Гомельский Александр Яковлевич

Центровые

Александр Гомельский

Центровые

О тех, кого помню и люблю.

Вместо предисловия

Совсем еще молодым человеком я не пропускал ни одного футбольного матча на ленинградском стадионе имени В. И. Ленина, восхищаясь мастерством удивительных вратарей — Виктора Набутова и Леонида Иванова. Там же я впервые увидел незабываемых Анатолия Акимова и Алексея Хомича. Довелось наблюдать игру и других звезд тех лет — Вальтера Санаи, Алексея Леонтьева, многих замечательных советских голкиперов. Затем состоялось знакомство с великим Львом Яшиным, нравилась мне игра Бориса Разинского, Владимира Беляева, Владимира Никанорова… В общем, отдав сердце баскетболу, я тем не менее был и остаюсь поклонником и футбола, а среди футболистов всегда выделял тех, кто стоит на последнем рубеже обороны. В юности я вряд ли мог объяснить, почему именно вратари приковывали мое внимание. Впоследствии понял: спортивная команда начинается с вратаря. Начинается не в том смысле, что у него номер 1 на футболке и он первым вслед за капитаном (а в последние годы все чаще и с повязкой капитана, а значит, действительно первым) выходит на зеленое поле. Просто вратарь, вне всякого сомнения, главная фигура в игре. Недаром из хоккейной Канады пришло к нам и утвердилось определение, что «вратарь — это половина команды», недаром с легкой руки Льва Ивановича Яшина все лучшие игровые коллективы открывают атаку острым пасом вратаря. Ну и, естественно, на вратаре завершается игровой момент.

Вратари всегда в центре внимания. Должность эта и почетна, и печальна. Кто угодно может ошибиться — партнеры исправят твой промах. Вратарь ошибаться не имеет права. И может быть, поэтому личность вратаря в моем восприятии (да и только ли в моем?) — загадочная и удивительная.

Есть книги о нападающих (например, Лев Филатов написал прекрасную книжку о форвардах), полузащитниках и защитниках, но почему же, если речь заходит о «футбольной литературе», мы в первую очередь вспоминаем кассилевского «Вратаря республики»? Да, вратари стоят особняком, уверен, писатели еще не раз обратятся к исследованию этого феномена — вратаря… Но почему, наверняка спросит удивленный читатель, автор книги о баскетболистах предваряет ее столь длинной преамбулой о вратарях? Ведь в баскетболе вратарей нет.

Нет… Но — есть. Как–то после одного турне по США тренер нашей команды, пытаясь объяснить причины поражения от сильной университетской сборной, вроде бы в шутку заметил: «У противника было под кольцом пять вратарей…» Но, как известно, в любой шутке… Вряд ли тот тренер имел в виду то, о чем хочу здесь сказать я. Однако доля истины в его объяснении была. Для меня вратарем в баскетболе всегда был и остается центровой. Это он оберегает свое кольцо, бросаясь за мячом подчас точно так же, как любой настоящий вратарь. Это центровой первым пасом начинает атаку своей команды. Это центровой определяет лицо коллектива. Я не знаю ни одной команды, ставшей бы великой без высококлассного центрового, пусть даже все остальные баскетболисты — выдающиеся мастера. Но я знаю немало команд с не слишком хорошим подбором игроков на других амплуа, которых великий центровой делал тоже великими.

Высокие люди в баскетболе (точнее, очень высокие, ибо в этой игре маленьких в нашем обычном понимании почти не встретишь) всегда притягивали меня. Конечно, сказывалось и то, что сам я — очень небольшого роста. А не секрет, что природа любит противоположности. И меня всегда прямо–таки тянуло к высоким людям. Но главное — я понимал, что в баскетболе без супергигантов многого не добьешься. И с первых самостоятельных шагов на тренерском поприще я искал, привлекал к игре, работал с особенным настроением именно с центровыми.

Узнав ближе этих с виду грозных людей, я понял, какие же они, в сущности, беззащитные, открытые, доверчивые и очень ранимые. Как нуждаются они в постоянной опеке — даже, казалось бы, самые самостоятельные, мужественные и сильные. Центровые, с которыми я работал, были чудесные ребята — добрые, сердечные, искренние. Со временем, становясь заметными фигурами в мире спорта, знаменитостями, они какие–то из этих качеств теряли. Но не теряли главного — доброты и признательности тем, кто был рядом с ними на первых порах.

Я давно хотел написать книгу о лучших людях баскетбола. Но идея долго оставалась только идеей. Так много удивительных личностей прошло передо мной за годы работы тренером, что хотелось написать и о том, и об этом, и о тех, и о других, обо всех. Очень трудно было отобрать, о ком писать.

Помощь пришла неожиданно. То, чего не мог сделать сам — ограничить свои желания, удалось сделать вместе с известным журналистом, моим другом Игорем Фейном, с которым я поделился своим замыслом. Он поддержал меня и исподволь подвел к тому, о чем, видимо, я и сам подспудно думал все время. Конечно же книга должна быть о самой главной фигуре баскетбола — о центровом. И действительно, кто всегда на виду в баскетбольном матче? Кого публика выделяет в первую очередь? Центрового. Какую задачу прежде всего решают тренеры противоборствующих команд? Нейтрализацию центрового соперников. Кто олицетворяет собой баскетбол сегодняшнего дня? Центровой.

Но ведь на моем жизненном и тренерском пути мне встречались десятки замечательных советских баскетболистов–центровых. Написать обо всех? Немыслимо. О нескольких самых–самых великих? Где критерии? Один был велик для своего времени, другой — для своего. Играй сегодня Отар Михайлович Коркия, вряд ли бы он стал выдающимся центровым, он и не был бы центровым со своими 190 сантиметрами роста. А рядом с Арвидасом Сабонисом и вовсе не был бы заметен. Но Отар Коркия был великим центровым. Великим для конца сороковых — начала пятидесятых годов. И не сказать о нем я не имел бы права.

Перед вами очерки о самых сильных, самых интересных, выдающихся, на мой взгляд, советских баскетболистах–центровых… И несколько зарисовок о тех, кто тоже много сделал для нашего баскетбола, внес достойный вклад в создание, становление и развитие нашей «школы» центровых. «Школы», которая по праву считается лучшей в мире и к которой, к счастью, я имею непосредственное отношение.

Конечно, меня можно Обвинить в предвзятости при отборе героев очерков и зарисовок. Но, я убежден, такое обвинение ждало бы любого, взявшегося за подобный труд. Не так много в спорте персонажей, которые бы не вызывали споров. Баскетбол не исключение. Естественно, что пытался я рассказать о тех, кого считаю достойными такого рассказа. Но и немаловажный фактор тот, что написал в основном о людях, которых хорошо и близко знал, кому или сам отдал немало лет и сил, или кого долго познавал.

Выбор мною героев может у кого–то вызвать недовольство: дескать, почему есть эти, а нет тех? Повторяю, невозможно объять необъятное. И если кто–то спросит, почему в книге нет Ульяшенко, Балабанова, Крууса, Лаги, Путмакера, Вензбергаса, Дьяченко, Нестерова, Силантьева, Абельянова, Викторова, Сизоненко, Гришаева, а есть другие (и ведь перечисление, наверное, можно продолжить), могу ответить одно: я меньше и хуже знаю их, чем тех, о ком написал и с кем работал. К тому же большинство из них в той или иной степени появляются на страницах книги. Писал же, повторяю, о тех, кто особенно памятен, дорог, близок. Кому отдана частичка моего сердца.

Отар Коркия

В баскетболе семейных династий не так много, как в других видах спорта. Наследственность, генетический код в любой спортивной семье важны, но в баскетболе, очевидно, в большей степени. Ведь главное для баскетболиста — рост. А он далеко не всегда передается от предков к потомкам. Вот и знаем мы лишь династии Муйжниексов, Бутаутасов, Травиных, причем только в последнем случае сын оказался достоин своего родителя. Правда, и нашу семью можно назвать баскетбольной, но с явно тренерским уклоном: мой младший брат Женя, как известно, заслуженный тренер СССР, а старший сын Володя, мастер спорта международного класса, неплохо дебютировал на тренерском поприще.

Фамилия Коркия выделяется в нашем баскетболе. Легендарный Отар Коркия — первый советский центровой истинно международного уровня, первый и пока единственный кавалер ордена Ленина среди баскетболистов–мужчин, первый, кто дал понять, как велика роль центрового в баскетболе.

Неплохим игроком был и его сын Нодар, много лет выступавший за тбилисское «Динамо». А самых громких побед добился племянник Отара Михайловича — Михаил Коркия, олимпийский чемпион. Отар многое дал племяннику. Он следил за его становлением, помогал ему, гордился его успехами, уже в зрелом возрасте немножко по–мальчишески превозносил достижения Миши: дескать, Коркия есть Коркия. Но ведь какой личностью — неординарной, яркой, интересной — был сам Отар Михайлович! На наших площадках он сверкал всегда, с первого своего выхода в грозном 43‑м. После войны его открыла баскетбольная Европа. Капитан сборной СССР, он трижды приводил ее к золотым медалям чемпиона континента. Тогда безусловными фаворитами были чехословацкие баскетболисты, в споре с которыми и завоевывалось то «золото». Много лет спустя такие асы, как Иван Мразек и Иржи Шкержик, признавались, что просто–напросто боялись Отара. В чемпионатах Европы 1947 и 1951 годов он настолько подавлял соперников, что, судя по всему, они проигрывали еще до начала матча с нашей командой. А подавлял Отар соперников не одной физической силой, хотя ее у него всегда было в избытке. Подавлял силой воли, заряженностью на борьбу. Казалось, тронь его — и в стороны полетит сноп искр. Сколько помню, таким он был всегда. Ладно соперники — большинство из них он превосходил в мощи. Но ведь и судьи, обязанные быть строгими, стойкими и беспристрастными, откровенно робели, когда приходилось им обслуживать матчи с участием Отара. Его огромные голубые глаза горели. Действительно — как глянет, ужас берет.

Правда, за рубежом это не так действовало на арбитров, за что Отар и поплатился в самом главном для себя турнире. Однако репутация его была настолько высока, что испортить ее уже ничего не могло. Все зарубежные судьи относились к нему явно строже наших, а зачастую и пристрастнее. Но мастерство Отара сомнения не вызывало. Свидетельство тому высочайшие оценки специалистов после Олимпиады‑52 в Хельсинки, хотя ему и не пришлось доиграть тот эпохальный финал, в котором могучая сборная США едва–едва одолела нашу команду: за четыре фола Отар покинул площадку, причем, по крайней мере, два из них арбитры, как свидетельствовали очевидцы, просто выдумали. А то неизвестно, как бы закончился матч. Счет к тому моменту был 22:22, когда Коркия исчерпал лимит фолов, а итог был таким — 36:25…

До того американцы почти всем забивали по сто очков, лишь бразильцы оказали им мало–мальски серьезное сопротивление. И вот только тридцать с небольшим очков в игре с нами. Притом, что сравнивать средний рост соперников просто не имело смысла. У нас самые высокие Отар, Ильмар Куллам — оба по 190 сантиметров, Анатолий Конев и Хейно Круус — чуть ниже. У американцев Курланд имел 213 сантиметров, Фрайбергер — 210, Ловеллет — 209. Представляете разницу? И при этом, повторяю, не уйди раньше времени Отар, абсолютно неясно, чем бы все это кончилось.

Отар был большая умница. Он понимал, что под щитом против таких гигантов ему делать нечего. Поэтому вплотную к кольцу он подбирался уже тогда, когда имел в руках мяч. Тут уж ему ничто помешать не могло. На нем висели, его били, хватали за трусы и майку, цепляли за руки — не помогало. Он выпрыгивал вместе с висящими на нем соперниками и закладывал мяч в кольцо. Так было и в Хельсинки. Но Отар там пользовался и средними бросками, в которых отличался точностью. Одним из первых центровых он стал брать на себя функции «пасовальщика». До него и долгое время после него задачи центрового ограничивались обороной своего щита и атакой чужого. Отар же определял тактику команды. Команда играла на него и через него, он играл на команду. В этом плане многим сегодняшним центровым не грех и поучиться у него, вспомнить его игру.

Отар был невероятно цепким. Вырвать у него мяч было невозможно. Потерять, не поймать мяч даже после очень острого, сильного паса он себе не позволял. Правда, иногда пропускал все же такой пас (особенно от Ивана Лысова), но никогда не сердился, хотя мяч больно ударял его в лоб. Тут же кричал: «Все в порядке, это я виноват». И больше таких промашек не делал. С Лысовым у Отара Коркия был изумительный дуэт. Маленький виртуоз Лысов и могучий атлет Коркия идеально дополняли друг друга. Наверное, в их исполнении мы впервые увидели настоящую контратаку, когда Отар могучим взмахом руки далеко вперед направлял мяч убегающему в отрыв Лысову, который и завершал эту нехитрую, но очень эффективную комбинацию. В позиционном же нападении уже Лысов всегда искал Отара и обязательно находил своего центрового, которому и отдавал большей частью четкий, острый, результативный пас. Забить же из–под кольца для Отара было обычным делом.

Правда, иногда такая сверхуверенность играла против него. Помнится, в году 1948‑м или 1949‑м в зале на 1‑й Красноармейской улице в Ленинграде мы (команда городского Дома офицеров) встречались с тбилисцами. Отар собирался выполнить бросок крюком, который у него получался прекрасно. А я, маленький, но быстрый, успел добежать и снять мяч с руки Отара. Так он и махнул пустой рукой и с удивлением, вызвавшим добродушный смех на трибунах, стал оглядываться по сторонам, высматривая того, кто посмел так обескуражить его, самого Отара Коркия. Как в современном мультфильме, вслед мне раздался его громовой бас: «Ну, пацан, погоди…» Крикнул и здоровенными шажищами побежал за мной.

Его богатырская сила не могла не поражать. И действительно, физическая мощь Отара была непревзойденным козырем тбилисцев и сборной страны. Причем это сразу бросалось в глаза. Откуда вдруг появляется аберрация зрения, этакое обманчивое впечатление, когда сопоставляешь, казалось бы, сопоставимые величины, но оцениваешь их совершенно по–разному? Коркия был одного роста с Кулламом, чуть–чуть выше Конева, Крууса, Силиньша, Серцявичюса. Однако всегда и всем виделось, будто он значительно выше их всех. Недавно в ЦСКА играл двухметровый защитник (да, да, защитник) Хейно Энден и ничуть не выделялся среди несколько более высоких или немного менее рослых партнеров и соперников. А тогда Отар Коркия со своими 190 сантиметрами будто бы на голову (так казалось и с трибуны, и со скамейки) возвышался надо всеми. Видимо, причиной была как сама массивная, атлетичная фигура Отара, так и манера его игры: танк, сметающий все на своем пути.

Природа одарила его щедро, но он и сам постарался развить свою силу. Занимался легкой атлетикой, и его юношеский рекорд страны в метании диска продержался больше десяти лет. У него были удивительно сильные бедра, шея, плечи. Так что жесткой опеки, единоборств, стычек он не только не опасался, но и сам искал их, шел на столкновения, каждый раз желая утвердить свое превосходство. И ему было не важно, кто перед ним — один из хорошо знакомых по внутрисоюзным соревнованиям игроков или громадный американец. По–моему, он даже бравировал своей силой. Главное Отару нужно было вовремя дать мяч, а там хоть три защитника его встречай — все равно забьет. На чемпионате Европы во Франции в перерыве финального матча со сборной Чехословакии он с характерным грузинским акцентом так и говорил ребятам: «Сколько дадите, столько забью…» И забивал. В нем поразительно сочетались хладнокровие, уверенность в себе, невозмутимость, немногословие — и горячий южный темперамент. Я не видел Отара разъяренным, озлобленным, нервным. Наоборот, всегда спокойный, даже флегматичный, как и многие большие и сильные люди, он вроде бы неторопливо передвигался по площадке и вдруг — взрывался. Это вообще качество только поистине выдающихся спортсменов: умение расслабиться, по в нужный момент мгновенно собраться и выплеснуть хранящуюся до поры до времени энергию и добиться результата. Таким качеством в полной мере обладал, например, Всеволод Бобров. Таким же был и Отар Коркия. При этом борьбу он вел страстно, самозабвенно, до конца. Пока не прозвучал финальный свисток, игра для Отара не заканчивалась, каким бы ни был счет. Он требовал и требовал пас, но, получая мяч, обожая забивать, не злоупотреблял индивидуальной игрой. Вообще играл просто. Но не примитивно. Играл на команду, а если появлялась возможность, моментально бросал сам. Бросок же у него был хороший, отработанный.

Обескураженным я увидел Отара только один раз. В 55‑м в Каунасе Отару пришлось впервые сыграть против Яниса Круминьша. Отар Михайлович уже был на сходе, а «большой Ян» только–только начинал. Кое–чему я уже успел его обучить, так что соперничество получилось неожиданно острым. До того равных Коркия у нас не было, если не считать еще Увайса Ахтаева, о котором речь впереди. Но с командой Ахтаева тбилисцам было попроще: партнеры Ахтаева заметно уступали своему центровому. В тбилисском «Динамо» рядом с Коркия играли сменивший его на посту капитана команды Инцкирвели, защитник Джорджикия (с ним у Отара тоже сложился великолепный дуэт), Киладзе, братья Месхи, Кекелидзе — в общем, тогда это была одна из ведущих команд страны. У нас в Риге постепенно создался солидный коллектив. Так что Круминьшу было кому помочь.

Матч был трудным, при этом Отар ничего не мог поделать с новичком Круминьшем. Тбилисец даже сам иногда пытался играть против Яниса так, как всегда играли против него самого: не совсем чисто, что на Отара Михайловича конечно же было непохоже. Однако невозмутимый Ян поднимал Отара Михайловича вместе с мячом и добивался результата.

Тем не менее Отар еще долго играл, до начала 60‑х. И многому научил баскетболистов, пришедших ему на смену, оставаясь главным действующим лицом на всесоюзной арене. Реактивный, несмотря на свою массу и возраст, он прекрасно организовывал контратаки и даже сам успевал бежать вперед вместе с партнерами. Никогда не играл на внешний эффект, только продуктивно, только коллективно, только логично. Обладал хорошим броском и одной и двумя руками, а крюк, по–моему, вообще у нас применил впервые. Однажды появился на площадке в перчатках. Все удивились: зачем это? «Чтобы руки до игры были в тепле», — спокойно объяснил Отар.

Он всегда был выдумщиком, фонтанировал идеями, что–то искал, придумывал. Таким был в игре, таким остался и уйдя в тренеры. И многое находил полезное, интересное. Перед Токийской олимпиадой Отар Михайлович работал с юношеской сборной страны. И я попросил его исследовать и проверить, как влияет высота на подготовку баскетболистов. Отар Михайлович привез очень интересные наблюдения, которые мы потом использовали для подготовки к Олимпиаде в Мехико. Так, вдруг придумал тренировки в … воде. Считал, что занятия со штангой, с отягощениями сами по себе баскетболистам не нужны. И их можно заменить отработкой бросков в прыжке, находясь по колено в воде. Любопытная была идея, хотя эффективность ее еще нужно доказывать.

Это Отар постоянно говорил о проблеме центровых. После Хельсинки (уж он–то лучше усвоил уроки и опыт борьбы с великанами–американцами) он не уставал твердить о том, что необходим постоянный и целенаправленный поиск высокорослых ребят. Он приветствовал и поддержал предложение всесоюзной федерации баскетбола о введении ростового ценза в командах высшей лиги: можно заявлять двенадцать человек, но если у тебя только один двухметровый игрок в составе, то заявляешь одиннадцать, а если ни одного, то и вовсе десять. Это стимулировало поиск гигантов. А ведь Отар не мог не понимать, что с приходом очень высоких игроков ему волей–неволей придется уйти. Тем не менее всегда настаивал на привлечении в баскетбол молодых высоких парней.

Сам Отар Михайлович с какой–то отеческой заботливостью, я бы даже сказал нежностью, относился к молодежи. Причем ему неважно было, кто из какой команды. И действительно, кто, как не Отар Коркия, мог расшевелить их, новичков, робких дебютантов, приободрить, заставить поверить в себя! И он отдавал молодым массу времени и на площадке, и вне ее.

Что ж тут удивляться, если и партнеры и соперники называли его всегда только по имени–отчеству, хотя многие играли с ним долгое время в одной команде — клубной или сборной… Это был знак уважения к огромному таланту истинного мастера, большого спортсмена и чудесной души человека…

Увайс Ахтаев

Наверное, у всех, кто его видел, он навсегда остался в памяти. Как жаль, что сохранилось мало фотографий этого рано ушедшего из жизни человека, что не нашлось художника, написавшего бы его портрет, скульптора, вылепившего бы его бюст. Ведь лицо у него было — прямо просилось на полотно: резкое, словно высеченное, характерное, запоминающееся. И очень доброе.

Представьте себе этакую громадину ростом 2 м 36 см, ножищи 58‑го размера, брюки, в которые залезла бы вся команда, ручищи–лопаты, в которых и мяча–то не было видно — так, камешек какой–то… Впечатляло, что там говорить…

Я впервые увидел настоящего гиганта, рядом с которым все остальные, даже самые до него высокие игроки, казались обычными людьми. Я же был просто лилипутом. Вася (по–моему, его никто не называл Увайсом) поразил, но и заставил меня задуматься. С появлением таких игроков баскетбол должен был измениться, что давно уже поняли американцы, предпочитавшие высокорослых центровых. Наши центровые Куллам, Конев, Путмакер, Силиньш, Серцявичюс, Ульяшенко были прекрасными мастерами, но это были центровые в нашем нынешнем понимании этого слова. Ахтаев таким центровым был. Больше того, я уверен, что играй он и сегодня, приносил бы пользу любой, даже самой классной команде.

Конечно, он просто физически не мог бы так бегать весь матч по площадке, как это делают Сабонис, Гришаев, Гоборов — центровые 80‑х. Но Ахтаев не потерялся бы среди своих наследников, можно даже сказать потомков, поскольку у него была хорошая техника — техника владения мячом, техника паса, техника броска. А техника во все времена была и остается главным козырем в арсенале любого баскетболиста. Он был мягок в обращении с мячом, даже ласков с ним, Вася действительно играл. И не надо думать, что Ахтаев был ограниченным в игровом плане человеком. Отнюдь. Конечно, прежде всего он использовал свой рост и старался забить, вернее, запихнуть мяч в корзину. Но у него был неплохо поставленный бросок, особенно со штрафных. Он прекрасно играл в защите, ставя такую «крышу», что выбраться из–под нее было неимоверно трудно. Если Вася успевал к своему щиту, то забить ему оттуда становилось проблемой. Это был умный, смышленый игрок, любящий, чувствовавший, понимавший баскетбол.

Безусловно, Васе не хватало атлетизма, хотя в юности он увлекался боксом и легкой атлетикой, метал диск. И все же он был рыхловат, не слишком вынослив: как–никак вес 160 кг давал о себе знать. Однако самое главное, что для нашего баскетбола он сделал: показал, насколько необходим рост в этой игре.

Это его игра, его задачки, которые он задавал уступающим ему в росте другим центровым, заставили тренеров всерьез заняться поисками центровых ростом далеко за два метра. Он так и не стал заслуженным мастером спорта, но заслуг у него в советском баскетболе более чем достаточно.

Одна из самых популярных личностей в 40–50‑х годах, Ахтаев перед широкой публикой впервые появился летом 46‑го во Львове, где проходила спартакиада институтов и техникумов физической культуры. Тогда он еще метал диск, но внимание к себе привлекал необычайное.

В первое послевоенное время спорт был так притягателен, что трибуны стадионов заполнялись даже на относительно скромных соревнованиях. Спартакиада во Львове — не исключение. Вокруг Ахтаева и вовсе собирались толпы народа. Впечатление этот гигант производил действительно колоссальное. Молодой (ему еще не было и 18 лет), экспансивный, несмотря на громадный рост, общительный (что редкость для высокорослых), он всегда был в окружении болельщиков. За ним ходили толпами, а он был ужасно рад, когда вдруг резко оборачивался — и толпа в испуге откатывалась. Вася хохотал во всю мощь своих легких и горловых связок, довольный произведенным эффектом.

Когда мы обедали в небольшом ресторанчике, к стеклам приникали любопытные. Всех интересовало, сколько этот человек–гора ест и пьет. А надо сказать, что, как и большинство других великанов, ел Вася не так уж и много, хотя за его плечами было голодное военное детство. А вот воду пил действительно взахлеб, что тоже характерно для гигантов. Тот же Отар Коркия всегда на сборах держал под кроватью ящик боржоми и за день выдувал более десяти бутылок. Одно время врачи противились такому увлечению жидкостью, но потом поняли: гиганты на играх и тренировках теряют очень много влаги, поэтому их водяной запас должен постоянно восполняться.

Сколько помню, появление Ахтаева на улице ли, на стадионе всегда вызывало ажиотаж. Он мгновенно попадал в какой–то людской водоворот. Естественно, тут же слышалось и «дядя, достань воробушка», и «дядя Степа», что поначалу очень смущало Васю. Так что в первое время он, по свидетельству тех, кто знал его по Алма — Ате, заливался краской стеснения, пытался спрятаться от назойливого внимания окружающих, но потом, пообвыкнув, наоборот, стал гордиться такой популярностью и ходил с высоко поднятой головой. Ему, как мальчишке, льстило такое внимание публики. Правда, на его игре это никак не отразилось. В игре Вася забывал обо всем, кроме товарищей, команды. Алма–атинский «Буревестник» был середнячком, хотя играли в нем и интересные, даже незаурядные баскетболисты. Достаточно назвать Бахвалова, Нелидова, Платонова, Седристого, Джиимбаева. И все же «Буревестник» чаще находился в нижней части турнирной таблицы всесоюзных турниров — один Ахтаев погоду еще не делал. Тем не менее для любой, даже самой классной команды встреча с алмаатинцами превращалась в муку мученическую. И тренеры ломали себе голову, как победить Ахтаева и К°, как нейтрализовать грозного центрового. Кстати, появлением приличной команды, долгое время выступавшей в высшей лиге чемпионата СССР, алмаатинцы обязаны именно Ахтаеву. Он многое сделал, чтобы такая команда просто появилась, стала крепким коллективом, серьезным соперником для сильнейших клубов страны, хотя до Васи баскетбол в Казахстане не очень жаловали. Любопытно, что впоследствии там появился и еще один классный центровой — Владимир Андреев. Сам Ахтаев очень трогательно, внимательно, заботливо относился к молодым, выискивал способных игроков, опекал их, поддерживал. Валерий Платонов, работающий ныне в Госкомспорте СССР, вспоминает, как 16-летним мальчишкой попал в «Буревестник», куда его привел Вася, которому он сначала просто подавал мячи, затем стал носить за ним сетку с мячами, а там и заиграл в основном составе. И все время рядом с ним был Ахтаев — большой и добрый человек, настоящий друг и старший товарищ.

К баскетболу Васю приобщил карагандинский тренер Исаак Калелевич, уговоривший его переехать в Алма — Ату и заняться спортом. А в 1947 году в Ленинграде Вася на спартакиаде институтов и техникумов физкультуры уже выступал как баскетболист. Умел он еще совсем мало, но проблем у противников с ним хватало — впрочем, своим он трудностей доставлял тоже немало. Правда, трудности эти были не и^ разряда игровых. Скажем, нужно было обеспечить Васю формой. А где достать на такую махину трусы, майку, а главное — обувь? Сколько помню, Вася всегда играл в огромных черных ботинках–самоделках на толстой микропористой подошве. Эти «кеды» часто рвались, не выдерживая нагрузки, и приходилось снова искать сапожника, материал, чтобы обуть Ахтаева.

С появлением Ахтаева начались сложности буквально у всех, даже ведущих команд. Тогда ведь не было правила трех секунд и лимита 30 секунд. Так что задача алмаатинцев была проста: завладеть мячом, держать его, пока Вася своим шагом цапли или гусака–великана перемещался от своего щита к кольцу соперников, дать ему высокий пас, а там уж он заложит мяч в корзину. Естественно, все мы искали противоядие. А как его найдешь? Что придумаешь? Заставил он нас поломать головы…

Наша команда Ленинградского Дома офицеров считалась вполне приличной, занимала пятые–шестые места в чемпионатах страны и других крупных всесоюзных турнирах, по классу мы явно превосходили алмаатинцев, но это ни о чем не говорило, когда приходилось решать проблему Ахтаева. В одном из матчей он задумал просто поиздеваться над нами: поймал мяч, прижал его к щиту и, довольно улыбаясь, сказал нам с Владимиром Желдиным (а мы с Володей были самыми маленькими в команде, нас и называли ласково «чижи»): «Ну, ребятки, прыгайте, прыгайте, может быть, и достанете…» Ну что ты будешь делать? Вот и борись с ним…

Или обидится на судью и выкинет какое–нибудь коленце: хоть стой, хоть падай, а что делать — не знаешь. Был такой замечательный арбитр международной категории Михаил (Мика) Левин. Так вот, он почему–то вдруг вызвал раздражение Ахтаева. Подошел Вася к Левину и с высоты своего огромного роста грозно, медленно выговаривая слова, пообещал: «Вот посажу на кольцо — и будешь сидеть, пока правила не выучишь…» 1–1 ведь мог бы…

Да, таких легенд, баек вокруг Васи ходило множество, что тоже свидетельство любви к нему, свидетельство фантастической популярности. Закономерное свидетельство…

Читать все это, наверное, смешно, но нам, играющим против Васи, было отнюдь не до смеха. И баскетболистам, и тренерам.

В 1956 году в Волгограде на зимнем матче восьми городов (был такой престижный турнир) наша рижская команда впервые на матч с командой Алма — Аты выставила Круминьша. Опытнейший, все знающий в баскетболе Ахтаев — или молодой, начинающий, еще немногое умеющий Круминьш? Единственно, в чем Ян тогда превосходил Васю, так это атлетизм: длительный физический труд на свежем воздухе закалил латыша. Сложилось так, что мы, проиграв в подгруппе одну встречу, тем не менее были вынуждены оспаривать лишь седьмое место. Ситуация была прямо–таки катастрофическая. А тут еще играть с Ахтаевым. Что же делать?

Я решил построить игру в расчете на контратаку, в которой должен был участвовать… Круминьш. Да, да, медлительный по сравнению с нашими «маленькими», Ян все же значительно быстрее Ахтаева передвигался по площадке. На это и делался весь расчет: Круминьш из–под своего кольца отдает мяч Хехту, Валдманису или Муйжниексу, а сам перемещается к кольцу соперников, стараясь непременно опередить Васю, обязательно успеть туда, пока не пришел Вася. И когда это получалось, мы забивали и забивали. Но если Вася успевал вернуться, в дело вступали его почти двадцать сантиметров преимущества в росте и кольцо оказывалось перекрытым. Да и один на один Вася переигрывал Яниса.

Был такой эпизод. Вася сымитировал бросок, Круминьш среагировал, подпрыгнул, взлетел вверх, а Вася прошел к щиту и со смехом направил мяч в кольцо. Или делал так: просто шагнет под корзину и вколотит мяч. И обязательно добавит: «Ничего, ничего, научу вашего лесника играть…» Да, то была запоминающаяся дуэль. Причем, что любопытно, в зале, где встречались команды, боровшиеся за медали, зрителей было немного, а на нашей встрече — Ахтаев против Круминьша — собрались толпы болельщиков.

В том же 1956 году сложилась аналогичная ситуация, только на этот раз победа над алмаатинцами нам была во много раз нужнее: в таком случае мы выходили бы в финал и оспаривали у москвичей «золото» Спартакиады народов СССР. И тогда я в первый и последний раз в своей тренерской жизни решил сначала провести дипломатические переговоры. Пошел к Ахтаеву, который хоть и не был формальным капитаном команды, был в ней, по существу, лидером, оплотом, настоящим хозяином, и спросил Васю: «Если игра сразу пойдет в нашу пользу и счет будет большим, может быть, дадим отдох–нуть основным игрокам, пусть поиграют запасные?» Вася ухмыльнулся, зыркнул глазищами и пробурчал: «Поживем — увидим…»

Малая спортивная арена Лужников была забита до отказа. Такой аудитории на баскетболе я у нас раньше не видел. И зрителям было на что посмотреть. Игра выдалась такой тяжелой, что и не знаю, как нам удалось все же буквально на последних минутах вырвать победу. — Ну, как там насчет запасных? — не преминул спросить меня Вася, блаженно отдуваясь. И его можно было понять: как же, средненькая в общем–то команда, а дала такой бой фаворитам и едва не преподнесла сенсацию…

Больше я такие эксперименты не проводил. А Васин урок мне запомнился надолго. Тогда Ахтаев всех поразил длинным первым пасом через все поле. У нас так и сегодня–то пасуют лишь Ткаченко и Сабонис, а тогда это вообще было откровением.

Мяч, кажущийся маленьким шариком в руках Ахтаева, пушечным ядром проносился через всю площадку и попадал к его партнеру, уже занявшему удобную позицию под нашим щитом. В тактическом плане такая контратака тоже была новым словом. Хотя в остальном алмаатинцы действовали традиционно. Спокойно располагались в зоне соперника, выстраивали позиционное нападение, дожидались, пока подтягивался Вася, отдавали мяч ему, а он сверху одной или двумя руками всаживал его в корзину. Никто у нас так тогда делать не умел, это было в диковинку. Другим центровым просто не хватало роста, прыгучести, атлетизма, чтобы заложить мяч сверху. Это сейчас даже «маленькие» умеют выполнять такой эффектный и такой любимый всеми баскетболистами и зрителями прием, а в те годы его демонстрировал только Вася. Повторил его уже через несколько лет эстонец Март Лага, чей рост был 198 см. Но главное — Лага был быстрым, резким, прыгучим и хорошо координированным… Как ни печально, но Ахтаеву так и не довелось сыграть за сборную СССР, хотя в середине 50‑х он был, безусловно, сильнейшим центровым страны. Наверное, и поэтому так и не стал он заслуженным мастером спорта. Но надо сказать, что при подготовке к чемпионату Европы 1953 года возглавлявший тогда сборную замечательный тренер Константин Иванович Травин (КИТ, как называли его по первым буквам имени, отчества и фамилии) пробовал привлечь Васю в команду, хотя по не зависящим от него причинам Ахтаев все равно не смог бы поехать на чемпионат. Однако перед Олимпиадой в Мельбурне уже я в качестве тренера юношеской сборной страны и члена всесоюзного тренерского совета убеждал наставника первой сборной Степана Суреновича Спандарьяна непременно взять Ахтаева на Олимпийские игры. Я был уверен (и до сих пор убежден в этом), что в паре с Круминьшем они могли бы составить такой тандем, с которым можно было бы побеждать американцев, давно уже вводивших в состав трех, а то и четырех гигантов. И дело даже не в росте Ахтаева. Тренировки под руководством такого думающего, ищущего специалиста, как Травин, безусловно, обогатили игру Васи, расширился диапазон его действий. Травин даже заставил Васю быстрее передвигаться, научил отменно играть в позиционный баскетбол. В общем, он бы наверняка пригодился нашей сборной в Мельбурне… Ахтаев играл до 1959 года, женился, уехал в Грозный, И оставался опорой своего «Буревестника» до последнего матча. По–прежнему на игры с его участием собирались полные трибуны, на которых всегда находилось местечко для его мамы. Да, мама Васи, маленькая полная женщина, к которой он относился с удивительной нежностью и почтительностью, постоянно сопровождала сына в поездках на игры. Сидела на специальном стульчике и внимательно наблюдала за игрой. По городу Вася возил ее на «Москвиче». Правда, свое сиденье он отодвинул к заднему стеклу, иначе просто не мог бы вытянуть ноги. А поскольку Вася никому ни в чем отказать не мог, то помимо мамы в машину набивалось еще человек шесть–семь. И когда он купил «Победу», ничего не изменилось. Вася был очень коммуникабельным, общительным парнем, любящим компании, веселье. На турнирах его номер в гостинице становился своеобразным клубом. Для каждого у него находилось и доброе слово, и кусок хлеба, и лишняя десятка. Ни для кого ничего не жалел. Пользуясь своей фантастической популярностью, известностью, авторитетом, проходил в любые кабинеты, открывал любые двери, где решал вопросы быта, материального благополучия своих партнеров, никогда ничего не требуя для себя. Тогда в моде были ковры, так и, извините за невольный каламбур, ковры эти для ребят «выбивал».

Он был простодушен, Вася Ахтаев, добр, широк. Его нетрудно было обмануть. Некоторые пользовались его наивностью, открытостью. Но как только он чувствовал фальшь или ловил кого–то на лжи, — все, такой человек становился его личным врагом. Обмана он не прощал. В его ранней смерти (ему было пятьдесят) зачастую винят баскетбол. Ведь была такая медицинская теория, что очень высоким людям движение противопоказано, что им нужен чуть ли не постельный режим. А в баскетбольных кругах существовала тенденция искусственного ограничения роста игроков. Но и то и другое, на мой взгляд, неверно, а последнее еще и антигуманно. Гиганты не виноваты, что родились такими. На их счастье, появилась такая замечательная игра — баскетбол. И именно здесь великаны нашли себя. В баскетболе им не нужно было избегать окружающих, не нужно было стыдиться огромного роста. Наоборот, как раз рост и делал их заметными, привлекательными, интересными для остальных людей. И Вася Ахтаев–не исключение. Скорее, он даже наиболее яркий пример того, как баскетбол сотворил личность.

Янис Круминьш

Ян Янович Круминьш, или, как его звали в Латвии, «гарайс Ян», что означает «большой Ян», мне по–особому дорог. Так уж сложилась моя тренерская жизнь, что в основном приходилось работать с уже сформировавшимися спортсменами. От меня требовалось лишь шлифовать их мастерство доводить до самой высокой кондиции.

И только Круминьш — мой ученик в полном смысле слова. Я нашел его, уговорил заниматься баскетболом, научил азам игры, сделал из него классного спортсмена, получившего звание заслуженного мастера спорта. Он прошел у меня весь путь — от новичка до самого популярного спортсмена Латвии, одного из сильнейших центровых мира. Да, именно Круминьш стал первым советским центровым истинно международного уровня.

Он рано потерял отца, в которого вышел ростом и статью. Так что уже в 13 лет Яну пришлось работать. Жизнь заставила его быть самостоятельным, к тому же на его плечи легла забота о матери. В 14 лет в нем было ровно два метра, и поэтому в лесничестве, где он трудился на сборе смолы, Яну не составляло труда перевыполнять две–три нормы: ведь он мог поставить стаканчики для смолы выше других. Впоследствии именно это долго мешало ему поддаться на мои уговоры попробовать себя в баскетболе. «Зачем мне это? — искренне недоумевал он. — Я хорошо зарабатываю, я свыкся с лесом, мне и здесь хорошо». И ни в какую не соглашался приехать на тренировку.

Действительно, среди стройных, высоченных сосен он при своем росте 218 см чувствовал себя как дома. Общества других людей Ян не искал, наоборот, сторонился их, предпочитая всему другому работу и тихую, размеренную жизнь с мамой в деревне. Да и амбиций, тщеславия, желания как–то выделиться, показать себя у него никогда не было. В общем, баскетбол, спорт были ему чужды и неинтересны.

Кстати, не я один обратил на него внимание. Как потом выяснилось, наш выдающийся тренер по легкой атлетике Виктор Ильич Алексеев по чьей–то подсказке нашел Яниса и вытащил со своими учениками на сбор в Нальчик, где пытался сделать из Яниса метателя. До этого другие спортивные специалисты, очарованные его сложением и силищей, пытались заинтересовать Яна рингом, борцовским ковром, но и у них ничего из этого не вышло. Попробовав и бокс, и борьбу, Янис быстро остывал и бросал эти затеи. До сих пор не знаю, почему именно мне повезло.

Наверное, все же я был более настойчив, к тому же Латвия — баскетбольная республика, а значит, рост Круминьша как главный аргумент в моих рассуждениях о его спортивном будущем сыграл свою роль. В общем, удалосьтаки увлечь его баскетболом. И началась наша поистине адова работа.

Янису нужно было пройти всю азбуку игры, от А до Я. И если физически он оказался на удивление подготовленным к занятиям спортом, то для освоения технических приемов потребовался каторжный труд.

Сухой, крепкий, без грамма лишнего веса (хотя в нем было 140 кг), с широченной спиной, мощный (помощнее, пожалуй, Ткаченко), он был к тому же хорошо координированным, правда медлительным. Научить его бегать и прыгать без мяча было делом не особенно трудным. Но то, что касалось технической стороны (ловля мяча, передачи, броски), давалось Яну очень нелегко. Нервов и сил мы потратили немало. Подчас Янису все надоедало, и он даже пытался бросить баскетбол: «Зачем мне все это надо? Для чего я так мучаюсь?..» Потрясающее качество Круминьша, как любого другого истинно талантливого спортсмена, — восприимчивость. Из центровых такого класса, пожалуй, один Сабонис впоследствии выделялся в этом плане. Яну не нужно было по два, по три раза повторять задание, показывать прием. Он все запоминал моментально и старался сделать на максимуме своих возможностей. Поэтому и прогрессировал он, может быть, и медленно, но неуклонно.

Когда я привел Яна к Маршалу Советского Союза Ивану Христофоровичу Баграмяну, маршал, сам довольно крупный мужчина и с симпатией относящийся к высоким людям, вышел из–за стола, протянул Яну руку и сказал: «Вот это достойный мужчина. Все, что для него нужно, сделаем…» И сразу завертелась карусель. Для Яна за пару дней сделали специальную кровать–топчан длиной три метра. Пригласили самого знатного мастера–портного, который, взобравшись на стремянку, обмерил Яниса и сшил ему подходящий костюм. Лучший сапожник сделал первую в жизни Круминьша колодку: раньше он обходился самодельной обувью, в которой ходил в любое время года. Действительно, для «большого Яна» делалось все, хотя он еще не был никому известен.

Становлению Яниса как баскетболиста очень мешали его врожденные черты характера, вообще–то очень и очень привлекательные, но в спорте подчас лишние — скромность, деликатность, терпимость, застенчивость. Он не переносил повышенного внимания к своей персоне, тут же замыкался, уходил в себя, не хотел, да и не мог работать в полную силу. А его появление в нашей команде конечно же не могло остаться незамеченным. И даже латыши, эти спокойные, а главное, интеллигентные люди, не сумели сдержать своих чувств, не хватило их на то, чтобы тактично отнестись к Янису. Как только он заходил в магазин, в кафе, садился в автобус или трамвай, туда тут же набивались толпы. Ян буквально бежал от зевак, но его настигали повсюду. Поэтому первым в рижском СКА он купил «Москвич», получив возможность укрываться от любопытных взглядов, спокойно ездить из дому на тренировки и обратно, не пользуясь общественным транспортом. Правда, и этот «Москвич», и затем «Победа» стали шокировать уже наших игроков. Им казалось, что не к лицу такой заметной и большой личности, как Круминьш, ездить на маленьких машинах. И они чуть ли не силком заставили Яна приобрести «Волгу» 21‑й модели. На этой «Волге» он ездит до сих пор, даже не пытаясь пойти к кому–то и попросить сменить ее на более современную. Нет, это не в правилах Яна — пользоваться своей популярностью. Тогда же из–за назойливых болельщиков нам приходилось запирать вход на нашу площадку (я ее построил своими руками, с деревянным настилом), чтобы публика не мешала Янису тренироваться. Мы с ним приходили часа за два до основной тренировки и вдвоем трудились над освоением азов баскетбола. Потом Янис признавался, что «лучше Саши мне никто не пасовал, удобнее всего мне было играть с Сашей». И это действительно так. Ведь я был одно время играющим тренером, у меня и вправду был неплохой пас (я в юности упорно копировал Лысова), к тому же моей главной задачей было побыстрее наиграть Круминьша. Если остальные ребята играли на себя, то я должен был думать о будущем, о становлении Круминьша. Зимой 1953 года мы уступили рижскому «Спартаку» и в первенстве Риги, и в чемпионате Латвии. То была сильная команда (Карнитис, Остроухо, Каугурс, Теммерс, Калхерт, Лиепкалнс), с которой нам сражаться было еще трудновато. Но уже летом в 1954 году мы замахнулись на титул лучшей команды республики. Однако ставить Яна я еще не рисковал, он был пока наблюдателем: вдумчивым, старательным, усидчивым. Все стремился понять, уразуметь, до всего дойти, во все вникнуть. Трудолюбие его было поразительным. Добавьте вообще характерные для латышей дисциплинированность и исполнительность, и станет ясно, почему он довольно быстро вырос как игрок.

Тренеры поверили в него. Больше того, они наконец поняли, что Круминьш — это сила, это их главный козырь, это он поможет побеждать всей команде. И если до того Янис был малоразговорчивым, трудным в общении человеком, то после матчей в Каунасе в 1955 году, где он уже играл основным центровым и был важнейшей фигурой в рижском СКА, Круминьш словно сбросил тяжелый груз проблем. Из бирюка он на глазах превращался в остроумного, интересного собеседника, имевшего по любому вопросу свое мнение, серьезное и обдуманное суждение. Его замечания были немногословны, но метки. Вдобавок у него обнаружилось тонкое чувство юмора, ценное тем более, что он мог подшутить не только над товарищами, но и над самим собой.

Уважение к Янису все росло. Особенно привлекали в нем бойцовский характер, корректность, всегдашнее стремление не дать в обиду слабого. Играл Круминьш осторожно, стараясь ненароком не задеть кого–то, не сделать больно. Сам же стоически выдерживал наскоки не брезговавших грубыми приемами соперников. И так незаметно и довольно быстро из начинающего баскетболиста Янис превратился в мастера высочайшего класса. Безусловно, становлению Круминьша помогло то, что рядом с ним у нас в СКА играли такие яркие баскетболисты, как Майгонис Валдманис, Владис Муйжниекс, Ольгерд Хехт, Гуннар Силиньш, Айвар Леончик и другие великолепные спортсмены, а в сборной СССР, куда Янис был приглашен уже в 1956 году, — Владимир Торбан, Виктор Зубков, Аркадий Бочкарев, Александр Травин, Юрий Корнеев. Он рос в окружении созвездия игроков и сам стал звездой.

После 1 Спартакиады народов СССР на Яниса вновь навалились психологические перегрузки. Если до того он лишь однажды в составе рижского СКА выезжал за границу (в Польшу), то теперь отправился в Австралию. И сразу на Олимпийские игры. Из провинциального латышского городка Цесис — в Океанию… Можно было бы и растеряться. А ведь предстояло ему сражаться с американцами…

Я поехал в Мельбурн судьей и первым увидел на тренировках баскетболистов США, в том числе изумительного центрового Рассела — легкого, стройного, худощавого, внешне совсем мальчика, Рассел впечатлял, но не настолько, чтобы следовало его очень уж опасаться. И мне тогда по наивности казалось, что ему против Круминьша не устоять. Но это был обман зрения: я ведь не видел еще Билла в игре.

Победив канадцев, наши уступили французам, за которых играл очень сильный центровой Беньо (207 см). Наши же тренеры на тот матч Круминьша не поставили, а играли два других центровых — Лауритенас и Бочкарев. Трудно далась победа над сильнейшей за всю историю сборной Болгарии с такими мастерами, как Мирчев, братья Пановы, Радев, Борчовский. В полуфинале мы вновь встретились с французами. На этот раз Круминьш играл, и его слово оказалось решающим. 26 очков Яниса были той немалой лептой, которую он вложил в победу. К тому же он начисто выключил из игры Беньо.

Американцы, узнав, что я — тренер Круминьша, все время утверждали, что он им не страшен, что Рассел легко переиграет, просто перепрыгает нашего великана. И показывали на пальцах, как он это сделает. Я же недоверчиво покачивал головой. Мне все еще казалось, что у Яниса хватит умения в противоборстве с Расселом. Но действительность оказалась обескураживающей. Ровно 30 очков выиграли у нас американцы, причем Рассел просто не давал никому бросать из–под щита. Он выпрыгивал так высоко (на тренировках доставал верхний край щита), что легко пресекал все передачи на Круминьша. Янис почти весь матч оставался отрезанным от партнеров, они не могли питать его мячами, поскольку и сами были зажаты в тисках жесткого прессинга. Поражение было безоговорочным.

Тем значительнее успехи, которых наш баскетбол добился впоследствии. В США эта игра по–прежнему чрезвычайно популярна, мастеров экстракласса там всегда было предостаточно, однако больше таких провалов, как в Мельбурне, мы не допускали. Больше того, на чемпионатах мира и олимпиадах преимущество постепенно перешло к советским баскетболистам. И в этом тоже огромная заслуга таких игроков, как Ахтаев и Круминьш, с приходом которых наш баскетбол сделал резкий качественный и количественный (если иметь в виду сантиметры роста наших центровых) скачок. Они заставили тренеров выискивать и специально готовить гигантов, без которых прогресс был просто немыслим.

Чтобы соперничать с рижскими армейцами, чтобы добыть «противоядие» в борьбе с Круминьшем, в других советских клубах стали вводить в состав высокорослых центровых. Так, в тбилисском «Динамо» появился Лежава (209 см), в киевских «Строителе» и СКА Окипняк (210 см) и Сушак (213 'см), в алма–атинском «Буревестнике» — Андреев (215 см), в рижском ВЭФе — Эглитис (208 см) и Драке (205 см), в бакинском СКИФе — Петров (211 см), в московском «Динамо» — Балабанов (207 см), я нашел дублера Янису — Давидса (208 см). Это уже были центровые в полном смысле слова. Не остались в стороне от современных тенденций и наши зарубежные конкуренты. Французы отыскали и даже отправили на стажировку в США гиганта Лефевра (218 см), у бразильцев появился великан Эль Рашид (226 см), были высокие игроки и в других странах. И всех центровых готовили специально для соперничества с Круминьшем, который в любительском баскетболе был, безусловно, сильнейшим центровым мира. Серебряная олимпийская медаль, слава классного игрока и связанные с этим шумиха, ажиотаж ничуть не повлияли на Яна, по–прежнему претили ему, и он старался спрятаться от людей. В игре тоже остался таким же щедрым, деликатным партнером, и с большой охотой отдавал мяч для заключительного броска товарищу. Он так и говорил, недоумевая: «Ну, что вы мне и мне? Стреляйте сами, бейте, я успею…» Я же настаивал, чтобы мои подопечные побольше играли на него. Чем активнее он играл, чем чаще Янис угрожал кольцу соперников, тем им становилось труднее. И я постоянно требовал от Круминьша энергичных и результативных действий в атаке.

В 1958 году на турнире в честь открытия Всемирной выставки в Брюсселе мы играли с сильной американской сборной, выиграли 67:66, а Ян набрал 27 очков. Американцы искренне признавались, что так ничего и не смогли придумать, чтобы нейтрализовать этого широкоплечего гиганта.

В 1959 году мы должны были выиграть чемпионат мира в Чили. Но превратности турнирной судьбы свели нас в одном из матчей с чанкайшистами. Конечно, мы не вышли на игру, и нас в итоге дисквалифицировали. А ведь до этого все складывалось очень здорово.

Дорога до городка Темука, где мы начинали чемпионат, была страшно тяжелой. Как вынес Янис все эти взлеты и посадки в десятках городов (40 раз повторялась эта процедура), как перетерпел 72 часа в воздухе (это и обычному человеку нелегко, а каково же было ему, великану, в туристическом салоне?), трудно сказать. Но Ян, как и обычно, все стоически выдержал, хотя конечно же для него это была просто мука. Мексиканцев мы в подгруппе одолели сравнительно без проблем, а вот матч с бразильцами выдался невероятно сложным. Естественно, почти все 4 тысячи зрителей болели за наших соперников. Команда у них была отличная. Возглавлял ее экспансивный тренер Канелла, не раз даже наказывавшийся за споры с судьями и драки с ними, однако блестящий знаток своего дела. А в составе были такие асы, как Вламир, Блаткаускас, Москито, Сантос, Амаури.

Основное внимание противник уделил Круминьшу. Чего только не делали бразильцы, чтобы не дать Яну сыграть в полную силу: хватали за руки, щипали, наступали ему на ноги, сдергивали трусы, садились на него верхом, чуть ли не катались на нем — Ян все безропотно сносил, забивал сам и давал забивать партнерам. 73:64‑мы победили.

После этого популярность Яниса настолько возросла, что ему просто небезопасно стало появляться на улице. У чилийцев знаком выражения любви и признательности были удары по спине и похлопывания по щеке. И вот каждый, едва завидев Яна, пытался выразить свой восторг таким способом. Пришлось нам закрыть его в гостинице, а открывал Янис нам только на условный стук. Хватало и баек, и «уток» в прессе. Одна газета написала, что русские пока не смогут больше запускать «спутники», поскольку у них нет Круминьша. И поместила рисунок, на котором Янис раскручивает «спутник» наподобие метателя молота. А один предприимчивый торговец выдал такую новость: Круминьш каждый день съедает по три килограмма лука, поэтому он и стал таким высоким и здоровым. Наивная попытка сделать рекламу своему магазину…

Обыграв в финале чилийцев — 75:49 и вновь бразильцев — 66:63, мы жили ожиданием матча с американцами. Поединок состоялся на том самом Национальном стадионе в Сантьяго, где потом Пиночет устроил концлагерь для своих политических противников. 25 тысяч зрителей собралось на трибунах. Было немаловажно, за кого они будут болеть. Как потом выяснилось, болели за нас. Над ареной на протяжении всей встречи неслось: «Вива Совьетико! Вива Русия! Вива Круминьш!» Янис превзошел самого себя. Он был душой матча, душой команды. Никогда еще я не видел его таким возбужденным, азартным. Он покрикивал на ребят, требовал мяч, носился (вот уж действительно трудно поверить) по всей площадке, даже успевал в контратаки. Чувствовалось, что он играет важнейший матч финала. 62:37 — таким был счет. Мы буквально положили на лопатки представителей родины баскетбола. Американцы были ошарашены и долго не могли понять, что же произошло.

