Иван Козлов

Клятва сбитого летчика

Паршивые вести

«15 июля в восемнадцать тридцать, район Кыатунг, сбит борт семь-четырнадцать. Летчик захвачен американским спецназом. Макс».

С Левшой было что-то не то. Боль сидела у Левши в глазах.

Полковник еще раз оглядел застывших перед ним в шеренге бойцов и задал вопрос их командиру:

– Итак, все в порядке, Левичев?

Тот старательно смотрел поверх его головы:

– Так точно, товарищ полковник.

– Все в полном порядке, товарищ капитан?

Полковник редко когда задавал один и тот же вопрос, но если задавал, то, конечно, неспроста, и подчиненные знали об этом. Левичев сделал глубокий выдох:

– У Левши зуб…

Левша тотчас подал голос:

– Я его вырву, товарищ полковник! Подумаешь, зуб…

Полковник перебил его:

– Не думал, что мне вам в этом кабинете придется объяснять, чем это может закончиться при выполнении боевой операции. – И бросил взгляд через плечо на стоящего у дверей майора. – Значит, так. Группа Левичева к вылету не готова. Оргвыводы оставляю на потом, но они будут. Кто у нас в резерве?

– Платов, – коротко ответил майор.

Зазвонил телефон.

– Связывайтесь с Платовым, – отдал команду Полковник, жестом показал, чтоб бойцы покинули кабинет, и только потом взял трубку.

Звонил Литвинов, их куратор из дома номер четыре, что на Старой площади.

– Виктор Семенович, – сказал он. – Я в детали еще не посвящен, меня с кровати подняли. Что там произошло с этим Бабичевым? Почему он взлетел? Он же не должен был взлетать!

Полковник посмотрел на огромные напольные часы: было без четырех три ночи.

– Так точно, не должен был. Но американцы стали бомбить аэродром, и инструктор решил спасти машину. Он, оказывается, и раньше такое проделывал, все обходилось. А на этот раз его караулили «корсары»…

– Истребители «Ф-4»? – Литвинов разбирался в военной технике. – Они появились там совершенно случайно?

– Нет, конечно. И «корсары», и их спецназ… Я уверен, это была продуманная операция.

– Паршиво, крайне паршиво. Понимаете, какой важности задача перед вами поставлена?

Полковник опять взглянул на циферблат:

– Группа через один час семнадцать минут вылетает.

– Кто ее возглавит?

– Опытный человек.

Литвинов нервно кашлянул, видно, он ждал более подробного ответа, но тему продолжать не стал:

– Прошу докладывать, постоянно. Вы лично будете борт провожать?

– Так точно, Сергей Сергеевич.

– Тогда из аэропорта – сразу ко мне. Есть информация, которая не телефонная.

Грубой гитарной струной трижды запели часы.

Быт капитана Платова

Капитан Платов был стариком. Не таким глубоким, конечно, как Полковник, тому вообще за полтинник перевалило, но и неполные тридцать шесть тоже возраст.

Платов стоял закутанный по пояс в простыню на балконе своей «однушки». Квартиру он получил около полугода назад в старом обжитом районе, на третьем этаже. Тыловик при этом сказал: «Платов, нет у нас права двухкомнатную тебе давать. Но как только женишься – в новом доме и с улучшенной планировкой, обещаю!»

Платов жил и на съемных, и в общагах, так что для него и эта – роскошь. Да еще под балконом сирень, только недавно отцвела, но сохранила запах, любимый с детства. У бабушки в деревне, что на Оке, один угол сада был отдан сирени. Там вили гнезда и пели синегрудые варакушки.

Тут поют пацаны. Их двое, один с гитарой, между ними на лавочке сидит молчаливая девочка.

«Хмуриться не надо, Лада,

Для меня твой смех награда, Лада!»

У Платова нет ни слуха, ни голоса, и как все, обделенные этими качествами, он любит подпевать. Тихо, чтоб только сам себя слышал.

«Нам столетья не преграда,

Нам столетья не преграда…»

Дробно, как синичка, застучали за спиной в окно. Это Настя. Она сидит на кровати, закутавшись в простыне, поджав под себя ноги, и манит его пальчиком. Тем самым, которым только что стучала. В другой руке у нее бокал с шампанским. Платов качает головой: мол, погоди, еще немного постою, посмотрю на звезды, послушаю молодежь. Тогда Настя показывает ему кончик языка и начинает как из белой скорлупы вылупливаться из простыни. Вот плечи показались, вот грудь… Не до конца, но почти до самого интересного места.

Платов заходит в комнату. Садится не на кровать, а к журнальному столику. На нем – свеча в подсвечнике из начищенной гильзы, тарелка с черешней, бутылка шампанского. Один бокал пуст, второй – у Насти.

– Ты сделаешь меня алкоголичкой, – говорит она. – Я уже столько выпила! А ты – ни глотка. Когда закончится твое резервное дежурство или как оно там называется?

– Пусть будет так и называться, – улыбнулся Платов. – Ровно через девяносто семь минут. И если к этому времени в бутылке что-нибудь останется…

– Как тебе не стыдно! Я всего несколько глоточков сделала!

Платов словно не слышит ее, продолжает свою фразу:

– Ровно через девяносто… теперь уже шесть минут я скажу тебе одну важную вещь, Настя. Если помнишь, мы познакомились год назад, день в день. – Он покосился на полки с книгами, где была припрятана со вчерашнего дня шкатулка с перстеньком. – Думаю, за это время мы уже знаем друг друга так, что…

Телефон рявкнул котом, которому наступили на хвост. Настя даже вздрогнула и нырнула с головой в простыню:

– Ой, это мама!

Будто мама могла ее сейчас увидеть!

Платов тотчас взял трубку:

– Да… Есть!.. Конечно, готов.

И уже обратился к Насте:

– У нас с тобой десять минут, девочка. Через неделю приеду и скажу все, что хотел…

Она тотчас сорвалась с кровати и побежала на кухню:

– Десять минут… Я бутерброды нарежу и кофе в термос налью.

Он стал одеваться, оглядывая свою холостяцкую комнату. Пуста была комната. Даже одежду он держал на стуле. На стене висела лишь пара полок с книгами. Все остальное пространство было завешено фотографиями Женщины. Вот Настя в его кителе, вскинула ладонь к козырьку фуражки, вот среди ромашкового поля, вот в парке у озера кормит лебедей, вот в стиле ню прикрывает рукой обнаженные груди…

Она кричит из кухни:

– Ты куда едешь, если не секрет?

– На юга.

– Господи, завидую, загоришь там и накупаешься.

Платов уже одет и смотрит в окно. Армейский «газик» выворачивает из-за угла дома, подруливает к его подъезду. Он идет к двери, Настя на бегу укладывает в его сумку пакет с едой. У порога Платов протягивает ей ключи:

– Как всегда – бросишь их потом в почтовый ящик.

Проводы

Черная «волжанка» летит по пустой ночной трассе, лишь чуть замедляет ход, сворачивая на дорогу, где висит знак «Поворота нет». Чуть дальше поворота – шлагбаум. Машина резко замирает, из нее выходит Полковник. Его встречают трое, в числе их – Платов. Полковник выслушивает короткие доклады, потом вместе с Платовым спешит в сторону летного поля, где угадываются контур стоящего самолета и четверо бойцов около трапа.

– У твоих зубы не болят?

– Ни поноса, ни чесотки, товарищ полковник.

– Отдохнуть я вам после недавней командировки не дал, но так уж обстоятельства складываются, извини.

– Все нормально, товарищ полковник. Отъелись, отоспались.

– У тебя один новичок?

– Семин. Но он в других группах работал, говорят, вроде ничего. К тому же там уже бывал, знает лично Кана.

– Это плюс. Но не дело, конечно, что вы еще притереться не успели. Приструнивай его почаще. Горячий парень.

Увидев приближающихся Полковника и Платова, четверо бойцов у трапа выстраиваются в шеренгу.

Полковник знает каждого из них. Но сейчас они сядут на борт, трап втянется за ними, и с той минуты у них не будет ни фамилий, ни имен, ни званий.

Они уже знают задачу. Инструктаж не требуется. Напутствия и пожелания – тем более.

Загудели двигатели, чуть дрогнуло стальное тело самолета. В шуме не слышно команды, которую подает бойцам Платов. Те по одному входят в салон, никто не оглядывается.

Самолет порулил на взлетку.

Полковник резко развернулся и пошел к своей машине. Метра за три от нее возник человек в штатском, молча протянул Полковнику невзрачную картонную папку. Тот прочел ее содержимое, без всяких эмоций на лице кивнул и возвратил обратно.

– Буду в девять, – сказал он, и человек в штатском тотчас отступил в предрассветную темноту.

Водитель открыл Полковнику заднюю дверцу «волжанки»:

– Домой, товарищ полковник?

Полковник не спешит занять место в машине, смотрит на разгоняющийся и резко взмывающий вверх самолет. Говорит тихо, сам себе:

– Удачи тебе, Пятый.

А водителю приказывает:

– На Старую площадь.

Усаживается на сиденье, прикрывает глаза, повторяет про себя текст только что прочитанной шифрограммы:

«Группа Кана готова встретить Пятого условленном месте. Макс».

Дивизион

Дивизион майора Татарцева, другими словами, полигон стартовой батареи, ничем особым не выделялся, был как и все остальные, размещенные на вьетнамской земле. Комплексы зенитных ракет «С-125» по периметру, внутри – кабины, где находятся операторы, координаторы… Это передвижные вагончики, накрытые маскировочными сетками, с антеннами, то одинарными, то сдвоенными. На территории его и размещался личный состав – двенадцать солдат и офицеров в должностях советников и двадцать пять местных бойцов. Наши ходили только с фляжками, без оружия, без знаков различия, в легких китайских штанах, коротких резиновых сапогах, однотонных рубашках-безрукавках.

Сам майор Татарцев носил еще офицерский планшет. В нем покоились остро отточенные карандаши и чистые листы бумаги. Трудно сказать, зачем все это было ему нужно, записей никто никаких тут не вел, для служебных дел существовали соответствующие журналы. Язвительные языки говорили, что раз погонов нет, то командиру все равно надо чем-то отличаться, вот и сгодился для этого планшет. Впрочем, говорили это без зла, поскольку Татарцев слыл мужиком спокойным, добрым даже, и чтоб его вывести из себя – это надо постараться.

Постарался лейтенант Пирожников, и майор, встретив его у операторской, сердясь, кажется, больше на себя, что вот приходится в таком тоне строить беседу, зашлепал в такт каждого своего слова ладонью по планшету:

– Предупреждаю, товарищ лейтенант, если еще раз повторится такое, как вчера, – прости-прощай! Напишу рапорт – и пусть с вами в Москве тогда разговаривают, понятно?

Пирожников почти на голову выше Татарцева, но взгляд его наивен и чист, как у ребенка. Он, кажется, искренне не понимает, за что с него снимает стружку командир.

– Так я ведь ничего же, товарищ майор!

– Как это – ничего? Ты мне тут ваньку не валяй! Отлучился из расположения, пришел с запахом женщины – и считаешь, что все так и надо?!

Пирожников фыркнул, глядя себе под ноги. Татарцев опять забарабанил по офицерской сумке:

– А смеяться нечего. Это, товарищ лейтенант, политическая ваша безграмотность. Тут французские империалисты, понимаешь, местных женщин развращали, в страхе держали, мы должны их к новой жизни поворачивать, а ты, товарищ лейтенант…

– А я поворачиваю, товарищ майор.

Татарцев стал ловить губами воздух, он даже не находил слов, какие можно было бы сейчас адресовать подчиненному. Пирожников понял, что зарываться дальше нельзя, что так действительно можно нажить неприятности, и стал исправляться:

– Я в том смысле, что учу их, как надо жить. Я же с добрым сердцем к ним.

– Знаю я, где твое доброе сердце растет…

Тут из вагончика высунулся боец:

– Вас к телефону, товарищ майор!

Татарцев, кажется, с облегчением нырнул в кабину, но с порога постучал по планшету:

– Запомните, товарищ лейтенант: еще раз такое повторится – и прости-прощай!

Пирожников горестно вздохнул, пошел мимо зачехленных ракет в тень дерева, где стоял капитан Петров и пил воду из фляги.

– Слышал, Саня? – Пирожников взял у того флягу, тоже попил, а остатки воды вылил себе на голову.

– Пирожок, а что вьетнамки, действительно ничего? – спросил Петров.

Лейтенант лишь поднял большой палец.

Где-то далеко послышалась перестрелка – автоматные и ружейные выстрелы. Офицеры за недолгое время пребывания здесь все равно уже привыкли к этому.

– На ничейке бабахают, – только и сказал капитан.

Лэнгли, штат Виргиния. Штаб-квартира ЦРУ

Уилсону около шестидесяти, улыбка, кажется, никогда не покидает полноватое лицо, и очки в тонкой золотой оправе делают его привлекательным. Член администрации президента, он в Лэнгли бывает чаще, чем в Вашингтоне. Здесь тоже есть его рабочий кабинет. Туда он и направляется в сопровождении генерала Чейни. Этот сух, высок, смугл от солнца и ветров – словом, невооруженным глазом видна военная косточка.

Разговор они начинают, расположившись за столом.

– Я так понимаю, у вас хорошие новости, господин генерал?

– Да, господин Уилсон. Русский при задержании не пострадал, так, царапины. Он уже на базе. Думаю, теперь можно проводить пресс-конференцию и показать миру, что Советский Союз вступил с нами в прямую конфронтацию. Их летчики принимают участие в боевых вылетах.

Улыбчивый Уилсон кивнул, но это означало отнюдь не знак согласия.

– Журналистов мы туда пошлем, пусть готовят соответствующий материал, он никогда не помешает, но как дальше использовать Бабичева – это будут решать не военные, а политики.

Чейни все же продолжил гнуть свое:

– Операция была хорошо продумана и отлично исполнена. Если политики замолчат факт захвата русского, то выходит, мы старались впустую.

Уилсон снял очки, сощурил глаза, и лицо его теперь выражало ироничность:

– Скажите, генерал, какова была конечная цель этой операции?

– Доказать миру, что русские нарушили конвенцию и развязали боевые действия.

– А это в самом деле так?

Генерал, не раздумывая, по-военному убежденно ответил:

– «МиГ» летел навстречу нашим истребителям, вступил в воздушный бой, был подбит, пилотом оказался советский офицер. Все данные о нем собраны нашей разведкой.

– Это понятно. Это правдоподобно. Но вы помните, что написано в вестибюле нашего здания? На стене, большими буквами?

Чейни удивленно посмотрел на собеседника, чуть дернул плечами:

– Что-то из Библии…

– Правильно. Изречение из Евангелия от Иоанна: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Так вот, генерал, сбитый самолет и захваченный летчик – правда, факты, с которыми не поспоришь, но это – не истина в последней инстанции, так? Русские не начинали войну и не хотят ее начинать. Это знаем мы, это знают они. Обвинить их в этом – последнее дело. Как грязью облить, понимаете? Это не сделает нас свободными, возвращаясь к Библии, но мы просто вынуждены будем пойти на это, если они не захотят заплатить за Бабичева ту цену, которую мы назначим.

Чейни некоторое время переваривал услышанную информацию, потом даже не спросил, а просто обронил:

– Об объектах торга нам, естественно, знать не полагается…

Уилсон ответил мягко:

– Есть очень серьезные вопросы, которые летчик поможет нам решить. Думаю, поможет: кто же захочет быть в грязи… Потому сейчас для вас главное – чтоб он был в форме и под надежной охраной. Еда, питье, если нужно, лекарства.

– Тут проблем не будет, – сказал Чейни. – Наверное, надо сделать так, чтоб русские узнали, что летчик у нас?

Уилсон ответил не сразу. Протер стекла очков, но надевать не стал, упершись подбородком в их золотую дужку:

– Мне почему-то кажется, они уже в курсе.

Вьетнам. База «Зет 421:52»

Подполковник Чандлер только что закончил совещание, офицеры стали дружно выходить из бамбуковой хижины, где расположен штаб группировки. Когда мимо него прошел уже было лейтенант Ален Строк, Чандлер негромко попросил его задержаться. Эту просьбу мало кто услышал. Во всяком случае, никто не обратил внимания на то, что командир спецотряда морской пехоты не вышел вместе со всеми.

Чандлер разговор начал не сразу. Он отодвинул штору окна, некоторое время смотрел сквозь стекло на сторожевую вышку с часовым-вьетнамцем, на группу офицеров, только что вышедших отсюда, на механиков, копающихся в моторе машины. Рядом с ними стоит переводчик, мужчина лет сорока, с палочкой. Еще два вьетнамца в военной форме несут корзины с фруктами. Чуть в отдалении от всех стоит Пол Кросби, летчик, чью машину на этой неделе подбили вьетконговцы, ждет попутный борт, чтоб улететь к своим, в Такли.

Что ж, порядок и чистота на базе. Полный порядок и образцовая чистота. Никаких проверок и инспектирований можно не бояться.

На счету у Чандлера успешные операции, небоевых потерь нет, в Вашингтоне им довольны. И последняя новость из числа приятных: за захват русского летчика всех участников операции ожидают награды.

Одним из главных действующих лиц этой операции является лейтенант Строк. Профессионал, каких редко встретишь. И еще у него огромный опыт: он ведь и в Корее побывал. Но что-то не заладилось с карьерой, какие-то неполадки на семейном фронте…

Впрочем, это сейчас ни к чему.

Подполковник повернулся к Алену:

– Еще раз спасибо за русского, лейтенант.

– Это было плевое дело. Я боялся лишь одного: чтоб он не разбился вместе со своим самолетом. А когда увидел парашют…

– Да, русский жив и здоров. Хотелось бы, чтоб и в дальнейшем ничего плохого с ним не произошло.

Строк понял, что разговор о летчике зашел неспроста, потому сразу спросил:

– Вы думаете, с ним что-то может произойти?

Чандлер задернул штору, подошел к висевшей на стене карте, на ходу говоря:

– Так думают в Вашингтоне. Там не исключают, что чарли по просьбе Москвы попытаются отбить русского.

Ален только улыбнулся и покрутил головой. Чандлер понял его:

– Понимаю, это невозможно, но на днях сюда приезжает сам генерал Чейни. Нашего пленника, видно, хотят встроить в какую-то большую игру. Так вот, он распорядился, чтоб охрану Бабичева усилили и приняли все меры для предотвращения возможных диверсий со стороны вьетконговцев. И как выполняются его распоряжения, он обязательно проверит, я его хорошо знаю.

Лейтенант Строк согласился:

– Это верно. Я тоже его знаю.

– Посему, – Чандлер без указки, пальцем показал на карте, – вылетайте немедленно, у нас незакрытым остался вот этот участок.

– Там недалеко стоят русские ракетчики.

– Да, дивизион Татарцева. Но к ним не соваться. Процедите лишь берег реки с нашей стороны.

Первая потеря

Американцы здесь редко показывались, и Кан решил, что их можно не бояться. Это был не шестьдесят восьмой год, когда янки еще отваживались разгуливать по джунглям. Сейчас они чаще всего охраняли самих себя, свои базы.

Кан не был профессиональным военным. По партийному зову взял он в руки оружие.

Восемь его бойцов в черных рубашках, с автоматами, расположились на поляне, отделенной от реки лишь редким кустарником. Автоматы стоят пирамидой, бойцы едят. Они слишком безмятежны. Выставлены два часовых. Один прислонился спиной к дереву, вырезает перочинным ножом фигурку из ветки. Второй залюбовался полетом бабочки. Он юн, еще по-детски улыбается.

Среди деревьев как тени бесшумно движутся спецназовцы Алена. Он сам на правом фланге, там, где вырезает фигурку часовой. Вытаскивает свой тесак. Жестом показывает ближайшему подчиненному обходить слева.

Вьетконговцы закончили трапезу. Один из них говорит:

– Товарищ Кан, контрольное время, а тех, кого мы ожидаем, нет.

Командир отряда смотрит на часы:

– Еще две минуты. Они обычно точны. – Потом он переводит взгляд на реку. Там плывет бамбуковый плотик. Он пуст и плывет точно с такой же скоростью, с какой движется вода. Такие плотики нередко делают мальчишки в деревнях, чтоб плавать по заводям. Кан улыбается, встает с земли. – Они очень точны, – повторяет он.

И тут Ален выходит из укрытия, намеренно делает так, чтоб часовой увидел и повернулся к нему. Часовой видит Алена, у него расширяются глаза, он делает попытку сорвать с плеча автомат, но Ален уже бросает нож в часового. У него фирменные броски – лезвие входит в горло вьетнамцу.

Так же спокойно, уверенно действуют и другие спецназовцы. Летит граната в стоящие пирамидой автоматы, они разлетаются огненным столбом. Юный часовой не успевает выстрелить – пули входят в него, он дергается, падает лицом в цветы, где летала бабочка. Американцы расположены в одну цепь, хладнокровно расстреливают вьетконговцев. Те прижаты к воде, лишены оружия. Кан делает попытку поднять с земли отлетевший после взрыва автомат, но падает рядом с ним.

Еще звучат выстрелы, а Ален уже спокойно идет за своим ножом, выдергивает его из трупа, пробует пальцем острие. Он смотрит, как из-за кустов, из-за стволов деревьев выходят с винтовками на изготовку его бойцы. Им уже не по кому стрелять. Вьетнамцы лежат убитые. Ален наклоняется, поднимает нож и фигурку, которую вырезал убитый им часовой. Нож – перочинный, Ален презрительно отшвыривает его в реку. При этом видит плотик, качающийся метрах в десяти. Но плотик не привлек его внимания. Он рассматривает деревянную фигурку. Это женское лицо. Немного подумав, кладет ее в карман. Опять смотрит вокруг. Река, плот, берег, лес, трупы. Его бойцы, винтовки на изготовку, просматривают все стороны. Ничто не изменяется в его лице. Говорит без всяких эмоций, привычно, показывая пальцем на двоих бойцов, которые стоят ближе к нему:

– Трупы убрать. Догоните.

Бабочки вновь порхают над цветами.

Отряд Алена строем, затылок в затылок, быстро уходит. Он – чуть в стороне, как и положено командиру. Двое оставшихся бойцов провожают ушедших взглядами, один достает сигарету, закуривает, другой ногой начинает подкатывать юного часового к обрывчику, сталкивает труп в быстрое течение.

Курящий, прищурясь, смотрит, как чуть зашевелился Кан, как рука его медленно тянется к лежащему недалеко автомату. Спецназовец, не переставая курить, вытаскивает нож, бросает его во вьетнамца. Нож втыкается в дерево рядом с головой Кана.

Второй боец смотрит на плотик, берет в руки винтовку – он что-то заподозрил. Но поворачивается на звук брошенного ножа. Видит, что Кан по-прежнему тянется к автомату, от бедра стреляет. Пули входят в Кана, переворачивают тело.

Тотчас переворачивается на воде плотик, пятеро бойцов с автоматами ведут плотный огонь по американцам. Один из американцев все же успевает выстрелить, прежде чем упасть. Сдавленно вскрикнул кто-то из тех, кто был под прикрытием плота.

Ален с бойцами, заслышав перестрелку, поворачиваются назад, бегут вновь к реке. Здесь никого нет, кроме его спецназовцев. Один убит, второй тоже не жилец, но еще старается что-то сказать. Ален склоняется над ним.

– Плот, плот… – вышептывает тот последние свои слова.

Лейтенант непонимающе смотрит на него, потом переводит взгляд на реку. Плот в двух шагах от берега. Ален срывает с плеча автомат, по-пластунски ползет к берегу, но видит, что там, где плот, мелко. Заходит в воду, переворачивает плот, видит, что снизу к нему закреплены дыхательные трубки, какие есть в масках для ныряния. Только надеты они на трубочки из бамбука, вертикально закрепленные в плоту. Есть также миниатюрный перископ. Ален вырывает его из плотика. Смотрит глазом в окуляр. Видит панораму реки, джунглей.

Экспедиция энтомологов

Их осталось четверо. Семин – его уже можно назвать по фамилии – Семин погиб. Где-то нелепо, от пули, срикошетившей от воды. Где-то – от своего же безрассудства. Не выдержал человек, откинул плотик, стал стрелять. Не стоило так поступать. Мертвым уже не помочь, а этих двоих морпехов можно было бы положить бесшумно. А в идеале вообще не ввязываться в бой. Не затем группа сюда послана.

Теперь надо многое менять. Нет Семина, повреждена рация, нет товарища Кана, на посильную помощь которого была надежда. Но задача остается. И ее надо решать.

Вдоль берега по грудь в воде идут четверо. Впереди – Хук, за ним – Пятый, следом – Физик и Циркач. Сейчас их путь – к дивизиону Татарцева.

Кусты нависают над водой. На ветках висит змея, смотрит на приближающихся людей, готовясь к броску. Но Хук легко, как само собой разумеющееся, взмахивает ножом, и змея двумя половинами падает в воду.

Далеко над джунглями со стороны противоположного берега показывается вертолет. Бойцы тотчас скрываются под водой.

А в дивизионе все идет своим ходом.

Пирожников сидит в кабине операторов-вьетнамцев, за их спинами. Здесь очень жарко. Один вентилятор стоит на полу, дует под ноги, другой – сбоку. За тремя локационными экранами сидят три вьетнамца и три наших бойца. Вьетнамцы в форме, наши в трусах и футболках. Пирожников говорит по-вьетнамски одному из бойцов-северян:

– Соображаешь нормально, только медленно. Не напрягайся так, раскрепостись.

– Коросо, – говорит вьетнамец по-русски.

– Ой, чувствую, у меня тоже акцент…

В вагончик входит Татарцев, Пирожников тотчас принимает стойку «смирно». Командир дивизиона благодушно машет рукой:

– Садись. Чем сегодня занимаемся?

Пирожников еще сильнее тянется в струнку:

– Тема занятий – еженедельные регламентные работы, товарищ майор.

Татарцев качает головой:

– Опять выпендриваешься. Сказал же тебе, садись, продолжай товарищей обучать. Или вконец тут спарился?

– Да нет, сегодня еще терпимо.

– Как они, уже азы понимают?

– Коросо.

Татарцев вздохнул, сурово посмотрел на лейтенанта, но потом взял и махнул рукой:

– Вот окончил бы ты не институт свой, а наше училище… Ничего, послужишь – поумнеешь. Пойди дохни свежего воздуха, а я с ними пока посижу.

Пирожников выходит из кабины. Подходит к капитану Петрову, который опять сидит в тенечке, берет у того бинокль, наводит его туда, где расположена артиллерийская вьетнамская батарея. Там бойцы – около 30 человек – все женского полу. Возле артиллерийской пушки на ящике из-под снарядов – вьетнамки малы ростом, потому при стрельбе становятся на ящики – стоит девушка, объясняет стоящим рядом, как надо наводить на цель.

Пять-шесть артиллеристок с корзиной выходят к реке, идут по берегу, то и дело наклоняясь, подбирая из воды моллюсков.

Пирожников потирает руки, отдает бинокль капитану, осторожно косясь на кабину, где остался командир дивизиона:

– Саня, я на пять минут, честное слово. Ну, на десять, от силы.

Петров ухмыляется:

– А успеешь?

– То-ва-а-рищ капитан! Вы думаете обо мне черт знает что! А у меня ведь очень благородные намерения: я хочу только поприветствовать братьев… это… сестер по оружию и выразить свое искреннее восхищение их высокому боевому духу.

Петров скривился:

– Эти слова ты для Татарцева прибереги. Ему должно понравиться. Только и у него терпение может лопнуть. Ты балабол, Женька…

Но тот уже не слышит товарища, спешит к реке, заходит в воду, подбирает моллюски и бредет навстречу уже без бинокля видным вьетнамкам. Капитан все же смотрит в бинокль, улыбается. Вот они поравнялись, лейтенант высыпает в корзину моллюски, говорит им что-то, все поворачиваются, идут назад. Лейтенант с одной из вьетнамок заметно отстают, выходят на берег, теряются в зарослях.

Петров опускает бинокль и говорит, как бы передразнивая командира:

– Прости-прощай!

Что там происходит дальше с лейтенантом Пирожниковым, ему неведомо, остается только строить догадки.

А происходит вот что.

Вьетнамки с корзиной с устрицами и Пирожников проходят мимо островка камыша, заворачивают вслед за руслом реки. Тотчас из-под воды в этом камыше показываются головы бойцов группы Пятого. Командир показывает рукой на залив, куда надо держать путь.

Бойцы выходят из воды как привидения, бесшумно.

Вьетнамки проходят, исчезают за деревьями.

Пирожников, сидя на берегу, в траве, говорит девушке по-вьетнамски, то и дело вставляя русские слова, не зная, чем их заменить.

– Я давно за вами наблюдаю, и просто башка… это… голова кругом идет. Вы женщина неземной красоты! Вы луна, звезда, э… как же у вас еще говорят в таких случаях…

Вьетнамка смеется.

Пирожников продолжает в том же духе:

– Нет, я не шучу! Наши офицеры с такими заявлениями не шутят: если я когда-нибудь решу жениться, то обязательно разыщу тебя и поведу под венец!

Он пробует обнять ее, но вьетнамка отстраняет его руку и совершенно неожиданно говорит на чистом русском, только чуть напевно:

– Мне нельзя еще замуж.

Пирожников обалдело смотрит на нее:

– Ну не хре… Ничего себе! Так ты по-нашему шпрехаешь?

– Конечно, – говорит девушка. – Я политкомиссар отряда, я была в вашей великой стране – Льеон Соо. Немного училась там.

– Эх, не знал, честное слово. Я бы тебя еще там разыскал! Там бы все проще было, там Татарцева нет, и никакого распорядка дня… Слушай, а почему тебе замуж еще нельзя?

– У нас есть такая песня: пока девушка не научится правильно рыть окопы, ей нельзя выходить замуж.

Пирожников хмыкает:

– Глубокий подтекст. Окопы… Это в смысле… – Он чешет затылок. – В каком это смысле?

– В самом прямом.

– А ну так тогда чего ж… Это я тебя научу. Сначала надо выбрать место, чтоб мягко, значит, было…

Лейтенант привстает, чтоб поискать это самое место, и тут нос к носу сталкивается с бойцами группы Платова. Принимает боксерскую стойку, бьет – Циркач легко уходит от удара, даже не поднимая рук. Пирожников хочет достать ногой Физика, но тот подбивает ногу, и Пирожников падает на спину. Тут же схватывается, бросается с кулаками на Хука. Хук бьет его в челюсть. Все это время Платов не обращает внимания на бойцов и Пирожникова, жует травинку, опускается рядом с вьетнамкой, которая растеряна, не знает, что ей делать. Он успокаивает ее, говорит по-вьетнамски:

– Сиди, сиди, милая. Все хорошо.

Та поджимает ноги, смотрит то на дерущихся, то на Платова. Страх и любопытство в ее глазах.

Пирожников очередной раз падает от удара. Он группируется, чтоб опять вскочить на ноги, но Циркач протягивает ему руку:

– Может, хватит? Вставай и успокойся.

Пирожников хлопает глазами:

– Так вы свои? Какого же тогда хре… Какого черта… – И упавшим голосом строит догадку: – Вы к нам с проверкой, наверное?

Платов тоже, в свою очередь, задает вопрос:

– Ты из хозяйства Татарцева?

Теперь у Пирожникова нет сомнений: это проверяющие застукали его за пределами дивизиона. Сейчас на майора насядут, тот обязательно расскажет о других похождениях лейтенанта…

– Так точно, – упавшим голосом отвечает он человеку в узорчатом камуфляже, в каких ходят американские морпехи, и поворачивается к вьетнамке: – Тебя как зовут?

– Ли Ен.

– Ли Ен. Лена, значит, по-нашему. Все, Леночка, теперь и я на тебе не женюсь. У нас тоже песня одна есть, мне ее сейчас командир дивизиона пропоет…

Через четверть часа Платов уже сидел за столиком напротив Татарцева и со скрытой усмешкой наблюдал, как тот, донельзя удивленный, листает бумаги.

– Нет, ну это вообще кино! Экспедиция, видишь ли. Бабочек изучать прилетели. Э… Этно…

– Энтомологи, – подсказывает ему Платов.

– Так я же и говорю. У вас что, в академиях, не знают, что тут война идет?

– Потому мы и здесь, – сказал Платов. – Изучаем воздействие пороховой гари на цвет хитинового покроя чешуйчатокрылых.

Командир дивизиона засмеялся, но как-то неуверенно: этих ученых трудно иногда понять – может, и не шутят. Тем более Москва ведь подтвердила: и вправду из столицы люди приехали.

– Бабочки – ладно, но вот даже наше ведомство шифрограмму прислало: содействовать, мол, человека выделить… Вот это уже ни в какие ворота! Вам бабочки, а у меня все – согласно штатному расписанию, которое не дураки составляли. Нет лишних людей. Поняли?

Платов только пожал плечами:

– Мне-то что понимать. Вы своему начальству так и ответьте: приказ не выполню, так как считаю его дурацким.

– Ишь ты, как складно говоришь. Небось срочную писарем при штабе служил?

– Не служил я срочную.

Татарцев этому вроде даже как обрадовался:

– Ну, откуда ж тогда вам ситуацию нашу понять! А я, кстати, Москве так и отвечу: науку уважаю, на бабочек смотреть люблю, но помочь человеком не могу. И потом, у нас вот ведь что, – и майор протянул руку в ту сторону, с которой сейчас слышались автоматные очереди. – Скажите, кто за моего человека ответственность понесет, если, не дай бог, что…

Дверь вагончика открылась, на пороге появляется Физик.

– Разрешите, товарищ подполковник?

Татарцев ответил:

– Я пока еще майор, сынок.

Ответил и Платов:

– Разрешаю. Что у вас там?

Физик красноречиво смотрит на Татарцева, мол, не при посторонних докладывать надо. Татарцев обалдело смотрит на Платова, начинает застегивать пуговицы на рубашке. Платов говорит ему:

– Оставьте нас на минуту, пожалуйста, товарищ майор.

Тот немедленно схватывается:

– Есть, товарищ подполковник!

Выбегает, а Платов спрашивает у Физика:

– Ты чего это меня так в звании повысил?

– Чтоб щи наваристей дали и побольше мяса на второе.

– Кузнечики жареные тебе теперь на второе. Что с рацией?

– Ек, командир.

– Гиблое дело без рации.

– Я тут железок кое-каких разжился, буду ремонтировать по ходу дела. Жива надежда. Когда выходим?

– К ночи.

Физик удовлетворенно кивнул:

– Значит, есть еще время. Я посижу с ней пока. Москве можно докладывать, что будет связь.

– Москве будем докладывать, что связи пока нет. Но задание выполнить готовы.

Физик кивнул, выскочил, и тотчас в вагончик вошел командир дивизиона. Платов встретил его вопросом:

– Значит, говорите, нет человека?

Татарцев остался стоять у двери:

– Как просите: спортивный, толковый, по-местному говорить умеет. Лейтенант Пирожников. Пригласить для знакомства?

– Пирожников, – повторил Платов. – Иняз окончил, кандидат в мастера спорта по плаванию, из-за девок едва из института не выгнали… Но у нас женщин нет, мы с бабочками дело имеем. Подойдет.

И опять пришла пора удивляться Татарцеву:

– А откуда вы… А, ну да, ну да.

При этом он открыл дверь и впустил внутрь бойца, который занес в корзинке бананы, ананасы, другие фрукты.

– Нет, – сказал Платов. – Спасибо. Побережем желудки.

Майор только теперь подошел, тоже сел за стол:

– Мне, признаться, эта экзотика тоже надоела. Сейчас бы черного хлеба да сала с горчицей. Нам на Новый год министр обороны, между прочим, черный хлеб в подарок прислал, да. Но обед я вам сейчас организую что надо! Наш, русский обед!

– Вы мне еще связь с Москвой организуйте, прямо сейчас.

– Есть, товарищ подполковник!

Время пошло

Сегодня утром Полковник уже встречался с Литвиновым. Как и было условлено, прямо с аэродрома, после проводов группы, он прибыл на Старую площадь. Разговор получился неконкретным. Сергей Сергеевич знал лишь, что американцы вышли на переговоры и они идут на таком высоком уровне, на котором даже он, член ЦК, не имеет права сказать свое слово. Однако задачу, поставленную перед Полковником, пока никто не отменял, и потому группа во Вьетнаме должна действовать согласно разработанным планам.

Это было главное для Полковника. Чем там закончатся переговоры и политические игры – дело третье, не его компетенции. Дадут команду отбой – что ж, будет отбой, это тоже предусмотрено, и группа вернется. На том расстались, а через пару часов Литвинов позвонил и сказал: переговоры заканчиваются ничем, так что вам – зеленый свет.

Еще через два часа Полковнику пришла новая шифрограмма:

«Группа Кана погибла, связи Пятым не имею. Макс».

Чуть позже поступила весточка и от самого Пятого: погиб Семин, повреждена рация, группа приступила к выполнению задания.

С такими новостями Полковник приехал к Литвинову.

Литвинов нормальный мужик, однако… Не то чтоб трусоват, но страх в нем живет, это видно. Ему надо докладывать наверх, а ничего положительного доложить пока и нечего. Он соединяет пальцы замком, трещит суставами, выслушав Полковника, долго молчит, потом говорит расстроенно:

– Ну как же вы могли потерять бойца…

– Это война, – коротко отвечает Полковник.

– Это не наша война! Нас там нет и быть не может! – Теперь он говорит сурово, отрывисто. – Вы это знаете не хуже меня! Мало того что летчика захватили, так теперь…

Звонит телефон, Литвинов берет трубку, кричит раздраженно:

– Лариса Ивановна, я прошу ни с кем не соединять! – Но тут голос его меняется, он зачем-то поправляет галстук. – Простите, мы тут как раз… Но это все же война… Понимаю… Понимаю… Да, он у меня… Самые лучшие офицеры. Буду докладывать.

Литвинов осторожно кладет трубку, поясняет:

– Ваше начальство с моим начальством уже обменялось информацией. А с нас требуют результаты.

Он закуривает, протягивает пачку сигарет Полковнику, но тот качает головой:

– Бросил три года назад. Чаю, если можно. У вас заварка хорошая.

Литвинов нажимает кнопку, связывается с секретаршей:

– Лариса Ивановна, чай и кофе. – Потом уже обращается к Полковнику: – Давайте говорить так, как оно есть. Операция на грани срыва, да? И человек погиб, и рации ведь нет?

– В гибели бойца моя вина. Он еще не был готов… Замена ему есть. Мы этого парня держали на примете, не случайно он во Вьетнам и полетел. Рация… Там у меня Кулибин. Молюсь на него.

– Давай помолимся, если ничего больше не остается. А вот про вину свою молчи, у нас ведь только и ждут, чтоб виноватого найти. О другом речь. Американцы опять вышли на связь. Шум, говорят, не поднимем, если только…

Он замолчал, потому что вошла секретарша, поставила в высоком подстаканнике чай, чашку с черным кофе, вазочку с медом, сушки. Спросила:

– Ни с кем не соединять?

– Ни с кем. Ну если только… – и Литвинов показал пальцем на потолок.

– Понятно.

Она вышла, и он продолжил прерванный разговор:

– В общем, янки такие условия ставят, что никак на них согласиться нельзя. Отвели на обдумывание ситуации жесткое время, и в него нам с вами надо вложиться.

– И что это за время?

– Сорок восемь часов. – Литвинов взглянул на часы. – Сорок семь уже.

– Без минут?

Литвинов не сразу понял собеседника, потом пожал плечами:

– Ну, если угодно, то и еще одиннадцать минут.

– Так и запишем: сорок семь часов одиннадцать минут.

Кино, да и только

Уже который день дивизионный киномеханик крутил одну и ту же ленту – «За двумя зайцами». Экран – простыня на двух бамбуковых палках. Зал – пригорок вьетнамской деревни, на котором уселись местные жители, девушки артбатареи и наши бойцы-советники.

