи от него несло парфюмом и духом самоуверенности. Меня он не боялся, но одновременно не проявлял и беспечности. Ему что-то пришло на ум, которого хватало, чтобы не выбросить вперед руку с кастетом или выхватить из пальто ствол (такой, как он, я теперь был уверен, просто обязан его с собой носить). А мне, дураку, прежде чем сюда соваться, не мешало отправить Крис хотя бы эсэмэску.

Справа взвихрилось движение; с грохотом опрокинулся стул и, удаляясь, простучали по коридору шаги: тот ошалелый все-таки выбрал свой момент и дал деру.

Я по-прежнему не сводил глаз с человека в пальто. Тот еще секунду-другую меня оглядывал, а затем отступил и негромко, сам себе, рассмеялся.

Святой отец все это время не двигался с места. Опустив руки вдоль боков, он стоял с видом уязвленной добродетели.

– А что, этот перец прав, – сказал ему человек в пальто. – Я ведь тоже пришел для разговора. Но ты нынче, похоже, весь в делах. От визитеров отбоя нет, и все скопом прут тебе на выручку. Ладно, зайду в другой раз.

Коротко кивнув мне, он пошагал к двери. Но перед тем, как уйти, обернулся.

– Но учти, – добавил он, – этот другой раз обязательно будет. Вот тогда и поговорим как следует.

Эти свои слова он адресовал не мне (меня этот тип со счета уже убрал) и даже не священнику, а как будто двери на том конце зала. Сказал и ушел.

Джефферс резко, с глубиной выдохнул и провел ладонями по лицу.

– Спасибо вам, – проговорил он с глазами, полными признательности.

– А кто у вас… там, за той вон дверью?

– Никого.

– Вы не возражаете, если я взгляну?

– Возражаю, – ответил отец Роберт. – Это же церковь! Да если б и не возражал, вы бы все равно там никого не нашли.

Как ни странно, я чувствовал, что он не лжет.

– Не знаю, что у вас здесь происходит, – сказал я, – и что это за человек, черт бы его побрал, тоже не знаю, но…

– Его звать Райнхарт.

– Да хоть как его назовите! Я таких персонажей ох понавидался! А потому не советую якшаться с ним по жизни.

– Правда? – усмехнулся мой собеседник. – Спасибо за совет. Обязательно буду держать его в уме.

Выйдя на улицу, я поискал глазами того человека в пальто, но его нигде не было. Зато неожиданно для себя я заметил того парня, который задал стрекача. Сейчас он находился на углу Девятой и быстрым шагом удалялся, потупив голову и сунув руки в карманы.

Когда он поворачивал за угол, мне показалось, что я замечаю кое-что еще: три высокие фигуры в десятке метров за ним. Они словно бы торопливо шли следом. Впрочем, образ их был каким-то нечетким, переливчато-зыбким – вероятно, дело было все в той же странной игре уличных светотеней.

В общем, я повернул домой.

Глава 28

После ухода Хендерсона священник стоял неподвижно еще минут пять. Он попробовал вознести молитву с упованием на наставление, но запала хватило лишь на ее начало, и вскоре его порыв иссяк. Иногда такое случалось: поднимаешь эдак трубку и слышишь на линии мертвый зуммер. Многие сдавались уже на этом этапе. Но Джефферс знал, что в какие-то дни мольбы непременно попадают на автоответчик Всевышнего, и этого достаточно. Он парень крайне занятой. Надо давать Ему шанс. Роберт верил в это, во всяком случае, по хорошим дням.

А пока не мешало заняться стульями, которые пораскидал разбуянившийся гость. Джефферс аккуратно поднял их все, оглядел на предмет повреждения и возвратил на места в ряду. Стульев было двенадцать, разделенных посередине проходом. Шесть по обе стороны. Число будних дней недели, помноженное на два, а еще число Христовых учеников (один из сакральных смыслов, которые отец Роберт с тайным умыслом вносил в свое церковное служение). С верой и упованием, столь много важного хранится под покровом тайны. Без учета обособленно стоящего стула во главе, расположенного как бы навстречу пастве – сидя на нем, Джефферс читал свои неформальные проповеди, – церковь, в общей сложности, предоставляла своим прихожанам сорок четыре места для сидения (теперь, получается, сорок одно: за вычетом трех стульев, которые сломаны).

А вообще стульев в храме чересчур много.

Священник сгреб обломки в сторону. Один стул ремонту не подлежал: от пинка Райнхарта он разлетелся считай что вдребезги. Еще два представляли собой случайные потери с повреждениями всего лишь поверхностными: выбитые из гнезд ножки, надломленные прутья спинок. При умении обращаться с молотком и клеем починить их, видимо, не составит труда. Мир физических предметов никогда не являлся епархией Джефферса. Еще когда он был ребенком, его гораздо больше влекли вещи духовные, нежели материальные, а знак равенства между ними, согласитесь, можно поставить не всегда. Стульями надо будет попросить заняться Дэйва – бывшего алкоголика, а ныне вот уже несколько лет исправного прихожанина (его обращение в веру – заслуга отца Ронсона, который был здесь до Роберта). Подобрать ключ к душе Дэйва новому священнику оказалось сравнительно легко. Иногда тот на безвозмездной основе выполнял функции уборщика, а время от времени, когда припирала нужда, то и средней руки мастерового. Обычно после того, как он прикладывал к той или иной вещи руку, эта вещь как будто начинала прихрамывать: скажем, масляный обогреватель вместе с запасом топлива, чтобы не травмировать душу починщика, отныне покоился в подвале. Но починить несколько стульев ему должно быть все-таки по плечу. Если вдуматься, то результат починки ни на чем не скажется. Одновременно на проповедях присутствует от силы человек двадцать. Остальные же стулья пустуют и стоят больше для вида (ну и, может, как надежда на приращение прихода).

Человек жив трудом и упованием, на том и зиждется мир. Упование – это то, как действует в нашем бренном мире Промысел Божий.

Реальные вещи осуществляются через веру, которая вселяет надежду.

Подняв голову от груды ломаной мебели, по ту сторону помещения святой отец увидел Меджа. Вид у него был пасмурный.

– Кто был этот… второй? – осведомился он.

– Тот, о ком я тебе рассказывал.

– Парень, что выслеживал Лиззи?

Джефферс кивнул.

– Вид у него бедовый, – заявил Медж.

– Может быть. А твой друг сбежал.

– Такое за ним водилось всегда.

– Думаешь пуститься за ним вдогонку?

– Он сейчас уже возле Пенн-стейшн. К тому же я знаю, где он живет. Сейчас меня больше беспокоит то, что здесь появился Райнхарт.

Чувствовалось, что собеседник Джефферса не вполне искренен и изо всех сил скрывает разочарование. Священнику была известна склонность Меджа, как и многих из его братии, противиться попыткам влиять на их чувства. Их эмоции и воспоминания – единственное, что у них есть: зачем обирать обездоленных?

– Как, ты думаешь, это могло произойти? – спросил отец Роберт.

– Должно быть, его вывел сюда Гользен. Он что-то замышляет. Крутит-мутит. Фитюлька Боб мне недавно передал, что он рассылает сообщения с завуалированным смыслом. Перед уходом из города у меня с Гользеном была встреча, а еще он буквально сегодня всплыл со своими тремя упырями в баре.

– Эти сообщения о Совершенстве?

– Не факт. Хотя кто знает?

– Если он готовится к своим поискам, то зачем приводить сюда Райнхарта?

– Может, это была не его затея. Ты же видел этого типа. По-твоему, Райнхарт похож на того, кто позволяет другим делать все, что им взбредет в голову?

– Надо бы, чтобы мы завтра встретились, – рассудил Джефферс. – Чтоб были ты, Боб, Лиззи и вообще как можно больше тех, кого вы сможете собрать.

– Лиззи, она же… – Медж пожал плечами. – У меня ощущение, что за ней следят те прихлебаи, и ей от этого не по себе. У нее какие-то мысли. Даже не знаю, какие именно.

– И все же хорошо, если ты попытаешься. Особенно в отношении нее.

Когда Медж ушел, священник еще прошелся по храму, проверяя, все ли на месте. Вроде как все. Тогда он прошел к дальнему концу и прикрыл там дверь. Затем запер церковь снаружи и пошел обратно к своему дому. Прежде чем зайти внутрь, он посмотрел вдоль улицы, словно ожидая кого-то увидеть в полосах непроглядной тени. Улица была безлюдна – хотя это, понятно, не означает, что там действительно никого не было. А Райнхарт непременно вернется, в этом сомнения нет. И хотя до сегодняшнего вечера Джефферс знал о нем только понаслышке, столкновения не избежать. Черное и белое, правое и неправое, добро и зло… Они неразлучно соседствуют, трутся друг о дружку, но рано или поздно из затхлого невыносимого предгрозья неизбежно разражается гроза. Битва.

Что ж, быть посему.

У себя наверху, в гостиной, Роберт какое-то время умиротворенно стоял на месте. Обычно этот час он использовал для подготовки к следующему дню. Планировал расписание визитов к тем, кто сам не в состоянии посетить церков, – визиты, что в основном сводились к заверению престарелых, что у них не так все плохо и что Господь милостив и ждет их там у себя. Вместе с тем расписание на завтра выдалось щадящим, что высвобождало время для обдумывания предстоящего разговора с группой, которая нагрянет завтра в четыре, а также позволяло сосредоточиться на воскресной службе. С первым заданием Джефферс справился с опережением, а вот со вторым дело отчего-то не ладилось. В голове прокручивался лишь основной тезис, да и то в какой-то затрапезной форме:

«Бог в основном на вашей стороне, так что если даже жизнь не складывается, то это, вероятно, часть какого-то общего грандиозного замысла. Ну а пока остается только молиться и регулярно ходить в церковь, уж как вас там Господь управит. Сами подумайте: ну не мне же это за вас делать!»

Он сидел возле окна в кресле – единственный образчик приличной мебели в комнате, которую иначе как спартанской не назовешь. Хотя такой аскетизм был вовсе не обязателен. Заходить сюда никто не заходил: обзаводись чем хочешь, в пределах здравого смысла и размеров жалованья. Хочешь – обставляй жилье в духе гангстерского притона или ставь безразмерную кровать с простынями из черного шелка. Однако Джефферс прибыл сюда налегке, да так добром и не оброс. Из обстановки все мало-мальски значимое – за исключением разве что фортепиано – досталось ему в наследство от предшественника, отца Ронсона. Вырос Роберт в семье состоятельных родителей, где царил дух достатка, который он с детства считал чем-то сродни чванству. А может, решение ничего не приобретать было для него эдакой отговоркой, удобным способом избегать обузы, связанной с издержками потребительства, и жить себе жизнью, исполненной добродетели.

Бог его знает… Иногда, сидя в этом самом кресле за созерцанием бесхитростной красоты деревьев и уличных фонарей, которые Джефферс считал истинным украшением своей комнаты, он размышлял на все эти темы.

Сейчас на кону стояли результаты трех лет терпеливых усилий. Медж прав. Навести Райнхарта мог лишь Гользен. Может, ему и самому следовало прорабатывать Гользена более тщательно. Ведь их посылы, в сущности, не так уж и разнятся. Они проповедуют параллельные системы взглядов – разумеется, параллельные до определенной точки. Единственное различие в том, что он, Джефферс, прав, а Гользен – нет. Речь идет о спасении душ. Жизней, что находятся в опасности, душ, что изнывают в потемках неправды и неправедности, но которые можно сейчас направить к свету. В духовной работе со своими прихожанами отец Роберт был связан определенными ограничениями: из них многие были даже уже не среднего, а преклонного возраста, и службы посещали, как какой-нибудь книжный клуб в расчете на льготный талон.

С этим же, другим своим контингентом Джефферс мог действовать иначе. Многие из них не в пример моложе. Большинство обретается вне закона, и почти все на улицах. Так вот, ему дано привести их домой – и пусть это будет данью памяти отца Ронсона, а также доказательством того, что он достойный его преемник. И неважно, оставит ли это деяние заметный или скромный след. Не в этом суть. В обители духа деяния вершатся лишь потому, что они праведны. Только и всего.

Произошедшее нынче вечером – это знак, что пора вывести борьбу на новый, решающий уровень. Сплотить тех, на кого он способен повлиять, и удержать их от соблазна податься в объятия Райнхарта – удел столь многих! – или же пойти в землю обетованную через ворота, ключ от которых, по заверению Гользена, якобы держит только он.

Перспектива оказаться наилучшим из дней исключительно за днем завтрашним.

С отрадным ощущением от того, что пришел к такому выводу, священник сел прямее и стал вслушиваться в свой ум, пригашая его до уютной полудремы. Именно в таком состоянии становилось слышным нечто отдаленное, напоминающее порыв призрачного ветра.

Этот звук он с недавних пор начинал слышать все чаще. Понятно, что город ночной порой продолжает гудеть своей пульсацией так громко, что соседи по дому и на улице его не различают или принимают за что-то незначительное, вроде игры листвы в ночных джунглях.

Священник также знал, что завтра утром, когда он придет в церковь, узкая дверь в дальнем конце зала окажется открытой.

Глава 29

Кристина проснулась раньше обычного. Когда она, позевывая, протопала на так называемую «кухню», рядом с кофейной кружкой на столешнице ее ждала записка. От Джона. О том, что он отправляется на прогулку. А внизу две стрелки, выведенные им уверенно и на удивление изящно. Одна указывает на кружку. Другая – на кофейную машину, уже заправленную и готовую к бою. Взяв записку, Крис нахмурилась.

Оно понятно, спасибо за предусмотрительность. Хотя странно не это: на прогулку он как раз отправлялся всегда. Первым делом поутру. Ежеутренний моцион у Джона по обязательности приравнивается к восходу солнца. Так что это не новость, а аксиома.

Тогда зачем записка? Перепалка после дебатов у Кэтрин отгремела. Ссора у них, по словам Джона, вышла тупейшая, хотя, возможно, не настолько, как он ее с юмором живописал. Тупой она была потому, что сварой ничего не добьешься, – это да! – но когда двое любящих людей вдруг так сшибаются лбами, это уже само по себе требует обсуждения. Черт знает отчего, но сегодня Кристина чувствовала в себе какой-то мандраж. С чего бы? Джон, поделись она с ним, наверняка пожал бы плечами – тем более потому, что он и думать забыл об их…

Полугодичном Обломе.

Правда, с той поры как она Джона «обломила», минуло уже чуть больше полугода (дурь какая-то – надо было тогда заранее поместить в дневнике запись: «На этой неделе смотри не облажайся»). Но за этот срок у них между собой не раз доходило до предела, и мысль о Полугодичном Обломе прочно отложилась у нее в голове. А между тем они с Джоном, гляди-ка, уже перевалили за этот срок. И все еще вместе. Более того: если не обращать внимания на упрямство Джона, – ну никак не хочет с ней расходиться! – она сейчас чувствовала себя счастливей, чем за всю свою жизнь.

И все-таки… Все-таки тревожно было на уме, а в животе трепетали бабочки, и какая-то маленькая узловатая лапка со скрюченными коготками все тянулась к выключателю где-то там внутри и все хотела погасить там лампочку. Даже не понять, чья это ручонка. Осадок от матери, что пытается удержать ее от замужества? Олицетворение каких-то комплексов, которых она просто не ощущает на физическом уровне (во всяком случае, сознательно)? Извращенность в чистом виде? Непонятно. А ручка та из темноты все скребла-поскребывала, и согнутые пальчики тянулись и придвигали какой-то тайный план, который Крис не понимала и не хотела принимать.

Ту лапку она сердито отпихнула обратно в тень и потянулась к выключателю сама, – правда, это был всего лишь выключатель кофейной машины.

Ей надо было по паре пустяковых дел наведаться сегодня в Мидтаун – отрадная, надо сказать, смена обстановки. Большие здания и тенистые улицы Среднего Манхэттена чем-то напоминали горы и леса штата Вашингтон. Для тех, кто вырос среди густых дубрав, мегаполис – более удобное место для адаптации, чем какой-нибудь небольшой городок (Крис, сменившая до этого целых несколько, знала это по себе). Среди гор и каменных джунглей вы букашка на фоне рельефа: никто вас не знает и знать не желает, а Кристину это в целом вполне устраивало.

А вот сейчас казалось, будто кто-то из этих незнакомцев подлезает до неудобства близко. Прошло уже больше суток, а понимания, кто же это побывал у них с Джоном на крыше и оставил на стекле послание, как не было, так и нет. Пронять Кристину было не так чтобы легко, а уж Джона и подавно. И все равно странно, очень странно… Как и та вчерашняя сцена на Юнион-сквере. Джон тогда сказал: серьезные люди, что реально думают причинить тебе вред, обычно действуют прямиком, а не через всякие там загадки-головоломки, – но предупреждение все равно остается предупреждением.

Он сказал это со слегка отрешенным видом, при этом как бы обдумывая способы управиться со всем этим делом без ее участия, – как накануне вечером, когда он взял в ресторане отгул и отправился поговорить с тем церковником: задумка, в которую Джон загодя ее не посвятил. Потом, вернувшись в бар, ее друг рассказал о случившемся, но почему не сразу, почему не перед тем, как туда пойти? То же самое и тогда с Кэтрин. Вряд ли это было сделано из желания насолить. Как ни старается общество превратить всех в командных игроков, людям свойственно видеть в титрах только свое имя, причем желательно крупными буквами и поверх названия фильма. С Джоном Крис познакомилась, когда он возвратился в свои прежние пенаты – городок Блэк Ридж, штат Вашингтон, – для выяснения причин смерти своего старшего сына, погибшего якобы от несчастного случая. Тогда Хендерсон, помнится, бросался на обстоятельства как бык на красную тряпку, отвергая всякую помощь и поддержку, пока его, наконец, не начали отстреливать те, кто, по его мнению, был причастен к смерти его сына, и положение еще больше усугублялось. В конце концов все разрешилось, хотя и как-то суматошно, смазанно. Почему же теперь Кристину так грызет то, что ее друг по-прежнему продолжает поступать подобным образом? Может, из-за ощущения, что он обращается с ней как с какой-нибудь малолеткой?

И не оставил ли он ту самую записку из-за того, что сам все это чувствовал?

Незаметно для себя Крис оказалась в Маленькой Бразилии – коротком отрезке Сорок шестой улицы возле Таймс-сквера: узком, тенистом и малоприметном, эдакой своеобразной просеке между Пятой и Шестой авеню. Видно, была какая-то причина, по которой отправившие себя в добровольную ссылку выходцы из этой южноамериканской страны осели именно в этом углу чумазой сердцевины Мидтауна, но по прошествии лет все, что осталось от их скученного пребывания среди пыльных зданий (позднее снесенных, перепрофилированных или попросту заброшенных) вкупе с пошарпанным ирландским баром, – это горстка ресторанчиков под неизбывно реющим желто-зеленым флагом, где все еще можно приобщиться к гордости заведения – фейжоаде и кайпиринье, – а заодно и к воспоминаниям о некогда цветущей буйным цветом, а теперь изошедшей на нет бразильской диаспоре. Ближе к концу квартала Кристина проулком прошла на Сорок седьмую – еще один исторический анклав, именуемый «бриллиантовым кварталом». Улица здесь по-прежнему изобиловала магазинами уцененных ювелирных изделий и солидными мужчинами в широкополых фетровых шляпах-хомбургах – но той, что прежде, обособленной вселенной она уже собой не представляла. Будущность, как известно, усредняет. Есть даже слово такое – гомогенез.

Молодая женщина непроизвольно замедлила шаг перед одной из ювелирных витрин, где за стеклом тесно пригнанными рядами стелились драгметаллы и играли разноцветными искрами каменья, рассчитанные на привлечение больше дельцов, чем обыкновенных прохожих. Несколько минут Крис вполглаза поглядывала на полку посередине, пока не поймала себя на ощущении: она что, в самом деле смотрит на колечки? В этом, что ли, суть? Не может быть. Никогда, ни в одной из своих связей с мужчинами ее мысли не пускались по этому кругу. Точно так же не должны они пускаться туда и сейчас. Хотя и есть здесь слева одно кольцо, которое…

Нет.

Отдергивая голову от подвыцветших на солнце бархатных подушечек с дорогими причиндалами для свадеб, она заметила, как что-то мельком отразилось в витринном стекле.

Кристина замешкалась, толком не понимая, что могло приковать ее взгляд. Она снова посмотрела вниз, как будто повторно рассматривая изделия в витрине. Проделав это на протяжении пятнадцати медленных секунд, она снова осторожно повела глазами вверх, вглядываясь не столько в товар, сколько в витринное отражение.

Да, точно. На той стороне улицы, возле заколоченных щитами окон магазина, кто-то стоял.

Кристина, не меняя позы, двигалась медленно, урывками, как будто все еще занятая разглядыванием, а сама в это время всматривалась в стекло.

А между тем та фигура с медленным постоянством продолжала движение. Мимо безостановочно сколь-зили прохожие. Нельзя сказать наверняка, но впечатление было такое, что та фигура молчаливо наблюдает за Кристиной. Высокая, стройная. В темном плаще. Очень похожая на…

– Я дам вам хорошую цену.

От чужого голоса женщина крупно вздрогнула. Оказывается, из магазинчика успел выйти какой-то субъект. От него веяло дешевым обаянием торгаша, вечно пытающегося что-нибудь всучить и сулящего скидки вне зависимости от того, интересуют они кого-то или нет.

– Спасибо, не надо, – твердо сказала Крис, несмотря на то что в груди у нее бил молот.

Продавец разочарованно побрел обратно. Этот момент Кристина использовала для того, чтобы бросить взгляд через улицу. Сейчас там не было никого, кроме стайки хасидов-торговцев и троицы туристов в ярких анораках и с большой картой.

Получается, фигуры там и не было? Или она примстилась женщине из-за кочующих теней прохожих, отраженных в грязноватой витрине?

Крис двинулась вверх по улице и метрах в двадцати свернула направо, в узкий проулок, наводненный паром и сложным букетом запахов лежалых отбросов. Перед тем как повернуть, она замедлила шаг, давая тому, кто идет следом, возможность разглядеть, куда именно она заходит, а затем направилась вдоль улочки. Через пяток метров молодая женщина мимолетно обернулась.

Сложно сказать наверняка, но похоже, что кто-то стоял сейчас на противоположной стороне улицы, по которой она только что прошла, и смотрел ей вслед в глубину проулка.

Стояло утро, и Крис находилась в самом сердце Мидтауна. Если этот человек или несколько людей что-то замыслили, то время и место они выбрали не самое удачное.

Если, конечно, они не перейдут через дорогу и не поспешат за ней по этому проулку, где никто ничего не видит.

Кристина вынула сотовый, якобы проверяя входящие сообщения: пусть видят, что она в контакте с внешним миром и может в любую секунду позвать кого-нибудь на помощь.

При мимолетном взгляде налево ее сердце, вздрогнув, буйно забилось. На той стороне проулка, оттененный светом, виднелся силуэт.

Может, это всего-навсего остановился случайный прохожий… хотя сомнительно.

– Я тебя не боюсь, – сказала Крис с тихой угрюмостью в голосе.

– Чего? – переспросил кто-то, и она, обернувшись едва ли не в прыжке, увидела бокастого, в замызганном поварском халате мужчину восточной наружности – притулившись возле черного хода, он с улыбочкой покуривал.

Тряхнув головой, Крис мысленно поклялась узнать название его треклятого ресторана, чтобы никогда, никогда не переступать его порога. Остаток пути она проделала не сказать чтобы бегом, но и без лишнего промедления.

Шестая авеню была обнадеживающе многолюдна. Народ здесь бойко сновал во все стороны, словно пушечные ядра, пущенные разом со всех углов. Оставаться привязанной к людному месту, да еще и звонить отсюда Джону Кристина не захотела. И дело не только в том, что это придало бы ей сходство с классическим портретом дамы в смятении, что обломно уже само по себе. Просто Крис понимала: если подтянуть Джона, он примчится сюда на таких парах, что вмиг сдуют любого из тех эфемерных преследователей. Ну а дальше что – опять ход с Е-2 на Е-4?

И она пошла вниз по авеню, приостанавливаясь возле каждого перекрестка. В будочке на углу Брайант-парка Крис купила «американо» и, пока ждала сдачу, не сводила глаз с грязноватого плексигласового окошечка продавца. По пути на протяжении четырех кварталов она смотрела и на магазинные витрины, и на окна банков, но не замечала ничего и никого, кроме добропорядочных граждан, спешащих по своим и чужим делам.

Кофе женщина прихватила с собой в тенистую аллейку ближнего скверика, где нашла себе место за одним из шатких металлических столиков и, примостившись там, стала смотреть и ждать.

А еще досадовать на себя за глупость. Из тех людей, кто заходил в скверик, никто даже отдаленно не напоминал той случайно замеченной фигуры. Одни лишь офисные работники с ланчбоксами, туристы да еще какой-то мужчина средних лет с электронной книгой на коленях, которая его, судя по всему, не особенно интересовала. А так – скверик как скверик, к тому же холодноватый.

В конечном итоге Крис вынула сотовый и обнаружила там эсэмэску сорокаминутной давности, прибывшую примерно тогда, когда она спешила прочь из того проулка. Сообщение было от Джона: он интересовался, куда упорхнула его птаха и не желает ли она совместно с ним чего-нибудь поклевать в обед. «Птаха» собиралась ответить, как вдруг поняла: что-то изменилось. Сам воздух вокруг, казалось, стал другим.

Напротив за столиком кто-то сидел.

Молодая женщина – рослая, брюнетистая, в черном плаще, из-под которого проглядывало красное платье. Высокие скулы, породистый нос, алые губы и большие, непроницаемо-темные глаза…

– Ты ведь меня видишь? – задала она Кристине вопрос.

Голос негромкий и какой-то першистый, словно составленный из частиц фонового шума.

Крис крепко уперлась в нее глазами. На лице девицы читались любопытство и вместе с тем настороженность, как будто бы преследовали как раз ее.

– Ну так что, видишь? – требовательно, хотя все так же негромко переспросила она.

– Э-э… да. Конечно.

– Но ведь ты же… реальная.

– Ну а как?.. – в некоторой растерянности от таких слов пожала плечами Кристина. – А ты-то кто?

– Я Лиззи.

Собеседница была как будто слегка раздосадована тем, что разговор протекает не совсем в нужном русле.

– А я Кристина.

– Я знаю.

– А… Откуда?

– Я слышала, как тебя окликнул твой друг, – с ноткой застенчивости ответила собеседница. – Джон, он же твой бойфренд?

– Да. Но когда ты это успела услышать?

Девица не ответила, нервно глянув поверх плеча собеседницы.

– Когда? – повторила Крис с нажимом. – Это ты была у нас на крыше? Зачем ты ходишь за Кэтрин?

– Мне пора, – вставая, сказала брюнетка и, не оглядываясь, пошла прочь.

Кристина вскочила, думая двинуться следом, и тут заметила, что возле столика стоит кто-то еще – тот самый мужчинка с электронной книгой.

– Ой, – улыбнулся он.

– Что «ой»? – хмуро уставилась на него Крис.

В его улыбке мелькнуло замешательство:

– Да вот увидел, как вы тут одна посиживаете, и подумал, не составить ли вам компанию: вдвоем-то веселей!

– Мне – нет, – отрезала молодая женщина.

– Точно?

Вместо ответа Кристина прошла мимо, высматривая, куда могла деться та девица. Темный плащ вроде как мелькнул на фоне заднего фасада библиотеки, хотя это могла быть просто тень от деревьев.

Мужчинка с книгой все еще стоял у столика. Его глаза источали благожелательность, ну и, понятно, надежду.

– Как вы тут сказали: я «посиживаю одна»? – обратилась к нему Крис.

– И это прекрасно, – готовно оживился он. – Я сам это люблю, посиживать один. Никто не отвлекает, на душе мир и покой, правда? Просто иногда между людьми вдруг происходит некое сцепление, и…

Кристина полоснула его взглядом, под которым он невольно попятился. А она уже спешила вон из скверика, набирая номер.

– Вот она, легка на помине, – весело сказал в трубку Джон. – А как насчет…

– Они только что на меня выходили, – перебила его Крис.

Глава 30

Дэвид и Доун, сцепившись ладонями, сидели на кожаном диванчике. Доктор Чоу восседал напротив за своим обширным, усеянным бумагами столом и взглядом демиурга взирал поверх очков на свои записи. Царила тишина. В докторе было что-то от судьи из реалити-шоу: в частности то, как он перед оглашением своего вердикта смакует, затягивает невыносимую паузу (безусловно тщательно, с циничным умыслом просчитанную в сценарии). А потом объявляет решение, по итогам которого один из несчастливцев выбывает из конкурса, тем самым навеки исчезая из поля алчного внимания и капризной, переменчивой любви миллионов пялящихся в ящик дебилов. Дэвид по простоте душевной считал, что вердикт был вынесен еще во время УЗИ, но теперь эта уверенность в нем давала крен. Через силу заставляя себя дышать, в ладони он ощущал холодные пальцы Доун.

Зачем все это?

Особенно сегодня. Да и вообще. Вот на этом самом диване и в точно такой же позе они сидели восемь месяцев назад, когда им сказали, что заведовавшая УЗИ женщина истолковала черно-зернистые экранные образы ошибочно (!), а комочек, который, по ее жизнерадостному мнению, являл безошибочные признаки жизни, на самом деле, как бы это сказать, вел себя наоборот. Иными словами, был неживым.

Интересно, а помнил ли эту встречу сам Чоу? В техническом смысле, видимо, да: она значилась у него в записях. Ну а эмоционально, с ощущением воздействия, которое она произвела на конкретную пару – именно эту, среди сотен других? Наверное, нет. Такого рода припоминания в обязанности медика не входят. Для таких, как Чоу, всякое известие классифицируется как единица неизменяемой информации. Своего рода скрижаль. Быть может, где-то в уме у него и существует некий формальный раздел между разрядом новостей «хороших» и «плохих» – чтобы можно было поставить знаки различия, когда что-то происходит внутри его собственной семьи или родни, – в иных же случаях он не допускал, чтобы его профессиональная беспристрастность разлаживалась из-за каких-то там сторонних фактов, являющихся объектом его сиюминутного внимания, – качество, несомненно, ценное для практикующего врача.

Но оно же делало его прескверным оракулом.

Итак, наконец, он поднял голову и величаво улыбнулся.

Но даже этого было недостаточно для того, чтобы ледок напряжения стаял или же чтобы наметилась бороздка, по которой могло лопнуть тихое прохладное стекло, отделяющее их невежество от его знания. Улыбка с одинаковым успехом могла означать как возглашение хорошего, так и фокусировку холодной трезвости перед тем, как рубануть опустошительно плохим. А может, она и вовсе привязана к чему-нибудь постороннему – скажем, отрадному предвкушению, что на ужин доктору обещан стейк по-домашнему.

Так, ну ладно. Еще три – нет, четыре – секунды, и тогда руку жены надо будет высвободить, и этой вот лампой на штативе изо всех сил огреть Чоу по шишковатой лысине.

И тут врач изрек всего два слова:

– Все замечательно.

Доун, застыв, оставалась неподвижной. Дэвид исторг прерывистый выдох, и когда жена с новой силой стиснула ему ладонь, ощущение было таким, будто это не он ей, а она оказывает ему поддержку.

Выждав паузу для аплодисментов (их не последовало), Чоу закончил спектакль и перешел к делу:

– По результатам УЗИ скажу: пока все выглядит нормально, и лично я не усматриваю на горизонте ничего, эти мои выводы – н-да? – опровергающего. Понятно, при вашей истории вам будет непросто, но на данном этапе надо радоваться тому, что все идет нормально. Радость и спокойствие весьма позитивно воздействуют на беременность. Таково мое мнение.

Будущая мать принялась многословно его благодарить. Чоу вяло отмахивался (дескать, увы, истинная моя сила вам всем и невдомек) и собирал бумаги в более аккуратную стопку.

– Насчет имени подумывать еще не начинали?

Доун, помаргивая, смолкла и потрясла головой.

– Э-э, нет, – ответил за нее Дэвид. – Пока нет. После всего того, через что мы прошли, причем уже дважды…

– Разумеется, – кивнул медик. – Могу вас понять. Да и рано еще. Всегда имеет смысл повременить. Помедлить, так сказать, перед лицом судьбы. А спросил я потому, что испытываю в некотором роде неловкость. Дело вот в чем. УЗИ вышел не настолько четким, чтобы эту деталь в динамике мог разглядеть дежурный специалист, но на снимке мне все видно вполне отчетливо.

Он сделал паузу, хмурясь на распечатки, судя по всему, того самого изображения, которое недостаточно четко разглядел менее сведущий глаз.

Когда оракул Чоу поднял голову, его улыбка стала чуть шире:

– У вас будут близнецы.

Из клиники они вышли в блаженном полузабытьи, все так же держась за руки. Вслед за сногсшибательным известием доктор, правда, подстраховался предосторожностями, что-де приход в мир близнецов сопряжен с более тяжелыми родами, результат которых не так-то просто прогнозировать – на данном этапе это вообще, можно сказать, гадание на кофейной гуще, да еще и, несмотря на то что пульс у обоих плодов стабилен и четко выражен, один из них кажется несколько развитее другого, хотя в целом ситуация для подобных вещей вполне типичная и, будем надеяться, к нужной поре все выправится.

Этот «бодрячок» в духе Коломбо вызвал у Дэвида знакомое ощущение, будто земля уплывает из-под ног (вот уж точно: жизнь бьет ключом, и все по голове!), но деловитое пророчество Чоу он воспринял как добрый знак.

– Знаешь, я так рада, что ты все-таки вернулся с вечера, – благодарно блеснула глазами Доун, когда они сели в машину.

– Да и я тоже, – сказал Дэвид вполне искренне, хотя и чувствовал неловкость от того, что ту свою ретираду выдает за желание быть дома к выезду на консультацию. – Мне все еще не верится.

– А вот ты поверь, Дэддио, – улыбнулась его супруга. – Я, наверное, поеду обратно в школу. Тебя к дому подбросить?

– Наверно, сначала зайду возьму кофейку. Не уверен, что час или два смогу чем-нибудь заниматься. После такого.

Доун машинально закивала. От избытка чувств глаза ее туманились поволокой. С такой же бессмысленностью кивнул и Дэвид, думая при этом, насколько все-таки сложнее реагировать на хорошие вести. Когда они из этой же клиники выходили после второго выкидыша, все было как-то легко. Шли в обнимку, плакали, утешали друг друга, что это не конец, что они заслуживают ребенка и каким-то образом все устаканится. В плохих новостях все уже произошло, самое худшее уже позади. А вот когда слышишь о чем-то хорошем – или хотя бы о том, что это хорошее когда-нибудь наступит, – это оставляет тебя в еще более подвешенном состоянии, еще в большей зависимости от превратностей судьбы. То есть коварная госпожа Непруха все так же может скрываться где-то там, за кустиком, и оттуда потешаться, кайфуя от собственной ненаказуемости: мол, дождусь вначале, когда они совсем уж возрадуются, а уж там явлюсь им во всей своей красе: извините, мол, Доун и Дэвид, только родителями вам никогда уже не бывать. Жаль, конечно: помогите, кто может…

Литератор заключил жену в объятия, и они оба расплакались. Новости новостями, а тела наши и умы одинаково отзываются и на хорошее, и на дурное.

Доун высадила его на центральной улице, а сама поехала в направлении школы. Поехала вдвое медленней обычного – скорее всего, неосознанно, просто из головы еще не выветрились данные на консультации наставления. Ее муж проводил машину взглядом до конца улицы, где она исправно включила поворотник: значит, до школы доедет, не съехав безмятежно с дороги в ближайший дом.

В «Зажарь» Дэвид попал слегка некстати, как раз в суету предобеденного кофе-брейка. Пока стоял в очереди, до него дошло, что ведь Талье Уиллокс надо что-нибудь сказать насчет ее книги. А из-за круговерти событий прочитанное как-то совсем выскочило у него из головы. Оставалось лишь общее впечатление, в целом положительное. Может, этого будет достаточно – если приплюсовать сюда что-нибудь из последней, после встречи с Меджем в «Кендриксе», читки. Можно также добавить, чтобы Талья не очень грузила роман элементами фэнтези, а канву повествования очертила несколько ярче – если угодно, урбанистически. Вряд ли буфетчица на это пойдет, но сказать ей об этом – значит показать, что он книгу, во всяком случае, читал и что у него есть мнение о ней, а значит, роман не оставил его равнодушным.

Когда позавчера он приехал домой в двенадцатом часу, Доун еще не спала. С дороги писатель послал ей СМС о том, что передумал и в городе все-таки не остается, а раз планы поменялись столь резко и кардинально, то супруга была вправе рассчитывать на подробное изложение событий. Она сидела на кровати, а Дэвид рассказывал ей, как они с другом замечательно посидели, поговорили, решили поддерживать между собой контакт, но для себя он решил, что быть на УЗИ для него важнее, чем метаться с утра на вокзале в дорожной сутолоке. Жена раздумчиво кивала, как бы надеясь, что поездка оказалась для него результативной, но по ее глазам было видно, что она довольна.

Спал Дэвид крепко, без сновидений. После завтрака Доун повела его в третью спальню и показала то, что успела сделать. Почти все вещи оказались выдворены из комнаты и составлены внизу для отправки в «Гудвилл» или просто на выброс. Осталась лишь кучка небольших коробок с вещами, которые Дэвид с самого переезда в Рокбридж так ни разу и не распаковал. Он согласился рассортировать их содержимое сразу же, рассчитывая к ним на дню больше не возвращаться: в этом не было надобности.

А вот гляди-ка, пришлось!

– Эй, мистер Бестселлер! – окликнула его Талья, когда он еще только встал в очередь. – Как дела? Книгу свою уже закончил?

– Пока нет, – отозвался литератор. – Идет ни шатко ни валко. Зато твоей проникаюсь все больше.

– Да неужто?

Сложно поверить, чтобы эта немолодая женщина могла выглядеть так уязвимо!

– Нет, правда, – начал уверять ее писатель. – Очень хорошо написано. В самом деле. Насчет жанра не знаю, но, черт возьми, она мне безумно нравится, а это, пожалуй, еще более положительный знак, ты не находишь?

Уиллокс пыталась делать вид, что ей все равно, но у нее не получалось.

– А докуда ты дошел? – поинтересовалась она, но тут же оборвала себя. – Ой, нет, не рассказывай! Дурацкий вопрос. Книга толстенная, я знаю.

– Доун беременна, – вдруг ни с того ни с сего вырвалось у Дэвида.

Говорить это он вообще не собирался. Неизвестно, можно ли вообще причислять Талью к разряду друзей, не говоря уже о том, чтобы выдавать ей такую новость раньше всех. Но когда писатель, сказав об этом, увидел выражение ее лица, он понял: можно.

– Язви меня в бок!.. – тихо выдохнула его собеседница.

– Вот-вот.

– Быть того не может!

– А вот может. Срок пока маленький, но…

Талья аккуратно отставила его кружку вбок, а затем метнулась через прилавок и обеими руками сгребла Дэвида за плечи – по-медвежьи сильная, тяжелая, с хваткой такой, что сумела оторвать его от пола.

– Драть тебя без мыла! – жарко прошептала она ему на ухо. – Надо будет пометку сделать мелком, а? «Мать героиня, отец героин».

Затем она как ни в чем не бывало поставила мужчину на место, деловито взяла с него деньги, да еще и успела отчитать стоящего за Дэвидом парня в очереди, чтобы не пялился: это у них всего лишь служебный роман, а дома ему этого жена не позволяет. При этом с лица Тальи не сходила улыбка.

По пути от прилавка к свободному столику литератор поймал себя на том, что тоже улыбается от уха до уха.

Он выбрал столик у окна, на котором лежала местная альтернативная газетенка. Дэвид взялся ее полистывать, не особо поддаваясь призывам к его читательскому вниманию, сознательности и отзывчивости, – действительно, что ему до чувств горстки хиппи, населяющих маленький Рокбридж? Хотя теперь он не прочь был несколько отвлечься, пусть бы и за их счет.

Никак не шло из головы то, что произошло накануне, хотя с возвращением в Рокбридж осязаемость и острота всего этого как-то сгладились, пригасли. То, что происходило в парке на Юнион-сквере, а затем в баре, Дэвид помнил отчетливо. Помнилось и то, что затем случилось в церкви. Его едва успели познакомить со священником, когда под сводами вдруг объявился тот тип в пальто и устроил дебош. Ну а когда туда просочился еще один нежданный-негаданный субъект, Дэвид решил, что жутиков с него на сегодня хватит, и, улучив подходящий момент, задал стрекача и не останавливался до самого вокзала (и, пожалуй, это было самое здравое телодвижение, которое он сделал за долгое время).

И тем не менее было во всем этом ощущение какой-то иллюзорности.

Перед внутренним взором писателя представало нечто, вполне сопоставимое с элементарной игрой воображения: ну пригрезилось наяву, возникло в виде спорной сюжетной линии с развитием и неизвестным наперед саспенсом. Ну и что с того? Сюжетные линии (как писатель, Дэвид это знал досконально) могут в секунду выкидываться за ненадобностью. Делая вывод, что они не ведут ни к чему хорошему, автор запросто ими поступается и удаляет из рассказа.

Вот и он поступит точно так же. Ни в какой Нью-Йорк возвращаться не надо. Да, Медж знает, где он живет, но у него, как видно, своих проблем хватает: взять одного лишь того типуса в пальто. И вообще, незачем продлевать такое, с позволения сказать, знакомство.

Они, как выразился Медж, действительно два магнита, обреченные на отталкивание.

Придавая своим мыслям оформленность, Дэвид машинально послеживал за пешеходами на улице – смотрел бездумно, не приглядываясь, так как был больше занят размышлением. Он заново переживал восторженный хмель влюбленности при воспоминании о лице Доун после консультации у Чоу и пытался, наконец, вновь сфокусироваться на идеях, связанных с работой.

Писатель не замечал три высокие фигуры за столиком в заднем углу. Не видел, как рыжеволосая женщина переводит дремотно-задумчивый взгляд с Дэвида на Талью, словно проводя меж ними линию, не обращал внимания на то, как остальные посетители кофейни жмутся бочком, предпочитая усаживаться за другие столики, – даже те, что расположены не совсем удобно или с них еще не прибрано после других посетителей.

Спустя пять минут те трое, не сговариваясь, встали.

Вот они уже у дверей.

А вот уже снаружи.

Там они еще какое-то время стояли и, вкрадчиво улыбаясь, смотрели через окно на Дэвида – прямо вот так, напротив. Он тоже улыбался своим мыслям, а этих троих не видел.

Еще миг, и они исчезли.

Холодело серое, сумрачное небо.

Глава 31

Да, я Странник. А кто же еще? Спро́сите – отвечу: другой уклад не по мне. Вот лично вы: вас устраивает всю свою жизнь мыкаться по одному и тому же, пускай и родному, городишке и горевать о том, чего здесь больше нет и никогда уже не будет? Если да, то попутного вам ветра! Ну а мне этого не надо. И вообще я по городкам не обитаю. Не городской я по сути. Никогда не был им и не буду. Слишком уж темно, шумно, скученно… Я вырос другим.

В молодости мы раздольно бродили по диким равнинам. Если вы не помните, то я-то помню. Мы были героями вольных просторов, вы и я. Ночевали в заброшенных фермах, а иной раз и в открытом поле, и в высохших руслах рек. Мы были свободны. Я, если надо, запросто могу обходиться сам по себе, быть вольным перекати-полем. Тянет ли меня обратно? Черта с два!

Спрашивается: зачем?

Это же не ремесло, это образ жизни. Что правда, то правда: не каждому оно по плечу. Видел я таких, что вроде как берутся за гуж, а затем, глядишь, уже опрометью бегут обратно в город или еще куда, откуда пришли. Им, видите ли, нужна предсказуемость. Рутина. А вот кое-кто из нас в ней не нуждается. Сколько именно таких – не знаю, вместе все скопом мы никогда не собираемся. Если вдуматься, то все дело тут в конституции. Я имею в виду внутреннее устройство. Вот мне, например, ни с кем кучковаться не обязательно, мне и так нормально. Я сам по себе. А вот другим друзьям – им нет, им подавай компанию. За ней они после перемены и скучают, и в этом есть определенный смысл.

Компания для многих – смысл самого существования.

Такие, как мы, есть, по сути, в каждом городке. Проблема в том, по душе тебе приходятся эти люди или нет. В городе – и суть я здесь усматриваю вполне – выбор куда больше. Можно прикидывать, выбирать. Глядишь, и находишь кого-нибудь, кто тебе по нраву, а если повезет, так и целая орава набирается. Многие из друзей только того и ищут: им нужно достаточное количество народа вокруг, чтобы напоминать, кто они такие, и чувствовать свою внутреннюю крепость. Вот и занимаются сообразно выбранному поприщу. Хобби, стили, прибамбасы, чего там еще… Кое у кого и род занятий свой, навроде работы. Я тут на днях, когда приткнулся на ночлег в нью-йоркском даунтауне, разговаривал с одним из Наконечников. Хотел он от меня совета насчет странствования на поездах, и я ему рассказал кое-что из того, что знаю. С чего его вдруг потянуло в дорогу, не берусь судить, а пытать его не стал. По мне, так из друзей каждый пусть делает свое дело – будь это он или она – и творят себе все, что им заблагорассудится. И никто не должен друг к другу соваться.

И вот этот конкретный друг – Медж его звали, – было видно, что его стиль… работал, что ли. В нем чувствовалась весомость. Это, кстати, можно сказать о большинстве Наконечников. Другие кто – так те просто тусуются ради тусы, а эти… Не зря они, видно, собираются в городах. Чтобы чувствовать себя живыми, им нужна сеть.

А мы, Странники, просто иногда пересекаемся на поездах. Временами присаживаемся, разговариваем. Как правило, ненадолго. Не потому, что мы друг друга недолюбливаем: дело не в этом. Просто – и мне кажется, городским друзьям этого не понять – чем больше нас собирается, тем легче попасться на глаза посторонним, и тогда пойдут вопросы-пересуды: а что же там такое происходит? И поэтому если я вижу в странствии сотоварища, я просто ограничиваюсь кивком. Кивком, и все. Этого достаточно, чтобы своим видом показать: «Я тебя вижу. Знаю, кто ты, и уважаю тебя за это. Попутного тебе ветра, и пусть твоим дорогам не будет конца».

Кто-то из Странников гуляет пешком. Кто-то путешествует автостопом, хотя это занятие довольно рискованное. Хорошо, если в машину попадаешь, пока водитель тебя не видит, и так же выбираешься. А то ведь бывает и такое – в основном по неопытности, – что кое-кто из Странников исчезает из виду совсем уж в буквальном смысле, так что добряк водитель с перепугу может и в кювет сверзиться. Так что автостопом я никому из наших перемещаться не советую, если только нет доскональной уверенности в своих действиях. Мы ж не привидения какие!

Еще есть такие, кто отправляется на побережье и там проникает на яхты или океанские лайнеры, ну и плавает туда-сюда. Другие отправляются в аэропорты, влезают в самолеты и летают по воздуху. У меня лично ни те, ни другие не в фаворе. Мне нравится, чтобы залез в одном месте, слез в другом в любое удобное для тебя время, а затем, если хочется, передумал и отправился куда-нибудь еще. Воля вольная. Вот что есть у нас в распоряжении, а если этим не пользоваться, то зачем вообще обретаться. Идите вон в Полые!

А любое странствие сводится к одному и тому же. Вы же знаете старую поговорку: «Дорога лучше, чем прибытие»? Так вот в ней, друзья мои, вся соль. До-ро-га, вы улавливаете суть? Вот в ней она и состоит.

Особенно если конкретного пункта назначения нет, да и не будет.

Я тут невзначай слукавил, а вы и не подловили. Иногда, хоть и изредка, я все же возвращаюсь. Бывает, что возвращаешься к началу в своих воспоминаниях, и это случается нередко. А иногда я не прочь пройтись к истокам и в буквальном смысле. Посмотреть места, где ходил-бродил или играл. Однажды я даже возвратился к своему дому – да-да, лет пять назад. Стоял прямо вот так напротив, на улице, и смотрел на него. С той поры, как наша семья съехала, он сделался наряднее: пристроили новые комнаты, а еще там теперь – верите, нет? – бассейн. Я о таком в свое время мог только мечтать. А теперь, гляди-ка, бассейн и впрямь там есть! Но я свои ножки только в ближнюю речушку и окунул. А зачем больше? Где вы видели ковбоев в бассейнах? То-то. А кто мы еще, как не эти самые ковбои, в основную свою бытность? Иногда солдаты, коммандос. Затем идет «фаза ниндзя», а вот дальше мне пройти не удавалось. Хотя большинство из нас – это ковбои, были и есть. Во всяком случае, мы таковыми считались.

Пока кто-то из гадов не обзавелся компьютером и это не положило конец всему. Для того чтобы таращиться в экран, друг тебе не нужен. А если тебе нужна компания, то вот тебе тьма-тьмущая мутных теней в Интернете. Перемена наступила как-то на удивление быстро. Для многих из нас. Было время, когда для меня оставлялось специальное место за обеденным столом. А всего через полгода мой друг уже не мог вспомнить, как меня звать.

Получается, то же самое и я – тоже не помнил.

Правда, видимо, в том, что тем самым его корешем был когда-то я. У меня был кореш, но те дни миновали и больше не наступят. Я знаю, кто я, и меня это устраивает.

Благо дорогам, как и скитаниям, нет конца.

Глава 32

Домой Кристина прибыла рассерженная. Она психовала под душем (причем не только из-за того, что он, зараза, как всегда, издевательски переходил с горячей воды на холодную и обратно). Потом, злая, протопала из санузла в гостиную и, зябко подрагивая, раздраженно обтерла волосы полотенцем.

Набирая Джона после встречи в сквере с той девицей, молодая женщина ожидала, что он обрадуется или, во всяком случае, проявит какой-то энтузиазм. А он мало того что взял мобильник отнюдь не с первого гудка (а ведь за ней следили, и теоретически всякое могло быть!), так еще и не извинился за свою нерасторопность, когда они потом вместе обедали в суши-баре.

Понятно, что он не хотел ей насолить. И реакция Джона была продиктована пониманием ее натуры, а не желанием поставить ее в дурацкое положение. Оно ведь как принято: когда чудище появляется из чащобы, то на его пути обычно становится благородный рыцарь, который и спасает прекрасную деву. Но Хендерсон знал, что Кристина вполне способна за себя постоять и не терпит, когда он лезет, где не просят. И все-таки она, прежде чем рассерженно утопать (пусть сам за суши расплачивается!), зловредно ему об этом напомнила, хотя это и было ей поперек души.

Он потом дважды слал ей эсэмэски и еще два сообщения отправил на голосовую почту. Но Крис ни на одно не ответила.

Обтирание пошло медленней, а там и вовсе остановилось. Вообще, что-то она последнее время много дуется. Прямо-таки злючка. И тема эта поднадоела, даже ей. Может, хватит?

Между тем пора было чепуриться и выдвигаться на очередную рабочую ночь в компании чужих – тех, кого она больше не увидит – и вялых знакомцев по барной полужизни, этих двухмерных завсегдатаев с одномерными потребностями. Застегивая рубашку, Кристина вдруг поймала себя на том, что ее работа ей вконец обрыдла. Да, понятно: на доходы от напиточно-закусочной отрасли можно худо-бедно существовать и даже слыть лучшей, язви ее, барной администраторшей на всем Ист-Виллидже, но это полностью застит дорогу, которой идешь, а этого ужас как не хочется. Утратилось главное: чувство реальности. Жизнь вроде бы и идет, но вместе с тем тебя в ней как будто нет. Тебя, реальной, нет.

А хочется чего-то большего, объемного. Чувствовать под ногами землю и знать, что эта земля твоя или хотя бы дана тебе, черт возьми, в долгосрочную аренду. Чем хорош Джон, так это выстраиванием умственных параллелей – даже когда он сам этого не чувствует. И, быть может, он начал это исподволь ощущать, а сопоставив, сделал вывод, что им обоим нужна не новая квартира, а новая жизнь.

Им об этом надо будет поговорить, и поговорить скоро. И заведет разговор она. Когда будет в форме, готовности и… когда перестанет на него дуться.

Хапнув со столешницы ключи, Крис оглядела комнату в поисках мобильника, в сердцах куда-то закинутого в тот момент, когда она ворвалась в квартиру. Ей казалось, что так будут хуже слышны Джоновы эсэмэски. Чокнутая. Что ж, когда до нее самой доходит, что это дурь несусветная, значит, от сердца уже отлегает. Кристина еще раз, уже вдумчивей, оглядела все знакомые поверхности. Пока не…

Ага, вот он: на диване.

Подхватив мобильник, она уже оборачивалась уходить, как вдруг тихонько визгнула.

И замерла, таращась на окно. С этого угла просматривалась лишь часть фронтона да лоскут серого неба, а если взгляд сфокусировать, то само оконное стекло. Давешнего послания там больше не было: его стер Джон. Правда, стер наспех, как попало, не удалив, а лишь размазав многолетние наносы смога.

И вот теперь там, на стекле, было накорябано что-то еще.

Осторожно приблизившись, Кристина поглядела на окно, озадаченно накренив голову. Как и в тот раз, каракули на стекле вполне могли сойти за дождевые потеки или перистые следочки голубя, брошенные порывом ветра на окно. Могли, да не сходили.

しロ6

Слишком уж близко меж собой находились эти отметины, да еще и располагались они фактически по центру оконного прямоугольника. Отличало их и то, что прописаны они были с определенным нажимом, как будто их выводил тот же самый палец.

Получается, что это – буквы? Рисунок? С ходу и не скажешь. Первая отметина напоминала заглавную «J», причем левый элемент литеры был длиннее правого, так что буква казалась как бы написанной наоборот. Третий символ – в чистом виде «6». Судя по закруглениям, это никак не могли быть потеки: такие никакому ветру не вывести.

А вот что находилось посередке, толком было не разобрать. То ли угловатая «О», то ли нолик, хотя зачем, если вдуматься, вычерчивать его отдельными палочками, когда можно обойтись одним продолговатым закруглением?

Так что… это был квадрат, что ли?

«J» наоборот, квадрат, шестерка.

Долгие пять минут Кристина смотрела на надпись, не в силах ее разобрать, и тут до нее наконец дошло.

Когда она, запыхавшись, примчалась в низовье сквера (было двадцать минут седьмого), уверенность в том, что квадрат означает «сквер», «J» – это искаженное «U», а «U» означает сокращенное «Union» с указанием времени («6»), – начала постепенно покидать молодую женщину.

Если кто-то хотел оставить послание, отчего его было не написать прямым текстом? Черт их разберет! У Крис теперь было ощущение, что она действует вопреки здравому смыслу. Уж как ее, помнится, именно этим выводил из себя Джон, но она его, похоже, перещеголяла.

И тем не менее она находилась здесь. Сквер сейчас пустел, людей в его нижней части можно было по пальцам перечесть, да и те шли по домам, торопясь к раннему ужину. Кристина проходила мимо них, направляясь вглубь прогулочной зоны и чувствуя при этом, что идет не туда. В дневное время, особенно в погожие дни, парки служат местом скопления людей, их желанного отдыха. Но с приближением вечера они нивелируются до статуса в лучшем случае просек, по которым сподручнее срезать путь, и воспринимаются уже больше как темная неприветливая шапка растительности над оградой. А с наступлением темноты уголок природы посреди города превращается и вовсе в место бесприютное, смутно-тревожное. Он становится домом для бездомных, недобрым напоминанием о том, что любая крыша над головой – это божье благословение, а место под ночлег не дается задаром. Даже в окружении оживленных улиц парки напоминают нам, для чего человечество озаботилось изобрести дома и искусственное освещение. Человеческие фигуры, что слоняются здесь, уподобляются призракам и становятся порождениями пустыни – осколками неизвестного, при виде которых тревожно екает сердце, холодеет под ложечкой и неудержимо тянет в обжитые, осененные уютом места. А чтобы не стать этими париями, лучше предусмотрительно перейти через улицу: береженого бог бережет.

И тем не менее Кристина направлялась вглубь по променадной дорожке. Сиротливо пустовали скамейки и газоны. Влажно и неприветливо шелестела листва в грязно-серых сумерках. Сильным же должен быть ветер, чтобы долетать до этого места из каньонов высотных зданий!

Женщина шла все медленнее и наконец остановилась, толком не зная, что делать: идти дальше или обратно?

– Вы в порядке, мэм? – заставил ее вздрогнуть чей-то голос.

В трех метрах от Кристины стоял коп.

– Вполне, – сказала она. – Вот прогуливаюсь.

Полицейский кивнул, но как-то не сразу, а словно прикидывал мотивы или даже ее право здесь находиться.

– А что, нельзя разве? – с вызовом спросила Крис.

Коп лишь пожал плечами и мерно зашагал прочь. Мужики сегодня как будто сговорились ей докучать, удивленно подумала молодая женщина. Тот, кто родился и вырос в Нью-Йорке, может, смотрел бы на это по-иному, а вот человека из других мест такое обращение уязвляло, оно казалось им высокомерным: что это еще за манера такая надзирательская – дескать, знаем мы вас, понаехали тут! Где хочу, там и гуляю!

А может, это просто от глупости своего положения – шляется тут в одиночку по парку, как будто больше заняться нечем – и от этого тянет на ком-нибудь сорваться?

Да, наверное, дело как раз в этом.

«Да брось ты, Крис! Ну их всех! Иди к себе в ресторан, помирись с Джоном. Сделай хоть что-то здравое в своей дерганой, заполошной жизни. Или слабо́?»

Как-то разом решив, что та писанина на стекле – сплошная блажь (тоже мне, помножила два на два и получила миллион!), Кристина повернула обратно к главной аллее.

Но тут что-то произошло. У нее возникло какое-то безотчетное ощущение, суть которого сразу и не уяснишь. А затем это изменение обрело и наглядную форму.

Женщина замерла на ходу. У нее на пути стояли трое.

Две девицы, один парень. Все в черном долгополом тряпье с вкраплениями яркого: бирюза, пурпур, изумруд… Стоят полукругом, безмолвно, и смотрят на нее.

Крис настороженно обернулась.

Позади было еще двое – мужчины, тоже в черном, и непонятно даже, что под чем надето. Позы непринужденные, но то, что они расположены по кругу, а также их общий вид – мертвенно-бледные лица с запавшими, цепко смотрящими глазами – наталкивали на мысль о нешуточной угрозе.

Вот ведь незадача! Надо было слушаться Джона, и, конечно, жаль, что его здесь нет. Остается полагаться на себя.

– Вы у меня с дороги уйдете? – нервно спросила молодая женщина.

Молчание. Никто не пошевелился.

– Кто вы такие, черт возьми?

И опять в ответ ни слова. Неподвижность такая, будто это просто фигуры, вырезанные из фанеры. В эту секунду сквозь листву прошелестел порыв ветра. Что примечательно, рваные складки одежды на этих людях не шелохнулись.

– Кристина, – донесся до испуганной женщины голос.

Круг пополнила еще одна фигура – та самая черноволосая преследовательница Кэтрин, которую Крис сегодня днем повстречала в Брайант-парке. Только теперь вид у нее был не такой безобидный. Похоже, она как раз и заправляла этим небольшим отрядом неизвестной принадлежности, а также непредсказуемого поведения и силы.

– Лиззи? – посмотрела на нее Крис. – Кто эти люди?

Та по-птичьи склонила голову набок:

– Значит, ты тоже их видишь?

– Две девушки, трое парней, – нетерпеливо ответила Кристина. – Одеты вроде тебя. И у меня от них волосы дыбом. Повторяю еще раз: кто эти люди?

Брюнетка посмотрела на нее задумчиво. Было видно, как остальные переглядываются между собой. Вот одна из девушек – полноватая крашеная блондинка в готическом прикиде – что-то прошептала своему соседу. Звук ее голоса своей призрачностью был подобен отдаленному шороху шин на безлюдной улице, а может, дверце будуарного шкафа, что вдруг на дюйм приоткрылась в ночи.

– Мы Ангелы, – отозвалась Лиззи. – Может, погуляем вместе?

Глава 33

С этими словами Лиззи тронулась с места и сразу перешла почти на бег.

Кристина слегка замешкалась, но затем двинулась следом:

– Постой, я не поняла: ты хочешь…

Конец фразы бессмысленно подвис: девушка была уже слишком далеко впереди. В голове у Крис вертелась уйма вопросов, которые ей не терпелось задать этой странной девице, но вначале попробуй догони ее! Между тем брюнетка время от времени с лукавинкой оборачивалась на свою спутницу. По бокам вразброс двигались и остальные пятеро, тоже с полуулыбками поглядывая то на Крис, то друг на друга – впечатление было такое, будто что-то нетипичное являла собой как раз она, а не эти субъекты.

– Чего они на меня так смотрят? – захлебывающимся голосом спросила Кристина, наконец поравнявшись с Лиззи, которая теперь переходила Четырнадцатую улицу, направляясь в сторону Виллиджа.

– Я бы хотела с тобой пройтись, – сказала та, как будто не услышав вопроса. Голос ее был чистым, уже без того призрачно-шелестящего оттенка, что ощущался при их встрече в Брайант-парке. – Но мы должны соблюдать правила.

– В каком смысле?

Лиззи уже шагала через Бликер – не шагала, а буквально неслась, как будто не замечая транспорта. Поспевать за ней было крайне сложно. В какое-то мгновение Кристину чуть не сбил мотоциклист: хорошо, успела скакнуть обратно на бордюр. Лиззи дождалась на той стороне, когда Крис перейдет через проезжую часть, и снова двинулась в прежнем темпе.

– Смотри перед собой, – наставляла она на ходу. – Вместо того чтобы говорить «да» или «нет», кивай или мотай головой. Ну а если без слов все же никак, то старайся говорить тихо, а голову держи книзу. Ладно?

Кристина хотела было сказать «ладно», но вместо этого кивнула.

– Молодец! – обрадовалась брюнетка, по-девчоночьи захлопав в ладоши, – ни дать ни взять девчушка, что склоняла старших пошалить, а те возьми и согласись, причем без хлопот. – Я за ночь все подготовила.

– Куда ты так торопишься? Просто несешься!

– Я? Разве?

Они промчались почти через весь Виллидж и направлялись теперь в сторону СоХо. Тротуары становились все оживленней. Пятеро их спутников растянулись: один следовал впереди, двое позади, а еще одна пара, держась за руки, перетекла на другую сторону улицы – толстушка и тощий, как рама, паренек, тоже крашенный под блондина. И все они со странноватыми улыбками попеременно поглядывали на Крис. Это было все равно что…

Так, наверное, должны чувствовать себя знаменитости. Незнакомые люди пускают в твою сторону робко-завистливые взгляды, улыбаются, пьют тебя глазами, скрытно подмечают все твои движения и жесты, как будто бы для них просто находиться в твоем присутствии – это и то уже очень много. Но почему такое внимание к ней, с какой стати? Представить сложно, но ощущение возможной угрозы от этого как-то снижалось, словно бы Крис возвеличивалась до статуса какой-нибудь вельможной персоны, которую и пальцем нельзя трогать.

А Лиззи все летела вперед, и угнаться за ней становилось все сложнее. По улице она неслась, как по бобслейной трассе, и мимо отдельных пешеходов проскакивала так, что Кристине для повторения ее маневра элементарно не оставалось места. А иных встречных эта странная девушка с грациозным проворством огибала – и все это в последнюю секунду, когда ее спутнице оставалось лишь неуклюже увертываться от лобового столкновения.

Пару раз Крис налетала на туристов, больше занятых глазением на витрины, чем отслеживанием траектории своего пути. Наконец она не выдержала:

– Слушай, попридержи коней, а? Если хочешь поговорить, то…

Лиззи, застыв, резко обернулась. В эту секунду Кристине в спину врезался очередной пешеход.

– Э! – рыкнул он. – Ты че вообще, дури обожралась?!

И он сердито покатился дальше по своей жизненной стезе, понося всех этих тормозных, что вечно затуманят себе шары, а потом шарашатся обдолбанные по тротуарам.

Черноволосая девушка все стояла, глядя на свою спутницу застывшим взором:

– А?

Кристина наклонила голову и пробормотала, стараясь излишне не шевелить губами:

– Ладно, поняла. Но все равно замедлись, хорошо?

Остальные Ангелы обступили их кружком и все смотрели, смотрели, не сводя пытливых глаз, словно ожидая от Крис каких-то слов или действий. От этого делалось как-то не по себе.

