Джеймс Кэрол

Хищница

«PREY» by James Carol

Печатается с разрешения литературных агентств Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency LLC.

© James Carol, 2015

© Хатуева С., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Найаму

Ты освещаешь каждый мой день.

Люблю тебя, малыш

1

Джефферсон Уинтер заметил блондинку, как только открыл дверь кафе. На столике перед ней стояла кофейная кружка, а сама она пряталась за газетой. Он приходил сюда третью ночь подряд, но посетителей видел впервые. Вдруг блондинка резко опустила газету и поймала его взгляд. В ее глазах он не смог прочитать ничего – ни любопытства, ни улыбки, ни призыва. Газета вернулась на место так же быстро, как и опустилась. Все заняло не больше секунды.

Оказавшись в желанном тепле, Уинтер закрыл за собой дверь и направился к стойке. В начале октября в Нью-Йорке дни еще достаточно теплые, но по ночам уже неприятно. Кафе было крошечное – всего на восемь столиков. Один человек и принимал заказы, и выполнял их. Помещение было вытянутое, узкое, столики стояли у одной стены, а барная стойка и гриль – у противоположной. Между ними был проход. Пахло здесь жареным – очень вредным, но очень вкусным. Запах был такой концентрации, что, казалось, обволакивал кожу. И чем ближе к стойке, тем сильнее пахло. Откуда-то сверху Элвис пел «Love me tender» – чуть громче, чем гудел старый обогреватель.

Уинтер стал рассматривать посетительницу через зеркало за барной стойкой. Лицо по-прежнему закрывала газета, поэтому оставалось довольствоваться черными кожаными перчатками и макушкой. Перчатки сидели на руке так плотно, что можно было оценить форму пальцев. Массивных колец на ней не было, обручального кольца, скорее всего, тоже. Из-за резкости освещения ее платиновый блонд выглядел чуть ли не белым.

Судя по всему, она была одна. Три стула за ее столом были задвинуты, на столе стояла одна чашка. Что же она тут делала? Вряд ли она кого-то ждала здесь в два часа ночи. Если бы она пришла выпить кофе в середине дня – другое дело. Что же у нее случилось? Уинтер выдвинул ряд предположений. Например, она провела ночь в клубе или у нее посменная работа. Или, как у него, у нее бывают приступы бессонницы.

– Вам как обычно?

Вопрос повара вывел Уинтера из задумчивости и заставил отвести взгляд от зеркала. Он стоял напротив и вытирал руки о грязный фартук. У него был такой сильный акцент, что с трудом можно было разобрать слова. Темные волосы и смуглая кожа выдавали в нем жителя южного побережья Средиземного моря. Ему было за пятьдесят, высокого роста и худощавого телосложения. При ходьбе он немного горбился, словно стесняясь своего высокого роста.

– Как обычно, – ответил Уинтер.

– Больше ничего?

– Ничего.

Он что-то утвердительно промычал, и разговор был окончен. Уинтер положил два куска сахара в налитый для него кофе и отправился на поиски места. Он решил было сесть за столик в глубине зала, где было теплее, но привычка взяла верх, и он пошел к окну. Он всегда старался сесть там, откуда можно наблюдать за окружающим миром, хотя смотреть в это время суток было не на что. Глубокой ночью даже Нью-Йорк сбавлял обороты.

Вытряхнув себя из замшевой куртки с теплой подкладкой из овчины, он повесил ее на спинку стула и устроился поудобнее. Куртка служила ему уже много лет и была такая же уютная и удобная, как разношенные кроссовки. Уинтер нащупал в кармане свою «Zippo», щелкнул крышкой и несколько секунд смотрел на огонь. Все, что ему оставалось, – его погасить. Запрет на курение в помещениях очень действовал на нервы.

Повар готовил заказ на гриле и подпевал Элвису. В ноты он не попадал. Судя по тому, как он произносил слова песни, он запомнил их на слух, не понимая смысла. Уинтер отключился от повара и аккуратно разложил на салфетке столовые приборы. Когда с подготовкой к еде было покончено, он перевел взгляд на улицу, утопая в темноте и неоновых огнях.

Какое-то время он просто сидел и смотрел в одну точку. Последние восемь дней прошли в совместной с нью-йоркской полицией охоте на Райана Маккарти – серийного убийцу, который выбирал себе в жертвы молодых бизнесменов. Уинтер любил Нью-Йорк, но после ареста Маккарти повода оставаться здесь не было. Его ждал Париж и погоня за очередным маньяком. Такой ритм работы он держал с тех пор, как ушел из ФБР. За одним расследованием тут же начиналось другое. Нагрузка в ФБР была ничуть не меньше. Нехватки зла в мире еще долго не предвидится.

Медленно потягивая кофе, он прокручивал в голове детали парижского дела. У него уже были некоторые черновые гипотезы, но делиться ими он пока был не готов. Предоставленные полицией данные были, как обычно, недостаточно детальны и вызывали больше вопросов, чем ответов. И неудивительно – от письменных формальных отчетов трудно ожидать доскональности. Их обычно пишут перегруженные работой люди.

Звук отодвигаемого стула вернул его из Парижа назад в кафе. Он поднял взгляд от чашки и увидел в окне отражение блондинки. Она плавно и грациозно шла по узкому проходу между столами и барной стойкой.

Прежде всего он обратил внимание на ее худобу. Кожа на лице туго обтягивала кости, кожаная куртка была на пару размеров велика. Ее трудно было назвать симпатичной, но и некрасивой она не была. Она была четко посередине: немного косметики – и она бы заблистала. Ей было лет двадцать пять. Рост – где-то метр семьдесят пять, как и у него. Возможно, на пару сантиметров выше или ниже. Одета она была в несвежие «левайсы», мешковатую кожаную куртку, застегнутую до самого подбородка, и старые, потертые «конверсы».

Он снова задумался о том, что же ее сюда привело. Одежда ни о чем не говорила. В таком виде можно было пойти и на работу, и в бар. Если бы она мучилась бессонницей, то надела бы первое, что попалось под руку. По крайней мере, так сделал бы он. Вглядевшись в ее отражение в окне, он все же решил, что в баре она сегодня не была. Походка у нее была ровная и уверенная, и она полностью контролировала свои движения. Еды на столе перед ней не было. То есть она пришла сюда не для того, чтобы заправиться углеводами и разбавить алкоголь.

Хотя какая разница, почему она здесь? Ему утром в Париж, а она через несколько секунд исчезнет в ночи. Такова жизнь. Она вся – хитросплетение встреч, важных и не очень. На один миг траектория его орбиты соприкоснулась с ее. В мире с населением в семь миллиардов шансов на то, что это может случиться снова, не было никаких.

В трех шагах от двери она сменила направление и подошла к его столу.

– Можно? – кивнула она на пустующий стул. Уинтер не сразу понял, что вопрос был адресован ему.

– Пожалуйста.

Она улыбнулась и села. Улыбка была игривая и живая. С близкого расстояния ее глаза казались неестественно зелеными. Интересно. Одета она была небрежно, но при этом считала нужным скрывать цвет глаз за контактными линзами. Волосы точно были крашеные и не очень короткие. Стригла их она, судя по всему, самостоятельно кухонными ножницами. Сначала она внимательно рассмотрела его футболку с рок-звездой прошлых лет, поношенную толстовку с капюшоном и седые волосы, потом положила на стол сложенную газету и прижала ее рукой в перчатке. Уинтер посмотрел на газету и поймал ее взгляд.

– Приятно познакомиться, Джефферсон.

Такого поворота он ожидал меньше всего. Он начал всматриваться в нее повнимательнее. Раньше они точно не встречались, в этом он был уверен.

– Кто вы? Вернее, откуда вы знаете меня?

– Я бы не хотела говорить об этом.

– Хорошо, но раз вы знаете мое имя, будет честно, если вы назовете свое.

Женщина молчала и только изучающе и оценивающе смотрела на него через стол. Уинтер ждал, пока она заговорит.

– Знаешь, а я думала, ты выше ростом. Ну и как-то поэффектнее, что ли. Хотя так всегда бывает, да? Напридумываешь себе что-то о человеке, а потом, когда видишь его в реальности, приходится разочаровываться.

Уинтер молчал, и блондинка рассмеялась.

– Я тоже читала книжки по психологии, Джефферсон. Молчи – и собеседнику придется заполнять тишину. Ты ведь это пытаешься делать? Хочешь в игры со мной поиграть, значит. Думаешь, получится?

Уинтер улыбнулся:

– Ну а чего ты ожидала? Раз ты знаешь меня, должна знать, чем я зарабатываю на жизнь.

– И как успехи в просчете меня? Можешь не разыгрывать невинную овечку и делать вид, что ты не при делах. Я знаю, что ты начал меня вычислять, как только переступил порог.

– Я могу тебе тот же вопрос задать.

Она недовольно покачала головой.

– Я первая спросила. И мне нужна правда. Я уже большая девочка. Поверь, мне уже практически ничто не способно причинить боль.

Последнее утверждение было намеренно перегружено смыслами. Может, она и правда что-то пережила, а может, просто пытается казаться более интересной, чем есть на самом деле. Уинтер немного подождал, надеясь, что она скажет еще что-нибудь. Она, в свою очередь, ждала, пока заговорит он. Глаза у нее были большие, и были видны границы цветных линз.

– Ты игрок, – сказал он. – Это очевидно даже из нашего разговора. Каждая твоя реплика – или удар, или контрудар. Самовлюбленная. Тебе кажется, что ты – центр Вселенной. И тебе хочется, чтобы я разглядел в тебе величайшую тайну современности, которую нужно разгадать.

– Ты в зеркало давно смотрел? Ты же о себе все это рассказываешь.

– Ты обо мне ничего не знаешь.

– А вот тут ты не прав. Я прекрасно тебя знаю. Знаю, что ты из себя представляешь.

– И что же?

– Ты – проект.

– Как это понимать? – засмеялся Уинтер.

Блондинка не ответила. Вместо этого она застучала по газете пальцами, а затем подняла голову и стала смотреть куда-то за его плечо. Взгляд был направлен на улицу, но на самом деле никого она там не видела. Уинтер ждал, пока она снова начнет говорить. Он одинаково комфортно ощущал себя и в тишине, и в компании психопатов. Сейчас он пытался разобраться, к какому типу психопатов ее отнести.

– Ты когда-нибудь думал о том, каково это – убить кого-то? – спросила она.

– Нет.

– Врешь. Ты же проникаешь в мозг серийных убийц. Ты не смог бы этого делать, не представив себе, что они чувствуют.

– Ну хорошо, с этим согласен, но ты же говоришь про реальное убийство. Моя работа к этому никакого отношения не имеет.

– Врешь.

– Твое право так думать.

Краем глаза Уинтер уловил движение у барной стойки. Он посмотрел в ту сторону и увидел, как повар выходит из-за створки и несет в руках тарелку. Блондинка тоже повернула голову и проследила за направлением его взгляда. Затем повернулась к Уинтеру и дождалась, пока он снова посмотрит на нее.

– Мы можем его убить, – прошептала она. – Будет весело, да ведь?

Уинтер молчал.

– Каждый человек способен на убийство, если его вынудят обстоятельства.

– Ошибаешься. Убийство – это вопрос выбора. Тебя никто не вынуждает нажать на курок, ты сама решаешь на него нажать.

– Тут наши мнения расходятся, Джефферсон, – пожала плечами она.

Повар подошел к столу и поставил тарелку. Уинтер рассеянно поблагодарил и повернулся к блондинке. Внезапно она вынула из кармана кухонный нож и встала. Глаза ее блестели от возбуждения. Схватив повара, она прижала его к себе и левой рукой взяла его за волосы. Закусив нижнюю губу и порывисто вдохнув, она вонзила нож ему в глаз по самую рукоятку. Во втором глазу отразилось удивление, а потом мышцы лица расслабились, и он упал на пол. Звук упавшего тела вывел Уинтера из оцепенения. Он хотел было встать, но блондинка предупреждающе подняла вверх руку.

– Что бы ты ни задумал – это не сработает. Я прямо сейчас могу убить тебя десятью разными способами.

Уинтер посмотрел на нее и весь напрягся. Элвис уже пел «Suspicious minds». Обогреватель громыхал в такт с его сердцем. Она приблизилась к Уинтеру, и он ощутил запах ее шампуня и мыла. Она была так близко, что он мог бы протянуть руку и схватить ее. Но что дальше? В Куантико его всегда клали на лопатки на занятиях по самообороне. Его коньком были интеллектуальные игры, но физическая борьба – извечное слабое место. Она подвинулась еще немного, и ее губы прикоснулись к краю его уха.

– Пойдешь за мной – я тебя убью. Но ты не волнуйся, мы с тобой скоро увидимся.

Сделав шаг назад, она улыбнулась. Уинтер стоял неподвижно и изо всех сил старался сохранить на лице маску спокойствия и дышать как обычно. Ей нужна была его реакция, и сейчас было важно во что бы то ни стало не позволить ей получить желаемое. Рассмеявшись, она пошла к выходу. Через мгновение над дверью зазвенел колокольчик, и она выскользнула на улицу.

2

Посмотрев по сторонам, она перешла дорогу, скользнув между припаркованными по обеим сторонам улицы машинами. Передвигалась она быстро, почти бежала. Уинтер смотрел, как она идет по тротуару, и надеялся, что она обернется, чтобы он смог еще раз увидеть ее лицо. Но она шла не оборачиваясь. В два счета она оказалась на углу улицы. Уинтер не сводил с нее взгляд и считал ее шаги. В последний момент она быстро посмотрела через плечо и исчезла из виду.

Уинтер сел на свой стул и зажег сигарету. Глубоко затянувшись, он выдохнул длинный клуб дыма. В полуметре от него в неуклюжей позе лежал повар. Смысла проверять пульс не было. На пальце у него было обручальное кольцо, значит, он был женат. Возможно, были дети? Наверняка кто-нибудь будет скорбеть и скучать по нему. А стоило просто оказаться не в том месте не в то время.

Уинтер знал, что не виноват в смерти повара. Безусловно, нельзя нести ответственность за действия посторонних. Не он вонзил нож в повара. Это все сделала блондинка – она приняла решение и привела его в жизнь. Но знать – это одно, а верить в это – другое.

Он мог бы купиться на эти рационализации, но как быть с тем, что повара убили, чтобы привлечь его внимание? Другой причины для убийства не было. Это был обыкновенный спектакль. Если бы не было аудитории, не было бы и спектакля. Но зачем это было нужно? И что еще она собирается предпринять, чтобы привлечь его внимание? Париж явно откладывался. Пока блондинка на свободе, Уинтер не видел никакой возможности смириться со случившимся.

Зазвучал «Heartbreak hotel», и снова пришлось вставать со стула. Элвис и так-то действовал ему на нервы, а в нынешних условиях был совершенно нестерпим. Уинтер встал, перешагнул через тело и пошел за барную стойку выключить CD-плеер. Там же он взял глубокую тарелку, чтобы сделать из нее пепельницу, и пошел к столу, за которым сидела блондинка.

Единственным следом ее присутствия в этом кафе была чашка кофе. Ее собственный аромат был настолько мимолетным, что вполне мог померещиться. Уинтер провел рукой по чашке. Она была холодная. Блондинка просидела здесь столько времени, что чашка успела остыть. К кофе она не притронулась. Плюс ко всему на ней были перчатки, значит про ДНК и отпечатки пальцев можно забыть.

Уинтер откинулся на спинку стула и попытался посмотреть на мир ее глазами. Место она выбрала идеально. Дверь слева почти наверняка вела на боковую аллею. Когда нужно быстро покинуть какое-то место, всегда лучше иметь несколько запасных вариантов. С этого стола прекрасно просматривались все остальные столики и входная дверь. Где бы он ни сел, она легко могла бы за ним наблюдать.

Что же делать дальше? Очевидно одно – одному ему не справиться. Ему нужен доступ к полицейским базам данных, нужна информация. И, скорее всего, машина.

С последним пунктом проблем ожидалось меньше всего. Нужно просто позвонить в «Avis» или «Hertz», оставить запрос на самую быструю машину из их парка, поехать и забрать ее. Первые два пункта более затруднительны, но не невозможны. Закрывая дело Маккарти, Карла Мендоза сказала Уинтеру, что за ней должок. Правда, прозвучали ее слова так, будто она просто хотела заполнить паузу в разговоре. С другой стороны, она все-таки следователь по тяжким преступлениям. Как только она услышит, что здесь произошло, неужели профессиональный долг не заставит ее включиться в расследование?

Уинтер затушил сигарету, достал телефон и набрал Мендозу. Вызов был перенаправлен на голосовую почту, что было вполне понятно. Охота за Райаном Маккарти заняла долгих восемь дней, и наверняка она хотела отоспаться.

Постукивая телефоном о подбородок, Уинтер раздумывал, что делать дальше. Если бы у него был ее домашний номер, он бы позвонил ей сейчас, но его она ему не дала. Он знал, что она живет где-то в Бруклине, но точного адреса не было. Иначе можно было бы просто сесть в такси и поехать к ней. Еще раз перебрав в голове все возможные варианты, он пришел к выводу, что в одиночку ему все же не справиться. Нужна была Мендоза – а точнее, ее ресурсы. Он попробовал еще раз позвонить ей на мобильный, но снова попал на голосовую почту. Не дослушав сообщения, он нажал отбой и набрал 911.

– 911, вам нужна помощь? – спросил мужской голос. Судя по акценту, оператор был откуда-то со Среднего Запада.

– Прошу вас передать сообщение сержанту Карле Мендоза. Она работает в Главном полицейском управлении. Скажите, чтобы она срочно позвонила Джефферсону Уинтеру. Передайте, что это очень срочно.

– Это 911. Мы не занимаемся передачей сообщений.

– При всем моем уважении это именно то, что вы делаете. Вы принимаете информацию от звонящего и передаете ее куда следует – в полицию, в «скорую» или пожарным. В данном случае я прошу вас передать ее в полицию.

– Я предупреждаю вас, что за ложные звонки в 911 предусмотрено уголовное наказание.

– Рад слышать. Когда дозвонитесь до Мендозы, она наверняка будет очень недовольна тем, что ее разбудили посреди ночи. Она может кричать и даже ругаться матом. Скажите, что совершено убийство, и на месте преступления кругом мои отпечатки. Кстати, я в кафе «О’Нилз» в Нижнем Ист-Сайде.

Уинтер положил трубку, засунул телефон в карман джинсов и взял за стойкой чистый нож. Осторожно переступив через тело, он сел за свой стол и принялся есть.

Блондинка оставила на столе газету, которая была у нее в руках. Она была аккуратно сложена. Уинтер раскрыл ее и развернул к себе. Под округлыми буквами названия «Хартвудская газета» был крупно напечатан заголовок: «Жестокое убийство семейной пары». Автором статьи являлся некто Грэнвилл Кларк. Присмотревшись, Уинтер обнаружил, что страницы газеты начали желтеть от старости. Она была датирована январем шестилетней давности.

Справа от статьи была фотография убитой пары. Они были молоды, счастливы, улыбались, в глазах светились мечты о блестящем будущем. Фотография была больше похожа на портрет, чем на снимок, но, даже несмотря на некоторую натянутость улыбок и постановочную позу, было очевидно, что они были счастливы вместе. Подпись гласила, что их звали Лестер и Мелани Рид.

Из статьи Уинтер выяснил, что на момент убийства Лестер и Мелани было немного за двадцать. Всю свою жизнь они прожили в Хартвуде. Также упоминалось шерифское управление округа Монро, значит, город Хартвуд – где-то на юге штата. Лестер работал в магазине, принадлежащем его семье, а Мелани была учителем в местной начальной школе. Поженились они за год до убийства. Их жизнь оборвалась, не успев начаться.

В статье было больше воды, чем фактов, и у Уинтера сложилось ощущение, что она писалась в спешке. Скорее всего, убийство совпало с днем сдачи газеты в печать. Если это и правда было так, значит, материал готовился в последний момент и времени на то, чтобы раскопать подробности, просто не было.

Газету она оставила на столе специально. Если бы это был последний выпуск «Нью-Йорк Таймс», то да, он мог бы поверить, что это просто забывчивость. Но газета была старая, такую не найдешь на любом столике в кафе. Блондинка явно сделала это намеренно. Кроме того, она постоянно стучала по ней пальцами, когда они разговаривали. Она хотела, чтобы он ее заметил.

Он быстро пробежался по остальным страницам. Кроме убийства в газете не было ничего интересного. Все сводилось к обычным публикациям местной газеты – объявления о свадьбах, рождениях, похоронах и городских событиях. Значит, она хотела, чтобы он прочитал статью об убийстве. Для чего? Единственный вариант – она имела к нему какое-то отношение. С учетом того, что она сотворила с поваром, это было очень даже возможно.

Достав телефон, Уинтер погуглил «Хартвудскую газету». Веб-сайта у нее не было, но зато нашелся сайт «Вестника демократов Рочестера». Рочестер – это тот город, где располагалось шерифское управление. Туда было логичнее всего поехать в надежде получить дополнительную информацию. Онлайн-версия архива не позволяла углубиться в период шестилетней давности.

Когда раздались полицейские сирены, Уинтер все еще ел. Сирены выли, мигалка раскрасила ночь в красно-голубые цвета. Двое полицейских выскочили из машины с пистолетами наголо. Конечно, Мендозы среди них не было, и это неудивительно. Ближайший полицейский участок располагался буквально в паре кварталов, и наверняка оттуда они и приехали. А пока Мендоза доберется сюда из Бруклина, пройдет немало времени.

Колокольчик приглушенно зазвенел, и дверь распахнулась. Полицейский, который был за рулем, вошел внутрь первым, за ним последовал и напарник. Он взглянул на тело повара, а затем на Уинтера.

– На пол! Руки за голову!

– Это вряд ли, – покачал головой Уинтер.

Полицейский вытаращил на него глаза. Этот взгляд Уинтер знал хорошо. В нем смешались удивление, недоумение и возмущение. Водитель был ниже своего напарника, но явно старше и опытнее. Ему было лет сорок пять, у него были голубые глаза и черные волосы. Глубокие морщины испещрили его лоб. Судя по нагрудному значку, его звали Причард, а напарника – Коллинз. Уинтер отрезал кусок омлета и положил его в рот. Причард направил на него пистолет и прицелился.

– На пол, я сказал!

– Или что? Убьете меня? – с сомнением покачал головой Уинтер. – Я так не думаю. И я знаю, что вы не подойдете сюда и не будете выволакивать меня из-за стола, потому что это место преступления и здесь нельзя нарушать обстановку, иначе вам грозят большие неприятности. Я как раз ее не нарушаю, потому что я – ее часть. Поэтому, если не возражаете, я доем свой завтрак. Скорее всего, в следующий раз мне придется поесть еще не скоро, так что уж лучше я воспользуюсь возможностью сейчас.

Он наколол на вилку несколько кусочков картошки и съел. Причард так и смотрел на него с открытым ртом. Наконец, словно очнувшись, он опустил пистолет и начал совещаться с Коллинзом.

Пока они говорили, Уинтер закончил есть, допил остаток кофе и вытер рот и руки салфеткой. Затем он аккуратно сложил ее, положил на стол и откинулся на спинку стула. Больше всего ему не давала покоя бессмысленность этого убийства. Так не должно быть! Этот повар должен был переворачивать бургеры и подпевать Элвису на протяжении долгих лет, а вместо этого его скоро замерят, положат в ящик и сожгут.

Он смотрел на полицейских до тех пор, пока они не закончили разговаривать и не переключили свое внимание на него. Не говоря ни слова, он встал, перешагнул через тело, повернулся и сложил руки за спиной.

3

Защелкнув наручники, Причард стал зачитывать права. Уинтер его не слушал, а производил расчеты времени прибытия Мендозы. Мысленно он дал ей полчаса. С момента его звонка в 911 прошло пять минут, значит, осталось еще двадцать пять. Сейчас же оставалось просто склонить голову и отдаться на волю системы.

Причард закончил никому не нужную речь и спросил Уинтера, понятны ли ему права. Уинтер ответил утвердительно, и Коллинз воспринял это как сигнал к действию. Выведя его под руку на улицу, он посадил его на заднее сиденье. В машине пахло свежей рвотой. Хоть кожаные сиденья и были тщательно вытерты, запах никуда не делся. Заднее сиденье было отгорожено. Присматривать за задержанным полицейские могли через толстое плексигласовое окошко, а приструнить его при необходимости – через сетку рядом с ним. Дверных ручек и стеклоподъемников на заднем сиденье не было.

Тем временем подъехала вторая полицейская машина с мигалкой и встала прямо перед первой. Плексиглас искажал изображение, но разобрать, что проиходит, было вполне возможно. Он увидел, как Причард и Коллинз подошли и пожали руки двум полицейским в штатском. Они о чем-то говорили, жестикулируя, несколько раз посмеялись. Причард явно рассказывал им, что случилось в кафе.

Закончив разговор, Причард сел за руль и завел машину. Как только Коллинз захлопнул свою дверь и уселся рядом, он резко дал по газам и, проехав задним ходом пятьдесят метров, вывернул руль влево и нырнул в узкий проезд, заставив Уинтера кататься по заднему сиденью. Когда он вернулся в сидячее положение, они уже вовсю набирали скорость.

– Ну и дегенерат нам попался, да?

Коллинз ответил не сразу. Он повернулся к Уинтеру, поймал его взгляд и только после этого сказал:

– Да, полный придурок.

Уинтеру было не привыкать к оскорблениям. В детстве он прошел школу выживания в этой области. После ареста отца его мать, взяв сына, пустилась в бега в надежде избежать позора. За шесть лет, с его одиннадцати до семнадцати лет, они сменили пятнадцать городов и десять штатов. И в каждой новой школе его пытались травить.

Дальше Причард и Коллинз перешли к обсуждению игры «Джайантс» в этом сезоне и уже через пару минут подъехали к полицейскому участку. Несмотря на ранний час, в окнах горел свет. Задняя дверь распахнулась, и Уинтера вытащили из машины. Он вдыхал ночной воздух, прислушиваясь к шуму города. По его расчетам, в роли задержанного ему оставалось быть двадцать две минуты.

– Пошел! – подтолкнул его Причард, и он направился к входу. Оформление заняло двадцать минут. Фотографирование, отпечатки пальцев, бумаги. Он не сводил глаз с часов и на двадцать второй минуте стал намеренно тянуть время. Мендозы все не было. На двадцать восьмой минуте его привели в комнату допросов. Дверь захлопнулась, и он остался один. Попадание в эту комнату в его планы не входило.

Мендоза уже должна была быть здесь. Оператор 911 должен был записать ее имя, вся необходимая информация для связи с ней у него есть. Почему же ее до сих пор нет? Одного телефонного звонка в Главное управление должно быть достаточно, чтобы подтвердить ее существование. Там же есть ее домашний телефон, кто-то должен был с ней связаться. Она может не отвечать на мобильный, но стационарный телефон – другая история! Хотя перед сном она могла намеренно снять трубку с аппарата.

Уинтер и эту вероятность учел в своем первоначальном плане. В этом случае на ее адрес отправили бы машину, и кто-то бы стучал в дверь до тех пор, пока она не открыла. В это время суток Бруклинский мост абсолютно пуст, да и на улицах нет никаких заторов. До Бруклина – максимум двадцать минут езды.

Он решил расслабиться. Она скоро приедет. Правда, ему пришло на ум, что она может остаться ночевать у друга. Или подруги. Он не был уверен в их существовании. За время их совместной работы он не заметил никаких признаков наличия у нее отношений с мужчиной или женщиной. Она не отвлекалась на короткие телефонные звонки, не писала никому смс украдкой. Безусловно, она владела мастерством маскировки, но Уинтер догадался бы. И даже если не он, то коллеги бы обязательно заметили. Она работала среди детективов, кто-то бы увидел. В таком окружении невозможно иметь секретов. Кто-нибудь да знает, где ее искать.

Он сел и изо всех сил постарался расслабиться. Руки все еще были в наручниках и начинали неметь. Уинтер вытянулся и постарался встряхнуть руками. Комната, в которой он находился, походила на сотни других подобных комнат, где ему многократно приходилось бывать. Дешевый линолеум на полу, дешевая серая краска на стенах. Прикрученный к полу стол, четыре стула, по два с каждой стороны. Обвиняемый и его адвокат обычно сидят лицом к большому зеркалу, а полицейские сидят спиной к нему.

В комнате за зеркалом всегда кто-то следит. Обычно это не один человек. Уинтер столько раз сидел по другую сторону этого стола, что знал наизусть, как все устроено. Прямо сейчас они внимательно за ним наблюдают и продумывают стратегию, которая позволит им выжать из допроса максимум. Они строят план игры, ищут его слабости, которые можно будет использовать для достижения своей цели.

Ему очень хотелось встать и подойти к зеркалу. Именно это все обычно и делали. Каждый подозреваемый без исключения, если только он не был прикован цепью к столу или полу, обычно подходил к зеркалу и смотрел в него. Большинство еще и стучали по поверхности. Все они много раз видели это все в сериалах про полицию, но им словно требовалось самим убедиться в том, что по ту сторону зеркала – комната, из которой за ними наблюдают.

С каждой минутой беспокойство усиливалось. А что, если он просчитался и в полиции не смогли связаться с Мендозой? Если так, то его ждали проблемы. Допрос вечно не продлится. В какой-то момент его отправят в камеру, и эта перспектива волновала его сейчас больше всего. Он прекрасно понимал, что в тюрьме мужчине ростом метр семьдесят пять весом шестьдесят пять килограммов с отсутствующими навыками самообороны придется несладко.

На данный момент он был не просто наиболее вероятным подозреваемым – он был единственным подозреваемым. Это было очень плохо, потому что зачем полиции искать настоящего убийцу, если у них уже есть задержанный? Они просто пойдут по пути наименьшего сопротивления. Не будут же они изо всех сил создавать себе дополнительный фронт работ? Особенно если они только что отработали ночную смену.

Уинтер глубоко вздохнул и постарался не думать в этом направлении. Он уже никак не мог повлиять на исход дела, поэтому смысла волноваться не было. Все, что ему оставалось, – ждать, что случится дальше. С Мендозой или без нее, правда выйдет наружу. Он немного поерзал на стуле, чтобы устроиться поудобнее, и еще раз встряхнул руки. Затем закрыл глаза и начал отсчитывать секунды.

4

Дверь открылась, и вошел чернокожий сотрудник – среднестатистический во всех отношениях: среднего роста, среднего телосложения с ничем не примечательным лицом. Вместо формы на нем был костюм – значит, он работал следователем. Костюм был мятый, сидел на нем плохо, галстук сместился куда-то вбок. В левой руке он нес лист бумаги и ручку, а в правой – тонкую папку и цифровой диктофон.

Следователь сел напротив Уинтера, положил на стол папку и диктофон, нажал на кнопку записи и начал с формальностей – назвал дату, время и констатировал, что Уинтер является подозреваемым в убийстве. Представился он сержантом Дэррелом Хитчином.

Затем он подтолкнул к Уинтеру листок бумаги, и он подался вперед, чтобы прочитать текст. В нем оказался стандартный перечень прав подозреваемого. Уинтер видел его столько раз, что мог по памяти рассказать его от начала до конца. Тем не менее он начал читать его с таким вниманием, словно это был самый важный документ в его жизни. Чтобы Хитчин вспомнил про то, что он сидит в наручниках, Уинтер постучал ими о спинку стула.

– Если вы хотите, чтобы я это подписал, вам придется снять с меня эти штуки.

– На несколько минут. Потом вы снова их наденете.

– Да бросьте, неужели я похож на опасного человека?

– Внешность обманчива.

Следователь держался бесстрастно, но Уинтер не верил в это показное спокойствие. Он знал, что в душе он ликует. Не часто встретишь подозреваемого в убийстве, который согласится давать показания без адвоката. Уинтер уже обдумал эту опцию, ведь она давала возможность отправить Хитчина на поиски Мендозы. Мешало только то, что посреди ночи не так легко найти адвоката, а значит, его могут отправить в камеру до утра. И даже если отбросить вопрос личной безопасности, это приведет к потере времени. Чем глубже в систему попадаешь, тем дольше потом выбираться из нее. Каждая минута внутри системы – потерянная минута. Зачем тратить время, если можно использовать его намного рациональнее? Например, разузнать об убийстве семьи Рид.

Хитчин обошел стол и щелкнул замком наручников. Было приятно, пусть ненадолго, освободиться от них. Сталь ощутимо впивалась в кожу и давила на кость. Размяв запястья, Уинтер взял ручку и подписал документ. Вместо того чтобы завести руки за спину, он вытянул их вперед. Хитчин смотрел на него, не говоря ни слова.

– Да ладно вам, я же веду себя тихо с самого начала. Не верите – спросите у коллег. Я же просто идеальный заключенный, вообще никаких проблем не создаю.

Хитчин оглядел его с головы до ног – начиная с седых волос и толстовки с капюшоном до поношенных джинсов и старых кроссовок. Затем он застегнул наручники, обошел стол и сел на свое место. Уинтер дождался, пока тот не устроится поудобнее.

– Как звали повара?

– Что?

– Убитого повара как звали?

– А это вам зачем?

– Он не должен был умереть. Он просто оказался не в том месте не в то время.

Хитчин удивленно повел бровью.

– Не радуйтесь раньше времени. Я еще ни в чем не признался и не собираюсь. – сказал Уинтер и, помедлив, добавил: – Ладно, я же прекрасно знаю, как здесь все устроено: вы задаете вопросы, я отвечаю. В этой связи я понимаю, почему вы не говорите мне его имя.

Хитчин наблюдал за ним со своего места, подозрительно прищурившись и не говоря ни слова.

– Ладно, сделаю проще. Если вы ответите на мой вопрос, я с радостью отвечу на все ваши. Любой вопрос задавайте. Если хотите, можем тут до вечера проговорить, я совершенно не возражаю. Но если вы на мой вопрос не ответите, то, боюсь, мне ничего не останется, кроме как воспользоваться пятой поправкой к Конституции и следовать своему праву хранить молчание. И вам ничего из меня не выбить в этом случае.

Он замолчал и, улыбаясь, ждал, пока Хитчин посмотрит ему в глаза.

– Ну, что скажете? Речь идет всего об одном маленьком безобидном вопросе.

Выждав немного, следователь открыл папку и перевернул несколько страниц. Их было немного, потому что дело только что завели.

– Его звали Омар Харрак. Он приехал из Марокко, в Штатах прожил почти десять лет. Женат, двое детей, мальчик и девочка. В иммиграционной службе на него есть вся информация. Грин-карту получил чуть больше четырех лет назад. Никаких правонарушений за ним не числилось, даже правила дорожного движения не нарушал.

Уинтер закрыл глаза и прошептал его имя несколько раз. Прокрутив в голове картинку его убийства, он открыл глаза и посмотрел на Хитчина.

– Спасибо.

– Quid pro quo. Услуга за услугу. Что вы делали в этом кафе посреди ночи?

Вместо ответа Уинтер встал и подошел к одностороннему зеркалу, прекрасно зная, что Хитчин не сводит с него глаз. То, что он не начал орать на него и требовать вернуться за стол, только подтверждало его предположения. Посмотрев на свое отражение, он увидел, как в уголках рта у него начинает формироваться усмешка, и с силой ударил по стеклу.

– Мендоза, выходи! Я знаю, что ты там! – И он ударил снова, и глухое эхо удара разнеслось по комнате. – Я считаю до десяти, а потом иду в ту комнату за стенкой. Раз, два, три…

– Сядьте! – скомандовал Хитчин, вскочив с места.

– Четыре, пять, шесть…

Тяжелая рука опустилась на его плечо и потащила Уинтера назад к столу. Хитчин резко усадил его на стул и, вернувшись на свое место, злобно посмотрел на него.

– Я задал вам вопрос. Что вы делали в кафе?

Уинтер на мгновение улыбнулся и повернулся к двери.

– Семь, восемь, девять, десять, – шепотом считал он.

5

Дверь комнаты открылась, и на этот раз вошла Мендоза. Длинные кудрявые волосы были собраны в обычный хвостик, а оливковая кожа еще напоминала о давно минувшем лете. Выглядела она еще более недовольной, чем обычно, и очевидная причина заключалась в том, что из-за Уинтера ее посреди ночи вытащили из постели.

Было полчетвертого утра, но ее внешний вид был безупречен – ни одной складки на одежде, ни единого пятнышка на черных кожаных туфлях. Левая сторона пиджака была скроена так, чтобы поместилась подмышечная кобура. При первой встрече с ней Уинтер подумал, что в школе она подлизывалась к более популярным одноклассницам, давая им списывать уроки. Но он ошибся. Карле Мендозе было абсолютно все равно, что думали о ней другие люди.

Мендоза подошла к Хитчину и положила руку ему на плечо.

– Дальше я сама разберусь, сержант.

У нее был чисто бруклинский акцент, все слоги были ударными, и в каждом из них звучала угроза. Она не курила, но голос у нее был такой, словно она выкуривала по две пачки в день.

Хитчин встал и презрительно фыркнул:

– Да? Ну, удачи!

Мендоза примостилась на стул, который только что освободил Хитчин, и, как только он вышел, спросила:

– Что ты делал в этом кафе?

– Завтракал.

– В два часа ночи?

– У меня сбиты биоритмы. Я посреди ночи чувствую себя как днем. Это все из-за того, что я живу в самолетах.

– Ну, а почему ты выбрал О’Нилз? Не сказать, что это место легко найти неместному.

– Я случайно наткнулся на него пару ночей назад. Проснулся посреди ночи голодный, вышел, чтобы что-нибудь перекусить. У меня не было четкого плана, я просто шел куда глаза глядят. А поскольку кормили там вкусно, я и в следующую ночь туда пошел, и сегодня.

– Если там так хорошо кормят, как ты говоришь, зачем же тебе понадобилось убивать повара?

– Омара, – поправил ее Уинтер. – Его звали Омар.

– Хорошо, – кивнула Мендоза. – Зачем ты убил Омара?

– Я его не убивал.

– Если не ты, то кто?

Уинтер помедлил. Ему все еще не верилось, что Омара зарезали прямо на его глазах.

– Давай я тебе расскажу, что произошло, и ты сама поймешь, – предложил он.

– У тебя тридцать секунд, чтобы убедить меня, – сказала Мендоза и откинулась на спинку стула.

Уинтер собрался с мыслями, закрыл глаза и рассказал ей все, чему стал свидетелем. Он начал с того, как вошел в кафе, и закончил тем, как женщина исчезла в ночи. Пока он говорил, вся история разворачивалась в его голове, все детали выстраивались в единую цепь. Он явственно ощутил запах жареного масла, почувствовал поток горячего воздуха из обогревателя, слышал Элвиса. Закончив свой рассказ, он открыл глаза. Рассказ занял дольше, чем тридцать секунд, но Мендоза его не прерывала. Было очевидно, что ей совершенно не понравилось то, что она услышала. Она хмурилась и качала головой.

– И ты думаешь, что я в это поверю?

Уинтер молчал.

– Ты же должен был лететь в Рим.

– Самолет у меня в шесть. И не в Рим, а в Париж.

– Какая разница. Я ведь отчетливо помню наш последний разговор. Я сказала тебе, что хорошо бы, чтобы поводов встретиться у нас больше не было. И я очень искренне это говорила.

– А я помню нечто другое. Например, как ты говорила, что безмерно благодарна мне за помощь в поимке Райана Маккарти. Как же ты сказала?.. «Если что-то понадобится – только свистни».

– Я не говорила, что я «безмерно благодарна». А слово «свистни» я вообще не использую.

– Я понимаю, что моя история не кажется тебе достоверной. Но я также знаю, что ты знаешь, что я не убивал Омара.

Мендоза покачала головой:

– Я знаю одно: ты мыслишь, как серийный убийца. Это помогло найти Райана Маккарти, но вообще-то это жутковатая способность. Кто знает, может, у тебя внутри что-то щелкнуло и ты взял и ударил его ножом.

– Ты серьезно? – засмеялся Уинтер.

Мендоза не ответила.

– Я не убивал Омара. Если бы убийцей был я, я бы все сделал по-другому. Во-первых, я бы не сидел в кафе в ожидании копов. Во-вторых, я обеспечил бы себе алиби. В этом можешь быть уверена. Как и в том, что оно было бы железным.

– И что я должна думать теперь, когда ты говоришь такие вещи? – спросила она, подавшись вперед. – Еще расскажи мне десять разных способов убить этого повара и бесследно исчезнуть с места преступления. Ты это можешь, и знаешь почему? Потому что ты уже давно все обдумал. Это твоя работа, ты целыми днями только и делаешь, что представляешь, каково это – быть серийным убийцей. А что, если тебе больше недостаточно воображать? Что, если ты решил получить этот опыт из первых рук, пересечь черту?

– Его звали Омар, – тихо сказал Уинтер. – Почему мы сидим и тратим время? Мы должны искать эту женщину. Поэтому я тебя вытащил из постели посреди ночи. Она убийца, а наша работа – ее поймать.

– Нет-нет-нет, – перебила его Мендоза. – Никаких «мы»! Это твои проблемы, Уинтер.

– Я не убивал Омара.

– Прекрасно. Докажи это.

– Это тяжеловато сделать с этими штуками на руках, – сказал он, подняв руки и гремя наручниками.

Мендоза еще глубже вжалась в стул и скрестила руки. Уинтер положил свои на стол ладонями вниз.

– Ладно, – продолжил он. – Хорошая новость в том, что нам не нужно искать эту женщину, потому что она сама нас найдет. Последнее, что она сказала мне, – это то, что мы с ней очень скоро увидимся. Поэтому давай пока разберемся с убийством в Хартвуде. Нужно связаться с местной полицией и послушать, что они скажут. Своей газетой она, как компас, указывает нам направление, поэтому я предлагаю посмотреть, куда оно нас заведет. И над убийством Омара тоже нужно работать. Я сомневаюсь, что он как-то связан с этой женщиной, но его близкие заслуживают ответов на вопросы.

– Ты столько всякой чуши наговорил, что я даже не знаю, откуда начать, – сказала Мендоза, так туго накрутив волосы на палец, что у него побелел кончик. Поправив хвост, она выставила левую руку, сжав пальцы в кулак. – Хорошо, во-первых, – начала она, выпрямив указательный палец. – Твои доводы основаны на предпосылке, что таинственная незнакомка на самом деле существует. Пока у нас есть только твое слово. Во-вторых, – выпрямила она средний палец, – как я уже сказала, никаких «мы». Я к этому всему отношения не имею.

– Мендоза, перестань, я ничего не смогу сделать, сидя в наручниках в этой комнате, и без тебя я ничего не смогу. Ты мне нужна. Признай, мы с тобой – отличная команда.

Уинтер улыбнулся своей самой праздничной улыбкой.

– Плюс она на самом деле существует.

– Уинтер, у меня в полдень самолет в Вегас, и я планирую улететь в этом самолете. Не потому, что я хочу в отпуск, а потому, что это приказ. И, в отличие от тебя я выполняю приказы. Хочешь знать правду? Мне сама мысль об отпуске тошнотворна. Хоть это всего неделя, я предпочла бы отпуск на неделю короче.

– Смотри: раз у тебя есть приказ уехать в отпуск, почему бы тебе не провести его в Хартвуде? Я слышал, там очень красиво в это время года. Погуляешь, книжку почитаешь. – Уинтер замолчал, и тут его лицо озарилось улыбкой. – А если заскучаешь – сможешь помочь мне расследовать убийство шестилетней давности.

Мендоза рассмеялась. Она не хотела выдавать свои эмоции, но не успела сдержаться.

– Уинтер, остановись!

– Признай, тебя же саму распирает от любопытства. Ну, что скажешь?

Она ничего не ответила, а он снова улыбнулся.

– Я вижу, ты хочешь поехать, – сказал он и развел большой и указательный пальцы на небольшое расстояние. – Пусть хоть и совсем чуть-чуть, но хочешь.

– Знал бы ты, как сильно ошибаешься.

Уинтер откинулся на стуле и молчал. Мендоза тоже ничего не говорила. Почти минуту они сидели и смотрели друг на друга в тишине. В конце концов Уинтер прервал молчание:

– Если мы ничего не предпримем, эта женщина продолжит убивать. Ты это знаешь, и я это знаю.

– Если она существует.

– Ты что, на самом деле думаешь, что я причастен к убийству Омара?

– Честно? – Мендоза пожала плечами и покачала головой. – На данном этапе, Уинтер, я не знаю, что думать.

6

Мендоза вышла из комнаты, и Уинтер остался один. Дверь за ней закрылась, и уже во второй раз за ночь ему оставалось только наблюдать за происходящим. Прямо как в кафе, когда он смотрел в окно на уходившую в ночь блондинку.

Он посмотрел на наручники и перевел взгляд на зеркальное стекло. События разворачивались совсем не так, как планировал Уинтер, и это начинало его беспокоить. Он рассчитывал, что Мендоза – ругаясь и раздражаясь – вызволит его отсюда и снимет с него наручники. Они уже должны были заниматься убийством Ридов. Но реальность даже рядом не стояла с его планами.

Мендоза не сказала ему, куда она идет и зачем. Она вообще ничего не сказала – просто встала из-за стола и вышла из комнаты. Уинтер сам много раз сидел на ее месте и прекрасно знал правила игры. В эту самую секунду она смотрит на него через зеркальное стекло и продумывает следующий шаг. А ему остается только сидеть здесь и с каждой минутой все сильнее ненавидеть все вокруг.

Полным сюрпризом назвать ее поведение было нельзя. С первых дней знакомства с ней он знал, что на слово Мендоза никогда не верит. Этому качеству можно только порадоваться, но, как показала практика, не во всех случаях.

Мендоза вообще оставалась для него закрытой книгой. Он пытался навести кое-какие справки о ней, но безрезультатно. Все, что ему удалось выяснить, было связано с работой. Ничего личного ему раскопать не удалось. И это только подтверждало то, что ей отлично удавалось разделять личную жизнь и профессиональную.

В одном не было никаких сомнений – она была отличным специалистом, и Уинтер смог в этом убедиться на собственном опыте. Дело Маккарти она вела образцово-показательно. В полицию Нью-Йорка Карла пришла прямиком после университета, и можно было уверенно предположить, что уйдет она оттуда только на пенсию. За долгие годы Уинтер перевидал немало полицейских. Среди них были те, кто работал ради денег, но были и такие, для кого работа – призвание. Мендоза как раз из числа последних, это было очевидно.

Он снова прокрутил в голове сцену убийства Омара. Он искал какую-нибудь деталь, которую он упустил из виду и которая поможет ему выбраться из этой комнаты. Но память ничего нового ему не показывала.

Комната теперь казалась ему гораздо меньше, чем в самом начале, как будто стены начали смыкаться вокруг него. Ему хотелось встать и пройтись, подойти к зеркалу и смотреть на него. Еще раз стукнуть по нему, проделать все то, что – как он много раз видел сам, находясь по ту сторону стекла, – делают другие. Хоть он и был невиновен, его начали одолевать сомнения. Такой эффект производила на него комната, и так и было задумано. Здесь человек должен ощущать вину. Может, на двери и висит табличка «Комната для допросов», но зачем себя обманывать: это тюремная камера, только без кровати и унитаза. Это даже хуже, чем камера, – это чистилище. И если запахнет жареным, он попадет прямо в ад. А если все сложится справедливо, снова будет на свободе. Эта неопределенность сводила с ума.

Отец Уинтера до казни провел в тюрьме два десятилетия. Уинтер периодически задавался вопросом, как же он выдержал там все эти годы. Он бы так не смог. Максимум два года, а потом он бы взял дело в свои руки. Жизнь в неволе – не жизнь.

Наконец дверь открылась, и Мендоза вернулась с ноутбуком. Он ожидал, что она снова сядет напротив него, но на этот раз она поставила лэптоп на стол и перешла на его сторону. Уинтер вопросительно посмотрел на нее, но лицо Мендозы было непроницаемым.

– Давай сюда руки.

Он снова взглянул на нее и, не дождавшись никаких комментариев, поднял руки из-под стола. Она достала ключ и сняла наручники. Уинтер стал растирать запястья, а Мендоза обошла стол и села на свое прежнее место. Дождавшись, пока она устроится и посмотрит на него, Уинтер улыбнулся.

– Спасибо. Ты себе не представляешь, как здорово без наручников. И что же заставило тебя передумать?

Вместо ответа Мендоза открыла лэптоп и нажала на несколько клавиш. Затем повернула экран к Уинтеру, чтобы он мог посмотреть видео с дешевой камеры наблюдения. Качество было так себе, но этого было достаточно.

Судя по временным отсечкам, запись была сделана в восемнадцать минут второго ночи. На экране был виден магазин, находившийся на той же улице, что и кафе. Изображение с широкоугольной камеры было нерезким, с нарушенной перспективой. Сначала мимо прошла влюбленная пара. Они смеялись, обнимались и явно наслаждались друг другом. Потом почти целую минуту ничего не происходило, а затем мимо прошла женщина. Она шла быстро, смотря себе под ноги. Тридцать секунд тишины – и на экране появилась блондинка. Была видна только часть ее лица, но Уинтер узнал ее по тому, как двигались у нее плечи при ходьбе.

– Это она, – сказал Уинтер.

– Мы так и поняли.

Мендоза нажала еще пару клавиш, запустив новое видео. В этот раз часы на экране показывали без трех минут два, но изображение было идентичным первому: та же улица, тот же магазин, тот же угол съемки. Прошло три секунды, и мимо магазина прошел мужчина.

– А вот и я.

Мендоза запустила третье видео. На часах – двадцать две минуты третьего. Женщина снова прошла мимо магазина, на этот раз в обратном направлении. Мендоза нажала на паузу, заставив ее замереть на ходу.

– Лейтенант Джонс считает, что на основании данных съемки мы должны поверить тебе, раз улик против тебя недостаточно, – сказала Мендоза безразличным и каким-то безжизненным тоном и с напряженным лицом.

– А ты, очевидно, не согласна с его решением. Ты что, предпочла бы, чтобы я оказался убийцей? Это плохо бы сказалось на твоей карьере, разве нет? Ведь это означало бы, что ты не смогла вычислить меня во время расследования дела Райана Маккарти. – Уинтер улыбнулся. – Ну что, в Вегас уже не едешь?

– Хорошая новость: мой принудительный отпуск отменили, – злобно посмотрев на Уинтера, сообщила Мендоза. – Плохая новость: до задержания этой женщины мне приказано помогать тебе в ее поисках.

– Это хорошая новость.

– Ничего хорошего. В этой ситуации нет вообще ничего хорошего.

– Тебе посчастливится побывать в Хартвуде.

– Я бы лучше к стоматологу сходила.

– Надеюсь, это шутка? Ты же на самом деле не хочешь к стоматологу? Ни один человек в здравом уме не хочет к стоматологу.

Мендоза красноречиво посмотрела на Уинтера.

– Ладно, расскажи мне еще раз, как все произошло, – с начала до конца. Мне нужно знать абсолютно все до мельчайших деталей. Понял?

7

И Уинтер снова пересказал свою историю, только на этот раз Мендоза прерывала его и задавала уточняющие и наводящие вопросы. Но не похоже было, чтобы она выудила из его ответов что-то новое. Убийство Омара врезалось в его память настолько хорошо, что он и в первый раз рассказал все, что только можно было выжать из этой истории.

– Ты, видимо, уверен на сто процентов, что эта женщина убила Ридов, – сказала Мендоза, когда Уинтер закончил говорить.

– Да. То, что она убила Омара, подтверждает ее способность совершить убийство. И зачем ей оставлять газету? Ведь зачем-то же она указала нам на Ридов. Я не вижу никакой иной причины.

– Понятно. Хорошо, получается, что эта женщина сидела в кафе, когда ты туда пришел, потом она подошла к твоему столику, заговорила с тобой, потом зарезала повара и ушла. И никакого повода для убийства не было.

– Ей не нравилось, что я не воспринимаю ее всерьез, но да, я бы сказал, что повода для убийства не было, – кивнул Уинтер.

– И ты ее никогда в жизни не видел?

– Нет, – покачал головой Уинтер.

– И она знает твое имя.

Уинтер кивнул, и Мендоза нахмурилась.

– Значит, она ждала тебя специально. Выслеживала тебя, а ты этого даже не заметил. Теряешь квалификацию.

– Никакой связи нет. Это означает, что она – профи.

– Профи?

– Мы с тобой единодушны в том, что по большей части преступники – идиоты. Иначе они оставались бы на свободе. Но время от времени встречаются умные экземпляры, которые планируют все до последней детали. Они любят свое дело и не хотят, чтобы их лишили возможности продолжать это дело. Эта женщина – из таких.

Мендоза засмеялась и покачала головой:

– Ну конечно, тебе остается объяснять все именно ее умом. Не скажешь же ты, что тебя обхитрила идиотка.

Уинтер проигнорировал иронию в ее словах и закрыл глаза. Она пыталась бить в его слабые места, но на работе это положительно не сказывалось. Он снова проиграл в голове каждое действие, постаравшись составить из них общий пазл. Камера добавила новый угол зрения. Он открыл глаза.

– Проверь съемку с камеры предыдущих дней. Увидишь, что она шла за мной в кафе в ночь с понедельника на вторник и на следующую ночь. Скорее всего, был и третий раз – возможно, днем, – чтобы освоиться внутри помещения. Поскольку я приходил туда две ночи подряд, она предположила, что будет и третий раз, поэтому она сама оказалась там заранее. Ростом она где-то метр семьдесят пять, но на каблуках она будет казаться выше. В эти первые дни на съемке вряд ли она будет с белыми волосами, в джинсах и кожаной куртке. Наверняка она была в парике в ночь убийства, да и цвет глаз у нее скрыт линзами.

– Я поручу кому-нибудь этим заняться, – сказала Мендоза, немного подумав.

– Не надо, не трать время.

– Ты же сам это только что предложил.

– Ну, а теперь я подумал и понял, что это пустая трата времени. Мы только убедимся, что она работает методично, и все. А это и так понятно, можно обойтись и без этого доказательства. Нам нужно смотреть вперед, в лобовое стекло, а не в зеркало заднего вида. Она оставила нам в качестве зацепки Хартвуд и Ридов, и у нее была на это какая-то причина. Я хочу узнать эту причину.

Они замолчали, и Уинтер посмотрел на собственное отражение в зеркальном стекле. Он снова вспомнил, как женщина переходила улицу и исчезла за углом, а Элвис запел «Suspicious Minds».

– Тебе как кажется, преступниками становятся из-за генов или воспитания? – спросил он.

– Мне кажется, бывает по-разному. Кто-то рождается преступником, а кто-то становится.

– Согласен. Эта, мне кажется, родилась такой.

– Почему ты так решил?

«Потому что я заглянул ей в глаза и увидел в них себя», – промелькнуло в голове у Уинтера. Но вместо этого он сказал:

– Пообщайся с безумцами с мое и научишься хорошо в них разбираться. Эта женщина – психопатка. Убийством Омара она продемонстрировала свою потребность контролировать и манипулировать. Сейчас она играет со мной. Ее поступки – это желание продемонстрировать, что она – ферзь на шахматной доске.

– Ну, хорошо, убедил. Тогда возникает вопрос, зачем ей это нужно. Исходя из твоего рассказа, я понимаю, что она профи в своем деле, так?

Уинтер кивнул. Всех преступников он разделял на две категории – организованные и дезорганизованные. Доктор Гарольд Шипман – идеальный образец высокоорганизованного преступника, на его счету рекордное количество жертв. Он был умным, жестоким манипулятором. Орудовал в Англии более двух десятилетий, и за это время, по разным подсчетам, убил более двухсот пятидесяти своих пациентов. Дезорганизованные преступники более хаотичны в своей деятельности. В результате их и ловят быстрее, и жертв на их счету гораздо меньше.

– И все же – зачем ей ты? – снова спросила Мендоза.

– Понятия не имею, – покачал головой Уинтер.

– Допустим, она устроила за тобой слежку, но ты бы это заметил. Сработало бы боковое зрение, или у тебя бы появилось ощущение, что что-то не так. Даже если бы она выглядела по-другому, ты все-таки гиперчувствителен к такого рода вещам.

– Это комплимент? – спросил Уинтер, поймав пристальный взгляд Мендозы.

– Нет, я лишь констатирую факт.

– Я ничего не заметил, потому что у меня не было повода присматриваться.

– Объясни.

– Хорошо, – глубоко вздохнув, согласился Уинтер. – Я нашел это кафе чисто случайно пару ночей назад. Поскольку еда мне понравилась, я вернулся и на следующую ночь. И сегодня. Три ночи подряд – уже привычка. Первое правило противодействия слежению – меняй привычки. Если ходишь в одно и то же место каждый день, не ходи туда одной и той же дорогой. Никогда не ешь в одном и том же кафе дважды, не говоря уже – трижды.

Какое-то время они сидели и молча смотрели друг на друга, пока Мендоза не кивнула, чтобы он продолжал.

– Но дело Маккарти – не такое резонансное, чтобы из-за него мною кто-то заинтересовался. А перестраховываться и на всякий случай запутывать след – это не про меня. Так можно стать параноидальным лунатиком. Если появится необходимость, я повышу уровень осторожности, но для этого нужна внятная угроза. Райан все-таки довольно пуглив, оттягивался только по ночам и в сумраке. Он уж точно не будет организовывать слежку за собственными преследователями.

– Знаешь, нет ничего страшного в признании собственных поражений, – сказала она, внимательно изучая его лицо.

Прежде чем Уинтер успел что-то ответить, раздался стук в дверь и в комнату вошел Хитчин. Он раскраснелся, дыхание сбилось, в руках у него был небольшой блокнот. Костюм помялся еще больше, чем прежде, но лицо оставалось абсолютно невыразительным.

– Ты просила сказать, как только я получу ответ от шерифа округа Монро.

– Да, что мы имеем? – спросила Мендоза.

– Есть подтверждение, что Лестер и Мелани Рид стали жертвами двойного убийства, произошедшего шесть лет назад в Хартвуде, небольшом городе на севере штата в тридцати километрах от Рочестера. Также подтверждено, что в шерифском отделении дело закрыто. Убийцей является парень из местных.

– То есть они больше не ведут поиски?

Хитчин покачал головой.

– Ты уверен?

– Да, насколько это вообще возможно, учитывая то, что сейчас ночь и я непонятно с кем разговаривал.

– Вот и рассыпалась твоя теория о том, что их убила таинственная незнакомка, – сказала Мендоза, повернувшись к Уинтеру.

– Но тогда зачем привлекать мое внимание к этим убийствам? – нахмурился Уинтер.

– Без понятия. Может, она пытается тебя запутать, – предположила Мендоза и снова повернулась к Хитчину: – А у тебя есть имя парня?

Детектив открыл блокнот.

– Да. Нельсон Прайс.

– Есть по нему информация?

– Ничего, за исключением того, что на момент совершения убийства ему был двадцать один год. Сейчас ночь, и мне пришлось говорить с людьми, которые просто посмотрели по базе, а не с теми, кто участвовал в расследовании.

– Мы знаем, где содержится сейчас Нельсон?

– Нет, к сожалению, этой информации мне получить не удалось.

– Кто возглавлял расследование?

Хитчин снова уткнулся в блокнот.

– Человек, с которым я разговаривал, сказал, что, скорее всего, это был Джеремайя Лоу. В то время он был ведущим специалистом по убийствам в шерифском управлении округа Монро. Но его имя нам ничего не даст, поскольку он уже мертв. Но есть и хорошие новости. Хартвудские полицейские первыми прибыли на место преступления, и шеф полиции все еще работает. Его зовут Берч. Я пытался дозвониться до Управления, но попал на автоответчик, что неудивительно. Город маленький, и наверняка полиция работает с девяти до восемнадцати.

– Есть еще что-нибудь?

– Нет, это все.

