Михайлик

Рассказ

Мария Дмитренко

I

Когда Миша выходил ночью со своего двора, в темноте шмыгнуло что-то мягкое и теплое под ноги, прислонилось и жалобно заскулило. Миша узнал Бровко, своего самого большого друга.

"Что же, пусть и он идет в партизаны", — подумал он.

Утром малый 13-летний мальчишка и большой желтый пес входили в довольно большой районный городок. Бровко бежал впереди, все оглядывался и словно подмигивал своему малому хозяину черными дугами над умными глазами. Он был в самом лучшем настроении. Сзади робко шел Миша, босой, в белом льняном костюме, и неуверенно смотрел из-под своей некогда черной, а теперь порыжевшей шапки со сломанным козырьком. Действительно, трудно было додуматься, что это — разведчик.

Город как раз просыпался. Потоки майского солнца заливали дома и руины, заглядывали в окна и будили ото сна жителей.

В городе недавно все члены украинского подполья и почти все их сотрудники попали в тюрьму. Аресты продолжались, неистовствовал энкаведистский террор.

Командир Серый со своим отрядом Украинской Повстанческой Армии постановил проучить большевиков. Ему надо было только узнать, где сидят арестованные, какой в городе гарнизон и как он размещен. Полевой проводник поручил командиру Серому Михаила, быстрого и отважного разведчика. Зимой этот проводник укрывался в Мишином доме, и парень не раз оказывал ему ценные услуги.

Миша получил точные указания и ушел.

Понимая значение своей задачи, он бился мыслями над тем, как лучше к ней подступиться, и Миша сам не знал, как оказался у дома НКВД. В нерешительности присел на фундамент проволочной ограды.

Дом НКВД — это было многоэтажное, довольно большое и красивое здание из камня, с садом и обведенной вокруг него высокой проволочной сеткой. Везде вокруг сетки были привязаны большие собаки-овчарки, которые злобно крутились на своих цепях. Михаилу казалось, что все они смотрят на него и словно говорят: "Эх, если бы нам тебя достать!" Во дворе перед домом бегали еще три не привязанные собаки. На воротах в будке стоял постовой и раз за разом зевал. Калиткой входили и выходили энкаведисты: упитанные, лохматые, раскосые и рябые в блестящих сапогах и мундирах, в родных "рубахах" и зимних "котиках" с поднятыми ушами — все надутые и злые, совсем, как их собаки. У Михаила мороз пошел по коже, как подумал, что, собственно, он должен с ними "связываться".

Один энкаведист подозвал к себе бурого пса, бегавшего по двору, и пошел к калитке. Здесь встретил второго энкаведиста, входившего, оба остановились и начали долгий громкий разговор. Собака присел около них и ждал. Где взялся Бровко. Минутку оба пса неприязненно, молча осматривали друг друга, и видно было, как их разбирала злость. Бровко яростно зарычал и бросился на собаку энкаведиста. Прибежали еще две собаки со двора, а все остальные подняли страшный шум. Энкаведисты начали разгонять собак. Но все было бесполезно, собаки клубком вкатились во двор, где очень рвались и грызлись. Миша прикипел к месту, не зная, что ему делать. На минутку грызня прекратилась. Но Бровко не хотел уступать, хотя его выбрасывали. Собаки энкаведистов, видно, тоже не хотели идти на "ничью". Противники сцепились снова. Грызня перенеслась куда-то за здание, где Михайлику не видно было.

II

Миша сел, задумавшись. Пропал его Бровко в НКВД. Надо бы идти туда, но страшно. Миша решил ждать. Гляди, не позволят задрать собаку, да и узника такого им не надо...

Ждал Миша целый час, а Бровка как не было, так и нет. Михайлику уже плакать хотелось, жалко ведь бросать приятеля. Но и хочется также зайти в НКВД. Кто знает, возможно, увидел бы что-то и узнал... Ему что-то шепчет, что это — прекрасная возможность.

В конце концов Миша решился. Украдкой перекрестился и направился к калитке. Здесь на него рявкнул постовой:

— Тебе чего?

— Да пса.

— Пса?

— Да вот того желтого, большого, которого ваши собаки кусали ... Это мой.

— А ты чего свою собаку кусать учишь? Иди, иди, здесь тебя научат. Ну, ступай к майору!

Миша замер, но все-таки и обрадовался немного, что его впустили. Майор схватил его за рукав и потащил в канцелярию "проверять". Но "проверка" началась не скоро.

Только они вошли в комнату, зазвонил телефон. Тучный майор что-то долго и непонятно для Миши выкрикивал в трубку. Затем куда-то ушел, и Миша с час скучал в полном одиночестве. Он рассматривал большую комнату с какими-то полочками кругом, несколькими столами и деревянной перегородкой посередине, делившей комнату на две половины. Столы, стульчики, какие-то ящики и полочки — все было за перегородкой, а в ней была небольшая калитка. В той половине, где оставался Миша, была только большая скамейка, на которой он сидел, и больше ничего. Вдруг в комнату вошла целая гурьба энкаведистов. Они что-то выкрикивали, махали руками, но на Мишу совсем не обращали внимания. Речь шла о каком-то вагоне сахара.

Спустя некоторое время дверь снова широко открылась и, сопя, вкатился майор, а сразу следом за ним ввели, или скорее загнали кулаками, двух заключенных. Миша пришел в ужас. Он еще никогда не видел таких людей. Они были серо-желтые. Не смотрели ни на Мишу, ни на кого. Видно, что все им было безразлично.

— К стене! Не знаете? — закричал майор, и еще быстрее, чем его слова, сильная пощечина конвоира повернула к стене голову одного узника, а второй так быстро повернулся сам, что Миша удивился. Он никогда не подумал бы, что полумертвый человек может так быстро двигаться. В ароматный майский воздух, вливающийся в окно, два узника принесли острый гнилой запах погреба.

Майор долго искал что-то в бумагах, а тем временем два узника неподвижно, как две восковые куклы, стояли, упершись носами в стену.

У Миши возникло чувство безмерного сострадания к этим людям. Ему хотелось подойти к ним и сказать, что он с ними, что он такой же, как они, так же любит Украину, что пусть они еще потерпят, что придет, наверняка придет спасение.

Майор нашел нужные бумаги и закричал сразу на одного заключенного, потом на другого, чтобы подписали. После этого позвал конвоира:

— Теперь веди их в Голешовку.

— Есть, товарищ майор! Позвольте только напомнить вам, что в Голешовке еще не убрано после арестованных с предыдущей недели. Все остальные сидят пока здесь, в подвале.

— Ничего! Завтра всех перевезем из города в Голешовку. Сюда поступят новые заключенные — после облавы в Спасовке и Выбранивце, которая начнется завтра.

Миша даже подскочил на скамейке. Он склонил голову, чтобы никто не заметил его сияющего лица. Он прямо не верил своим ушам — как раз услышал то, что и требовалось! У него душа пела от радости. Только бы его выпустили отсюда!..