Молодая поросль джунглей – граница зрительного зала. Впритык к кустарникам сидит лейтенант Пирожников. На экран он смотрит вполглаза, все больше – по сторонам да на соседку, с которой сегодня познакомился при необычных обстоятельствах, – Ли Ен.

Чуть вздрогнули листья баньяна, широкие, длинноватые, как у фикуса, но Пирожников не заметил этого. Он в это время разговаривал с той, которую назвал Леной. Она, как и все ее соплеменники, хохотала, глядя на проделки Голохвастова.

– Ты – понятно, а остальные ваши-то чего ржут? Ведь ни бум-бум же по-русски.

– Нам хорошо, когда вам хорошо, – отвечает девушка.

– Да? – Пирожников вновь озирается. – А вот знаешь, когда мне хорошо? Я этот фильм все равно уже пять раз видел, так что не пойти ли нам, подружка…

Но тут он замечает на себе взгляд командира дивизиона, стонет, как от зубной боли, и жестом показывает Татарцеву: все, мол, нормально.

Опять вздрагивает деревце. Именно вздрагивает – незаметно для нетренированного глаза.

На простыне Голохвастов объясняется в любви, и зрители заходятся в хохоте. Смеются заразительно, раскачиваясь, закрыв глаза.

Ли Ен потому не замечает, как чьи-то руки подхватывают Пирожникова, «сдергивают» его за деревья… Лишь отсмеявшись, она смотрит на место, где сидел лейтенант. В глазах ее удивление…

В ночном ресторане

Ресторан был плавучим – расположен прямо на реке. Столики стояли и под легким навесом, на свежем воздухе, и в закрытом двухэтажном помещении, на первом этаже. Обслуживали столики, за которыми сидели в основном американские военные, молоденькие вьетнамки. За достойное поведение их, а также за порядок в заведении отвечал старый вьетнамец Хо Дыг, хозяин ресторана, частенько сам стоящий за барной стойкой.

Как, к примеру, сейчас.

Посетителей пока мало, вечер только начинается, и единственный здесь сейчас, кто больше нормы принял на грудь, это лейтенант Пол Кросби, летчик, чей самолет был сбит в воздушном бою недалеко от этой базы. Пола подобрали и доставили сюда спецназовцы Чандлера. Он, как и большинство летчиков, невысок, щупл, сидит недалеко от сцены, где пока только разогреваются местные стриптизерши, красавицы из соседних деревень, и нет в его глазах ни любопытства, ни радости при виде молоденьких девичьих тел.

К нему подходит официантка, ставит очередной бокал, закуску, хочет уже уходить, но лейтенант удерживает ее за руку:

– Присядь!

И показывает на стул рядом.

Девушка испуганно трясет головой:

– Ноу, нам нельзя. – И при этом косится на барную стойку.

Пол понимает ее, поворачивается к хозяину заведения. Тот замечает грозный взгляд американца, делано улыбается, кланяется. Его обязанность – чтоб официантки не были навязчивыми, чтоб сами не приставали к офицерам, а все остальное разрешено.

– Садись, – повторяет Пол девушке. – И если этот старый хрыч Хо тебе хоть слово на это скажет…

В глубине зала сидит еще группа военных, несколько женщин и переводчик военной базы. Он там, вероятно, для того, чтоб обеспечить диалог между офицерами и их сегодняшними подружками. А может, и для того, чтоб послушать болтовню этих янки – виски ведь и вправду развязывает языки…

Вот переводчик встал, направился к Хо Дыгу, купил у того пачку сигарет и пошел прихрамывая, опираясь на трость, к выходу. Видно, он свою миссию тут выполнил и может теперь удалиться.

Исчезает переводчик из пределов видимости всех тех, кто находится в зоне ресторана, пересекает дорогу, заходит в джунгли, и оттуда, поюжному из сочной тьмы, звенит морзянка:

«Летчик находится на военной базе. Связи с Пятым по-прежнему не имею. Макс».

В ресторане эта морзянка, конечно же, не слышна. Здесь прибавилось шума и веселья, на второй этаж, в номера, уже поднимаются пары, и Пол Кросби, глядя одной такой вслед, говорит официантке:

– Хочешь пойти со мной туда?

Та пугливо смотрит на него, молчит.

Пол продолжает:

– Я год воюю и пока спрашиваю. Но еще через полгода я перестану спрашивать. Я потащу тебя туда и буду делать все, что захочу. Потому что это – война, понимаешь меня? И надо хоть что-то получить от жизни, пока жив.

К ресторану подъезжает джип, из него выходят трое, по деревянному настилу идут в плавучий ресторан. Приветствуют взмахом руки Алена, стоящего в одиночестве у воды. Ален задумчив. Перед ним на перилах – деревянная фигурка женщины, вырезанная вьетнамцем, которого он убил.

А Пол продолжает изливать душу официантке – ему не с кем больше говорить.

– Мой друг сгорел, а я вот выжил. «7-14» нас сбил. На диком вираже зашел от солнца, на таком крутом и с такой скоростью… Такого не могло быть, понимаешь? От таких нагрузок у ваших хилых братьев косточки должны были поломаться! А этот – раз! И все. И все! На базе надо мной смеются из-за того, что меня сбил вьетнамец. Будто вьетнамцы их не бьют на земле.

Официантка, может быть, все, что говорит лейтенант, понимает, но молчит. Да ее и не просят высказываться. Полу просто надо выговориться.

На сцене начинается представление. Обнажаются девицы, работающие у шеста.

– А я с девочками только целовался, и то давно, представляешь? Тогда мне было шестнадцать, а сейчас уже двадцать четыре. Я учился с ней. Она стала известной журналисткой, выступает на телевидении, вряд ли меня даже помнит… Господи, ты же ничего не понимаешь! Я бы тоже мог сгореть и тогда даже не вспоминать о своей первой любви. Просто чудо, что выжил, сижу, жду борт к себе, в Такли… Принеси мне еще немного… Бокал вина. Я сегодня пью только вино. Чтоб не нажраться.

Тройка приехавших офицеров заходит в зал, с порога выискивает свободный столик. Один из них видит лейтенанта Кросби, громко окликает его:

– Пол, тебя ведь завалил «7-14»?

Летчик ждет, что его опять начнут подкалывать.

– А какое это имеет значение?

– Его сбили, разве ты еще не в курсе? Летчика привезли к нам на базу. Русский – можешь себе представить?

Пол тотчас поднимается из-за стола, так что чуть не упал пустой уже бокал, но официантка, собравшаяся было уходить за вином, успевает подхватить его. Летчик идет к выходу.

Знакомство. Циркач

Ли Ен не видела, как Пирожникова похищали, а сам лейтенант так и не понял, как он оказался на глухой полянке в окружении группы Пятого.

– Ну вы даете! – сказал он обескураженно. – Я даже пикнуть не успел.

– А у нас пикать не рекомендуется, – хмыкнул Хук.

Платов же пояснил:

– Ты прости: можно было, конечно, и без всех этих фокусов, но ребята два дня не тренировались, вот я и разрешил им размяться.

– А дальше что? – спросил Пирожников.

– Дальше предлагаем совершить двухдневную прогулку по этой чудной стране. Есть, Женя, одна задача, которую бы ты помог нам решить.

– Задачи – они разные бывают, кроссворды, шарады…

Платов поднял руку:

– Стоп! Юмористов у нас и так хватает. Задача сложная, рискованная. Тебя выбрали, потому что хорошо плаваешь, вынослив, знаешь язык. Все эти качества могут пригодиться. Если нет желания и есть возражения…

– Какие возражения могут быть?! Надоело мне в вагончиках париться.

– Вот и ладно, – кивнул Платов. – Накоротке знакомимся – и в путь.

Пирожников стал поочередно протягивать руку бойцам:

– Женя, Женя, Евгений… – Видя, что они молчат, повернулся к Платову: – Для выполнения операции глухонемые нужны, да?

Платов сам поочередно представил каждого:

– Циркач, Физик, Хук. Я – Пятый.

Пирожников потрогал свою челюсть, вспомнив, какой удар получил сегодня на берегу реки, когда охмурял вьетнамку:

– Хук – это я понимаю.

– И остальное поймешь, – кивнул командир. – Переодевайся. Своего ничего ни на себе, ни с собой не оставлять, ясно?

И протянул ему пакет. Лейтенант вытащил оттуда футболку, брюки, трусы, часы – все американского армейского образца. Форма села на него точь-в-точь. Пирожникову это понравилось, особенно после китайских хлопчатобумажных штанов, разлезающихся по швам.

– И как это вы с размерчиком угадали! Вот только брак маленький, заштопано тут, видите? – и он ткнул пальцем в грудь.

Никто вновь не проронил ни слова. Но кое-что пояснил ему Платов:

– Инструктаж будешь получать по ходу дела. Твое место в середине. Тут другой человек должен был находиться. Его сегодня не стало.

– А, так эта одежда, значит…

Платов не стал его дослушивать:

– Циркач, вперед, темп два шага в секунду.

И занял место рядом с Пирожниковым. Неутомимый Женька не удержался от очередного вопроса:

– А почему Циркач, а?

– Сам поймешь, – ответил командир. – Постарайся попасть в ритм, чтоб не сдох через пару часов.

– Не сдохну, я марафон бегал. Циркач… Непонятная кликуха.

«Что ж тут непонятного, – подумал Платов. – Она с первого дня к нему прикрепилась». С того занятия, когда Платов увидел его.

А произошло это на учебном полигоне, где занималось Первое главное управление Комитета госбезопасности. Полковник нашел Платова возле тира:

«Слушай, тебе ведь человек нужен, хочешь, покажу интересного паренька?»

«Если по протекции, сыночек чей-то, то лучше не надо».

«По протекции, – не стал скрывать Полковник. – Сыночек генерала Савелова».

«Да пусть хоть маршала, товарищ полковник! Мне лишний геморрой не нужен. Чтоб через день звонили и судьбой чада интересовались…»

«Савелов звонить не будет. Он умер полгода назад. Это первое. Второе: не забывай, что ты тоже по протекции к нам попал. И третье – этот парень ножи метает лучше тебя. Ну, во всяком случае не хуже. Пойдем, еще один его талант увидишь».

И они пошли к месту, где занимались «топляки». Через глубокий ров с водой, застоянной, вонючей, было переброшено узкое скользкое бревно, а на полметра выше его натянут страховочный металлический трос. Бойцам надо было перейти через ров по этому бревну, оценка снижалась, если они хватались за трос. Но некоторым и он не помогал – такие стояли мокрые, в тине, и шли на вторую попытку.

«Мы как раз вовремя подошли, – сказал Полковник. – Смотри».

Сын генерала ничем не отличался от других бойцов – ни ростом, ни сложением. Вот он подошел к месту старта, но вместо того, чтоб ступить на бревно, шагнул на трос. Почти не балансируя руками, как делают обычно канатоходцы, спокойно, буднично зашагал по толстой струне.

«Циркач, – дал этому оценку Платов. – Ему в шапито надо, а не к нам».

Осталось пройти до берега метра два, когда Савелов сорвался. Ушел с головой под воду, вынырнул, схватился за бревно, подтянулся, вылез сначала на него, а потом опять занял место на тросе. Прошел до конца, спрыгнул на землю и только теперь стал снимать с лица водоросли.

«К этому могу добавить, – сказал Полковник Платову, – что школу окончил с медалью, училище – с отличием. Но навязывать его тебе не буду. Рекомендую в другой отряд. Может, там сгодится».

«Хорошо он из дерьма этого вылез. И не побоялся опять на трос. Надо еще к нему присмотреться, товарищ Полковник…»

Циркач идет впереди группы. Два шага в секунду. Ни зги не видно, без всяких тропок.

Ничего еще не решено

Русские поддаются не сразу, потому окончательное решение по их летчику Бабичеву пока так и не принято. Но Уилсон более чем уверен: все закончится так, как он и предполагает.

По телефону он говорит кратко и по самой сути:

– Никаких наручников и клеток! Кормить так, как едят наши офицеры. Да, и вот еще что: держать за пределами базы, чтоб меньше чего видел и слышал. Может, отдавать придется.

Разговаривая по телефону, Уилсон рассматривает при этом разложенные на столе фотографии. На них – летчик Бабичев, с парашютом, на месте приземления, анфас, профиль, в комнате, где его содержат, во время допроса… А вот на снимках – фрагменты советского самолета, хорошо просматривается его номер…

Открывается дверь кабинета, входят Чейни и Лора Сайзлер, довольно известная, несмотря на молодость, журналистка, работающая по тематике министерства обороны. Уилсон частенько видел ее на телеэкранах, но вот лично знаком не был. Он тотчас убирает фотографии в ящик стола, рассматривая при этом гостью. Славная девушка, и грудь, и ножки, и голову гордо держит, значит, хорошо знает себе цену. Талантливые люди заслуживают уважения, но с ними порой так трудно работать…

Уилсон выходит из-за стола, чуть кланяется:

– Я рад, что у нас есть такие красивые журналистки!

И жестом приглашает вошедших сесть за стол.

Чейни вторит хозяину кабинета:

– Лора еще и высокий профессионал, господин Уилсон. Она неоднократно вела репортажи прямо с места боев. Летала на наших вертолетах, плавала на катерах, даже принимала участие в одной боевой операции.

– Вот это я не приветствую. – Уилсон сделал вид, что нахмурился. – Женщин надо беречь и держать подальше от выстрелов.

– Если б меня могли удерживать, я бы не стала журналисткой, – сказала Лора.

Чейни и тут добавил:

– Ее голос и лицо узнаваемы для всей нации.

Уилсон согласно кивнул:

– Это правильно. Но даже если и не для всей нации, то для одного человека уж точно. – Он посмотрел в блокнот, лежавший перед ним. – Вы ведь дружны с военным летчиком Полом Кросби, я не ошибаюсь?

Лора удивилась этому вопросу:

– С Полом? Он был моим одноклассником…

Уилсон раздвинул губы в улыбке:

– Если не сказать больше?

– Больше нечего говорить. Мы пару раз прогуливались по парку… Но с тех пор я его сто лет не видела. А почему вы о нем заговорили? С ним что-то произошло?

– Нет, просто к слову. Дело в том, что у вас появилась возможность встретиться со своим бывшим одноклассником. Не хотите вылететь во Вьетнам? На базу, где сегодня Кросби как раз находится. Там у нас успешно идут дела, там совершаются героические подвиги, и вообще, есть шанс поработать над сенсационным материалом. Я знаю ваш творческий потенциал и потому хотел бы это доверить вам. Так как?

У Лоры вздрогнули ноздри, как у хищницы, учуявшей дичь:

– Журналистам такие вопросы даже не задают. Я готова лететь хоть сейчас!

Он нарочито удивленно вскинул брови:

– А переодеться? В таком наряде ехать на войну… Право, не хочется, чтоб вы были в униформе, но…

Лора сочла возможным вставить:

– В униформе я выгляжу не хуже, поверьте.

День на исходе

Верхний свет выключен, горит лишь настольная лампа.

Полковник просматривает материалы папки, закрывает ее, кладет в сейф. Пожалуй, работу на сегодня пора завершать.

Зазвонил телефон. Это Литвинов.

– Что, новости по группе есть?

Полковник отвечает односложно:

– Готовятся к проведению завершающей стадии операции.

– Ну ты мне скажи, положа руку на сердце: шансы у нас есть? Хотя бы пятьдесят на пятьдесят?

Странные люди эти политики, думает Полковник. В тире стоишь против неподвижной мишени, ничто тебе не мешает, все только от тебя самого зависит, но все равно не знаешь, как пули лягут. А тут большая игра, много фигур и обстоятельств, тысячи километров, десятки вариантов, и – давай им проценты.

– Сергей Сергеевич, мы полетели туда, чтоб выполнить задачу. А вот в процентах я не силен, у меня по математике тройка была.

Литвинов все понимает, но он ведь человек несамостоятельный, давят на него, требуют, потому-то и звонит сейчас среди ночи, что кто-то ему спать не дает.

В трубке слышно, как Литвинов тяжело вздыхает:

– Я с совещания от начальства только что. Американцы наседают. Опять напомнили, что, если мы не примем их условия, пресс-конференция с нашим летчиком будет девятнадцатого, в семнадцать часов по Москве.

– Если смотреть на часовые пояса, то для них это совсем не подходящее время.

– А они что, разве для себя это делают? Им надо, чтоб Европа слушала. Я тут навел справки о Бабичеве, парень очень хороший, коммунист, думаю, ничего плохого говорить не будет, но не в нем же дело. Его как куклу покажут, а говорить будут сами. И тут уж ничем им не помешаешь. Только на твоих ребят надежда. Накинулись, кстати, на совещании на меня: кто несет персональную ответственность за операцию.

– Я несу, – сказал Полковник.

– Ну, мне тоже, если что, несладко будет. Понадобится помощь, слышишь, любая помощь из того, что в моей компетенции, ты сразу на связь выходи. О, прости, по «кремлевке» звонят…

Связь прервалась.

Полковник включил телевизор. На одном канале шел концерт, на втором – фильм «Свадьба с приданым». Настрой был не тот, чтоб смотреть комедию. На третьем показывали новости. Диктор торжественным голосом читал: «…Эти сотрудники Центрального разведывательного управления США, проводившие шпионскую деятельность на территории Советского Союза, задержаны благодаря бдительности наших граждан и грамотным действиям сотрудников Комитета госбезопасности»…

Полковник снова переключил канал. Там шел футбол.

– Ну хоть что-то, – сказал он, усаживаясь поудобней.

Смотрел не больше минуты, но взгляд его при этом был отсутствующий. Вскочил со стула, шагнул к телевизору, переключил канал туда, где шла речь о шпионах. Но там уже показывали прогноз погоды.

– Эх, тюха-матюха! – ругнул себя Полковник.

Ничего интересного

Утро здесь не бывает прохладным. В джунглях вообще температура меняется редко. Хоть вроде и деревья вокруг, а кислорода не хватает.

Нет, Пирожников не устал, но привалу рад. Отдых, правда, небольшой: Платов отводит на это двадцать минут.

Все снимают рюкзаки, садятся. Пирожников тотчас начинает собирать валежник, укладывать его на полянке. Бойцы переглядываются, но ничего не говорят. Пирожников привык к этому: очень уж молчаливая команда. Ладно, рты не открывают, но помочь бы могли.

– И что это я один за всех пашу?

Хук спрашивает:

– А что это у нас будет?

– Как что? Костер разведем, за двадцать минут хотя бы чай вскипятим.

Физик смотрит на нарисованную им же радиосхему на клочке бумаги, делает на ней какие-то пометки, говорит как бы между прочим:

– Умная мысль. Мне краснодарский, пожалуйста. И покрепче.

Слышен звук пролетающего где-то вдалеке вертолета. Хук поднял в ту сторону глаза:

– И коллеги как раз подлетят, угостим. Если они пьют краснодарский.

Циркач поддержал шутку товарищей:

– А не пьют, так хоть у огонька посидят. Костер, думаю, они заметят.

Платов не вмешивается в разговор, сидит, облокотясь на рюкзак, смотрит на Физика. Физик понимает его взгляд, вздыхает:

– Ерунды не хватает, командир. Мне бы американский приемник, самый обычный, фирмы «Беккер», который тут на автомашинах ставят.

Пирожников хохотнул:

– Нет, с чаем-то все реальней.

Платов встал:

– Обед через полтора часа. А сейчас – подъем. Хук – в голову. Два шага в секунду.

Два летчика

Тир на американской военной базе «Зет» расположен в дальнем ее углу, за вертолетной площадкой. Здесь бетонные блоки выложены глухой высокой стеной, и мишени стоят перед ними. Бетон умный: пули не рикошетят от него.

Сейчас здесь занимается группа лейтенанта Алена Строка. Командир показывает упражнение: выстрел в стойке, кувырок и выстрел лежа, полуоборот и выстрел из положения лежа на спине, выстрел с колена… Движения его отточены, все пули летят точно в цель, но никто из подчиненных не восхищается действиями лейтенанта. Они просто привыкли к этому. Они знают, что иначе лейтенант никогда и не стреляет.

Теперь их очередь демонстрировать свое мастерство. Они вместе выходят на огневой рубеж и вместе же повторяют упражнение: выстрел в стойке, кувырок… Им учиться и учиться, стрелять и стрелять, чтоб приблизиться к результатам командира.

Два матово-серых «ирокеза» зашли на посадку. Из того вертолета, что сел на ближнюю к тиру площадку, выскакивают спецназовцы, выносят двое носилок. Одни полностью накрыты окровавленной простыней, на других лежит боец с перебинтованными ногами. Лейтенант Строк сделал несколько шагов к вертолету, крикнул:

– Кого потеряли, Рэй?

– Стива, Ален.

Бойцы группы Строка тоже смотрят на вертолеты, хотят к ним приблизиться, пообщаться с прилетевшими, но Ален зло командует, почти кричит:

– На исходные позиции! Упор лежа! Под счет! И раз, и два…

Они продолжают отжиматься, а их командир идет к мишеням для метания ножей – нарисованным на деревянных щитах мужским фигурам. Мелом на лбах этих фигур нарисованы советские звезды. Ален берет по одному лежащие на стойке ножи и швыряет их в дерево. Все семь лезвий втыкаются в грудь по прямой – от плеча до плеча. Теперь он вытаскивает свой нож – из ножен, висящих на поясе. Бросок, кажется, совсем без подготовки, и острый металл входит в горло врагу…

– Браво, Ален!

Лейтенант Строк недовольно оглядывается на голос. Это капитан Лестер оказался за спиной, а рядом с ним – летчик из подбитого самолета. Ему капитан и говорит:

– Вот, Пол, тот самый лейтенант, кто захватил русского пилота, сбившего тебя. Он у нас, правда, нелюдимый, ты вряд ли пожмешь ему руку…

– Простите, у меня занятия, – сказал Ален, развернулся и пошел к мишени – вытаскивать из нее нож.

А капитан Лестер взглянул на Пола, развел руки, – мол, видишь же сам, с ним не пообщаешься, – и сказал:

– Думаю, русский летчик проявит большую воспитанность. Ты ведь хотел его видеть?

– Если это возможно…

– Со мной возможно все. Пойдем. И по пути захватим переводчика.

Иван Бабичев содержался в отдельно стоявшей бамбуковой хижине. Охранял его не часовой вьетнамец, из того числа, что стояли на вышках, курсировали по наружному периметру базы, а грозный на вид морпех. Лестер поздоровался с ним за руку и жестом предложил Полу первым войти в хижину. Следом зашел переводчик с неизменной своей палочкой, и замкнул процессию сам капитан.

– Вы как два брата, – сказал он. – Что рост, что возраст, что прически. И одежда, главное, одинаковая.

Русский сидел за крохотным бамбуковым столиком на легком, единственном в хижине стуле. Пол стал вглядываться в него, а капитан опять заговорил:

– Вот такие вьетнамцы воюют с нами. Светлые и большеглазые. И с чисто русским именем Иван. Да и фамилия – Бабичев – не похожа на местную.

Бабичев тут же ответил по-английски:

– Я не воевал. Я летел не с боевым заданием. Я уже объяснял, что просто хотел спасти самолет. Во Вьетнам я прибыл как инструктор, это разрешено соответствующими договорами…

– Прекрасно! – воскликнул Лестер. – Во-первых, вы, оказывается, говорите на нашем языке…

– Я и не скрывал этого.

– А во-вторых, вы, значит, просто решили покататься, но зачем-то навесили под крылья ракеты.

– Ракет не было.

– Для журналистов мы эти ракеты уже нашли. И вообще, Бабичев, я не допрашивать вас пришел, а познакомить с лейтенантом Полом Кросби, которого «МиГ» с номером «7-14» сбил над джунглями в воздушном бою три дня назад.

Лестер взял стоящий на столике транзисторный приемник, включил его, покрутил колесико поиска волн.

– «Голос Америки». Трансляция из Манилы. Знаете, что тут будут передавать через пару дней? Что против нас во Вьетнаме воюют русские. И никто этому не возразит, потому что мы предъявим весьма веские доказательства. Вас предъявим. И когда вы в эфире попробуете сказать, что сели в самолет, чтобы просто полетать над джунглями, мир будет смеяться над вами и негодовать в адрес того государства, которое послало вас сюда.

Пол все это время стоял молча, не сводя глаз с русского. Капитану это не понравилось:

– Пол, идем пить кофе.

– Я хотел бы немного задержаться.

– Нельзя мстить пленным, Пол. Я тебя одного здесь не оставлю.

– Мстить? Я об этом даже и не думал. Просто я, как ни странно, рад, что меня сбил русский, а не северяне. Чувствовать, что ты проиграл в равной борьбе… Да, мы сейчас пойдем пить кофе, по потом я бы хотел прийти и поговорить с тобой, – сказал Кросби Бабичеву. И повернулся уже к капитану: – Надеюсь, это возможно?

– С одним условием: что ты придешь сюда до завтрашнего утра. Потом Бабичева увезут отсюда. Даже нашим морпехам охранять его не доверяют, ищут сейчас более надежное место и еще более надежную охрану. Скорее всего, поместят в камеру-одиночку, там, где плавучий ресторан. Попасть туда тебе будет проблемно. Хотя… Придумаем что-нибудь. Пойдем.

Уже повернувшись к выходу из хижины, капитан Лестер заметил стоявшего за его спиной вьетнамца-переводчика.

– А ты чего здесь? Ведь понял же, что Бабичев говорит по-английски, значит, в твоих услугах мы не нуждаемся, и надо было сразу сваливать.

Переводчик, ни слова не говоря, вышел.

Пол сказал:

– Мы же его сами сюда пригласили, стоило ли с ним сейчас так грубо?..

– Стоило. И сейчас, и до, и после. Люди каменного века. Я их терпеть не могу – и северян, и южан.

Они вышли наружу.

Переводчика уже не было видно.

Информация для размышления

Самолеты на посадку в Шереметьево шли значительно левее, чаще с этой территории «пионерского лагеря» их не было видно из-за высоких деревьев, и обнаруживали они себя только низким гулом. Вот опять пролетел, и Полковник по работе двигателей определяет даже его марку…

Он много раз летал сам и приземлялся в этом же аэропорту. Пытался сверху разглядеть затерянные в лесу строения «лагеря», и иногда это удавалось. Но те, кому очень надо, естественно, знают предназначение территории, обнесенной высоким забором, и в иллюминаторы не пялятся. Это для своих грибников и охотников она просто охраняемая запрещенка, вокруг которой днем и ночью тоже с лукошками ходят крепкие зоркие парни, не разрешают и приблизиться к забору. А в Лэнгли, Полковник знает это точно, есть подробная схема «лагеря», на которой здания вычерчены с точностью до сантиметра и помечено, что это объект КГБ.

Черт с ним, со зданием. Проблема сейчас в другом: чтоб за океаном не узнали о группе Пятого. Вернее, не узнали до той секунды, пока Пятый не выполнит возложенную на него миссию. Тяжко будет ее выполнить. Очень тяжко. Вот стоит рядом капитан с папкой, принес шифрограмму. Читать ее невесело.

«Летчик переведен объект Альфа-2. связи с пятым по-прежнему не имею. Макс».

Негоже думать о плохом. Но варианты надо иметь на всякий случай жизни.

Не отрывая глаз от шифровки, Полковник спрашивает:

– Я просил вас разжиться оперативными съемками наших чекистов – по задержаниям шпионов.

– Задание выполнено, товарищ полковник. Есть и оперативные закрытые, есть и те, что предназначены для открытого пользования, для прессы. Нам дали даже фрагменты допросов. Весь материал объемом в тридцать семь минут.

– А сокращенный вариант?

– Сокращенный вариант – в двенадцать.

Легко работать с такими ребятами. Понимают с полуслова, никаких лишних вопросов, никакой отсебятины.

Полковник смотрит на часы:

– Давайте тридцать семь минут.

– На которое время?

– Готовьте аппаратуру, я прямо сейчас спускаюсь.

В малом просмотровом зале, рассчитанном на пару десятков человек, он сидел один. Капитан был за стенкой с киномехаником и спросил в окошко:

– Включать?

– Да. И запишите весь текст, сделаете потом распечатку.

Пошли черно-белые кадры оперативной съемки: вечер, московский парк, пруд, неопрятный рыбак с удочкой, у ног его ведерко с ротанами. К нему подходит человек в легком свитере, спрашивает с улыбкой:

«Их едят?»

«За милую душу. Только отойди подальше и не задавай больше глупых вопросов: ты мне мешаешь».

«Вас понял».

Человек в свитере осматривается. Недалеко целуется пара, больше никого. Он идет к пустующей скамейке, садится, вытаскивает сигаретную пачку. На аллее показывается прохожий, мужчина лет пятидесяти, лысый, в очках. Он обращается к сидящему:

«Не угостите сигаретой?»

Тот протягивает ему пачку:

«Забирайте все».

Мужчина берет пачку.

Тотчас целующиеся и рыболов оказываются рядом, объектив высвечивает и других невесть откуда взявшихся людей. Слышны вопросы-ответы.

«Вы знаете, что в сигаретной пачке?!» – это к лысому.

Тот кивает:

«Да. Фотоаппарат, деньги».

«Вы знаете, кто вам передал их?»

«Да. Этот человек знаком мне как Витор Эйджи».

Камера переключается на лицо человека в тонком свитере. Тот говорит возмущенно:

«Это ложь! Я не знаю этого прохожего, и я не Эйджи».

Рыболов тут же соглашается с ним:

«Да, вы не Эйджи, мы знаем, вы Артур Меллинджер, сотрудник американского посольства».

Пошли другие съемки. Автотрасса, черная «Волга», судя по номерам, ленинградская. Группа крепких мужчин подводит к машине некого гражданина – в трико, спортивной куртке с надписью «СССР» на груди, в дешевых кедах. Ни дать ни взять – ветеран отечественного спорта, совершающий прогулку. Но текст говорит о другом:

«Задержан гражданин США во время закладки материалов шпионского характера в тайник, оборудованный в лесопарковой зоне в форме гриба чаги. Он сразу же дал признательные показания…»

Далее идет третья съемка. С экрана телевизора ведущий с узнаваемым лицом вещает в эфир:

«Сотрудники Комитета государственной безопасности пресекли деятельность целой шпионской сети. Одновременно в Горьком, Ярославле, Ленинграде и Москве задержаны шесть кадровых разведчиков ЦРУ, работавших под прикрытием дипломатических и торговых представительств США…»

Крупным планом показаны фотографии задержанных, их фамилии, должности.

Экран гаснет.

Капитан считает возможным дать пояснения прямо через окошко:

– Товарищ полковник, последний материал предназначался для эфира, но его изъяли буквально за два часа до показа.

– Может, и правильно, – сказал Полковник. – Зачем карты светить? На эту тему и в дальнейшем отслеживаем всю информацию, ясно?

– Так точно. А что ответить Максу?

Полковник встал с кресла, пошел к выходу из просмотрового зала, зачем-то щелкнул выключателем, врубив, но сразу же погасив люстру под потолком. Капитан уже стоял рядом с ним, ожидая распоряжений.

– Макс… Пусть надеется, что связь с Пятым восстановится. И готовится помочь ему.

Ну как же без рыбалки?

Циркач занял хорошее место для обзора. С развилки дерева, где он устроился, была хорошо видна поляна. На ней Хук с Физиком сидели над рацией, а Пятый с Пирожниковым тоже изучали схему, но уже без радиодеталей. На земле была начерчена схема базы «Зет 421:52», ягодами и веточками обозначены находящиеся на ней объекты.

– Запоминай, – говорит Женьке Платов. – Здесь вертолетная площадка, за ней, ближе к углу, стоят углом две стены из бетонных блоков. Это их тир. А нужная нам хижина, где, скорее всего, и держат Бабичева, расположена слева от выхода, дверь одна, вот с этой стороны…

Пирожников спрашивает:

– Вы были уже на их базах?

Платов игнорирует вопрос и продолжает инструктаж:

– Мы берем летчика, и по моему сигналу ты бежишь к реке. Смотри сюда внимательно. С вышки этот участок не обстреливается, мешают деревья. Потому плот мы расположим здесь…

– А откуда вы знаете про деревья?

Платов лишь вздыхает на очередной вопрос Пирожникова.

Хук подходит к ним, присаживается на корточки:

– До чего ж ребенок любопытный попался! Это наша работа, понял? Вот ты что-то знаешь досконально?

Пирожников отвечает не задумываясь:

– Да. Физиологию женщины, где и какие органы у нее расположены.

– В таком случае слушай и запоминай, чтоб в один из этих органов не попасть, понял?

Командир спрашивает у Хука:

– Как у Физика дела?

– Пара деталей нужна. Может, мы с ним прогуляемся к дороге?

– Нет. Нам все равно переходить трассу, вот там и поглядим, что к чему.

– Добро. Пойду еще Физику помогу. Он там над одной вещичкой колдует…

Хук поднимается, уходит, и Физик протягивает ему крохотные круглогубцы:

– Подержи-ка, вот здесь…

Пирожников вытягивает шею, стараясь увидеть, что они там мастерят, но Платов опять обращается к нему:

– Не отвлекайся. От тебя тоже судьба операции зависит, пойми это. Главное: никакой самодеятельности, никаких экспромтов! Твое дело – сесть на плот, проплыть двести метров, спрыгнуть на берег, а плот оттолкнуть. Там течение такое, что его потянет к другому берегу, и это собьет ищеек со следа, если что. А ты отправишься по прямой к своему дивизиону.

– А вы что, не туда разве пойдете?

– Не туда. Нам, Пирожников, в Москву надо, а тебе еще тут местных женщин любить.

Женька притворно глубоко вздохнул:

– Так не разрешают.

– И правильно, между прочим, делают. Ты знаешь, что такое мужское достоинство?

Пирожников коротко хохотнул:

– Кто ж не знает…

– Правильно думаешь, – сказал Платов и постучал пальцем по лбу. – Голова. И в нашем возрасте при ее помощи уже самому надо понимать, что и к чему может привести.

– Ну и к чему плохому это меня приведет?

– Головой-то надо своей думать, да не только о себе. Женщине хуже не станет? Жизнь у нее не сломается?

Пирожников тут же перевел разговор в другое русло:

– А плот откуда возьмем?

Платов смотрит на схему, чуть поправляет ягоду, обозначающую вышку с часовым, и говорит:

– Отдыхай. Еще раз взгляни сюда, закрой глаза и вспоминай, все ли детали помнишь. А я к Циркачу пройду.

Через минуту Пирожников подсел к Физику с Хуком:

– Задание мне какое-то несерьезное дали. На плоту кататься.

Физик, не отрываясь от дел, спросил:

– А серьезное – это какое? Чтоб орден за него, да еще и посмертно?

– Да нет, я как Теркин, и на медаль согласен, но и за нее же люди потели, а тут…

– Попотеем еще, – вставил Хук.

– Слышь, Физик, а тебе за что такую кликуху дали?

За него ответил Хук:

– Он у нас почти нобелевский лауреат.

– Да ну? А если серьезно?

– А серьезно общей теорией поля занимаюсь, слышал о таком? – спросил Физик.

– Нет. Я больше по теории любви… Была у меня в институте одна красотулечка, дочь проректора, оторва, каких свет не видел! Редкое, между прочим, сочетание – красота и ум. У нее что ножки, что грудь, что глаза – картину пиши! И головка светлая. Медалистка. Но что она на даче вытворяла, куда я ее возил!.. «Ах, мой дружок! Иди ко мне! Утешь свою ненасытную девочку!»

– А звали ее как? – спросил Физик, не переставая возиться с какой-то хреновиной, похожей на мыльницу, заполненной проводами и радиодеталями.

– Татьяна. Она так и ворковала: «Я Татьяна, иди ко мне, мой дружок…» А чего имя спрашиваешь?

– Вдруг свидеться придется, – улыбнулся Хук.

– Нет, она скучных не любит.

– Да мы тоже. Надо только всему место знать. – И Хук поднялся с земли, увидев подходившего Платова. – Командир, как насчет свежей рыбки, а? Тушенку поберечь можно, мало ли что, а тут река рядом.

Платов посмотрел на часы:

– Сорок пять минут у нас есть.

Хук довольно кивнул:

– Уложимся. Пятнадцать минут ловить, пятнадцать готовить, десять кушать, пять – привести себя в порядок. Я пошел.

– Возьми и меня, – попросил Пирожников.

Хук, копаясь в своем рюкзаке, ответил:

– По инстанции надо обращаться, товарищ лейтенант. А вы – через голову. Так у нас не положено.

Пирожников воспринял это как шутку, но Хук уже шел к реке, не обращая на него никакого внимания, Физик старательно копошился в своих железяках, не поднимая головы, а Платов вернулся к схеме базы и стал чуть-чуть передвигать ягоды на земле, бурча тихо:

– Впрочем, часовой может быть выставлен и здесь. Тогда нам надо… Что нам надо?

Пирожников подскочил к нему:

– У меня хорошая зрительная память, я все запомнил, честное слово. Можно мне с Хуком, а?

– Хук, – крикнул уже вдогонку уходившему Платов. – Возьми его.

Пирожников догнал бойца, и тот протянул ему бумажный пакет. В нем лежала уложенная кольцами леска, уже оснащенная грузиком и крючком.

– А удилище вырежем? – спросил Пирожников. – Тут что-то типа орешин растет.

– Тут все растет, – ответил Хук. – Но у нас не осталось на всякие глупости времени. Леска заканчивается петелькой, оденешь ее на палец – большего не требуется.

– А червей копать?

Хук удивленно взглянул на него:

– Так ты профессионал? Ты знаешь даже то, что рыба на червя клюет?

Пирожников впервые обиделся:

– Ну что вы так все со мной… Сами же попросили, я и пошел с отрядом.

– Одолжение сделал? – Не дождавшись ответа, продолжил: – Военная кафедра была, погоны надел – будь добр ваньку не валять. Сразу запомни, я так говорю с тобой не потому, что ты мне не нравишься: просто хочу, чтоб ты живой остался. А попросили, не попросили – у нас выбора не было. И все, эту тему закрываем, дальше сам над ней голову ломай. Теперь насчет червей. Смотри.

Он подошел к поваленному гниющему дереву, легко оторвал от него кусок коры. Под ней покоились белые червяки, типа знакомых короедов, только покрупнее. Двух он взял себе, одного протянул Пирожникову:

– Не наживляй, пока к месту не подойдем, а то леску запутаешь.

– Давай больше наберем, вдруг рыба срываться будет.

– Не должна срываться. У нас так не принято, чтоб она срывалась.

Они вышли на берег реки. Вода оказалась мутной, желтой, хотя течение здесь было вполне умеренное. Справа прямо к берегу подступали джунгли, слева рос тростник, тянулся далеко, но сквозь него виднелись проходы.

– Рыбаки, видно, вытоптали, – предположил Пирожников. – Я туда пройду.

– Лучше со мной на сухом пятачке становись, – предложил Хук. – Места хватит. А это – звериные тропы. К водопою по ним ходят.

Говоря так, Хук уже успел оснастить удочку и забросить ее. Почти сразу же он сделал подсечку и вытащил приличную, с килограмм, рыбину.

– Ни фига! Это как называется?

– Пангасиус. По-нашему – сом. Только наш вкуснее. Хотя и этот… Курицу жирную напоминает.

Пирожников чуть ли не бегом помчался к тростнику:

– Я все же тут попробую, проходы широкие, забросить есть куда…

Он завозился там, очевидно, выбирая место получше, ломая мешающие ему побеги, Хук хотел опять было позвать его к себе, но не успел. Метрах в пяти левее Пирожникова затрещали заросли, и огромное животное, фыркнув, ломануло оттуда параллельно берегу прочь от людей. Женька шарахнулся в другую сторону, ноги увязли в тине, и он рухнул в воду. Там было не то чтоб слишком глубоко, хватило того, чтоб искупаться с ног до головы. Из реки к Хуку он выскочил мокрый, без удочки.

– Что это было?

Хук оставался спокоен, ни нотки злости не было в его голосе.

– Это была звериная тропа, как я тебя и предупреждал.