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь просмотрел записи видеокамеры еще раз. Мы предполагаем, что за Уинтером следили. – И, улыбнувшись Уинтеру, она спросила: – Примерно в какое время ночи ты был там в понедельник и вторник?

– Около двух часов.

– Оба раза?

– Оба раза.

Она снова повернулась к Хитчину:

– Имейте в виду – женщина могла прибегнуть к маскировке. И пусть запросят дневную съемку с этой камеры, нас интересуют вторник и среда.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Нет, пока все.

Хитчин вышел и закрыл за собой дверь.

– Ты зря теряешь время, – повторил Уинтер.

– Давай так: ты не мешаешь мне работать, а я не мешаю тебе. Договорились? – Уинтер улыбнулся. – Я серьезно.

Уинтер подождал, что она скажет что-то еще, но она явно сказала все, что хотела. Прождав еще пару секунд, он закрыл глаза и снова представил себя в кафе. Заново проиграв в уме разговор с женщиной, он сделал еще одну попытку найти выпавшую из фокуса деталь, которая поможет сложить пазл. Он вслушивался в тон ее голоса, в высоту, в приглушенные концы предложений. Он представил ее ярко-зеленые глаза, когда она изучала его, сидя напротив за столиком. Но ему никак не удавалось разгадать, в чем же состояла ее игра. Открыв глаза, он наткнулся на проницательный взгляд Мендозы.

– В чем дело, Уинтер?

– Я и сам себе задаю тот же вопрос.

– И?

– Я знаю одно: продолжая здесь сидеть, мы ответов не получим. Я за то, чтобы ехать в Хартвуд. Если выедем прямо сейчас, успеем до утренних пробок.

Мендоза смотрела на него так, как будто он предложил съездить на пару недель в Вегас.

– Это же всего-навсего север штата Нью-Йорк, а не перелет в другую страну. Если поедем прямо сейчас, уже к десяти или даже к девяти тридцати мы будем там.

– Ты серьезно? Ты же слышал Хитчина. Убийца – Нельсон Прайс. И то, что мы туда поедем, ничего не изменит. Поверь, мне есть чем заняться. Читай по губам: я в Хартвуд не еду.

– Видимо, пришло время напомнить тебе, что лейтенант Джонс приказал тебе помогать мне, – улыбнулся Уинтер. – Знаешь, как ты можешь мне помочь? Достань нам где-нибудь шуструю машину.

8

Мендоза гнала всю дорогу, и они доехали за пять с небольшим часов. По ее просьбе коллега из отдела по борьбе с наркотиками выдал ей «БМВ М3», конфискованную во время облавы. Машина была соответствующим образом тюнингована: тонированные стекла, кожаный салон, цвет белый металлик, саунд-система, благодаря которой машина превращалась в полноценный ночной клуб. По дороге их дважды останавливала полиция – в Бингхэмптоне и в тридцати километрах на юг от Сиракуз. Мендоза доставала свой жетон, и через пару минут они могли продолжать путь.

Последние пятнадцать километров проходили по узким проселочным дорогам в окружении высоких деревьев. Несмотря на крутые повороты, Мендоза почти не сбавляла скорость, что полностью устраивало Уинтера. Чем быстрее, тем лучше. Он предпочел бы вести машину сам, но надо было признать, что Мендоза справлялась неплохо. Нью-Йорк с комнатой для допросов остался далеко позади, и Уинтер, наконец, смог расслабиться. Теперь все двигалось в нужном направлении.

Они проехали знак с надписью «Хартвуд. Маленький город с большим сердцем». Прямо по курсу виднелся старый деревянный мост для поцелуев, покрашенный в природный коричневый цвет. Выглядел он очень древним. Лучшего места для фотосъемки было просто не придумать.

– Если это город из «Сумеречной зоны» и меня убьют во сне, я вернусь за тобой, понял? – сказала Мендоза, повернув голову.

– Это будет достойным наказанием для меня, – засмеялся Уинтер.

– Я не шучу.

– Ни секунды не сомневаюсь.

Дребезжащий мост они проехали на скорости двадцать пять километров в час. Грохот стоял такой, что эхо резонировало по всему салону. Выехав с другой стороны, «БМВ» снова нырнула под своды зеленых деревьев.

– А ты почему пошла в полицию?

– Это ты к чему?

– Просто задал вопрос.

– Я на личные вопросы не отвечаю.

– Я тоже, – заметил Уинтер и подождал, пока Мендоза не повернется и не посмотрит в его сторону. – Я пошел в аналитический отдел ФБР, потому что хотел разобраться в действиях отца. А ушел я оттуда потому, что до сих пор в них не разобрался. Теперь твоя очередь.

Мендоза молчала, бросая украдкой на Уинтера беглые взгляды.

– Мой отец был полицейским, – наконец сказала она. – И дед. Так что можно считать, что это семейный бизнес.

– Твой отец все еще работает?

– Он ушел на пенсию десять лет назад, – покачала головой Мендоза. – Они с мамой переехали в Нью-Гэмпшир.

– А мама тоже в полиции работала?

– Нет, она работала женой полицейского. Она и затеяла этот переезд. Прожив в Нью-Йорке тридцать лет, она хотела убраться от этого города как можно дальше.

– И наверняка она была не в восторге, когда ты решила пойти по стопам отца.

– Нет, конечно, но она предполагала, что так случится. На этом все, больше никаких вопросов.

Через пару минут они въехали в город. Пока они медленно двигались по Мейн-стрит, Уинтер ощущал себя, словно вернулся в машине времени в конец прошлого века. Не было видно ни сетевых магазинов, ни «Макдоналдса», ни «Старбакса». Около парикмахерской медленно вращался вокруг своей оси старомодный красно-белый указатель, рядом виднелась надпись «Аптекарь», а самым крупным зданием в центре был универмаг. В автосервисе продавался бензин и подержанные отремонтированные машины. Судя по всему, этот бизнес передавался от отца к сыну поколениями. Уинтер начал напевать музыку из «Сумеречной зоны», а Мендоза делала вид, что ничего не слышит.

Полицейский участок Хартвуда располагался в маленьком одноэтажном бетонном здании посередине Мейн-стрит. Мендоза припарковалась на свободном месте и заглушила двигатель. Грязный «Форд» по соседству явно отпраздновал десятилетний юбилей и прошел не менее трехсот тысяч километров.

– Думаешь, это их единственная машина? – спросил Уинтер, открывая дверь автомобиля.

Мендоза ничего не ответила.

Уинтер вышел и потянулся после долгой дороги. Встряхнув конечности, он надел куртку и застегнул ее до самого подбородка, чтобы не замерзнуть. Деревья, посаженные вдоль тротуара, под светом утреннего солнца утопали в красках – разные оттенки коричневого, красного и оранжевого радовали глаз. В такой прекрасный осенний день легко забывалось, что совсем скоро декабрь.

Мендоза поправила форму и пошла к входу. Уинтер не отставал. Открыв дверь, они оказались в помещении, разделенном длинной стойкой на две части – для посетителей и сотрудников. Попасть из одной в другую можно было, подняв перегородку.

Стола было всего два, а помещение это, похоже, единственное. Таким образом, полицейское управление Хартвуда состояло из двух человек. В углу была оборудована маленькая камера два на два метра. Железная решетка и кровать были ввинчены в пол и стены. Унитаза, к счастью, не наблюдалось. На одной стене висела крупная карта округа Монро, а в другой была дверь во двор.

Парню за стойкой на вид было лет двадцать пять. Что-то подсказывало, что умом он не блещет. Смотрел он с таким выражением лица, как будто впервые увидел живых людей. По крайней мере, тридцатилетнего человека с седой головой он точно видел впервые. Уинтер заключил, что этот юноша был здесь явно не главный.

Мендоза сдвинула солнцезащитные очки на затылок и подошла к стойке. Увидев жетон полиции Нью-Йорка, парень как завороженный смотрел на него и только потом медленно поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Шеф Берч еще не пришел, – сказал он так тихо и застенчиво, что, наверное, если бы Мендоза изобразила детскую пугалку, он бы умер, не сходя с места. Форма у него была чистая и отглаженная. Все стрелки на своих местах, и обстирывает его, вероятнее всего, мама. На бейджике значилась фамилия Питерсон.

– Возможно, в его отсутствие вы сможете нам помочь, – сказала Мендоза. – Нам нужна информация по делу об убийстве семьи Рид.

Питерсон смотрел на нее так, как будто она говорила на неведомом ему языке. Только через несколько секунд до него дошло, о чем его попросили.

– Скоро придет шеф Берч.

– Да, но вы-то уже здесь.

– Я ничего не знаю об убийстве Ридов, – сказал он.

– С учетом того, как много убийств происходят в Хартвуде, немудрено, что вы все забыли.

– Скоро придет шеф Берч, – снова как заведенный сказал Питерсон.

– Скоро – это через сколько?

Питерсон смотрел и молчал.

– Я так понимаю, у вас в городе почти ничего не происходит, – вздохнув, сказала Мендоза. – И поэтому, если вдруг случается форс-мажор, вы просто звоните Берчу по телефону, и в этом случае он приезжает.

– Но сейчас не форс-мажор.

– Просто позвоните ему, ладно?

– Не могу. Он не любит, когда его отвлекают от завтрака.

Потеряв терпение, Уинтер поднял стойку и подошел к одному из столов. Он явно принадлежал Питерсону – на нем стоял включенный компьютер.

– Эй! – закричал Питерсон. – Вам сюда нельзя.

Не обращая на него внимания, Уинтер сел на стул, открыл верхний ящик и сразу же нашел искомое. На первой же странице записной книжки были записаны домашний и мобильный номера Берча. Мендоза стояла рядом и уже держала наготове мобильный. Уинтер показал ей номер, и она тут же его набрала.

– Выходите из-за стойки, – сказал Питерсон безо всякой надежды.

– Шеф Берч? – спросила Мендоза и терпеливо выслушала ответ. – Это сержант Мендоза из полиции Нью-Йорка. Я сейчас веду расследование, которое привело меня в ваш прекрасный город. Буду очень благодарна, если вы уделите мне пару минут времени.

Тут она снова замолчала, слушая Берча.

– Да, верно, мы в отделении. Офицер Питерсон очень гостеприимен.

Берч сказал что-то такое, на что Мендоза рассмеялась. Через пару «ага» она повесила трубку.

– Прибудет через десять минут.

9

Десять минут растянулись на пятнадцать. Шеф Берч ввалился в участок с широкой и политкорректной улыбкой. В талии у него было сантиметров как минимум сто тридцать. По всей видимости, он и правда очень не любил, когда его отвлекали от еды, и нежелание Питерсона звонить ему во время завтрака получило свое объяснение.

Его габариты поистине впечатляли. В пятьдесят с небольшим у него были черные, аккуратно подстриженные волосы, красные щеки, три подбородка и сердечный приступ в обозримой перспективе. Протиснуться сквозь проход оказалось непросто, и фальшивая улыбка не задержалась на его лице. Руку для пожатия он не предложил, и было очевидно, что ему не хочется здесь находиться. Он взглянул на Мендозу и перевел взгляд на Уинтера, рассматривая его волосы, футболку с Джимом Моррисоном, поношенные «левайсы» и потертые «конверсы».

– А вы кто такой?

– Джефферсон Уинтер. Работаю вместе с сержантом Мендозой над этим делом.

– Вы не из полиции, – с подозрением заметил он.

– Вы правы. Но я более десяти лет работал в отделе поведенческого анализа ФБР. Сейчас я на свободных хлебах.

– Поведенческий анализ? Это когда вы пытаетесь думать как убийцы? Видел по телевизору фильмы про это. Полная ерунда, с моей точки зрения. Это все равно что приглашать экстрасенсов, чтобы они расследовали преступления.

Уинтер хотел было сказать Берчу, что его переедание связано с низкой самооценкой, истоки которой надо искать в его несчастливом детстве. Но решил воздержаться. Ведь толстый ребенок никуда из Берча не делся, и он по-прежнему видел его в зеркале каждое утро. И как бы ни хотелось его уколоть, это делу точно не поможет.

– Сделай мне кофе, – бросил он Питерсону, закончив глазеть на Уинтера. – И положи в него настоящий сахар, а не эту гадость, подсластители, которые тебе дала моя жена. Я, знаешь ли, способен определить разницу.

– Да, сэр.

Питерсон вышел, а Берч вразвалку направился к стулу, на котором сидела Мендоза, и выпихнул ее оттуда собственным весом. Плюхнувшись на него, он откашлялся и засопел.

– Так что я могу для вас сделать?

– Нам нужна информация по убийству семейной пары Рид, – ответила Мендоза.

Берч снова оглядел визитеров и с недоуменным видом сдвинул брови.

– И с какой это стати вам понадобилось копаться в убийстве многолетней давности?

– Боюсь, не смогу ответить на этот вопрос, потому что расследование продолжается.

– Отлично, не рассказывайте. Но я не могу понять, что общего у Ридов с текущим расследованием. Это ведь чисто местное преступление, родились и выросли они оба здесь, и никак они не могут быть связаны с вашими делами. Поэтому, если вы ищете что-то общее, вы зря тратите время.

– Вполне возможно, но раз уж мы проделали длинный путь и приехали сюда, вы как минимум могли бы ответить на наши вопросы.

– Конечно, почему нет, – засмеялся Берч и выжидающе посмотрел на Мендозу, словно она обязана была забрасывать его вопросами. Мендоза молчала, и тогда он стал рассказывать сам: – Я вел это расследование с начала и до конца. Типы из шерифского управления пытались меня оттеснить, но ничего у них не вышло. Это мой город. Я первым приехал на место преступления, как только поступил вызов. За все годы работы я ничего подобного не видел и, надеюсь, никогда больше не увижу.

10

– Расскажите нам, как все случилось.

Уинтер подстроился под тон и ритм речевой манеры Берча. Отзеркаливание хоть и старый метод, но эффективный. Когда люди видят свое отражение, им легче расслабиться. А чем более они расслаблены, тем легче их разговорить. И поскольку полезная информация была только у Берча, Уинтер был вынужден поддерживать навязанный темп. Одно неосторожное движение – и Берч умолкнет.

Тот тем временем закрыл рукой рот и выдохнул сквозь пальцы, погружаясь в ощущения.

– Шесть лет назад все случилось, а кажется, что только вчера. У нас тут редко происходят убийства. Если что и случается, то это что-то бытовое, вышедшая из-под контроля ссора. Слава богу, такое бывает нечасто. С Ридами же произошло нечто из ряда вон выходящее. Я помню, сколько было крови. Боже мой, ее было столько, что и представить невозможно.

Уинтер кивнул. Он повидал немалое количество мест преступлений и знал, что четыре литра крови – это целая река. А Берч говорил о двойном убийстве, то есть о восьми литрах крови. Впечатление явно было настолько сильным, что его хватило на годы. В этот момент вошел Питерсон. Берч взял у него кружку с кофе, не считая нужным сказать «спасибо», сделал несколько глотков и поставил ее на стол. На кружке большими золотыми буквами было написано «БОСС».

– Где вы обнаружили тела? – спросила Мендоза.

– В гостиной. Они оба были зарезаны. Все стены были в крови. Весь пол.

Уинтер кивнул Мендозе и подвинулся поближе к Берчу. Он хотел провести с ним когнитивное интервью, которое гораздо более эффективно, поскольку позволяет свидетелю пережить событие во всех деталях еще раз. Люди в таких обстоятельствах вспоминают то, что никогда бы не вспомнили, и иногда именно от этого зависит, будет найден преступник или нет. Но действовать нужно было очень осмотрительно. Если Берч поймет, что задумал Уинтер, он его просто выгонит. Когнитивное интервью он точно отнесет к разряду полной ерунды.

– Где вы были, когда поступил звонок с информацией о Ридах? – спросил Уинтер.

– Я не могу вспомнить, где я был, – сказал Берч, потирая рот мясистыми пальцами. – Шесть лет ведь прошло. Это немало.

– Хорошо, это было утро? День?

– Точно утро. Это я помню, потому что тела обнаружил Дейв Хендерсон, почтальон. Дверь в их доме была открыта, и это было очень необычно. Пара была работающая. Он позвал их по именам, ответа не получил и вошел внутрь. И там он обнаружил трупы.

Не давая Берчу вновь вернуться к теме крови, Уинтер заметил, что хорошо было бы поговорить с Хендерсоном.

– Жаль, что вы не экстрасенс и не телепат. Он умер в прошлом году от сердечного приступа.

«С такими старыми делами работать почти невозможно», – подумал Уинтер.

– Ладно. Если дело было утром, вы, скорее всего, были здесь, в участке.

Берч снова начал тереть рот и подбородок.

– Хендерсон позвонил сюда в ужасающем состоянии, – продолжил он. – Он говорил так, что я не сразу смог понять, кто это звонит, а я знал его с детства. Я постарался его успокоить, и он рассказал мне, как обнаружил тела. Говорил он очень сбивчиво, я даже подумал, что он пьян. Он любил выпить, даже утром.

– А дальше что было?

– Как только я понял, что он трезв, я сказал ему не двигаться с места, а сам поехал на место.

– Какая была погода?

– Что?!

– Ну, может, дождь шел? – спросил Уинтер.

Берч открыл было рот, чтобы что-то сказать, но снова его закрыл. Провел рукой по лицу.

– Теперь я вспомнил, что и правда шел дождь. В тот день прошел сильнейший на моей памяти снегопад. А началось все с дождя. А вы откуда знаете?

Это было всего-навсего информированное предположение. Учитывая географическое положение города, в середине зимы здесь более вероятен дождь, а не солнце. Но говорить об этом вслух Уинтер посчитал нецелесообразным.

– Значит, вы подъехали к дому Ридов как можно ближе, чтобы не промокнуть, и вот вы бежите к дому, чтобы не замерзнуть. Где в это время находится Хендерсон?

– Он сидел у входа и смотрел в одну точку. Я опять было подумал, что он все-таки пьян, а потом понял, что он просто в шоке. Перед этим его стошнило на клумбу. Он встал и хотел показать мне, где лежат трупы, но я сказал ему оставаться на месте. Дом у них был небольшой, и вряд ли бы мне было бы трудно их найти. Так оно и было. Я просто шел на запах.

– Что сразу же привлекло ваше внимание, когда вы вошли в гостиную?

– Тела и кровь.

Уинтер ожидал этого ответа. Шесть лет – это более двух тысяч дней. За это время Берч рассказывал эту историю много раз, и наверняка с каждым разом он все больше и больше концентрировался на кровавых подробностях. И в конце концов все остальные детали просто ушли из памяти. Людям ведь неинтересны банальности, им нужен страх и ужас.

– А еще что вы отметили?

– То, как аккуратно был сервирован стол. Все выглядело так, как будто у них намечался торжественный ужин. Салфетки под горячее, бокалы для вина, ножи, вилки. И даже канделябр. Очень странно все это выглядело. Я помню, подумал, что это перебор.

– И ведь это был будний день. Вы не знаете, Риды ничего не праздновали? Может, день рождения или памятную дату?

– Не помню, это нужно смотреть в документах.

– И отпечатки Нельсона Прайса были в доме?

– Да, повсюду.

– А на звонке в дверь тоже?

Берч забеспокоился. С каждой секундой его лицо наливалось краской.

– Ну как я могу помнить это все? Ведь годы утекли. Да и зачем вам вообще это знать?

– Потому что я пытаюсь понять: Нельсон к ним проник или Риды сами его впустили.

– Наверное, что-то есть на этот счет в документах.

– Мы хотели бы взглянуть на них, – сказала Мендоза.

– Попрошу Питерсона их принести.

Берч свистнул Питерсона и показал ему на боковую комнату. Питерсон быстро вышел и захлопнул за собой дверь.

– Вспомните, где лежали тела, – попросил Уинтер.

– Мелани лежала у камина, а Лестер – у обеденного стола.

– Хорошо, давайте еще поговорим про стол. Я попрошу вас закрыть глаза и еще раз описать, как он был накрыт.

– Что?!

– Просто закройте глаза и опишите мне то, что увидите.

– Я расслышал. Видимо, это одна из тех странностей, которым вас научили в ФБР. Знаете, давайте по старинке все сделаем. Я немного подумаю и скажу вам, что помню. Вы не против?

– Конечно, – пожал плечами Уинтер.

– Во-первых, стол был накрыт на четверых, – сказал это Берч так, будто выложил на стол козырного туза.

– Вы уверены?

– Я уверен на сто процентов. С каждой стороны стола было накрыто по одному месту.

«А раньше, значит, ты об этом сказать не хотел», – подумал Уинтер, но вслух не сказал.

– Лестер и Мелани ожидали гостей?

– Нет, они никого не ждали. Это Нельсон накрыл стол после убийства. Другого объяснения быть не может. Я, кстати, сам догадался.

– А почему, как вам кажется, он это сделал?

– Да потому что он хитрый лис, – засмеялся Берч.

– Что-то еще вспоминается?

– Скатерть была белая, салфетки под горячее – красные. Они поставили на стол самое дорогое столовое серебро и лучшие бокалы для вина. Выставили все самое лучшее. Как будто ждали в гости президента.

– Опишите канделябр.

– Серебряный, свечи красного цвета.

– Он принадлежал Ридам или Нельсон его с собой принес?

– А зачем ему тащить канделябр?

– Ну, он же хитрый лис, – парировал Уинтер.

Берч злобно смотрел на него.

– Хорошо, значит, нам известно, что убийство совершил Нельсон Прайс. До его ареста были другие подозреваемые?

– Нет, никаких других подозреваемых, – покачал головой Берч.

– Но кто-то же должен быть. За годы жизни Лестер или Мелани хотя бы одного-то врага должны были нажить.

– Мы никого не искали, потому что не было никакой необходимости искать других подозреваемых. Нельсона Прайса видели в доме Ридов, его отпечатки были обнаружены на орудии убийства. Все было слишком очевидно.

– Но до того, как стало понятно, что убийца – Рид, вы прорабатывали какие-то версии? Хоть кто-то был на заметке?

Берч с подозрением смотрел на Уинтера.

– У меня такое чувство, что вы к чему-то клоните, а я не понимаю к чему. Вы бы знали, как сильно это меня раздражает.

– Мой коллега знает кое-кого, кто, по нашим предположениям, может иметь отношение к этому убийству.

– Какое отношение?

– Он думает, что этот человек может быть убийцей.

– И из-за этого вы и приехали в такую даль?

– Да, сэр, – кивнула Мендоза.

Берч громко расхохотался.

– Что ж, очень жаль, но, похоже, вы зря потратили уйму времени.

– Где содержится Нельсон Прайс? – спросил Уинтер. – Нам нужно с ним поговорить.

– Не получится, – снова засмеялся Берч. – Он мертв.

Уинтер задумался. В этом городе им нужно было поговорить с Дейвом Хендерсоном, Нельсоном Прайсом и Джеремайя Лоу, который начинал вести расследование убийства Ридов, но все они были мертвы. Если бы не все эти годы, прошедшие после убийства, эти совпадения были бы подозрительны.

– А что с ним случилось?

– Он повесился у себя в сарае.

– Насколько я понимаю, свою вину он признать не успел.

– Он убийца. Это однозначно.

Уинтер кивнул.

– Значит, он повесился, не успев дать показания.

Берч посмотрел по очереди на Уинтера и Мендозу. Вдруг что-то в его манере изменилось и стало очевидно, что продолжать разговор он не намерен.

– У меня много дел, так что, боюсь, ваше время истекло.

– Прежде чем вы углубитесь в дела, позволите нам взглянуть на документы? – спросил Уинтер, лучезарно улыбнувшись Берчу.

Время остановилось. Все замерли.

– Питерсон! – крикнул Берч, не отводя взгляда от Уинтера. – Где тебя носит с этими документами?

Из другой комнаты послышался грохот и шуршание, а затем вошел Питерсон. У него горели щеки, волосы были растрепаны, а форма помялась и покрылась пылью.

– Не могу их найти, – ответил он.

– Что значит – не можешь? Ты искал на букву Р и на букву П? Риды и Прайс?

– Везде смотрел. Папки нет.

– Но она должна там быть, – зашипел Берч.

Уинтер взял со стола Питерсона бумагу и ручку, написал номер своего мобильного и аккуратно положил его на стол Берчу.

– Если папка найдется, позвоните мне, пожалуйста.

Выходя из участка, он напоследок задержался у двери:

– Мне еще нужно узнать, как добраться до дома Ридов и где-то достать пару фонарей.

11

– Ну что, поехали назад, в Нью-Йорк, – сказала Мендоза, когда они вышли на улицу. – Дело открылось, дело закрылось. Убийца Нельсон Прайс. Твоя таинственная незнакомка ни при чем.

Уинтер потянулся и покачал головой.

– Не забывай об Омаре. Его-то убила она.

– Омар сейчас в морозилке ждет вскрытия. Его убили в Нью-Йорке, где он жил и работал. Какая связь, Уинтер?

– Я уверен, что Хитчин и компания прекрасно справятся и без нас. Блондинка почему-то хотела, чтобы мы сюда приехали, и я хочу понять, почему. Мы сейчас там, где нужно. Иначе зачем бы она подталкивала нас в этом направлении?

– Ну, это лишь один из способов интерпретировать события.

– А есть другой?

– Да. Может, Нельсон тут не единственный хитрый лис.

Уинтер проигнорировал иронию и прикурил сигарету. Положив пачку в карман куртки, он застегнулся, сделал длинную затяжку и взглянул на восток. Солнце еще не взошло. Вдали, громко чирикая, вверх-вниз летала стайка птиц.

– Что-то не то с сервировкой стола у Ридов. Зачем накрывать на четверых, если в доме только двое? Хорошо бы посмотреть фотографии с места преступления.

– Может, нам смогут их выслать по мейлу из шерифского управления? – предположила Мендоза.

– Хорошая мысль. Скажи им, что дело срочное. Так есть надежда до конца года что-то получить.

Мендоза достала мобильный и стала звонить. Пару минут ее переключали с одного номера на другой, но в конце концов ей удалось попасть на сотрудника, пообещавшего помочь.

– А почему Лас-Вегас? – спросил Уинтер.

– А почему нет?

– Потому что ты не из тех, кому там нравится. Люди едут в Вегас, чтобы повеселиться. А ты, без обид, не производишь впечатления человека, который любит веселиться.

– А кто сказал, что я бы поехала туда одна?

– Больше никто не успел бы подстроиться под твой график. Райан Маккарти еще не успел обжиться в своей камере, как лейтенант Джонс уже приказывает тебе садиться в первый же самолет и улетать из города. То есть речь явно идет о горящем туре, о билетах, купленных в последнюю минуту. Вряд ли твой друг успел бы организовать себе отпуск. Слишком уж все срочно. Это если предположить существование этого друга. Может, он не работает? Но и это невозможно. Ты уж точно не будешь содержать молодого любовника, с полицейской зарплатой это нереально.

Мендоза демонстративно молчала, и Уинтер шутливо поднял руки в знак поражения.

– Да ладно, я просто так, – сказал он, сделав затяжку и посерьезнев. – Скажи, а за что ты меня так не любишь?

Вопрос застал Мендозу врасплох и даже вогнал в краску. Отведя взгляд влево, она хотела что-то сказать, но затем раздумала и глубоко вздохнула.

– А кто сказал, что я тебя не люблю? – парировала она, посмотрев ему в глаза.

Уинтер молчал.

– Дело не в том, что я тебя не люблю. Просто когда ты начинаешь говорить с этим своим внутренним психопатом, мне становится не по себе.

– Говорить с внутренним психопатом? Впервые слышу, чтобы кто-то так это называл, – заметил Уинтер и помолчал. – Но согласись, эти разговоры весьма результативны.

– Поэтому-то я тебя и терплю. Что будем делать?

– Поедем в дом Лестера и Мелани. Спорим на обед, что там никто не живет? В таком маленьком городе после случившегося люди в этот дом даже не зайдут.

Уинтер протянул руку Мендозе, но она отказалась ее пожать. Он недоуменно взглянул на нее.

– Это же очень просто: если я прав, ты покупаешь мне обед. Если права ты, покупаю я. Скрепим договор рукопожатием.

– Я не ставлю деньги.

– Серьезно? А как же ты в Вегас собиралась?

– Мне нравятся шоу.

Не говоря больше ни слова, Мендоза повернулась и пошла к машине. Уинтер посмотрел на нее, покачал головой и пошел следом.

12

Следуя инструкциям Берча, они подъехали к маленькому дому на окраине Хартвуда. Как Уинтер и предполагал, с момента убийств здесь никто не жил. Перед домом стоял поржавевший и покосившийся почтовый ящик на ножке, трава во дворе выросла по пояс, все двери и окна были заколочены. Краска на стенах облупилась, а мебель на небольшой террасе проваливалась под тяжестью собственного веса.

Уинтер встал на тротуаре и осмотрелся. На улице было еще восемь домов, различающихся только деталями. Район был из таких, где жили или совсем молодые семьи, еще не успевшие подняться по карьерной лестнице, или пенсионеры, желающие минимизировать расходы на жизнь. Определить владельцев можно было, посмотрев на палисадник. Ухоженные клумбы и трава говорили о пенсионерах, а баскетбольные сетки и игрушки – о молодежи. Очевидно, что соседство с домом Ридов никого не радовало. Убийство, скорее всего, обвалило цены на их дома.

Уинтер и Мендоза приблизились к дому и остановились перед крыльцом с деревянными ступеньками. Они уже начинали гнить, и Уинтер сомневался, что они его выдержат. Мендозу явно занимали те же мысли, потому что она не торопилась ступать на них, предоставив Уинтеру возможность подняться первым. Пока он проверял, нет ли возможности попасть в дом сзади, она смотрела, насколько прочно заколочены окна и дверь с фасада. Доски были прибиты наглухо и держались хорошо. Попасть внутрь оказалось не так просто, как рассчитывал Уинтер.

– Понадобятся инструменты, – сказала Мендоза.

– Наверняка у кого-то из соседей можно попросить.

– Думаю, да.

В первом доме никого не оказалось. Вдова из второго дома согласилась помочь, увидев полицейский жетон Мендозы. Ее муж явно был мастером на все руки, потому что в гараже оказался впечатляющий ассортимент разнообразных инструментов, запыленных, но находящихся в полном порядке. Взяв монтировку, молоток и мешок гвоздей, чтобы снова забить окна и двери, Уинтер и Мендоза принялись за работу.

Меньше чем за пять минут доски с двери были сняты. Она была заперта, но и это не представляло собой проблемы. Взлому замков Уинтер научился еще во время работы в ФБР, и этот полезный навык много раз его выручал. Поработав отмычками и убрав их в карман куртки, он с сияющим видом открыл дверь. Мендоза включила фонарь и вошла в дом первой, оттолкнув Уинтера.

– Пожалуйста! – крикнул он ей вслед.

Сначала он осмотрел дверь, прокручивая в голове разные сценарии развития событий. Замок был довольно примитивным, и любой мало-мальски разбирающийся в теме человек мог его вскрыть. Но Нельсон Прайс на момент убийств был еще совсем юнцом, а у какого подростка хватит терпения и мотивации что-то долго изучать? Скорее всего, он постучал в дверь, и либо Мелани, либо Лестер его впустили. Они могли посмотреть в глазок и узнать его. Или все было как-то по-другому. В любом случае, кто-то из них открыл дверь. Скорее всего, цепочкой они не пользовались, как и большинство людей.

Включив фонарь, Уинтер вошел в коридор. В узком луче света прыгали тени и пылинки. Посторонних запахов в доме не было – в воздухе ощущалась лишь затхлость и гниль. Было очевидно, что долгие годы сюда никто не заходил, и дом был похож на склеп. Словно сразу после убийства дверь заперли и вплоть до сегодняшнего дня ее никто не открывал. Даже местные мальчишки не потревожили это место. Взломай они дверь, здесь неминуемо остались бы следы их присутствия – пустые бутылки из-под алкоголя, сигаретные окурки, использованные презервативы. От дома живого места бы не осталось. Стены были бы исписаны граффити, и везде царила бы разруха.

Мендоза шла чуть впереди, и свет ее фонаря прыгал в разные стороны.

– Здесь как-то неуютно. Как будто мы в доме с привидениями.

– Не знал, что ты суеверна.

– Я не суеверна. Просто фильмов ужасов насмотрелась. А тебе что, не страшно?

– Не особо.

В коридоре, который шел параллельно лестнице, было две двери. Первая вела в гостиную. Уинтер направил фонарик на камин и увидел выцветшие следы крови на полу и на стенах. Около стола было пятно меньшего размера. Они были расположены точно там, где, по словам Берча, были найдены трупы Лестера и Мелани. Мендоза опустилась на колени рядом с камином и стала разглядывать пятна, освещая их фонариком.

– Судя по всему, Лестеру повезло больше, чем Мелани.

– Согласен.

– Бедные дети.

Уинтер подошел к столу и положил левую руку на деревянную поверхность. Берч корректно описал его размеры, где-то полтора метра на метр, достаточно большой стол, за который поместятся четыре человека. Вшестером за ним уже будет тесновато. Он закрыл глаза, мысленно представил себе, как он выглядел бы накрытым на четверых, но ясной картины не формировалось. Открыв глаза, он двинулся в коридор.

– Ты куда? – спросила Мендоза.

– Найду скатерть.

– Да, могла бы и не спрашивать.

Следующая дверь вела на кухню. В ней было достаточно чисто, если не обращать внимания на слой пыли и ощущение полного запустения. Уинтер задался вопросом, кто убирался здесь после окончания следственных действий. Родители Лестера или Мелани? По очереди открывая ящики и шкафчики, он нашел почти все, что искал: посуду, приборы, бокалы для вина, свечи. Канделябра не было, но вместо него нашлось несколько подсвечников. В нижнем ящике оказались тканые салфетки и подставки под горячее. Они были черными, а не красными, но это было не так важно. Единственное, чего не удалось найти, – скатерть. Он слышал, как Мендоза вошла в кухню, и видел, как свет ее фонаря упал на коллекцию, которую он выложил на рабочей поверхности.

– Отнеси это все в гостиную, – попросил он ее по дороге из кухни. – Я иду наверх за простыней.

– Даже не буду ничего спрашивать! – крикнула она вслед.

Уинтер прошел по коридору и стал подниматься наверх через две ступеньки. На втором этаже было три закрытых двери. Первая вела в маленькую ванную. Место там было только для унитаза, раковины и ванной. Он услышал, как Мендоза поднимается по лестнице и идет по коридору. Она остановилась рядом и заглянула ему через плечо.

– Тут простыней нет.

– Да, здесь нет.

Следующая дверь вела в комнату с бледно-желтыми стенами. В углу стояла колыбель, вся мебель была белого цвета, а на окнах висели небесно-голубые шторы. В комнате лежали мягкие игрушки, а на стенах были нарисованы яркие танцующие животные – слоны, тигры, жирафы и обезьяны. Вблизи было видно, что они нарисованы от руки. Мендоза глубоко и обреченно вздохнула.

– Берч ничего не сказал о том, что у них был ребенок.

– У них его и не было. – Уинтер подошел к колыбельке и взял из нее двух плюшевых мишек. Один был розовый, а второй – голубой. Он показал их Мендозе. – Они только работали в этом направлении.

Мендоза оглядела комнату. Вид у нее был одновременно злой и печальный.

– Как же я не люблю свою работу временами.

– Да уж, это понятно.

– Я ведь столько вижу всякого ужаса, что была уверена, что у меня выработался иммунитет. А потом сталкиваешься с чем-то подобным…. Лестер и Мелани ведь по сути были еще детьми. У них вся жизнь была впереди, и ее у них украли. Это несправедливо.

– Согласен.

Уинтер подошел к шкафу. На верхней полке лежали простыни для детской кроватки, но они были слишком малы для его плана. Он вернулся в коридор и вошел в третью дверь. Она вела в спальню. На кровати постельного белья не было, на ней лежал голый матрас. Очевидно, белье сняли во время расследования. Простынь нужного размера быстро нашлась в шкафу, и Уинтер вернулся в гостиную.

Мендоза помогла ему расстелить простынь, и они вместе накрыли стол, рука об руку расставляя на нем предметы один за другим. В середину Уинтер поставил свечи и зажег их. Выключив фонарики, они сели за стол. Уинтер во главе стола, Мендоза – на противоположной стороне. Осмотревшись, он решил, что что-то не так, встал и пересел на соседнее против часовой стрелки место. Ведь ужинать должны были Лестер и Мелани, поэтому они сели бы друг напротив друга по длинной стороне. Отсаживаться друг от друга по краям – чересчур формально. Осмотревшись, он снова покачал головой.

– Опять не то.

– Что именно не то? Если расскажешь поподробнее, может, я смогу помочь.

Уинтер ничего не ответил, достал мобильный и стал звонить в участок. Питерсон ответил на звонок и соединил его с Берчем.

– Ну и что вам опять надо?

– Вы сказали, что стол Ридов был накрыт так, будто они ждали в гости президента. Лучшие приборы, посуда и даже скатерть. Вы уверены, что скатерть была?

– Абсолютно. А что?

– А кровь на скатерти была?

– Ну, должна была быть.

– Должна была или была?

– Я не помню, шесть лет прошло.

– Папку с документами еще не нашли?

– Еще нет.

Уинтер положил трубку и начал задумчиво стучать телефоном по скатерти.

– О чем думаешь?

– О том, что убийство произошло вечером в будний день. И Лестер, и Мелани работали. Наверняка они максимально упрощали процесс готовки еды. Думаю, скатерть они на стол не стелили. Ложки-вилки просто клались на середину стола, и не было у них обычно ни свечей, ни скатерти. Не хочется признавать это, но Берч прав. Видимо, стол накрыл Нельсон.

– Что? Он жестоко расправился с двумя людьми, а потом накрыл стол? Как ты себе это представляешь?

– Я и более странные вещи видел, Мендоза.

– Но зачем ему это было нужно?

– Это часть его фантазии. Я пока не могу сказать, что это за фантазия. Мне нужно больше информации, пока у меня есть только догадки.

– Просто скажи «я не знаю».

– Нет, это не так. Просто сейчас еще рано делать какие-либо предположения.

– А что сейчас не рано делать?

– Я точно знаю, что если мы не поймаем ту женщину, она продолжит убивать.

Немного помолчав, Мендоза спросила:

– Ты осознаешь, что ты встал в защитную позицию? Признать, что ты чего-то не знаешь, – это нормально.

– Я не встаю в защитную позицию.

Мендоза молча смотрела на него.

– Не встаю.

– Знаешь, я так и не могу понять, преступник ты или нормальный человек. Не просветишь меня?

– Я тебе помог Райана Маккарти поймать, и ты после этого задаешь мне такие вопросы?

– Ты уходишь от ответа.

– Ты что именно пытаешься у меня выяснить?

– Твой отец – серийный убийца, и ты успешно ловишь маньяков, потому что можешь думать, как они. По этой причине я предполагаю, что ты похож на них больше, чем готов признать. Получается, гены важнее воспитания? Ты согласен? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. Уинтер смотрел, как в ее глазах отражается свеча.

– Я никого и никогда хладнокровно не убивал.

– Но ты убивал. Хладнокровно или нет – разницы нет. Самое главное – ты убивал.

– Разница огромная, и ты это знаешь. Ты же в полиции работаешь, в конце концов.

– Ну хорошо. Может, разница между тобой и отцом в том, что ты понял, как убивать и оставаться непойманным. Если убийство оправданно, значит, все в порядке. Так?

– Что за бред?

– Согласна, но ты меня ни во что не посвящаешь, поэтому мне приходится исходить из того, что есть.

Уинтер ничего не ответил. Между ними повисла тишина, которая становилась все дискомфортнее с каждой секундой.

– Все не так просто, – наконец выдавил из себя Уинтер.

– И даже сейчас ты уходишь от ответа.

13

– Что будем делать? – спросила Мендоза, когда они сели в машину.

– Поехали обедать.

– Сейчас только начало двенадцатого.

– Знаю, но мой внутренний будильник говорит, что сейчас время обеда. Я очень проголодался, и мне нужен сахар. Поехали обратно на Мейн-стрит. Я видел там кафе.

Мендоза завела машину, и вскоре они уже были на нужной улице. Кафе там было только одно, поэтому долго выбирать не пришлось. Припарковавшись как можно ближе, они направились ко входу.

Окна снаружи были грязные, и стены явно были покрашены очень давно. Обычно Уинтер избегал заведений такого рода. Ему не хотелось становиться благодатной почвой для размножения кухонной заразы. А раз снаружи место выглядело столь невзрачно, надеяться на то, что внутри намного лучше, не приходилось. Однако его ждал сюрприз. Внутри все было совершенно не так, как снаружи. В напольную плитку можно было смотреться, как в зеркало, на каждом столике стояла ваза со свежими цветами, и все сияло чистотой.

Мендоза сдвинула очки на макушку и протиснулась в щель между дверью и Уинтером. Он вошел за ней. Посетителей было двенадцать: пять пар и две одиночки. При этом все глаза были обращены на Уинтера. Он почувствовал себя так, будто только что вошел в переполненный бар из какого-нибудь вестерна Джона Форда.

– Садитесь, я подойду через секунду, – послышался откуда-то голос. Уинтер не сразу понял, что к ним из-за стойки обращается официантка. Ей было сильно за пятьдесят, на квадратном лице застыло подозрение. Камень в обручальном кольце у нее был гораздо больше, чем можно было ожидать от сотрудницы кафе. Скорее всего, фамильная драгоценность. Улыбка у нее была холодная.

Место у окна было занято, и Уинтер направился к свободному столику в глубине зала. Мендоза шла за ним. Все присутствующие следили за каждым его шагом, но Уинтер пытался не обращать на них внимания. Он снял куртку, расстегнул толстовку и как ни в чем не бывало сел спиной к стене. Мендоза села напротив него, спиной к залу. Постепенно посетители один за другим вернулись к своим кофе и завтраку. Последним отвернулся человек, занявший столик у окна.

Подошла официантка и налила им в чашки кофе. Уинтер положил в свою два кусочка сахара, затем немного подумал и добавил третий. Пусть кофе будет слишком сладким, но зато у него будут силы пережить этот день. Без сна было очень тяжело.

– Что закажете?

– Я буду омлет из яичных белков и как можно больше кофе, – сказала Мендоза.

– А мне чизбургер с картошкой и большой кусок вишневого пирога, пожалуйста, – добавил Уинтер. – И такое же пожелание по кофе.

– Чизбургер, омлет и кусок пирога. Скоро вернусь, – пообещала официантка, записав заказ в блокнот и вернувшись за стойку.

– Итак, что у нас есть? – начала разговор Мендоза, отпив кофе. Она была готова загибать пальцы. – Во-первых, таинственная незнакомка хочет, чтобы ты доказал, что она не совершала преступление, в котором, по ее словам, ее обвиняют, хотя копы говорят совершенно другое. Во-вторых, исчезла папка Ридов, – сказала она, загнув второй палец.

– Может, ее украли.

– Как вариант. Или папка в целости и сохранности, просто Берч не хочет нам ее давать и наказал Питерсону сделать вид, что она утеряна.

– Сомневаюсь. Если и было такое указание, то Берч должен был как-то дать ему знак, а Питерсон не сказать чтобы очень догадливый, так что этот знак был бы очевиден. И Питерсон действует только по приказу Берча. Он, наверное, и в туалет-то выходит, только подняв руку, как в школе.

– Да, ты прав.

У Мендозы запищал телефон, она проверила почту и округлила от удивления глаза.

– Что? – спросил Уинтер.

– Сам посмотри.

Она передала ему телефон, и он все понял. «Глядя на мир, нельзя не удивляться», – вспомнилось ему. Из шерифского управления прислали фотографии с места преступления. Уинтер тут же узнал на снимках гостиную Ридов и отметил различия. Во-первых, он увидел расположение тел. Во-вторых, сервировка стола была даже более праздничной, чем он себе представлял. Берч правильно вспомнил канделябр из трех свечей, и каждое место было сервировано для ужина из трех блюд: закуски, горячего и десерта. Уинтер искал крупный план стола. Найдя нужный снимок, он увеличил фото и стал рассматривать каждый его сантиметр.

– Все сходится. Нельсон и в самом деле накрыл стол, – сказал он, отдавая телефон Мендозе.

Она тоже детально рассматривала фото.

– Ты поэтому спросил Берча о пятнах на скатерти, да? Если бы скатерть уже была на столе перед убийством, то она была бы вся в крови. Получается, что Нельсон убил Ридов, привел себя в порядок и накрыл на стол. Но зачем ему понадобилось это делать?

– Я не знаю, – отчеканил Уинтер так, словно разговаривал на иностранном языке и старался произнести каждое слово максимально членораздельно.

– Видишь, не так и трудно произнести эту фразу. Ну ладно, что дальше?

Уинтер повернулся и увидел, что официантка идет в их сторону с едой.

– А дальше мы поедим.

Официантка поставила блюда на стол, выслушала благодарности и ушла. Уинтер впился в свой бургер. Мендоза не успела съесть и половину своего омлета, а Уинтер уже приступил к пирогу. Съев три куска, он заметил, что Мендоза наблюдает за ним.

– Что? У меня крошки на подбородке?

– Нет, я сижу и думаю: ты не в стае волков рос?

– А ты-то как вообще оказалась в полиции? – засмеялся Уинтер. – Пончики и бургеры ты не любишь, заказываешь какой-то уму непостижимый омлет из белков… Какой в этом смысл?

Вместо ответа Мендоза аккуратно отрезала маленький кусочек омлета и отправила его в рот.

Уинтер доел пирог, сложил приборы параллельно в центре тарелки, вытер руки салфеткой и аккуратно сложил ее рядом с тарелкой.

– Нужно выяснить, где они проводят вскрытие. Послушаем, что скажет патологоанатом.

– Я тебе и так скажу. Вполне вероятно, что он скажет, что это дело шестилетней давности уже раскрыто, и посоветует нам вернуться в Нью-Йорк и искать убийцу Омара оттуда.

– При всем к тебе уважении твои постоянные напоминания о Нью-Йорке мне никак не помогают. Мне еще раз напомнить тебе об инструкции лейтенанта Джонса?

Не ответив, Мендоза встала и пошла в туалет. В каждом ее шаге чеканилось раздражение. Уинтер смотрел ей в спину. Она была слишком прямая, руки при ходьбе неуклюже двигались из стороны в сторону. Вытащив телефон, он набрал полицию. Берч ответил на седьмом гудке, отрывисто бросив: «Полиция». Ни тебе «здравствуйте», ни «чем я могу вам помочь?» Просто «полиция». Какой гад.

– Вы сказали, что шерифское управление пыталось выжать вас из расследования. Правильно ли я предполагаю, что вскрытие проходило в Рочестере?

– Это, видимо, Уинтер.

– Такими темпами вы скоро станете детективом.

– Да, там, – сказал Берч со вздохом.

– Я хочу поговорить с тем патологоанатомом. Имя его вы не помните, наверное?

– Ну конечно нет. Это было шесть лет назад.

Уинтер почувствовал, что Берч врет – в его тоне угадывалось злорадство и желание вставить как можно больше палок в колеса.

– Все ясно, спасибо за уделенное время.

И он разъединил звонок, прежде чем Берч успел что-то ответить. Не теряя времени, Уинтер набрал окружных судмедэкспертов. Женщина на телефоне оказалась гораздо более участливой и была готова предоставить запрашиваемую информацию, но музыка во время ожидания оказалась настоящей пыткой. Снова и снова приходилось слушать «Оркестровую сюиту номер 3 в ре-мажоре» Баха. Сорок две секунды, и Уинтер готов был кричать. Наконец музыка выключилась.

– Вы еще ожидаете? – спросила оператор.

– Да, еще ожидаю.

– Вскрытие проводила доктор Розалия Гриффин, главный судмедэксперт. Она сейчас не на месте, но скоро будет. Если вы хотите поговорить с ней, это можно будет сделать с двух до трех, а затем она снова уедет в город до конца дня.

Уинтер поднял взгляд и увидел Мендозу. Она выходила из туалета.

– Доктор Гриффин сможет уделить мне пять минут в два часа?

– Скорее всего, да. Напомните вашу фамилию, детектив.

– Мендоза.

Уинтер произнес фамилию по буквам, быстро поблагодарил оператора и попрощался. Мендоза отодвинула свой стул, села, бросила взгляд на лицо Уинтера и телефон.

– С кем разговаривал?

– С Берчем. Спрашивал, не нашлись ли документы.

– Видимо, не нашлись?

– Нет. Я тут подумал, – сказал он, немного помедлив. – Может, мы не с той стороны подошли к делу. Ведь, по сути, мы лишь реагируем на происходящее. А нам стоит сделать шаг в сторону и посмотреть на все со стороны. Предлагаю очистить доску и начать писать на ней снова. Давай притворимся, что Ридов убили только что. И нет еще никаких версий, гипотез, таинственной незнакомки, размахивающей газетой. Давай поработаем по обычным правилам, то есть посмотрим на жертв и попробуем что-то понять.

Мендоза сделала несколько глотков кофе.

– Но ведь речь об убийстве, которое произошло шесть лет назад. Знал бы ты, как я ненавижу эти давнишние дела. Их же просто нереально расследовать, – сказала она с долгим вздохом. – Ну, с чего начнем? Судмедэксперты?

– Пока не будем думать о судмедэкспертах. Нам бы выйти на Грэнвилла Кларка.

– А это еще кто такой? – поморщившись, спросила Мендоза.

– Это автор статьи об убийствах. В таком маленьком городке журналисты знают обо всем лучше всех. А если они о чем-то не знают, значит, это событие не заслуживает внимания.

Официантка вернулась и подлила кофе. На этот раз Уинтер ограничился обычными двумя кусочками сахара. Мендоза доела омлет, и они пошли к барной стойке. Уинтер расплатился и дал официантке сверху чаевые, которые почти что равнялись стоимости обеда.

– Пирог у вас отличный, между прочим.

– Рада, что вам все понравилось, – сказала, улыбнувшись, официантка.

– Не могли бы вы нам помочь? Подскажите адрес издательства «Газеты».

– Он на Мейн, в двухстах метрах от управления полиции. Но это вам не поможет. Газета не выходит с прошлого года.

Это было неудивительно. Весь день они то и дело натыкались на тупиковые ситуации и мертвых свидетелей.

– На самом деле нам нужен Грэнвилл Кларк. Вы вряд ли знаете, где его искать, да?

– Как раз с этим я вам помочь могу, – ответила она, кивнув на пожилого человека за столиком у окна. – Вот он сидит.

14

– Можно нам присесть?

– Конечно, мы же в свободной стране, – ответил Кларк. – Но если вы хотели поговорить, вам придется говорить с пустым местом, потому что я ухожу.

Взглянув на них из-под очков в металлической оправе, он встал во весь свой высокий рост и неуклюже надел куртку. Его худоба бросалась в глаза, а скулы выступали так, что кости были готовы прорезаться сквозь кожу.

– Запиши завтрак на мой счет, пожалуйста, – обратился он к официантке.

– И когда ты его наконец оплатишь? – спросила она.

– В конце месяца.

– То же самое ты говорил и в прошлом месяце, Грэнвилл.

– До завтра, Вайолет.

Кларк небрежно помахал на прощание, толкнул дверь и вышел на улицу. Мендоза и Уинтер пошли за ним. Он встал посреди тротуара и поднял голову к небу. Оно было абсолютно чистое – пустая голубая бездна без птиц и облаков.

Мендоза тоже задрала голову.

– Я чего-то не вижу?

Кларк посмотрел на Мендозу и перевел взгляд на Уинтера. В солнечном свете взгляд его водянисто-голубых глаз казался дружелюбным и обезоруживающим. Уинтер был уверен, что Кларк был добродушным человеком, но не простым. Ему было уже за семьдесят, но на мыслительных способностях его возраст никак не сказался.

– Вайолет только на первый взгляд такая строгая. На самом деле у нее золотое сердце, – сказал он. – Вот только бы она отмыла окна. Ни черта через них не видно!

– А в чем смысл вообще этих грязных окон? – спросил Уинтер. – Ведь в остальном в кафе идеальная частота.

– Это из-за Зака, владельца. Вы его не знаете. Он вообще не выходит из кухни. И ненавидит туристов, – ухмыльнулся Кларк. – Он ненавидит всех людей на земле, но туристов в особенности. И чтобы они никогда не заходили в его заведение, он не моет окна и не обновляет облупившуюся краску. Для городских властей это целая проблема, но сделать они ничего не могут.

– Но почему? Ведь в таком маленьком городе владелец бизнеса, по идее, должен всеми способами привлекать клиентов.

Кларк улыбнулся Уинтеру.

– Вы смотрите в самую суть. Знаете, мой отец говорил мне: если хочешь написать хорошую статью, нужно задавать правильные вопросы. Это единственный ценный совет, который он дал мне за всю жизнь.

– Так почему он ненавидит туристов? – снова спросил Уинтер.

– Потому что от него жена сбежала с туристом. По крайней мере, он так считает. А местные скажут, что Зак сам во всем виноват. Удивительно, что она вообще столько лет его терпела. – Внезапно Кларк посерьезнел. – Возвращаясь к правильным вопросам: кто вы такие и что вам надо?

Мендоза вытащила свой полицейский жетон.

– Следователь Карла Мендоза, полицейское управление Нью-Йорка.

– Ну вот, один вопрос прояснился, – с улыбкой сказал Кларк, взглянув на Уинтера. – А вы, молодой человек? Вы явно хотите, чтобы я и вас посчитал большим и важным полицейским из Нью-Йорка? Поэтому стоите и молчите. Но будь вы из полиции, вы столь же молниеносно достали бы свой жетон, как ваша подруга.

Уинтер улыбнулся и кивнул. Его раскрыли.

– Меня зовут Джефферсон Уинтер. Раньше я работал в отделе поведенческого анализа ФБР, а сейчас в свободном полете.

– В свободном полете, значит… – И он снова повернулся к Мендозе. – Хорошо, мы выяснили, кто вы, теперь скажите, что вам надо.

– Мы пытаемся найти информацию об убийстве Лестера и Мелани Рид.

– Без обид, но вы как-то припозднились, – засмеялся Кларк.

– Мы имеем основания полагать, что их гибель может быть связана с убийством, которое случилось сегодня рано утром в Нью-Йорке.

Кларк стоял и кивал, о чем-то размышляя.

– Хорошо, вы меня заинтересовали. Пойдемте ко мне в офис и поговорим.

– Вайолет сказала, что «Газета» больше не выходит.

– Не выходит, но это не означает, что у меня нет офиса.

Не говоря больше ни слова, Кларк перешел улицу и пошел по направлению к зданию, в котором ранее располагалось издательство «Газеты». Уинтер и Мендоза переглянулись и пошли за ним. У двери Кларк достал ключи, отпер дверь и вошел, подтолкнув ее плечом.

В зоне ресепшен время остановилось в далеком прошлом. Ремонта здесь не было очень давно. Как и в полицейском участке, комната была поделена на две части длинной стойкой. За ней были шкафы для хранения документов, стол, вешалка и старенький компьютер. Все вещи были словно из другой эпохи. Календарь на стене застыл на июле прошлого года.

Казалось, люди покидали это место в спешке. На столе стояла кофейная чашка и бумаги, стул стоял так, как будто сидящий на нем только что вышел в туалет и скоро вернется. Лампы были грязные, везде лежал слой пыли, а окна были такие же немытые, как и в кафе.

Кларк заметил взгляд Уинтера и грустно улыбнулся.

– Это грустная правда нашего существования. В конце концов все превращается в пыль и воспоминания.

– Это слишком глубокое утверждение для этого времени суток, – сказала Мендоза и повернулась к Уинтеру. – Напомни, зачем мы сюда пришли?

Уинтер прижал палец к губам, и Мендоза закатила глаза.

– Знаете, – продолжил Кларк, – трудно поверить, что когда-то здесь кипела жизнь, везде был шум и суета. Я пришел сюда начинающим репортером в пятидесятых, когда мне было пятнадцать. Мой дед тогда был редактором, отец – редактором новостей, а я сварил тогда столько чашек кофе, что и сосчитать невозможно. Мой дед основал эту газету в 1897 году. У него сердце бы разбилось, если бы он увидел эту комнату сейчас. Да и у меня оно разбилось.

Кларк пошел к двери в дальнем конце комнаты. Уинтер пошел было за ним, но Мендоза схватила его за плечо и остановила.

– Это все, конечно, здорово, но что конкретно мы здесь делаем? – прошептала она четко и быстро, еще раз дав Уинтеру повод вспомнить ее бруклинский акцент.

– Если хочешь, подожди снаружи.

– Ты серьезно?

– Серьезно. Нужно узнать побольше про Ридов, и Кларк может нам в этом помочь. Поэтому я остаюсь.

И Уинтер пошел к двери, через которую только что вышел Кларк. Поколебавшись несколько секунд, Мендоза отправилась за ним, всем своим видом демонстрируя раздражение. Дверь вела на узкую крутую лестницу. Кларк уже был наверху, и Уинтер прибавил шагу, чтобы догнать его. Поднявшись, они оказались на небольшой лестничной клетке с тремя дверями. Достав ключи, Кларк отпер первую дверь слева.

В отличие от зоны ресепшен в этом офисе было чисто и аккуратно. Чувствовалось, что здесь работал кто-то важный. Стол был дубовый, очень старый – возможно, он принадлежал дедушке Кларка. На зеленом кожаном регистрационном журнале стояла явная гордость – печатная машинка «Оливетти». Телефон с дисковым номеронабирателем, кассетный автоответчик – здесь все было как в антикварной лавке. Компьютер и современные гаджеты начисто отсутствовали. Ничто не говорило о том, что мы уже перешагнули порог нового тысячелетия.

На маленьком круглом столике стояла шахматная доска и фигуры. Игра была не закончена, и еще ни одна фигура не выбыла с поля боя. Эта деталь говорила о многом. Она демонстрировала, куда движется мир и каким было это место на тот момент, когда здесь остановилось время. Уинтер проанализировал ситуацию на доске. Шах и мат для белых достигался в пять ходов.

На шкафу для документов в горшке стоял спатифиллум с одним белым распустившимся цветком. Цвета – белый и зеленый – были настолько яркими, что казались искусственными по сравнению с выцветшими красками этой комнаты. Кларк подошел и осторожно протер листья. Мендоза нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, неохотно наблюдая за происходящим. Закончив с листьями, Кларк сел за стол и вернулся в настоящее. Он указал на стулья напротив, и Уинтер с Мендозой поняли, что он приглашает их сесть.

– Вы скоро умрете, да?

Кларк посмотрел на Уинтера своими водянистыми глазами. Ни у кого прежде он не видел столько всего во взгляде: надежда, отчаяние, счастье, грусть – там была вся его жизнь. И еще любопытство. Несмотря ни на что, любопытство сквозило через все остальное.

– Как вы это поняли?

– На тротуаре, когда вы смотрели в небо, у меня было ощущение, что вы видите его в последний раз.

Какое-то время Кларк ничего не говорил.

– Всегда кажется, что нет ничего хуже, чем узнать о надвигающейся собственной смерти. Но это не так. Если принять эту мысль, то она приносит с собой свободу. Вся эта суета теряет значение, а то, что ты считал само собой разумеющимся, превращается в чудо. Ну и что, что я не оплачу счета. Это вообще неважно. Зато я плакал, когда появился этот цветок, – сказал он, оглянувшись на спатифиллум. – Просто рыдал. Отчасти из-за того, что понимал, что вижу его цветение в последний раз, но в основном из-за того, что это самое восхитительное из всего, что я видел.

– Сколько вам осталось?

– Может, неделя, может, месяц. Доктора мне давно сказали, что до лета мне не дожить, не говоря уже об осени, так что кто знает. У меня рак, если вам интересно.

Уинтер кивнул на левую руку, на безымянном пальце которой было обручальное кольцо.