Мы тогда впервые применили личнозонную защиту, чтобы Круминьш всегда оставался под щитом, а остальные двигались за своими подопечными. Прекрасно сработали связки Круминьш — Муйжниекс — Торбан и Зубков — Бочкарев — Семенов. Наигранные пары защитников Валдманис — Минашвили и более высокие Озеров — Кутузов как могли помогали Янису. Корнеев мог вообще выйти на любое место. Так что команда была блестящая, а возглавлял ее «большой Ян». Ярко сыграл Янис и на чемпионате Европы в Стамбуле, где ему противостоял вернувшийся после стажировки за океаном французский суперцентровой Лефевр. Круминьш, как я уже говорил, боялся задеть кого–то из маленьких опекунов, но уж если он встречал равного себе по росту, силе и массе соперника, то не щадил его. Лефевр был сломлен. Мы с большим преимуществом — и во многом за счет отличной игры Яниса — победили сборную Франции, несмотря на поддержку, которую ей оказывали моряки с военной эскадры, зашедшей в порт. Так что схваток Янис не пугался, ни перед кем из противников не робел. Как–то в Иране ему предложили побороться с охранником шахиншаха — огромным, толстым мужчиной ростом 225 см. Ян легонько поднял его и поставил на место, сняв все вопросы о возможном победителе: поединок на ковре не понадобился. Трудолюбие и целеустремленность Яниса проявились и тогда, когда он уже распрощался со спортом. Сегодня Круминьш известный художник–чеканщик, выполняющий прекрасные работы по эскизам своей жены Инессы. Любопытна, кстати, история их любви. Ян чурался общения с женщинами, ему казалось, что он отпугивает их. Но как–то в дни празднования 20-летия Советской Латвии к нему пришла маленькая, хрупкая Инесса, по профессии скульптор, и начала лепить бюст Яна. Их знакомство на протяжении долгого времени, пока длились сеансы позирования, переросло в большое чувство. Инесса открыла в Яне того замечательного парня, каким он и был всегда. Теперь у них два сына и дочка, Ян по–прежнему любит уединение в своем подвале–мастерской и семейный уют у домашнего очага. Когда я приезжаю в Ригу, всегда стараюсь пообщаться с ним, хотя вытащить его из круга семьи очень сложно. Он отрастил бороду, совсем поседел, но все еще силен. «В свете» он появляется изредка, и только тогда, когда в Риге проходят какие–то крупные баскетбольные турниры…

В нашем баскетболе всегда были игроки и быстрее Яна, и хитрее, и разностороннее, но Янис превосходил всех. Главная его черта, которой не хватает многим сегодняшним центровым, — надежность, абсолютная надежность в любой игре. В самые трудные моменты все надежды возлагались на него, и не было случая, чтобы Ян их не оправдал. А ведь это и есть основное качество центрового — уметь взять игру и ответственность на себя, быть вратарем под своим щитом и главным бомбардиром под чужим. Он не мог даже в стрессовых ситуациях промахнуться из–под щита, как это случается даже с лучшими современными центровыми. Он не мог сыграть плохо, если команде нужна была его помощь. Да, он был не эффектен, но его игра была полезна, точна, а временами и просто красива. Может быть, в какие–то моменты Круминьш и нервничал, и волновался, и переживал, но никогда не показывал этого, все держал внутри себя. Это был бескомпромиссный атлет с характером настоящего бойца, стойко переносивший все трудности. Он никогда не спорил с арбитрами, не строил гримас, не демонстрировал, как ему больно, а просто честно и как следует делал свое дело. Янис Круминьш был главной фигурой в советском баскетболе на протяжении почти целого десятилетия. Без Круминьша не было бы медалей трех Олимпиад, «золота» трех чемпионатов Европы, высших наград, завоеванных рижскими армейцами на чемпионатах страны и в трех подряд розыгрышах Кубка европейских чемпионов. Во всех этих турнирах роль Яниса была очень велика. Без него я не представляю себе и мировой баскетбол 50–60‑х годов. И хотя в то время и у нас, и за рубежом блистали многие истинные звезды, Круминьш был одной из самых ярких.

Виктор Зубков

Вспоминая минувшее, должен признать, что 1956 — 1966 гг. в нашем, да и европейском баскетболе были годами Виктора Зубкова. Он мог бы по своей физической структуре, технической оснащенности поиграть и значительно дольше. И лет ему было не так уж много, когда он закончил выступать, — 29. Однако у нас тогда ввели возрастной ценз, и Вите пришлось раньше времени расстаться со спортом. А жаль: возраст игрока определяет не паспорт, а мастерство…

Заметили его зрители и специалисты на 1 Спартакиаде народов СССР, где он выступал за сборную РСФСР. Ею руководил один из известнейших тренеров страны Георгий Тихонович Никитин. Он–то и настоял, чтобы Зубкова ввели в сборную команду СССР и повезли на Олимпиаду в Мельбурн. Так, 18-летний юноша, типичный ростовский паренек — ветер в голове, разухабистый вид, вольное поведение, развалисто–раскачивающаяся модная походка — попал из областного центра сразу в столицу Олимпийских игр.

Радости и счастья от того, что стал участником такого события, Витя не скрывал: они были написаны на его лице, всем своим существом он показывал, как горд собой, был возбужден настолько, что, казалось, не ходил, а летал, каждый жест, каждое слово выражали его восторженное состояние.

Играл Зубков на олимпийском турнире немного. Но тем не менее на него обратил внимание сам Билл Рассел. Тот самый Рассел, который в свои 22 года стал героем Олимпиады, кто уже тогда все знал, умел и понимал в баскетболе, кто затем более десяти лет был лучшим игроком профессиональной баскетбольной лиги США — НБА и создал суперклуб «Бостон Селтикс». И вот Рассел из всех советских баскетболистов выделил именно Зубкова, подарив ему в знак высокой оценки свои кеды. Этим Билл как бы предрекал молодому центровому большое будущее.

Чем же обратил на себя внимание уникального атлета новичок? Зубков был эластичным, мягким, легким, подвижным и, что особенно ценится в США, леворуким. При своем росте за два метра Витя был хорошо координированным, быстро передвигался, был ловок, элегантен. В общем, при основательной работе над техникой и атлетизмом из него действительно должен был получиться баскетболист высокого класса.

Очень скоро Зубков подтвердил неслучайность выбора Рассела. В 1957 году в Софии состоялся очередной чемпионат Европы. Он был для нас чрезвычайно важным, ибо за два года до того сборная СССР в Будапеште заняла лишь третье место. Положение осложнялось тем, что Зубкову пришлось стать основным центром сборной. И играл он так, что буквально ошарашил всех европейских специалистов.

Его игра резко отличалась от ранее принятых стандартов. Обычно многие центровые действовали близко к щиту, рассчитывали в основном на мощь, рост, вес, давили соперников, старались просто–напросто смять их своей массой. Ведь тогда никто и подумать не мог, что появятся центровые типа Александра Белова, Сабониса или Чосича. Зубков предвосхитил их появление. Он был первым центровым, вышедшим на линию штрафного броска: расстояние его не пугало, он мог безупречно сыграть и вдали от щита. Да и понимал он, что с ростом 202 сантиметра ему трудновато будет бороться непосредственно под кольцом.

Зубков был разыгрывающим центром, хорошо играл на проходах, организовывал партнерам заслоны, давал пас накоротке (получил–вернул), метко пробивал штрафные, а его крюк левой с трех–четырех метров от кольца поразил всех. Да, его игра была тогда откровением, неожиданностью. Он первым показал, что зона действий центрового может быть значительно расширена, показал, насколько опаснее становится даже не слишком высокий центр (относительно, конечно, невысокий), если станет играть разнообразнее, не только вплотную к щиту, но и подальше от него, если овладеет несколькими техническими приемами, если прибавит в атлетизме. Виктор имел неплохой бросок со средней дистанции, что делало его еще более опасным. Там, в Софии, и произошло мужание, становление этого центрового.

Физически Зубков не слишком выделялся. Но разум, техника, необычные для центрового двигательные возможности, умение выбирать позицию позволили ему стать новатором в игре центровых.

И чтобы полностью раскрыться, Зубкову были необходимы столь же высококлассные партнеры. В ЦСКА такими были Аркадий Бочкарев и Михаил Семенов (с ними же Виктор играл и в сборной). Эта тройка на протяжении многих лет была сильнейшей в стране. В памятном финале розыгрыша Кубка европейских чемпионов ЦСКА — «Реал» (Мадрид), когда армейцы в гостях уступили 17 очков, а затем дома выиграли также 17, в третьем, решающем матче основной вклад в победу внесли именно эти трое, и прежде всего Зубков. Казалось бы, за счет чего так резко прогрессировал юноша, еще совсем незаметный в Мельбурне, а на следующий год уже ставший одним из сильнейших на чемпионате Европы: времени–то прошло совсем немного? Но как выяснилось, из сокрушительных поражений, которые мы потерпели от американцев на Олимпиаде, — минус 30 очков в первом матче и минус 34 во втором, финальном, — самые верные выводы сделал именно Витя. Он признавался потом, что игра американцев многому научила его. Его поразила их скорость, атлетизм, мощь, активный прессинг. Но мало было все это видеть, нужно еще понять и что–то взять для себя. Зубков увиденным воспользовался в полной мере. И вообще, это отличительная черта Виктора — впитывать, воспринимать, осмысливать опыт других и максимально брать на вооружение. Это и позволило ему прогрессировать быстрее, чем сверстникам, которые ту сборную США видеть не могли.

Когда–то он восхищался Отаром Коркия — и это понятно. Для молодого поколения наших центровых Отар Михайлович долгое время был кумиром, ибо олицетворял собой игру центровых того времени. Но теперь Виктор выделяет Александра Белова и Сабониса, что тоже понятно, поскольку они ближе всех ему по самому духу игры центрового, той игры, которую вел сам Зубков.

Очень тепло Зубков отзывается о Круминьше, с которым на протяжении нескольких лет составлял грозный, результативный и эффектный дуэт. С 1957‑го они часто действовали вместе, им было удобно играть друг с другом. Круминьш, державшийся поближе к щитам, доминировал под ними, не мешая Зубкову, который умел играть в поле и активно взаимодействовать с партнерами. Сочетание таких разноплановых центровых не раз приносило успех сборной. Особенно ярко, как я уже говорил, Зубков сыграл в Софии, но там не было Яниса. А вот в 1959‑м в Стамбуле они уже вместе удивляли Европу. В Софии особенно запомнился финал со сборной Болгарии, возглавляемой прекрасными центровыми Мирчевым и Радевым.

Тренеры нашей команды Спандарьян и Никитин практиковали постепенное омоложение состава, поэтому, как правило, на одиннадцатое и двенадцатое места обязательно включали перспективных новичков, молодых. Так, в 1952 году в сборную попали Озеров и Валдманис, в 1956‑м — Зубков и Муйжниекс, в 1960‑м — Минашвили. И каждый из них затем здорово прибавлял. Зубков это и показал. Он очень сильно провел матчи с опытной чехословацкой командой, с венгерской, «обидевшей» нас на предыдущем чемпионате Европы, и, наконец, с болгарской, в котором Зубков начисто переиграл Мирчева, что во многом и предопределило нашу победу. Уже тогда было ясно, что его интересно соединить с Круминьшем. Удалось это сделать в сентябре 1958‑го в Болонье в розыгрыше Кубка Майрано, который тогда считался наиболее престижным турниром в Европе. Для всех создание такого дуэта оказалось настоящим сюрпризом. Нечто подобное произошло и в Чили на чемпионате мира‑59. Я уже писал, что у нас там были две сыгранные тройки: Бочкарев — Семенов — Зубков и Торбан — Муйжниекс — Круминьш. Мы могли поэтому варьировать темп, ритм игры, тактику, к чему соперники оказались неготовыми. Бразильцев, как известно, мы победили сначала—73:64, а затем—66:63, американцев же буквально разгромили — 62:37, продемонстрировав яркий, маневренный, разноплановый баскетбол.

Виктор там наряду с Круминьшем играл, пожалуй, первую скрипку. Он во многом определял лицо нашей команды, ее силу и мощь. Поскольку Круминьш и Зубков были очень разными по стилю (а значит, разными были манера, внешний рисунок действий их троек), то и играли они в непохожий баскетбол. Противнику каждый раз надо было приспосабливаться то к одной, то к другой связке. Но ни у кого таких ресурсов, таких ярких игроков (да еще в таком количестве) не было.

Так же, как и в Чили, на открытых площадках проводился чемпионат Европы‑59 в Стамбуле. Финал состоялся на стадионе «Меджатпаша». Зубков туда приехал уже звездой первой величины. Рядом с ним начали раскрываться Петров и Вольнов. Игра Виктора продолжала удивлять наших конкурентов. Французы, которые привезли гиганта Лефевра, готовились к борьбе с Круминьшем. А против их центрового вышел Зубков. И уступая сопернику в росте более 15 сантиметров, изрядно помотал его и сам набрал 15 очков, что в итоге и принесло нам крупную победу — 42:23. А вот опытнейший Мирчев из сборной Болгарии на этот раз нашел противоядие в споре с Витей, набрал 22 очка, а нашему центровому раскрыться не дал. Пришлось выпускать «большого Яна», после чего мы опять выиграли. Зато в финале с венграми — а тогда это была популярная, сильная, известная команда — Зубков отыграл выше всех похвал. Помешать ему не смогли ни Шимон, ни Банхеди, ни Жирош, ни Кримингер, лидеры сборной Венгрии.

О характере Вити говорит и такой неприятный, но поучительный для меня факт. В 1963 году накануне чемпионата мира Зубков явно сдал. Меня это очень беспокоило, и я как–то поделился своими тревогами с известным журналистом, прекрасно знающим мир баскетбола. Сказал же я ему, что или вообще не возьму Зубкова на чемпионат, если он будет в такой же форме, как и теперь, или это будет его последнее выступление за сборную. К сожалению, журналист не только передал мои слова Вите, но и опубликовал их. И долгое время бывшие у нас с Виктором отличные отношения тут же испортились. Он обиделся и не считал нужным, как и обычно, скрывать свое отношение ко мне. И долго еще помнил мне тот промах, хотя мы уже помирились и поняли друг друга. Я же тогда усвоил, насколько деликатное, тонкое это дело — связь с игроками. Молодой тренер, я не знал, что нельзя посвящать в интимную сторону процесса создания команды, коллектива кого–либо из посторонних, пусть даже уважаемых и довольно близких людей. Мне не хватило тогда логики, уважительности, такта по отношению к Зубкову. Это был мне хороший урок на будущее.

Отыграл же Виктор на чемпионате мира вполне прилично, хотя уже и не так ярко, как прежде, когда был признан лучшим центровым на чемпионате Европы‑59 в Стамбуле и в турне по США в том же году. Кстати, в Стамбуле он вообще был одной из самых заметных и популярных фигур на чемпионате. Мы жили в отеле «Пера–палас», но питание там нас не устроило: в Европе едят мало, а в Турции к тому же очень своеобразное меню. Наши же ребята — и Зубков прежде всего — вкусно и сытно поесть любили всегда. Пришлось договориться о столовании в нашей миссии, где Зубков вскоре стал любимцем повара. Витя был удачным рыболовом, очень гордился этим и всегда радовался хорошему улову. Не раз он поставлял нам на обед свежую рыбку…

К середине 60‑х годов это был уже совсем не тот типичный ростовский парень, каким мы его знали прежде. Раньше он любил быть на виду, искал для этого любой повод (скажем, в Мельбурне подружился со знаменитым штангистом Владимиром Стоговым, который был Зубкову по пояс; поэтому на теплоходе «Грузия», когда мы возвращались домой, они часто ходили вдвоем, чтобы играть на контрасте роста и обращать на себя внимание), мог себе позволить вольности, любил погулять, не слишком заботился о режиме. Но, повзрослев, женившись, остепенился, стал совсем другим: негативные черточки исчезали, а положительные вышли на первый план. Простой, открытый, честный, он вызывал всеобщее уважение. Ребята его любили, прислушивались к его словам все, даже его лучший друг Миша Семенов, хотя был и старше Вити, и опытнее.

Виктор Зубков выделялся из баскетболистов своего поколения и потому, что играл в интеллектуальный и яркий баскетбол. На него приятно было смотреть, он вызывал интерес, на него, что называется, ходили. Довольно быстрый, резкий, прыгучий, он играл красиво. Длиннорукий, он часто добавлял отскочившие от кольца или щита мячи. Особенно удачно (что неудивительно, поскольку был левшой) действовал левой рукой, закрыть которую соперники не могли.

Поняв, как много ему дано и сколько от него зависит, Виктор стал очень серьезно, с энтузиазмом тренироваться. Он не щадил себя ни на тренировке, ни в игре. Темперамента ему хватало, эмоции проявлялись щедро, он всегда переживал и за команду, и за себя, волновался за весомость своей лепты, внесенной в общий успех. Работал же со знанием дела, взыскательно, серьезно относился к тренировочному процессу. В физическом плане он конечно же не был идеалом. Но это был хорошо, гармонично развитый молодой человек, в котором проявились родительские гены: высок был отец Вити — Алексей Иосифович (197 сантиметров), высока и мама — Ольга Ивановна (182 сантиметра). Так что сын в них.

И все же в борьбе с гигантами Виктор брал в первую очередь не ростом (202 сантиметра), а совсем другим, прежде всего интеллектом. Пожалуй, это был первый у нас центровой ярко выраженного интеллектуального плана. У него была светлая голова, он был хорошо образован, прекрасно знал спорт, что и помогало ему успешно сражаться с соперниками, значительно превосходящими его в росте.

Ум баскетболиста в первую очередь проявляется при игре в защите. Зубков искал и находил варианты эффективной игры, действовал нестандартно, гибко. Именно он первым понял, как нужно держать Круминьша. Никто ведь до него это делать не умел, заранее признавая превосходство Яниса. Витя не стал прятаться за Яном, как. обычно располагались другие опекуны Круминьша. Наоборот, он старался выбрать такую позицию, чтобы «вылезти» из–под Круминьша, опередить его, не дать ему получить мяч. И всегда играл активно, мешал Яну взаимодействовать с партнерами (т. е. приблизительно так, как играли против Круминьша американцы в Мельбурне). Его руки всегда торчали где–то перед головой Яниса. Витя беспрестанно крутился около него, выводил из себя, не давал спокойно передохнуть. Уступая Круминьшу в массе и росте. Зубков, кроме всего прочего, научился имитировать фол: едва Ян заденет его, следовали картинное падение (теперь этим часто пользуются баскетболисты) и тут же свисток арбитра, штрафующего Круминьша…

Да, Зубков никогда не надеялся только на рост, мощь, силу. Искал что–то другое, что–то свое, прикидывал, как бы ему обыграть того или иного соперника, как его держать, каким путем, каким методом нейтрализовать. И это помогало ему переигрывать практически всех центровых того времени. Повторяю, то было десятилетие Виктора Зубкова. хотя конечно же по внешним габаритам он уступал многим. Сегодня, когда игра очень усложнилась, стала более скоростной, от взаимодействия игроков зависит многое. Однако деловых разговоров на площадке почти не слышно: уровень подготовленности баскетболистов стал совсем другим. Интеллектуальный уровень. Тем не менее и сейчас подсказки ведущих баскетболистов, лидеров (чаще всего защитников–разыгрывающих, дирижеров — как, впрочем, и центровых) нелишни. И хотя есть уже язык жестов (разыгрывающий на пальцах показывает, какую комбинацию следует проводить), все же нет–нет да и раздаются словесные команды. Тогда же, на рубеже 50–60‑х годов, никаких указаний от игрока к игроку почти не поступало, хотя в сложных тактических перестроениях они подчас были просто необходимы.

Зубков одним из первых при игре в обороне стал активно помогать партнерам точными и нужными подсказками. Он занимал свою позицию (причем отхватывал немало места: расставит широко руки и ноги — попробуй, обойди, выскочи…) и командовал: «Я его возьму там, а ты пропусти», — или: «Если я здесь, то ты подстраховывай»…

Особенно важно это было при заслонах, при смене на заслонах. Зачастую игроки не видят, что идет смена, и утыкаются в противника или даже в своего же партнера. Тут важно вовремя подсказать, направить. И вот Зубков сделал первый шаг к прогрессу игры в защите. Сделал ее более коллективной, осмысленной, разумной. Первый центровой, который руководил обороной, цементировал ее. Пожалуй, и сейчас таких немного. Да, это был надежный, сильнейший в Европе центровой. И я уверен, что стать таковым ему позволили прежде всего не физические данные, не рост, не скорость, не гибкость (хотя, безусловно, все это важно, без этого не обойтись), но–интеллект, умная голова. Это самое главное. За это я очень высоко ценил Витю, поскольку считал и считаю, что при всех необходимых качествах настоящему спортсмену необходим светлый разум. Витя умел использовать хитрость, тактическую гибкость, он предвидел ходы противника, просчитывал варианты, вовремя и на нужном месте делал то, что необходимо именно в данный момент. Вот это и сделало его сначала выдающимся спортсменом, а затем помогло стать и грамотным, широко образованным, высококультурным человеком. Думается, в Военно–строительной академии имени В. В. Куйбышева гордятся своим преподавателем подполковником Виктором Зубковым. Он это уважение заслужил.

Александр Кандель

Я уже писал, что не представляю без некоторых баскетболистов того или иного периода в нашем баскетболе. Но как такое сказать об Александре Канделе? Какое время, какой период отмечен им? 50‑е годы? Можно и так, ошибки не будет, 60‑е? Тоже верно, 70‑е? С натяжкой, но и это правильно. Просто Кандель — настолько уникальная личность, что «привязывать» его к какому–то определенному году, пятиили даже десятилетию нельзя. Такое впечатление, что он был всегда.

И при этом лишь однажды в составе сборной стал чемпионом Европы. И вообще за сборную играл мало, редко. Всю жизнь выступал за один и тот же клуб. За скромный «Уралмаш». И даже не заслуженный мастер спорта. Но тем не менее являлся украшением нашего баскетбола. И пусть многим был непонятен, не вспомнить, не отдать ему должное невозможно…

Человек–легенда, Кандель всегда приковывал внимание. Баек, анекдотов, рассказов, в которых вымысел трудно отделить от правды, ходило за ним и вокруг него множество. Большинство из них передается от поколения к поколению баскетболистов до сих пор. И в этих коротких произведениях устного творчества Кандель предстает фигурой действительно незаурядной, неординарной, поистине былинной.

Воображение рисует исполина с рельефной мускулатурой, семи сажен в плечах, которому все нипочем, равного которому среди атлетов–баскетболистов нет. А был он всего–то 195 сантиметров роста, без ярко выраженных бицепсов, хотя, конечно, и крепкий, и плотный. Да другим центровой такого плана и быть не мог. Появись Саша сейчас на площадке — видимо, не обратили бы на него внимания. Как ни бросался он в глаза и раньше, даже в годы своего расцвета. Но поговорите с любым баскетболистом, который играл рядом с Канделем или против него, — всеобщее восхищение, безоговорочное уважение и даже удивление, как перед явлением, чью тайну так и не разгадали.

До 1952 года Саша даже не знал, что такое баскетбол. А в 1954 году студентом Свердловского горного института имени Вахрушева уже играл в стартовой пятерке «Уралмаша» — команды высшей лиги. И не просто играл, а был ее лидером, во всяком случае, одним из лидеров. И с тех пор до самого последнего своего матча в 1976 году Кандель был основным игроком «Уралмаша». Участвовал в пяти Спартакиадах народов СССР (на шестой был тренером сборной РСФСР). И все эти двадцать с лишним лет был не только самым результативным в своей команде, но и зачастую самым результативным баскетболистом страны. Тридцать, сорок очков за матч для него — обычное дело. Закрыть Сашу не удавалось практически никому. Даже ведущим центровым. Скажу больше, его побаивались абсолютно все гиганты, даже лучшие из них, в том числе такие звезды, как Андреев, Поливода и Саша Белов.

Почему же в таком случае не брали его в сборную, не довелось ему выступить на Олимпиадах, чемпионатах мира? Безусловно, сказывалось то обстоятельство, что всю свою спортивную жизнь Александр провел в общем–то на баскетбольной периферии. Но самое главное — очень уж он был неудобным человеком. Прямой, резкий, не признающий закулисных интриг, кулуарных решений, мог нелицеприятно высказаться в адрес любого человека — будь то высокое должностное лицо или партнер по команде. И не задумывался о последствиях. А какие могли быть последствия для игрока? «Отцепляли» его от сборной — и все тут. Добавлю, что Канделю в какой–то момент и просто не повезло. Несмотря на трудный для окружающих характер, он все же в очередной раз пробовался в сборной, когда к нам приехала сборная США с легендарным Джерри Лукасом во главе. И Кандель, что неудивительно, ничего не мог с ним поделать: Лукас расправлялся с ним как хотел. Другому такую неудачу простили бы, ведь в дальнейшем с Лукасом и в НБА мало кто мог соперничать. Ну а в случае с Канделем то была последняя капля, переполнившая чашу терпения руководства. Больше он в сборной не появлялся. Хотя на чемпионате Европы‑61 был и заметен, и, как обычно, результативен, и уверен в себе, будто сто лет пробыл в сборной и отыграл не один такой турнир…

Задевало это Сашу, обижало? Безусловно. Он–то ведь знал себе цену. Как и цену другим нашим центровым, которые в сборной играли побольше и подольше его. Но никогда он не выпячивал собственную персону, никогда никому ничего не доказывал на словах. Он вообще не любил трепа, даже в компаниях, центром и душой коих он всегда был, стараясь помалкивать. Но уж если говорил, то точно, веско, ярко, поражая собравшихся оригинальностью мышления, взгляда на вещи, огромной эрудицией. Последнее, правда, объяснялось просто: Кандель был книголюбом, прямо–таки заядлым библиофилом. Читал запоем, хорошую книгу предпочитал любому обществу. Мог читать ночь напролет даже накануне очень важной игры, если книга того стоила. Ну и учеба в солидном вузе многое значила.

Его неоднократно звали чуть ли не во все клубы высшей лиги, звали и в Москву, и в Ленинград, и на Украину, и в Прибалтику. Он не ехал. И вместе с «Уралмашем» переживал все удары судьбы, опускался в первую лигу, вновь поднимал его в высшую. И так было не раз. Да, это был патриот в лучшем и полном смысле слова. Тот кит, на котором держалась своеобразная, самобытная, очень интересная команда, с уходом Канделя потерявшая свое лицо и расставшаяся — теперь уже надолго, если не навсегда — со станом ведущих клубов страны.

Может быть, для него самого, да и для всего нашего баскетбола было бы лучше, если бы Кандель все же оказался в классной команде, в окружении достойных партнеров. Наверняка его шансы попасть и закрепиться в сборной столь же ярко, как и на всесоюзной арене, проявить себя и за рубежом, значительно бы возросли. Но сам Саша так не считал. И надо сказать, определенные основания для этого у него были. Ведь в какие–то годы «Уралмаш» и сам по себе выглядел достойно, был крепким орешком для любого противника. Недаром нет–нет да и появлялись свердловчане в сборной, а имена Решетникова, Новикова, Эделева, Краева, Болвачева, Маркадеева всегда произносили с уважением. Я же добавлю, что если бы не Кандель, не стали бы звездами баскетбола многие наши игроки. Их мастерство оттачивалось в борьбе с ним. Многое он сделал и для становления молодых баскетболистов Свердловска, со временем превратившихся в высококлассных мастеров, — имею в виду прежде всего Сергея Белова, Станислава Еремина, Анатолия Мышкина. Двое последних до сих пор с изумлением вспоминают Александра Ефимовича и рассказывают о нем просто–таки небывалые истории. Но главное, что все они отмечают в Канделе, так это удивительную самоотдачу, жертвенность, верность своему долгу, абсолютное равнодушие к жизненным благам и превратностям судьбы.

Канделю было все равно, во что он одет и в каком номере гостиницы жить. Аскетичная обстановка дома, спартанский образ жизни. Друзьям был хорошо знаком его своеобразный афоризм: «нельзя играть только в двух случаях: если тебе голову оторвали или позвоночник сломали». Все остальные травмы — не в счет. И действительно, ушибы, вывихи, даже переломы он будто и не замечал. И уже седоголовым ветераном зло выговаривал юным партнерам, когда они пытались объяснить неудачную игру легкими на его взгляд травмами. И до сих пор он считает, что нынешняя молодежь растет в тепличных условиях, что она не умеет терпеть, что легко оправдывает собственные промахи. В его золотые годы каждые два очка в свою корзину им, да и баскетболистами его поколения воспринимались как личное оскорбление. И если кто–то не старался, не бился, не клал на алтарь все свои силы, всего себя, тот рисковал нарваться после матча на нелицеприятную беседу в раздевалке.

Да, рядом с Канделем нельзя было играть плохо. Вернее, не плохо, а безразлично. Он мог простить неудачу, промах, но не прощал апатию, лень, нежелание постоять за себя, за команду. Когда в трудные для «Уралмаша» дни ушли из команды, простившись с баскетболом, «последние из могикан» — Маркадеев и Еремеев, верой и правдой отыгравшие за свердловский клуб долгие годы, Саша, хотя и был их преданным другом, тотчас же порвал с ними отношения, не разговаривал с ними и даже не здоровался. Он считал, что они изменили своему делу, своему долгу. Таким он был всегда, компромиссы, объективные трудности для него не существовали. Может быть, и поэтому не удалось ему найти себя на тренерском поприще. Пока играли в «Уралмаше» (и в сборной России, костяк которой долгое время составляли свердловчане, а сам Кандель пятнадцать лет играл за нее) его бывшие партнеры, контакт с подопечными Александр Ефимович имел. Но когда постепенно сошли ветераны, а их сменила та самая молодежь, к которой он относился пристрастно и жестковато, альянс не получился, и Саше пришлось уйти. А затем он и вовсе отошел от баскетбола, работает на «Уралмаше». Но на все мероприятия, связанные с какими–то баскетбольными событиями, он радостно мчится, хотя иногда его даже забывают пригласить. И тогда не думает, где будет спать и что есть. Зачастую так и располагается на полу у приятелей. Повторяю, он в быту совершенно непритязателен. Да и закалка у него действительно спартанская.

Рассказывают, что однажды ребята наблюдали такую картину. В гостиничном номере (а дело было в каком–то уральском городе зимой) лежит на одной кровати второй тренер «Уралмаша». Лежит в трех тренировочных костюмах, под несколькими одеялами, в шерстяной шапочке. Окна ведь открыты настежь (перед тем как лечь спать, Александр Ефимович прогудел: «Жара такая, что дышать нечем…» — и распахнул окна, а на улице мороз градусов тридцать…), а Кандель лежит, читает книгу, и грудь его покрыта инеем. Но ему хоть бы что. Он ведь в любые морозы ходил в демисезонном пальто нараспашку, в кепочке, легких полуботинках («корочках», как их тогда называли) — и ничего, не знал ни заболеваний, ни простуд. Железного здоровья человек…

Он действительно был железным. Мои ребята Мышкин и Еремин утверждают, что такое определение не будет преувеличением. Ведь они не раз замечали — да и не они одни — как во время игры кто–то пытается выбить мяч из рук Канделя, не попадает по мячу и трясет пальцами от боли: отбил о Канделя, Словно о стенку ударился. То же было и при столкновениях: соперник лежит, Саша, как ни в чем не бывало, стоит и удивленно смотрит на соперника…

Кое–кто надеялся сыграть на этом. Стасик Еремин рассказал, как в Алма — Ате в матче с местным «Локомотивом» центровой соперников намеренно подставлялся под Канделя и постоянно падал. Судьи сразу не разобрались что к чему и стали наказывать Сашу фолами. Раз фол, другой, третий… Тогда Кандель не выдержал и после очередного картинного падения опекавшего его центрового поднял его одной рукой с пола, притянул к себе и сказал громко, на весь зал (тишина стояла — муху слышно, все ждали, что сейчас будет): «Мужик должен стоять, мужик не имеет права падать…» Этого внушения оказалось достаточно, чтобы провокационные падения прекратились. А нелишне было бы это напоминание кое–кому из нынешних центровых…

Да, Александр Кандель был мужик в лучшем смысле слова. Рядом с ним нельзя было играть вполсилы. Да тогда это никому в «Уралмаше» и не позволили бы. Ведь скамейка в команде была короткая, стартовая пятерка просто обязана была фактически играть весь матч от звонка до звонка. «Сачок», мандражист в такой компании оказаться не мог. Кандель был очень требователен к другим. И это могло бы кому–то не нравиться, если бы столь же (если не больше) он не был требователен к самому себе.

Физически он всегда был готов идеально. Саша ведь и тренировался так же самозабвенно, в полную силу, как и играл. Конечно, хорошей баскетбольной школы у свердловчан не было. Они брали другим — азартом, мощью, хитростью, спайкой. Их тренировки, безусловно, ничего, кроме улыбки, сегодня вызвать не могут. Но для них это, видимо, был единственный выход. А тренировки заключались в том, что дважды в день основные игроки «Уралмаша» проводили полутора–двухчасовые матчи двое на двое, трое на трое по всей площадке. Представляете, какая нагрузочка? Причем играли «на интерес», зло, резко, на выигрыш. Поскольку некоторые из той «старой гвардии», к сожалению, не отличались уважением к соблюдению режима, такими сверхизматывающими тренировками они, наверное, стремились как–то компенсировать свои срывы за пределами площадки.

И все же, чем же брал Александр Кандель, баскетболист достаточно высокого класса? Только ли физической силой, мощью, стойкостью, бесстрашием? Безусловно, в первую очередь этим. Но никогда не пользовался силой как таковой, только бы покрасоваться. Рисовки в его действиях не было никогда. Это был чрезвычайно полезный игрок, коллективный до мозга костей в том плане, что хотя и забивал больше всех и стремился в основном забивать, много помогал партнерам. Помогал как раз тем, что свою силу умел обратить на пользу товарищам. Бытовала в те времена шутка, что если Кандель поставил заслон, то игрок, изготовившийся к броску, может палатку разбить, чайку попить и только потом бросить — все равно из–под заслона Канделя никто долго выбраться не мог: куда ни ткнешься — стена, железобетон.

Даже намного более высокие центровые ничего не могли противопоставить ему. Так что много забивали и другие баскетболисты «Уралмаша», например Болвачев, которого Кандель частенько выводил на идеальную позицию абсолютно без противодействия со стороны противника.

Сам же Кандель действовал очень разнообразно. У него не было любимой «точки», какого–то определенного места, он не был приверженцем твердой позиции. Саша играл по всему радиусу и забить мог откуда угодно: и прямо из–под щита, и метров с шести. Уж если к нему попадал мяч — считай два очка есть. Станислав Еремин, начинавший, когда Кандель в общем–то уже сходил, тем не менее и сегодня с восторгом отмечает это качество Александра Ефимовича. — Я знал, — говорит Станислав, — что мне нужно только кинуть мяч к нему в трехсекундную зону, причем даже не обязательно точно в руки. Хотя бы в обозримое пространство, куда он сможет дотянуться. И знал, что мяч обязательно окажется у Александра Ефимовича, а затем в корзине…

В борьбе под щитами Кандель был непревзойденным мастером. Думается, что и сегодня ни один центровой не смог бы потягаться с ним в цепкости, умении овладеть мячом и удержать его. Если уж он взял мяч, бесполезно пытаться у него отобрать, выбить, вырвать. Его и по рукам били, и пытались вдвоем выхватить мяч — пустой номер. Даже Толя Поливода, атлет, крепыш, вступая в борьбу за мяч с Канделем, не раз выпрыгивал с пустыми руками, хотя казалось, что его положение предпочтительнее и мяч вроде бы уже у него. Железная хватка Канделя не знала слабости. Руки, пальцы у него были удивительно сильные. Однажды он проходил мимо гаража, где шоферы пытались монтировкой отогнуть какую–то деталь в моторе, но никак не могли удобно пристроиться. Кандель просто засунул туда руку и пальцем сделал то, что не удавалось с помощью железа…

Казалось, он играл элементарно просто. Получил мяч — и бросил. Висят на нем два–три противника — все равно бросил. И забил. У него было главное качество большого мастера — стабильность, высочайшая стабильность. Так было в 50‑х годах, так было и в 70‑х, когда снизились прыгучесть, резвость бега, резкость. Он ведь и с места забивал столько же, сколько раньше в движении. Процент попаданий у Саши был почти предельный. А ведь бросал Кандель крюком…

Пожалуй, он одним из первых в нашем баскетболе освоил хороший крюк правой рукой. А когда травмировал эту руку, за одно лето научился бросать левой. И потом уже одинаково точно бросал с обеих рук. И это был практически идеальный крюк.

Использовал Кандель этот бросок на любом месте — то по центру напротив кольца, то с углов, то вблизи от щита, то вдалеке. Он взял на вооружение крюк как раз для противоборства со значительно более рослыми центровыми соперников. И нейтрализовать крюк Канделя так никто и не научился. Даже, повторяю, когда он уже был малоподвижным, отяжелевшим. Он мог бросить более десяти раз подряд — и все попасть. Доходило до смешного. Как–то в Киеве в матче с местным СКА Кандель (он набрал тогда 35 очков) десять раз подряд бросил крюком — и все десять попал. Ну, это–то уже было привычным. А насмешил Александр Ефимович публику дважды. Сначала был момент, когда Кандель оказался на острие контратаки, ушел в отрыв, но к самому щиту не побежал, остановился в некотором отдалении и бросил… Да, да, крюком, конечно… Ну а потом вызвал прямо–таки гомерический хохот при исполнении штрафных. Первый он промазал (бросал обычным способом). Тогда какой–то шутник с трибуны крикнул: «Бей крюком, а то опять не попадешь…» И что вы думаете? Кандель так и сделал. И реализовал штрафной…

Обычно свердловчане целиком весь матч на одном дыхании провести не могли. Не хватало их зачастую на все сорок минут, поэтому и проигрывали они в основном в концовке встреч, но все же нервы попортить умели любой команде. Перед встречей с «Уралмашем» тренеры прежде всего думали, что противопоставить Канделю. И когда туры проходили, скажем, в Прибалтике или в Грузии, где понять, что говорят тренеры и о чем шумят трибуны, невозможно, одно слово слышалось часто и перевода не требовало: «Кандель, Кандель, Кандель…» Его долголетие в спорте, преданность баскетболу, родной команде не могут не восхищать. Приходится только сожалеть, что не нашлось Саше постоянного места в сборной СССР, что мало ему довелось поиграть на высшем уровне. И естественно, странно, что Александр Ефимович Кандель обойден званием заслуженного мастера спорта. Насколько я понимаю, это звание дается ведь не только за одно какое–то, пусть даже самое выдающееся достижение, не за одну–две громкие победы, но и вообще за долгую и красивую жизнь в спорте. Вклад Александра Канделя в советский баскетбол трудно переоценить: вклад и чисто игровой, и в первую очередь педагогический, хотя, повторяю, как тренер он в итоге и не состоялся, даже имея звание «Заслуженный тренер РСФСР». Педагогом он был не на словах — на деле, а основным, если не единственным, педагогическим принципом его был девиз «делай как я»…

Он и сам, может быть, не сознает, какое влияние оказал не на одно поколение баскетболистов. И вряд ли кто–то этот его вклад, его влияние оценил в полной мере. Это еще предстоит сделать. Но одно ясно любому непредвзятому человеку: Александр Кандель — уникальное явление в советском баскетболе. Явление, без которого наш баскетбол просто невозможно себе представить. Он из тех немногих спортсменов, игроков, центровых, которые сказали свое оригинальное слово в игре, называемой «баскетбол». Практически все те, о ком мы написали раньше, и те, о ком вы еще прочитаете, в той или иной степени ощутили на себе влияние мастерства Канделя–спортсмена и обаяние Канделя–человека, оставившего поистине ярчайший след. И об этом нельзя забывать.

Александр Петров

Волей–неволей мы вынуждены всех предшественников Сабониса сравнивать с ним, находить похожие черты. Белов и Сабонис — эталон центровых, хотя, конечно, они очень разные. Но ведь оба — представители советской школы баскетбола, советской школы центровых. И появились они не на пустом месте. Как вы уже видели, в нашем баскетболе было немало игроков–гигантов, бывших поистине замечательными мастерами. Они как бы предопределили появление Белова и Сабониса, проторили им дорогу.

В этом ряду Саша Петров занимает достойное место. Его можно отнести к не просто высоким, но одновременно и атлетичным, умелым, техничным игрокам. Саша очень рано вытянулся. Причем «грозил» стать очень и очень высоким. Посудите сами, в возрасте десяти лет его рост был 197 сантиметров! В 15 лет—206, в 18–212 сантиметров. Правда, на этом он остановился. Но, конечно, не рост роднит лучшего нашего центрового 80‑х годов Арвидаса Сабониса и одного из лучших центровых 60‑х годов Александра Петрова. Роднит манера игры, стиль, да и отношение к игре. По сравнению с другими ведущими центровыми своего времени — такими, как киевляне Окипняк и Сушак, рижане Эглитис и Круминьш, — Саша отличался в лучшую сторону быстротой, прыгучестью, техничностью, разноплановостью. Причем не уступал в этом тем центровым, кто был много ниже его ростом. Среди равных себе, повторяю, он выделялся.

Может быть, в немалой степени это зависело от того, что Саша довольно рано для тех лет пришел в баскетбол. Он учился в седьмом классе, когда его заметил тренер Александр Федорович Князев, увлек баскетболом и стал заниматься с мальчиком индивидуально. Совсем мальчишкой Саша попал сразу в основной состав бакинской команды СКИФ и начал играть вместе со взрослыми, в том числе и в чемпионате страны по высшей лиге. Это закалило его и многому научило.

Петрову довелось поиграть против представителей нескольких поколений советских центровых. Так, в 1956 году на Спартакиаде народов СССР он играл против Ахтаева. Естественно, неоднократно встречался с Круминьшем. И играл до 1971 года, когда травмы — шип в пятке, четыре мениска — все же вывели его из строя. То есть Саша «дождался» даже своего великого тезку и преемника Александра Белова… И все же я считаю, что он недоиграл. А сделать тем не менее для нашего баскетбола успел немало.

Восприимчивый, любознательный Саша не стеснялся черпать все лучшее из того, что он видел и слышал. Вокруг него и в московском «Динамо», куда он перешел из СКИФа и где провел свои лучшие годы в спорте, и особенно в сборной были умные, интеллигентные ребята, великолепные мастера. Саша не «высовывался», а просто молча впитывал все то, что считал для себя нужным. И поэтому быстро прогрессировал.

А ведь он был довольно тщеславным, амбициозным парнем. Но умел сдерживать себя, умел «наступить на горло собственной песне». Стремясь захватить лидерство в сборной, он в то же время понимал, какую силу представляет Круминьш, и мирно делил с ним славу основных центров команды. Правда, помогло и то, что Янис как раз не страдал ни тщеславием, ни желанием выделиться. Так что они удачно дополняли друг друга. Однако в игре Саша всегда пытался доказать, что все–таки первый номер — он и только он. И надо сказать, что подчас ему это удавалось.

В то время я практиковал систему плановых замен. Дело это чрезвычайно тонкое, до конца еще не апробированное и сегодня. Вообще–то для сохранения хорошей моральной атмосферы в команде отсутствие деления игроков на основных и запасных — идеальный вариант. В середине 60‑х годов, во время стабильных и громких успехов сборной СССР, у нас была как раз такая команда, в которой действительно трудно было определить, кто же основной игрок, а кто — дублер.

И славы хватало всем. Однако мало кто мог в те годы отыграть весь матч без замен, так что об этой важной составляющей любого матча, любого турнира нужно было думать постоянно.

Учитывая, что у нас был ровный и сильный состав, мы с Юрием Озеровым разработали систему заранее учтенных замен связками (наподобие того, как это делается в хоккее, а теперь и в водном поло). Резон в этом, безусловно, был. Разная манера баскетболистов в связках, свежесть выходящих на замену, сохранение темпа игры — все это работало на нас. Но есть здесь и такой нюанс: а ну как не пойдет игра у какой–то связки? И наоборот, у этой связки игра идет — надо ли ее менять, коли замена спланирована? Повторяю, точный ответ на эти вопросы не найден до сих пор… И я сам чувствовал, что иногда такие замены только мешают, А однажды чуть не поплатился за приверженность к самим же собой установленному правилу. На Олимпиаде в Токио мы играли с бразильцами и вели очков двенадцать–тринадцать. На площадке тогда была связка Петров — Вольнов — Корнеев. Игра им явно удавалась, ребята были на подъеме, а Петров так просто «забронировал» за собой оба щита. Но подошло время задолго до окончания матча запланированной замены, и я выпустил Круминьша, Липсо и Муйжниекса. Надо заметить, что Петров лучше Круминьша входил в игру, сразу схватывал ритм, темп, ситуацию. В тот раз замена себя не оправдала, бразильцы к концу тайма счет сравняли.

В раздевалке у нас царил траур, и Гена Вольнов чуть ли не рыдал, упрекая меня: «Ну, зачем, зачем вы тянете своего Круминьша? У нас же с Сашей так здорово все получалось…»

Конечно, я не «тянул» Круминьша. И сам понимал, что замена получилась неудачной. Поэтому второй тайм начал прежним составом. Однако бразильцы уже поймали свою игру, освоились, успокоились, а главное — жестче, грамотнее стали действовать против Петрова. И игра пошла очко в очко. Вот тут уж я без всяких заранее задуманных замен снова выпустил Яниса, и он на этот раз отыграл блестяще, концовку вытащил именно он… Но и такая экстремальная ситуация не породила антагонизма между Сашей и Яном. Добродушный Круминьш вроде бы даже уступал лидерство Петрову. Саша тоже не оставался в долгу, демонстрируя истинное благородство. Честный, искренний, бесхитростный в жизни и в игре, он вступал в спор с Яном не за кулисами, не в кулуарах, а непосредственно на площадке, где был, безусловно, фигурой заметной и привлекательной. Саша играл красиво. Не скажу, что он был идеально сложен. Нет, он был сутуловат, склонен к полноте, он и ходил–то вразвалочку, как это было модно в то время, и на площадке старался держаться так же. Не упускал случая подчеркнуть выигрышный жест, отставить изящно руку, чтобы показать, как сработала при броске кисть, как бы затягивал бросок, чтобы все увидели, как здорово и элегантно он бросает.

Довольно темпераментный, с приятной внешностью (темнокаштановая шевелюра, большие голубые глаза, правильные черты лица), Саша любил сыграть ярко и старался, чтобы это стремление заметили, он явно хотел нравиться. Я его как–то даже спросил: «Что, Саша, любуешься собой?» На что он отшутился: «Александр Яковлевич, а что делать? Себе не будешь нравиться, кому же тогда понравишься?» Но, как известно, в каждой шутке…

Однако очень хорошо, что уже тогда Саша ценил красоту и пытался играть красиво. Этим ведь он тоже работал не только на себя — на баскетбол. На тот баскетбол, который мы видим сегодня в исполнении Сабониса, а раньше видели в исполнении Саши Белова.

Эффектная и эффективная игра Петрова родилась не на пустом месте. Как я уже говорил, он рано попал в настоящий баскетбол и, как губка, впитывал в себя все лучшее. Уже в 1957 году его, 18-летнего, ввели в молодежную сборную страны и он участвовал в турнире (кстати, очень ответственном турнире) в рамках Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, где команда заняла второе место вслед за бразильцами. А через некоторое время его взяли и в первую сборную СССР.

В сборную Петров пришел из московского «Динамо», куда его пригласил Степан Суренович Спандарьян. Степан Суренович умел разглядеть молодой талант и умел работать с ним. Меня всегда поражало, как это в такой страстной и горячей игре, как баскетбол, Степан Суренович умудрялся сохранять спокойствие, рассудительность, немногословие. И это при его–то южном темпераменте. Оказалось, что Спандарьян просто воспитал в себе эти качества, унаследованные — чем он очень гордился — от отца, профессионального революционера…

Так вот, Спандарьян многим молодым дал дорогу в жизнь и спорт. И поэтому молодые баскетболисты в нем души не чаяли, любили его, обращались за помощью, за советом, просто за добрым словом. Петров не стал исключением. Спандарьяну он обязан многим. Саше, безусловно, повезло. Он оказался в одной команде с такими яркими дарованиями, как Торбан, Корнеев, Власов, Озеров, Гаевский, Балабанов, Студенецкий, Федотов, а на тренерском мостике Спандарьяна вскоре сменил опытный, хитроумный, знающий тренер и бывший игрок сборной Василий Ефимович Колпаков.

Петров, думается, усилил «Динамо», которое с его приходом стало крепким орешком для любого клуба, претендентом на призовые места во всесоюзном чемпионате. Рижские армейцы, во всяком случае, всегда играли с динамовцами очень трудно. Мы, правда, побеждали чаще, но вот в одном из зимних чемпионатов страны верх взяли москвичи, причем с помощью сильной и результативной игры Петрова, закрывшего Круминьша…

Результативность была главным козырем Саши. Он любил забивать и стремился забивать много. Без всякого желания занимаясь атлетической подготовкой — бегом, штангой, поскольку считал, что физически он и так хорош, Саша подолгу и с огромным удовольствием тренировался с мячом. И в итоге поставил себе неплохой бросок. Располагался при этом Саша чаще всего довольно далеко от щита, метрах в пяти, в шести, и бросал или стоя лицом к щиту, или с поворотом. И добывал таким образом немало очков. Взял он этот бросок у Вольнова — нашего признанного снайпера, который первым из высоких (Геннадий, хотя и имел рост два метра, всегда играл крайним нападающим) стал бросать издали. Все же Вольнову, как говорится, сам бог велел атаковать с любых позиций, коли уж он был форвардом. Да и в росте, повторяю, он все же уступал настоящим центровым, настоящим гигантам. Однако в исполнении Саши такой бросок был поистине новым словом. Центровые до Петрова бросками — тем более с такой дистанции — почти не пользовались. Они бросали в основном от щита, находясь почти вплотную к нему. Петров же поражал точными бросками издали, когда о таком понятии, как «трехочковая дуга», еще никто и подумать не мог.

Однако, будучи крепким и здоровым парнем, к тому же не робкого десятка, Саша не избегал и борьбы непосредственно под щитом. Правда, горячился подчас, натыкаясь на жесткий отпор, очень остро реагировал и на соперников, и на судей, однако все равно лез и лез в борьбу. Подчас мог вспыхнуть, даже замахнуться на соперника. Однажды был за это наказан.

Мы играли в США с национальной сборной. В одном из эпизодов Саша столкнулся со знаменитым Джерри Шиппом. Не сдержавшись, наш центровой замахнулся на Шиппа и… получил нокаут, растянувшись во весь свой огромный рост на полу. У американцев–то нравы иные, почти профессиональные, они не думают, всерьез разозлился Петров или просто автоматически, сгоряча так поступил. Поэтому чуть что — бьют первыми. И наши ребята потом в шутку советовали Саше: «Коли замахнулся, так и бей первым, пока тебя опять на пол не отправили…»

Да, тогда по самолюбию Петрова был нанесен сильный удар. А самолюбив он был очень, хотя, повторяю, старался этого и не показывать. Но я‑то знал, как Саша любил, когда его хвалили, когда о нем писали, когда его фотографировали, брали у него автографы. Он знал, что заметен, и пытался всегда быть на виду. И иногда мне приходилось использовать его повышенную ранимость, чтобы расшевелить его, раздразнить, заставить сыграть сильнее, чем он мог. Поэтому специально «заводил» его, играя на «слабинке». Мог, например, сказать ему: «Саша, да ты самый слабый центровой на турнире». И Петров так злился, так расходился, что остановить его не было никакой возможности, он рвался всеми силами доказать мне, что на самом деле лучше его центрового нет… Так вот, помню, я поступил перед финальным матчем со сборной Польши на чемпионате Европы во Вроцлаве, и Саша отыграл выше всех похвал.

Апофеозом игры Петрова–центрового стало выступление на чемпионате мира в Бразилии. Правда, наша команда там сыграла не слишком удачно, заняла только третье место, но Петров словно решил продемонстрировать всем, кто же самый сильный центровой не только страны, но и Европы и мира. И доказал свое. В матче с бразильцами он набрал около тридцати очков. Но дело даже не в этом. Весь турнир он провел как бы на одной высокой ноте, без единого срыва и по праву завоевал титул «Лучший центровой мира», получив специальный приз ФИБА, которым очень гордился. Хорошее качество Петрова — умение увидеть козыри сильнейших баскетболистов и взять их себе на вооружение.

Так, во время турне по США он впервые посмотрел на игру Рассела, Чемберлена, Лукаса. И многое почерпнул у них. Правда, Лукаса он видел и прежде, даже играл против него в Москве, но хотя Джерри и в любителях был хорош, все же в «профи» стал действительно выдающимся баскетболистом.

У нас в стране кумирами Петрова были Вольнов, Корнеев, Муйжниекс. Он старался походить на них в технике.