– Слишком людно, – согласилась, оглядевшись, Лиззи. – Нам-то хорошо, а тебе затруднительно.

После некоторой паузы она указала наискосок через улицу. Там рядом с закрытым на ночь кафе чернел вход в какой-то подъезд с козырьком, частично затененный деревьями:

– Друзья, тихо.

На этом Кристина и Лиззи остались вдвоем.

Вероятно, новая знакомая собиралась повести Крис в то здание (неизвестно еще, насколько умна эта затея: пойти за ней следом), но тут недоумевающая молодая женщина поняла, что пунктом прибытия для них является как раз вон тот выступающий эркером подъезд. Когда они подошли к нему, Лиззи обернулась и указала Кристине встать под определенным углом, спиной к улице:

– Вот так будет нормально. Пока.

Позиция, понятно, выбрана для того, чтобы можно было говорить нормальным голосом и при этом оставаться не замеченной никем из пешеходов.

– А куда делись остальные? – поинтересовалась Крис.

Лиззи пожала плечами, но не так чтобы недоуменно: видимо, их место отбытия не являлось для нее секретом:

– Я рада, что сообщение до тебя дошло.

– А то, предыдущее, оставила тоже ты? Насчет того, чтобы вас оставили в покое?

– Не я. Но один из нас.

– И зачем?

– Вы за нами шли. Ты и Джон.

– Ничего мы не шли! Мы даже не знали, кто вы. Просто пытались выяснить, кто там следит за моей подругой. За Кэтрин Уоррен.

Взгляд брюнетки затуманился, и она отвела глаза.

– Зачем ты за ней ходишь? – надавила Крис.

– Я не хочу об этом говорить.

– Тогда… Тогда вообще о чем у нас может быть разговор?

– Я не привыкла вот так, – явно нервничая, сказала девица. – Отвыкла, растеряла весь опыт. Теперь уже и не знаю, как общаться с такими, как ты.

– Как понять – с такими, как я?

– Ну, это… вещественными.

– Погоди. Когда я спросила, кто ты такая, ты сказала…

– Да, Ангелы, – мрачновато потупилась Лиззи. – Но это только название. Понятие. Такое же, как Странник, Незнайка или Наконечник.

– Ладно. А что такое «наконечник»?

Лиззи приподняла руку и соединила большой палец с указательным:

– Это который может такое.

– Ну а ты разве не можешь?

– Да почему? Задатки такие есть у многих Ангелов, но чтобы вплотную… Вот Медж, у него действительно получается плотно. Нам с ним не потягаться.

– А кто такой Медж?

– Друг, – не сразу, с робкой улыбкой выговорила Лиззи.

– Я так вижу, не просто друг.

Вместо ответа черноволосая девица сама задала вопрос:

– А ты сказала Джону, что идешь сюда в парк?

– Нет.

– Ничего, что я тебя об этом спросила?

Кристина качнула головой, оценив между тем ум и проницательность этой особы: отвечать на такой вопрос ей было слегка неловко, как будто она что-то выдавала, выставляла напоказ. О Джоне Крис не говорила никогда. То есть вообще. Даже когда Кэтрин бухтела насчет Марка (даже в такой успешной корпорации, как у них, иной раз случались межведомственные столкновения), она участливо выслушивала, иногда поддакивала, но о своем упорно молчала. Отношения с Джоном были для нее областью исключительно приватной – сердцевиной реальности, а не предметом обновления статуса.

– С ним все в порядке? – спросила брюнетка.

У Кристины мелькнуло желание сказать девице, что это не ее ума дело, но тут же и пропало. Как ни странно, Крис не чувствовала к Лиззи никакой антипатии, и их разговор протекал вполне естественно, без обычных барьеров смущения и осторожности. Все равно что втянуться во взаимные откровения с подругой школьных лет – из той дальней поры, когда жизнь еще не стала сложной, а друг о друге можно было знать все подчистую, до самого дна ваших еще коротеньких жизней и неглубоких душ.

– Да так… На сегодня у нас ни шатко ни валко, – призналась Крис.

Ее собеседница рассмеялась мягким теплым смехом, без тени издевки.

– Даже когда двое стоят рядом в океане, волны бьют по ним под разным углом. – Она невесомо притронулась к предплечью Кристины. – Все будет нормально.

– Ты так думаешь?

– Точно говорю.

За это время успела вернуться и встать рядом та юная готическая парочка. Вид у обоих был очень довольный.

– Тебе, – односложно сказал парень.

Поначалу Кристина не поняла, о чем он, но Лиззи указала глазами вниз. Посмотрев туда, Крис увидела, что парень что-то сжимает в опущенной руке – украдкой, как бы скрывая от постороннего взгляда.

– Быстрее, – поторопила его спутница, пухленькая блондинка, – а то он долго не продержит.

Кристина приняла предмет в протянутые ладони. Ого, серебряное модерновое ожерелье! По виду дорогущее.

– Это… что? – изумилась молодая женщина.

– Это тебе, – с гордостью сказала толстушка.

– Откуда оно у вас?

Парень кивком указал через улицу. Там среди бутиков виднелся ювелирный магазин, к витринам которого благоговейно склонялись женщины, одетые с изысканным шиком. Теоретически в такие места могла наведываться Кэтрин – присматривать себе ко дню рождения подарок, оплачивать который предназначалось Марку.

Крис вскользь глянула на Лиззи. Та улыбалась, хотя и несколько скованно – скорее с грустинкой, чем с неодобрением. На лицах парочки между тем наметилось беспокойство.

– Не понравилось? – встревоженно спросила блондинка. – Можно поискать еще что-нибудь.

– Да нет, вещь прекрасная. Просто… вы ее украли? – уточнила Крис.

Оба кивнули разом, как две собачки в цирке.

– Извините, я этого принять не могу, – вздохнула Кристина. – Очень мило с вашей стороны, но…

Перед ней никого не было. В том числе и Лиззи.

Она стояла у подъезда одна. Ожерелье пришлось испуганно сунуть в карман джинсов.

С той стороны улицы на нее глядел мужчина. Точнее, их было двое: один стоял, а второй, сунув руки в карманы допотопного костюма, лавировал среди зевак. Первый, в вальяжном пальто и с квадратным, жестким, как кирпич, лицом, смотрел прямиком на Кристину.

Неужели копы?

Крис в разных ипостасях успела потрудиться в трех десятках баров и ни разу там никого не обсчитала. Она подвизалась в магазинах всех мастей, но не то чтобы слямзить, а даже выгадать лишнюю скидку ни разу себе не позволяла. А тут у нее откуда ни возьмись взялось ожерелье, да еще такое, что тянет на несколько тысяч! И неважно, что она его не крала. Уже то, что она запихала его себе в джинсы, может означать, что возвращать эту вещь своему законному владельцу она, судя по всему, не торопится.

А мужчины тем временем смотрели – один стоя, другой на ходу. Кстати, чем дольше она будет здесь торчать, тем больше подозрений у них может возникнуть. Ну а если отсюда отчалить – они отправятся следом? Возьмут и схватят, прямо здесь или когда она попытается сделать ноги в проулке.

Хотя копы ли это?

Разве так подобает наряжаться полицейским? Стражам порядка, работа которых – управляться с ворьем из ювелирных магазинов?

– Не оборачивайся, – послышался тихий женский голос. Лиззи.

Кристина, которой, чтобы не взвизгнуть, потребовалось все самообладание, прошипела под нос:

– Что здесь, ч-черт возьми, происходит?

– Отходи отсюда. Просто иди. Они за тобой не смотрят.

– Тогда почему они таращатся на меня?

– Не на тебя. Им нужны мы. А ты уходи как ни в чем не бывало. Только номерок мне свой оставь.

Кристина сбивчиво надиктовала свой телефонный номер. Когда минуту спустя она обернулась, сзади никого не было.

Молодая женщина осторожно возвратилась к тротуару. Тот из мужчин, что был пониже ростом, успел исчезнуть. Другой, одетый в пальто, развернулся на каблуках и не оглядываясь зашагал прочь.

Веля себе успокоиться и идти не спеша, Кристина постепенно слилась с уличной вечерней публикой. В самом деле, кому какое дело, что она себе купила – побрякушку, сумочку или айпод? Оглянуться Крис себе позволила, лишь когда дошла до угла следующей улицы. «Хвоста» позади не было.

Она непринужденно дошла до СоХо.

А уж там вчистила. Бегом.

Глава 34

В ресторан Крис опоздала больше чем на час, и к той поре, как она прибыла, я уже замаялся держать оборону против все более раздраженных допытываний начальства, куда она запропастилась (а что я мог сказать, если сам не знал?). Ей я послал несколько эсэмэсок, но ответа на них не получил, а больше сделать особо ничего не мог – оставалось только переживать за подругу, зная, что, если она это заметит, мне традиционно несдобровать. Скажем, за обедом она это заметила, и ничего хорошего из этого не вышло. В тот непростой момент, когда я разруливал ситуацию со столиком, за которым туристы из Айовы шумно возмущались, что пицца у них посыпана базиликом (они, видите ли, к такому не привыкли!), в ресторан, наконец, рысью вбежала Крис. Я на это лишь закатил глаза и кивнул в направлении Марио, а еще подмигнул – максимум невербальной коммуникации, на которую я способен без привлечения мимики.

Кристина в ответ мимолетно, но вполне искренне улыбнулась – так что, может статься, уже более-менее ко мне оттаяла – и отправилась умащивать гнев хозяев. Было в ее улыбке и еще нечто, мне пока неясное. Вообще, после полугода работы в этом заведении меня уже не впервые посещала мысль, что мы с Крис из некогда образцовых работников постепенно превратились в завзятых нарушителей трудовой дисциплины. Иными словами, людей неблагонадежных. А потому неизвестно, сколько еще Марио со своей сестрой – эти бизоны ресторанного дела – готовы терпеть наше наплевательское отношение к своим обязанностям.

Кристину я не видел, пока не закончилось обслуживание столиков, после чего спустился к ней в бар. Сначала там был наплыв посетителей, но постепенно все сгладилось до обычных завсегдатаев. Умостившись сбоку у барной стойки, я коротал время за пивком (его мне время от времени подсылали сидельцы-ветераны), а там Кристина, улучив свободную минутку, сама подошла ко мне.

– Я ведь снова ее видела, – сообщила она без всякой преамбулы.

– Ее – это кого?

Крис рассказала о новом послании на оконном стекле – как она разгадала его смысл и отправилась на Юнион-сквер.

– Только не вздумай мне ахать да охать! – предупредила она.

– Когда я такое делал? – делано возмутился я. – Понятно, мне как отцу-патриарху неприятно, что женщина, слабый пол, берется управляться с таким делом, но во всем остальном мне попросту наплевать.

Кристина вначале приоткрыла рот, но затем снова его закрыла.

– Извини, – улыбнулся я. – Ну а дальше что?

Дальше она рассказала о прогулке в СоХо с девушкой, которую звали Лиззи, и о начале разговора, прерванного вначале подарком, а затем… дальше было что-то не совсем понятно.

– Ты думаешь, это были копы? – уточнил я.

– По виду вроде бы нет, но опять же, что мне известно о модных веяниях у агентов под прикрытием?

Пошли какие-то путаные доводы, выводы, обобщения, но было видно, что Кристина откровенно плавает. Я накрыл ее ладонь своей. Она поглядела на нее скептически:

– Это что, публичная демонстрация любовного пыла?

– Нет. Ты же видишь, рука холодная.

– Терпеть не могу, когда мы цапаемся.

– Я тоже. Так что давай не будем. Покажи-ка мне лучше ту вещицу.

Крис полезла в карман джинсов и, не разжимая руки, сунула теплое ожерелье мне в ладонь. Импозантное, слегка модернистское ювелирное украшение. Судя по виду, отнюдь не дешевое.

– И это тебе преподнесли всего через час после знакомства? – переспросил я.

Моя подруга кивнула. В этот момент ее окликнули, и она пошла кого-то обслуживать. От меня не укрылось оживление на лице одного из посетителей через два стула от меня (андеграундные бары Ист-Виллиджа – самое место для купли-продажи из-под полы всякой сомнительной всячины), и я поспешил сложить руки на груди, как бы открещиваясь от его возможных вопросов и предложений.

К возвращению Кристины у меня уже были кое-какие соображения, связанные с ее рассказом.

– Те парни. Опиши-ка их еще раз, – попросил я ее.

Она послушно повторила, как они выглядели. Я кивал, чувствуя растущее волнение.

– По-моему, кое-что сходится, – заговорил я, когда подруга закончила. – Тот, что стоял, – похоже, как раз его я и видел в той церкви, во время разборки со священником. Звали того типа Райнхарт. Так вот, он не коп. Он уголовник.

– Откуда ты знаешь?

– Уж поверь на слово. А те друзья, что ты повстречала в сквере, Лиззи с ее дружками, они, видно, большие мастера маскировки на местности – одна она чего стоит, помнишь? Так, говоришь, ее не удивило, что ее дружки что-то там умыкнули?

– Нет. Она посмотрела как бы с осуждением, но удивлена не была.

– Вот этим, видно, они и пробавляются. Городская банда, живут, как перекати-поле, и существуют своим воровством. И им нужен кто-то, привязанный к этому миру крепче, чем они: со связями для сбыва краденого. И, видимо, этот Райнхарт их крышует.

Кристина, подумав, неуверенно кивнула:

– Может быть. Только… Понимаешь, на воров они что-то непохожи.

– Безусловно. Это не классические воришки, промышляющие своим ремеслом из лени, тупости или нежелания заняться чем-нибудь другим. Но ты же знаешь, что это за город. Здесь есть нормальные жители, а есть еще уйма уличных слоев и прослоек. Попрошайки, бездомные, бродяги – тысячи их. Одни обитают в брошенных домах и промзонах, другие освоили туннели возле Пенн-стейшн, третьи ночуют под мостами – нынче здесь, завтра там, благо их много. Что, если кто-то из этого народца меж собой сорганизовался?

– Лиззи упоминала о каких-то там «наконечниках», – задумчиво вспомнила Крис, – и еще о ком-то, сейчас точно не помню.

– Наконечники? Наверное, что-то вроде «щипачей». Карманников. Получается, у них есть большие мастера прятаться, проникать в помещения, тырить вещички и кормиться с этого. Жить и оттачивать свое мастерство. А добытые денежки идут на пропитание, барахлишко, разовые мобилки, наркоту и чего им там еще надо? Потому Райнхарт и интересовался. Беспокоился, что ты подослана копами или конкурентами. Если у него с этим народом выгодная договоренность, других он в этот бизнес не пустит. Должно быть, потому он тому пастору и угрожал.

– Зачем?

– Затем, что Джефферс, вероятно, пытался повести их в другом направлении. Оставить всю эту скверну, избрать путь к свету. Ты сказала, что Лиззи воровством была недовольна. Помнишь, я говорил о парне в белой рубашке, что на моих глазах заходил в церковь? Это ведь он был с Лиззи и со священником на Юнион-сквере. А затем он повел еще одного, испуганного, в церковь, вероятно чтобы познакомить его с Джефферсом: а ну как тот своими проповедями заставит его завязать со своим ремеслом? А когда появился Райнхарт, тот парень заперся – может, потому, что знал: если Райнхарт его увидит, ему кранты.

– Может быть. Только слишком уж много этих самых «может». И…

Крис покачала головой.

– Я что-то упустил? – засомневался я.

– Не знаю. Понимаешь, что-то в облике этих людей… Они не похожи ни на беглых, ни на бездомных. В них что-то… большее.

Мне показалось, что одна черта этих самых Ангелов, запавшая Крис в душу, – это жизнь, отметающая прозябание в убогой квартирке с розливом пива в подвальной пивнухе. Существование на острие, отрадно свободное от груза рутины и обыденности.

И я пожал плечами:

– Больше мне сказать нечего.

– Я не говорю, что это фуфло. Ну а где привязка к делам Лиззи с Кэтрин?

– Ты ее сама разве не спрашивала?

– Спросила. Она об этом не захотела разговаривать. А у меня возникло ощущение… Знаешь, может, Кэтрин когда-то с ней как-то нехорошо поступила. Перешла дорогу, подставила. Или еще что-то, не знаю. Короче, киданула.

У меня появилась еще одна мысль:

– А может, вот что? Они пасут не только людей, но и их дома. Высматривают, вынюхивают благополучных хозяев. Просчитывают их маршруты следования, расписание работы. А потом наводят взломщиков, и…

– Ни-как, – мотнув головой, отчеканила Кристина. – Я не верю, чтобы Лиззи участвовала в чем-либо подобном.

– Крис, да ты же с ней всего раз встречалась!

– Да. Только не говори мне, что оценить человека с первого взгляда нельзя. Ты вот этого Райнхарта вмиг срисовал: что он и уголовник, и гад последний.

– Крис. Я верю и твоему мнению, и чутью. Но только люди, живущие на грани, способны на всякое…

Моя подруга с молчаливым упорством покачала головой и отказалась дальше обсуждать эту тему.

Когда мы возвратились в квартиру, послание на стекле куда-то исчезло. Получается, кто-то еще раз побывал на крыше. Насчет Крис судить не берусь: может, ее наше окошко в качестве «Фэйсбука» и устраивает, но меня, извините, не очень.

Уже лежа в постели, я попросил Кристину, чтобы она перед встречами с Лиззи или с кем-то из ее друзей хотя бы ставила меня в известность. Она сказала: «Угу». Я же, признаться, не вполне ей поверил – и вообще непонятно, какой оборот с учетом всего этого принимали наши отношения.

Глава 35

В третьем часу ночи Медж поднялся с половиц, на которых лежал. Иногда он ночевал не один, но в этот раз компании ему не было. Сон давался нелегко, хотя он неизменно делал над собой усилие и засыпал. Собранные в свое время говорили, что сон важен для всех умов – как для их собственных, так и для всех остальных. И Медж старался. Однако с недавних пор засыпать стало все сложнее. В частности, сейчас, по возвращении на верхний этаж заколоченного магазина электроники в Мидтауне (еще одна свежая потеря в мире онлайн-торговли), сон не шел вовсе. Хотя условия для него были: верхнее помещение, пускай и загаженное пылью, хламом, а также нечистотами и перьями успевших проникнуть сюда через разбитое окно голубей, находилось под какой-никакой крышей, и здесь, во всяком случае, было не сыро.

Отчего же не спится? Вероятно, из-за сегодняшней встречи с Лиззи. Она рассказала, что в СоХо чуть ли не нос к носу столкнулась с Райнхартом. Она пошла туда, хотя и знала, что он, Медж, неодобрительно относится к ее гуляньям с той заезжей. Лиззи говорила и рассуждала вполне открыто и выложила все без утайки. Но не эти прогулки беспокоили Меджа, хотя он предостерегал ее и насчет Райнхарта, и насчет ее новоявленной знакомой.

А беспокоило его все крепнущее подозрение, что что-то затевается. А может статься, и уже происходит.

Из Ангелов на Райнхарта не работал никто. В прошлом бывали и исключения – скажем, Клаксон, – но когда Лиззи утвердилась в своем влиянии, подобные вещи прекратились. Так почему же Райнхарт нынче вечером следил за ними? И зачем он вдруг объявился в церкви? Эти два столь близких по хронологии события необходимо увязать между собой. До этих пор, надо сказать, воззрения Джефферса и Райнхарта уживались сравнительно мирно, точнее, бесконтактно. Оба знали друг о друге и о разнонаправленных течениях, которые собою являли, но между ними испокон веков было что-то вроде мертвого зазора. Роковой черты.

И вот прошлым вечером Райнхарт ее переступил.

И преподнес это с неким вызовом, от себя лично. Ну а когда все начинается в такой манере, то маловероятно, чтобы человек пошел на попятную. Тем более такой, как он. Не укрылось от Меджа и то, что Райнхарт при расставании вроде как прошелся по нему. Зачем, для чего? Это Гользен все не слезает со своего конька, все прорабатывает тему, чтобы Медж перешел в стан Райнхарта, – прозрачная попытка привязать Меджа к пассионарно-мессианской белиберде насчет Совершенства. Но прошлым вечером они впервые оказались под одними сводами.

Так почему же Райнхарт заговорил с ним напрямую? Как будто у него на это имелись некие привилегии?

Медж не знал. И это ему не нравилось.

Постояв с минуту в задумчивости, он выскользнул из строения через выбитое окно, прошел по крыше и спрыгнул оттуда в окольный проулок.

В заведении на Орчарде Медж ни разу не бывал, но найти его было несложно: примерные ориентиры на слуху, а пешего хода всего с полчаса. По улицам он шел осмотрительно, по возможности стараясь не попадаться на глаза вездесущим друзьям, что вкрадчивыми тенями маячили кто на углу, кто на обочине – невнятно, на расстоянии. А вот, судя по всему, и тот самый спуск в подвал с черной дверью. Затрапезный клуб, уже закрытый на ночь. Дверь, массивная на вид, оказалась не такой уж тяжелой и была не заперта.

Медж вошел в обширное безлюдное помещение. Пустота придавала ему угрюмости. За барной стойкой здесь понуро сидела всего одна фигура. Точнее сказать, фигурка. Медж внезапно понял, кто это.

Та самая девчонка-подросток, попавшаяся им тогда с Дэвидом навстречу, – в серой курточке с капюшоном. Она еще, помнится, позвала Меджа на вечеринку где-то в Мясоразделочном квартале. Надо же, прошли всего сутки, а какая в ней произошла перемена! Была беспечная веселушка-«зажигалка» (именно такой Медж ее помнил по случайным встречам на улицах), а стала… Лицо бледное, осунувшееся, с землистым оттенком. Видно, что плакала: вокруг глаз пятна размазанной косметики.

– Зажигалочка, ты что? – позвал он ее. – С тобой все в порядке?

Девчушка, сейчас больше похожая на снимок пропавшей без вести, ничего не ответила. А когда в тени возле стойки возникло шевеление, для Меджа все встало на свои места.

– Мразотина, – процедил Медж. – Что ты с ней сделал?

– Провел воспитательную беседу, только и всего, – усмехнулся Гользен. – Это мое призвание, думать о людях. Открывать им глаза, наставлять на путь истинный.

– Что он тебе наплел? – обернулся Медж к девчушке.

– Кто я такая, – отводя глаза, тускло ответила она.

– Ну и какая – отпадная? Прикольная?

– Нет. Кто я на самом деле.

– Тогда зачем ты здесь?

– Он сказал, что есть человек, который может мне помочь.

– Он солгал, – сказал Медж. – Райнхарт заставит тебя быть на побегушках. Врать, воровать и изворачиваться. Ты вот подумай, что об этом сказала бы Лиззи. Ты же Лиззи любишь?

– Она просто прелесть.

– Ну вот. А она, между прочим, считает, что Райнхарт – подонок.

– Ну-ка, ну-ка, – послышался голос откуда-то из недр, и в проходе на задах помещения показался Райнхарт. – О, Медж? Рад тебя видеть. Наконец-то заглянул в гнездышко!

– Оставь в покое Джефферса, – глядя перед собой, сказал Медж.

Райнхарт с гримасой скорби развел руками. Лицедей.

– Так ты здесь за этим? – поинтересовался он.

– Он помогает людям. А ты нет.

– Ай, как ты ошибаешься, друг мой! Да я только об этом и радею! Потому и на Гользена наседаю, чтобы он свел нас с тобой на разговор. Что он и сделал, за что ему большое спасибо.

– Славный пес, да?

– В этом мире, Медж, всегда есть место людям, которые делают то, что им велят. А за это на них нисходит благодать. Да еще и с довеском в виде материальных благ.

– Ты о подачках? Вот уж с чем нам пора покончить!

– О! Согласен, всецело согласен. Хватит с нас подачек, подаяний и прочей дармовщины. Этого больше не будет. И я могу с этим помочь, Медж. Помочь всем вам. Старая школа себя изжила. Пора сделать шаг вперед и вверх, насладиться новым укладом и всем, что он дает. Я могу тебе это обеспечить.

Тем временем Зажигалка соскользнула с круглого стульчика и по дуге, как кошка, приблизилась к вновь прибывшему, не сводя с него пытливых глаз:

– Это ты Райнхарт?

– А ты кто? – только теперь ее заметив, нахмурился тот.

– Я тебе понравлюсь? – поинтересовалась девушка.

– Пшла вон, шлюшка! – бросил Райнхарт. – Что за хрень ты ко мне притащил? – обернулся он к Гользену.

– Незнайка, – с ноткой гордости пояснил тот. – Ученичка из новоиспеченных. Только что привел. Душонка распахнута, балбеска неимоверная. Можно ее поставить на пин-коды, пускай подглядывает. Или на что там еще ее умишки хватит. Короче, была пташка ихняя – станет наша.

Зажигалка с детской пристальностью смотрела Райнхарту в лицо:

– Ты будешь моим другом?

– Другом? – Голос мужчины налился смехом. – Будь ты всамделишной, я б прямо сейчас тебя в койку, привязал бы к ней за ручонки и жахал во все дыры, пока не посинеешь. А пока ты мне годишься лишь для одного, но к этому вернемся позже. А сейчас я занят, так что брысь.

– Не поняла.

Райнхарт отмашкой слева вмазал ей по лицу. Удар прошел Зажигалке сквозь голову, но она все равно, сжавшись, упала на пол.

– Гм. – Задумчиво глядя на нее сверху, Райнхарт повернулся к Гользену. – Что-то в ней есть. Подучи кой-чему, пускай щиплет на побегушках. Пометь себе.

Девчушка, приложив к щеке ладонь, медленно поднялась.

– А знаешь, – сказала она Меджу, – наверное, ты прав. Человек он не из приятных.

– Вот и я о том, – кивнул Медж. – Ступай-ка ты к Лиззи. Поговори с ней. Она поможет. И я могу тебе помочь.

– Может быть, – замялась Зажигалка. – Только… Я ведь тебя тоже толком не знаю. Да и Лиззи. И вообще никого.

Она отвернулась от него – и вообще от всех – и побрела куда-то в непроглядную темень большого пустого подвала. Судя по горестно поникшим плечикам, девушка опять плакала. Райнхарт какое-то время провожал ее взглядом, в котором поигрывал смешливый интерес. Или… да кто его знает!

– Ты – воплощение того, что мы не приемлем, – сказал ему Медж. – Добром прошу: не суйся в наш мир.

И он, не оглядываясь, вышел.

Гользен посмотрел на Райнхарта с видимым удовлетворением: ну вот, свершилось! Однако тот, обернувшись, сердито блеснул глазами.

– Что-то я не вижу твоих дружков, – с неожиданной желчностью сказал он. – Я о чем тебе говорил? Чтобы они с него глаз не спускали. «Как клей!» – помнишь мои слова? А клея я что-то не вижу. Да и та твоя троица куда-то запропастилась. Где они? Они за ним сюда шли или нет? Скажи, шли? Молчи, отвечу сам: ни хрена.

Гользен размеренно покачал головой:

– Ходить за Меджем – дело нехитрое. Мне тут другая мысль пришла в голову. Я послал их за товарищем Меджа.

– Это куда же?

– Не знаю. Туда, где он живет. Они отбыли за ним после того, как вы вчера в церкви схлестнулись с Джефферсом. Ну а потом, как произведут догляд, они ко мне возвратятся и доложат, можно ли на Меджа как-то воздействовать через того его дружка. Может, что-нибудь такое откопают из его жизни. Если ты, понятно, сочтешь, что оно вообще имеет смысл, после сегодняшнего его поведения.

– Молодец, – одобрил Райнхарт раздумчиво. – Действуешь с умом. Держи меня в курсе.

Он молча кивнул, после чего двинулся в густую тень, куда до него ушла девчушка. Гользена же он оставил так, будто тот истаял из виду или его здесь не было вовсе. Так бросают какой-нибудь совершенно никчемный предмет.

«Ну ничего, дай только добраться до Совершенства! – глядя ему вслед, мстительно подумал Гользен. – А уж там придется тебе искать себе нового пса».

Какой-то своей частью он чуть ли не надеялся, что этим псом будет именно Медж.

Ощущение такое, что тот умеет кусаться.

Глава 36

Первое, что Талья сделала по приходе домой, это, как всегда, приняла ванну. Когда живешь в трейлере почтенного возраста, да к тому же, так сказать, не блещущем удобствами, процедура эта не сказать чтобы быстрая или простая, а стоять целый день за кофе-машиной – это все равно что вкалывать в горячем цеху. А Уиллокс была девушкой чистоплотной. Хотя сейчас в городке ее сочли бы за девушку, вероятно, немногие. Но она ею когда-то, поверьте, была! И оставалась до сих пор. Ведь даже мать, язви ее, Тереза временами небось хоть на минутку да отвлекалась поглазеть на какое-нибудь пышненькое облачко или кругленькую попку – даже уже после того, как обрела окончательное сходство с эксгумированной мумией.

Приняв ванну (с этим процессом Талья никогда не спешила, имея стойкое обыкновение распределять свой день на части, вроде глав), в жилую зону своего гнездышка она вплывала уже в розовом махровом халате. Вообще, этот халат свое уже отжил, пора менять: манжеты вон истрепались, на локтях появились протертости… И пусть ее в нем никто не видит, но ведь надо как-то себя блюсти! Жизненное пространство у Уиллокс было разумно обихоженным. Упорядоченное место (да и вообще житье) – это такое место, где все прибрано и разложено по полочкам. А если живешь в трейлере, не обрастая этой привычкой, то он уже скоро будет напоминать не жилье, а хлев: воняй, барахтайся!..

Здесь у нее было все, что нужно для жизни. Зона для сидения и угловой раскладной диван, одна из сторон которого служила разделительной линией между гостиной и кухонькой, за столом которой она ела, выполняла кое-какие бумажные дела и… да и все остальные дела тоже. Это были реальные составляющие ее жизни. Ну а четыре с небольшим метра свободных горизонтальных плоскостей – сиденья и спинки дивана, пятачок кухни, серединка стола и два произвольных участка пола – служили домом лапам, хвостам и задикам Тальиных кошек. На данный момент шестеро из них находились внутри трейлера, а остальные – бог знает где, занимаясь бог знает чем. Когда-то давно мужчина, к которому Талья испытывала нежные чувства, на вопрос, хочет ли он еще пиццы, давал шаблонный, слегка удивленный ответ:

– А разве что-то осталось?

– Да, – ответила тогда Талья.

– Тогда, наверное, нет, – тем же озадаченным голосом отвечал объект ее чувств.

Те же самые чувства писательница испытывала и к своим кошкам. Она знала людей, считавших, что девять – это многовато. Для Уиллокс же слово «многовато» с кошками не ассоциировалось. Если вы, скажем, в меру маразмирующая старушка, у которой, куда ни ткнись, всюду комьями шерсть и нечищеные лотки с раскиданным наполнителем, – это одно, но если вы настоящая женщина, да еще с энергией Тальи, то для вас и дюжина кошек – не предел.

Прежде всего хозяйка трейлера совершала обход жилья, уделяя толику времени и внимания каждому из своих питомцев. Те в грациозном изгибе клали ей в ладонь свои головы, подставляли для чесания животики или же сидели с видом таким глубокомысленным, что лучше было их не отвлекать. Лишь поздоровавшись и пообщавшись с каждой кошкой, Талья начинала ощущать, что она действительно дома и можно приступать к чему-то еще.

Переоблачившись в трико и байковую толстовку, она надела халат поверх этого, после чего взялась за готовку. Вечерами Уиллокс ела совсем немного. Она вообще не налегала на еду, несмотря на то что порой приворовывала на работе выпечку. Впечатление было такое, будто недостающие калории как-то сами собой впитывались в нее через воздух кофейни, или же ее тело самопроизвольно предпочитало поддерживать свою крупную комплекцию. В общем, рацион питания здесь был ни при чем. На сковородку Талья высыпала замороженные овощи для жарки, добавив к ним немного тофу, на который она слегка подсела. Время от времени женщина ухарски подкидывала сковородку на манер того парня из кулинарного телешоу (это движение она отточила так, что стала воспроизводить его до тонкостей, уже не рассыпая половину содержимого по плите). По завершении жарки Уиллокс отточенным до автоматизма движением потянулась к магнитной полоске, на которой у нее крепилась кухонная утварь.

В этот раз ее пальцы неожиданно наткнулись на пустое место: кухонной лопаточки там не было.

Хозяйка нахмурилась, огляделась и приметила ее на магнитной полоске с другой стороны плиты. Здрасте: тут она висеть не должна! Это место для ножей. Хм. Как такое могло случиться? Переместить ее никто не мог. Сложно даже вспомнить, когда здесь последний раз кто-то был. А ведь когда-то давно это было задушевное местечко для круга любителей пивка под сигаретку, и под звон в меру расстроенных гитар здесь с душой горланились песни Нила Янга. Второй голос в них неизменно вела более юная (и гораздо более стройная) версия Тальи Уиллокс, у которой в холодильнике всегда имелся надежный запас холодного пива. А еще она готовила замечательные брауни, съев парочку которых ее гости чувствовали, как их тянет смотреть на звезды и нести всякую восхитительную чушь.

Но те дни миновали, и большинство тех гостей схлынули или отпочковались. Остался один Джордж Лофленд, но он заскакивал ненадолго и крайне редко. Трейлерные вечеринки прекратились в тот самый день, когда оборвалась жизнь Эда. Из городка тогда на несколько месяцев словно ушли душа и сердце. В той аварии Эд погиб вместе с еще пятерыми уроженцами здешних мест, которых все любили. Все произошло по простому стечению обстоятельств, без чьей-либо вины, но на душе от этого легче не становилось. Скорее, наоборот.

Полностью сердце Тальи не остановилось, хотя долгое время оно билось действительно тихо. В первые месяцы бывали ночи, когда она опасливо ощущала: еще немного, и оно смолкнет совсем. И вот как-то раз, сидя на стульчике перед трейлером в изрядном подпитии, Уиллокс заметила падающую звезду (эдакая банальщина по ходу пьесы). Метеоры она видела множество раз в своей жизни – подумаешь, одним больше, одним меньше! Но дело было не в этом.

Не все в этой жизни происходит по чьей-то вине.

В некий момент волшебства происходит что-то доброе или гадкое, но и то и другое проходит. Надо лишь дать им прогореть, оставив свою дугу-росчерк на горизонте времени, а там, блин, снова на ноги – и вперед, в бучу!

Эда нет: он умер.

И хватит горевать.

Наутро Талья пробудилась с жестокого похмелья, но взнуздала себя, поставила на ноги и потащилась в город, где купила толстую тетрадь. Это стало началом. С той поры она каждый день что-нибудь записывала – да не по строчке, не по абзацу, а страницами. Поначалу это были просто записи в виде дневника (она вела его до сих пор: на полочке за теликом, как солдаты в строю, аккуратно стояли исписанные тетради), а затем началось что-то более креативное, вроде журналистики, ну и наконец… роман. Трам-пам-пам!

С минуту женщина смотрела на прилепленную к полоске лопаточку и решила, что, должно быть, присобачила ее туда сама. Ну а кто еще?

«Ну что, девонька, все еще удержу тебе нет. Взяла и ляпнула лопатку не на то место!»

Такие вот роки с роллами.

Она выскребла еду из сковороды на тарелку, которую поставила на стол. За всем этим наблюдали четыре кошки – со спокойным дружелюбием, зная: то, что на тарелке, – это не для них. Талья за едой непринужденно с ними болтала: а почему бы нет? Все равно никто не слышит!

Спустя три часа она отстранилась от компьютера и отвела приставшие к лицу прядки волос. При писании Уиллокс всегда пробирал жар («жар», да не тот, ха-ха!). Дэвид, взваливший на себя бремя профессионального писательства, вызывал у нее сочувствие. У Тальи с этим обстояло иначе: ей что при ведении дневника, что при «вспашке целины» слова всегда давались легко. Она уже затеялась писать продолжение «Поиска Аллегории» — хотя, может, и не стоило за это браться, пока Дэвид не высказал свое мнения насчет первой части. Но персонажи у нее в голове уже начали свой настойчивый перепляс и руки сами тянулись к плетению дальнейшего узора их деяний и судеб. В силу легкости нрава Талья к людским пересудам относилась поверхностно, и, может статься, это ей в известной степени помогало. Дэвид – приятный парень, и писательница все еще была непередаваемо тронута его предложением прочесть ее книгу (хотя у нее и было ощущение, что «фэнтези» он считает несколько ниже своего достоинства, ну так и что с того – не он один такой!). Однако с некоторых пор в нем чувствовалась некоторая… натянутость, что ли. Или как бы это выразиться?

Оперев мясистые локти о столешницу, Талья сосредоточилась. Слова они как кошки (если вдуматься, то кошек в этой жизни напоминает очень и очень многое, а непохожих на них вещей очень мало). Погонись за кошкой или за нужным словом, и они от тебя непременно ускользнут, как ни старайся изловить. А вот сядешь, сделаешь вид, что тебе до них нет дела, и глядишь, они уже сами к тебе подобрались, втерлись в охапку и доверчиво там полеживают (кстати, еще одна вещь, которую не мешает усвоить Дэвиду).

Так вот Дэвид не натянут, а как бы это сказать…

Настороже. Да, это уже точнее. Он дружелюбен и Доун свою любит до смерти, но впечатление такое, будто у него глаза повернуты внутрь – ходит лунатиком, натыкается на людей и вещи, как будто то, что происходит у него в черепе, и есть главнейшая на свете реальность. Уиллокс и сама любила писать, но четко разделяла то, что происходит внутри и что делается снаружи, а также что важнее на данный момент. Неизвестно, понял ли это Дэвид, но Талью чуть из трусов не выдуло, когда он вот так запросто брякнул насчет ребенка. Все это донельзя трогательно, но нельзя же вот так, с ходу, как будто он ни с того ни с сего, по наитию, вдруг крикнул что-то в форточку реального мира и тут же юркнул обратно в свою скорлупу. Понятно, при всем том, как складывались отношения Дэвида с родителями, не так уж, наверно, и удивительно, что он по жизни тихушник. А может, в нем просто что-то взыграло, из разряда тех умозрительных метеоров (или чего-то менее броского: все-таки Дэвид подобные штампы должен считать ниже своего достоинства), вот он и расслабился?

Каким бы банальным ни было сравнение с падающей звездой, оно вполне годилось. Для описания чего-то значимого вовсе необязательно придумывать что-то изощренное. Эд, помнится, говаривал: половина песен на свете (а хорошие так почти все) играются на трех аккордах.

Эх, хоть бы ее книга Дэвиду понравилась!

Это действительно было бы добрым знаком. В сокровеннейшей своей глубине Талья знала, что пишет для себя, но, черт, лишняя денежка не помешала бы нисколько! А как круто пойти, скажем, в библиотеку, а там стоит ее книга, и женщины терпеливо ждут шанса взять ее и провести какое-то время в Тальиной стране чудес.

Ладно, это мы поглядим. А ждать… зачем? Зачем годить, когда слова так и просятся, чтобы их написали.

Уже снова возложив руки на клавиатуру, писательница неожиданно заметила: что-то происходит с кошками. Обычно, пока она работала, ее четвероногое племя пребывало в движении. Одни через лаз в двери выбирались наружу, другие просачивались внутрь. Было уже довольно поздно – шел двенадцатый час – и… по подсчетам и по внутренней уверенности Тальи (тот, кто любит кошек, об их сборе знает без всякой перепроверки), все они находились в трейлере. Сход был полный. Пять расположились на диване, две возле него снизу. А еще две…

Именно на них Уиллокс и заострила внимание изначально. Сэнди и Пиклз лежали в дальнем конце помещения, блаженно свернувшись клубочком (это были братик с сестренкой, и обычно они спали вместе), а тут вдруг подняли головы и чутко обернулись.

Заслышав какой-то шорох, Талья тоже оглянулась, и это движение вместе с ней одновременно проделали почти все кошки, что были на диване.

Озабоченности это у хозяйки не вызывало: ее любимцы делали так все время, кошачьим своим чутьем улавливая наличие мелких ночных существ, по недомыслию шарящихся снаружи излишне близко, – какую-нибудь мышь, полевку или крысу. В это время суток большинство кошек, чуть поразмыслив, укладывались обратно: вволю потерроризировать мелкую живность можно будет и завтра, а сейчас уже поздно, к тому же снаружи холодно, а внутри уютно и тепло.

Одна лишь Тилли, скакнувшая сейчас – хвост трубой – с дивана, как правило, решалась на такие ночные эскапады. Несмотря на мелкотравчатость и возраст (из всех кошек она была самой меленькой и одной из самых старых), Тилли практиковала нулевую толерантность и удары боеголовками с орбиты по всему, что ошивалось возле ее территории, а уходя на задание, почти с гарантией вышибала из нарушителя его мелкую душонку и подчас гордо возвращалась с его останками в пасти, великодушно предлагая их своей двуногой госпоже, с которой делила кров.

Но теперь Тилли, не дойдя до двери, вдруг остановилась и села, а затем оглянулась туда, откуда пришла: вероятно, уловила шум снаружи – тончайший, который Талья даже не расслышала. Примерно то же самое проделали Пиклз и Сэнди, да и остальные кошки укладываться что-то не спешили.

Странновато, хотя кошкам иногда что-то взбредает в голову – впрочем, так же быстро это оттуда и выбредает. Ну да ладно. Час поздний, а впереди еще один, последний бросок на компьютер. А там уже можно и…

В дверь постучали.

Уиллокс застыла, все так же с приподнятыми руками. Ну да, несомненно: это и есть причина общего замешательства. Неподалеку от трейлера росли деревья, но до двери ни одна из ветвей дотянуться не могла. Хотя доносился звук именно от двери, а не с крыши: внятное негромкое «тук-тук-тук». Так стучит какой-нибудь незваный гость. Но в гости к Талье уже давно никто не ездил, во всяком случае, по этой дороге, и уж тем более в такую поздноту.

– Кто там? – звучным голосом спросила хозяйка.

Шутить над собой шутки Талья Уиллокс никогда не позволяла, и если какой-нибудь прощелыга ненароком задурил себе голову, то ему надо без промедления уяснить, с кем он окажется нос к носу, когда и если она откроет дверь своего жилища.

Все кошки напряженно смотрели в одну и ту же сторону. Нажав кнопкой мыши на сохранение, писательница решительно подошла к двери.

– Ну так кто там? – еще раз грозно спросила она и после паузы открыла дверь.

Никого. Оглядевшись, женщина, грузно топая, спустилась с металлических ступенек. Отсюда с ее участка (подзаросшего, ну да и что с того?) через шестиметровую подъездную дорожку просматривалось шоссе. Там тоже никого не было.

В сотне метров отсюда находилось кладбище, близость которого Талью, впрочем, никогда не трогала. Ну, кладут туда мертвецов, и что? Они народ смирный, вреда от них нет. Там лежит Эд, а с ним и те, кто составил ему компанию в смерти, не считая сотен других, скопившихся здесь за долгие годы. Умиротворения эта мысль не вызывала, но и тревоги, опять же, тоже.

Уиллокс посмотрела в другом направлении. Там, метров через сорок, шоссе переходило в тропку, натоптанную желающими перебраться по крутым берегам бегущей по камням речки, давшей городку его имя, и так срезать маршрут. Вероятнее всего, какая-нибудь молодая пара, пропустившая по нескольку стаканчиков, постучала в дверь трейлера из озорства, а затем удрала по этой тропке.

Быстро же они, однако… А ночка-то холодновата! Холоднее, чем может оказаться соблазнительным для жарких игр на свежем воздухе. И ветер такой резвый… Упавшей на землю ветки или еще чего-нибудь в этом роде Талья не замечала, но это не значит, что их здесь не было.

Ногу писательницы что-то вкрадчиво щекотнуло. От неожиданности она подскочила и только тут разглядела, что это ее любимица Тилли вышла следом на разведку. Нагнувшись, кошатница почесала ей за ушком. Кошка терпеливо постояла, а затем своенравно убрела куда-то в сторону.

Ну вот, видимо, и конец представлению.

Талья зевнула во весь рот. Все-таки на несколько абзацев ее сегодня не хватило. Ладно, неизвестные шалунишки, мерзните под ночным воздухом на здоровье!

И тут кто-то окликнул ее по имени.

Уиллокс дернула головой на звук. Сердце, казалось, скакнуло ей в горло. В ветвях деревьев за трейлером и вдоль дороги шелестел ночной ветер.

Тем временем Тилли озабоченно что-то вынюхивала в длинной траве, никак не походя на кошку, которая улавливает в эфире какую-либо тревогу. Вот она набросилась на что-то – реальное или мнимое, – после чего засеменила обратно и по ступенькам поднялась в трейлер.

Ветер какое-то время продолжал задувать, а потом слегка ослаб. Хотя вслушивалась Талья не в ветер. Ветер не мог звать ее по имени.

Голос – тихий, где-то выше по дороге, между этим пятачком и церковью – принадлежал человеку. И… да, вот он, снова.

Но звал он ее не как Талью, а как Тэлли-Энн.

Истинное имя, которым ее нарекли при рождении и которое сейчас никто не то что не использовал, а даже не знал. Его и в прежние-то дни мало кто произносил. Мать с отцом, пока были живы. Давно умерший мужчина, которого она когда-то любила.

Талья, опахнув себя халатом, стояла на ступенях еще минут десять. Становилось все холоднее и холоднее.

Но больше она ничего не слышала.

Глава 37

Поняв, что за ней кто-то следует, Кристина не встревожилась – скорее удивилась, что это произошло так не скоро. Сказать по правде, она сама бродила в надежде, что это произойдет. Хотя спроси ее кто-нибудь об этом напрямую, от ответа молодая женщина бы уклонилась. Она сказала бы то, что сказала Джону: мол, ходила в «Свифт» за книжкой для читательского кружка в четверг. Что она и в самом деле сделала: добросовестно сходила за книгой и лишь затем устроила себе длительную прогулку по центру и обратно, с проходом через Брайант-парк и Юнион-сквер. Из ожиданий сбылось единственное: отяжелели ноги, а впереди еще вечер работы. Приятного мало.

А внутри нее жило предвкушение, что где-нибудь в пути к ней кто-то пристроится. Лучше всего, если бы Лиззи или хотя б кто-нибудь из друзей этой девушки, которые отведут ее к Лиззи. Но в конце концов Кристине все это наскучило и она направилась домой. Впрочем, «наскучило» – не совсем то слово. Нет, не наскучило – разочаровало.

Если не больше.

Однажды, когда Кристине было шестнадцать лет, у них в Блэк Ридже затеялась вечеринка. Девчонок, которые созвали ту гулянку, Крис толком не знала – это были подружки Джинни. Она с ними пару раз пересекалась на улице, а еще иногда им втроем – Кристине, Джинни и Хенне – удавалось просачиваться в бары (не такая уж непосильная задача в горном редколесье штата Вашингтон, когда вы все трое росленькие и, что греха таить, смазливые). Вот так они везде и зависали: то друг у дружки, то, если кто-нибудь подбросит, в «Якима-молле». Ходили троицей неразлучно: в таком возрасте очень важно чувство локтя, особенно когда бродишь по малознакомым коридорам взрослой жизни – втроем оно как-то веселее и не так боязно. Хенна с Джинни жили выше по дороге, буквально через два дома, и в городок они, по негласной договоренности, шли через дом Кристины, прихватывали ее, а дальше уже втроем устремлялись к манящим огням Блэк Риджа (уж что их там могло манить?), где, по меркам провинциального городка, отрывались, как могли.

В общем, готовилась вечеринка, да не простая, а мажорная. Более того, тематическая: все должны были явиться в черном, белом или красном. Перед Кристиной стояла нелегкая задача. Мать у нее вряд ли можно было отнести к тем участливым душам, что заботливо сопровождают свое чадо во взрослую жизнь. Быть может, какие-то черты она и хотела в ней выпестовать, но не те, что обретала сама ее дочь. И Кристина была вынуждена все, по ее мнению, необходимое добывать сама, чуя временами, что ей отчаянно не хватает то одного, то другого. В частности, шмоток: для вечеринки она определенно не располагала ничем, что могло бы в достаточной мере хлестнуть по глазам, а между тем гулянка намечалась (Крис была в этом уверена) грандиозная и даже в какой-то мере судьбоносная. Прокатился слух, что там ожидаются мальчики: не с улицы, что вечно вьются под ногами, и не из школы, а… ну, словом, настоящие.

Крис насобирала, что смогла. У нее была черная юбка, которая ей достаточно шла. В городке по дешевке удалось купить красные чулки. Была еще белая блузка, но только она оказалась ни к селу ни к городу: и фасон не тот, и вообще вид как у какой-нибудь официантки, что из-за потемок оделась невпопад. Но кроме этого, у девушки все равно ничего не было, а по цветам все как назначено: черное, белое и красное.

Кристина приняла душ и не вполне опытной рукой наложила макияж (хорошей косметики у нее не было, а мать ее светским тонкостям не учила). Оглядывая себя в зеркало, Крис завороженно думала, как этот вечер ее изменит и сколь многое к его концу она для себя узнает и уяснит. Вот она, перед своим решающим вечером в черном, белом и красном. Еще раз взыскательно себя оглядев, девушка мысленно пожелала себе удачи.

Она осторожно спустилась вниз. Ее мать на тахте смотрела телевизор. На вечеринку Кристину официально отпустили. Мама полагала (совершенно справедливо), что ее собственная репутация в городке убережет дочь от чьих-либо посягательств. Во всяком случае, под таким благовидным предлогом отпускалась сегодня Крис (то, что матери в целом по барабану, куда она идет, тоже читалось между строк). Что же до Джинни и Хенны, то они о мероприятии предпочли навешать родителям на уши тонну искусно сплетенной лапши: что они, мол, будут сегодня допоздна заниматься уроками у одной девочки – до самого, самого поздна. Меж собой три подружки загодя договорились, что из тактических соображений пить сегодня надо только водку, если она будет: от нее нет запаха.

– Ну и видок, – хмыкнула при виде дочери мать. – И на что же ты похожа?

И отвернулась обратно к экрану. Отец Кристины сказал бы что-то более приветливое, но его не было в живых, и он бы не захотел, чтобы дочь уходила. Девушка решила, что здесь, внизу, дожидаться не будет. Прихватив на кухне яблоко (надо же, чтобы в желудке было хоть что-нибудь, кроме всей этой водки!), она вернулась к себе в комнату. Ждать лучше здесь. Отсюда из окна виден угол улицы. Как только появятся подруги (уже скоро: на часах без пяти семь, а вечеринка назначена на восемь), она тут же кинется по лестнице и выбежит к ним из дома.

Она села у окна. Волнение было такое, что занималось дыхание. Яблоко Кристина грызла машинально, без всякой охоты: с трудом сжевала половину. Взволнованность была такой сильной, что ей было ни до чего. И она ждала. Ждала и ждала.

А они не пришли.

В понедельник в школе только и разговоров было, что о той вечеринке. Туманные истории. Те, кто там побывал, с загадочным видом общались исключительно между собой. Всюду полунамеки, тихое хихиканье, флер таинственности. У Джинни на шее лиловел засос, из-за которого ее чуть не услали с уроков домой. С упоением вспоминались чьи-то пьяные выходки, а вполголоса, взахлеб, с тихим повизгиванием пересказывались истории похлеще.

Когда Кристина тихо поинтересовалась у Хенны, что случилось и почему они за ней не зашли, та капризно пожала плечами:

– А че ты не позвонила, подтвердиться?

– Так… вы же всегда за мной заходите, – недоуменно сказала Крис. – Я и думала…

– Ах, она думала! Индюк думал, да в суп попал.

Выходило как-то так, что своих подруг Кристина считала чересчур уж близкими. А на самом деле все было иначе. Совсем иначе.

Видеться с ними она не перестала. Они так и оставались друзьями, пока Крис в свои восемнадцать не уехала из городка. Следующее десятилетие у нее прошло в разъездах по стране и миру. После этого они еще не раз выходили вместе «в свет» и зажигали от души.

Но сидеть в одиночестве у окна и ждать, видеть сумеречную, уже глазастую от огней улицу и недоумевать, что же послужило причиной задержки (может, позвонить? Хотя что толку понапрасну дышать в трубку?) А может, еще зайдут? Придут, позвонят в дверь: на улице-то уже темень, из окна ничего не видно…) – воспоминание об этом никуда не делось. Мука ожидания отложилась у Кристины, казалось, навсегда. Особенно то, как она в конце концов сдалась (продержалась, кстати, до половины десятого), стянула с себя к чертовой матери шмотки и отправилась вниз, чтобы наконец съесть хоть что-нибудь приличное. Ее мать сидела все в той же позе, только уже в кресле и перед выключенным телевизором. Сидела и смотрела перед собой.

Она посмотрела на дочь и, ничего не сказав, улыбнулась. Горько.

Нынче в ответ на досужий вопрос Крис сказала бы, что тот вечер остался далеко позади. Но это было не так. Подобные вечера никогда от нас не отдаляются. Когда вы молоды, ваша кожа очень чувствительна, и оплеухи, которые вам отвешивает жизнь, обжигают.

А удары от предательства и забвения друзей остаются на ней в виде шрамов.

Осознав сейчас, что происходит в ее голове, Кристина рассмеялась над собой, попросила боженьку, чтобы Хенна, в сравнении с их последней встречей, потолстела еще больше, и двинулась в сторону дома.

Непосредственно перед тем, как повернуть на свою улицу, Крис вспомнила, что дома кончилось молоко. Да и все остальное тоже, можно сказать, было на исходе. И она остановилась у гастронома, прикупить органического двухпроцентного молока и печенюшек на развес. Как раз в ту минуту, когда она зависала перед макаронными изделиями (верный признак упадка вдохновения: если и есть какая-то пища, которой работники итальянских ресторанов наелись раз и навсегда, то это именно макароны), она что-то такое почувствовала. Если спросить об этом ощущении кого-нибудь из ученых, они сведут его к беглому взгляду или рефлексии, но здесь дело было не в них. На тонком плане человек, как известно, не ограничивается пределами только своего тела или черепа. Он просачивается наружу. А сильные натуры способны и вовсе простираться, подчас на внушительные расстояния.

Кристина не стала ни озираться, ни оглядываться.

Пройдя как ни в чем не бывало к кассе, молодая женщина расплатилась и вышла наружу. Здесь она с минуту постояла в раздумье. Что делать: податься в какое-нибудь местечко поукромней? Или сподобиться на сигнал Джону о предстоящем контакте, чтобы он тоже мог отреагировать?

– Эй, – окликнул ее кто-то, причем с неожиданно близкой дистанции.

Голос не женский. Резковатый, мужской.

Крис обернулась. Рядом с ней стоял мужчина в пальто – тот самый, что смотрел на нее накануне вечером в СоХо.

– Это вы мне? – уточнила она.

– Ну а кому? – осклабился он, указывая в обе стороны улицы. – Лично я больше никого не вижу, а ты?

Действительно, он был прав. Внутри у Крис что-то сжалось. Между тем человек приблизился к ней еще на пару шагов.

– Я вас, кажется, не знаю, – оглядывая его с головы до ног, холодно сказала она.

– Точно. И я тебя тоже. А вот прошлым вечером я тебя наблюдал кое с кем, кто мне известен.

– Да, и я вас тоже видела. Так что у вас ко мне?

– О чем вы там пели?

– Послушайте, мистер…

– Меня звать Райнхарт.

– Я тороплюсь. Меня дома ждет друг, а я опаздываю.

Ужас как не хотелось прибегать к расхожему «меня-дома-ждет-мужчина», но что-то во внешности этого человека подсказывало: вот она, ситуация, когда надо уйти как можно скорее и резче.

– Само собой. При такой внешности да не быть нарасхват… Только к той поре, как твой бойфренд спохватится – «Куда это моя Кристинка запропастилась?» – может оказаться уже поздно, ты понимаешь?

– Послушайте, не знаю, кто вы…

– Все ты знаешь. Тебе уже сказано: я Райнхарт. Хочешь, могу написать по буквам. А дело вот в чем. Те люди, с которыми ты прошлой ночью якшалась, для меня важности не представляют. У них своя жизнь, у меня своя: вместе мы дел не делаем. Тем более что та фря, с которой ты перетирала – Лиззи, – воровство тех салаг не одобряет. Это ладно: можно отнестись даже с уважением. Но есть другие люди – и тоже ее друзья, – которые не тибрят, а именно воруют. И вот с ними я веду бизнес. А это мне важно. Усекла?

Мелькнула мысль бежать, но Крис ее отставила. Что-то в тяжелом нависании этого человека говорило: при необходимости он может двигаться жестко и проворно.

– Вот смотрю я на твое лицо, – подойдя совсем близко и глядя на нее, сказал он, – и чувствую: понимаешь. Это хорошо. Забота бизнесмена – радеть о бизнесе, верно? У меня уже и так есть люди, которые стоят костью в горле. Зачем мне больше? А еще твое лицо мне подсказывает, что тебе ужас как хочется уйти, и я тоже говорю: правильно. Одобряю. У меня и без того дел невпроворот. Так что надеюсь, что вижу тебя в первый и последний раз, особенно возле тех, кто на меня работает. Ну так что: договорились?

Кристина угловато кивнула.

– Вот и славно, – похвалил ее собеседник. – Потому что иначе пришлось бы что-то с этим делать. Ну а если такое все же произойдет, то твой бойфренд может тебя потом искать хоть по городу, хоть по всему штату, но так нигде и не доищется. Жалко, правда? Как все-таки гнусен этот мир, в котором мы обитаем. Что может быть печальней красоты, которая гибнет зазря?

Он выбросил вперед руку так быстро, что Крис не успела отшатнуться, и провел пальцем ей по скуле. А затем отвернулся и вразвалочку зашагал прочь.

После секунды остолбенелости Кристина сорвалась бежать – по улице, а затем по ведущему к ее дому проулку. Завидев на лестнице Джона – он как раз стоял возле квартиры, – она отчаянно его окликнула и припустила еще быстрее.

Глава 38

Дэвид тягостно размышлял о магнитах.

Лучше бы, понятно, о работе, но он не мог думать ни о чем другом. Из всего того, что сказал ему Медж, в душу больше всего запала мысль о магнитах. Сегодня писатель со своим письменным столом вели себя именно как два магнита, самых сильных в мире и нацеленных исключительно на отталкивание.

Работать хотелось. Более того: работать было надо. Но вместе с тем какая-то часть ума – та, у которой находятся ключи к мышцам и нервным узлам, – однозначно желала обратного. Тело словно что населяли два разных человека, эдакие сиамские души-близнецы, стремящиеся разбежаться в разные стороны.

И вот нынче утром литератор, снедаемый противоречием, вместо работы яростно натирал полы.

Однако уход от компьютера в запасную спальню на его настрой особо не повлиял. Мужчина надеялся, что физический труд раскрепостит его ум, но эти надежды не оправдались. Почти всю работу в комнате Доун успела проделать без него. Оставалось лишь перебрать коробки, которые писатель, поняв, что обоснуется в Рокбридже, сюда перевез, – в основном там была всякая всячина с прежних лет: книжки, памятные вещи родителей…

Родители Дэвида погибли в ДТП, когда он жил в Нью-Йорке, – событие, о котором он в своей жизни вспоминал редко, а вслух говорил еще реже. Правда, однажды он поведал о нем Талье, отчасти потому, что у нее самой нечто подобное случилось с ее бойфрендом. Знала об этом, понятно, и Доун. В иных же случаях, если эта тема случайно всплывала (кто-то, скажем, спрашивал, встречается ли он с семьей на День благодарения), Дэвид нехотя объяснял, что его родителей нет в живых, отмахиваясь от соболезнований и умалчивая при этом, что оба они на момент аварии были в хламину пьяные – особенно папаша – и хорошо еще, что не угробили другую, ни в чем не повинную семью, которая в тот злополучный вечер проезжала по той же полосе автострады.

Машина родителей сошла с шоссе и на всей скорости врезалась в дерево. На том, собственно, и конец. После их смерти Дэвид возвратился из Нью-Йорка домой. Дом он вскоре продал вместе почти со всем, что в нем было. Затем два года он разъезжал по стране, пока, после встречи с Доун, не обосновался в Рокбридже (чего не сделаешь по большой любви!). С переездом в этот дом писатель вскрыл всего одну коробку – отсюда и ваза его матери внизу, – а затем снова ее запаковал и уже не прикасался ни к коробкам, ни к своим воспоминаниям. Надо сказать, что повторное вскрытие и того и другого настроения ему не прибавило. По родителям писатель, конечно, скучал. Он их любил. Однако побитая печатная машинка возвратить отца не могла, равно как не могла вернуть мать брошь, красовавшаяся на ее платье в ту роковую ночь. А вот пара родительских фужеров настроение вроде как подправила, только не в ту сторону.

Первым позывом литератора было снова запаковать эти коробки и упихать их или вверх, на чердак, или вниз, в мусорку. Хотя первое не дала бы сделать Доун, которая терпеть не могла пыльного барахла (и так уже просто невероятно, что все эти короба столько лет простояли в резервной комнате!), а второе казалось как-то не вполне справедливым.

Прошлое выбросить нельзя. Его приходится вписывать в свою жизнь, иначе оно просто смещается чуть за край твоего поля зрения и лежит там в пыли, истлевая.

Сам факт, что ты чего-то не видишь, не означает, что оно куда-то сплыло.

Минут через сорок писатель не выдержал и вышел из дома, но прогулка ему тоже не помогла. Ум по-прежнему тяготили магниты. Безусловно, Медж и его соотношение с жизнью Дэвида нуждались в разъяснении или по меньшей мере во вспоминании. Справиться с этим самостоятельно Дэвид не мог, и это его пугало.

Надо бы поговорить об этом еще и с Доун. Но он запросто мог показаться ей сумасшедшим, тем более в свете их последних известий! И была еще одна причина, по которой Дэвид не решался на такой разговор… в нее и вовсе толком пальцем не ткнешь. От этого возникало ощущение уязвимости, обнаженности и открытости. Эта причина – как спящий пес, которого лучше не трогать. Может, даже имеет смысл его подкармливать – на всякий случай, абы чего не вышло.

На подходе к «Зажарь» Дэвид замедлил шаг, прикидывая, не заглянуть ли на дневной кофе. А впрочем, это подразумевает разговор с Тальей о ее книге. То, что ты создаешь, как и сам процесс созидания, подобно живому человеку. Разговор с кем-то, кому писание удается лучше, чем тебе, – это все равно что выслушивать его ахи и охи об изумительном изобретательном сексе, которым он занимается с твоим партнером.

Можно попытаться соврать, что книга, дескать, почти уже прочитана, вещь классная, но тогда она может спросить что-нибудь насчет кульминации или еще чего-то, о чем он должен быть в курсе, и ложь рас-к-роется.

И тут Дэвид попался. Как раз сейчас буфетчица находилась не за стойкой, а топала снаружи у окна, собирая со скамеек кружки. Скрыться от нее писатель мог бы, разве что перебежав через дорогу.

– Привет, – дежурно улыбнулась она. О числе написанных абзацев Дэвида она при этом пытать не стала. Просто поздоровалась – и все. Для нее нетипично.

– Твою книгу пока не прочел, – виновато доложился литератор. – Занят был, не получилось.

– Найн проблем.

Может, она сердится? Он пригляделся к ее лицу: ничего. Как-то даже странно… Обычно перемены погоды на лице и в глазах Тальи для всех совершенно открыты.

– А вообще книга очень хорошая, – заверил ее Дэвид. – В ней определенно что-то есть.

Уиллокс выпрямилась, держа в каждой мясистой руке по нескольку кружек, и сдула с лица завиток волос:

– Вот и хорошо, Дэвид. Спасибо.

– Ты… у тебя все в порядке?

– Конечно. А что?

– Да не знаю… Просто такое впечатление, что…

Всякий раз при виде Тальи писатель отмечал, что вид у нее исключительно тальинский. А вот сегодня нет. Она казалась старше. Да не просто старше, а… старой.

Женщина посмотрела вдоль улицы, а когда повернулась обратно, впечатление было такое, будто что-то переменилось, словно – как тогда, когда он предложил Талье прочесть ее книгу, – с ее лица стерлись многие годы и большое наслоение событий.

– Как ты думаешь, куда уходят люди? – спросила она внезапно.

– Как понять «уходят»?

– Ну, когда умирают.

– Понятия не имею, – пожал литератор плечами. – А что?

– Да так. Думала, у тебя есть какие-то мысли на этот счет. Потому как… всяко ж бывает.

