Лиана Мориарти

Последний шанс

Моим родителям, Диане и Берни Мориарти, с огромной любовью

Liane Moriarty

THE LAST ANNIVERSARY

Copyright © Liane Moriarty, 2005

© И. Иванченко, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

Издательство Иностранка®

* * *

Лиана Мориарти – австралийская писательница, автор нескольких международных бестселлеров. Тираж ее книги «Тайна моего мужа», получившей признание во всем мире, ставшей супербестселлером, только в США превысил один миллион экземпляров; роман переведен более чем на 35 языков мира. Компания «CBS Films Inc.» приобрела права на его экранизацию.

Роман занимательный, трогательный и мудрый – ни за что не угадаете развязку но она вызовет у вас улыбку

Townsville Bulletin

Благодарности

Выражаю особую признательность своим друзьям Петронелле Макговерн, Марисе Медине и Ванессе Проктор, которые читали и комментировали наброски этого романа. Я также в долгу перед сестрами Николь и Жаклин Мориарти – за все их замечательные предложения и неизменную поддержку. Моя бабушка, Лили Деннет, рассказала мне много полезного про эпоху Великой депрессии, а родители, Диана и Берни Мориарти, помогли изучить географический регион, где разворачивается действие «Последней Годовщины». Кроме того, я хочу сказать огромное спасибо своему литературному агенту Фионе Инглис, а также издателю и редактору Кейт Патерсон, благодаря усилиям которой моя книга стала значительно лучше.

Глава 1

– Ты действительно считаешь, что это сойдет нам с рук?

– Конечно, иначе я бы и предлагать не стала.

– Нас посадят. Это третья из моих фобий. Первая – пауки, которые живут в дымоходе, вторая – деторождение и наконец – боязнь оказаться за решеткой.

– Никого не посадят в тюрьму, глупышка. Мы будем жить долго и счастливо, станем чопорными сухонькими старушками и напрочь забудем про свои нынешние страхи и опасения.

– Не могу представить нас чопорными сухонькими старушками.

– Да уж, и я тоже.

Глава 2

Семейная жизнь – тяжелый труд, а подчас и скука. Очень похоже на работу по дому, которой конца-краю не видно. Приходится, стиснув зубы, тянуть лямку, и так день за днем. Разумеется, мужчины стараются значительно меньше нашего, но на то ведь они и мужчины, верно? Работой по дому они тоже не очень-то себя утруждают. Во всяком случае, так было в мое время. Конечно, сейчас мужчины сплошь и рядом готовят, пылесосят, меняют детишкам подгузники – много чего делают! Правда, на вашу долю все равно приходится гораздо больше, согласна? Хотя девушек теперь не особенно готовят к замужеству…

– Тетя Конни, все это прекрасно, но дело в том, что меня не интересует семейная жизнь в целом. Меня интересует брак Элис и Джека. Как бы вы его описали? Ординарный? Неординарный? Постарайтесь вспомнить! Важна будет даже мельчайшая подробность. Как вы думаете: эти двое любили друг друга?

– Любили ли они друг друга? Ха! Сейчас я скажу тебе что-то очень-очень важное. Запиши. Готова?

– Да-да, готова.

– Любовь – это решимость.

– Любовь – решимость?

– Верно. Решимость. Не чувство. Вот этого вы, молодые, не понимаете. Поэтому часто разводитесь. Не обижайся, дорогая. А теперь выключи свой дурацкий магнитофон, и я приготовлю тебе тост с корицей.

– Я и так объелась, тетя Конни. Правда. Как ни печально, но вы мне совсем не помогли. Понимаете, тайна младенца Манро напоминает пазл. Вы – фрагмент этого пазла. Если я найду все фрагменты, то смогу разгадать загадку. Только представьте: столько лет спустя тайна раскрыта! Это будет потрясающе, правда?

– Ах, Вероника, детка, почему бы тебе не устроиться на работу? На стабильную работу, в какое-нибудь солидное место, например в банк.

Глава 3

Это было как гром среди ясного неба: сразу после пасхальных каникул Томас Гордон, бывший возлюбленный Софи Ханивел, вдруг позвонил ей на работу с предложением встретиться в кафе. Заявил, что им надо кое-что серьезно обсудить.

– Полагаю, ничего слишком серьезного?

Софи слышит свой срывающийся от радости голос. Сердце бешено колотится, как будто она с кем-то крупно повздорила. Услышав этот знакомый, но теперь уже чужой голос, она даже вздрогнула. Они ведь расстались целых три года назад и с тех пор ни разу не разговаривали.

– Надеюсь, никто не умер? – бодро спрашивает Софи.

Надо же было сморозить такую глупость! Должно быть, всему виной нервы.

Наступает пауза, а потом Томас произносит:

– Ну, вообще-то, ты угадала: кое-кто действительно умер.

Софи ударяет себя ладонью по лбу. И, смущенно откашлявшись, вовремя вспоминает вежливые слова, которые принято говорить в таких случаях.

– Томас, – проникновенно и печально произносит она, – мне очень жаль. Прими мои соболезнования.

– Да, спасибо, – отрывисто отвечает тот. – Ну так что, мы можем сегодня встретиться в баре?

– Да, конечно. Но… Так кто же все-таки умер?

– Слушай, давай поговорим об этом вечером.

Словно они и не расставались! Неужели так трудно сказать напрямик? Губы Софи начинают складываться в досадливую гримасу, как это прежде частенько бывало во время телефонных разговоров с Томасом.

– Но я весь день буду думать: кто, кто же умер?

Он тяжело вздыхает и говорит:

– Моя тетя Конни.

– О-о! – Софи испытывает облегчение, но старается не показать этого. – Мне очень жаль.

Она хорошо помнит тетушку Конни, но старушке, должно быть, было лет девяносто, не меньше. Софи видела ее всего пару раз, и уж наверняка после трех лет гнетущего молчания – оба они тяжело переживали разрыв – Томас пригласил бывшую возлюбленную в кафе не для того, чтобы поставить ее в известность о смерти престарелой родственницы.

– Полагаю, об этом сообщат в газетах, – говорит Софи. – Она ведь была в своем роде знаменитостью, да?

– Да, возможно. Ну ладно, тогда до вечера. Буду очень рад тебя увидеть. Итак, в баре «Риджент», в шесть. Тебе удобно туда подойти?

– Да, конечно. До встречи.

Софи кладет трубку, медленно записывает на стикере: «Томас, 6 часов» и прилепляет его к компьютеру. Как будто подобное может вылететь у нее из головы. А ведь Томас недаром выбрал именно бар «Риджент», расположенный в пяти минутах ходьбы от ее офиса. Софи уже успела позабыть, что он считает всех женщин беспомощными хрупкими существами, способными заблудиться, когда рядом нет мужчины. Настоящий сексист.

Нет, одергивает себя Софи, будь объективной: никакой Томас не сексист, а просто добрейшей души человек, который беспокоится об удобстве окружающих – как женщин, так и мужчин. Этакий всеобщий заботливый папаша.

Между прочим, теперь он и впрямь папаша. Похоже, сердце Томаса успело исцелиться, после того как Софи «пропустила его через машинку для уничтожения бумаг» (так он сам написал, напившись тогда с горя, в жалком электронном послании, напичканном непонятными метафорами). Теперь ее бывший женат на некоей Деборе, и у них родилась дочь… Как ее, еще имечко такое жеманное: Милли? Лили? Сьюзи? – в общем, что-то в этом роде.

На самом деле Софи притворяется, что не помнит имени ребенка. Она прекрасно знает, что девочку зовут Лили.

Софи снова смотрит на экран компьютера. Когда позвонил Томас, она составляла директиву для Комитета по контролю морального состояния сотрудников. Она успела набрать заголовок:

* * *

Именно в таком бодром духе Софи всегда начинает свои директивы. Она считает, что затея с комитетом с самого начала была смехотворной, и ей не нравятся члены этой организации, которые неизменно оптимистичны в своем занудном стремлении сделать так, чтобы «все вокруг трудились с огоньком, превратив работу в праздник». Однако начальнику отдела кадров, коим является Софи, не следует демонстрировать свои личные симпатии и антипатии.

Она набирает:

☺ ГОСПОДА КОМИТЕТЧИКИ! НЕ ПОРА ЛИ НАКОНЕЦ УЖЕ ВЗЯТЬСЯ ЗА УМ??? ☺

Затем продолжает:

ЭЙ, НЕУДАЧНИКИ! ЗАЙМИТЕСЬ-КА ВЫ ДЕЛОМ!!!

Мимо ее офиса проходит один из торговых представителей, стучит по стеклянной перегородке и выкрикивает:

– Привет, Софи!

По-свойски выбрасывая вверх кулак, она отзывается:

– Привет, Мэтт!

Она такая притворщица.

И быстро удаляет текст, с ужасом и наслаждением думая, как отреагировали бы члены Комитета, нажми она случайно на клавишу «отправить». Представляет их обиженные, серьезные лица!

Интересно, что все-таки нужно от нее Томасу?

Неожиданно на Софи накатывают воспоминания: запах тостов с корицей, чая с коричневым сахаром и плюмерии – так пахло в доме тети Конни.

* * *

Софи почти год встречалась с Томасом, прежде чем решила порвать с ним. Это решение явилось результатом долгого и мучительного самоанализа. Да, она любила Томаса, но… Давайте разберемся, за что вообще женщины любят мужчин!

Софи знала, например, что правильно – любить мужчину за доброе сердце и неправильно – за банковский счет. Прекрасно любить его за потрясающие голубые глаза, но как-то несерьезно – за смуглые бицепсы. Если, конечно, эти бицепсы не связаны с его профессией (кузнеца или акробата) или с пребыванием в инвалидной коляске.

Но правильно или нет любить мужчину за кулинарные способности? Томас готовил как бог, а Софи любила поесть. Наблюдая, как он рубит чеснок, она таяла от желания. Съесть кусок приготовленного Томасом торта с марципаном было все равно что испытать многократный оргазм. Его ризотто с морепродуктами заставляло ее буквально рыдать от восторга. Однако не является ли такая любовь, в основе которой лежит чревоугодие, несколько поверхностной? В особенности если подчас втайне думаешь: «Не надо мне никакого торта с марципаном, только не заводи ты, ради бога, в очередной раз свою бесконечную историю о том, как регистрировал в дорожной инспекции автомобиль».

И наверное, неправильно любить человека за то, что он внук младенца Манро, а тебя всегда привлекала так называемая тайна младенца Манро? Пожалуй, это сродни тому, чтобы любить мужчину за то, что он член королевской семьи, хотя на самом деле ты влюбилась в него на маскараде, где он переоделся в крестьянина, и, обнаружив впоследствии, что твой избранник – принц, была приятно удивлена.

Софи казалось, она не любила Томаса, как он того заслуживал. Томас заслуживал, чтобы женщина с обожанием смотрела, как он, сосредоточенно наморщив лоб, паркует машину задним ходом. И чтобы его спутница умилялась, наблюдая, как он скрупулезно изучает каждую строчку «Правил безопасности для авиапассажиров», а потом десять минут кряду расспрашивает ошеломленную стюардессу о порядке действий в чрезвычайной ситуации.

И что гораздо важнее, Томас заслуживал такой любви, какой он сам любил Софи. Однажды она обнаружила в его компьютере файл, названный ее именем, и, разумеется, открыла его. Это оказалась своего рода «Памятка образцового бойфренда». Как будто Софи была механизмом, который подчиняется определенным правилам. Там имелись, например, такие пункты: «Если С. предлагает прогуляться, даже не заикаться о дожде. Это наводит на нее уныние»; «Когда С. спрашивает о планах на выходные, не говорить: „На твое усмотрение“. Это ее раздражает».

Читая эти строчки, Софи расплакалась.

Томас был привлекательным, интеллигентным, очень милым и по временам – когда позволял себе расслабиться – довольно-таки остроумным. Однако Софи начинала с ужасом думать, что может изменить ему. Однажды они ужинали в ресторане, и официант спросил ее: «Добавить вам молотого перца?» Встретившись с ним взглядом, Софи ощутила вдруг такое сексуальное желание, что пришлось отвести глаза.

Только не подумайте, что им было плохо в постели. Нет, секс с Томасом был весьма приятным, но… слишком уж деликатным. По временам, когда партнер, разыгрывая прелюдию, подолгу нежно ласкал ее, Софи ловила себя на мысли, что предпочла бы, чтобы ее грубо швырнули на кровать и взяли силой. Разумеется, скажи она об этом Томасу, он с тем же обеспокоенно-сосредоточенным выражением лица, что и при парковке задним ходом, покорно швырнул бы возлюбленную на постель… следя, чтобы она при этом не ударилась головой. Он ведь был такой ответственный.

Так любила ли Софи Томаса? Или то была всего лишь дружеская, слегка раздражающая привязанность? Ей казалось неправильным продолжать роман, если не чувствуешь к партнеру настоящей страсти. Она склонялась к тому, что гораздо разумнее разорвать эти удобные отношения и начать поиски Того, Единственного…

Поддавшись такого рода иллюзиям, Софи опрометчиво порвала с Томасом, который был самым приятным из всех мужчин, с которыми она когда-либо встречалась.

Мало того, для разрыва с ним она выбрала неподходящий момент. Совершенно неподходящий. Софи надумала объявить ему о своем решении в пятницу, полагая, что за выходные Томас сумеет справиться с первым сильным шоком. Он был патологоанатомом, и ей не хотелось, чтобы из-за нее он напортачил на работе.

К несчастью, по какому-то ужасному совпадению, у Томаса на эту пятницу имелись свои собственные планы.

Право же, вины Софи в этом не было. Откуда бедняжке было знать, что Томас подготовил ей сюрприз: вечером они должны были лететь на Фиджи, где их ждали романтические каникулы. Томас планировал сделать ей предложение на пляже из белого песка, в лунном свете, под аккомпанемент местного струнного оркестра. Откуда ей было знать, что Томас потратил на обручальное кольцо пятнадцать тысяч четыреста двадцать пять долларов? Откуда Софи было знать, что в этой тщательно разработанной, но не слишком засекреченной операции с энтузиазмом участвовало не менее дюжины их друзей и членов его семьи? Оказывается, подруги тайком паковали для Софи самое сексуальное белье, специально нанятые люди должны были поливать во время ее отсутствия комнатные растения, а начальник согласился предоставить ей отпуск на неделю.

Естественно, со всех этих «волонтеров» взяли клятву хранить молчание, и, представьте, никто из них не проболтался! Софи разозлило, что столько народа прежде нее узнало о предстоящем предложении руки и сердца, однако теперь это, как обреченно заметил Томас, более уже не имело значения.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – храбро начала в тот вечер Софи по пути, как она считала, к ресторану морепродуктов, хотя на самом деле они направлялись к дому его сестры Вероники, которая должна была отвезти их в аэропорт.

– Что ж, я тоже хочу тебе кое-что сказать! – произнес Томас (с ликованием, как она поняла позже). – Но давай ты первая, – галантно предложил он.

Итак, Софи заговорила первой, и его радостное лицо вытянулось и сморщилось, как у шестилетнего ребенка, который разбил коленку и вот-вот заплачет. Софи пришлось отвернуться к окну и смотреть на проезжающие машины.

Как бы все обернулось, заговори первым Томас?

Разумеется, Софи отложила бы все на неделю и полетела на Фиджи. А там бы приняла его предложение. Ну разве могла бы она ответить отказом? Только представьте, как нелепо бы это выглядело: Томас со скорбным видом отряхивает с коленей белый песок и, поднеся ладонь ребром к горлу, делает музыкантам знак остановить игру. А ведь Софи всегда так любила романтику!

– Какой же я дурак! – опустив голову и сжимая руль, простонал Томас.

Остановив машину в неположенном месте (бедняга был настолько потрясен, что даже не заметил знака «Парковка запрещена»), он с каким-то ликующим ожесточением торопливо изложил ей свои планы. И даже извлек из застегнутого на молнию кармашка дорожной сумки коробочку с кольцом, трогательно завернутым в оберточную бумагу.

– И вовсе ты не дурак. Это я настоящая стерва, – произнесла Софи, с виноватым видом похлопав его по руке и робко взглянув на кольцо, едва не ставшее ее собственностью: как на грех, украшение было просто великолепным.

«Интересно, – размышляла она, – очень неприлично будет попросить примерить кольцо – просто чтобы взглянуть, как оно смотрится на руке?»

– Почему-то все вокруг тебя любят, Софи, – обиженно произнес Томас. – Невзирая на то, что ты творишь.

Ей, конечно, было приятно услышать, что все ее любят, но потом она вдруг ужаснулась: как можно заниматься самолюбованием, когда у Томаса разбито сердце?!

Любили ее окружающие или нет, но в тот раз многие из тех, кто участвовал в подготовке к тайному предложению руки и сердца, сильно обиделись на Софи. Словно бы она отвергла и их тоже. Так, например, Вероника, сестра Томаса, благодаря которой они в свое время и познакомились, не разговаривала с ней потом одиннадцать месяцев. Положа руку на сердце, Софи тогда почувствовала некоторое облегчение, поскольку ладить с Вероникой было непросто. И когда сестрица Томаса наконец-то решила великодушно простить ее, Софи не смогла должным образом выказать благодарность.

Получалось, что Софи сглупила дважды. Во-первых, в поисках какого-то недостижимого призрачного идеала навсегда потеряла чрезвычайно милого, интеллигентного и привлекательного мужчину, а ведь ей самой, чего уж греха таить, было хорошо за тридцать, и жила она не где-нибудь, а в Сиднее, гей-столице мира. А во-вторых, осталась без романтических каникул и дорогого обручального кольца.

Разумеется, она понесла заслуженное наказание.

Томаса моментально прибрали к рукам, как и предсказывала мать Софи: «Не беспокойся, такой парень один не останется, его мигом заарканят!»

Отправившись сдавать путевки на Фиджи, он получил не только материальную, но и моральную компенсацию. Туроператор Дебора, симпатичная и доброжелательная девушка, прониклась к Томасу искренним сочувствием и всего несколько месяцев спустя благоразумно приняла его предложение, весьма похожее на первое, с той лишь разницей, что они отправились не на Фиджи, а в Вануату, а вместо струнного оркестра играл струнный квартет.

Что касается Софи, то она до сих пор оставалась одинокой, унизительно одинокой.

За последние три года она трижды встречалась с разными мужчинами по одному разу, дважды – по два раза и ни разу не дотягивала до трех. Как-то после благотворительного бала она спьяну провела с кавалером ночь, потом, опять же в подпитии, целовалась с кем-то на маскараде, а однажды – совершенно трезвая – поцеловалась в проходе церкви, где проводили обряд крещения, с каким-то толстяком. Он взял ее телефон, но так и не позвонил! Какое унижение! После двухлетнего воздержания секс уже стал казаться Софи столь же неправдоподобным, как в шестом классе, когда на уроке им показывали волнующе наглядные рисунки Энн-Мари Мортон.

Несмотря на то что Софи добросовестно искала мужчину своей мечты: не пренебрегала никакими приглашениями, ходила на вечеринки, где почти никого не знала, вступала в клубы и записывалась в спортивные секции, она ни на йоту не приблизилась к завязыванию нового серьезного знакомства. Софи со смехом вспоминала, как в свое время боялась изменить Томасу: интересно, с кем бы она ему изменила?

В прошлом месяце ей – о ужас! – исполнилось тридцать девять. И совершенно не важно, что она ощущает себя на двадцать пять: каждый год все равно наступает очередной день рождения. Скоро ей стукнет сорок – такая сухая, взрослая цифра, – а она по-прежнему останется Софи.

В последнее время ее биологические часы начали лихорадочно отсчитывать время: «Эй, подруга, а тебе не кажется, что надо поспешить-поспешить-поспешить?» Она ловила себя на том, что пялится на младенцев в колясках с той же жадностью, что и мужчины среднего возраста на юных длинноногих красоток. Услышав новость о том, что у Томаса родился ребенок, Софи сказала: «Ах, это чудесно!», а несколько часов спустя разрыдалась в ванной, громко восклицая: «Какая же я идиотка!»

Однако на следующий день ее природный оптимизм вновь возобладал. Повода грустить нет: она сделала неплохую карьеру и ведет насыщенную светскую жизнь. Софи совсем не похожа на одинокую старую деву с кошкой. Наоборот, она почти ни одного вечера не сидит дома, а кошек терпеть не может. Все будет прекрасно. ОН где-то совсем рядом. И появится в тот момент, когда она меньше всего этого ожидает.

Кто знает, может быть, Томас хочет сегодня увидеться с Софи, чтобы познакомить ее со своим другом – высоким, смуглым и привлекательным? Забавно. Софи всегда была остроумной и веселой, этого у нее не отнимешь.

Интересно, станет ли Томас втайне злорадствовать? Несомненно, даже самый добродушный человек в подобной ситуации в душе бы слегка позлорадствовал: вон как все повернулось.

Ну и ладно, думает Софи, возвращаясь к набору очередной директивы для Комитета по контролю морального состояния сотрудников. (☺ Нет, все-таки Фрэн придумала ужасную ерунду!☺) Даже если и так, не стану обижаться. Я вдребезги разбила его сердце, так что он имеет полное право. Пусть себе злорадствует, если хочет.

Глава 4

Остров Скрибли-Гам, 1932 год

Когда Конни сказали, что к ним пришлют репортера, она представила себе немолодого человека: этакий устрашающего вида тип с потухшими скучающими глазами, прокуренными желтыми зубами и ужасно грязными ногтями. Он станет басить: «Клевый сюжетец, детка», нетерпеливо выслушивая ее обстоятельные ответы. Поэтому Конни решила отвечать кратко, не вдаваясь в ненужные подробности. Пожалуй, она не станет предлагать ему второй бисквит.

Но в Джимми Траме не было ничего скучного. Даже фамилия его звучала энергично: «Трам!» Он был, пожалуй, на пару лет старше ее – двадцать один, самое большее. Худощавый, с длинными руками и ногами, мальчишескими веснушками на носу и глазами необычного цвета, весело глядевшими на нее из-под полей потрепанной коричневой шляпы.

Да, жизнь в Джимми Траме просто била ключом.

Когда Конни встретила его на железнодорожной станции, он, как большой симпатичный лабрадор, рванул к ней вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Потом, когда они поплыли к острову, Джимми Трам с галантной настойчивостью взял весла, хотя по всему было видно, что этот парень впервые в жизни сел в лодку. Сдержавшись, Конни решила не отбирать у него весла, которыми он дико и неумело молотил по воде, не стала жаловаться на ледяные речные брызги – репортер явно наслаждался, жадно вдыхая воздух и запрокидывая назад голову. Зимнее солнце освещало лицо Джимми. Он радовался как ребенок, и, глядя на него, Конни хотелось смеяться. Поэтому она отвернулась, делая вид, что восхищается полетом пеликана.

А теперь репортер Джимми Трам сидел в их доме на кухне, с жадностью допивая вторую чашку чая, доедая третий бисквит и слизывая с пальцев крошки.

Он слушал хозяйку не просто с интересом, – казалось, он совершенно захвачен ее историей.

«Надеюсь, он не выставляет меня на посмешище? – вдруг с подозрением подумала Конни. – Разве репортер из газеты должен так увлекаться?»

Если Джимми притворялся, то делал это просто безупречно. Пару раз он даже в восторге хлопнул себя по ноге.

Пока гость царапал что-то в блокноте, Конни исподтишка разглядывала его. У него была мускулистая шея. На удивление волосатые руки. Из приглаженной шевелюры кое-где торчали непокорные завитки. Как поняла Конни, делая записи, он использовал элементы стенографии. Ей удалось прочитать лишь «остров Скрибли-Гам» и аккуратно написанное собственное имя: «Констанция (Конни) Доути. Возраст: 19 лет».

– История просто потрясающая!

Джимми поднял на нее глаза. Конни так и не смогла определить их цвет и, решив ни в коем случае не показывать, что польщена, неопределенно сказала:

– Угу.

Неудивительно, что она была, честно говоря, немного… очарована. Приятно видеть в доме нового человека, да еще такого энергичного. Ведь отец и Роза подчас наводили на нее жуткую тоску! Их лица постоянно выражали оцепенение и грусть, отчего Конни иногда всерьез хотелось схватить обоих за шиворот и хорошенько встряхнуть. Разумеется, у папы были на то веские причины. Как со вздохом говаривала покойная мама: «Во Франции воевать – это вам не по парку гулять». Ну а Розе… Розе хватит уже предаваться унынию, пора взяться за ум. Особенно теперь, когда в доме появился ребенок. Бедное, беззащитное дитя, так не вовремя пришедшее в этот мир.

Джимми перестал писать и недоуменно покачал головой:

– Так, вы говорите, чайник на плите кипел?

– Да, и пирог на столе был еще горячий. Его вынули из духовки буквально несколько минут назад.

– А что это был за пирог?

– Так называемый мраморный. Знаете?

– Это такой, со слоями разного цвета, да?

Джимми произнес эти слова с голодным видом. Увы, все бисквиты оказались съедены, и хозяйке нечем больше было его угостить. Конни пожалела, что не может попотчевать репортера настоящим ужином, подать, например, жаркое, как это бывало при жизни мамы. Как приятно было бы кормить голодного мужчину, подкладывать ему на тарелку дымящиеся куски, пока он благодарно не приложит ладонь к животу со словами: «Нет-нет, спасибо, но я больше не могу». Когда-нибудь Конни будет жить в доме, где кладовая ломится от еды, а сейчас… Это несправедливо. Парни вроде Джимми Трама не должны голодать: он такой худой (и красивый).

– Да, абсолютно верно, слои разного цвета.

– А ребенок, я так понимаю, лежал в кроватке и плакал?

– Нет-нет, – немного раздраженно ответила Конни. – Девочка улыбалась. Когда мы вошли, она проснулась и улыбнулась нам.

– Бедная крошка, – печально проговорил Джимми. – Шутка ли, родители исчезли в неизвестном направлении! Небось скучает по маме с папой?

– Она еще слишком маленькая и ничего не понимает, – твердо произнесла Конни, давая понять, что ребенок в хороших руках. Ей не хотелось, чтобы какие-нибудь богатые доброхоты прочли эту статью и явились помогать младенцу. – С девочкой все хорошо. Мы будем заботиться о ней, пока не вернутся родители.

– Если только они вообще вернутся, – заметил Джимми. – Это маловероятно, не так ли? Вы не подозреваете, что здесь дело нечисто?

– Не имею представления, – ответила Конни. – Это настоящая тайна.

– Тайна? Вы любите загадки?

Почему он так пристально смотрит на нее? Почему слишком долго не сводит с нее глаз? Неужели этот парень видит ее насквозь?

У Джимми были глаза теплого коричного оттенка. Конни очень любила корицу. После сытного обеда она угостила бы его тертым яблоком со свежими сливками. Позже, на ужин (перед сном!), она подала бы ему два толстых тоста с корицей и чашку крепкого чая.

Может быть, она неправильно истолковала его проницательный взгляд? Может быть, это всего лишь проявление обычного мужского интереса? На ней ведь сегодня платье с большим вырезом. Причесываясь утром, Конни заметила, что челка красиво падает ей на лоб. Нет, дело не в челке, вон как он пялится на вырез.

– Знаете, на что это похоже? – спросил Джимми. – В точности напоминает случай с «Марией Целестой». Слышали про «Марию Целесту»?

Какая удача, что он сам об этом подумал. А она уже хотела подкинуть ему эту мысль. Прекрасный дополнительный штрих к их истории.

– Вроде бы слышала, – нарочито неуверенно сказала Конни. – Если не ошибаюсь, это корабль, да?

– Да! Лет шестьдесят тому назад судно «Мария Целеста» плыло из Нью-Йорка в Италию, и его нашли дрейфующим на волнах. Все десять человек, находившихся на борту, пропали без следа! Что произошло – непонятно! Выдвигалась масса гипотез, но правду выяснить так и не удалось.

«На борту судна было не десять, а одиннадцать человек, – подумала Конни. – Десять взрослых и одна маленькая девочка».

– Но в данном случае у нас вместо судна фигурирует дом. Это надо обыграть в статье, – воодушевился Джимми.

«Типично журналистский подход: рад-перерад, что обнаружил сенсацию», – подумала Конни, но тут же смягчилась, увидев, как взволнованно блестят его глаза цвета корицы.

А гость продолжал:

– И разумеется, есть спасшийся. Грудной младенец, девочка. Но к несчастью, она ничего не может рассказать.

– Да, – согласилась Конни.

– Тайна заброшенного дома Элис и Джека Манро. Тайна младенца Манро. Наша собственная «Мария Целеста».

Конни ободряюще взглянула на него и с невинным видом поинтересовалась:

– Кажется, вы набрели на сенсацию?

– Еще бы! Это самая настоящая бомба! Главная сенсация тысяча девятьсот тридцать второго года!

Джимми с довольным видом склонился над блокнотом и продолжил писать.

– А как давно вы работаете репортером? – спросила Конни.

Джимми чуть выпрямился и взглянул на нее смущенно и обиженно. Она сразу почувствовала к нему нежность.

– Я, вообще-то, студент, – застенчиво произнес он, приглаживая ладонью волосы на макушке, словно только что вспомнил про непослушные вихры.

Ясно: судя по всему, в газете отнюдь не считали эту историю такой уж сенсационной. И все же энтузиазм Джимми Трама вполне мог увлечь публику.

– А что думают об этом деле представители закона? – спросил он на этот раз более официальным тоном. – Полагаю, вы вызвали полицию, когда обнаружили ребенка?

Чтобы собеседник смягчился, Конни заговорила более доверительно:

– Честно признаюсь, поначалу в полиции не проявили особого интереса. И не сочли исчезновение супругов таким уж таинственным. Манро вечно задерживали арендную плату за жилье. В наше время люди сплошь и рядом бросают свои дома. Нередко они уезжают посреди ночи. И детей, кстати, тоже частенько бросают.

– Но обычно детей оставляют возле церкви или на пороге чьего-нибудь жилища. Не бросают спящего младенца одного в доме.

– Накануне Элис пригласила нас с Розой на чашку чая, – сказала Конни. – Думаю, она знала, что ребенка найдут.

– Но кипящий чайник! И горячий пирог! – Защищая свое право на сенсацию, Джимми заговорил с прежним воодушевлением: – И еще вы упоминали про опрокинутый стул и пятна крови на полу!

– Сержант из полицейского участка Гласс-Бэй сказал, что его больше заинтересовал бы труп на полу. А так: нет тела – нет дела. Мне кажется, он отнесся бы к происшествию более серьезно, если бы заявление в полицию сделала не девчонка вроде меня, а мой отец, солидный человек. Но папа… видите ли, он не совсем здоров. Отец воевал во Франции, и его там дважды травили газом. Он немного… в общем, он никуда не выезжает с острова.

Конни чуть не сказала, что отец немного не в себе, но потом поняла, что это не относится к делу, и уж во всяком случае Джимми Траму об этом знать совершенно не обязательно. Хотя ей почему-то хотелось рассказать репортеру о том, как странно стал вести себя папа после смерти мамы и как она беспокоится за Розу, которая тоже выглядит слегка чокнутой.

Но Конни вернулась к основной теме:

– Так или иначе, сержант наконец появился и стал шнырять по дому, неопределенно хмыкая и почесывая в затылке. Он сказал, что пятна на полу не обязательно от крови. Когда войдем в дом, сами посмотрите. Мне кажется, это определенно кровь. Пообещал, что, если Манро не появятся, он заглянет к нам на следующей неделе. Похоже, сержант уверен, что они вернутся за ребенком. Я понимаю, он сильно занят и, наверное, считает меня глупой молодой девицей, которая понапрасну подняла панику и вынудила его приехать на Скрибли-Гам. Люди почему-то уверены, что добраться до нашего острова – огромная проблема. Можно подумать, мы живем на луне.

– Я не считаю вас глупой молодой девицей.

– Благодарю.

Их глаза встретились, оба отвели взгляды и беспокойно заерзали на стульях.

– Не важно, что до вашего острова неудобно добираться, – вдруг произнес Джимми. – Скрибли-Гам такой красивый. Вам повезло, что вы здесь живете. Не понимаю, почему люди не приезжают сюда на пикники.

«На пикники. Вот именно, – подумала Конни. – Начнется с пикников. А потом люди будут пить девонширский чай со сливками».

С противоположного конца коридора послышался звук, напоминающий мяуканье котенка, и Джимми оторвался от блокнота.

– Это младенец Манро? – спросил он, словно удивившись, что разговор их получил живое подтверждение.

– Да, – ответила Конни. – Сестра сейчас к нему подойдет.

Однако девочка все плакала и плакала. Джимми и Конни переглянулись, а потом хозяйка отправилась разыскивать Розу и нашла ее за швейной машинкой. Та с застывшим выражением лица уставилась в окно. Конни спросила:

– Ты что, не слышишь – ребенок плачет?

Роза вздрогнула от неожиданности и ответила:

– Ах, извини, я увлеклась шитьем.

– Шитьем, говоришь? А где же в таком случае ткань? – откликнулась Конни, подумав: «С моей сестренкой определенно что-то не так».

Она взяла на руки ребенка, который перестал плакать и зачмокал – видимо, сильно проголодался. Отправляясь с малышкой на кухню, Конни подумала, что за младенцами ухаживать совсем легко, кто угодно справится.

– Джимми, познакомьтесь с нашей маленькой Энигмой.[1]

Но Джимми даже не взглянул на ребенка. Вместо этого он пристально уставился на лоб девушки.

– Конни, я хотел вас спросить… Извините за любопытство, у вас есть… э-э-э… друг сердца?

«Сегодня появился», – подумала Конни Доути и, пряча улыбку, зарылась носом в душистые складки младенческой шейки.

Глава 5

(Отрывок из брошюры «Тайна младенца Манро», которую получает каждый посетитель Дома Элис и Джека на острове Скрибли-Гам, Сидней, Австралия)

Добро пожаловать в таинственный, «застывший во времени» Дом Элис и Джека Манро! Мы будем очень рады, если экспозиция вас заинтересует, но убедительно просим ничего не трогать! Нам важно сохранить историческую достоверность. Этот дом, построенный в 1901 году, необитаем с 15 июля 1932 года. В тот день сюда зашли к соседке на чашку чая две юные сестры, Конни и Роза Доути. Они обнаружили на плите закипающий чайник, на столе – свежеиспеченный мраморный пирог, а в кроватке – крошечную голодную девочку. Однако при этом нигде не было никаких следов ее родителей, Элис и Джека Манро.

Что же здесь произошло? Единственными признаками возможного насилия были несколько капель засохшей крови на полу кухни и опрокинутый стул. (Пожалуйста, не пытайтесь заглянуть под стул.) Тела Элис и Джека так и не были найдены, и даже семьдесят лет спустя их исчезновение остается одной из самых знаменитых неразгаданных тайн Австралии.

Сестры Конни и Роза забрали младенца к себе и вырастили как родного ребенка. Они назвали девочку Энигма – нетрудно догадаться почему. Конни, Роза и маленькая Энигма (теперь уже бабушка Энигма!) по-прежнему живут на острове Скрибли-Гам, как и две дочери Энигмы, Маргарет и Лаура, со своими семьями.

Примечание. Понятно, что мраморный пирог, который вам покажут во время экскурсии и которым угостят по ее окончании, не тот самый, а свежий, испеченный по оригинальному рецепту Элис. Каждому посетителю полагается один бесплатный кусочек!

Глава 6

Грейс Тайдимен видит сон. Веки ее беспокойно трепещут. Это один из тех неприятных, путаных снов.

Тетя Конни очень сердится на нее. Наливая в чашку Грейс чай из голубого фарфорового чайника, она отрывисто произносит: «Разумеется, я не умерла! Как только тебе такое взбрело в голову?»

Грейс в смятении пытается вспомнить, почему она вдруг так решила. Неожиданно, к ужасу Грейс, тетя Конни ставит чайник на стол, запрокидывает голову и, сморщившись, начинает плакать, как младенец. Грейс закрывает уши ладонями, хотя понимает, что это невежливо. Она не в силах больше слышать этот пронзительный детский крик, слетающий с уст тетушки. А крик все не смолкает.

«Прости! – вопит Грейс. Она ужасно сердита на Конни. – Я не хотела тебя обидеть! Я и правда думала, ты умерла!»

– Грейс! Малыш плачет. Принести его тебе?

– Ммм. Что? Ах да. Ладно. Хорошо.

Грейс чувствует, как муж встает с постели. Она плотно прижимает пальцы к закрытым глазам и рывком садится.

Тетя Конни умерла, вспоминает она. Умерла вчера.

Грейс слышит пронзительный вопль сына и голос Кэллума:

– Проголодался, дружок?

Она включает лампу и щурится. Ее руки, лежащие поверх пухового одеяла, выглядят в свете лампы как-то странно, словно чужие. Грейс вспоминает историю об американском альпинисте, которому пришлось ампутировать себе руку, потому что ее придавило валуном. Она представляет, как рвет собственную плоть, усердно отпиливает твердую белую окровавленную кость – спасается.

Появляется Кэллум с ребенком на руках.

Грейс думает: «Уйди, пожалуйста, уйди» – и произносит:

– Иди сюда, милый.

Глава 7

Я точно помню, как Конни говорила, что хочет, чтобы ее похоронили в том прелестном бордовом костюме, который она надевала на свадьбу Грейс.

– Энигма, ты ужасная выдумщица.

– Да ничего подобного! Это было в тот день, когда мы ходили на ланч в «Наследие». Я похвалила ее костюм, и Конни сказала что-то насчет того, что наденет его на похороны.

– Она сказала, что собирается надеть его на похороны Молли Траскер, а вовсе не на свои собственные! Помню, как Конни говорила, что вообще не видит смысла в том, чтобы одевать покойников. Мол, ни к чему понапрасну переводить хорошую ткань. «Я пришла в этот мир голой и уйду из него в том же виде» – вот что она заявила.

– Она шутила, Роза! Надеюсь, ты не собираешься хоронить родную сестру в голом виде?!

– Почему бы и нет? Это ее здорово рассмешило бы.

Марджи Гордон слушает болтовню матери и тети Розы, нарезая к чаю миндальный торт. Чтобы успокоиться, она берет и себе маленький кусочек. Трудно придерживаться диеты, когда предстоит подготовка к похоронам. Маргарет в смятении прикидывает, сколько дел ей придется переделать в ближайшие несколько дней. Так что немного сладкого не помешает.

– Полагаю, Конни где-то записала, во что хочет быть одетой, – разливая чай, говорит она. – Вы же знаете, какая она предусмотрительная.

Была. О господи, просто невозможно представить себе мир без Конни! Кажется, что без ее железной уверенности, безапелляционных заявлений, стремительных решений на острове все развалится на кусочки. От этой мысли Марджи начинает подташнивать. Как они будут теперь обходиться без нее?

Марджи испытала настоящее потрясение, обнаружив вчера утром мертвую Конни: болезненно-серое лицо на подушке, щелки остекленевших глаз, ледяной лоб, до которого ей пришлось дотронуться. На миг Марджи охватило детское желание убежать и позвать взрослых, но, разумеется, взрослой была она сама – пятидесяти с лишним лет, и уже внучка есть, – так что пришлось ей взять себя в руки. А теперь придется позаботиться о похоронах.

– Конни всегда очень шел бледно-голубой цвет. – Роза берет чашку с чаем, и ее рука, покрытая старческими пятнами, заметно дрожит. – Разумеется, не слишком бледный.

У Розы сегодня какой-то беспомощный вид, и это беспокоит Марджи. Даже ее красивый кардиган персикового цвета застегнут неправильно, что совсем не похоже на Розу.

– Конни могла высказать свои пожелания по поводу одежды, когда принесла тот куриный суп с овощами, – говорит мать Марджи, Энигма. Глаза ее блестят от слез, но пышные седые волосы и розовые щеки, свидетельствующие о крепком здоровье, словно бросают смерти вызов. – «Положи это в морозильник, Энигма», – сказала она тогда. Помню, я еще спросила: «Господи, Конни, для чего эти запасы? Разве ты уезжаешь?» Кто же мог подумать, что продукты пригодятся на поминках.

Три женщины умолкают, плечи у всех разом поникают, и Марджи чувствует, как их обволакивает печаль.

– Сегодня вечером Томас встречается с Софи, – говорит она.

– Это хорошо, – откликается Роза. – Интересно, что она скажет?

– Может быть, они снова будут вместе! – оживленно произносит Энигма, с легкостью забывая о том, что у Томаса есть жена и ребенок.

– Ах, мама, не будь смешной, – отрывисто замечает Марджи, которая тоже в глубине души хотела бы этого.

Глава 8

Томас вовсе и не думает злорадствовать, и первые несколько минут свидания в баре «Риджент» протекают удивительно приятно, особенно если вспомнить их последнюю встречу: он тогда вручил Софи бельевую корзину, в которую сложил все ее подарки, письма и открытки, полученные за время романа.

Софи спрашивает Томаса о дочери, и тот рассказывает о ней с гордостью и радостью. Очевидно, он очень счастлив. Он так счастлив, что, пожалуй, ему нет нужды дуться. Он выше обид.

Слушая, как ее собеседник подражает междометиям «р-р» и «мяу», которые превосходно воспроизводит Лили, когда видит собачку или киску («Сама, без всякой подсказки!»), Софи понимает, что всегда будет любить Томаса – чуть-чуть.

Но, глядя на его намечающийся двойной подбородок, она осознает также, что разрыв с ним – не самая большая ошибка в ее жизни. Она не хотела бы оказаться на месте Деборы и сидеть дома с миленькой, рычащей и мяукающей крошкой Лили. Нет, правда, она предпочитает оставаться одинокой Софи, отчаянно нуждающейся в мужчине. Эти откровения приносят ей огромное облегчение, она берет целую пригоршню арахиса и, откинувшись на стуле, с удовольствием внимает Томасу.

Наконец он переходит к делу:

– Так вот, как я уже сказал по телефону, вчера умерла тетя Конни.

– О, мне очень жаль, – говорит Софи. – Она была такой милой старушкой.

На самом деле тетя Конни внушала Софи некоторый ужас, но теперь, когда она умерла, вполне подходит эпитет «милая».

Томас откашливается:

– Я хотел увидеться с тобой вот по какой причине: я просматривал ее бумаги и… Одним словом, тетя Конни упомянула тебя в своем завещании.

– О господи! Вот так сюрприз!

Софи чувствует себя неловко. Раньше никто ничего не оставлял ей по завещанию, и Софи кажется, что если человек проявил по отношению к тебе подобную чуткость, то кончина этого человека должна тебя потрясти. В идеале она должна быть убита горем, должна выплакать все глаза и, хлюпая носом, комкать промокший носовой платок. Несомненно, уровень ее скорби должен намного превышать отметку «немного грустно». Но в то же время Софи польщена и даже – страшно в этом признаться – испытывает некоторую алчность. А вдруг ей отписали что-то действительно симпатичное, например антикварную тарелку или прелестное старинное украшение?

Стараясь не выдать свою заинтересованность, она спрашивает:

– И что же конкретно она мне завещала?

Томас ставит стакан на подставку и встречается с ней взглядом:

– Тетя Конни завещала тебе свой дом.

– Свой дом?

– Угу.

– Тот самый, на острове Скрибли-Гам?

– Ну да.

Софи потрясена. Престарелая тетушка ее бывшего парня, женщина, которую она едва знала, завещала ей свой дом. Красивый дом. Необыкновенный дом.

Это совершенно неуместно. Софи чувствует себя виноватой и краснеет.

Ну да, краснеет. Софи вообще легко краснеет. И в этом нет ничего милого или забавного. Это явление имеет научное наименование: «идиопатическая черепно-лицевая эритема», или, говоря попросту, «интенсивное покраснение лица». Увы, это не та прелестная нежно-розовая краска, постепенно заливающая девичью шейку, а горящие пятна свекольного оттенка, которые не сможет проигнорировать даже самый тактичный человек и которые заметит даже наименее наблюдательный. Софи не спасает даже ее светлая кожа. («Как тонкий фарфор», – с гордостью говорит ее мать. «Как у покойницы», – говорит ее подруга Клэр.)

Софи начала краснеть с семи лет. Она прекрасно помнит, как это случилось впервые. Однажды утром мать высадила ее у школы, и Софи побежала было на игровую площадку, но тут услышала автомобильный гудок и обернулась. Мама, высунувшись из окна машины, размахивала ее любимой плюшевой игрушкой и кричала: «Софи, детка, ты не забыла поцеловать на прощание медвежонка?» Эту крайне унизительную сцену наблюдали с десяток ребятишек, включая и Бруно Триподополуса, самого порочно-обаятельного мальчика из их класса. Двенадцать лет спустя Софи в течение двух недель встречалась с Бруно Триподополусом, и они много и активно занимались сексом, разговаривая лишь в случае крайней необходимости. Но уже тогда, в семь лет, когда Софи и понятия еще не имела о сексе, какая-то ее часть, наверное, знала, что он в этом преуспеет. Услышав, как Бруно издает губами чмокающие звуки, девочка опешила. Ее лицо запылало багровым цветом. Бруно перестал хихикать и взглянул на одноклассницу с научным интересом, предлагая друзьям пойти и посмотреть, что за фигня приключилась с рожей Софи. Мама моментально осознала свою чудовищную ошибку и быстро спрятала медвежонка, но было уже слишком поздно. С этого времени к Софи приклеился ярлык «Помидорка».

«Какие бывают помидорки? – вопили, бывало, мальчишки, сдавливая себе щеки, как у горгулий. – Как лицо у Софи, словно рожа у Софи!» – «Ах, бедняжка так стесняется, – с притворным сочувствием хихикали девчонки. – Наша бедная Софи ужасно робкая». До конца того учебного года она каждую переменку пряталась под лестницей вместе с другим изгоем, мальчиком Эдди Риплом, у которого был сильный нервный тик: все лицо так и перекашивало. Они слыли в школе тормозами и припадочными. В конце концов Эдди куда-то переехал, а Софи, подобно тому как толстые дети учатся всех потешать, научилась быть необычайно общительной и стала в конце концов до такой степени популярной, что в средней школе ее даже выбрали лидером. А теперь она спокойно может пойти на вечеринку к незнакомым людям и через пять минут оказаться в центре самой шумной компании, вызывая всеобщую зависть. Однако Софи так и не удалось преодолеть эти приступы, когда она мучительно краснеет, причем случается все обычно в самый неподходящий момент. Вот и сейчас она с пылающим лицом говорит Томасу:

– Должно быть, это какая-то ошибка. Твоя тетя не могла завещать мне дом. Это просто нелепо.

Томас старательно отводит взгляд. Он один из тех людей, кто испытывает мучительное смущение, когда Софи краснеет. Пожалуй, они действительно совершенно несовместимы.

– Но я сам видел документы, – говорит он. – Никакой ошибки нет.

Софи достает из стакана кусочек льда и прикладывает его ко лбу.

– Но было бы логично предположить, что она оставит дом тебе или Веронике. Или вашей кузине – той красотке, которая сочиняет детские книги. Вероника сказала, что у нее недавно родился ребенок. Как ее зовут? Грейс?

– Да, Грейс. Так вот, Грейс только что переехала в дом своей матери на острове. Тетя Лаура на год отправилась в путешествие, и Грейс с мужем строят себе жилье. Может быть, тетя Конни подумала, что еще один дом им не нужен. Как бы то ни было, она оставила всем нам троим деньги.

– Но она меня почти не знала! И потом… мои отношения с вашей семьей не такие уж хорошие, верно? – (Томас чуть заметно улыбается и ничего не отвечает.) – А что говорит по этому поводу твоя мать? О господи, а Вероника? Надеюсь, они не думают, что я каким-то образом манипулировала твоей тетей? Я лишь хвалила при ней дом, совершенно искренне. Но это вовсе не значит, что я хотела заполучить его!

– Знаю, – кивает Томас. – Я был при этом.

Однако Софи мучит чувство вины, потому что такого рода вещи происходят с ней всю жизнь, правда в гораздо меньших масштабах. Она искренне восхищается какой-нибудь вещью, и вскоре человек, которому эта вещь принадлежит, начинает упорно предлагать принять ее в дар, отчего Софи сильно краснеет. «Дорогая, не расточай такие неуемные похвалы, – советует ей мать. – У тебя глаза начинают при этом сильно блестеть».

Возможно, когда Софи бывала в доме тети Конни, у нее так же блестели глаза, потому что дом ей и впрямь нравился. Невероятно нравился.

– Что касается Вероники, – говорит Томас, – то она еще ничего не знает, но – ты права – наверняка сильно расстроится. Слышала про ее последнюю идею? Моя сестричка собирается написать книгу под названием «Тайна младенца Манро». Она поспорила с папой, что разгадает эту загадку. Вероника как раз расспрашивала тетю Конни накануне ее смерти. Мама думает, что она могла заговорить бедную старушку до смерти. Во всяком случае, насколько я знаю свою сестру, она все же захочет дописать книгу и, уж конечно, не отказалась бы заполучить дом тети Конни. Видишь ли, после развода Вероника еще окончательно не устроилась. Живет в доме с соседями и доводит их до умопомешательства. Они мирятся с ней только потому, что им нравится ее стряпня. Так или иначе, я не удивлюсь, если Вероника надумает опротестовать завещание.

– Ну вот и решение проблемы! – облегченно произносит Софи. Она чувствует, как краска сходит с ее лица. – Это же очевидно. Я не возьму дом. Пусть его забирает Вероника!

– Думаю, тетя Конни предвидела подобный поворот, – возражает Томас. – Она оставила тебе письмо.

Он вынимает из кармана пиджака простой белый конверт с надписью «Софи», четко выведенной черными чернилами.

– Прежде чем что-то решать, прочитай письмо. Если поймешь, что дом тебе все-таки нужен, тогда я не позволю Веронике опротестовать завещание.

– Ты очень добрый, – благодарит его Софи.

Пожав плечами, Томас слегка кривит губы. Она достает письмо, медленно читает его, затем аккуратно складывает, убирает обратно в конверт и кокетливо, ласково улыбается Томасу:

– Пожалуй, я бы хотела оставить дом себе.

Он улыбается ей в ответ:

– Я в этом и не сомневался. – Потом он открывает портфель и вынимает контейнер с куском марципанового торта. – Вот. Твой любимый.

Похоже, Томас тоже все еще любит ее, совсем чуть-чуть.

Глава 9

«Считаете, что с вами несправедливо обошлись в завещании?»

Руки Вероники замирают посреди процесса энергичного втирания в волосы шампуня, придающего экстраобъем тонким волосам.

«Не огорчайтесь и не опускайте руки: у вас есть право опротестовать его».

Вероника так резко отодвигает шторку душа, что пластиковые кольца со стуком разлетаются по полу. На шкафчике стоит радиоприемник. Не выключая воду, она голышом бросается к приемнику по мокрым плиткам, чтобы максимально прибавить громкость.

«НАША АДВОКАТСКАЯ ФИРМА СПЕЦИАЛИЗИРУЕТСЯ НА ЗАВЕЩАНИЯХ. ХОТИТЕ ОФИЦИАЛЬНО ОПРОТЕСТОВАТЬ ЗАВЕЩАНИЕ? МЫ РАЗЪЯСНИМ ВАМ ВАШИ ЗАКОННЫЕ ПРАВА. ПОЗВОНИТЕ НАМ ПРЯМО СЕЙЧАС ПО НОМЕРУ…»

«Ручка!» – лихорадочно думает Вероника.

Она в отчаянии записывает номер пальцем прямо на запотевшем зеркале, а потом открывает дверь ванной и высовывает намыленную голову в поисках проходящего мимо соседа. В глаза текут струйки шампуня.

– Эй, встал уже кто-нибудь? Мне срочно нужна ручка!

С дальнего конца коридора доносится страдальческий вопль:

– Вероника! Вам известно, сколько сейчас времени?

– С добрым утром! Сейчас шесть часов, всех ждет прекрасный день, и мне нужна ручка!

Вероника выдвигает ящик шкафчика, достает губную помаду и обводит исчезающие цифры ярко-красным цветом. Она чувствует себя находчивой и решительной.

«Ну как тетя Конни могла быть такой жестокой?! Подумать только – оставить дом Софи!»

Глава 10

– Знаешь, какая новость? Умерла тетушка Томаса, тетя Конни. И представь, она оставила мне кое-что по завещанию.

– Как мило с ее стороны! Какую-нибудь симпатичную безделушку?

– Вроде того. Она завещала мне свой дом.

– Что??? Софи, милая, боюсь, тебе следует немедленно отказаться.

– Мама, но она действительно хотела, чтобы я его получила.

– Хочешь сказать, она завещала тебе дом на острове Скрибли-Гам? Тот самый?

– Да, тот самый дом.

– Правда? Ну и дела! Вот так поворот! Но, господи, Софи, тебе не кажется, что после истории с Томасом все это выглядит как-то странно, а? Послушай, давай я перезвоню попозже. Начинается реалити-шоу «Выжить в лесу». Ты не забыла? Хочешь, запишу для тебя на кассету?

– Нет-нет. Я тоже смотрю. Перезвони мне в первую же рекламную паузу.

Глава 11

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА САЙТ ОСТРОВА

СКРИБЛИ-ГАМ

«МАЛЕНЬКИЙ ОСТРОВ – БОЛЬШАЯ ТАЙНА»

Вы – посетитель № 1 223 304!

Об острове

Тайна младенца Манро

Мероприятия

Где можно перекусить

Календарь событий

Как добраться

Свяжитесь с нами!

Об острове

Остров Скрибли-Гам – одно из самых привлекательных в Австралии мест для туристов. Расположенный к северу от Сиднея, на широкой, полноводной реке Хоксбери, поблизости от Гласс-Бэй, остров получил свое название в честь растущих там красивых деревьев. Скрибли-гам – так традиционно называют здесь эвкалипты с бледно-кремовыми стволами, исчерченными темно-коричневыми линиями: словно кто-то взял перо и разрисовал их! На самом деле эти линии оставляют крошечные личинки мотыльков.

Самыми известными обитателями острова Скрибли-Гам были Элис и Джек Манро, которые, оставив двухнедельную дочку, таинственным образом исчезли из своего дома в 1932 году, на пике Великой депрессии. Посетители могут осмотреть Дом Элис и Джека, сохранившийся в неизменном виде с тех пор, когда сестры Доути, Конни и Роза, обнаружили младенца Манро. Вы можете также выпить чаю со сливками в компании крошки Энигмы (теперь уже бабушки!) и сестер Доути.

Семья Доути владеет островом начиная с 1882 года, когда бедный кузнец по имени Гарри Доути выиграл пари у богатого владельца, сэра Чарлза Маккея. Пари было заключено по поводу исхода международного матча по крикету, проводившегося в Англии. Австралия никогда не побеждала Англию вне дома, и на этот раз шансы тоже были минимальные. Сэр Чарлз безапелляционно заявил: «Спорю на этот остров, что Австралия не выиграет!» Он-то, разумеется, думал, что ничем не рискует, но… Только представьте: Австралия разгромила-таки Великобританию в сенсационном матче, вошедшем в историю как «Смерть английского крикета». Сэру Чарлзу пришлось отдать остров Гарри Доути, к бурному ликованию последнего (заметим в скобках, что сам кузнец превосходно играл в крикет, что неудивительно).

В наши дни единственными постоянными жителями острова являются внучки Гарри Доути, Конни и Роза, а также их воспитанница крошка Энигма и две ее дочери (Маргарет и Лаура) со своими семьями.

Остров Скрибли-Гам – идеальное место для проведения выходных. Там есть чем заняться!

• Посетите загадочный Дом Элис и Джека и узнайте больше о Тайне младенца Манро. Это обязательный атрибут! Экскурсия стоит всего 15 долларов для взрослых и 10 долларов для детей.

• Отдохните в кафе «У Конни». Здесь вы найдете самые восхитительные в Австралии кексы с черникой и чай со сливками!

• Порадуйте детишек: Роза Доути всего за 10 долларов мастерски раскрасит личико вашего малыша!

• Позаботьтесь о естественном румянце – пройдите по специально проложенным тропам, пересекающим остров во всех направлениях. Поднимитесь на смотровую площадку Кингфишер, переведите дух и получите заслуженную награду: насладитесь потрясающей панорамой острова и созерцанием удивительных скал из песчаника, которые обрамляют берега реки Хоксбери, сверкающей на солнце, как сапфир.

• Гуляя по лесу в центральной части острова, вы увидите удивительные растения: банксию, элеокарпус, карликовые яблони и, разумеется, знаменитые эвкалипты скрибли-гам. Приготовьтесь встретить белощеких осоедов, карликовых поссумов, священных зимородков и черных змей с красным брюшком!

• Освежитесь купанием, а затем устройте пикник у подножия Салтана-Рокс, скалы на южной оконечности острова. В кафе «У Конни» продаются специально укомплектованные корзины для пикников.

• Не пропустите призрак Элис Манро. Говорят, когда наступают сумерки, она бродит по острову в красивом зеленом платье. (Не бойтесь: привидение вполне дружелюбное!)

ВНИМАНИЕ!!! Установка палаток категорически запрещена. Все приезжие обязаны покинуть остров не позже восьми часов вечера. Это правило должно соблюдаться неукоснительно.

Глава 12

Однажды, давным-давно, Грейс оставила Кэллуму в микроволновке любовное письмо.

Дорогой Кэллум!

Вот пять причин, почему я люблю тебя.

1. Ты танцуешь со мной, хотя я совершенно не умею танцевать.

2. Ты покупаешь шоколад «Фрут энд нат», хотя предпочитаешь безвкусный «Деари милк».

3. У тебя огромные ступни пещерного человека.

4. Ты смеешься над ужасными шутками своей мамы.

5. У тебя сзади на левом плече три маленькие родинки.

С любовью, твоя Грейс.

P. S. ВНИМАНИЕ! Чтобы ничего не разбрызгалось, накрой тарелку пленкой!

Она и сейчас иногда по-прежнему оставляет мужу письма в микроволновке, но теперь они состоят только из одного слова, написанного заглавными буквами: «ПЛЕНКА!»

Это происходит на следующий день после смерти тети Конни: Грейс впервые остается одна с ребенком. Кэллум брал двухнедельный отпуск, но сегодня он должен выйти на работу. Итак, у них началась новая жизнь, в которой они играют роли мамы и папы.

– Если хочешь, я могу взять еще несколько дней за свой счет, – предлагает муж, когда они садятся завтракать. – Все-таки у меня умерла родственница.

– Ничего, я справлюсь, – говорит Грейс.

На самом деле она сегодня проснулась с ужасной мигренью. Такое чувство, будто голову расплющили, как картофель для пюре. Грейс осторожно прикасается к голове кончиками пальцев, но с удивлением обнаруживает, что та по-прежнему твердая, а не мягкая.

Она вспоминает свой ужасный сон про тетю Конни. Может быть, мигрень у нее разыгралась от переживаний? Да нет, вряд ли. Когда Грейс вспоминает, что тетя Конни умерла, то не чувствует абсолютно ничего. Не подумайте, Грейс очень любила тетю Конни. Просто у нее сейчас нет времени что-либо чувствовать. Забота о ребенке напоминает Грейс некий нескончаемый экзамен, вселяющий в нее настоящий ужас. Жизнь ее идет по кругу, где все подчинено одному. Накормить ребенка. Поменять ребенку подгузник. Искупать ребенка. Убаюкать ребенка. Немедленно подойти к ребенку, как только он опять проснется.

Когда все это закончится? Когда у нее появится время, чтобы думать и чувствовать снова? Вероятно, не раньше чем ребенок достигнет подросткового возраста и сможет самостоятельно заботиться о себе. Хотя, разумеется, подросткам тоже необходимо уделять внимание: надо следить, чтобы они не попробовали наркотики, учить их водить машину и пользоваться презервативами. Грейс хочется сказать Кэллуму: «Что мы наделали? Наверное, мы сошли с ума! Нам ни за что не справиться!»

Однако Кэллум как раз таки вполне справляется. Он невозмутимо носит сынишку на одной руке, а в другой держит телефон. Если малыш ни в какую не хочет засыпать, Кэллум вальсирует с ним по комнате, напевая сонату для скрипки № 2 Моцарта.

Ее муж работает учителем музыки в средней школе. Он рассказывает Грейс о так называемом эффекте Моцарта, объясняя, каким образом классическая музыка может развить у их Джейка пространственно-временную мотивацию. Что бы это ни было, Грейс не сомневается, что самой ей этого точно недостает. Маловероятно, чтобы мать в свое время напевала ей Моцарта.

Впервые Грейс увидела Кэллума, когда тот танцевал. Это было на свадьбе их общих друзей. Грейс, сидя за столом, пила шампанское, чтобы заглушить вкус отвратительного крем-брюле, и в этот момент обратила внимание на парня, в облике которого, несмотря на прекрасно сшитый костюм, было что-то нескладное. Чересчур широкие плечи, чересчур длинные руки. Но, господи ты боже мой (как сказала бы бабушка Энигма), до чего же здорово танцевал этот мужчина! Он двигался невероятно естественно и при этом не ухмылялся самодовольно: «Да-да, все мы знаем, что я лучший танцор в зале». Грейс быстро поставила бокал с шампанским, решив, что изрядно напилась, потому что никогда в жизни не испытывала столь внезапного влечения к незнакомому мужчине. При виде этой танцующей гориллы она таяла как масло.

Ей уже исполнилось тридцать, но никогда прежде она не влюблялась так сильно и стремительно, да чего уж там – она вообще ни разу не влюблялась. Грейс всегда считала, что она не из тех, кто может потерять голову от любви, а уж тем более – от любви с первого взгляда. Она была такой расчетливой, такой здравомыслящей. Романтические сцены в фильмах вызывали у нее усмешку, Грейс не выносила их, подобно тому как другие женщины отводят взгляд от экрана, если там демонстрируют кровавые сцены. Когда на лицах мужчин-героев появлялось это слащавое выражение, у нее сразу возникало необъяснимое желание чихнуть.

Так что, когда Кэллум заехал за ней (это было их третье свидание, и они собирались в кино) и Грейс, с бьющимся сердцем и дрожью в коленях, открыла дверь, чувство это было настолько новым для нее, что бедняжка подумала: «О господи, кажется, у меня начинается грипп!» Когда до Грейс наконец дошло, что любовные песни, передаваемые по радио, начали звучать так трогательно, поскольку она сама влюбилась, она словно обнаружила в себе скрытый талант: вот так однажды просыпаешься и понимаешь, что умеешь петь. Так, выходит, она вовсе не «бесчувственная фригидная сучка» (последние слова ее бывшего бойфренда, перед тем как тот бросил трубку). Она настоящая, полноценная женщина с горячей кровью, влюбившаяся в школьного учителя музыки, который внешне смахивал на грузчика, но, прикрыв глаза, играл на виолончели. Этот удивительный мужчина носил обувь двенадцатого размера, выигрывал призы на конкурсах бальных танцев и ел спагетти прямо из кастрюли, слушая симфонии. И все в Грейс, казалось, приводило этого мужчину в восторг: каждая ее мысль, каждое чувство и воспоминание. Целуя Грейс при встрече и расставании, он обыкновенно начинал кружить ее в вальсе или, прижавшись щекой к щеке, вел в волнующем танго. Муж фактически никогда не танцевал с ней, потому что она не умела. «Ты просто не хочешь, – говорил Кэллум. – Ну же, милая, давай пошевеливайся!» Но когда потом он, бывало, опустит Грейс на пол и поцелует, она думает: «Господи, и за что мне такое счастье?»

Разумеется, сейчас, спустя четыре года, оказалось, что они самая обыкновенная, заурядная, среднестатистическая супружеская пара. И это ее вполне устраивает. В конце концов, Грейс всегда была реалисткой. Теперь Кэллум не так уж часто кружит жену по комнате, и это нормально. Естественно, с годами страсть ослабевает, и неизбежно возникают эти вспышки раздражения, похожие на зажженные спички.

Например, сейчас, за завтраком.

– Ты точно не против, чтобы я вышел на работу? – спрашивает Кэллум.

Он ест хлопья с орехами, и каждый раз ложка звякает о его зубы. Когда Грейс смотрит телевизор, она трясет ногой. Он звякает ложкой, она трясет ногой. Считай, квиты. Одна раздражающая привычка уравновешивается другой.

– Я же сказала, что нет!

– Ладно, не злись, я просто спросил.

– Или, может, ты думаешь, что без твоего пригляда я уроню ребенка?

Грейс втайне опасается, что именно это и произойдет, а потому говорит сердитым, саркастическим тоном.

Однажды Кэллум спросил жену, почему она иногда разговаривает с ним так, словно ненавидит его. «Это не так!» – удивившись, виновато сказала она тогда.

– Я вовсе не думаю, что ты уронишь малыша, – говорит он сейчас примирительно; муж умеет держать себя в руках. – Просто мне кажется, ты сегодня немного бледная.

– Спасибо за заботу, но я в порядке.

Грейс не рассказывает Кэллуму о головной боли. Она хочет, чтобы он вернулся на работу. Может быть, без него ей будет проще. И она перестанет наконец волноваться, что муж заметит, какая она плохая мать. Может быть, вся проблема как раз в этом.

– Я договорюсь, чтобы после обеда меня отпустили на похороны, – обещает Кэллум.

– Хорошо, – небрежно откликается Грейс.

Она смотрит, как муж встает, потягивается и идет к выходу, а его тарелка остается на столе.

– Пойду переоденусь.

– Неужели так трудно поставить тарелку в раковину?

– Извини.

Вернувшись к столу, он покорно ставит тарелку в раковину и добросовестно наполняет ее водой.

Грейс продолжает есть тост. Кэллум кладет ладонь ей на плечо, а она наклоняет голову и прижимается щекой к его руке.

Стычка – перемирие! Таким представляется Грейс брак, по крайней мере их собственный.

С тарелкой она настояла на своем. И почувствовала, что мужу неловко. Надо отдать ему должное: с момента рождения ребенка он проявляет огромное терпение.

«Кэллум Тайдимен», – представился он ей на той свадьбе: дело было уже поздно вечером, когда все ждали за дверями гостиной новобрачных, чтобы проводить их в свадебное путешествие. Благодаря незаметной уловке со стороны Грейс они с Кэллумом оказались рядом. После танцев он был потным и растрепанным, рубашка на спине выбилась из брюк.

Он продолжал: «Но на самом деле я вовсе не аккуратист, а, наоборот, неряха, каких поискать. Я восстал против своей фамилии».[2]

«Ну, тут нечем гордиться», – сказала Грейс строго, но в то же время кокетливо, с удивлением отметив, что держится с ним иначе, чем с прочими мужчинами.

В тот момент она ни за что не поверила бы, что когда-нибудь они будут ссориться из-за мокрого полотенца, оставленного на кровати, или что вид немытой тарелки с остатками хлопьев вызовет у нее желание биться головой о стену. Теперь, когда Грейс слышит предназначенную для других шутку Кэллума об «аккуратисте», она лишь криво улыбается. Ха-ха-ха, очень смешно.

Ну а с тех пор как они переехали сюда, в дом на острове Скрибли-Гам, где прошло ее детство, все стало еще хуже.

Даже несмотря на то, что ее мать Лаура сейчас находится очень далеко, в тысячах милях отсюда – совершает тщательно спланированное турне по миру, – Грейс постоянно ощущает ее присутствие. Она ловит себя на том, что подносит стаканы к свету и, прищурившись, смотрит, нет ли на них разводов. Раз в три дня она надевает длинные желтые резиновые перчатки и, встав на колени, яростно отскабливает кухонный пол.

– Ноги! – резко бросает она Кэллуму, едва тот открывает дверь, и смущенно ждет, когда муж сбросит ботинки.

– Думаешь, мамаша сотрет тебя в порошок, если мы оставим в доме следы своего пребывания? – спросил он недавно.

– Вот именно, – кивнула Грейс. – Ты же знаешь, она просто помешана на аккуратности.

– По-моему, – сказал тогда в ответ Кэллум, – нам не стоит здесь жить, если это доставляет тебе неприятности. Давай снимем квартиру.

– Не глупи. – Грейс заставила себя рассмеяться. – Зачем платить за аренду, когда этот дом пустует?

Грейс и Кэллум строят в Голубых горах дом своей мечты. («Уж поверьте мне, затеять подобное строительство – самый верный путь к разводу», – оптимистично объявил им один доброжелательный приятель, после того как супруги подписали все бумаги.) Когда Лаура предложила дочери и зятю во время своего отсутствия пожить на острове, это оказалось как нельзя кстати. Грейс была беременна, и они с Кэллумом много времени проводили за кухонным столом с калькулятором, подсчитывая, насколько увязли в долгах. Так что с ее стороны было бы безумием отказаться. В общем-то, самое обычное дело: мать предлагает помощь, а дочь ее принимает.

– Просто фантастика, – сказал тогда Кэллум. – Вот уж повезло, так повезло!

– Скрибли-Гам не самое удобное место для жизни, – предупредила мужа Грейс.

– Да, но зато бесплатно, – бодро отозвался он.

Для Кэллума в семейных делах все просто и ясно. А вот Грейс не может объяснить даже самой себе упорное нежелание принимать услуги от матери. Казалось бы, теперь они вполне терпимы друг к другу. Иногда они даже вместе смеются – правда, всего несколько секунд, а потом обычно наступает неловкое молчание, но все же. Подумать только, их отношения стали настолько нормальными, что в аэропорту, провожая мать, Грейс чуть не сказала: «Я буду скучать». Но вовремя спохватилась, вспомнив лицо матери, когда та с легкой улыбкой, напевая что-то, смотрела сквозь тринадцатилетнюю Грейс, в отчаянии молотившую по краю стола руками и умолявшую: «Пожалуйста, мама, ну пожалуйста, больше не надо!» Поэтому Грейс не сказала: «Я буду скучать», и мать тоже этого не сказала.

Разумеется, Кэллум полагал, что жизнь на острове Скрибли-Гам будет удивительным приключением: он вообще воспринимает как приключения все новое, будь то дегустация нового сорта кетчупа или рождение ребенка.

– Спит сном младенца, – возвращаясь на кухню, сообщает он сейчас. Кэллум впервые за две недели надел рубашку и галстук, а потому выглядит каким-то незнакомым и повзрослевшим. – Думаю, ты его не услышишь еще часа два.

Глядя на мужа, Грейс понимает, что Кэллум на работе будет скучать по сыну. В отличие от нее, у него отцовский инстинкт проявляется в полной мере.

– Ты поедешь на «Вике»?

– А на чем же еще! Единственный веселый момент в возвращении на работу.

Когда они только переехали на остров, Грейс показала Кэллуму катер Лауры: маленький, с подвесным мотором.

– Как называется судно? – спросил он тогда.

– Никак, – ответила Грейс. – Это ведь не яхта, а просто жестянка.

– Жестянка – это банка пива, – возразил муж. – А у катера должно быть имя. Давай назовем его хотя бы «Виктория Биттер», в честь лучшего в мире пива. Сокращенно – «Вик».

Так что теперь их старенький катер гордо именуется «Вик», и Грейс удивляется, как это ей прежде в голову не пришло придумать ему название.

– Если пойдет дождь, садись на паром, – говорит она мужу.

– Под дождем будет весело.

– Сомневаюсь. Уж поверь моему опыту.

– Ладно, островитянка. – Он целует ее на прощание. – Постараюсь вернуться пораньше.

– Хорошо, – отвечает Грейс. – Ну пока, у меня куча дел.

* * *

Первое, что она делает, – в течение полутора часов тупо таращится на пакет с молоком.

Нет, Грейс вовсе не собиралась заниматься этим на протяжении девяноста минут. Просто так получилось. После ухода Кэллума дом словно оказывается под свинцовым покровом тишины. Тишина отдается каким-то странным звоном.

«Итак, – громко произносит Грейс про себя, делая вид, что не замечает тишины, – мне надо переделать кучу дел, пока не проснулся ребенок. Пункт первый – мраморный пирог».

Жить на острове – значит исполнять определенные обязанности, участвуя в семейном бизнесе, и сегодня Грейс проводит экскурсию по Дому Элис и Джека. Тетя Конни настаивала, чтобы экскурсию проводил человек, имеющий личное отношение к тайне младенца Манро. Они с тетей Розой в свое время обнаружили брошенного младенца. Бабушка Энигма была тем самым ребенком. Тетя Марджи и Лаура, мать Грейс, – родные дочери младенца Манро, а Грейс и Вероника с Томасом (это ее двоюродные брат и сестра) – внуки Энигмы.

Грейс уже давно не проводила экскурсию, но надеется, что не забыла текста. «Придется взять с собой Джейка, – вздрогнув, вдруг вспоминает она. – Настоящего живого ребенка!» Кстати, покойная тетя Конни предложила Грейс качать Джейка в кроватке Энигмы, чтобы придать экскурсии достоверность. «Спорю на последний доллар, что какой-нибудь придурок обязательно спросит, а не тот ли это самый ребенок», – фыркнула она, хлопнув себя по ноге иссохшей рукой.

Одна из обязанностей экскурсовода – приготовление мраморного пирога, который должен лежать на кухонном столе. Теоретически его следует выпекать по оригинальному рецепту Элис, однако каждый член семьи слегка видоизменяет его на свой лад. Бабушка Энигма добавляет в тесто две столовые ложки меда, а тетя Роза – чайную ложку молотого мускатного ореха. Томас кладет одно яйцо, Вероника – два, а Грейс – три. Никто из них, даже Лаура, ни за что не осмелится использовать покупную готовую смесь.

«Да, мраморный пирог, – думает Грейс. – Надо прямо сейчас заняться его приготовлением».

Но продолжает сидеть, уставившись на пакет с молоком, который Кэллум достал, когда ел на завтрак хлопья, и, разумеется, оставил на столе.

Грейс тщательно обдумывает порядок действий.

Встать.

Взять пакет с молоком.

Подойти к холодильнику.

Открыть холодильник.

Поставить молоко в холодильник.

Закрыть дверцу холодильника.

Однако, чтобы сделать все это, ее мозг должен послать импульсы ногам и рукам, но, похоже, мозг отказывается помочь. Грейс знает про эти импульсы, потому что их школьный учитель естествознания однажды для наглядности разложил на полу костяшки домино в форме человеческого тела. Суть состояла в том, чтобы показать, каким образом мозг передает импульсы через нервные клетки. «Вот, ребята, как мы двигаемся!»

Однако неподатливые нервы Грейс не рассыпаются, словно костяшки домино, и ее мозг на время отключается. Вполне возможно, у нее там опухоль.

Ей нужно взять пакет с молоком. Нужно заняться делами. «Я очень занята, мистер Калахан». Так звали учителя естествознания. В ее памяти уроки мистера Калахана всегда происходили зимой. Он носил джемперы ярких расцветок и часто заходился сухим, отрывистым кашлем, вызывая отвращение у девочек из их класса. «Мистер Калахан, может быть, вы примете лекарство? Потому что это ужасно!»

Должно быть, он потратил уйму времени, чтобы правильно разложить все эти костяшки.

Грейс смотрит на пакет молока, и на нее накатывает грусть. Она вспоминает взволнованное румяное лицо мистера Калахана. Бедный, милый человек. Помнится, какая-то девчонка сдвинула одну костяшку, не дожидаясь конца объяснений. А он-то небось думал: «Это заинтересует учеников. Они перестанут наконец болтать и хихикать!»

Грейс опускает голову на руки и безутешно рыдает, оплакивая разочарование мистера Калахана.

Наконец она успокаивается и снова смотрит на пакет с молоком.

«Давай пошевеливайся, – говорит она себе. – Встань. Убери молоко в холодильник. Приготовь мраморный пирог. Загрузи стиральную машину. Ребенок скоро проснется».

И читает надпись на упаковке: «Если наш продукт вам не понравился, мы с радостью вернем вам деньги». Грейс представляет, как энергичная дама в цветастом фартуке радостно возвращает ей деньги: «Вот, пожалуйста, дорогая! Мы не допустим, чтобы вы были несчастны!»

«Но я так несчастна. Очень, очень несчастна».

Энергичная дама говорит: «Ах, милая моя!» – и похлопывает ее по руке.

Да что же это такое: Грейс опять плачет, тронутая участием какой-то воображаемой энергичной дамы! Она все плачет и плачет. Слезы крупные и соленые. Они струятся по щекам и попадают в рот.

Наконец она перестает плакать, проводит по лицу тыльной стороной ладони и снова таращится на пакет с молоком.

«Вставай, Грейс!»

Она смотрит на часы. Оказывается, уже половина десятого. Грейс испуганно прикрывает рот ладонью. Не может быть! Прошло всего минут пять, самое большее – десять. Но если верить часам, она сидит на стуле и таращится на пакет молока уже час с четвертью.

Как она может сетовать, что Кэллум мало помогает по дому, если сама дни напролет ничего не делает?!

Звонит телефон, и нервные клетки Грейс наконец запускаются, как костяшки домино. Она встает, убирает молоко в холодильник и спокойно отвечает на звонок.

– Грейс! Я, наверное, не вовремя? Как ребенок? Спит? На прогулку не собираетесь? Кстати, это Вероника. Терпеть не могу людей, которые уверены, что все непременно сразу должны их узнать! Я что звоню-то! Ты слышала новость? Слышала, что учудила тетя Конни?

Вероника, кузина Грейс, обычно не ждет ответов на свои вопросы. «Она похожа на суетливого хорька!» – впервые увидев ее, высказался изумленный Кэллум, словно Вероника была каким-то необычным существом, которое показывали в программе о животных. А ведь действительно, у Вероники острые маленькие зубки и быстрые карие глаза.

«Вот почему я плакала, – понимает Грейс. – Я оплакивала тетю Конни. Я скучаю по ней. Ну конечно». А вслух говорит:

– Я знаю, что она завещала свой дом бывшей подружке Томаса, если ты это имеешь в виду. Мне сообщила твоя мама.

– Вот так сюрприз! Это надо же было додуматься – именно Софи! Совершенно постороннему человеку! Да если бы не я, тетя Конни даже не узнала бы о существовании Софи! Она просто проигнорировала собственную кровь и плоть!

Вероника – умная девушка, но иногда она говорит вещи, которые легко опровергнуть, поэтому Грейс подозревает, что та делает это нарочно. И возражает двоюродной сестре:

– Да, но мы ведь, строго говоря, не кровь и плоть тети Конни!

– Что за чушь! Ну, может быть, не в биологическом смысле, но в духовном и нравственном, а также, пожалуй, с юридической точки зрения! Ты же знаешь, тетя Конни и тетя Роза вырастили бабушку Энигму как собственного ребенка! Если бы в тот день они ее не нашли, она умерла бы! Младенец не может обойтись без заботы взрослых. Ну да кому я это объясняю: ты знаешь все лучше меня! Ты же у нас молодая мамочка!

Грейс думает о спящем в кроватке Джейке, о его трепещущих веках с голубыми прожилками. Что с ним станет, если она последует примеру прабабки и исчезнет из его жизни? По словам тети Конни и тети Розы, маленькая Энигма мирно спала, а когда они заглянули в кроватку, девочка открыла глазки и улыбнулась им прелестной улыбкой.

Грейс говорит Веронике:

– Какое это имеет значение? Никому из нас не нужен дом Конни, верно? Ты всегда твердила, что ни за какие коврижки не согласишься снова жить на острове. Говорила, что чувствуешь себя здесь как в ловушке. Я даже припоминаю, что ты говорила об этом тете Конни, так что теперь пеняй на себя.

– Дело не в том, нужен мне дом или нет. Дело в принципе. Ведь Софи разбила Томасу сердце!

– Разве? Похоже, он уже пришел в себя. Когда я видела Томаса в прошлый раз, он выглядел таким отвратительно счастливым, что у меня даже испортилось настроение.

– Повторяю тебе: дело в принципе!

Грейс все это начинает утомлять. В доме ее матери нет трубки, а только стационарный телефон, который находится на антикварном столике в прихожей. Поэтому при разговоре приходится стоять, выпрямившись во весь рост. Никакого кресла, в котором можно свернуться калачиком.

Грейс садится на пол и прислоняется спиной к стене:

– Послушай, если такова была воля тети Конни…

– Софи встречалась с тетей Конни раза два, не больше!

– Ну, наверное, она сумела расположить ее к себе.

– Да уж, эта коварная стерва ловко умеет манипулировать людьми!

– Я думала, она твоя подруга.

Вероника игнорирует это замечание.

– Сегодня утром я слышала по радио рекламу: есть специальная адвокатская контора, которая специализируется на подобных делах. Думаю, нам надо опротестовать завещание.

Неожиданно Грейс приходит в ярость:

– Мы еще даже не похоронили тетю Конни! Лично у меня нет ни малейшего желания таскаться по судам! Тетя Конни была в здравом уме и имела полное право завещать дом кому пожелает.

Веронику переполняют эмоции, она явно получает от спора удовольствие.

– У тебя нет чувства семьи, Грейс! Нет чувства истории!

– Все, пока. Ребенок плачет.

– Я тебе не верю. Не слышу никакого плача. Просто ты всегда избегаешь конфронтации!

– Зато ты вечно устраиваешь разборки по любому поводу. Давай закончим разговор.

– Не смей вешать трубку! Нам надо поговорить.

Грейс вешает трубку, потом опускает голову в колени.

Сверху доносится пронзительный, недовольный плач. Грейс с ужасом смотрит на часы: а вдруг прошло еще часа два, а она все это время и не подходила к ребенку! Что, если он плачет и плачет, а она не слышит?

Нет, все нормально. На этот раз прошло лишь несколько минут. Тогда, на кухне, у нее, вероятно, было помрачение рассудка.

Грейс медленно, как страдающая артритом старуха, встает на ноги. Держась за перила, поднимается по лестнице, надеясь, что на этот раз хоть немного что-то такое почувствует. Но, войдя в детскую и взяв на руки плачущего сына, она не испытывает ничего, кроме скуки. Серое, унылое чувство, нагоняющее тоску.

Она меняет ребенку подгузник и идет в спальню. Садится на кровать, одной рукой расстегивая блузку. Ребенок жадно тянется губами к соску и, наконец поймав его, начинает лихорадочно сосать, закатив глаза от удовольствия.

Вчера они разговаривали с тетей Марджи, и та сказала Грейс, что впервые слышит про «эффект Моцарта», но тем не менее всегда пела Томасу и Веронике, когда кормила их в младенчестве. «Мне просто казалось, что ребятишкам это нравится и они лучше сосут грудь».

И Грейс, послушная долгу, начинает монотонно петь.

* * *

Днем Грейс укладывает Джейка в прогулочную коляску. И вспоминает, как однажды они с Кэллумом бегали с этой коляской по магазину, вызывая смех и симпатию у многих покупателей. Такого рода вещи всегда случаются с Кэллумом.

На улице прохладно, ясно и тихо; вода в реке спокойная и холодная.

Грейс беспокойно поглядывает на мраморный пирог в форме для выпечки, который прихватила с собой. Она в ужасной спешке смешала ингредиенты и не знает даже, хорошо ли пропекся пирог. Большая удача, что на экскурсию приедут пожилые женщины, а не школьники.

За несколько дней до кончины тетя Конни сообщила ей, что приняла заказ на экскурсию от этой группы.

– Ты уверена, что справишься? – спросила она тогда. – Я бы не стала тебя просить, но мы с Энигмой и Розой собрались в оперный театр, а Марджи записалась в группу «Взвешенные люди». Для нее это нечто вроде новой религии. Ни одного занятия не может пропустить.

– Справлюсь, конечно! – ответила Грейс. – В этом возрасте дети еще вполне портативны. Он ведь пока не ходит.

Грейс позаимствовала это оригинальное выражение у подруги. Она даже воспроизвела ее довольный и небрежный материнский тон. Сама Грейс вовсе не считает младенцев портативными.

– Ну, если ты уверена… – с сомнением произнесла Конни. – Заказ сделал клуб «Ширли». Туда принимают только женщин по имени Ширли. Смешнее не придумаешь, правда? Их там пятнадцать человек, и всех зовут одинаково. Я, как услышала, воскликнула: «Вы шутите, должно быть!» А она мне отвечает: «Нет, не шучу!» Я говорю: «Ну, в таком случае сообщите мне реквизиты вашей кредитки, Ширли».

Грейс размышляет о том, кто же будет заниматься заказами теперь, когда Конни умерла. Может быть, эту обязанность возьмет на себя Софи, вместе с домом? Это приведет Веронику в ярость.

«Ширли» – кучка взволнованных женщин от пятидесяти до шестидесяти с хвостиком. На всех одинаковые яркие удобные парки, длинные шарфы, круглые шапочки и слишком большие, на взгляд Грейс, солнцезащитные очки. Они хихикают и болтают, как девчонки на школьной экскурсии. Вероятно, имя Ширли наделяет человека неунывающим характером.

Они сперва ехали на поезде, а потом сели в Гласс-Бэй на паром. Этих Ширли приводит в восторг абсолютно все: погода, пейзажи, река и горячий шоколад на пристани.

– Это самый красивый остров! Вы давно тут живете, милая?

– Здесь прошло мое детство, а потом я уехала отсюда, – говорит Грейс. – И вернулась обратно полтора месяца назад, незадолго до рождения ребенка.

– Вы, наверное, модель, деточка?

– Нет-нет, я графический дизайнер.

– Ну, с такими внешними данными вы вполне могли бы стать моделью. Правда, Ширли?

Джейка передают от одной Ширли к другой, и в их опытных руках малыш выглядит вполне довольным. Грейс несколько смущает, что ребенка тискают незнакомые люди, но потом она решает, что беспокоиться на этот счет не стоит. Джейк подзаряжается материнской любовью, которой ему не хватает. Кроме того, все эти энергичные женщины на вид очень опрятные.

Грейс встает на крыльцо и начинает рассказывать историю, которую она, Томас и Вероника заучили, когда им исполнилось шестнадцать: считалось, что с этого возраста они могли участвовать в проведении экскурсии по Дому Элис и Джека.

– Добро пожаловать в дом моей прабабки Элис и моего прадеда Джека. Некоторые из вас, возможно, слышали о знаменитом корабле «Мария Целеста». Его нашли дрейфующим посреди Атлантического океана в тысяча восемьсот семьдесят втором году. Команда и пассажиры исчезли самым таинственным образом. Следов борьбы обнаружено не было, равно как и каких-либо поломок или неисправностей, на корабле имелись запасы воды и продовольствия. Что ж, этот дом похож на «Марию Целесту». Когда в тысяча девятьсот тридцать втором году сюда вошли две юные сестренки, Конни и Роза Доути, они поначалу не заметили ничего плохого. Однако Элис и Джек куда-то бесследно исчезли. Правда, если продолжить аналогию с «Марией Целестой», здесь был один спасшийся человек. Крошечный двухнедельный ребенок проснулся и ждал, когда его накормят. Этим младенцем была моя бабушка.

Грейс ненадолго замолкает. Тетя Конни учила их для пущего драматического эффекта выдерживать в этом месте паузу, во время которой следовало мысленно досчитать до трех. Грейс полагала, что артистические паузы ей удаются, в отличие от Вероники, которая трещала без умолку, добавляя к тщательно разработанному тетей Конни сценарию свои собственные суждения, или Томаса, который в шестнадцать лет отличался болезненной застенчивостью и говорил едва слышным, монотонным голосом.

Тут Джейк начинает хныкать, и все Ширли принимаются восторженно квохтать:

– Представляешь, бедная девочка осталась одна? Крошка вроде тебя! Не бойся! Твоя мамочка никогда тебя не оставит, правда?

Грейс смотрит на сына, которого с блаженным видом прижимает к облаченной в фиолетовую футболку объемистой груди одна из Ширли. Похоже, малыш весьма доволен.

– А теперь я приглашаю вас в дом. Не забывайте, пожалуйста, что там никто не живет уже более семидесяти лет, поэтому мы просим вас ничего не трогать.

Она открывает дверь, и экскурсантки вваливаются всей гурьбой, сверкая глазами и что-то восторженно восклицая. Грейс тем временем мысленно перебирает список тем, которые необходимо затронуть:

Пирог.

Чайник.

Пятна крови.

Конни и Роза.

Дневник Элис.

Любовное письмо Джека.

Гипотезы.

Вопросы.

Сувениры.

У нее всегда неважно получалось с сувенирами. Зато Вероника отлично с этим справлялась. Она могла заставить кого угодно купить что угодно.

