Алексей Евдокимов

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАКАНУНЕ

МОСКВА. КРЕМЛЬ. 19 июня 1941 года…

В приемной генерального секретаря ВКП(б) и по совместительству председателя правительства Советского Союза всегда было тихо и немного сумрачно. В маленькой уставленной кожаными креслами комнате днем и ночь горел свет и, приходившие сюда на прием посетители, словно ожидая чего-то важного и судьбоносного, предпочитали, молча дожидаться своей очереди войти в кабинет. Ранним утром девятнадцатого мая тысяча девятьсот сорок первого года в приемной сидели два человека. Оба в военной форме и оба в звании — «генерал-лейтенант». Одним из них был заместитель наркома внутренних дел СССР Иван Иванович Масленников, возглавлявший пограничные и внутренние войска наркомата. А другим — генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков, руководитель Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной армии. Несмотря на то, что генералы давно и хорошо знали друг друга, они сидели, молча, и старались не встречаться взглядами. Наконец, сидевший в углу комнаты секретарь, немного привстав с кресла, сказал: «Товарищи генералы, можете входить. Товарищ Сталин, ждет вас!» Масленников и Голиков встали и, поправив на себе увешанные орденами кители, пошли к дубовым дверям кабинета. Когда они открывали дверь, секретарь в полголоса добавил: «Коба сегодня не в духе! Вечером будет заседать Политбюро по поводу заявления немецкого посла графа фон Шуленбурга». Генералы со значением переглянулись и, не сказав ничего в ответ, один за другим вошли в кабинет. Встав по стойке «смирно» они доложили: «Товарищ Сталин, генерал-лейтенант Масленников по вашему вызову прибыл! Товарищ Сталин, генерал-лейтенант Голиков по вашему вызову прибыл!» Хозяин кабинета, казалось, не замечал вошедших… Он сидел за большим письменным столом и неотрывно глядел на, лежащий перед ним, перекидной календарь. С минуту в кабинете стояла тишина. Затем раздался негромкий голос Сталина: «Здравствуйте товарищи! Я пригласил вас вот по какому вопросу…» Сталин сделал паузу, встал с кресла и через кабинет направился к, стоящим у дверей, Голикову и Масленникову. Скользнув по их лицам сумрачным взглядом, он продолжил: «Сегодня вечером собирается Политбюро для обсуждения положения на нашей западной границе. Есть информация о том, что в ночь с субботы на воскресенье Германия объявит нам войну. Я хочу знать ваше мнение по этому вопросу. Есть ли дополнительные сведения от нашей заграничной агентуры?» Генералы обменялись встревоженными взглядами и, не решаясь отвечать, застыли в напряженном ожидании. Видя их нерешительность, Сталин требовательным голосом произнёс: «Вначале я хочу услышать мнение Генерального штаба…» Генерал-лейтенант Голиков щелкнул каблуками и, с трудом подбирая слова, ответил:

— Товарищ Сталин… как я вам уже докладывал ранее… наша заграничная агентура сообщает… что Германия вот уже полгода ведет активные приготовления к войне против СССР… — генерал Голиков сделал паузу, пытаясь по выражению лица Сталина понять его отношение к сказанным им словам. Лицо Сталин чуть потемнело и он взмахом руки, дал понять, чтобы Голиков продолжал дальше. — Мнение Генерального штаба, по этому вопросу следующее… — продолжил, повысив голос и более уверенно, Голиков. — Мы считаем, что эти сведения… дезинформация, которую нам специально подбрасывают, чтобы замаскировать операцию по вторжению в Англию!

Сталин нахмурился, в раздумье прошелся по кабинету, затем остановился перед Голиковым и спросил его:

— Это мнение у Генштаба возникло на основании полученных вами разведданных или по каким-то другим причинам?

Лицо Голикова побледнело и покрылось капельками пота. Он поднял на Сталина растерянные глаза и быстро ответил:

— Наши разведданные, товарищ Сталин, полностью подтверждают ваше мнение о том, что в этом году Гитлер на нас не нападет.

Сталин поморщился, снова прошелся по кабинету и затем остановился рядом с генералом Масленниковым.

— Вы, товарищ Масленников, командуете пограничными и внутренними войсками. Какая информация есть у вас? Спокойно ли на границе с Германией?

Масленников бросил косой взгляд на Голикова и затем твердым голосом ответил:

— Товарищ Сталин, на границе неспокойно. Есть все основания полагать, что Германия действительно в ближайшее время нападет на СССР!

Сталин пристально взглянул на Масленникова.

— И что же это за основания, товарищ генерал-лейтенант? — после долгой паузы, приглушенным голосом спросил он.

— Пограничные и внутренние войска, пользуясь пунктом договора с Германией о возможности перехода через границу лиц, у которых в оккупированной немцами Польше есть родственники, создали в приграничных районах разветвленную агентурную сеть… — ответил Масленников. — Мы постоянно получаем от неё информацию, о ходе приготовлений Германии к войне против СССР. В районе границы с немецкой стороны концентрируется большое количество войск. В основном пехоты и танков…

— Пехота может располагаться в этих районах на отдыхе после операций по захвату Греции и Югославии. — прервал Масленникова Сталин. — Так нам этот факт объясняют немецкие дипломаты.

Масленников утвердительно кивнул.

— Я с вами согласен, товарищ Сталин, — ответил он. — Но неделю назад у нас появилась информация о том, что немцы строят артиллерийские позиции, и аэродромы вдоль нашей границы. Около артиллерийских позиций складируется большое количество боеприпасов, а на аэродромы привозятся цистерны с горючим. Вряд ли это делается с мирной целью…

Сталин бросил вопросительный взгляд на Голикова.

— Располагает ли такой информацией Генштаб? — спросил он.

Глаза Голикова растерянно забегали под припухшими веками. После долгой паузы он ответил.

— Извините, товарищ Сталин, Генеральный штаб такой информацией не располагает.

— Почему?.. — удивленно спросил Сталин, пронзая Голикова недовольным взглядом. — Это ваша главная обязанность, отслеживать военные приготовления в государствах, с которыми граничит Советский Союз.

Голиков неуверенно пожал плечами.

— Наша агентура находится в крупных городах Германии, товарищ Сталин. Агентуры в приграничной полосе у Генштаба нет.

Сталин недовольно покачал головой.

— Из Берлина, товарищ Голиков, не всё увидишь. К тому же, ваших агентов там могут дезинформировать. А приготовления войск у границы не спрячешь. Я считаю, что Генштаб в этом вопросе допустил серьезную ошибку. Хорошо, что такую же ошибку не допустил наркомат внутренних дел.

Сталин подошел к столу и уже оттуда спросил.

— А может ли ваша агентура, товарищ Масленников, в случае начала войны с Германией провести диверсии на её территории?

— Да, может, товарищ Сталин! — ответил Масленников. — В мирное время наши агенты ведут разведку. Но в случае начала военных действий, они готовы к проведению диверсий. Среди них есть люди, получившие необходимую подготовку. Основными объектами диверсий будут мосты, а также железнодорожные и шоссейные дороги на территории Польши.

— Это хорошо, товарищ Масленников, — ответил Сталин.

Он взглянул на, лежащий на столе календарь. Затем нашел в нём страницу с цифрой двадцать два и красным карандашом обвёл её. — Будем надеяться, что планы немцев и на этот раз окажутся блефом… — чуть слышно, словно самому себе, сказал он. Затем посмотрел на генерал-лейтенанта Масленникова и добавил. — Приведите вашу разведывательную сеть, товарищ Масленников, в боевую готовность. Если война всё же начнется, ваши диверсанты будут поддерживать наши войска. — Сталин перевел взгляд на генерал-лейтенанта Голикова и затем, подавив вздох, чуть слышно произнес. — Я думаю, что в этой войне Красной Армии придется очень нелегко.

ЗАПАДНАЯ БЕЛОРУССИЯ. ГРОДНО. 20 июня 1941 года…

Небольшой белорусский город Гродно летом тысяча девятьсот сорок первого года занимал важное стратегическое положение на границе между Советским Союзом и Германией. Граница проходила всего в тридцати километрах от Гродно, и через него вели несколько крупных железнодорожных и шоссейных дорог. Город пересекала широкая и полноводная река Неман и единственной переправой через неё, были мосты, находящиеся в центре города. Поздним вечером двадцатого июня Гродно жил своей обычной мирной жизнью. По улицам проносились покрытые черным лаком легковые автомашины. Большие угловатые грузовики-фургоны развозили по магазинам продукты и товары ширпотреба. У городского театра и на бульварах собирались толпы празднично одетых горожан. В толпе был слышан: русский, украинский, белорусский, польский и еврейский говор. Недалеко от католического собора, на улице Пилсудского, переименованной после присоединения Гродно к СССР в улицу Калинина, стоял неприметный трехэтажный домик. Окна первого этажа домика были закрыты решетками, а на крыльце всегда дежурил часовой с винтовкой. На стене рядом с часовым висела ярко-красная табличка с надписью: «Городское управление НКВД». В этот поздний час здание управления было уже безлюдным, и только на третьем этаже в угловой комнате всё ещё горел свет. В комнате находились двое… Молодой человек с волевым, упрямым лицом и густой шевелюрой черных, как смоль волос, в форме капитана государственной безопасности, и человек средних лет, рано поседевший, с лицом, покрытым глубокими морщинами, с неприметной внешностью типичного городского обывателя. Несмотря на очевидную разницу в возрасте и занимаемом положении, разговаривали они вполне дружески.

— Вы, Павел Владимирович, на той стороне понапрасну не рискуйте… — говорил капитан. — Как задание выполните, сразу возвращайтесь. Сами знаете, какая сейчас обстановка на границе. Не сегодня — завтра, война может начаться!

Пожилой мужчина поправил на себе старый потрепанный пиджак и, хлопнув по колену выцветшим картузом, ответил:

— Ни мартв си, пан капитан! Взайцко беджи добже!

— Говорите, все хорошо будет… — усмехнулся капитан.

— Риск, конечно, есть, — уже по-русски, добавил мужчина. — «Абвер», наверняка, взял меня на заметку. Но я их приемы за этот год тоже хорошо изучил.

Капитан с усилием потер ладонями усталое лицо и поглядел на часы.

— Скоро восемь, — сказал он. — Вам пора идти. Давайте еще раз повторите задание.

Пожилой мужчина надел картуз. Его лицо стало серьезным и он, приглушив голос, ответил.

— Перехожу границу. В Балинке сажусь на поезд и доезжаю до Сувалок. Во время поездки наблюдаю за тем, что перевозится по железной дороге. В городе встречаюсь с сестрой. Затем ищу «Жана» и «Малыша». Передаю им сообщение. Сажусь на обратный поезд и возвращаюсь, но уже через Липск. По дороге опять контролирую железную дорогу. В Липске выясняю, что происходит на станции. Затем через пограничный пункт в Млынове возвращаюсь в Гродно.

— Всё правильно, — кивнул капитан. — Вчера пограничники слышали в районе Липска шум танковых моторов. Они говорят, что по звуку их было более сотни. Надо выяснить — правда, это или нет… — капитан поднялся со стула и протянул пожилому мужчине руку. — Ну, Павел Владимирович, вам пора. Желаю удачи! Жду вас здесь… — капитан бросил взгляд на лежащий на столе перекидной календарь. Затем нашел листок с цифрой двадцать два и обвел цифру красным карандашом. — Через два дня в воскресенье двадцать второго июня.

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 20 июня 1941 года…

— Господин подполковник, разрешите доложить? — затянутый в серо-зеленый, парадный мундир, лейтенант вытянулся перед сидящим за письменным столом грузным подполковником. Руководитель штаба «Валли», одного из подразделений немецкой военной разведки «Абвер», действующего на территории оккупированной Германией Польши, подполковник Шмальцшлегер вопросительно взглянул на лейтенанта.

— Докладывайте! — разрешил он.

— Господин подполковник, Скавронский опять хочет поехать к сестре в Сувалки. — быстро ответил лейтенант и протянул подполковнику папку с документами.

Шмальцшлегер взял её и, раскрыв, положил перед собой.

— Опять?.. — озадаченно спросил он, разглядывая фотографию пожилого мужчины, приклеенную на первом листе. — Он же навещал её всего две недели назад…

Шмальцшлегер откинулся на спинку кресла и надолго задумался. Лейтенант словно изваяние застыл перед ним. Наконец, Шмальцшлегер поморщился, словно думая о чем-то неприятном, и затем спросил лейтенанта. — Какой маршрут он указал в заявлении?

Лейтенант поднял глаза к потолку и после секундной паузы ответил.

— В Балинке он садится на поезд и доезжает до Сувалок. Обратно возвращается через Липск.

— Через Липск? — удивленно переспросил Шмальцшлегер.

— Так точно, господин подполковник! — ответил лейтенант. — Через Липск.

— Вчера в этот район прибыла девятнадцатая танковая дивизия… — задумчиво сказал Шмальцшлегер. — Не этим ли обстоятельством вызвана эта срочная поездка?

Шмальцшлегер пролистал несколько документов в папке.

— Значит его настоящая фамилия… Горбенко Павел Владимирович… — сказал он. — Лейтенант госбезопасности.

— Так точно, господин подполковник! — ответил лейтенант. — В тысяча девятьсот тридцать седьмом году Горбенко был арестован. Два года находился в заключении. Затем его освободили. Сейчас он опять служит в НКВД…

— Откуда у вас эта информация, лейтенант? — спросил Шмальцшлегер.

— От перебежчиков, бывших троцкистов… — ответил лейтенант. — По вашему приказу месяц назад мы послали его фотографию в Берлин в штаб-квартиру «Абвера» для проверки. Вскоре пришло сообщение о том, что его опознали бежавшие из СССР в Германию бывшие соратники господина Троцкого: Борислав Мечик и Андрей Козловский. Горбенко вел их следственные дела, когда те ещё жили в Белоруссии в Минске.

— Очень странно, что такой человек подвергся репрессиям? — удивился Шмальцшлегер.

Лейтенант пожал плечами.

— Россия… непредсказуемая страна, господин подполковник! — философски ответил он. — Горбенко еще повезло! Он остался жив и продолжает служить в НКВД. Почти всех его сослуживцев по Минску расстреляли или отправили в сибирские лагеря.