Может статься, она имела в виду его родителей? Сам Дэвид над этим никогда не задумывался. Об этом он ей и сказал.

– Я вот всегда думала, что люди отправляются на небеса, – задумчиво сказала Уиллокс, – в рай. Или, может… Может, если рая действительно нет, то они просто хлоп – и перестают существовать. Конец. А если хоть что-то остается – какая-нибудь сердцевинка, которая не умирает и не истаивает с истлеванием тела, – то, может, она запирается в том, что осталось под землей. В костях, типа того.

Что на это сказать, Дэвид не знал. И какие Талья лелеет надежды, тоже.

– Ну а может, по-другому? Может, они на самом деле куда-то отправляются, но не совсем на небеса? И не в ад. Может, есть не смерть, а что-то такое иное. Какая-нибудь махина, которая напрочь вышибает тебя из твоей привычной колеи. Все равно что выкинуть пассажира из машины через лобовое стекло. Но только куда мощнее. Запуливает так, что концов не сыскать. В черт знает какую даль. А? – Она посмотрела на писателя. – Что скажешь?

– Может быть, – неопределенно сказал тот.

Прозвучало это слабо, но к его репликам буфетчица, похоже, толком не прислушивалась.

– Видела нынче утром Джорджа, – неожиданно сменила она тему. – Мается бедняга. Все еще вспоминает, как увидел кого-то там на дороге через лес, подвез до города, а тот вдруг возьми и испарись. Жутковато, правда? Как будто он привидение к дому доставил.

Дэвид приоткрыл рот: он в самом деле готов был внести лепту в этот разговор – хотя бы что-нибудь вроде своего давешнего сомнения, – но замешкался, поскольку до него наконец что-то начало проясняться.

Тем автостопщиком был, безусловно, Медж. Медж на пути к нему. Больше некому.

Уиллокс его заминку истолковала по-своему:

– Ну да это все фигня в духе «знакомый знакомого», верно? – воскликнула она со смешком, в котором наконец проглянула та, прежняя Талья. – Ладно, тормознулась я тут с тобой, засранец… А там внутри народ уже небось с ума сходит. Мне за прилавок пора, дела воротить.

Пинком распахнув дверь, она зашла обратно в кафе, зычным голосом осаживая гудящую очередь: «Боже правый, да иду я уже, иду! Нехрен возгудать, всех обслужим!»

Дэвид проворно ушел.

Тем временем Доун (она недавно вернулась из школы и сейчас сидела на кухне за проверкой тетрадей) окончательно поняла, что заниматься больше не в силах: в голове так мутится, что невозможно сосредоточиться. Наверное, гормоны. Или же…

Она подняла глаза.

Непосредственно над кухней находилась свободная комната – в скором будущем детская. Учительница сделала в ней все, что могла, без помощи Дэвида, а ему еще оставалось рассортировать коробки. Пока он не раскидает их содержимое, нельзя толком застелить для покраски пол. А он все еще возится – понятно, из-за того, что пытается сконцентрироваться на своей новой книге, что требует усиленно вглядываться вглубь себя и, соответственно, усложняет контакт с внешним миром. «Фаза Эдди Москоуна», как Доун это называла по имени одного из своих учеников, главного раззявы класса. Все это, конечно же, объяснимо, и ничего плохого в этом нет.

Но ведь надо и как-то жить в ногу с реальностью.

Кстати, почему бы не подняться наверх и не пройтись по его коробкам? Ему же потом будет проще определиться с выбором, что оставлять, а что нет. Оставит Дэвид, наверное, почти все: у него и так-то памятных вещиц раз, два и обчелся. Даже, можно сказать, до странности мало, в отличие от нее, скопидомщицы с детства, у которой выбрасывать вещи рука не поднимается: память. У Дэвида наоборот. Для него собственное прошлое все равно что вчерашний дождь.

Прошерстить коробки – дело пятнадцати минут. Если этот процесс не подтолкнуть, он так и завязнет. А если предварительно хотя бы разложить Дэвидовы вещи на кучки, то можно будет наконец прийти хоть к какому-то результату.

К тому же это, что греха таить, неплохой повод отвлечься от тетрадок ее школьных тугодумов и тупиц. Нет, надо же: от компьютеров их не оттащишь, а вот вычислить, сколько будет в остатке, если от четвертака отнять десятник и шесть центов, им никак не под силу!

Прихватив кружку с травяным чаем, Доун бодро пошагала наверх.

Глава 39

Разыскать Райнхарта оказалось достаточно просто. Любители ресторанного шика, если вы этого не знаете, то возьмите себе на заметку: обслуга в местах, где вы любите спускать свои деньги, нередко обретается в одном шаге от криминала. Не потому, что она такая по натуре: моральный облик огромного количества поваров, официантов и барменов вполне сопоставим с нормальными законопослушными гражданами, а таких, как средней руки банкир или коммерсант, они по своей порядочности еще и переплюнут. Однако есть такая штука, как употребление наркотиков в увеселительных заведениях, и ею грешат некоторые из людей, что отвечают за уборку и мытье посуды, потому как их послужной список мешает им заниматься чем-то другим. К тому же ресторанный бизнес практикует ночной образ жизни, а это всегда связано с тем, что здесь крутятся плохие парни, промышляющие своим древним ремеслом или зависающие в барах, куда после работы имеет обыкновение стекаться кухонно-ресторанный люд.

Я это вот к чему. Понаводив справки, я через определенных людей вышел на другие бары, где тоже кое-что повыспрашивал и уже достаточно скоро уяснил, куда мне идти.

Так что найти Райнхарта оказалось не так уж сложно. Иное дело, что мне тогда надо было именно над этим призадуматься, а я этого не сделал.

Сегодня этот район является частью Клинтона, хотя все, кроме риелторов, именуют его по старинке: «Адова Кухня». Здесь даже необязательно присматриваться, чтобы разглядеть остатки первобытного уклада (только наивный мог рассчитывать, что, застроив пару кварталов бистро, сумеет облагородить и принарядить общий антураж: а остальное, по-вашему, куда денется – исчезнет, что ли?). Ресторан назывался «’». Да, вы не ошиблись: апостроф. Согласно веб-сайту, это отражало мнение шеф-повара насчет того, что современной американской кухне чего-то недостает. Лично мне показалось, что чего-то недостает мозгам того шеф-повара, а вот недостатка в зажиточных клиентах здесь явно не испытывалось. Скорее, наоборот. С тротуара было видно, что ресторан полон, причем полон даже в среду в обеденный перерыв. Публика здесь смотрелась чинно, интерьер был светлым и просторным, на круглых столиках с выглаженными льняными скатертями в нежных вазочках красовались белые цветочки – любо-дорого смотреть! Вокруг порхали официанты – серые брюки, сиреневые рубашки, по виду агнцы, за всю свою жизнь не то что противоправного деяния, а даже пука не допустившие в неположенном месте. Правда, на кухне все же нашелся один, указавший искать столик посередке.

С Райнхартом сидели еще двое. Было видно, что это деловая встреча и что его собеседники с законом абсолютно в ладах. Оба в строгих черных костюмах (один из них повесил пиджак на спинку стула и сидел в голубой сорочке). Райнхарт что-то размеренно говорил. Вообще, вид у него был сдержанным, полным спокойного достоинства, – полный контраст тому истерику, которого я пару дней назад наблюдал в церкви.

Свою презентацию он закончил. Двое бизнесменов кивнули и, поджав губы, с глубиной в глазах переглянулись, как будто предложение от него прозвучало такое, что особо не поспоришь.

Райнхарт, откинувшись на стуле, отер губы салфеткой. В эту секунду его взгляд случайно упал на меня, и я, истолковав это как знак, шагнул с улицы в помещение. На входе меня попыталась перехватить какая-то дама в элегантном брючном костюме, но уклониться от нее мне не составило труда.

– Как еда? – поинтересовался я на подходе к столику.

– Замечательная, – подняв глаза, невозмутимо ответил Райнхарт. – Особенно моллюски. Я здесь обедаю почти каждый день. Но… ты, я вижу, это знал.

– Верно, – кивнул я, стараясь говорить так, чтобы не прерывать удовольствие от еды у других обедающих и не напрашиваться на то, чтобы сюда вызвали копов, во всяком случае пока. Брючный костюм возвратился к себе на подиум, но оттуда продолжал чутко приглядывать за мной. – Ты человек привычки. Это означает, что ты или тупой, или очень самонадеянный. Если только у тебя где-нибудь здесь за столиком не сидят верные люди. Что-то они медлят, учитывая ситуацию.

Я медленно огляделся, хотя, конечно же, успел проделать это заранее, до того как войти. Если я и глуп, то не настолько. Судя по всему, здесь не было ни одного, ни пары серьезного вида ребят, которые бы украдкой непринужденно поглядывали по сторонам.

– Значит, ты все же туп. Или не веришь, что кто-нибудь отважится.

– Все-таки я тебя где-то видел, – произнес Райнхарт, глядя сквозь меня с таким видом, будто я был для него фоновой музыкой. – Только не могу вспомнить, где именно.

– Если не будешь слушать, могу познакомиться с тобой очень близко, – стараясь не сжимать кулаков, сказал я. – Прошлым вечером у тебя на улице был разговор с одним моим другом. Точнее, подругой.

Райнхарт со слегка виноватым видом поглядел на своих соседей по столику:

– Так ты ее бойфренд? Что ж, логично. Если в твои дела суются двое, то они должны быть меж собою связаны. Проблемка. Мне следовало это учесть. Так что я, возможно, и вправду обалдуй.

– Нет, – возразил я. – Лично я так не считаю. А что думаете вы? – обратился я к его спутникам. – Он вам кажется обалдуем?

Один из них отвернулся. Второй смотрел на остатки своей телятины по-пармезански с таким видом, будто сомневался в правильности своего кулинарного выбора.

– Мне тоже нет, – сказал я. – А потому вот что я тебе скажу, Райнхарт. Еще раз к ней приблизишься – тебе несдобровать. А будешь ей угрожать – тебе конец. Понял меня?

Он поглядел на меня со смутным интересом, словно пытаясь разобрать, на каком это языке я вещаю.

– Не знаю, какие у вас с этим человеком дела, – сказал я бизнесмену с телятиной, – только на вашем месте я бы поостерегся. Да вы кушайте: кто-то из поваров над этим блюдом так старался!

Ушел я с тяжелым чувством. До столкновения с Райнхартом я и не знал, насколько все во мне кипит, а в итоге у меня получилось лишь раззадорить его, а заодно и себя. И еще сбить с толку. Обычно людям не нравится ни то ни другое, особенно таким, как он. Да и таким, как я, тоже, особенно когда подобным образом я поступаю с самим собой.

Без всякой мысли я взял такси, но уже через несколько кварталов сказал шоферу ехать на Челси. Там я вышел на Шестнадцатой, где вместо церкви сразу направился к соседнему дому.

– Кто там? – послышалось в динамике домофона.

– Джон Хендерсон.

Пауза.

– И… что?

– Хотелось бы с вами поговорить.

– К сожалению, я сейчас занят.

– Тогда простите за неудобство. Но я только что запалил под человеком хворост, и мне от вас нужно объяснение того, что я сейчас сделал.

– Вы о ком?

– О Райнхарте, – ответил я.

Снова пауза, затем щелчок замка.

В тесноватом парадном было темно. Вскоре сверху послышался звук спускающихся по лестнице шагов, хотя он замер прежде, чем я что-либо увидел.

– Поднимайтесь сюда, на этаж, – сказал мне священник. – Это единственная часть дома, где бывает светло.

Я засеменил наверх, миновал площадку нижнего этажа с двумя молчащими дверями и зашел на второй. Там меня ждал Джефферс. Посторонившись, он пропустил меня в переднюю комнату дома. Здесь стоял письменный стол, два стула (позаимствованные, судя по всему, в церкви), а также фортепиано. Спартанскую обстановку разнообразило старинное кресло у окна – некогда роскошное, а теперь изрядно потертое.

– От моего предшественника, – перехватив мой направленный на кресло взгляд, пояснил священник. – Он здесь жил тридцать лет.

– Бывает иногда ощущение, что он все еще здесь? – предположил я.

На эту фразу дежурного сочувствия отец Роберт отреагировал неожиданно колким взглядом:

– Так что там с Райнхартом?

– Он вчера выследил близкую мне женщину и угрожал ей. Я только что с разговора, который у нас с ним состоялся.

– Вот как? Вид у вас, надо сказать, лучше, чем можно было ожидать.

– Я озаботился, чтобы встреча проходила в людном месте.

Джефферс медленно повел головой из стороны в сторону.

– Как вас понимать? – удивился я.

– А как он узнал, что она ваша подруга? И почему вообще проявил к этому интерес? Видимо, из-за того, что вы тем вечером объявились в церкви. Из чего следует, что он уже знает ваше место жительства, а также…

– О ней он узнал не из-за меня.

– То есть?

– До этой нашей стычки за обедом он не знал, что мы между собою как-то связаны.

С упавшим сердцем я понял, что помог Райнхарту провести линию между двумя людьми, которые по какой-то причине вызывают у него настороженность, а также, что люди, живущие напоказ, отнюдь не всегда чересчур самоуверенны. Порой они просто считают, что связи дают им право на беспечность. И при этом оказываются правы… иногда.

– Не понимаю, – теперь настала очередь Роберта удивляться.

– Пару дней назад Кристина случайно заметила сообщение, – сказал я, опускаясь на один из деревянных стульев. – В виде каракулей на нашем оконном стекле. Мы его сто лет не мыли.

– Странный, надо сказать, способ коммуникации.

– Не то слово. Особенно учитывая, что мы живем наверху многоэтажки. Так вот, Кристина расшифровала то послание и отправилась на Юнион-сквер. Там она повстречала каких-то людей – в том числе женщину, за разговором с которой я видел в сквере вас. Вы наверняка знаете, кто это, у нас об этом уже заходил разговор. Звать ее Лиззи.

Священник слушал с каким-то странным выражением лица, которое поначалу совсем не поддавалось определению.

– Какая-то парочка похитила ювелирное изделие и преподнесла ей – в смысле, Кристине, – продолжал я рассказывать. – Затем они все как сквозь землю провалились, а она так и осталась у подъезда с этой дорогой побрякушкой в руках… И тут заметила, что на нее смотрят двое мужчин. Одним из них был Райнхарт. А вчера он подкараулил ее в проулке и, не церемонясь, пригрозил, чтобы она не совалась в его бизнес.

Лицо Джефферса вновь сделалось непроницаемым. Хотя теперь мелькнувшее в его глазах чувство стало мне понятным. Это был взгляд человека, застигнутого на чем-то глубоко личном – мысли или убеждении, не дающем ему покоя, которые он вместе с тем не может изъявить наружу. Застигнутого с грузом, который он носит в себе и который временами становится для него поистине нестерпимым.

– Поговорите со мной, – предложил я. – Объясните, в какую историю я попал. Может, я вам еще и помогу.

– Нет, – вздохнул отец Роберт, присаживаясь на второй стул, – помочь мне вы не сможете. Но рассказать я расскажу: во всяком случае, то, что вам не помешает знать.

Он рассказал, что клириком здесь служит четвертый год. По его прибытии приход находился в упадке, хотя его предшественник служил здесь долго и исправно, заслуженно снискав себе любовь паствы. Все это время он являлся мостом между старой эпохой, когда люди веровали безоглядно, и эпохой новой, в которой вера была уже не столь действенна. Отчасти к этой роковой перемене, по мнению Джефферса, была причастна наука. Объективную оценку поддающихся проверке фактов он не оспаривал. Что же до поклонения недоказуемому, то в столь тонких материях излишний догматизм может завести бог весть туда. А что еще важнее, у людей на веру просто не стало оставаться времени. При прежнем укладе жизнь была проста. Человек работал, ел, спал и делал потуги к размножению. Если среди всего этого находилось время, то ему хотелось чуда: чего-нибудь такого, что заставляло бы мириться с докукой повседневности, а вместе с тем еще и чувствовать свою общность и принадлежность к себе подобным. Столетиями все это давала церковь, но тут появился Интернет, который все и погубил. Имейл и Фейсбук, действуя рука об руку, напустили виртуального тумана и образовали подобие заоблачной выси, но не такой, где на своих золотых арфах наигрывают ангелы. У людей пропала необходимость, да и охота ловить новости по воскресеньям у церковных ворот: вы же и так теперь постоянно в курсе всех делишек и мыслишек своих друзей и знакомых. А если хотите поподглядывать, что там деется в вышних сферах, то вот вам Твиттер с его параллельным потоком: бесконечные апдейты о том, насколько души не чает в своем очередном муже ваша излюбленная кинозвезда, которому она параллельно вовсю изменяет со своим персональным тренером, да и не только с ним. И вы, вместо того чтобы размышлять над мироустройством и сущностью своей жизни вкупе с тем, что и как дало им начало, блаженно восклицаете: «Во крутняк! Эштон Катчер снова отметился в Твиттере, специально для меня!»

Спустя полгода Джефферс как-то приноровился, восстановив статус-кво, подобно какому-нибудь римлянину, на издыхании империи сосланному в самое дальнее захолустье варварской Европы. Житье в целом шло неплохо: среди пожилых прихожан были и такие, кому не все равно. Казалось бы, живи да служи Господу, заполняя годы, отделяющие тебя самого от очной встречи с Ним.

– И тут я повстречал Лиззи, – поднял на меня глаза священник, – а с нею Меджа и кое-кого еще. И жизнь пошла по-иному.

– А где вы с ними встретились впервые?

– Не знаю.

– Затрудняетесь вспомнить?

– Не припоминаю, где впервые осознал их присутствие.

– Что-то не пойму: это разве не одно и то же?

– Их не так-то легко подловить.

– Кто они?

– Люди, забытые всеми нами и через это лишенные места в нашем обществе. Нелегкая это судьбина. Но в отличие от многих, они что-то с этим делают.

– Вы хотите сказать, воруют.

Он пожал плечами:

– Кое-кто, но очень немногие. Для большинства из них это бессмысленно. Во всяком случае, так было, пока не объявился Райнхарт. Они организованы по своему образцу. У них есть места для жизни и ночлега, роли и способы бытия, есть даже своя иерархическая структура. По крайней мере, была. А затем некоторые из тех, кто постарше и кто во многом отстроил их уклад, одновременно вышли за рамки изображения.

– Вы имеете в виду «умерли»?

Было видно, как Роберт подыскивает слова:

– Точнее было бы сказать, перестали оказывать влияние. К сожалению, примерно в это же время появился Райнхарт, и он смекнул, что кое-какие навыки, приобретенные оставшимися, можно использовать с криминальной целью.

– Например?

– Неуловимо исчезать. С большим успехом.

– А еще подворовывать.

– К сожалению, да.

– Как такое происходит?

– Иногда они просто похищают вещи из магазинов – дорогие ювелирные изделия, которые сдают Райнхарту на продажу. Вообще, опыт в этом деле имеют очень немногие, поэтому он постоянно выдумывает что-нибудь новое. Кражи в банкоматах, считывание пин-кодов. Жертва поворачивает за угол, и ее там берут в оборот другие подручные Райнхарта, а когда завладевают карточкой, снимают со счета все подчистую.

– Угу, – кивнул я, припоминая: в нашем квартале такая преступность последние месяцы просто зашкаливает. – И что им за это перепадает?

– Место для ночлега. Внимание.

– Если им нужно внимание, то почему они по жизни прячутся?

– Это… сложно объяснить. Я сам стал обращать внимание на этих людей у себя в округе. Кое с кем подружился. Это нелегко. Поняв, как их использует Райнхарт, я начал что-то вроде программы. Предпринял меры для того, чтобы они рассматривали мою церковь как место опоры и поддержки. Стараюсь и отговаривать их от криминальных деяний. Отчасти на нравственных основаниях. Но в основном потому, что рано или поздно их ждет осуждение, в первую очередь среди своих. Кое-кто проникся.

– Что, безусловно, не одобряет Райнхарт. Отсюда и его недавний визит сюда, и наезд на Кристину.

– Да.

– А почему ему вас просто не замочить?

– Как вы сказали? – не понял Джефферс.

– Убить, – пояснил я. – Такие люди, как правило, действуют очень прямолинейно.

– Вы серьезно? Думаете, кто-то из-за этого пошел бы на убийство священника?

Я посмотрел в его спокойные рассудительные глаза. Как бы до него довести, что люди ежедневно гибнут и за несравненно меньшее? И тут по уголкам рта Роберта я понял: он все это прекрасно знает.

– Вы неглупый человек, – сказал я, вставая. – Возможно, что и хороший. Но я бы на вашем месте всерьез подумал, как от этих людей откреститься.

– Это было бы не по-божески. И… не по-моему.

– Может быть. Только Бог и сам не живет в доме, куда легко вломиться. Эти люди существуют вне общества не просто так. Они знают счет. От нашего мира они не получают ничего – это так, – но это означает, что и они нам ничем особо не обязаны.

Джефферс улыбнулся, и я понял: распинаться перед ним – все равно что перед цирковым медведем, для которого ужимки двуногой обезьяны на арене довольно потешны, особенно с учетом еще и звуков изо рта, но это кривлянье на него ни в коей мере не повлияет.

– Говорю серьезно, – еще раз с нажимом сказал я. – В случае чего доверять этим людям свою спину не следует.

– Они потеряны, – печально улыбнулся мой собеседник. – И моя миссия – вернуть их домой.

Глава 40

Телефон у Кристины начал глючить с середины дня. Звонок, номер не определен – а на той стороне молчание в трубку. Первый раз она этому значения не придала: телефон спринтовский, сервис – дерьмо. Попытки разобраться с провайдерами по телефону традиционно не увенчивались у Крис ничем, кроме вспышки гнева и желания их там всех переколошматить. Да что толку: пнешь – они еще гаже станут! Минут через сорок то же самое повторилось снова. Кристина упихнула трубку обратно в карман, внутренне напрягаясь, как оно обычно бывает при непредвиденном сбое вроде бы новой техники. Раньше люди молились Богу, чтобы он явил свою волшебную силу. Теперь же они раболепствуют перед менюшками, молитвенно удерживают кнопку паузы и идут на поклон к работникам сервиса, равнодушным и неумолимым, как языческие идолы. Готовы согнуться перед кем угодно, лишь бы был хоть какой-то ощутимый результат.

И вот опять.

На этот раз молодая женщина даже не стала смотреть на дисплей мобильника. За десять минут до этого прислал эсэмэску Джон, и она на нее ответила. Единственный человек, кто еще мог ей написать, – это Кэтрин Уоррен, подумала Кристина. Но имя ее подруги высветилось бы на экране.

Проникшись этой мыслью, Крис вынула трубку. Проверка входящих звонков показала, что все неотвеченные вызовы исходили с одного и того же номера, а в последний раз поступило еще и голосовое сообщение. Может, это все-таки была Кэтрин – потеряла, допустим, свой сотовый и звонила с другого номера сообщить, что не придет сегодня на кружок? Вообще они меж собой не общались с той памятной размолвки дома у миссис Уоррен.

Кристина решила на всякий случай проверить. Как назло, голосовое сообщение тоже не прошло: телефон записал лишь десятисекундную полосу тишины – эдакий странно певучий наплыв статики, – после чего случился обрыв связи.

Крис убавила шаг, держа мобильник в опущенной руке. Через пять минут звонок раздался снова.

– Слушаю! – спросила она, резко подставляя трубку к уху. – Кто это?

Тишина.

– Не кладите трубку, – сказала молодая женщина, спешно сворачивая в проулок. – Вас не слышно.

Линия смолкла.

Чертыхнувшись, Кристина переключилась обратно на голосовую почту. В ожидании, когда воспроизведется последнее сообщение, она брела по тротуару, одной рукой держа трубку, а ладонью другой загораживая динамик от внешних шумов. При этом она старалась не думать, что эта улочка как раз вроде той, где ее накануне подкараулили с угрозами.

Опять тот приливный шум: тишина, которую нельзя назвать безмолвием. Хотя… может, это и не тишина. До слуха вроде как что-то доносится, только очень слабо.

Ссутулясь возле какого-то подъезда, Кристина снова вслушалась в эту тишину, заткнув пальцем второе ухо и зажмурив для еще большей сосредоточенности глаза.

Может, это просто ум собирает произвольные звуки в подобие какого-то смысла? Так хозяева домов, где якобы обитают привидения, исподтишка включают посетителям записи с белым шумом: вот вам, мол, гости из потустороннего мира.

Но нет, все-таки нет.

«Брррпррр… Сссмм…»

Одно слово: сказки, навеянные сном, шепот на ухо в канун пробуждения. В первом наборе звуков улавливалось что-то – буквально намек – на Брайант-парк. Да, похоже, что так. Может, из-за мысленной ассоциации, что они там впервые повстречались с Лиззи? Но если таким образом слышатся звуки, то нельзя не слышать в них и слова. Вторая часть ведь тоже что-то да значит. На нее Крис, кстати, и обратила внимание изначально. Как будто бы кто-то пытается выговорить: «Семь».

Брайант-парк, семь.

Она прослушала запись еще раз и теперь уже по-другому ее не воспринимала. Почему звучит так странно и слабо, непонятно. Проблема то ли с сотовым, то ли с голосовой почтой, то ли с качеством связи. Короче, звезды не так сошлись. А связываться для выяснения с этими говнюками из сервисного отдела – да пошли они!

Такое послание (особенно такое: краткое, о встрече в сквере) мог послать только один человек. Тем более что у Лиззи есть ее номер. Если это все не игра воображения, то сообщение от нее. И если это предложение встретиться, то надо идти.

Стоп: а как же Райнхарт? Прошлым вечером он напугал Кристину до ужаса, хотя напугать ее – задача не из легких. Тогда она прибежала к Джону, и он обнял ее, тщательно расспросил, все ли с ней в порядке, но не сделал того, чего ему (она знала), безусловно, хотелось: кинуться разыскивать того мерзавца. Более того, с той поры Джон о нем и не заговаривал, хотя ему это наверняка стоило титанических усилий. Из разговора, который у него затем был со священником, выяснилось, что кто-то из друзей Лиззи работает на Райнхарта. Ну а сам этот человек, как хозяин, понятно, остерегается, что такие, как Кристина, могут, чего доброго, похерить ему какие-нибудь сделки.

Вот он ее и предупредил, ясно и доходчиво.

В голову женщине неожиданно стукнуло: а что это Джон как-то смутно описал свое нынешнее утро? Говорит, просто гулял, а потом в Челси попал к Джефферсу, тоже, в общем-то, случайно. А не может ли статься, что он вместо этого разнюхивал насчет Райнхарта? Надо будет спросить. Хотя если и так, то ничего особенного Джон не накопал, иначе сказал бы.

Теоретически.

Сейчас шесть. До парка двадцать минут ходу. От него до «Нолиты» – минут десять на такси. Кружок с восьми тридцати, не раньше, да если и задержаться минут на пяток, не застрелят. Будут, понятно, воздетые над очами брови (а уж как те укоризненные очи могут принижать, лучше и не думать), но все равно никто не встанет и пальцем не ткнет: глядите, люди добрые, какая нахалка!

От того места, где Кристину подловил Райнхарт, сквер отстоял достаточно далеко. В этих краях у него дел быть не должно. В ресторан ей еще только через несколько часов, а Джон уже там, так что налицо свободное окошко, которое выдается нечасто.

Ну а если откровенно, то причина Крис была и не нужна.

Она шла по своей воле.

В сквере было почти безлюдно – так, пара туристов ежились зябликами за одним из столиков у торца библиотеки. Нагнув головы, боковыми аллеями срезали дорогу редкие в этот час офисные работники, все в мыслях поскорей нырнуть в метро или в закусочную, где можно в рамках деловой встречи или просто наедине с собой пропустить стаканчик-другой, прежде чем перей-ти в следующую фазу своего существования. Работа за барной стойкой если чему-то и учит, так это тому, что всюду в массе своей кипит параллельная жизнь: люди, девяносто пять процентов своего времени создающие видимость чего-либо, оставшуюся толику времени спешат жить своей, более сокровенной жизнью. Временами Кристину посещала мысль: какая, интересно, пропорция жителей мегаполиса промежуток с полшестого до восьми проводит или за выпивкой, или тайком держась за руки с коллегой по работе? Число напрашивалось такое, что лучше не углубляться: ни к чему путному это не приведет.

Пройдя на середину лужайки, молодая женщина огляделась. Та парочка за столиком поднялась и уныло потянулась к себе в отель – принять душ и как-то перегруппироваться к вечернему веселью в чуждом городе. А в головах у обоих сейчас наверняка стыдливая мысль: хорошо-то оно здесь хорошо, но, честно говоря, как бы классно – пусть хотя бы на этот вечер – было бы перенестись домой, на родной диван, и развалиться там в родных трико перед родным теликом!

Крис посмотрела на часы. Подождать еще немного или уже ловить такси? Задуматься об этом, безусловно, не мешало, и времени на раздумья оставалось негусто. Поехать в свой «Свифт», замириться там с Кэтрин, поболтать с часок об изысканном и не очень толстом романе, которым они все увлеклись (или который, как Кристина, терпели с постепенно растущим раздражением). А затем обратно в бар, к своей работе, близкому человеку и жизни. Иными словами, на стезю. Ее стезю.

Нет, не сегодня. Сегодня отчего-то не хочется. А хочется чего-то другого. Чего-то нового.

Отвлекшись от раздумья, женщина увидела, что по всем четырем углам сквера теперь стоят люди. Темные фигуры с неясными лицами, поодиночке и парами.

– Эй! – тихо окликнула их Крис, но то ли сделала это недостаточно громко, то ли они решили не отзываться. Может, попробовать снова?

– Привет, – неожиданно прозвучало сзади и с расстояния, гораздо более близкого, чем Кристина ожидала. Обернувшись, она увидела черноволосую Лиззи. Сердце ее гулко стукнуло.

– Значит, послание до тебя дошло, – сказала брюнетка.

– Вроде как. А почему ты просто со мной не поговорила?

– Не могу.

– Да ну? И почему звучало так слабо?

– Лень объяснять, – отмахнулась Лиззи. – Я рада, что ты пришла.

Кристина, которую охватила неожиданная растерянность, лишь кивнула.

Между тем фигуры с углов сквера сместились, собравшись более плотно на конце Шестой авеню. Кое-кто помнился Крис по предыдущей встрече – в частности, вон та пухленькая девушка. Все сейчас смотрели на вновь прибывшую, словно в ожидании чего-то.

– Ну что, – Лиззи невесомо взяла Кристину за руку, – пойдем развеемся?

Глава 41

Из сквера Кристина в сопровождении Ангелов вышла в город, гордящийся тем, что никогда не спит. Здесь уже мерцающими дрожащими пунктирами зажигались огни, а настроение улиц из дневного переплавлялось в вечернее. Через авеню Крис проследовала в сплетение улиц, где по обе стороны тянулись бары и рестораны. Шагая туда, она чувствовала – знала, – что ее окружает братия, которая чужих в свои ряды пускает крайне редко, если вообще это делает. Они шли то гурьбой, болтая со своей гостьей и задавая ей вопросы о жизни, то растягивались по улице от тротуара к тротуару, словно между собой их ничего не связывало.

Крис покорно шла в их текучем потоке – чувствовалось, что вести такую, как она, им было в кайф: Ангелы как будто пьянели от восторга, то и дело меняя вектор движения. Время от времени их шарахало в проулки, а были моменты, когда они шагали прямо посреди проезжей части, среди машин, струясь настолько ловко, что те им ни разу не бибикнули (чего нельзя сказать об их новенькой спутнице) – ни дать ни взять струйки холодного дождя, сочащиеся по лесной почве! Далее Крис почувствовала, что ее заводят в бар – шумный, переполненный и полутемный. Ей показалось, что здесь ее новые друзья расслабились (она уж точно: на улицах приходилось быть начеку, ну а здесь, в кишащем людьми полумраке, можно было чувствовать себя свободней).

Одна мысль вызывала у нее смятение: это что, остановка, чтобы накатить? Тогда почему никто не делает движений в сторону стойки, а если они здесь не за этим, то тогда зачем? Или они ждут, что первой шаг сделает она? Пусть хотя бы и так – цены Мидтауна для этих ребят явно неподъемны – но почему никто из них не сделает хотя бы намека, не подмигнет в знак поддержки? Кристина уже давненько не чувствовала себя так неуклюже (до этого исключение составляло разве что нахождение в обществе друзей Кэтрин Уоррен) и сейчас явно не могла взять в толк правил, как и того, что ожидается в следующую минуту. Вспомнились времена, когда она была еще подростком, – да что там, малолеткой! – которой ужас как хотелось втереться в чужую компанию, но для этого нужен хоть кто-нибудь, кто по дружбе подскажет, как в ней держаться, придаст чувство локтя.

Она заметила, что блондинистая девчонка-пампушка заняла место у угла стойки, за спинами двух дам в деловых костюмах, что сидели на высоких стульчиках за объемистыми бокалами вина. Одна что-то настойчиво тараторила, вторая была вся внимание.

Что до пампушки, то та смотрела на них с цепкостью кошки, выжидающей момент броска на зазевавшуюся мышь.

В какое-то мгновение ее рука метнулась с проворством лягушечьего языка. Схватив бокал женщины, что поближе, она пригубила из него и через пару секунд водрузила обратно на стойку.

Кристина оторопело моргнула.

Дружок полной блондинки проделал то же самое с другим бокалом, даже, пожалуй, еще быстрее. Оба пригубили буквально по чуть-чуть.

Затем пампушка озорно подмигнула Крис, кивнув при этом головой на бокал: мол, а теперь ты.

Кристина неуверенно поглядела на Лиззи – та была очагом спокойствия в общей сутолоке.

– Я бы не стала, – сказала та. – Эта игра не для всех. Здесь сноровка нужна.

Между тем толстушка по-прежнему озорно держала голову набок: дескать, неужто слабо́?

Понимая, насколько все это глупо и безрассудно, Крис ухватила бокал, прихлебнула и поставила его на прилавок до того, как дама повернула голову. Блондинка со своим дружком залились смехом и восторженно захлопали в ладоши.

Спустя секунду одна из собеседниц – та, что слушала свою подругу, – взяла бокал и отпила из него, понятия не имея о том, что сейчас произошло, и, очевидно, не замечая, что рядом с ней стоит девчонка-пампушка и веселится, приплясывая и хлопая в ладоши.

До Кристины дошло, что и другие Ангелы тоже улыбаются ей с таким восторгом, будто она только что успешно прошла некое испытание. Улыбалась даже Лиззи, хотя при этом и закатила глаза с шутливой укоризной.

Затем все дружно засобирались на выход, проскальзывая к двери сквозь толпу, как рыба сквозь встречное течение. Кристина шла следом за всеми остальными, хотя ей это давалось вовсе не так просто.

В дверях она оглянулась на женщину, у которой они «позаимствовали» вина: та, сидя на стульчике в той же позе, рассеянно прихлебывала слегка убывший напиток. Надо же… Получается, если освоить что-нибудь незамысловатое – например, научиться безотлучно стоять там, где на тебя не смотрят, и улучать моменты, когда тебя не замечают, то оказывается, между людьми можно нащупать великое множество зазоров, а в городе – брешей и туннелей.

Гляди-ка! Образуется целый мир промежуточных пространств, в котором можно селиться и жить.

Еще один бар, затем пара ресторанов. Здесь удалось пригубить, там отхлебнуть, да еще и надкусить чье-то бесхозное канапе. Прошлись по нескольким магазинам, куда – Кристина заметила – несколько раз деловито, словно с каким-то умыслом, заглядывали сторонние Ангелы, но никто ни в чем не был уличен. Кроме одного эпизода в магазинчике раритетного винила: туда тоже заскочил один залетный, который пошел между роющимися в ящиках с грампластинками покупателями. Этот Ангел, соответственно, стал рыться в стоящих на полу магазинных пакетах, наплечных сумках и ранцах. Впрочем, он ничего не умыкнул – только пошарился там и выплыл себе обратно на улицу. При этом его присутствие в магазине осталось абсолютно незамеченным.

К тому времени снаружи окончательно стемнело, и что-то начало неуловимо меняться то ли в уличном освещении, то ли в общей взаимосвязи между Ангелами и обычными людьми, среди которых они струились. Напрашивалась аналогия с переходом из состояния пьяного в очень пьяное, рубежом в котором оказывается всего одна рюмка. Или же когда так называемые «легкие» наркотики, до поры подстегивающие дух веселья на вечеринке, вдруг берут верх, и теперь уже не они находятся у вас в распоряжении, а вы идете на поводу у них.

Уже было пригублено немало тайных глотков, но дело было не в этом, а в том, что Кристина перестала чувствовать в себе неуклюжесть и теперь ей было вполне по силам следовать за Ангелами без отставания. Она как будто подхватила некий условленный ритм, сойдя с привычной временно-пространственной оси, сделалась неуловимой для обычного взора, выдыхая в тот момент, когда все остальные (так называемые «нормальные») люди на улице делали вдох. Эта адаптация произошла не сразу. Просто пути Ангелов сделались словно ближе и четче. Разок-другой Крис, сбившись, натыкалась на кого-то из прохожих, но тут же возвращалась на проторенную стежку.

А затем все Ангелы ударились в забег.

Вначале Кристине показалось, что они, должно быть, от кого-то улепетывают (что их поймали с чужим стаканом или что-то в этом роде). Но причиной такой мысли оказалось лишь ее собственное ощущении вины. Ангелы же, наоборот, бежали с ощущением какой-то игривой радости, подъема.

Они бежали в сторону от дороги, вниз по Восьмой авеню, и какое-то время казалось, что их теперь больше, намного больше, чем раньше. Хотя вновь прибывшие были одеты не в черное с яркими вкраплениями, так что кто знает… Но рядом бежали и другие – бежали, или быстро шагали рядом, или попутно махали бегущим. Это были люди на уличных углах и остановках, встречные и идущие мимо. Такие, на которых, проходя, и не обернешься. Фоновые фигуры, которые хотя бы раз оборачивались посмотреть в направлении этого забега, демонстрируя тем самым, что они, в конце концов, одушевленные существа, а не ткань занавеса или сценические декорации.

С ними на Ангелов обращали внимание и животные: кошки, собаки, одна неестественно большая лиса, а еще маленькая девочка с кукольной головкой…

Затем внимание вроде как возвратилось к группе в черном, и уже основательно запыхавшаяся Кристина, почувствовав, наконец, замедление, заковыляла вслед за Лиззи, которая сейчас нырком свернула с авеню на улицу одного из спальных районов. С бега на шаг перешли и Ангелы, смеясь и чокаясь друг с другом ладошками, в то время как Крис, припав спиной к какой-то изгороди, стояла внаклонку и пыталась отдышаться, а заодно проморгаться от плавающих перед глазами искр. Вот это забег так забег! Хотя остальные, похоже, нисколько не утомились. Значит, они или в несравненно лучшей форме, чем она, или…

– Ой, гляньте, – негромко сказал один из них, коренастый приземистый парень, до этой поры находившийся на периферии группы. – Вон туда.

Все повернулись в ту сторону, куда он показывал. Дорогу с обеих сторон обступали дома. У одного из них – четвертого отсюда – передняя дверь была распахнута. А впереди на улице топал враскорячку к машине какой-то субъект, несущий перед собой объемистый, проседающий снизу картонный ящик.

– Как за нефиг делать, – хмыкнула пампушка.

– Гм. Друзья, – начала было Лиззи, но те, кто стоял спереди, уже спешили через улицу к дому. Кристину по инерции понесло вместе с ними. Те, кто был сзади, не желая отставать, тоже пришли в движение.

Взлетев по лестнице, вся братия тем не менее остановилась на пороге в нерешительности. Лиззи чуть замешкалась, но инициатива вскоре вернулась к ней, и она ею привычно воспользовалась.

Поглядев вслед бедолаге, что топал по улице с коробкой, брюнетка озорно улыбнулась.

– Давайте, быстро, – скомандовала она, и все забрались внутрь.

Глава 42

Бойко и весело Ангелы заполонили прихожую. Пол здесь был без коврового покрытия – просто голые доски. Слева на этаж уводила лестница, тоже не застеленная. По ней вприпрыжку взбежал тот залетный, что не так давно прочесал пластиночный магазин.

Коридор вел в заднее помещение, где негромко вещал телевизор, – видимо, там располагалась кухня. Справа находилась дверь, в которую сейчас один за другим входили Ангелы. Кристина шла следом за Лиззи, не в силах поверить в то, что происходит, – ведь дураку понятно, что им сейчас (а уж в особенности ей) надо как можно скорей уносить отсюда ноги, пока не вернулся и не застал их здесь тот мужик.

Что они смогут ему сказать? Да, понятное дело, их здесь больше, и, может, удастся как-то протолкнуться мимо и убежать, но все это как-то… нехорошо. Очень нехорошо.

Понимать-то она это понимала, но при этом все равно шла за Лиззи. В гостиной пампушкин дружок подошел к окну и поглядел вдоль улицы, вероятно становясь на стреме – хотя к тому моменту, как он заметит мужика, уйти из дома незамеченными им уже не удастся: будет поздно. Так какой же у них план: просто пронестись мимо, полагаясь на скорость и на то, что хозяин, ошалев от неожиданности, не пустится вдогонку? Да и вообще, есть ли здесь хоть какой-то план? Думают ли они вообще уходить, или ей вместе с ними предстоит участие в незаконном, язви его, проникновении в жилище?

Большую часть пола устилал большой мохнатый половик. На другой стороне возле пошарпанного телика притулилась бугорчатая софа. Напротив телика стояло кресло. Стены пестрели плакатами прошлогодних концертов и выставок вперемешку с рекламой модных интерьеров в духе квартиры Уорренов, чей дом находился в тридцати кварталах отсюда. Мысли об уборке того парня, похоже, донимали не очень сильно. На пустых пятачках книжных полок по ту сторону комнаты серела пыль, и вообще это помещение не мешало бы как следует протереть, а затем еще и перекрасить.

Половину стены под задним окном занимал деревянный стол, заваленный книгами, ручками, а также внутренностями разобранного ноутбука.

А на полу под столом лежала детская игрушка.

«О боже!» – подумала Кристина, беспомощно глядя на нее.

Из прихожей донесся шум. Сердце обмерло. Ну вот, кто-то идет!

Кристина рывком обернулась, в отчаянии ища какой-нибудь способ укрыться. Бесполезно. Она стояла посередине комнаты с единственным выходом. А шаги из прихожей уже близились к двери, и не было никакой надежды проскочить мимо незамеченной. Надо было как-то прятаться в этой комнате – где-нибудь, каким-то образом.

Пока молодая женщина лихорадочно высматривала место, в дверном проеме показалась женщина с младенцем у плеча.

Крис застыла. Все, попалась!

Но женщина, как ни странно, без задержки прошла по коридору мимо и что-то крикнула на улицу – видимо, тому типу с картонным коробом. Он, оказывается, жил здесь не один.

Понимая, что эти секунды форы – единственные, которые у нее есть, Кристина в четыре широченных шага подлетела к единственному более-менее сносному укрытию – софе, – стараясь шагать максимально быстро при минимуме шума. На последнем шаге ее самообладание иссякло, и Крис нырком шлепнулась за спинку софы, подтянув к груди свои длинные ноги.

Находиться позади какого-никакого укрытия было громадным облегчением, которое, впрочем, продлилось не дольше секунды, сменившись тревожным осознанием, что укрытие это курам на смех и обнаружить ее за ним – дело минут, если не секунд.

Более того, эта жалкая попытка спрятаться лишь усугубляла всю безнадежность ее положения. Останься Крис стоять посреди комнаты, то, может, получилось бы прикинуться невменяемой, которая-де в минуту обострения случайно забрела сюда с улицы. Но даже этот заведомо безнадежный розыгрыш не шел ни в какое сравнение с игрой в прятки за софой: тут уж ей оправдания нет, и отвечать придется по полной.

«Вот, блин, влетела так влетела».

Снова послышались шаги, но теперь они направлялись не мимо по коридору, а непосредственно в комнату.

«Ну все, попала окончательно!».

– Козлина ленивый, – входя, в сердцах сказала хозяйка. – Пятьсот, нет, шестьсот раз ему надо повторять, пока он наконец пошевелит задом. А потом еще три раза объяснить, как это сделать правильно. Так ведь, золотце? – переспросила она дружелюбно.

Младенец что-то проворковал, реагируя больше на сердечность тона, чем на смысл сказанного. Мать тяжело бухнулась задом на среднюю подушку софы, прямо перед круглящей глаза Кристиной. Слышно было, как из подушек вырвался воздух.

При этом женщина издала тяжкий, исполненный патетики вздох страдалицы, обреченной на бессонные ночи и постоянные наставления своему тугодуму-недотепе, который вечно в них нуждается, – а вселенская справедливость, черт возьми, где?!

Крис невольно затаила дыхание.

Минуту спустя по ступенькам снаружи дома послышались шаги, и передняя дверь закрылась.

– Ну как, – послышался мужской голос, – теперь довольна?

– Герой мой. За тобою как за каменной стеной! – отозвалась его жена.

– А чего сразу ехидничать?

Голос стал громче: мужчина вошел в комнату. Сколько ему еще остается сделать шагов, прежде чем станет видно, что за софой кто-то сидит, – два? Один?

– Я, кажется, уже говорила, что довольна, – уколола его женщина. – Еще три месяца назад, когда просила тебя это сделать.

– Карен, ну ты же знаешь, я занят!

– Ах, как он занят: настолько, что не может за два года поскидать в кучу барахло своей бывшей стервы, этой безбашенной, и отвезти к ней в логово! И еще: чем ты таким занят? Ах да, ну конечно: все эти видики по «Ютьюбу», они ж не будут глядеть себя сами!

– Я ра-бо-та-ю – ты, наверно, подзабыла? Каждый день ухожу из дома и занимаюсь всей этой херней. Деньги зарабатываю. Чтобы платить по счетам.

– Херней – это точно. Я забыла. А ты, наверное, забыл, что у нас дома ребенок предоставлен сам себе. А я только и делаю, что сижу за теликом на этом вот рыдване и по мужику маюсь.

Теперь вздохнул уже мужчина.

Изо всех сил стараясь не шуметь, Кристина подобралась чуть ближе к спинке дивана. От этого сменился угол обзора. Мысль о своем спасении обуревала ее так, что Крис на время даже забыла, как там остальные.

Ага, вон Лиззи, под угловым столом! Сидит в позе индейца, причем с такой безмятежностью, что впору диву даться. А невысокий паренек, что первым предложил сюда забраться, посиживает рядом, тоже без всякого напряжения.

Наклонив голову, Кристина вышла из позы эмбриона и увидела пампушкиного дружка, который, стоя за шторкой, все так же поглядывал в окно на улицу. Ну а тот залетный друг, что прямиком вбежал наверх, скорее всего, так и находится где-то там.

Получается, все прячутся. Вроде как. Только…

Пампушка вообще никуда не двинулась: она просто стояла у стены, сложив на груди руки, и на эту троицу – мужчину, женщину и ребенка – смотрела, как на какое-нибудь телешоу.

Но… как? Как такое может быть? Мужчина ладно, он сейчас смотрит в другую сторону (и даже вообще стоит к блондинке спиной), да и женщина занята компостированием его мозгов.

Но все равно, как можно не замечать незнакомца, открыто стоящего прямо среди комнаты?!

– Ну ладно, хватит, – вяло воспротивился хозяин дома, – я ж вещи-то убрал…

– Это ты-то убрал? – прозорливо стрельнула глазами его не первая «вторая половина». – Да я тебя насквозь вижу. В следующий раз, как буду садиться в машину, открою багажник, а там…

– Я хотел сказать, отвезу завтра днем. Скину ей куда-нибудь во двор.

– Во двор, значит? С заходом на кофеек, да? Посидеть, повспоминать о старых временах – из вежливости, само собой?

– Карен, старые времена – фигня, ты это знаешь. Они прошли, и слава богу. Это просто коробка старого барахла, которое она сама небось толком и не помнит. Ну хочешь, я просто возьму и все это где-нибудь вышвырну, да и дело с концом?

– Так нельзя. Это ж ее вещи!

– Ну вот видишь! – желчно ухватился за ее слова мужчина. – Ты же сама мне об этом и напоминаешь! А я вот возьму, выброшу их по дороге с работы, и будем с тобой жить-поживать да так называемую жизнь кайфовать. Идет?

– Идет.

Кристина пребывала в испуганном безмолвном напряжении, вполуха слушая разговор и прикидывая, сколько пройдет времени, прежде чем мужчина наконец заметит стоящую у стены девушку или глянет через софу и увидит, что там сзади залегла еще одна незваная гостья. Из этого состояния Крис вырвал звук, заставивший ее поднять глаза. На нее не мигая смотрел младенец.

Оставленная без присмотра на время препирательств своих родителей, малютка приподнялась на материнском плече повыше – достаточно, чтобы заглянуть за край софы.

Она с недетской серьезностью моргнула. Где-то в ее крохотном несформировавшемся умишке загорелся тревожный огонек. Держащую ее женщину она знала. Знала и мужчину. А вот кто эта, что перед ней? Кто эта долговязая за этой вот штукой, на которой сидит мать? Этого малышка не знала, но своим глубинным пещерным инстинктом чуяла, что большие незнакомые люди в пещере не сулят ничего хорошего.

Личико девочки сморщилось, и она расплакалась. Кристина ошеломленно смотрела на нее, не зная, что лучше: улыбнуться, на всякий случай отвернуться или еще чего.

– Прекрасно, – недовольно сказала хозяйка. – Вот у нас опять пошло-поехало!

– Дай-ка я ее возьму, – протянул руки мужчина.

– Перестань, – сердито поведя плечом, сказала его жена и начала вставать.

– А ну-ка сократись, поняла? – огрызнулся хозяин дома. – Дай ее мне!

– Ну на, на. Милости прошу!

«Только не поворачивайся, – мысленно заклинала Кристина. – Пожалуйста, только не поворачивайся».

Спустя секунду младенческий плач пошел на убыль.

– Ну вот, умничка, – с тихой гордостью за себя сказал малышке отец. – Все хорошо. Вот так.

– Надо же. И как это у тебя получается? – с ревнивой полуулыбкой спросила хозяйка.

– Просто она чувствует сильного мужчину.

– Откуда? Через стенку в соседнем доме, что ли?

– А вот знай наших!

Возникла пауза, а за ней звук поцелуя.

– Хоть ты и козел, – со вздохом, но уже более миролюбиво сказала женщина, – но хорошо хоть, не все время.

– В то время как ты у нас стерва круглые сутки, семь дней в неделю.

На этом мужчина оказался огрет по энному месту, но уже, можно сказать, любовно.

– Прости, – сказал он. – Я знаю, вещи Дианы тебя бесят и мне давно пора было их убрать. Моя вина.

– Твоя – значит, и моя.

– Значит, мы друг друга стоим.

– Да уж куда мне до тебя!

Оба негромко рассмеялись.

– Так ты говоришь, по мужику маешься? Я б на твоем месте точно измаялся.

– А я нет, – с лукавством поглядела на хозяина дома его супруга. – Я, наоборот, силы коплю. Как уложишь принцесску, могу тебе и показать.

– Договорились. Пойду наверх, попробую ее уложить. Ну а ты пока откупорь бутылочку. Только без меня не начинай.

– Что: пить или в бутылочку играть?

– И то и другое.

Наконец, хвала небесам, стало слышно, как они выходят из комнаты.

Крис рывком подняла голову на Лиззи и того, другого Ангела под столом. Брюнетка смотрела на нее, уже приподняв палец и приставив его к губам.

Знак понятен: соблюдаем тишину и готовимся уходить.

Лиззи подождала еще пару секунд, после чего проворно вылезла из-под стола. Кристина, хрустнув суставами, пружиной вскочила на ноги, и в это же мгновение из-за шторы выскользнул пампушкин друг.

– Можно, конечно, и отправиться, – хихикнула полненькая блондиночка, которой, судя по виду, все было нипочем, – только я бы, наверное, еще подзадержалась: что там у них, интересно, за показушка намечается?

Остальные ее проигнорировали. Крис следом за Лиззи выскользнула в прихожую и подобралась к входной двери.

– Открывай, – шепнула брюнетка.

Кристина как можно аккуратнее отодвинула задвижку, и друзья один за другим бесшумно просеменили по ступеням наружу. Крис сошла последней, прикрыв за собой дверь так же осмотрительно, как она открывала ее.

Остальные Ангелы к этому моменту находились уже на тротуаре. Крис пришлось догонять их бегом. Торопливо уходя прочь по дороге, вся братия прыснула со смеху.

– Какого вообще хрена?! – негодовала их новая приятельница, топая следом. – Вы что, рехнулись, что ли? Вы хоть понимаете, что мы чуть не попали?!

– Да как-то не очень, – отозвалась толстушка.

– А тот парень, который залез наверх, – что теперь будет с ним?

– Да ничего, – ответила Лиззи. – Но на сегодня действительно хватит. Давайте найдем местечко поспокойнее.

– Да ну вас! – в сердцах крикнула Кристина, в которой весь пережитый страх вылился в гнев. – С меня хватит. Вообще дурь какая! Просто не пойму, как меня там не арестовали. И как те двое не заметили тех, кто стоял перед ними?

Брюнетка положила ей руку на предплечье, но Крис ее стряхнула.

– Нет, ты мне скажи. Почему они ее не увидели? – потребовала она ответа.

Лиззи задумчиво примолкла, а затем, похоже, пришла к какому-то решению.

Глава 43

По пути на работу я случайно наткнулся на Лидию. Обычно она раньше середины вечера у ресторана не появляется, следуя какому-то неисповедимому закону, который, видимо, бытует среди тех, у кого нет ни работы, ни дома, ни друзей, помимо стихийного сброда непредсказуемых индивидуумов, выпавших по жизни в осадок. Этих тайных троп в мегаполисе существует множество. Люди вроде нас с вами могут и не знать, как они петляют и где пересекаются, но они все равно есть и существуют постоянно, так что одну и ту же городскую среду населяют как бы две обособленных породы людей, единственная борьба за ресурсы у которых проявляется в виде протянутой руки, а также голоса, сдавленно испрашивающего лишнюю мелочь.

Словом, подходя предвечерней порой к «Адриатико», я увидел на углу Лидию.

– Как дела, Лидс? – спросил я, а сам по ходу заметил: что-то изменилось. Не знаю, что именно происходит с людьми, держащимися в стороне от того, что принято считать разумным, но что-то происходит с их энергетикой – сумасшедшинкой в глазах, смутностью движений, – и возникает ощущение, что человек загнан в невидимый угол и пытается вновь обрести голос, вырваться из тесного плена.

С Лидией происходило что-то иное. Она попросту выглядела старой и потерянной. Ей как будто до смерти надоело соблюдать и следовать тем многочисленным мелочам, из которых состоял ее уклад.

– Да ниче, – пожала она в ответ острыми плечами.

– Точно?

– Ну а че? – Она, закусив губу, поглядела через улицу. – Одно только скажу: я его не вижу.

– Кого?

– Да Фрэнки, кого еще?

– И давно?

– Пару дней. С той поры, как мы тогда с тобой ночью виделись.

– Может, просто полоса такая? – предположил я.

Бездомная с сомнением покачала головой:

– Да я и так его не каждый день видела. Не такой он был человек. Даже в то время, когда он… ближе ко мне держался. А сейчас чего-то надолго исчез.

– А отчего, как ты думаешь?

Лидия повела плечами, как птица крыльями. Я лишний раз отметил, какие они у нее костлявые. Фигура ее под наносом мусорного тряпья и так-то была похожа на птичью, а теперь она, похоже, убыла в весе даже в сравнении с этим.

– Может, я его наконец-таки отпугнула – добавила эта старая женщина.

Я подождал, давая ей возможность продолжить, но она этого делать не стала. От меня не укрылась ссылка на времена, когда Фрэнки якобы «держался к ней ближе». Прежде я никогда не слышал от нее намеков на то, что раньше отношения ее возлюбленного с подлунным миром сильно отличались от теперешнего.

– Ну а ты что-нибудь можешь с этим сделать? – спросил я.

– Как понять «сделать»?

– Ну, как-то его завлечь, чтобы он почаще появлялся.

Бездомная посмотрела на меня, как на распоследнего из идиотов, с какими ей только выпадало несчастье общаться.

– Ну а я, по-твоему, всю свою жизнь разве не на это положила?

– Да, и вправду… – рассмеялся я. – Извини.

– Он ведь все равно живой. Я знаю, тут все думают, что я чокнутая. Что его убили в том баре. Но этого не было. Да, понятно, были там парни, которые висели у него над душой. Он им был не по нутру. Потому и исчез. Н-да. Но он не умер. Ты хоть этому-то веришь?

– Лидия, ну раз ты мне это говоришь, значит, так оно и есть.

– Хм… Я тебе и еще кое-что скажу. Он был последним мужиком, с которым я делала это самое. А мне ох, нравилось этим заниматься! Я это дело и любила, и ох как умела! Ну а этому ты веришь?

Я изо всех сил сделал вид, что верю, а также, что это не самый пикантный вопрос, заданный мне из ее уст.

– Ты думаешь, я бы ждала, кабы он не был жив?

– Нет, конечно, – ответил я. – Тут и гадать нечего.

Старушка размашисто кивнула, и я увидел, что она плачет.

– Верно, язви тебя, – пробормотала она.

Я полез в карман и достал клочок бумаги. На одной стороне я черкнул пару строк, на другой – адрес:

– Лид, а ты в церковь хоть иногда захаживаешь?

– Я, в церковь? Да я и срать там рядом не сажусь! – отмахнулась она. – Бог – мудак.

– Понял. Только я там недавно повстречал одного парня. Он священник, но человек вроде как хороший.

– И че?

– Знаешь, иногда хорошо, когда есть с кем поговорить. С человеком, который не гонит тебя с ходу в ночлежку, не допытывается, когда ты последний раз мылась и принимала лекарства. Всякую такую фигню.

Лидия сощурилась на бумажку:

– Челси? Я там жила, когда-то давно. Влезла в квартиру к одному парню. В том краю тогда намного веселее было, это я тебе на чистом глазу говорю. Такое можно было увидеть! А сейчас все поменялось.

– Ну вот, ты уже раз шла по той дороге. Может, пройдешься еще раз.

– А он не будет меня шпынять, чтобы я на коленки падала и распиналась перед этим самым богом?

– Всяко может обернуться. Только думается мне, вы с ним друг друга стоите.

Моя собеседница осклабилась:

– А чего это ты тут со мной раскудахтался? У тебя че, больше дел никаких нет?

Перед тем как войти в ресторан, я оглянулся. Лидия как раз запихивала бумажонку в один из своих карманов. Месяца три назад я дал ей номер своего сотового, и она, помнится, запихала его в карман в такой же манере. Звонить она, понятное дело, не звонила, а бумажка, которой я ее сейчас снабдил, наверняка пролежит у нее еще и два, и пять, и десять лет, вплоть до того дня или ночи, пока его не извлечет на свет какой-нибудь ассенизатор, в печальные обязанности которого входит обшаривать одежду почивших в городских джунглях.

Но вышло все по-другому.

Переодевшись у себя в подсобке (белый верх – черный низ, по настоянию Марио), я вышел прямиком на «танцпол». Ресторан был уже полон – как и у бездомных, расписание будней и шатаний у туристов и оголодавших аборигенов довольно хаотичное, так что невозможно предугадать, насколько хлопотливой выдастся та или иная ночка – что, впрочем, не отвращает Марию от попыток это сделать (она считает, что наделена задатками ясновидения). Действует наша начальница на глазок – предсказания делает исключительно в полдень, изо дня в день, а затем на исходе ночи подбивает бабки. Этим она бессменно занимается уже пятнадцать лет – срок, согласитесь, немалый, но все равно недостаточный для досконального просмотра всех ее дотошных записей (хотя я бы на ее месте просто расспросил кота, что ошивается у мусорных баков на задворках ресторана: толку было бы наверняка больше).

К половине девятого Мария всплеснула руками и признала (как обычно), что неверно истолковала знаки. Народу в этот вечер набилось столько, что рабочая зона охватывала весь тротуар. У Кристины сегодня был кружок, так что я смело предполагал двухчасовое опоздание, а там как-то и вовсе думать о ней забыл, поскольку сегодня – о силы небесные! – Марио вдруг решил опробовать на танцполе своего Пауло.

Дело, надо сказать, не спорилось. Из-за расположения печи для пиццы, а также из-за нахождения разом в двух зданиях (так уж вышло исторически) у нашего ресторана довольно странная внутренняя форма. Есть большая центральная зона, которую охватывают две официантки, а также два крыла. Одно – вдоль окна справа: здесь управляюсь я, а рядом со мной Джимми, хват под шестьдесят, на своей должности состоящий чуть ли не с рождения, а может, еще и до него. Такого, как он, на официантском поприще не переплюнет ни один из ныне живущих. Второе крыло – слева, в тылу. Оно слывет в нашем «Адриатико» чем-то вроде пресловутой Камчатки и наполняется последним. Вот сюда-то и отрядили крутиться Пауло. Однако, когда его зона начала мало-помалу заполняться, стало ясно, что один он не справляется. Надо было что-то делать, причем незамедлительно.

Заручившись кивком Марио, я уступил передний край (с его более наваристыми чаевыми) Джимми, который один мог с лихвой справляться за двоих. Нерасторопного Пауло я перехватил у раздачи и известил, что его участком теперь заведую я. Облегчение бедолаги было таким осязаемым, что его можно было отдельно усадить в кресло и дать бокал вина. От Пауло я разузнал, какие из столиков нуждаются в скорейшем присмотре, и взялся умиротворять ждущую там публику криками на кухню: мол, а ну пошевеливайтесь, у вас тут клиенты чахнут от голода (ничего похожего, понятно, не происходило, просто клиентура иной раз начинает проявлять сволочизм, особенно если чует в официанте слабину). С четверть часа я был так всем этим заморочен, что совершенно не обращал внимания на столик в дальнем углу, где все вроде как обстояло должным образом, а значит, оттуда не поступало и тревожных сигналов.

Я только что прибрал со столика в трех метрах оттуда, когда до меня донесся голос:

– Ну вот видишь, я был прав. Я же говорил, что твоя персона мне знакома.

За столиком сидел Райнхарт, один. Он повернулся так, что его лицо было теперь на виду, и улыбался, держа вилку и нож у себя над тарелкой.

– Знаю, знаю, – шутливо пожал он плечами. – Думаешь небось: ничего себе трескает, два ресторана в день! Но я много двигаюсь. А как потопаешь, так и полопаешь. Надо ведь успевать и то и другое. Вот я и успеваю. Покушать я люблю. Да не просто люблю: обожаю. Мне вообще в жизни нравится все, что ощущается физически.

– Вот молодец, – отозвался я.

– А я здесь уже бывал. Несколько месяцев назад. Тогда тебя здесь и увидел. Ты-то меня тогда, скорей всего, и не приметил. Ну, клиент и клиент, правильно? Тут шуршать надо.

– Этим я сейчас и занимаюсь.

– Я вижу. Народ ждет сервиса. Такова работа официанта. Мне просто надо кое-что тебе сказать.

На нас уже посматривали. Ну так что ж? Я все еще мог внять голосу разума: ретироваться с грязной посудой в сторону кухни. Но не стал.

Мельком (мол, «я сейчас!») кивнув четверке клиентов, все еще ждущих свою закуску, я подошел к столику Райнхарта.

– Давай, только быстро, – сказал я ему.

– Ладно.

– Так что ты хотел сказать?

Он дожевал еще один кусочек стейка и положил нож с вилкой на столешницу:

– Смутить меня можно лишь раз.

За годы, проведенные в войсках и прочих структурах, ориентированных на силовые решения, я прошел и выучку и натаскивание: словом, был в форме. Однако в эту минуту меня сковывал даже не поднос с тарелками. Просто скорость у Райнхарта была непостижимой.

Со своего стула он сорвался резко, как по щелчку, и перед тем как он первым чугунным ударом заехал мне по скуле, я не успел не то что отпрянуть, а даже моргнуть. После этого происходящее слилось для меня в сумбурно сверкающую дугу. Чувствуя ребрами и животом удивительное проворство и мощь его кулаков, я фрагментарно улавливал: в то время как я пытаюсь не задеть клиентов и их столики, Райнхарт такой щепетильности не проявляет. Я отбивался, как мог, но под таким напором это было попросту невозможно.