– Хук, но я же не думал… Я не думал, Хук…

Хук опять сделал подсечку и вытащил точно такую же рыбину. Аккуратно сматывая удочку и убирая ее в пакет, сказал:

– О том и речь. Надо думать. Это был дикий бык, гаур. Он, вообще-то, в горах больше живет, по ущельям там ходит, а сюда, видно, война выгнала. Ты на будущее запомни, что по тростникам здесь и тигр ходит. О змеях уже не говорю.

– А я и леску еще утопил.

– Искать ее нет времени. Мы пока минута в минуту укладываемся.

На таблетках сухого спирта, не дающих огня и дыма, поджарили, как шашлык на бамбуковых шампурах, вьетнамских сомов и ровно в назначенное время покинули место привала. Даже если бы кто и сильно захотел, не нашел бы следов пребывания здесь людей. Ни кострища, ни окурка, ни чешуи, ни косточки.

Впереди отряда теперь идет сам командир.

Тридцать восьмая параллель

– Вы где?

– На службе.

– Вам разговаривать удобно?

Полковник сидел в кабинете и в принципе мог, конечно же, отложив на время бумаги, уделить Литвинову четверть часа, но для этого не было настроения. Ничего нового он куратору сказать не мог и от него особых новостей не ждал. Были бы новости, Литвинов бы с них и начал.

– У меня времени в обрез, Сергей Сергеевич. Ну, разве что два вопроса – два ответа.

– Хорошо. Вопрос первый. Тут интересуются, кто возглавил вьетнамскую группу.

Полковник удивился. Он давно контачил с Литвиновым, и тот, понимая специфику ПГУ, никогда не задавал таких лобовых вопросов. Знал, что, если бы и задал, ответа на них не получил бы. И сейчас Сергей Сергеевич, словно извиняясь, пояснил:

– Пришел новый человек, говорит, ему все надо знать…

– Фамилию, звание, позывной, домашний адрес, телефоны родственников?

– Его интересует другое. Кто может поручиться за командира группы… ну, чтоб было с кого спросить, если что. Только не комментируйте, пожалуйста, сие, я и так знаю, что вы можете сказать. Мне надо ему ответить в общих чертах: не первое ли это задание у офицера, не было ли у него проколов и можете ли за него поручиться лично вы. Извините еще раз и постарайтесь понять, в какой я сейчас ситуации.

– Послать его не можете? – спросил Полковник.

– Нет.

– А сделать так, чтоб он вышел на меня и я послал?

Литвинов промолчал. Полковнику стало жалко этого уже пожилого, прошедшего войну человека. Он слишком деликатен. Это не всегда плюс. Надо же уметь отстаивать свои позиции…

– Сергей Сергеевич, я вам скажу как есть, а уж вы поступайте как считаете нужным. За командира группы лично я готов нести всю ответственность. Я знаю его по тридцать восьмой параллели, по той войне, в которой мы тоже не воевали.

– Корея?

– Больше я ничего сказать не могу.

– Я вас понял. Мне больше ничего и не надо.

Литвинов отключился.

Полковник не спешил возвращаться к бумагам.

Он вспоминал…

Болотистый лес Кореи.

Полковник тогда был капитаном. Вместе с юным лейтенантом они тащат нашего забинтованного ими же, в ожогах, летчика через лес. Работа у него такая была – спасать сбитых наших летунов. Лейтенанта дали ему в помощь. Только и сказали: «Возьми добровольца, как он добился, чтоб его сюда прислали, ума не приложим. Но ничего вроде парень, возьми».

Небольшая река. Лейтенант первым вылезает на крутой берег, принимает летчика, вытаскивает его, кладет в траву. Потом помогает капитану, который схлопотал в недавней перестрелке пулю в правую ногу.

Летчик понимает, как они устали, предлагает передохнуть, но надо уходить подальше от реки, на берегу они как на ладони.

Капитан встает, ищет палку, чтоб опираться самому. Одна гнилая, ломается. Идет, сильно хромая, за другой. С той стороны реки звучат выстрелы. Капитан падает, на второй штанине тоже выступает кровь. Лейтенант короткими очередями бьет по выбежавшим к реке и уже готовым переправляться врагам. Те убегают под защиту деревьев.

И такая вот картина получилась: два обездвиженных мужика и юноша, уже весь в мыле.

«Ничего, – говорит он, – я вас по очереди до своих допру, тут уже рядом, километра три».

«Парень, – качает головой капитан, – во мне пять пудов веса».

«Всего-то?»

Вот так на плащ-палатке: метров тридцать одного, потом второго, и короткими очередями – по тем, кто переправился через реку, чтоб взять их. Дотащил. Ну, правда, не все три километра, свои стрельбу услышали, выбежали навстречу…

Когда капитана с летчиком укладывали на носилки, лейтенант еще нашел силы помогать и санитарам.

«Тебя как зовут?» – спросил капитан.

Тот заулыбался:

«Ли-Си-Цин».

«Понятно. Я за тем спрашиваю, что если нужна какая-то помощь…»

Лейтенант погрустнел:

«Мне уже ничего не поможет, товарищ капитан».

«Что так?»

«Обманул я всех. Два года себе прибавил, чтоб в училище поступить. А тут уже узнал, что афера моя раскрылась. Срок большой впаяют. Но хуже того, служить ведь не смогу дальше…»

«Я разыщу тебя, Ли-Си-Цин. Слово даю!»

И разыскал. И добился, доорался, чтоб Платов служил у них. Каково при погонах орать, да еще в небольших тогда чине и должности – отдельный разговор. Но рядом фронтовики были сплошь, все понимали правильно, ценили человека по делам. Правда, тоже спрашивали: «Головой за него ручаешься?»

А то чем же еще – головой, конечно.

Но не за свою голову переживает сейчас Полковник. Опасная игра затеяна. Крайне важная, крайне нужная. А как она идет – хоть на ромашке гадай. Никакой информации.

«Лав ту лав ю бэби…»

Это была еще не трасса, но уже и не грунтовая дорога, а пусть узкая, однако бетонка. Скорее всего, она строилась еще французами – Платов знал, как укладывали плиты французы и как скрепляли их.

Дорога была пустой, если не считать армейского джипа, стоящего на обочине. Точнее, джип стоял так, что его и разглядеть-то из-за кустарника было трудно. Но в молчаливых джунглях звучала песня! И отряд пошел на нее. И вышел к обочине дороги.

Первым песню услышал, надо отдать ему должное, Пирожников.

«Слышите, слышите – Донна Саммер!»

«Какая Саммер?» – не понял Платов.

«Ну как же – Лав ту лав ю бэби…»

«Певица американская, – пояснил Физик. – Не Дайана Росс, конечно, но тоже известная. Это приемник, командир. Нам туда надо».

И отряд пошел в сторону поющей Донны Саммер.

Джип, видно, только что остановился. У машины стоял офицер с ведром. Второй офицер, сидевший за рулем, вылезая из кабины, выключил приемник.

– Не вовремя, – прошептал Пирожников. – Еще одна классная песенка. «Ай римэмбэ естеди».

Он даже заскулил с досады.

– Ты бы лучше услышал, о чем офицеры говорят, – сказал Платов.

– «Здесь плоды спелее», – расслышал американцев Циркач. – И прокомментировал: – Фрукты собирают.

– Командир, надо рисковать, – Хук изучает обстановку в бинокль. – Физику нужны запчасти. Я пойду?

– Нет, – сказал Физик. – Если это будет не тот приемник, риск не оправдается. И потом, его ведь надо уметь снять…

– С мясом вырву. – Хук опускает бинокль и смотрит на Платова. – Без Физика группа останется слепой и глухой, командир.

– Логично, – соглашается Платов, но за плечо трогает именно Физика. – Тяжело без тебя будет, понимаешь? Поэтому ты уж постарайся…

Джип стоит не очень удачно для наблюдения: его скрывает ближний кустарник, за которым как раз и укрылась группа. Но и офицеры отошли от машины так, что она тоже им плохо видна. Правда, рядом – в двадцати метрах. Что тут можно сделать?

Пирожников больше смотрит за офицерами, потому что Физика не видно. У Физика невыполнимая задача, понимает Пирожников. Ему надо как минимум открыть дверцу, а как это сделать, когда хозяева джипа, можно сказать, рядом? Если даже не увидят, то услышат любой скрип, любой стук.

Все, плоды они собрали, сейчас перекурят и пойдут к машине. Да, пошли…

Тотчас рядом с Платовым как из воздуха выткался Физик. Наверное, он вернулся с полдороги. Глупо и неуместно его расспрашивать сейчас о чем-то.

Физик говорит сам:

– Приемник системы «Беккер», то, что надо.

Отряд тотчас отходит в джунгли.

Со стороны джипа слышны выкрики.

– «Эти обезьяны все воры!» – переводит Циркач.

Впрочем, можно и не переводить. Голоса громкие, а английский в отряде знают все.

Крик непевчей птицы

Эту речку, чьи берега заросли высокой осокой, им предстоит переплыть.

Пока командир рассматривает в бинокль противоположный берег, Пирожников мучает вопросами Циркача:

– Нет, ты хоть намеком скажи, как Физик мог приемник стащить так, что даже дверцу в машине не открывал?

– Открывал, – говорит Циркач.

– Почему же я не заметил?

– И это хорошо, что не заметил. Если бы заметил, грош бы цена была его вылазке.

На дерево, чуть позади них, села черная птица с длинным хвостом.

– Как наш скворушка, – заметил Пирожников.

– Скорее как иволга. Только цвет не тот, да хвост длинней и клином вырезан. Это дронго. Знаешь, как он кричит?

Как бы услышав человека, птица свистнула. Циркач тотчас ей ответил. Птица проявила любопытство и спустилась на пару веток.

– А вот сейчас я свистну так, что она сразу улетит, – сказал Циркач.

И точно: на повторный свист дронго испуганно пискнул и тотчас сорвался с дерева.

– Это у них звук тревоги. Запомни на всякий случай.

– Зачем? – спросил Пирожников.

– Это и наш знак тревоги. Услышишь его – замри там, где находишься, и не дыши.

Платов подал знак, и тотчас к нему подбежал Хук, лег рядом. Они что-то там стали обсуждать. А Пирожников продолжил разговор с Циркачом.

– Я совсем тупой, да? То костер запалить решил, то леску потерял… У вас соображалки какие-то другие, свое измерение…

– Война научила по-иному соображать.

– Какая война? В войну мы в лучшем случае, за исключением командира, пешком под стол ходили. Или не так?

– Не так, – сказал Циркач. И улыбнулся. – Просто мы молодо выглядим. А войны на нашу жизнь, Женя, хватает. – И тут же поменял тему: – Вот травка интересная. Смотри.

Он тронул пальцем крохотную зеленую веточку, и листья на ней, как живые существа, скукожились, скрутились, словно еж при опасности.

Пирожников проделал то же самое.

– Ничего себе! Как она называется?

– Скромница.

– Ты, голову на отсечение даю, в биологическом учился?

– Считай, что головы у тебя нет.

– А откуда ж тогда знаешь про скромниц, про птичек?

Разговор их прервал Хук. Перебежав к ним от Платова, он сказал Пирожникову:

– Ну что, разрядник, показывай нам, как плавать надо. Первым идешь.

Пирожников дернул плечами:

– Да я этот ручей перенырнуть могу.

Хук сморщился:

– В другой раз. Когда приедешь сюда в отпуск, с девочками, будешь им мастерство свое демонстрировать. А сейчас – тихо, спокойно, голова над водой, глаза все видят… Уяснил?

– Уяснил, – буркнул Пирожников.

И пошел к реке.

У берега здесь было сразу по пояс. Пирожников раздвинул тростник, чтоб шагнуть дальше, и… И замер. Прямо перед ним, выставив из воды спину и глаза, лежал крокодил. Как лейтенант выскочил на берег, он и сам не понял. Сказать даже ничего не мог, только показывал пальцем на животное.

– Что ж ты шумишь, – тяжело вздохнул Хук. – Аллигаторов не видел, что ли? Нам хочешь показать? Так я на них уже насмотрелся.

Он зашел в воду тихо, даже рябь не пошла, кинул камешком в животное.

– Это мелочь, тут людоедов нет. Вот на той стороне, вполне возможно, слоны нам встретятся – те да, с ними осторожней надо. Брысь отсюда!

Крокодил ушел под воду, и по волне стало понятно, что он уплывает прочь.

Теперь через реку перебрались без приключений. Не прошли по краю джунглей и километра, как Пирожников действительно увидел небольшое стадо слонов. Они шли по долине на фоне далеких гор и близких пальм. Картинка была красивая, как на экзотической открытке. Огромная бабочка, пожалуй, больше воробья, рваным полетом пролетела над самой головой. Темный блестящий жук спикировал на поляну метрах в двух от лейтенанта. Тот хотел было шагнуть и подобрать его, но Физик сжал ему плечо. Пирожников тотчас проследил за его взглядом и увидел, как по ту сторону поляны, метрах в ста пятидесяти от них, прошли люди в форме.

– Южновьетнамцы, – сказал Физик. – Неспокойная территория начинается. Речку мы переплыли – теперь на стреме все время надо находиться. Как и положено на войне, товарищ лейтенант.

И отряд Платова растворился в джунглях.

Ален. Ресторан

Нож давно стал любимым оружием Алена, он не расстается с ним даже в ресторане, крутит меж пальцев.

За столиком с ним сидит капитан Лестер, пьет виски. Перед Аленом – бутылка легкого пива.

– Помянем Стива, – предлагает Лестер. – Может, плеснуть тебе по этому поводу? Это «Чивас», настоящий «Чивас», мягкий, с тонким вкусом.

– Я не пью ничего крепче пива.

Ален хмур, впрочем, в последнее время это его обычное состояние.

Подходит вьетнамка, постоянная его подружка, кладет руку на плечо.

– Тебе плохо? Может, я могу развеять твою печаль? Пойдем?

– Не сегодня, девочка. – Он вытаскивает купюру, протягивает ей. – Не сегодня.

Вьетнамка уходит.

Лестер неодобрительно смотрит ей вслед:

– Ты балуешь местных женщин. Это ни к чему.

– Это они балуют нас.

– Как же я их ненавижу!

– Женщин?

– Нет, всех местных. – Лестер делает большой глоток. – Мы приехали сюда, чтоб спасать их, но до этого надо было им растолковать, в чем оно состоит, это наше спасение. Дикари не понимают слов о свободе, цивилизации, у них иная шкала ценностей… или ты думаешь иначе, Ален?

– Я не думаю, – ответил лейтенант Строк. – Мне ставят конкретные задачи, я их решаю. А вот зачем эти задачи и что сопутствует им – эти вопросы не для меня. Когда морпехи начнут о них задумываться, тогда на службе им можно ставить точку.

– Понял, – кивнул Лестер. – О политике больше ни слова. Вчерашние двое – твои первые потери здесь, да?

Ален невесело улыбнулся:

– Ты меня рассмешить хочешь? Я во Вьетнаме воюю третий год, я стольких уже потерял… А до этого была Корея.

– Корейцы, я слышал, неважные вояки.

Ален лишь отхлебнул немного пива и больше к нему не притрагивался. Не хотелось ни пить, ни есть, ни сидеть здесь, среди шума. На сцене начали раздеваться гуттаперчевые девушки, их восточная красота когда-то нравилась лейтенанту, но сейчас даже она раздражала, непонятно отчего. И с плохо скрываемой злостью он ответил Лестеру:

– При чем тут корейцы! Мы имели дела с русскими. Они умеют воевать. А корейцы… Они, как и вьетнамцы, иногда тоже кое на что способны. Как вчера. Уже научились хитрить. Я же видел этот плот, видел!

– Значит, думаешь, твоих бойцов убили северяне?

– Нет, марсиане.

И Ален с силой швырнул нож в деревянный столб – одну из подпор здания.

Монета на счастье

Если бы не Пирожников, можно было бы сказать, что отряд скользит по джунглям.

Но Пирожников не скользит.

Хук замыкает строй, держась за лейтенантом.

– Кто ж тебя так ходить учил?

Женька простодушно и честно отвечает:

– Так мама. Она всегда мне говорила: ступай, сынок, по жизни уверенно.

– У тебя очень уж уверенно получается. Как по паркетному полу. Здесь так нельзя.

– Понимаю, – соглашается Пирожников, а сам расстегивает брюки и спешит по малой нужде за дерево – ломится через кустарник, как лось в глухой тайге, не знающий, что такое опасность. – Одну минуту, товарищи.

Отряд останавливается.

Хук тихо говорит Платову:

– Командир, учить пацана надо. У нас Циркач хороший учитель. Разреши ему, а?

Пятый лишь чуть кивает, взглянув на Циркача.

Пирожников тем же путем и так же нерасторопно возвращается, останавливается у старого дерева, застегивая ширинку.

И тут точно над его головой, в каком-то сантиметре всего выше, с глухим пугающим звуком входит в ствол нож – его метнул Циркач. Пирожников упал на колени, втянув голову в плечи:

– Ты чего, опупел?

– Однако вовремя ты за кустики сбегал, иначе сейчас бы оконфузился, – сказал Хук.

А Циркач, вырывая нож из дерева, добавил:

– Вот так тебя в один прекрасный день морпехи проткнуть могут, если не научишься по джунглям передвигаться как надо.

– Морпехи! – хмыкнул Пирожников. – Появятся они на моем пути или нет – вопрос, а пока надо сказать спасибо, что ты промазал.

Он встал и взглянул на след от ножа, даже пальцем его зачем-то попробовал.

Хук засмеялся:

– Промазал? Это Циркач-то промазал? Ты его не обижай!

А сам Циркач сказал:

– Жаль, монеты нет…

Пирожников достал из кармана пятнадцать копеек:

– Как это нет? А зачем она вам?

Молчавший до этого Платов сердито спросил:

– Откуда деньги? Я же приказывал ничего с собой не брать!

– Так на счастье… Всего одна монетка.

– Вывернуть карманы!

Сказано это было таким тоном, что лейтенант тут же исполнил приказание:

– Ничего больше, честное слово!

– Точно ничего? Учти, я такой, что и задницу проверю.

– Точно… Ничего…

Циркач взял с ладони Пирожникова монету:

– Командир, разреши, я эту улику уничтожу?

Правильно расценив молчание Платова как знак согласия, он прикрепил пятнашку к стволу, отошел от дерева метров на семь и сразу же, с разворота, швырнул нож. Тот разрезал монету на две половинки, они упали на землю. Циркач тут же подрезал лезвием слой дерна вместе с травой и сунул туда остатки монеты.

– А теперь, Пирожок, представь, что будет, если в заднице ты все-таки копеечку прячешь… – начал было Хук, но Платов перебил его:

– Отставить смешочки! Отдыхаем. Завтра будет тяжелый денек. Решающий!

Физик первым сел, где стоял, и тут же достал из рюкзака американский приемник.

Пирожников уселся под дерево, прислонился спиной к стволу, прикрыл глаза и почувствовал, что не может их разлепить – так захотелось спать. День все-таки выдался серьезный. В Москве было такое, что он с утра до вечера пропадал на стадионе, выматывался там донельзя, однако находил в себе силы ночи посвящать любимым женщинам. А тут, с одной стороны, вроде как лесная прогулка, но вот поди ж ты – тянет в сон. Даже перед ребятами неудобно.

Он все же поборол себя, преодолевая зевоту, выдавил:

– Разве так отдыхают? Сейчас бы прохладный душ, да пиво, да девочка…

– Та, которая дочь декана, что ли? – спросил Хук. – Запамятовал, как ее зовут?

– Татьяна.

– Ну, вот пусть она тебе и приснится. И пусть сон будет вещим. Такое, знаешь ли, иногда бывает. Веришь?

Пирожников не ответил. У него не было сил отвечать. Он провалился в сон. Странным был этот сон. Он как сидел, так и сидит под деревом, только все эти лианы и пальмы превратились в ели с березами, и просека стала видна, а по этой просеке, не касаясь ногами земли, плывет к нему большегрудая Танечка, платьице на ней такое короткое, что почти не скрывает всех женских прелестей. И зависает Танечка над ним, и тянет к нему руки:

– Здравствуй, мой дружок! Я твоя Таня. Иди сюда, ну иди же!

Женька встрепенулся, приложился затылком к стволу и проснулся.

Джунгли. Ночь. Теплый влажноватый воздух. Он безмятежно улыбнулся. Ну приснится же такое, а?! Главное, как реально-то сладкий ее голосок звучал, будто она и вправду из столицы сюда примчалась…

И тут из тьмы, уже вне всякого сна, Пирожникова позвали:

– Здравствуй, мой дружок! Я твоя Таня. Иди сюда. Ну иди же!

Женька обалдел. Он непонимающе посмотрел на бойцов отряда. Спят Хук, Физик и Платов, Циркач в дозоре, ему не до розыгрышей, конечно. А женский голос, реальный, живой, вновь прошептал справа, сразу за стволом хлебного дерева:

– Иди сюда!

Продолжение знакомства. Хук

Пирожников заглядывает за дерево, на четвереньках, украдкой, проползает туда, всматриваясь в темноту. И видит прикрепленный к стволу коробок, тот самый, похожий на мыльницу, над которым утром «колдовал» Физик. Срывает его, держит в ладони. Коробок продолжает говорить:

– Иди сюда! Ну иди же! Меня зовут Таня.

Женька тыкает на крохотные кнопки, пристроенные сбоку, чертыхается:

– Мать твою!..

Он не видит, что Хук и Физик улыбаются. Платов тоже приоткрыл глаз, чуть качнул головой, сказал тихо, сам себе:

– Пацаны.

И посмотрел при этом на Хука.

Из бойцов, которые сейчас с ним здесь, Хук ветеран. Платов вышел на него, можно сказать, случайно. В город на Дону он приехал посмотреть совсем другого кандидата. Тот выиграл окружные соревнования по боксу и ездил теперь по воинским частям, поскольку сам был при погонах, в составе спортивной делегации. Гимнасты там показывали упражнения, силовики жонглировали гирями, шахматисты проводили сеансы одновременной игры, а боксер, решили организаторы, пусть проводит показательные бои с теми, кто имел понятие, что такое боксерские перчатки.

Делегацию эту занесло каким-то ветром к конвойникам, в отдельно дислоцированный батальон внутренних войск, охранявший зэков. На сцене клуба соорудили ринг, в зале ни одного свободного места, и чемпион округа, красуясь и глумясь над слабаками, за минуту боя отправил в нокдаун троих, не доводя дела до нокаутов. Четвертым кандидатом быть битым вышел Хук. Кличку эту ему дал Платов как раз в ходе первой встречи. Боксер сказал: «Сейчас я на этом подопытном покажу вам, что такое хук справа, хук слева…» Солдат его уложил с первого удара. Тот вскочил, сделал удивленно-веселый вид: «Смотри, мы что-то можем…» Когда чемпион в третий раз оказался на полу, а потом стал кричать, что побили его не по правилам, Платов потерял к нему всякий интерес. Зато Хука сам отвез в военное училище…

Первая совместная командировка была у них в Африку. Там три бандита захватили семью дипломата из одной европейской страны, вывезли на остров, требовали самолет, деньги и наркоту. Как Платов с отрядом разобрались с этой тройкой, и вспоминать не интересно, но тогда Хук отличился. Огромный негр, мышца на мышце, орал, что, если б этот белый был без оружия, он бы его разорвал в клочья. Хук отбросил автомат и пошел в рукопашную, один на один…

Позже Полковник, узнав об этом, собрал отряд и стал чистить их в хвост и в гриву, а ведь он всегда очень спокойный и выдержанный, Полковник. Отругал, приказал отряду покинуть кабинет, а Платова оставил. Бойцы выходили и сочувственно смотрели на него. Когда за вышедшими закрылась дверь, Полковник сказал: «А этот парень ничего, представление напишем на орден, ты не против?»

Много потом чего еще было…

Так, Пирожников успокоился, заснул, Хук встает, его очередь сменить на посту Циркача. Встал и Платов.

– Поспи еще, у меня все равно бессонница. Я Циркача подменю.

Хук хмыкнул в ответ:

– Командир, с бессонницей дома сидят, а не в энтомологические экспедиции ездят.

– Ладно тебе зубоскалить. Я ведь к тому, что завтра на тебя большая нагрузка ляжет.

– А что, кому-то бездельничать выпадет?

Платов вздохнул:

– Всем достанется. Всем…

Курорт с видом на воду

В ранние часы ресторан почти всегда пуст.

А в этот день здесь вообще ни единого посетителя. И те, кто приехал сейчас сюда на двух джипах, – они вовсе не собираются занимать места за столиками и заказывать официанткам еду и выпивку. Тем более официанток в ресторане тоже нет.

Хо Дыг сам встречает гостей – Чандлера и других офицеров базы. Впрочем, что значит – встречает? Ему разрешено стоять у деревянного мостика, ведущего с берега к платформе, на которой покоится его заведение, и кланяться американцам. Чандлер приезжает сюда редко, но Хо Дыга узнает и тоже кивает ему. Низко над рекой пролетает вертолет – так низко, что вода покрывается мурашками. Потом он поднимается, делает круг над рестораном.

– Никого? – спрашивает Чандлер одного из офицеров.

– Так точно, никого. Ресторан закрыт до обеда по санитарным требованиям – это вполне обычная практика. В обед мы его откроем, чтоб ни у кого не возникло никаких лишних вопросов.

Чандлер согласился:

– Правильно. Хозяин в курсе дела?

– В общих чертах.

– Надеюсь, он проверенный человек?

– Мы кормим его. Он вполне лоялен к нам, все время на виду, ни с кем никаких контактов.

– Хорошо. Теперь выводите.

Последняя фраза касалась русского летчика Ивана Бабичева, все еще сидевшего в джипе. Его вывели, и процессия пошла через мостик к ресторану.

Настил со стороны реки проложен вдоль всего здания к дальнему его крылу. От воды его отделяет крупная металлическая сетка, и еще он дважды перегорожен высоким металлическим частоколом – дальше проход только через калитку. Она сейчас открыта, возле нее стоит часовой. Пять шагов – и еще одна калитка, опять с часовым. Охраняет нечто, закрытое тяжелым жалюзи. Возле него – красная кнопка.

Чандлер нажимает на нее, но ничего не происходит. Один из свиты поясняет:

– Кнопка действует, только когда часовой вставит ключ. – Часовой подходит и вставляет ключ в замаскированную скважину. – Теперь – пожалуйста.

Чандлер опять нажимает кнопку. Сначала поднимается жалюзи, и становится видна железная решетка. Еще одно движение часового – решетка уходит в воду, открывая доступ к небольшой комнатке.

Офицер тут же поясняет:

– Когда решетка опущена, нельзя подплыть под камеру снизу.

Чандлер, офицер, русский пилот и его охранники входят в комнату. Решетка поднимается, закрывая их.

– Это не камера, – говорит подполковник. – Это прямо-таки номер-люкс с видом на воду. Я так понимаю, путь, по которому мы сюда попали, единственный?

– Да, ни с суши, ни с воды, ни с воздуха сюда больше никак не добраться.

– Вот видите, Бабичев, – Чандлер поворачивается к русскому летчику. – Вас здесь никто не потревожит. Райские условия! Я вам в чем-то даже завидую. С пищей вопрос решен?

– Да. Она будет поставляться через часового. Ему будут готовить даже русский борщ.

Чандлер еще раз осматривает камеру. Столик, стол, кровать. На столе – газеты, журналы, плетеная корзинка с фруктами, даже транзисторный приемник.

– Чего здесь не хватает, Бабичев? Говорите, не стесняйтесь. Может, вы на особой диете или какие лекарства нужны, а? Мы выполним ваши капризы, если они будут в пределах разумного. Вы ведь должны выглядеть… Прекрасно выглядеть!

Бабичев отвечает хмуро:

– Язвы нет, в еде я не привередлив.

– А в питье? Пива? Мы можем это позволить, немного, но…

– Я не пью пиво.

– Вот и хорошо.

Чандлер делает знак офицеру, тот отдает команду часовому – и решетка уходит в воду. Все, кроме русского летчика, выходят из камеры, возвращаются по тому же настилу к машинам. Чандлер задерживается у часового, наблюдая, как решетка вновь поднимается и опускается жалюзи. Говорит удовлетворенно:

– Ну что, очень даже надежно.

Дорога как дорога

Платов лежит на взгорье и смотрит на шоссе. Это уже не бетонная одноколейка, а стратегическая дорога. Метров на двадцать по обе стороны от нее выкорчеваны и спилены деревья, интенсивность движения такая, что за пять минут наблюдения он ни разу не видел шоссе пустым.

Пирожников лежит чуть ниже – ему приказано не высовываться. С его позиции дорога видна через кустарник.

– Послушайте, ну что за проблема? Выждать, когда нет машин, один рывок – и все! И мы на другой стороне. Или по одному. Вы, допустим, наблюдаете, мы раз, раз…

– В каком месте? – спрашивает Платов.

– Да хотя бы здесь. Полсотни метров, это раз плюнуть.

– Пятнадцать секунд, – сказал Платов. – Никак не меньше. Надо же еще под ноги смотреть, тут коряги, рытвины. Это во-первых. А во-вторых… – и командир протянул лейтенанту бинокль. – Взгляни влево от гевеи.

– Гевеи? – переспросил Пирожников.

– Ну это… Самое высокое дерево, которое отсюда видно.

Лейтенант не сразу, но разглядел людей в зеленых, под цвет листвы, накидках: трех вьетнамцев и одного белого.

– Скрытые посты, – пояснил Платов. – Американцы усиливают их своими офицерами. Ну так что, побежишь здесь? Скажу сразу: они могут стоять и правее, и левее. И без каких-нибудь определенных дистанций. Где им покажется, что дорогу перебежать можно, там и устроят засаду.

Пирожников вернул бинокль командиру:

– И что же теперь?

– Перебираться на ту сторону. Только свои варианты не предлагай, ладно? А то отвлекаться на объяснения приходится…

Хук оказался слева от Пирожникова так неожиданно, что лейтенант вздрогнул от его голоса:

– Триста метров справа – тоже пост, командир, но уже на нашей стороне. А вот дальше – деревня. Не маленькая, базарчик возле дороги, площадка для автостоянки, люди крутятся. Отсюда к ней пятьсот метров, если по прямой. Однако – пост. Его обойти в принципе несложно, но… – Он бросил взгляд на Пирожникова. – Там болото и сухой кустарник. Если хлюпнем или треснем… Жалко, что Циркач промазал, да? Взял бы чуть ниже…

Платов тоже посмотрел на лейтенанта, но сказал Хуку:

– Шуточки у тебя, однако… Нам вместе задачу решать, друг без друга не обойтись. Пойдете с Пирожниковым в спарке, тихо и аккуратно. Тихо и аккуратно, да, Пирожников?

– К деревне пойдем? – не понял Женька.

– К ней, родимой. Там нам прятаться и бегать не надо будет, там другую роль придется сыграть. Но главное сейчас – не хлюпнуть и не треснуть. Ты уж постарайся, товарищ лейтенант…

Рынок расположился прямо вдоль дороги. На шестах висели гроздья бананов, дымили жаровни с рыбой. Отряд Платова открыто вышел на обочину и шел к рынку, когда в десяти метрах от них притормозил автобус. Из него высыпали американские солдаты, подбежали к старику, продававшему ананасы. Тот большим ножом стал очищать плоды от кожуры, резать их на куски. Из ананасов лился сок. Солдаты ели фрукт согнувшись, чтоб не замочить форму.

На отряд Платова никто не обращал внимания. И все же Циркач разговаривал с Пирожниковым на английском.

– Знаешь, почем тут ананасы, бананы, лимоны?

– На кой мне это? Мы же ничего покупать не будем…

– А знать надо. Даже то надо знать, берут тут американцы сдачу или продавцам на чай оставляют.

– Зачем знать?

– Чтоб не выделиться и не запомниться широкой русской натурой.

Отряд пересек дорогу, прошел краем рынка, начал преодолевать зону вырубки, чтоб зайти в джунгли, когда прямо по ходу его движения возникли два вьетнамца. Здесь, скорее всего, был расположен их пост. В тени кустарника лежали их рюкзаки и пустые консервные банки. Один из вьетнамцев сделал рукой предупредительный жест и хотел что-то сказать, но Платов опередил его:

– Все нормально? Ничего подозрительного не замечали?

– Все нормально, – вьетнамец опустил руку.

– У нас тоже.

Не меняя темпа, не оглядываясь, отряд вошел в джунгли.

Минут десять шли молча. Потом Физик сказал:

– Командир, я все понял до последнего контакта. Мне нужен час, и рация заработает.

– Будет тебе час. Но не сейчас и не здесь. Километра через четыре. Тогда до базы останется девять километров.

Прости, Макс

В этот кабинет никогда не заходят посторонние, какие бы погоны они ни носили, даже Литвинов не бывал здесь. Впрочем, и те, кто над Литвиновым, тоже не бывали. Да и что им здесь делать?! Карты рассматривать? Так это и на своем рабочем столе делать можно…

Полковник стоит у карты, занимающей полстены. На карте пульсирует крохотная точка-лампочка. Офицер-оператор стоит рядом, поясняет то, что Полковнику и так понятно.

– Группа где-то здесь, товарищ полковник, если у Пятого все идет по утвержденному плану. Погрешность – плюс-минус километр. Все зависит от выбора ими более приемлемого места.

Полковник не сводит глаз с горящей точки:

– И отсюда до базы…

– Отсюда до базы «Зет» по прямой около девяти километров.

– Девять километров, – повторяет Полковник. – Три часа прогулочным шагом. А летчика там уже нет. И связи с Пятым нет. Это значит, нужными запчастями у наших ракетчиков он не разжился и пошел на выполнение задачи без связи. Наверное, был уверен, что связь все-таки восстановит… Скажите, у ракетчиков хотя бы в принципе можно разжиться радиодеталями?

Офицер-оператор качает головой:

– Это как в конюшне запчасти на танк искать, но… Но чудеса бывают. К тому же мы не знаем степени повреждения рации и насколько профессионален сам радист…

– Он профессионален. Он знает свое дело. Он выше головы может прыгнуть. И если у него будет хоть маленький шанс… – Полковник при этом смотрит на часы и закрывает глаза. – Но времени очень мало. А потому…

Оператор напрягся, ожидая приказа. И он последовал.

– Потому немедленно связывайтесь с Максом, сообщите ему примерные координаты группы. Пусть выходит на прямой контакт с Пятым.

– Есть, товарищ полковник.

Оператор тотчас вышел из зала, а Полковник, так и не разлепив глаз, сказал тихо:

– Прости, Макс. Ничего другого не остается. Это крайняя мера. Прости.

Новая песня дронго

Они идут затылок в затылок. Первым – Хук, за ним – Платов, Физик, Пирожников, Циркач. Два шага в секунду. Самое то для прогулки по джунглям.

Хук поднимает руку, отряд замирает, и только Пирожникову отказала реакция: он натыкается на спину Физику.

– Что такое?

Отряд обходит полянку, заросшую травой. Хук показывает пальцем на что-то, но Пирожников так и не видит ничего, кроме травы.

– Змея, что ли?

Циркач подбирает корягу, бросает ее на середину поляны. Тотчас со свистом возле них пролетает короткая стрела и вонзается в дерево. Оно в трех метрах от лейтенанта.

Платов говорит, скорее всего, именно ему:

– Скоро база, таких ловушек будет все больше. Идти шаг в шаг, дистанцию не нарушать.

– А как он самострел разглядел? – спрашивает Пирожников.

– Опыт. Большой опыт. Так, впереди еще поляны, Физик – вперед, проверь их на вшивость.

– Нет, а мне все же интересно… – начинает Пирожников, но Платов перебивает его:

– Не забыл, сколько метров ты должен плыть на плоту? Повтори.

– Двести. Вы шестой раз, между прочим, об этом спрашиваете.

– И сто шестой спрошу. Метраж соизмеряй со скоростью течения воды, плот оттолкнешь от берега, насколько это будет возможно, чтоб он попал в струю. Сам первоначально уходи не параллельно реке, а в глубь джунглей. Как держать правильный курс по солнцу и звездам, я уже говорил.

– Я помню, честное слово, помню!

Вернулся Физик:

– Там мина на мине, командир.

– Как обходим?

– Слева. Я пойду в голове. Растяжка есть и между деревьями.

– Пирожников – в центр, – приказывает Платов. – Я в голову.

– Нет, если хочешь, можешь и первым, – говорит Пирожникову Хук. Но тут же меняет тон: – Где будет растяжка – следи за мной во все глаза. Делай все точь-в-точь как я.

Минное поле миновали, но далее деревья сменились кустарником, густым и колючим, похлеще шиповника, с красивыми крупными цветами. Пирожников сорвал один, поморщился и тут же выкинул – запах был отталкивающий, как кошачья моча.

Циркач, шедший следом, поднял цветок и сунул в карман.

Именно в этот миг Платов и заметил отряд южновьетнамцев, двигающийся встречным курсом прямо на них. Тревожный крик птицы дронго тотчас раздался над вонючими кустами…

Вьетнамцев было семеро. Они шли спокойно, без напряга, не ожидая здесь, вблизи американской базы, повстречать врагов. Поравнялись с тем самым кустарником, на котором Пирожников сорвал цветок. Один из солдат остановился, увидев обломанную ветку, посмотрел по сторонам, под ноги, но его тут же окликнули:

– Нашел время для подружки букет собирать. Да были бы еще цветы как цветы…

Вьетнамец возразил:

– У меня нет подружки. Но тут, похоже, уже кто-то проходил…

Послышался смех:

– Ясное дело – партизаны! Пробрались сюда, чтоб нарвать цветов.

Солдат еще раз взглянул на обломанную ветку и поспешил вслед своему отряду.

Через пару минут после этого зашевелились бойцы Платова. Циркач спросил Пирожникова:

– Понял, о чем они говорили?

– Ну… В общих чертах.

– Хорошо, что понял. – И протянул ему тот самый сорванный цветок.

Женька сжал его в кулаке, сказал неуверенно:

– Да мы бы их… все равно, запросто!

– Вполне допустимо, – согласился Платов. – Только после этого можно было считать операцию проваленной и возвращаться домой.

– Почему? Думаете, они бы шум успели поднять? А если бы мы втихую, без выстрелов…

– А это уже не имело бы значения, товарищ лейтенант. Территорию здесь патрулируют четко по графику, и если бы этот отряд не вернулся в назначенное время, тогда бы остальных перевели на усиленный вариант и уж с ними со всеми без шума мы никак бы не справились.

А Хук на удивление миролюбиво, без всяких подколов, добавил:

– У нас, дружок наш Пирожок, высший пилотаж – это когда цель достигнута и ни капли крови не пролито, ни своей, ни чужой. Специфика такая. Запомни это на всякий случай, вдруг в жизни пригодится.

А Физик спросил:

– Командир, когда мне рацией заняться?

На что услышал ответ:

– До базы «Зет» девять километров… Последний привал, ребята. Потом будет работа. Товарищ лейтенант, давайте еще раз займемся с вами повторением пройденного…

Плохое настроение

Капитан Лестер был в плохом настроении: кофе у Хо Дыга оказался гадким, сигареты – сырыми. Даже официантка вела себя надменно, хмурила губы вместо того, чтоб улыбаться, и если бы она не была подружкой Алена, Лестер бы высказал ей все, что он думает об этой стране, ее женщинах и мужчинах. Ничего хорошего он о них не думает. Дикая страна, дикие нравы. В горных селениях едят крыс, не говоря уже о кошках и собаках…

Лестер вышел из ресторана, отшвырнул в урну только что раскуренную сигарету и направился к своему джипу.

Возле машины стоял переводчик, может быть, один из всего числа аборигенов, с которым капитану не противно было общаться. Этот читал книги, разбирался в технике, не совал нос в то, что его не касается.

– Не подвезете? – попросил переводчик.