— Интересно, что ему так срочно понадобилось на территории генерал-губернаторства? — спросил Шмальцшлегер.

Лейтенант наклонился к подполковнику.

— Может быть, русские что-то узнали про сигналы… «Дортмунд» и «Альтона»? — приглушив голос, спросил он.

Шмальцшлегер бросил на лейтенанта недовольный взгляд.

— Если это так, то тогда нас с вами, в лучшем случае, ждёт разжалование и передовая… — проворчал он. — «Абвер» делает все возможное, чтобы скрыть подготовку к нападению на Россию.

Шмальцшлегер ещё какое-то время раздумывал и затем приказал лейтенанту.

— Ладно, Бауэр разрешите Горбенко въехать на территорию генерал-губернаторства, но не спускайте с него глаз. Попробуйте всё же выяснить — с кем он встречается. Я имею в виду не его мнимую сестру пани Зосю Скавронскую, а тех поляков, кто сотрудничает с советской разведкой. Вы уже полгода не можете их обнаружить… — Шмальцшлегер с раздражением посмотрел на лейтенанта.

Тот побледнел, встал по стойке «смирно» и, вскинув руку в нацистском приветствии, ответил:

— Хайль Гитлер! Слушаюсь, господин подполковник. Я вам обещаю, что на этот раз Горбенко будет пойман с поличным.

— Хайль! — вяло, вскинув руку, ответил Шмальцшлегер. — Я это слышу от вас лейтенант каждый раз, когда этот человек пересекает нашу границу. Идите Бауэр и докажите, наконец, что вы не зря носите форму лейтенанта «Абвера».

БЕРЛИН. РЕЙХСКАНЦЕЛЯРИЯ. 20 июня 1941 года…

Шеф немецкой военной разведки «Абвер» адмирал Вильгельм Канарис пребывал не в лучшем расположении духа. Он стоял на широких ступеньках входа в резиденцию рейхсканцлера Германии и ждал когда подъедет его машина. Только что закончилось совещание, на котором окончательно решался вопрос — нападать ли на СССР или нет?.. Несмотря на все сомнения и тревоги, которые высказывались участниками совещания, рейхсканцлер Адольф Гитлер всё же решил начать эту авантюру. Завтра в час дня войска, расположенные на границе с Советским Союзом получат радиограмму с одним единственным словом — «Дортмунд», что означало начало вторжения в Россию двадцать второго июня в три часа тридцать минут утра. Если бы в радиограмме было слово — «Альтона», то вторжение переносилось бы на другой день. Рядом с Канарисом стояли ещё несколько высших руководителей третьего рейха. Около непомерно толстого командующего Люфтваффе фельдмаршала Геринга, Канарис заметил высокую худощавую фигуру руководителя нацистской службы безопасности группен-фюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Лицо шефа «Абвера» еще больше помрачнело. Именно Гейдрих на прошедшем в рейхсканцелярии совещании поставил Канариса в крайне неловкое положение. Когда обсуждался вопрос о внезапности нападения на СССР, Гейдрих сказал, что по попустительству военных властей русские разведчики свободно разгуливают в районах сосредоточения немецких войск в Польше. На недоуменный вопрос Гитлера — как такое возможно?.. Канарис растерянно ответил, что согласно договору между Германией и Советским Союзом режим в приграничной полосе допускает кратковременные визиты на территорию Польши граждан СССР, имеющих там родственников. Жители Польши также могут посещать территорию Советского Союза. Канарис заверил Гитлера, что все пребывающие в Польшу советские граждане тщательно контролируются и не допускаются в районы, где сосредотачиваются войска вермахта. Его ответ вызвал скептическую усмешку Гейдриха, который заметил, что под носом у «Абвера» русские создали в приграничной полосе генерал-губернаторства отличную разведывательную сеть, и он теперь не уверен, что им ничего не известно о приготовлениях к операции «Барбаросса». После этих слов, Гитлер пришел в бешенство, и Канарису пришлось долго заверять его, что никакой сети нет и, что «Абвер» держит всё под полным контролем. Наконец, Гитлер успокоился и приказал Канарису в кратчайшие сроки ликвидировать разведывательную сеть русских, если та всё-таки существует. Гитлер, вполне резонно заметил, что в случае начала боевых действий русские диверсанты и разведчики могут доставить наступающим войскам вермахта немало хлопот. Канарис там же на совещании мысленно наметил несколько мероприятий, которые помогли бы выявить русских агентов-нелегалов, но основную надежду он возлагал на то, что в случае начала войны, стремительно наступающие немецкие войска смогут захватить, как и в Польше, архивы русских спецслужб. Информация об агентах наверняка хранится где-то в приграничных районах и если их быстро занять, то в руки «Абвера» попадет полный список, находящейся на территории Польши русской агентуры. Канарис решил немедленно переговорить об этом с заместителя начальника второго управления «Абвера», полковником Штольце, который отвечал за диверсии в тылу советских войск, расположенных в Западной Белоруссии.

ПОЛЬША. БАЛИНКА. 20 июня 1941 года…

До железнодорожной станции в местечке Балинка Павел Владимирович Горбенко добрался только к ночи. Предъявив дежурившим на перроне жандармам свои документы и разрешение на въезд на территорию генерал-губернаторства, так в Германии стали называть оккупированную в тысяча девятьсот тридцать девятом году Польшу, он, в ожидании поезда, зашел в станционный буфет. Ведущееся за собой наблюдение, Горбенко выявил почти сразу после пересечения границы и регистрации в немецкой пограничной комендатуре. Полицейский чиновник вначале долго рассматривал его советский паспорт. Затем последовала длинная череда вопросов, на которые Горбенко дал вежливые и исчерпывающие ответы. И только спустя полчаса он получил от чиновника разрешение на въезд на территорию Германии. Разрешение действовало в течение двух последующих дней. Выйдя из комендатуры, Горбенко незаметно оглядел, стоящих рядом с ним людей. Скорее всего, кого-то из них он увидит по дороге в Сувалки. Добравшись на попутной машине до Балинки, он зашел в буфет и заказал себе кружку темного баварского пива. После трех лет, проведенных в торгпредстве в Германии в конце двадцатых годов, он полюбил немецкое пиво, и, когда оказывался в Польше, всегда предпочитал заказывать его. Как и ожидал Горбенко, в буфете вместе с ним сидели два человека, которых он видел у комендатуры. Одним из них был железнодорожный рабочий лет сорока, в промасленном комбинезоне и форменной, черной фуражке с польским орлом вместо кокарды. А другим — толстый чиновник, средних лет, одетый в дорогой вельветовый костюм с портфелем и зонтиком. Чиновник всё время поправлял на жирном, мясистом носу очки и то и дело доставал из портфеля и просматривал какие-то журналы. Горбенко не спеша пил пиво, исподволь наблюдая за своими попутчиками. «Кто-то из них…» — решил он. Прослужив более десяти лет в НКВД, Горбенко хорошо понимал, что за год, в течение которого он регулярно посещал территорию Польши, он не мог не примелькаться немецкой контрразведке. Летом тысяча девятьсот сорокового года после разгрома Франции, когда появились первые признаки начала подготовки Германией агрессии против СССР, пограничные войска и территориальные органы НКВД, расположенные рядом с советско-германской границей, резко усилили разведывательную работу на ней. Используя, заключенный в августе тысяча девятьсот тридцать девятого года договор между Германией и СССР, в приграничных районах была создана сеть разведчиков-нелегалов, которые под видом репатриантов возвращались на территорию Польши из Западной Белоруссии. Для связи с ними использовались их родственники, которые остались жить на советской территории. Именно тогда Горбенко познакомился с жителем Гродно учителем Анджеем Скавронским. Поляк по национальности, убежденный противник фашизма Скавронский согласился помочь органам НКВД. Его родная сестра Зося Скавронская, тоже учительница, проживала в городе Сувалки, находящемся на территории генерал-губернаторства. Брат и сестра подали заявление в репатриационную комиссию и спустя некоторое время им разрешили встречаться. Под видом Анджея Скавронского на эти встречи стал ездить внешне похожий на него Павел Горбенко. Допив пиво, Горбенко вышел на перрон вокзала, и стал неторопливо прохаживаться мимо стоящих на путях железнодорожных составов. Выбор станции Балинка для посадки на поезд, следующий в Сувалки, был сделан не случайно. Здесь находился крупный железнодорожный узел, через который следовали грузы для всего приграничного района Белостокского выступа, глубоко вдающегося на территорию Германии. Поэтому даже беглого взгляда, брошенного на станцию, было достаточно, чтобы понять, что интенсивность грузоперевозок в этом районе за последнее время резко возросла. Горбенко видел, что станционные пути были забиты грузовыми вагонами, среди которых преобладали цистерны и длинные большегрузные платформы. Четырехосные с низкими бортами платформы были предназначены для перевозки тяжелых грузов, которыми вполне могли быть танки или другая бронетехника. Причем, согласно маркировке, прибыли они сюда с территории Германии и Франции. Горбенко несколько раз сфотографировал станцию фотоаппаратом, который висел у него на груди. Делая это, он наблюдал за поведением людей, на которых обратил внимание в буфете. Чиновник и рабочий, также как и он, вышли на платформу, и если чиновник, к фотосъемке Горбенко отнесся с полным безразличием, то рабочий почему-то стал бросать на него долгие подозрительные взгляды. Вскоре рабочий куда-то исчез и спустя минуту появился в сопровождении одетого в серо-зеленый мундир и металлическую каску полицейского. Он что-то тихо шептал полицейскому на ухо и показывал на Горбенко пальцем. Окинув Горбенко внимательным взглядом, полицейский быстрым шагом направился к нему. Приложив кончики пальцев к черно-золотистой каске, он потребовал от него предъявить документы. Горбенко вытащил из кармана разрешение, выданное ему в пограничной комендатуре. Полицейский прочитал его и затем спросил:

— Господин Скавронский, вас инструктировали при пересечении границы, о правилах поведения на территории третьего рейха?

Горбенко утвердительно кивнул головой.

— Конечно, пан полицейский, — ответил он, стараясь придать своему голосу смятение и растерянность.

— Вы только что сфотографировали территорию станции. — строго сказал полицейский. — По инструкции делать это запрещено!

Горбенко с недоумением огляделся вокруг.

— Господин полицейский, — ответил он. — Но я не вижу здесь объявления для пассажиров, запрещающего фотографировать. И к тому же… — улыбнулся Горбенко. — Меня заинтересовала отнюдь не станция, а прекрасный вид заходящего солнца!.. — Горбенко указал рукой на, озаренное ярко-красными, солнечными лучами, не скошенное поле клевера, начинающееся сразу за железнодорожными путями.

Полицейский смерил Горбенко неприязненным взглядом, полез в карман и вытащил оттуда металлические наручники.

— Господин вахмистр!.. — вдруг раздался у него за спиной повелительный голос.

Полицейский повернулся и увидел, стоящего рядом с собой, толстого чиновника, которого Горбенко видел в буфете. Тот снял шляпу и, обмахивал ею, покрытое капельками пота, лицо.

— Я представляю министерство торговли рейха… — продолжил чиновник. — Занимаюсь приемкой грузов, поступающих в Германию из Советского Союза… — чиновник вытащил из кармана и показал полицейскому темно-коричневую книжечку. — Я знаю, что этот господин является гражданином этой страны, и мне бы не хотелось, чтобы у него возникли неприятности. Это может негативно отразиться на наших взаимоотношениях с Советами. Надеюсь, вы меня хорошо понимаете, господин вахмистр…

Заглянув в темно-коричневую книжечку, полицейский вдруг побледнел. Затем он вежливо козырнул Горбенко и, повернувшись, быстро пошел прочь. Толстый чиновник подошел к Горбенко.

— Анджей Скавронский! — представился тот. — Большое спасибо за то, что выручили меня. Извините, не знаю, с кем имею честь говорить?

Чиновник радушно улыбнулся.

— Клаус Визенталь… — назвал себя он. — Очень рад, господин Скавронский, с вами познакомиться. Надеюсь, что эта поездка в Сувалки оставит у вас только хорошие воспоминания.

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 20 июня 1941 года…

Приехав в штаб-квартиру «Абвера» на улицу Тирпицуфер, адмирал Канарис приказал вызвать к себе заместителя начальника второго управления, отвечающего за организацию диверсий и саботажа в тылу противника, полковник Штольце. Штольце застал своего шефа, нервно ходящим, из одного угла кабинета в другой. Канарис жестом руки попросил подойти его к висящей на стене большой карте Европы.

— Добрый день, полковник! — поздоровался он.

— Добрый день, господин адмирал! — ответил встревоженный Штольце. — Что-то случилось?.. — спросил он.

На лице Канариса появилась кислая мина.

— Опять этот несносный Гейдрих выставил меня полным идиотом на совещании у фюрера! — раздраженно ответил он.

Канарис кратко рассказал Штольце о том, что произошло на совещание в рейхсканцелярии.

— Теперь, Штольце, у фюрера сложилось мнение, что если русская компания будет неудачной, то в этом будет виноват «Абвер». — закончил свой рассказ Канарис. — Оказывается, мы просмотрели у себя под носом разведывательную сеть русских в Польше.

Штольце пожал плечами.

— Но, господин адмирал, — возразил он. — Даже если группен-фюрер Гейдрих в чем-то и прав, то мы также с успехом использовали договор с Советами и внедрили в Белоруссию нашу агентуру. Когда наши войска войдут в неё, она окажет им всю необходимую помощь.

— Это-то я и постарался объяснить фюреру… — воскликнул Канарис. — Но он закатил истерику и в категорической форме потребовал, чтобы мы как можно быстрее ликвидировали разведывательную сеть русских. Если война затянется, то она действительно может создать нашим войскам проблемы. Достаточно, русским диверсантам взорвать несколько мостов на Немане, Буге или Висле, и снабжение наших войск будет парализовано.

Штольце согласно кивнул головой.

— Вы правы, господин адмирал. — ответил он. — Но как это сделать? Чтобы ликвидировать такую сеть понадобится очень много усилий и времени.

Канарис с лукавой усмешкой поглядел на Штольце.