После окончания экскурсии Грейс стоит на террасе Дома Элис и Джека и машет рукой членам клуба «Ширли». Разноцветная толпа женщин, продолжая жестикулировать с неослабевающей энергией, спускается по извилистой дорожке с холма к парому. Они спешат домой, чтобы вовремя приготовить мужьям ужин.

Джейк крепко спит в коляске, над бровью у него след губной помады одной из Ширли.

«Надо было попросить их усыновить тебя, – думает Грейс. – Пятнадцать деловых, счастливых, смеющихся и любящих мамочек. Какая замечательная жизнь! Но папочка будет по тебе скучать».

Грейс не позволяет себе задуматься о том, будет ли скучать она сама.

Глава 13

– Можете не говорить! Семга с листовым салатом и зерновой хлеб! Без масла, свеклы и лука!

– Точно! – кричит Софи поверх голов толпы в закусочной.

На самом деле ей слегка поднадоели сэндвичи с семгой и салатом, но Эл, владелец закусочной, с такой профессиональной гордостью демонстрирует, что помнит вкусы посетительницы, что она не решается изменить свой обычный заказ. Как-то Софи сказала: «Пожалуй, возьму сегодня на ланч ветчину с сыром». А он ответил: «А-а, захотелось небольшого разнообразия?» При этом вид у Эла был немного обиженный, и щипцы в его руке нерешительно замерли над начинками для сэндвичей. В конце концов, семга с листовым салатом – бесподобное сочетание. Иногда Софи обедает в других местах, но на следующий день Эл неизменно восклицает: «Вчера мы так без вас скучали! Где вы были?» И Софи думает: «Это нелепо. Почему бы мне не признаться, что я обедала в китайском ресторане, где продают еду навынос? Тем более что у меня был купон на бесплатный суп!» Но Эл, похоже, вполне уверен в ее моногамных отношениях с его закусочной, поэтому, чтобы скрыть краску смущения, Софи всякий раз притворяется, что чихает. «А-а, у вас простуда!» – участливо произносит Эл. Похоже, он считает ее редким хилятиком.

– Заправляетесь витамином С, Салли? – спрашивает он сегодня, ловко готовя ей сэндвич.

Это еще одна проблема. Эл почему-то считает, что ее зовут Салли. Софи несколько раз пыталась поправить его, но потом смирилась. Он обращается к Софи так вот уже три года. Однажды Эл даже признался, что про себя называет ее Салли Семга. И это вызвало у Софи такой приступ смеха, что пришлось притвориться, что она чихнула шесть раз подряд, и встревоженный Эл предложил ей чесночные таблетки.

– Знаете, Салли, вы сегодня изумительно выглядите, – говорит он сейчас, потом толкает в бок жену, которая рубит вареные яйца. – Посмотри, Салли сегодня просто сияет. Она даже краше обычного.

– Гмм, – мычит в ответ супруга.

Судя по всему, этой даме не очень нравится работать в закусочной (или быть женой Эла).

– Похоже, любовь витает в воздухе, а, Салли? – спрашивает Эл и машет рукой в гигиенической перчатке, как бабочка крыльями.

– Возможно, – отвечает Софи. – Но вообще-то, дело не в этом. – При мысли о письме тети Конни, лежащем в кармане сумки, у нее радостно бьется сердце. – Просто я получила хорошее известие.

– Неужели? – откликается Эл и тут же переводит взгляд на следующего в очереди, тоже постоянного посетителя. – Можете не говорить! Салями с авокадо, да?

– Угадали! – безропотно отвечает тот.

Софи подхватывает коричневый бумажный пакет, дружелюбно улыбается любителю салями с авокадо и проталкивается через толпу к выходу, на улицу. Она идет в парк Домейн, на свое привычное излюбленное место, чтобы съесть ланч под фиговым деревом и почитать, иногда посматривая на служащих близлежащих офисов, играющих в обеденный перерыв в нетбол и футбол. Сейчас середина зимы, но солнце пригревает по-летнему. У спортивного вида служащих красные лица и потные спины.

– Пасуй, Джен! – страдальческим голосом кричит один из игроков в нетбол. – Я здесь! Ну пасуй же!

Джен, довольно крупная девушка с темными волосами, резко бросает мяч, и его перехватывает другая команда. Раздаются недовольные вопли, и Джен, тяжело дыша, с горестным видом роняет руки.

«Возможно, эта Джен – вполне успешный юрист, – думает Софи, – но по средам в обеденное время она девчонка, которую никто не хочет брать в свою команду».

Немного понаблюдав за игрой, Софи вынимает из сумки книгу. Ей знакомы многие из этих людей, и она уже заметила, что у высокого нападающего и женщины с обручальным кольцом, играющей в футбольной команде, завязался роман. Ну просто свое собственное реалити-шоу, которое можно смотреть в обеденный перерыв! Этого еще не хватало, одергивает себя Софи: она и так уже подсела на всякие глупые телепрограммы. Лучше бы смотрела что-нибудь познавательное.

Она ловит себя на том, что держит книгу так, чтобы окружающие не видели обложку, но потом с вызовом поднимает роман вверх: пусть все видят. Реалити-шоу – это одно, но, согласитесь, стыдиться того, что она предпочитает литературу определенного сорта, – глупо. Тем более что в большинстве своем все эти произведения прекрасно написаны и досконально изучены. Они интересны с исторической точки зрения, остроумны, и там много глубоких мыслей. Софи следует просто выйти и сказать окружающим: «Да, представьте себе, я с наслаждением читаю хороший роман… эпохи Регентства». Она пристрастилась к этим книгам под влиянием матери, которую совершенно не волнует, что подумают о ней люди. Мало того, мама Софи даже состоит членом Клуба поклонников литературы эпохи Регентства. Они там раз в год устраивают вечеринку, на которую гости должны являться в костюмах той эпохи. И маму неизменно сопровождает ее муж, отец Софи, облаченный в панталоны, чулки, жилет и галстук, – вид у него при этом важный и нелепый. Вот она, истинная любовь: когда человек ради тебя готов даже надеть галстук.

Многие из подруг Софи обвиняют авторов романов эпохи Регентства в абсолютно нереалистичном подходе к любовным делам. Недавно даже была проведена весьма агрессивная кампания по приобщению Софи к сайтам знакомств в Интернете.

– В этом нет ничего постыдного или безысходного, – объявляет Лиза, которая познакомилась со своим бойфрендом в одном из книжных магазинов Парижа.

– Я знаю многих людей, которые этим пользуются, не надо стесняться, – говорит Шари. Она вышла замуж за врача из Службы спасения, который влюбился в пациентку, спустившись к ней на тросе с вертолета, когда она сломала лодыжку, продираясь сквозь заросли.

– Это клево, очень клево, а уж как просто и удобно! – кричит Аманда, которая действительно познакомилась со своим мужем в Интернете.

Софи не нравится муж Аманды, и она подозревает, что самой подруге он нравится еще меньше, чем и объясняется ее бешеный энтузиазм в данном вопросе.

Однако Софи противится идее с Интернетом не только по этой причине, но еще и потому, что не хочет однажды рассказать своим будущим детям, как она разместила в Интернете объявление, пообщалась с двадцатью пятью соискателями, и в конце концов появился их будущий отец, который выгодно отличался на фоне остальных. Конечно, ничего такого тут нет, но… Просто это кажется Софи неправильным.

Или все же попробовать? Она мысленно составляет правдивое описание собственной персоны и морщится.

Относительно успешная начальница отдела кадров, тридцати девяти лет от роду. Хобби: читать романы эпохи Регентства, смотреть по телевизору реалити-шоу, печь торты по новым рецептам на дни рождения чужих детей. Кроме того, любит, принимая ванну, пить крепкий ямайский ликер «Тиа Мария» и заедать его рахат-лукумом, а также ужинать в ресторане с мамой и папой. Хотела стать балериной, но фигура не позволила, однако говорят, что в подпитии хорошо танцует раскованные танцы. Разбирается в напитках, при случае легко сориентируется в карте вин. Крестная мать девяти детей, член двух книжных клубов, член Австралийской ассоциации служащих. Часто заливается румянцем (но не от робости) и, возможно, сумеет завоевать симпатию ваших друзей, что будет сильно раздражать вас в случае разрыва отношений. Последнее время одержима мыслью о том, чтобы встретить любовь всей жизни и успеть родить ребенка до наступления менопаузы, – это заставляет ее жалобно плакать по ночам. Однако в целом вполне жизнерадостна и может припомнить по крайней мере три случая, когда ее называли очаровательной.

Ну вот, примерно как-то так. Что и говорить, завидная партия! Будь Софи мужчиной, она вряд ли заинтересовалась бы подобной кандидатурой. Лучше бы она занималась спортом. «Господи Исусе, – скажет потенциальный кавалер, – романы эпохи Регентства! Предпочитаю найти женщину, которая плавает с аквалангом, участвует в марафонах и ходит под парусом на катамаране!» Конечно, как говорится, на всякий товар найдется купец, но… Проблема в том, что Софи наверняка не захочет встречаться с тем претендентом, который согласится встречаться с ней. Она представляет себе чересчур худого мужчину с горящим взором, восклицающего: «О, романы эпохи Регентства, как интересно!» Что за вздор!

Софи отрывается от книги, чтобы понаблюдать за семьей, расположившейся поблизости на пикник. Папочка в деловом костюме, мамочка в милом розовом кардигане и юбке и два шаловливых белокурых ангелочка. Они пришли, чтобы повидаться с папой в обеденный перерыв, и глава семьи вне себя от радости! Боже правый, все это похоже на телевизионную рекламу. Муж нежно гладит руку жены и что-то говорит ей, а она хихикает в ответ. Хотела бы эта дамочка поменяться с ней местами, стать свободной, незамужней, бездетной бизнес-леди, как Софи? Нет. Ни в коем случае! Она так безоглядно счастлива, что на нее больно смотреть.

«Немедленно перестань! – одергивает себя Софи. – Ты же не хочешь превратиться в одну из этих одиноких женщин, озлобленных и пресыщенных. Семья и впрямь прелестная. Если бы ты знала этих людей, то наверняка подружилась бы с ними».

Один из белокурых ангелочков, ковыляя, подходит к Софи, протягивает к ней испачканный кулачок и показывает кусок коры.

– Ух ты! – говорит Софи. – Какая красота!

– Извините! – Подбегает мама и хватает ребенка. – Не мешай тете.

– Все нормально, – отвечает Софи.

«Да уж, вполне нормально, что ты моложе меня по меньшей мере на десять лет и у тебя уже двое детей, а я тетя, у которой нет даже бойфренда. Ничего страшного, какие проблемы! Все просто отлично».

Когда тебе почти сорок, быть одинокой как-то стыдно. И уже не клево и не забавно. Это действительно грустно, и ты чувствуешь, что абсолютно никому не нужна, даже если на Рождество тебе присылают больше сотни открыток, а сама ты помнишь о днях рождения как минимум сорока разных людей, не считая их детей. Господи, даже героини «Секса в большом городе» и то в конце концов нашли себе пару!

В субботу Софи разговаривала с подругой, и та рассказала ей о своих утренних делах: два раза прокрутила белье в стиральной машине, купила продуктов, отвезла детей на футбол и балет и т. д. и т. п. Да, и еще испекла торт. Просто невероятно!

– А ты чем занималась? – спросила подруга.

– Ну, убралась в ванной комнате, оплатила несколько счетов – да так, занималась всякой ерундой, – подавляя зевок, сказала Софи.

На самом деле она была еще в пижаме и только что выбралась из постели. И пока даже не удосужилась позавтракать. Она ощутила себя ветреной кокеткой из романа эпохи Регентства. Правда, у ветреных кокеток нет морщин в уголках рта и сердце у них не падает, когда им попадаются журнальные статьи, где рассказывается о том, что забеременеть на пороге сорокалетия не так-то просто.

Софи вспоминает одну женщину со своей первой работы, которая сидела за соседним столом и, вводя в компьютер данные, произносила через равные промежутки времени: «Опля! Ты забыла обзавестись семьей? Забей на это, милая!» Очень подходит для Софи.

Она вновь погружается в книгу. Героиня из романа эпохи Регентства остроумно пикируется со своим неотразимым поклонником.

Может быть, Софи все-таки следует попытаться завязать знакомство по Интернету. Возможно, все дело в том, что она слишком уж романтичная. И считает свою жизнь долбаной сказкой, как выразилась однажды ее подруга Клэр, когда обе они хорошенько выпили. «Софи, твоя проблема в том, что ты смотришь на жизнь как на долбаную сказку. Ты же у нас такая, на хрен, оптимистка и не видишь, что стакан наполовину пуст. Тебе кажется, будто он целиком заполнен… розовым шампанским! А на самом деле это вовсе не так. Очнись, Софи: он же наполовину пустой!» Клэр в подпитии часто повторяла «долбаный» и «на хрен». Это было забавно. Но на следующий день она все отрицала.

Софи вяло жует сэндвич, почти не чувствуя его вкуса. Надо напрямик сказать Элу, что ей жутко надоела семга с листовым салатом и она хочет чего-нибудь пикантного, вроде яйца со спаржей под соусом карри. Она застряла в наезженной колее, и касается это не только ланча. Опостылевшие сэндвичи – символ жизненного пути, ведущего в никуда.

Ах, как она могла забыть? И ничего она не застряла в колее. Она сейчас стоит на перепутье. Ее жизнь действительно похожа на сказку, а тетя Конни – добрая фея. Софи откладывает книгу и достает из сумки письмо, чтобы перечитать его, наверное, в сотый раз. Страшно интригующе читать, так сказать, послание с того света.

Можно ожидать, что письмо от древней старушки будет написано бледными чернилами на почтовой бумаге, надушенной лавандой. Но письмо от тети Конни – и это вполне в ее духе – напечатано на компьютере и выглядит вполне современно. Вероятно, в восемьдесят лет она занималась на компьютерных курсах.

Софи пытается представить себе Конни, сидящую за компьютером. Она вспоминает прямую седоволосую женщину, с тонкой желтоватой кожей, изящным удлиненным лицом и умными карими глазами, словно предостерегающими: не смейте обращаться со мной как со старухой! Некоторые пожилые люди выглядят так, словно всегда были старыми, а Конни смотрелась как сильно состарившаяся молодая женщина. Хрупкая с виду, она двигалась медленно, но порывисто, будто управляла автомобилем, не способным развить большую скорость. Можно было догадаться, что во время оно эта женщина ни минуты не могла усидеть на месте.

Однажды летним днем Томас повез Софи в гости к родителям. В воздухе чувствовалось приближение грозы. Софи была настроена беспечно и легкомысленно, а Томас, напротив, был необычайно серьезен, что заставляло ее упрямиться как подростка. Томас вообще не слишком любил навещать родных на Скрибли-Гам, он предпочитал, чтобы они сами приезжали в Сидней. «Добраться туда – целое событие», – говорил он, бывало, словно ему предстояло штурмовать гору. За время их романа Томас привозил Софи на остров всего два или три раза, хотя и знал, что ей там очень нравилось.

Сначала они пообедали с его родителями, Марджи и Роном. А потом Маргарет сказала, что неплохо бы им перед отъездом заглянуть к тете Конни и засвидетельствовать ей свое почтение. Тем более что муж Конни, Джимми, умер за пару месяцев до этого. Томас, будучи хорошим, послушным сыном, не возражал, но стремился поскорее исполнить свой родственный долг и уехать с острова.

– Когда я остаюсь здесь надолго, то чувствую себя как в ловушке, – заявил он тогда Софи, пока они спускались с холма к дому тети Конни. – Этот остров такой маленький. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем, – ответила Софи, глубоко вдыхая соленый воздух.

Конни приняла их благосклонно, если не сказать – с распростертыми объятиями. Она приготовила гостям тосты с корицей и с неподдельным интересом беседовала с Томасом, у которого было две излюбленные темы: федеральная политика и крикет. Софи чувствовала, что Конни сильно горюет по мужу, хотя и не показывает этого. Под глазами у нее залегли лиловые тени. Повсюду по-прежнему ощущалось присутствие Джимми: кардиган на спинке стула, пара заляпанных грязью ботинок на крыльце, вставленные в рамку статьи, которые он написал, включая, конечно, и историю про тайну младенца Манро.

Конни не спеша провела Софи по дому. Похоже, она оценила восторженные замечания гостьи, не скупившейся на комплименты, которые, надо сказать, были абсолютно искренними. Софи сразу очаровал этот старый дом, и она подумала: «Я бы все отдала, чтобы жить здесь».

«Господи, – мучится сейчас Софи, – а вдруг я тогда случайно сказала об этом вслух тете Конни?» Но тут же успокаивается: нет, конечно, она старушке ни на что такое даже не намекала.

Она просто искренне влюбилась в этот дом, сразу и бесповоротно. И теперь, после того как Томас сообщил ей про завещание, она каждый раз, вспоминая очередную подробность, испытывает ликование. Увитая жасмином арка в начале садовой дорожки, ведущей к входной двери. Гигантская зеленая ванна с львиными лапами. Медового цвета половицы. Красно-зеленые витражи, в которых играет вечернее солнце. Окна с видом на сверкающие воды реки. Маленькая винтовая лестница, ведущая в спальню. Кресло у окна, где можно уютно расположиться с романом эпохи Регентства и коробочкой рахат-лукума. Настоящий дом из сказки.

Но может быть, ей все-таки следует отказаться? Софи еще раз перечитывает письмо, стараясь быть объективной, пытаясь посмотреть на себя со стороны, глазами тети Конни. Помедлив над постскриптумом, она старается не принимать его всерьез. Разумеется, ничего из этого не выйдет. Это всего-навсего шутка. Маленькая шутка для поднятия настроения.

Звонит мобильник, и, продолжая размышлять о постскриптуме, Софи отвечает с набитым ртом:

– Да?

– Софи, это Вероника.

Софи проглатывает комок в горле.

– А-а, привет! – произносит она с фальшивым оживлением, чувствуя себя виновной чуть ли не в убийстве.

– Хочу поставить тебя в известность: мы собираемся опротестовать завещание тети Конни. Все члены семьи ужасно обижены тем, что ты сделала.

Софи отодвигает мобильник от уха. Вероника всегда разговаривает по телефону слишком громко, а когда злится, то и вовсе орет.

– Напомни мне, что такого я сделала?

– Ха! Знаешь, я гордилась тем, что хорошо разбираюсь в людях, но, оказывается, ошибалась. Никогда не думала, что ты на такое способна! Так манипулировать беззащитной старушкой! А я-то считала тебя подругой! Даже близкой подругой! Но теперь вижу тебя насквозь. И не надейся, что все такие лопухи, как Томас. Я только что звонила нашей кузине Грейс, и она с трудом могла об этом говорить – настолько была потрясена твоим поступком.

– Неужели?

По какой-то причине мысль о том, что Грейс, которую Софи едва знает, плохо о ней думает, расстраивает ее больше, чем мнение старой подруги Вероники, уверенной, что коварная Софи бессовестно манипулирует старушками. Софи встречалась с Грейс один лишь раз, несколько лет назад, на свадьбе Вероники, но была буквально очарована ею. Грейс красива – невероятно, абсурдно красива. На такую непозволительную красоту смотришь с мучительным удовольствием. К тому же это замечание по поводу Грейс в письме тети Конни…

– Передай Грейс, чтобы не расстраивалась из-за меня, – беспечно произносит Софи. – Скажи, что я вношу немалую лепту в ее авторские гонорары, поскольку всегда покупаю ее книги для подарков крестникам!

С тех пор как Вероника рассказала, что Грейс сочиняет и иллюстрирует серию детских книжек про злого маленького эльфа по имени Габлет, Софи действительно покупает ее произведения и дарит их детям своих друзей. Великолепные подробные иллюстрации несут в себе интригующий оттенок угрозы, который очень нравится детям, особенно непослушным. Эти книги о Габлете еще больше подчеркивают загадочность Грейс.

– Ты даже не принимаешь этого всерьез! – сердится Вероника. – Больше мне нечего сказать тебе, Софи. Прощаю тебе то, что ты сделала с Томасом, но вот что касается дома Конни – это тебе с рук не сойдет. Наша семья будет бороться, мы дойдем до Верховного суда, если потребуется. И я в жизни не скажу тебе больше ни единого слова!

– Начиная с этого момента? – саркастически интересуется Софи.

Но Вероника, верная своему обещанию, вешает трубку.

Должно быть, она по-настоящему расстроена, если первой прекратила разговор.

Стоит Веронике начать с важным видом рассуждать о чем-либо, начиная с нового фильма и кончая абортами, и в Софи невольно просыпается сарказм. Потом она всегда жалеет о своей несдержанности, а сейчас и впрямь чувствует себя виноватой.

Какая-то часть ее существа считает, что вся история с домом тети Конни предопределена судьбой. Судьбе было угодно, чтобы они с Вероникой стали подругами, хотя по временам эта дружба и раздражала ее. Судьба распорядилась, чтобы она встречалась с братом Вероники, Томасом, несмотря на то что все закончилось так ужасно. По воле судьбы Софи должна жить в чудесном доме тети Конни на острове Скрибли-Гам. Таков ее выигрыш. Она это заслужила!

Но сейчас Софи приходит в голову, что, возможно, она подсознательно манипулировала своей судьбой.

Она вспоминает день, когда познакомилась с Вероникой на вечеринке, которую устроила на радостях их общая подруга, узнав, что беременна. Софи руководила разрезанием пирога – разумеется, испеченного ею собственноручно и напоминающего по форме две детские попки, сделанные из маленьких кексов, – когда услышала, как одна гостья громко рассказывает, что она выросла на острове Скрибли-Гам.

«Правда? – вклинилась в разговор Софи, перегнувшись через другую женщину, чтобы вручить незнакомке кусок пирога. – Вот здорово!»

У Софи был пунктик по поводу острова Скрибли-Гам. Она обожала это место с тех самых пор, как впервые побывала там на школьной экскурсии. И впоследствии всегда пылко оспаривала мнения других людей, прохладно отзывавшихся об этом острове. Она раз десять прослушала экскурсию по Дому Элис и Джека, каждый раз с новым восхищением рассматривая висящую в шкафу одежду, кроватку брошенного младенца и газету с наполовину разгаданным кроссвордом, раскрытую на странице с датой «15 июля 1932 года». Софи участвовала в пикниках у подножия Салтана-Рокс, отмечала свой день рождения в кафе «У Конни» и горячо убеждала друзей, что черничные кексы и горячий шоколад стоят того, чтобы тащиться сюда на поезде и пароме, особенно в холодный зимний день. Однажды она вдрызг разругалась со своим тогдашним бойфрендом: они проводили отпуск на греческих островах, и Софи утверждала, что вид со смотровой площадки Кингфишер гораздо красивее того пейзажа, который открывался из окна их гостиничного номера на Санторини. Он, разумеется, заявил, что это полная чушь.

Когда Софи узнала, что Вероника – родная внучка того самого младенца Манро, то была потрясена так, словно встретила знаменитость. И не могла с ней не подружиться.

Правда, и сама Вероника была из тех, кто довольно агрессивно добивается дружбы. Она приглашала Софи на ланчи и коктейли и затащила ее в группу, где осваивали танец живота. Софи эти занятия понравились. Она считала, что это весело. Когда ей удавалось подавить приступы смеха, у нее хорошо получалось. Мало того, она даже стала любимицей преподавателя. Вероника, наоборот, была самой слабой в группе, но воспринимала все ужасно серьезно, внимательно выслушивая объяснения и рьяно пытаясь трясти тощими бедрами. Вот тогда-то Софи и привязалась к Веронике по-настоящему. Другие на ее месте не стали бы даже пытаться. В отчаянном упорстве Вероники было что-то подкупающее.

И все же связь с островом Скрибли-Гам, пожалуй, помогла сделать их дружбу более привлекательной, смягчая такие особенности характера Вероники, которые иной раз раздражали: например, ее настырность в любого рода делах. Как-то один из сослуживцев Софи в открытую признался, что хотел бы подружиться с человеком, владеющим яхтой. Что, если Софи, которая искренне считала себя бескорыстной, подсознательно держалась по отношению к Веронике точно так же, как и этот парень?

Допустим. Но чего она надеялась добиться? Вероника ведь даже не приглашала новую подругу в гости на остров Скрибли-Гам. («Да брось ты, что мы там забыли? На редкость скучное место!») И только начав встречаться с братом Вероники, Софи все-таки оказалась там. А вдруг и роман с Томасом тоже был всего лишь очередным шагом в ее коварном плане?

Софи смотрит на часы. Пора возвращаться на работу. Ровно в два у нее совещание. Вечером за ужином она прочитает родителям письмо Конни и узнает, что они думают по этому поводу. Если мама с папой вдруг скажут, что принять дом неправильно, она этого не сделает.

«Я хороший человек, – напоминает себе Софи. – Все меня любят. Я жертвую на благотворительность. Я правильно утилизирую отходы. Я покупаю у продавцов, которые ходят по квартирам, ненужные мне вещи. Я, блин, семь раз была на свадьбах подружкой невесты! Я не тот человек, который способен манипулировать старушками».

– А-А-А-А-А!

Софи поднимает глаза и видит белокурого ангелочка, который в припадке гнева дрыгает руками и ногами, пока мать пытается пристегнуть его ремнями в коляске, истошно крича другому ребенку:

– СТОЙ СМИРНО, ГАРРИ!

Папочка предусмотрительно ретировался и широкими шагами направляется в офис, его галстук болтается из стороны в сторону.

«Нет уж, не надо мне такого счастья, – думает Софи, вставая и стряхивая крошки с юбки. – По мне, так гораздо лучше пойти сейчас на совещание».

Глава 14

Габлет Макдаблет был очень шаловливым маленьким эльфом.

Каждый день мама говорила ему: «Ну, Габлет, как ты думаешь – у нас сегодня будет день хорошего Габлета или плохого Габлета?»

И каждый день он отвечал одинаково: «Конечно, день хорошего Габлета!»

Но знаешь что? Каждый день оказывался днем плохого Габлета.

Однажды Габлет сказал: «О-о, блин, мамаша, ты надоедливая старая кошелка!» А потом взял нож и отрубил голову своей милой мамочке.

Грейс разглядывает сделанный ею карандашный набросок: злобно ухмыляющийся эльф с ножом мясника, с которого капает кровь. О господи! Для самой Грейс сегодняшний день точно не станет днем хорошего Габлета. Дальше она заставит злобного эльфа изнасиловать свою лучшую подружку Мелли, танцовщицу из музыкальной шкатулки: он сорвет с Мелли блестящую пачку и оттрахает ее прямо на розовом атласном днище шкатулки.

О боже, и откуда только берутся столь извращенные и разнузданные мысли, совершенно не подходящие для молодой мамы?! У нее в голове сейчас должны быть колыбельные и зайки, а не кровь и насилие.

Грейс вырывает лист из блокнота и комкает его в плотный шар.

Сейчас одиннадцать часов, и она второй день одна дома с ребенком. Он спит наверху – накормленный, чистый и запеленатый («Все равно как заворачивать буррито», – сказал Кэллум, когда медсестра в больнице показала им, как это делается) и, что самое главное, живой и невредимый. Она успешно поддерживает его существование и до сего момента не нарушила никаких важных правил и не совершила фатальных ошибок, но по-прежнему каждое совершенное ею действие кажется Грейс фальшивым и вынужденным, словно она только притворяется мамой ребенка, а настоящая мать скоро появится и будет хорошо за ним ухаживать. Ей никак не удается стряхнуть с себя стойкое ощущение ужаса.

Все молодые матери нервные, говорит она себе.

Но не настолько же?

Да, конечно, нервные.

Это совершенно нормально.

Я совершенно нормальная. Я молодая мать, севшая за стол выпить чашку чая.

Она снова пробует нарисовать знакомые черты Габлета. Он смотрит на нее с новым выражением, холодным и безучастным.

Прежде с ней такого не случалось. Работа над книгами о приключениях Габлета всегда доставляла Грейс столько радости. Вдохновения у нее было в избытке, не хватало только времени.

Грейс работала над книгами про Габлета Макдаблета уже больше четырех лет. Все началось с незамысловатых картинок. Разговаривая по телефону, она рисовала что-то в ноутбуке, и появился этот озорной эльф. Он понравился Грейс, и она, долго не раздумывая, сочинила смешную историю о первом дне Габлета в школе. Потом Кэллум втайне от жены отослал сказку в издательство детской литературы, и там на удивление быстро согласились напечатать ее в иллюстрированной книге в твердой обложке, предназначенной для детей от трех до пяти лет. Пока что Грейс не заработала достаточно денег, чтобы отказаться от довольно скучной работы графического дизайнера в солидной компании. Сочинение иллюстрированных историй для детей не приносит особых доходов, если только автор не феноменально успешен, и, кроме того, на написание каждой из двух книг про Габлета у нее ушло по два года. «Два года!» – недоверчиво и немного насмешливо скажет обыватель. Можно подумать, Грейс должна была выдавать по одной книге каждые две недели! А ведь каждая иллюстрация – это почти картина маслом, кропотливая работа, которую один щедрый критик назвал совершенным произведением искусства.

После издания первой книги Грейс пригласили в местный детский сад – почитать о приключениях Габлета группе сидящих на полу, ерзающих четырехлеток. Она очень нервничала. В присутствии малышей Грейс чувствовала себя огромной и неуклюжей, не зная толком, каким тоном с ними беседовать, и стараясь не говорить с ребятишками как с умственно отсталыми или глухими. Когда подруги неожиданно (непонятно зачем!) подносили телефонную трубку к ушам своих сопящих чад, чтобы те поговорили с тетей Грейс, она чаще всего молчала. А чего, интересно, мамаши от нее ожидали? Что она скажет что-нибудь вроде: «Ну, чем ты занимался в последнее время?» Или: «Я слышала, ты только что научился ходить, да? И как у тебя, хорошо получается?»

Грейс была убеждена, что не понравится дошколятам. Она почему-то вообще обычно не нравилась людям. Подруги всегда доверительно сообщали ей свои впечатления от первого знакомства: «Ты казалась такой холодной и неприветливой». Вероятно, дети, в отличие от взрослых, не станут скрывать свою неприязнь. Наверное, они будут свистеть и шикать. А может быть, ребятишки все разом набросятся на нее, как бешеные крысята. Кто знает, что они натворят? Это ведь существа другого сорта.

Когда Грейс читала четырехлеткам истории собственного сочинения, ей казалось, что это звучит нелепо, но тут она услышала первый смех. Это было то место, где Габлет прыгает, как на трамплине, вверх-вниз на мамином вкусном пироге с тыквой. Дети были в восторге. Один мальчик встал, чтобы показать, как он будет прыгать в подобной ситуации. Воспитательница, сидевшая в заднем ряду, словно догадываясь, что Грейс нервничает, подняла вверх большие пальцы, а дети, усевшись на места, в ожидании следующего смешного эпизода обратили к гостье любопытные мордашки с сияющими глазенками. Так вот что люди видят в детях.

Грейс закончила чтение, и, когда воспитательница спросила детей, есть ли у них вопросы, поднялся лес рук, и каждый тянул свою повыше.

– Габлет потому все время проказничает, что ему не нравятся его остроконечные ушки, да?

– А захочет Габлет прийти ко мне в гости? Думаешь, он будет прыгать на пироге? Мама очень на него рассердится!

– Габлет смешной, когда шалит! Я так смеялась! Я смеялась целых сто часов!

– В тот раз, когда мама Габлета за плохое поведение отослала его на Луну, а он позвонил Мелли, и они убежали на Марс – представляешь, это случилось и со мной тоже! Но знаешь что, это было не взаправду! Это был сон!

Слова клиента о том, что генеральный директор высоко оценил ее дизайнерские идеи, не шли ни в какое сравнение с истинным удовольствием, которое испытала Грейс от заявления четырехлетней девочки: «Я смеялась целых сто часов!»

Так что в тот день она решила, что хочет заниматься только книгами про Габлета. Когда Грейс забеременела и мать предложила им временно пожить в ее доме на острове, они с Кэллумом разработали за ужином перспективный план на дальнейшую жизнь.

Грейс оформит в своей компании декретный отпуск (в надежде, что ей не придется туда вернуться). Когда ребенок (забавно было думать, что у них действительно скоро появится настоящий ребенок, самостоятельное существо) будет спать, она сможет спокойно работать над третьей книгой про Габлета и к концу года закончит ее. А Кэллум найдет частных учеников и станет подрабатывать репетиторством. Строители продолжат работу, и их дом мечты в Голубых горах будет построен задолго до возвращения Лауры из заморского путешествия. За два года они накопят денег, и Кэллум сможет открыть свою музыкальную школу для взрослых. Они станут разумно вкладывать инвестиции. Они будут принимать мультивитамины и каждый день пить свежевыжатый сок: морковный, сельдерейный и яблочный. (Им придется купить соковыжималку.) Они станут здоровыми, счастливыми и успешными. У них родится еще один ребенок. Может быть, даже два! Почему бы и нет? Пока все выглядит совершенно не сложным!

Кэллум записал все это в блокнот. А Грейс проиллюстрировала каждый пункт забавными картинками. На ужин в тот вечер у них была утка под соусом. И они легли спать, вполне довольные собой.

Вспоминая тот вечер, Грейс плотно заштриховывает лист блокнота. Их планы были такими банальными, разве нет?

Она вспоминает, как надавливала рукой на свой живот, чтобы ребенок толкнулся в ответ, и как радовались они с Кэллумом в предвкушении грядущих перемен. Чем же отличается ее воображаемая жизнь от реальной? Все идет по плану. Ребенок спит, а она сидит за обеденным столом, приготовившись поработать над Габлетом, однако все вдруг кажется банальным и бессмысленным, на нее накатывает привычная тоска.

Габлет? Не такая уж оригинальная книжка с картинками, которая не слишком хорошо продается на переполненном книжном рынке и не приносит особых денег.

Ее замужество? Грейс вспоминает, как потеряла голову при первой встрече с Кэллумом. Ну не дура ли она была: «Ах-ах, я так его люблю!» Действительно ли она испытывала эти чувства? Господи, он всего лишь неопрятный мужчина, который не так уж много помогает жене по дому, у которого начинает отрастать брюшко и по утрам ужасно пахнет изо рта. Мужчина, неизменно уверенный в том, что он всегда прав, и это выводит Грейс из себя.

Она вслух произносит: «Милая, нельзя быть такой стервой!»

И вспоминает тот день, когда впервые позвонили из издательства по поводу Габлета. «Это тебя», – сказал тогда Кэллум, с трудом пряча широкую улыбку. Заинтригованная, Грейс взяла трубку, и муж внимательно следил за выражением ее лица, пока не увидел радость, и в тот же миг закружился по кухне в буйном победном танце.

Как может она не любить Кэллума?

Да нет же, она любит его. Конечно любит.

Заплакал ребенок. Грейс смотрит на часы. Ну надо же, опять прошло два часа, а она и не заметила.

Нет, с ней определенно что-то не так.

Глава 15

Из теплого зала ресторана Софи смотрит на толпы людей, которые снуют взад-вперед по набережной, наклонив голову под порывами свежего ветра. Ничем не примечательная пара в черных пальто, взявшись за руки, спешит куда-то и постепенно трансформируется в знакомые фигуры ее родителей – словно бы это спецэффект в кино. Софи невольно улыбается, пытаясь взглянуть на них глазами постороннего человека. Обыкновенные люди среднего возраста, явно супруги, модно одетые, довольные и несколько беспечные, как отпускники. Оба невысокого роста, отчего хорошо смотрятся вместе. Женщина останавливается и что-то показывает жестами – рубит воздух ладонями. Мужчина пожимает плечами, хватает ее за руку и тянет в сторону ресторана. Софи с облегчением улыбается. Она собирается прочитать родителям письмо тети Конни, и пусть они решают, как ей лучше поступить.

Софи смотрит, как родители с раскрасневшимися лицами входят в дверь и снимают пальто. На отце элегантный серый костюм и малиновый галстук. На круглом лице старомодные очки в золотой оправе. Помогая жене раздеться, он одаривает ее чарующей улыбкой. Мать, одетая в трикотажное синее платье, смотрится в большое зеркало, пытаясь пригладить непокорные вьющиеся волосы, которые растрепались от ветра. Они болтают с метрдотелем как с добрым старым другом. До нее доносятся взрывы смеха. Родители Софи всегда так действуют на окружающих.

Наконец оба смотрят в сторону Софи, и она поднимает руку. Папа и мама одновременно расплываются в улыбке, как будто не видели дочь несколько месяцев, а не всего пару недель. Подруга Софи Клэр, впервые встретившись с семейством Ханивел, сказала: «Теперь я понимаю, почему тебя все любят. Тебя всегда обожали. Ты ждешь от окружающих этого обожания, и вот результат».

«И ничего я не жду обожания, – смутившись, ответила Софи, хотя вполне возможно, что теория подруги была справедливой. – И вообще, все родители любят своих детей».

«Но не так, как твои любят тебя, – возразила Клэр. – Это что-то запредельное».

– Привет, милая! – восклицает мать. – Какая у тебя потрясающая блузка! Только взгляни на мои волосы. Ну и видок, будто меня казнили на электрическом стуле. – И для пущей убедительности она таращит глаза и трясет головой.

– Привет, Софи, – говорит отец. Он выдвигает стул для жены и целует дочь в щеку. – Наше опоздание полностью на совести твоей мамы. Еще не пила? Два очка долой? Пожалуй, освещение здесь слишком тусклое. Я тебя почти не вижу.

Каждый третий четверг месяца отец Софи приглашает жену и дочь в очередной ресторан, который предварительно выбирает с особой тщательностью. Семейство Ханивел питает слабость к хорошей кухне. Они составили собственный рейтинг ресторанов Парижа, Лондона, Нью-Йорка и, разумеется, Сиднея. Это одно из их совместных семейных увлечений, наряду с походами в оперу, игрой в скрабл и просмотром по телевизору реалити-шоу.

Гретель, мама Софи, любит рассказывать знакомым о том, как они, бывало, брали с собой в рестораны маленькую дочурку. Чтобы девочка доставала до стола, ее сажали на две подушки, и она с важным видом «читала» меню, которое было в два раза больше ее самой. Официанты готовили для Софи коктейли такого же цвета, как у мамы, и она делала вид, что курит леденец на палочке, как родители, понарошку пуская дым изо рта («маленькая актриса»), но Гретель обычно опускает эту часть рассказа, чтобы слушатели перестали охать и ахать. Вообще-то, мама огорчается, представив, какое количество сигарет они выкурили в присутствии дочери. И теперь стоит только Софи немного закашляться, как она тут же хватает мужа за руку: «Послушай только! Это называется пассивное курение! И о чем мы только думали? Наверное, навредили ее бедным маленьким легким!»

Отца Софи зовут Ганс. Ганс и Гретель. В юности общие друзья решили для прикола свести их и подстроили встречу. Ганс и Гретель сначала противились, но в тот самый момент, когда с противоположных концов катка «Принц Альберт-парк» их одновременно заметили ухмыляющиеся друзья, оба неожиданно и бесповоротно влюбились. Будь это фильм, сцена пошла бы в замедленном темпе и Ганс и Гретель под романтический саундтрек заскользили бы по льду прямо в объятия друг друга. В реальной жизни дело обстояло несколько иначе: поскольку ни один из них прежде не стоял на коньках, парень с девушкой, дико размахивая руками, храбро ринулись через каток на негнущихся ногах, встретились посередине, поздоровались за руку и одновременно рухнули на лед.

«Я ударилась копчиком, – вспоминала Гретель. – Было жутко больно, но от счастья я чувствовала себя немного пьяной. Я поняла, что это судьба, и поняла, что Ганс тоже обо всем догадался. Я быстро взглянула на часы, чтобы запомнить точный момент, когда впервые повстречала своего будущего мужа. Это случилось в двадцать минут третьего пополудни, одиннадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года».

И не имеет значения, сколько раз Гретель рассказывает Софи эту историю, обе они в конце неизменно всхлипывают. Их легко растрогать. Ведь обе они – и мать, и дочь – вообще склонны ко всему романтическому: романтическим комедиям, романам эпохи Регентства и даже к романтической рекламе.

Роман Ганса и Гретель еще не окончен: с тех самых пор они живут дружно и счастливо. Единственное, что омрачает счастье, – это что Софи оказалась единственной их дочерью. Вообще-то, Ганс и Гретель собирались обзавестись дюжиной наследников, однако этим планам осуществиться было, увы, не дано. «Ничего, – бодро говорит ее мать, – зато мы с первого раза сорвали джекпот: вон какая у нас замечательная доченька!»

Софи кажется, что у ее родителей должен был быть целый выводок чумазых крикливых ребятишек. Мама бы безмятежно восседала за уставленным едой столом, раскладывая по тарелкам огромные порции питательной запеканки, ероша вихры одного отпрыска и шлепая по пальцам другого. А папа ловко переворачивал бы на барбекю сосиски, успевая в промежутках подбрасывать в воздух соседских детишек, как жонглер шары, и потешая гостей репликами вроде: «Ты чей? Вроде бы у меня такого не было?» Сама Софи была бы идеальной старшей сестрой – доброй, любящей, строгой, но справедливой. Она позволяла бы младшим сестренкам изредка пользоваться своей косметикой, рассудительно давая им советы, как лучше держать себя на свидании. Она возила бы младших братишек на футбол и помогала бы им делать уроки. Будь она старшей сестрой, она, вероятно, не краснела бы столь мучительно.

Но, увы: вместо воображаемой большой семьи в реальности есть только Ганс, Гретель и Софи. Словно три гостя на вечеринке, куда больше никто не пришел, они стараются создать впечатление большой, шумной группы, и это им так хорошо удается, что многие хотели бы к ним присоединиться. Окружающие всегда отмечают, насколько они сплоченная семья, как весело они проводят время и как похожи на трех лучших друзей. Когда Софи была маленькой, ее приятелей до глубины души изумляло то, что она приглашала маму с папой в игру. Она считала всех родителей просто детьми большого размера. Как же она краснела, когда ей указывали на эту ошибку. («Маму нельзя пускать в наш домик, Софи. Она не может с нами играть. Это как-то… странно».)

В этот четверг Ханивелы решили опробовать новый ресторан на набережной, с окнами от пола до потолка, из которых открывается вид на белые паруса Оперы, напоминающей гигантскую, отлитую из золота скульптуру. Все трое сидят в гробовом молчании, изучая увесистое меню в твердой обложке и в нерешительности перелистывая страницы. Потом откладывают его, сосредоточенно хмурятся, снова берут и продолжают листать. Наконец, сцепив пальцы над меню, каждый озвучивает свой выбор, словно объясняет сложную математическую формулу.

– Конфи из форели, выловленной в Тасмановом море, – объявляет Гретель. – А потом еще маринованные креветки с папайей, огурцом и черемшой.

Муж и дочь в восхищении качают головой. Теперь очередь Софи.

– Салат из морских гребешков. И затем – если ты думаешь, папа, что я закажу семгу, то ошибаешься – равиоли из омара, а на гарнир – помидоры с базиликом и оливковым маслом!

– Нет, только не это! – Отец подносит ладонь ко лбу. – Я тоже выбрал равиоли!

– Бери снова меню, дорогой, – говорит Гретель.

У них существует негласное правило: никогда не заказывать одинаковые блюда. Правило несправедливое, потому что Ганс всегда галантно настаивает на том, чтобы первыми выбирали жена и дочь.

Испустив театральный вздох и сжав нижнюю губу двумя пальцами, он снова нацепляет очки на нос и углубляется в меню. Тем временем мать Софи слегка откидывается на стуле, и лицо ее принимает застывшее выражение. Это означает, что внимание Гретель привлек разговор за соседним столиком. Она, как и дочь, большая любительница подслушивать.

Софи смотрит, кто же заинтересовал маму. Это явно семейная компания. Бабка с дедом, дочь и зять – или сын и невестка (это Гретель выяснит через несколько минут), а также ребенок в коляске, неслышный и невидимый. По тому, как они все сидят – немного скованно, с повернутой к коляске головой, – Софи заключает, что малыш родился совсем недавно.

Плохо, конечно, что у Софи нет братьев и сестер. Теперь ее родителям за шестьдесят, и они давно могли бы стать дедушкой и бабушкой. У матери Софи есть приятельницы, с которыми они уже лет двадцать играют в теннис, и Гретель – единственная в этой компании еще не бабушка. Софи нестерпимо думать о том, как ее мать вежливо выслушивает хвастливые рассказы этих женщин о внуках (а у ее единственной дочери между тем нет даже возлюбленного). Хуже всего то, что родители никогда не давят на нее. Никогда не задают бестактные вопросы вроде: «Ну что, никого себе не завела?» Софи чувствовала бы себя менее виноватой, если бы Гретель была похожа на мать ее подруги Клэр, которая буквально изводит дочь, обвиняя беднягу в том, что та назло ей специально не заводит детей.

– Салат из моцареллы и перца чили, а также телячья нога, тушенная на медленном огне, если кого-то это еще интересует. – Ганс закрывает свое меню. – Твоя очередь выбирать вино, Софи.

Гретель наклоняется вперед и понижает голос до хриплого шепота тайного агента.

– Первый выход в свет с новорожденным, – сообщает она Софи. – Свекровь скоро доведет невестку до слез.

– Потрясающе! – Ганс не одобряет привычку жены и дочери подслушивать. – Тебе не кажется, что нас это совершенно не касается?

– О, мне действительно очень жаль, – чопорно, словно английская королева, произносит Гретель. – Сие есть проявление крайней невоспитанности с моей стороны.

– Вынужден с этим согласиться, – строго говорит Ганс, хотя Софи понимает, что он пытается сдержать смех.

Никто громче Ганса не смеется над репликами жены, в которой явно пропал талант пародиста.

Софи наблюдает за родителями, и в груди у нее вдруг появляется неприятное ощущение, похожее на изжогу. Проходит несколько секунд, и она понимает, что это, в сущности, зависть. Она со стуком ставит на стол бокал с водой. Да, это уже не шутки! Вчера в спортзале она тренировалась на беговой дорожке, смотря на экране тренажера документальный фильм. Там рассказывалось о женщине, у которой не было рук и ног, но которая тем не менее сумела освоить скейтборд. Трогательная история о мужестве, проявленном перед лицом ужасных испытаний. Но, сдерживая слезы сочувствия, Софи на миг испытала укол зависти. А почему? Да потому, что у этой самой женщины имелся симпатичный (с руками и ногами) муж! В качестве наказания для себя и чтобы выразить признательность своим не особенно длинным, но прекрасно функционирующим ногам, Софи двадцать минут сверх нормы тренировалась на беговой дорожке. И все же ей так и не удалось окончательно избавиться от этой мысли: если уж безногая и безрукая женщина на скейтборде смогла найти мужчину, значит она, Софи, делает что-то совсем уж неправильно! А как, интересно, та женщина с ним познакомилась? Потянула за штанину, когда ехала мимо него на скейте в ночном клубе?

И вот пожалуйста, теперь еще хуже: она завидует собственным, горячо любимым родителям. Все-таки Софи – очень плохой человек. Избалованный единственный ребенок.

Она говорит:

– Хотите послушать письмо тети Конни?

– Да, конечно! – Родители моментально обращаются в слух.

Она вынимает из сумки письмо, откашливается и читает:

– «Милая Софи…»

И тут, словно она ожидала именно этого сигнала, около их стола появляется официантка.

– Добрый вечер. Вам понадобится еще какое-то время или можно принять у вас заказ?

– Моя дочь читает письмо от женщины, которая завещала ей дом, – сияя, говорит Гретель. – Причем они были едва знакомы! Это так интригующе, правда?

– О да… разумеется. – Девушка смущена: она явно не знает, как реагировать на это откровение.

– Меня больше интересует, подают ли у вас телятину с овощами. – Ганс смотрит поверх очков, одаривая официантку обворожительной улыбкой.

Заказы наконец приняты, и отцу с дочерью удается уговорить Гретель не приглашать официантку послушать чтение письма, после чего Софи начинает вновь:

– «Милая Софи!

Представляешь, дорогая моя, сегодня я надумала завещать тебе свой дом. Странное решение, но, уверяю тебя, оно продиктовано вовсе не эксцентричностью или старческим слабоумием. Я долго размышляла. Не сомневаюсь, это решение вызовет многочисленные охи и ахи, а Вероника наверняка придет в негодование, но это мой дом, и я хочу, чтобы он достался именно тебе. Конечно, если бы ты осталась с Томасом, все было бы проще. Но я нисколько не удивлена, что вы расстались, и, пожалуй, даже рада, что так вышло.

Вообще-то, я почти тебя не знаю, правда? Но в тебе самой и в твоем отношении к дому было нечто такое… Ты знаешь, что мы с моим покойным мужем Джимми построили его вместе. И дом этот для меня совершенно особенный. Каждый кирпичик, каждая половица, каждый подоконник вызывает у меня воспоминания. Господи, я улыбаюсь даже при виде этого дурацкого держателя для туалетной бумаги!

Любя каждую мелочь, я с ужасом думаю, как Вероника будет крушить все вокруг и выбрасывать вещи, а Томас примется тщательно перекрашивать дом в какой-нибудь жуткий нейтральный цвет. Что до Грейс, то я думаю, она не станет жить на острове, – боюсь, с ним у нее связаны не самые счастливые воспоминания.

Мне по-прежнему очень не хватает Джимми. Это ужасно: ну все равно как просыпаться каждый день с болью в желудке. Вот что я хочу сказать тебе, Софи. Возможно, это звучит по-идиотски, но что-то в тебе очень напоминает мне покойного мужа. Знаешь, за что я влюбилась в Джимми и почему я до сих пор его люблю? За его умение радоваться. Этот человек умел быть счастливым, как никто в моей семье. Боюсь, мы иногда бываем жалкой компанией!

Никак не забуду один момент: ты стояла на моем балконе и вдруг увидела гигантского смеющегося зимородка. Ты оглянулась тогда с таким восторгом, и я подумала: „У нее он тоже есть, этот радостный взгляд Джимми“. Хочу, чтобы в моем доме жил именно такой человек. И еще я думаю, что нашему острову нужен кто-нибудь вроде тебя, кто обладает этим редким умением – радоваться. От этого будет хорошо и дому, и вообще всем. Может быть, это даже окажется полезно для бизнеса!

Кстати, если Грейс по-прежнему живет на острове, ты можешь с ней подружиться. Думаю, она тебе понравится. Извини, пожалуйста, что вмешиваюсь. Как говорит моя сестра Роза, я вечно лезла не в свои дела. Однако (как она может сама подтвердить) в конечном счете все вышло не так уж плохо.

Ну вот, это все, что я хотела сказать.

Счастья тебе в моем доме! Прилагаю перечень инструкций, которые могут тебе пригодиться. Не выбрасывай их, или мой призрак будет тебя преследовать.

Так приятно было общаться с тобой, милая Софи.

Искренне твоя,

тетя Конни.

P. S. Уверена, у тебя десятки поклонников, но есть один симпатичный молодой человек, который, как мне кажется, очень подошел бы тебе и с которым, надеюсь, ты встретишься, когда переедешь в мой дом. Не стану называть его имени, поскольку хотя мое вмешательство в чужие дела и было в основном успешным, но вот сосватать Розу у меня так и не получилось (а ведь я занималась этим больше семидесяти лет). Просто прошу обратить на него внимание, когда он появится».

Софи поднимает глаза и видит лучезарную улыбку матери, словно дочь только что продемонстрировала ей дневник, полный отличных отметок, а на лице отца читается хитрое выражение, ясно говорящее: «Я тоже не промах, даже и не пытайтесь меня надуть».

– Редкое умение радоваться, – повторяет Гретель. – Это чудесно. Полагаю, ты унаследовала эту способность от меня. Что же, я передумала. Пожалуй, тебе не стоит отказываться от дома!

Ганс говорит:

– Готов поспорить, старуха включила в завещание какой-нибудь пункт о том, что ты не имеешь права продавать дом. Очевидно, она хотела, чтобы ты там жила. И вот еще что: как дорого обойдется его содержание? Надеюсь, это не какая-нибудь жуткая развалюха? Надо сперва все как следует выяснить. Слушай, Софи, я не понял: ты действительно собираешься жить на этом острове, одаривая всех радостью?

– Милый, не иронизируй! – ворчит Гретель.

В этот момент приносят вино – выбранный Софи «Гевюрцтраминер». Она пробует вино, как ее учили с тринадцати лет: поболтать в бокале, вдохнуть аромат, отпить немного и, подержав во рту, задуматься с серьезным выражением лица, а потом энергично улыбнуться официанту и снисходительно произнести: «Чудесно, благодарю вас».

– Расположение дома, прямо скажем, не слишком удобное, – продолжает Ганс, когда вино уже разлито. – Как ты, интересно, будешь добираться с острова до работы? И где станешь держать автомобиль?

– Там есть паром, – объясняет Софи. – У каждой семьи есть собственный катер, а машины они держат на закрытой стоянке на материке. Все очень просто: я переправляюсь по воде на катере, затем сажусь в автомобиль, еду на станцию и на поезде добираюсь до города.

Она говорит небрежно, чтобы отец не догадался, насколько ее восхищает эта перспектива, но мама все портит. Она хлопает в ладоши и озвучивает тайные мысли Софи:

– До чего замечательно! Я вижу это воочию! На воде сверкает солнце! Твой маленький катер пересекает реку, а ты машешь рукой островитянам! Очень романтично!

– Ага, вплоть до первого дождливого дня, – замечает Ганс. – А уж какая романтика, если опаздываешь на работу! Или возвращаешься домой поздно вечером.

Мать говорит:

– Думаю, дорогой, Софи вряд ли поплывет на катере поздно вечером. Наверное, на катерах нет фар?

Ганс бросает на жену раздраженный взгляд:

– Значит, она не сможет каждый день ночевать дома, верно?

– Ну и что? Если вдруг задержится на работе или где-нибудь еще, может приехать к нам.

– Вряд ли это удобно.

– Почему?

– Да потому что она может захотеть… Ну как ты не понимаешь… У нее может появиться… Она… Ну, елки, Гретель! Ты же знаешь, о чем я толкую!

– А-а! Но в таком случае Софи может остаться переночевать у него! – жизнерадостно заявляет Гретель, однако потом хмурится и добавляет: – Если, конечно, он будет симпатичным. И порядочным.

– Ммм… Папа, мама, большое спасибо, что вы оба печетесь о моей личной жизни, но я уже не маленькая и сама во всем разберусь, – заявляет Софи.

Эти предположения тети Конни о том, что у нее десятки поклонников, и уверенность родителей, что она регулярно занимается сексом, с одной стороны, лестные, а с другой – удручающие.

За соседним столиком происходит какое-то движение. Молодая женщина неожиданно встает и с перекошенным лицом устремляется в дамскую комнату.

– Я же вам говорила! – с выражением торжества и сочувствия на лице шепчет Гретель. – Может быть, мне пойти за ней?

– И между прочим, еще не факт, что этот дом вообще мне достанется, – продолжает Софи. – Сегодня позвонила Вероника: сказала, что собирается опротестовать завещание и, если потребуется, дойдет до Верховного суда.

Отец фыркает:

– Я наводил справки. Вряд ли у нее есть шансы. Между прочим, она формально даже не родственница этой женщины. У Конни ведь не осталось родственников, так?

– Нет, не так, – говорит Гретель. – У нее осталась младшая сестра, та самая, с которой они вместе обнаружили ребенка. Дама, которая разрисовывает лица. Помнишь, мы еще встретили ее, когда в детстве возили на остров Софи? Как ее зовут?

– Роза, – подсказывает Софи.

Но Ганс гнет свое:

– Ну и что? Даже если вдруг эта Роза захочет опротестовать завещание, ей придется доказывать, что Конни не была дееспособной или что ею манипулировали. Из письма ясно, что это не тот случай. Просто она тебя полюбила, дочка. Так или иначе, пока ты не встретишься с юристами и не увидишь завещания, все эти разговоры представляются мне преждевременными.

– Но я не уверена, – возражает Софи, – что вообще имею моральное право принять этот дом.

– Даже не сомневайся, – отвечает мать. – Теперь, когда ты прочитала нам письмо, я даже больше скажу: у тебя нет морального права отказаться от этого дома! Конни хотела, чтобы он стал твоим.

– Если считаешь, что будешь там счастливой, тогда стоит принять, – резюмирует Ганс. – Это просто неожиданное наследство, дорогая моя, только и всего. И нет смысла терзаться: ты ни в чем не виновата.

– Как бы все-таки выяснить насчет этой бедной девочки, которую довела свекровь? – говорит Гретель.

* * *

На следующий день Софи прикидывает, что ей надеть на похороны тети Конни. В это время ее приятельница Клэр лежит на кровати Софи, поглощая из огромного пакета чипсы с солью и уксусом.

Клэр вечно что-то жует, но при этом все равно выглядит изголодавшейся. Ее можно принять за молодую тощую рокершу-наркоманку, хотя на самом деле она вполне приличная женщина сорока двух лет от роду и работает физиотерапевтом в медицинском центре.

– Похороны состоятся на острове? – спрашивает она Софи, которая стоит перед открытым шкафом, перебирая вешалки с одеждой.

– Нет. Остров совсем крошечный, – отвечает Софи. – Всего шесть домов. Ты там никогда не была?

– Не-а.

– И ни разу не сходила на экскурсию по Дому Элис и Джека?

– Как, интересно, я могла сходить на экскурсию, если никогда не бывала на острове?

– Логично. Ну ничего, когда я там поселюсь, ты приедешь ко мне в гости. И мы вместе отправимся на экскурсию. Я приготовлю тебе тосты с корицей.

При мысли о том, что она будет жить в этом сказочном доме, выходить в пижаме на террасу и пить чай под утренним солнцем, наблюдая за отражением эвкалиптов в реке, Софи замирает от восторга. Это будет неземное блаженство. Райская жизнь, о которой она всегда в глубине души мечтала, даже не догадываясь, что такое вообще возможно. И милая старушка Конни, словно добрая фея-крестная, вручила ей этот сверкающий дар: нет, так бывает только в сказках.

– Там живет большой зимородок, кукабарра, он прилетает каждый вечер и садится на террасе, – рассказывает она Клэр, натягивая блузку через голову и застегивая молнию на юбке.

– Знаю, – кивает Клэр. – Ты мне уже говорила. Потрясающе! Слушай, этот наряд очень простенький. И даже скучный.

Софи смотрит на свою серую юбку и белую блузку.

– Полагаю, скучный – как раз то, что нужно. Я даже сомневаюсь, стоит ли мне вообще идти туда. Вряд ли я пошла бы, если бы тетя Конни не завещала мне дом, но теперь не прийти на похороны будет черной неблагодарностью. Так что сама понимаешь, в какой я ситуации. Кроме того, там будут Томас с женой, а также Вероника и прочие родственники, которых я не видела с тех пор, как мы разбежались. О господи, дай мне силы это пережить!

Клэр советует:

– Надень лучше то черное платье, в котором была на крестинах у Мелиссы, ну, когда ты еще обжималась с тем толстым парнем.

– Он был не толстый, а плотный. И вообще, я не хочу надевать черное, – возражает Софи. – Люди подумают, что я изображаю печаль, хотя все знают, что мы с покойной были едва знакомы.

Она отодвигает руку Клэр и достает из пакета чипсы.

– Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… – считает Клэр.

По просьбе Софи она считает чипсы, поглощаемые подругой: та установила себе предел – двадцать штук.

– Мне кажется, в том черном платье ты выглядишь по-настоящему сексуальной, – говорит Клэр. – Девятнадцать, двадцать – все, больше нельзя. Не получишь, даже если встанешь на колени и будешь умолять.

Она плотно закрывает пакет и принимается тщательно, один за другим, облизывать пальцы, словно кошка, вылизывающая себя после еды.

– Но я вовсе не хочу выглядеть сексуальной. Мне, наоборот, надо произвести впечатление женщины скромной и неспособной манипулировать людьми.

– Ты должна выглядеть сексуальной, – не сдается Клэр. – Ведь там может быть Он.

– Кто?

– И пожалуйста, не притворяйся, что ты об этом не думала. Парень, о котором тетя Конни написала, что он предназначен для тебя. Твой новый возлюбленный!

Откровенно говоря, Софи даже не приходило в голову, что он может появиться на похоронах. Когда она думает о нем, а это бывает частенько, то представляет себе, как этот тип постучится к ней в дверь через несколько дней после ее переезда в дом Конни. На ней будет комбинезон с одной свисающей лямкой, пышные растрепанные волосы собраны в пучок. На щеке мило размазана какая-то грязь. Он войдет, возможно в заляпанных ботинках, окинет взглядом стопки книг и экзотические, оригинальные украшения, доказывающие, какая она интересная, незаурядная женщина, и сделает какое-нибудь забавное, проницательное, умное (но не заумное) замечание. И этот самый момент окажется переломным. Что-то вдруг взорвется, нахлынет и запылает. Они вместе займутся преодолением этой ситуации – что в идеале потребует с его стороны некоторых мышечных усилий, – и, когда все закончится, оба, радостно смеясь, повалятся на пол. Их глаза встретятся, и в этот момент оба они что-то поймут. И тогда Софи украдкой взглянет на часы, чтобы запомнить время, когда поняла, что встретила будущего мужа, дабы рассказать потом детям.

Проблема в том, что у нее нет комбинезона. А также экзотических, оригинальных украшений. К тому же ей придется спрятать коллекцию романов эпохи Регентства. Она ненавидит снисходительное выражение, появляющееся на лице потенциального бойфренда, когда тот замечает у нее подобного рода литературу, – словно она очаровательный несмышленый щенок.

– Ах вот ты о чем, – небрежно произносит Софи. – А я совсем про это и забыла.

Клэр фыркает недоверчиво-раздраженно.

– Знаешь, тетя Конни написала это письмо несколько месяцев тому назад, – словно бы оправдывается Софи. – И наверняка этот парень уже кого-нибудь себе нашел. В Сиднее, как тебе известно, мужчины недолго остаются холостыми. Их тут у нас мигом расхватывают. К тому же мне трудно судить о вкусах тетушки Конни.

– Ты говорила, что видела фотографии ее мужа. И сказала, что он был очень сексапильный.

Софи ухмыляется:

– Это правда.

– Послушай, ты не можешь при первой встрече с этим парнем выглядеть словно серая мышка. Надо брать быка за рога! Может быть, это твой единственный шанс. Время идет, ты…

– …не молодеешь. Да, Клэр, спасибо, что напомнила.

– Не лезь в бутылку, Софи. Лучше послушай меня. Если ты и впрямь хочешь обзавестись семьей, осталось не так уж много времени. Надо пользоваться каждой возможностью. А иначе с ребенком ты пролетишь.

Таким властным тоном старшей сестры Клэр обычно разговаривает с Софи о ее личной жизни (или об отсутствии оной). Сама Клэр вот уже одиннадцать долгих лет имеет связь с мужчиной и не хочет детей, потому что у них с партнером «особый стиль жизни», подразумевающий долгие и трудные походы во время отпуска. Тем не менее она уважительно относится к желанию Софи родить ребенка – может быть, излишне уважительно – и поэтому беспокоится, когда подруга, по ее мнению, сачкует в охоте на мужчин. Клэр не верит ни в судьбу, ни в предназначение, ни в то, что Тот Самый Мужчина появится именно в тот момент, когда его меньше всего ожидаешь. Она считает, что везде необходим деловой подход и совершенно не важно, какую ты поставила перед собой цель: купить подходящую машину, приобрести недвижимость или же найти спутника жизни, который станет отцом твоих детей, пока ты еще в состоянии забеременеть.

Софи со вздохом вынимает из шкафа другую вешалку.

– Тебе не кажется, что это уже чересчур – ожидать, чтобы тетя Конни, как добрая фея, подарила мне не только дом, но еще и мужчину? Между прочим, ты сама говорила, что я напрасно считаю жизнь долбаной сказкой. Что, не так?

– Надень сексуальное черное платье номер один, Золушка ты наша.

* * *

Накануне похорон тети Конни Вероника снова звонит Софи:

– Надеюсь, у тебя не хватит наглости прийти завтра?

– Я полагала, ты до конца жизни больше не скажешь мне ни слова.

– Тебя здесь не ждут. Ты не родственница.

– Бог мой, Вероника, – вкрадчиво произносит Софи, – а ведь однажды, дело было на свадьбе, ты, помнится, произнесла речь о том, что я для тебя все равно как родная сестра!

Естественно, когда Вероника в свое время выходила замуж, Софи была подружкой невесты. Жестоко и даже подло с ее стороны сейчас напоминать Веронике о ее неудачном браке с Джонасом, который вскоре закончился разводом, но надо же как-то поставить эту нахалку на место.

– А позволь напомнить тебе, что именно на этой свадьбе ты познакомилась с моим братом. Не забыла?

– Нет, помню, но при чем здесь это?

– При том, что ты отвергла Томаса. Ты отвергла нашу семью. А теперь собираешься снова впорхнуть в наш дом как ни в чем не бывало.

Она хочет сказать – ты отвергла меня. Иногда Софи кажется, что Вероника обиделась тогда даже сильнее Томаса. Вероника была в восторге, когда ее брат и ее подруга стали встречаться. Когда Софи не лукавит с собой – кто бы знал, как же ей хочется быть честной, – то осознает, что одной из причин разрыва с Томасом была экспансивность Вероники. Есть в ней нечто такое, что вызывает в Софи желание крепко обхватить себя руками и сказать: «Не позволю больше лезть к себе в душу». Вероника запоминала все самые тривиальные подробности ее жизни, словно бы накапливая впрок боеприпасы, чтобы доказать… что? Что она знает Софи вдоль и поперек? В присутствии других подруг она могла сказать: «О нет, это число не подходит. Софи не сможет прийти. В третий четверг месяца она всегда ужинает вместе с родителями. Только представьте: они составляют рейтинг ресторанов». Она помнила все ее любимые и нелюбимые книги и фильмы, знала, какую еду предпочитает подруга. «Нет-нет, Софи терпеть не может тортеллини»; «О, тот фильм Софи понравился».

По какой же причине подобные, в общем-то безобидные, замечания сильно раздражали Софи? Ей почему-то казалось, что если она будет проводить с Вероникой слишком много времени, то от нее самой ничего не останется. Вероника как вампир, вонзивший клыки в шею Софи и высасывающий из нее кровь.

– Я думала, ты простила мне, что я порвала с Томасом. – Софи смягчает тон, потому что Вероника просто хочет быть ее другом, только и всего. И никакой она не вампир. – Помнится, ты сама сказала, что надо забыть прошлое и пора двигаться дальше.

Но Вероника игнорирует эти слова.

– Готова поспорить, ты еще на моей свадьбе начала обрабатывать тетю Конни.

Софи разгневана:

– Что?! Да я с ней там вообще почти не говорила!

Тетушка Конни тогда вовсю веселилась, вспоминает Софи. Ее муж Джимми был еще жив. Они танцевали чарльстон: седоволосые старики, которые каким-то чудом умудрялись вертеть пальцами и синхронно дрыгать ногами, скрещивая руки на коленях. Софи на долю секунды увидела энергичную молодую пару, какой они когда-то были. Гости бешено аплодировали. Танцоры и впрямь были великолепны.

Вероника опять меняет тему разговора:

– Послушай, своим появлением ты просто расстроишь хороших людей. Мама, бабушка Энигма, тетя Роза – никто не хочет, чтобы ты приходила.

– Вероника, сегодня мне позвонила твоя тетя Роза и спросила, приду ли я.

Следует молчание, настолько нетипичное для Вероники, что Софи думает: их разъединили.

– Алло, Вероника?

В трубке звучит напряженный голос:

– Я тебе не верю.

Ну конечно. Для Вероники худшее предательство – это когда ее оставляют в неведении.

А теперь Софи вновь чувствует себя виноватой, потому что Вероника права. Она действительно не принадлежит к их семье. У нее всего лишь несколько воспоминаний связано с тетей Конни, а у Вероники – вся жизнь. Это несправедливо. Софи очаровала старушку, и та оставила ей дом. Не имеет значения, что в этом не было злого умысла. Все это неправильно.

– Мне очень жаль, Вероника, – говорит она. – Правда жаль.

В ледяном голосе Вероники звучит праведный гнев.

– А мне жаль, что я вообще с тобой встретилась.

Глава 16

– Мы расскажем Софи правду об Элис и Джеке? Думаешь, Конни хотела бы этого?

– Да, пожалуй, но только когда ей исполнится сорок. Как и всем остальным.

– Сколько ей, по-твоему, лет?

– Не знаю, кто их разберет. По сравнению с нами совсем еще девчонка.

Глава 17

Неужели Элис и Джек Манро умышленно бросили ребенка, зная, что в дом зайдут Конни и Роза, которые смогут лучше позаботиться об их дочери? Разумеется, нет. Это объяснение было бы слишком тривиальным. Значительно проще оставить ребенка на крыльце или подбросить соседям. Кроме того, в эту версию никак не укладываются кипящий на плите чайник, свежеиспеченный мраморный пирог и те таинственные пятна крови на кухонном полу.

Может быть, Джек убил Элис в припадке гнева, потому что терпеть не мог мраморный пирог, после чего закопал труп жены и оставил ребенка умирать? Или, быть может, Элис убила Джека в припадке гнева, потому что он пренебрежительно отозвался о ее мраморном пироге, после чего закопала труп мужа и оставила ребенка умирать? Определенно дневник, найденный в семидесятые годы, позволяет предположить нечто в этом роде.

А может быть, это ребенок убил Элис и Джека?

Последнее предположение десятилетняя Вероника высказала однажды на пляже Томасу и Грейс, и они покатились со смеху, представляя себе, как младенец (их бабушка Энигма!) выскакивает из кроватки и душит крошечными ручонками Элис и Джека.

Вечером накануне похорон Грейс купает малыша, размышляя о тайне своей прабабки Элис Манро.

Грейс терпеть не может купать ребенка. Когда он плотно завернут в пеленки, то напоминает плотный, податливый футбольный мяч. Но голенький, он такой хрупкий и слабый, с тонкими ножками, подогнутыми, как у цыпленка в супермаркете. Хрупкость его миниатюрных конечностей вызывает у нее дурноту. Кажется, малыш догадывается, что ужасно уязвим в голом виде, потому что, стоит Грейс начать раздевать Джейка, он пищит, пищит и пищит, – звук такой, как будто со скрипом проводят ногтями по школьной доске, и от этого с головой у нее что-то происходит. Когда она держит сына в ванночке, тот молотит ручками и ножками. Возможность нечаянно утопить малыша представляется Грейс вполне реальной, и целью каждого купания становится спасение ребенка. Она боится, что поцарапает ногтями его тонкую красноватую кожу, хотя ногти у нее коротко подстрижены и отполированы.

Ну а Кэллум, разумеется, любит купать Джейка. Грейс могла бы попросить его делать это каждый день, но у нее возникает ощущение, что она идет по опасной дороге и если остановится хоть на миг, то может больше уже не подняться. Лучше продолжать упрямо двигаться дальше.

Грейс размышляет о том, как ее прабабка купала своего ребенка. Когда супруги Манро исчезли, была зима, как и теперь. А зимой на острове становится очень холодно. У Элис не было горячей воды, электричества и газового отопления. Не было и телевизора, чтобы хоть как-то отвлечься во время кормления грудью. Никаких тебе компакт-дисков, которые скрадывали бы тишину дома. Не было холодильника, стиральной машины, сушилки. У них с Джеком вообще было туго с деньгами, как и у всех в то время. «Вы, дети, и понятия об этом не имеете, – говаривала тетя Конни. – Вы думаете, что ужасные вещи происходят только на полях сражения, однако нечто подобное творится и в самых обычных загородных домах». Джек остался без работы. Семьдесят лет спустя совместные сбережения супругов Манро в количестве двух шиллингов и шести пенсов по-прежнему лежат в жестянке, которая стоит на полке над раковиной. Экскурсантам в Доме Элис и Джека разрешается заглянуть в жестянку, которую трясет у них под носом экскурсовод. («Вовсе не обязательно делать это с таким грохотом, Вероника», – говорила, бывало, тетя Конни.)

Грейс не представляет себе, как ее прабабка со всем справлялась, хотя, в свете случившегося, может быть, и не справлялась. Правда, она испекла мраморный пирог. С этим не поспоришь. Это аргумент в ее пользу, разве нет? Нет, конечно. Можно испечь замечательный торт и при этом быть не в себе. Грейс вспоминает, как тетя Марджи энергично натирала на кухне цедру лимона для торта с меренгами, безудержно рыдая: это было в тот самый день, когда у их с Лаурой отца обнаружили рак. Из всей семьи тетя Марджи любила деда больше всех. Кто знает, какие мысли витали в голове у Элис, пока она пекла этот пресловутый мраморный пирог. Знала ли она, что это последний пирог в ее жизни?

Грейс вынимает ребенка из ванночки и кладет на спину на пеленальный столик. По крайней мере, он пока не умеет переворачиваться. Когда научится, то окажется в еще большей опасности. Он станет как скользкий стеклянный шар. От одной мысли об этом у Грейс начинается сверлящая боль в виске.

Что почувствовала Элис, когда у нее родилась девочка? Была ли она одержима заботой о дочери, как это часто бывает у матерей?

Право, странно, что сама Грейс никогда прежде не задумывалась над тем, что приходится правнучкой Элис Манро. В голове Грейс и ее двоюродных брата и сестры с трудом укладывался тот факт, что их седая бабушка Энигма и крошечная брошенная девочка, улыбавшаяся тете Конни и тете Розе, – один и тот же человек. Да и сама история не казалась Грейс особенно интересной. А вот Вероника, наоборот, постоянно придумывала новые – все более жуткие – разгадки этой тайны.

Грейс застегивает кнопки на бледно-зеленых ползунках Джейка, и он опять превращается в нормального, ухоженного младенца, у которого есть нормальная заботливая мать.

Она размышляет дальше. А что, если нечто, заставлявшее прабабку держать себя в руках, заниматься хозяйством, каждый день вставать с кровати и печь мраморный пирог, постепенно ослабевало и, когда однажды ее муж сказал или сделал что-то вполне безобидное, это нечто вдруг лопнуло? И тогда Элис, словно сорвавшись с цепи, впала в ярость, что привело к ужасным последствиям. Грейс думает, что, может быть, эта склонность к резким перепадам настроения заключена в генах, которые сейчас блуждают в ее собственной ДНК. И тогда, наверное, более разумно предпринять что-то, прежде чем эти гены кому-то навредят.

* * *

После купания Джейк, насосавшись молока, мирно засыпает. Грейс кладет сына в кроватку и бесстрастно смотрит на него. Это очень хороший, спокойный ребенок. Он ведет себя в точности как написано в книгах, которые одолжила ей жена Томаса, Дебора.

Незадолго до рождения Джейка Грейс навещала Томаса, Дебби и малютку Лили в их безупречно чистом доме в Вест-Райде. По улице гоняли на велосипедах дети, и повсюду чувствовался запах свежескошенной травы. Дебби угостила ее домашними бисквитами. Томас показал кузине новую беседку. От Томаса исходило ощущение покоя. Казалось, всю жизнь эти три цели – построить дом, найти жену, обзавестись ребенком – тяжким грузом давили на него, а теперь наконец, выполнив все эти пункты, он мог расслабиться и благодушно наблюдать, как прочие люди бьются в попытке обрести собственную тихую гавань.

«Знаешь, а Софи по-прежнему одна, – сообщил он Грейс грустно, без тени торжества, с каким-то даже неловким участием. – После тридцати пяти вероятность рождения ребенка с синдромом Дауна увеличивается с каждым годом. Ей действительно стоит поторопиться».

Изрядную долю своих изречений Дебби начинает с фразы: «Я такой человек, который…» Дебби такой человек, который умеет моментально и точно определить характер другого человека. Она заявила, что Грейс будет замечательной матерью. Дебби такой человек, который считает, что знание – сила, и поэтому она накупила кучу книг по правильному воспитанию детей. Дебби такой человек, который совсем не против одолжить книги кому-нибудь вроде Грейс, тем более что они родственницы, но ей хотелось бы получить книги обратно в хорошем состоянии. Дебби такой человек, который очень терпеливо переносит боль, но, когда она рожала, ей показалось, что ее разрывают пополам, и она так громко кричала, что у нее в глазу лопнули сосуды. Дебби такой человек, который не очень любит детей, но, впервые увидев свою дочь Лили, она испытала эйфорию.

«Я моментально полюбила ее, – говорила Дебби. – Я не такой человек, который будет преувеличивать, но, правду сказать, ничего подобного я прежде не испытывала. Я просто обожаю Лили. Я бы отдала за нее жизнь. Ради нее я бы бросилась под поезд. Когда она родилась, я рыдала, правда, Томми? Вот увидишь, Грейс, с тобой будет то же самое. Это происходит с каждой матерью».

Через три месяца, в четыре часа утра, Грейс впервые увидела своего ребенка. Акушерка, тощая занудная девица, которую Грейс ненавидела, положила новорожденного ей на живот. Грейс ожидала эйфории. Но не почувствовала буквально ничего. Не то чтобы она питала неприязнь к этому скользкому существу. Просто ребенок был чужаком и не имел к ней никакого отношения. Она испытывала лишь облегчение оттого, что все позади, что он вышел из нее и что никто больше не выкрикивает команды.

Теперь у Грейс была собственная история родов, но она не представляла, что могла бы кому-нибудь ее рассказать, как это сделала Дебби – во всех подробностях, за чаем с бисквитами. Это казалось ей абсурдом. Она тогда потеряла всякий контроль над собой – над рассудком и телом – и не хочет вспоминать.

«Какой же он крохотный!» Рядом с кроватью в белом больничном халате стоял Кэллум – бледный, с красными глазами. На халате виднелись пятна крови. Он был похож на врача из сериала «Скорая помощь». Грейс увидела сморщенное и поглупевшее от радости лицо мужа. Значит, он-то это почувствовал.

Она подумала, что, может быть, эйфория запаздывает, но в конце концов все же настигнет ее. В один прекрасный день она взглянет на сына и полюбит его, как и полагается хорошей матери. Но Джейку уже три недели от роду, и Грейс начинает опасаться, что никогда ничего не почувствует, кроме огромной ответственности за него: чтобы билось крошечное сердечко и дышали маленькие легкие. Неужели ей теперь придется до конца жизни притворяться? Грейс представляет себе, как Джейк делает первые шаги, в первый раз идет в школу, играет в первом футбольном матче, смущенно встает, чтобы произнести речь в день своего восемнадцатилетия, – и все это время рядом с ним будет Грейс, его лживая мать, которая станет постепенно седеть и покрываться морщинами, по-прежнему не испытывая никаких чувств.

Она смотрит на спящего Джейка и вслух произносит:

– Ну вот, Дебби, ты ошиблась. Я такой человек, который не может полюбить собственного ребенка.

* * *

По пути на кухню Грейс начинает плакать. Она почему-то ощущает себя… как бы это лучше выразиться… отдельно от плача, словно тело ее испытывает ряд непроизвольных симптомов – соленые выделения из глаз, сотрясение груди. Это все продолжается и продолжается, и Грейс даже удивляется: она и не догадывалась, что можно так долго плакать.

В конце концов Грейс решает, что нет нужды забрасывать дела только потому, что она плачет. Одно другому не мешает. Ей столько всего надо сделать. Загружая стиральную машину, она рыдает, а позже, развешивая белье, воет на холодном ветру. Она обжаривает фарш для лазаньи, любимого блюда Кэллума, и слезы с ее подбородка капают в шипящее мясо.

«Ну до чего же это глупо, – думает Грейс. – Пора уже прекращать».

Не хватало еще встретить Кэллума, когда тот вернется домой, опухшей и с красным носом. Она хочет, чтобы в духовке готовился ужин, чтобы играл компакт-диск, чтобы в кроватке лежал чистый ребенок и была открыта бутылка хорошего красного вина. Грейс хочет, чтобы все было хорошо: так, как она воображала себе до рождения сына.

Она должна преуспеть в этом. Быть матерью – это как любой другой новый навык, например вождение машины или игра в теннис. Поначалу это кажется невероятно трудным, но потом, стиснув зубы и пытаясь вновь и вновь, ты постепенно постигаешь очередное умение. Ей просто надо включить голову, свою глупую больную голову.

Когда Кэллум приехал домой после первого рабочего дня, он нашел Грейс крепко спящей на диване. Он дотронулся до руки жены, и она, не открывая глаз, произнесла: «Послушай! Всего-то и надо, что добавить два яйца!», а потом повернулась на другой бок и снова заснула. Кэллуму это показалось очень забавным. Она слышала, как муж с любовью рассказывал об этом по телефону своей матери: «Очень устала, конечно. Нет, с ней все хорошо».

Грейс хотелось крикнуть: «Перестань говорить обо мне как об умственно отсталом ребенке!» Его мать такая милая! Он сам такой славный! Кэллум тогда приготовил ужин (разогрел в микроволновке какие-то остатки еды и сделал салат – размешивая, громко стуча и бегая по кухне, словно готовил обед из трех блюд, но все же) и даже загрузил посудомоечную машину и протер стол, пока она кормила грудью ребенка. И, как ни парадоксально, все это почему-то жутко разозлило Грейс. Кэллум казался таким счастливым, все делал правильно, а между тем он не очень-то хотел детей! Это Грейс уговорила его.

Зачем она это сделала? Не то чтобы Грейс испытывала сильное желание стать матерью. Но она никогда не причисляла себя и к женщинам, которые принципиально не хотят обзаводиться потомством. Есть ведь такие, кто сознательно выбирает жизнь без детей. В людях, которые горды тем, что идут против традиций, было, на ее взгляд, что-то подозрительное. В традициях Грейс не видела ничего плохого. Поэтому, когда ей исполнилось тридцать три, она решила, что пора уже родить малыша.

А теперь получается, что она совершила страшную ошибку.

«О-о, моя голова, моя бедная голова из папье-маше!»

Жир со сковороды разбрызгивается на белые кафельные плитки над плитой, и Грейс сразу же вытирает их бумажным полотенцем, как будто ее мать сейчас находится не за тысячи миль от дома, на другом краю света (в Турции, в соответствии с маршрутом, отпечатанным на пятнадцати страницах и висящим на стене рядом с холодильником), а где-то рядом и может в любой момент войти в кухню.

Грейс вытирает глаза бумажным полотенцем и представляет себе, как рассердили бы мать ее бесконечные слезы. «Хватит рыдать как на сцене, Грейс», – говорила, бывало, Лаура плачущей маленькой дочери.

Она идет в кладовку за специями и останавливается, чтобы выглянуть в окно заплаканными глазами. Дом ее матери, как все дома на острове, стоит на высоком пригорке, плавно спускающемся к берегу. Из всех окон фасада открывается вид на реку. Сейчас сумерки, и заходящее солнце окрашивает реку в оттенки бронзового. Все их друзья, впервые увидев эту картину, моментально превращаются в агентов по недвижимости. «Потрясающий пейзаж. Панорамный вид. Дух захватывает».

«Конечно, – говорят они Грейс, – ты здесь выросла, привыкла к этому виду и считаешь его чем-то само собой разумеющимся. Наверняка даже и не смотришь лишний раз в окно, да?»

На самом деле она привыкла любоваться этим пейзажем, иногда по нескольку часов кряду сидя у окна и воображая, что к пристани причаливает лодка с отцом. «Я вернулся, доченька! – радостно воскликнет он. – Прости, что сильно задержался». Ее отец ушел из семьи, когда Грейс была еще грудным младенцем. «В нашей семье часто бросают детей», – сказала она Кэллуму, когда они обменивались семейными историями. Правда, с отцом Грейс не было связано никакой тайны. Он был дантистом, влюбился в свою медсестру и уехал в Перт.

В детстве Грейс думала, что когда отец вернется за ней, то первым делом проверит состояние зубов дочери, поэтому чистила их очень тщательно, и стоматолог даже сказал, что у нее изнашивается эмаль. До сих пор Грейс, чистя зубы специальной нитью, думает об отце. Она делает это дважды в день, с религиозным рвением. У нее безупречные зубы.

Глядя на реку, Грейс слышит тарахтение мотора, и вот появляется катер, оставляя за собой широкую белую полосу. Кэллум сидит очень прямо, положив руку на руль. Небо все в курчавых оранжевых и розовых облаках – такие обычно изображают на плакатах религиозного содержания. Она не видит лица супруга, но знает, что он улыбается.

Черт, черт, черт! Он слишком рано. Господи, она даже не может пожаловаться на то, что муж задерживается на службе и не помогает ей по дому. Пока она не готова его встретить. Лазанья еще не стоит в духовке. Грейс продолжает плакать. Она отворачивается от окна и задевает локтем миску, в которой смешивала помидоры и специи. Миска плавно падает на пол. Можно было успеть поймать ее, но Грейс стоит в оцепенении, как будто предвкушая момент, когда Лаурина миска из дорогого фарфора вдребезги разобьется о чистые белые плитки кухонного пола.

Смешно, но в этот самый момент начинает плакать ребенок – громче, чем обычно, и словно бы не собираясь прекращать.

– Прошу тебя, только ничего не говори, – не оборачиваясь, произносит Грейс, услышав за спиной шаги Кэллума.

Она стоит, глядя на месиво перед собой.

Он молча проходит на цыпочках мимо жены и приносит швабру.

* * *

Позже тем вечером, когда они съели лазанью, посмотрели телевизор, загрузили посудомоечную машину и Грейс в десять часов покормила Джейка, из Стамбула позвонила Лаура.

Грейс садится на пол в коридоре, вытянув перед собой ноги и барабаня пальцами по бедру. Кэллум всегда угадывает, когда она разговаривает с матерью. «Ты становишься какая-то неподвижная и настороженная, – как-то пояснил он. – Словно коммандос».

Грейс старается говорить как дочь, а не как коммандос:

– Привет, мама!

– Господи ты боже мой! – У нее в ухе звучит ясный и четкий голос матери. – Слышно просто замечательно, как будто ты в соседней комнате!

«Господи ты боже мой» – любимое выражение бабушки Энигмы. Грейс впервые слышит его из уст Лауры. Может быть, все дочери со временем становятся похожими на своих матерей?

– Значит, ты в Стамбуле… Ну и как тебе, нравится? – спрашивает она.

Мать тараторит без умолку:

– И да и нет. Например, еда тут совершенно несъедобная. Все плавает в масле. Я питаюсь исключительно помидорами. Только их мой желудок в состоянии переварить. С другой стороны, это неплохо. Во Франции я потребляла чересчур много углеводов. Кстати, как у тебя, нет проблем с весом? После твоего рождения у меня ушло полгода на то, чтобы вновь войти в форму.

– Я не взвешивалась.

– И напрасно, весы стоят в ванной комнате. Нельзя пускать это на самотек. Посмотри, что случилось с Марджи. Когда она носила Веронику, то раздулась, как воздушный шар, да такой и осталась. На твоей свадьбе она была в одежде двадцатого размера. Я специально посмотрела на этикетку пиджака, когда Маргарет пошла в туалет, и меня чуть удар не хватил. Двадцатый размер!

– Мне понравилось, как она выглядела, – говорит Грейс.

– Ах, не смеши меня! Это просто тихий ужас.

Бедная милая тетя Марджи. Грейс подумала, что ей наверняка было очень неудобно в том синем костюме. Пожалуй, Марджи больше подошел бы двадцать второй размер.

Она спрашивает:

– Но если не считать еды, в остальном все хорошо?

Мать понижает голос и произносит взволнованно:

– О-о, Грейс, ты не представляешь, в каком состоянии у них здесь туалеты! В некоторых приходится буквально садиться на корточки. В моей жизни не было ничего более ужасного.

«В твоей жизни наверняка случались вещи и похуже, чем сидеть на корточках в туалете, – думает Грейс. – Например, муж, сбежавший от тебя к медсестре. Или умирающий от рака отец».

– Сидеть на корточках полезно для бедер, – замечает Грейс.

Лаура радуется:

– Да, это точно!

– Ты купила ковер? – спрашивает Грейс.

– О да, я попалась на эту уловку для туристов. Вокруг нас вились какие-то чумазые мужики, предлагая яблочный чай. Такой приторно-сладкий, просто ужас! Так вот, насчет ковра! Я торговалась изо всех сил. Наверняка торговцы потом до упаду смеялись над тем, какую цену я в конце концов заплатила. Я так подозреваю, что этот ковер не пропустят через таможню. И обижаться тут не приходится. Наверняка он не отвечает санитарным нормам.