Майору принесли обед. Миша с отвращением смотрел, как майор руками рвал курицу. Рюмка водки привела его в хорошее настроение. Он начал с Михаилом разговор:

— Ну, парень, расскажи, как было с тем собакой.

Миша начал рассказывать дрожащим голосом.

Но майор совсем не слушал. Он развалился в кресле, и налившиеся его глаза закрылись. Вдруг он крикнул:

— Ну, убирайся уже! Ох и штуку придумал!

Миша бросился к двери, но тут же оглянулся:

— А Бровко?

— Какой Бровко?

— Ну собака.

— Скажи, что майор Грубин отпускает тебя и собаку.

И действительно, выпустили обоих. Миша, как на крыльях, полетел из города. Когда оказался среди зеленых полей, когда дохнула ему в лицо земля и засмеялся в глаза жаворонок, Миша вздохнул легко и глубоко. Он бежал, легкий и резвый, громко подпевая жаворонкам. Бровко плелся за ним, несчастный, с клочками вырванной шерсти, с укушенным ухом и подбитым глазом, понурый и угнетенный, совсем не понимая, какую он оказал большую, хоть и невольную заслугу.

III

Ближайшей ночью, пользуясь сведениями Миши об уходе энкаведистских войск на облаву в Спасовку и Выбрановцы, отряд Украинской Повстанческой Армии командира Серого провел налет на районный центр.

Большими просьбами Миша добился, что и его взяли с собой. Как зачарованный, сидел Миша на том самом уступке у здания НКВД и смотрел, как ясное пламя било из остатков здания в небо. При свете пожара было видно, как на большом здании рядом повстанцы-пропагандисты, макая в ведро с краской скомканные тряпки, рисовали огромные надписи: "Смерть Москве", "Воля народам..."

Откуда-то приближалась стрельба. Из-за угла, держа в руках оружие, выскочили наклонившиеся фигуры. Они едва не сбили с ног Мишу. Одна потеряла энкаведистскую шапку, и она покатилась к ногам мальчика. За ними, стреляя, гнались другие. Чуть дальше сцепились: стреляли, кричали, сопротивлялись, разбежались и скрылись.

Мишу разбирает любопытство относительно Голешовки. Он побежал туда. По дороге зацепился ногой за мягкое и теплое еще тело. Вздрогнул... Но вдруг возникли перед глазами вчерашние заключенные. Миша подумал, что убитый — это энкаведист.

На Голешовке издалека была слышна стрельба. Когда Миша подошел ближе, все утихло. Миша видел только людей, которые появлялись и появлялись из-под руин еврейской синагоги. Он уже слышал, что под божницей есть просторные погреба. Миша смотрел широко открытыми глазами. Он видел, как взрослые люди плакали и всхлипывали, обнимали друг друга и стрелков из отряда, стоящих вокруг, смущенные и растроганные. Какие хорошие и добрые наши стрелки! Миша не оставит их никогда, никогда! "Только бы не отправили меня домой...» — уперся парень.

Две зеленые и одна белая ракеты зовут всех отходить. Вместе с группой стрелков Миша ушел с Голешовки в рощу за городом, а там в лес. Все рассказывали о победе и бое; из наших никто не убит, хуже всего было у штаба НКВД. Назар убил капитана и сержанта, Дуб положил одной очередью трех энкаведистов, Когут — лейтенанта, и забрал себе его оружие и сумку с документами. Освобождены заключенные в Голешовке и из тюрьмы в милиции, сожжен магазин амуниции. Также о Мише рассказывают, что он сегодня — герой дня.

IV

На следующее утро Миша быстро и хорошо справился со своей задачей, и должен был возвращаться домой. Но на дороге похода повстанцев находятся большевистские военные бараки, будто дровосеков. Туда не пускают никого из населения. Надо узнать, сколько там большевиков и действительно ли это дровосеки, или, может, красноармейцы. От этого зависит, как должен вести себя отряд УПА.

Поразмыслив, командир решил, что эта задача как раз была бы хороша для Миши.

И поэтому Миша, вместо возвращения домой, получает три козы, которые должны от него убежать и за которыми он может прибежать под самые бараки, рассмотреть и разведать.

И это задание Миша выполнил очень хорошо. Дровосеки, правда, поймали его возле бараков, но это получилось ему на пользу. Парень увидел, что бараков всего четыре, каждый на 20-30 человек. "Дровосеки" не имеют оружия, вооружены только некоторые, те, что "на других кричат". Из таких сведений явствовало, что это — карательный лагерь для бывших красноармейцев, которых пристально отрядяют от населения. Значит, в лесу можно стать на постой, а в бараки надо подбросить антимосковских листовок.

Подобных задач для Миши нашлось много. Сначала еще вспоминали ему, что через день или два он должен возвращаться домой. Это Мишу вовсе не радовало. Со временем отряд отошел дальше, и уже, к радости Михайлика, о доме речи не было.

V

Для Миши нашлась подходящая форма, которую соответственно укоротили и заузили. Вскоре добавили еще малое итальянское "эмпи". Белые штанцы передали на сохранение, и Миша надевал их только во время разведки. Ходил он с "эмпи" на плече и с неотлучным Бровко. Пес приучался негромко лаять и не крутиться без нужды "по территории", зато в случае малейшей опасности бежал к своему малому хозяину. Всему этому научили разумного Бровка Миша и другие партизаны, учившие и самого Мишу. Оба, Миша и Бровко, имели партизанские способности: они пристально учились и ничем в мире не сокрушались. Поэтому очень скоро "присохли" к отряду так, что никому не приходило в голову от них избавиться.

Не раз по вечерам приходил Миша после разведки в лагерь измученный-измученный. Все приветствовали его весело. Он шел к командиру. Командир был высокий, худой и всегда обескураживающе смотрел на парня. Миша его боялся. Командир иногда подолгу его задерживал, спрашивал о разных вещах и шутил. Однако Михайлику это было не слишком приятно: он чувствовал себя неловко и не всегда знал, что на такие шутки отвечать. Часто видел, что его ответы совсем неудачные. Единственным его желанием во время таких разговоров было — скорей бежать, хоть командир казался Михайлику хорошим, сильным и добрым человеком.

Совсем другим был дядя Андрей, его роевой. Он был толстым и говорил басом, редко о чем Мишу спрашивал, но всегда давал ему яблоко или лепешки. Правда, дядя Андрей очень хмурился, когда бывало Миша слишком разгуляется, но Миша его не боялся. Когда Миша приходил измученный, дядя Андрей сразу стелил ему у костра одеяло и говорил: "Ешь и ложись!" Миша усердно ел уху и ложился.