Я пошатнулся и отступил на шаг, еще как-то удерживаясь в вертикальном положении – секунд десять, не больше. Отбиваясь вслепую, я при этом чувствовал на себе град встречных ударов. И вот я уже лежу на полу, смутно слыша людские крики и звон битой посуды и чуя, как мне в живот, грудь и голову тукают пинки – такие жесткие, будто между моими костями и его носками и каблуками совершенно нет прокладки из плоти. Толчок за толчком – острый, тупой, острый, тупой (кажется, он по мне прыгал). В голове сумасшедшая кузница.

Затем это прекратилось.

Вокруг стоял шум, но не осмысленный, а как в волнах прибоя: чужой глухой рокот, какофония без всякого смысла. Я попытался приподняться над полом, но не смог.

На правый глаз наплывало, увеличиваясь, какое-то белое пятно из света. Послышался голос – невнятный, словно размазанный.

«Позовите Кристину», – сказал он, и до меня только тут дошло, что Кристины все еще нет, а час-то уже, наверное, поздний.

И все. То есть ничего.

Глава 44

Кристина сидела на скамейке в небольшом парке над рекой Гудзон. Здесь было пусто, и в холодном сумраке слышался лишь шум транспорта на шоссе да отдаленное похлюпывание воды внизу. Все друзья по пути сюда как-то рассосались – одни ушли с робкой улыбкой и словами прощания, другие в какую-то секунду просто сделались невидимыми… Остались только пампушка со своим другом, сидевшие сейчас в десятке метров на газоне.

– Он прав, – сказала Лиззи. – Наполовину.

Когда Крис более-менее успокоилась и согласилась пойти в парк, брюнетка по дороге расспрашивала ее о Джоне: улучшились ли у них отношения со времени прошлой встречи? Постепенно Кристина разговорилась, сама дивясь той откровенности, с какой рассказывала об их с Джоном совместной жизни – то, чего она никогда не допускала при разговорах с Кэтрин. Она даже поделилась сокровенным: несмотря на то, что ее бойфренд иногда достает ее просто нереально, она все равно его любит. Произносить такое Крис редко когда себе позволяла. Тем не менее сейчас эти слова прозвучали вполне нормально, и она была даже рада, что произнесла их. Как на свадьбах и похоронах, бывают моменты, когда жизнь требует для свидетеля ощущения подлинности.

С этой темы женщина постепенно перешла на гипотезу Джона о роли в их среде Райнхарта, на что Лиззи откликнулась только после долгой паузы.

– В чем, по-твоему, Джон прав, а в чем нет? – спросила у нее Крис.

– У Райнхарта действительно есть договоренность, – подтвердила ее новая приятельница. – Он имеет дело с одним из нас: его зовут Гользен. Эта его группа – они именуют себя «Двенадцать» – стоит к Райнхарту ближе всего. Соглашение это не принудительное, они действуют по своей воле.

– И зачем?

– Взамен они получают вещи. Что повышает статус Гользена, тешит его самолюбие… Тут все неоднозначно. В таком положении мы еще не оказывались. Я-то надеялась, что все как-то само собой образуется. Но теперь я в этом уже не уверена, как раз из-за того соглашения. Остается лишь прикладывать старания, чтобы люди перестали брать вещи. А он их на это провоцирует.

– Но зачем воровать в принципе?

– Это делало нас… популярными – понятно, в своей среде. Укрепляло самооценку. Словами этого и не опишешь. А еще это самое активное проявление того, на что способно большинство из нас. Оно… заставляет тебя ощущать себя в деле. Чувствовать себя живым.

Ага. Кажется, ясно. Пускай Крис никогда не воровала как взрослая, но подростком она (как, наверное, многие из ее сверстников и сверстниц) пару раз тибрила из магазинов разную ерунду – просто так, для поднятия духа: мол, глядите, какая я вся из себя крутая! Оба раза она, помнится, затем стыдливо выбрасывала сворованные побрякушки и мучилась угрызениями совести, искала какие-то внутренние оправдания. Но что интересно, памятными были не эти вещи, а именно то чувство предвкушения, алчного азарта, что сопровождало ее дерзкие поступки. Судя по всему, об этом чувстве сейчас и вела речь Лиззи.

Ощутив неловкость своей знакомой, Кристина перевела разговор в другое, более личностное русло:

– Лиззи, а у тебя кто-нибудь есть? Ну, в смысле, какой-нибудь бойфренд?

– Есть один человек, который для меня значит больше, чем все остальные.

– Тот парень, о котором ты упоминала в прошлый раз? Медж?

Брюнетка молча кивнула.

– А… какой он? – поинтересовалась Кристина.

– Симпатичный, умный. И с ним я счастливей, чем без него. Только он очень уж много времени проводит в раздумьях о чем-то там… другом, что ли.

– Ну так он, получается, мужчина. Думаешь, черт возьми, они другими бывают?

Обе тихонько прыснули со смеху. Крис уже давно вот так ни с кем не разговаривала – о мужчинах, о бойфрендах… Исключение составляло разве что поверхностное общение с кем-нибудь из барменш, в основном чтобы скоротать долгий вечер. Это были разговорчики, сходящие на нет после того, как становилось ясно: единственным советом будет «бросить козлину, поменять замок на дверях, да поскорее». С Лиззи ощущение от разговора было совсем иным. Она задавала вопросы без усилий, да к тому же сама была хорошим слушателем. Крис как-то уже и отвыкла от такого рода общения. Слишком уж давно у нее не было таких вот друзей. Если, конечно, Лиззи – это друг или может им стать. Забавно: ощущение такое, что она всегда была в жизни Кристины в этом качестве.

– А где он сейчас, этим вечером? – задала она брюнетке еще один вопрос.

– Медж – он такой, приходит и уходит, – объяснила та. – Среди нас есть такие, кому нравится оставаться в одном месте. Но он другой, он не из таких. К тому же у него есть постоянное занятие. Думаю, он нынче вечером на вызовах.

– А какое у него занятие?

– Он Наконечник.

– Помню, ты это слово уже употребляла. Что оно означает?

– Не «что», а «кого». Того, кто умело использует свои руки, прикосновение.

– Как ваятель? Ремесленник? Изготавливает какие-то вещи?

– Нет. Делать мы ничего не можем, ни при жизни, ни после. Он как стрела, которая запускается, когда это нужно людям. Он попадает в вещи. Открывает, проникает в них, придает им форму или меняет ее. Типа того.

Кристина кивнула, хотя смысла сказанного до конца так и не поняла.

– Ты его любишь? – спросила она осторожно.

– О-о… – Лиззи тихо рассмеялась. – Это большой вопрос.

– Ну а все-таки? Ты же меня спрашивала, и я ответила.

– Да, это так. Ну… да, наверное. Получается, люблю.

– Сильно?

– Насколько этих самых сил хватает, учитывая, кто я и что такое он. Этого уже немало.

Кристина внезапно поняла: это как раз то, что она сама имела в виду. Что она, Крис, на самом деле толком и не знает, что значит кого-то любить. Разумеется, любовь – это влечение, желание быть вместе. Но одним этим оно теперь не ограничивается, разве не так? Это уже не только восторженный хмель чувственности, не только горькая изнурительная нежность. Это уже больше комфорт и безопасность, ощущение, что тебя ценят. Не столько то, что ты чувствуешь в данный момент, а скорее то, как ты, вероятно, почувствуешь себя в будущем, чего будешь желать до самой своей кончины.

– А ты хочешь когда-нибудь завести детей? – снова подала голос Кристина.

Лиззи сидела, глядя себе на ладони, и до ее собеседницы вдруг дошло, что ведь она понятия не имеет, сколько той лет. Иногда брюнетка выглядела старше – за тридцать или даже под сорок. А вот сейчас, например, вид у нее был как у тринадцатилетней.

– Кристин, – вздохнула Лиззи. – Я ведь не реальная.

– Это я уже слышала, – выдохнула Крис с чувством. – Но пойми: так себя временами чувствует каждый, верно? И это еще не значит, что из тебя не получится хорошей… родительницы.

– Нет, – с нежным упорством повторила ее подруга. – Я не реальная.

Кристина смотрела на нее, не зная, смеяться или, может, ругнуться.

– Хорошо. Ладно. Тогда кто ты? – уточнила она.

– Я… – вид у Лиззи был слегка пристыженный. – Я эфемер.

– В смысле, ненастоящая? Призрачная? Или какие там еще есть эпитеты?

– Нет.

– Тогда что?

– Мы не знаем, как это все происходит. Среди нас был один, у кого на этот счет имелась теория. В каждом поколении среди нас встречаются некоторые, кто мыслит, как бы это сказать, прочнее других. Одним из таких был Одиночка Клайв. Я его знала, а Медж вообще был с ним близок. Но теперь Клайв полый. Даже сильнейшие, и те утрачивают веру.

– Ты имеешь в виду, он… умер?

– Нет. Но он едва теплится. Он считает: человек становимся полым, когда его полностью забывает настоящий, близкий друг. Забывает настолько, что его ум излечивается, затягивается, и он теряет о тебе всякую память – настолько, что ты не являешься ему даже во снах. Вполне вероятно, что Клайв был прав, но это может достигаться и другими путями. Я знала нескольких, кто намеренно избрал этот путь: больше не существовать. Ирония в том, что для воплощения такого выбора надо быть сильным. Ну а в большинстве своем мы просто блекнем, истаиваем… до того дня, пока не умирает тот самый друг.

Кристина решила не перебивать собеседницу, пока ее слова не начнут обретать смысл. Она лишь попыталась уточнить:

– И… что происходит потом?

– Расцвет. Несколько часов, а иногда и целый день, когда ты ощущаешь себя небывало сильным, как никогда прежде. Ну а потом…

Брюнетка сделала руки кру́гом, словно в них заключалась душа, некая энергия, субстанция, а затем нежным движением разъяла их, показывая, что все ушло, растворилось в пустоте.

– Лиззи. Если вы с ребятами считаете себя… как там ты говоришь… эфемерными, если это какой-то там экзистенциальный… ну и что с того? – неуверенно попыталась объяснить подруге Кристина. – Ты просто должна знать, что это не так.

– Крис, ну ты же сама видела в том доме Клаксон.

– Что еще за клаксон?

– Клаксон? Да вон же она! – Лиззи кивком указала на ту самую пампушку, что сейчас, поджав ноги, сидела на траве. – Так вот, еще с полгода назад она была незнайкой. Мы так называем тех, до кого не доходит, кто они такие. Кое-кто таким и остается, и их просто жаль. Но до большинства в конце концов все же доходит. Когда это дошло до Клаксон, она жутко взбеленилась. Ополчилась на людей так, что хуже некуда. Много дурного понаделала – одно время даже работала на Райнхарта, пока нам не удалось убедить ее перейти к нам. Теперь она не в пример спокойнее, но иногда… Вот ты спросила, как она могла стоять в том доме перед людьми, а те ее даже не заметили. Они ведь ее не заметили, верно?

Верно, не заметили. Хотя, по логике, должны были – и не только пампушку, но и Лиззи, и того второго парня под столом.

– Лиз, но ведь я тебя вижу, – попыталась возразить Крис.

– Ты – да. И Джон, очевидно, тоже. Кое-кому из людей действительно дано что-то видеть краем глаза. А еще детям и животным, в особенности кошкам. С другими такое происходит, если мы сами втягиваемся в их поле зрения – например, что-нибудь опрокидывается или кто-то намеренно указывает на нас. Ну а когда углядишь одного, остальных высмотреть уже легче. Вы таких людей называете «медиумами». К счастью, почти все они шарлатаны.

– Ну а мы тебя, наверное, заметили из-за того, что пытались выяснить, кто там ходит за Кэтрин Уоррен?

Лиззи кивнула.

– А кстати, зачем вы за ней ходили? – поинтересовалась Крис.

– Зачем ходила? А ты сама не догадалась? – Голос ее подруги стал тихим, едва слышным. – Я ведь ее воображаемая подруга. Точнее, была ею.

– Это как… Как у ребят в детстве?

– Да, – горько улыбнулась Лиззи. – Как у детей. Которые потом все забывают. Что поделать: жизнь. Люди вырастают, и память у них затягивается. Но мы-то при этом не перестаем. Быть.

Она повернулась к Кристине внезапно осунувшимся, постарелым лицом:

– Вот ты: ты когда-нибудь мечтала о чем-то таком… что ты когда-нибудь кем-то станешь, что-то такое сделаешь? Фантазировала часами, день за днем, планировала и представляла все вплоть до мелочей и всей душой верила, что все будет так-то и так-то… А потом жизнь брала свое, складывалась иначе, а вместе с ней менялась и ты, и постепенно о своей мечте забывала – такого у тебя не было?

– Да, наверное, было.

– Так вот, это все про нас. Мы как те гитары – экстазные, из юности, – что стоят в углу гостиной, а к ним никто не притрагивается. Или как мечта побывать в Париже, которая по жизни так и не осуществилась. Как месяцы безответной любви, так и не увенчавшейся поцелуем. Все это имеет общий корень: когда во что-то вливается столько энергии, она уже не может вот так взять и полностью исчезнуть. Она навсегда становится частью жизни того человека, пускай и неосуществленной. Негативы – они ведь тоже часть фотографии, хотя и изнаночная. Мечта не умирает только из-за того, что не сбылась. То же самое и мы.

– А вы…

Крис не закончила фразу. В тот момент, когда она заговорила, Лиззи уже стояла, тревожно глядя куда-то в сторону дороги, а спустя секунду туда, вскочив, кинулась бежать пампушка, за которой с легким отставанием последовал ее друг. Следом устремилась и брюнетка.

Кристина пустилась вдогонку. Примерно в пятидесяти метрах от них на обочине виднелась женщина. Она стояла, держа за руку ребенка – девочку лет четырех или пяти. Вниз-вверх по улице сновал транспорт – не сказать чтобы густо, но на приличной скорости.

Последнее девочка, похоже, сознавала лучше матери, которая вознамерилась пересечь проезжую часть именно сейчас и именно в этом месте. Клаксон сейчас спешила прямиком к ним с неимоверной, прямо-таки жутковатой быстротой. Вот это форсаж!

А мать девочки уже примерялась к тому, как пересечь дорогу. У ребенка был испуганно-растерянный вид, но ведь это была ее мама, и к тому же та крепко сжимала дочкину ладошку. Упираться девочке было бесполезно – оставалось довериться взрослому, который вроде как должен соображать, что делает.

В десятке метров Клаксон сбавила скорость так резко, что Кристине для того, чтобы удержать ее в поле зрения, пришлось откинуть назад голову. Сейчас она постепенно настигала Лиззи, однако обе они не успевали к тому месту до того, как там случилось бы что-то непоправимое.

Между тем мать девочки теряла терпение. Это было видно по ее нервной позе и постановке плеч, по тому, что каким-то образом передавалось от нее через воздух. Она, похоже, решила: будь что будет, но торчать тут перед этими козлами, которым лень притормозить, она больше не намерена: достали!

Девочка как-то отвлеклась и теперь уже смотрела не на машины, а озабоченно пыталась обернуться, как будто уловив, что в ее сторону что-то движется.

В то мгновение, когда мать уже вышагнула одной ногой на дорогу, Клаксон, подлетев сзади, обеими руками ухватила ее за плечо и резко дернула на себя, а затем проскочила мимо.

Девочка проводила ее движение глазами, словно видя, как что-то мелькнуло. Мать потеряла равновесие: еще бы, ведь она фактически стояла на одной ноге!

Она неуклюже подалась назад (от падения навзничь женщину уберегло то, что она удерживала за руку дочку), и тут на проезжей части как из ниоткуда возник мощный «Харлей».

Он пронесся так резко и в такой близости от этой пары, что вместе с бензиновым ветром мать с ребенком обдал запах кожанки и рык мотоциклиста: «Бл-лин, а ну нах с дороги!»

Женщина, открыв рот, с округленными от ужаса глазами шлепнулась на тротуар. До нее дошло, что сейчас могло произойти, если бы не воля случая, благодаря которому она в роковой миг оступилась и упала назад.

– О боже… – выдохнула она. – Боже, боже правый!

На нее, моргая круглыми глазами, смотрела сверху дочка:

– Мама, ты чего? Тебе не больно?

– Не больно, доченька. Все хорошо, – запинающимся голосом произнесла ее мать, поднимаясь на ноги. Отряхиваясь, она огляделась: метрах в тридцати вверх по улице находился пешеходный переход. Все еще ошарашенно соображая, за каким чертом ее понесло сюда, на верную погибель (еще пара сантиметров, и завтра она была бы уже скорбной строчкой где-нибудь внизу рубрики происшествий), женщина сказала:

– Пойдем-ка вон туда, где переход. И чтоб всегда так делать, поняла у меня?

– Поняла, – серьезным голоском ответила девочка и снова взяла за руку маму, которая крепко ухватила ее ладошку и, глядя на нее сверху вниз, со слезой в голосе сказала:

– Вот и хорошо, моя лапочка.

Кристина наблюдала: через переход они прошли медленно и крайне осторожно, строго на зеленый свет.

За спиной у нее (Крис успела это заметить) к толстой блондинке подошла Лиззи и беззвучно поцеловала ее в щеку.

– Да ладно, – пробормотала та, – тоже мне, нежности!..

Однако вид у нее был польщенный.

Когда мать с дочкой перешли на ту сторону, девочка оглянулась туда, где вместе с Лиззи, пампушкой и ее парнем стояла Кристина. Видя, что девочка смотрит в ее сторону, Крис, не желая выглядеть в глазах ребенка страшилой, улыбнулась.

Судя по глазам, малышка это отметила, хотя смотрела она явно не на нее.

Только тут Кристина спохватилась, что у нее звонит мобильный. На дисплее высветилось: «Адриатико». Боже, она ведь совсем забыла, что у нее работа, на которую она давным-давно опоздала! Хотя сейчас, среди всех этих событий, да еще на фоне того, что только что произошло – точнее, чуть не произошло, – ей было по барабану, что забулдыги без ее участия не допьют лишку дешевого пойла. Тем не менее трубку она взяла и изготовилась в очередной раз рассиропить шефа своим обаянием.

– Ой, Марио, дорогуша, – замурлыкала она, – у меня тут…

Но это оказался не Марио, а его сестра, и голос у нее был такой, будто ее зашибло дверью.

– Ты где?! – заполошно прокричала она. – Срочно сюда! Скорее! Тут без тебя все с ума сходят, ждут!

– Бегу, бегу. А что такое?

– Джон! – клекотнула трубка. – Джон в больнице!

Глава 45

Талья сидела у себя за столом. Ноутбук стоял перед ней, но был закрыт. Это ничего. Бурчание в животе напоминало, что она ничего не ела. Это тоже нормально. Голод – понятие относительное. Слова… А вот слов Уиллокс не писала уже два дня. Ни в роман, ни даже в дневник, куда она что ни день записывала хоть что-нибудь – ежедневно, с того самого падения звезды. Разговор с Джорджем заронил в ее ум семя, которое теперь прорастало, вбирая в себя решительно все питательные вещества, на которых раньше у Тальи щедро взрастали слова.

На работе было хоть как-то, но легче. Там всегда было чем заняться: с кем-то перемолвиться, кому-то подать кофе, что-то прибрать, подлить свежего. Если не считать диалогов с Дэвидом (они ее стали как-то притомлять, хотя сам он вряд ли что-либо замечал), работа шла своим чередом, и ее, как всегда, было много.

Но вот дома…

Понятно, дурь несусветная, потому как здесь не поменялось ничегошеньки – и все-таки… И все-таки ее дом ощущался как-то по-иному. С чего бы, казалось? Здесь все было так же опрятно и кошек хоть отбавляй. Казалось бы, все на своих местах.

Лопаточка и та на прежнем месте.

За истекшие дни Талья неоднократно над этим размышляла. Что, если это все-таки не она изменила своей многолетней привычке и сама перевесила чертову лопатку на другую сторону? Ну а если здесь побывал кто-то, кто взял эту вещицу поглядеть и затем перевесил не туда – то что?

Зачем кому-то это было делать? Никакого резона.

Разве что если кто-то ее признал… по старой памяти. А? Лопаточка была старенькая, видавшая виды. В лучшие свои годы Уиллокс ею пользовалась, когда надо было филигранным образом выложить из специальной формы на блюдо ее фирменные брауни. Так вот, может, это кто-нибудь из прежних лет забрался сюда, чтобы бросить на нее свой ностальгический взгляд?

Может быть. Кто знает.

Писательница оглядела трейлер – оглядела зорко, по-орлиному, – но не заприметила ничего, что было бы хоть чуточку не на месте. «Все чики-чики», как говаривал ее Эд. Хотя если приглядеться, то что-то немножко не так обстояло с дневниками. Они аккуратными рядками стояли у Тальи за маленьким телевизором, который она включала лишь от случая к случаю. Все тетрадки одинаковые – красненькие общие. Хозяйка покупала их со скидкой на ярмарках перед первым сентября: возьмешь сразу десяток, а затем понемногу исписываешь и ставишь одну к одной. Они и стояли ровными рядами, только корешки у них со временем выцветали от предвечернего света из окошка. Свои записи Уиллокс держала в образцовом порядке. Это вам, извините, не для туалета листки выдирать! Как заполнишь одну тетрадь, так ставишь рядом с предыдущей, а за ней следующую, и так далее. В точности как дни в календаре, как события в реальном мире: хронология, что блюдет сама себя.

Вот только… Прошлым вечером Талья обнаружила, что пара тетрадей стоит не в том порядке. Из давних, с левой стороны верхней полки. Может, она сама поставила их не так? Время от времени (нечасто) писательница вынимала какую-нибудь из тетрадок: просто так, напомнить себе о былом, а заодно убедиться, что ведение дневника – это все же не стопроцентно пустое занятие. Тетрадь она, впрочем, непременно возвращала на свое место, что было легко: корешок каждой из них был скрупулезно пронумерован: дата начала, дата окончания, порядковый номер. Сложно представить, как тут можно было что-то напутать, даже после пары бутылок пива, что иногда, скажем прямо, случалось (хотя со смертью Эда она к этому делу подходила уже не с таким азартом, как раньше, когда «после пятой считать бесполезно»). А может, тут каким-то боком поучаствовали кошки: из тех, кто помоложе? Некоторые из них любили среди вечера покуролесить – поскакать по мебели галопом, посметать что-нибудь на пол. Пару раз, случалось, особо бойкие сшибали с полок книжки. Может, Талья тогда, впопыхах наводя порядок, и впрямь сунула тетради куда придется, не глянув при этом на номер.

Но вот помнит ли она такое за собой? Нет, не помнит.

А если нет, то такого, судя по всему, и не было.

Отправляясь в город, Уиллокс, как правило, не запирала за собой трейлер. Ноутбук она всегда прихватывала с собой, а больше красть здесь было, в сущности, и нечего.

Так что кто-то все-таки мог здесь побывать и, вынув наобум пару тетрадок, полистать их. Но кто? Для молодой поросли городка такая задача чересчур сложна: во-первых, в традиционно обдолбанном виде с такой умственной нагрузкой не справиться, а во-вторых, у них не хватило бы воображения. Ну а те, у кого натура откровенно сволочная, непременно перевернули бы все вверх дном, да еще и отметились бы какашкой посреди коврика.

Н-да, вот ведь загадочка… Может, рассказать об этом Дэвиду? Пусть вылезет из своего писательского кокона. Хотя сомнительно. Талье помнилось, как стекленел его взгляд при ее рассказе о Джорджевом автостопщике. Хватит с него сильных впечатлений.

Вскоре она утомилась от перегонки этой проблемы по кругу и с двухчасовым опозданием затеяла кормить кошек. Вся четвероногая бригада была уже в сборе и терпеливо дожидалась, отираясь возле ног хозяйки с намеком, что давно уже пора подкрепиться.

Присев наложить в кормушки консервированной дряни из банок, Талья невольно остановилась взглядом на дверце кухонного шкафа. Надо же, внизу покорябанности, пятна ржавчины… И весь дом неожиданно показался ей маленьким. А еще старым и убогим. Раньше такого ощущения у нее не было. Это была Тальина крепость, уютный оплот, который она не без гордости демонстрировала входящим (вернее, продемонстрировала бы, если бы кто-нибудь к ней пришел). А сейчас ощущение было такое, словно только что лопнул мыльный пузырь или воздушный шарик, брызнув наружу всем тем, что делало это жилище домом, и оставив лишь сморщенную пустую оболочку.

Хозяйка выпрямилась. Огляделась. Бабища пятидесяти пяти лет, одиноко живущая в трейлере с оравой кошек. Так ли себе все это представляла юная Тэлли-Энн, когда жизнь еще только начиналась? Определенно нет. Та разбитная штучка мерила себе еще как минимум несколько лет вольного житья, забав и игр, а затем, разумеется, свадьбу – необязательно богатую, но развеселую, с угощением для друзей на самых изящ-ных бумажных тарелочках, какие только бывают в «Доллар три», где все товары не дороже доллара. Дети – да не один, а, можно сказать, маленький выводок. Школьные концерты. Дворовые распродажи. Типа того. За большинством всего этого Уиллокс уже не гонялась: ей это было элементарно не по возрасту. Ей бы сейчас впору сетовать, что, мол, сколько можно бабке за так сидеть с внучатами – она что, резиновая, на всех разрываться?

Но сетовать ей было некому – тому, кто бы знал, что она все это не всерьез, человеку, который за годы все это уже слышал-переслышал, и теперь с него как с гуся вода, потому как столь многое уже пережито вместе.

Вот чего ей действительно не хватало.

Между тем кошки, самозабвенно уплетая корм, как на уздечке вились вокруг своих кормушек, и Талья с любовью смотрела на них.

А затем в дверь постучали.

Когда она вышла из трейлера, поднялся ветер. Вот так же было и предыдущей ночью, когда стук послышался вторично, – только тогда хозяйка дверь не открыла, а осталась, кутаясь в халат, сидеть внутри на тахте. Чувствовалось, что когда стучится тот, кого за дверью нет, то лучше всего поступить именно так.

Нынче же она решила действовать по-иному. Потому-то, приняв, как обычно, ванну, Талья надела не трико с розовым махровым халатом, а платье – кремовое с вкраплениями цвета беж. Оно лежало у нее не первый год и, понятное дело, на бедрах и талии, бюсте и руках сидело теперь в обтяжку, отчего Уиллокс, вероятно, смотрелась, как танкетка в пустынном камуфляже, но это было лучшее из того, что у нее имелось.

Когда она открыла дверь, снаружи никого не было, но женщина решила: не может такого быть, чтобы к тебе в дом стучались три ночи подряд и вместе с тем снаружи в самом деле никого не было.

Услышав внизу аккуратный шорох, она увидела у себя в ногах Тилли. Ее любимица стояла и смотрела на хозяйку снизу вверх, очевидно недоумевая, с чего вдруг толстуха мама на ночь глядя покинула тепло и уют их общего гнездышка.

– Мамочка просто ждет, – объяснила Талья и нагнулась почесать Тилли за ушками. – Иди домой, я сейчас вернусь.

Кошка то ли поняла ее, то ли не очень, однако, несколько раз нюхнув воздух, повернулась и ушла обратно в трейлер.

А писательница осталась стоять. Ждать она на самом деле не так уж и ждала. Чего ждать-то?

Но не уходила.

Спустя минут десять она услышала, как ее кто-то окликает. Голос доносился слабо, как и в первую ночь. Как будто зовущий явился из невесть какой дали и так утомился, что пока этот призрачно-тихий оклик был единственным, на что он способен.

Тем не менее на этот раз голос исходил не со стороны кладбища, а с другого направления – из-за дороги, оконечность которой уходила к крутым берегам речки. Расстояние примерно одинаковое, и звучание голоса, как и тогда, доносилось вполне отчетливо:

– Тэлли-Энн.

Слабо так, как будто с придыханием. Словно бы миг смерти закинул этого страдальца в такую даль, такую темень, что у него двадцать лет ушло, чтобы вновь добраться до родимого порога. А брел он в основном пешком, местами даже на четвереньках, за исключением, быть может, лишь того отрезка, где его до Рокбриджа подкинул на своем побитом внедорожнике Джордж Лофланд – некогда, может статься, приятель и собутыльник покойного.

– Я иду, – сказала женщина и, прикрыв дверь трейлера, двинулась по дороге. Она перелезла через цепь на ее оконечности и пошагала дальше по спутанным космам травы.

Несколько минут ушло на то, чтобы добраться до места, где тропа уходит влево, вписываясь в изгиб над каменистым склоном берега. Спуск начинался довольно сносно, но вскоре на пути все чаще стали попадаться низкие кусты и спутанная поросль. Талья какое-то время шла поверху, пока кустарник не сгустился так, что проще оказалось лезть сквозь него, чем искать заросшую тропу на трехметровом склоне. Да и его, кем бы он ни был и где бы ни находился, высматривать отсюда было сподручнее.

Кого она дурачит или развлекает? Она знала, кто это может быть, или, во всяком случае, знала, что это тот, кого она желала бы видеть. А иначе зачем вот так, ночной порой, пробираться в лучшем своем платье под набирающим размах ветром и льдистыми крапинами дождя? Уиллокс продвигалась споро, раздвигая перед собой лапы кустов. Впереди, чувствовалось, что-то начинало смутно вырисовываться.

– Тэлли-Энн.

Талья двинулась еще быстрее. А спустя примерно минуту послышался еще один звук, сливающийся с ветром, но идущий как будто бы с другого направления.

Похоже на смех. Но голос отчего-то высокий, похожий, скорее, на женский.

Талью охватила растерянность. Что, если это голос вовсе не Эда? Что, если какие-нибудь гадкие соплезвоны забрались в ее отсутствие к ней в дом, нарыли в старых дневниках то прежнее имя, которое она же и упомянула в каком-нибудь своем сентиментальном воспоминании о тех днях, когда жизнь ее была неизмеримо богаче и полней?

Что, если это чья-нибудь жестокая затея, что-то вроде игры?

Но тут она снова услышала свое имя. Талья с шага перешла на трусцу, оттесняя в стороны ветви, в то время как кромка берега начинала вдаваться в гущу деревьев. Было не вполне ясно, исходит ли голос с берега или же снизу, с узкой изломанной тропы возле речки. Но он был где-то неподалеку, и женщина постепенно приближалась к нему.

– Тэлли-Энн. Я вот он, здесь.

Она припустила не на шутку. Ноги вязли в пучках травы (один раз Уиллокс чуть не навернулась), и все-таки она, разрывая платье о колючую поросль, бежала все быстрее и все глубже в чащобу. Быть может, где-то там, на опушке, ее из последних сил ищет он, настолько изможденный, что не может добраться до нее, пасть к ней в объятия. Ищет и ждет, верит, что она подберется к нему сама. И она это доверие оправдает!

А затем она его увидела.

В тридцати метрах, там, внизу. Высокий мужчина с длинными волосами. Талья громко позвала его по имени, потом еще и еще раз. Она побежала быстрее, задыхающимся голосом выкликая, что идет, а сама отчаянно высматривала зазор в кустах, через который можно было бы устремиться к нему вниз по скосу.

Но тут впереди кто-то внезапно выступил из-за дерева: женщина. Высоченная, болезненно худая, со жгуче-рыжими волосами.

Она улыбнулась писательнице сухой змеистой улыбкой, от которой из-под ее губ обнажились темные острые зубы, и исчезла.

С пронзительным вскриком Талья потеряла опору и заскользила, а когда одна ее нога запнулась о какой-то не то корень, не то пенек, она уже полностью утратила равновесие и полетела вниз отвесно, безудержно.

Падала она совсем не как звезда.

Часть 3

«Мечты реальны ровно столько, сколько они длятся.

Можем ли мы что-то большее сказать о жизни?»

Хэвлок Эллис

Глава 46

– Да все у меня нормально! – промямлил я.

– Да какое там нормально, Джон!

Я повторил, что все нормалек. Повторял я это, похоже, уже в четвертый или пятый раз, но как-то сбивчиво, да и без толку. Между тем способность донести до подруги это мнение казалась мне чрезвычайно важной.

– Джон, бог ты мой! Ты на себя-то посмотри!

– А чего смотреть? – сказал я. – Что я, красавца не видел?

И вырубился.

Когда я открыл глаза снова, Кристина все так же сидела у моей койки. А сбоку стояла сиделка (кажется, та же, что была с самого начала, хотя в сумраке определить было сложно).

– И… О, очнулся! – с живым удивлением воскликнула сиделка, сверяясь с часами. – Пять минут всего-то. Ты, парень, я вижу, не из тех, кого соплей перешибешь?

– Угу, – густым голосом выдавил я.

– Скажешь мне еще раз, что ты нормалек, – и я тебя лично пристукну, – душевно предупредила Кристина.

– Ладно, – смирился я. – Честно говоря, малость побаливает.

– Где именно? – деловито спросила сиделка.

– Ну как бы это… везде.

– Это хорошо, – заявила медичка.

Она устроила мне беглый осмотр, а затем велела, чтобы я следил за ее пальцем, которым она прочерчивала у меня перед глазами различные линии. После этого сиделка удалилась по своим делам, судя по всему, довольная, что я не так близок к смерти, как того заслуживаю.

Последнее, что мне помнилось перед тем, как я очнулся в больнице, – это уход Райнхарта, который я видел с уровня плинтуса. Он не тыкал в мою сторону пальцем, не орал напоследок что-нибудь вроде: «Ты меня попомнишь, сука!» Ребята, которые это практикуют, просто понасмотрелись боевиков, а потому их угрозы – это что-то вроде мышц, накачанных в спортзале: с виду внушительны, но без стали, которую дает только закалка реальной жизни. Я теперь уныло понимал, что Райнхарт свою выучку получал от людей, которые заботились не о понтах, а о том, чтобы враг был повержен, причем быстро и жестко. Ничком на землю или под нее. Смягчился он, понятно, только потому, что такому, как он, хватило сметки не доводить дело до убийства на глазах у полусотни свидетелей. Хотя довести начатое до конца он был бы ох как не прочь! Но только в тихом месте.

Сестра Марио «Скорой» дожидаться не стала и домчала меня в «Бельвю» сама – через двадцать кварталов. Это было уже после того, как Джимми с Пауло проволокли меня между столиками с зачарованно застывшей публикой и погрузили на заднее сиденье ее машины. Об этом она мне рассказала, когда я в первый раз ненадолго пришел в сознание. Она также сообщила, что дозвонилась до Крис и что врачи сказали: умереть я, возможно, не умру. Так что ей пора обратно: на работе дел невпроворот, да теперь еще – вот ведь незадача! – народу прорва, а в ресторане на одного официанта меньше. Ну и, понятно, больничные счета я оплачиваю сам.

Когда я очнулся снова, Крис была рядом. И, по счастью, на третий раз тоже.

– Где ты была? – приподнимаясь на кровати, спросил я.

– Потом расскажу, – ответила она. – Тут… Короче, там вон парень, который хочет с тобой поговорить.

Из своего полусидячего положения я увидел, что в дверном проеме стоит человек. Чутье подсказывало, что мы здесь не одни, только из-за слабого света в коридоре мне трудно было разглядеть, кто там.

– Вы кто? – спросил я.

Вместо ответа человек подошел и, встав у изножья кровати, протянул бумажник с удостоверением: департамент нью-йоркской полиции, детектив Рол Брук.

– Понятно, – сказал я. – Чем могу?..

– Можете. Рассказать мне о происшедшем.

– Да вот, побили.

– Это, сэр, видно уже с десяти метров. Я-то рассчитывал, вы мне все изложите более-менее в деталях.

– Их нет.

– Ах, вот как… Имя ваше свидетель нам назвал, так что я его у вас выпытывать не буду. А просто попрошу объяснить, что привело вас к такому, э-э… выяснению отношений с мистером Райнхартом?

– Личное.

– Ах, личное, – кивнув, повторил детектив. – Хочу вам сказать, мистер Хендерсон, что личность вашего обидчика нам знакома. Вы не первый, кто с его стороны подвергается такому обращению. Только вы, хочу сказать, в сравнении с ними еще легко отделались.

– Чем-то я ему, как видно, не угодил. Он пришел в ресторан, где я работаю, и на меня набросился. Вот, собственно, и все.

– Если вы его знаете, – вставила реплику Кристина, – то почему не арестуете, да и дело с концом?

– Опыт показывает, – сказал Брук, – что все свидетели, когда речь заходит об этом человеке, поступают как по шаблону: теряют память. Я-то думал, что ваш друг скроен из более крепкой материи…

– Назовем это частным разногласием, – сказал я.

– Ладно, – убирая свой блокнот, с тусклой улыбкой сказал коп. – Вы в буквальном смысле повторяете слова еще троих, у которых, по нашим сведениям, были с ним «частные разногласия». Один из них исчез. Второй стал инвалидом-колясочником. Живет в богадельне в Куинсе. Раз в неделю к нему туда наведывается сын, но папа хоть убей не помнит, кто он такой.

– Очень жаль это слышать.

– Да, верно. Очень жаль, – снова повторил часть моей фразы детектив (у него, видимо, была склонность произвольно вставлять чужие слова так, чтобы придавать весомость своим собственным). Он что-то положил на подлокотник стула Кристины – кажется, визитку – и направился к двери, но, не дойдя до нее, остановился:

– А вот третий человек умер. В мучениях. Разумеется, увязать это напрямую с Райнхартом мы не можем, иначе я бы не пытался внушить хоть какое-то благоразумие олуху, что стоит в очереди следующим.

Я промолчал.

– Это была женщина, – с нажимом произнес полицейский. – И этому вашему приятелю хватило ума вырезать у нее места, где могли остаться следы его ДНК. Так что факт остается фактом: на сегодня у нас есть трое, кто не может помочь этому парню получить по заслугам… А ведь он мог бы. С вашей помощью.

Рол Брук указал большим пальцем на Кристину:

– Я оставил вашей подруге свои координаты. Надеюсь, хотя бы ей достанет ума прочесть там слова и цифры. Ну а если у вас, мистер Хендерсон, появится свой ум, то вы мне позвоните.

И он скрылся за дверью.

– Я отсюда ухожу, – сказал я.

– Здрасте, – фыркнула Крис. – Еще чего!

Стоило мне, откинув простыню, зашевелиться, как в груди, а затем рикошетом в спине стрельнула боль. Моя первая попытка сбросить ноги с кровати удалась лишь частично, да еще и вызвала приступ дурноты.

– Нет-нет, и не удерживай! – заявил я своей девушке.

– А я говорю, ты остаешься здесь.

– Крис, ну ты же слышала этого парня!

– Да, слышала. Переживала только, что ты не слышал. Что ты, наверное, получал по башке так часто, что потерял всякую способность слышать, когда люди призывают тебя к уму-разуму, говнюк ты хренов!

Она положила руки мне на плечи и то ли трясла, то ли заставляла меня улечься обратно. Не берусь сказать, что именно, но я удерживал ее напор, пока не унялась ее первая волна гнева или страха. Тогда я, наконец, обняв ее за спину, притянул к себе. Это тоже вызывало боль, но боль иного рода, и я удерживал Крис до тех пор, пока она мне это позволяла, пока не перестала кричать мне в ухо и не дала поцеловать себя в щеку, а затем сама поцеловала меня – все еще сердито, неохотно, но крепко.

Наконец она отстранилась, и я с изумлением увидел, что глаза ее мокры от слез. Я ни разу не видел, чтобы Крис плакала.

– Извини, – сказал я.

– Да ладно. Не твоя вина.

– Перемывать сегодня кости Райнхарту было глупо. Но тот коп рассуждал серьезно, вот почему я уношу отсюда ноги. Райнхарту не составит труда выяснить, где я, а я сейчас не в таком положении, чтобы…

– Джон, ты не видел, какой у тебя вид. Не разговаривал с сиделкой. У тебя сотрясение.

– Значит, тем более мне надо домой.

– Он прав, – произнес чей-то голос.

Я оглянулся и в полутемном коридоре обнаружил высокую темноволосую девицу в черном плаще – ту самую, что послужила своеобразным катализатором всего того, куда мы оказались втянуты (знать бы еще, куда).

Вид у Кристины был виноватый настолько, что я, похоже, понял, куда вечером пролегал ее маршрут.

– Лиззи, – умоляющим голосом спросила она, – ты-то что здесь делаешь?

– Я шла следом, – ответила та. – У нас так заведено.

– Джону надо оставаться здесь. И составить разговор с полицейским.

Лиззи покачала головой:

– Это было бы ошибкой.

Кристина вышла к ней в коридор, и они стали там прохаживаться, давая мне таким образом возможность кое-как соскользнуть с кровати, выпутаться из халата, отыскать свою одежду и влезть в нее. Пока я это делал, обнаружилось, что я весь как есть в ссадинах и кровоподтеках, особенно в области груди. Что до теперешнего моего состояния, то меня сейчас запросто мог сбить с ног малыш в ползунках или разгулявшаяся мышь. Тем не менее, угловато шевелясь (ни дать ни взять марионетка на спутавшихся нитках!), я с этой задачей справился. И даже прикарманил оставленную копом визитку.

– Ну что, – с бравадой возгласил я, валко вышагивая к девушкам в коридор, – как выбираться отсюда будем? Лично я понятия не имею.

– Джон, боже ты мой…

«Я одет, у меня все болит, но обратно раздеваться не собираюсь», – хотел было сказать я, но в голове у меня все вдруг мягко поплыло, и я едва успел опереться о стену.

– Вот черт! – сокрушенно вздохнула Крис. – Ну ладно, пойдем.

Коридор освещался тусклым, синеватым пунктиром ночников. Сиделки нигде не было видно. Лиззи вскинула руку – дескать, оставайтесь на месте, – а сама с невесомой быстротой подплыла к пересечению коридоров и, оглядевшись, подала нам знак следовать за ней. Вот уж от кого я не ожидал получать команды! Но если благодаря этому я выберусь из больницы, то ладно, потерплю.

На пересечении коридоров находился пустующий пост дежурной медсестры и здесь же – указатель, клинышком направленный вдоль одного из коридоров (разумеется, самого длинного) в сторону лифтов.

Мы тронулись с места, но спустя какое-то время Лиззи замедлила ход и стала резко, острым взглядом оглядываться во все стороны, как будто с новой силой во что-то вслушиваясь. Наконец она как будто уловила источник звука и, закусив губу, секунду-другую стояла на месте. А затем махнула рукой:

– Идем.

Крис замешкалась: с одной стороны, ей хотелось благополучно меня отсюда вывести, с другой – узнать, что происходит.

– Что там такое? – спросила она.

– Да ничего, – буркнула Лиззи, направляясь боковым коридором. – Идем, и все. Куда-нибудь туда, где безопасно.

И она заспешила дальше. Кристина пошла за ней, а следом захромал и я. На протяжении коридора через каждые три метра находились двери в отдельные палаты. Все они были слегка приоткрыты, очевидно для того, чтобы дежурный персонал мог ночью заглядывать внутрь, проверять состояние пациентов. Неожиданно Лиззи, примерно в середине коридора, без видимой причины приблизилась к одной из дверей и застыла снаружи с поднесенной к дверному полотну рукой, словно думая, но не решаясь ее открыть.

Ее неподвижность была такой неестественно полной, что секунду казалось, будто она эдакой статуей торчит здесь с начала времен, – как голограмма в пространстве или же на редкость четкий облик сновидения. Но вот девушка снова пришла в движение и легонько налегла на дверь.

До дверного проема мы дошли как раз в тот момент, когда Лиззи уже входила внутрь. Внутри было почти темно: свет исходил лишь от короткой флуоресцентной трубки на дальней стене.

Слева находилась кровать, а на ней полулежал человек с подложенными под спину и голову подушками. Сейчас он спал, и слышно было лишь его пунктирное трясущееся дыхание. Он был бледен, одутловат, а к запястью и к одной ноздре у него шли пластиковые трубки. Таких по пустякам в больницу не кладут. С этим человеком воевало его собственное тело. Тело и время.

Я повернулся, чтобы уйти, чувствуя неловкость от того, что вмешиваюсь в ход его болезни, и тут понял, что в палате есть кто-то еще. В углу здесь стоял развернутый к кровати стул, на котором сидел человек то ли помоложе больного, то ли в несравненно лучшей физической форме. Локти его лежали на коленях, а пальцы были плотно сцеплены. Мерно покачиваясь взад-вперед, он не сводил глаз с мужчины на кровати.

– Билли, – тихо произнесла Лиззи.

Тот не отозвался. Брюнетка положила ему на плечо ладонь:

– Сколько ты уже здесь?

Он облизнул губы:

– Двое суток.

– Что произошло?

– Сердце. Приступ.

– Так ведь ему же всего…

– Я знаю. Знаю. Но к этому все шло. Теперь мне это понятно. Мы с ним вот уж несколько лет не виделись. Я не представлял, каким он за это время стал. Думал, что это я теряю веру, постепенно становлюсь полым. А это был как раз он.

Фигура на кровати задышала тяжело, с натугой.

– Нет, – подаваясь вперед, произнес Билли. – Нет…

Через несколько секунд человек шумно, по-коровьи выдохнул, и ритм подъема-опадания его груди вроде как выровнялся. Лиззи стояла возле кровати, глядя сверху вниз:

– Почему здесь с ним никого нет?

– Да почему, были… Я здесь сам пробыл весь день, только в сторонке, чтобы не мешать. Доктора говорят, что он стабилен, потому и разошлись домой, чуть отдохнуть, переодеться, всякое такое…

– Ну, если доктора говорят, то… Может, все еще нормализуется.

Ее собеседник покачал головой. В скудном свете трубки его лицо выглядело заострившимся, полупрозрачным. Не думаю, чтобы он в эту минуту даже догадывался, что, помимо его знакомой, в комнате находятся еще двое.

– Я это чувствовал, – сказал он. – Не понимал, но чувствовал. Вот почему… вот почему. Это не было моей виной.

Лиззи поглядела на нас.

– Уйдите, – попросила она.

В ней сейчас не наблюдалось ни эфемерности, ни флера позерства. Ощущение было такое, что, если мы сейчас же не уйдем, с нами непременно случится что-нибудь дурное.

– Крис, – произнес я… И тут человек на кровати издал тихий и вместе с тем ужасающий звук. Он как будто бы силился сделать очередной вдох, но вдруг ощутил, что мир ему в этом отказывает.

Еще одна судорожная попытка, и на этот раз, судя по звуку, она ему удалась, но сам воздух внутри тела пошел куда-то не туда, как будто там для него уже не было должного места. Глаза больного открылись, незряче уставившись в потолок, и в них читалось все исчерпывающее знание о том, что с ним сейчас происходит. А поскольку он это знал, его знание неизбежно передавалось и нам.

– Вызовите сестру! – очнулась от ступора Кристина. – Джон, надо…

Последний выдох – такой долгий, что просто удивительно, как могла вмещать в себя столько всего пара легких! Как будто бы из груди исходили не застоялые остатки перегоревшей воздушной смеси, а вся совокупность вдохов, сделанная им когда-то. Все тридцать с чем-то лет воздыханий и чихов, юношеское и детское хлебание воздуха на природе и в классных комнатах, хватание его полной грудью перед задуванием свечек на именинных тортах и даже первый, пробный хлебок воздуха холодного нового мира, дающий силу взреветь во всю мощь новорожденного организма.

Билли – тот мужчина, что вначале сидел на стуле, – теперь стоял. Притиснув руки к бокам, он приблизился к кровати. Глаза его были закрыты.

– Прощай, мой друг, – прошептал он.

Дыхание умирающего иссякло или, во всяком случае, дошло до точки, где уже не могло возобновиться. В жизни человека на кровати происходить теперь было нечему.

В ту же минуту стоящий рядом с ним Билли начал как будто сгущаться. Может быть, что-то случилось с подсветкой, которая на момент нашего входа в палату несколько скрадывала, притушевывала его фигуру, делая ее слегка расплывчатой, призрачной (настолько, что я его поначалу даже не заметил), а теперь он вдруг на глазах начал обретать телесность. Я имею в виду не габариты, а скорее некую явственность.

Какое-то время он стоял недвижимо, а потом вдруг сделал неимоверной глубины вдох, и глаза его распахнулись.

– Х-ха! – выхлестнул он голосом.

И задышал, задышал взахлеб.

– Ха! – И он начал нарезать круги по комнате, быстрей и быстрей, шарнирно работая руками и ногами.

– О да-а! – прорычал он сам себе и рассмеялся развязно, словно был навеселе. – Именно так я себе это и представлял!

Он еще раз с медленным блаженством, до отказа, хлебнул воздуха и задержал дыхание, как бы смакуя новый вкус.

– Билли, – тревожно позвала Лиззи, – Билли, успокойся!

Мужчина не обратил на нее внимания. Сделав еще один сумбурный круг, он, натолкнувшись, чуть не сшиб меня с ног и, раскрылив руки, пружинисто вышел из палаты вон.

Лиззи выбежала следом, оставив нас с Кристиной рядом с остывающим телом и совершенно без понятия о том, что вообще происходит.

– Что это, черт возьми, было? – повернулся я к подруге.

– Пойдем скорей домой, – забеспокоилась та, бросив быстрый взгляд на покойника. – Нам… надо кое-что обговорить.

Глава 47

Домой мы, впрочем, не пошли. Уже в такси нам стало ясно, что если Райнхарт решит вернуться и поставить в споре точку, после больницы начнет вынюхивать, где мы живем. Мы оба понимали, что у него эти сведения или уже есть, или ему ничего не стоит их получить, ну а запереть себя наверху многоэтажки – крайне невыгодная оборонительная позиция.

Очень неприятно было сознавать, что я от него прячусь, но, с другой стороны, я же не конченый болван (и не судите по внешности!). Если нам предстоит встретиться снова, то выбор обстановки должен быть уже за мной, или уж, во всяком случае, я должен располагать достаточным временем, чтобы начать спокойно выпрямлять спину и шевелить конечностями и не быть, как сейчас, квелым инвалидом, готовым в любой момент вырубиться. Сейчас даже само бултыхание в такси ощущалось как продолжение мордобоя, а в мозгу у меня клубилась такая тошнотная муть, что я не вполне мог ручаться за достоверность происходившего в той палате-одноместке.

Раздумья о том, куда приткнуться среди ночи, – неплохой способ подытожить, какими связями по жизни ты, в сущности, обладаешь. Вывод был неутешительным. Ресторан как укрытие никуда не годился, равно как и квартиры кого-либо из персонала. Даже если бы мы – как-никак коллеги! – все же навязались им в постояльцы, сама связь с «Адриатико» эту возможность вычеркивала. Райнхарта за обедом я выследил, используя именно эту цепочку – что теперь мешало ему сделать то же самое, только в обратную сторону? Единственным человеком, к кому можно было обратиться еще, была Кэтрин, что, сами понимаете, исключалось. Пошерстив и отбросив всех остальных знакомых ввиду их бесполезности, мы несколько минут сидели в молчании. Затем Кристина взяла меня за руку.

– Мы ведь все равно реально здесь не живем? – тихо спросила она.

– Да. То есть нет, – согласился я. – Может, ты и права. И нам в самом деле следует перебраться. Жить где-нибудь здесь, поблизости. Попробовать для разнообразия позависать с какими-нибудь реальными людьми.

Подруга покачала головой.

– Почему? – удивился я. – Я думал, тебе как раз этого хочется.

– Вбухать деньги в более дорогую квартиру – это еще ничего не решает.

– А если решает?

Кристина мотнула головой с такой категоричностью, что мне стало слегка не по себе.

– Крис, ты чего? – спросил я осторожно.

– Сколько у тебя с собой денег?

– На гостиничный номер, если ты об этом, скорей всего, не хватит. А карточек я с собой из дома не взял.

– Так сколько?

Я, болезненно морщась, кое-как сумел выудить из кармана бумажник и проверил его содержимое:

– Примерно восемьдесят баксов.

Крис взяла банкноты и через приоткрытое окошечко сунула таксисту.

– У нас с собой вот столько, – сказала она ему.

Таксист – пожилой бородач в чалме – несколько удивился, но обратно деньги не отдал.

– Куда изволите?

– Да просто езжай.

– Нет, мне нужен пункт прибытия.

– Короче, так: вези нас куда-нибудь на сорок баксов, а затем строго обратно. И пока едешь, подними, пожалуйста, свое окошечко и включи погромче радио.

Дядя-сикх, по всей видимости, решил, что деньги того стоят, и сделал, как его попросили. Кристина откинулась на сиденье и после пары фальстартов рассказала мне все, что с ней произошло до того, как она появилась в больнице.

Я слушал, стараясь не перебивать.

Запаса наличности нам хватило на полчаса – чего, впрочем, оказалось достаточным, чтобы Кристина повторила те фрагменты рассказа, поверить в которые мне было сложнее всего. Я также убедился в том, что моя девушка хотя бы наполовину, но верит тому, что поведала ей в парке Лиззи. Последние пять минут я сидел в молчании, глядя в окно на размазанный неон вывесок и свет фонарей, струящийся по стеклу подобием ярких дождевых капель, только почему-то горизонтальных. Сфокусироваться на этих или других отражениях в стекле было не так-то просто: смутными силуэтами через эту призму просвечивали люди, что шагали по тротуарам, маячили у подъездов и сидели на скамейках. Люди, которые всегда там: идут туда или обратно, бросают взгляды с боков или с тыла, люди, идентичность и род занятий которых тебе никогда не установить и которых на самом деле, в своей сокровенной глубине, ты наделяешь реальностью не больше, чем тени птиц, что пролетают сверху.

Да, они, безусловно, что-то собой представляют. Но что здесь реального, такого же осязаемого, как вы или я? Я не мог взять в толк, как рассказанное сейчас Кристиной может пригодиться практически, хотя, опять же, почему бы и нет? Было время, когда я не понимал, как смогу жить в мире, где больше нет в живых моего старшего сына, где я могу смотреть на женщину, что была мне женой, и видеть в ней совершенно постороннего, чужого для меня человека. Или как я могу жить за пять тысяч километров от Тайлера, моего оставшегося мальчика, которого не видел уже год и понятия не имею, как он сейчас выглядит в свои шесть, будучи теперь старше, чем когда-то Скотт. Казалось невозможным, что я могу найти или предпринять шаги, которые бы вывели меня из прежней реальности к реальностям новым, нынешним, не сломив меня посередине пути. Дела и события у меня шли совсем не так уж гладко, за исключением разве что того, что мне принципиально удавалось уцелеть. И однажды, проснувшись утром, я понял, что этот новый мир, в котором я жил и живу, реален, а значит, реальным должен быть и я.

Значит ли это, что прежний мой мир был не реален? Что реальность, в которой по земле ходили Скотт или моя мать, незаметно подошла к той черте, где она пребывает сейчас? Ощущения, что она отмежевывается по времени, что ее от меня отводит просто вереница неких растянутых во времени событий, не было. А ощущалось, что она по-прежнему существует на той стороне, за стеклянной, неимоверно толстой стеной. По ту сторону моего мысленного взора я различал землю, и иногда в какой-нибудь минорной фантазии или сновидении она, казалось, становилась ближе. Словно бы, изливая душу и имеющуюся у меня эмоциональную энергию в те тени по ту сторону живого и неживого, а также правдивого и неправдивого, я тем самым непроизвольно ее приближал, и она оказывалась гораздо ближе, чем я думал. В сущности, настолько близкой, что ее можно было счесть реальной.

Если вы считаете, что жизнь стоит того, чтобы жить, значит, так оно и есть. Если вы считаете себя толстым, то вы действительно таковы. Ну а если вы достаточно долго и крепко верите в реальность кого-то умозрительного, то в это поверит и он…

Крис терпеливо ждала моего ответа, но в конце концов не выдержала и пихнула меня в ребра:

– Ну?

– Ай!

– Извини. Но… что? Не сиди как пень. Скажи хоть что-нибудь!

Я подался вперед и приоткрыл окошечко в кабину водителя:

– Сколько там у нас еще осталось?

Таксист поглядел на счетчик:

– Примерно пять баксов.

– Гони в Челси, – сказал я.

Вскоре я уже держался за перильца возле ступенек, в то время как Кристина в нерешительности стояла возле двери:

– Джон, а ведь два часа ночи.

– Жми давай!

Она коротким движением надавила на кнопку звонка в надежде, что его услышат те, кто бодрствует, но не услышат те, кто спит.

Поначалу ничего не происходило. Но вот стало слышно, как кто-то медленно спускается по подъездной лестнице. Затем пауза, а после нее звук снимаемой цепочки и отодвигаемого засова. Дверь отворилась.

На пороге в нимбе желтоватого света предстал отец Джефферс. Он неторопливо оглядел меня сверху вниз:

– Господи, что с вами?

– Не что, – уточнил я, – а кто.

Глава 48

За следующий час произошли три вещи. Во-первых, в меня влили три чашки крепкого кофе, что пошло мне на пользу. Во-вторых, я оглядел себя в зеркале, что на пользу мне не пошло. Мне почему-то казалось, что Кристина и Джефферс в своих тревожных оценках склонны к преувеличению, но уже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы определить: я побывал в потасовке, которая закончилась явно не в мою пользу. Несколько швов от пореза под левой скулой, остальное – синяки и ссадины. На должности, связанные с пиаром, а также в детские учреждения меня в таком виде точно бы не взяли, ну а так в целом я видел случаи и похуже, так что жить можно. А кофе и горсть болеутолителей из аптечки священника сделали мое существование более-менее сносным.

В-третьих, Кристина рассказала священнику то, что рассказала мне, а я пририсовал сюда другие события истекшей недели. Роберт слушал безучастно, как если бы, наверное, выслушивал унылое перечисление каким-нибудь прихожанином своих прегрешений – тягу к спиртному, постыдные мысли о заднице своего соседа, – за чем у пастора обычно следует незлобивое порицание и епитимья за отступление от общепринятых моральных норм. Лишь в какой-то момент он насторожился, когда Крис подтвердила, что нашим первым контактом была Лиззи.

– Вы точно уверены, что это именно она заинтересовалась вашей подругой? – спросил он у нее.

– Да, – ответил я. – Я уже приводил вам этот эпизод, когда нечаянно прервал ваши музыкальные экзерсисы. Но у него была еще и предыстория.

– Что за предыстория? Сколько она длилась?

– Точно не помню, – сказал я. – Но счет идет, во всяком случае, на недели. Как раз это и выбивало Кэтрин из колеи. Так что она, судя по всему, тоже считает, что начало у всего этого довольно давнее.

Удивления у Джефферса это не вызвало. Мы сейчас сидели в его кабинете, мутновато освещенном двумя лампами. По общему настоянию я занял удобное кресло, а отец Роберт и Кристина ютились на двух деревянных стульях.

– Слышать ваши слова мне довольно грустно, – вздохнул наконец священник. – То, что Лиззи снова начала ходить по пятам, – это шаг назад. Надо будет составить с ней на эту тему разговор.

Крис смотрела на него, как будто начиная делать какие-то выводы.

– Ладно, – кивнула она. – Но Лиззи не одна. Есть ведь и другие – Клаксон, например. И вообще все те, кто именует себя Ангелами. В том числе и Медж, друг Лиззи. А еще она упоминала какого-то Гользена.

– Да, я о нем наслышан, – натянуто усмехнулся Джефферс.

– А сколько там вообще всех этих людей? – спросила моя подруга.

– Я за последние три года повстречал с полсотни, ну а в целом их может быть и больше. Причем, подозреваю, намного больше. Кое с кем из них я пробовал работать.

– Каким, интересно, образом?

– Разрабатывал программу адаптации. Чтобы помочь им из их текущего состояния перейти во что-то более позитивное.

– Но кто они в принципе? – задал я новый вопрос. – Просто люди, что угнездились между щелей, – так, что ли?

– Нет, не так, – ответил он. – Это… сложнее, чем кажется. Вы можете просто не поверить.

– А вот вы нас проверьте, – подначила его Крис.

– Вы в самом деле хотите знать?

– Очень.

– Они мертвые.

Мы оба молча вперились в Роберта.

– Ну вот, я же говорил, – вздохнул он удрученно. – Одна из главных трудностей моей работы в том, что слово «мертвый» действует на людей пугающе.

– Очень уж это слово масштабное, – заметил я.

– Ну а вы как думали? Потому что сегодня оно означает глобальное изменение, произошедшее в мире. Раньше все обстояло по-иному. С теми, кто покинул этот мир, у людей была связь. Есть мнение, что человечество как вид сменило кочевой образ жизни на оседлый как раз потому, что мы начали предавать усопших земле: строить им жилища даже прежде, чем себе самим. Ну а если у вас с мертвыми поддерживается стойкий диалог, то вы не желаете от них отрешаться. И для обхода этой деликатной темы существовало понятие Царствия Небесного – некой бескрайней вечной обители там, наверху, откуда умершие могут сверху вниз милостиво на вас взирать везде, где б вы ни находились и куда бы ни держали путь. Тысячелетиями религии поддерживали в людях веру, что мертвые не уходят и остаются на связи. Но теперь наука громогласно заявляет, что, умирая, человек остается единственно в памяти, а сама память – это не более чем электрические импульсы в студенистом, уязвимом комке плоти весом два кило с небольшим. Так смерть, перестав быть связующим звеном, стала грандиозным разрывом. И чем глубже, чем больше эта расселина, тем ужасней она нам видится.

– Но какое отношение это имеет к Лиззи и ее друзьям?

– Они призраки, – просто ответил священник. – Люди, что умерли в городе, но никуда не ушли.

– Какой же Лиззи призрак, – вступилась за новую подругу Кристина, – если она вот она, здесь! И ее друзья тоже. Да мы с ними нынче два часа тырили по барам выпивку – и хоть бы что! А вы говорите…

– Никто не утверждает, что призраки не могут взаимодействовать с физическим миром, – заметил Джефферс. – Баек о том, как они проходят сквозь стены и самопроизвольно исчезают, не счесть, только вот сама способность исчезать связана с тем, замечают вас или нет. Это могут проделывать и вполне обычные люди. А кроме этих баек, есть еще истории с полтергейстами – духами, способными, пусть и неуклюже, манипулировать предметами, – а также про домовых и эльфов, что вытворяют в домах всякие шалости, и просто про привидения, что ледяными пальцами проводят вам сзади по шее.

– Вы считаете, что это все фокусы из одной шляпы?

– Что они схожи по принципу. Кого-то из этих духов мы иногда, при определенных обстоятельствах, способны видеть. Бывают такие, которых мы не видим, но чувствуем на себе их воздействие – только ведь такое происходит и в обычной жизни. Если, скажем, кто-то вне поля нашего зрения хлопает в ладоши, мы это действо все-таки слышим. Нам необязательно его видеть или ощущать, чтобы чья-то рука в подтверждение непременно хлопала нас по одному месту. Точно так же, как в жизни существует множество людских типажей с разными способностями и внутренним устройством, то же самое можно сказать и про души.

Я все не мог взять в толк, говорит он серьезно или это все так, церковная заумь, которая мне, усталому, не по зубам.

– Так почему эти духи все еще здесь? – решил я все-таки поддержать разговор.

– Неоконченные дела. Или потому, что кто-то из них все еще жив. Все еще не может до конца уйти, поддерживает связь, слишком крепкую для того, чтобы он наконец порвал эту удерживающую его пуповину и тронулся дальше, в русле естественного порядка вещей.

Мне вспомнилось, что этим вечером, несколькими часами раньше, я дал адрес пастора Лидии. Неизвестно, настолько ли это умный шаг…

– Но как такое, собственно, происходит? – задал я еще один вопрос.

– Странно, – улыбнулся Джефферс. – Я, признаться, не считал вас ярым приверженцем науки.

– Я им и не являюсь. Но почему я обязан верить всяким старым россказням? Нет, правда: как такое может происходить?

– А вам известно, как происходит любовь? Или ненависть? Или надежда? Тем не менее вы же не станете отрицать их существование или силу их воздействия на человеческое поведение.

– Ну так то эмоции, а не состояния бытия…

– Мне это видится как ошибка в философской категории. Впрочем, те заблудшие души вряд ли подпадают под определение практичных мыслителей, да и в нашем реальном мире большого отличия чего-то не заметно. Вселенная – совсем не одно и то же место для влюбленного и для того, кто терпит горести, это совсем разные миры, и вместе с тем они существуют бок о бок. И тому и другому жизнь дает эмоция. Спрашивается: если эмоция способна структурировать реальность, то почему она не может сподобить какую-нибудь отдельно взятую душу вытянуться за изначально предназначенные для нее рамки?

Я покачал головой, чувствуя, что суждение это протекает, как дырявая кровля. И вместе с тем я не мог толком указать ни на одну из дырок.

