Уильям Р. Форстчен

СПУСК К ОКЕАНУ

Когда я смотрю на вас сегодня, я вижу не только обещание будущего, но также души всех тех, кто отдал всю свою преданность без остатка, чтобы мы смогли находиться здесь и праздновать этот день.

Президент Республики, Эндрю Лоуренс Кин, взял на минуту паузу. Его пристальный взгляд окинул публику, ряды новых курсантов, выпускающихся из академии, членов их семей, и тысячи людей, которые собрались, чтобы отпраздновать с ними.

В толпе, он видел немногих выживших, старых товарищей столь многих ожесточенных битв. Некоторые кивнули, заметив его взгляд, другие застыли по стойке смирно, несколько из них отдали честь, когда их бывший командир посмотрел в их сторону.

«Боже, мы действительно постарели?» задумался он. «Разве это было не только вчера, когда мы пришли в этот мир? Разве это было не только вчера, когда на этих равнинах позади Суздаля мы муштровали нашу новую армию, готовясь к нашей первой битве?»

Товарищи его молодости ушли, и было трудно смириться, что его также несло по течению к ним. Уже и они были историей былого, воспоминания увядали, бледнели, подергивались дымкой, становясь бесцветными.

Он уловил мимолетный взгляд старины Пэта О’Дональда, кобура которого уже давным-давно покинула ремень; он ушел в отставку и теперь стал популярным сенатором. Он сидел с другими высокопоставленными лицами: Уильям Вебстер — в который раз секретарь казначейства; председатель Верховного суда Касмир; Гейтс — издатель сети газет; Варинна Фергюсон — президент технического колледжа — все они постарели. Другие ушли навсегда, пересекая реку, чтобы присоединиться к товарищам, совершившим свое последнее путешествие много лет назад. Калин умер, так же как и Эмил, который, казалось, будет жить вечно, но и он отправился в заключительный сон всего лишь перед этой зимой.

Все же, в эту секунду, он видел их такими, какими они были много лет назад, солдат из его армии, Майна, Фергюсон, Мэлади, Шовалтер, Уотли и Киндред. И позади них сотни тысяч погибших за то, чтобы создать Республику, дать им благословенные дни мира, который длился в течение двадцати лет.

Внезапно он осознал, что не продолжил свою речь, но публика была вежливой. Они знали, что он ощущает в этот момент, и он видел немало тех, кто опустил голову и вытирал слезы с глаз.

Мальчики, заканчивающие морскую и армейскую академии — а они по-прежнему выглядели как мальчики — терпеливо ожидали, смотря на него, и он улыбнулся.

— У меня есть всего две вещи, которые я скажу вам сегодня.

Он взял паузу, на этот раз он с эффектной демонстрацией вышел из-за трибуны и указал на флаг Республики своей единственной рукой.

— Любите свободу. Любите ее больше чем все остальное в этом мире. Существует только одно из двух состояний в этой жизни: либо ты свободен, либо ты раб. Мы, ваши родители, сражались в войне несравнимой ни с какой-либо другой. Она велась не на завоевание. Она шла не за власть. У нее была одна единственная цель — сделать нас свободными, сделать свободными вас, наших детей, которые еще не были рождены.

— Так любите эту свободу, как вы любите ваших матерей, ваших отцов, и семьи, которые будут у вас однажды. Делайте так, и эта Республика выдержит испытание временем.

— Вторая вещь, о концепции Республики и отношения между правительством и свободными гражданами, которые вечно должны быть начеку, и разъяснение этого займет по меньшей мере час.

Он увидел немало курсантов, неловко помявшихся, пытающихся остаться вежливыми, поскольку день был жаркий, и их форменная одежда делала его еще хуже. Он улыбнулся.

— Но ваши семьи ждут вас на проводы, перед тем как вы отправитесь в расположение частей, и, откровенно говоря, за все мои годы я слышал слишком много тягучих речей, да и сам выдал не одну. Так что, я разрешаю вам уйти. Давайте закончим эту церемонию и немного повеселимся.

Раздались вежливые смешки, а несколько стариков-ветеранов прокричали, чтобы он шел на трибуну и говорил столько, сколько захочет. Он поднял руку и махнул им прекратить, а затем сошел с трибуны. Восторженный рев и аплодисменты вырвались со стороны кадетов-выпускников, и громовые овации поднялись со всего зала. Оркестр, сидящий на приподнятом подиуме позади него, встал и начал играть национальный гимн, «Боевой Гимн Республики». Через несколько секунд тысячи собравшихся подхватили его.

Эндрю посмотрел на Кэтлин, взял ее руку в свою ладонь и стиснул. Эти слова, неважно сколько раз они были спеты, всегда врезались в его душу…

— Я видел Его в сигнальных кострах сотни окружающих лагерей…

«Сигнальные костры… тугарские бивачные костры; разбившие лагерь на этом самом месте за пределами города», думал он, вспоминая жестокий холод той зимы и осаду.

— В рядах полированной стали…

Атака у Испании, хлынувшая с высот, с примкнутыми штыками — последний, отчаянный выпад, который принес нас к победе.

Он склонил голову. Последний куплет всегда заставлял его заплакать.

— Как Он умер, чтобы сделать людей святыми, позвольте нам умереть, чтобы сделать людей свободными…

Эхо последнего рефрена угасло, и хотя официальным языком Республики теперь был английский, многие пели на своих родных языках: русском, латыни, китайском, японском, греческом, валлийском, гэльском, старонорвежском и дюжине других языков, используемых в пятнадцати штатах Республики.

Когда обычай был соблюден, когда последние слова унесло прочь, курсанты разразились весельем, шляпы полетели в воздух; черные полевые шляпы пехоты, белые фуражки моряков и небесно-голубые воздушного корпуса.

Он посмотрел на Кэтлин. Не утаиваемые слезы текли у обоих, для них это была не просто еще одна государственная церемония. Она прижалась к его плечу.

— Дом будет пустым сегодня ночью, — прошептала она.

— Это произошло с тех пор, как он ушел в академию.

— Не по настоящему, Эндрю. Он был дома на каникулах, проводил выходные. Мы знали где он находился… — Ее голос сошел на нет.

— Когда-нибудь мы должны отпустить.

Она ничего сказала, и он прижал ее сильнее.

Мэдисон, их старшая дочь, была замужем и жила в Риме, где расположился железнодорожный инженерный корпус ее мужа. Другие — он старался не думать о них слишком долго. Близнецы умерли семь лет назад в эпидемии брюшного тифа, а следующей весной юного Ганса забрала чахотка.

Абрахам был последним из их детей, родился осенью после окончания войны, и он вырос слишком быстро. Эндрю видел как он пробирается через толпу, которая столпилась вокруг трибуны для выступлений. Он обнимал рукой своего ближайшего друга, Шона О’Дональда, одетый в небесно-голубую униформу только что облеченного полномочиями пилота.

Эндрю быстро утер слезы, и Кэтлин, заставив себя улыбнуться, подошла, чтобы обнять его. Мальчики остановились, усмехнулись, и оба взяли под козырьки, отдавая честь президенту. Эндрю надел цилиндр, и ответил на салют. Шляпа, на самом деле целый церемониальный аксессуар президентства в этом мире, заставляла его чувствовать себя весьма смущенным. Старина Калин был первым, кто внедрил цилиндр, черный пиджак, бакенбарды до подбородка как у легендарного Линкольна, и навечно впечатал в разум населения, что президенту полагается это носить. В первый срок в качестве президента, Эндрю скрепя сердце принял это.

Согласно положению Конституции — президент мог служить только один шестилетний срок, и в течение двенадцати лет он был вне политики, хотя и согласился занять должность в Верховном суде и, в то же самое время, он вернулся к своей первой профессии — университетский профессор.

Однако, Чинский кризис, заставил его вернуться на политическую арену. Чины создали нечто, чего он всегда надеялся избежать, политическую партию, основанную на мощи одной этнической группы, катастрофическое развитие для нации, он мечтал каким-то образом объединить их вместе в единое целое, которое игнорировало национальное происхождение и расу.

При написании Конституции он (и никто бы не допустил, что это было преднамеренно) не оставил каких-либо ограничений против непоследовательных сроков, и благодаря этому снова баллотировался на пост президента. Чины организовали оппозицию, но все остальные штаты объединились в поддержку Кина и это стало решающим. За первые сто дней работы он протолкнул дюжины законопроектов и ряд конституционных поправок, ключевой из которых было введение навсегда английского в качестве официального языка государства. Аргумент был прост: из всех боевых частей, солдаты 35-го Мэнского полка и 44-й Нью-йоркской батареи, которые не входили ни в какую конкретную группу, сражались, чтобы освободить всех людей. Английский язык был компромиссом, который не предпочитал ни один штат Республики над другими.

Он выдержал это, охладил кризис, и, в сочетании с бурным экономическим ростом, в настоящее время Республика процветала.

Кэтлин шагнула мимо него, обнимая Абрахама. Мальчик, снисходительно улыбаясь, посмотрел на Эндрю. Он понимал, что его мать никогда не согласится с тем, что он уже вырос.

Он видел Кэтлин в белом цвете лица мальчика, в слабом рыжем оттенке в волосах, но он видел в мальчике и свои собственные глаза, бледно-голубые, зато глубокие и наполненные энергией.

Шон О’Дональд стоял за его спиной, такой непохожий на своего отца, так много от матери римлянки; высокий, стройный, темные глаза, черные как смоль волосы. Так же похож на свою мать и в душе; тихий, замкнутый, великолепный ум. Трудно было поверить, что здесь находился сын драчливого артиллериста Пэта О’Дональда.

Пэт подошел сзади к парням и хлопнул их обоих по плечам. — Поздравляю, мои мальчики, — сказал он голосом наполненным эмоциями.

Он тяжело дышал, нездоровый румянец на лице ярко-красного цвета из-за полуденной жары, и, несомненно, из-за «глотка жестокости», как он выражался, которое все больше и больше влияло на его жизнь. На протяжении всей войны Пэт упивался напряжением битвы, но после смерти Ганса, казалось, что что-то ускользнуло. Как и многие ветераны, он увидел больше, чем любой человек мог бы вытерпеть и вынес слишком много тягот и это его терзало.

Шон напрягся и повернулся к отцу. — Доброе утро, сэр, и благодарю вас.

Эндрю на секунду поймал взгляд Пэта. Казалось, что он хотел обнять мальчика, но вместо этого просто протянул свою мускулистую руку, которую Шон взял, подержал секунду, и отпустил.

Абрахам наконец-то освободился от полных слез объятий матери, отступил назад и улыбнулся.

Еще двое свежеиспеченных офицера подошли к ним и Эндрю повернулся, чтобы приветствовать их.

— Отец, — заявил Абрахам, — представляю двух моих друзей, офицер летного состава Адам Росович и офицер летного состава Ричард Кромвель.

Два офицера встали по стойке смирно и отдали честь. Эндрю вернул салют, его старая военная выправка по-прежнему была с ним, а затем протянул руку.

Адама он смутно знал в лицо, Кромвель вызвал разногласия, которые окружали его поступление в Военно-морскую академию. Его отец, в конце концов, был главным предателем войны; раздутый злодей во многих мелодрамах, так популярных сейчас в театрах. Он был старше большинства курсантов на пять лет, его мать — рабыня мерков, была их тех, кто пережил убойные ямы и истребления, которые уничтожили большую часть карфагенян, когда войны закончились.

Когда Кромвель представил себя приемной комиссии, претендуя в качестве сына ветерана исконного янки, пришедшего в этот мир, это вызвало бурю возмущений и он, сначала, получил отказ. Тогда Эндрю прямо вмешался, создав специальное постановление, что любой сын янки может претендовать на прием, если он прошел комиссию по здоровью.

Он посмотрел в глаза Кромвеля, он ни разу не встречался с ним, и в этот момент судил о своем решении. Кромвель смотрел в ответ непоколебимо, и он почувствовал, что горькие годы выживания в качестве раба породили прочность в молодом человеке, которая теперь присутствовала лишь в немногих в этом поколении, выросшем в мире без войн.

Он был почти такого же роста в шесть футов и четыре дюйма, как и Эндрю и был стройным, по существу выглядя худым, что было явным признаком недоедания, которым он страдал, когда рос ребенком рабом во вражеском лагере. Но было очевидно, что он был крепким, его жилистое туловище выглядело подтянутым и сильным. Его левую щеку отмечал бледный шрам, который разрезал ее от уха до уголка рта, скорее всего результат удара хлыста или кинжала, и Эндрю подозревал, что если молодой человек снимет мундир, то откроется его тело, испещренное такими же шрамами.

Миллионы чинов и карфагенян пострадали таким образом, когда орды остановились и прекратили свою вечную миграцию, чтобы сражаться с Республикой, превращая людей этих двух стран в рабов и источник пищи. То, что какие-то дети того поколения выжили было чудом. Когда мерки покидали Карфаген, они систематически уничтожили более миллиона человек. Кромвель был лишь одним из нескольких тысяч детей, которые выжили в том кошмаре.

Его хватка была крепкой. Он заколебался на секунду, а затем, наконец, заговорил.

— Г-н Президент, благодарю Вас за вмешательство в моих интересах.

— Не благодарите меня, Кромвель. Хотя некоторым плевать на имя, которое вы носите, я скажу, что я знал вашего отца и верю докладам, что в свои последние мгновения он изменил отношение и умер, служа Республике. Я думаю, что мы сделали правильный выбор, сделав ставку на тебя, сынок. Просто докажи нашу правоту.

Кромвель торжественно кивнул в знак благодарности, его мрачные черты вновь показали прочность, что, как почувствовал Эндрю, может быть опасным в бою.

— Отец, мы получили приказы. Мы отправляемся сегодня вечером, и мы вроде как хотим… — голос Абрахама затих.

Эндрю посмотрел на сына. Такой контраст, подумал он, между его собственным мальчиком и Кромвелем. Абрахам, родившийся после войны, знал лишь мир и видел старый конфликт в туманном, романтическом свете. Кромвель был достаточно взрослым, чтобы знать разницу, и был вылеплен этими знаниями. Эндрю задумался о том, как его мальчик будет выглядеть через год, и почувствовал внезапный укол страха.

Что-то происходило, за пределами их освоенного мира, и все его старые инстинкты подсказывали ему, что на горизонте идет шторм. Он боялся, что вскоре он накроет их и возможно сметет с лица земли его сына.

Абрахам ожидал ответ, и Эндрю заставил себя улыбнуться.

— Я знаю, отправляйтесь в «Мышь» на сколько-нибудь.

«Ревущая Мышь» была таверной в ведении одного из племянников экс-президента Калинки, легендарным пристанищем среди курсантов. Это место было предположительно строго запретным, пока они находились в академии, но оно бы давно обанкротилось, если бы это правило соблюдалось.

— Ваши назначения? — спросил Эндрю.

— Вы знаете, куда я отправляюсь, и, сэр, это беспокоит меня, — заявил Абрахам.

— Приказы должны быть исполнены, нравится ли тебе это или нет, — с притворной строгостью сказал Эндрю. — Тот факт, что ты назначен в штаб генерала Готорна, не имеет ничего общего с политикой. Ты попал в лучшую пятерку в своем классе, это обычная штатная вакансия, поэтому нет смысла говорить о нем.

Это была откровенная ложь, но после всех лет службы, он чувствовал, что имеет право на то, чтобы его единственный оставшийся в живых сын был в безопасности на некоторое время.

Абрахам оглянулся на друзей, очевидно, слегка с облегчением из-за заявления отца, который показал, что он не пытался вытянуть для него такое лакомое назначение.

— А остальные? — спросил Эндрю.

— Офицером воздушной разведки на «Геттисберг», — ответил Кромвель.

— Комитет по разработке морской артиллерии, — ответил Росович, со слабой ноткой разочарования в голосе.

— Вы не выглядите счастливым, лейтенант, — сказал Эндрю с улыбкой.

— Ну что вы, сэр, это не так.

Это была явная ложь.

— Он хотел назначение в полевую артиллерию, — вмешался Абрахам, и Эндрю почувствовал, что его сын играл в небольшую игру. Скорее всего, Адам надавил на него, чтобы попытаться в последнюю минуту изменить назначения.

— Г-н Росович, если вы были отобраны в Комитет по развитию, то это, несомненно, потому, что профессор Фергюссон попросила за вас. Я предполагаю, что вы были среди лучших в вашем классе в летном инженерном искусстве.

Адам нехотя кивнул головой. — Да, сэр, это так.

— Тогда самой лучшей службой, которую вы можете совершить для Республики — принять это назначение. Не волнуйтесь, в дальнейшем у вас будет много шансов для попадания в летную эскадрилью.

Адам вежливо улыбнулся, его маневр очевидно провалился.

Шон О’Дональд, который тихо стоял в стороне, наконец, заговорил. — Офицер воздушной разведки на «Геттисберг» также, сэр, — заявил он.

Пэт с тревогой посмотрел на Эндрю, и в этом проблеске был едва различимый признак того, что Пэт предпочел бы нечто гораздо безопаснее.

— Они должны высоко ценить ваши способности, чтобы определить вас на наш новейший бронированный крейсер военно-морского флота.

— Я просился на него, сэр.

Эндрю кивнул, ничего не говоря.

Он посмотрел на четверку молодых офицеров, все они наполнены такими надеждами и энтузиазмом в этот день, все выглядят настолько правильными и элегантными в своих мундирах. В толпе, собравшейся под платформой, он увидел немало терпеливо ожидающих девушек, пристальные взгляды которых остановились на выбранных ими ухажерах. Он улыбнулся про себя, интересно, как долго товарищи на самом деле останутся вместе в «Мыши», прежде чем тайно отправятся на финальное, краткое свидание. Все они должны были отправиться за пределы столицы сегодня. Это была еще одна традиция службы, отправлять новых курсантов в выпускной день, и он полагал, что некоторые дадут обещания жениться, как только первые шесть месяцев их периода службы истекут. Он тихо молился, чтобы они все еще были бы живы, чтобы сдержать эти обещания.

— Идите, мальчики. Абрахам, мы с твоей матерью увидим тебя позже на станции.

Четыре товарища, снова с улыбкой отдали честь, повернулись, спрыгнули с платформы и исчезли в толпе. Мысли Эндрю вернулись к текущим делам. Его ждали другие обязанности, конгрессмен из Константинополя, продажный до мозга костей, искал очередную работу в правительстве для «племянника». И Отец Касмир, теперь член Верховного суда, хотел в который раз поспорить о Предложении Минга. Позади них, Эндрю мог представить себе всех других соискателей: политики, прихлебатели, критики и фальшивые воспеватели.

«Итак, сейчас я выгляжу словно Линкольн», подумал он, рассеянно вытягивая руку и прикасаясь к седовласым бакенбардам, которые Кэтлин, наедине, продолжала угрожать остричь, пока он спит. Когда он посмотрел на нее, его охватила вспышка гордости и любви, она уже овладела собой. Она повернулась так, чтобы отвлечь сенатора, который, как она знала, вызывал у Эндрю раздражение, очаровывая мужчину комплиментами о его слишком молодой жене.

Пэт протиснулся ближе.

— Временами я хочу, чтобы мы могли стереть все эти годы, вернуться в нашу фронтовую палатку, и разделить бутылку с Эмилем и Гансом.

— Старые деньки ушли, Пэт. Сейчас новая эра.

— О, да, я знаю, Эндрю, дорогой, я знаю. Просто трудно поверить, как все быстро изменилось.

— Твой парень выглядит соответствующим требованиям. Он добьется успеха.

Пэт опустил голову, и явственно слышимый вздох вырвался из него.

— Он никогда не заинтересуется мной, ты мог видеть это сегодня. Я пытался загладить свою вину, я пытался.

Эндрю молчал — а что можно было сказать? Мальчик, как и Абрахам, родился осенью после окончания войны, его мать римская аристократка, племянница старого Проконсула Марка. И Пэт на ней так и не женился. Эндрю, Эмил и все друзья Пэта пытались толкать его в этом вопросе, но он смеялся, потом вздыхал и говорил, что он никогда не сможет быть на привязи, и Ливия, его милая, это понимает.

И все же она дала мальчику фамилию отца, вырастила его с любовью, и ждала солдата, которого она любила, надеясь, что однажды он признает правду об их союзе. Она умерла в ожидании. Только тогда Пэт понял свою ошибку, но уже было слишком поздно. И хотя теперь мальчик признавал отца, никакой любви не было.

Пэт задумчиво наблюдал за тем, как его сын присоединился к остальным, исчезая в толпе.

— Пэт, позже мы должны поговорить.

— О чем?

— Я не хочу, чтобы что-то из этого просочилось, но мне нужно знать твое мнение о последних событиях.

Три события, не связанные на первый взгляд, произошли в прошлом месяце, и только он был посвящен во все из них. Первые новости принес Готорн; отклонение замеченное неделей назад у ничем не прославившейся заставы, прозванной «Мост Тамиры», где разразилась перестрелка между кавалерией и бандой конных бантагов. У одного из мертвых бантагов нашли револьвер. Это был не старый осколок Великой войны, а современное оружие; на самом деле, лучше, чем что-либо из того, что Республика могла произвести.

Вторым был политический вопрос: еще одна вспышка движения Хинг Ша в Чине, призывающему к отделению от Республики и отказу от договора с бантагами. Раздражающее безумие, которому придется отдать еще больше времени и сил, чтобы попытаться удержать расширяющуюся Республику вместе и сохранить ее от раскола на соперничающие государства.

Однако именно третье событие беспокоило его больше всего. Он ловил себя на мыслях о нем, даже когда выступал на трибуне сегодня, в день, который, как предполагалось, являлся днем счастья и гордости. Курьер, доставивший запечатанную депешу от генерала Булфинча, штаб которого находился ниже Константинополя, главной базе Республиканского флота в Великом Южном море, прибыл всего за несколько минут до того, как он сегодня утром покинул Белый дом.

Торговое судно, о котором все думали, что оно погибло в шторме два месяца назад, медленно тащась вошло в гавань прошлой ночью. Его доклад был леденящим душу.

Заведенный бурей далеко на юг, дальше, чем кто-либо заходил и вернулся, чтобы что-то рассказать, капитал корабля сообщил, что они высадились на острове мертвых. Там они нашли человеческий город, который, очевидно, был уничтожен в предыдущем году.

В городе жили тысячи людей, и он не стал жертвой пиратов Малакки, которые являлись основной проблемой флота в последние годы. Город был разрушен до основания, и некоторые останки мертвецов показывали, что они были съедены. Один матрос, ветеран Великой войны, сказал, что это было похоже на Рим после осады. Здания были разнесены на части артиллерийским обстрелом, и улицы по-прежнему были завалены обломками и стреляными гильзами, и следами крушения воздушного корабля.

Однако город находился более чем на пять сотен миль южнее линии, проведенной по договору с посольством казанов. Присутствие судна в этих водах было прямым нарушением договора и, следовательно, нельзя было официально выполнить никакого запроса на встречах, происходящих дважды в год с послом казанов на нейтральном острове на пограничной линии. Чтобы узнать больше ему придется воспользоваться другими средствами.

Пэт, смотря на Эндрю, чувствовал его беспокойство, и приблизился. — Это казаны, не так ли? Что-то было обнаружено в последнее время.

Отблески былого пламени в глазах Пэта забеспокоили Эндрю, каким-то образом они также возродили что-то в его собственной душе, что-то, что он предпочел бы оставить навеки похороненным.

— Как ты узнал? — прошептал Эндрю.

— Эндрю, дорогой, я чувствую запах войны за тысячу миль. Я уже говорил тебе последние годы, там должно быть что-то еще, и я вижу это в твоих глазах.

Эндрю посмотрел на него внимательно. Он что-то утаивал.

— Ладно, — усмехнулся Пэт, — один из моих офицеров увидел курьера и порасспрашивал этим утром бригаду поезда. Они говорят, что доки и сортировочные станции уже вовсю гудят об этом. Что-то приближается, Эндрю, что-то большое, нечто хуже, чем мы когда-либо знали. Ты ощущаешь это тем же самым способом, как ты чувствуешь бурю задолго до того, как увидишь ее.

Эндрю кивнул, смотря на счастливую толпу, наслаждающуюся этим днем мира; нетерпеливые мальчишеские лица новых офицеров, гордые взгляды родителей, многие из которых были ветеранами, как и он сам.

Мы были настолько же молодыми, осознал Эндрю, когда сражались в нашей войне. Мальчики на самом деле сбегали, чтобы посмотреть на «слона», никогда и не мечтая, что он приведет нас в этот безумный, ужасный мир, и хотя мы были мальчиками, мы быстро стали солдатами.

На мгновение он заметил своего сына на краю толпы, текущий поток курсантов направлялся к традиционному «водопою», на один последний танец, перед отправкой к месту службы.

— Если то, что случилось с эти городом это признак того, кто такие казаны, то будет война. Но это будет их война, — прошептал он, кивая на молодых курсантов, — и Бог им в помощь.

Глава 1

Ханага ту Зартак, карт Синего Знамени империи казанов, покинул свою каюту и вышел на бак своего флагмана, огромного линейного крейсера «Халанага». Полторы тысячи его последователей, воздев в небеса сжатые кулаки, приветствовали его появление триумфальным ревом, эхом прокатившимся по рядам.

Его взгляд охватил собравшихся, а потом он поднял глаза на флот, состоящий из почти сотни судов, которые уже сейчас выходили под парами в море. Быстроходные фрегаты пропахивали рябь морских волн, брызги взмывали вверх, преломляя лучи утреннего солнца так, что казалось, словно ливни ярко-красных рубинов низвергались через их палубы. Вода вспенилась за кормой фрегатов, прыгнувших вперед, чтобы занять позицию в авангарде армады. Вздымающиеся волнами облака черного дыма, клубящиеся из их дымовых труб, хлестнули по ветру.

За ними шли бронированные крейсеры, несколько судов более старой конструкции по-прежнему щеголяли мачтами, с которых сегодня утром сняли паруса. И, наконец, пошел его корабль и пять других огромных линейных крейсеров флота Синего Знамени.

Гавань Кревага, известный человеческому скоту, который населял его, как Крит, уже лежал за кормой, дымящиеся руины их города являлись маяком, который, как он знал, привлечет флот Красного Знамени так же, как запах гнилой падали привлекает пожирателей мертвечины. Человеческий город находился под прямым управлением его брата, поскольку его угольные шахты были ценным источником топлива для его флота. Маневры последних шести месяцев, прочесывание Критских островов, уничтожение базы снабжения брата и человеческих рабов, изменило ход войны, сдвигая баланс обратно в его пользу. Долгожданное окончательное столкновение произойдет сегодня, решая, удержит ли он трон или его брат, Ясим Узурпатор, добьется доминирующего положения.

Ревущие возгласы его верных людей, которые неслись эхом и отражались снова и снова, подхватили другие корабли идущие курсом поблизости. Легкий фрегат, мчащийся под всеми парами, пересек курс за кормой его корабля, пропахал вихревой след, его нос, подброшенный высоко в воздух, обрушился вниз в шквале брызг. Воины Шива, люди выведенные Святым Орденом Шива, выстроились на палубе с поднятыми кулаками, их отдаленные крики повторялись эхом.

Он своим видом признал их воинское приветствие, но сердце похолодело при взгляде на них. Орден был единственным победителем на протяжении всего этого конфликта, который стравил членов семьи Зартак друг на друга. Пять братьев обернулись один против другого, и теперь осталось только двое, Ясим и он сам. Но всегда рядом находился культ Шива, заявляя святой нейтралитет и медленно набирая силу.

Он щедро заплатил за их услуги, опустошив казну за воинов и убийц, которые отправили на тот свет двух его братьев и различных родственников. Как только сегодняшний день закончится, наступит пора посчитаться с культом Шива. Это уже было запланировано, и он увидит это вплоть до самой кровавой развязки.

Он посмотрел через плечо на храмовое помещение, расположенное в кормовой части переднего мостика. Хазин, его личный священник из Ордена, ступил на мостик, сопровождаемый парящим облаком душистого ладана. В его руках лежал Святой Гир, текст Пророка Вишта, Того, кто шел между звезд.

Когда Хазин поднял книгу над головой, все замолчали. Многие пали на колени и опустили голову ниц — Хазин, на древнем языке, призвал благословение. Ханага пережил ритуал. Это было, в конце концов, частью игры власти. Молитва закончилась, он отступил назад и опустил голову, чтобы поцеловать священный текст, затем повернулся к собравшимся.

— Сегодня тот день, когда мы провозгласим победу! — закричал он, и громкие вопли одобрения встретили его слова.

— Сегодня тот день, к которому мы стремились, день, в который закончится ожесточенная распря, вызванная всеми теми из моего клана, кто желал предъявить права на империю. После сегодняшнего дня, мои товарищи, этому наступит конец. Мы вернемся домой, и снова узнаем мир.

— Сигнал с фрегата «Кинувия», мой господин.

Один из офицеров связи почтительно стоял рядом с ним, не решаясь прервать. Ханага кивнул ему продолжать, даже при том, что возгласы одобрения один за другим эхом оглашались с бака.

— Вражеский флот из семи линейных крейсеров в поле зрения.

Ханага повернулся и посмотрел на группу офицеров штаба собравшихся вокруг него. — Разве это не так, как я сказал, что это так и будет? Флот Красного Знамени принял нашу приманку. Сегодня, мои товарищи, мы увидим моего брата побежденным.

— Ваше величество, это еще не все, — прервал офицер связи.

Ханага посмотрел на старого, поседевшего офицера, верный воин, который остался на его стороне, когда столь многие другие ушли к Узурпатору. Он почувствовал напряжение в его голосе.

— Продолжай.

— Сэр, фрегат «Кинувия» также сигнализирует, что на их палубу упало сообщение с дирижабля-разведчика. За флотом Красного Знамени, также приближается флот Белого Знамени вашего двоюродного брата Сара, он находится в пятнадцати лигах к юго-востоку позади Красного флота.

Ошеломленный, Ханага ничего не сказал. Козни на протяжении жизни научили его надевать на лицо маску равнодушия, и, тем не менее, те, кто знал его, заметили вздох, увидели нервное мерцание его глаз, когда он пытался не потерять контроль над собой.

Он кивнул, глядя в сторону, задумавшись, сколько капитанов других кораблей в этот самый момент читали те же сигнальные флаги. Когда этот день закончится, если он все еще будет жив, он выпотрошит капитана «Кинувии» за этот либо глупый, либо предательский ход, подрывающий моральный дух.

— Это не имеет значения, — наконец, тихим шепотом ответил Ханага. — Пусть мой кузен присоединяется к моему брату. Пятнадцать лиг дают нам три часа, прежде чем они подойдут на дистанцию поражения. Мы разгромим моего брата, прежде чем они прибудут. Мы разрешим этот вопрос сегодня. — Он внимательно оглядел собравшихся вокруг него. — Решим здесь, сейчас!

Все молчали.

— Идите на свои места мои «анду», мои братья по крови. Ни слова вашим подчиненным, что Сар предал нас.

Офицеры молча покинули мостик, в то время как флейтист проиграл сигнал занять места по боевому расписанию. Моряки, низшие по рангу, по-прежнему в неведении о новостях, побежали к своим постам, энергично улюлюкая.