— И, тем не менее, я пообещал фюреру сделать это в течение нескольких недель! — самодовольно сказал он.

— Но как, господин адмирал? — удивился Штольце.

— Нам надо использовать опыт польской компании… — пояснил Канарис. — Помните, как в Варшаве в наши руки попали архивы польской разведки и службы безопасности.

— Конечно, помню! — ответил Штольце. — Хм… — покачал головой он. — Возможно, вы и правы, господин адмирал… Вы предлагаете захватить такие же архивы в России? — задал вопрос Штольце.

— Конечно же, полковник! — убеждённо воскликнул Канарис. — Если мы получим в свои руки архивы русских спецслужб, то сможем одним ударом разгромить их сеть. Именно поэтому я вас и вызвал к себе…

Канарис взял в руки увеличительное стекло, поднес его к карте и навел на территорию Советского Союза.

— Как вы думаете, где могут храниться эти архивы? — спросил он.

Штольце указал на Москву.

— В Москве… — ответил он.

— Согласен… — кивнул головой Канарис. — А где ещё?

— Возможно где-то в приграничной зоне… — вслух стал размышлять Штольце. — Офицеры, работающие с агентурой, должны иметь под рукой их личные дела.

— Вот и я так думаю Штольце… — согласился с ним Канарис.

— Но приграничная зона велика… — засомневался Штольце. — Как узнать, в каком городе находится архив?

— Очень просто… — ответил Канарис. — С агентами надо связываться… — продолжил свою мысль Канарис. — Передавать им приказы… Получать от них сообщения… В мирное время, это проще всего сделать через посольство. Но в генерал-губернаторстве русского посольства нет. Работу радиостанций там мы тоже не зафиксировали. Значит, всю эту работу выполняют связники, которые переходят через границу. Вот их-то мы и должны найти. Узнав, откуда они прибывают на территорию генерал-губернаторства, мы тем самым узнаем, где находится нужный нам архив.

— Господин адмирал! — вдруг воскликнул Штольце. — Одного такого связного я думаю, мы уже нашли!

Канарис бросил на Штольце вопросительный взгляд.

— И кто же это? — спросил он.

— Некто господин Анджей Скавронский… — ответил Штольце. — Месяц назад подполковник Шмальцшлегер из штаба «Вали» прислал нам на него запрос. Он попросил проверить его личность. Мы показали его фотографию представителям русской эмиграции в Париже и Берлине, и те вдруг опознали в нём сотрудника НКВД Павла Владимировича Горбенко. Бежавшие четыре года назад из Карелии в Финляндию господа Борислав Мечик и Андрей Козловский встречались с ним в Минске в начале тридцатых. Он вел их следственные дела по обвинению в терроризме и антисоветской деятельности. Начиная с лета прошлого года, Горбенко под видом брата, проживающей в Сувалках Зоси Скавронской, постоянно навещает её. Именно этим он и заинтересовал Шмальцшлегера. Он хотел завербовать его и поэтому стал наводить о нём справки.

Канарис в задумчивости прошелся по кабинету.

— Очень интересная информация… — сказал он. — И откуда ездит господин Скавронский к своей сестре? — спросил Канарис.

— Из Гродно… — ответил Штольце.

Канарис снова подошел к карте, долго рассматривал её и затем спросил.

— Неужели русские настолько не профессиональны, что не знают азов разведки?.. Связников надо, как можно чаще менять, чтобы те не примелькались противнику!

— Возможно, после репрессий, в НКВД осталось слишком мало опытных сотрудников… — ответил Штольце. — Наверное, поэтому Горбенко продолжает ездить к своей сестре.

— Значит наша цель — Гродно! — убеждённо сказал Канарис. Он повернулся к Штольце. — Срочно свяжитесь со штабом «Вали». — приказал он. — Пусть готовят диверсионную группу для захвата архива. Я уверен, что он находится в городе. И передайте подполковнику Шмальцшлегеру, что это личный приказ фюрера!

— Слушаюсь, господин адмирал! — вытянувшись, ответил Штольце.

ПОЛЬША. СУВАЛКИ. 20 июня 1941 года…

Поезд из Балинки прибыл в Сувалки поздно ночью. Ехавшие в одном купе, Анджей Скавронский и Клаус Визенталь сошли на перрон и дружески попрощались. Изобразив на лице улыбку, Горбенко пожал руку Визенталю и, пожелав ему счастливого пути, быстрым шагом направился к пролеткам, стоящим на площади перед вокзалом. Выбрав среди них самую старую и, значит самую дешевую, Горбенко сел в неё и приказал кучеру отвезти его на Госпитальную улицу. Здесь в доме номер семь жила Зося Скавронская. Он был рад, что, наконец-то, отделался от назойливого немца, который всю дорогу до Сувалок рассказывал ему анекдоты и разные смешные истории из жизни руководителей третьего рейха. По дороге на Госпитальную улицу Горбенко незаметно оглядывался, чтобы проверить — следят ли за ним или нет? Пока слежки не было, и он позволил себе немного расслабиться, чтобы обдумать план дальнейших действий. Встреча с Зосей была отвлекающим маневром для немецких контрразведчиков, если те всё же охотятся за ним. Такой вариант Горбенко не исключал, хорошо понимая, что слишком долго находился в поле зрения «Абвера» и СД. Но на все его предложения послать в Польшу кого-то другого, руководство отвечало, что такого человека сейчас нет и, что его легализация потребует слишком много времени. Это хорошо понимал и сам Горбенко. После тысяча девятьсот тридцать седьмого года практически весь состав белорусского НКВД сменился, и теперь в управлении работали лишь молодые сотрудники, не имевшие опыта оперативной работы. Несмотря на то, что Горбенко был полностью реабилитирован после двухлетнего заключения, только настойчивость его начальника капитана Матвеева смогла убедить руководителей республиканского НКВД разрешить ему выезжать за границу. Отношения между Германией и СССР, стремительно ухудшались. Обстановка на границе накалялась с каждым днём и из Москвы постоянно запрашивали собранную приграничной агентурой информацию. В этот визит Горбенко надо было встретиться с руководителями разведывательной сети — «Жаном» и «Малышом» и передать им пришедшее из Москвы сообщение особой важности. Весь прошедший день в Гродно постоянно звонили из центрального аппарата НКВД и настоятельно требовали, чтобы сообщение было передано, как можно быстрее. Именно поэтому, несмотря на всё возрастающую опасность провала, Горбенко снова пришлось поехать в Сувалки. Он потер ладонями утомленное бессонницей лицо и посмотрел на часы. Было половина одиннадцатого ночи. Связь с «Жаном» и «Малышом» была назначена на утро следующего дня. «Надо успеть выспаться, чтобы завтра чувствовать себя бодрым, — подумал Горбенко. — Малейшая ошибка во время встречи может погубить всё».

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 20 июня 1941 года…

Телефонный звонок из штаб-квартиры «Абвера» застал подполковника Шмальцшлегер в ночном казино за игрой в карты. Он держал банк и уже прикидывал в уме сумму выигрыша, когда подошедший официант протянул ему листок бумаги, на котором была написана просьба дежурного офицера штаба «Вали» срочно позвонить в Берлин. Уединившись в одной из комнат казино, Шмальцшлегер набрал указанный в сообщении номер телефона. К своему величайшему удивлению он услышал на другом конце провода голос адмирала Канариса.

— Доброй ночи, подполковник! — поздоровался тот с ним.

— Доброй ночи, господин адмирал! — ответил растерянным голосом Шмальцшлегер.

— Вы откуда звоните? — поинтересовался Канарис.

Шмальцшлегер на секунду задумался, но затем всё же решил не кривить душой со своим шефом.

— Я звоню вам, господин адмирал, из… ночного казино… — смущенно ответил он.

— Так я и думал! — усмехнулся Канарис. — Ладно, подполковник, гуляйте… — успокоил его он. — Эта ночь у вас будет последней, когда вы сможете это делать. — Канарис сделал паузу. В телефонной трубке было отчетливо слышно тяжелое дыхание Шмальцшлегера. — Почему, хотите спросить вы?.. — задал вопрос Канарис и затем сам же ответил на него. — Сегодня фюрер принял окончательное решение напасть на Россию. Завтра ровно в час дня в войска будет передан условный сигнал — «Дортмунд»!

Шмальцшлегер продолжал молчать, словно не осознавая, услышанное им. Наконец, он оправился от волнения и сказал:

— Господин адмирал, штаб «Вали» готов выполнить любой ваш приказ!

— Это хорошо, подполковник… — ответил Канарис. — Но сейчас вам предстоит выполнить не мой приказ, а приказ фюрера!

— Я вас внимательно слушаю, господин адмирал! — насторожился Шмальцшлегер.

— Сегодня на совещании фюрер приказал мне, как можно быстрее ликвидировать разведывательную сеть русских на территории генерал-губернаторства. — сказал Канарис. — Когда начнутся боевые действия, она может затруднить нашим войскам продвижение на восток. Чтобы сделать это без особых хлопот, я решил воспользоваться опытом Польши. Надо захватить в Гродно архивы НКВД, в которых наверняка есть сведения об агентах на территории генерал-губернаторства.

— А почему именно в Гродно? — удивленно спросил Шмальцшлегер.

— По вашим сообщениям, подполковник, получается, что именно оттуда приезжают связные… — пояснил Канарис.

— Вы имеете в виду Горбенко? — спросил Шмальцшлегер.

— Да, именно Горбенко! — ответил Канарис. — Вряд ли человек с таким опытом будет регулярно приезжать в Сувалки, только для того, чтобы посмотреть, что там происходит. Для такой задачи не нужен кадровый сотрудник НКВД. Достаточно обыкновенного осведомителя. К тому же он всегда едет по одному и тому же маршруту. Значит, сам разведкой не занимается, а получает информацию от кого-то другого. И раз конечный пункт его маршрута — Гродно, значит там и надо искать картотеку русских.

— А вы знаете, господин адмирал… — вдруг вспомнил Шмальцшлегер. — Именно сегодня Горбенко приезжает в Сувалки!

— Значит само провидение за нас! — радостно воскликнул Канарис. — Видимо подполковник вам не удастся сегодня ночью закончить партию в «бридж». Когда он уезжает обратно? — поинтересовался адмирал.

Шмальцшлегер напряг память и затем ответил.

— Разрешение у него заканчивается завтра ровно в полночь.

— Горбенко ни в коем случае не должен вернуться в Россию. — приказал Канарис. — Задержите его завтра на нашей территории. Война начнется двадцать второго июня в три часа тридцать минут. Я думаю, что арестовать его можно будет уже часов в восемь вечера. Всё равно официальные русские власти за оставшееся время ничего не смогут предпринять для его защиты. К тому же он находится на нашей территории с документами не на свое имя, а на имя Анджея Скавронского. То есть с фальшивыми. После ареста, срочно доставьте Горбенко в Берлин. Наши специалисты по допросам заставят его заговорить. Всё подполковник. Жду от вас завтра хороших новостей!

Шмальцшлегер услышал в телефонной трубке короткие частые гудки.

ПОЛЬША. СУВАЛКИ. 21 июня 1941 года…

Последний мирный июньский день выдался в Польше на редкость тихим и солнечным. Рано утром, попрощавшись с Зосей Скавронской, Горбенко взял пролетку и на ней поехал обратно на вокзал. По дороге он несколько раз останавливался у хозяйственных и галантерейных магазинов и почти в каждом из них что-нибудь покупал. Наконец, нагруженный свертками и пакетами он добрался до вокзала. Расплатившись с извозчиком Горбенко, попросил его помочь ему отнести покупки в поезд. Тот уже стоял у перрона. Зайдя в вагон, Горбенко столкнулся в узком проходе с одним из кондукторов, обслуживающих вагон. При столкновении из кармана кондуктора случайно выпало несколько старых проездных билетов, один, из которых Горбенко оставил у себя. Горбенко во время этой неожиданной встречи лишился наручных часов, которые оказались в кармане пиджака кондуктора. Недовольно буркнув себе что-то под нос, кондуктор быстро пошел дальше по коридору и исчез за дверью, ведущей в соседний вагон. Эта встреча произошла настолько быстро, что садящиеся в поезд пассажиры не обратили на неё внимание. Когда же Горбенко расположился в купе, то вдруг обнаружил, что извозчик, который вез его на вокзал, забыл отдать ему одну из его покупок, но зато вместо неё Горбенко нашел в своем багаже рекламный буклет какой-то немецкой парфюмерной фирмы. Спрятав его вместе со старым билетом во внутренний карман пиджака, Горбенко с облегчением откинулся на спинку дивана. Встречи с «Жаном» и «Малышом» состоялись, и теперь ему осталось, сойдя с поезда в Липске, выяснить, что происходит на этой железнодорожной станции. Затем через немецкий пограничный пункт он вернется обратно в Гродно. Бросив взгляд в окно Горбенко, вдруг увидел толстого чиновника, с которым он ехал на поезде из Балинки в Сувалки. Рядом с чиновником стояли несколько немецких офицеров в черной эсесовской форме. Вдруг чиновник тоже заметил Горбенко и приветливо помахал ему рукой. Горбенко в ответ вежливо кивнул. Попрощавшись с толстым чиновником, офицеры направились к его вагону. Горбенко почувствовал какую-то смутную, необъяснимую тревогу… Он находился в купе один. Быстро осмотрев его, он вытащил из кармана пиджака брошюру и билет и засунул их в вентиляционное отверстие, находящегося под столиком обогревателя. Едва он успел это сделать, как дверь купе распахнулась, и на его пороге появились офицеры-эсесовцы.

— Вы, господин Анджей Скавронский? — на ломанном польском языке спросил один из них.

Горбенко встал и, изобразив на лице удивление, ответил.

— Да, это я, господа!

— Пройдемте с нами… — смерив его враждебным взглядом, сказал офицер.

— Но я подданный Советского Союза… — с недоумением ответил Горбенко, чувствуя, как его ноги и голова начинают наливаться свинцом. Он вытащил из кармана разрешение, выданное ему на пограничном пункте, и протянул офицеру. Тот даже не взглянул на него.

— Пройдемте с нами! — чуть повысив голос, повторил офицер.

