Словин Леонид Семёнович

Милиционер Денисов

Леонид Словин

МИЛИЦИОНЕР ДЕНИСОВ

Милиционер Денисов! — вполголоса сказал подполковник.

Денисов, сидевший в предпоследнем ряду, у окна, встал, одернул китель и, стараясь не спешить и не выказывать волнения, пошел меж рядами столов.

Была в скуластом рыжем подполковнике, руководителе семинара, какая-то внутренняя, скрытая сила, которую Денисов ничем не мог объяснить. Держал себя подполковник так же, как и другие преподаватели. Может, только шутил он реже других, и еще, даже когда отходил от своей темы, говорил обо всем серьезно и только самую суть.

— Даю вводную. Разыскивается вооруженный преступник, левша. Вы несете постовую службу в ночное время на улице. Навстречу вам движется прохожий, и вы принимаете решение проверить его документы. Действуйте.

Преподаватель сделал знак рукой, и маленький, юркий крепыш, сосед Денисова, выкатился на середину комнаты.

Денисов встретил “прохожего” под свисавшей с потолка лампой — так, чтобы самому оказаться в тени, предоставив освещенное место партнеру. Держался он левой стороны.

— Попрошу показать документы!

Задача не относилась к числу сложных: проверяя документы, нужно было следить за мелкими предметами, которые партнер быстро достает из карманов, и скороговоркой называть их классу, демонстрируя остроту и цепкость зрения. Кроме того, Денисов должен был продемонстрировать готовность отразить попытку нападения.

— Закончили, — в голосе подполковника прозвучал особый командирский шик. — Денисов, какие сигналы работник милиции подает свистком?

— Три основных сигнала…

Денисову нравились и преподаватель и занятия.

Здесь, в милиции, очень часто требовалось то, что в его прежней жизни считалось ненужным и даже несерьезным, — внимание к вещам, не имеющим на первый взгляд никакого к тебе отношения.

“Не смотри по сторонам!”, “Не отвлекайся!”, “Занимайся своим делом!” — все эти элементарные премудрости уважающего себя делового человека ничего не значили для тех, кто готовил себя к работе в милиции. Напротив, здесь учили замечать и запоминать не десятки, а сотни всякого рода “ненужных” мелочей, потому что каждая из них могла в дальнейшем сыграть важную роль. И, вступая теперь в новый для себя мир, пока еще, правда, не уголовного розыска, как мечталось, а только постовой службы, Денисов чувствовал, что и сам невольно становится другим — более сдержанным, внимательным и дружелюбным по отношению к людям, которые теперь будут под его опекой.

— Хорошо, Денисов.

— Товарищ подполковник, пусть Денисов проверит мои документы! — Черкаев, один из “старичков” взвода — тех, кто пришел в милицию в зрелом возрасте, поднял руку.

Смуглый, словно только что с черноморского пляжа, Черкаев считался лучшим в классе после Денисова, был напорист, умен, безукоризненно исполнителен и словно рожден для того, чтобы командовать и подчиняться, хотя “на гражданке” пять лет проработал в таксомоторном парке, где особо строгих порядков не было.

— Разрешаю, — сказал подполковник.

И вот они встали друг перед другом — с виду узкоплечий и худощавый, но с крупными, привычными ко всякой тяжелой работе руками Денисов и плотный, но верткий Черкаев.

Черкаев быстро протянул свое удостоверение, верхняя часть которого была закрыта вложенной под слюдяную обложку запиской. Этого не положено было делать, но Денисов не мог тратить время на замечания: Черкаев показывал взводу содержимое своих карманов.

— Ключ, неполная пачка сигарет “Шипка”, блокнот, — перечислял Денисов, уткнувшись в удостоверение, — коробка спичек, свисток, юбилейный рубль, брелочки, пуговица, карандаш…

Зная характер Черкаева, он готовился к защите, но партнер не стал нападать.

— Все? — напряженно спросил Черкаев.

— Все…

— Посмотри, чье удостоверение!

Тишина вмиг сменилась взрывом смеха. Многие еще не поняли, в чем дело, но над промахом лучшего ученика смеются особенно охотно. На ладони Денисова лежало удостоверение милиционера, сидевшего за одним столом с Черкаевым. Предательский бумажный листок!

Смех стих не сразу.

— Люди смотрят, сыщики наблюдают, — сказал подполковник. Он сделал вид, будто не заметил уловки Черкаева. — Наблюдательному человеку на платформе не нужно расспрашивать, идет ли пЮезд, он это поймет по поведению окружающих. Он не спросит, на какой путь принимают состав, — подскажет суета носильщиков…

Оставшуюся часть урока Денисов внимательно слушал преподавателя, но чувство досады не оставляло его. Ребята иногда оборачивались в сторону Денисова, чтобы посмотреть — как он там после такого промаха. Черкаев тоже несколько раз обернулся: “Вот так-то, брат, знай наших!”

Перед окончанием занятий дверь класса тихо приотворилась. Подполковник кивнул/ и в аудиторию вошел узколицый милицейский капитан в очках. Он чему-то улыбался, словно в коридоре перед тем, как войти в класс, услышал очень любопытную и смешную историю. Форма сидела на нем щегольски.