Ханага поднял бинокль и навел его на линию горизонта. Да, он смог рассмотреть головные корабли флота своего брата на краю небосклона, темного из-за дыма. Они быстро приближались. Он задавался вопросом, были ли их угольные бункеры почти пусты.

Голос благоразумия шепнул ему отступить. Остров позади него лежал в дымящихся руинах. Обширные запасы угля, сотни тысяч тонн, достаточных для снабжения топливом всего флота в течение месяца, являли собой бушующий ад. Столб дыма, словно маяк, был виден на расстоянии в сотню миль.

Отступить назад, вытянуть его. Его войска заняли бы холмы над городом и препятствовали бы любой попытке врага добыть уголь. Но если его двоюродный брат действительно предал его и перешел на другую сторону, он не мог колебаться. Он должен был уничтожить своего брата сегодня.

Проклятый Сар. Шансы были, что он перейдет на его сторону еще раз, перебежав к победителю этого боя. Отступить сейчас значит показать страх, и тогда Сар наверняка присоединится к Ясиму.

В течение секунды в поле зрения пронесся дирижабль, сопровождаемый полосой дыма. Воздушная битва, начавшаяся еще до рассвета, продолжала бушевать над флотом. Он опустил бинокль. Дирижабль находился на расстоянии в несколько миль, пламя лизало крыло левого борта. Несколько воздушных судов Красного Знамени прицепились к нему, петляя туда-сюда, вспышки света мерцали от их носовых и верхних стрелков. Горящее левобортное крыло воздушного корабля сложилось, и судно по спирали пошло вниз, шлепнувшись в море. Самолеты Красных, ловко изворачиваясь, вышли из боя, вылетев за пределы дистанции поражения орудий одного из фрегатов, вода, от упавшего дирижабля, брызнула вверх в нескольких сотнях ярдов от него. Самолеты по спирали пошли вверх, набирая высоту.

Назойливые мухи, думал Ханага, редко способны повредить линейный крейсер, но, тем не менее, весьма надоедливы. Он навел бинокль на горизонт. Было трудно различить, но он подумал, что смог разглядеть наблюдательную вышку линейного крейсера, точку между морем и небом. Горизонт был затянут узкой полосой черного дыма, которая продолжала расширяться, достаточный знак того, что весь флот приближался.

Его фрегаты, рванувшие вперед со скоростью почти пятнадцать узлов, в настоящее время находились более чем в лиге впереди и рассредоточивались, в то время как крейсерская эскадра двигалась с наветренной стороны, оставаясь в боевом построении — строй кильватера.

Подойдя к бортовому лееру, он посмотрел в сторону кормы, обратно на Кревагу. Человеческий город пылал, отмечая место заклания сотни тысяч, город, который являлся частью исконной вотчины его брата-предателя. Вот вам и покровительство Ясима. Город кормил воинов его флота в праздничной оргии, которая длилась три дня и три ночи.

Мостик вокруг него очистился, все уважительно ретировались, и он увидел священника Святого Ордена. Он указал Хазину подойти к нему.

— Ты заверил меня, что Великий Магистр позаботился о Саре, — прорычал он, понизив голос, чтобы никто не слышал разговор.

— Я это сделал, Ваше высочество.

— Я опустошил мою казну, отдав всю её твоему Ордену. Вчера, когда мы напали на этот город, твои драгоценные воины Шива не прибыли, как ты обещал.

— Ваше величество, вы знаете, к югу отсюда пронеслась буря. Она задержала транспорты.

— А теперь Сар присоединился к моему брату? Слишком много совпадений, священник. Слишком много.

— Ваше величество, я могу заверить вас, что Орден выполняет свои соглашения.

Ханага насмешливо фыркнул. — Если бы я верил всему, что ты рассказывал мне, Хазин, я бы сдох несколько лет назад. Я не верю в совпадения. Я заплатил более тридцати миллионов Великому Магистру, чтобы использовать Шив и тем самым сохранить моих воинов, и еще тридцать, чтобы быть уверенным, что Сар либо присоединился ко мне, либо был бы убит.

— И я могу обещать вам, что он присоединился к вам. Да, его флот плывет позади вашего брата. А почему? Подождите, пока битва забьет ключом, и вы увидите.

Ханага повернулся и поймал взгляд офицера своей охраны, указывая ему подойти. — Этот священник уверил меня, что Сар на нашей стороне.

Охранник, хорошо понимающий тон своего хозяин, ничего не сказал, ожидая, что будет дальше.

— Если суда Сара откроют по нам огонь, я хочу, чтобы ты вырезал его сердце.

Взгляд Хазина не дрогнул. — Я могу заверить вас, государь, — прошептал он, — такие театральные заявления являются пустой тратой времени для нас обоих. Вы увидите правду достаточно скоро.

Не обращая на него внимания, Ханага отвернулся, подняв бинокль для тщательного осмотра приближающегося флота.

Дым на горизонте продолжал расширяться в стороны. Наблюдательная вышка крейсера сейчас поднялась высоко над горизонтом, и он также увидел еще несколько. Расстояние должно быть было менее семи лиг.

Ханага повернулся к помощнику и приказал ему передать мастеру-наводчику, чтобы он обязательно держал прицел на ведущем линейном крейсере.

Скорость немного упала, поскольку часть пара была выделена от двигателей к силовым установкам шести бронированных турелей, по две на носу, в средней части судна и на корме. Громоздкие башни начали медленно поворачиваться в сторону левого борта, а затем обратно к правому, проверяя свой угол горизонтальной наводки. Когда они это выполнили, единственное тяжелое орудие в каждой башне поднялось, а затем опустилось. Более легкие башенки, расположенные под ними на нижней орудийной палубе, сделали то же самое, но они приводились в движение мускульной силой расчета из полудюжины матросов, поворачивающих рукоятки горизонтальной наводки.

На крышах основных турелей, артиллеристы, управляющие паровыми многоствольными пушками, были заняты загрузкой обойм боеприпасов. Корректировщики внимательно просматривали небо над головой, наблюдая, как дирижабли петляли, двигаясь то взад, то вперед, завязывая перестрелки, маневрируя за лучшую позицию в воздухе.

Еще один пошел по спирали вниз, на этот раз с отличительным раздвоенным хвостом и единственным основным крылом самолета Красного Знамени.

— Сир, я хотел бы отметить, что если бы Сар не выполнил свои обязательства, он бы шел с вашим братом. Вместо этого, он располагается дальше назад, — прошептал Хазин, осмелившись подойти и встать рядом с Ханагой.

Ханага чувствовал прохладное беспокойство, что священник стоял так близко к нему. Орден Шива, когда-то был просто еще одним культом, в настоящее время обладал такой властью, что его боялись даже представители Золотой Семьи Трона. В конце концов, именно он впервые использовал их, чтобы убить своего старшего брата за контроль над троном. Хазин был инструментом за кулисами той первой договоренности и в течение последних двадцати лет конфликта Хазин оставался на его стороне.

— Я бы интерпретировал это как то, что Сар идет под полными парами, — продолжил, тихо шепча, Хазин. — Твой брат пытается избежать столкновения с ним и сближается в первую очередь с нами. Это не предательство, это выполнение соглашения.

Ханага оглядел его. Да, у священника действительно есть «чувство», порой нервирующая способность читать мысли. Вот почему он завел такого отличного правдовидца, того, кто мог читать мысли неосторожных, которые не знали, что Магистр-священник Ордена часто прячется за троном на аудиенциях.

Он чувствовал глаза священника, смотрящие на него, пронизывающие насквозь, как будто глядящие прямо в его душу. Он знал, что священник пытался получить преимущество, и он удержал взгляд на мгновение, потом откинул голову и рассмеялся.

— Существует игра в игре, священник, и в этот момент я просто пробьюсь по прямой и посмотрю, будет ли Тенга, — когда он произнес имя Бессмертного, он ненадолго опустил голову, — со мной или нет.

Священник улыбнулся. — Я никак и не подозревал, что вы спустя все эти годы, остались религиозным. Вы используете меня также, как вы используете любого другого.

— Все же однажды я назвал тебя другом.

Он позволил себе улыбнуться, когда сказал слово «друг». Это на самом деле являлось правдой. Они были одного и того же возраста. Хазин вышел родом из бедной семьи и его отправили стать приятелем и компаньоном принца, пока он не ушел, чтобы вступить в Орден. Орден вернул его, десять лет спустя, в качестве консультанта и посредника к брату, который убьет другого брата и таким образом начнет кровавую гражданскую войну, которая уничтожала Империю.

— Однажды?

— У тебя свой путь, у меня свой. Кроме того, ты не раз говорил мне, что только у дураков есть друзья, и императоры-глупцы долго не живут?

— Нет, у вас по-прежнему есть друзья, Мой Император. Разница, по крайней мере, для ваших друзей в том, что если вы решите избавиться от них, вы дадите им безболезненную смерть.

Хазин улыбнулся. — Ваше предложение, чтобы мое сердце вырезали, а не отправили меня в амфитеатр, не это ли знак дружбы в нашем мире?

— Если я хочу быть императором, мне нужно в первую очередь быть безжалостным, даже к друзьям, если это будет необходимо. Ты не раз говорил мне эти слова. «Чем больше власти вы ищете, тем меньше вы должны позволить себе любить. Для абсолютной власти, не позволяйте никому войти в ваше сердце». Так записал Пророк Батула.

Хазин улыбнулся. — Я учил вас этому, вы знаете.

— Да, я знаю.

Император продолжал взирать на Хазина в течение пары секунд, как будто пытаясь оценить что-то, а затем отвернулся, нарочито сосредоточив внимание на приблизившемся флоте брата. Корпуса линейных крейсеров, и даже фрегатов, были явно различимы в поле зрения. Расстояние стало менее четырех лиг.

Позади него, экипаж на мостике был занят работой. Мастер-наводчик тихо общался по переговорной трубке с дальномерщиками, расположившимися внутри наблюдательной платформы, которая взлетела на сотню футов над мостиком. После получения отчета, он придвигал к себе еще одну доступную трубку и передавал информацию на турели, где выставлялись вертикальные углы наведения орудия. Технически, два флота были уже в пределах досягаемости. Самые тяжелые орудия могли легко добить на четыре лиги. Но еще никто не мог справиться с двумя задачами дальнобойной артиллерии: стрельба из оружия с неустойчивой платформы корабельной палубы и поражение движущейся мишени.

Хазин покинул Ханагу и пошел в небольшой храм. Он вышел через минуту, ведя с собой человека, мужчину — одного из Шива.

Ханага смотрел на него с опаской, так на них смотрели все представители его расы, из-за Шива, хотя эти особи человеческого скота, были не совсем из него. Орден экспериментировал в течение десяти поколений, выводя из людей идеальных воинов империи; величайшая жертва в угоду желаниям Тенги. Ходили слухи, что на островной штаб-квартире Шива, скрещивание представителей расы также было расширено на древнюю кровь.

Этот человек был гораздо выше, чем обычный скот, хотя и не такой высокий, как носители крови Орды. Лицо бледно-оливковое, кожа — смешение всех различных видов скота, поскольку селекционеры Ордена подыскивали во всех человеческих расах по главным критериям — физической силе и выносливости, которые они потом развивали. Этот образец, даже для Шива, был совершенством: на его мощном голом теле, благодаря легкому лоску пота, покрывающему его, выделялись четко выраженные мышцы.

Он стоял неподвижно, не показывая ни малейшего следа страха.

Хазин вышел перед ним, вытаскивая острое как бритва лезвие, которое блеснуло в солнечном свете, и поднял его перед глазами Шива.

— Ты видишь, что я держу?

— Мое освобождение, — прошептал он в ответ.

Хазин кивнул и начал свое ритуальное пение на древнем языке, Шив присоединился к нему в молитве. Многие из тех, кто находился на мостике, смотрели со смесью любопытства и страха.

Молитва закончилась, Хазин вручил кинжал Шиву и сделал шаг назад. Недолго думая, тот вывернул лезвие и перерезал собственное горло, врезаясь с такой силой, что Ханага слышал трение отточенной стали по позвоночнику.

Удивительно, но жертва стояла неподвижно, едва дрогнув, когда кровь фонтаном ударила Хазина, разбрызгиваясь по палубе.

Шива продолжал смотреть на Хазина, и на самом деле проявил проблеск улыбки, когда священник протянул руку и накрыл глаза жертвы.

Наконец, его ноги подогнулись, и тело упало, кинжал выпал из его руки. Со стороны экипажа на мостике возрос одобрительный шум; жертва явила хороший знак.

Двое послушников Ордена, которые поспешно выбежали из небольшого храма, закрепили петлей гардель вокруг его ног. Их облик был скрыт под одеждами. Схватив другой конец веревки, они подняли тело вверх, ветер разбрызгал кровь по всей палубе. Тело остановилось в конечном итоге под башней поста управления артиллерийским огнем, где оно повисло, раскачиваясь в такт колебаниям корабля, разрезающего вспененное море. Тот же самый ритуал был совершен на всех остальных кораблях флота.

— Головной корабль противника открыл огонь! — указывая прямо вперед, вскрикнул один из команды на мостике, по-прежнему держа бинокль перед глазами. Ханага поднял свой бинокль и заметил клубок дыма, медленно плывущий от передней палубы головного корабля флота Красного Знамени.

Прошло несколько долгих секунд, а потом он услышал низкий визжащий стон, когда первый снаряд рассек воздух. По звуку он мог сказать, что они просчитались и снаряд упал с наветренной стороны. Огромный гейзер воды поднялся в четверти мили по правому борту. Издевательский смех вырвался со стороны команды верхней палубы.

Это был вызов, не более того.

Его собственные корабли выстроились в порядке строя кильватера, в полумиле друг от друга, оставив себе достаточно места для маневра, а броненосные крейсеры продолжали выдвигаться углом к левому борту, продвигаясь вперед от основной боевой эскадры.

Впереди, фрегаты начали вступать в бой, и брызги воды взметнулись в небо от первых залпов. Удачный выстрел Красного флота попал в среднюю часть одного из его фрегатов. Извергнулся грязно-серый столб дыма, сопровождаемый через секунду выбросом пара, вырвавшимся из единственной дымовой трубы корабля.

— Мастер-наводчик докладывает, что мы в пределах дистанции огня, сир.

Ханага обернулся к бронированному мостику. Глаза рулевого, командира корабля, и главного офицера связи были едва видны сквозь узкую щель, прорезанную в куполе из железа, толщиной в один фут. Он снова посмотрел вперед. Расстояние составляло две лиги, но море было почти спокойно. При таком раскладе как раз может быть шанс.

Он одобрительно кивнул. Отступив от леера, он открыл рот и закрыл уши.

Паровая сирена издала сигнал, предупреждая экипаж судна о том, что тяжелые орудия намереваются стрелять. Секунду спустя четыре носовых пушки открыли огонь, каждая выпустила снаряд весом более четверти тонны. Весь бак мгновенно скрылся в кипящем желто-сером облаке дыма из-за трехсот фунтов черного пороха, которые направили каждый снаряд по своему пути. Казалось, что весь корабль, застыл на секунду на месте, даже совершил рывок назад. Взрыв огня сорвал капюшон с головы Хазина и прокатился по черной как смоль гриве Ханаги. Он упивался ощущением необузданной мощи, когда наиболее мощное оружие его расы, выкованное в этом мире за тысячу поколений, развязало свою силу.

Над головой разорвались вопли приближающихся снарядов. Четыре из них ударили в нескольких сотнях ярдов за кормой. Еще один взорвался, ударив по воде в четверти мили впереди и немного левее. Последовал сигнал с флагмана, другие его боевые корабли также открыли огонь.

— Удары передних от флагмана, — закричал наводчик, с глазами, по-прежнему прикованными к крупноразмерной подзорной трубе, прикрепленной к переднему рейлингу. — Вижу три отметки, короче на шагов двести, не вижу четвертую. Линкоры противника открыли ответный огонь.

— Мой господин, возможно, нам нужно уйти внутрь, — заявил Хазин, и Ханага с готовностью согласился. В самом начале еще можно было демонстрировать геройство, но через считанные секунды полсотни снарядов хлынут дождем вокруг его корабля.

Он вошел в броневой купол, и даже при том, что после полудня температура была вполне терпимой, внутри купола стояла удушающая жара.

Секунды медленно тянулись, и напряжение было почти осязаемо. Даже внутри бронебашни он слышал визг снаряда пронесшегося над головой, а затем вопль еще одного. Гигантский фонтан воды взорвался всего в сотне шагах впереди, посылая сотрясение через весь корабль. Стальная решетка под его ногами резко накренилась. Еще больше гейзеров взлетели в воздух, некоторые на триста или более футов, а один настолько близко, что каскад воды окатил палубу, сбрасывая куски кораллов со дна океана.

В течение долгих секунд все ослепли по причине смешения морской воды и дыма. Потом воздух очистился, дневной солнечный свет устремился в купол через узкий порт наблюдения.

Прямо впереди, менее чем в миле от них, сражение скопления фрегатов шло в полном разгаре. Одно из судов Ханаги сильно накренилось на левый борт, палуба уже была затоплена, оставшиеся в живых прыгали в пенящееся море. Через несколько секунд еще один просто взорвался, сдетонировал артиллерийский погреб, поднимая весь бак прямо вверх и сдирая его словно кожуру с корпуса, который в свою очередь выглядел как раскрывшийся наружу цветок. Фрагменты из железа и разорванных тел кувыркались в воздухе, пролетая сотни футов.

Закончив с кропотливой работой по перезарядке, первое носовое орудие выстрелило еще раз, а затем, секунду спустя, и вторая башня. Под палубой, он слышал как вспомогательные батареи открыли огонь, поливая снарядами битву фрегатов.

Столкновение фрегатов начинало приближаться, и несколько паровых пулеметов в надстройках открыли огонь.

Наступило время развертываться в боевой ордер, и он передал приказ. Через несколько секунд он почувствовал, что корабль накреняется под его ногами. Передние, массивные башни качнулись в противоположную сторону, готовые стрелять под углом в 90 градусов. Оживление эхом пронеслось снизу вверх, поскольку канониры средних и кормовых башен, наконец, увидели хоть что-то, по чему можно стрелять, долгий выход на дистанцию поражения, наконец, закончился.

— Все основные орудия, огонь по флагману Красных, — прокричал мастер-канонир. — Вспомогательные — сосредоточиться на ближайших фрегатах врага.

Корабль разразился адским шумом. Пар шипел от турелей и легких пулеметов. Грохот огромных двигателей на нижней палубе ритмично стучал, вспомогательные пушки стреляли резкими звуками, и каждые несколько минут одно из орудий в тяжелых башнях взрывалось с громовым ревом, который сотрясал весь корабль.

— «Асага» в беде, государь!

Два вражеских фрегата неслись прямо на линкор, который был копией его собственного судна. Существовала вероятность, что они приняли его за флагман. Ханага напрягся, сжав кулаки, с молчаливым проклятием на устах.

Основные орудия «Асаги» были полностью подавлены, медленно поворачиваясь, чтобы взять пеленг. Его вспомогательные обстреляли фрегаты. Взрывы прогремели по бронированной палубе бака ведущего корабля врага, начисто отрывая переднюю башню, которую словно ветром сдуло. Сверкнула молниеподобная вспышка света, и вражеский фрегат накренился, взрывы разрывали пополам его палубы. Затем корабль содрогнулся, отворачивая в сторону.

Однако, из дыма и сумбура, возник второй фрегат. Мчась без колебаний, он врезался в нос «Асаги». Огромный фугас, установленный на таране фрегата ниже ватерлинии, взорвался.

Два судна, из-за детонации, на самом деле выскочили из воды, вся передняя половина фрегата исчезла. Нос «Асаги», показалось, завис в воздухе на секунду, а затем он лопнул. Взрывная волна прорвалась через его нижние палубы, проникая в передний пороховой погреб, который содержал почти четыре сотни тонн снарядов и черного пороха.

Сила взрыва, даже в полумиле отсюда, ошеломила Ханагу. Люди в бронированном куполе отшатнулись от силы удара. Всё, находящееся в сотне футов впереди от «Асаги» исчезло. Ствол пяти-дюймовой пушки, весом в несколько тонн, описывая круги, вылетел из облака мусора, хлопнув по палубе флагмана, пробивая насквозь броню, торча, словно сломанная кость.

Кормовая часть гибнущего линкора поднялась в небеса, а затем рухнула вниз. Этот импульс толкнул нос корабля вперед, сотни тонн воды, протаранивая разрушенные палубы, затягивали корабль под воду. Форштевень поднялся, винты все еще крутились, несмотря на то, что котлы заполненные водой взорвались.

Еще больше взрывов сотрясли корабль, пока он уходил по спирали под воду. Кормовые турели выскочили из своих креплений. Сотни тонн железа и стали упали, врезавшись в воду. Расчеты, остававшиеся внутри, если они все еще были живы, несомненно, были смяты таким ударом, превратившись в кровавые бесформенные массы.

То, что осталось от корабля пошло прямо ко дну. Пузыри воздуха, сырой пар, и обломки били струей из пробитых бронепластин и отверстий в местах крепления турелей. Корма исчезла под бурлящими волнами, а затем, через несколько секунд, разразился еще один взрыв, выбрасывая часть кормы обратно из воды, когда взорвался кормовой погреб. Толчок от взрыва понесся через воду, посылая грозоподобное сотрясение через палубу флагмана.

«Асага» погиб. С момента тарана, до тех пор, пока все не было уничтожено прошло менее тридцати секунд… и тысяча самых отборных воинов-моряков Ханаги были потеряны.

Флагман продолжал поворачивать, и катастрофа теперь осталась за кормой. Пять из шести турелей Ханаги были заняты. Неприятельский авангард шел под парами в том же направлении менее чем в шести тысячах ярдов, в то время как безумный водоворот битвы фрегатов бушевал между ними. Обе стороны пытались блокировать одна другую от сближения, в то же время, желая ринуться и совершить свои самоубийственные наскоки на вражеские линкоры. Легкие бронированные крейсеры также присоединились к битве. Оба флота, подплыв с наветренной стороны, теперь повернули друг на друга.

Он увидел первое чистое попадание по линкору противника, не по флагману, но все же смертоносный удар, начисто оторвавший носовую башню. Массивные столбы воды поднялись на сотни футов, взбалтывая бирюзовые воды в покрытый пеной водоворот из темного песка, кораллов, и тысяч мертвых рыб.

Два флота стремительно продвинулись на несколько лиг. Оставив за кормой битву фрегатов, они постепенно сближались, двигаясь под углом.

— Наши самолеты, мой господин!

Ханага побежал к правому борту и выглянул через открытую смотровую щель. Он придержал сотню дирижаблей, скрытно размещенных на суше и которые были гораздо тяжелее, чем горсточка хрупких самолетов, которые могли стартовать с раскачивающейся палубы корабля.

Дирижабли ворвались, прижимаясь к воде, несколько прошли в опасной близости от его собственного корабля. Когда его носовая башня выстрелила, удар от пролетающего рядом снаряда оторвал крыло самолета. Он повернул на 180 градусов, закрутился, потеряв управление, и упал в море.

Воздушный флот устремился вперед, растягивая фронт атаки.

— Черт! Они не концентрируются! — закричал Ханага, смотря на своего офицера связи. — Ты не можешь приказать им, чтобы они сконцентрировались на флагмане!

— Мой господин, во всей этой суматохе, они ни за что не разглядят сигнальные флаги!

— Попробуй, черт возьми, попробуй!

Не обращая внимания на опасность, он вышел из заднего люка бронированного купола и обошел его к переднему мостику. Часть леера была потеряна, опаленная до черного цвета, и он заметил какое-то грязное пятно, похоже, это был обугленный обрубок ноги, врезавшийся в боковую стенку бронебашни, и лежавший разорванным и сплющенным на палубе.

Дирижабли продолжали лететь вперед, а затем, не веря своим глазам, он увидел, как первый из них сбросил бомбу, не достигнув доброй мили до флота противника. Он резко начал набирать высоту и выполнив разворот, пошел прочь. Один за другим дирижабли избавлялись от груза. Занимая места в боевом порядке после своего лидера, воздушные суда начали подниматься, двигаясь в сторону от битвы.

Лишь несколько дирижаблей продолжили атаку, и все они были разорваны на части огневой мощью паровых пулеметов флота Красных.

Ханага стоял молча, наведя бинокль на ведущий дирижабль. Ему казалось, что он почти видит пилота, капитана его воздушного флота, и спрашивал себя, а не смеялся ли тот.

— Ваш брат, скорее всего, добрался до него, — вздохнул Хазин. — Я пытался предупредить вас об этом.

— Виртуозный ход, — прошептал Ханага. — Он, должно быть, достал его много лун назад. План внутри плана.

— Вы сделали бы то же самое.

Ханага кивнул, а затем, отпустив бинокль, он хлопнул кулаком по стене купола. — Но это были мои дирижабли! — воскликнул он. — Я насажу голову капитана воздушных сил на пику за это!

— Если мы выживем, — прошептал Хазин. — Мой господин, мы уже превзойдены количественно Красным флотом. Воздушный удар был вашей главной надеждой. Это конец.

Ханага отмахнулся от него, заставляя замолчать. Если они оказались предателями, то почему бы не разбомбить свои корабли? Это было любопытно. Скорее всего, капитан не смог добиться от пилотов пойти на полное предательство и вместо этого просто пошел на нейтралитет. Будь они все прокляты.

— Начальник отдела связи. Приказать всем линейным крейсерам повернуть прямо на линию врага!

Он снова посмотрел в сторону бронированного купола. Офицер стоял внутри, с широко раскрытыми глазами. Все видели предательство воздушного флота, а с ним, разрушение их надежд на этот день. С потерей «Асаги», шансы были сейчас три к двум против них, и на горизонте к юго-востоку темные пятна дыма, отмечающие продвижение флота Сара, расширялись в стороны. Скорее всего флот уже был в поле зрения с верхней башни управления артиллерийским огнем.

Офицер все еще колебался.

— Сделай это! — взревел Ханага.

Испуганное лицо офицера-связиста исчезло. Через несколько секунд открылся небольшой люк в крыше купола, и флаги помчались вверх на фале, ловя ветер, щелкая, когда они достигли основания артиллерийской башни в сотне футов над мостиком.

Раздался визг пролетающего вблизи тяжелого снаряда, поток воздуха от него чуть не сбил Ханагу с ног. Он врезался в воду почти в ста ярдах от леера правого борта. Удар взрывной волны окатил его. Он проигнорировал ее, наставляя бинокль на боевой порядок противника.

Рулевой, отвечая на его команду, послал восемнадцать тысяч тонн веса корабля в резкий, изящный поворот, разрезающий морские волны носом. Палуба корабля при этом накренилась. Когда они выпрямились, передние башни выстрелили, дым, временно ослепил его.

Желто-серые облака унеслись мимо, и, глядя в амбразуру, он увидел, что все, кроме одного из его сохранившихся крейсеров последовали приказам и поворачивали прямо на вражеский флот.

Маневр сократил его эффективную силу почти в два раза, пока только носовые и средние башни могли надвинуться на цель, в то время как кормовые турели его врага могли продолжать стрелять. Маневр, по крайней мере на данный момент, бросил их в качестве цели в сторону, и следующий залп снарядов пролетев по дуге высоко над головой, рухнул в полумиле за кормой, и поразил то место, где флот был бы, если бы они продолжали идти параллельным курсом.

Битва легких крейсеров шла почти прямо по курсу. Корабли рубились друг с другом на расстоянии менее тысячи ярдов. Крейсер Красного флота исчез в колоссальном взрыве. Один из фрегатов Ханаги протаранил еще один, снося корму корабля. Фрегат на самом деле пережил удар, отступая, его вспомогательная носовая часть уцелела.

Сверху донесся нарастающий высокий пронзительный визг. Ханага бросился на палубу. Снаряд поразил флагман, попав прямо в кормовую часть мостика. Он взорвался в верхней части левобортной турели в середине корабля, разрывая ее на части. Вперед с большой силой вылетел град из обрезков железа и удушающий черный дым. Единственное, что спасло ему жизнь, была тяжелая туша купола между ним и взрывом.

Он почувствовал, как что-то тяжело хлопнуло во внутренней части купола.

Он вскочил на ноги и посмотрел внутрь. Струйки дыма извивались наружу из обзорных портов, а затем все очистилось. Он почувствовал дрожь от страха. Должно быть осколок от взрыва, прорубил заднюю узкую смотровую амбразуру — либо так, либо пробился вверх с нижней палубы. Затем раскаленный металл исполосовал все внутри, подобно камешку, метущемуся взад-вперед внутри трясущейся бутылки. Каждого внутри размозжило в кровавое месиво.

Еще один снаряд прилетел по дуге, детонируя прямо в кормовой части корпуса. Сила удара приподняла заднюю часть корабля, а затем с силой швырнула его вниз. Он сразу почувствовал, что что-то не так, скорее всего, от силы удара оторвало винт или изогнуло приводной вал.

— Мой господин, мы потеряли боевой мостик! — прокричал Хазин, пытаясь перекричать шум взрывов, стреляющих орудий, и пронзительного рева неживого духа пара, извергающегося из разорванного трубопровода.

Ханага кивнул, по-прежнему находящийся в состоянии шока от силы удара и кровавой бойни, произошедшей там, где он стоял всего несколькими секундами ранее.

— Судном нужно будет управлять из машинного отделения!

Ханага все еще не мог ответить. Его носовые орудия выстрелили еще раз, и, подняв глаза, он увидел, что вражеский флот находился ужасно близко, сейчас меньше, чем на расстояние лиги. Канониры опускали стволы. Вскоре они будут стрелять прямой наводкой, и почти каждый выстрел попадет в цель.

Вражеский флот держал линию, не разрывая строй. Они приняли вызов самоубийственной атаки.

— Ваши приказы, сир? — прокричал Хазин.

Провизжал еще один снаряд, и он низко нагнулся, дрогнув, когда тот ударил по поверхности носовой палубы. Но он попал под таким небольшим углом, что взрыватель ударного действия боеголовки не сработал. Он увидел, как массивный снаряд рикошетит вверх от палубы, и несется прочь, прорываясь через океан, кувыркаясь из конца в конец, исчезая в дыму.

«В течение двадцати лет я сражался, чтобы достичь этого момента», подумал он. «Сколько моих родственников я умертвил, сколько убийств с помощью наемников, сколько ножей ударило в спины и сколько поднесено пиршественных чаш с ядом? Сколько было заключено договоров, чтобы потом их нарушить, сколько сотен тысяч мертвых? Все ради власти Золотого трона, удерживая его против попыток захвата столь многими из моих родственников, моих собственных братьев, пока не остался только Ясим, чтобы бросить мне вызов. Ясим, самый слабый силой духа из них всех, но и самый хитрый. Он держался сзади, пока я не устранил почти всех остальных соперников, и тогда он ударил».

За какую-то долю секунды все изменилось. Сейчас мечты о рассвете гибли, подобно кроваво-красному солнцу, погружающемуся в кроваво-красное море.

«И мой брат выиграет в этот день. Черт побери его душу, он победит».

Ханага оглянулся на юго-восток. «Или это будет Сар, этот ублюдок? Он должен был улыбаться. Проклятье, до некоторой степени мы все ублюдки. Это не имеет значения, принимали ли на себя наши отцы обет спаривания или нет. Мы существуем, чтобы убивать или быть убитым, мы стремимся к власти престола Империи Казанов и, как только оказываемся на нем, стремимся убить любого, кто мог бы мечтать заменить нас. Кровь знатного рода просто предлог, чтобы достигнуть этого. Все, что имело значение, в конце концов, был захват власти и ее удержание».