Постепенно Саша и сам стал безусловным лидером, во всяком случае «Динамо». Будучи подвижнее других центровых, он и в техническом отношении превзошел всех. Петров сделал следующий шаг в развитии игры центровых, осовременил ее, в какой–то степени приблизил к нашему времени, а в те годы благодаря этому стал одним из лучших центровых–любителей в мире. Это Петров начал первым осмысленно ставить блокшоты. Суть их — в умении защищающегося игрока прервать, перекрыть полет мяча, отбить мяч, направленный в кольцо. Умел Саша, хотя и медленно, но с помощью ведения, проходить к щиту. Отличался он и в добавках мяча в корзину. В общем, если бы не травмы, он мог бы играть еще много–много лет. Но и за относительно короткий срок пребывания в большом баскетболе добился прекрасных результатов.

Как–то я спросил его, считает ли он свою жизнь в спорте удавшейся? Саша совершенно искренне ответил: «Может быть, и не совсем. Но если бы пришлось начинать все сначала, все равно пошел бы в баскетбол. Без баскетбола со своим ростом даже и не знаю, чего бы добился. Баскетбол помог найти себя…»

Да, Саше повезло, что он от природы получил такой дар, как большой рост. Кстати, и его отец был высоким — 205 сантиметров. И мама, Полина Григорьевна, довольно рослая женщина. И вот теперь растут у Саши дети — дочь Анюта и сын Павлик, который в 12 лет уже вытянулся до 180 сантиметров. Может, и выйдет из него баскетболист, наследник славной фамилии…

А Саша, закончив играть, стал тренером. Два года работал на Мадагаскаре, и единственным из советских специалистов был удостоен за тренерскую деятельность высшей награды — ордена Президента… Затем возглавлял отдел баскетбола в Московском городском спорткомитете, постоянно находясь в самой гуще дел и событий… Этот надежный, крепкий парень с непростым характером оставил заметный след в советском баскетболе, а лично у меня — очень хорошие впечатления от нашего многолетнего и, я считаю, плодотворного знакомства и сотрудничества…

Яак Липсо

Он был очень неординарным игроком, Яак Липсо, эстонец, ставший классным баскетболистом сначала в Латвии, лучшие годы своей спортивной жизни проведший в Москве, а затем, наконец, в родной Эстонии. Немало испытаний выпало на его долю, но все он выдержал со стоическим терпением и присущей ему невозмутимостью, так помогавшей ему, его товарищам, командам в самые тяжелые минуты.

Липсо начинал, когда появились центровые ростом далеко за два метра. В нем же было ровно два. Он чем–то был похож на Сашу Белова: такой же красивый, светловолосый, голубоглазый, одного с ним роста и темпераментный, хотя внешне это почти не выражалось. Правда, статью Яак не был столь могуч, как Белов или, скажем. Толя Поливода, тоже центровые двухметрового роста. Липсо был мягче и легче.

Казалось, амплуа центрового не для него. Но именно на этом месте Яак нашел себя и со временем превратился в одного из ведущих вторых центров (или, как мы говорим в баскетболе, четвертых номеров) страны, завоевал немало наград и титулов.

Он был очень спортивен. И это ему во многом помогало в баскетболе. Ведь начинал Яак с плавания, добился неплохих результатов. Хорошо играл в теннис, занималcя современным пятиборьем. Причем иногда совмещал тренировки по всем этим видам спорта. И уже когда стал классным баскетболистом, плавание не бросал и гордился тем, что плавает по–настоящему разными стилями и, естественно, лучше всех и в рижском СКА, и в ЦСКА, и в «Калеве», Перефразируя известное высказывание о композиторе Бородине, можно сказать, что Липсо был лучшим баскетболистом среди пловцов и лучшим пловцом среди баскетболистов.

Мне Липсо нравился всегда. Но особенно после того, как я увидел, что он мастерски умеет обращаться с лошадьми. Я с детства люблю лошадей (в эвакуации во время войны мальчишкой мне пришлось быть и пастухом и конюхом и поэтому навсегда сохранил я особое чувство к этим благородным животным). Яак тоже был без ума от лошадей. И ездил он прекрасно. Как–то в Южной Америке ему вывели норовистого конька. Но Яак сразу сел на него и поскакал, как настоящий ковбой. Этим он меня навсегда покорил.

В баскетбол он пришел по нынешним меркам довольно поздно — в 18 лет, когда его рост был сантиметров 190 с небольшим. Но Яак еще рос. И когда прочувствовал баскетбол до конца, эта игра навсегда захватила молодого эстонца. И он бросил занятия другими видами. Я же увидел Яака году в 1959‑м или 1960‑м, когда он проходил срочную службу в армии, в Тарту. Оттуда я перевел его в Ригу, в СКА. Липсо стал играть за нашу команду. Ему не было еще двадцати лет, а я сразу поставил его в основной состав, поскольку этот хорошо сложенный, пластичный, неглупый парень наверняка дела бы не испортил, а к тому же обязательно должен был прогрессировать.

Испытание Яаку предстояло нешуточное: я сразу же свел его в пару с Круминьшем. Тут нетрудно и потеряться. А Яак как раз рядом с Яном и нашел себя, нашел свое место на площадке. Он умело взаимодействовал с Круминьшем, играя на линии штрафного броска. В борьбу под щитом не очень–то лез, там было поле деятельности Круминьша. Зато Липсо был хорош в подборе при добивании.

Недолго он поиграл у нас и оказался в ЦСКА. Но причиной тому были не наши разногласия, а желание его жены, известной в свое время рижской гимнастки Ларисы Юдиной, уехать из Латвии в Москву, чего она и добилась. Его отъезд вызвал серьезные страсти, поскольку так уж получилось, что Яак невольно оказался первым зернышком из яблока раздора, появившегося в нашей команде.

Тогда как раз было решено создать еще одну сильную латвийскую команду. И часть игроков СКА перевели в ВЭФ. В свою очередь, я добился перехода к нам из ВЭФа Калниньша и Эглитиса, призванных в армию. Но Липсо я отпускать не хотел и даже обратился к Министру обороны СССР, Маршалу Советского Союза Гречко с просьбой не разрешать Яаку выступать за ЦСКА, а вернуть его к нам. На что маршал, вызвав меня, лаконично возразил: «А что ты так волнуешься? Надо будет, и тебя переведем в Москву…» И когда в 1966‑м году я понял, что вместо одной сильной команды в Риге образовались две средненькие, принял приглашение возглавить команду столичных армейцев. Так мы снова встретились с Яаком.

Центровым Липсо был отменным. Но не хватало ему одного очень важного качества. Мало того, что при длинных ногах у него были относительно короткие руки, что, безусловно, мешало ему бороться под щитами, у него к тому же напрочь отсутствовали спортивная злость, боевитость, задор, жесткость. Давать сдачи, противостоять грубому силовому напору он так и не научился. На тренировках, когда его беззастенчиво били, я намеренно отворачивался и не свистел в сторону провинившегося, делая вид, что не заметил фола. Яак обижался, сердился, однако не менялся. Такой уж характер.

Прыгучий, эластичный, эдакий пластилиновый, он при своих двух метрах роста умел финтить, обманывать, обводить, обыгрывать, резко останавливаться, открываться, что мало кто из гигантов умел тогда делать. Яак был признанным «технарем» среди центровых (да и не только среди центровых), но фирменным его блюдом, наверняка оставшимся в памяти всех любителей спорта, баскетбола, был знаменитый «крюк Липсо», которым он забивал львиную долю мячей. У него этот элемент получался, как ни у кого, красиво, а главное — стабильно (в этом с ним мог равняться только Кандель). Не жадный до мяча, не стремящийся к внешним эффектам (у него и так все получалось ладно и элегантно), Яак старался остаться в тени, сыграть лишний раз на партнера, нежели отличиться самому. Он, казалось, и не думал о зрителях, вполне вероятно, даже не замечал их. Это тоже разнило его с Сашей Беловым. Однако зрители Яака любили и на его игру ходили смотреть с удовольствием.

Яак очень эффектно выглядел и на поле, и в обыденной жизни. С хорошим проходом к щиту, поставленным средним броском в прыжке, Яак был опасен на многих позициях. Его главное достоинство — умение стать незаметным, но очень полезным дублером. Яак успел поиграть со многими выдающимися центровыми — тем же Круминьшем, с Зубковым, Андреевым, Поливодой, Беловым, позже с Жармухамедовым. И со всеми он ладил, со всеми у него игра получалась, со всеми находил общий язык.

Баскетбольная площадка очень невелика (даже теперь, после некоторого увеличения) для десяти крупных парней и двух арбитров. В такой «квартире» не очень–то разгуляешься, особенно если учесть, что двигаться здесь надо не так, чтобы не разбудить соседей, а бегать, прыгать, бороться. И ведь каждый, почти каждый хочет, чтобы его видели и слышали больше других. В такой ситуации очень важно иметь игрока, который вроде бы присутствует в игре, и вроде бы нет его. Все бегают, прыгают, толкаются, сражаются, а Липсо словно бы вне игры. Но это чисто внешнее впечатление. И — обманчивое впечатление. Просто Яак умел не мешать, всегда оказываясь только там, где он нужнее в данный момент. А это очень сложное умение.

Яак выделялся великодушием, игровой добротой, этаким хлебосольством. Он готов был, как на блюдечке, выложить мяч для удобного броска партнеру. Сам же атаковал только в стопроцентных ситуациях, когда просто уже некому было сделать это. Центровых такого плана очень и очень немного, они — чрезвычайно редки. Пожалуй, назову еще Жармухамедова да Силиньша. Отменно выполняя свои прямые (хотя и вспомогательные) функции, они приносили огромную пользу. И, не занимая чужого места, не мешая другим играть и быть на виду, благодаря этому и выделялись сами. Качество действительно только больших мастеров.

В ЦСКА Яак провел семь сезонов, стал неоднократным чемпионом страны, чемпионом Европы, дважды сыграл на олимпиадах и чемпионатах мира. А заканчивал он в «Калеве» при замечательном баскетболисте и тренере Ильмаре Кулламе. И с приходом туда Яака в нашем баскетболе появилась очень интересная, самобытная и достаточно грозная команда.

Тогда, на пороге 70‑х, баскетбол заметно вырос. Центровые за 210, 215 и даже 220 сантиметров стали обычным явлением. А в «Калеве» самым высоким оставался Липсо. Естественно, ему трудно было противостоять и более рослым, и более мощным центровым соперникам в борьбе под щитами. Но умница Яак нашел выход. Пожалуй, калевцы первыми пустили в ход такую новинку: их центровой (Липсо) трудился на отблокировании центра противника и подборе не один, ему помогали все. Причем он старался сыграть так, чтобы возможность для подбора создалась и у его «маленьких» партнеров. И очень часто таллинцы щит выигрывали, особенно часто свой щит.

«Калев» играл тактически грамотно, полностью используя потенциал своего центрового. Держать юрких, техничных, быстрых эстонцев было трудно любой команде. И они давали бой любой, даже самой именитой. Да, не раз проигрывали, но бились до последнего. И неоднократно брали верх над известными клубами, становились призерами всесоюзного чемпионата. Спартакиады народов СССР. Естественно, матчи в «Спортзале» собирали полные трибуны. Четыре тысячи зрителей сочувственно относились к своим «малышам» и изо всех сил поддерживали их. С такой помощью «Калев», возглавляемый Липсо, не раз ставил в тупик рижских и столичных армейцев, динамовцев Тбилиси и Москвы, киевлян из «Строителя» и СКА, хотя в их составах были центровые–гиганты, рядом с которыми Яака просто видно не было. Что, впрочем, его абсолютно не смущало: он продолжал отменно делать свое дело.

Игра эстонцев была подчас такой быстрой, что, как я шутил тогда, они играли на недозволенной скорости, быстрее, чем могли. Отсюда — частые потери мяча, брак. Но именно этот вихревой баскетбол увлек Яака и слил его с командой, в которой он полностью нашел себя и раскрылся. В то время рядом с ним были очень интересные баскетболисты — Томпсон (будучи сантиметров на десять ниже Яака, Прийт, однако, имел очень длинные руки, чем и компенсировал нехватку роста, а потому становился главным помощником своего центрового в борьбе на щитах), Крикун, Таммисте, Салуметс, Лепметс… Липсо органично вошел в этот яркий коллектив, привнеся в него высочайший класс игры, огромный опыт, умение ладить с людьми, широкий кругозор, а технически он был подготовлен не хуже своих «маленьких» товарищей. «Калев» с Липсо стал украшением нашего баскетбола. В несколько иной манере заиграл и сам Яак: он вышел из тени, он стал все чаще оказываться на виду, от него многое теперь зависело.

А больше всего Яак был ценен не только игровыми, но и человеческими качествами. В 1967‑м году на чемпионате мира в Уругвае перед матчем с югославами нашу команду залихорадило. Нужна была победа, только победа, а югославы сильны, да и в памяти еще поражение, которое они нанесли нам на предыдущем мировом первенстве. Все волновались, нервное перевозбуждение захлестывало игроков, мешало спокойно спать, просто дышать. В такой ситуации необходим игрок, умеющий скрыть нервозность. Но и этого мало. Нужен игрок, который бы успокоил партнеров, сумел бы правильно воздействовать на них. И вот Яак оказался именно таким человеком. Его невозмутимость сделала свое дело. И при этом он оставался самим собой — веселым, даже смешливым парнем, хохотавшим по любому поводу и невольно заражавшим весельем остальных. И это не было наигрышем. Яак всегда был естествен…

Любитель анекдотов, шуток, розыгрышей, Яак ничуть не изменил себе в канун решающего поединка. Его бесстрашие, поистине олимпийское спокойствие цементировали команду. В итоге Липсо и сам сыграл здорово, и помог ребятам. Тот матч мы уверенно выиграли — 71:59 и стали чемпионами мира.

Яак и сегодня такой же общительный и жизнерадостный, каким был в годы своей спортивной молодости. В гости к нему с Ларисой всегда стремились попасть все, кто знал эту гостеприимную радушную пару. У них нередко можно было встретить киевлянина Гену Чечуру, москвича Сашу Травина, рижан, ребят из других городов и команд. Традиция сохраняется до сих пор. И я, бывая в Таллине, всегда стараюсь увидеться с Яаком. Ведь, несмотря на разницу в возрасте, мы дружим и понимаем друг друга. Яак, как никто другой, терпеливо относился ко мне, и мне было проще общаться с ним, поскольку я знал, что встречу разумного, интеллигентного человека.

По возвращении в Эстонию Яаку было по–человечески трудно снова врастать в родную почву. Мне кажется, что в Москве он все же чувствовал себя одиноким. И я, выучив несколько эстонских слов, прибегал к ним, когда нужно было поддержать Яака (также старался действовать и впоследствии, например с Хейно Энденом или Игорем Миглиниексом, благо латышским немного владею). Знал латышский и Яак, так что недостатка в друзьях не испытывал. И все же, повторяю, всегда сердцем рвался в Эстонию.

Но на родине к нему долго присматривались, пока наконец не приняли полностью. И тогда он быстро стал одной из самых популярных личностей в республике. Вспоминая пережитое, мы сошлись с ним на том, что одним из самых памятных эпизодов его спортивной жизни остается не победный, а неудачный. В 1968 году на Олимпиаде в Мехико предстоял матч с югославами. Но я, как это со мной случалось и потом, за стратегическими расчетами упустил из виду текущие события. Правда, и всем нам казалось, что главные наши соперники — отнюдь не югославы, а американцы. Ведь за год до Олимпиады мы сборную Югославии обыграли уверенно. Да и уже в Мехико американцы одержали крупную победу над югославами. Вот, следовательно, кто главный конкурент, вот с кем мы готовились оспаривать «золото» Олимпийских игр. И выделяли в первую очередь американских баскетболистов — защитника Д. Уайта и мощного центрового, хорошо знакомого советским любителям баскетбола (он затем немало лет играл в различных европейских клубах) С. Хейвуда…

Но югославы оставались югославами. Они имели очень сильную и ровную команду, в которой что ни имя — звезда. Да и сыграны были отменно, не первый год выступали практически в одном составе. Достаточно назвать Данеу, Корача (в итоге самый результативный игрок олимпийского турнира), Еловаца, Капичича, Райковича, Симановича, Сканси. Такая сборная могла обыграть любого противника.

Мы так и не смогли как следует настроиться на этот матч. Все время догоняли в счете, наконец минут за пять до финального свистка достали, даже вышли вперед на пять очков. И вот тут решили, что дело сделано. Однако три подряд наши атаки в идеальных позициях не сумели завершить Селихов, Крикун и… Липсо. И мы проиграли одно очко—62:63. Крупная победа над бразильцами в матче за бронзовые медали лишь подсластила горечь той неудачи…

Некоторые тренеры не прощают таких ошибок своим подопечным. Я же не прощаю совсем другого — инертности, нежелания отдавать себя целиком игре, команде. Яака упрекнуть было не в чем. Он не из равнодушных. Никаких обвинений по большому счету я ему предъяввить не мог, хотя, конечно, было и обидно, и больно очень…

Похожая ситуация сложилась и на чемпионате мира 1970 года в Любляне. Вновь мы получили только «бронзу». Тогда я в очередной раз, но как–то более остро, понял, что тренерская доля — не розы, но шипы. Я выслушал немало претензий в свой адрес за такой итог выступления сборной, в том числе и от некоторых баскетболистов. Яак, быть может, тоже считал, что виноват в неудаче я, однако ни разу мне этого не высказал. И вообще, он предпочитал всем обсуждениям игру. Он бился до конца, а результат воспринимал спокойнее многих, переживал внутри. И в том же году он вместе со мной ушел из сборной.

Действительно, вряд ли он мог уже сыграть в новой команде. Наступили иные времена, пришли другие центровые. Правда, в сборной блистал Саша Белов с теми же, что и у Яака, 200 сантиметрами роста, но Белов — уникум, да и физически он был лучше готов к тем требованиям, которые предъявлял баскетбол 70‑х годов на высшем уровне. Тем не менее до 1975 года Яак играл за «Калев», и, как я уже рассказывал, играл великолепно. Ушел в возрасте 35 лет, ушел достойно. У него были все основания стать хорошим тренером. И одно время Яак возглавлял родную команду. Но и его постигла обычная тренерская судьба: проиграла команда (хотя виноватым в том, что в республике вовремя не позаботились о подготовке резерва, о своевременной смене поколений, Яак конечно же не был), и Липсо освободили. С тех пор работает шофером такси. А жаль. Такими людьми разбрасываться нельзя. Уж Яак–то мог бы многое еще сделать для нашего баскетбола, прежде всего для эстонского, который в итоге потерял своего представителя в высшей лиге всесоюзного чемпионата. Ему было бы что сказать и показать своим воспитанникам.

Сама игра Яака предполагала, что из него тренер, безусловно, получится. Не будучи атлетом, уступая тяжесть борьбы непосредственно под щитами, скажем Круминьшу, Яак отодвигался в ту зону, где мог бы принести больше пользы, а затем сам присоединялся к борьбе за подбор. Он был идеальным исполнителем вспомогательной игры. Будучи несколько в стороне от эпицентра событий, Липсо верно оценивал момент и вступал в схватку только тогда, когда это действительно было необходимо. А это вырабатывало свой взгляд на баскетбол, заставляло анализировать ситуации, думать, выбирать быстрые и правильные решения (и в этом он был похож на Сашу Белова). Важно и то, что этот очень славный парень мог играть абсолютно с любым партнером. Не помню, чтобы кто–то хоть раз возразил против присутствия на площадке Яака Липсо (а такие случаи бывают почти с каждым баскетболистом, даже с самым великим). И это ведь тоже о чем–то говорит, не так ли?

Владимир Андреев

Судьба этого внешне нескладного парня несколько необычна. Вымахал он за два метра довольно быстро: в 10 лет — 180 сантиметров, а в 15— уже 207. Казалось, он создан для баскетбола. И естественно, что астраханский тренер Николай Петрович Свешников, увидев такого высокого юношу, стал уговаривать его заниматься баскетболом. Но Володя отказывался, мотивируя свой отказ достаточно нетривиально. Дескать, тогда все будут думать, что я только из–за роста и пошел в баскетбол. А я не хочу, чтобы так думали, поэтому буду заниматься футболом…

И действительно, увлекался футболом, ходил на тренировки. И кто знает, как бы сложилась его жизнь, если бы не настойчивость еще одного тренера по баскетболу, замечательного специалиста Георгия Тихоновича Никитина, который, заметив среди зрителей баскетбольного турнира Спартакиады народов СССР длинного юнца, тут же предложил ему переехать в Москву. Однако и на этот раз последовал отказ.

Тем не менее в Москве Володя все же оказался, так как приехал поступать в Московский технологический институт. Спорт же у него отошел совсем на задний план. Да и до спорта ли, коли он попал в больницу и почти весь тот год провел в больничной палате: у него оторвался кусочек легкого…

Естественно, на него все махнули рукой, никого он не интересовал как потенциальный спортсмен. Тогда при росте 211 сантиметров Володя весил всего 74 килограмма, был «дохлым», слабым, растерянным. Правда, Константин Иванович Травин пытался помочь парню, посоветовав тому уехать в Свердловск. Андрееву это предложение было не по душе, он еще какое–то время мотался по Москве, чуть ли не месяц ночевал на вокзалах, пока его не встретил и не пожалел Давид Берлин, тоже выдающийся баскетбольный тренер (правда, наставник женских команд), который свел его со своим коллегой Игорем Поповым из Алма — Аты. Тот увез Володю в Казахстан. Было это в 1963 году, и там–то Андреев по–настоящему начал играть в баскетбол. Играть на баскетбольной родине Увайса Ахтаева… Именно Ахтаев, которого Володя еще мальчишкой увидел на площадке, во многом повлиял на его решение остаться в баскетболе. И почти сразу же он попал в юношескую сборную страны, капитаном которой в ту пору был Модестас Паулаускас. А уже в 1964 году я пригласил его на тренировочный сбор главной команды страны в Дубну.

Конечно, это был еще совсем сырой игрок. Привлекали в нем высокий рост (212 сантиметров), легкость, прыгучесть. Почти сразу он научился делать довольно приличный блокшот — за счет умелого выбора места и хорошей работы ног. А вообще–то это был худой, нескладный, слабосильный парень. Тогда он побаивался любого соприкосновения с противником, и если в защите играл относительно удачно, то в атаке от него пользы еще практически не было.

В то время в сборной главной фигурой был Александр Петров. Но он уже был на сходе, поэтому я буквально натаскивал Володю, готовя его на роль основного центрового сборной команды. Прежде всего надо было развить в нем силу, нарастить мышцы. А дело это было трудное. Поднять такую штангу, какую сегодня таскают центровые (килограммов 120–140), для него было немыслимым делом. Максимум, с какими весами Володя мог работать, так это килограммов 20–30. Но Владимир был неглупый парень и понимал, что без собственной массы ему нечего делать в баскетболе. И потому настойчиво тренировался.

А недостатков у него хватало и без того. Андреева нужно было учить бросать, ставить ему элементарную технику. Ведь ничего он практически еще не умел, Прежде всего нужно было найти для него эталон игрока, зажечь его жаждой быть похожим на кого–то из выдающихся мастеров. Сам Андреев выбрал для себя такой эталон в лице Паулаускаса и американца Марка Бернса, которого увидел в Москве во время турне сборной США по нашей стране. Тот был мощным, сильным, ловким игроком, настоящим атлетом. И хотя Володя таким так и не стал, но все же за счет упорства в физической силе явно прибавил. Руки, ноги, спина у него окрепли, он уже мог вести борьбу под щитами. Петров помог Володе найти удобную позицию и положение для атаки, помог освоить средний бросок, который, как вы помните, у Саши получался отменно.

Да, с броском Андреева я поначалу измучился. Он постоянно отдавал мяч партнерам, словно не желая брать на себя ответственность за результат. Тогда я стал заставлять ребят непременно пасовать Андрееву для завершающего броска. Все остальные броски других игроков — даже на официальных соревнованиях (скажем, в турнирах в Финляндии и ГДР) — я не учитывал. И это в конце концов возымело действие. Андреев научился бросать, а главное, у него появилось желание забивать. Причем подчас оно так захлестывало его, что уже он никого из партнеров не замечал, а видел только чужое кольцо. Тем не менее мне было важно, чтобы у Володи появился вкус к атаке, а у остальных членов сборной — навык игры на центрового и через центрового. Особенно целесообразно это было делать в рядовых матчах, когда судьба их решена и каждый стремится отличиться сам. Поэтому приходилось для более полного раскрытия Андреева как центрового искать в пару к нему людей не жадных, таких, например, как Вадим Капранов. Он не был великим баскетболистом, но очень удачно действовал в сочетании с Андреевым. На Олимпиаду в Мехико я взял Вадима во многом для того, чтобы не разрушать их дуэт. Такие связки необыкновенно полезны. И надо сказать, что в сборной я всегда стремился создать сыгранные тандемы. Такими были связки Муйжниекс — Круминьш, Торбан — Круминьш, Зубков — Семенов и вот Капранов — Андреев…

К сожалению, как только Володя стал много бросать и соответственно много попадать, набирать много очков, у него пропала строгость при игре в защите, где он до той поры выделялся. По–человечески понять его было можно: черновая работа в обороне почти не видна, неэффектна, ее может оценить только специалист. А в атаке — все на виду. Кому же не хочется показать себя? Вот и с Андреевым произошла трансформация, нередкая в большом баскетболе: из приличного игрока защиты он превратился в нашего главного бомбардира.

В общем–то это было закономерное явление. Ведь к тому времени Володя прибавил не только в росте — 215 сантиметров, но и в массе–весил сначала 85, а затем и все 100 килограммов. Это уже был почти настоящий атлет. Конечно, многого ему еще не хватало, но сражаться под обоими щитами он уже мог бы. Учтем также, что и бросок у Володи появился, правда с одной позиции, но все же. Бросал он справа от щита — прямо или с поворотом. Использовал крюк, добавки. Все это сослужило немалую службу при игре за ЦСКА и сборную СССР.

Как только Андреев несколько сформировался как баскетболист, произошли изменения и чисто человеческого свойства. Из скромного, застенчивого парня Владимир превратился в уверенного в себе, довольно хитрого, что называется, себе на уме, разговорчивого, самолюбивого молодого человека. Правда, по–прежнему дружил он только с Алжаном Жармухамедовым.

Володя стал общительнее, перестал стесняться представительниц прекрасного пола и в 1968 году женился, привез из Алма — Аты свою Люду, бывшую соседку по дому. Сегодня у них растут два сына — Володя и Денис. Замечу, что в 1986 году рост первого был 187 сантиметров в 15 лет, второго—175 сантиметров в 11 лет. Так что, кто знает, может быть, мы услышим еще об одной баскетбольной династии…

Его житейская хитрость, некоторая конъюнктурность проявлялись и в игре. Володя всегда опирался на сильных личностей, искал надежную опору и поддержку, но, стараясь быть на виду, вдруг прятался на площадке. Причем умение это было просто поразительным. Казалось, ну куда может спрятаться великан ростом далеко за два метра? Но Андреев ухитрялся как–то так съежиться, согнуться — вроде его и не видно. А потом вдруг распрямится, вытянется, будто на глазах вырос. И сразу снова на виду, снова опасен. Хорошее это качество, говорящее о незаурядных данных игрока.

К сожалению, Владимир так и не научился по–настоящему бороться в столкновениях, избегал силовой борьбы. Воспитать это в нем не удалось, хотя я искал любую возможность сделать из него бойца, вытравить осторожность, игру с оглядкой. На одном из сборов в Кудепсте, когда только–только входили в моду водные лыжи, мы с Озеровым решили всю команду поставить на лыжи. И удалось это сделать довольно быстро. И только с Андреевым промучились долго. Он просто опасался в полный рост стоять на лыжах, тем более ехать на них. Раз за разом он заваливался то вперед, то назад, то вбок, наотрез после этого отказываясь возобновить попытки устоять. Дело тут было не в «физике», а в психологии — физически Володя был уже достаточно силен. И все же мы добились своего. И какая же радость обуяла и самого Володю, и ребят, и просто народ на пляже, когда эта громадина ростом 215 сантиметров довольно уверенно пронеслась на лыжах по водной глади! В чем ему не откажешь — в огромном трудолюбии и умении бережно сохранять накопленный багаж. Уж если Владимир что–то отработал, выучил, все оставалось с ним навсегда. И в игре (как, кстати, и в жизни) он не был транжирой, не разбрасывался добытым. Наоборот, стремился еще и еще увеличить свой арсенал. И это помогало ему поверить в себя, реально оценить свою игру, значимость своей роли в команде.

Как ни печально, но подчас его «заносило». Слишком уж Володя возомнил о себе, слишком утрированно воспринял доверие, которое ему оказывали, надежды, которые на него возлагали. Владимир оказался тем единственным в моей практике учеником, для которого моих собственных мер воздействия, моего личного авторитета оказалось недостаточно. Когда он чересчур нескромно начал выпячивать свою персону (а он стал заметен и, следовательно, популярен: самый высокий, самый результативный, самый ценный игрок ЦСКА и сборной), тут же снизились все игровые показатели. Володя же не хотел понять, что виной тут он сам, а не какие–то субъективные причины. И никого он не хотел слушать, а нашу критику просто не воспринимал.

Пришлось пойти на нелицеприятный разговор в присутствии начальника ЦСКА и капитана нашей команды и сборной Сергея Белова, чтобы Володя понял, насколько серьезна ситуация и как трудно ему придется, если он резко не изменит свое поведение.

Надо сказать, что встряска помогла, и Володя заиграл по–прежнему. Так, он очень неплохо выглядел во время нашего очередного турне по США, где внес большой вклад в наши успешные выступления. Американцам он понравился (а на них ведь трудно угодить, особенно центровым), причем настолько, что знаменитый эстрадный певец Том Джонс даже выразил желание сфотографироваться с Володей на память: это фото Володя с гордостью демонстрирует до сих пор. С такой же законной гордостью Владимир показывает и фотокадры из нескольких фильмов, сниматься в которых на эпизодические роли его не раз приглашали режиссеры: их, естественно, подкупала его внешность. И больше всего Володя гордится съемками в фильме «Отцы и деды», где он был партнером самого Анатолия Папанова… Просто здорово сыграл Андреев на чемпионате мира 1967 года, где мы завоевали золотые медали. Тогда я придумал игру в две связки (снова наподобие хоккейных). Одну составляли мобильные, быстрые Поливода, Паулаускас и Вольнов, другую — более спокойные, действующие размеренно, рационально, наверняка Андреев, Липсо и Томпсон — хладнокровные, с устойчивой психикой, сильные в позиционной игре. И ключевая роль отводилась Володе. Сыграл он стабильно и очень полезно. Пожалуй, он был одним из лучших центровых на том чемпионате и заслуженно получил высшую награду турнира. Хорош он был и на Олимпиаде в Мехико, хотя в целом тот турнир нам не удался…

В то же время Володя, центровой номер один своего времени, стал во многом виновником нашего поражения на следующем чемпионате мира в 1970 году в Любляне, хотя, конечно, моя вина была во сто крат большей. Команда у нас была сильная, может быть, даже сильнее, нежели три года назад. И мы обязаны были повторить уругвайский успех. Но вот Володя поехал на чемпионат плохо подготовленным. Уже в Любляне он мне пожаловался, что неважно себя чувствует, да я и сам видел, что форма его оставляет желать лучшего. Поэтому я решил на матч со сборной Бразилии его не ставить: мы могли позволить себе такую роскошь — выиграть и без Андреева. Но тут опять (в который раз) стратегические соображения заставили меня изменить собственное же решение. Так у меня бывало и впоследствии, из–за чего я не раз страдал и дорого платил. Думая о сегодняшнем матче, я подчас мыслями убегал далеко вперед и видел уже решающие поединки, настраивался на них, приберегая главные козыри для финала. Так же поступил и тогда.

Мне подумалось, что для самых важных матчей со сборными Югославии и США нужно обязательно «разыграть» Андреева. Поэтому сказал ему, что он выйдет в стартовой пятерке и против бразильцев. Володя же сыграл настолько слабо, что в первом тайме мы в какой–то момент уступали 14 очков. Пришлось его заменить. И сразу было восстановлено равенство, а затем и добыто преимущество в 10 очков. И опять с мыслью, что победа все равно будет нашей, я ввожу в игру Володю. И опять он играет из рук вон плохо. Мы отдали и эти десять очков, и еще, а главное — выпустили инициативу. И даже когда я добавил к Володе второго высокого центрового Сергея Коваленко, ничего не изменилось: бразильцы победили. Безусловно, команда у них была сильная, еще играли выдающиеся баскетболисты — Вламир, Пасос, Москито, но убежден, что мы бы выиграли, если бы не откровенно неудачная игра Андреева и не мое непонятное даже мне сегодня упорство, с каким я все же выпускал его на площадку…

Потом я клял себя: зачем же ставил Володю, если он сам предупреждал, что лучше ему этот матч пропустить. Но ничего уже поделать было нельзя. К тому же я обязан бы учесть, что нарушена его связка с Застуховым, который в глупейшей ситуации (катался на специально предоставленной ему гоночной машине новой марки, совершил аварию) получил травму и скрыл это от меня. Но в игре все выплыло наружу. В итоге, даже обыграв хозяев поля, мы заняли только третье место, а я лишился поста старшего тренера сборной.

Несмотря на все эти зигзаги, Андреев был очень хорошим центровым с массой положительных качеств, причем некоторые из них отличают его в лучшую сторону даже от сегодняшних центровых. Так, в отличие от большинства центровых 80‑х (например, Ткаченко) Володя всегда играл с поднятыми руками. Он понимал, что уступает в атлетизме, реакции, скорости многим соперникам, поэтому грамотно строил свои действия и в обороне, и в атаке, а игра с поднятыми руками позволяла ему компенсировать эти недостатки: он успевал и ставить «крышу», и побороться за отскок, и пойти на добивание.

Мешало ему, пожалуй, только одно. Он легко тушевался, сникал, стоило кому–нибудь сыграть против него чересчур жестко. Терялся он и после резких окриков партнеров, хотя подчас его нужно было встряхнуть, завести. К сожалению, резкость и прямота неистового Паулаускаса, не терпящего, когда кто–то уклоняется от борьбы, только мешали делу: Володя вообще расклеивался. Очень ранимый, чувствительный, он требовал постоянной поддержки, внимания. И даже когда стал уже титулованным, заметным игроком, по–прежнему нервно реагировал на отношение к себе окружающих. Другое дело, что порой его просто необходимо было щелкнуть по носу, чтобы не кичился своим превосходством, чтобы не стремился выделиться. А такое, повторяю, с ним бывало. Тем не менее, след в баскетболе он оставил заметный. С его игрой было связано дальнейшее увеличение значимости роли высокорослого центрового. Андреев, пожалуй, был первым центровым почти современного плана: легкий, довольно быстрый, прыгучий, мягкий, с большим для своего времени диапазоном действий. Он мог бы еще играть и играть, но в сборной царила уже другая обстановка, где отношение к Володе было такое же, как и ко всем другим членам команды. А он привык, что я к нему относился по–отечески, очень много занимался с ним индивидуально, лично, старался уберечь от ненужных стрессов, столкновений, чреватых неприятными последствиями. И вот на одном тренировочном сборе в спортзале «Октябрь» Миша Коркия, пытаясь отобрать мяч у Володи, буквально сел на него (Миша всегда играл жестко, азартно, невзирая на соперника и ситуацию). В итоге Володя получил очень тяжелую травму коленного сустава. Пришлось ему лечь в ЦИТО. Во время операции ему занесли инфекцию, нога распухла, стоял вопрос об ампутации, но Володя наотрез отказался. Все же организм поборол недуг, да и нашли вовремя сильнодействующее средство. Ногу спасли, но играть он уже не мог, хотя по технике, по опыту, координированности вполне имел шансы выступать за классную команду еще не один год.

Сейчас Владимир Андреев работает преподавателем физподготовки в Военно–инженерной академии имени Куйбышева, причем ведет занятия не только по баскетболу, но и по лыжам, и даже гимнастике: все–таки атлета мы из Володи сделали. Майор Андреев, наверное, самый высокий сегодня майор в стране…

Анатолий Поливода

Коротко подстриженные волосы, круглое, добродушное лицо, карие с хитринкой глаза, громадные плечи, руки штангиста — таким был Толя, сколько я его помню. Всем своим видом он как бы подтверждал расхожую уверенность в том, что этот здоровенный парень наверняка добр и мягок с людьми, как все по–настоящему сильные и сознающие свою силу мужчины. Не могу представить себе, чтобы Толя за пределами площадки в неблаговидных целях воспользовался свой силой. Открытый, хотя и большей частью молчаливый, честный и искренний человек, он просто не мог никого обидеть. Поливода в жизни и Поливода на площадке — будто два разных человека. В игре — смерч, вихрь, напор, мощь. Вне спорта — тихоня, милый, деликатный юноша, старающийся поменьше обращать на себя внимание. Мне всегда казалось, что Толя так до конца и не осознал, сколь много сделал он для всего советского баскетбола.

Наверное, это символично, что Толя стал педагогом, преподавателем физвоспитания. И не где–нибудь, а в стенах Киевского государственного университета. Всей своей яркой, но короткой, как вспышка падающего метеорита, жизнью в большом спорте он предполагал обретение себя уже в новой роли, в которой должен был раскрыться и утвердиться…

Да, судьбою ему немного было отпущено. При всей своей силе, колоссальной выносливости Толя очень страдал от различных недугов и хворей. Сначала постоянные боли в спине, а затем какие–то непонятные психофизические нарушения в организме не позволили этому выдающемуся атлету еще и еще радовать нас прекрасной игрой.

В 1964 году Поливода появился в киевском «Строителе», который возглавлял тогда «метр» украинского баскетбола Владимир Алексеевич, Шаблинский. Юноша пришел в команду сильную, неординарную, опасную для любого соперника. Киевляне ни разу не выиграли чемпионат страны, но неприятностей всем доставляли массу. А в 1967 году совершенно неожиданно для всех выиграли Спартакиаду народов СССР, хотя по составу явно уступали фаворитам — москвичам. Произошло это, как и еще одна сенсационная победа тех же украинцев над москвичами, на Спартакиаде‑83 во многом благодаря мощнейшей игре центровых: в первом случае это были Поливода и Сергей Коваленко, во втором — Ткаченко и Белостенный…

Толя уже тогда играл первую скрипку. Он застал в команде Выставкина, Гладуна, Баглея, Ковянова, поиграл с пришедшим в «Строитель» из тбилисского ГПИ Коваленко (хотя и недолго), многому научился у ветеранов, но главное — сразу вписался в состав и в манеру действий «Строителя». Киевляне исповедовали довольно простой, жесткий, несколько прямолинейный, но эффективный баскетбол, не раз приносивший им успех. Защищались они зонным прессингом, быстро бежали в атаку и много забивали. Такая игра требовала от всех баскетболистов мобильности, выносливости, скорости, полного взаимопонимания. Поливода в такой игре чувствовал себя как рыба в воде.

И в сборной СССР я старался использовать как раз эти его качества — высочайший, мощнейший прыжок, фантастическую для центрового скорость и координацию, отличную физическую готовность, цепкость, силу. Я Толю увидел в 1966 году в Леселидзе. Сразу он поразил оригинальностью, своим игровым почерком. Это был действительно очень любопытный центровой. Не слишком высокий (всего 200 см), но, кроме как центровым, я его не представлял. Конечно, прежде всего в глаза бросались его скорость и мощь. Правда, на первых порах этой скоростью он еще не вполне умел управлять. Помнится, вызывал постоянные улыбки старожилов сборной (да и я едва сдерживался), когда, получив мяч, он бросался в атаку и неизменно выскакивал за край площадки. Ну никак не мог рассчитать силу, быстроту своего рывка с размерами поля, поздно тормозил и оказывался уже за щитом. С искренним недоумением, вызывавшим еще больший смех. Толя разводил руками и спрашивал меня: «Ну почему же цэ площадка така малэнька?» И оглядывался по сторонам, словно впервые видел баскетбольную площадку, и недоумевал, как же умудрился проскочить ее всю: от одного кольца до другого и не успел остановиться…

Такой центровой — находка для тренера. Я сразу. понял, что Толя сможет стать нашим секретным оружием на чемпионате мира‑67 в Уругвае. Тогда у меня уже был основной центровой — Владимир Андреев. И рядом с ним действовали вспомогательные центры — опытнейший Яак Липсо и молодой, не слишком яркий, но зато довольно высокий Рудольф Нестеров. Эта давало мне возможность варьировать тактику, искать какие–то новые сочетания игроков, связки, что, в свою очередь, обогащало нашу игру и задавало задачки противникам. В спорте, в игр всегда так: сумел осложнить жизнь соперникам, сумел запутать их — почти обеспечил себе победу…

Мысль о том, чтобы покончить с разделением игроков на основных и запасных, на лидеров и дублеров уже давно, как я говорил, не давала нам с Озеровым покоя. Все члены команды с равной ответственностью — что лучше могло сцементировать коллектив? Но до поры до времени в нашем распоряжении не было такого количества практически равных по классу игроков. И вот, кажется, они появились. А главное, появился непревзойденный центровой. Непревзойденный потому, что игроков такого плана в этом амплуа раньше просто–напросто не было. Поливода был центровым совершенно новой формации. Если прежде центровые брали чем–то одним — ростом, общей массой, силой, то Толя — комплектом качеств, более присущих баскетболистам иного амплуа. Сочетание скорости, силы, выносливости, прыгучести, мощи при все же приличном росте — это был наш козырь. Важно было найти для него место в той игре, которую мы задумали, и определить партнеров для такой игры. И тогда его талант наверняка бы раскрылся в полной мере. Так и произошло.

Анатолий Поливода оказался тем сюрпризом, который во многом предопределил нашу убедительную победу в Монтевидео.

Можно было строить на нем игру, сооружать вокруг него тактический каркас. И прежде всего это касалось прессинга. С 1956 года после сокрушительных поражений от баскетболистов США в Мельбурне мы буквально заболели прессингом. Понимая, что нам необходимо овладеть этим важнейшим приемом командной защиты, мы тем не менее долгое время никак не могли его освоить. Не могли потому, что в нашем распоряжении не было подходящих исполнителей. И в первую очередь центрового, способного органично влиться в подобную игру, центрового, который бы не был белой вороной, не выпадал из общего рисунка. И сколько бы ни было диспутов, дискуссий, споров, все они оставались пустыми разговорами, пока мы не нашли и не воспитали баскетболистов, готовых принять, понять и, главное, выполнить задуманное. Теперь такие игроки были. И был — Анатолий Поливода, вокруг которого и можно было собрать хороших исполнителей прессинга. Быстрых, подвижных, резких, техничных, выносливых, умных. И если, как я уже писал, одна связка сборной действовала у нас в прежней манере — рациональной, спокойной, чаще всего позиционной, то другая играла совершенно по–иному, так, как никто из нас и не ожидал.

Андреев, Липсо, Томпсон, Травин, Белов — одна пятерка; Поливода, Вольнов, Паулаускас, Саканделидзе, Селихов — другая: мобильная, скоростная, горячая, неудержимая.

Поистине ужас наводил на соперников дуэт Саканделидзе — Поливода. Зураб немыслимыми скачками носился по площадке, заводя своим темпераментом партнеров. Толя не отставал, что вызывало изумление и зрителей, и специалистов, и, что еще важнее, противников. В обороне Толя располагался так, чтобы успеть выскочить из–за спины опекаемого и забрать адресованный ему мяч. Ну а выпрыгивал он так, что и не замечали его «несолидного» для центрового роста (такой же фурор впоследствии произвел Саша Белов): «второй этаж» был Толин. Он успевал подобрать мяч, отдать партнеру и тут же унестись вперед, на завершение контратаки. Вот это последнее обстоятельство и определило нашу новую тактику: скоростной контратаки и прессинга. В такой баскетбол с нами никто играть не мог. Этим прессингом мы одолели и бразильцев, и югославов, и других конкурентов.

В двадцать лет Толя Поливода был признан лучшим центровым мира. Фантастическое восхождение к вершинам спорта. В 1963 году он впервые увидел баскетбол по телевидению. Тогда же отправился на первую тренировку в донецкий «Авангард». Через год — в киевском «Строителе». Еще через два — чемпион Европы среди юниоров и член первой сборной СССР. Снова проходит только год, и парень уже чемпион мира и лучший в своем амплуа. Итак, от новичка к пьедесталу Толя прошагал за какие–то четыре года…

Другой бы задрал нос, вознесся, не видя больше никого и ничего вокруг. А Толя, повторяю, по–моему, так и не осознал, что же он сотворил. Вообще–то для молодых раньше было характерно такое отношение к достигнутому: им проще, чем уже повидавшим кое–что спортсменам, психологически перенести серьезное испытание. Они ведь не всегда могут полностью осознать происходящее, не испытывают страха, не чувствуют всю меру ответственности, ничего и никого не боятся. И зачастую это помогает им справиться с чрезмерными физическими и прежде всего психологическими нагрузками, ибо нервно они еще свежи. Вот и Толя абсолютно спокойно воспринял все почести, выпавшие на его долю. И остался тем же простым, без претензий парнем, по–прежнему смотрел большими глазами на великих спортсменов и тренеров, на новые города и страны, вообще на все окружающее, словно и не верил, что все это происходит с ним.

Неудивительно, что и в сборной, и в «Строителе» к нему относились с необыкновенной теплотой абсолютно все: от маститого ветерана до массажиста и администратора. К тому же, что очень важно, сколько его помню, Толя всегда очень серьезно, с полной отдачей трудился и на тренировках, и в игре. И даже став знаменитым, признанным мастером, не позволял себе хоть в чем–то изменить свое поведение или отношение к делу: вел он себя всегда безупречно. Громкая и быстрая слава отнюдь не испортила его. Спокойный, вежливый, даже стеснительный, он сохранил симпатии всех, кто с ним общался.

Конечно, очень обидно, что в таком человеке непонятным образом сочетались огромная физическая сила и так досаждавшие ему, постоянно мучившие его болезни, в конце концов вынудившие его рано оставить большой баскетбол…

Когда–то Толю прочили в классные боксеры и даже пытались увлечь этим видом спорта. Кто–то из тренеров приметил рослого, крепкого парнишку, ловко, внешне легко таскавшего тяжеленные мешки с сахарным песком, и затащил на тренировку боксеров. Но после первого же соревнования Толя из бокса ушел. Дело в том, что его выставили на юношеский турнир на первенство Донбасса. Выставили в тяжелом весе. Но как только соперники замечали в углу ринга здоровенного детину, так тут же без боя признавали свое поражение. Быть бы Толе чемпионом в этой совершенно невероятной ситуации (чемпионом–без боя!), если бы в финале перед новичком не оказался уже достаточно опытный боксер. И тогда уже сам Толя взял и ушел с ринга. Вряд ли он испугался, хотя, конечно, силы соперников были неравны. Но, думаю, бокс вообще не для него, не для Толиной натуры…

На площадке Толя преображался. Этот украинский богатырь (его так и прозвали после чемпионата мира в Уругвае) мог волноваться до начала игры, как волнуются все спортсмены. Но со свистком арбитра успокаивался совершенно, на лице его не было и тени сомнений. Тут уж он становился неустрашим и неудержим. И мы это знали, поэтому всегда были в нем абсолютно уверены. Главное было вовремя дать ему мяч. Толя так быстро бежал к щиту противника, так прорывался в его зону, что соперники просто расступались перед этой силищей, не знающей препятствий. Он на полном ходу влетал в трехсекундную зону и не забивал, а буквально вколачивал мяч в корзину.

Толя мог, однако, забить и метров с четырех–пяти, но не злоупотреблял такими бросками. В этой позиции он не жадничал, предпочитал отдать мяч партнеру. Поэтому с ним любили играть. Твердо он знал одно: его задача — взять мяч, убежать, забить. И уверенно делал свое основное дело. И все технические приемы подчинял этому главному правилу. Так, он стал неплохо водить. Это был очень красивый дриблинг, в достаточной мере продуктивный и быстрый. Научился накоротке обыгрывать соперника. Получив мяч, быстро отдавал, не затягивал передачу, как это до сих пор делают многие центровые. Очень мобильный (о чем мы не раз упоминали), координированный, он блестяще убегал с места: как заправский спринтер владел стартовым рывком. При этом умел менять направление бега. Идеально чувствовал мяч.

Пожалуй, Толя был первым центровым, у которого на счету столько удачных перехватов. В принципе это сложное техническое действие центровым неподвластно, но Толе удавалось. И это не было случайностью. Толя безошибочно считал варианты и шел наперехват только тогда, когда был абсолютно уверен в успехе, уверен, что не «провалится», не ослабит оборону своего щита. У него вообще было хорошее чувство времени и пространства, он органично вписывался в игру, что помогало ему ориентироваться. Причем не только в статичном положении, но и, что особенно важно при той игре, которую мы вели, на высокой скорости.

И в пас на ходу он играл уверенно. Самый быстрый центровой, он нашу эшелонированную атаку часто завершал результативным броском. Если обычно центровые не успевали за «малышами», то Поливода всегда был в числе трех–четырех игроков, устремившихся в нападение. Так он играл и в сбрной, и в «Строителе», где партнеры были ему под стать. Ну а когда в сборной они с Саканделидзе неслись к чужому щиту, догнать их уже никто не мог. Поливода напоминал мне пружину, которая в любую секунду была готова распрямиться. Уверен, он мог бы принести еще немало пользы и своему киевскому «Строителю», и сборной СССР. В 25 лет закончить активную спортивную жизнь — это, конечно, обидно и по большому счету несправедливо. Но приговор врачей был окончательным и обжалованию не подлежал.

Уверен, что он был бы лучшим центровым на Олимпиаде в Мехико, куда мы ехали, возлагая на Толю огромные надежды. Но им не суждено было сбыться. Улетая на Олимпиаду, мы просили медиков что–нибудь сделать, чтобы Толя крепко заснул еще до полета: он страшно нервничал в полетах, будучи очень мнительным человеком. Полеты он просто ненавидел, предпочитая передвигаться поездом. И обычно на турниры ездил без команды, если команда летела. Однако здесь такой возможности не было. Сонного Толю внесли в самолет, полпути он проспал, скрючившись в кресле, а проснувшись и осознав, что находится в самолете, чересчур разволновался и всю оставшуюся дорогу простоял в салоне. С его ростом — не самая удобная поза…

А уже в Мехико у него разболелась (в очередной раз) спина. С тех пор она не давала ему покоя. Так что играл Толя в Мехико мало и невыразительно. Как, впрочем, и на победной для советского баскетбола Олимпиаде в Мюнхене, хотя все это олимпийское четырехлетие был в сборной и немало помог команде, в том числе и завоевать «золото» на Олимпиаде.

И все же это был уже не тот Анатолий Поливода, которым спортивный мир восхищался в 1967 году. Так что он сверкнул и пропал…

Я думал, что слово «пропал» в данном контексте не несет какой–то обижающей Толю нагрузки. Но оказалось, что я ошибся. Ошибся потому, что недолго пробыл этот замечательный человек на педагогической работе в университете. Болезни продолжали напоминать о себе — да так, что медикам пришлось отстранить Толю от преподавательской деятельности, определить ему инвалидность и запретить заниматься каким–то тяжелым с физической или психологической точки зрения трудом, Что ж, Анатолий как истинный спортсмен с честью выдержал и этот удар. Но это не значит, что окружающие могут ни о чем не заботиться. Ведь Толя остался один, совершенно один, покинутый абсолютно всеми: бывшими партнерами, товарищами, тренерами, журналистами, так ревностно следившими за его карьерой в пору ее расцвета, коллегами… И вот это равнодушие к одной из самых ярких личностей в нашем спорте, баскетболе не может не тревожить.

Когда–то Толю обходили в честно завоеванных званиях и титулах (заслуженным мастером спорта он стал после многих из тех, кто не сделал и сотой доли того, что сделал он). Теперь его обходят элементарным вниманием, заботой. Обходят его, ныне инвалида–пенсионера, а еще недавно ярчайшую звезду мирового баскетбола. Откуда берется такая черствость? В чем причина такой несправедливости?