– Сзади садись, – сказал Лестер. – Если б не твоя хромая нога, не подвез бы. И вообще, тут машины гонять не стоило. Проще и дешевле организовать маршрут велорикш – от ресторана до базы. Запрягать вас и…

Переводчик внимательно смотрит через переднее стекло, лицо его непроницаемо, создается такое впечатление, что слова капитана никак к нему не относятся, и это злит Лестера.

– По пути в цивилизацию вам надо ножками побегать, понять, чего она стоит и какова ее реальная цена… Ты почему все время молчишь, сказать нечего, да?

Переводчик не отрывает глаз от дороги. А она подходит к самой воде, тут поворот, крутой склон, скорость надо сбросить…

– Я высажу тебя, если будешь молчать, понял?

Вот он, поворот.

Переводчик открывает дверцу и выпрыгивает в сторону джунглей. Джип продолжает движение, но через пару секунд под днищем его раздается взрыв, машина вспыхивает и падает со склона в воду.

– Зачем много говорить? – Переводчик отбрасывает вслед машине костыль и идет в глубь джунглей не хромая.

Здесь нет тропы, но он прекрасно обходится и без нее. Останавливается у пня срубленного дерева, легко сдвигает его с места. Под пнем – тайник, где лежит рюкзак. Переводчик достает его. Под рюкзаком – мина. Он устанавливает ее тут же, прилаживает за плечи рюкзак, ставит на место пень, осматривается, не оставил ли что после себя. Только после этого уходит.

А через двадцать минут к месту взрыва подъехал Чандлер, вышел к берегу, где уже толпились военные. Из воды торчал остов машины, там возились водолазы.

Один из офицеров доложил ему: капитан Лестер прихватил от ресторана переводчика, их трупы не обнаружены, поскольку течение реки тут сильное. Взрыв был мощный, шансов на то, чтоб выжить, у людей не было.

Чандлер поднял лежавший у воды костыль, некоторое время подержал его в руках, потом бросил в реку:

– Он был единственным вьетнамцем, которому я доверял. Каковы причины взрыва?

– На дороге была заложена мина. Поставлена сегодня, незадолго до срабатывания.

– После того как мы перевезли в ресторан русского?

– Скорее всего, так. Что ресторан сегодня не будет работать до обеда, объявили накануне, поэтому движения по дороге не было.

– Выходит, вьетконговцы знали это и использовали в своих интересах?

– Выходит так.

Чандлер нашел среди офицеров лейтенанта Строка, обратился к нему:

– А вы что думаете, Ален?

– Никакого партизанского отряда здесь нет, мину заложил кто-то из местных.

– Вот как? Ваши аргументы?

– Извините, господин подполковник, но партизаны взорвали бы вас, а не капитана Лестера, занимавшегося тыловыми вопросами.

– А если они захотели убрать переводчика – своего соплеменника, работавшего на нас?

– Тогда придется допустить недопустимое: они заранее знали, что Лестер посадит в свою машину вьетнамца. И потом, в спешке проводить такую операцию… Что ресторан будет с утра закрыт, объявлено было только поздно вечером.

Чандлер кивнул. С логикой этого парня трудно не согласиться. Он поднялся от реки к дороге, еще раз посмотрел на воронку, потом на джунгли, подступающие к шоссе. Плохо, что это вообще случилось, но еще хуже – что случилось перед прибытием генерала Чейни. Боевой генерал, он все поймет правильно, но очень дотошен. Ему надо, чтоб все действовали строго по инструкциям, сочиненным им же.

– Лейтенант Строк, джунгли в этом квадрате надо прочесать.

Ален без всякого желания исполнять приказ отвечает:

– Кто бы ни сделал это, он не дурак и уже ушел отсюда.

– Мы тоже не дураки и будем делать то, что предписано.

У Алена были хорошие профессионалы. Там, где не видно было следов, им помогала интуиция. И через четверть часа отряд лейтенанта вышел к стоявшему пню. Вокруг него еще не распрямилась примятая трава. После обследования стало понятно, что пень можно сдвинуть с места. Один из бойцов затянул на нем тонкий металлический тросик петлей, все отошли на безопасное расстояние, укрылись за стволами деревьев.

Ахнул взрыв, не причинивший никому вреда.

Последние приготовления

Плот смастерили небольшой: два с небольшим метра в длину, полтора в ширину. Человека он выдерживал свободно. Работали в заводи, поросшей тростником и соединенной с рекой узким проходом. Когда проходили вертолеты, они ныряли, а сам плот сверху был укрыт водорослями.

– С маскировкой главное не переусердствовать, но и совсем ее не сбрасывать, – пояснил Пирожникову Хук. – Сейчас мы все верно делаем, а когда плот в самостоятельное плавание отправлять станешь, сделай так, чтоб его сверху все равно плохо видно было.

Пирожников взглянул на Платова, – не шутит ли опять товарищ, – но командир кивнул:

– Правильный совет. Ладно, без меня заканчивайте – пойду за базой понаблюдаю.

Он ушел, а Хук стал объяснять:

– Вообще-то понятно, зачем плот нужен и твое участие в операции?

– Ну так объяснили ж. Чтоб американцы подумали, что под плотом плывем мы. И я так мыслю, что они его с любой высоты должны разглядеть.

– Неправильно мыслишь, дружок Пирожок. Знаешь, как крыс в деревнях травят? Приманку не на открытое место кладут, а вроде как прячут. Крыса – умная тварь, она не поверит, что ее люди подкармливают, и потому в первую очередь схватит то, что вроде бы в недоступном месте для нее хранится. Теперь все понял?

– Не совсем, – признался Пирожников.

– Янки не глупее крысы. И потом, один раз на этом деле они уже обожглись, и тот же приемчик теперь может не сыграть. А вот если плот вроде как замаскирован – могут клюнуть, помчаться за ним. А мы время выиграем. Мы в одну сторону движемся, ты – в другую, плот – в третью. Следовательно, наши шансы уйти увеличиваются… Ты потуже лианами стволы стягивай.

Пирожников потянулся было за очередной лианой, но отдернул руку:

– Черт, змея!

Она лежала на краю суши и воды, огромная, метра в полтора, серо-зеленая с черными поперечными полосами.

– Бунгар, – пояснил Хук. – Крайне ядовитая сволочь. Но зато, если ее умело приготовить… Ты любишь змей?

– Не знаю, не пробовал и надеюсь, что пробовать не придется. Но я вроде к ним уже как привыкать начал.

– А вот это напрасно, товарищ лейтенант. Знать их надо, как и крик дронго, но дистанцию держи, достаточную для маневра.

Послышался шум вертолета. Хук и Пирожников тут же ушли под воду.

Физик сидел в укрытии под сплетением стволов и огромными листьями баньяна, ему некогда было отвлекаться на вертолет. Он колдовал над рацией.

Циркач стоял в дозоре, в полусотне метров от Физика.

Платов лежал в траве на высоком берегу реки, смотрел в бинокль на поляну, на тропу, проложенную через нее.

По этой тропе в их сторону шагал отряд южновьетнамцев.

Разговор по телефону

У Литвинова был такой вид, будто у него одновременно заболели все зубы. Он стоял у своего стола чуть ли не навытяжку и держал телефонную трубку. К уху ее не надо было прижимать, потому что голос собеседника мог и оглушить. Тон был не крикливый, а скорее громогласный. Так говорят, когда даже не хотят слышать того, с кем разговаривают.

– Что, нельзя с группой связаться, узнать, как там у них дела?

– Нельзя. Такая специфика задания…

– Ты мне брось сказки рассказывать о специфике! Нет связи! Угробили аппаратуру. Думаешь, раз ты врешь, то и все такие?

– Группа продолжает выполнять задание…

Громогласный собеседник словно и не слышал этой фразы:

– Тебе известно, сколько мы денег на спецслужбы тратим? Политики на них работают, ученые – целые институты. А где отдача? Почему, черт побери, я не вижу отдачу?!

– Группа выполнит поставленную перед ней задачу, это и будет отдача…

– Выполнит? А если нет? А если еще и их захватят? Ты понимаешь, во что мы ввязались? Понимаешь, что уже, может быть, надо боеготовность номер один по армии объявлять? Ты голову потеряешь, мне по заднице дадут – это детали, а вот если на весь мир объявят, что мы на Америку войной пошли, да не оборонительной, не за свою землю-матушку, да черт знает где и для чего…

– Михаил Федорович, – сказал осипшим голосом Литвинов. – Не я же принимал решение посылать во Вьетнам наш спецназ, я могу только контролировать, помочь, если что…

– А вот это «если что» сейчас и настало! Не ты посылал… Правильно, не ты. Но у тебя спрашивали, способны или нет спецслужбы провернуть это дело. Ты что ответил?

– Я ответил, что если задача поставлена, то мы обязаны ее выполнить…

Михаил Федорович имел на свой же вопрос свою версию ответа:

– Ты ответил «так точно!». А теперь хочешь ответственности избежать? В общем, слушай. Через два часа жду от тебя доклада. Если ничего определенного мне не скажешь, иду на самый верх и докладываю, что ни хрена мы ни на что не способны. Знаешь, что в древности делали тем гонцам, кто дурные вести приносил? Но поверь, я и тебе успею…

На том конце провода послышалось, как звякнул другой телефон. Михаил Федорович кому-то по-военному коротко сказал: «Да, так точно, есть!» – и его связь с Литвиновым прервалась, пошли короткие гудки. Но Литвинов продолжал держать у уха телефонную трубку.

Вошла секретарша, поменяла пепельницу, вытащила из упаковки, лежавшей на столе, таблетку, налила стакан воды:

– Выпейте, Сергей Сергеевич. Может, врача пригласить? Вы бледный.

– Нет, – сказал Литвинов и только теперь сел в кресло.

– Петя спрашивает, на дачу едете, машину готовить?

Шеф непонимающе посмотрел на нее, и секретарша пояснила:

– Сегодня же суббота. Вы говорили, что в субботу вечером на дачу, за карасем…

– Нет, – ответил он односложно.

– Там сидят, вас ожидают, – кивнула она в сторону приемной.

– Нет.

– Кофе принести?

– Да.

– Хотя вам нельзя кофе после таблеток…

– Кофе. И если у кого из них такие уж неотложные дела, я завтра буду здесь, пусть приходят.

Секретарша вышла, и Литвинов, все еще не расставаясь с трубкой, стал накручивать знакомый номер.

Полковник ответил сразу, будто сидел у аппарата и ждал его звонка:

– Слушаю, Сергей Сергеевич.

– Ну что, установил связь?

– Устанавливаю.

– Ты мне все время так отвечаешь…

– Я отвечу по-другому, как только это другое произойдет.

– Ну хоть по времени сориентируй меня. Когда это может произойти-то?

По тону Полковник понял, что вопрос задан не зря, и ответил более конкретно, хотя делать это никогда не любил:

– В течение полутора часов.

– И еще одно. Если их захватят американцы…

– Они не берущиеся, Сергей Сергеевич.

– Понимаю. Но на войне всякое происходит, мы ведь с тобой знаем это. Так вот, если все же их возьмут…

– Не возьмут.

Есть связь!

Южновьетнамцы взяли правее, никаких маневров группе, стало быть, делать не надо, и Платов возвращается к делам обыденным: чертит схему базы. Она сидит уже в печенке Пирожникова. Листики, ягоды, щепки, что-то из них вертолет, что-то хижина, что-то вышки… Платов колдует над ними, передвигает, добавляет, убирает.

Возле командира сидят Пирожников и Хук. Физик возится с рацией. Циркач в дозоре.

– Последняя прикидка, – говорит Платов. – Самая последняя! Хук, ты.

Женька впервые слышит, что должен делать Хук. У него самая сложная задача. Он направит врага по ложному следу, то есть за собой. Отряд с летчиком пойдут по одному маршруту, Пирожников по-другому, а Хук должен сделать так, чтоб преследователи, а они, конечно же, будут, устремились за ним по третьему. Он как бы сыграет роль плота. Пирожников от отряда и Хука будет по другую сторону реки. Янки вряд ли начнут тут кого-то искать, увидев, что Бабичев и те, кто освободил летчика, убежали сразу в джунгли. Правда, потом они должны увидеть плот и переключат свое внимание на реку…

Хук замолкает. Платов смотрит на Пирожникова.

– Я, значит, должен…

– Расслабься минут на пять, – командир ложится на спину, прикрывает глаза. – Понимаешь, Хук, – говорит он. – Понимаешь, вот ставлю я себя на место Полковника. Связи нет, до операции всего ничего. Понимаешь, к чему я?

– Значит, все идет по тому плану, который и утвердили в Москве, командир. Был бы какой сбой – Полковник бы все равно придумал, как нас предупредить. У нас же так было уже, почти один к одному!

Платов кивнул:

– Ну да. Если даже не сложнее: там сплошные пески, спрятаться негде. Если б не Полковник…

– По мне, командир, сейчас главная проблема – в летчике. В каком он состоянии, на ходу ли. А так – освободим и уйдем, особых сложностей не вижу.

– Полковник придумал бы, – повторил Платов. – Он до последнего надеется, что у нас заговорит рация. Если не заговорит и что-то в планах поменялось, у него остается одно: прислать сюда связного. Во всяком случае, если бы я поставил себя на его место, то это был бы мой вариант.

– Я же и говорю, командир: связи нет, связного нет, значит, все нормально.

Платов вновь сел, ткнул пальцем в сторону груди Пирожникова:

– Вот теперь начинай ты говорить, товарищ лейтенант. Постарайся сейчас понять еще одну вещь. Мы будем вместе по одну сторону реки, если что, сможем подсказкой перекинуться, подстраховать друг друга, а ты остаешься на другом берегу, действуешь индивидуально. Потому каждый шаг свой должен высчитать.

Пирожников кивнул:

– Ясно. Значит, так, – стал показывать он на схеме. – Плот стоит здесь, я в воде рядом с ним, наблюдаю за происходящим, вижу, что вы убегаете в джунгли, и начинаю отплывать… Часовой меня не видит… А почему вы уверены, что часовому будет не до меня?

– Уверен, Женя, уверен. – Платов чертит веточкой на схеме. – Вот угол базы, вот вышка с часовым. Здесь начнут рваться мины, а с твоей стороны бабахнет световая бомбочка. Тебе она беды не причинит, поскольку ты еще будешь сидеть в тростнике, а часовой минуты на три ослепнет, это гарантированно. Именно после световой бомбочки ты и начинаешь плыть. Обзор этого сектора со стороны выхода с базы исключен, часовой с вышки, как я сказал, тебя не увидит, случайно могут заметить только вот с этой точки, но уже вечер, тростник серо-зеленый, ты в серо-зеленом, река широкая, основные события происходят уже далеко от тебя… Нет, я бы на месте американцев тебя не заметил, я бы не напрягал зрение, чтоб смотреть в другую сторону от Бабичева. Он – главная фигура в игре, понимаешь?

– Хотя ни сном ни духом об этом не догадывается, – улыбнулся Хук.

Платов взглянул на часы:

– Так, все! Отключаемся, расслабляемся, дышим глубоко и спокойно.

– Командир, – подал голос Физик. – В Центр ничего сообщить не хочешь?

Платов промолчал. Просто смотрел на Физика и боялся, наверное, о чем-то спрашивать. Вдруг он не так понял его фразу?

Физик уточнил:

– Есть связь, командир.

– Кто б сомневался, – сказал Платов.

И дружески хлопает Физика по плечу.

Продолжение знакомства. Физик

Платову кровь из носу нужен был толковый технарь. Родная соответствующая служба подсказала ему пяток адресов, так Платов и оказался в этой студенческой общаге.

Лампочки в коридоре еле тлели, трудно было даже разглядеть номера комнат. Поскольку темнота – друг студентов, прямо посреди коридора целовалась пара, прерывать это сладостное занятие своим вопросом Платов посчитал кощунством, и уже обходил влюбленных, когда рядом открылась дверь и через нее выплеснулась из комнаты прекрасная смесь из песни Визбора, ментоловых сигарет и кубинского рома. И все это Платов услышал и ощутил благодаря высокой брюнеточке, уже хорошо выпившей, потому сосредоточенно уставившейся на целующихся.

– Я тоже так хочу, – сказала она. И обратилась к паре: – Сальников, Клавочка, где Миша? Вы можете мне сказать, где Миша?

– А то ты не знаешь! Он у себя, где же еще! Обещал прийти минут через двадцать.

– Пойду соблазнять.

Она на миг вновь исчезла в веселой комнатке и тут же явилась вновь с двумя стаканами рома.

– Малышева, – сказал Сальников. – Ты что, Мишу не знаешь? Раз сказал через двадцать, значит, через двадцать.

– А я уже не могу!

Посторонний человек ни для брюнетки, ни для Сальникова с Клавочкой не существовал, и Платов решил до поры до времени не менять ситуации. Но когда девушка со стаканами едва не врезалась в него и окропила ромом свитер, Платов спросил вежливо:

– Простите, вы к Михаилу Милевскому? Не покажете, где его комната?

Малышева удивленно уставилась на него, словно не понимая, откуда на ее пути взялся этот посторонний, потом догадалась:

– А, так это он что-то для вашей диссертации делает? Идите за мной. Только я первая. У меня тоже очень неотложное дело. Очень!

И она пошла по коридору, покачиваясь и держа в руках стаканы. Остановилась через третью дверь, стала соображать, как ей быть дальше, попробовала открыть лбом, но не получилось. Платов хотел было ей помочь, но Малышева яростно зашипела:

– Отойдите отсюда! У стены стойте, а то он вас увидит и меня отправит назад. Он у нас все видит, такое тут понавешивал… Золотые мозги, надо его к рукам прибирать.

Из встроенного динамика раздался голос:

– Малышева, с кем ты там разговариваешь?

Она дернула бровками, глядя на Платова: мол, что я вам говорила? А вслух ответила:

– Миша, это я уже сама с собой. Впусти меня. Сим-сим, откройся!

Щелкнул замок, дверь автоматически открылась.

– Мерси, – поклонилась ей Малышева и вошла в комнату.

Здесь было еще сумрачней, чем в коридоре. Горела только настольная лампа, у которой сидел старшекурсник Милевский, крепкий парень с копной черных волос и роскошным чубом. Перед ним светились экраны видеокамер, клубились провода, исходил от паяльника к потолку канифольный столбик дыма. Не отрываясь от работы, даже не повернув головы в сторону девушки, Миша спросил:

– Чего тебе надобно, Малышева?

Та шла к нему по-прежнему с протянутыми руками, отягощенными стаканами:

– Миша, там у нас день рождения…

– Знаю. Но мне пока не до этого. Я же сказал, что приду, но позже.

Она подошла уже к столу, осматриваясь и не зная, что делать дальше: кроме стула, на котором сидел Милевский, стоял еще один, но он был завален железками и батарейками.

– Я позже приду, Малышева, – повторил Миша. – Теперь уже через семь минут. А если будешь меня отвлекать, то позже.

– Миша, – простонала жалобно девушка. – Но я прямо сейчас так хочу выпить с тобой на брутерброд… ой, на бутершафт…

– М-да, – сказал понимающе Милевский. – Крепкий ром, наверное. Иначе с чего бы это – на брудершафт? Мы вроде давно на «ты».

– А целоваться все равно хочется, – сказала Малышева.

– О, женская логика! Ладно, присядь пока на кровать.

Малышева захохотала:

– Тоже логично! Раз на «ты», сразу – кровать. Эта на тебя непохоже, Миша.

На кровати тоже лежали пульт, трансформатор, батарейки, прочая мелочь, и Милевский счел нужным предупредить:

– Смотри, не нажми там ничего.

Малышева продолжала смеяться, протягивая в его сторону руки со стаканами:

– Миша, чем же я нажму, у меня же обе руки заняты!

– Женщины всегда найдут, чем нажать.

Малышева плюхнулась на кровать, как раз задом на пульт, раздался взрыв…

Вот в такой ситуации и беседовали в первый раз Платов с Физиком. Потом была и вторая, и третья встречи… Дома тоже неоднозначно восприняли его уход из науки. Платов в деталях знает, как это происходило.

Значит, так. Богато обставленная квартира. За журнальным столиком сидит отец Миши, сжав виски ладонями. Мама прохаживается туда-сюда вдоль серванта, нервно похлопывая в ладошки.

– Борик, – говорит она мужу. – Надо что-то думать. Если Миша наденет погоны, он не сделает себе карьеру. Ладно, сын не пошел по нашим стопам, не захотел поступать в медицинский, хотя Мира Абрамовна могла все для этого сделать…

Борис Львович сдавливал виски не от головной боли и не от переживаний по поводу карьеры сына – он размышлял над очередным своим шахматным ходом.

– При чем тут Мира Абрамовна, – сказал он, – если Миша окончил школу с медалью?

Жена никак не откликнулась на эту фразу и продолжила свою мысль:

– Он захотел пойти в физики. Ладно, хорошая наука, телефон Капицы я достала, и Мира Абрамовна опять обещала…

После очень долгого раздумья Борис Львович сделал-таки ход, сын на него ответил сразу, а мама горестно всплеснула руками:

– И вот когда есть диплом, когда есть возможность попасть на хорошую работу с зарубежными командировками – и надевать погоны?! Идти в какой-то закрытый НИИ?

– Мама, командировки мне там обещают, – сказал Михаил.

– Но не зарубежные, – она покачала пальчиком. – Специалистов оборонки за границу не выпускают, это я узнавала… Борик, отвлекись от игры, надо же что-то думать!

– Мама, – опять подал голос сын. – Я привык думать сам и всегда поступаю так, как считаю нужным.

– Но у нас в роду не было военных!

– Значит, будут.

Борис Львович остался доволен этими словами, улыбнулся и кивнул, не отрывая взгляда от шахматной доски.

Тогда мама выложила последний аргумент:

– Борик, скажи ему… Ты уже взрослый, Миша, ты должен понимать, что с нашей фамилией не станешь генералом. И потом, нет же связей! Даже у Миры Абрамовны! Вот если только… Борик, ты в войну кого-нибудь оперировал из маршалов?

– Нет, – сказал отец. – Их вообще-то мало, и они в основном не на передовой были, не под пулями.

– Жалко, как жалко…

Два года Физик в отряде. Мама напрасно беспокоилась – были у него и за это небольшое время загранкомандировки. Жаркие края, пальмы, пески… Экзотика, в общем.

Вот и сейчас он сидит под редкостным деревом гевеей и ищет нужную частоту. Солнышко в зените, певчая птица тимелия поет, желтая гуава – вот она, протяни руку и ешь… Жаль, фотографию он отсюда маме не привезет, нет фотоаппарата.

Платов улыбается, так широко он давно не улыбался, присаживается рядом с Физиком, готовится диктовать послание в Центр…

И тут раздается тревожный крик дронго – с той стороны, где находится в карауле Циркач. Хук тут же занимает позицию для стрельбы, глядя на него, то же делает Пирожников. Физик и командир сидят как сидели, лишь повернули головы в сторону, откуда послышался условный сигнал.

Шевелится зелень, показался вьетнамец, за ним – Циркач с оружием на изготовку. Вьетнамец выглядит спокойно, он не вооружен, только объемный рюкзак за плечами. Он останавливается возле схемы военной американской базы, начерченной Пятым и обогащенной ягодами и листьями, рассматривает ее, кивает и безошибочно распознает среди бойцов командира, обращаясь именно к нему:

– Здесь уже нет вашего пилота. Его держат в другом месте. Я – Макс.

Через считаные минуты после этого на стол Полковнику легли две шифрограммы:

«Связь есть. Пятый».

«Пятого встретил. Работаем с объектом Альфа-2. Макс».

Как развлекать гостей

Этот учебный полигон велик по площади. Здесь на танковой площадке с едущего на полном ходу БТРа десантируются одни бойцы, другие с альпинистским оборудованием штурмуют черствую стену, третьи перебегают по узкому брусу через глубокий ров с водой.

Подойдя сюда, Полковник вспомнил Циркача, действовавшего как заправский канатоходец. Полковник так не сможет. Да и в молодости не мог. Не было таких полигонов, чтоб по тросам бегать.

А вот по брусу – запросто.

Он подмигивает мокрым грязным бойцам, стоявшим по обе стороны рва, и прогулочным шагом, не смотря под ноги, не балансируя руками, преодолевает препятствие, одно из самых нелюбимых у бойцов. Те вслед ему рты пораскрывали, а Полковник идет дальше, к вертолетам, где инструкторы растолковывают бойцам различие в вождении «Ирокезов» от «Хью Кобр». Здесь он не задерживается, зато возле тира сначала молча наблюдает за стрелками, потом начинает комментировать их промахи, да так, что хохочут все, и в конце сам выходит на огневую позицию. Упражнение обычное: три кувырка с тремя выстрелами. Кувырок вбок, кувырок через голову вперед и такой же – назад, да еще стрелять надо на время, почти в движении. Когда-то Полковник умел посылать при этом пуля в пулю, но и сейчас доволен: пули ложатся кучно, в яблочко.

На левом стенде ребята метают ножи. Тоже можно молодость вспомнить…

Но подбегает капитан:

– Товарищ полковник, гости уже пришли, ждут.

Полковник посмотрел на часы:

– Я не опаздываю, их проблема, что пришли раньше. Ну что ж, пойдем развлекать.

С высоты наблюдательного пункта открывается панорама площадки, где будут проводиться показательные занятия по преодолению полосы препятствий. Четыре стула стоят у открытых окон, три человека ждут здесь Полковника.

Один из трех – Литвинов. Сергей Сергеевич, судя по всему, сегодня здесь не главное лицо. Уважительно глядя на своих спутников, он представляет им Полковника:

– Вот, товарищи, гроза врагов нашего Отечества, снимки которого никогда не появятся даже в «Красной звезде».

Один из этих спутников уже в годах, ему явно за шестьдесят, доброжелательно улыбается, чуть кивает. У второго, помоложе, выправка военного, но вряд ли он служил. Руки держит в карманах, с явным любопытством, словно в первый раз видит – а может, так оно и есть, – осматривает полигон. На Полковника лишь бросает быстрый, искоса, взгляд, но считает нужным сделать замечание:

– А что ж этот гроза не в форме к нам на встречу пришел?

Полковник отвечает так, как и думает, – подстраиваться под чужой тон он не умеет:

– Это не встреча, а занятия. И потом, вроде вы ко мне пришли, а не я к вам.

У молодого взгляд становится стальным, а голос командным:

– Шутки шутить, товарищ полковник, с женой будете, а здесь будьте добры вести себя по-военному, как подобает, когда приходят с проверкой. Почему не в форме?

– Если это внезапная военная проверка, то ее, согласно существующим директивам, объявляют не совсем так, – сказал Полковник. – А что касается формы, то на полигоне мы проводим такие занятия, что никакой форме долго не выдержать. Я в них, как обычно, сам принимаю участие.

Молодой еще более распалился, видно, недавно получил большую должность и отвыкает общаться по-человечески:

– Вот как? Вас не устраивает та форма, в которой мы немца били?

Полковник заметил, как покраснел Литвинов, стал платком вытирать обильный пот.

Сейчас я тебя уем, решил Полковник, сейчас я тебя спрошу, на каких конкретно фронтах ты немца бил… Но тут вмешался пожилой гость:

– Ладно тебе, Владимир Гаврилович. Чего на человека налетел? – И протянул руку: – Михайлов. Сергей Сергеевич мне уже доложил, что с вьетнамской группой связь установлена.

Михайлова Полковник знал заочно, из уст начальника управления и Литвинова. Хвалили человека.

– Так точно, установлена.

– И когда начнется заключительная фаза?

– В обусловленное время.

Михайлов выпятил нижнюю губу, он вообще-то ждал другого, более определенного ответа, и повернулся к Литвинову:

– Сергей Сергеевич, вы, куратор, знаете, на какой час запланирована операция по освобождению Бабичева?

– Нет, – ответил Литвинов.

Владимир Гаврилович стал заводиться по-новому:

– Не пойму, честное слово, что здесь происходит. Товарищ полковник, мы ведь не ради любопытства спрашиваем и не с улицы к вам пришли!..

– С улицы сюда зайти невозможно.

Начальник управления как-то в порыве откровенности сказал ему: «Знаешь, полковник, почему мне с тобой легко работается? Потому что есть уверенность, что тебя никогда не назначат на мое место. Ты умница, каких свет не видел, но так умеешь себе подосрать…»

Вот как сейчас, подумал Полковник. Литвинов покраснел, молодой побелел, а Михайлов готов взорваться.

Но он ошибся. Михайлов первым сел на стул, потянулся к биноклю:

– Ладно, сменим тему. Скажите, что мы здесь увидим?

В это время взлетела зеленая ракета, и через поле, неровное, изрезанное траншеями, в лужах, каменных валунах, утыканное флажками, побежали шесть бойцов. Вокруг них стали рваться взрыв-пакеты.

Сели и тоже вооружились биноклями и Владимир Гаврилович с Литвиновым.

До края поля бойцам осталось бежать метров пятьдесят, когда параллельно земле засветились полосы трассирующих пуль. Бойцы поползли под ними, вжимаясь в землю. Доползли до промежуточного финиша, отметали в окоп по гранате, отстрелялись по мишеням и побежали назад тем же путем: под трассерами и среди взрывов.

– Интересно, – спросил Владимир Гаврилович, – а если такое случится, что взрыв прямо под бойцом грохнет, хозяйство небось вспотеет?

– Никак нет, – спокойно ответил Полковник. – Оторвет к черту хозяйство, и все дела. Потому под взрыв никто не лезет.

– Никто? Но были же, наверное, случаи… Кто-то растерялся, споткнулся… Как у вас вообще решаются вопросы с безопасностью?

– Правильно решаются. Тех, которые теряются и спотыкаются, сюда не приглашаем. – И Полковник обратился к Михайлову: – Разрешите мне быть там? Надо внести некоторые коррективы. А сюда прямо сейчас поднимется капитан. Он ответит на ваши вопросы.

Михайлов, кажется, даже обрадовался:

– Поступайте так, как обычно поступаете в ходе занятий.

Полковник тотчас ушел, и с наблюдательного пункта было видно, как он спешит к только что финишировавшим бойцам.

– Ну тяжелый человек, – сказал Владимир Гаврилович. – Как с таким работать? И за что только ему Героя дали.

– Дали за то, за что нельзя было не давать, – ответил Литвинов.

– И все же надо как-то его ставить на место. Он же и подчиненных небось вот в таком духе воспитывает.

Опять зажглась ракета, опять стартовали бойцы, взрывы, очереди, трассеры…

Михайлов, не отрываясь от бинокля, сказал:

– А мне, честное слово, понравилось, как он по операции ответил. Всю, значит, ответственность принимает на себя. А? Это сейчас редкое качество. Молодец!

Владимир Гаврилович возражать старшему товарищу не решился, но заметил:

– Еще неизвестно, чем там все закончится.

– Неизвестно, тут вы правы. Но судя по выучке, которую мы наблюдаем, шансы у наших есть.

А Полковник в это время выговаривал у края поля одному из бойцов:

– Задницу поднимаешь выше головы. Хоть в ней мозгов и нет, а все равно жалко.

Стоявшие рядом рассмеялись, но Полковник сказал жестко:

– Отставить смех! Повторим упражнение.

Фокус с жуками

Операция не отменяется, а переносится – по времени и месту действия. Время сдвигается не намного, и очень хорошо, что с ними Макс: он ведет отряд знакомым ему маршрутом.

Через час быстрого хода – отдых, теперь уже точно последний в дороге. В принципе, усталости нет, но надо немного занизить эмоции. А то ведь вот как получается: появился проводник, появилась связь – и в бой прямо немедленно хочется. Этого делать нельзя, экспромт годится при других ситуациях, сейчас же заново надо все рассчитывать.

Платов сидит с закрытыми глазами, задачки решает – по секундам, метрам, техническим возможностям. Он забросал Макса вопросами, получил на них ответы, и теперь осталась ерунда: сочинить план новой операции.

Пирожникова интересуют жуки, гудящие над головой. Крупные, черные. Одного он даже рассмотрел поблизости: усы длиннее тела. Циркач сказал, что они так и называются: усачи.

– Кушать хочешь? – спросил его Хук.

– С чего ты взял?

– На жуков, гляжу, с вожделением пялишься. Это, между прочим, любимая пища аборигенов. На черный день и нам, вполне возможно, придется их лопать.

– Шутишь? Да их и не поймать.

– Это как раз проще простого. Циркач, не хочешь юноше класс продемонстрировать?

Циркач срезает побег молодого бамбука, расщепляет ножом верх стволика на тонкие части, которые затем расплющивает, и на них выступает сок-клейковина. Эти тонкие части закрепляет палочкой, и они приобретают форму веника. Циркач поднимает «веник», и первый же летящий жук приклеивается к его поверхности.

Удивленный Пирожников спрашивает:

– Вас что, учат и жуков ловить?

– А то как же, – улыбается Хук. – Жизнь – она и не тому научит.

– И вы вправду эту гадость ели? – Теперь уже Пирожников хочет получить ответ от Макса, обращается к нему: – Скажите, это можно есть?

– Белок, – пожимает плечами вьетнамец. – У нас личинки этих жуков едят, они живут в корнях саговых пальм. Листьями пальм хорошо плот увязывать, вот когда будете это делать, увидите: они белые, жирные…

– Лучше жуки, – сказал потерянно лейтенант.

– Конечно, лучше, – согласился Хук. – Смотри, как это делается.

Он взял усача, стал быстро перекладывать его из руки в руку, потом поднес ко рту и… Сложилось полное впечатление, что жука Хук проглотил, во всяком случае Пирожников только так и подумал. Он поднял бамбук с «веником», задрал голову, выискивая насекомых, пошел в сторону поляны.

– Нет! – крикнул Макс. – Туда нельзя! Назад!

Но предупреждение запоздало: петля, не видная в траве, захлестнула ноги лейтенанта и потащила его вверх. Через секунду он уже висел нелепым игрушечным украшением в полутора метрах над землей.

Разрядка бойцам, конечно, была нужна, но не такая, не на грани. Платов встал, покачал головой. Хук на это сказал ему:

– Командир, он у нас зеленый еще, может, пусть повисит, дозреет? Глядишь, умнее станет.

Не получив от Платова ответа, он обрезал веревку, освобождая Пирожникова. Тот сел, растирая ноги. А Хук раскрыл ладонь и отпустил на волю усача:

– Лети, Пирожок тебя потом съест. Когда еще раз поймает. И когда дойдет до его башки, что он не по Арбату прогуливается. Тут ведь такие ловушки есть – и спасать нечего будет. Чик – и все! И два куска из одного тела.

– Будем считать, что отдохнули, – сказал Платов. – Теперь слушайте каждый свою задачу, повторяйте ее на ходу как отче наш – и вперед!

Решение о вылете

Уилсон подписал последние бумаги, отпустил секретаря, подождал, когда на ним закроется дверь, и спросил у генерала Чейни, сидевшего напротив:

– Журналистка уже во Вьетнаме?

– Нет. Она вылетает сегодня вечерним рейсом.

– Вы туда тоже собрались?

– Да, через день.

Уилсон соединил пальцы рук замком, оперся на них подбородком, некоторое время молчал, размышляя. Потом, приняв решение, сказал:

– Вам придется тоже лететь сегодня, господин генерал.

Чейни удивленно вскинул брови, и Уилсон пояснил:

– Русским осталось думать над нашими предложениями меньше суток. Мне очень не хочется, чтоб за это время что-то там случилось.

Чейни пожевал губу, не понимая, что конкретно имеет в виду хозяин кабинета, и осторожно задал вопрос:

– А что может случиться?

Уилсон снял очки, замшевым лоскутком стал протирать стекла.

– Знаете, как говорил их Сталин? Нет человека – нет проблем.

Чейни наконец понял, что политик имеет в виду.

– Думаете, русские попытаются убрать своего летчика?

Уилсон пожал плечами:

– Я должен об этом думать. Вы, кстати, тоже. Конечно, своими руками они туда не дотянутся, но у них есть друзья, агенты… На войне как на войне, не так ли?

Осталось всего ничего

Плот связали втроем: Пирожников, Хук и Циркач. Дело это уже привычное, времени заняло мало, и, замаскировав плот в тростнике, они поплыли назад. Лишь дыхательные трубки видны были на поверхности реки – с воздуха, с высоты вертолетов, они вовсе не видны, а на самой воде никого и нет: здесь, в окрестностях ресторана, часто шумного и освещенного, рыбаков не наблюдалось.

Без приключений переплыли реку.

Платов занимался старым: составил чертеж ресторана, сидел и размышлял над ним. Хуку сказал:

– Ты еще раз про механику запоров у Макса расспроси, чтоб никаких недоразумений в самый нужный момент не произошло.

Циркач взял бинокль и стал рассматривать ресторан. Он стоит на другой стороне реки, на той, откуда они только что вернулись. Посетителей там пока нет, вьетнамки со швабрами, вениками наводят порядок, передвигают столики. На своих местах стоят часовые: точно там, где и указывал Макс.

Платов тоже сейчас смотрит на них, но только как на зеленые ягоды, выложенные на схеме.

– Пост один, пост второй… Глупо, что так близко стоят к воде. Впрочем, почему бы и нет? Кого им тут бояться?!

Он жестом подзывает Физика и Циркача:

– Уточняю одну деталь, вас касается. Наша главная задача – сработать секунда в секунду, понимаете? Абсолютно синхронно. Чтоб у часовых не было даже теоретического шанса среагировать на наше появление.

Физик кивает:

– Значит, мы работаем с Циркачом…

– Нет. Ты работаешь со мной. Циркач – между нами, чуть сзади, на подстраховке, с арбалетом, чтоб не было шума.

– Ясно, – говорит Циркач. – Я, значит, в первую очередь страхую Физика…

– Физик справится, в Физике не сомневаюсь. Если уж раздолбанную рацию собрал… Ты страхуешь меня. Смотри: перегородка между часовыми – сеть крупной ячейки, тебе надо выбрать такой угол, чтоб стрела прошла через нее…

А Макс в это же время объясняет Хуку:

– Трос накручен на барабане, а вот здесь – блок. Если трос перерубить, решетка сразу пойдет вниз. Но как перерубить – вот проблема. Проволока очень крепкая.

Хук машет рукой:

– Ерунда, перегрызу.

Вьетнамец удивленно смотрит на него.

– Ну, не зубами, конечно, – поясняет Хук. – Наш товарищ ножницы такие сработал – все перережут.

К ним подходит Платов. Обращается к вьетнамцу:

– Макс, когда меняются часовые, охраняющие подход к Бабичеву?

– С нуля каждые три часа.

– Что, одновременно обоих меняют?

– Одновременно.

– Неправильно это. Если уж объявили усиленный вариант…

– Мы им выскажем свое «фу», командир, – улыбнулся Хук. – Как только освободим пилота, так и укажем на все недостатки. Но самое главное – чтоб они нам наши не указали.

– Это верно. – И Платов опять повернулся к Максу: – Минные поля поблизости есть?

– Да, есть. Я знаю их расположение, мы туда не пойдем.

– Как раз пойдем, причем немедленно.

Макс не задает лишних вопросов, достает блокнот, рисует на листке авторучкой схему – базу, ресторан, реку, – обводит овалом место:

– Здесь мин много установлено, их модификацию не знаю.

Подходит Физик, внимательно смотрит чертеж, потом говорит:

– С модификацией разберемся. Это как раз не проблема.

Платов достает зажигалку:

– Все запомнил?

– Еще секунд десять.

Физик смотрит на чертеж, потом закрывает глаза, отворачивается:

– Теперь все.

Листочек с чертежом сгорает, пепел частями падает на землю.

– Идешь с Циркачом, – говорит Физику Платов. – Время вам не устанавливаю, но, сами понимаете, все почти бегом надо делать. Хоть с минами и нельзя торопиться…

– «Поспешай не торопясь», Козьма Прутков, – процитировал острослова Хук. – А я, командир, пока, значит, ножницами займусь. – И к Максу: – Слушай, я у воды куски проволоки пособирал, взгляни, может, по сечению что-то похоже на ту, которая на барабане накручена?

Макс уверенно показывает:

– Вот эта. Точно такая.

– Очень хорошо. Тогда достаем ножницы и включаем хронометр.