Над ним тихо светили звезды, и деревья высоким куполом объединяли свои кроны. Время от времени откуда-то доносился тихий вздох — это слегка качались и как бы вздыхали деревья. Лагерь негромко шумел, смешивались слова и смех. Иногда пели тихо, по-партизански. Тогда в груди Миши собиралось что-то хорошее, величественное. Костер трещал и бросал искры. В освещенных пределах мелькали какие-то образы. Все близкое было красным и теплым, все дальнее — черным, таинственным, слегка посеребренным. Вот дядя Андрей у костра словно разрисованный. Миша слышал, что есть где-то такие люди красные, индейцы. Затем дядя шел между деревьями и уже становился черным, толстым, таким, как лесной медведь. Миша теснее прижимался к Бровко, что лежал около него, обнимал его за шею и крепко, по-детски засыпал.

Часто друзья-партизаны брали с собой Мишу на разведку ночью. Они уже убедились, как может он им пригодиться. Маленьким извивающимся тельцем ловко влезал во всякую щель, незаметно проникал внутрь вражеского расположения, тихонько полз, быстро бежал, умел выкарабкаться на самое высокое дерево, крышу, чердак.

Поисковики шли с расчехленным оружием, каждую минуту готовы к бою и происшествию. Миша тоже был вооружен и должен был вести себя, как истинный партизан. Это были самые счастливые для него минуты; видел, что ни в чем не уступает друзьям — он настоящий украинский партизан.

VI

Звездной ночью Миша вместе с друзьями из наблюдения присоединяется к боевой группе, идущей на засаду. Партизаны идут гуськом рвами вдоль дороги. На горизонте занимаются то одна, то две, то три красные звезды, растут, растут и в конце выкатываются на дорогу яркими рефлекторами автомобилей. Партизаны спокойно наблюдают их, и, когда они уже совсем близко, залегают в придорожной ржи. Рожь еще низкая, и Михайлику кажется, что с дороги видно его спину. Но он видит, что другие партизаны лежат так же, и успокаивается. Машины проезжают. Большевики не заметили повстанцев. Группа идет дальше. Вот и место засады. Одни залегли под мостиком, вторые — недалеко в редких кустах. Миша тоже лежит на животе, но удержаться ему в таком положении трудно. Как оно будет? И когда оно будет, наконец?

Уже много автомобилей пропустили повстанцы, пропустили какой-то большевистский отряд и дядьку какого-то, что, опоздав, в страхе спешки потарахтел пустой телегой. Повстанцы знают, кого им надо! Они ждут колонну автомобилей, возвращающихся с большой облавы на юге района. С обозом будет штаб...

Вот на горизонте появляются, словно нанизанные на длинный шнурок световые кораллы, длинная вереница автомобилей. У Миши стукнуло сердце. Вероятно, эти! Рядами пробег шепот: "Внимание! Ждать знака!"

Колонна медленно движется. Прогудело первое крупное авто. Тихонько. Гудит второе, третье, пятнадцатое, семнадцатое... Вроде, конец. Мишу окутывает разочарование. Почему не было знака? Неужели ничего, вообще ничего не будет?

Сзади движется еще пара фар. Опять шепот: "Внимание!"

По дороге колышется первым блестяще, низенькое авто. За ним тихонько подлезает второе.

Один звонкий выстрел из пистолета — и почти одновременно затрещали пулеметы и автоматы. Авто обкрутилось и взялось пламенем. В него врезалось второе авто. Третье, поскользнувшись на задних колесах, медленно остановилось. Миша видит толстяка с блестящей, лысой головой. Это — капитан. Он пытается выскочить из машины. Миша, не думая, выпускает в него очередь из автомата...

Кто-то дернул Мишу за рукав:

— Быстро! Отступаем! Большевики возвращаются!

Миша побежал. На опушке, где был сбор, Миша, прислонившись к толстой сосне, видит, как с вернувшихся автомобилей высыпались, как муравьи, большевики. Они кричали, пускали вверх ракеты, суетились. На дороге догорали две автомашины.

Партизаны быстро пошли в лес. В темноте Миша раздвигал руками невидимые ветки, лезшие в глаза, царапающие, цепляющиеся за шапку, воротник, рукава. Чтобы не потеряться, он должен был внимательно следить за своим впередиидущим, который все время исчезал из его глаз.

Через несколько дней к лагерю отряда пришли из деревни девушки с обедом и рассказывали о торжественных похоронах в районном центре четырнадцати офицеров штаба НКВД — жертв партизанской засады.

VII

В трудах, неудобствах и происшествиях провели партизаны лето.

В глаза заглядывала скользкая, холодная осень с ночами угрюмыми, очень долгими. Все эти ночи должен был Миша маршировать; отряд как раз находился в длинном походе-рейде. Однажды, дотянувшись перед рассветом после мокрой темной ночи на какую-то лесную поляну, отряд получил приказ стать на постой. Совершенно истощенные стрелки падали, где кто стоял, в спешке заворачиваясь в одеяла и непромокаемые плахты{1}. Только постовые стояли. Бровко примостился в головах Миши, который съежился и залез под руку толстого дядьки Андрея. Бровко грустно моргал своими темными бровями и фыркал от надоевшего дождя. Все же он упорно выполнял свой долг часового.

Обстановка изменилась.

Через час прибежали запыхавшиеся дозорные известить, что приближается группа большевиков. Наши стрелки моментально были готовы.

Между рядами ходил командир. Его ровный, решительный, острый, хотя и приглушенный, голос вникал в каждый угол души партизан. Командир все знает, все предусматривает, словно уже сразу внушает победу. Не может быть неудачи, не может быть безнадежности, когда твой командир говорит и дает приказы!

Миша лежал возле дядьки Андрея. Они оба с нахмуренными бровями прислушались ко все более близкому треску. Миша уже раз даже видел, как между редкими деревьями мелькнули серые чахлые фигурки. Миша до сих пор, после засады на капитана, не был в большом, настоящем бою. Миша знал, что партизана обязан драться, это его главное назначение, и большой, страшный бой когда-то настанет. Он ждал этого момента всей душой, ждал и боялся. Боялся за себя: каким он будет тогда под градом пуль, справится ли со всем этим, и был не уверен. Он же только малый Михайлик.

Наконец теперь это должно было произойти! И хотя Миша очень хмурится, его сердце тревожно трепещет, а по лицу время от времени пробегает багровая волна.

Миша помнит только первый залп. Поблизости было тихо. Весь отряд залег, затаив дыхание, а большевики с громким треском подходили все ближе и ближе. Их подпускали на более близкое расстояние. Миша уже совсем хорошо видел двух, идущих напротив в серых "рубашках" с выставленными автоматами. Миша весь дрожал; ему даже казалось, что что-то случилось, что кто-то забыл и большевики придут к ним.

Вдруг грянул повстанческий залп. Миша видел, что большевики разбежались и исчезли, забегая за деревья и залегая. У Михайлика трещало в ушах от выстрелов и криков "ура"-"ура". Миша кричал «ура» так, чтобы только этот окрик было слышно. Ему очень хотелось слышать это слово — оно само, как победа.