– Состояние это не перманентное, – продолжал свою мысль Роберт. – Оно нестабильно, и в первую очередь потому, что зиждется на эмоции. Некоторые из их числа – их называют Полыми – ближе других к тому, чтобы изойти. Они уединяются, дистанцируются от мира, часто обосновываясь на кладбищах, как будто смутно припоминая сам факт своего погребения, и желают воссоединиться с процессом перехода. Есть, наоборот, такие, которые даже не сознают, что умерли, – их кличут «незнайками». По другую сторону того спектра стоят Наконечники – сильные, прошедшие путь самопознания мертвецы, владеющие способностями полтергейстов воздействовать на объекты реального мира. Есть еще разряд особо неугомонных духов, их еще называют Странниками: они отличаются непоседливостью, нежеланием оставаться рядом с удерживающим их по эту сторону человеком. И наконец, есть Угловые, которые удерживаются на одном месте подолгу, словно привязанные к конкретной местности. Они распространяют послания среди остальных призраков. С некоторых пор среди всех этих душ наблюдается усиленное брожение. В сущности, мертвые были с нами всегда. И среди духов всегда были такие, кто сбился с пути, потерял ориентир. Ну а теперь, когда общество посбивало дорожные указатели, такое будет происходить все чаще и чаще.

– Одно дело, когда затычки на пути постижения смерти вышибает человек. А Бог? Бог разве не призывает их к себе, домой? – допытывался я.

Джефферс поглядел на меня как на какого-нибудь ученика воскресной школы, который вроде как подавал надежды, но на поверку оказался полной бестолочью.

Мучительно хотелось курить, но за это меня, разнесчастного, вполне могли спровадить за шкирку по лестнице, так что лучше было не рисковать. А еще мне хотелось глубже во все вникнуть.

– Так, по-вашему, Райнхарт сколотил себе шайку призраков, которые воруют для него всякую дрянь? – решил я немного сменить тему.

– Да. Эти души – или «друзья», как они обычно себя называют, – находятся в моральной опасности. Многие могут все еще находиться здесь в результате, как бы это сказать, недостатков в своей жизни. И поощрять их на дальнейшие низменные деяния – значит обрекать их на неизбывное проклятие. Причем обрекать сознательно. Допустить такое я не готов.

– Как лицо, недавно поимевшее в этом плане опыт, – сказал я, – смею предположить: вариантов противодействия Райнхарту у вас немного. Если только вы будете крепки не только верой, но и кое-чем другим, может, и менее для вас привычным, но более действенным.

Мой собеседник потянулся к угловому столу, выдвинул его ящик и достал пепельницу:

– Вот, досталась от предшественника. Только откройте, пожалуйста, окно.

– Ух ты! – заценил я. – А как вы догадались?

– Людские чувства и желания зачастую зримы, – сказал священник. – А бывает, что и осязаемы. Это именно то, что я все это время пытаюсь до вас довести.

– Чего я все еще не понимаю, – сказала Кристина, – это почему некоторые из друзей работают на Райнхарта.

– Его основной контактер среди них – это тот самый Гользен. Время от времени многие из тех душ силятся превзойти друг дружку, приподняться в своем авторитете. Стремление в целом положительное. Вот только у Гользена оно приобретает… иную окраску.

– Иную в каком смысле?

– Как бы это сказать, хулиганскую. У душ в отношении себя бытует широко распространенное заблуждение. Самообман насчет «умозрительных друзей» – тот самый, о котором Лиззи рассказывала Кристине. К сожалению, она сама в него верит. Как и многие другие из их круга. Так вот, Гользен это заблуждение беззастенчиво эксплуатирует, так же, как и другие мифы и легенды, что за годы укоренились в их среде. В том числе и миф о земле обетованной.

– Как, – рассмеялся я, – у мертвых есть свои верования?

– Соберите вместе всего троих, и уже к концу вечера их отношения будут основываться не на наглядном, а на чем-то предположительном.

– Ну а если они все же те самые, умозрительные? – спросила Крис. – Или вы прямо-таки убеждены, что нет?

– Свои убеждения я вам уже изложил, – сказал священник, вставая. – У меня есть свободная комната. В ней никто никогда не жил, так что там довольно пыльно, но тем не менее милости прошу.

Мы с подругой переглянулись. Учитывая, что путь домой был нам заказан, мы, не сговариваясь, ухватились за это предложение.

– Спасибо, – с ходу поблагодарил я.

– Они мертвы, – добавил Джефферс бесстрастно. – Не верьте, если они говорят вам что-то иное. Иногда мертвые лгут.

Глава 49

Дэвид сидел спиной к стене. Он чувствовал запах чистого ковра (Доун продвинулась в своих действиях и вечером пропылесосила коробки – не демонстративно, но намек был понятен). Видеть писатель ничего толком не видел. Не потому, что была ночь и в той комнате стояла темень. И не потому, что там, в комнате, и днем-то смотреть особо не на что.

Просто он ничего не видел снаружи своей головы.

Вернувшись домой, литератор, само собой, попытался взяться за работу. Из чего, само собой, ничегошеньки не вышло. Тогда он еще почитал книгу Тальи, уныло убеждаясь, что чем дальше, тем лучше она становится. В стиле этой женщины сочетались своеобразие, прямота и простое удовольствие от созидания – это было нечто такое, что Дэвиду вряд ли удалось бы выработать или хотя бы перенять. У него все всегда неведомым образом усложнялось. Талья же дышала естественностью, а писала себе в удовольствие – можно сказать, по приколу. А для Дэвида акт воображения был чем-то заглубленным, несколько инертным. Такой уж он был, как видно, человек, что сказывалось и на писательстве: если сочиняешь сам себя, пишешь сам себя, с реальностью всегда приходится договариваться, а это усложняет процесс.

За ужином они с Доун разговаривали о всяких пустяках. Мыслями она, казалось, витала где-то не здесь, но на вопрос, все ли в порядке, ответила, что да, все замечательно. Быть может, переживала насчет беременности или беспокоилась, как продвигается его книга, но не решалась спрашивать: знала, что муж этого не любит и впадает при таких вопросах в уныние, особенно если дела идут так себе, а признавать этого вслух не хочется. Может, именно поэтому Дэвид в последнее время был как-то не в ладах с миром, из-за чего все казалось словно перекошенным, не на месте – даже положительные вещи и события. Например, когда идешь к банкомату и знаешь, что там на счету есть деньги, это приятно, но после такого долгого периода безденежья чувствовать себя платежеспособным было даже как-то странно.

То же самое было и с мыслями про Меджа. Писатель старался выбросить их из головы, силился убедить себя, что это ему не надо, а значит, иди оно все лесом. Не получалось. Это было все равно что пытаться вытеснить из ума назойливую мысль о неоплаченной налоговой квитанции – висит там, зараза, и никуда не девается. Ты делаешь вид, что все будет нормалек, и с остервенением думаешь о чем-нибудь другом – о чем угодно, только не об этом, – но оно остается все там же, в тревожном еканье нутра и ссутуленности плеч.

Когда они укладывались спать, Дэвид наконец решился на попытку обо всем рассказать жене: и о незнакомце, что явился с визитом, и о том, что произошло в Нью-Йорке. Скрывать это и дальше было невмоготу, да к тому же, если литератору что-нибудь втемяшивалось в голову (тут он знал себя досконально), он начинал вести себя как зомби: должно быть, именно по этой причине Доун и притихла.

Он лежал рядом с женой, прикидывая, как бы более вменяемо подступиться к деликатной теме, но это, похоже, заняло слишком много времени: дыхание Доун углубилось и выровнялось, а это значит, что бог сна прибрал ее к рукам. Так что теперь Дэвид бодрствовал в одиночку, а мысли его все набирали ход, неслись все быстрее и быстрее, до судорог в животе, пока не решил, что лучше уж, наверное, встать.

Шлепая по коридору, литератор миновал дверь свободной комнаты. Кстати: может, имело бы смысл использовать бессонницу на дело? Взять, если по-тихому, и рассортировать свое барахло – хоть какая-то польза на дню! Он зашел внутрь и тихо прикрыл за собой дверь. Свет включать необязательно: достаточно и лунной дорожки из окна.

Пооткрывав коробки, Дэвид вынул из них содержимое и разложил вокруг себя. Вот и вы, старые знакомые… Ничего удивительного, ничего нового. Ничто не забыто. Никаких открытий или откровений. Горстка напоминаний о том, что у него когда-то были родители. Книги, которые он, тогдашний, когда-то любил. Единственно интересными показались имена авторов: Рэй Брэдбери, Филип Дик, Стивен Кинг… Надо же, увлекался всем этим, а роман для продажи написал высоколитературный. Беллетрист ты наш! Из каких соображений, понятно – но что теперь дальше? Так и притворяться парнем, которым ты заделался не по праву, или же попытаться найти дорогу обратно, к себе прежнему? Хотя осталось ли от того хоть что-то? Придешь, а там ничего и нет.

Ощущение было такое, будто книги принадлежали не ему, а кому-то другому. А заодно и дом.

Откуда-то снизу донесся шум.

Дэвид бесшумно вышел на площадку лестницы. Звук, похоже, доносился непосредственно из-под свободной комнаты. То есть с кухни. Какие-то сыпучие шорохи…

Он подобрался к спальне и осторожно заглянул в дверь: может, это Доун успела проснуться и отправилась вниз посмотреть, куда и зачем отправился муженек? Но нет: она спала. Так что теперь делать? Торчать вот так, наверху лестницы, и выжидать, не начнет ли кто-то подниматься по ступенькам?

Хозяин дома медленно тронулся вниз по лестнице, осмотрительно приглушая каждый звук. За годы знакомства с домом у Дэвида уже вошло в привычку наступать на ступеньки не полностью, а только пяткой, чтобы не издавать случайных скрипов. Перед тем как сделать поворот с верхнего пролета лестницы на нижний, он приостановился, напряженно вслушиваясь. Слышался один лишь белый шум в ушах.

Дэвид сделал быстрый шаг, секундно изогнувшись, чтобы сверху бросить взгляд в прихожую. Там было что-то не так со светом (и теперь стало ясно, что насчет звука ему не примстилось).

Он чутко замер, ожидая увидеть в прихожей какую-нибудь косую тень. Но там ничего не было.

Медленно-премедленно, держась для бесшумности за перила, литератор ступил на нижний пролет. К тому моменту, как он дошел до низа, стало понятно, что именно не так со светом в прихожей.

Передняя дверь была открыта.

Понимая теперь, что ситуация более чем правдоподобна, Дэвид остановился. Итак, дверь открыта. Пусть на каких-нибудь двадцать сантиметров, но факт остается фактом.

Только что это означает: что в доме кто-то есть или что там кто-то был? Исходить надо, разумеется, из первого. И…

Что «и»? Забраться обратно наверх, к телефону в кабинете, и вызвать полицию? А если взломщики, пока ты этим занимаешься, сами поднимутся наверх еще до того, как прибудут копы? Дверь, предположительно, открыта, чтобы легче было ускользнуть. Может, лучше поднять сейчас как можно больше шума, в надежде их вспугнуть?

Передняя дверь закрылась.

Писатель изумленно моргнул. Ее, похоже, закрыла чья-то рука – снаружи. Это все, что он увидел: руку, которая толкала дверную ручку.

Секунду назад этой руки еще не было, а тут вдруг взялась.

Он ждал, неуклюже стоя одной ногой на одной ступеньке, второй – на другой. Мышцы ног напряглись. Но больше ничего не происходило.

Сойдя с двух нижних ступенек, Дэвид подобрался к высокому узкому окну возле передней двери. Предусмотрительно держась в темноте, он выгнул шею, всматриваясь, нет ли кого на подъездной дорожке.

Вроде бы нет. Он повернул голову и оглядел соседний проулок – тоже никого. Подождал: ничего не слышно.

Тогда он потянулся к входной двери и открыл ее.

Внутрь ворвался холодный воздух вместе с зеленоватым лунным светом (он-то и натолкнул хозяина на мысль, что дверь внизу может быть открыта). Дэвид вышагнул на крыльцо. Камень под ногами был мертвенно-холодным. Улица оказалась безмолвна, мертва и пуста. Мужчина огляделся по сторонам: никого.

Вверх он не посмотрел, а потому и не заметил троих высоких тощих людей, которые лежали там, на козырьке, и, нависая лицами с карниза, щерились сверху улыбками.

Снова закрыв за собой дверь, Дэвид некоторое время стоял в прихожей. Сказать с уверенностью, есть ли в доме посторонние, он, понятно, не мог. То, что он (как ему показалось) увидел снаружи двери руку, еще не доказывало, что внутри никого не осталось. Во всяком случае, у него не было такого ощущения. Хотя, стоя на лестнице, он знал, что в доме кто-то есть. Поскольку чувствовал.

По крайней мере, в ту конкретную минуту. А сейчас – нет. Можно ли в этом полагаться на интуицию?

Писатель подошел к гостиной и, набрав в грудь воздуха, заглянул в дверной проем. В мертвенном ночном свете пустая комната смотрелась несколько постановочно (среди ночи оно обычно так и бывает), а знакомые предметы и мебель превратились в сценические декорации.

Находиться в санузле вряд ли кто-то мог, но Дэвид заглянул и туда. А затем направился в сторону кухни.

Уже когда он только приближался туда, стало видно, что в кухне что-то не так, хотя что именно, в темноте становилось ясно не сразу. Что-то не то было в цвете и текстуре, причем повсюду…

Дэвид включил свет. Комната была вся, как есть, усеяна листами бумаги. Уж не Тальина ли это книга, мелькнуло в голове у литератора, но ему вовремя вспомнилось, что он ее не распечатывал. Листы валялись на столе, по всему полу и по кухонным столам и полкам. Словом, буквально всюду.

Литератор, нагнувшись, поднял ближний лист. Он оказался чистым с обеих сторон. Точно так же выглядели и другие листки, те, что лежали рядом.

Дэвид пошел по кухне, собирая листы бумаги в стопку, пока не подобрал все до единого.

Глава 50

Пробуждение утром после серьезной драки – вещь скверная. За время сна мое тело как будто разобрали по частям, а затем собрали снова вроде бы в той же последовательности, только без смазки, обычно страхующей части от трения. Немногим лучше ощущалась и голова. Однако проснулся я с полностью сформировавшимся решением: я отправляюсь домой. Пусть это убогая квартиришка, где места кое-как хватает разве что на то, чтоб раскрутить над головой кошку (на новоселье мы с Крис в подпитии установили, что это технически возможно, использовав для этого картонный макет), но зато эта квартиришка – моя.

Открыв глаза, я увидел, что лежу на узкой кровати один. Крис, сидя на подлокотнике удобного кресла, смотрела в окно.

– Сколько времени? – спросил я ее.

– Семь с небольшим, – ответила она.

– Ты давно уже не спишь?

– Я и не спала.

– Совсем, что ли? Почему?

– Стереглась бойца без правил. Пару раз тебя будила, проверить, что ты точно не Наполеон. А ты что, не помнишь?

Я тряхнул головой, в которую моментально вступила боль (лучше бы я этого не делал).

– То есть, доктор, мне не грозит стать деревом?

– Другого диагноза у меня нет, но я барменша, а не психиатр. Хотя на учет тебе встать не помешает.

Я на полусогнутых подлез к окну. Отсюда, как на ладони, открывался вид на церковь. Там одиноко стоял отец Джефферс.

– Чем он занимается? – заинтересовался я.

– Ничем, – ответила Крис. – Я услышала, как он уходит, через пару минут после звонка внизу. Он там уже с полчаса.

– В ожидании…

– Спроси чего полегче.

Неуверенный, надо ли мне знать ответ, я пошел в ванную. Сюда, видимо, тоже давно никто не забредал. В целом чисто, а по виду музей. Белый кафель, строгое зеркало, аккуратно сложенное махровое полотенце на перекладине, белая раковина, штатив душа… Убедившись, что последний функционирует, я осторожно разделся. Синяков было множество, но под теплыми струями они саднили уже меньше, а вид каждого из них придавал бодрости. Они как будто подмигивали: ничего, до свадьбы заживет!

Я уже вышел из душа и неторопливо одевался, когда меня резко окликнула Кристина:

– Быстро сюда!

Мы припали лицами к стеклу. Вначале на улице я прерывисто различал сквозь деревья лишь одну фигуру – худощавого мужчину в костюме. Он не шел, а бежал посередине дороги. В какой-то момент этот человек наконец перешел на шаг, а потом приостановился и круто обернулся. А затем снова побежал.

– Это, случайно, не парень из больницы? – неуверенно спросила моя подруга.

– Он самый, – признал его я. – Билли. А смотри, кто там еще!

За ним по тротуарам с обеих стороны улицы следовали двое, как пастухи за бычком: женщина в черном плаще, из-под которого проглядывало красное платье, и мужчина в белой сорочке и джинсах.

– Лиззи, – определил я. – И вон того парня я тоже уже видел.

– Мне кажется, это Медж, – рассудила Крис.

На момент нашего выхода из дома Лиззи с тем парнем сумели-таки подогнать Билли ближе к церкви. Он все еще брыкался – без агрессии и злонамеренности, а просто от безудержного энтузиазма. Как впервые «нюхнувший пробку» подросток, которому в данную минуту все кажется бесконечно классным, лучше не бывает. А еще ему кажется, что все остальные тоже должны – просто обязаны – ощущать себя так же клево. Временами Билли игриво наскакивал на своих пастухов – ни дать ни взять сорвавшийся с привязи резвый телок! – как будто собираясь дать деру вверх по улице, после чего, по-птичьи раскрылив руки, закладывал обратный вираж. Удирать на самом деле он, похоже, не собирался, будучи вполне доволен там, где находится. Судя по его виду, сейчас он был бы безраздельно счастлив везде, где бы ни очутился.

По мере его приближения мы поняли, что это еще не все. Билли был очень бледен, и лицо его лоснилось от пота. Когда мы подошли достаточно близко, он перестал вертеться и, часто моргая, расширенными глазами уставился на нас.

– Я вас знаю, – он нервно хихикнул. – Я вас знаю, я вас знаю!

И он во весь голос расхохотался, после чего предпринял очередную попытку сигануть с дороги. Навстречу ему бдительно выступил Медж, загоняя шалуна через ворота на церковный двор. Оказавшись там, Билли вроде как узнал окружение и поглядел вверх на ступени.

– Эй, святой отец! – крикнул он пьяно и весело. – Погляди-ка на меня!

– Я тебя вижу, – степенно кивнул ему Джефферс. – Всегда видел.

– Но, поди, не как сейчас?

– Да, сегодня ты выглядишь просто на редкость четко.

– Ха!

– Но и слегка утомленно. Ты бы зашел внутрь, отдышался.

– Ну уж не-ет, – лукаво погрозил пальцем Билли. – Там я уже был. Мне хочется видеть новые вещи.

– Я понимаю, – согласился священник. – У меня там есть и новые.

– А какие они? – спросил парень. – Зеленые? Ошкуренные?

– Да нет, я не про стулья. У нас там для тебя есть выпечка. И кофе.

– О-о.

Билли замялся. Когда он перестал суетиться, стало видно, что сырость на его лице – это не пот, а какие-то вязкие выделения из пор. Пальцы его крупно дрожали. Волосы лепились ко лбу намокшей соломой, а всклокоченный костюм не скрывал его болезненной костлявости.

Медж оставался в воротах, готовый пресечь любую попытку этого парня к бегству. Лиззи стояла чуть в отдалении, непроизвольно прижав одну руку к губам. Она смотрела на своего веселого товарища со сдержанной печалью, как смотрят на случайно увиденную фотографию кого-то безвременно ушедшего, мысли о ком вызывают потом неизъяснимую тоску.

Билли сейчас дышал прерывисто, тяжело. Хлещущая из него энергия явно шла на убыль. Он моргнул и после этого не сразу открыл глаза.

– Я ощущаю себя глупо, – сказал он рассеянно. – Я… я что-то такое забыл. Что именно? Кто мне подскажет?

– Зайди внутрь, – тихо произнес отец Роберт.

Билли как будто сомневался, стоит ли ему это делать, но его уже охватила усталость. Ему теперь и на ступени подняться было не так-то легко, не говоря уже о том, чтобы задать стрекача по улице.

Медж зашел во двор и, приблизившись к своему приятелю со спины, подался вперед и что-то пошептал ему на ухо. Что именно, слышно не было, но Билли как-то сразу навострился.

– Правда? – оглядываясь, спросил он. От его вида у меня засаднило сердце: так мог смотреть доверчивый сынишка, которому отец летним днем вдруг неожиданно посулил мороженое.

Медж кивнул. Лицо Билли озарила светлая мальчишеская улыбка, поменявшая его облик так, что парня трудно было узнать. Прежде чем взбежать по ступеням мимо пастора в церковь, он озорно помахал Лиззи.

Его друг более размеренно двинулся следом. Джефферс сошел мимо него по ступеням и направился к воротам.

– Спасибо тебе, Лиззи, – поблагодарил он девушку.

– Ты просил, – сказала она, – я сделала. Только и всего.

Вид у нее был расстроенный, как будто она отмежевывалась от того, что должно было произойти.

– Все делается правильно, – сказал Роберт. – Ты подойдешь позже?

Она ушла, не ответив. Священник секунду-другую смотрел ей вслед, а затем торопливо поднялся по лестнице в церковь и закрыл за собой дверь.

– Я за ней, – буркнула Крис, перед уходом лобызнув меня в щеку.

Я прошел с улицы в церковные ворота.

Джефферс оказался человеком слова. На столике под тусклым витражным окном стоял поднос, с которого Билли хватал магазинную выпечку и жадно запихивал ее в рот. Роберт же занимался тем, что перекладывал из одной аккуратной стопки в другую раздаточные молитвенники.

Медж сидел на развернутом в сторону Билли стуле из заднего ряда и смотрел на сотоварища с непростым выражением лица. Было в нем что-то от взгляда, которым минуту назад наделила священника Лиззи, но и толика зависти там тоже присутствовала.

– Ну как, Билли, вкусно? – спросил Джефферс с улыбкой.

– Не то флово, – пробубнил сквозь еду Билли. – Профто вафыбифь!

– Вот и хорошо. Кофе будешь?

– Хм. А то!

Парень потянулся к термосу, который священник выставил рядом с подносом. Но эта вещь оказалась для него неожиданно тяжелой. Билли нахмурился и попытался взять термос еще раз, вначале одной, а затем и двумя руками.

– Ишь, какой тяжелый! – сочувственно заметил Джефферс. – Давай я тебе помогу?

– Да не надо, я сам.

Еще одна попытка, тоже безуспешная. От отчаяния Билли глухо зарычал.

– Пускай это сделает святой отец, – подал голос Медж. – У него, если уж на то пошло, опыта будет побольше.

– Да, точно, – подтвердил отец Роберт, поднимая термос и аккуратной струйкой наливая кофе в белую кружку. Его гость жадными глазами следил за процессом, заглатывая при этом булочку с глазурью.

– Ты помнишь Джона, Билли? – заметив меня, спросил священник. – Он этой ночью был с тобой там, в больнице.

– А, – нехотя покосившись на меня, сказал его собеседник. – Может быть.

Обернулся ко мне и Медж.

– Этот-то что здесь? – спросил он у Роберта.

– Напоролся на проблемы с нашим общим знакомым, – ответил Джефферс, демонстрируя Билли бутылочку со сливками, при виде которой тот блаженно закивал. – Потому и вид у него такой, будто его за ноги протащили по булыжной мостовой.

Медж подошел ко мне и окинул меня взглядом. В такой близости весь смысл давешнего ночного разговора с отцом Робертом как-то терялся. Передо мной стоял вполне осязаемый мужчина на четвертом десятке, крепкого сложения, со щетиной на скулах. Волосы каштановые, средней длины, глаза карие, с зеленинкой вокруг радужки… Никакой эфемерности: человек из плоти и крови, с сильным, ощутимым присутствием.

– Да, я осязаем на ощупь, – сказал он, словно читая мои мысли.

Как и в прошлый раз, когда я его видел, на нем были потертые джинсы и сорочка внапуск. Безусловно, человек с его укладом (уж не знаю каким) вряд ли меняет свой прикид часто. Вместе с тем одежда не смотрелась несвежей, помятой или заношенной, как бывает после бессменной носки несколько дней кряду. На пот ни намека – более того, не было вообще никакого запаха. Это свойство человеческого портрета мы обычно как-то упускаем, но стоит заметить его отсутствие, как внимание на это обращается уже само собой.

Не совсем понятно: то ли одежда на нем существует как-то обособленно, то ли она просто часть общего восприятия его личности.

– Я слышал уже две разных теории, и обе гласят, что на ощупь вас пробовать лучше не надо, – сказал я Меджу.

– Не знаю, кто там тебе и что говорил, – отозвался он, – да мне и дела до этого нет. Жаль, конечно, что ты напоролся на Райнхарта. Человек он скверный. Только наш мир до вашего не касается. И лучше тебе будет уйти.

– Я бы так и поступил, – ответил я. – Только это не значит, что Райнхарт теперь оставит в покое меня. Вчера вечером один коп сказал мне, что Райнхарт обычно доводит начатое до конца. Два дня назад он угрожал моей подруге. Мне это не нравится. Как и то, что во все эти передряги я впарился из-за вас, ребята.

– При чем здесь мы?

– А вот при чем. Не возьмись мы по просьбе одной из подруг Кристины выяснить, кто и зачем ходит за ней по пятам, мы б ни за что не состыковались с твоей знакомой. Я имею в виду Лиззи.

Глаза у Меджа сузились. Это как-то сразу бросилось в глаза (впору возрадоваться произведенному эффекту).

– Лиззи за кем-то ходила? – переспросил он.

– За Кэтрин Уоррен. Знаешь такую?

Неизвестно, от моих ли слов или от чего-то еще, но все поведение этого человека как-то разом изменилось.

– Такое бывает, – поспешил вмешаться Джефферс. – Вспомни вас с Дэвидом: ты ведь с ним даже общался лично. Разговаривал.

– Это не одно и то же, – резко сказал Медж. – И я ей про то говорил. Она же мне ни разу не обмолвилась…

– Да это просто хождение, – с успокоительной незначительностью стал уверять его отец Роберт. – Это не попытка установить контакт. Я уверен, в этом нет ничего серьезного.

В эту секунду послышался жестокий кашель.

Билли по-прежнему находился у стола, с кружкой в одной руке и очередной плюшкой в другой. Кусок, видимо, пошел ему не в то горло: парень силился его выкашлять, как кот пытается выплюнуть комок шерсти. Дело, казалось бы, несложное – подумаешь, кусочек теста попал в дыхательное горло! – но кашель становился все надрывней. Билли корчился, чуть ли не выворачиваясь наизнанку.

– Надо бы что-то сделать, – растерялся я. – Человек же давится!

– Да не давится он, – поморщился Медж.

Билли отвернулся от стола: глаза навыкате, лицо белое как мел. При этом, хоть и закашливаясь, он все равно пытался упихать себе в рот ту плюшку.

– Поздно, Билли, – покачал головой Джефферс.

Тот, похоже, не слышал. Он поднес ко рту кружку, с маниакальным упорством заглатывая кофе. Затор вроде как прочистился, и он заулыбался:

– Уф-ф, упало!..

И в тот момент, когда он глотнул кофе, что-то и впрямь шлепнулось на пол возле его ног. Я поглядел вниз: это было что-то неприглядно бурое, сырое.

– Это что за фигня? – изумился я.

Остальные меня проигнорировали. Я пригляделся и понял, что это разжеванный кусок плюшки с глазурью. А за ней сверху вниз плыли другие куски. Прямо сквозь тело Билли.

Он струей залил себе в рот кофе. Коричневая жидкость, беспрепятственно пролившись через его рот, лицо и туловище, лужицей выплеснулась на деревянный пол.

Джефферс забормотал что-то – текучий набор молитвенных фраз. Медж протянул руку Билли, который пристально посмотрел вначале на нее, а затем ему в лицо.

– Это оно? – спросил он испуганно.

– Боюсь, что да, – ответил его товарищ.

– Но это не было… О нет, так несправедливо!

– Твой друг на момент смерти был очень уж плох, – сказал Медж. – Вероятно, в нем просто немного оставалось.

– Так нечестно, – сказал Билли, шало озираясь, но не для того, чтобы бежать, а скорее в попытке вобрать в себя, запомнить все, что видел. – Нечестно.

Джефферс, нежно кивая, продолжал свою литанию.

– Да идите вы на хер! – выкрикнул Билли. – Вы ж ни хрена не понимаете!

Он попытался запустить кружкой в священника, но та лишь беспомощно упала на пол, даже не разбившись. Роберт и бровью не повел.

– Уходи достойно, – напутствовал Медж своего собрата, пожимая ему руку.

– Я не хочу, – запротестовал тот.

– Но ведь ты увидишь своего друга.

Билли замешкался:

– Ты так думаешь? Я попаду домой?

– Честно сказать, не знаю, – с неловким видом ответил Медж. – Но так говорят. Он умер прошлой ночью. Так что есть шанс, что он окажется как раз там, куда попадешь ты, верно?

– А ты можешь со мной пойти?

– Не сейчас. Но когда-нибудь.

Джефферс положил мне руку на плечо:

– Вам, наверное, пора.

Противиться пастору было неприлично, да и своим я себя здесь не чувствовал. Но перед тем как выйти за дверь, я все-таки обернулся.

Одну руку священнослужитель держал у Билли на темени. Тот дрожал и плакал, а отец Роберт вещал ему что-то кротко-утешительное.

Я ушел. Понятия не имею, что там было дальше.

Глава 51

Лиззи двигалась быстро – Крис такого за ней и не припоминала. Вскоре, чтоб хотя бы удерживать ее на виду, ей уже приходилось бежать трусцой. Когда брюнетка вроде как засобиралась прыжком перемахнуть Четырнадцатую, Кристина окликнула ее по имени и припустила за ней через улицу. Она бежала и кричала в расчете, что та в конце концов усовестится и притормозит. Поначалу Лиззи ее игнорировала, но затем постепенно замедлила ход и остановилась. Но стояла она при этом, не оборачиваясь.

– Чего тебе? – спросила брюнетка, когда ее новая знакомая оказалась рядом с ней.

Та обошла ее и приблизилась спереди. Вид у Лиззи был хмурый.

– Поговорить с тобой хочу, – сказала Крис.

– О чем?

– Что такое происходило с Билли?

– То же, что и со всеми нами.

– Он умирал?

– Конец Расцвета. А как ты думала, что еще может ждать на горизонте – тебя в том числе? Или ты свой исход по-другому представляешь?

– Лиззи. Джефферс считает, что ты уже мертва.

– Милый человек. Но он заблуждается.

– Он ведь к тебе неравнодушен?

– Да брось ты! Как можно быть неравнодушным к призраку?

– Потому что он одинок, в печали, а еще нашел точку приложения к своим чаяниям что-то изменить. К тому же ты не призрак.

– А кто я, по-твоему?

– Не знаю. Но хочу узнать. Хочу, чтобы ты мне толком объяснила. По-настоящему.

Лиззи отвела взгляд, вроде как рассматривая на улице прохожих. Добродушно препирающуюся пару средних лет. Мать, улыбчиво воркующую с ребенком в коляске. Мужчину, рассеянно похлебывающего на углу кофе (и куда я сейчас шел? Чем думал заняться?). Брюнетка медленно, протяжно вздохнула, и напряжение несколько схлынуло.

– Тебе прямо-таки реально хочется знать? – уточнила она. – Что это за лабуда?

– Реально.

Достаточно скоро Кристину начало покалывать подозрение насчет того, куда они направляются. Мысль была не совсем уютной, и она спросила, куда Лиззи идет. Вопрос этот молодая женщина произнесла тихо, двигая губами как можно меньше, как ее учили.

Лиззи не ответила.

Кристина продолжала двигаться следом (молчание, вероятно, означало, что она в своем подозрении права), держась у новой знакомой за спиной. На Лиззи при проходе через Виллидж никто не смотрел, а вот Крис нет-нет да улавливала на себе взгляды: ишь, идет-вышагивает, ни вправо ни влево, фря на задании!

Минут через пять Лиззи повернула на Гринвич-авеню и пошла по правой стороне, прямиком к кафе, где Кристина несколько раз встречалась с Кэтрин и где, к добру или к худу, познакомила ее с Джоном. На отрезке в десяток метров прохожих поблизости не было, и Крис спросила на нормальной громкости:

– Не знаю, Лиззи, что ты задумала, но, может, ты мне все-таки скажешь? А то я за тобой иду, иду…

– Говорить бессмысленно. По этой жизни ступать надо своими ногами.

Вот они поравнялись с тем кафе. Брюнетка поглядела направо. То же самое, съежившись, проделала и ее спутница: разумеется, внутри за одним из столиков там сидела Кэтрин в компании еще двух незнакомых женщин.

Крис с екнувшим сердцем отвернулась: господи, только бы не заметила!

Но на следующем шаге она замедлилась и украдкой заглянула в кафе еще раз. Две другие женщины во многом смотрелись как Кэтрин. Не по внешности (эти обе были брюнетками с весом и ростом, подобающими их социальному стандарту), а по общему антуражу – нарядам, аксессуарам… У всех троих были модельные прически, дорогие клатчи и стильные айфоны. И каждая сидела с непринужденным изгибом: одна чуть подавшись вперед, другая – чуть назад, третья – чуть вбок. Одним словом, скульптурная композиция «Три грации».

А еще они над чем-то смеялись – по-свойски, манерно.

Как раз когда Лиззи и Крис проходили мимо, одна из участниц этого трио, видимо, брякнула что-то особенно юморное, причем явно скабрезное. С тротуара их кудахтанья слышно не было, но из-за отсутствия звука начавшееся зрелище смотрелось еще более пленительно. Одна из троицы откинула голову, вторая хихикала в ладонь. Кэтрин улыбалась, пытаясь сдержаться, но затем улыбка неохотно вызрела на ее лице во что-то вроде шутливой укоризны: «Ну вы, блин, даете!» В этот теплый момент единения они смотрелись ровней: три эдаких, как бы это сказать… ведьмы. Вальяжные, ухоженные ведьмы с Вест-Виллидж, собравшиеся в местечке, где за пятерку можно взять фужер белого вина, а к нему – изящные тарталетки из ингредиентов, поглощая которые человек еще и набирается здоровья.

Когда же мы втроем увидимся снова? Завтра, дорогие сестрицы, или послезавтра, как только нам того позволят наши занятые, насыщенные жизни. Давайте сверим свои смартфоны. Занесем кое-что в наши виртуальные дневники. Напишем следующий куплет этой нескончаемой песни, «Баллады супермамочек мегаполиса».

Но вот Крис прошла мимо, и внутри как будто погас свет, а они с Лиззи вновь превратились в двух случайных знакомых на тенистом тротуаре. И идти этим холодным декабрьским утром им было особо некуда.

Лиззи провела свою спутницу через дорогу, а затем, по другой стороне, обратно. Когда они снова оказались напротив того кафе, она неожиданно остановилась, чем изрядно удивила Кристину. На людях брюнетка никогда не стояла на месте. Даже находясь примерно на одном и том же пятачке, она постоянно или поворачивалась в разные стороны, или переступала с места на место: назад-вперед-вбок, вбок-назад-вперед…

А вот сейчас она стояла совершенно неподвижно.

– Что такое? – заинтересовалась Крис.

– Ждем, – ответила ее приятельница.

– Чего?

– Этого.

В эту секунду Кэтрин подняла глаза и посмотрела прямо на них. Кристина застыла.

Ей ужас как не хотелось быть подловленной на подглядывании через улицу – хотя она жила всего в двадцати минутах ходьбы от этого места и имела полное право свободно прогуливаться по Виллиджу. В том числе и мимо этого кафе. Она даже имела право в него заходить. В конце концов, она тоже живет в Нью-Йорке. Чтобы заходить в кафешки, ей не нужна никакая членская карточка или ходатайство какого-нибудь особого спонсора. Ну а если она случайно завидела там свою подружку по читательскому кружку, то что может быть естественней, чем остановиться, помахать ей рукой или даже зайти и поздороваться?

Вот это попала так попала! И настолько влом сейчас с улыбочкой махать, а уж тем более подходить и заводить с Кэтрин беседу перед теми двумя особами…

Более хорошими, более реальными, чем она.

Между тем миссис Уоррен взирала на тот пятачок, где стояли Кристина и Лиззи, как-то до странности поверхностно (хотя Крис готова была поклясться, что подруга смотрит ей прямиком в глаза). Она посмотрела туда и повела глазами мимо, как будто и выглянула только затем, чтобы проверить, собирается там дождь или нет, – оказывается, нет. Вот Кэтрин отвернулась к одной из своих собеседниц и оживленно закивала на какие-то ее слова.

– Видишь? – тихо спросила Лиззи.

– Что вижу?

– Какие у тебя ощущения?

Кристина пребывала в замешательстве – собственная незначительность действовала ей на нервы.

– Какие, какие, – процедила она. – Она даже не взглянула. То ли голова занята чем-то другим, то ли подруги ее забалтывают. А может, просто дожидается, когда занятия в школе кончатся. Да мало ли!

– Ты это ощущаешь?

– Да. Потому что все другое было бы глупо.

– Правильно, – сказала Лиззи, поворачиваясь лицом к улице. – Вот так себе и внушай.

– Я не хочу этого делать, – сказала Кристина спустя несколько часов. Они находились возле школы, где учились дочери Кэтрин. А до этого девушки просто гуляли. Хотя точнее будет сказать, шлялись. Магазины и кафе они обходили стороной. Как заметила Лиззи, у Крис не было денег, а саму брюнетку все равно никто не стал бы обслуживать. Так они и кочевали, в бесконечной сопричастности с улицами. Временами Лиззи указывала Кристине на кого-нибудь из подобных им: людей, маячащих на углах, лежащих в кустах скверов, стоящих у дверей и окон ресторанов в стойком наблюдении за теми, кто находится внутри (эти, как правило, высматривали кого-то конкретного, как папарацци караулят знаменитостей). Несколько раз Лиззи показывала на крыши, высокие и низкие, на которых виднелись сидящие мужчины и женщины: кто-то глазел на небо, кто-то вниз на улицы, а кое-кто просто в никуда. Один, разодетый клоуном, ехал на крыше автобуса. А в одном месте так и вовсе обнаружился здоровенный рыжий кот в полосатых штанах, задумчиво сидящий на проезжей части среди потока транспорта. Вид у них всех был потерянный и одинокий.

К тому времени как подруги дошли до школы, до окончания занятий оставалось пять минут и на улице уже теснилась толпа из родителей, в основном из мамаш. Кристина устала, продрогла и озябла.

– Лиз, ну правда. Мне здесь неуютно, – пожаловалась она.

– Дело твое, – пожала плечами ее спутница. Она стояла под деревом, одной рукой придерживаясь за ствол, а другой задумчиво описывая в воздухе круги. – Я ж тебя не держу.

– Если она нас засечет, то позовет копов.

– Ты хочешь сказать, засечет тебя.

– Лиззи, пойдем отсюда. Давай займемся чем-нибудь другим.

Но брюнетка не уходила, и Кристина осталась. Из осторожности она отошла немного дальше вверх по улице и держалась возле ограды одного из домов: стояла там, опустив голову, но не уходила. Вот на улицу уверенным шагом зашла Кэтрин. Обменялась парой фраз кое с кем из матерей – с одной задержалась подольше, с небольшим разговорцем, вначале серьезным, а затем со взаимными улыбками. Видно было, как, просачиваясь сквозь толпу, она кладет кое-кому руку на плечо или предплечье и эти люди радушно пропускают ее, явно сознавая ее право здесь находиться.

Когда Уоррен добралась до ворот, с ней там поздоровалась дежурная учительница. Сначала она о чем-то весело с ней защебетала, а затем, что-то вспомнив, полезла в папку. На свет появился цветной бумажный лист, над которым они с Кэтрин взялись что-то обсуждать. Миссис Уоррен задала какой-то вопрос. О чем был этот документ? Быть может, он не такой уж и важный… Концерт, школьная поездка, викторина. Нечто, известное только им, но никак не тебе. Синий лист бумаги содержал в себе целый мир – вселенную, которой ты не знаешь и не узнаешь никогда.

Лиззи все так же держалась за дерево, только рукой вращать перестала. Теперь она пристально, с непроницаемым лицом смотрела на Кэтрин, впитывая любую мелочь, любое ее незначительное, казалось бы, движение.

Через игровую площадку бегом неслись Элла с Изабеллой. Когда их выпустили на волю вольную, младщая – Изабелла – без всяких обиняков напрыгнула на Кэтрин, не проверяя даже навскидку, готова ли мать ее подхватить. Так бывает, только когда ребенок уверен в материнской любви досконально и знает, что мама поддержит его всегда. У Кристины мать была не такая. Сейчас ее уже не было в живых, о чем дочь, честно признаться, как-то не очень и горевала. Было бы, конечно, неплохо, если б жизнь складывалась иначе, но уж как сложилось.

Лиззи все так же безмолвно наблюдала.

Миссис Уоррен пошла вверх по дороге, держа в обеих руках ладошки своих дочерей. При ходьбе она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, выслушивая их рассказы о школьных буднях вперемешку с размышлениями и вопросами – женщина была в центре своего мира.

Внезапно до Кристины дошло, что Лиззи рядом нет. Она шла теперь вдоль улицы за Кэтрин с детьми.

Вот троица остановились на травянистом пятачке у оконечности набережной Гудзона. Здесь они оперлись на ограждение (Уоррен просто прислонилась к нему, а ее дочкам пришлось встать на цыпочки) и стали смотреть на реку. Кристина потеряла счет входящим звонкам и эсэмэскам – их было, как минимум, четыре или пять. Вот СМС от Джона с вопросом, где ее носит, затем еще одно сообщение от него же (хватило, видно, ума и чуткости сообразить, что если она не отозвалась с первого раза, то значит, где-то чем-то занята и ее лучше не теребить!). Джон он такой. Все взвешивает, даже если в итоге наступает момент, когда он решает переставать думать и вместо этого начинать действовать. Можно даже представить, как он ее сейчас где-нибудь дожидается, желая поговорить насчет того, как быть дальше. Может, он собирается позже направиться вдвоем в ресторан, если их там еще ждут.

Все-таки у Кристины опора в этом мире была. Большинство ночей она на несколько часов становилась чем-то вроде центра шаткого мироздания случайных людей: женщиной, по воле которой течет благостный поток спиртного. Этот поток, а еще ручеек непринужденного общения на то время, пока вокруг вожделенного источника из бухла толкутся все те мужчины (и женщины). Многие из них были разведены или якобы не состояли в браке. У других вроде как имелось жилье – но когда человек заказывает себе выпивку за полчаса до полуночи, то невольно напрашивается мысль, а является ли то место, где он сейчас отсутствует, для него действительно домом? При этом не имеет значения, как долго и усердно он трудится для оплаты своих счетов, и неважно, ждет его там кто-то или нет. Про себя Крис неоднократно подумывала, что лучше закончит как Лидия, чем как кто-нибудь из этих неприкаянных призраков – людей, которые дома чувствуют себя хуже, чем на чужбине.

Тем не менее эти люди в конце концов расходились. Уходила и она с Джоном. Что такое дом? Где он? Там, куда тебя пускают без вопросов, где без ограничений принимается твое право быть. Каково оно, не иметь этого? Не знать, в какой стороне твой дом, потому что его нигде нет, быть словно электроприбор со штепселем, не подходящим ни к одной розетке на свете…

– Что ты собираешься делать? – спросила Крис свою подругу.

Лицо Лиззи выражало нечто среднее между задумчивостью и смятением:

– В смысле?

– Я въехала. То есть понимаю, что ты мне показываешь. Вопрос в том, что со всем этим думаешь делать ты.

– Я? Можно подумать, я что-то могу.

– В самом деле?

Было видно, как она прокручивает этот вопрос в уме. Сегодня Лиззи смотрелась какой-то исхудалой, словно бы более тусклой, чем обычно. Может, на нее просто напала меланхолия?

– Раньше я считала себя везучей, – сказала она. – По сравнению с Меджем. У него никого не было, а я, по крайней мере, могла наблюдать. Хотя долгое, долгое время себя удерживала. Когда Кэтрин сошлась с Марком, я решила, что между нами все кончено. И держалась в стороне. Но затем, месяц-другой назад… Мне как будто крышу сорвало. Я снова начала за ней ходить.

– Ты ревнуешь?

– Меджа? – Лиззи задумчиво покачала головой. – Я рада за него. Все хорошее, что происходит, хорошо для всех. Дело не в нем. Во мне. Я просто… Устала я, вот что.

– От чего?

Лиззи воздела руки в жесте всеохватности и ее отсутствия. Она устала от нехватки, от несбыточности – как ни хлопочи – надежд на более отрадное завтра.

– И ты совсем, совсем ничего не можешь сделать? – сочувственно уставилась на нее Крис.

Ее собеседница рассмеялась, и впервые за все время Кристина различила в ее смехе горькие нотки.

– Ну почему? – вздохнула Лиззи. – Можно пойти сесть у стены в той церквушке – Святом Патрике. Или в одном из старых туннелей, где больше не ходят поезда, или в заброшенном парке. Говорят, у тех, кто решает стать полым, времени уходит совсем немного.

Крис была потрясена:

– Так ты этого хочешь?

– Нет. Я хочу дом.

– Слава богу! Иначе, если бы я услышала хотя бы намек на это, я бы надрала тебе задницу!

– Воображаемую задницу надрать нельзя, – улыбнулась брюнетка.

– Ха-ха, ты меня еще не знаешь! Короче, это решение хреновое. Ему не бывать. Что еще можно придумать?

Лиззи пожала плечами, но не в растерянности, что она-де не знает ответ. Все она знала.

– А вот это дело другое, – одобрила Кристина. Она пока еще несколько плавала в подобных вопросах, но понимала, что бывают случаи, когда поступать так, как она, просто необходимо. Ведь на то и существуют друзья, чтобы со стороны приглядывать за твоей жизнью: смотреть, слушать и говорить то, что тебе надлежит слышать.

Лиззи стояла настолько тихо и неподвижно, что казалась нарисованной.

– Правда? – переспросила она.

– Мне кажется, настало время воссоединения. А тебе?

Брюнетка вернулась к отрешенному разглядыванию неизвестной земли и зданий по ту сторону водной глади.

За этим Кристина ее и оставила, удаляясь по улице к той жизни, которую знала.

После этого она видела Лиззи лишь однажды.

Глава 52

Дэвид узнал обо всем, когда отправился в «Зажарь». Встал он как обычно. Сготовил Доун завтрак. Он делал это почти всегда, но тем утром ему особенно хотелось попасть на кухню до нее. Как бы там не завалялся один из тех чистых листов! Или не произошло что-нибудь еще – тихое, – пока он без сна долеживал рядом с женой. Это стоило проверить. Так, на всякий случай.

На кухне все было в порядке. А значит, и во всем остальном тоже, разве нет? Наверное, да. Пока не стряслось что-то еще, все идет превосходно.

А как же иначе?

Доун казалась оживленней и разговорчивей, чем вчера вечером, и в школу укатила в приподнятом настроении. А Дэвид отправился прямиком наверх, в свободную комнату. Содержимое коробок лежало на полу: там, где он все выложил среди ночи. Вообще-то хватит терпеть неудобства от неодушевленных предметов – с этой мыслью писатель раскурочил картонную тару, чтобы заставить себя разобраться со всем этим скарбом прямо сейчас.

Разборка заняла всего лишь полчаса, увенчавшись тем, что почти все барахло Дэвид снес к себе в кабинет. Спрашивается: в чем был кипеш? Почему вся эта процедура так затянулась? Что мешало сделать это раньше?

А кстати: почему он до сих пор не задумался о происхождении тех листов на кухне и об открытой среди ночи двери в дом?

По крайней мере, теперь понятно, что это происшествие он не вообразил и оно ему не приснилось: стопка бумаги лежала там, где он ее оставил после приборки на кухне: на нижней полке столика в передней. Хотя, может, было бы и лучше (во всяком случае, легче) все это именно вообразить, списать на игру фантазии, решить, что это был сон, почти неотличимый от яви – потому что иначе как теперь все это объяснить? Поди разбери! Мучительная раздвоенность выбора тихо бесила.

На дневном свету можно было разглядеть, что листы не первой свежести – суховатые, с желтинкой. Это было более-менее ясно. По крайней мере, видно. Но в целом… ничего не понятно.

Из составленных сейчас в книжный шкаф книг своего детства (шкаф, куда через полгода должны встать авторские экземпляры его собственной книги – мысль, которая сегодня особой гордости не вызывала) Дэвид зачем-то вынул обратно «Электрическое тело пою!» Рэя Брэдбери. В мягкой обложке, основательно потрепанная. Он ее толком и не помнил. Знал, что это его книга и что она стояла у него на полке среди других, но на этом память исчерпывалась.

Он полистал страницы, вдыхая запах старой бумаги. Старая бумага в книгах, старые листы в стопке… Вот и все, что у него есть: старая бумага да второразрядные тексты.

Ближе к концу книги литератор неожиданно заметил какой-то клочок бумаги, свернутый и засунутый меж страницами. Развернул.

Какая-то надпись карандашом – тускленькая, каракулями. Почерк не его: он и в школе так не писал. И не родителей. Выглядит так, словно непослушная рука паралитика мучительно пыталась вывести хотя бы эту единственную строчку.

Дэвид с прищуром в нее вгляделся:

«Зачем я назван Медж?» – было написано на бумажке.

Скомкав этот клочок, писатель швырнул его в мусорную корзину и вышел из дома, намеренно думая о посторонних предметах.

Мысль о том, что что-то не так, кольнула Дэвида сразу, едва он зашел в кофейню. За прилавком копошился Дилан – бестолково, поскольку раньше он с этими обязанностями не управлялся. Вместе с тем от посетителей не было ни улюлюканья, ни громов с молниями на его голову. Дилану было девятнадцать, и был он, по словам Тальи, «сонный, как – бляха-муха – зюзя» – бариста, так сказать, со скамейки запасных, в дело пускаемый, лишь когда болен кто-нибудь из основного состава. Завсегдатаи над ним, как правило, добродушно подтрунивали, в отместку за гарантированную неаккуратность и за то, что кофе он как специально подает так, что о чашку непременно обжигаешься. Но сегодня вся очередь держалась тихо и как-то подавленно.

Приблизившись к прилавку, писатель обнаружил, что Дилан не только копается: у него еще и тряслись руки. Сильвия – хозяйка – тоже была здесь: напряженно разговаривала по телефону у себя в служебном закутке.

– Как дела? – спросил Дэвид, заранее смиряясь, что кофе будет так себе.

– Да жесть! – неожиданно донеслось из уст неопытного баристы. – А ты что, еще не знаешь?

– О чем?

– Талья умерла.

– Ч… что?!

– А вот то, – кривясь лицом, выдавил из себя Дилан. – Нашли пару часов назад.

– Где?

– Там, у речки. Недавно копы приходили, поставили в известность. Сильвия позвонила, вызвала меня, когда Талья не вышла и на звонки не отвечала.

– А она что: упала? Или…

– Да не знаю я! Сказали только, что умерла, – и все.

Дэвид отпрянул от прилавка. Эта весть просто не умещалась в голове. Ведь он здесь, на этом самом месте, еще чуть ли не позавчера стоял и взахлеб рассказывал Талье свои семейные новости: про Доун, про все остальное. Как такое могло…

– О господи…

– Вот и я говорю: хрень несусветная, – согласился Дилан.

На негнущихся ногах литератор вышел вон из кофейни. Лишь на уличном холоде до него дошло, что рот у него открыт, и он поджал губы. Надо позвонить Доун – она знала Уиллокс ближе, потому что родилась и выросла здесь, в Рокбридже, – но что ей сказать? Скоро новость наверняка дойдет до школы, и Доун, возможно, сама позвонит. Но и тогда непонятно, что же ей сказать. Помимо дружбы, он ведь всю последнюю неделю не вылезал из романа этой женщины. Осознание того, что ум, создавший эту историю, ушел навсегда, лишь усугубляло ощущение утраты. Талья унесла с собой целый мир.

– Стой, – послышалось откуда-то сбоку. – Поговорить надо.

Джордж Лофланд. Физиономия красная, несмотря на холод, идет без теплой куртки.

– Насчет…

Тут Джордж вырос у Дэвида перед глазами. От него разило стойким перегаром. Он ткнул писателя пятерней в грудь, отпихивая его назад по тротуару.

– Эй! – вскинулся тот. – В чем…

– В чем проблема? А ты слышал, что сталось с Тальей?

– Дилан сейчас сказал. Но…

– Ее кто-то убил.

Лофланд перестал пихаться и встал, воинственно уперев руки в бедра. На таком близком расстоянии он смотрелся отнюдь не сморчком.

– Что? Как ты можешь вообще такое говорить?! – изумился литератор.

– Я только что из ее дома, – сказал Джордж. – Там сейчас копы. Один из них – сын Бедлоу. Я его еще пацаном знал.

– И это они говорят, что ее убили?

– Нет. Но они не знали ее так, как я. Талья не из тех людей, что наложила бы на себя руки, а даже если бы и решила, то вначале всяко оставила бы инструкцию насчет своих кошек. А еще гору еды для них. Но она этого не сделала. Я их сейчас сам покормил.

– Тогда получается, о самоубийстве речи не идет? Наверное, это была трагическая случайность.

– Случайность, ради которой она разоделась, как на праздник?

Дэвид неуютно сознавал, что этот резкий разговор разносится по всей улице.

– Ты вообще о чем? – переспросил он.

– Тот парень, Бедлоу, рассказал мне, как ее нашли. На дне речушки, со сломанной шеей. И что на Талье было платье, самое нарядное из всего ее шмотья, что нашлось в трейлере. Оно ей уже мало стало. Тебе это о чем-то говорит?

Писателю это ничего не говорило, да и сама смерть буфетчицы воспринималась как вопиющая бессмыслица. А вот Лофланд сжимал кулак вполне осмысленно – мог и врезать, – так что Дэвид заговорил осторожно, без резких движений:

– Так… что, по-твоему, произошло?

– Что именно там произошло, не знаю. А вот чего я знаю, так это что она вчера под вечер мне звонила и интересовалась парнем, которого я подсадил к себе в машину. Который потом как в воздухе растворился, – примерно как тот субъект, с которым ты якшался в «Кендриксе».

– Я… сам при этом присутствовал. Я ведь тебе рассказывал.

– Да помню я те твои россказни, это все хрень собачья! Но ведь и я там тоже кое-что видел: того типа напротив тебя, который был да вдруг сплыл. Талья меня на проводе продержала без малого с полчаса, все выпытывала детали того парня, которого я подобрал. Как ты думаешь, с чего бы ей вдруг это понадобилось?

– Понятия не имею.

– Вот и я тоже. А затем в тот же вечер она одевается, как куколка, идет на встречу с кем-то и… – Он сглотнул. – И уже не возвращается.

Дэвид пытался как-то склеить эти части между собой, но ничего не получалось.

– Не знаю, что тебе сказать, – вздохнул он.

– Я вижу. И вот что тебе скажу. Если я выясню, что этот твой друган каким-то боком увязан с тем, что случилось с Тальей, я до тебя доберусь. Понял меня?

Говорил Джордж абсолютно серьезно, а за спиной у него маячили годы скопленного за жизнь гневливого отчаяния, которое помогало ему сквозь них проталкиваться. Отпираться, а уж тем более препираться с этим человеком было нецелесообразно.

Писатель молча кивнул. Джордж развалисто отправился восвояси.

Идти домой желания не было. Дом – тот, которым Дэвид владел на пару с Доун и где они держали все совместно нажитое, – не ощущался местом, к которому бы он чувствовал принадлежность. Если куда и направлять свои стопы, то уж лучше обратно в родной городишко. Это было ощущение, которого литератор ни разу не испытывал с того самого дня, как покинул родные пенаты годы и годы назад. Казалось бы, откуда оно, это чувство? Ведь там у него ничего не осталось. Не было никакой логической привязки к этому месту. Ничего, что можно высказать словами или поступком. Ни родителей. Ни друзей.

Было понятно: так проникает, оседает своим весом в сердце реальность смерти Тальи. В месте, где ты обретаешься, мир на самом деле не твой. Не твое и то, чем ты владеешь. А вот люди, которых ты знаешь, – они и есть тот мир, в котором ты действительно живешь, в котором тебе место. Вот почему жить жизнью – это все равно что строить дом на эмоциональной линии разлома. Места упорствуют, остаются, а все живое обречено умирать.

Умирать или покидать тебя.

Дэвиду вспомнился знакомый, который как-то отправился работать по контракту в страну, что отстоит на восемь часовых поясов от Нью-Йорка. Этот человек потом рассказывал, что, проживая в такой дали, вырванный из синхронности со всеми, кого знаешь, чувствуешь себя каким-то призраком. Может, в том и суть призрака – находиться вне резонанса со всеми и всем, что тебе знакомо. Общительным Дэвид никогда не был («полный чеканушка-одиночка» – спасибо, пап), поэтому все те немногие, к кому он все же испытывал привязанность, на общем фоне смотрелись особенно крупно. Одной из таких фигур была Талья, хотя вместе они ни разу не гуляли, не ели и не пили – даже не бывали друг у дружки дома. Однако эта потеря уже сама по себе выбивала писателя из колеи. А уж подозрение, что он здесь как-то причастен или задействован… Это был просто ужас.

Ну а как, по-вашему, себя ощущать? Дэвид попытался воссоздать в памяти разговор, что был у них с буфетчицей снаружи кофейни. Да, Талья в тот раз говорила как-то странно. Он тогда отнесся к этому поверхностно, хотя, вероятно, стоило насторожиться и задуматься о ее внутреннем состоянии, когда она снова взялась пересказывать историю о Джордже с тем автостопщиком. Может, он, Дэвид, что-то упустил – нечто, насчет чего мог разговорить ее, как-то на нее воздействовать, повлиять на ее настрой?

Он силился вспомнить. Там было что-то насчет того, что люди, когда умирают, на самом деле не уходят насовсем, а… Что-то типа того. О господи!

Она вбила себе в голову, что парень, которого Джордж подобрал на лесной дороге, был призраком.

Призраком, но не совсем. Сама Талья верила в знаки и предзнаменования. В ее романе они так и пестрели: там была даже одна не вполне убедительная слащавая сцена, где один из ключевых персонажей – стройная, отважная героиня – для продолжения своей жизненной борьбы обретает свежие силы, видя падающую звезду. Да, это вымысел, но людям свойственно в своем слово-творчестве отражать то, во что они верят. Вымысел – это то, куда мы отправляемся, чтобы поведать или прочитать правду, которая, если ее выразить в реальной жизни, вызовет лишь смех или недоуменные взгляды. Что же до рассказа Джорджа об автостопщике, то писательница запала на него с самого начала, выложив его Дэвиду в тот же день. Как видно, для нее эта тема была не праздной. И не исключено, что с тех пор произошло что-нибудь еще, давшее ей некий причудливый повод помножить два на два и получить двести два…

Подобрал Джордж, судя по всему, Меджа – ну а кого же еще? Только как это объясняет то, что произошло? Во-первых, о присутствии Меджа в городке сегодня или вчера ничего не говорит. Ну а во-вторых, с чего бы ему вдруг доставлять неприятности посторонним людям, не говоря уже о создании ситуации, в которой кто-нибудь из них может лишиться жизни?

Если только… Ведь в доме у него, Дэвида, кто-то побывал? А значит, есть косвенное свидетельство, что кто-то — пусть даже и не Медж – может оказаться ко всему этому причастен – неважно, сколь причудливым образом.

А если у Меджа или у этих других ничего не получается с Дэвидом, какой, по всей логике, для них напрашивается следующий шаг?

Верно. Навалиться на его друзей.

Не так ли поступают в подобных обстоятельствах одержимые местью безумцы – всеми возможными способами давят на свою жертву, угрожая ей со стороны? Впрочем, Талья Дэвида ни на что подвигнуть не могла, а Медж уже и так вышел с ним на прямой контакт. Так зачем действовать еще и чужими руками?

Ну а что, если это был не Медж, а кто-нибудь вроде него?

По той ночи, проведенной в городе, ясно, что у Меджа есть друзья, живущие аналогичным с ним укладом. Быть может, с целью надавить на Дэвида он подослал кого-то из них? Или…

У Меджа ведь тоже есть свои враги.

Вспомнить хотя бы тех субъектов в «Бидсе». Неприятного типуса в допотопном костюме и тощих, как грабли, фриков, что толклись с ним в баре. Помнилось и то, что когда он, Дэвид, улепетывал из церкви к вокзалу, часть пути его стойко преследовало ощущение слежки. Кто его преследовал, сказать непросто. Хвост он тогда вроде как сбросил.

Но что, если за ним шли до самого дома?

Придя домой, писатель сразу же понял: там снова кто-то побывал. Бумага, которую он сложил в стопку на столике в прихожей, теперь была разбросана по полу. Хозяин начал спешно ее собирать. Откуда эти листы, он теперь знал: выяснил за ночь. Они были из старого запаса, лежавшего в коробках, которые он распаковал у себя в кабинете, – кое-что из этих вещей, когда-то хранившихся в той каморке на верхнем этаже родительского дома, которую отец с гордостью именовал «кабинетом», Дэвид оставил себе. Это была бумага, на которой отец так ничего и не напечатал. Лежалая кипа чистых листов.

От них надо было избавиться. Писатель собрал листы и возвратился к двери в ту часть дома, где стоял бак для переработки отходов. Эта бумага сейчас символизировала, казалось, все, от чего в жизни необходимо отказаться, и с этим намерением Дэвид, сняв с бака крышку, поднял руку для того, чтобы швырнуть туда, как в горнило, всю бумажную кипу.

Внутри бака что-то было.

Что-то еще, кроме жестянок, картонок и стекляшек из-под органического ледяного чая. Вынув эту вещь, хозяин дома почувствовал, как волосы на его затылке зашевелились. Как же, понятно… Он просто не сразу разглядел.

Это был ноутбук. Дэвид, подняв, повертел его в руках. Потасканный, дешевенький. Раньше он его не видел. Какого черта он делает здесь, в этом баке?!

Литератор поспешил обратно в дом. Там он открыл ноутбук, и после некоторой паузы его экран затеплился жизнью. Здесь было так много незнакомого (более мелкий экран, «Виндоус» вместо «Мак», безумная конфигурация рабочего стола), что взгляд Дэвида не сразу ухватил то, что могло показаться ему знакомым. Посередине рабочего стола (заставка – нечеткий снимок целой стаи кошек) был файл с названием: «Аллегория II».

О нет, нет, нет…

Через минуту все было уже ясно. Это был ноутбук Тальи. Дэвид закрыл его и брякнул на пол так жестко, что чуть не разбил – очень уж ему захотелось скинуть эту вещь с рук.

Желудок мучительным спазмом выворачивало наружу.

В его, Дэвида, дом подкинули компьютер мертвой женщины. Если он прав и кто-то действительно пас его из города до дома, то нет сомнения, что они теперь систематически наносят удары.

Проникают в его дом.

Нападают на его друзей.

Пытаются даже привязать его к убийству Тальи. Иначе зачем подкидывать сюда ее компьютер?

Это надо остановить.

Он должен за это взяться.

На ноутбук писатель поглядел так, словно тот мог подпрыгнуть и укусить (сейчас, кстати, первая задача – найти в доме место, где можно его спрятать понадежней). В голову стукнула мысль, что книгу Тальи ему теперь, пожалуй, до конца уже не дочитать. Печально. А надо бы, хотя бы из уважения! Ведь больше никто этого не сделает. Хотелось также узнать, как там все сложится. На этом, самом базовом уровне книга работала, и работала неплохо.

Когда он уносил ноутбук наверх, в голову сама собой пришла еще одна мысль.

А кто-нибудь еще видел книгу Тальи?

Кто-нибудь, кроме него?

Лишь когда Дэвид, запихав ноутбук в недра стенного шкафа, распрямлялся, до него дошло: если он прав и кто-то действительно атакует его через близких ему людей, можно с уверенностью предположить, кого они изберут следующей мишенью.

Глава 53

Первым делом Лиззи двинулась в сторону центра и оставила сообщение. После этого она продолжала кружить, набираясь решимости и сосредоточиваясь. Если уж перешагивать через собственные принципы, то оно должно того стоить. И делать все надо правильно.