Видя, что Горбенко не двигается с места, офицер взял его за левую руку и надел на её запястье кольцо наручников. Второе кольцо наручников он застегнул на его правой руке.

— Вы не имеете права меня задерживать! — стараясь говорить, как можно громче, сказал Горбенко. — Я советский гражданин! Я требую отпустить меня!

Горбенко грубо вытолкали в коридор, и повели к выходу из вагона. Двери купе стали приоткрываться, и любопытные пассажиры начали выглядывать в коридор. Горбенко продолжал громко возмущаться и уже в дверях вагона заметил лицо кондуктора, с которым случайно столкнулся в коридоре. Тот не отрываясь, смотрел в его сторону.

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 21 июня 1941 года…

Бледный испуганный лейтенант в забрызганном пятнами грязи мундире вытянулся перед, сидящим за письменным столом, подполковником Шмальцшлегером. Лицо последнего напоминало готовый вот-вот лопнуть перезрелый помидор. Брызгая слюной, Шмальцшлегер, не сдерживаясь, громко кричал на лейтенанта.

— Как так исчез!.. Да вы хоть понимаете, что говорите!.. Как вы умудрились потерять Горбенко?.. За это вас надо разжаловать и послать рядовым в самый захолустный и спившийся гарнизон!

Лицо лейтенанта стало мраморно белым.

— Извините, г-господин п-подполковник… — дрожащим голосом отвечал он. — Я не понимаю, как это могло произойти! Наружное наблюдение контролировало Горбенко от квартиры Зоси Скавронской до вокзала. Наши люди видели, как он сел в поезд. Затем наблюдение за ним должна была вести другая группа сотрудников. Но когда поезд тронулся, вдруг выяснилось, что в купе Горбенко нет. Допрос проводника позволил установить, что пассажир из этого купе был арестован офицерами в форме СС. Его посадили в машину и куда-то увезли. Куда — неизвестно…

Подполковник Шмальцшлегер, не сдержавшись, громко выругался.

— Чёрт бы вас побрал, лейтенант! Вы не должны были спускать глаз с Горбенко! — продолжал кричать он. — Как могло случиться, что он оказался без наблюдения? Одна группа прекратила за ним наблюдать, а другая еще не начала…

Лейтенант, двигая большим кадыком, судорожно проглотил скопившуюся во рту слюну.

— Извините, господин п-подполковник, — поникшим голосом ответил он. — Вторая группа задержалась в привокзальном буфете. Они завтракали и не успели вовремя сесть в поезд.

— Так вот в чём дело!.. — ещё громче закричал Шмальцшлегер. — Вместо того чтобы нести службу, ваши люди, Бауэр, пьют пиво в кабаках, и ведут себя, словно на курорте. А всего через сутки начнется война с Советами!

Шмальцшлегер бросил на лейтенанта негодующий взгляд.

— Ладно, идите… — приказал он лейтенанту, немного успокоившись. — Но учтите, ещё одна такая ошибка и вы Бауэр отправитесь на будущую войну рядовым.

— Слушаюсь, г-господин п-подполковник! — лейтенант с трудом повернулся на, негнущихся ногах, и вышел из кабинета.

Шмальцшлегер откинулся на спинку кресла и надолго задумался. Затем он снял трубку телефона и, припомнив личный номер адмирала Канариса, набрал его. Прижав трубку к уху, Шмальцшлегер затаил дыхание. На звонок долго не отвечали. Наконец, на том конце провода послышался голос адмирала.

— Канарис у телефона…

— Извините, господин адмирал… — заискивающим голосом сказал Шмальцшлегер.

— А это вы подполковник! — прервал его Канарис. — Почему вы звоните? У вас что-то случилось?

Шмальцшлегер откашлялся.

— Господин адмирал, я не хотел связываться с вами через адъютанта, — сказал Шмальцшлегер. — И решил позвонить напрямую. Ситуация требует вашего немедленного вмешательства!

— Я это уже понял… — ответил Канарис. — Ближе к делу, подполковник!

Шмальцшлегер секунду молчал и затем подавлено сказал.

— Операция с Горбенко, господин адмирал, к сожалению провалилась!

В трубке надолго повисло молчание, и затем раздался встревоженный голос Канариса.

— Почему?.. — спросил он. — Вы что-то сделали не так?

— Нет, господин адмирал, — поспешно ответил Шмальцшлегер. — Мы всё сделали правильно, но… — Шмальцшлегер умолк, не решаясь продолжать.

— Ну-ну, смелее подполковник… Говорите! — приказал Канарис.

— В поезде Горбенко был арестован сотрудниками имперской службы безопасности! — сказал Шмальцшлегер. — И видимо они уже начали его допрашивать.

Канарис надолго замолчал. Шмальцшлегеру было слышно его участившееся дыхание. Наконец, в трубке послышался спокойный голос адмирала.

— Ну, это подполковник не провал, а всего лишь досадное недоразумение. Видимо группен-фюрер СС Гейдрих решил первым доложить фюреру о выполнении его задания! Что ж, это в его правилах… Я давно знаю этого молодчика. Еще по службе на крейсере «Берлин», где он был курсантом, а я командиром корабля. Он уже тогда не брезговал ничем, ради личной карьеры. Но я не люблю, когда кто-то, даже такой влиятельный в рейхе человек, как Гейдрих вставляет «Абверу» палки в колеса. Вы правильно сделали, что позвонили прямо мне. Не надо, чтобы наш с вами разговор слушали чужие уши. Как мы и договаривались, готовьте группу диверсантов для заброски в Гродно. А судьбой Горбенко я займусь сам…

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

Где он находится вот уже несколько часов, Горбенко не знал даже приблизительно. После того, как его около вокзала посадили в легковой автомобиль, ему завязали глаза и очень долго куда-то везли, постоянно петляя и делая короткие остановки. Судя по доносящимся снаружи звукам, он догадался, что его везут за город. Несколько раз ему был хорошо слышен шум проносящегося мимо поезда. Очевидно, дорогу, по которой они проезжали, пересекало железнодорожное полотно. Да и сама дорога становилась все более неровной и ухабистой, что тоже говорило о том, что они всё дальше удалялись от благоустроенных и комфортабельных немецких «автобанов». Когда автомобиль, наконец, остановился, его, не снимая повязки, провели в какой-то дом и по узкой, с кривыми и обвалившимися ступеньками лестнице спустили в подвал.

Когда повязку с глаз сняли, Горбенко увидел, что оказался в маленькой комнате без окон, в центре которой стоял старый устланный рваной клеенкой деревянный стол. В углу комнаты валялось несколько пыльных табуреток. Крошечная лампочка на потолке едва освещала покрытые зеленоватым налетом сырые бетонные стены. В комнате было невыносимо душно, и стоял тяжелый застоявшийся запах сигаретного дыма. Посадив Горбенко на табурет около стены, эсэсовцы сняли с него пиджак и пристегнули наручниками к вбитым в стену металлическим кольцам. Затем обыскали одежду и, взяв с собой все найденные документы, не говоря ни слова, вышли в коридор.

«Что же будет дальше?» — щурясь от света, подумал Горбенко после нескольких безуспешных попыток освободиться от, сжимающих руки, металлических браслетов. Его немного мутило от духоты и нервного напряжения. Он оглядел комнату. «Крепко пристегнули, сволочи! Отсюда не убежишь. — подумал он. — И гадать, что будет дальше, бессмысленно. Надо посмотреть, как станут развиваться события. Арест гражданина СССР на территории Германии без предъявления каких-либо серьёзных обвинений нарушает все существующие международные нормы. Это вызовет громкий дипломатический скандал! И на такое могут пойти только в одном случае… — Горбенко всё яснее начинал это осознавать. — Если в ближайшее время произойдет нападение Германии на СССР!» Через неплотно прикрытую дверь, выходящую в коридор, до него донесся шум подъезжающей к дому автомашины. «Вот и начинается!» — подумал Горбенко и вдруг почувствовал, как в груди у него тяжело и тревожно забилось сердце.

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 20 июня 1941 года…

Закончив телефонный разговор с подполковником Шмальцшлегером, адмирал Канарис срочно вызвал к себе полковника Штольце. Когда тот вошел в кабинет, Канарис указал ему глазами на кресло напротив своего письменного стола. Штольце сел и приготовился слушать своего шефа. Но Канарис продолжал молчать, опустив голову и сцепив перед собой пальцы рук. Эта немая сцена продолжалась довольно долго, пока Канарис раздраженным голосом не произнес:

— Наш с вами коллега Гейдрих, полковник, видимо очень сильно захотел отличиться перед фюрером!

Брови на худощавом лице полковника Штольце удивленно приподнялись вверх. По выражению его лица, Канарис понял вопрос, который тот захотел ему задать, и тут же сам на него ответил.

— Я вам рассказывал Штольце о вчерашнем совещании в рейхсканцелярии. Фюрер поручил «Абверу» ликвидировать русскую разведывательную сеть в Польше. Я пообещал ему это сделать в самый короткий срок. Мы с вами полковник разработали прекрасный план действий… — Канарис сделал паузу и взглянул на Штольце. Тот согласно кивнул. — И вот теперь… — продолжил Канарис. — Этому плану хотят помешать!

— Кто?.. — удивленно спросил Штольце.

Канарис поморщился и затем ответил.

— Имперская служба безопасности! Сегодня утром люди Гейдриха арестовали Горбенко и, видимо, захотят его с пристрастием допросить.

Штольце в растерянности покачал головой.

— Да… неожиданный поворот событий, — сказал он. — И откуда только они узнали о Горбенко?

Канарис с безнадежностью махнул рукой.

— Я думаю, в этом здании у СД достаточно глаз и ушей. Теперь я понимаю, почему Гейдрих поднял тему русских разведчиков в Польше на вчерашнем совещании у фюрера. Видимо, он получил информацию о Горбенко.

— И что же нам теперь делать, господин адмирал? — спросил Штольце. — Если Горбенко заговорит, люди Гейдриха смогут первыми ликвидировать русскую сеть. Тогда вся наша многомесячная работа пойдет насмарку. Всё-таки Горбенко разоблачили мы. Может быть, вам стоит обратиться к фюреру? Пусть он запретит СД вмешиваться в дела «Абвера».

Канарис отрицательно покачал головой.

— Это я сделаю только в крайнем случае… — ответил он. — Фюрер благосклонен к СД. В случае конфликта между СД и «Абвером», он наверняка встанет на сторону своей партийной службы безопасности.

Канарис в задумчивости посмотрел в окно и затем, прищурив глаза, перевел их на Штольце.

— Ситуация, действительно, сложилась очень неприятная… — сказал он. — Но я думаю, полковник, что из неё у нас есть прекрасный выход!

Брови Штольце удивленно приподнялись вверх.

— Какой, господин адмирал? — растерянно спросил он.

Канарис выдержал долгую паузу и затем сказал.

— Отправить Горбенко обратно в Россию!

Штольце неопределенно пожал плечами.

— И что это нам даст? — спросил он.

Канарис откинулся на спинку кресла.

— Что это нам даст, Штольце?.. — перепросил он. — Во-первых, мы помешаем Гейдриху доложить фюреру о ликвидации русской сети в Польше и, во-вторых, не исключено, что мы сможем завербовать этого Горбенко… — уверенно сказал Канарис.

Штольце с сомнением покачал головой.

— Вы зря сомневаетесь… — нахмурился Канарис. — Конечно, чекист Горбенко вряд ли будет сотрудничать с нами по идейным соображениям, но он уже один раз побывал в сталинской тюрьме и, вряд ли захочет попасть туда снова. А после возвращения на территорию СССР, он там вполне может оказаться.

— Почему вы так думаете, господин адмирал? — спросил Штольце.

— А поставьте себя на место его руководителей… — предложил Штольце Канарис. — Он возвращается в Россию после ареста. Я сомневаюсь, что они хотя бы одному его слову поверят. Тем более, что он уже был когда-то «врагом народа». Оказавшись в такой ситуации, Горбенко может изменить своим принципам и согласиться на сотрудничество с нами. А уж мы поможем ему оправдаться перед своими начальниками.

— Вы, как всегда правы, господин адмирал! — согласился с Канарисом Штольце. — Но сейчас Горбенко находится в руках СД. Я не думаю, что господин Гейдрих так просто отдаст его!

Канарис в знак согласия кивнул головой.

— Я тоже так думаю, Штольце. — ответил он. — Поэтому Горбенко надо освободить так, чтобы «Абвер» был здесь не причем. Пусть этим займется штаб «Вали».

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

Дверь в комнату, в которой сидел Горбенко, распахнулась, и в неё вошли два эсэсовских офицера. Один из них, низенький и толстый, щелкнув выключателем, зажег в комнате свет, а второй, высокий и плечистый, подойдя к столу, положил на него резиновую дубинку и моток электрического провода. Вытащив из кармана брюк зажигалку, он закурил сигарету и, затем с нескрываемой издевкой, посмотрев на Горбенко, спросил его на плохом польском языке:

— Вы, пан Анджей Скавронский?

Горбенко утвердительно кивнул головой.

— Да, это я! — ответил он по-польски и затем, перейдя на немецкий язык, возмущенным голосом добавил. — Господа, я не понимаю, за что меня арестовали. Я подданный Советского Союза и нахожусь на территории Германии на законных основаниях. Я ездил к своей сестре. У меня есть разрешение вашей пограничной комендатуры.

Слова Горбенко не произвели на эсэсовцев никакого впечатления.

— А вы находитесь не под арестом, пан Скавронский… — криво улыбнувшись, ответил ему толстяк.

Горбенко поднял на эсэсовцев удивленные глаза.

— Тогда почему меня держат в этой комнате в наручниках? — спросил он.

Высокий эсэсовец стряхнул пепел с сигареты на пол и затем ответил:

— Мы хотим получить от вас, пан Скавронский, некоторую информацию… — эсэсовец сделал паузу и со значением посмотрел на Горбенко. — Если вы нам её сообщите, то вас немедленно отпустят. — добавил он.

Горбенко в недоумении пожал плечами.

— Я работаю простым учителем в Гродно и вряд ли располагаю информацией, которая может вас интересовать. — ответил он.

— А вот это уже позвольте решать нам! — с угрозой в голосе заметил эсэсовец.