— Вы просили по мере возможности брать ваших слушателей на интересные мероприятия, — сказал капитан, — мы как раз едем на осмотр местности… Можем взять с собой одного хорошего парня, если у него острый глаз и он, конечно…

— …конечно, внимательный и находчивый, — добавил преподаватель и обвел глазами аудиторию.

Денисов, не подымая головы, почувствовал, как уверенный и спокойный взгляд подполковника прошел над ним по направлению к углу, где сидел Черкаев, и заскользил обратно, никого не задев.

— Денисов, — сказал подполковник, поднося руку к своим рыжим, без единого седого волоса вискам, — вы поступаете в распоряжение капитана Шагалова. По возвращении доложите лично мне. Можете идти. Желаю успеха.

Молча покидая класс, Денисов скорее почувствовал, чем увидел, потускневшие глаза Черкаева, метнувшиеся вслед за ним к двери, и прямую, как доска, спину подполковника, отвернувшегося к окну.

— Задача, Денисов, несложная, — сказал капитан Шагалов, сидя за рулем новенькой, песочного цвета “Волги”, — мы должны с вами осмотреть небольшой безымянный овраг за городом. Преступник после кражи, по всей вероятности, бросил там “фомку”.

— Очень хорошо. — В машине было душно, Денисов осторожно поправил воротник рубашки, но снять галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу не решился, хотя по летней форме это разрешалось.

— Мы в райотделе переоденемся, — не отрывая глаз от дороги, сказал Шагалов.

— А преступник? — спросил Денисов. — Не ушел?

— Преступник задержан, кража была не сегодня.

Шагалов вел машину легко, с профессиональной небрежностью мастера, заканчивающего свою работу, и Денисов догадался, что ехать им осталось немного. Действительно, они сделали несколько поворотов и остановились у большого серого дома.

Когда шли по двору, к Шагалову подошли двое — полный пожилой с мешочками под глазами — Старик, сразу определил его Денисов, — и молодой парень. Оба были в живописных, выгоревших на солнце ковбойках.

— Позвольте представить друг другу, — церемонно и чуть насмешливо сказал Шагалов.

— Михаил Иосифович, — назвался старик, — Горбунов.

— Лейтенант Губенко, — молодой чуть коснулся пальцами ладони Денисова и, продолжая прерванный разговор, сказал: — Вы, Михаил Иосифович, зря с ним возитесь, он же вас форменным образом эксплуатировал. Я бы его в два дня отшил…

— Сейчас мы с вами переоденемся, — сказал Денисову Шагалов.

В это время из помещения кто-то сильно застучал пальцами по стеклу.

— Меня? — крикнул Шагалов и поспешил к крыльцу.

Привыкшие, видимо, ко всем неожиданностям своей службы Михаил Иосифович и Губенко продолжали разговаривать. С уходом капитана Денисов сразу почувствовал себя в райотделе лишним.

Шагалов появился через минуту, и по его лицу Денисов понял: что-то произошло.

— Михаил Иосифович! — крикнул Шагалов прямо от дверей. — Этот объявился!

Старик и Губенко разом обернулись.

— Сейчас едем! Я попросил только кое-что уточнить.

— Неплохо бы Удальцова взять! — встрепенулся Губенко. — Ну и силища у него! Или Спирина! Но лучше Удальцова.

Денисов второй раз в это утро молча ждал, пока другие решат его судьбу.

— Вот он поедет, — помолчав, сказал Шагалов и кивнул на Денисова, — некому больше. Удальцов твой сегодня выходной, а Спирин ушел в поликлинику. Про остальных ты знаешь, — он еще с секунду помолчал, — нет никого. Идите пока наверх, я скоро приду.

Губенко больше ничего не сказал. Он зачем-то покрутил тонкое обручальное кольцо, а потом как-то по-старчески переплел пальцы обеих рук, и они громко хрустнули. И в эту минуту Денисов понял, что будет участвовать не в очередном занятии на внимание, а в настоящей, может быть, даже серьезной и опасной операции.

Михаил Иосифович и Губенко поднялись на лестницу первыми, и Денисов увидел полную сутулую фигуру старика. Он шел быстрыми короткими шажками, прижав к туловищу пухлые руки. Ладони были смешно обращены назад.

Шагалова ждали долго. Он появился в кабинете только минут через двадцать и бросил на диван ворох одежды. Денисову достались куртка из водоотталкивающей материи, когда-то белая или кремовая, с красным шерстяным воротником и такими же манжетами, серые джинсы с ржавыми наклепками и кеды, а Шагалов надел серый, изрядно потертый костюм и летние туфли с пряжками.

— Я попросил Ранжина, чтобы он одолжил нам сегодня свой “газик” вместе со всем его снаряжением, благо сегодня настоящие землемеры сидят на профсоюзной конференции. — В новом одеянии Шагалов выглядел старше, но так же щеголевато.

Смысл сказанного Шагаловым дошел до Денисова не сразу.