А в это время…

Хозяин ресторана Хо Дыг сам несет обед и корзину с фруктами для того, кого так тщательно охраняют тут американцы. Хо Дыг имеет право дойти только до первого поста. Здесь часовой первым делом берет корзину, осматривает каждый плод, так же внимательно изучает салат в алюминиевой миске, фарфоровую тарелку со вторым блюдом и несет все это уже сам второму часовому, который стоит у дверей охраняемого номера. Тот салат берет, а тарелку возвращает:

– Пусть заменит посуду. Фарфор можно разбить, а потом осколками резать вены.

Хо Дыг скорым шагом торопится в ресторан: пленнику готовят отдельно, заменить жареное мясо нечем, если оно совсем остынет. И все повторяется: он приносит второе уже в металлической миске первому часовому, тот передает миску второму, а второй уже заходит то ли в камеру, то ли в гостиничный номер к русскому.

Бабичев сидит за столом, слушает приемник. Радио вещает на русском языке:

«Динамовцы, к сожалению, проигрывают уже второй матч подряд, не показывая классной игры. Теперь о погоде. Завтра в Москве будет плюс двенадцать, переменная облачность, временами дождь…»

Часовой ставит на стол миску с теплым мясом, пробует вслушиваться в незнакомый ему язык, потом спрашивает:

– О чем это говорят?

– Дождь в Москве, – отвечает на английском Бабичев. – И прохладно.

– Ну вот, а ты тут паришься.

– Пар костей не ломит.

Часовой некоторое время соображал, как понять эту русскую пословицу, но, наверное, так и не понял, потому что сказал:

– Ничего, если правильно себя поведешь, то можешь стать гражданином США. И кости будут целы, и узнаешь, что такое хорошая погода. Поселишься где-нибудь на берегу океана… – Он берет со стола пачку сигарет. – Ты не против, если я возьму? Нам на пост брать не разрешают…

Поле, минное поле

Когда-то здесь была дорога, но оказалась невостребованной и покрыта травой. Деревья стоят справа, слева, между ними просека, по которой глаза замечают следы старой колеи. Джунгли по бокам плохие, перевиты лианами, заросли колючим кустарником, и если не знать, то любой здравомыслящий для быстрого продвижения выбрал бы этот путь.

Если не знать…

– Так, – говорит Физик, – еще одна мина. Ты смотри, сколько их, а?! Если б не знал, я бы тут побежал, честное слово! Ведь как поставлены – трава целая!

– Пятый бы не побежал, – улыбнулся Циркач.

– Это точно. У командира нашего чутье… – Физик колдует у чужих мин, ставя там и свою. – От нашего стола, так сказать. Правда, у меня такое чувство, что они вряд ли на эту удочку попадутся. Хлопчики тоже не глупые.

Циркач укладывает поверх травы черные рубашки и брюки – это обычная одежда вьетконговцев.

– Думаешь, не клюнут?

– Ну мы же не клюнули.

– Мы – это другое. Мы знаем, с кем имеем дело, а они пока, я так думаю, не догадываются.

– Хорошо, если так. – Физик с шумом выдохнул и отполз назад, точно по тому же пути, по какому и полз сюда. – Все, работа закончена. И я думаю, при любом раскладе мы с тобой тут старались не напрасно. Они пусть на чуть-чуть, но отвлекутся.

Бойцы возвращаются через джунгли, присаживаются у огромного ствола. Физик смотрит на часы:

– Три минуты передохнем, мины – тяжкое дело.

Циркач соглашается:

– Передохнем. Но зря время терять не будем. Смотри, что у нас получается. Мы ныряем втроем, считаем: и-раз, и-два, и-три…

Счет они ведут в голос, так, чтобы там, под водой, время тоже учитывалось синхронно.

Посетитель

– В принципе, ничего крамольного в вашей просьбе я, конечно, не вижу, к тому же и часовые будут там… Правда, есть одно но.

– Какое? – спросил лейтенант Пол Кросби.

Он зашел к Чандлеру с просьбой разрешить ему посетить этим вечером русского летчика. Вполне возможно, завтра Пол улетит к себе на базу, и Бабичева, конечно, он уже не увидит, а так хотелось бы перекинуться парой слов с русским асом. Должен же тот, в конце концов, признаться, хотя бы как-то косвенно, что он сидел за штурвалом «МиГа» и он совершил этот крутой вираж, зайдя от солнца…

– Мы ждем прилета генерала Чейни. Я, конечно, не думаю, что он тут же захочет тоже повидаться с Бабичевым, но чем черт не шутит.

– Но я же не человек со стороны, я офицер, я имею награду, я…

– Хорошо, – сдался Чандлер. – Я распоряжусь, вас пропустят. В конце концов, кроме часовых возле русского будет еще один наш человек – разве это плохо?

Так Пол оказался этим вечером в камере с летчиком Бабичевым.

– Вы как братья, – сказал часовой, прежде чем опустить за вошедшим жалюзи. – Даже футболки одинаковые.

Пол подождал, когда часовой отошел, и только потом вытащил из кармана плоскую бутылку виски:

– Это, конечно, не приветствуется, но я думаю, по чуть-чуть выпить можно. Есть повод. Встреча с коллегой. У нас похожая судьба, Иван, нас сбили. В принципе, мы всегда готовы к этому… Или вас учат по-другому?

– Нас учат так же.

Кросби стал наливать виски в бумажные стаканы, однако Бабичев замахал рукой:

– Я пить не буду.

– Да, пить за то, что сбили, это плохо, согласен. Но за знакомство – надо! О тебе я знаю уже почти все, а себя представлю коротко. Пилот палубной авиации, летаю на «F-4»… Летал до недавнего времени, пока меня не сбил «7-14», то есть ты.

Бабичев сказал со вздохом:

– Я уже устал всем повторять: я никого не сбивал. Это сделал вьетнамский летчик. Я учил его, как надо сражаться в небе с «Фантомами». Он оказался способным учеником.

Пол стал разламывать на квадраты плитку черного шоколада:

– Знаю, знаю. Вы только военспецы, в боях не участвуете, на пальцах показываете северянам, как надо летать. Но это, Иван, ты можешь рассказывать тем, кто никогда не поднимал в небо машины. А я тебе вот что скажу. Бой шел на таких скоростях и при таких маневрах, что вьетнамец подобные нагрузки просто не выдержал бы. Я не расист, не подумай, но у чарли иная, чем у нас, конституция, кости тонкие и хрупкие.

Бабичеву действительно надоело говорить одно и то же, и он повторил просто для себя:

– Сочиняйте что угодно. Ни разу на боевое задание я тут не вылетал.

Кросби и вправду не слышит русского летчика, он продолжает говорить о своем:

– «МиГ» – хорошая машина, никто не спорит, она маневренней наших. И мы не могли ничего сделать. Мне еще повезло, я катапультировался. А вот товарищ мой погиб.

Он протянул бумажный стакан с виски Бабичеву, тот взял его, но поставил на стол.

– У меня нет ненависти к вам, Иван. Мы профессиональные военные. Летать, сбивать друг друга, гореть в машинах – наша судьба. Если мы будем бояться этого, то лучше за штурвал уже не садиться.

– Ты красиво говоришь, – сказал Бабичев.

– Я ходил на курсы риторики. Я дружил с одной девушкой, она потом стала известной журналисткой, и хотел не отставать от нее… Бери стакан.

– Я не пью. Я действительно не пью.

– Тем более – попробуй, от чего отказываешься. Завтра тебя увезут отсюда, и неизвестно, как все сложится дальше. Может, не то что виски, а и чистой воды не увидишь.

Тихая деревня

Отряд вьетконговцев насчитывал пятнадцать человек. Бойцы были в черных одеждах, коротко, как новобранцы, пострижены, вооружены «калашами», судя по маркировке, произведенными в Китае.

Они только выходили из джунглей, а их у тропы уже встречал седой высокий старик с редкой длинной, как у Хо Ши Мина, бородой. Обменялся рукопожатием с каждым, повел их к своей, крайней, хижине, разговаривая с командиром.

– Макс меня предупредил, что вы сегодня должны прийти. Надолго к нам?

– Не бойся, завтра мы уже уйдем. Американцы не узнают, что мы были тут.

– Я уже давно ничего не боюсь. Но в деревне – да, боятся. Американцы могут нас сжечь. Они жестоко наказывают тех, кто хоть что-то делает для вас.

Он смотрит при этом на женщину, прижимающую к своим ногам ребенка. Она, увидев бойцов, тут же заводит его в хижину, закрывает за собой дверь.

– Мы можем подождать и в джунглях, – говорит командир. – Ведь если кто скажет врагам, что мы останавливались в твоем доме…

– У меня два сына ушли к Хо Ши Мину. В деревне это не секрет. Если бы хотели сказать, давно бы сказали.

Вьетконговцы заходят в хижину. Потом один из них выбегает, берет лежавшие у стены два бамбуковых шеста, идет к реке, ставит их в песок буквой «Х».

Раздается гул самолета. Вьетнамец спешит в хижину.

Прилет Чейни

Гири были небольшие, в пятьдесят американских фунтов, то есть около полутора русских пудов. Бойцы, стоя по парам метрах в четырех друг от друга, перекидывались ими как мячиками. Попробуй зазевайся.

Ален вел занятия и в то же время сам перебрасывал такую же гирю из руки в руку. Это было несложно – лишь бы мышцы не застаивались.

Над площадкой завис вертолет. В общем-то, это рядовое явление, но по тому, как к ней тотчас стали стекаться штабные офицеры и подъехал на джипе Чандлер, лейтенант Строк понял, что на базу прибыло высокое начальство. Занятия в связи с таким событием никто не отменял, и он сказал это своим бойцам, задравшим было головы на «Ирокез».

Вертолет приземлился. Из его нутра вышли генерал Чейни, журналистка Лора Сайзлер, еще несколько военных. Чандлер вскинул в приветствии руку:

– С прилетом, господин генерал. Прошу в машину.

– Спасибо, но я пройдусь, насиделся при перелетах. А вот нашу гостью пусть отвезут, создадут ей подобающие условия, чтоб она привела себя в порядок. Хотя она и так в порядке, а!

Сказано это было так, чтоб журналистка услышала. Одета она была, как и все, в камуфляж, но он действительно шел ей, лишь подчеркивая все женские прелести. Это оценили и офицеры базы, тотчас окружившие Лору. Послышались комплименты, расспросы, и Чейни, убедившись, что женщине не до его слов, спросил тихо Чандлера:

– Русский где?

– Там, где плавучий ресторан, в камере… Впрочем, вы ее в предыдущий приезд видели.

Генерал кивнул:

– Хорошая камера, почти люкс. Если б не русский, я бы как раз там и обосновался на пару дней. С ним все нормально?

– Конечно. Ест, пьет, читает, слушает радио.

– Прекрасно. Завтра утром его заберут отсюда на этом вот вертолете. Так что задача номер один – образцово постеречь пленника эту ночь, и все.

– Туда просто невозможно проникнуть постороннему, – убежденно сказал Чандлер. – К тому же, господин генерал, я как раз сегодня разрешил пообщаться с Бабичевым нашему пилоту Полу Кросби, которого вы вчера по телефону просили никуда не отправлять до вашего прилета. Лишний глаз за русским, думаю, не помешает.

Чейни согласился:

– Умно придумано.

Журналистка села в машину, джип тронулся, а генерал с Чандлером неспешным прогулочным шагом отправились по песчаной дорожке. Остановились недалеко от спортивной площадки. Чейни с любопытством стал наблюдать за тренировкой.

– Это, кажется, лейтенант Строк?

– Да. Хороший офицер. Я им очень доволен. Были бы все такие…

Группа Алена оставила в покое гири и перешла к упражнениям по метанию ножей. Лейтенант что-то объясняет бойцам, затем первым швыряет нож в мишень. Лезвие входит точно в горло профильной мишени.

– У него точная и крепкая рука, – сказал генерал. – И мозги, наверное, неплохие, однако ж карьеру сделать не смог. Слышали, наверное, о том, что с ним года три назад произошло?

Чандлер покачал головой:

– Лишь в общих чертах, по чужим разговорам. Что-то там у него в семье…

– Да. Чуть не пошел под суд, избил жену и ее любовника. Нам с большим трудом удалось его отстоять. Как у него настроение?

Чандлер ответил честно:

– Мне кажется, он немного устал. Выполнит любую задачу, не подведет, но ему бы отдохнуть, сменить на время обстановку…

Генерал прервал его:

– Об этом и речи быть не может. Лично я предлагал Строку тихую спокойную должность, но он хочет только воевать. Да нам он, в принципе, и ценен этим. И когда устанет воевать, то уйдет уже отдыхать навсегда. Как там у Шиллера: «Мавр сделал свое дело – мавр должен уходить».

– Мавр может уходить, – поправил генерала Чандлер.

Но тот повторил:

– Должен. Вы вот что, давайте подстрахуемся и пошлем нашего героя к этой плавучей камере. А заодно верните оттуда пилота. Я ему тут сюрприз небольшой приготовил: встречу с подругой юности.

– С журналисткой? – спросил Чандлер.

Генерал улыбнулся:

– Думаю, после этого ее репортажи отсюда станут еще теплее и проникновенней.

Кто есть кто?

– Тебе пора, – сказал Платов Пирожникову.

– Так я готов!

Первым лейтенанту протянул руку Хук:

– Знаешь, меня не покидает предчувствие, что мы еще встретимся.

– Это плохое предчувствие? – спросил Женька.

– А черт его знает.

– Ты запиши мой московский адресок…

– Щас. – И Хук взглянул на Платова: – Командир, хоть ты скажи: он ваньку валяет или ничему не успел научиться, пока с нами был? Адрес записать… Может, еще раз ему врезать, как при знакомстве?

– Да шутит он, конечно, – сказал Циркач, хлопая Пирожникова по плечу. – Ты, Женя, на Хука не обижайся, он только с виду у нас психованный и сердитый, а так – золотой человек. И в Москве встретимся обязательно, даже если и адрес не запишем.

Физик и Макс пожали лейтенанту руку молча.

Последним к нему подошел Платов:

– Значит, так…

Пирожников прижал ладони к груди:

– Я все помню, честное слово, помню! До сантиметра и секунды…

– Значит, так, – повторил Платов. – Метров пять от берега мы еще в мертвой зоне, нас от ресторана не видно, так что это расстояние можешь плыть обычно, но потом – ныряй и держись под водой, сколько сможешь. Не думаю, что с такого расстояния кто-то голову твою рассмотреть сможет, но береженого, как говорится, бог бережет.

– Командир, да эта река для меня – тьфу! Я перенырну ее всю, только в камышах, у плотика, всплыву.

Платов кивает, соглашаясь, и продолжает инструктаж:

– Смотри на часы: начинаешь плыть на плоту ровно через двадцать две минуты. Именно к этому времени мы уже с Бабичевым выныриваем вот на этом самом месте. Как только ты нас заметишь, не жди больше ни секунды! Перерубывай лианы, держись сначала за камышами, а там, где река поворачивает… Усек, да?

– До печенок усек!

– Надеюсь. Удачи тебе, Женя.

Пирожников заходит в воду тихо, без брызг, два-три метра от берега – и ему уже воды по грудь. Оглянулся, улыбнулся, исчез. Ничто даже не указывает на то, что он плывет.

Хук, стоя рядом с командиром, сказал:

– В принципе, толк из него, может, и выйдет, но учить и учить еще пацана.

– Да всех нас когда-то учили, – сказал Циркач.

Хук не согласился:

– Ну, меня-то, допустим, сразу умным в отряд взяли. Так, командир?

И засмеялся.

– Что вспомнил? – спросил Платов.

– Квадрат наш чертов.

– Ты смотри, и тут синхронность. А я только о нем и хотел тебе сейчас напомнить.

Квадрат был спецплощадкой для занятий. Небольшой, по периметру метров девять, и стояли по его сторонам восемь бойцов. А внутри квадрата – потный, в пыли с кровью, из одежды только солдатские брюки, ухайдаканный по самое не могу, он, Хук. Ему надо прорваться из окружения, добраться до стойки, на которой лежит снаряженный тремя пулями пистолет, и выпустить их по мишени. Да еще так выпустить, чтоб они не в молоко пошли, – каждое очко засчитываться будет.

Платов стоит у стойки, тоже оголенный по пояс, с секундомером в руке:

– Что, боец, сдох? Минута осталась. Можем и раньше занятие прервать. Отдохни, потренируйся, и уж в следующий раз…

У Хука опадают плечи, плетьми виснут руки, взор делается потупленным… Сдох, значит, Хук. «Охрана» расслабляется. И даже Платов ничего не ждет от бойца. Задача вправду трудная, сегодня ее еще никто не решил, и вообще только единицы способны показать нужный результат…

Неожиданно Хук делает нырок назад, переходит в стойку на руках, а ногами лупит сразу двух бойцов – одного в грудь, другого в челюсть. Еще кувырок – и он уже за пределами квадрата, хватает пистолет, палит по мишени. Две пули ложатся как надо, одна уходит в сторону.

По лицу Платова не определить, доволен он увиденным или нет. Делает отметку в блокноте, говорит без всяких эмоций:

– А непохоже было, что прорвешься.

Хука немного понесло:

– Да мне хоть десять человек ставьте…

Платов откладывает блокнот:

– В квадрат!

Бойцы становятся в шеренгу, теперь рубежи квадрата охраняет только командир. Но Хуку не вырваться. Куда бы он ни кидался, какие бы обманные движения ни делал – Платов на его пути. Он очередной раз прикладывает бойца лопатками к песку:

– Ладно, это нечестно, ты и так выдохся. – Приказывает шеренге: – По периметру!

И сам становится в квадрат.

Схватка короткая и ярая. Бойцы не уступают, не поддаются, ибо знают, что это наказуемо, а Платов их все равно расшвыривает как котят, в броске хватает пистолет и три пули кряду всаживает в мишень.

– Ни хрена себе! – ахает Хук, видя, что пули легли кучно в середину, а Платов говорит ему:

– Драться ты еще умеешь, а вот стрелок из тебя никакой. Будем учиться…

Вот что вспомнили они сейчас и чему улыбнулись.

Циркач смотрел в бинокль на противоположный берег, туда, где спрятан был в камышах плот.

– Все, командир, Пирожников на месте.

Женька, как и было им вызубрено, уселся на плоту, посмотрел на часы, потом тоже взялся за бинокль. На открытой террасе плавучего ресторана американский офицер лапал вьетнамочку, можно было даже рассмотреть ее голую грудь.

– Одно расстройство, – вздохнул Пирожников.

И перевел бинокль правее.

Платов, Циркач, Физик, Хук заходили в реку. Макс стоял на берегу. Первым под водой скрылся Хук…

В это же самое время, только на территории военной базы, Чандлер отдал последние распоряжения лейтенанту Алену Строку. Отряд его стал тут же усаживаться в кузов машины, подъехавшей к спортивной площадке.

– Этой же машиной пусть сюда возвращается Пол Кросби, так и скажите, что его ждет генерал.

От туалета к товарищам, уже занявшим места в кузове, бежит последний спецназовец. Он тоже усаживается на боковую скамью, машина трогается, но тут же останавливается. Оказывается, кто-то из бойцов в спешке оставил на лавке спортплощадки часы.

Все, часы хозяин взял, машина едет к КПП, и здесь очередная короткая, но обязательная остановка. Часовой смотрит бумаги, поднимается шлагбаум…

Каждый делает свои дела.

Хук под водой возится с металлическим тросиком, у него никаких проблем, надо лишь с точностью до секунд выдержать нужное время.

Платов, Физик, Циркач плывут к ресторану.

Часовые, охраняющие русского пилота, находятся там, где им и положено. Один сидит на раскладном стуле, курит, хотя сидеть и курить, в общем-то, не положено, но это и нарушением считать-то нельзя. Второй стоит, опершись на перила, смотрит на реку. Начинается вечер, заходящее солнце проложило по воде красную полосу. Удивительно красивое зрелище.

А в камере продолжается разговор Пола с Бабичевым. Русский никак не хочет выпить с американцем за знакомство.

– Я тоже мало пью, – говорит ему Пол. – Хотя могу себе позволить самые лучшие напитки. Двадцать два доллара получаю за вылет. Ты здесь за вылет сколько получал?

Бабичев заученно отвечает:

– Я здесь не летаю. Я уже устал объяснять, что у меня во Вьетнаме другое задание…

– Думаешь, я тебе допрос устраиваю, расколоть хочу? Нет, Иван, меня вправду интересует, как живут русские летчики. Может, я русских никогда больше и не увижу. Завтра вернусь на базу, получу новую машину… Ну, не может же такого быть, чтоб меня опять сбил русский! Ты уж точно не собьешь!

Бабичеву не хотелось больше говорить на эту тему. Он сидел, глядя сквозь жалюзи на реку. Течение было быстрым, но плавным, даже ряби на воде не наблюдалось.

– У тебя есть семья, Иван?

– Есть.

– Я вправду хочу, чтоб ты к ней вернулся. Хоть за это ты выпьешь? Я не могу пить один, составь компанию, хоть глоток сделай!

Кросби чуть ли не силой вложил в руку Бабичева стакан.

В эти же самые секунды исчезают в водах реки двое часовых. Платов был прав: для часовых здесь выбрали неудачные места. Вынь руки из воды и хватай их – разве можно так располагать пост?! Даже арбалет не пригодился, хотя Циркач готов был пустить стрелу куда надо.

Одновременно с ликвидацией часовых ушла под воду и решетка, защищавшая камеру с русским пилотом со стороны реки.

К ресторану подъехали спецназовцы во главе с лейтенантом Строком. Спрыгивают с кузова на землю, оправляются. Их командира тотчас окликают от крайних столиков:

– Ален, ты как насчет пива, а?

У Строка все последние дни неважное настроение, он только отмахивается от приглашения, строит бойцов и ведет их вдоль борта плавучего ресторана.

А Пол Кросби и Иван Бабичев, со стаканами виски в руках, изумленно наблюдают, как из воды, куда только что неожиданно ушла металлическая решетка, показываются люди в легких аквалангах и с автоматами. Один из них, это был Платов, удивлен почти так же, как сами летчики, хотя Платова удивить очень трудно.

– Ни хрена себе! – говорит он. – Чего не ждал, того не ждал. Ху из ауэ? Кто есть наш?

Те молчат в ответ.

А что им говорить?

«Валенки» для Алена

Хо Дыг встречает Алена вежливым поклоном – он действительно уважает этого американского офицера. И считает нужным сказать:

– К русскому прошел ваш летчик, его пропустили.

Офицер службы охраны – у них здесь своя маленькая комнатка-каюта – тоже вышел к лейтенанту Строку, недовольно покосился на вьетнамца, пояснил:

– Ему разрешил сам Чандлер.

– Знаю, – кивнул лейтенант.

– Ужин туда я подам через сорок минут, – сказал Хо Дыг.

– И приготовишь что-нибудь моим бойцам – мы здесь будем всю ночь.

Опять легкий поклон:

– Рыбу, мясо?

– Мясо. И побольше овощей.

Тихий всплеск слышен с дальнего конца ресторана, оттуда, где находится камера. Впрочем, он не настораживает ни начальника охраны, ни Алена, тот лишь бросает вопросительный взгляд на вьетнамца. Хо Дыг тоже спокоен:

– Наверное, крупный сом. Они тут крутятся, им бросают еду ваши офицеры.

Ален цепким взглядом осматривает поверхность реки. Нет никаких кругов от всплесков.

Чтоб увидеть часовых, надо пройти за угол. Здесь уже начинается зона, куда посторонним вход воспрещен. Начальник охраны идет туда первым, но делает всего три-четыре шага и останавливается, оглядывается на Алена:

– Часовых нет.

Глаза его становятся круглыми и ничего не соображающими. Строку приходится просто отпихнуть его в сторону, чтоб пройти дальше. Вот первый пост. Вход на замке, раскладной стул опрокинут, возле него еще дымится сигарета. Ален трогает рукой замок, смотрит на офицера службы охраны, потом на хозяина ресторана. Вьетнамец первым понимает, что ему надо:

– У меня нет ключей.

– Естественно. У тебя бы еще были ключи.

Охранник собирается бежать в свою каюту:

– Они у меня там, сейчас принесу.

– Не стоит.

Ален кивает одному из своих бойцов. Тот достает оружие, несколько выстрелов – замок падает, и можно идти по настилу дальше.

– Может, они все зашли к русскому? – делает предположение охранник.

– Нет. Хотя я тоже так вначале подумал, – говорит Ален. – Но услышать стрельбу и не выскочить на свои посты…

Жалюзи на камере опущены, и пояснения опять дает хозяин ресторана:

– Тут еще решетка, крепкая решетка. И нужен только специальный ключ…

Ален сам поднимает жалюзи. Решетки нет, комната пуста. На столе – бутылка, два бумажных стаканчика с виски, приемник. Из него льется русская песня. Русланова поет «Валенки».

Ален бьет лезвием ножа по ладони.

И что дальше?

Пирожников сидит на плоту, смотрит на часы и вслух, сам себе, отсчитывает секунды:

– Шесть, пять, четыре, три, два, один… И где вы, мои боевые товарищи?

Теперь он переводит взгляд на ту сторону реки, туда, где должны показаться Платов с бойцами. Это ж надо! Точнехенько по расписанию выныривают головы у противоположного берега. Как только что секунды, так он считает и бойцов: раз, два, три, четыре, пять. Пятый – Бабичев. Освободили, значит, летчика. А это значит, задача выполнена.

Пирожников обрубывает ножом лиану, плот начинает плыть, и лейтенант вскидывает руку к виску в воинском приветствии:

– Будьте счастливы, ребятки!

И видит, что там, у Платова, на воде показывается шестая голова.

Думать, строить догадки, анализировать некогда. Да Женька и не приучен еще к этому.

– Ни хрена себе! Размножились. Что-то не по плану, видно, пошло!

Он прыгает в воду, не выныривая, плывет, сколько позволяют легкие.

А плотик продолжает самостоятельное движение. На нем укреплены перчатки и торчит ветка бамбука, словно это перископ. Во всяком случае, сверху, с вертолета, так должно показаться…

Платов увидел только, как плот с Пирожниковым тронулся с места. Потом, во-первых, обзор закрыл кустарник, а во-вторых, надо было решать ту проблему, которая только что вызрела. Вызрела неожиданно, на пустом месте, и предвидеть ее просто не было никаких предпосылок.

Бойцы переодевались, Макс собирал маски в рюкзак, потом этот рюкзак они с Хуком затопили под корягу поваленного дерева.

Переодевался и Бабичев. А американец стоял под прицелом Циркача мокрый, бледный. Сразу два испытания свалились на него. Во-первых, эти русские. Во-вторых, он ведь не умеет плавать, и как его затащили под воду, а потом волокли под ней и он остался при этом жить, до сих пор непонятно.

Со стороны ресторана доносится гул моторов, крики команд – вода хорошо разносит звуки.

Платов уже спокоен: он принял нужное решение. Американца они отпустят, как только отойдут отсюда подальше, в глухие джунгли, и будет полная уверенность в том, что задание выполнено и отряду никакие преследования не страшны. И он чуть ли не с улыбкой спрашивает Бабичева:

– Какого же черта ты сразу не сказал, что наш? Я же спрашивал.

Летчик разводит руками:

– Я столько разных вопросов за все это время уже слышал… Я и подумал, что это очередная провокация, что янки опять какую-то игру затеяли. Мне и в голову не могло прийти, что вот тут, в ресторане, рядом с базой, наши появятся.

Платов соглашается:

– Тоже правильно.

Шум у ресторана все нарастает. Бойцы переоделись, только американец стоит в мокрой одежде, но это не страшно, даже несмотря на приближающийся вечер, решает Платов: здесь тепло, да и двигаться придется все время.

Макс с тревогой смотрит в сторону ресторана:

– Товарищ Пятый, мы с Иваном уходим?

– Конечно. Давайте.

Макс, как бы извиняясь, продолжает:

– Вести всех сейчас одним маршрутом сложно и опасно, а вдвоем мы проберемся.

– Правильно. Мы же так и договаривались. Все идет по плану.

– Но вас должны встретить и помочь. Группа «Заслон». Там очень надежные товарищи.

Два вертолета пролетают низко и чуть правее в сторону ресторана, приходится прижиматься к стволам деревьев. Теперь только Платов смотрит на реку. Плот отсюда, конечно, не виден, но если б на нем стоял Пирожников… Значит, все нормально, значит, лейтенант уже соскочил на берег и держит свой курс. А плот, следовательно, плывет по течению. И пусть себе плывет. Он не главная фигура в этой игре, но если его заметят, то наверняка без внимания не оставят. Значит, отряд выиграет какие-то минуты.

Прощание с Бабичевым и Максом происходит накоротке, без всяких там пожеланий. Летчик и вьетнамец растворяются в джунглях.

– А с этим что делать? – спрашивает Хук, показывая стволом на американца.

– Возьмем с собой, пока не обсохнет. А то заболеет, а оплачивать больничный нам придется.

Группе тоже пора двигаться, но перед этим надо до полного конца осуществить еще одну задумку: ведь не зря же ползали по минному полю, оставляли там свои «подарки».

У Физика в руке пульт, он поднимает его на уровень груди:

– Пора, командир?

У ресторана ревут машины, еще пара вертолетов пролетает над деревьями. Там все на нервах и все на ушах. Там готовы сейчас неадекватно среагировать на любое событие.

– В самый раз, – говорит Платов.

Физик нажимает кнопки.

Взрывы раздаются там, где за рестораном осталась старая просека, по которой удобно бегать.

Теперь можно уходить.

Отряд быстрым шагом передвигается в сторону, противоположную той, где звучат еще мощные взрывы.

Пол – посреди строя. Он уже немного пришел в себя. В наступающих сумерках Физик, идущий следом за американцем, не замечает, как тот снимает и бросает под ноги свои часы на браслете.

Когда ничего не ясно

Над минным полем едва успел развеяться сизый дым, пороховой запах, нестойкий, летучий, еще щекочет ноздри. Джип с Аленом и его бойцами разворачивается и замирает метрах в пятидесяти от первой воронки, спецназовцы, сразу развернувшись в цепь, хотели было так и бежать по просеке, процеживая высокую траву, но Строк дал иной приказ:

– Можем напороться на неприятности. Колонной, след в след, дистанция три метра.

Один из подчиненных попробовал было сказать свое:

– Но мы же изучали карту, зарядов здесь нет, они как раз начинаются там, где воронки.

– След в след, – повторяет Ален.

И метров через десять его боец, идущий в голове, резко останавливается, отшатывается даже. Оказывается, он едва не задел тонкую проволочную растяжку.

– Умник, – лейтенант жестом подозвал того, кто говорил о карте. – Скажи, что видишь.

Зеленая коробка мины даже сейчас, вблизи и при осмотре, почти не выделялась на фоне травы.

– М-18, Клеймор, – ответил боец.

– Неполный ответ. Там, внутри, металлические шарики, зона поражения – пятьдесят метров. Что бы от нас осталось, а?

– Но откуда она… Ее забыли на карту нанести?

Ален склонился над миной:

– Нет. Ее ставили сегодня. Вот сломанные веточки, еще не засохшие. Скорее всего, сняли с другого места и переставили сюда.

– Кто?

– А это уже глупый вопрос. Продолжаем движение. Кто-то ж влетел на минное поле, значит, скоро увидим кто.

До первой воронки шли очень осторожно, но мин больше не встретили. Зато на месте крайнего от них взрыва сразу же последовали находки. На кустах висели иссеченные осколками остатки черных рубах, одна еще тлела.

– Ясно, – сказал один из спецназовцев. – Чарли вляпались. В клочья их разнесло, только косточки собирай.

– И как ты догадался? – Ален ножом подцепил ткань, стал рассматривать ее. – Но я лично не вижу ни крови, ни мяса. И косточек не найти, стало быть. Бутафория, рассчитанная на…

Лейтенант замолчал, поняв, что кого-то может обидеть, – они ведь не виноваты, что так мало знают. Это у него уже не первая война и не первое минное поле. Он откинул остатки рубашки на тот же куст и подозвал радиста. Тот быстро настроился на нужную волну:

– Что докладывать?

Ален потянулся к трубке:

– Сам доложу. Вертолет, нам немедленно нужен вертолет. – И повернулся к бойцам: – Будем десантироваться по направлениям, наиболее вероятным для отхода чарли от ресторана. Надо искать их следы.

– А если они разбежались в разные стороны?

– Нет. Кто-то же должен вести русского, обеспечивать его защиту. Это для меня понятно, но все остальное совершенно не ясно.

Что именно было неясно для лейтенанта Строка, он не сказал: подошел вертолет, надо было садиться в эту не выключившую лопасти машину.

Ален давал распоряжение пилотам, определял им курс, и по его командам бойцы, по одному и парами, спускались по веревочным лестницам на землю.

Один из них оказался недалеко от того места, где недавно вылез из реки Пирожников. Женька знал примерное направление, по которому должен двигаться отряд Платова, его тоже рисовали на схемах и отмечали веточками и ягодами. Он не сомневался, что догонит своих, и сейчас танцевал на одной ноге, выбивая воду из уха. Гул вертолета он слышал, десантировавшегося спецназовца, конечно, не видел, и разобравшись с ухом, поспешил в сумеречные уже джунгли.

Американец усек его в бинокль. Поправил короткую винтовку, пошел туда же, на ходу докладывая:

– Я Кондор, третий сектор. Вижу цель. Объект идет на северо-восток.

Через пару минут Кондор доложил новую информацию, еще более встревожившую начальство.

Русский след

Когда зазвонил телефон, в кабинете Чандлера у карты, разложенной на столе, стояли четыре офицера и генерал Чейни. Карта, впрочем, в данный момент была не более чем скатерть: она полезна для нахождения неизвестных данных тогда, когда есть данные известные, исходный для поисков материал.

На базе исходным материалом никто не владел. И потому здесь рождались предположения, которые одновременно можно было назвать и бредовыми, и заслуживающими внимания.

Первое из них – побег русскому организовал Пол Кросби.

Второе – Бабичеву помогли часовые и ушли вместе с ним.

Третье – хозяин ресторана работает на Север и помог диверсантам Хо Ши Мина незаметно проникнуть в камеру…

Детали таких предположений даже не рассматривались: для этого не хватало информации. Кросби пробыл на базе считаные дни, оба часовых службу начали совсем недавно, их политические пристрастия неизвестны. Хо Дыг – вьетнамцы вообще народ хитрый и скрытный, невозможно угадать, что у него на уме.

Соображения свои высказывали офицеры базы. Чейни не проронил при этом ни слова, стоял, заложив руки за спину, и смотрел в пол. Лишь когда звякнул телефон, генерал чуть ожил, со слабой надеждой взглянул на Чандлера.

Чандлер выслушал донесение, попросил при получении новой информации тотчас связываться с ним, положил трубку и шагнул к карте:

– Ну вот, хоть что-то проясняется. Третий сектор, от реки – на северо-восток. – И повернулся к одному из офицеров: – Немедленно со своими людьми отправляйтесь туда. А ваша задача, – обратился он к другим, – взять под контроль участки, прилегающие к реке. Вынудить диверсантов выйти из джунглей к берегу и не дать им воспользоваться водным путем.

Офицеры вышли. Чейни теперь только склонился было к карте, ожидая, что Чандлер сейчас посвятит его во все детали, но тот не спешил это делать. Он выглядел обеспокоенно. Чейни тоже напрягся:

– Что, это еще не все неприятности?

– Да, господин генерал. Кондор, это один из людей лейтенанта Строка, увидел бегущего человека в бинокль, потом вышел на его следы. Тот оставил на песке четкие следы.

– Это понятно, – сказал Чейни. – Не по воздуху же беглец передвигался. Отставил следы. И что?

– Каждый след – как две ноги у чарли. Это не обувь наших часовых, не обувь пилота Кросби. У Кросби вообще маленькая ножка.

– Рослых летчиков не бывает, – кивнул генерал. – Но я пока не понимаю, что из всего этого следует. Или вы хотите сказать… – Он сделал паузу, осмысливая все услышанное. Потом почувствовал, как в комнате душно и как здесь не хватает воздуха. – Вы хотите сказать…

– Это могут быть русские.

Что случилось – то случилось

Морпехи пробежали шагах в десяти от них. Макс понял, что они имели конкретную задачу на передвижение и не отвлекались сейчас по сторонам. Но если бы и отвлекались – Макс умеет маскироваться. И Иван молодец, ему хватило выдержки не выдать себя.

– Они спешат вслед за Пятым, – сказал вьетнамец Бабичеву. – Как могли узнать? Хотя нам с тобой от этого, конечно, станет легче. Проще будет уйти.

– А Пятый – это кто? Как он здесь оказался? Я ничего не успел понять.

– Это нам понимать и не дано, Иван. У нас своя задача. Сейчас будет деревня, там переоденемся и пойдем дальше.

– Куда?

– В конечном итоге – ты к своим, я к своим.

Они опять замирают, сливаясь с землей. Над верхушками деревьев, освещая джунгли прожектором, пролетает вертолет.

От Пирожникова он идет далеко, слышен только звук мотора. К тому же джунгли здесь густые, неба не разглядеть, и Женька бежит не таясь, задевая по пути сухие трескучие ветки. Теперь он делает это специально. Уверен, что враг далеко, а свои – авось да услышат его.

Услышали.

Лосиная поступь лейтенанта обрывается у толстого дерева: подножка, падение, и кто-то наваливается на него сверху. Пирожников поворачивает голову и видит Физика. Тот приложил палец к губам: тихо, мол. И сам спрашивает шепотом:

– Ты какого черта здесь?

– Бегу к вам.

– Потому и спрашиваю. Ты же на той стороне реки должен быть и бежать совсем в другую сторону.

Только теперь Физик поднимается на ноги и помогает то же сделать Пирожникову.

– Я увидел, что у вас не по плану там что-то, – начинает объяснять тот. – Лишний человек появился, я видел…

– Ну, увидел, и что дальше? У тебя же было свое задание.

– Я его выполнил… Почти. Плот поплыл по реке.

Физик вздохнул:

– Нет на тебя нашего Полковника, он бы тебе за это «почти»… Хоть хвост за собой не тащишь?

– Какой хвост? Ты что, смеешься? Тут же такие джунгли…

– Это мы сейчас проверим.

Физик вынимает из кармана и прикрепляет к стволу дерева ту самую мыльницу, которая говорила голосом Татьяны. Натягивая от нее тонкую проволоку-растяжку, всматривается в темень:

– Наше направление они по чему-то вычислили. Вертолеты сюда пустили, одну группу десантировали лишь чуть сзади. Так что влип ты, брат.

– В каком смысле?

– Смысл скоро поймешь. А пока – за мной, шаг в шаг.

Так пробежали метров сто и здесь встретили лежащего за кустами Циркача. Тот не обратил на них никакого внимания, даже словом не перекинулся. Тоже, видно, решал только свою задачу.

А Кондор шел точно по следам Пирожникова. Следов тот оставил достаточно, и даже не свети так ярко луна, его опытный глаз все равно замечал и сломленную ветку, и вмятину подошвы на сырой земле, и примятую траву.

Вот вообще любопытное для опытного следопыта место. Человек упал. И другие следы появляются. Двое тут были. Надо все внимательнее изучить.

Кондор опустился на колено и положил палец на спусковой крючок винтовки: сейчас надо быть ко всему готовым. Прислушался. В лунную раннюю ночь молчали джунгли. Тишина просто на виски давила. Вот так, не разгибаясь, он стал обследовать подозрительный участок, и вдруг рядом, метрах в трех, за стволом дерева, раздались голоса! Сначала женский, потом мужской:

– Я Таня, иди сюда!.. Мать твою, мать твою, мать…

Кондор дикой кошкой прыгнул в сторону, сделал еще кувырок и пустил очередь, ориентируясь на голоса. Стало опять тихо. Он несколько секунд выждал, потом стал подбираться к дереву, увидел под ним разбитый пулей пластмассовый коробок, начиненный радиодеталями. Вытащил платок, собрал все, что мог, убрал его в карман и опять отправился по следам. Шел он чуть правее того места, где лежал в кустарнике Циркач. Циркач вытащил нож – он решил, что не надо стрелять…

А Пирожников в эту минуту стоял перед Платовым и уже ему объяснял, зачем переплыл реку и стал догонять отряд.