Мне трудно ответить на эти вопросы. И мне стыдно за тех, кто находится рядом с Толей, однако и пальцем не пошевелил, чтобы хоть как–то помочь ему наладить новую жизнь…

Сергей Коваленко

Уже не раз подмечалось, что человек, в чем–то обделенный природой (или просто больной), коли уж всерьез начинает заниматься спортом, не только добивается своего, но и подчас достигает даже больших успехов, чем тот, кто от рождения щедро награжден всем необходимым. Пример выдающейся бегуньи Вильмы Рудольф стал уже хрестоматийным. Есть немало и других похожих случаев. И каждый раз герои подобных историй вполне заслуженно вызывают всеобщее уважение и какое–то особое отношение…

Сережа Коваленко как раз из числа таких, обиженных жизнью людей. Обиженных не раз и не два, обиженных не только судьбой, но и людьми. Трудно сегодня поверить, глядя на этого атлетичного, подтянутого, интеллигентного офицера ср спокойным, умным взглядом все понимающих глаз, что когда–то тренеры, детские тренеры, как раз и призванные привлекать ребятишек к занятиям спортом, растить из них крепких телом и духом личностей, наотрез отказывались принимать Сергея в секцию. Трудно представить, что пережил нескладный и действительно выглядевший очень болезненным юноша, когда ему чуть ли не в лицо говорили нечто вроде этого: «Нам покойники не нужны, ты наших нагрузок не выдержишь, мы рисковать не можем. Иди–ка ты, парень, домой, к маме…» И это говорили ему, сыну заслуженного генерала, ему, который мечтал о спорте, о баскетболе… Что ж, советскому баскетболу только повезло, что на первых порах Сергею отказывали в праве быть сильным, ловким, умелым, стойким. Жалкий на вид–при росте 203 сантиметра он весил менее 60 кг — юноша обладал недюжинным характером, упорством и, главное, верой. Верой в то, что существует справедливость, что есть люди, которые увидят его и поймут, а поняв, помогут стать спортсменом. Вера в то, что трудом, осмысленным трудом можно добиться всего на свете. И как ни было ему обидно, Сергей не отчаивался и не падал духом. И когда учитель физкультуры отправил его к прекрасному тренеру и добрейшей души человеку — Михаилу Ермолаевичу Кекелидзе, одному их первых в стране заслуженных тренеров СССР по баскетболу (рано, очень рано ушел из жизни всеми любимый дядя Миша, едва пятьдесят ему исполнилось), в жизни Сережи Коваленко наступили очень важные перемены: он стал баскетболистом и был им на протяжении двадцати с лишним лет, играя в командах мастеров тбилисского ГПИ (и при нем это был крепкий, интересный коллектив), киевского «Строителя», ЦСКА, а в сезоне 1984–1985 годов очень помог киевскому СКА завоевать место в восьмерке лучших команд страны и становлению молодого центрового Гоборова, кандидата в сборную страны! Второй показатель долголетия центровых в баскетболе после Александра Канделя…

Итак, Кекелидзе открыл перед Сергеем дорогу в большой спорт. И все скептики были вынуждены признать, что они проморгали появление очень заметного мастера, ставшего украшением нашего баскетбола. В возрасте 15 лет Сергей имел уже рост 206 сантиметров, а в 18–215. Затем он вырос еще на пару сантиметров и стал одним из самых высокорослых центровых страны. Родившись в Порт — Артуре, Сергей с детства привык вести кочевой образ жизни: ведь его отец был профессиональным военным. Сережа делал первые шаги на баскетбольной площадке детской спортшколы Тбилисского отдела народного образования. Может быть, семья и подольше пожила бы в Тбилиси, но в 1969 году умер отец, а в Грузии у Коваленко родных не было. Мать с сыном перебрались в Киев. Там–то Сергей и раскрылся еще больше, в чем ему помогли ребята из «Строителя», принявшего его в свой коллектив сразу и безоговорочно. Вера Сергея в людей обрела свое воплощение и в дальнейшем. Как он сам говорит теперь, ему чрезвычайно везло на тренеров. Сначала Кекелидзе сделал из него спортсмена, заставил забыть о несоразмерностях детского роста, болезнях, природных дефектах (хотя об этом–то как раз Сережа был вынужден помнить все время). А главное, дядя Миша вырвал его из круга неудачников, для которых спорт — запретный плод. Мальчик, освобождавшийся по состоянию здоровья от занятий физкультурой в школе, стал надеждой многих баскетбольных команд, а затем и сборной СССР.

Наставник «Строителя» Владимир Алексеевич Шаблинский открыл перед Сергеем секреты баскетбола, приучил играть нестандартно, осмысленно разбираться в ситуациях, постоянно думать, искать верные решения. Ну а в сборной, как говорит Сережа, «я научился работать, не щадя сил, отдавать всего себя команде, научился побеждать…»

Наверное, многие любители баскетбола обращали внимание на то, что этот внешне атлетичный, красивый гигант как–то уж очень неловко, медленно, вроде бы даже осторожно передвигался по площадке. Меня это тоже долгое время удивляло, пока я не узнал, в чем было дело. Оказалось, что, кроме чисто возрастной болезненности (организм юноши не поспевал за чересчур быстрым ростом) у Сергея был еще врожденный дефект стопы. У него самый маленький среди великанов размер ноги — всего лишь 44‑й. Стопа у Сергея так деформирована, что образовались только две опоры: на пятку и носок. Отсюда и малая устойчивость, и невозможность как следует бегать, и просто трудности с передвижением. Как это ему мешало — не описать. И все же не помешало в главном — стать заметной фигурой в нашем баскетболе. Настолько заметной, что даже на фоне выдающейся плеяды баскетболистов, которая блистала как раз во времена лучшей поры Коваленко, он не терялся, а даже выделялся среди них.

Несмотря на внешнюю флегматичность, это была страстная натура. Сергей любил, хотел и стремился помногу забивать. И действительно, даже несмотря на все свои минусы (вернее, настоящий, большой минус у него был один — я уже о нем говорил, а все остальные были как бы производными от этого дефекта), Коваленко был очень результативным. Конечно, контратака с его участием у команды получиться не могла: слишком он был медлительным. Повторяю, то не вина его, а беда. Зато в позиционном баскетболе равных Сергею в то время не было. Он и сам забивал часто, и партнеров практически идеально выводил на бросок, и очень удачно использовал крюк. Этот бросок у него был хороший, и Сережа им часто пользовался.

Казалось бы, отсутствие устойчивости, а следовательно, и заведомый проигрыш в борьбе под щитами понижали шансы Коваленко почти до нуля. Ведь баскетбол становился все более контактным, плотным, жестким. И на центрового валятся все шишки, он главное действующее лицо в схватках под кольцом. Умный, глубоко понимавший, оценивавший события, с удивительным чувством предвидения, к тому же спокойный, Сергей умел выбрать наиболее правильное место для себя как при атаке, так и в обороне, вовремя уловить момент для необходимого именно в данную секунду маневра, действия, даже жеста. И за счет этого компенсировал свой минус. То есть Сергей умел показать, что даже с недостаточной физической подготовкой (здесь надо сделать оговорку: вообще–то физически Коваленко выглядел хорошо; говорю о его физических качествах, по–прежнему имея в виду тот самый дефект — и об этом нужно помнить всегда) игрок, баскетболист, центровой в том числе, может достичь многого, если будет на площадке думать, играть в интеллектуальный баскетбол. Коваленко привнес в нашу игру интеллектуальное начало. Добавлю, что он был в меру техничен, что еще усиливало его потенциал.

Когда Сергей попал в сборную, у меня, естественно, родилась мысль, осуществить которую удалось только много лет спустя. Но появилась она именно тогда: использовать одновременно сразу двух центровых. У меня уже был Володя Андреев, и мне показалось, что они с Сережей сумеют дополнить друг друга. Правда, поначалу это была вынужденная мера. Помните, мы проигрывали матч бразильцам на чемпионате мира в Любляне и я решил, что, выпустив сразу двух таких супергигантов, сумею изменить ход матча? Прямо скажем, экспромт не удался. Я понял, однако, что рациональное зерно в подобной тактике есть, но ее надо отрабатывать, репетировать: чтобы и сами центровые точно знали, как и что им делать, и, что не менее важно, остальные игроки рядом с ними понимали свой маневр до нюансов.

Да, тогда в Любляне у нас не вышло. Но, замечу, в дальнейшем, когда я все же стал постепенно наигрывать такую связку центровых, выходило уже лучше. И кто знает, не Андреев ли с Коваленко предопределили появление дуэта центровых Сабонис — Ткаченко, поразившего весь баскетбольный мир на предолимпийском турнире 1984 года в Париже, а в дальнейшем и игру других высокорослых тандемов, на которой долго строилась тактика сборной СССР….

Отменное качество Коваленко — умение быстро приводить себя в порядок. У него, сколько помню, никогда не было проблем с лишним весом. После отпуска он мог за две–три недели войти в нормальную форму. Даже более длительные перерывы ему не были страшны, поскольку он всегда ограничивал себя в еде, вообще следил за собой, соблюдал строгий режим. И это тоже шло от четкого понимания своего места в спорте. Такое понимание, широкий кругозор (и не только спортивный, игровой, но прежде всего жизненный, интеллектуальный) помогали Сергею быть ведущим игроком и ЦСКА, и сборной не за счет одной силы или роста. Он подкупал своим отношением к баскетболу, осмыслением и желанием разобраться, дойти до самой сути любой проблемы.

Скажем, я всегда чувствовал, что он специально настраивается на конкретного соперника, готовится к встрече с ним, обдумывает, как играть с тем–то и тем–то. И очень интересно доказывал мне, какое противоядие нужно избрать против Саши Белова, а какое — против Саши Болошева. Что противопоставить Дино Менегину, а что — Крешемиру Чосичу. Не раз мы и спорили. Но вот что важно: имея свое видение баскетбола, свое понимание, Коваленко не был упрямцем, а главное, как и любой по–настоящему интеллигентый человек, умел быть терпимым, умел выслушивать точку зрения оппонента. И если аргументация, логика противника в споре были доказательными, Сергей принимал доводы.

Я всегда знал, что просто приказ, просто слова Коваленко не воспримет. Он выполнял, конечно, но в душе сопротивлялся. Поэтому я старался всегда убедить его, если даже наши мнения и взгляды не совпадали. И сколько помню, обычно ситуация выглядела так: я что–то ему подсказываю, он размышляет, спорит, предлагает свое. Совместно разбираем обе позиции и приходим к нужному выводу. Поверив, приняв твою точку зрения, Сергей играл лучше, чем если бы делал все из–под палки. Да, Сережа был долгие годы единственным центровым с истинно интеллектуальной закваской.

Так уж сложилось, что вокруг Сергея постоянно были звезды баскетбола — и в ЦСКА, и, естественно, в сборной СССР. Поэтому лидером команды он не был. Да, кажется, и не стремился им быть. По натуре он был скрытным, замкнутым человеком, шумному обществу предпочитал уединение с книгой (читал очень много, так что собеседник он чрезвычайно интересный, однако его надо сначала расшевелить). Поэтому ребята его любили и ценили, команде он был нужен.

Вот сегодня, мне кажется, мало кто помнит, что Сергей Коваленко — олимпийский чемпион. Да, да, он был в той самой команде, которая завоевала олимпийское «золото» в Мюнхене в эпохальном матче с американцами. Конечно, на виду там были другие — Саша Белов, Ваня Едешко, Зураб Саканделидзе, Миша Коркия, Модестас Паулаускас. Но и Коваленко свой вклад внес, немалый, добавлю, вклад. И сам Сергей считает тот матч, ту Олимпиаду самой памятной в своей спортивной жизни (хотя играл и на чемпионате мира, и на нескольких европейских первенствах, завоевывал медали). И в любом из этих турниров запомнился добротной, результативной, полезной игрой. И при этом, напоминаю вновь и вновь, ему было значительно тяжелее других. Тяжелее физически. Однако привычка анализировать, интеллект Сергея помогали ему компенсировать то, что испортила природа.

Тем не менее немало было у него и чисто игровых козырей. Да, он медленно бегал, скорее ходил по площадке. Но это не мешало ему подойти вовремя к кольцу соперников и метров с трех–четырех точнехонько отправить мяч «от доски», как мы говорили (т. е. от щита, хотя, конечно, теперь дощатых щитов нет, все они плексигласовые или стеклянные), в корзину. Бросал он со своих «точек» практически без промахов. И использовал эти броски достаточно часто, благодаря чему и приносил результат.

Сергей хорошо видел поле, чувствовал игру, несмотря на малоподвижность, умел вовремя открыться, предложить себя, а недостаток устойчивости не мешал ему поставить нормальный заслон и выполнить приличный блокшот. Да, атлетизма ему не хватало, но, повторяю, за счет других качеств он играл в самый современный баскетбол. А кое в чем и превосходил своих преемников. Так, он, как и Андреев, всегда играл с поднятыми — и только с поднятыми — руками. Поэтому был хорош в добавлениях, в подборах, на блокшотах. В защите помощь от него была немалая. Красиво и вовремя выходил Сергей на крюк, противопоставить которому соперник редко что мог — рост, размах рук выручал его. Исполнению крюка у него можно поучиться.

Тактичный, корректный, абсолютно невозмутимый, выдержанный, Сергей никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе распускаться, спорить с судьями, апеллировать к ним, к партнерам, к публике. За это его ценили и выделяли все — и свои, и чужие. Мне он нравился работоспособностью, исполнительностью, хотя все в баскетболе давалось ему чрезвычайно тяжело. Тем не менее именно баскетболу Сергей, как он утверждает, обязан всем лучшим в жизни, в том числе и здоровьем, уверенностью в себе, обретением себя. Растет у одного из самых высоких офицеров в Советской Армии Сергея Коваленко дочка Катя. Когда писались эти строки, ей было 16 лет, пять из которых она занималась баскетболом. Рост девушки был уже 195 см, вся в папу. И Сергей надеется, что ей тоже повезет с тренерами и что уже в скором времени она станет хорошим игроком. Что ж, и эту баскетбольную династию мы будем только приветствовать.

Я же еще раз хочу заметить, что Сережа Коваленко был игроком поистине классным и мастером настоящим. Странно даже, что, видимо, кое–кто так не считал. Вот и получилось, что олимпийский чемпион, чемпион Европы, неоднократный призер европейских и мировых первенств, Олимпиады‑68, чемпион Спартакиады народов СССР, пятикратный чемпион СССР, один из самых заслуженных наших баскетболистов и один из сильнейших за всю историю наших центровых Сергей Коваленко так и не получил вполне, безусловно, заработанное звание «Заслуженный мастер спорта». Сам он никогда вслух по этому поводу не огорчался и претензий не высказывал. Но, думается, что такая несправедливость должна быть устранена. Кто же, если не Сергей Коваленко, достоин такого звания?

Александр Белов

Саша Белов предвосхитил появление Сабониса. Короткая жизнь его в спорте, в баскетболе была яркой, как факел. Мне даже кажется, он чувствовал, что ему дано немного времени, чтобы сказать о себе. И действительно, всего 26 лет было отпущено этому широкоплечему гиганту, красавцу с открытым русским лицом, светлыми голубыми глазами, чудесной гривой светлых волос. Прекрасная фигура, присущая Саше с детских лет аккуратность — всегда тщательно выглаженные трусы, майка, спортивный костюм, ухоженная прическа — выделяли его еще до начала игры. Свисток судьи, и мы становились свидетелями удивительного зрелища, главным действующим лицом которого была страстная, темпераментная натура Александра Белова.

Как игрок он родился в ленинградском «Спартаке», в «команде Кондрашина и Белова», одной из сильнейших в 70‑х годах в нашем баскетболе. Но он был и украшением всего советского, да и, пожалуй, мирового баскетбола. Легендарным стал его заключительный бросок в олимпийском финале Игр в Мюнхене, принесший сборной СССР — пока единственный раз в ее истории — «золото» Олимпиады. И о том пасе его друга Вани Едешко, и о самом результативном броске Саши за три секунды до финальной сирены написано и сказано многое. И думается, что то мгновение навечно останется в истории спорта. Сам же Саша в часы ожидания решения ФИБА, засчитывать ли итог встречи СССР — США, так переживал, что, проведя рукой по голове, обнаружил на ладони клок своих прекрасных волос…

Кто видел Сашу в игре, тот конечно же никогда не забудет его легкий, красивый бег настоящего атлета. Он словно плыл по площадке, вроде бы и не затрачивая ни малейших усилий. Чувствовалось, что он нравится себе, что он любуется собой — своей силой, изяществом, мастерством. И он знал, что нравится другим, что публика любуется им. И поэтому играл еще красивее, еще грациознее и элегантнее. Настоящий художник баскетбола, он не признавал игру просто как игру. Для него, созидателя, творца, был важен и внешний облик матча, каждого участника поединка. Как актер, он помнил и никогда не забывал о том, что играет не для себя, даже не для своей любимой команды, а для зрителя, который пришел на него, Белова, смотреть, Но делал Саша это не в ущерб игре, не ради красивости и одного лишь мнимого эффекта. Каждое его действие было подчинено логике событий. Но в этой логике он прежде всего искал гармонию.

Обладая высоченным, мощнейшим прыжком, Саша всегда вовремя и в нужный момент оказывался на том месте, где и разгоралась схватка. Прыжок Белова вызывал восхищение и изумление. Казалось, подчас он прямо–таки зависает в воздухе, парит над площадкой. Противники терялись, они уже опускались на землю, а Белов все еще где–то там, в облаках, висит над ними и уже без помех забрасывает мяч в кольцо.

Встав в стойку на чуть согнутых сильных, длинных ногах, широко расставив и приподняв локти, он занимал так много места под щитом, что другие просто не могли к нему подступиться. Забить «из–под Саши» было немыслимым делом, он ведь и не подпускал никого к щиту. К тому же у него было поразительное чутье, тончайший нюх плюс тактическая сметка. Это и позволяло Саше выигрывать щит у соперников, которые были сантиметров на десять–пятнадцать выше него.

Мне просто трудно сказать, чего бы Саша не мог делать на площадке. Центровым он был таким, каких не было до него и не скоро будет (за исключением Сабониса). Огромное его преимущество–предвидение развития событий. Саша не ошибался в выборе решения, настолько светлой была у него голова. Безусловно, это дар. с которым нужно родиться. Тем не менее Саша не уставал шлифовать свой талант, что и сделало его великим. Ведь вспомните, он мог сыграть легко, изящно, но мог вместе с тем, если это необходимо, и очень мощно, сильно, не боясь жесткой борьбы, на грани фола, не уступая в схватках (подчас и забивал с противником на плечах).

Белов больше всех центровых бросал штрафные. А это ведь и говорит о его смелости, о желании идти на обострение, не опасаясь синяков и шишек. А как он бросался — единственный из центровых — на пол, за мячом, который в тот момент мог находиться от него в четырех–пяти метрах! Кто из сегодняшних «больших» рискнет ринуться в борьбу на «первом этаже»? Что–то не припомню такого. А Саша буквально разбивался, сражался до самозабвения, подставлялся под удары, как это делают высококлассные хоккеисты–защитники, бросаясь под шайбу.

И таким он был всегда. Но все же отличительной чертой его игры была красота. Элегантно проскочит с ведением к щиту и — сверху. Это были маленькие спектакли, от которых стонали в полнейшем восторге зрители. Саша блестяще владел крюком и правой и левой рукой (редчайшее качество), мог спокойно и точно бросать со средних дистанций и даже издали. В общем, для него не было тайн в баскетболе. Видимо, сила истинного мастера в том и состоит: не показывать свои минусы ни противникам, ни публике, а подчеркивать, «подавать» козыри.

Это не значит, что у него не было недостатков. Наверное, были. Ведь все же мы чаще побеждали ленинградцев на протяжении многолетнего спора, который вели между собой ЦСКА и «Спартак», как ведут его в 80‑е годы ЦСКА и «Жальгирис». Но ведь армейцы в целом выглядели гораздо сильнее и солиднее, а у «Спартака» был, по существу, один Белов. И конечно, нам приходилось в первую очередь решать «проблему Белова». И хотя у нас не было не только никого, равного ему по силе (да тогда такого центрового вообще не было ни у одной команды в мире), но подчас вообще более или менее приличного игрока на амплуа центрального нападающего, тем не менее мы же эту проблему както решали.

Обычно мы старались отрезать Сашу от партнеров, для чего бросали на его опеку сразу двух игроков. Кто–то из наших центровых обязательно действовал против Саши персонально — Коваленко, Петраков, Субботин или Жармухамедов. Главное было — не дать ему мяч, поэтому «маленьких» спартаковцев держали в жестком прессинге. И все же это было тяжелое дело — нейтрализовать, сдержать Сашу. И когда в 1975 году спартаковцы наконец обыграли нас и стали чемпионами СССР, то это был бенефис Александра Белова.

Казалось, он так и родился баскетболистом и в баскетболе. Никто ведь, однако, кроме самого Саши и Владимира Петровича Кондрашина не знал тогда, что у Белова — «панцирное сердце». И кое–кто недоумевал, почему тренер часто меняет своего лучшего игрока. А Саше просто необходим был отдых, хоть минимальный, секунд тридцать, минуту, но — отдых…

Великий игрок отличается от просто хорошего тем, что умеет менять стиль своей игры в зависимости от обстоятельств. Если было нужно, Саша становился чуть ли не разыгрывающим, раздавал мячи, ставил заслоны, организовывал быстрый прорыв и даже сам его заканчивал, мощно и быстро несся к щиту соперников. Если же его партнеры попадали в тиски прессинга, Саше хватало технического мастерства быстрым ведением, искусным дриблингом разрывать этот прессинг. Никто из «больших» так делать не умел. А ведь его, естественно, опекали самые сильные из команд противника. И ему всегда поручали «держать» лидеров. Саша понимал, что без него, без его всегда и непременно игры «на все сто» спартаковцам не выиграть. И Саша не щадил себя никогда, какой бы внешне легкий матч ни предстоял. В этом он разительно превосходит абсолютно всех центровых, в том числе и Сабониса, который подчас играет с прохладцей, на одном классе, без души…

Сегодня мы тем не менее восхищаемся игрой Арвидаса Сабониса. И это правильно. Но не будем забывать, что у литовского парня рост больше 220 сантиметров, на 20 сантиметров ниже был Белов. По нынешним меркам его и центровым–то назвать нельзя. И все же никто не играл так красиво, интересно, разнообразно и, главное, результативно — ни в Европе, ни в. Штатах, ни в Южной Америке, хотя во времена Александра Белова было немало ярких личностей (и центровых в том числе) в мировом баскетболе. Да, Белов не понимал, как это он, центровой, оплот команды, стержень ее, главное действующее лицо, может уйти с площадки без «своих» двух, а то и трех десятков очков. При этом он был поразительно коллективистский игрок. Но основное его дело, считал он, забивать. И он это делал, как бы ему ни мешали. Тоже ведь яркая черта. Компонент, в котором он значительно превосходил Ткаченко или Сабониса, почему–то считающих, что им и десяти–пятнадцати очков за игру хватает. Белов, уж если в кои веки игра у него не шла и он забивал меньше двадцати, готов был сгореть со стыда, он считал такой матч даже в случае победы «Спартака» проигранным. Им, Беловым, проигранным. И никогда не винил партнеров. Дескать, мало мне давали, мало на меня играли… Да, центровым 80‑х его бы самокритичность, его умение анализировать свои действия, его бескомпромиссность…

Саша плоть от плоти, кровь от крови ленинградцев, спартаковец, детище Владимира Петровича Кондрашина. Это Владимир Петрович нашел Сашу, когда тому было десять лет, увлек баскетболом, привел в зал и занимался с Сашей до последнего дня его молодой жизни. Если бы даже Владимир Петрович не добился таких выдающихся успехов, как выигрыш золотых олимпийских медалей, титула чемпиона мира, европейского Кубка, уже за одно то, что он отыскал, вырастил и воспитал Александра Белова, ему нужно поставить памятник…

Будучи очень результативным, Саша, повторяю, не стремился быть только бомбардиром, не жадничал, не требовал мяча, не стрелял лишь бы выстрелить. Он получал радость от самой игры, он выражал себя и в голевых передачах, и в оборонительной работе, которой так чураются многие нынешние центровые, и в подборах. С ним в «Спартаке» играли, прямо скажем, отнюдь не выдающиеся баскетболисты. И не знаю, какими бы они стали без него. Но рядом с Беловым раскрылись и выросли в мастеров высокого класса Арзамасков и Павлов, Большаков и Макеев, Иванов и Кузнецов. Они учились у него, а он хотел только одного: чтобы они играли, помогал им играть, давал им играть.

С ним, что очень важно, и легко было играть. Он так страховал партнеров, так поддерживал их, так вовремя ловил момент, когда нужно прийти на помощь, что команда как бы выпрямлялась, сбрасывала путы, откидывала робость, переставала опасаться за свой щит (там ведь Саша) и приобретала веру в себя. И спартаковцы, ведомые своим лидером, рвались к победам.

Да, свойство, которым обладают только поистине великие спортсмены, позволяло Саше видеть развитие события на два, на три хода вперед. У него было какое–то повышенное чувство кульминации. Как только назревала опасность, Белов оказывался именно там, где он был необходим в данную секунду. И тут уж он становился неудержим. Его блокшоты (накрывания мяча) были не просто технически безупречными, он ставил их жестко, резко, без тени сомнения. Шел в борьбу, не страшась фолов, отпора, грубости. И забивал. Тот же Сабонис тоже неплохо накрывает соперников, но он делает это мягче, как бы стесняясь, рассчитывая только на технику. Белов брал и характером.

Я увидел его, когда Саше было всего 16 лет, и сразу пригласил в сборную. В 17 он уже поехал с нами в США, где, правда, играл не слишком много, больше смотрел, вникал, учился. И понял, и усвоил многое. В 1969 году в Неаполе он уже стал чемпионом Европы, хотя ему было только восемнадцать. В Италии Саша играл значительно чаще, но все–таки он еще не являлся основным центровым сборной, его время еще не подошло. И в 1970 году Саша еще не раскрылся так, как в последующие пять лет. Однако только профан мог не увидеть, в какого баскетболиста превратится этот юноша.

Импонировал он мне и своими человеческими качествами. Вы заметили, вообще большинство центровых просто как люди вызывают только положительные эмоции от общения с ними. И все же Саша и в этом плане стоял особняком. Проявлялось это в мелочах, но ведь из мелочей скадывается жизнь.

Помнится, перед чемпионатом Европы совсем мальчиком, симпатичным и застенчивым, он подошел ко мне после зарядки (мы жили на даче в Серебряном бору, где готовились к первенству континента) и, краснея, сказал: «Знаете, меня приглашают в ЦСКА, зовут переехать в Москву. Как мне быть? Что вы мне посоветуете?» Я ведь ленинградец. И кроме того, понимал, что с уходом Белова «Спартак» рухнет. Поэтому я безапелляционно отговорил Сашу от такого опрометчивого шага, заметив: «Помни, кто тебя воспитал. Об этом нельзя забывать никогда. Это — на всю жизнь…»

Игра Белова восхищала не только зрителей, но и самих игроков, тренеров, даже нас, московских армейцев, для которых он был самым трудным, самым грозным соперником. Но настоящее мастерство не может оставить равнодушным никого и не позволяет опускаться до грубого прагматизма. Да, как тренер ЦСКА, я делал все, чтобы не дать сыграть Белову (далеко не всегда это удавалось, свое дело он все равно делал). Но как специалист баскетбола, как тренер сборной страны, в конце концов как любитель этой замечательной игры, я просто радовался и наслаждался, когда видел в игре этого человека.

Даже сегодня вряд ли кто–то скажет, что игра Белова устарела, несовременна, неэффектна. Спортсмен живет недолго, спортивные события ценны своей сиюминутностью. Завтра на телеили киноэкране, на фотографии событие, еще недавно вызывавшее восторг, может показаться пресным, чуточку наивным и даже смешным.

Но истинное мастерство не умирает, гений навечно остается в памяти людей. Просто спорт, в отличие от других видов человеческой деятельности, нельзя воплотить в нечто окончательное, застывшее. Музыка Чайковского будет также волновать жителей XXI века, как и нас, как и наших предков. Сашу Белова мы уже никогда не увидим. Но он был, он творил для нас, своих современников, и для людей будущего. И если мы хотим, чтобы советский спорт, советский баскетбол шел вперед, побеждал, мы просто обязаны помнить о тех, кто добывал ему славу, кто произносил новое слово, кто был пионером.

Саша Белов, безусловно, открыл новую эпоху в баскетболе. Это был центровой абсолютно нашей, сегодняшней формации (кроме роста). Может быть, против Рассела, Чемберлена, Алсиндора, тоже мощных, подвижных, прыгучих, ему пришлось бы тяжелее, чем Сабонису. Но ведь все они значительно превосходили его в росте. Со всеми же остальными суперцентровыми Саша мог играть спокойно. Мог бы и сейчас. Даже знаменитый Чосич не выдерживал соперничества с Сашей и остерегался его. Что же говорить о других?

Белов из тех крайне редко встречающихся игроков, которым было все равно, с кем и в каком составе играть. Высочайший интеллект и богатая техническая одаренность позволяли ему без особой сыгранности находить общий язык с кем угодно. А поскольку, как я уже говорил, он никогда не был эгоистом, то и партнеры очень быстро находили с ним взаимопонимание. Сабонис ведь тоже такой. Это их обоих так заметно и выделяет из числа других, даже очень и очень талантливых баскетболистов. И я считаю, что память об этом уникальном спортсмене нужно обязательно увековечить. Думается, что лучше всего организовать мемориал Александра Белова и превратить его в традиционный и престижный турнир, на который бы собирались лучшие клубные команды мира. И делать это надо скорее, пока играют еще те, с кем играл Саша. Для баскетболистов такой турнир, организованный в честь их товарища, был бы очень почетен и дорог, я в этом уверен.

В 1978 году перед чемпионатом мира в Маниле я вновь привлек Сашу в сборную. На летнем сборе по общефизической подготовке в Сухуми он приводил себя в порядок после длительного (несколько месяцев) перерыва. И уже тогда выглядел неплохо. Как назло, затем в Ленинграде он получил пищевое отравление, которое вновь надолго выбило Сашу из колеи. Была опасность, что он заболел сальмонеллой (африканская разновидность брюшного тифа). Однако все вроде бы обошлось. И Саша приехал на сбор в небольшой латвийский городок Талей, где сборной были созданы все условия для подготовки к чемпионату. И там Саша снова почувствовал себя плохо. Он не сдавался, крепился, пытался тренироваться индивидуально. Видя его мучения, наш доктор Корчевский, давний друг и почитатель Саши, запретил ему тренироваться до полного выяснения причин недомогания.

Его номер на втором этаже пансионата был всегда многолюден. Ребята тепло и заботливо опекали Сашу, поддерживали. Ведь для всех он был кумиром, примером для подражания как в игре, так и в жизни. Поскольку Белов был настолько сильнее всех других, что это признавали безоговорочно все, то никто и не пытался вступать с ним в спор, не видел в нем конкурента, а значит, на первый план выходили чисто человеческие взаимоотношения. Сашу подбадривали, вселяли в него надежду и уверенность абсолютно все кандидаты в команду, в том числе и те, кто из–за него мог потерять (и наверняка потерял бы) место в сборной. К сожалению, дружеская поддержка отнюдь не панацея от недугов. Пришлось в конце концов доктору отвести Сашу в Ригу на консилиум. Оттуда — в Ленинград, на серьезное и всестороннее обследование. Сашу уложили в больницу, причем — горькая ирония судьбы — это была та же больница, где умер его отец. Вдобавок Саша оказался даже на той же самой кровати, на которой лежал отец. Из больницы Саша уже не вернулся…

Страшное известие потрясло команду, ребята долго не могли прийти в себя. Действительно, в 26 лет, в расцвете сил — как же это? Трудно, невозможно поверить…

Смерть Саши больно отозвалась в сердцах всех, кто знал этого замечательного парня. Нам выражали свое сочувствие тренеры и игроки других команд, известные деятели Международной федерации, арбитры, журналисты. Это была и их потеря, потеря всего мирового баскетбола. По нашей просьбе перед матчем со сборной США присутствовавшие на трибунах почтили память о Саше минутой молчания. 20 тысяч зрителей отдали дань этому выдающемуся баскетболисту и чудесному человеку. А ребята поклялись сыграть этот матч в память о Саше и за Сашу.

Американцы проиграли — 76:97. Мы выплеснули на ни в чем не повинных соперников всю горечь, всю боль, всю злость на несправедливость фортуны. То была и Сашина победа…

Повторяю, мне кажется, что Саша и сам понимал, как понимали это многие гении человечества, рано ушедшие из жизни, как мало ему отпущено на его веку. И поэтому он стремился жить быстро, ярко, красиво, без остатка тратя себя на игру, на друзей…

Как–то после матча в Ленинграде я собрался заехать к маме, которая жила на площади Льва Толстого. Это всего шесть–семь трамвайных остановок от зала, где мы играли. Саша увидел меня, тут же подбежал, предложил подвезти. Ну и натерпелся же я страху, когда он мчал со скоростью около 120 километров в час. А он сидел рядом — и улыбался своей неотразимой улыбкой. И вообще всегда, хотя мы и были долгое время соперниками, он старался окружить меня заботой, когда я оказывался в родном городе. Не было случая, когда я приехал бы в Ленинград и Саша не спросил бы меня: «Александр Яковлевич, какие проблемы? Чем помочь? Что нужно сделать? Мне было бы приятно что–то сделать для вас…» Такое внимание трудно переоценить…

Саша спешил творить добро. И некоторые пользовались, подчас в ущерб ему, его широтой, открытостью, искренностью. Вечно в его доме были гости, вечно продолжалось хлебосольное застолье, шум, смех. Его дом был открыт для всех, и Саша от всего сердца привечал каждого.

И вдали от дома было так же. В любом городе у него были друзья и приятели. Особенно близок он был в Тбилиси с Мишей Коркия, в Москве — с Валерой Милосердовым, ну а в Ленинграде — с Юрой Павловым, Ваней Дворным, Андреем Макеевым. Но самым близким и дорогим ему человеком был конечно же Петрович, Владимир Петрович Кондрашин, заменивший Саше отца…

Я очень любил Сашу. Он был дорог мне тем, что глубоко, темпераментно, с обезоруживающей откровенностью переживал неудачи. Нет, не свои собственные — команды, друзей. И это роднит с ним Сабониса. Лет до двадцати, наверное, Саша после поражений буквально плакал. И это не было слабостью. Потом он научился сдерживать эмоции, но внутренне горевал по–прежнему. Такие люди мне очень близки.

Он промелькнул яркой кометой. Вспыхнул и быстро сгорел. Эта утрата невосполнима. Талант Саши, красота его игры настолько уникальны, что описать их невозможно. Сашу нужно было видеть. Как жаль, что, как и в театре, спорт оставляет нам лишь кусочки дарования, лишь мгновения взлета, зафиксированные на нескольких метрах пленки! Сыграл — и все. Кто видел — тот не забудет. И Сашу Белова нельзя забыть. Это было явление. И как любое явление Саша неповторим, он — единственный в своем роде.

Саша многого не успел, не доиграл, не дожил… Но он был. И я благодарю судьбу за встречу с ним.

Александр Болошев

В 1978 году сборная страны проводила учебно–тренировочный сбор в латвийском городке Талей, а относительно неподалеку, в Кандаве, на таком же сборе находились динамовцы столицы. Команда это была неплохая, но звезд с неба не хватала. Стержнем ее оставался уже в общем–то заканчивающий играть Саша Болошев, которому был 31 год. К тому времени у него было немало громких титулов (чемпион мира и олимпийских игр, дважды чемпион Европы), но все это было в прошлом и о выступлении за сборную он, естественно, не мечтал. Я же тем не менее в сборную его пригласил. И не раскаялся в этом. Не могу сказать, что Саша внес очень уж солидный игровой вклад в успех команды (а мы заняли второе место, уступив югославским баскетболистам после тяжелейшей и равной борьбы, осложненной для нас явными ошибками судей), но более важным было другое обстоятельство.

Безусловно, я понимал, что тогдашний Болошев — отнюдь не тот баскетболист, каким он был до 75 года, когда считался основным игроком сборной, одним из ее лучших центров. Однако всегда было в Саше такое качество, которое перевешивало чисто спортивные, игровые. Именно Саша помог нам создать перед чемпионатом в Маниле команду, настоящую команду, коллектив, а не просто сборную звезд. Звезд нам хватало. И игроки были очень разные — и по возрасту, и по знаниям, и по опыту, и по амбициям. Объединить их — честолюбивых, с большими претензиями Сергея Белова, Сальникова, Жармухамедова, Милосердова с много повидавшими Едешко, Ткаченко, Жигилием и молодыми, только начинающими свое восхождение Белостенным, Ереминым, Йовайшей, Лопатовым, — нужно было суметь. Нам поэтому просто необходим был человек, способный не только найти общий язык со всеми — и асами, и новичками, но и быть им полезным, нужным, приятным и в то же время авторитетным. И именно Болошев был таким человеком.

До того его спортивная форма вызывала опасения. Но Саша всегда умел как следует готовиться и настраиваться на важные соревнования и на этот раз сбросил килограммов восемь–десять и привел себя в норму. Ребята, судя по всему, были довольны, что Саша снова оказался в сборной. Они любили с ним играть, поскольку с ним всем было легко. Он все делал правильно и вовремя, никому не мешал, и главное, что импонировало другим, он не только не чурался черновой работы, но и, кажется, с удовольствием взваливал ее на свои плечи, освобождая от нее партнеров.

Чуткий к другим, внимательный, всегда озабоченный состоянием товарищей, Саша создавал обстановку необычайной теплоты и дружеской спайки, он цементировал команду, помог создать сплоченный коллектив единомышленников. И за это его ценили чрезвычайно высоко. Но и в чисто игровом плане он был нам полезен, хотя на площадке появлялся не очень часто. Именно в силу своих человеческих свойств Саша настолько чувствовал игру, что мог играть практически на любой позиции, в любом сочетании. Он и поддерживал контратаку, и действовал основным центровым, и был дирижером, мог сыграть и вторым центром. Если раньше он лучше всего взаимодействовал с Сашей Беловым, которого и ставил выше всех и с которым был очень дружен (на свадьбу другу Белов привез огромный, просто громадный букет роскошных цветов — это лишь крохотное свидетельство их отношений), и Алжаном Жармухамедовым, то впоследствии ему понравилось играть с Ткаченко. Болошев утверждал, что ему прямо–таки любопытно было играть с Ткаченко, настолько тот был своеобразен, особенно по сравнению с Беловым. И вообще, к роли второго центра Болошеву было не привыкать: так, он прекрасно сыгрался с Володей Никитиным еще в волгоградском «Динамо», а затем с ним же в «Динамо» московском, а затем и с Жигилием. В Волгограде и начиналось становление Александра Болошева как баскетболиста.

Рослому мальчику (в 10 лет рост его был 175 сантиметров, в 15–197, а в 18—уже 205, правда, больше он не рос), безусловно, повезло на тренеров. Первым на него обратил внимание школьный учитель физкультуры Герман Владимирович Соколов. Было это еще в Электростали, где Саша жил с бабушкой, мамой — медсестрой, сестренкой–близняшкой и дядей Мишей, заменившим ему рано умершего отца. И дело, конечно, не в том, что Соколов не был настоящим специалистом баскетбола, профессиональным тренером. Все равно Саша до сих пор самым добрым словом вспоминает этого человека, ибо Герман Владимирович к каждому ученику находил свой подход и умел так выразительно рассказать о спорте, о пользе занятий спортом, о спортивной перспективе каждого, что после общения с ним просто нельзя было не увлечься. Кстати, сам Герман Владимирович был разрядником по девяти видам спорта, чем Саша и сегодня гордится. Секция же баскетбола в школе была самой популярной, и Саше, как говорится, сам бог велел в нее попасть, начать играть и закономерно выделиться.

Но как раз выделяться–то Болошев никогда и не любил, и не стремился. Эта черта характера Болошева наиважнейшая. Так что еще не раз скажу о ней. Тогда же на областных соревнованиях Болошевым заинтересовался уже профессиональный тренер, заслуженный тренер РСФСР Александр Иванович Жилин и взял юношу в сборную области. Тогда–то его заметил и мой младший брат, тренировавший волгоградское «Динамо».

А на чемпионате России, где Болошев очень ярко проявил себя. Женя возглавлял команду Волгоградской области и снова не мог пройти мимо не по возрасту солидной и, я бы сказал, мудрой игры молодого баскетболиста. И хотя волгоградские ребята заняли четвертое место, а подмосковные — последнее, Евгений обратился к Жилину с просьбой отпустить Сашу Болошева в Волгоград, где создавалась интересная и перспективная команда.

Все вместе они приехали в скромную, небольшую избу Болошевых и стали уговаривать Сашу перебраться в город на Волге. Все согласились сразу, только бабушка наотрез отказалась покинуть насиженное место. Так и не согласилась. Саша тем не менее в «Динамо» попал и стал учиться в 8‑й школе имени Гагарина с углубленным изучением физики. А тренировался у моего брата в той самой команде, которая обещала превратиться в интересный, боеспособный и опасный для любого соперника коллектив. Как раз тогда заявили о себе Никитин, Блик и Сидякин, сказавшие в дальнейшем громкое слово в нашем баскетболе.

Учился Саша, несмотря на напряженные тренировки, отнимавшие немало сил и времени, на «отлично». Директор его школы до сих пор вспоминает, что Саша был одним из немногих спортсменов, с кем по поводу учебы не было абсолютно никаких недоразумений. Саша не просил поблажек, не ссылался на свою занятость, тем более на спортивные заслуги. Учился как следует, да еще и работал, помогая в меру своих скромных возможностей семье. И школу закончил в числе лучших учеников, и в институт поступил легко. И здесь, среди спортсменов, Саша явно выделялся, хотя никогда не подчеркивал своего преимущества, своей специальной и общей эрудиции. И должен заметить, что это всегда выгодно отличало его от многих и многих спортсменов, в том числе баскетболистов, хотя как раз баскетболисты, в свою очередь, значительно превосходят в интеллектуальном развитии представителей многих других видов спорта. И это не мое личное мнение, не желание подчеркнуть превосходство «своих»: это объективное мнение специалистов из научного мира… Саша Болошев, пожалуй, лучше других подтверждал сделанный вывод.

Сашу любили и уважали в любой команде. Особенно как раз за то, что он никогда не «выставлялся», был скромен и подчеркнуто корректен, мягок. К тому же с ранних лет проявилось в нем такое чрезвычайно важное для любого человека качество, как доброта. Испытавший на себе, что такое голодное послевоенное детство (Саша и теперь любит вкусно покушать), он никогда и никому ни в чем не мог отказать. И сегодня его дом — это какой–то своеобразный клуб, где всегда полным–полно народу — и динамовцы, и бывшие игроки других команд, и товарищи по институту, и люди, далекие от спорта, но принявшие Сашу в свой круг — врачи, инженеры, актеры, журналисты, для которых Саша интересен не только как спортивная звезда, знаменитость, а просто как интеллигентный, умный, обаятельный собеседник. Мягкий, добрый, отзывчивый, Саша не может не покорять окружающих.

В 66‑м году в составе сборной СССР он стал чемпионом Европы среди юниоров, а в 1967 году на Спартакиаде России был одним из главных действующих лиц незабываемого для любителей баскетбола матча сборных Волгоградской и Свердловской областей, принесшего победу волгоградцам. Тогда молодая команда (19-летние Болошев, Блик, Никитин, 17-летний Сидякин) ухитрилась обыграть опытных свердловчан, в чьем составе были такие маститые баскетболисты, как Кандель, Новиков, Маркадеев, Сергей Белов, да и вообще «Уралмаш» тогда выступал в высшей лиге и считался крепким орешком для любого соперника.

Когда было принято решение укрепить столичное «Динамо», волгоградцы почти в полном составе и во главе со своим тренером Евгением Гомельским оказались в Москве. Так, с 68‑го по 80‑й Александр Болошев защищал цвета московского «Динамо» и ни разу, хотя недостатка в приглашениях не было, не изменил своему клубу. Это тоже о многом говорит.

В 69‑м вместе с Сашей Беловым Болошев вошел уже в основной состав первой сборной СССР и стал чемпионом Европы. Тогда и началось их восхождение. И долгое время этот оригинальный и интересный дуэт центровых восхищал поклонников баскетбола. Вот я написал «восхождение» — и задумался. Для Саши Белова это, пожалуй, не подходит. Он не «восходил», он — сразу и ярко засверкал, кометой пронесся по баскетбольному небосклону. А Болошев? Вспомните, он играл, когда рядом с ним действовало целое созвездие фантастических баскетболистов. Что ни имя — ас. И вряд ли кто–то из любителей нашей игры точно скажет, чем же среди таких великолепных мастеров мог выделиться Болошев. И вроде бы даже непонятно, за какие такие заслуги брали Сашу в сборную. И не просто брали, а на самые важные, самые престижные турниры. И не один–два года, а на протяжении семи лет, на которые пришлось немало очень ответственных официальных соревнований. И это, не считая чемпионата мира в Маниле, где в 31 год Болошев стал вице–чемпионом… Что ж, не надо искать каких–то особенных эффектов в игре Саши Болошева. Нет, он не был лидером, не был тем баскетболистом, вокруг которого строится игра команды, не был он ни вожаком, ни заводилой, ни ударной силой, ни суперрезультативным бомбардиром, на которых обычно и падают лучи славы и признания. Наоборот, скромный, старающийся остаться в тени, Саша никогда не выпячивался, не стремился, что называется, подать себя, предоставляя — и обеспечивая — полное право делать это другим.

Пожалуй, эта скромность и внешняя незаметность мешали ему в игре. Действуй он агрессивней, эффектней, выпуклей, наверняка как спортивная личность выиграл бы. Однако таков уж характер: предпочитал оставаться на заднем плане. Брал же свое сообразительностью, умением подыграть, мыслью. Тем не менее в выгодных ситуациях, когда вроде бы непременно нужно взять игру на себя, Саша снова не желал выделяться, выставлять себя на авансцену, чем, повторяю, обеднял, обкрадывал свою игру. Но было у него замечательное качество, которого не хватало и многим асам прошлого, не хватает и многим именитым баскетболистам — центровым последних лет. Болошев крайне редко ошибался. Он умел дорожить мячом, и почти не допускал брака. Уж если Саша бросал — то почти наверняка точно в кольцо. Если делал передачу — стопроцентный был пас партнеру. Если шел на подбор — мяч обязательно доставался ему. А коли уж случалось ему допустить промах (крайне редко это было), так он расстраивался и переживал до такой степени, будто свершилось непоправимое.

Осмелел Болошев в московском «Динамо». Здесь на него в этом плане повлиял Анатолий Блик — игрок–лидер, вожак по натуре, умевший повести за собой на площадке и за ее пределами. Блик тогда фонтанировал идеями, вдруг открыл необходимость занятий с отягощениями по американской методике и таскал за собой Болошева и Сидякина. Бесконтрольное увлечение штангой закончилось тем, что Сидякин получил тяжелую травму. Саша же, по обыкновению, тренировался с умом и действительно неплохо прибавил в мощи, что и стал использовать в игре.

В «Динамо», особенно после преждевременного ухода Володи Никитина, Саша скоро стал одним из лучших игроков. Так что волей–неволей ему пришлось быть постоянно на виду, брать игру на себя. И вообще, вся эта тройка в те годы была очень заметна, именно эти трое ребят в конце 60‑х и до середины 70‑х годов задавали тон в «Динамо», все привлекались в сборную, но закрепился (характерный штрих) в ней один Саша, хотя его партнеры вроде бы были более яркими и запоминающимися.

Маленькие Блик и Сидякин (относительно, конечно, маленькие) были так нацелены на кольцо, что, не раздумывая, шли в атаку и бросали, бросали, бросали. Это были индивидуалисты, ярые «технари» в полном смысле слова. И в какой–то степени их манера игры сделала Болошева таким, каким он стал и был большей частью всю свою спортивную карьеру. При таких крайних Саша должен был быть очень внимательным как в атаке, так и прежде всего в обороне. И он оставался верен себе. Роль «чернорабочего» его вполне устраивала, он считал, что так и должно быть, что все в порядке вещей. И он неутомимо снабжал мячами быстрых форвардов, буквально кормил их пасами, ставил им заслоны, брал на себя всю трудную и неблагодарную черновую работу и в нападении, и в защите. Но даже став выдающейся фигурой не только в «Динамо», но и в сборной, Болошев не изменил себе. Как был он лишен всяческого честолюбия, как не было у него желания отличиться самому, так и не появилось. Он все клал на алтарь команды и успех коллектива воспринимал как свой личный успех. Только так — и не наоборот. Не блистал сам, как бы намеренно уходя в сторону, и тем самым делал огромное дело — создавал игру другим. За это его и ценили и в «Динамо», и в сборной, за это и я позвал его в команду перед чемпионатом мира в Маниле, хотя это, повторяю, был уже далеко не тот Болошев, каким он был на Олимпиаде‑72 в Мюнхене или на чемпионате мира 1974 года в Пуэрто — Рико.

Но в том–то и дело, что мышление, кругозор, понимание законов большой игры и своего места в этой игре позволяли Болошеву и в достаточно солидном для спорта, для баскетбола возрасте после длительной разлуки со сборной, с ведущими игроками не только без ущерба для команды вернуться в сборную, но и приносить немалую пользу, оставаться на первых ролях. В конце концов Саша ведь никогда не был бомбардиром, снайпером, никогда не был суперцентровым (рост все же не слишком внушительный), но Болошев был хорош и интересен в другом — в игре командной, общей. И вот тут он был незаменим.

Широко, если можно так сказать, по–баскетбольному образованный, Болошев обещает стать хорошим тренером, Опыта ему не занимать, такта, умения ладить с людьми — тоже. Правда, долгое время он недоумевал, каковы же его функции на тренерском месте. Саша признавался, что подчас ему хочется самому выскочить на площадку, схватить мяч и забить. В нем все еще сидит игрок. Причем — парадоксы судьбы — теперь как раз ему хочется все делать самому, быть на виду, блистать. Не учить, а показывать. Ему кажется, что он все сумеет сделать лучше, чем его подопечные. И кто знает, может быть, так оно и есть, хотя хороших баскетболистов даже в самые трудные для команды времена в «Динамо» всегда хватало. Оказалось, что Болошев и темпераментный, и азартный, и горячий человек. А в роли игрока Саша как раз выделялся холодной головой, рассудительностью, осмотрительностью. Что ж, вполне вероятно, что сочетание этих качеств сделает из выдающегося баскетболиста Саши Болошева не менее заметного тренера Александра Александровича Болошева. Когда писались эти строки, Саше было всего 39 лет. По нынешним временам совсем немного. Так что у него еще все впереди. И мне кажется, мне хочется так думать, что тренер Болошев сумеет реализовать на площадке то, что когда–то не всегда умел делать Болошев–игрок. Чего ему и желаю.

Владимир Жигилий

Сколько знаем мы спортсменов — и не только баскетболистов, — которым было многое дано природой, а они так и не раскрылись полностью, так и не оправдали всех надежд, так и не сказали свое слово… Что ж, это грустно, нам по–человечески жаль таких людей, хотя в душе мы всегда их же и порицаем за то, что они вроде бы оскорбили нас в лучших чувствах. И в таком подсознательном недовольстве есть своя логика. Тем более что и в самом деле неудачи спортсмена чаще всего — итог его собственной слабости. И поэтому же нам особенно неприятны люди, сваливающие вину на привходящие обстоятельства, видящие причину неудач в ком и где угодно, но только не в себе.

К сожалению, подобных любителей выгородить себя и оправдать не так уж мало. И значительно меньше таких, кто действительно был отодвинут в тень отнюдь не по собственной воле. И насколько же больше уважения они заслуживают, ибо не ищут виновных на стороне, а целиком и полностью берут на себя груз случившегося. Даже и тогда, когда объективно многое складывалось не в их пользу…

На эти сентенции натолкнули меня мысли о Володе Жигилии, одном из тех баскетболистов–центровых, который еще играл, когда мы работали над этой книгой, один из тех, с кем у меня всегда сохранялись самые теплые и дружеские отношения.

Володе многое было дано от рождения. Даже с генами повезло: отец, колхозный агроном Виктор Михайлович, был ростом за 190 см, да и мама, Ольга Филипповна, санитарка в сельской больнице, выше среднего роста—178 см. И то, что мальчик быстро вытянулся, не должно нас теперь удивлять. С четвертого–пятого класса Володя был на голову выше сверстников. И можно понять и учителей, и односельчан (Жигилии жили в селе Александровка Харьковской области), и друзей семьи, которые, глядя на рослого не по годам парубка, сокрушались, что нет в селе спортзала, даже простой спортплощадки. «Тебе бы спортом по–серьезному заняться», — говаривали они, понимая, однако, что в Александровке об этом можно только мечтать. Сегодня спортивные ученые все еще бьются над важной проблемой: что лучше — начинать заниматься спортом в раннем возрасте, заведомо зная, что и конец карьеры близок, или же идти в спорт уже сформировавшимся в какой–то степени человеком, зато жить в спорте долго? Тут, конечно, важен и спорт в чистом виде, но и социальная сторона вопроса серьезна необычайно. И нравственная.

Признайтесь, не жалко вам юнцов — мальчишек и девчонок, еще вчера восхищавших своим удивительным мастерством миллионы любителей спорта, а сегодня уже забытых, зачисленных в ветераны, опустошенных физически и душевно? Вознесясь на вершину славы и известности, не оказываются ли они неприспособленными к обычной жизни, когда опускаются на бренную землю, хотя общество и старается по мере сил облегчить им этот переход? И не тверже ли стоит на ногах человек, уже что–то понявший и испытавший, переживший нормальное детство, отрочество, а то и юность и лишь затем приходящий в мир большого спорта. Не зря же всеобщее уважение и даже преклонение перед их стойкостью, мужеством, терпением вызывают те, кто не только ярко, но и долго живет в спорте. И в основном это те, кто поздно начинал, но и поздно заканчивал. Владимир Жигилий — из их числа.

Володя как раз с полным правом мог бы сказать о том, что его спортивная жизнь не до конца сложилась, не получилась потому, что он пришел в спорт, в баскетбол поздно и в неудачное для себя время. Еще бы, он заиграл тогда, когда рядом с ним (и ему довелось соперничать с ними) блистала целая когорта очень сильных центровых: и ветеранов, еще не истративших весь порох, и ровесников, уже заявивших о себе, и способных молодых. Ко второй половине 80‑х годов многие из них уже ушли, появились новые звезды. Но Владимир Жигилии был и есть, он боролся и борется. И никто никогда не слышал от него ни одного упрека в адрес несчастливой судьбы.