Кто-то кричит: — Гранаты!

Миша бросает свою гранату и кричит другим: — Гранатами, гранатами их!

Косит высокий Иванко-пулеметчик. Идут большевики. Ваня ждет, а потом как даст очередь — вповалку ложатся друг возле друга, как ложатся поочередно волны ржи под ветром. Но и у Иванка течет кровь из груди... Что случилось, Иванко? Он наклонился, лег на свой пулемет, большевики кричат, большевики подбегают ближе и ближе... Миша вскакивает, он нетерпеливым движением отодвигает Иванка и кладет руку на замок пулемета. Он сам пулеметчик... Бить их, бить!

Опустело поле боя.

После бешеной партизанской гульни везде валяются тела полегших, оставленное оружие — земля ранена, потоптанная... не знаешь, где болото, а где кровь. Побоище наше!..

VIII

Под вечер отряд-победитель вступает в деревню. Стройные тройки с песней вступают на сельскую улицу. Что им бой, что им ненастье? Улица моментально оживает.

Скрипят двери, трещат заборы, за ворота выходят люди.

— Войско, наше войско идет!

— Идите, идите, наши ребята!

Где-то на плите нетерпеливо кипит борщ и, наконец, не дождавшись хозяйки, с грозным шипением разливается.

Где-то визжит упавший в колыбели ребенок и, не дождавшись матери, пихает в рот собственную ножку.

Большеглазая Красуня, которую бережно поил хозяин, смотрит удивленно, как покатилось по мураве оставленное ведро.

Лошади остановились в керате{2}, и гуси убежали на пруд, а ворота трещат, а песня льется — "Повстанцы, повстанцы идут!"

Степенные хозяева кивают головами и вытягиваются, вспоминая давние времена, "старую войну", взвешивают в своих головах теперешние героические времена. Хозяйки прикладывают к глазам фартуки и всхлипывают, словно кто-то жестоко обидел их, а детвора не выдерживает — танцует от восторга.

— Повстанцы, наши ребята идут!

Льется их песня и зовет в бой — зовет в сражение — и тебя там надо, седовласый, и тебя, девушка, и тебя, хозяин, и тебя, хозяйка, и вас дети — всех, всех, мы все — Украина. В бой — в бой, на восстание!

— Боже, это же наши идут!

— Ох, вырастили мы их, вырастили — видишь, какие!

— Да соколы они, соколы — смотри, друг в друга!

— О, а как шаг держат! Смотрите, никакая армия так легко не идет.

— А что оружие, то уж оружие; у каждого то "эмпи", то "финка". Глядите, и пистолеты на боку!

— Побили вовсю, говорят, мазяр{3}.

— Вот, уже завтра можете в лес по дрова ехать, а со своей несправедливостью таки к командиру идите; уж он рассудит.

— Ой, дети бедные, без дома, без еды, без отдыха! И кто же о них, бедных, там заботится, кто их кровушку отирает?.. Убиваются наши дети, убиваются...

— Ты, если бы взяли, пошел бы?

— Эй, глупый ты, зачем им такие, как мы? "Расти!" — говорят.

— Антихристы эти, босяки — таких убивать... Ой, понесет же Сталин грех на тот свет, в крови человеческой он уйдет!

Уже понеслось между людьми, отряд в деревне отдохнет и не против поужинать. Между стрелками проходят хозяева и хозяйки и группками разводят их по домам.

Одна толстая тетка подошла к группе дядки Андрея. Она увидела Мишу и только всплеснула руками.

— Ой, да еще такое малое с вами. Да что же, бедненькое, оно здесь делает? Ой, матушка моя! — и она жалобно всхлипнула и поспешно подняла свой передник к глазам. Миша покраснел и презрительно скривился:

— Не плачьте, тетя, не плачьте! Не буду я с бабами на печи фасоль теребить, если война идет.

Хозяйка онемела: "Ишь, какое разумное удалось!" — а дядька Андрей гордо посмотрел на своего любимца, и только длинные усы у него от удовлетворения подрагивали.

Миша и дядька Андрей пошли в дом хозяйки.

Этот вечер не был приятным в жизни Миши. В доме собралось много теток, и все жалели его, пихали, как ребенку, бублики и лакомства, а дальше бросились над ним плакать. Миша чуть под землю не провалился от стыда и уже сто раз сбежал бы от них, если бы не воинская гордость. Но, хоть Миша и остался, его воинская гордость была очень уязвлена. К тому же еще и голос отказывал ему повиноваться. На превеликую свою злость, он совсем охрип и, вместо говорить, только пиял{4}, как молодой петушок.

Наконец тетки убрались, и хозяйка на эти несколько часов, что еще остались, положила Мишу спать в чистую, мягкую кровать. Но Михайлику было душно, он зарывался в подушки, потолок словно душил его, а к тому же каждую минуту могла снова налететь какая-нибудь тетка — сегодня же в селе партизаны, и никто не спит. Михайлику вспомнилась тишина и высокий звездный свод — там, в лесу. Миша почувствовал, что он уже настоящий партизан.

IX

Уже было за полночь, когда мальчишку позвали к командиру.

Миша вытянулся перед ним всем своим худеньким тельцем, но доложить о себе не мог: из его груди извлекалось только какое-то неистовое тонкое кукареканье. Миша покраснел, как жар, а командир посмотрел и прикусил губы, чтобы не засмеяться. С трудом его лицо приняло снова серьезный вид.

— Мишенька, я слышал, что ты сегодня хорошо выспался. Ты сражался, как настоящий партизан. Но ты, Мишенька, еще не взрослый. Я уже давно вижу, с какими непосильными трудами ты сталкиваешься у нас. Не для твоих тринадцати лет наши марши, опасности, бои. Летом было легче, и всегда находилось для тебя какое-то полезное задание. Но я видел, сколько усилий стоит тебе эта осень... Вот хотя бы эти сапожища, что ты их хотел "расстреливать".

Он улыбался.

— Да мучиться, Миша, не по возрасту нельзя! Ты пригодишься Украине. Мы вступаем в суровую зиму — кто знает, что нас ждет? Я хочу, Миша, на зиму оставить тебя в деревне, вот хотя бы и в этой. Домой теперь и так не добьешься. Весной пригреет солнце, запоют жаворонки, и ты, если захочешь, снова придешь к нам.

У Миши сжалось сердце. Он вспомнил сегодняшний бой, полное приключений лето, наблюдения, дядьку Андрея и все те большие партизанские задачи, о которых не раз говорил командир. Миша вспомнил тоже плаксивую тетку и душную комнату, и почувствовал, как на глаза ему навернулись слезы. Он умоляюще посмотрел на командира:

— Друг командир! Я не останусь... Я не могу! Я буду сражаться вместе с вами, так как вы говорили, за Украину...

— Парень, это же невозможно, подумай!

— Я уже думал! Я много раз уже думал — вы же все идете. Я заболею, мне вредит дом — вот я уже в нем охрип! — использовал он еще один возможный аргумент.