Провизжал еще один снаряд, на этот раз, поражая корму, сила удара приподняла палубу под ногами, а затем швырнула ее вниз. Он поднял бинокль и сфокусировал его на флагмане своего брата.

Все еще без попаданий. Потом он увидел то, что похоже станет взрывом, куски палубы взмыли вверх… но без взрыва. «Почему нет взрыва?

Мы должны были уже попасть дюжину раз». Он видел единственный огонь на линейном крейсере врага, и это было все.

«Почему нет взрывов? Половина их кораблей должна пылать огнем или затонуть к настоящему времени. У меня несколько лучших канониров в Империи».

— Должны ли мы сигнализировать флоту выйти из боя? — спросил Хазин.

Ханага огляделся. Сплошная катавасия. Несколько его крейсеров по-прежнему атаковали. Один из них наполовину горел за мостиком на всем протяжении до кормы, но его носовые орудия все еще стреляли. Ослепительная вспышка света вырвалась из вражеской линии. Легкий крейсер взорвался, раздираемый на части от носа до кормы, артиллерийские погреба разорвались, но корабли из основных сил, все они были по-прежнему в действии. От верхних стрелков его корабля донеслись слабые возгласы воодушевления. Их крики вскоре были заглушены, когда разорвался еще один снаряд.

Подошел офицер и отдал честь. — Сир, восхваление Тенге, что вы живы. Помощник наводчика Сутана послал меня, чтобы найти вас. Он утверждает, что ни один из наших снарядов не взрывается.

— Я знаю, это. У меня есть глаза, черт возьми.

— Сир. Помощник наводчика Сутана просит доложить, что он приказал раскрыть запал снаряда, и он обнаружил, что капсюль был согнут.

— Что?

Офицер опустил голову. — Сир, капсюль для снаряда был согнут так, что он не ударит по детонатору при столкновении.

Ханага смотрел на него, не в силах говорить.

Еще больше снарядов гремело вокруг, некоторое количество из них с резкими, подвывающими щелчками от вспомогательных батарей вражеского флота. Один из них ударил в башню управления артиллерийским огнем, и, с раздирающим грохотом, башня пошатнулась и упала на правый борт. Крики ее расчета быстро оборвались, когда башня рухнула на кормовую палубу, сваливаясь в кучу со всеми другими обломками битвы.

— Скажи Сутане установить новые капсюли во все снаряды, когда их вытаскивают из порохового погреба.

— Ваше величество, это приведет к задержке стрельбы.

— Тебе не кажется, что я знаю это? Ты предлагаешь нам палить снарядами, которые не взрываются, а?

— Нет, мой господин.

Офицер быстро удалился, очевидно, в ужасе.

Вражеский фрегат вышел из суматохи битвы, которую отнесло назад, но теперь она вновь нагнала основной флот. Фрегаты шли прямо на флагман. Вспомогательные орудия нижней палубы навелись на эту новую угрозу. Пулеметчики надстройки открыли огонь, трассировочные патроны скользили через воду, нацеливаясь на мостик врага.

Ханага стоял молча, не обращая внимания на заклание.

Хазин приблизился к нему. — Сир, покиньте корабль.

— Что?

— Сир, нас предали, — решительно сказал Хазин, глядя прямо в глаза Ханаги. — Да, предали.

Не дожидаясь отклика, Хазин подошел к ограждению правого борта, наклонился, и, вытащив красный вымпел из-под туники, он начал махать им фрегату, который вывалился из главной битвы и теперь шел параллельно и чуть позади флагмана. Через несколько секунд фрегат начал ускоряться и приблизился.

Ханага, едва замечая деятельность Хазина, стоял молчал. Он всегда владел ситуацией в моменты кризиса, но это было за пределами его мастерства. Он попал в сложную ловушку. Он, наконец, посмотрел на Хазина, готовый отдать приказ, чтобы его сердце вырезали, но увидел, что палач, которого он назначил, был мертв, ему оторвало голову.

Очередной снаряд взорвался на корме. Он чувствовал его силу, распарывающую нижнюю палубу, крики эхом катились сквозь вентиляционные шахты, сопровождаемые выбросами пара.

Орудия обоих бортов были полностью подавлены, выстрелы велись под таким небольшим углом, что снаряды, при ударе об воду, отскакивали вверх и неслись, вопя, дальше. Он заметил один из своих линейных крейсеров, шедшего под парами между двумя вражескими кораблями, все орудия стреляли, а затем он снова исчез за завесой дыма.

Фрегат, приблизившийся к правому борту, реверсировал двигательные установки, сбрасывая ход, выравнивая скорость с гибнущим флагманом.

Хазин снова оказался рядом с ним. — Следуйте за мной, мой господин. Оставаться здесь, сейчас, это самоубийство. Вам следует перестроиться. На берегу по-прежнему стоит армия, которая может держаться неделями, если это будет необходимо. И помните, мои Шивы высадятся на противоположной стороне острова! Мы можем продержаться, затем, позже, переговорим с Саром или вашим братом. Находясь здесь, вы погибните.

Ханага чувствовал крен судна под своими ногами. Он кормой набирал воду.

Никого не было на мостике, только он и Хазин. Распахнулся носовой люк, и из него полились матросы, некоторые из них были ужасно ошпаренные, с отслаивающейся плотью и мехом.

Он снова посмотрел на Хазина. — Меня предали.

— Нас предали, государь, — резко ответил Хазин. — Теперь, во имя Тенги, пойдемте со мной, пока еще есть время. Я могу спасти вас!

Пока он говорил это, он указал на фрегат рядом, едва ли дюжина футов разделяла два судна. Линь извивался от фрегата, и Хазин схватил его, закрепив к лееру.

Сир!

Пара членов экипажа фрегата держала второй конец веревки и кричала им спуститься вниз.

Всегда наступит завтра, Ханага, — спокойно сказал священник. — Ваша легенда должна быть восстановлена. Борьба должна продолжаться. Сар и ваш брат получат свой расчет, и вы должны передислоцироваться, чтобы собрать осколки после этого. Сегодня это всего лишь мгновение.

В те секунды пока он говорил это, священник схватил веревку и вскочил за борт. Перехватывая руками, он спустился по веревке, и очутился на палубе, а затем жестом показал Ханаге последовать за ним.

Ханага колебался, но потом пошел через борт, скользнул вниз, сжигая руки. Сразу как он добрался до палубы, фрегат резко отвернул в сторону и начал гонку прочь.

Ханага, ошеломленно смотрел на свой некогда гордый флагман, победитель десятков боевых столкновений, он сильно кренился, взрывы разрывали его на части.

Хазин утешительно положил руку на плечо Ханаги. — Сир, давайте удалимся в каюту капитана. Вам нужно выпить.

Ханага кивнул, чувствуя позор, что он отказался от своего корабля, оставив там умирать преданных матросов и товарищей. Он пытался оправдать это как необходимое действие, которое принял бы любой император, и все же до сих пор это врезалось в его душу.

Хазин указал на люк, ведущий в каюту капитана.

— Вы идете, потом я. Идти первым, будет выглядеть для меня неуместно.

Ханага кивнул и шагнул вовнутрь.

А там, на другой стороне, он увидел полдюжины членов Ордена.

Мгновенная вспышка понимания, осознания того, как все куски этого момента, выложенные через годы, в конце концов, привели к этому.

Удар сзади пошатнул его, проталкивая его вперед в каюту. Он задохнулся, неуклюже потянулся рукой к спине, чувствуя, кинжал Хазина в ней.

Затем члены Ордена приблизились, чтобы закончить ритуал.

— Я доверял тебе когда-то, — выдохнул он, глядя на Хазина, друга его юности, Второго Магистра Ордена.

— А это, государь, всегда была ваша ошибка, — вздохнул Хазин, с почти задумчивой ноткой в голосе.

Удары пришли, один за другим, кинжалы глубоко резали, вгоняемые с силой.

Он больше не сопротивлялся. Усталость от жизни, со всеми предательствами, заставила его уступить.

Хазин вытащил кинжал из спины Ханаги, подержал его, как будто проверяя баланс, и посмотрел на умирающего императора.

— Империя, — выдохнул Ханага.

Хазин улыбнулся. Это было последнее, что император казанов Ханага увидел, тот, кого он когда-то называл другом, опустился на колени, чтобы закончить работу.

Глава 2

— Сэр, какого черта там происходит?

Лейтенант Ричард Кромвель протиснулся сквозь лаз для неопытных моряков и выбрался на боевой фор-марс. Присев на корточки рядом с впередсмотрящим, он поднял морской бинокль.

Туман, который накатил в сумерках, разошелся. Редкие звезды и одна из двух лун мерцали сквозь тучи. Но не это его заинтересовало. Он увидел свечение на горизонте, тусклый красный свет, который вспыхивал, тускнел, и вспыхивал вновь.

Прямо перед закатом впередсмотрящие докладывали о пятне дыма на горизонте. Они взяли пеленг и шли под парусами к нему на протяжении всей ночи. Теперь, наконец-таки они что-то увидели.

— Когда вы впервые увидели это? — спросил Ричард.

— Всего пару минут назад, сэр. Я вызвал вас сразу же, как убедился, что мои глаза не подшучивают надо мной, — медленно, говоря на английском с запинками, ответил впередсмотрящий, молодой русский моряк.

Ричард кивнул. Свечение одной из восходящих лун не раз обманывало и опытного матроса, заставляя думать, что там что-то есть.

Еще один проблеск, ярко-белая вспышка, которая отразилась от низко-висящих облаков.

— Отличная работа, Василий. Я думаю, что мне лучше разбудить капитана.

Ричард стоял, малость нетвердо. Нарастающее волнение, которое усиливалось с начала вечера, в конечном итоге уложило его в гамак. Из-за подъема на фор-марс, где корабельная качка усугубилась, ему стало бесконечно хуже. Только новичок спускался с фор-марса сквозь лаз для салаг. Опытные моряки вылезали на ванты, тотчас же свешивались, почти вниз головой, пока не добирались до линей, затем спускались вниз перебирая руками. Некоторые из ветеранов, просто цеплялись за шкот или гардель и, если носили кожаные перчатки, скользили вниз на палубу.

Унизительно это было или нет, но он осмотрительно прошел сквозь проход для новичков вперед ногами, добрался до линей под собой, и осторожно спустился на палубу, с напряжением повиснув на мгновение, когда волна выбилась из ритма восьми футового вала до десяти футов, задирая нос корабля высоко вверх, а затем с грохотом обрушивая его вниз.

На ватных ногах он ударился о палубу и отправился на мостик. Убедившись, что все пуговицы надлежащим образом застегнуты и что воротничок прямой, он приблизился к двери во внутреннее святилище, к каюте капитана, и постучал.

— Войдите.

Он вошел в темную каюту. — Кромвель, сэр, старший вахтенный офицер. На горизонте виден свет. Фор-марсовый впередсмотрящий заметил его около десяти минут назад. Я думаю вам лучше самому подняться наверх и увидеть его, сэр.

Тусклая керосиновая лампа у капитанской койки ярко вспыхнула, возвращаясь к жизни.

С усталым вздохом, капитан Клавдий Граччи повернулся, сел в койке и вставил ноги в теплые домашние туфли. Ночная рубашка едва прикрывала его колени, он встал, нащупывая очки на ночном столике.

Натянув очки, он посмотрел на Кромвеля. Несмотря на очки и мятую ночную рубашку Клавдий по-прежнему имел осанку римского патриция: волосы серебристо-серые и коротко постриженные, плечи широкие вопреки его шестидесятипятилетнему возрасту. Давным-давно, еще до Республики, он по-настоящему командовал галерой, но он прекрасно приспособился к новому миру, созданному янки и был, как экспертом в командовании паровым крейсером, так и в управлении кораблем, приводимым в движение парусом и веслами. Его суровая осанка была простым блефом. Он был любимцем всех матросов на флоте, его знали как человека, который был простым и всегда готовым выслушать другого. Командование новейшим крейсером Республики было воспринято всеми в качестве кульминации блестящей карьеры.

— На что похож свет, м-р Кромвель?

— Сэр, красное свечение, похоже на огонь, но еще есть вспышки, чем-то напоминающие зарницу, но немного иначе.

Капитан Граччи кивнул, проведя пальцами по тому, что осталось от его шевелюры. — Давай, парень, посмотрим на твой огонь.

Даже проснувшись посреди ночи, Граччи всегда оставался спокоен, с манерой разговора по отечески. Также было обычным, что он принял называть Кромвеля, и еще нескольких других избранных словом «парень». Он, шаркая ногами, вышел из каюты на мостик, Кромвель с почтением последовал за ним.

Подхватив бинокль из связки, висящей рядом со стулом, он оперся локтями о леер и внимательно посмотрел вперед. После света в каюте, Кромвелю пришлось зажмуриться на минуту, чтобы позволить глазам снова привыкнуть к темноте, прежде чем он смог увидеть сверкающее пятнышко красного цвета на горизонте.

— Текущее положение? — спросил Граччи, и Кромвель, предвосхищая запрос капитана, указал на карте последнюю ежечасную отметку перехода.

Он кивнул, взглянув на карту. Они находились в пяти сотнях миль за «линией», границы, созданной по договору с казанами около пятнадцати лет назад. Не было никаких ориентиров, островов, или территорий, чтобы обозначить ее, просто линия, проведенная на карте, за которую обе стороны согласились не заступать.

Соглашение было достигнуто после первого президентского срока Кина. Кин с пеной у рта убеждал голосовать против, заявляя, что если казаны настолько упорно не хотят никого пускать за эту линию, то это ясно показывает, что они что-то скрывают, или еще хуже, прячут до тех пор, пока не пожелают раскрыть это.

Мнение на военном флоте разделилось. Некоторые, включая адмирала Булфинча, заявили, что до тех пор, пока Республика не сможет по-настоящему поставить в строй значительный флот, будет лучше соблюдать соглашение и спокойно строить. Но постройка шла медленно. Весь флот по-прежнему насчитывал всего девять броненосных крейсеров. «Геттисберг» был самым новым кораблем, и еще три однотипных судна должны будут быть полностью готовы, и сданы в эксплуатацию к концу лета.

Таким образом, для всех на борту стало огромным сюрпризом, когда Граччи, как только они вышли в море, объявил, что они получили секретные приказы прямо от президента Кина плыть за линию и, как тот выразился — «разнюхайте там чуток».

Граччи на минуту опустил морской бинокль, сверился с картой, что-то пробурчал и снова поднял его.

Прошло около минуты, Граччи, по своей привычке, что-то брюзжал про себя. Некоторые члены экипажа думали, что это явный признак ухудшения состояния старого ветерана. Разумные люди никогда не высказывали вслух своего мнения о капитанах, они просто подчинялись и выживали. Граччи был капитаном, и если он хотел бормотать, то это было его право.

По сравнению с некоторыми другими из команды, бормотание являлось некоей чертой характера, с которой Кромвель мог справиться. Он слышал рассказы о капитане Федоре, который был тихо отстранен от командования, после того, как члены экипажа доложили, что он взялся за привычку взбираться ночью по такелажу, для того, чтобы поговорить со святыми. А еще существовало пресловутое дело о капитане Сине, который после шести месяцев плавания в рекогносцировочной миссии, ни разу не встретив другой корабль или не увидев земли, просто вытащил револьвер, выбил мозги первому лейтенанту и главному старшине, а затем бросился через леер, где акулы, которые всегда сопровождали корабль, сделали свою работу.

Командование на флоте порой доводило до определенного уровня безумия и бормотание Граччи, если оно не заходило дальше, было ерундой. Кроме того, Граччи был одним из выживших в Великой войне, и за одно это он заслуживал уважения.

— Так горит город, — наконец заявил Граччи, опустив бинокль и посмотрев на Кромвеля. — Видел это не раз в той войне. — Он вздохнул, покачивая головой. — Другие вспышки… я бы сказал, что это сражение, та еще битва.

Кромвель, наученный с раннего детства, что если не уверен, то лучше ничего не говорить, молчал.

Граччи рассеянно посмотрел на него. — Мы пришли сюда, чтобы слегка разведать вокруг, мистер Кромвель, и я думаю, что мы что-то нашли. Я так понимаю, ты слышал слухи о том, что, то торговое судно, «Святой Григорий», заявило о находке.

— Да, сэр.

Каждый слышал. Это являлось самой горячей темой для разговоров с тех пор как Граччи рассказал экипажу об их миссии.

— Отлично, сынок, я думаю, мы нашли еще один город, отданный на разграбление. Я чувствую это. Ты почти можешь ощутить его запах.

— Я думаю, мы наткнулись на войну. После всех этих лет, мы наконец нашли их.

— Мистер Кромвель, я предлагаю бить сбор. Поднимите-ка лично с постели старшего механика и скажите ему, чтобы разжигал котлы. Я хочу, чтобы у нас был стопроцентный напор пара, если нам понадобится маневрировать. Поймайте штурмана, пока вы там. Попросите его стянуть все паруса. Мы пойдем на одном пару.

Граччи начал движение обратно в свою каюту, затем повернулся. — И, черт побери, мальчик, попроси кого-нибудь принести мне чаю.

Кромвель отдал честь.

В этот полуночный час на борту броненосного крейсера «Геттисберг» все спали. Единственные, кто бодрствовал наверху, это команда на мостике, впередсмотрящие и вахтенный офицер.

В течение нескольких секунд все изменилось. Кромвель прокричал старшине приказ бить сбор. Старшина помчался по направлению к корме, спрыгнув на трап, ведущий на главную орудийную палубу внизу, в то время как Кромвель пошел вперед, к открытому люку на полубак, на офицерскую территорию.

Граччи рассказывал ему, что всего лишь одно короткое поколение назад, вотчиной офицеров являлась корма, где попутный ветерок был все еще свежим и просторный ют являлся местом для сильных мира сего, чтобы принять утренний моцион. Все это было убрано с данного, предназначенного на походы на длинные дистанции, броненосного крейсера. Хотя он по-прежнему мог идти под парусами, два двигателя были установлены прямо в средней части корабля, ближе к корме, громоздкие котлы и огромные поршни, более семи сотен тонн стали и чугуна, чтобы привести в действие два винта. Теперь корма являлась местом пара, угольных бункеров, смазки и жары, а носовая часть являлась местом, где дули свежие ветра и где воцарилось относительное спокойствие.

Перешагивая по две ступеньки за раз, он выбрался на главную палубу, и помчался мимо крошечных каморок-кают восьми мичманов, четырех лейтенантов и его начальства. Приостановившись у небольшой одноместной каюты старшего механика Свенсона, он заколотил в дверь, выкрикивая приказы капитана, и пошел дальше к штурману, затем пробежался вдобавок по коридору, чтобы убедиться, что остальные также проснулись.

Через несколько секунд Свенсон выскочил из каюты, сопровождаемый слабым ароматом бренди и парой лейтенантов, один из которых сильно шатался. На койке Свенсона остались кубики для игры в кости. Один за другим мичманы вываливали наружу, заполненные вопросами. Кромвель просто показал на верхнюю палубу, выкрикивая им двигаться аккуратно и встать там во главе людей, которыми они командовали.

Остановившись у своей собственной каюты, он толкнул дверь, наклонился и пихнул своего спящего соседа, Шона О’Дональда. — Давай, ирландец, нас ждут наверху.

Шон перекатился, сел спросонья на койке и потер глаза. — Чего? Который час?

— Шевелись!

Ричард метнулся обратно сквозь дверь и присоединился к спешащим людям, с трудом пробивающимся по сходням. Со стороны он слышал шипение труб, эхом катящееся по коридору. Экипаж просыпался.

Это всегда восхищало его, как корабль в одно мгновение мог быть таким тихим, а в следующее мог твориться сущий кавардак, затем в течение нескольких минут бедлам уступает место упорядоченной, дисциплинированной тишине, когда люди добирались до своих мест по боевому расписанию и принимались за работу.

Хотя он страстно желал оказаться на мостике, чтобы услышать, что Граччи говорит о свечении, Кромвель прошел вперед. Его местом по боевому расписанию являлся единственный разведывательный дирижабль, расположенный на носу. Там их должно было быть две штуки, но несчастный Шон, летя на втором, выломал поплавок при неудачном приземлении. Это было довольно распространенным случаем, особенно когда на море стояло сильное волнение, но это происшествие отняло у них один из двух ценных летательных аппаратов, и обычно бесстрастный Граччи на этот раз был не слишком добр к О’Дональду, когда они, наконец, выловили его из океана.

Взлет самолета-разведчика с крейсера являлся чрезвычайно опасной работой. Полет сам по себе был почти самоубийством, даже не считая взлета с корабля в море, а затем еще нужно пережить посадку.

Запущенный с помощью паровой катапульты, самолет мог разведать местность на расстояние примерно в две сотни миль и вернуться обратно — конечно, только если пилот мог определить путь до корабля. Однако навигация была только началом проблемы. Настоящая сложность заключалась в отсутствии места для приземления.

Ходили разговоры о переделке старого крейсера «Антиетама» в несущий авианосец, срезав у основания мачты и превратив его в исключительно паровой корабль. С голой палубы дирижабли могли не только взлетать, но и приземляться. Один из старых мониторов, на Внутреннем море, даже был переделан, в качестве эксперимента, но за рамки этого ничего не вышло.

Проблема заключалась в том, что без мачт корабль не мог перемещаться на большие расстояния. Только на силовой установке корабль мог отойти всего на тысячу миль от порта, и затем обязан был направиться обратно. В бескрайнем Южном море казалось, что гибридная конструкция из парусов и пара является единственным ответом на расстояние, которое требуется перейти.

Таким образом, после запуска пилот получал наиболее интересную задачу. По возвращении, он должен был привести хрупкое воздушное судно и приземлить его рядом с крейсером, надеясь, что неуклюжие понтоны под ним переживут сотрясение от посадки. Затем крейсер вывалит подъёмник и вытащит самолет-разведчик, который был основан на надежной конструкции аппарата воздушного корпуса, на «Соколе», подкорректированной для нужд флота.

Чаще всего посадка на волнующееся море заканчивалась катастрофой, и было хорошо, если пилота и стрелка выуживали живыми. Даже если они переживали посадку, не редкость когда крыло бывало проломлено или парусиновые водородные емкости в средней части воздушного судна были проколоты, пока их поднимали обратно на борт. Поэтому, в большинстве рейсов, дирижабли отправлялись в воздух только в самых тяжелых обстоятельствах, или же близко от порта, когда самолет мог спокойно стартовать, чтобы доставить депешу.

Граччи действовал более агрессивно, запуская как Шона, так и Ричарда, с тех пор как они пересекли линию, и вчера результатом стало то, что Шон был близок к гибели, и они потеряли самолет.

В темноте Ричард продвигался вперед, шагнув в сторону, когда мимо пронеслись полдюжины матросов из фор-марсовой команды, впрыгивая на такелаж, и карабкаясь наверх в ночь. Странно, он был пилотом, но мысль о свисании в двух сотнях футов на ветру, о необходимости ходить с широко расставленными ногами по рее в темноте, ввергала его в абсолютный ужас. Большинство членов экипажа считали его безумцем, за то, что он летчик. Он же думал, что они выжили из ума, за лазание наверх. Они совершенно не испытывали страха и на спор могли станцевать джигу на вершине самой высокой мачты.

Когда он приблизился к своему дирижаблю, его неотчетливые очертания стали видны в звездном свете Великого Колеса, висящего над головой. Рама была накрыта брезентом, крылья сложены назад. Стартовая команда из четырех человек подошла к нему, доложилась, и через несколько секунд занялась работой. Порой его муштра казалась бесполезными телодвижениями. Канониры, по меньшей мере, систематически палили холостыми, и даже иногда практиковались по реальным целям; выбрасывали за борт пустую бочку, а затем стреляли с расстояния в тысячу ярдов, расчет, чей выстрел оказывался ближе всех к цели, получал дополнительную порцию водки.

Также существовали соревнования между мачтовыми командами на скорость натягивания и развертывания парусов. Даже бригада техников получала удовлетворение от гонки, чтобы довести паровые котлы до полной мощности и, в редких случаях, особенно когда они возвращались в порт и могли потратить драгоценные запасы топлива, они давали волю сдерживаемому пару и вели огромный крейсер самым полным ходом.

Но для людей из команды дирижабля, моряков, занимающихся подготовкой к запуску и ремонтом — Бугарина, Яшима, Джина, и Александровича, муштровка была всегда одной и той же. Стянуть брезентовое покрытие, установить крылья, затем установить топливные форсунки тепловых двигателей, работающих на нагретом воздухе, проверить мощность пара в катапульте, но не открывать трубопровод. Каждый фунт пара был ценен, и наполнение двухсотфутового шланга от котлов было бесполезной тратой энергии, если запуск не планировался. Затем, если был отдан настоящий приказ к старту, вылить пяти галлонные стеклянные бутыли, наполненные серной кислотой в освинцованный чан, содержащий цинковую стружку и ждать пятнадцать минут, пока водород заполняет газовые баллоны в средней части судна.

Два последних шага просто моделировались, и никогда на самом деле не выполнялись, как часть боевой тренировки. Парни были в восторге от активной деятельности за три предыдущих дня, но авария подкосила их энтузиазм и сегодня они ожидали еще одну безрезультативную тренировку.

Алексей прибыл первым. Он всегда был энтузиастом, и Ричард уже знал, что тот скажет в приветствие.

— Отлично, сир, возможно на этот раз мы полетим!

Семья Алексея жила в огромных лесах к северу от Суздаля, и, несмотря на присоединение к Республике более двадцати лет назад, он вырос, привычный к старообразной манере разговора.

— Может быть, Алексей, что-то происходит.

— Что, сир?

Кромвель указал на юго-восток, и Алексей, со своим кошачьим зрением, немедленно обнаружил мерцающую вспышку на горизонте, которую Ричард едва мог различить.

— Ух ты, огонь в море? Возможно в этом случае немного развлечемся.

Бугарин, Яшима и Джин присоединились к ним, судача промеж себя, пока они снимали брезент и пыхтели от усилия, разворачивая крылья вперед. Ричард внимательно проверил, чтобы команда установила запорные пальцы и закрепила двухуровневые крылья на место. Не надлежащим образом установленные пальцы являлись наиболее распространенным случаем аварий. Крылья при старте складывались назад и самолет нырял прямо вниз. Их товарищи печально стояли вокруг катапульты правого борта. Теперь, когда их самолет разбился, им нечего было делать. Команда Кромвеля сровняла их с землей несколькими добродушными насмешками о том, что теперь их призовут на сгребание угля.

Остальная часть корабля была наполнена суматошной деятельностью. Носовые орудийные расчеты снимали непромокаемый брезент с двухствольных паровых гатлингов, снимая чехлы с оружейных барабанов и защелкивая их на место. Пожарные команды присоединяли шланги к насосам и срывали крышки с ведер с песком, болтающихся на леерах.

Единственная носовая орудийная башня, в которой находилось массивное четырнадцатидюймовое дульнозарядное орудие, медленно поворачивалось, пар шипел из вентиляционных портов. Изнутри Ричард слышал старшего канонира, выкрикивающего приказы, подготавливающего оружие к зарядке, если капитан решит о полной боевой готовности. Проблема заключалась в том, что однажды заряженная, пушка не могла быть разряжена никаким способом, кроме выстрела, а боеприпасы были слишком ценны, чтобы их бесполезно расходовать при любых звуках тревоги.

В трюме, на главной боевой палубе, Ричард слышал, как открываются орудийные порты по правому и левому борту. Вооружение в трюме состояло из шестидюймовки, заряжающейся с казенника на носу и еще одной на корме, и двух десятидюймовок, заряжающихся с дула в средней части судна. Орудия могли разворачиваться либо к правому, либо к левому борту, затем высовываться наружу и стрелять. Еще дальше вниз, под ватерлинией в носовом и кормовом пороховых погребах, были проверены паровые подъемники и первые снаряды и мешочки с порохом погружены на них, готовые быть отосланными наверх, сквозь покрытые медью туннели, на главную орудийную палубу.

Вспомогательные орудия расположились на верхней палубе, более легкие трехдюймовки перемещались посредством мускульной силы их расчетов.

Над головой, на трех мачтах, скопились более трех сотен моряков, ожидающих команду поставить паруса. Если обнаружат врага, то паруса свернут. Вся движущая сила пойдет от паровых машин, которые по-прежнему разогревались, кочегары, как угорелые, носились в угольные бункеры, выкатывали тележки, загруженные драгоценными черными глыбами и опрокидывали ведра с углем в разинутые пасти печей, которые, с каждой проходящей секундой, все сильнее и сильнее раскалялись докрасна. Рыхлительные механизмы разбрасывали раскаленный уголь, жгучий жар извивался вокруг сотен футов трубок, по которым подавалась холодная вода в бойлер. Вода закипала и превращалась в пар, который с громовым шумом направлялся в поршни и сотни ярдов трубопроводов, которые питали энергией боевые башни, гатлинги, подъемники, насосы, шкивы и стартовую катапульту Кромвеля.

Ричард почувствовал гул, пробежавший по кораблю. Винты, прокручиваясь, врезались в воду. Затем наверх ушла команда свертывать паруса.

Тренировка выполнялась сотню раз с тех пор, как они вышли в море, менее чем через неделю после его выпуска из академии, но на этот раз Ричард чувствовал напряжение. Он мог увидеть свечение на горизонте с главной палубы без помощи бинокля. Оно отражалось от отдаленных туч, то мерцая, то угасая, перемежаемое яркими вспышками.

— Лейтенант Кромвель, вас хотят видеть на мостике.

Ричард последовал за курьером, увертываясь от пожарников выставляющих ведра с песком и подносчиков боеприпасов, поднимающих трехдюймовые снаряды к орудиям верхней палубы. Добравшись до трапа на мостик, он вскарабкался наверх. Палуба была освещена только светом звезд и тусклым светом лампы рулевого, придававшего ощущение этому не от мира сего. Граччи едва взглянул на него, просто косой взгляд.

— Ты готов лететь, сынок?

Пораженный, Ричард не ответил.

— Ну?

— Да, сэр, конечно.

Граччи, поставив чашку чая, подошел к Ричарду и положил руку ему на плечо. — Я хочу, чтобы ты был осторожен, сынок. Поднимись повыше, используй облака. Я хочу, чтобы ты получил прекрасный обзор того, что впереди. Две вещи: что горит, и кто, черт возьми, ведет сражение. Не позволяй заметить себя, затем мчись обратно сюда со всех ног до рассвета.

— Мы в опасных водах, Ричард. Я ожидаю, что ты выяснишь, что там за опасность и вернешься живым.

Ричард, пораженный, ничего не произнес. Ночной запуск был довольно редким случаем. Ночное приземление, за исключением нескольких испытаний во Внутреннем море, никогда не выполнялось.

К его удивлению, Граччи предложил ему свою безразмерную кружку с чаем. Колени Кромвеля мгновенно превратились в желе. Однако он еще больше испугался того, что Граччи увидит его страх, и он изо всех сил попытался успокоить руки. Он принял чашку и сделал большой глоток и обнаружил намек на водку в напитке.

В тусклом свете он видел, что Граччи с улыбкой по-отечески смотрит на него.