Он ни в чем не обвиняет фортуну, любимчиком которой никогда не был. Коваленко и Андреев, Поливода и Саша Белов, Жармухамедов и Дворный, Петраков и Викторов, Дьяченко и Болошев, Абельянов и Силантьев, Кравченко и великан Сизоненко, Ткаченко и Белостенный, Дерюгин и Лауритенас–младший, Гришаев, Панкрашкин и Сухарев (заранее извиняюсь перед теми, кого не назвал; хочу подчеркнуть только, что практически все мало–мальски заметные центровые 70‑х и 80‑х годов должны быть здесь обозначены) — против них всех (а с некоторыми и вместе — в сборной Москвы, в сборной СССР, в столичном «Динамо») играл Володя Жигилий. Играл и играет и против представителей новой, совсем молодой «волны» — Сабониса, Охотникова, Гоборова, Королева, Бублиса… И как раньше, так и теперь Жигилий не затерялся, не стал середнячком — наоборот, всегда выделялся, всегда был на виду, всегда представлял собой грозную силу, вызывая уважение соперников, партнеров и зрителей.

Володя пришел в большой баскетбол в 1972 году. Ему было уже 20 лет. Через 15 лет он все еще один из ведущих центровых страны, хотя, конечно, новая «волна» постепенно затмила его. Но это не значит, что Жигилий в нашем баскетболе оставался этаким «свадебным генералом», что авторитетен он только былыми заслугами, прежним багажом. Нет, он и по сей день делает свое дело, делает хорошо, серьезно, до конца, как и делал его всегда, как он привык. И по–прежнему на него рассчитывают наставники «Динамо», и по–прежнему его остерегаются противники москвичей…

Да, Володе явно не повезло. Пробиться, прорваться сквозь шеренгу центровых такого ранга — задача чрезвычайно сложная. И мало кому это удалось. А он все же сумел, хотя, повторяю, и не был заметной, самой яркой личностью среди них. Но если бы кто–то другой именно на данный факт и свалил бы свои неудачи, именно этим обстоятельством и объяснил бы свою неудавшуюся спортивную карьеру, то Володя никогда так не делал и не делает. Он ищет причины в себе самом, в своем отношении к спорту. И не щадит себя, чем вызывает еще большее уважение и симпатию. Он искренне говорит о том, что занимался баскетболом в свое удовольствие, никогда не делая ничего через силу, через «не могу». Ему не хватало страсти, спортивной злости, умения пожертвовать собой, он никогда не перерабатывал. Только в 80‑е годы, когда потребовали время и обстоятельства, он стал на тренировках и в игре трудиться сверх меры, ибо пришло истинное понимание необходимости большого труда.

Володя соглашается, что ему всегда мешали врожденная ленца, флегматичность. Кстати, думается, он очень схож по характеру с Болошевым. Похожей оказалась и их спортивная жизнь. Это сходство породило дружбу, в которой более старший и опытный Саша Болошев был лидером, а Володя по привычке оставался сзади. Но это не вызывало обид. Как не обижался Володя никогда и на других ребят, на тех центровых, которые играли заглавные роли в сборной страны. Жигилий довольствовался тем, что его берут в команду, что его там любят и ценят, что он нужен. На большее он не претендовал. И, на мой взгляд, это мешало ему (как и Болошеву) стать воистину выдающимся игроком, великим центровым, задатки такового у него, безусловно, были.

Сам же он восхищался как раз теми ребятами, у которых не хватавших ему качеств было с лихвой. В этом плане он неизменно выделял Сашу Белова, у которого всегда учился, с которым ему было интересно и приятно играть вместе и на которого он с удовольствием смотрел не только с трибуны, но и со скамейки запасных, хотя, конечно, спартаковец Саша и доставлял максимум неприятностей динамовцам и их лучшему центровому. Нравился ему и Ваня Дворный, игрок незаурядный, сам исковеркавший свою спортивную судьбу, но в пору расцвета бывший личностью яркой, неординарной, эффектной…

И все же Болошева Володя ставил выше всех. И это понятно: Саша во многом помог Володе. Помог стать лидером хотя бы в «Динамо», где Жигилий на этом «посту» и сменил своего старшего товарища и партнера. Сменил — и с тех пор является надеждой и опорой «Динамо», куда и попал в 1972 году по приглашению моего брата.

Осваивался он в Москве трудно, но основательно. Как и подобает рабочему человеку с немалой жизненной и трудовой закалкой, Володя в итоге прочно устроился в своей новой жизни, хотя до Москвы жил в глубокой провинции и лишь два года в крупном промышленном и культурном центре — в Харькове, где играл в баскетбол за местное «Динамо» и работал слесарем на заводе. Добрый, скромный, честный, внимательный к окружающим молодой человек (эти же качества он ценит и в других), Володя постепенно стал всеобщим любимцем, хотя нельзя сказать, что у него легкий характер. Знаю, что моему брату не раз приходилось вступать в конфликты с Володей. Но есть в нем одна черта, за которую Володе можно многое простить: в трудные для своей команды дни он умел встать выше личных симпатий и антипатий, привязанностей, отношений и выступал за то дело, которому он служил.

В ситуации, сложившейся в «Динамо» в 1983 году, когда команду раздирали противоречия, когда кое–кто и из игроков, и из тренеров решил половить рыбку в мутной воде, именно Жигилий стал тем стержнем, который скрепил коллектив, помог ему обрести себя, остаться в высшей лиге, а затем вновь выйти на передовые позиции в нашем баскетболе.

Володя из породы тех людей, с которыми тренеру работать полезно, интересно, а общение оставляет приятный след в жизни всех, кому приходилось сойтись с ним достаточно близко. Чуткий и нежный в семье (его жена Людмила — известная волейболистка, олимпийская чемпионка Мюнхена, а сын Владимир–младший очень похож на папу Володю, который хочет увидеть его в будущем баскетболистом), он таким же оставался и на площадке. И при этом, повторяю, Жигилий был не прост, не легок в общении. Честный, не терпящий фальши, он не мог пройти мимо несправедливости, грязи, лжи и обмана. Причем, как когда–то другой известный центровой — Виктор Зубков, также прямо и смело выражал свое мнение в лицо любому собеседнику, в том числе тренеру, если считал, что тот не прав. И выговаривал, не думая о последствиях, о конъюнктурных соображениях, о том, чем чревата для него самого данная ситуация, о возможных конфликтах. За это его высоко ценили игроки, да и тренеры.

Володя Жигилий отыграл на многих крупных турнирах, завоевал немало титулов. Это лишнее свидетельство его незаурядности, даже на фоне того созвездия центровых, в одно время с которыми он выступал. И пожалуй, только в одном он может посетовать на судьбу (хотя, по обыкновению, не делает этого и в данном случае): как и другого выдающегося центрового, Сергея Коваленко, его почему–то обошло звание «Заслуженный мастер спорта» (в отличие от Ахтаева и Канделя, у них есть и все формальные основания для получения такого звания). Безусловно, это несправедливость, и ее нужно как можно скорее исправить…

Характерен такой эпизод. Когда на чемпионате мира в Маниле я провел небольшой опрос, раздав всем игрокам анкетку с рядом вопросов, на один из них — «С кем ты хотел бы играть?» — все, отвечая, непременно зачисляли в состав и Жигилия. Тем не менее там (да и на многих других турнирах) Володя выходил в основном на замену супергигантам, в тени которых он постоянно и пребывал. Но он на это обстоятельство, как я уже писал, никогда не обижался и выдвинуться не стремился. Может быть, ему это помешало стать более классным игроком. Все же хорошая амбициозность спортсмену нужна. Но Володя мирился и с таким положением, довольствуясь тем, что лидером он был в «Динамо», и продолжает успешно выступать за него. Хотя лидером он был по игре, а отнюдь не по характеру. Но все же благодаря Жигилию московское «Динамо» столько лет входит в число лучших баскетбольных клубов страны. Ребята признавались, что им удобно и как–то уютно с Володей. На сборах многие хотели жить с ним в одном номере, а их желание видеть Володю рядом с собой в составе поначалу даже удивляло: будто не было более ярких и сильных центровых в нашей сборной, чем он. Но по зрелому размышлению я понял, почему Жигилий представлялся всем идеальным партнером. Он играет в понятный для всех и доступный, незамысловатый баскетбол (не путать с примитивным). Когда он на площадке, то всем ясно, как он будет поступать в той или иной ситуации. А это только на первый взгляд кажется плохим качеством. Ведь Володя играет не прямолинейно, но просто — а это не одно и то же. Тут важно, что Жигилий никогда не брал и не берет на себя лишнего. У него удивительное чувство меры, он точно знает свои возможности. На этом моменте я хочу остановиться подробнее.

Нельзя сказать, что Жигилий — игрок без слабых мест, что он игрок–универсал, что он все умеет делать в баскетболе одинаково хорошо. Это не так. Думаю, он, с присущим ему критическим к себе отношением, не обидится на меня, если я скажу, что он далеко не одинаково играет в поле и около щитов. Он не настолько технически образован, чтобы равно успешно действовать в любой позиции. Передачи в движении, даже в статичном положении ему удаются неважно, не слишком умело он помогает партнерам освободиться от опеки. Будь он хотя бы в этих аспектах игры в полной мере «подкован», цены бы Володе не было.

Тем не менее он обладает небольшим набором чрезвычайно ценных качеств, которые в совокупности с его человеческими свойствами и сделали из Жигилия высококлассного центрового. Добавлю к этому подкупающую невозмутимость.

А силен — и невероятно — Володя был и остается в двух моментах: среднем броске и непревзойденном крюке. Причем крюк он выполняет одинаково успешно и вблизи от щита, и с линии штрафных. Когда Володя в хорошей физической кондиции (в последнее время он, правда, стал раньше уставать), ему было все равно, кто перед ним, настолько уникальным по мягкости, точности, правильности исполнения броском он обладает. Получив мяч, он почти наверняка отправлял его в кольцо. Я не часто видел, когда бы кто–то смел накрыть его бросок, даже центровые выше его ростом и более сильные. Это не быстрый бросок, но Володя хорошо чувствует соперника, ловко разворачивается в воздухе, точно и, главное, вовремя бросает.

Умеет он послать мяч и с поворотом, и, конечно, с крюком справа. Грозное оружие, которым он пользуется до сих пор и против которого так и не нашли противоядия. За счет прыгучести, крепких ног Володя достаточно успешно ведет борьбу и на «втором этаже», выигрывает отскоки, добивания. Так что свои 207 см роста Жигилий очень умело использует.

Как видите, не так много Жигилий умеет. Но то, что умеет, делает мастерски. И главное, о чем я пока только сказал намеком, реально осознает, что он делать умеет, а что нет. Ну, не умеет он водить, передавать, разыгрывать, обороняться в хорошей баскетбольной стойке. Зато есть более ценное качество: ему хватает баскетбольного чутья, чтобы не пользоваться теми приемами, которых нет в его арсенале или которыми он владеет не в той степени, в какой необходимо.

К сожалению, многие высокорослые баскетболисты хотят без должных на то оснований делать то же, что сподручнее маленьким. И из–за этого страдают сами, подводят команду. Жигилий никогда не берется за то, что не получается. Всю свою жизнь в баскетболе он придерживался золотого правила: чем владеешь наверняка, в совершенстве, то и применяй в игре. А чего не дано — того не дано. И не надо прыгать выше головы, ломать себя, хвататься за невыполнимое. Желание — это одно, а возможности — совсем другое. Володя всегда четко определял свои возможности, что и делает его баскетболистом незаурядным. Я всегда прямо говорю ребятам: хороший игрок от плохого отличается тем, что знает, когда можно и нужно бросать, знает, что можно и нужно делать, а что делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Володя этот урок усвоил давно и крепко.

Подобная манера Жигилия объясняется довольно просто. Начав заниматься баскетболом только в 16 лет, Володя многого просто не успел познать, многому не успел научиться. В ПТУ небольшого городка Первомайска, куда Володя уехал из своего села продолжать учебу, преподаватель физкультуры Анатолий Иванович Приходько сразу обратил на него внимание — и не мудрено, поскольку Володя вымахал уже почти на 2 м. Но специалистом баскетбола Анатолий Иванович, конечно, не был. Поэтому как следует научить явно талантливого паренька не мог. Он просто привел Володю на площадку, дал ему мяч, показал на кольцо и сказал: «Бросай туда. И чем больше, тем лучше». Вот такими и были первые шаги Жигилия в баскетболе.

С высоким центровым команда его ПТУ выиграла первенство Украины среди профессионально–технических училищ, а затем заняла второе место на всесоюзном чемпионате в Николаеве. Там–то Володю и увидел тренер харьковского «Динамо» Виктор Захарович Нейман. Два сезона играл Жигилий за харьковчан. И от этих двух лет зависело очень многое. Спасибо Нейману, оказавшемуся грамотным, понимающим специалистом и просто мудрым человеком. Он сделал главное, что только и можно было сделать: форсировал подготовку Жигилия как центрового за счет атлетического тренинга и отработки нескольких технических приемов. В Харькове Жигилий освоил необходимый минимум средств, тот набор, которым пользо–ался и в дальнейшем, лишь совершенствуя его.

Это было абсолютно верное решение. Времени на освоение всего разнообразия баскетбольных трюков у Володи и его наставников просто–напросто не было. Как не было этого времени и у тренеров команд, за которые играл Жигилий впоследствии: столичное «Динамо», сборные Москвы и Советского Союза. Не пройдя хорошей баскетбольной школы, не получив начального и даже среднего баскетбольного образования, Володя был вынужден браться сразу за высшее. Только такой путь мог принести успех. И так оно и вышло. Но проблемы в технике остались. Другому бы это очень мешало. Володе же, повторяю, при его трезвом взгляде на самого себя, на свое место в спорте, конечно, мешало тоже, но не до такой степени, чтобы не позволить стать знаменитым баскетболистом, личностью. Чувство меры помогало ему с честью выходить из всех испытаний.

Есть еще одно обстоятельство, которое нам поможет понять, за что же его так любили партнеры. В силу мягкости своего характера Володя, даже будучи уже признанным лидером «Динамо», да и не последним игроком в сборной СССР, то есть обладая определенными правами, никогда не позволял себе нетактично относиться к товарищам по команде, к противникам, не допускал срывов, не повышал ни на кого голос — как бы ни ошибались партнеры, как бы слабо ни играли, как бы ни грубили соперники. Наоборот, он старался подбодрить, поддержать первых, ненароком не задеть вторых, не обидеть, он не мог подтолкнуть падающего, не мог ударить лежачего. И стоически переносил выпады, порой безобразные, со стороны соперников, прощал, не стараясь отомстить. Считал и считает, что отвечать на выходки соперников нужно мячами, забрасываемыми в их кольцо. Истинно спортивный дух…

В общепринятом смысле Володю Жигилия нельзя назвать высокообразованным человеком. Но внутренне это очень интеллигентный спортсмен с большой человеческой культурой. Врожденной культурой, которой многие могли бы позавидовать. Этим объясняется и его поведение на площадке: как отношения с игроками, о чем я писал выше, так и с судьями. Володя не очень эмоционален, но, как и все, переживает перипетии матча. Однако даже если он считает, что судьи не правы — по отношению к нему ли, к партнеру, к тренеру, — он никогда не вступает в пререкания, настолько всегда корректен, добродушен, выдержан. И характерно, что за свою столь долгую жизнь в баскетболе Жигилий, помоему, ни разу не был наказан технически фолом. Это ведь тоже о многом говорит.

Володя успел немало поиграть на разных турнирах, был победителем и призером самых престижных соревнований. И всегда был надежен, если ему доверяли выйти на площадку. Обладающий отменным здоровьем, приверженец строгого соблюдения режима, с крепкими нервами (он никогда не плакал, не показывал своих страданий даже в самые тяжелые минуты), Володя всегда был к месту. Да, ему не хватало честолюбия, амбициозности, что, видимо, как я уже не раз говорил, повлияло на его игру, на то, что его пребывание в большом баскетболе не стало таким впечатляющим, каким могло бы быть. Но команде, за которую он играл, Володя был всегда нужен, а подчас и необходим. И это, наверное, самое главное.

Мне думается, что лучшими его турнирами были чемпионат мира в Маниле и Олимпиада‑80 в Москве. К сожалению, то были отнюдь не золотые дни для нашего баскетбола. И вполне возможно, что и поэтому заслуги Владимира Жигилия до конца не отмечены: поражения — не лучший период для чествований.

Сам же Володя считает своим звездным часом чемпионат Европы‑77 в Бельгии (как на зло, тоже не слишком успешный для советских баскетболистов). В очень важном матче со сборной Чехословакии, в которой как раз тогда начали заявлять о себе Брабенец, Кропиляк, Скала, впоследствии звезды европейского баскетбола, мы проигрывали по ходу встречи десять–двенадцать очков. И тут настал час Жигилия. Куда делись его спокойствие, неторопливость? Володя будто взорвался. Раз за разом он пускал в ход свое самое грозное оружие — крюк и добивался успеха.

Соперники так и не сумели ничего с ним поделать. Двадцать восемь очков были той лептой, которая принесла нам победу. Хотя в тот раз сборная СССР и не стала чемпионом Европы, Жигилий весь турнир отыграл отменно. И таких матчей и турниров на счету Владимира Жигилия немало. Они в полной мере справедливо венчают его долгий и славный путь в большом баскетболе. Путь, который еще не закончен и, я надеюсь, закончится еще не скоро…

Владимир Ткаченко

Увидев впервые в 1973 году центрового из Киева Володю Ткаченко, я в полном смысле слова был ошарашен: огромные плечи, рельефные мышцы, скорость… азарт. По–моему, уже тогда в нем было сантиметров 217 и парень еще рос. Честно говоря, такие ребята мне еще не попадались.

Я сразу понял, что такая удивительная (да еще в возрасте 16 лет) мощь в сочетании с другими качествами обещает нам появление настоящей звезды. Да, с этим парнем можно было играть в совсем другой баскетбол, в расчете на него можно было строить тактику игры команды — такую тактику, при которой центровой вновь (как и в случае с Круминьшем) стал бы по праву, по логике действительно основной, главной, решающей силой. Но поскольку со времен Круминьша баскетбол значительно изменился, Ткаченко оказался как нельзя более кстати. Мобильный, техничный (при огромном росте), он заметно расширял тактический арсенал команды. Володя уже тогда быстро бегал, но умел хорошо сыграть и в позиционный баскетбол. Не использовать все это в полной мере было бы просто глупо.

Все вроде бы говорило о том, что он будет прогрессировать не по дням, а по часам, что вскоре превратится в великого баскетболиста. Но…

Володя развивался скачкообразно. Сразу заявив о себе, обещая очень и очень многое, он вдруг остановился в росте мастерства (физически Володя еще вырос — до 220 см). Потом–взрыв, большой шаг вперед. И вновь остановка. Подсознательно я понимал, что причина тут лежит где–то в сфере психологии. Но пока не довелось поближе сойтись с ним, поработать подольше, не мог до конца раскусить его. Однажды состоялся у нас с ним такой разговор. Спросил я Володю, есть ли у него отрицательные качества, слабости. Не каждый даст искренний ответ. Володя же буквально открыл душу. Его слова, с одной стороны, удивили меня, но с другой — я понял, что был прав, отыскивая причины неровной игры не на площадке, а за ее пределами. Володя ответил так: «Мне не хватает смелости, упорства, терпения. У меня, видимо, слабый характер…»

Наверное, вы удивитесь. Ведь в представлении большинства людей, хоть раз видевших Ткаченко, этот гигант наверняка выглядел грозным. А на самом деле это был (и есть) стеснительный, смущающийся, даже робкий молодой человек, который и мухи не обидит. Но выяснилось это далеко не сразу.

В юношеской сборной он подавал такие надежды, что и вопрос не стоял, быть ли Володе классным баскетболистом. Уже в 1973 году его стали привлекать в сборную СССР (даже Сабонис пришел в сборную на год старше), а в 1976 году он играл на Олимпиаде в Монреале. Было ему всего 19 лет. Все ждали, что Володя там выступит достойно, станет открытием олимпийского турнира. Ведь на тренировках он выглядел очень хорошо. Но своего слова на Олимпийских играх Володя так и не сказал. Все же не хватило ему опыта, уверенности в себе. Выпускали его довольно часто, но пользы он приносил меньше, чем мог бы, робел, тушевался.

Зато со следующего сезона он стал раскрываться по–настоящему. В чемпионате СССР был очень результативным. С ним начали считаться. Этот юноша из киевского «Строителя» превратился в большую проблему для тренеров всех команд. И до 80‑го года, до Московской олимпиады, его прогресс был очевиден, он прибавлял от сезона к сезону. Тогда я уже снова работал со сборной и видел, что не все тем не менее происходит с Володей так гладко, как могло показаться со стороны. Володя парень очень старательный, что, конечно, в нем подкупало. И исполнительный, и ответственный. Работает столько, сколько нужно. Но все равно контроль за ним необходим. И не потому, что он не сделает того, что необходимо, а потому — что может сделать неправильно. Вроде бы отработали тот или иной элемент, глядь, на следующей же тренировке все надо повторять сначала: у него очень трудно вырабатываются стереотипы. И этот недостаток преследует его всю спортивную жизнь. Безусловно, игрок он неординарный. С таким ростом, с такой массой и быть резким, быстрым, в достаточной мере подвижным, выносливым плюс понимающим игру — да, таким надо родиться.

Папа и мама у Володи, как ни странно, невысокие, а он в 13 лет вымахал на 190 см, в 16—на 212, в 19— на 218. И при этом был координированным — редкое качество. Он ведь в юности увлекался футболом, неплохо стоял в воротах, пока его не заметил Владимир Иванович Ельдин и не определил в спортивную школу. Было это в Сочи, где Володя пробыл до восьмого класса. А потом Михаил Фурман увез его в Киев и стал делать из него баскетболиста.

Кстати, в футбол Володя любит играть и до сих пор, причем выделяется среди партнеров лучшим пониманием игры, дриблингом (несмотря на рост и вес), хорошо видит поле, обладает неплохим пасом, об ударе и говорить не приходится. Причем в футболе он словно сбрасывает невидимый груз проблем и забот и резвится как мальчишка. А в баскетболе, кажется мне подчас, он несет какую–то тяжелую ношу, выполняет трудный долг.

Да, как и большинство гигантов, Ткаченко стесняется своей величины. У него это отношение к собственной персоне просто гипертрофированное. Уже давно баскетболисты–исполины избавились от излишней робости в окружении обычных людей, а Володя все еще неуютно чувствует себя, хотя появились ребята и повыше его. Наверное, многие замечают, как Ткаченко старается уйти в тень, стать незаметным. Он постоянно сутулится, втягивает голову в плечи, сгибает колени, идет как бы в полуприседе. И все только для того, чтобы казаться поменьше. Правда, в последнее время, оказавшись рядом с такими же, как он великанами, Володя несколько расслабился, ведет себя поуверенней, не смущается. Однако прежние привычки живучи и избавиться ему от них в этом возрасте не только трудно, но, видимо, уже и не удастся. Рядом с Арвидасом Сабонисом, Витей Панкрашкиным Володя распрямляется, ведет себя естественней. А вот в игре по–прежнему сгибается. И это ему здорово мешает.

Ведь критикуя Ткаченко за то, что он при всех своих явных козырях умудряется проиграть щит даже более низкорослым соперникам, нельзя забывать о его человеческих чертах. Казалось, в борьбе под щитами центровой должен сделать все, чтоб стать как будто еще выше, чем он есть на самом деле. А Володя, наоборот, съеживается — опять же, чтобы не выделяться. Он проигрывает отнюдь не из–за неверно выбранной позиции. И ноги у него работают правильно. Но ставит он их очень узко, ступня к ступне, тоже боясь занять больше места, чем другие. И руки он почти никогда не поднимает. А когда соперник бросается к кольцу, Володя просто–напросто не успевает поднять руки, опаздывает. Вот такой чисто психологический нюанс.

Часто Володя теряет мяч при борьбе за отскоки. Он играет несколько старомодно: обязательно, поймав мяч, стремится ударить им об пол, а потом уж бросить. И вот в это мгновение зачастую мяч у него и выбивают более проворные соперники.

Здесь, правда, нужно сказать и о травме, нелепой травме, которую Володя получил буквально за полгода до Московской олимпиады. Он так порезал руку, что врачи долго мучались, прежде чем сумели сохранить ее. Но три пальца полностью потеряли чувствительность. В срочном порядке мы стали тренировать ведение и бросок, особенно бросок левой рукой. И у него стало получаться. Почти так же, как правой. Однако в игре Володя частенько забывал об этом и по привычке действовал правой. Следовали неточные броски, потери. Одна из них оказалась решающей, кардинально изменившей отношение к Володе баскетбольной общественности — от восхищения к огульной критике. Хотя, действительно, ошибка была вопиющей: он умудрился не забить прямо из–под щита в важнейшем матче с итальянцами, из–за чего мы проиграли и выбыли из борьбы за золотые медали на Олимпиаде‑80. За рубежом о его травме какое–то время мало кто знал, а вот в нашем чемпионате соперники беззастенчиво этим пользовались и пользуются), резко атакуют Володю, буквально бьют по больной руке. Правда, подчас даже такая травма не мешала Ткаченко действовать очень эффективно. Во всяком случае, на чемпионате Европы‑79 в Италии он был признан лучшим центровым. Как, кстати, и на следующем, в Чехословакии.

Очень нам не хватало его на чемпионате Европы‑83 во Франции, хотя на тандем Ткаченко — Сабонис я возлагал большие надежды и уже отрабатывал вариант игры с двумя центрами. Лишь на следующий год на предолимпийском турнире в Париже дуэт самых лучших центровых мирового любительского баскетбола проявил себя во всем блеске. Интересно, что когда Сабониса спрашивают, с кем ему нравится играть больше всего, он тут же называет Ткаченко. И даже не объясняет, почему, а только добавляет: «Когда мы с Петровичем вместе, — у-ух…» Пожалуй, больше ничего говорить и не надо.

Сам Володя в сборной хотел бы играть с Сабонисом, Тихоненко, Йовайшей, Хомичюсом, а в ЦСКА — с Мелешкиным, Гоборовым и Тихоненко. Заметьте, выбирает не только ярких игроков, но прежде всего коллективистов и по–человечески симпатичных. Это очень важно для понимания Ткаченко. К сожалению, далеко не всегда выпадала ему возможность поиграть именно в таких составах. У Володи нет врагов, он, несмотря на свою пугающую внешность (тот случай, когда внешность обманчива), очень, чрезвычайно добр, мягок, я бы даже сказал, сентиментален. Может часами говорить о сынишке Олежке, скучает о нем, подолгу рассматривает и показывает его фотографии, может и прослезиться от избытка чувств.

По сути своей Володя не ведущий, а ведомый. И отсюда его многие не только спортивные, но и человеческие беды. Нечистоплотные люди, пользуясь его доверчивостью, широтой натуры, отзывчивостью, не раз сбивали его с истинного пути, обманывали. Скажем, денежный долг Володя просто не может востребовать: не хватает твердости, умения дать отпор наглецу.

Когда мы проигрываем матч, он переживает так, что на него просто больно смотреть, переживает больше всех. Причем мучается не только потому, что вот проиграла команда, ухудшилось ее турнирное положение. Нет, он прежде всего удручается тем, что сам сыграл плохо, зачастую считает (и далеко не всегда правомерно), что он, он один стал виновником поражения. Володя искренне убежден, что за всю долгую карьеру хорошо, как следует сыграл всего несколько матчей, несколько турниров. Скажем, финал чемпионата мира в Колумбии в 1982 году и Спартакиаду народов СССР‑83, когда фактически он и Белостенный, вдвоем, обыграли сборную Москвы, в которой каждый член команды — звезда. В общем–то это очень хорошее качество Володи. Он ведь понимает, что играет первую скрипку в любой команде, за которую выступает. Так было в киевском «Строителе», в сборной Украины, в ЦСК. А, в сборной страны. И поэтому не успокоится до тех пор, пока, как говорит сам, «не определю, почему сыграл плохо. Я должен разобраться во всех недостатках, в чем, когда, почему был неправ, сыграл не так, как следовало. И только поняв, прихожу в себя». Да, Володя очень долго мучается, не может восстановиться после неудачи по нескольку дней.

А идет это и от того, что, в сущности, он никогда не был и не стремился быть снайпером, бомбардиром, никогда не стремился забивать сам, хотя тренеры от него требовали постоянной агрессивности, нацеленности на завершающий бросок. И к этому же призывали его партнеров. Володе более важно быть участником, сопереживателем событий на площадке. Он обижается — и правильно, — если мало играют с ним, через него. Особенно если перед этим, действительно, допустил какое–то количество ошибок и ему их не прощают, перестают взаимодействовать с ним. А такое бывало, особенно в ЦСКА. Когда я был тренером армейцев, я всегда настаивал, чтобы играли на Володю, и ребята вынуждены были играть так, как я требовал, но Ткаченко–то чувствовал: с ним не очень хотят играть, с ним играют под давлением, как бы из–под палки. И это удручало его еще больше.

На окрики, на резкие замечания он реагирует не просто болезненно, но и очень остро, всем сердцем. Тогда мне его по–человечески жалко, как, наверное, бывает жалко, когда обижают хорошего человека. К сожалению, многие наши игроки этого не замечают и не понимают. А ведь давно уже ясно, как важно для Володи деятельное, активное участие в игре — тогда он преображается. Ему необходимо знать, что он нужен, полезен, что без него не могут обойтись, что его признают и поддерживают, что на него рассчитывают. Тогда он чувствует себя в своей тарелке. Иначе — расстраивается до глубины души. Ткаченко вообще хорошо играет тогда, когда… много играет. Как ни печально, но держать его на площадке долгое время в последние год–два стало трудно из–за постоянно напоминающих о себе травмах и болезнях. Тем не менее держать его на скамейке запасных или, вводя в игру, «на голодном пайке» — недопустимая роскошь.

В чисто игровом плане Володе необходимо постоянное общение с партнерами, тренерами. Как я уже говорил, ему надо регулярно напоминать о том, что и как нужно делать. А в тактическом плане это можно сделать только в коллективе. Он ведь не обладает хорошим пасом, и именно поэтому сам больше и выше всего в баскетболе ценит пасы, передачи, то есть язык, на котором говорит команда.

Признаться, и я подчас не сдерживался после его некоторых нелепых вроде бы ошибок и кричал на него, иногда не выбирая слов. Поэтому как–то спросил, как же он относился к таким замечаниям, как воспринимал их. Володя, честно говоря, меня порадовал, у меня стало легче на душе.

— Я же понимал, что вы так говорили не со зла, а чтобы я играл лучше, что у вас это шло от сердца. К тому же оскорблений я от вас никогда не слышал. И я могу простить даже вашу ошибку, но меня подкупает ваша горячность, искренняя заинтересованность в происходящем, желание быть с нами. И вообще, я считаю, что тренер должен быть справедливым, порядочным, а главное — преданным делу. Тогда многое может его извинить…

Ткаченко, как вы понимаете, давно из коротких штанишек вырос, но что–то детское в нем до сих пор сохраняется: те же нелепые обиды, желание опереться на сильную личность, застенчивость. Правда, с друзьями — Рыжовым, Колежуком в киевском «Строителе» и, конечно, с самым ему близким человеком Шурой Белостенным, с Сергеем Поповым, Витей Панкрашкиным в Москве, с Сабонисом в сборной Володя совсем не такой. Добрый, открытый, веселый, неглупый парень. Володя любит книги, кино, музыку, он, что называется, в курсе веяний. Единственное, в чем Ткаченко консерватор, так это в моде на одежду. Проблем у него с ней хватает, в основном все приходится шить, купить просто негде. Так вот, может быть, и поэтому Володя абсолютно равнодушен к моде, предпочитая раз и навсегда выбранные фасоны, цвет, материал. Излюбленная обувь, скажем, мягкие туфли цвета кофе с молоком. Носит их в любую погоду. Когда порвалась последняя пара, Сабонис заказал ему у себя в Каунасе («лично для Ткаченко») и переслал в Москву. По–моему, Володя был рад этому подарку больше, чем каким–нибудь самым фирменным ботинкам…

Порядочный, верный, надежный человек, который никогда не подведет, Володя умеет ценить дружбу, заботу, внимание и участие. И умеет ответить тем же. Хуже то, что не умеет ответить обидчику. И в жизни, и в игре. Как–то, застав у себя дома, в Киеве, вора, который, увидев такого исполина с огромными кулачищами, взмолился: «Только не бей, лучше отведи в милицию!» — так и сделал. Пальцем ворюгу не тронул, просто взял за шиворот, выволок из квартиры и сдал патрулю. Представляете, что бы на его месте сделал другой?

На площадке его бьют нещадно, больше, чем кого–либо другого, — он молчит, терпит. Ведь как считают судьи; раз Ткаченко такой огромный и сильный, то ему не больно, а вина за столкновение наверняка лежит на нем. Поэтому даже когда против Володи играют явно грубо, арбитры зачастую этого не видят, вернее, не желают верить своим глазам. Но стоит Ткаченко только прикоснуться к сопернику — судьи тут как тут, свистят ему фолы. А ведь он только кажется скалой, титаном. На самом же деле этот великан просто не может никого обидеть, задеть, толкнуть, ударить. Это тоже мешает ему на площадке: баскетбол становится все более жестким, контактным и нужно уметь встретить противника по–мужски. Ткаченко же подчас тушуется, особенно когда на него наскакивают «маленькие»: этих–то он просто сторонится, опасаясь ненароком зашибить. А они этим пользуются, играют против Володи резко и грубо, видимо зная, что судьи им простят, а ему — нет. Редко мне удавалось его расшевелить. И только с появлением Сабониса Володя стал жестче, упрямее, тверже. Он ведь долгое время был главным центровым в нашем баскетболе. Амбиций у него все же хватало, чтобы не уступить эту роль просто так, без борьбы, добровольно. В игре с Арвидасом в Ткаченко просыпался игрок. Так что их соперничество — одна из самых ярких картин баскетбола 80‑х.

Ему есть что противопоставить другим центровым. Конечно, прежде всего физическую силу. И в то же время подвижность, удивительную при такой массе (более 140 кг). Выше Володи можно прыгнуть, но обежать его нельзя. Если бы он больше и чаще шел в контактную борьбу, его бы вообще никто не обыграл, из–за него к щиту никто бы не выскакивал и не прорывался. Но… стесняется, боится поранить. И с этим уже ничего не поделаешь. Очень координированный, восприимчивый к техническим нюансам, умеющий принимать решения (недаром его кумиры — Саша Белов и Сабонис), Володя, безусловно, выдающийся баскетболист, как и эти центровые, не вписывающийся в обычные рамки. Если бы ему еще характер потверже, да болезней и изнуряющих травм поменьше (то руку вот порезал, то язва мучает, то травмы коленей, голени, а от простуд просто спасения нет), да теплоты, понимания, внимания от окружающих побольше, цены бы Ткаченко не было. Кстати, я убежден, что такие люди являются нашим всеобщим достоянием. Конечно, с них нужно многое спрашивать и многого от них требовать. Но они же нуждаются в особой заботливости, в особом подходе, в особой теплоте. А в Киеве Володя зачастую был этого лишен, был предоставлен самому себе, чем некоторые пользовались. Отсюда и многие из его неурядиц, несчастий. Прежде чем сделать из такого подающего надежды игрока по–настоящему большого спортсмена, нужно узнать, что у него на душе, чем он живет, что его волнует, в чем его сильные и слабые стороны. И только тогда находить рычаги управления. Такие люди требуют сугубо индивидуального, специфического подхода. Иначе получается: все думают, что могучий утес, а это большой ребенок, очень ранимый и временами просто несчастный, неустроенный, неприкаянный…

Это ведь несправедливо, что за рубежом Володя более популярен, чем у нас. В Колумбии на чемпионате мира трибуны скандировали: «Тка–чен–ко! Тка–чен–ко!» Просто не отпускали его с площадки. Когда Володя вне себя от счастья после победы ударил мячом об пол и тот улетел так высоко вверх, что чуть не разбил осветительную арматуру, трибуны буквально взвыли от восторга. Ткаченко там был на виду (хотя и не любит шума вокруг себя), привлекал всеобщее внимание, все тянулись к нему, хотели с ним пообщаться. Он всем понравился и игрой, и манерой поведения. Кстати, и на предыдущем чемпионате, на Филиппинах, было так же. Я считаю, что Володя и там отыграл здорово. И если бы не судьи, неизвестно, чем бы все обернулось. А так в решающем моменте Радованович из сборной Югославии прямо повис на руке у Володи, но арбитры усмотрели нарушение… со стороны нашего центрового. Это был пятый фол Володи, он ушел с площадки, что все и решило. Безусловно, и на последнем чемпионате мира Ткаченко мог сыграть значительно более весомую роль, чем ему предложили тренеры. Смешно сказать, что за весь чемпионат он побывал на площадке пятьдесят с небольшим минут. Удивительно, что ему не предоставили права сыграть больше, хотя наигранный дуэт Ткаченко — Сабонис вновь мог оказаться тем козырем, который принес бы нам победу. И несмотря на требования трибун (испанцы, о чем я еще скажу, обожают Володю, даже больше, нежели Сабониса, которого испанский зритель принял тоже очень тепло). Ткаченко фактически просидел чемпионат на скамейке запасных. Обидно и за Володю, и за команду.

Характерными как раз в плане человеческого понимания Ткаченко стали тренировочные сборы и матчи сборной Европы против сборной Америки, которые ФИБА проводила в честь 50-летия своей организации. Мне тогда доверили быть одним из руководителей сборной Европы, и мы выиграли обе встречи: в Женеве и в Будапеште. Так вот, сначала другие игроки Ткаченко откровенно побаивались, как бы даже сторонились его: уж очень нелюдимым, суровым, даже сердитым он выглядел (и выглядит до сих пор, что также многих вводит в заблуждение относительно его истинного содержания). Но быстро поняв, какой же это добрый, чуткий, восприимчивый ко всему хорошему парень, ребята (а там были югославы, испанцы, чехи, итальянцы) были им просто покорены, он. стал всеобщим любимцем. Испанцы просто не могли отойти от него, ласково называли Володю «Тачи», старались чем–то помочь, даже угодить, только бы порадовать своего центрового. И как следствие такого отношения, Володя блестяще отыграл оба матча, наглухо «взял» щиты, был результативен, поскольку нашел общий язык с партнерами и те поняли, как нужно использовать Володю, когда он явно в форме. Играли с ним рядом блестящие, выдающиеся мастера — Сан — Эпифанио, Корбалан, Далипагич, Марзоратти, Мышкин. Так что их не нужно было убеждать побольше играть на него. Они его мощь включили на все сто. Так что и в той именитейшей компании Володя выделялся.

Когда писались эти строки, Владимиру Петровичу Ткаченко (его часто и называют просто, но в то же время любовно и уважительно «Петрович») было 28 лет. А поиграть он успел много, очень много. Играл практически со всеми ведущими центровыми 70‑х годов, играл и с новым поколением. И всегда был среди лучших, если не самым лучшим. И мне думается, если все у него будет в порядке со здоровьем, если утрясутся личные дела, если все же несколько изменится характер, если умнее будут относиться к нему тренеры и партнеры, Володя еще порадует поклонников баскетбола немало лет. Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы он подольше не уходил. Такие игроки являются украшением баскетбола. Без них наш баскетбол многое потеряет.

Николай Дерюгин

Есть игроки такого плана, которые, кажется, всем хороши — брать же их в сборную тем не менее долго не рискуешь. Что–то тебя постоянно настораживает в них, что–то внутри тебя сопротивляется вроде бы логичной необходимости сделать окончательный выбор. Так было и у меня с Колей Дерюгиным. Думается, я все же поздновато взял его в сборную страны. Он уже несколько сезонов к тому времени блистал в матчах всесоюзных чемпионатов, очень много забивал, даже корзину ЦСКА буквально забрасывал мячами, а однажды принес своей команде — тбилисскому «Динамо» — в матче с армейцами 57 очков, своеобразный рекорд. И вообще, это всегда был и есть ярко выраженный бомбардир, без «своих» 30 очков и даже больше он с площадки не уходит, это была — и остается — его норма.

И все–таки, повторяю, места в сборной я ему никак не находил. Не в одной интуиции, конечно, было дело. И неспециалисту было видно, а мне и подавно, что Коля в общем–то игрок одноплановый. В «Динамо» он привык быть главным центровым, основной ударной силой команды, «забивалой». И по–другому играть не любил, не хотел, да и не очень–то мог. А у нас классные центровые всегда были — Жигилий, Ткаченко, Белостенный. Они превосходили Колю и ростом, и массой, и физической силой, и мастерством. Так что не мог я позволить себе тогда роскошь брать еще одного чистого центрового: не уводить же ради него в поле других гигантов или тем более держать их на скамейке запасных. Но и ему в запасе делать было нечего.

Дерюгин место под щитом никому уступать не желал. И не собирался, даже в ущерб возможности сыграть за сборную. Вот и получалось, что на сборы, тренировочные матчи я его, бывало, и приглашал, а в основной состав он не попадал.

Но не только чисто игровые качества Дерюгина останавливали меня. В конце концов ведь нашлось же в итоге для него место рядом с теми же Ткаченко. Белостенным (как до него и с Жигилием), и за сборную Коля поиграл немало, пользу принес большую. Но я забежал вперед. А на первых порах меня беспокоило еще одно очень важное обстоятельство. Я в сборной практиковал анонимные опросы. Такие анкеты были полезны для того, чтобы узнать, как ребята относятся к своим партнерам, с кем хотят играть, на кого особенно рассчитывают в трудной ситуации, даже просто — с кем хотят селиться в одном номере гостиницы на сборе, на турнире. Естественно, каждый кандидат в сборную называл и «свой» состав команды. И всякий раз оказывалось, что почти ни один баcкетболист Колю в число игроков основного состава не включал. Безусловно, это не могло не насторожить, хотя все же решающего значения я таким анкетам не придавал. Но задуматься они заставляли.

Естественно, за столько лет в большом спорте я сознавал, что у всех есть свои симпатии и антипатии, но всегда на первое место у меня, у моих ребят выходило дело, общее дело, за которое мы отвечаем перед страной, перед народом. И никогда личное у нас не заслоняло главного. Ребята понимали, что кто–то кому–то может и не импонировать, но если это игрок, о собственном негативном отношении к нему надо забыть. И всегда были в команде люди, которых, мягко говоря, не очень любили. Однако никогда не сталкивался с таким общим противодействием. Понимаю, что Коле читать эти строки, вспоминать те дни будет тяжело. Но факт остается фактом. Правда, он наверняка и сам все чувствовал и знал. Мне же важно было понять, чем вызвана такая негативная реакция.

Первая мысль — отталкивает манера игры Коли, ярко выраженного лидера, любящего забивать, а не отдавать, привыкшего солировать, быть на виду, чего большинство классных баскетболистов, особенно именитых, заслуженных, со стороны новичков не приемлет. Но в этом была только доля истины. Раздражал Николай и тем, что он постоянно в матчах, проходивших в Тбилиси, осознанно или не осознанно (думаю, что все же вернее первое предположение) провоцировал соперников на столкновения, в которых всегда выглядел невиноватым, обиженным, этаким пай–мальчиком, которому злые и нечуткие люди не дают прохода.

А в Тбилиси публика горячая, многочисленная, и ажиотаж вокруг Колиных фокусов раздувался, во–первых, совершенно ненужный, во–вторых, имеющий вполне ощутимые последствия. Зачастую арбитры попадали под магию артистических штучек Дерюгина — жестов, вскриков, падений, да к тому же не выдерживали давления трибун. И в итоге начинали раздаривать фолы правому и виноватому. Чуть подступишься к Николаю, только вступишь с ним в борьбу — свисток, фол. И Коля умело пользовался такой обстановкой, выводил противников из себя.

Естественно, это не могло не вызвать антагонизма между ним и другими кандидатами в сборную. Пришлось много повозиться с ним, да и с остальными ребятами, чтобы сгладить их отношения. Колю и его партнеров я учил быть терпимыми, учил тому главному, что всегда составляло суть нашей команды: помнить об общем деле и оставить за бортом личную неприязнь. И получилось в итоге. Правда, теплые и искренние отношения между Колей и остальными так и не наладились, да Коля, честно говоря, и не искал их, но на игре это больше не отражалось. Мне же самому приходилось как–то компенсировать недостаток внимания и доброжелательности к Дерюгину. И мне кажется, я понял его и у нас установились хорошие отношения.

В итоге Дерюгин помог команде. Правда, взял я его в сборную все же, повторяю, поздновато. Поскольку мы с блеском выиграли чемпионат Европы‑79, то и на Олимпиаде в Москве я решил сделать ставку на ветеранов — С. Белова, Едешко, Милосердова, Сальникова, Жигилия. Казалось, что олимпийский турнир станет для нас легкой прогулкой. Это была непозволительная самоуверенность. Как уже не раз было, команда готовилась только к одному, решающему, как мы все думали, матчу — со сборной Югославии. Однако самоуспокоенность, да и сама по себе ставка на ветеранов, привели к поражению еще на подступах к финалу. И хотя подспудно я чувствовал, что многие молодые уже превосходят своих старших товарищей и реально, вполне заслуженно, обоснованно претендуют на место в сборной, однако из потенциальных кандидатов рискнул взять только Дерюгина, да и то в самый последний момент (Коля заменил своего тезку Фесенко). Видимо, такой подход к формированию команды был ошибкой.

Что касается Коли, то ему, безусловно, было очень трудно акклиматизироваться в сборной. До Олимпиады он считанное число раз сыграл за команду, естественно, не успел найти общий язык с ветеранами (тем более что большинство из них чувствовало, что это, видимо, их последний турнир, и поэтому очень ревниво относилось к дебютантам), конечно, не хватало ему опыта. Если бы рядом с Дерюгиным играло побольше его ровесников, тех, с кем он привык встречаться на площадке в юниорской сборной, ему было бы легче…

Тем не менее Олимпиаду Коля отыграл вполне прилично, особенно хорошо провел матч с бразильцами. И к чести ребят, вопреки позиции которых я все же пригласил Колю в сборную, они на поле ничем не показали, что недолюбливают и недооценивают его. Наоборот, и поддерживали, как и следует поддерживать новичка, и давали поиграть, и «кормили» мячами, максимально используя его достоинства бомбардира. В общем, проявили как раз то чувство повышенной ответственности, когда «один — за всех, все — за одного», о котором я говорил выше. И меня как тренера это не могло не радовать.

Но все же звездным часом Дерюгина стал чемпионат мира‑82 в Колумбии. Скажу больше: если бы не Коля, даже не знаю, стали бы мы обладателями золотых медалей или нет.

Финальный матч с американцами получился истинно финальным. Это не была игра легкая, высокотехничная, которая предполагается, когда встречаются команды такого класса. Слишком тяжела ноша, слишком многое решается. Поэтому обе сборные действовали скованно, нервно, с большим количеством ошибок, с нелепыми промахами, которых с лихвой хватило бы не на один матч. Напряжение, внутренний подтекст чувствовались. И было ясно, что победит тот, кто сохранит хладнокровие, трезвую голову, твердость, верность своим принципам, а главное — удивит неожиданным тактическим ходом. Только какое–то кардинальное вмешательство могло переломить ход матча в ту или иную сторону. В начале второго тайма мы проигрывали шесть очков и инициатива полностью принадлежала американским баскетболистам. Это был критический момент, требовалось предпринять что–то такое, что бы в корне изменило течение поединка. На площадке у нас тогда находился Ткаченко, которого плотно держал соперник, уступавший Володе в росте сантиметров десять, но очень прыгучий, ловкий, умело выбиравший место. Он не давал нашему центру развернуться, показать все, что Володя умеет. И тогда я обратился к Коле: «Иди, разминайся. Сейчас выйдешь…» Не могу утверждать, что он с радостью воспринял мои слова. В такой атмосфере и более опытный, стойкий игрок мог бы растеряться. Поэтому Коля затягивал разминку как мог. Но момент настал, я сказал ему несколько напутственных слов, еще раз напомнил, что от него требуется. И Коля вышел на площадку, чтобы навсегда оставить свое имя в баскетбольных летописях.

… Довольно часто я слышу по радио или телевидению, читаю в прессе такие слова: «Тренер угадал». От этой фразы меня коробит. Тренер — не гадалка, не оракул, не досужий любитель заглядывать в будущее. Такие слова неэтичны по отношению к тренеру, да и абсолютно неправильны, неправомерны. Тренер, если, конечно, он настоящий тренер, должен все предвидеть, предполагать ход развития событий и иметь на каждый случай отработанный вариант, принимать непредсказуемые для других решения. Тренер постоянно думает о том, что следует предпринять в тот или иной момент, он обязан знать, чем чреват каждый эпизод, не говоря уж о целом матче. И когда тренер делает какой–то ход, это не разгадывание шарады. Он должен знать, что и зачем делает. И он полностью ответствен за свои действия…

Да, вы конечно же поняли, почему я разразился этой филиппикой. И мне говорили потом, что я угадал с Дерюгиным. Нет, не угадал, а твердо и точно знал, что нужно делать, как следует поступить и почему именно Коля был необходим в той ситуации, которая сложилась на площадке. Другое дело, что Коля был обязан не просто отбыть номер, а сыграть так, как мне, нам требовалось, чтобы выполнить поставленную задачу. И, веря в него, я в то же время рисковал. Но это был оправданный риск. Суть происходящего говорила о том, что я прав, что как раз Дерюгин я сможет создать перелом. Коля, как никто другой из наших центровых, умеет организовать, как шутят сами баскетболисты, «день авиации». То есть, сымитировав бросок, заставить соперника взмыть вверх и перекрыть пустое пространство. Сам же он в это время спокойненько бросает по свободному кольцу. В игре с подвижными, я бы даже сказал реактивными, американскими баскетболистами–неграми, очень эмоциональными, слишком горячими, чутко реагирующими на каждое обманное движение, это качество Дерюгина могло бы здорово пригодиться. И пригодилось. Помогло и его умение подставиться, упасть в сложной для судей ситуации (хотя арбитры как раз к нам всегда относились с особой строгостью). И вообще, в тот момент от Коли требовалось только одно: сыграть в свою игру. В ту, к которой он привык в тбилисском «Динамо», за которую его, правда, поругивали, однако в том финале именно такая игра и могла принести успех.

Может быть, до матча, да и в ходе его Коля нервничал. Даже наверняка очень нервничал. Но на площадке у него все получилось. Дважды подряд он забил очень нужные мячи. Затем поднял в воздух своих опекунов, обманул их и забил снова. Еще раз вызвал «огонь на себя», заработал два фола. Оба реализовал. Так за считанные мгновения, когда американцы, видимо, уже не ждали отпора, счет сравнялся. И теперь психологическое преимущество было уже на нашей стороне. Более того, Коля вселил уверенность в других. Играя спокойно, раскрепощенно, обводя и обманывая соперников, Коля приободрил наших лидеров. Ведь если он, далеко не ведущий игрок сборной, действует таким образом, то уж они–то и подавно должны сыграть сильно.

Так и произошло. Его входы в зону, финты, нацеленность на кольцо заставляли соперников ошибаться. А поскольку он чисто внешне был менее заметен, нежели наши центровые–гиганты, то приковывал к себе меньше внимания. И перед ним открылось привычное поле деятельности. И этой ситуацией Коля отлично воспользовался.

Тот финал надолго врезался мне в память. И когда меня упрекали в привязанности к Дерюгину, объяснялось это как раз данным обстоятельством: невозможностью забыть его взлет. Я ведь уже писал, что лучше помню удачные, яркие выступления своих баскетболистов. Поэтому даже когда видел, что игрок исчерпал свои возможности, что он уже не достигал необходимых кондиций или просто не вписывался в ту игру, которую я строил, все равно долго не мог с ним расстаться. Дерюгин — один из таких игроков. Да и полезность его долгое время не вызывала сомнений. Нужно было только найти для него место в сборной.

Когда мы пытались его соединить в стартовой пятерке с Ткаченко или Белостенным, ничего из этого, как я уже говорил, не выходило. И стало понятно, что делать этого не следует. Надо было использовать его козырь: умение забивать. Да, Колю нужно было «кормить» пасами, подчас освобождать от черновой работы. Что ж, в игровых видах спорта подобное разделение труда (один только забивает, другие на него трудятся) нередко. Когда же Коля пытался играть не в свою игру, ничего у него не получалось. Что касается его слабой игры в защите, из–за чего он редко попадал в сборную (мало кто любит «пахать» за другого), то это объясняется очень просто.

В «Динамо» (Тбилиси) Коля и вынужден, и должен играть все 40 минут без замен. Он — стержень команды, ее надежда и опора, ее главное действующее лицо, бомбардир, на чей счет приходится львиная доля очков клуба. Поэтому ему нужно сохранять свежесть на весь матч, да просто сохранить себя для команды. Вот и освобождают его от жесткой, контактной игры в обороне, чтобы не дай бог не получил фол. Вот и кричат ему постоянно тренеры: «Коля, не фоли, не торопись, играй внимательнее…» В такой манере он, естественно, и привык действовать всегда. А переучиваться нелегко. Да и не надо, особенно теперь, когда он уже сформировавшийся игрок, личность и, несмотря на молодые в общем–то годы, может считаться ветераном советского баскетбола: играет–то уже давно.