Командир был глубоко тронут тем, как держался Михайлик, а на его последний аргумент не выдержал и громко рассмеялся:

— Ну, если тебе вредит дом, то иди с нами. Но запомни, если будешь потом плакать, то моей же рукой в моем шатре схлопочешь по коже, чтобы знал!

Осчастливленный Миша улыбнулся от уха до уха:

— Нет, нет, друг командир, не буду плакать! Не схлопочу, нет!

Как на крыльях, полетел к дядьке Андрею собираться в поход.

Когда через два-три часа Миша и повстанцы выходили из домов, они видели, как замерзшую внезапно землю припорашивал первый снег.

Когда светало, на горизонте отчетливо запестрели Карпаты, цель их марша. Горы стояли далекие, чужие, таинственные, с совсем уже белыми головами, охваченными дождем. От вида этих унылых, неизвестных гигантов у Михайлика по спине пробежала легкая дрожь. Справится ли он с нею? А к тому же этот командир... еще только такого стыда не хватало бы.

X

Не шутили зимой с Михайликом Карпаты.

Холодный ветер на верхах морозными клещами вырывал душу, во все лазейки влезающий снег добирался до живого тела, тяжелые бревна злобно валялись под ногами, острые камни подстерегали малые ноги, коварные пропасть разверзались под парнем, всасывая его в себя. Широкие заплаты на Мишиных брюках отчетливо показывали, какие он прошел дороги, его темное, обожженные ветром лицо гордо свидетельствовало о том, что не в доме прятался Миша.

Еще в начале, когда отряд долгое время стоял на одном месте, не было так плохо. Отряд имел свои хижины, держал связи, выскакивал группами на боевые акции, читал, учился. Из села приходили люди с продуктами, приводили с собой коров.

Бывало, проснувшись утром под своим и дядькиным одеялом, припорошенный снегом Миша вставал, разбивал красными пальцами замерзшую в ведре воду и думал, что все же все не так уж плохо, что он держится совсем, как и старшие и, как они, борется. Когда-то, когда Миша "был еще малым" и слушал, что говорили об освободительной борьбе, он боялся, что пока вырастет, война закончится, наступит Украина, и все обойдется без него. Теперь, стоя в лесу над огнем, он только улыбался: он уже знал, что без него не обойдется.

***

В январе, где-то около Иордана{5}, врагу удалось собрать более подробные сведения о повстанческих отрядах в этих окрестностях Карпат. Он бросил туда множество войска. Повстанцы вынуждены были непрестанно передвигаться, избегая боев с превосходящими силами врага и лишь изредка здесь и там их подергивать, чтобы таким способом сохранить себя, вырваться из территории самых оживленных враждебных действий и дождаться весны.

И отряд Михайлика теперь непрестанно маршировал, днем и ночью был в полной боевой готовности.

Миша не раз утопал в сугробах, не чувствовал от холода рук и ног, из последних сил догонял дядьку Андрея и своих друзей-партизан. Однажды он, совершенно обессиленный, забыв даже о стыде, приехал в лагерь на дядькиных плечах. Но по вечерам, когда горел искусно уложенный из толстых поленьев огромный партизанский костер, когда повстанцы строили из снега странные дома-укрытия, Миша думал, что трудности и лишения еще ни разу не одержали над ним победу.

Уже две недели положение отряда было необычайно тяжелым. За ним гнались в десять раз превышающие его большевистские части, кругом в деревнях стояли сильные энкаведистские заставы; все лесные тропы, тропинки и ручьи непрерывно проверяют вражеские группы. В глубоком снегу отряд оставляет свой след, и поэтому ему отвязаться от преследователей почти невозможно.

Вчера разведка донесла, что широкое вражеское кольцо вокруг отряда замкнулось и, в лучшем случае, через несколько дней, несмотря на ловкие маневры, враг сможет навязать отряду безнадежный бой.

Вечером отряд получил приказ разделиться и роями продираться сквозь вражеское кольцо к назначенному месту. Печально прощались стрелки, по-военному вытягивались перед своим командиром. Они хорошо знали, что этот и тот, второй и десятый, и весь рой, может, не дойдет до указанной цели. Но отряд — отряд там будет! Кто сможет дышать, там будет!

XI

Командир отступает вместе с роем дядьки Андрея. Сначала присутствие командира смущает малого Мишу. Ему раз за разом кажется, что командир смотрит на него, и что надо делать все иначе и лучше, чем он делает. Ему страшно: а вдруг командир прикажет идти очень быстро. Миша со страхом смотрит на его длинные ноги. В таком случае Миша потеряется и пропадет.

После двух дней марша командир выслал дядьку Андрея с роем к старым хижинам, чтобы они принесли закопанные там продукты. У костра остались только командир с Мишей и в стороне от них стрелок-постовой. Солнце заходило, везде было тихо-тихо.

Вдруг донесся резкий голос постового: "Стой, кто идет?" — и зазвучали выстрелы. Миша упал. Думал, что он убит, но командир дернул его, и они побежали по тропинке. Пули жужжали, ударялись и застревали в коре деревьев. Командир оборачивался и стрелял, Миша едва за ним поспевал. Затем они свернули с протоптанной тропинки и побежали по замерзшей снежной скорлупе, ежеминутно проваливаясь.

Выстрелы затихли, никого не было видно. Миша и командир оперлись о деревья. Командир почему-то держал руку на боку.

Прошло десять, пятнадцать минут. Миша навострил уши: услышал хруст снега. Командир тоже услышал. Двинулись дальше. Миша впереди, а командир за ним. Опять остановились. Командир посмотрел на небо — вечер близко. Опять хруст. Миша побежал, а командир за ним, с трудом переставляя ноги. Вышли на тропинку, соединяющую их стоянку с ручьем, из которого они брали воду. Тропа круто спускалась вниз.

— Вы, друг командир, ранены! — с испугом заметил Миша.

— Ничего! В воду, Миша, направо... Чтобы не оставлять следа. Только запомни, водой иди!

Миша вскочил с тропинки в воду и оглянулся. Командир, какой-то не свой, стоял на берегу. Миша вернулся.

— Я пойду с вами, друг командир!

Не оглядываясь, бредут они ручьем падают, путаются среди гнилых поваленных бревен и камней, мокрые, с исцарапанными до крови руками и лицами. Но ни на минуту не забывают, что прикоснуться рукой или ногой к снежной поверхности, значит оставить след — значит умереть. И они не оставляют за собой никакого следа.

Идут каждый раз медленнее. Сил нет... Там, наверху, светятся уже звезды — ночь. Миша все чаще должен подавать командиру руку. Почти падает, но тянет его за собой. Оторваться надо как можно дальше — это знают оба!

Миша берет у командира "финку", вешает ее себе на шею, чтобы иметь свободные руки. Тяжелая "финка" тянет Мишу то влево, то вправо, выбивает из равновесия. Он падает еще чаще. Командир приседает, пьет воду. Миша тоже приседает — сил нет...