– Там у вас, наверное, жарко? – делает еще одну попытку Грейс. – У нас очень холодно.

– О-о, такая жара! И влажность! Я совершенно обезвожена. Ужасно!

– Ясно.

Грейс не очень понимает, зачем мать вообще отправилась в турне по свету. Судя по всему, Лаура не получает от этого никакого удовольствия. Почти так же бывает, когда она садится на строгую диету или занимается гимнастикой.

Грейс говорит:

– Мама, боюсь, у меня плохие новости…

Но Лаура, похоже, не слышит дочь.

– Как Джейк? – настойчиво спрашивает она.

Мать произносит имя ребенка настолько по-взрослому, что Грейс даже не сразу понимает, кто такой Джейк.

– Хорошо. – У нее в животе все холодеет от ужаса. – Прекрасно.

– Кормишь его грудью?

– Да.

– Я тебя не кормила грудью. Сама мысль об этом была мне невыносима. Помню, как говорила Марджи: «Я не корова и не хрюшка!» Но нас тогда неправильно информировали. Мы считали молочные смеси такими же полезными, как и грудное молоко. Но кто его знает… Теперь вот думаю: может, все-таки надо было кормить тебя грудью?

«Что такое она несет? – думает Грейс. – Уж не пьяна ли она?»

– Есть какие-нибудь новости на Скрибли-Гам? – спрашивает Лаура.

– Да, есть. И боюсь, плохие. Вчера я пыталась дозвониться до тебя, но не смогла пробиться. Умерла тетя Конни. Завтра похороны.

В трубке слышится странный шипящий звук.

– Мама? Ты слышишь меня?

Голос матери перекрывает ее собственный:

– Пневмония? Я тысячу раз говорила Конни, что она подхватит пневмонию. Но та ни за что не хотела закрывать шею. На прошлую Пасху я подарила ей прекрасный свитер. А она все брюзжала, недовольна была. Представляешь, спросила: «А ты бы сама надела такой, Лаура? Только честно?» И я честно ответила: «Надела бы, если бы мне было под девяносто!»

– Пневмония тут ни при чем. Она просто скончалась во сне. Ее нашла тетя Марджи. Мы думаем, тетя Конни знала, что скоро умрет. Все ее бумаги были сложены в стопку у кровати.

– Пожалуй, мне стоит позвонить маме и Розе. Как они это восприняли?

– Бабушка Энигма много плакала.

– Могу себе представить, – с отвращением заявляет Лаура. – Что-что, а поплакать мама любит. И Марджи в нее пошла.

– Есть и другая новость: тетя Конни вроде как завещала свой дом бывшей девушке Томаса, Софи. Тетя Роза сказала об этом Томасу. Там было для нее письмо.

– Возмутительно! Как это похоже на Конни!

– Вероника собирается опротестовать завещание.

– И правильно. Кто-то должен противостоять Конни. Она чересчур долго командовала в этой семье.

– Да, но она умерла, мама. И больше не будет командовать.

– У меня такое просто в голове не укладывается! Ведь эта Софи бросила Томаса у алтаря!

– Ну, не совсем у алтаря.

– До чего же бестактно со стороны Конни! Не подумать о чувствах Томаса!

Уж кто бы говорил! Однажды Грейс слышала, как Лаура заявила ее двоюродному брату, который сильно горевал из-за Софи, что он слезливый сентиментальный олух.

И Грейс снова меняет тему разговора:

– Вероника считает, будто тетя Конни всегда знала, что на самом деле случилось с Элис и Джеком, но так и не захотела никому открыть эту тайну.

– Ах, Элис и Джек, – небрежно произносит Лаура. – О господи, до чего же мне надоела вся эта история! Путешествуя по миру, действительно начинаешь смотреть на многие вещи по-другому. Сколько можно талдычить одно и то же: Элис и Джек, Джек и Элис. Подумаешь, тайна века! Хочешь, я скажу тебе, что с ними на самом деле случилось? – Следует очередная шипящая пауза, а затем Лаура с раздражением спрашивает: – Грейс, сколько тебе лет?

– Что, прости?

– Тебе ведь тридцать четыре, верно?

– Да. А при чем тут это?

– Ну… Послушай, Элис и Джек – это бизнес. Выгодный бизнес, с которого мы все немало имеем. А Конни всегда говорила, что если тайна будет разгадана, то бизнес от этого пострадает. Возможно, есть какая-то тривиальная разгадка, но кого это волнует?

– Веронику. Ее это всегда страшно интересовало. А теперь она хочет написать об этой истории книгу.

– Не сомневаюсь, что, не дойдя до конца первой главы, она увлечется каким-нибудь новым проектом.

Это похоже на правду: за последние три года Вероника трижды собиралась поступать на разные специальности в магистратуру, начинала писать роман и детскую книгу, собираясь переплюнуть «Гарри Поттера», сменила шесть мест работы, посещала с десяток различных курсов, открыла бизнес по мытью домашних животных и консалтинговую компанию «Отрешись от суеты». Вероника всегда была взбалмошной, но после развода стала просто бешеной.

– Возможно, ты права.

– О черт! Эта дурацкая телефонная карта…

Короткие гудки.

Грейс вешает трубку. Странный у них сегодня был разговор. И это «о черт!» в конце так же нехарактерно для матери, как «господи ты боже мой» – в начале.

– О чем вы так долго беседовали? – кричит из гостиной Кэллум.

В этом разговоре есть много такого, что развеселило бы Кэллума. Помидоры, турецкие туалеты, свитер тети Конни, предположение, что Лаура знает тайну Элис и Джека.

Он выходит в коридор и устремляет на нее сверху вниз пылкий взгляд. Грейс чувствует, как голова у нее опять начинает раскалываться от этой кошмарной мигрени. Слишком много усилий приходится прилагать, чтобы выглядеть любящей матерью и женой. Слишком много усилий тратить на разговоры.

– Какие новости? – спрашивает муж.

– Никаких, – отвечает она. – Я хочу принять ванну.

Глава 18

Благодаря тонкому слою инея пристань острова Скрибли-Гам так и сверкает на солнце. На острове прекращены все дела. Оставшиеся там члены семьи, отправляясь на похороны тети Конни, садятся на паром, который перевезет их через реку.

– Ах, только посмотрите на него! – кудахчет тетя Марджи, заглядывая в коляску к Джейку, который, пуская слюни, важно смотрит на нее. – Он просто очарователен. Ты так красиво его одеваешь, Грейс! Разумеется, ты и сама прекрасно одеваешься. Это у тебя от матери. А вот у меня, боюсь, совсем нет стиля, правда, Рон?

Ее муж, одетый в безукоризненный темный костюм, в темных очках, перестает вышагивать взад-вперед по пристани.

– Полагаю, ты не ждешь ответа на этот бессмысленный вопрос, Маргарет? С добрым утром, Грейс.

В детстве Грейс считала дядю Рона – красивого и обходительного, умного и саркастичного – именно таким мужчиной, за которого однажды хотела бы выйти замуж. Повзрослев, она решила, что ее дядя совсем не умный, а довольно противный, а Марджи – дурочка, если мирится с этим. Теперь Грейс просто принимает их такими, какие они есть. Что-то непохоже, чтобы Томаса и Веронику волновали взаимоотношения их родителей. В любом браке, в любой семье есть свои секреты.

– У тебя очень элегантный вид, тетя Марджи, – говорит Грейс.

На самом деле Марджи, как всегда, одета старомодно, но по-своему привлекательна. На ней белая блузка и черная юбка, которая плотно облегает ее фигуру.

– В наше время трудно подыскать одежду для похорон, – отвечает Марджи. – Все какое-то легкомысленное. Грейс, милая, ты ведь не считаешь, что в таком наряде я похожа на официантку, правда?

– Ну что ты, нет, конечно!

На самом деле Марджи действительно напоминает симпатичную официантку из придорожной закусочной – таких обычно показывают в американских приключенческих фильмах. Ей не хватает только кофейника и жвачки.

– Я регулярно хожу на занятия в группу по снижению веса, – наклоняясь к племяннице и бросая косые взгляды на мужа, вполголоса признается Марджи. – Твоя мама это одобрит. Она считает меня ужасно толстой.

Грейс рассматривает тщательно сделанный макияж на лице тети, замечая, что в порах носа скопилась коричневатая крем-пудра. И наконец произносит:

– Мама вечно преувеличивает.

Грейс овладевает странное, по-своему приятное чувство отстраненности от окружающих, словно она парит высоко у себя над головой, управляя собственным телом с помощью пульта дистанционного управления. Растянуть губы в улыбке. Взяться за ручку коляски. По-матерински нежно наклонить голову к ребенку.

Прошлой ночью Джейк проснулся в час и после кормления никак не мог уснуть. Он не один раз делал вид, что собирается спать, но потом вдруг вздрагивал и заходился в плаче, отчего его личико краснело и сморщивалось, как грецкий орех. Грейс включила повсюду свет и, с мрачным видом укачивая ребенка, обошла весь дом, вышагивая по периметру каждой комнаты, поднимаясь и спускаясь по лестнице. Проходя мимо спальни, она видела силуэт Кэллума: он лежал на спине и с блаженным видом храпел. За ужином муж выпил красного вина и потому спал как убитый. Он просил Грейс разбудить его, если понадобится, но она предпочитала изображать из себя мученицу. Она мать. Это ее обязанность, ее долг. Кара, ниспосланная лично ей за ужасное (бог знает какое) преступление. В половине шестого Джейк наконец уснул, насупив бровки и распустив губки бантиком. Грейс легла в постель рядом с Кэллумом и до семи пялилась в потолок воспаленными сухими глазами. В семь муж спросонья притянул ее к себе и поинтересовался, хорошо ли она спала.

– Ты немного бледная, дорогая, – говорит Марджи. – Как спит ребенок?

– Прекрасно, – отвечает Грейс и повторяет шутку Кэллума: – Сном младенца.

– Сном младенца! – хихикает тетушка. – Ой, как здорово, Грейс! Ха-ха!

Грейс силится засмеяться и приходит в ужас от странных звуков, слетающих с ее уст, однако собеседница, похоже, ничего не замечает.

Она представляет себе, что говорит Марджи правду:

«Знаешь что, тетя Марджи, мне совершенно не нравится быть матерью. И дело тут не в том, что я устала или не выспалась. Просто это занятие не для меня. Я не испытываю к сыну никаких чувств! Ни любви, ни нежности – вообще ничего! Освободите меня от ребенка. Пожалуйста, освободите меня от материнства!»

Марджи тяжело вздыхает и одергивает юбку. Она бросает взгляд на мужа, который очень прямо стоит на краю пристани, рукой прикрывая от солнца глаза и высматривая паром. Потом Маргарет широко улыбается Грейс и наигранно ежится:

– Ну и холод сегодня! А ведь во вторник было тепло, ну то есть тепло для зимы. Знаешь, дорогая, думаю, похороны пройдут прекрасно. Мы сделали все, как Конни хотела. Представляешь, она все предусмотрела. Оставила специальную папку под названием «Инструкции по моим похоронам», где расписала все в деталях. Мало того, Конни, считай, сама организовала стол для собственных похорон. Весь морозильник забила продуктами! О-о, мне будет так ее не хватать! Не представляю себе остров без нашей милой Конни. Я думала, она проживет еще лет десять. О господи, ты только посмотри, как они вырядились!

Грейс поднимает глаза и видит, что по холму спускаются на мотороллерах, сидя на сиденьях очень прямо, ее бабушка с тетей Розой. Не хватает только Конни. Обыкновенно Энигма, Роза и Конни ехали вровень друг с другом, правда Конни всегда была чуть-чуть впереди. Ну прямо компания пожилых байкеров: эта троица на предельной скорости с ревом и жужжанием колесила по единственной островной дороге. Нет, серьезно, скорость они и впрямь развивали будь здоров. Как-то Конни позвонила одному из племянников Джимми, механику, и сказала: «Хочу, чтобы ты расшевелил наши мотороллеры, Сэм. Они ездят слишком медленно, и это меня бесит». Сэм с готовностью откликнулся на ее просьбу и поставил на мотороллеры двигатели от газонокосилок. Запустив новый двигатель, Конни радостно хлопнула племянника по ладони: «Супер!» А бабушка Энигма любила повторять: «Мы настоящие безбашенные водилы! Колесим себе по острову!»

– На пристани может быть скользко! – с тревогой вскрикивает Марджи. – Подморозило! Мама, Роза – осторожно! Ну неужели нельзя ездить помедленнее?!

– Успокойся, дорогая. – Энигма умело притормаживает рядом с ними. – Господи ты боже мой, а сегодня прохладно. Но все равно день выдался чудесный, правда?

– Должен сказать, вид у вас обеих весьма… колоритный, – замечает Рон.

На Энигме, которая доходит Рону до пояса, жакет ярко-красного цвета и юбка в косую полоску. Короткие рыжеватые с проседью волосы завиты мелким бесом, щеки раскраснелись – она напоминает леденец в яркой обертке. Роза, напротив, высокая и элегантная; длинные седые волосы заколоты сзади старой черепаховой заколкой – точно такую же прическу она носила и в шестнадцать лет. На похороны Конни Роза надела костюм роскошной бирюзовой расцветки и подходящий к нему длинный тонкий шарф, переливающийся на солнце голубым и зеленым. На самом деле вид у обеих вполне приличный: Грейс знает, что Марджи беспокоилась, как бы они не нарисовали на лицах цветы или птиц, что вызвало бы у окружающих недоумение.

– Да уж, вид у нас действительно колоритный! – озорно произносит Энигма. Она не потерпит от зятя всяких намеков. – Это потому, что сегодня мы будем вспоминать чудесную, колоритную жизнь Конни!

– Колоритную жизнь, – повторяет Рон. – Любопытное определение, Энигма. Звучит так, будто у Конни в прошлом могли быть какие-либо предосудительные секреты.

На миг повисает неловкая тяжелая тишина. Марджи заламывает руки. Энигма прижимает кулаки к бокам и свирепо прищуривает глаза. У Розы трепещут ноздри тонкого красивого носа.

– Какое неуместное замечание! – произносит она с непередаваемым презрением, бросая на Рона взгляд, словно на напакостившего мальчишку, которого поймали за каким-то отвратительным занятием.

Всегда интересно наблюдать, как Роза моментально переключается из мечтательно-рассеянного состояния в холодно-сокрушающее, если вы, конечно, не объект ее гнева. Однажды Грейс в подростковом возрасте попала ей под горячую руку, когда проходила через короткую, но памятную стадию пирсинга в носу и бритой головы.

– Искренне прошу меня извинить, Роза, – вкрадчиво произносит Рон. – Вы правы. Я неудачно пошутил. Следует практиковаться в шутках на моей остроумной супруге. Правда, Марджи?

Глава 19

В день похорон тети Конни Софи замечает на траве возле дома иней.

«Софи, Софи, пришел Санта-Клаус!» – в таких случаях, бывало, с восторгом кричала утром Гретель, и девочка выскакивала из кровати и подбегала к окну, чтобы посмотреть на сверкающую от инея лужайку перед домом.

Софи на удивление долго продолжала верить в Санта-Клауса, Зубную Фею и Пасхального Зайца. Это было просчетом со стороны ее матери, чересчур хорошей актрисы. Так, например, мама вполне достоверно, в подробностях описывала, как однажды ночью, решив попить воды, случайно натолкнулась в кухне на Санту. Тот настолько испугался, что, воскликнув: «Боже правый!», уселся за стол и съел бисквит и мороженое. У него в бороде остались крошки. А с улицы в это время доносилось треньканье колокольчиков на санях, и Гретель слышала, как храпят и бьют копытами северные олени. В канун Рождества или просто морозным утром Софи по-прежнему ощущает слабый трепет: отголоски того, прежнего волшебства.

Подкрепившись кашей, Софи чувствует себя лучше. Надо через это пройти: похороны тети Конни представляются ей неким ужасным и унизительным публичным испытанием.

Поддавшись настойчивым уговорам Клэр, она надевает черное платье. Софи уже не задумывается о том, правильно это или нет. Она окончательно запуталась.

Похороны состоятся в полдень в Гласс-Бэй. Она планирует на пару часов выйти на работу, а потом добраться электричкой до Гласс-Бэй и взять там такси до церкви. Софи рассчитала, что дорога займет у нее полтора часа. Очень важно явиться в нужное время. Приди она слишком рано, и ее сочтут нетерпеливой: «Ну что, давайте поскорее покончим с этим, и я завладею домом старухи». Если появится поздно, тоже получится как-то не очень: «Вот, заглянула к вам, чтобы выразить соболезнование… Кстати, где ключи от того дома, о котором я слышала?»

В конечном счете она все-таки опаздывает. Только Софи собралась уходить, как в кабинет ее ворвалась какая-то девица и давай сообщать о сексуальных домогательствах со стороны сослуживца. Ясно, что никакого криминала не было («Радуйся, что мужики обращают на тебя внимание», – ловит себя Софи на непрофессиональной мысли), однако в подобных ситуациях необходима осторожность: это все равно как разряжать тикающую бомбу.

Потом неожиданно электричка останавливается между станциями на двадцать минут. Добравшись наконец до Гласс-Бэй и бегом поднявшись по ступеням, Софи задыхается от волнения и чувства вины.

За спиной у нее раздается топот, и вот уже рядом с ней бежит какой-то мужчина в костюме.

– Вы, случайно, не на похороны Конни Доути?

– Да, – задыхаясь, отвечает она, и они оба продолжают бежать.

– Я тоже, – говорит незнакомец. – Тогда возьмем такси на двоих. Ну надо же – электричка застряла! Я готов был биться головой о стекло.

Софи смеется:

– А я колотила кулаком в спинку сиденья перед собой.

Она успевает мельком заметить крупный нос и высокий лоб. Ее спутник бежит легко, зажав кейс под мышкой.

«Перестань, – думает она. – Перестань. Это не Он. Если станешь думать, что это Он, точно окажется не Он».

– Вон свободное такси!

Софи смотрит, как незнакомец бежит вперед и машет рукой.

«Хорошая фигура: высокий, широкоплечий. Прекрати немедленно!»

Он с улыбкой поворачивается к Софи:

– Похоже, нам повезло.

«Да уж, мне точно повезло. А улыбка у него забавная: дружелюбная и в то же время сексуальная. Перестань! Слышишь? Немедленно прекрати!»

Мужчина открывает перед ней дверь такси, и Софи проскальзывает внутрь. Он запрыгивает следом и называет водителю адрес церкви. Такое ощущение, что на заднем сиденье очень тесно. Софи чувствует запах его лосьона после бритья. Когда ее попутчик отодвигает манжету, чтобы взглянуть на часы, видит его мужественную руку. О господи!

– Ну что же, будем знакомы, – лучезарно улыбаясь, говорит она. – Я Софи Ханивел.

– Ага, – откликается он, насмешливо поднимая бровь, словно Джеймс Бонд. Этот тип и впрямь необычайно сексуален. – Так, значит, вы и есть та самая Софи? Очень приятно.

О господи, кажется, она уже много лет не испытывала ничего подобного. Моментальное взаимное притяжение. Это не пустые фантазии. Любовные флюиды так и бурлят вокруг. Она чувствует это коленями.

Мужчина протягивает ей руку:

– Привет, Софи.

Софи пожимает его теплую и сухую кисть, незаметно бросив взгляд на часы. Без пяти двенадцать.

«Я сразу поняла, что это судьба. И запомнила тот момент, когда мы сидели в такси и твой отец пожал мне руку. Это случилось без пяти минут двенадцать, в четверг, второго…»

– А я Кэллум, – говорит он. – Кэллум Тайдимен, муж Грейс.

Глава 20

Роза сидит в церкви на передней скамье, у прохода, а рядом с ней прислонена к стене трость. Скамья не дает опоры для поясницы, и Роза начинает чувствовать острую боль. О черт! Как же ей плохо, просто нет сил терпеть! Роза еле сдерживается, чтобы не заплакать. Если бы у нее в двадцать лет так болела спина, она бы капризничала, требовала таблетки и чай в постель. Но когда тебе за восемьдесят, никто особо не удивляется, узнав, что у тебя что-то болит.

Присутствующие на похоронах вполголоса переговариваются или сидят молча, сложив руки на коленях и стараясь придать себе важный вид. Время от времени кто-то приглушенно кашляет. На всех похоронах всегда одни и те же запахи и звуки. Густой, щекочущий ноздри аромат лилий. Это приглушенное шуршание. Иногда внезапные, неудержимые, просто душераздирающие рыдания. Правда, на похоронах, на которых в последнее время Роза часто бывает, рыдают немного. Если кто-то начнет громко оплакивать смерть пожилого человека, люди сочтут это чрезмерным: мы же, в конце концов, не в Италии. Вместо этого принято говорить что-то вроде: «Он хорошо пожил, не правда ли?»

Неудивительно, что тебе больно, неудивительно, что ты умер. Ты же старый. Это должно было произойти. И окружающим наплевать, что ты сам забыл о своей старости. Всем прекрасно известно, сколько тебе лет.

Роза размышляет о том стихотворении, которое ей когда-то очень нравилось, и довольна, что может вспомнить пару первых строк:

Не позволяй себе уйти смиренно в ночи тьму…

Кто вечно ищет свет, воздастся лишь тому.[3]

«Вот это правильно, – думает она. – Мы все должны бушевать, возмущаться и размахивать тростью: не хотим умирать! И уж разумеется, мы не хотим, чтобы у нас болели ноги, руки и спины!»

Она попросит Томаса отыскать для нее в Интернете полный текст этого стихотворения. В своем ноутбуке он может найти что угодно. Он милый мальчик, Томас. Так жаль, что у него ничего не получилось с Софи. Им всем очень нравилась Софи.

– В чем дело, из-за чего задержка? Здесь так холодно!

Слева от нее сидит Энигма, в ярком красном наряде. Ее ноги не достают до пола, а сама она постоянно вертится и глазеет по сторонам. Розе иногда кажется, что рядом с ней маленькая девочка, а не семидесятидвухлетняя бабушка.

– Роза! Ну почему здесь так холодно? Я думала, у них есть обогреватели. Да, мы пришли на похороны, но вовсе не обязательно заставлять нас чувствовать себя словно в морге! Правда же, Роза?

Роза упорно молчит. У нее нет настроения разговаривать. Энигма обиженно фыркает и поворачивается к Марджи, которая сидит с другой стороны от нее. Вот Маргарет никогда не игнорирует мать.

Только на прошлой неделе Роза и Конни, посмеиваясь, говорили о том, что посещение похорон стало их новым увлечением. Всю жизнь они вместе чем-нибудь занимались: теннисом, живописью, игрой в шары. А вот теперь увлеклись похоронами.

Все их подруги так сильно состарились, что каждый раз, покупая открытку с пожеланиями здоровья, Конни на всякий случай приобретала также еще одну, с выражением соболезнований, чтобы лишний раз не ходить в газетный киоск, когда «неважно себя чувствуешь». Роза считала это ужасным, но ее старшая сестра всегда была практичной особой.

Свет внутри церкви сумеречный и неясный, и глаза Розы не различают ничего, кроме гигантского витража в передней части. Цвета его какие-то пугающе яркие: рубиновый, изумрудный и сапфировый. На витраже изображен красивый, меланхоличный Иисус, властно простирающий руку к коленопреклоненной матери. У Иисуса и Марии над головами светящиеся нимбы, напоминающие шлемы рокеров. Их фигуры окружают жутковатого вида ангелы с младенческими лицами.

«Зачем тебе понадобилось отпевание в церкви, Конни? Или это твой последний шанс притвориться, что мы добрые католички?»

Невыносимо думать, что она никогда больше не услышит язвительного ответа старшей сестры.

Над витражом есть окно, за которым виднеется квадрат бледно-голубого неба, а на нем – легкое облачко. По сравнению с кричаще-ярким калейдоскопом витража небо выглядит обыденно-умиротворяюще, и это пробуждает в Розе жгучее желание вновь пережить один из тысяч обыкновенных дней, проведенных ею вместе с Конни.

У нее в голове чередой проносятся самые заурядные эпизоды их жизни. Вот они подростками сидят на железнодорожной станции, отколупывая со стульев зеленую краску и вяло пререкаясь, кто из них первым наденет новые туфли. Вот им уже за сорок, они едут куда-то на машине, опаздывают, ищут место для парковки: «Там! Справа! Ну вот, нас опередили!» Вот они в детстве удят рыбу с Салтана-Рокс: Конни придерживает ступней трепыхающуюся и скользкую серебристую плотвичку, а Роза присела на корточки, чтобы вытащить крючок, обращаясь к молящему глазу: «Прости меня, рыбка!» Вот они играют с крошкой Энигмой, расстелив старое клетчатое одеяло на заднем дворе, под фиалковым деревом, усыпанным пурпурными цветами. Поначалу обе они не имели ни малейшего понятия о том, как ухаживать за ребенком. Но время шло, и они приспосабливались, продолжая играть с малышкой, словно дети с куклой.

Тысячи совместно выпитых чашек чая. Тысячи разговоров о том, что приготовить на обед, что надеть и как куда добраться. Тысячи вылазок в магазины. Тысячи кругов по острову – детьми бегали, подростками неспешно прогуливались, в зрелом возрасте, озаботившись здоровьем, ходили с утяжелителями в ускоренном темпе, потом – все медленней, сгибаясь все ниже, пока не купили себе мотороллеры. Это было лучшее, что они с Конни придумали в жизни, потому что они вновь стали детьми. Ветер дует в лицо, а они кружат по извилистым тропинкам из песчаника, которые всегда напоминали Розе «Волшебника из страны Оз»: помните, там была дорога, вымощенная желтым кирпичом?

«А ведь я в полной мере не ценила ни один из этих прекрасных моментов!»

Тут кто-то включает компакт-диск, и начинает звучать музыка. «Как прекрасен этот мир» в исполнении Луиса Армстронга. Должно быть, выбор Конни. По словам Марджи, Конни составила сценарий своих похорон, предусмотрев все в мельчайших деталях.

Надо же, а Роза и не знала, что сестре нравилась эта песня.

Все поворачивают головы к входу в церковь, сохраняя на лицах нейтральное выражение и напоминая себе, что сейчас увидят гроб, а не невесту. Роза слегка поворачивается на скамье, и спину пронзает боль. Неудивительно, что Конни выбрала именно этих людей: гроб несут четыре племянника Джимми, которые в детстве обычно приезжали на остров на каникулы.

Теперь все четверо уже солидные мужчины пятидесяти с лишним лет, но для нее они навсегда останутся забавными мальчуганами. Ни один из них не облысел: у племянников Джимми по-прежнему одинаковые копны курчавых волос, как у клоунов. В детстве они были ужасными озорниками, вечно все ломали и крушили. За ними нужен был глаз да глаз. Роза ловит себя на том, что внимательно следит за их поведением, пока они медленно идут по проходу церкви, каждый подставив плечо под сверкающий лаком гроб, как будто братья в любой момент могут опустить свою ношу на пол и начать гоняться друг за другом с водяными пистолетами.

Конни всегда очень хорошо управлялась с племянниками мужа, а вот Роза их побаивалась и держалась с мальчишками строго, как старая училка. Конни закармливала озорников всякими вкусностями, а Джимми затевал с ними ночные водные сражения: все пятеро в лунном свете с улюлюканьем носились по острову.

По справедливости, гроб Конни должны были бы нести ее собственные сыновья, а не племянники мужа. Ну почему Джимми был так против усыновления?! Он разрешал жене все, что бы та ни пожелала, кроме этого. Роза почувствовала, как на нее накатывает гнев, словно это произошло вчера. Ей следовало открыто высказаться, когда после войны стало ясно, что Джимми и Конни не внесут свой вклад в беби-бум. Надо было прямо заявить: «Не упрямься, Джимми. Не будь ослом, который непременно желает настоять на своем. Если тебе нужно утвердиться в роли главы семьи, проявляй свою власть в каком-нибудь другом вопросе. Ради всего святого, позволь Конни усыновить ребенка!» Окружающие считали, что воспитание Энигмы позволило в полном объеме проявиться материнским чувствам Конни. Однако на самом деле ее старшей сестре этого было недостаточно, и Роза единственная знала почему. Никто, кроме Розы, не догадывался, как отчаянно Конни хотела иметь собственных детей. А ее муж… Проблема была в том, что Джимми очень рассердился, узнав правду об Элис и Джеке. И вечно потом этим козырял. Конни ни в коем случае не следовало рассказывать ему, как все было на самом деле. Это уязвило его гордость. Поставило беднягу в глупое положение. «Вечно вы, женщины, хихикаете за моей спиной!» – повторял Джимми.

Гроб проносят мимо, и Роза опускает глаза. Рядом с ней, приложив к глазам огромный носовой платок, безутешно рыдает Энигма. Она всегда плачет, когда ей плохо, и смеется от счастья. Для человека, жизнь которого построена на тайне, она лишена всякой таинственности. В Энигме нет ничего загадочного.

Мужчины опускают гроб на возвышение и идут обратно по проходу, а потом присоединяются к своим женам и детям. Роза пытается улыбнуться племянникам Джимми, но те ее не видят: у них опущена голова.

Звучит другая песня. «Дэнни-бой».

«Ах, Конни, право!»

Озорная старая песенка. Роза представляет себе, как посмеивалась сестра, когда включала ее в свою инструкцию. Теперь Энигма уже воет, как двухлетка. Она и впрямь похожа на брошенную двухлетнюю девочку. Марджи нашептывает ей успокаивающие слова и гладит по руке. Марджи рождена, чтобы быть матерью.

Роза осторожно поворачивается, чтобы посмотреть, кто из членов «похоронного клуба» пришел и какова их реакция на «Дэнни-боя». Боже правый! Первый, кого она видит, – это Мик Драмонд, с его старчески подергивающейся головой. Похоже, этот человек вознамерился жить вечно! Ну прямо сказочный персонаж, вроде Кощея Бессмертного! Сколько же ему стукнуло? Ведь он был стариком еще лет тридцать тому назад! Неужели он их всех переживет? Что сказала бы по этому поводу Конни?

Роза смотрит перед собой и опять видит гроб, черный и блестящий, как рояль. Она с ужасом осознает, что никогда уже не будет сидеть вечером на кухне у Конни и лакомиться тостом с корицей, обсуждая, как прошли очередные похороны. Старшая сестра Розы, облаченная в красивый бордовый костюм, неподвижно лежит на спине внутри этого блестящего ящика с застывшим лицом и подведенными губами.

«Я единственная, кто остался из семьи Доути, – думает Роза. – Все меня покинули. – Ей хочется выть, рыдать и топать ногами. Ей пять лет, а она заключена в ужасном теле старухи, у которой все болит и скрипит. – Мама, папа, Конни! Как вы могли бросить меня совсем одну? Это несправедливо. Я самая молодая, я самая маленькая! Нельзя оставлять меня здесь одну!»

Глава 21

– Мы собрались сегодня, чтобы помянуть добрым словом Конни Трам.

Священник на кафедре совсем молоденький, у него свежее лицо с юношеским румянцем. И удивляться тут не приходится. «Этим миром нынче управляют дети, – думает Энигма, и по щекам ее текут слезы, оставляя в слое пудры розовые дорожки. – Врачи, полицейские, политики, дикторы на телевидении. Повсюду дети, и как важно и уверенно они держатся!» С одной стороны, это, конечно, очень мило, но не всегда удобно. Например, когда врач отказывается выписать Энигме рецепт, который она просит, и начинает развивать собственные идеи, хотя пациентка в точности знает, какое именно лекарство ей нужно. Современная молодежь воспринимает себя чертовски серьезно. Иногда Энигме приходится сдерживать смех. И к чему все эти разговоры о старении населения Австралии, ведь любой разумный человек видит, что вовсе оно не стареет, а, наоборот, молодится… или молодеет? Конни нашла бы нужное слово. Она каждый день разгадывала кроссворды в «Сидней морнинг геральд», разбиралась и в политике, и в демографии. А для Энигмы это темный лес.

Конни действительно была умной женщиной. Энигма помнит тот вечер, когда они всей семьей сидели у телевизора, выполняя тест на коэффициент умственного развития, и Конни заработала высший балл. Рон тогда сильно разозлился и обвинил ее в фальсификации, делая вид, что потешается, но все видели его насквозь. Вероника еще назвала отца мезогинистом-дискриминатором, а Томас велел сестре не изображать из себя интеллектуалку с псевдолесбийским уклоном. Энигма не уразумела ни одного из обвинений: ну неужели нельзя выражаться попроще? Роза вяло отказалась принять участие в тесте. К счастью, Томас тоже заработал довольно высокий балл, почти как у Конни, что стало для Энигмы большим облегчением. С тех пор как она случайно уронила внука, когда тот был еще младенцем, она исподтишка наблюдала за ним – нет ли признаков умственного расстройства. Никто об этом не знает, Энигма никому не говорила. Ее вины здесь нет: он был таким скользким ребенком! Даже когда Томас поступил в университет, она все никак не могла до конца успокоиться: вдруг мальчик все-таки умственно отсталый, просто проявляет способности в одной области.

Энигма откидывается назад и украдкой бросает на внука взгляд. Тот сидит рядом со своей скучной женой Деборой и держит на коленях крошку Лили. О господи, у Томаса сегодня дурацкий вид: ну чего, спрашивается, он разинул рот. Вероятно, небольшое умственное расстройство у него все же есть. Конечно есть, ведь крайне глупо с его стороны было не удержать Софи Ханивел, такую забавную и хорошенькую. А с каким наслаждением эта девочка ела!

Тут Энигма замечает, что Роза совсем не плачет. Она сидит не двигаясь и смотрит на священника с характерным для нее отсутствующим и одновременно мягким выражением лица. Никогда не угадаешь, о чем она думает. «Эта Роза та еще чудачка», – говорил о ней Натаниэл, покойный муж Энигмы.

– В своей жизни Конни исполняла множество ролей, – произносит мальчик-священник. – Она была примерным членом христианской общины, успешной деловой женщиной, любящей сестрой для Розы, любящей женой для Джимми и любящей приемной матерью для Энигмы.

«Вообще-то, это не совсем верно, ведь формально никто так и не удочерил меня», – мысленно возражает Энигма. Она помнит, как однажды пришла из школы и спросила Конни, можно ли называть ее мамой. «Нет, нельзя, – ответила тогда Конни. – В свое время, когда тебе будет сорок лет, я объясню почему. И тут совершенно не о чем плакать, Энигма. Прибереги слезы для чего-нибудь действительно стоящего».

Но Энигма все же плакала. Ей не было нужды приберегать слезы – слезные железы никогда ее не подводили. Когда дети дразнили ее за то, что она ребенок Элис и Джека или за то, что у нее смешное имя, она, бывало, грохнется на землю, спрячет лицо в ладонях и от души ревет, пока ее обидчикам не надоест выкрикивать фразы вроде «Твой папа зарезал маму!» или «Мама Энигмы была убийцей!».

Ей нравилось быть младенцем Манро. Она чувствовала себя особенной, необычной, словно бы героиней какого-то фильма. И еще, чего уж греха таить, она всегда любила хорошенько поплакать! После этого Энигма становилась спокойной и немного сонной. Однажды она поведала об этом своей внучке Веронике, и та объяснила бабушке, что, когда плачешь, организм выделяет какое-то химическое вещество наподобие успокоительного. «Вероятно, ты успела привыкнуть к этому успокоительному, – сказала Вероника. – И подсела на слезы, как наркоманка на иглу».

«Это надо же додуматься: сравнить родную бабушку с наркоманкой! Временами девочка несет ужасную чепуху. Марджи следовало почаще шлепать ее в детстве».

Энигма наклоняется вперед, чтобы взглянуть на сидящую в конце скамьи Веронику: худощавое лицо внучки искажено от злости. Так и морщины заработать недолго. Наверное, все еще злится, что Конни завещала дом Софи. А чего тут, спрашивается, переживать: дом тесный, старомодный и его трудно убирать. Нет, Энигма решительно не понимает, почему девочка так волнуется из-за этого.

«Как жаль, что брак Вероники с Джонасом распался. Но с другой стороны, Джонас был какой-то безликий. Совершенно не подходил Веронике. Ей для семейной жизни нужен хороший, надежный мужчина. Вероника потому такая злая, – думает Энигма, громко сопя, – что давненько ни с кем не трахалась».

Она откидывается назад и, удовлетворенно кивнув, начинает рыться в сумке в поисках драже «Тик-так». Энигме нравится время от времени думать о чем-то восхитительно шокирующем. От этого она чувствует себя современной.

* * *

«Сколько калорий в драже „Тик-так“? – прикидывает Марджи, когда мать подносит к ее лицу пластмассовую коробочку. – Наверняка немного. Возможно, нет вовсе».

Она протягивает руку, и Энигма кладет ей на ладонь несколько белых горошин. Марджи засовывает их в рот и сразу же начинает яростно себя ругать: «Вот почему ты такая толстая, ты, жадная свинья! Калории очень коварны! Почему ты говоришь „да“ всякий раз, когда тебе предлагают еду? Почему ты такая слабая и жалкая? Разве не чувствуешь, как пояс юбки врезается в твою рыхлую плоть? А ведь тебе даже не нравится „Тик-так“!»

Маргарет вспоминает девиз, который выучила на последнем собрании «Взвешенных людей»: «Если тебе что-то не нравится – не ешь!»

Делая вид, что кашляет, она собирается выплюнуть «Тик-так» на ладонь, но тут мать неожиданно толкает ее руку, подавшись вперед, чтобы предложить драже Рону. Из-за этого Марджи проглатывает «Тик-так» и все содержащиеся в нем калории, даже толком не распробовав.

Ну вот, наверняка это один из коварных продуктов, напичканных калориями. Наподобие орешков кешью. Их предупреждали, чтобы они избегали кешью.

Марджи бросает на мать укоризненный взгляд, которого та не замечает.

– Рон, хочешь «Тик-так»? – шепчет она.

Боже правый, как можно на похоронах передавать по рядам «Тик-так»! Это просто неуважительно! Священник сбивается с мысли. Всего минуту назад ее мать рыдала навзрыд, прижимая к глазам старый папин носовой платок, а теперь бодро угощает всех драже! Марджи всегда втайне подозревала, что Энигма немного несерьезная.

Рон берет «Тик-так»: конечно, только ради забавы. Подняв брови и наклонив голову, он предлагает передать конфеты дальше по проходу другим родственникам. Он делает это, чтобы посмеяться над тещей, а та даже не понимает. Он считает себя выше остальных. Неужели ее муж всегда был таким? Марджи не в силах вспомнить.

– …И я знаю, что все мы будем скучать по чудесным кексам с черникой, которые пекла Конни.

Священник печально подмигивает аудитории, и по церкви прокатывается добрый смех. Марджи, которая попросила его это сказать, улыбается вместе со всеми.

«Мне отсутствие кексов уж точно пойдет на пользу, – думает она. – Во всяком случае, теперь, когда Конни умерла, на острове поубавится жирной, напичканной калориями пищи. Конни не будет больше приносить свежеиспеченный каравай с карамелью и инжиром или поднос медовых пирожных. Вечно она их нам таскала, хотя прекрасно знала, что я пытаюсь похудеть».

Какие эгоистичные мысли приходят ей в голову, толстухе этакой! На самом деле Марджи любила тетю Конни. Правда, обычно испытывала некоторое облегчение, когда та покидала комнату.

Марджи замечала, что каждый раз, как Конни уходила, она вздыхала с облегчением, как будто до этого сдерживала дыхание. Конни заставляла ее чувствовать себя медлительной и глуповатой – она резко вскидывала голову и отрывисто спрашивала о чем-то, а Марджи начинала что-то лепетать в ответ. Даже если вопрос был совершенно обычным, вроде: «Как поживаешь, Марджи?» – в ее устах он звучал как тест. Казалось, Конни всегда была разочарована ответами племянницы, словно ожидала от нее большего, хотя та не понимала, чего именно. Конни никогда не сочувствовала попыткам Марджи похудеть: «Ты слишком старая для подобной чепухи! Конечно, ты хочешь второй кусок, и слушать ничего не желаю!»

Сама Конни была очень худой.

Пояс юбки Марджи больно врезается ей в живот.

Удивительно, что тетушка не оговорила, как должен быть одет каждый на ее похоронах. Ее перечень был очень подробным, она предусмотрела буквально все. Оставила инструкции даже священнику!

Марджи в глубине души уверена, что Конни решила умереть той ночью. Она представляет себе, как тетушка думает: «Правильно, вот так. Пора уходить».

Последние три дня в голове у Марджи звучит голос Конни.

НИКАКИХ СЛАЩАВЫХ РЕЧЕЙ.

НИКАКИХ ЦВЕТОВ.

РАЗОГРЕВАТЬ ПИРОЖКИ С РИКОТТОЙ И ШПИНАТОМ В ДУХОВКЕ ПРИ 300 ГРАДУСАХ В ТЕЧЕНИЕ 15 МИНУТ. НЕ ВЗДУМАЙТЕ РАЗОГРЕВАТЬ В МИКРОВОЛНОВКЕ. ОНИ ОТСЫРЕЮТ.

Организация похорон отняла у Марджи много сил, а ведь оставалась еще и обычная работа по дому. Вот бы свернуться сейчас калачиком и поспать где-нибудь в уголке. Маргарет так надеялась, что мать или дочь предложат ей свою помощь. Разумеется, она отказалась бы, но все же. И вряд ли кто-нибудь оценит ее титанический труд. А ведь, как говорится, доброе слово и кошке приятно. Но разве от них дождешься? Рон, похоже, уверен, что жена целыми днями смотрит телевизор.

После смерти Конни у Марджи останется больше времени на себя. Так думать очень некрасиво и эгоистично, но это правда. Окружающие всегда рассуждали о том, как здорово, что Конни и Роза в их возрасте могут полностью себя обслуживать. «Крепкие старушенции!» – с восхищением говорили все. Действительно, Роза и Конни для своих лет были поразительно жизнеспособными, и Марджи так ими гордилась. И ум у них был такой острый! Однако изрядная толика «закулисной» работы была потрачена на то, чтобы они считали себя такими же умелыми, как десять лет назад. И дело не в том, что Марджи не хотела брать на себя дополнительную стирку, глажку, уборку или закупку продуктов.

«Не делай для Конни с Розой так много, – всегда говорила ей сестра Лаура, – тогда, быть может, они поймут, что их место в доме престарелых».

«В дом престарелых они попадут только через мой труп», – возражала Марджи.

«Вполне возможно, что без твоего трупа и впрямь не обойдется», – без всякого сочувствия заявила ей Лаура, перед тем как уехать в Европу и бросить беременную Грейс. Только вообразите себе – отправиться в путешествие на другой конец света, когда твоя дочь вот-вот должна родить! Ну да, как говорится, Господь ей судья.

Рядом с Маргарет слегка ерзает и вздыхает Рон. Она ощущает запах его дорогого лосьона после бритья, который муж покупает в аэропорту, улетая в командировку. Его ноги, обтянутые тщательно отглаженными брюками (костюм от «Армани», безупречные стрелки), выглядят по-мужски внушительно. Вот Рон до сих пор сохранил фигуру.

Не то что сама Марджи – мягкие расплывчатые бедра, груди и внушительный зад.

«Ничего, я вам всем еще покажу, – с неожиданной решимостью думает Марджи. – Вот возьму и похудею назло всем. Буду сбрасывать килограмм за килограммом и стану гибкой, крепкой, легкой и свободной».

* * *

Похоже, этот придурочный священник вообразил себя ведущим ток-шоу. Рон смотрит на часы. В два у него назначена в городе деловая встреча. Марджи обещала, что панихида займет не больше часа, но его женушка обычно выдает желаемое за действительное, нет бы подумать головой. Если все это затянется, он просто встанет и уйдет.

По какой-то причине его взгляд то и дело обращается к сверкающему, дорогому на вид гробу. Рон прикидывает, сколько эта штука может стоить. Может, спросить у Марджи? Он с удовольствием представляет себе ее реакцию. Рону немного известно о похоронной индустрии, но он подозревает, что цены там запредельные.

«Так ты сама его заказала, Конни?» На миг он ощущает триумф, словно бы одержал победу. Почему? Рон не из тех, кто анализирует свои чувства.

«Динь-дон, ведьма умерла».

Вообще-то, он по-настоящему уважал старую перечницу. Она никогда не суетилась. Обычно женщины тратят много времени на глупости. Вся эта пустая болтовня, ужимки. Никак не дойдут до сути. А Конни всегда говорила то, что думала. Когда они познакомились – а с тех пор прошло уже более тридцати лет, – она на удивление ловко, по-мужски бросала летающую тарелку. Хороший резкий пасс, буквально разрезающий воздух. Не то что Марджи, которая всегда делала эти плавные жалкие броски, как будто рука у нее из пластилина. Правда, тогда он считал это привлекательным. Тогда он думал членом.

Да, Рон всегда уважал Конни, хотя и догадывался, что это чувство отнюдь не взаимное. Но он такими вещами никогда не заморачивался. Ему вовсе не нужно, чтобы его любили. Да, многие его не любят. Но это их проблема, а не его.

– Конни была женщиной твердых христианских устоев, – говорит священник.

Какая чушь! Конни была трезвой и практичной и командовала всей этой семейкой. С ее смертью остров лишился диктатора. Кто, блин, теперь будет говорить им всем, что есть на завтрак?!

Рон перестает слушать священника, и глаза его стекленеют.

Его не беспокоит, что Конни, равно как и все прочие его родственницы, ни разу не спрашивала у него совета по вопросам бизнеса, хотя он профессиональный консультант в этой области. Он считает это забавным. Вообще-то, Рон – вполне успешный специалист. К нему за советом приходят руководители солидных корпораций с многомиллионной прибылью, но только не старухи из собственной семьи. Почему-то даже его жене это ни разу не приходило в голову. Женщины просят его открыть консервную банку или поменять лампочку. Но не просят посмотреть их финансовые отчеты. Фактически он никогда даже не видел финансовых документов предприятий острова Скрибли-Гам, хотя часто делал вялые попытки подсчитать их капитал. Как акционер, Марджи имеет доступ к цифрам, но они ни разу не беседовали на эту тему. Рон не удивится, если она не знает даже разницы между балансом, дебетом и кредитом.

Старухи ни во что не инвестируют помногу, Конни и Роза всегда были очень осторожны с деньгами. Это следствие того, что они выросли во время Великой депрессии. У Рона есть дядя, их ровесник, который до сих пор экономит – мажет на тосты лишь чуть-чуть масла.

Откровенно говоря, ему хотелось бы взглянуть на цифры. Он готов восхититься способностями трио старушек, раскрутивших на острове прибыльный бизнес.

Вопреки мнению дочери Вероники он вовсе не мезогинист и относится к женщинам вполне лояльно.

Слава Иисусу! Кажется, священник завершает хвалебную речь и переходит непосредственно к процедуре погребения. Поторопись, приятель. Хорошие похороны – это быстрые похороны.

Рон не вполне уверен, что знает значение слова «мезогинист». Он все время забывает посмотреть его в словаре, потому что у него нет словаря. Вроде бы это все-таки означает «женоненавистник». Вероника не права – Рон придерживается самых широких, даже передовых взглядов. Доказательством этого является следующее: когда его сын Томас был подростком, Рон всерьез думал, что тот станет геем, но это его не беспокоило. Он сказал бы сыну: «Нет проблем, дружище». Вот какие у него современные понятия! Рон едва ли не разочарован тем, что Томас вырос таким чертовски нормальным. Нет, вы только посмотрите на него, вот он сидит, держа за руки свою блеклую и абсолютно непривлекательную жену. Эх, не надо было Тому отпускать Софи. Вот уж и впрямь сексуальная штучка.

Тут кто-то открывает двойные двери церкви. В помещение льется дневной свет, и присутствующие оборачиваются с осуждением и любопытством, чтобы посмотреть на опоздавшего.

А вот и Софи, легка на помине.

Да уж, красотка, что и говорить. Чересчур сексуальна для бедняги Тома.

Глава 22

Грейс оборачивается и видит входящего в церковь Кэллума. Он открывает дверь, пропуская вперед девушку с копной золотистых волос, падающих на один глаз. Даже с такого расстояния она замечает, что лицо девушки пылает румянцем.

Вероника, сидящая рядом с Грейс, у которой на руках ребенок, что-то недовольно бормочет, раздувая ноздри и выразительно закатывая глаза.

Грейс догадывается, что это Софи Ханивел. Она видела ее на свадьбе Вероники, где та была подружкой невесты. Теперь она вспоминает, как была очарована смешной, полной самоиронии историей Софи: та увлекательно рассказывала о всяких глупостях, которые заставлял их делать фотограф между венчанием в церкви и свадебным банкетом. Она корчила рожи и передразнивала фотографа.

Очевидно, Софи надеется потихоньку сесть где-нибудь сзади. Она нервно крутит головой, а присутствующие, повернувшись, с интересом смотрят на нее. Кэллум замечает, что на переднем ряду рядом с Вероникой и Грейс есть свободные места. Он вежливым жестом предлагает Софи пройти вперед, но та нерешительно застывает. Кэллум опускает ладонь ей на плечо, осторожно подталкивая вперед, и Софи ничего не остается, как идти по проходу.

Священник перестает говорить и с подобающим его сану терпением ожидает, пока сидящие в переднем ряду пропустят Кэллума и Софи.

– Поразительная наглость! – шипит Вероника, с горечью покачивая головой.

И демонстративно отодвигается на противоположный конец скамьи.

Кэллум устраивается рядом с Грейс.

– Извини, что опоздал, – шепчет он, накрывая ладонью ее руку.

Софи, глядя перед собой, садится рядом с ним, и Вероника в негодовании отворачивается.

Священник снова воздевает руки кверху, и в этот момент ребенок начинает плакать.

Кэллум моментально забирает малыша у жены, бережно прижимает Джейка к плечу, похлопывает по попке и слегка качает. Малыш сразу же успокаивается.

Грейс наблюдает за Софи, которая уставилась на Кэллума, умело выступающего в роли отца. Глаза Софи, имеющие тот же медовый оттенок, что и ее волосы, задерживаются на этой семейной сцене с каким-то благоговейным, зачарованным выражением – так дети смотрят рождественское шоу в торговом центре.

Глава 23

Остров Скрибли-Гам, 1999 год

После похорон ее мужа минуло уже тринадцать недель. Конни Трам, стоя у плиты, одной рукой жарила бараньи ноги, а другой массировала себе шею.

Бывало, когда она раньше готовила, Джимми вечно торчал у нее за спиной и растирал жене шею, с энтузиазмом внося абсолютно бессмысленные предложения вроде: «Может, добавить немного петрушки, дорогая?» Это ее злило. Конни совершенно не нуждалась в том, чтобы ей растирали шею, и ей не нравилось, когда за ней наблюдали во время приготовления пищи. Она предпочитала подавать близким готовую еду, красиво разложенную на тарелки, и видеть, как загораются их глаза. «А ну, кыш отсюда! – скажет она, бывало, Джимми. – Перестань подглядывать! Тебе что, больше нечем заняться?»

Теперь же, когда Конни стояла у плиты, ей настолько недоставало его массажа, что просто живот сводило.

Пока Джимми был жив, она не осознавала, как часто он прикасался к ней: утренний поцелуй в лоб, когда муж приносил ей чай, мимолетные объятия при встречах в коридоре. Шестичасовые новости они обычно смотрели, сидя рядышком на диване, и он, бывало, рассеянно гладил ее руку, сосредоточившись на телесюжетах, сердито хмурясь и вполголоса ругая политиков за вранье. Когда они вместе читали в постели, он время от времени гладил Конни по спине. А шлепки по заду – нет, этот мужчина был просто не в состоянии оставить ее задницу в покое. «Ну что такого особенного в моей попке?» – спросила она однажды. «Это было первое, что я в тебе заметил, – ответил Джимми. – Твой симпатичный упругий зад». Ох уж это мужичье! Джимми похлопывал и пощипывал ее не меньше десяти раз на дню. Конни никак не могла отучить супруга от этой привычки. Иногда он пытался украдкой проделывать подобное на публике, причем Конни очень смущалась, а сам Джимми находил это забавным.

Проблема была в том, что после всех этих долгих лет тело Конни, похоже, привыкло к его прикосновениям. Теперь, когда Джимми без всякого предупреждения внезапно перестал дотрагиваться до жены, это стало для нее настоящим шоком, словно бы ее вдруг окунули в ледяную воду.

А ведь Джимми даже не болел. Однажды утром они, как обычно по четвергам, собирались поехать в магазин за фруктами. Когда Конни вошла в кухню и увидела мужа лежащим на полу, сердце у нее ушло в пятки. «Что ты там делаешь?» – закричала она пронзительным голосом. Глупее ничего не могла спросить. А Джимми ответил ей несколько мгновений спустя: «Да вот, бумажник обронил и никак не найду». Это было последнее, что он сказал в этой жизни.

Теперь ее тоскующее тело ощущало себя растением, поникшим без воды. Кожа высыхала и сморщивалась у нее на глазах, становясь на удивление безобразной, словно прикосновения пальцев Джимми сохраняли ее живой. Последнее время Конни тайком гладила себя по шее во время готовки, похлопывала по кисти, когда смотрела новости, а ложась спать, обвивала себя обеими руками. Однажды, как ни смешно это выглядело, она даже шлепнула себя по заду.

Все лучше, чем задыхаться от слез.

Конни вынула голяшки из сковороды и принялась укладывать на дно специальной кастрюли для духовки рубленый лук, листья мяты и чеснок. Бараньи голяшки, тушенные в пиве, – любимое блюдо Джимми. Конни продолжала готовить любимые блюда мужа, словно это могло приблизить его к ней.

За годы брака она замечала, что их жизнь идет полосами – хорошие, плохие, средненькие. Например, в начале восьмидесятых были по-настоящему чудесные времена, когда они открыли для себя абрикосовое массажное масло. Батюшки мои! Это, несомненно, придавало пикантности происходящему в спальне (и однажды – в ванной, и много раз – в гостиной!). Но были, разумеется, и плохие времена, как после войны, когда она рассказала мужу правду об Элис и Джеке. Ох и рассвирепел же он тогда. У Джимми был такой оскорбленный вид, что она долго не могла потом этого забыть. Или когда он отказался пойти к врачу, чтобы выяснить, почему Конни никак не беременеет. Тогда она его просто возненавидела и некоторое время по-настоящему ненавидела. Но потом устала от ненависти и снова полюбила. Так было проще.

Между светлыми и темными полосами были и серенькие, средненькие временны́е вкрапления, когда они особо не замечали друг друга, просто существовали рядом, как брат с сестрой. Джимми умер, когда они как раз находились в такой средненькой полосе.

Может быть, бедняга давно уже плохо себя чувствовал?

Боже правый! Чтобы не упасть, Конни ухватилась за край столешницы. Иногда тоска по мужу была такой сильной, что едва не валила ее с ног. Она налила в кастрюлю бульона из костей и пива «Гиннесс» и, держась одной рукой за поясницу, наклонилась, чтобы поставить ее в духовку. В тот день Конни в первый раз после смерти Джимми пригласила на ужин гостей. Ожидалось десять человек: Энигма, Роза, Марджи, Рон, Томас, Вероника, Лаура, Кэллум, Грейс и… кто же еще? Ах да, их гость – господи, как же зовут этого парня? Ну надо же, забыла. Хотя Конни, вообще-то, хорошо запоминала имена. А вот Джимми в этом отношении был безнадежен. Всякий раз, когда они посещали вечеринки и кто-нибудь из гостей, заметив Джимми, расплывался в улыбке, потому что все любили Джимми, Конни наклонялась, чуть шевеля губами, как чревовещатель: «Пол Брайсон, теннис, местный совет». А Джимми не моргнув глазом восклицал: «Пол, дружище, рад тебя видеть! Как там твоя потрясная подача?»

Так, а теперь любимый десерт Томаса – яблоки с карамелью. По словам Марджи, бедняга Томас был так огорчен разрывом с Софи, что не ел ничего, кроме рисовых крекеров. Софи порвала с ним две недели назад, как раз перед тем, как он собрался везти ее на Фиджи, чтобы сделать там предложение. (Ну надо же было догадаться выбрать столь нелепое место. И чем его, спрашивается, не устраивал остров Скрибли-Гам?) Все родственники дружно негодовали. Такое чувство, что предательство Софи расстроило их даже больше, чем смерть Джимми.

Откровенно говоря, Конни тоже огорчилась из-за Софи. Она была очарована этой девушкой, хотя встречались они нечасто. Буквально пару раз. В то время заставить Томаса приехать на остров было все равно что отправить его вырвать зуб. Однако примерно через месяц после смерти Джимми они пришли к Конни на чай, и ей стало значительно лучше просто от созерцания Софи. Такая милая девушка. И эти ее ямочки на щеках, которые были видны, даже когда она не улыбалась.

Она так искренне восхищалась островом Скрибли-Гамом вообще и ее домом в частности. Энтузиазм Софи невольно напомнил Конни о Джимми: как он в самый первый день греб на лодке по пути на остров и его глаза цвета корицы радостно сияли. Много лет подряд, прежде чем навсегда отказаться от этих мечтаний, Конни представляла себе их с Джимми ребенка. Она всегда думала, что у них будет сын, миниатюрная копия мужа, но, увидев Софи, вдруг поймала себя на мысли, что совсем неплохо было бы иметь дочь. Странно было ощутить эту старую забытую боль, вспомнить несбыточную мечту о ребенке – такое чувство, как будто слышишь мелодию старой песни.

Когда Софи заметила по-прежнему стоящие на веранде ботинки Джимми, она остановилась и, положив ладонь на руку Конни, спросила: «Вы, наверное, очень скучаете по мужу?» Она сказала это не слащавым или сентиментальным тоном, но произнесла с искренним сочувствием. «Конечно скучаю, – ответила тогда Конни, стараясь подавить дрожь в голосе. – И еще как!»

Члены семьи Конни, казалось, ожидали, что она смирится с этим, словно смерть ее супруга была предрешена. На пятый день после похорон Энигма довольно бестактно заметила: «Какое у тебя сегодня недовольное лицо, Конни!» Недовольное лицо! А вот Софи спросила: «Вы, наверное, очень скучаете по мужу?» Такие простые слова, и девушка, возможно, сказала их просто из вежливости, но Конни это почему-то тронуло до глубины души. Как было бы чудесно иметь такую дочь!

В то же время Конни считала, что Софи не подходит Томасу. Неудивительно, что она в конце концов его бросила. Он был так признателен Софи за то, что она согласилась быть с ним. Женщина мечтает, чтобы ее обожали, но не хочет почитания. Томас чересчур старался. У него на лице всегда было напряженное выражение человека, который боится, что не обладает достаточной квалификацией для выполняемой работы. Он слишком громко смеялся над ее шутками и садился чересчур близко к ней. Милый, серьезный, ответственный Томас! Ему требовалась женщина, которая заставила бы его почувствовать себя мужчиной, а Софи нужен был мужчина, который мог бы дать ей удовольствие от жизни. Для нее Томас был слишком бесхарактерным.

И все же как славно было бы, если бы Софи присутствовала на их семейных мероприятиях. Совершенно очевидно, что эта девочка искренне любит остров, и она могла бы даже уговорить Томаса жить там. Она наполнила бы радостью Скрибли-Гам, как в свое время это сделал Джимми. Да, дочь Джимми определенно была бы похожа на Софи, и, возможно, благодаря ее беззаботности остров стал бы другим. Она была той составляющей, которой им недоставало. Изюминкой в тесте. Или чем-то вроде мускатного ореха.

Конни размешала в растопленном масле жженый сахар и проследила, чтобы он полностью растворился. Хватит ли шести яблок? Еды должно быть достаточно, и она должна быть безупречной. Если Конни опустит планку, Лаура будет настаивать, чтобы поселить у нее помощницу, или даже, чего доброго, предложит переехать в дом престарелых. Она, Конни Трам, в доме престарелых, вместе с трясущимися старикашками!

Когда Конни впервые после смерти Джимми пришлось одной стирать простыни, она пришла в ужас, сообразив, что некому вынуть их из стиральной машины и отнести во двор, чтобы развесить. Наклонившись, она без толку дергала тяжелое мокрое белье, запутавшееся вокруг ротора, а поняв, что в одиночку ей не справиться, в бессильной ярости пнула машину, сильно ударив ногу. А потом она вдруг обнаружила, что сидит на полу прачечной и по-детски рыдает. Конни казалось несправедливым и недостойным капитулировать: неужели после тяжелого труда на протяжении всей долгой жизни, после всех ее устремлений, планов и тревог над ней одержат победу какие-то мокрые простыни? Что бы она делала, не появись тогда Марджи, которая приготовила тетушке чашку чая и, без умолку щебеча, вынула простыни из стиральной машины и развесила их на веревке? Теперь, заходя к ней, Марджи всякий раз без слов перестилала постель и забирала в стирку грязное белье, а на следующий день привозила его чистым, выглаженным и аккуратно свернутым. Разумеется, в этом не было необходимости, Конни не была беспомощной старухой. Но все же спасибо Марджи, благослови ее Господь.

Как бы то ни было, Конни по-прежнему в состоянии готовить им всем чертовски вкусную еду.

Как же все-таки зовут того нового парня, который придет вечером? Это не давало Конни покоя. Имя так и вертелось на кончике языка.

Прошло два часа, явились гости, а она так и не вспомнила, как же его зовут. А спросить неудобно. Вот он сидит на другом конце стола, вежливо кивая Веронике, которая увлеченно о чем-то разглагольствует.

Разглядывая сосредоточенные лица родных, Конни испытала непреодолимое желание разогнать их всех по домам и в одиночестве съесть перед телевизором тост с корицей.

Вот Рон сидит на месте Джимми с таким вкрадчивым, самодовольным выражением лица, что Конни хочется хорошенько огреть его. Боже правый, каким робким, неотесанным юнцом он был, когда начал ухаживать за Марджи, а теперь посмотрите на него – подшучивает над женой. А вот Марджи, которая изо всех сил притворяется счастливой, хотя сама уже много лет несчастна. Это приводит Конни в ярость. Эта идиотка опять увлеклась какой-то очередной диетой и на этот раз не ест ничего, кроме белков. Очевидно, это означает, что она не станет сегодня есть жареный картофель.

– Не глупи! – Не желая слушать никаких возражений, Конни наполняет ее тарелку. – Ты же с детства любишь мою жареную картошку.

– Ах, зачем ты так, – с упреком произносит Марджи.

– Тетя Конни, ты саботируешь мамину диету! – выкрикивает Вероника.

– Никто силком не заставляет твою маму есть, – замечает Рон. – Она может просто оставить все на тарелке.

– Но никто ее и не поддерживает, – возражает Вероника.

– Я ее поддерживаю! – заявляет Лаура. – И еще раз приглашаю Марджи записаться вместе со мной на теннис.

– Да, хорошо, я подумаю, – неуверенно произносит Маргарет.

– А я бы на твоем месте отказалась, – вмешивается Грейс. – Мамины подружки из теннисного клуба больше интересуются маникюром, чем спортом.

Грейс говорит непринужденным тоном, но при этом упорно не смотрит на Лауру. Это первым подметил Джимми. «Ты не обращала внимания, что Грейс по возможности никогда не смотрит на мать? – спросил он как-то. – Похоже, здесь что-то не так».

«Похоже, что-то не так со всей моей чертовой семейкой», – думает сейчас Конни.

– Что ж, картошка у вас и впрямь очень вкусная, миссис Трам, – замечает их новый гость.

Господи, ну хоть бы кто-нибудь обратился к нему по имени. Как же все-таки этого парня зовут? Похоже, это так и останется для нее тайной.

– Спасибо, милый, – говорит Конни.

Этот мальчик такой приятный и добрый с виду.

– Сегодня звонила моя подруга Джанет, – объявляет Энигма. – И я так расстроилась, так расстроилась!

– За здоровье присутствующих, – бормочет Лаура, поднимая бокал с вином.

– Джанет скоро уже во второй раз станет прабабкой, а ведь она моложе меня! – поясняет Энигма. – А что я могу сообщить в ответ? Лишь то, что мой внук расстался с невестой!

Побледневший Томас, низко склонившись над тарелкой, уточняет:

– Софи не была моей невестой, бабушка. Я не успел сделать ей предложение.

– Но ты ведь купил ей кольцо! Я сама видела его! При мысли об этом я чуть не плачу. – И Энигма улыбается сотрапезникам страдальческой вымученной улыбкой.

– Но Томас ни в чем не виноват, бабушка! – вступается за брата Вероника. – Это Софи его бросила!

– Я никак этого не ожидал. – Томас печально качает головой. – Не ожидал. Я был уверен, что она тоже меня любит.

– Ловко эта дрянь притворялась, – комментирует Вероника.

– Ничего, дорогой, ты еще непременно встретишь свою судьбу, – говорит Марджи, которая с аппетитом умяла всю картошку. – Может, за углом тебя ждет Та Самая!

– Может, так, а может быть, и нет, – многозначительно произносит Энигма. – Вон внук Джун до сорока лет все никак не мог найти подходящую женщину. И в результате пришлось бедняге жить с мужчиной. Два печальных холостяка!

– Скорее уж, два веселых гея, – вставляет Лаура, а Рон ухмыляется.

Тут Грейс, благослови ее Господь, меняет тему, сказав Энигме, что мать Кэллума жаждет с ней познакомиться.

– У нее в детстве была книга, где рассказывалось про всякие неразгаданные тайны, – объясняет Кэллум. – И тайна младенца Манро была одной из самых ее любимых.

– С удовольствием познакомлюсь с твоей матерью, дорогой, – благожелательно произносит Энигма. – Если хочешь, можешь послать ей мою фотографию с автографом.

Конни спрашивает у мужа Грейс:

– А какие еще тайны привлекали твою маму?

– Ну, моя родительница любит читать про всякие жуткие убийства. Помню, она говорила о тайне Девушки-В-Пижаме и еще про этого, как он там назывался, Убийцу-С-Хлебной-Доской. Когда это произошло, она была маленькой девочкой.

– Никогда не слышала ни об одном из этих случаев, – удивляется Грейс.

Конни поясняет:

– Труп неизвестной девушки, одетой в ночную пижаму, нашли близ Олбери в тридцатые годы. Это было ужасное, зверское убийство, и в течение десяти лет не могли установить личность погибшей. Все это время ее тело держали в ванне с формалином. Что касается второго случая, то там, если не ошибаюсь, фигурировал некий мужчина, которого обнаружили мертвым на собственной кухне: он сидел за кухонным столом, уткнувшись лицом в тарелку. Его изо всей силы огрели по голове доской, на которой режут хлеб. Преступника так и не поймали.

– Ах, ну это были просто заурядные убийства, – небрежно произносит Энигма. – Не такие интересные, как наша тайна! И загадка Девушки-В-Пижаме в конце концов все-таки была разрешена!

– Да, но там имелся один нюанс! Я читала об этом книгу, и, похоже, полиция арестовала не того человека, – говорит Вероника.

Эта девочка, похоже, знает все обо всем на свете. Удивительно, как она еще самостоятельно не разгадала тайну младенца Манро!

– Готова поспорить, хлебной доской мужика огрела собственная жена, – язвительно замечает Лаура. – И правильно сделала. Небось было за что. Лично я нисколько ее не осуждаю!

«Неудивительно, милая, что муж сбежал от тебя с медсестрой», – думает Конни.

– А какие неразгаданные тайны привлекают вас, дорогой? – интересуется Марджи у нового гостя, вовлекая его в разговор.

– Ну, со мной все просто. Пирамиды. В прошлом году я ездил в Египет, и они просто потрясающие.

Однако Энигму чужие тайны не интересуют. Тяжело вздохнув, она вновь заводит:

– Знаете, я подумала: Софи была бы такой хорошенькой невестой!

– Мама, прошу тебя, не будь столь бестактной! – Марджи выразительно кивает в сторону сына.

«Напрасно переживает, – думает Конни. – Томас готов упиваться своим горем».

– Бьюсь об заклад, что Софи была бы самой румяной невестой, – ядовито замечает Вероника.

– Не язви! – одергивает ее Конни.

– Но ведь это же чистая правда! – Вероника с энтузиазмом поворачивается к новому гостю и объясняет: – У Софи болезнь – она очень сильно краснеет. Ну просто становится как свекла. Увидев это впервые, я глазам своим не поверила.

– Ничего это не болезнь, – возражает Томас, – а особенность организма.

– Тем не менее, – не сдается Вероника.

– Наверное, эта Софи очень робкая и застенчивая? – спрашивает новый гость.

Вероятно, он считает их всех помешанными, но, будучи человеком воспитанным, изображает искренний интерес.

– Да ничего подобного! – отзывается Марджи. – Это-то и странно! Софи, напротив, очень общительная!

– Все почему-то ее любят, – говорит Вероника. – Она умеет расположить к себе человека.

– Ради всего святого, кто-нибудь еще устал от обсуждения Софи? Или я одна такая? – саркастически интересуется Лаура.

Томас тяжело вздыхает:

– Знаете, иной раз я думаю: может быть, Софи просто слишком хороша для меня?

– Чушь собачья! – орет Вероника так, что Роза испуганно вздрагивает. – Тоже мне, нашел красавицу! У нее средняя внешность! То ли дело наша Грейс.

– Вероника! – смущенно одергивает кузину Грейс, а довольный Кэллум широко улыбается.

– Я считал Софи самой красивой женщиной на свете, – признается Томас и поворачивается к новому гостю. – Хотите, покажу ее фотографию?

– Да, конечно, – отвечает бедняга.

А что еще ему остается делать: в гостях воля не своя. Нет, определенно у этого парня прекрасные манеры!

Томас достает из кармана джинсов бумажник, открывает его и благоговейно протягивает фотографию гостю.

– Да, Софи и впрямь очень привлекательна, – немедленно отзывается тот.

Видимо, это становится для Томаса последней каплей: положив локти на стол и зарывшись лицом в ладони, он начинает издавать странные, сопящие, с придыханием, звуки.

– Ну вот, этого еще не хватало! – презрительно кривится Рон.

– А что тут такого! – бросается на защиту сына Марджи. – Пусть мальчик даст выход чувствам!

– Но только не за обеденным столом, – возражает Лаура.

– Мы должны предъявить Софи иск за моральный ущерб! – кипятится Вероника.

– Почему бы тебе не попытаться еще раз? – предлагает Энигма. – Может быть, во второй раз Софи согласится выйти за тебя замуж. Принеси ей свой фирменный марципановый торт. А ты говорил ей, что мы весьма богаты?

И никто, кроме Конни, не замечает, что новый гость, воспользовавшись возможностью, еще раз внимательно разглядывает снимок Софи, прежде чем вернуть его обратно.

«Ты видел, Джимми? Похоже, у нашей Софи появился поклонник».

Глава 24

Серым и туманным воскресным утром Софи садится за руль автомобиля и направляется по шоссе в сторону Бруклина.

На сиденье рядом с ней в коричневом бумажном пакете приготовлены подарки: свежеобжаренный кофе в зернах, собственноручно приготовленный торт с грецкими орехами и ликером и бутылка дорогого белого совиньона.

Софи едет на остров Скрибли-Гам, чтобы пообедать с Грейс и Кэллумом. Никогда еще она так не волновалась в преддверии светского визита, если, конечно, не считать похорон тети Конни, состоявшихся на прошлой неделе.

К несчастью, она не может успокоить себя мыслью, что в тот раз все обошлось. Реальность превзошла самые мрачные ее ожидания. Ну, во-первых, тот унизительный инцидент в такси, когда она сдуру решила, что муж Грейс станет отцом ее будущих детей. Каждый раз, когда Софи вспоминает об этом, ей хочется провалиться сквозь землю. Она снова и снова говорит себе, что стыдиться тут нечего. Она ведь не кинулась ему на шею с криком: «Любовь моя, наконец-то я тебя нашла!» Ну придумала себе какое-то несуществующее взаимное влечение. Что из того? Подумаешь! Со всеми случается. Согласитесь, маловероятно, чтобы Кэллум догадался, что она посмотрела на часы с целью запомнить точное время судьбоносной встречи, дабы рассказать потом их будущим детям.

Наверняка у каждого человека есть мысли, которыми он не стал бы делиться со всем светом. Многих посещают совершенно извращенные фантазии о том, что можно проделывать с животными или фруктами или о желании получить оплеуху от медсестры. Разница, конечно, в том, что мысли большинства людей надежно скрыты за их бесстрастными лицами, в то время как внезапный яркий румянец Софи может в любой момент выдать ее с головой.

В целом она уже вполне смирилась со своим румянцем. Это все-таки значительно лучше того ужасного нервного тика, которым страдал ее школьный друг Эдди Рипл. Это ведь даже не болезнь, а просто особенность организма. «Извините, я похожа на помидор, – говорит она окружающим. – Не волнуйтесь. Это не заразно».

Но Софи вовсе не хочется краснеть всякий раз при виде определенного человека, например Кэллума Тайдимена. Если она будет при каждой встрече с ним заливаться румянцем, люди наверняка это заметят и подумают, что Софи в него влюблена. Нет, такого допустить нельзя. В последний раз нечто подобное случилось с Софи, когда ей было пятнадцать. Она непроизвольно краснела всякий раз при виде мужчины, жившего в их доме на два этажа ниже. У мистера Фиска были большие усы, жена и трое маленьких детей. В нем не было абсолютно ничего привлекательного. В тот день в округе устроили барбекю-вечеринку. Софи ела сэндвич с колбасой и вдруг пришла в ужас, потому что представила себе, что вступила с соседом в интимную близость! Пенис мистера Фиска! Усы мистера Фиска, щекочущие ее верхнюю губу! Естественно, от таких мыслей Софи покраснела, а потом, подобно собаке Павлова, у которой при звоне возвещавшего обед колокольчика автоматически выделялась слюна – слышали про условные рефлексы? – непроизвольно заливалась румянцем всякий раз, когда видела, как мистер Фиск косит траву на лужайке, или моет машину, или беседует с ее отцом о крикете. Она испытала огромное облегчение, когда семейство соседа переехало в Аделаиду.

Итак, этот ланч – ее шанс прекратить подобное невротическое поведение в отношении Кэллума. Она подружится с Грейс и ее мужем, о чем просила в своем письме тетя Конни. Софи легко заводит новых друзей и гордится этим своим талантом. Если ей удастся не покраснеть в первые мгновения, все будет хорошо.

Конечно, проблема с Кэллумом может оказаться самой меньшей из бед, поскольку Софи не совсем уверена, с какой целью ее вообще пригласили сегодня на ланч. Как-то все это несколько странно.

На похоронах тети Конни Софи мечтала лишь о том, чтобы все поскорее закончилось и она могла бы наконец уйти. В голове не укладывалось, что она все же опоздала, чем привлекла внимание публики, а потом – о ужас! – оказалась на передней скамье вместе с членами семьи и рядом с Вероникой. Присутствующие на похоронах вытягивали шею и шушукались на ее счет добрых полчаса. Прямо за ней сидел Томас с женой Деборой и крошкой Лили на коленях. Софи чувствовала, как глаза Дебби торжествующе сверлят ее затылок, словно Дебора обошла соперницу на повороте и выиграла первый приз в лице Томаса. В какой-то момент Лили потянулась вперед и схватила Софи за волосы. «Извините, пожалуйста», – прошептала мать, отрывая ручонку дочери, но в голосе ее не слышалось сожаления. Может, Дебби специально подучила ребенка вырвать клок волос у бывшей папочкиной невесты?

После завершения панихиды Софи немного побеседовала с Энигмой и тетей Розой, и те спросили, придет ли она вечером на поминки.

– Мне пора возвращаться на работу, – извиняющимся тоном пояснила Софи.

– Мы так давно тебя не видели! – сказала Энигма. Софи видела, как плакала во время панихиды бабушка Вероники, но теперь она казалась вполне бодрой и во время разговора подкрашивала губы. – И очень соскучились! Ты должна как-нибудь навестить нас. А на Веронику не обращай внимания: подуется и перестанет. Характер у моей внучки не сахар. В детстве ее мало шлепали. А тебя шлепали? Я сторонница физических наказаний.

– О-о, постоянно, – солгала Софи.

На самом деле мама даже почти никогда не повышала на нее голос, а если вдруг такое случалось, то покупала потом дочери какое-нибудь лакомство.

– Обязательно заходи к нам, дорогая! Милости просим! – сказала Роза. – Конни бы наверняка… о господи, Конни…

Голос ее замер, и казалось, Роза забыла, о чем говорила. Она задумчиво смотрела своими светлыми глазами куда-то мимо Софи, тяжело опираясь на трость. В дорогом бирюзовом платье, роскошная ткань которого очень красиво переливалась на солнце, она напоминала престарелую фею.

– Вам очень к лицу это платье, – заметила Софи.

Роза всегда была ее любимицей среди трех старушек.

Роза моргнула и погладила ткань.

– Да. Красивое, правда? И ткань очень высокого качества. Это мой любимый цвет. Однажды я… ну да ладно. – Она нервно огляделась по сторонам, словно позабыв слова роли и ожидая подсказки.

– Гм-гм! – многозначительно произнесла Энигма. – У нас звоночек от Альцгеймера, да, дорогая?

Софи не поняла, о чем речь, но недоуменно хихикнула, а Энигма тоже фыркнула с довольным видом.

– Мы тут недавно смотрели телепередачу под названием «Звоночки от Альцгеймера». Забавно, правда? Я все время рассказываю об этом приятельницам. Некоторых это очень раздражает: говорят, мол, на себя посмотри. Конечно, может быть, я тоже страдаю старческим слабоумием: иногда и впрямь что-то забываю.

Софи тактично заметила:

– Я тоже вечно забываю, где оставила машину. Или, бывает, набираю номер, а потом не могу вспомнить, кому звоню.

К несчастью, как раз в тот момент, когда Софи и Энигма смеялись, из церкви появилась Вероника. При виде мило беседующей троицы ее буквально перекосило.

– Ах, детка, не делай такое страшное лицо! – сказала внучке Энигма. – А то раньше времени наживешь себе морщины!

– Бабушка, как ты только можешь! – Казалось, Вероника от обиды вот-вот разрыдается.

– Послушай, Вероника… – начала Софи, не зная еще, что скажет, но искренне сочувствуя в тот момент бывшей подруге.

– Не смей со мной разговаривать! – прошипела та.

Находящиеся поблизости гости, почуяв скандал, навострили уши.

– Довольно! – резко произнесла Энигма с таким решительным видом, что Софи показалось, что она сейчас стукнет Веронику.

– Мне и правда пора, – обреченно произнесла Софи. – Большое спасибо, что пригласили меня. Я замечательно провела время. Ну ладно, я пойду.

Она едва ли не бегом устремилась вперед, выкрикивая про себя: «О-О, ТЫ ЗАМЕЧАТЕЛЬНО ПРОВЕЛА ВРЕМЯ, ПРАВДА? НА ПОХОРОНАХ? ЭТО НАДО ЖЕ БЫЛО ТАКОЕ ЛЯПНУТЬ!»

Должно быть, под влиянием стресса в мозгу у Софи вдруг всплыли слова, которые мама заставляла ее повторять в машине, пока они ехали на чей-нибудь день рождения. Стандартная формула вежливости: «Большое спасибо, что пригласили меня, миссис Блейк. (Улыбайся. Не опускай голову. Смотри миссис Блейк в глаза.) Я замечательно провела время».

Замечательно провела время? Ну как можно быть такой дурой?! У нее покраснели даже пальцы на ногах.

Софи уже почти вырвалась на свободу, когда, выходя на улицу, услышала за спиной шаги и почувствовала легкое прикосновение к руке. Грейс. А она-то нацелилась было на мужчину, который каждую ночь спит с такой потрясающей красавицей. Безупречно гладкая кожа. Огромные зеленые глаза. Необыкновенно чувственные губы. Их даже сравнивать нельзя, они словно бы существа разной породы. Если Грейс газель, то Софи – крот.

– Я Грейс, кузина Томаса и Вероники, – представилась она. – Не знаю, помните ли вы меня. Кэллум сказал, вы вместе ехали в такси. Я хочу пригласить вас к нам на обед в следующую субботу.

– На обед? – слабым хриплым голосом недоуменно переспросила Софи.

– Ну да, мы с Кэллумом живем сейчас на острове, в доме моей матери. Я подумала, это будет здорово, потому что… – Грейс замолчала. Казалось, она безуспешно ищет причину, почему это будет здорово. Небось Роза с Энигмой вынудили ее пригласить Софи. – Потому что мы будем соседями! – закончила Грейс, выжидающе глядя на собеседницу.

Ее улыбка была восхитительной, но отстраненной. Грейс напоминала какую-нибудь мировую знаменитость, беседующую по видеосвязи со льстиво заискивающим журналистом.

Софи призадумалась, почему на свадьбе Вероники была просто очарована Грейс. Она обычно слегка недолюбливала тех, кто давал понять, что им безразлично, какое впечатление они на вас производят, потому что сама, чего уж греха таить, испытывала потребность нравиться окружающим. Иногда, разговаривая с кем-нибудь, Софи вдруг с отвращением ловила себя на том, что с готовностью наклоняется вперед, копируя жесты собеседника, двигаясь в такт с ним, кивая и улыбаясь, одобрительно посмеиваясь, сочувственно поддакивая и издавая удивленные восклицания: «Неужели? Правда? Шутите!» Людям вроде Грейс нет нужды менять язык тела, подстраиваясь под собеседника. Они всегда задают тон. Стоят себе, все такие элегантные и невозмутимые, а мелкие сошки вроде Софи суетятся вокруг них.

Что ж, Софи не станет плясать под ее дудку.

Мать научила ее деликатному искусству – неожиданно вспомнить о якобы назначенной встрече. Софи, как и Гретель, преуспела в этом и никогда не краснела, потому что важно было, чтобы собеседник не заподозрил обмана и не обиделся.

– В субботу? – живо произнесла она. – Это было бы замечательно. Я, кажется, свободна. Ах нет, постойте! – Она наморщила лоб и раздраженно хлопнула ладонью по сумке. – Нет, занята! Как раз в субботу я приглашена к подруге на день рождения. Право, очень жаль. Может быть, в другой раз.

– О-о… А как насчет воскресенья? – спросила Грейс, вдруг перестав быть холодной и словно умоляя Софи прийти на обед.

Что ж, если в ней действительно нуждаются, это совсем другое дело! Софи почувствовала, что сердце у нее тает. «Ты у нас такая отзывчивая, доченька», – говорил ей папа, сам очень отзывчивый человек. И Софи мигом защебетала с присущей ей жизнерадостностью:

– Ах, воскресенье меня вполне устраивает! Так мило, что вы меня пригласили!

И вот сейчас она едет знакомой дорогой, бросая мимолетные взгляды на реку, сегодня такую таинственную, синевато-серую благодаря нависающей над водой пелене жемчужного тумана.

Ничего, уже через несколько часов ланч так или иначе закончится, и вечером Софи встретится в пабе с Клэр, чтобы рассказать ей, как все прошло. Клэр обожает забавные истории, так что чем хуже все сложится, тем больше развлечет она подругу. В прошлый раз они с Клэр и ее любовником Свеном целый вечер оживленно обсуждали похороны Конни.

«Не кажется ли тебе, милая, – спрашивает себя Софи, – что ты тратишь слишком много драгоценного времени на то, чтобы развлекать своих подруг и их кавалеров?»

Влюбленные парочки любят приглашать Софи на ужин, сочувствуют ее недавним жизненным невзгодам, говоря друг другу: «Надо срочно найти ей кого-нибудь!» Мужчины при этом нагло флиртуют с ней, а женщины говорят, что якобы завидуют ее одиночеству. Софи подозревает, что после ее ухода секс у пары бывает лучше, чем обыкновенно. Она получает по меньшей мере одно приглашение на ужин в неделю. Одна парочка даже искренне предлагала ей разделить с ними квартиру и переехать в свободную комнату. По какой-то причине Софи считают идеальным третьим партнером в менаж-а-труа (без секса). Она дает людям нечто необходимое. Что именно, она не знает, но так приятно быть полезной.

Интересно, может быть, Грейс и Кэллум тоже ожидают, что Софи выступит в подобной роли? Вероятно, им интересно будет узнать о ее влечении к Кэллуму – это поможет оживить угасающие отношения. Хотя маловероятно, чтобы женщина с внешностью Грейс в этом нуждалась.

В лобовое стекло машины бьет дождь. Софи включает дворники и, чтобы лучше сконцентрироваться на дороге, слегка подается вперед. На этих длинных прямых трассах легко расслабиться и угодить в аварию.

И все-таки странно, что Грейс пригласила ее на ланч. А вдруг Софи собираются заставить пройти некую причудливую церемонию – посвящение в жители острова Скрибли-Гам, с песнопениями, воскурением фимиама и хождением по горячим углям? Или, возможно, вся семья, возмущенная завещанием тети Конни, намерена дружно оказать ей сопротивление. Они устроят этакое импровизированное заседание суда, и Вероника будет восседать в кресле судьи. Нетрудно догадаться, какой приговор вынесут Софи: «Признать подсудимую ВИНОВНОЙ!» Ей завяжут глаза и отведут со связанными за спиной руками на самую высокую точку острова, откуда сбросят на ужасные скалы, обрекая на верную смерть. Судя по всему, члены этой семейки, пожалуй, способны на убийство. Все они со странностями. Взять хотя бы таинственную историю младенца Манро. Посмотрите, что случилось с Элис и Джеком – последними, между прочим, жителями острова, не принадлежащими к их семье! Но вопреки всем их козням и коварным проискам Софи выживет! Разумеется, ей потребуется сложная пластическая операция, и несколько месяцев спустя она вернется на Скрибли-Гам, даже более красивая, чем Грейс (однако сохранив при этом свою неповторимую индивидуальность), чтобы обвинить их в преступлении. «Боже мой, кто эта загадочная женщина?» – разглядывая ее в монокль, спросит Кэллум, одетый как джентльмен эпохи Регентства.

Софи громко хохочет в машине над собственными фантазиями. У нее есть особый, немного непристойный смешок, – так она смеется только наедине с собой. Как любит повторять ее мама, во всем есть свои плюсы, и, будучи единственным ребенком в семье, Софи научилась без труда развлекать себя сама.

Съезжая с трассы на дорогу к Гласс-Бэй, Софи ощущает подъем, как это бывало в детстве, когда родители возили ее на остров на целый день. В этом месте отец всегда произносил одну и ту же шутку: «Остался всего какой-нибудь час пути, Софи!» – хотя на самом деле оставалось лишь несколько минут. Папа любит пошутить!

По радио звучат первые такты знакомой песни – хороший знак! Софи быстро прибавляет громкость и начинает подпевать. Она слушает эту песню уже много лет, но знает только припев, и, чтобы не останавливаться, ей приходится на ходу придумывать слова. Она энергично поет и хихикает, представляя, как глупо, должно быть, выглядит со стороны: лицо перекошено от мук творчества, а рот постоянно открывается и закрывается.

Софи подъезжает к парому в приподнятом настроении.

Глава 25

Габлет Макдаблет надумал убежать подальше от дома. Ему надоели и мама, и папа, и лучшая подруга Мелли, танцовщица из музыкальной шкатулки.

«ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!» – хотелось ему громко выкрикнуть. Но кричать не разрешалось: это некрасиво. Поэтому Габлет собирался сам по себе жить на Луне. Там будет темно, прохладно и тихо. Одетый в большой скафандр, он станет свободно парить в невесомости, делая гигантские шаги.

Или, может быть, Габлет просто убьет себя. Сделает харакири, как японский самурай. Или засунет дуло себе в рот и нажмет на курок. Он еще не решил.

Грейс причесывает Джейка к приходу Софи. Льет сильный дождь, и Кэллум с большим зонтом отправился на пристань встречать гостью.

Грейс впервые пользуется маленькой мягкой щеткой голубого цвета с медвежонком на ручке. Эта щетка лежала в огромной, обернутой целлофаном корзине, которую ей подарили коллеги на работе, когда она уходила в декрет. Все дружно охали и ахали, когда она доставала каждый новый предмет.

Ребенку, похоже, нравится, когда ему причесывают волосики. Он смотрит на нее снизу вверх задумчивым взглядом мудрого старичка. На обеих щечках у него некрасивые прыщики от потницы, что вроде бы вполне нормально, если верить тете Марджи и Энигме, но Грейс предпочла бы, чтобы их не было. «Лицо, которое может любить только мать», – бросив беглый взгляд в коляску, сказал Рон при последнем посещении, и сердце Грейс наполнила такая убийственная ярость, что ей пришлось отвернуться.