– Ваша жена умерла в июле, да? И после ее смерти вы решили прекратить выпускать «Газету».

Кларк взглянул на кольцо, а затем перевел взгляд на Уинтера.

– У нее была аневризма. По крайней мере, все случилось быстро. И это к лучшему, я считаю. Последний номер «Газеты» вышел на неделе, когда я ее похоронил. Последние пару лет мы делали газету с ней вдвоем. А когда она умерла, я больше не видел смысла продолжать.

Он замолчал и стал смотреть куда-то вдаль. Почти целую минуту тишину нарушали только звук дыхания и изредка скрип стула, на котором ерзала от нетерпения Мендоза.

– Всему свое время, и время всякой вещи под небесами, – наконец промолвил Кларк.

– Книга Екклезиаста, глава третья.

– А вы знаете Библию.

Уинтер кивнул. Он прочел ее от корки до корки, но это не означало, что он уверовал. Ужасы, которые он повидал, противоречили вере.

– У нас у всех свои скелеты, мистер Уинтер. Вот здесь я храню свои. А где хранятся ваши?

На долю секунды Уинтер перенесся в комнату исполнения наказаний тюрьмы Сан-Квентин. Его отец привязан к каталке, улыбается и смотрит на него. Уинтер не отводит взгляд, желая выиграть этот последний раунд, последнюю схватку с отцом. И тут отец одними губами медленно произносит несколько слов. И эти слова меняют все и вместе с тем ничего. Все – потому что есть маленькая вероятность, что в них есть частичка правды. И ничего, потому что он и сам думал о том же самом бессонными ночами, когда рассвет все не наступал и не наступал.

Его личное проклятие: мы с тобой одинаковые.

15

– Итак, что вы хотите знать о Мелани и Лестер? – спросил Кларк.

– Какими они были? – спросил Уинтер.

– Да, лично вам это, может быть, и интересно. Но все, что интересно вашей коллеге, – это почему Нельсон Прайс их убил.

– Вы правы, – вмешалась Мендоза. – Так почему, как вам кажется, он их убил?

Кларк тихо засмеялся.

– Единственный, кто может сказать наверняка, – это Нельсон Прайс, а он покончил с собой. Вокруг этого убийства много тайн, но для меня вопрос всегда был один – почему. Выглядит так, словно у этого убийства нет мотивов. Все вам скажут, что Риды оказались просто случайными жертвами.

– Расскажите нам все, что знаете, – попросил Уинтер. – Абсолютно все. Пусть это будет какая-то, казалось бы, не связанная с убийством деталь, или слухи, или сплетни – я хочу знать все.

Информации оказалось намного больше, чем он ожидал. Кларк был в возрасте, но с памятью у него все было в полном порядке. Он говорил и говорил, более получаса.

И Лестер, и Мелани выросли в Хартвуде. Мелани – единственная дочь городского пастора, а родителям Лестера принадлежал местный универмаг. Они знали друг друга с детского сада, и никто не удивился тому, что в школе у них начался роман. В восемнадцать лет они были помолвлены, в двадцать – женаты, а в двадцать один – убиты. Лестер был старшим из братьев, поэтому семейный магазин должен был отойти ему. Мелани работала учительницей в начальной школе, и ее там любили. По словам Кларка, и Лестеру, и Мелани нравилось жить в Хартвуде. Здесь они родились, и у них не было желания куда-то отсюда уезжать.

Мелани не делала секрета из своего желания иметь детей. На момент смерти она была на третьем месяце беременности. Это стало понятно во время вскрытия. Поскольку срок был небольшой, она никому об этом не говорила. И никто ничего не знал, кроме нее и Лестера. До этого у нее было два выкидыша, поэтому о своей беременности она предпочла не распространяться.

Для Уинтера не было ничего удивительного в том, что Кларк знал все эти подробности. Любое громкое убийство становилось достоянием общественности. Причем под микроскопом рассматривалась не только смерть жертв, но и вся их жизнь. Финальная жестокость. Словно убийце не было достаточно лишить своих жертв будущего, нужно было еще и смешать с грязью их прошлое. Не оставалось ничего неприкосновенного.

Кларк представлял Ридов идеальной парой, но Уинтер этому не верил. Идеальных людей не бывает. Да, целое всегда больше, чем сумма частей, но оно все равно не может быть совершенным. У Ридов были свои недостатки и сложности. По словам Кларка, они были приличными людьми, и это казалось Уинтеру вполне правдоподобным. Но и у них были свои черные и белые полосы в жизни, как и у абсолютно всех остальных людей на земле.

– А что вы знаете про Нельсона Прайса? – спросила Мендоза, когда Кларк закончил свой рассказ.

– Не так много, как бы вам хотелось, – улыбнулся Кларк. – Прайсы жили на окраине города и почти ни с кем не общались. Они приехали в город, когда Нельсон был еще маленький. Вскоре его мать покончила с собой. Она повесилась в сарае. Ее тело обнаружили Нельсон и его сестра, Амелия. Нельсону тогда было десять или одиннадцать лет, а Амелии чуть больше.

Сердце у Уинтера застучало. В голове снова возникла картинка, как блондинка всаживает нож в глаз Омару.

– Расскажите мне про Амелию. Она все еще живет в Хартвуде?

– Да. Она по-прежнему живет в том же самом доме на окраине.

– Ей сейчас где-то двадцать пять?

– Ближе к тридцати, я бы сказал. Нельсону был двадцать один год, когда он совершил убийство. Амелия на год или два старше.

– Что еще можете сказать про нее?

– Я никогда не встречал более грустного и застенчивого человека, чем она. Время от времени я вижу ее в городе, она всегда идет, опустив голову, прячется за волосами. Я с ней ни разу не говорил. И мало кто с ней разговаривал. Да и видел-то я ее в последний раз несколько лет назад.

Он замолчал и кивнул, словно проверяя себя.

– Да, по крайней мере несколько лет. Мне говорили, что она работает медсестрой в Рочестере.

– Какого цвета у нее глаза и волосы?

– Про глаза не скажу. Но у отца точно были голубые глаза. Я как сейчас их вижу. И даже когда он улыбался, глаза оставались холодными. А волосы… – Кларк замолчал, и его взгляд остановился на белом цветке, – …светло-русые или, может, ближе к мышиным.

– Думаешь, она и есть та самая таинственная незнакомка? – спросила Мендоза.

«Возможно, это так», – подумал Уинтер. Амелия подходила по возрасту, изменить цвет волос – не проблема. Он закрыл глаза и представил себе ее, сидящую за столом в кафе. Платиновые волосы в искусственном освещении смотрелись белыми. Она могла быть в парике, либо волосы были крашеные. Глаза вполне могли быть голубыми, а зеленые контактные линзы она надела, чтобы изменить природный цвет. Немного подумав, он нашел несовпадение.

– Ну? – поторопила его с выводами Мендоза.

– Это может быть она, – сказал Уинтер, открыв глаза. – Но у меня не складываются характеры. Амелия Прайс застенчива, а женщина, убившая Омара, – прямая противоположность. Можно ли делать вид и притворяться другим человеком многие годы? Я в этом сомневаюсь, – сказал он, покачав головой.

– А вы знаете, почему мать покончила с собой? – спросила Мендоза.

– К сожалению, записки она не оставила.

– Но это не означает, что вы не знаете причину, – вставил Уинтер. – А как же слухи? В таком маленьком городе у большинства людей будут какие-то гипотезы.

Кларк ответил не сразу. Он постучал пальцами по столу и еще раз взглянул на цветок.

– Мать звали Линда Прайс. Если и есть человек, кто вел себя тише воды ниже травы, то это она. Как и Амелия, она никому никогда не смотрела в глаза. Иногда она ходила с синяками.

– Ее бил муж?

Кларк кивнул.

– Мне с самого начала не понравился Юджин Кларк. Никогда ему не доверял. Он был достаточно приятным человеком, но каким-то слишком приятным. Было ощущение, что он переусердствовал в попытках всем понравиться.

– Значит, Юджин бил жену, и когда жизнь стала совсем невыносимой, она покончила с собой.

– Это моя версия. Спросите еще с десяток человек, они вам расскажут десять разных историй, но все они будут вариациями одной и той же темы.

– Ясно, – сказала Мендоза. – Мне кажется, я знаю, что было дальше. Юджин начинает воспитывать детей один, и теперь вместо Линды с синяками ходят дети.

Кларк покачал головой.

– Нет, было не так. После суицида Линды весь город смотрел за детьми. Если бы он стал их бить, детей бы забрали.

– Но?

– Задним умом все мы умные. Синяков у детей не было, но все знали, что что-то в их доме происходит не то. Но сделать ничего было нельзя. Из службы опеки приходили, но поскольку у отца было законное право жить с детьми, они ничего не нашли. Кто знает, может, если бы они вгляделись получше, то сейчас Лестер и Мелани Рид были бы живы.

– Получается, Юджин воспитывает детей, и вдруг однажды Нельсон берет и убивает Ридов. А есть хотя бы маленькая вероятность, что полиция ошибочно арестовала Нельсона и убийца не он? – спросила Мендоза, не спуская при этом глаз с Уинтера.

– Нет. На орудии убийства остались множественные отпечатки, и были свидетели, видевшие его на месте преступления. Плюс тот факт, что он не смог вынести угрызений совести и покончил с собой, тоже о многом говорит. Это точно он.

– Он повесился в том же самом сарае, что и мать?

– На той же балке.

– А как поживает Юджин?

– Нельсон его убил.

– До убийства Ридов или после?

Кларк испытующе посмотрел на Мендозу, и она объяснила:

– Я лишь пытаюсь восстановить последовательность событий.

– Нет возможности сказать точно. Тело Юджина так и не нашли, вскрытия не было. А Нельсон умер недопрошенным. И предваряя ваши вопросы – Юджин мертв.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Потому что все его вещи дома, включая паспорт. Его машина в гараже. Разве может человек, желающий исчезнуть, вот так вот уйти?

– Вообще-то да, – сказал Уинтер. – Если бы я планировал исчезнуть с лица земли, я бы сделал именно так. Я бы не стал с собой брать ничего, что связывает меня с прошлой жизнью. Я бы начал все заново.

– Да, я понимаю, – сказал Кларк, всматриваясь в лицо Уинтера, – но все равно я готов поклясться, что Юджин Прайс мертв.

16

Уинтер аккуратно сложил лист бумаги вчетверо и предусмотрительно убрал его во внутренний карман куртки, чтобы не потерять. На этом листке Кларк написал свой телефон и инструкции, как добраться до дома Прайсов. Солнце пекло. День был похож на летний, но это была иллюзия. Деревья, стоящие вдоль улицы, пожелтели, а на тротуаре уже лежали опавшие огненно-красные листья. Дул холодный ветер. Уинтер зажег сигарету и прищурился.

– Хотела бы сейчас быть в Вегасе?

Мендоза не ответила. Встав спиной к солнцу, она надела солнечные очки и поправила хвост.

– О чем думаешь? – спросил Уинтер.

– Как думаешь, сколько тройных убийств довелось расследовать Берчу на своем веку?

– Тело Юджина Прайса не нашли, так что не факт, что оно тройное.

– Ну ладно, двойных.

– Думаю, максимум одно-два.

– А я думаю, что еще меньше. Значит, мы сходимся во мнении, что ему это дело оказалось не по плечу?

– Абсолютно верно.

– Значит, убийство Юджина Прайса не было расследовано как надо. Это было нереально. Все занимались Ридами как непосредственными жертвами. А Юджин Прайс шел в нагрузку.

Уинтер докурил, затушил окурок об асфальт и выкинул его в урну.

– Что мы имеем? Нельсон взбунтовался и убил Ридов. Или до, или после этого он убил собственного отца и умудрился так хорошо спрятать тело, что даже через шесть лет его до сих пор не нашли. Это официальная версия, которую приняли люди, потому что это самое простое объяснение событиям. Значит, первый вопрос: мертв Юджин или жив?

– Если он жив, то он просто ас маскировки.

– А если он мертв, значит, Нельсон в тот день работал не покладая рук.

Мендоза кивнула.

– Вопрос: виновен ли Нельсон Прайс в убийстве Ридов?

– Пока все говорит против него, – ответила Мендоза. – Я могла бы понять, что полицейские пустили на самотек дело Юджина Прайса, но в случае с Ридами это маловероятно. Все же были и отпечатки, и свидетели. На мой взгляд, здесь все ясно.

– Тогда вернемся к женщине, убившей Омара. Почему она следила за мной? Почему она направила меня на убийство Ридов? Я не могу понять. Какая ей во всем этом выгода? Я ее никогда не видел и понятия не имею, кто она такая.

– Ты в этом уверен?

Уинтер закрыл глаза и снова представил себя в кафе. Вспомнил, как блондинка сидела за своим столом, как он смотрел на ее отражение в зеркале, как она сидела за его столом.

– Нет, я никогда ее не видел. Абсолютно в этом уверен.

– Может, она как-то связана с твоими расследованиями? – предположила Мендоза. – Может, это подружка или жена какого-нибудь маньяка, которого ты засадил? Логично предположить, что врагов у тебя за годы работы появилось предостаточно.

– Безусловно, но кто-то, кто имел бы отношение к убийству Ридов?.. – Уинтер покачал головой.

У Мендозы зазвонил мобильный. Посмотрев на экран, она нахмурилась.

– Это лейтенант Джонс, – сказала она, готовясь ответить на вызов.

– Пусть поручит кому-нибудь проверить Амелию Прайс. Пусть прозвонят местные больницы и узнают, в какой из них она работает.

– Я же не могу собственному боссу задачи ставить.

– Почему нет?

– Потому что он мой босс.

– И что?

Мендоза хотела было продолжить спор, но передумала. Вместо этого она со вздохом ответила на звонок. Уинтер сел на бордюр, повернув лицо к солнцу, и погрузился в интенсивный мыслительный процесс. С закрытыми глазами он снова и снова проигрывал в голове сцену убийства Омара от лица всех персонажей: сначала – от себя, потом – от повара и наконец – от лица блондинки. И все равно ясной картины не складывалось: он вошел, заказал завтрак, сел. Женщина подошла, они обменялись парой слов, она зарезала Омара и ушла.

Если она хотела привлечь его внимание, у нее это получилось. Но зачем ей это было нужно? К этому вопросу он возвращался снова и снова. Она ведь затратила очень много усилий, а без веской причины этого делать не будешь.

Мендоза сухо попрощалась, и Уинтер открыл глаза.

– Лейтенант поищет Амелию Прайс?

– Нет. Убийство произошло на территории другого участка, так что это не его проблема. Мы должны работать вместе с Дэррилом Хитчином. Он прислал его прямой номер, – сказала она, прочитав только что пришедшее смс.

С Хитчином она говорила дольше, чем с Джонсом. Ровно столько, чтобы сказать, что работа здесь только началась. Хитчин, в свою очередь, сказал, что и в Нью-Йорке особых новостей по убийству нет. Положив трубку, Мендоза спрятала телефон в карман.

– Они проверят Амелию Прайс, – сказала она, прикусив губу. – А нам надо попасть к судмедэкспертам.

– Я уже обо всем договорился. В два мы встречаемся с человеком, который делал вскрытие Ридов.

Уинтер проигнорировал недоуменный взгляд Мендозы и добавил:

– У нас еще много времени, значит, успеем еще что-то узнать про Мелани и Лестера. Кларк сказал, что семье Лестера принадлежит универмаг. Предлагаю начать оттуда.

17

Универмаг располагался на улице Мейн, через пару домов от кафе. Краска на стенах тоже местами облупилась, но окна были чистые. Уинтер и Мендоза вошли внутрь, и над дверью мягко зазвенели колокольчики.

За кассой сидела девушка чуть старше двадцати, очень похожая на Лестера Рида. Уинтер видел его фотографию лишь однажды – на первой полосе хартвудской «Газеты», но сходство было очевидно – у девушки были такие же большие глаза и светлые волосы. Скорее всего, это была его младшая сестра. Одета она была очень просто – в светлые джинсы и свободную джинсовую рубашку. Желание украсить себя было ей явно не свойственно: она не пользовалась косметикой и не носила украшений. На ней не было ни браслета, ни цепочки на шее, ни кольца, ни даже часов.

Мендоза показала свой жетон, и девушка встревоженно улыбнулась. Один из передних зубов у нее рос неровно, но этот изъян лишь подчеркивал ее красоту. Посмотрев на Мендозу, она перевела взгляд на Уинтера.

– Чем я могу помочь?

– Вы сестра Лестера Рида? – спросил ее Уинтер.

Девушка кивнула.

– Как вас зовут?

– Хейли. Простите, я не понимаю, чем вызваны ваши вопросы.

– Где ваши родители? Мы хотели бы с ними пообщаться.

– Они в отпуске. Я присматриваю за магазином, пока их нет. Я чем-то могу помочь?

– Мы хотели бы задать пару вопросов о Лестере, – сказала Мендоза, выступив вперед.

– А почему о Лестере?

– Он может быть связан с расследованием преступления, которое мы проводим.

– Простите, но здесь какая-то ошибка. Лестер мертв, как и его жена. Их убили.

Последнее предложение далось ей непросто, она произнесла его почти шепотом. Даже спустя шесть лет боль так и не оставила ее.

– Мы знаем.

– Но какое он может иметь отношение к сегодняшнему дню? Я не понимаю. Как его имя могло всплыть?

– Поскольку расследование еще не закончено, я не могу ответить на эти вопросы.

– А вам обязательно сейчас нужно задать вопросы?

– Нам очень нужно поговорить, да.

– Шесть лет назад я давала показания и рассказала полиции все, что мне было известно. Не знаю, чем еще я могу помочь.

– Нам нужно всего пять минут.

– Я сейчас очень занята, нужно очень многое сделать.

По ее тону стало понятно, что разговор окончен. Уинтер посмотрел по сторонам и не увидел ничего такого, что требовало сиюминутного участия Хейли и не могло подождать пять минут. Она отказывалась общаться не из-за занятости, а из-за нежелания снова переживать болезненные воспоминания, от которых она пыталась убежать шесть последних лет.

– Хейли, – тихо обратился к ней по имени Уинтер, и она повернулась к нему. – Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени?

Девушка неохотно кивнула.

– Сегодня утром убили человека. У него были жена и двое детей. И прямо сейчас они испытывают те же эмоции и проходят через тот же ад, через который прошли вы шесть лет назад. Вы ведь все помните? Шок, неверие, злость. Через некоторое время они захотят узнать, что же произошло. Вы, должно быть, помните, что тоже задавались этим вопросом. Помните, что возникает настойчивая потребность понять, что случилось.

Уинтер подождал немного, чтобы дать Хейли время осознать сказанное, и продолжил:

– Наша задача – попробовать найти ответ на этот вопрос. И нам нужна ваша помочь. Я знаю, что вам очень больно говорить об этих событиях, но мы просим буквально несколько минут.

Хейли всматривалась в стойку так, как будто ничего интереснее царапин на поверхности она никогда не видела. Уинтер видел, что она чуть не плачет. Наконец она подняла взгляд и еле заметно кивнула.

– Спасибо, – сказал он. – Как бы вы описали брата?

– Смешной, умный. И добрый.

Уинтеру показалось, что этот ответ был заготовлен. Будто бы она говорила заученные фразы, чтобы защитить память Лестера. Но поскольку в ее словах не было искренности, никакую пользу они не несли.

– Я уверен, что таким он и был. Вместе с тем наверняка иногда он вас мог чем-то раздражать? В конце концов, все старшие братья одинаковые.

Хейли хотела что-то сказать, но заколебалась. Она смотрела за плечо Уинтера куда-то в темный угол с пауками. Лицо у нее при этом было очень грустным, а в глазах стояли слезы.

– О чем вы думаете? – мягко спросил Уинтер.

– Да, иногда с ним было нелегко.

Она замолчала, но было очевидно, что ей есть что сказать. Уинтер молчал и ждал.

– Стоило ему совершить какую-то шалость, он все обставлял так, что виноватой оказывалась я, – наконец поделилась она. – Родители души в нем не чаяли, всегда вставали на его сторону. Меня постоянно наказывали вместо него.

– А можете привести пример?

– Когда ему было тринадцать, он начал воровать из магазина, – после небольшой паузы сказала она. – «Сникерсы», газировку и все такое. Воровал, чтобы в школе продать это друзьям. Отец заметил пропажу, но Лестер убедил его, что это моих рук дело. Меня родители даже слушать не стали, где-то месяц мне жить не давали.

– Что вы чувствовали в той ситуации?

– Я была очень зла, но сделать ничего не могла. И эта история была не первой и не последней. Так мы и жили. Лестер что-то натворит, а я расхлебываю.

– Я так понимаю, что вы хотели уехать из Хартвуда при первой же возможности?

Хейли чуть заметно улыбнулась.

– Да, это был мой план.

– А куда? – Уинтер облокотился о стойку, надеясь сократить расстояние между ними.

– В Чикаго. Я хотела поступить там в университет. Мой тогдашний парень был немного старше, и он там учился.

– А потом убили Лестера.

– У нас жизнь порушилась, когда это случилось, – кивнула она. – Мама с папой были просто раздавлены. Какое-то время я одна заправляла магазином. Если бы не я, нам пришлось бы его закрыть. И вот я все еще здесь, – пожала она плечами и усмехнулась.

– В Чикаго вы так и не попали?

– Нет, – покачав головой, сказала она.

– А с парнем чем все закончилось?

– Он меня очень поддерживал в самый тяжелый период, но в конце концов не выдержал моей бесконечной тоски, и мы расстались. Я не виню его. Со мной было очень сложно. И я не могла оставить родителей. Родственники ведь должны поддерживать друг друга и быть вместе, так ведь?

Родственники. Это слово моментально сбило Уинтера с ног. Он был один уже так долго, что с трудом мог вспомнить, каково это – быть частью семьи, иметь родственников. После ареста отца его мать стала совершенно другим человеком. Сам он пытался жить так, как и прежде, и иногда ему это даже удавалось. Например, в те дни, когда мама не валялась в бессознательном состоянии на диване и не заставляла его сидеть за столом, накрытым на троих, включая отца.

Такова жестокая реальность, эффект лавины. Люди привыкли считать жертвами преступника только тех, кого он убил, забывая о косвенных жертвах: родителях, женах и мужьях, любимых. Они пережили саму трагедию, но где гарантия, что они смогут пережить последствия? Хейли была как раз примером такой жертвы.

18

Мендоза, еле слышно ступая по деревянному полу, подошла к полке с чипсами, взяла одну из упаковок, рассмотрела ее и поставила назад, но на другую полку.

– А это правда, что Лестер и Мелани знали друг друга с детского сада? – спросила она.

– Правда, – наконец-то от души улыбнулась Хейли, – они были словно созданы друг для друга.

– А какой она была?

– Лучше нее я никого в жизни не встречала.

Мендоза недоверчиво повела бровью.

– Нет, я серьезно. Можете любого спросить в нашем городе – все скажут то же самое. Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что я так говорю, потому что об умерших можно говорить только хорошо. Но я говорю искренне. – По щекам Хейли потекли слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони и сглотнула комок в горле. – Из нее получилась бы прекрасная мама.

– Да, – согласился Уинтер. – Это ведь она расписала стены в детской?

– Вы были в доме?

Он кивнул.

– Этот дом нужно сровнять с землей. Я не была там уже не помню сколько лет. Не смогу даже взглянуть на него. Отец пытался продать его, но после случившегося никто там жить не захотел. Да и кто захочет там жить? Когда стало ясно, что дом не продашь, он забил окна и дверь. Не стал даже оттуда вещи вывозить, просто оставил все как есть. Наверное, все их вещи по-прежнему там.

– Да.

Хейли покачала головой. Казалось, она сейчас снова заплачет.

– Мел любила этот дом. И брат мой тоже. Они и сейчас бы там жили, детей растили. Это так несправедливо.

– Мне очень понравились росписи на стене. У Мелани явно был талант.

– Да, это так. Она любила рисовать.

– У меня такое ощущение, что и Мелани, и Лестер были старше своих лет. Ведь в двадцать один год еще рано создавать семью.

Хейли почти улыбнулась, но грустное выражение лица тут же вернулось.

– Мы всегда шутили, что Лестер уже родился взрослым. Зная его, было неудивительно, что он захотел жениться на своей школьной любви. И что хотел нарожать детей и остаться в Хартвуде. Хотя абсолютное большинство местных молодых людей хотят уехать отсюда как можно раньше.

– Значит, заядлым тусовщиком он не был?

– Да, можно так сказать, – улыбнулась Хейли.

– А родители Мелани до сих пор живут в Хартвуде?

Улыбку снова сменила грусть, и она покачала головой.

– Насколько я знаю, ее мама вернулась в Канзас. Она сама оттуда.

– Она вдова или развелась? – спросил Уинтер как можно мягче.

– Для отца Мелани это был сильный удар. Он умер три года назад. Говорили, что от сердечного приступа, но я думаю, что он просто не мог жить с разбитым сердцем. После смерти Мелани он просто медленно угас.

– У Лестера и Мелани было много друзей?

– Да, очень много. Их все любили.

– За исключением Нельсона Прайса, – вставила Мендоза. – Насколько хорошо ваш брат знал Нельсона?

Хейли скрестила руки на груди.

– Никто Нельсона не знал на самом деле. Да и никого из их семьи.

– Нельсону было столько же лет, сколько вашему брату?

– Да. Они вместе в школу ходили. Он учился в том же классе, что и Лестер с Мелани.

– А ваш брат или Мелани когда-нибудь его упоминали в разговорах? Может, у них были споры, или ссоры, или что-то такое?

Хейли покачала головой.

– Я уже все это рассказывала полиции шесть лет назад. Ни ссор, ни споров. Нельсон вообще никак не присутствовал в картине мира моего брата, ни насколько. Мелани была очень добра ко всем, но и она редко разговаривала с Нельсоном.

– Но все-таки разговаривала.

– Один или два раза максимум. Мелани была из тех людей, которые найдут птичку со сломанным крылом и выхаживают ее. Она всегда старалась найти хорошее в каждом человеке.

– А каким был Нельсон? – спросил Уинтер.

Хейли помедлила, подбирая слова.

– Он… был как привидение – настолько незаметным он казался. Нужно было прямо в упор на него смотреть, чтобы обратить на него внимание. – Она снова замолчала, нахмурилась и покачала головой. – Я прошу прощения, я что-то бессвязное говорю.

– Как вам кажется, по какой причине Нельсон мог захотеть убить Лестера и Мелани? – спросил Уинтер. – Скажите все, что приходит в голову. Но сначала немного подумайте, вспомните.

Она немного помолчала и замотала головой:

– Простите. Мне и тогда ничего не пришло в голову, и сейчас не приходит. Я не могу представить себе, что могло бы связывать Лестера и Мел с Нельсоном. Это была какая-то роковая случайность.

– А что вы можете сказать об Амелии Прайс?

– Только то, что и она была как привидение. Насколько я знаю, она все еще живет на окраине города, но я не видела ее много лет.

– А многим удается вырваться из Хартвуда?

Хейли почти что рассмеялась, услышав вопрос.

– Говорят, что изредка это с кем-то случается.

Уинтер поднял руку.

– Женщина, которую я ищу, вот такого роста. Она худая, немного старше Мелани с Лестером, то есть ей сейчас ближе к тридцати.

– Простите, я никого не могу предложить под это описание. Может, есть еще какая-то информация?

– Она уверена в себе, высокомерна, не допустит, чтобы за нее принимали решения.

– Сожалею, никто не приходит на ум, – еще раз покачала головой Хейли.

Зазвонил входной колокольчик, и все повернулись на его звук. В дверях стоял мужчина средних лет с сединой в волосах. Он подозрительно оглядывал всех присутствующих. На нем были джинсы, тяжелые ботинки, из-под непромокаемой куртки виднелась красная рубашка.

– Все нормально, Хейли? – спросил он, подходя к стойке.

– Все хорошо, Карл.

– Ты уверена? Похоже, ты недавно плакала.

– Все хорошо, Карл. Честно. Это полицейские из Нью-Йорка, они пришли задать вопросы.

– А-а-а, – протянул Карл, не сводя глаз с Уинтера и Мендозы. – Длинный путь вы проделали.

– Почти пятьсот километров, плюс-минус.

– Это шутка такая?

– А вы всегда так подозрительно к полиции относитесь? По идее, все должно быть наоборот. Это нам стоит смотреть на вас с подозрением. Вы похожи на человека, который что-то скрывает.

Карл хотел что-то ответить Уинтеру, но Хейли подняла руку вверх, остановив его.

– Все нормально, – сказала она.

– Уверена?

– Уверена.

– Пачку моих обычных, – сказал он.

Слова были обращены к Хейли, но он не сводил глаз с Уинтера. Заплатив за сигареты, он засунул пачку в карман куртки, повернулся и пошел к двери. Колокольчики зазвенели, внутрь ворвался вихрь холодного воздуха, и дверь захлопнулась.

– Прошу прощения, – сказала Хейли. – Карл иногда перебарщивает с опекой. В нашем городе люди присматривают друг за другом. В большинстве ситуаций это хорошо.

– Но не всегда, – закончил за нее Уинтер.

– Иногда это слишком, да, – согласилась Хейли.

Уинтер подошел к полкам и взял себе четыре «сникерса». По дороге к кассе он взял упаковку чипсов, которую Мендоза положила не на ту полку, и вернул ее на место.

– Сдачи не нужно, – сказал он, вытащив из кошелька двадцать долларов.

Хейли взяла деньги и положила их в кассу.

– Вы в городе закупки делаете или куда-то ездите?

– Что? – переспросила она.

– Когда товар заканчивается, вы заказываете доставку или сами куда-то ездите за ним?

– Каждый вторник и пятницу у нас поставки из Рочестера.

– То есть Лестер никуда не ездил, когда здесь работал?

– Лестер никуда не ездил, – засмеялась она.

– То есть вне города Лестер ни с кем не мог познакомиться?

– Вы имеете в виду женщину? Нет, это исключено! Он на это не был способен. Он любил Мел.

– Иногда люди делают не очень хорошие вещи, даже когда они кого-то любят.

– Вы ошибаетесь, и очень сильно. Они любили друг друга. Кого хотите спросите. Год перед гибелью был очень тяжелый для них обоих. У Мел было два выкидыша, ей было тяжело, и Лестер не знал, что делать. Но они справились с этим и были очень счастливы. А потом их убили.

Слезы текли по щекам Хейли, но она не обращала на них внимания.

– Я только потом узнала, что Мел была беременна. В предыдущие разы она не могла выносить ребенка дальше первого триместра. Больше всего на свете они хотели этого ребенка. – Хейли уже рыдала.

– А Мелани? Она никогда из города одна не выезжала?

– Что? Теперь вы намекаете на то, что у Мелани был роман на стороне? Вы что, не слушаете меня? Они любили друг друга, у них ребенок должен был родиться. – Хейли сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. – Я прошу вас уйти.

Уинтер не двигался. На лице Хейли отразились злость и грусть. Слезы, стоявшие у нее в глазах с самого начала, беспрепятственно лились из глаз.

– Пожалуйста, – прошептала она, – уходите.

19

Уинтер сел на бордюр перед магазином и невидящим взором смотрел на припаркованную рядом машину. Мендоза осталась внутри, явно пытаясь успокоить Хейли. Прошло минут пять. Он не хотел так сильно давить на сестру Лестера, но вопросы эти задать было нужно. Иногда прорыв в расследовании наступал после того, как задашь неудобные вопросы. Не всегда, но иногда так было. С учетом того, как сильно в городе любили Лестера и Мелани, вряд ли кто-то отважился спросить об этом сразу после убийства.

Мейн-стрит поворачивала направо, и там уже ничего не было видно. Их «БМВ» стояла у полицейского участка, и Уинтер легко мог представить себе, чем сейчас занимались Берч и Питерсон. Первый просиживал штаны, а второй подносил ему кофе и пончики. Питерсон взял трубку уже через пару гудков, и Уинтер попросил соединить его с Берчем. В режиме ожидания ему пришлось слушать электронную версию Серенады № 13 Моцарта, и это было мучительно. Она звучала так, как будто из нее высосали всю жизненную силу. После щелчка послышался голос Берча:

– Ну что еще?

– Документы не нашлись?

– Все еще ищем.

– Рад слышать. Мне очень нужно на них взглянуть.

– Как только они найдутся, я обязательно позвоню.

«Ну да, конечно!» – подумал Уинтер, нажав на отбой.

Когда Мендоза наконец вышла из магазина, он все еще сидел на бетонном бордюре и смотрел вдаль. Пятая точка к этому времени уже онемела от холода. Уинтер слышал, как Мендоза подошла к нему сзади и остановилась. Он обернулся, не отнимая руку ото лба и щурясь от яркого солнца. Мендоза недовольно смотрела на него.

– Поехали, – сказал он. – Еще много куда надо успеть.

Поднявшись на ноги, он отряхнул джинсы и направился к полицейскому участку. Не успел он пройти и несколько шагов, как Мендоза схватила его за руку и повернула к себе. Уинтер сразу же убрал ее руку с плеча.

– Да, ты расстроена из-за Хейли. Я это понимаю. Тебе очень жаль, что я довел ее до слез. Это я тоже понимаю. Но кто-то должен был задать эти вопросы.

– Хейли здесь ни при чем! Меня бесит, что ты притащил меня не пойми куда, чтобы ковыряться в убийстве, которое расследовано много лет назад.

– Ты говоришь ерунду.

– Что?

– Ты не тот крепкий орешек, каким пытаешься казаться, Мендоза. Иначе ты не стала бы семь минут и сорок три секунды успокаивать Хейли.

– Да ты только что надругался над ее памятью о брате и невестке. Кто-то же должен собрать осколки.

Уинтер удивленно повел бровью:

– Напоминаю, что у меня не было цели причинить боль Хейли, я хотел ей помочь. А для этого нужно раскрыть ей глаза. С убийствами Ридов все не так просто, как всем кажется.

– Нет, с ними как раз все просто. Нельсон ворвался в дом и убил их. Хейли так считает, весь город так считает, и я так считаю. Признай, что твоя магазинная выходка была абсолютно бессмысленной.

– Нет, не была. Вспомни основные принципы любого расследования: мы должны анализировать мотив. Ты много видела убийств на почве любви? Их несметное количество. На первый взгляд они очень сложные, но когда начинаешь разбираться в причинах, оказывается, что кто-то спал с кем-то, с кем не должен был. Итог: я лишь сделал то что должно. Кто-то должен был задать эти вопросы.

– И что, ты выяснил что-то новое?

– Ладно, хочешь узнать, в чем заключается громадная разница между нами? Твоя цель – схватить преступника.

– А твоя, значит, не в этом? Да ладно, Уинтер. Я видела твое лицо, когда мы взяли Райана Маккарти. Ты был так рад, как будто все дни рождения и сочельники слились в одном том дне.

– Но это не моя задача-максимум. Я хочу остановить этих мерзавцев.

– Прости, конечно, но в чем разница?

– Разница в том, что мне наплевать на самого преступника или преступницу. Мне важно только, чтобы они больше не были на свободе. Если бы Теда Банди не остановили, сколько еще женщин погибло бы?

– То есть ты все это делаешь ради будущих жертв, так?

– Мы не можем быть уверены на сто процентов, что Ридов убил Нельсон Прайс. Да, у этой версии есть доказательства, но реально правду знают только те, кого уже нет в живых: Лестер, Мелани и Нельсон. Но мы знаем, что на свободе по-прежнему находится очень опасная и непредсказуемая убийца и ее нужно остановить. Если для этого мне нужно довести до слез несколько человек, я готов это проделать нужное количество раз. Чьи-то расстроенные чувства я переживу, а вот еще чей-то труп – нет.

Через десять минут они снова ехали по мосту поцелуев в направлении из города. В машине повисла напряженная тишина. Уинтер думал о том, что они не первые едут по этому мосту и не думают о поцелуях. Они проехали знак, обозначающий городские границы, и через несколько секунд небо заслонили кроны деревьев.

– С самоубийством матери тоже не сходится, – прервал тишину Уинтер.

– Люди кончают с собой каждый день, Уинтер, – взглянув на него, заметила Мендоза.

– Да, но при наличии детей все меняется. Раз Юджин Прайс бил жену, то и образцовым отцом он явно не был. Ты слышала, что сказал Кларк: все подозревали, что детей каким-то образом мучают, но никто не смог ничего доказать. Связь матери с детьми – самая сильная связь в мире. Она знала, что за человек ее муж. И чтобы она решилась оставить детей наедине с этим чудовищем, жизнь должна была стать для нее совсем уж невыносима.

– Может, так оно и было. Жизнь стала невыносима.

– Я так не думаю.

Уинтер снова вспомнил свою мать. Для нее жизнь стала невыносима, но она держалась. Он часто думал о том, почему она не покончила с собой. Единственная причина, до которой он додумался, – она не хотела оставлять его одного. С тех пор, как он уехал учиться в университет, он ждал телефонного звонка с сообщением о том, что она наглоталась таблеток или вскрыла вены в ванне, но никто не звонил.

Увиделся он с ней всего один раз, когда конец был уже близок. Она лежала в больнице, слабея умом и телом. В спутавшемся сознании она обращалась к нему по имени отца, и этот факт делал и без того тяжелую ситуацию невыносимой для Уинтера. Он не смог пробыть с ней и пяти минут. Возвращаясь на работу в Куантико, он организовал ее перевод в больницу получше и сделал все, чтобы ее последние дни прошли в комфорте. И продолжал ждать звонка. В конце концов ее убили не таблетки и не бритва, а выпивка.

– И что, по-твоему, случилось с матерью? – спросила Мендоза.

Дорога резко ушла вправо, и солнце стало светить прямо в глаза. Он закрылся от ослепляющих лучей и повернулся к Мендозе.

– Думаю, ее убили. Скорее всего, Юджин Прайс привел ее в сарай, накинул веревку на шею и повесил. И, думаю, он заставил детей смотреть. Что мне по-прежнему непонятно – какое отношение к этому всему имеет Нью-Йорк, кафе в два часа ночи и психопатка со страстью к драматическим жестам.

20

Отделение судмедэкспертизы округа Монро располагалось в Брайтоне, небольшом городке в южном пригороде Рочестера. Рядом стоял комплекс зданий исправительной колонии, похожий на кубики из конструктора «Лего». Тюрьма выглядела так, словно ее строил ребенок с неразвитым воображением.

Выйдя из машины, Уинтер потянулся, зажег сигарету и застегнул куртку. Немного погодя еще раз вытянулся и похрустел суставами. Мендоза обошла машину и встала рядом с Уинтером – надела очки, поправила форму. Уинтер еще не видел, чтобы она выглядела неряшливо или неопрятно – вне зависимости от времени суток ее внешний вид всегда был безупречен.

Пройдя через парковку, они подошли к краснокирпичному зданию бюро судмедэкспертов. Похоже было, что его строил тот же самый унылый ребенок, который работал над зданием тюрьмы. Уинтер сделал последнюю затяжку, затушил сигарету об урну у входа и прошмыгнул вслед за Мендозой в закрывающуюся дверь.

Внутри здание было таким же безликим, как и снаружи. В отделке доминировал бежевый цвет, бетон и ламинированное дерево. Единственным ярким пятном была большая монстера. Женщина на ресепшене подняла голову от компьютера и широко улыбнулась всеми своими зубами.

– Следователь Мендоза?

– Да, верно. Мы к доктору Гриффин, – с улыбкой сказала Мендоза.

На лице секретаря отразилась крайняя степень недоумения.

– Что-то не так? Доктор Гриффин ведь на месте?

– Да, она здесь. Просто по телефону ваш голос звучал иначе.

Мендоза негодующе взглянула на Уинтера, но он лишь пожал плечами. Секретарь вышла из-за стойки и жестом пригласила их следовать за собой.

– Ты в курсе, что представляться офицером полиции противозаконно? – зашипела она, пока они шли.

– Так арестуй меня, – прошептал в ответ Уинтер.

Они свернули в коридор и остановились у двери почти в самом конце. На стальной табличке было написано: «Доктор Розалия Гриффин. Главный судмедэксперт». Секретарь постучала в дверь.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Секретарь толкнула дверь и отошла в сторону, чтобы пропустить Уинтера и Мендозу. Доктор Гриффин подошла поприветствовать их. Ей было около пятидесяти пяти, и выглядела она очень хорошо. Форму седым волосам придавала короткая стрижка, не требующая сложной укладки. Пиджак был не дизайнерский, но сшит по ее меркам. Либо же ей повезло и стандартная модель села на нее идеально, что при росте метр девяносто – большая удача. На коротко стриженных ногтях – аккуратный маникюр. На левом глазу она патриотично носила повязку с красно-бело-голубыми стразами по контуру.

– Детская травма, – объяснила она южным медленным говором.

Уинтер ждал подробностей, но не дождался.

– Хотите кофе? – спросила она.

– Черный, два сахара, пожалуйста, – попросил Уинтер.

– Мне с молоком, без сахара, – сказала Мендоза.

– Сделайте три кофе, пожалуйста, Анджела.

Анджела вышла, прикрыв за собой дверь. Гриффин села и жестом пригласила их занять кресла перед ее столом. Кроме телефона, лэптопа и единственной папки на столе не было абсолютно ничего. Уинтер расстегнул куртку и сел. В этом кабинете, как и повсюду в здании, тоже царил ламинат – им были отделаны пол, стол и книжный шкаф. На стене за спиной доктора Гриффин в сосновых рамках висели сертификаты, подтверждающие ее профессионализм.

– Прошу прощения за любопытство, но почему полиция Нью-Йорка вдруг заинтересовалась убийством, раскрытым шесть лет назад? – спросила Гриффин у Мендозы.

– Оно связано с текущим расследованием, но это все, что я сейчас могу сказать.

Раздался стук в дверь, и Анджела внесла поднос с кофе. Поставив чашки на подставки, она тихо выскользнула из кабинета.

– Хорошо, начнем с начала, – предложила Гриффин, когда закрылась дверь, и демонстративно постучала пальцем по папке, привлекая к ней внимание. – Насколько я могу судить, у нас намечается сделка. У меня есть нечто, что нужно вам, а у вас – то, что нужно мне.

– А почему вы так заинтересовались? – спросила Мендоза.

Гриффин засмеялась так, словно ответ был абсолютно очевиден.

– Потому что я любопытна, и я люблю тайны. Если есть какая-то тайна, я обязательно должна ее разгадать.

Уинтер улыбнулся. Он прекрасно ее понимал. Неразгаданные тайны и его сводили с ума. Он посмотрел в единственный глаз Гриффин и перевел взгляд на папку. Вряд ли в ней содержались все необходимые ему сведения, но что-то полезное там быть могло. А значит, и думать было не о чем.

Он начал рассказывать.

21

– Да, интересно, – заявила Гриффин, когда Уинтер замолчал, и снова застучала пальцами по папке. – Однако если вы рассчитываете найти здесь доказательства вины вашей таинственной незнакомки или пролить свет на ее личность, вас ждет разочарование.

– Почему вы так уверены?

– Статистика на моей стороне. Эта ваша женщина – правша?

Уинтер прокрутил в голове картинки из кафе. Блондинка. Левой рукой хватает повара. Нож в правой руке. Он понял, куда клонит Гриффин. Девять из десяти людей – правши, а она сказала, что статистика на ее стороне.

– Убийца Ридов – левша?

Она кивнула.

– Я подозреваю, что ваша женщина к ним не относится?

– Нет.

– У меня нет сомнений в том, что убийца Ридов – левша.

– А Нельсон Прайс тоже был левшой?

– Да, – кивнула Гриффин. – А может эта женщина одинаково хорошо владеть обеими руками?

– Это теоретически возможно, но статистика против нас.

– Вы ведь уже поняли, что она не может быть убийцей, так?

– Пока все говорит в пользу того, что убийца – Нельсон Прайс.

– Мой вопрос не об этом, – прищурив свой единственный глаз и глядя на Уинтера, сказала Гриффин. Тут Уинтер заметил, что и Мендоза тоже пристально смотрит на него. Складывалось ощущение, что они на одной стороне. Как будто они вместе вели против него какую-то игру.

– Что?

– Говори, – сказала Мендоза. – Какие бы сумасшедшие идеи ни пришли в твой необъятный мозг, я хочу их слышать.

Уинтер взял кружку с кофе, подул на него, сделал глоток и поставил чашку на стол.

– Как можно доказать, что что-то не произошло?

– С трудом, – ответила Гриффин.

– Вот именно. И сейчас именно это здесь и происходит. Мы пытаемся доказать, что женщина не убивала Ридов.

Мендоза изобразила недоумение.

– Разве мы это еще не доказали? Ведь все имеющиеся факты указывают на то, что убийца – Нельсон Прайс. Мне казалось, это решенный вопрос.

– В том-то и дело. То, что Нельсон Прайс убил Ридов, не означает, что их не могла убить эта женщина.

– Хорошо, – сказала Мендоза, ударяя каждый слог. И покачала головой. – Я не понимаю тебя. Совсем не понимаю. Если убийца – Нельсон, то их убил Нельсон. Точка.

Гриффин облокотилась о стол.

– Ваш коллега пытается сказать, что это логическое несоответствие.

– Что?

– Вот послушай. Если я тебе скажу, что некоторые мужчины работают докторами и что некоторые доктора – высокие, твой вывод будет, что некоторые мужчины высокие. Правильно?

– Да, это логично.

– Нет, не логично. Другой пример. Если одни доктора – мужчины, а другие доктора – женщины, получается, что некоторые мужчины – женщины.

– Что за бред!

– Невидимый розовый единорог.

– Не поняла.

– Невидимые розовые единороги обладают сверхъестественными способностями. Какие другие создания могут быть одновременно невидимыми и розовыми?

Мендоза бросила на него выразительный взгляд, и он добавил:

– Существование невидимых розовых единорогов часто приводится в пример для опровержения негативного утверждения. Как ты можешь доказать, что единорог не розовый, если ты его не видишь? Или другими словами: только то, что Нельсон Прайс убил Ридов, не означает, что та женщина невинна. Ведь в убийстве могут быть замешаны и двое, не так ли?

– Ты не мог сразу так сказать, а не заставлять меня выслушивать весь этот бред про розовых единорогов и трансгендерных врачей?

Уинтер посмотрел на Гриффин.

– Нет ли информации, указывающей на то, что к убийству может быть причастен кто-то еще?

– Ничего такого не помню, – медленно покачала головой Гриффин. – Но об этом лучше спрашивать не у меня. Я только отвечаю за трупы. Если память мне не изменяет, расследование проводил Джеремайя Лоу.

– Он нам не поможет, он уже мертв.

Гриффин рассмеялась, чем очень удивила Уинтера.

– Он не мертв.

– Вы уверены? – спросила Мендоза.

– На сто процентов. Он ушел на пенсию пару лет назад, но я вижу его время от времени. В последний раз мы встречались летом на каком-то полицейском мероприятии. Так что заверяю вас, что он очень даже жив. А с чего вы решили, что он умер?

– Нам сказали об этом в шерифском управлении вчера вечером. Правда, я не удивлена этой ошибке. После ночной смены я иногда сама про себя не могу понять, жива я или нет.

– Ей нужен сон красоты, иначе она звереет, – вставил Уинтер.

Мендоза с ненавистью посмотрела на него.

– Видите, – добавил он. – Еще как звереет. А ведь ты хотя бы три часа поспала, в отличие от меня. Я спал на три часа меньше.

– Ну, я рада, что помогла исправить эту ошибку, – вступила Гриффин. – Спросите у Анджелы, и я уверена, что она найдет для вас номер Джеремайи.

– Это было бы здорово.

Гриффин подтолкнула через стол папку.

– Вот, это вам. Я попросила Анджелу сделать для вас копию. Не знаю, правда, насколько она окажется полезной. У вас есть еще вопросы?

Уинтер и Мендоза покачали головами.

– В таком случае желаю вам хорошего дня, – сказала она, посмотрев на часы. – Черт возьми, мне надо бежать, иначе опоздаю на встречу. Зло не дремлет.

22

Джеремайя жил в Вебстере, маленьком городке на северо-востоке округа Монро. Расположение было идеально – и Рочестер недалеко, и воздух свежий. Его дом стоял на широкой и зеленой улице, Даннинг-авеню, среди других похожих домов, обитых белой вагонкой. Дорожки были покрыты опавшими листьями. Район был хороший, здесь жили уважаемые представители среднего класса, и их покой мало что нарушало.

Мендоза припарковала машину у его небольшого дома в начале улицы. Уинтер предположил, что в доме три спальни – достаточно, чтобы вырастить детей, но слишком много, когда дети вырастают и уезжают из дома. Трава была пострижена совсем недавно, сорняков в цветочных клумбах не было, более того – они были подготовлены к грядущей зиме. Опавшие листья были собраны в аккуратную кучку около гаража. На ветру развевался национальный флаг.

Мендоза заглушила двигатель и взяла с заднего сиденья папку с протоколом вскрытия Ридов. Уинтер уже прочитал ее дважды. Как и сказала доктор Гриффин, в ней не было никаких доказательств его гипотез. И ничто не говорило о причастности к убийствам таинственной незнакомки. Его окружали одни логические ошибки.

На странице, которую изучала сейчас Мендоза, были два схематичных изображения человеческого тела. На лице одного из них были две точки и черточка, чтобы было понятно, что это передняя часть тела. Гриффин аккуратным почерком обозначила на ней повреждения Мелани Рид.

Уинтер вышел на улицу и прислонился к машине. Озеро Онтарио было всего в нескольких километрах отсюда, а за ним уже начиналась Канада. Торонто был на северо-западе, примерно в ста двадцати километрах по прямой. Он закурил и стал ждать, когда Мендоза изучит документы. Когда она вышла из машины, он делал последнюю затяжку. Выбросить затушенный окурок оказалось некуда, поэтому он открыл машину и бросил его в дверной карман. Мендоза выразительно посмотрела на него.

– Я выброшу его, когда найду урну, – с улыбкой заметил Уинтер.

– Попробуй только забыть.

– Ну как тебе документы?

– Убийца Нельсон Прайс, он работал один.

– Да, убийца он, но ничего не указывает на то, что он работал один. Не забывай про розового единорога. Как все было, по твоему мнению?

– Нельсон Рид убил сначала Лестера, потому что ему нужно было обеспечить себе преимущество, ведь сначала он был один против двух. Ему нужно было вывести из игры Лестера, причем быстро, потому что он был и крупнее, и сильнее Рида. Следовательно, он представлял собой явную угрозу. Рид перерезал ему горло, тот упал, и Нельсон принялся за Мелани. Вот так все случилось.

– Я согласен с тобой, но не совсем.

– Не совсем? – недоуменно спросила Мендоза.

– Их телесные повреждения сходятся с твоей версией событий. У Лестера перерезана сонная артерия и трахея. От этого он и умер. Повреждения черепа вызваны падением на пол. И у него нет никаких увечий, свидетельствующих о том, что он пытался оказывать сопротивление. На том этапе Лестер явно умолял Нельсона не трогать Мелани. Он больше переживал за жизнь жены, чем за свою.

– А в чем состоит «не совсем»? – напомнила Мендоза.

– Удар, лишивший жизни Лестера, был внезапный. Он его не ожидал. Это тоже причина, почему Лестер совсем не защищался. Все случилось слишком быстро, он не понял, что происходит. Его мозг не успевал за развитием событий, что совершенно естественно. Маньяк, размахивающий ножом, врывается к тебе домой, и совершенно очевидно, что ты не сразу в это поверишь. Все это будет казаться сном.

– «Не совсем»! – в третий раз повторила Мендоза, и на лице ее отразилось все ее нетерпение. – Уинтер, ты понимаешь, что в твоих словах ничего нового нет?

– С другой стороны, у Мелани есть повреждения, свидетельствующие о том, что она боролась за свою жизнь, – продолжал Уинтер. – Она видела, что случилось с Лестером, и защищала как свою жизнь, так и жизнь нерожденного ребенка. Не будем об этом забывать. Судя по серьезности ее увечий, она боролась изо всех сил. И пролила кровь Нельсона. Когда он убивал Лестера, он контролировал ситуацию, но с Мелани все было иначе. Борьба была нешуточная. Нельсон колол ее ножом до тех пор, пока она не перестала подавать признаки жизни. По мнению Гриффин, она умерла от ножевого удара в сердце. Это очень логично. Но и остальных травм было бы достаточно, чтобы причинить смерть.

– Ну да, это все очевидно. Нельсон убил Ридов в одиночку. Конец фильма.

– Невидимые розовые единороги.

– Нет, Уинтер, нет тут этих чертовых единорогов. Или что? Ты считаешь, что таинственная незнакомка стояла рядом и смотрела на то, как Нельсон творил всю эту бойню?

– Именно так я и считаю.

– Но это же бред. И я готова доказать тебе, что это бред.

– Хорошо, если ты так уверена, предлагаю тебе спор. Если я выигрываю, в Нью-Йорк за рулем еду я.

Мендоза приложила к губе сложенный в виде знака вопроса палец и замотала головой.

– Это невозможно. За рулем могу быть только я.

– Ты в курсе, что ты помешана на контроле? Тебе же все и вся нужно контролировать.

– Контроль здесь вообще ни при чем. Просто я не играю в эти игры.

– Все играют, причем ежедневно. Просыпаясь, ты бросаешь кубик и не знаешь, что произойдет днем. Может, ты выйдешь из дома и тебя собьет грузовик. А может, выиграешь в лотерею.

– За рулем ты не поедешь.

– Не понимаю тебя, Мендоза. Две секунды назад ты была так уверена в своей правоте. Что же изменилось?

– Ничего. Ты по-прежнему неправ.

– Значит, тебе не о чем беспокоиться.

Мендоза молчала. Уинтер сложил большой и указательный пальцы правой руки в форме пистолета и приложил ко лбу, изображая неудачника. Еще немного помолчав, Мендоза протянула руку для пожатия:

– Говорю тебе: в Нью-Йорк ты машину не поведешь.

– Тебе остается уповать на свою правоту.

23

Джеремайя Лоу открыл перед ними дверь еще до того, как они успели к ней подойти. Он жал гостям руки, хлопал по плечу и звал «побыстрее заходить с мороза в дом». На вид ему было около семидесяти, но, по расчетам Уинтера, он был намного моложе. В отличие от Розалии Гриффин, которой возраст очень шел, Лоу справлялся с годами гораздо хуже. Все его лицо было в глубоких морщинах, под уставшими глазами лежали большие темные круги.

Он старался держаться молодцом и прятался за театральными жестами и красивыми словами, но получалось у него не очень хорошо. При ходьбе он немного сутулился, как будто вес этого мира слишком сильно и слишком долго давил на него. Уинтер видел подобное у бывших полицейских, особенно тех, кому приходилось расследовать убийства. Как будто каждый увиденный ими труп шел с ними по жизни нежеланным спутником.

Уинтер научился разделять работу и жизнь на раннем этапе своей карьеры. В большинстве случаев ему удавалось, завершив расследование, оставлять его в прошлом. И лишь изредка бывали исключения, которые он продолжал носить с собой. Чаще всего в них фигурировали дети. Ему и так-то было сложно смириться с тем, что можно намеренно причинять боль живому человеку. А как можно мучить ребенка, совершенно не поддавалось пониманию.

Войдя в дверь, они попали в большую комнату, которая была одновременно кухней, столовой и гостиной. В каждой из зон было по одному характерному для нее предмету: большая рабочая поверхность в центре кухни, стол на десять персон в столовой, полутораметровый телевизор в гостиной. Перемещение с улицы внутрь сказалось и на запахе: только что Уинтер вдыхал запах озера Онтарио, а теперь все заполнил аромат кофе и подогретой пиццы. Лоу предложил кофе, от которого Мендоза отказалась. Уинтер согласился. В такие дни кофеина всегда не хватало.

Они расположились за столом – Лоу во главе, а Мендоза и Уинтер по его правую руку. Повсюду висели и стояли фотографии – на стенах, на полках и вообще на любой поверхности, где только было место. Уинтер разглядел жену, двоих сыновей, двух дочерей и бессчетное количество внуков. Лоу проследил за направлением его взгляда.

– Ну что я могу сказать? Для Норин семья очень важна.

По тону голоса было очевидно, что не только для нее.

– Итак, вы приехали разузнать про убийство семьи Рид в Хартвуде?

– Так точно, – подтвердила Мендоза.

Она резюмировала все, что им удалось выяснить с утра. С учетом опыта работы Лоу Мендозе было достаточно сообщить ему лишь самое основное. Это здорово упрощало дело – можно было обойтись без долгих объяснений и лирики. Когда Мендоза закончила, Лоу покачал головой, и морщины на лице проступили еще глубже.

– Нет, эта женщина никак не могла быть замешана. Работал Нельсон Прайс, и он был один.

– Так нам везде говорят, – сказал Уинтер.

– Но вы не верите, это ясно. Я проработал в шерифском управлении Монро тридцать лет. Расследовал столько убийств, что уже и не упомню. Но это убийство было самым простым из всех. Мне жаль, но вы роете не в том направлении.

Уинтер ничего не сказал, решив добавить в диалог немного аналитической тишины. Лоу выдержал почти десять секунд.

– Был свидетель, видевший, как Нельсон Прайс вошел в дом Ридов, и он же видел, как тот выходил. Риды были живы на момент его прихода, мертвы после его ухода. И все это достаточно однозначно, с моей точки зрения. На орудии убийства, на поверхностях в доме – везде его множественные отпечатки. Убийцей мог быть только Нельсон Прайс. На этот счет двух мнений быть не может.

Уинтер почти физически ощущал, как Мендоза сверлит глазами его затылок, и слышал, как она говорит: «Ну я же тебе говорила».

– Вы наверняка слышали про когнитивное интервью. Если вы не против, я хотел бы провести его с вами.

Лоу с подозрением посмотрел на Мендозу, а затем снова на Уинтера.

– Вы не полицейский?

– Нет, я около десяти лет проработал в отделе поведенческого анализа ФБР.

– Все ясно.

Лоу даже не пытался скрыть враждебность. Полицейские серьезно недолюбливали ФБР, но ровно до тех пор, пока им не нужна была помощь агентов. Старые обиды, как оказалось, не теряли силы вплоть до пенсионного возраста.

– Это недолго. И очень нам поможет.

Лицо Лоу расплылось в чем-то похожем на улыбку. Он выдавил из себя смешок:

– А почему бы и нет? Удивите меня.

24

Сидя во главе стола, Джеремайя Лоу закрыл глаза и положил руки на стол. Морщины на его лице разгладились, и он помолодел сразу лет на десять. Уинтер почти целую минуту следил за тем, как опускается и поднимается грудная клетка Лоу, и ждал, пока его дыхание не замедлится до сонного. Когда он начал говорить, тон его голоса был мягким и тихим.

– Вы в машине. Вы только что подъехали к дому Ридов. Вы паркуетесь как можно ближе к крыльцу, выключаете двигатель, выходите. Постойте какое-то время на улице, присмотритесь, побудьте в том моменте. Осознайте, что вы видите и слышите.

Лоу медленно и еле заметно кивал. Прежде чем продолжить, Уинтер дождался, пока тот не придет в состояние полного покоя.

– Какое сейчас время суток?

– Примерно полдень. Не помню точное время, но помню, что мне пришлось обедать на ходу.

– Какая погода?

– Дождь, даже, скорее, снег с дождем. В новостях прогнозировали метель, но она еще не началась тогда. Позже, ночью, случился самый сильный снегопад на моей памяти. И он создал много препятствий тогда, – вспоминал Лоу, качая головой. – И это я еще преуменьшаю. Нам очень повезло, что расследование шло так гладко. Небывалая удача.

– Итак, вы идете к входу как можно скорее, потому что на улице холодно. Ледяной дождь щиплет лицо?

Лоу кивнул.

– Что вы видите?