Сделав вид, что раздумывает, Горбенко некоторое время молчал и затем нехотя кивнул головой.

— Пожалуйста, так как у меня всё равно нет выбора, я готов ответить на ваши вопросы господа, но право же не знаю, чем могу быть вам полезен.

Эсэсовцы обменялись взглядами.

— А вопрос у нас такой… — спросил высокий эсэсовец. — Мы хотели бы знать, с кем вы, пан Скавронский, кроме вашей сестры, еще встречаетесь в Сувалках?

Эсэсовцы впились глазами в лицо Горбенко. Тот пожал плечами, и, после недолгих размышлений, спокойно ответил.

— Да ни с кем… Вот только вчера в поезде познакомился с неким господином Клаусом Визенталем из министерства торговли рейха. Может быть, вас интересует именно он?

Высокий эсэсовец вытащил из уголка рта сигарету и покрутил головой.

— Нет, этот добропорядочный гражданин рейха нас не интересует, пан Скавронский.

Горбенко пожал плечами.

— Тогда больше ни с кем, господа… — ответил он. — Я всю ночь провел с сестрой, а рано утром взял пролетку и поехал на вокзал. Можете спросить об этом у Зоси.

— Это всё, что вы хотите нам сказать? — бросая сигарету на пол, спросил высокий эсэсовец.

Горбенко выдавил на своем лице подобие улыбки.

— К сожалению, все…

— Значит, вы не поняли нашего вопроса, пан Скавронский! — с нажимом в голосе произнес эсэсовец. По его голосу было видно, что он начинает нервничать. — Придется освежить вашу память…

Эсэсовец вытащил из нагрудного кармана френча несколько фотографий и поднес их к глазам Горбенко.

— Вам знакомы эти господа? — спросил он.

Взглянув на фотографии, Горбенко ощутил мгновенную сухость во рту. На одной из фотографий он узнал бывшего руководителя минского городского банка Борислава Мечика. А с другой… на него смотрело лицо главного бухгалтера этого же банка — Андрея Козловского. Горбенко познакомился с этими людьми в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, когда работал в центральном аппарате НКВД в Минске и вёл их дело по обвинению в организации подпольной террористической группы. Как выяснилось на следствии, никакой группы обвиняемые не создавали, а занимались обыкновенным разворовыванием государственных средств. Тем не менее, каждый из них был осужден на десять лет по статье пятьдесят семь и отправился отбывать наказание куда-то в Карелию. Глядя на фотографии, Горбенко молчал, не зная, что говорить, а эсэсовец с нескрываемой иронией разглядывал его растерянное лицо. Подождав ещё несколько секунд, он медленно, как бы взвешивая каждое слово, спросил:

— Так вам знакомы эти люди, пан Скавронский?

Горбенко отрицательно покачал головой.

— Нет, эти люди мне не знакомы, господа. — оправившись от удивления, ответил он.

Эсэсовец подошел к столу и вытащил из пачки новую сигарету.

— А вот они вас очень хорошо помнят, пан Скавронский… — возвращаясь к табурету, на котором сидел Горбенко, сказал он. — Только не под этой фамилией, а под другой… — эсэсовец наклонился к уху Горбенко и шепнул. — Павел… Владимирович… Горбенко…

На лице Горбенко не дрогнул не один мускул. Эсэсовец презрительно усмехнулся.

— И место вашей работы они запомнили… — добавил он. — …НКВД… — чеканя каждую букву, громко сказал он.

— Я еще раз повторяю, — всё также спокойно ответил Горбенко. — Этих людей я впервые вижу. Видимо они спутали меня с кем-то другим.

Эсэсовец недовольно нахмурился и затем с угрозой процедил.

— Значит, вы не хотите быть с нами откровенным, товарищ Горбенко. Боюсь, об этом вам скоро придется сильно пожалеть!

При этих словах толстый эсэсовец вышел из комнаты.

— Вы о «сыворотке правды», конечно, слышали? — разминая в пальцах сигарету, спросил Горбенко высокий.

Тот отрицательно покачал головой.

— Нет, не слышал… — ответил он.

— Очень хорошо! — эсэсовец, показав неровные, желтые зубы, улыбнулся. — Это такой химический препарат, от которого человек становится очень болтливым. Помимо своей воли… — пояснил он. — Сейчас сюда придет врач и сделает вам укол. Предупреждаю заранее… — эсэсовец поднял вверх, украшенный золотым перстнем, указательный палец. — Доза будет на пределе допустимой. В вашем возрасте это уже опасно. Можете и не выдержать.

Не успел эсэсовец закончить говорить, как дверь в комнату распахнулась, и в неё вошел невысокий человек в белом помятом халате и такой же мятой белой шапочке. Опустив на лицо марлевую повязку, он положил на стол небольшой чемоданчик, раскрыл его и, вытащив из него ампулу, уверенным движением наполнил большой стеклянный шприц.

— Я готов, — тихо и даже как-то буднично сказал он, подходя к Горбенко.

— Спрашиваю последний раз! — голос эсэсовца изменился и стал резким и угрожающим. — Или вы начинаете говорить то, что нас интересует… или за дело примется он! — и эсэсовец кивнул на человека в белом халате.

— Давайте, валяйте, — стараясь сохранять спокойствие, через силу улыбнулся Горбенко.

Его лицо оставалось бесстрастным, но он чувствовал, что нервы, напряженные до предела, вот-вот выйдут из его повиновения. «Главное — не думать о «Жане» и «Малыше»! Главное — не думать!.. — лихорадочно приказывал он сам себе, наблюдая, как врач, перетянув его руку тонким резиновым жгутом, медленно вводит иглу в вену. — Надо найти какую-нибудь приятную мне тему и думать только о ней, — вспомнил он рекомендации своих бывших коллег-разведчиков, работавших когда-то вместе с ним в торгпредстве в Берлине. Вдруг, перед его глазами возникло лицо Зоси Скавронской… — А почему бы и нет?» — мысленно усмехнулся он, представив реакцию эсэсовцев после того, как у него закончится действие наркотика.

Почувствовав легкий укол в руку, Горбенко закрыл глаза и начал мысленно отсчитывать удары собственного сердца. На цифре «десять» его голова начала наливаться тяжестью. Он приподнял веки и вдруг увидел, как лица окружающих его людей поплыли куда-то в сторону и стали постепенно уменьшаться в размерах, словно удаляясь от него. Их голоса зазвучали глуше, как в тумане, и он начал проваливаться в липкую, тягучую, чернеющую ночным мраком темноту.

ПОЛЬША. МЛЫНО. 21 июня 1941 года…

У края небольшой дубовой рощи на покрытом травой косогоре сидело человек двадцать вооруженных людей. По внешнему виду было трудно определить — кто они? На ком-то из них был старый немецкий мундир со споротыми нашивками и погонами. Кто-то был одет в поношенную гражданскую одежду. На ком-то были грязные, закопченные робы заключенных концлагеря. Люди лениво нежились на горячем июньском солнце и изредка перебрасывались ничего не значащими словами. Наконец, один из них, видимо старший, дал короткую отрывистую команду на немецком языке. Люди поспешно вскочили с земли и выстроились в шеренгу. Вдалеке на проселочной дороге появилось небольшое облачко пыли. Постепенно оно стало расти. Вскоре из облака вырос сверкающий полированными боками легковой автомобиль. Скрипнув тормозами, он остановился рядом с шеренгой. Дверь автомобиля распахнулась, и из него вышел немецкий офицер. Стоящий перед шеренгой человек в вельветовой куртке и старых польских армейских брюках с немецким автоматом на плече громко крикнул: «Смирно!» и, повернувшись кругом, подошел к офицеру.

— Господин лейтенант! — доложил он. — Группа по вашему приказу построена. Командир группы, фельдфебель Ульрих.

Офицер, не отвечая на приветствие, обошел строй и, затем, остановившись рядом с фельдфебелем, торжественным голосом сказал:

— Солдаты, сегодня вам предстоит выполнить важное задание, порученное нам, лично адмиралом Канарисом. Не удивляйтесь тому, что вы будете делать. Вы должны знать только одно — все, что вы делаете, служит интересам Германии и нашего фюрера — Адольфа Гитлера!

Строй безмолвно выслушал слова офицера. Тот обратился к фельдфебелю:

— Вы узнали, куда увезли Скавронского?

— Так точно, господин лейтенант, — ответил фельдфебель. — Его держат в деревне Ледницы. Рядом с ней находится большой концентрационный лагерь, куда свозят поляков и евреев со всей восточной Польши. Именно поэтому я переодел часть своих людей в одежду заключенных.

— Каков ваш план, фельдфебель? — поинтересовался лейтенант.

— Мы разыграем нападение на лагерь польских партизан. — ответил фельдфебель. — После этого ворвемся в дом, в, котором держат Скавронского, и освободим его.

— Хорошо! — согласился лейтенант. — Постарайтесь обойтись без жертв. Но если вам окажут вооруженное сопротивление, не задумываясь, применяйте оружие. Я на машине буду ждать вас на окраине деревни.

— Слушаюсь, господин лейтенант!

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

Когда Горбенко открыл глаза, то ему показалось, что он сейчас умрет. Всё его тело нестерпимо болело, а в голове беспорядочным хороводом мелькали несвязанные обрывки мыслей. От сильного головокружения его немного подташнивало, и он никак не мог сосредоточиться и понять, что происходит вокруг. Он с трудом напряг память. Попытался ухватиться за одну мысль, другую… Вначале ему это не удавалось. Но он делал это снова и снова и, наконец, ценой неимоверных усилий смог заставить свой разум вновь подчиниться телу. Скосив глаза в бок, Горбенко увидел сидящего на табурете высокого эсэсовца.

— Как самочувствие? — нагловато осклабился тот и, нагнувшись, похлопал Горбенко рукой по плечу. — Никогда бы не подумал, что у вас такие буйные эротические фантазии. Да еще и о вашей родной сестре! Просто до неприличия!

Эсэсовец выпрямился и, запрокинув голову, громко захохотал.

— Вы ей, над-еюсь, нич-его не скаж-ете? — с трудом ворочая непослушным языком, прошептал Горбенко.

— Да уж придется! — эсэсовец оборвал смех и потянулся к лежащей на столе пачке сигарет.

Он закурил и, выпустив перед собой облачко дыма, с недовольным видом посмотрел на Горбенко.

— К сожалению, вы не сказали с каким заданием прибыли сюда. А колоть вас ещё раз врач запретил. Сердце может не выдержать, — эсэсовец сделал паузу и вновь выпустил изо рта облачко дыма, на этот раз прямо в лицо Горбенко. — Придется, видимо, использовать более простые способы добывания информации, — с угрожающей интонацией в голосе сказал он. — Вы пока посидите, придите в себя, а мы сейчас приведем сюда вашу мнимую сестру. Возможно, она поможет развязать вам язык.

Через полчаса эсэсовцы втолкнул в комнату, дрожащую от холода и страха Зосю Скавронскую — высокую молодую девушку с копной густых длинных черных волос. Девушка была одета в пеструю домотканую юбку и, выцветшую на солнце, сиреневую блузку. Увидев, сидящего на табурете Горбенко, она тихо вскрикнула и, закрыв рот рукой, попятилась к двери. Эсэсовец взял девушку за руку и, придвинув табурет, посадил напротив Горбенко, так что их колени почти соприкоснулись. Затем принес другой табурет и со скорбным выражением на лице сел рядом.

— К сожалению, ваш мнимый брат, пани Скавронская, никак не хочет нас понять, — грустным голосом сказал он. — Может быть, вы поможете ему это сделать?

С трудом, подняв тяжелую, как бы налитую свинцом голову, Горбенко посмотрел в испуганное лицо Зоси. «Похоже, ей тоже сильно досталось. Вон, какие круги под глазами…» — подумал он, заметив, как та вдруг побледнела и, пошатнувшись, схватилась руками за край табурета. Эсэсовец поднялся с табурета, встал сзади Зоси и положил ей на плечи свои ладони. Выждав несколько секунд, он наклонился к её уху и ласковым голосом заговорил.

— Я думаю, вам, пани, будет неприятно, если этот человек умрет. Причем умрет из-за своего и вашего упрямства. Я прошу сказать мне только одно… — он сделал паузу и, вдруг повысив голос, почти крикнул: — Как давно ты грязная польская шлюха сотрудничаешь с русскими, и какие задания ты выполняла?

Жалобно глядя на Горбенко, Зося пожала плечами.

— Я уже говорила вам, пан офицер. Этот человек — действительно мой родной брат Анджей Скавронский, который живет в Гродно. Я же показывала вам его фотографии, хранящиеся у меня…

Эсэсовец повернул голову девушки лицом к себе и заглянул ей в глаза.

— Я еще раз повторяю… Если ты не ответишь на мои вопросы, я забью его до смерти… — эсэсовец кивнул на бессильно свесившегося со стула Горбенко. — Подумай хорошенько! Даю тебе минуту на размышление…

Зося растерянно посмотрела на эсэсовца.

— Вы не можете так поступить. Вы же человек, а не зверь…

— В первую очередь я солдат, — чеканя каждое слово, ответил тот. — И имею приказ получить от тебя эту информации. У тебя еще осталось десять секунд, пять…

Эсэсовец взглянул на часы и вдруг тыльной стороной ладони почти без замаха ударил девушку по лицу. Вскрикнув от неожиданности, та, закрыла рукой рот и, не удержавшись, упала на пол. Эсэсовец взял Зосю под руки и, легко подняв, посадил обратно на табурет.

— Не заставляй меня делать тебе больно, — его голос зазвучал почти дружески.

Зося, опустив голову, всхлипнула и кончиками пальцев осторожно потрогала распухшую губу.

— Я повторяю, этот человек — мой брат Анджей! — упрямо ответила она, откинув рукой сползшие на лоб волосы.

На этот раз эсэсовец ударил её изо всей силы. Девушка, опрокинув табурет, рухнула на пол и замерла не двигаясь. Увидев, что она потеряла сознание, эсэсовец взял со стола дубинку и подошел к Горбенко.

— Если не хочешь, чтобы я продолжил с ней развлекаться, готов тебя внимательно выслушать, — небрежно поигрывая дубинкой, спросил он.