Прирожденный «нападающий», Коля всегда устремлен к кольцу соперников. Он видит лишь чужую корзину, с мячом расстается очень неохотно и редко: только если позиция для броска вовсе уж не годится. Но и отдав пас, тут же требует мяч назад, ищет — и почти всегда находит — очередную возможность для результативного броска.

Нужно отметить, что Коля в нападении действует значительно более разнообразно и интересно, чем все наши центровые, в том числе и Сабонис. Он многоплановее их (подчеркиваю, только в атаке, ибо, как я уже писал, в защите Коля играет слабовато). В одном из. интервью старший тренер «Жальгириса» Владас Гарастас как–то раз сказал, что Арвидасу не грех бы поучиться разнообразию приемов именно у Николая Дерюгина. И это правильно. Коля за свою спортивную жизнь многому научился и многое умеет. Были у него проблемы с броском со средних дистанций — наладил. Стал неплохо бросать издали. Есть в его арсенале броски крюком с обеих рук, обманные движения, финты. Умеет переиграть соперника, находясь спиной к щиту.

Когда Коля бросает, перекрыть его бросок крайне трудно. Даже играя против великанов — Ткаченко, Сабониса, Белостенного, до недавнего времени против Сизоненко, других наших центровых, превосходящих его в росте (в Коле «только» 206 см), он набирает все равно свои 30 очков и больше за матч.

Коля самый хитрый из наших центровых интеллектуального плана. У него прекрасное видение поля, он никогда не кинет мяч абы как. Обязательно посмотрит, что и как делает противник, примет решение (и все это в считанные секунды, даже десятые доли секуды) — и только тогда бросит по кольцу или отдаст мяч партнеру. Он из тех, кто очень дорожит мячом (замечательное качество!) Всегда знает, что предпринять в тот или иной момент, не спешит, осмотрителен, в нем прекрасно сочетаются темперамент и эмоциональность, свойственные грузинам, с рассудочностью, осторожностью, хладнокровием, острым умом.

Против супергигантов Коля играет вдалеке от щита, но если ему противостоят пусть и подвижные, но равные ему по росту баскетболисты — скажем, Лопатов, Мышкин, Гоборов, Гришаев, не говоря уж о тех, кто ниже его, — Дударов, Караваев, Парфианович, Абельянов, то тут Николай старается находиться поближе к щиту. Ведь если Ткаченко или Силантьева он мог легко обыграть в поле, то этих ребят вызывал на игру один на один и зачастую или обходил финтом или вынуждал фолить. К сожалению, Коля расположен к полноте, поскольку любит хорошо и вкусно поесть, благо дома его всегда ждет обильная и разнообразная (и грузинская, и русская) еда. За месяц отпуска он способен прибавить до 15 кг. Выручает характер. Коля помногу тренируется один, бегает в нескольких костюмах, к командным занятиям добавляет индивидуальные, жестко ограничивает себя в пище и довольно быстро приводит себя в норму.

Родом Коля из Кутаиси, где когда–то традиционно находили перспективных ребят и воспитывали из них классных баскетболистов. Это здесь начинали все: Коркия, Джорджикия, Коркашвили, Саканделидзе, Грдзелидзе. Их появление было связано с именем замечательного тренера Сулико Торкладзе. А Коля в восьмилетнем возрасте попал к тренеру Зурабу Гарквиани, к которому его привел отец, Александр Васильевич.

Мальчик уже тогда на голову возвышался над сверстниками. Позже отец привел в секцию и своего младшего сына Валентина. Тот тоже вымахал под 2 м, был одно время в дубле тбилисского «Динамо», но классным баскетболистом так и не стал, хотя внешне похожи они с Колей, как две капли воды. Их даже путали. Но на площадке сразу становилось ясно, кто из них кто: все же игроки такого уровня, как Коля, достаточно редки. Ну а Валентин от спорта отошел, сейчас он секретарь комитета комсомола МВД Грузии.

Дома у Дерюгиных все было подчинено становлению Коли как спортсмена, баскетболиста. Мама, Вита Николаевна, глава семьи, настоящая хозяйка, следила за его режимом, вела дом так, чтобы ничто не мешало Николаю прогрессировать. Вот только с едой, как я уже говорил, перебарщивала. Но прекрасное качество выработала она у сына — Коля убежденный и абсолютный трезвенник. И даже знаменитые грузинские вина по–прежнему ему неведомы.

Сейчас у Коли своя семья (кстати, его выбор подруги жизни удивил многих: все были уверены, что он найдет, как говорится, баскетбольную партию, а женой Коли стала худенькая, хрупкая студентка–филолог Элисо, никакого отношения к баскетболу, к спорту не имеющая), растет сынишка — Коля–маленький, но стиль жизни, выработанный в родительском доме, остался у него и в Тбилиси.

В Грузии Коля настолько любим и популярен, что знают его буквально все. И это неплохо. Замкнутый, нелюдимый, тяжело сходящийся с окружающими, особенно с незнакомыми людьми, очень независимый, не поддающийся чужому влиянию, Коля, как мне кажется, временами чувствовал себя одиноким. В сборной он волей–неволей оставался в тени, трудно контактировал с партнерами за пределами площадки, поэтому друзей искал не в команде. Популярность, всеобщее внимание на родине помогают ему обрести себя в обыденной жизни.

Сегодня я очень жалею, что не рискнул взять его в сборную раньше 1980 года. Он был бы нам полезен, да и сам быстрее вырос бы в хорошего мастера. И вообще, Коля мог играть лучше, ярче, но сказывались перепады в настроении, постоянная борьба с собственным весом, некоторая ленца. Тем не менее он был и остается главной фигурой тбилисского «Динамо», а в сборной его будут вспоминать всегда. Ведь что ни говори, а с первых дней в большом баскетболе Николай Дерюгин был в центре внимания, он быстро и заслуженно стал одним из сильнейших центровых в советском баскетболе. И, как я уже говорил, не одна громкая победа связана с именем Николая Дерюгина. И по–прежнему тренеры всех команд, в том числе и ведущих, должны решать «проблему Дерюгина», когда встречаются с тбилисским «Динамо». И по–прежнему зрители ходят «на Дерюгина», надеясь увидеть (и видят) в игре одного из самых результативных баскетболистов в наших чемпионатах.

Арвидас Сабонис

Узнал я о нем в 1979 году. Тогда выдающийся литовский баскетболист Модестас Паулаускас готовил к юношескому чемпионату Европы сборную страны и привлек к тренировкам 14-летнего Сабониса. Это был чудо–мальчик, многое обещавший уже в недалеком будущем. Правда, тогда он не попал на чемпионат, не рискнули все же везти юнца, так что был он вынужден довольствоваться участием и победой в традиционном юношеском турнире команд социалистических стран «Дружба». Потом кривая его успехов резко взметнулась вверх. В 17 лет Арвидас стал чемпионом мира–обычное явление для плавания, гимнастики, прыжков в воду, настольного тенниса, где процесс омоложения давно уже идет полным ходом, но для баскетбола — редчайшее. Лишь годом раньше Сабонис начал играть в чемпионате СССР против взрослых соперников и тем самым побил своеобразный рекорд своих предшественников — Саши Белова, Володи Ткаченко, которые появились среди сильнейших наших мастеров в возрасте 16 лет… Мы почему–то боимся добрых слов в адрес людей, этих слов достойных. Причем высказываемых тогда, когда эти люди в расцвете сил и дарования, когда они перед нами, с нами, украшают собою наше бытие. И произносим хорошие слова уже тогда, когда человек ушел (зачастую, когда ушел не просто со сцены, с арены, со стадиона, а из жизни — не так ли было с Василием Макаровичем Шукшиным, с Владимиром Высоцким?). Не надо стесняться таких слов. Не надо осторожничать, коли всем ясно, что речь идет о незаурядной личности. И неважно, какую сферу деятельности имеем в виду. Арвидас Сабонис, безусловно, самая выдающаяся фигура из всех советских баскетболистов как прошлого, так и настоящего. И не только среди центровых. Он — уникальное явление в мировом баскетболе, в спорте вообще. Удивительно, как многое он успел за каких–то пять лет пребывания в большом баскетболе: трижды подряд признавался лучшим баскетболистом Европы, получал «бронзовую» и «серебряную» корзины как один из трех лучших баскетболистов мира, с 1982 по 1986 год успел стать чемпионом Европы и мира, есть в его активе «бронза» европейского чемпионата, «серебро» мирового, «золото» Универсиады.

Даже если бы Арвидас не вырос за 220 см, если бы не был таким прекрасным атлетом, он, я уверен, все равно стал бы ярким игроком, но — на другой позиции. Это мог быть блестящий защитник с отменным видением поля, выверенными передачами, изумительной интуицией. Техника владения мячом, широчайший кругозор позволили бы ему быть и конструктором, и дирижером игры, и зачинателем контратак.

Продолжая фантазировать, могу представить его и отличным крайним нападающим. Он бы и на этом месте выделялся поставленным средним броском, уверенным подбором, высокой координацией, техничным проходом к щиту. Так что не в одном росте Арвидаса дело. Будь в нем всего 190–200 см, он все равно оставался бы классным баскетболистом и игроком международного уровня.

Но — и это в какой–то мере парадокс — истинно великим его все же действительно делает рост. Ибо если среди «маленьких» игроков такого плана и мастера все же найти можно, то среди «больших» Сабонис — исключение из всех и всяческих правил, какое–то чудо, баскетболист XXI века. Такое же яркое и такое же редкое, как гениальный художник или композитор, писатель или ученый…

Гении рождаются не каждый день… Отдавая должное гению, мы не забываем и о том, что это — дань его вкладу в сокровищницу нашей культуры (а физическая культура — неотъемлемая часть общечеловеческой культуры). Гений ведь творит для нас с вами, для ценителей красоты и гармонии. Сабонис не просто играет. Он — творит. Творит для зрителей. В век телевидения уже не любят ходить люди на стадионы и во Дворцы спорта, если не ожидают увидеть настоящее спортивное зрелище. С появлением Сабониса популярность баскетбола и у нас в стране, и за рубежом неимоверно возросла. Маленький, но характерный пример. В конце лета 1986 года «Жальгирис» играл в небольшом западногерманском городе Хагене в не слишком престижном международном турнире. Первый матч турнира собрал лишь… 300 болельщиков. Но когда газеты вышли с заголовками «И Сабонис тоже есть», билеты пришлось брать с боем. У нас же теперь даже рядовые матчи собирают полные трибуны. Приход Сабониса в «Жальгирис», обострение борьбы во всесоюзном чемпионате — ЦСКА стало значительно труднее завоевывать медали — привлекли публику. В универсальном спортзале армейцев в ложе для почетных гостей пестро от генеральских мундиров, лишние билетики спрашивают уже около станции метро «Аэропорт». И это естественно. С развитием цивилизации, с интеллектуаьным прогрессом приоритет получают игры сложные, быстрые, мужественные, красивые. К таковым в первую очередь относится баскетбол, где есть главное — результативность, непредсказуемость и зрелищность.

Сабонис — явление, которое притягивает. На него ходят, как ходят на звезду театра или эстрады. Люди, еще недавно далекие от спорта, от баскетбола, спешат увидеть, как играет «Жальгирис» или сборная СССР с Сабонисом.

В 1982 году я повез его, 17-летнего, на чемпионат мира в Колумбию. Многие недоумевали, спрашивали: «Зачем взял пацана? Не сможет он там сыграть, не выдержит».

Да, и по сознанию, по восприятию жизни, и чисто физически это был еще ребенок. Но я видел, что мужает Арвидас чрезвычайно быстро, буквально от матча к матчу, а перспективность его сомнений, естественно, не вызывала.

Многих и до него брал в сборную с далеким прицелом. И знаю, что некоторые специалисты меня не одобряли. Да, я рисковал, вводя в состав неоперившихся игроков, многие из которых зачастую не находили себе места даже в своих клубах (как это было, например, с Хомичюсом). Но в случае с Сабонисом я не рисковал ничем. С ним было значительно проще: такой талант разглядеть нетрудно.

Арвидасу повезло, что на первых порах рядом с ним оказался умный тренер. Повезло, конечно, и Юрию Федорову, начинающему педагогу из Каунаса, открывшему Сабониса. Все же не каждый день (да что там день — год, десятилетие, а может, и раз в жизни) попадаются такие самородки. Заслуга Федорова не только в том, что он разглядел в обычном сначала пареньке будущую звезду. Ведь Арвидас, начав заниматься баскетболом, скоро тренировки бросил, не хотел ходить в секцию, предпочтя уроки музыки. И тогда Федоров шел к нему домой, разговаривал с родителями, убеждал их и самого мальчика, что его дело — баскетбол. И убедил, чем помог всему советскому баскетболу.

Парень развивался очень необычно. Рос нормально, даже не был самым высоким в группе, в классе. А потом как–то вдруг вымахал за 2 м. Федоров успел научить его играть на всех матчах — и защитником, и крайним, и вспомогательным центром и только затем уже — чистым центровым. И везде Арвидас выделялся интересными, нестандартными действиями. И поэтому же ему сейчас значительно проще, чем всем другим центровым, которых сразу готовили на определенное амплуа. По широте диапазона Сабонис значительно превосходит всех.

Конечно, как и у любого другого игрока, у Сабониса есть любимые и хорошо получающиеся приемы, а есть и такие, в исполнении которых — даже при такой отменной школе, какую он прошел, — Арвидас чувствует себя не слишком уверенно. Но это не страшно. Я вообще сторонник не подтягивания отстающих качеств, а шлифования главных. И вот Сабонис овладел отличным крюком, у него блестящая первая длинная передача, он стал спокойно бросать из–за трехочковой дуги, что раньше было прерогативой единиц американских центровых — «профи». Много занимаясь с отягощениями (это было необходимо, если он не хотел больше уступать физически более мощным противникам — ведь на первых порах от того же Ткаченко он буквально отлетал), в том числе со штангой (и не надо обращать внимания на его уверения, будто он, дескать, штангой не занимался — это явное кокетство), Арвидас стал настоящим атлетом, обрел вес (120 кг с лишним), силу, мощь, а значит, и благодаря этому мог расширить свои действия. Учитывая, что в детстве и юности он получил хорошее баскетбольное образование, что его не надо было учить азам баскетбола, работать с ним в сборной было сплошным удовольствием.

Многогранность Арвидаса, его артистизм иногда ему даже мешают. Так и видишь, как подчас ему хочется сыграть покрасивее, поэффектнее, ради красоты как таковой. Отсюда участившиеся потери мяча, за что его справедливо поругивают партнеры: мячом надо дорожить. Но так ли уж плохо его желание всегда играть красиво?

Когда–то мы недооценивали фактора красоты. Лет десять еще назад и я сам, наверное, кричал бы Арвидасу: «Отдай мяч наверняка! Сыграй проще! Не рискуй!» Но ведь мы выросли, мы ушли от примитивизма, сейчас мы не имеем права играть сухо, по стандарту, без импровизации. Лучшие мастера потому и были лучшими, что вносили в каждый эпизод что–то индивидуальное, какую–то свою изюминку. И нам тем более необходимо играть красиво. Рискованно — да, но — раскованно и эффектно, Поэтому на тренировках у меня ребята проводили дриблинг двумя мячами, жонглировали тремя–четырьмя, а то и пятью мячами, поэтому отрабатывали броски сверху с поворотом, причем в игровой ситуации, поскольку мастер обязан постоянно что–то придумывать, искать, пробовать. Сабонис в желании удивить, поразить особо изысканным финтом или пасом иногда перегибает палку. Но это чисто возрастное. Арвидас взрослеет и играет все продуктивнее. Если раньше партнеры ворчали на него за любовь к эффектам, то теперь не противятся такой манере своего центрового. И это понятно: ведь ошибок он допускает все меньше и меньше, хотя турнир на турнир, понятно, не приходится и, скажем, на чемпионате мира‑86 в Испании процент брака у Арвидаса был необычайно (для него необычайно) высок. Но почему Сабонис был там сам не свой, я еще скажу.

В предисловии к этой книге я уже писал, почему люблю работать именно с центровыми. Сабонис лишний раз убедил меня в том, что я не зря акцентировал свое внимание на центровых, что это действительно очень неординарные и любопытные люди. Ну а в чисто игровом плане Сабонис заставил меня вновь и вновь задуматься о том, как бы неинтереснее, поэффективнее использовать талант этого уникального баскетболиста, при этом не отказываясь от других центровых, старожилов сборной.

И меня стали одолевать думы: как бы соединить в составе Арвидаса с Володей Ткаченко? И не от раза к разу, не экспромтом, не как палочку–выручалочку в безвыходном положении, как жест отчаяния при неудачно складывающемся матче. А сделать из сдвоенного центра наконец–то (помните мои мечты прошлых лет, на претворение в жизнь которых я не имел нужных мне для этого исполнителей?) стержень нашей тактики. Ведь это действительно было бы новым словом в баскетболе. Сегодня с двумя центрами играют уже почти все ведущие команды и сборные (если имеют в своем распоряжении достойные кандидатуры). А тогда я уже видел, какой грозной силой станут наши гиганты, какое давление — и физическое, и психологическое — они смогут оказывать на соперников.

И все же сомнения не оставляли меня. Да и не меня одного. Критически сначала восприняли создание такого тандема остальные ребята, прежде всего «маленькие», реактивные, играющие в сверхбыстрый баскетбол, какой я и проповедовал, в какой учил играть сборную, — такие, как Хомичюс, Валтерс, Еремин. И их можно было понять. Они опасались, что двое больших замедлят игру, сломают ее привычный ритм, погасят скорость. И безусловно, с центровыми прежней формации я бы не рискнул пойти на такой шаг в качестве постоянного средства усиления нашей игры. Даже на сочетание Ткаченко — Белостенный я бы тогда не пошел (хотя, убедившись в том, каким потенциалом обладает сдвоенный центр, именно эти ребята — я уже писал об этом — объединились и разбили сборную Москвы в спартакиадном турнире 1983 года). Но ведь теперь у меня был Сабонис…

Арвидас не только не замедляет темп, но и сам задает его, даже увеличивает скорость всей команды. Заметили, он часто вводит мяч из–под кольца, он чаще «маленьких» делает первый ход, дает первый пас? И в такой игре Сабонис остается самой значимой фигурой.

Была, правда, и другая проблема: а как–то примет Сабониса Володя Ткаченко. Ведь своего первенствующего положения он так просто не уступит. И потом он физически сильнее, опытнее и свое место главного центрового сборной занял давно и заслуженно. Да и нужен он был, хорош был как раз под щитами, где и «положено» находиться основным центровым. Все правильно. Однако ведь и Арвидас по–хорошему амбициозен, тоже быстро привык к роли лидера. И тоже играет чистым центровым. И при всей любви и умении играть на любой позиции, все же наиболее полезен тоже в трехсекундной зоне. Как же совместить их?

Следовательно, нужно было все же отодвинуть Сабониса в поле. Он мобильнее, подвижнее, быстрее, легче, чем Ткаченко, да ему и не привыкать играть подальше от кольца, и перестроиться проще. Дело это было не слишком сложное, ибо Сабонис, как я уже писал, может играть повсюду и грозен в такой же манере. К тому уж он оказался умницей и воспринял совершенно без обид и ненужных амбиций предложенную ему «должность».

Как жаль, что, пожалуй, только на одном турнире тандем Ткаченко — Сабонис сработал в полную силу. Предолимпийский турнир 1984 года в Париже превратился в бенефис этих центровых. Пара Ткаченко — Сабонис произвела фурор, причем в основном благодаря удивительной игре Арвидаса. Скажем, мы проводили коронную, так называемую пятую комбинацию с уходом Арвидаса вбок под углом 45 градусов к щиту, откуда он либо бросал по кольцу сам (расстояние–то для него не помеха, с его–то броском — мягким и точным, в прыжке и с места, прямо и с поворотом), либо скидывал — изящно, скрытно, вовремя — мяч Ткаченко (почти всегда это был результативный пас, после которого Володе оставалось только заложить мяч в корзину), либо выходил на крюк, а Ткаченко ставил для него заслон.

В том турнире Сабонис часто и классно пасовал Ткаченко, от чего выигрывала команда. Я ведь уже писал, что Ткаченко тем лучше действует, чем больше участвует в игре, чем большая нагрузка и ответственность ложится на него. Поэтому он вошел во вкус и много забивал. А Арвидасу понравилась его роль. Получилось так: команда играла на Сабониса он — на Ткаченко, а счет неудержимо рос в нашу пользу. Тот турнир мы выиграли так убедительно, что после Олимпиады 1984 года в Лос — Анджелесе многие специалисты (да и сами американские игроки и тренеры, в том числе обладатель «золотой» корзины Пэтрик Эвинг — именно он чуть–чуть обошел Сабониса по итогам голосования журналистов в конкурсе на лучшего баскетболиста мира, в котором прежде всего учитывались результаты Олимпиады) поставили под сомнение полноценность золотых медалей, завоеванных сборной США. Дескать, советскойто команды на Играх не было…

Такой мощный, слаженный и разнообразно действующий дуэт разгрузил и остальных игроков. Они смелее и резче шли в контратаку, поскольку не опасались за свой щит, не боялись «провалиться»: ведь Сабонис всегда успевал вернуться, позволяя Ткаченко даже не торопиться. Больше того, Арвидас тут же сам несся в атаку. Быстрый, легконогий, выносливый, азартный, он успевал всюду.

… Как жаль, что больше Ткаченко и Сабонис по–настоящему нигде не сыграли. А я считал и считаю, что этому дуэту принадлежало будущее, хотя бы ближайшее. И, повторю, во многом из–за того, что дуэт по непонятным причинам не сыграл в Испании, мы уступили не самой сильной американской сборной… Сабонис велик не только и не столько потому, что индивидуально очень сильный баскетболист. Сабонис велик прежде всего потому, что это блестящий коллективист, человек, для которого команда — все. Вообще центровой должен больше всего играть на команду, на партнеров. Тогда и команде легче играть на него, использовать его бомбардирские качества. Сабонис это понял и умеет лучше всех других. Ко всему прочему Арвидас — стержневая фигура во всех тактических построениях. Например, позиционное нападение идет через него. Но, как уже говорилось, и контратака начинается с него. в «Жальгирисе» без него контратак вообще не было бы. А как же Хомичюс, спросят меня в желании опровергнуть последнюю мысль? Вальдемарас — выдающийся баскетболист. Я‑то знаю это лучше других. Как я уже писал, у себя в клубе он нередко сидел в запасе, играя за сборную, стал чемпионом Европы. Так что мне давно было ясно, каким он станет игроком, Знаю я, что представляет собой и Сергеюс Йовайша, хитрец и умница (лиса, как я его называю), боец до мозга костей. Они и до прихода Сабониса выделялись, на них держался «Жальгирис», они были (и остаются) его главным действующими лицами. И все же даже эти замечательные ребята и классные мастера по–настоящему раскрылись только рядом с Сабонисом. Больше того, убери сейчас Арвидаса из «Жальгириса» — и не будет той яркой, самобытной команды, которой мы все восхищаемся.

Коллективизм Сабониса создает игру всем. В команду пришел не просто индивидуально сильный баскетболист, звезда, пришел коллективист. Это Арвидас ставит непроходимые заслоны, это он освобождает партнеров от опеки, это он грамотными действиями расширяет им поле деятельности, это он трудится за двоих. Сабониса подчас упрекают: мало забивает. Во всяком случае, меньше, чем мог бы. И это действительно так. И, в общем–то, справедливое нарекание: центровой такого класса, такого уровня меньше тридцати очков набирать не должен, какие бы другие функции он ни выполнял. Да, Сабонис не торопится забивать. Он бросает, когда у ребят уже нет шансов. Зато он выдает им пасы–конфетки, пасы–сюрпризы, пасы на любой вкус — острые, быстрые (это очень важно — чтобы не успели перехватить), неожиданные для соперников и удобные для партнеров и почти всегда результативные. Пасы из–за спины, через ноги, скрытые (или, как пишут на Западе, «слепые»).

Пасы Сабониса… Сегодня это квинтэссенция баскетбола, баскетбольного спектакля. Они и делают игру спектаклем. Они красивы и элегантны, парадоксальны и в то же время закономерны, они поражают кажущейся алогичностью, а на самом деле всегда подсказаны логикой события. Как опытный шахматист, Арвидас видит игру на много ходов вперед, он просчитывает варианты атаки значительно дальше, чем другие, даже «маленькие», он все делает вовремя и точно.

И эти пасы — не самоцель, хотя иногда кажется, что Арвидас пасует в ущерб собственному броску, что иной пас был лишним. Но через секунду ты уже видишь: нет, все было правильно, даже необходимо, а иначе поступить было просто нельзя. И если тот или другой пас Сабониса не достигает партнера, чаще всего виноват не Арвидас: это его товарищ не сумел предугадать развитие игрового момента и поэтому оказался не на том месте, где нужно.

Да, Сабонис забивает меньше, чем американские профессионалы, выступающие в его амплуа. Но, во–первых, центровых высокого класса среди «профи» больше, чем у нас, а значит, они играют в несколько иной баскетбол. Во–вторых, у них более ограниченный круг действий и задач, нежели у Сабониса. Чаще всего их обязанности только в том и заключаются: оборонять свой щит и забивать. В-третьих, матчи профессионалов длятся дольше, а на площадке центровые времени проводят меньше (дублеры могут показать равноценную игру), у них сохраняется больше сил.

Сабонис же в игре практически все сорок минут чистого времени (меняют его только тогда, когда он уже двигаться не может, когда передышка необходима). И не просто в игре — он ее главное действующее лицо. И задачи, как мы знаем, у него более широкие. Самый коллективный баскетболист среди центровых, он еще и трудяга, каких мало: мощный, ширококостный, сильный, прыгучий, умный, техничный.

Его и опекают лучшие игроки соперников. Чаще всего даже двое. Жестко. Иногда просто грубо. Его бьют. Ему не дают играть. И если бы Сабонис играл только за себя, для себя и сам, это не был бы тот Сабонис, которого я называю великим. Он все делает правильно, я бы даже сказал, мудро.

Его восприятием баскетбола можно только восторгаться. Арвидас все схватывает на лету. Одна из основ баскетбола — продуктивный жесткий заслон. Большая часть игроков и даже центровых его только обозначают. Сабонис овладел этим приемом блестяще. Акцентированные действия на щите, контратака, позиционное нападение, бросок, добавки — у него нет в этих важнейших аспектах игры слабых мест. Он везде хорош. И только когда видит, что ребят прихватили так, что и вздохнуть невозможно, он взрывается сам, атакует сам — и забивает, забивает, забивает… Три суперфинала (1985–1987), в которых «Жальгирису» достались золотые медали чемпионов страны, выиграл Сабонис. Особенно памятен второй, в котором Арвидас буквально забронировал щиты, у него оказался такой процент подбора, какого я в матчах любителей просто не помню…

Сабонис жаден до игры. Он — весь в игре. И, пожалуй, не скажешь, когда он более активен: когда находится на площадке или когда из–за пяти фолов вынужден уйти с поля. Он и на скамейке запасных горячится так, как иные не заводятся и на поле.

Это вообще характерная черта наших ребят, своим поведением олицетворяющих преимущество нашего воспитания. Зарубежные звезды на площадке бьются до последнего. Еще бы, они отрабатывают огромные гонорары. Но стоит их заменить, как создается впечатление, что они совершенно выключаются из игры, что их абсолютно не волнует, что происходит на площадке, как там дела у товарищей.

Вот запомнившийся момент, ЦСКА играл в четвертьфинале розыгрыша Кубка обладателей кубков 1985–1986 годов с французским «Стад Франсэ». У гостей в игре выделялся знаменитый югослав Радованович. Но стоило ему получить пятый фол и усесться на «банку», как сразу стало видно: все происходящее ему безразлично. Свое дело он сделал отменно, а все остальное — не его забота.

Наш игрок так вести себя не может. Не может — и все. Сабонис отличается особенным настроем. Это боец за идею, за товарищество. Именно у Сабониса такое отношение к игре развито до высочайшего уровня. Он умеет биться так, как немногие. Конечно, это воспитано в нем командой, тренерами, комсомольской организацией, самим психологическим климатом, традиционной спайкой внутри коллектива. И в том наше огромное преимущество перед зарубежными соперниками в экстремальных ситуациях. Сабонис и в данном плане выделяется. И одной из причин нашего поражения на чемпионате мира‑86 в Испании как раз было то, что индивидуализм занял место традиционного коллективизма, что оказалась утерянной идея товарищества, исчезла атмосфера доверия, был предан забвению классический принцип «один — за всех, все — за одного». К сожалению, и Сабонис изменил себе, что я объясняю издержками возраста. Молодость еще бродит в нем. Отсюда, кстати, и его невыдержанность. Игровая страсть, даже злость подчас мешают ему (как ужасно помешали в финале розыгрыша Кубка европейских чемпионов — турнире, где давно уже столь успешно не выступали советские клубы и где «Жальгирис» вполне мог выиграть, не поддайся команда на провокации югославских болельщиков и игроков загребской «Цибоны»). Сабонис не прощает чужих ошибок (но и чрезвычайно строг к самому себе), ругает ребят, даже стал покрикивать на них. Но делается это не со зла, не из–за каких–то там звездных замашек, а главное — не в ущерб общему делу. Сабонис объединяет всех в стремлении к победе, в борьбе за победу (тем более было странно видеть его таким несобранным, как бы даже равнодушным — в общем, совершенно непохожим на себя на чемпионате в Испании: там он не горел, не страдал, не бился, а лишь изредка сверкал, напоминая в редких эпизодах и какими–то черточками настоящего Сабониса). И сам не щадит себя. Он готов костьми лечь ради команды, ради общего выигрыша. Он кипит. Он рвет и мечет. Его нельзя представить себе спокойным, флегматичным, какими в большинстве своем и предстают перед нами высокорослые люди. Отличительная черта Арвидаса — необычный (тем более для прибалта), поистине южный, брызжущий через край темперамент. И меня, человека, ставящего всегда высокие цели, такая самозабвенная отдача, такое горение, такое искреннее участие в общем деле не могли не привлекать, не волновать, не восхищать.

Баскетбол — это игра. Игра очень и очень эмоциональная. И подчас эмоции перехлестывают через край. И это неплохо (если все же эмоциональная волна не переливается через край, как это было в Будапеште в матче «Жальгирис» — «Цибона»). Я тоже старался воспитывать в своих ребятах такое сверхэмоциональное восприятие игры. Ведь если они не переживают так, как и я, если они не страдают и не радуются вместе со мной, не умирают вместе со мной, они не только обижаюг меня, их старшего товарища, наставника, соратника в конце концов, но и не могут быть моими единомышленниками. А только единомышленники добиваются побед. Если для моего игрока любое поражение не чрезвычайное происшествие, не большущее горе — это не мой игрок, я не хочу и не могу идти с ним в бой за всех нас, за наш спорт. Поэтому–то мне так дороги Ткаченко и Сабонис, что они очень близко к сердцу воспринимают любое баскетбольное действо, в котором заняты они и их товарищи…

Сабониса иногда упрекают за гримасы боли, за слезы, за почти детскую обиду на судейские ошибки. Но такая реакция отнюдь не свидетельствует о духовной слабости Арвидаса, безволии, мягкотелости. Как раз наоборот. Он — боец, настоящий боец. Подчеркиваю это лишний раз, чтобы вновь отметить, как непохож он был на самого себя в Испании (здесь я добавлю, что он попал — молод еще — под влияние Валтерса, как мы уже говорили, игрока классного, но человека неуравновешенного и зачастую неуправляемого, что не могло не сказаться при слишком мягком руководстве командой). Поэтому я всегда прощал ему и слезы, и обиду. Ведь и мне порой бывало горько. Но мне годы не позволяли реагировать внешне так же открыто, как ему, молодому парню. А Сабонису такая реакция просто необходима, если он не черствый, не равнодушный, не себялюбивый, а искренний, честный, самоотверженный человек и спортсмен. И надеясь, что игра в Испании останется в его жизни только эпизодом.

Арвидас не умеет быть холодным, бесстрастным, успокоенным. Он сопереживает в каждом моменте. И без этого нельзя представить себе Сабониса. Уберите это — и не будет Сабониса. Вот и не было его в Испании… Когда мяч у Сабониса, мы постоянно ждем чего–то яркого, неповторимого, неожиданного и обязательно — эффектного. И хотим, чтобы он всегда играл так — и только так. Чтобы если пас — так откровение. Если финт, дриблинг, проход — так взрыв, скорость, интуиция. Если бросок — так одной или двумя руками сверху, да лучше еще спиной к кольцу. Но так, к сожалению, нельзя. К большому сожалению. Ведь Сабонис никогда не забывает о том, что он не солист, а один из нескольких, член команды, причем — и это он полностью осознает — игрок, на которого возлагаются максимальные надежды, на которого рассчитывают больше, чем на кого–либо другого. И он почти никогда не подводил. В Испании подвел как раз потому, что, видимо, почувствовал себя незаменимым, единственным, лучшим из лучших. Это так, но хорошо бы Арвидасу об этом поменьше думать. Тогда и не будет таких фиаско, как в Будапеште или Мадриде. А будет такая игра, как в том же Мадриде с «Реалом» в Кубке чемпионов, как с ЦСКА в суперфиналах, как в Буэнос — Айресе в Межконтинентальном кубке…

Сабонис играет много, здорово. Но вряд ли кто–то замечает, как много он работает. А это ведь, наверное, черта поистине великого человека — делать свою работу на совесть, но делать ее как бы играючи, легко, красиво. В этом — весь Сабонис.

Я смотрю на Арвидаса Сабониса и ловлю себя на мысли: ведь это играет не только мой подопечный в сборной Советского Союза, но и самый опасный баскетболист для моей родной команды, для ЦСКА. Но я не могу смотреть на него глазами тренера, и только. Я смотрю на него как зритель, как ценитель игры. И любуюсь его игрой как игрой великого актера.

Им тоже рукоплескали зрители

Ильмар Куллам

Для людей моего поколения Ильмар Куллам — не только тренер тартуского (позднее таллинского) «Калева». Хотя именно его тренерский талант, вернее сказать, искусство создали громкую славу этой самобытной команде — самой низкорослой, но и самой быстрой и техничной в стране. Команде, где играли такие виртуозы баскетбола, как Томпсон, Липсо, Крикун, Салуметс, Таммисте, Лепметс, Лилль. Незабываемые личности, они под режиссурой Куллама доставляли истинное наслаждение, когда на ваших глазах рождался настоящий спортивный спектакль.

К сожалению, мало уже осталось тех, кто помнит Ильмара не только в роли тренера. И уверен, что в памяти у большинства он сохраняется за тренерским пультом. Подтянутый, аккуратный, всегда модно одетый, обязательно при галстуке, корректный и внешне спокойный, он на скамейке преображался. Становился страстным, темпераментным, быстрым в решениях. Чрезвычайно требовательный к игрокам, болел за них душой и, бывало, даже затевал споры с арбитрами. Но все равно был элегантен и внешне эффектен. Такой он и сегодня, доцент, заведующий кафедрой Тартуского университета. Да, имя Куллама ассоциируется прежде всего с тренерской деятельностью, вершиной которой стали медали двух Спартакиад народов СССР, завоеванные эстонскими баскетболистами, среди которых не было ни одного игрока выше 2 м. Да и двухметровый был только один — Яак Липсо. Тем не менее, идеально выполняя тренерские задумки своего наставника, эстонские ребята умели противостоять грандам нашего баскетбола и даже побеждать их. Думается, что уход Ильмара и постепенное, но, как ни печально, неуклонное сползание «Калева» в число аутсайдеров высшей лиги, а затем и расставание с классом сильнейших — взаимосвязанные вещи…

Но в моем восприятии Ильмар был и остается не только великим тренером, но и выдающимся игроком, центровым по крайней мере европейского уровня. Играл долго (начал еще до войны, в 1940 году, а закончил в 1957‑м, успев выступить на 1 Спартакиаде народов СССР).

Я его увидел впервые в 1945 году в Ленинграде на матче городов, 23-летний эстонец, атлетичный, высокий (190 см), стройный блондин с яркими голубыми глазами, не мог не привлечь внимания. Легкий, быстрый, сильный, Куллам завораживал законченностью, логичностью движений. Тогда уже он выходил на площадку в наколенниках, что было для многих еще в диковинку. Не будучи ярко выраженным центровым, Ильмар был одним из самых высоких в стране (да, да его 190— почти рекордные в то время — таким же был только Отар Коркия) игроков. Тем не менее Ильмар был очень техничным и не уступал во владении мячом своим менее рослым партнерам — Эрикссону, Круусу, Кревальду, Киивету, Тиллингу и даже незабвенному Ивану Лысову. Какой прием ни возьми — остановки, повороты, обманные движения, броски и особенно кистевой пас двумя руками (популярнейший в те годы способ передачи) — можно было принимать за эталон. Естественно, Ильмар не мог не оказаться в сборной СССР. Одним из первых советских баскетболистов он вышел на европейскую и мировую арену и был в числе тех, кто завоевывал нашему баскетболу международное признание выигрышем трех чемпионатов Европы, вторым местом на Олимпиаде‑52. Ильмар быстро и мощно передвигался по площадке. Он стал одним из первых среди центровых организатором быстрого прорыва, сделав эту тактику важнейшим фактором игры. Отработав свое в обороне, Ильмар на всех парусах несся к щиту противника, успевая завершать атаку. Обладая хорошим видением поля, не зная проблем в обращении с мячом, Ильмар мог действовать и как заправский защитник.

И все же наиболее опасен он был под щитами, где использовал и рост, и силу, и технику. Он много забивал, но не стремился играть в одиночку, партнеров чувствовал, пасовал вовремя, точно. Хладнокровный, а подчас и просто невозмутимый, он играл полезно и красиво. На него было приятно смотреть чисто эстетически. По его собственному признанию, волновался он по–настоящему только один раз. На чемпионате Европы в Париже финальный матч со сборной Чехословакии наша команда завершила вничью. Но Кулламу предстояло еще пробить два штрафных. Обычно он бросал чисто в кольцо, а на этот раз кинул от щита. На вопрос, почему изменил обыкновению, ответил с характерным акцентом: «От доски надежнее…» Только в этом и выразилось его внутреннее волнение.

Никто не удивился, когда Ильмар женился на самой красивой баскетболистке страны — Вале Назаренко из киевского «Динамо», которую называли «березка». Дочка у них тоже красивая, лицом — копия папы. Я намеренно упоминаю об этом, потому что если выразить одним словом впечатление от Ильмара Куллама, то этим словом как раз и будет — красота…

Анатолий Конев

Толя мало жил, но след оставил такой яркий, что помнят его лучше, чем многих других, и живших, и игравших значительно дольше. Двенадцать сезонов провел он в большом баскетболе, семь из них — в московском «Динамо», которое при нем было одной из лучших команд страны, а Толя — одной из главных фигур.

Это был уникальный игрок: и центровой, и край, способный действовать на любой позиции, в том числе и защитником. Поэтому ему всегда доверяли опекать наиболее опасных игроков команды–соперника. И Толя блестяще с такими заданиями справлялся. Особенно успешно он противостоял снайперам, которых предпочитал жестко «брать» еще в поле. Такие звезды европейского баскетбола, как, например, Мразек и Шкержик из Чехословакии, ничего не могли противопоставить Коневу, он их умело и цепко перекрывал, что помогало нашей сборной одерживать победы в споре с главным в то время противником на европейской арене.

И в индивидуальном плане Толя был хорош. У него был поставленный бросок со средних дистанций, которым он добывал немало очков. Выносливый, подвижный, Конев участвовал в прорывах, завершал контратаки, как заправский нападающий действовал в поле. Все эти качества очень пригодились командам, за которые он выступал. Особенно ярко Толя играл в «Динамо» при Спандарьяне. Прекрасный специалист баскетбола и тонкий психолог, Степан Суренович всегда доверял одну из главных ролей именно Коневу. А с ним рядом результативно, легко и красиво играли Колпаков, Байков, Ушаков, Федотов, быстро мужали Озеров, Власов, Ларионов.

Особенно уверенно провел Толя многим памятный чемпионат Европы‑53 в Москве, который проходил на открытых площадках стадиона «Динамо». Тогда вся четверка наших гигантов (гигантов, естественно, по меркам тех лет) — Коркия, Куллам, Силиньш и сам Анатолий — буквально заворожила всех удивительной для рослых баскетболистов манерой. Все четверо играли на любом месте, на любой позиции и конечно же отменно действовали в центре. Тогда советская сборная не имела себя равных. А возглавлявший сборную выдающийся тренер Константин Травин особо выделял в ней Анатолия Конева — как стержневую фигуру команды.

Роль Конева в становлении и первых успехах советского баскетбола чрезвычайно велика. До 1955 года он был участником всех наиболее значительных событий как во внутрисоюзном, так и международном (большей частью все же европейском) баскетболе. Спокойный, молчаливый, без особых претензий на исключительность, Толя просто делал — и замечательно делал — главное дело своей жизни: играл в великолепный, красивейший баскетбол. Замкнутый, как бы отстраненный от всего в обыденной жизни. Толя на площадке загорался, сражался в защите, как лев, мчался в атаку, бился до последнего. Один из самых рослых в нашем баскетболе начала 50‑х годов, он тем не менее был очень подвижным, а по технической оснащенности и универсализму действий среди центровых не имел себе равных. Таким он и запомнился всем поклонникам баскетбола и всем тем, кто в 1965 году провожал его в последний путь.

Винцас Серцявичюс

Что может центровой и как он влияет на результат, Серцявичюс показал одним из первых. Роза, как почему–то прозвали Винцаса, играл первую скрипку в родном своем «Жальгирисе» ровно десять лет: с 1947 по 1956. Увлекательной, какой–то даже необычной игрой он очень помог команде стать одной из лучших в стране. И в ней он был явно сильнейшим, особенно в наиболее удавшиеся каунасцам сезоны 1974 и 1951 годов, когда «Жальгирис» становился чемпионом СССР.

Фирменное оружие Серцявичюса — крюк. Бросал и левой рукой, и правой. Пожалуй, он был первым исполнителем классического крюка в нашем баскетболе. Значительно позже появились Кандель, Зубков, Липсо… Тогда же «крюкастые» баскетболисты ценились — как, впрочем, и теперь, поскольку их по–прежнему крайне мало, — чрезвычайно высоко. И неудивительно, что звезда Винцаса взошла так быстро и высоко. А крюк у него действительно был редким по красоте и точности. Но главное в нем — идеальное чувство происходящего на поле, кругозор, видение игры. Он не спешил, успевал подмечать все: что делает соперник, как его обыграть, где партнеры, что нужно предпринять в тот или иной момент. И все делал абсолютно верно, четко, вовремя. Правда, и партнеры у него были — выдающиеся мастера: Бутаутас, Лагунавичюс, Кулакаускас, Петкявичюс, Сабулис, позже Лауритенас и Стонкус. И они понимали своего лидера без слов. Они знали, когда и как нужно отдать мяч Винцасу, а уж Роза забьет обязательно. И при этом сам Серцявичюс не был жадным, с удовольствием взаимодействовал с товарищами. Правда, если уж вышел на позицию, удобную для броска крюком, удержаться не мог: бросал непременно. Я запомнил Розу, когда сам был еще мальчишкой. Но такое впечатление произвел он на меня, что его финтам я учу уже не одно поколение своих центровых. В период с 1948 по 1952 год наша команда ленинградского СКА частенько ездила на товарищеские матчи в Каунас. И с тех пор я не мог спокойно относиться к вдохновенной игре Винцаса. Поражало его умение реально показать противнику, что вот сейчас, в следующее мгновение он будет бросать по кольцу. Соперник взмывал в воздух, стараясь перекрыть бросок, а Роза успевал подождать, посмотреть на беспомощного уже опекуна, развернуться в другую сторону и только тогда без помех пробить. Удивительно естественно у него это получалось, вроде бы и нехитрый прием, а «покупались» на него все.

И вообще Роза был щедр на выдумки и не раз устраивал маленькие представления, озадачивая и арбитров, и соперников, и зрителей. Умел он из всего извлечь выгоду, даже из несовершенства правил. Однажды в Свердловске на матче городов мы играли против каунасцев. Серцявичюса держал наш центр Юра Ульяшенко. Винцас всех в одном из эпизодов поставил в тупик. В атаке он сделал движение руками, будто сейчас последует бросок слева, а сам вдруг зажал мяч между коленями. Юра во весь свой двухметровый рост выпрыгнул, а Винцас взял мяч и под восторженные крики трибун забросил его с правой стороны кольца. После этого в правила было внесено дополнение: касание коленей считалось игрой ногами и соответственно каралось. Но сам факт неистощимости Розы на всякие выдумки и розыгрыши говорит о многом.

Однажды я спросил его, как ему удалось отработать точный бросок крюком? Он ответил лаконично, но исчерпывающе: «Очень просто. Доска — два очка…» И сегодня Винцаутаса Серцявичюса часто можно встретить на трибуне «Спортгале», когда играет его команда. Стройный, подтянутый, заметно поседевший, но все еще моложавый и привлекательный. Мне думается теперь, что не случайно именно в Каунасе появился Сабонис. Ведь у него был такой неординарный предшественник, как Серцявичюс. Витас заложил фундамент той игры, которую ныне дарит нам его юный наследник. И хотя по росту их даже трудно сравнивать (190 см — Винцас и больше 220 см — Арвидас), по технике, артистизму, разнообразию, игровой манере они очень–очень близки, хотя конечно, Арвидас не мог видеть в игре свого выдающегося предшественника и одноклубника…

Гуннар Силиньш

Одногодки, мы познакомились с Гуннаром на юношеском чемпионате страны, проводимом в Риге вскоре после окончания Великой Отечественной войны. Я был капитаном сборной Ленинграда, а Гуннар — центральной (в прямом и переносном смысле) фигурой сборной Латвии. Уже тогда он явно выделялся среди сверстников. И не только игрой, но вообще всем, вплоть до манеры передвигаться. Как матрос, он шагал, широко развернув плечи, будто хотел увидеть, что делается и справа, и слева. И тогда, и впоследствии любил Гуннар быть на виду, в центре внимания. Запомнился, скажем, его костюм в крупную серо–красную клетку — последний крик тогдашней моды. А ведь это было более тридцати лет назад… Впечатляющая внешность, поворот головы, манера держаться, разговаривать — все в нем завораживало, интриговало. И это не была поза, не была игра. Такой своеобразный аристократизм был его врожденным качеством. Играл Гуннар в трех командах, но вершин достиг в двух: сначала в недолго просуществовавших московских ВВС, а затем в рижском СКА, куда мне удалось уговорить его вернуться из Москвы. Блестяще играл он и в сборной СССР, особенно на московском чемпионате Европы‑53, где вместе с «четырьмя К» — Коркия, Коневым, Кулламом и Круусом — наводил ужас на соперников.

В 1954 году в Киеве после одного из туров чемпионата страны я предложил Гуннару возвратиться домой и выступать за нас, т. е. за рижский СКА. Он сразу согласился, хотя и подчеркивал всегда, что Москва — его вторая родина, второй дом. И все–таки я вытащил его в Ригу.

Гуннар был тогда по спортивным меркам немолод, да и его 190 см роста к тому времени уже не впечатляли: ведь у меня появился как раз в ту пору молодой Круминьш. Тем не менее меня привлекала идея совместить рост и молодость «большого Яна» с огромным опытом, изощренностью, интеллектом многознающего и понимающего Силиньша. С приходом к нам Гуннара можно было уже подумывать и о золотых медалях всесоюзного первенства. К тому же нам, новичкам в большом баскетболе, очень пригодилась бы «привычка» Гуннара всегда и всюду побеждать — качество, без которого не может быть классного мастера, как не может быть и классной команды… Да, в этом я убежден по сей день: без желания только и обязательно выигрывать, без настроя на победу, без восприятия поражения как ЧП не может быть команды–чемпиона. К сожалению, такого отношения к своей игре и к игре команды не хватает нынешнему поколению баскетболистов даже из ведущих клубов, в том числе и ЦСКА… Должен был оказать благотворное влияние Гуннар и на своих новых партнеров, только–только начавших нюхать порох больших сражений. Их становление рядом с таким мастером проходило бы, конечно, быстрее. Надо отдать должное Гуннару, он прекрасно понимал, почему и зачем я его зову, что от него требуется. И хотя играл у нас недолго, всего несколько сезонов, пользу принес огромную и вклад в наши последовавшие одна за другой победы внес неоценимый. И когда играл сам, и когда уже ушел из баскетбола, оставаясь в глазах нашей молодежи эталоном большого игрока. Будучи этаким своеобразным наставником при наших молодых непосредственно на площадке, он во многом помог стать им сильнейшими в стране, а затем и в Европе.

С 1955 года Гуннар был в стартовой пятерке СКА, а вместе с ним играли и мужали Круминьш, Хехт, Муйжниексы, Валдманис, ставшие впоследствии гордостью советского баскетбола. И в том же году мы одержали первую в серии дальнейших победу в чемпионате СССР.

Гуннар принадлежал к числу тех удивительных баскетболистов (о некоторых мы уже говорили, о некоторых еще скажем), коих было очень немного: он на площадке никому не мешал. Умел быть незаметным и вместе с тем ярким и неповторимым. Его снайперские броски и игра в поле не сковывали действий товарища. Инициативу на себя он брал только в тех редких случаях, когда это было действительно необходимо и очевидно для всех. Обладая отличными бросками со средних и дальних дистанций (довольно редкое для центрового, даже того времени, качество), Гуннар — и это в нем главное–не знал ни страха, ни сомнений, с кем бы он ни встречался на поле, что называется, лоб в лоб. Уверенность никогда не покидала его. Во всяком случае, держался он именно так.

Хорошо чувствуя себя на месте центрового, Силиньш столь же спокойно и мастерски играл в поле. Часто пользовался довольно необычным крюком, которым бросал и метров с четырех–пяти, причем и с углом тоже, заставая этим врасплох соперников.

Очень здорово Гуннар опекал центровых — своих противников, даже тех, кто превосходил его в росте. Вроде бы и не прикасается к визави, но крутится, крутится возле него, как уж: то руку высунет, то, как мы шутили, нос, словно чуя, где соперник должен получить мяч. Такой назойливой, комариной опеки не любил никто из центровых страны. Гуннар мог вывести из себя любого, причем действовал строго в рамках правил. Особенно раздражал он этими наскоками могучего Отара Коркия (при одном с ним росте Коркия, как я уже писал, все равно выглядел выше). Отар Михайлович так и говорил: «Черт его знает, откуда он выскочит…» Силиньш был высокообразованным в техническом плане баскетболистом. Он имел набор свойственных только ему приемов — бросков, передач, движений. И охотно пользовался ими. Таким же оригинальным он был и в жизни.

Трудно поверить, но даже рост у него менялся в зависимости от обстоятельств или необходимости: от 190 см до 2 м. А может, то была очередная аберрация зрения, но это так. Когда ввели ростовой ценз, Гуннар во время обязательных измерений перед соревнованиями как–то ухитрялся вытягиваться до необходимых 2 м: распрямлял плечи, грудь, как бы «удлинялся» буквально на глазах.

Гуннар и я — ровесники. Но я был начинающим тренером, а он — признанным игроком, заслуженным мастером спорта. Опыта и знаний у него было не меньше, а может быть, и побольше, чем у меня. Но он всегда предельно тактично вел себя в команде, всячески поддерживал мой авторитет и подогревал мои амбиции. Постоянно говорил: «Ну, с тобой–то мы обязательно будем чемпионами страны». И не раз добавлял: «Уверен, ты непременно станешь тренером сборной. Ты сильнее все тех тренеров, которых я знал». Для меня, молодого человека, малоизвестного еще специалиста, эти слова многое значили.

Да, обращался он ко мне на «ты» и по имени. Правда, последнее неудивительно: в Прибалтике обращение по имени–отчеству не принято, там говорят или просто «тренер», или называют по имени. Но не было случая, чтобы Гуннар меня ослушался, противопоставил свой огромный авторитет мне или команде. Единственное, в чем мы какое–то время расходились во мнении, так это во взгляде на Круминьша. Что греха таить, не воспринимал его поначалу Гуннар, из–за чего мы не раз спорили — и довольно резко. Однако скоро он признал значимость Круминьша для команды и то, что я был прав, о чем со свойственной ему прямотой и высказался. Больше у нас конфликтов не возникало, а Гуннар оказался именно тем человеком, который во многом появлиял на рост мастерства Яниса.

Широкая натура, общительный, душа компаний, он, как ни странно, лидером не был. Да, в жизни Гуннар — заводила, все мечтали быть около него, слышать его, общаться с ним, дружить. Его копировали, ему подражали. Но на площадке, повторяю, Силиньш уходил в тень, помогая выдвигаться другим, подыгрывал им. И если в игре скопировать его было трудно, да просто невозможно, то стремились схватить хоть что–то чисто внешнее. Когда Гуннар вдруг надел белые носки под черные, чуть коротковатые брюки, то вскоре вся Рига щеголяла в таком же виде. И то, что еще недавно считалось немодным, стало всеобщей модой — такой поразительной была популярность этого человека. Она и сегодня не уменьшается. А Гуннар остается все тем же славным, добрым парнем, что и прежде. Известность не испортила его, не изменила. Изменилась только внешность: теперь он ходит с бородой.

С баскетболом Гуннар распрощался, работает в геологических партиях по изысканию нефти и других полезных ископаемых в Латвии. Все так же весел, улыбчив. «Мне ничего не надо, у меня все есть», — любил говорить и продолжает утверждать Гуннар Силиньш, звезда советского баскетбола и большой мой друг.