– Огораживающую место преступления желтую ленту. И людей. Очень много людей – соседи, полицейские, журналисты. Рождественский венок на двери с красными ягодами. Это же начало января, и украшения еще висят.

Его голос звучал столь же расслабленно, как и голос Уинтера, что было хорошим знаком. И он перестал говорить в прошедшем времени и переключился на настоящее, что тоже было хорошо. Лоу погрузился в воспоминания, заново их переживая. Уинтер удивился, как хорошо Лоу помнил произошедшее. Все-таки шесть лет – это срок. И вместе с тем это было неудивительно. Часто трудно вспомнить, что ел на ужин на днях, но отлично помнишь все детали преступления, случившегося десять лет назад.

– Есть ли на двери следы взлома?

– Нет, – покачал головой Лоу.

– Хорошо, входим внутрь. Идите по коридору в гостиную. Что вы видите? Что слышите? Какой запах ощущаете?

– Тело Лестера лежит рядом с обеденным столом. Мелани – у камина. Запах – как в комнате для казни. На месте убийства.

– Что-нибудь бросается в глаза?

Уинтер очень старался говорить мягко, чтобы не выдернуть Лоу из воспоминаний. Это давалось тяжело. Они были так близко к чему-то очень важному, и был большой соблазн ускориться.

– Стол накрыт очень празднично – бокалы для вина, свечи. Скатерть. Накрыт на четверых, по одному человеку с каждой стороны.

– Расскажите о свечах. Они зажжены?

– Нет, они потушены, – покачал головой Лоу.

– Какого они цвета?

Брови дрогнули и вернулись в расслабленное положение.

– Красные. По крайней мере, так мне кажется. Точно не помню, слишком давно это было.

Уинтер почувствовал, что Лоу удаляется из момента.

– Хорошо, сделайте несколько глубоких вдохов и представьте, что свечи горят. Пламя сверкает и танцует.

Он снова сфокусировался на грудной клетке Лоу и подождал, пока дыхание не успокоится. Мендоза подалась вперед, облокотившись на стол и подперев голову ладонями. Уинтер старался не обращать на нее внимания.

– Подойдите к Лестеру и скажите, что видите.

– Он лежит на животе, руки в таком положении, будто он пытался ползти. Он потерял очень много крови. Вокруг него – целая лужа, и струйка крови утекла на противоположную сторону стола. Кровь размазана в том месте, где он полз через эту лужу.

– Теперь расскажите о Мелани.

– Она лежит, свернувшись калачиком, руки на животе. Не знаю, сколько ударов ножом было, но очень много.

Согласно отчету Розалии, ударов было сорок семь. Это даже больше, чем очень много. У бедной девушки не было никаких шансов выжить.

– В чем она?

– К сожалению, не помню, – покачав головой, сказал он.

– Ничего. Пока ничего не говорите. Посмотрите на камин. В нем горит огонь или погас?

– Погас.

– Тогда представьте, что огонь горит. Кивните, когда представите.

До того как Лоу кивнул, Уинтер успел медленно досчитать до четырех.

– Хорошо. Теперь сфокусируйтесь на огне. Посмотрите, как играют языки пламени, какого они цвета, как трещит и взрывается дерево. Почувствуйте тепло и ощутите запах дыма.

Уинтер помедлил, чтобы Лоу смог погрузиться в нужное состояние.

– Теперь посмотрите на Мелани и скажите, во что она одета.

– Спортивные штаны и свободная футболка.

– А Лестер?

– Джинсы. Сверху на нем футболка либо рубашка.

– Спасибо. Можете открыть глаза.

Лоу открыл глаза, морщась от яркого света. Затем он потер их руками несколько раз и потянулся к своей чашке кофе.

– Как, по вашему мнению, все случилось? – спросила Мендоза.

Лоу задумался. Его взгляд был направлен вдаль, на свадебную фотографию, стоявшую у камина. На ней Лоу и его жена были примерно в том же возрасте, что и Риды, когда их убили.

– Хотите знать, что я думаю? Я думаю, что Нельсон Прайс постучал к ним в дверь, и Лестер впустил его, впустил в свою жизнь ураган горя и боли. А еще я думаю, и у меня нет в этом сомнений, что Нельсон Прайс все сделал один. Я знаю, что вы хотели бы услышать от меня не это, но как есть, так есть.

25

Когда они в третий раз миновали въезд в Хартвуд и проехали по живописному мосту, было уже почти пять вечера. Уинтер вытащил из кармана листок бумаги с инструкциями Грэнвилла Кларка, как добраться до дома Прайсов. Через несколько минут они уже тряслись по узкой и грязной колее, окруженной с обеих сторон густыми лесами. Ехать было практически невозможно, и Мендозе пришлось снизить скорость до пятнадцати километров в час.

– А почему тебе было так интересно, во что были одеты Риды? – спросила она.

– Просто расставляю точки над i. Я был уверен на девяносто девять процентов, что они ничего не праздновали, но ответы Лоу превратили мои достаточно уверенные предположения в окончательное «нет». Если уж ты накрыл стол для особого случая, то в трениках за него ты не сядешь.

– Что в очередной раз подтверждает, что Нельсон Прайс накрыл стол после того, как совершил убийство.

– Да, только не сходится.

– Что не сходится?

– Ты видела протокол вскрытия и слышала, что сказал Джеремайя Лоу. Нельсон был в состоянии аффекта на момент убийства Мелани. Он не смог бы сделать то, что сделал с Мелани, а потом преспокойно накрыть праздничный стол.

– Понимаю, к чему ты клонишь, Уинтер, но ведь твои соображения не доказывают причастность таинственной незнакомки. Даже на косвенные доказательства не тянут.

Уинтер очертил рукой круг по воздуху.

– Оглянись, Мендоза. Мы не в зале суда. Мне никому ничего не нужно доказывать. Я пытаюсь восстановить картину произошедшего.

– В Нью-Йорк за рулем поеду я.

– Я уже сейчас представляю, как я жму на газ и мы глотаем километры на дикой скорости, – засмеялся Уинтер. – Спор есть спор. Тебе придется платить.

– Только если будут достоверные доказательства. А за такие я приму только те, которые сыграют в суде.

Через полминуты лес закончился, и они выехали на открытую местность. Мендоза остановилась, поставила машину на ручник и заглушила двигатель. Чуть поодаль стоял полуразрушенный двухэтажный фермерский дом. Когда-то давно он был белым, но с годами белизна превратилась в целый спектр грязно-блеклых желтых, серых, черных и коричневых оттенков. Где-то краска облупилась полностью и проступало голое дерево. Окна были еще грязнее, чем в кафе в центре города. Света нигде не было, и дом производил впечатление заброшенного.

Слева стоял не менее заброшенный сарай. Он словно вырастал из земли – мрачный и темный. Другого сарая видно не было, поэтому Уинтер решил, что именно здесь повесились Нельсон Прайс и его мать.

Он вышел из «БМВ» и посмотрел в темнеющее небо. Звезд еще не было, но скоро они появятся. Небо было чистым. На таком расстоянии от больших городов оно – идеальный холст для живописного рисунка.

Он подошел к машине со стороны водителя. Мендоза, не отрывая глаз, смотрела на дом. С момента их приезда никаких признаков жизни заметно не было. Учитывая, как далеко находился дом от дорог, Амелия – если она дома – скорее всего, вышла бы посмотреть, кто подъехал. По крайней мере, где-то зажегся бы свет.

Но не было ни света, ни звука, ни Амелии.

Не было видно и автомобиля. А без него в этом заброшенном месте жить невозможно. Грэнвилл Кларк говорил, что Амелия работает медсестрой в Рочестере. Видимо, сейчас она как раз работала в ночную смену.

– Вопрос: кто в здравом уме по доброй воле будет жить в таком месте? – спросила Мендоза. – Ты ведь слышал, что сказал Кларк: весь город знал, что над детьми издеваются. И это длилось годами. Почему Амелия Прайс решила остаться в этом ужасном доме?

Уинтер ответил не сразу. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что прошлое становится частью тебя и не дает выбраться из болота. Одно воспоминание о матери никак не выходило у него из головы. Они еще жили в Калифорнии, это было через две недели после ареста отца. В доме были он и мать. Посреди ночи его разбудил плач матери в гостиной. Несмотря на то, что она уже точно знала, что ее муж – маньяк, она горевала по нему. Ее траур закончился тогда, когда она выставила их дом на продажу. Сейчас Уинтер понимал, что ее сердце навсегда осталось в том доме.

– Думаю, прежде всего дело в деньгах. При взгляде на дом становилось очевидно, что Прайсы не шиковали. А куда она пойдет без денег? Во-вторых, это все-таки ее родной дом. И неважно, через какой ад ты прошел здесь, дом навсегда остается ловушкой для сердца.

– С одной стороны – да. Но тогда как она умудрилась не повеситься в этом сарае? Этот дом – самое депрессивное место, которое только можно представить. Если бы я была вынуждена тут жить, я бы покончила с собой.

– Здесь ты права, – согласился Уинтер, посмотрев на дом и на сарай.

– Я так понимаю, дома никого нет.

– Предполагаю, что и здесь ты права. Может, у нее ночная смена.

– Подожди-ка.

Мендоза достала мобильный и стала кому-то звонить. Через две секунды Уинтер понял, что она говорит с Хитчином, а еще через две секунды стало ясно, что они так и не смогли выяснить, в какой больнице работает Амелия. Потом Мендоза начала рассказывать Хитчину про происходящее в Хартвуде, а Хитчин – про происходящее в Нью-Йорке.

– Ты все понял? – спросила она, убирая телефон.

– Все, что мне было нужно. У тебя есть ручка?

– Посмотри в бардачке.

Уинтер открыл его и шарил там, пока не нашел ручку. Оторвав половину листка Грэнвилла, он накарябал от руки записку с просьбой Амелии позвонить ему на мобильный.

– Какой красивый почерк, – не удержалась от сарказма Мендоза, и они оба посмотрели на каракули. – Ты ведь понимаешь, что, даже если она разберет то, что ты написал, она тут же выкинет записку в мусор?

– Посмотрим.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду, что посмотрим.

– Я и в первый раз услышала. То есть ты опять играешь в эту свою таинственность. Ты ведь думаешь, что Амелия и есть та самая незнакомка?

– А ты нет.

– Ну, еще минуту назад не думала. Ведь ты сам у Кларка убедил меня, что это не она. Ну так она это или не она?

– Давай пока назовем ее женщиной, вызывающей интерес, – предложил Уинтер, пожав плечами.

– В этом случае нам нужно поговорить с ней, чем раньше, тем лучше.

– Согласен. Проблема в том, что дома ее нет и мы не знаем, в какой больнице она работает. И эта записка – все, что у нас есть на настоящий момент. Если Амелия – та самая женщина, она не сможет удержаться от соблазна позвонить. А если это не она, то выкинет записку в мусор.

Уинтер сложил записку пополам, надписал на ней «Амелия» и пошел к крыльцу. Старое дерево скрипело под тяжестью его шагов, в воздухе веяло упадком. Около двери стояло два ржавых металлических стула. Боковым зрением он увидел ветки дерева в зареве заходящего солнца. До того, как здесь все начало гнить, и до всех случившихся кошмаров сюда вполне можно было бы приходить с бокалом виски и сигаретой и смотреть на закат.

На случай если Амелия все же была дома и не слышала, как они подъехали, он постучал. В ответ – полная тишина. Уинтер сел на корточки и подсунул записку под дверь. После этого ему ничего не оставалось, кроме как вернуться в машину.

Когда он закрыл за собой дверь, Мендоза спросила:

– Куда теперь?

– Поскольку в Нью-Йорке нам делать нечего, предлагаю поискать ночлег.

26

Небольшая семейная гостиница «Мертл-хаус» находилась напротив кладбища в самом конце Мейн-стрит. Здание напоминало викторианский стиль, но настолько древним оно быть не могло. Взять хотя бы его расположение. Если бы оно на самом деле относилось к девятнадцатому веку, то оно стояло бы не здесь. Тогда земли у города было гораздо больше и стоила она дешевле. Это место не выбрали бы для строительства, потому что было много других участков с более выигрышным видом. Напротив кладбища стали бы строить, только если вариантов получше не было.

Мендоза припарковалась у входа, и они вышли из машины. До заката оставалось полчаса, и небо было похоже на пейзаж Ван Гога со смесью фиолетовых, розовых, голубых и серых тонов. Стены гостиницы были выкрашены в светло-серый цвет, небольшой дворик был очень ухоженным и опрятным. Номера располагались на первом и втором этажах, снаружи мансардных комнат торчали вентиляционные установки. Под подсвеченной вывеской «Мертл-хаус» была еще одна, информирующая о наличии свободных номеров.

Мендоза открыла багажник, и Уинтер вытащил свой чемодан. Это был видавший виды дорогой черный «Самсонайт». После визита в полицейское отделение в Нью-Йорке они специально заехали за ним в отель. В одном этом чемодане помещалась вся жизнь Уинтера, все, что ему было нужно в течение дня. А нужно ему было крайне мало: чистая одежда и белье, лэптоп, пачка сигарет и бутылка односолодового виски. Сумка Мендозы была гораздо меньше, но ее содержимого было достаточно, чтобы пережить несколько дней и ночей в той глуши, в которой они оказались. Уинтер пропустил Мендозу вперед и покатил чемодан, стуча колесами по деревянному полу.

Администратор на ресепшене встретил их сияющей улыбкой и бодрым приветствием. Ему было хорошо за шестьдесят, одет он был в аккуратную белую рубашку и хлопковые брюки. Судя по его виду, он был очень рад новым клиентам.

– Чем могу помочь?

– Нам нужны два номера. Если у вас есть что-то, напоминающее люкс, я его займу. Если нет, то мне лучший из имеющихся номеров.

Мужчина осматривал Уинтера с ног до головы, и было легко понять, о чем он думает: оценивая возможную прибыль от сдачи люкса, он сомневался, сможет ли человек такого невзрачного внешнего вида заплатить за номер приличные деньги.

– Мой коллега хотел сказать, что мы бы хотели занять два лучших номера, – прояснила Мендоза.

– Да, конечно. Президентский люкс сейчас свободен, и есть очень хорошая комната на первом этаже, которая, мне кажется, вам очень понравится.

– Хорошо, берем.

Заполнив документы, Мендоза оплатила проживание своей карточкой. Затем администратор показал им номера, по дороге поддерживая светскую беседу ни о чем. Люкс Уинтера был на самом верху, в переоборудованном чердачном помещении, ровно над номером Мендозы, только двумя этажами выше. Он вошел внутрь, поставил чемодан посреди комнаты и осмотрелся. Интерьер номера был банальным: темное дерево, коричневые фотографии в рамках и элементы декора в викторианском стиле. Окно выходило на кладбище.

На люкс номер явно не тянул. Это была просто большая комната. Но, по крайней мере, в номере была ванная комната, и он был достаточно чистый. А по сравнению с дешевым люксом, который для него сняла полиция Нью-Йорка, этот номер казался дворцом. Но очевидно, что здесь никогда не жил и не будет жить ни один президент. Уинтера назвали в честь Томаса Джефферсона, третьего президента США. И, скорее всего, это самые близкие отношения с президентом, которые светили этому номеру.

Он только начал обустраиваться, как в дверь постучали.

– Секунду! – прокричал он.

Положив кейс с лэптопом на кровать, он открыл дверь. В коридоре стояла Мендоза. На лице у нее застыло мученическое выражение, она кусала губы от переживаний.

– Что случилось?

– Все в порядке, – сказала Мендоза. Она смотрела куда угодно, только не в глаза Уинтеру.

– Ты меня пугаешь. Что бы ни произошло, просто скажи.

– Я была не в себе, – вырвалось у нее.

– Когда?

– В доме у Ридов. Я зря сказала, что ты такой же, как твой отец.

– И это все? – с облегчением спросил Уинтер, отмахиваясь от ее извинений. – Я думал, случилось что-то серьезное.

– Я была не в себе, – повторила она.

– Ты была в порядке. Ты сказала то, что хотела сказать. И мне будет гораздо лучше, если ты будешь говорить все, что хочешь, чем если ты будешь скрывать то, что хочешь сказать. Это нам точно не поможет. В конце концов, плюс того, что мой отец – серийный убийца, в том, что меня не так просто обидеть.

– Давай я угощу тебя ужином? В качестве извинения.

– Спасибо за приглашение, но я не могу. У меня свидание.

Мендоза нахмурилась. Она хотела что-то сказать, но передумала.

– Кому я нужен, ты хотела спросить?

– Когда ты успел? С кем у тебя свидание?

– Это секрет!

– И ты мне не скажешь, кто счастливица?

– А кто сказал, что это девушка?

Мендоза открыла рот от удивления.

– Знаешь, ты напоминаешь мне одну мою коллегу. Ей очень хотелось, чтобы все считали ее крепким орешком, но на самом деле она была кошечкой.

– Я не кошечка.

– Верю.

– Хорошо, если ужином мне тебя не угостить, как насчет завтрака?

Уинтер немного подумал.

– Если ты хочешь что-то сделать для меня, чтобы тебе стало спокойнее, расскажи, почему же ты все-таки собиралась в Вегас.

– Я уже тебе говорила – мне нравятся постановки.

– Я тебе тогда не поверил и сейчас не верю.

– А зачем тебе знать?

– Потому что все знают спеца-Мендозу и никто ничего не знает про твою личную жизнь.

– Потому что она личная.

– Все, что ты мне расскажешь, останется со мной. Обещаю, что ничего не скажу твоим коллегам. Да и вообще, как только мы здесь со всем разберемся, я уеду. И вряд ли ты меня еще когда-нибудь увидишь.

– В прошлый раз я тоже так думала.

Уинтер ничего не сказал, и Мендоза глубоко вздохнула.

– Ну ладно, ладно. Пару месяцев назад я рассталась с парнем. Ему надоело, что у меня на первом месте работа. И я его не виню. Он давно говорил о том, чтобы поехать в отпуск, а у меня всегда были отговорки, почему сейчас не лучшее время. А он хотел поехать в Вегас.

– И что? Ты решила, что лучше поздно, чем никогда?

– Типа того. Да, знаю, это все бессмысленно. Но когда я бронировала билеты, мне это решение казалось правильным.

– Ты называешь его «парень», но вряд ли это были мимолетные отношения? Сколько вы были вместе?

– Двенадцать лет.

– Двенадцать лет? Да это настоящий брак!

– Это вообще отдельная проблема.

– Ну хорошо. Если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое, ты бы что-то изменила?

– Я бы хотела ответить утвердительно, но это было бы неправдой, – сказала Мендоза, усмехнувшись. – Когда приходишь в полицию, тебя не предупреждают, что это не работа, а образ жизни. – Она замолчала и посмотрела Уинтеру в глаза. – Но об этом не мне тебе рассказывать, правда?

Повернувшись, она пошла по коридору. Уинтер смотрел вслед, пока она не повернула за угол, а потом вернулся в комнату и аккуратно закрыл за собой дверь.

27

Уинтер подключил к лэптопу наушники и включил концерт № 24 до-минор Моцарта. Было полседьмого, и у него осталось полчаса до выхода на душ и сборы.

Этот концерт был написан ближе к концу жизни композитора и считался шедевром. Шедевром, который повлиял на историю музыки. Например, Бетховен был так вдохновлен этим произведением, что создал свой концерт № 3 до-минор. Довольно необычно, что это один из всего двух минорных концертов, написанных Моцартом, и один из трех, первая часть которых написана в размере три четверти. Если отвлечься от технических деталей, Уинтер любил этот концерт за драматическое начало. И игривые вариации главной темы ближе к началу третьей части всегда вызывали у него улыбку.

За долгие годы он собрал записи всех произведений Моцарта. У него было по три-четыре варианта самых популярных сочинений. Он мечтал о коллекции лучших исполнений каждого произведения. И это задача на всю жизнь. Моцарт популярен как никогда, и новые записи появляются как грибы после дождя.

Закрыв глаза, он встал посреди комнаты, дирижируя воображаемым оркестром. Он был в Вене, была весна, и перед ним сидели первоклассные музыканты оркестра в Бургтеатре. Он заглушил струнные, чтобы могли вступить деревянные духовые, а затем кларнет исполнил вариацию главной темы. Он словно побывал в раю.

Открыв глаза, Уинтер сел на кровать и проверил почту. В кои-то веки новых запросов на его услуги не пришло, и это его радовало. Обычно в день приходило как минимум одно письмо, а то и несколько.

Главный парижский следователь прислал гневное послание с вопросом, почему он не появился в «Шарль-де-Голле». Но на данный момент у Уинтера был четкий приоритет – поймать блондинку. Париж мог подождать, потому что время было на стороне полиции. Там убийца выходил в мир с цикличностью раз в две недели, а последнее тело обнаружили только два дня назад. Уинтер написал короткий ответ, объяснив, что его неожиданно задержали в Нью-Йорке и что он появится в Париже как только сможет. По его расчетам, это должно было успокоить следователя хотя бы на несколько дней.

Затем он налил себе виски и открыл окно, чтобы выкурить сигарету. На улице было совсем темно, в небе зловеще низко висела луна. Уинтер смотрел на звезды и думал, сколько же из них уже умерло. Его всегда поражало, что можно видеть звезды, умершие миллионы лет назад.

Он курил, пил коньяк и думал над расследованием. Холодный ночной воздух дул ему в лицо, и тишина прерывалась только проезжающим изредка автомобилем или лаем собаки вдалеке. День получился длинным. Ему очень хотелось бы лечь в постель и закрыть глаза, проспать восемь часов и утром родиться заново. Но, скорее всего, рассчитывать можно было лишь на четыре-пять часов беспокойного сна.

Как он ни старался не думать о блондинке, мысли продолжали крутиться вокруг нее. Она была тайной, а значит, его мозг не мог выйти из режима разгадывания. Так он был устроен. Его ум по-настоящему никогда не останавливался. В лучшем случае можно было рассчитывать только на некоторое замедление его работы. И даже разрешение задачи мало что давало. Потому что новые загадки появлялись в мгновение ока.

Уинтер закрыл глаза и в который раз представил себя в кафе. Запах жареного мяса. Элвис, шум нагревателя. Отражение блондинки в окне. Она идет к нему между стойкой и столами, подходит к его столу. Они обмениваются парой фраз, повар приносит завтрак, она хватает его и вонзает нож в глаз. Уинтер проиграл эту последовательность в замедленном темпе. Он слышал ее тихие шаги, наблюдал за ее походкой. Он обдумал каждое сказанное слово, надеясь найти скрытый подтекст, разгадать ее код. Но ничего не прояснялось.

Тогда он снова рассмотрел каждое звено в последовательности событий. Ему казалось, что он уже подобрался к моменту, когда в расследовании наступит перелом. Просто он пока не представлял, каким он будет. А может, он просто принимал желаемое за действительное.

И снова в его голове захлопнулась дверь кафе, незнакомка ушла в ночь, а сам он остался ни с чем. Сегодня он постарается хотя бы немного выспаться, а завтра у него в голове прояснится и он сможет разгадать это дело. Сон обычно творил чудеса в обострении мыслительных способностей.

Он достал из чемодана чистую одежду и разложил ее на кровати: белье, пара «левайсов», футболка с психоделическим изображением Джона Леннона в период работы над альбомом «Сержант Пеппер». Он разложил одежду на кровати так, будто человек, который был в нее одет, внезапно испарился. Только носки были аккуратно скручены и лежали на подушке. Он никогда не распаковывал чемодан, потому что не задерживался нигде дольше, чем на две недели. Не было смысла развешивать одежду по шкафам, если через несколько дней снова нужно будет куда-то ехать.

Уинтер направился в душ, включив максимально холодную воду. Он хотел смыть с себя всю усталость. Вытеревшись, он наконец почувствовал себя человеком. Не полностью, но хотя бы с виду. Быстро одевшись, он улыбнулся игривым вариациям третьей части моцартовского концерта.

Он жил в мире, который его воображение мечтало разрушить. Время от времени ему нужно было напоминать себе, что в этом же самом мире существовали светлые стороны, в нем происходили чудесные и необъяснимые вещи. В этом мире жили Леннон, Моцарт и Хендрикс и многие другие замечательные музыканты. Возможность слышать этот мир их ушами, пусть даже недолгие мгновения, наполняла его оптимизмом.

Одеваясь, он присвистывал в тон музыке, сочиняя свои собственные вариации и гармонии, наслаждаясь моментом. В самые черные моменты его жизни музыка всегда была рядом. Концерт подошел к завершению, и в номере установилась блаженная тишина. Уинтер погрузился в нее на несколько секунд, а затем выключил компьютер и отправился на назначенную встречу.

28

Уиллоу-авеню шла параллельно Мейн-стрит. На ней стояли большие дома. Вероятно, они были ровесниками городу. Уинтер дошел до места за десять минут, успев выкурить одну сигарету. Достав из кармана записку Грэнвилла Кларка, он развернул ее и прочитал. Приглашение на ужин значилось в самом низу листа, и сформулировано оно было старомодно и очаровательно.

Уинтер удостоверился, что он подошел к нужному дому, поднялся по ступенькам к входной двери и позвонил в старый железный колокольчик. Где-то в глубине дома эхом отозвался одинокий звонок. В коридоре послышались шаги, и дверь распахнулась. Тусклый свет смягчал остроту черт лица Кларка. Одет он был в твидовые брюки и простую белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. Он жестом пригласил Уинтера войти и закрыл дверь.

– Надеюсь, вы не против китайской еды на вынос, – сказал Кларк.

– Только за. Мне сходить забрать ее?

– Нет, не нужно. У меня договоренность с Ли. Он знает, где я живу. Если не он, то его сын. Даю ему пару баксов, и он приносит еду мне на дом. Я никогда особо не готовил, это была вотчина Джоселины.

Уинтер приподнял бутылку «Спрингбэнка», которую ему презентовали в полиции Нью-Йорка.

– Не знаю, принимаете ли вы лекарства, но решил захватить бутылочку на случай, если вы захотите выпить.

Кларк улыбнулся:

– Пойду принесу пару стаканов. Вам со льдом?

– Мне – нет.

– Правильно. Тех, кто в односолодовый лед кладет, надо расстреливать.

Уинтер засмеялся и пошел за Кларком на кухню. В его доме все было почти такое же старое, как в «Мертл-хаус», но была важная разница: здесь все было настоящее. Возможно, дом купил отец Кларка, и это семейное гнездо передавалось по наследству, как и «Газета». Кларк достал из шкафа пару стаканов и поставил их на антикварный дубовый стол. Уинтер налил две хорошие порции. Один из стаканов он подал Кларку, они чокнулись и выпили за здоровье.

– Хороший, – сказал Кларк, причмокивая губами.

– Неплохой, – ответил Уинтер.

– Что вам заказать?

– Полагаюсь на ваш выбор, вы явно эксперт в этом вопросе.

– Можно и так сказать. Уже думаю, не купить ли мне акции этого заведения. Проблема одна – не доживу до процентов.

Кларк усмехнулся и надел очки. Взяв телефон, он по памяти набрал номер и сделал заказ. Ему не пришлось ни представляться, ни сообщать адрес. Уинтер посмотрел на плиту и подумал, что вряд ли он хоть раз воспользовался ею после смерти Джоселины. Кларк завтракал в кафе, ужинал доставкой от мистера Ли. А в промежутке ему достаточно было съесть сэндвич. Аналогичной диеты придерживался и Уинтер. Сытный завтрак, сытный ужин и регулярные перекусы в промежутках, чтобы поддержать уровень сахара.

Они прошли в гостиную. Каждый шаг гулко отдавался от поверхности деревянного пола. В комнате было уютно. Одну из стен полностью занимали книжные полки, заполненные настолько, что книги чуть ли не выпадали на пол. Чего здесь только не было – от классики до всякого мусора. Библиотека была не показушной, владельцы явно любили читать.

Кларк заметил взгляд Уинтера и прокомментировал:

– По большей части здесь книги Джоселины. Она любила читать. – И, усмехнувшись, добавил: – Мой вклад здесь – только туалетное чтиво, триллеры. Джоселина очень меня ругала, говорила, что я свои мозги превращаю в кашу.

Кларк замолчал, и Уинтер догадался, что бы он сказал, если бы мог. Он сказал бы, что отдал бы все, чтобы провести с Джоселиной еще один день, даже если бы весь этот день она его за что-нибудь пилила. Уинтер подошел к шахматной доске, разложенной на маленьком кофейном столике. Как и в офисе, здесь тоже игра была начата, но не закончена. Уинтер присмотрелся и понял, что это та же самая игра.

– Вы играли с Джоселиной?

– Все время.

– И это была ваша последняя игра?

Кларк кивнул.

– Ваши белые или черные?

– Черные.

– Она бы вас очень быстро обыграла. Вы знаете? В пять ходов.

– Да, знаю, – усмехнулся он. – Она всегда выигрывала.

Уинтер кивнул на доску:

– Давайте сыграем. И не волнуйтесь, я верну фигуры туда, где они стояли.

Кларк выразительно взглянул на него.

– У меня хорошая память.

– Насколько хорошая? Фотографическая?

– Никогда не любил ярлыки, – поморщился Уинтер.

На секунду показалось, что Кларк сейчас переключится в режим профессионала-журналиста. Но вместо этого он начал переставлять фигуры в стартовые положения.

– Проигравший платит за ужин?

– Да, отлично.

Кларк спрятал по пешке в кулаках, Уинтер указал на левый. Черные. Кларк сел и сделал первый ход Е2-Е4. Уинтер ответил, поставив свою пешку на Е5. Поначалу все складывалось достаточно скучно.

Через двадцать ходов зазвонил дверной звонок. Скорее всего, пришел сын мистера Ли. Кларк пошел открывать, а Уинтер от нечего делать изучал доску. Судя по всему, намечалась ничья, и она его полностью устраивала. При желании он мог поставить мат в девять ходов. Если не вводить в действие слона, то Кларк сможет поставить мат в шесть ходов.

Игра закончилась ничьей, и Уинтер потянулся за кошельком. Пустые тарелки были отодвинуты в стороны, палочки аккуратно лежали сверху. Комната наполнилась ароматом китайской еды.

– Спрячьте деньги, – сказал ему Кларк.

– У нас же был уговор – за ужин платит победитель. Поскольку была ничья, предлагаю разделить счет.

– Вы поддавались, – прищурившись, сказал Кларк. – Это хороший ход – свести игру к ничьей. Но вообще, если бы я выиграл, я бы сильно призадумался.

Уинтер молчал.

– Вы же умнее среднего, так?

Отрицать это было бессмысленно, поэтому Уинтер просто ничего не говорил. Он был не единственный в комнате, кто был умнее среднего. Хоть Кларк и бежал последний круг жизни, ум его был в полном порядке. Он снова расставил фигуры в стартовую позицию.

– Предлагаю сделать так. Мы снова сыграем, но на этот раз вы не поддаетесь.

– Вы уверены? Сразу предупреждаю: вам придется несладко.

– Я переживу, – тихо засмеялся Кларк.

На этот раз Уинтер играл белыми и ни в чем себе не отказывал. Он реагировал на каждое движение Кларка, и игра завершилась через десять минут. Кларк присвистнул, откинулся на сиденье, прижав к груди стакан с виски, и улыбался до ушей.

– Это очень впечатляет, молодой человек. Где вы так научились играть?

– Книги и компьютер.

– Могли бы стать профессионалом.

– У меня нет необходимой дисциплины.

– Так, что же мы имеем? У вас нереально высокий IQ?

Уинтер в ответ только пожал плечами.

– Сколько? – продолжал выспрашивать Кларк.

– Скажу только, что заметно выше среднего, но намного ниже да Винчи. И оставим тему.

– Вы что, знаете IQ да Винчи? Откуда? Вряд ли в то время эти тесты существовали.

– Нет. Это только экспертная оценка.

– Но вы все же ее знаете. И как это вас характеризует?

– Не знаю. Как?

– Вы трудяга. – Кларк помолчал и внимательно посмотрел на Уинтера. – Совершенно очевидно, что вы умны. И вы хотите, чтобы люди это в вас замечали, хотя и притворяетесь, что вам все равно. Вы очень способны к эмпатии. Уверен, спроси я вас сейчас, что вы забыли в моем обществе, вы придумаете с десяток причин, но все они – вранье. Да и неважно. Признаюсь – сегодня благодаря вам у меня был лучший день за долгое, долгое время. Вы себе и представить не можете, как я вам благодарен. – И, подняв стакан, добавил: – И за это тоже.

– Ушам своим не верю. Вы пытаетесь нарисовать мой – мой! – психологический портрет, – удивился Уинтер.

Кларк засмеялся, но отрицать не стал. Уинтер взял бутылку виски и наполнил стаканы. Ему хотелось понять этого человека. В шахматы он, может, и способен был его обыграть, но на партию покера вряд ли бы решился.

– Хорошо. Поиграем в полицейских?

– По крайней мере, здесь у меня шансов больше, чем с шахматами.

Следующие десять минут Уинтер рассказывал все, что знал. Кларк пообещал, что ни с кем не обмолвится и словом, и Уинтер ему верил. Потому что, если бы он не умел хранить секреты, он не смог бы так долго проработать журналистом в маленьком городке. И он хотел услышать его мысли. Все равно вопросов было слишком много, а ответов не хватало.

Ответов всегда не хватало.

Выслушав Уинтера, Кларк долгое время молчал. Просто сидел и рассматривал стакан, иногда задумчиво отпивал из него, а потом поставил на стол.

– Вы вините себя в смерти повара?

– Не виню, но мне нужно поймать эту женщину. Ведь не будь меня там, он все еще был бы жив. На всякий случай, его звали Омар.

– Что вы можете рассказать об Омаре?

– Немного. Он прожил в США почти десять лет, был женат, двое детей. И хорошо готовил.

Кларк улыбнулся, и они снова погрузились в тишину. Уинтер взял стакан, повертел его и сделал глоток. Кларк смотрел вдаль, мыслями он явно был где-то далеко. Уинтер не мог похвастаться терпением, но в данном случае его совершенно не беспокоило ожидание. Ему было хорошо в компании этого пожилого человека. И виски только усиливал удовольствие от вечера. Было так приятно сойти с привычной карусели, изменить что-то в обычном водовороте дней.

– Когда-то давно я готовил материал для первой полосы об имущественном споре, – заговорил наконец Кларк. – Одной стороной этого спора был городской комитет, которому и принадлежала земля. По крайней мере, они это заявляли. Я уже не помню имени человека, потому что речь идет о десятилетиях, даже не о годах. Назовем его мистер Икс. Хорошо?

Уинтер кивнул.

– И вот мистер Икс крайне неравнодушно отстаивал границы своего участка, очень много выступал по этому поводу. По его мнению, члены комитета все были мерзкими и никчемными людишками. Это самое мягкое из его определений. И вот я пишу материал, цитирую мэра, чтобы представить позиции обеих сторон, и считаю, что выполнил свой долг.

– Но это оказалось не так.

– Да. Мэр обвинил меня в ангажированности, и, возможно, в чем-то он был прав. И через неделю я снова пишу на эту тему, на этот раз с точки зрения городского комитета. Но по сути я только переписал первые два абзаца первоначальной статьи и доработал еще несколько мест.

Кларк замолчал и поправил съехавшие очки. Уинтер терпеливо ждал. Ведь по-настоящему значимым временем было время, как определял его Грэнвилл Кларк.

– Со всех точек зрения две мои статьи были идентичны, – продолжил Кларк. – И до сих пор меня поражает то, что никто этого не заметил. Никто. Даже мой собственный отец, а он редактировал оба материала. Это же невероятно?

– И да, и нет. Если честно, меня мало что может удивить.

– Это достаточно циничное заявление для человека вашего возраста. Что я хочу сказать: можно взять много разных фактов и, комбинируя их, сочинить с десяток разных историй. Мне кажется, что вы взяли факты, которые дала вам таинственная незнакомка, и пытаетесь составить из них свою собственную историю. Я понимаю, почему вы это сделали, но, мне кажется, это ошибка. Не нужно пытаться составить какую-то историю из имеющихся фактов. Важнее спросить себя, какую историю вам пытается рассказать та женщина. Вот что важно. Что она хочет сказать?

29

Уинтер подошел к железным решетчатым воротам кладбища и заглянул внутрь. Уклон рельефа шел вниз, и на склоне можно было различить сотни могил. Находящиеся в отдалении надгробия уже сливались с темнотой и теряли очертания.

На воротах висел замок, но он не представлял собой серьезного препятствия. При желании можно просто перелезть через забор. Наверняка местные подростки так и делали, ведь такое кладбище – идеальное место для алкогольных опытов и первых поцелуев. Уинтер потрогал цепь. Она была натянута достаточно туго и казалась вполне надежной.

Уинтер осмотрелся, чтобы убедиться, что его никто не видит. На верхних этажах близлежащих домов горел свет, но на самой улице никого не было. Он достал из внутреннего кармана кожаный чехол с отмычками и еще раз посмотрел по сторонам. Все было спокойно. Вставив торсионный ключ на всю глубину замка, он надавил крючком на оси, и через десять секунд замок поддался.

Убрав отмычки, Уинтер аккуратно снял цепь, стараясь не шуметь. Приоткрыв ворота, он протиснулся внутрь и сразу же их закрыл. Через десять метров его уже поглотила темнота, превратив в одну из своих теней. Он немного прошел по главной аллее, а потом ступил на траву и двинулся мимо могильных плит.

Кларк сказал, что здесь похоронены Лестер и Мелани, и целых полчаса Уинтер безуспешно искал их надгробия. Но кладбище было слишком большим, и случайно наткнуться на них было практически невозможно. Для этого нужно было везение, а в везение Уинтер не верил. Могила Нельсона тоже представляла интерес, но ее найти он и не надеялся. Скорее всего, его кремировали. В маленьком городе убийцу, скорее всего, захотят, пусть и символически, предать огню.

У одной из могил Уинтер остановился, щелкнул зажигалкой и прочел надпись на камне:

ВИКТОРИЯ БУРГЕСС

24 сентября 1911 года – 30 марта 1944 года

Любящая жена и мать

Тебя позвали домой слишком рано

Уинтер подсчитал, что Виктории было всего тридцать три. И правда слишком рано. Интересно, сколько детей у нее было? В любом случае, на момент ее смерти они были малолетними. Как она умирала? Медленно угасая, как Грэнвилл Кларк, или мгновенно, как Джоселина Кларк?

Что хочет сказать тебе таинственная незнакомка?

Уинтер не мог забыть слова Кларка. Он был прав. Уинтер смотрел на это убийство с очень близкого расстояния и не мог увидеть полную картину. Обычно, анализируя во время расследования место преступления, он наблюдал за ним со стороны. Сейчас же он сам был его составляющей. Он и в этот раз не изменил своей методологии и действовал по стандартной схеме: прислушался к тем «посланиям», что оставили жертвы, и шаг за шагом распутывал хитросплетение событий. Но на этом сходство заканчивалось. Вместо того чтобы смотреть на общую картину сверху, он оставался на ее уровне и поэтому видел все в искаженной перспективе.

Если бы он анализировал место преступления абстрагировавшись, что бы он о нем сказал?

Во-первых, он бы отметил, что убийство исполнено очень профессионально. Вероятнее всего, блондинка убивала не впервые. Если бы это был ее дебют, она бы делала все гораздо медленнее. Вонзить нож в человека совсем не так просто, как это делается в кино. Ведь неизвестно, с каким усилием колоть, под каким углом, как при этом стоять. Не говоря уже обо всех дополнительных сложностях – например, пробить кость на дне глазницы. Да и сам выбор оружия только усложнял задачу. Попробуй воткни кому-то в глаз кухонный нож!

Второе, что привлекло бы его внимание, – она ничего не украла. Касса осталась цела, вещи Омара – тоже. Очевидная цель убийства – желание привлечь внимание Уинтера. Но этот своеобразный мотив рождал дальнейшие вопросы. Зачем ей понадобилось его внимание?

Он уже говорил Мендозе, что видел эту женщину впервые, и ему до сих пор так казалось. В противном случае он вспомнил бы ее лицо. Возможно, Мендоза права и она связана с кем-то, кто из-за Уинтера попал в тюрьму. В частности, поэтому он и работал без огласки, желая оградить себя от мести родственников убийц. Уинтер никогда не давал интервью и всячески избегал фотографирования. В последний раз, когда он гуглил свои фамилию и имя, всплыло несколько газетных статей, в которых его упоминали лишь вскользь. Парочка ссылок была посвящена отцу, и еще висели пресс-релизы со времен ФБР. И все. Фотографий было всего две.

Несмотря на все предосторожности, это был не первый случай, когда разозленные родственники или любовницы устраивали за ним слежку. За одиннадцать лет работы в ФБР и последующие годы он расследовал бесчисленное количество убийств. Если сложить их все вместе, легко представить, сколько недовольства вызывала его работа и сколько народа могло желать ему зла. Но даже если Мендоза права, это ничего не проясняет. Нужно точно знать, кому именно он насолил. И только тогда эту женщину можно опознать.

Уинтер пошарил в карманах в поисках сигарет. Закурив, он поднял голову к небу, не прекращая думать. Он так любил смотреть в небо, особенно когда взгляду не мешало ничего и можно было представить, что смотришь в необъятную Вселенную. Иногда очень полезно вспоминать, насколько незначительным созданием является человек. Если этого не делать, легко потонуть в собственных переживаниях и кризисах. Что такое семьдесят лет по сравнению с тринадцатью миллиардами лет существования Вселенной? Ничто. Этот период короче, чем удар сердца. Сколько ни думай о собственной важности, правда в том, что ты ничего из себя не представляешь. В глобальном плане твои действия совершенно ничего не значат.

Эта мысль его не удручала, а наоборот, окрыляла. Он понял, что имел в виду Кларк, говоря, что рак освобождает. Раз уж все, что ты делаешь, ничего не значит, можно делать все что хочешь.

Он пошел назад к воротам, не забывая смотреть по сторонам в надежде, что обнаружится могила Лестера или Мелани. Выйдя на улицу, он направился к «Мертл-хаус». В кои-то веки бессонница ему не грозила. Через считаные минуты после возвращения в гостиницу он забылся глубоким сном.

30

– Хватит спатки, пора вставатки, – щекотал ухо чей-то тихий голос, прорываясь сквозь туман в голове Уинтера. Он было подумал, что это Изабелла. Но это было невозможно – Иззи была семь отелей назад. Из-за нее он с удовольствием остался в Риме на неделю дольше, чем было нужно. Она дала приятный повод в кои-то веки сконцентрироваться не на маньяке. Но это была не Иззи. Чужой говор, чужой тон голоса и ритм речи.

Все это Уинтер осознал за какие-то миллисекунды и уткнулся в вопрос: чей же это голос? Распахнув глаза, он увидел свет фонаря. И тень женщины, стоящей у его постели. В руке у нее был пистолет. Ее силуэт было не спутать ни с чьим.

– Не двигаться. Рот не открывать.

Уинтер лежал не шелохнувшись. Как же это было непросто! Адреналин зашкаливал, дыхание сбилось. Он изо всех сил стараться дышать спокойнее. Такое развитие событий было одновременно и неожиданным, и предсказуемым. Она же сказала, что они скоро увидятся, но он не думал, что она окажется настолько дерзкой. Зная, что она склонна к театральности, он должен был предположить подобный ход с ее стороны. Женщина вытащила из сумки наручники и бросила их на кровать.

– Один наручник – к изголовью, второй – на руку, – скомандовала она.

Уинтер подчинился. В полной тишине раннего утра щелчки наручников прозвучали, как выстрелы.

– Туже.

Он сильнее затянул браслет, и холодная сталь вонзилась ему в кожу. Она включила тусклую прикроватную лампу и выключила фонарь. На ней была та же самая кожаная куртка, в которой она была в кафе, и те же самые кроссовки. Уинтер кинул взгляд на тумбочку. Там лежал его мобильный и часы – так близко, что до них можно было дотянуться. Было почти полчетвертого утра. Его взгляд не остался незамеченным, и она сдвинула телефон подальше к дальнему краю тумбочки.

Подвинув стул к кровати, блондинка села, скрестила ноги и подалась вперед. Она была так близко, что Уинтер улавливал все исходящие от нее запахи: дезодорант, мыло, шампунь и кондиционер для белья сочетались в нежном цветочно-фруктовом аромате. Он мог бы протянуть руку и дотронуться до ее белоснежной кожи, рассмотреть ее зрачки, удостовериться, что она снова в цветных линзах и в парике. И да, она была болезненно худая.

– О чем думаешь?

– Думаю, тебе стоит убрать пистолет. Все равно ты им не воспользуешься.

– Ты так уверен?

– Уверен. Я часть игры, в которую ты играешь. Убьешь меня – игра закончится.

Она прицелилась, поставив палец на курок. Левой рукой она поддерживала правую – верный признак того, что она умела обращаться с оружием. Хотя это было излишне. Даже если бы она держала пистолет кое-как и не целилась столь тщательно, с такого близкого расстояния промахнуться было невозможно. По ее лицу и глазам ничего нельзя было понять, и Уинтер уже начал переживать, не переиграл ли он со своей самоуверенностью.

– Ты не выстрелишь, – несмотря на свои сомнения, повторил он.

– Бах, бах, – прошептала она и, засмеявшись, опустила пистолет на колени. – Ну что, как продвигается твое расследование?

– Убийца – Нельсон Прайс. Он оставил отпечатки везде, где только можно, плюс его видели свидетели.

– Но?

– Ты и так все знаешь, ведь ты была на месте преступления. Ты – Амелия Прайс, сестра Нельсона, так?

Почти целую минуту она просто сидела и молчала. Рассматривала его, а он – ее. Глаза Уинтера уже адаптировались к освещению, и он видел ее гораздо лучше, чем раньше. Брови у нее были намного темнее парика, зубы немного кривые. Она хотела казаться расслабленной и непринужденной, как будто все происходящее давалось ей легко и просто, но он видел, как напряжены ее лицо и плечи.

– Хочешь впечатлить меня, – наконец прервала она затянувшуюся тишину. – Тебе кажется, что ты каждый раз куда-то приезжаешь, успешно расследуешь преступление и все тебе аплодируют. Ну так знай, на меня ты никакого впечатления не произвел.

– Но ведь я прав.

– Да, ты прав.

– Это ведь ты накрыла на стол после того, как Нельсон убил Ридов?

– Да, я поиграла в мамочку, – сказала она.

– Зачем?

– А что, обязательно нужна причина?

– На мой взгляд, да.

– И в чем моя причина?

Уинтер замолчал и начал думать.

– Риды уже были мертвы, так что сервировка стола никак не влияла на исход. Скрыться она тоже тебе никак не помогла. Можно предположить, что ты хотела сбить с толку копов и вообще запутать следы, но не думаю. Здешняя полиция не настолько искушена.

Амелия кивнула, ожидая продолжения.

– Значит, это было сделано с какой-то символической целью. За столом было четыре места, это тоже символично. Почему именно четыре, а не три, не пять, не шесть? – Уинтер подумал пару мгновений и замотал головой. – Нет, не этот вопрос нужно задавать. Для кого был накрыт этот стол?

Амелия сидела с абсолютно нейтральным выражением лица.

– В твоей семье ужин был важной составляющей дня, так? Отец хотел, чтобы соблюдался определенный ритуал, и он заставлял всех вас играть свои роли. Могу предположить, что тебе разрешалось говорить только тогда, когда к тебе обращались. Да?

Когда стало очевидно, что ответа не будет, он продолжил:

– Он заставлял вас наряжаться к ужину? Сидеть прямо?

– Нет, ты ошибаешься.

– Мы же оба знаем, что я прав.

Амелия взяла пистолет и направила его в голову Уинтера.

– Ты ошибаешься.

– Хорошо, я ошибаюсь.

Он посмотрел на пистолет и сместил фокус зрения так, чтобы видеть Амелию. Она сделала несколько глубоких вдохов, и стало очевидно, что кризис позади. Она все еще целилась в него, но он почувствовал, что опасность миновала. Ему нужно было разговорить ее, выведать у нее все что можно. Чем больше она скажет, тем больше он узнает. В голове у него роились вопросы. Но ему нужен был всего один, отвечая на который она могла бы продемонстрировать свой ум.

– Расскажи мне про папку.

– Какую папку?

– Которую ты выкрала из полиции, папку по убийству Ридов. Зачем, кстати?

– А сам ты как думаешь? В конце концов, ты же у нас супердетектив. Ты должен знать ответы на все вопросы.

– Ты выкрала ее, потому что не хочешь, чтобы я ее увидел. Ты хочешь максимально усложнить мне задачу.

– Ну не весь же мир вокруг тебя вертится, Джефферсон. Давай, попытка номер два.

– Ну тогда не знаю, – покачал головой Уинтер.

– Как же, наверное, трудно тебе это признать.

– Почему ты убила Омара Харрака?

– Кого? – спросила она, наморщив лоб. – Ты имеешь в виду того повара?

Уинтер кивнул.

– Мне нужно было, чтобы ты воспринял меня всерьез. Он – моя первая жертва, кстати.

Теперь нахмурился Уинтер:

– Не первая. Чтобы научиться так убивать, нужно тренироваться.

– Ты уверен?

Уинтер внимательно смотрел на нее, но не нашел никаких признаков неискренности. Он снова вспомнил, как происходило убийство Омара. Тогда внимание Амелии было приковано к Уинтеру. Было ощущение, что Омар – это лишь побочный эффект.

– Ты психопатка, в этом сомнений нет, – сказал он. – Но ведь ты убиваешь не чтобы лишить кого-то жизни. Ты таким образом демонстрируешь контроль, чувствуешь себя в безопасности. Долго пришлось убеждать Нельсона убить Лестера и Мелани?

Амелия задумчиво постукивала кончиками пальцев по губам. Уинтер наблюдал за ее движениями, и его сердце стучало в такт ее ударам. Вдруг она резко встала, положила пистолет на тумбочку, расстегнула куртку и подняла кофту. Ее бледный живот был покрыт ожогами от затушенных сигарет. Десятки уродливых шрамов перемежались с гладкой кожей. Она провела рукой по коже, прошлась по контуру шрамов.

– Их всего шестьдесят три, и я помню, как был сделан каждый из них.

– Видимо, ими ты себя и оправдываешь. Как ты только спишь ночью… Раз над тобой издевались, ты думаешь, что имеешь полное право разрушать чужие жизни. Знала бы ты, сколько раз я уже все это слышал. Как же это скучно.

Амелия опустила кофту и расправила ее.

– Думаешь, что ты такой умный? Ничего подобного. Ведь ты на самом деле ничегошеньки не знаешь.

– Я знаю достаточно, чтобы предположить, что твоей первой жертвой стал человек, который сотворил с тобой все это.

– Я же уже сказала: первым был повар. А что ты привязался к первой жертве? Какая разница, был он первым, или вторым, или десятым?

– Его звали Омар.

– И что? Можно подумать, что раз у него было имя, он был реальным.

– Но он был реальным.

Она улыбнулась, но ничего не сказала.

– Ну хорошо. Если он был твоей первой жертвой, как тебе удалось так безупречно его убить?

Она улыбнулась шире, и показались кончики ее зубов.

– Кошачьи черепа мягче человеческих, но я получила представление о том, чего ожидать.

Сколько Уинтер ни вглядывался, признаков того, что она врет, он не находил.

– Спасибо, что поделилась.

– Пожалуйста. Где твой паспорт? – вдруг посерьезнев, спросила она.

– Что?

– Твой паспорт. Где он?

– В чемодане.

Она подошла к чемодану, открыла его и, пошарив внутри, нашла паспорт. Демонстративно подняв его повыше, чтобы Уинтеру было хорошо видно происходящее, она уронила его в карман своей куртки.

– Почему я?

– И ты еще меня называешь нарцисской, – улыбнулась она. – Запомни: не все в мире крутится вокруг тебя, Джефферсон.

– Нет, случайностью это быть не может. Ты специально выслеживаешь именно меня. Почему?

– Может, ты и сам это поймешь к моменту нашей следующей встречи. А может, и не поймешь. Вот так мы и узнаем, действительно ли ты так умен, как тебе кажется. – И она засмеялась. – Очень приятно было с тобой поболтать, но мне уже надо бежать.

– У меня есть еще один вопрос. В кафе ты сказала, что я – проект. Что ты имела в виду?

Амелия явно не собиралась отвечать на этот вопрос.

– Мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

– У меня нет с тобой ничего общего, – замотал головой Уинтер.

– Есть. Ты – такой же заложник своего опыта, как и я. Разница только в том, что у меня не все шрамы запрятаны внутри.

– Неужели ты думаешь, что ты меня знаешь? Это же совсем не так.

– Не так? Готова поклясться, что, когда ты закрываешь глаза, ты мечтаешь о крови. Разве не так? В твоих снах она льется рекой, а думаешь ты о том, как бы получше поиграть в бога. Разве может что-то быть круче, чем держать в руке этот единственный вдох между жизнью и смертью? Я это знаю, и ты это знаешь.

– Ты ошибаешься.

– Нет, не ошибаюсь.

В мгновение ока Амелия приблизилась к нему почти вплотную. Он снова ощутил ее запах и увидел всю ее маскировку. Она была настолько худощавой, что ее могло ветром сдуть. Она замерла, а потом, поворачивая голову из стороны в сторону, стала рассматривать лицо Уинтера сантиметр за сантиметром, словно пытаясь запомнить его наизусть.

– Я тебя не боюсь, – прошептал он.

– Боишься.

Амелия встала, взяла его телефон и швырнула в другой конец комнаты. Он приземлился рядом с туалетным столиком.

– Ляг на живот, руки за голову.

Уинтер перевернулся и услышал щелчок наручников. Подняв голову, он увидел, что она обвивает цепь вокруг изголовья кровати и крепит браслет на его запястье. Жестами она приказала ему поднять голову, чтобы засунуть в рот кляп. Платок был сухой и шершавый. Проверив, что наручники и кляп надежно закреплены, блондинка направилась к двери. Перед выходом она выключила лампу и снова включила свой фонарик. Дверь открылась, затем закрылась, и Уинтер остался один.

Что дальше? В наручниках он не мог подняться с постели, а с кляпом не мог позвать на помощь. Но даже и без кляпа кричать смысла не было, Мендоза все равно не услышит. Между ними две жароупорные двери, два лестничных пролета и целый этаж. Он не докричится до нее.

Уинтер огляделся в поисках рядом с собой вещи, которую он мог использовать в качестве отмычек, но ничего подходящего не было. Его набор лежал в шкафу, в кармане куртки, и даже если бы он смог дотянуться до своих часов, зубец на пряжке все равно недостаточно длинный. Ему оставалось только одно. Уинтер закрыл глаза и заставил себя заснуть.

31

Удары в дверь больше походили на пушечные выстрелы. Три удара, пауза, еще три удара. Шум создавал неприятную пульсацию в голове. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум. Было очевидно, что стучит полиция и что все серьезно. Услышав такой стук, человек не на шутку испугается, адреналин ударит ему в голову, и он со всех ног побежит открывать дверь. Уинтер открыл глаза и какое-то время не мог понять, где находится. Воспоминания нахлынули градом, как только он почувствовал, как сильно затекли руки. Он попытался пошевелить ими, и наручники сразу же загремели, ударяясь об изголовье.

– Пора вставать, Уинтер! – услышал он крик Мендозы из-за двери. – Хитчин сказал, что Амелия Прайс в больнице не работает.

Уинтер попытался прокричать, чтобы она вошла, но с кляпом это было невозможно.

– Уинтер, у тебя там все в порядке?

Он снова попытался закричать, но выходило только сдавленное мычание.

– Все в порядке? – снова закричала она.

На этот раз Уинтер даже не пытался ничего отвечать, потому что это было бессмысленно. Через пять секунд дверь распахнулась, и вошла Мендоза. Какое-то время она просто смотрела и не верила своим глазам. Уинтер даже смог отследить, в какой момент ее мозг все же согласился принять реальность. Ее зрачки расширились, и она усмехнулась, рассматривая наручники, кляп, его трусы и майку с Джоном Ленноном.

– Что, свидание пошло не по плану, Уинтер? Я и не знала, что у тебя такие склонности. Но вот смотрю на тебя сейчас и не знаю, удивлена ли я. Наверное, даже нет.

Она подошла к кровати и вытащила кляп.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, но это совсем не то.

– То есть ты не прикован к кровати и не ужасно выглядишь.

– Достань из моей куртки отмычки, пожалуйста. Она в шкафу.

Мендоза подошла к шкафу и нашла в кармане куртки кожаный чехол. Вернувшись к кровати, она открыла его и достала отмычку. Уинтер хотел ее забрать, но Мендоза покачала головой:

– Что? Ты думаешь, ты единственный, кто умеет замок открыть? Давай руки.

Уинтер не стал спорить. Он протянул руки, и Мендоза приступила к работе. Через пятнадцать секунд она освободила левую руку, еще через десять – правую. Он встал и потер ладони, восстанавливая кровообращение. Мендоза смотрела на него, как на неизведанную форму жизни.

– Ты так и будешь в трусах ходить или все же оденешься?

Уинтер достал из чемодана чистое белье и футболку и встал лицом к Мендозе, ожидая, пока она догадается отвернуться. Переодев белье, он посмотрел на футболку. Это была одна из его самых любимых. На ней был изображен Моцарт в больших наушниках и с косяком марихуаны, зажатым между пальцев. Она не имела ничего общего с действительностью и была сущей безвкусицей, но Уинтер мог поклясться, что композитор был бы от нее в восторге. Затем он надел джинсы и провел рукой по волосам, чтобы их немного распутать.

– Можешь поворачиваться.

– Ну так ты расскажешь, что за цирк тут творился? – спросила Мендоза, повернувшись к нему лицом.

– Амелия Прайс – та самая таинственная незнакомка. Она была здесь и приковала меня к кровати.

– Ты уверен, что это была Амелия Прайс? – спросила Мендоза, отойдя от первоначального шока.

– Уверен. Она сама подтвердила.

– Должна тебе напомнить, что она психопатка, а психопаты время от времени врут.

– Конечно, только она не врала.

Мендоза задумалась, а потом покачала головой:

– То, что женщина называет себя Амелией Прайс, еще не означает, что она ею и является.

– Но зачем ей врать? В чем смысл?

– Я же говорю – она психопатка. Кто знает, что там у нее в голове.

– Не знаю, убедит ли тебя это, но мой внутренний психопат меня поддерживает сейчас. – Он улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза, провоцируя продолжить спор. Она кивнула, и Уинтер понял, что, хоть он ее и не убедил, на время она была готова с ним согласиться.

– И, между прочим, она подтвердила, что находилась с братом в доме Ридов в день их убийства.

– Ну да, неплохой заход, – засмеялась Мендоза.

– Я серьезно.

– Вспомни, что я сказала про психопатов и ложь. Ну и как же ей удалось обхитрить тебя во второй раз?

Уинтеру не понравилось ни то, как Мендоза смотрела на него, ни тон, которым она сказала «во второй раз». Можно подумать, он забыл. Но вопрос был хороший, пусть даже ответа на него пока не было.

– Я с самого начала знал, что она появится. Просто не думал, что она решится прийти ко мне в номер посреди ночи.

– Это так ты признаешь, что дал маху?

– Я не дал маху, просто не совсем правильно оценил ситуацию.

Мендоза задумалась.

– Нам нужно связаться с шерифским управлением и сказать им, чтобы они объявили в розыск Амелию Прайс. Плюс нужно установить слежку за домом Прайсов.

– Согласен, но кого они будут искать? Застенчивую темноволосую церковную мышь или блондинистую психопатку с зелеными глазами?

– Она может и в кого-то другого нарядиться, – заметила Мендоза со вздохом. – Черт. Она нами крутит как хочет. Ты понимаешь это? А она сказала, что ей нужно? Почему ей понадобился ты?