Горбенко облизнул запекшиеся губы.

— Мразь фашистская! — с ненавистью сказал он.

— Ничего, — эсэсовец презрительно усмехнулся. — Сейчас она придет в себя, и я у неё на глазах займусь тобой.

Внезапно за дверью в коридоре возник какой-то шум. Эсэсовец с удивлением обернулся к двери. Та вдруг с треском распахнулась, и в комнату ворвались несколько вооруженных автоматами людей. Горбенко успел заметить на них гражданскую одежду и двухцветные красно-белые повязки на рукавах. Затем перед глазами у него всё поплыло, и он, свалившись на пол, потерял сознание.

ПОЛЬША. БАЛИНКА. 21 июня 1941 года…

Горбенко с трудом открыл глаза и вдруг почувствовал, что ему очень холодно. Приподняв голову, он осмотрелся вокруг. В колющей глаз ночной темноте он рассмотрел, засеянное клевером поле, несколько деревьев, растущих на его краю и серебристую рябь реки, которая текла за полем. Всмотревшись в её изгибы, он вдруг понял, что это Неман, на другом берегу, которого была территория СССР. Горбенко с трудом встал с земли и вдруг увидел, что рядом с ним лежит бесчувственное тело Зоси Скавронской. Он осторожно поднял её и, не разбирая дороги, понес через поле к реке.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

Через маленькое зарешеченное окошко начали пробиваться первые еще робкие солнечные лучи. Горбенко посмотрел в окно и понял, что скоро, всего через несколько минут, наступит рассвет. Он бросил взгляд на ручные часы. Было половина четвёртого ночи двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Тяжело вздохнув, Горбенко опустился на деревянную койку. Он сидел в крошечной, всего три на три метра, камере предварительного заключения городского управления НКВД Гродно. В соседней с ним камере сидела Зося Скавронская. Сразу после перехода границы, поздно вечером в субботу, они оба были арестованы пограничниками и под усиленной охраной доставлены в пограничную комендатуру, находящуюся в городе Осовец, километрах в ста от Гродно. Горбенко попросил, как можно быстрее связать его по телефону с капитаном Матвеевым, который возглавлял управление НКВД в Гродно и, который отправлял его с заданием на территорию Германии. Но ему ответили, что капитан Матвеев сейчас очень занят, и говорить с ним не может, так как по приказу наркома обороны в гарнизоне города объявлена боевая тревога. Через час в комендатуру приехала машина, на которой Горбенко и Зося Скавронская были доставлены в Гродно и, без объяснения причин, посажены в камеры внутренней тюрьмы при городском управлении НКВД. Чуть позже начальник караула, который охранял внутреннюю тюрьму, сказал Горбенко, что распоряжение об его аресте получено из Минска и, что завтра утром он вместе с Зосей Скавронской будет отправлен туда. Пожав плечами, Горбенко смирился со своей участью, прилег на койку и постарался заснуть. Но сон не шел к нему. Тяжелые мысли одолевали его, и он снова и снова пытался понять, что же с ним произошло за последние два дня… Кто его освободил из эсэсовского застенка и, как он попал на пограничный берег Немана? Всё произошедшее с ним было настолько нереальным, что даже сам Горбенко с трудом верил в случившееся. Что же тогда говорить о других! И самым неприятным было то, что с момента своего освобождения из камеры пыток до того, как он очнулся на клеверном поле, Горбенко почти ничего не помнил. Не могла ему ничем помочь и Зося Скавронская, так как тоже была без сознания и очнулась только тогда, когда Горбенко переплыл вместе с ней Неман. По своим коротким, отрывочным воспоминаниям Горбенко предположил, что его и Зосю освободили польские партизаны. Он видел на рукавах людей, ворвавшихся в комнату, где их допрашивали эсэсовцы, бело-красные повязки. Скорее, всего, они напали на концентрационный лагерь, находящийся где-то поблизости, так среди партизан были люди в лагерной одежде. Но зачем они отвезли его и Зосю на границу? Словно они знали, кто он такой… Чем больше размышлял Горбенко над случившимся, тем меньше верил в то, что его освобождение, было случайностью. Не давало ему покоя также одно воспоминание, которое ему самому иногда казалось сном или бредом. Он помнил, как открыл глаза и увидел, что едет на заднем сиденье легковой автомашины. Рядом с ним сидела, опустив голову Зося. А на переднем сиденье Горбенко увидел людей в немецкой военной форме. Один из них, лейтенант повернулся к нему и, увидев, что Горбенко пришел в себя, вдруг с силой ударил его ладонью по лицу, после чего Горбенко вновь потерял сознание. Лицо этого лейтенанта накрепко врезалось Горбенко в память. Но происходило ли с ним это в действительности или это всего лишь плод его фантазии, решить Горбенко не мог. Поворочавшись на койке Горбенко, снова поднес руку с часами к глазам. Прошло сорок минут…Вдруг пол в его камере содрогнулся, и он чуть было не упал с койки на пол. Он приподнял голову и стал внимательно прислушиваться. С улицы доносились звуки, похожие на далекие взрывы. Вдруг что-то громыхнуло почти рядом с домом, в котором находилось городское управление НКВД. С потолка камеры на Горбенко посыпалась штукатурка. Он слез с койки и лег на пол. Затем до него донесся вой проносящегося над домом самолета и звуки пулеметных очередей. С улицы послышались громкие испуганные крики людей. Горбенко вскочил с пола, подбежал к зарешеченному окошку и посмотрел в него. Окошко находилось почти на уровне земли, но ему были хорошо видны несколько разрушенных домов на противоположной стороне улицы и громадный пожар, разгорающийся над находящимся чуть дальше бензохранилищем. «Что это? — с ужасом подумал Горбенко. — Неужели диверсия?.. Но откуда тогда самолеты?» Вдруг он понял, что происходит… «Это война!.. — молнией промелькнуло у него в голове. — Конечно война!.. Поэтому его и арестовали на территории Германии, не боясь дипломатического скандала. Война все спишет…» Горбенко бросился к двери и изо всех сил застучал в неё кулаком. «Откройте!» — громко закричал он, но за дверью не было слышно ни одного звука.

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 22 июня 1941 года…

В середине дня двадцать второго июня подполковник Шмальцшлегер связался по телефону с адмиралом Канарисом.

— Докладывайте, подполковник! — приказал ему тот.

— Господин адмирал! — в голосе Шмальцшлегера звучали торжествующие нотки. — Я могу сообщить вам только приятные новости. События разворачиваются на удивление удачно. Наши войска сломили упорное сопротивление советских пограничников и быстро продвигаются вглубь Западной Белоруссии и Литвы. Танки генерала Гота подходят к Гродно, а авиация фельдмаршала Кессельринга полностью господствует в воздухе!

— Спокойнее подполковник, спокойнее! — усмехнувшись, ответил Канарис. — Меньше эмоций, больше дела. Оставьте эмоции министру пропаганды доктору Геббельсу. Как продвигается операция по захвату архивов НКВД в Гродно?

— Тоже прекрасно! — ответил Шмальцшлегер. — Вчера вечером группа лейтенанта Бауэра, переодетая в форму советских пограничников, незаметно пересекла границу, и сегодня утром передала по радио, что находится уже в Гродно. С минуты на минуту я жду от него сообщения о захвате здания городского управления НКВД, в котором, скорее всего, и находится интересующий нас архив.

— Вы уверены, что группе Бауэра удастся это сделать? — спросил Канарис. — Здание наверняка хорошо охраняется.

— Абсолютно уверен! — заверил Канариса Шмальцшлегер. — В городе сейчас паника. Его бомбит наша авиация. По сообщению Бауэра, рано утром, как только началась бомбежка города, от здания городского управления НКВД отъехали несколько грузовиков с его сотрудниками. Грузовики поехали по направлению к границе. Сейчас здание охраняют лишь несколько солдат во главе с сержантом. Бауэр сообщил, что легко справится с ними.

— Рад это слышать! — с облегчением вздохнув, сказал Канарис. — Передайте Бауэру, что в подвале здания он может встретить Горбенко. Тот наверняка уже сидит там, в одной из камер. Посмотрим, что Горбенко скажет теперь. Он оказался крепким орешком, не по зубам молодчикам Гейдриха. Но я не исключаю, что, оказавшись между молотом и наковальней, то есть между нами и своим начальством в НКВД, он пойдет на сотрудничество с «Абвером». Я прощаюсь с вами Шмальцшлегер. Держите меня в курсе событий.

— Обязательно, господин адмирал! — заверил Канариса Шмальцшлегер.

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

Только в полдень дверь камеры, в которой сидел Горбенко, открылась, и на её пороге он увидел начальника караула, охраняющего внутреннюю тюрьму управления, сержанта Николая Миронова. Лицо сержанта выражало растерянность. Горбенко хорошо знал Миронова. Тот командовал взводом в роте внутренних войск, приданных городскому управлению. Вместе им довелось участвовать в ряде операций по ликвидации бандитских формирований в городе и его окрестностях.

— Войну объявили, товарищ лейтенант! — взволнованным голосом сказал Миронов. — Только что по радио выступил товарищ Молотов. Сказал, что на нас вероломно, без объявления войны Германия напала…

Лицо Горбенко помрачнело и затем, прейдя в себя от этой новости, он с ненавистью сказал.

— От фашистов другого ждать и не стоило! На той стороне я уже видел их истинное лицо…

Миронов несколько секунд молчал и затем сказал.

— Я, товарищ лейтенант, понимаю, что вы под арестом. Но сейчас в управлении кроме вас из офицеров никого не осталось.

— А где же все?.. — удивленно спросил Горбенко.

— Рано утром, как только началась бомбежка города, начальник управления капитан Матвеев посадил всех сотрудников управления в грузовики, роздал им оружие, и они поехали в сторону границы. — ответил Миронов. — В управлении осталась только дежурная смена караула — четыре человека вместе со мной. Телефонная связь с утра не работает.

— А где сейчас ваша рота, сержант? — спросил Горбенко. — Свяжитесь с её командиром — старшим лейтенантом Назаровым.

— Роты тоже нет, товарищ лейтенант… — опустив глаза, ответил Миронов. — Я послал связного в её расположение. Он только что вернулся и сказал, что здание казармы, в которой размещалась рота, разрушено бомбами. Командир роты и замполит погибли. Очень много убитых и раненых. Сейчас там пожарные завалы разбирают.

— А начальник гарнизона? — дрогнувшим голосом спросил Горбенко. — Свяжитесь с ним… В крайнем случае, направьте связного в штаб третьей армии. Штаб расположен здесь в городе.

— Помощника начальника гарнизона я час назад встретил на улице. — ответил Миронов. — Он пожар на бензохранилище приехал тушить. Так он сказал, что получен приказ командующего третьей армией генерала Кузнецова, начать эвакуацию города. Немецкие танки уже подошли к его окраинам, а севернее немцы переправляются через Неман, отрезая пути отхода на восток.

Горбенко опустился на кушетку и, обхватив голову руками, задумался. Миронов продолжал.

— Я его спросил… А что мне делать? Он ответил, что у меня свое начальство. Пусть оно распоряжения и отдает. Но сегодня к вечеру город будет оставлен нашими войсками.

В камере надолго повисло молчание. Вдруг с улицы донесся треск мотоциклетного мотора и затем послышался голос часового, стоящего перед входом в управление. Сержант Миронов подбежал к окошку и, взглянув в него, радостно воскликнул.

— Ну, наконец-то и о нас вспомнили! Какой-то офицер-пограничник на мотоцикле приехал. Приказ, наверное, привез. Побегу встречать…

Горбенко тоже выглянул в окошко и вдруг от удивления вздрогнул. Лицо офицера-пограничника, стоящего рядом с часовым показалось ему знакомым. Он напряг свою память и вдруг вспомнил… Себя, сидящим на заднем сиденье легкового автомобиля… двух немцев впереди… лицо офицера, ударившего его… Лицо этого офицера, и лицо офицера-пограничника были удивительно похожи. «Неужели немецкие диверсанты?..» — подумал Горбенко, холодея от ужаса. Он понял, что прямо сейчас и здесь должен принять решение, от которого будет зависеть его дальнейшая судьба и жизнь. Взгляд Горбенко на мгновение задержался на сырых стенах камеры и зарешеченном окне, и затем он без колебаний быстро сказал:

— Подожди, сержант!

Услышав его слова, сержант Миронов остановился в дверях. Горбенко подошел к нему. Их глаза встретились, и Горбенко твёрдым голосом сказал.

— Можешь мне верить или нет… но я лицо этого человека видел на той стороне границы. Это немец… диверсант!..

Миронов оторопело, с недоверием смотрел на Горбенко.

— Видимо, их интересуют архивы управления… — продолжил говорить Горбенко. — В них есть личные дела людей, которые сотрудничают с нами. В том числе и в Польше. Если эти архивы попадут к немцам, то всем им грозит смерть.

— А может быть, вам показалось, товарищ лейтенант? — с сомнением спросил Миронов. — Капитан Матвеев, перед тем, как уехать, предупредил меня, чтобы я был с вами поосторожнее. Сегодня вас должны в Минск отправить в республиканскую прокуратуру.

Горбенко тяжело вздохнул.

— Послушай, Миронов, — сказал он. — Я не враг… Если надо, пускай со мной прокуратура разбирается. Дело не во мне… Но ты сам видишь, что происходит. Война началась! И сейчас надо в первую очередь спасти архивы управления.