С девочками остановиться на чем-либо конкретном было сложно. Да и бессмысленно придумывать что-то заранее: лучше не думать вообще. Непросто было и с Кэтрин, но в другом плане. У этой женщины было уже столько всего, что даже не верилось, как можно хотеть чего-то еще. Хотя у людей такое бывает. Лиззи это понимала. Чем больше имеешь, тем больше хочется: всегда есть что добавить в общую кучу. Хочется больше всякого добра и комфорта, который оно обеспечивает. Тянет облечь себя гнездом, коконом. Это одна из причин, по которой мы имеем друзей, и, по сути, в таком раскладе нет ничего дурного… при условии, что добро вам по средствам. Если же нет, то вы располагаете единственно отсутствием добра, и спустя какое-то время его нехватка начинает вас неимоверно тяготить. Даже удушать.

Парков Лиззи избегала. Там, не ровен час, можно на-ткнуться на Меджа, и хотя увидеть его ей хотелось, она знала: он почувствует, что что-то затевается. Отговаривать ее уже слишком поздно, а спорить с Меджем она не хотела.

И девушка оставалась в беспрестанном движении, в котором пребывала по жизни. Гуляла, бродила, нигде не присаживаясь, неугомонно и безысходно. Она чувствовала, как у нее устали ноги. Не физически, эмоционально. Ноги были для нее понятием усталости – ни больше ни меньше. Если вдуматься, люди столько времени и энергии вкачивают в свои идеи и мечты, что обязаны нести какую-то ответственность за то, что бездумно, в одночасье их бросают. Для них, по сути, и неважно, доходят они до осуществления своих желаний или нет. Важно лишь то, чтобы они согревали, подбадривали. Исключение составляют разве что сами мечты, которые исподволь жаждут сбыться, стать чем-то бо́льшим, чем утешительное, ленивое дыхание пассата мысли, плавно переходящее в штиль наименьшего эмоционального сопротивления.

Вот почему иногда перемены наступали с теми людьми, которые к ним не стремились, – более того, делали все, чтобы их избежать. Сидели себе в своих больших теплых домах со своими большими теплыми жизнями и игнорировали все, что происходит у них за окнами. Это можно делать, если внутри у вас достаточно добра. Если у вас, для начала, есть то самое нутро. Хотя и это не значило, что ситуация не способна поменяться. Ни в чем не нуждаться старалась – очень старалась – и Лиззи, но после стольких лет у нее это все никак не получалось. Но если Лиззи всерьез может воспринимать Кристина, если эта девушка даже вроде как стремится к ней в друзья, то кто сказал, что этого не могут и другие?

Где такой закон – назовите! – который бы гласил, что мечты сами по себе могут не мечтать?

За то, что она была хорошей девочкой – послушной, вдумчивой, внушаемой, – Лиззи ощущала себя ребячливой недотепой. Так вот, время ребячливости и недотепистости прошло.

Оно истекло сегодня.

Сейчас.

Брюнетка собиралась было двинуться на Блумингдейлз, но передумала и заспешила обратно по Пятой авеню. Поход на Блумингдейлз очень уж напоминал возвращение к прежним бедовым денькам. Вместо этого она сейчас попробует улицу, по которой пошла за Кристиной, когда они впервые заговорили. Это показалось уместным: так Лиззи следовала знакам, а она верила в судьбоносные события. Иначе, спрашивается, зачем она повстречала Кристину (и уверовала в возможность реальной дружбы), как не для того, чтобы в голову пришел сегодняшний замысел? Ты засылаешь мысли во вселенную, а бог придает им там форму и отсылает обратно. Так говорил отец Джефферс, и в этом он даже мог быть прав.

Она двинулась вдоль Сорок седьмой улицы, заглядывая в окна. Через несколько минут подвернулся подходящий вариант. Витрина у него была достаточно затейливой, и к тому же он был покрупнее других, что облегчало задачу. Момент девушка выжидала, блуждая по восьмерке радиусом метров в сорок, пока не завидела, как в магазин входит небольшая стайка людей: двое по виду дельцы, остальные – просто обычные покупатели.

Лиззи скользнула внутрь.

Интерьер с трех сторон обступали витрины и стенды с лотками. Торговый зал имел U-образную форму, и по нему сейчас упруго прохаживался мордоворот в дорогом костюме. Зеркальные стены помогали рассеивать блики света. Разноцветные искры сверкали в шелку, драгметаллах и каменьях (что было только к лучшему). Игра отражений частично застила взор, путая ощущение пространства.

На задах магазина двое мужчин в шляпах-хомбургах запальчиво обсуждали цену с продавцом, который выслушивал их со стоическим выражением человека, который ходил по этой дороге уже множество раз и знает, что в итоге цена будет согласована в тех самых параметрах (ну, почти), которые он мысленно себе и наметил. Лиззи прошла мимо и увидела, что те двое скупают оптом кольца – обычные, без изысков. Словом, это было не то, что ей нужно.

Она приостановилась возле пингвинистой парочки немецких туристов (они стояли и ворковали над толстыми золотыми цепками, которые ну совсем не годятся), а глянув им через плечи, заприметила группу на центральном пятачке: три сухопарых англичанки, деловито обсуждающие лоток, который по приближении сразу же показался Лиззи гораздо более интересным. Там было пять серебряных предметов в духе декоративно-прикладного искусства, вольготно разлегшихся на бархатной подушечке, от которой так и веяло: «Вам это не по карману». Вещицы смотрелись что надо. Правильно.

Особенно одна из них – брошь посередине – ну просто в десятку.

Мордастый продавец был начеку, смекая, что леди толкутся здесь не из праздного интереса и их аппетит, возможно, удастся распалить до градуса приобретения. С видом доброго волшебника он отомкнул витрину и выложил лоток на прилавок.

Дамы, согнувшись в поясе, взялись пристально разглядывать сокровища вблизи. Лиззи медленно пронзила сладостная искра соблазна.

Она ощутила шкодливый подростковый азарт – нехороший, пакостливый – и двинулась вдоль изгиба помещения. Надо идти, идти, не останавливаясь, вон до той двери, а там выйти во внешний мир и забыть обо всем этом. Но, как известно, к своему богу или богине принято являться с подношением, и на этот путь Лиззи прочно встала в ту самую минуту, как воочию увидела Расцвет Билли, а может, еще и до того. Не один он угасал у нее на глазах, но почему-то именно этот случай пронял ее гораздо, несравненно глубже.

Если уйти сейчас, то что дальше? Исцелится ли – в сотый раз – ее сердце или так и останется зависать в стылой, сумрачной толще безвременья?

Брюнетка остановилась, чувствуя себя абсолютно потерянной: сноровка ушла, надежда иссякла.

Тем временем один из тех дельцов в хомбургах обернулся.

Его коллега все еще яростно что-то выторговывал, ну а этот отвлекся, как будто учуял что-то неожиданное. Он брюзгливо оглядел магазин, сгоняя кожу на лбу и щеках в хмурые складки.

Все. Надо быстро. Бывает, у людей иногда просыпается чутье. Никогда нельзя предугадать, у кого именно, но когда такое происходит, атмосфера меняется и действовать становится сложнее.

Необходимость поторопиться определила решение. Лиззи выждала, когда тот делец возвратится к переговорам, и кашлянула – сухо, отчетливо.

Две англичанки подняли глаза – рассеянно, умом по-прежнему сосредоточенные на разложенном перед ними товаре. Их взгляды прошлись по якобы пустому месту позади них (Лиззи они, понятно, не замечали) и возвратились к тому, что их сейчас занимало, – заветной бархатной подушечке.

Брюнетка решительно двинулась к окну. Оно представляло собой две раздвижные стеклянные панели на роликах, запертые посередине на замок, для защиты выставленного в витрине товара от нечистых на руку посетителей.

Раскинув руки, девушка уперлась ими в стекло. Самая жесткая часть тела – голова. Здесь происходит весь мыслительный процесс (видимо, оттого и берется твердолобость). Но это и очень уязвимая часть тела: именно здесь рождается и остается самая реальная и продолжительная боль. Но для Лиззи и ее теперешней цели в физическом мире не было ничего прочнее.

Собрав всю свою волю и сосредоточенность, она изо всех сил треснулась лбом о стекло.

Понятно, с Меджем или с кем-нибудь другим из Наконечников по силе это было не сравнить, но стекло все равно с хрустом треснуло, и на обширном оконном полотне образовалась косая трещина.

Это услышали все, кто находился в магазине. Пингвинистые немцы сделали бдительный шаг назад. Так же отреагировали и две английских леди, потянув с собой третью, которая все еще самозабвенно разглядывала сокровища.

Хозяин магазина что-то заорал на незнакомом языке маячащей на задах мелкой сошке: дескать, бегом сюда, надо что-то делать! Туда же из-за прилавка ринулся и продавец, оставив двух дельцов в хомбургах стоять с выпученными глазами.

Между тем верхняя половина окна стала медленно крениться внутрь помещения и через секунду-другую грузно рухнула, со звонким грохотом брызнув во все стороны хрустальным дождем из осколков. После секундного затишья поднялись вопли, гомон, беготня…

Лиззи, метко действуя руками, скользнула мимо бархатной подушечки и, пронырнув сквозь общий хаос, выскочила из магазина.

Но уже на Пятой авеню брюнетка замедлила шаг, сознавая, что придется вернуться. Чувствовала она себя откровенно гадко. Это было предательство всего того, во что она верила и заставляла уверовать других. Стрелка часов для нее одним рывком отошла назад настолько, что теперь уже не жди ничего хорошего.

Но без этого…

В своем замешательстве Лиззи увидела, как по улице в ее сторону идет молодая (обоим лет по двадцать с небольшим) пара, а мужчина еще и тащит в заплечной сумке ребенка – совсем еще младенчика, нескольких месяцев от роду. Пара выглядела изможденной, но счастливой: семейная лодка, плывущая по неспокойному морю раннего отцовства-материнства, приспосабливаясь на пути к переменам, ниспосланным этой новой фазой в их жизни.

Сердце сжалось. Лиззи – как и все ей подобные – родилась до того, как у друзей забрезжило хотя бы отдаленное представление о процессе зачатия. Они все были бесплодны. Вот еще одно из того, чего им не дано иметь никогда.

Не сознавая, что остановилась и что ее мимоходом заприметили мужчина на четвертом десятке и шестилетняя девочка (позже за разговоры о «привидении на Пятой авеню» – высокой женщине в красном платье под черным плащом – эту девочку в школе назовут врушей, а мужчина окажется на шаг ближе к шизофрении, которую у него потом диагностируют), Лиззи решила: пришла пора согрешить. А иначе как мы в свое время вырвались из уютного плена райских кущ? Отец Джефферс, понятно, этого бы не одобрил, ну да что он понимает, кроме мертвых композиторов? А для жаждущих жить смерть – слишком уж безопасная бухта.

Лиззи плотнее сжала в ладони брошь (не заметил бы кто!) и быстро зашагала вниз по улице. На душе было скверно. А еще страшновато. И вместе с тем волнительно.

Близилось время отправляться домой.

Глава 54

Когда Кристина наконец взяла трубку, я назначил ей встречу на квартире, но в детали вдаваться не стал. От дома она находилась далеко, и я решил дождаться ее не в квартире, а на улице. Теоретически Райнхарт мог появиться откуда угодно. Так что я решил, что возле дома лучше не маячить, и, отойдя на полсотни метров по тротуару, устроился в тени подворотни, где просидел около трех часов, покуривая, хлебая кофе из соседней кулинарии и глядя, как кружатся над мостовой жухлые палые листья. Выстраивать в голове мысли я особо не старался. Туловище и голова у меня все еще саднили, но уже не резкими всплесками боли, а нормальным здоровым нытьем. Ум был чист, что и хорошо: значит, жизнь понемногу входит в обычное русло. Глаза редко когда видят четкие предзнаменования, поэтому лучше встречать перемены с открытым умом.

Наконец на улице показалась Кристина. Я свистнул, она заметила меня и подошла.

Какое-то время подруга разглядывала меня сверху вниз, а затем протянула руку. Я выдал ей сигарету. Крис курит чисто символически, не больше раза в месяц, и, как правило, это предвестье непогоды.

– Так что у вас там случилось с Лиззи? – поинтересовался я.

Кристина села рядом со мной на ступеньку, прикурила от зажигалки, с шумом выдохнула:

– А ты откуда знаешь, что что-то случилось?

– Вид у тебя такой. Плюс то, что тебя так долго не было и ты не брала трубку. Сейчас не время шифроваться, Крис.

– Я знаю.

– Так что случилось?

– Она мне кое-что показывала.

– Что именно?

Кристина пожала плечами:

– Какая у нее жизнь. Какая жизнь у них всех.

– И что это за народ?

– Лиззи однозначно считает, что она не мертвая. И я ей верю. Не вижу причины, по которой призраки привязывались бы к людям так, как, например, Лиззи к Кэтрин. Не вяжется логически.

– Логически, говоришь? Как ты вообще такое представляешь: сидят двое и обсуждают, что человек, с которым они недавно общались, на самом деле живой мертвец? Тут дуркой пахнет! Или мы опять вернулись к тому, что имеем дело с «воображаемыми друзьями»?

– Не знаю, Джон. Мне так Лиззи сказала. А я не вижу, зачем ей лгать.

– У тебя такой когда-нибудь был? Скажем, в детстве?

– Воображаемый друг? Нет. Во всяком случае, не припомню.

– И я тоже, – сказал я. – Только… видимо, у них на этот счет свое мнение.

– А что случилось в церкви, с Билли?

Теперь плечами пожал уже я:

– Понятия не имею.

– Ты разве его не видел?

– Почему, видел. Просто не знаю, что именно. Во всяком случае, не могу внятно это объяснить или как-то понять.

Я описал то, что там происходило, вплоть до момента, когда из Билли начала шлепаться на пол смешанная с кофе жеванина. После ухода из церкви я еще некоторое время постоял на улице. Затем оттуда вышел и, не сказав ни слова, удалился тот самый парень – призрак или кто он там еще? – по имени Медж. Ушел целеустремленной походкой, низко нагнув голову.

Крис какое-то время молча слушала.

– Здесь могут быть только два варианта, Джон, – сказала она, когда я закончил. – Или это какое-то мозгоклюйство, или же реальность. Вот и все. Сидя в трезвом уме под холодным солнцем, невольно склоняешься к первому, но… второй-то куда девать? Ты это знаешь. Если бы речь шла только обо мне или о тебе – это одно дело. Но ведь мы оба видели этих людей, общались с ними.

– Как у тебя закончился разговор с Лиззи?

– Она несчастна, – вздохнула Крис.

– От чего?

– От всего. У нее есть подруга. Во всяком случае, была. Эти отношения были для нее важней всего на свете – наверное, даже важнее, чем связь с Меджем. Меджу удалось установить контакт со своим другом. Они между собой общались, даже несколько часов вместе прогуливались. Лиззи за него рада, но это лишь делает ее несчастней по отношению к собственной жизни.

– Ну и?

– Что «и»?

– Что ты ей сказала?

– Что, может быть, ей надо с этим что-то сделать.

– Кристина, я думаю, нам не стоит вмешиваться в жизни этих людей.

– Я не вмешивалась.

– Да, слово не совсем то. Я хотел сказать: мы слишком мало понимаем их мир, чтобы давать какие-то советы.

– Она моя подруга, Джон.

– Подруга? Сколько раз вы с ней хотя бы пересекались?

– Да какая разница?

– «Дружба» – очень масштабное слово, Крис.

– Масштабное потому, что она вся состоит из мелких шажков, а мелкие шажки труднее всего понять. Когда ты впервые зашел в Блэк Ридже в тот бар, я сразу поняла, что мы можем стать с тобой друзьями, как бы жизнь ни складывалась. А ты?

– Я тоже, – подумав, ответил я.

– Это не результат совместного времяпрепровождения. Не общность интересов или знакомство через бюро знакомств. Это нечто, что исходит из человеческого ума и в одно мгновение передается по воздуху. Оно реально, и с ним остается только согласиться.

– Я вижу, куда ты клонишь, но не думаю, что этого достаточно для объяснения Лиззи или Меджу.

– Объяснять я им ничего не пытаюсь, – потушив сигарету, сказала Крис. – Мне этого не надо. Мы разговаривали с этими людьми. Они существуют. А мы для них расположены по ту сторону бытия, со всеми своими «как» и «почему». Вопрос в том, что мы делаем. Вот с чем я пытаюсь определиться. Лиззи я оставила несколько часов назад, но ответа у меня до сих пор так и нет. Я сама зависаю между мыслью о том, что я безумна, и знанием, что нет. Как ни крути, разницы не видно. Что делать, я по-прежнему не знаю.

Она была права. Проблема того, как что-то происходит, вне стен лабораторий не значима. Вопрос в том, что делать и как быть дальше.

– Встревать между Лиззи и Кэтрин я все так же считаю ошибкой, – сказал я. – Чужие отношения написаны на другом языке, особенно когда они разорваны.

– Ты прав, – признала Крис неохотно. – Как увижу ее в следующий раз, буду отталкиваться от этой идеи.

– Хорошо, – сказал я. – Ну а в следующий…

В эту секунду меня прервал жизнерадостный окрик, и я вздрогнул, внезапно поняв, как непростительно я отвлекся: Райнхарт мог, абсолютно не напрягаясь, подойти откуда угодно и шмальнуть меня в голову, а я бы и заметить не успел. По счастью, это была всего лишь Лидия, которая сейчас проходила мимо нас по дороге.

– Привет, Лидс, – сказал я, не без труда приподнимаясь и стараясь говорить спокойно. – Как дела?

– Да знаешь, ничего, – ответила она. – Как-то лучше. Хотя и ничего хорошего.

Выглядела она вполне сносно – уж во всяком случае, не как той ночью.

– Ну и хорошо, – улыбнулся я ей.

– Только у тебя, я погляжу, видок дерьмовый.

– Спасибо на добром слове, – сказал я, в то время как она подалась вперед, чтобы получше меня рассмотреть. – Вот, повздорил тут кое с кем.

– Я вижу, тебе надрали задницу. Да хорошенько так надрали!

– Может, еще и этим дело не кончится.

– А Крисси при этом была?

– Нет.

Лидия довольно хихикнула.

– А я с ним разговаривала, – сказала она, и мне в первый момент отчего-то показалось, что бездомная каким-то образом натолкнулась на Райнхарта. – И на том спасибо.

– С Фрэнки? – изумился я. – Он вернулся?

– Да нет. Не знаю, куда этот сучий потрох запропастился, да мне до него и дела нет. Пшел он на хер! Нет, я с тем, другим парнем разговаривала. Этим утром. С тем священником.

На меня вопросительно посмотрела Кристина.

– Я прошлым вечером дал Лидс его адрес, – пояснил я неловко. – Это было до того, как я узнал, что Джефферс верит в привидения.

Лидия рассмеялась абсолютно естественным, нормальным смехом, какого я прежде у нее не слышал:

– Правда, что ли? А слушатель из него хороший. Шла я мимо, думала, что время зря теряю. А на душе так хреново последнее время было, что я решила: наверное, надо все-таки что-то попробовать сделать. В следующий раз, наверно, расскажу ему про Фрэнки и про всю ту хрень. Он, думается мне, ко всему этому примерно как ты, относится. Он слушает. Выслушал меня и ушел с этим, и мне всего три раза пришлось объяснить ему, что Фрэнки не умер. И ни молиться вместе с собой меня не попросил, ни чего еще. Да еще и печеньку дал.

– Вот и славно, – задумчиво сказала Кристина.

Было видно, что она пытается сделать из этого какой-то вывод. Уяснить, что, может, Лидия на самом деле не безумна – может, она просто старается установить контакт с кем-то реально существующим. Со всамделишным другом, в какой-то момент решившим, что во все эти экзистенциальные игры больше не играет.

– Джефферс, мне кажется, – хороший парень, – сказал я, предвосхищая эти мысли. Чувствовалось, что мир Лидии и без того отягчен и запутан и что час серьезного к ней отношения составляет ту разницу, которая позволяет ей избежать путаницы с посторонними предметами.

Уже теряя к разговору интерес, бездомная шмыгнула носом и подалась по улице дальше.

– Ты смотри харю свою на улицу не кажи! – озорно крикнула она мне на прощание. – А то народ перепугаешь!

– Ну что, теперь наверх, – сказал я, когда Лидия наконец скрылась за углом. Крис, видимо, хотела сказать что-то умное, но при виде моего лица раздумала.

Она безмолвно стояла посреди комнаты. Судя по всему, серьезность положения начала доходить до нее сполна, когда я на оба замка закрыл наружную дверь. Ничто не действует на восприятие так, как наглядная иллюстрация.

Квартира была уничтожена. Я имею в виду не беспорядок и даже не злостное хулиганство. Они (или он) в своем подходе были крайне методичны. Все ящики были выворочены наружу, а их содержимое порвано или разбито. Каждая тарелка, чашка и стеклянный предмет оказались расколочены вдребезги. Свороченной скулой смотрелась распахнутая и сорванная с шарнира дверца холодильника, а по полу растеклось и частично подсох-ло разноцветное озерцо из жидкостей. Вещи из шкафа были методично истерзаны и разбросаны по полу. Лампочки – разбиты все до единой, как и зеркало в санузле и оба деревянных стула, которые мы не так уж и задешево купили в изящном бутике на СоХо, в свой первый прилив активности городской жизни. Карточки, что мы подписывали друг другу, а также картинки, купленные в местных галерейках, были скрупулезно сожжены, а то, что от них осталось, – сброшено на кипу из Кристининой одежды и простыней с нашей кровати, возвышавшуюся посреди комнаты.

В основательности этим вандалам отказать было нельзя. Теперь у меня имелась уйма времени, чтобы перебирать весь этот хлам. А Кристина теперь вряд ли решится даже подойти к телефону. Подумать только, все это было проделано за каких-то пару часов! Просто шок. В памяти у меня квартира была все еще в своем живом, вчерашнем виде. Ум не сразу способен смириться с такой потерей.

В конце концов Крис посмотрела на меня. Глаза ее были сухими, но часто моргали:

– А в другой комнате… то же самое?

– Да.

– Получается, хорошо, что мы нынче не ночевали дома, да?

– Получается так. И сейчас нам, пожалуй, тоже не надо здесь задерживаться. Он вернется. Он это сделал только потому, что не мог вот так же расправиться со мной.

– Боже правый!

– Кстати. К сожалению, он порвал и сжег не все. Я не могу найти твоего дневника и той тетрадки, куда ты все упорно записываешь. Типа твои пароли, счета в банкоматах. И твою кредитку.

– Слушай, а ведь он маньяк. – Это прозвучало не вопросом, а скорее утверждением. – В смысле, настоящий.

– Пожалуй. Человек в гневе просто все крушит. А это прямо-таки демонтаж. Он расхаживал туда-сюда, ломал все, что можно сломать, а затем проходил и доламывал еще раз. Не хочу думать, каков был бы эквивалент проделывать такое же на человеке. Особенно на нас. Пойдем-ка отсюда.

– Куда?

– Не знаю. Во всяком случае, не к Джефферсу. Он уже и без того увяз. К тому же не думаю, что сан священника остановит руку Райнхарта.

– Но тогда куда? – повысила голос Кристина. Реальность происходящего начинала постепенно проникать вглубь ее сознания. На щеках моей подруги выступили пятна нервного румянца. – Куда нам податься, Джон? В гребаные бомжи, что ли? Или нам догнать Лидию и спросить, знает ли она какие-нибудь хорошие парки, где можно перекантоваться?

– Первое, что надо сделать, Крис, это отсюда убраться. Я серьезно. Давай поговорим обо всем снаружи.

– Снаружи – это во дворе, что ли?

Я ее обнял:

– Где приткнуться на ночь, мы найдем. Заночевать можно хотя бы в баре: у Марио там серьезные замки. Ну а потом…

Я осекся: в самом деле, что тут можно сказать? Может (дурь несусветная, но все-таки), поговорить с Лиззи, Меджем или кем-то из их компании: у них наверняка есть места, куда можно приткнуться на ночь. Может, там сыщется местечко и для нас. А может, и нет.

Кристина молчала. Она пристально смотрела мне через плечо – вероятно, заметила что-то еще не сломанное, не загубленное или же просто старалась смотреть поверх всего этого хаоса.

– Ты здесь когда был? – спросила она. – Со скольких до скольких?

– Не знаю, – ответил я. – Где-то в районе десяти. А что?

– Ты когда вышел из дома? Сразу после нашего телефонного разговора?

– Ну, наверное. Внизу я определенно проторчал не один час. А что?

Крис выпуталась из моих объятий и указала кивком на окно. Я повернулся и посмотрел туда. Сквозь налет пыли и дождевые потеки там проглядывала надпись.

– Она там была, когда ты был здесь? – уточнила моя девушка.

– Нет, – ответил я, приближаясь к окну. – Меня, кстати, удивило, что он не высадил и стекло. В тот момент на нем ничего не было.

Выгибая головы и ловя свет под углом, мы вгляделись в надпись. В отличие от предыдущих она читалась не в пример легче. Оставивший ее как будто старался изо всех сил, вкладывая в нее максимум сосредоточенности.

На стекле значилось:

Пойду поговорю с другом.

Спасибо:-)

Л***

– О нет! – Кристина уже выбегала за дверь.

Глава 55

Отвернувшись от уже отпертой входной двери, Кэтрин обнаружила, что Элла с Изабеллой, вопреки ожиданию, стоят не на ступеньках сзади, а все еще топчутся внизу на тротуаре. Более того, ее дочки о чем-то спорили. Ссора зрела еще с того момента, как она забрала их из школы. Обычно девочки уживались друг с другом, как всегдашние соперницы за родительское внимание и ресурсы, но бывало и такое, что по какой-нибудь причине (а то и без нее) между ними неожиданно вспыхивал огонь конфликта. Почти всегда зачинщицей была Иза-белла. У нее насчет всего имелось мнение – причем более жесткое и категоричное, чем у ее сестры, – и она без всяких комплексов пускала в ход силу, чтобы всем его навязать. Элла была покладистей, внушаемей и в целом плыла по течению. Иза же воспринимала мир как что-то недоделанное, а себя в нем видела неоспоримым вектором силы, единственно способным его изменить. Кэтрин втайне надеялась, что это свойство она переняла от матери.

– А ну-ка, ну-ка, ну-ка! – вмешалась она, видя, как Изабелла по своей привычке прибегла к тактике шока и трепета и пихнула свою старшую сестру в грудь. – Иза, перестань сейчас же!

Девочки, разом обернувшись, порывистом щебетом принялись выражать взаимное недовольство, суть которого можно было свести к фразе: «А че она!» Кэтрин так спешила вниз пресечь конфликт, что дверь за собой оставила незапертой.

Спустя примерно час было покончено с домашним заданием. Изабеллу кое-как удалось уломать на составление предложений с написанием шести заданных на дом слов. Предложения получились все под одну гребенку, сверхкороткие. Элла возилась со своей внеклассной работой по Чаду – нехотя, лишь бы от нее отвязались. Миссис Уоррен втихомолку недоумевала, зачем ее дочери поручили читать про Чад (непонятно даже, к какому миру его отнести – первому, второму или хотя бы третьему). Ну да ладно, Чад так Чад, им в школе виднее. Не отличаясь остротой ума, исполнительная Элла домашние задания воспринимала как еще один аспект внешнего мира, перед которым она бессильна. Что же до Изы, то она навязанному извне обучению противилась яростно и страстно, с поистине гениальной изобретательностью и умением отвлекаться. Кэтрин стоически смирилась с фактом, что этот вычеркнутый из жизни час, за который ее младшая дочка научилась писать слово «набережная», а старшая с грехом пополам уяснила местоположение столицы Чада Нджамены (где, очевидно, находится единственный на всю страну кинотеатр), ей уже ничем не компенсировать и не возвратить.

Работа была сделана тяп-ляп, и чувствовалось, что команда сегодня явно не в ударе. Элла сидела вялая, Иза вела себя запальчивей обычного. Когда выдохлась и их мать – бессменный прораб домашней артели, – обе девочки смотрели на нее с усталостью и раздражением.

– Ладно, на сегодня хватит, – махнула рукой Кэтрин. – Кыш по комнатам!

– А телик позырить?

Миссис Уоррен хотела было сказать: «Еще чего, ни в коем случае!», но тут поняла, что уже сама выбилась из сил, так что ну его к черту, это развивающее воспитание! В конце концов, на то телевизор и изобретен (во всяком случае, был бы, если б женщинам тогда разрешалось изобретать), чтобы в него пялиться.

– Ладно, – сдалась она. – Только чуть-чуть.

– А печенюшек нам можно?

– Не знаю. Если есть.

– Йяуу!

Приободренные, сестры с веселым шумом вынеслись из кухни в гостиную. Чувствуя прилив облегчения, сопровождающий благополучное преодоление импульсивного, но быстротечного по сути детского упрямства, Кэтрин начала собирать разбросанные по столу книги и бумаги, но затем решила, что было бы предусмотрительно не портить девочкам аппетит, а дать им что-нибудь существенное. В тот момент, когда она подходила к кухонному шкафу, ее взгляд случайно скользнул по антикварного вида зеркалу над каминной полкой.

Нахмурившись, хозяйка дома обернулась. На мгновение ей показалось, будто в углу зеркала видна какая-то тень вроде той, что отбрасывает на белые стены проходящая фигура. Может, это облако за окном?

Ура: в шкафу нашлось как раз две овсяных печеньки! Вместе с двумя стаканами апельсинового сока Кэтрин понесла их в соседнюю комнату.

Вернувшись обратно на кухню, она почувствовала, что там что-то изменилось. Она огляделась – все вроде как на месте. Спокойная просторная кухня, а в соседней комнате на все лады бойко воркует мультик. Здоровое развлечение. Время для досуга есть теперь и у самой миссис Уоррен: Марк с работы отправляется на деловой ужин (опять!). Надо только искупать детей, уложить их в кроватки и почитать им на ночь, а так она вечером – аллилуйя! – принадлежит самой себе. Люди имеют свойство тебя обезвоживать – по времени, энергетически или даже гасить тебя собственным жизнелюбием. Так что иной раз побыть наедине с собой, на собственных, так сказать, рельсах – это уже неплохой способ подзарядиться. Думается, чашка «Эрл грей» была бы для этого неплохим заделом. С этой мыслью Кэтрин потянулась к чайнику.

Но в следующую секунду она остановилась. И поставила чайник на столешницу.

Из соседней комнаты донесся отвлекающий внимание шум. Хозяйка порывисто заглянула в комнату, где обе девочки указывали на телевизор.

– Что такое? – спросила Кэтрин, видя пустой экран.

– Перестало. Не показывает, – пожаловались ее дочки.

– Ну, значит, кончилось.

– Нет, – твердо сказала Иза, – не кончилось. Перестало.

– Ну так ты снова нажми на «пуск». Наверное, просто заглючило.

Элла подняла с дивана пульт и, держа его на отлете, словно побаиваясь, что он лопнет у нее перед лицом, нажала кнопку. Ничего не произошло.

– А что такое «заглючило»? – спросила Иза.

Кэтрин взяла у Эллы пульт.

– Это когда мир выкидывает что-нибудь странное. – Она поочередно нажала на «пуск», «стоп» и «паузу». – Ладно, посмотрели, и хватит.

– Не-ет! Мы всего чуточку!

– Вы же видите: что-то не так, а папы нет дома, так что…

Внезапно ДВД включился снова откуда-то с середины, но на слишком большой, гротескной громкости. Элла от неожиданности взвизгнула, а Иза закудахтала в странном восторге.

Их мать поспешно убавила громкость до разумных пределов.

– Это вы тут чудес с пультом понаделали? Я вам сколько раз говорила!..

Девочки солидарно, в унисон, выразили несогласие. Перед лицом потенциального наказания они обычно тут же бросали свой сестринский корабль, да так быстро, что глазом моргнуть не успеешь, и предательски кивали друг на дружку. Сейчас же солидарность действий надежно указывала на их совместную невиновность.

– Ладно, только с пультом чтобы аккуратно, понятно? – велела им миссис Уоррен.

Девочки ее уже не слушали. Обе нажевывали печенюшки, неотрывно глядя на экран, где снова шел мультик. Кэтрин убрала пульт подальше и возвратилась на кухню, где остановилась и поглядела на стол.

Когда она разливала по стаканам сок, на столе лежали два учебника, семнадцать разноцветных карандашей, распечатки из Википедии, точилка и две резинки. Лежали вразброс, в художественном беспорядке, какой могут придавать столу только дети.

Теперь же все лежало на одном краю – бумаги стопкой, учебники сверху. Карандаши выложены рядком, четко выровненные незаточенными концами.

Кэтрин этого не делала. Однозначно.

То, что на столе вместо бардака теперь порядок, она заметила сразу, но не сразу разглядела, что на столешнице стало одним предметом больше. Что-то лежало посередине стола. Небольшой предмет – металлический, но не блестящий. Что это, черт возьми?

Она осторожно приблизилась. Это что… брошь? Рука безотчетно притронулась к груди, и только тут Уоррен вспомнила, что ничего из украшений сегодня не надевала. Так что брошка не могла свалиться с ее одежды.

И вообще, ее ли это вещь? Она пригляделась внимательней. Изделие было сантиметров пять в длину и два с половиной в ширину, матовая латунь. Хотя нет: смесь олова и свинца. Проработана волнообразными линиями в стиле ранней Тиффани или Либерти. Это особенно характерно для Арчибальда Нокса. Такую вещицу в магазине впору хватать с лету.

Но она ее не узнавала.

Это что, заготовленный впрок подарок Марка – припрятанный в ящик, но найденный девочками, которые им наигрались и кинули здесь? Ее украшениями озорницы баловались уже много раз и получали за это строгие предупреждения, а одна пара сережек после их игр так и вовсе исчезла безвозвратно.

Но сейчас, перед выходом Кэтрин в гостиную, на столе этой вещицы не было, а девочки сюда на кухню не заходили. И на столе тоже не прибирались.

Хозяйка подняла брошь: увесистая. И красивая, очень. Но ее не должно было быть здесь. А еще ее прохладная тяжесть в руке о чем-то напоминала. Об ощущениях вины и удовольствия, неразрывно связанных меж собой. О чаяниях и желаниях, что когда-то давно ощущались личностными, сокровенными. О более молодых годах.

– Надеюсь, тебе это нравится, – послышалось за спиной.

Кэтрин рывком обернулась. Никого.

Она медленно попятилась, попутно ощутив, что брошь все еще у нее в руке, и бросила ее на стол. Почти швырнула. Какая-то часть миссис Уоррен надеялась, что все это – некое наваждение. Греза. Но нет: воображаемые броши такого стука при падении не издают.

Между тем на кухне никого не было. Это же очевидно! Единственное место, откуда мог исходить звук, – это ДВД, который сейчас смотрели дети. Но там голоса были откровенно мультяшные, заполошно-визгливые. А этот голос совсем другой. Женский. Взрослый.

Розыгрыш кого-нибудь из знакомых?

Женщина вышла в прихожую и высунула голову наружу. Разумеется, никого.

Кэтрин, согнувшись над лестницей, посмотрела вверх и вниз, но не увидела ничего, кроме чистых, без пыли, половиц, белых стен, черно-белых фото и сдержанных тонов живописи.

Она повернула обратно к кухне, но решила, что таким образом точно выглядит глупейшим образом, и, трусцой взбежав наверх, проверила спальни и ванные, затем спустилась мимо кухни в гостиную, после чего сошла в нижнюю прихожую, которая тоже оказалась пуста.

Передняя дверь была закрыта. Уоррен остановилась рядом в облегчении – хотя в облегчении ли? Дом пуст. Кроме нее и девочек, здесь никого нет. Она же проверила!

Казалось бы, все хорошо. Но откуда ощущение, что это не так?

Хозяйка оглядела прихожую, обостренно сознавая, насколько ощущение того, что ты дома, исподволь связано с самим строением. Оно твое и принадлежит тебе. Безусловно, здесь прослеживается изначальная связь. Или, наоборот, не прослеживается. Может, это просто постройка, которую некий мертвец возвел из бесчувственных материалов, чтобы обошлось как можно дешевле. Может, этой постройке совершенно нет до тебя дела и существует она для того, чтобы давать приют другим, преходящим…

«Боже мой! – подумала Кэтрин. – Я что, рехнулась? Каким другим?» Не было здесь никаких других. Не было и нет. Она сама только что в этом убедилась.

Уоррен тяжело вздохнула. Внутренне собралась.

И в этот момент пронзительно завопили девочки.

Глава 56

Они сидели, прижавшись друг к дружке, на краю тахты в гостиной – с выпученными глазами, в полной тишине.

Завидев на пороге мать, Элла вскочила и кинулась к ней, чуть не сбив с ног. На экране шла безобидная сценка с ДВД, без звука.

– Что?.. – задыхающимся голосом выкликнула Кэтрин, сама не своя. – Что случилось?!

Девочка расплакалась, обхватив мать и прижимаясь ей лицом к животу.

– Элла, – как могла, утешала ее миссис Уоррен. – Успокойся. Что…

В эту секунду погас телевизор.

Экран померк. Было слышно, как нажали кнопку. Не на пульте – на самом телевизоре.

Иза неподвижно застыла на тахте, изрядно напуганная и вместе с тем с любопытством во взоре.

– Там тетенька, – сказала она.

– Что? – уставилась на нее Кэтрин.

Изабелла подняла руку и указала на пятачок возле телевизора. Там ничего не было.

– Иза, ты о чем?

– Там тетенька. Симпатичная.

– Иза, там никого нет. Перестань сочинять.

Девочка начала двигать рукой. Она возвела ее до той же высоты, медленно сместила влево, словно следуя за чем-то, меняющим положение возле телевизора на дальнем конце комнаты, возле камина.

У ее матери сзади похолодела шея.

– Иза… – прошептала она. – На что ты указываешь?

– Да перестань, – послышался голос. – Неужели ты меня совсем не замечаешь?

Это был голос, который Кэтрин слышала на кухне. Сейчас он звучал так, будто говорящая пыталась сохранять бодрость при не ахти каких шансах.

Хозяйка дома схватила пульт и нажала кнопку выключения громкости. Ничего не произошло.

– Это не телевизор, Кэти. Она указывает на меня. Как ты этого не видишь?

Элла завыла высоким испуганным голосом. Иза сидела все так же молча, вперясь в конец комнаты. Ее голова двигалась слева направо, словно за чем-то следя. Причем за чем-то крупным (голова девочки кренилась назад) и, вероятно, движущимся взад-вперед. Сама миссис Уоррен ничего не видела.

– Кэтрин, – повторил женский голос.

И тут… что-то действительно проглянуло. На дальнем конце гостиной, перед книжным стеллажом. Тень вроде той, что вроде как привиделась миссис Уоррен там, на кухне. Воздух в том месте как будто прозрачно колыхался.

Кэтрин сделала шаг назад, утягивая с собой Эллу.

– Иза, – позвала она, – иди сюда.

– Кто это, мама? – спросила та, не двигаясь. – Кто эта тетя?

Наконец, хозяйка различила ее более-менее ясно.

Высокая женщина в красном платье под длинным черным плащом, стоит перед камином. Лицо мертвенно-бледное. Алые губы, темные глаза, густые волосы…

– Как ты сюда проникла? – спросила Уоррен.

– Кэтрин, это же я.

Женщина исчезла снова, как будто между ними пала завеса или как если бы она существовала лишь в те моменты, когда хозяйка моргала, и была изображена на внутренней стороне ее век.

– Что здесь, черт возьми, происходит?! – выпалила Кэтрин.

– Мама, кто эта тетя? – повторила вопрос Иза. Женщину она, судя по всему, по-прежнему видела. – Почему она на тебя так сердита?

– Мамуля знает, – послышался голос.

– Кто ты, черт возьми, такая?! – повысила голос миссис Уоррен.

– Перестань, Кэтрин. Это же я, Лиззи.

У испуганной женщины перехватило дыхание. Казалось, вся кровь отхлынула от ее головы: будто бы немыслимая труба времени засосала ее, сделав вдруг маленькой, школьного возраста девочкой, у которой все тайны наружи, все секреты разгаданы и изобличены.

Лиззи.

О боже! Господи боже…

– Уходи… Уходи вон из моего дома, – слепо стоя лицом к пятачку, откуда исходил голос, проговорила Кэтрин, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Внезапно женщина снова сделалась видимой, на этот раз явственней и четче.

Лиззи с протянутыми руками сделала шаг вперед, и тут Иза, не выдержав, тоже завопила.

– Все в порядке, – сказала незваная гостья детям, пытаясь успокоить их улыбкой. – Я вам ничего не сделаю.

– Убирайся! – истерично крикнула ей Кэтрин.

– Но… Я тебе кое-что принесла.

– О чем ты?

– Брошь. Тебе же она нравится?

– Так это твое?

– Ну конечно.

– Забирай сейчас же. Забирай и убирайся из моего дома!

– Но… ты же всегда этого хотела, – сказала Лиззи смущенно. – Я думала… Думала, что ты перестала со мной видеться из-за того, что я перестала делать то, что ты хочешь.

– Я не хотела, чтобы ты крала.

– Да что ты говоришь! Ты меня просила. Требовала. В школе ты подбивала меня на всякие проделки – вроде тех, что с Келли, – но когда мы переехали в город, ты только о том и твердила. О вещах, которые я по твоему хотению должна была тебе добывать.

Миссис Уоррен охватило головокружительное ощущение вины, такое сильное, что ее даже затошнило.

О Келли Маршалл она не вспоминала двадцать лет, но уже одно упоминание этого имени унесло ее назад в те дни, когда они были лучшими школьными подругами. Келли общалась с одноклассником, на которого Кэтрин решила положить глаз. Сейчас ей мучительно не хотелось углубляться в те времена и вспоминать, как Маршалл лишилась того парня (его заарканила Кэтрин) после того, как ее обвинили в том, что она якобы ворует у других девочек вещи. И как Келли стала потом терять в весе и становиться все худее и худее, пока не заболела конкретно анорексией и ее не забрали из школы родители, после чего ее никто уже не видел.

– Пошла вон отсюда, – сказала Кэтрин так твердо, как только могла, хотя голос ее при этом все равно предательски дрогнул.

– Получается, все это было ошибкой? – потерянно спросила Лиззи. – Мне следовало довольствоваться тем, что у нас было. Или тем, что мне насчет этого казалось.

– Тебе – казалось? – насмешливо переспросила Уоррен. – Как что-то может казаться тому, кто не реален? И реальной ты не была никогда.

– Неправда! – горестно воскликнула ее почти невидимая собеседница. – Я была реальной с того момента, как ты впервые меня увидела. Я реальна, и я была тебе подругой. Была и есть. Я приглядываю за тобой, провожаю тебя, чтобы поздно вечером, когда ты идешь домой, с тобой ничего не случилось. Я никогда тебя не забывала. А вот ты меня забыла. Вышвырнула вон.

– Как можно вышвырнуть то, чего не существует?

– Я существую.

– Вздор. Ты ничто.

– Нет: просто я ничего не имею. В то время как у тебя есть все: машина, деньги, дом, муж, дочки. Такая ты есть, и такой ты была всегда. Милашка Кэти должна иметь все, чего захочет, даже если ради этого будет вынуждена заставлять свою подругу воровать.

Кэтрин пыталась отступить, прихватив с собою дочерей. Элла как будто впала в транс: глаза распахнуты, лицо застыло, грудь вздымается и опадает в беззвучных рыданиях… Иза же, в отличие от своей сестры, на красивую тетю, что появляется и исчезает, близится и говорит все эти интересные вещи, смотрела с азартным интересом.

– Вот какова ваша замечательная мамуля внутри, девочки. Воровка, лгунья и кидала, которой при этом недостает смелости на то, чтобы делать все это своими руками, – объявила сестрам Лиззи.

Неожиданно миссис Уоррен отпихнула дочек и выбросила руку в сторону непрошеной гостьи.

Иза увидела, с какой удивительной быстротой красивая тетя взметнула ладонь и ухватила маму за запястье. Удерживая его, она подвела свое лицо ближе.

– Вспомни меня, – сказала она. – Вспомни, как ты меня любила.

– Я никогда не любила тебя, – возразила женщина.

– Нет. Я знаю, что любила.

Кэтрин тоже выдвинула лицо вперед: теперь они были буквально нос к носу.

– Ты была для меня ничем. Все время, – заявила миссис Уоррен. – Ты была просто я в моих разговорах с самой собой. Ты воображаемая девочка, ты появлялась, когда у меня не было реального друга, в те минуты, когда он был мне нужен. Вот я и выдумывала самой себе замену. Мнимого двойника, товарища по чувствам.

– Я была тебе нужна.

– Нет. Ты была просто игрушкой.

– Ты толкала меня на всякие проделки.

– Ну и что с того? Ты была просто теми частицами меня, которых я сама чуралась. Шаталась за мной по городу и все никак не отставала, хотя тебе давно уже пора было сгинуть у меня из памяти. Это ты продолжала воровать, потому как это единственное, чем ты умела заниматься.

Лиззи силилась сжать запястье своей жестокой подруги сильнее, сделать ей больно, так чтобы не выдержали и хрупнули кости, но у нее не получалось.

Девочки тем временем слезно вопили.

– Если до тебя это не дошло тогда, – сказала Кэтрин, – так пусть дойдет сейчас. Я тебя не помню и не нуждаюсь в тебе. Все, хватит. Мне пора заниматься детьми – кстати, тем, чего у тебя никогда не будет. Почему, как ты думаешь? Точно: потому что ты не реальная.

Она попыталась с себя стряхнуть Лиззи, но та не отцеплялась, и от этого миссис Уоррен потеряла равновесие. Призрачная брюнетка не без удивления обнаружила, что у нее еще есть запас сил, исходящий из чувства саднящей несправедливости и черной обиды.

У нее получилось, выхлестнув руку, садануть Кэтрин о стену рядом с телевизором. От удара женщина съехала на пол.

– Что ж, я уйду, – с горьким гневом сказала ее воображаемая подруга. – И я знаю, как именно это сделать. Ты когда-нибудь слышала о Расцвете? Нет? Боюсь, Кэти, в это переходное состояние входят двое: ты и я. Причем ты, в кои-то веки, в качестве дающего. Дающего свою совершенную жизнь.

Она двинулась к Кэтрин, которая теперь, прислонившись к стене, ощупью пыталась подняться на ноги. На шкафу, у нее над головой, Лиззи заприметила тяжеленную стеклянную вазу. Силы ее воли хватало, чтобы опрокинуть эту вазу, а остальное доделали бы гравитация и краткий промежуток времени, достаточный, чтобы покончить с этим узилищем.

Вскинув глаза, Уоррен увидела, что именно задумала ее гостья.

– Мама! – ахнула Иза.

Элла визжала – казалось, уже где-то далеко, в другом мире. А Иза между тем подбиралась к матери.

Видя, как ребенок изо всех сил тянется к ней, к этому сияющему центру своего мира, Лиззи замешкалась. Она увидела, как Кэтрин, зная, что ее сейчас ждет, тем не менее сочла более важным потянуться к своему ребенку.

И со всей наглядностью стало ясно: вот она, любовь, а не то, чего она все эти годы, теша себя надеждой, ждала от бывшей подруги.

Миссис Уоррен права. Ее, Лиззи, не любил никто и никогда.

Она действительно была ничем. Всегда.

Глава 57

Хлынул дождь, и по всей дороге через Виллидж образовалась грандиозная пробка. Через несколько минут после того, как мы с Кристиной сели в такси, я уже пожалел, что мы не отправились пешком. Крис взялась за водителя, убеждая его как-то изменить маршрут, но это было бессмысленно, и я попробовал уговорить ее сесть обратно на сиденье. Она сердито от меня отмахнулась, но вскоре поняла, что шофер все равно толком не обращает внимания на ее наезды. Как только движение более-менее задышало, я загодя позвонил Джефферсу. В трубке долгое время раздавались заунывные гудки. Я уже думал уйти со связи, когда священник все же всплыл на линии, рассеянно поздоровавшись. Я сообщил, что мы движемся в его направлении и чтобы он в ожидании нас вышел на улицу.

– Это как-то связано с Райнхартом? – уточнил он.

– Нет, – ответил я. – С Лиззи.

Голос Роберта тут же стал другим, внимательным:

– Что-то случилось?

– Я надеюсь, ничего. Мы сейчас едем в такси. Просто выйдите из подъезда.

Кристина нетерпеливо ерзала на сиденье рядом, сердито цыкая и понукая безразличный транспортный поток.

Минут через пять стало ясно, что при таком движении далеко не уедешь, и тогда мы взялись за шофера уже вдвоем, заставив его высадить нас на углу Четырнадцатой улицы и Седьмой авеню. Когда мы припустили вверх по авеню, я снова набрал Джефферса.

– Я уже здесь, – нервно сказал он в трубку. – Стою снаружи. А вы-то где?

– Перемена плана. Мы теперь пешком. Подходим к углу Восьмой.

Черные мокрые тротуары колыхались текущим потоком зонтов, под которыми раздраженные пешеходы не изъявляли решительно никакого желания быть взаимно вежливыми и уступать друг другу дорогу. Вскоре и я, утратив обходительность и достоинство, со зверской рожей проталкивался и таранил любого, кто пер мне навстречу. Местами было больновато, но не только мне.

Кристина шла впритирку сзади. Так мы добрались до конца Шестнадцатой, где улица пересекалась с Восьмой авеню, и отсюда на той стороне я увидел Джефферса, который напряженно озирался по сторонам. Улица от стены до стены гудела транспортным потоком, но здесь он был гораздо оживленней.

– Там с ним, кажется, Медж? – прищурился я, гдядя вперед.

– Слава богу! – обрадовалась Кристина. – Он сможет ее как-то образумить.

Она окликнула их через дорогу, указывая бежать вверх в сторону Восемнадцатой. Отец Роберт растерялся, но Медж уловил все с ходу (очевидно, место проживания Кэтрин было ему известно). Они устремились вверх по улице, а мы вместо того, чтобы лавировать к ним через транспортный поток, побежали по своей стороне. Здесь не было такой толкучки, как на Седьмой авеню, но люди все равно толпились довольно густо: они спешили домой, направлялись в бары и рестораны или просто искали место укрыться от дождя.

Угнаться за Меджем Джефферсу было непросто. Тот просто летел, лавируя среди пешеходов со скоростью, до которой далеко любому из людей, а не только мне. Похоже, он что-то разглядел впереди, на расстоянии.

– Нет! – закричал он на ходу. – Не-ет!

Затем Медж понесся еще быстрее, то и дело выкрикивая имя Лиззи. Вот он на всем ходу мелькнул мимо Восемнадцатой, работая руками, как поршнями. Поначалу я не смог взять в толк, почему он там не свернул, не направился к дому Кэтрин.

Затем я понял, куда именно он бежит.

Впереди на расстоянии в полквартала шатко брела Лиззи – прямо посреди проезжей части. По обе стороны от нее на скорости проносились машины. Она шла, понурив голову, и ее мокрые волосы паклей свисали на согбенные плечи.

Непонятно, зачем эта девушка шла обратно в нашу сторону. Быть может, она направилась туда вначале, а потом заблудилась и как-то случайно повернула обратно?

По ней жгутами света чиркали автомобильные фары, разноцветные огни светофоров и дорожных знаков – красные, белые, желтые, зеленые. Впечатление было такое, что брюнетка брела без четкого ориентира. Вид у нее был абсолютно потерянный – так выглядят дети-пловцы, скользящие под поверхностью озерной глади.

Медж был уже ближе. Он по-прежнему выкрикивал ее имя, но никто вокруг не замечал бегущего человека. Никому не было до него дела. При этом Джефферса пешеходы видели и шарахались перед ним с дороги – просто из соображений собственной безопасности.

Кристина пустилась бегом через следующую улицу и чуть не угодила под машину. Я, пытаясь бежать следом, увяз на проезжей части и кое-как пробирался по диагонали на другую сторону, пока окончательно не застрял на середине проезда.

– Лиззи! – выкрикнул я. – Стой там, где стоишь!

Она подняла голову, но вряд ли оттого, что услышала меня. Лицо ее было белым как мел и сочилось влагой, но не от дождя.

Ее то и дело окликала по имени Крис.

Медж, тоже с криками, вклинился в поток транспорта с другой стороны. Лиззи, по всей видимости, не слышала и его. Вряд ли она вообще понимала, где находится, и вряд ли ей было до этого дело.

Она откинула назад голову и протяжно завыла.

Никто этого не услышал. Никто в обтекающих ее по обе стороны машинах, никто на тротуарах. Только мы. Но мы были слишком медлительны – хотя будь мы и расторопней, от этого бы вряд ли что-либо изменилось.

В последний момент она нас все-таки увидела – во всяком случае, Меджа и Кристину. Увидела, но предпочла не выходить из круга своего одиночества. Видно было, как глаза девушки сузились: она собирала всю свою концентрацию, которую только могла мобилизовать напором воли, придающей ей максимальную осязаемость.

При этом (я видел) на ее губах мелькнула острая, как нож, улыбка, и, может статься, в эту секунду она все-таки меня заметила. Во всяком случае, смотрела она примерно в мою сторону – только непонятно, на меня или сквозь меня, на какое-то иное, лучшее место и время.

Мгновение, и Лиззи сделалась ярче, гораздо ярче. Хотя «ярче» – не совсем то слово. Точнее будет сказать, она сделалась более явственной, посюсторонней.

А еще мгновение спустя в нее врезался автомобиль.

Ничего такого не произошло – в воздух никто не взлетел. Водитель дал по тормозам и десяток метров визжал по влажному асфальту юзом, под аккомпанемент клаксонов и гудков машин, суматошно лавирующих по проезжей части.

Наконец виновник происшествия – желтый таксомотор, – дернувшись, остановился. Из него выскочил щуплый водитель и, шало оглядываясь, завертелся вокруг своей оси, понимая, что только что на всем ходу сбил пешехода. Только, куда бы он ни глядел, картина везде была одна и та же: ничего.

Когда шофер на очередном (кажется, пятом) витке завидел меня, он ошарашенно спросил:

– Это… Че за херь? Ты ее видел?

Заполошно гудели клаксонами машины. Люди, опустив стекла, негодующе орали – на него, на меня…

– Да не было тут никого, – сказал я.

– Ты че, охерел?!

– Ты сам охерел. Шары протри. Говорю тебе: игра светотени.

– Да ну-у… Быть того не может! Тут баба была, я ж ее видел! Никого-никого, и вдруг – бац, как из-под земли!.. И я в нее, мля, со всего маху…

– Ну тогда сам покажи, в кого ты со всего маху, – предложил я.

Медж стоял, застыв в потоке транспорта и вперившись в то место, где в последний миг находилась Лиззи. Кристина выбралась на противоположный тротуар и сейчас стояла там, обхватив руками голову. Джефферс, помертвевший, неподвижно замер с открытым ртом.

– Я был как раз посреди дороги, – сказал я таксисту, – и все видел своими глазами. Ты никого не сбил, просто вдруг тормознул ни с того ни с сего.

– О-хе-реть, – покачал тот головой, – ну просто охереть…

Когда я заходил на тротуар к Кристине, мой взгляд уловил что-то на обочине дороги.

Мятый кусок красного бархата, отдаленно напоминающий платье. Правда, совершенно негодное к носке – замызганное въевшейся многолетней грязью и мутным дождем – хотя когда-то, быть может, его еще можно было надевать. Бархат валялся сбоку у канализационной решетки, такой сиротливый и истоптанный, словно его попирали и отпинывали с дороги тысячи ног.

Когда я нагнулся к нему, его там уже не было: как в воду канул.

Исчезла и Кристина, когда я, подняв голову, стал взглядом искать ее в толпе.

Глава 58

Доун закрывала продленку. Детей разобрали, оставался только последний – Эдди Москоун, который традиционно слонялся по школьной игровой площадке, как минимум, с час, карабкаясь по лазалкам и горке с хмуро-сосредоточенным видом, в то время как его мамаша оседлывала бесплатный школьный Вай-Фай для рассылки имейлов, обновления статуса или что там еще люди день-деньской проделывают со своими смартфонами. Мобильник, разумеется, был и у Доун. Она его использовала по старинке: для телефонных звонков. Остальное время она предпочитала проводить с людьми, которые существуют в действительности, а не в виртуале.

Внутри себя Доун держала секрет, которого слегка стыдилась: она ненавидела Интернет. Безусловно, он полезен для шопинга, но остальное время уходит на разглядывание того, что выкладывают в нем родные и друзья, – постоянно что-то подновляя, со страстью и искренностью растекаясь мыслью в блогах, с проникновенными некрологами, если кто-нибудь умер. А что в ответ? Да ничего. Всем все равно. Тогда спрашивается: чего ради вкладывать в это столько сил? Ваш журнал посещений – самый критичный показатель ценности того, что вы делаете в реальной жизни, – обычно стоит на месте, а может даже идти на убыль из-за того, что вы чересчур серьезны, недостаточно богемны, умны или ироничны. Френды – это вовсе не друзья. Друзья – совсем иная категория, они так задешево не достаются. Так не лучше ли забыть постоянный зуд гонки за вниманием и… просто быть?

Именно это, наряду с прочим, Доун любила в своих ребятишках: их способность существовать. Во всяком случае, у большинства из них эта способность была. Учительница приостановилась подровнять в классной библиотеке книжки – потрепанный набор классики – и посмотрела на Эдди, который сейчас зависал на кольцах. Этот мальчик был вполне приличным ребенком – умненьким, вежливым, в основном внимательным и отзывчивым. Но бывало такое, что он с головой уходил в себя. И тогда Москоуна приходилось легонько попихивать – порой раза два или три кряду, – чтобы вывести его из остекленелости и вернуть обратно в мир. Такое же, ей-богу, регулярно случалось и с Дэвидом, и для того, чтобы он вышел из своего оцепенения, тоже требовалось не меньше трех тычков – хотя именно при взгляде на семилетку Эдди становилось ясно, каких размеров Вселенная вытаивает у него из головы и насколько она для него реальна.

Мать Эдди наконец спохватилась и утащила ребенка с площадки. Они уехали. Теперь по территории бродили лишь несколько старшеклассников (задержались на факультативы) и кое-кто из учителей. В остальном же здесь царили покой и затишье, свойственные местам, где днем все, как правило, бурлит от безудержной активности. Доун еще раз прошлась по классной комнате, приводя вещи в порядок. По ее внутреннему убеждению, это была ее ключевая роль как педагога, что бы там ни предписывали ее служебные обязанности. Да, надо закладывать в детей основы знаний, но не менее важно формировать и упорядоченное окружение, жизненный уклад, в котором они будут расти и развиваться. А еще отфильтровывать и отметать всяческую погань и мусор, которыми их щедро пичкает мир. И когда-нибудь, в не столь уж далеком будущем, уже какая-нибудь другая женщина (а может, и мужчина, хотя в младших классах больше распространено все-таки женское влияние) будет тем же самым заниматься с ее, Доун, собственным ребенком. То есть, конечно же, детьми (надо же, все еще до конца не освоилась с таким оборотом событий!).

Уже в пути целый караван всевозможных пособий и приложений. Скачана из Интернета (в этом полезность Всемирной паутины неоспорима) тьма файлов с советами, как содержать свои ум и тело в различные периоды беременности. Идут почтой диски с инструкциями и рекомендациями на ту же тему. Готова… ну, почти готова переделанная под детскую мансарда.

Насчет последнего у нее была сделана мысленная закладка (в свете решения, к которому Доун пришла, когда сегодня утром чистила перед зеркалом зубы: что их с Дэвидом дети будут жить в упорядоченном, сверху донизу опрятном мире).

«Уж в этом, мои эмбриональные сущности, не извольте сомневаться».

Порядок в классе был, можно сказать, наведен. Все учебные пособия (в том числе по художественному творчеству) на местах, у доски – набор мелков, стулья аккуратно стоят под столами, коврики для игровых занятий сложены ровной стопкой. А на двери пришпилен листок с рожицей.

Учительница поглядела в ту сторону еще раз, внимательней.

Деревянная дверь класса была покрашена в веселый зеленый цвет – кроме матовой стеклянной панели в верхней части. К ней и был прикреплен листок – из тех, с заданиями, что она много раз на дню раздавала ученикам для того, чтобы они неумелой рукой проставили там те или иные пометки или что-нибудь изобразили.

Этот вот листок тоже был с изображением, но впечатление такое, что его сделал не ребенок. Лицо было нанесено черным мелком: неправильной формы овал, буравчики глаз, загогулины носа, ушей и острый, треугольником, рот, призванный изображать улыбку.

Между тем при более близком и пристальном взгляде становилось заметно, что линии на картинке прерывистые и неровные, как будто сам процесс изображения давался рисующему с трудом, а удерживать в руке мелок ему стоило немалых усилий.

Детских рисунков с изображением лиц Доун перевидала великое множество. Одним из первых заданий детям в начале учебного года у нее было нарисовать автопортрет. Вы не поверите, какое количество сведений о ребенке можно из него почерпнуть – от уровня его навыков и умения использовать цветовую палитру до размеров лица относительно страницы. Но изображений такого характера она прежде не видела. Сильные текучие линии предполагали длинные неопрятные волосы – совсем не как у детей, у которых они или получаются чересчур прилизанными, или же, наоборот, смотрятся дикими каракулями. Выражение лица, в общем-то, напоминающее улыбку, было до странности зловещим, а глаза… искушенными, что ли? Они словно ввинчивались в того, кто смотрел на рисунок, в то время как рот на портрете кривился в развратной ухмылке.

Словом, ребенка, увидевшего такую образину в реальной жизни, не мешало бы сводить к школьному психологу. И как можно скорее. Кошмар какой-то!

Картинку учительница сняла, причем довольно бесцеремонно: оторванный верхний уголок так и остался висеть на двери вместе с кнопкой, которой был приколот к дверному полотну.

Приколот – но кем и когда? С окончанием занятий Доун из класса не выходила. Или кто-то проник исподтишка и пришпилил эту пошлость у нее за спиной? Но как такое вообще возможно?

Женщина подошла к окну. На игровой площадке было пусто, а затем в отдалении она увидела Джеффа – школьного рабочего, садовника, мастера на все руки, – занятого каким-то очередным заданием, которым несть числа. Он работал, не оглядываясь, и безусловно, в этой каверзе его заподозрить было нельзя.

Как, впрочем, и кого-либо из старшеклассников. Школа все-таки приличная. А забраться вот так, тайком, в класс за спиной у учительницы, приклеить эту рожу… это, знаете ли, довольно гнусно.

Доун отвернулась от окна. И пронзительно вскрикнула.

Теперь картинок было целых три, и все на доске.

Все с физиономиями – две явно женские, одна мужская. Одна из женских физиономий значительно круглее остальных. Выражения приглушенные, плоские. Наделять их выразительностью малевальщик не собирался. Он пытался выразить что-то иное.

Угрозу.

Дверь была плотно закрыта. О том, чтобы открыть ее незаметно, нечего было и думать, не говоря уже о том, чтобы незамеченным подобраться к доске и разместить на ней рядком картинки.

Доун посмотрела на противоположный угол комнаты, где находилась классная библиотечка: стеллаж высотой метр двадцать и чуть больше полуметра глубиной. Получалась импровизированная ниша, где она оставляла на день свои сумку и свитер: что-то вроде кладовки и гардеробной в одном лице.

А что, даже и в такой нише, если вдуматься, кто-то может спрятаться. Учительнице представился некто маленький и жуткий: вот он скрытно оттуда выныривает, пока она смотрит в окно на Джеффа, и, наляпав на доску листки, спешно семенит обратно.

Может, не такой уж он и маленький, этот злыдень…

Сейчас, быть может, имело бы смысл кинуться к двери, позвать Джеффа, чтобы он поглядел, – но это, черт возьми, ее классная комната! Так что если на это сподобился какой-нибудь шустряк пятиклашка, то…

Доун переложила рисунок на подоконник, машинально сложив его вдвое.

– Так, ну хватит, – строгим учительским голосом прозвенела она.

В ответ молчание.

«Ты готовишься стать матерью, – напомнила женщина сама себе. – Пора задуматься: нервничать в твоем положении опасно».

– Я говорю серьезно: хватит шутить. А ну выходи оттуда! – велела она, глядя в сторону ниши.

Опять ничего. Ни тихого сдавленного хихиканья, ни пугливого вдоха малолетнего сорванца, понявшего, что попался.

В порыве суетной смелости – дескать, какого черта?! – Доун подошла к стеллажу.

За выступом никого не оказалось.

Она растерянно моргнула, не скрывая изумления от того, что никого здесь не обнаружила.