– Я спросил ее, но она сказала, чтобы я сам над этим думал.

– У тебя вообще никаких идей нет?

Уинтер медленно покачал головой.

– Знаю только, что ей нужно держать все под контролем. Я не знаю, что у нее за игра. И почему она выбрала меня.

Мендоза вытащила мобильный и стала звонить в шерифское управление. А Уинтер подошел к шкафу и поднял свой телефон. На нем был один пропущенный звонок и сообщение от Грэнвилла Кларка на автоответчике: «Спасибо за вечер, я прекрасно провел время. Мне не спалось, так что я поехал в офис и нашел старый ноутбук времен убийства. Может, там найдется что-то, что поможет вам в расследовании. А может, и нет. Если что, я буду завтракать в кафе».

Дослушав сообщение, Уинтер убрал телефон и начал есть один из «сникерсов», купленных вчера в магазине у Хейли. Мендоза не сводила с него глаз.

– Что? Я голоден, а мы вряд ли в ближайшее время отсюда уйдем. Кстати говоря, Кларк прислал сообщение. Он хочет что-то показать нам со своего старого ноутбука.

– Стоит посмотреть, я думаю. Я поговорила с Управлением, они готовы объявить ее в розыск немедленно. Но у них там форс-мажор, и прямо сейчас к дому Прайсов они отправить никого не могут. Какой-то мужчина совершил налет на мини-маркет и теперь прячется в своей квартире в Рочестере с пистолетом, мешком денег и четырехлетней дочерью. Полиция окружила место, но из-за ребенка они не могут взять квартиру штурмом. Пообещали прислать кого-нибудь, как только смогут.

– Неважно, Амелия туда не вернется.

– Конечно, нет, но в доме могут быть вещдоки. И, если так, их нужно сохранить. Да и нам надо попасть туда как можно скорее. Но сначала ты должен мне рассказать все, что здесь случилось ночью.

Уинтер рассказал все от начала до конца. Сейчас все казалось сном. Если бы не наручники и не ощутимая боль в руках, казалось, что ничего и не было.

– Ты хоть бы закричал, – сказала Мендоза, когда он закончил. – Может, она уже сейчас сидела бы за решеткой. Но нет, тебе же все самому надо делать.

– Какой смысл кричать? Ты все равно бы не услышала.

– Кто-нибудь из соседей услышал бы.

– Каких соседей? Ты здесь кого-нибудь видела?

– Нет, ты прав, не видела.

– Даже если бы еще кто-то был, что бы они сделали? Амелия хочет поиграть со мной, а не убить. Учитывая опыт с Омаром, мне еще повезло.

– Раз она взяла твой паспорт, значит, не хочет, чтобы ты уезжал из страны.

– Значит, она явно планирует сдержать обещание и снова со мной увидеться.

– Да, я тоже об этом подумала.

Мендоза снова достала телефон и стала набирать чей-то номер.

– Кому звонишь?

– Хитчину. Если Амелия – возможный подозреваемый, он должен знать.

– Мендоза, Амелия – не возможный подозреваемый, а убийца.

– Ты все еще думаешь, что женщина, которая приходила к тебе ночью, – это Амелия Прайс. И единственное доказательство – это ее слова.

– Ну да, потому что врать ей незачем.

Мендоза пренебрежительно пожала плечами.

– Да кто тут разберет, зачем она что-то делает. Может, она просто дурит тебя.

– Зачем ей это? Она очень организованная, все держит под контролем. Она ничего не будет делать без причины.

– Что ж, мы довольно быстро поймем, врет она или нет. У нее же есть машина. Значит, есть и права. Значит, в базе данных дорожной полиции есть ее фотография.

– Ты сказала, она не работает в больнице?

– Нет. Ни в одной из больниц Рочестера никогда не работала женщина с таким именем и фамилией.

– А в пригородах Рочестера?

– Проверили в радиусе пятидесяти километров.

– А проверяли дома престарелых, хосписы, ветеринарные клиники?

– Я уверена, что мои коллеги проработали все. Амелия Прайс – не медсестра.

Пока Мендоза говорила по телефону, Уинтер подошел к двери, открыл ее и стал внимательно осматривать замок с обеих сторон. Он был мощный и надежный. И нетронутый. Взлома не было. Либо Амелия работала отмычками, либо у нее был ключ. Мендоза подошла и встала за плечом.

– Если она работала отмычками, по внешнему виду замка мы этого не поймем, – сказала она.

– Да. Итак, вопрос номер один: каким образом она попала ко мне в номер? Вопрос номер два: как она попала в гостиницу?

– Пойдем узнаем?

32

Мендоза дернула звонок на ресепшен и сделала шаг назад. Из подсобной комнаты вышел тот же самый пожилой шестидесятилетний мужчина, который их встречал накануне. На нем снова были хлопчатобумажные брюки и белая рубашка – свежевыглаженные и чистые. Уинтер почувствовал запах стирального порошка.

– Доброе утро. Надеюсь, вы хорошо спали. Чем могу помочь?

– Как вас зовут? – спросил Уинтер.

– Джерри. Джерри Барнс.

– Вы владелец гостиницы?

– Да. Я совладелец, мы управляем с женой, – ответил он, подозрительно взглянув на Уинтера.

Мендоза показала свой жетон, и Барнс побелел.

– Все в порядке, – поспешила успокоить его она. – Вы не сделали ничего плохого.

Он не сводил глаз с Мендозы, пока она убирала жетон в карман.

– Конечно, я помогу всем, чем смогу.

– Кто-то ночью проник в мой номер. Мы пытаемся понять, как это возможно. У вас здесь есть камеры наблюдения?

– Нет, к сожалению. У нас нет в них необходимости. В Хартвуде очень низкий уровень преступности.

На его лице вдруг отразилось беспокойство:

– К вам в номер проникли люди? Что-то своровали?

– Нет, ничего.

– Как вы себя чувствуете?

– Я в порядке.

– А вы их видели?

Мендоза и Уинтер переглянулись. Такое направление разговора их не интересовало.

– Мистер Барнс, мы пытаемся установить, как этот человек попал в номер моего коллеги. Если я правильно понимаю, у вас есть запасные ключи для всех номеров.

– Да, – кивнул он.

– Покажите, пожалуйста, где они хранятся.

– Конечно.

Он пригласил их пройти за стойку и повел в маленькую подсобную комнату, которая использовалась как офис. По размеру она больше походила на кладовку и, скорее всего, когда-то ею и являлась. Всю длину комнаты занимал стол, на котором стоял старый монитор. Системный блок был где-то внизу.

Справа на стене висела деревянная панель с ключами от номеров. На большинстве крючков висело два ключа. Исключениями были только президентский люкс и комната Мендозы. Уинтер согнулся и стал рассматривать замок на двери. Он тоже был с засовом, массивный и надежный, как и в его комнате. В большинстве случаев он хорошо выполнял свою защитную функцию. Но только не сегодня.

– Вы когда-нибудь запираете эту дверь? – спросил он.

– У нас никогда не было такой необходимости, – покачал головой Барнс.

– Тогда понятно, как она пробралась ко мне в комнату. Она просто зашла сюда и взяла ключ.

– Мне очень жаль, – извинился Барнс. – Если бы я знал, что может случиться что-то подобное, конечно, я бы запирал эту комнату.

Мендоза прошла между ними и внимательно осмотрела крючок, на котором висел запасной ключ президентского люкса.

– У вас найдется конверт? – спросила она у Барнса. – И пара резиновых перчаток, если можно.

– Пойду поищу.

Уинтер проводил его взглядом, а потом повернулся к Мендозе:

– Я не думаю, что ты сможешь снять отпечатки с ключа. Представь себе, сколько людей его держали в руках.

– Все равно, нам нужно все проверить. Кто знает, вдруг нам повезет.

– Везения не существует.

Барнс принес пару ярко-желтых кухонных перчаток и белый почтовый конверт с клейкой полосой.

– Вот все, что нашлось, – сказал он, передавая вещи Мендозе.

– Отлично, это то что нужно.

Мендоза надела перчатки и, аккуратно взяв ключ с крючка, опустила его в конверт и запечатала. Конверт она положила себе в карман, а перчатки отдала Барнсу.

– Во сколько вы запираете гостиницу? – спросил Уинтер.

– Обычно около полуночи.

– И если кто-то возвращается позже, то он звонит в звонок и вы впускаете его, да? Как меня вчера.

Барнс кивнул:

– Да, все верно. Так и есть, и такая система работает без сбоев. В Хартвуде вечером делать нечего, поэтому большинство наших гостей возвращаются намного раньше полуночи.

– Вы не заметили никого, кто бы странно вел себя вчера вечером? – спросила Мендоза.

– Нет, извините, – покачал он головой.

– А ваша жена? Может, она что-то могла видеть?

– Она сейчас в Сиэтле, уехала к заболевшей сестре на пару дней.

– То есть сейчас вы один всем заправляете?

– Да. Еще приходит Николь убраться в номерах, а так я один.

– У Николь есть ключ от входной двери?

– Да, есть.

– Вы могли бы позвонить ей и узнать, при ней ли он?

– Конечно.

Звонок занял чуть больше минуты – Барнс объяснил цель своего звонка, а Николь пошла и посмотрела, на месте ли ключ.

– Да, ключ при ней.

– А у кого еще есть ключ? – спросил Уинтер.

– У меня. У жены на брелоке. И у Николь. Больше ни у кого.

– Вы открываете окна на первом этаже?

– В это время года нет.

– Можно нам посмотреть?

– Конечно.

За десять минут они проверили все окна на первом этаже. Все они были надежно закрыты и защищены, и Уинтер не нашел следов того, что кто-то с ними недавно что-либо делал. Входную дверь он тоже проверил, но и там не было похоже, чтобы кто-то пытался ее взломать или открыть.

– Как же она пробралась внутрь? – задавался он вопросом, выстукивая барабанную дробь на стойке ресепшена.

– Понятия не имею, – согласилась Мендоза.

– Жаль, что только мы у вас живем. Лишняя пара глаз нам бы сейчас совсем не повредила.

– Почему вы думаете, что здесь живете только вы? – спросил Барнс.

– Глядя на вашу доску с ключами. Вы же отдаете один ключ клиенту, а один остается у вас на случай форс-мажора. Сейчас на всех крючках по два ключа, за исключением наших номеров.

– Все верно, но в пятой комнате была женщина. Она уже уехала, поэтому ее ключ вернулся на место. У нее ранний рейс из аэропорта в Рочестере.

Уинтер и Мендоза переглянулись.

– Можете ее описать?

– Примерно вашего роста, голубые глаза. Короткие черные волосы. Не знаю, как называется стрижка, но, по-моему, жена называла ее пикси.

Уинтер кивнул. Это подтверждало его гипотезу, что Амелия всегда использует разные образы.

– Вам ничего не показалось странным?

Барнс задумался, на его лице отразилась высшая степень концентрации.

– Ваш вопрос напомнил мне пару моментов. Во-первых, она намного моложе, чем наш обычный контингент. Ей где-то двадцать пять, может, чуть больше. И мне показалось странным, что она путешествует одна.

– В чем она была?

– В джинсах и джинсовой куртке. Вроде бы под ней была белая футболка.

– Она была одета одинаково оба раза, когда вы ее видели?

– Джинсы те же самые, в этом я уверен. Они были с голубыми блестками. Куртка тоже та же самая. Футболка была белая, но не знаю, та же или нет.

– Это она, – сказал Уинтер Мендозе.

– Давай не будем рано радоваться. Может, это все просто совпадение.

– Совпадений не существует. Какое имя она назвала? – спросил он у Барнса.

Барнс достал из-под стойки журнал и перелистнул несколько страниц.

– Вот. Рен Джей Файрстоун.

– Похоже на фальшивое имя, – заметила Мендоза. – Обычно женщины не указывают второе имя.

– Да, однозначно фальшивое имя, – согласился Уинтер. – Причем это почти что моя анаграмма. Она не смогла придумать, как использовать еще одну букву «Ф». Роуэн Джей Стиффенер подошло бы больше, тогда использовались бы все буквы моего имени. Или Оуэн Стиффенер Джуниор. Джуниор, естественно, при этом сокращается до букв «джей» и «эр». Но, правда, Оуэн – мужское имя, а не женское.

– Когда уехала мисс Файрстоун? – спросила Мендоза у Барнса.

– Рано утром, около семи.

– А когда заехала?

– Вчера вечером, около девяти.

– У нее был багаж? – спросил Уинтер.

– Небольшой чемодан.

– Вы его сами несли наверх?

– Нет.

– Но вы ей предлагали донести?

– Конечно.

– А как она узнала, что мы здесь? – спросила Мендоза, и прежде чем Уинтер успел ответить, она догадалась сама. – Она увидела наш «БМВ». Покажите нам ее номер, – обратилась она к Барнсу. – И принесите еще перчаток и конвертов, если сможете найти.

33

Номер находился на втором этаже, посередине коридора. Барнс открыл его ключом для экстренных случаев, толкнул дверь внутрь и отошел. Уинтер вошел первым и подошел к кровати. Она была аккуратно заправлена, подушки взбиты, покрывало лежало ровно. В желтых перчатках, которые его заставила надеть Мендоза, руки потели и чесались.

– Николь здесь сегодня уже убиралась?

– Нет, она только в обед придет, – сказал Барнс.

Уинтер снял покрывало и посмотрел на простыню. Она была натянута туго, и на ней не было ни единой складки.

– На кровати ночью не спали. Странно, да? Зачем кому-то оплачивать номер и не спать на кровати?

– Да, странно, – согласилась Мендоза. Повернувшись к Барнсу, она улыбнулась ему. – Спасибо вам за помощь. Дальше мы сами.

Барнс помедлил и неохотно вышел из номера, закрыв за собой дверь. Кресло было расположено лицом к окну. Уинтер подошел к нему и сел. Роста они с Амелией были почти одинакового, поэтому все, что видел сейчас он, видела и она. С этого места ему было видно уходящее под горку кладбище и Мейн-стрит.

Кресло стояло достаточно далеко от окна, с улицы прохожие не смогли бы заметить человека, сидящего в нем. Нужно было бы смотреть прямо на это окно, и даже в этом случае увидеть Амелию было бы нелегко.

Мендоза надела перчатки и обследовала шкаф. Уинтер притворился, что ее нет, закрыл глаза и стал прокручивать в голове возможные сценарии развития событий. Он представил себе, как Амелия сидела здесь в темноте и смотрела на улицу. Она должна была видеть, как он возвращался от Кларка, открыл ворота кладбища и исчез в его мраке и затем как он вернулся и перешел через улицу. Она должна была слышать, как Барнс впустил его внутрь. А затем она дождалась, пока Уинтер заснет, и только потом проникла в его номер.

– О чем думаешь? – спросила Мендоза.

– У нее терпение, как у святого. Уйдя из моего номера, она не поторопилась скрыться. Наоборот, она дождалась утра и совершенно спокойно уехала.

– Она очень рисковала.

– Да, она в любом случае сильно рисковала. Если бы она уехала посреди ночи, ты или Барнс могли бы услышать ее движения и выйти узнать, в чем дело. Это вызвало бы подозрения. Поэтому она остается до утра и уезжает рано утром. Но что, если бы я проснулся и каким-то образом позвал на помощь до ее отъезда?

– Или я могла бы обнаружить тебя раньше. Ее действия очень рискованны. И ради чего это все?

– Это одна из ее характерных черт, Мендоза. Она авантюристка. Вспомни убийство Омара. Она хладнокровно его зарезала, а потом спокойно ушла. Это было очень рискованно, но она все равно это сделала. Ее возбуждает риск, она подзаряжается от него. При этом все риски она тщательно просчитывает. Для тебя или для меня они кажутся чрезмерными, но она подробно анализирует ситуацию, прежде чем что-то сделать. И пока она в расчетах не ошибалась. Мы ее не поймали.

– Пока.

– Пока ей везет, – кивнул Уинтер. – Но только везения и удачи не бывает. И поэтому мы ее поймаем. Пока у нее все получается, и она становится все увереннее в себе. В конце концов она сорвется, и в этот момент мы должны быть наготове.

– Будем надеяться, ты прав.

– Что-нибудь нашла? – кивнул Уинтер на шкаф.

– Вообще ничего. Как будто ее тут и не было.

– Все, что ей нужно было для визита в мой номер, было у нее в чемодане: наручники и маскировка. Нужна была еще какая-нибудь мягкая прокладка, чтобы наручники не гремели. Например, большое полотенце или что-то подобное. Больше ей ничего и не нужно было. Если бы Барнс нес ее чемодан, он бы заметил, что он слишком легкий.

Уинтер встал и осмотрелся. Номер был похож на тысячи других, в которых он останавливался. Достаточно чистый и абсолютно безликий. Его внимание привлекла Библия. В большинстве номеров она обычно лежит в верхнем ящике прикроватной тумбочки, а здесь она была на туалетном столике.

Открыв ее, он бегло просмотрел страницы. Что-то выпало и приземлилось на ковер. Уинтер нагнулся. Это была вырванная страница, сложенная в восемь раз.

– Кое-что нашел, – позвал он Мендозу.

Она подошла, села на корточки рядом с ним и аккуратно, в перчатках, развернула листок. Внутри был ком волос, вырванных с корнями. Волосы были длинные и седые. Мендоза положила их в конверт, запечатала, расправила страницу и положила ее на туалетный столик. Красным были обведены три стиха из двадцать первой главы Исхода:

а если будет вред, то отдай душу за душу,

глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу,

обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.

– Это про ветхозаветную месть, – предположил Уинтер.

– Да, согласна. Думаешь, тот, чьи это волосы, еще жив?

– Думаю, что был жив, когда эти волосы вырывались, а сейчас – не знаю.

Уинтер замолчал, пытаясь собрать в уме кусочки пазла.

– Чьи это волосы? Вот вопрос номер один.

– Судя по длине и цвету, пожилой женщины.

– Но если ты ответишь на вопрос номер два, твоя версия становится нерабочей.

– Что за вопрос номер два?

– Кому она хочет отомстить?

– Предполагаю, что тому, кто тушил об нее сигареты.

– А это ее отец, Юджин Прайс, – сказал Уинтер и опять замолчал, погрузившись в свои мысли. – Они все ошибаются, – тихо проговорил он.

– Кто все?

– Все. Нельсон Прайс не убивал отца. Если его вообще кто-то убил, то это Амелия.

Мендоза кивала, соглашаясь.

– И это «если» возвращает нас к более раннему вопросу: мертв Юджин или жив.

– Очевидно одно: если отталкиваться от длины волос, он умер не в ту ночь, когда были убиты Риды.

– Господи, – прошептала Мендоза. – Для него лучше было бы умереть тогда. Если он все еще жив, то Амелия мстит ему на протяжении шести лет. Об этом даже думать страшно.

34

Выйдя на улицу, первым делом Уинтер закурил. Утреннюю дозу кофеина он пропустил, и оставалось довольствоваться никотином. Мендоза говорила по телефону с кем-то из шерифского управления, пытаясь организовать доставку на экспертизу вещественных доказательств, которые она собрала. Уинтер слышал только часть диалога, но было понятно, что творился логистический кошмар. Она закончила говорить и выругалась в сторону телефона.

– Проблемы?

– Они все еще не разрулили ту ситуацию и поэтому никого не могут прислать в Хартвуд. А нам нужно ехать в дом Прайсов, и нет времени проезжать через Рочестер. Они сказали, что, возможно, пришлют кого-то туда. Но, может, и не пришлют. Все зависит от того, как будут развиваться события.

– Мендоза, ты волнуешься из-за пустяка. Так ты себе морщины заработаешь.

– Это не пустяк, Уинтер. Нам надо знать, действительно ли это волосы Юджина Прайса.

– Они его.

– Ты предполагаешь, что они его, но это совсем не то же самое. Плюс ключ надо проверить – вдруг на нем есть отпечатки Амелии.

– Это и так была Амелия. Это несомненно.

– Нет, Уинтер, ты предполагаешь, что это она. Большая разница!

Какое-то время задумчиво постучав телефоном о собственный подбородок, Мендоза снова стала нажимать на клавиатуру на экране.

– Кому теперь звонишь?

– Хитчину. Спрошу, какая у Амелии машина.

– Хорошая мысль. И узнай также, какие машины зарегистрированы на Нельсона, Юджина и Линду Прайс.

– Можно подумать, сама бы не догадалась.

– Просто хочу быть уверен. Давай так – ты звони, а я поведу. Нам ведь нужно как можно скорее добраться до дома Прайсов?

По выражению лица Мендозы было ясно, что предложение воспринято отрицательно.

– Даже не думай. Пара минут ничего не изменят.

Тогда Уинтер решил не терять времени и позвонить Берчу. Ответил Питерсон:

– Полиция Хартвуда. Чем могу помочь?

– Мне нужен Берч. Скажи ему, что это Джефферсон Уинтер.

– Он еще не приехал.

– Все еще завтракает?

Питерсон ничего не ответил.

– Может, ты сможешь помочь? Нам нужно, чтобы кто-то поехал к дому Прайсов и охранял его до нашего приезда. Это место преступления.

– Я не уверен, что смогу это сделать.

– Конечно, можешь. Прыгай в вашу старую «Краун-Викторию» и езжай туда.

– Мне нужно согласовать это с шефом Берчем.

– Согласуй, раз нужно, но поезжай туда как можно скорее. В дом никого не впускай и никого не выпускай из него до нашего приезда. Понял? Если вдруг увидишь Амелию Прайс, будь осторожен. Она вооружена и очень опасна.

Уинтер положил трубку, затушил сигарету и сел в «БМВ». Мендоза уже ждала его за рулем с включенным двигателем.

– Проедем через кафе, мне нужно сказать Кларку, что я встречусь с ним позже.

– Для этого и изобрели мобильные телефоны.

– Мне еще кофе нужен.

– Нет, мы должны ехать в дом Прайсов.

– Пара минут ничего не изменят, – усмехнулся Уинтер.

На пути в кафе они проехали офис «Газеты» и полицейский участок. Начинался еще один прекрасный осенний день. Мендоза припарковалась и поторопила Уинтера. Он вышел и бегом забежал в кафе.

Открыв дверь, он стал глазами искать Кларка, начиная со столика у окна и осмотрев все остальные. Как и вчера, все сразу оглянулись и посмотрели на него, но уже через несколько секунд вернулись к прерванным занятиям. Кларка нигде не было.

Он подошел к стойке. Вайолет, увидев его, оставила свои дела и подошла. Сегодня она улыбалась уже не натянуто – скорее всего, из-за щедрости вчерашних чаевых.

– Мне нужен кофе с собой, – сказал он. – И мы с Грэнвиллом Кларком договорились сегодня здесь встретиться. Он приходил?

– Еще пока нет, – сказала она, наливая кофе.

– Во сколько он обычно приходит?

– Вообще он жаворонок. Иногда даже ждет открытия кафе на улице перед входом. А вообще может прийти в любое другое время вплоть до десяти. Все зависит от того, насколько хорошо он спал ночью.

Уинтер достал мобильный, записку Кларка и позвонил в офис «Газеты». Через десять гудков голосом женщины с местным акцентом заговорил автоответчик. Уинтер готов был поклясться, что это голос бывшей жены Кларка. Он повесил трубку, не оставив сообщения, и набрал его домашний номер. Через восемь гудков все повторилось: тот же голос, примерно тот же текст: мы сейчас не можем ответить на звонок, оставьте сообщение после сигнала.

– Он не берет трубку.

Вайолет нахмурилась и пожала плечами:

– Грэнвилл уже в годах, может, просто не слышит звонок.

– Может.

– Ничего ведь не случилось? – спросила она с обеспокоенным видом.

– Надеюсь, что нет. Если увидите его, попросите позвонить Джефферсону Уинтеру.

– Конечно. А если вы его увидите, пусть позвонит мне.

Уинтер положил сахар в кофе, заплатил и побежал к машине. Забравшись внутрь, он поставил бумажный стаканчик в держатель.

– Ну как? – спросила Мендоза.

– Кларка сегодня не было. Мне нужно заскочить в офис «Газеты» и посмотреть, нет ли его там.

– Нет, нам нужно к Прайсам.

– Это займет минуту.

– Нет, Уинтер, хватит уже минут.

– Мендоза, перестань, ты же в полиции работаешь. Если Амелии хватило ума проникнуть в мой номер посреди ночи, она наверняка знает, с кем мы общались вчера. И ты видела, что она сделала с Омаром, а он был намного моложе и сильнее Кларка.

– Ладно, иди, но только быстро, – сказала она, вздыхая.

Уинтер захлопнул дверь и побежал по Мейн-стрит в офис «Газеты». На втором этаже горел свет, и дверь была не заперта. Это был плохой знак. Свет включен, дверь открыта – почему тогда он не берет трубку? Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Тогда он нашел немного отходящую от проема область и нажал на нее. Дверь со скрипом открылась.

Войдя, он включил свет. Зона ресепшен выглядела так же, как и вчера. Было подозрительно тихо. Уинтер слышал только свое дыхание – тихое и ритмичное. Он сконцентрировался на движениях своей диафрагмы, ощутил вакуум в легких, представил себе, как воздух заполняет эту пустоту. На него нашло особое ощущение дискомфорта, которое появлялось у него всегда, когда он входил в дом, где было совершено убийство. Словно что-то давило на череп и заполняло кислотной тяжестью желудок.

Он поднялся на второй этаж и остановился перед дверью в офис Кларка. Это было наиболее вероятное место хранения архива. Уинтер был уверен, что сейчас он откроет дверь и увидит Кларка на полу. Глубоко вдохнув, он открыл дверь. Кларка нигде не было. Он вошел внутрь и осмотрелся. Жалюзи были подняты, комната была залита светом. Цветок стоял на своем месте, сияя под солнечным светом.

Уинтер вышел из комнаты и спустился вниз. В зону ресепшен он возвращаться не стал, а свернул в узкий коридор, который вел в комнаты, где хранились архивы. Повернув за угол, он увидел тусклый свет из-под одной из дверей. Взявшись за ручку, он чуть помедлил, а затем открыл дверь и вошел внутрь.

У одной из стен стояли книжные полки, на которых хранились старые выпуски «Газеты». На нижних полках лежали самые старые подшивки – длинные, изношенные и тонкие, потому что первые годы газета представляла собой широкоформатный лист с текстом. Формат таблоида она обрела в девяностых годах, и с этого времени подшивки уже стали квадратными и более увесистыми. Посередине комнаты стоял большой стол, а на нем лежала одна из более поздних подшивок.

На полу у стола лежало бездыханное тело Грэнвилла Кларка.

35

Уинтер опустился на колени и прижал пальцы к его шее, стараясь нащупать пульс. Пульса не было. Тело уже остыло, в лице не было ни кровинки. Голубые слезящиеся глаза, которые совсем недавно были такими живыми и выразительными, неподвижно смотрели в потолок. Уинтер выпрямился и отошел к двери, чтобы оценить всю картину. Выглядело все довольно мирно, признаков борьбы не было. Положение, в котором лежал Кларк, было естественным. Будто бы в одну секунду он был еще жив, а в следующую – замертво рухнул на пол. Какими бы ни были обстоятельства его смерти, все произошло быстро.

Уинтер снова склонился над телом и поднял сначала одну руку, а затем вторую, оценивая степень окоченения. Оно уже присутствовало. По его прикидкам, смерть наступила около шести часов назад. Полностью тело коченеет за двенадцать часов, но до этого было еще далеко. Было полдесятого, значит, он умер где-то в половине четвертого утра. В это самое время он разговаривал с Амелией. На случай, если Уинтер ошибался по поводу естественности его смерти, у Амелии было алиби.

Уинтер достал мобильный и открыл меню входящих звонков. Пропущенный вызов от Кларка был в десять минут четвертого. Получается, его последний разговор состоялся с автоответчиком, что было как-то неправильно. Хотя рационалистический ум и подсказывал, что смерть – это абсолютный конец, Уинтер, бывало, сомневался, так ли это. Может, жизнь после смерти все-таки есть и Кларк сейчас вместе с Джоселиной. Уинтер не был в этом уверен. Когда Джим Моррисон пел о том, что это конец, он попал в самую точку. В мире так мало счастливых историй, и с трудом верилось, что после смерти счастья больше.

Крики Мендозы отвлекли его от размышлений. Судя по резкости ее тона и выбору выражений, она стояла у лестницы и кричала ему на второй этаж.

– Что ты там застрял, Уинтер? Минута прошла. Надо ехать!

– Я в архиве, – откликнулся он.

Мендоза пошла по коридору, задавая риторические вопросы и костеря всех подряд. Когда она подошла к двери, все затихло – и шаги, и вопросы, и проклятия.

– Естественная смерть, если вдруг ты что-то подумала. Думаю, это был сердечный приступ или инсульт.

Мендоза оглядывала комнату, составляя собственное впечатление.

– Ты уверен? А Амелия не могла его убить?

Уинтер покачал головой:

– Гриффин определит точное время смерти, но, по моим прикидкам, на момент его смерти Амелия как раз была в моей комнате. Плюс в его смерти нет никакой показушности. Вспомни, как она убила Омара. Это было не просто убийство, она словно на сцене выступала. А здесь – никаких демонстраций.

Мендоза еще раз осмотрела комнату и кивнула на тело:

– Нам нужно сообщить в полицию.

– Да, нужно.

– Он ведь понравился тебе, да?

– Да, понравился.

Блокнот Кларка лежал на столе рядом с одной из подшивок. Уинтер взял его в руки и пролистал. Страница за страницей была исписана стенограммами, но без Кларка их было не разобрать. Наверное, если бы было достаточно времени, Уинтер смог бы что-нибудь расшифровать. Вот только Кларк проработал журналистом всю свою жизнь, и за десятилетия он вполне мог создать свою собственную систему условных обозначений, и с большой долей вероятности эти символы были известны только ему.

– Похоже на греческий, – предположила Мендоза. – Ты что-нибудь можешь понять из этого?

– К сожалению, нет.

Уинтер положил блокнот на место и посмотрел на подшивку с выпусками. Она была открыта на первой полосе газеты, вышедшей через неделю после убийства Ридов. Он прочитал статью. Между ней и материалом недельной давности было два отличия. Во-первых, она была более подробной. В этой было меньше предположений и больше фактов. Тон был более спокойный, эмоции поутихли. А второе отличие состояло в том, что в связи с убийством было упомянуто имя Нельсона Прайса.

– Есть что-нибудь интересное? – спросила Мендоза.

– Только то, что, как я и думал, убийство произошло, когда нужно было сдавать газету в печать, и Кларку очень тяжело было отделить факты от вымысла. Возможно, он знал, что убийство совершил Нельсон, но не успел получить подтверждение.

Уинтер перевернул страницу и застыл. Со старой черно-белой фотографии на него смотрела Амелия Прайс, такая, какой она была в жизни – без париков, контактных линз и прочих элементов маскировки. Волосы у нее были светло-русые – мышиные, как описывал Кларк. Цвет глаз определить было сложно. Возможно, они были голубые, как у отца, но с той же вероятностью могли быть карими или зелеными.

– Что там? – спросила Мендоза.

– Ты хотела неопровержимых доказательств, что таинственная незнакомка – Амелия Прайс? – ответил он, постукивая пальцем по фотографии. – Вот тебе твои доказательства.

36

Когда Питерсон приехал, чтобы оформить смерть Грэнвилла Кларка, был уже одиннадцатый час. Берч так и не появился. По словам его заместителя, шеф настоял на том, что сам поедет к Прайсам и будет охранять место преступления. Уинтер задумался над мотивацией его решения. Возможно, в своих фантазиях он единолично арестует Амелию. В этом случае ему грозило жестокое разочарование. Амелия сегодня даже носу не покажет в свой старый дом. Хотя это было к лучшему: если бы Берч предпринял попытку схватить Амелию, его, скорее всего, постигла бы судьба Омара.

– Нам нужно ехать, – сказала Мендоза, похлопав Уинтера по плечу.

Он в последний раз посмотрел на Кларка и пошел к двери. Оставлять его в руках Питерсона казалось сущим предательством, но Мендоза была права. Через пятнадцать минут они были у дома Прайсов и остановились в том же самом месте, что и вчера. Мендоза достала коробку с перчатками, которую дал Джерри Барнс, и протянула одну пару Уинтеру.

– Это так необходимо? У меня в них руки потеют.

– Ну тогда сиди в машине, я одна пойду.

Уинтер умоляюще посмотрел на нее, но Мендоза была непреклонна.

– Ладно, давай эти чертовы перчатки.

Они вышли из машины, хлопнув дверьми почти синхронно. Берча не было. Полицейской старенькой машины тоже.

– Вот так Берч охраняет место преступления, – заметила Мендоза. – Наверное, он по дороге решил зайти за пончиками.

– Наверняка.

Уинтер стоял около машины и ждал, что сейчас что-нибудь произойдет. Но все было тихо. Свет не зажегся, и даже вооруженная Амелия не выскочила из дома с дикими криками. Дом выглядел таким же пустым и заброшенным, как и в прошлый раз. Мендоза опять достала мобильный и позвонила в управление шерифа. Уинтер что-то уловил из ее обрывочных фраз. Осаду в Рочестере наконец сняли, ребенок был в безопасности. Как и отец, к сожалению. Мендоза взяла с них обещание, что они вышлют кого-то к Прайсам в ближайшее время.

– Ты слышал? – спросила она, убирая мобильный.

– Такое ощущение, что от тебя пытаются отделаться.

– Да, согласна. Но я их понимаю. Наверняка у них есть дела и поважнее, чем убийство шестилетней давности, про которое они давно и думать забыли. Ну что, идем? – спросила она и пошла к дому, не дожидаясь ответа.

Уинтер догнал ее у крыльца. По ступенькам было безопаснее подниматься по одному, чтобы они не обрушились. На этот раз Уинтер шел первым. Подойдя к двери, Мендоза громко постучала, сделала шаг назад и стала ждать. Ответа не было. В доме было так тихо, что Уинтер стал сомневаться в том, что он вообще жилой. Когда там последний раз были люди? Год назад? Шесть лет?

Мендоза снова подошла к двери и снова постучала настолько сильно, что вибрации чувствовались даже под ногами. Ответа не было, и ожидание затягивалось.

– Похоже, опять никого нет дома, – сказала Мендоза.

– Похоже.

Уинтер снял перчатку с правой руки, засунул ее в карман и вытащил кожаный чехол с отмычками. Он демонстративно показал его Мендозе, и она кивнула, одобряя его намерение. Замок был старый, тугой и очень нуждался в смазке, но в конце концов он поддался. Уинтер убрал отмычки, надел перчатку, открыл дверь и жестом пригласил ее войти. Мендоза не сдвинулась с места.

– Когда мы приехали, дверь была открыта, – сообщила она ему. – Амелия Прайс, по нашим расчетам, была дома, но на стук не отвечала. Мы естественным образом беспокоились за ее безопасность и вошли внутрь, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке. Как тебе история?

– Ты прирожденная сказочница.

– Я серьезно, Уинтер. Я вообще-то из полиции и не имею права вламываться к кому-то в дом.

– С технической точки зрения взлом совершил я, так что ты ни при чем.

Не было похоже, чтобы Уинтер ее убедил, но она все-таки последовала за ним и вошла в дверь. Внутри дом был такой же старый и усталый, как и деревянные доски снаружи. Воздух был спертый, словно здесь очень давно не проветривали. Ковры превратились в тряпье, обои выцвели. На стенах, там, где когда-то висели картины, остались темные прямоугольные отметки.

Из коридора выходили четыре двери, а лестница кончалась в кромешной тьме. Первая дверь вела в столовую. Уинтер вошел первым. За его спиной Мендоза чертыхнулась. Уинтер прекрасно понял, что она имеет в виду.

Он сразу же обратил внимание на стол. Как и в доме у Ридов, он был рассчитан на четверых, но по какой-то причине накрыт был на двоих. Белая скатерть за годы превратилась в серую, с салфетками произошло то же самое. Красные подставки под горячее выцвели и стали розовыми. На столе были бокалы для вина, графины для воды и посуда для обеда из трех блюд: закуски, горячее, десерт. Посередине, между сидящими, стоял канделябр на три свечи. В основании свечей застыл пригоревший воск, фитильки у них были затушены. Все было покрыто слоем пыли и паутинами. Шестилетним слоем пыли.

Второе, на что он обратил внимание, – переносной проигрыватель на комоде. Он был покрыт красным чехлом и выпущен был где-то в шестидесятых годах. Уинтер подошел поближе, чтобы получше его рассмотреть. Пластинка на диске была очень старая. Штраус в исполнении Венского филармонического оркестра. Он взял пластинку, сдунул пыль и поставил ее на место. Включив проигрыватель, он поставил иглу на край. В перчатках это не так просто было сделать, но в конце концов у него получилось. Сначала что-то затрещало, но вскоре в воздух полились незабвенные звуки вальса «Голубой Дунай».

– Удивительно, что этот антиквариат вообще работает, – сказала подошедшая сзади Мендоза.

– Ничего удивительного, – ответил Уинтер, поднимая иглу и выключая проигрыватель.

– Почему за столом всего на двоих накрыто, а не на четверых?

– Лучше спроси, кто эти двое.

– Мать и отец?

– Вряд ли. Мать умерла задолго до того, как накрыли стол. Думаю, он для Амелии и ее отца.

– Но Нельсон был еще жив. Где он ел?

Уинтер пожал плечами.

– Какие у тебя версии?

– Думаю, в этой семье все плохо. Отец всех бьет, мать повесилась, сын жестоко убил двух невинных людей, а дочь стояла и смотрела, как убивает брат.

– И сама стала убийцей. Не забывай.

Уинтер кивнул.

– Давай начнем сначала. В один прекрасный день Прайсы снимаются с прежнего места и переезжают в Хартвуд. Зачем? Что здесь хорошего?

– Анонимность.

– Вот именно. Как говорили и Кларк, и Хейли Рид, Прайсы ни с кем не общались. Никто их хорошо не знал. Помнишь, что Хейли сказала про Нельсона и Амелию? Что они были как призраки. Откуда они приехали? Почему они переехали сюда? Легче ответить почему, чем откуда. Если они поменяли имена, что вполне вероятно, нам будет еще сложнее узнать, откуда они приехали.

Уинтер подумал немного, а затем продолжил размышлять вслух:

– Переехали они потому, что Юджину Прайсу по какой-то причине стало неудобно жить на старом месте. Может, там дети приходили в школу с синяками и к ним появились вопросы. Может, жена слишком много гуляла.

– В общем, они переезжают сюда, – продолжила Мендоза, – в городишко у черта на куличках. Юджин умнеет и понимает, что синяков допускать больше нельзя. Но домашнего насилия становится только больше, иначе он уже не может.

– И первой жертвой становится мать, – добавил Уинтер. – Может, Юджин ее убил, а может, это был суицид. В любом случае результат один. И кто становится заменой матери и жены? Амелия. Примерно то же самое она мне сказала ночью. Мы говорили о том, почему она накрыла на стол у Ридов, и она сказала, что «играла в мамочку». Ночью я подумал, что она шутит, но сейчас я понимаю, что нужно было понимать ее буквально. Она не просто играла роль матери, а была вынуждена стать собственной матерью.

Уинтер снова замолчал, обдумывая сказанное и перемещая в уме кусочки пазла. Он посмотрел на стол и представил призрачные фигуры Амелии и отца за ужином. Одежда на Амелии была на пару размеров больше и на пару десятилетий старее, ведь это была одежда ее матери. Она неуклюже пыталась заполнить ту пустоту, которая образовалась в их жизни с ее смертью. Тихие звуки Штрауса создавали впечатление цивильности, которое было на много световых лет далеко от правды.

– После суицида матери для Амелии начался настоящий кошмар. Какой бы невыносимой ни была жизнь этой женщины, ее дочери было на много порядков хуже, потому что этот кошмар усугублялся для нее переживаниями из-за смерти матери. Юджину нужен был человек, на которого можно было бы свалить всю вину. И этим человеком стала Амелия. Ее вид напоминал ему о произошедшем. Он с ума сходил от чувства вины, ненависти к другим и к себе, и все это вымещалось на Амелию.

– А она ведь была еще ребенком, – качала головой Мендоза. – Знаешь, Уинтер, я ей почти сочувствую.

37

Уинтер поднял скатерть и заглянул под стол. Не увидев там ничего, кроме покрытого пылью дощатого пола, он опустил ее на место и выпрямился. Мендоза ходила по комнате, на все смотрела, но ничего не трогала.

– Амелия, очевидно, была психологически сильнее матери, – заметила она. – Вместо того чтобы убить себя, она убила отца. Но не сразу. Судя по длине того клочка волос, что мы нашли в отеле, она выжидала годами. Если он, конечно, мертв. Тебе как кажется – жив он или мертв? Я думаю, мертв.

– Я тоже так думаю, – кивнул Уинтер. – Убийство Омара – лучшее тому подтверждение. Она годами сидела тише воды ниже травы, а тут вдруг начинает из кожи вон лезть, чтобы ее заметили. Такое резкое изменение в поведении должно было что-то спровоцировать. Смерть отца – очень правдоподобный вариант.

– Почему ты хмуришься? Что тебя не устраивает?

– То, что хронология не сходится. Амелия утверждает, что Омар – ее первая жертва. Ты сейчас скажешь, что она врет. Я так не думаю. И еще скажешь, что я думаю лишнего. С этим я тоже не согласен.

Во взгляде Мендозы отразился весь ее невысказанный сарказм.

– Она не врет, Мендоза.

– Словами ты говоришь одно, а тело твое говорит другое.

– Хорошо, до разговора с ней я решил, что она убивала и до Омара.

– Возможно, ты прав.

– Да, только меня учили различать, когда человек врет, а когда говорит правду. И она не врала.

– А твой детектор лжи никогда не ошибается? Я в этом не уверена. Мы знаем, что она любит играть в игры, Уинтер. Этим она и занималась вчера. Она хочет запутать тебя, и у нее это хорошо получается, между прочим. В любом случае, какая разница, убила она двоих или одного? Разве недостаточно того, что она убийца? Остальное – уже детали.

– Нет, это важно.

– Как скажешь. Ладно, давай дальше. Мы можем уверенно утверждать, что она где-то держала его живым много лет. Встает вопрос, где она его держала. Мне сразу представляется погреб.

– Мне тоже.

Они вышли из столовой и вошли в следующую дверь. Это была гостиная. Как и в столовую, сюда годами не ступала нога человека. Третья дверь вела на кухню. Там было чисто и прибрано. Тарелки, чашки, сковородки и другая посуда аккуратно хранились в шкафах и ящиках. Плитка на полу и рабочие поверхности сияли чистотой. Вся кухонная техника была также начищена до блеска.

– А вот этого я не ожидала, – протянула Мендоза.

Уинтер открыл холодильник и заглянул внутрь. Там была только здоровая еда, никаких вредностей: фрукты, йогурт, овощи для салата, свежий сок. Одна из полок была отведена под низкокалорийные готовые обеды для микроволновки. Упаковки были сложены аккуратной стопкой. Уинтер открыл упаковку молока и попытался оценить его свежесть, потом проверил овощи в нижнем ящике. Все было достаточно свежим, купленным в течение недели.

– Здесь она готовит, – сказал он, не оборачиваясь. Взяв помидор, он съел его в два приема и сразу же принялся за следующий.

– Ты что, с ума сошел?

– Я не завтракал, если помнишь. Кроме шоколадного батончика я так ничего и не съел.

– Я не об этом, как ты понимаешь.

Уинтер улыбнулся и продолжил есть помидор, не обращая внимания на недовольство Мендозы. Перекусив, он продолжил осмотр кухни. Во втором ящике, который он открыл, оказались скатерти. Они были чище и немного меньше, чем скатерть в столовой. В следующем ящике были свечи и подставки под горячее.

– Странно, – заметила Мендоза.

– Не особо. Думаю, Амелия все так же играет роль матери. По крайней мере, она это делала, пока был жив Юджин.

– А может, продолжает и сейчас.

Слова Мендозы вызвали в воображении Уинтера картину того, как Амелия сидит за столом, на ее тарелке – какая-то здоровая пища. Играет классическая музыка, она поднимает бокал, словно произнося тост пустому стулу напротив. Одинокая, но живая.

– Здесь скатерти меньшего размера. Они для стола на двоих.

– Думаешь, они ели вместе после того, как она заключила его в тюрьму?

– Такая вероятность есть.

– Так странно это все, – снова сказала Мендоза.

Противоположная от входа дверь вела в погреб. Мендоза и Уинтер вглядывались в темноту, и никто из них не проявлял рвения перейти его порог. Уинтер нагнулся и втянул ноздрями воздух.

– Вряд ли Юджин там, – сказал он.

– Запаха никакого нет, – согласилась Мендоза. – А может, он там, но он еще жив?

Уинтер включил свет и снова наклонился к лестнице.

– Есть кто-нибудь? – прокричал он.

Тишина.

– Ты убедилась? – спросил он Мендозу.

– Не совсем.

Уинтер начал спускаться вниз, Мендоза за ним. Ступеньки скрипели, но не прогибались. В погребе было как минимум на десять градусов холоднее, чем в кухне. Внизу он застегнул куртку до самого подбородка и спрятал руки в рукава.

На полках, занимавших две стены, было такое количество банок, что их хватило бы, чтобы год кормить среднестатистическую семью. На других полках валялись предметы, которые некуда было деть: мышеловки, фонарь, пустые банки, целая башня из металлических собачьих мисок, несколько коробок с батарейками.

Маленький квадратный морозильник – прямоугольный бы просто не влез в дверь – был набит готовыми обедами. Уинтер достал парочку – макароны с сыром и спагетти болоньезе, – посмотрел и положил обратно.

– Вот тебе и доказательство того, что она держала отца живым взаперти. Сама она есть бы это не стала. Если бы она этим питалась, то была бы в два раза толще, чем сейчас.

– Так где она его держала?

– Хороший вопрос.

Уинтер сделал полный круг по подвалу. Он был большой, но явно меньше периметра дома. Подойдя к ближайшей стене, он стал простукивать ее кулаком. Стена отзывалась достаточно глухо. Он стал простукивать следующую.

– Чем ты занимаешься, Уинтер?

– Проверяю, нет ли потайных комнат. Серийные убийцы их обожают.

За пару минут Уинтер понял, что стены – настоящие, и остановился у морозильника.

– Ладно, пойдем на второй этаж.

Вернувшись на кухню, Мендоза выключила свет на лестнице в погреб и закрыла дверь. Вместе они вернулись в коридор и поднялись наверх. Первая дверь вела в ванную, в которой было так же чисто, как и на кухне. Плитка, керамика и сантехника просто сверкали. Все говорило о том, что здесь живет женщина. Не было никаких следов пребывания мужчины – ни принадлежностей для бритья, ни дезодоранта, – зато стояло множество бутылочек с женскими средствами. И розовая зубная щетка. Как и сказал Кларк, она здесь жила одна.

Следующие две двери вели в комнаты Амелии и Нельсона. Здесь тоже давно никто не бывал. Слой пыли был такой, что речь шла не о месяцах, а о годах заброшенности. С потолка свисали паутинки и колыхались на сквозняке от входной двери.

Комнаты были абсолютно безликие, но этот факт каким-то странным образом наполнял их своеобразием. Ничего в них не говорило о том, что когда-то здесь жили подростки. Не было ни плакатов на стенах, ни телевизора, ни игровых приставок, ни CD– или DVD-плеера или книг. Дневников или личных вещей тоже не было. Стены были окрашены в белый цвет, который со временем превратился в невзрачный желтый.

На окнах обеих комнат висели одинаковые тонкие занавески с цветочным принтом. Края были неровные, крючки висели друг от друга на разном расстоянии, а материал был такой, что, скорее всего, его не купили, а просто кто-то отдал даром. Постельное белье тоже было одинаковое – белый дешевый, посеревший с годами хлопок. Ковры выцвели и превратились в лохмотья. Они настолько износились, что видно было коричневое джутовое основание.

Единственное, чем комнаты различались – содержимым шкафов и ящиков. Одежда была из магазинов для неимущих – дешевая и функциональная. О моде или красоте ее речь не шла. Даже шесть лет назад эти вещи безнадежно устарели.

– Я не уверена на сто процентов, но мне кажется, что в комнате Амелии никто не живет гораздо дольше, чем в комнате Нельсона. Если это так, то, вероятно, она ушла отсюда, когда мать совершила самоубийство.

– Ты считаешь, это еще одно подтверждение тому, что ей пришлось играть роль матери, да?

– Я бы это сформулировала не так, но да, вектор моих мыслей таков.

– Вполне вероятно, что так и было, – кивнул Уинтер.

– К несчастью. Я уже говорила, что начинаю ей сочувствовать.

Они вышли из комнаты Нельсона и пошли к дальней двери. Других комнат в доме не было, так что методом исключения получалось, что это была спальня. На основании уже увиденного Уинтер ожидал, что в комнате будет убрано и чисто, как в кухне и ванной. Этот дом был отличным примером того, что прошлое оставалось в прошлом. Шесть лет назад Амелия закрыла двери в те комнаты, которые ей были больше не нужны. Закрыв их, она словно прочертила линию на песке, разделив жизнь на «до» и «после».

Уинтер открыл дверь.

38

Спальня была около тридцати квадратных метров – больше, чем комнаты Амелии и Нельсона вместе взятые. Яркое октябрьское солнце чертило яркие линии на деревянном полу и на кровати. Занавесок не было, над окном висела одна штанга для штор. Уинтер ожидал увидеть нечто совершенно иное, но с другой стороны, и особого удивления он не испытал. По его предположениям, спальня Амелии должна быть жилой и функциональной, как ванная с кухней, и в этом отношении так все и было. Но вот характер этой функциональности он представить себе не мог.

Мендоза прошла в комнату, а Уинтер остановился в проеме. Он хотел получить общее впечатление от открывшегося вида. За годы работы он видел немало странных мест, а эта комната была очень странной.

Внимание сразу же привлекала шестиметровая зеркальная стена. Два крупных прожектора, установленных по углам, вполне могли бы подойти для съемок рекламы или фильма. Направлены они были на середину комнаты.

У изголовья односпальной кровати стоял маленький книжный шкаф, а в ногах – передвижная полка для одежды. Книжный шкаф был расположен очень странно. Он стоял не у стены, а торцом к кровати, выступая в комнату. В спальне не было туалетного столика, шкафа и других вещей, которые обычно там бывают. Вокруг кровати полукругом, как часовые, были расставлены семь голых пластиковых манекенов с лысыми черепами, закрытым ртом и вытаращенными глазами.

Мендоза подошла к одному из них и стала рассматривать его с ног до головы.

– И как это вообще понимать? – спросила она у Уинтера с озадаченным выражением лица.

– Давай начнем с кровати.

– Но они гораздо интереснее, – жестом указала она на манекен.

– Видимо, в детстве ты всегда ела конфеты перед супом.

Мендоза усмехнулась.

– Спальню определяет кровать, – продолжал Уинтер. – Если спальня родительская, то это двуспальная кровать. Если детская – односпальная. Если в комнате живут близнецы, у них обычно двухъярусная. В такой большой и светлой комнате, в окружении природы, логично иметь большую двуспальную кровать – массивную, из сосны или дуба. Она и место займет, и впечатление произведет, поэтому такая маленькая кровать в такой большой комнате смотрится очень странно.

– Амелия спала одна, зачем ей лишнее место? Здесь как раз все логично, а ты делаешь из мухи слона.

– Нет, все не так. Слон как раз заключается в том, что для нее эта комната – не спальня. Для тебя – да, потому что она на втором этаже и потому что она рядом с двумя другими спальнями, и в ней есть кровать. И ты заключаешь, что это спальня.

– Ну хорошо, а для нее это что за комната?

Уинтер дважды обошел комнату, подошел к зеркальной стене и потрогал ее рукой в перчатке. Затем он прислонился к зеркалу левым виском и посмотрел вдоль его поверхности, а потом повернулся правым виском. Зеркало было идеально ровное, места соединений были почти незаметны. На нем не было ни единого пятнышка, что означало, что его недавно чистили. И, скорее всего, делалось это регулярно.

– Зеркала устанавливали профессионалы, и стоит эта стена в десять раз больше, чем кровать.

Мендоза подошла и встала рядом. Какое-то время она рассматривала собственное отражение, а затем поправила очки и хвост.

– Вот что главное в этой комнате, – сказал Уинтер. – Если для Амелии эта комната – не спальня, то тогда что? Давай я даже по-другому скажу: где ты видела такие зеркала? И деревянный пол? И хорошее освещение?

– Танцевальный зал? – предположила Мендоза, оглядывая комнату. Уинтер кивнул, и она спросила: – Но почему?

– Танец – это движение, возведенное в форму искусства. Она учится двигаться.

– Но зачем ей это нужно?

Уинтер посмотрел на манекены, перевел взгляд на зеркало. Манекены – зеркало, манекены – зеркало. Он закрыл глаза и представил здесь Амелию. На ней парик платиновой блондинки или черный парик-пикси, который она надевала в «Мертл-хаус». Очевидно одно: свои волосы она скроет. Он представил, как она ходит перед зеркалом, и задался вопросом, зачем она это делает. Какого результата пытается добиться? Вряд ли она делает это из тщеславия. Ей не нужны аплодисменты и восхищенные взоры, у нее была какая-то цель. Но какая?

В комнате было очень мало вещей, и зацепиться мыслью было совершенно не за что. Здесь Амелия была в укрытии, она чувствовала себя в безопасности, но ее индивидуальности здесь не ощущалось. Эта комната была похожа на детские комнаты, которые они только что обследовали. А еще она была похожа на монашескую келью: сюда приходишь, чтобы подумать, чтобы спрятаться от мирской суеты. Эго при этом остается за дверью.

Но если нет эго, что же остается?

Уинтер посмотрел на ближайший манекен – и обнаружил частичный ответ на этот вопрос. Убери эго – и останется чистый холст. Манекен. А что можно делать с манекеном? Одевать, делать из него новые личности и выставлять их в витрине, чтобы рассказать историю.

– Какую же историю ты хочешь мне рассказать? – прошептал он вопрос, который задал ему вчера Кларк. Он смотрел на каждый из манекенов, и вопрос немного трансформировался, единственное число превратилось во множественное: какие истории ты хочешь рассказать?

Уинтер еще раз обошел комнату и остановился у передвижной вешалки. Пустые плечики соседствовали с теми, на которых висела одежда. Они висели неровно, некоторые торчали наружу, как будто кто-то собирался второпях и хватал первое, что попадалось под руку. Он задумчиво провел рукой в перчатке по висящей одежде, вешалки загремели, а одежда послушно растянулась под его прикосновением и вернулась на место.

На вешалке висело бледно-розовое платье, черная кожаная юбка, блузки с глубокими вырезами, футболки, несколько пар джинсов. Чисто женская одежда и даже более того – женственная. Внизу, под одеждой, была полка для обуви: там стояли сандалии, туфли, пара замшевых полусапожек. «Конверсов», в которых она была в кафе, на полке не было. Вероятно, в них она ходила сейчас. В металлической корзине, стоявшей рядом с обувной полкой, хранилось белье. Оно было скорее удобное, чем сексуальное. Никаких кружев – только хлопок. Уинтер взял бюстгальтер, посмотрел бирку и нахмурился. Картина получалась противоречивая. Он взял еще один бюстгальтер и, посмотрев бирку, снова нахмурился.

– Не может быть. У Амелии размер никак не 85С. Она плоская.

Мендоза взяла у него бюст и тоже посмотрела на бирку.

– Они все одного размера, – убедилась она, посмотрев в корзину. – Думаешь, она стягивала грудь, чтобы она казалась меньше?

Уинтер закрыл глаза и вспомнил, как выглядела Амелия в кафе. Затем представил ее во время ночного визита. Открыв глаза и посмотрев на вешалку с одеждой, он вдруг сложил еще один элемент пазла.

– Я думал, что она плоская, потому что она очень худая. Но я ошибался. Поэтому-то на ней и была кожаная куртка на два размера больше. Она пытается спрятать свое тело. Ей явно нравится одеваться женственно, но оба раза, когда мы с ней встречались, она была одета, как мужчина. И оба раза она была одета в одно и то же: кеды, кожаная куртка, одни и те же джинсы.

– И это имеет какое-то значение?

Уинтер улыбнулся – впервые с того момента, как они вошли в дом.

– Ну конечно! Она носит маскарадные костюмы.

Мендоза подошла к нему и пальцем сдвинула висевшую одежду.

– В смысле? Имеешь в виду, она наряжается, как в Хэллоуин?

– Именно, как в Хэллоуин. Если ты решаешь нарядиться Дракулой, ты идешь в магазин маскарадных костюмов и покупаешь черную шляпу, отделанную красным шелком, черный плащ и набор заостренных пластиковых зубов. И на эту ночь ты Дракула. Точно так же Амелия надевает парик, цветные контактные линзы, джинсы, кроссовки, мешковатую кожаную куртку и становится кем-то другим, не собой. Наверняка под этой курткой оба раза была одна и та же кофта, потому что она часть костюма.

Мендоза медленно кивнула и подошла к ближайшему манекену:

– А что можно сказать про манекены? Почему она их выстроила именно так? Получается, что они – последнее, что она видит перед сном, и первое, что она видит при пробуждении. То есть они для нее очень важны. То, как они расставлены вокруг кровати, похоже на какой-то караул, охраняющий ее сон. Хотя в голове это не укладывается. Нормальный человек здесь спать не сможет – у него начнутся кошмары.

Уинтер подошел к кровати и сел на нее, чтобы понять, какая перспектива открывается с этой точки.

– Они ее не охраняют. Если бы это было так, то они смотрели бы на подушку. А три из семи манекенов вообще даже не повернуты к кровати.

Он стал медленно смещаться слева направо, фокусируясь на каждом манекене, и увидел нечто, что заставило его рассмеяться.

– Подойди сюда на секунду. Взгляни на манекены с этой точки и скажи, что у них всех есть общего.

Мендоза села рядом с Уинтером и стала пристально вглядываться в каждый из них. Ее лицо выражало озадаченность, а потом ее озарило:

– У них у всех одинаковые фигуры, и размер груди – 85С, да?

Уинтер поднялся и показал желтым резиновым пальцем на ближайший манекен.

– Вот как Амелия выглядит на самом деле.

– Но это все равно не объясняет, почему она расставила их таким образом.

Уинтер медленно обошел комнату, пытаясь представить себя на месте Амелии – как она позирует перед зеркалом в мешковатой кожаной куртке, джинсах и кроссовках, анализирует собственные движения, манеры, жестикуляцию, стараясь быть другим человеком.

– Наряд, который был на ней в кафе, – не с этой вешалки, – заключил Уинтер. – Он слишком ценный. Она хочет сама его видеть, поэтому манекены расставлены таким образом. Это не они на нее смотрят, а она на них. Она надевает на них особенную одежду, а потом ложится на кровать и любуется ими.

– Значит, раз здесь стоят семь манекенов, вчерашний ее наряд – не единственный. У нее семь маскарадных костюмов.

– Имей в виду, что это не просто костюмы, Мендоза, это настоящие личности, в которые она перевоплощается. Можно провести параллель с девочкой, которая наряжается перед зеркалом, но только в случае с Амелией это поведение возведено в высшую степень. Она не просто внешне воплощает какой-то образ, она старается стать той личностью.

– Как актер по системе Станиславского?

– Да, именно.

Уинтер сел на корточки перед книжными полками. Комната и так была донельзя странной, а наличие здесь этого шкафа объяснить было совершенно невозможно. Для него он был гораздо менее понятным, чем манекены. Если их назначение было ему хоть в чем-то понятно, то никаких причин для книжных полок увидеть не получалось.