— Мишенька, тебе трудно тянуть меня. Иди сам по ручью в реку, а я... тут подожду.

— Нет, друг командир! Я уже отдохнул. Пройдем еще хоть немного! — просит Миша.

Запеченными устами припадает командир к Мишиной походной бутылке. Затем повязывает свой бок полотенцем и медленно трогается. Звезды моргают ровно, равнодушно.

Сжалилась над ними длинная дорога: дает им медленное, нерешительное, а потом щедрой рукой пышное зимнее утро. Они уже не идут ручьем. Они вышли на горный хребет. Здесь дует неистовый вихрь, моментально заметающий их следы. Это хорошо!

Ниже, в долине, Миша видит старую пихту, ее густые облепленные снегом ветви припадают к земле, образуя широкую палатку. Здесь будет хорошо... Миша оглядывается на командира. Командир остался сзади. Миша видит, как он обо что-то спотыкается и падает. Миша стряхивает снег с ветвей пихты и расстилает на земле одеяло. Миша снова оглядывается и видит, что командир ползет, оставляя за собой узкий кровавый след. Мишино сердце словно кто-то схватил в ладони: он не даст, не даст командиру погибнуть! Повстанцы, Украина ждут его. В нем нуждаются тысячи и миллионы. Нет, он не даст погибнуть командиру! Подбегает к нему и тянет за руку

— Друг командир! Под пихту, там хорошо, там отдохнем! Я разожгу огонь. Я перевязку вам сделаю, друг командир!

Командир смотрел на Мишу растроганными, влажными глазами.

— Ты настоящий партизан, Мишенька!

Миша польщен этой похвалой. Он достает из кармана повлажневшие спички. Но курить нельзя — он забыл! Собственно, он не спички искал, а повязки. Вытягивая из кармана повязку, Миша вдруг чувствует, что замерз. Одежда его промокла, а в сапогах неприятно хлюпает. Руки дрожат от холода и истощения. Как он приступит к той ране?

Командир помогает. Оба накладывают повязку, как умеют, и падают, смертельно уставшие.

XII

Мишу разбудил холод. Солнце стояло уже высоко на небе. Командир лежал с закрытыми глазами и что-то вполголоса говорил. Михайлику сделалось страшно. А если командир сейчас умрет? Всматривался в дорогие ему черты. Нет, он не допустит этого. Он не хочет жить без командира! Миша почувствовал, что этот бледный неподвижный человек со строгими чертами лица, от которых когда-то шел на него такой страх, стал родным, стал братом, отцом, другом, которого надо вырвать из объятий смерти... Стал второй Украиной, которую надо спасать любой ценой.

Миша попытался пошевелить под одеялом руками. Они очень болели. Они набухли, кожа на них сделалась красной и тоненькой, словно вот-вот треснет. Но тут дали о себе знать и ноги. Парню показалось, будто ноги у него такие большие, что совсем не вмещаются в сапоги. Вот одна даже распорола голенище и вылезла, как перекисшее тесто из бочки. Мишу обуял ужас. Он же не уйдет такими ногами никуда! Неужели это уже смерть, неужели теперь, после того, как убежали из-под пуль, они должны умереть? Надо любой ценой выйти отсюда! Миша не знает этой окрестности, не знает, как далеко еще до деревни. Но командир знает наверняка! Рой искать нечего, бесполезно! Но, если бы прийти в село, их приютили бы. Как сладкая мечта, мерещится Михайлику село. Нет, он не погибнет и командиру не даст погибнуть.

Парень смотрит в бледное лицо командира. Они оба уйдут. Может, командир встанет. Только где это село? — мучает нетерпеливая мысль.

Плотнее укрывается одеялом и ждет, пока командир проснется. До ночи еще много времени. Михайлику снова мерещится село — дом, постель, еда. Миша чувствует, что он очень голоден. В котомке есть большой кусок хлеба. Жаль, что командир свою котомку потерял.

Миша уже хотел добраться до котомки, как в кустах что-то зашелестело. Он притих и положил руку на "финку", готовый стрелять, когда совсем близко раздвинулись кусты и среди ветвей показалась, моргая одной бровью, добрая морда Бровко.

Собака скулит, бросается к Мише, а он прижимает его к себе и позволяет вволю себя лизать. Вот, Бровко, его забыли! Если есть еще Бровко, то уже не погибнут!

Собака понюхал командира и, затих, сел неподалеку.

— Да, Бровко, имеем большую печаль, — грустно сказал Миша, и ему от этого стало немного легче. Но большой кусок хлеба надо было делить натрое: Бровко тоже голодный...

Командир проснулся, когда солнце уже изрядно повернуло с полудня. Он бессознательно осмотрелся и хотел сесть, но со стоном только приподнялся на локтях.

— Что с нами, Миша? Где мы, скажи! — удивленно завращал глазами.

Миша поспешно рассказал обо всем, что было.

— Друг командир, мы можем спастись, только надо добраться до села! Вы знаете, куда надо идти и как далеко?

— Около двенадцати километров, дитя. Ты, может, туда доберешься... ты должен добраться, ты молодой! Я тебе расскажу, как идти. А я, видишь, не могу... Да ты не беспокойся. Пусть хоть один дойдет — так лучше, чем обоим погибнуть.

Миша задеревенел. Он хотел было возразить, но командир перебил:

— Не бойся, так должно быть. Что твоя мама сказала бы, если бы я тебя, малого, потянул за собой в могилу?

Миши не выдержал:

— А если я вас оставлю, друг командир, то меня мама похвалит?

Командир улыбнулся:

— Не бойся, я не погибну. Может... найдет кто-то. Или — ты пойдешь и приведешь людей.

— Нет, друг командир, — перебил Миша. — Я не ребенок, я хорошо знаю, что вы можете умереть до того времени. Нет, я вас не брошу, я...

Он расплакался. Командир видел, что парень не отойдет от него. Ему, стойкому воину, сделалось как-то мягко и нежно. Украдкой вытер что-то у глаз. Решил идти из последних сил, чтобы спасти этого ребенка.

— Пойдем вечером, Миша, — сказал наконец.

Миша радостно вскочил, не слыша даже несчастных рук и ног. Бровко тоже забегал, размахивая хвостом, и это еще больше подняло настроение Миши. Он посмотрел на солнце: не пора. Накрыл плотнее командира, сам лучше укутался одеялом, притянул за шею Бровко, прижался, съежился и заснул.