Покончив с переодеванием, Шагалов вытянулся в кресле и закурил. Денисов обратил внимание на то, что, затянувшись, Шагалов не относит сигарету в сторону, а лишь чуть приподымает ее над верхней губой, не отрывая большого пальца от подбородка, и на лице его, насмешливом и живом, проявляются признаки тщательно скрываемой тревоги и озабоченности.

— Значит, вы — Денисов…

— Денисов Виктор Михайлович, товарищ капитан. — Денисов хотел встать.

— Сиди-сиди, Виктор Михайлович. Двадцать шесть лет?

— Двадцать семь.

— Двадцать семь лет, служил на флоте, вернулся на завод…

Денисов искоса взглянул на свой синий якорек на кисти.

— Потом решил пойти работать в милицию. Попал на учебные сборы. Ученик девятого или десятого класса школы рабочей молодежи?

— Десятого.

— А на заводе вы кем работали? — спросил Михаил Иосифович. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, откинувшись всей спиной назад с каким-то особым стариковским чувством уюта. И был совершенно спокоен.

— Электриком, по шестому разряду. И на флоте тоже. Я на подводной лодке служил, на Севере.

— Вам о приметах Новожилова на сборах рассказывали? — и тут все трое впервые взглянули на Денисова с интересом.

Значит, он в группе, которая будет брать Новожилова! Это уже не занятия, это то самое, настоящее!

За окнами и стенами кабинета была жизнь, здесь — ожидание.

— Скоро он, товарищ майор? — спросил Губенко у Михаила Иосифовича.

— Будем ждать звонка…

Значит, старик старше Шагалова по званию, но руководить операцией, по всему чувствовалось, назначили Шагалова. При этой мысли Денисова особенно порадовало и то, что Шагалов держался с ним и с Губенко, как с равными, а к старику обращался почтительно, как младший.

Позвонили не скоро. За это время Шагалов успел вычертить на листе бумаги план местности. В центре листа он нарисовал квадрат, который должен был обозначать дом, а справа волнистой линией определил границу леса.

— Расстояние от дома до леса по прямой сто метров.

Денисов перевел для себя — двенадцать–тринадцать секунд, — но вслух ничего не сказал.

Левую часть листа Шагалов заполнил короткими черточками и написал “Луг”. Затем между домом и лесом он изобразил машину и человечка с большой головой, длинными руками и короткими ножками, под которым размашисто вывел: “Денисов”. Еще через минуту на лугу появились что-то отдаленно напоминающее теодолит, большой квадрат с подписью “Фундамент школы” и неподалеку три человеческие фигурки.

— Нолик, точка, огуречик, вот и вышел человечек, — удовлетворенно сказал Шагалов.

Телефон здесь был с каким-то странным глухим звонком, похожим на жужжание осы.

— Шагалов слушает…

Когда Шагалов положил трубку, телефон отозвался неожиданным мелодичным позваниванием.

— Ваше желание, лейтенант Губенко, руководством уголовного розыска удовлетворено, — сказал капитан. — Едем!

— Новожилов — подонок, — сказал Михаил Иосифович, — абсолютное дерьмо.

— Ну и что? — спросил Губенко.

— Определить правильно явление, товарищ лейтенант, — ответил Шагалов, — значит, уже наполовину приблизиться к решению задачи. Потом ты тоже это поймешь. А теперь слушайте… С этой минуты мы с вами топографы. Полдня честно “вкалываем” на глазах у всех перед домом, потом усталые входим в дом и берем Новожилова…

Во дворе райотдела стоял потрепанный зеленый “газик”, затянутый брезентом, возле которого суетился длинный, как жердь, худой старший лейтенант, дежурный. На скамейке, под окном, сидел с хмурым видом шофер “газика”, Шагалов ему сочувственно мигнул на свой манер — не улыбнувшись, на секунду зажмурил один глаз.

— Все есть, я проверял, — сразу зачастил дежурный, — бензина достаточно, все инструменты на месте…

— Пора, — сказал Шагалов, садясь за руль рядом с Горбуновым.

Дежурному очень хотелось сказать им на дорогу что-то ободряюще-веселое, но он никак не мог найти нужных слов, и, пока он подыскивал их, Шага-, лов, махнув рукой, плавно тронул машину с места.

Денисов и Губенко устроились в кузове. Между ними на полу стояли тяжелый деревянный ящик и ведро с картошкой. Под сиденьями громыхали лопаты, а наружу из-под задней брезентовой шторки кузова на полметра высовывалась длинная деревянная линейка с делениями.

— Теодолит, — ткнул Губенко ногой в ящик, — прибор такой для работ на местности.

— Знаю, — отозвался Денисов. Ему показалось, что лейтенант держится немного высокомерно.

По дороге капитан Шагалов и Михаил Иосифович разговаривали между собой, но Денисов не мог понять о чем.

— Архив Бататы насчитывает тридцать пять документов, значительная часть которых в хорошем состоянии. Представляете, какая ценность! Договоры об аренде, наследственные документы…

Капитан понимающе кивнул.