— Извини, парень, но это должно быть сделано. Получи свой пеленг у рулевого. Мы будем поддерживать постоянный курс и скорость в пять узлов. Не делай никаких глупостей, просто рассмотри там все хорошенько и затем сразу назад. Мы выдернем тебя из воды, можешь на это рассчитывать.

Ричард просто кивнул. Поступление на военную службу в морской воздушный корпус представляло собой определенный вызов. Почему он присоединился к роду вооруженных сил, где его фамилия была презираема, была намертво связана в своей ненависти к расе, к которой переметнулся его отец, и которая затем уничтожила его. Он не испытывал настоящей любви к Республике, но по крайней мере она предложила ему цель, шанс выбраться из той жуткой нищеты тех немногих, кто пережил рабство и теперь жил в пустынной земле, которая никогда не восстановится от оккупации мерков. Теперь пришло время, чтобы что-то доказать, и не только окружающим, но и самому себе.

— Возьмите мистера О’Дональда в качестве навигатора и наблюдателя. Мальчику нужно вернуться в небо, и стряхнуть с себя какой-то страх после того крушения.

— Да, сэр.

Поставив чашку, Кромвель отдал честь, хотя Граччи уже отвернулся к другим вопросам. Получив маршрут и пеленг, который был, как обычно, всего лишь слабой догадкой, Ричард бегло записал цифры и пошел на нос, где его ждала команда.

— Алексей, запускай двигатели.

— Сир?

— Проклятье, Алексей, — рявкнул Ричард, — нужно говорить «сэр», а не «сир». Запускай двигатели. Яшима, убедись, что топливо залито до краев и боеприпасы на борту. Джин, открой линию к паровому поршню.

Он обнаружил Шона, стоящим рядом с пустой катапультой, стартовая команда равнодушно собралась вокруг него, наблюдая за работой команды Кромвеля. Он небрежно подошел.

— Шон, не мог бы ты спуститься вниз и притащить мое полетное обмундирование и свое?

— Мое?

— Старик сказал, что ты пойдешь со мной.

— Я полечу?

Ричард кивнул и в звездном свете он увидел растерянный взгляд, смешанный с волнением от осознания того, что они должны были выполнить ночной взлет.

— Ричард, мы никогда не делали этого ранее. Я имею в виду, ночной взлет и посадку.

— Ты говоришь это мне?

Шон выдавил улыбку и ретировался, возвращаясь спустя несколько минут с летными комбинезонами. Ричард скользнул в свой и застегнул его на половину. Ночь стояла теплой, но наверху будет слегка холоднее. Он затянул ремнем револьвер вокруг талии, затем натянул кожаную кепку и очки на лоб. Шон выполнил тоже самое, и они стали ждать, пока команда продолжала приготовления. Алексей, который обычно отправлялся в воздух в качестве его стрелка и наблюдателя, очевидно радовался освобождению от обязанности и ничего не произнес.

— Наполнить доверху баллоны? — спросил Бугарин.

Ричард кивнул, не способный в эту минуту что-то произнести. Бугарин с силой открыл коробку с водородным генератором, аккуратно натянул перчатки, кожаный фартук и респиратор, поднял пятигаллонный стеклянный сосуд с серной кислотой и вылил содержимое в освинцованный ящик, заполненный цинковой стружкой. Наглухо закрыв ящик, он присоединил газовый шланг к кормовому воздушному баллону, который был спроектирован в хвосте в сборе с корпусом. Он обеспечит достаточную дополнительную подъемную силу, чтобы поднять самолет-разведчик в воздух.

Ричард начал нервно ходить взад-вперед, пока у его команды работа била ключом. Затем, почестив себя, он остановился и сложил руки за спиной, хотя он по-прежнему сжимал и разжимал кулаки.

Шипение тепловых двигателей, которое заняло всего несколько минут, чтобы выработать энергию, привлекло внимание артиллеристов. Главный старшина подошел к Ричарду.

— Идете вверх, сэр?

Ричард, не уверенный в контроле над своим голосом, просто кивнул.

— Отлично, удачи.

И снова он просто кивнул.

Старшина удалился.

Минуты медленно утекали. Ричард, наконец, сорвался из позы истукана, медленно двигаясь вокруг воздушного судна, он старался внимательно избегать единственный кормовой пропеллер, зародившийся от ветряной мельницы. Алексей появился в носовом люке, стягивая брезентовый навес с переднего гатлинга, которым будет управлять Ричард, как только они окажутся в воздухе. Джин осторожно перекрыл подачу газа, затем присоединился к Бугарину около механизма поперечного движения, который смещал направляющую пусковой установки, приподнимая на угол в десять градусов от носа, так чтобы самолет не зацепился за носовой кливер при старте.

Наступила пора.

Его команда, закончив предстартовые задачи, отступила назад, уставившись на Ричарда и Шона, освещаемых только тусклым звездным светом.

— Судно в полной готовности, сэр, — заявил Джин, на точном и мягком английском.

Ричард стоически кивнул, без комментариев, вскарабкался по лестнице, свисающей со стороны направляющей пусковой установки, и забрался в носовую кабину. Шон, следуя за ним, взобрался мимо Ричарда на позицию наблюдателя-наводчика в средней части корабля. Ричард отдал Шону в руки бумажку с их координатами, и тот сунул её на планшет с навигационной картой.

Все приборы в темноте были совсем невидимы. Он знал пеленг, но разглядеть компас было почти невозможно… проклятье.

Нужно взять курс на Южный Треугольник, как только окажемся наверху, понял он, затем, на обратном пути, оставить его за кормой. Он передал предложение Шону, который заявил, что уже думал об этом.

Ричард нащупал педали управления рулем направления, оглянулся через плечо, бросив взгляд на хвост, затем проверил штурвал. Следующей на очереди была дроссельная заслонка. Двигатель ровно гудел. Бесполезно проверять датчики — он должен был сделать это на слух и на ощупь.

— Все готово, сэр.

Алексей — Кромвель ощущал его волнение — стоял на боку самолета.

— Готово.

— Я подниму вас в воздух. Я обещаю это, сэр.

Ричард, раздраженный суетливостью Алексея, ничего не произнес.

Больше не было никакой возможности отложить запуск, хотя у него появилось внезапное желание убраться из самолета, и позволить Шону сделать все самому.

Он вытащил из кабины правую руку и поднял сжатый кулак, сигнализируя экипажу, что он готов.

То, что случилось потом, было настоящим шоком. Алексей, неправильно истолковав сигнал в темноте, ударил по клапану сброса пара, швыряя пусковой поршень вперед.

Из-за резкого толчка затуманилось зрение, и, с молчаливым проклятием, Ричард схватил штурвал левой рукой, слишком далеко оттянул его назад и бросил самолет на грань срыва; пропеллер завыл, а самолет завис над волнами. Он толкнул рукоять вперед. Несколько тошнотворных секунд ничего не происходило, а затем нос, наконец, опустился, перейдя в горизонтальный полет.

Он мельком увидел стрелу крана справа от себя, затем она исчезла. Его сердце все еще колотилось, он выровнял угол, переведя самолет в пологий вираж.

«Геттисберг» слабо выделялся в свете звезд, его паруса были стянуты, мачты стояли голыми. Он развернулся вокруг корабля, гротовые нок реи прошли на уровне крыльев. Что-то привлекло его внимание. След корабля светился насыщенным фосфоресцирующим зеленым цветом, который тянулся назад около мили. Зрелище было потрясающим, а также явило ему ключ к пониманию того, как распознать корабль ночью.

Он отлетел за «Геттисберг» более чем на полмили, затем осторожно развернулся назад, стал на след корабля, и начал подъем. Он летел вверх по прямой линии, взяв курс на Треугольник, который находился со стороны крыла правого борта, разделенный напополам передней стойкой.

Когда они рассекли воздух над «Геттисбергом», то на этот раз верхушки мачт находились в сотне футов под ними, а прямо впереди вспышка огня притянула его взор. Оценив, что лучше набирать высоту, он продолжил медленный подъем, двигаясь вперед со скоростью почти пятьдесят миль в час, взбираясь на две сотни футов за минуту.

По прошествии некоторого времени, по ветровому стеклу скользнул теплый тропический ветер, наполненный богатым ароматом соли. Свечение на горизонте начало расширяться, явный показатель того, что оно стало ближе, не более чем в сорока или пятидесяти милях.

Порыв ветра заставил самолет взбрыкнуться, тот встал на дыбы, затем вернулся в устойчивое положение.

— Чуешь? — прокричал Шон.

Ричард поднял голову вверх… дым.

Он продолжил движение. Они проскользнули в густое облако, температура моментально стала падать, затем снова начала повышаться. Он немного спустился, перешел в горизонтальный полет, или, по крайней мере, попытался перейти. С менее чем двадцатью часами налета на самолетах-разведчиках, и половиной из них, набранных за последние три дня, он до сих пор удивлялся, как они пережили запуск. Мысль о посадке — это было последнее, о чем он желал поразмышлять в данный момент.

Обхватив руль коленями, он поднял полевой бинокль, пытаясь найти огонь, затем отказался от этого.

— Шон, воспользуйся своим биноклем. Расскажи мне, что ты видишь, — проорал Ричард.

— Уже.

Ричард бросил взгляд назад через плечо и, в звездном свете, увидел очертания Шона над собой, который локтями оперся о верхнее крыло.

— Чертовски огромный пожар. Вижу строения. Чертовски большой. Это гавань.

Они молча летели несколько минут. Шон оставался тих, наполовину стоя, наполовину опершись локтями о верхнее крыло, он внимательно смотрел вперед. Затем опустил бинокль и скользнул обратно на сиденье.

— Корабли! — прокричал он. — Я вижу горящие корабли, там стрельба… там, орудийная вспышка, ты видишь корабль.

Ричард, наклонился вперед, задаваясь вопросом, как Шон это делал. Он видел вспышки, огонь, но в виде булавочных уколов света.

— Ричард, мне это не нравится.

— Что, это?

— Это не пираты или налетчики. Эти корабли слишком огромны.

— Лучше подберемся поближе.

Ричард немного поднял самолет, добираясь до нижней кромки туч, они то впрыгивали, то выскальзывали обратно наружу. Вскоре он смог выделить отдельные вспышки света, впереди от города. Вспыхнула световая рябь, вспышки огней которой поднялись ввысь, а затем погасли. Секундами спустя, брызги безмолвного света сдетонировали, бриллиантово-желтые огоньки погасли также быстро, как и вспыхнули.

— Ты видел это — прокричал Ричард, — словно ракеты.

— Их сотни, — взволнованно прокричал Шон.

Становилось видно все больше и больше вспышек, он оценил, что они распространялись на несколько миль в обе стороны от горящего города и перед ним.

Он снова попытался закрепить руль и поднял бинокль. На этот раз он уловил вспышки, поражающие вспышки огня, взрывы которых танцевали и плясали в его зрении, один такой яркий, что он на минуту ослеп.

— Ричард, могу я попросить, чтобы ты просто летел? Я посмотрю.

Ричард, удивленный командирским тоном Шона, почти выплюнул быстрый резкий ответ, но затем осознал, что его наблюдатель был прав. Его работой было лететь, О’Дональда смотреть.

Он вернул бинокль на подставку, и на мгновение сильно разволновался, когда осознал, что они медленно дрейфовали от прямого как стрела, как он надеялся, курса. Треугольник находился прямо за его правым крылом.

Он выполнил резкий вираж и слегка испугался своей оплошности. Как долго они летели таким образом? Сможет ли он теперь найти «Геттисберг»?

Разорвалась ярчайшая вспышка, взметнувшись ввысь и расширяясь в стороны.

— Всеми богами, — выдохнул Шон, — я думаю, это целый корабль.

Несколькими минутами спустя их окатил приглушенный грохот. Наблюдая за световыми узорами, Ричард почувствовал, что это не была атака какого-то неизвестного флота на город. Скорее, это шла битва между двумя флотами. Горящий город был всего лишь фоном.

Отдаленный приглушенный грохот битвы нарастал с постоянной интенсивностью. Еще один взрыв, такой же яркий, как и первый; вспышка была такой яркости, что она осветила море, словно стоял день, и Ричард по-настоящему увидел корабли.

— Никогда не видел ничего подобного, — прокричал Шон, — мачты отсутствуют, на верхней палубе какие-то круглые штуковины вместо них.

— Орудийные башенки, как у мониторов?

— Наподобие гигантских мониторов, по четыре круглых башни на одном корабле, Проклятье, ты видел, как одна из них выстрелила?

Ричард уловил вспышку орудий, но в этой путанице с такого расстояния он не был уверен.

— Просто держи самолет ровно, Ричард, веди нас прямо туда.

Грохот орудийной канонады стоял непрерывно, ударные волны прокатывались по ним с нарастающей интенсивностью.

В его сознании больше не было ни малейшего сомнения, что два флота противостояли друг другу. Он мельком заметил искрящиеся снаряды, по дуге рвущиеся в небеса, скрывающиеся в темноте, затем несколькими секундами спустя уловил вспышки на воде, когда снаряды разорвались. Единственный вопрос, оставшийся к настоящему моменту — кто это был; и теперь он знал на него ответ.

Это были казаны.

Он должен был принять решение. Продолжать приближаться, чтобы рассмотреть все получше, или развернуться и нести драгоценную информацию назад. В конечном счете казаны были обнаружены. И учитывая схожесть сцепившихся судов, они находились в состоянии войны друг с другом.

— Черт побери!

Ричард увидел это секундой спустя, мелькнувшее под ними, освещенное вспышкой разрыва… самолет.

Поразившись, он начал набор высоты, оглядываясь назад через плечо. Позади него Шон расстегнул замок, удерживающий в одном положение «гатлинг» и начал его разворачивать.

— Не стреляй — прокричал Ричард — он, возможно, не увидел нас.

— Мы предполагали, что они могут летать, но ты видел размер этой бандуры?

Ричард не был уверен. В такой темноте было трудно об этом судить.

Он направился вверх, но поблизости не было облаков.

Еще три самолета скользнули под ними. Внимательно посмотрев, он решил, что они находились в пятистах или пониже футах под ними. Затем один из них начал поворачивать.

О’Дональд прокричал об опасности в тот же момент, как Ричард начал резкий подъем.

— Он нацеливается на нас!

Высота или скорость? Он уцепился за рычаг, застолбенев от нерешительности, и бросил быстрый взгляд назад. Он заметил какое-то движение, звездный свет осветил белые крылья. Расстояние оценить было сложно, но он догадался, что самолет летел в нескольких сотнях ярдов позади. Если у него были пулеметы, то самолет уже находился внутри дистанции поражения, а учитывая бойню, происходящую прямо перед собой, было бы верхом идиотизма предположить иное.

Он наклонил нос вперед, бросаясь в крутое пике, благодаря чему самолет-разведчик за несколько секунд развил максимальную скорость в девяносто миль в час. Океан, пусть и в нескольких тысячах футов по ними, казалось бросился вверх, а бушующая битва оказалась в опасной близости.

— Где он? — прокричал Ричард.

— Я не знаю, потерял его, когда ты нырнул. В следующий раз предупреждай!

Рядом сверкнула вспышка света.

Время, казалось, остановилось. Он вспомнил лекции в академии, разговоры с бывшими моряками, ветеранами Великой войны, о том, на что это было похоже. Шок от понимания того, что в первый раз кто-то стрелял по тебе, пытаясь убить тебя… и что в следующее мгновение мир будет продолжать вращаться по своему неумолимому курсу, а ты уже не будешь его частью.

Еще один снаряд мелькнул рядом. Шон чертыхнулся, пар зашипел, когда он открыл кран.

«Гатлинг» вернулся к жизни, выплевывая пламя, вибрация затуманивала зрение. Ричард задался вопросом, сработают ли концевики, которые отключают орудие, если Шон случайно развернет его в сторону кормы, где его выстрелы раскромсали бы пропеллер.

Он по-прежнему не мог разглядеть в темноте приборы. Только ощущение говорило ему, что он бросил самолет за пределы любой скорости, на которой он когда-либо летал раньше. Ударив назад дроссель, он резко сбросил скорость, рукоятка управления затряслась неистовой дробью, троса загудели, один разорвался со звуком, напоминающим винтовочный треск.

— Где он, черт возьми?

Ответа не последовало.

Ричард бросил быстрый взгляд через плечо и был ошеломлен, увидев Шона наполовину свисающего из самолета, руки объятые замком вокруг казенной части пулемета.

Ричард выровнял самолет, и Шон дико ругаясь, закинул ноги обратно в самолет.

— Черт побери, почему ты не привязался? — провопил Ричард.

В свете звезд, он увидел перепуганную гримасу Шона.

— Где он?

— Я то откуда знаю? — выдохнул Шон.

Полностью дезориентированный, Ричард огляделся. Произошла вспышка прямо под ним, грибоподобное облако огня расползалось по морю, взрыв взмыл в небеса, ударная волна от него покачнула самолет. Он почувствовал вибрирующий визг, близко пролетевший снаряд звучал как вышедший из-под управления поезд, несущийся мимо.

Он капотировал самолет, выполняя резкий вираж, оставляя горящий город прямо за собой.

— Мы должны убираться отсюда.

Он продолжал нырять, ветер визжал, толкая самолет. Он посмотрел на корму, мельком увидел Треугольник. Посмотрев вперед, он увидел Гавалу, звезду, которая была вершинной звездой Копья Охотника, она висела низко над горизонтом, и в двух румбах в сторону левого борта.

Он помчался обратно в открытое море, потянувшись вверх, чтобы скрыться от корабля, который внезапно появился из темноты и за считанные секунды исчез за кормой. Это был корабль без мачт, понял он, башни установлены на носу и на корме.

Океан, казалось, распростерся в обе стороны, и во время взлета он понял, что находился всего в футе над водой.

— Еще пять градусов к левому борту, — прокричал Шон.

— Что?

— Еще на пять градусов.

Шон всегда набирал самый высокий балл в их классе навигации, поэтому Ричард последовал его приказу без комментариев.

Но через несколько минут кое-что еще привлекло его внимание.

Огонь, пылающий на горизонте, не такой большой, как тот, к которому он приближался менее получаса назад. Это была просто точечная вспышка света, которая появилась, вспыхнула и исчезла.

Одна мысль пришла ему в голову. С этим положением Великого Колеса, который периодически показывался через прорехи в облаках, он посчитал, это место находилось чуть дальше, чем на половине расстояния от первой вахты. Менее чем три часа назад он проснулся и отправился на камбуз за чашкой чая и печеньем, перед выходом на вахту. Три часа назад он бы не имел ни малейшего представления о том, что именно он будет сейчас видеть, или, что будет об этом думать.

Впереди шло еще одно сражение, корабль против корабля, и кто-то горел. Не погибал ли это его корабль? Не остались ли они сейчас одни за тысячу миль от дома?

Глава 3

— Мой господин.

Хазин вздрогнул, растерявшись на секунду, пока просыпался. Он всегда ненавидел корабли, их постоянное движение, смрад, поднимающийся снизу.

— Мой господин, там корабль.

Хазин сел, кивая и устало потирая затылок. Капитанская койка была слишком мала для его гигантского туловища. С ростом в девять футов он был выше любого из его расы.

Он напрягся, почти потеряв равновесие, когда из-под его ног ушла палуба. Он взглянул на посланника, послушника их ордена, но тот очевидно привык к мору; он легко сохранял равновесие, чувствуя себя как рыба в воде.

Хотя море было театром, на котором разыгралась партия физической мощи казанов, оно являлось стихией, которую он в тайне боялся. Среда, которую он не мог контролировать, была местом, где он легко мог управлять умами других.

На борту корабля, его судьба находилась в руках слишком многих неизвестных факторов. Несмотря на все тщательно разработанные планы, на игры внутри игр, всегда существовала вероятность, что однажды очередной шторм отправит его на дно. Или пираты из Оранжевого Знамени, которые не признавали никакой власти, могли взять их на абордаж и потребовать выкуп. Или противник с флотом из ста судов мог внезапно появиться там, где он не должен был появляться.

Он стал возиться, чтобы вычистить складки своей окровавленной одежды. Кровь Ханаги — ее засохшие крупинки осыпались на пол. Он ничего не почувствовал, хотя это была кровь императора, которому он якобы служил с ранней юности.

Бедный глупец, он должен был видеть это. Всё являлось всего лишь частью «Плана», спрятанной реальностью. Все в этом мире было всего лишь тенью более глубокой реальности. Ханага должен был ощущать это. Его брат Ясим, знал это. Вот почему он теперь был императором, по крайней мере в этот момент, а Ханага погиб.

Послушник — красная полоска на его левом рукаве отмечала его как «труд» второго ордена — вежливо ожидал, но Хазин чувствовал возбуждение юного воспитанника.

— Корабль, а наш капитан не знает что это, — предположил Хазин.

— Да, мой господин, он просит вашего присутствия на палубе.

— Тогда, веди.

Хазин последовал за ним наружу из каюты и поднялся на палубу.

Полная темнота на море всегда слегка нервировала, и ему потребовалось время, чтобы приспособиться, пока он, покачиваясь, наполовину ощупью пробирался вперед через лабиринт трапов, который привел его на мостик. Когда глаза привыкли к темноте, он смог различить отблеск огня за кормой, вспышки света, осветительный снаряд зависший на горизонте; спускающийся и исчезающий. Помимо морской битвы сверкал человеческий город пожираемый пламенем.

— Мой господин, Хазин.

Капитан поклонился при его приближении. Хотя номинально корабль принадлежал флоту Синего Знамени Ханаги, фактически он был укомплектован экипажем из его ордена, или, по меньшей мере, теми из его ордена, кто был лоялен к нему, еще одна сложная взаимосвязь. Это была его подстраховка, то, чего Великий Магистр ордена не предвидел. Да, ему было приказано убить Ханагу, поскольку орден решил перейти на другую сторону, но собственное выживание Хазина не предполагалось.

— Впередсмотрящие доложили, что видят корабль, — объявил капитан, — он со стороны правого борта по носу, дистанция меньше лиги.

— Императора?

Капитан покачал головой и Хазин вспомнил, что термин более не применяется к личной ассоциации с этим титулом.

— Ханаги или Ясима?

— Полагаю, ничей, — капитан указал на ночной бинокль, закрепленный на леере мостика.

Хазин наклонился, сразу ничего не увидев. Наконец, он заметил намек на что-то, более темную тень на темном горизонте. Необычный силуэт, мачты… у корабля были мачты.

— Люди?

— Я так думаю.

— Не похоже ни на что, что мы видели раньше, не так ли? — прошептал Хазин.

— Это не островные торговцы и не их ренегаты. Слишком большой для этого, и видны искры. Явно, у него есть двигатели.

Хазин медленно оттянул бинокль назад, пытаясь компенсировать качку корабля, снова обнаруживая тень. Корабль выглядел в таком ракурсе, что находился под углом почти прямо к точке пересечения курсов.

— Я не думаю, что он видит нас, — произнес капитан, — он не менял курса с тех пор, как мы заметили его. Он уже на дистанции поражения.

«Кто это?» задумался, Хазин. Определенно это не императорский или любой другой корабль из флотов Знамен. Ни один парусный торговец, человеческий или казанов, не будет сегодня в сотне лиг от этого места. Только идиот будет блуждать где-нибудь поблизости от этого противостояния между претендентами на трон.

Итак, либо это был слепой идиот… или это были люди, которые, как известно, занимают северное побережье. Янки, которых было так легко отпугнуть договором, пока империя улаживала внутренние разногласия.

Они должны будут сражаться с ними, со временем, особенно теперь, когда они достигли моря и замахнулись на него. Но здесь, сейчас?

Он взвесил возможности. Позади него план был выполнен… и разрушен. Ханага, глупец, был мертв. Новый император хорошо заплатил Ордену за предательство, но он не знал, что это было, на самом деле, всего лишь частью борьбы за власть внутри самого Ордена, попыткой Великого Магистра устранить не только Ханагу, но и также своего лейтенанта.

Хазин усмехнулся, задумавшись, сколько времени должно пройти, прежде чем он позволит узнать Великому Магистру, что он не погиб на флагмане Ханаги, как предполагалось, а без малого дал указание как выполнить задуманное.

— Нас преследовали? — спросил Хазин.

— Да, ваше преосвященство. Из Красного Знамени.

Хазин улыбнулся. О чем они будут думать? Что Ханага на самом деле сбежал? Эта головоломка заставит их поразмыслить. С приходом рассвета флот Красного Знамени рассыплется по морям, но они будут пусты, за исключением обломком и нескольких непокорных кораблей Ханаги, которые как-то пережили ночь.

— А сейчас?

Капитан взял паузу, посмотрел на корму, где огненные всполохи битвы мерцали на горизонте.

— Нет. Этот корабль самый быстрый в своем классе.

Он обнаружил гордость в голосе воина. Гордость и преданность одновременно к его месту постоянной службы.

— Через еще одну минуту нас можно будет различить на фоне огня, — предупредил капитан, смотря на своего господина.

Хазин наклонился, настраивая бинокль на очертания непрошенного гостя, едва различимые на фоне звездного света. Они могли повернуть в сторону, пройти вперед, и пересечь их носовой курс и уйти. Он задался вопросом, заметили ли они его также… Нет, если бы они заметили, он бы ощутил это. Что-то предупредит его, как это и было всегда.

Хотя он не верил в судьбу, концепции чуждой его ордену, сущностью которого он являлся, он не мог не задаться вопросом, почему, в этот момент, развернулось такое случайное событие.

Как всегда решение пришло без колебаний.

— Взять их.

— Господин?

— Ты слышал меня. Взять их.

— Могу я предостеречь вас о двух вещах?

Хазин повернулся.

— Орудийная стрельба может раскрыть нас для погони.

— Я понимаю это.

— Что бы это не был за корабль, он является неизвестной величиной. Путь в неизвестность — опасный путь.

Хазин улыбнулся. — Вот именно поэтому мы захватим их.

Корабль был готов вести боевые действия в течение всей ночи, и единственной командой со стороны капитана, распространенной по кораблю, привела его к наивысшей степени готовности.

Хазин ощущал увеличенную мощь ходовых двигателей. Палуба накренилась под его ногами, когда рулевой переложил штурвал. Не было никакого смысла в демонстрировании глупой бравады в кромешной ночи, и, кроме того, экипаж состоял из членов его ордена и такая тупость вызовет подозрения.

Он шагнул на бронированный мостик и остановился посередине. Только новичок совершит ошибку, прикоснувшись или прислонившись к обшивке, когда столкновение становилось неизбежным.

Напор пара с носа дал понять, что носовые орудия стали разворачиваться на позиции.

— Капитан, сигнал от фор-марсового наблюдателя.

Капитан Граччи опустил бинокль, который был наведен на мерцающее свечение и посмотрел на офицера связи.

— По правому крамболу замечен корабль.

Он начал поворачиваться, снова поднимая бинокль, когда разорвалась ужасающая вспышка света от близкого залпа.

Чертыхнувшись, капитан закрыл глаза и отвернулся. Через несколько секунд он ощутил бросок палубы. Сбитый с ног, Граччи рухнул на рейлинг. Задыхаясь, он отшатнулся, схватившись за бок.

— Сигналы!

Еще одна вспышка, на этот раз он отвернулся, и в ярком свете он увидел обезглавленного офицера-связиста, растянувшегося через леер. Впереди, словно пьяная, наклонилась грот-мачта, ванты рвались, со звуками похожими на винтовочный треск.

Еще один залп, на этот раз он четко увидел корабль, лежащий не далее, чем в тысяче ярдов, нос выделялся ярко-белым цветом в ослепительном блеске.

Он ощутил громоподобный рев выстрела подпалубного орудия, вспыхнувший слепящий свет, озаривший море. На верхней палубе стреляли несколько паровых гатлингов, рев их стаккато присоединился к неразберихе. Трассирующие пули рикошетили по поверхности моря, меркнув, когда пронизывали воду.

— Штурвал! Лево на борт!

Он обернулся на бронированный купол. Подсвеченный вспышками света, рулевой внутри уставился на него, с широко раскрытыми от паники глазами.

— Черт тебя раздери! Лево на борт! Вытащи нас отсюда ко всем чертям!

Еще одна вспышка снова разукрасила море огнями, а затем через несколько секунд столб воды извергнулся за кормой, «Геттисберг» поднялся вместе с ним, дрожь пробежала через корабль.

Сущее безумие. Вспышки света, вопящий рев приближающихся снарядов, передняя мачта, в конечном итоге, освободилась, перекувырнувшись через борт, матросы, пойманные в снастях в ловушку, громко вопили, почувствовав свой конец.

Их мучитель находился прямо на траверзе. Он представлял собой необычный силуэт: без мачт, приземистый, низкий, рассекающий воду на невозможной скорости. Трассировочные снаряды хлестали туда-сюда; патроны гатлингов, снаряды трехдюймовок, воздух наполнился тяжелым зловонием запаха тухлых яиц из-за черного пороха.

— Капитан, кормовой пороховой погреб докладывает об огне!

Он начал поворачиваться, взгляд зацепился за остановившегося рядом с ним, трясущегося от страха мичмана.

Воздух разорвала мгновенная вспышка, казалось, что время растянулось, огненный шар света взметнулся из открытого люка. Как странно, так много мыслей одновременно обрушилось на него. Война из такого далекого далека…

Ошарашенный мальчик обернулся, увидел быстро распространяющийся взрыв, разрывающиеся листы палубной надстилки, расслаивающиеся подобно гнилой древесине, по которой бьет кулаком гигант. Клавдий Граччи едва успел ободряюще положить руку на плечо мальчика, прежде чем волна взрыва поглотила их.

— Боже мой, это что, наши? — ахнул Шон.

Пораженный, Ричард не знал, что сказать. Огненный шар расширялся, меняя свой цвет от ярчайше белого, через желтый, к глубокому красному. Расширяясь, оно потемнело, исчезая за исключением мерцающих угольков, которые меркнули, попадая в море.

— Это были наши, — простонал Шон, — я знаю, это были наши.

— Заткнись, проклятье, — рявкнул Ричард, — ты не уверен.

— Я видел его, это был «Геттисберг».

— Возможно, это был другой корабль.

Шон, успокаивая всхлипывания, принялся молиться.

Ричард напряг зрение, в надежде мельком увидеть еще один корабль, знакомый контур «Геттисберга». Туман и дым стелились к поверхности океана. На мгновение он поразмышлял над идеей начать набор высоты, развернуться, а затем кружиться до рассвета.

Но что потом? Если «Геттисберг» погиб, то они были обречены, а также истратят большую часть их драгоценного топлива.

И если он погиб, то, что тогда? До самого ближайшего форпоста Республики почти тысяча миль. Море было испещрено разбросанными островами, большинство были необитаемы, или, что хуже, тайниками пиратов, которые легко расправятся с ними.

Его живот скрутило от страха.

— Узнаем сейчас, — крикнул Ричард, — я пойду пониже, продолжай внимательно наблюдать. Если найдем «Геттисберг», то вернемся повыше, и будем кружить, пока они не дадут нам сигнал к приземлению.

— Давай сейчас же свалим отсюда!

— И куда? — выкрикнул Ричард, взглянув через плечо.

Шон замолчал.