XIII

Когда весь окостеневший Миша проснулся, солнце уже заходило. Он беспокойно посмотрел на командира. Командир лежал с широко открытыми, будто дикими глазами и вполголоса шептал что-то непонятное. Его щеки и уши пылали. Миша смотрел на него с ужасом. Он сам не мог подняться, и прикусывал от боли губы, чтобы не кричать. Наконец встал на четвереньки, медленно протянул левую, правую ногу, два раза сказал себе, что он партизан, он должен, что он воин и имеет твердый долг — и встал. В ногах пекло, кололо шпильками, рвало, в глазах летали разноцветные мушки. Он упал бы, но ухватился за пихту. Сделал шаг, другой, третий. Назло вражьим ногам! Пусть знают! Еще один, еще — и уже немного легче.

— Друг командир, — прошептал Миша, легонько касаясь рукой больного, — вечер поступает, пойдем.

— Куда пойдем? Кто пойдет? — спросил командир и счастливо улыбнулся.

Миша вздрогнул. Видел, что командир ничего не понимает. Тронул его сильнее.

— Мы с вами пойдем. В село. Уже недалеко. Вставайте, вставайте!

На слово "вставайте" командир широко открыл глаза.

— Болит, Миша, ни двигай! Я бы сказал тебе, как болит, но не умею, и течет, не перестает течь, ты не знаешь ничего... А там мокро, полно крови. Мама твоя ничего не знает... Я труп понесу на тот свет. Я не хочу. Ты сам иди!.. Иди, Миша... Ко мне придет река, я напьюсь и стану здоровым.

— Друг командир, не говорите так! Вы должны встать, — и Миша с отчаянием начал тянуть командира за рукава.

Командир беспомощно защищался, шипел и кривился от боли, а то снова странно улыбался.

— Друг командир, хоть убейте меня, а я не отступлю! — закричал Миша и наконец бросился на грудь командира с громким рыданием.

Через минуту командир посмотрел удивленно.

— Что случилось? — прошептал как-то иначе.

— Друг командир, надо идти, вставайте!

— Я не могу.

И потихоньку, разумно начал обдумывать положение. В итоге они пошли-таки. Собственно, нельзя сказать, что пошли. Они тащились, почти ползли. Мальчишка едва держался на своих опухших ногах, да одна только тяжесть оружия, его и командира, была для него непосильным грузом. Одеялом, котомкой и непромокаемым плащом нагрузил Бровка, но это мало помогало. Главным грузом был раненый командир, которому все геройские усилия воли не могли заменить сил и здоровья. Он стиснул зубы и тащил, тащил свое тело. Казалось, он уже не в силах соревноваться со смертью. Каждый шаг был такой мукой, что единственным желанием было лечь и в конце концов отдохнуть, не чувствовать ничего, не мучиться так страшно. Только Михайликовы блестящие глаза, устремленные на него умоляюще, с любовью, с выражением твердого приказа, смущали его. Шел, садился, спотыкался, цеплялся за стволы и ветви и лез, а когда уже катился в бездну без сил, тогда появлялась маленькая горячая ладонь и тянула его — тянула в жизни, в борьбу.

Но и Михайликовы силы исчерпывались.

В глубоком овраге, который пересекал их путь, парень, поднимая командира, упал, сам повалился на его тело. От усталости и боли уже не мог подняться. Его опухшие ноги сделались тяжелыми, и на глаза падал какой-то сладкий сон.

Миша не знает, как долго он лежал.

Где-то недалеко забрехал собака, в отдалении отозвался второй, третий. Миша вздрогнул и улыбнулся. Неужели село?

— Село, деревня... — шептал и дергал командира за одежды.

Но командира это совсем не интересовало. Он был безучастен, без сознания. Миша взял его под руки и поволок. Полз на руках и ногах, останавливался, снова полз и влек большое безвольное тело, как влечет маленькая муравей куда большую от него былинку на строительство своего дома.

Черный туман, пеленающий все вокруг, медленно серел. В селе пели петухи. За излучиной дороги виднелись дома...

У тетки Докии что-то слегка царапнулось в окно. Светало, и тетка уже не спала, она стояла посреди комнаты и вполголоса молилась, часто крестясь и слегка кланяясь.

"Может солдаты уходят из засады?" — мелькнуло у нее в голове.

— Кто там? — спросила, не подходя к окну.

— Свои... Пустите, пустите, тетя...

— А ты чей будешь? — начала тетка Докия, взглянув в окно, и не кончила. — Свят, а это что?

— Мы из отряда, тетя, — опершись о стену, с трудом произнес Миша. Командира он положил на снег.

Тетка открыла настежь двери. Под ногами шмыгнул Бровко и по-хозяйски сел посреди дома, твердо убежден, что путешествию конец. Тетка потянула Мишу в дом.

— Спрячься здесь, потому что еще кто-то увидит. Что вы за люди?

— Да из отряда, с гор, тетя. Мы знаем вашего станичного Хмару, — с трудом говорит Миша. У него кружится голова, он упал бы здесь сразу...

"Тетя не верит нам..." — думает парень и продолжает:

— Мы бились в Сокольниках, не слышали? Там станичный Крук... — Миша видит перед глазами снова много красочных мушек. Его ноги гнутся, он чувствует, что падает...

Когда Миша проснулся, ему было очень тепло на подушке и под периной, только в груди хрипело и ноги и руки очень болели. Парень не проснулся бы, но кто-то положил ему на голову холодную руку. Он увидел над собой заплаканные глаза.

— Это вы, мама? — шепнул он.

— Он в сознании, Боже мой! — воскликнула радостно женщина, и Миша вздрогнул. — Нет, детка, я не твоя мама. Ты у меня, у тети Докии, но лежи спокойно, как в доме возле мамы своей, лежи.

Миша смотрит перед собой и хочет что-то вспомнить. Он рассматривается вокруг. В углу сидит какая-то небольшая девочка, устремив на него большие глаза. Она насупилась, но не отзывается. Миша вспомнил сову, которую однажды видел. Его окутывает отвращение. Такая девочка! Миша еще что-то хотел вспомнить...

XIV

Уже весна. Миша впервые встал с кровати. Он перенес тяжелое воспаление легких и чуть не потерял отмороженные ноги. Также и с руками была беда. Но молодость и тетя Докия победили-таки болезнь. Миша, хоть еще бледный, почти прозрачный, живет и будет жить.

Теперь он имеет другую проблему. Он совсем отбился от отряда, о котором ничего не знают ни в станице, ни в "кусте". Миша знает только, что раненого командира немедленно взяли какие-то курьеры и повезли в санях.

Что было дальше, жив ли он, здоров ли, никто не может узнать.

Тетка Докия очень к Мише добра. Она обращается с ним, как с родным.

— Бог за то вознаградит моего ребенка! — говорит она, и тогда долго думает о своем сыне, который тоже в УПА. Только эта ее девочка не благоволит к Мише, она его боится и всегда смотрит исподлобья, как сова.

Тетя Докия часто вспоминает Мишина маму, которая там бедная сокрушается. Миша в горячке часто звал ее. Теперь он хотел бы как-то дать ей о себе знать.