— Мне как-то попался на глаза “Кумранский комментарий” в Ташкенте, — разговаривая со стариком, Шагалов на время оставлял иронию, и в голосе его звучали почтительные нотки, — но я не рискнул купить — у вас он наверняка есть…

По его тону Денисов понял, что, несмотря на свой предпенсионный возраст, а может, благодаря ему, Горбунов в милиции человек очень уважаемый и нужный, и решил впредь более внимательно прислушиваться ко всему, что старик будет говорить. Но вскоре ему это наскучило, и он вернулся к снаряжению геофизической партии. Проверил, как открывается ящик с теодолитом, на всякий случай пощупал картошку в ведре, заглянул в висевшую на крючке сумку. Там лежали инструменты на все случаи жизни, и Денисов, как добрым знакомым, улыбнулся отвертке и кусачкам электромонтера, мотку изоляции и новеньким проводам.

Если в милиции Денисов стоял в самом начале высокой служебной лестницы, которая строго распределяла всех согласно образованию, авторитету и опыту, то в жизни он давно уже не был новичком, и несоответствие его прежнего и нового положения мешало ему занять определенную позицию, отвечающую его жизненному опыту и умению.

“Время покажет”, — подумал Денисов. В это время Губенко поправил висевший под мышкой пистолет и посмотрел, не вырисовывается ли сквозь куртку очертание ствола.

Михаил Иосифович неторопливо рассказывал Шагалову все о том же археологическом архиве.

Денисов позавидовал этим двум людям. Позавидовал не их командирскому положению, не образованию, а чему-то такому, чего сам еще толком не понимал и что сразу же отличало их от него, Денисова, и даже от бывалого Губенко

Чем дальше они отъезжали от центра, от старых домов, тем выше поднимались крыши и все больше становилось подъемных кранов, блоков, плит и кирпичей по обе стороны шоссе. Потом город кончился. Дорога стала перерезать короткие перелески, маленькие лесные речушки, втягиваемые в широкие бетонные трубы под шоссе, как нитки в игольное ушко. Мелькнули кольцевая дорога внизу и красные стрелы, указывающие на аэропорт. Шагалов увозил их все дальше и дальше от Москвы.

У бензозаправочной станции Шагалов свернул на проселочную дорогу. Прохожих здесь не было, только один раз, недалеко от школы, встретилась группа старшеклассников с рюкзаками, и кто-то из них, увидев высовывавшуюся из кузова планку, крикнул вслед: “Привет топографам!”

— Привет, привет! — мрачно пробурчал Губенко.

Как ориентировался Шагалов среди переплетающихся проселочных дорог, было непонятно. Впереди тянулись березовые рощицы, дорога была ухабистая.

— Внимание, — обернулся Михаил Иосифович к Денисову и Губенко, — подъезжаем. Вон на краю леса тот самый дом, а ближе территория будущей школы-интерната.

Справа виднелась заросшая травой красная кирпичная кладка Впереди метрах в ста пятидесяти стоял старый деревенский дом-пятистенок с колодцем у крыльца и зеленоватой жестяной крышей. Этот дом показался Денисову необычным и даже зловещим. У кирпичной кладки Шагалов затормозил.

Вдвоем с Михаилом Иосифовичем они вышли из машины, некоторое время постояли у фундамента и о чем-то поговорили. Потом Шагалов снова сел за руль, а старик стал рядом с ним на подножку, показывая рукой направление “Газик” проехал еще метров семьдесят и остановился между домом и лесом.

Денисов и Губенко отстегнули брезентовую шторку сзади кузова и стали сгружать на землю лопаты, ящик с теодолитом и еще какие-то незнакомые Денисову механизмы. Шагалов снова слазил в кабину и достал белую тетрадочку и карандаш, а Михаил Иосифович, воспользовавшись свободной минутой, мгновенно скинул с себя ковбойку вместе с майкой и бросился на траву спиной к дому: загорать.

Помня инструктаж, Денисов не смотрел на дом. Ни для него, ни для Губенко, предупредил Шагалов, этого дома в природе не существует, потому что иначе может получиться так, что все четверо, не сговариваясь, могут в одно и то же время из разных положений бросить взгляд на окна, и тогда там, в доме, все сразу станет ясно. И кроме того, Шагалов сказал, что непосредственного участия в захвате Новожилова Денисов принимать не должен.

Денисов прилег около машины, просматривая старую “Вечерку”, подобранную им в кузове. Он понимал, что не должен браться за дело слишком рьяно. Иногда по зову Губенко Денисов поднимался, брал в руки лопату и срывал какой-нибудь бугорок, на который указывал ему все тот же Губенко. Шагалов в это время смотрел в трубу и делал пометки в тетрадке, а Губенко ходил чуть поодаль с планкой.

Денисов опасался вначале, что работа, лишенная внутреннего смысла, подействует на них угнетающе, но, к счастью, у Шагалова был наготове целый арсенал анекдотов и шуток, над которыми сам, впрочем, он ни разу не улыбнулся. Нервозность у Денисова прошла почти совсем, и ему стало весело, как перед экзаменом. Это было то неудержимо заразительное веселье, которое может пройти неожиданным холодком по сердцу. Он копал землю, чинил Шагалову карандаши, носил за Губенко планку и вдруг был совершенно сражен одной короткой фразой, которую Михаил Иосифович между дел бросил Шагалову.