– Ладно, что случилось, то случилось, – командир даже не дослушал его до конца, ему все и так стало понятно. – Отдыхай.

Пирожников с любопытством посмотрел на американского пилота и присел рядом с Хуком, державшим Пола на мушке своего автомата:

– Хук, но, в конце концов, вам же лишний штык не помешает, так?

– Лишний – он лишний и есть, – ответил тот.

– Нет, я имею в виду…

– Лучше послушай, что я имею в виду. Мы специально не больно прятались, мы бы и сами проявили себя чуть позже, с безопасного расстояния, чтоб американцы не искали нас по другую сторону реки, понимаешь? Чтоб тебе спокойней там уходилось. А еще, судя по недавно прозвучавшим выстрелам, ты тащил за собой хвост, и преследователям известны наши координаты. Оторвемся мы от них или нет – еще вопрос. Но при любом раскладе знаешь, что надо тебе за это сделать?

– Я же не нарочно, я хотел как лучше.

– Так в детском садике говорят, товарищ лейтенант…

Платов вмешался в разговор:

– Все, заканчиваем разговор. Ты, Пирожников, только пойми правильно: тут не только за себя отвечать надо, понял? Тут любой твой шаг с нашей жизнью связан. Потому просьба: постарайся нас не подставлять. Мы же еще задачу свою до конца не выполнили.

Из темноты показался Циркач.

– Что там, чисто? – спросил Платов.

– Теперь – да. – Он продолжал вытирать лезвие ножа пучком травы. – Но надо уходить, командир. Американцы скоро будут здесь.

– Да, ребятки, надежда у нас на ноги. Пока не прижали, надо бежать и бежать. Становись!

Хук, поднимаясь, спросил:

– Командир, может, не будем этого аса с собой тащить, тут оставим? Уж если они примерное наше место знают, то летчик ничего нового им не расскажет, так же? Пусть до своих отсюда выбирается, нам и Пирожника хватит.

Женька даже зубами заскрипел.

– Не злись, – сказал Платов. – Заслужил. А насчет того, чтоб американца отпустить… Знаешь, Хук, я еще надеюсь, что их спецназ не знает, с кем дело имеет, может, думает, что северян преследует. Потому негоже нам пока раскрываться. Галет ему хватит, так что…

Циркач занял место позади Пола. Платов подошел к нему, поглядывая при этом на летчика, и Циркач все понял правильно:

– Не трать время на инструктаж, командир. Не уйдет. Ты ж меня знаешь.

– Знаю, – кивнул Платов.

Отряд перешел на бег, Платов занял свое место в колонне и уже сам себе еще раз сказал:

– Знаю.

Продолжение знакомства. Циркач

Дача стоит на высоком берегу реки. Точнее, это не дача, а добротный деревенский дом, построенный еще до войны родителями отца Циркача. Они умерли, и с тех пор зимой здесь никто не жил, кроме знакомых, приезжавших в эти края на охоту и рыбалку, – они дом дачей и назвали.

Сейчас – позднее лето. Во дворе – длинный стол, за ним гости, песни, пьяненькие разговоры. Старая груша-дичка разрослась так, что затеняет почти половину двора. Во главе стола – новобрачные, Циркач и Лариса. Платов с Хуком сидят с противоположного конца стола, и Циркачу приходится почти кричать, чтоб быть услышанным друзьями:

– Где Физик? Куда вы Физика дели?

– Сейчас найдем, – говорит Хук.

Он и командир выходят из-за стола, Циркачу хочется быть с ними:

– Лара, может, и мы передохнем?

– Я бы с удовольствием. А гости не обидятся?

– Ты думаешь, гостям сейчас до нас есть дело? Когда столько коньяка на столе?

Тут как раз с дерева падает груша, и попадает кому-то точно в рюмку, хохот стоит, все соскакивают с мест, хотят увидеть грушу в коньяке… В общем, действительно не до жениха и невесты людям.

А Лариса, Циркач, Платов, Хук заходят в комнату. Здесь Физик вешает люстру – собственный подарок, который он привез из Москвы. Люстра как раз подходит к деревенскому дому – невысокая, с цветными стеклышками, схожими по форме с грушевыми листьями.

Мама Циркача стоит рядом с ним, жалуется зашедшим ребятам:

– Ну никак не уговорю его идти за стол! Я же электрика хоть завтра приглашу, а он – смотрите что делает? И на веранде, и во второй комнате уже всю проводку заменил…

Хук разводит руками:

– Вот что значит не пить. Беда – я давно ему об этом говорил.

– Тебе много еще тут возиться? – спрашивает Циркач.

– А что?

– Прогуляться с нами не хочешь?

– Куда?

– Так, в огороде посидим, за околицей пройдемся.

– А чего ж не пройтись. Я минут через пятнадцать подойду.

– Мам, – сказал Циркач, – можно мне уже переодеться, а? Костюм, галстук – все как-то не по-человечески.

– Ну не трико же надевать, – развела руками мама. – И не солдатские штаны.

– Во, точно! Где мое курсантское хэбэ? Я не растолстел, так что в него влезу…

Лариса побежала домой тоже переодеваться, а ребята зашли в соседнюю комнату. Здесь на стене висит большая фотография. Генерал, еще моложавый, мама в спортивной куртке с крупной надписью СССР, Циркач в курсантской форме.

Мама заходит следом, поясняет:

– У него столько железа с войны в груди было… И один осколок тронулся, врачи ничего не смогли сделать. А так хотел на свадьбе сына погулять! И вообще, столько еще планов было – не успел…

– Зато успел меня в теплое местечко пристроить, – говорит Циркач, переодеваясь.

Мама бросает взгляд на Платова:

– Ох, знаю я эти теплые местечки…

Она остается с Физиком, а ребята выскакивают в огород. Там через низкий забор – уже соседская копна сена, на верху сидит Лариса в простом летнем платьице. Они залезают к ней.

Жарит солнце, августовское, не жалеющее себя перед осенью, наливаются медом яблоки, и осы гудят вокруг них. На той стороне реки начинаются леса, береза с елью, на свадебном столе было много грибов – это оттуда. Платов вздохнул: никак не удается сходить за грибами, а хотелось бы…

Лариса прильнула к плечу Циркача:

– Вот здесь же копна стояла, когда мой разлюбезный в десятый класс перешел. Я сижу на ней, а они с Николаем Терентьевичем, с папой своим, в малиннике. Мой спрашивает: «А в училище при поступлении плавание сдают?» А Николай Терентьевич отвечает: «А как же, вот только у тебя с этим пока плоховато». Взял ведро с малиной и пошел в дом…

В огороде показался Физик, подобрал с земли яблоко, протер о рубашку, грызанул так смачно, что стало слышно на копне.

– Видно, увильнуть от командировки хочет, – сказал Хук. – На больничный с дизентерией уйдет… И что дальше-то произошло, Лариса? Отец ушел, а этот сразу к тебе на копну?

– Если бы. Он тогда меня не замечал. Он, сумасшедший этот, бегом через огород и прямо с кручи как прыгнет и не выныривает. Я как заорала…

Хук показал рукой:

– Вот с той кручи?

– Да, представьте, – сказала Лариса.

Теперь уже хмыкнул Платов:

– Не может быть, там же высота…

– Да, и глубина сразу, – у Ларисы даже глаза округлились и опять стали испуганными. – Там омут, сомы живут…

Блаженно улыбающийся Циркач покачал головой:

– Не было такого. Что я, действительно сумасшедший, что ли?

– Ну да, – согласился Платов. – Это ты, Лариса, приукрасила малость. У берега омут, а дальше течение такое сильное.

– А ширина? – сказал Хук. – Я неплохо плаваю, и то бы никогда в жизни…

Лариса обиделась:

– Вы мне не верите?!

Они в один голос выкрикнули:

– Не-е-ет!

И в тот же миг оказались в одних плавках, помчались через огород к берегу, и Физик присоединился к ним, и вот так, кучей, сиганули в реку. Закричала Лариса…

Год назад это было. Ларисе скоро рожать. Перед этой командировкой Платов сказал Циркачу:

– Все, о поездках забывай, вернемся – будешь пацанов нашей работе учить.

Циркач было возмутился, но Платов на такие темы долго говорить не любит:

– Это не обсуждаемо: все – значит, все.

Циркач бежит вслед за американцем, одна рука на автомате, не отпустит и не промахнется…

Кабинетные разговоры

Литвинов так размешивает кофе ложечкой, что не замечает, как он выплескивается на полированный стол. Сергей Сергеевич смотрит при этом на Полковника с таким непониманием, с каким смотрит на учителя ребенок, впервые узнающий, что корень квадратный никакого отношения к дереву и траве не имеет.

– А зачем нам американец? – растерянно спрашивает Литвинов. – Зачем его взяли? На кой черт нам нужен этот янки?

Хороший вопрос. Сродни детскому: «А почему же тогда это корень?» Попробуй ответь.

– У вас скоро кофе не останется, Сергей Сергеевич, – говорит Полковник.

Тот никак не придет в себя:

– Что? Какого кофе?

– Черного.

Полковник показывает на чашку, и только тогда Литвинов понимает, о чем идет речь.

– Не смешно. Я действительно места себе не нахожу! Там, – показывает он пальцем наверх, – очень довольны, что Бабичева освободили, что он, может, уже через день будет в Москве.

– Наш пилот еще на чужой территории, – уточнил Полковник. – И говорить о его прилете сюда так уверенно нельзя. Да, мы делаем для этого все возможное…

– Молодцы. Но зачем взяли американца?

– Затем, что война, Сергей Сергеевич. А на войне обстоятельства часто складываются независимо от наших планов. Американец зашел в камеру, в гости к нашему Бабичеву, с коньяком, шоколадом, и невозможно было сразу определить, кто есть кто.

Нет, не пришел еще в себя куратор. Обычно спокойный, он чуть ли не на крик переходит:

– В камеру, с коньяком? В гости? Вы что такое говорите? Что в камере с Бабичевым мог делать американец? Вы можете ответить, как это все стало возможным?

Полковник понимает, что сейчас лучше помолчать, отхлебнуть чай, макнуть в мед сушку и представить прервать паузу самому Литвинову – чтоб он опять не зацепился ни за какое слово.

Сергей Сергеевич успокаивается, пьет кофе, закуривает сигарету. Он понимает, что наговорил кучу глупостей.

– Простите. Шарики за ролики заходить начали. Надо же теперь все начальству объяснять и предлагать ваши варианты. Что вы собираетесь делать с американцем?

Вообще-то, надо бы опять помолчать, не по адресу вопрос, но он сегодня центральный.

– За ответом я как раз к вам и пришел. Это дело политиков.

Литвинов мелко закивал:

– Хотите, значит, чтоб я взял на себя ответственность… Нет, правильно, конечно, вопрос очень сложный, и решать его нашим бойцам… У них там и так своих проблем хватает, я понимаю. Однако это, как вы понимаете, и не в моей компетенции, будем наверху немедленно решать. Одно скажу точно: тащить его в Москву нельзя.

Полковник едва подавил в себе огромное желание улыбнуться:

– О какой Москве сейчас речь, Сергей Сергеевич! Вернуть отряд будет очень сложно. Кан погиб, информации с базы Чандлера я тоже больше не имею, как последний вариант, возлагаю надежду на операцию «Заслон», но они могут обеспечить только коридор для прохода группы Пятого. Товарищи там хоть и идейные, но не профессионалы…

– Подожди, какой «Заслон»?! – Литвинов даже привстал со стула. – Мы же, кажется, уже говорили об этом. Никаких совместных операций с вьетнамцами, ни-ка-ких! Даже речи об этом быть не может! Вы что! Мы и так… А это – слишком уж…

Полковник сказал упрямо:

– Пятому трудно будет пройти на север. Ему надо помочь.

– Ты тактик, Полковник, ты отличный тактик, но никак не стратег. Ты рассуждаешь как военный, а надо ведь шире смотреть. Для нас отношения с Америкой в стратегическом плане важнее, чем с Вьетнамом. Даже сейчас.

Полковник, судя по всему, ждал этих слов. И улыбнулся про себя:

– Правильно, я вояка. Для меня война там, где есть враг и есть союзник. А еще есть задача, которую надо решить, и люди, которых надо спасти. Для политиков-стратегов это, конечно, мелочь. Они решат это в два счета. Ну что ж, я не буду лезть в чужую епархию: пусть решают. У меня других задач полно, и вы это, Сергей Сергеевич, знаете.

Литвинов встал из-за стола, стал прохаживаться по кабинету. Остановился у стены, занавешенной картой мира. Посмотрел туда, где Вьетнам.

– Так вы говорите, они не берущиеся?

– Говорю. Но во всем остальном – обычные смертные.

– И этот ваш… простите, наш Пятый?

– И наш Пятый.

Продолжение знакомства. Платов

Прошлое лето, московская жара. И в самое пекло – занятия по физподготовке. Ухайдакались даже профессионалы.

Платов, Полковник и Хук в спортивных костюмах едут домой на армейском «газике». По пути решают заскочить на речку, остановиться чуть дальше пляжа. А пляж – вот он как раз.

Полковник смотрит в окно, а там – красивые женщины в купальниках.

– Ах, какая пошла! – Он поворачивается к Платову: – Слушай, а ведь тебе уже сорок скоро, а?

– Ну, не так чтобы скоро…

– Все равно много. А ты на таких красоток даже не смотришь. Это, я тебе скажу, противоестественно. У тебя уже подчиненные женятся, хотя бы Циркача возьми, а он тебе в сыны годится.

– Наш командир, товарищ полковник, – подает голос Хук, сидящий за рулем, – ничего на свете не боится, кроме женщин.

– Это не дело. А если ситуация возникнет… Платов, ты же боевой офицер! Всякое, конечно, бывает, я даже знал одного майора, три ордена на груди, на танки с гранатой ходил, а от мышей как девочка убегал, на стол залезал. Но мыши – ладно, а тут же – женщина, самое чудесное, что создала природа…

Хук опять хихикнул:

– На женщин с цветами сложнее, чем на танк с гранатой.

Полковник согласился:

– Выходит, так. Но как раз из-за этого нас солдафонами зовут. И возвращаюсь к проблемам службы. Это что же, если тебе, Платов, по ситуации надо будет войти в контакт с женским полом, ты задачу эту провалишь?

Платов на все эти подколы реагировал лишь слабой улыбкой, но теперь не выдерживает. Просит притормозить у цветочного киоска, покупает розу на длинной ножке, говорит Полковнику:

– Показывайте объект.

Тот осуждающе качает головой:

– Прекрасный пол для тебя уже объект! Дожили! Но в принципе… Правда, у меня вкусы уже старческие, пусть молодой выбирает, – и кивнул на Хука.

Хук вытащил бинокль, стал осматривать пляж. Платов его поторопил:

– Не невесту ведь ищешь, на любую показывай.

– Допустим, у грибка, – сказал Хук, передавая командиру бинокль.

Там девочка в синем купальнике сосала эскимо на палочке. Она стояла спиной к их машине, лица не рассмотреть, волосы были схвачены в два хвостика, как у подростка. Эскимо изрядно подтаяло, готово свалиться с палочки. Платов обследует мельком подъезд к грибку – дороги нет, придется мчаться по песку. Говорит:

– Мороженое сейчас потеряет. Совсем дите, а?

– Нет, – уверенно возражает Хук. – Уже призывной возраст.

А Полковник опять подначивает:

– Ты, Платов, я вижу, пути к отступлению ищешь. То тебе мороженое не той марки, то возраст не тот… – И дальше приказным тоном: – Готовсь!

Платов запрыгивает в машину:

– Пятый готов!

«Газик» срывается с места, с дороги выруливает на песок, мчит на бешеной скорости по песчаным буеракам… Возле девушки Платов «десантируется», в прыжке выскакивает из мчащейся машины, делает кувырок и застывает, став на одно колено, прямо возле ее ног, протягивая розу:

– Это вам, прекраснейшая из прекрасных!

Девушка в испуге застыла, эскимо сваливается наконец с палочки прямо на голову Платова. Платов смотрит на нее и видит только глаза, огромные красивые глаза.

В «газике», остановившемся в крутом развороте, ржет Хук.

Преследование прервано

К месту гибели Кондора лейтенант Строк прилетел через полчаса. Здесь уже были отряд капитана Гейдерса и два вьетнамца-следопыта. Капитан протянул Алену платок убитого с остатками «мыльницы»:

– Не знаете, что это? Кондор держал его в кармане.

– Я не специалист по радиоделу.

Ален Гейдерса недолюбливал: тот был заносчив и высокомерен.

– И напрасно: мы должны быть специалистами во всем.

– Вот как? Значит, вам известно назначение данной хреновины и вы меня просто решили экзаменовать?

Капитан отдал платок одному из бойцов:

– Нет, это я просто… Теоретически, так сказать, рассуждаю. В идеале.

– А что мы имеем здесь не в идеале? Практически?

Гейдерс ответил так, словно открывал большую тайну:

– Они прошли совсем недавно.

– Это и ежу понятно, капитан. Ведь достоверно известно, что Кондор погиб полчаса назад. – Ален осмотрелся. – И следы, оставленные здесь, говорят о том же. Что дальше?

– Пошлите своих людей, мы можем догнать беглецов.

– Ночью можно догнать отару беркширских овец – они тупые и смирные.

Капитан повысил голос:

– Лейтенант Строк, я вас уважаю и считаюсь с вашим мнением, но сейчас и здесь как старший по званию я приказываю…

Ален перебил его:

– Мои люди в джунгли ночью не пойдут. Это просто безумие.

Гейдерс решил не терять марку. Повернувшись к своим бойцам, скомандовал:

– Литтон, Кон – вперед! Держать с нами связь!

Двое названных бойцов с интервалом в три метра побежали в глубь джунглей. А Гейдерс продолжил:

– Я буду вынужден, лейтенант Строк, доложить…

Бойцы успели пройти метров пятнадцать, когда раздался взрыв и одновременно красная сигнальная ракета вспорола небо. Негр Кон, шатаясь, вышел на поляну, где все стояли, его голова и плечо были в крови.

– Стива на куски, – сказал он.

Сел на землю, потом упал.

Бойцы стали лупить из винтовок по джунглям.

– Вы не договорили, – сказал лейтенант Строк капитану. – О чем вынуждены будете доложить?

Снова фокус с жуком

Взрыв раздался далеко сзади, свет сигнальной ракеты лишь отразился в высоких ночных облаках.

– Красная, – заключил Физик. – Значит, на первую же нашу мину напоролись.

– Думаю, до второй сегодня не дойдут, – сказал Платов.

– Дураки, что вообще сунулись. Я был о них лучшего мнения.

– Не спеши с выводами.

Разговор идет на бегу, Платов на пару метров выпадает из строя, чтоб увидеть и оценить всех своих. Американец – куда ж теперь деваться – тоже член отряда. Бежит трудно, хромает. Видно, натер ногу.

– Десять минут отдых.

Пол не понимает по-русски, но останавливается первым и падает на землю как сноп.

Хук садится возле него, вытаскивает шоколадку, ломает плитку, протягивает половину летчику. Тот удивлен, но берет. Физик уходит назад, в дозор, метров на десять, Пирожников вглядывается в другую сторону. Платов разложил на коленях карту, светит фонариком. К нему подходит Циркач.

– Правильно путь держим? К нужной деревне?

Платов почему-то улыбается:

– Правильно. Но не к деревне.

– Как не к деревне?

Прошумели два вертолета. Платов приложил палец к губам, прислушался к ним, потом сказал:

– Зависли примерно в километре отсюда, градусов на тридцать правее нашего направления. Возможно, десантируют свой спецназ. Это как раз ответ на то, куда нам надо бежать.

Циркач присел рядом с командиром:

– Не понял.

– Поясняю. Сколько вертолетов за последний час в нашу сторону пролетело?

– Семь, наверное.

– Точно, семь. Давай исходить из тех соображений, что они, вопреки мнению Хука, не дураки и маршруты полетов выбирают не как придется. Смотри по карте, где они зависали. – Платов отметил нужные места точками. – Мы, учитывая это, маневрировали, принимали то вправо, то влево. Теперь мы здесь. Их десантные группы остались по нашим бокам. Как стены коридора. Надо вроде бы радоваться и сломя голову бежать вперед. Тем более нужная деревня как раз по пути. Логично?

– Логично, – осторожно сказал Циркач.

– А теперь представь, что над такой же картой сейчас сидят они, потирают руки и говорят: в хороший мешок мы врага загоняем, осталось только затянуть горловину. И они высадят своих спецназовцев на нашем пути. Куда тогда бедным славянам податься? Потому у нас другая сейчас задача: показать им, что мы идем другим маршрутом, время для этого есть. И уж потом…

Циркач потер висок:

– Командир, я тупой. Нас пока не обнаружили, так?

– Пока так, – Платов сделал ударение на первом слове.

– Ну так и что же мы, сами себя засветить должны, что ли?

– Что ли, – кивнул Платов. – И в этом будет наш фокус. Как у Хука: есть жук – нет жука.

В тонком луче фонарика, освещавшего карту, как раз пролетал жук, не усач, конечно, а нечто поменьше, Платов поймал его, поднес правый кулак чуть ли не к глазам Циркача:

– Он здесь, правильно?

– А где ж еще, – сказал Циркач.

Командир разжал пальцы. Ладонь была пустой. Потом он разжал левый кулак. Жук только и ждал этого, тотчас вылетел на волю.

– Но это не все, – продолжил Платов. – Мы ведь задание еще не выполнили, Бабичев пока тоже по джунглям бродит, идет севернее нас. Думаю, Макс без нашей помощи может обойтись, но война есть война, всяко на ней случается, и тогда…

Циркач переваривал сказанное с полминуты, все понял, но на всякий случай спросил:

– Тогда, значит, мы вмешаемся… Потому сейчас и надо держаться поближе к их маршруту?

– А как же иначе?!

GOOD BYE!

Чейни устал после перелета. Последнее время он тяжело стал переносить воздушные путешествия. Надо бы поспать хоть пару часов, потом принять прохладный душ – обычно это помогает.

Но сейчас не до сна.

Он смотрит в темное ночное окно. За спиной – подполковник Чандлер говорит по телефону. Судя по его фразам, ничего хорошего ему не докладывают.

Чандлер кладет трубку, и Чейни поворачивается к нему.

– Потери растут, господин генерал. Убит Кондор, еще двое подорвались на мине. Следопыты говорят, в джунгли убежали шестеро. Обнаружено и место, где они готовились к диверсии.

Открывается дверь, входит офицер, кладет на стол перед Чандлером часы и тут же выходит. Чейни вопросительно смотрит на подполковника. Тот поясняет:

– Это часы нашего пилота, Пола Кросби.

– Вот как, – говорит генерал. – Значит, он не утонул с часовыми, а захвачен. Кем?

– Скорее всего, действовала русская диверсионная группа.

– Зачем ей наш пилот? Диверсанту не нужна гиря на ноге. И как они все узнали…

– Есть много вопросов, на которые мы еще не можем ответить, господин генерал. Но я не сомневаюсь, что этот отряд мы блокируем и уничтожим уже завтра.

– Или захватим?

– Нет, господин генерал. Мы знаем, как готовят таких бойцов. В плен их взять будет невозможно.

Чейни понимающе кивает, опять отворачивается к окну. Высокая луна освещает не спящую, суетящуюся территорию базы. Он говорит глухо, скорее не собеседнику, а сам себе:

– Меня специально послали, как чувствовали… Я должен был прилететь позже… Что теперь докладывать в Вашингтон? Что я могу доложить? Что мы надеемся на одно: авось русские наткнутся на наши посты?

Чандлер понял, что это камушек в его адрес:

– Нас нельзя обвинять в бездействии. Да, я действительно приказал дожидаться утра. Ночью преследовать противника в джунглях… Они потеряют всякую осторожность и могут прорвать сеть, которую мы забросили.

– А вы уверены, что они еще в той акватории, где наши сети?

Чандлер показал на карту:

– Вот лесной массив. Справа – шоссе, оно заблокировано нами задолго до того, как диверсанты успели бы к нему подойти. Там мышь не пробежит, поверьте. Слева – река. Она тоже контролируется нами. Значит, они где-то здесь, – он обвел указкой круг. – Мы уже выставляем блокпосты, с утра примутся за работу подвижные группы…

Опять зазвонил телефон. На сей раз Чандлер, выслушав говорившего, коротко сказал:

– Действуйте.

И, закончив разговор, доложил генералу:

– Ален, кажется, обнаружил русских.

Ален с группой летел на вертолете над рекой, порой так низко, что от воздушных вихрей рябила вода. Оживился боец, глядевший в окошко на противоположном борту. Ален прошел туда.

Река была залита ровным лунным светом. Параллельно берега по ней плыл плот, пустой, с набросанными поверх водорослями. Лейтенант показал пилотам знакомый им жест: большой палец вниз.

– Метров через триста, вперед, не найдете подходящую площадку, мы высадимся и так.

– Думаете, это они? – спросил боец.

Ален пожал плечами:

– А почему бы и нет? Я бы тоже повторил удачный номер. У них ведь это уже получалось, и вряд ли они знают, что тогда мы фокус их раскрыли, правда, поздно и дорогой ценой.

Вертолет убыстряет скорость, уходит вперед. Подходящей площадки для посадки нет, и спецназовцы десантируются на малой высоте, сразу же занимая боевые позиции по берегу.

Ален тоже среди них, смотрит в бинокль. Вот он, плот. В нем трубки для дыхания, перископ, даже видна перчатка, сжимающая палку бамбука.

– Будем брать?

Это спрашивает один из тех, кто лежит с ним рядом.

Лейтенант качает головой:

– Нет. Огонь.

Бойцы бьют длинными очередями, не жалеют патронов, вода закипает от пуль, щепки летят от плота. Но что-то все же от него остается.

Огонь стихает секунд через двадцать.

Ален смотрит на перчатку, по-прежнему сжимающую бамбук. Жестом приказывает одному из своих залезть в воду.

Тот подходит к плоту, остальные держат оружие на изготовку.

Боец переворачивает плот. Под ним никого нет. На бамбуке вырезано: GOOD BYE!

Ален отрывает взгляд от реки и поворачивает голову в сторону джунглей. У него очень жесткий взгляд.

Неожиданный провал

– Я просто не мог предположить, что человек не умеет пользоваться шестом! У нас этим дети владеют…

Макс был почти в отчаянии. Еще затемно они с Бабичевым зашли в деревню, в дом, где хорошо его знали, там Ивана переодели, напялили на голову нон – конусообразную шляпу, хорошо прикрывавшую лицо. Небо лишь посерело, когда они вышли к реке. На ней уже было полно рыбаков – здесь сейчас хорошо шла баса, рыба, похожая на сома. Чтоб не выделяться от других, Макс сел с подъемником на нос, а Бабичева попросил поработать шестом: им надо было переправиться на другой берег, но сделать это без спешки.

– Тебе, Иван, с подъемником трудно будет, это целое искусство – бросать и вытаскивать сетку…

Знал бы он, что для русского шестом работать – все равно что палочками рис кушать.

Легкая лодка бала то крутилась на месте, то грозила врезаться в себе подобные, то черпала через борт воду.

– Были бы весла… – сказал Бабичев.

– А лучше – был бы самолет.

На них не то что косились, к ним подплывали и откровенно разглядывали.

Макс взял шест, направил лодку напрямую к противоположному берегу, уже не скрывая своих намерений. Несколько лодок пристроились по сторонам и пошли тем же курсом.

– Слушай внимательно, Иван, – Макс пробовал выглядеть спокойным, но это у него неважно получалось. – Здесь живет племя… В общем, здесь люди сами по себе, к коммунистам относятся неважно. Да и к американцам тоже. Мы причалим, я их отвлеку, а ты уходи, будешь ждать меня, помнишь, где?

– А может, вдвоем пробьемся? – спросил Бабичев.

– Да, я знаю, русские всегда на помощь идут, но тут только хуже получится, поверь. Я сам вывернусь и подойду к тебе. Не я – так другой человек подойдет, мы в деревне это обговорили. Еще раз напоминаю: идешь по второй тропе от реки, увидишь поваленное дерево, за ним еще одно, там ляжешь и будешь ждать…

Они пристают к берегу, надвинув пониже на глаза шляпы. Бабичев, щуплый и невысокий, похож на вьетнамца, но и по песку шагает не как они, семеня, а широко, по-европейски. Макс идет следом, но метров через десять уже их окружают, останавливают, поднимают на Иване шляпу. Начинается гвалт. Бабичева хватают, пытаются тащить куда-то…

В спор вмешивается Макс, кричит, затевает потасовку, все бросаются на него… В конце концов, на берегу реки появляется вооруженный вьетнамец, направляет на Макса винтовку, и тому ничего не остается делать, кроме как поднять руки.

Но Макс доволен: Бабичева рядом нет.

Разбитые очки

Генерал Чейни с донесением не спешил, все надеялся, что ситуация изменится к лучшему или хотя бы прояснится, однако ближе к полуночи по-военному прямо и честно сообщил о происшествии в Вашингтон.

Там был еще полдень. Уилсон пока ни о чем не знал и проводил совещание именно по задержанию русского летчика. Все складывалось прекрасно, и потому на лице его играла улыбка мудреца.

За столом – восемь человек, в военной форме и без, детали им объяснять не надо, можно говорить сразу по существу.

– Вопрос с летчиком решается политическими методами, русские тянут резину, но до истечения назначенного срока, я просто уверен в этом, они примут все наши условия. Это будет безусловным успехом нашей дипломатии.

– И наших силовых структур, – сказал сидевший за столом генерал.

– Безусловно. Надо приготовить список на поощрение особо отличившихся в боевой фазе операции. Ее исполнили превосходно.

– Господин Уилсон, а если все же русские не ответят на наш ультиматум, пресс-конференция с участием советского пилота действительно состоится?

– Я думаю, что ответят. Косвенные подтверждения этому есть, но в противном случае – да, мы объявим на весь мир, что СССР начал боевые действия против армии Соединенных Штатов Америки. Отмыться от этого обвинения будет тяжело. Смотрите, пожалуйста, остатки самолета, сбитого в воздушном бою, а главное – и летчик-то, вот он, летчик! Доказательство – куда весомее!

Теперь в разговор вступил человек в гражданской одежде:

– Скажите, а не было опасений, что русские попробуют если не сами, то, может, через партизан отбить Бабичева или ликвидировать его?

Уилсон кивнул:

– Конечно, надо быть ко всему готовым. Но открытая военная операция со стороны Советов – полное безумие, тогда уж и сам Бабичев не нужен будет, если все увидят, что русские начали боевые действия. К скрытой, диверсионной операции такого масштаба надо готовиться не день и не два да обладать точными разведданными. Но даже если у них и есть такого уровня специалисты и кто-то выдает им наши секреты, мы и тут подстраховались. На базу, где содержится русский, полетел Чейни, самого летчика перевели в новое место, даже теоретически недоступное для проникновения туда, и охрана усилена спецназом. А что такое наш спецназ, вы знаете. Ну, а о том, что на базу могут напасть вьетконговцы, я думаю, даже рассуждать несерьезно. Тем более что Бабичев содержится не на базе, и даже я, поверьте, я не знаю точное место его пребывания. И это, наверное, правильно…

Открылась дверь кабинета, на пороге появился помощник Уилсона, Генри Джеймс, призывно смотрит на шефа. Тот вопрошающе дергает головой.

– Срочное донесение от генерала Чейни, – докладывает помощник.

Уилсон встает из-за стола, не спеша направляется к двери, продолжая говорить:

– Нет, господа, мы сыграли хорошую партию, и русские уже на коленях. Я иногда даже жалею, что мало с них запросили…

Помощник открывает папку, Уилсон читает содержание бумаги, лежащей там. Он по-прежнему продолжает улыбаться, но это улыбка мертвеца – страшная улыбка, скорее оскал. И все же находит силы, чтоб голос оставался твердым, каким и был до сих пор:

– Простите, я вынужден прервать совещание.

Люди выходят из кабинета, бросая любопытные взгляды на шефа и его помощника. Когда за последним закрылась дверь, Уилсон только и сказал:

– Это невозможно!

Джеймс счел нужным добавить:

– Генерал Чейни заверяет, что русские не уйдут. Дело только во времени: они заблокированы на определенной территории.

– Уйдут, не уйдут… – Уилсон снял очки, подошел к столу, взял из футляра замшевую тряпочку, стал протирать стекла. – Вы саму суть понимаете? Русские на нашей базе, освободили своего офицера, взяли нашего. Вы понимаете, что это такое?

Уилсон нервничал редко, во всяком случае, хорошо знающие его отмечали, что в любой ситуации он умеет держать себя в руках. А вот сейчас рука дрогнула, очки упали на пол, разбились.

Старые заслуги

Комендатура размещалась в обычной деревенской хижине посреди поселка. Сюда толпа и привела Макса. Солдаты внутрь никого из рыбаков не пропустили, переводчик лишь пересказал офицеру, почему те задержали драчливого незнакомца. Офицер удивленно посмотрел на Макса, потом спросил:

– Постойте, вы ведь работаете переводчиком у Чандлера?

Макс вытянулся и ответил по-военному:

– Так точно, господин капитан. Мне дали три дня навестить мать, она в этих краях, выше по течению.

Офицер вздохнул:

– Здесь не отряды самообороны, а дикари, которые мало что понимают.

– Так и есть. Горные племена. Они даже писать не умеют, а я благодаря великой Америке…

Капитан улыбнулся:

– Да, я в курсе. Знаю, что подполковник Чандлер о вас высокого мнения.

– Так много работы, а он все же выделил три дня. Хотя, боюсь, мать так и не увижу, если задержусь здесь надолго.

– Никто ни секунды вас не задержит. Машины у меня, к сожалению, нет…

– Ну что вы, господин капитан, я пойду тропами, по прямой, и своим ходом получится быстрее…

Через два часа в Москву пришло сообщение:

«Летчик безопасном месте. Макс».

Эту же информацию получил и Платов.

У чертовых ворот

Светать только начинает. С широких листьев деревьев капает роса. Через эти листья Платов в бинокль смотрит на американских морпехов. Их четверо. Двое сидят у небольшого костра, еще двое прохаживаются чуть в стороне.

Отряд отделяет от американцев неширокая, но обрывистая река: в этом месте к воде нет пологих спусков. Платов опускает бинокль, чуть спускается со взгорья и садится в траву, раздумывая. Бинокль у него просит Пирожников, разглядывает другой берег, спрашивает:

– Нам надо туда?

– Нам надо, чтоб американцы думали, что нам надо туда.

Пирожников хмыкает:

– Стратегическая хитрость какая-то. Не для моих извилин.

– С них достаточно, что ты в женских органах разбираешься, – говорит Хук. – Вопросы стратегии для других оставь.

Хук все еще зол на Женьку, и Циркач шепчет ему:

– Ладно тебе. Что случилось, то случилось, правильно командир сказал. Исходим из того, что есть. – И повернулся к Физику: – Давай, раскошеливайся.

Тот достает из вещмешка обычные с виду шарики для пинг-понга, спрашивает:

– Два дать?

– Не промажу.

Берет только один, оставляет свой вещмешок, однако достает оттуда нечто вроде роликовых коньков, миниатюрный арбалет, с ним и автоматом исчезает в джунглях, но идет не в глубь их, а параллельно реке. Туда, где с берега на берег переброшен хлипкий мост из лиан. Прямо посредине он разорван, держится черт знает на чем: перекладины провисают, цела только боковая стяжка перил. Не пройти никак.

Здесь Циркач и пользуется арбалетом. Стрела с наконечником-острогой впивается в ствол дерева на другом берегу реки почти на уровне самого моста, унося с собой тонкую веревку-линь. Он закрепляет конец веревки на своей стороне, а потом на запястьях рук ремни от роликов, чтоб скользить при их помощи по веревке. Докладывает по рации:

– Я готов, командир.

Тот наблюдает за американцами:

– Погоди, один в твою сторону как раз смотрит… Так, теперь пошел!

Циркач с силой оттолкнулся и проскользил над рекой, поджав ноги. Заняло это путешествие секунды три, осталось незамеченным для чужих глаз, и вот он уже пробирается меж деревьями и кустарниками к чужому костру. Достает обычную с виду рогатку, заряжает в нее теннисный шарик, прицеливается, стреляет. Огонь в костре вспыхивает огромным белым пламенем – Циркач выстрелил так называемой световой гранатой. Два американца, сидевшие у огня, вскрикивают, закрывают ладонями глаза. Два других часовых бегут к ним. Глухо звучат их голоса. А Циркач бежит вглубь, и пост морпехов теперь оказывается между ним и Платовым. Он стреляет по сложенным вещмешкам американцев, перемещается дальше в джунгли, вновь делает одну короткую очередь, другую…

Трое морпехов тоже хватаются за оружие, рассредоточиваются, бьют по джунглям. У четвертого проблемы с глазами, стал за дерево, трясет головой – видно, световая граната ослепила на время.

Платов наблюдает за американцами в бинокль. Пока все идет как надо. Теперь бы Циркачу вернуться без проблем. Ага, вот он уже у моста, так же скользит, словно по воздуху…

– Эй, эй, смотрите, там, через мост!

Ох как не вовремя прозрел четвертый! На его крик возвращаются трое морпехов, но Циркача они уже не видят, он перелетел через реку.

– Человек… По воздуху…

– У тебя глаза слезятся, показалось…

– Да нет же!..

Они начинают переговариваться, двое идут к мосту с оружием на изготовку, и в это время за спиной Платова оказывается Циркач.

– Веревку сдернул?

– Так точно.

– Не наследил там?

– Обижаешь, командир. Думаю, даже трава не примята.

Морпехи уже у моста. Рассматривают землю, один пробует ногой крепость старых лиан, делает шаг, второй качает головой, мол, дальше идти опасно, и тут лиана обрывается. Боец летит в воду, ругаясь, вылезает на берег, мокрый, грязный.

А тот, который пострадал с глазами, начинает докладывать по рации:

– База, я четвертый, гости в районе Чертовых ворот, идут на северо-восток от нас.

– Что и требовалось доказать, – шепчет Платов. – Теперь еще бы разок на этом маршруте отметиться.

База. Утро

Чейни все же поспал пару часов. Немного, но и этого хватило, чтоб мозги стали соображать.

Чандлер выглядел очень уставшим. Наверное, он всю ночь не отходил от карты и принимал донесения с мест.

– Мы разбросали здесь сеть наших подвижных постов, господин генерал, – показывает он точки на карте. – Русские отметились на четвертом и седьмом. Были перестрелки, но без последствий. Главное – мы убедились, что они здесь. Теперь сектор поиска можно сужать и делать его более направленным.

– Сужать – это как? – спросил Чейни.

– Если брать за отправную точку наш плавучий ресторан, где содержался Бабичев, их диверсионная группа идет почти строго по прямой, – и Чандлер положил линейку, как бы обозначая ее маршрут.

Генерал лишь бросает беглый взгляд на карту, потом отходит к окну, через щель штор смотрит на территорию базы. Видит Лору, та беседует с группой офицеров. Спрашивает:

– Вы, надеюсь, предупредили людей, чтоб журналистке не давали никакой информации по происшествию?

– Конечно, господин генерал.

– Хотя, – Чейни чуть пожал плечами, – она слишком опытная и до всего докопается.

– Надеюсь, мы успеем решить проблему до того, как…

Чейни медленным, но твердым голосом перебил подполковника:

– Не успеем. Не надо строить иллюзий. И то, что вы показываете, – теперь он подошел к карте, взял и просто крутанул лежавшую на ней линейку. – Вы вправду думаете, русские такие тупые, что идут по прямой? Знают, что их обнаруживают, что маршрут могут вычислить, заблокировать путь, и идут?