Она делает ребенку пробор, зачесывает ему волосы набок, и Джейк становится похожим на гангстера пятидесятых. Не хватает только галстука-бабочки. Потом она зачесывает волосы наверх, и он снова делается похожим на ребенка. У него такая мягкая голова.

Грейс представляет себе, как бьет его нежную головку ребром щетки – снова и снова. Джейк заплачет, но не попытается уклониться, потому что не умеет. Он будет лежать без движения, а его голова постепенно превратится в мешанину из крови и костей.

Грейс дрожит. Сердце ее сильно колотится.

Она встает с ребенком на руках и быстро подходит к коляске. Укладывая Джейка на спину, она прерывисто дышит.

Ребенок плачет, а она осторожно выходит из комнаты и останавливается в коридоре. Потом начинает молча молотить себя сжатыми кулаками по предплечьям и бедрам, хлопать по щекам. Ей очень больно.

Примерно через минуту она останавливается. Тело болит, щеки горят. Грейс делает несколько глубоких вдохов, а потом поворачивает голову и пробует улыбнуться пустому коридору – теплой, доброжелательной улыбкой, не предназначенной никому конкретно.

Ребенок хнычет. На улице снова принимается идти дождь.

– Ничего, – тихо говорит Грейс сыну и себе. – Все будет хорошо. Я непременно найду способ все уладить.

Когда Софи пекла торт, ей, согласно рецепту, потребовалась одна чашка измельченных грецких орехов. Сверху торт украшен сложным узором из половинок орехов, аккуратно вдавленных в глазурь.

Словом, ее подарок изобилует орехами, и это плохо, потому что у Грейс редкая форма аллергии – на орехи и семечки. Если она съест хотя бы маленький кусочек испеченного Софи торта, то у нее случится анафилактический шок. У бедняжки распухнут гортань и губы, участится сердцебиение, и она потеряет сознание, а через несколько секунд может и вовсе умереть. На всякий случай Грейс всегда носит с собой эпипен – специальный препарат, который вводится в ногу, прямо через одежду, и содержит адреналин.

– Какой красивый торт, – говорит хозяйка.

Они стоят на кухне, рассматривая смертельно опасное подношение Софи и слушая шум дождя, льющего с неослабевающей силой. Грейс держит ребенка на руках. На нижней губе у него висит капля молока, щеки раскраснелись. Джейк молотит ручками. Софи очарована нежным изгибом его темной головки.

– Сколько труда вы вложили в приготовление этого торта, – вздыхает Грейс. – Как жаль, что я не могу его попробовать.

– А мне очень жаль, что я вообще принесла его! – отвечает Софи, мысленно представляя себе, как загогочут, узнав о ее промахе, Клэр со Свеном.

– В этом нет вашей вины, – говорит Кэллум. – Откуда вам было знать?

Дело в том, что Софи на самом деле знала про аллергию. Как Вероника, так и ее брат не раз потчевали ее легендарной семейной историей о шестнадцатом дне рождения Томаса. Грейс тогда поцеловала мальчика, только что съевшего три куриных шашлычка с соусом из арахисового масла. После чего ее пришлось спешно переправлять через реку на катере дяди Джимми и везти в больницу на «скорой». Мальчик, которого она поцеловала, был настолько потрясен таким поворотом событий, что впоследствии стал геем. Очевидно, его мать до сих пор винит Грейс за то, что сын выбрал нетрадиционную сексуальную ориентацию.

Так что Софи как раз таки была в курсе, но когда пекла торт, это совершенно вылетело у нее из головы.

– На самом деле я знала про аллергию, но забыла, – признается она, безуспешно борясь с подступающим румянцем.

Слишком поздно. Вот оно! О черт! Софи просто ненавидит такие моменты, когда она вдруг краснеет, хотя в действительности вовсе не смущена. Не хватало еще убиваться из-за какого-то торта! Подумаешь, событие!

Однако лицо ее пылает. Вот же наказание! Шея горит и покрывается пятнами.

Она видит, как Кэллум и Грейс отводят глаза. «В следующий раз я изображу нервный тик», – думает Софи.

– Вообще-то, Томас и Вероника рассказывали мне про тот день рождения, на котором вы едва не умерли, – продолжает она как ни в чем не бывало, призывая на помощь тридцать лет опыта по части внезапного румянца.

– Ага! Семейная сага про любителя куриных шашлычков! – радуется Кэллум, глядя Софи прямо в глаза и улыбаясь, словно она и не покраснела. – Думаю, на самом деле наша гостья хотела устранить тебя, Грейс. К счастью, мы вовремя раскрыли ее коварный план. Софи выдали орехи, которыми она щедро украсила торт.

Черт возьми! До чего же все-таки обаятельный мужчина! Он ей действительно очень нравится.

– Люди все время забывают о моей дурацкой аллергии, – вежливо произносит Грейс, но в ее тоне ощущается холодок. – Даже моя мать забывает. Пожалуйста, не переживайте. Мой кусок съест Кэллум. Так или иначе, я сейчас не употребляю мучного, поскольку мне надо немного похудеть.

Грейс одета в джинсы и белоснежную блузку с длинным рукавом. Она такая высокая и стройная – само совершенство.

– Смотрите только, чтобы муж не поцеловал вас после того, как полакомится моим тортом, – немного дерзко поддразнивает ее Софи, словно они давние друзья.

Она почти примирилась со своим пылающим лицом, похожим на глупую маску.

– Ну что вы, я никогда не забываю про аллергию Грейс, – серьезно говорит Кэллум. – И помню, что в случае чего ей нужно срочно ввести эпипен.

По тому, как Кэллум смотрит на Грейс, видно, что он действительно обожает жену. Ну разумеется, как же иначе.

– Я съем два, нет – три куска торта, – продолжает он. – Чтобы вы не обижались, Софи, но потом тщательно прополощу рот дезинфицирующим средством.

– Вряд ли приятно целовать мужчину с продезинфицированным ртом, – замечает Софи.

– Придется мне из двух зол выбирать меньшее, – улыбается Грейс, и лицо ее моментально преображается.

На кухне воцаряется приятная атмосфера товарищества.

«О господи, – думает Софи, – кажется, я влюбляюсь в обоих».

Но улыбка сходит с лица Грейс, словно облако закрыло солнце, и она проявляет нетерпение:

– Ладно, проходите в гостиную, а я пока закончу с обедом. Жаль, что погода такая скверная, а то мы могли бы посидеть на террасе. Софи, не хотите подержать ребенка? Он только что поел и поэтому в хорошем настроении.

Гостья не успевает ответить, и Грейс передает ей сына.

Софи издает странный звук – «ха!», крепко прижимая к себе Джейка. Хотя она обожает ребятишек, но одновременно побаивается младенцев. Как у крестной матери девятерых детей (это требует больших затрат, и двоих крестников, к своему стыду, она втайне недолюбливает), у нее обширный опыт общения с молодыми матерями. В целом это весьма утомительно. Иногда такая мамочка дает ей подержать малыша, а потом сразу же выхватывает его или же сверлит Софи и ребенка настороженным взглядом, что лишь усугубляет нервозность.

Однако Грейс немедленно поворачивается к гостье спиной и начинает резать баклажан, с глухим стуком ударяя ножом по разделочной доске. Ее спина в белой блузке совершенно неподвижна. Софи представляет себе напряженное лицо хозяйки и вдруг ощущает необъяснимую жалость. Ей так и хочется спросить: «Что такое, милая? В чем дело?» Разумеется, это просто смешно: у Грейс наверняка сказочная жизнь.

Кэллум ведет Софи в гостиную. Она неловко ступает, боясь споткнуться или ударить обо что-нибудь головку ребенка. Она вечно задевает локтями дверные косяки. Стукни гостья их ребенка головой, Кэллум и Грейс, вероятно, не проявили бы такой же терпимости, что и в отношении орехового торта.

Гостиная, как и весь дом, отличается элегантностью, но одновременно и строгостью, как витрина магазина. Везде просто идеальный порядок. Цвета чересчур нейтральные. Поверхности чересчур блестящие.

– Вам нравится здесь жить? – спрашивает Софи Кэллума, после того как с облегчением садится за стол, держа ребенка на руках.

Кэллум устраивается во главе стола, рядом с ней. На нем джинсы, рубашка с длинным рукавом, а под ней – футболка. На лице щетина. На похоронах тетушки Конни Кэллум был тщательно выбрит, но, очевидно, дома в выходные он не бреется. Он производит впечатление увальня, но в то же время в нем есть что-то восхитительное. «Да уймись же ты ради бога, Софи! Уймись! Тебе, похоже, надо заняться с кем-нибудь сексом, и поскорей. Воздержание сводит тебя с ума. Только не вздумай снова покраснеть, а то я убью тебя – в смысле себя».

– Мне нравится жить на острове, – говорит Кэллум. – Это здорово. Но я не в восторге оттого, что живу в доме тещи. Для меня тут чересчур строго и чисто. Я вырос в доме, где было шестеро мальчишек.

– Так у вас пятеро братьев?

Наверняка хоть один из них холост. А что, это вариант! Может быть, у Кэллума есть брат-близнец? Отлично! В такси она не ошиблась. Она лишь немного перепутала братьев, что вполне объяснимо.

– Угу. Я самый младший. Теперь все уже давно обзавелись женами и детьми. Представляете, у моих родителей шестнадцать внуков! Джейк – самый маленький из них.

Ну вот, опять облом. Холостых мужчин не существует в природе. Вымерли как вид. Их разобрали еще в начале девяностых.

– Пятнадцать двоюродных братьев и сестер – вот здорово!

Кэллум наливает Софи белого совиньона. Потом отпивает из своего бокала и одобрительно причмокивает:

– Даже профан вроде меня понимает, что это действительно хорошее вино.

– Меня обучали с рождения. На каникулах родители обычно возили меня в Европу и учили правильно дегустировать вина.

– А нас родители возили в трейлере в пригород на шашлыки. Вы, наверное, росли избалованной маленькой принцессой?

– Если бы мне под матрас положили горошину, я не уснула бы ни на секунду.

Нет, вряд ли Кэллум испытывает к ней влечение. Просто муж красавицы Грейс настолько счастлив в браке, что может позволить себе полюбезничать с обыкновенной, ничем не примечательной незамужней гостьей.

Софи опускает взгляд на ребенка и делает то, что частенько делают женщины. Она задает не умеющему разговаривать младенцу вопрос, предназначенный для других людей:

– Ну и на кого же ты похож, Джейк? На маму или на папу?

Наклонившись вперед и глядя на сына, Кэллум услужливо отвечает Софи. Она ощущает запах его лосьона после бритья.

– Надеюсь, Джейк пойдет в Грейс, а не в меня. Пожалуй, пока он не похож ни на одного из нас. Мне кажется, он напоминает старую обезьянку.

– Маленькую такую, да?

Софи по-обезьяньи показывает зубы и издает стрекочущие звуки. Ребенок смотрит на нее блуждающими темными глазками, и вдруг уголки его рта неуверенно кривятся в попытке улыбнуться.

– Неужели это была улыбка? – Кэллум подается вперед, прижимаясь плечом к руке Софи. – Похоже, наш малыш впервые улыбнулся!

Взгляд Джейка перемещается на Кэллума, и он улыбается отцу широкой кривой улыбкой. Тот от восторга едва не сваливается со стула.

– Привет, дружок! И совсем ты не похож на обезьянку! Ничего подобного, ты у нас просто красавчик!

В груди у Софи щемит от нежности.

В этот момент входит Грейс с гигантским блюдом еды.

Кэллум обнимает жену за талию:

– Джейк нам улыбнулся! Жаль, ты не видела. Софи скорчила рожицу, и он впервые улыбнулся! Софи, изобразите еще раз обезьянку.

Чувствуя себя полной идиоткой, Софи без энтузиазма выполняет его просьбу, думая: «Представляю, как Грейс расстроена тем, что не видела первую улыбку своего сынишки».

Однако Джейка, очевидно, все это уже утомило, и он начинает капризничать. Когда Грейс наклоняется к нему, он запрокидывает головку, издавая пронзительный вопль.

– Ну вот, – произносит Грейс.

Софи ожидает, что мать возьмет у нее ребенка, но та лишь холодно улыбается и садится с другой стороны стола, указывая на блюдо.

– Всего лишь несколько закусок. Роллы с тунцом и овощами, брускетта и яйца, фаршированные копченой семгой. Ну и еще так, по мелочам.

– Господи, – неуверенно произносит Софи.

Ребенок продолжает плакать, и она храбро пытается укачать его, но толку от этого мало.

– Давайте заберу его, чтобы вы смогли нормально поесть, – говорит Кэллум. Он небрежно подхватывает сына и кладет себе на широкое плечо, похлопывая маленькую попку в подгузнике. Немного похныкав, малыш замолкает. Кэллум гладит пушистый затылок Джейка со словами: – Тебе придется потом улыбнуться маме, а иначе она решит, что мы все придумали.

Грейс даже не смотрит на малыша. Софи повидала разных молодых мам: одержимых в своей любви к ребенку, легкомысленных и равнодушных, слезливых и напуганных, а также изможденных, упорно твердящих о том, сколько часов им удалось поспать прошлой ночью. Но Грейс как будто не подходит ни к одной из этих категорий. Она похожа на женщину, изображающую мать в рекламе увлажняющего крема. В сущности, думает Софи, она очень странная.

И принимается нахваливать хозяйку:

– Угощение выглядит просто восхитительно, Грейс. И как только вы все успеваете с новорожденным? У меня есть подруги, которые рассказывают, что им некогда даже одеться утром, или сходить в туалет, или причесаться!

– Ну что вы, это не так уж и сложно.

– В семье Грейс очень серьезно относятся к еде, – поясняет Кэллум и откусывает больше половины фаршированного яйца. – В каждой семье обязательно есть какое-то увлечение. У нас, например, это музыка. А у вас какое, Софи?

– Даже не знаю. Хотя нет, знаю. Мы гедонисты. Мы очень серьезно относимся к тому, чтобы получать от жизни удовольствие. Мои родители всегда заранее и весьма педантично планируют выходные, дабы получить максимум удовольствия.

– Это здорово, – говорит Кэллум. – А мои родители начинают нервничать, если дела слишком долго идут хорошо.

– Какая противоположность гедонизму? – спрашивает Грейс. – Полагаю, мазохизм. Это как раз относится к моей матери. Она планирует свою жизнь так, чтобы получить максимум мучений.

Она улыбается Софи, складывая пополам ломтик ветчины прошутто и заворачивая его в вяленый помидор. И вовсе даже Грейс не странная, а абсолютно нормальная. Софи, очевидно, просто необъективно относится к ней из-за ее красоты. Красивые люди, скорее всего, страдают из-за ужасной дискриминации, как и все прочие другие меньшинства. Софи следует расценивать красоту Грейс как некий недостаток, наподобие внезапного румянца. Ха-ха, очень смешно.

– Если не ошибаюсь, ваша мама сейчас путешествует по миру, да? – спрашивает Софи. – По-моему, не очень похоже на проявление мазохизма.

– Послушать ее, так повсюду слишком грязно, слишком дорого, слишком жарко – или просто не так, как она привыкла. Она сейчас упивается какими-то экзотическими, интернациональными страданиями.

– Кажется, он уснул. – Кэллум слегка поворачивает плечо, чтобы показать им розовое личико спящего Джейка. – Я уложу его в кроватку.

– Нет-нет, – говорит Грейс. – Я сама.

Она забирает сына и надолго уходит из гостиной. Кэллум вновь наполняет бокал Софи и начинает расспрашивать о ее музыкальных пристрастиях. «Ковбой Джанкис» вызывают у него искреннее одобрение, «Перл Джем» – недоумение, а при упоминании Шанайи Твейн собеседник слегка кривит губы. Когда Софи признается, что обожает саундтрек к «Титанику», Кэллум корчит рожу и, подавившись глотком вина, машет руками, чтобы она остановилась.

Когда Грейс входит в комнату, они дружно смеются, но моментально останавливаются и поворачиваются к ней с нарочитыми улыбками, чтобы она поняла: им весело, но не слишком.

– «Титаник», – невнятно объясняет Софи.

– Боюсь, музыкальные вкусы нашей гостьи несколько меня шокировали, – говорит Кэллум.

– Ах, а я вот в музыке вообще ничего не понимаю, – усаживаясь рядом, произносит Грейс.

– Неправда, – откликается Кэллум.

– Нет, правда. – Грейс вновь поднимается. – Сейчас принесу горячее.

– Садись! – говорит Кэллум. – Я сам принесу. Ты и так весь день крутишься как белка в колесе.

– Давайте я вам помогу! – предлагает Софи и привстает со стула.

– Не стоит. – Грейс осаживает их, как расшалившихся щенков. – Сидите уж. Общайтесь!

И они остаются, вспоминая музыку своей юности, музыку восьмидесятых: «Роллинг стоунз», «Дюран-Дюран», Бой Джордж, Мадонна. Напевают друг другу фрагменты песен, продолжая хохотать. Оказывается, в 1986-м они были на одном и том же концерте группы «Псевдоэхо». («Возможно, мне судьбой было предначертано встретить его на том концерте, – думает Софи. – А я в перерыве отправилась в туалет освежить макияж».)

Постепенно светский разговор превращается в такого рода общение, какое бывает на вечеринке, когда вы оба выпили нужное количество алкоголя, наперебой смешите друг друга и знаете, что нравитесь друг другу, и вам нет дела до остальной компании, и вы так рады, потому что сначала не хотели сюда идти, а теперь с каждой минутой приближаетесь к первому поцелую; и ты знаешь, что после того как он тебя поцелует, то почти наверняка попросит у тебя номер телефона и почти наверняка позвонит.

Вот только одна маленькая поправочка: подобная эйфория обычно не предполагает присутствия на кухне красавицы-жены, занятой приготовлением обеда, и спящего младенца-сына в соседней комнате.

Это становится чуть-чуть опасным. Они флиртуют с самой идеей флирта. Чем там так долго занимается Грейс?

– Вино за обедом обычно ударяет мне в голову, – вдруг произносит Софи, словно бы что-то объясняя.

– Мне тоже. Пойду принесу воды, – отвечает Кэллум, словно бы тоже что-то объясняя.

Он встает, мимолетно встретившись с гостьей взглядом, и она понимает, как интуитивно понимают некоторые вещи, что в ином, параллельном мире Кэллум обязательно попросил бы у нее номер телефона; да, так оно наверняка и было бы, повстречайся они в свое время на концерте «Псевдоэха» или на воображаемой вечеринке. Софи не выдумала это внезапно возникшее взаимное влечение в такси. Просто ей, как всегда, не везет.

Неожиданно кто-то стучит в окно:

– Эй, хозяева!

Кэллум и Софи подскакивают. На террасе две женские фигуры, проходя мимо них к двери, ручками зонтов стучат по стеклу.

– Энигма и тетя Роза, – улыбается Кэллум с выражением, подозрительно напоминающим облегчение.

В столовую входят Энигма и тетя Роза, неловко стаскивая промокшие ярко-желтые плащи, стряхивая со спутанных волос воду и отдуваясь. Их морщинистые лица порозовели. Обеих явно воодушевляет собственная отвага, когда они произносят:

– Льет как из ведра!

– Я ничего не видела!

– Мы совершенно промокли!

Они падают на диван, увлеченные собственными переживаниями и приключениями, как преждевременно состарившиеся тинейджеры.

– Мы гоняли по острову на байках, дорогая, – объясняет Энигма Софи. – Мы настоящие лихачи! Господи ты боже мой, да у вас тут, похоже, превосходное белое вино? Мы с Розой выпьем по бокальчику – да, Роза?

– Думаю, скоро начнется сильнейшая гроза, – говорит ее спутница. – Люблю грозу. Особенно раскаты грома. Эти оглушительные бум-бум, как будто что-то рушится. Конни тоже их любила. В юности мы, бывало, во время грозы бегали по острову. Иногда сбрасывали с себя одежду. С террасы дома Конни ты увидишь прекрасные грозы, Софи.

Кэллум передает гостьям бокалы вина, и Софи замечает, что у Розы слегка дрожат руки.

В дверях появляется Грейс.

– Ну разве так можно? Вы же подхватите пневмонию, – укоризненно произносит она.

– Солнышко, ты говоришь точь-в-точь как твоя мать, – замечает Энигма.

– Останетесь на обед? – спрашивает Грейс.

– О нет, дорогая, мы и не мечтали об этом, а просто заглянули поздороваться с Софи, – говорит Энигма. – А что ты приготовила?

– Мамино фирменное ризотто с семгой.

– А-а, фирменное ризотто Лауры – с козьим сыром! Ну, можно, пожалуй, съесть немножко, правда, Роза? Мы теперь едим как птички. А хватит на всех?

– Все нормально, у нас много угощения. Кэллум, принеси им, пожалуйста, полотенца, а то обе промокли насквозь. Может быть, посушите волосы феном?

Софи наблюдает, как Грейс и Кэллум обмениваются взглядами. Вечером в постели они будут смеяться и сетовать по поводу этого неожиданного визита.

– Я хорошенько разотру вам головы, – обещает Кэллум.

– О-о, ты умеешь делать массаж? – кокетливо спрашивает Энигма.

Когда Кэллум и Грейс выходят из комнаты, обе старушки доверительно наклоняются к Софи.

– Мы принесли тебе ключи от дома Конни, – говорит Энигма.

Софи несколько озадачена. Во вторник у нее назначена встреча с поверенным Конни. Она предполагала, что вся процедура займет несколько недель. А тут еще возникла проблема с Вероникой.

– Но… гм… Вероника сказала, что вы… что члены семьи не в восторге оттого, что Конни завещала дом мне.

– О-о, она плутовка, эта Вероника, – с любовью произносит Роза.

– Не стоит обращать на нее внимание, – говорит Энигма. – Вечно она устраивает шум на пустом месте. Мы с Розой очень хотим, чтобы ты поскорее переехала на остров.

– А как же оформление документов? – спрашивает Софи.

– Мы терпеть не можем всякие формальности! – заявляет Энигма. – Нет смысла мешкать. Чем скорей, тем лучше.

– И потом, ты нужна саду, – добавляет Роза.

– Ты не будешь здесь скучать, – обещает Энигма. – Мы станем тебя навещать, когда только пожелаешь!

Роза лучезарно улыбается Софи:

– А когда тебе минет сорок, мы расскажем тебе правду об Элис и Джеке.

Энигма вздрагивает, вид у нее испуганный:

– Боже правый, Роза, да никак ты окончательно рехнулась?

– Почему? Надеюсь, я не перепутала возраст? Ну да, сорок. Все верно, Энигма. Конни сама ввела такое правило.

– Да, но мы же никогда никого не предупреждаем заранее! – взволнованно произносит Энигма, залпом выпивая вино, и поворачивается к Софи. – Не обращай внимания на Розу, детка, – говорит она. – Бедняжка так расстроена из-за Конни, что несет всякую чепуху.

– Все нормально, – откликается Софи.

Выходит, эти старухи знают, что на самом деле случилось с Элис и Джеком? Надо скорее рассказать родителям! Интересно, а Вероника в курсе? Вряд ли, ведь Веронике еще нет сорока.

– Хочу попросить тебя об одолжении, милая, – обращается к Софи Энигма.

– Да, конечно.

– Прошу тебя никому не говорить о том, что сказала сейчас Роза. Чепуха, конечно, но наши родственники могут расстроиться. Все это очень серьезно. Вернее, не так уж и серьезно! Но все же держи это в тайне. Хорошо, дорогая?

– Что это надо держать в тайне? – спрашивает Кэллум, неся охапку полотенец.

– У женщин свои секреты, – отвечает Софи, подмигивая Энигме.

Снаружи усиливается шум дождя, который барабанит по крыше, как будто кто-то усилил громкость.

– Начался град, – говорит Роза. – С одной стороны, здорово, но он может побить цветы. Конни это не понравилось бы.

Глава 26

На собрании «Взвешенных людей» Марджи слушает историю одной женщины о том, как ей удалось похудеть аж на шестьдесят килограммов – сбросить вес целого человека! О ней даже напечатали статью на четырех страницах в популярном женском журнале. Она имеет шанс выиграть титул «Чемпион года по похудению». Она вдохновляет, как кинозвезда. Раньше у этой дамочки был двадцать второй размер и она носила туники. Теперь у нее восьмой размер, и она носит кожаные брюки. Все присутствующие загипнотизированы этими блестящими черными штанами.

– Когда я была толстой, то презирала себя, – говорит женщина, широко разводя загорелые худые руки. – Слышали бы вы, как я разговаривала с собой. Просыпаясь по утрам, я говорила своему отражению в зеркале: «С добрым утром, жирная свинья!»

Все смеются немного нервным смехом.

– Интересно, кто-нибудь еще делает так? Это называется «негативный разговор с самим собой».

– Мне с собой беседовать без надобности, – откликается хорошенькая женщина, по виду ровесница Вероники. У нее круглые, как яблоки, щеки и обиженные глаза. – Со мной говорит муж. Он называет меня «щекастая толстуха». Хотя, между прочим, и сам отнюдь не похож на Брэда Питта.

– Готов поспорить, что не похож! – сердито выкрикивает с другого конца прохода какой-то мужчина. И внезапно смущается. – Ой! Я вовсе не хотел сказать, что вы… я это в хорошем смысле!

«Ах, дорогая, бросай-ка ты своего зануду, – думает Марджи. – Можешь выйти замуж за этого симпатичного мужчину и нарожать кучу прелестных пухлых детишек».

– Так вот, первым делом я изменила приветствие! – продолжает ораторша, поворачиваясь кругом, чтобы дать всем взглянуть на свой подтянутый кожаный зад. – Вместо «С добрым утром, жирная свинья!» я стала говорить: «С добрым утром, сексуальная богиня!» Знаете почему? Я скажу вам. Потому что тело верит разуму.

Сидящий рядом с Марджи мужчина неловко ерзает на стуле и наклоняется к ней:

– Мисс Кожаные Штаны становится несколько утомительной, вам не кажется?

У мужчины багровое лицо и двойной подбородок. Рон назвал бы его «В ожидании сердечного приступа».

Марджи нервно оглядывается по сторонам. Она никогда не разговаривала на занятиях в школе, но сейчас не хочет показаться невежливой. Вдруг бедняга так огорчится, что у него и впрямь случится сердечный приступ. Как мило, что он пытается рассмешить ее.

И она смело шепчет в ответ:

– Да, есть немного.

Сосед снова наклоняется к ней, и Марджи охватывает паника. «Довольно! Мы нарвемся на неприятности!» Она смотрит прямо перед собой, делая вид, что внимательно слушает говорящую женщину.

Мужчина сопит ей в ухо:

– Не желаете после собрания выпить со мной капучино?

Боже правый! Он же не пытается, как говорится, подцепить ее? Вероятно, ему просто одиноко. Может быть, он хочет продать ей что-то. Или он добрый христианин. Или – опасный чудак!

– Хорошо, – шепчет Марджи в ответ.

* * *

Софи с матерью в городе, в корейской бане. Они ходят туда уже много лет, с тех пор, когда Софи была подростком. Сначала им делают пилинг тела, после чего они подолгу отмокают в ванне, потом наслаждаются чаем в китайском квартале, устраивают шопинг и наконец пьют коктейли в «Опера-бар».

Они сидят в бассейне с горячей водой, прислонившись головой к стене. Сквозь пар видно, как вокруг бродят обнаженные женские фигуры, иногда погружаясь в воду. Все украдкой разглядывает друг друга сквозь полуопущенные ресницы.

Софи рассказывает матери, как, изобразив обезьянку, вызвала у Джейка первую улыбку.

– Он такой славный, – говорит она.

– А ты никогда не думала о том, чтобы самой завести ребенка?

От жары волосы Гретель завились колечками, а на щеках проступили лихорадочные розовые пятна.

– Ну, думала иногда, – признается Софи, застигнутая внезапной печалью. – Но теперь уже поздно: мой поезд ушел, правда? Я вряд ли стану матерью, и надо с этим смириться. Как представлю, что мне скоро стукнет сорок, так передо мной словно бы захлопывается большая железная дверь. У меня практически не осталось времени на то, чтобы встретить кого-нибудь подходящего и обзавестись потомством. Никакой трагедии в этом, разумеется, нет, но, знаешь, мама, иногда мне ужасно хочется иметь ребенка.

– Ах, Софи! – Гретель выпрямляется и взволнованно похлопывает дочь по плечу. – Милая! Ты не права! Время еще есть! Просто надо этим заняться вплотную. Солнышко, я и не представляла, что для тебя это так важно. Какая же я глупая! Я почему-то думала, что тебе вполне достаточно карьеры. О господи, как же нам все устроить?

Она в смятении оглядывается по сторонам, словно ожидая увидеть бесхозного ребенка, которого можно быстренько схватить и вручить Софи.

Сидящая рядом холеная брюнетка доверительно наклоняется к ним:

– Извините, что вмешиваюсь, но я случайно услышала ваш разговор. У меня есть одна знакомая: она тоже одинокая и решила обзавестись ребенком. Знаете, как она решила эту проблему? Да очень просто! Пошла в банк спермы и выбрала там подходящего донора. В картотеке имеются его данные: высокий, рыжий, увлекается дайвингом, тайской кухней и игрой на скрипке. Моя знакомая просто счастлива: сказала, что всегда мечтала о рыжеволосом ребенке.

– Боже правый, – щурится Гретель.

– Как жаль, что она не встретила этого рыжеволосого донора на курсах тайской кухни и не влюбилась в него, – вздыхает Софи.

– Ах, так вы любительница романтики, – говорит брюнетка. – Готова поспорить, вы верите в судьбу и прочую чепуху. – Она толкает локтем сидящую рядом женщину. – Кэтлин, это по твоей части. – И объясняет Софи и Гретель: – Кэтлин у нас экстрасенс. Что ни скажет – все в точку!

Кэтлин, не открывая глаз, упрекает подругу:

– Ну что за манера! Тебе понравилось бы, если бы я ходила по бане, предлагая, чтобы ты бесплатно стригла людей? Если кто интересуется, пусть запишется и придет ко мне на прием, я проведу сеанс.

Но брюнетка совершенно не смущается:

– Ладно тебе, не будь стервой. Покажи, на что ты способна.

– Не беспокойтесь, – говорит Софи. – Я вовсе не хочу вас утруждать. И огромное спасибо за участие.

Кэтлин со стоном приподнимается и искоса смотрит на Софи.

– У вас сильная аура, – раздраженно произносит она.

– О, прекрасно, дорогая, – говорит Гретель.

– Какого она цвета? – спрашивает брюнетка.

Экстрасенс прищуривается:

– Та-ак. Цвета жженого сахара.

– О, аура цвета жженого сахара! – Гретель в восторге. – Звучит восхитительно. А что это значит?

– Гм, в целом это означает положительные изменения в карьере.

– О-о… – У Гретель разочарованный вид. – Нас не особенно интересует карьера. А как насчет личной жизни?

Экстрасенс глубоко вздыхает:

– Дайте вашу руку.

Софи чувствует себя неловко:

– Большое спасибо, этого вполне достаточно. Лучше я возьму у вас номер телефона и запишусь на прием.

Однако Кэтлин профессиональным, твердым жестом берет ее руку.

– Так, – устало произносит она. – Линия жизни очень четкая. Прекрасно! Со здоровьем проблем нет.

– О да, Софи всегда была очень здоровой! – вставляет Гретель.

– Линия судьбы у вас тоже неплохая: длинная и глубокая, но с большим количеством разломов – другими словами, вы постоянно преодолеваете преграды.

– Верно, она преодолела множество преград, – глубокомысленно произносит Гретель. Слушая ее, можно подумать, будто Софи, по меньшей мере, была парализована и ей пришлось снова учиться ходить.

– Ладно. А вот с линией сердца все обстоит не так хорошо. Она какая-то… разбросанная. Я бы сказала, в любовных делах вы терпите фиаско.

– Благодарю, – говорит Софи.

– А как насчет детей? – спрашивает брюнетка. – У нее будут дети?

Экстрасенс подносит ладонь Софи ближе к лицу и с сожалением качает головой.

– Господи, ну и ну! Знаете, я никогда не встречала ничего подобного. Видите, вот здесь, под мизинцем, должны быть линии, указывающие на возможное число детей. Ну а у вас совершенно гладкая кожа…

– Спасибо, достаточно! – Гретель хватает дочь за руку. – Вряд ли возможно правильно читать по ладони, если кожа разбухла от воды. Вставай, Софи, нам пора идти.

– Всякий раз одно и то же. Люди хотят слышать про себя только хорошее, – пожимает плечами экстрасенс, сползая в воду по стене бассейна.

– Шарлатанка! – Дрожа от праведного материнского негодования, Гретель выскакивает из бассейна. – Пойдем, дорогая, пора пить китайский чай.

Софи безропотно следует за ней в раздевалку и там наконец дает волю смеху, который становится еще более неудержимым от яростного бормотания матери:

– Обманщица! Я ей покажу ауру цвета жженого сахара!

* * *

Вероника занимается в группе «Разбитые сердца» по особой методике, сочетающей бокс и аэробику.

Эта группа была создана в местном спортзале специально для людей, желающих реабилитироваться после болезненного разрыва отношений. Зал насквозь пропитался жгучим запахом недавних несчастий. Веронике это по душе. Хмурые мужчины и женщины занимаются под мелодии агрессивных, сотрясающих воздух песен вроде «Ты еще обо всем пожалеешь», «Я выживу, детка» и «Кто кого положит на лопатки». Тренер выкрикивает обычные команды наподобие «Поднять ногу!» вперемешку с мотивирующими замечаниями типа «Пора двигаться дальше!». Когда они боксируют, то по совету тренера должны представить себе, что бьют бывшего партнера: «Хук слева! Хук справа! Тебя бьют? Ударь в ответ! Разбей ему голову! Бум, бум, бах!» Позже, во время передышки, голос тренера становится почти что нежным. «Расслабьте правую ногу и дайте выход гневу. Расслабьте левую ногу и почувствуйте себя сильным. Вдохните. Выдохните. Пора начинать все сначала». Часто в этом месте с дальнего конца зала доносятся жалобные всхлипывания. Обычно Вероника уходит, не дожидаясь этой части. Она считает, что в передышке нет необходимости.

Вероника начала посещать занятия два года назад, после того как однажды утром ее ныне бывший муж Джонас как-то странно взглянул на нее и сказал: «Тебе не кажется, что нам лучше развестись?» В этот момент он подавал жене чашку чая. Она пролила чай на руку и обожглась. «Не знаю, кто тебе нужен, Вероника, – заявил он тогда. – Но абсолютно точно не я».

Большинству людей достаточно походить в такую группу «Разбитые сердца» пару месяцев, и их глаза перестают выражать растерянность. Их удары становятся менее яростными и более плавными. Они начинают смеяться и перестают хмуриться, что немного странно для тех, кто недавно пережил драму в личной жизни. В конце концов они перестают посещать эти занятия, отдавая свои исцеленные сердца более бодрым и оптимистичным мелодиям.

Но Вероника неделю за неделей продолжает приходить сюда. Пожалуй, ее разбитое Джонасом сердце исцелилось, но она всегда находит кого-то или что-то, вызывающее ее гнев.

Она сердится на ту заносчивую женщину-маркетолога, которая накануне вечером сказала Веронике, что она слишком много твердила на переговорах о консервированном тунце. (Разве это было неправильно? Разве не за это ей платят?) Она сердится на мужчину, который по дороге в спортивный зал свернул на ее полосу и, извиняясь, поднял руку, словно это все исправило! Вероника сердится на азиатскую девушку в красно-зеленом топике, которая постоянно машет не той ногой, что вся группа, и не замечает этого. Она злится на Софи за ее умение расположить к себе людей, на Грейс – за ее красоту, на тетю Конни – за то, что та любила покомандовать, а теперь вот умерла, на тетю Розу – за то, что она немного помешанная, на бабушку Энигму – из-за ее жизнерадостности, на Томаса – из-за его сентиментальности, на маму – из-за ее полноты и склонности вечно все драматизировать, на папу – за то, что жесток к маме. Вероника сердится даже на свою бывшую учительницу, которая несправедливо поставила ей плохую отметку в третьем классе. И на портниху, неудачно сшившую ей первое в жизни платье.

Она мысленно составляет из всех своих обидчиков гигантского борца сумо и снова и снова бьет его в большой отвислый живот.

– Ха! – кричит Вероника вместе со всей группой и в прыжке ударяет его ногой, а потом остервенело бьет по шее ребром ладони.

Борец сумо вздрагивает, но не падает.

По пути домой, продолжая отдуваться после интенсивных физических упражнений, Вероника слушает по радио интервью с психологом-криминалистом, который разъясняет разницу между серийными убийцами – мужчинами и женщинами.

Вероника прибавляет громкость. Ее интересуют убийства.

«Мужчины выслеживают, а женщины завлекают», – говорит психолог.

«Значит, мы завлекаем жертву своими неотразимыми уловками?» – игриво спрашивает женщина-интервьюер.

«Можно выразиться и так, – говорит психолог, очевидно довольный тем, что эта дура с ним кокетничает. – Теперь еще одна особенность: женщины, как правило, выбирают в качестве жертвы хорошо знакомого им человека».

«Ага! Будьте бдительны, дорогие радиослушатели! – вставляет журналистка. – Присмотритесь повнимательнее к своим женам и подругам!»

Вероника орет на нее:

– Заткнись, тупая овца! Дай послушать умного человека!

«Наиболее распространенный, чисто женский способ убийства – отравление», – продолжает психолог.

«Ах, я приготовила тебе чудесный ужин, дорогой!» – сдерживая смех, говорит журналистка.

Вероника наносит приемнику хук слева и сильно ударяет руку. Вот черт!

Она выключает радио и, скрежеща тормозами, подъезжает к светофору, на котором зажегся красный свет. Вероника ненавидит этот перекресток. Светофор явно неисправен. Только посмотрите, какая вопиющая несправедливость! Пока она здесь торчит, придуркам, поворачивающим направо, на Кондамин-стрит, уже дважды давали зеленый свет! Она, между прочим, писала об этом в местный совет. Наверное, надо самой сходить туда и лично разобраться с бюрократами, которые там сидят.

Впоследствии Вероника была поражена тем, насколько причудливо работает человеческий мозг. В то время как она сосредоточенно размышляла над проблемой неисправного светофора, ее подсознание, оказывается, обдумывало, с учетом только что полученной по радио информации, тему убийства. А потом – раз и подкинуло ей ясную, точную, четко сформулированную мысль. Можно, конечно, назвать это внезапной вспышкой озарения, хотя сейчас Вероника склоняется к тому, что всегда знала это, где-то на подсознательном уровне. Она интуитивно догадывалась, как все было на самом деле, еще будучи ребенком, когда впервые услышала (ЯВНО ВЫДУМАННУЮ!) историю про Элис и Джека.

Почти наверняка тетя Конни была убийцей.

Ну разумеется: Элис и Джек не просто исчезли. Их убили. Возможно, отравили ядом, коварно сбрызнув им тосты с корицей!

Вероника улыбается, не замечая того, что на светофоре зажегся зеленый свет и водитель сзади настойчиво сигналит.

Глава 27

Хочу, чтобы ровно в полночь Роза и Энигма развеяли мой прах со смотровой площадки Кингфишер. И вовсе не обязательно, чтобы их сопровождал кто-нибудь из молодых: уверена, что они прекрасно справятся и сами. Потом они должны выпить хорошего шампанского (можно взять то, которое я выиграла в лотерею, когда мы ходили в «Наследие») и закусить моими пирожками с корицей и грушей. Пирожки в морозильнике. Их надо разморозить и на 20 минут поставить в духовку. Когда Роза с Энигмой поднимутся на вершину, пирожки еще будут теплыми.

P. S. Девочки, когда будете развеивать мой прах, не подходите слишком близко к краю, а не то соединитесь со мной раньше времени.

– Это будет ее последнее полуночное пиршество на Кингфишер, – говорит Роза. – Помню, как мы ходили туда в первый раз. Мне тогда только-только исполнилось тринадцать.

– Для вас, ночных сов, это вполне подходит, – отвечает Энигма. – Лично я в полночь предпочитаю спать. Помню, как вы затащили меня туда, когда мне исполнилось тринадцать. Я просто засыпала на ходу.

– Чепуха. Тебе там очень понравилось, – возражает Роза.

– Ну конечно понравилось. Господи ты боже мой, что взять с неразумного ребенка, – вздыхает Энигма. – Но теперь я слишком стара для полуночных прогулок. Долго ты еще будешь ковыряться?

Роза почти закончила: она рисует на щеках Энигмы серебряную луну и звезды. Идентичный рисунок красуется и на ее собственном лице. Это была любимая картинка Конни. Она выбрала ее для своего пятидесятилетия и надела в тон ей синее платье с серебряной отделкой. Роза тогда также разрисовала лоб Джимми, изобразив там красочный восход. Она помнит, как Конни сидела на коленях у мужа, прижимаясь щекой к его щеке: «Противоположности по-прежнему сходятся! Даже сейчас, когда мы похожи на ископаемых!» На самом деле они были необыкновенно молоды, с удивлением понимает Роза, которая в то время считала их всех ужасно старыми.

– Раньше ты была более проворной, – проворчала Энигма.

– Раньше ты была более терпеливой.

Обмакнув кисточку в темно-синюю краску, Роза замечает, как дрожит у нее рука. Каждый день Розу неизменно расстраивает то, что тело перестает ее слушаться.

– Даже если и не получится идеально, то ничего страшного, – недовольно замечает Энигма. Она сидит напротив Розы, слегка запрокинув лицо и зажав в пальцах очки. – Все равно нас никто нас не увидит!

– Сиди спокойно и не испытывай мое терпение! – Роза говорит тем же строгим тоном, каким они с Конни разговаривали с Энигмой в детстве, когда та озорничала. Они подражали ворчливому тону собственной матери.

Энигма опускает голову и слегка выпячивает нижнюю губу. Роза поворачивается, чтобы обменяться глубокомысленным взглядом с Конни, и снова, в который уже раз, вспоминает, что сестры больше нет. Она никогда к этому не привыкнет. Каждый день она будет забывать и вспоминать, забывать и вспоминать.

Роза легкими мазками наносит серебряную краску в глубокие борозды морщин на щеках Энигмы. Когда она была маленькой девочкой, у нее была такая упругая и бархатистая кожа, что ее хотелось поцеловать.

– Давно ли ты была малышкой. Мы с Конни, бывало, всегда целовали тебя в затылок, – говорит она Энигме. – Мы осыпали тебя поцелуями. Ты помнишь это?

В ответ Энигма бубнит что-то невразумительное, но Роза чувствует, что ее лицо под кисточкой смягчается.

Когда Роза наконец заканчивает и они готовы идти, оказывается, что прах Конни исчез. Женщины злятся и ругают друг друга, но тут Энигма вспоминает, что поставила контейнер в холодильник.

– В холодильник? – переспрашивает Роза. – Ты думаешь, прах прокиснет?

– Понимаю, это звучит глупо, – оправдывается Энигма. Луна и звезды на лице придают ей проказливый вид. – Но я всегда на всякий случай убираю все в холодильник!

– Представляю, что сказала бы Конни!

– Она бы страшно разозлилась!

Переглянувшись, они опускаются на стулья и хихикают, закрыв лица ладонями.

На улице бодрящий холод. Роза с Энигмой напяливают на себя вязаные шапочки, шарфы и перчатки. Контейнер с прахом Конни заботливо укладывается в корзину для пикников вместе с горячими, завернутыми в фольгу пирожками и холодным шампанским.

– Только взгляни на звезды! – говорит Роза, когда они усаживаются на мотороллеры. – Такое ощущение, что сегодня для нас зажгли дополнительное освещение.

Они медленно едут вверх по извилистой, вымощенной плиткой дороге, ведущей к смотровой площадке Кингфишер. Роза испытывает чувство приятного ожидания, словно бы эта церемония все исправит, как будто, следуя инструкциям, которые Конни оставила в письме, они смогут вернуть ее.

На вершине Роза с Энигмой зажигают свечи и ставят их по краям коврика. Луна, похожая на огромную желтую монету, отражается в реке мерцающей дорожкой.

– Ты видела иллюстрации в последней книге Грейс про Габлета? – с гордостью произносит Роза. – Я сказала ей: «Это же полночь на Кингфишере». И она ответила: «Ты права, тетя Роза». Грейс – очень талантливая девочка. Я заметила это, еще когда ей было пять лет.

– Здесь очень красиво, – говорит Энигма. – Помнишь, как мы поднялись сюда в день моего сорокалетия? Кажется, это было только вчера. Конни тогда сказала: «Энигма, ты уже достаточно взрослая, чтобы узнать правду об Элис и Джеке!» Господи ты боже мой! Достаточно взрослая! Да я тогда казалась себе старухой!

– Я считала, что не обязательно ждать так долго, – отвечает Роза. – Но у Конни была своя теория: дескать, «сорок – это как раз тот возраст, когда человек уже достаточно зрел, но в то же время и достаточно молод, чтобы воспринять откровение». Якобы этому имелось какое-то научное подтверждение. Но на самом деле она просто все выдумала! Конни всегда была такой самоуверенной, правда? А вот я, наоборот, вечно во всем сомневаюсь.

Энигма смотрит на нее со странным выражением. Луна и звезды на ее лице сморщиваются от сочувствия.

– Ты начинаешь беспокоить меня, Роза. Уж не сходишь ли ты с ума? Ты говорила Софи такие вещи! Если ты свихнешься, я этого не переживу!

– Ничего я не свихнулась, – успокаивает ее Роза. – Просто потрясена смертью Конни.

Впервые произнеся слова «смерть Конни», она чувствует, как холод леденит ей душу.

Роза берет урну с прахом и подходит к заборчику, который Джимми установил после войны.

– Мы сделаем это вместе, – говорит она Энигме. – Давай.

– Но до полуночи еще минут двадцать.

– Не выдумывай! Конни не обидится, если мы начнем немного раньше.

И тут возникает проблема: Розе никак не отвинтить крышку урны.

– Черт подери! – ругается она.

– Дай сюда, – просит Энигма. Она стучит по краю крышки ножом, вынутым из корзины. – Так всегда делает Марджи, когда открывает томатную пасту.

– Ничего не получается, – вздыхает Роза.

Энигма ворчит, но отвинчивает крышку и протягивает ее Розе:

– Ну вот, готово!

Они держат урну вместе, их руки переплетены.

– Наверное, надо что-то сказать, – говорит Энигма.

– Прощай, Конни! – произносит Роза. – Спасибо тебе за пирожки с корицей и грушей! Спасибо за то, что всегда была такой сильной и умной! Нам будет тебя не хватать!

– Мы любим тебя! – Энигма рыдает. – Мы постараемся, чтобы на Скрибли-Гам все осталось по-прежнему!

Они вместе вытряхивают содержимое урны и смотрят, как легкий серый пепел опускается на освещенную луной реку.

– Господи ты боже мой! – сквозь слезы бормочет Энигма. – Прах Конни выглядит в точности как пыль, которую я вытряхиваю из пылесоса.

А у Розы с души словно бы камень упал, и она плачет, впервые после смерти старшей сестры.

Глава 28

Закрыв глаза, Марджи в черном купальнике стоит у себя в спальне перед зеркальным шкафом.

Она много лет избегала смотреть на свое отражение в купальнике и быстро отводила глаза, если вдруг в таком виде проходила мимо зеркала. И вот, хотя сейчас зима в самом разгаре, пришло, как говорится, время держать ответ.

Потому что завтра Марджи намерена позволить едва знакомому мужчине сфотографировать ее в купальном костюме.

«У меня есть к вам предложение», – сказал тогда мужчина из группы «Взвешенные люди», помешивая капучино с обезжиренным молоком. Марджи до сих пор и сама не верит, что согласилась. Причем сразу же. Даже толком не подумав. «Ну конечно я согласна», – сказала она.

Это было совершенно на нее не похоже. Она говорила как уверенная в себе американка, героиня какого-нибудь телешоу. Это было очень странно.

Марджи делает глубокий вдох и открывает глаза. Потом прищуривается. Расплывчатая фигура прищуривается ей в ответ.

Она вздыхает. Ну и куда на этот раз подевались очки? Несколько минут побродив по дому и восстанавливая порядок действий – «Значит, я вошла в дом, и зазвонил телефон, а я ужасно хотела в туалет», – Марджи наконец находит очки на тумбочке, надевает их и снова встает перед зеркалом с закрытыми глазами.

Вряд ли все так ужасно. Или?..

Когда Рон видит жену в купальном костюме, он заводит разговор о выброшенных на берег китах. Нет, он не говорит прямо: «Знаешь, Марджи, ты похожа на выброшенного на берег кита». Просто Рон с невинно-лукавым выражением принимается рассказывать что-то про китов. У него целый набор таких историй. И есть любимая: она повествует о выброшенном на берег в Орегоне ките, труп которого местные власти решили подорвать динамитом. Очевидно, чиновники полагали, что кит распадется на порционные куски, которые съедят чайки.

«Нет, ты вообрази! – с неизменным энтузиазмом говорит Рон. – Огромные шматы вонючей ворвани падают с неба. Только янки могли до такого додуматься, а?»

«С какой целью ты рассказываешь мне эту историю? – всегда спрашивает Марджи. – Ненавижу ее! Бедный кит!»

«Ни с какой, – неизменно отвечает Рон. – Просто вспомнилось».

Когда Рон и Марджи поженились, он, бывало, прятал ее ночные рубашки, чтобы она спала голой. Когда в семидесятые она надевала свое красное, вязанное крючком бикини, муж смущал ее тем, что, сунув два пальца в рот, присвистывал от восхищения. В те годы он не знал никаких историй о выброшенных на берег китах.

– Раз, два, три, – вслух считает Марджи. Потом открывает глаза. – Господи помилуй!

Все обстоит хуже, чем она думала. Белая плоть в складках, как у куриной тушки. Отвислые, мешковатые предплечья. Бедра словно свиные сосиски. А живот! О боже, живот сильно смахивает на огромную дыню.

Что случилось с хорошенькой миниатюрной Марджи Макнаб, обладавшей талией в двадцать три дюйма? Всегда на один дюйм меньше, чем у сестры! (Предмет тайной гордости Маргарет: как Лаура ни старалась, но сравняться с ней не могла!) До рождения Вероники Марджи еще влезала в свадебное платье.

Единственное утешение состоит в том, что ее новый друг в плавках наверняка выглядит не лучше.

И Маргарет вспоминает, как он сидел напротив нее в кафе. «Он очень… широкий, – подумала тогда Марджи. – Его тело расползается прямо на глазах».

Хотя, конечно, толстый мужчина не так жалок, как толстая женщина.

Ее нового друга зовут Рон. Казалось бы, узнав о таком совпадении, она должна была удивленно воскликнуть: «Надо же! Моего мужа зовут точно так же!» Но Маргарет этого почему-то не сделала. Она вообще избегала упоминать про своего супруга. Вместо этого она сосредоточилась на Толстом Роне и его затее.

«Нет, – решает Маргарет, – он не Толстый Рон. Это жестоко. Лучше буду называть его Пухлый Рон. Очень милое прозвище, этакий веселый персонаж из сказки».

«Думаю, это будет забавно, – сказал тогда Пухлый Рон, – если не сказать больше».

«Ага, просто обхохочешься», – ответила Марджи своим новым тоном уверенной американки.

Потом она протянула ему руку для рукопожатия. Раньше Маргарет никогда первой не протягивала руку мужчинам. Она превращается в эмансипированную дамочку!

«Да уж, просто обхохочешься, – думает Марджи, снимая очки, чтобы толстая дама в зеркале вновь расплылась. – А что, вполне возможно, что я еще покажу им всем, на что способна. Почему бы и нет?»

Глава 29

– Если ты уйдешь и станешь жить на Луне, мне будет очень-очень грустно, – с несчастным видом сказала Мелли, танцовщица из музыкальной шкатулки.

Габлет рассердился:

– Не заставляй меня чувствовать вину, ты, розовая расфуфыренная сучка!

Мелли заплакала:

– Зачем ты меня обижаешь?

Она встала на пуанты и закружилась так быстро, что слезы брызнули у нее из глаз, совсем как вода из садового пульверизатора.

Габлет топнул ногой:

– Ну, блин!

Потом ему в голову пришла умная мысль. Он найдет для Мелли НОВОГО лучшего друга, чтобы она не чувствовала себя одинокой, когда он отправится на Луну. Это была НЕОБЫЧАЙНО умная мысль!

После визита Софи ребенок стал улыбаться. Грейс снимала его, улыбающегося отцу, цифровым фотоаппаратом и посылала снимки по электронной почте подругам и родственникам. Она отпечатала тридцать копий одного из снимков и сделала из них прелестные открытки, поблагодарив всех, кто прислал им подарки. Вообще-то, это было совершенно не похоже на Грейс; скорее уж, рассылать такие милые открытки в духе Софи. Текст на обороте везде был разный: «Твоя погремушка – любимая игрушка Джейка!» «Джейк выглядит очаровательно в твоих ползунках!»; «Твой плюшевый мишка – любимая игрушка Джейка!» Она разложила послания по конвертам, написала адреса, наклеила марки и отнесла на почту. Это занятие потребовало от Грейс столь колоссальных усилий, что, опустив конверты в почтовый ящик, она почувствовала такое облегчение, словно написала диссертацию или пробежала марафон.

«Боже правый, самодельные открытки! – немного язвительно сказала на следующий день одна подруга. – Вы только посмотрите на эту суперженщину! Знаешь, Грейс, не обязательно всегда быть такой идеальной. Дай шанс и нам, простым смертным».

Грейс повесила трубку и с воплем швырнула аппарат в стену: «Ну, блин, чтоб тебя!» На стене осталась отметина, и она потом долго отскабливала пятно.

Сейчас Грейс сидит за кухонным столом и оплачивает по телефону счета, а Джейк лежит в креслице-качалке, которое подарила тетя Марджи.

«Дебора отказалась взять его для Лили, – призналась Марджи Грейс, когда принесла креслице. – Я не стала настаивать, не желая выглядеть надоедливой свекровью. Хотя мне очень хотелось сказать: „Знаешь, дорогая, в детстве твой муж часами гукал, лежа на этом самом креслице и дрыгая толстыми ножками“. О господи, это ужасно, но я предпочла бы, чтобы на месте Деборы была Софи».

Грейс одной ногой качает креслице, переведя телефон в тональный режим и послушно набирая цифры, названные роботом.

Джейк хмурится, пробуя произнести новый звук – издает низкое, гудящее гуканье. Гукая, он лучезарно улыбается матери: «Ты слышала?»

Ребенок очарователен. Она это видит. Просто ничего не чувствует. Она смотрит на него, и таким противным и ужасным кажется, что она ничего не испытывает по отношению к этому воркующему, гукающему малышу. Грейс просто не в состоянии улыбнуться ему в ответ. Даже когда она делает громадное усилие, пытаясь выдавить из себя любовь, как недавно выталкивала ребенка из своего тела, она не чувствует ничего. Это какой-то замкнутый круг: чем больше она старается, тем меньше у нее получается.

Грейс вспоминает тот день, когда к ним на ланч пришла Софи. Она тогда стояла в дверях с блюдом, наблюдая, как муж наклонился к гостье, чтобы увидеть первую улыбку Джейка. Софи скорчила смешную рожицу. А Кэллум положил руку ей на плечо. Оба они выглядели так естественно. Нормальные, настоящие, чувствующие люди. Когда Грейс заставила себя войти, она почувствовала себя так, как в юности на танцевальной площадке в окружении крутящихся фигур, – щеки напряжены в неестественной улыбке, тело словно каменное. Она и раньше знала, что держится немного неестественно. И теперь лишний раз в этом убедилась. Эмоции Грейс всегда были какими-то неправильными. Познакомившись с Кэллумом, она подумала, что он спас ее, но, очевидно, это было лишь на время.

Ничего, всем будет лучше без нее. Вокруг будет больше смеха. Проблема в том, что Кэллум так не считает. Что удивительно, он по-прежнему любит Грейс. Похоже, он искренне скучает без нее, даже если они расстаются всего лишь на один вечер. Он будет сильно переживать. Кэллум в глубине души старомодный мужчина, для которого очень важны семейные ценности. Он любит повторять «моя супруга». Когда они только поженились, он постоянно это твердил. Ему нужна жена, а ребенку нужна мать, а иначе кто станет заботиться о малыше, пока Кэллум на работе? Не отдавать же ребенка в ясли! Кэллум будет переживать за сына, плохо питаться, дом превратится в свинарник, и Джейк начнет постоянно простужаться, как это всегда бывает в детских учреждениях, – нет, так не пойдет.

Грейс должна подготовить себе замену: ей нужна дублерша, ждущая своего часа, женщина, являющаяся почти членом семьи, не просто желающая исполнять вместо нее эту роль, но, самое главное, лучше для этого подготовленная.

И очевидно, что Софи Ханивел – идеальная кандидатка, она просто предназначена для того, чтобы быть женой и матерью.

Смутная мысль, впервые пришедшая в голову Грейс на похоронах, начинает обретать форму вполне логичного плана. Когда она увидела, с какой жадностью Софи смотрит на Кэллума и Джейка, то испытала непреодолимое желание отдать ей их обоих, увидеть, как Софи обрадуется этому подарку. «Вот, возьми. Они твои. Нет, правда. Можешь забрать их себе. Они тебе больше подходят».

Было совершенно очевидно, что Софи нравится Кэллум, а по тому, как они болтали за обедом, нетрудно было догадаться, что и она нравится Кэллуму. Грейс оставалось лишь раздуть эту искру взаимного притяжения в нечто большее. Если Софи и Кэллум начали влюбляться друг в друга, Грейс может оставить их, не чувствуя себя при этом виноватой. Она может просто исчезнуть.

Софи – милая, добрая, умная девушка, которой никогда не придет в голову колотить младенца по голове щеткой для волос. Она корчит смешные рожицы. Она беседует с Кэллумом о музыке. Софи, в отличие от нее самой, хорошо впишется в огромный круг общительных знакомых Кэллума. Софи заставила Кэллума разразиться этим безудержным юношеским гоготом, которого Грейс давно не слышала, и она же вызвала у Джейка его первую улыбку. Мало того, она заставила улыбнуться даже Грейс. Боже правый! Джейку будет гораздо лучше с Софи в роли мамы. В конце концов, бабушку Энигму воспитывали совершенно посторонние люди, тетя Конни и тетя Роза, и посмотрите, как счастливо сложилась у нее жизнь! Грейс всего лишь следует прекрасной семейной традиции – передавать детей более подходящим людям.

Как удачно, что завтра Софи переезжает в дом тети Конни. Теперь значительно легче будет сделать так, чтобы Кэллум и Софи проводили вместе больше времени. Поскольку они вот-вот влюбятся друг в друга, Грейс будет легче исчезнуть.

Одна чайная ложка кунжута, и она перестанет кому-либо мешать. Нет нужды принимать снотворное или прыгать со скалы. Грейс уже представляет себе, как у нее начнет распухать горло и она задохнется. Ужасно, конечно, но придется потерпеть, тем более что это займет всего несколько минут, а потом наступит блаженное небытие.

Глава 30

За окном поют птицы. На лицо упал солнечный луч. Плеск воды. Соленый воздух. Половицы, пахнущие мастикой.

В первое свое утро в доме тети Конни Софи открывает глаза с ощущением праздника, чувствуя, что пьяна от счастья. Она знает, что навсегда запомнит этот период своей жизни, как запоминаешь первые несколько месяцев нового романа – это время со своим особым запахом и вкусом, время, когда все вокруг – даже самые обычные вещи вроде занавески в душе – кажется более четким и значительным, как будто ты принял галлюциногенный наркотик, как будто до этого все твои чувства были приглушены. Софи влюблена в этот дом. Он настолько хорош, что ей хочется смеяться. Бабочки, неожиданно вспорхнувшие в коридоре прямо перед ней; отливающие золотом в лучах полуденного солнца натертые половицы; постоянный шум реки; удивительная птица кукабарра; современная посудомоечная машина, до блеска отмывающая стаканы; смешной фарфоровый держатель для туалетной бумаги!

Кто бы мог подумать, что одинокая женщина может быть такой счастливой. Софи хмурится. Но тут же вновь улыбается: все же в этом ощущении опьяняющего счастья есть что-то слегка сексуальное. Собственное тело кажется ей мягким и податливым, словно она проснулась после ночи неспешных любовных утех. Не так Софи ожидала чувствовать себя, переехав в дом старушки. Наверное, у Джимми с Конни была замечательная сексуальная жизнь, вот атмосфера дома за долгие годы и пропиталась этим насквозь.

Софи томно закидывает руки за голову. Ночью ей определенно снились какие-то сладкие сны. Было много поцелуев. Любовных, романтических поцелуев. С неким широкоплечим мужчиной. Они вместе плыли в лодке. Так кто же был тем парнем?

Ой! Это ничего не значит. Не в твоей власти запретить человеку присниться тебе и начать без разрешения целовать.

Ммм… И вовсе ни к чему зацикливаться именно на этой теме.

Как бы то ни было, Софи очень счастлива, и сейчас ей совсем не нужен мужчина. Может быть, и в самом деле – она озорно ухмыляется, глядя в потолок, – пора приобрести симпатичный, дорогой… вибратор! Забыть все эти романтические бредни и смотреть на вещи практически. Клэр давно уже предлагает подарить ей на день рождения эту штуковину. («Когда спешишь, вибраторы просто идеальны», – сказала ей Клэр. «Я никогда не тороплюсь достичь оргазма», – парировала Софи.) Да, пение птиц, плеск речной воды и… тихое жужжание вполне современного вибратора.

Софи громко хохочет.

И стоит ли заморачиваться тем, что у нее нет детей? Зачем Софи эти вечно чумазые, шумные, неблагодарные существа? Нет ребенка, и ладно! Вот у Конни или у Розы тоже не было детей, но они жили вполне счастливо. Интересно, а пользовались они когда-нибудь вибраторами?

Софи становится стыдно: хватит уже думать о глупостях!

И вообще, пора вставать. Дом доверху заполнен коробками. Сегодня к ней в гости приедут родители. Отец привезет ящик с инструментами, лампочки, проволоку для плавких предохранителей и крючки для картин. Нахмурившись, он будет простукивать стены кулаком. Озаботится такими вещами, как подача горячей воды и охранная сигнализация. Ему не нравится, что дочь въехала в дом, не оформив должным образом документы на право владения собственностью. Пока она лишь имела краткий разговор по телефону с поверенным тети Конни. В отличие от Энигмы и Розы, Ганс считает, что без документов никак нельзя. Мать Софи привезет бутылку шампанского, коробку шоколадных конфет, пену для ванны и несколько новых романов эпохи Регентства. Гретель будет кружиться по дому, делая вид, что она здесь хозяйка: «Вот я ужинаю! Вот говорю по телефону!»

Еще несколько минут, и Софи встанет.

Потолок супружеской спальни Конни и Джимми смыкается под острыми углами с карнизами, украшенными чудесной резьбой. Задержавшись взглядом на карнизах, Софи понимает, что там вырезаны листья эвкалипта. Она припоминает, как Конни говорила ей, что дизайн всех карнизов и плитки в доме выполнила Роза, вдохновившись пейзажами острова. Приподняв голову, Софи видит реку через незашторенные венецианские окна. Когда лежишь здесь, кажется, что плывешь в лодке по реке.

Софи с детства приучили посылать милые благодарственные письма, написанные на красивой почтовой бумаге. Ужасно жаль, что она не может отправить такое письмо тете Конни: «Дорогая тетя Конни, благодарю Вас за мою совершенно новую жизнь. Как же Вы угадали с подарком».

* * *

Секс утром. Сонный, липкий, уютный. Как секс в палатке. Или в спальном мешке. Он быстрее, тише и немного порочнее секса ночью. Незамысловатое, дающее удовлетворение любовное соитие.

Суббота, шесть часов утра. Кэллум Тайдимен лежит на своей половине кровати, испытывая эрекцию, глядя на кремовые занавески тещи и размышляя об утреннем сексе. Он думает о том, что всего несколько месяцев назад мог просто повернуться и привлечь Грейс к себе, если только она уже не опередила его. Теперь это представляется ему столь же диким и неуместным, как ухватить за грудь незнакомку в автобусе. В подростковом возрасте Кэллум, бывало, пугал себя, воображая, что случится, если он вдруг сойдет с ума и запустит руку в вырез платья какой-нибудь женщины, как изменится выражение ее лица и как он превратится из неуклюжего парнишки с гигантской виолончелью в психа. Если однажды совершишь нечто подобное, то назад пути уже не будет. Ты переступишь черту. Это было то же самое, что представить, как бросаешься со скалы, – страшно заманчиво, потому что «это сделать очень легко, так сделай же это». Тебя останавливает лишь самообладание. А что, если на миг потерять его?

Кэллум чувствует прикосновение к икре ступни Грейс, и, кажется, пряди ее волос касаются его затылка. Он лежит не шевелясь.

Неуместно будить жену для секса, если знаешь, что в два часа ночи она просыпалась, чтобы покормить твоего сына. Он ведь не какой-нибудь эгоистичный подонок. Правда, Грейс никогда так не называла Кэллума, но зато называли другие женщины из его прошлого, и надо быть бдительным, потому что это может случиться без всякого предупреждения, когда ты не готов, – они вдруг приходят в ярость, кричат, что ты задел их чувства, проявил нечуткость.

Иногда, когда они утром занимались сексом, Грейс притворялась спящей. Голова ее моталась из стороны в сторону, порой она даже всхрапывала, а потом вдруг приоткрывала один зеленый глаз и томно ему подмигивала: «С добрым утром». После она, бывало, потягивалась с роскошной несдержанностью, зевая во весь рот. Зевки Грейс всегда оканчивались странным повизгивающим звуком, что-то вроде «йип!». Обычно она просыпается с чувством, с толком, потягиваясь и постанывая, а Кэллум, который переходит из состояния сна в состояние бодрствования моментально (за исключением случаев, когда он пил накануне красное вино), как завороженный наблюдает за этим представлением.

«Что за сложная процедура? – изумляется он. – Такое ощущение, что ты каждое утро выходишь из комы».

«Да, и ты только что занимался сексом с девушкой в коме, жалкий извращенец», – не открывая глаз, говорит она.

Кэллум очень любит сына, но ему по-настоящему не хватает секса с женой.

У них (была?) такая замечательная сексуальная жизнь. В этом все дело. Заниматься сексом с Грейс было совсем несложно. Иногда это было забавно, иногда восхитительно, иногда обыкновенно, но неизменно приносило удовлетворение. Всех женщин, с которыми встречался Кэллум до Грейс, секс обязательно рано или поздно начинал утомлять. Эта гримаска раздражения у Луизы, означавшая «больше не надо!». Он все еще помнит, какое унижение испытывал, когда, осторожно прикасаясь к ее плечу, слышал этот нетерпеливый выдох. Однажды Кэллум сказал: «Забудь об этом! Не нужно мне от тебя, черт возьми, никаких одолжений». И, господи Исусе, что тут началось: обида, слезы, звонки подругам! Он не проявлял никакой чуткости, не заботился о ее желаниях и потребностях – словом, был эгоистичным подонком.

Может быть, дело в Луизе или же причиной всему комплекс неполноценности, который в свое время сложился у Кэллума, худого, прыщавого подростка, играющего на виолончели и занимающегося по субботам бальными танцами, но есть у него один небольшой бзик. Кэллум втайне подозревает, что большинство женщин расценивают секс как скучную, но неизбежную обязанность. Его не забавляет анекдот о жене, которая во время занятий любовью смотрит в потолок и прикидывает, не пора ли его побелить. Он не смеется, когда пары из ситкома разыгрывают шаблонные сценки, касающиеся секса. Он не поддерживает за ужином шутливые разговоры на эту тему. Грейс тоже никогда не поддерживает подобных разговоров. Иногда он взглянет на нее через стол, и у нее дрогнут веки, как будто она подмигивает. Это одна из самых пикантных черт его жены. Потому что подмигивания Грейс такие неожиданные. Вам словно бы подмигивает Снежная королева.

Когда Кэллум познакомился с Грейс, он только-только пришел в себя после очень болезненного разрыва. После Луизы он встречался с Полиной. Они были вместе целых два года. И вот в одно прекрасное воскресенье, за ланчем – в тот день они ели сэндвичи с ветчиной, сыром и помидорами, – Полина спокойно сообщила ему, что уезжает работать в ЮАР, но не приглашает его с собой, потому что с Кэллумом она, видите ли, «не может быть собой», а ей нужно «вновь обрести себя».

Кэллум до сих пор помнит, как сэндвич комом застрял у него в горле. «Что за ерунда, каким образом я мешаю тебе быть собой?» – спросил он тогда. А Полина в ответ взглянула на любовника с презрением, как бы говоря, что не собирается попадаться на его хитрые трюки. Кэллуму хотелось закричать: «Мать твою, да ты никак совсем сдурела?» Это было так унизительно. Он всерьез считал, что они счастливы вместе, что они с Полиной поженятся и у них будут дети. Прошло много месяцев, прежде чем он перестал просыпаться по утрам без тошнотворного чувства одиночества и отчаяния. Но он с этим справился, разумеется, справился. Кэллум решил – на полном серьезе, – что навсегда останется холостяком. Будет заботливым дядюшкой для многочисленных племянников и племянниц. В конце концов, в его жизни есть музыка. Есть работа. Есть путешествия. В мире столько всего интересного. А что касается женщин, то он больше никогда даже не пригласит ни одну из них на свидание. Видимо, кому что дано. Вот он, например, прекрасно играет в теннис, а любовь, похоже, просто не его сфера.

А потом он пошел на ту свадьбу и встретил Грейс. Она словно была наградой за все те месяцы тоски. Таких девушек просто не бывает. Словно он выиграл в лотерею, даже не купив билет. И после нескольких лет брака Кэллум по-прежнему чувствует огромную благодарность, радость и удивление, думая о том, как могла повернуться его жизнь, не повстречайся он с Грейс.

Разумеется, их брак не был идеальной сказкой, о какой он блаженно мечтал на заре их романа. У них случались ссоры, ужасные в своей банальности. Кэллум почему-то всерьез считал, что если они станут ссориться, то лишь по очень сложным и серьезным проблемам, а ссоры их окажутся страстными, как в опере, и, возможно, будут оканчиваться в постели. Он просто не мог представить себе этих жалких мелочных размолвок. Кэллум ненавидит резкий тон, каким жена выговаривает ему за какой-нибудь пустяк вроде забытого на кровати мокрого полотенца или тарелки, не поставленной в раковину. А каким взглядом она смотрит на него! Иногда в такие минуты он щелкает у нее перед глазами пальцами: «Грейс? Ты здесь? Или тебя заколдовал злой колдун?» А еще Кэллум разочарован тем, что она немного сторонится его друзей. Он хочет, чтобы они вместе ходили танцевать (или хотя бы танцевали одни в гостиной). Ему хотелось бы, чтобы во время просмотра телепередач она не трясла ногой. Но пусть даже Кэллум разочаровался в Грейс, пусть она его несправедливо обижает или просто раздражает, он все еще любит жену, втайне обожает, все еще благоговеет перед ее красотой. Когда Грейс сообщила ему, что беременна, он даже поймал себя на мысли: «Теперь она не бросит меня».

Один из братьев говорил Кэллуму: «Не удивляйся, если при первом взгляде на ребенка ничего не почувствуешь. Пройдет время, пока ты с этим свыкнешься. У женщин все по-другому. У них работают гормоны. Несправедливое преимущество. Суть в том, дружище, что ребенок – это ребенок. Они все одинаковые. Вначале тебе придется притворяться. Просто держись, как гордый папочка. Помнишь, как мы выступали в „Подвале“? Ох и зажгли мы тогда! Лучший вечер в моей жизни. К чему я это говорю? Да к тому, что, когда я впервые взял на руки Эм, абсолютно ничего не чувствуя, я думал о том вечере, а мать Сары умилилась: „Нет, вы только посмотрите на этого гордого папочку – у него на глазах слезы!“»

Но Кэллуму не пришлось притворяться. Он сразу же принял Джейка. Это был его сын. Мысленно он повторял это вновь и вновь: «Мой сын. У меня есть сынишка. Это мой сынок. Позвольте представить вам моего сына».

По всему, настоящее должно было стать самым счастливым временем в их жизни, так почему же этого не произошло? Дело не только в том, что прекратился секс. Кэллум был к этому готов. Брат и об этом его предупреждал: «Забудь о сексе. Это для тебя теперь далекие сладкие воспоминания».

Но Кэллум думал, что, даже если они перестанут заниматься сексом, они все же смогут шутить на эту тему, разговаривать об этом. Он надеялся, что оба они останутся прежними. Когда Грейс носила ребенка, врач предупредил, что они смогут заниматься сексом только через шесть недель после его рождения. «Целых шесть недель! – сказала тогда Грейс по пути домой. – Да я за это время с ума сойду!»

И вот прошло уже восемь недель. Джейку исполнилось два месяца. А Грейс и не вспоминает про секс. Мало того, она даже перестала прикасаться к Кэллуму.

Вообще-то, Грейс не привыкла открыто проявлять свои эмоции. Она не из тех женщин, которые обнимают мужчину, прижимаются к нему и осыпают поцелуями. Но она прикасается (прикасалась?) к нему. У нее всегда холодные руки и ноги. Когда они смотрят телевизор, у нее есть (была?) привычка согревать руки, засовывая их мужу под одежду или просовывая в рукава его рубашки. Теперь она этого не делает. Раньше, когда Кэллум брился перед зеркалом в ванной, обернув полотенце вокруг пояса, жена, бывало, остановится и поцелует его в то место на спине, где у него треугольник из родинок (он про них даже и не догадывался, пока она не сказала). Теперь Грейс и того не делает. Он начал обращать на это внимание. Не то чтобы Грейс отстранялась, когда он целует ее при встрече или на ночь. Когда он обнимает ее в постели, она не отодвигается. Но сама совершенно избегает прикасаться к нему.

Интересно, это нормально? Кэллуму хочется у кого-нибудь спросить, но он не вынесет шуточек. Он не хочет, чтобы старший брат снисходительно посмотрел на него: «Я же говорил тебе, приятель. Забудь про секс».

Иногда он просыпается по ночам с сильно бьющимся сердцем и ужасной мыслью: «Грейс меня больше не любит». Он вспоминает, как все моментально изменилось с Полиной, когда они ели те злополучные сэндвичи. Кэллум тогда так переживал, так убивался, а теперь он понимает, что даже не любил Полину по-настоящему! Грейс он любит по-другому. Утром Кэллум смеется над своими страхами. Все прекрасно. Все совершенно нормально. Ему тридцать пять, у него красивая жена, новорожденный ребенок, хорошая работа, а в Голубых горах полным ходом идет строительство их собственного дома.

Правда, по временам, когда они сидят за ужином и Кэллум, рассказывая, как прошел на работе день, наблюдает, как Грейс подносит ко рту вилку, он вдруг чувствует холодок в животе, словно балансирует на краю ужасной пропасти и от одного неверного движения может запросто сорваться вниз.

– С добрым утром, – говорит лежащая рядом Грейс.

– С добрым утром. Ты быстро уснула?

Кэллум поворачивается к ней, но Грейс уже встала с постели и направляется в ванную, поправляя соскользнувшую с плеча лямку ночной сорочки.

Похоже, теперь она стала быстро просыпаться. Никакой девушки в коме.

«Я скучаю по тебе, Грейс, – думает Кэллум. – Очень скучаю, милая».

Глава 31

Поверенному тети Конни около сорока. Это хорошо одетый высокий мужчина с несколько иронической усмешкой, добрыми карими глазами и крошечным шрамом на левой скуле. Его зовут Иен Кертис. На столе у поверенного стоит фотография, где он по колено утопает в снегу, а на плечах у него сидит маленький симпатичный мальчик – родной племянник. Рассказав о своеобразных условиях завещания тети Конни, Иен ведет Софи в кафе и заставляет ее неожиданно рассмеяться, заявив:

– Миссис Трам говорила, что вы мне понравитесь. Она никогда не ошибалась, эта женщина.

Иен приглашает Софи отужинать вместе, после того как она устроится в доме Конни. Софи соглашается. Она не краснеет. У нее и в мыслях нет взглянуть на часы.

Подруги Софи возбужденно верещат, обсуждая ситуацию по телефону. У каждой из них есть предчувствие, что Софи скоро встретит того самого парня. Нет сомнения, что это «приятный молодой человек» из письма тети Конни. Это вполне очевидно. Ну до чего же замечательно! Наконец-то Софи будет счастлива!

Глава 32

Местного садовника, который также по совместительству занимается на острове Скрибли-Гам техническим обслуживанием, зовут Рик. Он мускулистый и загорелый, ходит без рубашки. На правом плече у него татуировка в виде зеленой черепашки. Однажды Рик попадается Софи на заднем дворе, и она, затаив дыхание, выслушивает его профессиональные указания по поводу ухода за розами, фрезиями и дешевыми автомобилями.

– Миссис Трам говорила мне, что завещала дом очень хорошенькой девушке. Она никогда не ошибалась, эта леди.

Рик приглашает Софи на пикник: он знает одно красивое местечко на берегу реки. Софи соглашается. При этом она не смотрит на часы и не краснеет.

Подруги Софи совершенно сбиты с толку. Вспыхивают горячие дебаты, возникают две партии. Мозги против мускулов! Однако поверенные тоже бывают сильными! Так же, как и садовники бывают умными! Тетя Конни явно имела в виду очаровательного поверенного. Да ничего подобного, она говорила про красавца-садовника. Так или иначе, мнение тети Конни теперь не существенно, Софи должна выбрать сама. Да, но не с бухты-барахты! Она должна сравнить обоих кандидатов, в том числе и в постели. Можно сперва пуститься во все тяжкие с садовником, а потом выйти замуж за поверенного. Ей надо тщательно взвесить все за и против. Выбирать следует головой. Ничего подобного, надо слушаться веления сердца. В любом случае Софи должна проявить благоразумие. Не нужно торопиться, ни в коем случае. Определенно следует поспешить, а иначе она потеряет их обоих!

Подруги начинают раздражать Софи, совсем чуть-чуть.

Глава 33

– Как вы думаете, Грейс хорошо справляется с ребенком?

– Ну конечно, дорогой! Она такая организованная! Она удивительная! И никогда не обижается, даже когда я даю ей многочисленные советы, в которых она, возможно, не нуждается. Грейс всегда была очаровательной и очень вежливой, даже в детстве. Не то что наша Вероника. Мне не следует этого говорить, но иногда я бы с удовольствием поменялась дочерью с Лаурой!

– Ясно. Просто я временами…

– Это между нами, разумеется. Не хочется, чтобы Вероника узнала, что я собираюсь обменять ее на Грейс. Нет, милый, ты не подумай, на самом деле я вовсе не хочу меняться!

– Нет, разумеется, я понимаю.

– И вот еще что. Похоже, Грейс совсем не растолстела после родов, да? Повезло девочке.

– Просто иногда мне кажется, что с женой не все в порядке. Я даже подумал, а вдруг у нее послеродовая депрессия.

– Ну что ты, дорогой, я уверена, ничего такого нет и в помине. Посмотри на эти красивые открытки, которые она послала всем нам. Уверяю тебя, женщина, страдающая послеродовой депрессией, была бы не в состоянии это сделать.

– Наверное, вы правы.

– Просто ее сильно занимает ребенок. Такое бывает с нами, женщинами. Мы влюбляемся в своих младенцев и не уделяем мужьям столько внимания, как обычно.

– О-о, я вовсе не хотел сказать, что не получаю с ее стороны достаточно…

– Знаю, дорогой. Не волнуйся. У Грейс определенно нет послеродовой депрессии.

Глава 34

– Кэллум сказал мне, что беспокоится, как бы у Грейс не было послеродовой депрессии. Он такой милый мальчик.

– По-моему, так все эти депрессии – просто выдумки. Ну конечно, после рождения ребенка чувствуешь себя подавленной. И удивляться тут не приходится! Как представишь, сколько работы тебе предстоит и что ты навсегда в этом погрязла! Первые шесть недель после рождения Лауры я без конца ревела. Я считала свою жизнь конченой. Твой отец просто делал вид, что ничего не замечает. Помню, как я жарила ему отбивные, а слезы с шипением капали на сковородку.

– Но это же ненормально, мама! У тебя как раз, видимо, и была послеродовая депрессия.

– Чепуха! Просто я жутко уставала. И потом, ты же знаешь, я вообще люблю поплакать. С Грейс все в порядке. Она всегда была крепким орешком. Никогда не плакала. Послеродовая депрессия! Надо же такое придумать! Посмотри только на эти милые открытки, которые она всем послала!

– Да, я так и сказала Кэллуму. И все же надо за ней присмотреть. Может быть, Грейс захочет заняться со мной спортивной ходьбой? Я ведь занимаюсь ходьбой. Почему ты смеешься? Это не смешно. Во всяком случае, не так уж смешно! Сейчас принесу тебе стакан воды. О, ради бога, мама!

Глава 35

Вот уже вторую неделю Софи живет в доме Конни. Сейчас она поливает на задней террасе коллекцию растений прежней хозяйки: они пышно произрастают здесь вот уже сорок лет, однако Софи в глубине души опасается, что ей удастся загубить их буквально за несколько недель. Вон петрушка уже поникла и увяла.

Она кладет локти на перила и делает глубокий вдох. Солнце освещает ее лицо. Остров расположен вблизи океана, поэтому в воздухе постоянно витает атмосфера отпуска.

Да, даже воздух, которым дышишь, здесь другой. За последнюю неделю жизнь Софи сильно изменилась.

Вместо того чтобы просыпаться каждое утро от приглушенного рева транспорта, она просыпается от симфонии поющих птиц. Вместо того чтобы проглотить на завтрак батончик с мюсли, одновременно укладывая волосы феном, и затем втиснуться в переполненный городской автобус, она съедает на террасе питательный завтрак, с блаженным видом глядя на реку. Затем Софи садится в небольшой катер Конни, ловким движением руки заводит мотор (ей нравится этот момент, и она гордится собой, когда мотор, как послушный зверек, рычит) и мчится по сверкающей водной шири мимо величественных молчаливых скал из песчаника и бесконечных зарослей на берегу. Софи не волнует, что дорога на работу занимает час пятьдесят минут. Это все равно что начинать каждый день с сеанса массажа и ароматерапии.

А по вечерам, вместо того чтобы, подойдя к дому, под мигающим фонарем рыться в сумке в поисках ключа от парадного, а затем подниматься на четыре лестничных марша, вдыхая запахи чужих ужинов, она идет от своей частной пристани по мощеной дорожке среди кустов ароматной жимолости и открывает крошечный зеленый деревянный шкафчик с надписью «ключ». Когда Софи вечером распахивает дверь дома, ей кажется, что он рад видеть ее. Ее прежняя квартира, чистая и душная, никогда не проявляла ни малейшего интереса к возвращению хозяйки.

Но лучше всего то, что впервые в жизни она ощущает себя частью большой и весьма неординарной семьи. Энигма, самая опытная рыбачка на острове, взяла ее с собой на вечернюю рыбалку, сама насадила на крючок наживку и потом искренне радовалась, когда Софи поймала вполне приличного леща. Роза предложила ей вместе поплавать утром на следующей неделе. Марджи, как и Софи, тоже оказалась тайной поклонницей реалити-шоу и пришла, чтобы вместе посмотреть «Выжить в лесу». Она хватала Софи за руку и громко вскрикивала, когда дело принимало неожиданный оборот. Даже Рон появился однажды поздно вечером на крыльце ее дома, чтобы спросить мнение соседки о бутылке вина, полученной от клиента в подарок: это вино прокисло или же просто сорт дерьмовый? «То и другое», – нюхнув один раз, сказала Софи.

И что самое важное, здесь есть Грейс, Кэллум и их ребенок. После того первого обеда Софи дважды ужинала у соседей и вместе с ними смотрела видео. Похоже, скоро она будет знать Кэллума лучше законной жены, потому что Грейс рано ложится спать или просто надолго исчезает, а они сидят в гостиной и болтают. Софи даже один раз ходила с Кэллумом на концерт, когда Грейс в последний момент не смогла пойти.

Разумеется, ничего предосудительного не происходит. Просто невинная платоническая дружба с приятным мужчиной. Софи не понимает, почему постоянно повторяет это себе, – ведь это истинная правда. Кроме того, ей действительно нравится Грейс. Она немного сдержанная, но Софи наверняка постепенно расшевелит ее, и они все станут друзьями.

Ничего плохого произойти просто не может. Сейчас один из самых счастливых периодов в ее жизни. Софи вообще по натуре оптимистка.

На работе, во время совещаний, слушая разговоры сослуживцев, Софи с некоторым самодовольством воображает себе их скучные загородные дома и безликие городские квартиры. А вот она живет на острове. Она умеет запускать мотор катера. У нее есть пара новехоньких резиновых сапог! Она теперь чувствует себя по-другому. Неотъемлемой частью природы. Немного девчонкой-сорванцом. Она напоена свежим воздухом.

– Слушай, а ты теперь пахнешь по-другому, – говорит Клэр, к которой она решила заглянуть в гости. Она тянет Софи за рукав и нюхает ее блузку. – Немного плесенью и старухами.

– А я считала, что благоухаю землей и рекой. Какие там старухи! Может, напомнить тебе, что на ближайшее время у меня намечены свидания не с одним, а с двумя весьма подходящими привлекательными мужчинами?

– Ну-ну. – И Клэр как-то странно смотрит на Софи.

– Слушай, в чем дело? – спрашивает Софи. – Ты моя единственная подруга, которая не пристает ко мне с бесконечными советами по поводу этих двух мужиков. У тебя такое необычное выражение лица, словно ты знаешь что-то, чего не знаю я.

– Я знаю только, что когда ты вспоминаешь об одном соседе, который якобы состоит в счастливом браке, то очень необычное выражение появляется на лице у тебя. Кэллум то, Кэллум се. В то же время об этих двух подходящих мужиках ты говоришь со скучающим видом. Не могу поверить, что ты отложила свидание с очаровательным поверенным Иеном, чтобы пойти на концерт с Кэллумом, который носит глупую фамилию Тайдимен.

– У них пропадал билет. Грейс в последнюю минуту не смогла пойти. Я просто оказала им услугу, чисто по-соседски. И какое отношение имеет фамилия бедняги ко всему остальному?

– Признайся, что мечтаешь оказаться с ним в постели.

– Не болтай ерунду! Кэллум мне нравится как друг. И Грейс я тоже считаю своей подругой! На днях я сидела с их ребенком.

Софи произносит это с гордостью. Наряду с умением запустить лодочный мотор она может усыпить ребенка, качая его. Сколько полезных навыков она приобрела.

Но Клэр словно бы и не слышит подругу.

– Между прочим, Софи, немаловажную роль тут играет то обстоятельство, что эта Грейс недавно родила ребенка. Возможно, она на время потеряла в себе уверенность, а тут подворачиваешься ты…

– Говорю тебе, эта женщина – супермодель! – Софи искренне сердится на Клэр. Радостное настроение ее улетучивается. – Рядом с Грейс я страхолюдина. У меня нет против нее никаких шансов.

– Вполне возможно, что у Кэллума на этот счет иное мнение.

– Я не собираюсь заводить с Кэллумом роман, – говорит Софи. – Честное благородное слово. Мне очень нравится Грейс.

Клэр все еще сомневается:

– Извини, если лезу не в свое дело. Просто не хочу, чтобы ты понапрасну тратила время, влюбившись в женатого человека. Только понапрасну намучаешься, а потом поймешь, что навсегда упустила шанс завести семью. У тебя же чувства всегда на первом месте, Софи. У тебя сердце руководит головой, и мне кажется, сердце у тебя лежит к Кэллуму, да?

– Нет, – отвечает Софи. – Я намерена серьезно, по уши влюбиться в приятного молодого человека, которого выбрала для меня тетя Конни. Только надо сперва решить, в которого именно. А теперь, поскольку у меня чувства на первом месте, то я чувствую, что наши бокалы пусты, и собираюсь налить нам еще принесенного тобой вина, поскольку опять же чувствую, что выбор был правильный.

Клэр в знак согласия поднимает руки.