Ричард медленно продвинул регулятор подачи топлива вверх, опускаясь ниже, перейдя в горизонтальный полет, когда они погрузились в низко висящий слой тумана, прошли насквозь, и помчались между нависающей тьмой и черным океаном. Впереди висело еще одно облако. Он немного приподнялся и направился к нему. Воздух внезапно наполнился тяжелым сернистым запахом дыма от сгоревшего угля и пороха.

Они выскочили из него, и прямо над головой появился звездный свет.

— Вот он где! — закричал Шон.

Ричарду не нужно было объяснять. Он поймал фосфоресцирующий след корабля. Проследив светящуюся сине-зеленым дорожку обратно к корме корабля, он осознал леденящую кровь истину.

Это был не «Геттисберг».

Что теперь? Продолжать движение? Повернуть назад к хаосу островов или просто направиться в открытое море?

Он ощутил чувство полной ничтожности и заброшенности. «Геттисберг» уничтожен. Капитан Граччи был мертв, все его товарищи погибли. Тот взрыв — это взлетел на воздух пороховой погреб. Любой, кто пережил взрыв, скорее всего, был разорван в кишащем акулами море.

Слепая ненависть овладела им. Наклонившись вперед, он схватил казенник гатлинга, развернул, открывая паровой кран, и надавил на гашетку.

Из гатлинга выбросился поток света, ствол ожил, выплевывая пять сотен патронов в минуту. Трассировочные пули, рыская, метнулись вниз, петляя в воздухе, пока не рассекли нос корабля.

Шон, дико ругаясь, также открыл огонь.

Через несколько секунд вспышки света по дуге понеслись обратно.

Неистовая дрожь обрушилась на их самолет. Мгновением спустя она достигла двигателя. Оторвалась одна из лопастей пропеллера, и, вращаясь, нырнула в темноту.

Он склонился к мысли просто нацелиться на корабль и прикончить его. Потянув назад рукоять управления, Ричард попытался растянуть планирующий спуск, но через несколько секунд он ощутил, что скорость полета снижается, рычаги управления становятся мягкими. Они собирались свалиться на крыло. Запаниковав, он толкнул рукоять управления вперед. На мгновение он восстановил управление.

По-прежнему трассировочные снаряды преследовали их, колеблясь взад-вперед. Он смутно услышал вопль Шона, что они горят. Океан бросился им на встречу.

* * *

— Там то, что нам нужно! — воскликнул Хазин, указывая на горящий дирижабль, когда тот окунулся в море. — Отметьте место!

Фрегат продолжил поворачивать, быстро продвигаясь через обломки.

Он хотел получить неповрежденный корабль, пленников, шанс оценить, как этот новый кусочек впишется в его игру. Все это исчезло в ослепительной вспышке.

— Выпустить осветительный.

— Господин, если мы подвесим осветительный снаряд, любой на расстоянии в десять лиг увидит его.

— Любой и с двадцати миль увидел, как рванул этот корабль.

— Это даст им четкое направление на нас. Мы все понимаем, что какой-нибудь корабль Синего знамени приблизится за эти несколько минут. Они знают силуэт этого корабля, и они не будут тратить время на расспросы, капитулируем мы или же нет.

— Освети, — коротко ответил Хазин.

Капитан кивнул и передал приказ.

Ствол орудия передней башни приподнялся и выстрелил. Снаряд прочертил полосу ввысь, летя по дуге, а затем вспыхнул ослепительным светом, сияние раскачивалось на парашюте. Океан под ним был освещен так же ярко, как если бы обе луны были полны.

Носовые впередсмотрящие прокричали курс. Странный дирижабль был ясно виден, одно двойное крыло и передняя кабина торчали из воды.

Он внимательно наблюдал, ожидая, а затем увидел движение.

— Я хочу взять их живыми! — прокричал Хазин. — Не имеет значение, что для этого потребуется, я хочу захватить их живыми.

Задыхаясь, Ричард изо всех сил стремился к поверхности. Вслепую он орудовал ножом, перерезая ткань крыла, которое покорежилось над передней кабиной, поймав его в ловушку, когда самолет осел и начал скольжение вниз.

Он прорвался к поверхности, глотнув воздуха. Затем что-то схватило его ногу, потянув назад. Он вернулся под воду. В течение нескольких секунд его охватила слепая паника, пока он думал, что это акула уцепилась за его ногу.

Нет, он видел атаку акул. Обе его ноги и вся нижняя часть туловища были бы уже потеряны, если бы это была она. Они были где-то здесь и довольно скоро они приблизятся, но пока еще нет.

Он снова добрался до поверхности, сражаясь за воздух, затем пошел под воду. Это Шон уцепился за него.

Ричард схватил его и потянул наверх, его товарищ по звериному жадно хватался за него. Он пытался оттеснить его, или они оба запутаются в снастях и канатах; обломках дирижабля, который быстро уходил под воду.

Ричард яростно лягнул ногой, добираясь до поверхности в очередной раз, Шон был рядом.

— Ричард! Я думал, я потерял тебя! — ловя воздух, воскликнул Шон, по-прежнему вцепившись в него.

— Просто схватись за перекладину, за что-нибудь, а не за меня, — прошипел Ричард.

Пошарив в темноте, Ричард ухватил один из наполовину погруженных плавающих понтонов, который отломался при ударе. Схватив Шона за воротник, он вытащил его на него.

— Акулы, как скоро? — прошептал Шон, из-за паники его голос надорвался.

Ричард не ответил. Довольно скоро. Если у любого из них текла кровь, то это вопрос лишь нескольких минут, прежде чем их стая прицепится к их следу и окружит. Он наклонился к набедренной кобуре… револьвер исчез.

Проклятье.

Несмотря на тепло тропического моря, он начал дрожать.

Показалось, что прямо над головой взорвалось солнце, бросая адский сине-белый свет. Волна подняла их, и он увидел надвигающийся на них корабль. Трудно было судить о расстоянии, но казалось, что судно всего в нескольких сотнях ярдов и на секунду он подумал, что это может быть в конечном итоге «Геттисберг», все это происшествие лишь трагическая ошибка.

Но это был не «Геттисберг». Корабль был меньше, изящнее, глыбоподобная орудийная башня на носу, там, где у «Геттисберга» находилась катапульта для запуска самолетов. Корабль реверсировал свои двигатели, двигаясь словно нож, разрезая воду по направлению к ним.

Море вокруг них было завалено хламом; куски обломков, разломанные перекладины, обожженные пламенем паруса, волокущиеся позади них, часть стола, рассеченная напополам, стулья, куски ткани, канатов и веревок, палубный ростверк, и, разбросанные здесь и там, тела и части тел.

Никто из них не двигался. Океан был тих, за исключением двигателей приближающегося корабля. Эффект был ужасный. — Ричард, прошипел Шон, указывая на тело, держащееся на поверхности, плывущее на гребне волны. Плавник, возвышающийся на полдюжины футов из воды, разрезая кильватерную струю, врезался в него. Тело дернулось, затем резко исчезло под волнами.

— Не двигайся, — прошептал Ричард.

Корабль по-прежнему приближался. С миделя уже наполовину спустили шлюпку. Он видел темные фигуры, озаренные осветительным снарядом, бегущие вдоль палубы.

— Казаны, — выдохнул Шон.

Ричард взглянул на своего стрелка. — Твой револьвер, он по-прежнему у тебя.

Шон пошарил одной рукой, и покачал головой. — Я потерял его.

Ричард тяжело вздохнул. — Чертовски замечательный выбор, — сказал он, его голос задрожал. — Мы можем поплыть, но это привлечет внимание тварей под водой. Все кончится через минуту.

Шон яростно потряс головой. — Если казаны похожи на тех, о ком мы слышали, ты знаешь, что случится.

Ричард внезапно почувствовал странную отстраненность от всего этого. В любом случае они стояли перед лицом смерти. Зубы его компаньона стучали от страха.

Вражеская лодка находилась в воде, весла мелькали, она шла прямо к ним. На носу он увидел одного из них, с винтовкой в руках.

Непонятный, гортанный голос что-то прокричал. Казан поднял оружие, нацеливая на него.

Ричард обернулся назад, а затем вперед, переведя взгляд с Шона на казана. Два способа умереть…

Он увидел тело, вынырнувшее из воды, на расстоянии менее дюжины ярдов; открытую пасть акулы, блеск зубов. Ужас от этого был слишком силен, и он начал плыть последние несколько футов до лодки, Шон последовал за ним.

— Мой господин, если он жив, мы найдем его.

Император Ясим ту Зартак молчал, ледяной взгляд охватил море. Мимо прожужжал самолет, низко скользя над водой, направляясь в темноту.

Ясим опустил голову. Он выдохся. Месяц назад все думали, что ему конец, и что звезда его брата окончательно стала господствовать в зените. А затем все изменилось. В конце концов для этого потребовался лишь подкуп — такой, что опустошил его сундуки и загнал его в долг Ордену на всю жизнь. Или так или поражение, и хотя одно было едва ли предпочтительнее другого, все же это была победа.

Он оглянулся на команду на мостике. Все стояли молча, с уважением… и в трепете от того, что случилось в этот день; кульминации поколения войны.

Флот Синего Знамени, то, что от него осталось, горел. Что касается Желтых, лезвие ножа в спине Сара решило и эту проблему — просто еще один подкуп. Половина Желтых спустила свои флаги, меняя их на Красные. Вторая половина сбежала во тьму.

Это все казалось таким легким, и никто не знал их истинную цену: обязательства взятые перед Великим Магистром. Он грустно улыбнулся, цена — возможно сам трон, цена, которая опустошит имперскую казну на сотню лет, и все это ради двух лезвий в двух спинах. Честно говоря, несколько сотен погибли или умрут в ближайшие дни. Все это было так безупречно; выполнено с определенной элегантностью.

Успокоится ли на этой победе Великий Магистр? Довольствуется ли он, или он также попытается добраться до трона? Конечно же он не станет сидеть сложа руки и ничего не делать, только не после той потребованной платы.

С выплаченными богатствами и переданными поместьями, какие силы мог мобилизовать Великий Магистр? Может быть целый флот? Существовало довольно много наемником. Половина его флота были наняты через Шив, и они снова могли перейти на другую сторону уже завтра.

Нет. Война была далека от завершения, осознал он. Знамена Зеленых, Белых, Черных — они могли в данный момент давать торжественное обещание из-за трона, но какая игра стоит за ними?

На горизонте появилось сияние.

— Я думаю, почему они зажгли осветительный снаряд? — прошептал кто-то на мостике.

Император проигнорировал нарушение этикета. Позже будет достаточно времени, чтобы выяснить, кто осмелился задать вопрос в его присутствии и наказать его соответствующим образом.

Они думают, а что если Ханага сбежал после всего. Невозможно, задача совершить убийство была поставлена второму после Великого Магистра представителю Ордена. Интересный выбор. Несомненно, что Великий Магистр пожелал также устранить соперника на свою собственную власть. Тем не менее, кто-то на самом деле перебрался с флагмана его брата. Но это был не его брат. Его внутреннее чувство говорило ему, что брат был мертв.

С острой ясностью понимания, ясностью, которая не раз спасала его жизнь, новый император казанов понял, по крайней мере, одну часть головоломки, и улыбнулся.

Глава 4

Генерал Армии Винсент Готорн неловко пошевелился в седле, рассеянно потирая левое бедро, которое всегда беспокоило его при езде верхом.

— Вы хотите сделать перерыв, сэр?

Винсент посмотрел на своего адъютанта, лейтенанта Абрахама Кина, и улыбнулся. Мальчик приспосабливался просто великолепно, все еще слегка чересчур рьяный в попытке угодить, но, с другой стороны, все молодые лейтенанты, выпускники академии, проявляли себя подобным же образом.

У него была долговязая, подвижная фигура отца, узкая грудь, высокие скулы, и, к сожалению, плохое отцовское зрение, которое требовало носить очки с толстыми линзами. Но он также унаследовал ирландские рыжие волосы своей матери. Когда он смотрел на него, то это напоминало ему самого себя тридцать лет назад, когда мир был новый, войны были еще впереди, а молодость казалось будет длиться вечно.

— Ни в коем случае, лейтенант. Бантаги заметили нас, так что мы вполне можем поторопиться.

Абрахам кивнул, снимая форменную полевую шляпу, чтобы стереть пот со лба. Винсент знал, что фляжка мальчика опустела и испытывал соблазн предложить глоток из своей собственной, но решил этого не делать. Ему же будет хорошо, если он немного пострадает и получит урок. Бывалые ветераны позади них ожидали от своих офицеров, не важно насколько молодых, что те будут столь же жесткими, какими были и они.

Винсент оглянулся через плечо на следующий за ним полк, передвигающийся верхом, колонной по четыре. Это было грандиозное зрелище, тянущееся назад через открытую степь, горячий сухой ветер хлещущий флажки, пыль, бурлящая в стороны от колонны и уносящаяся к далекому горизонту.

Их темно-голубые короткие пальто, брюки цвета хаки, и черные сапоги доходящие до колен были скрыты толстым слоем пыли. Большинство людей прикрывали рты платками, так что были видны только глаза.

У него в памяти мелькнуло воспоминание о последней битве той войны; обширное открытое пространство, бесконечное небо над головой и громоподобная атака бантагской орды.

Несколько человек позади него принимали в ней участие, хотя большинство были такими же как Абрахам, новички в составе, терпеливо переносящие военную службу на одной из изолированных сторожевых застав, окружающих территорию орды. В течение двадцати лет так и оставалось, двадцать пять застав окружали полтора миллиона квадратных миль, выделенных побежденной орде в конце Великой Войны. Обязанности были сложными: патрулирование в пределах сферы ответственности, следя за тем, чтобы орда оставалась внутри своей территории, поддерживая хрупкий мир между двумя расами, которые не знали ничего кроме ненависти и конфликтов в течение тысяч лет.

Те, кто когда-то были властелинами этого мира, наконец-то вкусили немного поражения, и только глупец решил бы, что они не затаили мечту возвращения мира, каким он был однажды.

Далекий гул привлек его внимание. Заслонив глаза от полуденного солнца, Винсент мельком заметил лениво кружащийся дирижабль. Дав сигнал колонне изменить направление, он направился к паровику, зная, что тот отмечал место назначения его ежегодного похода в Зону бантагов.

Нетерпеливое предвкушение показалось на лице юного Кина, и Винсент улыбнулся.

— Это твое первое путешествие сюда, не так ли? — спросил он.

— Да, сэр. Я никогда ранее не видел бантагского лагеря, только несколько охотничьих отрядов.

— Во время первой битвы за Суздаль, тугары встали лагерем на всём протяжении холмов к востоку от города, там где сейчас расположился новый город. Позолоченная юрта старого Музты — вот это был вид — должно быть пятьдесят ярдов в поперечнике. Их тенты растянулись настолько далеко, насколько можно было увидеть. Это было грандиозное и ужасающее зрелище.

Он посмотрел на Абрахама. Боже, сколько лет утекло. Казалось это было словно вчера. Он все помнил, хотя память потускнела. Было трудно вспомнить абсолютный ужас, выстроившиеся умены, громоподобные песнопения, ритм бьющих мечей по щитам, который так необычно звучал, словно приближение грузового поезда. И ужас атаки. То, как они приближались, словно ураган, не обращая внимания на потери.

Абрахам не знал ничего подобного. Все, что он знал были легенды, воспоминания и парады на День поминовения и День победы, когда старики-ветераны собирались с его отцом, Полковником, чтобы помянуть павших и пройти торжественным маршем, затем удалиться в ближайшую таверну, чтобы подробно изложить истории и воспоминания о былом.

«Потерпевшие поражение, что они теперь вспоминают?» задался вопросом Винсент. Словно Прометей, они прикованы к горе памяти, мучимые мечтой о величии утраченного.

Он снова обернулся на колонну. Только пара из них, скорее всего пожилые сержанты, сражались у Суздаля, Испании, Роки Хилла и за Освобождение Чина. Некоторые видели несколько незначительных стычек, на самом деле ничего более чем перестрелки со случайной бандой пьяных бантагов, где с каждой из сторон были убиты двое или трое, а затем следовал шквал протестов и обвинений. Он задумался, как бы эти мальчики вели себя, если бы неожиданно столкнулись лицом не с несколькими пьяницами, а с лавиной, полным уменом, заполняющим горизонт впереди, солнечный свет мерцающий на вытащенных лезвиях, небо над головой, становящееся черным словно ночь от залпов стрел, шипящих подобно змеям, падающие дождем на них.

Пересекая высохшее русло, он послал коня вверх по крутой насыпи, кряхтя от боли, поскольку пришлось наклониться вперед. Его старая рана по-настоящему никогда не заживала, и даже после двадцати лет он по-прежнему должен был менять защитную повязку, которая прикрывала отверстие, пробитое в нем бантагской пулей. Осколки кости по-прежнему двигались в нем и только в прошлом месяце Кэтлин была вынуждена прооперировать еще раз, чтобы удалить особенно болезненный кусочек.

Он понимал, что она наиболее вероятно сказала своему мальчику приглядывать за ним, и Абрахам выполнял свою задачу, скача рядом с ним, довольно близко, чтобы предложить руку помощи, если он начнет терять хватку в седле.

Он отмахнулся от парня.

Когда он взобрался на берег реки, то скорее почувствовал, чем услышал отдаленный грохот. Звук мгновенно вызвал холодную дрожь в спине. Несомненно это был глубокий резонирующий гул. Его лошадь навострила уши, сбросила скорость, тряся головой, ловя запах ветра. Он также ощутил его; смешанный запах лошадей, кожи и мускуса, присущих только представителям орды.

Он натянул вожжи и обернулся к колонне. Ее хвост был по-прежнему на дальней стороне запыленного русла высохшей речки. Некоторые из парней задрали головы вверх, несколько потянулись вниз, расстегивая кобуру карабина.

Обернувшись вперед к подъему местности он увидел их. Сначала показались лошадиные штандарты, воздетые кверху. Через несколько секунд, на расстоянии в полмили появились они, линия всадников орды, продвигающаяся равномерной рысью, бесшумно, силуэты, видимые на фоне желто-голубого горизонта.

— Боже мой, — прошептал Абрахам.

Винсент посмотрел на него и улыбнулся. — Всего лишь полк. Просто небольшая демонстрация, ничего более. Скачи назад, передай командирам, что всё оружие должно оставаться в кобурах. Мы не хотим никаких ошибок. Прикажи полку оставаться на этой стороне русла и разворачиваться. Затем доложишься мне.

Абрахам заколебался на секунду, увязнув взглядом впереди, разинув рот от зрелища.

— Пошевеливайся, мальчик, выполняй свои обязанности. Сегодня войны не будет. Если было бы наоборот, то на нас галопом надвигался бы полный умен.

Абрахам, приходя в себя, поспешно откозырял и дернул поводья, разворачивая лошадь.

Винсент продолжил двигаться, и приказав знаменосцу и горнисту следовать за ним, он поскакал вперед медленной рысью. Бантаги остановились на гребне холма, ветер хлестал лошадиные хвосты штандарта кар-карта. Он очень хорошо изучил некоторые из них за эти годы, и опознал флаг как знамя первого полка умена белых лошадей, элите личной охраны кар-карта. Здесь находились лучшие из них, победители у Порт Линкольна и Капуа, истекшие кровью в осаде Рима, тем не менее, непокорные до последней капли крови. Их шеренги, как и у него, теперь были заполнены сынами тех, кто выжил в той войне.

Лейтенант Кин догнал и присоединился к нему. Наподобие нетерпеливого дитя, он надеялся, что его пригласят с собой. Винсент заколебался на секунду. В конце концов это был единственный выживший сын Эндрю Лоуренса Кина.

Однако политические аспекты давили на него. Тот, с кем он собирался встретиться испытывал некоторую долю уважения к Эндрю, и это не помешало бы иметь мальчика рядом. Он кивнул ему с согласием. Абрахам взорвался мальчишеской улыбкой, но затем, вспомнив, что является новоиспеченным офицером из академии, мгновенно принял подобающий вид суровой прямоты.

— Абрахам, ты можешь нести мой флаг.

Винсент посмотрел на горниста.

— Барабанная дробь и фанфары, сержант.

Высокий, пронзительный сигнал вызвал холодок, пробежавший вниз по позвоночнику. Посмотрев на линию бантагов, он наполовину захотел, чтобы вместо него прозвучал сигнал к атаке. Он улыбнулся в душе. Былые воспоминания, старая ненависть и гнев были трудноискоренимыми. Война закалила его, покрыла мучительными шрамами, и все же после всех этих лет тьма, свернувшаяся кольцом желания убийства из-за нее, не исчезла полностью в его душе.

Слова Роберта Ли шепнули ему: — Хорошо, что война настолько ужасна, иначе мы бы полюбили ее.

Глубокий, хриплый гул нарги, боевой трубы орды, вернулся эхом в ответ. Он увидел две фигуры, отдельно от линии бантагов, всадника в сопровождении знаменосца.

Легким толчком он перевел коня на кентер и начал подниматься на холм, чтобы встретиться с Джураком, кар-картом покоренной орды бантагов.

Кар-карт Джурак осадил лошадь на минуту, его пристальный взгляд прокатился по степи, фокусируясь на муравьеподобной колонне, пересекающей русло внизу. Они бросили взгляд на летательный аппарат кружащий над головой.

— Будь они прокляты, — тихо прошептал он.

— Мой карт?

Он посмотрел на своего сына, который сегодня служил в качестве адъютанта, и улыбнулся. — Ничего, Гарва. Просто помни, будь спокоен и сосредоточен.

Парень кивнул с рвением, и Джурак ощутил укол внутри. Мать мальчика умерла во время этой зимы из-за дыхательной недостаточности, болезни, которая пронеслась через наспех устроенные лагеря, убивая тысячи. У него были ее глаза, и ее рот, этот гордый лик, и взгляд на него вызывал воспоминания, которые были все еще слишком болезненны.

— Там их карт? — спросил Гарва, кивая на пару, которая приближалась.

— Генерал их армии, Винсент Готорн.

— Он крошечный. Разве может такой быть генералом?

— Он среди них один из самых лучших. Помнишь, он победил нас. Никогда не суди врага по физическим параметрам. Всегда принимай во внимание разум. Теперь молчи.

Больше года прошло с тех пор, как он последний раз видел Готорна. В его волосах показались седые пряди, и было очевидно, из-за того как он скакал, что ему больно. Он выглядел даже меньше на этой миниатюрной лошади. Люди разводили скакунов с учетом размеров, которые подходят им лучше. Их лошади теперь выглядели почти игрушечными.

Винсент осадил коня в дюжине футов, выпрямился и по всей форме отдал честь.

— Кар-карт Джурак, как вы?

— В порядке, генерал Готорн, а вы?

Винсент улыбнулся. — Напоминание старых деньков беспокоит меня. Он рассеянно погладил бедро. — Я услышал печальные новости об уходе вашей супруги и принес соболезнования от полковника Кина.

— Тысячи умерли, — ответил Джурак, — некоторые видят в этом знак недовольства предков.

Винсент кивнул. Он скованно перекинул ногу через седло и спешился. «Интересное движение», подумал Джурак, ведь кто спешивался первым, тот признавал подчинение, и он задумался, знал ли Винсент об этом.

Раздалось слабое ворчание изумления со стороны Гарвы, но быстрый взгляд утихомирил его.

Джурак также спешился и прошел вперед. Неловкий момент, двое взирали друг на друга, маленький генерал людей, победителей в Великой войне и башнеподобный кар-карт бантагской орды, смотрящий вниз. Он позволил моменту продлиться. Люди были склонны пугаться, когда всадник орды стоял так близко и они были вынуждены смотреть вверх в темные, непроницаемые глаза. Готорн не дрогнул. Его взгляд остался спокойным и проблеск улыбки образовал складки у рта.

Наконец он нарушил тишину.

— Мы можем стоять здесь весь день и играть в эту игру, Джурак, или мы можем сесть и поговорить как два цивилизованных лидера.

Джурак тихо рассмеялся и обернулся к сыну. — Что-нибудь поесть и выпить, Гарва.

Без лишних церемоний Джурак уселся на твердую землю. Запах от смятого шалфея поднялся вокруг них, приятный аромат: бодрящий, теплый, погружающий в воспоминания.

Адъютант Готорна также спешился, отщелкнул складывающийся походной стул, закрепленный позади седла Винсента и принес его к ним.

— Надеюсь вы не против, что я использую стул, — спросил Винсент, — по меньшей мере тогда мы сможем смотреть глаза в глаза, а мне так будет немного полегче.

Джурак кивнул, понимая, что Винсент осведомлен о подтексте сидения выше в присутствии кар-карта.

Гарва принес флягу, наполненную кумысом и две глиняных кружки. Налив напиток, он передал их. Джурак окунул палец в кружку и смахнул капли четырем ветрам, а затем на землю, перед тем как выпить.

После этого его взгляд упал на адъютанта Винсента. Мальчик смотрел на него зачарованным взглядом. В нем было что-то смутно знакомое Джураку.

— Джурак, представляю вам лейтенанта Абрахама Кина, служащего в качестве моего адъютанта.

— То есть твой отец — Эндрю Кин?

— Да, сэр.

— Ты происходишь из прекрасного рода. Как твой отец?

— Отлично, сэр. Он просил, чтобы я передал вам его личное почтение, а также соболезнования по вашей безвременно ушедшей супруге.

Джурак кивнул с благодарностью. — Мы оба знакомы с болью, твой отец и я. Ты его единственный оставшийся в живых сын, не так ли?

— Да, кар-карт Джурак.

— Интересно, что он стал вашим — как это называется — снова вашим президентом. Он наслаждается от такой власти?

— Нет, сэр. У него никогда не было желания удерживать это место.

Джурак улыбнулся.

— Все кто может желают власти.

— И я так полагаю, что ваш помощник — ваш сын? — прервал Винсент.

Гарва вытянулся, затем официально кивнул, слегка наклонив голову.

Джурак, застигнутый врасплох, ничего не произнес.

— Я вижу вашу кровь в нем. Скажи мне, ты желаешь власти, сын кар-карта?

— Конечно, — натянуто ответил Гарва, — когда мой отец отправится к предкам, я стану править, как он.

— И как это будет? — спросил Винсент. — Как ты будешь править?

Джурак посмотрел на своего сына, глаза наполнились предупреждением.

— Справедливо, — холодно ответил Гарва.

— Да, твой отец правит со справедливостью.

— Кому? — спросил Джурак, — справедливость для ваших людей или для моих?

— Войны не было в течение двадцати лет. Я думаю это заслуживающее внимания достижение.

— Без войны. Дайте определение войне, Винсент Готорн.

— Мне нет нужды делать это для вас. Мы оба знаем, что это такое.

— Давайте начнем, как говорите вы люди «к делу».

Винсент кивнул.

— Я получил ваш список претензий — инцидент у Моста Тамиры, отказ в проходе переселенцев из Ниппона, предполагаемые набеги, исчезновение двух летательных аппаратов, слухи о налетах для захвата пленников для праздника луны, и все остальные необоснованные утверждения.

— Вы можете называть их необоснованными. Я присутствовал на похоронах тридцати двух мужчин, убитых у Тамиры, и их мертвые тела были не аллегорией, а фактом. Что касается инцидента, при котором исчезла дюжина чинских переселенцев, боже мой, если они были принесены в жертву, у меня будет та еще задача, чтобы сдержать Конгресс от приказа к карательной экспедиции. Помните, что Чин является обособленным самым крупным блоком на голосовании, и они вопят о кровавом убийстве из-за этих слухов.

— Пятьдесят три моих всадника погибли у Тамиры, — ответил Джурак, игнорируя заявления о Чине, — и вопрос — кто выстрелил первым. У нас обоих свой собственный ответ на это.

— Это может стать искрой и вызвать войну.

— И все же, дайте мне определение войны, Готорн. Помните, я не из этого мира. Я пришел сюда из другого места, как и вы. Я получил образование в мире, где существуют вещи, которые вы не можете себе представить или вообразить.

Винсент слегка напрягся. — Так об этом оружии вы грезите?

— Возможно, да. И в моем образовании, я изучал творения Ю та Вина, который утверждал «Война это вечный процесс, и мир не более чем приготовление к возобновлению конфликта».

— Вы верите в это?

— Вы верите, иначе вы бы не находились здесь, в военной форме, командуя десятью тысячами воинов, окружающих нас в том, что вы называете «Зона бантагов», и которую многие из моих называют не иначе как тюрьма.

— Тогда, какая была альтернатива? — резко спросил Винсент. — Боже мой, мы могли уничтожить вас после восстания Чина. Помните как Ганс предложил компромисс и спас вашу жизнь тоже.

Джурак склонил голову. — У меня перед ним долг крови, — признал он, — и да, вы могли уничтожить нас.

— Мы идем по зыбкой почве, — вставил Винсент, — повторное рассмотрение прошлого не имеет смысла.

— Все же победа фундамент будущего.

Винсент промолчал, сделал небольшой глоток кумыса, затем поставил чашку на землю.

— Причина этой встречи в том, что мы умираем здесь. Стада шерстистых гигантов чуть ли не все истреблены после двадцати лет охоты. Еще несколько лет и та пища, которую мы можем добыть исчезнет навсегда. Все больше и больше пожирается наших конных табунов. Всадники, которые когда-то обладали дюжиной скакунов, теперь редко имеют больше двух или трех. Когда-то мы объезжали весь мир. Теперь мы заточены лишь на одном маленьком уголке его, и земля полностью истощена.

— Мы выживаем на меньшей по площади земле с намного большим количеством людей.

— Вы фермеры и у вас есть машины, которые вы отказали нам в праве изготавливать и иметь в собственности.

Пока он это говорил, он кивнул в сторону дирижабля, который продолжал кружиться над головой.

— Тогда станьте фермерами.

Гарва гаркнул дерзкий смешок, но Джурак не стал оглядываться.

— Идите и предложите это моим воинам, там, — резко ответил Джурак, указывая на полк, рассредоточившийся на холме позади них. — Увидите как долго вы или я проживем. Предки поднимут нас на смех, будут стыдить и отринут любого, кто таким образом имел право присоединиться к ним в Бесконечной скачке в вечности.

— Вы не из этого мира. Вы искренне верите в это?

Джурак напрягся, понимая, что его сын стоит не далее как в полудюжине футов позади и слышит все.

— Конечно, — торопливо ответил он, — но во что верю я не имеет значения. Важно лишь то, во что верят мои люди. Я убедил их отказаться от скачки, поскольку либо будет так, либо война продолжится. Я убедил их отречься от праздников луны, стать охотниками на другие создания вместо прежних.

Взгляд Винсента стал ледяным.

— Я говорю без оскорбления, лишь помните, что вас так видели.

— Я знаю, и вот почему я задаюсь вопросом, что по этому вопросу вы и ваши воины на самом деле думаете сейчас.

— Вы должны признать, что так как сейчас не может продлиться долго. Вы искренне ожидаете, что мои люди будут тихо сидеть на этой пустой земле и умирать голодной смертью? Болезнь легких прошлой зимой была лишь началом. Они будут становиться слабее, спросите ваших докторов об этом. Это называется недостаточное питание, и когда они ослабеют, они станут уязвимы к целому ряду заболеваний. У вас есть медицина, прививки, изобилие пищи. У нас нет.

— Тогда создайте их.