Он присмотрелся. Шкаф был метр высотой, сделан из сосны. Не из ламината, а из настоящего дерева. И это был не дешевый самосборный шкаф, купленный в «Икее», а предмет мебели ручной работы. Кто-то вложил в него душу – разрезал бревно, отшлифовал его и собрал. Конечным результатом можно было гордиться. Уинтер провел пальцем по полкам. Пыли на них не было. Наверху был маленький темный прямоугольник десять на пятнадцать сантиметров, который отличался по цвету, и на этом месте явно что-то стояло. Что?

– Зачем же здесь стоит этот шкаф? – начал рассуждать Уинтер вслух. – Он явно не для хранения книг предназначался.

– Может, он здесь просто так, без особой причины.

– Нет, здесь все стоит не просто так. Если бы он не использовался, то его бы здесь не было.

Уинтер отошел, чтобы еще раз рассмотреть шкаф. Затем он подошел к кровати и лег. С этой точки верхняя полка оказывалась на уровне глаз. До шкафа можно было дотянуться рукой. Амелия явно хотела, чтобы этот шкаф был рядом. И, как и манекены, она хотела видеть его перед сном. Мендоза подошла, сбросила ноги Уинтера с кровати и села. Она тоже рассматривала шкаф, переводя взгляд снизу вверх.

– Шкаф старый. Такие шкафы часто в детских стоят. Как думаешь, что здесь стояло? – спросила она, указав на темный прямоугольник наверху шкафа.

– Без понятия. Но это было что-то, чем очень гордились.

Уинтер встал, вернулся к вешалке и снова провел рукой по одежде. В доме было прохладно, но в перчатках ладони вспотели. Он перевел глаза на зеркало, потом на манекены и на вешалку.

– Итак, кого же мы ищем? – спросила Мендоза. – Пока мы знаем только две версии Амелии: блондинку и черноволосую женщину, которая вчера была в отеле. Но остаются еще пять. И это проблема. Получается, мы ищем хамелеона. Жаль, что твой внутренний психопат не знает, где она. Все стало бы настолько проще!

– Да уж, – засмеялся Уинтер.

– Ну, если у него появятся идеи, я буду рада их выслушать.

– Я тебя понял.

Уинтер встал и подошел к окну. Оно выходило на задний двор, и его внутренний психопат зашелся криком ликования.

39

– Мендоза!

Уинтер стоял у окна, не сводя глаз со двора, словно боясь спугнуть то, что увидел. Мендоза подскочила к нему и встала рядом.

– Ты видишь?

Он не хотел даже поворачиваться к ней, чтобы ненароком не изменить ничего за окном. Сначала нужно было убедиться, что и она тоже это видит.

– Что вижу?

– Тропку через сад?

– Конечно, вижу.

Он выбежал из комнаты и рванул вниз по лестнице. Мендоза что-то кричала ему вслед, задавая вопросы, но Уинтер не слушал ее и не останавливался. По коридору он выскочил за дверь на улицу. Там он осмотрелся, пытаясь понять, каким путем лучше попасть на задний двор.

Мендоза догнала его и что-то спросила, но он, не говоря ни слова, повернул налево и побежал за дом. Местность была похожа на джунгли. Траву здесь не стригли целую вечность – дольше, чем шесть лет. Он разглядел остатки курятника и огороженный участок, где, скорее всего, выращивали овощи. Трава была по пояс. Четко поперек сада шла десятиметровая тропинка, исчезавшая в гуще деревьев. Уинтер вдруг так резко остановился, чтобы рассмотреть траекторию тропинки, что Мендоза не успела затормозить и натолкнулась на него.

– Тропы, дороги и шоссе нужны, если нужно попасть из точки А в точку Б. То, что тропа не заросла, означает, что Амелия часто ею пользовалась. Может, даже каждый день. Вопрос: куда она по ней ходила?

Мендоза вышла вперед и стала смотреть туда же, куда и Уинтер.

– Признаков наличия собаки нет, – добавил Уинтер. – Значит, эту тропу протоптала не собака, которой нужно где-то бегать.

– В погребе мы видели собачьи миски.

– Да, но где тогда запас собачьей еды, конура, поводок, всякие пластмассовые кости? Может, когда-то в доме и жила собака, но сейчас ее нет.

– Может, Амелия занимается бегом? Ты говорил, она очень стройная.

– Может быть, но я в этом сомневаюсь. Судя по тому, что она ест, вес она держит с помощью диеты, а не упражнений.

– Но тогда куда ведет эта тропа? Если найдем ответ на этот вопрос, сможем понять, зачем она туда ходит.

– Да, я тоже так думаю.

Уинтер побежал по тропе, рассекая высокую траву. Мендоза бежала следом. Так они добрались до зарослей деревьев, в которых было гораздо темнее. Тропа петляла между деревьев то вправо, то влево. Где-то через двести метров они вышли на небольшую поляну, ничем на первый взгляд не примечательную. Уинтер огляделся и заметил, что тропа разворачивалась за деревьями, и продолжения ее больше не было видно.

– Похоже, мы в точке Б.

– Но здесь ничего нет.

– Есть. Просто мы это еще не нашли.

Уинтер вышел на залитую октябрьским солнцем поляну. Подождав, пока глаза адаптируются к яркому свету, он продолжил идти, напряженно всматриваясь в землю, надеясь отыскать там решение загадки. Посередине поляны тропа вдруг оборвалась. Он посмотрел себе под ноги и улыбнулся. Листья на земле были разложены слишком аккуратно, ветер разбросал бы их совсем не так.

– Все-таки мы в точке Б.

Сев на корточки, он сгреб листья в сторону. Земля была покрыта чем-то похожим на мох, который на самом деле оказался искусственным фетром. Уинтер постучал по его поверхности и услышал глухое эхо, как при стуке по дереву. Тогда он полностью расчистил площадку от листьев и увидел очертания двери люка. Петли были слева, а справа – небольшое углубление, достаточное, чтобы взяться за него рукой.

Поцарапавшись, он с трудом просунул в него пальцы, ухватился за дверь и отвалил люк. Под ним оказались ступеньки, ведущие в кромешную тьму.

– Мы должны сообщить в полицию, – затревожилась Мендоза.

– Кому ты предлагаешь сообщить? Берчу? Где он вообще? Питерсон нам здесь не поможет, а от шерифа вообще никого не дождешься.

– Но теперь-то у нас что-то реально есть, они приедут.

– Давай так. Ты иди звони, а я посмотрю, что там внизу.

Уинтер встал на первую ступеньку, но Мендоза остановила его, положив руку ему на плечо.

– Подожди. А вдруг это ловушка?

– Это не ловушка. Амелии невыгодно, чтобы со мной что-то случилось. Я – важная часть ее игры.

Мендоза вздохнула, но решила сделать еще одну попытку его переубедить:

– Но она психопатка. Ты не можешь знать, что у нее в голове.

– Мендоза, у меня для тебя новости: я – могу.

Уинтер снял ее руку со своего плеча и приготовился спускаться.

– Будет лучше, если ты останешься здесь, – сказал он смягчившимся тоном, повернувшись к ней. Если вдруг это ловушка, ты меня спасешь.

– Даже не рассчитывай. Я и не подумаю туда спускаться без должного подкрепления.

40

С каждой ступенькой становилось все холоднее. Уинтеру было слышно, как наверху Мендоза говорит по телефону. Посередине спуска он снял с себя перчатки, положил их в карман куртки, вытащил зажигалку и зажег ее. Желто-оранжевый огонь отбрасывал причудливые тени на шлакоблочные стены. Он резко вдохнул, пытаясь определить, из чего складывается здешний запах. Пахло сыростью и землей, но он смог ощутить и еле заметный запах разложения. А в самом низу лестницы этот запах уже вытеснял все остальные.

Подняв зажигалку повыше, он вышел на пустое пространство площадью три на четыре метра. Пол и потолок были бетонными. А стены, как и на лестнице, из шлакоблока. На одной из них располагались пустые полки, а у другой стоял стеллаж для ружей, тоже пустой. На крючке висела старая керосиновая лампа. Уинтер зажег лампу и убрал зажигалку. Снова надев перчатки, он снял лампу со стены и вернулся к лестнице.

– Это не ловушка! – закричал он Мендозе. – Это старое бомбоубежище.

Ответа не было. Может, Мендоза его слышала, а может, говорила по телефону. Он отошел от лестницы и поднял лампу над головой. Запах разлагающегося тела был очень сильный, но откуда он исходил, было непонятно. Он встал посередине комнаты и осветил противоположную стену. Она была не из шлакоблока, а из чего-то, что переливалось в тусклом свете лампы.

Уинтер подошел ближе и понял, что стена состояла из стеклянных банок разных форм и размеров, которые стояли одна на другой. Все они были наполнены прозрачной желтой жидкостью, незначительно отличающейся по цвету. В итоге получилась своеобразная мозаика. В каком-то смысле это было даже красиво. Он подошел поближе и приставил лампу к банкам, затем постучал ногтем по одной из банок, и стекло отозвалось глухим звоном.

Потянувшись, Уинтер осторожно снял верхнюю банку и увидел, что за первым слоем стоял второй. Получалось, что стена состоит из двух рядов. Он взглянул на банку повнимательнее. Никаких этикеток на ней не было, но, судя по форме и размеру, в ней мог продаваться готовый соус. Когда он открыл крышку, в нос ударил сильный запах аммиака. Вариантов не было. В банках была моча.

Уинтер сделал шаг назад, чтобы оценить их количество. Стена состояла из сотен, а может, даже тысяч банок, и все они были заполнены до краев. Он вдруг ощутил, как здесь холодно, и застегнул куртку до самого подбородка. Но по спине по-прежнему бежали мурашки. Лампа качнулась, и содержимое банок заискрилось и засверкало. Серийные убийцы любили впечатляющие жесты, им сразу же становилось намного веселее играть в их игру. Они с наслаждением наблюдали за тем, как полиция разгадывает их загадки. Уинтер столько их уже перевидал, как и разного рода демонстративных инсталляций и действий. Однако эта стена из банок с мочой была, безусловно, одной из самых масштабных и странных конструкций, которые ему доводилось видеть.

Было очевидно, что эта стена – итог многочасовой кропотливой методичной работы. Чтобы ее возвести, нужны время, усилия и терпение. Банка за банкой, ряд за рядом. Уинтер прислонился носом к одной из банок и всмотрелся в щель между ними. Банки были разных форм и размеров, и это давало возможность увидеть второй ряд.

Сев на корточки, он посмотрел, что было ниже. Рассмотреть ничего не удавалось, перед глазами оказывались только стекло и жидкость. Тогда он попробовал отойти левее – тот же результат. Еще левее – и на этот раз он наткнулся на место, где щель между двумя рядами банок была сквозной. Ему пришлось посветить лампой, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают.

Стена из банок была лишь перегородкой. За ней комната не заканчивалась.

41

– Ты уверен, что это не ловушка? – крикнула Мендоза с лестницы.

– Уверен.

Она спустилась по лестнице и прошла по комнате. Уинтер оторвал взгляд от банок и повернулся. В одной руке у нее был телефон, в другой – служебный пистолет. Она была в перчатках.

– И где твое подкрепление?

– Из шерифского управления уже едут.

– Но еще же не приехали!

– Ты совсем затих, и я забеспокоилась. Только не надо делать преждевременных выводов. Не забывай, что я – представитель полиции, а ты – гражданское лицо, и моя обязанность – обеспечивать твою безопасность. А это еще что такое? – спросила она, указывая на баночную стену. – И почему я чувствую запах трупа, но не вижу его?

Уинтер поднял выше керосиновую лампу, и банки засияли.

– Это какая-то окрашенная вода?

– Не совсем. Это моча.

Она отступила на шаг, чтобы получше рассмотреть стену. Она водила глазами слева направо, сверху вниз. Направление ее мыслей было очевидно – она считала банки и прикидывала, за какой срок их можно наполнить. Мобильный она убрала в карман, но пистолет по-прежнему держала в руке.

– Это же сумасшествие, Уинтер.

– Это еще не все. Банки стоят в два ряда.

– Господи. А тело где?

– Думаю, за стеной. Здесь как бы две комнаты.

Мендоза подошла к стене и легонько постучала по одной из банок в верхнем ряду.

– Думаю, можно будет довольно быстро разобрать это все.

– Просто нужно соблюдать осторожность.

Мендоза поняла, на что намекает Уинтер, и покачала головой:

– Нам нужно подождать представителей шерифа, и только тогда мы сможем приступить.

– Неизвестно, где они. Ты считаешь, они справятся с задачей лучше нас? Мендоза, ты же понимаешь, чем закончится приезд местной полиции. Нас попросят стоять в сторонке и не вмешиваться. Из Рочестера они доедут сюда за полчаса, поэтому давай поторопимся. Это если они и вправду выехали, конечно.

Мендоза про себя взвешивала все «за» и «против». Приняв решение, она сняла перчатки, вытащила телефон и отодвинула Уинтера в сторону. Через секунду она уже фотографировала стену с разных углов. Мрак помещения озарялся светом небольшой вспышки.

– Ты-то уедешь после окончания расследования, а мне придется разгребать все последствия. И я не могу оставить прокурора с пустыми руками, вот так взяв и разобрав все эти банки. Поэтому мне нужны фотодоказательства того, что мы обнаружили.

– Пожалуйста, но только давай поскорее.

Мендоза сделала последнюю фотографию, убрала телефон в карман и снова надела перчатки. Они начали с правого края и скоро вошли в режим конвейера. Уинтер брал банки с самого верха и передавал их Мендозе. А она составляла их в ряд у ближайшей стены. Пару раз они останавливались, чтобы рассмотреть, что же находилось за стеной, но безуспешно. Разобрав первый ряд на полметра, они принялись за второй. Сняв верхние банки до уровня глаз, Уинтер поднял керосиновую лампу и стал всматриваться в темноту. Мендоза встала на корточки рядом с ним, пытаясь что-то увидеть. Поначалу в темноте было ничего не разобрать, но вскоре проступили некоторые очертания.

– Думаю, мы с тобой только что нашли Юджина Прайса, – сказал он.

– По крайней мере, теперь мы знаем, откуда исходит запах.

Уинтер поставил лампу на пол и продолжил работу. Вторую стену они разобрали до высоты, через которую можно было перешагнуть. Мендоза прошла за стену первой, боком, чтобы не снести случайно всю баночную конструкцию. Уинтер передал ей лампу и последовал за ней.

Обнаженное тело Юджина Прайса лежало на узком матрасе. Нижняя половина лица была скрыта густой седой бородой, а верхняя – совершенно белыми волосами. Кожа была в синяках, а тело начало распухать. Он был прикован к стене за левое запястье. Судя по шрамам на конечностях, Амелия привязывала его поочередно то за ногу, то за руку. Когда запястье стиралось до мяса, она надевала наручник на другую руку или ногу. И так через какое-то время приходилось снова возвращаться к левому запястью.

– Судя по запаху и состоянию тела, он умер около трех дней назад, – сказала Мендоза.

– Думаю, несколько раньше. Все-таки здесь холодно, а холод замедляет процесс разложения.

Уинтер заметил, что Мендоза пристально смотрит на него.

– В чем дело? – спросил он.

– Возможно, ты был прав насчет того, что смерть отца послужила толчком к убийству Омара. Может, здесь и кроется разгадка таких перемен в ее поведении.

– Хронология сходится, но почему Нью-Йорк? И почему она решила привлечь меня?

– Нью-Йорк – один из крупнейших городов мира. Здесь гораздо легче совершить убийство и остаться безнаказанным.

– Согласен. Но почему я? Мы всегда утыкаемся в этот вопрос.

Мендоза пожала плечами, и Уинтер снова сконцентрировался на Юджине. Когда у него остановилось сердце, земное притяжение стянуло кровь к низу, поэтому кожа выглядела синюшной. Чуть выше фиолетовые и черные участки уже превращались в желто-серые. Грязные шрамы, покрывающие тело, были более заметны сверху, где кожа была белее.

– Как думаешь, чем Амелия нанесла ему эти раны?

– А это не она, это он сам себе их нанес. Видишь – шрамы не такие глубокие в местах, до которых трудно дотянуться?

– То есть они не от ножа и не от бритвенного лезвия. Если бы у него был доступ к тому или к другому, он бы покончил с собой.

Она нагнулась, чтобы получше рассмотреть раны, и отпрянула в ужасе.

– Господи, это же ногтями он себя разодрал!

– Гриффин сможет сказать наверняка, но я с тобой согласен.

Уинтер поднял лампу и тоже попытался рассмотреть лицо. Густые и грязные волосы и борода Юджина свалялись в клочья, через них увидеть что-либо было невозможно. Гриффин должна будет сравнить его волосы с клоком, найденным в Библии в отеле. Уинтер протянул руку в перчатке и убрал волосы с лица. Мендоза порывисто вдохнула.

– Какой кошмар!

Уинтер поднес лампу поближе и осветил шрамы – твердые, потемневшие и глубокие. Они очень отличались от шрамов на теле. Пустые глазницы больше походили на черные дыры.

– Здесь работала Амелия. Она выжгла ему глаза сигаретой.

– А что твой внутренний психопат скажет на это? – еле выдавила Мендоза.

Уинтер не ответил и поднял лампу еще выше. Маленький стол у стены был миниатюрной версией стола в доме. Белая скатерть, красная подставка под горячее, серебряные приборы. Вся разница состояла только в том, что он был накрыт на одного. Поскольку это была уменьшенная версия, вместо канделябра посреди стола стояла всего одна свеча в серебряном подсвечнике.

И вместо проигрывателя пластинок здесь был переносной CD-плеер. Уинтер нажал на кнопку воспроизведения, и заиграл тот же самый вальс Штрауса «Голубой Дунай». Уинтер оглянулся на матрас и увидел на нем потертости рядом с головой Юджина.

– Теперь я понимаю, для кого предназначались собачьи миски из погреба.

Мендоза смотрела то на матрас, то на стол.

– Амелия ела за столом, а Юджин – на полу, из собачьей миски.

– Именно. Она подогревала ему готовые обеды, сваливала их в собачью миску, а себе готовила правильный здоровый салат. Потом она приходила сюда, включала плеер, и они ели вместе.

Пустые банки были составлены горкой в углу рядом с черным ведром. Там же стояла пластиковая воронка, вся в пятнах мочи, и картонная коробка с медицинскими принадлежностями. В ней были бинты, антисептик – для обработки ран Юджина, – упаковки болеутоляющих. Уинтер взял в руки маленькую баночку с лекарством и посмотрел на бирку. Рецепт на сильнодействующее обезболивающее викодин был выписан на имя Амелии Прайс.

Вернув таблетки на место, он подошел к матрасу. Кандалы и цепь фиксировались к металлической пластинке, вмонтированной в стену. Со временем металл потускнел и местами заржавел. Видно было, что ему очень много лет. Уинтер сел на корточки и попробовал поднять закованную в кандалы руку Юджина. Она двигалась легко, что было вполне ожидаемо. Эффект трупного окоченения достаточно кратковременен, через сутки после смерти тело начинает смягчаться. Пальцы были согнуты, кожа была восковой. Аккуратно вернув руку в прежнее положение, Уинтер встал и перенес лампу на уровень глаз Юджина. Стены здесь также были шлакоблоковые, но если по ту сторону баночной батареи они были чистые, то здесь они были разрисованы, и рисунки напоминали детские: они состояли из длинных черных и белых линий.

– Я пойду позвоню Хитчину, – сказала Мендоза.

– Да, давай.

– Ты должен пойти со мной.

Уинтер покачал головой и посмотрел в глаза Мендозе. Он не отводил глаза, пока она не сдалась:

– Ладно, оставайся, но постарайся ничего не трогать, пожалуйста.

42

Шаги Мендозы стихли, и Уинтер остался наедине со своими мыслями в окружении мрачных теней в тусклом свете лампы. Обнаружение этого места стало последним эпизодом в целой череде событий, начавшихся еще в доме Прайсов. Казалось, Амелия все это время вела его сюда за руку.

Правильнее было бы сказать, что все началось не с дома, а с того момента, когда он вошел в нью-йоркское кафе и увидел, как Амелия убила Омара. Все было как в кино. Завязка сюжетной линии, которая, развиваясь, кадр за кадром, сцена за сценой, ведет к кульминации и развязке. Но если подумать, то и с кафе этот сюжет начинать неправильно. Он начался со смерти Юджина. Она положила начало этому фильму.

Уинтер достал из кармана «сникерс», разорвал упаковку и начал жевать. Одновременно он подошел к стене и начал изучать рисунки. Первый из них был прост и понятен: две фигуры рядом, у обеих петли вокруг шей и крестики вместо глаз. У фигурки слева была треугольная юбка, и она была больше, чем та, что справа. Мать и сын.

Отступив, он увидел второй рисунок. Он был около самого матраса. Его тоже было легко понять. Маленькая девочка держала в руке огромный нож, напоминающий размером пиратскую саблю, а перед ней был съежившийся мужчина. Отец и дочь. Сюжет ветхозаветного мщения.

Расположение рисунка вызывало интерес. При свете Юджин должен был видеть его в первую очередь. И точно так же было с манекенами в комнате Амелии. Уинтер рассмотрел все рисунки, которые шли по стене от матраса. Некоторые были понятны, но большинство остались загадкой, потому что они подразумевали контекст, которого Уинтер не знал. Изображенные сюжеты были слишком личные. Но общее представление об истории ему сформировать удалось. Это был сюжет, который начинался со страданий и заканчивался возмездием за них.

Небольшое изображение Амелии и отца привлекло внимание Уинтера. Оно располагалось очень низко, почти на полу, и было спрятано в углу. Уинтеру пришлось опуститься на колени и водить лампой из стороны в сторону, чтобы получше его рассмотреть.

Рисунок был гораздо детальнее, чем остальные, на которых вместо тел и конечностей были палочки, вместо глаз – точки, а вместо рта – линия. Здесь тела имели форму, а лица – выражения. Амелия вжималась в изголовье кровати, а над ней нависал отец. Было и несколько деталей на фоне, из которых Уинтер смог с уверенностью заключить, что была изображена кровать из детской спальни Амелии.

Рядом с кроватью была нарисована маленькая книжная полка, на которой стояла шкатулка с танцующей балериной. Амелия подрисовала волнистые штрихи, давая понять, что звучит музыка. Музыкальная шкатулка, очевидно, была ценным предметом из детства. И наверняка она хранила ее все эти годы.

Подтекст этого рисунка был так же ясен, как и изображение Нельсона с матерью с петлями на шее. Как долго отец насиловал ее? Когда это началось – после самоубийства матери или раньше? Уинтер решил, что раньше. Психика Амелии была очень сильно нарушена, в этом не было никаких сомнений. Возможно, она была одним из самых ненормальных людей, которых ему приходилось видеть. А он повидал немало. Если бы она росла в любви, стала бы она убийцей – или ее жизнь сложилась бы совсем иначе?

Уинтер бился над вопросом, что заставляет людей убивать – гены или среда, – с одиннадцати лет, когда арестовали отца. Ответ был неоднозначным. Больше он ничего не мог сказать – это был единственный вывод, к которому ему удалось прийти. «Мы с тобой одинаковые» – в этой фразе отца было больше правды, чем он хотел признавать. Ведь именно по этой причине у него так хорошо получалось делать свое дело. Обучение в Куантико такого результата бы не дало. Какой-то частью себя он понимал маньяков, за которыми охотился. И эта его часть была в нем всегда, сколько он себя помнил.

В детстве отец брал его с собой на охоту в те же самые орегонские леса, в которые он завозил своих жертв. Просто, когда отец охотился на женщин, Джефферсона он с собой не брал.

Он отлично помнил, как убил оленя в первый раз в жизни, помнил прохладный ствол дерева, на которой опирался, ощущал влажность окружающего леса. Степень напряжения была крайняя, сердце готово было выпрыгнуть из груди. В предыдущий раз на охоте отец дал ему сделать выстрел, и Уинтер намеренно промахнулся. В последнюю секунду перед выстрелом он сместил прицел, и олень остался жив. Отец тогда ничего не сказал, но Уинтер видел его разочарование. И молчаливое осуждение было пережить гораздо тяжелее, чем крик. И поэтому во второй раз все было иначе.

Он сфокусировал взгляд на олене и усилием воли успокоил дыхание и сердцебиение. Мир в тот момент сжался до его жертвы, ничего больше не существовало. Выдохнув, он нажал на курок. Еще до того как пуля достигла цели, Уинтер знал, что попал. Еще до того, как он выдохнул, олень был мертв.

Убивать было так же естественно, как дышать.

Отец, может, и научил его стрелять, но способность лишить жизни происходила от какой-то его темной, мрачной стороны. И от отца его отличало то, что он никогда никого хладнокровно не убивал. Но что было бы, если бы его детство было иным? Что, если ему, как Амелии, пришлось бы испытать на себе насилие? Каким бы он вырос?

Уинтер доел «сникерс», положил обертку в карман и перевел взгляд на батарею банок. Шесть лет – немалый срок. В году триста шестьдесят пять дней, шесть лет – это две тысячи сто девяносто один день. Средняя дневная норма мочи – один-два литра. За шесть лет можно было скопить от двух с половиной до пяти тысяч литров. Реальный объем зависел от количества выпиваемой за день жидкости. Значит, Амелия могла управлять количеством, если видела, что мочи недостаточно. Тогда она просто заставляла его пить больше. Он попытался оценить объем банок. Все они были разные, но в основном – пол-литровые.

Если предположить, что за шесть лет Амелия собрала три тысячи литров, ей понадобилось шесть тысяч банок. Уинтер подумал, что вряд ли в этой стене было именно такое количество, но если и меньше, то ненамного. Это значит, что собирать банки она начала в самом начале его заточения. И каждый день Юджин видел, как растет эта стена, и одно это уже было пыткой. В конце концов стена заслонила все пространство, и остался только узкий проход для Амелии, но она все равно собирала банки. Она составляла их рядом с проходом, и Юджин наверняка понимал, для чего они. Это была самая жестокая и необычная форма наказания, с которой сталкивался Уинтер в своей работе.

Решив вопрос, как возникла стена, он перешел к вопросу почему. Он был гораздо сложнее. Может, для Амелии в ней заключался некий символический смысл, а может, ей просто казалось, что так будет красиво. В головах серийных убийц очень много того, что для обычного человека абсолютно бессмысленно. И мотивация каких-то поступков прояснялась только после ареста. У Уинтера складывалось ощущение, что случай Амелии как раз из таких.

Он вернулся к углу, в котором Амелия изобразила себя и отца, сел на холодный пол и провел пальцем в перчатке по контурам рисунка. Он начал с кровати, затем перешел к Амелии и Юджину. Присмотревшись, он увидел, что черные отметины на ее лице, которые он сначала принял за грязь, на самом деле были слезами.

В отсутствие нотного стана нарисованные Амелией ноты ни о чем Уинтеру не говорили. И даже если он был бы, вряд ли это что-то изменило бы. Ноты, скорее, имели здесь символический, а не буквальный смысл. Но Уинтеру все равно было интересно, какую мелодию играла музыкальная шкатулка.

Он облокотился о стену и задул лампу. Комната погрузилась в абсолютную тьму. Уинтер дождался, пока успокоится его дыхание и сердцебиение – точно так же, как он ждал этого перед выстрелом в оленя, – и стал пытаться представить первые часы после убийства Ридов.

43

– А что со светом? – прокричала Мендоза откуда-то с лестницы.

– Мне надо было подумать, – отозвался Уинтер.

Нащупав в кармане зажигалку, он зажег лампу. Через несколько секунд Мендоза уже протискивалась сквозь узкий проход. Она взглянула на тело Юджина, мельком оглядела комнату и только после этого перевела взор на Уинтера.

– И давно ты тут сидишь в темноте?

– Не знаю, какое-то время, – пожав плечами, ответил Уинтер.

– Общался со своим психопатом?

– Что-то типа того.

– В шерифском отделении опять какой-то форс-мажор, поэтому они и не приехали. Я даже не стала спрашивать, что случилось, потому что вряд ли оно на самом деле случилось. Но когда я им сказала, что мы нашли тело Прайса, все сразу изменилось, и они тут же пообещали кого-то прислать. На этот раз я им верю. И еще я дозвонилась до доктора Гриффин. Когда я сказала ей, кого мы нашли, в ней взыграл нездоровый интерес.

– Его в природе не существует.

– Сказал Уинтер, с удовольствием сидящий в темноте рядом с безглазым трупом.

– Я не думаю, что это Амелия выжгла ему глаза, – через какое-то время сказал Уинтер.

– Кто же тогда, если не она? Ведь никаких признаков сообщника нет.

– Нет, она однозначно была одна. Юджин сделал это своими руками.

Мендоза нахмурилась:

– Представь себя на его месте. Шесть лет Амелия издевается над ним. Держит его в темноте на привязи, как и он когда-то поступил с ней и с Нельсоном. Заставляет его есть из собачьей миски. Когда она зажигала лампу, он смотрел, как она рисует на стенах. И даже когда она выключала лампу, он все равно видел эти картинки перед глазами – их не забудешь. Амелия наверняка видела все эти шрамы у него на теле. Может, она сама и предложила ему выковырять глаза, а позднее этот вариант преобразовался в выжигание глаз. Шесть лет – и без того большой срок, а в этих условиях просто вечность. У Юджина был целый вагон времени, чтобы обо всем подумать. Думаю, чувство вины его съело изнутри.

– И он выжег себе глаза из-за угрызений совести, – закончила за Уинтера Мендоза и покачала головой. – Я плохо себе это представляю.

– Так он спасал себя от этих рисунков.

– Это все твои предположения. Доказательств ведь никаких нет.

– На веках у него шрамы, но на внешней стороне от глазниц или под глазами нет ничего. А ведь если кто-то попытается ткнуть тебе в глаз сигаретой, ты точно будешь дергаться.

– Но выжечь себе глаза, Уинтер!

– Отчаявшийся и отчаянный человек будет и поступки совершать соответствующие. Не мне тебе рассказывать.

– Но свои собственные глаза!..

– Хорошо, вспомни самое ужасное, что ты видела в жизни, и скажи, что я не прав.

– Господи, – прошептала она, покопавшись в памяти.

– Более того. Я думаю, он умер естественной смертью.

Мендоза рассмеялась.

– Уинтер, да вся эта ситуация противоестественная! Вся до мозга костей.

– Конечно, Амелия несет ответственность за его смерть. С этим я не спорю. Но от чего он умер? В него не стреляли, его не забили до смерти и не зарезали. Да, он мог быть отравлен, и мы подождем результатов токсикологической экспертизы, прежде чем исключим этот фактор. Но вряд ли. Остаются естественные причины. Учитывая, сколько здесь болеутоляющих, думаю, у него был рак. На последней стадии боли нестерпимые, поэтому она и давала ему наркотические обезболивающие. Обычные на этом этапе уже не помогают.

– А это важно?

– Мендоза, важно все, что здесь произошло. Поставь себя на место Амелии. Ты ненавидишь своего собственного отца больше, чем кого бы то ни было на всей земле. Ты закрываешь его здесь и издеваешься над ним на протяжении шести лет. Ты убеждаешь себя в том, что это оправданная месть, ты даже отрывки из Библии подбираешь, которые оправдывают твои поступки. Но главная причина того, что она не убила его, не в этом.

– А в чем она?

– В любви.

– Это как?

– Да, ты можешь быть способной на убийство и ненавидеть его всей душой, но есть в тебе и какая-то часть, которая его любит. И поэтому ты не можешь переступить через себя и сделать этот последний шаг.

Мендоза подошла к Юджину и посмотрела в его глазницы.

– Сомневаюсь, Уинтер, – проговорила она, качая головой.

– У тебя ведь более-менее нормальное детство было, да? Ты любила своих родителей, но, вспомни, бывали моменты, когда ты чувствовала по отношению к ним ненависть. Любовь и ненависть – это же не исключающие друг друга понятия. Они как инь и ян – одно перетекает в другое.

– Мне этого не понять.

Уинтер поколебался, стоит ли ему продолжать.

– Я ненавидел своего отца за то, что он сделал мне и маме. Наверное, так же сильно ненавидел, как Амелия своего отца. Но несмотря ни на что, я продолжал его любить.

Мендоза смотрела на него какое-то время, силясь представить, как это возможно.

– Ну, наверное, так бывает.

Уинтер подошел и встал рядом с ней.

– Юджин знал, что умирает. И, как Кларк тогда сказал, это знание открывает тебе глаза.

– И совесть начала его терзать. Он наконец понял, сколько зла причинил своей семье.

– Он провел здесь более двух тысяч дней. Это очень долго. Каждый день он видел эти рисунки, наполнял мочой банки и смотрел на растущую стену. Когда он понял, что умирает, что-то внутри него надломилось. Но и для Амелии отношения с отцом не сводились только к издевательствам. В каком-то смысле она и заботилась о нем тоже. Не будем забывать: она его кормила. Ты же видела все эти упаковки полуфабрикатов в морозильнике, банки консервов в погребе. Это все для Юджина. Раз он заполнил все эти тысячи банок, значит, жидкости ему тоже хватало.

– Плюс медикаменты. Тоже доказательство заботы. Она не хотела, чтобы он умер.

Уинтер кивнул:

– И даже более того. Последние шесть лет ее жизнь определял отец. Уход за ним – это полноценная работа. И Амелия нуждалась в отце точно так же, как он нуждался в ней. Когда он умер, она словно якоря лишилась. Отец наложил огромный отпечаток на всю ее жизнь, и его смерть заставила ее сделать глобальную переоценку всего на свете.

– Как в эту картину вписывается фокус с глазами? Амелия ведь тогда должна была дать ему сигареты. Это разве не является косвенным издевательством?

– И да, и нет. Если смотреть на это как акт искупления, то нет. Чтобы простить отца, Амелии недостаточно было, чтобы они просто обнялись и помирились. Ей нужен был поступок, символический акт компенсации, и то, что он выжег себе глаза, и стало таким актом.

– То есть он это сделал, чтобы она его простила?

– Это моя теория, – пожал плечами Уинтер.

– Можно сойти с ума от таких теорий.

– Согласен, – кивнул Уинтер.

Мендоза еще раз посмотрела на распухшее тело Юджина, сделала шаг назад и оглянулась.

– Знаешь, что мне напоминает это место? Гробницы египетских фараонов. На стенах – иероглифы, вместо сосудов с внутренними органами – банки с мочой. Ну и само помещение похоже на склеп. Что думаешь?

– Что-то в этом есть, да.

– А твой внутренний психопат что думает?

Уинтер повернулся к ней и поймал ее взгляд.

– Он думает, что на момент смерти Юджин Прайс сожалел о том, что он натворил. Очень сожалел. И что сейчас Амелия Прайс очень, очень зла.

44

Первыми подъехали Берч и Питерсон. Старенькая полицейская «Краун-Виктория» остановилась рядом с «БМВ». Питерсон выскочил из машины и захлопнул дверь. Жалкое выражение юношеского энтузиазма на его лице делало его похожим на маленького щеночка. Берчу требовалось гораздо больше времени, чтобы выбраться из машины. Он еле-еле вылез с пассажирского сиденья и какое-то время просто пытался отдышаться. Он покраснел, а глаза его настолько заплыли, что казались закрытыми.

– Может, кто-то все-таки потрудится рассказать мне, что же здесь, черт возьми, происходит? Сначала Грэнвилл Кларк, теперь это!

– Где вы были все это время? – спросил Уинтер.

– А это не ваше дело.

– Наше. Вы должны были охранять этот дом.

– Вы не мой начальник, мистер Уинтер. – Берч ухмыльнулся, и глаза его при этом стали совсем уж поросячьими. – Вы не из полиции и уже даже не из ФБР. Я не обязан выполнять ваши указания.

Уинтер хотел ему ответить, но Мендоза взяла его за руку.

– Шеф Берч, мы просим вас опознать труп Юджина Прайса. – Она хотела сказать это примирительно, но из-за бруклинского акцента ее просьба прозвучала как угроза.

– Это не может быть его труп. Юджин Прайс умер шесть лет назад. От него одни кости могут остаться.

– В том-то и дело: он не умер шесть лет назад.

– Что значит – не умер?

– Он умер несколько дней назад, и, скорее всего, ненасильственной смертью.

– Это невозможно. Юджин Прайс умер шесть лет назад. Его убил собственный сын.

– Но тело так и не нашли.

Давление у Берча явно поднималось, кожа на шее и лице начинала краснеть все сильнее.

– Это не Юджин.

– Вы бы лучше воздержались от категоричных утверждений, пока труп не увидели.

– Я посмотрю, но еще раз повторяю – это невозможно, вы ошиблись.

Мендоза рассказала Берчу, как дойти до бомбоубежища, и смотрела, как он вперевалку шел в обход дома. Питерсон совсем уж по-щенячьи увивался за ним. Уинтер подошел к крыльцу, сел на нижнюю ступеньку и закурил. По его расчетам, Гриффин должна была подъехать минут через пятнадцать или даже раньше, если ее интерес и правда был столь нездоровым, как описала Мендоза.

Пока он раздумывал, не выкурить ли вторую сигарету, послышался звук приближающегося автомобиля. Через тридцать секунд в поле зрения появился черный внедорожник с надписями «Окружная судмедэкспертиза» на дверях и на капоте. Подъехав, он остановился около их «БМВ». С пассажирской стороны появилась доктор Гриффин и какое-то время смотрела на разваливающийся дом. Мужчину, который вышел со стороны водителя, Уинтер не узнал. Ему было немного за сорок, у него были черные волосы с проседью на висках и очки в стиле Джона Леннона. Выбравшись из машины, он начал выгружать сумки с заднего сиденья.

Гриффин подошла. На лице ее была улыбка. На этот раз на повязке у нее красовалась пятиконечная звезда, выполненная белыми стразами. Она представила своего нагруженного сумками помощника именем Барни. Ростом он был почти такого же, как Гриффин, – далеко за метр восемьдесят. Обменявшись приветствиями и рукопожатиями, они перешли к делу. Мендоза перво-наперво передала Барни имеющиеся у нее вещдоки: ключ от гостиничного номера, страницу из Библии, клок волос. Он сложил все в специальный пакет, а затем в разговор включилась Гриффин.

– То есть вы обнаружили Юджина Прайса, – медленно и с показным равнодушием произнесла она. Мендоза кивнула. – Все плохо?

– Как посмотреть. Если вы имеете в виду состояние тела, то совсем неплохо. Для кого-то, кто якобы умер шесть лет назад, тело в удивительно хорошем состоянии. Но только потому, что он не умер шесть лет назад. А если говорить о повреждениях на теле, то все достаточно плохо. Мы считаем, он выжег себе глаза сигаретой.

Гриффин не могла вымолвить ни слова.

– Вы хотя бы можете себе представить, сколько у меня вопросов сейчас в голове?

– Думаю, гораздо больше, чем у шефа Берча, но гораздо меньше, чем у меня.

– Берч уже здесь?

– Боюсь, что да.

Гриффин застонала.

– То есть вы не его фанат?

– По официальной версии Берч – выдающийся гражданин и яркий пример тех качеств, которыми должны обладать сотрудники правоохранительных органов. По неофициальной он идиот.

– Мы пришли к аналогичным выводам, – засмеялась Мендоза.

– Расследование шесть лет назад шло бы намного эффективнее, если бы он в то время был в отпуске. Ему все время казалось, что Джеремайя Лоу и шерифское управление ему за что-то усиленно мстят. С ним невозможно было работать.

– Очевидно, что никакой мести не было, – заметил Уинтер. – Мы пообщались с Лоу. Он произвел впечатление компетентного и профессионального человека. Он знает свое дело.

– Абсолютно верно. Берч просто маленький человечек, которому хочется быть больше, чем он есть на самом деле.

– Ну, не такой уж он и маленький, – заметил Уинтер. – Место преступления – вот там.

– Проводите нас.

Они пришли на поляну в тот момент, когда Берч поднимался наверх. Питерсон был уже наверху и протягивал шефу руку помощи. Берч отмахнулся и самостоятельно преодолел последние пару ступеней. Отдышавшись, он вытер лоб платком и кивнул судмедэксперту.

– Доктор Гриффин.

– Шеф Берч.

– Там что-то кошмарное. Настоящий ужас. – Он повернулся к Уинтеру. – Ну что, мистер Выдающийся Криминалист, может, расскажете, что все это значит?

Уинтер посмотрел ему в глаза:

– У меня не укладывается в голове, как вы умудрились не найти Юджина шесть лет назад. Как это вообще возможно? Он же у вас под носом был все эти годы.

Берч кряхтел и пыхтел, как будто ответ был готов вот-вот сорваться у него с языка. В конце концов он так ничего и не сказал, а повернулся и ушел с поляны, ведя за собой на невидимом поводке Питерсона.

Мендоза сдвинула очки на затылок и посмотрела на Уинтера:

– То есть ты решил не поддерживать мир в песочнице, да?

Уинтер смотрел на тропу, по которой они только что пришли, и в своих мыслях ехал назад, в Хартвуд. Он представил себе, как «БМВ» выезжает на разбитую грунтовку, обсаженную деревьями по обеим сторонам, а затем – на петляющую двухполосную дорогу, ведущую в город.

– Джеремайя Лоу довел бы дело до конца. Он бы все здесь перевернул. Так почему же Юджина не нашли во время первоначального расследования?

Никто ничего не ответил. Уинтер мысленно задал этот вопрос Лоу и провел с ним целый диалог. Следователь сказал, что в этот день был сильный снегопад, один из сильнейших в истории. Уинтер представил себе маршрут из Хартвуда до дома Прайсов. Дороги занесены снегом, подъезд к дому невозможен. Дорога к дому – под снегом, тропа к лужайке надежно прикрыта белым одеялом. И тогда они искали не Юджина, а Нельсона.

Он повернулся к Гриффин:

– Лоу сказал, что расследование осложнялось снегопадом. Вы помните, сколько дней лежал снег?

– Как минимум неделю, а может, и дольше.

– Подъезды к Хартвуду были заблокированы?

Гриффин кивнула.

– А сюда, я так понимаю, вообще добраться без спецтехники было невозможно. Я прав?

– Я вырвалась из города через четыре дня, оплакивая каждый из них, – засмеялась она. – И я бы точно не хотела повторения.

Эта информация подтверждала его гипотезу. Застряв в Хартвуде на четыре дня, Лоу и его люди еле-еле дождались возможности вернуться в Рочестер, оставив здесь Берча разбирать завалы. Стал бы Берч приезжать к дому Прайсов и прочесывать лес? Конечно, нет. Это слишком много работы для него. А значит, место поверхностно обыскали всего лишь раз в самом начале расследования. Основным местом преступления был дом Ридов, и там-то и было столпотворение.

– О чем вы думаете? – спросила его Гриффин.

– Интересно, сколько же времени Амелия ждала, когда сойдутся все звезды.

45

– Прятать кого-то очень тяжело, – продолжил Уинтер. – Неважно, труп это или живой человек. Труп надо куда-то оттаскивать посреди ночи, рыть яму, при этом так, чтобы тебя никто не увидел. А с живым человеком еще труднее. Нужно его кормить, поить, нужно его где-то держать, найти такое укрытие, чтобы никто его не нашел.

Он посмотрел на деревья, на то, как солнце играло лучами на листьях. Все молчали, стоя в кругу, и только легкий ветер и крики птиц нарушали тишину. Уинтер перевел взгляд на открытый люк.

– А что делать, если нужно спрятать живого человека, а у тебя полный дом полицейских, которые проводят обыск? Тогда задача еще больше усложняется, потому что они гарантированно перевернут дом вверх дном, потому что твой брат только что совершил одно из самых страшных убийств, которые случались в городе за всю его историю. Представьте себя на месте Амелии Прайс, что бы вы сделали?

– Постаралась бы все максимально запутать, – сказала Гриффин.

– Именно. Люди всегда говорят, что они рады стараться, но это полная ерунда. Правда в том, что большинство хотят легкой жизни, ищут путь наименьшего сопротивления.

Уинтер опять сконцентрировал внимание на входе в подземелье и перенесся мыслями на шесть лет назад. В его голове один сценарий сменял другой, а возможности, гипотезы и озарения следовали друг за другом бесконечной чередой.

– Амелия выбрала идеальный момент. Она знала, что будет снегопад, и пошла в дом Ридов вместе с Нельсоном. Там она смотрела на то, как он их убивает.

– Подождите-ка, – перебила его Гриффин. – Вы слишком спешите. Нет никаких доказательств того, что Амелия была в доме в момент убийства Ридов.

– Потому что доказательств ее присутствия никто и не искал. Все с радостью приняли утверждение, что убийца действовал в одиночку. Безусловно, доказательство такая вещь, что его можно интерпретировать по-разному. Один и тот же набор фактов может породить совершенно разные истории.

Гриффин смотрела на него, сверкая стразами на повязке.

– На данном этапе мне остается просто поверить вам на слово, что она там была.

– Но как ей удалось переместить отца в погреб? – спросил Барни, вмешиваясь в разговор. – Ведь полиция обыскала дом. Они бы увидели следы, ведущие через двор. Они бы пошли по этим следам и нашли бомбоубежище. Только вот почему-то не нашли.

– Может, она на тот момент прятала его в другом месте? – предположила Гриффин.

– А зачем? – спросил Уинтер. – У нее же было это поистине идеальное место, зачем ей искать что-то еще? Вряд ли она стала бы это делать. Она, как и большинство людей, предпочтет путь наименьшего сопротивления.

– Да и следы свои никак не спрячешь, – вставила Мендоза. – Она не смогла бы просто засыпать их снегом. Она бы оставила новый след, не менее заметный.

– Именно. Но как же ей это удалось? – спросил Уинтер, доставая сигарету и играя с ней, и продолжил: – Я думаю, Юджин был здесь с самого начала, надежно спрятанный под землей. Он был здесь в тот вечер, когда были убиты Риды. Он оставался здесь, и когда сюда добралась полиция, и еще долгое время после их отъезда.

– Не сходится, – покачала головой Мендоза. – Они бы заметили следы, ведущие в лес.

Она хотела сказать что-то еще, но в последний момент пришедшая ей в голову мысль заставила ее отказаться от прежней точки зрения.

– Черт. Амелия перевела его сюда еще до снегопада и не ходила к нему до тех пор, пока не была уверена в том, что полиция больше не вернется.

– Именно так, – кивнул Уинтер.

– И на какой срок она должна была его оставить?

– Снег растаял примерно за четыре дня, значит, как минимум на это время. Но она явно подстраховалась и еще несколько дней ждала, потому что полиция могла нагрянуть неожиданно. Думаю, речь идет о неделе или даже более долгом сроке.

– Но ведь он должен был что-то есть и пить? – спросила Гриффин.

– Наверняка Амелия оставила воду в бутылках. Что касается еды, в погребе целые полки консервов. Я уверен, что-то она придумала. И даже если нет, это небольшая проблема. Можно руководствоваться правилом трех. В экстремальных условиях нельзя прожить больше трех минут без воздуха, трех часов без укрытия, трех дней без воды и трех недель без пищи. Воздух и укрытие у Юджина были, вода тоже, а значит, он вполне мог протянуть три недели без еды.

– Думаете, она могла оставить его там на три недели? – переспросила Гриффин.

– Если была такая необходимость, то да. Так она и сделала.

– А что, если бы он умер?

– Мы знаем, что она умна и осторожна. У нее есть терпение и навык планирования. Она бы не оставила его, не будучи уверенной, что этого не произойдет.

– Но на сто процентов она быть уверенной не могла.

– Да, это риск, но ей нужно было остановить отца. На тот момент для нее это было важнее всего. Если бы он умер, я думаю, она дождалась бы, пока земля оттает, а потом похоронила бы его где-нибудь в лесу. И после этого собрала бы вещи и уехала из города. Со смертью отца ее здесь уже ничего бы не держало.

Гриффин уставилась в темноту подземелья.

– Я много чего повидала, но это – самая леденящая кровь история. В голове не укладывается, что она держала его здесь шесть лет. Как это вообще возможно?

– Вы не тем вопросом задаетесь.

– А каким вопросом надо задаваться?

– Вообще, их два. Где она сейчас? И при чем здесь я?

46

Уинтер проводил взглядом Гриффин и Барни, спускающихся в подземелье, потом достал зажигалку и стал щелкать крышкой, смотря, как зажигается и гаснет огонь.

– Опять с зажигалкой играешь, – прокомментировала Мендоза. – Ты всегда так делаешь, когда о чем-то думаешь.

– Думаю над теми же вопросами, которые я задал Гриффин. При чем здесь я?

– Да, самый главный вопрос. По-прежнему никаких гипотез?

– Да, все еще ничего, – нахмурился Уинтер.

– Может, потому что ты подошел слишком близко и не видишь картину целиком. Как тебе такая идея? Она вычитала в интернете, что ты лучший специалист по поимке серийных убийц, и захотела доказать тебе, что это не так?

– Возможно, да.

– Чувствую, ты не очень в это веришь. А ты не думал о том, что ты можешь искать причину, которой вообще не существует? Усложняешь, просто чтобы усложнить. Такая своеобразная гонка за призраками.

Уинтер сухо рассмеялся.

– Мендоза, да я тем и занимаюсь большую часть времени, что гоняюсь за призраками. В этом и состоит моя работа.

– Даже если и так, вопрос остается. Ты ведь знаешь, что чаще всего простое объяснение является верным.

– А что, если мы имеем дело как раз с тем случаем, когда верным является сложное объяснение?

– И как оно звучит?

– Этого я не знаю, – вздохнул Уинтер.

– Значит, нам остается довольствоваться простым объяснением: она просто хочет посостязаться с профи.

Уинтер поддел носком ботинка землю и ничего не сказал.

– Неубедительно, да? Знаешь, ты сейчас делаешь то же самое, что и в деле Райана Маккарти. Даже когда этого подлеца арестовали, ты никак не мог остановиться и что-то там додумывал, выяснял. Ты будто из кожи вон лезешь, чтобы усложнить себе жизнь.

– Здесь другое. Я просто не верю, когда все складывается слишком уж гладко. Версия о том, что она хочет посражаться со мной, слишком удобная.

И, пародируя голос и манеру ведущего боксерских поединков, Уинтер объявил:

– На стороне сил зла выступает Амелия Прайс, а силы добра представляет Джефферсон Уи-и-интер! – И уже в своей обычной манере он продолжил: – Ничего не бывает настолько простым. Нет однозначно хороших и однозначно плохих людей. Снова инь и ян.

– Твой отец ответственен за многое.

– А мой отец-то здесь при чем?

Мендоза выдержала его взгляд.

– Это из-за него ты такой подозрительный. Ты ведь думал о нем одно, а оказалось, что он совершенно другой. И даже сейчас, через все эти годы, ты все еще не можешь себе простить эту ошибку, верно?

Уинтер ответил не сразу. Мендоза была права в одном. Он подошел слишком близко, вовлекся в ситуацию эмоционально. Амелии удалось его вовлечь с помощью убийства Омара.

– Мои отношения с отцом были фальшивкой от начала до конца. Ты думаешь, что знаешь кого-то, но это не так. Никто не может знать другого человека.

– Ты хочешь сказать, что я права?

– Нет, я хочу сказать, что все сложно.

– Нет, Уинтер, на самом деле все достаточно просто. Ты терпеть не можешь ошибаться, и могу предположить, что так было с самого детства. И то, что ты ошибся в оценке отца, тебя просто сводит с ума. Отсюда это недоверие всем и вся, просто признай это.

Уинтер ничего не отвечал.

– И иногда ты оказываешься прав. Как в случае с Райаном Маккарти. Но иногда ты не знаешь ответов на все вопросы. Это свойственно любому человеку. Я знаю, тебе нравится думать, что ты лучше нас, простых смертных, но правда в том, что ты тоже состоишь из плоти и крови. Если я порежу тебя, у тебя пойдет кровь.

Они погрузились в долгое и тяжелое молчание. Тишина прерывалась только пением птиц и легким шорохом ветра в листве. Уинтер думал, чем сейчас занимается Амелия, где она находится и кто она на самом деле такая.

Он был уверен только в одном: вчерашний наряд она больше не наденет. Скорее всего, сейчас она постарается слиться с фоном. У нее будет какая-нибудь скучная прическа, незаметные глаза, безликая консервативная одежда, на которую никто не обратит внимания. Но и в этом вопросе нужна мера. Даже с серостью можно переборщить, и тогда люди заметят.

Предположить, где она сейчас, было еще сложнее. С того момента, как она вломилась в номер Уинтера, прошло шесть-восемь часов. Если она решила сбежать подальше от Хартвуда, то сейчас она едет по шоссе с разрешенной скоростью девяноста километров в час и старается не привлекать внимания дорожной полиции.

За восемь часов можно легко проехать шестьсот-семьсот километров. В эту минуту она может быть в Питтсбурге, или Филадельфии, или на подъезде к Чикаго. Она может быть где угодно. И с каждой минутой этих мест становится все больше. А может быть, она и не уезжала из округа. Но и этот вариант ничего не упрощает. Может, округ Монро и находится в глубокой провинции, но и здесь есть огромное количество мест, где можно спрятаться.

Где бы она ни была, чем бы ни занималась, она явно планирует следующий шаг. В этом он был уверен. Да, есть шанс, что она захочет полностью исчезнуть, но Уинтеру это казалось маловероятным. Еще рано. Она явно рассчитывала встретиться с ним еще раз, и, по ощущениям, это случится скорее раньше, чем позже. Чем дольше она ждет, тем больше у него времени на то, чтобы сгруппироваться. Где им предстоит встретиться снова, Уинтер не знал. В его интересах было сделать так, чтобы встреча произошла на его условиях. Сейчас же бал правила она, а он только догонял ее. Как бы ему развернуть ход игры? Об этом еще предстояло думать.

Он застегнул куртку и сел, скрестив ноги, на землю, готовый к длительному ожиданию. Они приближались к фазе плато. Она была свойственна каждому расследованию. Все возможное было сделано, вся информация отработана, и дальше оставалось только ждать и смотреть, как разворачиваются события. Только тогда появлялась возможность спланировать следующий ход.

Уинтер ненавидел это плато. Он терпеть не мог ждать, проявлять терпение. Так было всегда. Даже в детстве ему нужно было постоянно о чем-то думать. Когда мозгу нечем было заняться, начинались проблемы. Мысли гонялись друг за другом и застревали в тупиках. И он никак не мог отделаться от мыслей о том, на что повлиять он никак не мог.

Например, что бы случилось, если бы кто-то вычислил отца гораздо раньше? Сколько молодых жизней было бы спасено? Все эти девушки вышли бы замуж, родили бы детей. Иногда, закрывая глаза, он видел золотые нити, выходящие из их сердец, тянущиеся в будущее, пересекающиеся, расплетающиеся, преумножающиеся. А затем все они в одну секунду сгорали, словно их никогда и не было.

Конечно, когда он задавал себе этот вопрос, в реальности он думал о себе. Что, если бы он вычислил отца? Вопрос был бессмысленный. Сколько на него ни отвечай, ничего не изменится. Пятнадцать женщин были мертвы, его мать была мертва, а отец осужден и казнен. И он никак не мог это изменить.

Еще один мучительный вопрос – насколько раньше нужно было его вычислять? Если бы он раскусил отца на одиннадцатой, или восьмой, или четвертой жертве, изменились бы его чувства к нему? Ответ был отрицательный. Даже одна жертва уже слишком много. Значит, вопрос бессмыслен. Его отец начал убивать еще до рождения Уинтера. Ему было одиннадцать, когда отца поймали. Он был еще совсем ребенком. Что он мог сделать, чтобы что-то изменить? И тем не менее, много лет спустя, он все еще задает себе эти вопросы и пытается найти оправдание.

Он прекрасно понимал всю бессмысленность своих мыслей, но не мог остановить себя, даже если захотел бы. Уже давно ему пришлось-таки заключить с собой перемирие. Да, он такой, какой есть. Прошлое уже не изменить, но для будущего еще можно что-то сделать. Каждый раз, когда он вылавливал убийцу, он спасал чьи-то жизни, а это уже что-то.

Из раздумий его вывел звук шагов по каменным ступеням. Через несколько секунд из подземелья, часто моргая, вынырнула Розалия Гриффин в перчатках.

– Сам умер? – спросил ее Уинтер.

– Если взять это определение в широком смысле, то да, я уверена, что он умер естественной смертью. Но, конечно же, это лишь мои предположения. Я смогу сделать окончательное заключение после полноценного осмотра.

– А это что? – спросил Уинтер, кивнув на то, что было у нее в руке.

Гриффин показала мятую фотографию десять на пятнадцать.

– Я подумала, что она может вас заинтересовать. Я нашла ее между телом и матрасом.

Розалия говорила что-то еще, но Уинтер уже ничего не слышал. Мендоза тоже что-то говорила, но и ее речь осталась без внимания.

На фото был памятник Алисе в Стране чудес, который находится в Центральном парке Нью-Йорка. Амелия обнимала мужчину на несколько сантиметров выше себя. Он улыбался так, как будто только что выиграл в лотерею, и был повернут к Амелии. Видимо, он только что ее поцеловал. Она тоже улыбалась и вся светилась изнутри. Она казалась похожей на нормального человека.

При взгляде на фото было очевидно, что эти двое очень любят друг друга. Сразу рождались разные истории. Они могли познакомиться во время учебы в университете, или это была случайная встреча в баре, или даже на сайте знакомств. В любом случае они сразу поняли, что созданы друг для друга, у них было очень много общего. Их взгляды на многие вещи совпадали. Один из них начинал фразу, а другой заканчивал. У них даже одни и те же DVD стояли на стойке.

Их будущее было столь же прекрасно, как и прошлое: свадьба, дети, преклонные годы во Флориде из-за более благоприятного для артрита климата. Да и заходы солнца видеть гораздо приятнее, чем дождь. То есть это была пара, глядя на которую было ясно, что они проживут всю жизнь вместе.

Наверное, им пришлось копить деньги на эту поездку в Нью-Йорк, и они подробно расписали все расходы. Им хотелось посетить все места, куда обычно ходят туристы: Эмпайр-стейт-билдинг, статуя Свободы, шопинг, рестораны, бродвейский мюзикл. И, конечно же, прогулка в Центральном парке.

Легко было представить, что так все и будет. Только в реальности все случилось по другому сценарию. Не было ни мюзикла, ни ужинов, ни шопинга. И домашних вечеров с бутылкой вина и мечтами о Нью-Йорке тоже не было. И в будущем у них не будет ни детей, ни сумерек в Майами и Форт-Лодердейле.

– Что за черт?! – воскликнула Мендоза, выдернув Уинтера из гипноза, в который он погрузился, увидев фото.

Мендоза стояла рядом, качала головой и кусала губы. Она нахмурилась, и в уголках ее глаз появились морщинки.

– Уинтер, это что еще такое? Ничего не понимаю! Амелия Прайс встречалась с Райаном Маккарти?

47

– Кто такой этот Райан Маккарти? – заинтересовалась Гриффин.

– Из-за Райана Маккарти я и оказался в Нью-Йорке, – ответил Уинтер. – Он цеплял молодых геев, которые приезжали в город по делам. Они проводили вместе вечер, а потом он напрашивался к ним в отель. И вместо бокала вина он их насиловал и расчленял.

– В номере отеля он не мог позволить себе использовать для этой цели электроприборы, так? Даже те, которые на батарейках, – слишком шумно.

– Да, он все делал вручную, – подтвердил Уинтер.

– Мелкие ли были части тела?

– Мелкие.

– Это ж надо! Такая работа занимает немало времени. Как вы его поймали?

– Мы выяснили, что все жертвы знакомились с ним на нескольких сайтах знакомств. Мы создали фальшивый аккаунт, который отвечал всем требованиям Маккарти, и стали ждать, пока он клюнет.

– А когда он клюнул, вы, я так понимаю, надели самые обтягивающие из имеющихся джинсов и сжали его в объятиях.

Мендоза рассмеялась.