Клэр преувеличивает, думает Софи той ночью. Ничего страшного не происходит. Ничего плохого не случится. А как же иначе? Они ведь оба очень порядочные. И становятся добрыми друзьями. Тот момент на концерте, когда во время антракта Кэллум, протягивая Софи рюмку с кофейным ликером, задел ее руку, абсолютно ничего не значит.

На самом деле это неправда. Потому что у Кэллума был тогда смущенный вид, а человек обычно смущается, случайно прикоснувшись к кому-то, только если этот кто-то ему нравится. Ну и пусть, даже если и так, то в любом случае ничего не произойдет. Софи не хочет, чтобы что-то произошло. Ей не понравится, если Кэллум вдруг изменит жене. Она уверена, что он любит Грейс. Просто дело в том, что… да нет, ничего особенного. И не нужно постоянно возвращаться в мыслях к этому эпизоду. Ведь они не целовались. Просто он задел ее руку. Ей было приятно провести с ним время. Вот и все. Общаясь с новыми друзьями, всегда чувствуешь себя счастливой.

Глава 36

На острове Скрибли-Гам воскресенье. Роза сидит на задней террасе, и на коленях у нее лежит старая обувная коробка с фотографиями. Вдали она видит маленькое пятнышко – это паром, направляющийся из Гласс-Бэй и заполненный очередными экскурсантами, которые прихватили с собой крикливых детей, фотоаппараты, корзинки для пикника и, главное, кошельки и бумажники: сколько лет уже остров кормит их семью.

Роза наугад достает из коробки снимок. Конни и Джимми танцуют в день своей свадьбы. Малышка Энигма несла тогда цветы, а Роза была подружкой невесты. Джимми с обожанием смотрит на Конни, склонившую к нему свою темноволосую головку. А приятно, наверное, когда тебя так сильно любит мужчина? Самой Розе этого пережить не довелось, и сейчас она спрашивает себя: «Изменилось бы что-то в твоей душе, если бы каждое утро ты просыпалась с сознанием, что тебя любят, что кто-то хочет прикасаться к твоему телу, даже когда оно становится старым и морщинистым?»

Однако мысль о том, что какой-то мужчина стал бы прикасаться к ее руке, плечу, груди, как будто все это его собственность, вызывает у Розы тошноту. «Двигайся так, двигайся этак. Открой рот для поцелуя. Приподними бедра».

Она сталкивает коробку с коленей, и некоторые снимки падают на пол. Ветерок подхватывает фотографию Конни и Джимми и, прихотливо кружа, уносит к реке. Роза не пытается ее поймать. Так мило, что их вдвоем уносит ветер.

Она приготовит себе чашку хорошего чая, но сначала еще раз почистит зубы, чтобы избавиться от этого противного привкуса во рту.

* * *

Господи, до чего же у нее много дел! Ну и как прикажете все успеть? Марджи ставит в духовку мраморный пирог и, стаскивая через голову обсыпанный мукой фартук, идет к лестнице, чтобы переодеться. Сегодня ее очередь проводить экскурсию по Дому Элис и Джека, а перед этим еще надо занести Розе лекарство из аптеки.

Она также собирается поговорить с Розой насчет уборщицы. У нее есть на примете симпатичная девушка по имени Керри, дочь Пухлого Рона. Конни всегда возражала против уборщиц, но Маргарет уже выдохлась. А теперь еще и ее мать взяла моду, придав своему голосу старческое дребезжание, с невинным видом интересоваться, а не хочет ли Марджи помочь ей, «пробежавшись с пылесосом по дому». Керри может приходить пару раз в неделю и убирать их собственный дом, а также жилье Розы и Энигмы. Они в состоянии себе это позволить!

Маргарет замечает, что поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В последнее время она вообще стала очень энергичной и передвигается быстрее, чем раньше.

Она стаскивает с себя домашнее платье и достает ту симпатичную прошлогоднюю юбку. Марджи застегивает молнию, и юбка падает на пол, обвившись вокруг ее лодыжек.

Боже правый!

Ошеломленная Маргарет пялится на юбку.

Потом наклоняется и поднимает ее. Наверное, она плохо застегнула молнию? Нет, все нормально. Марджи отпускает пояс, и юбка опять соскальзывает прямо на пол. Она ей сильно велика.

А ведь прошлой зимой эта юбка была ей мала. Она уберет юбку или, лучше того, проявив щедрость, отдаст ее кому-то более толстому!

Вне себя от радости, Марджи крутит постройневшими бедрами из стороны в сторону, а потом танцует вокруг юбки, напевая сначала тихо, а потом все громче и громче.

* * *

Энигма собирается поехать в Теннисный клуб. Они с подругами продолжали играть в теннис почти до семидесяти лет, а теперь просто по привычке собираются там, чтобы поболтать. Вокруг столько интересного, и в клубе регулярно проводятся различные мероприятия.

Сегодня, например, они встречаются с женщиной, которая будет рассказывать о своей жизни за границей: она выросла в Италии, на каком-то винограднике, а потом стала писательницей. Энигме это не кажется особенно увлекательным. Ее собственная жизнь куда более интригующая.

Она заранее договорилась с парикмахершей в Гласс-Бэй: надо сделать укладку на тот случай, если писательница из виноградника – просто уловка, а на сцене собирается появиться ведущий популярного шоу «Это твоя жизнь», сказать в микрофон: «А сегодня у нас в гостях Энигма Макнаб!» – и направить на нее луч прожектора. Энигма давно об этом втайне мечтает. А почему бы и нет? В конце концов, она же знаменитый на всю Австралию младенец Манро! Может получиться очень хороший сюжет. В этом шоу участвуют и гораздо менее интересные личности. Энигма не сомневается, что ее звездный час рано или поздно настанет, а потому она всегда должна выглядеть хорошо.

Звонит телефон, и она не спешит отвечать, но потом все-таки берет трубку на тот случай, если это журналист, который решил написать о ней статью.

Оказывается, это Вероника, которая действительно собирается написать книгу под названием «Тайна младенца Манро». Но согласитесь, это все же далеко не то же самое, что журналист. К тому же девочка чересчур настойчиво пытается разрешить загадку, как бы это не вышло им всем боком.

– Я уже ухожу, детка, – нетерпеливо говорит Энигма.

– Хорошо, бабушка, но ты можешь сказать мне, когда будешь свободна, чтобы я пришла и загипнотизировала тебя? – спрашивает Вероника.

– Что, прости?

– Знаешь, я тут думала и пришла к выводу, что у тебя, вероятно, есть некие вытесненные, травмирующие психику воспоминания, которые могут проявиться под гипнозом. Возможно, таким путем я смогу разгадать тайну младенца Манро.

Слышится треск, как будто она щелкнула пальцами.

Господи ты боже мой, только этого еще не хватало!

– Нет уж, спасибо, я не согласна на гипноз и прочие эксперименты. Это может быть чрезвычайно опасно для здоровья, а у меня и так высокое давление! И с чего, интересно, ты вообще решила, что сможешь меня загипнотизировать? Ты же не специалист!

– Подумаешь, большое дело! Я много читала на эту тему. И наверняка справлюсь. Уверяю тебя, бабушка, это совершенно безопасно. А вдруг мы узнаем что-нибудь интересное?

– Нет, детка, об этом и речи быть не может. Мне подобные эксперименты не по душе. И не пытайся тайком гипнотизировать меня, когда я не смотрю, или я очень на тебя рассержусь! Мне пора идти, Вероника. Пока! – Наступает пауза, и Энигма сразу становится подозрительной. – Ты меня, часом, не гипнотизируешь, а?

– Нет, бабушка. Просто я подумала… Ладно, не волнуйся, не имеет значения. У меня возникла другая идея.

* * *

Софи пригласила к себе на обед Грейс и Кэллума, и сейчас они сидят у нее на террасе. Она долго ломала голову, чем их угощать, просматривала старые поваренные книги Конни, но в конце концов решила не рисковать и купила в кафе грибной суп и хрустящие хлебцы.

День прекрасный, гости съели суп и, похоже, остались вполне довольны. А теперь она подает им бельгийский шоколад и ликер «Гранд Марнье» – то, в чем понимает толк.

– Софи, как по-твоему, какие школы лучше: частные или обычные? – спрашивает Грейс.

Софи подметила у Грейс странную привычку: неожиданно интересоваться ее мнением на тему, как будто совершенно не относящуюся к предмету разговора. Грейс при этом внимательно выслушивает ответ Софи, но никак его не комментирует и переключается на что-то новое. У Софи возникает ощущение, что она проходит собеседование при приеме на работу.

– Почему ты спрашиваешь об этом? Собираешься записать Джейка в школу?

Софи пытается перевести разговор в более привычное русло.

– Да нет, просто мне интересны твои взгляды на проблему образования, – отвечает Грейс, и Софи замечает, что Кэллум, держащий на руках сына, смотрит на жену несколько озадаченно.

– Ну, полагаю, это все очень индивидуально, – говорит Софи. – Думаю, следует выбирать школу с учетом характера и способностей каждого конкретного ребенка. А то некоторые родители стремятся непременно запихнуть свое чадо в элитное учебное заведение, поскольку это престижно. Мне кажется, это неправильно, надо в первую очередь думать о том, чтобы твоему ребенку было хорошо.

– Точно! – подхватывает Кэллум. – Я тоже так считаю. Одним детям подходят крупные гимназии, где культивируется дух соревнования. А другим, наоборот, будет лучше в классе, где всего несколько человек и каждому ученику уделяется повышенное внимание.

Они оба выжидающе смотрят на Грейс, но она ничего не говорит, только удовлетворенно кивает и переводит взгляд на реку.

Софи поднимается, чтобы сварить кофе, и тут у Кэллума звонит мобильный.

– Алло? О, привет, минуточку.

Не спрашивая согласия Софи, он передает ей ребенка и отходит с телефоном на дальний конец террасы.

– Похоже, разговор напряженный, – говорит Софи, глядя на отчаянно жестикулирующего Кэллума.

– Наверняка это прораб, – поясняет Грейс. – Строительство нашего дома затягивается, он не укладывается в обещанные сроки.

– Это обычное дело, так сплошь и рядом бывает.

– Гмм.

Похоже, мысли Грейс витают где-то далеко. По временам с ней очень трудно разговаривать.

– Ой, посмотри-ка, Джейк, – обращается Софи к ребенку, – к нам в гости прилетела наша кукабарра.

– И не одна, а с другом, – замечает Грейс.

Некоторое время они молча наблюдают за двумя птицами.

– Что это они делают? – Софи наклоняет голову набок. – Никак дерутся?

Грейс тоже наклоняет голову набок.

– Ой! – вдруг произносит Софи.

– Ага, вот именно, – отвечает Грейс.

Птицы на перилах террасы яростно занимаются сексом: ну прямо порнография. Софи ладонью прикрывает Джейку глаза, а на Грейс вдруг нападает приступ безудержного смеха, какого Софи прежде у нее не слышала. Она хохочет так заразительно, что Софи тут же к ней присоединяется, и вскоре обе они смеются этим глупым девчачьим смехом, от которого болит живот. А совместное веселье, как известно, сближает. Может, теперь их отношения с Грейс перейдут на новый уровень?

А бойкие птицы не теряют даром времени.

Закончив разговор по телефону, Кэллум возвращается обратно как раз в тот момент, когда самец-кукабарра совершает заключительный отчаянный толчок и улетает, оставив взъерошенную самку в оцепенении.

– «Одним махом, благодарю вас, мэм», – произносит Софи, и это не так уж смешно, но достаточно для того, чтобы вызвать у них новый приступ смеха.

Грейс упирается ладонями в бедра и, чтобы отдышаться, наклоняется вперед, как будто пробежала стометровку. Софи прижимает Джейка к себе, а из глаз ее струятся слезы.

– В чем дело? – Искренне недоумевающий Кэллум барабанит пальцами по столу. – Что вас так развеселило?

Но от этого женщины смеются пуще прежнего.

Позже тем же вечером Кэллум ведет переговоры по телефону, а Грейс пытается уложить ребенка, но он чем-то раздражен, и ему все не нравится. Джейк ведет себя так, словно очень голоден, лихорадочно хватая губами воздух, но стоит ей приложить его к груди, как он через несколько секунд недовольно отворачивает голову, словно бы терпеть не может мать. Он действительно терпеть ее не может, Грейс это знает. Она и укачивать сына по-всякому пыталась, и купала его, и, уложив в коляску, возила взад-вперед по коридору, и давала соску, и отнимала соску, и закрывала дверь, оставляя его в кроватке, но Джейк все плачет и плачет.

Очень жаль, потому что по дороге от Софи домой Грейс на несколько минут почувствовала себя почти нормальной. После этого глупого истерического смеха над кукабаррами в голове у нее каким-то образом прояснилось, а когда Кэллум положил руку жене на плечо, ей стало легче. По пути домой она решила, что приготовит на ужин пасту с семгой, ибо понимала, что одного супа мужу на обед недостаточно, и принялась обдумывать все в деталях. Грейс в точности знала, как приготовит это блюдо, у нее как раз имелись все ингредиенты. И может быть, потом они вместе выпьют по бокалу вина.

Может быть, в конце концов, не стоит спешить с осуществлением ее Плана? Может быть, все образуется и эти сжимающие голову тиски немного ослабнут?

Но потом, едва они вошли в дом, ребенок заплакал и никак не мог успокоиться. Кэллум сказал, что не хочет ужинать, мол, наелся у Софи. (Супом с двумя тостами!) Он был не в духе, потому что прораб сообщил о новых проблемах с плиткой для ванной, а они и без того не укладываются в бюджет. Муж долго сидел, согнувшись за кофейным столиком, изучая контракт на строительство и нервно покусывая нижнюю губу, а ребенок все плакал и плакал.

Теперь мысли Грейс вновь сплелись в тугой клубок, а тиски еще сильнее сжимают голову, потому что чуть раньше появилась надежда на облегчение.

– Ну и чего же ты хочешь? – шипит она на ребенка. – Скажи, и я сделаю!

Подруги говорили ей, что иногда младенцы никак не могут успокоиться и надо просто набраться терпения и переждать, но сейчас Грейс кажется, будто ребенок плачет умышленно, ей назло. Умом она понимает, что это полная чушь, что такого быть просто не может, но, вопреки здравому смыслу, в глубине души все-таки считает, что сын попросту насмехается над всеми ее усилиями. Он не любит ее, а она не любит его, и если Джейк сейчас не заткнется, она может шмякнуть его о стенку. Со всей силы.

– Кэллум!

Он с испуганным видом сразу же выходит из кабинета:

– Что случилось?

– Я понимаю, что ты работаешь, но мне надо выйти прогуляться. Извини, но мне надо выйти прямо сейчас.

Твоему сыну небезопасно находиться рядом со мной.

– Хорошо, – успокаивающим тоном говорит он. – Конечно, подыши немного.

Кэллум гораздо лучший муж, чем она – мать. Грейс передает ребенка ему на руки и буквально бежит к двери.

– Ты бы оделась потеплее! – кричит ей вдогонку Кэллум, но Грейс делает вид, что не слышит, и, с трудом сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью, закрывает ее.

От холодного воздуха глаза у нее начинает щипать, и она почти бегом спускается по ступеням и идет по мощеной тропе, опоясывающей остров. Тропа эта похожа на сказочную дорогу из желтого кирпича, как говорит Роза. Но почему, скажите на милость, она никуда не приводит, а все петляет и петляет до бесконечности? Ну просто какой-то замкнутый круг!

Я чуть не совершила это.

Грейс спотыкается, но удерживается на ногах и продолжает идти тяжелым шагом, размахивая руками. Грейс? Грейс? Явно неподходящее имя для человека вроде нее.[4] Она вспоминает о том, как Кэллум автоматически передал Джейка Софи, когда у него зазвонил телефон. Они уже сейчас выглядят как одна семья.

Я едва не швырнула о стенку родного сына.

Глава 37

• Софи должна поселиться в доме.

• Софи должна перекрасить дом согласно своему вкусу.

• Через несколько недель после заселения Софи следует пригласить на ужин Веронику. (Примечание. Софи, приготовь для нее курицу под медово-шалфейным соусом по моему фирменному рецепту; см. поваренную книгу в голубой обложке, с. 46. И передай Веронике, что мой дом никогда ей особо не нравился. Вскоре она перестанет дуться.)

• Софи следует принять участие в проведении экскурсий по Дому Элис и Джека. За ее подготовку отвечает Грейс.

«Я не возражаю против какого-либо из этих условий, – сказала тогда Софи. – Правда, я не уверена, придет ли Вероника на ужин. Вы знаете, она ведь хотела опротестовать завещание. Удивительно, что Конни это предвидела. Хотя, наверное, не так уж удивительно».

А Иен ответил: «Мне кажется, для того чтобы подавать в суд, нет оснований. Как бы то ни было, Вероника, Томас и Грейс получили от Конни порядочное наследство. Она была очень богатой женщиной. Полагаю, с Вероникой у вас проблем больше не будет».

И ведь он оказывается прав. Когда Софи находит в себе смелость позвонить Веронике, та соглашается прийти на ужин и говорит при этом таким тоном, словно бы уже давно ждала приглашения.

– Знаешь, какой афоризм я вычитала вчера в своем настольном календаре? – спрашивает она у Софи.

– Какой? – осторожно интересуется та.

Вероника говорит вполне дружелюбно, почти весело, и это откровенно пугает Софи.

– «Если не можешь избавиться от семейного скелета в шкафу, заставь его танцевать», – цитирует ее бывшая подруга. – Джордж Бернард Шоу. Я решила, что пора заставить танцевать наш скелет в шкафу. И ты мне в этом поможешь.

Софи произносит подчеркнуто нейтральным тоном, как будто ведет переговоры об освобождении заложников с каким-нибудь психованным террористом:

– Признаться, ты меня заинтриговала.

– Да уж, – откликается Вероника. – Полагаю, ты не ожидаешь, что я принесу с собой подарок на новоселье? Да, кстати, свой новый адрес ты мне можешь не сообщать. Ты не против, если я у тебя переночую?

Софи вздрагивает, как от удара. Потом молча бьет себя кулаком по лбу и говорит:

– Нет, конечно, я буду рада. Мы можем вместе позавтракать.

– Этого не обещаю, – снисходительно отвечает Вероника. – Раз уж я все равно окажусь на острове, мне надо заодно увидеться и с мамой, и с Энигмой, и с тетей Розой. И разумеется, с Грейс и ее малышом. Но если получится, я с тобой обязательно позавтракаю.

– Вот и хорошо, – слабым голосом произносит Софи.

– Мне пора бежать! Увидимся на будущей неделе! – кричит Вероника и бросает трубку.

«Заставить танцевать семейный скелет в шкафу? – думает Софи. – О господи, Вероника! Что-то подсказывает мне, что он станцует для тебя, только когда тебе исполнится сорок».

* * *

Придя в гости, Вероника все-таки приносит подарок на новоселье. Это абстрактная статуэтка: фигурка женщины, в испуге поднимающей руки, словно бы она столкнулась с чем-то невероятным. Фигурка одновременно красивая и забавная.

– Ах, Вероника, мне очень нравится, – искренне говорит Софи, чувствуя, что ее просто переполняет благодарность (особенно если учесть все обстоятельства).

– Еще бы! – Вероника сильно простужена. Она яростно сосет леденец от кашля. – Я знала, что тебе понравится. Я купила эту вещицу в тот самый день, когда сильно разозлилась на тебя. Она, вообще-то, дорогая. Ты вызываешь в людях желание сделать тебе приятное. Кстати, это не комплимент. Краснеть не обязательно.

– Я и не собиралась, – говорит Софи.

Вероника единственная из всех ее знакомых, кто не только не отворачивается, когда Софи краснеет, но и комментирует происходящие изменения: «Ой, посмотри, дошло до лба. Интересно, а под волосами кожа у тебя краснеет?»

– Так-так, значит, ты мало что изменила в доме. Понимаю.

Вероника обходит все помещения, как пронырливая домовладелица, открывая шкафы и выдвигая ящики, даже отдергивает занавеску в ванной. Софи трусит за ней следом, испытывая гордость и удовольствие при виде каждой комнаты.

– Скажи, а здесь не сохранились какие-нибудь старые бумаги тети Конни или что-нибудь в этом роде? – войдя в бывший кабинет Конни, подозрительно спрашивает Вероника.

– Нет, перед моим переездом твоя мама сделала уборку во всем доме. Он просто сверкал. Я так благодарна Марджи, она просто чудо. Работает целыми днями не покладая рук, правда?

– Ну, не совсем так: мама все же находит время поесть.

– Но она ведь записалась в группу «Взвешенные люди», регулярно ходит на занятия и сбросила уже десять килограммов! Это большой прогресс.

– Можешь не рассказывать, я в курсе. Между прочим, это я подарила ей на Рождество абонемент в эту группу. Мне надоело слушать, как папа вечно дразнит ее из-за полноты. Он обращается с мамой как с половой тряпкой, и она ведет себя соответствующим образом. Меня тошнит, когда я смотрю на собственных родителей. Просто не знаю, что с ними делать.

– Может быть, сбросив вес, Марджи станет более уверенной и даст отпор мужу?

– Надеюсь, это придаст ей сил уйти от него.

– Ты это серьезно?

– Да, серьезно. – Вероника говорит жеманным голосом, подражая Софи. – Не у всех нас мама и папа из сказки, как у тебя.

– Кстати, мои родители передают тебе привет.

– Небось гордятся тем, как ловко их доченька прибрала чужой дом к рукам?

Вечер начался прекрасно! Софи начинает глубоко дышать. Она – Одри Хепбёрн из «Истории монахини».

– Наверное, ты голодна? Я приготовила курицу под медово-шафранным соусом по рецепту вашей тети Конни.

– Не так уж я и голодна. – Вероника шествует на кухню. Она открывает дверцу духовки и заглядывает внутрь. – Мне кажется, готово. Смотри, чтобы не подгорело.

– В рецепте черным по белому написано: ровно пятьдесят минут, – возражает Софи.

Во время готовки она чувствовала незримое присутствие тети Конни, та словно бы заглядывала ей через плечо.

– Знаешь, Софи, когда речь идет о стряпне, лучше полагаться на собственную интуицию. – Вероника захлопывает дверцу духовки, садится за стол и принимается барабанить пальцами по столешнице. – А что, в этом рецепте, часом, не предусмотрена чайная ложка мышьяка?

– Я не заметила.

Софи с обреченным видом открывает холодильник, чтобы достать бутылку белого вина, которое она купила к курице.

– Интересно, каким ядом она отравила моих прабабку и прадеда?

Софи изумленно пялится на Веронику поверх дверцы холодильника:

– Неужели ты серьезно считаешь, что тетя Конни убила Элис и Джека? Ей же тогда было всего девятнадцать!

– Хочешь сказать, что девятнадцатилетние не способны на убийство? Три ха-ха!

Вероника смотрит на Софи утомленным взглядом опытного следователя по уголовным делам: «О, мне пришлось повидать на своем веку такие зверства, которые вы, юная леди, даже и вообразить не в состоянии!»

Софи достает два бокала и разливает вино.

– Ну, допустим. И какой же, по-твоему, был у нее мотив?

Вот так, мы тоже не лыком шиты: знаем про мотив преступления и всякое такое. Софи ощущает себя хитроумным судебным экспертом из детективного телесериала. Она отбрасывает назад волосы, распрямляет плечи и выставляет вперед груди. У этих женщин из телесериалов всегда задорно торчащие груди.

Вероника отпивает вина, не переставая грызть свой леденец от кашля. Софи морщится. Сомнительно, что этот леденец улучшит букет дорогого шардоне.

– Ну, очевидно, у Конни был роман с Джеком Манро, – говорит Вероника. – И, скорее всего, после рождения Энигмы его супруга потеряла интерес к сексу. Мужчины всегда чувствуют себя заброшенными, когда жена родит ребенка.

– А-а, понятно, – кивает Софи.

«Интересно, а Кэллум чувствует себя заброшенным? Хотя бы совсем чуть-чуть? Ну конечно, иначе и быть не может. Ах, перестань, глупая девица. Тоже мне детектив!»

Вероника продолжает объяснять:

– Итак, Джек говорит Конни, что бросит Элис, но слова своего, разумеется, не держит. Сама знаешь, мужики вечно обещают любовнице развестись с женой, но никогда этого не делают. В конце концов Конни понимает, что ее обманывают. Обезумев от ревности, она травит их обоих и забирает себе ребенка.

– Почему бы уж ей заодно не отравить и ребенка?

– Потому что Конни не была совсем уж чудовищем.

– А куда подевались трупы?

– Полагаю, она их расчленила. – Вероника облизывает губы. – Между прочим, отец Конни и Розы был мясником, ты в курсе? Конечно, наверняка я не знаю, но не удивлюсь, если окажется, что кости убитых зарыты в тех больших цветочных горшках с бальзаминами, стоящих вдоль Скрибли-стрит.

– А как же Роза? – спрашивает Софи. – Она тоже в этом участвовала?

– Не в самом убийстве, нет, – произносит Вероника. – Она лишь помогала замести следы.

Софи вспоминает тот день в доме Грейс, когда Роза сказала: «Мы расскажем тебе правду об Элис и Джеке».

Очень заманчиво поделиться информацией с Вероникой – ради удовольствия рассказать этой всезнайке о чем-то, чего она не знает, но Софи никогда не нарушает обещаний, в особенности данных старушке с умоляющими глазами.

– Пожалуй, немного странно превращать потом место преступления в объект для туристов. – И Софи, как бывалый детектив, вопросительно поднимает бровь.

– Ты не знаешь тетю Конни, – не соглашается Вероника. – Это была не женщина, а мужик в юбке!

– Правда? – Софи широко открывает глаза. – Интересно, неужели дядю Джимми это не смущало?

Но Вероника не настроена шутить.

– Это не смешно. Она убила мою прабабку и моего прадеда, и ей это сошло с рук! А потом она еще за их счет и разбогатела! Представляю, как Конни в глубине души над всеми подсмеивалась!

Вероника шумно сморкается, а Софи мучат угрызения совести, потому что, если тетя Конни действительно убила Элис и Джека, ей это представляется скорее интригующим, чем ужасным. Убийства, совершенные более семидесяти лет назад, не кажутся такими серьезными, как убийства, имевшие место в наши дни. В конце концов, в любом случае жертвы сейчас все равно были бы уже мертвы, так что вопрос кажется ей спорным. Но Вероника ведет себя так, словно все это произошло на прошлой неделе.

– Может быть, ты вместо вина хочешь горячего чая с лимоном? – спрашивает Софи.

– Нет, – сопит Вероника. – Вино нормальное. Послушай, я хочу, чтобы ты помогла мне доказать, что тетя Конни убила Элис и Джека. Я собираюсь написать об этом книгу и, конечно, упомяну тебя в разделе «Благодарности». Не забывай, ты у меня в долгу. Если бы не я, ты не получила бы этот дом.

– Но как я помогу тебе?

Софи ошеломлена. Как-то это, мягко говоря, неэтично: получив от человека в подарок дом и парочку потенциальных женихов, собирать доказательства того, что твой благодетель – убийца.

– Ты можешь поговорить с моими родственниками. С Розой и Энигмой. Или даже с мамой и папой, – говорит Вероника. – Они все что-то скрывают. Я знаю это и всегда знала. Я постоянно слышу весьма любопытные фразы. Однажды, например, во время ссоры отец сказал маме: «Я в любой момент могу развеять в прах всю эту вашу историю про Элис и Джека». А та рассмеялась и ответила: «Давай, вперед, но имей в виду, что тогда тебе придется иметь дело с тетей Конни». Я, конечно, попыталась выяснить, о чем речь, но они свели все в шутку. Мне было тогда лет четырнадцать. Понимаешь, я забываю об этом на годы, а потом вдруг опять вспоминаю и злюсь. Тут явно что-то нечисто! Моя семья участвует в укрывательстве преступника, и я хочу выяснить правду!

Софи представляет, как обидится Вероника, если узнает о том, что сказали ей Энигма и Роза. Получается, что теперь Софи тоже участвует в укрывательстве. Но при этом сама ничего толком не знает. Это и впрямь интригующе.

– А не лучше ли тебе самой обо всем их спросить? – Софи очень не хочется опять ссориться с Вероникой.

– О-о, ты думаешь, я не спрашивала? Миллион раз! Мои родственнички любят тебя больше, чем меня! – Осушив свой бокал, Вероника пододвигает его к Софи, чтобы та вновь его наполнила. – Когда я заявила, что собираюсь опротестовать завещание тети Конни, ни один меня не поддержал. Они не хотели, чтобы дом достался мне. Они предпочли, чтобы он достался тебе. Я их раздражаю. Я вообще всех раздражаю. Слушай, мы скоро будем есть? Может быть, пора проверить курицу?

Вероника хрустит леденцом от кашля, выразительно поглядывая на духовку и, видимо, вознамерившись доказать, что она действительно всех раздражает.

В этот момент, словно сигнал пожарной тревоги, резко звенит таймер, и обе девушки подскакивают.

– По-моему, тетя Конни сердится на нас, – открывая дверцу духовки, немного нервно шутит Софи.

Вероника потрясает поднятым к потолку кулаком:

– Я намерена доказать, что ты это сделала, тетя Конни! Ты всегда говорила, что в любом деле главное – хорошенько сконцентрироваться. Что ж, я умею это делать. Я концентрируюсь на тебе! Убийца!

Софи достает курицу из духовки, с радостью отмечая, что пахнет она восхитительно, и с любопытством смотрит на Веронику:

– Ты в порядке?

– А что такое?

– Ты сегодня немного бледная, – поясняет Софи. А про себя добавляет: «И ведешь себя еще более по-идиотски, чем обычно».

– Наверное, не следует пить спиртное, когда принимаешь антибиотики. – Речь Вероники становится приглушенной. – К тому же сегодня я, кажется, забыла поесть. Опля! – В этот момент веки ее опускаются, и верхняя часть туловища медленно клонится вперед, пока лоб не упирается в стол.

* * *

На следующее утро Софи заглядывает к Веронике, спящей в гостевой спальне. Та лежит на спине, тяжело дыша через рот и театрально прикрыв тонкой кистью глаза, словно не в силах вынести какое-то зрелище. Странно видеть Веронику спящей – она редко пребывает в покое. «Смотреть на спящего человека, – думает Софи, – все равно что шнырять по чужому дому в отсутствие хозяина». Софи впервые замечает, что у Вероники остроконечные, как у эльфов, уши, и на нее накатывает прилив этакой материнской нежности. Она даже готова подоткнуть Веронике одеяло, но боится разбудить ее.

Втихомолку оставив у постели гостьи чашку чая, стакан воды и таблетку антигриппина, Софи на цыпочках выходит из дому. Сегодня воскресенье, и она встречается с Грейс, которая начнет готовить ее к проведению экскурсий.

Она доходит до Дома Элис и Джека по мощеной дорожке, вьющейся вдоль берега острова. Ну до чего же приятно проигнорировать вежливую, но строгую надпись: «Извините! Проход разрешен только жителям Скрибли-Гам!»

Река каждый день меняется. Сегодня она покрыта сине-серой зыбью, словно кто-то энергично вытряхивает скатерть после пикника. На скалу прямо напротив Софи неуклюже приземляется огромный пеликан.

– С добрым утром! – кричит ему Софи.

Пеликан скромно опускает клюв и бросает на нее смущенный взгляд. Глаза у него маленькие и желтые.

Завернув за угол, Софи видит Грейс, которая ожидает ее у дома. Она одна. Кэллум, вероятно, остался с ребенком. Грейс сидит на ступеньках крыльца. На ней черные джинсы и кремовая кофта из флиса, волосы зачесаны назад и заплетены в косу. Она похожа на супермодель из рекламы духов, но без намека на косметику. Каждый раз при виде Грейс Софи требуется несколько секунд, чтобы свыкнуться с ее красотой. Софи собирается помахать Грейс рукой, но останавливается, заметив, в каком та настроении. Она сидит совершенно неподвижно, безвольно сложив руки на коленях. На лице ее написано безысходное отчаяние. Софи чувствует, как внутри у нее все сжимается от страха. Она подбегает к Грейс. Должно быть, случилось что-то ужасное. Ребенок? Кэллум?

– Грейс? – говорит она хриплым голосом. – Все в порядке?

Но Грейс поднимает глаза и улыбается своей великолепной улыбкой Снежной королевы:

– Конечно! А что?

– У тебя был такой печальный вид. Я бы сказала, опустошенный.

Грейс смотрит на нее с вежливым интересом, и Софи чувствует, что допустила бестактность.

– Наверное, я просто глубоко задумалась. – Грейс встает, расправляя джинсы на коленях. – Я пыталась вспомнить все вещи, которые должна тебе рассказать. Тетя Конни будет глядеть на меня сверху и поправлять, если я скажу что-то неправильно.

«Что за чушь! – сердито думает Софи. – Никогда не видела такого печального лица. Ох уж эти мне закрытые люди!»

– Я хотела, чтобы приехала Марджи и помогла мне, – продолжает Грейс. – Но сегодня тетя весь день проведет на занятиях в группе «Взвешенные люди».

– На занятиях? В воскресенье? – спрашивает Софи. – О господи, а как же… Я же собиралась зайти к Марджи и сказать, что Вероника неважно себя чувствует и лежит у меня дома, то есть в доме тети Конни… – Она умолкает, смутившись тем, что назвала дом Конни своим.

– Все в порядке. Теперь это твой дом, а не тети Конни. – Грейс одаривает Софи чуть заметной улыбкой. – Это не у меня должен быть опустошенный вид, а у тебя: не дай бог связаться с Вероникой.

Софи смеется с несколько излишним энтузиазмом. Ей хочется продлить эти моменты, когда Грейс вроде как расслабляется и поддразнивает ее. Софи кажется, что если бы в тот день они чуть подольше смеялись над кукабаррами, то могли бы подружиться. Может, им следует как-нибудь напиться и поговорить о сексе?

– С Вероникой легче поладить, когда она молчит. Представляешь, вчера она весь вечер говорила о книге, которую собирается написать. И развивала теорию, будто бы тетя Конни убила Элис и Джека и спрятала трупы. Она считает, у Конни был роман с Джеком.

Но Грейс, похоже, это не очень интересует.

– Вероника с детства изобретает разные нелепые версии того, что произошло с Элис и Джеком. Не думаю, что с ними случилось нечто необычное. Полагаю, эти двое просто удрали. У них был большой долг по арендной плате. Во время Великой депрессии люди сплошь и рядом покидали свои дома.

– А как же кипящий чайник? Пирог в духовке! В шкафах осталась вся их одежда. И главное, как они могли вот так бросить своего ребенка?

Грейс засовывает руки в карманы флисовой кофты и смотрит на Софи странным прищуренным взглядом:

– Может быть, решение было принято спонтанно. Может быть, ребенок все плакал и плакал и Элис не могла этого больше вынести. Может, ей казалось, она сходит с ума. Может быть, ей казалось, что ребенку будет лучше с кем-то другим. Может, она просто терпеть не могла родную дочь!

Софи показалось или в голосе Грейс действительно прозвучали истерические нотки?

– Все может быть, – мягко соглашается она.

Ну и семейка! Что-то с ними явно не так! Генетический дефект? Межродственное скрещивание? Или это местная вода так на них влияет? Не намекает же Грейс на то, что не любит своего восхитительного, милого и трогательного малыша?

– Вечно этой Веронике неймется. – Грейс отмахивается от невидимого насекомого. – Тетя Конни всегда говорила: если бы тайна Элис и Джека вдруг раскрылась, для бизнеса это было бы ужасно. Она считала, что главное в тайне то, что она не разгадана. Послушай, может быть, начнем?

– Конечно.

– Вот текст, который тебе надо будет выучить наизусть. Тетя Конни не одобряла чтения по бумажке. Я, бывало, нацарапывала шпаргалки на ладонях.

Она протягивает Софи листки с машинописным текстом, и та читает:

– «(ГОВОРИТЕ ГРОМКО, ОТЧЕТЛИВО И С ВЫРАЖЕНИЕМ. ЕСЛИ КТО-ТО ИЗ ГРУППЫ РАЗГОВАРИВАЕТ ВО ВРЕМЯ РАССКАЗА, ОСТАНОВИТЕСЬ И ДРУЖЕЛЮБНО ПОСМОТРИТЕ НА НИХ, ПОКА НЕ ЗАМОЛЧАТ.) Добро пожаловать в дом моих прадеда и прабабки, Джека и Элис Манро! (ШИРОКО РАЗВЕДИТЕ РУКИ И УЛЫБНИТЕСЬ)».

– Тебе, разумеется, не надо ссылаться на прадеда и прабабку, – говорит Грейс. – Хотя теперь ты практически член семьи.

Прозвучала ли в голосе Грейс издевка? Софи поднимает глаза, но Грейс невозмутимо смотрит на нее.

Софи продолжает читать:

– «Некоторые из вас, возможно, слышали о знаменитом таинственном корабле „Мария Целеста“».

– Ты увидишь, что в тексте есть много сравнений с «Марией Целестой», – комментирует Грейс. – Это своего рода «сестра по тайне» для Скрибли-Гам. У меня есть старая книга про «Марию Целесту», которая принадлежала тете Конни. Если захочешь, можешь прочитать ее. Ну же, входи.

Грейс отпирает дверь в Дом Элис и Джека большим старинным ключом, и сердце Софи замирает. Прежде она бывала здесь в составе групп экскурсантов, шаркающих ногами и крутящих головой.

– Томас когда-нибудь водил тебя по этому дому? – спрашивает Грейс, когда они входят в сумрачный коридор.

– Нет. Он вообще не любил часто приезжать на остров. Я не могла этого понять. Здесь так красиво.

– Просто если вырос на острове, воспринимаешь все иначе. Ну вроде того как уроженцы маленьких селений хотят уехать в большой город. Когда мне было тринадцать, я написала в дневнике: «Этот остров похож на тюрьму» – и нарисовала жуткую картинку, изобразив, как смотрю сквозь прутья решетки. Конни подарила каждому из нас на шестнадцатилетие по моторной лодке – подержанной жестянке, – так что теперь мы могли, по крайней мере, приезжать и уезжать когда захотим. Но мы мечтали выбраться отсюда навсегда: воображали себе, как здорово иметь возможность в любой момент заказать пиццу или ходить вечером в кино – сюда ведь потом добираться два часа.

– Помню, как однажды, приехав в детстве на остров, я увидела, как вы играете втроем, – говорит Софи. – Я тебе не рассказывала об этом? Отчаливал последний паром, и, оглянувшись, я увидела, как вы играете на берегу в какую-то игру. Я очень вам завидовала. Вы были похожи на детей из книги.

Однако Грейс в своей обычной обескураживающей манере перестает нормально общаться и переходит к делу:

– Итак. Правило номер один. Постоянно следи за туристами. У нас несколько раз пытались украсть сувениры. Причем всегда такие люди, на которых в жизни не подумаешь. Однажды Вероника настояла, чтобы старушка божий одуванчик показала ей свою сумку. Оказывается, бабка прихватила две кружевные салфеточки. Сказала, они напомнили ей о доме детства.

– Ах, бедняжка, – вздыхает Софи.

– Правило номер два. Возможно, ты знаешь об этом, поскольку бывала здесь. Никто, кроме экскурсовода, не заходит в отгороженные шнуром помещения. Пока ты рассказываешь и показываешь экспонаты, посетители должны стоять в дверях. Некоторые будут просить тебя впустить их. Помню, как один тип даже предложил Томасу взятку.

– Он рассказывал мне об этом. Сказал, что тогда пришел в ужас.

– Да, Томас всегда был примерным мальчиком. Если бы экскурсию в тот день проводила бабушка Энигма, она, вероятно, заломила бы цену побольше.

Грейс снимает с крюка в дверном проеме кухни красный шнур и жестом приглашает Софи войти первой.

– Так вот, согласно правилам, разработанным тетей Конни, тебе следует прийти пораньше и разжечь плиту, а перед самым началом экскурсии поставить на плиту чайник. – Она указывает на большой медный чайник, стоящий на широкой дровяной плите. – В этом случае к тому времени, когда ты приведешь группу из коридора на кухню, чайник засвистит, и ты скажешь: «Когда сестры Конни и Роза шли по коридору, то услышали звук вскипающего чайника и почувствовали запах свежеиспеченного пирога». Так полагается по инструкции. Однако, честно говоря, пожалуй, теперь одна только Марджи продолжает кипятить чайник. Но вот что ты обязательно должна сделать заранее – это испечь мраморный пирог. В брошюре сказано, что он испечен по оригинальному рецепту Элис, но, боюсь, это не совсем верно. То есть совсем неверно. У каждого из нас свой вариант. Хочешь, дам тебе свой рецепт?

– Спасибо, в крайнем случае всегда можно посмотреть в Интернете, – говорит Софи.

Грейс вежливо смеется, словно услышала шутку. А Софи благоговейно ступает по коричневому линолеуму кухонного пола.

– Стоило мне войти сюда, и по коже побежали мурашки.

– Это, наверное, из-за холода. Я и сама замерзла. – Грейс подпрыгивает на месте, засунув руки под мышки. – Значит, так: когда рассказываешь про кухню, оставляешь перевернутый стул и пятна крови на самый конец. Сперва объясни, что Элис приходилось управляться по хозяйству без водопровода, электричества, кухонного комбайна и микроволновки. Никакого холодильника. У них не было даже ледника. Если в твоей группе найдутся женщины старше семидесяти, тебя будут часто прерывать. Бабки наверняка захотят рассказать тебе о своей жизни во время Великой депрессии и станут уверять, что она была труднее, чем у Элис. Нельзя проявлять к ним интерес, а иначе они никогда не замолчат. Тетя Конни говорила, бывало: «Расскажете мне об этом после экскурсии». Кстати, постарайся ни к чему не прикасаться, пока ходишь по кухне. Люди очень серьезно воспринимают фразу «И с тех пор здесь ничего не трогали».

– А разве это не правда? – спрашивает Софи.

– Ну… Марджи очень осторожно сметает пыль. А вот Энигма постоянно переставляет вещи, и однажды Вероника, проводя экскурсию, споткнулась о перевернутый стул и смахнула со стола газету с кроссвордом и ручку. Так что, как сказали бы эксперты, место преступления довольно сильно загрязнено.

Софи рассматривает газету, лежащую на выскобленном кухонном столе. Газетный лист сложен пополам, ручка сверху. Кроссворд разгадан примерно наполовину.

– Интересно, кто решал кроссворд – Элис или Джек?

– Наверное, Джек, а бедная Элис надрывалась по хозяйству, пекла пирог.

– По-моему, почерк больше похож на женский.

– Разве? – Грейс недоверчиво хмыкает и продолжает инструктировать Софи: – Итак, нарисовав картину домашней идиллии, ты затем показываешь посетителям стул и пятна крови. Кто-нибудь спросит: «Почему вы уверены, что это кровь?» Ты холодно посмотришь на этого человека и скажешь: «Мы не уверены. Мы вообще ни в чем не уверены, за исключением того, что это очень загадочная история».

Софи опускается на корточки и рассматривает цепочку коричневатых пятен, идущих от задней двери к стулу.

– Непохоже, чтобы человек умер, потеряв столько крови.

– Я совершенно уверена, что тетя Конни никого не убивала, – отвечает Грейс. – Просто Вероника не может простить ей, что она оставила дом тебе. А теперь пойдем в спальню.

Крошечную спальню почти целиком занимает двуспальная кровать с бледно-розовым покрывалом. Рядом с кроватью стоят умывальник с тазом и кувшином и, конечно, детская кроватка.

– Не забудь показать углубление в подушке, оставленное детской головкой, – говорит Грейс. – Публика это любит.

Софи всматривается в кроватку:

– На самом деле я ничего не вижу.

Грейс дотрагивается до подушки и делает углубление в форме детской головы.

– Вот, пожалуйста.

Софи разочарованно смеется:

– Ты разрушаешь волшебство.

– Тетя Марджи каждый месяц стирает белье.

– О-о… – Софи умолкает. – Интересно, как чувствует себя твоя бабушка Энигма, когда видит эту кроватку? Очевидно, родители любили ее, но она никогда не видела их и даже не знает, что с ними случилось.

– О-о, иногда бабушка притворяется, что страшно расстроена всем этим, но на самом деле ей нравится быть брошенным ребенком Элис и Джека. Погоди, вот увидишь, как она станет слоняться здесь в следующем месяце, когда будут отмечать очередную годовщину.

– Может быть, где-то глубоко-глубоко в душе она по-прежнему тоскует по родной матери, – вздыхает Софи. – Говорят, младенцы уже сразу после рождения узнают мамин голос.

– Младенцам все равно, кто за ними ухаживает, лишь бы их вовремя кормили и содержали в чистоте.

– По-твоему, Джейк не будет по тебе скучать, если ты вдруг исчезнешь?

– Нисколечко.

– А я уверена, что будет!

– Не будет! Вырастет и даже не вспомнит обо мне.

– Ну, может быть, неосознанно.

– Значит, ты думаешь, что все приемные дети подсознательно тоскуют по своим настоящим родителям?

Похоже, Грейс сильно заинтересовалась этой темой. Странно, что всего минуту назад она держалась отстраненно, а теперь вдруг принялась так настойчиво выспрашивать собеседницу. О господи, неужели Грейс – приемный ребенок? Не обидела ли ее Софи, предположив, что она психологически неполноценна?

– Нет, я не это имела в виду.

– А что?

– Сама не знаю. По правде говоря, я совершенно не разбираюсь в грудных детях.

Грейс, не глядя на Софи, поправляет угол матраса в кроватке.

– А ты хотела бы иметь своего ребенка?

«Черт! Опять собеседование при приеме на работу».

– Да. Очень. Но похоже, это так и останется мечтой. Никак не могу найти подходящего мужчину, а мои биологические часы тикают очень быстро. Мне ведь уже тридцать девять. Детородный возраст того и гляди закончится.

«Ну-ну, давай расскажи о своих самых сокровенных страхах. Почему бы и нет? А Грейс не скажет тебе даже, что думает о ПОГОДЕ».

– Но тобой наверняка интересуются многие мужчины.

– Спасибо за комплимент, однако, увы, это не совсем так. – «Твой муж на днях коснулся моей руки. Это считается?» – Давненько у меня уже не было серьезных отношений. Правда, как тебе известно, на прошлой неделе мне назначали свидание сразу двое мужчин.

Грейс сердито смотрит на нее:

– Ты мне не говорила об этом!

– Правда? Я точно помню, что рассказывала Кэллуму. Тебя, наверное, в этот момент просто не было рядом.

Софи ожидает, что Грейс начнет по-женски восторгаться, но нет – она явно раздражена.

– А тебя интересует кто-нибудь из них?

– Я их почти не знаю. Но вообще-то, оба не особенно меня привлекают.

– Ну так это просто здорово!

– Прости? – Софи в замешательстве смотрит на Грейс, которая растирает лоб пальцами. – Что – просто здорово?

Та поднимает глаза:

– Извини. У меня бывают ужасные приступы мигрени, и я чувствую, что сейчас голова разболится. Не возражаешь, если мы закончим в другой раз?

– Конечно нет. Бедняжка. Тебе лучше пойти домой и прилечь.

Запирая дверь, Грейс серьезно произносит:

– Мне надо с тобой как-нибудь поговорить, ладно?

Софи смотрит, как Грейс спускается с холма, засунув руки в карманы кофты и опустив плечи.

Наверное, у нее очень сильно болит голова.

– Почему ты не сказал мне, что за Софи ухаживают сразу двое мужчин?

Кэллум на миг отрывает глаза от газеты и смотрит на жену мутным взором:

– Не знаю. Наверное, я думал, что ты уже знаешь.

– Я не знала.

– Ну а теперь знаешь.

Он продолжает читать. Грейс сильно раздосадована. Этот глупец наверняка упустит Софи!

– Полагаю, ни один из кавалеров не подходит Софи, – говорит она. – Мне кажется, ей идеально подошел бы ты.

Фыркнув, Кэллум переворачивает страницу:

– К несчастью для нее, я уже занят.

Грейс впивается ногтями в ладони. Не получается. Он даже не проявляет интереса! Ей необходимо внушить мужу эту мысль.

– Вообще-то, я считаю, ты очень нравишься Софи.

– Как друг.

– Нет, она влюблена в тебя. Я видела, какие взгляды она на тебя бросает.

Теперь Кэллум смотрит на жену серьезно:

– В чем дело? Надеюсь, ты не ревнуешь меня к Софи?

Надо срочно сбавить темп! Кэллум чертовски принципиален. Если Грейс разыграет ревность, он перестанет общаться с Софи. Ей просто нужно польстить его мужскому самолюбию.

– Конечно нет. Просто хочу сказать: будь ты свободен, Софи добивалась бы тебя.

– Но я женат и не собираюсь разводиться. Меня вполне устраивает моя семейная жизнь.

Лицо Кэллума выражает такое простодушие, что Грейс, смущенная его искренностью, отводит взгляд.

Муж спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь, милая? С тобой все хорошо? Ты сегодня сама не своя.

– Да ничего подобного, ты просто не хочешь признать, что я такая.

– Прошу прощения?

– В этом моя суть. У тебя всегда было какое-то неверное представление обо мне.

Говоря так, Грейс чувствует, что это правда. Кэллум отказывается признать ее истинное уродство. Утомительно и не очень честно все время притворяться.

Муж аккуратно складывает газету и проводит пальцем по сгибу.

– Что ты хочешь этим сказать, Грейс?

– Ты видишь то, что хочешь видеть. Принимаешь желаемое за действительное.

Она корчит гримасу печального клоуна. Может, он наконец сообразит.

– Не понимаю, в чем ты меня обвиняешь. Не понимаю даже, о чем мы вообще говорим, – произносит он слегка дрожащим голосом.

– Ты меня совершенно не знаешь.

– Что за ерунда, Грейс? Ты моя жена. Мать моего ребенка!

– Зачем столько пафоса? Ты сказал, что я сегодня сама не своя, а я тебе говорю: да просто я такая и есть. Не важно, принимаешь ты это или нет.

Кэллум вздрагивает, словно она ударила его по щеке. У него испуганные, полные слез глаза.

Грейс выходит из комнаты на подгибающихся ногах.

Глава 38

Добро пожаловать на вечер интриги и вдохновения! Годовщина таинственного исчезновения Элис и Джека Манро (15 июля 1932 года) – одно из самых волнующих событий в календаре острова Скрибли-Гам. Это единственная ночь в году, когда приезжим разрешается остаться на Скрибли-Гам после захода солнца. Вдоль главной улицы острова будут разбиты палатки с едой, освещенные сотнями китайских фонариков и обогреваемые гигантскими радиаторами. (Но все же оденьтесь потеплее, поскольку может быть холодно!) Тема вечера – ТАЙНА! Вас ждут ТАИНСТВЕННЫЕ МЕШКИ С ПРИЗАМИ, ЗАГАДОЧНЫЕ ПОДАРКИ и УДИВИТЕЛЬНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ (фокусники, танцоры, глотатели огня и гадалки, предсказывающие судьбу на картах Таро!). Вы познакомитесь с людьми, лично причастными к Тайне Элис и Джека: РОЗОЙ ДОУТИ, одной из двух сестер, первыми обнаруживших покинутый дом, и ЭНИГМОЙ МАКНАБ, младенцем (а ныне бабушкой!), найденным при столь загадочных обстоятельствах!

Стоимость входного билета всего 75 долларов с человека. КАЖДОМУ ГОСТЮ В ПОДАРОК – БЕСПЛАТНОЕ РАСКРАШИВАНИЕ ЛИЦА! СПЕШИТЕ! ЧИСЛО БИЛЕТОВ ОГРАНИЧЕННО!

ОСОБОЕ ПРИМЕЧАНИЕ: В ЭТО ВРЕМЯ ГОДА НА ОСТРОВЕ СТАНОВИТСЯ ОЧЕНЬ ХОЛОДНО! РЕКОМЕНДУЕМ НАДЕТЬ ТЕПЛЫЕ ШЕРСТЯНЫЕ ШАПКИ, ЗАКРЫВАЮЩИЕ УШИ, А ТАКЖЕ ПЕРЧАТКИ И ШАРФЫ. ПОТЕПЛЕЕ УКУТАЙТЕ ВАШИХ МАЛЫШЕЙ!!!

– Вот так новости! Что значит – ты не сможешь прийти?

– Просто не смогу в этом году быть на празднике, только и всего.

– Марджи, даже не думай! Или я очень обижусь!

– Ах, мама, прошу тебя, тут совершенно не на что обижаться!

– Ты сказала, у вас в группе «Взвешенные люди» намечается какая-то вечеринка?

– Не совсем. Скорее, прием.

– Могу себе представить! Все с несчастным видом будут стоя жевать стебли сельдерея!

– На самом деле это не имеет отношения к «Взвешенным людям». Просто один человек из нашей группы пригласил меня на это мероприятие.

– И ты согласилась? А как же наше мероприятие?! Ты за всю свою жизнь не пропустила ни одной Годовщины!

Энигма совершенно сбита с толку. Она не может поверить, что Марджи проявляет такую несвойственную ей строптивость. Вот Лаура была непослушным ребенком. А Марджи была хорошей, покладистой девочкой, и это казалось справедливым, если учесть, сколько проблем у родителей было с Лаурой. И вот теперь Марджи в свои пятьдесят пять вдруг взбунтовалась: заявляет, что не может пойти на Годовщину, и своевольно поджимает губы, как будто и слышать больше ничего не хочет. В таком возрасте люди не меняются ни с того ни с сего, если только…

Энигма торжествующе щелкает пальцами:

– Ага! Я знаю, в чем тут дело. У нас переходный возраст, да?

– О господи, мама! У меня пока еще нет климакса.

Энигма рассматривает дочь прищуренными глазами. А ведь Марджи и выглядит по-другому. Похудела! Энигма наклоняется вперед и с укором указывает на дочь пальцем:

– Маргарет, да ты похудела!

Марджи вздыхает:

– Ну да, мама. На двенадцать килограммов. Почти достигла цели. Удивляюсь, что ты не заметила этого раньше.

– Ну, я же вижу тебя каждый день, тут трудно заметить перемены. Совершенно не на что обижаться. Я думаю все же, у тебя менопауза. Вон как раскраснелась!

– Это потому, что я расстроена. Я считаю, что в этом году следует отменить празднование Годовщины в знак уважения к Конни, еще ведь даже траур не закончился.

Энигма горячо восклицает:

– Но сама Конни ни за что бы на это не согласилась!

– Пожалуй, ты права. – Марджи чуть улыбается. Лицо у нее стало тоньше, замечает Энигма. И контуры тела более четкие, а не расплывчатые. – Мама, я все организовала для вечера. Ты же знаешь, что на персонал вполне можно положиться. Все будет работать как часы. И там будет вся семья: Роза, Томас и Дебби, Вероника, Грейс и Кэллум, даже Софи – никто и не заметит моего отсутствия!

Энигма решает, что не станет сейчас рыдать.

– Но я-то замечу. Меня покинули обе дочери! Что подумают люди? Семьдесят три года назад меня бросили родители, а теперь то же самое делают мои дочери. О, сколь печальна моя участь!

При мысли о том, как несправедливо с ней обошлась судьба, Энигма с удовлетворением отмечает, что у нее щекочет в носу.

– Перестань, мама, такое ощущение, что ты начинаешь верить в собственную исключительность.

– Прошу прощения? Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Хочешь выглядеть циничной, да? Я знаю только, что для меня Годовщина очень важна.

– Правда? – Марджи с любопытством смотрит на мать. – Но почему?

– А разве не понятно? Это особое событие для всей семьи. Мы здорово проведем время. И это напрямую касается моей жизни, верно?

– Ах, мама, давай начистоту. Годовщина имеет непосредственное отношение к бизнесу, к обогащению нашей семьи.

Энигма осторожно вынимает из сумки носовой платок и судорожно вздыхает. Пришло время для слез.

Глава 39

Прошу откликнуться всех, кто располагает какой-либо информацией относительно исчезновения ЭЛИС и ДЖЕКА МАНРО на ОСТРОВЕ СКРИБЛИ-ГАМ 15 июля 1932 года. Мне будет особенно интересно встретиться с людьми, лично знавшими супругов Манро (или же с теми, чьи родители, бабушки или дедушки были с ними знакомы). За ЦЕННУЮ информацию возможно денежное вознаграждение. Пожалуйста, пишите Веронике Гордон на электронную почту: veronica.gordon@hotmail.com.au

Вероника откладывает в сторону ручку и сморкается. Она еще не совсем поправилась после гриппа и чувствует слабость и небольшое головокружение. Ей пришлось на два дня остаться с Софи в доме тети Конни. Ей было так плохо! Софи приготовила ей куриный супчик и даже натирала ей спину мазью, что успокаивало Веронику, но и немного… тревожило.

– Привет!

Вероника с подозрением поднимает глаза. Перед ней стоит девушка с блестящими черными волосами. В руках у нее кружка кофе и тарелка с большим куском флорентийского бисквита. Она говорит:

– А я знаю вас, мы встречались в тренажерном зале! Занятия в группе «Разбитые сердца»!

Да это же несносная азиатская девушка, которая вечно машет не той ногой и бьет не той рукой. Вероника отвечает:

– Ах да, я помню вас.

– На занятиях я часто делаю все невпопад!

– Это верно, – соглашается Вероника.

– Пожалуй, я уже больше не страдаю от разбитого сердца, но по-прежнему хожу на занятия, поскольку они интересные. Можно к вам присоединиться?

Вероника не успевает ничего ответить, а девушка уже садится за ее столик, ставит кофе и тарелку и откидывает волосы назад.

– Над чем работаете?

– Составляю объявление для газеты.

– Частное объявление?

Девушка улыбается, и на щеках ее появляются ямочки.

– Ну, не совсем. Пытаюсь разгадать тайну.

– А разве все мы не пытаемся? Хотите попробовать бисквит?

– Можно.

Вероника берет кусочек бисквита. Он восхитителен – сладкий и хрустящий. Поверх края кружки видны брови и глаза девушки. Ее миндалевидные глаза темные, почти черные. Пальцы, которыми она держит кружку, длинные и тонкие, как у музыканта. Вероника замечает, что она грызет ногти. На безымянном пальце кольцо с крошечным зеленым камнем.

У Вероники возникает странное, весьма волнующее чувство, что она близка к разрешению загадки куда более интригующей, чем тайна Элис и Джека.

* * *

Софи в домашнем платье готовится к первому свиданию с Иеном, Очаровательным Поверенным, когда неожиданно появляется Грейс. На груди у нее кенгурушка, и ребенок крошечной ручонкой в ямочках ухватился за рубашку матери.

– Привет, Джейк! Вы только полюбуйтесь на него!

Софи, как обычно, в избытке чувств проводит пальцем по его розовой щечке. Карие глазки малыша вопросительно замирают на Софи, но потом он отводит глаза, заинтригованный чем-то над ее плечом.

– Ты уходишь? – отрывисто спрашивает Грейс.

У нее под глазами лиловатые тени, которые придали бы любому изможденный вид. Но Грейс они придают неземной вид.

– Сегодня у меня первое свидание с поверенным тети Конни, – поясняет Софи, чувствуя себя одновременно юной и старой.

Вот перед ней Грейс, которая по меньшей мере на пять лет моложе ее, уже жена и мать. А Софи по-прежнему ходит на первые свидания.

– Извини, – говорит Грейс. – Тогда я лучше приду в другой раз. Просто я хотела обсудить с тобой кое-что.

– Ну так заходи. Успеем по-быстрому выпить чая. У меня еще куча времени, да к тому же по правилам хорошего тона дама должна немного опоздать. – Почему в присутствии Грейс она всегда болтает? – Вчера голова у тебя быстро прошла?

Грейс вынимает Джейка из кенгурушки:

– Хочешь подержать его? Я могу приготовить чай.

– О-о, конечно.

Софи пытается рассмешить ребенка, дуя ему в животик. Она замечает, что ее тщательно уложенные волосы растрепались, и тут Грейс объявляет:

– Я собираюсь уйти от Кэллума.

– Что? О господи!

Софи чувствует укол страха и вины, а где-то в глубине – крошечный, поспешно сдерживаемый всплеск радости.

– Только, пожалуйста, ничего ему не говори. Обещаешь пока молчать?

– Конечно. – Замечательно, она связала себя новым обещанием: хранить секрет, который, вероятно, хранить не надо. – Но мне кажется, тебе надо поговорить об этом с Кэллумом. Он обожает тебя, Грейс.

– Нет, это не так. Вернее, не совсем так.

– Думаю, у вас просто сейчас очень трудный период. Грудной ребенок – к этому надо приспособиться.

– У нас уже давно проблемы.

– О-о…

Софи не знает, что сказать. С Грейс у нее не такие отношения, как с другими подругами. Тех она принялась бы подробно обо всем выспрашивать. Но Грейс такая неприступная.

– А как же ребенок? – произносит она наконец, думая о том, как Кэллум обожает сына. Если Грейс заберет Джейка, он этого не переживет.

– Я пока не знаю.

– Гы-гы-гы! – жизнерадостно комментирует Джейк, пытаясь засунуть в рот большой палец ноги.

Софи живо представляет себе его будущее: разрываться между двумя домами, слышать, как мама и папа ругаются из-за алиментов, ненавидеть нового друга мамы (хотя, наверное, испытывать симпатию к очаровательной новой папиной подружке?). «Ах, перестань, – одергивает она себя, – это не игра, когда брак рушится, это очень серьезно!»

– А может быть, вам обратиться к семейному психологу? – спрашивает она Грейс. – Две мои знакомые пары сейчас ходят к одному и тому же консультанту. Говорят, он хороший специалист и берет вроде как недорого. Хочешь, узнаю для тебя его координаты? Могу позвонить прямо сейчас.

Но Грейс в ужасе от ее предложения:

– Нет-нет, я не хочу ни с кем это обсуждать! Просто подумала, что скажу тебе, поскольку… Пожалуй, я пойду. Хорошо тебе провести вечер.

Она забирает ребенка у Софи и уходит, не дожидаясь, пока закипит чайник.

* * *

Грейс поднимается на холм с сильно бьющимся сердцем, чувствуя у груди теплое тельце Джейка.

Что ж, ей наверняка нравится твой папа, Джейк. Теперь, узнав о том, что я собираюсь уйти, Софи будет обращаться с ним по-другому. Я разрешила ей дотрагиваться до его руки, смотреть ему в глаза. Я немного приоткрыла дверь, чтобы дать им шанс. Вы трое будете очень счастливы вместе. У тебя будут чудесные мама и папа. Я дам им еще две недели. До празднования Годовщины. Заранее заполню налоговую декларацию, и Кэллуму не придется об этом беспокоиться. А то бумажная волокита вечно выводит его из себя. Надеюсь, этим впредь будет заниматься Софи. Я также все постираю. Оставлю в холодильнике кучу еды. Похоже, Софи умеет только печь пироги, причем, боюсь, не слишком хорошо. Ничего, Марджи поможет им на первых порах. Они получат выплату по страхованию жизни, и это тоже очень удобно. Все ведь будет выглядеть как несчастный случай.

Грейс глубоко вдыхает холодный воздух. Решение принято. Она чувствует себя лучше, чем за все последние недели.

* * *

Очаровательный Поверенный Иен не оплошал на первом свидании. Он приятен и интеллигентен, но не вкрадчиво вежлив, а действительно внимателен и мил. Когда их сажают за столик рядом с постоянно хлопающей кухонной дверью, он откашливается и вежливо, но твердо просит, чтобы их пересадили. Софи нравятся как его деликатное покашливание, так и твердость.

Она спрашивает, что за шрам у него под глазом.

– Было бы неплохо, если бы я получил этот шрам, сражаясь на дуэли, – смеется Иен. – Или на войне, или, по крайней мере, занимаясь каким-нибудь экстремальным видом спорта. Но на самом деле это отметина от ветрянки, которой я переболел в одиннадцать лет.

– Ветрянка! – восклицает Софи. – Вы меня разочаровали!

– Между прочим, я тогда чуть не умер. Это меня не оправдывает?

– Нет. От ветрянки сильно чешутся, и это совсем не романтично.

Софи без труда выбирает вино. Иен задает вопросы о ее жизни, но не допытывается, за кого Софи голосует, почему она до сих пор не замужем и любит ли оральный секс. Он интересуется ее работой, но при этом не держится снисходительно. Он не рисуется. Он приветлив с официанткой. У него красивые руки. Он правильно держит нож и вилку и не ставит локти на стол.

Он водит дорогую машину, но не кажется фанатом автомобилей.

Он в разводе, но в нем не чувствуется желчи или цинизма.

Иен целует Софи на прощание, и это чудесно. От него дивно пахнет. Он не шарит у нее во рту языком, как шустрая ящерица. И не стукается зубами о ее зубы.

– Я позвоню, – говорит он, и Софи знает, что так и будет.

Поверенный Иен – настоящая ловушка.

Засыпая, она думает о Кэллуме и Грейс. Их отношения, вероятно, начались с такого же идеального первого свидания. А теперь, пожалуйста, вон до чего докатились.

Той ночью ей снится, что она в постели с Иеном. Опершись на локоть, он с улыбкой смотрит на нее, но Софи пытается скрыть отвращение, потому что Иен покрыт ужасными болячками от ветрянки. «Зачем тебе сдался этот шелудивый адвокатишка?» – говорит Кэллум, присаживаясь на краешек ее кровати. На руках он держит маленького Джейка. Софи в ответ радостно смеется.

Глава 40

Роза невозмутимо заправляет длинные седые волосы под ярко-розовую купальную шапочку, а Софи в это время скачет по твердому, холодному песку, потирая покрытые гусиной кожей руки, и спрашивает:

– А не кажется ли вам, Роза, что сегодня утром слишком холодно для купания?

– Обещаю: будет здорово, и мы очень взбодримся, дорогая.

Роза медленно подходит к воде. У нее молочно-белая спина с багровыми старческими пятнами и выпирающий позвоночник. Глядя на длинные ноги Розы, Софи представляет себе красивое спортивное тело молодой девушки. Роза поднимается на покрытую зеленым мхом скалу и ныряет почти без брызг, а потом плывет вольным стилем.

Этой женщине без малого девяносто.

Софи со вздохом следует за ней. Ныряет и испытывает настоящий шок: кажется, что сердце сейчас остановится. «НИКОГДА! – мысленно кричит она себе. – НИКОГДА НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО БОЛЬШЕ!»

Софи выныривает, хватая воздух открытым ртом, стуча зубами и по-щенячьи подняв нос высоко над водой. Через несколько минут, успокоившись, она окончательно приходит в себя. Шелковистое прикосновение воды к коже, залив, краски которого становятся ярче и отчетливей, по мере того как солнце поднимается выше, – и вся она будет гореть еще час после купания, и аппетит наверняка разыграется, поэтому горячий шоколад, яйцо с беконом и булочки будут моментально съедены за завтраком.

Эти булочки словно бы привет от тети Конни. Морозильник Розы все еще набит едой, приготовленной Конни. Роза каждый вечер что-нибудь размораживает, а потом разогревает перед купанием. Софи постоянно предлагает принести что-нибудь на завтрак, но Роза в ответ лишь смеется, словно это шутка. После купания они закутываются в теплые джемперы, надевают вязаные шапочки и усаживаются на песок поесть.

– Как прошла встреча с поверенным Иеном? – спрашивает Роза.

– Вообще-то, неплохо.

– Думаешь, он может стать мистером Что Надо?

– Может быть.

Софи пытается прогнать воспоминания о том дурацком сне. Стоит ей подумать о Иене, и она представляет себе его, покрытого болячками от ветрянки. Это несправедливо.

– Ну, не спеши. Тебе надо выбрать подходящего человека.

– Слишком привередничать тоже нельзя. Возраст у меня не юный. Так недолго и…

О господи! Она чуть не сказала «остаться старой девой». А она ведь разговаривает со старой девой. При мысли о том, что она могла обидеть милую хрупкую Розу, Софи делается нехорошо. Ее шея начинает стремительно краснеть. На холодной, влажной коже краска проступает горячей и ярче.

К счастью, Роза не отрывает глаз от реки, неторопливо прихлебывая горячий шоколад. И говорит:

– Конни считала, что я слишком привередничала. Она постоянно пыталась свести меня с кем-нибудь.

– А вам никто не нравился?

– Не то чтобы не нравился. Мне казалось, я была влюблена в одного довольно симпатичного парня, где-то в шестидесятые. Какой это был год? Помню, что Конни участвовала в марше протеста против войны во Вьетнаме. Шестьдесят шестой? Нет, вроде бы шестьдесят седьмой. Но вскоре я забыла его. И, честно говоря, почувствовала облегчение. К тому времени я уже определилась в жизни. Я не хотела готовить и стирать для какого-то мужчины. Несколько лет спустя он утонул. Так что все вышло удачно, а?

– Пожалуй, не для него.

Роза хмыкает:

– Да, не для него.

Софи видела черно-белые фотографии Розы, когда та была молодой девушкой с длинными волосами, гладкой кожей и мечтательным взглядом. Неужели жизнь действительно так ужасно несправедлива, что некоторым людям никак не удается найти свою половинку? И тут Софи приходит в голову, что ее собственная жизнь похожа на романтическую комедию и что режиссер вряд ли допустит, чтобы она осталась одна, потому что это не понравится целевой аудитории. Хотя, конечно, на самом деле все может произойти.

– Конечно, я была такой глупой мечтательной девушкой, – вспоминает Роза. – Однажды я увидела в витрине универмага ту ткань, и мне очень захотелось ее приобрести. Это был бирюзовый крепдешин. Такого красивого, насыщенного цвета. Ну прямо как река в яркий солнечный день. Я знала, какое платье сошью, я уже видела его. Для платья мне требовалось около двух с половиной ярдов. Это обошлось бы в два фунта тридцать шиллингов. Огромная сумма. Мы тогда жили трудно, не то что сейчас. Сейчас мы очень богаты. Ты знала это? Хорошо быть богатым. Рекомендую. И все благодаря Конни. Как бы то ни было, я была не в силах выкинуть эту ткань из головы. Я была как одержимая. День и ночь мечтала о ней! Надо было найти способ достать два фунта и тридцать шиллингов. И потом… О господи, – неожиданно спохватывается Роза, – дорогая, я не должна рассказывать тебе эту историю раньше времени, так ведь? Энигма очень рассердится на меня. Или тебе уже есть сорок?

– Нет, но совсем скоро исполнится, – с надеждой произносит Софи.

– Ах, детка! – говорит Роза. – Извини, пока не могу больше ничего тебе сказать. Энигма и так считает, что у меня не все дома.

– Можете хотя бы сказать мне, приобрели ли вы ткань? – умоляет Софи.

Роза улыбается:

– Да, приобрела. Но платье так и не сшила.

– И это каким-то образом связано с исчезновением Элис и Джека?

– Разумеется. С этого-то все и началось. Когда в день сорокалетия очередного члена семьи мы отправлялись на смотровую площадку Кингфишер, Конни всегда говорила: «Мы должны рассказать тебе кое-что про Элис и Джека. Все началось с некоей зеленой ткани, которая позарез понадобилась Розе». Зеленая ткань! На самом деле это был крепдешин бирюзового цвета! О господи, но я не должна тебе это рассказывать! Не знаю, что на меня находит в последнее время. Просто ужас, так и подмывает нарушить все правила. Наверное, я скоро умру, как Конни.

– Да вашему здоровью молодые позавидуют, – искренне возражает Софи.

А про себя думает: «Разгадка тайны Элис и Джека буквально вертится у Розы на кончике языка. Заманчиво, черт возьми: нужно лишь легонько подтолкнуть ее, и я узнаю правду». Но это кажется Софи жестоким – все равно что поймать беззащитную бабочку. Разумеется, будь на ее месте Вероника, она уже отрывала бы крылышки.

– Вы знаете, что Вероника намерена разгадать тайну младенца Манро и написать об этом книгу? – спрашивает Софи. – Она даже собирается договориться о проведении судебной экспертизы пятен крови на кухонном полу.

– В этом нет нужды. Это кровь Конни. В тот день она испачкала своей кровью весь дом. Что я делаю! Ох, детка! – Роза зажимает рот ладонью. Глаза ее растерянно бегают из стороны в сторону. – Сегодня я такая плохая!

Софи зажимает руками уши:

– Я вас больше не слушаю.

Роза хихикает:

– Спасибо, милая. Выпей еще горячего шоколада.

Глава 41

Софи идет к причалу парома, чтобы отправиться на пикник с Риком, Великолепным Садовником.

Она чувствует себя хорошенькой и молоденькой – какие там сорок лет. В кои-то веки у нее подходящий к случаю наряд: полосатая блузка с воротником-матроской, белые брюки и стильные кроссовки привычной к походам девушки. Волосы завязаны в задорный конский хвост. Приятно идти на свидание без привычных спазмов в животе, без мыслей типа: «Может, это мой шанс? Неужели все наконец-то изменится?» Что на нее нашло? Софи нисколько не беспокоится о том, понравится Рику или нет. В конце концов, есть ведь еще Иен.

Кто-то бежит вверх по холму ей навстречу. Софи узнает Кэллума, и вот теперь внутри у нее все сжимается от дурацкого приятного ожидания, и это ее раздражает.

«СЕЙЧАС ЖЕ ПРЕКРАТИ! Он привлекает тебя исключительно своей недоступностью. Запретный плод сладок».

На Кэллуме фуфайка и мешковатые шорты. На лице страдальческое выражение, которое бывает у всех бегунов. Софи машет ему рукой, и, добежав до нее, он останавливается, наклонившись вперед и положив ладони на колени.

– Отлично. Есть повод остановиться, – пыхтит Кэллум. – На самом деле я не спортсмен, а только притворяюсь.

– Ты меня очень разочаровал, – говорит Софи.

Он выпрямляется:

– Куда собралась? Прекрасно выглядишь.

– На свидание с Риком.

– Это садовник, у которого татушка в виде черепахи?

– Он самый.

– Послушай, Софи…

– Да?

– Грейс ничего такого тебе не говорила… в последнее время?

«О, ничего особенного! Только то, что ты никогда ей не подходил и она собирается тебя бросить».

Софи медлит.

– А точнее можно? Что ты имеешь в виду?

Его лицо выражает смущение.

– Ну, я и сам толком не знаю. В последнее время Грейс ведет себя очень странно. Никак не могу заставить ее побеседовать начистоту. Я подумал, может быть… одним словом, ты же знаешь, женщины всегда рассказывают друг другу свои сокровенные секреты. Нет, я вовсе не прошу тебя обманывать доверие подруги… Хотя получается, что прошу, да?

Кэллум пытается казаться беспечным, но выглядит глубоко несчастным. У Софи болит за него сердце.

– Я не очень хорошо знаю Грейс, – отвечает она. – С чего бы ей вдруг со мной откровенничать?

– Да, конечно. Прости. Забудь об этом разговоре. Должно быть, мне в голову ударил переизбыток кислорода.

– Я, пожалуй, пойду.

– Желаю хорошо провести время. И возвращайтесь к комендантскому часу, юная леди. – Кэллум шутливо стучит по наручным часам, но вид у него далеко не веселый, и лицо такое несчастное. – Ладно, пока!

Софи смотрит, как он понуро убегает. И впервые испытывает к Грейс прилив недобрых чувств. «Ты красива. Ты талантлива. У тебя здоровый красивый ребенок, великолепный муж, который тебя обожает. Какого еще тебе рожна надо? Сколько женщин мечтали бы оказаться на твоем месте. Да ты, милая, с жиру бесишься!»

* * *

На Рике, Великолепном Садовнике, белая футболка, синий джемпер с вырезом и джинсы. Когда Софи собирается сесть на пристани в катер, он не просто подает ей руку. Рик приподнимает ее за талию и легко, без малейшего напряга, ставит в катер. Он везет Софи на частный пляж, куда можно попасть только по воде, проплыв вниз по реке двадцать минут. Рик взял с собой угощение: бутылку белого вина и огромные сэндвичи с помидорами и сыром. Софи такое вино ни за что бы не выбрала, да и сэндвичи не слишком хороши. Он нарезал все чересчур толстыми ломтями и явно переперчил помидоры. Такие сэндвичи приготовил бы школьник. Чтобы проглотить хоть кусок, Софи приходится выпить много вина. Голову заволакивает приятный туман.

– Очень вкусно! – произносит она с облегчением, покончив с бутербродом.

– Правда? – недоверчиво спрашивает Рик. – Помнится, одна женщина как-то сказала мне, что я такой скверный повар, что способен испортить даже сэндвичи.

Софи ловко разыгрывает изумление:

– Очень странно, лично я в жизни не пробовала ничего вкуснее!

– Ах ты, обманщица, – ухмыляется Рик. – Если будешь и дальше меня нахваливать, заставлю тебя съесть еще один сэндвич.

Эта встреча очень отличается от свидания с Иеном, Очаровательным Поверенным. С адвокатом они, что называется, люди одного круга. Софи и Иен говорят на одном языке, смотрят одни и те же фильмы и пьесы, бывают на одних и тех же фестивалях и ходят в одни и те же рестораны. Они даже обнаружили общих знакомых. В отличие от них обоих, Рик, Великолепный Садовник, не часто бывает в городе, у него нет телевизора, и он не может даже припомнить последний фильм, который смотрел. Иен катался на лыжах в Аспене и занимался дайвингом на Мальдивах. Рик полгода медитировал в буддийском монастыре в Китае. Иен признался, что бегло просматривает все произведения, удостоенные Букеровской премии, чтобы при случае поддержать разговор на званых обедах. Рик читает лишь документальную литературу: в основном биографии, исторические очерки и «Нэшнл джиогрэфик». «Я предпочитаю факты», – говорит он, прислонившись спиной к дереву и вытянув вперед длинные ноги.

Рик заставляет Софи чувствовать себя легкомысленной хорошенькой девочкой лет четырнадцати. Как будто ей предлагают поиграть в пятнашки, и он будет водить.

Через некоторое время их разговор прерывается, и почему-то ни один не пытается заполнить паузу. Они просто смотрят друг на друга. Похоже, они играют в гляделки, как в начальной школе, чтобы увидеть, кто первым не выдержит и захихикает. У Софи дергается рот, но она сдерживается. Глаза Рика немного щурятся, но лицо остается неподвижным. Оба смотрят и смотрят. Теперь это начинает напоминать странную прелюдию. Наконец, к собственному изумлению, Софи ловит себя на том, что, не сводя с Рика глаз, берет у него из рук стакан и осторожно ставит на землю. Потом кладет ладонь ему на затылок. Впервые за всю жизнь она начинает целовать мужчину первой. (Она мысленно слышит одобрительные возгласы подруг: «Правильно! Давно пора!») Рик довольно быстро перехватывает инициативу, и, слава богу, целуется он не как буддийский монах. Софи тает и трогательно хватается за его одежду.

Это продолжается некоторое время, и наконец они отрываются друг от друга.

– На десерт я приготовил шоколадные пирожные, – говорит Рик.

Софи вытирает рот и поправляет одежду. Ей немного неловко. Ну надо же, потеряла голову, как девчонка! А ведь она уже практически женщина средних лет. Он подумает, что очень ей нравится. А разве это не так?

– Ах, какой румянец! – Рик кончиками пальцев касается ее щеки. – Ты делаешь это нарочно, чтобы очаровать меня?

Рик, Великолепный Садовник, – настоящая ловушка, ну в точности как Иен, Очаровательный Поверенный.

Глава 42

Площадь возле фонтана Треви, РИМ, на закате

Дорогая Грейс!

Здесь жарко, шумно и ОЧЕНЬ многолюдно. Я постоянно мучаюсь мигренью. У двоих из нашей группы сегодня украли бумажники. Я хожу, крепко прижимая к себе сумочку. Мороженое на Скрибли-Гам вкуснее любого gelato, какое я пробовала в Италии, а что касается здешней пиццы, то, уверяю тебя, в ней нет ничего особенного. Слишком пресная! Нам повезло, что в Австралии так чисто, правда? Мужчины здесь очень наглые, так и раздевают тебя взглядом, и это обескураживает. Никогда не думала, что буду скучать по нашим австралийским мужикам. Наш гид сегодня раздраженно заявил, что мне необходимо «понимать культурные различия». Подозреваю, что Рим ему нравится не больше, чем мне. Как там Джейк? Зубки еще прорезаться не начали? Не могу вспомнить, в каком возрасте это бывает. Сегодня в автобусе я вспоминала то время, когда ты была младенцем. Однажды ночью ты кричала два часа подряд не переставая. Я чуть с ума не сошла. Пошла к Конни и разбудила их с Джимми. Как только он взял тебя на руки, ты моментально замолчала. Я так злилась на тебя тогда. Думала, что ты делаешь это нарочно. Как глупо с моей стороны.

С любовью,

мама.

P. S. Кэллум! Надеюсь, что у тебя все хорошо? Лаура.

– Похоже, твоя мать в отъезде много размышляет, – комментирует Кэллум, положив открытку на кофейный столик.

– Да. Она стала удивительно многословной.

Грейс гладит белье, а Кэллум смотрит по телевизору шоу «Голос».

Грейс терпеть не может эту передачу, а Софи любит, и они с Кэллумом оживленно обсуждают, кто выйдет в финал, как будто это имеет значение.

«Отдохни, – сказал Кэллум, увидев, как Грейс устанавливает гладильную доску. – Или давай я тебе помогу!»

Гладит он просто отвратительно, сминая ткань в складки и пропуская целые куски. Кроме того, Грейс не хочет, расположившись на диване рядом с мужем, смотреть телевизор. Мысль о том, что надо сидеть неподвижно, нервирует ее. Сердце начинает сильно биться и руки дрожат, словно она выпила слишком много кофе. Ничего, скоро все закончится. Надо только решиться.

– С чего это Лаура вдруг вспомнила про мое детство? Все эти байки меня просто бесят! – говорит она Кэллуму.

– Правда? Но почему? По-моему, это довольно мило.

– Она как будто выступает на сцене. Играет роль матери.

– Ну, не преувеличивай.

– Ты просто ее не знаешь.

– Действительно, где уж мне знать тещу, если я и жену-то свою толком не знаю.

Он по-прежнему продолжает неловкие попытки свести их недавнюю ссору к шутке, словно то была самая заурядная размолвка. Однако это у него получается плохо. Интонации у Кэллума фальшивые, а глаза по-прежнему красные и обиженные.

Чтобы отвлечь его, Грейс говорит:

– Когда мне было десять, мама не разговаривала со мной ровно три недели.

Кэллум отворачивается от телевизора и произносит нормальным голосом:

– Шутишь!

– У нее был свой особый метод воспитания. Лаура просто смотрела мимо меня, словно меня не было рядом. И весьма в этом преуспела. Иногда я умоляла ее прекратить, плакала, кричала на нее, чтобы она просто заговорила со мной, однако мама только продолжала невозмутимо напевать что-то себе под нос. Я словно бы становилась невидимкой. Это был тот еще спектакль. За мелкий проступок Лаура не разговаривала со мной один день, но если случалось что-то серьезное, могла молчать неделями. Тот случай был с самым продолжительным наказанием. Двадцать один день. Я вычеркивала их на календаре.

– Кошмар! Разве можно так с ребенком?

– С другой стороны, мама ни разу меня и пальцем не тронула. А вот дядя Рон постоянно порол Веронику и Томаса.

– Меня тоже пороли чуть ли не каждый день.

Грейс пожимает плечами. Она наклоняется к корзине с чистым бельем за очередной рубашкой Кэллума, и от усталости у нее подгибаются колени.

Муж убавляет громкость телевизора. Она не предполагала, что его настолько это заинтересует.

– Что же ты такое натворила, после чего Лаура не разговаривала с тобой аж три недели?

– Я забыла банан на дне портфеля. Он превратился в черное месиво, и мама пришла в ужас. Я до сих пор помню выражение ее лица. Лаура так скривилась, будто увидела разложившийся труп.

– Забыла банан! Такое случается с каждым ребенком!

– Со мной этого больше не случалось.

Кэллум захлебывается бессвязной речью:

– Не могу поверить, что мать три недели не разговаривала с тобой из-за такой ерунды! У меня просто в голове не укладывается… И как это вообще?.. Ты что, приходила домой из школы, и она даже не говорила тебе «привет»? А ты не пыталась извиниться? Не пробовала поговорить с ней?

– Что бы я ни делала, это не имело никакого значения. Лаура вела себя невозмутимо и неприступно, как стражник у Букингемского дворца. Смотрела сквозь меня. А потом срок наказания заканчивался, и она опять нормально со мной общалась.

Грейс расстилает рубашку Кэллума и принимается гладить воротникок. Она вспоминает, как на пятый день после инцидента с бананом вдруг позабыла, что мать с ней не разговаривает, и, вбежав в дом, начала рассказывать ей удивительную, восхитительную новость о том, что ее картина, изображающая плавающих у Салтана-Рокс тетю Конни и тетю Розу, победила в конкурсе между школами. Мать сидела на диване с номером «Вог» в руках, а Грейс взахлеб повествовала ей о своем триумфе и вдруг поняла, что Лаура даже не подняла головы. Она перевернула страницу, продолжая читать статью, и слова обиженной Грейс постепенно замерли.

– Если хочешь знать мое мнение, твоя мамаша вела себя просто отвратительно.

Кэллум смотрит на жену серьезно, почти умоляюще, словно чего-то ждет от нее. Чего, интересно? Что бы это ни было, она не в силах дать ему это.

Грейс говорит:

– Это едва ли худшее из того, что может сделать мать.

– А она не боялась, что ты от отчаяния совершишь что-нибудь непоправимое?

Грейс вешает свежевыглаженную рубашку на плечики и застегивает пуговицы.

– На самом деле иногда я думала о том, чтобы причинить себе вред, чтобы только мама обратила на меня внимание, но…

Право, ей никак не закончить фразу. Грейс очень утомляет этот разговор. Почему бы Кэллуму не прибавить громкость телевизора и не перестать мучить ее?

– Но что? – не отстает муж.

Грейс тогда было тринадцать, и мать не разговаривала с ней, потому что она поставила флакончик с ярко-розовым лаком для ногтей на обеденный стол. Грейс решила доказать, что бойкот можно нарушить, что это неправильно и что она действительно существует, даже когда мать делает вид, что ее нет. Она купила батончик с кунжутом. Грейс не стала покупать его рядом со школой, поскольку все дамы в местной кондитерской знали, что у нее жуткая аллергия на семечки и орехи, и, попроси она батончик с кунжутом, они от ужаса схватились бы за сердце. Если Грейс съест батончик с кунжутом, то УМРЕТ – этот факт, казалось, одинаково смаковали и дети, и взрослые. План Грейс состоял в том, чтобы сесть за обеденный стол и сказать: «Мама, если ты не заговоришь со мной, я съем весь этот батончик с кунжутом». А затем она собиралась развернуть его и откусить кусочек – очень медленно, чтобы дать Лауре время отреагировать, закричать: «Нет, доченька! Остановись!»

Во время бойкота порядок был такой: мать готовила ужин для них обеих, но Грейс должна была сама брать еду. Во время бойкота ей не обязательно было ужинать за столом. Она могла принимать пищу в своей комнате или перед телевизором, да хоть сидя по-турецки на полу прачечной. Мало того, не имело даже значения, если Грейс брала тарелку еды и опрокидывала ее содержимое на кухонный пол. Однажды она проделала подобное, но Лаура даже глазом не моргнула, и это поразило Грейс – какой мукой такая вопиющая неаккуратность должна была быть для ее чистюли-матери. Но она наверняка не допустит, чтобы дочь убила себя!

Грейс села за стол напротив Лауры и осторожно положила батончик с кунжутом рядом с тарелкой пасты и стаканом апельсинового сока. Мать и глазом не моргнула. Она продолжала есть пасту с цыпленком, неторопливо жуя и двигая накрашенными губами.

«Я собираюсь это съесть», – произнесла Грейс голосом, которому она хотела придать решимость и зрелость, однако ее заявление прозвучало по-детски неуверенно.

Равнодушный взгляд матери скользнул мимо нее, словно она была безликим предметом мебели. Грейс взяла батончик. Сердце ее глухо колотилось. Мать промокнула салфеткой уголок рта. Грейс разорвала обертку. Мать протянула руку к перечнице и насыпала себе в пасту еще перца. Грейс держала батончик у рта, но при одной только мысли о кунжуте ее чуть не вырвало.