Джурак рассмеялся. — Как? Где во имя богов мне начать? Построить школу? Кто будет учить? Что мы будем учить? Я всего лишь один из другого мира. У вас янки были сотни умов чтобы начать. Чтобы выполнить то, что вы предлагаете понадобится сотня лет, которых у меня нет. Я беспокоюсь о том, что случится, когда снова придет зима.

— Так что же вы просите?

— Покинуть это место, возобновить скачку.

Винсент покачал головой. — Вы не можете скакать на запад. Чин никогда не пойдет на это. Вы смешаете ваших всадников с моими людьми и начнется резня с обеих сторон и мы оба знаем это. Если вы пойдете на восток, конгресс никогда не согласится с этим. Там живут люди. Они пока еще не часть Республики, но скоро станут ею. Это их земля и мы поклялись защищать их.

— Так вы говорите мне, что мы застряли здесь.

Готорн посмотрел вниз на землю, рассеянно пиная муравейник носком сапога.

— Мерки почти все мертвы. Они попытались продолжить движение. Куда бы они не приходили, там сразу же вспыхивало восстание и начиналась резня, сотни тысяч людей и всадников погибло далеко на западе за последние двадцать лет. Тугары осели в великом лесе и выжили.

— Выжили?

Гарва презрительно фыркнул и снова Джурак оставил выходку парня без внимания. Люди полностью понимали, что к тугарам относились с презрением за их предательство мерков в битве у Испании. Если когда-либо двум ордам будет суждено встретиться, то не взирая на угрозы людей, начнется война возмездия.

— Мы двое старых воинов, — произнес Винсент, его снова вперил взгляд в Джурака. — Мы можем говорить напрямик. Конгресс и президент Республики приказали мне проинформировать вас, что границы ваших земель бессрочно закреплены договором, который вы сами подписали. Любая попытка выйти за их пределы будет расцениваться как акт войны, и мы оба знаем, что это означает.

— Вы вырежете нас, — ответил Джурак, его голос похолодел. — Если бы у меня была тысяча таких штук, — он указал на самолет, кружащий над головой, — не эти примитивные машины, а такие, какие я знал в моем мире, вы бы не говорили так легко о войне. Вы так говорите теперь, потому что знаете, что с вашими броневиками, поездами, и с вашими самолетами, это будет не война, а избиение.

Винсент кивнул. — Я говорю с вами сейчас как кто-то, кто уважает вас. Я пришел в этот мир чужаком. Сначала я ненавидел вашу расу и все, что с ней связано. Я убивал как и вы.

— Да, я знаю. Вы легенда, Винсент Готорн, когда дело доходит до убийства.

Винсент замолчал на минуту, лицо побледнело, как будто темное видение захватило его. Он опустил голову, едва заметная волна дрожи мелькнула на его лице.

— Да, я убивал до такой степени, что даже ваши старейшие воины испытывали восхищение. Я не хочу этого больше. Сражение в поле, как это было когда-то, линия против линии, в такой кровавой бойне, по меньшей мере, была хоть какая-то честь. Это изменилось. Как долго смогут выстоять ваши воины против наших броневиков, гатлингов, бомб, падающих с наших самолетов?

— Вы проследили, чтобы мы не могли по договору. Помните, что мы лишены возможности создавать такое оружие.

— Что, черт возьми, еще нам было делать? Если бы роли поменялись, осмелюсь сказать, что вы не были бы так щедры. Вы бы отправили всех нас в убойные ямы.

Когда он говорил это его лицо покраснело, гнев вылезал на поверхность.

— Да, — тихо ответил Джурак. — Мои люди требовали именно это, для каждого из нас осознается теперь существеннейший факт. Только одна раса выживет в этом мире.

— Сэр, так не должно быть.

Они оба посмотрели на Абрахама Кина, который на протяжении всего разговора стоял в почтительном молчании позади Винсента.

Винсент собрался сделать суровое взыскание, но Джурак протянул руку. — Прости его. Между прочим он сын Кина. Продолжай, мальчик, говори.

Абрахам вспыхнул. — Мой отец часто говорит, что он надеется, что однажды мы сможем наконец научиться сосуществовать, рядом друг с другом.

— И ты веришь в это?

— Я хочу верить.

— Я достаточно знаю о твоем отце, чтобы верить ему и тебе, по крайней мере в то, что касается вашего возможного желания.

— Это то, чего многие из нас хотят, — вставил Винсент.

— Желания, всегда желания, — резко ответил Джурак. — Я должен этой зимой иметь дело с фактами.

— Мы можем послать вам пищу.

— О, так теперь мы опустились до нищеты. Следует ли нам прийти к складу и кланяться в благодарность? Предложите это моим воинам выше по холму и увидите, что они скажут. Они выберут одно из двух в ответ на это: либо перережут свои собственные горла, либо ваши. Предки плюнут на них за такой позор.

— То есть, вы говорите мне что будет война? — спросил Винсент.

Джурак откинулся назад и закрыл глаза, затем в конечном итоге покачал головой.

— Нет. Но я говорю вам, что если ничего не изменится, не зависимо от того, что мы желаем, обстоятельства станут невыносимыми. Либо нам позволят расширить наши границы на новые земли, либо мы будем голодать. Ни одна другая альтернатива, которую вы можете предложить не сработает.

— И с чем я вернусь в Конгресс?

— Расскажите вашему Конгрессу, пусть придут в наши лагеря и увидят голодную смерть. Затем спросите их, что должно быть сделано.

— Джурак, я надеюсь, вы достаточно знаете меня, чтобы понимать, что я честно расскажу им правду, касающуюся вашей ситуации.

Джурак кивнул. — Да, я верю.

— Но я ничего не обещаю. Я предложу расширение на север. Это земля принадлежит Ниппону, которая все еще не используется. Они очень раздражительны в таких вопросах, но если мы сможем дать вам доступ к Великому северному лесу, то там изобилие дичи. Возможно это сможет помочь.

— Для настоящего времени, по крайней мере. Голос Джурака был холоден и отстранен.

Винсент заерзал и Джурак ощутил, что тот хочет поговорить о чем-то еще.

Он кивнул сыну, который снова наполнил чашу кумысом.

— У нас есть донесения, — продолжил Винсент.

— О чем?

— Казаны.

Джурак посмотрел прямо вперед, думая о том, как отреагировал его сын. Его взгляд сфокусировался на сыне Кина, стоящего позади Готорна. Мальчик взирал прямо на него, проникающими бледно-голубыми глазами, которые, если бы он был бантагом, отмечали бы его как духохода.

Каким-то образом он почувствовал, что мальчик знает, и это было тревожащим.

Готорн обернулся через плечо на Кина. — Абрахам, не мог бы ты сходить за той вещью, которую таскаешь для меня.

Мальчик зашевелился и отвернулся.

Абрахам Кин открыл седельную сумку у своего коня. Когда он засунул руку вовнутрь, он обернулся на Джурака, который по-прежнему взирал на него.

«Что-то не дает ему покоя», подумал Абрахам. Всё внимание кар-карта было приковано к нему.

«Почему?»

Он вытащил сверток, завернутый в пропитанную маслом обертку, и принес его Винсенту, который жестом показал ему открыть. Развязав завязку, Абрахам откинул ткань. Он подхватил револьвер, корпус которого был настолько велик, что он почувствовал, что ему следует держать его двумя руками.

Сталь была отполирована почти до серебристого блеска, цевьё изготовлено из слоновой кости. Это не было старое капсюльное оружие, заряжаемое шаровидной пулей, а оружие с вставленной обоймой, барабаном содержащим восемь патронов тяжелого калибра. Пока он держал его перед собой, он снова посмотрел на Джурака.

Абрахам задумался, на что походило бы сделать так, как делал его отец. Не раз его отец поднимал револьвер на уровень лица одного из всадников орды и стрелял, так близко, что, как рассказывали ветераны, их гривы вспыхивали пламенем.

«Каково это — убивать?» задумался он.

Джурак уставился на него, проблеск улыбки пересек его черты. — Когда-нибудь участвовал в битве, мальчик?

Слова представляли собой глубокое ворчание, произнесенные на диалекте рабов, который преподавался в академии молодым курсантам, местом назначения которых станет кавалерия на границе.

— Нет, сэр.

— Твой отец убил множество моих воинов своими собственными руками.

— Я знаю.

— Вы гордитесь им за это?

Абрахам заволновался.

— Говори как есть.

Абрахам кивнул. — Была война. Ваша раса уничтожила бы и сожрала мою. Он рассказывал мне, что сражался за то, чтобы я вырос в безопасности, так оно и есть.

Джурак тихо рассмеялся. — Он делал это не только ради нее. Он делал это, потому что ему это нравилось.

Абрахам заерзал. Ствол по-прежнему находился в его руках, не прямо в направлении Джурака, но в близком направлении.

«Что этот бантаг знает обо мне, о моем отце?» задумался Абрахам. Правда ли, что мой отец любит войну, что он гордится этим? Он подумал о Пэте О’Дональде и Уильяме Вебстере, который являлся теперь министром финансов и обладателем Почетной медали за то, что возглавил атаку. И он подумал о еще нескольких ветеранах из 35-го Мэнского и 44-й Нью-Йорской, которые все еще были живы. Они приходили в их дом вечером и никогда не было и ночи, чтобы они не говорили о «старых деньках». И всегда присутствовал блеск в их глазах, печальные улыбки, и их братство в которое никто кроме них не мог быть включен. Является ли то, что они любят, воспоминания о былом? Или этот вождь павшей расы был прав, что они любили войну за убийство?

— А разве вы не любите это? — спросил Абрахам. — Я слышал, что после того, как вы победили нас у Капуа, вы скакали перед вашими воинами, неся один из наших боевых штандартов, стоя в стременах во весь рост, приветствуя вопли ваших воинов. Вы любили тот момент?

Джурак, застигнутый врасплох, опустил взгляд на несколько секунд. Готорн, который наблюдал за обменом любезностями, протянул руку и взял тяжелый револьвер из рук Абрахама и перевернул его, удерживая рукоять в направлении Джурака.

— Давайте, возьмите его.

Джурак, улыбаясь, принял револьвер, оценил его вес, почти взвел курок оружия и покрутил барабан. Он поднял его вверх, нацеливаясь на самолет, который по-прежнему жужжал над головой.

— Подарок? — спросил Джурак.

— Нет, возврат.

Джурак тихо рассмеялся. — Вы говорите загадками, Готорн.

— Я думаю вы знаете, что я подразумеваю, кар-карт Джурак.

— Тогда просветите меня.

— Это оружие захвачено у одного из ваших мертвецов после битвы у Тамиры. Вы видите, что оно превосходного мастерства исполнения. Его точность, согласно заключению моего конструктора вооружений, превосходит всё, что мы сейчас можем изготовить. Очевидно, что оно, не оружие оставшееся от нашей войны.

— Итак?

— Откуда он взялся?

— Вы сказали, что он был захвачен у одного из моих погибших воинов.

— Командир десяти тысяч, насколько мы смогли судить по его униформе и штандарту.

Джурак молчал.

— Это одно из двух, Джурак. Во-первых, если вы сейчас производите такие вещи, это нарушение нашего договора.

— Вы, тем не менее, можете производить любые машины, какие пожелаете, — вставил Гарва, голосом, наполненным злобой. Он шагнул вперед, встав рядом с отцом. Почти такой же высокий, как и его отец, он угрожающе посмотрел свысока на Абрахама.

Абрахам старался сохранить самообладание, не желая позволить этому бантагу увидеть страх, и все же он внезапно ощутил боязнь. Это было первобытное чувство, как будто он стоял лицом к лицу ужасающего хищника в темноте. Внезапно ему пришло на ум, пробовал ли этот бантаг когда-либо человеческую плоть, и он понял со страшной уверенностью, что если дать шанс, то Гарва сделает такое без колебаний.

Он заставил себя посмотреть прямо в глаза Гарвы и не отступить.

Джурак вытянул руку. — Продолжайте, Готорн.

— Вы произвели это оружие?

Джурак покачал головой. — Требуется металлообрабатывающее оборудование, токарные станки, что бы вырезать барабан до такого совершенства, и это лишь для обработки стали — вы знаете, мы не можем изготовить их и постараться скрывать так долго.

— Тогда, если не вы произвели его, то как один из ваших воинов овладел им? По размеру он не подходит человеку, однако прекрасно подходит вашей руке.

Джурак посмотрел прямо на Винсента, но не ответил.

— Казаны. Это их?

Наступило долгое молчание. Абрахам отвернул взгляд от Гарвы, снова фокусируясь на Джураке. Он задумался, как человек может научиться читать их, чтобы понимать нюансы жестов, и решил, что это невозможно. Он слышал, как его отец очень часто говорил, о всегда существующей непроницаемости.

— Они отсюда примерно в пятнадцати сотнях лиг, — наконец ответил Джурак, махнув куда-то в сторону юга.

— И двенадцать сотен из этих лиг, это океан, который они знают, как свои пять пальцев. Вы контактируете с ними?

Джурак по-настоящему улыбнулся, но не ответил.

— Эта вещь — казанов? — надавил Винсент, и хотя знание Абрахама в рабском диалекте бантагов было далеко до хорошего, он явно уловил тон злобы и даже угрозы в голосе Винсента.

— Учитывая то, как идет этот разговор, я, конечно, с удовольствием встречусь с этими казанами, — ответил Джурак, грозно наклонившись вперед, теперь револьвер в его руке указывал почти на Винсента.

Абрахам посмотрел вверх на всадников, которые на протяжении всей встречи оставались неподвижными на линии водораздела позади них. Он видел, что они внимательно наблюдали за встречей и некоторые зашевелились. Они вытащили из седельных сумок несколько старых винтовок, оставшихся от войны. Он чувствовал их готовность, их надежду, что что-то должно произойти.

— Обладание этим оружием… — продолжил Винсент, не обращая внимания на скрытую угрозу в жесте Джурака, — если между вами и казанами есть контакт, я обязан призвать вас отступить.

— Почему? Между вами и ними что-то намечается? — ответил Джурак, со слегка насмешливой тональностью в голосе. — Если это так, это может оказаться весьма интересным для бантагов.

— Не ввязывайтесь в это, — ответил Винсент. Его голос звучал так, словно он умолял, и Абрахам посчитал это тревожным и неловким моментом, но затем он понял, что это было предупреждение, идущее от души.

— Я не желаю еще одной войны с вами. Мы уже отвоевали нашу битву. Нам не нужно еще одно такое кровопролитие, потому что если оно случится, мы оба знаем конечный результат.

Джурак закряхтел и покачал головой. Словно склонившись от своего бессилия, он медленно поднялся и вытянулся, затем подошел ближе к Винсенту.

Абрахам понял, что, наконец, он увидел гнев — плоские ноздри расширились, грива вдоль шеи слегка ощетинилась, коричневая морщинистая кожа изменилась в цвете до светлого оттенка.

— Человек, мы не рабы. Мы не скот.

Он произнес последнее слово на древнем языке, имеющее весьма точное значение.

Винсент также поднялся, хотя эффект просто сделал разницу в их размерах более ярко выраженной. Готорн едва доставал до груди кар-карта.

— Если они здесь, — произнес Винсент, — держитесь подальше. Если мы обнаружим их и начнется война, держитесь подальше. Я говорю вам это не в качестве представителя нашего правительства, а как солдат, который когда-то противостоял вам лицом к лицу в сражении. Мы не хотим еще одной войны с вами. Вы ничего не добьетесь за исключением кровавого побоища.

— У нас есть наша гордость, — встрял Гарва.

— Молчать! — развернулся Джурак, вперив взгляд на короткое мгновение в своего сына, и все же Абрахам задался вопросом, была ли на самом деле злоба, ведь сын не говорил ничего такого, чего Джурак не чувствовал.

Джурак направил ствол прямо на Винсента. — Это оружие ничего не подтверждает мне, кроме ваших страхов. Ваш страх орды вы даже не можете определить; страх нас, страх себя. — Он мрачно рассмеялся. — Вы боитесь стать такими же как мы когда-то, не так ли? Ваша жалость остановила вашу руку, а теперь вы боитесь.

— Жалость? — выкрикнул Винсент. — Именем бога, мы все пресытились убийствами. Помните, это был человек, скот, который спас вашу жизнь от этого безумного животного, кар-карта мерков.

На лице Джурака мелькнуло сомнение, грусть. — Да, Ганс, — тихо произнес он.

— Тогда его именем, не вмешивайтесь в это. Я посмотрю, что можно сделать насчет расширения ваших территорий, возможно даже послабления ограничений на производство машин, настолько, насколько их нельзя будет использовать для производства оружия. Я сделаю это, именем Ганса и моей честью, как солдата.

— Вы сделаете так, Готорн. Я слышал об этой религии, в которую вы когда-то верили, она называлась «квакер». Расскажите мне, у вас по-прежнему кошмары из-за всех, кого вы убили?

Винсент замер, а затем отступил. — Я забуду этот вопрос, — произнес он, его голос наполнился леденящей угрозой.

Джурак кивнул. — Я приношу извинения.

Винсент, пытаясь сохранить контроль, смог лишь резко кивнуть в ответ.

— Больше нет ничего, о чем можно говорить здесь и сейчас, — заявил Джурак. — Мы понимаем друг друга. Я просил, а вы угрожали, и теперь мы понимаем.

— Я не угрожал, — наконец ответил Винсент, натянутым голосом, — Я пытался объяснять вещи такими, какие они есть.

— Как и я.

— Мой адъютант завтра доставит официальный отчет в рукописной форме, в деталях описывающий наше понимание того, что происходило сегодня. Давайте тщательно взвесим всё, что мы обсуждали, и согласимся встретиться вновь завтра или послезавтра.

— Вы так обожаете все записывать, вы люди. Мой старый мир был похож. Это одна из нескольких вещей в нем, по которым я на самом деле не скучаю.

— Если существует что-то еще, что бы вы хотели оговорить, я останусь в лагере на некоторое время.

Джурак настороженно посмотрел на него.

— По договору, подписанному нами, я и соответствующий эскорт имеем право проехать по вашей территории, однако я бы предпочел делать это в качестве приглашенного гостя, который получил ваше разрешение.

— Моё разрешение? — тихо рассмеялся Джурак.

— Это, несмотря на всё, ваша земля.

— Вашей милостью.

— Я хочу, чтобы вы смотрели на это по-другому.

— Как я могу? — послышался различимый на слух вздох. — Вы люди, как вы можете знать, что я думаю? Вы ничего не знаете из того, что существует в мире, из которого я пришел, где мы были единственными хозяевами. Вещи, которые я знал там, о истории нашего величия, полусформировавшиеся знания об оружии, которые я по-прежнему храню, оружии, которое может смести вас прочь за один день, но которое я не понимаю как изготовить. Расскажите мне, разве на вашем старом мире, у вас были нации, которые подчиняли и уничтожали других, единственно потому, что они могли это сделать?

Винсент не ответил.

— Я вижу это здесь и сейчас. Не важно, каковы ваши побуждения, ваше чувство чести, как вы это называете — тот факт, что мы оба можем в некоторой степени уважать друг друга, как два бывших врага — не изменит неизбежного. Я знаю, чем такие вещи всегда должны заканчиваться.

Винсент грустно покачал головой. — Лучшие ангелы нашей природы, — прошептал он.

— Что?

— Сказанное нашим президентом, там дома, этот юный офицер — он кивнул в сторону Абрахама — был назван в его честь. Я хочу, чтобы они касались нас сейчас, Джурак.

Но затем он указал на револьвер, все еще находящийся в руке кар-карта.

— Если он, и то, что он подразумевает, не разрушит всё.

Не ожидая ответ, он развернулся и пошел к своему коню.

Абрахам оставался там, где он стоял на несколько секунд дольше, смотря на двух бантагов.

Гарва стоял неподвижно, уставившись в спину Готорна, и он чувствовал, что если бы револьвер находился в его руке, Винсент наверняка стал бы мертвецом. Гарва, осознавая, что за ним наблюдают, посмотрел на Абрахама.

— Наступит день, — прошипел он и развернулся.

Абрахам посмотрел на рядом стоящего Джурака, но не смог прочитать его. Задумавшись о том, как ретироваться, он на мгновение заволновался, затем просто встал по стойке смирно и отдал честь.

Джурак, с еще одним проблеском улыбки на лице, кивнул. — По меньшей мере, я скажу кое-что, — произнес он медленно, — у вашего Генерала Готорна есть дух воина, и я верю, что в своём сердце, он знает нас и видит трагедию всего, что было и всего, что будет.

— И что, сэр, вы сделаете в ответ? — спросил Абрахам.

— Сделаю? Выживать, человек, выживать, — Джурак повернулся и пошел прочь.

Абрахам подошел и встал рядом с Винсентом и мягко помог ему взобраться на лошадь, затем заскочил в собственное седло.

— Быть войне, не так ли, сэр? — спросил он.

Винсент, ничего не ответив, поскакал обратно, туда, где полк окапывался на ночную стоянку.

Абрахам посмотрел на кроваво-красное закатывающееся солнце, которое низко висело над горизонтом огромной, пустой степи, купающейся в его кровавых лучах. Как странно, это было такое великолепное зрелище, даже при том, что оно было наполнено дурным предзнаменованием.

Случайная мысль пришла ему в голову. Он задумался, где находились его друзья Ричард и Шон. Возможно, на огромном, открытом море, такой закат на самом деле являлся источником наслаждения для матроса; предвестие, по крайней мере, еще одного дня мира.

Глава 5

Он проснулся в аду.

Когда сознание вернулось, он услышал низкое дребезжащее дыхание Шона О’Дональда. Хорошо, он был еще жив.

И было ли это хорошо? Нет. Смерть сейчас была единственным выходом, лучше бы Шон умер после последнего избиения.

Распухшие глаза почти не открывались. Ричард повернул голову и посмотрел на товарища, цепи, свисающие с потолка затемненной каюты, обвивали их запястья.

Когда корабль поднимался и падал, они качались взад вперед, Шон стонал, когда задевал стенку каюты, затем его отбрасывало прочь.

Единственное освещение поступало через узкую световую щель от слегка приоткрытой деревянной крышки орудийного порта.

Ричард Кромвель хотел, чтобы помещение было полностью погружено в темноту, чтобы он не мог видеть стол напротив них. Ножи, клещи, кнуты лежали на этом столе, единственном предмете обстановки кроме цепей, которыми привязали их.

Как долго это продолжалось? Он не был уверен. Возможно день. Прошла ли ночь? Если так, теперь он не мог вспомнить. Его вселенная была сфокусирована на боли; мучительная жажда, которая была почти такой же страшной; осознание, что выхода нет, что они были пленниками казанов и конечным итогом будет смерть.

Он попытался отрешиться, вспомнить как было когда-то. Он смутно помнил — или же это просто ему мама рассказывала? — о времени, когда они были избавлены от всего ужаса меркской оккупации Карфагена. Ей, как пассии Тобиаса Кромвеля, было позволено иметь хорошее жилье, неплохую еду, и избавление от праздников луны и шахт.

Но затем Кромвель умер и мерки послали их в шахты. Даже дети двух, трех лет проползали в узкие пропластки и доставали рыхлую породу.

Таким образом он жил и рос до самого окончания войны. Он научился быть жестким, смотреть холодными глазами на неописуемый ужас, наблюдать как другие умирают самыми кошмарными смертями и ничего не чувствовать.

Он задумался, как такое может быть, что он не был похож на столь многих других, кто пережил то время; бродяги, бедняки, пьяницы и убийцы, которые наводнили Карфаген после войны и прихода янки.

Материнская любовь стала щитом между ним и такой судьбой. Он помнил ее нежное прикосновение, ее рассказы о своей семье, предводителях Карфагена до Великой войны. Её любовь образовала щит вокруг него и как-то сохранила зернышко внутри его сердца живым и теплым.

Она умерла в последней день, когда мерки бежали от приближающихся к берегу канонерок янки, освобождение было рядом. Мерки вырезали почти всех. Но даже среди этой ужасающей гонки нашлось место жалости. Их господин приказал зарезать всех, он подарил ей легкую смерть, одним ударом. Затем он посмотрел вниз, поднял лезвие и заколебался.

— Спрячься под своей матерью, малыш, — прошептал он и вышел.

Он так и сделал, спрятался под материнским телом, чувствуя как тепло, которое накрывало его, становится все слабее и слабее.

Так он и оставался, пока его не нашел русский солдат, который взял его на воспитание. Старик был достаточно дружелюбным, и жил один. Он научил его ходить под парусом, работать, читать и писать. Старик редко говорил, из-за ранения в горло от тугарской стрелы, которое сделало его речь почти неразборчивой, но внутри него был скрыт острый ум и спокойная сила. Они выводили их маленькую лодку во Внутреннее море, и часто не обменивались ни словом в течение нескольких дней, но Ричард, по меньшей мере благодаря этому одинокому старику, узнал силу молчания и терпения.

Он умер когда Ричарду было восемнадцать, и только тогда Ричард узнал, что этот тихий, одинокий человек был героем Великой войны, войны о которой старик ничего не говорил, кроме того, что вся его семья погибла в великой осаде Суздаля и Перм послал ему Ричарда, чтобы заменить тех, кого он потерял.

На похороны пришли несколько ветеранов, один из них янки — генерал Готорн. Он был тем, кто посоветовал Ричарду посетить академию и предложил дать рекомендательное письмо, вообще не зная, кто на самом деле был отец Ричарда.

Старый Василий часто предлагал чтобы Ричард взял его фамилию, но что-то внутри всегда останавливало его, вызов против мира, нежелание отказываться от этой единственной последней связи. Это не могло не вызвать ничего иного, кроме взрыва, когда он предстал перед контрольной комиссией, чтобы сдать экзамены, и в форме указал свою истинную фамилию.

Дело дошло до Эндрю Кина, который в то время не был президентом, но заседал в Верховном суде. Четыре года в академии, из-за его непокорности, были не слишком приятными. Не один инструктор обвинял его отца в предательстве и открыто глумился над его именем. И все же его спокойное противление, в конечном итоге, принесло ему определенную долю невольного уважения.

Василий наставлял его никогда не признавать, что что-то невозможно. Однажды их сеть запуталась в нескольких обломках, и старик сказал ему нырнуть и ослабить ее. Сеть была слишком ценной, чтобы срезать ее или бросить. Он пытался и не мог добраться до нее, а Василий откинулся на сиденье, закурил трубку и сказал, что у них есть много дней если потребуется, но он распутает сеть.

Это заняло день, он почти пошел ко дну, делая это, но он научился.

А теперь настало время умереть, подумал он. Я должен был погибнуть почти двадцать лет назад. Каждый день с тех пор был лишь дополнительным заимствованием дыхания. Порой он наполовину верил в бога, Перма и Кесуса, как их называл старый Василий. В остальных случаях, перед лицом всей жестокости, которой он был свидетелем, было невозможно поверить в какой-либо здравый смысл или порядок во вселенной, поскольку если и был бог, то он должно быть был сумасшедшим, раз позволил существовать такому миру как этот.

Корабль поднялся на волне и штопором рухнул вниз, ударив их обоих о переборку. Шон застонал, судорожное рыдание сотрясало его тело.

— Ричард?

— Я здесь.

Шон посмотрел на него, лицо искажено в муках. — Я не смогу стерпеть это снова.

Ричард ничего не ответил. Он научился блокировать избиения. В шахтах они были основным способом заставить работать детей четырех, пяти лет или просто чтобы развлечь скучающего хозяина мерка. Однажды он видел как медленно избивали ребенка до смерти в течении целого дня, так же как человеческие дети мучили бы муху.

Побои предыдущего дня, тем не менее, выполнялись не для развлечения, но с простой целью — сломать его. Он понимал этот метод достаточно хорошо, довести страдания до предела выносливости, и это было еще более невыносимо, поскольку никакие вопросы, пока еще, не задавались, и ничего не требовалось. Боль просто причинялась, плети скользили по их обнаженным телам, пока оба они не превратились в окровавленные массы ободранной плоти.

Он знал, что далее последует допрос. Они предложат или еще больше пыток или быстрое освобождение от боли, если они заговорят.

Он вновь посмотрел на Шона и увидел ужас в его глазах. Он задался вопросом, а Шон, в свою очередь, мог ли так же чувствовать страх внутри его собственной души.

— Послушай меня, — выдохнул он, подождав, чтобы облизать разбитые кровоточащие губы. Он сглотнул, прочищая горло. — Солги им. Нам придется говорить, но мы можем лгать. Он шептал тихо, полагая, что позади наполовину закрытого ставня и иллюминатора их слушает охранник. Вот почему он говорил на английском, сомневаясь, что кто-то из их пленителей знает этот язык.

— Наш корабль, «Геттисберг» — это старый корабль. У нас в три, четыре раза больше кораблей. Давай скажем, двадцать. Мы видели, что они вытаскивали обломки нашего самолета, так расскажи им правду о нем, но скажи, что это наш самый маленький дирижабль. Расскажи им, что в нашей армии полмиллиона человек под ружьем, и мы можем вызвать еще полмиллиона. Мы должны договориться об этом сейчас. Они, скорее всего вскоре разделят нас.

Шон, остекленевшими глазами уставился на него. — Почему? — прошептал он.

Почему? Он настолько не верил своим глазам, что с минуту не мог ответить.

— Это наша обязанность, вот почему, — наконец ответил он.

— Долг? Долг втянул нас в это. Я присоединился, потому что должен был. Я сын проклятого сенатора О’Дональда. Теперь посмотри на нас.

Судорожное рыдание вырвалось у него и он опустил голову.

— Черт возьми, Шон, нам следует договориться об этом. Нам обоим от этого будет легче.

— Легче?

— Я знаю как эти создания думают. Они уважают силу. Покажи слабость и они растянут агонию для собственного развлечения.

— Когда они начнут снова, старайся висеть ровно столько, сколько это возможно. Когда ты просто не сможешь держаться ни коим образом, действуй как будто ты ломаешься, затем быстро выболтай.

Он посмотрел на стол, где были аккуратно расположены орудия мучений.

— Иногда они становятся неосторожны. Если у тебя выпадет шанс, бросайся на один из их кинжалов.

Он видел такое довольно часто, и хотя так сказать было легко, он задумался, а будет ли у него мужество сделать так, если возникнет шанс.

— Что потом?

«Если мы счастливчики, они просто перережут нам горла», подумал Ричард, но взглянув на Шона, он понял, что лучше промолчит.

— Праздник луны. Вот что они планируют для нас, не так ли?

Ричард покачал головой. — Такое они делают только со свежими жертвами.

Шон застонал, когда еще одна волна прокатилась под лодкой, качнув его обратно по переборке.

Вспышка света затопила помещение и, поразившись, он поднял глаза. Дверь была открыта. Там стояли двое, оба в белых одеяниях, в отличие от их более ранних мучителей, которые были раздеты до пояса и носили черные брюки.

Пара вошла. Второй из них был намного выше, чем обычный представитель орды, глаза необычного бледно-голубого цвета, диковинка среди их расы. Его взгляд пронизывал насквозь, вонзаясь прямо в душу.

Ричард знал, что кое-кто был способен на такое. Ужасающий Тамука, падший кар-карт мерков, был таким, хотя те, кто обладал такой силой обычно стояли позади карта или даже кар-карта в качестве советника.

Этот казан, он чувствовал, развил способность видеть внутри за пределами всего, что любой из орд севера знал или понимал.