И тут сзади кто-то нежно постучал ей по спине.

Учительница рывком обернулась. В классе было пусто. Само собой. Иначе она бы услышала: дверь открывалась с громким щелчком. Может, это что-то вроде нервного тика между лопатками – реакция на то, что за библиотечным шкафом никого не оказалось?

Только… Доун, опустившись на колени, подняла с пола черный мелок. Она выпрямилась и посмотрела на стол возле двери. Там сейчас лежали два других мелка. Но ведь их здесь не было?

Теперь уже точно и не скажешь. Во всяком случае, не скажешь наверняка.

А картинки с доски куда-то исчезли. Двигаясь размеренно, как в полузабытьи, и уже не занимая себя размышлениями об этих чертовых летучих мелках, Доун покинула классную комнату.

Заперев дверь на ключ, она, не оборачиваясь, пошла на автостоянку.

Прежде чем включить зажигание, она просидела в машине минут десять. К этому времени все вроде как отлегло и разъяснилось.

Она беременна. Угу. Известно, что в это время вытворяют с головой гормоны. Она была стопроцентно уверена, что видела картинки, но «смотреть» и «видеть» – понятия неравнозначные. В воображении и грезах тоже что-то видишь. Только это не означает, что оно есть на самом деле. Если картинки из классной потом исчезли, значит, их там не могло быть изначально.

Дичь какая-то. Да. Но… объяснимая. Хотя бы частично.

Надо будет, само собой, рассказать об этом Дэвиду, но не сразу. После своего возвращения из Нью-Йорка он стал каким-то дерганым – еще в большей степени, чем Эдди Москоун, больше, чем когда-либо. Неизвестно, как он отреагирует на то, что гормоны беременности действуют на голову его жены сильнее, чем принято считать нормальным.

Есть причина и более существенная: когда настанет время для серьезного разговора, надо будет обсуждать не эту заумь, а что-то куда более конкретное. Так что не надо мутить одно с другим.

Учительница сделала резкий выдох. Машину она завела, чувствуя потрясенность, но вместе с тем уверенность, что мир значительно нормализовался, за что стоит сказать Богу большое спасибо.

Доун не видела, что все то время, пока она прихорашивала классную комнату, с ней там находились трое – двое мужчин и одна женщина, все, как один, высоченные и худющие. Они то поглядывали на учительницу из углов, то стояли у нее за спиной, то подходили вплотную, окружали и втихомолку потешались, делая вид, что обтирают о ее кофточку руки.

Не знала и того, что сейчас вся троица по-прежнему сидела рядом, на заднем сиденье ее машины.

Глава 59

Мчась во весь дух в сторону школы, Дэвид издалека увидел, как оттуда навстречу выруливает машина его жены. Он выскочил на проезжую часть и замахал руками, стараясь не давать волю эмоциям – мол, машу себе и машу, чего тут такого? Через лобовое стекло было видно, как Доун смотрит куда-то застывшим взглядом, думая о чем-то совершенно постороннем. Но вот она включилась, заметив на середине дороги какого-то идиота, а затем, наконец, и то, что этот идиот – ее муж.

Она резко дала по тормозам, и к Дэвиду машина подлетела юзом. Писатель нелепо загородился рукой, успев в последнюю секунду отскочить.

– С тобой все в порядке? – был его первый вопрос, когда он рванул на себя переднюю дверцу.

– Дэвид, ты что творишь? – ахнула Доун.

Ее супруг уже сел рядом на пассажирском сиденье:

– Что-нибудь случилось?

– Я ж тебя сейчас чуть не сшибла!

Литератор не моргая смотрел на нее.

– Дэвид… в чем дело? Почему ты здесь? Почему у тебя такой вид? – принялась расспрашивать его жена. – Ты меня пугаешь!

– Ты уверена, что с тобой не происходило ничего… странного? С тобой или вокруг тебя?

– Дэвид, что вообще происходит?

– Ты не слышала насчет Тальи?

– Слышала что? Я сегодня весь день на продленке, а последние два часа проставляла в классе оценки, и…

Учительница смолкла, не договорив. Дэвид пытался вычислить, что с его женой не то. Что-то здесь, внутри машины, воспринималось не так – у него было напряженное ощущение чего-то постороннего, какой-то невысказанности.

– Что? – спросил он. – О чем ты умалчиваешь?

– Да ни о чем. А что вообще такое?

– Талья умерла.

– Что?!

Писатель пристегнул ремень:

– Езжай.

– Ехать? Куда?

– В Нью-Йорк.

– Нью-Йорк? Ты шутишь?

– Доун, – поглядел на жену литератор. – Я сейчас похож на шутника?

Машина тронулась с места.

А Дэвид взялся выкладывать все подчистую.

Все с того момента, как они с ней поехали в город и там рядом с Брайант-парком, а затем на вокзале на него натолкнулся какой-то человек. О спичечном коробке на крыльце в ту ненастную ночь («Помнишь, когда ты вернулась из школы, а там на ступеньке горстка мелочи?»). О встрече в «Кендриксе».

Время от времени Доун пыталась встрять в его монолог, но писатель жестами велел ей не перебивать, пока он не доскажет все до конца.

С какого-то момента рассказ пошел туже, потому как появилась необходимость привирать или недоговаривать. Например, когда речь зашла о том, что литератор случайно встретился в городе со знакомым, которого выдал за старого приятеля. На самом же деле это был тот самый парень, с которым он столкнулся в буквальном смысле и который затем прибыл к ним в городок для разговора, но загадочным образом исчез. Или когда Дэвид сказал, что решил вернуться из города до срока, чтобы вместе с женой попасть на УЗИ, хотя на самом деле пошла такая хренова чудь, что он предпочел попросту ретироваться.

– Но… – вклинилась наконец между его репликами Доун.

Машину она вела быстро, но аккуратно, отчего муж обычно доверял ей рулить. У нее было чувство контроля – над машиной, над собой, над жизнью, – которого извечно недоставало ему.

– А кто он, тот парень? – спросила женщина. – Из твоих слов я поняла, что это просто твой приятель.

Дэвид замялся. Можно ли ей поведать такое? Сказать женщине, которая вынашивает твоего ребенка – детей! – что, по его мнению, это некий фантом из детства, каким-то образом вернувшийся в его жизнь?

– Сложно объяснить, – уклонился писатель от ответа.

– Постой. – Доун смолкла – ненадолго, пока маневрировала в гуще быстро текущего по автостраде транспортного потока, – после чего пытливо поглядела на супруга. – Ты меня любишь?

– Конечно, – растерялся тот. – Зачем ты спрашиваешь?

И учительница рассказала о том, что недавно произошло с ней в классной комнате. Дэвиду свело желудок. Он ведь почуял, что что-то происходит, едва лишь открыл дверцу машины. Это как-то объясняло атмосферу напряжения, недосказанности. Во всяком случае, так это истолковал сам литератор, хотя исповедь жены этих ощущений отчего-то не развеяла.

– Ну так что, – спросила Доун, – по-твоему, я не схожу с ума?

– Нет, – ответил он. – Но… что еще?

– В каком смысле?

– Ты… все мне рассказала?

– Я-то да, – с толикой раздражения сказала женщина. – А вот ты, похоже, что-то недоговариваешь.

– Я уже к этому подхожу, – буркнул Дэвид.

Он ощущал сейчас в себе безотчетное бурление, которое словно нагнеталось извне, – нечто, от чего хочется горестно рассмеяться, глухое раздражение, что-то темное и ломкое, желающее вывести конфликт за рамки просто так, из злобного любопытства («Гы-ы, а вот и не подеретесь!»), раздуть его из ничего. Некая темная вязкая волна, злорадно накатывающая сзади, – сила, которой не надо от него ничего, только бы он чувствовал себя неизменно угнетенным и подавленным.

– Я знаю насчет рукописи, – произнесла Доун.

По ее словам, Доун решила посмотреть, может ли чем-то помочь мужу. Он же был занят, весь в работе над новой книгой. Так ведь они всегда по жизни и шли – она управлялась с реальным миром, он стоял у окошка на карнизе, зазывая в дом мечты и грезы.

И вот Доун поднялась наверх, чтобы своими силами пройтись по коробкам. Уже вскоре стало ясно, что оставит Дэвид почти все, надо только определиться, куда все это предстоит сложить (можно поспорить, что ответом будет единственная фраза: «Поскидаю к себе в кабинет»). Перейдя к третьей коробке, хозяйка вгляделась в ее содержимое с чем-то бо́льшим, чем праздное любопытство.

Если конкретно, то ее внимание привлекла стопка бумаги. «Вот здорово, – подумала она, – рукопись Дэвидова романа». Разве можно прятать такое в коробке? Такое надо… ну, не совсем чтобы выставлять напоказ (кипа листов посреди гостиной смотреться фотогенично не может), но уж во всяком случае бережно хранить в достойном месте. Доун вынула бумаги и с улыбкой пробежала первые несколько страниц, пока не поняла: что-то здесь не совсем так.

Да, это была книга, но книга другая. Не только в том смысле, насколько контрастно всегда смотрится первый, исходный черновик – эдакий полуфабрикат, первый блок, высеченный в каменоломне случайных слов и событий, которым затем придается форма за счет последующих черновиков, – но другая вообще. Тем не менее на ней всюду были пометки почерком Дэвида – где карандашом, где ручкой – сотни изменений и добавлений. Иной раз переправлены были не просто абзацы, а целые страницы. Но то, что было под ними, напечатанное, не говоря уже о самой писчей бумаге…

– Что это было, Дэвид? – спросила женщина. – Откуда оно?

Литератор слушал ее с вялым видом, безучастно скользя глазами по растущему за окном потоку машин (они уже доехали до Ньюарка). Он смотрел себе на руки. Руки, лежащие на коленях, руки, которые…

– Это моего отца, – выдавил он.

– Что?

– Городок, где я рос, очень отличался от Рокбриджа. Палмерстон, это в Пенсильвании. В девяностые он печально прославился какой-то там жуткой стрельбой, ну а так это был просто спокойный укромный городок. Родители прожили в нем всю свою жизнь. Они любили друг друга, но… спорили. И ссорились. Много. Жутко, со скандалами, рукоприкладством. Одним из их обычных предметов спора была комнатушка, которую мой отец использовал под кабинет. Это было его хобби. Он…

Закончить фразу Дэвид не мог. Да и не надо было. Доун уже все знала и сделала это за него:

– Он написал книгу, которую я нашла.

– Да.

– Но она была не закончена, – заметила учительница. – Там только с полромана, и проза, надо сказать, так себе. И…

– Он, кажется, на момент смерти все еще над ним работал. Возился годами. Может, и закончил бы, а может, и нет. Рукопись я нашел, когда паковал вещи для переезда в Рокбридж. Я уже давно о нем не вспоминал, но однажды подумал: а вдруг с ним что-то можно сделать. Сначала это было больше как дань памяти, попытка лучше его узнать, или… Только по мере работы над ним – всяких там исправлений, добавлений, выемок – я перестал рассматривать это как его работу и начал видеть как свою. А когда закончил и дал на ознакомление тебе, а ты сказала, что тебе понравилось… Я уже не хотел признавать, что у книги изначально был другой вид.

– Дэвид, ты мог бы мне об этом и сказать.

– Да знаю. Просто боялся облажаться. И… может, с этим как-то связан возврат Меджа в мою жизнь. Он столкнулся со мной ровно в тот день, когда мы очно познакомились с моими издателями. Это ведь не может быть простым совпадением?

– Дэвид, кто такой этот Медж?

– Он был первым, о чем я когда-либо написал. Моей первой большой мечтой. Как бы двойником. Просто, как видно, слишком уж внятно я его изобразил.

Глава 60

На подходе к бару Гользен заметил, что уличная дверь там открыта шире обычного. Вот как… Отчего-то его пронзила мысль, что теперь все пойдет по-иному: что-то сдвинулось, взгромоздилось на ноги. Может, даже, паче чаяния, нынешняя ночь окажется той самой, заветной. А значит, надо следовать знакам, пусть даже и неявным.

«Следовать знакам, пока не появится Джедбург».

За стойкой никого не было, только лампочки за бутылками источали холодный синий свет. Помечаем на манжетах: бизнес течет не в обычном порядке. Обычно в этот час татуированный персонал проверял холодильники с пивом – достаточен ли запас – или звенел, подсчитывая, бутылками с крепким пойлом на высоких полках. Через обширный пустой зал Гользен прошел в кабинет.

Райнхарт со сложенными на груди руками ждал за столом. Гользен сразу же обратил внимание, что беспроводная телефонная трубка не воткнута, как обычно, в аппарат, а раскидана возле стенки на полу в виде шести неравных кусков.

– Что с ней? – удивился он.

– Сломалась.

Райнхарт вел себя так, будто этот казус не имеет к нему никакого отношения, словно бы прибор перестал существовать не от его руки и по его воле, а сугубо по своей вине. Пусть и исподволь (в исполнении Райнхарта его посетитель видел и куда более жестокие номера в отношении своих врагов, как одушевленных, так и неодушевленных), но эта мысль вызвала у Гользена ощущение неуюта. Оно напоминало о мыслях, что иногда просачивались из его мглистого ума зыбучим холодком: нелегкая догадка, что все на свете есть не более чем игра, и чем темнее и кровавей она становится, тем забористей тебя пробирает. И нет в ней ни ответственности, ни вины, ни ущерба, ни правил. И никакого смысла, который принято вкладывать в завесу из слов.

– Кто это был? – поинтересовался Гользен.

– Церковник. Не знаю, как он раздобыл этот номер, но он нынче безумней, чем обычно. Как все равно что, мать твою, свихнулся.

– С час назад что-то случилось в Челси, на улице возле его церкви. Кто-то из его друзей самопроизвольно отбыл. Кое-кто весьма значимый. Очень многих это всколыхнуло. В том числе, получается, и его.

Гользен хотел было пробросить, что Лиззи была очень близка с Меджем, но не стал. Со времени своей позавчерашней с ним встречи Райнхарт о Медже не заговаривал, и его гостя это вполне устраивало.

– Как бы то ни было, церковник прошел точку невозврата. Им надо заняться.

– Он не единственная наша проблема, – заметил Гользен.

– Я понимаю, есть и другие, кто пытается сделать наш бизнес своим.

– А разве ими нам заняться не надо?

– Ими я займусь тоже. Можешь не сомневаться. Но прямой угрозы они не представляют.

Здесь было что-то не так. Впечатление создалось такое, будто Райнхарт активировал в себе какую-то часть. Причем часть довольно скверную.

– Для тебя – может быть. А для нас? – спросил его гость. – Эти люди знают, кто мы, знают, что мы такое. Они могут предпринять какие-то действия.

– Пускай. Когда надвигается враг, прозорливый стратег не отступает. Он даже не ввязывается в драку без абсолютной на то необходимости. И знаешь почему?

– Почему?

Райнхарт безмятежно улыбнулся:

– В момент своего приближения враг находится в самом уязвимом положении. Он разбалансирован, голова его полна планов и импульсивных позывов, он безоглядно скачет к своей победе… вместо того чтобы смотреть, что делаешь ты. И возникает идеальный момент для броска в том направлении, куда ты и без того уже шел.

Гользен растерянно моргнул, чувствуя, что подловлен, как какой-нибудь тугодум:

– Но… что это за направление?

– Ты не ухватываешь. Вот почему я – это я, а ты – это ты. Ты даже не понимаешь, кто этот самый враг. Вовсе не эта новая парочка, тот верзила с его ведьмачкой-подружкой. Их мы вжик – и готово! Но это не будет концом. Враг, мой друг, сидит, по сути, в каждом. Начинать надо буквально от своей входной двери, но если начнешь, то конца этому уже не будет. Вот с кем мы сражаемся не переставая, и сегодня заканчивается последний отсчет той нашей намеченной сделки. Пресловутый День икс.

– Ты имеешь в виду…

– Да. Сегодня. Сию же минуту.

Гользена прошибло волнение:

– Мы отправляемся в Совершенство?

– Не знаю, кто такие эти «мы», но мы с тобой точно нет.

– Но ты же говорил…

– Я не говорил ничего, – категорично качнул головой Райнхарт. – Ты, видимо, как-то не так слушал, а потому тебе в голову втемяшились вещи, о которых на самом деле ничего не говорилось. Никто никуда не отправляется.

– Мы отправляемся в Совершенство, – упрямо повторил Гользен.

– Совершенство – это не место. Это состояние.

– Как… Колорадо?

– Да нет, болван ты эдакий. Состояние бытия. Ты не можешь что-либо изменить, изменяя то место, где находишься. Ты должен изменить то, чем ты являешься. Но тебе, я вижу, это недоступно. Тебе надо хотя бы разобраться со своими друзьями. Надо было изначально развивать в себе присутствие ума и духа – тогда, глядишь, что-нибудь и вышло бы. А так… Мне жаль.

Уж чего, а жалости на его лице не было и в помине.

– Так что, я не отправляюсь? – уточнил Гользен.

– Никто не отправляется ровным счетом никуда. Ты хоть когда-нибудь слушаешь?

– Что ты такое говоришь? Совершенство – это место. Заповедный край.

– Бог ты мой! Ну скажи мне – где, по-твоему, он вообще находится? В Юте? В Техасе? В гребаной Калифорнии? Или ты думал отправиться, подобно каким-нибудь идиотам мормонам, в странствие через пустыню, на поиски долбаной земли обетованной? Так, что ли?

Гользен молча таращился на собеседника. Именно так он себе это и представлял – будущность свою и судьбу, в которые свято уверовал той далекой ночью, годы и годы назад, когда ему представилось некое место, где все они будут существовать – жить – как нормальные люди. Совершенство – именно так окрестил тот край Райнхарт. Гользену это место представилось как Джедбург и в таком виде утвердилось в теснинах его головы. Он считал, что столь же свято в него верует и Райнхарт, но теперь тот плел что-то совсем другое, какую-то околесицу, которую толком и не поймешь…

– Ну так… что же все-таки должно произойти? И когда? – настаивал Гользен.

Райнхарт порывисто встал из-за стола и зашагал в пивной зал. Его посетитель поспешил следом.

– Процесс уже пошел, – на ходу сообщил Райнхарт. – Послание разослано по всем доступным угловым, – он глянул на часы, – уже больше получаса назад. Все произойдет, понятно, не в мгновение ока. Но это нормально. Это еще один секрет, мой друг, как выиграть битву. Никаких рывков. Только поступательность. Эволюция.

– Я… не понимаю.

– Ты? Скорей всего. Ну да ладно.

Гользен уловил, как кто-то направляется к ним из затенения.

– Я вся в ожидании, – послышался тоненький голос.

– Эй, егоза! – окликнул Райнхарт. – Ты готова?

Это была та девчонка, что Гользен несколько дней назад привел сюда к Райнхарту: новообращенную, незнайку. Хотя теперь она смотрелась по-иному. Одета, казалось бы, так же – девчонка в куртчонке с капюшоном, на которую среди улицы никто и не глянет, но при всем этом в ней появилась некая уверенность. Как будто у девушки появилось ощущение направленности, цели.

– Ну а то, – осклабилась она.

– Она-то что здесь делает? – воззрился на бывшую незнайку Гользен.

– Мне всегда нравилась твоя байка насчет двенадцати посвященных, – сказал Райнхарт. – Есть в этом какая-то звонкость. Двенадцать мифических воинов, ха-ха! Так что она тебя здесь считай что замещает.

– То есть как?

– А так. У нее есть задатки. Хватка, молодой задор. А у тебя ни того ни другого. Медж бы, конечно, подошел лучше всего. Он уже сам по себе орудие. И давно себя развил. Не то что ты: ни мычишь ни телишься. Увалень.

– Но… она же никтошка!

– Да пошел ты в жопу! – с веселой ехидцей сказала девчонка. – Меня звать Джессика. Ну не сейчас, так чуть погодя.

– Ах она, моя девочка! – рассмеялся Райнхарт. – Ну ладно. Иди и будь.

Он что-то ей бросил – какой-то мелкий предмет, который девушка ловко подхватила одной рукой и с издевкой продемонстрировала Гользену.

Бумажный спичечный коробок.

– До скорого, – сказала она и, едва выйдя за дверь, кинулась бежать со всех ног.

Райнхарт хохотнул, а затем помрачнел, словно утомившись разыгрывать из себя добряка.

– Я сейчас кое-что сделаю, – сказал он брюзгливо, – а затем нам надо будет составить разговор. Веселье начинается, друг мой, но дел впереди непочатый край.

У Гользена голова шла кругом. В эту минуту ему было тошно от неприязни, прежде всего к самому себе.

Настало Рождество, а под елкой ничего не оказалось. Да и не было никогда. Не было даже самой елки. Одна лишь ложь. Причем всегда.

Упрямо мотнув головой, гость повернулся к Райнхарту спиной и вышел в сумрак.

Глава 61

Я пробежал вверх и вниз по авеню по всей протяженности от Четырнадцатой до Двадцать третьей. Затем еще раз, теперь уже с охватом всех боковых улиц на соседние авеню. Все это время мобильник у меня был притиснут к уху и я то и дело перенабирал номер Кристины.

Но ее нигде не было. Через сорок минут я понял, что так дело не пойдет, и перестал носиться туда-сюда как безумный. То, что Крис пошла на работу, крайне маловероятно, но в ресторан я все равно позвонил, чтоб хотя бы исключить эту возможность. Трубку там взяла сестра Марио и едко сообщила, что Кристину не видела, да и видеть не желает, потому как мы оба уволены.

– Как? Почему?

– Ее тут никогда вовремя нет. А ты хулиган. С бедного Марио хватит.

Понятно, что решение за брата, скорее всего, вынесла Мария, но сейчас мне было просто не до того, чтобы отнестись к этой проблеме серьезно, и я сказал: хорошо, ладно, только если Крис все же появится, передайте, чтобы она сразу же мне перезвонила. Мария помолчала, затем фыркнула в трубку и с туманным «посмотрим» ушла со связи (оставалось надеяться, что так она выразила согласие).

Я двинул обратно на Восемнадцатую и позвонил в дом Кэтрин Уоррен. Ответа не последовало, но, судя по тому, как колыхнулись шторы в окне второго этажа, там кто-то бдел, и я, уткнув большой палец в кнопку звонка, не снимал его до тех пор, пока в прихожей не послышались шаги. Дверь приоткрылась, но осталась на цепочке. За ней с каменным лицом стояла Кэтрин с заплаканным ребенком на руках.

– Уходите, – было ее первым и единственным словом.

– Вы не видели Кристину? – быстро спросил я.

– Нет. Подите прочь, или я вызову полицию.

Вид у миссис Уоррен был такой твердый и неприступный, что я не удержался:

– Как там у вас вышло с Лиззи? Судя по всему, не очень…

Женщина даже не моргнула.

– Знать не знаю, о ком вы, – бросила она. – И не знала никогда.

И шваркнула дверью прямо перед моим лицом.

Может, Крис вернулась в нашу квартиру (вернее, то, что от нее осталось)? Впрочем, этот вариант я тут же отмел. В каком бы аффекте Кристина ни находилась, у нее бы все же хватило благоразумия туда не возвращаться. Я помнил тот взгляд, каким она озирала наше разрушенное жилье: для нее оно было уже мертво. Наше гнездышко и без того у нее восторга не вызывало, а уж теперь, после окончательного разорения…

Я вдруг понял: несмотря на полгода, проведенные с этой женщиной, мы с ней так и остались разделенными. Я знал места, что считались нашими, – все те кафе, фаст-фуды и бары, куда мы захаживали вдвоем. Но была и еще одна обжитая Кристиной карта Манхэттена, экземпляром которой я не располагал. Я не знал, куда она ходила в то время, когда рядом не было меня. Не знала моих путей и она, что в конечном итоге доказывало: в сущности, мы здесь никогда и не жили. А наши следы и тропы были лишь еле различимыми карандашными пунктирами на городском плане. Город для нас был слишком велик и стар и не имел на себе сколь-либо внятных отметин. Нам надо было отыскать место, где можно начать прописывать себя вместе, чернилами. Место, где наши жизни стали бы частью самого объекта. А иначе мы были просто тенями, что колышутся по углам на призрачном ветру времени.

С быстрого шага я срывался на перебежки и все набирал, набирал номер Крис.

А она все не отзывалась.

Еще с час я безголовым петухом метался по округе – заглядывал в бары, выспрашивал наших общих знакомых по ночным попойкам – и лишь затем мне пришла в голову затея потолковей: пройти вверх по Мидтауну. И уже оттуда минут за двадцать я добрался до места, о котором мне подумалось.

В парке на Юнион-сквере было пустынно. В промозглой полутьме моросил дождь. В самом деле, людям здесь ловить в этот час нечего – во всяком случае, тем, у кого по жизни все нормально. Но здесь мы с Крис впервые увидели собрание Ангелов, и здесь она познакомилась с Лиззи и ее друзьями. Может, она пришла сюда, чтобы погоревать о своей утрате. Не знаю. Ничего другого в голову как-то не приходило.

Наконец я убавил шаг – отчасти потому, что ноги и легкие уже саднили. Кроме того, ворвись я сюда со свистом на всех парах, я бы вряд ли сумел разглядеть то, что рассчитывал найти.

Я тронулся по центральной аллее. Трава, кусты и деревья по обе стороны от нее пустовали. Исключение составляли несколько спящих на скамейках бездом-ных. Я прошел аллею до конца и по ходу заметил еще нескольких пешеходов, целенаправленно шагающих из своих пунктов «А» в пункты «Б» – тоже вполне обычных. В каждом из них налицо была нормальная упорядоченная жизнь, где все имеет свое начало, середину и конец. Частью их мира я себя не ощущал.

Отсюда уже можно было за четверть часа добежать до квартиры, но что толку? Я был уверен, что Кристины там нет. Ну да ладно, на всякий случай сделаем по скверу еще кружок. На этот раз я оставил прогулочную зону и шагнул через низкую изгородь, посматривая в кусты, под деревья и даже под скамейки. На подходе к северной оконечности парка мои надежды начали иссякать.

Но вот мой взгляд привлекло что-то на детской игровой площадке. Вход на нее был перегорожен цепочкой, но на открытом участке между горками и лесенками виднелись две фигуры – судя по пропорциям, взрослые. Одна из них была в рубашке и джинсах.

А вторая с буйными вихрами и в костюме не по росту. На моих глазах этот второй человек протянул руку и бережно положил ее первому на плечо. Такой жест говорил о многом. Этот человек как будто хотел что-то сказать, но понятия не имел, что именно и какими словами. Его собеседник яростно стряхнул руку и заговорил запальчиво, чуть ли не криком. В его неразборчивом отсюда голосе слышался гнев, но слова были неразличимы.

– Эй! – окликнул я их, бегом направляясь к изгороди.

Они меня проигнорировали. Тот, что в джинсах, похоже, начинал не на шутку нервничать: кричал все громче, размахивая руками. Дистанция уже позволяла слышать слова, но мне удавалось различить только отчаяние и задавленную ярость.

Я был уже неподалеку, сознавая весь риск: возможно, я приближался к разборке из-за дозы и сам себя, можно сказать, нес на блюдечке к повторной ходке в больницу. Ну да чему быть, того не миновать!

– Да обернись ты, мать твою! – рванул я в полный голос.

Буян обернулся. Разумеется, это был Медж – лицо белое-пребелое, с черными провалами глаз. Осязаемо плотный, дышащий жестокой силой и вместе с тем словно готовый рвануть гранатой; темный сгусток разрушительной ярости.

– Ты видел Кристину? – спросил я у него.

Второй мужчина глянул на меня, но, похоже, его сейчас гораздо больше занимало, как остудить Меджа.

– Вы знаете, где она? – повторил я, обращаясь уже к обоим.

– Слушай, друг, я не знаю, – ответил человек в костюме. – Не знаю, о ком ты. И вообще у нас тут головняк покрупнее…

Внезапно Медж сорвался бежать. Второй – за ним. К моменту, когда я влетел на площадку, они уже затерялись в сумраке.

– Коз-злы! – зло крикнул я вслед. – Она пыталась помочь! Остановить все это! Лиззи была ей подругой!

В ответ – лишь влажный шелест ветра в листве да глухой шум машин на улицах.

Устремляясь обратно к дороге, в кустах сбоку от площадки я заметил какую-то фигуру. Может даже, она была здесь все это время: с аллеи, по которой я бежал, ее не было видно.

Это была молодая девчонка, вся в черном, за исключением попугайски зеленой юбки. Блондинистая толстуха, стоит и смотрит.

Впрочем, она тут же и исчезла.

Через пару минут у меня зазвонил мобильник. Я выхватил его из кармана так резко, что случайно уронил. Подхватив с земли, я тут же прижал его к уху:

– Крис! Крис, ты где?!

– Это не она, – послышался чужой голос – старческий, скрипучий. – Это я, Джон. Лидия. Ты сейчас здесь нужен, давай скорей сюда!

– Где, куда? Вы там сейчас с Крис?

– Нет, про нее я ничего не знаю. Но ты срочно нужен в церкви, беги скорей. Лети со всех ног!

– Что? Зачем?

– Тут сейчас этот, плохой.

Глава 62

Улицы, глянцевито-гладкие от дождя, отражающие колкие блики света и маслянистые радужные разводы в черно-лиловых лужах. Мелькающие из ниоткуда в никуда автомобили, в холодных фонтанах грязных острых брызг. Окна домов и офисов, магазинов и баров. Отдаленные выкрики, гудки клаксонов, приглушенные всплески смеха над какими-то неразличимыми отсюда мимолетными происшествиями. Люди – реальные и воображаемые. Стоят, шагают, оборачиваются – застыв или в движении.

Как много незнакомцев, как мало друзей! Среди миллионов людей на свете есть лишь горстка тех, на чью компанию ты бы променял свое одиночество. И сквозь все это можно скользить тенью, не сообщаясь и не становясь его частью.

Можно просто проходить мимо, как это делала сейчас Кристина. Она шла прогулочным шагом, отрешенная от всякой мысли, кроме одной.

Наконец она куда-то прибыла. Остановилась и, лишь постояв минут пять, сообразила, где это. Деревья, кусты, темное открытое пространство. Брайант-парк.

Ну конечно! Ноги сами привели ее сюда. Ноги, а еще та часть ума, что продолжает движение даже тогда, когда другие части, ответственные за мыслительный процесс, снимают с себя полномочия и уныривают в некую черную дыру. Ноги вывели Крис к тому месту, где у нее состоялась первая встреча с Лиззи.

Зачем, казалось бы? В чем смысл – а главное, чем можно помочь?

Кристина думала, что уже выплакала все слезы. Оказалось, нет. В своей неправоте на этот счет она неожиданно убедилась, когда вдруг согнулась в мучительном, выворачивающем наружу спазме, который происходит с телом при отравлении. А ведь события тоже могут воздействовать подобным образом! Отравлять. Если ты плачешь прилюдно, где-нибудь на улице, люди тебя избегают. Обходят стороной, отворачиваются. Им ведомы причины, от которых посторонние в открытую, не стесняясь, выражают свою надломленность, и они панически боятся, что нечто подобное передастся и им, проникнет внутрь, словно зараза. Подобную безудержность Крис припоминала за собой всего один раз: когда умер ее отец. Прочный как броня, непроницаемый для горя мир, где обитали родные, полные любви существа, вдруг дал трещину, и образовалась брешь, откуда некая сила извне всосала самого лучшего, самого родного ей человека, безжалостно вобрала его в безграничную, мертвенно-хладную темноту где-то снаружи.

Крис отдавала себе отчет, что такая реакция, безусловно, выходит за рамки. Как ей со всей своей характерной прямолинейностью указал Джон, Лиззи она знала не сказать чтобы хорошо и не сказать чтобы с давних пор. Это все равно что быть выбитой из колеи смертью какой-нибудь знаменитости. Казалось бы, вздор. Потакание своим прихотям. И вместе с тем это вполне реально. Некоторым дано определять мир и эмоциональное пространство человека, не сидя с ним при этом за одним столом. Ты строишь свою собственную, обособленную вселенную, и если ты выбираешь обклеить какой-нибудь из ее углов фотографиями того, кого ты в жизни не знал лично, – залепляя, как пластырем, свою нужду в любви, внимании и значении, когда на эту роль не годится никто из реально существующих людей, – то вырвать этот образ из реальности значит обнажить трещины, столь же действительные, как смерть кого-нибудь из тех, кого ты знал всю свою жизнь.

Смерть Лиззи отчего-то подействовала на молодую женщину именно так. Не говоря уж о том, что в этом… была виновата сама Крис.

Безусловно, не мешало бы поговорить с Джоном, ведь он единственный, от кого на душе может хоть немного полегчать. Но всякий раз, когда принимался звонить мобильный, Кристина не отвечала. Ни помощи, ни сострадания она не заслуживала. А эти ее тупые, адресованные Лиззи словеса, что пора бы, мол, воссоединиться со своим прототипом – ну какой черт тянул ее за язык? Что вообще из этого разговора могло получиться?

Она плюхнулась на скамейку, удачно скрытая от остального мира сумраком и нависающим деревом. Голова раскалывалась, из носа текло, лицо представляло сплошную лужу из жарких слез и холодной мороси, которая с каждой минутой все прибывала, подкачиваясь жесточайшим в своей безутешности мотором горя: мыслью о том, что хоть в чем-то можно было поступить иначе, и тогда непоправимого бы не произошло, что ты сама – орудие своего собственного разрушения. Примерно в такой момент курильщик с раком легких горестно понимает, что ведь он мог бросить свое пагубное пристрастие лет двадцать назад, а единственный выживший в автокатастрофе ловит себя на мысли, что мог бы, перестраиваясь с полосы на полосу шоссе, лишний раз глянуть в зеркальце машины. Так клянет себя озорник на ржавой пожарной лестнице, запоздало поняв, что надо было, перед тем как полезть, еще раз проверить ее на прочность, а теперь… старый болт вырывается из крошащейся кирпичной кладки и вся спасительная конструкция, отрываясь от стены реальности, безудержно рушится в безоглядный, всепоглощающий мрак.

Яд сожаления отравляет на веки вечные: как бы жестоко ни исходили потом конвульсиями ум и тело, исторгнуть его уже нельзя. Лиззи умерла из-за того, что тогда наговорила ей Крис.

И деяние это уже ничем не искупить.

– Твоей вины в этом нет.

Кристина вскинула голову. Она понятия не имела, сколько уже просидела на этой скамейке, погрязнув в безмолвных воплях самоуничижения. Секунду женщина не могла различить, кто сказал эти слова. А затем до нее дошло, что это Клаксон – та пухленькая девчонка из числа Ангелов – стоит перед ней под струями набирающего силу дождя. Судя по всему, она промокла – факт, вызвавший у Крис смятенное изумление:

– Как? Ты… мокнешь?

– Чем сильнее ты чувствуешь, тем прочнее становишься, – объяснила толстушка. – Об тебя сейчас вообще кирпичи ломать можно. Я тебя слышу уже с полдороги от Юнион-сквера.

Она подошла и села рядом. Кристина шмыгнула носом, неловко утерла его о рукав, не зная толком, как расценить слова девушки.

– Считай, что все по-настоящему, – будто отвечая на ее мысли, сказала Клаксон. Лицо у нее было слегка насупленным. Вообще, сейчас эта девушка выглядела несколько более худой, чем накануне, а также более юной и миниатюрной, но вместе с тем… и более сильной, что ли? Она вытянула руку: капли дождя теперь не пролетали сквозь нее насквозь, а как будто бы отскакивали. – Я ведь тоже немного слышу, о чем ты думаешь, уже хотя бы по громкости. А еще потому, что у тебя ход мыслей примерно такой же, как у моей подруги детства. Она тоже еще та стервоза была, по своей мрачности.

Крис от удивления издала что-то похожее на смешок:

– А… что с ней произошло?

– Понятия не имею. Просто бросила меня, на том и сказке конец.

Кристине вспомнились слова Лиззи о том, как непросто было этой молоденькой девчонке принять свое нынешнее место в мире, смириться с ним. Мелькнуло подозрение, что на этом история ее подруги вовсе не заканчивается, но хитростью выманивать из этих бедняг сведения – нет уж, хватит!

– Я сожалею, – вздохнула Крис.

– Мне надо с тобой поговорить, – серьезным голосом сказала Клаксон.

Кристина ощутила новый прилив вины, уверенная, что сейчас от нее потребуют отчета и что она этого заслуживает.

– Я сожалею, – повторила она.

Ее собеседница коротко мотнула головой:

– Да перестань! Не казни себя. То, что ты реальная, еще не означает, что все начинается и кончается тобой. Лиззи была сильной. Способной на поступки. Так что она сама с собой все сделала. Не пытайся у нее этого отнять.

– Тогда… что?

– Я была на Юнион-сквер и подслушала кое-что, как бы это сказать, овеянное темным облаком.

– Что ты имеешь в виду?

– Там со своим Угловым, Фитюлькой Бобом, стоял Медж, и он был здорово взвинчен. Можно сказать, вне себя. Не знаю, в курсе ли ты, но Медж знает, где живет его настоящий друг.

– Я слышала.

– Молодец. Так вот если ты ломаешь голову, что же все-таки толкнуло Лиззи перейти сегодня ту грань, то это наверняка не то, что ты ей сказала или сделала, а именно поведение Меджа.

– Я так не считаю. Она говорила, что рада за него.

– Ну а как же! У Лиззи было много хороших счастливых мыслей, и она распространяла их вокруг. Так уж она была устроена. Но вместе с тем это было для нее как острый нож.

– Почему?

– Каждый втайне хочет ощущать себя центром мироздания, а не просто чьим-нибудь другом. Но постепенно со своей участью свыкаешься. Типа того. Не всем же дано быть рок-звездами, верно? А вот любить нам трудно. Друг друга, во всяком случае.

– Из-за того, что вы чувствуете по отношению к своему настоящему другу?

– Это, наверное, что-то вроде первой любви. Из того, что про нее слышала я. Это так?

Кристина задумалась. Первая любовь – та, что тебя меняет, пронзает твое отроческое сердце словно стрела или молния, та, что, несмотря на последующие десятилетия свиданий, романов и отношений куда более значимых, навсегда определяет твой эмоциональный ландшафт. На протяжении всей своей последующей жизни ты не будешь пытаться ее воссоздать (напротив, подчас ты будешь вести себя прямо противоположно), но тем не менее она пребудет там навеки, трепетным духом в твоем сердце.

И Кристина кивнула.

– Так вот, Медж с Лиззи все-таки сблизились, – сказала Клаксон. – А то, что произошло, его просто выкосило, и теперь он просто полыхает на мир реальных людей.

Сознавая, что это несколько отводит гнев от ее собственных поступков, Крис заметила:

– Тогда, может, ему не мешает разобраться с тем своим другом?

– Нет, – терпеливо возразила Клаксон, – ничего хорошего из этого не выйдет. Никогда. Тем более что полыхает он не на того друга. А на священника.

– Вот как? На Джефферса? Но ведь тот все время стремится помочь?

– Может быть. Только Медж считает, что он Лиззи все мозги наизнанку вывернул и из-за этого она… сделала с собой то, что сделала. Так что сейчас разговаривать между собой им никак не стоит.

– Ты уверена? Настоящие люди должны учиться. Брать на себя ответственность за то, что они говорят и делают.

– Ты не понимаешь. Медж другой.

– Я знаю. Он Наконечник. И очень хороший.

– О да, он такой! Говорят, что лучший из всех. Но сейчас я говорю не об этом. – Голос девушки упал до шепота, с призвуком неприязни и мрачного благоговения. – Он однажды кого-то убил. Кого-то из реальных.

– Как такое вообще возможно?! – уставилась на нее Кристина.

– Не знаю. Не знаю, кто это был, не знаю, когда и как все произошло. Только говорят, что это правда. Вот почему Райнхарт так рвался заполучить его себе в подручные: потому что он уже пересекал ту черту. Но я вот о чем. Если Медж порвет с Джефферсом, это может нежелательно сказаться на людях. Ты думаешь, Лиззи бы этого хотела – чтобы Медж из-за нее пошел на что-нибудь черное?

– Но я-то что могу поделать?

– Во всяком случае, поговорить с Меджем. Он знает, что вы с Лиззи ладили. Это могло бы как-нибудь повлиять.

– Я даже не знаю, где он.

– Первым делом можно было бы наведаться в ту церковь, разве не так?

Кристина не знала, что и сказать. Неизвестно, изменится ли что-то, если она отправится к человеку, которого едва знает, да и хватит ли ей на это смелости после всего того, что уже случилось.

– А ведь я тебя все равно слышу, милашка, – как ровне сказала ей Клаксон. Она по-собачьи встряхнула головой, рассеивая во все стороны брызги. – Есть и еще кое-что, что любила повторять Лиззи. То, от чего я перестала якшаться с плохими парнями и захотела, наоборот, стать Ангелом. Она сказала: сожаление убивает навсегда, потому как это единственный яд, которым человек потом травит себя всю жизнь.

Ее собеседница крупно моргнула. Именно эта мысль, почти слово в слово, пришла ей недавно в голову. Совпадением это быть не могло, а Лиззи ей этого, безусловно, не говорила.

Или здесь, в этом парке, сейчас незримо присутствует частица Лиззи?

Быть может, она, эта самая часть, сейчас находится внутри нее самой?

– Давай на этом сойдемся, – сказала Клаксон, вставая. – И своего бойфренда тоже туда прихвати.

– Я даже не знаю, пойдет ли он.

– А ты заставь. Он, похоже, парень полезный при таких раскладах. – Пампушка подмигнула Крис. – К тому же для реального он очень даже горяч.

И она рванулась бежать. Кристина со всех ног припустила следом, понимая, что тем самым бегунью лишь тормозит.

Глава 63

В то время как Доун вела машину по городским предместьям, Дэвид все говорил и говорил. Так долго, как сейчас, черпая из анналов памяти, он не говорил еще ни разу в своей жизни. Писатель поведал все, что только мог упомнить о том моменте, когда среди очередной родительской ссоры, от которой у него надрывалось сердце, он залез под кухонный стол, и там с ним оказался тот самый мальчик. Он рассказывал о часах и днях, которые проводил в лесу, – совсем один, если бы не тот выдуманный им в воображении друг, о скучливых часах у себя в спальне, когда они с ним вдвоем выдумывали и играли в бесконечные игры, вникнуть или понять которые не мог, да и не хотел, ни один из родителей, о долгих беседах, которые они вели, когда Дэвид – одинокий мальчик, этот «чокнутый аутист-одиночка», исследовал мелкий городишко, в котором рос. Рассказывал литератор и о том, как Медж всплывал у него и в отрочестве, и в последующие годы, уже изрядно после того, как Дэвид услышал о концепции «воображаемых друзей» и понял, что большинство людей к той поре о них позабыло. Как, случалось, на дне рождения у кого-нибудь из сверстников или во время катаний на роликовых коньках Медж показывался где-нибудь на заднем фоне и всякий раз подмигивал, чтобы ободрить и заверить друга, что тот не одинок. Как они вместе шагали сквозь подростковые годы (его друг, даром что того же возраста, всегда был одет чуточку иначе, чем Дэвид, и держался посвободней, а иногда и попроказливей – «Никто не увидит, никто и не узнает»). Иногда Медж даже подрезал доллар или подчищал несколько центов из чаевых, оставленных на столике в ресторане, и неизменно помещал их там, где его товарищ мог на них наткнуться – роняя их перед ним из воздуха на пол или сея на дорожку перед родительским домом. Эти деньги Дэвид заботливо собирал монетка к монетке и в конце концов потратил на покупку текстового процессора, на котором начал неловко писать, – сугубо втайне, молчком, чтобы мать, узнав невзначай об этом, не возненавидела бы в нем дух фривольности так же, как она ненавидела его в отце. Скрывал он свое увлечение и от отца: тот бы немедленно окатил его волной язвительности, которой обдавал все, чем бы ни занимался его сын. Эти насмешки, смешанные с желчной завистью, рождались из осознания: столько лет прожито зря, в топтании на месте, и вот уже подрастает молодое племя, которое, не успеешь опомниться, ототрет тебя локтем в сторону от всего, на что ты когда-то клал глаз в надежде когда-нибудь этим завладеть.

Учительница слушала в молчании, которое прервала лишь единожды, когда они приблизились к мосту через Манхэттен, спросив, куда им ехать дальше. Тогда Дэвид достал из бардачка карту и сказал жене направляться в сторону Челси.

Он рассказал ей о том, что Медж просуществовал вплоть до его совершеннолетия, задержавшись сверх всякой меры, пока до Дэвида не дошло, что это, согласитесь, ненормально: все еще видеть поднадоевшего друга где-нибудь на задах баров во время студенческих попоек или под окнами забегаловок, в которых он, коснея от робости, назначал свои первые свидания с сокурсницами. К той поре Дэвид взялся яростно отвоевывать свои позиции, заново воссоздавая собственную идентичность молодого человека, который способен функционировать самостоятельно, вращаться в обществе, и демонстрировал в этом существенный прогресс – пока ему не опостылело напоминание о себе как о безмерно одиноком мальчике, что некогда искал себе убежище под кухонным столом.

Одно время вы хотите быть как все, затем не хотите, затем вас тянет походить на кого-то одного или нескольких (короче, избранных), и наконец вы снова хотите отличаться. Это означает, что вы стали собой, и никем другим. Старые друзья становятся обузой, напоминанием неуклюжей, устаревшей версии вас самого. Вот тогда магниты и начали отталкиваться всерьез, а переезд в Нью-Йорк стократно усилил этот потенциал. В конечном итоге Дэвид продвинулся достаточно жестко и повзрослел достаточно, чтобы образ Меджа окончательно истаял у него из головы.

– Я просто перестал вспоминать, – в колдовском мерцании неона вещал писатель на пассажирском сиденье, и его подернутые маслянистой негой зрачки блестели от наплыва поблекших образов. – Я забыл о Медже. И теперь мне снова нужно о нем вспомнить, иначе он никогда не оставит меня в покое.

Пять минут спустя Доун сделала поворот на Шестнадцатую. Они ехали вдоль темной, обсаженной деревьями улицы, пока Дэвид жестом не указал причалить к бордюру.

– Зачем мы здесь? – удивилась его жена.

– Видишь ту церковь? Вот в нее и привел меня Медж. Здешний пастор знает о нем и о его друзьях. Он может знать и о том, где сейчас Медж. Я просто не знаю, что мне еще предпринять.

Доун заглушила мотор и тихо сидела, руки сложив у груди. Если не считать коротких вопросов о пути движения, она молчала уже минут сорок. И теперь женщина тоже явно не собиралась спешить с вопросами.

– Ну? – посмотрел на нее супруг.

– Что «ну»? – переспросила она.

– Ты мне веришь?

– Не знаю, – поджала губы Доун.

– А ведь я говорю правду.

– Как ты мог столько времени все это забывать?

– Я не забывал. Просто… не думал, вот и все.

– Но как?

Дэвид пожал плечами:

– Так, как ты забываешь о том, что делал в какой-то конкретный день, когда тебе было пять или десять лет. Как теряешь ход мыслей или событий, которыми жил, о которых переживал, думал или мечтал в четырнадцать. Как ты вдруг находишь в ящике свою любимую игрушку и, уставясь на эту пыльную усталую шкуренку, не можешь взять в толк, как ты не мог когда-то без нее обходиться и даже не в состоянии был улечься ночью спать без нее. Ты меняешься, забываешь, оставляешь что-то в прошлом. И просто отрешаешься от тех вещей.

– А ведь у меня тоже был воображаемый друг, – произнесла Доун задумчиво. – Вот тебе кусочек торта на десерт.

– А-а, – бесцветным голосом произнес Дэвид. – Значит, ты знаешь, о чем я говорю.

– Представь себе, нет. Мне тогда было шесть. А это… Просто поверить сложно.

– А ты поверь, – раздался голос с заднего сиденья.

Сказано это было наглым издевающимся тоном, с гнусной усмешкой, и Дэвид понял – понял слишком поздно, – что это и был источник той сверлящей черноты, которую он ощущал с того самого момента, как только сел в машину.

В следующую секунду дверцы машины самопроизвольно защелкнулись.

Глава 64

Дойти до Челси было делом десяти минут. По дороге я вынул из своего бумажника визитку и позвонил в полицию. У Рола Брука ответил автоответчик, но я рассудил, что оставить сообщение будет разумней, чем промолчать.

Управившись с этим, я сосредоточился на быстрой ходьбе. Лидия настояла, чтобы я двигал не прямиком в церковь, а вначале встретился с ней на стыке Восьмой авеню и Тринадцатой улицы. Ее там, понятно, не оказалось. В разговоре я пытался добиться от нее хоть какой-то конкретики, но Лидс в ответ заблажила еще сильнее обычного. К тому же она звонила из автомата средь какого-то шумного не то бара, не то бала. Мне оставалось только ждать в надежде, что она появится, – а что еще?

Между тем я еще раз попытался набрать Кристину.

– Крис, – изо всех сил стараясь звучать спокойно, сказал я ей на голосовую почту, – перезвони мне, пожалуйста. Я сожалею о том, что произошло. Сожалею, что ты не смогла этого предотвратить. Но нам нужно поговорить.

Со связи я ушел с тягостным чувством, что опять не сумел сказать ничего нового. А потому, подумав, набрал ее повторно и добавил:

– И еще. В парке на Юнион-сквер я видел Меджа с еще каким-то парнем. Медж выглядит вне себя от горя и, похоже, от злости. Не знаю, думает ли он что-то сделать с Кэтрин, но если ты находишься где-то возле ее места обитания и его там увидишь, то имей это в виду. И пожалуйста, позвони мне.

Кто-то появился из темной подворотни: Лидия. С расширенными глазами, с тяжелым сипловатым дыханием. Подходила она осторожно, с оглядкой.

– Э… это ты, что ли? – услышал я ее голос.

– Лидс, ну а кто ж еще. Ты тут давно уже, на своем посту?

Подсеменив поближе, она зорко вперилась в меня:

– Надо было убедиться. А то тут нынче всякие шляются. Обманки. До херища их.

– Как понять «обманки»?

Бездомная костлявой рукой обвела оживленный проспект:

– А то ты их сам не видишь? Не поверю. Снаружи они вроде как люди, а глянешь на их отражения в окнах или лужах – ан там и пусто. А так вьются стаями. Особенно нынче.

– Лидс…

Она опасливо огляделась:

– Ишь, шныряют вокруг, сучий потрох! Обмылки хреновы. Я их в таком множестве еще и не видала. Вон там по улице пробежал какой-то нетопырь и влез на стену, чисто паук. Видела еще, как какая-то деваха с белыми космами орет и лупит со всех сил по магазинной витрине, а стеклу хоть бы хны. А пять минут назад еще какой-то мужик пронесся вверх по Шестнадцатой, да прытко так, хрен угонишься. Ты мне хоть веришь?

– Отчего бы нет, Лидс. Только вот не знаю, куда Крис запропастилась, и вообще что-то нынче все вверх тормашками. Ты не можешь мне в двух словах объяснить, что вообще происходит?

– Я пару часов как из церкви. Ходила пастора проведать, поговорить. Не застала. Постояла под дверью, думала уже уходить, ан глядь – вон он идет, легок на помине! А видок хуже, чем у тебя. В смысле, не побитый, а какой-то будто шальной. Думала, хлебнул аль нюхнул чего – раз так по дороге шарашится. Лицо все сырое, чем-то перепачканное, не знаю даже чем. Меня-то он признал, впустил. А на само́м-то все равно лица нет, рученьки трясутся трясом. Я гляжу – у него там на столе вроде кофе. Поднесла ему. Так он прямо холодный выдул, как воду, и давай туда-сюда расхаживать и сам с собой разговаривать.

– О чем?

Лидия вместо ответа заторопилась вверх по авеню, и я двинулся за ней.

– Да кто б знал, – заговорила она на ходу. – Слово, да за ним еще, а чем они связаны, непонятно, но все злее и злее. Вся эта хрень насчет его житухи и еще бог весть чего. Я и подумала: драть твою лети, уж мне-то сколько говна пришлось за последние лет двадцать выхлебать, так я и то терплю! А он, при его-то церковном смирении, гляди-ка, озлел. Так и пыхает огнем!

Мне подумалось, сколько раз Джефферс в беседах с людьми, которым хотел помочь, упоминал имя Лиззи. Быть может, пытаясь помочь им обрести путь к какому-то там иному свету, он сам между тем тянулся к светочу своему, вполне конкретному. Не знаю, как соотнести и уравновесить это с теми его убеждениями, которые он нам излагал, но с идеей осмысленности происходящего приходилось на этом расстаться. Хотя, может, в осмысленности вещей как таковой смысла и нет. Пусть все будет таким, как есть, надо только давать этому шанс.

– Лидс, и что потом?

– Потом он вдруг перестает кричать. А когда начинает снова говорить, то уже спокойно, но… по-плохому спокойно. Я же чую! Говорит, что поступил неправильно, что его отвлекли. А затем идет вниз, и я слышу, как он что-то там вопит по телефону. А когда возвращается, то вид у него еще жутче. Я его пробовала успокоить, да он не слышит. Говорит, что все время, которое он здесь служит, там внизу, под церковью, у него какие-то духи. Типа что какой-то еще один священник или как там его… Что он никуда не ушел, а только все время смотрит за ним, смотрит, смотрит… И не уйдет он, тот дух, никогда, если только не решиться и что-то там такое не сделать. В общем, пастор этот, Джон… с ним все серьезно, я ж чую! Ну я и ушла подобру-поздорову – мало мне, что ль, своего по жизни лиха, не хватало еще и чужого хапать. И вот только я на улицу, как вижу: из-за угла выходит еще один тип и идет к церкви, а от самого скверной так и смердит.

– Как он выглядел?

– Да такой… конь в пальто, башка квадратная…

– Вот блин, – обреченно вздохнул я. Мы уже приближались к Шестнадцатой. – Ладно, Лидс. Ты поступила правильно.

– Сама знаю. Ну а ты-то что будешь из всего этого лепить?

– Я? Пойду в церковь. А вот ты, наоборот, уходи.

– Усекла.

Я тронулся вверх по улице, чувствуя при этом усталую обреченность. Было ли это страхом? Конечно, да. А еще мысль: стоит ли рисковать вторично соваться к тому, кто уже и так чуть душу из тебя не вышиб? И зачем: только из-за того, что кто-то явил милосердие и дал тебе приют среди ночи? Получается, да. И будем надеяться, что этого основания достаточно.

Тут я уловил, что Лидия все еще семенит следом.

– Лидс… – повернулся я к ней.

– Я же сказала, что усекла, – проворчала она. – Но это ж не значит, что я тебя послушалась. Еще чего!

Глава 65

Уже на подходе к церкви я заслышал внутри крикливую возню и, не мешкая, побежал через ворота, а оттуда – вверх по ступеням. Лидия спешила сзади.

– О! Еще обманки, – сипло прошептала она, когда я спешил по коридору на те тревожащие звуки. – Ишь, пришипились, прикинулись невидимками! Но меня-то не проведешь! Ты, главное, Джон, меня слушай.

Зал скупо освещался парой лампочек и рядком свеч на дальнем конце – не храм, а какой-то сырой склеп! Райнхарт стоял посредине, в кругу изувеченных стульев. А у стены с лицом громовержца замер Медж.

Священник в позе страдальца раскинулся возле дальней стены, рядом с обломками алтаря. Из носа у него струилась кровь. Завидев меня, Джефферс приподнял голову, но, судя по его глазам, происходящее он сознавал невнятно.

– Ого, прямо-таки дежавю! – непроизвольно сжимая кулаки, обратился я к Райнхарту. – У тебя, я вижу, бзик устраивать погромы в церквях?

Тот удивленно обернулся.

– Ба-а, Хендерсон, и ты здесь? – с грозной веселостью спросил он. – Да тебе, я вижу, совсем ум отшибло. Или ты еще не побывал в своей лачужке?

– Я, кстати, из-за этого сюда и нагрянул. Мне нужна кредитка моей подруги. Будь добр вернуть.

Лидия порскнула к священнику у меня из-за спины. Райнхарт сделал выпад в ее сторону, но его взгляд был направлен на меня, и она увернулась.

– Ты знаешь, не получится, – вздохнул он сокрушенно. – Я на нее уже накупил всякой хрени.

– Ладно, об этом перетрем как-нибудь потом, – снисходительно кивнул я. – На самом деле я здесь не за этим. Я пришел за священником.

– Тебе нужен… он? Наш церковник?

– Я его уведу с твоих глаз долой, хорошо?

Райнхарт, покачивая головой, подступил ко мне.

– Я тут тебя пробил, – вкрадчиво сообщил он. – Ты, оказывается, успел послужить верой-правдой стране, занимался какой-то разведхренью?

– Одно время. Давно.

– Ну, ясно. Просто не верится, что такой, как ты, олух мог когда-то быть к этому причастен. Неужели ты всерьез полагал, что сможешь взять и уйти отсюда, с помощью сраной благодати божией или без оной? Значит, ты еще тупее, чем выглядишь. Хотя скажу тебе спасибо: ты сэкономил мне время тем, что сам ко мне явился. Я считаю, надо быть учтивым с теми, кто оказывает тебе добрую услугу. Ты согласен?

Я не ответил.

– А вот я – да, – с тихой задумчивостью посмотрел на меня этот странный человек. – Потому что когда ты их затем лишаешь жизни, они преисполнены понимания и благодарности. – Внезапно он выкинул вперед руку и откинул меня назад ударом в грудь. – Ты хочешь реванша в новом поединке? Думаешь, у тебя получится?

– Мне просто нужен священник, – сказал я упрямо. – А кто эти люди, я даже не знаю.

У дальней стены с призывом о помощи возопила Лидия. Она там пыталась унять отца Роберта, который грузно взгромождался на ноги и пытался подползти к сокрушенному алтарю. Но на эти призывы я, увы, отреагировать не мог: на меня самого сейчас надвигался Райнхарт, вожделенно предвкушая расправу.

– Ах, ты не знаешь? – глумливо пропел он. – Так я объясню. Это просто. Они дети. Без внимания и догляда они никто и ничто – как и все прочие лузеры в этом городе, во всей этой стране. День-деньской со всех сторон здесь только и слышно: «Взгляни на меня, взгляни на меня!» И если никто не глянет, то они будут просто пустым пространством. Как и девяносто девять процентов всего населения на этой планете.

– Понятно, – сказал я. – Значит, ты тоже не знаешь. И тебе даже не любопытно?

– Я только сейчас тебе все сказал, мудила.

– Нет. Ты сейчас сказал только насчет себя.

Гулко хлопнула за спиной уличная дверь, и, обернувшись, я с облегчением увидел человека, на своевременный приход которого рассчитывал, – Рола Брука, детектива, который приходил ко мне в больницу и которому я позвонил по дороге с Юнион-сквер.

– Слушаю вас, мистер Хендерсон, – сказал он.

Коп всем своим видом выражал боеготовность. Впору было облегченно вздохнуть.

Райнхарт посмотрел на него озадаченно:

– Ты-то здесь за каким…

Коп подошел и встал рядом с ним:

– Мистер Хендерсон звал на помощь. Вот я и прибыл.

– Нет, вы только гляньте! – рассмеялся Райнхарт. – Класс! Я ему только сейчас втолковывал, какой он болван.

Он был прав. Теперь я это понимал.

Глава 66

Все понеслось стремительно, и на этот раз первым пришел в движение я. Этот подход начал вызревать во мне с того момента, как я очнулся в больнице резко поумневшим альфа-самцом, над которым возобладал другой, еще более доминантный самец. Коп стоял ко мне ближе, и я, в долю секунды определившись с выбором, что было силы двинул ему кулаком в живот. Он пошатнулся, но рука его нырнула под пальто.

Райнхарт, моментально провернувшись на каблуках, выхлестнул вперед руку в апперкоте, но его скорость один раз уже заставала меня врасплох, так что я, будучи начеку, за мгновение до этого юркнул за копа.

Понимая, что Райнхарт напустится исключительно на меня и что совладать с ними двоими – тем более одновременно – шансов никаких, я сфокусировался на копе, рассчитывая удерживаться между ними достаточно, чтобы увалить хотя бы одного из них.

Рол, по-рыбьи округлив рот, пытался глубокими вдохами оправиться от моего первого удара, но ему одновременно приходилось увертываться еще и от теперешней молотьбы. К тому же одна рука у него увязла в пальто. Поднырнув под очередной хук Райнхарта, я боковым пинком изловчился попасть ему под колено: удар получился достаточно жесткий – хватило, чтобы он откачнулся назад. Краем глаза я заметил, как от стены решительно толкнулся в нашу сторону Медж. Что у него на уме, было неизвестно, но едва ли он думал встать на мою сторону, а потому я пошел ва-банк: в мелком прыжке лбом въехал копу по носу, а выставленным левым локтем, сам того не ожидая, удачно угодил Райнхарту по горлу.

Брук попятился назад, и в эту секунду я схватил его за руку, вынырнувшую из внутреннего кармана уже со стволом. Коп угловато грянулся наземь, головой стукнувшись о доски. Это мгновение я использовал на то, чтобы всем своим весом топнуть ему по запястью.

Пальцы копа скрючились, выпуская «Глок».

Впрочем, Райнхарт был не в пример сильнее, и попадание по уязвимому месту задержало его в лучшем случае на секунду. Его боковой удар сшиб меня как раз в тот момент, когда я протягивал руку к стволу, и я откатился прямиком к Ролу, из-за скрюченной позы не успев вовремя разогнуться.

Пинок пришелся мне в ту область под рукой, куда Райнхарт периодически ударял меня в ресторане, и от этого боль разорвалась в моем теле гранатой, осколки которой – необычайно длинные и острые – разлетелись по ребрам. Я почувствовал себя бегущим через дорогу пешеходом, в ногу которому врезается автомобильный капот. Я знал с абсолютной уверенностью: если сейчас, несмотря на саднящие осколки боли, перестать двигаться вперед, Райнхарт своими методичными пинками непременно доведет меня до неподвижности, и на этот раз живым мне с пола не подняться.

В ту секунду, когда он отводил ногу для очередного удара, я все-таки ухватил «Глок» и, откатываясь на бок, по лицу Райнхарта увидел, что теперь он целит мне в голову, отчего я стопроцентно отключусь. Глазами он уже созерцал мир, где я лежу бездыханный, и остается лишь найти подходящую бензопилу.

Вымахнув руку вперед, я спустил курок. Видно было, как глаза Райнхарта распахнулись, и…

И тут он пропал из виду.

Не убежал, не пригнулся, не отскочил, а именно исчез. Канул.

Я вскочил, поводя по кругу подрагивающим, зажатым в обеих руках стволом. Пробрался мимо Джефферса, который в конце концов встал-таки на ноги и теперь, старчески шаркая, неверной поступью брел в конец зала.

– Куда он делся? – ошарашенно спросил я у Меджа.

Тот в ответ так же оторопело посмотрел на меня.

– Куда он делся? – повторил я вопрос.

– Он один из нас, – проронил наконец Медж.

– Как?! Но… как такое вообще может быть?

– Ну а ты что думал? – завозился на полу коп. Он приподнялся на локтях – лицо окровавлено, взгляд квелый, но, судя по всему, сознание у него восстанавливалось достаточно быстро.

Я навел ствол на него:

– Ты тоже из них?

– Я? Да что ты! Я обычный.

– То есть ты его друг? Или как там у вас: реальное воплощение?

– Да что ты взъелся! Конечно, нет. Он рассказывал, что того парня убил много лет назад, еще до того, как попал в город. Прикончил в номере мотеля где-то на Среднем Западе. После этого он убил еще многих – я же тебе рассказывал в больнице, а ты, дурень, не слушал! И от каждого из них он заряжался силой. Я же предупреждал тебя, остолоп! Во всяком случае, пробовал.

У Меджа был вид человека, мир которого разошелся по швам и повергся в пучину буквально у него на глазах.

– Но как… Как он мог лишить жизни своего друга и по-прежнему… существовать? – ничего не понимал я.

– Хоть убей, не скажу, – вздохнул Брук. – Вы оба балбесы. Сами обо всем додумывайтесь. А я знаю одно: у него сегодня вечером дюжина таких, как вы, вышла на улицы, чтобы проделать то же самое. Довести замысел до конца.

Медж уже быстро направлялся к двери.

– Что это значит? – прокричал я ему вслед.

Рол использовал этот момент для попытки подняться. Судя по виду, он понимал, что уже слишком долго играет не на той стороне площадки, и если не избавится от меня, то вскоре заплатит за это цену.