– Нет, это исключено. Уинтер рук не марает.

– Ну вообще-то с этим у меня никаких проблем нет, – недовольно парировал Уинтер.

– Ну да, рассказывай. Мы отправили к нему Грега Берингера. Это наш коллега, тоже занимается убийствами. Просто он больше всего соответствовал описанию потенциальной жертвы Маккарти: белый, нужного возраста, и внешность подходящая. И сработало! Уже к полуночи Маккарти был у нас.

Какое-то время они втроем стояли молча, каждый ушел в свои мысли. В голубом небе в сторону Канады летел самолет, оставляя за собой длинный белый след.

– Я думаю, самое время поговорить о белом слоне, который заслонил экран, – предложил Уинтер. – Какое отношение к этому всему имеет Амелия Прайс? Можно еще раз взглянуть на фотографию? – попросил он Гриффин.

– Конечно! Смотреть можно, но трогать нельзя.

Гриффин держала фотографию за самые края, чтобы не заслонять пальцами ни один ее элемент. А Уинтер и Мендоза подошли ближе, чтобы все хорошо рассмотреть. Уинтер по-прежнему видел здесь лишь парочку влюбленных, но сейчас, зная предысторию, он мог уверенно сказать, что их отношения – липа.

Чем больше он смотрел на фотографию, тем больше вопросов у него возникало. Все они в итоге сводились к одному: как пересеклись орбиты Райана Маккарти и Амелии? В силу каких обстоятельств они сошлись? Пока на ум приходили только судьба и совпадение, но в них он не верил никогда.

Вероятность того, что они вдруг оказались в одном и том же месте в одно время, была слишком низка. Безусловно, люди каждый день знакомятся, и некоторые из них даже проводят вместе всю жизнь. Но Амелия и Маккарти не были обычными, они – психопаты. А это значит, что шансы на их случайную встречу на улице ничтожны. И если к этому прибавить тот факт, что серийные убийцы не кричат о своих подвигах на каждом перекрестке, шансы становятся нулевыми. Как же им удалось познакомиться?

Уинтер достал мобильный и сфотографировал снимок. Он смотрел на него снова и снова, но вопросов по-прежнему было гораздо больше, чем ответов. От мыслей его оторвал хруст веток, который доносился со стороны тропинки, ведущей к дому.

Мендоза и Гриффин тоже слышали шум и смотрели в ту сторону. Шаги становились все ближе, доносились чьи-то голоса и отрывки фраз, которые сложно было понять. Вскоре на лужайке появился Берч, ведя за собой с десяток человек из шерифского управления округа Монро.

Человек, шедший рядом с Берчем, был, очевидно, шериф. Он выглядел ухоженнее и опрятнее остальных. Видно было, что он редко выходил за пределы офиса. И даже если и выходил, то уж точно не по лесам бродить. Интересно было смотреть за их жестами во время разговора. Берч явно лез из кожи вон, чтобы создать серьезное впечатление. А шериф, наоборот, не прилагал ни малейших усилий.

Гриффин подошла, чтобы поздороваться, а Уинтер встал рядом с Мендозой и начал шептать ей на ухо:

– Если тебе не хочется провести остаток дня в комнате для допросов, нам надо отсюда уходить. Сама знаешь, что будет дальше. Мы нашли Юджина, и сейчас все захотят услышать, как все было. А мы могли бы использовать время гораздо более эффективно.

– Например, поехать в Нью-Йорк и пообщаться с Райаном Маккарти, – прошептала в ответ Мендоза.

– Именно.

– Что будем делать?

– Я сделаю вид, что мне нужно в туалет. Через пару минут найди повод ретироваться. Они все какое-то время будут увлечены подземельем, а не нами. А когда они про нас вспомнят, нам лучше быть уже далеко отсюда. Встретимся у машины.

48

Когда несколько минут спустя появилась Мендоза, Уинтер ждал ее у водительской дверцы «БМВ». Увидев, где он стоит, она мигом стала чернее тучи. Когда она подошла к машине, Уинтер многозначительно вытянул руку.

– Даже не надейся, – отрезала она.

– Спор есть спор, Мендоза. Амелия была в доме во время убийства Ридов.

– Кроме твоих слов доказательств нет.

– Есть еще слово Амелии. Она сказала мне, что была там.

– А я разве присутствовала, когда она тебе исповедовалась? Нет. У тебя есть мотив врать? Да, есть. В прошлом было такое, что ты врал, чтобы получить свое? Да, конечно.

– Мы тратим время. Дорога займет как минимум пять часов или даже больше, если попадем в пробку.

– Это ты время тратишь, не я.

Уинтер не двигался с места. Мендоза вздохнула, вытащила ключи и, разблокировав двери, шлепнула ими по его ладони.

– И ни слова!

Уинтер сел в машину, отрегулировал кресло и зеркала, пристегнулся и устроился поудобнее. Мендоза села на пассажирское сиденье и застегнула ремень.

– Инцидент не исчерпан, Уинтер. Даже близко.

– Может, хватит?

– Пока хватит.

Уинтер нажал на газ и выехал на дорогу. Следующие несколько минут он ничего не говорил, потому что все его внимание было направлено на объезд рытвин и ям. Ехать медленно – самое сложное. Как же он не любил медленную езду! Как только они выехали на шоссе, он тут же дал по газам.

– Ты всю дорогу будешь сидеть и дуться?

– Я не дуюсь, я злюсь. Это разные вещи.

– Смотри, есть вопрос: откуда Амелия знает Райана? Только не отвечай сразу, подумай.

Мендоза думала с километр.

– Я не знаю, – сказала она, вздохнув. – Может, они вместе ходили на собрания анонимных психов.

– Если бы все было так просто. Чисто с математической точки зрения это невозможно. Население Америки – более трехсот миллионов человек. По самым строгим подсчетам, активных серийных убийц в стране – около ста. Значит, на три миллиона человек приходится один серийный убийца. Другими словами, их днем с огнем не сыскать.

– Я пошутила, Уинтер. Слышал что-нибудь про шутки?

Уинтер повернул голову, и она отмахнулась:

– Следи за дорогой. Я хочу вернуться домой в целости и сохранности. И вообще, что это ты вдруг такой счастливый? Все сильно осложнилось с появлением этой фотографии.

– Как же тут не быть счастливым? У нас наконец-то появилась настоящая зацепка. И, между прочим, я понял, что ты шутишь. Веришь ли, я и сам шутил.

И он снова посмотрел на Мендозу.

– Они познакомились в интернете. Этот способ знакомств ведь соответствует Райану Маккарти. Он и своих жертв через интернет находил. Ты видела компьютер в доме Прайсов? – Мендоза покачала головой. – Значит, у Амелии есть лэптоп. Причем с собой. Ты вот все твердишь мне про доказательства. Наверняка на ее жестком диске столько доказательств, что хватит на всех.

– А зачем им друг друга искать вообще?

Уинтер задумался на несколько километров.

– Если есть возможность поделиться с кем-то своими фантазиями, игра сразу становится намного интереснее. Они могли рассказывать о своих планах, вдохновлять друг друга на подвиги. А после убийства нужен кто-то, с кем-то можно разделить воспоминания.

– Понятно.

– К тому же во всех близких отношениях присутствует властный аспект: всегда кто-то один из пары подчиняется, а другой – доминирует. В здоровых отношениях эти роли не очень сильно выражены. А у психопатов, наоборот, они доведены до предела. Среди них очень многие в детстве подвергались чудовищному насилию. Для психики оно бесследно не проходит, оставляет такие шрамы, которые не заживают и во взрослом возрасте.

– И отыгрываются через преступления. Да, я в курсе. Боль, которую они перенесли сами, проецируется на жертв.

– Но и это еще не все. Самое интересное происходит тогда, когда встречаются два убийцы. Один отыгрывает это насилие садистски, второй – мазохистски, и эта гремучая смесь может привести к самым экстремальным поступкам.

– В данном случае Амелия доминант, а Маккарти ей подчиняется.

– Мы можем это заключить, зная Маккарти, да. Все, с кем мы говорили, – соседи, босс, все говорили одно и то же. Что он был скрытный и тихий. Но злость в нем присутствовала. Он загнал ее в самую глубину, и она ждала возможности вырваться наружу.

– А объединяет их то, что оба они подверглись насилию со стороны отцов.

Уинтер замолчал еще на километр.

– К сожалению, очень многим в современном мире приходится страдать от насилия со стороны отцов. Так?

– Так.

– А значит, наверняка есть целые форумы, посвященные этой теме. Там люди могут выговориться.

– Там Маккарти и нашел Амелию. Он искал родственную душу. Как ты думаешь, когда он начал убивать? До того, как они познакомились, или после?

– Хороший вопрос, – повернулся к Мендозе Уинтер, и она снова жестами показала ему, чтобы он смотрел на дорогу. – Стиль исполнения убийств не менялся у него с самого начала. Если бы мы наблюдали какие-то вариации, их можно было бы объяснить его возросшей уверенностью, желанием оптимизировать свои действия – эти изменения происходят у большинства серийных убийц. Я же не вижу никаких признаков того, что их знакомство с Амелией произошло после того, как он начал убивать. Под ее влиянием его методы неминуемо изменились бы. Фантазии из одиночного проекта превратились бы в совместный. Значит, Амелию он знал с самого начала.

Уинтер не сводил взгляда с дорожного полотна. Километры пути оставались позади, а он все думал и думал, и мысли в его голове обгоняли одна другую.

– О чем думаешь? – спросила Мендоза.

– Ни о чем.

– Точно так же ты говорил прямо перед тем, как придумал, как нам выловить Маккарти, – заметила Мендоза, взглянув на него. – Поэтому, при всем уважении к твоему праву ничего не говорить, я бы хотела услышать про это «ни о чем».

Уинтер глубоко вздохнул.

– Ладно. Поскольку у нас не было доказательств обратного, мы предположили, что убийства Маккарти были вызваны его фантазиями. Но что, если в этом мы ошибались? Может, это были фантазии Амелии? У него были какие-то порывы, но могло быть и так, что у него не хватало воображения на то, чтобы их воплотить.

– Возможно, – кивнула Мендоза. – И что нам это дает?

– Может, что-то дает, а может, и нет, – снова вздохнул Уинтер. – Я просто предположил.

Они замолчали. За окном открывались захватывающие пейзажи севера штата Нью-Йорк. «Вопросы, вопросы, вопросы, – думал Уинтер. – Всегда есть вопросы и нет ответов».

Ответов всегда было меньше, чем нужно.

Уинтер не снимал ноги с педали газа, пока они не доехали до Нью-Йорка. Исключением стал лишь случай, когда их остановил скучающий сотрудник дорожной полиции. Он уже достал было ручку, чтобы выписать штраф, но его планам суждено было перемениться, лишь только Мендоза предъявила жетон. И уже через несколько минут они снова мчались по дороге со скоростью сто шестьдесят километров в час. Вторую остановку они сделали на заправке, чтобы перекусить.

В черте города Мендоза подсказывала, как проехать в район Куинс. Она вела Уинтера по переулкам так уверенно, словно работала в такси. Небоскребов становилось все больше и больше. Нью-Йорк – большой и занятый город, везде царят суета и шум. Чем ближе они подъезжали к тюрьме Райкерс, тем более депрессивными становились пейзажи. Даже бездомные и нищие не хотели жить в этом районе. А о приближении к Ист-ривер можно было догадаться по запаху.

– Ты ведь знаешь, что Ист-ривер – это не настоящая река, да, Мендоза? Это пролив.

– Меня это не интересует, Уинтер.

– Как ты можешь такое говорить? Образование – краеугольный камень цивилизации. В общем, пролив – это судоходный водный путь между двумя более крупными водоемами. Например, Гибралтарский пролив соединяет Атлантический океан и Средиземное море. А Ист-ривер соединяет северную часть Нью-йоркского пролива и пролив Лонг-Айленд. С одной стороны у тебя Лонг-Айленд, а с другой – Манхэттен и Бронкс.

– Долго еще? – спросила Мендоза, демонстративно зевая.

– Все, я закончил.

– С Маккарти я хочу, чтобы в этот раз ты взял инициативу в свои руки. Он будет ожидать ее от меня, потому что так было в прошлый раз, но сейчас все будет иначе. Он умный. Чтобы у нас получилось что-то из него вытрясти, нужно его встряхнуть. Сможешь?

– Думаю, да.

Они проехали по трехполосному мосту, соединяющему Куинс и тюремный комплекс. Его массивные мрачные здания из черного бетона уже виднелись в лобовое стекло. Ветер с реки покрыл все капельками влаги, заставляя серый мир блестеть. Слева был Бронкс, за которым из тумана выползали призрачные очертания моста имени Джорджа Вашингтона.

Тюремный комплекс представлял собой смесь бетона и стали. С архитектурной точки зрения трудно сказать, насколько хорошо сочетаются эти два материала. По периметру висели прожекторы, а внутри было много открытого пространства. Попытки побега здесь были обречены – любое движение было видно как на ладони. Уинтеру пришло в голову, что достаточно жестоко располагать тюрьму так близко к городу. Каждый раз, направляясь на прогулку, заключенные видели небоскребы и наверняка думали о мире, которого они себя лишили. А может, именно на это и рассчитывали строители.

Съехав с моста, они попали на Хейзен-стрит – основную транспортную артерию, по которой можно было проехать через весь остров. Райкерс представлял собой целый город с лабиринтом улиц и зданий. Он состоял из десяти разных тюрем, в которых содержалось двенадцать тысяч заключенных. Персонала насчитывалось десять тысяч, а годовой бюджет приближался к миллиарду долларов.

Мендоза достаточно хорошо здесь ориентировалась и показала, как проехать к зданию, в котором содержался Райан Маккарти. Несмотря на предупреждение о визите, оформление пропуска заняло полчаса. Это тоже была характерная особенность всех тюрем. Время здесь тянется долго и течет очень медленно. Во внешнем мире его скорость зависит от того, насколько ты наслаждаешься происходящим. А за высокими стенами и колючей проволокой стрелки часов словно идут назад.

Сотрудник, который вел их в комнату допросов, был почти на тридцать сантиметров выше Уинтера. Он был белый, лысый, и его шея по толщине была сопоставима с ногой Уинтера. Шел он молча – о том, чтобы пошутить или поддержать светскую беседу, речи не шло. Открыв дверь, он отошел в сторону. Первой внутрь зашла Мендоза, за ней последовал Уинтер. Дверь за ними закрылась с оглушительным грохотом.

49

Райан Маккарти в наручниках сидел в конце стола и смотрел на них. Одна нога у него была прикована к полу, оранжевая тюремная роба была ему явно велика. Он постарел с тех пор, как Уинтер видел его в последний раз. Это было всего два дня назад, но казалось, прошли годы. Под глазами появились новые морщины. Цвет лица стал гораздо хуже от плохого питания и нахождения все время под искусственным освещением.

Несмотря ни на что, он по-прежнему был красив: голубые глаза, обезоруживающая улыбка, ямочки на щеках и подбородке. Волосы еще держали форму после последней стрижки, но ей осталось недолго.

Мендоза села на стул слева, а Уинтер – справа. Почти целую минуту все молчали. Уинтер играл в эту игру несметное количество раз. Сотрудники отделения поведенческого анализа ФБР регулярно допрашивали осужденных серийных убийц, чтобы понять, что же заставляло их идти на преступления. Название у проекта было типично бюрократическим – понятным и непонятным одновременно. Между собой агенты называли его «Допроси козла».

За одиннадцать лет Уинтер провел все допросы, к которым его допускали. Его коллеги особого рвения не демонстрировали, за исключением случаев, когда речь шла о каком-нибудь именитом маньяке. Обычно в ответ на предложение провести допрос все качали головой и ссылались на загруженность. Все, но не Уинтер. Из чтения отчетов о совершенных преступлениях мало что можно понять об убийце. А вот когда он сидит напротив и рассказывает все в мельчайших подробностях – это совсем другое дело.

– Рад видеть тебя, Райан. Как жизнь? – наконец прервал тишину Уинтер.

– Ну и какая у меня может быть жизнь? Я заперт в клетке двадцать три часа в день, – сказал Маккарти тихим и мягким голосом, при этом еще и достаточно высоким. На мачо он не тянул. Уинтер подумал, что именно этим он и вводил в заблуждение своих жертв. Он казался абсолютно безобидным – и внешне, и по голосу.

– Это для твоей же собственной безопасности.

– Что вам от меня нужно? – заподозрил неладное Маккарти.

– Расскажи, как ты познакомился с Амелией Прайс. И что ты про нее знаешь.

– Кто такая Амелия Прайс? – спросил Маккарти.

Уинтер выразительно посмотрел на него.

– Перестань, Райан, давай не будем в эти игры играть. Мы знаем, что ты с ней знаком.

– При чем тут игры, я понятия не имею, о ком идет речь.

– Ну да, конечно.

– Это правда. Я не знаком ни с кем, кого так зовут.

Уинтер не сводил с него глаз. Язык может врать, но телу не прикажешь. Маккарти, судя по всему, говорил правду, но только это было невозможно. Им было точно известно, что он ее знает, и у них даже было доказательство – фотография. Мендоза тоже бросила на Уинтера озадаченный взгляд. Она явно думала о том же самом. Уинтер достал телефон, нашел в нем фото, сделанное в доме Прайсов, и перебросил аппарат через стол, чтобы показать Маккарти.

– Заранее извиняюсь за качество, – сказал Уинтер. – Это фотография фотографии, поэтому видно не идеально, да и экран не самый большой. Но для наших целей этого достаточно.

Уинтер встал на ноги, перегнулся через стол и стал комментировать:

– Вот, как видишь, памятник Алисе в Стране чудес, он находится в Центральном парке. С ним все ясно. А вот и ты, и с тобой тоже все ясно. А вот к тебе прижимается Амелия Прайс. И как раз с ней у нас нет ясности.

– Я не знаю, кто такая Амелия Прайс.

Уинтер забрал телефон, положил его на стол строго параллельно краям и взглянул в глаза Маккарти.

– А вот это ложь, Райан. Прошу тебя, не надо мне врать.

– Я не вру. Понятно, что на фото – я. Я же не отрицаю этого. И я помню, как была сделана это фотография, потому что ситуация была очень странная. Я гулял в парке, и тут ко мне подходит туристка и просит меня с ней сфотографироваться. Было бы грубо отказать ей.

– Нет, было бы не грубо, а как раз очень по нью-йоркски. Любой житель Нью-Йорка просто продолжил бы идти как ни в чем не бывало, не сказав ни слова. Плюс к тому же ты – серийный убийца, а ни один уважающий себя серийный убийца не позволит незнакомым людям с собой фотографироваться.

Тут Уинтер вдруг так громко стал выстукивать по столу барабанную дробь, что Маккарти подпрыгнул от неожиданности.

– И, наконец, ты не голливудская звезда. Ты, конечно, симпатичный и все такое, но сам подумай, кому надо с тобой фотографироваться?

Маккарти посмотрел в глаза Уинтеру, ничего не говоря и пытаясь сделать так, чтобы Уинтер первым отвел взгляд. Шансов на это не было никаких.

– Миром правят компьютеры, – продолжил Уинтер. – Вся наша жизнь сведена до последовательности единиц и нулей. Как здесь, например. Твое имя – в компьютерной системе. Тебе там целый файл посвящен. В нем вся твоя жизнь – от даты рождения до группы крови. И в одном месте там стоит галочка в клеточке, а рядом с клеточкой надпись: «особая охрана в целях безопасности». Пока эта галочка там стоит.

Маккарти улыбался, но было видно, что он волнуется. Он непроизвольно начал постукивать пальцами по столу, но потом заметил это и перестал.

– А сейчас смотри, что случится. Произойдет сбой в системе, и эта галочка исчезнет. – Уинтер поднес сомкнутые пальцы к губам и дунул на них, изображая фокусника. – И все, нет галочки.

– Вы не можете это сделать.

– Не только могу, но и сделаю. Но ты, Райан, должен сейчас думать не об этом. Я точно знаю, что ты уже представлял себе, что было бы, сиди ты в общей камере. Сейчас-то ты смотришь на мир из своей маленькой камеры, в которой ты заперт двадцать три часа в день, и ты радуешься, что не влип. А теперь задумайся, что будет, если ты сядешь в камеру к татуированному красавчику из «Арийского братства»? Мир сразу видится в новых красках, да? Это же ужас что будет. Да я и сам вчера утром находился в похожей ситуации, мне светила такая же перспектива, и должен тебе признаться – я чуть в штаны не наложил от страха.

Маккарти смотрел то на Уинтера, то на Мендозу.

– Я хотел бы еще раз взглянуть на фото.

Уинтер разблокировал телефон и подтолкнул его в сторону Маккарти. Он поймал его и долго изучал фотографию. Перед тем как вернуть его Уинтеру, он погладил через дисплей лицо Амелии. Выражение его собственного лица прочитать было трудно. Казалось, он сдерживает улыбку, но он мог и хмуриться или сердиться.

– Ладно, я ее знаю, – наконец признался он. – Но вы должны будете мне помочь в обмен на мою помощь.

Уинтер взял свой телефон и положил его в карман.

– Мы можем тебе предложить только безопасность. Согласись, спать с открытыми глазами – несладкая перспектива. Ты себе все биоритмы нарушишь.

– Этого недостаточно.

Уинтер перегнулся через стол.

– Мы сюда не переговоры пришли вести.

– Разве? – смотрел ему в глаза Маккарти.

– Ладно, мне все ясно, – подскочил на ноги Уинтер, застав его врасплох. – Мы тут только время теряем. Не хочешь помогать – как хочешь, это твое право.

Мендоза тоже встала, они повернулись и пошли к двери. Уинтер успел медленно досчитать до четырех, прежде чем Маккарти сдался:

– Ладно, ладно. Имя Амелия Прайс мне ни о чем не говорит. Для меня она Мэдди Филлипс.

Уинтер внимательно посмотрел на него и сел. Дождавшись, пока Мендоза устроится на стуле, он начал разговор:

– Где вы познакомились?

– В интернете.

– Твой отец тебя насиловал, я прав?

Маккарти тут же перестал улыбаться.

– А это здесь при чем? Это вы таким образом пытаетесь влезть мне в голову?

– Отец Мэдди тоже ее насиловал. Но ты и сам это знаешь.

Маккарти молчал.

– Ведь знаешь? – не отставал Уинтер.

Маккарти пожал плечами и кивнул.

– По моим предположениям, вы познакомились на форуме жертв семейного насилия. Довериться кому-то – большая проблема, значит, прошло немало времени, прежде чем вы дошли до по-настоящему важных тем. Как давно вы познакомились?

– Уже давно вроде, – опять пожал плечами Маккарти.

– Вроде?

– Полтора года назад.

– Сначала вы описывали друг другу, как бы вы поиздевались над своими отцами, а потом, через какое-то время, перешли к тому, что было бы здорово поиздеваться над конкретными людьми. А потом от слов вы перешли к делу. Твое первое убийство было в апреле, значит, на прелюдию у тебя было целых одиннадцать месяцев. – Маккарти облизнул губы. – Итак, кто из вас двоих лидер? Я думаю, Мэдди. Но вопрос ведь даже не в этом. Вопрос в том, кто по твоему мнению лидер. Она ведь наверняка убедила тебя в том, что ты правишь бал. Да? Она обставила все так, как будто ты – настоящий герой.

Маккарти усмехнулся и поймал взгляд Уинтера.

– Ты думаешь, ты шибко умный, да?

50

В комнате стало тихо. Уинтер слышал и дыхание Мендозы и Маккарти, и то, как воздух перекачивается в вентиляционной системе. Это были всего-навсего звуки. А за стеной тысячи заключенных проживали свой очередной день в тюрьме, тысячи охранников следили за порядком, но Уинтеру на секунду показалось, что их нет. Живот свело паникой. В голову закралась мысль: а что, если он упустил какую-то важную деталь?

– Не надо с нами в игры играть, – строго сказала Мендоза.

Маккарти не обратил на нее никакого внимания. Он не сводил холодного и беспощадного взгляда с Уинтера. Усмешка исчезла с его лица, и в первый раз за сегодняшний день Уинтер поверил, что перед ним – человек, способный шутки ради порезать кого-то на кусочки.

Он и раньше сталкивался с подобной трансформацией. Серьезные серийные убийцы прекрасно мимикрировали под окружающую среду. Они прикидывались совершенно другими людьми, надевая на себя маску доброжелательности и обезоруживающей доброты. И как это ни странно, этот прием работал. Джон Уэйн Гейси, убивший тридцать три человека, вообще работал клоуном на вечеринках, парадах и благотворительных мероприятиях. Никто из его друзей и соседей понятия не имел, чем он занимается. Уинтер помнил, каким приветливым мог быть его отец, когда они были в обществе. Альберт Уинтер всегда был улыбчив, всегда шутил. Окажись вы в сложной ситуации – всегда поможет.

Ну а будь вы молодой девушкой, которая подходит ему в жертву, добро пожаловать – он вас отвезет прямо в лес и при лунном свете до смерти погоняет вас с винтовкой с оптическим прицелом.

Поскреби этот фасад – и истинная природа убийцы покажется на свет. Как сейчас.

– Поправьте меня, если я неправ, – снова заулыбался Маккарти. – У меня есть то, что нужно вам, а у вас – то, что нужно мне. Мне нужны гарантии, что меня не переведут из одиночной камеры. И доступ к любым книгам из библиотеки. Без очередей и без предварительных проверок.

– А какой смысл? – спросила Мендоза. – Будь я на твоем месте, я бы лучше попросилась в общую камеру, чтобы зарезали поскорее. А книги? Зачем тебе читать про жизнь, которая тебе больше не светит?

– Вы не я, – покачал он головой. – Я оптимист. Мой стакан всегда наполовину полон.

– Даже здесь? Я тебе не верю.

– По рукам, – решился Уинтер. Мендоза возмущенно смотрела на него, явно не понимая, что он затеял. Он проигнорировал ее взгляд и добавил: – Дай нам ответы на наши вопросы и хоть обчитайся этим туалетным чтивом. Меня твои условия устраивают.

– А почему я должен вам доверять?

– Это как-то уж совсем цинично звучит от человека, утверждающего, что его стакан наполовину полон. – Маккарти ничего не ответил. – Как тебе такой аргумент? Мне гораздо больше нравится мысль, что ты будешь гнить в тюрьме пятьдесят лет, чем если тебя просто прирежут в душе.

– Вы это серьезно говорите?

– Я серьезен, как инфаркт.

Маккарти смотрел на него через стол, взвешивая «за» и «против».

– Ладно, можете считать меня больным, но я это вам рассказываю просто так. У меня нет никакого компромата на Мэдди. Она – человек с другой планеты.

– Отлично, Райан, но нам нужно кое-что поконкретнее.

– Вы раньше говорили про прелюдию на интернет-форуме. И спрашивали, кто из нас лидер, так?

Уинтер кивнул, ожидая продолжения.

– Вы были правы. Лидером была Мэдди, она первая мне написала и вообще была инициатором всего.

Мендоза засмеялась.

– Ну конечно, сейчас он будет разыгрывать эту карту, рассчитывая, что ему скостят приговор на основании частичной ответственности. – Облокотившись на стол, она посмотрела в глаза Маккарти. – Не сработает. Ты сядешь до конца своей никчемной жизни.

– Так вот чего ты пытаешься добиться? – спросил Уинтер. – Ты в самом деле рассчитываешь на частичную ответственность? В игры со мной играешь, Райан?

– Я не играю, зачем мне это? – пожал он плечами.

Уинтер подался вперед, почти нарушая границы личного пространства Маккарти. Он слышал, как Мендоза заерзала на своем стуле.

– Хорошо, я тебя слушаю.

– Встретиться предложила Мэдди. Сначала я не хотел, но она меня убедила. Мы увиделись в баре, и общение у нас пошло как по маслу. Она меня понимала. Так, как никто и никогда.

– Нет, не понимала она тебя.

Маккарти скрестил руки, и наручники тут же загремели. В его глазах промелькнула ярость. Он подался вперед к Уинтеру и снова положил руки на стол.

– Как скажете.

– Дай-ка я угадаю. Вам обоим нравились одни и те же фильмы, музыка, сериалы. Да? – Маккарти подозрительно посмотрел на Уинтера и облизал губы. – Она просто зеркалила тебя, Райан. Ты говоришь ей, что любишь «Клан Сопрано», и она тут же говорит, что это ее любимый сериал. Чуть позже она, памятуя о сериале, говорит, что один из ее любимых фильмов – «Крестный отец», просто так говорит, без особой причины. Если на это ты не ловишься, она дальше пробует «Славные парни», и тут ты говоришь: «О боже, это же мой самый любимый фильм всех времен и народов!» Она, может, и ненавидит этот фильм, но это неважно. Важно только то, что тебе он нравится и ты думаешь, что и ей тоже. Так какой у тебя любимый фильм?

– Не «Славные парни», не переживайте.

– Не он. Значит, либо «Подозрительные лица», либо «Побег из Шоушенка».

Уинтер не сводил глаз с Маккарти.

– Значит, все-таки «Побег из Шоушенка». Но этот фильм выбился в лидеры только недавно, верно? По понятным причинам.

Маккарти сидел с мрачным видом. Губы его были сжаты настолько, что превратились в ниточку.

– У нас были особенные отношения. Мне все равно, что вы думаете.

Уинтер покачал головой:

– Ты был влюблен в нее, да? – Маккарти молчал. – Вот это да! Это она так тебя зацепила?

Маккарти покраснел и встал.

– Сядь, – приказала Мендоза.

Маккарти смотрел на них, они – на него. Уинтер успел досчитать про себя до тридцати трех, и Маккарти сел.

– Что-то я не совсем понимаю, Райан: ты разве не гей? – спросила Мендоза, дождавшись, пока он усядется.

Маккарти молчал, и Мендоза повернулась к Уинтеру:

– Как это может быть? Он бисексуал?

Уинтер адресовал свой ответ Маккарти:

– Здесь речь ведь идет не о сексе, а о власти, я прав, Райан? Ведь когда мужчины на коленях просят пощады, это отличное ощущение, правда? Ты, наверное, чувствовал себя богом. Ну а с Амелией у тебя была любовь, так? Только не было никакой любви. Ты верил, что она тебя любит, и она поддерживала в тебе эту веру. Вся власть была в ее руках, правильно? Ты же сам сказал, она вела в вашем танце. Тебе хочется верить, что все было наоборот, но это неправда. И знаешь что? Она ведь до сих пор все делает так, как хочет она. Подумай об этом. Ты тут сидишь, а она наслаждается жизнью. Вряд ли она вообще сейчас вспоминает о тебе. Вот как сильно она тебя любила, Райан. И если уж на то пошло, уважения у нее к тебе ровно столько же, сколько у тебя было к жертвам.

– Все, хватит, – сказал Маккарти.

– Да, ты прав, хватит. – И Уинтер опять отбил по столу барабанную дробь.

Он встал и пошел к двери. Через пару секунд после того, как он по ней постучал, дверь отперли снаружи. Потом она раскрылась настежь, и в проеме появился тот же охранник, что и привел их сюда. Мендоза вышла первой, но Уинтер решил еще на несколько мгновений задержаться.

– Последний вопрос, Райан. Где вы с Мэдди встречались в Нью-Йорке?

– У меня.

– Это неправда. Ты предлагал ей этот вариант, но она не согласилась. Не обижайся, но она гораздо умнее тебя и планирует все свои действия. Она не стала бы оставлять какие-то доказательства связи с тобой и не пошла бы к тебе, так как там ее могли бы увидеть соседи. Во-вторых, на твоей территории психологическое преимущество было бы у тебя: твой дом, твои правила. А это ее бы не устроило. Так что попробуй-ка еще раз ответить на этот вопрос, но теперь представь себе, насколько сильно я могу осложнить твою жизнь, если ты опять соврешь.

Сначала Уинтер подумал, что Маккарти ничего не скажет. Он выглядел абсолютно сломанным. Уинтер вдруг понял, какие у него были отношения с Амелией. Он по-своему любил ее, но она держала его на расстоянии, уделяла ему ровно столько внимания, сколько требовалось для поддержания его интереса, но не больше, потому что не хотела, чтобы он расслабился. Власть была в ее руках, она принимала все решения.

Если подумать, любовь создает много проблем. Нет никакой гарантии, что ты вызовешь ответное чувство, причем на том уровне, на котором тебе нужно. Маккарти пришлось это испытать на своем горьком опыте.

– Мы встречались в отеле.

– Каждый раз в одном и том же?

Он кивнул.

– Да, в «Гиперионе». Это в Нижнем Ист-Сайде.

51

Они вышли на улицу и какое-то время просто стояли, вдыхая свободу и греясь под лучами вечернего солнца. Уинтер достал сигарету и сделал глубокую затяжку, выдохнув клуб дыма. Как же он ненавидел тюрьмы. У него от них начиналась клаустрофобия. Отец провел там два десятилетия, и большую их часть – в ожидании смертной казни. Каждый день похож на предыдущий, и мир ограничивается стенами и решетками. Час за часом, день за днем, год за годом, и в конце этого туннеля – смертная казнь. Райан Маккарти сказал, что его стакан наполовину полон, но Уинтер в это не верил. Как это возможно в таком месте?

Он перевел взгляд на город, поднимающийся за рекой, как призрак из влажной дымки. Он вспомнил разговор с Маккарти и фотографию. Амелия оставила ее рядом с телом Юджина, чтобы он ее нашел. Значит, она хотела, чтобы они сразу же направились в тюрьму и побеседовали с Маккарти. И она знала Райана достаточно хорошо, чтобы предвидеть его реакции, предвидеть, что он выдаст им название отеля.

– Надо ехать в «Гиперион», – сказал он Мендозе.

– Зачем? Амелии же там не будет.

– Не будет, но она будет где-то поблизости наблюдать за нами. Она рассыпает для нас крошки, показывая, куда идти.

Уинтер докурил и затушил сигарету ботинком.

– Амелия – типичная психопатка из учебника. С одним-единственным исключением – у нее есть комплекс Макиавелли. Посмотри на то, как она работает. Она довела Маккарти до нужной кондиции, а потом отошла и стала наблюдать. С Нельсоном она наверняка проделала то же самое. Она не пряталась в кустах, когда были убиты Риды, она была на передовой, подначивая брата. Вот какая у нее тактика: она дергает за ниточки и заставляет кукол танцевать под свою дудочку.

– Нас она тоже заставляет танцевать под дудочку. Ты же это понимаешь?

– Она пытается заставить.

– Не только пытается, Уинтер. Вспомни свою первую встречу с ней. Она знала, кто ты, она выбрала место. Уже тогда она сама творила реальность. Подкинула газету, зная, что ты сорвешься в Хартвуд. Там она оставила фотографию с Райаном, потому что знала, что мы окажемся здесь. Вопрос ведь все тот же: при чем здесь ты?

Уинтер смотрел на город, словно надеясь найти в высотках из бетона и стали ответы на свои вопросы. Когда очередной кусочек пазла встал на свое место, он не смог сдержать улыбки.

– Это все месть. Которая стара как мир. Я причастен к аресту Райана Маккарти, и она мне мстит.

– Логично. Она столько в него вложила, он послушно выполнял ее желания, а потом его вдруг ловят. Конец Райану, конец ее игре. И ей срочно потребовалась новая игра.

Уинтер кивнул:

– Она сейчас разъярена, но воевать в открытую она не будет. Мы уже это знаем. Она в ярости, но она лишь вдохнула поглубже и спрятала свою ярость глубоко-глубоко. И так ей пришлось делать не один раз, прежде чем она снова не обрела способность ясно мыслить. А потом она придумала, как исправить все то, что ей кажется несправедливым. Маккарти – это теперь прошлое, на него уже никак не повлиять. Но зато она может влиять на будущее. И вот тут-то появляюсь я.

Уинтер замолчал и снова посмотрел на небоскребы. Отовсюду доносились звуки. Сзади – тюремный грохот и лязганье, отдаленный шум – из простирающегося перед ними города, крики птиц – сверху. Все было тихим, как будто туман создавал воздушную подушку, заглушающую звук. Лучше всего было слышно дыхание Мендозы, которая стояла в метре от Уинтера. С реки дул легкий ветер, принося с собой неприятный запах, источник которого сложно было распознать.

– Ясность, – наконец произнес Уинтер. – Вот что ей важно. Она не сдвинется с места, пока ясно не увидит картину предстоящего. Когда злость и разочарование уходят, что она видит?

– Что все идет к чертям. И поэтому ей нужно найти виновного.

– Именно. Она знает, что всю игру ей испортили копы, но она не может выйти на войну против всей нью-йоркской полиции. Ей нужны конкретные личности. Она проводит собственное расследование и натыкается на мое имя. Вот тебе и конкретная личность.

Мендоза ничего не говорила, обдумывая услышанное.

– Ей важен контроль, – сказала она. – Когда она его теряет, она из кожи вон лезет, чтобы его вернуть. Отсюда вопрос: как нам заполучить контроль над ситуацией?

Теперь задумался Уинтер:

– Ее слабость – в самоуверенности. Так мы ее и поймаем. Будем идти по ее приманке, но держать глаза открытыми. В какой-то момент она обязательно ошибется. И тогда нам нужно быть наготове.

Они пошли к машине, стоящей на парковке. Мендоза подошла к водительской двери и протянула руку.

– Ключи.

– Но я вожу лучше тебя.

– Мы договорились, что ты ведешь до Нью-Йорка. Мы в Нью-Йорке, поэтому давай ключи, или я тебя застрелю.

– Угроза эффективна только тогда, когда тот, кому ты угрожаешь, верит, что ты можешь привести ее в исполнение.

Мендоза расстегнула куртку, вынула пистолет и направила его в голову Уинтера.

– Давай ключи.

Уинтер выгнул шею, чтобы посмотреть на курок.

– У тебя пистолет на предохранителе.

– Не доводи меня, Уинтер! Просто отдай мне эти чертовы ключи.

52

Шестиэтажное здание отеля «Гиперион» явно видало лучшие времена. Его владельцы были бы только рады, если бы клиенты считали его ист-сайдским, но на самом деле он находился в восточной части Гарлема. Припарковаться было решительно невозможно, поэтому им пришлось оставить «БМВ» в целых четырех кварталах от отеля и идти до него пешком. Где-то на полпути к отелю телефон Уинтера зазвонил. Он посмотрел на номер, но отвечать на звонок не стал. Номер был незнакомый.

– Ты что, не будешь брать трубку? – спросила Мендоза.

Уинтер не обратил на ее вопрос никакого внимания.

– Что бы ни происходило в следующие несколько минут, смотри только прямо и не останавливайся. Кивни, если ты меня поняла.

Мендоза, подозрительно щурясь, продолжила идти.

– В чем дело, Уинтер?

– Я все тебе расскажу, просто не сейчас.

Мендозе явно хотелось поспорить, но она лишь кивнула. Уинтер вывел ее на самую середину тротуара, задевая встречных прохожих и не обращая внимания ни на столкновения, ни на оскорбления в его адрес. Его сейчас волновал только мобильный телефон и количество гудков без ответа, в течение которых абонент будет ждать. Четырнадцать. Через пять секунд телефон зазвонил опять, и Уинтер улыбнулся.

– Что происходит? – снова спросила Мендоза.

Уинтер ничего не ответил и продолжал идти. Телефон продолжал звонить, раздражая своей настойчивостью. Десять гудков. До «Гипериона» оставалось полтора квартала. Прямо напротив него был другой отель. С архитектурной точки зрения он отличался, но во всем остальном они были идентичны: те же три звезды, то же расположение, та же клиентура. Двенадцать гудков, тринадцать. Звонок оборвался на пятнадцатом.

– Это Амелия, – сказал Уинтер, подняв руку с телефоном.

– Так чего ж ты не берешь трубку? – спросила Мендоза, остановившись как вкопанная посреди тротуара.

– Продолжай идти, – ответил он на ходу.

– Я должна знать, что происходит, и прямо сейчас, – сказала Мендоза, нагоняя его. – Если хочешь, чтобы я тебе помогала, ты должен мне объяснить, в чем дело.

– Мы возвращаем себе контроль над происходящим. Амелия находится в отеле напротив «Гипериона». Другого варианта нет, ведь мой мобильный зазвонил ровно тогда, когда мы вошли в зону его прямой видимости. И это идеальное место для наблюдения.

Не успел он закончить, как Мендоза чуть ли не побежала по тротуару. Мобильный Уинтера снова зазвонил. Он стал считать гудки и дождался тринадцатого. Затем остановился и ответил на звонок.

– Привет, Амелия, как дела?

– Привет, Джефферсон, – ответила она немного погодя. – Как ты узнал, что это я?

Он надеялся, что она придет в бешенство из-за того, что он не отвечал на звонок, но, судя по голосу, она была спокойна как никогда. Он стал смотреть на ее отель, пытаясь догадаться, за каким из окон она спряталась.

– Номер незнакомый, я подумал, что это звонит очередной продавец очередного ненужного товара. Он мог перезвонить во второй раз, но в третий не стал бы. И тогда я задал себе два вопроса: кому я так срочно понадобился и чьего номера у меня нет? Под эти два критерия подходишь только ты.

– Какой ты умный.

– Не особо. Это не высшая математика.

– Скромность тебе не к лицу.

– Был бы умный, изобрел бы лекарство от рака или продолжил дело Эйнштейна и открыл бы всеобщую теорию всего. А рациональное вычисление того, кто тебе звонит, это не ум. Это дешевый фокус. Так чего тебе нужно, Амелия? Или тебе больше нравится Мэдди?

– А, так ты виделся с Райаном? Как у него дела?

Ее голос изменился. Уинтеру показалось, что она говорит на ходу, и темп ее шагов определяет темп речи. Уинтер стал пытаться услышать ее шаги, но не услышал. Возможно, их заглушал мягкий ковер. А значит, она все еще в отеле. Он услышал, что на ее стороне открылась дверь, и темп речи снова изменился, как будто она спускается по лестнице. Чтобы не упустить Амелию, Мендозе нужно было прибавить шаг.

– Думаю, у Райана бывали времена и получше. Тюремная жизнь – явно не для него. А тебе вот очень нравится быть кукловодом, да?

– Ты даже себе не представляешь, насколько.

– Ну так просвети меня.

– С радостью, но только это надолго. Давай встретимся, Джефферсон.

– Зачем?

– А что, нужна причина?

– Конечно, нужна. Мы же с тобой не друзья, чтобы вместе обедать и болтать. Ты убийца, а я должен тебя поймать.

– Чувствую, ты так и не отошел от смерти повара. Как его, кстати, звали – Оскар?

– Омар.

– Бедный Омар. Но сам посуди, если бы я его тогда не прикончила, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. Как видишь, его смерть была абсолютно необходима.

– Зачем ты хочешь встретиться, Амелия?

– Это секрет.

И тут в трубке раздался оглушительный вой сирены. Уинтер тут же убрал телефон от уха – старый трюк, но очень полезный. Когда он снова поднес телефон к уху, фоновый шум сменился. Сейчас это было лязганье металла и легкое эхо. Она была в кухне. Плохие новости. Мендоза ищет ее в номерах, а Амелия уже спустилась вниз и ускользает с черного хода.

Он стал смотреть на вход в отель. Оттуда никто пока не выходил, но скоро начнут. И пока везде будет суматоха, она успеет выскользнуть. Судя по эху, она все еще была в кухне. Но долго она там не задержится, это было очевидно.

– Ты что-то притих, – сказала Амелия. – Я почти слышу, как у тебя шестеренки в голове шевелятся.

– Хочешь встретиться? Хорошо, давай.

– Но я хочу, чтобы ты пришел один.

– Ну понятно, что ты этого хочешь.

– Я серьезно. Если я пойму, что с тобой кто-то есть, я исчезну.

– Дай мне какое-то время, хотя бы пару часов. Мне нужно будет уладить вопрос с Мендозой.

– Ты и сейчас можешь его уладить. Просто уходи сейчас, пока все суетятся, и не оборачивайся. Нью-Йорк – идеальное место, чтобы потеряться.

– Ты понимаешь, что я не могу этого сделать, Амелия. Пока ты в отеле, я буду пытаться тебя отыскать.

– Какой смысл? Я улизну гораздо раньше. Я это знаю, ты это знаешь, какой смысл время терять?

– Я не могу не попробовать.

Амелия устало вздохнула. Уинтер представил, как она разочарованно качает головой.

– И почему мужчины такие идиоты? В чем ваша проблема?

– Два часа, – ответил Уинтер.

– Даю тебе полчаса.

Уинтер услышал, что звук на фоне снова изменился. Она вышла на улицу, что означает, что они ее потеряли.

– Буду через час.

– Будешь где?

– Подумай. Я уверен, ты догадаешься.

Он положил трубку и побежал, на бегу отправив Мендозе смс: «Ушла через кухню».

53

Уинтер скользил взглядом по пустой кухне, обращая внимание на каждую мелочь: разбросанные сковороды и кастрюли, гора недорезанных овощей, открытая задняя дверь. Присев, он поднял с пола большой нож, рассмотрел блестящее острое лезвие и положил его на рабочую поверхность. Дверь с шумом распахнулась, и в кухню влетела Мендоза.

– Черт, Уинтер! Мы ее упустили.

– Да, но есть и хорошие новости.

– Она на свободе! Какие могут быть хорошие новости?

– Она слишком рискует, чем повышает шансы на ошибку. Это самая хорошая новость за последнее время.

Уинтер направился к задней двери. Она была шире обычной, чтобы было удобнее выносить блюда. Чтобы открыть ее, нужно было нажать на перекладину посередине. За дверью была узкая аллея. Благодаря высоким зданиям по соседству здесь всегда была тень. Рядом с мусорными баками предсказуемо пахло пищевыми отходами. Добравшись сюда, Амелия была в безопасности. Коротенькая пробежка по этой аллее – и ее поглотил город.

– Как ты узнала, в каком номере она остановилась? – спросил Уинтер.

– Она опять воспользовалась именем Рен Джей Файрстоун. Номер на пятом этаже.

Не сказав ни слова, Уинтер выбежал из кухни и вернулся к ресепшену. У лифтов была очередь, и он побежал на лестницу, перескакивая через две ступени. К четвертому этажу одышка одолела его. Он остановился, тяжело дыша и держась за перила, и снова побежал вверх. Мендоза догнала его на третьем этаже и побежала впереди как ни в чем не бывало. Она немного раскраснелась, но судя по ее виду, она легко могла одолеть еще четыре пролета.

– Тебе стоит серьезно подумать о том, чтобы бросить курить, – сказала она.

– Сейчас совершенно неподходящее время для нравоучений. Где ее комната?

– Сюда.

Мендоза толкнула тяжелую дверь в коридор. Уинтер сделал еще один глубокий вдох и последовал за ней. Он поймал себя на мысли, что их путь из кухни на пятый этаж полностью совпадает с траекторией, по которой шла Амелия, только в обратном направлении. Мендоза повернула налево и быстро пошла по узкому коридору, всматриваясь в номера комнат. Нужная дверь 516 была ближе к концу коридора. Она была приоткрыта и зафиксирована в этом положении с помощью банного полотенца. Уинтер взглянул на полотенце и на Мендозу.

– Я подумала, что мы захотим взглянуть на номер. А так нам не надо будет искать кого-то, кто откроет дверь.

Номер предназначался для командированных рангом пониже или для туристов эконом-класса. Он был удобным, ничего лишнего, декор в стиле фанк-модерн. Дизайн основывался на контрасте белого и цветных вкраплений. Покрывало было ярко-фиолетовым, на стенах – сюрреалистичные принты базовых цветов. В углу на подставке стоял небольшой чемодан с твердым корпусом. Во время перелетов его можно было бы провезти как ручную кладь. Мендоза подошла и стала его открывать.

– Не надо, он пустой.

Мендоза не обратила на его слова никакого внимания и открыла крышку. Она проверила карманы, обшивку.

– Ты прав, пусто.

– Наверное, это тот же чемодан, с которым она приехала в «Мертл-Хаус».

– Наверное, и сюда она его привезла по той же причине. Если бы она приехала совсем без багажа, то привлекла бы ненужное внимание. А пустой он потому, что она предвидела, что придется уходить отсюда быстро. Чемодан задержал бы ее.

Стол был развернут к окну – так же, как и в хартвудской гостинице. Единственным отличием было то, что он был приставлен к самому окну. Очевидно, здесь Амелию не заботило, что кто-то ее может увидеть. В Нью-Йорке было гораздо больше суеты, чем в Хартвуде, и слиться с окружающей средой здесь было гораздо легче. Да и рассмотреть с улицы окна на пятом этаже – очень сложно.

А вот из окон пятого этажа, наоборот, открывался отличный обзор. Уинтер сел и попробовал выглянуть на улицу через щели между занавесками. Окно было открыто, в комнату дул легкий бриз, обдающий кожу приятной прохладой. Снизу доносился многослойный шум улицы, составленный, словно мозаика, из множества элементов: сигналы машин, шумы двигателей, доносящаяся откуда-то музыка, смех и крики.

Прямо напротив находился «Гиперион». С высоты пятого этажа и на расстоянии двадцати метров он выглядел так же обшарпанно, как и с улицы. Даже, наверное, отсюда он выглядел хуже, потому что уличные раздражители не отвлекали внимание от его жалкого вида. Уинтер облокотился о подоконник и посмотрел по сторонам. На их стороне улицы и в том, и в другом направлении просматривался только один квартал. Зато противоположная сторона улицы была видна гораздо дальше.

Мендоза отодвинула одну из занавесок.

– Она нас увидела за километр.

– Да, точно. Как думаешь, в каком образе она сегодня?

– Человек с ресепшена сказал, что она была одета как бизнесвумен. Волосы темные, глаза карие, рост метр семьдесят три – семьдесят пять, и больше он ничего вспомнить не смог. Плюс я очень торопилась, так что разговор был совсем короткий. Я же пыталась не упустить ее. Вероятно, она переоделась, как только выбралась из отеля. Может, по улицам она уже гуляет в виде голубоглазой блондинки.

– Может быть. Да и неважно, как она выглядит.

– Как это неважно?

– Я договорился с ней встретиться, – усмехнулся Уинтер.

– И ты только сейчас об этом говоришь? – недовольно спросила Мендоза. – Что-нибудь еще, чего я не знаю?

Уинтер снова посмотрел из окна и представил себе Амелию. Она ведь совсем не была похожа на бизнесвумен. В его воображении она была платиновой блондинкой с яркими голубыми глазами в свободной кожаной куртке. Он представил, как она выходит из кухни отеля, как идет по аллее, оборачивается, как и два дня назад в кафе, и исчезает из виду. Уинтер обернулся и посмотрел на Мендозу.

– Да, есть кое-что. Мне кажется, я придумал, как ее поймать.

Уинтер присел на край кровати и за пару минут рассказал свой план. Все это время Мендоза молча стояла перед ним, и постепенно хмурое выражение лица у нее сменилось на мрачное.

– Нет, Уинтер, – сказала она, когда он закончил. – Это слишком рискованно.

– Ну хорошо. Если у тебя есть идея получше, поделись ею.

– Нельзя делать то, что ты задумал, без подкрепления. Это безумие.

– По-прежнему жду твоих предложений.

– Уинтер, Амелия – психопатка.

– Бесспорно. Она, я думаю, меня переплюнет на диагностических тестах психопатии. А это уже о чем-то говорит.

– Это не шутки. Не забывай, как она повара зарезала кухонным ножом.

– Как я забуду, я при этом присутствовал.

Мендоза зажмурилась. Она сжимала голову пальцами, как будто боролась с подступающей мигренью. Потом открыла глаза, опустила руки и глубоко вздохнула.

– Не знаю, кто из вас больше сумасшедший – ты или она.

– Со мной будет все нормально, Мендоза. Меня она и пальцем не тронет.

– Ты так уверен?

– Уверен. Если бы она хотела меня убить, давно бы уже это сделала.

– К кровати она тебя приковала, тем не менее.

– Но мне она ничего не сделала.

– Но могла же.

Вдруг Уинтер резко подпрыгнул, заставив Мендозу сделать шаг назад.

– Не тронет она меня. Я в этом уверен, потому что ей нужны зрители, а сейчас я и есть ее зритель. И брат, и отец, и Райан Маккарти нужны были ей не только для того, чтобы ими манипулировать, но и чтобы самоутверждаться за их счет.

– В результате двое мертвы, а третий проведет всю жизнь в тюрьме.

– Со мной все будет хорошо, – повторил он.

– Мне все это не нравится, Уинтер.

– Тебе не обязательно должно это нравиться. Просто помоги мне.

Мендоза медленно водила головой из стороны в сторону. Складывалось ощущение, что она делает это неосознанно.

– Ты будешь мне помогать или нет?

– Буду, – вздохнув, ответила она.

– Спасибо.

– Рано еще благодарить. Посмотрим сначала, как все сложится.

– Все сложится. И со мной все будет в порядке.

– Если честно, мне важнее, чтобы ты ее поймал, – улыбнулась Мендоза.

54

Уинтер поднял воротник куртки и закурил. Стемнело больше часа назад, и на улице холодало. Он стоял и играл зажигалкой, вдыхая запах газа. В Центральном парке было многолюдно. Для осени погода была идеальна, и туристы пользовались возможностью прогуляться. На носу был декабрь – снег, холод, оставалось лишь мечтать о весне.

Памятник Алисе в Стране чудес прятался от глаз в небольшой рощице. Его окружали деревья, город было не видно, и создавалось полное ощущение, что ты провалился в кроличью нору. В тени деревьев полукругом были расставлены скамейки, на которых могли отдыхать родители. Площадка перед статуей была выложена тротуарной плиткой, стоптанной миллионами маленьких ножек. Широкая тропинка спускалась к озеру, а еще одна, поменьше, вилась между деревьями.

По статуе вдоль и поперек лазили дети. Скорее всего, они приехали сюда на отдых, и им разрешили лечь спать позднее, чем в обычные дни. Уинтер смотрел на них, и перед его мысленным взором всплыли старые воспоминания. Ему три с половиной года, он сидит на кровати спиной к изголовью. На коленях открыта «Алиса в Стране чудес». Эту книгу он перечитывал несколько раз, знал наизусть целые отрывки из нее. Его любимым персонажем всегда была Гусеница. Заядлая курильщица и грубиянка – как можно было ее не любить?

Мама сидела рядом, слушала его и улыбалась. Через тонкий материал пижамы он чувствовал тепло ее руки, родной запах ее мыла и духов. Вспоминая этот момент, больше всего он поражался тому, насколько нормальной была эта сценка из жизни. Относительно нормальной. Большинство трехлеток в этом возрасте еще не читают таких взрослых книг, но это не важно. Важно было то, что тогда он не знал, что нормальность – это иллюзия, а реальная жизнь – такая же изощренная, как и фантазия Льюиса Кэрролла.

Уинтер сделал затяжку и огляделся, чтобы удостовериться, что за ним не следят. Мендоза обещала, что этого не будет, но все-таки она из полиции, а полиции доверять нельзя. Внимательно осмотрев всю территорию вокруг, ничего подозрительного он не обнаружил.

Слева от Безумного Шляпника было три скамейки. Они были удачно расположены, потому что оттуда прекрасно просматривались оба входа на площадку. На средней скамейке сидела пожилая женщина и задумчиво смотрела вдаль. Выражение ее лица было грустным, но в нем было и смирение. Словно она понимала, что все так, как есть, и этого не изменить, так что зачем бороться с действительностью? О каких бы событиях минувших дней она сейчас ни думала, она давно уже с ними примирилась.

Уинтер смотрел на нее чуть дольше, чем было нужно, чтобы удостовериться, что это точно была не Амелия. Она знал, что она мастер перевоплощений, а нарядиться в пожилую женщину было бы очень мудро, потому что на пенсионеров никто обычно внимания не обращает.

Уинтер возвращался к ней взглядом дважды. Если это была Амелия, то ее можно было бы назвать гениальной актрисой. Во-первых, для создания такой первоклассной маски необходим был голливудский гример и много часов времени. Амелия была очень изобретательна и одержима своей целью, но вряд ли что-то подобное ей под силу.

Он сел на пустую скамейку слева от пожилой женщины и раскинул руки в стороны. Некоторое время он сидел, курил и пытался выглядеть максимально беззаботно. Однако желудок у него сводило судорогой, а нервные окончания были напряжены до предела. От органов чувств в мозг поступало слишком много информации.

Уинтер взглянул на часы. Оставалась еще пара минут. Он снова осмотрелся, анализируя походку и движения людей. Полицейские в штатском двигались особым образом, и даже лучшим из них не удавалось изменить манеру движения. Какая-то деталь в их поведении всегда выбивалась из общего ряда, даже у профессионалов. Но нет, полицейских здесь не было, как и Амелии.

Он сидел и про себя отсчитывал секунды. За шестьдесят секунд до момента X он сделал последнюю затяжку сигареты, затушил ее ботинком и выбросил окурок в ближайшую урну. Взглянув на часы, отсчитал последние десять секунд. Амелии не было. «Терпение!» – скомандовал он сам себе. Как же было непросто сидеть и ждать. Вытащив из кармана последний «сникерс», купленный еще в Хартвуде, он быстро его съел.

Пожилая женщина продолжала сидеть на соседней скамейке. Он снова посмотрел на нее, чтобы удостовериться в верности своего первого впечатления о ней. Все сходилось: ей было хорошо за семьдесят, и она по-прежнему смотрела куда-то вдаль, словно весь мир перестал существовать. По широкой тропе к статуе шла семья – мама, папа, два мальчика. Им было весело, они смеялись. Они говорили со скандинавским акцентом и явно имели хорошую наследственность – высокие, сильные, со светлыми волосами. Мальчикам было лет пять-семь. Они оторвались от родителей и наперегонки побежали к памятнику, визжа и смеясь.

Уинтер подумал, не выкурить ли еще одну сигарету. Ему нужно было чем-то занять руки и мозг. Ожидание убивало его. Если бы была возможность все организовать по-другому, он бы это сделал, но он должен был прийти первым, чтобы Амелия могла удостовериться, что за ним нет слежки. А ей нужно было приехать поздно, чтобы продемонстрировать ему, что командует парадом она. Раз уж место встречи выбрал он, ей нужен способ восстановить баланс сил.

Он снова посмотрел на часы и высчитал, что она опоздает на девять минут. Эта цифра была не случайна. Если бы она просто хотела показать ему свою власть, то тогда опоздала бы на пятнадцать или даже двадцать минут. Ей нужно было бы заставить его попотеть от волнения. Но это был не единственный фактор. Все-таки ей было необходимо увидеть его ничуть не меньше, чем ему – ее. По этой причине можно было ожидать десятиминутного опоздания, но все-таки на одну последнюю минуту из этих десяти ее терпения бы уже не хватило.

По тропинке шла семья японцев – мама, папа и маленькая девочка. Поскольку она была одна, то и активности у нее было гораздо меньше, чем у скандинавских мальчиков. Она робко подошла к статуе, и отец начал щелкать фотоаппаратом.

Уинтер не сводил глаз с часов, отсчитывая минуты. Шесть, сем, восемь. Еще один взгляд по сторонам. Полиции нет, Амелии нет. Когда прошло девять минут, он понял, что ошибся в своих расчетах.

Терпение.

Через двадцать минут ожидания он подумал, не перепутала ли она место. Но даже если бы это случилось, она бы уже позвонила ему и спросила, где он. Но тогда где же ее носит? Предположим, она могла уехать из города. Это было возможно, но маловероятно. Все-таки она играла с ним в игру, и игра эта была не закончена.

На площадку въехал мальчик на роликах и быстро сделал круг. Ему было лет восемнадцать-девятнадцать, на щеках – следы от прыщей, в ушах, носу и верхней губе – пирсинг. Несмотря на холод, одет он был в свободные шорты-капри и черную футболку с желтой улыбающейся рожицей. Куртки или кофты на нем не было.