— Новожилов нас разгадал.

С того момента, как “топографы” расположились на лугу, хозяин дома, которого в деревне называли Лукоянычем, и его постоялец не отходили от окна.

— Наконец-то возьмутся за интернат, — заметил по поводу “топографов” Лукояныч. — Оно бы хорошо!

Пенсионер, бывший бухгалтер совхоза, живший уже несколько лет бобылем на отшибе деревни, Лукояныч изрядно истосковался однообразием жизни и жаждал вокруг себя движения, суеты, какого-то действия. Его постоялец, приехавший на пару недель из Москвы, чтобы отдохнуть, подышать лесным воздухом после болезни, был настроен иначе. Он сумрачно наблюдал за работавшими, ни на секунду не выпуская из виду всех четверых.

— Детям будет неплохо, — продолжал Лукояныч, — речка рядом, лес — тоже, земляника, грибы… Только дорогу подремонтировать. Интернату законно автобус положен, полуторка Учителя бы в деревне молоко покупали, яйца. На два месяца и мне, пенсионеру, пойти в интернат поработать, — Лукояныч оглядел стены своего запущенного дома. Отсутствие хозяйки чувствовалось здесь в каждом углу, в сыром воздухе плохо проветриваемого помещения. Полы давно уже не подметались, со стен свешивались почерневшие провода, а стоявшая у окна металлическая кровать с панцирной сеткой была чуть прикрыта коротким фланелевым одеяльцем.

— Да, — пробурчал постоялец — Будет дело…

Давая в райотделе уничтожительную характеристику Новожилову, майор Горбунов был недалек от истины. Не в меру вспыльчивый, завистливый и недалекий, Новожилов словно жил в особом мирке, заполненном до краев извечной подозрительностью, опасениями, личными счетами и какой-то дремучей неосведомленностью обо всем, что находится вне его узких мелочных интересов и забот. Поэтому даже в делах простых и понятных Новожилов постоянно попадал впросак, отчего его обычная неуравновешенность с годами становилась все заметнее для окружающих и принимала характер заболевания. Дерзкое ограбление, которое стоило жизни сторожу ювелирного магазина и за которое его теперь разыскивали, было, по существу, задумано другими, а Новожилов оказался втянутым в число участников, причем на главную роль. И теперь, вынужденный скрываться в глуши, не получая ни от кого ни помощи, ни поддержки, он проклинал и воров и милицию, а больше всего ту цепь случайных и неблагоприятных для него обстоятельств, которые приковывали его теперь к окну дома Лукояныча и заставляли сжимать в руке старый и весьма ненадежный в этой ситуации “дамский” пистолет.

За свою достаточно неустроенную жизнь Новожилов имел немало возможностей следить издалека за работой и геологов, и геофизиков, и топографов. И все же, наблюдая за “работягами”, возившимися у теодолита, он так и не мог понять, кто перед ним, и, повинуясь одному лишь инстинкту самосохранения, заранее решил, что перед ним именно те люди, встреча с которыми не сулит ему ничего хорошего.

— Сколько детей могут поместить в школу-интернат? — спросил Лукояныч. — Человек триста? Пятьсот?

— Интернат! Олень безмозглый… Здесь такой интернат начнется — только держись!

Лукояныч недоуменно посмотрел на своего обычно сдержанного и молчаливого постояльца и ничего не ответил.

Новожилов быстро прошел во вторую комнату, где жил сам Лукояныч. Отсюда к лесу выходили три окна, и дорога была недлинной, но между домом и лесом, у машины, лежал с газеткой парень в светлой куртке. Он, безусловно, сразу заметил бы Новожилова, если бы тот попытался вылезти из окна и бежать в лес. А к крыльцу все время было обращено лицо второго парня, работавшего с планкой. Бежать из дома невозможно.

Когда же они думают его брать? Видимо, под вечер. Закончат работу, невзначай подойдут к дому, попросят воды. Или останутся ночевать? А может, подойдут только двое, а остальные будут прикрывать путь к лесу и луг… Во всяком случае, парень у машины должен остаться, в дом пойдут другие. Тут сразу все и станет ясно. Стоп! Новожилов заметил, как парень в светлой куртке не торопясь пошел с лопатой к теодолиту, освобождая тем самым путь к лесу. Неужели в угрозыск нынче стали набирать дураков? А может, он, Новожилов, ошибается? Может, топографы, которые бродят по лугу с рейкой, все-таки самые обыкновенные топографы…

Нет, бежать опрометью в лес и тем самым выдавать себя ни к чему, решил Новожилов. Надо подождать.

Старый работник уголовного розыска, добрейший Михаил Иосифович только на секунду случайно встретился глазами с Новожиловым, но даже издалека через стекло ощутил его взгляд, тяжелый, неустойчивый, короткий, по которому в любой сутолоке, в самой многолюдной толпе сыщики и преступники на протяжении многих веков безошибочно узнают друг друга.