– А ну лежать! – рыкнул я, нависая над ним. – Где сейчас Райнхарт?

– Понятия не имею. Он приходит и уходит. Одно время я пытался его прижать, как бы это сказать, по-настоящему, по-полицейски. А потом понял, что такое вряд ли осуществимо, ну и… Как в песне поется: «Не можешь одолеть – так стань одним из них».

Я понял, что недооценил этого человека.

– А почему ты не боишься, что я возьму и сдам тебя? – поинтересовался я у него.

– Потому что у тебя есть подруга. И ты не знаешь, где Райнхарт сейчас или где он будет завтра ночью, когда ты спишь.

– Если он захочет с нами что-то сделать, ему все равно не помешать.

– Это так, – радостно согласился коп. – Ты с недавних пор понаделал в жизни непростительных ошибок.

– А где он? – задал я следующий вопрос, уже не о Райнхарте.

– Внизу, – подал голос Джефферс.

Удерживая Рола на мушке, я отступил назад для расширения угла обзора и увидел, как священник появляется обратно из двери в конце зала. Закрыв ее за собой, он, прихрамывая, направился к наружной двери. Нос у него был наперекосяк, на углах рта запеклась кровь, а дыхание было прерывистым. Райнхарт обошелся с ним безжалостно, вероятно, повредив внутренние органы. Бедняга нуждался в госпитализации – и вместе с тем вид у него был более умиротворенным, чем мне помнилось при всех наших предыдущих встречах.

– Откуда вы знаете? Вы его что, там внизу видели? – спросил я его.

– Мне это совсем не обязательно.

Роберт добрался до конца зала и потянул на себя ручку входной двери. Захлопнув ее, он на всякий случай потянул за ручку еще раз – хозяин, приводящий в порядок части мира, над которыми властен.

– Сбежать он все равно бы не сбежал. Дьявол не изникает никогда. Времени у него всегда с лихвой – и на лжепоклонство, и на искушение душ. Он будет дожидаться, пока у вас не притупится бдительность, и тогда он нагрянет снова и на этот раз убьет вас, – сказал священник.

– Вы о ком? Вообще, что там внизу? – Я по-прежнему ничего не понимал.

– Не спускайтесь туда, – велел отец Роберт.

– Что там внизу?

– Подвалы. Они тянутся под церковью и под домами по обе стороны. Они полны стульев, нуждающихся в починке, завалены Библиями и молитвенниками, число которых, похоже, превышает сегодняшний спрос. А еще там мертвецы.

– Что?

– Кое-кому он разрешил расположиться здесь, в ожидании зова домой. На сегодняшний день я с этим так до конца и не разобрался. Я думал, что там внизу всего лишь его дух – беспокойный, недовольный моей работой. В каком-то смысле это облегчение: знать, что я ошибался.

– Прошу прощения: кто там, внизу? – еще раз попытался я добиться от него ответа.

Но священник опять меня проигнорировал.

– Почему-то это не действует. Они не истаивают и никак не уходят, – продолжал он рассказывать. – Или Бог зовет их недостаточно громко, или же они просто не слушают. И моя работа – отвести их домой. Отвести вас всех.

С недюжинным усилием он что-то извлек из кармана брюк. Ключ. Им он отпер дверь, после чего с неожиданным упрямством двинулся обратно другим путем.

– Джефферс, что вы делаете? – позвал я его.

– Не беспокойтесь. Я не думаю, что кто-то из них будет пособничать Райнхарту. Они Полые. Их присутствие можно ощущать, но они уже особо не двигаются, и для помощи чему или кому-либо им, по сути, нет дела. Тем не менее он хочет, чтобы туда спустились вы. Вы сами этого не чувствуете?

Именно это я и чувствовал. Не знаю, было ли то просто мое желание поскорее закончить дело с Райнхартом или что-то еще, но я действительно ощущал неодолимую тягу спуститься вниз.

– Призываю вас ни в коем случае этого не делать, – сказал священник. – В темноте он вас одолеет. Зло извечно процветает во мраке, будь то нехватка света в буквальном смысле или просто тьма невежества.

– Джон! – окликнула меня Лидия. Она сгибалась, приложив ладонь к полу. – Ты чуешь?

Я не понял, о чем она, и не ответил, приглядываясь к копу, который неожиданно стал выказывать признаки хлопотливого оживления. При этом я осмысливал сказанное священником.

– Оставить там Райнхарта мы не можем, – рассудил я. – Я не собираюсь его вот так взять и отпустить.

– Что вы, как можно! – Отец Роберт в этот момент подходил к останкам алтаря. – Здесь мы с вами всецело совпадаем. Есть только один способ, который срабатывал во все времена. Он единственно верный: очищает и преобразует.

– Джефферс, что за чертовщину вы затеяли?

– Джон! – с еще большей настойчивостью позвала меня Лидия, но я уже и так понял, что она имеет в виду. Пол под ногами становился ощутимо горячее.

В стене за алтарем священник открыл укромную дверцу и бросил туда ключ – можно сказать, швырнул – в текучие лохмы дыма.

Глава 67

Дэвид и Доун сидели, неуклюже обвив друг друга руками за плечи. Разумеется, они пытались и отомкнуть двери, и разбить в них стекла, однако машина была устроена так, чтобы именно этого не допустить. Разработчики современных автомобилей вечно что-то не учитывают: например, что людям – водителю и пассажиру – может неожиданно понадобиться пуститься в бегство от чего-то неощутимого на ощупь и едва различимого на глаз.

С теми, кто находился сзади, Дэвид попытался вступить в диалог, и чем дольше тянулся этот разговор, тем разборчивей они становились, хотя ничем добрым это не оборачивалось. Их было трое: двое мужчин и одна женщина. Он вскоре начал их различать.

Вот женщина сзади хихикнула, и замки на дверцах отомкнулись.

– Ладно уж, гуляйте! – смилостивилась она.

Ее голос звучал, как у одной странноватой подруги матери Дэвида, что однажды ночью сказала: «Ну ладно, попробуй разочек, всего один: быть может, тебе это даже понравится».

Все это время Доун сидела, уткнувшись головой мужу в плечо. Людей на заднем сиденье она не видела. Она пыталась, но от этого у нее лишь мутилось в глазах, а в душе вскипали вспышки безотчетной ярости и злого отчаяния, наподобие мелких кусачих искр предменструального синдрома. Голоса невидимок она различала как призрачные обрывки радиопередачи где-нибудь на соседней улице: что-то такое улавливается, но в целом ничего не понять. Доун всего этого не воспринимала. Не из-за нехватки силы (и ее муж это понимал). А просто из-за своего внутреннего отказа общаться.

В этом Дэвид ей завидовал. В отличие от нее он вечно подо что-то подстраивался, всегда открывал двери излишне широко. Все-то в него втекало-вытекало, втекало-вытекало – и уже до конца не меркло, оставалось живым.

– Нет, – тем не менее говорил сейчас он, – я не буду ничего открывать.

– В том и состоит вся наша проблема, – пробормотала сидящая сзади девица. – Все эти ваши тяжелые, громоздкие вещи. И это нас ох как злит! Просто бесит. Открывай дверь.

– Нет, – упорствовал писатель. – Воздействовать на нас вы ничем не можете.

– Как ты ошибаешься! Твоя толстая подруга Талья тебе бы это подтвердила, если бы могла еще разговаривать.

– Вы… Что вы с ней сделали?

– Маленькая игра. Игралочка. Реальные люди любят играть в воображалки. А нам вот нравится играть с реальной жизнью – куда прикольней! Мечты могут кусаться, до самой настоящей крови. А теперь открывай дверь, или я влезу твоей жене в голову и перепугаю ее так, что она выкинет, причем сразу обоих.

Доун рывком подняла голову с плеча супруга.

– Кто это сказал? – пугливо прошептала она. – Там сзади – кто это?

– Вот видишь! – хохотнула невидимая девица. – Что-то ведь она слышит. И расслышит достаточно, если я начну делиться с ней секретами насчет того, что иной раз проделывают одни люди с другими. И особенно, заметь, с маленькими детишками.

– Чего вы хотите? – взмолился Дэвид, понимая, что игра неминуемо катится к проигрышу. – Ведь мы вам ничего не сделали!

– Вы все иногда делаете что-то всем нам. И мы больше не желаем с этим мириться.

– Открывай дверь, – скомандовал один из мужчин, тот, что с патлами.

– От-кры-вай, от-кры-вай, – язвительно пропел бритоголовый, наклоняя свою шишковатую лысину к девице, – или я тоже наведаюсь в очаровательно впечатлительную душку твоей женушки. И это, клянусь, будет поездочка что надо! Насчет подрывов людского воображения мне в изысках равных нет.

– Да перестань, хвастунишка! – усмехнулась та. – Хотя соглашусь, красочно живописать образ того гниющего покойника было твоей идеей. Открой дверь, Дэвид.

В следующую секунду выражение ее лица изменилось.

– А ну быстро! – прошипела она голосом фурии.

Где-то невдалеке послышались крики, и литератор увидел, как вверх по улице во весь дух мчится Медж. Внутри у Дэвида что-то оборвалось. Стало знобко, а затем его бросило в жар. Бывает такое ощущение, будто вся ложь, какую ты когда-либо произносил, все совершенные тобою ошибки вдруг взбултыхнулись из твоего подсознания, как будто кто-то отыскал спрятанный, тщательно оберегаемый дневник, в котором ты описывал все самые гадкие, самые постыдные свои дела и мысли, и начал зачитывать их вслух.

Так вот, на самом деле – Дэвид это чувствовал – все обстояло еще хуже.

Возле машины Медж остановился. Он глубоко вздохнул, а затем протянул руку и открыл дверцу. Оттуда на него снизу вверх смотрел его бывший друг: пойманный, виноватый, вконец беспомощный.

– Дэвид, – произнес Медж, и в его голосе возжигались годы бесконечной обиды, тоски и одиночества. – Нам действительно нужно поговорить.

Доун, повернув голову, увидела мужчину в джинсах и белой рубахе внапуск, рослого, с короткими взъерошенными волосами и щетинистым подбородком. Вид, который ей втайне импонировал и который мог бы выработать у себя и Дэвид, но после долгих усилий она бросила его на это подвигать.

– Я вас вижу, – сказала учительница.

– Логично, – кивнул мужчина. – Ведь вы его знаете, пожалуй, ближе всех, после меня.

– Нет, – отрезала женщина, вырываясь из рук Дэвида и вылезая из машины. – Я знаю его лучше, чем вы.

– Доун! – призвал ее к спокойствию супруг, спешно выбираясь с другой стороны.

Медж ввинтился в нее взглядом:

– Вы даже не знаете, кто я.

– Вы Медж. Мой муж мне только что все рассказал, – ответила женщина.

– Все? Сомневаюсь.

– Вы его давний друг – это понятно. Вы вместе росли. Это я тоже понимаю. Но он больше не ваш. Он мой муж.

Дэвид обогнул машину спереди:

– Доун, позволь мне…

– Нет! – выкрикнула она. – Я не позволю тебе это улаживать. Больше, солнце, такого не будет.

Медж в эту дискуссию не вовлекался. Едва лишь завидев автомобиль, он понял: все предначертано. Из того, как скоро Дэвид прибыл сюда после ухода Лиззи (и через считаные минуты после того, как была раскрыта сущность Райнхарта), явствовало одно: с этой шуткой пора заканчивать. Или Дэвид вернет ему достойное место в своей жизни, или он, Медж, займет его сам – если понадобится, то и силой.

Доун то ли прочла это в его взгляде, то ли почувствовала нутром: вышагнув вперед, она твердо и нежно отстранила мужа рукой.

– Я не хочу причинить вам вреда, – делая шаг ей навстречу, произнес Медж. – Прошу вас, отойдите.

– Нет, – отрезала Доун, – я этого не сделаю.

– Он мой.

– Мой.

– Я заслуживаю его жизнь. Именно я делал в ней все, что можно назвать более-менее заметным. А он лгун и паразитирующий приспособленец. Только и делает, что берет, берет. Как, собственно, и вы все.

– Нет, он не такой! – выкрикнула Доун.

– Ну-у, знаете… – Медж с сердитым недоумением развел руками. – Если вам неизвестно про него это, то вы не знаете о нем ничего.

– Я знаю, кто он. А вы – лишь то, кем он был. Люди меняются, и дружба между ними иссякает. Усвойте это.

Дэвид пытался оттеснить жену, но она твердо стояла на месте. Такой ярости в ней он прежде никогда не видел. Тем временем сухопарая троица, выскользнув из машины, обступила место этого ристалища, потешаясь над писателем так, как, наверное, люди всегда корчат рожи у него за спиной.

– У меня будет реальная жизнь! – с упорством одержимого воскликнул Медж. – Час пробил.

Он оттолкнул Доун в сторону. Дэвид попятился, пытаясь увильнуть за машину. Но пройти мимо троицы оказалось затруднительно – она преградила ему дорогу, потираясь об него своими телами – бесплотными, но нагнетающими такую мерзостность, что продавиться сквозь них было невозможно.

А может, этого и не надо?

Может, этот момент близился, подступал к нему всю жизнь или, по крайней мере, с того момента, как лет десять назад прогремел телефонный звонок, известивший о кончине отца с матерью? Если для него всегда и все воспринималось как борьба – жить, заводить знакомства, писать, как-то двигаться по жизни, – то, может, легче будет от всех этих тягот освободиться?

– Да, – пропел литератору на ухо вкрадчивый голос. Та рыжеволосая бестия успела подлезть еще ближе и даже слегка распахнуть спереди свою одежду. Оттуда пахнуло чем-то пакостным. – Ты прав, Дэйви. Так было бы намного, намного легче. И ты больше не будешь одинок. Сделай же это! Просто расслабься, отрешись.

В уме на мгновение ярко, выпукло предстала картинка, словно писатель видел ее глазами какого-то другого мальчика: сцена двадцатилетней давности. Она мелькнула так быстротечно, что в мозгу у него не успело толком отложиться, что именно она показывала – только то, что однажды, сумеречным зимним предвечерьем где-то в Висконсине, этот самый мальчик распался на куски, а эта вот женщина и ее трое братьев были вроде как попыткой мальчика окружить себя чем-то таким, что он мог понять, – но оказалось, что даже люди из его собственной головы не были ему друзьями. Это разобщение вышло на редкость скверным, и в какую-то незапамятную неделю он убил всех членов своей семьи – медленно, методично, одного за другим, – а также еще нескольких человек (в этом он себе впоследствии так и не сознался), чьи тела потом так и не были найдены.

Ноги у литератора безвольно подкосились, и он пал на колени.

– Нет! – отчаянным голосом выкрикнула Доун. – Дэвид! Сейчас же встань!

Но… зачем? Стоит ли оно того? Да, возможно, он станет отцом. Ну и что? Он и это сведет насмарку, со всей своей наследственностью. Плохой отец и посредственный писатель, вор и обманщик. Стоит ли влачиться по жизни еще сорок лет в доказательство этого факта? Если персонаж толком не вписывается ни в одну из сюжетных линий, то не лучше ли им поступиться, вымарать его?

– Ну так делай это, – промямлил он, глядя снизу вверх на стоящего рядом Меджа. – Забирай мою жизнь, если ты этого хочешь.

Доун пыталась подобраться к мужу, но никак не могла протиснуться за автомобиль. Что-то мешало ей – а может, кто-то, причем не один (чувствовался какой-то неприятный встречный напор, вроде гнилостного мусорного ветра, от которого душу бередило неизъяснимо тревожное волнение), хотя видела она лишь Меджа. В попытке позвать на помощь учительница крикнула отчаянным, последним голосом – ведь должен же ее услышать хоть кто-то в этих домах вдоль улицы! – но, как в дурном сне, горло у нее перехватывало мутное отчаяние.

И вот, слава тебе господи, на ее крик кто-то откликнулся – еще одним криком.

Отведя взгляд от Дэвида, который сейчас на коленях стоял возле машины (ее машины, их машины, той машины, где Доун уже представляла себе два детских креслица на заднем сиденье, машины, которая через какие-то год-два наполнится детским воркованьем, пением, капризным «Ну мы ско-оро прие-едем?» и радостным повизгиванием при игре в угадайку), она увидела стремительно бегущую вдоль дороги пару.

Вернее… нет. Это вначале показалось, что бежит пара, а на самом деле бегунья оказалась одна: высокая худая женщина.

Что именно задумал Медж, Кристина поняла сразу.

– Медж, нет! – крикнула она на бегу.

Тот делал глубокие медленные вдохи, чередуя их с резкими, по-бычьи мощными выдохами. И с каждым этим выдохом он словно накачивался животворным светом, становясь все четче, ярче, фактурней.

– Медж! Медж! – снова закричала Крис. – Ты думаешь, тебя не видит Лиззи?

– Не пытайся… – начал было огрызаться он в ответ.

– Заткнись, понял?! – задыхаясь, рыкнула молодая женщина, подбегая к нему. – Лиззи нет в живых, но это не значит, что она ушла. И она любила тебя!

– Меня она не любила, – буркнул Медж в ответ. – Она любила Кэтрин. Потому-то и…

– Кэтрин была ей подругой, и это никуда не денется, потому что было. Но любила она тебя. Лиззи сама мне это сказала.

– Прислушайся к ней, Медж, – раздался голос Клаксон.

По недвижным, строптивым глазам Меджа было видно: он знает, что к этим словам следует прислушаться, но не желает им внять.

– Все равно, – покачал он головой. – Ее нет: ушла.

– Медж, не делай этого, – послышался еще один настойчивый голос. К ним спешил приземистый человек в странном допотопном костюме (этого типа Крис, помнится, видела с Райнхартом во время своей первой прогулки с Лиззи).

– Гользен, пшел на хер отсюда! – прорычала Клаксон.

– Нет, его надо выслушать, – сказала Кристина. – Он пытается остановить…

– Здесь какая-то подстава, – не унималась Клаксон. – Он, этот самый волдырь, рассказал мне, что я эфемерка, и впаял во всю эту дрянь, из которой меня вызволила только Лиззи, указав мне другой путь. Он и эти его гнилые подонки – два братца и сестра – они все подельники!

– Братья? – удивилась Кристина.

Ее полная спутница указала на три жердистых фигуры, что сейчас маячили над коленопреклоненным у водостока человеком.

– Знаешь, кто их реальное воплощение? Саймон Джедберг – знаменитый маньяк-убийца, что вот уже двадцать лет сидит на цепи в психушке за… как его… Ах да: расчленение всей своей гребаной семейки!

– Да, – кивнул Гользен, – у меня были ошибки. И я сейчас пытаюсь их исправить.

– А я тебе не верю. Не ве-рю! – Клаксон в сердцах сплюнула. – И обетованной той земли, к твоему сведению, тоже нет. Все это ересь, которую, видно, твой дружок-психопат выдумал, пока бился башкой в дурилке.

Гользен отвернулся от нее и сосредоточился на Медже.

– Не вреди своему другу, – сказал он. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Райнхарт – один из нас, – произнес Медж.

– Что?! – не веря своим ушам, уставился на него Гользен.

– Он убил своего друга. И посмотри, чем это обернулось для него.

Для Гользена, судя по его виду, как будто что-то прояснилось.

– Ах, вон что он планировал, – кивнул он каким-то своим мыслям. – Вот что имел в виду под «Совершенством». Перерасти в иное состояние. Поднять нас на то, чтобы лишить жизни своих реальных прототипов и через это стать к нему ближе. Так сказать, уподобиться.

– Мне это по душе и по плечу, – сказал Медж. – А ты поступай как знаешь.

Тут на него, крича что-то бессвязно-гневливое, налетела Клаксон. Завязалась общая перепалка.

Между тем Доун все пыталась прорваться к мужу, добиться, чтобы он сосредоточился взглядом на ней.

– Дэвид, ну прошу тебя! – молила она. – Прошу тебя, встань! Эти создания нереальны. Они не могут с тобой этого сделать.

В эту секунду Кристина внезапно повернула голову:

– Это еще что, черт возьми?

В самом деле: пахло как будто паленым и слышалось потрескивание.

– Это что, из церкви? – удивленно пробормотала Крис.

Остальные тоже обернулись в ту сторону.

– Что это? Кто там?! – крикнула Кристина Меджу.

– Священник и Райнхарт, – ответил тот. – А еще какая-то старуха. И… этот, твой.

Крис, ухватив Дэвида, подтащила его за шиворот к Доун:

– Забирай его отсюда!

А затем она помчалась вверх по улице в сторону церкви.

Спустя секунду ей вдогонку пустились Медж и все остальные.

Глава 68

Есть люди, с которыми всегда приходится быть начеку. Просто глаз да глаз – ежесекундно, ежечасно. Рол Брук был, судя по всему, именно из этой породы. Он мигом ухватился за то, что мы с Лидией что-то учуяли (а именно, что священник из пылкой любви ко Христу поджег храм) и что мое внимание отвлеклось на это. Он тут же набросился на меня, и мы с ним повалились в груду опрокинутых стульев. До Райнхарта копу было далеко, но силы ему придавала отчаянная сосредоточенность на достижении цели: вернуть себе ствол.

Я запутался в мешанине ломаного дерева, а потому лишился возможности давать достойный отпор. Спустя десять секунд у меня появилось опасение, как бы он не одержал верх. Он ухватил меня обеими руками за запястья и стал колошматить обо что ни попадя, вцепившись с остервенелостью бультерьера, несмотря на то что я, как мог, отбивался руками и пинался коленями. Но вот просвистел удар, от которого нам обоим пришлось несладко. Мы припали к земле.

– Вы что, охренели?! – грозно спросила сверху Лидия.

Я отполз и увидел в ее костлявых руках останки стула, которым она огрела нас обоих.

– Мужики, – пробурчала она, – вечно у них одно и то же! Давайте вызволяйте нас отсюда, а там хоть поубивайте друг дружку, мне и дела нет!

Удар пришелся большей частью на копа: он по-прежнему стоял на четвереньках, пытаясь поднять голову. Из двери на дальнем конце зала валил дым. Отец Роберт сидел на стуле, озирая свою невеликую паству. Вид у него был спокойно-величавый.

– Джефферс, – окликнул я его, – что вы наделали?

Он улыбался вызывающей бешенство улыбкой человека, находящегося так далеко по ту сторону сиюминутных обстоятельств, что ему даже сложно взять в толк, с чем к нему обращаются.

Я вынул сотовый, но экранчик на нем был тусклым и с трещиной, и мне стало ясно, что у меня на ребрах наверняка появился синяк в форме трубки, непосредственно в том месте, куда меня припечатала ступня Райнхарта перед тем, как я навел на него ствол. Я нажал на несколько кнопок, но телефон не ожил.

– Звони «девять один один»! – крикнул я копу, который в это время поднимался на ноги.

– В машине оставил, – пробурчал он.

Я подбежал к главной двери и дернул ручку. Дверь оказалась запертой. Собственно, я был насчет этого в курсе. Я сам видел, как Джефферс подобрался к двери и запер ее, но был слишком озадачен исчезновением Райнхарта и тем, что держал на мушке копа, а потому не сделал надлежащих выводов.

Я оглядел большие витражные окна и только сейчас понял, что они защищены проволокой. Вспрыгнув на стол с разбросанными остатками последней трапезы Билли, я попробовал, можно ли эту проволоку снять. Оказалось, что, в принципе, можно, если располагать несколькими часами времени и соответствующим набором инструментов. Кто-то крайне скрупулезный и знающий свое дело вживил ее концы в оконные рамы. Других окон в церкви не было, поскольку с обеих сторон ее обступали здания. Крыша находилась в десятке метров над моей головой.

Я спрыгнул со стола и снова подошел к двери. Пнул ее. Вдарил по ней плечом. А затем, почувствовав, что сзади ко мне приближается Рол Брук, обернулся к нему.

– Будешь со мной шутки шутить – пристрелю, – пообещал я. – У нас сейчас на это нет времени.

– Я понимаю, – сказал он и тоже с размаху саданул по двери плечом. Эффект получился нулевой. Он навалился на дверь еще раз.

Оставив его за этим занятием, я вернулся туда, где на стуле, как на троне, восседал, Роберт.

– Есть ли какой-то путь через подвал? – крикнул я ему.

– Пути нет никакого, – отозвался Джефферс. – Никуда.

– Послушайте меня, – сказал я. – Я понимаю, вы испытываете боль по целому ряду причин и чувствуете, что должны предпринять определенные шаги. Но с вами здесь еще трое людей. Они не заслуживают столь плачевной участи.

– Плохой коп, безумная старуха и заблудший, что пытается найти свой путь, – печально усмехнулся священник.

– Последний – это я или вы?

– Видимо, мы оба. Вам так не кажется?

Коп перестал грохотать в дверь и теперь тоже шел сюда:

– Эй ты, пидор в рясе…

– Если Райнхарт призрак, – сказал я, растопыренной пятерней удерживая Брука на расстоянии, – то какой нам от всего этого прок?

– Он не призрак. По-моему, мы это уже обсудили. Он – причина, по которой все эти души удерживаются в этом городе, как в западне.

Слышно было, как внизу трещат дерево и залежи бумаги. Из подвальной двери изливался дымный шлейф.

– Ты хотя бы ту дверь захлопни! – рявкнул я детективу.

Тем временем к нам приблизилась Лидс. Среди нас всех она казалась самой спокойной.

– Ну а мы здесь при чем? – спросила она.

– Действовать надо было быстро, – ответил священник. – Исход любой битвы определяется в решающий момент. Об этом свидетельствует сама история. Любой из вас мог внезапно решить помочь ему. И я счел нужным поступить именно так, как поступил. Так благоразумнее.

– Райнхарт – всего лишь один из числа этих… людей, – сказал я. – Да, ему каким-то образом удалось пройти на ту сторону Расцвета и уцелеть, но только и всего. Откуда у вас уверенность, что он сам не вложил эту идею вам в голову? Может, он взял и исчез отсюда, оставив нас здесь сгорать заживо?

– Этого он не может.

– Откуда вы знаете?

– Он прав, – вставил коп. – Райнхарт на такое не способен. Он может исчезать с глаз, но просачиваться волшебным образом через стены не умеет. Для этого он чересчур плотен.

Я ненадолго замешкался, пытаясь удержать себя от неверного поступка. При пожаре первая мысль – спасаться бегством. Все органы чувств буквально вопят о том, чтобы ты уносился как можно быстрее и дальше. Вместе с тем я понимал, что метаться по залу бесполезно. И что Джефферс не стал бы нам помогать, даже если бы это было в его силах.

Поэтому, схватив стул, я снова подошел к уличной двери для последней попытки.

Собрав все силы, я грохнул стулом по низу самого нижнего окна. Полетели обломки, но увы, дерева, а не стекла. Окно даже не треснуло. Оказывается, оно было еще и армированным. А значит, неуязвимым вплоть до того момента, когда жар в конце концов пересилит термообработку, а от нас останется в лучшем случае пепел.

Я выхватил «Глок» и, наставив его на дверь, высадил всю обойму в косяк и вокруг ручки. Дверь превратилась в дерьмо, но на ее крепости это не сказалось: хоть дергай, хоть пинай – бесполезно.

Только сейчас я заметил, что возле меня стоит Лидия. Определенно напуганная, но не дающая страху завладеть собой.

– Идем, – протянула она руку. – Ты и я с тобой.

– Куда?

– За ключом, куда.

Джефферс встал.

– Отверните от нее свое лицо, – медленным тяжелым голосом повелел он. – Она лжет. Он сейчас внутри нее.

– Нет-нет! – перебил Рол. – Она права: вам действительно надо идти. Ключ там, и это наш единственный шанс.

– Ну а ты чего с нами не идешь? – уколола Лидия. – Ты ведь коп или уже нет?

Брук взялся снова тарабанить в дверь. При этом он еще и начал покрикивать, словно делал что-то полезное и осмысленное, а не увиливал с единственной дороги, что вела куда-либо помимо смерти.

Лидия взяла меня за руку, и я дал ей отвести себя в дальний конец зала. Джефферс нас опередил. Он уже стоял там перед дверью.

– Каждая секунда этих ваших дерганий, – сказал я ему, – лишь усиливает вероятность того, что эти люди умрут. Мне мало что известно о вашем боге и его системе ценностей, но почему-то кажется, что вы поступаете не очень праведно.

– Вы не пройдете! – воскликнул священник.

Пришлось схватить его за лацканы и отпихнуть прочь. Затем я открыл дверь в подвал.

– Ты сделала достаточно, – сказал я Лидии и нежно отставил ее в сторону.

А сам шагнул в дверной проем.

Глава 69

Кристина, не мешкая, набрала «911».

– Пожар в церкви на Шестнадцатой улице, – сообщила она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и внятно. – Там внутри люди. Пожалуйста, как можно скорее.

Женщина на том конце пыталась удержать звонящего на линии, но Крис, убедившись, что информация и ощущение срочности переданы, ушла со связи и вместе с Клаксон подбежала к церкви.

Здесь стоял несносный запах гари, а из вентиляционных люков в нижней части кирпичной кладки лениво клубился дым.

– Бллин! – взвыла Клаксон. – Че делать-то?!

Медж с разбегу кульбитом перескочил через ворота и, взлетев по лестнице к двери, расположенной справа, возвратился уже с обратной стороны.

– Заперто, – сообщил он растерянно.

Крис выбежала обратно на улицу, вслушиваясь, не раздастся ли вой сирены и не появится ли за ней спасительный пожарный фургон. Но никого не было, и только та парочка у припаркованной машины тоже спешила к церкви. С вечерним нью-йоркским трафиком ждать, когда прибудет помощь, равносильно гаданию на кофейной гуще. Может, через пять минут. А может, через двадцать.

Или вообще с концом света, когда все уже перемрут.

Тот парень (звали его, кажется, Дэвид), судя по виду, более-менее оклемался.

– Что происходит? – выпалил он, подбегая.

– Церковь горит, – чувствуя себя как во сне, ответила Крис. – А там внутри мой бойфренд.

Что-то приглушенно брякнуло, и с внутренней стороны витражного окна – самого нижнего – мелькнула и пропала тень. Наверное, Джон что-то бросил. И хотя эта попытка не удалась (отчего все внутри у Крис болезненно сжалось), он, по крайней мере, все еще пытался что-то предпринять.

– Слушай! – как на глухую закричала Кристина на стоящую рядом Клаксон, которая нетерпеливо, с отчаянным выражением лица переминалась с ноги на ногу, бессильная что-либо сделать. – А ты внутрь как-нибудь проникнуть можешь?

– Не-а, – досадливо поморщилась та. – Лазаем мы хорошо. А вот сквозь стенки пролезать не можем.

Дым теперь валил гуще, и чувствовалось, что внизу так же густеет, накапливается жар. А затем размеренно, один за другим, бахнули восемь приглушенных выстрелов – судя по звуку, вблизи от правого входа.

Завизжала Доун. Одновременно стало слышно, как в ту же дверь начинают лупить – сначала просто, а затем с надсадными страдальческими вскриками. Понятно, что это был Джон: кому же еще?

– Там никого не застрелили? – с сомнением посмотрел на церковь Медж.

– Да нет, наверное, – сказала Кристина. Сердце у нее так и колотилось.

Медж повернулся к Дэвиду:

– Говори мне.

– Говорить что?

– Что делать.

Писатель не мог взять в толк, о чем он. Его бывший воображаемый друг, придвинувшись к нему, постучал ему пальцем по лбу:

– Сфокусируйся. Что тебе делать сейчас? Что нам делать?

– Я не знаю!

– Ну так придумай! Вообрази, Дэвид. Вопрос тебе известен.

– Какой?

– Тот единственный, который когда-либо имел для тебя значение: как быть дальше?

Литератор, яростно соображая, оглядел церковь. Двери заперты, и их никак не взломать. Витражные окна слишком высоко, да еще и армированы: кто-то сейчас пытался разбить их изнутри, но не получилось. В подвале, очевидно, имеется воздуховод, но в него без оснастки не попадешь, да к тому же огонь сейчас бушует именно там.

– Не знаю, – сдался Дэвид. – Я не…

Внезапно он замер, вытеснился за ворота и, не сводя глаз с церкви, ступил на тротуар. Что-то стучалось ему в голову, открывало в уме потайную дверцу.

– Что? – неотступно шел следом Медж, а за ним, как на веревочке, семенила Клаксон. – Что ты увидел?

– Да это так, всего лишь умозрительное.

Блондинистая толстушка перехватила направление его взгляда:

– Крыша!

Кристина прошлась взглядом по покатой двускатной крыше, а затем сверху вниз по стене. Из кладки на неодинаковом расстоянии друг от друга выступали кирпичи орнамента. Кому-то, может, и хватит сноровки взобраться таким образом – это если влезть по боковым колоннам у входа и далее на крышу. Но можно просто навернуться с высоты и сломать себе шею. Или разбить черепушку – короче, убиться.

– Больше в голову ничего не идет, – вздохнул Дэвид. – Извините.

Медж побежал обратно во двор, Клаксон – следом. Глаза у нее были слегка растерянными. Дым из подвала кучерявился уже перед церковным фасадом. Крики изнутри возобновились. Добежав до колонны, находившейся слева от входа, Медж полез по ней наверх, после чего, подтянувшись, выбрался на небольшой фронтон.

– А как мы через крышу-то пролезем? – даже не запыхавшись, спросила у него Клаксон, которая с обезьяньим проворством вскарабкалась по правой колонне (ей это далось легче, чем более плотному Меджу). – На это, наверное, и тебе норова не хватит?

Медж покачал головой:

– Других вариантов все равно нет. Надо туда забраться и уже там пробовать, что мы можем сделать.

– У меня получится, – приглядевшись снизу, рассудил Дэвид.

– Ты с ума сошел?! – кольнула его взглядом Доун.

Писатель обернулся к Кристине.

– Придержи-ка ее, – сказал он. – Она, видишь ли, беременная.

Сам же он, приладившись, начал медленно карабкаться по колонне наверх.

– Дэвид! – заполошно выкрикнула Доун. Она хотела было забежать на ступени лестницы, но Кристина удержала ее. – Не смей!

– Слезай, давай лучше я! – позвала Крис, но литератор уже добрался до фронтона и теперь примеривался к кирпичной кладке наверху.

Медж взбирался быстро, но Клаксон двигалась еще быстрей, вскарабкиваясь по фасаду с прытью ящерицы: руки-ноги так и мелькали, с ходу нащупывая выступы. На крышу она взмахнула, опережая Меджа метра на три, а Дэвид в тот момент и вовсе застрял где-то на полпути.

Доун наконец стряхнула с себя Кристину.

– А дальше-то что? – выкрикнула она.

А ведь и вправду. Ну взобрались они – молодцы. Может, даже смогут проломиться сквозь крышу. Но если при этом в церкви не окажется десятиметровой лестницы, это даст лишь вид с высоты птичьего полета на то, как внизу заживо сгорают остальные.

Ясно и то, что Джон не станет дожидаться, пока за него заступится судьба. Он попытается обрушить стены реальности, в которой очутился, прорываясь к какому-нибудь более благоприятному месту по ту ее сторону, даже если такого места на самом деле не существует. И даже если этот прорыв грозит ему более быстрой смертью, чем если он вообще никуда не тронется с места.

– Ну пожалуйста, Джон, – молила Кристина беззвучно, но со всей возможной глубиной и истовостью. – Прошу тебя, не надо никакого геройства!

Два раза Дэвид чуть не сорвался. Кирпичи были холодными и влажными, и он, не одолев пути даже на треть, понял, что задумка эта была безумной, а сил на ее осуществление у него попросту не хватит. Как, впрочем, не хватило бы их и на то, чтобы потом до конца своих дней сознавать, что он праздно простоял на тротуаре, так ничего и не сделав. Его чаша вины и огорчений и без того уже была полна до краев.

Плавно перебирая руками и ногами, Дэвид ощупывал каждый выступ, пока пальцы не говорили ему, что здесь есть шанс удержаться. Все тело сковывал ужас. Внутренности были сжаты так, что едва дышалось. Но всякий раз, когда обхват оказывался достаточным, он плавно тянулся дальше, за рукой перенося противоположную ногу, после чего вытягивался и так в конце концов поравнялся головой с краем крыши, а затем и высунулся над ней.

Медж и Клаксон стояли, свесившись, над самым краем, как будто для них в жизни не было ничего естественней.

До Дэвида постепенно дошло, что холодок боязни вызывает лишь сама мысль о стоянии на краю крыши. Если же не брать во внимание, что с тобой произойдет, если ты упадешь, то нет разницы, стоишь ты на десятиметровой высоте или на детской табуреточке. Мысль эта вызывала неуютное чувство, но уже не сковывала мышцы, и он понял, что может продолжить движение.

Писатель протянул как можно дальше левую руку, одновременно толкнувшись ногой, и ухватился за черепицу достаточно крепко для того, чтобы втянуть туда свой вес.

Медж топал по крыше, но ничего не происходило. Вытянув себя на крышу настолько, что баланс его тела приходился уже на кровлю, Дэвид понял, что изменений ждать не приходится. Медж топал со всей силой, но даже вибрация от этого топота едва улавливалась.

Получается, все здесь зависело от литератора. Ухватившись за замковый камень, он влез на крышу окончательно. По счастью, скаты кровли были довольно пологими, очевидно, для того, чтобы интерьер храма смотрелся как можно обширней и внушительней.

Дэвид продвигался вдоль кровли к Меджу и Клаксон, свободной рукой скользя по влажной черепице. Черепичные плитки были скользкими, а кое-где и вовсе отсутствовали. Встретив вторую такую проплешину, писатель нагнул голову и заглянул внутрь.

– Дыру надо! Дыру! – крикнул против ветра Медж. Было видно, что он прав. Под проплешиной шло узкое пространство, а затем – стропила и плотно пригнанные доски.

Удостоверившись, что конек крыши крепок, Дэвид стукнул по доскам свободной рукой. Деревяшки что надо, пригнаны крепко! Отколупывать черепицу – занятие зряшное.

– А теперь что? – подойдя и присев рядом на корточки, спросила девчонка, глядя при этом на дыру.

– Как насчет противоположного конца? – спросил Медж. – Может, там есть слуховое окно?

– И что с того? Нам до него не дотянуться – а даже если и дотянемся, для тех, кто внутри, оно все равно слишком высоко, иначе бы они этот вариант уже испробовали.

Медж сверху посмотрел на Дэвида.

– Дрянная это была затея, – проворчал он незлобиво.

В следующую секунду его нога поскользнулась на выщербине и он стал падать.

Снизу была видна единственная фигура, стоявшая на самой вершине кровли, непосредственно у торцового края. Уже отчетливо слышалось гудение пламени в подвале, а выходящий наружу дым был теперь сажным, тяжелым, удушливым. Изнутри здания звуков больше не доносилось.

Доун обернулась на завывание сирен, донесшееся с конца улицы. Она упустила момент, когда Медж утратил равновесие, упал и заскользил по скату вниз.

Пропустила она и то, как Дэвид выбросил в сторону руку.

Глава 70

В тамбуре по ту сторону двери едва хватало места развернуться, а вниз и налево оттуда вел узкий лестничный пролет. Через считаные секунды спуска видеть что-либо из-за дыма стало почти невозможно.

Спускаться туда я не хотел.

И вместе с тем иного выбора не предвиделось.

Одной рукой я, как мог, затыкал себе нос и рот, стараясь не делать глубоких вдохов, даром что мои легкие панически кричали о том, что им сейчас нужен кислород. Ноги я ставил осмотрительно, на ощупь. То, как священник метнул ключ, я видел. Улететь далеко он определенно не мог.

При каждом шаге я, шаркая, пододвигал одну ступню к другой, вслушиваясь, не скребет ли под ногой о дерево что-нибудь маленькое и металлическое.

На мгновение воздух, казалось, колыхнулся – или же это ветер сменил направление, – и мое местонахождение чуточку развиднелось. Передо мной была площадка лестницы с еще одним ведущим вниз пролетом, а ниже – текучее отражение огня на стене. Мне показалось, что там, внизу, я что-то углядел – что-то маленькое и темное на фоне более крупной ступеньки – может, это и есть ключ?

Этого мне было достаточно для того, чтобы продолжить движение. Но как долго и как далеко? Надолго ли меня хватит, если жар разойдется не на шутку, а я еще и ничего не буду видеть?

Был сильный позыв все бросить и повернуть вспять. Ощущался он неким голосом у меня в голове, умоляющим остановиться, вернуться. Голос был теплым – это никак не мог быть голос Райнхарта. Словно бы кто-то, не испытывающий ко мне ничего, кроме любви, хотел отговорить меня от беды, чтобы я не вытворил что-то необдуманное.

Но если я его послушаюсь, то что тогда?

Я добрался до лестничной площадки и опустился на корточки, ощупывая рукой половицы и пытаясь сохранять спокойствие. Ничего я не нашел, хотя был уверен, что нахожусь на той самой ступени. Но вот мои пальцы что-то нащупали. Я накренился корпусом вправо и, щурясь сквозь дым, разглядел старый деревянный сучок. И ничего более.

Тут я закашлялся – так, что голова пошла кругом, как у пьяного, а желудок и горло сдавили рвотные спазмы, грозя опрокинуть меня набок.

Но надо было идти, двигаться дальше. Если Джефферс швырнул ключ прямо, то он должен был удариться о стену и отскочить от нее на следующей книзу площадке. Укатиться оттуда далеко он не мог – еще метров семь-восемь, не больше. В растущей жаре и мраке это долгий путь, но если он измеряется разницей между жизнью и смертью, то одолеть его все же можно. Больше того: нужно.

Путь я продолжил, согнувшись в три погибели, почти сидя на корточках, рассчитывая таким образом одолеть одну за одной оставшиеся ступени.

Что-то послышалось впереди – какой-то новый шум. Потрескивание пламени из угла теперь не прекращалось. Во вздрагивающем красном свете дым был рыжеватым от пронизывающих его ярких огненных языков. Но нарастал и еще какой-то звук. Между тем я добрался до нижней площадки.

И тогда я его увидел. Увидел ключ.

Он был всего метрах в трех от меня. Я пал на четвереньки и пополз сквозь дым, теперь осязаемо плотный. Половицы были занозистыми, но я неистово шарил по ним ладонями – влево-вправо, взад-вперед, – вытягивая руки на максимальную длину, и все же в конце концов нащупал ключ.

Он был горяч, этот ключ, – воздух здесь раскалился настолько, что, схватив эту железячку, я сморщился от боли. И тут я снова закашлялся.

Видимо, я потянулся слишком далеко вперед. Выворачивающий меня наизнанку кашель стоил мне равновесия, и в паре шагов от угла я завалился лицом вниз, ударившись о ступеньку плечом.

В лицо мне как будто моментально направили паяльную лампу. Повинуясь безотчетному инстинкту, веки тотчас стиснулись от жары. Тело намертво сковала железная судорога. Я был парализован, совершенно лишен возможности двигаться.

А поверх могучего гудения огня нарастал тот новый звук, становясь все громче и громче. Подобное я слышал впервые в жизни.

Выставив руку как упор, я приоткрыл глаза. Вокруг бесновалось лишь дымное пламя. Черное перемежалось с ослепительно-ярким, и, может, поэтому мой мозг искрами пронизывали зрительные импульсы, которые складывались в изменчивые образы, словно мои глаза пытались уловить смысл в бесчувственном и бессмысленном.

Я ощущал, что с той стороны к углу приближается Райнхарт. Он выглядел непринужденно. И был рад, что я пришел. То, что вокруг огонь, было ему в радость. Страха пожар у него не вызывал. Он знал, что пламя необходимо для преображения.

Между нами поднимался розоватый столб дыма, который теперь был полон людей. Как будто бы огонь высвечивал тех, кто лежал и сидел на этом отрезке коридора, круглился клубками эмбрионов или стоял лицом к стене. Среди них была фигура с гротескно большой головой и женщина с косичками, одетая, как куколка. Здесь были дети или что-то подобное им по форме. Был лев с золотыми глазами.

Звук… я не знаю, что это было. И не узнаю никогда. Нестерпимо пестрый гам, гул, гром. То ли шум умирающих созданий, то ли визг нарождающихся на свет. Ужас кромешный или бездумное безудержное веселье, гулкий грохот захлопывающейся навсегда темной двери или же распахивание двери белой, из которой, выйдя из бархатистого забытья, слитно выплывает сонм душ, расправляя свои слежавшиеся от сна невесомые конечности.

Это было ужасно. Это было прекрасно. Вместе с телом то ли на мгновение, то ли на вечность замерло и мое обостренное внимание.

И после того, как я закашлялся снова, это ощущение из меня не ушло. Во всяком случае, оно изошло не полностью. Грудь моя, полная дыма и яростного зноя, никак не могла расслабиться и выдохнуть.

Мой ум заполнило лицо, никак не связанное с тем, что сейчас происходило здесь. Это было лицо моего оставшегося в живых сына, Тайлера – такого, каким я его напоследок запомнил, – и я с невыразимой печалью понял, что оставил его, как какого-нибудь воображаемого мальчика, к которому я при уходе из его жизни повернулся спиной. Повернулся в страдании, с единственной целью – сохранить рассудок, но он-то этого не знал и не понял. Он знал лишь то, что позабыт и брошен своим отцом.

Те тени в дыму по-прежнему двигались. Встать я никак не мог. Так и лежал, припав щекой к шершавой половице, ощущая, как над ними поднимается медленный жар, и слыша звуки невнятных существ, обставших коридор впереди.

Чувствовалось и то, как ко мне – распростертому, с оплавленным зноем умом, расколотым на черное и оттенки золотистого – приближается Райнхарт. Подходил он как будто не один, а целым скопищем. Может, так казалось оттого, что его сопровождала сила всех остальных, кто находился в коридоре, или же сила и концентрация Райнхарта исходила из сонма людей, которых он извел со свету: потерянных душ, согнанных в единый сосуд и теперь согнутых под одну волю. Ведь если на то пошло, любой из нас содержит множество разных личностей: кто мы есть и кем были, а еще, возможно, кого мы любим или убиваем.

Он присел передо мной на корточки. Одежда на нем пламенела. Поддев мне пальцем подбородок, Райнхарт приподнял мою голову.

– У меня есть план, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты вертелся вокруг меня как назойливая муха или бездомный пес. Ты… можешь просто умереть. Это мой дар тебе.

Он поднял голову, словно к чему-то прислушиваясь. Улыбнулся, встал и отступил в огонь и дым, пока не слился с ними.

Я понял: добраться до ключа – это лишь часть проблемы.

Надо добраться еще и до этого человека.

Я попробовал подняться: не получилось. И снова внутри послышался тот глубинный голос, призывающий к осмотрительности, умоляющий не корчить из себя героя. Безусловно, это была Кристина.

– Все нормально, – прошептал я. – Со мной все будет хорошо.

Хотя и не уверен, что словам удалось благополучно выпорхнуть у меня из головы.

Отведя руки, я сделал очередную попытку вдохнуть. На этот раз мне удалось вобрать в легкие достаточно воздуха, чтобы в краткий проблеск ясности уяснить: надо уносить отсюда ноги, причем сейчас же, иначе Райнхарт действительно получит то, чего хотел.

Попытка рывком подняться на всех конечностях сразу (может, хоть одна из них произведет более-менее слаженное движение?) ни к чему не привела. И тут я понял, что это была последняя крупица сил, которая у меня оставалась. Так сказать, последний выстрел.

Я навзрыд закашлялся, с каждым новым спазмом кашля чувствуя себя все слабее и слабее.

Затем кто-то дернул меня за руку – жестко, так жестко, что грудь у меня отнялась от пола, а из лежачего положения я сразу переместился в мешковато-сидячее. Чьи-то сильные руки взволокли меня в стойку на полусогнутых, и тогда я понял, что эти руки всамделишные.

На ухо мне что-то вещал голос, на удивление безмятежный.

Щурясь сквозь дым, я чувствовал, как все те же руки волокут меня обратно по коридору, и различил лицо Джефферса.

– Идите, – бросил он торопливо.

Перешагнув через меня, священник шагнул в толщу дыма и сквозь медленно клубящиеся тени стал углубляться в конец коридора, за которым бушевал огонь и затаилось в ожидании нечто – то ли человек, то ли исчадие ада, то ли еще какая-то сущность, именовавшая себя Райнхартом.

Пока я всползал по ступеням, на отдалении послышалось, как в двери снаружи кто-то ломится, да так сильно, что теперь они точно не выдержат. Вот одна из них с грохотом упала, и помещение мгновенно наводнили голоса и крики.

Меня хватило примерно до половины лестницы.

Глава 71

Следующий час пролетел урывками, в какой-то пестроте. Помнится, я сидел на бордюре, закутанный в одеяло и с кислородной маской на лице. Кристина неотступно дежурила рядом и все это время стискивала меня так, что дышать мне было еще затруднительней, чем в том угаре. Ну и ладно, я не против – особенно с учетом того, что она спасла мне жизнь.

Глазами я, кажется, следил за вереницей пожарных, которых вызвала Крис и которые теперь сновали то внутри, то снаружи церкви. Поначалу у них все вроде как ладилось, но затем в подвале воспламенилось еще что-то, и успех стал от них ускользать. Было много шума, криков и беготни. Но в конце концов огонь был все же обуздан и сбит.

Пожарным я рассказал, что видел в подвале священника. Позже я слышал, как один из них в разговоре с коллегой пробросил, что, когда он пробирался через самое пекло внизу, ему показалось, что где-то в дальнем конце подвала он видит двоих, но тут жар заставил его отступить. Однако наутро газеты сообщили, что с пожарища в итоге извлекли останки лишь одного тела. В заметке указывалось, что отец Роберт Джефферс погиб, защищая свой храм, при попытке спасти то, во что искренне верил. Эту оценку я считаю объективной.

Тем временем Лидию – мертвенно-бледную, но живую – на носилках погрузили в «Скорую». Пока я находился в подвале, часть пола в церкви обвалилась, так что им с копом тоже пришлось несладко. Рол Брук, едва лишь открылась дверь, бежал, покинув место происшествия. Судя по всему, он, нетерпеливо поскуливая, топтался, выжидая момента освобождения, и, едва тот настал, дал деру. Свою пожилую товарку по несчастью он без всякой мысли о помощи бросил на произвол судьбы.

Ну да ладно. Его имя мне известно. Расплаты ему не миновать. Возможно, она нагрянет по официальным каналам. А может, и помимо них.

Вместе с тем, как в голове у меня стало проясняться, я начал сознавать присутствие на улице и других людей. Увидел того парня, Дэвида, рядом с какой-то женщиной (Кристина пояснила мне, что это его жена Доун). К Дэвиду бочком, застенчиво, приблизился Медж, и Доун, оставив их вдвоем, отошла туда, где сидели мы.

Пауза была долгой и полновесной, как между двумя давным-давно знакомыми людьми, которые встретились снова и теперь пробуют замостить разрыв шириной в сотни лет, но глубиной всего в ладонь.

– Это я так представлял слово «имидж», – сказал Дэвид, словно отвечая на вопрос. – Сокращенно.

– Ну ты и грамотей, – хмыкнул Медж.

– Извини. Мне лет-то было всего ничего! А вообще надо было выдумать имя получше. Ты определенно заслуживал большего.

– Да я уж привык, – сказал Медж. – Пусть лучше так, чем совсем без имени.

С минуту оба неловко молчали.

– Тебе необязательно было это делать там, наверху, – сказал Медж. – Подхватывать меня за руку.

– Я знаю.

– Да нет, я не про то. Я бы, если бы упал, все равно не умер.

– Это не значит, что людям надо давать падать.

Медж кивнул. Они впервые открыто поглядели друг другу в глаза.

– Ну что, Дэвид, – сказал его воображаемый друг. – Пора прощаться.

– И куда ты теперь?

– Не знаю. Могу на время податься в Странники. Посмотрю, попробую. На одном этом городе свет клином не сошелся. Вокруг огромный-преогромный мир. Да, он несовершенен. Но он есть.

– Мы увидимся снова?

– Ты этого хочешь?

– Хочу.

– Ну тогда может быть.

Дэвид смотрел, как Медж уходит вверх по улице. Вот он поравнялся с той долговязой троицей возле машины Доун. Там он приостановился и вдруг метнулся в их сторону. На миг он сделался ярче, живее, а они исчезли. Затем на углу Медж ненадолго остановился еще раз, о чем-то коротко переговорив с приземистым лысым человеком в полосатом костюме.

За угол они повернули уже вдвоем, словно условившись какое-то время держаться вместе.

Кристина посмотрела на Доун.

– Значит, Дэвид у вас писатель?

– Да, – ответила та гордо. – У него скоро выходит роман.

– И хороший?

– Замечательный. А продолжение будет еще лучше.

– А ребеночка когда ждете?

– Ребеночков. Пока зреем. Я сама уже дождаться не могу. Дэвиду будет так хорошо снова иметь вокруг себя полноценную семью. Ему нужны корни, чтобы его не уносило, как тот летающий остров.

– Получается, у него, кроме вас, никого?

Доун покачала головой.

– В семье он был единственным ребенком, а родители у него вот уж несколько лет как погибли в аварии. Для него это была ужасная трагедия. Авария, кстати сказать, случилась по их вине. Правда, те люди, что ехали во встречной машине, говорили, что вроде как видели кого-то на дороге перед самым столкновением. И что отец Дэвида, резко повернув, чтобы его не сбить, не справился с управлением. Но этого кого-то так и не нашли, а Дэвид всецело уверен, что ДТП произошло по вине отца.

– А где был в это время сам Дэвид?

– Здесь, в городе.

Было видно, как Крис раздумывает. У себя в уме (это я за ней знал) она сейчас видела дверцу – ту, что открывается на вещи, прежде ей неизвестные. Ей сейчас наверняка хотелось разузнать, как далеко готов пойти друг ради своего реального прототипа из страха, что может его потерять, и знает ли вообще реальный человек, что может проделываться от его имени, а затем жить с этим всю свою оставшуюся жизнь.

– Пойдем, – сказал я ей, рывком вставая на ноги. – В жизни всякое случается – и хорошее, и плохое. А что было, то было. И ничего тут уже не поделаешь.

Какой-то парень из бригады медиков закричал нам вслед – мол, куда? – но у них, по счастью, хватало хлопот с Лидией, которая упорно пыталась сесть и костерила их на чем свет стоит, так что мы сумели подобру-поздорову уйти без того, чтобы я «на свежих дрожжах» опять загремел в больницу.

Перед тем как свернуть за угол, я оглянулся на Дэвида и Доун. Они стояли, держась за руки и соприкоснувшись лбами. Он любил ее – это было видно невооруженным глазом, – а она любила его.

Ночь мы с подругой провели в отеле. Переговоры на ресепшене я поручил Кристине, а сам прятался в сторонке, стараясь не вонять древесным дымом. Затем я долго отмокал в душе, и в итоге мы в махровых халатах уселись на балконе и с высоты пятнадцатого этажа смотрели на огни города и слушали шум машин внизу. На тротуарах туда-сюда сновали люди – спешили, прогуливались, стояли в ожидании, жили. Среди них, несомненно, были и реальные – теперь я уж и не решался сказать, кто именно и велика ли здесь разница.

А где-то в городе, живой и невредимый, по-прежнему обитал Райнхарт. Я это чувствовал. Не знаю, верить ли тому, что он и впрямь убил своего друга и через это переродился во что-то обновленное, или же он такой, как они все, и был таким всегда. Может, прав был Джефферс. Райнхарт – просто нечистый дух порока, тень в наших умах, извечно существующая там, где образуется людское скопление, нечто, рожденное из нашего поведения, темных страстей и желаний, от чего он напитывается живительными соками и начинает жить своей обособленной жизнью. Мы пробуем найти слова, чтобы понять эту сущность, ввергнуть ее в узилище, но это вне наших сил и понимания. Остается лишь бороться против всех его проявлений и уповать, что когда-нибудь наш вид одержит верх – тот, что стремится вершить лучшее, а не худшее из того, на что способен.

С утра дискуссии о том, что делать, у нас не возникло. Из отеля мы пешком отправились на Пенн-стейшн и взяли два билета на ближайший поезд дальнего следования. Сидя бок о бок в вагоне уже ожившего, дышащего тягловой силой, готового к отправлению поезда, мы тоже готовились к отправлению – за город, в сельскую местность, туда, где меньше людей, больше простора и легче разобраться, кто ты и кто вокруг тебя. При наличии времени можно будет и вовсе проехать через всю страну, а когда это произойдет, я попробую увидеться с моей бывшей женой и моим мальчиком. Как отца он меня, возможно, воспринимать уже не будет. Для него я навсегда останусь эдаким сторонним «парнем». Но он должен знать, что я его никогда не забывал и не забуду.

На выезде из туннеля, когда в окна хлынул свет, я краем глаза заметил, как на пустое место в шести рядах от нас скользнула девчонка – по виду неформалка.

Кристина тихонько сообщила, что ее зовут Клаксон. Я не стал поворачиваться и пялиться на нее. Надо будет – узнаем друг о друге в пути. А так милости просим – я здесь что, проводник, что ли?

Мы не знали, куда едем. И то, что в попутчиках у нас один из друзей, не вызывало никаких смутных мыслей.

Тем вечером сгорела не только церковь. В новостях сообщалось, что за ночь в разных местах города произошло двенадцать поджогов. Погибло в общей сложности двадцать семь человек, в том числе один в доме на Верхнем Истсайде – девушка по имени Джессика Маркхэм, задохнувшаяся у себя в постели. Ее родители выжили. Возгорание, судя по всему, произошло от зажженного спичечного коробка, подброшенного в почтовый ящик.

Один из свидетелей заявил, что во время пожара видел на улице девочку-подростка в серой фуфайке с капюшоном. Какое-то время она смотрела на пламя пожара, а затем весело побежала в город.

При этом она смеялась.

И вид имела очень живой.

Эпилог

Спустя десять дней, ранним предвечерьем по городу разгуливала женщина. Гуляла она по улицам знакомым и незнакомым, бродила только потому, что больше ничем не могла заняться. В конце концов она пристроилась отдохнуть на лужайке у оконечности скверика с видом на Гудзон. Отсюда до ее дома было всего пятнадцать-двадцать минут ходьбы, но на этом месте она никогда не задерживалась. А потому странно, что ее сейчас сюда завлекло.

Последние несколько дней Кэтрин Уоррен одолевало безотчетное одиночество. Встречи с подругами в Виллидже, блистание на раутах и вечеринках, болтовня с другими родителями возле школьных ворот – все это для нее как-то разом обмелело, потускнело, утратило смысл. Казалось бы, ничего не изменилось ни в сферах ее вращения, ни в друзьях… и вместе с тем что-то произошло. Появилась какая-то нехватка. Неутоленность. Брешь – даром что Кэтрин уже давно перестала сознавать, что ее заполняло.

Ощущение было по меньшей мере странным. И очень непривычным.

Как будто в твоей жизни кого-то не хватает.

Но, видимо, такое порой бывает с каждым. Ты вступаешь во взрослую жизнь, которая, казалось бы, сулит тебе полноту ощущений и свершений на все сто процентов – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году, – но постепенно смиряешься с тем, что где-то у тебя вечно недобор. Кэтрин понимала это умом, но избавиться от меланхолии все равно не могла. Хотя в силу возраста понимала: это чувство, так или иначе, пройдет. Мир не перестает подкидывать тебе всякие испытания, и рано или поздно ты с ними справляешься, либо на них сверху наслаивается что-нибудь еще. Это все равно что накладывать слоями краску на холст, пока в один прекрасный день не получается законченная картина. Быть может, и не такая, как было замыслено изначально, но уж так оно устроено.

Кэтрин почему-то никак не могла уйти с этого пятачка, из этого скверика, хотя и отдавала себе отчет, что пора возвращаться обратно в Челси, к своей жизни. К тому же нынче вечером надо быть в форме: Марк придет с работы усталый. Вечно он на работе, вечно занят! Работа словно стоит у него за спиной и давит, давит на плечи. Так что опять надо будет с ним нянчиться, лелеять, приглядывать, а возможно – если он снова примет лишку – и приободрить, заверить, что у него все в порядке.

Хотя неизвестно, все ли там у него хорошо. Если уж на то пошло, ей этого никто не обещал. Миссис Уоррен вспомнилось, как она приехала в свое время сюда, в город, с твердым убеждением, что станет журналисткой, что когда-нибудь читатель, взяв в руки «Нью-Йорк таймс», обнаружит под колонкой ее имя. Что статьи у нее непременно будут острыми, злободневными, разоблачительными. Но этого не произошло. На первых порах она действительно к этому стремилась, но мир неизменно отражал все ее устремления с благодушием бесконечно более сильного спарринг-партнера, и все сильнее довлела над ней неторопливая, но нескончаемая череда текущих событий и нужд. Как там сказано в какой-то книге: «В битве с реальностью всегда предлагайте подержать у реальности пальто».

И вот однажды Кэтрин проснулась с осознанием, что она теперь мать, а не пулитцеровский номинант, и решила быть такой прекрасной матерью, что другим и не снилось.

Нынче она уже и не помнила, чего именно хотела, да ей и дела до этого не было. В самом деле, что толку? Мечты должны поддерживать и помогать, а не вызывать тягостных мыслей. Отбрасывать то, что больше не приносит пользы, у Кэтрин получалось традиционно хорошо. Этот подход был единственно лучшим, взрослым, благоразумным, а быть взрослой и благоразумной ее тянуло с самого детства.

По крайней мере, это миссис Уоррен помнила. Но при этом не вспоминала (быть может, из-за чрезмерной глубины, на которой эти воспоминания залегали) тех вечеров, когда люди, от которых она ждала достойной себя любви, поступали неподобающим образом. Никогда она не припоминала – кроме как в виде бесформенной, но жгучей неприязни, которую испытывала к работам некоторых художников-прерафаэлитов, – того, как во время этих своих невзгод сосредотачивала взгляд на одной репродукции. Там была изображена молодая женщина в бархатном красном платье, задумчиво держащая фиолетовую чашу у окна, за которым вдали виднелись корабли. Это была высокая стройная особа с темными волосами и изысканно-бледной кожей. Вид у той молодой красавицы был кротким и задумчивым – вид друга, который не допустит, чтобы с тобой произошло то, что происходит.

Но все происходило.

И что с того? В жизни важно лишь то, как поступаешь ты, а не то, как поступают с тобой.

Кэтрин нахмурилась, невольно припоминая Томаса Кларка – парня, с которым встречалась до Марка. Хотя он для нее был всего лишь частью изгнанного прошлого, сейчас женщине было небезынтересно, как он там – как уживается с мечтами, что истаяли вокруг них? У него ведь тоже когда-то были грандиозные планы. Может, с ним имеет смысл как-нибудь связаться, попросить прощения, сказать «привет» или еще что-нибудь в этом роде?

Эту мысль она взяла на заметку.

Наконец Кэтрин оттолкнулась от поручня ограждения и тронулась обратно в Челси. Пора было забирать девочек. Вначале она шла медленно, но постепенно ее походка становилась оживленней, а хмарь на душе понемногу рассеивалась. Ей думалось о двух ее девочках, о том, какое счастье, что они у нее есть. На минуту миссис Уоррен представилась дорога, которая проляжет перед ними, будущими молодыми женщинами, – дорога школы и колледжа, жизни на съемных квартирах, хорошего секса и дурного похмелья, усердной работы и отлынивания от нее. По дороге каждая из них встретит парня (а может, и девчонку, что с того?), и в их жизнь мало-помалу станет проникать оседлость. Одна за другой они начнут остепеняться, двигаясь со все более мелкой амплитудой – как шарики на пинбольном столе, что вначале вольно скачут, а затем наконец отыскивают уготованное им место. Может, Элле и Изабелле суждено стать домохозяйками. А может, одна из них станет президентом. Кто знает…

Мечты есть мечты, а реальность есть реальность. А где-то между ними отводится место тебе – уж куда попадешь. И будь этим доволен.

Кэтрин ускорила шаг и уверенно вошла в уличную сутолоку и шум. Если поторопиться, то можно даже успеть взять в кулинарии креветочного салата. И дело не в том, что его любит Марк, вовсе нет.

А в том, что это ее жизнь.

Примечания

1

Перевод Д. Калугина.

2

Не за что (исп.).

3

«Высокая кухня» (фр.): кухня изысканных ресторанов и отелей международного класса.

4

Перевод С. В. Соколова.

Content

Майкл Маршалл
Мы здесь

Благодарности

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 2

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть 3

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Эпилог

Примечания