Остановившись рядом с пожилой женщиной, он достал телефон. Нажав что-то на экране, он поднес его к уху, поздоровался, послушал ответ и сказал: «Скажите, где деньги». Сначала Уинтер предположил, что парень – начинающий дилер, пытающийся получить долг, но что-то в этом объяснении ему не нравилось. Потом парень сказал: «Да, он здесь, но я не дам ему трубку, пока вы не скажете мне, где деньги».

Этого было достаточно. Покрыв разделявшую их дистанцию за две секунды, он навалился на парня и сбил его с ног. Тот был под метр восемьдесят, но весил не более шестидесяти килограммов. В кои-то веки у Уинтера было преимущество в весе. Он прижал его руки коленями к земле и сел ему на грудь. Тот попытался высвободиться, но Уинтер надежно зафиксировал положение. Забрав из его рук телефон, он поднес его к уху.

– Привет, Амелия.

55

– Похоже, у тебя руки заняты, Джефферсон?

– Да, подожди секунду.

Уинтер прижал телефон к груди и посмотрел на парня. Он раскраснелся и выглядел растерянным. Люди начали подозрительно на них поглядывать, а несколько самых храбрых уже шли по направлению к ним.

– ФБР! Не приближаться! – крикнул Уинтер.

Эту карту он не разыгрывал уже давно, но угроза прозвучала вполне убедительно. Прохожие по-прежнему недоверчиво глазели, но дистанцию держали. Пока этого было достаточно. Уинтер снова переключил внимание на парня:

– Сколько она тебе предложила?

Тишина.

– Пятьдесят? Сто?

– Ну, вообще-то двести, – прищурившись, ответил он.

«Ну да, конечно!» – подумал про себя Уинтер.

– И она должна была сказать тебе, где деньги, после того, как ты отдашь мне телефон, так?

– Да.

– Но ты ей не поверил и пытался шантажировать.

– Ну нельзя же всем подряд доверять!

– Слушай меня внимательно, – начал Уинтер, убедившись, что мальчишка воспринимает его всерьез. – Платить тебе она не собиралась, в этом ты можешь быть уверен. Денег от нее ты бы не дождался. Тебе заплачу я. Договор такой: я сейчас встаю, ты садишься на скамейку и ждешь, пока я закончу разговор. После этого у меня будет к тебе несколько вопросов. Ответишь на них – получишь свои двести баксов. Убежишь – я использую свои ресурсы, и тебя поймают и посадят в тюрьму.

– Не волнуйтесь, я никуда не убегу, – пообещал он после короткого раздумья.

Уинтер встал, отошел и прижал телефон к уху. Парень откатился к ближайшей скамейке и сел.

– Ты еще здесь?

– Я еще здесь.

В ее голосе слышалась улыбка.

– Я так понял, ты хотела со мной встретиться.

– Да, но на моих условиях, а не на твоих. Центральный парк сейчас уже кишмя кишит полицией. Я права?

– Ты сказала мне прийти одному, и ровно это я и сделал.

– Ты прекрасно понимаешь, почему я не могу поверить тебе на слово, – засмеялась Амелия. – А мальчик на роликах еще рядом?

– Да.

– Дай ему трубку.

Уинтер подошел к скамейке и протянул парню аппарат. Тот посмотрел на него, неохотно взял телефон и стал слушать. После нескольких «ага» он поднял голову.

– Она говорит, чтобы вы дали мне свой мобильный. И что если через пять секунд вы этого не сделаете, она вешает трубку и исчезает. И, кстати, она уже досчитала до четырех.

Уинтер вытащил мобильный и бросил его парню на колени.

– Он у меня, – передал он Амелии. Еще немного послушав ее, он виновато посмотрел на Уинтера и начал разбирать телефон.

– Говорит, чтобы вы дали зажигалку.

Уинтер передал свою «Зиппо», уже понимая, что сейчас произойдет. И точно: парень вытащил сим-карту и, аккуратно держа ее за край, поднес ее к огню. Потом он бросил телефон и аккумулятор на землю и раздавил их коньком.

– Сделано, – отчитался он Амелии. Еще немного послушав, он вернул Уинтеру зажигалку и телефон. – Теперь она хочет поговорить с вами.

Уинтер взял телефон и прижал к уху. Зажигалка вернулась в карман.

– Так, и что дальше?

– Дальше ты садишься на поезд на станции «Семьдесят седьмая улица», выходишь на вокзале Гранд-Сентрал. Позвони, как будешь в вестибюле. Доедешь вовремя – возьму трубку. Опоздаешь – игра окончена. Само собой разумеется – едешь один.

– Ты должна сказать, сколько у меня времени.

– Не должна. Либо ты приезжаешь вовремя, либо нет. Советую поторопиться.

Она положила трубку, и Уинтер спрятал телефон в карман. Вытащив бумажник, он дал парню две стодолларовые купюры.

– Как она выглядит и где ты с ней познакомился?

– В южном конце парка, – быстро ответил он. – У нее русые волосы до плеч. Вернее, не совсем русые, а светло-русые. У нее очки в толстой черной оправе на цепочке, такие обычно носят учителя и библиотекари. Она вообще очень похожа на библиотекаря.

– Спасибо.

Парень начал говорить что-то еще, но Уинтер уже бежал по тропинке в парк. Он старался набрать скорость, но легкие были к этому совсем не готовы. Полиции вокруг по-прежнему не наблюдалось. Мендоза обещала, что не будет мешать, но у нее свои интересы, а Уинтер давно понял, что нельзя полностью доверять человеку, если его интересы отличаются от твоих.

Пока он добежал до метро, его легкие уже выпрыгивали из груди, впрочем, как и сердце. Покупая билет, он мельком увидел свое отражение: раскрасневшееся лицо, на лбу капли пота, футболка с Моцартом прилипла к телу.

На платформу он спустился, как раз когда отправлялся его поезд. Он проводил взглядом последний вагон, исчезавший в темном тоннеле. Ветка была очень загруженная, так что следующий поезд должен был прибыть с минуты на минуту. Единственным преимуществом его опоздания было то, что на пустой платформе ему будет легче заметить Амелию, если она решит за ним проследить. Это было маловероятно, раз уж она и так знала, куда он направляется, но полностью исключать такую возможность было нельзя. Он не мог позволить ей застать себя врасплох в третий раз.

Уинтер подошел на середину платформы и оперся о столб. Отсюда он мог видеть всех входящих на станцию. Он внимательно оглядывал каждого пассажира, но подозрений никто не вызвал. Будет ли она в образе библиотекаря или уже переоделась? На ее месте он бы обязательно сменил образ.

Через несколько глубоких вдохов его дыхание наконец выровнялось. Амелия наверняка рассчитывала, что он побежит к ней со всех ног, боясь опоздать. А чем больше суеты, тем больше риска совершить какую-нибудь глупость. Но она забывала о том, что ее желание увидеть Уинтера ничуть не уступало его. А значит, ее угрозы были пустыми. Она дождется его в любом случае. Ему просто не нужно демонстративно надолго где-то задерживаться.

Уинтер взглянул на женщину, вошедшую на платформу, и быстро отвел глаза. Ему было достаточно всего нескольких секунд, чтобы определить, Амелия это или нет. У нее был нужный рост и возраст, но она была слишком толстая. Да, можно надеть на себя несколько слоев одежды, но столько лишних килограммов одеждой не наберешь.

Подошел поезд. Уинтер встал в дверях, чтобы увидеть, если кто-то захочет впрыгнуть в поезд в последний момент. Машинист объявил о закрытии дверей, и Уинтер с особым вниманием мониторил платформу. Никто не бежал к закрывающимся дверям. Тогда он расслабился и вернулся в вагон.

До станции «Гранд-Сентрал» было всего четыре остановки. Пять – десять минут езды. Уинтер сел на свободное сиденье и осмотрел пассажиров. Никто не вызывал никаких подозрений. В вагоне ехало человек двадцать разных возрастов и национальностей. Амелии среди них точно не было. Тогда он решил привести в порядок свой внешний вид – поправил одежду и пригладил волосы. Во время встречи с ней ему нужно было выглядеть максимально спокойным.

Мендоза уже наверняка сходила с ума от неведения. Она заставила его пообещать, что, как только он встретится с Амелией, он позвонит. К сожалению, сделать это не представлялось никакой возможности. Остатки его мобильного лежали около Алисы в Стране чудес, а от телефона, который был у него в кармане, толку не было, потому что в метро не было связи.

Тогда он решил попросить кого-нибудь из пассажиров передать Мендозе его сообщение. Шансов было мало. Скорее всего, его примут за сумасшедшего или просто проигнорируют. Осмотревшись, он решил попытать счастья со священником, сидевшим в дальнем конце.

– Прошу прощения, – обратился он к нему, пройдя через весь вагон.

Священник, казалось, не слышал его. Он смотрел в окно, погрузившись в свои мысли. Грохот и шум поезда заглушали голос Уинтера.

– Прошу прощения, – сказал он чуть громче.

Священник повернулся. Он был того же роста, что и Амелия, и на секунду Уинтер решил, что это она. Конечно, он ошибался. Священнику было за пятьдесят, он был опрятно одет и казался очень спокойным. На шее у него висело небольшое деревянное распятие, а на плече – маленькая разноцветная тряпичная сумка.

– Я могу чем-то помочь? – спросил он чистым голосом, четко выговаривая каждое слово. Скорее всего, когда-то давно он жил в Южной Америке. Где-нибудь в Бразилии.

– Мне очень нужно передать сообщение коллеге. Она работает следователем в полиции. Мне нужно сказать ей, что со мной все в порядке и я свяжусь с ней, как только смогу.

Священник нахмурился и огляделся.

– Это шутка?

– Я понимаю, что это звучит странно, но уверяю вас, это не шутка. Если бы я мог сам ей позвонить, то не стал бы вас просить. Просто я на секретном задании, и это будет очень рискованно.

Это, конечно, не чистая правда, но и не ложь. У Уинтера сейчас не было ни времени, ни сил пускаться в длинные объяснения.

– Пожалуйста, помогите мне, – добавил он.

Священник вздохнул и, чуть помедлив, кивнул.

– Что именно нужно сделать?

– У вас ведь есть мобильный телефон?

– Есть.

– А ручка с бумагой?

Он пошарил в сумке и достал маленький блокнот и шариковую ручку.

– Вот.

Уинтер продиктовал сообщение и проследил за тем, как священник его записал. Оно было коротким и по делу – что он в порядке и что место встречи изменилось. Сообщение он попросил передать лейтенанту Карсону Джонсу в Главное управление полиции Нью-Йорка. А уж Джонс удостоверится, что Мендоза получила информацию. Поезд подъезжал к станции «Пятьдесят первая улица», и священник двинулся к выходу.

– Большое вам спасибо, – поблагодарил его Уинтер. – Я очень ценю вашу помощь.

Следующая остановка была «Гранд-Сентрал».

56

Двери открылись, и Уинтер вышел. Две секунды назад платформа была пуста, сейчас же она превратилась в океан людей, каждый из которых куда-то торопился. Уинтер пробрался к стене, чтобы подождать, пока схлынет толпа. В общем потоке будет гораздо сложнее увидеть Амелию. Поезд отправился со станции, набирая скорость. Последний вагон с грохотом исчез в тоннеле, и воцарилась тишина.

Уинтер подождал еще полминуты, а потом по указателям стал подниматься по лестнице наверх. В том же направлении двигалось много людей, но, по крайней мере, теперь уже не нужно было толкаться и локтями прокладывать себе путь.

Главный вестибюль напоминал собор из-за каменных стен, больших окон и массивных сводчатых потолков. Уинтер медленно пошел на середину, ни на минуту не переставая сканировать лица окружающих. Вокруг было слишком много людей. Гранд-Сентрал – один из крупнейших вокзалов мира. Ежегодно через него проходят десятки миллионов людей, и десятки тысяч – ежедневно. Мозг у Уинтера взрывался от обилия зрительной информации. Столько ему было не переработать.

Он остановился. Прямо перед ним было три огромных окна, которые так любили фотографы. Он медленно сделал полный оборот, ища глазами Амелию. Она могла быть кем угодно. Брюнеткой в джинсах и кожаной куртке. Блондинкой, идущей в толпе. Девушкой с рыжими волосами в деловом костюме. Они все были ее роста и возраста, с похожей фигурой, но ее среди них не было.

Он достал мобильный и набрал единственный номер, сохранившийся в истории вызовов. Телефон он прижал как можно ближе к уху, чтобы меньше слышать звуки вокзала. Амелия не брала трубку. Верить ей на слово было совершенно необязательно. Как все время повторяла Мендоза, психопаты – отъявленные лжецы. Ей нужно было постоянно демонстрировать свою власть над ним. Сказав ему, что она может взять трубку, а может и не взять, она пыталась поставить его на задние лапы. Хотела, чтобы он начал беспокоиться, чтобы стал названивать ей до тех пор, пока она, наконец, не соизволит ответить.

Уинтер положил телефон в карман. Хочет играть – нет проблем. Чтобы убить время, он начал накручивать небольшие круги и заглядывать в лица идущих мимо. Допустить, чтобы она зашла со спины и похлопала его по плечу, он не мог.

Прошла одна минута, а затем и две. Никто не звонил и не хлопал по плечу. Через шесть минут телефон в кармане завибрировал. Уинтер достал его, но, прежде чем ответить, снова сделал полный оборот, сканируя поток. Многие говорили по телефону, писали смс, смотрели на экраны телефонов. Амелии среди них не было.

– Я здесь, – сказал он.

– Я знаю. И ты пришел один.

Значит, она тоже где-то здесь и наблюдает за ним. А может, она просто удостоверилась, что за ним нет хвоста, перешла в другой конец вокзала и звонит теперь оттуда. Он еще ближе прижал телефон к уху, стараясь понять, где она может находиться. Но вокруг было слишком шумно. Он снова повернулся на триста шестьдесят градусов. Амелии рядом не было.

– Ты сказала, что хочешь встретиться. Ну и где же ты?

– Нет, я сказала, что ты должен приехать сюда. Тебе нужно более внимательно меня слушать.

– Хватит уже игр, Амелия, – вздохнул Уинтер в трубку.

– А то что? Ты обидишься и уйдешь?

– Что мне делать дальше?

– Поезжай в Бруклин. Сядь на поезд № 4 до «Улицы Фултон», потом пересядь на поезд № 2 и выходи на станции «Хай-стрит». Там получишь от меня смс, куда идти дальше. Если вдруг захочешь вызвать кого-нибудь на помощь, знай, что я наняла человека за тобой следить.

– Никого ты не наняла. Можно заплатить мальчишке, чтобы он телефон передал, а организовать слежку за мной – совсем другое дело. Человек должен уметь следить. А это под силу только бывшим полицейским и частным детективам. Их тебе не нанять. А чайника я в две секунды раскрою.

– Меня не раскрыл, когда я выследила тебя до кафе.

– А я и не пытался. Большая разница.

– До встречи, Джефферсон, – сказал она и положила трубку.

57

Уинтер поднял телефон как можно выше над головой и начал быстро подниматься по ступенькам, надеясь поскорее поймать сигнал мобильной связи. На середине лестницы пришло смс: «Парк Бруклин-бридж, у первого причала. Позвони, как доберешься». Он побежал через две ступеньки, загружая в телефон маршрут. Через пять минут он уже был у входа в парк.

Там он остановился, чтобы пригладить волосы и поправить одежду. Внешний вид был важен, потому что он не хотел выглядеть как финишер марафона, контрастируя с благоухающей и опрятной Амелией.

Успокоившись и медленно досчитав до трех, он вошел в парк. Через несколько шагов его настигло ощущение, которое он испытывал всякий раз, когда бывал на месте убийства. У него сжимался желудок, а сердцу было тесно в груди. Он знал, что это лишь физиологическая реакция тела на избыток адреналина в крови, но все равно был начеку.

Он мельком огляделся в поисках Амелии, но ее нигде не было. Прямо перед ним виднелись очертания манхэттенских небоскребов, справа был мост. Парк был очень молодой. Деревьям еще было расти и расти, и все говорило о том, что этот район набережной Ист-Ривер только недавно начали восстанавливать.

Чтобы не терять времени, он снова начал рассматривать посетителей парка. Несколько женщин были нужного роста и возраста, но ее среди них не было. Вытащив телефон, Уинтер набрал ее номер, и она ответила уже на третьем гудке.

– Я здесь.

– Я знаю, ты только что мимо меня прошел.

Уинтер с трудом сдержался, чтобы не обернуться.

– Это неправда.

– Ты так уверен?

– Если бы ты хотела прийти сюда до меня, то мне и звонить бы не пришлось.

– Встретимся у реки, – сказала она с улыбкой в голосе. – Через пять минут.

Она положила трубку, и Уинтер убрал телефон в карман. Подойдя к реке и найдя там скамейку, он сел и стал смотреть на воду. Через шесть минут появилась Амелия. Уинтер сразу ее узнал, потому что она была одета точно так же, как в кафе. Не доходя до него пятьдесят метров, она остановилась и огляделась. Со стороны могло показаться, что она любуется видом, но на самом деле она хотела удостовериться, что он был один. Удовлетворившись результатом, она подошла к скамейке и улыбнулась Уинтеру.

– Привет, Джефферсон. Как я рада тебя видеть.

Уинтер смотрел на нее, впитывая каждую деталь ее внешнего вида. Он ошибся, одета она была иначе. Похоже, но не совсем так, как два дня назад. Парик был тот же – практически белый. Те же поношенные «левайсы» и стертые «конверсы». Первым отличием было то, что через плечо у нее висела сумка для лэптопа. И вместо кожаной куртки была замшевая, с подкладкой из овчины.

– Привет, Амелия. Ну, в кого ты играешь сегодня?

58

Амелия широко улыбнулась, показав зубы, и направила взгляд своих зеленых глаз на Уинтера.

– Как тебе моя новая куртка? Купила в секонд-хенде. Ты ведь там себе одежду покупаешь?

– С волосами ты не угадала. Они должны быть совсем белые.

– Я не хотела сильно выделяться, – сказала она, поправляя парик. – А в этом цвете мне комфортно. Ну, что скажешь? Как будто в зеркало смотришься, да?

Уинтер ничего не говорил, пытаясь понять, что она задумала. Зачем ей было прилагать столько усилий, чтобы стать похожей на него?

– Ну, хорошо, – прервала тишину она. – Встань, только медленно. И давай обнимемся, как будто мы друг по другу скучали.

Уинтер встал и сделал шаг в объятия Амелии. Он почувствовал, как она внимательно ощупывает его тело сверху донизу. Несколько человек посмотрели на них, но со стороны они были всего-навсего влюбленной парочкой или друзьями. Ничего подозрительного. Амелия отошла и протянула руку.

– Отдай мобильный, пожалуйста.

Получив телефон, она проверила что-то на экране и положила его в сумку. Затем села на скамейку и постучала ладонью рядом с собой. Он сел. Амелия придвинула сумку к себе поближе и оберегающе положила поверх нее руку. Уинтер вытащил сигареты и вытряхнул одну из пачки.

– Ты разве не видел знак на выходе? – спросила она. – Курить запрещено.

Он убрал пачку назад в карман, но оставил зажигалку и стал ею щелкать. Она не сводила с него глаз.

– А что за история с этой зажигалкой?

– А с чего ты взяла, что есть история?

– Я знаю, что она есть.

Он закрыл зажигалку и стал ее рассматривать. На металле было много вмятин и царапин, и в свете уличных ламп и луны он смотрелся желтым.

– Когда-то она принадлежала моей коллеге из ФБР, – сказал он, убирая ее в карман. – Когда она бросила курить, передала ее мне. Вот и все, никакой особенной истории.

Амелия подалась к нему, смотря прямо в глаза, и придвигалась до тех пор, пока кончик ее носа не дотронулся до его щеки. Медленно она поднимала голову все выше, ведя носом по его колючей щетинистой щеке. Уинтер сидел не двигаясь и смотрел прямо перед собой. Она дошла до самого верха щеки, замерла и снова села прямо, покинув его личное пространство.

– Ты врешь. А у меня хорошее чутье на ложь.

– Нет истории, Амелия. Она бросила курить и отдала мне зажигалку. Все.

– Но она что-то значила для тебя. Ты бы не хранил ее столько лет, будь это не так. В самом этом факте уже кроется история. А у нее откуда эта зажигалка?

– От отца, – помедлив, сказал Уинтер. – Он отдал ее ей, когда сам бросал курить.

– Видишь, это не зажигалка, а фамильная ценность. Ты и она – вы были близки, как родственники. Ты был ей как родной, раз она захотела отдать тебе семейную реликвию. А что с ней случилось? Она умерла от рака легких?

Уинтер не ответил, и Амелия подняла руки вверх. Этот жест можно было принять за раскаяние или извинение, но ни то, ни другое она выражать не собиралась.

– Не хочешь рассказывать – не рассказывай. Я понимаю. Личное – значит, личное.

– Зачем ты хотела увидеться?

– Хотела посмотреть на твою реакцию. В первые две наши встречи было слишком темно, и на мне была неподходящая куртка. А вот эта намного лучше, да?

– Ну, теперь ты мою реакцию увидела. Мне можно идти?

– А куда ты торопишься? Прекрасный вечер, я думала, мы немного поболтаем.

– Хочешь поболтать – давай. Расскажи мне про своего отца.

– Сначала ты мне – про своего, – улыбнулась Амелия.

Уинтер улыбнулся ей в ответ. Удар – контрудар. Все как в шахматах. В другой жизни, в другом мире она могла бы стать победительницей.

– Мой отец – один из самых известных в Америке серийных убийц. За двенадцать лет он убил пятнадцать молодых женщин. Он похищал их и увозил в лес, где посреди ночи охотился на них с мощной винтовкой. Он был крайне умен, но все-таки не настолько, чтобы остаться безнаказанным. Двадцать лет он провел в тюрьме, приговоренный к смертной казни. А потом ее привели в исполнение. Все, теперь твоя очередь.

– Нет, так не пойдет, – сказала она, качая головой. – Это все я могу и в интернете прочитать. А мне нужно что-то, что знаешь только ты.

Уинтер достал зажигалку и зажег ее. В голове сменяли друг друга тысячи зарисовок из их жизни до ареста отца. Хорошие были времена – веселые и гораздо более счастливые. Затем он выбрал шесть самых ярких воспоминаний, а потом из них – одно, самое яркое. Закрыв зажигалку, он убрал ее в карман.

– Он готовил самые вкусные банановые блинчики на свете.

– Банановые блинчики! – замотала головой Амелия. – И это все, что ты можешь мне сказать? Твой отец – жесточайший убийца, а ты мне про банановые блинчики!

– До моих одиннадцати лет он был просто папой. Иногда он был отстраненным, иногда строгим. Бывало, я его ненавидел, а бывало, любил. Он просто был папой и делал самые вкусные банановые блинчики, вот и все.

Она задумалась, а потом кивнула, соглашаясь.

– Ты ведь не догадывался, кем он был, да?

– Нет, не догадывался. Хотя должен был.

– И в этом месте я должна тебе сказать, что ты же был просто ребенком, как ты мог догадаться? Тебе ведь все это говорят, да?

Ее лицо просветлело.

– Ты должен был догадаться, Джефферсон. Должен был видеть, что он из себя представляет на самом деле. А с другой стороны, и что тогда? Ты разве сдал бы его? Папу, который печет банановые блинчики? Да ни за что на свете.

– Ладно, теперь твоя очередь.

Амелия начала говорить не сразу. Она отвела глаза и посмотрела на мужчину средних лет, который вел на поводке ретривера.

– Отец любил музыку, – наконец выговорила она.

Уинтер ждал продолжения, но она молчала.

– Много кто любит музыку. Я тоже люблю музыку. При всем уважении ты даже до банановых блинчиков недотягиваешь.

Она перевела взгляд с мужчины с собакой на Уинтера и улыбнулась необычайно волнующей улыбкой.

– Его любимым композитором был Штраус. И за ужином у нас играла одна и та же пластинка, снова и снова. Она доиграет до конца, он встает и ставит иглу на начало.

– Я видел CD-проигрыватель и стол в бомбоубежище. Значит, ты не стала нарушать традицию? Ты ела за столом, отец ел из собачьей миски, а фоном тихо играл Штраус.

– Ошибаешься, Джефферсон. Ну, почти ошибаешься. За ужином у нас было тихо.

– А зачем же тогда нужен был CD-плеер?

– Чтобы ему было не так одиноко в темноте.

Смысл ее слов дошел до Уинтера не сразу.

– Вот, значит, зачем нужны были запасы батареек. Ты его днем и ночью заставляла слушать один и тот же диск. Снова и снова.

– Я ему сказала, что выключу его, если он выжжет себе глаз. Не сразу он мне поверил, но у него не было выбора. На второй глаз его было уговорить гораздо сложнее. – Амелия затихла, а потом продолжила: – Когда я была маленькая, я хотела стать танцовщицей. Когда отец узнал, знаешь, что он сделал? Он заставлял меня танцевать ему каждый вечер после ужина. Я танцевала, а он сидел и смеялся надо мной. Штрауса я ненавижу почти так же сильно, как отца. Ладно, теперь твоя очередь откровенничать. Когда мы были в кафе, ты ведь хотел убить повара, да?

На секунду весь мир сжался до них двоих.

– Ты даже понятия не имеешь, насколько ты неправа, – сказал он совершенно спокойным тоном.

– Врешь. Я видела твои зрачки. Видела, как сбилось у тебя дыхание. Ты думал: вот бы вонзить ему нож в глаз. Давай же, признай это, – сказала она с улыбкой.

– Ты ошибаешься.

Амелия нагнулась к нему, снова коснулась носом щеки и резко вдохнула. Выдохнув, она снова выпрямилась.

– Ты ошибаешься, – повторил он.

– Мы ведь и сейчас кого-нибудь можем убить, Джефферсон. – Левой рукой она описала в воздухе круг, в который вмещался весь парк. – Выбери овечку, любую.

– Я не буду играть с тобой в эти игры.

– Да ладно тебе, расслабься. Как тебе вон тот мужик, в красной кепке NYC? Такая пошлость эта кепка, и он еще так на мост смотрит… Наверняка он турист. Уже за одно это он достоин умереть. Как ты думаешь? – зашептала она. – Или вон тот старичок на соседней лавке. Ему, наверное, лет сто. Если мы его убьем, он только благодарен будет. Его уже наверняка съедает рак.

Уинтер молчал.

– Я ведь могу заставить тебя выбрать, – похлопала она по сумке. – У меня тут пистолет. Либо выбирай кого-то одного, либо я обоих застрелю, спасу их от их жалких жизней.

Уинтер вздохнул и покачал головой.

– Амелия, никого ты не застрелишь, и давай уже сменим тему. Ты что, думаешь, далеко отсюда уйти успеешь? Может, из парка ты и выйдешь, но там тебя уже будет ждать полиция. Сделаешь выстрел – и она будет тут как тут. Здесь тебе не Бронкс.

– Дело не в том, куда я успею уйти, а сколько людей я успею перестрелять.

– Ничего ты не сделаешь. Да, ты психопатка, но не убийца. По крайней мере, убивать самой, руки марать тебе не нравится. Гораздо приятнее смотреть, как вместо тебя убивают другие, разве не так? Именно так произошло с Нельсоном и Маккарти. Ты их довела до убийства, а сама стояла рядом и смотрела. Власть и манипуляция – вот то, что тебя возбуждает.

– Я убила Омара.

– Но для чего? Вот в чем вопрос. Ты же его убила не для того, чтобы наслаждаться его страданиями и криками или чтобы отомстить ему за что-то. Ты его убила, чтобы привлечь мое внимание. Получается, он стал попутной жертвой. Если бы ты могла достичь своей цели другим способом, ты бы это сделала. Но ты знала, что сработает только убийство. И ты была права. Ничто другое не заставило бы меня остаться в Нью-Йорке и не улететь в Париж.

– Но дело же не только в этом? Люди прячутся от самих себя. Подавляют тайные желания. Нельсон это делал, и Райан. Я просто помогла им раскрыть свой потенциал.

– Да, но только это не объясняет, почему ты убила Омара.

– А у тебя какие тайные желания, Джефферсон? О чем ты мечтаешь? В интернете нет интервью с тобой, но зато я нашла интервью с людьми, с которыми ты работал. Все говорят про то, как ты проникаешь в мозг своей жертвы. Поэтому я и спрашиваю себя: как мне помочь тебе раскрыть твой потенциал?

– Я понимаю, к чему ты клонишь, но ты совершенно не туда идешь.

– Это вряд ли. Все начинается с фантазий. Сегодня ты убиваешь в мечтах, а завтра у тебя руки по локоть в крови. И ведь ты убивал. Ты можешь сколько угодно говорить, что ты лишь делал свою работу, что убийства оправданны, но мы оба знаем правду. Убить очень легко. Трудно не попасться. Ты профессионал, ты знаешь, как все сделать правильно. Ну что, хочешь, я расскажу тебе, каково было убивать Омара?

– Нет, Амелия, не хочу.

– Врешь, – сказала она, улыбнувшись.

Уинтер вытащил зажигалку и зажег ее. Затем снова щелкнул крышкой и убрал в карман. Амелия хотела расшатать его нервы, и, более того, у нее почти получилось. Он усилием воли заставил себя отбросить эмоции, охладить ум, воспринимать то, что она говорит, на уровне содержания, не принимая ее слова на свой счет. Амелия сказала, что помогала Нельсону, но это было просто смешно. Она способна была думать только о себе.

– А что тебе сделала Мелани?

– Мелани мне ничего не сделала, – ответила она, и улыбка исчезла с ее лица.

– Тогда зачем нужно было ее убивать? Потому что она была популярной в школе, а тебя все презирали?

– Ты что, на самом деле думаешь, что мне есть дело до мнения других людей? – засмеялась она.

– Ну, хорошо. – Уинтер отвернулся к воде, раздумывая, а затем снова посмотрел на Амелию. – Другая версия. Нельсон влюбился в Мелани, и ты не смогла этого пережить. Когда ты с кем-то сближаешься, ты должна быть центром Вселенной для этого человека. И для Нельсона, и для Райана, и для отца. И теперь вот для меня.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь.

– Понимаю. Более того, у тебя получается. Сейчас ты в самом центре моего мира. Последние два дня я думаю только о тебе. Что же происходит, если объект твоего внимания отворачивается от тебя? Что ты чувствуешь? Наверняка ты злишься. Причем очень сильно, до ярости. И, скорее всего, ты и Нельсона заразила этой яростью. Ты превратила его чувства к Мелани в ненависть и убедила его убить ее. Тебе еще повезло, что Нельсон не переключился на тебя.

– Нельсон бы меня пальцем не тронул.

– Ты уверена?

Амелия молчала.

– Ты ведь потеряла над ним контроль, не так ли? Вот что происходит, когда фантазии становятся реальностью. Все не так, как представляется. Почему ты не остановила Нельсона, когда он покончил с собой? Я думаю, ты боялась, что он тебя выдаст. Он слишком нестабильно себя вел, и ты не могла доверить ему такой секрет.

На лице Амелии отобразилось коварство. Уинтер много раз видел это выражение лица на допросах в ФБР. Значит, он был недалек от истины. Она хотела, чтобы он раскусил ее, но просто так сдаваться не собиралась.

– К чему ты ведешь? – тихо спросила она.

– Ты ведь сама его натолкнула на мысль о суициде. Это была твоя идея. Игра во власть в самом жестком проявлении. Одно дело – доводить до убийства, а вот заставить совершить самоубийство – это другой уровень.

Амелия снова заулыбалась.

Уинтер достал зажигалку и снова начал ею щелкать.

– Ты упоминала овечку. А ты тогда кто при этом? Волчица, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Или не волчица, а тигрица. Близко, но не в точку. Как насчет львицы? Я прав? Ты обслуживаешь свою внутреннюю львицу.

– Не смейся надо мной.

– А что мне еще делать? Воспринимать тебя всерьез? Нет, это даст тебе право на жизнь, а этому не бывать. Ты думаешь, что твои поступки делают тебя какой-то особенной? Нет. Мне ты можешь поверить – ты не первая психопатка с манией величия и не последняя. Хочешь знать правду? Ты ничтожество, Амелия. Просто еще одно ничтожество в длинном списке тебе подобных.

Ее лицо исказила злоба, все маски мигом слетели. Буквально секунду назад она была слабым подобием Уинтера, и вот он наблюдал ее внутреннего монстра. Трансформация и пугала, и завораживала одновременно. Уинтер ждал, пока она что-нибудь скажет. Ждал взрыва. Но ничего не произошло. Она сделала глубокий вдох, а вместе с выдохом снова надела маску.

– Говори что хочешь, Джефферсон, мне все равно. Ладно, поболтали – и хватит.

Уинтер не сводил с нее глаз, выбирая идеальный момент. От времени зависел успех всего мероприятия. Амелия стала подниматься, и он тоже встал. Они задели друг друга руками, и ее сумка упала на пол. Уинтер наклонился, поднял ее и протянул Амелии. Она смотрела ему в глаза.

– Что ты задумал, Джефферсон?

– Случайно получилось.

– Нет, не случайно.

Она вырвала сумку у него из рук и стала шарить по отделениям. Засунув пальцы в маленький боковой карман, она расплылась в улыбке. Медленно вытащив руку и разжав кулак, она продемонстрировала ему его зажигалку.

– Ты ничего не потерял?

Амелия села и стала ее разбирать. Она внимательно разглядывала каждую запчасть и аккуратно раскладывала их на скамейке. Следящее устройство находилось в ватном шарике, пропитанном горючей жидкостью.

– Какой же ты предсказуемый! – заявила она, демонстрируя ему свою находку.

Уинтер посмотрел на все эти детали зажигалки на скамейке, а затем на Амелию. Следящее устройство она бросила на землю, растоптала его кроссовкой, встала и ушла не оборачиваясь. Через пятьдесят метров она повернула направо, а еще через десять и вовсе исчезла из виду. Уинтер собрал зажигалку, подошел к старичку, который все еще смотрел на реку, и попросил воспользоваться его мобильным телефоном. Тот принял его за сумасшедшего. Аналогичная реакция была и у следующих двух прохожих, к которым он обратился. Четвертой женщине он сказал, что он – сотрудник полиции в штатском, и она вытащила телефон из сумки и протянула его Уинтеру. Он набрал 911 и попросил оператора соединить его с Мендозой.

59

Обкуренный азиат в старой выцветшей футболке с группой Greatful Dead и длинной седой косичкой выглядел так, словно только что телепортировался из шестидесятых. Он работал в ночную смену за стойкой ресепшен в мотеле «Парадиз» и теперь, вытаращив глаза, смотрел, как помещение заполняется полицейскими. При этом ни на ком конкретно он старался не останавливаться. Еще десять секунд назад все было тихо и спокойно, и вот на его глазах мир превращался в ночной кошмар. На него было жалко смотреть.

Внутри было гораздо приятнее, чем можно было ожидать от двухзвездочного мотеля: на стойке стоял довольно современный компьютер, предметы мебели сочетались между собой, цветы, расставленные в зоне ресепшен, были живые и свежие. Рядом с монитором стоял держатель с визитками. Над бездарным рисунком пальмы шрифтом из бамбуковых палочек было написано «Мотель "Парадиз"». Под пальмой значился местный номер. Они находились в городе Беллефонт, в штате Филадельфия. «БМВ» домчал их из Нью-Йорка за три с четвертью часа вместо планируемых четырех.

Мендоза положила планшет на стойку и показала пальцем на экран:

– Видите красную мигающую точку? В каком номере она находится?

Азиат стоял, разинув рот, переводя глаза с Мендозы на Уинтера, с Уинтера на планшет, а с него – опять на Мендозу. Шестеро полицейских, которые тоже вошли внутрь, ушли на периферию его внимания.

– Все хорошо, – успокоил его Уинтер. – Это не арест. Как вас зовут?

– Марти.

– Марти, давайте для начала выключим звук у телевизора.

Марти повернулся и уставился на экран, где шло «Криминальное чтиво». На экране царствовал Сэмюэл Джексон – в праведном гневе и крутой до невозможности. Марти вышел из транса и выключил телевизор. Уинтер постучал по столу, чтобы вернуть его внимание к планшету.

– В каком номере она находится?

Марти подвинул к себе планшет и присмотрелся.

– Если я все верно понял, это или 107-я, или 117-я комната. Не знаю, какая именно, потому что они одна над другой. Подождите секунду, я кое-что проверю.

Он потянулся за мышкой, и экран его компьютера ожил. Пощелкав мышкой, он кивнул:

– Да, это номер 107. В 117-м никого нет.

– Под каким именем зарегистрировался клиент? – спросила Мендоза.

– Рен Файрстоун. Первая буква второго имени – Джей.

Она выразительно посмотрела на Уинтера.

– Мисс Файрстоун сейчас одна?

– Да, насколько я могу судить, – кивнул Марти.

Мендоза повернулась к своему коллеге, стоящему прямо за ее спиной:

– Мне нужно знать, что происходит в номере 107. Только тихо, понятно? Нельзя ее спугнуть.

Через пару минут он вернулся с лэптопом. Поставив его на стойку, он поднял крышку. Тепловые следы выглядели психоделично. Амелию символизировали теплые цвета спектра: красный, оранжевый, желтый, белый. Остальной экран был заполнен более холодными цветами: черным, голубым и фиолетовым.

– Это же все в реальном времени происходит? – спросила Мендоза.

– Да, судя по всему, она спит как ребенок.

Уинтер присмотрелся и смог разглядеть движения ее грудной клетки. Она была в глубоком цикле сна, что облегчало задачу. Неровный всплеск чего-то белого рядом с ее головой вызывал недоумение, но потом он понял, что это такое.

– У нее включена лампа, да?

Полицейский кивнул.

Мендоза отвернулась от экрана и обратилась к полицейским:

– Мы идем на таран и нейтрализуем ее как можно скорее. Нужно застать ее врасплох. Всем все понятно? – Все закивали. – Ладно, тогда за работу.

Шестеро человек одновременно повернули к двери, застегивая бронежилеты, проверяя пистолеты. Все было готово к штурму.

– Подождите! – крикнул Уинтер.

Все застыли на месте и повернулись к нему.

– Так не получится. Если вы загоните ее в угол, она спровоцирует вас на применение оружия и убийство. Мы ведь все здесь согласны, что она нужна нам живой?

Уинтер главным образом обращался к Мендозе. Она была режиссером этого действа и принимала решения.

– Что ты предлагаешь? – ровным голосом спросила она.

– Я зайду к ней сам и уговорю сдаться тихо.

– При всем к тебе уважении, на план это не похоже.

– У меня получится, Мендоза. Я не впервые иду на захват. Доверься мне.

– Почему ты так уверен, что она предпочтет умереть, а не сесть?

– Из-за того, как над ней в детстве издевался отец. Она ни за что на свете не согласится снова оказаться в темноте на привязи. Только через ее труп.

Ложь прошла гладко, он даже сам себе почти поверил. На самом же деле он знал, что Амелия готова на все, лишь бы остаться в живых. Она столько лет терпела насилие отца, что сдаться сейчас было бы бессмысленно. Поэтому провокация на применение оружия – не вариант в ее случае.

Мендоза пристально смотрела на него:

– Тебе нужен бронежилет. Без него я тебя туда не пущу.

– Конечно. И пистолет мне тоже понадобится.

Первым делом она отстегнула свой пистолет и протянула его Уинтеру. Затем подозвала жестом одного из полицейских, телосложением похожего на Уинтера, скомандовала ему снять бронежилет и не высовывать голову из зоны ресепшен. Его задачей было оставаться в безопасности и не пасть случайной жертвой предстоящей операции.

Уинтер надел жилет и туго затянул все ремешки. Он был тяжелый, массивный, и дышать было нелегко. Зато он физически ощущал, насколько спокойнее ему стало.

– Ты уверен, что хочешь сам пойти? Можешь ведь и остаться.

– Ты что? Волнуешься за меня? – улыбнулся Уинтер. – Значит, я тебе все-таки нравлюсь.

60

Прижимаясь к стене и стараясь не попадать под свет фонарей, Уинтер медленно двигался вдоль пустой парковки. Бронежилет давил на грудь, пистолет оттягивал своей тяжестью руку, но вместе с тем давал чувство успокоения.

Номер 107 найти было очень просто, потому что только в нем горел свет. Перед дверью стоял маленький неприметный «Форд». Цвет в темноте определить было сложно, но он был скорее светлый, чем темный. Таких машин на дорогах – сотни тысяч, идеальный выбор для убийцы в бегах.

Через окно заглянуть внутрь было невозможно. Шторы были тщательно задернуты, и по краям они были шире окна. В освещении комнатной лампы они немного мерцали. Он прополз под окном и остановился у двери. В наушник Мендоза шептала ему, что Амелия по-прежнему спит. Несмотря на это, Уинтер прижал ухо к тонкой деревянной двери и стал вслушиваться. С той стороны не доносилось ни звука.

Тогда он вставил ключ в замок – медленно и аккуратно. В абсолютной тишине звук металла о металл прогремит, как гром. Беззвучно отперев замок, он положил ключ в карман. Дверь поддалась легко, без единого скрипа.

Уинтер вошел и застыл на месте. Комната была заполнена безголовыми плоскими людьми. Он присмотрелся и понял, что смотрит на ее костюмы. Амелия ввернула крючки в дверные проемы и протянула через всю комнату бельевые веревки, на которых висели вешалки с одеждой. К верхней части костюма крепилась еще одна вешалка, для нижней части. Замшевая куртка и джинсы висели прямо у кровати.

Амелию он сначала не узнал. Она была завернута в одеяло и дышала медленно и легко, немного посапывая. Без парика он ее видел впервые. С бритой головой она была похожа на робота-андрогена, а не на человека. На цыпочках Уинтер прошел в комнату, держа пистолет перед собой и целясь ей в середину туловища. Ее «глок» лежал на тумбочке, рядом с музыкальной шкатулкой. Лэптоп она засунула в щель между кроватью и тумбой. Он взял себе ее пистолет и аккуратно нагнулся к ее уху.

– Хватит спатки, пора вставатки, – медленно прошептал он и сразу же отступил на два шага назад, сохраняя прицел.

Амелия тут же проснулась, мгновенно перейдя из состояния глубокого сна в состояние бодрствования. Она инстинктивно шлепнула рукой по месту, где только что лежал пистолет, посмотрела на тумбочку, а затем на Уинтера. Он поводил «глоком» у нее перед глазами.

– Его ищешь?

Амелия не ответила. Отбросив одеяло, она села на подушках. На ней была бесформенная футболка и обычные белые трусы. Уинтер засунул «глок» под ремень джинсов, отстегнул наручники и бросил их на кровать. Амелия взглянула на них и тут же перевела взгляд на Уинтера.

– Это вряд ли.

Уинтер покрепче вцепился на пистолет Мендозы и демонстративно нацелил его на Амелию.

– Пристегни один наручник к изголовью, второй – к руке. Сейчас.

– А то что? Застрелишь меня?

– Даю последний шанс.

Амелия медленно покачала головой, широко улыбаясь.

– Ну что, переговоры зашли в тупик.

– Нет, не зашли.

Сместив прицел немного влево, Уинтер нажал на курок. Лампа разлетелась на тысячи керамических брызг, и они неожиданно оказались в кромешной темноте. Вспышка от выстрела ослепила его, и все стало еще темнее, чем на самом деле.

А потом начался ад. Тишина взорвалась голосами: Мендоза кричала в наушник, требуя сказать, что-черт-возьми-происходит, а Амелия визжала на кровати, как раненое животное. Судя по сдавленным рыданиям, она была в ужасе.

– Я в порядке, Мендоза, – сказал Уинтер в микрофон на шее.

– Я слышала выстрел. Что это было?

– Потом, ладно?

– Мы заходим.

– Нет, рано. Дай мне пять минут. Все под контролем.

Уинтер подошел к двери, нажал на выключатель, и зажегся свет. Амелия свернулась клубком у изголовья кровати, прижав колени к подбородку. Она была вся в слезах. Как только включился свет, она перестала кричать, но все еще всхлипывала.

– Наручники, – напомнил ей Уинтер.

Амелия покачала головой, и он снова выключил свет. Она снова завизжала. На этот раз он держал ее в темноте дольше, больше минуты. С каждой секундой она орала все громче. Это уже был не крик раненого животного – это был крик сумасшедшей. Он дождался момента, когда у него начали сдавать нервы, заставил себя еще немного потерпеть и снова включил свет. Амелия теперь уже лежала, скрючившись в ногах. Лысая, с глазами, полными ужаса, она и правда была похожа на сумасшедшую.

– В следующий раз я свет не включу. Ты поняла?

Амелия кивнула, неохотно потянулась за наручниками и пристегнула один к кровати, а второй – к правому запястью. Дыхание ее понемногу восстанавливалось. Страх в ее глазах сменился расчетом. Только сейчас он заметил, что они у нее бледно-голубые, и скорее всего, это и есть их натуральный цвет.

Под пристальным взглядом Амелии он медленно подошел к тумбочке, чтобы рассмотреть музыкальную шкатулку. Она была самая обычная, такие часто стоят в спальнях девочек. Там они хранят свои секреты. Она была розовая, прямоугольная, и, даже не открыв ее, Уинтер знал, что внутри – пластиковая балерина, исполняющая бесконечные пируэты под такую же бесконечную мелодию. Он поднял крышку, и – да, балерина тут же принялась танцевать. Мелодию он угадал с четырех нот. Детская песенка про маленькую звездочку.

Внутри шкатулки он обнаружил свой паспорт. Он узнал его по знакомым потертостям и царапинам на обложке. Амелия, не сводя с него глаз, следила, как он достал его, как под ним увидел второй паспорт, а под ним еще и еще. Всего их было семь.

Уинтер разложил их на тумбочке и открыл самый нижний. Он принадлежал Линде Прайс, матери Амелии. Следующей была Мелани Рид. Имен на следующих четырех паспортах он не знал, но фотография в одном из них была знакомой. На ней была молодая женщина с черной стрижкой пикси. Ее звали Кэролайн Мэзерс.

Достав мобильный, он набрал в строке поиска «убийство Кэролайн Мэзерс». Немного подумав, он заменил «убийство» на «суицид» и запустил поиск. Первой выпала ссылка на статью, опубликованную в газете «Артвудский вестник». Кэролайн Мэзерс повесилась, ей было всего двадцать два. Город Артвуд находился в штате Иллинойс.

Семь паспортов, семь манекенов. Уинтер огляделся. Костюмов было тоже семь.

– То есть это не просто наряды, это семь реальных людей, – заключил он, подходя к красному платью. Оно единственное из всех было старомодным. Такое платье могла носить женщина постарше. – Это платье принадлежало твоей матери, да?

Амелия молчала.

– Отец заставил тебя и брата смотреть, когда она вешалась, так ведь? Вы втроем стояли и смотрели, как она корчилась и дергалась в петле? Это он вынудил ее покончить с собой? Он заставил вас всех выйти из дома, пойти в сарай и там мучил ее до тех пор, пока она не накинула петлю себе на шею?

Амелия не говорила ни слова. Может, все было и не совсем так, но, судя по выражению ее лица, он был недалек от истины.

– После смерти матери тебе пришлось стать ею. Ты надевала это платье, сидела на ее месте за ужином, а после ужина танцевала для отца. Вот где начало пути, который привел тебя сюда. Вот где зародился сценарий твоих поступков. Потом ты превратилась в Мелани Рид, потом в кого-то еще. В Кэролайн Мэзерс… А теперь ты пытаешься быть мной.

Амелия молчала.

– А кто ты на самом деле, Амелия? Мне кажется, ты и сама уже этого не знаешь. Ты так давно притворяешься другими людьми, что уже не в состоянии понять, кто ты.

– Я хочу знать, как вы меня нашли.

– Я прилепил тебе на спину куртки следящее устройство, когда мы были в парке. Оно на липучке, в ФБР такими пользуются. Его не так-то просто найти. Пока ты меня ощупывала, я тебе его приклеил. А зажигалку в сумку положил, чтобы усыпить твою бдительность. Ты ведь знала, что я что-то попытаюсь предпринять, я же очень предсказуемый. А если бы ты не поймала меня за руку с зажигалкой, то продолжила бы искать. А мне не нужен был этот риск. Вдруг ты бы нашла настоящее устройство.

Они замолчали. Уинтер ходил по комнате, рассматривая костюмы. Он чувствовал, что Амелия не сводит с него глаз. У красного платья он остановился и провел рукой по ткани.

– Знаешь, Амелия, мне тебя почти жаль.

– Я то же самое про тебя могу сказать.

Уинтер дотронулся до микрофона и сказал Мендозе, что на горизонте чисто. Через тридцать секунд снаружи послышались шаги. Мендоза зашла с пистолетом наголо, за ней следовали двое полицейских. Она осмотрела Уинтера с ног до головы, словно ей нужно было убедиться, что он в целости и сохранности. Оглядев Амелию, она снова повернулась к Уинтеру:

– Значит, таинственная незнакомка все-таки существует.

– Согласись, Мендоза, Вегас отдыхает.

– Наверное.

– Какое вы оба жалкое зрелище, – прошептала Амелия. – Вы думаете, что все тут порешали, да?

– Да, – сказала Мендоза. – Ты в наручниках, к кровати прикована. Разве тебе непонятно, почему мы так самозабвенно заблуждаемся?

Амелия замотала головой и поймала взгляд Уинтера.

– То, что я сделала с Райаном, ведь очень отличается от моей обычной схемы, так? Хоть это изменение и объяснимо. Когда фантазии воплощаются в реальность, каждый раз приходится идти чуть дальше, чтобы получить прежнее количество кайфа. Поэтому приходится придумывать что-нибудь новенькое, чтобы выйти на прежний уровень удовольствия. А что, если с Райаном у меня все шло по плану? Может, у меня есть и другие райаны? На вашем месте я бы сейчас задавалась вопросом, а чем вообще Амелия занималась прошедшие шесть лет.

Уинтеру стало не по себе. Она была права. Ему приходило в голову, что с Маккарти ее обычная схема действия мутировала. Вопрос власти по-прежнему главенствовал, но разница в факторе риска была очень значительной. Вдруг он ошибся? Вдруг на свободе гуляет пара десятков таких райанов?

– Я тебе не верю.

– Это никакого значения уже не имеет.

Уинтер начал искать в ее поведении признаки того, что она врет, но не нашел совершенно ничего.

– И сколько их?

– А это секрет, – улыбнулась она. – Знаешь, я даже не знаю, что мне нравится больше. Смотреть, как кто-то вешается или как кто-то убивает. Две стороны одной медали.

– Уведите ее отсюда, – скомандовала Мендоза.

Двое полицейских подошли к кровати. Амелия не обратила на них никакого внимания, она не сводила глаз с Уинтера. Он смотрел на нее и тоже не отводил глаз. Один коллега Мендозы отстегнул наручник от кровати, а второй схватил ее за руку и поставил на ноги. Он завел ей руки за спину, защелкнул наручники и, не особо церемонясь, вывел из номера. По пути, перед тем как исчезнуть из виду, она в последний раз широко улыбнулась Уинтеру.

Мендоза подошла к кровати и села на край.

– У нее в голове полный бардак, ты же это понимаешь? Нет у нее никакой готовой армии.

– Я не думаю, что она врала.

– Да ерунда это все.

Уинтер молчал.

– Это ты сейчас говорил или твой психопат?

– А ты сама как думаешь?

Мендоза внимательно посмотрела на него, потом покачала головой и тихо выругалась.

– И что теперь?

Уинтер подошел к кровати и опустился на колени перед тумбочкой. Вытащив сумку с ноутбуком, он встал и передал ее Мендозе.

– Поиски нужно начать отсюда. Наверняка здесь что-то есть. Только будьте внимательны, она могла запрограммировать жесткий диск на самоочистку. Думаю, именно это она и сделала.

– И сколько райанов, ты думаешь, она могла подготовить?

– Думаю, одного или максимум двух, – предположил Уинтер.

– И все?

– Но ты же видела, что сделал Маккарти. Даже один – это чересчур.

– Я не об этом. Она-то делала вид, что их намного больше, чем два.

– Она опять с нами играла. Чтобы взрастить еще одного Райана Маккарти, нужно потратить немало времени. И это не так просто. А двоих – еще сложнее. Про десять человек и речи идти не может, за шесть лет это невозможно успеть.

– Надеюсь, ты прав.

– Я тоже надеюсь.

Уинтер подошел к двери и вышел на улицу. Было прохладное раннее утро, в нескольких окнах зажегся свет. Люди выглядывали из окон и дверей, пытаясь понять, что происходит. Тишину нарушил звук двигателя – полицейская машина выезжала с парковки. Человек за тонированными стеклами на заднем сиденье повернул голову к Уинтеру. Он сразу представил себе лицо женщины из кафе – платиновые волосы, ярко-голубые глаза, игривая и загадочная улыбка, словно говорящая «я знаю что-то, чего не знаешь ты». Да, это было его отражение, но не совсем. Перед входом в мотель машина притормозила, резко повернула направо и через несколько секунд скрылась из виду.

Эпилог

Тент, который установили над гробом, был совершенно не нужен. После трехдневного проливного дождя небо расчистилось и установилась прекрасная осенняя погода. Уинтер поднял голову и посмотрел на широкий голубой небосвод. Грэнвилл Кларк был бы доволен.

По грубым прикидкам, проститься с ним пришли по меньшей мере двести человек. Все были в черном, стояли с грустными лицами и не сводили глаз с гроба. Уинтер пытался представить, как бы к этому всему отнесся Грэнвилл Кларк. Он бы точно захотел поменьше пафоса, но в глубине души ему было бы приятно всеобщее внимание.

Уинтер стоял в тени, под кроной клена в двухстах метрах от могилы. С этого расстояния он мог видеть все происходящее, но не слышал, что говорил священник. Вряд ли он пропускал что-то важное. В подобных случаях обычно говорят одно и то же. Могила была посередине склона. Позади виднелись большие кладбищенские ворота. На Мейн-стрит было тихо, потому что все, кто хоть что-то представлял собой в Хартвуде, были сейчас здесь.

Уинтер прилетел из Парижа вчера, чтобы попасть на похороны Омара Харрака. Новое расследование достигло фазы плато, и он решил, что его отсутствие в течение нескольких дней не нанесет делу никакого ущерба. Являться на похороны без приглашения Уинтер не привык. Он вообще не привык на них являться. В последний раз он был на церемонии прощания со своей матерью, и она далась ему так тяжело, что он пообещал себе больше не ходить ни на одни похороны. И вот – сразу двое за два дня.

С Омаром прощались совсем не так, как с Грэнвиллом Кларком. Кларк был уже стар и болен – он и сам говорил, что свое уже отжил. Смерть Омара же, наоборот, обрушилась на родственников настолько внезапно, что они никак не могли прийти в себя. Это было видно по их лицам. Уинтер проскользнул в церковь в начале службы и вышел на улицу еще до того, как она закончилась. Никто и не знал, что он приходил. Он внимательно рассмотрел лица супруги Омара и его детей и получил подтверждение, что он был хорошим отцом и мужем. Их горе было искренним, а душевная рана кровоточила очень сильно.

Лэптоп стал полным разочарованием. Обнаружить удалось всего одну папку с информацией о Уинтере. Амелия перерыла интернет и накидала его биографию. В этой же папке лежали две его фотографии. На обеих он был в кожаной куртке, а не в замшевой. Уинтер был уверен, что где-то у нее есть еще один лэптоп с информацией об остальных жертвах и о других райанах, если они существуют. Но где? Раз ей удалось успешно прятать собственного отца на протяжении целых шести лет, то реально ли будет найти спрятанный ею лэптоп?

Родители Кэролайн Мэзерс подтвердили, что один из костюмов Амелии состоял из одежды их дочери. Еще три наряда принадлежали девушкам, которые тоже повесились. У всех четырех была депрессия, и они общались на форумах, посвященных этой болезни. Доказательств того, что Амелия присутствовала во время их суицидов, не было, но Уинтер был уверен, что она там была. Она бы не упустила такой шанс.

Амелию перевели в отделение с усиленной охраной в госпитале Беллвью, где она проходила психиатрическую экспертизу. Для Уинтера вопрос заключался не в том, сумасшедшая она или нет, а в том, хотелось ли ей, чтобы о ней так думали. Для нее это лишь еще одна возможность сыграть новую роль, и его не удивило, что ее перевели в Беллвью. Странно, что она не добилась этого раньше, ведь докторами и медсестрами манипулировать гораздо легче, чем тюремными охранниками.

Несмотря на то что он не слышал слов священника на могиле Кларка, он понял, что все подходит к завершению. И правда, вскоре гроб опустили в землю. Несколько человек бросили вниз горсть земли, среди них была и Вайолет – официантка из кафе. Уинтер сначала даже не узнал ее вне привычного окружения. Подождав, пока уйдут последние присутствующие, он подошел к могиле. На надгробии были указаны даты жизни Джоселины Кларк. Под ними было место для информации о Грэнвилле.

Уинтер вынул из кармана две шахматные фигурки. Они были вырезаны вручную, а дерево было очень гладкое и приятное на ощупь. Пока все были в церкви на службе, он вскрыл замок в доме Кларка и проник внутрь. Фигуры на шахматной доске стояли в том же положении, что и в тот вечер, когда они вместе пили виски и ели китайскую еду. Он доиграл партию до логического завершения и положил в карман черного короля и белого ферзя. Вытянув руку над открытой могилой, он раскрыл ладонь, и фигурки полетели вниз. Одна за другой они ударились о гроб с громким стуком.

В последний раз посмотрев на гроб, Уинтер повернулся и пошел наверх. На полпути его телефон завибрировал. Пришел мейл, и он был от Амелии. Он не поверил своим глазам. На пару мгновений его большой палец застыл над экраном – Уинтер колебался, открывать письмо или нет. Конечно, он открыл его и торопливо прочитал, перескакивая через слово. Письмо было короткое и строго по делу. Тон – нейтральный, подтекст отсутствовал.

«Приезжай в любое время. Нам есть о чем поговорить. Амелия»

Уинтер перечитал письмо во второй раз, пытаясь понять, как ей удалось его отправить. Единственный вариант, который приходил ему на ум, – она задействовала своего адвоката. Она могла запросить встречу с ним, и когда они остались наедине, она передала ему текст сообщения и адрес электронной почты. В остальное время за ней следили – полиция, тюремные охранники, медперсонал. Со временем, Уинтер это знал, она может с помощью манипуляций вынудить их всех делать то, что ей нужно. Но так скоро добиться успеха… Кроме адвоката, никто отправить это письмо бы не смог. Что ж, иногда конфиденциальность отношений обвиняемого и адвоката идет только во вред.

Она опять с ним заигрывала. Хотела показать ему, что даже взаперти она может ворваться в его жизнь, вносить смятение в мысли. Как же справиться с заигравшейся психопаткой? Способ всего один – не подыгрывать.

Посмотрев на письмо в последний раз, Уинтер стер его навсегда.

Благодарности

Я бы не написал эту книгу без поддержки моей семьи. Кэрен, Найам, Финн, я вас люблю.

Мне повезло, у меня лучший в мире агент. Камилла Рэй, прими мою сердечную благодарность и низкий заслуженный поклон!

Кэтрин Армстронг в который раз проявила свой редакторский талант.

Отдельное спасибо Ханне Гриффитс, Майлзу Пэйнтону, Кейт О’Хэрн, Кей Си О’Хэрн и Нику Табби, а также Клер, Мэри, Шейле, Эмме и Розанне из Агентства Darley Anderson Agency.

И, наконец, огромное спасибо всем тем, кто нашел время прочитать мои книги. Ваша поддержка для меня бесценна!

Content

Джеймс Кэрол
Хищница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Эпилог

Благодарности