Когда голубоглазый взгляд казана остановился на нем, Ричард изо всех сил старался показать безразличие; взгляд раба, который был за пределами беспокойства или страха.

Вспышкой промелькнула улыбка, а затем он повернулся и посмотрел на Шона.

Ричард наблюдал за молчаливой игрой. Шон дышал с трудом, глаза потуплены. Снова проблеск улыбки.

Голубоглазый сказал что-то неразборчиво, и его напарник вытащил флягу из-под одеяния, откупорил ее, и поднес так, чтобы Ричард мог пить.

Он выпил. Вкус был странным, с оттенком легкой горчинки, как от пахучей травы. Флягу забрали и предложили Шону, который тоже выпил.

Второй отступил, а затем вышел из каюты. Сначала Ричард почувствовал, что его силы возвращаются, но затем он ощутил нечто другое, странное самопроизвольное дрожание. Боль была по-прежнему с ним, но некоторым образом он почувствовал как будто он плывет.

Голубоглазый улыбнулся.

— Да, это наркотик.

Ричард поразился. Слова были произнесены на английском.

— Я ищу ответы на несколько вопросов. Это все, а затем этому придет конец.

Ричард хотел выдать дерзкий ответ, но решил, что тишина все еще лучший путь.

— Просто конец, — прокричал Шон, его голос был готов сорваться.

— Придет конец. — Его внимание сосредоточилось на Шоне. — Расскажи мне, ты сын сенатора О’Дональда из Республики?

Ричард не смог не выдать свой шок. Голубоглазый улыбнулся. — Мы знаем о вас совсем немного. Одновременно он щелкнул пальцами.

Через дверь вошел человек, мужчина в белом одеянии, таком же как и на голубоглазом. И все же что-то в нем встревожило Ричарда, даже испугало. Человек был высоким, его рост соответствовал росту Ричарда, но под одеждой он почувствовал телосложение, которое было совершенным. Человек двигался словно кошка. Казалось, что в нем закручена в спираль смертоносная мощь, его взгляд был холоден, почти издевательский.

— Несколько лет назад я послал дюжину таких как Мачу сюда на север, изучить несколько вещей. Ваш язык янки был одним из этих вещей, с которыми он вернулся. Мой Шив учится таким вещам быстро.

— Шив? — спросил Шон.

Он улыбнулся. — Меня зовут Хазин, а ты, Шон О’Дональд, вскоре довольно хорошо узнаешь, кто такой этот Шив на самом деле.

— Я сомневаюсь в этом, — рявкнул Ричард.

Пристальный взгляд повернулся и уставился на него. В который раз он ощутил чувство неприкрытости, взгляд внутри.

От едва заметного жеста, Мачу шагнул вперед. Удар, нанесенный тыльной стороной руки был произведен почти в небрежной манере, но сила его ошеломила Ричарда. На мгновение он подумал, что его челюсть раздроблена, и он поперхнулся кровью, которая чуть не задушила его.

Человек повернулся к Шону и начал избиение. Меньше чем через минуту О’Дональд зарыдал, умоляя остановиться. Все это время Хазин игнорировал Шона, все свое внимание сосредоточив на Ричарде.

Он чувствовал, что наркотик овладевает им, необычная искусственная радость, внезапное восприятие самых тонких нюансов узкого пространства каюты, то, как плавали пылинки, запах соленого воздуха, наносимого вовнутрь ветром, такое приятное облегчение, смывающее отвратительную вонь.

Он услышал резкий, скрипучий щелчок, вытаскиваемого ножа, и Шив поднял его прямо к глазам Шона. Пока Шон раскачивался взад вперед, подвешенный на цепях, Шив оставался неподвижен, кончик лезвия поднят так, что с каждым качком вперед он едва касался кожи Шона, добывая кровь из его рук и груди.

Хазин, в это время, продолжал взирать на Ричарда.

Не ты, казалось шепчет он. Другой, вот кто, как я знаю, сломается.

— Что вы хотите? — ловя воздух, выдохнул Ричард.

— Ты знаешь, — прошептал Хазин.

— Нет, я не знаю.

Шон кричал, начиная умолять. Ричард застыл, закрывая глаза, стараясь заблокировать звук, и все же он по-прежнему чувствовал, как будто Хазин смотрит на него, изучает его внутри, ищет что-то, что нельзя описать словами.

— Нет, только не это, Боже, нет.

Ричард открыл глаза и с ужасом увидел, что Шив наклонил лезвие и приготовился совершить им самый жестокий из разрезов.

Шон тряс головой назад и вперед, слабо дрыгал ногами, его крики слились в долгий жалобный стон.

Ричард обернулся на Хазина. — Остановите это, — с трудом выдохнул он. — Я расскажу вам что вы хотите, просто оставьте его в покое.

— Нет, ты солжешь, Кромвель. Ты постараешься спасти своего друга, но все же ты солжешь.

— Я расскажу вам все, — умолял Шон, — просто не делайте этого.

Ричард опустил голову, но несмотря на свои силы, навернулись слезы. В его жизни у него никогда не было места для жалости. В рабстве не могло быть места для жалости, это привело бы к смерти. Но сейчас он почувствовал ее из-за товарища, который перешел черту предела выносливости. Он задумался, а если бы он столкнулся с такой угрозой. А Хазин, который похоже как-то находился внутри его самых сокровенных мыслей, знал ли он ответ на этот вопрос.

Он услышал щелканье открывающегося замка. Шив отстегнул один из наручников, удерживающих Шона, а затем и второй. О’Дональд упал на палубу, уваливаясь на колени. Шив без видимых усилий поднял его вверх и вытащил из каюты.

Хазин следом не пошел. Вошел еще один Шив, почти полностью идентичный предыдущему. У него было тоже самое строение мускулатуры, такие же акульеподобные глаза лишенные эмоций. Ричард задался вопросом, будет ли продолжена пытка.

Вместо этого он почувствовал блаженное облегчение, когда наручники вокруг его запястий были расстегнуты. Он постарался остаться на ногах, когда упал на палубу, но его колени не выдержали. Шив потянул его обратно вверх, и небрежно набросил накидку на его плечи, скрывая наготу, затем указал на дверь.

На шатающихся ногах, Ричард сделал как приказали. Идти было трудно. Боль начала уплывать прочь, заменяемая странным теплом, и все же его разум по-прежнему был сфокусирован на настороженности к Хазину.

Шагнув на солнечный свет, он глубоко вздохнул. Корабль был необычным, его обводы были более гладкими, чем у «Геттисберга», мачты отсутствовали, его палуба была окрашена в глухой серый цвет, и то здесь, то там была опалена после битвы. Часть палубы на носу была расколота.

Океан был огромным открытым пространством глубокого, насыщенного голубого цвета, искрящегося барашками, гонимыми теплым, тропическим бризом. Он почувствовал в этот момент, как будто это было самым прекрасным впечатлением, которое он когда-либо знал — океан, аромат ветра, рокочущий корабль под его ногами, словно он пропахивал медленно волнующееся море.

Хазин прошел мимо него, показывая ему последовать за ним, и Ричард взобрался по трапу и прошел через открытую дверь. Свет внутри был приглушенным. То, что он увидел, являлось алтарем из черного камня, возвышающегося в дальнем конце каюты, которая была заполнена сладким ароматом благовоний.

Шелковые шторы на иллюминаторах были задернуты, но мягкий, рассеянный свет, просачивающийся насквозь, придавал помещению чувство мягкости и комфорта. Хазин показал на стул, установленный у стола. На нем находился открытый графин и единственный хрустальный бокал рядом с ним.

— Выпьешь, Кромвель?

— Он тоже с наркотиком?

Хазин улыбнулся. — Конечно. Ты можешь отказаться, но в конце концов жажда заставит тебя, и ты выпьешь. Так зачем терпеть в ожидании?

Ричард посмотрел на графин и заколебался.

— Твой друг пьет прямо сейчас.

Ричард ожесточенно посмотрел на Хазина. Но тот повернулся спиной, лицом к алтарю, держа горящий фитиль, чтобы зажечь свечу.

— Ричард, мы можем играть в эту игру весь остаток дня. Ты можешь даже попытаться и убить себя жаждой. Но я уверяю тебя, что ты будешь сильным и выпьешь.

Хазин повернулся и улыбнулся. — О’Дональд рассказывает нам всё — размер вашего флота, вашей армии, виды оружия, он расскажет нам всё.

— Ваши шпионы уже рассказали вам всё, так зачем пытать его? — рявкнул Ричард.

— Интересно. Похоже ты более беспокоишься за него а не за себя.

— Я знаю чего ожидать.

— Я понимаю, твое тело было покрыто шрамами от бичей еще раньше текущего неприятного обращения. Ты был рабом бантагов?

— Мерков.

— Даже ужаснее. Примитивные создания, эти мерки. Это объясняет определенную жесткость с твоей стороны.

Ричард продолжал разглядывать графин. Он содержал водоворот цветов, радужное сверкание света, которое было бесконечно приятно.

— Информация, которая у нас есть на вашу Республику устарела. На полдюжины или около того лет. После договора мы конечно посылали шпионов, но недавние события вынудили мой орден переместить их внимание на другие места. Откровенно говоря, появление вашего корабля стало слегка сюрпризом для меня, но в этом сплетении обстоятельств, я чувствую, что-то есть, что-то, что может быть использовано — и ты.

Хазин приблизился, вытащил стул с другой стороны стола и уселся на него. Ричард настороженно посмотрел на него, взгляд метнулся к его поясу, в надежде увидеть нож. Хотя любой из этой расы имел подавляющее преимущество в физической мощи, обычно они были медленнее, даже немного неуклюжи, и человек быстро двигаясь мог подчас вырвать нож или оружие.

— Я не вооружен, по крайней мере, не тем типом оружия, который ты ищешь, — сухо заявил Хазин, словно докучаемый замыслами Ричарда.

— Тогда, что, черт побери вы хотите? — рявкнул Ричард. — Если бедный Шон ломается, вы получите в чем нуждаетесь. Я просто солгу, и вы знаете это. Так закончим это, будьте вы прокляты.

Хазин тихо усмехнулся. — Дух. Вот почему именно ты сидишь здесь со мной, пока «бедный Шон», как ты называешь его, получает вопросы в слегка другой манере.

Ричард рассвирепел, и Хазин поднял вверх свою руку.

— Нет. Пытки закончены. Это был просто способ сделать одного из вас податливым. Ты, Кромвель, интригуешь меня. Я просто хочу поговорить.

— Как вы узнали наши имена?

— Глупый вопрос. Я ожидал большего. Ваши имена написаны на швах одежды и вы оба держали ваши офицерские бумаги в дорожных сумках. Скверная секретность, летчики никогда не должны позволять себе такое. Один из моих Шив опознал имя О’Дональд. И, я, конечно слышал о твоем отце.

Ричард застыл и опустил глаза.

— Да, предатель вашей Великой войны. Ты знал его?

— Нет. Моя мама была рабыней мерков. Он умер, когда я был младенцем.

— Тем не менее, ты сохранил его фамилию. В этом есть определенная гордость. Я отношусь одобрительно к такому в любом, из моей расы или из вашей.

— Шив? — спросил Ричард.

Хазин встал и вернулся к алтарю, затем прислонился к нему и оглянулся на Ричарда. — Будущее за этим миром.

— Республика — вот будущее. Если вы пришли после нас, вы никогда не победите.

— Преданный ответ, но, ты знаешь только о твоей Республике. Ты ничего не знаешь о нас, о том, что мы есть и чем мы станем.

Ричард подумал о корабле, на котором он сейчас находился, как легко он сокрушил «Геттисберг», о человеке с холодными глазами, который, как чувствовал Ричард, мог убить с непринужденной эффективностью.

— Шив — вот ваше будущее, Кромвель. В течении десяти поколений мы, из моего ордена, занимаемся разведением людей, в поисках желаемых черт: физическая сила, интеллект и ловкость. Тем, кто получает такие черты в следующем поколении позволяют продолжить скрещивание. Другие, — и он улыбнулся, — ну, им также находится применение.

Ричард недоверчиво посмотрел на него. Он понимал, что должен чувствовать возмущение и отвращение, но проклятый наркотик давал о себе знать. Каюта качалась и плавала. Свет сиял сквозь иллюминатор, отражая странные голубые глаза Хазина, приковывая его внимание.

— Вообрази, что пятьдесят тысяч таких воинов могут сделать с вашей армией. Но сражение не должно произойти. Вместо этого можно достигнуть компромисса, понимания без ненужного кровопролития.

— Республика никогда не сдастся, пока Кин и те, кто думает как он живы.

Хазин кивнул. — Да, я знаю. Просто моя мечта. Он вздохнул.

Как на странно, но Ричард ощутил симпатию, почти желание чтобы как-то понравиться, чтобы понять. Он боролся с этим, пытаясь остаться сфокусированным, чтобы найти что-то, всё, что угодно в этом помещении, чем он мог бы сражаться с ним, чтобы убить, чтобы умереть сражаясь.

— У тебя есть незаурядная сила, Кромвель. Я восхищаюсь этим. Все остальные слишком очевидны и послушны. На самом деле это временами довольно скучно.

Хазин приблизился и оставаясь стоя, посмотрел вниз на Ричарда.

— Я могу заставить тебя, я хочу, чтобы ты знал об этом. Шив разводят для нужд моего ордена. В пять их забирают у собственных матерей, которые отдают их с удовольствием, и в течение следующих пятнадцати лет их тренируют, в основном представители их собственной расы. Половина умирает в этом обучении из-за войны, или из-за другой работы, или из-за наших особенных целей.

— Особенных целей?

— Мы можем обсудить это позднее.

— Я даю им что-нибудь, чтобы верить, — он кивнул на черный алтарь. — Совмещение такой мощи с религиозной верой, и ты имеешь силу, которая наводит ужас. Ты, к сожалению, никогда не уверуешь. Всегда останется память о детстве, или других вещах. Я могу лишить тебя сил с тем, что в этом графине, сделать тебя сговорчивым на какое-то время, но ты никогда не будешь полностью одним из них.

— Зачем вы рассказываете мне это?

— Потому что у меня никогда раньше не было благоприятного случая, — ответил Хазин. — Это интригует меня. Ты не Шив, не один из миллионов других людей, живущих среди нас как рабов. Есть разница, должен быть способ как-то использовать тебя. Фокусирование на этом станет для меня интересным экспериментом.

Ричард изо всех сил старался сохранить самообладание, чтобы как-то избежать глаз, внезапную жажду, желание позволить мощи наркотика разлиться по его телу. После войны, в редких случаях, когда они с Василием бывали в Суздале, он видел не одного искалеченного ветерана, которые стали зависимыми от морфия, данного им в больнице. Они сидели в тенистом уголке, не обращая внимания на свою запущенность, путешествуя в грезах. Не это ли они делают сейчас со мной?

Он обернулся к графину и затем, с медленным преднамеренным жестом, свалил его. Когда графин падал со стола, он словно завис в воздухе. Зачарованный, он смотрел, как тот очень медленно упал, золотой сосуд опрокинулся, кристально голубая жидкость, булькая, потекла на темный деревянный пол.

— Нет, — прошептал он. — Я предлагаю вам поискать себе развлечение в другом месте.

— Я могу сделать это намного более болезненно, чем ты себе даже можешь представить. Мы можем медленно разрезать твоего друга на части прямо перед тобой для начала, а затем приступим к тебе.

— Валяйте. Мы в любом случае мертвецы.

Храбрые слова полились из него, несмотря на то, что мысль о том, что это должно принести, вселяла в него ужас. Он слишком хорошо знал на что они способны. Он не был уверен были ли эти мысли полностью его собственными или обуславливались наркотиком, но он чувствовал, что любая боль, которая придет, будет непродолжительной. По ту сторону наступит освобождение, где это, он не знал, возможно он снова увидит старика Василия, или посидит рядом с матерью и почувствует её теплые объятия. Чтобы жить иначе, поддаваться — он знал, что в конце концов он проведет свою собственную жизнь в бесславном стыде. Он не совершит туже ошибку, что и его отец, он не даст места страху.

Он не мог заставить себя торговаться ради жизни по своей причине, доказывая, что он не раб и не сын предателя. — Заканчивайте это и будьте прокляты, — произнес он, сохраняя голос холодным и ровным.

— Мне это нравится, — ответил Хазин, и Ричард почувствовал подлинное восхищение в его голосе, или же это в очередной раз был наркотик.

— Поверь в то, что ты слышишь, Кромвель. Твой жест, возможно, только что спас твою жизнь.

Он постарался не верить, но посмотрел на Хазина с нескрываемым удивлением.

— Да. Всегда существует некоторая скрытая цель во всеобщей ткани, и я думаю, что некий путь только что открыл себя для тебя.

Хазин пошел к двери и открыл её. Поздний дневной свет струился позади Хазина, создавая необычный нимбоподобный эффект вокруг него.

— Я пошлю кого-нибудь привести тебя в порядок, и позаботиться о твоих плачевных ранах. Поешь, Кромвель, и я могу заверить тебя, что предложенные еда и питье будут чистыми. Я хочу снова поговорить с тобой, когда твой разум прояснится.

— И все же вопрос остался без ответа, мой брат все еще жив?

Ясим стоял на Ведьмином выступе, который возвышался над огромным стечением народа, движущихся процессией. Он вошел в Имперский город на рассвете. Сражения не состоялось. Его флот и флот его покойного, оплаканного кузина Сара был достаточен, чтобы внушить благоговейный страх и не оказать никакого сопротивления.

Население, весьма прагматичное после двадцати лет гражданской войны, согласилось с его триумфальным возвращением без протеста. Дома, украшенные голубыми флагами Ханаги, быстро поменяли цвета, чтобы показать их вечную поддержку победителю.

Конечно, он объявит обычную амнистию, даже похвалит тех из двора, кто так лояльно служил его брату. Когда он обживется, он сможет начать тихий процесс устранения и мести.

И все же вопрос о выживании Ханаги по-прежнему витал. Выживший с флагмана Ханаги был выловлен из воды и он утверждал, что видел его покидающим корабль как раз перед его взрывом.

— Это было бы очень похоже на него — остаться в живых, — пробормотал Ясим, вглядываясь в небольшую тщедушную фигуру, завернутую в бело-золотое одеяние Великого Магистра.

— И на каком корабле он сбежал?

— Матрос не знает.

— Несомненно один из наших.

— Один из ваших?

Великий Магистр усмехнулся. — Ну конечно. Неужели вы думаете, что там было мало капитанов кораблей, которые являются тайными членами нашего ордена?

Ясим нервно посмотрел на Великого Магистра. — Вы сказали, что Хазин надежен, что он выполнит контракт.

— Да, я знаю.

— Я чувствую неуверенность в вашем голосе, Великий Магистр.

Ответа не последовало.

Глава 6

— Я никогда не осознавал, каким прекрасным это место может быть, — сказал Абрахам Кин, его ладони обхватили теплую чашку чая, пытаясь отогнать прохладу раннего утра.

Сержант Касуми Того рассмеялся, качая головой. — Вы романтик, Кин. Вам нужно было вырасти здесь, как я. Степь может быть смертельно опасной.

Аби не ответил, смотря мимо Того, впитывая каждую деталь и наслаждаясь ими.

Восточный горизонт показывал первый отблеск надвигающегося рассвета, полосу темно-багряного цвета, которая расширялась в стороны, а сердцевина светила золотисто-красным. Он повернулся и посмотрел на западный небосклон. Две луны, Хасадран и Бака, старые названия орд, которые прилипли к языку людей, погружались на самый низ.

Того сидел на корточках около бивачного костра, изготовленного их сухого лошадиного и мамонтового навоза. Смотря на него, Аби задумался, ведь это было тоже самое, что и между его отцом и Гансом Шудером, старым сержантом, взявшим молодого офицера под свое крыло.

Того был в кавалерии с тех пор, как Ниппон присоединился к Республике после окончания войны, служа в качестве сержанта в отряде разведчиков, прикрепленном к 3-му кавалерийскому. Аби естественно потянулся к нему, чувствуя, что это был тот человек, который мог научить его особенностям степи и образу жизни бантагов, и сержант был более чем снисходительным и вежливым.

— Ну так что получилось с генералом? — спросил Того, кивая на палатку Готорна.

— Что вы подразумеваете?

— С этими ублюдками, там, — говоря это, он указал на лагерь бантагов, который заполнил равнину к востоку.

— Ничего не изменилось.

— Прошел слух, что мы остаемся на какое-то время, будем следить за ними.

Аби слегка напрягся, а Того рассмеялся.

— Не расстраивайтесь, лейтенант. Это моя работа, в некотором смысле, знать о чем думают генералы.

— Ну, вы ничего не слышали от меня.

— Расслабьтесь, лейтенант. Вы эталон образцового офицера.

Аби не был уверен, Того на самом деле саркастичен, или просто немного подтрунивает над ним. Он знал, что по-прежнему был слишком чопорен и формален, что было типичным в академии с её наведением показного порядка и каждой кнопкой отшлифованной до блеска. Здесь на границе был совсем другой мир; грязно-голубого цвета и цвета хаки, мутной воды и свирепой жары.

— В старые времена они отмечали время страха, — произнес Того, указывая на луны-близнецы. — Завтра они будут полными, сигнализируя о празднике луны.

Аби кивнул. Боже, что за мир знали его родители. Он с трудом мог представить ужас этого. Обернувшись на восток, он увидел свечение раннего утра, выделяющего на своем фоне золотую юрту кар-карта Джурака.

Это был предмет в классе, несколько уроков, первобытный ужас, порождаемый во всех людях простым присутствием всадников орды, и все же, как бы то ни было, он сейчас почти чувствовал жалость к ним, несмотря на все то, что его отец, Готорн и другие вытерпели в Великой войне.

Каково это было проиграть, увидеть как вдребезги разбилось собственное величие, жить по прихоти другой расы? Поколение назад они объезжали верхом всю планету, скача где пожелают, живя как их предки жили в течение тысяч лет.

В переговорах последней недели он чувствовал это, и обнаружил, что ощущает невольное уважение к Джураку, задумываясь, как его собственный отец отреагирует на реальность того, что происходило здесь.

Он видел нищету их лагерей, тонкие тела их молодежи, схватку за пищу, когда была принесена туша мамонта, не более чем маленький кусок, после того, как его два дня тащили от того места, где добыли и разделали.

— Мой отец, братья и сестры, все погибли от их лап, — заявил Того, уставившись, как и Абрахам, на юрту.

Аби повернулся. — Вы никогда не рассказывали мне этого.

— Не было причины говорить об этом. — Он пожал плечами и сделал еще один глоток чая.

— Вы ненавидите их?

Того улыбнулся. — Конечно. А вы разве нет?

— Я не уверен.

Того взглянул на него с удивлением. — Вы, сын Эндрю Кина?

— Я не знаю порой. Из всего, что я слышал, мой отец в битве становился другим человеком. Но он всегда говорил, что вражда сделает тебя уязвимым. Это застилает твое суждение. Это затмевает способность думать как твой оппонент и благодаря этому побеждать его.

— Я знаю, он ненавидел вождя мерков, я думаю отчасти из-за Ганса Шудера. Но тех, там, — он указал на юрты, — я не могу утверждать.

Аби сел, вытянув длинные ноги. Земля была холодной, и влага утренней росы промочила его шерстяные брюки. Аромат шалфея повеял вокруг него, приятный запах, сухой и острый.

Он осмотрел лагерь, целый полк кавалерии, и почувствовал дрожь от восторга. Он знал, что романтизировал, и все же не мог ничего с собой поделать. Последние костры уже догорали, тонкие завитки дыма поднимались прямо вверх в неподвижный ночной воздух. Словно спицы колеса, неподвижные формы лежали вокруг каждого костра и спали, свернувшись калачиком. Порой один или двое приподнимались, затем утыкались обратно ради нескольких последних минут отдыха.

Он мельком увидел часового, верховой пикет. Он медленно кружил вокруг лагеря, нашептывая песню, очаровательный мотив популярный у кельтов, которые с такой нетерпеливостью добровольно шли служить в кавалерию.

Несколько ночных пташек пели, и первые из утренних птиц также проявляли активность, необычные щебечущие и издающие трель крики. Смутный призрак медленно пролетел мимо, сова устремилась вниз в травостой, затем поднялась обратно вверх, унося свою сопротивляющуюся добычу.

— Это степь, — произнес Того, — прекрасная, но смертоносная. Это место, где я вырос. Мой дядя поселился на тысяче квадратных миль, заброшенных во время войны. Это часть той земли, о которой генерал разговаривал с ним вчера.

— Мне жаль, я не знал.

Того сорвал стебель и медленно скрутил его в узел.

— Это всегда было так, лейтенант. Речь идет о силе и выживании. Мир не достаточно большой для всех нас. Либо одна, либо другая сторона должна уступить. Их ошибка заключалась в том, что они не понимали — порабощая нас, они посеяли семена своей гибели. Им следовало уничтожить наших предков на месте в момент, когда любой из нас приходил через порталы. Если бы они делали так, то этот мир принадлежал бы им навсегда и они могли бы жить на нем где им заблагорассудится.

— Но они так не сделали.

— И таким образом теперь они все погибнут. И, откровенно говоря, они все отправятся к дьяволу, где им самое место.

— Генерал Готорн говорит, что мы должны найти способ уладить ситуацию без сражения.

— Если вы мне не верите, идите в ту юрту, которая выглядит так экзотически, и послушайте, о чем там говорится. Тогда вы больше не будете сомневаться.

Они знают, что что-то происходит, размышлял кар-карт Джурак, глядя в свою золотую чашу с кумысом, перемешанным со свежей кровью.

Его взгляд обежал юрту, которая теперь являлась его домом уже более двадцати прошедших лет. Странно, было трудно вспомнить что-то еще; о мире домов, которые не двигаются, городов, блестящих городов, книг, тихих мест, сладких ароматов и мира.

Как и янки, я здесь чужестранец, но не похож на них, я знаю войны, в которых целые города сгорали от вспышки единственной бомбы, в которых флоты самолетов затемняли небо, в которых десять тысяч бронированных сухопутных кораблей продвигались в битвы, которые покрывали фронт в сотню лиг. Нет, они не знают войну, как ее знаю я, как я могу мечтать о ней здесь, если бы у меня лишь были средства.

И это, он знал, было то, как этот мир изменил его. Когда он пришел сюда, он ощущал почти чувство облегчения из-за того, что сбежал от войны самозванца-лженаследника, войны которая уничтожала его мир, превращая в радиоактивные руины. Сначала, когда его компаньон захватил трон кар-карта этого примитивного племени, он стоял рядом, изучая, почти отрешенный от всего этого, как будто он был студентом посланным сюда наблюдать.

Все это изменилось, однако, когда стало очевидно, что новый кар-карт сошел с ума из-за своей власти и повел бантагов к гибели. Плюс, если бы он не действовал решительно, эти примитивы также могли убить и его.

Он согласился на мир, чтобы спасти их. И на какое-то время даже затаил мечту, что так или иначе, но он сможет найти способ спасти их. Теперь он знал, что был глупцом.

Он посмотрел на своего сына, спящего в боковой нише юрты, и его избранницы на одну ночь, свернувшейся рядом с ним.

Мой сын один из них, и я не чужестранец на этой ужасной земле. Мой сын мечтает о славе, о скачке, о возвращении того, что было.

Он посмотрел вниз на кубок, напиток, покрытый пеной, был окрашен розовым цветом, и сделал еще один глоток.

И я становлюсь таким же как они, понял он. Я научился охотиться, познал радость скачки, несмотря на то, что земля теперь была ограниченна, слушать песнопения сказителей, смотреть на звезды и рассказывать сказки о том, что лежит за ними, пока потрескивает огонь и запах жаренного мяса наполняет воздух. И я научился есть плоть скота.

Если бы Готорн знал об этом, как бы он отреагировал? Их пища на сегодня, одинокий пленник, захваченный в пограничной стычке, был замучен и принесен в жертву, хотя настоящий праздник луны наступал только завтра, но на такие тонкости больше не обращали внимания.

Они медленно поджаривали конечности, пока он все еще был жив. Рот заткнули кляпом, чтобы его крики не донеслись до расположившихся неподалеку янки. Затем шаманы вскрыли череп, налили вовнутрь священного масла и жарили мозги, пока жертва еще дышала, слушая его последние странные высказывания как знаки, посланные богами и предками. Кровь разлили чтобы приправить напитки картов и кар-карта, теперь это было драгоценное варево, которое не так давно могли смаковать даже самые маленькие детеныши.

— Ночь проходит, кар-карт Джурак.

Посланник стоял у входа в юрту, освещаемый первым свечением восхода позади него. Охранники кар-карта стояли по бокам от него, готовые позволить войти, или, если прикажут, мгновенно умертвить любого, кто посмел побеспокоить его.

Он показал жестом Велимаку из казанов войти.

Посланник выполнил церемониальные поклоны на очищающие огни, светящиеся в мангалах по обе стороны от входа и вышел вперед, снова наклоняя голову при приближении.

— Хватит кланяться, и давайте выпьем, — произнес Джурак, указывая на наполовину пустую чашу.

Посланник взял кубок, налил напиток и сел на подушку напротив кар-карта. Затем он поднял чашу в знак приветствия и последовал ритуал, он погрузил палец вовнутрь и стряхнул капли на четыре стороны света и землю.

Вы прекрасно изучили наши обычаи, Веламак, — сказал Джурак.

— Для посланника такие вещи очень важны, — и он осознанно улыбнулся, — вы также должны были изучить их, когда впервые пришли сюда.

Джурак заволновался, не уверенный в том, был ли в этой фразе какой-то скрытый смысл, но затем расслабился.

— Мне любопытно, — продолжил Веламак, — насчет вашего мира.

— Да?

— Огненное оружие.

— Атомное.

— Да, оно.

Джурак улыбнулся. — И вы хотите знать его секрет.

— Подумайте, что вы можете сделать с такой вещью.

— Что мы можем делать, или я бы сказал, что казаны могут делать, — ответил Джурак, его голос похолодел.

— У нас есть некоторые навыки.

— Которых нет у моих людей.

Веламак пошевелился, сделал еще один глоток, его взгляд медленно переместился туда, где спали Гарва и его подруга. — Вы должны признать, что когда дело доходит до машин, ваши люди ограниченны, в то время как мои нет.

— Я думаю, Веламак, что даже для вас такое оружие находится за пределами всего, — он заколебался на мгновение, — и я молюсь, что так будет всегда.

— Даже если наша раса будет уничтожена янки?

Джурак издал грубый хохот и прихлебнул питье. Перед ним был, пожалуй, ответ на все его горькие молитвы. Или же это было проклятье? спросил он себя, вспомнив старую поговорку «никогда не просите слишком сильно богов, они ведь могут исполнить ваше желание».

Здесь находился посланник империи казанов, царства за Великим океаном, которое затмевало все, что могли вообразить всадники орды или их человеческие противники. Здесь лежал истинный балансир сил в этом мире.

Здесь была возможность отмщения за его людей, путь выживания. До встречи с Готорном он питал мысль, что возможно есть другой способ, двинуться на север, и тем самым совершенно избежать того, что намечалось. Если должна случиться война между ничего не подозревающими людьми и казанами, пусть она случится.