Миронов, опустив голову, молчал, и лишь его глаза из-под нависших бровей изредка поднимались на Горбенко. Затем он поправил на груди автомат и, ничего не говоря, вышел из камеры. Горбенко подбежал к окошку. Он увидел, как Миронов спустился по ступенькам крыльца и подошел к часовому. Рядом с часовым стояли: офицер-пограничник и два рослых, увешанных оружием, сержанта, приехавшие вместе с ним на мотоцикле. Миронов подошел к офицеру и, вскинув руку к козырьку фуражки, представился. Офицер протянул ему облепленный сургучными печатями пакет. Миронов вскрыл пакет и, вытащив листок бумаги, начал его читать…В этот момент, стоящий рядом с часовым сержант-пограничник вдруг с размаху ударил его ножом в грудь. Часовой, беззвучно упал на землю. Миронов словно ждал этого… Он резко присел и нож, которым его хотел ударить второй сержант, пронесся у него над головой. «Огонь!..» — громко крикнул Миронов, падая на землю. Из окон первого этажа раздались очереди из автоматов. Оба сержанта пронзенные пулями упали на землю, а офицер, схватившись за левую руку, вскочил на мотоцикл и, оглушительно треща, в облаке фиолетового дыма, понесся по улице. Через несколько секунд он скрылся за ближайшим поворотом. Всё это произошло настолько быстро, что Горбенко только сейчас пришел в себя. Спустя минуту дверь его камеры распахнулась, и на её пороге появился сержант Миронов. Его гимнастерка была разорвана, по щеке стекала струйка крови. Он с благодарностью посмотрел на Горбенко и, отступив в сторону, сказал:

— Выходите, товарищ лейтенант, принимайте командование. Вы мне жизнь спасли… Это действительно были немецкие диверсанты.

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 22 июня 1941 года…

В три часа дня на стол адмирала Канариса легло срочное сообщение из штаба «Вали». Прочитав его, он раздраженно выругался. Текст сообщения гласил: «Нападение на здание управления НКВД в Гродно закончилось неудачей. Два наших диверсанта погибли. Лейтенант Бауэр легко ранен. По сообщениям наблюдателей, солдаты, охраняющие управление, начали загружать в автомобиль сейфы с документами. Видимо в них находится архив. Остальные документы жгут прямо во дворе. Наблюдатели утверждают что, эвакуацией архива руководит Горбенко».

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

Поздно вечером, закончив погрузку сейфов с архивами управления в грузовик, Горбенко подозвал к себе сержанта Миронова.

— От капитана Матвеева сообщений нет? — спросил он.

Сержант отрицательно покачал головой.

— Нет, товарищ лейтенант… И я думаю, что он уже не вернется. На окраинах города слышна сильная стрельба.

Горбенко согласно кивнул головой.

— Видимо завтра утром в Гродно уже будут немцы. — подавленно сказал он.

Вместе с сержантом Горбенко спустился в подвал здания управления и зашел в комнату, в которой хранился архив. Все сейфы архива были пусты, а на полу дымилась большая куча пепла. Разворошив её ногой, Горбенко ещё раз проверил, не осталось ли что-нибудь в сейфах и, затем спросил Миронова:

— Девушку накормили?

Миронов улыбнулся.

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответил он. — Пол сухого пайка ей отдали.

— Она мне жизнь спасла… — с теплотой в голосе, сказал Горбенко. — На допросе у немцев ничего не сказала.

Он прошелся в задумчивости по комнате и затем приказал Миронову:

— Пошли-ка сержант одного бойца к железнодорожному вокзалу. Там недалеко, на Припятьской улице, в доме номер двенадцать живет её брат Анджей Скавронский. Пусть он срочно придет сюда. А другого связного направь в штаб третьей армии. Надо поставить их в известность, что на управление было совершено нападение и, попросить помочь эвакуировать архивы. Так как капитана Матвеева в городе нет, за их сохранность сейчас отвечает начальник гарнизона.

— Слушаюсь! — сержант Миронов козырнул и вышел из комнаты.

Спустя полчаса в здание управления вбежал взволнованный молодой человек внешне очень похожий на Горбенко. Их различало лишь то, что на лице молодого человека были очки, и его волосы не были такими седыми.

— Где Зося? — с порога крикнул он.

Сидевшая в коридоре на скамейке Зося Скавронская, увидев молодого человека, кинулась к нему на шею.

— Здравствуй, Анджей! — радостно воскликнула она.

Брат и сестра обнялись. Горбенко подошел к ним. Он протянул Анджею Скавронскому руку и, когда тот, выпустив сестру из своих объятий, пожал её, сказал.

— Не думал, что вам придется встретиться в такой обстановке… Кругом смерть и разрушения! Этой ночью наши войска оставят Гродно, и завтра утром в него войдут немцы. Вам обоим опасно оставаться в городе. Немцы обязательно станут вас искать.

Анджей и Зося растерянно переглянулись.

— И что же нам делать? — спросил Анджей у Горбенко.

Тот вытащил из кармана два потрепанных советских паспорта.

— Вы можете поехать вместе с нами… — сказал он, посмотрев на Анджея и Зосю. — Но… — Горбенко сделал паузу. — Но мне бы очень хотелось, чтобы вы остались здесь… — после паузы со значением добавил он.

— Остаться здесь?.. — удивленно переспросила Зося. — Но вы же сами только что сказали, товарищ Горбенко, что фашисты завтра займут Гродно. Я не хочу снова попасть к ним в лапы!

— Подожди, Зося, — прервал сестру Анджей.

Он пристально посмотрел на Горбенко и затем спросил:

— Вы хотите оставить нас на подпольной работе?

Горбенко кивнул головой.

— Да, хочу… — ответил он. — Я понимаю, что это очень опасно. Теперь идет война и, попадись вы в руки немцев, они не будут с вами церемониться. Зося уже видела, на что они способны. Но сейчас очень важно продолжить, то чем мы с вами занимались в течение этого года. Особенно важно именно сейчас, когда началась война… — повторил, чуть повысив голос, Горбенко. — Трудно сказать, сколько она продлиться. Фашистская Германия очень сильна. Но я уверен, что победа будет за нами! И, чтобы эта победа наступила, как можно быстрее, нам нужна ваша помощь.

Анджей и Зося переглянулись. Несколько секунд они молчали, и затем Зося сказала:

— Мы согласны, товарищ Горбенко! Говорите, что надо делать?

Горбенко крепко пожал Анджею и Зосе руки.

— Я в вас не сомневался! — сказал он.

Затем Горбенко передал им паспорта и пояснил.

— Отныне вы… Мария и Станислав Зелевские. Родились в Силезии. Затем переехали в Белоруссию. Имеете в Германии дальних родственников. Сегодня же уезжайте из Гродно и постарайтесь добраться до Белостока. Найдите там парикмахера — пани Элеонору Зелевскую. Она живет в центре города около вокзала. Это ваша родная тетя. Она скажет вам, что делать дальше. Если Белосток оккупируют немцы, постарайтесь устроиться на работу в какое-нибудь немецкое учреждение, лучше всего на железную дорогу или на склад. Ну а теперь идите! Только не через парадный вход. За зданием могут наблюдать. Уходите через запасной выход.

Горбенко еще раз крепко пожал Анджею и Зосе руки. Когда те ушли, он с теплотой сказал Миронову.

— Надежные ребята… Я с ними больше года работаю, и они ни разу меня не подвели. Ну а теперь, сержант, давай архивом займемся.

Горбенко и Миронов вышли во двор. Грузовой автомобиль, на который были погружены сейфы, тихо урчал мотором на холостых оборотах. Горбенко взял у Миронова карту и стал её изучать.

— Куда же нам направиться? — задумчиво произнес он. — Документы надо как можно быстрее доставить в Минск. Путь на восток через Лиду нам отрезают немцы. Остается единственная дорога на юго-восток — через Лунну, Мосты и Новогрудок… Но дорога туда, я думаю, уже забита беженцами. Как бы нам не застрять где-нибудь…

В этот момент к Горбенко и Миронову подбежал второй посыльный, которого Миронов направлял в штаб третьей армии. Рядом с ним Горбенко увидел обсыпанного кирпичной пылью невысокого майора с полевой сумкой через плечо. Майор вскинул руку к козырьку фуражки и представился:

— Майор Верховой, порученец начальника штаба армии! Начштаба поручил мне, помочь вам вывезти архив управления из города.

Горбенко вопросительно взглянул на связного. Тот в ответ кивнул головой, подтверждая слова майора.

— Я вас слушаю, товарищ майор! Какую вы нам можете оказать помощь? — спросил у майора Горбенко.

Майор подошел к Горбенко ближе и перешел на шёпот.

— Сегодня ночью с гродненского аэродрома должны вылететь на восток два транспортных самолета… — сказал он. — На них будут эвакуироваться документы штаба армии и ряд штабных работников. Если к двадцати четырем часам вы доставите свой архив на аэродром, то сможете отправить его вместе с ними.

— Где находится аэродром? — спросил Горбенко, разворачивая карту.

Майор пальцем указал на карте точку юго-западнее Гродно.

— Вот здесь… Но вам надо торопиться, товарищ лейтенант. — добавил он. — Немецкие танки уже подошли вплотную к аэродрому. Их пока сдерживает артиллерийский заслон, но они в любой момент могут прорваться на летное поле.

— Я вас понял, товарищ майор. — ответил Горбенко. — Вы сможете показать дорогу? — спросил он.

— Конечно… Начштаба для этого и прислал меня к вам. — ответил майор. — Сейчас… — майор бросил взгляд на часы. — Девять вечера. Если у вас всё готово, то надо выезжать немедленно. В полночь мы будем на аэродроме. Но учтите, что в городе активно действуют немецкие диверсанты. Они уже убили нескольких офицеров штаба и делегатов связи, посланных штабом армии в войска. Именно поэтому в Гродно сейчас такая неразбериха. Телефонная связь с утра не работает. Штаб армии не может связаться с войсками на границе. Развертывание вторых эшелонов армии тоже задерживается из-за постоянных налетов вражеской авиации. От удара немецких бомбардировщиков погиб и ваш начальник капитан Матвеев… — опустив глаза, тихо сказал майор. — Утром он выехал с личным составом управления на помощь пограничникам. Согласно, полученной вчера вечером из Генерального штаба директиве, в штабе армии вначале решили, что артобстрел и бомбежка, это всего лишь пограничная провокация, а не начало войны. Колонна Матвеева остановилась для дозаправки в небольшой рощице. Её обнаружили немецкие диверсанты и навели на неё свои бомбардировщики. Те за несколько минут сравняли рощицу с землей. По нашей информации из колонны никто не уцелел. Все погибли!

Горбенко и Миронов молча сняли головные уборы.

— Отличным командиром был капитан Матвеев, хоть и горяч был не в меру… — с грустью сказал Горбенко. — Но ему простительно. Ему ещё и тридцати лет не исполнилось. Это он вернул меня на оперативную работу.

Горбенко надел на голову кепку и обратившись к майору, сказал:

— Сейфы с архивом, товарищ майор, погружены в машину. Другие документы мы сожгли. Можем выезжать прямо сейчас. Вы садитесь в кабину рядом с шофером и показывайте ему дорогу, а я с бойцами поеду в кузове.

Спустя минуту, грузовик, не зажигая фар, выехал на тихую безлюдную улицу и, минуя кирпичные завалы и воронки от бомб, направился к юго-западной окраине города.

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью между адмиралом Канарисом и подполковником Шмальцшлегером состоялся короткий телефонный разговор. Говорил по телефону только Канарис, а Шмальцшлегер лишь изредка произносил отрывистые фразы — «Слушаюсь!» и «Будет исполнено, господин адмирал!» Закончив разговор, Шмальцшлегер дрожащей рукой вытер платком со лба пот и вызвал к себе шифровальщика. Под его диктовку тот написал текст радиограммы: «Лейтенанту Бауэру… Примите все меры к захвату архива НКВД в Гродно. Вам в помощь направляется еще одна группа диверсантов в количестве двадцати человек. Если захватить архив не удастся, то задержите его эвакуацию из города до завтрашнего утра. Завтра утром в Гродно войдут наши танки. Горбенко должен быть ликвидирован или захвачен в плен живым. Если порученная вам задача не будет выполнена, вы будете отданы под суд военного трибунала». Подписав радиограмму, Шмальцшлегер поднял глаза вверх и набожно перекрестился.

ГРОДНО. МОСТ ЧЕРЕЗ НЕМАН. 22 июня 1941 года…

Темные и безлюдные улицы Гродно лишь изредка освещались вспышками сигнальных ракет. Несколько секунд, пока ракета горела в воздухе, дома начинали светиться белым призрачным светом и затем их опять покрывала, наполненная дымом и запахом гари, ночная темнота. Прямо посреди улиц стояли брошенные автомобили и повозки. На перекрёстках дорогу преграждали пустые трамвайные вагоны. Грузовик, в котором ехал Горбенко, не зажигая фар, с трудом объезжал эти препятствия. Миновав, покрытую воронками, центральную площадь города, он по полуразрушенному мосту перебрался на другую сторону Немана и здесь остановился у, перегородившего дорогу, полосатого шлагбаума. Перед шлагбаумом стояли ещё несколько грузовиков. Горбенко с трудом различил в ночной темноте, стоящих у шлагбаума, людей в военной форме.

— Предъявите ваши документы! — приказал один из них, подойдя к грузовику Горбенко.

Майор высунулся из кабины и протянул ему своё удостоверение.

— По приказу начальника штаба армии, — объяснил он. — Мы везём очень важный груз. Мы спешим! Прошу пропустить нас, товарищ старшина.

Старшина-пограничник, небрежно козырнув в ответ, ответил.

— Сейчас кузов проверю, и можете ехать…

Он подошел к борту машины и заглянул в кузов. Взгляд старшины задержался на, стоящих в углу кузова, сейфах.

— Это, что ли ваш важный груз? — спросил он.

Горбенко молча кивнул в ответ. Старшина, не спуская глаз с сейфов, поманил кого-то рукой. К грузовику подошел офицер в форме капитана погранвойск. Старшина показал ему рукой на сейфы. Офицер обратился к майору:

— Откуда и куда слэдуете, товар-рищ майор? — спросил он.

Офицер говорил с явным акцентом. Майор с удивлением посмотрел на него.

— Я, как старший по званию не обязан вам отвечать, товарищ капитан. — ответил он. — Мои документы в порядке. Прошу не чинить нашей машине препятствий.

Капитан, словно не слыша ответа майора, повторил свой вопрос.

— Откуда и куда слэдует груз, товар-рищ майор?..

Майор почти по пояс высунулся из окна кабины и нервным голосом ответил.