Альгирдас Лауритенас

Альгис — ученик и продолжатель творчества Серцявичюса. Помощнее физически, выше ростом (под 2 м), он удачно заменил своего замечательного предшественника, появившись в «Жальгирисе» очень вовремя. Уже вырос баскетбол (в прямом смысле), менялись правила (в частности, появились правила трех секунд, тридцати секунд), тактика, темп игры, агрессивнее становилась защита, контактнее делались единоборства. Лауритенас, как и Серцявичюс, стал главным действующим лицом в каунасской команде.

Он не был столь мягким, эластичным, как его учитель, но зато сильнее, лучше развит, выше прыгал. Красиво бросал крюком справа — размашисто, широко, довольно точно. И вполне логично оказался на Олимпиаде в Мельбурне одним из основных центров нашей сборной. Альгису повезло в том, что он успел поиграть и с представителями славной плеяды литовских баскетболистов, создавших славу «Жальгирису» в конце 40‑х — начале 50‑х годов. Но он еще играл уже при новом поколении, продолжившем его дело, поколении Паулаускаса, Будникаса, Вензбергаса, Сарпалюса. Так что Лауритенас–старший (его сын также был заметным баскетболистом; правда, хоть и был значительно выше отца, заметно уступал ему в мастерстве, а особенно в крепости характера, почему так и не раскрылся, не заиграл по–настоящему. Сказался и приход Сабониса: однажды увидев его на тренировке, Лауритенас–младший, не сказав никому ни слова, покинул зал и больше сюда не являлся…) как бы осуществлял связь между генерациями в литовском баскетболе. Спокойный, невозмутимый, улыбчивый, Альгис, к сожалению, в игре не заводился, ему не хватало спортивной злости, темперамента (как, впрочем, и сыну). Зато он со всеми был в хороших отношениях: и с соперниками, и с судьями, и с партнерами, и с тренерами, и со зрителями. Его любили все. Выдержанный, интеллигентный, умеющий трудиться, незлобивый, терпеливый и дисциплинированный, Альгирдас Лауритенас многое сделал для развития нашей игры, игры центровых. От природы физически сильный, Альгис хорошо боролся под щитами, особенно на добавках. Умел дать пас в прорыв. В общем, проблем с его опекой у противников хватало.

Считаться с собой он заставлял всех. Ему бы еще сантиметров десять–пятнадцать — и был бы поистине великий центр, может быть, самый великий в нашем баскетболе. Подвижный, умница, работяга, Альгис имел, правда, серьезный минус: быстро уставал, не мог в полную силу отыграть целиком весь матч. Поэтому тренеры были вынуждены его часто менять. И если в сборной проблем в этом плане у руководителей команды не было (классных центровых хватало), то в «Жальгирисе» его уходы сразу сказывались (как и сейчас, когда у каунасцев долечивает травму Сабонис). Но пока Лауритенас был свеж, легок, действовал с настроением, мы видели в его исполнении игру высочайшего класса.

Гвидо и Таливалдис Калхерты

Можно спорить, кто из братьев был сильнее, кто более достоин рассказа о нем, но для меня они неотделимы один от другого. Почти одного роста (под 2 м). довольно похожие внешне, они были очень разными в игре. Старший, Гвидо, сначала играл в рижском «Спартаке» (и это была хорошая, крепкая команда, лидер латышского баскетбола), затем в ВЭФе. Младший, Таливалдис, не хотел сидеть в запасе, пребывать в тени брата, поэтому, поиграв вместе с ним, в 1955 году ушел к нам в СКА и почти десять лет был основным игроком клуба.

Гвидо более широк в плечах, внушительнее, массивнее. Хорошо играл у щитов. Таливалдис быстрее, агрессивнее, действия его непредсказуемы. Встречаясь на площадке, младший ни в чем не уступал старшему и, пожалуй, даже чаще выходил из этого соперничества победителем. А боролись они друг с другом азартно, честно, до конца невзирая на родственные чувства. Таливалдис особенно ярко проявил себя в 1958 году в финале розыгрыша Кубка европейских чемпионов. Матч состоялся на стадионе имени Басила Левски в Софии. Баскетбольный помост установили прямо на футбольном поле перед центральной трибуной. Народу — яблоку негде упасть.

Таливалдису пришлось войти в игру уже в начале первого тайма на замену Круминьшу, которого очень плотно держали Радев с партнерами. Калхерт сыграл с необычайным вдохновением, действовал молниеносно (он, естественно, был быстрее и мобильнее Яниса) и неожиданно, поставив в тупик опытных болгарских баскетболистов. Даже все повидавший Радев был ошеломлен. За несколько минут Таливалдис успел сделать четыре очень важных и точных броска, которые в общем–то и предопределили нашу победу. Отдохнувшему Круминьшу оставалось лишь доделать то, что блестяще начал Калхерт–младший.

Таливалдис играл долго, дольше старшего брата. И еще выступая за СКА, закончил Латвийскую сельскохозяйственную академию. Завершив активную жизнь в спорте, много лет работал главным инженером, а затем и директором известной кондитерской фабрики «Лайма». Баскетбол не был единственной и основной привязанностью братьев. И еще тогда было ясно, что их дороги разойдутся с баскетболом. Так и случилось. Но ни тот, ни другой не жалеют, что столько лет своей жизни отдали этой игре.

Широкий кругозор, многообразие внеспортивных интересов, большая эрудиция, хорошее образование выгодно отличали братьев от многих спортсменов. Вот и Гвидо, достойно защищая честь сначала «Спартака», а затем ВЭФа, будучи игроком, безусловно, ярким, заметным, не ограничивал свою жизнь спортом, баскетболом. Кончив играть, ушел в кино, работает на Рижской киностудии.

Могу с полной уверенностью сказать, что оба сказали свое, достаточно веское слово в советском баскетболе. Для того времени это были игроки высокого класса, истинные мастера, во многом типичные представители блиставшего тогда латышского баскетбола. Было бы преувеличением считать их ведущими центровыми страны, однако баскетболисты они были явно выше среднего (выше хорошего среднего) уровня, а Калхерт–младший — просто один из сильнейших в дефицитном амплуа центрового. Одно то, что он играл вместе с Круминьшем, а подчас и вместо него, говорит о многом.

Аркадий Бочкарев

Это был самый заметный баскетболист во всех командах, за которые выступал, — в подмосковном «Спартаке», в ЦСКА, в сборной СССР. В «Спартаке» Бочкарев был тем стержнем, на который наматывалась вся тактика коллектива. Создал и тренировал самобытную в то время команду Георий Тихонович Никитин, Кроме Бочкарева, в «Спартаке» не было ярких игроков, звезд, хотя крепкие, интересные ребята в составе были — например, Смоленский, Кулагин, Каменский, Якушин. Поэтому от Бочкарева зависело очень многое. И он творил невероятное. Поразительно физически одаренный, выносливый, страстный, всегда готовый к борьбе, Бочкарев своим примером, своим неистощимым желанием играть и побеждать зажигал всех и вел за собой. С 1955 года его стали регулярно приглашать в сборную. И сразу он заиграл в сборной смело, уверенно, ярко, не смущаясь, что находится в окружении баскетболистов и более опытных, и много повидавших и испытавших, известных. Тренировался Аркадий упорно, часами, до изнеможения. Он понимал, что при довольно средней технической оснащенности только большой труд и отличная физическая форма позволят ему успешно играть рядом с теми, кто более щедро награжден природой.

Бочкарев и сам играл и тренировался, не щадя себя, и других заставлял, будучи в такой ситуации лучшим помощником тренеров. Остроумный, резкий, прямой, он откровенно и с немалым сарказмом высмеивал слабаков, лентяев, мандражистов, любителей отсидеться за чужими спинами. Его отличали эрудиция, начитанность, ну а в баскетболе он знал все. Бочкарев был признанным знатоком музыки, он собрал громадную коллекцию пластинок. Его кумирами были Элвис Пресли и Нат Кинкол, о которых он, кажется, знал абсолютно все. Бочкарев — типичный человек–лидер. Свое лидерство он оберегал весьма ревниво и стремился подтвердить и закрепить его повсюду: и на площадке, естественно, в первую очередь, и в автобусе, самолете, ресторане, в гостях.

Своим острым языком, неприкрытым неприятием людей скользких, нечестных Аркадий конечно же нажил себе немало врагов. Но не обращал на них внимания, словно их и не существовало. Не щадил же он никого: ни товарища по команде, коли он того заслужил, ни тренера (в том числе и тренера сборной), ни проштрафившегося (на его взгляд) арбитра, ни противника, играющего грязно, исподтишка, ни справедливости ради самого себя, коли было за что. Отзывами он награждал столь уничижительными, что многие не могли забыть. Но пока Аркадий как игрок был на недосягаемой высоте, ему многое прощалось. А как только форма Бочкарева пошла на убыль, ему все вспомнили и из сборной вывели.

Специалистам и зрителям Бочкарев особенно понравился по выступлению на чемпионате Европы‑59 в Стамбуле. Действительно, играл он там блестяще. Особенно здорово взаимодействовал с Семеновым и Зубковым. И они лучше всего находили продуктивный контакт именно с Бочкаревым. Я тогда уже привлекался у работе со сборной, и мне думалось, что мы еще поработаем с Аркашей. Однако «ушли» меня и тут же отказались и от услуг Бочкарева.

Аркадий брал не элегантностью, не легкостью в технике, в движениях. Скорей наоборот: все он делал, казалось, с большим трудом. Всегда пахал, горбатился (это его словечки). В общем, честно и беззаветно трудился, отдавал всего себя. Да, для него игра была не удовольствием, не развлечением, не времяпрепровождением, но работой, трудной, важной и ответственной работой.

Хорош Бочкарев был у щитов. Широкий, с крепкими бицепсами, он выигрывал схватку под кольцом и, как Отар Коркия, буквально запихивал мяч в корзину. Отработал средний бросок, крюк, проход. Выполнял эти приемы неэффектно, но вовремя и результативно. Заводила, с задатками неплохого актера, он был популярен среди болельщиков и ценил эту популярность, старался всегда быть ее достойным, стремился быть в центре внимания. Первым в ЦСКА он купил «Волгу». Даже жену выбрал, словно для увеличения ажиотажа вокруг себя, — дочь легендарной чапаевской Анки–пулеметчицы.

Сегодня, конечно, можно только удивляться, как это с ростом 186 см Бочкарев играл центровым. Тем более что даже в его время уже было немало центровых с ростом далеко за 2 м. Напомню также, что рост нашего защитника Стаса Еремина —180 см, а капитана «Жальгириса» 80‑х Вальдемараса Хомичюса — 190, тоже защитника. Бочкарев же, повторяю, был центровым. И не один, не два года.

Хотя с каждым новым сезоном ему приходилось все труднее и труднее. Противостоять гигантам новой формации он уже не мог. Но Бочкарев не был бы Бочкаревым, если бы смирился с этим. Нет, он нашел для себя место на поле: научился выходить из привычной для чистого центрового зоны, переквалифицировался на амплуа второго центра, удачно взаимодействовал с великанами, помогал им.

И все равно его неумолимо тянуло к щиту, какая–то сила словно притягивала его туда, где от него всегда было немало пользы. Говорят, привычка — вторая натура. А Аркадий привык играть главным центровым — еще со времен «Спартака». Естественно, за столько лет у него выработался определенный стереотип. И ему казалось, что он по–прежнему нужнее всего вблизи щитов. Но, как ни тяжело ему было, пришлось все же расстаться с излюбленной игрой. И тогда — это отличает выдающе–ося мастера от рядового игрока — уже в конце карьеры Аркадий и научился играть так, как я описал чуть выше, научился действовать чаще в пас, уходил в поле, облюбовал зону в радиусе 6–7 м от кольца. И здесь сражался самоотверженно, стойко, оставаясь самим собой, прежним — нацеленным на борьбу и в поле, и под щитами, на борьбу с высокорослыми конкурентами. И в этой борьбе он не сдавался никогда.

Евгений Никитин

Об этом человеке мне особенно приятно рассказать. Женя — мой давний друг, сослуживец, однокурсник, партнер по команде училища в Ленинграде, где мы служили солдатами, и по сборной Ленинграда. Команда в училище была неплохая. В ней играли Павел Воронин, великолепный баскетболист и волейболист, врач училища, Владимир Кондрашин, будущий заслуженный тренер СССР, Иван Булгаков, еще один мой товарищ юношеских лет, также партнер по сборной Ленинграда, Юрий Трохов, Юрий Свидерский, Семен Тетельбаум, ныне полковник.

Вместе с Женей мы учились в институте физкультуры на улице Карла Маркса и, естественно, играли за институтскую команду (играли также и в гандбол). Затем нас обоих пригласили в команду ЛДО (впоследствии СКА), которая с 1949 по 1953 год была чемпионом города на Неве. Ну а потом наши пути разошлись: он получил направление в Минск, а я в Ригу.

Мне Женя казался великаном. Еще бы, центровой, чей рост 186 см. И как игрок он конечно же был не чета мне. Уже в 1951 году его взяли в сборную СССР, Женя стал чемпионом Европы в Париже, играл рядом с такими асами, как те же «четыре К», а также Бутаутас, Власов, Колпаков, Моисеев, легендарный Лысов… Даже сейчас помню, как я был рад и горд за друга, когда он вернулся из Франции с золотой медалью, с европейской известностью и признанием. Еще бы, столько лет мы были вместе: росли, учились, играли, да и жили рядом — на Петроградской стороне…

Я, правда, тоже верил, что окажусь в сборной страны. Тренировался намного больше других, в том числе и Жени, и остальных сверстников. Ночами приходил в спортзал, бросал и бросал по кольцу, не жалея себя. Стал стабильно попадать, причем и издали тоже, отлично водил, пасовал, быстро бегал. Но… рост, рост. Даже тогда таким малышам, как я, трудно было пробиться в классную команду, и тем более в сборную страны. Первое мне удалось, что многих удивляло, второе — нет. Поэтому свои амбиции я вынужден был удовлетворять хоть и в баскетболе, но не на площадке, а рядом с ней — тренером.

Женя же играл, и играл хорошо, полезно, был на виду. Уже в 18 лет это был вполне сформировавшийся мастер.

Никитин не был особенно быстр, внешне вообще казался увальнем, действовал неторопливо, как бы нехотя, но с большой пользой. Он был среди первых наших высоких, кто увлекся броском крюком и довел его до кондиции, считал этот прием своим фирменным блюдом. Был вынослив, хорошо защищался, активно боролся под щитами, где с ним происходила какая–то непонятная метаморфоза, нечто похожее на то, что было и с Серцявичюсом. Женя как бы вытягивался выше своего роста: приподнимется на цыпочки, вытянет руки — и вроде уже выше всех, глядишь, и мяч у него, хотя противостояли ему центровые и повыше, и посильнее. Побеждал он за счет правильного выбора места, тактической сметки.

Но все же самая характерная его черта — коллективизм. Ведь Женя умел красиво забивать: и двумя руками от головы, и крюком, но всегда с удовольствием уступал право завершающего броска товарищу. Сам же занимался наиболее трудной и зачастую неблагодарной черновой работой.

Всем, кто его знал. Женя запомнился навсегда добротой, чуткостью, хорошим настроением, какой–то ласковой улыбкой, словно говорящей: «Ничего, ребята, бросайте, бросайте, а я здесь поработаю, подыграю вам, не волнуйтесь…»

С 1953 по 1959 год Никитин выступал за Минск, одновременно начав заниматься и тренерской деятельностью. Затем перешел на преподавательскую работу в военную академию. Женился он еще в институте на Жене Мулюкиной, легкоатлетке и баскетболистке. Выросли в их хорошем, теплом доме сын и дочка, которые хорошо знают, что их папа был замечательным баскетболистом, классным центровым, членом сборной СССР, сыгравшим за главную команду страны не только на том памятном чемпионате Европы, но и в турне по Финляндии и КНР…

Бруно Драке

Бруно все называли «красавчиком». И действительно, красив был этот латышский парень. Рост 205 см, легок, строен, выразительные умные черные глаза, гордо посаженная голова, эффектная прическа, всегда модно и со вкусом одет. И через тридцать лет после того, как расстался с баскетболом, он по–прежнему изящен и выделяется броской внешностью. И дочь такую же яркую вырастил.

У нас в рижском СКА Бруно в соседстве с такими великолепными мастерами, как Муйжниекс, Силиньш, Круминьш, превосходил всех в элегантности. Не только фигуры, но и игры. Никогда не фолил, просто не умел грубить. Ему всегда хотелось — и удавалось — играть красиво. Для своего роста он передвигался быстро, даже очень быстро, поскольку обладал сравнительно небольшой массой.

Драке отработал хороший крюк правой, уверенно шел на добивание. А поскольку был подвижен и неплохо технически оснащен, то легко освобождался от противника и успевал бросить без помех. Так что он был одним из самых результативных баскетболистов и у нас, и особенно в ВЭФе, куда перешел после демобилизации из армии.

Приглашали Бруно и в сборную. Тогда как раз команда осваивала игру быструю, острую, а именно в такой манере Драке всегда и действовал. И вообще он был хорош в игре, которая не требовала от него вступления в силовые контакты, жесткие единоборства. Их он явно избегал. Предпочитал или обыгрывать соперника, или, отойдя в сторонку, сыграть на других. Того, что мы называем спортивной злостью, заряженностью на борьбу, у Бруно не было.

А ведь все возможности для такой мужской игры у Драке были. И может быть, это–то неумение (вернее, нежелание) терпеть, сражаться, меряться не только мастерством, но и чистой физической силой не позволили ему вырасти в еще более классного центрового, которым он, безусловно, мог стать. Бруно всегда было сложнее играть против мощных, массивных соперников. Хотя справедливости ради нужно подчеркнуть вновь: не хватало ему собственного веса, простой силы. Ему надо было бы играть вторым центром, «под» основным центровым, рядом с очень большим баскетболистом, а не выполнять эту роль самому.

Однако тогда таких высоких вторых центровых еще не было. И если в игроке больше 2 м, судьбой ему было предназначено действовать главным центровым. Такая доля выпала и Бруно Драке. И в меру своих сил и способностей он с этой функцией справлялся.

Висвалдис Эглитис

В очерке о Круминьше я уже писал, что с появлением «большого Яна» в стране начались поиски высоких людей. Так нашли и Эглитиса. Это был самый рослый после Яниса баскетболист Латвии–рост 213 см. Висвалдис хорошо и. немало поиграл, стал чемпионом Европы. И все же слишком поздно пришел он в баскетбол, слишком многим не успел овладеть, слишком велико было его отставание в баскетбольной школе, чтобы добиться большего.

Открыл его и привлек в настоящий баскетбол известный тренер Альфред Крауклис из рижского ВЭФа. Было Эглитису уже 20 лет. Конечно же трудно было ему в таком возрасте начинать с освоения основ, а потом сразу вступать в борьбу с мастерами. Висвалдис, видимо, сам это понимал и классного игрока из себя не строил. Он был дисциплинирован, с энтузиазмом тренировался, добился хороших физических показателей. Силен он был очень, что неудивительно, поскольку до занятий баскетболом Висвалдис много лет работал в сельском хозяйстве. У Эглитиса, действительно, были поистине стальные мышцы, особенно мышцы ног и бицепсы. А вот расслабиться по–баскетбольному он не умел: возраст не тот, научить уже невозможно.

Бегал этот огромный латыш, широко размахивая руками, какими–то скачущими шажищами, будто прыгал — не быстро, но в общем–то поспевал туда, где был нужен. А нужен он был со своей прыгучестью для борьбы на «втором этаже». В ВЭФ Эглитис попал в удачное для себя время. Общение, взаимодействие, игра с такими партнерами, как уникальный снайпер Ю. Калниньш, Ц. Озере (оба выступали за сборную СССР на олимпиадах), Б. Драке, О. Юргенсон, Ю. Мерксон, Р. Карнитис, будущий тренер знаменитого ТТТ, конечно же в самом положительном смысле сказалось на становлении Висвалдиса.

И сам он привнес в баскетбол нечто новенькое. Так, Висвалдис совершенно по–своему, сверхоригинально бросал штрафные: опускался, как штангист, в широкую разножку. Говорил, что ему так удобнее — присесть на одно колено и выбросить мяч. Больше так ни до него, ни после никто не выполнял штрафные броски. Так что новинка не прижилась, однако Эглитис в такой манере набрал немало очков со штрафных. А поскольку фолили на нем соперники частенько, то и зрителям постоянно предоставлялась возможность увидеть оригинальный номер.

Уже в довольно солидном возрасте для спортсмена он попал в состав сборной СССР, выступил на победном для нас чемпионате Европы‑65. Играл рядом с такими асами, как Петров, Сушак. Как раз тогда в сборной на официальном турнире дебютировали будущие наши звезды Паулаускас, Саканделидзе. И хотя, безусловно, около таких мастеров проявить себя Висвалдису было нелегко, да и играл он мало, но выходил на площадку спокойно и делал свое дело, как и обычно, ответственно, серьезно, сосредоточенно, с большим старанием. Команде присутствие такого гиганта помогало. Тем более что Эглитис, как это ему свойственно, стремился даже за те считанные минуты, что находился в игре, показать все, что умеет. И пусть умел он не так уж много, но то, что умел, выполнял «от и до». Что там говорить, отсутствие техники, легкости в движениях, гармонии не позволяло ему выдвинуться в число звезд, но его преданность делу, баскетболу не может не вызывать уважение и признательность.

Василий Окипняк

Когда думаешь о лучших советских центровых, обязательно нужно вспомнить и о тренерах, которые сделали из них настоящих мастеров, принесших славу своим клубам и всему отечественному баскетболу. Говоря о Василии Окипняке, нельзя не сказать добрые слова и в адрес Владимира Алексеевича Шаблинского, с чьим именем связано становление киевского «Строителя». Сила и достоинство этого тренера — в умении отобрать нужных для его концепции игры, соответственно воспитанных физически и технически баскетболистов. И подготовить их так, чтобы спрятать недостатки, подчеркнуть достоинства, объединить их усилия для воплощения тактических замыслов.

Так было со знаменитым зонным прессингом «Строителя», который Шаблинский задумал и осуществил с помощью отличных игроков, среди которых в 60‑е годы выделялись Вальтин, Баглей, Гладун, Выставкин, Ковянов, Стремоухов… Все эти парни отличались хорошей функциональной подготовкой, обладали удивительной моторностью, были выносливы, быстры, заряжены на прессинг. Он бегали по площадке без устали, с темпераментом, с огромной верой в то, что именно такая игра принесет им и их команде успех.

Безусловно, очень велика при этой тактике роль центрового. И прежде всего — насколько именно центровой сможет вжиться в манеру игры команды, влиться в ансамбль. Шаблинский прекрасно умел использовать даже тех баскетболистов, которые, казалось бы, по своим параметрам вряд ли могли найти себя в облюбованном «Строителем» зонном прессинге. В частности, и центровых — Васю Окипняка, а позже Сергея Коваленко. Думалось, что лишь Толе Поливоде подходит подобная манера, ибо только Толя, как мы уже говорили, чувствовал себя всегда при зонном прессинге как рыба в воде.

Однако Владимир Алексеевич сумел привлечь и максимально использовать в своей игре и центрового, абсолютно отличающегося от Поливоды, — Окипняка. И Вася сыграл значительную роль в «Строителе», помог команде, в чем, безусловно, заслуга и тренера, и партнеров, и конечно же его самого. Как и многие в то время высокие люди, Василий поздно пришел в баскетбол. Рослым он был с детства, а обратили на него внимание только когда начался поиск высоких парней. Естественно, и у него было немало пробелов в освоении основ баскетбола, не хватало многих технических навыков. К чести Окипняка, он свои недостатки осознавал и компенсировал их редким трудолюбием. Добавьте сюда понятливость, врожденную смекалку, настырность — и станет понятно, почему при всех своих минусах Василий все же стал настоящим мастером.

В отличие от других центровых Вася понимал, что ему многого не дано, что многого он не умеет, да и вряд ли уже научится. Поэтому не стремился подражать «малышам». Не водил, не разыгрывал, не лез на авансцену. Он твердо знал свое место на площадке, мужественно боролся у щитов, был терпелив, стоек, что особенно проявилось в обороне своего кольца. В коронном прессинге «Строителя» Окипняку отводилась роль последнего стража своего щита. Несмотря на угловатость и внешнюю некоординированность, Василий овладел блокшотами и, пропуская соперника к щиту, накрывал его в самый нужный момент. Так что в защите под щитом он в своей команде был сильнейшим.

Бегал Вася широкими, несколько неуклюжими шагами, при этом не очень синхронно работая руками. Но за этой некрасивостью, неэстетичностью скрывались упругость, выносливость, прыгучесть. Повторяю, передвигался он внешне неэффектно, но активно и довольно легко, успевая в горячие точки. Все его действия со стороны казались нескладными. Зато играл он весьма продуктивно. Главное его качество — желание трудиться, старание, мужество. Без тени сомнения он шел вперед, возвращался, снова бежал в атаку, благо был выносливым и довольно подвижным. Никогда не опускал руки перед временными неудачами, боролся до конца.

Постепенно научился бросать — лицом к щиту метров с трех–четырех, был в его арсенале и оригинальный по исполнению крюк. Особенно же много на счету Василия очков, заработанных в добавках, подборах отскочившего от щита или кольца мяча.

Специально на него партнеры не играли. Так что в нападении Окипняк отнюдь не определял стиль, тактику команды. Это не был центровой–лидер, вокруг которого строится игра. Василий был центровой–трудяга, он сражался для других: ставил заслоны, лез на подбор, боролся за отскок, выстраивал «крышу».

Василию хватало сметки, чтобы понять и не обижаться на то, что ему выпала такая судьба. Он молча и достойно делал свое дело в «Строителе», в студенческой сборной СССР и не претендовал на большее. Скромность его удивительная, что вызывало симпатии к этому большому и доброму человеку. Помогало его становлению и замечательное умение впитывать все лучшее, интересное, что он видел вокруг. И вскоре из мало что умеющего простого деревенского парубка он превратился в цельного, интеллигентного человека.

Подчеркнуто спокойный, Василий обо всем имел свое собственное мнение, зачастую не совпадающее с позицией большинства. И Вася умел отстаивать его. Причем воздействовал на оппонента не авторитетом уже известного спортсмена, заметного на поле, и в жизни, а логикой аргументов, знанием предмета. Может быть, и поэтому он нашел себя вне спорта быстрее, чем на площадке. Закончив играть, Василий Окипняк работал преподавателем в школе за границей (ГДР), где пользовался уважением коллег, почитался учениками и их родителями, ощущал свою необходимость.

Могут спросить, был ли Василий Окипняк выдающимся центровым? Думаю, что он на меня не обидится, если я отвечу отрицательно. И то не его вина. Повторяю, он чересчур поздно пришел в баскетбол, был уже в достаточной мере сложившимся человеком, а потому ему трудно, практически невозможно было научиться тому, что многие центровые, во–первых, получали от рождения, а во–вторых, особенно в последнее время, приобретали с детских лет.

Тем не менее со своим ростом 210 см Василий был заметной фигурой в нашем баскетболе. Его ведь и в сборную страны привлекали в качестве спарринг–партнера для ведущих центровых (и пробовали в составе в период подготовки к крупным соревнованиям), да и в таких престижных турнирах, как Всемирная универсиада (скажем, американцы на студенческие Игры всегда привозят не менее сильные команды, чем на чемпионаты мира), он дважды принимал участие, причем в 1961 году сборная СССР стала победителем, а Вася там был вообще единственным центровым в команде.

Янис Давидс

Они были хорошими друзьями, два Яниса, два моих центровых, два партнера, две главные ударные силы рижского СКА — Янис Круминьш и Янис Давидс. К тому же Янис–второй был как бы дублером. Следовательно, даже тени разногласий из–за возможной конкуренции между ними не возникало.

Он высок (208 см), но выделялся не одним ростом. Как. и Окипняк, Янис появился в результате поиска высоких парней. Ему было уже 23 года, когда он пришел в знаменитую команду, известную в то время не только в стране, но и в Европе. Дефицит на центровых был все еще велик. Гигантов искали где только возможно. Нам в Латвии в этом плане помогла республиканская газета «Спорте». Она объявила конкурс с призами тому, кто найдет и привезет в рижский СКА высокорослого молодого человека, из которого можно будет сделать баскетболиста. Вот так кто–то узнал о Давидсе и притащил его к нам.

Упорно, терпеливо, стоически переносил Янис все требования, предъявляемые к нему в армейском коллективе. Нелегко давались ему первые шаги. Но прогрессировал он на глазах. Быстро научился ловить мяч, отскочивший от щита, бить штрафные, неплохо защищался, овладел броском метров с трех–четырех, причем и с поворотом тоже.

В общем, необходимый минимум приемов он освоил. И все же минусов было больше, чем плюсов. Безусловно, прежде всего сказывалось отсутствие настоящей баскетбольной школы. Ведь тогда уже начинали заниматься баскетболом лет в двенадцать–тринадцать. Представляете, насколько Янис отстал. Главное же, не хватало ему игровой боевитости, инициативности, а подчас и смелости.

И все же в меру своих сил он очень помогал армейцам. Особенно, когда болел Круминьш или его отзывали в сборную.

Я думал, что медали всесоюзных чемпионатов, европейских кубковых турниров изменят характер Давидса. Но нет, он оставался все тем же спокойным, мягким человеком. Преимущество его было в интеллекте, такте рассудительности, в умении посмотреть на себя критически и сделать верные выводы. Ян умел извлекать уроки из сделанных ошибок и никогда не повторял их в следующем матче. За это и снискал любовь и уважение партнеров, каждый из которых был звездой советского баскетбола. Привлекали его доброжелательность, хладнокровие, душевная тонкость. Он всегда и охотно, не думая о благодарности, об ответном жесте, шел на помощь. И не ждал просьбы: умел все видеть и понимать без слов.

В наших путешествиях, бесконечных переездах из города в город Янис был незаменимым спутником и идеальным товарищем. Он практически все умел делать своими руками. Шла ли речь об обеде, бане, ремонте часов или радио — Янис все делал в лучшем виде. Ну а недостатка в клиентах у него не было. На площадке Давидса разглядеть было нетрудно. И дело не в одном росте. Он и бегал хорошо, довольно высоко прыгал, был вынослив, а главное, старателен, никогда не щадил себя. Пожалуй, это Давиде, не думая о последствиях, не заботясь о том, как он будет выглядеть со стороны, стал первым из «больших» бросаться на пол за отскочившим мячом, кидался в борьбу, падал, стукался, но не сдавался, пока не завладеет мячом. Положа руку на сердце: многие ли из центровых 80‑х ведут себя так же в борьбе на первом этаже? Да и часто ли вы их там видите? А Янис, пусть и некрасиво, как–то даже коряво, цеплялся за любой шанс, как бы ему ни было больно. Может быть, ему и не хотелось делать это, даже наверное не хотелось (а кому захочется?), но он всегда был исполнителен и знал: раз надо, значит, надо. Это вообще его замечательная черта: он четко разделял, что можно делать на площадке, а чего — нельзя. И никогда не позволял себе лишнего, не брался за то, что ему не по плечу. Настоящий мужчина, хороший семьянин, заботливый отец, надежный друг — таким Янис был, такой он и сегодня.

Леонид Иванов

О Лене мне рассказывать очень приятно. Но здесь тот же случай, что и с Васей Окипняком. Нельзя в этом небольшом рассказе не вспомнить о первом наставнике Лени — выдающемся игроке и тренере Викторе Ивановиче Рудокасе, личности самобытной, яркой. Мы с Виктором Ивановичем в 1948 году закончили высшую школу тренеров при Ленинградском институте физкультуры имени Лесгафта, вместе играли за институтскую команду. Никогда не забуду, что именно Виктор Иванович предсказал мне большое тренерское будущее. Д ведь увидел он меня в роли тренера еще на первом курсе, когда я проходил практику в женской команде ленинградского «Спартака».

У Рудокаса было феноменальное чутье на молодых способных игроков. Он очень хорошо и глубоко знал и понимал баскетбол. Безукоризненно владевший самой современной методикой, Рудокас к тому же всегда был фантазером, искал что–то необычное, новое, интересное, свое. Я очень любил тренироваться с ним. И я не был исключением. Молодежь вообще была влюблена в него, тянулась к нему. Особенно привлекло в нем умение не подчеркивать разницу в возрасте, быть со всеми на дружеской ноге, но не запанибрата.

Вот Виктор Иванович и нашел Леню Иванова и привез его в команду ленинградского «Буревестника». Увидел Рудокас рослого парня из Гомеля на рядовых соревнованиях в Белоруссии. Сильных клубов тогда в этой республике не было, поэтому Леня сразу согласился переехать в город на Неве. Леня до сих пор с особой теплотой вспоминает своего первого тренера, у которого он начинал всерьез играть в баскетбол, когда уже поступил учиться в Ленинграде.

При росте 203 см выглядел Леня на все 210. Выступая за сильнейшую ленинградскую команду — «Спартак», он был в ней долгое время единственным центровым, до прихода Саши Белова, и успел пережить звездный час своей команды — выигрыш золотых медалей чемпионата СССР. И это было справедливо, хотя играл в том сезоне Леня уже не так часто, как прежде, выходя в основном подменять Белова. Но «Спартак» чемпион страны — и без Лени Иванова? Нет, такое и представить себе было нельзя.

А мне он понравился совсем еще юным, и я повез 19-летнего ленинградца на чемпионат мира в Бразилию. Надо сказать, что дебют его выпал на матч с американцами — вот так, ни больше ни меньше. И надо же было такому случиться, что именно заключительный бросок молодого центрового оказался решающим, принесшим нам победу, очень трудную победу — 75:74. И это была сенсация, поскольку в те годы выигрыш у сборной США иначе и не воспринимался.

Спокойный, даже невозмутимый, он казался человеком без нервов. Хорошо сложенный, стройный, любознательный парень, не стеснявшийся по–детски удивляться окружающему, он сразу пришелся по душе всем. По своему складу, как игрок, как баскетболист, Леня относился к разряду «прыгунов», а не «бегунов». Двигался он не быстро, этак семенил маленькими шажками, постепенно набирая скорость. Но если уж он разбежится, то догнать его было сложно. И все же прежде всего козырем Лени было высокий и мощный прыжок. На «втором этаже» он часто побеждал всех, поэтому на его счету много результативных добавлений. К тому же он обладал неплохим предвидением событий, что помогало ему выбрать правильную позицию для прыжка и борьбы за отскок.

Водить и пасовать Леня не любил, да и не слишком стремился выполнять эти приемы. Старался использовать свой сильный прыжок всегда, когда это было возможно. Он хорошо бросал в прыжке, что очень почиталось центровыми.

Я не раз уже подчеркивал, что ценю баскетболистов, выполняющих на площадке только то, что они умеют, чем владеют в совершенстве, и не пытающихся копировать «маленьких». Леня из их числа. Мы всегда знали, что этот «танцор» (Леня как–то странно пританцовывал на площадке) абсолютно надежен, а не это ли самое важное для команды?

И еще, о чем тоже уже неоднократно говорил: мне импонировали гармонично развитые спортсмены. Иванов был атлетом в полном смысле слова: широкоплечий, не горбился, высоко нес голову с шевелюрой темных волос, смотрел прямо перед собой…

Леня играл долго не только потому, что в те времена по–прежнему существовал дефицит на высоких баскетболистов и тренеры старались сохранить своих центровых как можно дольше. Просто Леня к тому же был очень коллективным человеком, всегда нужным команде, даже когда все реже и реже появлялся в основном составе. Скажем, в последние свои годы в «Спартаке» он не очень часто играл, выходил, когда результат уже определялся (основная тяжесть лежала на плечах Саши Белова, да и были уже у лидера спартаковцев другие дублеры, помоложе), но и речи быть не могло о каком–то неуважении к Иванову со стороны тех, кто стал игроком основного состава, каком–то пренебрежении к нему, большей частью уже запасному.

На протяжении многих лет Леня как бы олицетворял собой, одним своим присутствием такую самобытную команду, как «Спартак». Добрый, абсолютно неконфликтный, очень покладистый, он не мог не вызывать любовь и расположение. Да ведь и игрок он был замечательный. Что там ни говори, а пятнадцать сезонов в большом баскетболе чего–то стоят. В составе «Спартака» дважды завоевывал Леонид Иванов Кубок обладателей кубков, а на Всемирных универсиадах выигрывал золотую и серебряную медали. О «бронзе» мирового первенства я уже говорил. Так что память о себе в баскетбольном мире оставил хорошую — теплую, заслуженную…

Анзор Лежава

Приходится повторяться, но ничего не поделаешь. Ведь и Анзор поначалу попал в баскетбол исключительно потому, что был от природы высоким. Других достоинств не было. О баскетболе тогда имел весьма смутное представление. Что неудивительно, поскольку родился и вырос он в местах, далеких от большого спорта. Когда я его недавно спросил, где он все–таки родился, Анзор с характерным акцентом и немалым недоумением закричал так, что телефонная трубка чуть не разлетелась на куски: «Яковлевич, как где, в Грузии, конечно, не знаешь, что ли?»

Ну, это, естественно, не секрет. Но где конкретно? Жил же Анзор в самой что ни на есть глубинке — в местечке Колобани, что в Западной Грузии. Там–то его и приметили местные спортивные руководители и в срочном порядке включили в команду Абашского района для участия в республиканской спартакиаде школьников в Боржоми. Однако парню так и не довелось там сыграть: родители Анзора считали, что для сына важнее учеба в школе, получение аттестата зрелости, а не какие–то там игрушки. И на соревнования его не отпустили.

Однако тренеры не успокоились и не преминули сообщить в Тбилиси о том, что есть такой огромный юноша, которого просто необходимо привлечь к занятиям баскетболом. Информация упала на благодатную почву: Анзором заинтересовался сам «дядя Миша», заслуженный тренер СССР Михаил Ермолаевич Кекелидзе. Поехал он в Колобани, посмотрел на 18-летнего Анзора, в котором уже тогда было ровно 2 м, и уговорил–таки его приехать в Тбилиси. Анзор поступил в Грузинский политехнический институт, в котором была неплохая команда, выступавшая в высшей лиге. Ее–то и тренировал Кекелидзе. Так с 1954 по 1960 год Лежава играл за ГПИ. Кстати, только с условием, что Анзори будет учиться в столь солидном и престижном вузе, родители отпустили его из дома, взяв с «дяди Миши» слово, что он будет всецело заботиться об их мальчике…

Ничего, по существу, еще не умея, взятый в состав только за молодость и рост, Анзор довольно быстро прогрессировал, да к тому же продолжал расти. Так что когда я увидел его на Спартакиаде народов СССР, то сразу пригласил в сборную и повез гиганта (к тому времени в нем было 209 см) на чемпионат мира. Тогда Лежава уже перешел в тбилисское «Динамо», с которым и связаны лучшие годы его спортивной жизни.

Безусловно, Анзору повезло. Во–первых, с ним работали великолепные специалисты своего дела — Отар Михайлович Коркия, недавно ушедший от нас Георгий Иванович Авалишвили (о «дяде Мише» Кекелидзе мы уже говорили). Во–вторых, рядом всегда играли поистине выдающиеся мастера — Алтабаев, Киладзе, Мосешвили, Минашвили, Абашидзе и его лучший друг, добрый, душевный человек Володя Угрехилидзе, многолетний капитан динамовцев Инцкирвели. В-третьих, как раз при Лежаве тбилисское «Динамо» попало в полосу своего расцвета, делегировало игроков в сборную, побеждало в чемпионате СССР, завоевало Кубок европейских чемпионов. В такой команде трудно было играть плохо, трудно было остаться незамеченным. Да еще с таким ростом и такой характерной внешностью…

Появление гиганта Лежавы в Грузии было воспринято довольно спокойно, без ажиотажа (в отличие от того, как встретили Колю Дерюгина), что тоже помогло его становлению: не было излишнего внимания и зачастую сопутствующих ему негативных моментов. В республике ведь всегда были высокие, сильные, мощные игроки — один Отар Коркия чего стоит. Помнится, и мне самому довелось поиграть против такого классного центрового, как Борис Саркисов, против элегантного Гоги Бухтуридзе, хорош был и Резо Гогелия (это он вынес на руках тяжело травмированного Отара Михайловича в одном из матчей всесоюзного чемпионата). В общем, к гигантам там привыкли. И даже появление самого высокого игрока за всю историю баскетбола Грузии (и по сей день Анзор остается рекордсменом по росту, больше не было таких гигантов в грузинском баскетболе, если не считать Сергея Коваленко, приехавшего и уехавшего) никого не удивило. К тому же все понимали, что «Динамо» и без него команда классная. Поэтому к Анзору относились с повышенной требовательностью. Он должен был сделать «Динамо», более мощным, более ровным, я бы даже сказал, более солидным клубом. И вскоре стало ясно, что он будет команде полезен, усилит ее.

Смущало другое. Поначалу многие думали–гадали, что же получится с вводом Лежавы в состав? Как этот тяжеловес (Анзор внешне напоминал Круминьша) сумеет приспособиться к стилю игры динамовцев? Ведь «Динамо» как бы осуществляло девиз своего спортивного общества на площадке: сила — в движении. Это была скоростная, наверное, самая скоростная команда в стране, чья тактика строилась не столько на заранее отрепетированных, разученных комбинациях, сколько на интуиции, импровизации, азарте, порыве. Если же говорить о каком–то тактическом варианте, то это был хорошо организованный быстрый прорыв.

Такая манера в крови грузинских баскетболистов. Им несвойствен позиционный баскетбол, медленный, длительный розыгрыш мяча «до верного». Молнией пронестись по площадке, выстрелить по кольцу, подскочить, добавить — вот их кредо.

И тут приходит неповоротливый, медлительный Лежава. Не скомкает ли привычную игру? Не заставит ли команду изменить себе? Что ж, вопросы, заслуживающие внимания…

К чести Анзора он понимал главное: ему нельзя мешать команде, нельзя портить ее игру, нельзя менять стиль, который любит команда, который ей по душе. И он делал все, чтобы не гасить атакующий порыв партнеров, не задержать развитие событий. Больше того, с ним рядом еще быстрее заиграли такие баскетболисты, как Мосешвили и Угрехилидзе. Не потеряв присущей им техничности, элегантности, изящества, оба рослых нападающих прибавили и в скорости.

У Анзора интересное телосложение. Широкая спина, сильные, но… короткие ноги и руки. Тем не менее он неплохо забивал из–под щита, научился выполнять бросок крюком, хорошо открывался в трехсекундной зоне. Его побаивались: вид довольно устрашающий, вес приличный–килограммов 130. К тому же умел Анзор сражаться под щитами, да и хватка у него была цепкая. Однако внешний вид не вязался с натурой Анзора. Он был не из породы центровых–лидеров, он был трудягой, действовал полезно, на подыгрыше, но не очень эффектно (как многие центровые того времени, о которых уже здесь было сказано). Его бег вызывал добродушные улыбки: семенящий, неэстетичный, совершенно, казалось бы, несвойственный такому гиганту. Но, невзирая на насмешки, Анзор старался бежать изо всех сил, чтобы не выпадать из быстрого ансамбля динамовцев. И ему это удавалось. Он торопился, как мог, делая странные для человека с таким ростом движения. Но он играл не для того, чтобы им любовались, а чтобы принести пользу команде.

Роста же своего Анзор, действительно, тяготился, старался уйти в тень, не выделяться. Журналисты жаловались, что интервьюировать Лежаву — пустое дело. «Большие» и так–то немногословны, а Анзор и вовсе был неразговорчивым. Редко–редко его широкое лицо расплывалось в улыбке. Но в команде его любили и ценили. За тактичность, скромность, чуткость, отзывчивость, спокойный характер. Но и, конечно, за мастерство. Согласитесь, что в сборную просто так никого никогда не брали. И я в том числе. Вот и Анзора взял потому, что заслужил он это право игрой.

Цепкий, с большой кистью, в которой мяча и видно не было, Анзор был точен в бросках. Правда, довольно тяжело переживал промахи. Это объяснялось тем, что Лежава был очень насторожен к реакции трибун. Такое отношение присуще многим центровым: они очень остро воспринимают взгляды и реплики окружающих — и в жизни, и на площадке. Поэтому зачастую они просто не рискуют брать инициативу на себя, бросать по кольцу, предпочитая отдать мяч партнеру. Только уникальные игроки повышенное внимание к их игре ощущают без ущерба для себя. Те же Белов или Сабонис никого и ничего не боялись, им было неважно, как отреагируют трибуны на неудачный бросок. Наоборот, недовольный гул их только подстегивал…

Анзор бросал хорошо, точно. Старался послать мяч наверняка, поэтому чаще всего бросал от щита. И все равно чувствовалось, что он как будто ждет от зрителей критики своих действий.

Поэтому, думается, он не слишком проявил себя на чемпионате мира‑63 в Бразилии. Прессинга болельщиков он не выдержал. Если дома, в Тбилиси, публика настроена к нему доброжелательно, то в Рио–де–Жанейро, наоборот, подвергала наших игроков обструкции. Это было понятно, так как торсида там с особой силой и совершенно непередаваемыми эмоциями поддерживает своих любимцев. Правда, серьезно повлияла на его игру и травма, которую он получил в одном из первых матчей чемпионата,

Сейчас Анзор Лежава работает начальником геологической базы, растит трех дочерей и мечтает о сыне. Что ж, ему не всегда везло на баскетбольных аренах, так пусть повезет в жизни. Наш Анзор это, безусловно, заслужил.

Николай Сушак

Вот Коля в отличие от многих центровых на площадке по–настоящему смотрелся. Этот красавец–гигант, голубоглазый блондин был отлично скроен. Всегда подтянут, с эффектной походкой, настоящий атлет — его нельзя было не проводить взглядом. Казалось, он и сам любуется собой: дескать, вот я какой.

Николай очень пропорционально сложен: в меру широк в плечах, гордо приподнятая голова, мощный торс, ни грамма лишнего веса, уверенность в каждом движении, жесте. Он один из немногих великанов, которые не стеснялись своего роста. Наоборот, он прекрасно видел и понимал, что именно 213 см и выделяют его из толпы, так что никаких неудобств не чувствовал. Коля быстро освоился в городе, моментально подмечая не только какие–то внешние стороны бытия горожан — умение держаться, вести беседу, одеваться, но и внутренне становился другим, как губка впитывая все хорошее, полезное, нужное культурному человеку.

Залюбовавшись его внешностью, я в то же время понял, что из него можно сделать классного баскетболиста. Конечно, воспитанник тренера Наполеона Каркашьяна из киевского СКА далеко еще не был готовым мастером, но перспективность его не вызывала сомнений, раскрыться он был просто обязан.

Особенно привлекала в Коле нетрадиционная для центрового жажда борьбы, он буквально рвался в бой, не мирился с ролью запасного, дублера. Вы уже, наверное, заметили, что большинство гигантов тушевались от излишнего внимания, а Сушак, наоборот, постоянно хотел быть на виду. И искренне обижался, если ему не слишком доверяли в игре, мало давали играть, редко выпускали на площадку. Вера в себя у него была безграничной. Это был ненасытный баскетболист, с вечно неудовлетворенными амбициями. В своей команде СКА ему удавалось показать всего себя, в ней он был игроком номер один, фигурой, стоил полкоманды. Такую же роль хотел получить и в сборной.

Мне такие люди по душе. Настоящий игрок и должен быть беспокойным. Абсолютно бесконфликтным, нечестолюбивым людям в большом спорте делать нечего. Не секрет, что есть такие вроде бы не без задатков, не без способностей баскетболисты, о которых говорят, что они «хорошо сидят». То есть довольствуются положением запасных, не проявляют ни малейшей активности, им спокойнее на скамейке, нежели в игре. Такие игроки погоду не делают, из таких мастера не вырастают, как бы щедро ни одарила их природа…

Я сам немало походил в запасных, что меня ужасно злило и обижало. Никакие аргументы, никакие доводы тренеров, партнеров не могли убедить меня в том, что я по каким–то причинам пока должен посидеть в запасе. У меня было одно желание — играть. И это чувство игрока осталось во мне, когда я стал уже тренером. Те же, кто смирился со своей судьбой дублера, мне антипатичны.

К тому же я убежден, что инертные резервисты никогда не будут большими игроками. Поэтому пассивность моих подопечных мне всегда претила, я подчас намеренно создавал конфликтные ситуации, обострял конкуренцию в команде, поощрял ее. Ибо уверен, что как великие открытия рождаются только в борьбе характеров и умов, так и великие игроки появляются в споре самолюбий, в столкновении личностей. Поэтому мне так импонировала горячность Сушака, его страстная натура, его постоянное стремление доказать всем — и мне особенно, что он необходим сборной команде, просто обязан быть на площадке.

Но не всегда, однако, желания заявить о себе достаточно. Нужны и другие качества, в первую очередь мастерство. Сушак мастером достаточно высокого класса, безусловно, был. Он всегда активно хотел тренироваться, что помогало его быстрому становлению. И не боялся высоких нагрузок. Перед чемпионатом Европы‑65 на базе в Серебряном бору мы с Юрием Озеровым ввели работу с отягощениями. Ребята надевали свинцовые пояса и манжеты на руки и на ноги. С такими «довесками» и тренировались, и играли, и отрабатывали броски, и занимались общефизической подготовкой (бегали, прыгали, выполняли гимнастические упражнения), хотя общий вес этих доспехов доходил до 25 кг.

Коля словно и не чувствовал тяжести и неудобства. Если другие ребята все упражнения стали делать как–то натужно, а к концу занятий буквально с ног валились от усталости, то Коля по–прежнему легко, непринужденно, красиво, будто и не весили пояс и манжеты ничего, делал все, что нужно. И после тренировки только шутил и гордо поглядывал на остальных. Это вообще у него в крови было — красота. Казалось, что отягощения не утруждают его, он оставался уверенным в себе и внешне абсолютно не менялся. Даже вида не показывал, как ему тяжко. Все вроде бы говорило о том, что он обязательно станет классным баскетболистом. Все ведь, кажется, было при нем: рост, красота, чувство гармонии, трудолюбие, стоицизм, выносливость — чего же еще? 0 днако вот тут и наступало какое–то несоответствие. Насколько красив, изящен, органичен, мастеровит был Коля в жизни и на тренировках, настолько скован, непохож сам на себя в игре. Он, видимо, чересчур старался доказать свое право на место в основном составе, а потому перенапрягался, становился каким–то некоординированным, терял легкость. И куда что девалось?

Думается, влияли (как и на других центровых) и поздний приход в баскетбол, и отсутствие хорошей школы. Без мяча Коля двигался прекрасно, с мячом — тяжело. Правда, он и был приверженцем мощной, силовой, не слишком техничной игры. Коля имел в своем арсенале неплохой средний бросок, но предпочитал вступать в схватку непосредственно под щитом, растолкать, раскидать соперников и просто запихнуть мяч в корзину. Именно в борьбе на «втором этаже» Сушак был особенно хорош и опасен. Он плотно держал своих подопечных, вообще постоянно был как бы в тени щита. Понимал, что далеко в поле ему делать ничего, но если надо было, то в одном из эшелонов атаки бежал вперед. Повторяю, без мяча он убегал быстро, а вот с мячом работал труднее, немного не хватало ему техничности.

Коля не был из тех центровых, которые стремятся только дать результат. В СКА, правда, он в среднем очков по двадцать приносил, но в сборной его сумма была значительно ниже, раза в два ниже.

Не всегда, к сожалению, мог Николай реализовать в матчах все накопленное на тренировках. Этот разрыв между потенциальными возможностями и непосредственной отдачей в игре Коле до конца преодолеть так и не удалось. И тем не менее в команде его любили, уважали, даже брали с него пример.

Все–таки умел он быть обворожительным. Баскетболисты — парни в большинстве своем уникальные, глазастые, прекрасно понимающие, кто есть кто. И лидер на площадке далеко не всегда первенствует за ее пределами. Да, Коля Сушак в звездах не ходил, более того, так и не закрепился в сборной, если и выделялся, то на тренировках, но в обыденной жизни все старались равняться на него и походить на него. Умел киевлянин преподносить уроки хорошего тона, при этом не подчеркивая своего превосходства — лучшее свидетельство истинной интеллигентности.

В этой связи вспоминается случай, произошедший во время турне сборной СССР по Южной Америке. В Мексике нам впервые довелось узнать, что такое «шведский стол». Ребята у нас были как на подбор — гвардейцы, большинство за 2 м. Дай волю, так Амиран Схиерели, Рудольф Нестеров, Саша Петров, Толя Поливода, Володя Андреев, Яак Липсо, Миша Медведев, Коля Сушак разорили бы своим аппетитом хозяев. И действительно, навалились они на еду, причем особенно упирали на закуски. На столах образовалась гора тарелок, будто парни щеголяли друг перед другом способностью поглощать в один присест такое обилие пищи. Но так было в первый и последний раз за «шведским столом». Ведь вместе со всеми сидел Коля Сушак, как и обычно, вел себя с полным чувством меры, собственного достоинства, такта, внутренней культуры. Ел он, как и все, что делал, красиво, по всем правилам хорошего тона, я бы вновь употребил слово «элегантно», маленькими порциями, что остудило пыл остальных ребят. И в дальнейшем они уже посматривали на Колю и старались все делать, как он. Мелочь, конечно, но говорит она о многом. На площадке же зачастую роли менялись: здесь уже Коле приходилось смотреть на других и быть учеником. Толковым, надо сказать, учеником. А главное, упорным, неуспокаивающимся. Скажем, не слишком заметен был Николай на чемпионате Европы‑65 в Москве, хотя для победы команды сделал многое. Но не думаю, что кто–то рассчитывал вновь увидеть его в сборной, тем более что после 70‑го года я, всегда симпатизировавший ему, со сборной уже не работал. Однако через семь лет после европейского первенства в составе сборной страны Сушак выиграл престижный тогда турнир — мемориал Ю. А. Гагарина. В этом весь Сушак: добился–таки своего, вернулся в сборную.