Чандлеру нечего было ответить ни на этот, ни на следующий вопрос:

– Скажите, это наши группы диверсантов обнаруживали или они сами себя обнаруживали? Тут очень большая разница. Нас могут отвлекать от поиска главной цели, понимаете?

И все же он попробовал оправдаться:

– Господин генерал, я понимаю, что в Вест-Пойнте, нашей академии, заставляют думать и над такими теоретическими задачками, но на войне… Я три года безвылазно, понимаете? На войне враг чаще всего идет к своей цели по прямой. Мы предполагаем, русские спешат на встречу с теми, кто поможет им уйти на неподвластную нам территорию. На их пути есть деревни, может, встреча намечена там. Туда уже вылетели наши самолеты-разведчики. Мы работаем по реальным фактам, господин генерал.

Чейни неожиданно быстро согласился с такими доводами:

– Что ж, будем исходить, так сказать, из реалий дня. Вполне возможно, я переоцениваю соперника, да и нет у нас других данных… Что нам выделила авиация, как оперативно налажена с ней связь?

Подполковник не успел ответить, зазвонил телефон:

– Да?

Он долго выслушивал доклад, потом спросил:

– Надеюсь, у вас хватило ума не говорить коменданту?.. И это хорошо.

Закончив разговор, Чандлер повернулся к генералу, и тот обратил внимание, что круги под глазами этого уставшего человека стали еще отчетливее.

– Опять неприятности?

– Да. У нас был переводчик, вьетнамец Макс, я вам докладывал…

– Помню, как же. Тот, который погиб при взрыве машины.

– Он жив. Его в рыбацкой деревушке задержал отряд самообороны, привел к коменданту, комендант опознал в нем моего переводчика и отпустил на все четыре стороны.

Чандлер стоял, потупив голову.

– Я так понимаю, – спросил генерал, – это еще не все плохие новости?

– Да. Когда переводчик ушел, коменданту доложили, что он был в компании с европейцем, переправился с ним через реку. Тот был невысокий, худощавый… Я думаю, он ушел с русским пилотом, господин генерал. Если это так, мы ничего уже не сможем сделать.

Чейни умел держать себя в руках.

– Не надо ругать наши академии, – только и сказал он.

Опять подошел к окну, но некоторое время стоял там с закрытыми глазами, видно, размышлял, какой приказ отдавать. Наконец произнес:

– Теперь дело чести – взять или уничтожить русских диверсантов. Быть может, уничтожить – даже лучше. Надо бросить на это все силы.

Он чуть отодвинул штору, заметив шагающего мимо хижины капитана Строка. Обратил внимание, что и журналистка заметила его.

Лора извинилась перед собеседниками, окликнула, уже в спину, Алена:

– Лейтенант Строк! Лейтенант Ален Строк!

Ален остановился, без всяких эмоций на лице рассматривая подходящую к нему девушку.

– Вы, наверное, не помните меня, – сказала Лора. – Я делала о вас телепередачу два года назад, когда вас награждали орденом в Белом доме.

В лице лейтенанта ничего не изменилось:

– Лора Сайзлер.

– Вот даже как! Меня мало кто зовет по фамилии, не уверена, что даже генерал ее знает. А вы запомнили, с того раза?

– Это у меня профессиональное.

Лора взяла его под руку, и они пошли по дорожке в том направлении, в каком и шел Ален.

– Да, у вас отличная память. Но неважный внешний вид.

– Внутренний тоже, – ответил он.

– Тяжелая служба?

Он усмехнулся:

– Неподходящий климат. Не та влажность, не та пища…

– Кстати, о пище. Как насчет совместного завтрака? Заодно и поговорили бы, ваш подполковник рекомендовал сделать материал о вашем подразделении и лично о вас.

– Лично обо мне разве что фельетон написать можно. В мои годы иметь такое высокое воинское звание… А о бойцах пишите. Но разговаривать с вами я сейчас не буду. Мне надо выспаться. Четыре часа.

– Хорошо! – сказала Лора. – Через четыре часа я жду вас на этом месте, и мы идем в ресторан. Женщинам нельзя отказывать!

Ален хотя бы улыбнулся. Он, наоборот, кажется, нахмурился:

– Это не мое правило. – Подумал немного, потом добавил: – Но с вами – пообедаю.

Последняя шутиха

Наверное, здесь были старые вырубки: среди джунглей длинным овалом выделялось травяное пятно поляны. В ширину оно было метров пятьдесят. По одну сторону поляны лежал Платов с бойцами, не было только Физика. По другую, ровно напротив, друг за другом шли американцы.

Пол с залепленным пластырем ртом лежал рядом с Хуком, Хук для надежности еще и ствол к его ребрам приставил.

Физик появился справа от командира, и Пирожников опять удивился: ну дают парни! Из эфира материализуются, что ли?! Тишина такая – полет бабочки слышен, а этот подполз – как по воздуху подплыл.

– Порядок, командир. Там у них растяжка на нас поставлена, я ее и обыграл.

– Правильно сделал. Начинай.

Физик кладет перед собой пульт, нажимает кнопку. В джунглях, чуть позади идущих морпехов, гремит взрыв, слышна автоматная очередь. Американцы тотчас перестраиваются в веер, никакой стрельбы с их стороны, в бинокль лишь видно, что один склоняется над рацией. Спокойно, грамотно они направляются в сторону взрыва.

– И нам пора, – говорит Платов. – Только в другую сторону. Все, ребята, это наша последняя шутиха. Теперь меняем маршрут, и не дай бог где засветиться. Как тени скользим.

Пирожников картинно вздыхает:

– Жалость какая. Так хотелось мускулами поиграть…

Платов, закаленный, выдержанный, на слово жадный, неожиданно для Женьки вспылил:

– Замолчи, пацан!

Тот даже растерялся:

– А что я такого сказал?

Платов уже успокоился, а точнее, взял себя в руки:

– Все, забудем. Теперь, ребята, путь ляжет к одной деревеньке, где нас ждут товарищи Макса. Они и помогут пройти туда, откуда открыт путь домой. Немножко осталось.

Чуть стороной от них проходит самолет.

Воздушная разведка

Самолету-разведчику над джунглями летать бесполезно, особенно если тот, которого он разыскивает, не хочет, чтоб его обнаружили. Да такую задачу и не ставили – надо взглянуть лишь на две деревни, стоящие на границе лесного массива и полей. Вот одна. Прямоугольники рисовых чеков, буйволы, мальчишки, крестьяне заняты хозяйством. Вторая деревня ничем не отличается от первой. Нет ничего, что вызвало бы подозрение. Люди рассредоточены. Если бы сюда явился отряд вьетконговцев, мальчишки бы кружили рядом с ним стайкой.

– Здесь все тихо, как обычно, – доложил пилот.

И по широкому радиусу повел самолет назад. Такой радиус он сделал потому, что увидел два вертолета, садящиеся в километре от этой второй деревни. Из них высыпали солдаты, тут же стали строиться, сейчас они разобьются на группы и начнут патрульную службу в джунглях. Летчик поприветствовал их, качнув крыльями.

Слева от него, километрах в трех, виднелась внизу еще одна деревня. Ее он облетал вчера – полный порядок. И сегодня вроде ничего не изменилось. Хотя нет, что-то изменилось. Вчера не было этих двух шестов, воткнутых в берег реки. И народа не видно. Пробежали двое в крайнюю хижину, словно самолета испугались. Мальчишки опять же не бегают…

Он тут же доложил обо всем увиденном на базу и продолжил полет домой.

Через минут десять наблюдения летчика уже были известны Чандлеру, но особого значения он им не придал. Подобную информацию воздушная разведка выдавала часто, и если на каждый такой сигнал реагировать… Мало ли зачем воткнули в песок шест, мало ли почему дети по хижинам сидят. Сейчас надо сосредоточиться на организации стационарных и передвижных постов…

Чандлер колдовал над картой и говорил генералу:

– Русские обнаружили себя в третий раз, и опять на маршруте одной прямой. Думаю, цель их очевидна: вот эта деревня. Туда уже направлены вертолеты.

Офицер летного состава, стоявший рядом, тут же пояснил:

– Вертолеты уже на месте.

Вошла журналистка, по-свойски обратилась к Чейни:

– Прошу прощения, но вы обещали мне встречу в Полом Кросби, господин генерал. И потом, где обещанная сенсация, из-за которой я сюда прилетела?

Генерал был готов к такому вопросу:

– Наш пилот выполняет одно очень важное задание, так что наберитесь терпения, Лора.

– И задание это связано именно с обещанной сенсацией?

– Конечно.

– Тогда скажите, могу я, пока есть свободное время, вместе с бойцами совершить вылет на вертолете, сделать снимки с воздуха?

Чейни посмотрел на офицера-летуна, тот сказал не слишком уверенно:

– Но это небезопасно…

Генерал улыбнулся:

– Конечно, можете. Это на кораблях женщин не любят.

– Я работала и на кораблях…

– Не знаю, – продолжил Чейни, – как к этому цензура отнесется, не все ведь снимать можно…

– О, мне требования цензуры знакомы.

– Тогда вопрос решен. Летайте, фотографируйте. А сейчас простите нас…

Лора кивнула, понимая, что офицеры заняты, вышла, и генерал посмотрел ей вслед через окно:

– Пусть летает. Опасней держать ее здесь. Она действительно опытная журналистка, до всего докопаться может. Напрасно ей Уилсон сказал о ее однокашнике, напрасно!

Чандлер согласился:

– Я вообще думаю, что лейтенанта Кросби уже нет в живых. Зачем русским таскать его по джунглям?

– Логично, – согласился генерал. – Но на войне логика нередко отсутствует. Вы получали данные воздушной разведки?

– Так точно. Все тихо. По предполагаемому маршруту передвижения русских ничего подозрительного не замечено. Правда, здесь, немного правее, летчика кое-что смутило… Но это так, на уровне гадания.

– И все же?

– Он увидел бегущего по деревне человека, ему не понравилось, что на улице дети не играли… С русскими это не связано, не то направление.

Генерал склонился над картой:

– А если и туда забросить людей?

– Свободных уже нет. Если рассредоточим те силы, что брошены в район двух деревень, это уже не будет сетью: русские смогут легко просочиться через наши посты.

Чейни кивнул, потом положил ладонь на то место карты, где была обозначена третья деревня:

– Бомбить.

– Но, господин генерал, все предпосылки говорят…

– Бомбить! – повторил генерал голосом, уже не допускающим возражений.

Кино по видео

Все играли в трусах, и только один не пожелал снять трико. Стоял он сейчас на четвертом номере, в первой линии, а значит, имел право атаковать, и завершающий пас дали как раз ему. Полковник вроде и подпрыгнул невысоко, и замах у него вышел коротким, но удар получился хлестким и точным.

– Партия, господа! – И пошел с площадки в сторону душевой.

Проигравшие взвыли:

– А реванш?

– Реваншисты всегда плохо заканчивают, учите историю. – Полковник говорит это не останавливаясь, на ходу. – Потому поверьте на слово: мы бы вас еще раз надрали, да нет времени.

Зайдя в предбанник душевой, Полковник раздевается, и теперь понятно, почему он играл одетым: ноги его обезображены шрамами старых корейских ранений. В госпиталь его сразу отвезти не могли, штопали на месте, вот и наштопали…

Рядом с ним моется Поликарпов, тоже полковник, примерно его же возраста. И говорит:

– Сейчас ко мне поднимемся, я тебе интересную вещицу покажу, по той тематике, которую ты запрашивал.

Через десять минут они уже сидели за журнальным столиком, на котором красовался «Кадр-3 пм», – отечественный видеомагнитофон.

– Ну что, хорошая вещица, – сказал Полковник. – Сразу видно – солидная, весомая во всех смыслах этого слова. А мне какую-то «Соню» японскую подсунули.

– Подкалывать потом будешь, – и Поликарпов включил агрегат. – Когда кино про шпионов посмотришь. Ты про шпионов смотреть любишь?

– Лучше эротику какую-нибудь…

– Ничего, эта лента тоже тебя заведет. Поначалу обычненькая, а вот в конце…

Да, начало фильма, снятого оперативниками, было мало интересным – Полковник нагляделся на подобные. Гаишники останавливают машину на лесной дороге, в ней водитель и пассажир, мужик лет пятидесяти, две пустые грибные корзины… Водителю объясняют, что ограблен магазин, похищены ружья, боеприпасы, просят открыть багажник, потом осматривают салон, просят выйти пассажира, тот выходит с кейсом в руках… Черт-те откуда появляются еще двое в гражданских костюмах, заламывают пассажиру руки, отбирают кейс, надевают «браслетки». Кейс открывают, показывают крупно его содержимое: резиновые перчатки, миниатюрный пистолет, ампулы, иглы.

«Питер Лестер, вы арестованы».

«Я ждал этого».

Потом идут сцены допроса, уже в кабинете. Того, кто задает вопросы, не видно, а Лестер во всей красе. Отвечает охотно.

Вопрос:

«В номере у вас нашли большую сумму денег, оружие, психотропные вещества. Можете сказать, для чего все это предназначено?»

Ответ:

«Да, могу. Я получил задание завербовать Павла Суворова…»

Вопрос:

«Того мужчину, с кем ехали в машине?»

Ответ:

«Да».

Вопрос:

«Что вы о нем знаете?»

Ответ:

«Это ваш видный ученый, работает на оборонку в области радиоэлектроники, стоит на пороге открытия, связанного с…»

Поликарпов останавливает пленку, перематывает ее, говоря:

– Это нам слушать не обязательно, а вот дальше – оченно интересно!

Опять идут кадры допроса.

Вопрос:

«В случае, если бы вербовка не удалась, что вы должны были предпринять?»

Ответ:

«Вербовка и так не удалась. Потому… В день моего задержания я должен был по заданию Центра ликвидировать Суворова. Попросил его поехать в лес и там намеревался выстрелить иглой с ядом…»

Поликарпов опять выключил видик.

– Кофе хочешь?

– Чаю налей.

– Ах, да, все забываю. Так ты понял суть увиденного, а? Шпионаж – одно дело. Мы секреты воруем, они секреты воруют… Но физическое устранение нашего перспективного ученого – это уже другое, согласись.

– По заданию Центра, – сказал Полковник, отхлебывая поданный ему чай.

– Так точно! И это уже может быть не скандал, а скандалище! Разведчики в руках политиков – это валюта, разменная монета, правильно? Их обменивают, продают, ими шантажируют… И Лестер тут – поценнее русского золотого червонца. Мы на весь мир можем заявить, что американцы убивают наших ученых. Как тебе это?

– Не убивают, – уточнил Полковник. – Готовы были убить.

– Согласен. Но это сути почти не меняет.

– И еще. Как-то он у нас быстро сознался во всем, а?

Поликарпов коротко хохотнул:

– Думаешь, руки-ноги ему ломали и иголки под ногти засовывали? Никак нет! Просто у нас хорошая доказательная база. И даже не в ней суть. Ребята про Лестера такое накопали, что ему ни в коем случае не хочется возвращаться домой. Он хозяев своих сдавал с потрохами другим разведкам.

– То есть ему намного лучше будет сидеть в нашей тюрьме?

– Естественно. Но это Лестеру надо заслужить, вот он и старается. Подойдет такая карта тебе в колоду?

– Спасибо, буду должен.

– Долги могу списать. Только не сдай меня, ладно? Эту пленку никто видеть не должен был.

Поликарпов вытаскивает из сейфа две бутылки. Одну с коньяком, другую с боржоми. Коньяк наливает себе, Полковнику – минералку:

– Не понимаю, как можно отказываться от такого амбрэ?..

Хорошие вести. Плохие события

Короткая передышка. Хук лежит возле Пола, Физик только закончил сеанс связи и «колдует» над очередной «мыльницей». Платов и Циркач в дозоре.

Хук негромко разговаривает с Полом на английском. Говорит довольно чисто, но словарный запас оставляет желать лучшего, и потому он пересыпает свою речь русскими фразочками, которым не нашел аналогов.

– Ноги, говоришь, болят? Не хрен было так далеко забираться от своей Америки.

Пол сидит раскачиваясь, пот струится по его вискам. Видно, что ему пробежки даются с очень большим трудом.

– Мы военные люди, мы едем, куда нас пошлют. Так же как и вы.

– Э, ты не путай с пальцем… этот самый… Пирожок, как сказать по-английски?

Пирожников по-прежнему не открывает глаз, но пафосно, как на сцене, вскидывает руку:

– Вы глубоко не правы, сэр!

– Во, – кивает Хук. – Точно! Вы чего сюда, сэр, приехали? Справедливость восстанавливать? Демократию? Хренушки! Вы приехали теплое место для задницы своей искать. Нефть вам нужна, места для баз, чтоб контроль над регионом держать…

Пол закачал головой:

– Мне не нужны ни нефть, ни базы. Мои родители держат кафе, где продают булочки, сосиски и пепси.

– Так и продавал бы с ними, – сказал Хук. – Чего ж ты приехал людей бомбить?

– Я никого не бомбил…

– А, ну да, ты их только из пулеметов расстреливаешь, это, конечно, намного благородней и гуманней.

– Я как и вы – военный, я всего-навсего выполняю приказы. Вы ведь тоже убиваете.

– Мы, брат сэр, с вами деремся. Вроде как бы на равных, понимаешь? Военные с военными. Крестьян напалмом не жжем и чужие земли не захватываем. У нас тут другая миссия. Ты думаешь, договора о мире и войне в больших кабинетах сочиняются? Правильно, но они сочиняются так, как мы вот тут наработаем. Сейчас вы нас подставить очередной раз задумали, вы делать это любите, а мы вам говорим: а хренушки не хотите?

Последнюю фразу Хук произнес по-русски, и Пирожников тотчас спросил:

– Переводить?

Появился Платов, стал надевать свой рюкзак, стоявший у дерева. Физик сказал ему:

– Командир, хорошие вести пришли: наш Бабичев уже на борту, летит в Москву.

Платов улыбнулся:

– Что и следовало ожидать. Миссию свою, значит, мы выполнили. Теперь о себе побеспокоимся. Последний бросочек остался и не самый сложный. Мы, считай, на месте, я говорить вам об этом не хотел. Выжидали условленное время, теперь оно почти пришло.

Бойцы встают, тоже надевают рюкзаки, вслед на Платовым идут к тому месту, где наблюдает за рекой Циркач. Командир смотрит в бинокль и говорит:

– Скрещенные шесты, нужный знак стоит, а это значит, все идет как надо. Потому слушайте сюда. Мы идем берегом вниз по течению метров триста, там переправляемся через реку, обходим деревню справа, и никакие заслоны спецназа нам уже не страшны, об этом вьетнамские товарищи позаботятся. Таким образом, они нам обеспечат зеленую улицу…

Лейтенант Кросби внимательно вслушивается в слова Платова, он что-то понимает:

– Что будет со мной? Вы меня убьете?

Платов переходит на английский:

– Зачем? Оставим под сосенкой… Точнее, под пальмочкой, сообщим координаты на вашу базу… Ваша поисковая служба работает хорошо.

Пирожников мечтательно вздохнул:

– Представляете, уже через пару дней я с вьетнамской Леночкой место для рытья окопов искать буду. У них песня такая есть…

Он не договорил, поднял голову, услышав гул самолетов.

Самолетов было много. От их подбрюший оторвались и полетели к земле черные осы бомб. Еще через мгновение огненные шары стали вырастать там, где стояли деревенские хижины. Из них, это было видно даже без биноклей, выскакивали крестьяне, дети, вьетконговцы в черных рубашках, последние даже пытались стрелять из автоматов по самолетам…

Самолеты отбомбились и затерялись в небе. На месте бомбежки высокими факелами горели хижины – ни одной не осталось целой.

И ничего живого не было видно в деревне.

Платов, сжав зубы, все же сказал:

– Планы менять не будем. Триста метров вправо…

Но тут им пришлось броситься под деревья. Низко над кронами, так что листья от воздушных потоков захлопали как мокрые простыни, прошли два десантных вертолета.

Курить, оказывается, можно

Утро было таким ранним, что на востоке еще вовсю сияла звезда. Полковнику хватало под завязку земных дел, астрономией он не увлекался, но, включив логику, подумал, что это Венера. А что еще зовут утренней звездой?

На всякий случай спросил Литвинова:

– Сергей Сергеевич, что это за звездочка?

Литвинов был мрачнее тучи. Им только что из Зала операторов дальней связи принесли скверную весть. Она заняла всего одну строчку, но говорила очень о многом:

«Заслон» погиб, принимаю вариант ЭКС. Пятый».

И потому Литвинов даже не понял сути вопроса Полковника:

– Какая звездочка? В сообщении ни о какой звездочке не сказано. Там о варианте… Слушайте, а что значит вариант ЭКС?

Они вышли из помещения и повернули на аллею, к ближайшей скамье.

– Значит, далее будет экспромт, ибо нет никаких иных вариантов.

По идее, листья утром должны быть влажными и истекать росой. Но они сейчас сухие до жесткости. Если верить приметам, отмечает Полковник, сегодня пойдет дождь. Пусть идет. Может, осенью выпадет пара дней прогуляться по лесу – грибы будут. А то земля сухая.

– Что, у вас такое бывает?

– У нас только и бывает. Все просчитываем на девяносто девять процентов, а потом появляется один процент, как ложка дегтя в бочке с медом. Переправься Пятый через речку хотя бы часом раньше…

К ним подбежал офицер, козырнул, протянул Полковнику папку. Тот раскрыл ее, просмотрел документ, написал на нем резолюцию, сказал:

– Держать меня в курсе.

Офицер ушел, и Литвинов спросил:

– Я так понимаю, американцы нашу группу пока не обнаружили?

– Они перекрыли ей выход. Но Пятый этот выход постарается найти. У него – опыт.

– Сплюнем, – вздохнул Литвинов. – Но если все же… Понимаете, о чем я?

– Понимаю, Сергей Сергеевич. Говорил вам раньше и повторю еще раз: они страну не подведут. Но вот о вашем «если» можно поговорить подробней. Слышал, у американцев тут дипломаты погорели, шпионов ихних выявили, так что дело может громким…

Литвинов не прочувствовал в словах Полковника второго дна и сказал как думал:

– Не будет ничего громкого, задержанным найдут должное применение.

– Так и применить бы это в связи с нашими проблемами.

Сергей Сергеевич вскинул на него удивленный взгляд:

– Предлагаете, значит, торговать интересами государства?

Полковник не сдержался:

– Моих людей туда посылали тоже не в интересах изучения фауны. И нельзя оценивать их как картошку: стоит покупать или нет…

Сказал так и тут же пожалел об этом, увидев, как изменилось лицо Литвинова. Он побелел, закусил губу. Вытащил сигареты, спросил хрипло:

– У вас тут курить можно?

Полковник не ответил, и Литвинов продолжил, убрав все же сигарету в полупустую пачку:

– Хорошо вы про своих людей и про картошку, красиво сказали, как в книжке.

– Простите, Сергей Сергеевич, – начал Полковник, но Литвинов перебил его:

– Только вы, видно, забыли, полковник, что мой сын, мой Володя, из такой же операции не вернулся, и я, отец, даже не знаю, где его могила. Так что не только ваши люди там под пулями ходят, но и наши дети. У младшего моего знаете, что сейчас в голове? Только одно: быстрее надеть погоны – и к вам, по стопам брата. Еще одной картошкой, значит…

– Я ничего не забыл, я Володю хорошо знал, и я неправ.

Литвинов опять вытащил сигарету:

– Когда я ротным ванькой был, тоже генералов про себя чертыхал, что ж они нас в пекло бросают, неужели других путей для победы нет. А когда разбираться начинаешь – да, не было других, и ничего не попишешь.

– Сергей Сергеевич, – сказал Полковник. – Сейчас можно попробовать сохранить людей. Я как раз об этом. Ну есть такой шанс. Почему им не воспользоваться?

В разговоре повисла долгая пауза. Венера уже пропала, высокие тучи на востоке вызрели в спелую малину. Наконец Литвинов сказал:

– По дипломатам я выясню все, что могу, сегодня же.

Полковник кивнул:

– Вот и ладненько. Вы курите, Сергей Сергеевич, курите…

Берег левый, берег правый

По реке идут два военных катера. Платов с биноклем лежит так близко к берегу, что слышит шуршание песка от возникающих волн. На другом берегу американцы выскакивают из вертолета, тут же строятся, уже организованно разбегаются по периметру сгоревшей деревни. В черном еще дымящемся квадрате делать им нечего, они прочесывают джунгли. Иногда оттуда слышны выстрелы.

Хук подползает справа:

– Дохлый номер, командир. Река там поуже, но берег голый, метров пятьдесят до деревьев. Одному пробраться, конечно, можно…

– Разрываться не будем.

Слева показывается Циркач. Он ничего не говорит, но по его хмурому лицу и так все ясно. Платов опускает бинокль, смотрит на Хука – ждет его предложений.

– Интересненькая ситуация, – говорит тот. – Одно могу сказать: такого на моей памяти еще не было.

– Не было, – соглашается Циркач.

Платов спокоен как никогда. Это в рядовой ситуации он еще может себе позволить и вспылить, и расслабиться, и дурака повалять, но тут – именно спокоен:

– Не было, согласен. Теперь есть. Запоминайте детали, чтоб в будущем учесть. Тут, между прочим, место неплохое, потому дергаться пока не будем. Но на карту еще раз взглянем.

Впрочем, сам он на карту не смотрит, похоже, изучил ее наизусть. И когда Циркач в качестве предложения высказывается податься вправо, Платов уверенно говорит:

– Там джунгли разрежены, причем на большой площади. Нас легко могут засечь с воздуха.

– А если налево? – спрашивает Циркач.

– Слева и сзади идут по нашим следам. Мы там память о себе оставили.

Платов опять потянулся к биноклю.

– И вообще, – добавляет Пирожников. – Налево женатым не рекомендуется. И получается как в той сказке: налево пойдешь, направо пойдешь – ничего хорошего. Только прямо остается.

Хук попоил американца водой, теперь залепляет ему рот и говорит:

– Командир, у меня еще пластырь остался, может, и говоруну нашему, за компанию?

Платов ловит в окуляры свой берег, и хоть знает, кажется, до сантиметра, где находится Физик, но не может разглядеть его среди толстой паутины корневища подмытого и сваленного дерева. Физик занял удачную позицию – у поворота реки, и ему, стало быть, хорошо видно, что творится на левом фланге у американцев. Там тоже сел вертолет, и янки производят какие-то маневры. Плюс к этому и спецназовцы, высадившиеся напротив, уходят в ту же сторону. Чем вызвана такая концентрация? Если бы было что-то нестандартное, Физик дал бы знать.

Так, он зашевелился, отползает, исчезает за деревьями.

И вот уже Физик тоже лежит рядом со всеми. Докладывает командиру:

– Окрестности деревни они проверили. Не нравится мне, что в сторону нашего берега руками машут. Как бы не начали переправляться сюда.

– Они что, знают, что мы здесь? – спросил Пирожников.

– Предполагают, – уточнил Платов. – Мы бы на их месте тоже так предполагали. А вполне может быть, все обстоит хуже: если кого-то из «Заслона» они взяли и он им сказал, кого их отряд здесь ждал.

Заработали двигатели вертолета, стала видна и сама машина. Она пролетела чуть в стороне и зависла в полукилометре за их спинами – видно, выбирая площадку для посадки. Гадать, куда пойдут спецназовцы – в глубь джунглей или к берегу, то есть на отряд, нельзя, надо действовать.

Платов еще раз исследует противоположный берег: он пуст.

– Самое время нам там поселяться.

Бойцы заходят в воду. Пол было заартачился, но Хук подтолкнул его в спину:

– Плыви, рожденный летать.

Право на полет

Женщины есть женщины – хоть в Америке, хоть в России, хоть во Вьетнаме, хоть в тихие ласковые вечера, хоть на войне, – они всегда опаздывают.

Ален сидел за столиком ресторана, поставив перед собой деревянную фигурку. Ее вырезал вьетконговец, которого убил он, лейтенант Строк. Азиатки все на одно лицо, но у этой необычные глаза, по-европейски большие, печальные. Вот как получилось: обычным перочинным ножом, оказывается, можно вырезать такие славные фигурки, а не только убивать. Ален никогда не пробовал вырезать, надо, наверное, как-то попробовать…

В зале показалась Лора, и он убрал скульптурку в карман.

Журналистка села за его столик, спросила:

– И что любит есть герой войны лейтенант Строк? Простите, это не издевка, подполковник Чандлер считает вас одним из лучших офицеров и рекомендует написать материал.

– Вы уже говорили мне как-то об этом…

– Да, я делала о вас, Ален, большую передачу, и она была уже готова к запуску в эфир, но у вас что-то случилось дома…

Подошла официантка, та, с которой Ален коротал иногда свободное время, вопросительно посмотрела на Лору.

– Мне все то же, что и господину лейтенанту.

– Не спешите, – предупредил он. – Я люблю грубую пищу, без всякой экзотики. Такую, какую вы можете заказать в любой кафешке Вашингтона.

– Я не собираюсь писать книгу по восточной кулинарии.

Официантка ушла, а Лора продолжила:

– У вас что-то случилось такое, что материал сняли уже с сетки вещания.

– Ничего особого не случилось. Просто я однажды без звонка вернулся домой, а там…

Официантка вернулась к ним очень быстро, уставила стол блюдами, увидела на плече Алена сухую веточку и по-свойски убрала ее. Это не укрылось от внимания журналистки:

– Жена поступила странно. Женщины обычно любят героев.

Ален погладил руку официантки, та улыбнулась и ушла.

– Есть разные герои и разные женщины, Лора. Некоторых мы можем осчастливить лишь двумя способами – денежными переводами и похоронкой.

– Я включу это вашу мысль в очерк, вы не против?

Ален покачал головой:

– Ваш материал опять станет непроходным. Если вы будете писать все мои мысли, то придется сказать о том, что герою надоело быть героем, он решил купить домик в сельской местности, жениться на вьетнамке и вместе с ней выращивать землянику.

Журналистка удивилась:

– Вы действительно хотите бросить службу?

– Не прямо сегодня. Мне надо завершить тут одно срочное дело. Я потерял в последние дни очень хороших ребят, и…

К ресторану подъехал джип, развернулся, коротко засигналил, и Ален встал:

– Простите, это за мной.

– Я с вами, – сказала Лора.

Машина подвезла лейтенанта прямо до вертолета. Внутрь его тут же стали входить подчиненные. У трапа стоял офицер летной службы, поздоровался с лейтенантом Строком, передал ему какие-то бумаги.

– Я бы хотела полететь с вами, – сказала журналистка.

– Нет, – коротко ответил Ален.

Лора призывно взглянула на офицера-летуна. Тот сказал:

– Ей разрешил сам генерал Чейни.

Ален пожал плечами.

Пока президент думает…

На этот раз Уилсон не улыбался. Он вышел от президента, а в этом высоком кабинете улыбка на его лице выглядела бы, конечно, неуместно. Да и разговор там получился совсем невеселым.

Суть его и передал Уилсон своему помощнику, ожидавшему шефа у машины:

– Президент пока думает над предложением Москвы по нашим вляпавшимся в историю дипломатам и русскому отряду.

– Вот как? Уже Москва диктует свои условия?

Уилсону вопрос этот не понравился, он нахмурился и сказал как отдал приказ:

– Всю информацию по советской диверсионной группе закрыть. А саму ее постараться уничтожить, пока президент думает.

Они сели в машину.

– Там наша журналистка, она может что-то накопать.

– Отозвать немедленно.

– А если она уже обладает какой-то информацией? Сайзлер очень своенравная женщина, с ней будет трудно договариваться.

Уилсон зло взглянул на собеседника:

– Я разве нечетко сказал? Тогда повторю еще раз: утечка информации по всему делу Бабичева недопустима! Вам понятно?

Помощник все понял:

– Я немедленно вылечу туда.

– Теперь вижу, что понятно. Там генерал Чейни, он прекрасный вояка, но способен действовать только в рамках уставов и предписаний. Я же думаю, ситуация настолько нестандартна, что и действовать придется в унисон ей.

– Я вылечу сегодня же.

Продолжение знакомства. Хук

Они переплыли и укрылись в остове сгоревшей хижины. Платов лежит и наблюдает, как возле борта одной из стоящих на якорях моторок возится Физик. На моторке остались два южновьетнамца. Вот один подходит к борту, и Физик скрывается под водой. Но дело свое он, кажется, успел сделать.

Американского пилота тошнит. Хук лежит возле него, сокрушенно возмущается:

– Плавать, видите ли, он не умеет! Чему же вас в училищах учат, а? Давай я тебя на переподготовку в наше Новосибирское устрою – через месяц разряд получишь!

Пирожников тоже пожимает плечами:

– Я вообще не понимаю, как это – не уметь плавать?!

– Бывает такое, как видишь. Спасибо тебе, Пирожок. Если б не ты – мы бы с ним вдвоем так на дно и пошли. А я еще в отпуске в этом году не был. Командир, как думаешь, не кинут нас с графиком в этом году?

– Не кинут. Что выдадут путевки в теплые края – это, конечно, не гарантирую…

– Нет, мне этих теплых краев хватило. Домой хочу. Я ведь домой после срочной всего один разок и приезжал. О, поездочка была, как сейчас ее вижу…

Сельская грязная дорога, бричка, на ней кроме возницы сидит Хук. На привязи за бричкой идет корова. Хук одет в строгий костюм, галстук, но – босиком, лаковые туфли стоят рядом – натерли ноги.

Телега въезжает в село.

Две женщины у крайнего забора смотрят на телегу, Хук, конечно же, сразу узнает соседок, а они его ну никак поначалу. Наконец одна признала:

– Тю, это же Варькин сын. Как ушел в армию, так и пропал.

– Вторая добавляет:

– Он. Сидел, видно. Его ж и в армию с милиционером провожали, чтоб не выкинул чего…

Другому, может, и стыдно, и обидно слушать такое, а Хук только посмеивается. Ну а куда ж деваться, что было, то было…

Вечером и того смешней история приключилась. Отец с работы пришел, уже наслышан был и про приезд сына, и про корову, и первым делом в баз потопал. Хромает, одной руки по локоть нет – под Белгородом его так война отметила, а целой рукой вымя пощупал, бока похлопал, сказал убежденно:

«Не может быть, не так тут что-то».

И только после этого – в избу. В первой комнате – брат и три сестренки Хука, меряют обновы, жуют печенья с конфетами. Девочка на диковинную штуку пальцем показывает:

«Папа, это ананас, его едят».

«Пока не трожь», – сказал тот и шагнул во вторую комнату.

А там за столом сын, да жена, да гора блинов, да куча денег прямо по центру – горкой лежат. Варвара испуганным взглядом на них показывает:

«Видишь, чего он привез-то?»

А сын обниматься идет, на ходу поясняет:

«Батя, корову племенную взял, самую лучшую, а денег вам и на новый сруб, и на баньку, и на сепаратор хватит, и чтоб малявок на ноги ставить…»

«Ща! Все ща поставим! – отец смотрит по сторонам, ничего подходящего не находит, снимает со своих штанов ремень. – Я за всю свою жизнь ни у кого копейки не стащил, а за вот этим всем добром милиция когда придет, а?»

Успокоился он только тогда, когда дважды перечитал документы на орден да офицерское удостоверение. Полез в подпол, вытащил бутылку настоящей холодной водки, мама «хромку» в руки взяла – она что поет, что играет…

Извела меня кручина,

Подколодная змея…

«Мама, – просит Хук, – а повеселей ничего нельзя? У нас же вроде как праздник сегодня».

Мама на минуту задумывается:

«А повеселей и не знаю. У нас сколько праздников-то, сына, было? Миша с войны пришел живым, да ты вон теперь каким стал, и все праздники».

За общим столом сидят сестры и брат, режут на куски банан, едят неочищенным…

Догорай, гори, моя лучина,

Догорю с тобой и я…

Физик появляется рядом:

– Порядок, командир: одно корыто заминировал, на славу рванет!

Морпехи проходят тем берегом, теми местами, где еще недавно лежал отряд Пятого. Выходят к берегу, разворачиваются, топают назад, исчезая в чащобе.

– Не нашли никого, успокоились, и ладненько, – говорит Пирожников. – Пускай домой улетают. А мы уже на том берегу, на котором нам надо. Сколько до своих осталось, командир?

Как бы в ответ на этот вопрос над их головами прошел вертолет, как раз по тому курсу, по которому и надо было двигаться отряду.

– Далеко до своих, Женя, – и Платов оглядел бойцов. – Приготовились плыть назад. Тут они сейчас по-новому все обследовать будут, уже основательно и до каждого сантиметра, пройти нам сейчас не дадут. Потому мы будем ждать, пока они не успокоятся.

– Надо выходить правее вон того дерева, – показывает Физик. – Я там на берегу оставил кое-что, на всякий случай.

– Берег крутоват, – смотрит в бинокль Платов.

– Ничего, выскочим.

Одно дело сделано

Самолет уже бежал по полосе приземления, когда на подмосковный военный аэродром приехал Полковник. Он все рассчитал верно: светиться, попадаться кому-то на глаза в планы его не входило, а встречать пассажира было кому и без него.

Когда самолет замер, к нему тотчас подогнали трап, и к трапу этому подъехала черная «Волга». Из нее вышел Владимир Гаврилович, тот, кто присутствовал на учебном полигоне при показательных занятиях и пробовал там распекать Полковника.

Дверь самолета открылась, в ее проеме показались и стали спускаться двое в погонах, потом человек в гражданском, потом трое без погон, но, судя по выправке, тоже служивые.

Человек в гражданском был Иваном Бабичевым.

Владимир Гаврилович от нетерпения даже сам поднялся на пару ступенек, приобнял пилота, тут же потащил его в машину, что-то говоря на ходу.

«Волга» сорвалась с места, а Полковник постоял еще немного, подставив лицо свежему ветерку, и сказал буднично:

– Одно дело сделано.

Беда

Чейни не любил вести телефонные разговоры, а этот, с Уилсоном, ему тем более был не по душе. Уилсон долго объяснял, что генералу он бесконечно верит, ни капли не сомневается в том, что все решения тот принимает правильные, а своего помощника он присылает сюда, во Вьетнам, только для того, чтоб тот набирался опыта, учился вести себя в сложных ситуациях и выполнил при этом кое-какие личные поручения Уилсона. Разговор коснулся также Лоры Сайзлер, и Чейни, еще держа телефонную трубку, повернулся к подполковнику Чандлеру:

– Где у нас журналистка? Пусть немедленно собирается домой.

– Сейчас разыщем, – ответил Чандлер, но стоявший тут же офицер летного состава огорошил их:

– Она вылетела на операцию вместе с лейтенантом Строком. – Увидев удивленно-испуганный взгляд генерала, пояснил: – Вы же сами разрешили, вы сказали…

Желваки заиграли у Чейни на скулах:

– Каким же идиотом надо быть…

А Лора в это время вместе с бойцами Алена проходила джунглями к вертолету.

– Мы сейчас полетим на пепелище? – спросила она. – Лично мне очень бы туда хотелось – можно найти хорошие кадры.

– Там будут трупы людей, – сказал лейтенант.

– Ален, я не та девочка, которая падает в обморок при виде крови. В январе шестьдесят восьмого я была в Хюэ, где по реке плыло столько трупов, что не было видно воды.

– Река Ароматная, – Ален с уважительным удивлением посмотрел на журналистку. – На моей памяти во Вьетнаме это были самые страшные бои. – И крикнул пилотам: – Сажайте ближе к реке.

Машина села так близко к недавнему пожарищу, что ее винты подняли в воздух теплый еще пепел.

Лора была довольна: видоискатель ловил эффектные картинки – воронки от бомб, черное дымящееся дерево, фрагменты тел, детскую игрушку в руках мертвого ребенка.