— Может, нам сегодня уехать? Приучить его к мысли, что на лугу ведутся работы, а завтра приехать опять и взять? — спросил Губенко с надеждой в голосе.

— Завтра можно и не приезжать — его не будет…

— Действовать надо так, как действовали бы на нашем месте все землемеры. — Шагалов быстро исписывал одну страницу своей “топографической” тетрадки за другой.

— Надо бы снять с поста Денисова, — сказал старик, — уйти далеко теперь Новожилов все равно не успеет — лес обложен. А эта классическая расстановка сил, за которую в школе поставили бы пятерку, может все испортить.

Они подождали, пока подойдет Денисов.

— Обычно, — Шагалов выпрямился и отер пот со лба, — настоящие землемеры, и геофизики, и просто нормальные люди в этот час думают об обеде. В нашем положении они командировали бы самого молодого для переговоров в ближайший дом, поставив перед ним ответственную задачу — сварить картошку. Понял, Виктор Михайлович?

Денисов кивнул.

— Чего мы этим добиваемся? Первое: ликвидируем пост у леса, чем вводим в недоумение гражданина Новожилова. Второе: предоставляем нашему молодому другу возможность ввести Новожилова в круг флотских и заводских новостей. И третье: мы получаем реальную возможность пообедать. Предварительно все остальные начинают оттягиваться с теодолитом на приличное расстояние от дома и от машины. Новожилов, друзья, он не дурак, он понимает, что мы не пошлем Денисова одного его арестовывать. Пока все. Иди, Виктор Михайлович, чисти картошку. И — свободнее, расслабься!

— Хороший план, — сказал Губенко. Он первый двинулся с планкой подальше от дома. Вслед за ним потянулись остальные.

Почистив картошку, Денисов пошел к дому, стараясь не смотреть на окна. Ведро в колодце оказалось погнутым и ржавым, а толстая цепь из фасонных звеньев напомнила Денисову о морской службе и бухте, где бросал якорь их “МО”.

Он не спеша выправил смятое ведро, потом отпустил цепь. В это время на крыльце показался Лукояныч, который не сумел вовлечь своего постояльца в разговор о строительстве и поэтому никак не мог упустить нового собеседника. На старике была красная рубашка, заправленная в широкие, сантиметров сорок у обшлага, синие, с искоркой, брюки. В этом одеянии Лукояныч имел вид ухарский, даже, можно сказать, пижонский.

— Вот это да! — непроизвольно вырвалось у Денисова.

Воспоминания о бухте, громыхание цепи и нелепый вид Лукояныча сделали больше, чем напутственная инструкция Шагалова “Расслабься!” Он словно вернулся к тем дням, когда был беззаботным и бойким матросом. “Где вы такие клеши отхватили, отец?”

— Эти брюки, молодой человек, — с достоинством ответил бывший бухгалтер, — я купил одиннадцатого мая девятьсот сорок пятого года, на второй день после окончания войны, во Львове. Материал стоил тогда по девятьсот рублей за метр. Это стопроцентная манчестерская шерсть. И сшил их львовский частник за две банки свиной тушенки.

— О-о-о! — удивился Денисов. — Прекрасная вещь, слово! А мы тут картошку у вас не сварим?

— Сварить бы можно, — сказал Лукояныч, — да только печка с утра топлена, а электричество не работает. Все вызываю монтера, да он у нас человек непьющий…

— Это мы сделаем! — обрадовался Денисов. — А ну-ка! Ведь я до этой чертовой рейки с полосками электриком был. Шестой разряд, слово!

Он прошел в дом впереди старика, краем глаза охватив всю запущенность обстановки, металлическую кровать с панцирной сеткой в углу, и Новожилова, еще более низкорослого и плотного, чем Денисов представлял его себе по ориентировке. Новожилов стоял у окна, сунув правую руку в карман. Выражение лица у него было злое и раздраженное, и чувствовалось, что ему стоит много труда сдерживать себя.

— Здоро;´во! — сказал Денисов.

Его интересовала только проводка…

Старый, с рваной обмоткой черный провод свисал со стены почти до кровати.

— Вот это проводочка! Подождите, изоляции притащу и отвертку.

Денисов выскочил из дома и быстро пошел к машине. У теодолита словно и не заметили его маневров. Вернувшись, Денисов увидел маленькую шаткую лесенку, которую откуда-то притащил Лукояныч. Новожилов оставался в той же позе — насквозь фальшивый и вызывающий. Его так и подмывало на безрассудный шаг. Не хватало только привычного импульса. Новожилову нужна была ссора.

— Сначала проверим проводку, — сказал Денисов. Он заметил нетерпение Новожилова и теперь сразу почувствовал себя намного хитрее и спокойнее своего врага.

— Все-таки решили строить интернат? — спросил Лукояныч.

— Наверно, будут, раз нас пригнали.

— Беспокойная работа у вас.

— Зато деньги большие, — неожиданно охотно ввязался в разговор Новожилов, — форма хорошая, проезд бесплатный. Каждый год сапоги — год хромовые, год — яловые… Две фуражки.