Как ни странно, но он доверял Готорну и его словам. Двадцать лет сотрудничества с ним научили его этому. Готорн верил в честь, даже к ненавистному врагу. Его также преследовала вина, что делало его сговорчивей. Да, Готорн вернется в их сенат, обратится по его делу. Начнутся препирательства, Чин в очередной раз будет кричать об окончательном возмездии, Ниппон будет отказываться, и шесть месяцев спустя, когда трава в степях пожухнет, он вернется с расплывчатым обещанием, что он попытается снова в следующем году.

Точно так же неочевидным было то, что предлагал Веламак.

— Этот период полураспада радиации, который вы упомянули в нашем последнем разговоре, что это такое?

Джурак улыбнулся. — Скорость радиоактивного распада. Вы понимаете что я говорю?

Веламак улыбнулся и покачал головой.

— Возможно те из моих людей кто изучает такие вещи сможет. Помните, я просто посланник императора.

— И священник вашего ордена, — добавил Джурак.

Веламак промолчал.

— Расскажите вашим людям, что им необходимо достичь массы расщепления посредством управляемого и постоянного во времени, направленного вовнутрь взрыва.

Он улыбнулся, пока говорил, зная, что эти слова не имеют никакого смысла для посланника, но он их честно передаст. Возможно кто-то еще в их столице смутно ухватит концепцию, но сделать ее реальностью, потребуется гораздо больше, чем народ, который по-прежнему использует мощь пара для приведение в движение своих кораблей и орудий.

— Добейтесь этого, и вы сможете сжечь город, сотня тысяч умрет в мгновение, еще сотня тысяч умрет позднее от отравленного воздуха. И никто не сможет вернуться в это место, пока результат полураспада расщепляемого материала не приведет к падению ниже фатального уровня радиации. Это вам объясняет что-то?

Веламак уклончиво улыбнулся. — Вы говорите загадками.

— Не на моем старом мире. Каждый студент изучал это. Вопрос заключался в том, как изготовить ее. Шел восемнадцатый год войны Самозванца прежде чем ее получили на стороне Ложного. Шпион украл секрет и отдал его нашей стороне. Ко дню когда я покинул свой мир, одиннадцатью годами позднее, было изготовлено более пяти сотен таких бомб и все они были взорваны. Целые континенты стали радиоактивными пустырями. Я получил дозу в битве при Аламаке.

Он закатал рукав и показал шрам от ожога на руке, где не росли волосы.

— Воины с каждой стороны от меня смотрели прямо в направлении вспышки и ослепли.

— Оружие которое ослепляет, как увлекательно.

— Нет, если бы вы были там, — прошептал Джурак.

Он вспомнил, как его товарищи по палатке заколотились в траншее, их глаза выжгло до кровавого месива, пока ударная волна прогремела над ними. Он воскресил в памяти тот ужас, когда думал, что получил смертельную дозу радиации. Ему приказали расстрелять ослепших товарищей, поскольку они были бы бременем, если бы им позволили жить.

Джурак вздохнул и сделал еще один глоток. — Я подозревал, что однажды я найду опухоль, или начну кашлять кровью и это убьет меня в конечном итоге.

— Я подозреваю, что даже если вы бы знали как создать такую штуку, вы бы держали это знание скрытым от нас.

Джурак улыбнулся. — Вы можете быть уверены в этом.

— Невзирая на цену людей, которых вы теперь ведете.

— Поверьте мне, Веламак, каждый в конце умрет от этого. Сконцентрируйтесь на видах оружия, которые вы уже знаете.

— Все же одна из причин, по которой меня послали сюда, это получить информацию, что мы можем иметь вооружение, чтобы победить янки, когда придет время.

— И когда это время придет?

— Когда мы будем готовы.

Джурак снова рассмеялся. — Мы играем в эту игру слов несколько месяцев. Вы разрываемы на части войной. Сколько там у вас претендентов на трон?

— Это не важно. В конечном итоге казаны объединятся. Мы уничтожим их с легкостью.

— Кто «мы»? Я подозреваю, что этот ваш орден гораздо больше озабочен своим собственным успехом, чем любым единством Казанской империи, или кто там на престоле в данный момент. Насколько я знаю, вы представляете только ваш орден и служите этой далекой империи только левой рукой.

Веламак покачал головой и рассмеялся. — Весьма эффектно.

— Не надо относиться ко мне свысока. Я могу быть правителем падшего клана, но я кар-карт, который по-прежнему может выставить в поле тридцать уменов самой лучшей кавалерии в этом мире.

— Мы знаем это. Это одна из причин, по которой мы добивались встречи с вами.

— И, да, как мы будем платить, раз война действительно наступит. В республике сорок миллионов человек. Миллион может быть мобилизован в течение недели. И мы станем первой мишенью.

— Император никогда не просил вас пожертвовать собой.

— А я и не буду. Император, как далеко отсюда? Около двухсот лиг по суше до моря. Затем, как далеко, тысяча лиг? Две тысячи?

— Что-то около того. Помните, мы узнали о вашем поражении спустя несколько месяцев после того, как оно произошло. Если бы мы знали об опасности раньше, мы бы послали помощь. У нас было двадцать лет, чтобы обдумать этот вопрос и подготовиться.

— И воевать среди себя, тем самым отвлекая свои силы. Веламак, вы находитесь здесь в течение нескольких месяцев. За последнюю неделю вы не раз видели на расстоянии одного из их лидеров, их самого лучшего генерала.

— Даже для них невысокий.

— Назовите его так, когда он возглавляет атаку, так как я однажды видел это.

— Мне кажется, что он почти нравится вам.

— Нравится, проклятье, — прорычал он, и налил себе еще выпить. — У него есть «ка», душа воина. Среди нас рассказывается, как он в одиночку убил более тридцати тысяч тугар за одну ночь, разрушив дамбу, которая затопила их лагерь, сметая элитные умены. Некоторые из нас также считают, что у него есть «ту», способность читать в душах других.

— И именно поэтому вы запрещаете ездить мне с эскортом и заставляете наблюдать с отдаления?

— Совершенно верно.

Веламак кивнул. — Нам известно о «ту» и «ка». Но я сомневаюсь, что люди овладели ими, по крайней мере их люди.

— Их люди?

— Да, так я привлек ваше внимание?

— Что вы подразумеваете?

— Только то, что существует много того о казанах, чего я все еще не рассказывал вам.

— Мы говорили об это раньше без конца, и всегда кажется, что я узнаю драгоценную малость о вас и вашей империи в ответ.

— Чем меньше вы знаете, тем меньше раскроете людям.

— О да, как та ваша глупость, дать револьвер в качестве подарка Огади из клана Белых лошадей.

Веламак замер. — Я заметил его отсутствие вскоре после того, как прибыл в лагерь. Огади был одним из тех, кто сопровождал меня сюда от берега. Он требовал подарок за свои усилия. Я дал ему несколько золотых безделушек, ничего такого, что можно было бы определить как не принадлежащее вашей орде. Я надеялся, что револьвер потерялся, когда мы преодолевали поток по броду. Теперь я знаю, что это не так. Он украл его.

Он никогда не доверял Огади. С другой стороны, он редко когда доверял любому из своих картов. Проклятый глупец.

— Они знают о вас, Веламак.

— Только слух.

— Я думаю они знают больше. Я чувствую это от Готорна. Одного револьвера было достаточно, чтобы вызвать беспокойство, но он, похоже, давил эти последние несколько дней, встревоженный, как будто владея большей информацией, чем когда-либо поделился бы со мной. Возможно один из их кораблей наконец обнаружил место, где находится ваш.

— Как я уже рассказывал вам, нам повстречалось три их корабля. Примитивные вещи, на самом деле. Они с легкостью были побеждены, их команды уничтожены.

— Людей слишком много, Веламак. Вы не можете остановить каждую утечку, каждую дырку в этой вашей невидимой стене, которую вы пытаетесь установить, пока решаете свои собственные разногласия.

Веламак покачал головой. — Только слухи. Помните, океан такой же огромный, как и ваши степи, усыпанный тысячей островов, архипелагами и потом нашими родными землями. Да, люди там есть, некоторых мы никогда не обнаруживали. Они широко распространились за последние двенадцать тысяч лет, с тех пор как портал в их мир загадочным образом открылся после спящего состояния с момента Падения. Мы используем их для нашей цели, когда это необходимо, умерщвляем, когда они не подходят, но никогда не позволяем себе стать такими поработителями по отношению к нашим невольникам, какими были вы.

— Не я, те, кто пришел до меня, — холодно ответил Джурак.

— Не принципиально. То, что я хочу сказать, что за годы, когда мы узнали о восстании этой человеческой нации, мы поддерживали зону разрушения на островах, куда они могут забрести, не оставляя следов.

— И снова, почему вы просто не атаковали?

— Что бы мы получили к тому моменту? Когда удар должен быть нанесен, он должен быть уничтожающим, без полумер. Мы знали, что мы бы получили небольшое преимущество на машинах, благодаря тем из вашего мира, кто пришел через портал почти сто лет назад.

— Наши корабли имеют огневое преимущество перед их, наши самолеты крупнее, наша артиллерия опережает их во всех отношениях, как и наша взрывчатка. Тем не менее, то, что я узнал от вас такое чертовски притягательное. Вы говорите о беспроводных телеграфах, эти двигатели, которые вы называете внутренними, создание света через провода, химические вещества, которые убивают, газы, которые убивают, искусственные болезни. Всеми богами, что бы мы только не отдали за такие знания.

— Но тем не менее я знаю о них, но я не знаю как изготовить их, — произнес Джурак.

— Точно. Десять лет работы над такими вещами и никакая угроза со стороны людей никогда не будет иметь какое-то значение для нас.

— У вас есть преимущество, и что из этого?

— Проклятье.

Это было чертыханье, не направленное на него, но тем не менее он напрягся, почувствовав оскорбление. После двадцати лет в качестве кар-карта, его гордость не позволяла терпеть оскорбление, ни настоящее, ни воображаемое.

— Нет, вы неправильно поняли, — поспешно сказал Веламак. — Я понимаю почему. Я знаю, что наши кораблестроители работают над этим механизмом, называемым «система управления огнем», чтобы быть способными оценивать цель с большого расстояния и безошибочно прицеливаться. Совет, который вы дали нам несколько лет назад, до сих пор плодоносит. Наши орудия могут стрелять на три лиги или около того, но в море они бесполезны за две тысячи шагов. Я понимаю, что такая вещь изучается, но спросите меня, чтобы я объяснил, но я бесполезен. Я понимаю, что тоже самое и с вами.

— Мне было почти двадцать лет, когда я стал солдатом. Прежде, я был научным сотрудником, интересующимся трудами древних и их философиями, — ответил Джурак. — Я знаю как повернуть ручку и станет светло, чтобы я смог почитать, но попросите меня объяснить, почему зажегся свет, а я понятия не имею.

— Все же, то, что вы нам рассказывали, мы будем стараться работать над этим.

— Вы пробудили моё любопытство кое насчет чего.

— И что это?

— Ваши людские особи. Я знаю вы чувствуете презрение из-за лунного праздника. Я наблюдал за вами с близкого расстояния этим вечером.

Веламак неопределенно махнул рукой. — Примитивно, но интересно. Я полагаю, что вы были гораздо сильнее обеспокоены, чем я когда-либо буду.

Снова Джурак слегка рассердился, но затем это прошло. — Существует некое отличие насчет ваших людей. Я слышал слухи об этом.

Веламак улыбнулся. — Да, они другие.

— И чем они отличаются?

— Они на нашей стороне.

— Но вы сказали, что истребили их на островах.

— Низшие существа. Нет, мы говорим о тех, кто живет внутри империи, некоторые из них на протяжении сотни поколений или больше.

— И они рабы? Вы питаетесь ими?

— Время от времени, но это не существенно, и не касается их.

— Тогда в чем заключается разница?

Веламак улыбнулся. — Шив. Мы разводим их. Мы разводим их в соответствии с тем, что мы желаем от них.

— И что это?

— Раса воинов. Выведение породы путем, каким вы разводите лошадей. Тех, кого мы не отбираем, мы уничтожаем или стерилизуем. Только самые лучшие продолжают размножение, поколение за поколением.

— Боги. Они могут быть семенами вашего собственного краха.

Веламак улыбнулся. — Нет. Из-за ордена, который контролирует их, и у них есть что-то, чего вы никогда не давали вашим человеческим особям.

— И что же?

— Вера. Вера в божественность нашего творения. Они — Шив, элита элит, и когда республика встретится лицом с легионами Шив, она погибнет.

— И что насчет нас, в таком случае? — спросил Джурак, холодная дрожь страха пробежала по нему, когда вся чудовищность того, что он услышал, пронзила его.

Веламак улыбнулся. — Он из моего ордена, как я полагаю, он прямо сейчас движется в направлении к окончательному контролю, он будет вести нас.

Джурак опустил голову. Впервые с момента встречи этого посланника, он наконец почувствовал, что понял, что скрывалось в нем. Этот казан был не просто посланник, он был фанатиком, верующим, который появился приготовить путь грядущему безумию.

— Итак, вы выжили после всего, Хазин.

Хазин улыбнулся, низко кланяясь перед Великим Магистром своего ордена. Он видел настороженный взгляд, перемещение Великого Магистра, когда он чуть-чуть наклонился вперед, готовый отпрыгнуть, если Хазин сделает угрожающее движение.

— Мой господин, я должен выразить протест из-за унижения при личном досмотре перед входом в ваши покои, — ответил Хазин, — я не настолько нелоялен, чтобы ударить вас сейчас.

Фразу Хазина Великий Магистр сопроводил саркастическим ворчанием.

— Весь город пребывает в смятении с тех пор как пришвартовался ваш корабль, интересно, какие новости вы принесли.

Хазин усмехнулся. «Так они не были уверены. Боже».

— Ханага мертв, как вы и приказали.

Раздался выдох облегчения.

«Ага, так он боялся тайного сговора внутри заговора. Прекрасно, это отвлечет его размышления на данный момент».

— Не было никакого смысла в сохранении этих новостей скрытыми. Я уже отправил одного из наших аколитов во дворец передать его Высочеству хорошие известия. Я подумал это самое лучшее, тем не менее вам я сообщаю лично.

Великий Магистр шелохнулся. — Вы уверены, что он мертв? — теперь его голос был наполнен угрозой.

— Если вы сомневаетесь, вызовите Шив, которые были на борту корабля и подвергните их допросу. Они избавились от тела после того, как мы закончили.

— Вы должны были оставить какое-нибудь доказательство для удовлетворения Ясима.

— Аколит несет с собой корзину с головой Ханаги. Является ли это достаточным доказательством, мой господин?

Раздалась усмешка. — Скорее всего его стошнит от такого зрелища.

— И стошнит снова, когда вы потребуете оплату, — ответил Хазин.

Великий Магистр кивнул, подобрал кинжал, покоящийся на его столе и проверил лезвие.

— Он заплатит. Он знает результат если откажется.

— Ясим с виду может казаться слабаком. Но так ли это?

— Он глупец. Ханага был другим. Однажды гражданская война была бы разрешена и мы все знаем, что он бы повернул на нас. Мы были бы единственной угрозой, оставшейся Золотому трону. Ясим, из-за удара, будет слишком бояться нас. К тому же предложенное богатство было достаточно хорошей причиной переменить стороны и поддержать его.

— Война, однако, теперь закончена, — ответил Хазин. — Играя друг против друга — наш собственный путь к власти. Оставшиеся Знамена покорятся. И что потом?

— Мы укрепим наше владение. С предложенной оплатой мы сможем расширить наши храмы, собрать больше новобранцев. Десятилетний цикл борьбы за престол начнется снова, и в очередной раз мы сыграем в эту игру. Этот новый император морально слаб, но он достаточно силен в своих личных покоях. Довольно скоро народится следующее поколение с которым мы будем играть.

Хазин кивнул, хотя был не согласен. Магистр был стар, огонь покинул его. Теперь он думает как старик, ищет безопасность, тепло и комфортабельное сиденье рядом с Ясимом за банкетным столом и в амфитеатре.

Он не знал в полной мере того, кого он только что посадил на трон. За одну эту единственную причину он должен умереть и за простой факт, что он находился на его пути.

— Путешествие было утомительным, — ответил Хазин. — Могу ли я получить ваше разрешение удалиться?

Магистр кивнул, затем поднял руку, прямо перед тем как Хазин хотел выйти из двери и указал закрыть ее. — Один вопрос.

Хазин сохранил на лице безмятежное выражение.

— Ваш приказ был убить Ханагу. Безусловно маловероятно кому-то пережить такое задание.

— Да, это так.

— Тем не менее, очевидно, что вы все устроили так, чтобы выжить.

— Да.

Момент пришел, подумал Хазин. Если у него есть хоть немного мудрости, он должен убить меня сейчас, в это самое мгновение.

— Вы знали о моем намерении в отношении вас.

— Да, чтобы я также погиб, но этого не произошло.

— И?

— Вы можете убить меня сейчас и узнать результат, или позволить мне жить и узнать результат.

Наступил длительный момент тишины, магистр держал кинжал в своей руке. В своё время, этот священник был первым наставником в ордене. Хазин преданно следовал за ним, поскольку такая лояльность должным образом вознаграждалась продвижением. Теперь оставался один единственный шаг, чтобы достичь окончательного положения в ордене, и магистр знал это.

Хазин, наконец, посмотрел прямо на него. — Лучше та угроза, которую вы знаете, чем наоборот, — прошептал Хазин. — Прежде, чем кто-то еще сможет добраться до вас, им все еще придется сразиться со мной.

Магистр едва различимо кивнул в согласии.

— Взаимоотношения между нами будут сохранять баланс. Если внутри ордена есть еще один соперник, например Кришна или Ульва, они знают, что если нанесут удар по вам, я все равно отомщу, если же я буду сражен, тогда вы свершите месть. Пока мы будем осторожны, мы сможем выжить.

— Вы умоляете сохранить вам жизнь, Хазин? Я всегда думал о вас лучше, что вы никогда так низко не падете.

— Нет, скорее предположение, что либо мы оба сможем жить, либо оба умрем. Я знаю, почему вы мне поручили убить Ханагу. Это было дело нашего ордена и я мог осуществить его.

Он тщательно выбирал тональность своего голоса. Магистр обучал его чтению тончайших нюансов выражения, малейшему изменению в тоне, по миганию века, очень слабо различимому взгляду в сторону, когда говорят ложь. В этом заключалась еще одна сила ордена, обучение быть правдовидцем, тем, кто мог определить ложь у другого, независимо от того, как тщательно она срабатывалась.

Он на мгновение подумал о человеке по имени Кромвель, резкая честность которого была так легко читаема, и тем не менее он так труден для проникновения в его мысли. Затем он отбросил эту мысль в сторону. Он обязал был оставаться сосредоточенным.

— Я поручил вам Ханагу, чтобы заодно избавиться от вас. Потребности ордена сейчас, когда гражданская война подходит к концу, меняются. Вы, Хазин, процветаете на конфликте и манипулировании им в свою пользу. Я не уверен, сможете ли вы выжить теперь, когда это заканчивается.

— Мы все еще должны сразиться с человеческим восстанием на севере.

Магистр фыркнул. — Времени еще предостаточно.

— Я так не думаю.

— Почему?

— Мы столкнулись с их кораблем. Он кратко изложил битву с «Геттисбергом», но пропустил деталь о захвате двух пленников.

— Незначительно.

— Благоприятный случай. Мы знаем, что Золотой трон все в большей степени относится с подозрением к Шив. Факт, что мы размножаем их тысячами, намного более, чем когда-либо понадобится для жертвоприношений, что мы обучаем их войне, и что они сражаются до победного конца в каждом бою, заставляет императора нервничать. Бросить их в бой против человеческой Республики и это даст нам миллионы, чтобы править, и также возможно поможет выяснить местоположение Портала.

Великий Магистр открыто рассмеялся. — Вы и эта ваша сумасшедшая мечта покинуть это место. Разве не достаточно интриг для одной империи?

Хазин видел, что они уклонились от истинной темы разговора. Его собственная жизнь по-прежнему висела на волоске.

— Я хочу быть уверенным в выживании ордена, и в нашем собственном выживании.

— Нашем выживании или вашем, Хазин?

— Сохранение моей жизни также гарантирует и ваше, господин.

— Есть ли в этих словах угроза?

— Утверждение реальности, — тихо сказал Хазин своим холодным голосом, без малейшего намека на эмоции.

Магистр уставился на него, а затем невероятно медленно положил кинжал обратно.

— На данный момент, в таком случае, мы оставим все как есть.

Хазин поклонился и повернулся, чтобы открыть дверь, используя левую руку, которую он держал скрытой в складках одеяния.

Покинув покои магистра, он поспешно спустился по мощенному камнем проходу без крыши, мимо одного из прогулочных садов, где слонялись несколько новых посвященных, дрейфующих в своих туманных, вызванных наркотиком, видениях, и вошел в свою комнату, промчавшись мимо охранников Шив, осторожно открыв и закрыв дверь в комнату своей правой рукой.

После того как он остался один, он осмотрительно натянул перчатку на правую руку, внимательно следя за тем, чтобы ничего не коснуться своей левой. Когда правая была надежно укрыта, он снял темную, телесного цвета перчатку со своей левой руки и бросил ее в угольную жаровню. Затем прошел через тот же самый ритуал еще раз, натянув еще одну перчатку на вторую руку, перед тем как снять с другой.

Наконец, он снял одеяние, которое носил, с осторожностью, не позволяя складкам вокруг манжет коснуться открытой кожи.

Великий Магистр находился один в своем кабинете. Церемония окончания дня произойдет в течение часа, и он, как полагается, пойдет принять в ней участие. Яд с левой перчатки Хазина, попавший на дверную ручку, еще не успеет высохнуть и проникнет в кожу ладони. Его было совсем немного. Он даже не заметит его на холодном металле.

Смерти ждать недолго, возможно день, но затем придут судороги, имитируя приступ мозга. Конечно, он будет тщательно избегать нахождения рядом с ним. Никто не заподозрит, или если кто-то подумает, то никогда не осмелится говорить без однозначных доказательств.

Хазин осознал, что его трясет впервые за много лет, и он почувствовал вспышку гнева на себя за такое отсутствие контроля.

Старик окончательно решил свою судьбу из-за двух моментов. Во-первых он был глуп, что сразу не убил Хазина, пока он находился в комнате. Однажды отправив его на смерть, он должен был увидеть ее вплоть до завершения. Это было признаком колебания, возможно даже сентиментальности, чувства недостойного Великого Магистра. Во-вторых он не видит истинной опасности, наступающей с приходом мира. Если Ясим, который мастерски разрабатывал свой заговор за годы конфликта, больше не будет иметь кого-нибудь, против кого нужно плести интриги, то теперь он повернет на орден. Он будет делать это еле-еле заметно, осторожно, а затем нанесет удар с ослепляющей яростью.

Необходимо было совершить отвлекающий маневр, так, чтобы перевести внимание Ясима и всех других членов Золотого семейства, и Хазин понял, что судьба, если такая штука существует, предоставляет ему идеальный выбор.

Это был рай.

Голос нашептывал ему, что все это было иллюзией, наркотики в его питье и еде, но ощущения были настолько упоительными, что он не волновался.

Время от времени заходил тот, с голубыми глазами, улыбаясь, говорил спокойно, разумно, объясняя, как ясен и прост его путь; полностью покориться ордену, стать одним из Шив, и, самое дразнящее из всего, в один прекрасный день вернуться домой, чтобы править, больше не быть забытым сыном. Каким образом Хазин знал такие вещи, Шон не понимал. Трудно было сказать, что он на самом деле сказал, а что Хазин уже знал, и что тот мог как-то чувствовать, поскольку он теперь знал, что силы Хазина находятся за пределами всех кого он когда-либо встречал, человека или представителя орды.

Кто-то тронул его за плечо и, полу перевернувшись, он посмотрел вверх на нее и улыбнулся. Он не знал ее имени, он даже не был уверен, была ли она той, кто приходила прошлой ночью, но это не имело значения.

То, что она произносила, было непонятно, но это также было не важно. Она была выше любой грезы красоты, какую он когда-либо надеялся узнать, почти нечеловеческая красота в своем совершенстве. Он подумал, а она, как и он, вкусила ли лотоса?

Земля едоков лотоса, он помнил, его мать рассказывала ему этот миф.

Возможно это то место, где я сейчас. Он посмотрел мимо неотразимых зеленых глаз женщины в сад. Необузданное цветение растений переливалось всеми цветами радуги. Они на самом деле казались светящимися своим собственным внутренним светом. Их вид заставил его рассмеяться, и она рассмеялась с ним.

Она встала и очень медленно пошла — в его глазах она, казалось, плывет. Она сорвала цветок и вернулась, предложив его ему. Он почти заплакал от красоты изысканного красно-фиолетового цветка. Она наклонилась и оторвала лепесток, подняла его вверх, легонько коснулась им по губам, затем медленно съела.

Он улыбнулся и сделал тоже самое. Она пошла за еще одним цветком, и он ждал с нетерпением, чувствуя возрастающее желание, мечтая о том, что он дальше будет делать с ней, пока она плыла через сад.

Мягкий шепот голоса и она, казалось, исчезла в облаке, замененная на Хазина.

На мгновение он ни в чем не был уверен, уснул ли он, или он и зеленоглазая девушка занимались любовью или нет. Сейчас это было трудно вспомнить.

— Я могу отправить тебя прочь отсюда, — произнес Хазин, присаживаясь рядом с Шоном.

Он почувствовал вспышку паники, но затем, посмотрев в эти непроницаемые голубые глаза, он понял, что Хазин не будет таким жестоким. Зачем ему предоставлять такой подарок, только затем, чтобы затем отобрать его?

— Но ты знаешь, я не стану, не так ли?

— Да.

— Ты можешь уйти в любое время. На самом деле, я даю тебе свободу, О’Дональд. Ты мажешь очнуться через час после заката. Я дам тебе воздушный корабль и ты сможешь улететь домой, к своему народу, к земле, управляемой твоим отцом и его друзьями.

То, как он сказал это, показал простую перспективу этого, вызвало отвращение. Шон почувствовал легкое головокружение, его желудок скрутило узлом.

— Тем не менее, такой выбор всегда будет преследовать тебя, не так ли? Знать что этот рай находится здесь, чтобы вкусить его в любое время. Вместо этого ты будешь жить в бесплодной земле, где те, кто будут проходить позади тебя, будут прикрывать рты и шептать «идет сын пьяницы, сенатора, который является им только благодаря власти других. Идет сын неотесанного, крикуна, хвастуна и болвана. И однажды он станет таким же».

Шон наклонил голову и начал откровенно плакать.

— Твоя мать вытерпела такое, ты знаешь, и ты был беспомощен остановить ее от ощущения этой боли, не так ли?

Шон мог даже не отвечать. Он едва покачал головой, пока слезы продолжали течь.

— Останься со мной, — прошептал Хазин. — Останься со мной, и я обещаю, что однажды ты сможешь вернуться, чтобы исправить такие заблуждения, но сделать это на своих собственных условиях.

Шон посмотрел на него.

Хазин протянул руку и слегка коснулся плеча Шона, проведя пальцем вдоль все еще открытой раны от пыток. — Горемыка, за это я прошу прощения.

— Прощение? — смутился Шон. Было так, словно сейчас перед ним находился кто-то другой, не тот, кого нужно бояться, а тот, кому можно доверять, следовать за ним, и даже любить.

— Ошибка. Как только я понял кто ты, я обязан был загладить свою вину, то, что я сейчас и делаю.

Шон не был способен ответить, переполненный благодарностью.

Хазин предложил ему чашку, и он выпил золотистую жидкость, которая была сладка, но приправленная оттенком горечи.

— Это должно облегчить любые злополучные боли, которые ты по-прежнему можешь ощущать. Скоро ты проснешься, но будешь помнить. Знаешь ли ты, где находишься, Шон О’Дональд?

Шон постарался сфокусировать свои мысли. Что этот вопрос на самом деле означает? Здесь, был такой вопрос? Он помнил сход с лодки, необъятность города, его сверкающие храмы, шпили, арки, колонные здания. Это напомнило ему какую-то историю о том, как Рим мог выглядеть до разрушения в Великой войне, разрушения, в котором принимал участие его собственный отец.

Было ли, что вопрос был?

— Казаны. Мы в Имперском городе казанов, — наконец он ответил, как раз, когда мир вокруг него начал дрейфовать в мягком, рассеянном свете.

Хазин мягко рассмеялся. — Такой скрупулёзно точный в своих мыслях, даже сейчас. Острый интеллект, и в определенные моменты это хорошо.

— Нет, я имею в виду здесь и сейчас. — Он простер руку, указывая на сад, стены с врезанными драгоценными камнями, которые ловили и преломляли солнечный свет, развевающиеся шторы из шелка, пышная зеленая трава, на которой они сидели, и бьющие ключом фонтаны, которые разлетались брызгами и наигрывали тихий музыкальный напев.

— Рай, — наконец ответил Шон, и Хазин одобрительно улыбнулся.

— Да. Ты наслаждаешься раем, а я держу ключ к нему.

— Вы?

— Да. Я могу широко открыть ворота любому, кто желает этого, или закрыть их навечно и швырнуть тех, кто нарушил в огонь бесконечного страдания.

Пока он говорил, он вытянул руку, почти прикрывая глаза Шона. Ужасающее видение казалось скрывалось внутри этой открытой ладони — огонь, агония, вечная тоска по блаженству, которое никогда снова не будет испытано.

Шон закричал и отвернул голову прочь.

— Ты веришь в то, что я только что рассказал тебе?

— Да.

— Посмотри на меня.

Шон повернулся и был поражен, поскольку Хазин ушел, исчез, крутящееся облако пахнущего сладким дыма затмило все вокруг.

Дым дрейфовал и крутился, медленно рассеиваясь, и кто-то еще появился перед ним. Он никогда не видел таких глаз, светлейший янтарь, её кожа молочно-белого цвета, волосы черные как вороново крыло, свернутые в длинный, волнистый каскад, прикрывающий наготу её груди.

— Её имя, Карина.

Прозвучал голос Хазина, но где он находится Шон не мог сказать.

— Я выбрал её для тебя, Шон О’Дональд. Загляни в её глаза и увидишь рай. Ошибись и знай, что никогда снова не увидишь такой возлюбленной.

Шон не мог отвернуться от её взгляда. Она покраснела и он почувствовал, что она как-то боялась. Он протянул руку и слегка коснулся её щеки.

— Ты останешься и будешь служить? — спросил Хазин.

Шон не мог ответить. Некий голос шептал ему, что здесь наступал момент, который навсегда определит его жизнь, кто он такой, как он будет жить. Но всё, что он был в состоянии видеть, это её глаза, и настоящее ощущение сада из рая, словно всё это слилось вместе в его теле и душе, и станет частью этого или в наслаждении, или в мучении, навсегда.

— Я буду служить, — прошептал он.

— Тогда она, все они, твои навсегда.

Он услышал тихий смех, шорох, и понял, что Хазин ушел.

— Я из Шив, — прошептала она, — и хотя ты не рожден нами, ты теперь один из нас.

Поразившись, он понял, что она говорит на английском, хотя её слова были с заминками.

— Это то, что ты хочешь? — спросил он.

Она тихо рассмеялась и, наклонившись, поцеловала его.

Content

Уильям Р. Форстчен
СПУСК К ОКЕАНУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6