Внезапно автоматная очередь раздалась из зарослей. Один из бойцов вскрикивает, хватаясь за плечо, другой валит Лору на землю, прикрывает собой, остальные начинают стрелять на выстрел врага. Стрельба плотная, но короткая. Ален идет в заросли, держа винтовку перед собой. Видит убитого вьетконговца. У него разорвана штанина, ноги в крови – видно, что это еще от бомбежки.

Ожила рация, радист протянул ему трубку. Лейтенант Строк выслушал распоряжение и повернулся к журналистке:

– Вас приказано срочно доставить к вертолету: генерал Чейни к себе вызывает.

Лора гордо вскинула голову:

– Мне никто не может приказывать. Дело военных – воевать, а мое – собирать материал. И не мешать друг другу, так?

– Нет, – уже более жестко ответил Ален. – Во-первых, приказ получил я и должен его выполнить. Во-вторых, именно из-за вас один из моих людей ранен, а другой тоже вышел из игры.

– Я здесь при чем? – не поняла она.

– Поясню. Один пялил глаза на ваш шикарный бюст и схлопотал пулю в плечо, другой вынужден был вас прикрывать вместо того, чтоб решать другие конкретные задачи, и я накажу его за это.

– А вы бы что, не прикрыли меня своим телом?

Ален пожал плечами:

– Мне и бюст ваш нравится, и насчет прикрытия идея хорошая, но всему надо знать свое время. Мы на войне.

– А говорят, что именно на войне надо использовать для жизни каждую минуту…

Они выходили из джунглей к реке, и еще не могли видеть, как переплывал через эту водную преграду отряд Платова. Бойцы уже выходили на противоположный берег, тут же исчезали в джунглях. Американский летчик в этот раз продержался на воде более уверенно, однако сразу вылезть на обрывистый берег у него не получилось. Циркачу пришлось вернуться уже от кустарников, протянуть ему руку. Но Пола силы совсем оставили, течение начинает сносить его.

– Не было печали, – вздохнул Циркач, прыгнул в воду, вытолкнул американца на берег.

Тот на четвереньках полез к деревьям, где его поджидал Хук.

Циркач без проблем преодолел полоску скользкой глины, но как раз в этот миг лейтенант Ален Строк вышел на берег реки. Он умел не отвлекаться ни на что постороннее и увидел Циркача. Винтовка его была поставлена в режим одиночных выстрелов, и он выпустил всего одну пулю. Циркач упал. На мокрой одежде сразу же расплылось кровавое пятно в области колена. До спасительных джунглей оставалось всего метров десять. Хук, передавший американского летчика под присмотр Физика, готов был выскочить и подхватить товарища, но тут в небе над ними оказался вертолет. Он ударил из пулеметов и занавесил свинцом дорогу к Циркачу. Открыли плотный автоматный огонь и спецназовцы Строка. Выскакивать из-под защиты деревьев стало просто невозможно – это все равно что пускать пулю себе в висок.

– Сейчас, – выкрикнул Физик. – Сейчас…

Он нажал кнопку пульта, и на песчаном берегу сработало несколько дымовых шашек. Дым стал стлаться вдоль воды, закрыл обзор с того берега, но в небе по-прежнему висел стреляющий вертолет. А бойцы Строка и отряд южновьетнамцев, тоже прочесывавший территорию бомбежки и выбежавший на выстрелы к реке, уже запрыгивали в катера. Лора хотела сделать то же самое, но Ален с силой сдавил ей руку и отдернул в сторону:

– Нет!

И вот два катера на резких виражах отошли от берега, пошли через реку. На первом – южновьетнамцы, за ними – американский спецназ.

Первый катер взорвался на середине реки. Ален подумал, что их посудина может тоже в любую последующую секунду превратиться в гору дерьма:

– За борт!

Катер, потеряв управление, мчится пустым к берегу, втыкается в песок недалеко от места, где лежит Циркач, глохнет.

А сам Циркач лежит на очень удобном для снайперов месте – на голом, без травы, взгорке. Сквозь разрывы в завесах дыма ему видны морпехи, плывущие в его сторону, и вертолет, который почему-то не расстреливает его, хотя сделать это пара пустяков. С вертолета бьют по джунглям, бьют так плотно, что видны косые полосы пуль. Под этот свинцовый дождепад Циркач и рад бы попасть, но ноги не слушаются, отнялись ноги. Руки еще работают, он тянется к автомату, бьет не прицеливаясь по воде, но после первой же очереди и правая рука оказывается перебитой. Что еще может сделать Циркач – положить под плечи вещмешок, вытащить оттуда пульт.

Вертолета он уже не видит. В бледном чистом небе проявляется лицо Ларисы. Она летит к нему, он боится, что осколки могут достать ее, и спешит нажать кнопку пульта.

Ален и его бойцы были уже на берегу, когда огненный столб вырос там, где лежал русский. Теперь здесь только воронка.

Подбежал радист:

– Из вертолета видели кого-то еще, здесь, в джунглях. Может, ошиблись? Мы же тут каждый метр просмотрели.

– Значит, будем смотреть еще раз. Теперь каждый сантиметр.

Он стоит у воронки, ожидая, когда к нему подтянутся подчиненные, чтоб отдать приказ и дальше действовать не в горячке, а спокойно и грамотно. На сей раз русские не уйдут. Кольцо замкнуто. Осуществляется контроль с воздуха, с воды.

Платов через широкие и густые листья деревьев видит американца. Потом поворачивает голову и встречается глазами с Хуком. Все уже обговорено, а детали они научились понимать и без слов. Хук кивает, мол, все ясно, командир, и Платов с отрядом начинает отходить влево: пятясь тихо, осторожно. А лежать остаются Хук и Пол. Хук шепчет ему прямо в ухо:

– Ты все понял, так?

– Так, – отвечает тот.

Пирожников на левом фланге из тройки отходящих. Теперь он понимает, зачем надо уметь ходить тихо. Но примерно на уровне его лица на ветке устроилась змея – полосатый малайский крайт. Он не убегает при виде человека, он всегда готов атаковать сам. Женька замечает его уже в метре от себя, шарахается в сторону, падает, споткнувшись о лиану.

Платов и Физик тотчас вскидывают автоматы на изготовку.

Шум улавливает Ален, тоже направляет ствол в сторону джунглей. Но тут раздается голос:

– Не стреляйте, ради бога, не стреляйте! Я капитан Кросби.

Пол на негнущихся ногах выходит из-за деревьев прямо на лейтенанта Строка.

Ален делает несколько быстрых шагов в ту сторону, с которой пришел летчик, он стоит почти там, где только что лежал Хук, но теперь здесь никого нет.

Воскресший из мертвых

Из только что приземлившегося на берег реки вертолета вышли генерал Чейни и помощник Уилсона. К ним подходит Сайзлер, на ходу щелкая фотоаппаратом. Помощник, улыбаясь, говорит ей при этом:

– Видите, Лора, как мы относимся к прессе? Если пресса не спешит к нам по нашей просьбе, мы бросаем все и едем к ней навстречу! Только нас меньше щелкайте, поберегите пленки для героев – они достойны того.

– Тогда назовите имена героев этой операции. И кстати, в чем ее суть?

Помощник вскидывает ладонь в направлении Чейни:

– По всем военным вопросам – к господину генералу. Хотя я тоже кое-что знаю. К примеру, то, что операция еще продолжается, а военные не любят раскрывать карты в незавершенной партии.

Чейни кивнул:

– Да, о ней рано говорить. Мы, к примеру, не знаем, какие новости нам привезет ваш знакомый лейтенант Строк.

Все посмотрели на реку. На том берегу бойцы спецназа как раз грузились в вертолет.

Лора включила диктофон:

– А если в общих чертах?

– В общих – пожалуйста. Наша авиация нанесла массированный бомбовый удар по деревне, где базировались чарли… простите, партизаны. Местные поддерживали его, а сам отряд был очень опасный, на его счету гибель многих наших соотечественников и союзников.

Помощник добавил:

– К огромному сожалению, именно от их рук пал и Пол Кросби, один из лучших наших пилотов, ваш одноклассник.

Вертолет с бойцами Алена поднялся и полетел над водой.

– Пол? Пол погиб? – спросила Лора.

Помощник со скорбным выражением лица кивнул:

– Его захватили, когда самолет был сбит, он держался мужественно до последней минуты жизни. Его фотографии и другую информацию мы вам предоставим. Надо рассказать о герое…

Помощник прервал речь, глядя, как из приземлившегося вертолета выходят спецназовцы. Что-то там шло немного не так. Среди рослых парней показалась тщедушная фигурка. Этот человек был явно не из отряда лейтенанта Строка. Вот Ален взял его за локоть, ведет в их сторону.

Лора тут же переключается на новый объект, снимает…

– Кто это? – спросил помощник.

Ален останавливается, а незнакомец продолжает приближаться к ним, говоря на ходу:

– Я капитан Кросби, я был захвачен русскими, они отпустили меня. Они меня отпустили!

Журналистка даже теперь не потеряла самообладания. Продолжая щелкать фотоаппаратом, воскликнула:

– Пол? Вы? Русскими?

Помощник подскочил к летчику, схватил его за руку, повел в сторону:

– Никаких бесед! Ему плохо, видите же, ему плохо! Надо срочно отправлять на базу, к медикам…

Голь на выдумку хитра

В глубь джунглей уйти было невозможно: их обложили, как обкладывают волков на охоте. Если б обносили красными флажками, флажков бы отряд не испугался – подобное было уже в их практике. Но тут против Пятого работают по-серьезному, не на испуг. Вот к берегу подошел очередной катер, и полтора десятка южновьетнамцев, получив инструктаж, пошли процеживать свой квадрат…

Физик стоит на коленях, осторожно поднимает руки над травой. Тонкий провод еле виден над землей. Он смотрит на пустой вещмешок, лежащий перед ним, говорит Платову, прислонившемуся к дереву:

– Все, командир, запасы наши ек.

Платов кивает:

– Итого, значит, четыре мины…

– И шесть «говорушек».

«Говорушки» должны просто орать и сообщать координаты, на каком участке зацеплена преследователями вот такая проволочка.

– Нормальненько, больше и не надо. – Платов, как всегда, спокоен. – Хук, если удастся, на какое-то время отвлечет их здесь, а мы возвращаемся к берегу.

– А что нам теперь время даст? – спрашивает Пирожников.

Платов не отвечает. Из числа его бойцов такой вопрос никто бы и не задал, и ответа бы не ждал, потому что не на каждый вопрос есть ответ даже у Пятого.

Зато Хук говорит Пирожникову:

– Видел, чего тут Физик наставил? Вот теперь только попробуй шаг влево – шаг вправо. Командир, пусть Пирожок идет первым.

Физик поднимается на ноги, осматривается:

– Первым я пойду. За мной – шаг в шаг.

Платов спрашивает у Хука:

– Ты-то коридор запомнил?

– С закрытыми глазами найду.

– Не надо с закрытыми. Сейчас случай такой – без всякого выпендрежа, ребята. И потом, ты обещал со мной в отпуск на Оку поехать.

– Раз обещал – значит, поедем. Я что, командир, разве тебя когда-нибудь подводил?

Платов пожимает ему руку.

То же делают Физик и Женька. Но Хук продолжает говорить с Платовым:

– К тому же, я так понимаю, в отпуске и свадьбу сыграем, да? Со стороны жениха свидетелем буду как-никак, а невесту тебе я выбрал.

– Ну, о свадьбе не к месту говоришь…

– К месту, командир. Все, что жизни касается, – к месту. О другом думать не надо.

Продолжение знакомства. Платов

Что жизни касается…

Это произошло… Ну да, месяц назад. Был ранний-ранний вечер, когда раздался звонок в его квартиру. По весьма уважительной причине он не сразу подошел к двери, потому позвонили еще дважды. Платов, на ходу затягивая пояс на штанах, побежал открывать и увидел на пороге Светлану Алексеевну, маму его Насти. До этого они виделись лишь однажды – он провожал Настю домой, а мама ждала дочь у подъезда. Был час ночи, она, конечно, волновалась и не могла спать, потому та их встреча и знакомство были скомканными и нервными. После пару раз общались по телефону, когда она брала трубку вместо Насти, и тоже сквозь зубы…

Судя по всему, и теперь Светлана Алексеевна пребывала не в лучшем настроении. По-хозяйски шагнула через порог, спросила вместо «здравствуйте»:

– Вы один дома?

Врать Платов не захотел и потому прямого ответа избежал:

– А что случилось, Светлана Алексеевна?

Та поняла его слова по-своему:

– Вот и хорошо. Нам надо поговорить. Может, предложите войти?

– Конечно, конечно! Только подождите минуточку…

Он метнулся в комнату, стал быстро застилась разобранную кровать, переворачивать висевшие на стене фотографии, в первую очередь ту, где Настя с обнаженной грудью. А Светлана Алексеевна уже рядом, внимательно осматривается, близоруко щурится, лезет в сумочку за очками. Платов показывает на кресло за журнальным столиком:

– Извините, бардак – холостяцкая примета. Садитесь. Кофе, чай?

– Да нет, спасибо, я на минуточку. – Она все же садится. – Как понимаете, я пришла из-за Насти.

– Понимаю. Тогда, может, рюмочку?

Женщина с ехидцей покачивает головой:

– Вот-вот, такой вы…

– Законченный алкаш?

– Не думаю. Я вообще медик, о многом сужу по внешнему виду. Вы пьете мало. Но суть не в этом. Вы больше чем на десять лет старше ее, и потом, эта ваша работа, служба… Моя девочка достаточно обеспечена, чтоб не бегать за офицерами, понимаете? И… А почему вы не женились раньше?

Вопрос был до того необычен, что Платов вполне искренне спросил:

– А надо было, да?

Светлана Алексеевна, кажется, очки не нашла, силится без них разглядеть фотографии.

– Для меня – так надо. Она у нас с мужем единственный ребенок. Она для нас все! Что вы можете ей дать? Лично я не хочу, чтоб она сидела в пустой квартире и неделями ждала вашего возвращения из командировок, гадая, вернетесь вы вообще или нет. Вы же по связи, да? А это техника, ток, генераторы разные…

Платов не стал женщину ни в чем разубеждать, сказал лишь:

– Так получается, что Настя для меня тоже единственная. И потом, из командировок я обычно возвращаюсь.

– Обычно!.. Я знаю военных, у нас в доме есть военные. Вы думаете о погонах, о должностях, о карьере, а семья у вас на последнем месте.

– Я лично о карьере не думаю…

– Не знаю, не знаю… Вас никогда не бывает дома, а когда дом пустует, всюду садится пыль. Я ненавижу пыль, понимаете?

– Понимаю, – сказал Платов. – Когда я возвращаюсь, достаю ключи из своего почтового ящика и первым дело занимаюсь уборкой.

Светлана Алексеевна наконец нашла очки, надев их, сразу превратилась в еще более строгую женщину – врача, не сомневающегося в поставленных диагнозах. Она встала, изрекла:

– Вот пусть ключи в почтовом ящике и лежат, понимаете? Я не хочу, чтоб Настя ими пользовалась! Вы ведь для нее там ключи оставляете?

Она посмотрела на одну фотографию, вторую, третью… Потом перевела удивленный взгляд на Платова:

– Все она? – Опустила глаза, чуть подумала. – И все же надеюсь, вы меня понимаете и сами не хотите, чтоб Настя поседела, ожидая вас. Вы взрослый человек. Она вам нужна, конечно: юная, красивая, умная. А вы ей? Вот подумайте хорошенько…

– Я подумаю, – сказал Платов.

Проводил ее, закрыл за гостьей дверь, в раздумье вернулся в свою комнату, пару секунд постоял перед тяжелой шторой на окне, потом резко отдернул ее.

За шторой – Настя. Прыгнула на него, обняла за шею:

– Как хорошо, что я пыль успела вытереть. А мне подойдет седина, правда?

Ей седина не подойдет. Может быть, права Светлана Алексеевна: зачем Насте седеть? Но эти мысли надо оставить на потом, а пока – пока Платов показывает Хуку на часы:

– Через сорок минут ждем.

И трое уходят, аккуратно, шаг в шаг, в сторону реки. Хук снимает автомат с плеча, щелкает предохранителем. Тихо напевает, глядя вслед ушедшим:

То не ветер вербу клонит…

В ожидании решения

Пол Кросби отправлен на базу – первый же вертолет забрал его туда. Но это проблем, связанных с ним, не решило. Надо теперь думать, как поступить с журналисткой. Однако и это не главное. Русские в джунглях – вот головная боль.

Генерал Чейни и помощник Уилсона сидят в салоне вертолета, пьют минералку. Через открытую дверь видна сожженная деревня, река, а по ту стороны реки – отряд южновьетнамцев, готовящийся прочесывать лес.

Помощник смотрит на часы:

– Через пятьдесят минут президент примет решение по этим русским, и мы, так подозреваю, уберемся отсюда.

Чейни думал как раз об этом:

– Может, это и к лучшему. Я так прикидываю, что взять их живыми все равно не удастся, а если так, то зачем рисковать своими людьми?

Помощник невесело засмеялся:

– Как же мы все-таки по-разному мыслим – военные и политики. У вас, господин генерал, все конкретно и четко: получить боевую задачу, просчитать нужные для ее решения силы и средства и сказать, выполнима ли она.

– А у вас не так? – спросил Чейни.

– У нас не так. У нас все изменчиво и подвижно. Зачем нам сейчас живые русские, скажите? Мы что, пустим их к микрофону, чтоб они поведали миру о том, как выкрали с американской базы своего летчика и сумели его переправить куда надо? Если бы взяли их с летчиком… Но Бабичева не вернуть, и все остальное для нас теряет смысл.

– Как это теряет? – спросил генерал. – Если мы возьмем диверсионную группу…

– И что? Диверсионные группы создаются для того, чтоб решать подобные задачи, как, к примеру, дипломаты – чтоб шпионить. Этим мир не удивить. Это вызовет скандал местного значения, а он не нужен никому. И теперь по большому счету наша проблема в другом: найти общий язык с журналисткой.

– А проблема русских – вернуть свою группу?

Помощник неопределенно хмыкнул:

– Эти ребята свою задачу выполнили, вернутся, не вернутся – дело третье. Они знали, на что шли.

В проеме двери вертолета были видны Ален и его бойцы. Он стоит перед шеренгой, говорит им что-то, потом они расходятся, садятся на траву. А к лейтенанту подходит журналистка, держит перед собой диктофон, спрашивает о чем-то, но он отодвигает диктофон в сторону. Строк – грамотный офицер, лишнего не сболтнет.

– Послушайте, – спрашивает помощника Чейни. – Вы говорите, президент принимает решение… Но ведь он может принять совсем иное решение, чем то, которое обсуждаем сейчас мы.

– Да, – сразу же соглашается помощник.

– И тогда…

– И тогда мы будем ловить этих русских, или захватывать очередного их пилота, и присылать сюда других журналистов… Гадать об этом – дело неблагодарное, господин генерал. Подождем. Осталось не так много.

И он взглянул на часы.

Хозяин слова

Русские диверсанты где-то здесь! Солдаты, прочесывающие джунгли, знали это наверняка, как знали уже и то, на что эти русские способны. Потому пальцы лежали на спусковых крючках, мышцы были в напряжении. И когда из-за дерева, мимо которого они проходили, раздался громогласный крик «Участок три», огонь со всех их стволов последовал незамедлительно. Пластиковая «говорушка» была разбита вдребезги.

Они прошли еще метров сорок, когда сработала вторая ловушка…

Хук стоял в гуще кустарника, мягкого, без шипов, вдыхал его аромат и говорил сам себе:

– Третий участок. Левее, значит, идут. А теперь участок пять, еще левее взяли. И уже не стреляют. Быстро умнеют. Ох, не к добру это, парни. У вас там по ходу такой подарочек!..

И точно: почти сразу после этих слов рвануло так, что вздрогнули листья даже на ближайших к Хуку деревьях.

– Ну что? Остановитесь и призадумаетесь? Каким маршрутом дальше пойдете? Говорите, для меня это важно.

Сработала «говорушка» восьмого участка, и Хук сказал расстроенно:

– Ничто вас не останавливает. Прете как танки. Но хуже всего, не туда, куда надо. Так вы на командира выйдете, лучше вам от этого не будет, но у нас все равно другие планы. Со мной лучше пообщайтесь.

Не целясь, Хук стреляет в сторону противника короткой очередью, меняет место дислокации, стреляет опять, и уже ближе гремит второй взрыв.

– Вот теперь правильно, теперь что и требовалось доказать. Но вы удивительно шустры, господа! Вы мчитесь как…

Он замолчал, почувствовав, что в спину ему уперся ствол винтовки. Резко поворачиваться и вообще дергаться при этом нельзя, но глаза скосить можно. Легче от этого не становится. Один из южан выцеливает из «М-14» точку между лопаток, второй стоит справа чуть поодаль и тоже держит его на мушке, третий заходит слева…

Тот, который слева, бьет Хука прикладом. На совесть бьет, и Хук падает не притворяясь. Тут же следует удар ногой в лицо, и тяжелый ботинок наступает на руку, еще сжимающую цевье автомата:

– Бросить оружие!

Хук раздумывает, как поступить, и второй ботинок ударяет по локтевому суставу. Если так пойдет и дальше, руку сломают от нечего делать, и тогда будет совсем худо. Хук разжимает пальцы, вьетнамец ногой же отодвигает от него автомат.

С одной стороны, это к лучшему. Теперь ему не запрещают сесть, что он и делает, массируя ударенную руку. Так врага лучше видно и можно прослеживать все их маневры. Две винтовки нацелены на него. Третий наклоняется, чтоб подобрать его автомат.

Хук говорит по-русски, просто затем, чтоб что-то говорить, чтоб солдаты пусть немного, но отвлеклись на его речь:

– Я вас понимаю, мужики, но и вы меня поймите: через сорок минут вернуться обещал, нехорошо людей подводить.

Стоявший справа на плохом английском медленно говорит ему:

– Поднимайся не спеша, резкой движение – и ты будешь убит.

Хук кивает:

– Ну, это понятное дело.

– Где остальные ваши?

– Так ясно ж, где. Я прикрываю, они отходят.

Третий как раз подбирает с земли автомат. Хук как бы ныряет под него, в перевороте ногами бьет его в живот, подбрасывает на второго вьетнамца, хватает свой автомат, в движении стреляет по первому, потом в оставшихся двух, тут же замирает с оружием на изготовку, ожидая, что появятся еще враги. Лежит так с полминуты, встает, отходит, одной рукой удерживая автомат, а другой щупая глаз, по которому пришелся удар ногой:

– Да что ж вы мой глаз так невзлюбили…

Когда Хук появляется в отряде, Платов смотрит на часы:

– Даже на две минуты раньше.

– Ефрейторский запас, командир, чтоб заметили и отметили старание. Планы на светлое будущее у нас какие?

– План один.

– Сумасшедший, как всегда?

Платов усмехнулся:

– Всегда у нас планы очень даже выдержанные и реальные, как в учебниках по тактике. Но не в самых простых ситуациях… Короче, сейчас надо взять катер. В нем два хлопчика всего остались, но надо все равно делать это аккуратно, чтоб… – он посмотрел на лицо Хука. – Чтоб синяков не прибавилось.

Чай у Владимира Гавриловича

В кабинете Литвинова Полковник сидел уже без малого час. Раньше он сюда заходил только по конкретным делам: поговорили с хозяином, попили чай с кофе – и по коням. Сегодня ему было сказано сидеть и ждать.

Ждали Михайлова, того самого, который присутствовал на показных занятиях учебного пункта ПГУ. Литвинов пил кофе, курил, глотал таблетки, Полковник листал старый отрывной календарь, невесть как попавший в этот кабинет. А может, какой-то умница-психолог положил его сюда специально для таких случаев, когда говорить абсолютно не о чем, заняться абсолютно нечем, а играть в шахматы не рекомендуется.

Михайлов зашел, как заходят в кинотеатр, – с абсолютно нейтральным выражением лица. Садиться не стал, остановился у стола, сказал, обращаясь к Литвинову:

– Сергей Сергеевич, через пять минут мы с вами должны быть… – и ткнул пальцем в потолок. – Возьмите бумаги, которые я просил подготовить.

Литвинов кивнул и тут же взял в руки лежавшую на углу стола папку: мол, все уже готово.

Только теперь Михайлов посмотрел на Полковника:

– А вы настырный. И своего начальника накрутили, и нас. Главное – все изложили вполне логично. И вот как на правительственном уровне решили судьбу группы: американцы снимут заслоны, позволят нашим уйти. Как говорится, мы сделали все, что могли.

– Спасибо, – сказал Полковник и пожал протянутую Михайловым руку. – Это уже кое-что.

– Кое-что? – Михайлов, кажется, был удивлен. – Вы, видно, надеялись, что их оттуда будут вывозить в лимузинах под наши победные гимны?

– Нет, я о другом. Там сейчас самое страшное. Там война. Там на эти распоряжения… У военных свои счеты друг к другу, и то, что решили в Москве и Вашингтоне, они услышат тогда, когда разрешат свои задачи.

Михайлов сел. Скрестил пальцы замком, оперся на них подбородком:

– На войне как на войне. Я понимаю вас. Но то, что было в наших силах…

– Спасибо, – еще раз сказал Полковник.

А Михайлов продолжил, вставая:

– Остается надеяться… На Бога нам нельзя по статусу, потому – на удачу, наверное, да?

– На Пятого, – сказал Полковник.

– Это самое верное. – В кабинет заглянул Владимир Гаврилович, и Михайлов сказал ему: – Вовремя вы. Мы сейчас с Сергеем Сергеевичем убегаем, а ваша задача – напоить гостя чаем.

Михайлов с Литвиновым в прямом смысле побежали, Полковник попробовал было отказаться от чая, поскольку уже ведро выпить успел, но Владимир Гаврилович перебил его:

– Не в чае дело. Есть информация, думаю, важная для вас. Пойдемте ко мне.

И уже в своем кабинете, плотно закрыв дверь, он негромко, как по большому секрету шепчутся мальчишки, сказал:

– Наш летчик Бабичев вернулся, уже в Москве. Мы вытащили его из этого ада, не слышали еще?

Полковник ничего не ответил, лишь с улыбкой посмотрел на говорившего. А тот горделиво продолжил:

– И по группе решился вопрос, все отлично! Думаете, легко было решить? Но решили!

– Группа сейчас ведет бой, – заметил Полковник.

– Ну, это уже… Есть политическое решение, и это – главное.

– Там бой идет.

– Это я понимаю. Но вы свяжитесь с ними, объясните ситуацию, успокойте. Чтоб знали: мы в беде людей не бросаем. Свяжитесь, свяжитесь!

Полковник умел держать себя в руках:

– Может, вы сами им позвоните? Им приятней будет все из первых уст узнать.

Владимир Гаврилович кивнул:

– Да и то верно. – Потянулся к трубке. – Кто там у тебя и как…

До него наконец доходит нелепость ситуации. Он кладет трубку на место:

– Полковник, я уже говорил тебе насчет шуток, помнишь? Я лично такого не забываю. Юмор хорош в пределах допустимого, а ты эту грань не чувствуешь.

Полковник развернулся и пошел к двери:

– Мне только до граней сейчас.

Он вышел к стоянке машин, сел в свою «Волгу», спросил водителя:

– Новостей никаких, пока я там чаи гонял?

– Никаких, товарищ полковник.

– Тогда гони как умеешь.

Машина сорвалась с места.

Приказано забыть

– Как мы и думали, – сказал помощник Уилсона, получив прямо здесь, в штабном вертолете, сообщение из Вашингтона. – Все происходит согласно логике. Русские нас перестают интересовать, и мы сохраняем жизнь им и нашим парням, которые могли бы пострадать, если бы операция продолжилась. Пойду обрадую их.

– Они вряд ли придут в восторг от этого, – хмуро заметил генерал Чейни.

И посмотрел при этом на лейтенанта Строка, сидевшего на поваленном дереве.

К нему как раз подошла журналистка, уже без диктофона, присела рядом.

– Значит, Ален, хотите выращивать землянику… Но вы сказали, у вас здесь еще осталась какая-то цель…

– Я потерял своих ребят и просто обязан…

Помощник Уилсона еще стоит рядом с вертолетом, подзывает жестом офицера, прилетевшего с ним из Вашингтона. У офицера этого – заметное родимое пятно на шее. Они о чем-то переговариваются, офицер отходит, а помощник направляется к лейтенанту и журналистке. Он услышал последнюю фразу Строка и потому прокомментировал ее:

– Месть, лейтенант, иногда святое дело.

– У вас хороший слух, – сухо ответил тот.

– Это у меня профессиональное. Но с местью вы опоздали, Ален.

– Это как понимать?

– Вы сейчас летите на отдых, а операцию продолжат другие.

Ален покачал головой:

– Без меня русских не возьмут.

Помощник развел руками:

– Сдается мне, их вообще не возьмут. Пришел приказ возвращаться на базу и забыть о том, что произошло за последние дни.

Ален непонимающе посмотрел на говорившего:

– Забыть? Вы о чем? Я тут потерял…

Помощник говорил до этого мягко, дипломатично, но сейчас его голос стал стальным:

– Да, забыть! Вам забыть приказываю, а вас, милая Лора, прошу. На это поле выходят отныне играть политики.

– И наши трупы этой игрой как раз предусмотрены?

Помощник был тертый калач, его не смущали никакие вопросы:

– С такими рассуждениями, лейтенант, надо жить в деревне и копаться в грядках. А теперь оставьте нас, у меня есть два слова для прессы.

Ален повернулся к журналистке:

– В самую точку. Я ведь вам говорил о землянике. И когда мое желание совпадает с рекомендациями начальников…

Он отошел в сторону, прилег в густую траву, а помощник тоже без всяких любезностей в голосе сказал Лоре:

– Сегодня же вечером вы вылетаете домой.

Лора удивленно вскинула на него глаза:

– Мне уже присвоили звание? Почему вы командуете мной?

– Это командую не я, а господин Уилсон. И еще: вы сдадите мне все кассеты, пленки и дадите слово, что нигде, ни при каких обстоятельствах не обмолвитесь ни о русских, ни о Поле Кросби. Уилсон говорит, что вашему слову можно верить.

– Поэтому я его и не дам. Как и собранные материалы.

Помощник, наверное, ожидал, что их диалог может сложиться именно так, потому продолжил в своем духе:

– Вы ведь ответственный человек, Лора Сайзлер. Вы должны понимать, что здесь затронуты интересы большой политики – очень большой. Скажу так, разных государств.

– И их определяет лично господин Уилсон? Или это его интересы? Мои материалы появятся в прессе. Я думаю, это тоже будет сделано в интересах государств.

И она тряхнула головкой, словно давая знать, что с этим мнением не расстанется.

– Напрасно вы так, – опять спокойно сказал помощник.

А Ален лежит в траве, жует веточку и смотрит, как помощник, отходя от рассерженной Лоры, опять встречается с тем офицером, который прилетел с ним. После короткого разговора офицер идет к вертолету, стоявшему у воды – на нем прилетели бойцы Строка, – выходит оттуда с чехлом (Ален хорошо знает, что может быть в этом чехле!), направляется за деревья. А сам помощник идет в его сторону, уже в сопровождении генерала Чейни, прошел было мимо, к реке, но обернулся и сказал через плечо:

– Лейтенант, через четверть часа вылетаете на базу.

Катер – наш

– Физик и…

Платов умолк, словно размышляя, кому можно доверить захват катера южновьетнамцев. Выбор, естественно, у него был невелик. Паузу прервал Пирожников:

– Разрешите мне попробовать?

– Пробовать девочек будешь, когда из этой ловушки выберемся, – сказал Хук. – Я готов, командир, тем более разогрелся уже.

Платов еще думал. Он мог бы пойти с Физиком сам и пошел бы, если б был рядом Циркач. Циркача нет. Хук слишком горяч, Физик слишком рассудителен. Если что случится сейчас с ним, Пятым, у отряда будут проблемы. Они отличные бойцы, Хук и Физик, они решат любую поставленную задачу. Но командиру надо задачи не решать, а ставить, а потом отвечать за их решение.

– Физик и Хук.

И они поползли к катеру.

Еще через десять минут на днище катера сидели Платов с бойцами и лежал связанный часовой южновьетнамец. Второй стоял у руля под дулом автоматов.

– Что дальше, командир? – спрашивает Хук. – По воде мы не удерем.

– Не удерем по воде, – соглашается Платов. – Потому будем удирать по воздуху. Проходим отмель и причаливаем справа от крайнего вертолета. Все морпехи с начальством сгруппировались слева. Хук и я прикрываем, Физик и Пирожников занимают крайний борт.

– Блин! – сказал Хук. – И вправду все гениальное просто. Чур я у окна, место мне держи, Пирожок.

Катер тронулся с места, пошел через реку, а Платов продолжил инструктаж:

– От катера до вертолета бежать семьдесят метров, двадцать секунд на это хватит за глаза. Нас сразу сможет увидеть только дамочка, сидящая с блокнотом на поваленном дереве. Это не есть хорошо, но – лучшее из других зол. Вопросы есть?

– Есть, – это опять Хук. – Командир, а ты Пирожка на Оку тоже приглашаешь?

– Значит, нет вопросов. Приготовились…

Катер стал заворачивать к берегу.

Ничего не понятно…

Человек с родимым пятном, крадучись, идет между деревьев, в руках у него теперь снайперская винтовка. Вот он останавливается, выбирает место, откуда лучше видна журналистка, все еще сидящая на бревне и что-то пишущая в блокнот. Плавно поднимает винтовку с оптическим прицелом.

Вдруг левее его резко выходит из-за кустарника Ален, негромко свистит, как делал он всегда, когда хотел обратить на себя внимание. Офицер быстро направляет ствол на него, но Ален, опережая выстрел, бросает нож…

А берегом реки идут Чейни и помощник Уилсона. Последний, окинув быстрым взглядом проходящий рядом катер, излагает генералу свои взгляды:

– Герои должны быть незыблемы. Потому, говоря прямо, любая нация предпочитает иметь мертвых героев. Можете называть это цинизмом, но только мертвые уже не подведут никого незрелыми разговорами и дурными поступками.

Чейни усмехнулся:

– Дело не в цинизме. Но мертвые не спасут нацию.

– Да, в этом есть маленькая нестыковка…

Катер оказывается за их спиной.

Теперь его хорошо видит Лора. Она отрывается от блокнота, наблюдая, как из катера выпрыгивают четверо бойцов. Для съемки – ничего интересного, форма как форма, бойцы как бойцы. Двое залегли у катера, прямо у среза воды, еще двое бегут в сторону близстоящего вертолета. Один из них машет журналистке рукой. Та отвечает, бросает взгляд на спецназовцев Алена, по-прежнему сидящих в траве. Что-то тревожит ее, но что именно, она никак не поймет.

Сзади раздается шум задетой ветки. Журналистка оглядывается. Это из джунглей выходит Ален. Нож по-прежнему в его руках.

Как раз в это время бежать к вертолету начинает Хук. Лейтенант Строк понимает все и сразу. Он почти готов бросить нож по бегуну, но у борта катера становится во весь рост Платов и при этом свистит точно так же, как и сам Ален, позируя перед врагами. Цель определена, и Строк бросает нож в эту мишень.

Наверное, он широко замахивался или слишком откровенно пошел на цель, но соперник успел отклониться от лезвия. Нож вошел в борт катера. И теперь они поменялись местами – теперь Пятый готов был платить тем же американцу. Строк упал на землю.

Но Платов нож не бросил. Платов выкроил для себя пару секунд и побежал к вертолету. Хук там уже лежал возле трубчатого полозкового шасси, изготовясь к стрельбе. Спецназовцы, кажется, уже что-то стали понимать, спешили с винтовками в их сторону, но были еще далековато, в районе второго вертолета. Стрелять они начали, лишь когда Платов запустил двигатель винтокрылой машины и лопасти ее стали рассекать воздух.

Хук вслед за командиром не спешил. Он бил короткими очередями и ухватился за шасси, когда вертолет уже завис над его головой.

С «Ирокезом» Платов обращался вполне профессионально. Машина сделала крутой вираж и заскользила в сторону джунглей, не набирая высоты, чтоб не стать удобной мишенью для стрелков.

Ален огромными прыжками спешил к другому вертолету, крича при этом своим бойцам:

– На борт! Быстрее, быстрее!

Не все из них успели запрыгнуть в салон, но Лора успела. Как только лейтенант Строк очутился тоже там, вертолет сорвался с места и полетел вслед за тем, который был захвачен русскими.

Они удалялись от Чейни и помощника Уилсона как бы по одной прямой, казалось, что идут уже рядом, чуть ли не борт к борту, и со стороны генерала было трудно определить, кто в каком вертолете находится. Помощник почти кричал:

– Сайзлер в правом? Или в левом?

– Какое это имеет сейчас значение? – резонно заметил генерал. – Главное – Ален теперь не отпустит русских, он собьет их, вот увидите!

– Имеет. Один из вертолетов мой человек заминировал…

В эту секунду правый «Ирокез» превратился в огненный шар…

Эпилог первый

В этом пивном баре народу всегда под завязку. Все столики заняты, у стойки работает телевизор. На экране – вести из Вьетнама. Мелькают фотографии, диктор зачитывает текст:

«В результате успешно проведенной операции освобожден наш пилот Пол Кросби, о котором мы уже вам сообщали. При этом уничтожен крупный отряд партизан. Наш летчик чувствует себя превосходно, он заявил, что ни минуты не сомневался в том, что Родина не забудет о своем солдате…

Но есть и печальные новости. При выполнении редакционного задания в джунглях Вьетнама погибла известная журналистка Лора Сайзлер – вот фотография нашей любимой Лоры. Она погибла в результате нелепой случайности…»

Бар гудит, люди печальны, качают головами…

Эпилог второй

В полутемный подъезд входит человек, открывает почтовый ящик, берет оттуда ключи, поднимается по лестнице к своей двери. Пробует ее открыть – ключ не шевелится.

Вдруг дверь открывается изнутри.

Настя стоит на пороге:

– Я дубликат сделала. А ты даже на день раньше вернулся, загорел. Как здорово!

И бросается ему на шею.

Content

Иван Козлов
Клятва сбитого летчика

Паршивые вести

Быт капитана Платова

Проводы

Дивизион

Лэнгли, штат Виргиния. Штаб-квартира ЦРУ

Вьетнам. База «Зет 421:52»

Первая потеря

Экспедиция энтомологов

Время пошло

Кино, да и только

В ночном ресторане

Знакомство. Циркач

Ничего еще не решено

День на исходе

Ничего интересного

Два летчика

Информация для размышления

Ну как же без рыбалки?

Тридцать восьмая параллель

«Лав ту лав ю бэби…»

Крик непевчей птицы

Ален. Ресторан

Монета на счастье

Продолжение знакомства. Хук

Курорт с видом на воду

Дорога как дорога

Прости, Макс

Новая песня дронго

Плохое настроение

Последние приготовления

Разговор по телефону

Есть связь!

Продолжение знакомства. Физик

Как развлекать гостей

Фокус с жуками

Решение о вылете

Осталось всего ничего

А в это время…

Поле, минное поле

Посетитель

Тихая деревня

Прилет Чейни

Кто есть кто?

«Валенки» для Алена

И что дальше?

Когда ничего не ясно

Русский след

Что случилось – то случилось

Продолжение знакомства. Циркач

Кабинетные разговоры

Продолжение знакомства. Платов

Преследование прервано

Снова фокус с жуком

Неожиданный провал

Разбитые очки

Старые заслуги

У чертовых ворот

База. Утро

Последняя шутиха

Воздушная разведка

Кино по видео

Хорошие вести. Плохие события

Курить, оказывается, можно

Берег левый, берег правый

Право на полет

Пока президент думает…

Продолжение знакомства. Хук

Одно дело сделано

Беда

Воскресший из мертвых

Голь на выдумку хитра

Продолжение знакомства. Платов

В ожидании решения

Хозяин слова

Чай у Владимира Гавриловича

Приказано забыть

Катер – наш

Ничего не понятно…

Эпилог первый

Эпилог второй