— Видишь ли, — Денисов пристроился на верхней перекладине лестницы, чуть в стороне от Новожилова и в то же время над ним и над кроватью. — Деньги не то, чтобы большие. Так… А форму не дают. Может, раньше давали? Правда, когда на болоте работали — сапоги выдали на сезон. Потом забрали. Машина у нас своя, проезд бесплатный.

— Это мы знаем, товарищ начальник.

— Я и на заводе неплохо зарабатывал, но не то… Дисциплина, мастер, наряды, а здесь — по деревням. Сами себе хозяева, — он подмигнул Лукоянычу. — Ничего, сейчас свет будет и картошка тоже…

Работая, Денисов не спеша стал рассказывать о хорошо знакомой ему жизни электроцеха и чувствовал, как в поведении Новожилова появляются нотки успокоения. Он уселся на кровать поглубже, так, что сетка под ним прогнулась, однако руки из кармана не вынул. Как только Денисов умолкал, Новожилов снова начинал беспокоиться.

— Кроме того, электричество штука опасная…

— Вам за то и деньги платят, чтобы рисковали, — Новожилов сделал легкое движение рукой в кармане, — тут ведь раз — и ваших нет!

— Это верно, — согласился Денисов. Теперь ему было совершенно ясно, что, кроме навязчивых и противоречивых подозрений, у его нетерпеливого, плохо владеющего собой противника ничего нет и ему, Денисову, следует только продолжать свою игру, не допуская ни одной ошибки. — Дело рискованное, опасное… Мастер как-то говорит: “В лифте темно! Полезай после смены наверх, сменишь трансформатор!” Трансформатор там стоял — триста восемьдесят вольт на двенадцать. Сменить — пара пустяков: напряжение отключил, четыре винта отвинтил, новый трансформатор подключил, четыре винта завинтил. Работы — всего ничего. А дело было в конце месяца, авральчик. Лифт туда-сюда — в работе. Мне бы действительно дождаться конца смены… А я на футбол спешу — “Торпедо” играет. “Сделаю под напряжением!” Залез наверх, трансформатор снял — все хорошо. Стою на резиновой прокладке, держусь только за один выход, не страшно. Ставлю новый трансформатор. Ну, низкий конец сделал, берусь за высокий. Вдруг лифт включили — а я, видно, задумался, что ли? — и щекой к железной стойке прикоснулся. Тут меня и приласкало. Как шибанет! Я через барьер — об стену. Две недели отвалялся!

Рассказывая, Денисов нашел повреждение в проводке; оно оказалось близ кровати, на которой сидел Новожилов. Привычными, ловкими движениями Денисов зачистил один конец провода, бросил его на спинку кровати и взялся за другой. Новожилов опасливо отодвинулся от шнура, вынул, наконец, руку из кармана и сел ближе к окну. Теперь он лишь искоса поглядывал на электрика, не упуская из виду топографов, которые все еще возились на лугу. Денисов был целиком поглощен возней с электричеством и что-то насвистывал. Потом он выпустил второй конец провода, и тот, упав, запутался в панцирной сетке. Бывший заводской электрик переставил лестницу и перешел к пробкам.

— Да, электрический ток — штука серьезная, — ты про электрический стул слыхал?

— Слыхал, — ответил постоялец и зябко передернул плечами… — Сразу насмерть или мучаешься?

“Да он же совсем-совсем… темный! — подумал Денисов. — Рассказать кому-нибудь, не поверят!”

Новожилов покосился на почерневшие, с оголенными концами провода, лежавшие на кровати, и еще раз отодвинулся, лязгнув сеткой.

— Не двигайся, — сказал вдруг Денисов, сам изумившись странному звучанию своего голоса, — не двигайся, Новожилов, а то поверну сейчас пробку и будет тебе электрическая кровать!

Рука Денисова застыла на белой фарфоровой пробке. Первым движением Новожилова было сунуть руку в карман за “баярдом”. Направленное на него черное дуло было не так страшно — это в его жизни уже случалось. Но рука на белом кружке, на ярком белом кружке, сделанном из материала, чуждого обычному для Новожилова кругу вещей, оказывала гипнотически парализующее действие. Он застыл, ожидая неминуемого электрического удара.

— Отец, зовите работников, — сказал Денисов Лукоянычу, не видя хозяина, но чувствуя поблизости его ошеломленное, застывшее лицо…

— Я сразу догадался, что он работник милиции, — хвастался Шагалову Лукояныч, когда Новожилов и остальные были уже в машине. — Когда еще лестницу попросил! Я даже хотел топор в дом принести: если что, думаю, я этого постояльца по башке!

— Уж этого нельзя, — сказал Шагалов.

Он тоже, кружа по лугу с теодолитом, почувствовал, что Денисов попытается взять Новожилова в одиночку, и проклинал и свое вынужденное бездействие и тот час, когда ему пришла в голову мысль взять на операцию милиционера-новичка, который смог бы внушить Новожилову мысль, что перед ним простые рабочие.

— Ну, ладно, пусть Денисов вам все поправит в проводке. Мы подождем.