Мать зевнула. Не наигранно, а и впрямь с некоторой скукой.

И Грейс подумала: «Мама запросто позволит мне умереть прямо у нее на глазах».

Она выбросила батончик в мусорное ведро, а потом долго терла руки, чтобы не осталось следов кунжута. Она отнесла тарелку к себе в комнату и, устроившись на кровати, съела свой ужин.

Через три дня, когда Грейс спустилась к завтраку, мать сказала: «По-моему, собирается дождь», и наказание было отменено.

Сейчас, двадцать лет спустя, взрослая Грейс гладит белье и с горькой иронией думает: «Блеф ей удался. Конечно, она остановила бы меня». Но где-то в глубине души все-таки поднимает голову червячок сомнения: «А вдруг она позволила бы мне умереть, лишь бы только доказать свою правоту?»

Кэллум так и не прибавил громкость телевизора.

– Ну и ну! А почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Не так уж это интересно. А я, кстати, тоже не знаю, как родители воспитывали тебя.

– Отец вечно рычал на меня, а мать бегала за мной по дому, размахивая всем, что попадется под руку. Ни на один день не оставляли бедного сына в покое.

Он смотрит на Грейс, как ей кажется, с антипатией, вызванной очередной странностью ее семейной жизни, так не похожей на его собственное детство, шумное, безалаберное и веселое.

– Почему ты не смотришь телевизор? – спрашивает она.

Но муж встает и растроганно произносит:

– Грейс, милая! – Он неуверенно протягивает руку, чтобы прикоснуться к ее лицу.

– Ну вот, теперь ты загораживаешь мне экран, – говорит Грейс, нажимая на кнопку подачи пара, и утюг шипит.

Глава 43

– Ты уже сказала мужу?

– Нет.

– Я тоже не сказал пока жене.

– Мой муж просто ухмыльнется.

– А жена посмеется надо мной.

– Ничего, мы им всем покажем, да?

– Надеюсь.

– Эй, а ты, часом, не струсил?

– В любом случае отступать уже поздно, мы зашли слишком далеко.

Глава 44

Рон сидит в своем кабинете, рассеянно изучая какие-то просроченные счета, и тут вдруг с удовольствием вспоминает, что сегодня первый день месяца и он может перевернуть страницу на календаре, рекламирующем женское нижнее белье. На майской странице была изображена дамочка во взлетающей юбке, открывающей аппетитный зад в стрингах. И хотя этот волнующий снимок сделан очень профессионально, интересно будет посмотреть, что предлагает июнь. Но Рон ни за что не станет листать дальше. У него есть сила воли, и он этим втайне гордится. И к тому же, как известно, чем дольше ожидание, тем слаще удовольствие. Рон пытался объяснить это Марджи, но эта глупая курица, похоже, интересуется лишь тем, как бы набить брюхо.

Календарь ему подарил на Рождество поставщик. Дочь Рона Вероника, увидев календарь на стене его кабинета, просто рассвирепела. Они тогда сильно из-за этого повздорили. Разумеется, Вероника вела себя совершенно неразумно. Рона не перестает удивлять убогая женская логика. Ради всего святого, он ведь не повесил календарь в столовой! К тому же это не какой-нибудь вам дешевый ширпотреб. Это коллекционный экземпляр, выпущенный ограниченным тиражом. Сделанный со вкусом, очень стильно. Фотографии черно-белые!

«О-о, много ты понимаешь в искусстве, папа! – Вероника презрительно скривилась. – Это же мягкое порно. Это оскорбительно для мамы! И унизительно для женщин!»

«Не расстраивай папу, дорогая, – сказала тогда Марджи. – Календарь красивый. И вообще, меня это совершенно не волнует».

«И очень напрасно!» – прокричала Вероника срывающимся голосом и выскочила из комнаты, оставив Рона в недоумении.

Просто в голове не укладывается, что эта презрительно кривящая губы худощавая женщина – та славная девчушка, которая, бывало, радостно встречала его после работы, кружась по прихожей с воплями: «Папа дома! Папочка пришел!»

Иногда Вероника заставляет его чувствовать себя каким-то примитивным типом из низших слоев общества, и это несправедливо. У них в Австралии – как же это? – эгалитарное общество. Рон доволен, что вспомнил это слово: «эгалитарное». Вот так, милая доченька, мы тоже не лыком шиты. Можно быть интеллигентным человеком и не имея диплома о высшем образовании.

Вероника задирает нос, потому что поступила в университет, а Рон в свое время упустил эту возможность.

А может, дело вовсе даже и не в этом. Он никогда ее не поймет.

Рон снимает со стены календарь и благоговейно переворачивает страницу, чтобы увидеть фотографию женщины, которая, подняв руки, стягивает с себя джемпер. Ее приподнятые груди прикрывает кружевной бюстгальтер.

Какое интересное здесь освещение, неравномерное. Кажется, это называется светотени. Ну и при чем здесь, как Вероника выразилась, мягкое порно? Не в этом ли состоит искусство? Разве Рембрандт или другие великие не писали обнаженную натуру? В чем тогда разница? Лишь в том, что этот француз уже умер? Или Рембрандт не был французом? А кем тогда? Надо будет посмотреть в Интернете. А вообще-то, неплохо бы ему прослушать курс по истории искусства или что-нибудь в этом роде.

Звонит телефон, и Рон отвечает, продолжая изучать женские груди:

– Алло!

– Привет, папа.

Рон роняет календарь на стол, словно он из раскаленного железа.

– Привет, Вероника.

– Как дела? Чем занимаешься? – У нее непривычно беззаботный тон.

– Да так – бумажная работа, милая. – Рону не по себе, и это его раздражает. – Хочешь поговорить с мамой?

– Да, но у меня мало времени. Она дома?

– Нет, мама недавно ушла.

– Очень жалко. Я хотела ей рассказать кое-что имеющее отношение к тайне младенца Манро.

– И что же именно?

– Нет-нет, я скажу только маме.

– Ну ладно, история Элис и Джека Манро не имеет ко мне никакого отношения. – Рон пытается говорить небрежно, но понимает, что выглядит со стороны комично. – На этом острове женщины установили настоящую диктатуру. Удивительно, что на Скрибли-Гам вообще пустили мужчин.

Вероника игнорирует это замечание и говорит:

– В последнее время мамы постоянно нет дома. Где она?

Рон задумывается, но в голову ничего не приходит.

– Не знаю. Наверное, отправилась на собрание в группу «Взвешенные люди».

– Ммм. В будний день, на ночь глядя? Не думаю. На твоем месте, папа, я бы забеспокоилась. Может быть, у нее роман? Ты обратил внимание, что она похудела, сделала новую стрижку и вообще великолепно выглядит?

Рон понятия не имеет, о чем толкует дочь.

А Вероника спрашивает:

– Надеюсь, ты сделал ей комплимент по поводу того, что она похорошела и помолодела?

Рон вздыхает:

– Честно говоря, я не заметил. Она волосы перекрасила или что?

– Папа! – негодующе произносит Вероника; ну вот, опять начинается. – Ты хочешь сказать, будто не заметил, что мама похудела на три размера? Невероятно! Ты вообще хоть смотришь на нее? Или по-прежнему продолжаешь подкалывать маму из-за лишнего веса? О господи! Ты, вероятно, слишком увлекся этим жалким порнографическим календарем и даже не смотришь на жену! Не стану осуждать маму, если она заведет на стороне роман!

– Ты уже закончила свою обличительную речь или просто остановилась передохнуть? – саркастически интересуется он.

– Представь себе, закончила! Когда мама вернется, скажи ей, что я звонила. И выбери минутку, чтобы посмотреть на нее! Увидимся на Годовщине.

– Хорошо.

Рон кладет трубку. Потом берет календарь и вешает его на крючок. Он привык к вспышкам Вероники, но эта едва не вывела его из равновесия.

Скрестив руки на затылке, Рон откидывается в кресле. Итак, Марджи сбросила вес. Давно пора. Могла бы и сказать ему! Жена рассказывает ему обо всем, вечно трещит без умолку и несет несусветную чушь. Не странно ли, что она не похвасталась тем, что похудела? А ведь и верно, в последнее время жены частенько не бывает дома. За последние несколько недель он, считай, почти ее не видел. Должно быть, Марджи сказала ему, куда идет сегодня, но он не запомнил. Рон уверен, что Вероника просто шутит по поводу романа матери, но мысль об этом заставляет его внутренне сжаться. И это чувство не лишено приятности. Такое возбуждение, вызванное выбросом в кровь адреналина, у него обычно бывало перед игрой в регби. Глядя на груди июньской девушки, Рон в точности идентифицирует это ощущение.

Было лето 1967-го. Только что пропал премьер-министр Австралии Гарольд Холт, занимавшийся серфингом на побережье в штате Виктория. Его тело так и не нашли, и все толковали о заговоре, но Рона совершенно не интересовало, кто разделался с Гарольдом – мафия или марсиане, как не интересовало и то, что же произошло на самом деле с Элис и Джеком Манро. Его гораздо больше волновало, сумеет ли он завоевать сердце Марджи Макнаб, самой хорошенькой, по его мнению, из двух известных сестер с острова Скрибли-Гам, дочерей младенца Манро. У Рона тогда имелось как минимум трое соперников, но он был настроен решительно и одержал победу. Нет, он вовсе не был самым красивым или умным из всех претендентов, но в точности знал, как себя держать – когда включить обаяние, когда отступить и быть сдержанным, когда выглядеть забавным, а когда – чувствительным. Он упорно шел к своей цели и только после того, как торжественно надел Маргарет на палец кольцо с бриллиантом, позволил себе расслабиться и заняться другими вещами – работой и парусным спортом.

Марджи, как он помнил, носила тогда красный, вязанный крючком купальник, который сводил Рона с ума. Ее груди в этом красном бикини превосходили прелести всех девиц из пресловутого календаря.

А в восьмидесятые она начала полнеть. Казалось, это произошло мгновенно. Однажды он проснулся, а рядом с ним в постели – толстая жена. Не пухленькая, а именно толстая. Рону это не понравилось, и он стал плохим парнем. Очевидно, просто скверно отпускать замечания по поводу полноты жены, даже если, блин, она буквально раздувается у тебя на глазах! Нельзя спрашивать: «Ты уверена, что хочешь второй кусок пирога?» Нельзя даже предлагать: «Может быть, нам обоим следует перейти на более здоровое питание?» Нет, надо делать вид, что привязан к ней теперь, когда супруга весит как маленький грузовик, так же как в то время, когда она носила то красное бикини. Единственный выход – стараться по возможности реже смотреть на жену. Вот почему Рон не заметил, что Маргарет похудела. Это не его вина.

Любит ли он ее по-прежнему? А она его? Рон не особенно заморачивается такими проблемами. Безусловно, жена его раздражает. Иногда стоит ей открыть рот, как нервы у него начинают сдавать.

Но Рон по-прежнему считает, что нет ничего вкуснее омлета с сыром и грибами, который готовит Марджи. Он по-прежнему автоматически растирает ей ступни, когда она кладет ноги ему на колени во время просмотра телепередач. Правда, сама Марджи уже не делает этого в ответ. Рон до сих пор помнит, как безутешно она рыдала на похоронах своего отца. Марджи всегда была папиной дочкой, и Рону хотелось тогда вмазать кулаком по стене, потому что он ничего не мог сделать, чтобы помочь ей.

У них месяцами не было секса, но Рон никогда не изменял жене, если только мысленно, и кто его в этом упрекнет?

Иногда он доставляет Маргарет неприятности. Но она принимает все как должное – не важно, как далеко муж заходит, – продолжает улыбаться и моргать, и ему хочется прокричать: «Эй, Марджи, очнись!»

Ну конечно, Вероника просто пошутила. Хотя… А вдруг некий мужик по какой-то причине (может, он питает слабость к толстым женщинам) попытался подъехать к Марджи? Она могла легко попасться на удочку, проникнуться к нему жалостью. Маргарет такая доверчивая! Верит всему, что говорят в магазинах продавцы! И она до сих пор так и не научилась разбираться в людях!

Рон ловит себя на том, что начинает с силой стучать кулаком по столу.

* * *

Роза сидит за кухонным столом в доме Энигмы и отделяет желтки яиц от белков. Она делает это автоматически, быстрыми, точными движениями. Резкий удар яйцом о край миски, желток в одну половинку скорлупы, белок – в другую.

Роза работает на «конвейере»: вместе с Энигмой и Марджи они выпекают мраморные пироги для Годовщины. Их будут продавать в специальных подарочных коробках «Годовщина Элис и Джека» по цене тридцать долларов за штуку. В прошлом году за вечер было продано более сотни пирогов. Роза вспоминает, как Конни, подсчитав выручку, потирала от удовольствия руки, словно была малообеспеченной девятнадцатилетней девушкой, а не девяностолетней старухой с туго набитым кошельком. Те далекие годы безденежья и недоедания наложили на характер Конни неизгладимый отпечаток. Вплоть до последнего дня жизни главными ее пристрастиями оставались еда и деньги. И разумеется, ее старшая сестра очень любила Джимми. И остров. Право, она была одержимой натурой.

– Никак не могу успокоиться, – говорит Энигма. – Представляешь, проснулась сегодня посреди ночи и думала об этом.

Еще одна одержимая женщина! Энигма страшно переживает из-за того, что Марджи не придет на вечер в честь Годовщины. Энигма с детства была такая: как к чему прицепится, так не отстанет.

– Я вернусь к полуночи, мама, – обещает Марджи. – Совсем как Золушка.

– Тебе вообще не следует туда ходить, – бормочет Энигма.

Роза берет из коробки следующее яйцо и, рассматривая постройневшую фигуру Марджи, задумчиво произносит:

– Сегодня ты очень хорошенькая. Такая стройная!

– Гм! – произносит Энигма, глядя на порозовевшее от удовольствия лицо дочери.

– Спасибо, тетя Роза. Представляете, Рон наконец-таки заметил, что я похудела! Но отреагировал как-то странно. Робко осведомился, уж не закрутила ли я на стороне роман.

– Неужели и впрямь закрутила? – с интересом спрашивает Роза.

В последнее время Марджи держится значительно увереннее. И прекрасно выглядит. Тут явно не обошлось без мужчины!

Марджи, нахмурившись, наклоняется над миской:

– Ну, не совсем.

Энигма бросает сито, подняв облачко муки:

– Как можно «не совсем» закрутить роман? Надеюсь, ты шутишь. Лично я никогда не изменяла супругу. Хотя иногда очень хотелось!

– Ах, мама, как ты можешь так говорить? Папа был чудесным мужем.

– Наверное, для тебя он был замечательным отцом, Марджи, с этим я не спорю. Но ты не имеешь представления, каким он был супругом. По временам мне становилось ужасно скучно. Но я не из тех, кто заводит интрижки! Нет! Я наливала себе стаканчик шерри, покупала новый дамский роман и на этом успокаивалась. Как можно изменять мужу! Это безнравственно!

Марджи, закатив глаза, говорит Розе:

– Нет, ты только послушай мать Терезу!

Энигма фыркает:

– Очень остроумно! По-вашему, это смешно? По-моему, нет!

Звенит таймер духовки, и Марджи откладывает в сторону венчик, вынимает четыре готовых пирога и ставит еще четыре.

– Тетя Конни была бы довольна. Мы распродали все билеты на Годовщину даже раньше, чем в прошлом году, – замечает она.

Роза понимает, что прямо сейчас ничего больше не узнает о романе, который Марджи «не совсем» закрутила на стороне. Ладно, спросит в другой раз. И она переводит разговор на другую тему:

– Знаете, что я тут подумала? А что, если в этом году отпраздновать Годовщину в последний раз?

Марджи и Энигма разом прекращают свои занятия и, повернувшись, изумленно смотрят на Розу, ожидая объяснений.

– Чересчур много хлопот, правда? – говорит она. – Ведь нам больше не надо зарабатывать деньги, мы и так очень богаты.

– Да Конни умерла бы, услышав такое! – возмущается Энигма.

Роза с Марджи обмениваются изумленными взглядами.

– Она, вообще-то, и так уже умерла!

– Представьте, я в курсе! – ядовито отвечает Энигма. – Я, вообще-то, это заметила! Как заметила и то, что теперь, когда Конни не стало, все буквально разваливается на части, поскольку все вокруг жаждут изменений.

Ее лицо кривится, она готова расплакаться.

– Я всего лишь выдвинула предложение, – примирительно говорит Роза. – Иногда я думаю, что нам не нужно больше зарабатывать деньги на Элис и Джеке. Просто, возможно, пришло время остановиться.

– Но это семейная традиция! – восклицает Энигма.

– Это семейный бизнес, – поправляет ее Роза. – И весьма прибыльный бизнес.

– Что ж, нам следует сохранить его прибыльным для детей и внуков. Я подозревала, что ты немного не в себе, Роза. Наверняка болезнь Альцгеймера. Надо поскорее отвезти тебя к врачу, чтобы он назначил лечение.

– Детям и внукам нет никакого дела до бизнеса, – говорит Роза. – Грейс занята ребенком и книгами про Габлета, Томас вообще не любит приезжать на остров, а Вероника…

– Вероника пишет книгу про Элис и Джека! – ликующе произносит Энигма. – Девочка очень заинтересована этой историей. Она хочет поговорить со мной и записать беседу на магнитофон. Она собиралась даже загипнотизировать меня.

– Вот именно, и это может вызвать сложности. Что, интересно, ты собираешься ей сказать?

– Не беспокойся, я что-нибудь сочиню!

– Да, но нельзя допустить, чтобы бедная Вероника написала в своей книге какую-нибудь чушь. Это несправедливо. Думаю, мы просто должны открыть им правду. Просто собрать их однажды и все честно объяснить! На днях я чуть не рассказала Софи.

– Роза!

– Ничего не могу с собой поделать. Я вдруг устала хранить тайну. Не хочу, чтобы они все узнали после моей смерти. Давайте расскажем им правду.

– Только когда им исполнится сорок, – упрямится Энигма. – Таково правило. Мне тоже пришлось ждать до сорока, а ведь я в этой истории – главное действующее лицо!

– Кстати, о Веронике и ее книге, – вспоминает Марджи. – Забыла сказать вам, что она разместила в газете объявление с просьбой откликнуться всех, кто располагает какой-либо информацией об Элис и Джеке Манро. И вроде как даже получила несколько откликов.

– От каких-нибудь психов, – говорит Энигма. – Вероника – несносная девчонка. Не следовало ей этого делать. Теперь начнется! Помните, как одна ненормальная прислала нам странное письмо, в котором рассказывала, что видела вещий сон: дескать, тело несчастной Элис спрятано где-то в болоте? Конни тогда так хохотала, что Джимми пришлось отпаивать ее водой.

– Мало того, – продолжает Маргарет, – один из психов пообещал прийти на Годовщину и лично передать Веронике важную информацию.

Энигма фыркает:

– Да, будет над чем посмеяться.

Но Марджи так не думает.

– Этот тип намекнул по телефону, что Элис и Джек приходились ему родственниками и что поэтому он имеет право на какую-то компенсацию из тех денег, что мы заработали на этой истории. Вероника говорит, что от его зловещего голоса ее бросило в дрожь.

– Ну-ну, пусть попробует! – хмыкает Энигма.

– А что, если единственный способ опровергнуть заявление этого типа – сказать правду? – спрашивает Роза.

– О, только если ему уже сорок, – сухо произносит Марджи. – Таково правило.

– Чем больше ты худеешь, тем более дерзкой становишься, – замечает Энигма. – Если этот наглец все-таки появится, мы напустим на него поверенного Конни. Иен – умный мальчик. Он его просветит.

– Но ведь Иен не знает правды.

– Он знает закон, а закон на нашей стороне.

– Лично я в этом не уверена, – с сомнением произносит Марджи.

– А я уверена! Ну конечно на нашей! – не сдается Энигма.

Марджи перекладывает тесто в форму.

– Надеюсь, мама, что это и впрямь так.

Роза разбивает следующее яйцо, вспоминая Конни в девятнадцать лет – ее молодое, решительное лицо в лунном свете и как она уверенно тогда сказала: «Никого не посадят в тюрьму, глупышка!»

Роза смотрит в свою миску и замечает, что в желтки попал кусочек яичной скорлупы.

– Черт возьми!

Глава 45

– О боже, боже, боже! Вот это да!

– Я так понимаю, что тебе понравилось?

– Понравилось ли мне? Да я испытала такой восторг! Ну просто неземное блаженство!

– И я тоже.

– Я просто понятия не имела, что такое бывает! Как же я злюсь на себя! Оказывается, все эти годы я понапрасну теряла время с большими волосатыми обезьянами! Это надо же быть такой дурой!

– Ну, не хочу хвастаться, но, знаешь, далеко не с каждой женщиной так получается. Тут нужна совершенно особенная женщина.

– В таком случае я хочу быть этой особенной женщиной.

– Правда?

– О господи, ну конечно правда!

Глава 46

Садовник наверняка хорош в постели.

– Но у него грязные ногти.

– Какое значение имеет секс? Софи хочет детей! И должна трезво оценить все за и против, чтобы выбрать подходящего отца для своих детей.

– Все адвокаты такие зануды. Софи с ним с тоски умрет.

– По-моему, садовник недостаточно развит. Что скажешь про «гляделки»? Детский сад!

– Мне показалось, это сексуально!

– А я думаю, это дико. И он приготовил ей совершенно отвратительные сэндвичи.

– Да, Софи нужен мужчина, умеющий готовить! Что они будут есть на ужин? Запивать дорогим вином торты, испеченные ею по новым рецептам?

– Нашей Софи нужен мужчина, соответствующий ей по интеллектуальному уровню.

– Ах, когда это Софи успела стать гигантом мысли? Она, между прочим, смотрит реалити-шоу!

– В любом случае ничего нельзя решить, пока не переспишь с мужчиной.

– Но не может же она спать с обоими!

– Почему?

– У бедняжки несколько лет вообще не было секса.

– Но надо же начать хоть с кого-то!

– А что, если она забеременеет и не будет знать от кого?

– Подумаешь, проблема, сделает тест ДНК.

– С кем из них ей интереснее?

– Кто из двоих ее сильнее возбуждает?

– У кого из них голова меньше?

– Что? А при чем здесь это?

– Да при том, что покойная бабушка всегда мне говорила: «Выходи замуж за мужчину с маленькой головой. Вспомнишь меня добрым словом, когда будешь рожать».

Школьные подруги Софи беспорядочно жестикулируют, по-обезьяньи сморщив лица в безудержном алкогольном веселье. Над столом периодически раздаются взрывы хохота. Компания ужинает в корейском ресторане, где все сидят вокруг низкого стола, поджав ноги. Излюбленная тема разговоров – личная жизнь Софи. Есть, правда, и небольшие отступления от этой темы. Обсуждаются также: внезапный каприз пятилетнего ребенка, не желающего возвращаться в детский сад после каникул («Да, мама, тебе-то хорошо, ты сама дома сидишь!»), внезапный отказ мужа от давно запланированной вазэктомии («Этот кретин, видишь ли, испугался, что операция отразится на его умственных способностях!»), грубый администратор парка аттракционов, престарелая свекровь, несуразно большой штраф за парковку, неистовое требование орального секса («Мы проспорили всю ночь. Я всерьез думаю, что его основной целью было запихнуть мне что-нибудь в рот, чтобы я только замолчала»). Тем не менее, как ни пытается Софи отвлечь подруг, они постоянно возвращаются к дилемме: Очаровательный Поверенный или Восхитительный Садовник? Софи – единственная незамужняя и бездетная женщина среди этого кружка удивительно плодовитых подруг, и поэтому она единственная, кто делает свой особый выбор. (Выбор? Разве это выбор, если каждая подружка упорно навязывает ей свое мнение?!) И чем это, интересно, Софи такая уж особенная? Ну как же, она зарабатывает больше всех денег, спала с бо́льшим числом мужчин, больше путешествовала и видела больше фильмов. (Очевидно, родив детей, женщина больше не может ходить в кино.) Софи все время расспрашивает их о нянях, но подруги лишь обмениваются слегка снисходительными взглядами («Ничего, скоро сама все узнает!»). Всякий раз, оказавшись в этой компании, Софи попеременно то гордится собой, то испытывает комплекс неполноценности. «Я деятельная бизнес-леди / Я конченый человек, даже мужика себе и то найти не могу / Я очень успешная / Я неудачница / Я особенная, не похожа на всех / Я ходячее недоразумение».

Софи больше не хочет говорить про Рика или Иена. Упоминание их имен вызывает у нее смутное чувство вины.

– На днях меня учили проводить экскурсию в Доме Элис и Джека, – говорит она, довольная тем, что сумела перевести разговор на другую тему.

– Да? Ну и что, узнала что-нибудь новенькое?

Софи тщательно подбирает слова. Очень хочется похвастаться, что ей чуть не открыли тайну, но она не может нарушить данное Розе обещание.

– Пожалуй, нет, – наконец отвечает она, – хотя иногда мне кажется, будто старушки знают гораздо больше того, что рассказывают.

– Моя бабушка всегда считала, что эта история имеет самое непосредственное отношение к двум сестрам, обнаружившим ребенка. Она сказала, что, когда это случилось, видела их снимки в газете. Бабушка говорит, у старшей девицы глаза были хитрющие-прехитрющие.

Софи встает на защиту своей покровительницы:

– Это тетя Конни, и у нее были милые и честные карие глаза. Это она завещала мне дом!

– Она также написала письмо, в котором говорится о некоем предназначенном тебе судьбой таинственном мужчине, так ведь? Не сомневаюсь, она имела в виду садовника.

И беседа вновь идет по накатанной колее. Такое чувство, что Софи им совсем не нужна. Они все говорят и говорят. Софи потихоньку подзывает официанта и заказывает еще вина. Пока она делает это, компания решает, что наиболее разумное решение – бросить монетку. Итак, орел символизирует интеллектуального Иена, а решка – сексапильного Рика. Желтая двухдолларовая монета взлетает высоко над столом и падает в чью-то тарелку с карри, подняв брызги.

– На кого ты загадала? – вопят подруги, возбужденные своим хитрым психологическим приемом. – Про кого ты сейчас вспомнила, тот человек и предназначен тебе судьбой.

Софи обреченно думает: «Господи, чего только спьяну не придумаешь», но честно отвечает:

– Но я ни на кого не загадывала.

Они сердятся на нее.

– Перестань! Можешь сказать нам правду. Мы же твои подруги! Ну признайся, о чем ты сейчас думала?

На самом деле Софи думала о том, что тот бледно-голубой джемпер, который, по словам всех знакомых, очень ей идет, идеально подходит для завтрашнего визита к Кэллуму и Грейс. Хотя еще не факт, что она наденет именно его.

Она говорит:

– Я думала о том, кого исключат из игры на следующем этапе реалити-шоу «Выжить в лесу».

Раздается дружный стон.

– Софи даже не покраснела, – разочарованно замечает кто-то.

Двухдолларовая монета осторожно выуживается со дна тарелки. Выпала решка. Сторонницы Рика бьют друг друга по ладоням. За это надо выпить! Подошедший официант с надеждой спрашивает, не пора ли принести счет.

* * *

Софи пришла в гости на ужин, и Грейс разрешила Кэллуму разжечь камин – впервые после переезда в дом матери. В гостиной уютно от колеблющихся теней и потрескивающих дров. Мать Грейс разжигала камин только к приходу гостей, а на следующее утро, встав пораньше, бродила вокруг с освежителем воздуха, настежь открывала окна и снимала чехлы с диванных подушек, чтобы их постирать. Но Лаура сейчас далеко, на каком-то греческом острове, жалуется в письмах на жирную мусаку и разыгрывает из себя хорошую мать.

Почему никто не высказывает вслух свои мысли? Почему никто не задается вопросом: кем надо быть, чтобы за несколько недель до того, как твоя единственная дочь родит первенца, отправиться на год в кругосветное путешествие? И может ли у такой матери вырасти нормальная дочь?

Софи держит на руках Джейка, уютно устроившись на диване. Она сегодня такая хорошенькая и свежая, голубой джемпер ей очень к лицу. Софи играет с ребенком – поднимает за подмышки и утыкается носом Джейку в животик, щекоча волосами его нос. Каждый раз при этом она издает странный звук наподобие «губиди-губиди-ДУ-У!». Джейку это кажется уморительным. Едва Софи опускает голову, как он уже начинает корчиться от смеха. Кэллум стоит на коленях рядом с ними, смеясь, когда смеется Джейк, и помешивая кочергой дрова в камине.

В комнату входит Грейс с тяжелым кувшином глинтвейна. У нее такое ощущение, будто все ее тело покрыто зудящей сыпью. В горле пересохло. Ей хочется кататься по ковру, как бешеной собаке. Хочется швырнуть кувшин в стену и увидеть, как разлетаются осколки толстого стекла. Хочется прокричать им что-то бессвязное и глупое.

Она говорит:

– Софи, хочешь искупать его?

Софи кладет ребенка к себе на колени и смотрит на Грейс, освещенную мерцающим светом от камина:

– Нет, что ты, я не умею! Я буду бояться, что утоплю Джейка!

А вообще-то, тебе надо бы поучиться, глупая долбаная сука с чертовыми ямочками на щеках, а иначе как ты станешь купать ребенка, когда меня не будет? Такое чувство, что у нее в голове сидит развалившись какая-то безумная старая пьянчужка, которая вдруг поднимается и начинает выкрикивать оскорбления. Что произойдет, если она вырвется наружу и завладеет языком Грейс?

Грейс улыбается:

– Ничего, Кэллум покажет тебе, что делать. Он лучше меня справляется с купанием.

Отлично. Вы двое будете торчать вместе в душной ванной с очаровательным плещущимся младенцем, подальше от меня. Подальше от меня, подальше от меня.

Но тут поднимается Кэллум: вежливый, красивый, с лучиками-морщинками от смеха в уголках глаз – ну просто образцово-показательный папочка XXI века – и предлагает:

– Я сам выкупаю Джейка, а вы, девочки, пока отдохните!

НО Я НЕ ХОЧУ сидеть тут и разговаривать с этой мисс Милашкой, Чистюлей и Хохотушкой!!! Разве ты этого не видишь, разве не видишь, что МНЕ НАДО, НАДО, НАДО…

Грейс вслух произносит:

– Вероятно, Софи хочется посмотреть, как Джейка купают.

И на этот раз в ее голосе слышатся безошибочно резкие нотки, от которых губы Кэллума складываются в эту ужасную гримаску обиженного мальчугана.

Софи встает, закатывает рукава джемпера и говорит:

– Я помогу тебе, сейчас возьму полотенце. И что там еще, Кэллум?

Грейс, глядя на них, думает: «Я не смогу этого долго выдержать».

* * *

Софи сидит на краю ванны, держа ребенка, пока Кэллум пробует воду локтем.

– Ну и как там обстоят дела с двумя твоими поклонниками? – спрашивает он. – Кто из них лидирует?

– Никто, идут ноздря в ноздрю.

Софи немного неловко находиться рядом с Кэллумом в этом маленьком, ярко освещенном помещении. Она различает на его шее крошечный порез от бритья. Он очень крупный мужчина. Ею овладевает непреодолимое желание положить ладонь ему на грудь.

– А по каким критериям ты их оцениваешь? Кстати, можешь начать раздевать Джейка.

Софи осторожно кладет ребенка на спину на пеленальный столик и принимается расстегивать ползунки. Ванную наполняет аромат детской пены для купания.

– Ну, на каждом свидании я заставляю их обоих прыгать через обручи, – отвечает она. – И записываю очки на специальную доску.

– Помню, у нас в школе была девочка по имени Мария. Она составила в тетрадке рейтинг всех мальчишек, с которыми целовалась, – говорит Кэллум. – Что ты там так долго возишься? Ну-ка, дай папе. – Кэллум сердито косится на Софи и одним быстрым движением стягивает с сына распашонку.

– А ты был в тетради Марии?

– Все парни из десятого класса попадали в ее тетрадь. Каждому давалась одна попытка. Я думал, что неплохо справился, но, очевидно, ошибся. Я получил четыре балла из десяти.

– Не может быть!

– Представь себе. Похоже, я поторопился с языком. Мария считала, что необходима пятисекундная прелюдия. К тому же я забыл вынуть изо рта жвачку. Похоже, девочки этого не любят.

Софи хохочет:

– Ну и что же, ты учел все свои ошибки? Поднаторел с тех пор в искусстве целоваться?

Она поднимает на него взгляд. Кэллум прижимает к груди маленькое тельце сынишки. У него большие руки, ладонью он почти закрывает спину Джейка. Ванная наполнена ароматом, паром и удивительно громким звуком льющейся воды.

– Очень бы хотелось на это надеяться.

Их взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше, чем следовало бы. Софи опускает глаза, и в висках у нее стучит одна-единственная мысль: «Он женат, женат, женат».

* * *

А ну перестань, говорит себе Кэллум, поглаживая мягкую, уязвимую головку сына. Слышишь, глупец? Перестань немедленно!

Глава 47

Что, если Элис и Джека и впрямь убили Конни с Розой? Что, если они зарезали несчастных супругов? Кровь при этом лилась рекой, а их прекрасные юные лица были искажены ненавистью. Мраморный пирог был испечен, а ребенок спал себе в кроватке. Сейчас раннее субботнее утро, семьдесят третья Годовщина исчезновения Элис и Джека. Софи просыпается в кровати Конни с этой ясной и жуткой мыслью в голове. Может быть, это и есть та самая семейная тайна?

Почему-то сегодня ее не волнует причастность к тайне Элис и Джека, она не то чтобы напугана, но немного встревожена. Впервые она не думает об этом как об увлекательной истории, которую предстоит разгадать, но как о чем-то случившемся с реальными людьми из плоти и крови. Супруги Манро были моложе Софи и, вероятнее всего, не желали умирать.

Если Конни и Роза действительно их убили, это… не очень-то красиво, верно? Все это время сестры дурачили людей. Они не просто избежали наказания, но и заработали на своем преступлении кучу денег. Бизнес на крови несчастных жертв. А ведь до чего умно они все устроили: Дом Элис и Джека, как и весь остров, выглядит так мило и очаровательно – никакого подвоха. У посетителей создается (исподволь ловко запрограммированное) впечатление, что они попали в симпатичный семейный музей. Действительно, сестры Доути были так любезны, что позволили широкой публике вроде как поучаствовать в этой необычной истории, лично приобщиться к интригующей тайне. У Софи и самой было такое чувство, пока она сюда не переехала. Теперь она знает, что на Скрибли-Гам хитроумно эксплуатируется любая возможность облегчить кошелек посетителей. Разумеется, в этом нет ничего незаконного или даже таинственного. Просто хорошо продуманный бизнес. Только ли бизнес? Но ведь если все это предприятие основано на убийстве, то это настоящее торжество зла.

Софи не нравится ход ее мыслей. Такое же гнетущее чувство внезапно появляется, когда по прошествии нескольких недель или месяцев нового романа вдруг с ужасом обнаруживаешь, что у твоего замечательного любовника есть изъян! Не просто милый недостаток, а по-настоящему ужасный дефект. Ну, например, твой возлюбленный медленно, тщательно, скрупулезно изучает все чеки, что недвусмысленно указывает на скаредность, и это никак не может быть милым – подобное чертовски РАЗДРАЖАЕТ. Софи терпеть не может такие моменты.

Она откидывает одеяло и идет во фланелевой пижаме к окну, чтобы полюбоваться мерцающим над рекой утренним туманом. В эти ранние часы пейзаж напоминает картину на религиозный сюжет. Ей так не хочется разочароваться в острове, в своей новой жизни и новой семье.

Но на днях, когда Софи была с девочками в ресторане, она впервые поймала себя на тоскливой мысли о том, что прежде садилась в такси и приезжала домой через двадцать минут, а не тряслась долго в электричке и не плыла потом на катере под луной в холодный зимний вечер.

Ах, но посмотрите только, какой у нее вид из окна! Ради такой красоты стоит иногда потерпеть некоторые неудобства.

Сейчас наступает тот момент в ее романе с островом, когда она начинает потихоньку себя обманывать.

Нынче вечером Софи будет продавать сахарную вату, предварительно облачившись в розовое платье феи, дополненное диадемой и сверкающими крылышками. Очевидно, сахарная вата дает хорошую прибыль.

Софи заваривает чай в керамическом чайнике Конни. Однажды Энигма увидела, как она пьет чай из пакетика, и грустно произнесла: «О, дорогая, пожалуйста, не делай этого».

Ожидая, пока на плите закипит чайник, Софи неосознанно поглаживает себя по животу. Едва проснувшись, она ощутила это чувство тревожного ожидания. Но почему? Сегодня наверняка будет весело. Будет просто здорово!

Неужели она волнуется из-за предстоящей роли Феи Сахарной Ваты? Нет, конечно. Ей это понравится.

Или же она волнуется из-за того, что оба – Очаровательный Поверенный и Великолепный Садовник – сказали, что вечером придут? Вряд ли. С каждым из них Софи встречалась всего лишь по одному разу. Она ведь не обманывает их. Кроме того, Рик будет работать – изображать глотателя огня, а Иен заскочит ненадолго, а потом отправится на какое-то семейное мероприятие. Так что неловких ситуаций быть не должно. И еще, мысленно Софи пытается как бы соединить Иена и Рика в одного мужчину – Очаровательного и Великолепного Поверенного-Садовника. На их счет она совершенно не беспокоится. Оба они замечательные.

Нет, надо как-то прогнать эту навязчиво предстающую перед мысленным взором картинку: Конни и Розу, орудующих ножами. И надо что-то делать с Кэллумом. И Грейс. А как ей хотелось поцеловать Кэллума в ванной в тот вечер. И это выражение на лице Грейс, когда они вернулись в гостиную: та как будто знала, ну до чего же Софи этого хотелось.

* * *

Розе снится, что ее пытается обнять скользкая серебристая рыбина, бьющаяся у нее в руках. Она просыпается, прижимая к себе совершенно остывшую грелку, кричит от отвращения и отталкивает ее. Ужасное, мерзкое существо!

Несколько мгновений Роза лежит, дрожа от отвращения, и наконец заставляет себя улыбнуться. Это всего лишь сон.

Она переворачивается – о, как все болит по утрам. Никто не знает, каких усилий стоит Розе просто встать утром с постели. Ей приходится подбадривать себя: «Давай. Все у тебя получится. Одна нога, затем другая. Вот так!»

Ее должны ежедневно награждать за выдающиеся достижения. Поздравляем вас, мужественная Роза Доути, вы преодолели ужасную боль и поднялись с постели! Ура!

И все же нет необходимости вставать так рано, этим утром она не собирается плавать. Зимой всегда наступает такой момент, когда вода становится просто ледяной и надо переждать до весны. Когда Роза сказала Софи, что они больше не будут купаться по утрам, та молитвенно сложила руки и сказала: «Благодарю Тебя, Господи!»

И вот вновь наступает Годовщина. Невозможно поверить, что между тем днем и сегодняшним прошло семьдесят три года. Она помнит его яснее, чем события, которые произошли намного позже. К примеру, чем она занималась в семидесятые? Ничего такого, о чем можно было бы вспомнить. Казалось, все это десятилетие можно было пережить за неделю. Роза вспоминает, что любила яркие модные наряды. Много радости доставляли дети. Бывало, Томас часами сидел у нее на коленях и сосал большой палец. Вероника семенила за ней следом, беспрерывно задавая вопросы. А вот Грейс была тихая, молча пристроится рядышком и рисует. Иногда Роза брала ее маленькую, перепачканную красками ручонку и целовала костяшки пальцев. Грейс никогда не любила всякие там обнимашки и прочие нежности.

Чувство, которое испытывала Роза к этим трем малышам, сильно отличалось от ее чрезмерной привязанности к их матерям, Марджи и Лауре, этим золотоволосым девчушкам с большими голубыми глазами и сочными, жадными ртами, напоминающими бутоны роз. Надо же, они такие разные, но при этом обе обожали своего папочку. И это чувство отличалось от того, что она испытывала к бабке детей. Любовь Розы к Энигме всегда переплеталась со страхом. Что, если мы сделаем что-то неправильно? А вдруг ее отберут у нас? Что, если люди узнают правду? Но Томаса, Веронику и Грейс она любила подлинной, безоговорочной любовью. Иногда Розу переполняла такая любовь к ним, что она казалась ей почти мистической, почти сексуальной, едва ли не сутью, первоосновой – чего? – да всего на свете.

Роза отодвигает кружевную занавеску на окне. И зажмуривается от неожиданного потока солнечного света. В Годовщину почти всегда бывает прекрасная погода, и Розе это кажется небольшим жульничеством, неточным повторением того дня в далеком 1932 году. Тогда пейзаж, напротив, был какой-то готический: хмурое небо, завывающий ледяной ветер, раскачивающий эвкалипты из стороны в сторону, мутная и покрытая рябью река. Роза представляет себе Конни, стоящую в дверях ее спальни. На руках красные рукавички, связанные еще мамой, вокруг шеи обмотан шарф. По тому, как сестра наклоняла голову набок, Роза догадалась, что у нее опять болит ухо. Она была в сильном волнении. «Это твой последний шанс передумать, Роза. Завтра мы уже ничего не сможем повернуть вспять». Однако Роза была не в состоянии ни говорить, ни двигаться. Она словно оказалась на дне очень глубокого, очень темного колодца и не знала, как выбраться. Ей казалось, она останется там навсегда. Она не произнесла ни слова. Ей было нечего сказать. Конни тяжело вздохнула: «Хорошо. Значит, мы это сделаем». И они это сделали.

Семьдесят три года пролетели как одно мгновение.

А сегодня вечером какой-то человек, некий псих, прочитавший глупое объявление Вероники, собирается приехать на остров и заявить, что он якобы родственник Элис и Джека Манро! Это вызывает у Розы желание смеяться и плакать одновременно. Она начинает трепетать от страха, и в то же время ее бодрит приятное чувство гнева.

Действительно, уже пора вставать.

Зрители, затаив дыхание, ожидают появления этого храброго бойца, Розы Доути, которая вновь преодолевает жуткую боль и поднимается с кровати.

* * *

Энигме не снятся сны. Вероника сказала ей, что все люди видят сны, только не помнят их. Это чепуха, Вероника вечно болтает всякую чушь. Если бы Энигма видела сны, то запомнила бы. У нее превосходная память. Несправедливо, что она спит без сновидений. Ее мужу Натаниэлу обычно снились длинные, запутанные сны, о которых он всегда стремился рассказать за завтраком. Было очень скучно притворяться, что слушаешь его. Она обычно начинала многозначительно вздыхать, однако супруг не обращал на это никакого внимания, продолжая гудеть.

И вот она совсем одна в утро Годовщины, и нет никого, кто принес бы ей в кровать чашку чая. Она одинокая старая вдова, сидящая в кровати, и это грустно, как в фильме с Грейс Келли. Энигма негромко шмыгает носом.

По правде говоря, она не так уж сильно скучает по Натаниэлу. Приятно спать одной на широкой кровати. Хочешь – отопление включишь, а хочешь – окно настежь откроешь. На самом деле она не собиралась за него замуж. Вокруг Энигмы крутилось немало других парней, веселых, которые подошли бы ей гораздо лучше Натаниэла. Но тот с неизменно виноватым выражением лица вечно околачивался где-то поблизости. Он всегда был рядом. И Энигма нечаянно ответила согласием на его предложение. А все из-за того, что подруги постоянно нахваливали Натаниэла – он-де милый, он-де умный, – и Энигма подумала, что если откажет ему, то все сочтут ее дурой. Очень похоже на то, как однажды она пошла за покупками с Конни и Розой, и те сказали, что красный джемпер поло так ей идет, что глупо будет не купить его. И она купила джемпер, вопреки собственному мнению, и, конечно, ни разу потом его не надела! Он так и провисел долгие годы в шкафу. Натаниэл был как раз похож на тот красный джемпер. Ошибочка вышла. Однако невозможно сохранить чек и обменять мужа, верно? Так что Энигма здорово влипла. Ну и разумеется, тогда времена были другие. А сегодня люди, недолго думая, разводятся. Взять хоть Веронику: вышла замуж на пять минут. Энигма подарила внучке на свадьбу очень дорогой утюг. И что – вернула она его бабушке? Конечно нет.

Энигма откидывает одеяло и засовывает ноги в пушистые розовые шлепанцы, о которых Лаура как-то сказала, что они во вкусе героинь романов Барбары Картленд. В устах Лауры это прозвучало как оскорбление. У Энигмы вообще нет взаимопонимания с младшей дочерью. Та считает себя слишком умной. Матери не пристало иметь любимчиков, но что прикажете делать, если один ребенок кажется тебе намного симпатичней другого? Энигма старается не подавать виду, но Марджи всегда была ее любимой дочерью. И вот пожалуйста, она тоже покидает мать в такой важный день, как Годовщина. Очень обидно.

Энигма идет на кухню. В доме тепло и уютно, потому что она не выключала на ночь отопления. С Натаниэлом случился бы припадок. Она всегда пыталась втолковать ему, что он женат на знаменитости. Энигма – знаменитость, совсем как Барбара Картленд, и такая же богатая. Ну и зачем же, спрашивается, экономить и дрожать от холода зимним утром?

На завтрак она приготовит себе омлет из копченой семги со сливками – праздничное угощение в честь Годовщины. Приходится самой о себе заботиться, раз уж все ее бросили. В детстве Энигма всегда получала на Годовщину особый подарок и вкусный завтрак. Это было все равно как день рождения, но даже лучше, потому что она была звездой дня. Роза шила девочке новое платье, а волосы ей закручивали на ночь на папильотки, и получались красивые локоны. Энигма была похожа на маленькую принцессу, и все дамы, приезжавшие на остров, стремились обнять и поцеловать ее. «Ах ты, бедняжка, несчастная сиротка!» – рыдали они, заключая ее в объятия. И Энигма плакала вместе с ними, думая: «Да, я бедняжка!» – и от этого гостьи рыдали пуще прежнего, думая, что девочка оплакивает исчезнувших маму и папу. Это было отчасти правдой, но не в том смысле, как они думали. Больше всего на свете Энигма боялась, что однажды вернутся ее настоящие родители и отнимут дочь у Розы, Конни и Джимми. Утром каждой Годовщины Энигма просыпалась в ужасе: а вдруг сегодня появятся Элис с Джеком и скажут: «Большое спасибо, что позаботились о нашей девочке, а теперь мы ее забираем!» И как она будет жить с родителями, которые ничего о ней не знают: ни какое у нее любимое блюдо, ни как ей надо причесывать волосы, ни как мыть спину, ни как подтыкать одеяло – да мало ли всего!

Когда в день ее сорокалетия Конни с Розой рассказали Энигме правду о супругах Манро, она по-настоящему рассердилась. Разве можно так жестоко обращаться с ребенком! Ведь все эти годы бедняжка думала, что Элис с Джеком могут в любой момент появиться и забрать ее, хотя вероятность этого была не больше, чем если бы на остров нанес визит Санта-Клаус!

«Но ты никогда не говорила нам, что это тебя беспокоит!» Роза тогда сильно расстроилась, и неудивительно.

А вот Конни без всякого сочувствия проговорила: «Не вздумай переживать из-за этого, Роза, мы и так безбожно избаловали ребенка!»

* * *

Марджи снится, что она в Венеции и пытается в гондоле поцеловать Пухлого Рона, а необычайно красивый гондольер-итальянец в рубашке в красную и белую полоску нарочно раскачивает лодку, так что их губы никак не могут встретиться. (Гондольер делает это, потому что сам хочет поцеловать Марджи!) Все трое находят это ужасно забавным. Пухлый Рон смеется добродушным смехом толстяка, хотя он, конечно, уже не толстяк, а Марджи хихикает, как школьница. Она опускает глаза и видит, что на ней ее старое вязаное бикини красного цвета, и это так смешно, что она буквально задыхается от хохота. По ее лицу струятся слезы радости. Она указывает на свой купальник, и мужчины взахлеб смеются вместе с ней.

– Тебе пришло сообщение!

Марджи открывает глаза:

– Что ты сказал?

Рон опирается на локоть, на заспанном лице подозрительное выражение.

– Только что пропикал твой мобильник. Кто-то прислал тебе эсэмэску. Хочешь, покажу тебе, как ее открыть? Ты что, смеешься? Над чем?

– Мне приснился смешной сон.

– Хочешь, прочитаю эсэмэску?

– Не надо. Я умею открывать сообщения. – Марджи хочется вернуться в сон про Венецию. – Позже посмотрю.

– Ну и кто, интересно, мог послать тебе эсэмэску? Я не знал даже, что ты освоила эту функцию в мобильнике.

У него обиженный, неуверенный тон. Наверняка думает, что она завела любовника. Очевидно, жена Пухлого Рона тоже что-то подозревает. Вот здорово: им обоим – Марджи и Пухлому Рону – это нравится. Ну до чего же забавно! Марджи сжимает губы, чтобы не рассмеяться. Очень странно, она чувствует легкое опьянение, как от бокала шампанского. Может, волнуется в предвкушении сегодняшнего вечера? Или это сон так на нее повлиял?

– Наверное, это кто-нибудь из детей, – говорит она. – Они все время шлют мне эсэмэски.

Вот уж полное вранье. Единственный человек, который шлет Маргарет сообщения, – это Пухлый Рон. Веронике или Томасу никогда не придет в голову послать матери эсэмэску. Они думают, как и их отец, что она не умеет открывать сообщения. Марджи впервые в жизни обманывает мужа, но вместо угрызений совести ощущает прилив веселья.

– Правда? – Рон откидывается назад, почесывая макушку. – И о чем же они тебе пишут?

– Да так, о всяком разном, – беззаботно отвечает Марджи. – Вероника любит отправлять мне приколы.

– Да неужели?

Марджи кривит губы:

– Представь себе! Иногда они очень смешные.

Наступает тишина: Рон переваривает сказанное. Марджи отворачивается от него и тайком притрагивается под ночной рубашкой к своему животу. Теперь у нее есть брюшной пресс. Окружающие заметили, что она похудела, но никто не знает про ее брюшной пресс. Маргарет сгибает ноги и гладит четырехглавую мышцу. Теперь ее тело снова принадлежит ей, как в те времена, когда она была девочкой и не обзавелась еще этими изгибами, бедрами и мешающим бюстом. Она, бывало, надевала на ночь бюстгальтер и туго его застегивала, поскольку Лаура сказала младшей сестренке, что если этого не делать, то в конце концов груди у тебя будут волочиться по земле. Марджи не нравились ее груди. Они были придуманы кем-то, чтобы ублажать парней вроде Рона Гордона, а потом выкармливать детей; они не имели никакого отношения к худой, энергичной Марджи Макнаб, умеющей делать «колесо» и лазить по деревьям вместе с папой.

А потом, когда она растолстела, собственное тело, казалось, совсем перестало ей принадлежать – Марджи потерялась в груде плоти с куриной кожей. Она содрогается при одном лишь воспоминании об этом.

По какой-то причине Маргарет, хотя и не выходила еще в свет, накупила себе целый новый гардероб – просто чтобы показать, как изменилось ее тело. Но она предпочитает надевать старую одежду, которая висит на ней и сваливается с талии. Ей пока не хочется делиться подробностями похудения с окружающими, слушать, как Вероника ставит себе в заслугу, что подарила матери абонемент, слушать, как все это обсуждают, как окружающие спорят и шутят на эту тему.

Звонит телефон, и Рон быстро вскакивает, словно защищаясь от удара. «Ну конечно, мне же день и ночь названивают любовники», – с ликованием думает Марджи.

– Рон Гордон! – рявкает муж, и она подавляет смех. – А-а, с добрым утром, Энигма. – Рон прислоняется к спинке кровати, и на лице его появляется прежняя ухмылка. – Счастливой вам Годовщины!

Марджи слышит доносящийся из трубки жалобный голос матери:

– Господи ты боже мой! Рон, ты прекрасно знаешь, что эта Годовщина несчастливая! Я хочу поговорить с Марджи!

Рон собирается передать трубку жене, но та молча, с озорным видом качает головой.

– Она в душе, Энигма. Перезвонит попозже, хорошо?

– Не хочу я с ней общаться! Мама наверняка опять начнет талдычить про вечер. Спасибо, что прикрыл, – говорит Марджи, когда Рон вешает трубку.

– Не за что.

Странный обмен любезностями. «Ну и дела, – думает Марджи. – Удивительные вещи творятся теперь в доме Гордонов. Мы с мужем молча лежим рядом, вежливые, как попутчики в поезде. Я сплю в одной постели с этим человеком больше тридцати лет. И казалось бы, с ним мне должно быть легко, как ни с кем на свете. Но почему же, скажите, я чувствую себя более свободно с Пухлым Роном, которого знаю совсем недавно? Так свободно, что безумно хохочу и фыркаю от смеха. Так свободно, что могу сказать ему все, что приходит на ум, не задумываясь, вызовет ли у него это насмешку или вздох. Например, про божьих коровок. Я никому не говорила прежде про божьих коровок».

Вчера она рассказала Пухлому Рону о том, что, когда к ней на руку садится божья коровка, ей нравится думать, что это послание от папы, который хочет сказать, что любит ее. Удивительно, что, пребывая в плохом настроении, она часто видит прилетевшего неизвестно откуда крохотного жучка с черными крапинками. Марджи никогда даже в голову не приходило поделиться этим с мужем, несмотря на то что он очень любил покойного тестя и они подолгу беседовали о машинах, пробеге и тому подобном.

– Слушай, ты… расстроена тем, что не попадешь на празднование Годовщины? – спрашивает Рон.

«Боже правый! Это человек интересуется ее переживаниями!»

Маргарет отвечает уклончиво, кратко, как обычно делает он сам, когда его спрашивают о чем-то личном:

– Не особенно.

«Ну что, милый, приятно, когда с тобой так общаются?»

– А-а, – откликается он. – Просто я думал, тебе нравилось праздновать Годовщину.

Сердце Маргарет немного смягчается. Чуть погодя она говорит:

– Когда я была маленькой, то утром в каждую Годовщину просыпалась в ужасе: боялась, что мои мама и папа тоже исчезнут, как Элис и Джек.

Маргарет, бывало, лежала в кровати с сильно бьющимся сердцем. Ей хотелось сбегать и проверить, на месте ли родители, но она была парализована страхом. Она не могла даже и пальцем пошевелить, словно от этого бы запустился какой-то зловещий механизм. И казалось, проходила целая жизнь, прежде чем в дверях ее спальни появлялся наконец папа, в полосатой пижаме, с всклокоченными волосами, и спрашивал, не принести ли ей в постель чашку чая. Облегчение оттого, что ее не бросили, бывало таким громадным, что каждый раз бедняжка едва не писалась в штанишки.

А потом, когда ее собственные дети были еще маленькими, у Маргарет появилась патологическая уверенность, что Томас и Вероника исчезнут, если она хоть на миг выпустит их из виду. Она была одержима газетными историями о пропавших детях. Часто посылала письма их матерям, пытаясь утешить. Писала, что молится за них, и прилагала чеки на порядочную сумму, чтобы хоть как-то помочь. Одна женщина из Квинсленда до сих пор поздравляет Марджи с Рождеством. Тридцать лет тому назад ее кудрявая шестилетняя дочка бесследно исчезла, дожидаясь школьного автобуса. Марджи хорошо помнит лица ребятишек, пропавших без вести в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, – так ясно, словно они были ее собственными детьми. Она помнит их имена, имена их матерей и во что они были одеты в тот день, когда ушли из дома и не вернулись. Хуже всего – неизвестность, когда даже могилки нет. Тетя Конни любила повторять: «Неразгаданные тайны – самые лучшие!», а Марджи всегда хотелось крикнуть ей: «Только не для матерей!»

Она никогда никому не рассказывала о том, как переживает из-за чужих пропавших детей. Это осталось между ней и их матерями.

Рон откашливается. Он смущен, как подросток на первом свидании.

– Наверное, ты очень рассердилась, когда тебе рассказали правду об Элис и Джеке?

Еще один вопрос о чувствах! Неужели муж прочитал бестселлер «Мужчины с Марса, женщины с Венеры»?

– Пожалуй, я уже и так знала правду, сама о том не подозревая, – отвечает Марджи. – Догадывалась где-то на подсознательном уровне. Так что это стало для меня не сюрпризом, а, скорее, подтверждением. Я не столько сердилась, сколько обижалась: совершенно не обязательно было ждать, когда мне исполнится сорок.

– Ага. Конечно. Правильно. Могу себе представить, что это было… обидно.

Наблюдать, как Рон пытается говорить о чем-то из области чувств, а не фактов, – все равно что смотреть, как человек с плохой координацией движений пытается танцевать. Это и трогательно, и мучительно. Повисает молчание. Марджи пользуется возможностью спокойно попрактиковаться в упражнениях для тазового дна. Теперь она в состоянии напрячь мышцы тазового дна на целых восемь секунд, что совсем неплохо для пятидесятипятилетней, дважды рожавшей женщины. Интересно, что эти упражнения, помимо всего прочего, повышают либидо.

Рон говорит:

– А в группу «Взвешенные люди» посторонних пускают? Может, мне тоже сходить на это ваше мероприятие, в качестве гостя?

Он спрашивает об этом уже в третий раз.

Марджи отвечает:

– Мне очень жаль, но на сегодня все билеты закончились. – Это новое ощущение власти просто упоительно. Она поворачивается к мужу и заявляет, сама не веря своей порочности: – Не расстраивайся дорогой, я тебя утешу. Так утешу, так утешу, что ты кончишь прямо сейчас.

Муж смотрит на нее в оцепенении. «О господи, – думает Марджи, – неужели я неправильно употребила термин? Вроде бы „кончить“ означает „испытать оргазм“? Или нет? Ладно, сейчас разберемся!»

Она опускает руку и уверенно берется за пенис Рона. Его глаза округляются. За тридцать с лишним лет брака Марджи никогда не делала такого по собственной инициативе. Рон всегда исполнял, если так можно выразиться, руководящую роль: он требовал секса, а уж она соглашалась или отказывалась, ссылаясь на усталость или женские недомогания. Сегодня утром Маргарет ведет себя как настоящая потаскушка!

Рон произносит довольно хриплым голосом:

– Это так необычно.

По лицу супруга пробегает тень, и Марджи догадывается, что он задается вопросом: уж не усвоила ли она эти новые привычки в постели другого мужчины? Но потом он, очевидно, решает подумать об этом позже и комично закатывает глаза, как герой мультика, пародирующий сексуальное удовольствие. Марджи стаскивает через голову ночную рубашку, закрывает глаза и воображает, что гладит смуглый итальянский пенис красавца-гондольера.

Если верить брошюре о снижении веса, при активном занятии сексом сжигается до четырехсот двадцати пяти калорий. Такой вот приятный бонус.

* * *

Грейс стоит одетая возле кровати и, глядя на спящего Кэллума, чистит зубы нитью. Какое странное ощущение – бодрствовать целую ночь, когда весь мир спит. От этого она напряжена и пребывает в раздражении. Она вспоминает, что где-то читала, будто человек в среднем тратит на сон двадцать два года своей жизни. Как грустно: это же уйма времени! Небритое лицо Кэллума спокойно. Он уже несколько часов спит, практически не меняя позы. А Грейс столько всего успела переделать: два раза загружала стиральную машину, приготовила и положила в морозилку еще три лазаньи. В морозилке совсем не осталось места. Так что на первое время им хватит, голодными не останутся.

Ребенок опять спал спокойно. Три последние ночи он спит спокойно. У Софи не будет с ним особых хлопот.

Что, интересно, об этом подумает Лаура? Грейс представляет себе, как мать вздрагивает от отвращения. Она будет в глубине души смущена тем, что ее дочь открыто совершила такой драматический поступок. («Не драматизируй, Грейс!») Происшествие покажется ей весьма неприятным. Грейс смотрит на кончики своих пальцев, покрасневших и загрубевших от чистящих средств. В свете раннего утра все в доме сверкает чистотой. Конечно, ко времени приезда Лауры здесь будет хозяйничать Кэллум, и стандарты чистоты снизятся. Прости, мама. Я старалась изо всех сил. Правда, тебе было никак не угодить. Хотя, помню, однажды я очень хорошо почистила кафель в гостевой ванной комнате. И услышала от тебя: «Ты пропустила только маленький кусочек в углу у туалетного столика». Я тогда сияла от гордости! А как же отец? Мой папа, зубной врач? Он придет на мои похороны? Будет ли ему грустно оттого, что он никогда не интересовался собственной дочерью, не говоря уже о том, что он не поставил ей ни единой пломбы? Пришлет ли он мне открытку: Дорогая Грейс, с сожалением узнал, что ты убила себя. Не скучай! С любовью, папа.

Грейс проводит нитью по деснам. Глаза у нее огромные, сухие и красные, как у инопланетянки.

Сегодня исполняется семьдесят три года с того дня, как ее прабабка Элис Манро решила расстаться с жизнью. Теория Вероники о том, что тетя Конни убила супругов Манро, явно ошибочна. Это сделала сама Элис. Она знала, что не сможет быть хорошей матерью своему ребенку, и поэтому избавила мир от своего присутствия. Все повторяется. Единственное различие состоит в том, что Элис решила взять с собой на тот свет и мужа, в то время как Грейс оставляет Кэллума, подготовив себе достойную замену.

Конечно, поначалу он будет очень расстроен. Наверное, станет горевать. Грейс вспоминает похороны тети Конни. В какой-то момент она заметила, как тетя Роза смотрит на гроб с такой неприкрытой болью, что ей пришлось отвернуться. Нельзя заглядывать в чужую душу. Тяжело думать о том, что Кэллум будет так же страдать, невыносимо представлять себе знакомые черты его лица, искаженные горем.

Но, господи, у нее нет выбора! Таким облегчением будет просто взять – и навеки все прекратить! И в конце концов, он будет намного счастливей с Софи. Ему надо потерпеть лишь годик или два, а потом все образуется. Так лучше для него и для Джейка.

И тут Кэллум вдруг чувствует ее присутствие, и его веки вздрагивают.

– О черт! – Он моментально просыпается и садится, потирая глаза. – Что случилось? Что ты здесь делаешь?

– Чищу зубы нитью, – отвечает Грейс.

Габлет Макдаблет отметил галочкой последнее дело в СПИСКЕ ДЕЛ, КОТОРЫЕ НУЖНО ЗАВЕРШИТЬ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОТПРАВИТЬСЯ НА ЛУНУ. Он был очень счастлив, что отправляется на Луну. ОЧЕНЬ счастлив. Так счастлив, что даже расплакался. Конечно, Габлет мог и передумать в последнюю минуту. Никто ведь не заставлял его лететь на Луну. Он мог передумать прямо перед тем, как сесть в космический корабль.

Глава 48

Впоследствии Софи всегда будет вспоминать вечер Годовщины как карусель: сперва медленно движущуюся, с улыбающимися лицами, мерцающими огнями и веселой музыкой, затем – постепенно и незаметно ускоряющуюся, а под конец – бешено крутящуюся в вихре расплывчатых цветных пятен и мелькающих оскаленных ртов. Вот тогда-то она и решила, что хочет сойти с карусели, потому что ей стало нехорошо.

* * *

Сейчас шесть часов вечера. Софи оделась в костюм Феи Сахарной Ваты и пытается понять, как она выглядит – роскошно или курьезно. И тут как раз звонит мама.

– Боюсь, я слишком стара для наряда феи, – по-прежнему глядя в зеркало шкафа, говорит она, ожидая, что Гретель начнет шумно протестовать.

– Ну конечно старовата! – восклицает мать, и Софи с удивлением смотрит на себя в зеркало. – Мой тебе совет: сними этот глупый наряд, надень то потрясающее зеленое платье, которое купила на прошлой неделе, и пошли с нами в оперу! Мы с папой встретим тебя на вокзале. Можешь потом у нас переночевать. Вряд ли ты захочешь поздним вечером пуститься в ужасно долгий обратный путь, к тому времени наверняка похолодает.

Еще несколько месяцев тому назад Софи согласилась пойти с родителями на оперу Моцарта «Так поступают все женщины». Правда, эта опера не относится к числу ее любимых, и, когда оказалось, что спектакль совпадает с празднованием Годовщины, Софи попросила мать пристроить билет. И вроде как Пэм из группы пилатеса с удовольствием согласилась.

– Я думала, вы отдали билет Пэм.

– Ну да, но я могу сказать ей, что твоя вечеринка отменяется и ты очень хочешь пойти. Мы бы лучше взяли тебя, чем Пэм!

– Спасибо, мама, но я не могу улизнуть в последнюю минуту. Это как-то невежливо. Бабушка Энигма и так расстроена тем, что не придет Марджи.

– Ну ладно, мы не хотим задевать чувства бабушки Энигмы. Ты теперь так ее называешь? Бабушка Энигма! Очаровательно! Большая дружная семья – это прекрасно!

– На самом деле я по-прежнему называю ее Энигмой. Просто оговорилась.

– Полагаю, ты и впрямь считаешь себя ее внучкой! Очаровательно! Конечно, без бабушек и дедушек ты в детстве многого была лишена.

– Ну что ты придумываешь, мама! Ничего такого я не была лишена.

– Тебе все-таки недоставало большой семьи. Ни кузенов с кузинами, ни тетушек-дядюшек. А на каждое Рождество ты просила Санта-Клауса подарить тебе маленькую сестричку или братика. Я так огорчалась, что не могу сделать тебе этого подарка. И по-прежнему чувствую себя виноватой. Поэтому я считаю просто очаровательным то, как эта семья с острова Скрибли-Гам приняла тебя. Когда мы были у тебя на прошлой неделе и Марджи заглянула на чашку чая, я подумала: «Как это очаровательно с ее стороны!» Признаюсь, я немного смутилась, когда она спросила, как твое горло, а я даже не знала, что оно у тебя болит! Я сказала ей, что, если бы знала, привезла бы тебе ментоловых пастилок. Маргарет, наверное, сочла меня плохой матерью. Надеюсь, ты не рассказывала ей, как мы, случалось, курили в присутствии маленькой дочери? Представляю, как она осудит таких безответственных родителей! Хотя вряд ли! Марджи показалась мне очаровательной. Они все там просто очаровательные!

– Ты раз сорок повторила слово «очаровательный», мама. Наверное, это означает, что ты вовсе не считаешь их таковыми.

– Ох, тут не обошлось без Фрейда! Ты меня раскусила, Софи. Я дико ревную к твоей новой семье.

– Но я вовсе не отношусь к ним как к новым родственникам.

– О-о, дорогая, я просто шучу! Ладно, увидимся во вторник у маникюрши. Найдешь для меня время во вторник? Не возражаю, если ты будешь общаться с Марджи или с тетей Розой… или с бабушкой Энигмой.

– Ну конечно, мы увидимся во вторник.

– И я уверена: в платье Феи Сахарной Ваты ты выглядишь прелестно.

Софи вешает трубку и возвращается к зеркалу, раздраженно теребя ворот платья. Она выглядит полной дурой. Овца в платье Феи Сахарной Ваты.

Надо что-то делать: мама явно решила, что ею пренебрегают, и говорила сейчас весьма лицемерно. Это нечестно с ее стороны. Много ли найдется ровесниц Софи, которые каждый день разговаривают по телефону с родителями? Сколько дочерей раз в две недели ходят с мамами на маникюр, раз в месяц – в косметический салон и раз в полтора месяца – в парикмахерскую? Гретель избалована, и в этом вся проблема! Разумеется, Софи тоже избалована. Они избаловали друг друга. «Благодари Бога, что тебе достались такие родители, – частенько говорила Софи ее подруга Клэр. – Тебе не приходится терпеть эмоциональный шантаж. Обычно матери на этом специализируются. Я, например, полжизни испытывала чувство вины».

Оказывается, Гретель тоже преуспела в эмоциональном шантаже. Софи даже гордится мамой. Надо будет сказать Клэр, что их семья вовсе не такая уж образцово-показательная. За этим сказочным фасадом прячутся конфликты и проблемы. Их семья неблагополучная! Скоро при просмотре шоу Джерри Спрингера они начнут швыряться стульями.

Софи лакомится двумя шоколадными конфетами, припрятанными про запас в тумбочке у кровати. Смакуя конфету, она смотрит на себя в зеркало и поводит плечами, отчего сверкающие крылышки начинают трепетать. Прелестно! Детям это наверняка понравится. К тому же у нее впечатляющий вырез. Когда мужчины ее увидят, то по крайней мере у одного из поклонников – Рика или Иена (Кэллума?) – от вожделения подогнутся колени. А она и не будет слишком долго ломаться. О, она так долго воздерживалась, что готова на все. Приподняв атласную юбку, Софи спешит вниз по винтовой лестнице. Ей надо встретиться с тетей Розой, чтобы та разрисовала ей лицо.

* * *

Грейс везет Джейка в коляске по главной улице Скрибли-Гам, вдыхая холодный воздух, запахи дыма, попкорна и глинтвейна. Однажды они с Кэллумом отправились в США покататься на лыжах. Вечером зашли там в бар, Грейс принюхалась и сказала: «Здесь пахнет вечеринкой на Годовщину». Прошло столько лет, на острове появилось множество нововведений, но аромат этого праздника кажется точно таким же, как и в детстве, когда они с Вероникой и Томасом весь день носились как угорелые, важничая, словно отпрыски королевской фамилии, и заявляя другим детям, что это их остров, а чужакам лучше убраться до полуночи: иначе призраки Элис и Джека Манро съедят их на ужин. Ну а потом наступило отрочество, и они втроем бродили вокруг посетителей с заносчивым и мрачным видом, таская потихоньку строго-настрого запрещенные сигареты. В какой-то год Вероника решила, что сама затея с Годовщиной омерзительна. Как можно праздновать смерть, а возможно, и убийство прабабки и прадеда? Это как минимум неуважительно! Все трое оделись тогда в черное и устроили поминки по Элис и Джеку на берегу реки, возле Салтана-Рокс. Держа под подбородком фонарики, они произносили сочиненные Вероникой заклинания. Их обнаружила тетя Конни и от души посмеялась. Это задело их гордость, но потом она извинилась.

Как-то нечестно отмечать Годовщину без тети Конни.

Однако все как будто идет гладко. Марджи все предусмотрела. Повсюду развешаны сверкающие китайские фонарики. Штат служащих острова, прекрасно освоивший за годы церемонию проведения праздника, стоит на изготовку за высокими накрытыми столами, расставленными вдоль улицы. Актеры разминаются и проверяют оборудование. Гадалка сидит за столом, тасуя карты Таро. В конце улицы устроена большая сцена. Музыканты из джаз-банда Кэллума настраивают инструменты. Они уже третий год играют на Годовщине. В первый год они имели большой успех, и Кэллум так трогательно обрадовался, когда тетя Конни сказала ему, что это самый лучший джаз из всех выступавших на Годовщине. Сегодня, попозже, Кэллум под музыкальный автомат будет давать уроки танцев. Он хочет предложить желающим освоить рок-н-ролл и свинг и посмотреть, на что способна публика. Грейс разглядывает знакомую фигуру Кэллума, которая издали кажется немного чужой. Он такой хороший человек. Добрый, забавный и по большому счету очень правильный. Не такой, как сама Грейс, у которой гнилая сердцевина и которой на ум приходят ужасные вещи. К примеру, если в торговом центре на нее кто-то налетит, она, к собственному ужасу, едва сдерживается, чтобы не прокричать: «НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ, ГРЕБАНЫЙ УРОД!» Таким, как Грейс, нельзя позволять стать матерью. Вероятно, обществу стоит озаботиться этой проблемой. Ее надо было стерилизовать.

Начинают прибывать первые гости: они сходят с паромов, которые будут курсировать всю ночь. Грейс смотрит на лица проходящих мимо людей, раскрасневшиеся от возбуждения и, пожалуй, избытка одежды. Все они послушно облачились в парки и шапочки, словно приехали в Снежные горы, а не на остров Скрибли-Гам.

– Прошу прощения… – Какая-то сияющая от радости женщина дотрагивается до ее руки. Грейс обескуражена, словно кто-то помахал ей с экрана телевизора. Она чувствовала себя настолько отстраненной от мира, от обычных людей, что сочла себя невидимой. – Не знаете, где тут делают раскраску лица? – спрашивает незнакомка.

– Вообще-то, я одна из художниц, – отвечает Грейс. – Мы начнем примерно через полчаса.

– САХАРНАЯ ВАТА! – верещит какой-то мальчуган.

Грейс видит Софи в костюме феи, окруженную детьми. Дети смеются, когда она наматывает вокруг палочки пышную сахарную вату из бадьи. Софи вся в мерцающем розовом. Она безупречна. Еще один хороший, светлый человек. Милый маленький подсолнух. Сладкая конфетка. Золотистый медок. Идеальная пара для Кэллума.

* * *

Софи протягивает нетерпеливому мальчишке палочку сахарной ваты и видит проходящую мимо Грейс, которая толкает коляску с ребенком. Грейс вся в черном. Черные джинсы. Черный джемпер. Волосы у нее распущены по плечам. Они кажутся очень светлыми. Когда Грейс подходит ближе, Софи замечает, что отец нетерпеливого мальчугана так и шарит взглядом по ее фигуре. Видя, что Софи застукала его за этим занятием, он произносит слегка извиняющимся тоном:

– Встречаются же такие аппетитные мамочки!

Почему он, черт побери, разговаривает с Софи словно с приятелем в пабе? Она улыбается своей самой обворожительной улыбкой и говорит:

– Встречаются же такие похотливые папочки!

Покупатель неопределенно хмыкает и уводит сына, взяв его за локоть.

– Не желаете бесплатной сахарной ваты? – весело предлагает Софи следующему в очереди мужчине.

Он одет не так тепло, как остальные гости. На нем джинсы и желтая футболка для серфинга. На вид ему около пятидесяти, солидное брюшко, щетина на подбородке и серьга в ухе.

– Не совсем эта ваша вата бесплатная, а? – возражает он. – Если учесть, что за билет уплачено семьдесят пять баксов.

Софи замечает у него под мышкой какую-то замысловатую вазу. Уж не стащил ли он ее из музея?

– Зато в цену вашего билета все включено, – миролюбиво отвечает Софи. – Не желаете попробовать?

– Я не ем всякую дрянь, от которой зубы портятся.

«Ах ты, очаровашка», – вежливо улыбаясь, думает Софи.

– Я разыскиваю женщину по имени Вероника Гордон, – говорит незнакомец. – У меня с ней назначена деловая встреча.

О господи, да это же Псих! Старушки не раз упоминали о некоем человеке, ответившем на объявление Вероники об Элис и Джеке. Они обрадуются, увидев, какая у него отталкивающая внешность, потому что это подтвердит их подозрения. Бабушка Энигма объявила, что намерена научить наглеца уму-разуму. «Но что, если у него действительно есть важная информация об Элис и Джеке?» – спросила тогда Софи. «Уверяю тебя, ничего у него нет, – ответила Энигма. – Наверняка аферист. Ну, я ему покажу!»

– Вероника где-то неподалеку, – говорит Софи. – Но вот где именно, не знаю. Вы уверены, что не хотите сахарной ваты?

– Если увидите Веронику, скажите ей, пожалуйста, что я ее ищу, – просит Псих. И, обернувшись, бросает сердитый взгляд на девочку, нарочито громко вздыхающую у него за спиной.

– Ну сколько можно? – невозмутимо спрашивает девочка. – Вы здесь не один, другие тоже хотят сахарной ваты!

– Ты как разговариваешь со старшими? – спрашивает Псих несколько растерянно и, прижимая к себе вазу, смешивается с толпой.

* * *

Грейс, создавая образ Габлета Макдаблета, разрисовывает синей и серебряной красками лицо вот уже десятого мальчика. А рядом тетя Роза разрисовывает розовым и золотым лица девочек, превращая каждую в Мелли, танцовщицу из музыкальной шкатулки.

Это была идея Розы, вдохновившейся персонажами из книг Грейс. Грейс сделала вид, что идея замечательная. Нет нужды говорить, что в последнее время Габлет был сам не свой.

Грейс всегда разрисовывает мальчиков, потому что заставить их сидеть спокойно – довольно сложная задача. Она твердой рукой держит им голову, шепча им на ухо, чтобы сидели тихо, а иначе она может случайно выбить им глаз. Мальчикам нравится такой подход, и они бросают на художницу уважительные мужские взгляды.

– Ну вот! Все готово! – Грейс подносит зеркало к личику сердитого шестилетнего мальчугана.

Тот разочарованно таращит глаза:

– Но я хотел быть страшным львом!

– Следующий, пожалуйста, – говорит Грейс, игнорируя мать ребенка, которая нежно улыбается художнице, ошибочно посчитав, что та в восторге от ее отпрыска.

Грейс замечает, что тетя Роза заметно устала. Она рисует гораздо медленнее обычного и даже использует упрощенный дизайн. Очередь на раскраску лица вьется по всей дорожке. Десятки и десятки непоседливых, хныкающих, а часто весьма сопливых детей.

– Почему ты не попросишь маму высморкать тебе нос? – возмущается Грейс, когда на табурет перед ней забирается следующий клиент.

Слава богу, бабушка Энигма без заметных усилий нянчится с ее собственным ребенком. Она сидит у газового обогревателя в удобном кресле с малышом на руках. Над ней табличка с надписью: «ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С МЛАДЕНЦЕМ МАНРО – ЗАГАДКОЙ ОСТРОВА СКРИБЛИ-ГАМ!» Энигма изящно раздает автографы и разрешает посетителям фотографироваться с ней. Когда Грейс подошла проведать их, бабушка Энигма использовала Джейка в качестве удобного наглядного пособия для собственной презентации, рассказывая людям, что это ее правнук. Подумать только – она сама была такой же крошкой, как и этот малыш, когда семьдесят три года назад ее родители бесследно исчезли.

– Ты нормально себя чувствуешь, тетя Роза? – спрашивает Грейс, а мальчуган на табуретке в это время ужасно громко сопит носом. – Попросить девочек принести тебе чашку чая?

– Все в порядке, дорогая, – отвечает Роза. – Просто немного болит спина. Думаю, на будущий год нам стоит нанять для раскраски специальных людей, а мы будем только за всем присматривать. Софи говорит, что это называется «источник иссяк» или что-то в этом роде. Ты сама-то как, Грейс? Довольна?

– Довольна.

Она понимает, что и впрямь счастлива. Ею овладевает эйфория, вроде той, что испытываешь в аэропорту, когда зарегистрировал багаж. Путешествие началось, и его уже ничто не остановит. Начинаешь скользить по наклонной плоскости. Уходишь, оставляя все проблемы далеко-далеко позади. Ничего поделать невозможно.

Глава 49

Время от времени происходит наплыв покупателей, но в целом роль Феи Сахарной Ваты не требует больших усилий. Софи улыбается проходящим мимо людям, взмахивает палочкой, как делают феи в сказках, наслаждаясь праздником: тут тебе и артисты на ходулях, и скачущие жонглеры, и смеющиеся клоуны с ярко раскрашенными лицами. С ее места хорошо виден Рик, Великолепный Садовник, выступающий сегодня в роли глотателя огня. В этом есть что-то первобытное и возбуждающее. На голую грудь надета жилетка, как у Аладдина. А когда Рик откидывает голову назад и засовывает в рот маленький горящий факел, в свете огня на его руках играют мускулы. Толпа зрителей одобрительно ревет, но Софи хочется крикнуть: «Осторожно, обожжешься!»

Гораздо приятней наблюдать за оркестром Кэллума. Они очень хороши, эти трое высоких парней: один играет на саксофоне (он сильно напоминает ей кого-то, но Софи никак не может понять, кого именно), другой – на ударных, а Кэллум – на контрабасе. Музыка эротичная и нежная, и Софи с трудом отводит глаза от Кэллума.

Просто ей больше по душе смотреть на мужчину, играющего на музыкальном инструменте, чем на мужчину, засовывающего огонь себе в глотку, только и всего.

Просто дело в том, что она жутко влюбилась, и это не пройдет само собой.

Что случилось бы, если бы Софи вчера поцеловала Кэллума в душной ванной? Отпрянул бы он в отвращении? Извини, но зачем мне целоваться с хоббитом вроде тебя, если в соседней комнате меня ждет красавица-жена? – Видишь ли, дорогой, в чем тут фишка: красавица-жена собирается бросить тебя. А я, похоже, люблю тебя.

Ах, перестань! Никого ты не любишь. Конечно нет, какая там любовь! Ничего похожего. Софи наматывает на палочку очередную порцию сахарной ваты, чувствуя, что ее слегка подташнивает. Подумай лучше о потенциальных новых бойфрендах, не обремененных женами и детьми.

Софи снова смотрит на садовника Рика, зубы которого сверкают белизной в свете факела. По правде сказать, он самый сексуальный мужчина из тех, с которыми она встречалась. А тот поцелуй на пикнике! Это было потрясающе! И разумеется, очень приятно было также целовать поверенного Иена, вдыхая его дорогой лосьон после бритья, сидя в роскошном, по-особому пахнущем – так пахнут только новые автомобили – «лексусе». Оба они гораздо больше подходят Софи и, будем объективны, более привлекательны, чем неопрятный верзила Кэллум. Все правильно, но ей так хочется поцеловать именно Кэллума. Она очень-очень сильно хочет его поцеловать. Софи просто необходимо это сделать. Это жизненная потребность, а не каприз.

Ну и ну! Дамочка тридцати девяти лет от роду нарядилась в костюм феи и мечтает о поцелуях. Софи определенно деградирует. В двадцать лет у нее были более зрелые мысли. Ей нужно как можно скорее заняться серьезным сексом с симпатичным и дружелюбным мужчиной средних лет.

– Софи!

Это Вероника. Софи непроизвольно напрягается.

– Привет!

Сегодня Вероника выглядит как-то по-другому: волосы кажутся более пышными, а черты лица смягчились. С ней привлекательная темноволосая девушка в джемпере кремового цвета. Они держатся за руки.

Они держатся за руки.

Боже правый!

– Софи, это Одри! Одри, это Софи, о которой я тебе рассказывала. Софи, это Одри, моя подружка Одри.

У Вероники ликующий вид, щеки горят. Она смотрит выжидательно.

– Приятно познакомиться, – говорит Софи.

БОЖЕ… ПРАВЫЙ!

– Это моя подружка Одри, – повторяет Вероника.

Софи грациозно взмахивает палочкой. Она современная женщина, и неожиданная смена сексуальной ориентации не смущает ее.

– Могу я предложить вам сахарной ваты?

– Ммм, сахарная вата! С удовольствием попробую, – говорит Одри.

– Ты слышала, что я сказала? – Вероника качает руку Одри. – Это моя подружка. Моя любовница.

– Думаю, она понимает, Вероника.

– Я понимаю, Вероника.

Софи улыбается Одри и протягивает ей большую порцию сахарной ваты.

– Получается, что я лесбиянка, – внушительно объявляет Вероника.

– Получается, что так. – Одри обнимает подружку и энергично похлопывает ее по руке. – Да, милая, ты и есть самая настоящая лесбиянка.

У Вероники немного обиженный вид.

– Похоже, ты не очень удивлена, Софи? А вот я удивилась! Хотя… Я как будто всегда знала об этом, но в то же время и не знала, если ты понимаешь, о чем я. Полагаю, меня просто неправильно воспитывали.

– Я по-настоящему рада за тебя, – искренне произносит Софи.

– Только не подумай, что я просто решила поэкспериментировать, – продолжает Вероника. – Небось ты считаешь меня бисексуалкой. Ну признайся, ты так думаешь?

– А разве это не так?

– Нет! Вовсе нет! Бисексуалы – это скептики, которые стараются испробовать оба способа. А я уже полностью определилась со своей сексуальной ориентацией.

Софи догадывается, что Вероника разочарована ее реакцией. Действительно, обидно, когда в твоей жизни произошло нечто неожиданное и экстраординарное, а окружающие не охают и не ахают. Ты сам качаешь головой: «Не могу поверить, что это со мной случилось!» – а собеседник спокойно переключается на события своей собственной жизни: «У тебя угнали машину, ну что ж, бывает! А я, представляешь, ходил к врачу, и тот сказал, что я мог запросто вывихнуть плечо, когда поднимал ту коробку! Прикинь, какой ужас!»

Поэтому Софи изображает изумление:

– Ну и ну, вот уж новость так новость! Я в шоке. Просто ошарашена!

Вероника немного смягчается:

– Да, но почему ты не краснеешь? Я была уверена, что ты покраснеешь! И специально предупредила Одри, чтобы она не удивлялась. Объяснила, что у тебя просто такая патология и что твой румянец вовсе не означает, что ты против секс-меньшинств. Видишь ли, нам постоянно приходится сталкиваться с дискриминацией. Мы привыкли к этому. – У Вероники гордый вид. – И естественно, я вступила в ЛГБТ-сообщество Гласс-Бэй.

– И я тоже, – бормочет Одри, наклонившись над сахарной ватой.

– Нам предстоит еще долго отстаивать свои права. Ну не смешно ли? В собственной стране мы не можем даже законно вступить в брак! Я намерена бороться!

– Так держать, девочка. – Одри комично приподнимает бровь.

– Ой! – Вероника вдруг трогательно смущается. – Я вовсе не имела в виду нас с тобой. Конечно, говорить о браке на столь раннем… гм… этапе наших отношений… преждевременно.

– Пахнет глинтвейном. Может быть, принесешь нам по стаканчику? – предлагает Одри. – Софи это не помешает. Не понимаю, почему она должна работать, а ты бездельничаешь!

– Потому что она сумасшедшая! – приходя в себя, говорит Вероника. – Я уже несколько лет не помогаю проводить Годовщину. Не одобряю празднования убийства. Ладно, пойду принесу глинтвейна. В прошлом году он был слишком сладким.

– Ой, Вероника, – вспоминает Софи, – тебя разыскивает Псих! Единственный человек, который ответил на твое объявление об Элис и Джеке. Он тут бродит вокруг с какой-то вазой под мышкой. На нем желтая футболка.

Но Вероника не проявляет к этому особого интереса.

– Не сомневаюсь, он меня найдет. Пожалуй, я повременю пока с книгой о тайне младенца Манро. У меня много других, более интересных проектов. Знаешь, я очень занята.

И она энергично уходит прочь. Софи и Одри смотрят ей вслед, а потом снова обмениваются взглядами.

– Никогда не видела Веронику такой счастливой, – говорит Софи. – Наверное, ты очень ей подходишь.

Одри отрывает кусочек сахарной ваты и скатывает его в липкий розовый шарик.

– А ты знаешь, что она была в тебя влюблена?

– Что, прости? – Лицо Софи заливает краска.

Ну и ну! Однако это многое объясняет. Вот почему Вероника держала себя по отношению к ней столь собственнически. Если бы так себя вел мужчина, Софи сразу догадалась бы и относилась бы к нему с нежностью. Она чувствует себя виноватой и почему-то ужасно глупой, поверхностной и провинциальной со своей традиционной ориентацией, как будто ей следовало догадаться и лишь ее собственные предрассудки помешали увидеть правду, как будто она подсознательно поощряла влечение Вероники и в то же время отталкивала ее.

– Извини, я не хотела смущать тебя, – говорит Одри. – Просто Вероника так много говорила о тебе, и я заподозрила, что тут дело нечисто. Но теперь я думаю, это прошло. Надеюсь, что прошло.

– О, я уверена, что так оно и есть!

Софи знает, что все ее лицо пышет жаром. Она видит, что Одри старается не глазеть на краску, теперь уже заливающую и шею. Тяжелый случай. Пятна пылающего румянца жалят ее кожу, как пчелиный рой.

– Все нормально! – Похоже, Одри проявляет неожиданный интерес к игре музыкантов. – Не надо было мне этого говорить. Наверное, я немного ревновала. В этом моя слабость, но мне действительно нравится Вероника. Она потрясающая. Как дикобраз. Колючая, но очень привлекательная.

– Ха! А вот теперь ты покраснела! – кричит Вероника, которая вернулась с тремя большими стаканами глинтвейна. – Это что, запоздалая реакция на стресс? Ладно, Одри, не обязательно смотреть в сторону. Софи не стыдится своего румянца.

Софи с благодарностью берет стакан глинтвейна.

– Вероника воспринимает мой румянец как развлекательный трюк. – Она делает глоток. – О, как вкусно!