Немало Коля сделал и для сенсационной победы сборной Украины на Спартакиаде народов СССР 1967 года, где тройка центровых Поливода — Окипняк — Сушак была одной из лучших, что и предопределило во многом успех украинских баскетболистов, хотя по подбору игроков эта команда явно уступала московской. Закончив выступления, Коля не стал тренером, а пошел работать преподавателем в военную академию. В середине 80‑х подполковник Сушак перенес тяжелейшую болезнь, но стоически, как подобает настоящему спортсмену и как это было всегда свойственно ему, перенес и это испытание.

Амиран Схиерели

Амиран — один из самых доброжелательных и приятных людей, с коими мне довелось встречаться за долгую жизнь в баскетболе. Спокойный, невозмутимый и на площадке, и в обыденной жизни, он привлекал симпатии всех. Правда, одно время его никто не узнавал. Куда что делось, когда Амиран сел на «стул пыток» рядом со свом партнером Леваном Мосешвили в качестве второго тренера тбилисского «Динамо»? Вот тут его горячий темперамент нашел выход, исчезли выдержка, хладнокровие, тактичность. Амиран больше бегал вдоль скамейки, кидался к судейскому столику, что–то постоянно кричал своим игрокам, чем сидел на скамейке. По–моему, все матчи он проводил стоя, являя рядом с каменно непроницаемым Леваном разительный контраст…

Так же выразительно Амиран и играл. Мощно, уверенно ставил он на помост свои большие ноги, как бы давая понять, что в борьбе не уступит никому. Подвижный, он редко пользовался чистой силой. Грубияном Амиран никогда не был. Но сталкиваться с ним не любили. На полу он оказывался редко, а вот других клал неоднократно. Близко к щиту он мало кого подпускал, хотя чаще всего играл, как мы говорим, на фоле, вторым центром…

Для центрового Схиерели был удивительно работоспособен. За это его особенно ценили партнеры. Кто бы и откуда бы ни бросал по кольцу, он знал, что под щитом непременно окажется Амиран, что он обязательно кинется в самую гущу схватки. Он действительно был «щитовой» игрок. Мощно прыгал за отскочившими мячами, был хорош и в добавках, и в ловле, чем и пользовался. В таких ситуациях Схиерели всегда был на высоте. Амиран умел точно бросать, но снайпером быть не стремился, предпочитая создавать результативные моменты другим. Этим он полностью удовлетворял свое честолюбие, это и была его игра. Он тоже из тех, кто не мешал никому, не был вроде бы заметен, но всегда появлялся там, где нужно и когда нужно.

Цепко, четко играл он в защите, причем держал не только центровых, но и полевых баскетболистов. Естественно, я им заинтересовался: сборной такой игрок мог очень и очень пригодиться. Ведь тогда мы как раз проповедовали быстрый, прессинговый баскетбол, моторный, с отработанными контратаками. Такая манера была очень близка грузинским ребятам, поэтому их часто привлекали в сборную. Попал в команду и Амиран. Но до этого был период ознакомления с большим баскетболом, период мужания. Правда, на удивление короткий. В 1959 году Амирана привезли к Георгию Ивановичу Авалишвили, наставнику тбилисского «Динамо», мало что умеющим новичком, совершенно неоперившимся юнцом, а уже в 1964 году он сыграл за сборную СССР. Амиран жил в Онинском районе Грузии, километрах в двухстах от Тбилиси. В 18 лет рост его был 203 сантиметра. Председатель райспорткомитета А. Майсурадзе и местные тренеры Б. Джапаридзе и Т. Беришвили увидели красивого, рослого парня и уговорили его заняться баскетболом всерьез.

До той поры Амиран играл ради удовольствия, как бы сам по себе. Так что, по существу, еще ничего не знал и не умел. Но он был понятливым и трудолюбивым юношей, поэтому был тепло принят в команде, которая старалась во всем помочь своему новому товарищу в приобретении необходимых навыков.

Авалишвили дал Амирану недельный испытательный срок, и все семь дней занимался с Амираном индивидуально. И парень влюбился в баскетбол, тренировался самозабвенно, с огромной радостью, рос как на дрожжах. Довольно скоро попал Схиерели и в сборную Грузии, возглавляемую знаменитым «дядей Мишей» Кекелидзе, а затем и ко мне в сборную страны.

Играть за сборную Амиран хотел так, как никто. Он видел в этом свою главную цель. Поэтому не было на сборе в Дубне (а мы готовились к турне по США) более азартного и неутомимого баскетболиста. Энтузиазму, с каким работал Амиран, можно было только позавидовать, я ставил его в пример другим ребятам. Но надо же такому случиться, что именно Амиран в столкновении с мощным, жестким, угловатым и неуступчивым Сашей Ковалевым (с ним мало кто любил схлестнуться, но Амиран не собирался пасовать) получил довольно неприятную травму. Он даже заплакал, хотя всегда был мужественным игроком, от такой несраведливости, поскольку считал, что теперь уж ни за что не попадет в сборную.

Однако мы с доктором Романом Сергеевичем Зубовым решили его подлечить и все же взять в турне. Горячность, самоотверженность, отдача Схиерели должны были быть вознаграждены. Да и я был уверен, что, восстановившись, Амиран сыграет хорошо. Так оно и вышло, хотя попереживать ему пришлось немало: до последнего часа не верил он, что его все же берут в команду. Баскетбол, как считает Амиран и сегодня, дал ему все. «Что бы я был без баскетбола? — спросил он меня как–то. — Так бы и прозябал в горах. А баскетбол открыл передо мной страну, мир, чудесных людей». Может быть, и поэтому так беззаветно был предан Схиерели, что хотел трудолюбием, терпением, постоянной учебой ответить на заботу и внимание тех, кто сделал его баскетболистом.

Особенно тепло отзывается Амиран о тренерах и старших товарищах — Кеклидзе, Авалишвили, Отаре Коркия, Мосешвили, Инцкирвели. Это благодаря им он стал заметной фигурой в нашем, да и в мировом баскетболе. Амирана Схиерели знали, он пользовался известностью. Чемпион Европы, обладатель Кубка европейских чемпионов, игрок сборной СССР — что ни говори, внушительный перечень достижений.

Судя по всему, столь же заметен он и на ответственном посту в МВД Грузии, где он нашел себя после того, как излишние эмоции и прямо–таки болезненная реакция на промахи своих подопечных помешали ему стать тренером. Что ж, не всем дано быть наставниками спортивных команд. Главное, чтобы человек это понимал и не пытался заниматься не своим делом, а искал именно свое. Амиран Схиерели такое дело нашел и, видимо, не жалеет. И пусть он ушел из спорта — баскетбол, баскетболисты его помнят и любят.

Владимир Никитин

Рассказывая о Володе, я обязан адресовать несколько добрых слов своему младшему брату Жене. Ему посчастливилось вырастить, подготовить и довести до сборной страны нескольких выдающихся высокорослых баскетболистов. Это и Болошев, и Жигилий, и Гришаев, и позже Охотников, к сожалению так и не раскрывшйся, хотя обещавший многое. В их числе был и Володя Никитин. Причем именно его Женя считает самым преданным, самым приятным, самым серьезным и хорошим человеком из тех, с кем сталкивала его жизнь на площадке.

Сын офицера, Володя привык к частым переездам. Он рано повзрослел, привык к самостоятельности и ответственности, что во многом повлияло на его дальнейшую жизнь.

Баскетболом он увлекся в Казани, а Женя увидел его в 1965 году в Минске на Всесоюзной спартакиаде школьников. Никитин сразу обратил на себя внимание всех специалистов. Во–первых, высокий. Во–вторых, что было особенно заметно, по–спортивному злой. В-третьих, превосходил своих 18-летних сверстников по развитию, образованности, был явно взрослее, разумнее, серьезнее для своих лет.

Когда в Волгограде создавалась мужская команда «Динамо», Женя предложил Никитину выступать за нее. Володя сразу согласился, причем чувствовалось, что он хозяин своему слову. Редкая для юноши, да еще спортсмена (слишком уж привыкли наши ребята к посторонней опеке, некоторые ни одного решения не могут принять без чьей–то помощи, пальцем не пошевелят без контроля, совета, поддержки–нехорошее явление), самостоятельность. «Я посоветуюсь с родителями, — сказал тогда Володя, — но решающим будет мое слово». Да, уже в столь юные годы это был абсолютно трезвомыслящий человек, ясно сознающий, что и как нужно делать. В 1967 году на Спартакиаде России состоялся матч, о котором до сих пор вспоминают очевидцы. Тогда молодая, недавно созданная команда волгоградцев дала бой опытным свердловчанам, баскетболистам «Уралмаша», среди которых были хорошо известные Кандель, Маркадеев, Шалимов, Новиков, Иванов, Ковалев, подававший огромные надежды (и оправдавший их) Сергей Белов. Три дополнительные пятиминутки пришлось проводить в матче, в котором мальчишки взяли верх над сыгранными и маститыми соперниками.

Самой яркой фигурой на площадке был Никитин. Он вел команду вперед, боролся без устали, отдавал всего себя, в общем сражался. Не выдержал даже Александр Ефимович Кандель, звезда первой величины. В одном из эпизодов, когда Кандель в очередной раз проиграл Володе, он в сердцах сказал: «Нет, я все–таки тебя побью», Александр Ефимович только после матча узнал, что его неуступчивому и отнюдь не пугливому сопернику лишь 19 лет.

Победа, однако, не принесла волгоградцам большого успеха. В итоге они заняли третье место. Но как–то так вышло, что на награждении волгоградцам вручили серебряные медали вместо бронзовых. Никитин же свою медаль, когда ребят попросили заменить комплекты, так и не отдал: «Мы же обыграли свердловчан. Значит, заслужили», — упрямо твердил он. Так и не поддался на уговоры и увещевания.

Прогресс Володи был естественным и неизменным. Все говорило о том, что он поднимется на вершину. Данные у него были такие, что вполне мог оказаться в составе той золотой сборной, что выиграла чемпионат мира, олимпиаду. Ведь были же в ней его товарищи Болошев и Жигилий. Но мы забежали вперед… В 1966 году Володя стал чемпионом Европы среди юниоров и был одним из лучших в сборной СССР, возглавляемой Сергеем Башкиным и Юрием Бирюковым, хотя за нее выступали такие в будущем звезды нашего баскетбола, как Сергей Коваленко, Анатолий Крикун, Виталий Застухов, Алексанр Болошев, Михаил Коркия, Анатолий Поливода… Володя тем не менее играл в ней первую скрипку. Это тоже убеждает меня в том, что его будущее могло быть совершенно фантастическим. В этом же уверены и тренеры той юниорской сборной, и мой брат Евгений. Чем–чем, а талантом судьба Володю не обидела.

Когда волгоградское «Динамо» расформировали, перед ведущими баскетболистами встал вопрос: куда идти? Блик и Сидякин выбрали ЦСКА, а Никитин и Болошев сказали моему брату: «Куда вы, Евгений Яковлевич, туда и мы». И оказались в «Динамо» московском, которое в их лице сразу приобрело очень перспективных игроков. Команду тогда тренировал Виктор Петрович Власов. И она, хоть и была крепким середняком, на большее не претендовала. Явно не хватало старожилам клуба — Петрову, Полякову, Шаламову, Цинману — настроения. С Болошевым и Никитиным, а затем и вернувшимися в родные пенаты Сидякиным и Бликом «Динамо» сразу стало одним из лидеров нашего баскетбола. Что было характерно в то время для игры Володи Никитина? Бегал он с трудом, эдакими прыжками. Чтобы набрать достаточную скорость, ему нужно было вдоволь набегаться до матча, а уже в ходе игры рывок у него получался только как бы с разбега, т. е. стартовой скорости у него не было, а дистанционной в общем–то владел. Поэтому разминка была важна для него, как ни для кого другого. Дело не только в том, что центровым вообще сложнее в этом плане, хотя, конечно, при росте 210 сантиметров, какой был у Володи, разминаться надо особенно хорошо, продолжительное время, чтобы основательно разогреться, привести себя в рабочее состояние, обезопасить от травм. Но Володе еще ужасно мешал шип в пятке, который в итоге и заставил его раньше времени уйти из баскетбола и не дал поиграть по–настоящему на высшем уровне. Длительная разминка помогала ему на какой–то период «выключать» проклятый шип из игры…

Замечательное качество Никитина — крепкая хватка. В юности он много занимался охотой, рыбной ловлей. работал по хозяйству, причем зачастую в одиночку. Так что физически он был развит отменно. И особенно сильными были у него руки. Естественно, тот, кто сталкивался с Никитиным, испытывал массу неприятных ощущений. Если уж Володя хватал своими длиннющими руками мяч под щитом, партнеры могли быть спокойны: не отдаст противнику ни за что, не выбьют у него мяч, не отберут. Поэтому они сразу бежали вперед. Ведь никуда, кроме них, мяч не денется, Володя обязательно отдаст его партнерам.

У многих других центровых из–за слабых кистей создавались (и создаются) проблемы с борьбой за мяч. А у Володи мяч и кувалдой не выбьешь. В этом плане, пожалуй, он один не уступал феноменальному Канделю. Зато Володя превосходил Александра Ефимовича в росте и был значительно моложе. Вот и представьте себе, каким же был этот гигант…

Блестяще сыграл Володя на спартакиадном турнире 1971 года. Жесткий, злой, он даже не уступающего ему в мощи (не говоря уж об опыте, авторитете, известности) Толю Поливоду заставлял обегать то место, где располагался под щитами.

Легко было взаимодействовать с Володей при контратаках. Никитин организовывал отличные прорывы: как я уже говорил, схватит мяч и сделает точную первую передачу, что от него и требовалось. Пользовался хорошим средним броском прямо против щита. Бросал и в прыжке, и с поворотом, владел неплохим крюком. В общем, его трудно было удержать.

Но «коронкой» Никитина были трехочковые броски. Да, да, не удивляйтесь: хотя и не существовало еще красной линии, бросок из–за которой приносит три очка, Володя как раз и забивал по три. Делалось это так. С помощью своей удивительной цепкости и силы он, как никто другой, умел заставить соперника сфолить при его, Никитина, результативном броске. Свисток, фол. А мяч–то уже в кольце. И отправляется спокойненько Володя пробивать еще один штрафной. Реализует — вот вам и три очка. Много он таким образом добыл очков, хотя никогда их не считал и не обращал внимания, сколько же он лично заработал за матч. Наоборот, все время искал своих быстрых крайних — Сидякина и Блика (к сожалению, как я уж писал, в такой же манере действовал и второй центровой динамовцев — Болошев, а это снижало эффективность нападения бело–голубых, ослабляло мощь их атак), которые как раз и выделялись неуемным желанием забивать. Поэтому играть с ними всем было нелегко: мяч у них не допросишься. Володя это спокойно переносил, бежал к чужому щиту на подбор, столь же невозмутимо возвращался к своему, если атака бесшабашных краев срывалась, и, казалось, получал от такой игры удовольствие.

Всегда он стремился оказаться там, где требовалась его помощь. В обиду он никого из своих товарищей не давал и обидчиков не прощал. В трудных ситуациях он был тут как тут. Такой центровой был просто незаменим. И играть бы ему в сборной, добывать победы, в том числе самые–самые громкие, но тот злосчастный шип все же дал о себе знать. Да и колени стали побаливать.

Устроили мы ему консультацию у знаменитого хирурга Башкирова. Доктор посмотрел да и сказал: «Оставьте вы его в покое. На среднем уровне он играть сможет, а большего от него требовать нельзя, иначе надорвете человека…»

Володе о приговоре медицины ничего не сказали, но он и сам все понял. Умница, толковый парень, эрудированный, серьезно учившийся даже в пору постоянной занятости баскетболом, он без малейших поблажек закончил юридический факультет Казанского университета и сейчас работает следователем. Владимир не нуждался в утешениях, предпочитая горькую правду. Рассудительный, он все взвесил, оценил и понял, что, как ни печально, баскетбол для него отныне закрыт. Играть вполсилы Володя не хотел и не умел, а быть балластом, вызывая сострадание и довольствуясь подачками, — даже подумать о таком не мог. Так что после визита к Башкирову Володя спокойно сказал: — Спасибо всем за все. Баскетбол принес мне много счастья и радости. Но, видимо, не судьба… И ушел. Вернулся в Казань, не разводя сантиментов, не вынося сюсюканья и пустых сожалений. Как был, так и остался твердым, сильным, надежным человеком.

Виктор Петраков

Его детство и юность прошли в Киргизии, куда перебрались Витины родители из Поволжья. Мальчик был высоким, крепким, энергичным, поэтому буквально с первого класса стал заниматься спортом. Перебрал немало видов, больше других увлекался борьбой, волейболом и модным тогда культуризмом. А лучший друг Вити — Володя Трунов занимался баскетболом. И когда Витя к десятому классу вытянулся выше всех сверстников, приятель позвал его с собой в детско–юношескую спортивную школу фрунзенского «Динамо». Там под руководством Леонида Михайловича Губарькова Виктор Петраков и делал первые шаги в баскетболе.

Витя обещал вырасти в очень высокого человека. Ведь его отец, Степан Григорьевич, был значительно выше среднего роста (191 сантиметр). Но сын быстро обогнал родителя, в 15 лет рост его был уже 195. Причем так резко прибавил он за какие–то три месяца.

Я увидел его на Спартакиаде народов СССР 1971 года, где Петраков выступал за сборную Киргизии. Признаюсь, понравился он мне. К тому же я особенно пристально наблюдал за игрой центровых, поскольку, как ни удивительно, в ЦСКА с этим амплуа были определенные сложности в то время.

Широкоплечий, здоровый, сильный, Витя вполне мог подойти ЦСКА. Да и пора ему было выходить на авансцену из баскетбольной провинции. В Киргизии баскетбол особой популярностью не пользовался, а Вите шел уже 23‑й год. Сезон–другой, и нечего было ждать от него прогресса. Он это понимал и в ЦСКА перешел с радостью.

О своем переходе никогда не жалел. Больше того, Виктор убежден, что лучшие годы своей жизни он провел именно в баскетболе, именно в составе армейской команды, которая дала ему возможность стать человеком в полном смысле слова, вырасти интеллектуально, получить профессию. Повидал он мир, участвовал в массе крупнейших турниров (в том числе за сборную на чемпионате Европы‑77), а в ЦСКА в итоге оказался самым титулованным баскетболистом, хотя в сборную привлекался сравнительно редко. Двенадцать сезонов провел он у нас и стал за это время 11-кратным чемпионом СССР — неофициальный и своеобразный, но тем не менее очень почетный рекорд, говорящий о многом. Единственное опасение перед приходом в нашу команду Витя высказал мне сразу: он боялся, что затеряется среди именитых партнеров и будет вынужден большую часть времени сидеть на «банке». Я же твердо пообещал ему, что играть он будет, и играть много. Однако, в свою очередь, потребовал от него безусловного подчинения. И Витя почти не давал повода для огорчений. Только трудолюбием сумел он сделать из себя личность в баскетболе. Явно уступая по природным данным таким талантливым ребятам, как Сидякин или Шукшин, которые раньше него появились в большом баскетболе, Петраков в итоге догнал и даже значительно опередил их в мастерстве и след оставил намного более заметный, нежели они.

Прекрасное качество Петракова, редкое для игрока, бывшего на виду, — самокритичность. Трудяга, каких мало, Витя всего себя отдавал игре, команде, забывая о себе. И вот он считает, что единственное наше поражение в чемпионатах страны, которое мы потерпели в бытность Петракова в команде, целиком на его совести. Хотя по этому поводу можно спорить.

То был легендарный матч с ленинградским «Спартаком» в 1975 году. Мы вели с преимуществом в 17 очков. И тут в безобидной ситуации Витя, что на него совершенно не похоже, локтем ударил Сашу Большакова. Можете себе представить реакцию зала, да и судьи отреагировали соответствующе. Но самое главное, инцидент удручающе подействовал как раз на армейцев. И в итоге мы уступили победу. Казнит себя Витя за это до сих пор. И тем не менее он в буквальном смысле слова влюблен в ту команду, которая у нас тогда была. И считает ее сильнейшей за всю историю не только ЦСКА, но вообще за всю историю советского клубного баскетбола. А ведь ему в ней приходилось нелегко. Действительно, его окружали звезды, на которых Витя пытался равняться, подчас в ущерб себе. Он мог много забивать и любил это делать… Хотел Витя и водить, и пасовать, как наши «технари–маленькие». Я же требовал от него совсем другого и иногда намеренно давил на него. Он должен был трудиться на партнеров — Сергея Белова, Милосердова, Жармухамедова, Евгения Коваленко. Как Виктор говорит теперь, «вы обломали мои углы», что признает правильным. Когда ЦСКА заиграл в быстрый баскетбол с акцентом на прессинг (у нас появились такие резкие, техничные и координированные ребята, как Ковыркин, Едешко, Еремин), Витя сразу принял такую игру, нашел себя в ней. Он был ударной рабочей силой под щитами и получал удовлетворение от этой роли.

Петраков действовал самоотверженно, хотя иногда и грубовато. Не намеренно грубовато, а из–за того, что не хватало реакции да и школу прошел в молодости не слишком хорошую. Зато никого и ничего не боялся. Невероятно полезен был при опеке соперника, именно он попеременно с Ковыркиным держал Сашу Белова — и довольно удачно. Несмотря на свой высокий рост — 202 сантиметра, здорово играл на перехватах, улавливал момент и, как гладиатор, не щадя себя, бросался на мяч. Может быть, внешне его игра не впечатляла, но в страстности, энтузиазме, горении Петракову не откажешь. В жизни Витя был во многом другим: мягким, открытым и, как и на площадке, контактным. Недостаток свой видел в неумении сказать «нет», в безотказности. Распылялся, долго не мог отделить важное от пустого, из–за чего терял массу времени. Переживает это по сей день.

Кумира, насколько я знаю, у Вити не было. Вернее, это какой–то собирательный образ: по напористости, мощи ему больше других нравился Поливода, по технике, интеллекту — Саша Белов. Такими хочет видеть и своих учеников. Виктор мечтает о тренерской деятельности, есть у него любопытные идеи и, что самое главное, думает начать с работы с детьми. Похвальное желание, выделяющее его среди многих игроков, заканчивающих карьеру и сразу стремящихся брать команды мастеров. А практика показывает, что с налета тренерами не становятся. Надеюсь, у Вити Петракова будет по–другому. Задатки для этого у него, безусловно, есть.

Андрей Лопатов

Его появление в большом баскетболе было довольно необычным. Андрей начал заниматься спортом в Инте у тренера Юрия Петровича Велиякина по настоянию родителей. Хотя и Вячеслав Андреевич, и Надежда Филипповна небольшого роста, сын у них рос как на дрожжах. В 15 лет — уже 192 сантиметра, а в итоге получилось 206. Мама играла когда–то в волейбол, а сына тем не менее видела баскетболистом. И вот будучи как–то проездом на юг в Москве–было это в 1972 году, — вся семья Лопатовых явилась ко мне в ЦСКА. Родители попросили посмотреть их Андрюшу на площадке, причем подчеркивали, что хотят доверить сына только мне, что играть он должен только в ЦСКА. Что ж, такое доверие приятно, однако это никоим образом не повлияло на мою объективность. А сомнений относительно перспектив Лопатова хватало.

Да, он был высок, но уж слишком слаб, да и массы ему не хватало (вес всего 79 кг). Сутулый, робкий, малосильный — таким был Андрей. Поставь рядом с тем длинным худющим юнцом сегодняшнего Лопатова — трудно поверить, что этот красавец атлет и есть тот самый Андрюша. А тогда забот он мне доставил немало, внимания требовал, как ребенок. Он и был как бы моим сыном, сил на него я положил немало. Но не зря. Сначала он сидел в глубоком запасе, потом постепенно играл все больше и больше, в 1976 году выступил на юниорском чемпионате Европы, а через два года после этого одновременно вошел в основной состав и ЦСКА, и сборной СССР.

Был Анджей, как его с тех пор называют и игроки, и тренеры, и судьи, и болельщики, и друзья, на чемпионатах мира в Маниле и Боготе, на Олимпиаде в Москве, участвовал в четырех чемпионатах Европы. Как видите, прогрессировал небыстро, но неуклонно и место в лучшем клубе страны и в сборной занял прочно и надолго. Играл много, хорошо, стабильно, побед на его счету было немало…

А сам Андрей больше помнит неудачи. Конечно, ему приятны воспоминания об успешных для него, для команды играх на европейских первенствах 1979, 1981 и 1985 годов, мировом — 1982 года, однако до сих пор гложет его горечь поражения от югославов в Маниле.

Лопатов, будучи ярко выраженным вторым центром, особенно удачно играл тогда, когда в форме был Володя Ткаченко. По мнению Лопатова, Ткаченко хорош потому, что не обижается на подсказки, спокойно воспринимает советы, неплохо они и понимали друг друга. И вообще, Андрей любит играть с такими баскетболистами, которые добры в игре, готовы к взаимопониманию — Йовайша, пока был полон сил и не уставал. Тараканов, Еремин. Много ему дал Белов (Сергей, конечно), в постановке броска прежде всего.

А нашел Андрей себя на линии штрафного, где как раз в роли второго, вспомогательного центра очень опасен и полезен. Он научился подбирать (и упрямо лезет на щит, ловко проныривает сквозь руки соперников и партнеров) и забивать с отскоков. Особенно хорошо он так действовал до целой серии травм, последовавших, как назло, буквально одна за другой. Рядом с Ткаченко и Белостенным, а позже и с Сабонисом Лопатов был как нельзя более естествен, необходим, а когда был в форме и играл ярко, то и незаменим.

Судьбой ему было уготовано нелегкое испытание. Две тяжелейшие операции на коленном суставе пришлось пережить Андрею за короткий промежуток времени: сначала в турне по США, затем во Франции. Другие после таких операций сходили с арены (вспомним Володю Андреева, Сашу Петрова), а Андрей поднялся, продолжал играть, возвратился и в сборную. Продолжает играть и сегодня (когда писалась книга, Андрею было 29 лет, причем я не считаю, что его потенциал исчерпан).

Другое дело, что Лопатова зачастую заставляли играть на несвойственной ему позиции. Ему пришлось уйти далеко от щита, где он несколько потерялся. Правда, Андрей хорошо технически вооружен, грамотен, владеет целым набором приемов и бросков, в частности и своеобразным крюком, поэтому польза от него все равно была на любом месте. Но уже не такая, как прежде. И он несколько сник, из–за чего перестал привлекать внимание и тренеров сборной.

А сам Андрей считает, что на прежнем месте, в прежней роли мог бы играть сильнее, в том числе и в сборной. По его собственному признанию, доверие его всегда окрыляло. Он играл спокойнее, четче, увереннее. Опытный Лопатов хорош при опеке центровых соперников, причем его не смущают их рост, масса, авторитет. Он всегда готов к борьбе, даже против Сабониса.

Слабое место Андрея — вспыльчивость. Загорается он, как спичка. И если на мои замечания реагирует нормально (вернее, заставляет себя так реагировать, сдерживается), то на других огрызается, критику воспринимает болезненно и нетерпимо. И даже с годами характер у него не изменился.

Но плюсы его перевешивают этот минус. И прежде всего умение не пасовать при неудачах. У него никогда не опускались руки, он продолжает борьбу все то время, пока находится на площадке. И еще, что очень важно: Андрей — реалист, трезво оценивает свои возможности. А самое главное — предан баскетболу. Баскетбол — основное дело его жизни, поэтому он очень переживает равнодушие других игроков. Его раздражает легкое отношение новых партнеров по ЦСКА второй половины 80‑х годов к поражениям. Для тех, с кем он начинал играть, каждый проигрыш был трагедией. И Андрей не представляет себе, что может быть иначе.

В свои лучшие годы он очень мужественно сражался под щитами, бегал, находил моменты для результативных атак. Набирал много очков, а 10–13 очков за матч были для него нормой, что для второго центра очень неплохо. А мне он больше всего нравился исполнительностью, железной нацеленностью на выполнение тренерской установки. Видимо, Андрей по природе своей не импровизатор, а сторонник скрупулезного следования наставлениям тренера. И поэтому не терпит, когда другие портят стройность замыслов.

По проценту попаданий, технике, качеству бросков Андрей не уступает даже снайперам. Однако не позволяет себе брать на себя лишнее. И страшно гневается, когда видит, как партнер бросает из неудобного положения с плохой позиции, стреляет лишь бы стрелять. Причем, кто бы ни был этим горе–стрелком, Андрей обрушивается на него с вполне заслуженными обвинениями, идет на конфликт с любым игроком. Приятно, что баскетбол ему не надоел, не потерял он голод на мяч, на тренировочную работу. Готов тренироваться много, даже в одиночку. И ему не скучно, энтузиазма все еще хватает. Как сам говорит, баскетбол и его хлеб, и его любовь.

После травм Андрей стал побаиваться столкновений. Психологически это объяснимо и вытекает как раз из желания еще и еще играть, продлить свою спортивную жизнь. Что ж, то не вина его, а беда. Так что теперь к нему требуется индивидуальный подход. Он мне импонировал независимостью суждений, светлой головой, развитостью, разнообразием интересов. Это во многом у него от родителей: отца — инженера, мамы — врача. Так что Андрей с юных лет привык все делать осмысленно, доходя до сути. Учеба в аспирантуре ему в этом способствует.

У Андрея хорошая семья, хотя долгое время нас удивляло, почему его жена, единственная, наверное, из жен баскетболистов, не ходит на наши матчи. Андрей же объяснил разумно, хотя и оригинально: «Баскетбол, что ни говори, моя работа. Зачем же смотреть, как я работаю? Ведь если бы я был слесарем, она же не стала приходить ко мне на завод? Почему же ей непременно нужно идти во Дворец спорта?» Поэтому после матчей и тренировок Андрей торопится домой, где его любят и ждут.

Что касается его спортивного будущего, то я должен согласиться с самим Андреем. Как–то он сказал, что играет тем лучше, чем чаще и больше его используют. Это во многом действительно так. Когда Лопатов просиживает на скамейке запасных, он теряет на глазах. А доверие вдохновляет его, что он не раз доказывал. В том числе и в пусть проигранном нами в тяжелейшем борьбе, но для Андрея характерном суперфинале‑86 с «Жальгирисом», когда оба матча — и особенно первый — в Москве Лопатов провел очень достойно и вдохновенно.

Одно время казалось мне, что Андрей очень ревнивый и честолюбивый человек. Но, постепенно узнавая его, я понял, что это не совсем так. Наоборот, он щедрый и добрый, не таящий секретов, готовый прийти на помощь. Характерный факт: на чемпионате Европы‑85 в ФРГ неожиданно здорово в первых матчах сыграл дебютант сборной киевлянин Саша Волков, которому тренеры доверили участие во встречах с не слишком опасными соперниками. После этого доверили выйти и против серьезных конкурентов. И вновь Волков сыграл здорово. Сыграл как раз на месте Андрея. Другой бы расстроился донельзя, рассердился, может быть, даже озлобился на конкурента, попытался надавить на него авторитетом. А Лопатов (благо они с Волковым жили в одном номере гостиницы) делился с ним опытом, раскрывал тонкости игры вторым центром. И молодой баскетболист потом признался, что в его удачном выступлении огромная заслуга Андрея Лопатова. Мне, его тренеру, очень приятно было это слышать. Хотя я понимаю, как нелегко пришлось там Андрею, как он сам хотел играть, быть на первых, а не на вторых (к ним он так и не привык и никогда, я уверен, не привыкнет) ролях. Но сумел «наступить на горло собственной песне» ради успеха команды. И это замечательное свойство его человеческого характера, его души делает для меня Андрея еще более симпатичным…

Александр Белостенный

В 84‑м, после международного турнира «Дружба», который с блеском выиграла сборная СССР, расстался с командой ее многолетний лидер и капитан Станислав Еремин. Кто же заменит его? Мы предложили ребятам подумать о кандидатуре Шуры Белостенного. К тому времени Шура вырос в высококлассного баскетболиста. А главное — есть в его характере черточки, которые говорили за то, что из него получится настоящий капитан. Так центровой из киевского «Строителя» Александр Белостенный стал капитаном сборной Советского Союза — первым капитаном с ростом 214 см и первым игроком… не из стартового состава команды…

На одном из совместных сборов главной команды страны и юниорской сборной я увидел Шуру. Подкупал, естественно, рост. И еще — смелость. Многого не умея, уступая противникам в мастерстве, Шура не уступал никому в борьбе. Это качество до сих пор выделяет его среди всех центровых.

Одессит по рождению и по духу, Шура с юных лет был дерзок, уверен в себе… Из Одессы он попал в Ленинград, в спортивную школу–интернат при «Спартаке». Однако надолго здесь не задержался, поскольку не приглянулся руководителями команды. Поэтому легко согласился на предложение переехать в Киев, где сразу же нашел себя и приобрел самого большого (в полном смысле слова) друга — Володю Ткаченко, став в этом дуэте лидером. Если бы Шура умел биться, и только, — это не дало бы ему права стать капитаном такой команды, как сборная СССР. Я ведь уже говорил, что очень непривычно поначалу было видеть его в этой роли, хотя высокорослые капитаны в сборной были: Отар Коркия, например, Геннадий Вольное. Но в основном капитанами становились разыгрывающие. Шура Белостенный доказал, что ему роль капитана по плечу, что он достиг истинного мастерства и стал заметной фигурой в мировом баскетболе. Первое время казалось, что прогресса в его игре уже не будет. Не чувствовалось у него должной серьезности в тренировочном процессе, был он медлителен, быстро прибавлял в весе (склонность к полноте у него остается и сейчас). Мешало ему и отсутствие требовательности к себе…

Не могло, конечно, не сказаться и присутствие Ткаченко. Ведь Володя привык быть (по достоинству, по праву) основным центровым. Белостенный же с таким положением легко смирился и довольствовался амплуа дублера, запасного, привык, что на площадку выходит редко, что многого от него не требуется. Его амбиции вполне удовлетворяло то, что вне игры он был явным неформальным лидером. И хотя со временем стал получше тренироваться, все же ощущалась прохладца, мысль о том, что не стоит слишком стараться: все равно ведь останусь на вторых ролях.

И так было до Московской олимпиады, до того злополучного промаха Ткаченко в матче с итальянцами, который все и решил. Роковая ошибка Володи запомнилась, обострила проблему: нужен более активный дублер основному центровому. Кроме Белостенного, тогда ни о ком и речи быть не могло. И надо отдать должное Шуре: он менялся на глазах, хотя забот и тревог еще вызывал немало. Он научился помогать партнерам в обороне — это всегда было необходимо, было уделом центровых, но раньше Шура ленился это делать: в «Строителе» еще туда–сюда, а в сборной отлынивал от черновой работы. А сегодня, пожалуй, он грамотнее всех наших центровых действует в защите, что еще раз продемонстрировал на мировом первенстве в Испании, где единственный не вызвал нареканий за игру в защите. Да, Сабонис забирает львиную долю отскоков. И все же подчас Арвидас побаивается жесткой, контактной борьбы, идет на нее в крайнем случае. Белостенный — менее мобильный, чем Сабонис, и руки у него короче, и техника у него хуже — опекает все же противника четче, блокирует плотно, вовремя страхует партнеров.

Его основная черта — умение (и, что очень важно, желание, стремление) не пустить соперника к щиту, сыграть против него жестко, «подставиться». В этом он явно превосходит Сабониса. Белостенный не упадет, не уступит, не согнется.

Научился он и обыгрывать соперника один на один — и лицом к щиту, и спиной. Есть у Шуры и любимые позиции, и любимые приемы. Особенно хорошо он действует под самым кольцом: выводит противника из нормальной стойки, обманывает его финтом, чуть выжидает и бросает. То, как он научился играть в защите, помогает ему и в атаке. Он и под чужим кольцом напористо, неуступчиво борется за удобное для себя место.

Несмотря на немалую массу, Шура достаточно быстр. Не очень легок, не очень мобилен, но, если понадобится, может делать рывки. Так что и скоростные начала у него есть.

А ведь Белостенному среди других центровых особенно трудно. В клубе и в сборной он выполняет совершенно различные функции. Каждый раз ему приходится перестраиваться. Так, в Киеве его главная задача — продержаться как можно дольше и забить как можно больше. В сборной же забивать все могут. Да и среди центровых результат в основном требуется не от Белостенного. Поэтому Александр на площадке выполняет черновую работу. Но он не стесняется этого и не чурается такого неблагодарного занятия, считая, что и такой игрой приносит команде большую пользу. Игрок без слабых мест (много ли таких?), Александр вполне обходится без каких–то коронных, эффектных приемов. Шура ведь хорош как раз потому, что у него полный набор, весь комплекс необходимых для классного баскетболиста качеств. Центровой–универсал, Белостенный, наверное, единственный в своем роде.

Сколько бы Шура ни находился на площадке — все сорок минут, как в клубе, или десять–пятнадцать минут, как в сборной (правда, в последнее время и в сборной он играет все дольше и дольше), Шура всегда на виду, всегда активен. Его зычный голос разносится по залу, он руководит товарищами, как подобает лидеру, как подобает капитану. Партнерам с ним играть приятно и удобно. Он надежен и не жаден. Свой шанс никогда не упустит, но старается не для себя, а для команды, как и требуется от него.

А вот тренерам с ним нелегко, что тем не менее тоже говорит в его пользу. Шура все видит, все замечает, все понимает и не прощает тренерских промахов. Наличие такого человека в команде заставляет тренера приходить на тренировку всецело подготовленным, подхлестывает тренерскую мысль.

Несмотря на очевидный талант. Белостенный долго шел к признанию. Шел через лень, неудачи, разочарования, отступления, срывы, но характерно, что после каждого срыва другой бы руки опустил, а Шура, наоборот, начинал работать с повышенной ответственностью, прекрасно понимая, что только трудом, серьезным отношением к делу сумеет добиться «реабилитации».

В 1986 году Александр Белостенный за нарушение правил таможенного режима был дисквалифицирован. 2 октября 1987 года газета «Советский спорт» сообщила, что на заседании президиума Всесоюзной федерации баскетбола было рассмотрено ходатайство Федерации баскетбола Украины, Госкомспорта УССР, общественных и профсоюзных организаций Украины, а также Спорткомитета Министерства обороны СССР и ЦСКА о возможности замены дисквалификации А. Белостенного на условную. Учитывая, что он сделал надлежащие выводы из случившегося, полностью осознал свою вину, желает в труде и на баскетбольной площадке искупить ее, а также приняв к сведению ходатайства общественных и спортивных организаций, президиум Федерации баскетбола СССР счел возможным изменить дисквалификацию А. Белостенного на условную–до сентября 1988 года. Во многом ему помогла семья — жена Лариса, приятная, умная, тактичная женщина, не чуждая спорту, поскольку ее родители были спортсменами, богатырь сынишка, которого Шура просто обожает. И что самое главное, интересы Белостенного не ограничиваются спортом, баскетболом, его кругозор широк, а увлечения разнообразны. Он много читает и все впитывает. И поэтому тоже рос как игрок. Но это не значит, что Шура уже всего достиг. К сожалению, хватает у него и чисто игровых минусов, и житейских. Так что ему еще работать и работать, в основном над собой,

Тем не менее я считаю, что Александр Белостенный к середине 80‑х годов стал одной из самых ярких фигур в мировом любительском баскетболе. Более того, я уверен, что он мог бы играть в любой профессиональной команде Национальной баскетбольной ассоциации США. Кстати, об этом мне говорили заокеанские специалисты, и даже сами менеджеры клубов НБА. И хотя, естественно, никогда у них Шура играть не будет, сам факт такого признания говорит о многом.

О чем рассказал Билл Рассел

Вместо послесловия

Конечно же многие журналисты, узнав о его приезде в Москву, мечтали поговорить с ним, взять у него интервью, хотя он уже давно не спортсмен, не тренер, а журналист, телекомментатор. Еще бы, фигура Билла Рассела с давних пор окружена ореолом славы. Не без оснований он до сих пор считается лучшим баскетболистом–центровым всех времен. И когда Рассел приехал в Москву освещать соревнования Игр доброй воли, репортеры пытались встретиться с ним. Но… неожиданно натолкнулись на вежливый, однако твердый отказ. Билл неотрез отверг все предложения беседовать с коллегами, мотивируя это условиями своего контракта с Ти–би–эс. Все это происходило во временном офисе телекомпании. Обескураженные журналисты все еще толпились в недоумении, а Билл, вежливо раскланявшись, уже собирался уходить. Меня в этой толпе он не заметил, пришлось броситься вслед за ним и довольно–таки бесцеремонно стукнуть его по плечу. Он резко обернулся и удивленно повел головой по сторонам, не находя того, кто посмел таким образом обратиться к нему: с высоты своего роста он все еще не видел меня. — Билл, но я‑то не журналист, надеюсь, со мной ты можешь поговорить… — я с улыбкой смотрел на него снизу вверх.

Лицо Рассела расцвело, он наклонился ко мне, нежно и как–то бережно обнял и сказал:

— Я рад, Алекс, что ты нашел меня. Конечно, для тебя у меня всегда есть время.

— Если помнишь, Билл, мы познакомились в 56‑м на Олимпиаде в Мельбурне. Мне было 28 лет, я был молодой тренер и, честно тебе скажу, во все глаза смотрел на ваши тренировки, в которых ты явно выделялся. И хотя тебе было всего 22 года, авторитетом, что меня поразило ты пользовался потрясающим даже у более старших игроков вашей команды. В своей книжке «Баскетбол завоевывает планету» я уже описывал запомнившийся мне случай, когда другой ваш центровой — Холдорссон случайно и слегка оцарапал тебе нос в схватке под кольцом. И до того испугался, что бросился вон из зала…

— Чего не помню — того не помню… Но если ты говоришь, что так было, то верю.

— Спасибо, Билл. Но я продолжу воспоминания. Просто, чтобы ты понял, кем ты был тогда для нас, какое впечатление произвел на меня. Ты открыл для нас баскетбольную Америку. Твоя игра под щитами, блок–шоты, подстраховка в защите, первый пас (почти всегда результативный, голевой), на мой взгляд, стали эпохой в баскетболе. Я впервые увидел центра ростом 207 сантиметров, достающего край щита. Причем, насколько я знаю, ты и просто в высоту прыгал как раз на 207… Я сразу понял, что ты будешь самым великим баскетболистом в мире. И когда наблюдал за тобой уже в Штатах, где ты выступал за «Бостон Селтикс», только уверился в своем мнении. И когда узнал, что тебя неоднократно называли «самым полезным игроком лиги», когда читал об очередной победе твоей команды, уже не удивлялся.

Билл, наши встречи всегда происходили у тебя на родине или где–то еще. И вот наконец ты в Москве… Как тебе наша столица?

— Да, я впервые в Москве и буквально очарован городом. Прямо–таки поразила красота улиц, проспектов, площадей, скверов и парков. Москвичи покорили меня теплотой, сердечностью, доброжелательностью. Что касается организации Игр доброй воли, то она выше всех похвал. Лишний раз понял, что вы можете все. Правда, у вас такой огромный опыт… Нашему Сиэттлу придется постараться, чтобы провести следующие Игры доброй воли на таком же высочайшем уровне.

— Послушай, Билл, тебе ведь, сколько помнится, как и мне, за пятьдесят. Но ты такой подтянутый, элегантный, собранный, что никак не дашь столько лет. Да еще говорят, что ты всегда строго одет, несмотря на жару, которой встретила тебя Москва… Как тебе удается быть постоянно в форме? Такое впечатление, что ты и сейчас можешь выйти на площадку и сыграть, как в лучшие годы…

— Конечно, баскетбол оставил свой след. И вообще стараюсь поддерживать тонус. Но сыграть… Нет, уже не смог бы. Правда, регулярно выхожу на площадку, вожусь понемножку с мячом…

— Хочу спросить тебя вот о чем. Повторяю: в моем представлении (да и не только моем) ты — самый выдающийся центровой в мире за всю историю баскетбола. Какова, на твой взгляд, роль центрового в современном баскетболе? Изменилась ли она с изменением правил?

— Никогда не менялась и не изменится. Центровой как был, так и остается стержнем команды, на который накручивается вся игра. Только большой центр делает большую команду. Это старая истина, она не нами придумана, однако от этого она не сделалась менее справедливой.

— Хорошо, но игра–то изменилась. Следовательно, должны были в чем–то измениться и игроки…

— Знаешь, по нынешним любительским правилам когда–то уже пробовали играть профессионалы. К тому же и у нас в НБА правила нередко подвергались корректировке. Ну и что из этого? Центровой остался главной ударной силой у щитов. И был им при любых правилах. Если центровой не выигрывает щит, не страхует партнеров, не умеет ставить заслоны и блокшоты, не организует контратаки и не успевает к их завершению — какой же это центровой? Это не центровой, каким бы высоким он ни был.

— Ты многовато хочешь, Билл. Так могут играть только самые классные центры. Ты вот так играл…

— А что изменилось? Нужно и сегодня так играть.

— Я видел всех ваших ведущих центров и, замечу вновь, считаю тебя сильнейшим…

— Любопытно услышать от тренера наших самых главных конкурентов: почему ты так думаешь?

— Ты был самым универсальным, самым стабильным, самым командным игроком. А эти качества я выделяю как главнейшие. Скажем, Чемберлен, Алсиндор (Абдул — Джаббар, Уолтон, а теперь Берд, Семпсон — выдающиеся центровые. Но… Для них самое важное — щегольнуть собственной результативностью, самим забить как можно больше. Ты же забивал очков по 12–15, что маловато вроде бы для центрового, да еще такого класса, но все равно играл лучше них. Чем ты сам объяснишь это?

— Я никогда не был жадным. Меня не интересовало, сколько очков я набрал, меня волновало только, сколько очков у моей команды. И также мыслили, а значит, и соответственно действовали те шесть–семь звезд, которые непременно были радом со мной на площадке. Мы бились за свою команду, мы считали ее турнирные очки. Я же еще могу сказать, что получал от результативного паса не меньше удовлетворения, чем от точного броска. Или: я ставлю заслон, а партнер увеличивает результат. Тоже было очень приятно. По–моему, нечто подобное исповедует и ваш Сабонис…

— Согласись, что такое мировоззрение для ведущих игроков профессионального клуба — редкость, абсолютно не характерно. Даже сейчас баскетболистов в первую очередь оценивают по их результативности, хотя это, безусловно, неверно. Что помогло вам, ребятам из «Бостон Селтикс», сделаться такими ревнителями командной чести, а не индивидуальной?

— Не что, а кто… Нас воспитал такими самый великий тренер Америки — и не только в баскетболе — Арнольд Ауэрбах. Это благодаря ему наши взгляды в корне отличались от общепринятых. Да, это был тренер… Мы любили его, и боялись, и даже ненавидели подчас, но большего авторитета для нас не существовало.

— Билл, я написал книгу о лучших баскетболистах–центровых, завершить которую и хотел беседой с тобой. Ты ведь играл против некоторых из них. Помнишь ли кого–нибудь из тех ребят?

— Очень хорошо помню Круминьша, которого, честно говоря, мы до начала олимпийского турнира опасались, поскольку были наслышаны о нем. Да и рост его впечатлял. Конечно, помню молодого Зубкова, который мне очень импонировал. Помню Петрова.

— А из сегодняшнего поколения наших центровых знаешь кого–нибудь? Что, можешь о них сказать? — Знаю многих. Приятно удивил еще в Монреале Ткаченко. И потом я не раз наблюдал за ним. Мощный — и при этом подвижный, координированный, пластичный при такой массе. Он и Сабонис — великолепные игроки. Должен заметить, что у вас всегда были классные центры. И в прежние годы, и особенно теперь. И все же мои современники из числа советских баскетболистов вряд ли могли претендовать на место в профессиональном клубе, все же играли они в другой баскетбол. А вот Ткаченко, Сабониса, я уверен, с удовольствием приняли бы в любую команду НБА. И насколько я знаю, такие предложения уже делались. Я же считаю, что им было бы полезно поиграть среди наших звезд. Выиграли бы от этого только вы — и сами ребята, и, вообще, ваш баскетбол…

— Что ты можешь сказать о сегодняшней сборной СССР?

— Честно говоря, я знаю эту команду не слишком хорошо. Все в том же турне мне приглянулись Хомичюс, Йовайша, Тихоненко. Но должен заметить, что только присутствие таких великих центровых, как те, которых я назвал, делает вашу сборную поистине великой командой..

— А ваши сборные?

— О, это очень неровные коллективы. Год на год не приходится. Обычно самая сильная подбирается к олимпиадам, послабее — к Универсиадам, а на чемпионаты мира едут далеко не лучшие. Нынешняя — не исключение. В ней нет ни одной потенциальной звезды. Может быть, Робинсон — и все. Но общий уровень баскетбола у нас так высок, а сильные баскетболисты появляются так часто (просто как грибы растут), что вам в Испании все равно будет очень нелегко… (Как в воду смотрел выдающийся атлет.)

— Вернемся к тебе, Билл. Кого ты боялся из центровых соперников?

— Никого и никогда. Но к каждому относился с большим вниманием и уважением. Постоянно думал, как играть с ними — тем же Чемберленом, Алсиндором, Уилтоном… Думал и дома, до матча, и уже на площадке.

— Билл, ты играл до 39 лет, пять раз признавался самым полезным игроком лиги, четырежды — лучшим на подборах, десять раз в составе «Бостон Селтикс» становился чемпионом НБА. А вот тренером проработал совсем недолго, хотя успехи команды продолжались: еще четыре победы были на вашем счету, пока ты был играющим наставником бостонского клуба. Почему же ты все–таки оставил тренерскую деятельность?

— Нет более тяжелой и неблагодарной профессии, нежели тренерская. Банальна истина: выигрывают игроки, проигрывает тренер. Придумана она не нами, но жива до сих пор и будет жить. Меня это не устраивало.

— Сначала ты повесил на гвоздь кеды, а затем и тренерский свисток. Не грустно, не скучно без активной работы в баскетболе?

— С 74‑го я работаю телекомментатором и по–прежнему нахожусь в гуще всех дел — в стране и в мире. Думаю, что мое понимание игры помогает ее развитию, популярности, а прежде всего повышению уровня культуры баскетбольного зрителя. Кстати, я — не исключение из правил. У нас всегда стараются привлекать к работе на телевидении, на радио лучших бывших тренеров и игроков. Так что считаю, что приношу пользу. Повторяю, тренерское дело — очень тяжелый кусок. Еще когда я был играющим тренером, я понял: надолго меня не хватит. Поэтому я просто поражаюсь твоему долголетию на этом нервном, стрессовом посту. И как ты так можешь?

— Знаешь, Билл, тренерство — моя жизнь, но тренерство — дурная привычка, от которой трудно, почти невозможно избавиться. Понимаю, что работаю на износ, но иначе не могу и другой жизни не представляю. Однако ведь и журналистика — не самая спокойная профессия…

— Да, но не тележурналистика, которая еще молода. Хотя стрессов и у нас хватает. Так что еще поживем. Тут ведь важно то, что теперь я отвечаю только за самого себя. А как тренер я отвечаю за всех и вся. И часто оказывался без вины виноватым. Честно тебе скажу, не хочется быть похожим на тебя только в одном: ведь сколько помню тебя, ты всегда был седым. Наверно, во многом это из–за твоей тренерской доли…

— Все так, Билл. И все же — останемся теми, кто мы есть и не будем гневаться на судьбу, на жизнь. Мы ведь сами выбрали свой путь. Так что пожелаю тебе, Билл, новых успехов в твоей важной работе и — до новых встреч.

— Спасибо, Алекс. А тебе желаю еще и еще приводить свои команды на пьедестал почета. Хотя ты и наш главный противник, но лично тебе я всегда желаю удачи и остаюсь твоим болельщиком…

Content

Гомельский Александр Яковлевич Центровые

Александр Гомельский Центровые

Вместо предисловия

Отар Коркия

Увайс Ахтаев

Янис Круминьш

Виктор Зубков

Александр Кандель

Александр Петров

Яак Липсо

Владимир Андреев

Анатолий Поливода

Сергей Коваленко

Александр Белов

Александр Болошев

Владимир Жигилий

Владимир Ткаченко

Николай Дерюгин

Арвидас Сабонис

Им тоже рукоплескали зрители Ильмар Куллам

Анатолий Конев

Винцас Серцявичюс

Гуннар Силиньш

Альгирдас Лауритенас

Гвидо и Таливалдис Калхерты

Аркадий Бочкарев

Евгений Никитин

Бруно Драке

Висвалдис Эглитис

Василий Окипняк

Янис Давидс

Леонид Иванов

Анзор Лежава

Николай Сушак

Амиран Схиерели

Владимир Никитин

Виктор Петраков

Андрей Лопатов

Александр Белостенный

О чем рассказал Билл Рассел Вместо послесловия