Как-то в воскресенье тетка пошла в церковь. В доме было чисто и тихо, сквозь окна потоком лилось весеннее солнце. На окне, лениво растянувшись, мурлыкал кот. Белая бабочка, думая, что уже лето, пытался вырваться сквозь стекло на улицу.

Миша вытащил из сундука бумагу, перо и чернила, разложил все это перед собой и, склонив голову набок, принялся писать письма:

"Дорогая Мама! Прежде всего доношу вам, что я цел и здоров. А должность у меня такая, как у Полкового Ивана покойника была или у покойника стрийкового{6} Василия. Очень мне на ней понравилось, а больше всего потому, что я знаю, что делаю так, как лучшие работники. Иногда было мне тяжело, Мамунцю. Если бы вы были со мной, то плакал бы, а так, где там! Был я страшно больной, но хуже, что лишился своего директора. Потерял его и не знаю, найду ли, а такой хороший был, как отец родной. Не знаю, что я на свете буду без него делать. Теперь я нанялся здесь у одной хозяйки. Когда я болел, то она ходила за мной так, как вы, Мамунцю.

Напишите мне еще, Мамунцю, о тех непрошеных гостях, что к нам понаехали, не обижают ли они вас из-за меня, и кто из наших ребят жив еще, а кто неожиданной смертью умер, как дядя Мирон или Стефко с лугов. Больше писать нечего, только прошу, ждите, когда приду к вам с директором и всеми нашими чиновниками. А если не приду, то не плачьте, ибо еще не такие не возвращаются.

С этими словами будьте здоровы и благословите меня.

Ваш сын".

XV

На третье воскресенье прилетели ласточки и пришло Мише письмо:

"Мой сын сладкий! Когда я услышала тогда, что в селе был этот твой директор, сразу подумала, что ты полетел за ними, но не могла ничего узнать. Ой, сыночек мой, ты такой маленький и один-одинокий. Не знаю, как ты там теми ножки за ними успеваешь и как теми ручками свою тяжелую чернильницу носишь. Все это твое письмо я выкупала в слезах, а больше всего место, где о болезни какой-то говоришь. Что это за болезнь, детка? И остались ли у тебя последствия от нее? А той тете своей, что тебя взяла, ты скажи, что даже поблагодарить ее не умею. Пусть ей Господь Бог на детишках вознаградит. А за того твоего директора, если он придет, ты мне сейчас напиши. И я буду знать, где за тобой своими мыслями, своими молитвами летать. Береги себя, сын мой, береги свое здоровье и держись достойно между ними. Пусть слова злого о тебе не услышу. А ту минуточку, когда ты придешь, жду и глазами своими высматриваю.

У нас ничего такого нового. Ребята живут, только Федь Долишный, бедненький, один на тот свет себя отправил, когда уже эти черти из ада очень его приперли, а с ним вместе мальчишка Онуферковый. Иван из-за дороги вот такие убытки гостям доставляет, не могут обгонять. У нас все забрали — и лошадей, и коров, и нетелей — но ты ни о чем не горюй, только бы жил и здоров был, сын мой.

Поздравляют тебя тетя Лена, жена дяди Палагна, стрий Максим и Иван, и я тебе желаю здоровья и благословляю своими материнскими руками. Пусть Бог тебя хранит.

Твоя мама".

Положил Миша прочитанное второй и в третий раз письмо на коленях и смотрит на ласточек, что шныряют под крышу. Хорошо бы ему было и легко, если бы... Уже не только ходить, но и бегать может, и руки уже берутся за любую работу у тетки. Мама ему такое письмо написала — он спрячет его в своей котомке. Хорошая какая! Но все это не радует Мишу.

Что ему от здоровья, от весны, от доброй тетки и всего? В прошлом году он еще меньше был и с партизанами ходил. А в этом году неужели он так останется, а не доберется к ним всем?

Печальная для Миши весна, и ласточек не хочется, и здоровым быть не хочется, и смотреть на ту теткину девчонку он уже не способен. Не любит Миша баб.

Когда стемнело, Миша пошел принести воды. Еще от колодца увидел, будто в сени кто-то вошел. Приблизился с ведром к двери и остолбенел: в доме послышался совсем вроде бы голос... дяди Андрея.

— На станице говорили, что у вас мальчишка... про отряд спрашивал...

Миша не слушает дальше. Он, как вихрь, ворвалась в двери, что они даже закачались в косяках.

— Дядя, дядя! — только мог сказать... Дядя Андрей прижал его, как сына.

XVI

Двадцатого апреля. Была чудесная ранняя весна. В лесу уже зеленел орешник и с земли повылезло много мелких цветков. А птички так радовались, что голосов им не хватало для этой радости. Сухие прошлогодние листья, полинялые и перегнившие, здесь и там уже побежденные свежей молодой зеленью, зашелестели под ногами бледного еще, но уже зарумянившегося первым весенним румянцем парня с итальянским "эмпи" на плече. За ним бежал большой собака.

— Стой, кто идет? — остановил его вдруг часовой, стоявший за деревом.

— Журавель с юга! — сказал парень.

— Иди, зубр, из лесу! — ответил постовой.

Постовой и мальчишка посмотрели друг на друга. Постовой был молодой, может семнадцатилетний парень, большой, неловкий и веснушчатый. Он взглянул свысока на малую Мишину фигуру.

— А ты что будешь делать в лагере?

— То, что и ты! — ответил Миша и ушел, не оглядываясь.

Миша стоит в стрелковом ряду на большой лесной поляне, где собрался повстанческий курень на праздник весны. Посередине на мачте развевается сине-желтый флаг, под ним — сложений из хвои большой трезубец, вокруг которого венком лежит оружие молодых юношей, которые будут принимать присягу.

Командир Серый, старый командир Михайлика, проводит присягу. Миша еще не присягал — он еще слишком мал. Да он и так партизан, телом и душой, и чувствовал это так же хорошо, как его друзья, вытянувшиеся слева и справа от него.

Командир читает приказ. Раздаются имена и имена.

— ...за мужественное поведение в самых тяжелых условиях, за храбрость в боевых акциях, за спасение жизни своего командира — наградить Бронзовым Крестом Боевой Заслуги куренного разведчика Михаила.

У Михайлика кровь ударила в голову. Он выступил вперед и выпрямился, как натянутая струна. Минутку командир и Миша смотрели друг другу в глаза. В Мишиных глазах блестели слезы, у командира тоже светилась теплая влажная искорка. Флаг в синем небе развевался на ветру...

Миша посмотрел еще на большого веснушчатого мальчишку. Его грудь выпрямились, как у всех, и как во всех блестели глаза. Он, как и все, — друг и товарищ.

Комментарии

1

Клетчатый плед.

2

Керат — механическое устройство, приводимое в действие живой силой, например, лошадьми. Еще одним примером кераты может быть «шахматный автомат»

3

Противника.

4

Петь, употребляется только относительно петухов.

5

Крещение.

6

От «стрий» — родной брат отца или муж отцовой сестры.

Content

Михайлик

Комментарии