Вероника фыркает:

– Ммм. Неплохо. Многовато лимона, недостает мускатного ореха. Ладно, Одри, пойдем. Хочу познакомить тебя с бабушкой Энигмой. Не удивляйся, если она упадет замертво, когда услышит новость. Да, и еще я скажу папе! У папы наверняка случится инфаркт. Или инсульт.

– Знаешь, не обязательно говорить сегодня всем. – У Одри испуганный вид. – Ни к чему спешить, лучше дождаться подходящего момента.

– Нет, только сейчас! – Вероника уже идет вперед, размахивая руками. – Пока, Софи!

– О господи! – Одри беспомощно пожимает плечами и вручает Софи свой стакан с глинтвейном. – Вот, возьми.

Они исчезают в толпе.

Вероника в своем репертуаре: не только не скрывает собственные наклонности, но и во всеуслышание заявляет о них.

* * *

У Розы так сильно болит спина, что боль кажется живым существом, которое нарочно причиняет ей страдания. Словно бы некий злыдень взял палку и изо всех сил колотит ее по пояснице.

Она тяжело вздыхает. Очередь из девочек, дожидающихся, когда им раскрасят лица, как у Мелли, танцовщицы из музыкальной шкатулки, наконец-то пошла на убыль. Грейс закончила возиться с мальчиками и помогает Розе.

Право, я слишком старая, чтобы раскрашивать детям лица. Мне ведь уже восемьдесят восемь. Самое время сидеть в кресле-качалке с пледом на коленях и чтобы близкие приносили мне чай. Мама, тебе не кажется, что я слишком стара для этого? Мать Розы умерла за несколько недель до ее пятнадцатилетия, но со дня смерти Конни Роза стала скучать по матери с новой детской печалью. У меня действительно болит спина, мама. Это называется «ревматоидный артрит». Врач советует мне думать о хорошем, а на ум вместо этого приходят бранные слова. Ты умерла, не дожив до сорока, и не знаешь, что значит стареть. О-о, мамуля, это та еще потеха. Роза чувствует, как ко лбу прижимается прохладная ладонь. О, моя бедная дочурка.

Она опускает кисточку в бледно-розовую краску, пытаясь улыбнуться маленькой девочке, которая тихонько сидит перед ней, выставив вперед пухлые ножки и чинно сложив на коленях ручки.

– Прошу прощения, мэм!

Роза отрывает глаза от работы и видит молодого мужчину, приблизительно ровесника Рона, который держит в руках какой-то странный предмет. Что это: ваза, урна? Незнакомец одет в желтую футболку, пиджака на нем нет.

– Вы, наверное, замерзли? – заботливо спрашивает Роза. – Сейчас мы найдем вам какую-нибудь куртку.

Девочка поднимает глаза и сообщает мужчине:

– Мама надела мне две пары носков, чтобы пальчики были в тепле.

– Ерунда, я не чувствую холода, – заявляет незнакомец раздраженным, излишне строгим тоном. Он явно из числа мужчин, считающих глупым разговаривать с детьми. – Я никогда не мерзну. Извините, мэм, не подскажете, где можно найти Веронику Гордон? Весь вечер ее ищу. И мне каждый раз говорят, что она только что ушла. Похоже, эта дамочка очень быстро бегает.

– Да, вы только что с ней разминулись, и Вероника действительно быстро бегает. Покойный дед называл ее Быстрый Гонсалес.

Недавно мимо нее и впрямь прошла Вероника в сопровождении хорошенькой азиатской девушки с черными волосами, длинными и блестящими. Вероника с сияющим видом сообщила Розе, что у нее, похоже, нетрадиционная ориентация. Роза не поняла, о чем речь, но ответила, что очень рада за Веронику и что сама она сегодня тоже чувствует себя просто чудесно. Хотя это было и не совсем так, поскольку у нее сильно болела спина. Но так приятно было видеть Веронику в хорошем настроении, а не в ее обычном возбужденно-агрессивном состоянии. Девушек ее слова почему-то очень развеселили, и Вероника поцеловала старушку в щеку. Это было так необычно, что Роза едва не расплакалась.

– Послушайте, мэм, – гнет свое незнакомец, – я договорился встретиться с этой Вероникой. У меня есть для нее важная информация. – И он выразительно похлопывает по предмету, который держит под мышкой.

Розе не нравится его тон. И тут вдруг до нее доходит: да это же Псих!

– Какая информация? – осторожно спрашивает она.

– Я располагаю сведениями относительно исчезновения Элис и Джека Манро.

Она бросает на него строгий взгляд:

– Я Роза Доути. Мы с сестрой нашли младенца Манро. Мне было бы интересно узнать, что у вас за информация. Очень интересно.

– Не сомневаюсь, – говорит Псих, – потому что вы двое извлекли кучу денег из этой маленькой находки, разве нет? Ловко вы все провернули. – Он презрительно оглядывается по сторонам, потирая плечи: ну вот, все-таки замерз, хоть и хорохорился. – Вы неплохо нагрели себе на этом руки, а?

Роза чувствует, как сердце бьется от хорошо знакомого ужаса, от прежнего чувства стыда. Она прижимает руку к груди. Ради всего святого! Что за ерунда! Она давно уже не девочка-подросток. Неожиданно на нее накатывает ярость. Роза злится на Конни. Это была ее идея, черт побери! Сама Роза хотела рассказать всем правду еще в 1938-м, когда Энигме исполнилось шесть. Но нет, Конни ей, видите ли, запретила. Вечно все всегда делали так, как хотела Конни, но иногда она бывала не права!

А Псих заявляет:

– В любом случае у меня договоренность с Вероникой Гордон, так что попытаюсь все-таки поймать ее. – Опустившись на корточки, он оказывается на одном уровне с Розой. У него на удивление симпатичные карие глаза. – Между прочим, я знаю в точности, что́ вы обе сделали.

– Мы нашли ребенка и взяли его на воспитание, – отвечает Роза. Она слышит свой дрожащий старушечий голос. – Вот и все, что мы сделали.

– Угу.

Псих вскакивает на ноги и исчезает в толпе.

– Не падать! – с восторгом вскрикивает девочка, когда Роза задевает локтем поднос с красками.

Поднос летит вверх, и розовая краска вместе с золотой выплескиваются на тепло укутанные ножки малышки.

* * *

Рон не вполне понимает, чем ему заняться. Что он обычно делал на праздновании Годовщины, когда Марджи тоже была здесь? Он не помнит. Много лет назад, когда дети были маленькими, он всегда жарил сосиски на гриле. Тогда Годовщину отмечали не с таким размахом, но ему кажется, что в семидесятые было больше веселья. Они вместе с Саймоном, мужем Лауры, бывало, готовили сотни сосисок, засовывали их в булочки с помидорами, салатом и соусом чатни, приготовленным Марджи. Угощение получалось на славу! А потом они пили много пива и слонялись без дела. Марджи как полоумная бегала взад-вперед, стараясь угодить Конни, а Лаура прохаживалась вокруг с вызывающим видом, покуривая сигареты. Рон, бывало, поддразнивал Марджи, а Саймон говорил Лауре: «Помогла бы сестре, вон как бедняжка зашивается». Но Лаура обычно игнорировала мужа и, откинув голову назад, выпускала кольца дыма. Рон еще думал тогда: «Хорошо, что моя Марджи не такая». Он был уверен, что Лаура совершенно не любит Саймона. Тем более неожиданной оказалась реакция Лауры, когда муж бросил ее и сбежал с медсестрой. Казалось, она так и не смогла с этим смириться, и с каждым годом горькие складки у рта прорезывались все глубже. Когда Саймон ушел от жены, Рон скучал без него, втайне воспринимая поступок бывшего свояка как предательство: хорош гусь, отправился искать лучшей доли.

В те времена все было по-другому. Когда на острове было больше мужиков, жизнь казалась более нормальной. Он скучает также по своему покойному тестю, отцу Марджи и Лауры. Старый добрый Нэт, неизменно дружелюбный и смотревший на вещи просто. И разумеется, Рон тоскует по Джимми. Тот обладал более сложным взглядом на мир. Иногда такое сказанет, что поневоле призадумаешься. А теперь Рон остался на Скрибли-Гам в одиночестве. Кэллум не в счет – вон он там, на сцене, дергает за струны какой-то громадной гитары – ну настоящий придурок. Рон не доверяет мужчинам, играющим на музыкальных инструментах, за исключением ударных.

Не то чтобы остров без мужчин пришел в упадок. Рон бесцельно бредет по главной улице, наблюдая за гостями, которые с довольным видом жуют всякие лакомства, ждут, когда им погадают на картах Таро, раскошеливаются на фотографии с младенцем Манро (Энигма улыбается в камеру с видом королевской особы). А ведь весь сегодняшний праздник от начала и до конца организован его женой. Несколько недель назад Рон участвовал в некоем мероприятии по продвижению новых товаров на рынок, и подготовкой там занималась блондинка в деловом костюме, представившаяся ему как специалист по менеджменту. Она поминутно открывала и закрывала мобильник, с озабоченным и важным видом запуская в волосы пальцы с длинными ногтями. То мероприятие было гораздо меньшего масштаба, с меньшим количеством участников, но там то и дело возникали всяческие косяки. А вот Марджи, у которой нет никакого специального образования (если не считать того, что после школы она окончила годичные курсы секретарей), успешно руководила персоналом, подготовила угощение и музыкальное оборудование – и все это спокойно, толково, без всякой суеты.

Внезапно Рон чувствует прилив гордости. Дипломированным менеджерам есть чему поучиться у его жены.

Рон отрывается от созерцания представления, которое дает глотатель огня. Это местный садовник. Парень немного туповат, но, без сомнения, нравится женщинам. Хорошо сложен. Небось не вылезает из тренажерного зала. Рон кладет ладонь себе на живот. Намечается брюшко. Он втягивает живот и расправляет плечи. Может быть, ему и самому следует пойти в спортзал? Рон вспоминает об утреннем сексе. Это было здорово. Чертовски здорово! Но такое чувство, что в постели с ним была незнакомая женщина. Ей-богу, она вела себя не как его жена. Даже не как Марджи в молодости, когда они постоянно занимались любовью. Когда дело доходило до секса, тон всегда задавал Рон, но сегодня утром… Размышляя об этом, он чувствует возбуждение и одновременно панику. Что это значит? Что, блин, вообще происходит? Тело Марджи стало каким-то другим. Более упругим и сильным. Она похудела больше, чем он предполагал. Она хорошо выглядит. Чертовски хорошо выглядит!

Рону все это не очень нравится.

А сегодня вечером, готовясь к вечеринке в этом своем клубе, Маргарет была возбужденной, нервной, взволнованной, словно шла на свидание! Она зачесала волосы назад, чтобы продемонстрировать изящные скулы, надела серьги с бриллиантами и надушилась духами, которые он купил ей в магазине дьюти-фри в Сингапуре. Рон снова спросил, можно ли ему пойти с ней, но Марджи твердо ответила, что супругов не приглашали, и ласково засмеялась. Когда жена уходила, он услышал, как у нее пропикал мобильник, – видимо, пришло сообщение.

Если какой-то другой мужчина прикасался к телу его жены, то он… то он…

– Папа! А почему у тебя такой испуганный вид?

Это Вероника, оживленная и нарядная.

– Вероника! – Ага, сейчас он все выяснит. Рон хватает дочь за руку. – Скажи, ты посылаешь маме эсэмэски? Утром отправляла ей что-нибудь?

Вероника закатывает глаза:

– Нет, папа! Ты что, забыл, у меня вообще нет сотового? Я принципиально против мобильников. Точно установлено, что они вызывают рак мозга. Я читала научные исследования. Но это специально скрывают от потребителей, потому что иначе компании лишатся сверхприбылей. Совсем как в случае с табачными изделиями. Я уже говорила тебе об этом раньше. Но ты же вечно меня не слушаешь. Послушай, папа, у меня есть для тебя новость. Познакомься с моей подругой Одри. Моей возлюбленной Одри.

Рон отпускает руку Вероники и смотрит на дочь – в упор и в то же время сквозь нее. Значит, Марджи обманула его? Но Марджи не способна на такое. Однажды она попыталась сделать мужу сюрприз, а он догадался обо всем буквально через минуту. А в день своего сорокалетия, узнав правду об Элис и Джеке, Маргарет пришла в смятение. «Как я теперь буду жить с этой ложью?» – спросила она Рона после того, как рассказала ему все. Ей разрешили поделиться с мужем, очевидно, потому, что они были женаты двадцать лет, так что по Закону Конни это допускалось. Он, разумеется, подписал соглашение о неразглашении тайны.

Ложь Марджи может означать только одно. У нее роман. Его жена прямо сейчас веселится с любовником на вечеринке в этом своем клубе. Одну минуту, возможно, никакой вечеринки вообще нет! Ведь что делают люди, когда заводят интрижку? Они выдумывают всякую всячину! Возможно, она в гостинице! В джакузи! Пьет шампанское с каким-нибудь волосатым придурком! Тот небось сказал ей, что это элитный «Моёт», а на самом деле подсунул какую-нибудь дешевку! Маргарет такая доверчивая! А потом алкоголь ударит ей в голову, и кто знает, что она может натворить. Да все, что угодно. Она может… она может… Рон вздрагивает от омерзения.

– Папа?

Вероника опять появляется в поле его зрения.

– Я понимаю, что это для тебя шок, – ласково говорит она.

Вероника знает про эту интрижку! И жалеет униженного отца!

Рон снова стискивает руку дочери:

– Так ты все знаешь? Она тебе рассказала? Ладно. Я разберусь. Скажи мне только, где она!

Вероника в досаде и смущении морщит лицо:

– Про кого ты вообще спрашиваешь?

– Разумеется, про маму! А ну, признавайся, где она сейчас?

– Понятия не имею, папа. Она сказала, что идет на какое-то мероприятие с подругой из группы «Взвешенные люди». О господи, как это похоже на тебя! Я пытаюсь сказать тебе что-то важное. Пытаюсь познакомить тебя со своей подругой Одри.

Девушка протягивает руку. Рон пожимает ее и автоматически произносит:

– Очень приятно. Извините, Одри, мне надо прямо сейчас позвонить жене. Возникли небольшие проблемы.

И достает мобильник.

– Извини, – снова рассеянно говорит он Веронике.

Ладони у нее уперлись в бедра, чуть приоткрытый рот выражает одновременно раздражение и разочарование.

– Ну вот, как всегда!

Вероника хватает подругу за руку и тащит ее за собой. Вскоре обе исчезают в толпе.

А Рон набирает номер Марджи и подносит к уху зажатый в потном кулаке телефон.

* * *

Рик закончил свое выступление и подходит к Софи. У него влажные от пота спутанные волосы и очень широкая грудь. Софи недоумевает, зачем Веронике понадобилось вообразить себя лесбиянкой.

Рик говорит:

– Ты сегодня такая красивая.

– Ну а ты ужасно сексуальный, – отвечает Софи. Она выпила уже два стакана восхитительного глинтвейна и чувствует себя бодрой и слегка влюбленной во всех вокруг. – Вот бедняга, наглотался огня. У тебя, наверное, ужасный вкус во рту. Хочешь сахарной ваты?

– Нет, спасибо. Мне надо с тобой поговорить. Я специально приходил вчера, но тебя не было дома.

Софи бросает на него игривый взгляд сквозь полуопущенные ресницы, не забывая о своем декольте. Сердце подпрыгивает у нее в груди. Она не понимает, зачем вообще мучилась и волновалась. Рик идеально ей подходит. Это чувствует ее тело. Об этом знает ее сердце. И рассудок тоже. Он тот самый, единственный. Она определенно собирается переспать с ним сегодня, и это будет чертовски здорово. Это станет началом бурного романа – с сексом, сексом, сексом… и разговорами до рассвета, и прогулками по берегу реки в толстых джемперах, и играми в летающую тарелку в парках. И она забеременеет как раз к своему сорокалетию.

– Теперь я здесь. – Софи улыбается и легонько ударяет его волшебной палочкой. – Чем я могу помочь? Может, заколдовать тебя?

– Видишь ли, какое дело… Мне немного неловко. Но я подумал, надо сказать тебе, что я вернулся к своей бывшей девушке.

О ГОСПОДИ, НЕТ!

Софи опускает волшебную палочку. Она надолго запомнит это свое глупое представление с волшебной палочкой и хлопаньем ресниц. И свою досаду.

– О-о, понимаю, – говорит она и, немного помолчав, добавляет: – Пожалуй, я могла бы превратить счастливую соперницу в лягушку.

Рик криво ухмыляется:

– Вообще-то, наверное, еще на первом свидании надо было предупредить тебя, что я недавно порвал со своей девушкой, но я не хотел, чтобы ты посчитала меня легкомысленным. И я правда думал, что мы будем вместе. Но потом она прислала мне имейл, и мы решили честно поговорить о своих чувствах.

«Вот уж облом так облом!»

– Мне очень жаль, – продолжает Рик. – Мы с тобой здорово провели время. Но… Просто, как говорится, старая любовь не ржавеет.

«Боже, как трогательно! Сейчас меня стошнит прямо на сахарную вату!»

Софи лучезарно улыбается ему и говорит:

– Ну конечно, я понимаю. Надеюсь, у вас все будет хорошо.

– Да… по правде говоря, мне хочется обзавестись семьей: остепениться, стать отцом. Я чувствую, что к этому готов.

Он готов стать отцом! Софи становится по-настоящему больно.

– Это здорово, Рик. Правда, я очень за тебя рада. Эй, послушай, а не мог бы ты принести мне еще стаканчик глинтвейна?

* * *

Сначала Рону кажется, что включился автоответчик, но потом незнакомый мужской голос произносит:

– Да, слушаю вас!

Это он. У него густой голос самоуверенного богатого человека. Этот тип явно работает в недвижимости. Вероятно, носит золотую цепочку и барсетку. Рон чувствует, что у него сейчас лопнет голова.

И с трудом произносит:

– Кто это?

Мужик отвечает:

– Это Рон. А кто говорит?

РОН?

– Вообще-то, Рон – это я! – рычит он.

Мужик фыркает:

– Хорошее имя, приятель. Выходит, мы тезки.

Рон цедит сквозь стиснутые зубы:

– Может, объясните, с какой стати вы отвечаете по телефону моей жены?

– Марджи сейчас одевается. Хотите, чтобы я позвал ее?

Теперь голова у Рона действительно лопается.

ВЫ ЭТО СЕРЬЕЗНО?

* * *

– О нет, дорогая! – говорит Энигма. – Это просто невозможно!

Энигма раздражена. Никто не принес ей перекусить, не считая одного несчастного сэндвича, причем это было несколько часов тому назад. Марджи действительно отправилась сегодня на свою вечеринку. Энигма до последней минуты не верила, что дочь это сделает. Маленький Джейк устал и начинает капризничать, а его мамаши и след простыл. Ну и куда, спрашивается, подевалась Грейс? К тому же Вероника только что во всеуслышание объявила, что она одна из этих… гомосексуалистов. Не то чтобы Энигма была так уж против гомосексуалистов. Они довольно милые, доброжелательные и красиво одеваются. Просто Энигме не нравится, что они выставляют напоказ свои странные пристрастия. В этом нет никакой необходимости. Каждый у себя дома может делать все, что хочет, но зачем оповещать об этом окружающих? А теперь получается, что ее родная внучка – тоже одна из этих. Что за ерунда! К тому же Энигма всегда полагала, что гомосексуалистами бывают только мужчины. Ох уж эта Вероника, вечно у нее все не как у людей!

Энигма вежливо улыбается японской девушке, которая, судя по всему, внушила Веронике эти нелепые мысли, и пытается просветить ее:

– Видите ли, дорогая, дело в том, что у нас приличная семья, где никто подобными вещами не занимается.

– Бабушка, не будь такой грубой! – восклицает Вероника.

– Но, милая, у нас и впрямь приличная семья!

Энигма разгневана. Она и так старалась быть вежливой с этой японкой, что не так-то просто, особенно если учесть, что один из самых очаровательных бойфрендов Энигмы во время Второй мировой войны попал в плен к японцам. Беднягу там держали в концлагере и всячески над ним издевались!

Японка говорит:

– Все нормально, Вероника. Обсудим это в другой раз. – И спрашивает Энигму: – Это ваш правнук?

– Да, это маленький Джейк. – Энигма с надеждой протягивает ей ребенка. – Хочешь подержать его, дорогая? У меня очень болят руки.

– Ах, бабушка, Одри пришла сюда не для того, чтобы нянчиться с детьми! – возмущается Вероника, но, к облегчению Энигмы, девушка берет Джейка.

– Так ты из Японии, Одри? – дружелюбно спрашивает Энигма.

Вероника недовольно пыхтит, а ее подруга спокойно отвечает:

– Мои родители – малайзийцы, но я родилась здесь.

– Ах, Малайзия! – Энигма пытается вспомнить о Малайзии что-нибудь приятное. Вроде как Лаура готовила какое-то вкусное мясное блюдо по малайзийскому рецепту?

Но в этот момент из толпы выходит какой-то весьма несимпатичный, не по сезону одетый мужчина и хватает Веронику за локоть:

– Вы Вероника Гордон? Я весь вечер вас ищу! У меня есть информация о младенце Манро.

Ага! Это Псих! Энигма довольна, что имеет возможность вправить мозги этому глупцу.

– Перед вами как раз сидит младенец Манро, – твердо произносит она. – Боюсь, вы мошенник, молодой человек!

* * *

Софи смотрит на часы. Если рассуждать логически, то пора бы уже успокоиться и прийти в себя. Софи произвела сложные подсчеты: если она потратила на свидание с Риком, Великолепным Садовником, около трех часов, то теперь на оплакивание собственной участи ей следует отвести примерно двадцать минут. Софи отхлебывает еще глинтвейна. В жизни не пила ничего вкуснее. В груди разливается душистое тепло, которое постепенно опускается в колени. Она пытается определить, какое красное вино использовали, чтобы приготовить глинтвейн. Наверняка «Шираз».

Она пытается утешить себя. Вообще-то, она с самого начала не приняла Рика. Этот мужчина совершенно ей не подходит. Они абсолютно несовместимы. Ему не нравится ходить в ресторан! Он встает в шесть утра и каждый день занимается йогой! Как это раздражает! К тому же Рик – вегетарианец. А Софи терпеть не может вегетарианцев. Ясно, он не тот молодой человек, о котором упоминала в своем письме тетя Конни. Так что все к лучшему. А где же Иен, Очаровательный Поверенный? Сегодня он обещал ненадолго появиться. Определенно Софи всегда отдавала предпочтение Иену. А вдруг у тети Конни было предчувствие, что Грейс собирается бросить Кэллума, и она имела в виду?.. В этом нет ничего невероятного, так ведь? Ну разумеется, Конни действительно надеялась, что брак Грейс и Кэллума распадется вскоре после рождения ребенка. Я уверена, она бы это одобрила. ХВАТИТ ВЫДУМЫВАТЬ ВСЯКИЙ БРЕД, ТЫ, ЖАЛКАЯ НЕУДАЧНИЦА ТРИДЦАТИ ДЕВЯТИ ЛЕТ ОТ РОДУ.

– Софи! Привет!

Это Томас с Деборой и крошкой Лили в коляске – суровое послание из космоса в ответ на мысли о разбитых семьях. А ведь ты сама могла сейчас быть на месте Дебби, но упустила свой шанс, полагая, что найдешь лучше. На всех троих похожие джемперы малинового цвета. Лили – прелестная крошка с румяными щечками и огромными шоколадными глазами. Глядя на нее, Софи испытывает один из этих неожиданно болезненных приступов тоски и сожаления, когда сжимаешь кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Забей на это, милая!

– А, здравствуйте! Позвольте предложить вам сахарной ваты, – говорит Софи.

– Ни в коем случае! Лили еще слишком мала для такого лакомства! Все в свое время! – Дебора встает перед коляской с раскинутыми руками, чтобы спасти жизнь ребенку.

– Хорошо, что предупредила, – заявляет Софи. – А то я как раз собиралась затолкать ей вату в глотку.

Томас, Дебора и Лили в оцепенении смотрят на нее, а Софи весело смеется, делая вид, что это весьма остроумное замечание, а не глупая колкость со стороны бывшей возлюбленной, одинокой и бездетной.

– Как поживаешь, Софи? – натянуто спрашивает Томас. – Уже обустроилась на новом месте?

– Да, обустроилась. И очень счастлива. – Пытаясь сгладить предыдущую свою ремарку, она излишне эмоционально произносит: – Я так благодарна тете Конни! Я просто… блаженствую.

«Блаженствую»? Где только Софи откопала это слово? Она выражается как старая дева средних лет, в кардигане и с жемчужными бусами на шее. Да она такая и есть, только вместо кардигана напялила костюм феи.

– Вот и хорошо! – Томас потирает руки, как сельский священник. – Просто отлично!

Софи вдруг вспоминает, как она сидела на кухонной скамье, обняв Томаса за талию ногами и глядя, как в кухонном окне отражаются его мерно движущиеся ягодицы. Они оба гордились, что занимаются сексом на кухне, поскольку это было подтверждением их истинной, как в кино, страсти (хотя никогда больше они этого не делали). Потом Томас приготовил ей потрясающую яичницу с соусом табаско, и Софи решила, что действительно любит его. Как странно, что приходится вести вежливый, неловкий разговор с человеком, с которым некогда переживала столь интимные моменты. Софи чувствует необходимость высказать свое мнение на эту интересную тему, но вовремя осознает, что это будет неуместно и что она, пожалуй, слегка под мухой. Подвыпившая Фея Сахарной Ваты: вероятно, это не слишком способствует корпоративному имиджу острова Скрибли-Гам.

И тут Софи замечает, что Дебби тоже держит в руках стакан глинтвейна.

– Дебора! – восторженно восклицает она. – Ну скажи, разве этот напиток не превосходен?

Дебора нехотя облизывает губы:

– Он очень ароматный.

Томас хмурится:

– Не хватает мускатного ореха. И чересчур много лимона.

– Вероника сказала в точности то же самое! – Софи вдруг проникается любовью к ним обоим и поворачивается к Деборе. – Ты только послушай, как в этом семействе рассуждают о еде! Ну разве это не очаровательно? С таким серьезным видом, ну прямо кулинары или диетологи.

Дебора открывает рот, а потом закрывает его. Она глубоко вдыхает через ноздри, словно собирается чихнуть. Потом говорит:

– Я такой человек, который врать не будет. И впрямь, блин, диетологи!

– Дебби! – Лицо Томаса искажается, и он хватает жену за локоть с таким видом, будто делает это, чтобы не дать ей упасть со скалы.

На руку Деборы выплескивается немного вина, и она бросает на мужа сердитый взгляд:

– Вот посмотри, что ты наделал!

– Ничего, мы принесем тебе еще! – с готовностью произносит Софи. – Томас, сходишь за глинтвейном?

– По-моему, вы обе и так уже перебрали, – замечает тот.

– Чепуха! – возражает Дебора.

– Вот именно! – поддакивает ей Софи.

– Господи Исусе! – вздыхает Томас.

Дебора допивает свой глинтвейн, отдает стакан Томасу, облизывает губы и говорит Софи:

– Он по-прежнему в тебя влюблен. Ты это знала? Ты любовь всей его жизни!

* * *

– Ты где? – спрашивает жену Рон. – Немедленно отвечай!

Он совершенно спокоен. Он собирается разыскать этого типа и убить его одним-единственным ударом по голове.

– Нет смысла кипятиться, Рон. Мы здесь, в «Хилтоне». Может, хочешь сам приехать и посмотреть? Нет проблем.

– ПРИЕХАТЬ И ПОСМОТРЕТЬ?!

Рон швыряет на землю дорогой мобильник и топчет его каблуками, к немалому удовольствию группы мальчишек, решивших, что перед ними уличный артист, пародирующий какую-то сцену из фильма.

* * *

– Ах, Дебора, ты что-то перепутала. Я уверена, что это не так! – говорит Софи.

– Нет, конечно, – вставляет Томас. – Клянусь, это не так.

В голосе Деборы появляются истерические нотки.

– Тогда почему ты это сказал? Прошлой ночью? И не притворяйся, что не знаешь, о чем я говорю!

«О боже, не мог он ничего такого сказать!» – думает Софи, но невольно чувствует себя польщенной.

У Томаса такой вид, будто его ударили по почкам.

– Дебби, это просто неприлично!

– Мне наплевать на приличия. Ты по-прежнему любишь Софи! Когда прошлой ночью мы занимались любовью, ты произнес ее имя! Это называется оговоркой по Фрейду и означает то, что́ ты на самом деле думаешь в своем суперэго или типа того!

– Дебора… – с искренней симпатией произносит Софи. Вот бедняжка! Бедная милая Дебби! – Дело в том, что мы с Томасом были несовместимы. У нас была ужасная сексуальная жизнь! Просто ужасная!

– О господи, вы обе пьяны! – говорит Томас.

– Так что все ОК! И у вас такая красивая малышка! – с восторгом показывая на Лили, кричит Софи.

– Оставь в покое Лили! – пылко произносит Дебора.

– Ладно-ладно, я лишь имела в виду…

– Только не надо делать из меня дуру! А то я не знаю, что́ ты имела в виду!

Софи совсем не нравится тон Деборы. Она всего лишь хотела проявить дружелюбие. Она пытается сказать что-нибудь невероятно умное насчет того, как хорошо Дебора разбирается в учении Фрейда, но не может ничего вспомнить на эту тему. А ведь они проходили Фрейда в университете, и Софи даже получила в свое время высший балл за контрольную.

И тут их прерывают:

– Софи, вот ты где! А я тебя повсюду разыскиваю.

Это Иен, Очаровательный Поверенный, и он, как всегда, безупречен. На нем повседневный – модный, но не слишком – замшевый пиджак и черные джинсы. Он высокий и симпатичный, и сразу видно, что перед вами человек интеллектуального труда. Софи не понимает, в чем была ее проблема. Именно с этим мужчиной она проведет сегодня ночь. А потом, в следующие несколько месяцев, у них закрутится серьезный роман. Все будет как полагается: и вылазки за город на выходные, и, возможно, путешествие в Европу, и поздние завтраки с шампанским в компании друзей, и ужины с родителями, и много утонченного секса в его роскошной квартире, и, наконец, элегантная свадьба на пляже, и она забеременеет собственной крошкой Лили как раз вовремя, к сорокалетию.

– Вы знакомы с Иеном? – с естественной живостью спрашивает Софи. Она собственнически похлопывает его по руке, ненавязчиво давая понять, что они парочка. – Это поверенный тети Конни.

– Да, мы знакомы! Привет, Иен! Как поживаешь?

Томас трясет руку Иена, многозначительно глядя на него и как бы желая сказать: «Эти две женщины взяли меня в заложники, выручай!»

– Иен, вы, случайно, не занимаетесь бракоразводными процессами? – Дебора мелодично смеется. – Я просто так интересуюсь, на всякий случай. Никакой особой причины, за исключением того, что прошлой ночью мы с мужем…

– Полагаю, нам пора выпить по чашке крепкого кофе. – Томас крепко держит жену за локоть. – Пойдем, Дебора.

– О, прекрасно: ты вспомнил имя жены! Трудно было сконцентрироваться?

Однако Дебби позволяет себя увести. Томас толкает коляску, а сияющая Лили машет им пухлой ручонкой, словно не меньше отца жаждет вырваться отсюда:

– Пока-пока! Пока-пока!

Иен, качая головой, смотрит, как они уходят.

– Вот она, счастливая семейная жизнь во всей красе!

Софи тихонько смеется, как бы желая сказать, что, когда они поженятся, у них все будет по-другому.

– Что нового произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?

Иен поворачивается к ней. Его глаза горят каким-то странным блеском.

– Представь себе, со времени нашей последней встречи многое изменилось.

Религия? Акупунктура? Хатха-йога? Диета Аткинса? Что бы это ни было, Софи чувствует приближение опасной песчаной бури, которая угрожает ее пляжной свадьбе.

– И все это благодаря твоим словам о том, что надо дорожить каждым днем.

Софи изумленно смотрит на него:

– В жизни не говорила ничего подобного!

– Ну, за точность цитаты не ручаюсь, но суть такая. Как бы то ни было, это все благодаря тебе. Я решил бросить юриспруденцию и отправиться в Новую Зеландию, чтобы стать там инструктором по рафтингу!

* * *

Грейс и тетя Роза складывают краски и кисти. Обе они сходятся на том, что на острове наверняка не осталось ни одного ребенка с неразрисованным личиком, что с каждым годом это становится все более утомительным и что на следующую Годовщину им придется нанять помощников. Сейчас тетя Роза пойдет в палатку и сядет рядом с бабушкой Энигмой, а Грейс принесет им что-нибудь поесть.

Помогая тете Розе встать, Грейс чувствует в своей руке тонкие старческие косточки.

– О-о-о, дорогая, какая же я развалина! – Роза морщится и хватается за поясницу. – Иногда я смотрю в зеркало и удивляюсь: «Кто эта старуха?» Никогда не думала, что буду такой древней. Мы с Конни, бывало, очень веселились, представляя себя сухонькими старушками, и притворялись, что ковыляем, опираясь на трости. А теперь взгляни – у меня есть такая трость, и не просто для виду, она мне и впрямь нужна!

Грейс молча улыбается:

– Увидимся в палатке бабушки Энигмы. Значит, только чашку чая?

– Ну и еще, может быть, кусочек пирога. Он не такой вкусный, как у Конни, но, по крайней мере, испечен строго по рецепту.

Роза уходит сквозь толпу. Если смотреть сзади, в длинном черном пальто и с волосами, закрытыми шляпой, она совсем не выглядит такой уж древней. Может быть, ей и нужна трость, но она не утратила плавной походки танцовщицы, которую Грейс помнит с юности.

Грейс вынимает из кармана джинсов записку, которую оставила ей Марджи.

Дорогая, я тщательно проверила меню вечера Годовщины и просто хотела напомнить, что ты можешь есть все, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ:

1) ТАЙСКИХ ШАШЛЫЧКОВ ИЗ КУРИЦЫ ПОД АРАХИСОВЫМ СОУСОМ (что и так вполне очевидно!);

2) МАЛЕНЬКИХ БИСКВИТОВ С ПАРМЕЗАНОМ (осторожно, там КУНЖУТ!);

3) а также ПИРОЖКОВ САМОСА (прикинь, они добавили туда ГРЕЦКИЕ ОРЕХИ!).

Развлекайся, дорогая. Надеюсь, бабушка Энигма займется малышом, пока ты раскрашиваешь лица ребятишек. Не слишком утомляйся!

С любовью, тетя Марджи.

P. S. Знаю, ты рассердишься, но не могу сдержаться. Просто хочу посоветовать тебе надеть на Джейка ту красную шапочку, чтобы не замерзли его маленькие ушки. Знаю! Извини! Дебора ужасно разозлилась, когда я посоветовала надеть Лили шапочку. Так что, если ты отреагируешь точно так же, я не обижусь. Жду не дождусь возможности рассказать тебе о нашей «вечеринке», правду о которой я хранила в секрете. Ты от души повеселишься, это уж точно.

Грейс не хочет, чтобы Маргарет винила себя, да она и не станет – конечно, не станет, и все скажут ей: «Ах, Марджи, у бедняжки в кармане была твоя записка. Это совершенно ясно! Наверное, она отвлеклась и забыла. Ужасная трагедия, но это просто несчастный случай». Правда, Кэллум наверняка возразит: «Ничего подобного, Грейс никогда не забывала об этом». А ведь и впрямь, Грейс не съест ни грамма пищи, приготовленной другими, предварительно тщательно все не проверив. Иногда, даже после того, как в ресторане ее заверят, что ни орехов, ни семечек нет и в помине, она поднесет кусочек к носу и понюхает, словно собака-ищейка. И если вдруг почувствует какое-то щекотание в горле или если ей померещится ложка для размешивания, покрытая дрожащими золотистыми каплями смертоносного кунжутного масла, Грейс положит кусок обратно на тарелку и скажет: «Ммм, пожалуй, я не буду рисковать». В таких случаях Кэллума приходится удерживать: он рвется отправиться на кухню и схватить шеф-повара за горло, требуя объяснений. Иногда он говорит официантке: «Жизнь моей жены зависит от вас», и звучит это так мелодраматично и мило. Он ужасно злится, когда Грейс забывает взять с собой ампулы эпипена, и если они идут ужинать, то перед выходом из дому заставляет жену вынуть их из сумки и продемонстрировать ему. Но никто не удивится тому, что Грейс не захватила с собой лекарство на вечер Годовщины. Поначалу Кэллум очень расстроится, для него это станет настоящим шоком, но в глубине души он поймет, что ему и ребенку гораздо лучше с Софи.

Софи будет разговаривать с ним о музыке, танцевать с ним, виляя бедрами, дергая плечами и двигаясь по-женски грациозно, а не как вырезанная из картона фигура. Софи органично вольется в громадный круг друзей Кэллума. Она будет посещать эти шумные, веселые, хмельные вечеринки с барбекю, и ее не будет мутить. И уж она не станет весь вечер сидеть в кресле в уголке, крепко зажав в руке бокал и беспокоясь, что все считают ее заносчивой стервой. О нет, Софи будет порхать от группы к группе, смеясь, тараторя и вызывая у всех доброжелательные улыбки. Она запомнит имена всех взрослых и детей. Она будет подолгу непринужденно болтать по телефону с очаровательной мамой Кэллума, искренне восклицая: «Привет, Дорис, я очень рада!» Она полюбит Джейка, как и следует хорошей матери, будет отмечать его дни рождения и азартно болеть за приемного сына на трибуне футбольного поля. Она станет заливаться краской, хихикать, и Джейк вырастет на фут выше ее. Он обнимет ее и скажет друзьям: «Познакомьтесь, это моя мама». Его дорогая мамочка. И люди будут только изредка вспоминать о Грейс, говоря: «О-о, какая ужасная трагедия».

Сейчас Джейк с бабушкой Энигмой, на нем красная вязаная шапочка. Он тепло одет, ухожен и накормлен. Дома в морозилке одиннадцать лазаний и десятки бутылочек сцеженного грудного молока, все белье выстирано и поглажено. Софи уже здесь – пригожая розовая фея ожидает своей очереди, чтобы заменить ее. Грейс делала все, что в ее силах, но этого оказалось недостаточно: она так ничего и не почувствовала. Какое восхитительное облегчение она испытает, какое освобождение: это будет словно инъекция болеутоляющего для измученного организма, словно прохладная трава для босых ног после раскаленного песка, словно целительный сон после долгого, изнурительного дня.

Грейс оглядывается по сторонам и видит повсюду лишь улыбающихся детей с лицами Мелли, танцовщицы из музыкальной шкатулки, и Габлета – ее собственные творения насмехаются над мыслями художницы о счастье. Ей кажется, что одни только дети разгадали ее жалкую сущность. Она видит, как сквозь краску сияют их глаза, словно говоря ей: «Да, сделай это, Грейс, сделай, уже пора».

– Прощайте, все! Пока! До свидания!

Габлет Макдаблет помахал всем друзьям из окна космического корабля, но никто даже не поднял головы.

И даже Мелли, танцовщица из музыкальной шкатулки, не провожала его. Все они были заняты игрой.

Рон бежит к пристани. Он собирается поехать на водном мотоцикле, а это значит, что его одежда промокнет. И пусть только таксист в Гласс-Бэй попробует отказаться вести мокрого пассажира. Рон схватит его за горло и пригрозит, что убьет, или отдаст ему все деньги из бумажника со словами: «Послушай, приятель, отвези меня в „Хилтон“. Там моя жена развлекается с каким-то богатым волосатым типом по имени Рон, но Роном на самом деле зовут меня. Вот, блин, бывает же такое!».

Он пообещает таксисту, что оплатит штраф за превышение скорости. В двойном размере. Нет, в тройном.

Можешь сам приехать и посмотреть. Это что, было сказано всерьез? А вдруг Марджи попала в какую-то секту, где практикуют… как же это называется: фетишизм? мазохизм? шведская семья? Говорят, сейчас в моде всякие извращения. Рона колотит от одной только мысли об этом. Ему нравится нормальный, естественный австралийский секс с женщиной, собственной женой, которая не должна спать ни с кем, кроме него. И после этого они должны обняться и уснуть в своей супружеской постели. Вот так: просто и чертовски здорово. Почему он раньше не ценил этого?

Подбегая к воде, Рон видит, что навстречу ему в лунном свете идет знакомая фигура.

– Ты? – изумленно спрашивает он. – Что ты здесь делаешь?

* * *

Софи решила, что все на острове уже насытились сахарной ватой, и упаковала свою машину. У всех детей теперь повышенный уровень сахара в крови. С этими ярко раскрашенными лицами они похожи на миниатюрных демонов, и ребятишки постарше бегают повсюду дикими стайками, издавая странное рычание. Разве детям не пора спать? Джаз-банд Кэллума сложил инструменты, и в динамиках грохочет латиноамериканская музыка. Уличные артисты закончили свое выступление. Софи видит двух страстно целующихся клоунов.

Софи снимает крылышки и надевает поверх платья джинсовую куртку. Чуть раньше она собиралась где-нибудь перекусить, но, как ни странно, потеряла аппетит. Ей только хочется еще глинтвейна – она пьет его как воду. Чем больше Софи пьет, тем больше ей нравится этот напиток. В голове у нее немного шумит.

Так забавно, что оба потенциальных кандидата самоустранились с интервалом в полчаса. О-о, это такая потеха! Девчонки попадают от хохота. На основе ее жизни можно снять ситком. Софи хихикает, но это больше похоже на всхлипывание. Или даже на рыдание.

Дело в том, что это не только смешно, но и унизительно. Потому что Софи считала себя такой крутой и неотразимой, ведь ею интересовались сразу двое мужчин, а она сама особенно не интересовалась ни одним из них. Ей вдруг показалось, что у нее куча времени. Стоит лишь возгордиться, как тебя тут же обязательно поставят на место.

И вот она опять одинока, и ей без малого сорок. Очень-очень одинока, и ей совсем скоро исполнится сорок. Замужество ускользнуло, и мечты о детях уплыли между ее неловкими, жадными пальцами. Все надо делать вовремя. И теперь у нее никогда не будет крошки Лили или крошки Джейка. На смертном одре Софи спросит себя: «Что я сделала для человечества?» И станет вспоминать о своих достижениях на посту начальника отдела кадров. Вокруг нее соберутся благодарные члены Комитета по контролю морального состояния сотрудников. Единственный человек, который, очевидно, в нее влюблен, – это Томас, но он женат на другой. А единственный человек, в которого она сама влюблена, – это Кэллум, но он тоже женат на другой.

– Софи.

– Ха! Я как раз о тебе думала.

Софи поднимает глаза на Кэллума, чувствуя, что ее непреодолимо тянет к этому человеку, как металлическую стружку к магниту. Чтобы намертво не приклеиться к его груди, ей приходится упереться каблуками в землю.

– Неужели? И что же именно?

– Я думала… – Черт! Она совершенно не представляет, как закончить фразу.

Но похоже, Кэллума это не смущает. Он оживленно сверкает глазами:

– Может, ты хотела потанцевать со мной?

– Забавно! Именно об этом я и думала!

Кэллум подает ей руку, и Софи берет его за ладонь. В ее крови бурлит безумная радость.

Кэллум наклоняется к ней с широко распахнутыми глазами и спрашивает:

– Глинтвейн сегодня удался, правда?

– О-о! – с трепетом отвечает Софи. – Он просто бесподобен.

* * *

Роза направляется к палатке Энигмы. Сама не зная почему, она тревожится за Грейс. Что-то в выражении ее лица смущает Розу. Какое-то оно безучастное, даже пустое. Кого же оно ей напоминает? О господи, точь-в-точь такое лицо было у того парня, Дженкинса, которого она видела на свадьбе Доры после войны. Ну и глупости же порой приходят ей в голову! Грейс вовсе не страдает военным неврозом! И не собирается совершить глупость!

Тот парень, Дженкинс, повесился в гараже.

Вероятно, дело в том, что Роза всегда немного волновалась за Грейс. С того самого дня, когда Лаура вернулась из роддома домой и вручила новорожденную дочь Саймону со словами: «Вот. Теперь сам с ней и возись. Это ведь ты очень хотел ребенка».

Роза внушает себе, что у Грейс все хорошо, просто замечательно! У нее замечательный муж – Кэллум обожает Грейс, это все видят – и прекрасный ребенок.

Музыка играет чересчур громко. У Розы болит спина. Кто-то натыкается на нее.

– О господи! Извините, пожалуйста!

Потом этот человек исчезает в толпе.

Нынче празднование Годовщины происходит как-то очень уж бурно. У каждого в руках стакан глинтвейна, он сегодня прямо нарасхват, хотя, на вкус Розы, в нем многовато лимона и не хватает мускатного ореха. Когда она наконец входит в палатку младенца Манро, то видит восседающую в кресле с видом важной дамы Энигму, которая указывает на кого-то пальцем. Здесь также Вероника со своей новой подружкой. Та держит на руках Джейка. Кажется, все ведут оживленный разговор с неким мужчиной, одетым, о боже, в желтую футболку. Это же Псих! Очевидно, он все-таки нашел Веронику. Подойдя ближе, Роза видит, что он держит в вытянутых руках какую-то странную урну. Псих объявляет:

– Это прах Элис Манро. Моей матери, Элис Манро.

Вероника открывает от удивления рот, да так и забывает его закрыть.

Энигма от души хохочет:

– Ну не знаю, чей это прах. Но, уверяю вас, точно не Элис Манро!

– Господи, только этого нам не хватало! – произносит рядом с Розой знакомый голос.

Роза оборачивается и изумленно спрашивает:

– А ты что здесь делаешь?

* * *

Рон с ревом мчится по реке на водном мотоцикле. Он поедет с Марджи в отпуск в Тасманию на микроавтобусе с прицепом. Он наконец-то повесит на террасе эту ужасную гравюру, изображающую младенца в цветочном горшке. Он впредь будет более терпеливым с тещей, он разрешит Марджи смотреть это дурацкое шоу в воскресенье вечером, он будет устраивать пикники и присобачивать рождественские фонарики на водосточные желоба. Ему столько всего надо спросить у жены: «Ты по-прежнему тоскуешь по своему отцу, даже не подозревая, что и я ведь тоже по нему скучаю? Ты по-прежнему пишешь письма родителям пропавших детей, думая, что я об этом не догадываюсь? Ты по-прежнему знаешь наизусть слова всех песен Бадди Холли? Как ты считаешь, наши дети нормальные?» Господи Исусе, неужели Вероника пыталась ему сегодня сказать, что она лесбиянка?

* * *

– Я думала, ты в Турции! – говорит Роза.

– Я решила вернуться домой пораньше, – отвечает Лаура.

– Лаура? – нерешительно произносит Псих, опуская урну.

* * *

– Что желаете?

– Пирожок самоса, – отвечает Грейс. – Выглядит очень аппетитно.

* * *

– Ты хорошо танцуешь, – говорит Кэллум.

– Знаю, – откликается Софи.

У нее внутри звучит музыка. Они словно находятся на собственном невидимом острове в окружении перемещающихся по спирали людей. Они двигаются как одно целое. Очень скоро Кэллум поцелует ее.

* * *

– Элис Манро была вашей матерью? – восторженно спрашивает Вероника. Похоже, в ее мире не осталось ничего застывшего и скучного, как это было раньше. – Так что же с ней случилось? Почему она уехала? Что произошло с Джеком? Это удивительно! Невероятно! – Она смотрит на прекрасную в своем спокойствии Одри, которая умело покачивает на плече ребенка. – Ты можешь в это поверить, Одри?

Энигма заявляет:

– Говорю тебе, этот тип мошенник.

– Да неужели? – Псих потряхивает урну. – Попробуйте доказать, что это не прах Элис Манро.

Лаура насмешливо фыркает:

– Ах, Дэвид, перестань!

– Ты действительно знаешь этого человека, Лаура? – спрашивает Энигма. – Наверняка познакомилась с ним за границей, в какой-нибудь ужасной стране. И вообще, почему ты вдруг вернулась? Никто не говорил мне, что ты вернешься раньше времени! Ты заметила, что Марджи сегодня здесь нет? Я вынуждена одна разбираться с проблемами вроде этой!

– Я вернулась раньше, потому что захотела побыть с внуком. – Лаура смотрит на Джейка, которого держит Одри, и неловко гладит его по голове, как какое-нибудь экзотическое животное. – Разве это так странно? Где Грейс? У ребенка голодный вид. А вы кто? – спрашивает она Одри. – Бебиситтер? Неужели они решили нанять няню? Нынче это очень модно!

Вероника приходит в ярость:

– Одри моя подружка, тетя Лаура, и скоро я всем представлю ее как положено. Пока тебя не было, я стала лесбиянкой, но об этом потом. А почему ты думаешь, что этот человек говорит неправду?

– Дэвид пытается развести нас на деньги, – с отвращением произносит Лаура. – Я с ним встречалась, правда совсем недолго. Мы познакомились в клубе. Однажды вечером я совершила ошибку, поделившись с ним конфиденциальной информацией после нескольких бокалов шардоне. Вероника, ты что-то сказала насчет лесбиянок или мне послышалось?

– Ах, Лаура, как ты могла? – говорит Энигма. – А почему ты никогда не приводила этого Дэвида к нам на ужин?

– Какую именно конфиденциальную информацию ты сообщила ему, тетя Лаура? – Лицо у Вероники красное, руки сжаты в кулаки.

– Узнаешь в свое время, когда тебе исполнится сорок, – говорит Энигма. – А пока тебе придется подождать.

– До сорока лет?

Роза оглядывается по сторонам в поисках стула. Ее ноги пронизывает острая боль. На лице Энигмы застыло самодовольное выражение, а у Вероники – обиженное. Ах, до чего же все это глупо. Так утомительно. Семьдесят три года лжи. Семьдесят три года страха. Все равно что постоянно ходить по краю пропасти. Как заманчиво взять и шагнуть в пустоту.

Успокойся, Роза, командует Конни у нее в голове.

Прости, Конни. С меня довольно.

Пора положить этому конец.

Она берет Веронику за руку:

– Мы знаем, что он лжет, дорогая, потому что на самом деле Элис и Джека Манро никогда не существовало. Мы с Конни их выдумали.

– Как – выдумали? Значит, вы никогда не находили ребенка? Младенца Манро вообще не было? Или… но как же… почему же тогда… кто такая бабушка Энигма?

Роза испытывает восхитительное чувство свободного падения:

– Она моя дочь, дорогая.

Энигма с воплем всплескивает руками:

– Боже, Роза, что ты наделала!

* * *

Положив теплую ладонь на затылок Софи, Кэллум притягивает ее к себе, но некая трезвая часть ее рассудка говорит: «Успокойся, дурочка, это не цунами и не землетрясение, это всего-навсего пошлый пьяный поцелуй». Но другая часть ее рассудка подозревает, что Софи сейчас потеряет голову, как героиня романа эпохи Регентства, которую никогда прежде не целовали. Ну же! Какое блаженство: его язык уже у нее во рту. А ведь и впрямь это первый в ее жизни настоящий поцелуй, все остальное не в счет!

* * *

Заставить себя съесть самосу – все равно что проглотить живого паука. Грейс настроена действовать решительно, но она не представляла, насколько трудно будет идти против устоявшихся привычек. Ей приходится буквально подталкивать руку с пирожком ко рту, как будто воздух вокруг нее внезапно превратился в жидкий бетон. Несколько мгновений ее рот остается плотно закрытым, а ноздри сжимаются от ужаса – орехи, орехи, мы чуем орехи! – но в конце концов ей удается разлепить губы и засунуть внутрь кусочек пирожка. Грейс стоит, прислонившись спиной к дереву, на главной улице острова, вдали от толпы. Толпа кажется ей колышущейся твердой массой, а лица людей озаряются светом гигантских фонарей. Где-то там должны быть Кэллум и Софи. Наверное, танцуют. Жизнь представляется такой простой. Она ждет, и вот оно, первое предупреждение о надвигающемся приступе. По спине пробегает дрожь, ледяные пальцы гладят позвоночник. Грейс судорожно сглатывает и ждет, что будет дальше. В горле появляется невыносимый зуд. Реакция наступает быстрее, чем когда-либо прежде. Ее словно бы душат изнутри. Глаза слезятся. Она цепляется ногтями за кору дерева. Эти мучения – наказание за то, что она не любит своего ребенка. Но сейчас невозможно сосредоточиться на этой мысли, потому что она не может дышать. Какая же она дура! Какую глупость совершила! Из головы улетучиваются все мысли, за исключением одной-единственной: ей необходимо дышать. Ради бога, дайте хоть глоток воздуха.

* * *

Роза испытывает радостное волнение. Ей хочется танцевать. Спина больше не болит.

– Все кончено, – заявляет она Энигме. – Я еще много лет назад говорила Конни, что надо сказать всем правду. Я прекрасно себя чувствую! Какая легкость, какая свобода!

Энигма, разумеется, плачет, сморкаясь в носовой платок:

– Ну, я-то совсем не чувствую никакой легкости! О-о! Почему здесь нет Марджи? Лаура, пусть Роза немедленно замолчит! Сделай что-нибудь! А во всем виноват твой ужасный друг!

Псих ставит урну на землю и, с агрессивным видом сложив руки на груди, объявляет:

– Вам будет предъявлен иск по обвинению в мошенничестве. Вы, уважаемые дамы, самые настоящие мошенницы.

– Уж кто-кто, а ты прекрасно разбираешься в мошенничествах, – фыркает Лаура. – Потому что именно этим как раз и собирался сегодня заняться, верно? Небось рассчитывал таким образом раздобыть денег для уплаты карточных долгов, да?

– Господи ты боже мой! – Энигма моментально перестает плакать. – Думаю, тебе не стоит встречаться с игроком. Поверь, дорогая, они ужасные люди, эти игроки.

– Успокойся, мама. Я с ним не встречаюсь! – отвечает Лаура.

Роза впервые замечает, что младшая дочь Энигмы выглядит сегодня лучше, чем обычно. У нее чудесный золотистый загар, лоб кажется гладким, а на шее прелестное ожерелье с овальными красными камушками.

– Лаура, – говорит она, – какое у тебя красивое ожерелье!

– Может, мы это обсудим потом? – спрашивает Вероника. – Сейчас у нас есть более важные темы.

В этот момент кто-то врывается в палатку с криком:

– Нет здесь, случайно, врача? Там у девушки случился аллергический шок.

– Грейс? Неужели это наша Грейс?!

Энигма поднимает заплаканное лицо. А Вероника уже выскочила из палатки, как бегун, услышавший выстрел стартового пистолета.

– Что происходит? – Новая подруга Вероники качает ребенка на руках. – Кто такая Грейс?

– Куда я положила сумку? – Лаура яростно шарит по земле рядом с собой. – Мне срочно надо ее найти!

Псих поднимает с земли черную кожаную сумку, Лаура выхватывает ее и устремляется за Вероникой. У Розы так сильно трясутся колени, что Энигме и Психу приходится подхватить старушку под руки, чтобы не упала.

– Что происходит?

– Да какой-то женщине стало плохо.

– Сердечный приступ?

– Нет, аллергическая реакция.

* * *

В тот момент, когда до размытого сознания Софи доходят эти слова, Кэллум резко отталкивает ее от себя. Как будто пронзительный звон будильника оторвал ее от упоительного сна.

* * *

Грейс в неудержимой панике молотит руками и ногами. Она хватается за горло и хрипит. Вокруг нее как в тумане мелькают незнакомые испуганные лица. А потом она видит лицо женщины, на шее которой болтается на цепочке красный камешек, и слышит голос:

– Держись, Грейс.

Каждая частичка ее тела тянется к этому знакомому капризному голосу, потому что, разумеется, она не даст Грейс умереть, ну конечно не даст.

Глава 50

Похоже, телефон звонит с перерывами уже несколько часов, но Софи просто лежит в постели, закрыв лицо подушкой и едва не задыхаясь. Потом она убирает подушку и поворачивает лицо к потолку, растягивая губы в виде овала. Затем морщится и обнажает зубы. После чего издает странные гортанные звуки, притворяясь умалишенной и жалея, что на самом деле это не так. И наконец опять накрывается подушкой.

Разумеется, у Софи болит голова. Чего и следовало ожидать. Вообще-то, мигрень не такая уж и сильная, просто тупая боль. Похмелье у нее какое-то странное. Во рту нет неприятного вкуса, а, наоборот, чувствуется приятный привкус мускатного ореха.

Софи предпочла бы нормальное похмелье, которое помогло бы ей забыть это постыдное ощущение, когда Кэллум оттолкнул ее. Отвращение на его лице. Как будто он проглотил муху! Как будто она старая перечница, попытавшаяся засунуть ему язык в глотку.

А потом начался настоящий кошмар! Софи увидела красивое лицо Грейс, искаженное судорогой, с пеной в углах рта, с закатившимися глазами, как у испуганной лошади. «О господи, похоже, она умирает», – произнес кто-то с ужасом. Рядом с ней на коленях стоял Кэллум, вцепившись пальцами в землю. Мать Грейс вынула из сумки пластиковый шприц с желто-черной надписью, сняла колпачок и, не теряя ни секунды, решительно вонзила иглу в ногу дочери. Толпа дружно издала негромкий вздох, как это бывает в церкви. Тело Грейс изогнулось дугой, а потом рухнуло на землю, и Софи заметила, что Вероника, тоже стоявшая на коленях, разрыдалась. Софи прежде не видела Веронику плачущей. Томас с покрасневшим лицом кричал в мобильник: «Анафилактический шок!» Софи никогда раньше не слышала, чтобы Томас повышал голос. Все это было ужасно, по-настоящему ужасно.

Через двадцать минут вверх по реке уже мчался с ревом катер службы спасения, но к тому времени все знали, что с женщиной, у которой случился приступ, все будет хорошо. Благодаря быстрой реакции своей матери она уже нормально дышала. Окружающие говорили: «Если у тебя такая жуткая аллергия, надо быть осторожной, сто раз проверить, что ты ешь!» Вечер Годовщины неожиданно закончился, и гости двинулись к пристани, неся на руках спящих детей с раскрашенными лицами и выстраиваясь в очередь на паром.

Грейс увезли на катере в больницу, Кэллум и Лаура поехали вместе с ней. Вероника вновь обрела свое обычное буйное равновесие, без умолку тараторя о том, что не понимает, как это Грейс могла съесть пирожок, если мама написала ей записку, и какой придурок, черт побери, догадался положить в самосу грецкие орехи, и что надо строго отчитать поставщиков продуктов. Вероника допытывалась, слышала ли Софи потрясающую новость: оказывается, вся эта история про Элис и Джека – элементарный развод и в действительности они никогда не существовали. Тетя Роза в пятнадцать лет забеременела и родила вне брака Энигму, а Конни выдумала эту изощренную ложь и столько времени водила всех за нос. Вероника возмущенно вопрошала, кто будет сегодня ночью сидеть с Джейком, ведь она привезла с собой Одри не для того, чтобы та бесплатно нянчилась с чужим ребенком.

– А еще, представляете, тетя Лаура видела папу, уезжавшего куда-то на водном мотоцикле в праздничной одежде, причем вид у него был совершенно безумный! Как вы думаете, мама уже вернулась домой со своей вечеринки «Взвешенных людей»? Подумать только, если бы у матери Грейс в сумке не оказалось эпипена, бедняжка наверняка умерла бы, вот кошмар!

– Вероника всегда такая или это реакция на стресс? – спросила Одри у Софи. – Может быть, отхлестать ее по щекам?

Софи хотела было сказать, что может ночью побыть с Джейком, но быстро отказалась от этой мысли. Что, если Кэллум вернется домой и, ужаснувшись тому, что Софи притрагивается к его ребенку, опять оттолкнет ее? Кроме того, она хлебнула лишнего, а присматривать за детьми в нетрезвом состоянии так же недопустимо, как и садиться пьяным за руль. К счастью, и помимо нее желающих взять Джейка на ночь оказалось достаточно. Сперва вызвалась тетя Роза, но бабушка Энигма сказала: «Не смеши меня, у тебя болезнь Альцгеймера, тебе не справиться с ребенком». Томас заявил, что они с Деборой с удовольствием помогут, они ведь молодые родители, и у них есть опыт обращения с младенцами. Правда, Дебби являла собой не слишком хорошую рекламу материнства – она сидела на земле рядом с коляской Лили, опустив голову и печально покачивая ею над пустым стаканом глинтвейна, а дочурка гладила маму по волосам. Вероника решительно воспротивилась: Джейку явно понравилась Одри, и они с Одри, забрав его в дом Кэллума и Грейс, останутся там на ночь. На этом и порешили: ни у кого уже не осталось сил спорить с Вероникой, и к тому же Джейку действительно было комфортно со спокойной и умелой Одри. Так что все разошлись по домам.

Софи как в тумане добрела до дома тети Конни. Сняв лишь одну туфлю, она прямо в платье феи рухнула на кровать. Очевидно, она собиралась почистить зубы, потому что, проснувшись, по-прежнему сжимала в руке зубную щетку с аккуратно нанесенной на нее пастой. Софи совершенно не помнит, что именно делала вчера вечером.

Телефон звонит снова. Возможно, это ее мать, которой неловко за вчерашний разговор. На этот раз он звонит всего несколько раз, а потом резко умолкает, словно на том конце провода бросили трубку. Продолжая прижимать к лицу подушку, Софи пытается думать о чем-нибудь очень скучном, не затрагивающем чувства. Например, о том, как правильно заполнять налоговую декларацию. Ну-ка, проведем небольшой тест: сколько разделов в этом документе и какой там первый пункт? Что за глупости! Она помнит только, как танцевала с Кэллумом и как ее губы трепетали от ожидания, и он наклонил голову… Но почему так щиплет нижнюю губу?

Софи убирает подушку и осторожно прикасается пальцем к губам. Боже правый, вот почему у нее всю ночь щипало кожу – вылез герпес.

У нее с шестнадцати лет не было ничего подобного. Софи выбирается из кровати и ковыляет в ванную, по-прежнему в одной туфле, а там смотрится в зеркало. «Свет мой зеркальце, ответь – долго ли еще терпеть?» Прямо по центру губы́ у нее большая болячка в форме земляничины. Ее заклеймили за то, что она целовала чужого мужа. А что на голове творится: ну просто воронье гнездо. Под глазами – полумесяцы размазанной туши. Старая ведьма с герпесом, да еще вдобавок с похмелья. Она такая страшная, что даже смешно.

Смешнее всего то, что Софи действительно любит Кэллума. Это не какое-то там глупое увлечение или минутный каприз. Но они никогда не будут вместе. Софи даже не хочет, чтобы Грейс ушла от него. Просто она хочет жить в параллельном мире, где Кэллум никогда не встречал Грейс, а вместо этого еще тогда, в восьмидесятые, познакомился с Софи на концерте «Псевдоэха». У них вспыхнул роман, а потом они поженились и произвели на свет троих детей. И теперь она принимает все как само собой разумеющееся, и сидит у мужа на коленях, как на старом кресле, и они стараются как-то оживить свою сексуальную жизнь. По субботам они с детьми садятся на паром и отправляются на футбол и нетбол, а по воскресеньям работают в саду. Ей так нужна эта жизнь.

Но время упущено. Забей на это, милая.

Звенит звонок входной двери. Софи даже не удосуживается пригладить волосы. Она знает, что выглядит отвратительно – ну и пусть! Сбросив с ноги туфлю, она спускается по лестнице в измятом розовом платье феи, с отвращением щупая болячку на губе и что-то ворча себе под нос, как старая карга. Потом распахивает входную дверь.

– С добрым утром, дорогая. – Это Роза, она подстриглась. Ее волосы напоминают белую шапочку эльфа, шея кажется длиннее, а глаза – больше. Она кутается в потрясающую, богато расшитую бисером шаль из кашемира. – У тебя немного утомленный вид.

Софи говорит:

– Зато вы сегодня такая красивая.

– Я нарядилась, чтобы отпраздновать конец тайны младенца Манро. – Роза приподнимает угол шали. – Это подарок Лауры. Она вроде бы из Непала или что-то в этом роде.

Роза поворачивает голову, чтобы лучше рассмотреть ткань, и Софи вдруг осеняет:

– Не могу поверить, что никогда раньше не замечала, как вы похожи на Грейс.

Роза печально улыбается:

– Что ж, неудивительно: она моя правнучка, хотя пока об этом не знает. Подумать только! Если бы Грейс вчера умерла от анафилактического шока, то никогда бы не узнала, что я ее прабабка. Ужасно, правда? Надо было открутить Конни голову! А что у тебя с губой, милая?

Софи, придерживая дверь, пропускает Розу вперед и поясняет:

– Это герпес.

– А-а, – откликается Роза. – Надо приложить лимонный сок. Кто же мне об этом сказал? Знаю. Рик, садовник. Наверное, у него это иногда случается.

Проходя в прихожей мимо зеркала, Софи корчит себе страшную рожу.

– Как сегодня чувствует себя Грейс? – спрашивает она.

– Похоже, все обошлось. Как она нас напугала! Мы могли ее потерять. Слава богу, что появилась Лаура! Знаешь, что сегодня сделал Томас? Поехал в город и купил каждому из нас это лекарство, эпипен. Оно, между прочим, стоит целое состояние! Он и для тебя одну ампулу прихватил. Ты же знаешь Тома. Он ужасный паникер. Остальные давно уже обо всем забыли, а он все еще переживает и никак не успокоится! Да, кстати, я не говорила, что Рона вчера вечером забрали в полицию?

– Нет! А что он натворил?

– Сама толком не знаю. Вообще все это очень странно. Марджи ездила туда его вызволять. Она, оказывается, вовсе не ходила ни на какую вечеринку «Взвешенных людей». Ну и денек вчера выдался! И Псих, и Лаура, которая раньше времени приехала домой, и Грейс – господи помилуй! Энигма так рыдала, так рыдала! Ладно, Софи, иди-ка ты прими душ, а я пока приготовлю чай. Хочешь, поджарю тебе яичницу?

– Нет-нет, спасибо, садитесь, пожалуйста! Я все сделаю сама.

Софи протестующе машет руками, но Роза не обращает на нее внимания. На кухне Конни она чувствует себя как дома. Она уже достала стеклянную миску и ворчит, обнаружив яйца в холодильнике:

– Надо хранить яйца при комнатной температуре. Разве я тебе не говорила? Быстро иди в душ, тебе станет лучше. Потом мы приложим к твоему герпесу дольку лимона, и ты будешь есть яичницу, а я тем временем расскажу тебе всю историю про Элис и Джека. Понимаешь, мы собираемся сделать заявление для прессы. И я хочу, чтобы, прежде чем узнает широкая публика, об этом услышал каждый член нашей семьи.

Итак, Софи стоит под душем, подставляя лицо под упругие струи и думая о том, что Роза и ее тоже зачислила в члены своей семьи. Вытираясь полотенцем и чувствуя долетающий из кухни запах яичницы и кофе, Софи удивляется собственному легкомыслию: ну как можно с удовольствием предвкушать завтрак, если твое сердце разбито?!

Глава 51

Всего за полчаса тайна младенца Манро разоблачена, и перед Софи предстает незамысловатая и грустная история. Роза говорит, а кухню заливает солнечный свет, отчего глаза рассказчицы кажутся особенно голубыми и молодыми.

* * *

Конни всегда начинала повествование с бирюзового крепдешина. Она, бывало, говорила: «Наша Роза мечтала о новом платье, и вот однажды…» Но я собираюсь начать с других событий, которые произошли немного раньше, потому что теперь главная я!

Итак, шел тысяча девятьсот тридцать второй год. Как раз в том году умер Фар Лэп. Ты слышала про эту знаменитую скаковую лошадь, дорогая? Ну конечно, про нее все знают. Ах, ты видела фильм? Теперь мне не очень нравится ходить в кино. Никак не могу удобно устроиться в кресле. Да, наверное, надо брать с собой подушку. Ладно, не буду отвлекаться, а то Вероника, когда я утром ей все подробно рассказывала, просто из себя выходила, что я никак не доберусь до сути. Ее новая подружка тихонько посмеивалась. Эта Одри милая, правда? Похоже, у них особенные отношения. Ну, как бы то ни было, в тот год умер Фар Лэп. Помню, папа услышал об этом по радио и затопал ногами, утверждая, что нашего скакуна отравили американские гангстеры. Мы с Конни не придали этому значения.

В те времена на острове Скрибли-Гам было лишь два дома, обшитые сайдингом. В одном жила наша семья – мама, папа и мы с Конни, а на другом конце острова стоял дом деда и бабки. Туда можно было добраться только на лодке, потому что мы не расчищали заросли кустов.

Дедушка жил там один. Бабушка умерла, когда я была совсем маленькой, и я почти ничего про нее не помню, разве только то, что, приходя в гости, она всегда опускалась на колени, становясь одного роста со мной. Мне это очень нравилось. Хотела бы я опуститься на пол рядом с Лили или Джейком, но у меня так болят колени! Дедушку нашего звали Гарри Доути, и именно он выиграл остров, заключив то знаменитое пари, когда был совсем еще молодым человеком. Он очень гордился тем, что выиграл пари, и считал это главным достижением своей жизни. Дедушка много раз рассказывал нам эту историю.

Мы с Конни обожали деда и маму, но, честно говоря, не очень обращали внимание на отца. В Первую мировую он сражался во Франции, а как всегда говорила мама: «Во Франции воевать – это вам не в парке гулять». Бедняга! У него сильно болело раненое плечо и после отравления ипритом плохо видел правый глаз. Кроме того, как бы это помягче выразиться, папаша был явно со странностями. Наверное, в наше время его бы показали психиатру. Мама говорила, что до войны он был беззаботным парнем. Он пошел воевать, потому что считал это забавой, а когда выяснилось, что на самом деле это не так, возненавидел войну. У папы на глазах погибли три его лучших друга, и он считал, что кто-то должен за это ответить. Когда играли гимн «Боже, храни королеву», наш отец наотрез отказывался вставать. Он, бывало, говорил много и сбивчиво. Мама утверждала, что отец вернулся с войны совсем другим человеком, но мы его знали только таким и поэтому не очень-то ей верили. Мы как будто жили рядом с большой собакой, которой неизвестно что может прийти в голову.

Мы с Конни вели беззаботную жизнь девчонок-сорванцов. Идиллическое существование, право! Такая свобода! Иногда мне бывает жаль современных детей, которых водят в спортивные секции, записывают в балетные кружки и заставляют играть на скрипке. Мы с Конни плавали на лодке куда хотели. Разумеется, нам приходилось каждый день ездить в школу в Гласс-Бэй, но это было нормально! Конни была лучшей ученицей. Учителя считали, что ей надо поступать в университет. Я, честно говоря, училась средне. Была слишком мечтательной. После занятий мы с Конни часами бродили по острову, исследовали реку, удили рыбу и плавали. У нас было свое укромное местечко на пляже возле Салтана-Рокс, где я зарисовывала красивые наряды девушек, а Конни читала детективные романы. Мы приходили домой уже в темноте, очень голодные.

По сути дела, мы были очень избалованными девчонками. Только повзрослев, я стала понимать, как много работала мама и как она уставала. Отец наш был мясником, но, вернувшись с войны, не смог найти работу, и это было к лучшему, как говорила мама, а то еще, не дай бог, со своим больным глазом он отрубил бы себе пальцы. Папа годами пытался получить пенсию как инвалид войны, однако так ничего и не добился. Так и вижу, как он сидит за кухонным столом, сердито диктуя маме письма, потому что сам из-за плохого зрения писать не мог. Чтобы нас обеспечить, маме приходилось работать на швейной фабрике в городе. Когда она возвращалась домой, папа стоял, прислонившись к забору и ожидая, когда ему приготовят чай. Ему никогда не приходило в голову помочь по хозяйству. Как, впрочем, и нам с сестрой. Так тогда было принято. Но мама никогда не жаловалась. Она всегда рассказывала нам смешные истории о том, как сегодня прошел день. Мы с Конни покатывались со смеху. Она вечно теряла вещи. Была такой беспомощной! Потеряет билет на поезд, и приходится потом заговаривать зубы проводнику, чтобы ее не высадили. Знаешь, мама была такой хорошенькой, с вьющимися светлыми волосами! Вероятно, это ее и спасало. Однажды мама случайно опустила в почтовый ящик вместе с письмами конверт со своей зарплатой, и ей пришлось несколько часов ждать почтальона, чтобы тот открыл ящик. Ах, она была чудачкой!

Готовила мама просто великолепно. Нам всем, даже Конни, очень далеко до нее. К тому же мама была талантливой портнихой! Она шила нам одежду без всяких выкроек. Каждый год на Рождество я, бывало, сделаю набросок платья, какое хочу, а она сошьет его мне. Ну вот, жили мы не тужили, пока однажды вечером в августе мама не забыла в поезде свое единственное теплое пальто. Помню, в тот день она приехала домой, промерзшая до костей. У нее сильно стучали зубы, они издавали звуки, похожие на «бррр», однако она, как всегда, хихикала. Конни рассердилась на нее и сказала: «Ты заболеешь, мама». И так оно и случилось. Денег на новое пальто не было, и мама мерзла. Началось с насморка, а превратилось в серьезный грудной кашель. Бывало, она наклонится вперед, опершись руками о колени, и кашляет, кашляет. Сейчас ей бы прокололи антибиотики, и все дела! Когда мы с Конни отвезли маму в больницу в Гласс-Бэй, было уже слишком поздно. Через несколько дней она умерла от пневмонии. Ей было тридцать семь. А теперь, когда врач выписывает мне антибиотики, я смотрю на упаковку и думаю: «Это все, что нужно было нашей мамочке для спасения жизни». Помню, как мы с Конни стояли в больнице, не в силах заплакать или прикоснуться друг к другу и пребывая в сильнейшем шоке. Казалось удивительным, что наша вечно занятая мама нашла время, чтобы умереть. Только в больнице я и видела маму лежащей. Снова телефон, Софи? Хочешь ответить?

* * *

– Потом перезвоню. – Софи машет рукой. – Это важнее.

Роза улыбается ей, отхлебывает чая, откашливается и продолжает рассказ.

* * *

Всего месяц спустя умер и дедушка. Думаю, он был потрясен смертью мамы. Он любил ее. И не только по-родственному. Мне кажется, он всегда был в нее влюблен. В один день жизнь наша изменилась.

Все вокруг сделалось каким-то чужим. Помню, как, выходя из дома, я смотрела на реку, словно никогда не видела ее прежде. Все казалось пугающим и каким-то серым. На острове остались только Конни, папа и я, и он выглядел таким пустым без мамы, у которой энергии, шуток и историй всегда было на десяток человек. Чтобы заполнить Скрибли-Гам, нужны были люди. Для нас наступило ужасное время, Софи. Мы очень тосковали без мамы и чувствовали себя совершенно беспомощными. К тому же было очень холодно. Помню, мы с Конни никак не могли согреться.

Папа с агрессивным рвением ударился в религию. Мы, разумеется, были католиками, но теперь отец по вечерам читал вслух Библию, требуя, чтобы мы с Конни вставали на колени и молились вместе с ним. Он все твердил, что мама не исповедалась перед смертью, и однажды Конни, не выдержав, закричала: «В чем, интересно, ей было исповедоваться? В том, что потеряла теплое пальто? Это был ее смертный грех?» Папа тогда ударил Конни Библией по пальцам, а она лишь рассмеялась. Жутким таким, горьким смехом.

Вскоре мы поняли, что финансовые проблемы придется решать самостоятельно. Конни пришлось отказаться от мысли об окончании школы и попытаться найти работу. Она неделями бродила по городу, выстаивая бесконечные очереди, и приходила домой с волдырями на пятках. Пожалуй, тогда я впервые услышала слово «кредит». Выяснилось, что радиоприемник папы взят в кредит и деньги за него еще полностью не выплачены. Мы не знали, что задолжали бакалейщику немалую сумму. Мы понятия не имели, что мама с трудом удерживала семью на плаву. Она оберегала нас от всех этих проблем.

И вот Конни буквально помешалась на деньгах. Говорить она могла лишь о том, как заработать денег. Ты, конечно, знаешь остров Банксия? К северу от нас? Так вот, в тридцатые годы Банксия была излюбленным местом для пикников. Чайный домик на этом острове пользовался популярностью, правда, булочки у них были ужасные! Твердые и совершенно безвкусные. Конни любила повторять: «Как бы нам заманить народ к себе? Кто хоть раз попробует наши булочки, тот на Банксию уже никогда не вернется». Но в те дни никто не слыхал о нашем острове, и с какой стати кому-то было сюда ездить? Для посещения Скрибли-Гам требовался веский повод – и, как тебе известно, мы в конце концов его нашли. Знаешь, переманив клиентов с Банксии, мы совершенно не испытывали угрызений совести: нечего кормить людей всякой дрянью!

Ну а тогда папа велел Конни поменьше болтать о булочках и лучше поискать жильцов, которых можно пустить в пустующий дом деда. Похоже, он считал, что сдать жилье в аренду – пустячное дело. Помню, как он кричал на Конни: «Поезжай в Гласс-Бэй и немедленно найди квартирантов! Скажи, что мы просим всего пятнадцать шиллингов в неделю! Дешевле не бывает!» Он не учитывал того, что в Сиднее пустовало множество домов, потому что у людей тогда не было денег на аренду. Каждый день кого-нибудь выселяли за долги. Помню, что, проходя по городу, я видела сидящих на улице людей со всем их скарбом – лампами, подушками, сковородками. Видишь ли, наш отец никогда не выезжал с острова Скрибли-Гам. Он и из дому-то редко выходил. Жил в своем вымышленном мире.

Ну, в конце концов Конни надоели разглагольствования отца, и она сказала ему, что якобы нашла жильцов и что их зовут Элис и Джек Манро. Дескать, супруги Манро – добрые католики, но платить они нам могут только пять шиллингов в неделю – и продемонстрировала отцу задаток. Помню, как папа возмутился: «Мы не занимаемся, черт побери, благотворительностью! Пять шиллингов – это очень мало!» Но в конце концов смирился. Мы ничем не рисковали. Поскольку отец наш никогда не плавал вокруг острова к жилищу деда, то не смог бы заметить, что Элис и Джека вечно не было дома. Конни, бывало, все трещит об этих мифических супругах Манро. Похоже, ей доставляло удовольствие дурачить отца.

Откуда бралась «арендная плата»? Конни заделалась букмекером. Потихоньку встречалась на пристани с железнодорожными рабочими, те делали ставки, а она заносила их в тетрадь с красной обложкой. Это было незаконно, понимаешь! Я боялась за сестру, но ей нравилось рисковать. Разумеется, Конни зарабатывала совсем немного. Мы не голодали, как голодают дети в Африке. Но бывало, что ложились спать с пустым желудком. Уверяю тебя, мы не считали еду чем-то само собой разумеющимся.

Однажды моя школьная подруга сказала, что ее сестра может устроить меня продавщицей в отдел косметики большого универмага в Сиднее. Так что мне, конечно, пришлось бросить школу. Нам очень нужны были деньги. Я ненавидела эту работу. Я была такой робкой. Для меня сущим мучением было каждый день общаться с разодетыми расфуфыренными покупательницами. Я ужасно скучала по маме.

Софи, милая, тебе, наверное, хочется узнать, дойду ли я когда-нибудь до того крепдешина? Что, хочешь еще яичницы? Да, конечно, доедай всю.

Так вот, я работала в универмаге уже несколько недель, когда, проходя мимо соседнего отдела, случайно увидела рулон ткани. Мое внимание привлек цвет этой ткани. Меня всегда интересовали цвета. Определенные цвета вызывали у меня музыкальные ассоциации. Мама была такой же и понимала меня. Конни же понятия об этом не имела, практически не различала оттенков! Та ткань была насыщенного бирюзового цвета, а поскольку это был крепдешин, то на ощупь она казалась шелковистой. Я воображала, как мама говорит мне: «Ах, Роза, вот так красота!» По какой-то непонятной причине я тогда просто зациклилась на этом крепдешине. Я сделала эскиз летнего платья, которое собиралась сшить из него. В общем-то, довольно простенькое, с расклешенной юбкой и круглым вырезом. Мне почему-то казалось, что если я сошью такое платье, то смогу вернуться в нашу старую жизнь. Я думала, это сделает меня ближе к маме, и… Сама не пойму, что такое на меня нашло. Наверное, временное помутнение рассудка. Я день и ночь мечтала об этом злополучном крепдешине. Боже правый, он мне даже снился. И разумеется, у меня не было ни малейшего шанса получить его. Ткань была очень дорогая, а у нас не хватало денег даже на еду.

Что ж, придется признаться – в конце концов я стащила из кассы два фунта.

Знаю, что не похожа на воровку, верно? Но тем не менее я это сделала. Представляю, в какой ужас пришла бы мама. Но тогда я об этом почти не думала. Даже не чувствовала своей вины. Мне просто хотелось заполучить эту ткань любой ценой. И, разумеется, меня поймал старший менеджер. Я считала его пожилым человеком, но ему было от силы сорок! Низенький такой мужчинка с брюшком и удлиненной головой. Мне он совсем не нравился. Про себя я называла его Мистер Яйцеголовый. Я думала, Мистер Яйцеголовый немедленно меня уволит, а то и сдаст в полицию, но вместо этого он привел меня в кладовку и сказал, что у него есть ко мне предложение. Заявил, что готов забыть про мой проступок и даже разрешит оставить себе деньги, если я время от времени буду оказывать ему дополнительные услуги.

Да, дорогая, по выражению твоего лица я вижу, что ты догадалась, какого рода это были услуги. Знаешь, я была такой мечтательной, наивной девушкой. И поэтому тогда страшно обрадовалась, что не потеряю работу, не попаду в тюрьму и смогу наконец купить вожделенную ткань! Представляешь, что мне пришло в голову? Что Мистера Яйцеголового прислала ко мне мама, чтобы оградить от беды. Что он нечто вроде моего ангела-хранителя. Я подумала, что мне придется иногда готовить ему чай.

Мистер Яйцеголовый действовал медленно, но верно. Я должна была приходить к нему в кладовку, и он заставлял меня запирать дверь. Поначалу это был просто поцелуй в щеку, и я думала: «О черт, до чего же противно! Лучше бы я приготовила ему чай!» Но тут же вспоминала, что совершила дурной поступок, и одергивала себя. Мне становилось очень стыдно за себя. Я всерьез считала себя отвратительным человеком. Подлой воровкой. А Мистер Яйцеголовый постепенно шел к своей цели. И однажды, воспользовавшись случаем, буквально изнасиловал меня во время обеденного перерыва, а я, представь, и не думала сопротивляться. Я была преступницей, и меня наказали по заслугам. Просто я изо всех сил старалась думать о чем-то другом.

Глава 52

Марджи прикладывает салфетку, смоченную соляным раствором, к подбитому глазу Рона. Он понуро сидит за кухонным столом, а она стоит подле мужа, бесстрастно глядя на его макушку. Некогда густые темные волосы понемногу редеют, и Маргарет видит белую, как у младенца, уязвимую кожу головы. Познакомившись с Роном, она считала его таким красавцем, что боялась даже встретиться с ним взглядом. Думала, что он слишком хорош для нее и она должна быть вечно благодарна Рону за то, что выбрал ее. На самом-то деле повезло ему! Когда она показала Софи свою старую фотографию в красном бикини, та сказала, что Марджи похожа на супермодель, а потом добавила в своей обычной забавной манере: «Нет, я серьезно! Честное благородное слово!»

Маргарет вновь прикладывает примочку к порезу на брови. Рон страдальчески морщится и предлагает:

– Хочешь, поедем сегодня на пикник?

Марджи едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Какие там пикники! По-моему, ты сейчас не в том состоянии.

Прежде муж, бывало, лишь усмехался, если она робко предлагала ему взять бутылку вина и отправиться к Салтана-Рокс! Марджи вспоминает те времена, когда дети были маленькими и Рон мог в последнюю минуту заявить, что папе следует остаться в офисе и поработать, потому что папочка должен зарабатывать деньги на еду для пикников – как будто мамочка, участвующая в семейном бизнесе острова Скрибли-Гам, была, черт побери, нахлебницей!

– Я в порядке, – говорит Рон. – Так хочешь поехать на пикник?

– Пожалуй, нет.

– Ладно. Знаешь, что я собираюсь сегодня сделать?

– Что?

– Повесить на стену твою гравюру. Ту, с младенцем в цветочном горшке.

– Вообще-то, я еще около года назад отдала ее Дебби. Ей очень понравилась картинка, и она попросила ее, чтобы украсить комнату Лили.

– Серьезно?

Воцаряется молчание. Марджи в последний раз прикасается к его лбу.

– Хорошо. Так нормально.

Слишком поздно ты спохватился, милый.

– Так ты… э-э-э… хорошо провела время на том вечере? Со своим другом? С… Роном?

– Да, очень. Не припомню, чтобы когда-нибудь так веселилась.

– Отлично! Большое дело, когда есть стимул!

– Жаль, что мы заняли всего лишь второе место. Хорошо было бы выиграть первый приз.

– О да! Путешествие в Венецию. Ты же всегда хотела поехать в Европу, правда?

– Ты перепутал меня с Лаурой. Это она вечно твердила, что мечтает побывать в Европе.

Маргарет замечает, что муж не спрашивает, как бы они поступили, если бы выиграли первый приз. Путешествие-то на двоих. А и правда – как? Они с Пухлым Роном этого никогда толком не обсуждали. Иногда их личный тренер, мужеподобная блондинка Сьюзи, интересовалась: «Допустим, вы победите, и что тогда? Сбежите вдвоем в Венецию?» Рон в ответ начинал комично двигать бровями и пытался говорить с итальянским акцентом, а Марджи и Сьюзи потешались над ним, потому что у него получался какой-то индийский, а вовсе не итальянский акцент.

Накануне вечером Пухлый Рон и Марджи заняли второе место в национальном соревновании пар по бодибилдингу для начинающих под названием «От жира к бицепсам». Спонсором этих состязаний выступила фирма, производящая низкокалорийный соус для итальянской пасты. Рон заранее узнал об этом соревновании и предложил Марджи, вместо того чтобы ходить на занятия в группу «Взвешенные люди», нанять персонального тренера и принять участие в соревновании. «Даже если и не выиграем, – сказал он ей за чашкой обезжиренного капучино, – то, по крайней мере, от души повеселимся!» Рон объяснил, что выбрал из всех дам именно Маргарет, потому что ему показалось, у нее есть чувство юмора. И это, как ни странно, польстило Марджи, которая считала, что обделена этим достоинством. Для участия в соревновании им следовало сделать свою фотографию в купальных костюмах «до того» с газетой в руках, на которой четко видна дата. Марджи вышла из раздевалки, закутавшись в халат и приготовившись стыдливо продемонстрировать свою толщину, однако Пухлый Рон вел себя по-другому: появился с таким напыщенным видом, словно он Мистер Вселенная. Это так развеселило Марджи, что она расслабилась и даже сама начала изображать из себя Мисс Вселенную: надо же было доказать, что у нее действительно имеется чувство юмора. Рядом с ним она словно бы превращалась в совершенно другого человека – беспечного, уверенного в себе, веселого – становилась такой, какой считал ее Пухлый Рон, и, черт возьми, возможно, он был прав.

На протяжении последующих двух месяцев они трижды в неделю тренировались под руководством Сьюзи, пыхтя, потея и периодически огрызаясь друг на друга. Они оба пришли в восторг, когда их тела начали меняться. Выполняя приседания, отжимания и сгибания-разгибания рук, оба старались превзойти друг друга. Когда становилось слишком больно, они вполголоса отпускали по адресу Сьюзи весьма грубые замечания. Они знали тела друг друга так же хорошо, как и свои собственные. «Пощупай! – говорил, бывало, Рон, показывая на свое бедро. – Сплошные мышцы, детка». После каждой тренировки они с раскрасневшимися лицами, истекая по́том, но неизменно смеясь, садились в парке на скамейку и выпивали протеиновый коктейль.

У Марджи не было романа с Пухлым Роном. Иногда они по-дружески целовались, но весь процесс преобразования их тел непостижимым образом казался куда более интимным, более сексуальным и более духовным, чем обычная интрижка, предполагающая секс в середине дня в каком-нибудь неопрятном мотеле и… что там еще предполагает подобный роман?