Обратная дорога из деревни показалась короче и быстрее утренней. Равномерно покачивалась высовывавшаяся из кузова планка, постукивало пустое ведро. Оперативники почти не разговаривали между собою, но Новожилов ни на минуту не умолкал: ругался и задевал и Денисова, и Губенко, и Шагалова. Он по-прежнему бессмысленно и глупо искал ссоры. А вот о том, что сторожа у магазина убил не он, а сообщники, Новожилов не говорил, хотя это было бы единственной новостью, какую он мог сообщить работникам уголовного розыска.

На шоссе их встречал закрытый светло-зеленый фургон. Когда Новожилова увезли, в “газике” стало тихо.

— Слушай, Денисов, — спросил Губенко, — ты после окончания сборов где будешь работать?

— В транспортной милиции.

— Я понимаю, что в транспортной. А кем?

— Постовым милиционером.

— А в уголовный розыск тебя не возьмут?

— Я же не кончал милицейской школы.

— Так! — Денисов не уловил в этом “так” особого сожаления.

Больше Губенко ни о чем не спрашивал. Простился он с Денисовым очень тепло, даже по-дружески. Шагалов высадил его из машины на Садовом кольце, у площади Маяковского.

Неприятный разговор произошел в кафе, куда они, переодевшись, зашли поужинать. Ослепленный слегка крахмальной чистотой скатертей и хрустальным великолепием фужеров, Денисов подумал, что работники уголовного розыска хотят отметить свой успех. Может даже, он, Денисов, как удачливый дебютант, был обязан пригласить их сюда, но не догадался?

Но озабоченное, усталое лицо Шагалова отвергало мысль о празднестве и веселье. Они выпили молча.

— Я хочу тебе рассказать о гибели самолета… Это было в тридцать четвертом году. Ты слыхал о таком самолете — “Максим Горький”?

Нет, Денисову не приходилось о нем слышать, он и родился-то в сорок первом.

— Большой был самолет. Самый большой в мире. Восьмимоторный. И сейчас таких нет — восьмимо-торных. В этом рейсе на самолете были ударники производства. Некоторые с детьми. Он совершал праздничный экскурсионный рейс, эскортируемый истребителем. И вот летчику истребителя пришла в голову мысль совершить мертвую петлю вокруг крыла самолета, несмотря на категорический приказ не совершать в полете никаких фигур высшего пилотажа. Выходя из петли, он врезался в крыло… Весь экипаж, женщины, дети… все погибли из-за недисциплинированности одного человека. Советую тебе сходить на Ново-Девичье кладбище. Там на стене можешь все прочесть.

Шагалов не отрываясь смотрел на Денисова. В нем не было ничего от насмешливого, немного снисходительного человека, к которому Денисов уже успел за день привыкнуть и привязаться.

— Ты подумал, что могло быть, если бы Новожилов застрелил тебя и ушел из дома с оружием? Что он еще мог натворить?! Ведь терять ему было бы нечего…

Денисову уже не хотелось есть, и желал он теперь только одного: чтобы обед прошел быстрее.

Когда обед закончился, Шагалов вызвал машину. Больше об операции никто не говорил, но Денисов все равно чувствовал себя отвратительно.

— Слышали, товарищ капитан, Новожилова поймали? — вихрастый молодой шофер радостно улыбнулся.

— Это вот он поймал, — без улыбки сказал Шагалов, кивнув головой на Денисова. Но шофер воспринял это как шутку и, самое удивительное, Денисову слова капитана тоже показались шуткой.

Михаил Иосифович сидел молча, глядя на дорогу.

Изрядно надоевшее за время учебных сборов серое здание, мелькнувшее впереди, Денисов встретил с радостью. Он был рад, что возвращается к своим нетрудным в общем-то интересным занятиям и вскоре окажется за надежной серой стеной, где никто не знает о том, что он натворил. После сборов он будет опять стоять на посту в зале для транзитных пассажиров, и ему не придется решать такие головоломки, как сегодня.

Он уже принял эту успокоительную мысль, когда Шагалов, протянув ему через сиденье руку, сказал:

— А оперативник из тебя должен получиться толковый. Есть и решительность и, главное, фантазия. Пока это у тебя не от знаний, а… от бога. Нужно, чтобы и от знаний и от опыта. Ну, ладно. Спасибо, Денисов. Желаю успеха.

Сердце Денисова вдруг странно забилось. Он стоял, глядя, как разворачивается машина, как улыбается ему вихрастый шофер и медленно подымает ладонь спокойный Михаил Иосифович.

— Денисов, поздравляем!

— Телефонограмма о задержании Новожилова уже пришла!

Его окружили друзья, каждому хотелось посмотреть, как выглядит человек, вернувшийся с опасной операции.

А Денисов, поднявшись на носки, долго смотрел вслед машине. Она была уже далеко, огоньки скрывались в сумраке, но Денисов не спешил уходить с этого места, где он расстался с оперативниками, и больше всего ему хотелось задержать, остановить этот день, который не был похож ни на какие другие дни в его жизни…

журнал “Вокруг света”, № 7, 1968 год

Content

Словин Леонид Семёнович Милиционер Денисов

Леонид Словин МИЛИЦИОНЕР ДЕНИСОВ