Тем вечером, когда в отеле «Хилтон» проводились соревнования, участники, согласно тщательно разработанной программе, демонстрировали свои бицепсы, трех– и четырехглавые мышцы на фоне огромного экрана, на который проецировались их фотографии «до того». Выполняя свою программу – они назвали ее «Глаз тигра», – Пухлый Рон и Марджи старались не смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться: Сьюзи предупреждала, что ужасно рассердится, если из-за неожиданного приступа смеха вся ее кропотливая работа пойдет насмарку. Однако вечером, перед выходом на сцену, оба они прониклись состязательным духом: казалось, сама атмосфера была пропитана адреналином. А потом шумно радовались, узнав, что заняли второе место, хотя и было немного обидно, что первый приз достался невероятно мускулистой паре ревностных христиан из Бокам-Хиллз. Марджи и Рон выиграли телевизор с плоским экраном, который решили подарить медицинскому центру для детей, больных раком, поскольку сын лучшего друга Рона двадцать лет назад умер от онкологии.

Именно в тот момент, когда Пухлый Рон, Сьюзи и Марджи собирались отпраздновать успех, выпив по бокалу шампанского, Марджи во второй раз позвонил муж. Выяснилось, что он сильно повздорил с таксистом из Гласс-Бэй: шофер не пускал мокрого пассажира в машину, и ему было наплевать, что Рону необходимо добраться до «Хилтона», чтобы вытащить жену из джакузи, где та наслаждается вместе с любовником. К несчастью, водитель такси увлекался тхэквондо и после первого неумелого тычка пассажира мастерски заехал тому в висок. Вызвали полицию, и, поскольку Рон никак не мог успокоиться, те решили, что он впал в пьяное буйство, и затолкали беднягу в полицейский фургон, набитый возбужденными парнями, устроившими драку во время разгульного мальчишника. Марджи, Пухлый Рон и Сьюзи поехали в полицейский участок вызволять его, и все пьяные парни слышали, как двое спортсменов дружно объясняют Рону, что между ними ничего нет, они просто участвовали в состязании по бодибилдингу и выиграли телевизор с плоским экраном. Жених с остекленевшим взглядом – Марджи с трудом представляла себе, как тот на следующий день будет стоять у алтаря, – сильно расчувствовался и, схватив Рона за руку, бормотал: «Она тебя не обманывает, приятель. Она тебя любит. Она дала тебе торжественную клятву. Она твоя жена, дружище! Просто она немножко занималась бодибилдингом – вполне невинное занятие. И прикинь, как здорово: теперь у вас есть телевизор с плоским экраном». А в это время остальные парни наперебой просили у Сьюзи номер телефона, предлагая помериться с ней силами в армрестлинге.

Представляете, что подумали о них в полицейском участке Гласс-Бэй? Наверняка там еще долго будут вспоминать вчерашний вечер.

А потом они с Роном в молчании плыли на лодке к острову. Рон прижимал к глазу пакет со льдом, а Марджи держала руль, глядя на звезды и думая о том, как странно устроен этот мир.

Когда они подплывали к пристани, Рон на миг убрал пакет со льдом и спросил:

– Ты знала, что наша дочь – лесбиянка?

Усмехнувшись, Марджи ответила:

– Да, знала. На прошлой неделе она познакомила меня со своей подружкой, привела ее на обед. Одри – славная девушка.

Муж произнес только:

– О-о! – И вновь приложил лед к глазу.

А сейчас Рон барабанит пальцами по кухонному столу и нервно предлагает:

– Если хочешь, можем поехать в Италию. Только вдвоем: ты и я. Устроим себе второй медовый месяц!

Марджи отворачивается от раковины и смотрит на Рона. Внезапно с глаз ее словно бы спала пелена, и она ясно видит его, наверное, впервые в жизни – неуверенный в себе седеющий мужчина средних лет, втайне опасающийся, что он уже не такой крутой или классный, как ему хотелось бы. Человек, который делает вид, что его не интересует мнение других людей, хотя на самом деле интересует, и даже очень. Мужчина, презирающий себя настолько, что, желая самоутвердиться, ежедневно обрушивает на жену поток злобных насмешек. Как это, в сущности, мелко.

Ну и сама она тоже хороша. Это надо же было быть такой дурой! Нет бы просто сказать: «Не смей разговаривать со мной в таком тоне!» Это им обоим только пошло бы на пользу.

Маргарет садится напротив Рона и говорит:

– Меня не очень интересует поездка в Европу. Меня больше привлекает Австралия. Всегда мечтала проехать по равнине Налларбор.

– Я не против. Можно арендовать джип…

– Нет, я хотела бы провести отпуск одна. Уехать на пару месяцев.

– Вот, значит, как! – Его лицо кривится от обиды. – Ладно.

– Мне кажется, нам будет полезно отдохнуть друг от друга. Нет, я не имею в виду раздельное проживание или что-то в этом роде. Просто устроим перерыв. Сейчас, когда мы собираемся прикрыть бизнес, основанный на тайне младенца Манро, как раз подходящее время. А потом мы подумаем, что делать дальше.

– Вот, значит, как! – снова восклицает Рон. – Ладно. Угу. Это хорошая мысль.

Марджи вдруг становится не по себе.

– Надо позвонить Кэллуму, – говорит она. – И узнать, как там Грейс.

Ей так хочется протянуть руку и похлопать мужа по плечу, но ее новое сильное тело не двигается. И немного погодя Маргарет решительно встает и подходит к телефону, а Рон остается на месте, беспомощно рассматривая свои ладони.

Может быть, она позвонит ему из какого-нибудь захолустного городка и скажет: «Приезжай, я жду тебя».

А может быть, и не позвонит. Она действительно понятия не имеет, что будет дальше.

Глава 53

Рассказ Розы прерывается на то время, пока они перемещаются в гостиную и Роза удобно устраивается на диване. Софи подкладывает ей под спину подушки, и Роза говорит, что ей очень удобно.

Софи в ужасе от откровений гостьи. Роза кажется ей слишком чистой и беззащитной, чтобы даже произнести слово «изнасилование».

– Это ужасно, – Софи неловко прикасается к худому плечу Розы, – то, что с вами случилось.

– О, милая, все нормально, это было очень давно, – безмятежно отвечает старушка. – Не надо переживать. Ты прямо совсем как Вероника. Она от возмущения готова была разбить одну из красивых чашек Лауры – мы с трудом удержали ее. Моя правнучка очень разволновалась. Не могла понять, почему я сразу же не обратилась в полицию. Но сейчас другое время. Вы, современные девушки, гораздо лучше информированы и уверены в себе, что, конечно, хорошо. Проблема была в том, что я действительно считала себя преступницей. – Роза похлопывает Софи по руке, как будто успокаивать нужно ее, и говорит: – Ах, милая! Я же принесла фотографию. Она в моей сумке, на кухне.

Софи вскакивает и идет на кухню, замечая, как легко она движется по сравнению с Розой.

На старом снимке запечатлены Конни и Роза с матерью, все три в шляпках и перчатках по случаю поездки в город. Они идут по улице, размахивая руками. Обе девушки смеются и смотрят на мать. Роза поясняет:

– В то время были так называемые уличные фотографы, которые незаметно снимали прохожих. Потом они показывали карточку, и человек мог пойти в мастерскую на Джордж-стрит и по желанию купить ее. Маме стало жалко фотографа, и мы приобрели этот снимок. Это было за несколько недель до того, как она заболела.

– Вы были настоящей красавицей. – Софи смотрит на смеющееся лицо юной Розы. – Право, вы в юности были очень похожи на Грейс, но даже не догадывались, насколько красивы.

– О, я бывала и тщеславной! – возражает Роза. – Взгляни на мои длинные волосы. В то время в моде были короткие стрижки, но я так гордилась своими длинными белокурыми волосами, что отказывалась стричься! – Она гладит лицо матери согнутым пальцем, испещренным пигментными пятнами. – Это то самое пальто, которое мама оставила в поезде. Оно было темно-синего цвета, из хорошей шерсти. – По ее морщинистой щеке сбегает слеза. – Ах, мамочка, глупенькая моя.

Глядя на фотографию беззаботной четырнадцатилетней Розы и думая об ужасных вещах, которые вот-вот должны были с ней произойти, Софи чувствует, что глаза у нее начинает щипать. Она хотела бы вернуться назад во времени и защитить их с Конни. Подвести сестренок к банкомату и снять столько денег, сколько нужно. Купить их маме по кредитной карте новое пальто и отвести ее к врачу. А потом отправиться в универмаг и приобрести целый рулон этого несчастного бирюзового крепдешина. И наконец, врезать Мистеру Яйцеголовому по физиономии и предъявить ему обвинение в сексуальном домогательстве, пока он не успел еще даже и пальцем тронуть Розу.

– Ладно, – говорит Роза. – Продолжу свое повествование. Конни любила повторять, что нет ничего хуже, чем когда рассказчик отклоняется от темы.

* * *

Итак, буквально пару дней спустя Мистера Яйцеголового перевели в другой отдел, а еще через несколько недель я вдруг начала засыпать за прилавком после обеда.

Мне было пятнадцать, я была католичкой, и я забеременела. По тем временам это был страшный скандал, милая. Просто невероятный позор. Я с ужасом думала о том, что сделает со мной отец, когда обо всем узнает. Я представляла себе, как он спокойно берет Библию и забивает меня ею до смерти.

Ну, Конни в конце концов догадалась, и я ей во всем призналась. Помню, как мы сидели на берегу возле Салтана-Рокс. У Конни в руках была палка, которой она тыкала в песок. Пока я рассказывала ей свою историю, она все сильней вонзала палку в песок. В конце концов палка сломалась, и Конни с силой швырнула ее в воду. Потом сестра обняла меня. Поспешно и горячо. В нашей семье не было принято нежничать, так что это дорогого стоило. Это означало, что Конни вовсе не считает меня грязной воровкой, заслуживающей наказания. Потом она подняла другую палку и снова принялась делать дырки в песке, но на этот раз ровными рядами, и я поняла, что она пытается придумать выход. Помню, как с облегчением закрыла глаза, потому что теперь это была проблема Конни. Я полностью переложила ответственность на сестру. А потому не имею права жаловаться.

В то время, если незамужняя девушка-католичка беременела, обычно поступали так: отсылали ее куда-нибудь подальше в деревню, где она потихоньку рожала ребенка, которого вскоре отдавали в приемную семью. Однако Конни это не устраивало. Она решила, что мы оставим младенца себе. Честно говоря, ребенок интересовал сестру больше, чем меня. Конни, конечно, тоже горевала по маме, и я думаю, она хотела найти утешение в заботах о новорожденном. К тому же сестра решила спасти мою репутацию, что в наше время звучит смешно, но она не хотела, чтобы в Гласс-Бэй меня называли подержанным товаром. Конни полагала, что я смогу еще встретить приличного молодого человека и выйти замуж. Помню, как она долго ходила взад-вперед по берегу, тыча палкой в песок, а потом наконец вернулась ко мне и с ликующим видом объявила: «У Элис и Джека Манро скоро родится ребенок».

Я сказала: «Прекрасно, у наших мифических квартирантов родится ребенок, а что потом? Что с ними случится?»

Она ответила: «Они исчезнут! Раз – и все! Мы даже не станем выдумывать объяснение. Элис и Джек просто бесследно исчезнут, как экипаж и пассажиры „Марии Целесты“. Это идеальный вариант. Просто идеальный».

Понимаешь, сестра питала страсть к неразгаданным тайнам, и история про «Марию Целесту» была одной из ее любимых. Конни считала, что таким образом мы одним махом разрешим все свои проблемы. Во-первых, сможем оставить себе ребенка; во-вторых, спасем мою репутацию; а в-третьих, привлечем внимание к острову Скрибли-Гам. «Стоит людям только почуять сенсацию, и они захотят приехать сюда, – говорила она. – А мы заранее подготовимся и будем ждать их с чаем и булочками. Вкусными, воздушными булочками, которые просто тают во рту! И постепенно переманим сюда тех, кто обычно отдыхает на Банксии».

Признаться, я подумала, что сестра шутит или у нее временное помутнение рассудка, но она в тот же день объявила отцу, что Элис Манро в положении. Он ответил: «Ну, нам это без разницы, лишь бы за аренду вовремя платили». Конни сказала: «Знаешь, папа, по-моему, дела у них плохи, как бы не сбежали наши жильцы. Надо держать ухо востро». А через некоторое время вдруг говорит: «Я пообещала Манро, что, если с ними что-то случится, мы позаботимся о ребенке». Отец был очень недоволен: «Кто тебя, черт побери, за язык тянул?» А Конни в ответ: «Я поступила как добрая самаритянка, папочка. Разве не этому нас учит Библия?» Ну, он и заткнулся.

Я не представляла, как мы скроем от отца мою беременность, но Конни была уверена, что он даже не заметит. Она сказала, что отец давно уже на нас не смотрит. У меня лично в голове не укладывалось, как можно не заметить, что твоя дочь на сносях, но сестра оказалась права. Живот у меня был небольшой, и я просто носила свободную одежду. Оглядываясь назад, я думаю, что бедный папа после ранения вообще почти ничего не видел. Вот почему он редко выходил из дому.

А может быть, он все же заметил, но просто не желал знать. Может быть, он все прекрасно понимал? Трудно сказать!

Разумеется, на четвертом месяце беременности мне пришлось оставить работу. Дамы в универмаге были такие ушлые. К счастью, Конни устроилась уборщицей в офис, и следующие полгода она занималась тем, что преобразовывала жилище деда в дом Элис и Джека. Она повесила в шкаф пару маминых платьев. Ей удалось бесплатно раздобыть детскую кроватку в Армии спасения. Конни составила четкую программу и действовала целенаправленно. Думаю, она получала от этого удовольствие. Помню, как сестра была возбуждена в тот день, когда ее осенила идея о не до конца разгаданном кроссворде. Ну а я почти не обращала на это внимания. В то время я пребывала в странном состоянии. Происшествие с Мистером Яйцеголовым совершенно выбило меня из колеи. Я часами удила рыбу, стараясь ни о чем не думать. Честно говоря, я не верила, что наша затея увенчается успехом. И боялась, что мы обе попадем в тюрьму.

Конечно, мы задумывались о том, кто будет принимать роды и где взять свидетельство о рождении. Обратиться в больницу было рискованно, и Конни подумывала рассказать обо всем одной знакомой акушерке, но, с другой стороны, не хотела доверять нашу тайну посторонним. В конечном счете судьба просто не оставила нам выбора: схватки начались у меня на три недели раньше срока. Был один из бурных штормовых дней в середине зимы. Конни отвезла меня на лодке к дому деда. Вода была неспокойной, и я с ума сходила от страха. Мы зашли внутрь, и через полчаса я родила Энигму, прямо на кухонном полу. Ребенка принимала Конни. Она перерезала пуповину старыми кухонными ножницами нашей бабки. Руки у нее были скользкие, и она так сильно тряслась, что порезалась. Так что на кухонном полу осталась ее кровь, ну и частично моя. Помню, как сестра стояла на коленях, держа новорожденную Энигму. По лицу ее струились слезы, а из руки капала кровь. Она сразу же полюбила малышку. У меня ушло на это гораздо больше времени. На самом деле я должна признаться, дорогая Софи, что в течение первых нескольких месяцев буквально с трудом выносила собственную дочь. Я боялась даже смотреть на Энигму: а вдруг она похожа на своего отца? Только ни в коем случае не говори ей об этом, ладно? Мне и до сих пор иногда кажется, что у нее немного яйцевидная голова. В тот день мы с сестрой обе плакали: Конни от радости, а я – от тоски по маме.

Ну вот, мы помыли ребенка, завернули его в пеленки и отнесли домой, к папе. Мы рассказали ему историю о том, как зашли на чай к Элис и Джеку и обнаружили брошенную девочку. Мы проверяли, насколько он поверит в нашу выдумку, и, представь, отец заглотнул все целиком – крючок, леску и грузило. Сначала он сказал, что мы должны отвезти младенца в больницу Гласс-Бэй, пусть там ему подыщут приемных родителей, но Конни все повторяла: «Мы обещали Элис, папочка». А потом произошло нечто удивительное. Конни дала ему подержать Энигму, и выражение его лица вдруг смягчилось, он расплылся в улыбке со словами: «Что ж, если она не станет будить меня по ночам, я не возражаю…» – и отдал ребенка обратно.

На следующее утро сестра сказала мне: «Ну же, Роза, решай. Это твоя последняя возможность передумать». Как будто идея принадлежала мне! И она пошла в полицейский участок и заявила, что мы обнаружили брошенного младенца. Потом из газеты прислали Джимми, который должен был описать эту историю, и, как ни странно, мы с Конни постепенно начали верить в нее. Элис и Джек казались мне более реальными, чем Мистер Яйцеголовый, нашептывающий мне на ухо всякие гадости. Конни оказалась права. На следующий день после появления в газете статьи на остров прибыл катер, заполненный падкой до сенсаций публикой. А мы ждали приезжих с подносом свежеиспеченных булочек по два пенса и чашкой чая за полпенса.

Конни рассказала Джимми правду только после того, как муж вернулся с войны, и он пришел в ярость. Тайна младенца Манро была историей, с которой началась его карьера, и бедняга пришел в ужас оттого, что это оказалось мистификацией. Он долго не мог простить жену. Именно тогда Конни решила ничего не говорить Энигме вплоть до ее сорокалетия. Думаю, когда она поняла, что задела чувства Джимми, это ее потрясло. Людям не нравится, когда их дурачат, верно? Особенно мужчинам. Мужчины так серьезно себя воспринимают. Конни считала, что к сорока годам Энигма станет достаточно зрелой, чтобы адекватно воспринять новость. А по-моему, так девочке очень нравилось быть знаменитостью.

Шли годы, и я стала подумывать, а не признаться ли нам во всем? Мне хотелось, чтобы Энигма узнала, что я ее мать. Но на самом деле она была скорее дочерью Конни, чем моей, в особенности в первые несколько месяцев после рождения, когда я была немного не в себе. Я почти не дотрагивалась до нее. Ее растила в основном Конни. Я была для Энигмы как старшая сестра. Помню, я обижалась, когда Энигма спрашивала Конни, может ли она называть ее мамой. Но что мне было делать? Конни, считай, действительно была ее мамой. Одна я бы ни за что не справилась с воспитанием девочки. И поскольку Конни и Джимми не могли иметь собственных детей, а сестра очень их хотела, я не могла считать Энигму только своей.

Вдобавок, к тому времени тайна младенца Манро превратилась в успешный бизнес. Когда в сороковом умер папа, мы уже зарабатывали такие деньги, о каких прежде не могли и мечтать. Стоило Конни только заподозрить, что интерес к младенцу Манро начинает угасать, как она мигом придумывала что-то новое, и люди опять говорили о тайне. После войны Конни написала все те письма от Элис к Джеку, сделав вид, что нашла их в жестяной банке под кроватью. Скажу по секрету, Софи, в этих письмах сестра описала свои собственные переживания – в то время у них с Джимми была черная полоса. Так вот, а Джимми сел и написал то прекрасное любовное письмо от Джека к Элис. Читая его, Конни плакала. Ты же читала его, верно? О, наш Джимми мог быть романтиком, когда хотел! Потом, уже в семидесятые, когда наши доходы заметно снизились, Конни, прочитав «Женщину-евнуха», решила, что Элис была эмоционально подавлена. За два дня она сочинила «дневник» Элис и подстроила так, чтобы Марджи «нашла» его под половицами. Помню, как Джимми говорил: «Никто не клюнет на эту чепуху! Сколько еще исторических документов может быть спрятано в маленьком домике?» Но представь, этот дневник вызвал настоящую сенсацию, поскольку намекал, что Элис, возможно, убила Джека, что очень понравилось феминисткам! После этого мы сошлись на том, что «открытий» больше быть не может.

Знаешь, я столько раз испытывала сильное желание рассказать всем правду, но Конни была упряма, как… Снова телефон, Софи? Да, конечно, ответь. Я уже закончила свою историю.

Глава 54

– Ну наконец-то. Все утро пытаюсь до тебя дозвониться.

– Извини, заспалась. Вчера слишком много выпила.

– Я тоже. Глинтвейн был…

– Да, конечно, он был…

– Угу.

– Ну что ж.

– Так вот…

– Как себя чувствует Грейс?

– В физическом смысле она в порядке. Но сегодня я беседовал с врачом, и тот считает, что у Грейс послеродовая депрессия.

– О господи! Да неужели? Черт, а ведь я могла бы и догадаться. У одной моей подруги было такое. В последнее время я упускаю очевидные вещи. Боже, надеюсь, ты не думаешь, что она сделала это умышленно?

– Кто его знает. Все может быть. Грейс уверяет, что это несчастный случай, но я что-то сомневаюсь. Она обычно очень осторожна с едой. Надо было мне догадаться про депрессию. Между прочим, мне это приходило в голову, но все наперебой уверяли меня, что жена в порядке. Почему-то все твердили про эти благодарственные открытки, которые Грейс сделала сама, и повторяли, что женщина в депрессии на такое не способна. Не то чтобы она весь день плакала. Во всяком случае, не при мне. Но я понимал: что-то не так. Мне следовало… так или иначе, теперь ей оказывают квалифицированную помощь. Но я звоню не по этому поводу. Я хотел сказать насчет вчерашнего вечера…

– О нет! Не говори ничего! Пожалуйста, не надо ничего говорить. Просто сделаем вид, что ничего не случилось. Во всем виноват глинтвейн. Даже не думай об этом! Это не важно. Особенно сейчас.

– Это очень даже важно. Я хотел извиниться перед тобой за то, что оттолкнул тебя, и хотел сказать, что…

– Ничего страшного! И пожалуйста, давай закроем эту тему.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто это ничего для меня не значит. И что все дело только в глинтвейне. Хотя, конечно, и в глинтвейне тоже. О господи, я не это имел в виду!

– Лучше просто молчи.

– Дело в том, что я действительно люблю Грейс.

– Конечно любишь. Прошу тебя, перестань.

– И никогда бы не стал ей изменять.

– Вот и прекрасно!

– Подожди, Софи! Я вот что хотел сказать: если бы я встретился с тобой раньше, ну, еще до Грейс, то, знаешь, это было бы на всю жизнь. Звучит как банальная чушь, но я серьезно. Просто хочу, чтобы ты знала: ты для меня не пустое место и повернись жизнь по-другому, тогда все… было бы по-другому. Господи Исусе, ну и бред я несу!

– Прошу тебя, перестань.

– Ладно, но ты понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю. Спасибо.

– Прости меня.

– Тебе не за что извиняться.

– Думаешь?

– Уверена.

– Эй, ты там смеешься или плачешь?

– И то и другое.

– О-о…

– Давай никогда больше не будем об этом говорить. Ладно, Кэллум? Ни слова. И даже ни одного многозначительного взгляда. Взгляда особенно. Хорошо? Обещаешь?

– Хорошо. Никаких многозначительных взглядов. Обещаю.

– Передавай привет Грейс.

– Непременно.

Глава 55

Грейс сидит рядом с матерью в больничной палате, глядя на столик на колесиках: какая-то женщина с кислым лицом только что привезла ей ланч. Кэллум поехал домой, чтобы сменить Веронику и Одри, которые всю ночь просидели с Джейком. Врач сказал, что ближе к вечеру он может вернуться и забрать жену.

Грейс познабливает, и все происходящее кажется ей каким-то нереальным. У нее до сих пор саднит в горле, как будто кто-то пытался задушить ее. К тому же болит нога, в том месте, где мать вколола ей эпипен. Грейс не позволяет себе думать о том, что случилось вчера. Она просто наслаждается тем, что кислород беспрепятственно поступает в легкие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Лаура снимает с блюда алюминиевую крышку и с отвращением морщит нос:

– Фу, как можно таким кормить больных? Что за бардак тут у них творится? Только взгляни на этот сэндвич. Несвежий хлеб. Отвратительно! Ты очень голодная? Может, лучше потерпишь до дому? Когда я разговаривала с Вероникой, она сказала, что морозильник у тебя забит едой. Одних только лазаний она насчитала одиннадцать штук.

– Это любимое блюдо Кэллума, – поясняет Грейс.

– Ты всегда, насколько мне помнится, была против полуфабрикатов. – Мать умолкает и тычет наманикюренным пальцем в сэндвич. – Признайся, ты умышленно съела вчера этот пирожок?

Грейс комкает в пальцах тонкое больничное одеяло и дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ей не хочется думать о том, что ее План провалился. Ей хочется просто наслаждаться дыханием.

– Обычно ты так осторожна, – говорит Лаура.

Грейс с усилием отвечает:

– Я позабыла, что в самосу положили орехи, потому что была расстроена.

– Расстроена, – повторяет Лаура. – И чем же ты была расстроена?

Грейс вместо ответа спрашивает:

– Помнишь, как однажды в детстве я на твоих глазах чуть не съела батончик с кунжутом?

Лаура улыбается, как будто услышала любимую шутку:

– Конечно помню. В тринадцать лет ты была строптивой.

– Я думала, ты дашь мне умереть.

– Я поняла, что ты блефуешь.

– Но я тогда правда решила, что ты позволишь мне умереть.

– О-о… – Лаура закатывает глаза. – Получается, я нанесла тебе психологическую травму? Ты это хочешь сказать? Знаешь, после того как твой отец нас бросил, у меня была нелегкая жизнь. Хорошо Марджи быть идеальной мамочкой. У нее имелся муж!

– Ага, дядюшка Рон, супруг всем на зависть! – говорит Грейс своим обычным голосом. Она чувствует прилив сил.

– Так или иначе, муж не бросил ее, как меня. – Лаура критически изучает свои ногти и вынимает из сумки крем для рук. – Честно говоря, у меня не было ни малейших наклонностей к материнству, как у Марджи. В детстве она вечно играла в куклы, а я – с маминой косметикой. Грейс, мне очень жаль, но попадаются такие женщины, которые лишены материнского инстинкта. Во время путешествия я много думала и пришла к заключению, что просто не готова была стать матерью. И в общем-то, не особенно хотела рожать, это твой отец мечтал завести ребенка! Надеюсь, тебя мои откровения не слишком шокируют? Но, Грейс, это правда, и пора уже нам в нашей семье начать говорить правду. Так вот, потом, когда твой отец бросил нас ради той суки с роскошным бюстом, которая даже готовить толком не умела, я ничего не стала делать, а просто плыла по течению. Много лет я чувствовала себя несчастной. Господи, это же кому сказать: я полжизни горевала и убивалась по дантисту! Меня вдруг осенило, когда я в Лувре смотрела на «Мону Лизу». Это было настоящее прозрение. Знаешь, есть что-то в этой ее проницательной ухмылочке. Наверняка думает: «Ясное дело, все мужики сволочи и подонки, а нам, женщинам, надо просто собраться с духом и быть счастливыми». Я решила, что мне нужно коренным образом изменить свою жизнь. Собираюсь начать с химического пилинга, потому что моя кожа просто ужасна, правда?

– Вот она, волшебная сила искусства! Значит, когда ты разглядывала «Мону Лизу», на тебя внезапно снизошло озарение и ты решила сделать химический пилинг?

Грейс смеется. Ей кажется, будто она впервые после долгого перерыва глотнула шампанского и в крови ее бродят пузырьки.

– А что такого? Эта процедура поможет мне вновь обрести уверенность в своей внешности. Хочу начать с внешнего, а потом заняться внутренним миром. Я собираюсь также записаться в университет и прослушать какой-нибудь курс. Например, по истории искусства. Или что-нибудь про керамику. Между прочим, ты не единственная в нашей семье обладаешь художественными наклонностями. И уж определенно талант достался тебе не от отца! А еще я попытаюсь стать хорошей бабушкой для Джейка. Не милой хлопотливой бабулей, а увлеченной, разносторонней и модно одетой бабушкой. Я буду водить внука по музеям и все такое. Разумеется, когда он подрастет. Не теперь. Боюсь, сейчас я не смогу быть тебе особенно полезной. Честно говоря, младенцы внушают мне ужас.

«И мне тоже», – думает Грейс.

– Но Марджи, конечно же, тебе поможет. – Лаура заканчивает втирать в руки крем и предлагает тюбик дочери, но та отказывается. Потом она собирается с духом и спрашивает: – Так что тебя беспокоит, Грейс? Тебе трудно управляться с Джейком? Один из врачей сказал Кэллуму, что у тебя якобы послеродовая депрессия. Послушай, если не хочешь обсуждать это со мной, то и не надо. Лучше сходить к грамотному психотерапевту. Можешь все рассказать ему. Или ей. Наверное, лучше выбрать врача-женщину, как ты думаешь?

Грейс отвечает:

– А я и не знала, что ты носишь с собой эпипан. Кэллум говорит, ты очень ловко и уверенно сделала укол.

– Когда ты была маленькой, я практиковалась на бананах. При одной лишь мысли об уколе меня кидало в дрожь. Но это оказалось совсем не сложно, любой дурак освоит. Тебе следовало носить шприц в сумке! Но с другой стороны, если ты собиралась себя убить, тогда понятно.

Лаура слегка меняется в лице, и Грейс замечает над верхней губой матери тонкие морщинки. Это поневоле трогает ее.

Лаура спрашивает:

– Ты ведь не попытаешься снова сделать это?

– Говорю тебе, я просто позабыла, что в самосу положили грецкие орехи, – упорствует Грейс.

– Правда?

– Правда.

Лаура снова смотрит на свои ногти и заявляет:

– Грейс, когда тебе было тринадцать, я не позволила бы тебе убить себя. Я тогда держала наготове булочку, чтобы в случае чего бросить ее и выбить из твоей руки батончик с кунжутом. Клянусь, я бы спасла тебя.

– О-о, – произносит Грейс хриплым голосом.

– Я понимаю, что никогда не стала бы «матерью года», и знаю за собой несколько глупых ошибок, но ты моя дочь. Боже правый, я тогда умерла бы за тебя. – (Теперь уже Грейс изучает свои ногти.) – И не только тогда, но и сейчас тоже. Вот ведь какая штука.

Грейс поднимает взгляд и встречается глазами с матерью. Лаура смущенно улыбается, всматриваясь в лицо дочери:

– По-моему, тебе надо немного подкорректировать брови. Можно попросить Марджи посидеть днем с Джейком, а мы вместе сходим в косметический салон. Как тебе идея?

– Это было бы неплохо.

«Это было бы просто ужасно!» Грейс ненавидит косметические салоны, они вызывают у нее клаустрофобию, но все же сама идея недурна.

Они умолкают. Грейс смотрит, как мать теребит красный камень на своем кулоне и со знакомым выражением презрения и одновременно неловкости оглядывает палату. Она представляет себе, как молодая Лаура, ровесница ее нынешней, сидит в одиночестве на кухне и, наморщив лоб от напряжения, вонзает шприц в банан. Грейс дышит: вдох, выдох, вдох, выдох. Она вдыхает кислород и расправляет грудь. На подоконнике стоит ваза с цветами того же оттенка, что и новый джемпер тети Розы. Ей хочется нарисовать их и обсудить с Розой, как получить нужный оттенок цвета. А еще Грейс с удовольствием бы выпила чашку чая. Она предвкушает, как дома примет душ и вымоет голову.

Она все дышит полной грудью, и в такт дыханию в голове у нее чуть слышно звучит: «Может быть, все будет хорошо».

Габлет Макдаблет вернулся с Луны и узнал, что мама сделала себе химический пилинг и теперь у нее красное шелушащееся лицо.

– Ах, Габлет, – грустно сказала мама, – ну зачем ты убежал на Луну? Глупыш, неужели ты не знал, что я буду по тебе скучать?

Габлет лишь улыбнулся ей загадочной улыбкой Моны Лизы, потому что он и впрямь этого не знал.

– Ты сегодня какая-то хмурая, Софи, – собираясь уходить и заворачиваясь в новую шаль, говорит Роза.

– Наверное, вчера перебрала глинтвейна, и теперь у меня похмелье, – отвечает Софи. – И еще я ужасно выгляжу из-за этого противного герпеса.

– Ах, перестань, скоро все пройдет, – утешает ее Роза. – Ты такая хорошенькая.

Софи недоверчиво мычит, как надутый подросток.

– Нет, правда. Ой, знаешь, я все время забываю тебе сказать одну вещь! На днях я думала о тебе и о том, что сейчас ты, так сказать, пребываешь в активном поиске. И представляешь, что я вспомнила? Однажды Конни сказала мне, что нашла для тебя идеального мужчину. Чертовски обидно, что я не могу вспомнить, о ком именно тогда шла речь, хотя помню, что согласилась с ней, правда чувствовала себя предательницей по отношению к Томасу.

– Это был Рик? – Софи дотрагивается до герпеса. – Или, может быть, Иен?

– Нет, абсолютно точно кто-то другой. Но вот кто именно, я действительно вспомнить не могу. Конни почему-то была уверена, будто вы с этим человеком родственные души! Удивительно, правда?

Но Софи уже ничему не удивляется. И вообще, мысль о знакомстве с каким-то новым мужчиной сейчас, когда сердце ее разбито и она по-прежнему страдает по Кэллуму, кажется нелепой и бессмысленной.

– Его имя так и вертится у меня на языке! Как вспомню, сразу же позвоню тебе, – говорит Роза. – Разумеется, еще не факт, что этот парень тебе понравится!

Роза целует ее в щеку, и Софи чувствует запах пудры.

– Спасибо, что рассказали мне историю про Элис и Джека.

– Не за что, дорогая.

Глава 56

В первый уик-энд после вечера Годовщины Кэллум везет Грейс посмотреть их дом в горах. Они не были там уже несколько месяцев, и он надеется, что их ждет приятный сюрприз. Прораб уверяет, что заказчики придут в восхищение, увидев, как далеко продвинулось строительство, но разве можно верить этому типу. Иногда Кэллуму в глубине души хочется огреть прораба поленом, чтобы с его головы слетел щеголеватый оранжевый шлем.

Джейк сидит сзади в детском кресле и что-то лепечет. На этой неделе он открыл для себя собственный голос – удивительную игрушку, способную издавать целый спектр интересных звуков. Когда Джейк лепечет, он сосредоточенно прищуривает глаза: точно такое же выражение появляется на лице Грейс, когда ей мешают работать над книгой про Габлета. От этого сердце Кэллума сжимается.

Сейчас они с Грейс очень осторожничают друг с другом. Оба вежливы почти до смешного, но Кэллум не может расслабиться, потому что перестал доверять самому себе. Он ужасается самому себе. Он считал себя выше тех порочных, пустых мужчин, которые всего несколько месяцев спустя после рождения первенца напиваются и целуют другую женщину. Он считал себя более сложным существом. Мало того что Кэллум перебрал глинтвейна, так он еще едва не пустился во все тяжкие, прикидывая тогда на вечере: Куда нам пойти? К ней домой? Прямо сейчас? Он хотел переспать с Софи. Он по-прежнему этого хочет. Он мечтает разговаривать с Софи, слушать диски вместе с Софи, танцевать с Софи, заниматься с ней любовью, поддразнивать ее… О господи! Вот сейчас он едет в машине, с женой и сыном, и при этом мечтает о другой женщине. Но он же не собирается бросать Грейс. Нет? Ну конечно не собирается! Подобный вариант даже не рассматривается. Все эти порочные мысли о Софи не имеют никакого отношения к его безнадежной, обезоруживающей любви к Грейс. Но и от Софи он бы тоже не отказался. Боже, да он, выходит, банальный ловелас! Эта истина доходит до Кэллума, когда он ловит себя на жалостливой мысли: Грейс не понимает меня так, как Софи.

А он не понимает ее. Он больше не понимает свою жену. И затрудняется сказать, страдает она послеродовой депрессией или нет. Грейс считает, что нет. Она говорит, что врач, предположивший это, беседовал с ней от силы минут десять и толком ни в чем не разобрался. Грейс уверяет, что с ней все в порядке. Она улыбается мужу своей красивой улыбкой и говорит: «Не волнуйся».

Кэллуму никогда не забыть, какая паника охватила его, когда в вечер Годовщины она чуть не умерла. Сущий кошмар! Это было наказанием за то, что он поцеловал Софи. Лаура считает, будто бы Грейс съела самосу нарочно. Но Кэллум не знает, правда ли это, а напрямик не спрашивает, потому что боится в ответ услышать «да». И тогда ему придется задать следующий вопрос: «Но почему ты это сделала?» А что, если она скажет: «Потому что видела, как ты целуешься с Софи»? При одной мысли об этом у Кэллума кружится голова. Так что он предпочитает помалкивать. Он держится так, словно это и впрямь был несчастный случай, а врач даже не упоминал про послеродовую депрессию, словно они обычная женатая пара, и все хорошо, и они занимаются сексом, и по-прежнему прикасаются друг к другу, словно несколько недель назад Грейс не сказала: «Ты совсем меня не знаешь». Каждый день Кэллум разговаривает с ней фразами из какого-то сценария: «С добрым утром! Как ты спала? Положить ребенка в кроватку?» Да со служащим бензоколонки он и то беседует более естественно, чем с собственной женой.

Вот и сейчас Кэллум произносит одну из фраз заботливого мужа:

– Хочешь остановиться и выпить кофе, прежде чем ехать дальше?

– Нет, спасибо, не хочу, – отвечает Грейс. – Но если ты сам хочешь, тогда давай остановимся.

– Только если ты хочешь.

– Нет, пожалуй.

– Ну и я тоже не хочу.

Кэллум стискивает руль и устремляет взгляд вперед, на расстилающееся перед ними шоссе.

Глава 57

– Черт возьми, ну куда же подевался телефон? А, вот он, нашла. АЛЛО! СОФИ, ЭТО РОЗА! Я ХОТЕЛА СКАЗАТЬ, ЧТО ВСПОМНИЛА ИМЯ ТОГО ПАРНЯ, КОТОРОГО КОННИ ХОТЕЛА ТЕБЕ СОСВАТАТЬ. ЭТО ДРУГ КЭЛЛУМА, А ЗОВУТ ЕГО… Господи ты боже мой, никак опять эта дурацкая трубка разрядилась? АЛЛО! ДОРОГАЯ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?.. НЕ СЛЫШИТ…

Глава 58

Софи просыпается рано и идет в ванную, чтобы взглянуть на герпес. Болячка почти прошла, от нее осталось лишь маленькое пятнышко, как след бледно-розовой губной помады. Жаль, что она не может преодолеть это свое унизительное чувство к Кэллуму: так славно было бы просто дружить с ним, а на душе остался бы лишь крошечный, почти незаметный шрам.

Софи чистит зубы, обдумывая, какую шоковую терапию назначит себе для выработки отвращения к Кэллуму. Каждый раз, вспоминая о Кэллуме, она будет сильно щипать себя за руку повыше локтя. Она натренирует свое сознание, как крысу в лабиринте. Сегодня подходящий день для начала тренировок, потому что она сможет занять свой ум мыслями о новой жизни. Вчера в китайском ресторане они с матерью неожиданно придумали новый план по развитию карьеры Софи.

Дело было так. Гретель вспомнила о той мошеннице-медиуме, которую они встретили в корейской бане и которая вещала про ауру цвета жженого сахара.

«Ну какие могут быть положительные изменения в карьере, если ты, считай, и так уже достигла потолка?!» – недоумевала мать.

Софи согласилась: последние два года на службе все было очень гладко, и, хотя работа ей по-прежнему нравилась, она и впрямь достигла своего потолка, так что стремиться больше было уже не к чему. А потом… Потом Софи вдруг призналась матери, что всегда мечтала: однажды, когда у нее будут дети (ха!), она бросит работу и станет заниматься (в качестве фрилансера) чем-то совершенно другим, например проводить мастер-классы по дегустации вина или, быть может, консультировать тинейджеров или ожесточенных молодых преступников (красивых и небритых), – у нее ведь богатый опыт, в отделе кадров поневоле станешь психологом. А уж как бы ей хотелось снова играть на скрипке в струнном квартете, как это было в университете. Гретель заметила, что Софи не очень представляет себе, сколько свободного времени у нее будет с ребенком. И внесла предложение: почему бы Софи, учитывая, что у нее теперь есть собственный дом и ей не надо выплачивать ипотеку, просто-напросто не уволиться с работы и не начать прямо сейчас воплощать в жизнь некоторые – если не все – свои идеи?!

И теперь получается, что пророчество мошенницы-медиума сбылось: сегодня Софи сидит с блокнотом, обдумывая свой новый стиль жизни и удивляясь, почему прежде это никогда не приходило ей в голову. Наверняка это заинтересовало бы Кэллума, – при этой мысли Софи немедленно сильно щиплет себя за руку, отчего у нее на глазах выступают слезы. Она ставит компакт-диск с Евой Кассиди, вспоминает, что сказал Кэллум об этом альбоме, – и снова щиплет себя за руку. Похоже, способности к обучению у Софи ниже, чем у среднестатистической крысы.

Она стоит у раковины, наливая себе в чашку чай, когда вдруг видит на террасе незнакомца, который прижимается лицом к стеклу, вглядываясь в комнату. Софи в испуге отскакивает, пролив кипяток на руку и разбив чашку.

Дверь моментально распахивается, и всю кухню заполняет мужчина – высокий, худой и бледный.

– Извините, что напугал вас. Я думал, дома никого нет. Я не убийца с топором. Я друг Кэллума, хотя, разумеется, одно другому не мешает: Кэллум вполне мог подружиться и с маньяком, чисто теоретически. – Говоря все это, он берет Софи за руку и подставляет ее кисть под струю холодной воды. – О господи, надеюсь это не слишком серьезно! Наверное, я напугал вас до смерти. Это была ваша любимая чашка?

– Ничего страшного.

Софи улыбается, и мужчина улыбается в ответ. У него грустная, понимающая улыбка, как будто он знает, что жизнь к нему не слишком благосклонна, однако со своей стороны делает все возможное.

– Я Эд, – представляется незваный гость и вдруг переходит на «ты»: – А ты Софи. Мы были знакомы очень давно. Ты не помнишь меня?

И вдруг она со щемящим чувством узнает эту печальную улыбку.

– Эдди Рипл! – ахает Софи и, к собственному удивлению, отдернув из-под крана мокрую обожженную руку, встает на цыпочки и обнимает его за шею.

* * *

Грейс и Кэллум вместе застилают постель. Он говорит:

– Эд собирается зайти к Софи, чтобы узнать, не надо ли ей покрасить дом. Он думает, что вроде как знал ее раньше.

Грейс приподнимает матрас и засовывает под него край простыни. После вечера Годовщины Софи послала ей большой букет цветов, но они с тех пор еще не виделись. Странно, что Софи так и не зашла к ним. Странно также, что Кэллум вплоть до этого момента ни разу не упоминал про Софи. Грейс кажется, что тем вечером между ее мужем и соседкой что-то произошло, и от этого она чувствует себя виноватой, поскольку это она их подтолкнула. Эти двое сделались невольными марионетками в игре Грейс, которая решила уйти из жизни и отдать супруга другой женщине. Но они все-таки не деревянные куклы, у них есть собственные мозги, и они не должны были безоговорочно согласиться на чужой план, оправдывает себя Грейс.

Кэллум спрашивает:

– Помнишь, тетя Конни считала, что Эд и Софи будут хорошей парой?

– Правда? – спрашивает Грейс. – Не помню. О господи: Софи и Эд Рипл? Тетя Роза всегда говорила, что сваха из Конни никудышная.

– Уверен, Софи сама найдет себе подходящего человека, – произносит Кэллум.

Грейс поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Муж отводит глаза, притворяясь, что занят разглаживанием угла простыни.

Итак, она права. В тот вечер между ними действительно что-то произошло. Интересно, что именно? Просто поцелуй? Наверняка до постели дело не дошло! Куда бы они пошли? В дом тети Конни? Грейс представляет себе, как Кэллум целует Софи. Ей пришлось бы встать на цыпочки (это было бы очаровательно!), а он поглаживал бы рукой сзади ее белую шею. Когда Кэллум целуется, то всегда проделывает такой трюк – поглаживает ей шею большим пальцем, медленными и нежными круговыми движениями. Когда они еще только начали встречаться, у Грейс от этого возникало такое безумное желание, что подгибались колени. А Софи, что она стала бы делать? Сказала бы что-нибудь смешное и милое? Покраснела бы? Наверняка у нее тоже есть какое-нибудь свое ноу-хау. Вероятно, целуясь, Софи проделывает языком нечто необычное и изысканное. А вот у Грейс ничего такого фирменного нет. Она просто позволяет Кэллуму целовать себя и получает от этого удовольствие.

И тут ее осеняет. Наверное, Кэллум и Софи танцевали вместе. Ну конечно, они танцевали. Разве мог Кэллум устоять перед искушением потанцевать с настоящей живой женщиной вместо картонной куклы?

Грейс чувствует в груди неожиданную боль. Укол ревности. Она хотела, чтобы Софи вышла замуж за Кэллума, а теперь испытывает ревность при мысли о том, что они вместе танцевали. Грейс не противится этому чувству. Это намного лучше той кошмарной, тоскливой опустошенности – это нормальное человеческое чувство. В ее венах пульсирует настоящая горячая кровь.

Она говорит:

– Ты посмотри только на эту аккуратно застеленную кровать!

Кэллум заталкивает подушку в наволочку. Он тупо смотрит на постель и произносит с очаровательной нерешительностью:

– Ну и?..

– Тебе не кажется, что нам следует немного ее разворошить?

Кэллум роняет подушку и проворно опускает Грейс на ложе. Она смеется, когда муж начинает целовать ее, положив ладонь ей на затылок и просунув язык в рот. Она, должно быть, сошла с ума, когда собиралась отдать Кэллума другой женщине.

* * *

– Эдди Рипл! – восклицает Софи. – Ну надо же! Я не видела тебя, наверное, лет тридцать. Даже не верится, что мы такие старые и можем сказать: «Мы не виделись целых тридцать лет», да? Думали ли мы в детстве, что однажды станем такими старыми, но при этом все же останемся самими собой?!

Она сидит, приложив к руке завернутый в полотенце лед, а Эдди, наклонившись, выметает осколки разбитой чашки. Он поднимает на нее взгляд: все те же зеленые глаза мальчугана, который, бывало, сидел с ней на перемене под лестницей. Помидорка и Припадочный. Изгои. Тупицы. Два «тормоза».

Он говорит:

– В детстве кажется, что тридцать – это уже глубокая старость.

У него глубокий голос и неторопливая речь немногословного австралийского фермера, рассказывающего на телевидении про засуху. Софи чувствует, что ее голос, ее сердцебиение подстраиваются под его ритм. Рипл говорит как деревенский житель, и она вспоминает, что ведь именно таким Эдди и стал. Его родители переехали в Квинсленд, чтобы жить на ферме. Софи, имевшая весьма смутное представление о деревне, воображала, что он ездит в школу, где всего один учитель, на повозке, запряженной лошадью, а девочки там носят капоры, как в книге «Домик в прерии».

– Когда ты уехал, я скучала, – вдруг вспоминает Софи. Тот первый день в школе без Эдди напоминал ее первое самостоятельное путешествие за границу. Она одновременно ощущала себя невидимой и чересчур заметной. Она привыкла ложиться спать с тоскливым чувством, что завтра опять в школу. – Но знаешь что? Потом я перестала по тебе скучать и стала очень популярной.

– И как же это тебе удалось?

– Мой одиннадцатый день рождения принес мне неожиданный успех. Понимаешь, у нас был бассейн, и папа соорудил в нем чудесную горку. Я стала звездой первой величины. Девочки решили, что я очень мило краснею, а мальчики делали вид, что ничего не замечают. А ты по мне скучал?

– Пожалуй, нет, – подумав, говорит Эд с характерной для него обезоруживающей прямотой. – В Квинсленде все было по-другому. Мы ходили в школу босиком. А на большой перемене ловили в ручье раков. Мне казалось, я попал в другой мир, и ты перестала существовать, словно моя старая спальня, наша улица, весь штат Новый Южный Уэльс просто исчезли. А потом, тридцать лет спустя, я ужинаю в этом доме с родственниками Кэллума, и они вдруг принимаются рассказывать мне о некоей девушке по имени Софи, которая сильно краснеет. Я подумал: «Сколько может быть в Сиднее краснеющих Софи?» И тут вдруг все вернулось – эти разговоры под лестницей: я припомнил, как мы обсуждали с тобой, Софи Ханивел, экзистенциальные дилеммы, а заодно сочиняли кровожадные истории о том, как отомстим Бруно и всем прочим своим обидчикам. В общем, пока они говорили о тебе, я вспоминал былое, а потом Томас, которого ты бросила, вытащил твое фото: ты на нем взрослая и такая красивая.

– Спасибо. – Софи сдерживается, чтобы не покраснеть. – А у тебя по-прежнему бывает нервный тик, Эдди Рипл? Раз уж ты заговорил о том, что я краснею.

Он улыбается:

– Не так часто, как раньше, но если я сильно понервничаю, то случается. Теперь я почти не беспокоюсь на этот счет.

Софи спрашивает:

– Откуда ты знаешь Кэллума?

– Я познакомился с ним, когда переехал обратно в Сидней. Играл на саксофоне в его оркестре.

– Так это ты был на вечере Годовщины? Слушай, а ведь я видела тебя и еще подумала: «Кого-то мне этот парень напоминает!»

– Угу, я хотел подойти поздороваться, но сперва было некогда, а потом, когда случилось это несчастье с Грейс, решил, что лучше отложить все до следующего раза. А сегодня решил: схожу-ка я к ней и предложу свои услуги. Вдруг Софи надо покрасить дом?

– Так вот, значит, чем ты занимаешься – малярничаешь и играешь на саксофоне?

– Да, тем и другим понемногу. Я крашу дома, потому что пишу стихи, и я выяснил, что единственный способ для меня написать стихи – это выкрасить дом. Одно стихотворение на комнату. Малярные работы оплачиваются значительно лучше, чем поэзия. Проблема в том, что я крашу медленнее среднего маляра, так что моим клиентам приходится запастись терпением, но зато, скажу тебе без ложной скромности, качество работы – выше всяких похвал.

– А твои стихи публикуют?

– Ну да. Не то чтобы они попали в список бестселлеров. Откровенно говоря, их продвижением занимается моя мать. Она раздает стихи официанткам в кафе. А как ты? Где работаешь?

– Представляешь, я случайно стала начальником отдела кадров компании, производящей газонокосилки, – отвечает Софи. – А ты слышал, что наш бывший заклятый враг Бруно стал дипломированным бухгалтером, женился на одной из сестер-близняшек и работает в крупной юридической фирме? Между прочим, у меня был с ним двухнедельный роман.

– Правда? А ты помнишь Гэри Лочивича?

– Я почему-то всегда думала, что он станет парикмахером.

Эдди лукаво ухмыляется.

– Ты была права, – говорит он. – Гэри действительно стал парикмахером, и у меня был роман с ним.

Похоже, фея-крестная Софи немного ошиблась. И не важно, что хрустальная туфелька идеально подходит к ее маленькой ножке… Прекрасный Принц вовсе не разыскивает Принцессу.

* * *

Энигма, Роза, Марджи и Лаура собрались вместе, чтобы решить, как поступить с бизнесом Элис и Джека теперь, когда Роза «предала истину гласности». С тех пор как они сделали заявление для прессы, телефон непрерывно звонит. В качестве публичного извинения Марджи пожертвовала из их доходов крупную сумму на благотворительность. (Энигма полагает, что пожертвование излишне щедрое, но помалкивает.) Марджи также выдвинула идею предоставить Дом Элис и Джека для бесплатного проживания семьям с больными детьми или матерям-одиночкам, страдающим послеродовой депрессией, и предложение это вызвало всеобщий восторг. И хотя страшно подумать, что дом теперь, после всех этих лет, изменится самым кардинальным образом, Энигме приятно думать, что там будут жить симпатичные, благодарные люди.

И все бы ничего, но вот только некая дурацкая организация – под названием «Австралийский потребитель» или что-то вроде этого – выразила намерение поговорить с ними об их дезориентирующем и вводящем в заблуждение поведении. А это, по словам Рона, очень плохо: из-за откровенности Розы они попали в беду. К счастью, зять Энигмы разбирается в юриспруденции. Рон привлек каких-то серьезного вида молодых людей в темных костюмах, и они вместе обдумывают ситуацию, пытаются найти какую-нибудь лазейку. Так или иначе, хорошо, что Рону приходится этим заниматься: теперь он смог почувствовать собственную значимость. Все женщины выказывают свою заинтересованность и наперебой подбадривают Рона, когда он говорит об этом деле.

Разумеется, желающих взять у Энигмы интервью больше нет: она ведь уже не таинственный младенец Манро. Она никто. И ни за что ей теперь не попасть в шоу «Это твоя жизнь». Никогда не напечатают о ней статью в популярном женском журнале, и никто не попросит у нее фотографию с автографом. Она просто обыкновенная старая вдова, которая даже не очень хорошо играет в теннис. Для Энигмы это равносильно смерти.

– Роза беседует с очередным журналистом? – спрашивает Лаура.

– О-о, возможно, – отвечает Энигма. – Небось рассказывает сейчас всему миру, что я незаконнорожденный ребенок, дочь насильника с яйцевидной головой. Зачем нужно сообщать такие подробности? Какое это имеет отношение ко всему прочему? Теперь все будут смотреть на меня и прикидывать, какой формы моя голова! И прекрати фыркать, Лаура, это очень невоспитанно. Между прочим, это ты виновата в том, что разразилась катастрофа: все началось с появления твоего ужасного друга! Я с самого начала говорила, что этот тип мошенник, но кто мог подумать, что он любовник моей дочери! Ах, люди теперь так разочарованы, узнав, что никакой тайны на самом деле не было! Так разочарованы! Подумала об этом Роза, прежде чем начать все выбалтывать, а? Марджи, а ты-то чего хихикаешь? Чему так радуешься? Ты похожа на кошку, съевшую сметану. – Энигма кипит от раздражения. Никто ей не сочувствует.

– Думаю, дело как раз в том, что она перестала есть сметану, – говорит Лаура.

Марджи радостно смеется в ответ:

– Ты просто завидуешь. Я теперь почти такая же стройная, как и ты.

– Ну, на самом деле я думаю, что ты в гораздо лучшей форме, чем я, – отвечает Лаура. – Вон какая красота!

– Это называется трехглавые мышцы, – объясняет Марджи. – Я могу отжиматься на руках.

В комнату возвращается Роза – еще одна женщина, похожая на кошку, съевшую сметану. У нее новая изысканная стрижка. Она до сих пор красива, и от этого Энигма испытывает давно забытые смешанные чувства: смесь ревности, обиды и гордости. Когда она в свое время узнала, что Роза ее родная мама, то подумала: «У меня красивая мать, и, может быть, я тоже красива?» Однако никто из знавших правду ни разу не говорил, что Энигма похожа на Розу. Ну скажите, разве это правильно? Дочери должны быть красивее матерей! Но Энигма в глубине души знала, что она никогда не будет такой очаровательной, как Роза. Вероятно, уродилась в отца. В насильника! Какая вопиющая несправедливость! В ее жилах течет дурная кровь. Энигма ненавидела отца за то, что он сделал с Розой, – тайной, сильной ненавистью, от которой кружилась голова.

Роза говорит:

– Извините. Очередной журналист. Да, Энигма, чуть не забыла: утром звонила девушка с Девятого канала и интересовалась, не согласимся ли мы с тобой дать интервью Рею Мартину. Я ответила, что определенно не хочу идти на телевидение – мол, большое спасибо, – но пообещала спросить у тебя.

Энигма едва не проливает чай.

– Господи, Роза, ну конечно я согласна! Это же уникальная возможность представить факты в правильном свете!

Надо заранее позаботиться о прическе и макияже! Подумать только, Энигма попадет на телевидение! К жакету ей пришпилят крошечный микрофон. Рей Мартин будет смотреть на нее добрыми внимательными глазами и задавать вопросы. Да приятельницы из теннисного клуба просто обзавидуются.

Роза добавляет:

– Я так и знала, что ты не подведешь Девятый канал.

Энигма замечает, что Роза подмигивает Лауре и Марджи, но не обращает на это внимания: главное, она наконец-то попадет на телевидение!

* * *

Софи с Эдом сидят в гостиной и обсуждают, в какой колер лучше покрасить стены. Он рекомендует ей серо-зеленый (цвет утиного яйца), и тут Софи вдруг невпопад спрашивает:

– Как у тебя сейчас на личном фронте, Эд?

Вот он, злополучный тик. Мгновенная конвульсия искажает все черты лица, как будто по нему неожиданно нанесла удар невидимая рука. Ну совсем как в былые времена, с той лишь разницей, что все происходит один только раз и так быстро, что начинаешь думать, уж не почудилось ли это тебе.

Эд говорит:

– Примерно два года назад мое сердце было разбито. Знаю, при моей привлекательной внешности трудно в это поверить, но с тех пор я одинок. А ты как?

Софи отвечает:

– А я три года назад порвала с Томасом, и с тех пор у меня никого не было.

– Иногда одиночество становится просто невыносимым, – задумчиво произносит Эд, и Софи вспоминает, что его всегда отличал научный подход к анализу собственных чувств, еще в те времена, когда мальчишки в школе самым ужасным образом передразнивали его тик. – В целом у меня все неплохо, жизнь идет своим чередом, но иногда вдруг накатывает это гнетущее чувство, что о тебе все забыли. Похоже на то, когда в детстве играли в «музыкальные стулья» – музыка затихает, и ты застыл один как дурак. Понимаешь, о чем я?

– Еще бы! – кивает Софи. – Отлично понимаю.

Она замечает, что Эд рассматривает фотографии в рамках, стоящие в ряд на каминной полке, и поясняет:

– Это коллекция моих крестников и крестниц. У меня их целых девять. Собираюсь сказать подругам, что вакансий больше нет.

Он отвечает:

– А у меня только одна крестница, дочка друга Сара. Настоящая маленькая принцесса. Представляешь, играет в званые чаепития и требует, чтобы я присутствовал там вместе с ее родителями. – Эдди берет один из снимков и вздыхает. – Я всегда мечтал стать отцом. Странно, правда? Я знал про себя, что я гей, еще до того, как понял значение этого слова. Но у меня были также эти глубоко консервативные идеи о том, как я вырасту, и у меня родятся дети, и я буду жить в доме с забором из белого штакетника.

– Уверена, ты найдешь симпатичного парня, готового ради тебя надеть фартук с цветочным рисунком, – беспечно произносит Софи, но потом замечает, как напрягается его лицо. Точь-в-точь как у нее самой, когда она начинает рассуждать о том, что детородный возраст заканчивается, а окружающие пытаются ее утешить.

Пока ее гость рассматривает другой снимок, она вглядывается в его профиль, с досадой думая: «Ну почему, ради всего святого, Эдди Рипл – такой милый, добрый, печальный – не может стать отцом?»

А вдруг?.. Может быть, в конце концов тетя Конни все-таки была права?

– Тебе пора куда-то идти? – спрашивает Эд, повернувшись и заметив, что Софи уставилась на часы.

– Нет, – отвечает она. – Просто смотрю на время.

Глава 59

Грейс поднимается пешком на смотровую площадку Кингфишер. Она несет ребенка в кенгурушке на груди, а за спиной у нее рюкзак, в котором чего только нет: от памперсов до блокнота, на тот случай, если Габлет вдруг решит о себе напомнить.

До смотровой площадки всего час ходу, но Грейс подготовилась к вылазке серьезно, как к длительному путешествию, задаваясь вопросом: а стоит ли это вообще делать? Можно было, конечно, на пару часов подсунуть Джейка кому-нибудь из родных, особенно теперь, когда окружающие обращаются с Грейс бережно, словно бы она стеклянная. Вероника и Одри предложили даже взять ребенка на всю ночь, чтобы Кэллум и Грейс могли снять номер в гостинице и устроить себе романтический ужин.

– Очень важно вовремя оживить отношения, – наставляла кузину Вероника. – Вы оба слишком увязли в роли родителей, и вам необходимо почувствовать себя любящими супругами. У вас ведь сейчас дела обстоят не так, как это бывает в самом начале романа, когда все просто идеально!

– Хочешь сказать, у нас с Кэллумом не так, как у вас с Одри? – поддразнила ее Грейс.

А Вероника в ответ улыбнулась своей новой застенчивой улыбкой:

– Ну… да, наверное. Слушай, Грейс, тетя Конни перед смертью сказала мне, что любовь – это решимость. Честно говоря, я не совсем понимаю, что она имела в виду, а ты?

Грейс физически не упражнялась с тех пор, как родила ребенка. Стоит теплый весенний день, и через несколько минут она чувствует, как по ее спине начинает тонкой струйкой стекать пот. Сердце сильно колотится, ноги наливаются тяжестью, а рюкзак ударяет по лопаткам, и она с досадой думает: «О господи, зачем я это затеяла?» А чуть позже и вовсе с ужасом чувствует, что ее вновь начинает засасывать темнота. А ведь в последние несколько дней ей удавалось совладать с этим, в основном благодаря хорошему сексу, прогоняющему все ненужные мысли.

Продолжая идти, она вспоминает ту нелепую женщину по имени Меган, которая вчера на встрече группы психологической поддержки для женщин, страдающих послеродовой депрессией, лицемерно заявила: «Ах, знаете, когда на меня нападает тоска, я говорю себе, что каждый день – это подарок». Если бы не девушка, сидевшая слева от Грейс, – она поймала ее взгляд и незаметно поднесла руку ко рту, изображая, что ее сейчас вырвет, – Грейс в тот же момент ушла бы с собрания группы. Она согласилась пойти туда, только чтобы мать и муж от нее отстали. Лаура считала, что Грейс необходимы транквилизаторы, а Кэллум хотел отправить жену к хорошему психотерапевту. Грейс была непреклонна – никаких лекарств, никаких врачей. Не существует таких пилюль, которые заставят ее любить своего ребенка, как и подобает хорошей матери. Ни один в мире врач не сможет волшебным образом исцелить ее. К тому же Грейс чувствует себя гораздо лучше, и нет у нее никакой послеродовой депрессии – просто она всегда была раздражительной, и вообще характер у нее не подарок. Такая уж она есть. Сама мысль о том, чтобы сидеть перед врачом и изливать ему свою душу, заставляла Грейс чувствовать себя бабочкой, пришпиленной к листу картона.

Но когда Кэллум пришел домой с желтой рекламной листовкой, которую ему всучили в каком-то кафе в Гласс-Бэй, она согласилась сходить на собрание этой группы психологической поддержки – но только один раз. Такой был уговор. По крайней мере, тут хоть внимание будет обращено не на нее одну.

Уже через десять минут Грейс решила, что ни за что не придет сюда снова, тем более что после лицемерной Меган выступала бледная и до прозрачности худая девица, сообщившая, что недавно родила близнецов и теперь у нее четверо детей до пяти лет, а муж в армии на Ближнем Востоке, где его могут в любой момент убить. Она извиняющимся тоном рассказывала о том, что в иные дни не успевает даже почистить зубы, и призналась, что очень переживает из-за того, что не справляется. Грейс беспокойно заерзала в кресле, думая: «Ну конечно, а кто бы справился на твоем месте, бедная девочка? Государство должно в таких случаях предоставлять бесплатную няню или еще как-то помогать». Ну разве могла Грейс после этого рассказывать о своих проблемах?

Но потом другая женщина сказала:

– Знаете, наверное, это прозвучит странно, учитывая, с какими трудностями вы все тут сталкиваетесь, поскольку у меня самой только один ребенок, который хорошо спит ночью, и мне вдобавок помогает муж. Я служу в налоговой инспекции и всегда гордилась своим умением планировать время. То есть я легко могла бы справиться, однако не справляюсь. И никак не пойму, почему так происходит. – Она глубоко вздохнула и криво улыбнулась, окинув группу слегка испуганным взглядом. – Представляете, вчера я сидела на кухне и целый час тупо таращилась на коробку с плавленым сыром.

– О-о! – Грейс подалась вперед. Вообще-то, она не собиралась выступать, но слова сами сорвались с губ. – Со мной произошло то же самое, только в моем случае это был пакет молока.

– Правда? – Женщина вцепилась в руку Грейс, как будто та могла ее спасти. – Неужели правда? А то я уже думала, что схожу с ума.

А потом с каким-то бессмысленным советом вновь вылезла лицемерная Меган, и Грейс почувствовала, что сейчас расплачется. Она не понимала, почему для нее оказалось столь важным то, что эта дамочка из налоговой больше часа сидела, уставившись на коробку с плавленым сыром, а потом дотронулась до руки Грейс, но… испытала облегчение. И когда присутствующие договаривались о следующем собрании, Грейс поймала себя на том, что предлагает принести печенье, так что выходило, что она снова придет.

Координатор их группы в числе прочего упоминала о значении свежего воздуха, солнечного света и физических упражнений. Поскольку Грейс проигнорировала все другие ее советы (относительно антидепрессантов, сеансов психотерапии и доверительных бесед с близкими), то решила, по крайней мере, отправиться на прогулку.

И вот сейчас, подтянув лямки рюкзака, Грейс делает глубокий вдох и заставляет себя идти вперед.

Глава 60

– Как ты думаешь: если бы у нас был ребенок, он бы краснел и дергался?

– Какой странный вопрос…

– Но все же: да или нет?

– Возможно. Нам пришлось бы оставить его на снегу умирать.

– О-о… Это немного грустно.

Глава 61

По мере того как тропа на Кингфишер делается круче, Грейс все сильнее напрягает икроножные мышцы и дыхание ее становится прерывистым. Боже правый, они с Вероникой и Томасом, бывало, не останавливаясь, взбегали сюда. Разумеется, Вероника всегда оказывалась первой.

Хорошо хоть Джейк не плачет. Он с интересом оглядывается по сторонам, щурясь от солнечного света, проникающего сквозь ветви деревьев. С его нижней губы свисает капелька слюны.

Грейс останавливается, уперев руки в бока, чтобы отдышаться, и вслух произносит:

– Каждый день – это подарок, Джейк. Конечно, подчас это просто ужасный подарок, совсем тебе не нужный.

– Хо! – соглашается малыш.

Грейс призадумывается: может, стоит рассказать той даме из налоговой, что она не испытывает к Джейку надлежащих материнских чувств? Но, глядя на мягкий изгиб его розовой щечки, она вдруг ощущает прилив нежности. Она не предаст его. В конце концов, ее сынишка гораздо красивей того тощего ребенка, снимок которого вчера продемонстрировала ей собеседница. К тому же Кэллум считает, что у Джейка имеются музыкальные способности, а подружка Вероники Одри, которая, похоже, разбирается в детях, сказала, что считает его весьма развитым для своего возраста. Грейс не хочет, чтобы кто-нибудь жалел Джейка! Наоборот, пусть все ей завидуют.

– Послушай, – обращается она к сыну, – тебе приходится меня терпеть, да? Знаю, Софи справилась бы лучше, но я буду очень стараться. По крайней мере, готовлю я лучше ее.

Джейк фыркает.

– Ах, ты считаешь, что это смешно, да?

Грейс снова пускается в путь. Через некоторое время дыхание у нее выравнивается, а тело обретает легкость, привыкая к физической нагрузке. Она идет по кружной тропе, много лет назад проложенной дядей Джимми и дедушкой. Река сверкает на солнце, и Грейс приходится остановиться и надеть солнцезащитные очки. Распустились фиалковые деревья, и их бледно-фиолетовые, похожие на пену цветы так прекрасны на фоне голубого неба, что у нее щемит в груди.

Грейс вспоминает, как приходила сюда рисовать с тетей Розой.

Со своей прабабушкой.

Изменилось бы что-нибудь, узнай Грейс раньше, что тетя Роза и тетя Конни – ее родственницы? Вероятно, нет. Она все равно воспринимала бы их любовь как само собой разумеющееся – так уж устроены дети.

Вероника и Томас были очень возмущены тем, что от них годы скрывали правду. «Я была достаточно зрелой и в восемнадцать, чтобы правильно все понять и принять!» – сказала Вероника. Ее братец заявил, что его поставили в тупик столь неэтичные поступки со стороны представительниц старшего поколения. А вот Грейс нисколько не разочарована. Жизнь непредсказуема, и это прекрасно. Это дает ей ощущение свободы. Нет в мире ничего застывшего. Все меняется. И вполне можно передумать. Можно изменить свое мнение.

Так что Грейс рада, и даже очень, что на самом деле Элис Манро никогда не существовало!

Наконец с сильно бьющимся сердцем она добирается до смотровой площадки Кингфишер и опускается на колени на поросшей травой полянке, предназначенной для пикников. Хорошо, что сегодня будний день и никто из отдыхающих не видит ее раскрасневшегося лица. Грейс расстилает подстилку и расстегивает кенгурушку, вынимая бедного Джейка, который вспотел, поскольку все это время был прижат к ее груди.

– Хочешь пить, как и я? – укладывая ребенка на траву, спрашивает Грейс. – У меня есть для тебя вкусная кипяченая водичка.

Сынишка поднимает на нее глаза и, протягивая к ней пухлую ручонку, хватает мать за волосы. Когда она наклоняется, с ее лба скатывается капелька пота и падает Джейку на лицо. Он удивленно моргает.

– Прости, – говорит Грейс.

– Ха, – примирительно произносит Джейк, улыбаясь матери.

И вот тогда это происходит, и Грейс не может в это поверить, потому что, о господи, все именно так, как и описывали глупые впечатлительные мамочки: невероятной силы заряд радости, доходящий до самого сердца, словно адреналин, спасший ей жизнь; вспышка эйфории, проясняющая мозги; мощная, первобытная, страстная и блаженная любовь к сыну. Она прижимается губами к мягкой упругой коже его щечки.

– На самом деле я люблю тебя больше, чем кто-либо другой, – шепчет Грейс ему на ухо. – Даже больше, чем твой папа, но это наш секрет.

Джейк сильнее хватается за ее волосы и с довольным видом гулит, словно ни на миг в этом не сомневался.

Глава 62

Софи стоит на пороге дома тети Конни и смотрит, как заляпанный краской Эдди Рипл неуклюже идет по тропинке. Возле арки, увитой жасмином, он останавливается и оборачивается, комично пожимая плечами. Он очень красивый и высокий. Совсем как Прекрасный Принц.

Пока Эдди удаляется, самец кукабарры, сидящий на заборе с обычным самодовольным выражением, разражается приступом безумного смеха. Он в одиночестве, так что, вероятно, у него с подружкой что-то не ладится. Но его это не слишком беспокоит.

Софи задумчиво рассматривает свой мизинец. Она уверена: на нем есть по крайней мере одна едва заметная линия.

Хочешь знать, как это случилось? Ну, в детстве мы с твоим папой были лучшими на свете друзьями, и однажды, через много лет, мы встретились снова: он приехал, чтобы покрасить мне дом и написать стихи – ну знаешь, как это у него бывает. И вот так уж вышло, что в то время у меня не было друга – и… гм… у твоего папы тоже, – но мы оба очень, очень хотели ребенка. Эта идея пришла мне в голову в субботу, ровно в двадцать три минуты второго, но только через две недели у меня хватило смелости спросить твоего папу. Он как раз погрузил кисть в банку с серо-зеленой краской (а может быть, ему на ум пришла великолепная стихотворная строчка, не знаю), и я сказала ему об этом. Сначала папа решил, что я сошла с ума. У него задергалось лицо. Я залилась краской. Но потом он сказал, что подумает об этом, и я была уверена, что в конце концов он скажет «да».

– Так-то вот, – говорит Софи кукабарре.

Потом идет в дом, чтобы позвонить Клэр и пригласить ее на встречу со своим старым другом Эдди Риплом. Она не сомневается, что Клэр одобрит ее выбор.

А после этого Софи собирается почитать роман эпохи Регентства и полакомиться в ванне рахат-лукумом.

Иногда девушке надо перестать томиться ожиданием и придумать свое собственное завершение сказки.

Глава 63

– Привет, Софи, это я, Рик.

– Привет, Рик. Между прочим, ты заразил меня герпесом.

– Прости. Позволь мне загладить свою вину и пригласить тебя завтра покататься на катере?

– Гмм. А как же твоя бывшая девушка?

– Увы, у нас ничего не вышло. Она вернулась к своему бывшему парню.

– О, как обидно.

– Так что скажешь?

Глава 64

– Привет, Софи, это я, Иен.

– Привет, Иен. А я думала, ты сейчас скачешь по речным порогам в Новой Зеландии.

– Меня сделали партнером в адвокатской конторе. Платят гораздо больше, чем за рафтинг, и сидишь себе в тепле: не промокнешь и не замерзнешь.

– Что ж, очень рада за тебя. Поздравляю!

– Спасибо. Послушай, у меня на пятницу есть билеты в театр. Хочешь пойти?

Глава 65

О господи! Вот это да!

Мне кажется, я могла бы…

Приготовить обед? Сшить платье? Принять ванну?

Сплясать джигу?

Роза, округлив руки, поднимает их над головой, как танцовщица фламенко. У нее ничего не болит, и она чувствует себя просто восхитительно. К ней вернулось легкое и свободное в движениях тело десятилетней девочки. И все это благодаря садовнику Рику.

Когда это было? Ну разумеется, в вечер Годовщины – а ведь с тех пор прошло уже несколько месяцев, – прежде чем началась вся та суета с Психом и аллергическим приступом Грейс. Пока Рик готовил все необходимое для глотания огня, они с Розой разговорились. Садовник признался, что ужасно боится выступать и у него весь день трясутся руки. Он заметил, что Роза терла себе спину, и спросил, как у нее со здоровьем. Ну и Роза, в свою очередь, тоже откровенно рассказала мальчику, что иногда боль от ревматоидного артрита бывает такой сильной, что ей хочется лечь на землю и рыдать навзрыд. Рик сказал, что знает одно болеутоляющее средство, и вытащил из кармана джинсов толстую, аккуратно скрученную сигарету. Роза спросила: «Небось это запрещенный наркотик?» А садовник ответил: «Ну да, типа того, но это всего лишь травка, а ее разрешают курить раковым больным. Так почему бы и вам не попробовать?» Она тогда положила сигарету в карман жакета и совсем позабыла о ней. Вспомнила только сегодня вечером, когда смотрела по телевизору интервью с глотателем огня. И подумала: «А и правда, почему бы не попробовать? Хуже все равно уже не будет».

Итак, Роза уселась за кухонный стол, нашла спичку и зажгла сигарету. Сначала она кашляла, разбрызгивая слюну, и обожгла себе глотку, но потом почувствовала знакомый кайф. Они с сестрой курили много лет подряд, но в конце концов бросили по настоянию Конни. Как-то, дело было в семидесятые, ее очень впечатлила одна статья. Там говорилось, что врачи установили: курение якобы вызывает рак легких. «Немедленно выбрось сигареты!» – заявила тогда Конни, решительно входя в комнату и размахивая газетой. А ведь именно под влиянием Конни Роза в свое время и пристрастилась к курению. Господи, всю жизнь одно и то же: «Кури» – «Не кури!»; «Вяленые помидоры для нас непозволительная роскошь!» – «Вяленые помидоры придают омлету особенный вкус!» – «Вяленые помидоры устарели!»; «Нет, нельзя говорить Энигме, что ты ее мать, – подождем, пока ей исполнится сорок!»; «Нет, на свадьбе дочери ты никак не можешь быть матерью невесты!»; «Нет, ты не можешь встать на поминках Нэта и сказать всем, что он был лучшим на свете зятем!»; «Ни одна из твоих внучек не может звать тебя бабушкой! Пойми же, Роза, это бизнес, это очень серьезно, речь идет о деньгах!»

Ну разумеется, Роза не могла честно заявить всему миру, что она мать, и бабка, и прабабка, потому что какая роль в таком случае отводилась бы Конни? Не родоначальница, а всего лишь престарелая бездетная тетушка.

Роза затягивается и смотрит, как из ноздрей выходят колечки дыма, словно она дракон. И вспоминает…

Ей десять лет, и мать отчитывает ее за что-то, имеющее отношение к Конни: «Ты разве не знаешь, что старшая сестра обожает тебя с самого твоего рождения? Да она за тебя в огонь и в воду, все готова для тебя сделать!»

Ей двадцать пять, и она застает Конни плачущей на кухне – та говорит, что это из-за лука, который она режет, но никто не плачет так сильно из-за лука, и глаза так не опухают, и наконец сестра признается, что у нее была задержка пять дней и что она позволила себе надеяться – до чего же глупо. «Я не говорила никому, даже Джимми, а вот сегодня утром мне пришлось, черт возьми, примириться с тем, что опять ничего не произойдет. Роза, ради бога, не сиди понапрасну без дела, вон хоть морковь, что ли, нарежь!»

Если бы не Конни, у них отобрали бы Энигму и Роза никогда бы не увидела свою дочку. Не было бы на свете ни Лауры, ни Марджи, ни Грейс, ни Вероники с Томасом, ни Лили с Джейком. И с Софи она бы никогда не познакомилась. Не было бы детей, доверчиво поднимающих личики, чтобы их раскрасили. Не было бы денег на красивые ткани, и на рождественские подарки, и на посудомоечную машину, до блеска отмывающую стаканы.

Роза вдыхает замечательную доморощенную травку, ощущая, что тает, что откусила кусочек шоколадного трюфеля, что сама стала шоколадным трюфелем. Что бы ей такого сделать? И тут Роза понимает, что именно сделает. Она хочет рисовать. Не раскрашивать лица, нет. Она хочет написать огромное полотно, большими смелыми мазками, краской великолепного цвета. Грейс права! Разве у Розы не достаточно таланта? Почему бы ей не попробовать другую форму живописи?

Она величаво проплывает по кухне и находит коробку с красками и кистями. Но где она будет писать? Надо купить мольберт! Они с Грейс, ее красавицей-правнучкой, будут рисовать вместе, и, пока они рисуют, Роза расскажет ей то, чего не могла поведать прежде. Роза объяснит Грейс, что ни к чему понапрасну терзать себя, думая, будто она плохая мать и недостаточно любит Джейка. Роза расскажет ей, что когда родила Энигму, то тоже поначалу не испытывала особых эмоций, но потом в один прекрасный день это вдруг пришло к ней – прилив сильной, безудержной любви.

Роза слегка раскачивается, вспоминая свои тогдашние чувства, разгоревшиеся ярким пламенем. Потом, нахмурившись, кусает губу. Разумеется, она не расскажет Грейс о том ужасном происшествии. Это было так давно, и она никогда не жалела о том, что совершила, но все же ей не хочется, чтобы бедную девочку мучили ночные кошмары. Наподобие тех, что терзали саму Розу много лет подряд, заставляя ее просыпаться в холодном поту, с трясущимися губами.

Она опускает глаза на сверкающие белые плитки кухонного пола, оплаченные призрачными мифическими фигурами Элис и Джека Манро. Идеальное полотно для художника!

Роза снимает с одного из кухонных стульев подушку и кладет ее на пол, чтобы подложить под колени. Конни похвалила бы ее за предусмотрительность. Ну, приступим! Кисть в руке кажется Розе частью ее собственного тела, этаким сверхдлинным пальцем.

Она начинает писать, поначалу робко, потом более раскованно. Кисть движется сама собой. Роза ложится на пол, подкладывает подушку под живот и скользит по кафелю. Вот здорово! До чего же весело! Она представляет себе лицо дочери – если бы Энигма вошла сейчас и увидела ее лежащей на кухонном полу, пишущей красками свои воспоминания, она бы точно решила, что у матери болезнь Альцгеймера.

Роза пишет красками воспоминания об Энигме, когда та только училась ходить. На ее личике было такое самодовольное выражение, словно она первый человек во вселенной, освоивший это трудное дело. Малышка ковыляла к Розе, и Роза сказала тогда очень тихо, почти шепотом, чтобы не услышала бывшая в соседней комнате Конни: «Иди к мамочке. Ну же, смелее, иди к мамочке!»

Энигма простила Розе разглашение тайны Элис и Джека. Вкусив безмерную славу семиминутного появления на телеэкране с Реем Мартином, она приобщилась к новой карьере приглашенного выступающего. Энигма посещает клубы для пожилых людей, а также различные ротари-клубы и боулинги, рассказывая всем желающим конфиденциальную историю о тайне младенца Манро. Ей нравятся беспроводные микрофоны, позволяющие расхаживать среди слушателей, похлопывая по плечу наиболее симпатичных поклонников. Энигма купила себе новый мобильный телефон и завела ежедневник. Роза обожает смотреть на дочь, когда та говорит со своими «клиентами», – то же самодовольное выражение, что было на личике годовалого ребенка.

Она рисует Марджи и Лауру, когда сестричкам было соответственно десять и двенадцать и они хвастались перед ней своим умением нырять с Салтана-Рокс, вереща: «Смотри, тетя Роза! Правда же, мы похожи на лебедей?» – и затем прыгали, широко раскинув тонкие ручонки.

Марджи сейчас где-то в Центральной Австралии. Она посылает Томасу по электронной почте фотографии, а он показывает их Розе на компьютере: бесконечные просторы, земля красноватого оттенка, спокойная загорелая Марджи стоит перед запыленным джипом. Непохоже, что она скоро возвратится домой. Маргарет заставила всех женщин пообещать, что они не станут готовить для Рона, пока ее нет, но, разумеется, сердобольные родственницы его все-таки подкармливают. Трудно не пожалеть бедолагу, который неприкаянно слоняется без дела, иногда выполняя какую-нибудь работу по дому, которую жена просила его сделать много лет назад. На днях Роза пришла к нему с запеканкой из говядины под острым соусом и обнаружила на кухне Томаса: тот терпеливо жарил для отца стейк с перцем, а у его ног ползала Лили.

Что касается Лауры, то она вернулась в свой дом на острове и сейчас изучает в университете философию. Роза считает, что она вряд ли в этом преуспеет: у Лауры, на ее взгляд, совершенно нет философских наклонностей. А еще Лаура открыто встречается с Психом, и всем приходится притворяться, что они забыли о его попытке шантажа с помощью урны, заполненной пылью из пылесоса. Вообще-то, этот Дэвид довольно приятный и общительный мужчина, но, поскольку ранее у него уже были проблемы с азартными играми, им следует быть начеку. На днях говорили об одной звезде из старого фильма, и Роза неосмотрительно сказала ему: «Спорю на десять долларов, это была Кэтрин Хепбёрн!» И тут же спохватилась, ужаснувшись: а вдруг Дэвид согласится, и тогда получится, что это она его спровоцировала.

Роза встает на колени и снова глубоко затягивается сигаретой. Надо будет рассказать подруге Мэри, которая тоже страдает от ужасно болезненного артрита, об этом новом средстве.

Роза вновь ложится на пол и рисует воспоминания о детях, когда они были маленькими. Томасу было пять лет, а Веронике и Грейс – по четыре годика. Однажды они вместе играли на острове и умудрились бог знает где жутко перемазаться. Марджи засунула их всех вместе в большую ванну с пеной, а Роза помогала им делать из пены бороды и усы. Радостный смех ребятишек звучал по всей ванной комнате, и Роза подумала тогда: «Эх, солнышки мои, если бы и впредь можно было сделать вас счастливыми, просто опустив в воду!» И вот теперь все трое, похоже, обрели наконец-то взрослое счастье. Вероника живет со своей новой близкой подругой, и порой на семейных сборищах Роза видит ее сидящей в молчании, без единого слова! Конечно, долго это продолжаться не может, но, кажется, Вероника больше не бьется насмерть со своей жизнью, как со взбесившимся крокодилом. Томас всегда был беспокойным парнишкой, но сейчас они с Дебби обеспокоены в основном выбором плитки для своего бассейна, и это, как говорится, приятные хлопоты. Лили – славная девчушка, которая сумеет руководить родителями. Роза догадывается, что Томас всегда будет немного влюблен в Софи, но такова жизнь, верно? У Софи в последнее время просто нет отбоя от кавалеров. Но особенно хорошо и весело ей бывает с тем симпатичным высоким другом Кэллума, Эдом Риплом. Правда, все наперебой уверяют Розу, что они точно не поженятся, потому что Эда не интересуют женщины. Но насколько понимает Роза, Софи как раз очень даже его интересует, и Эдди, между прочим, тоже ей по душе, так что кто знает, что там может произойти! Грейс, Кэллум и Джейк переехали в свой красивый новый дом в горах, и Грейс закончила очередную книгу про Габлета. Роза не сомневается, что это будет лучшая книга из всех. Накануне вечером она ужинала у них, и Грейс поинтересовалась, хочет ли она прочесть посвящение. Роза сказала: «Ну конечно хочу». Там было написано: «Розе, моей любимой прабабушке». Вот так, чтобы видели все на свете.

Она рисует Конни, высокую, тонкую и взволнованную, – как та, втыкая палку в песок, обдумывает идею насчет Элис и Джека. Сама Роза в это время безучастно лежит рядом с закрытыми глазами, предоставив сестре обо всем позаботиться. «Когда-нибудь, – сказала тогда Конни, – мы станем чопорными сухонькими старушками и напрочь забудем про свои нынешние страхи и опасения».

Она рисует свою мать, какой та была до болезни, в красивом шелковом платье, с юбкой колоколом и вышитым воротником – такого платья мама не могла себе позволить. Такой наряд Роза купила бы мамуле в дизайнерском отделе самого лучшего универмага, если бы могла вернуть ее хоть на один день, чтобы показать, какой чудесной может быть жизнь, когда у тебя есть деньги.

Она рисует реку – зеленую, спокойную и таинственную, – разворачивающуюся лентой блестящего бирюзового крепдешина. Она рисует туфли, в которых пришла к Мистеру Яйцеголовому, чтобы показать ему их дочь. Узнай об этом старшая сестра, у нее наверняка бы случился припадок. Роза сказала тогда, что якобы хочет прогуляться с ребенком по городу и поглазеть на витрины магазинов. Сама Конни собиралась в тот день пойти с Джимми в кино, так что она ничего не знала о намерении Розы доехать на поезде до дому Мистера Яйцеголового в Аннандейле, где тот сидел в одиночестве, дожидаясь возвращения жены, которая работала уборщицей. К тому времени его уже уволили из универмага. На службе он одевался опрятно и даже щеголевато, теперь же Розу поразил вид хмурого небритого мужчины в подтяжках и сорочке с грязным воротничком. Он провел гостью на неряшливую кухню и уселся на свое место, продолжая запихивать в рот полные ложки ужасной комковатой каши. Роза сказала: «Просто я хотела, чтобы вы увидели свою дочь» – и подняла Энигму за подмышки. Дома Роза одела девочку в лучшее платьице и завила ей волосы. Малышка глазела по сторонам с безмятежным интересом, а Мистер Яйцеголовый бросил на нее насмешливый взгляд, фыркнул и заявил с полным ртом: «Чертовски уродливая спиногрызка, а?»

И тут на Розу неожиданно накатила волна сильного гнева. Она положила Энигму в коляску, а потом повернулась к грязному кухонному столу, не глядя схватила обеими руками первый попавшийся предмет и со всей силы ударила обидчика по затылку. Послышался глухой звук удара, и Мистер Яйцеголовый рухнул лицом в кашу, после чего воцарилась тишина, нарушаемая лишь резким жужжанием жирной навозной мухи.

«Моя доченька – красавица!» – заявила Роза, обращаясь к его затылку. Потом положила хлебную доску на место, выкатила коляску на улицу и села в поезд до города. Там она встретилась у кинотеатра с Конни и Джимми, сказав, что прекрасно прогулялась по городу с ребенком. В последующие годы, стоило ей услышать пересуды людей о тайне Убийцы-С-Хлебной-Доской, Роза всегда невольно вспоминала жужжание той мухи.

Она очень аккуратно рисует разбитое яйцо, из которого капает кровь. Эта картинка занимает целую плитку.

Наконец Роза откладывает кисть в сторону, поднимается на ноги и стоит, уперев руки в бока и глядя на развернутую на кухонном полу картину жизни – как своей собственной, так и членов своей семьи, – а потом берет швабру и смывает все, не переставая жевать шоколадное печенье.

На следующий день, когда к ней приходит Софи, чтобы пригласить на свой сороковой день рождения, на кухне чувствуется сладковатый аромат мускатного ореха: Роза печет бисквитный торт. Белый кафельный пол на кухне сверкает чистотой, и Роза выглядит как милая сухонькая старушка, которой не известны абсолютно никакие секреты, за исключением кулинарных рецептов.

Примечания

1

Энигма (англ. enigma) – загадка. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Тайдимен (англ. Tidy man) – аккуратист, опрятный человек.

3

Перевод И. Ушакова.

4

Грейс (англ. Grace) – милость, благодать.

Content

Лиана Мориарти
Последний шанс

Благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Примечания