— Откуда и куда следует груз, товарищ капитан, это военная тайна! И, при всём желании, я не могу вам её открыть…

Горбенко, внимательно слушавший этот разговор начал подозревать что-то неладное. Он положил указательный палец на спусковой крючок автомата и взглядом приказал сержанту Миронову сделать тоже самое. На Горбенко была гражданская одежда, и поэтому он не решался вступить в разговор между майором и капитаном. Те продолжали пререкаться и, наконец, не выдержав, майор вылез из кабины, подошел к капитану и встал рядом с ним. Видимо он, что-то хотел ему сказать, но, вдруг слабо вскрикнув, стал оседать на землю. В туже секунду старшина, стоявший рядом с Горбенко, щелкнув затвором, направил на него свой автомат. Горбенко словно в тумане увидел наведенный на себя черный ребристый ствол. Он даже не успел осознать, что произошло, как вдруг в воздухе просвистел брошенный сержантом Мироновым нож и рука старшины, держащая автомат, окрасилась кровью. Автомат упал на землю, а старшина согнулся пополам и натужено захрипел от боли. Горбенко дал по нему короткую очередь из автомата и через борт кузова спрыгнул на дорогу. Вслед за ним на дорогу выпрыгнули сержант Миронов и еще один боец. Горбенко громко крикнул: «Руки вверх!..» Военные, стоящие около шлагбаума, вдруг побежали в разные стороны. Один из них, широко размахнувшись, бросил в сторону Горбенко гранату. Она ребристым комком закрутилась у его ног. Горбенко оттолкнул, стоящего рядом Миронова, схватил гранату за длинную рукоятку и отбросил её далеко в сторону. Яркая вспышка взрыва, словно молния, осветила дорогу и окружающие её дома. Горбенко пригнулся. Он с усилием всматривался в ночную темноту, пытаясь разглядеть в ней капитана-пограничника. Миронов, стреляя из автомата, побежал к шлагбауму. Наконец, Горбенко увидел капитана, лежащего у обочины дороги. Он подбежал к нему, и с силой ткнул автоматом в спину. «Встать!..» — приказал он. Капитан не шевелился и Горбенко, пытаясь понять — жив он или нет, наклонился над ним. Вдруг что-то тяжелое ударило его по ногам. Горбенко потерял равновесие и, выронив автомат, упал на дорогу. Падая, он увидел, как капитан вскочил на ноги и, выхватив из-за пояса нож, бросился на него. Перед глазами Горбенко мелькнуло его перекошенное злобой и ненавистью лицо. Капитан прижал Горбенко коленом к земле и, занес над ним руку с ножом. «Смэрть тебе, р-русская свинья!» — услышал Горбенко его хриплый, прерываемый тяжелым дыханием, голос. Сердце Горбенко бешено стучало и ему казалось, что оно вот-вот вырвется из груди. Защищаясь, он поднял вверх левую руку и когда капитан попытался вонзить в него нож, ловким движением перекинул его через себя. Два сплетенных вместе тела покатились по дороге, через лежащие на ней кирпичи и битое стекло. Капитан был явно сильнее Горбенко, но тот всё же сумел отбросить его ногами в сторону. Они вскочили с земли почти одновременно. Горбенко, не дав, капитану опомниться, бросился на него и, схватив обеими руками за ноги, повалил на землю. Увидев лежащий рядом нож, он схватил его и с силой вонзил капитану в шею. Когда к Горбенко подбежал сержант Миронов, то всё уже было кончено. Немецкий диверсант, а в том, что это был именно он, Горбенко теперь не сомневался, в луже разлившейся крови неподвижно лежал на дороге. Миронов смахнул со лба капли пота и, задыхающимся голосом, доложил:

— Товарищ лейтенант, пятерых я убил, остальные разбежались… Я вместе с бойцами прочесал окрестные дома. В одном из них мы обнаружили убитых в форме НКВД. Я узнал их… Это ребята из нашей роты. Видимо диверсанты под видом комендантского патруля проверяли машины, которые проезжали через этот пост.

— Они охотятся за нами… — убежденно сказал Горбенко, вытирая о колено окровавленный нож. — Хотят захватить архив управления.

Вместе с Мироновым он подошел к, лежащему неподвижно, майору. Тот был мертв. Горбенко вытащил из его окровавленной груди кинжал. На рукоятке кинжала была надпись на немецком языке. «Твоя честь в верности…» — вслух перевёл её Горбенко.

— Это эсэсовский кинжал! — сказал он Миронову. — Видимо, за нами охотятся гиммлеровские головорезы.

Миронов взял кинжал в руки, осмотрел его и затем, отбросив далеко в сторону, с ненавистью сказал:

— «Эсэс», не «эсэс»… какая разница… Всех в могилу рано или поздно отправим. Кто к нам с мечом придет, то от меча и погибнет!

Горбенко согласно кивнул головой.

— Правильно мыслишь, сержант! — сказал он. — Майора жалко… — добавил он. — Надо бы в штаб армии о нём сообщить. — Горбенко огляделся вокруг. — Вот только как? Из города мы, похоже, последние отступаем.

Горбенко вытащил из нагрудного кармана майора документы, а из полевой сумки топографическую карту. Осветив её лучом карманного фонарика, он удрученно произнес:

— Где же искать аэродром?.. Майор говорил, что он находится юго-западнее Гродно. Но где именно не уточнил.

Сержант Миронов вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Товарищ лейтенант! — воскликнул он. — Я, кажется, знаю, где находится аэродром. Несколько дней назад капитан Матвеев посылал одного из караульных с донесением на аэродром, который находился как раз на юго-западе от города. На поле у железнодорожного разъезда. Когда посыльный вернулся, то рассказал, что на аэродроме видел много наших транспортных самолетов.

Горбенко облегченно вздохнул.

— Спасибо, сержант, — сказал он. — Будем надеяться, что ты не ошибся.

Горбенко накрыл лицо майора фуражкой и вместе с сержантом Мироновым и двумя другими бойцами забрался в кузов грузовика.

Нагнувшись к окну водителя, он сказал:

— Поедешь прямо по дороге. На третьем перекрестке свернешь направо и затем по шоссе на Белосток надо проехать еще километров пять.

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 22 июня 1941 года…

В кабинет Канариса без стука вошел полковник Штольце.

— Господин адмирал! — встав по стойке «смирно», доложил он. — Срочная радиограмма из штаба «Вали»…

Лицо Штольце выражало тревогу. Канарис взял у него листок с текстом радиограммы и углубился в её чтение. В кабинете несколько минут стояла тишина. Затем Канарис, не отрывая глаз от текста радиограммы, спросил:

— Вы что-нибудь понимаете, полковник?

Штольце после короткой паузы ответил:

— Откровенно говоря, господин адмирал, ничего не понимаю!

Канарис криво усмехнулся.

— А я начинаю понимать… — сказал он, переводя взгляд с радиограммы на Штольце. — Без всякого сомнения, это дело рук группен-фюрера Гейдриха. Он всё ещё хочет первым доложить фюреру о ликвидации русской сети в Польше.

— Почему вы так считаете, господин адмирал? — спросил Штольце.

— А вы проанализируйте то, что пишет Шмальцшлегер… — предложил Штольце Канарис. — Наши диверсанты, во главе с лейтенантом Бауэром, преследуют грузовик, на котором увозят сейфы с архивом. Вдруг они слышат у моста через Неман звуки боя. Когда они оказываются в том месте, то находят несколько трупов в советской форме без документов, а так же труп майора, который вместе с Горбенко руководил эвакуацией архива. Кроме этого Бауэр обнаруживает рядом с капитаном в форме пограничника эсэсовский кортик… — Канарис с усмешкой посмотрел на Штольце. — На такую авантюру способен лишь Гейдрих! Послать в тыл к русским своих людей без всяких документов, да еще с эсэсовскими кортиками!

После небольшого раздумья Канарис приказал.

— Передайте лейтенанту Бауэру, чтобы тот заканчивал играть в прятки с русским. Как только грузовик с архивом выедет из Гродно, пусть он атакует и захватит его.

ШОССЕ «ГРОДНО — БЕЛОСТОК». 22 июня 1941 года…

Когда грузовик выехал из Гродно и проехал два километра по шоссе, ведущему на Белосток, Горбенко приказал водителю остановиться. Выйдя из машины, он огляделся вокруг. Сзади него, то, появляясь, то, исчезая, вспыхивали, похожие на разноцветные гирлянды, огоньки и слышались звуки далекого боя. А впереди на шоссе, затянутым серебристо-белым ночным туманом, было тихо, и безлюдно.

— Не нравится мне эта тишина… — сказал Горбенко, вылезшему вслед за ним, Миронову.

Горбенко постоял несколько минут на шоссе и затем подошел к стоящим на обочине брошенным грузовикам. Один из них был той же марки, что и грузовик, на котором они ехали. Проверив его исправность Горбенко, подозвал к себе Миронова.

— За нами может быть погоня, — сказал он. — А что впереди, мы тоже не знаем… Можем попасть в капкан. Поэтому, надо отвлечь внимание преследователей. Прикажи бойцам поменять номерные знаки у нашего грузовика и у этого. Он на ходу. Я на нём поеду впереди вас по шоссе. Через три километра вы свернете с шоссе на проселок, ведущий к аэродрому, а я поеду прямо. Пусть те, кто за нами охотятся, думают, что грузовик идет в Белосток.

Сменив номерные знаки, Миронов подошел к Горбенко и спросил:

— Товарищ лейтенант, может быть, я на этой машине поеду? Я умею водить. До службы работал в колхозе трактористом.

Горбенко отрицательно покачал головой.

— Нет, сержант, — ответил он. — Архив на аэродром должен доставить ты. Ты начальник караула, а я, как ты помнишь, нахожусь под арестом. Если с архивом что-нибудь случиться, тебе первому отвечать. А с арестанта, какой спрос!.. — невесело улыбнулся Горбенко. Он сел за руль грузовика. — Когда будете на аэродроме, — сказал он. — Дайте мне знать выстрелом из ракетницы, что архив в безопасности. Тогда я тоже поеду на аэродром. — Горбенко бросил взгляд на ручные часы. — Сейчас половина одиннадцатого… — сказал он. — Езды до аэродрома не более получаса. Я думаю, что смогу успеть к вылету самолетов. Но если со мной что-нибудь случиться, не поминай меня лихом, сержант!

Миронов крепко пожал руку Горбенко.

— Желаю вам удачи, товарищ лейтенант! — дрогнувшим голосом, попрощался он.

МОСКВА. ЛУБЯНКА. ЗДАНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью в кабинете генерал-лейтенанта Масленникова зазвонил телефон. «Вертушка!..» — подумал он, беря трубку. Это означало, что ему звонил кто-то из руководителей страны.

— Здравствуйте!.. Генерал-лейтенант Масленников у аппарата! — поздоровался он.

В трубке он услышал легкое покашливание, и затем знакомый хрипловатый голос с акцентом произнес.

— Добрый вечер, товарищ Масленников! Вы сейчас не очень заняты?

Масленников сразу понял, кто ему звонит. Он внутренне напрягся, и затем спокойно ответил.

— Нет, не занят, товарищ Сталин! Я вас внимательно слушаю…

Его собеседник некоторое время молчал и затем спросил:

— Товарищ Масленников, вы помните наш разговор у меня в кабинете четыре дня назад?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Масленников. — Хорошо помню! Вы приказали привести нашу разведывательную сеть в приграничных районах Польши и Западной Белоруссии в боевую готовность.

Из трубки послышалось.

— Я хотел бы знать, товарищ Масленников, как обстоят дела сейчас. Готова ли ваша сеть к проведению диверсий? Генеральный штаб сообщает, что наши войска в Белоруссии попали в крайне тяжелое положение. Немецкие механизированные части продолжают быстро продвигаться вглубь нашей территории. В этой ситуации, пока подтягиваются резервы из глубины страны, надо всеми силами постараться затормозить немецкое наступление.

Масленников, собираясь с мыслями, несколько секунд молчал и затем ответил.

— Я хорошо понимаю сложившуюся в Белоруссии обстановку, товарищ Сталин. Позавчера наш связной передал приказ руководителям сети — в случае начала войны между СССР и Германией приступить к диверсиям на транспортных коммуникациях немецких войск. Но затем связного по непонятным причинам арестовала немецкая служба безопасности, а позже его освободили, как он утверждает, польские партизаны. Связной рассказал, что встреча с руководителями сети прошла успешно, а его арест связан с тем, что его опознали перебежавшие к немцам бывшие троцкисты. Он расследовал их деятельность ещё в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. До окончательного выяснения всех обстоятельств его ареста и освобождения я распорядился задержать связного.

— Вы, что же, товарищ Масленников, не уверены в своем связном? — поинтересовался у Масленникова его собеседник.

— Уверен, товарищ Сталин! — твердо ответил Масленников. — Я считаю, его арест случайностью или провокацией немецких спецслужб и уверен, что на допросе он никого не выдал. Но на его задержании настояло мое руководство… Этот сотрудник четыре года назад был репрессирован и отсидел два года в тюрьме. У нас не хватает опытных кадров, товарищ Сталин, и поэтому было принято решение использовать его на оперативной работе в Польше.

Собеседник Масленникова после паузы снова спросил его.

— Я повторяю свой вопрос, товарищ Масленников… Вы уверены в этом человеке? Вы можете поручиться за него?

— Да, товарищ Сталин, — чуть повысив голос, ответил Масленников. — Я абсолютно уверен в этом человеке и могу поручиться за него! В противном случае я бы не стал просить наркома товарища Берию освободить его два года назад. Я лично знаю лейтенанта Горбенко много лет. Познакомился с ним ещё в Туркестане в двадцатых годах. Мы вместе громили банды «басмачей».

— Хорошо, товарищ Масленников, — послышалось из телефонной трубки. — Оставьте этого человека на оперативной работе. Но учтите, что вы несете за него личную ответственность!

— Я вас понял, товарищ Сталин, — ответил Масленников. — Я уверен, что наша агентурная сеть в Польше в безопасности и хотел бы использовать лейтенанта Горбенко для связи с ней. Он лично знает её руководителей. Кроме этого, на базе подразделений пограничных и внутренних войск, расквартированных на территории Западной Белоруссии, я предлагаю создать разведывательно-диверсионные отряды, которые будут наносить удары по тылам немецких войск. Это окажет существенную помощь нашей армии.

Собеседник Масленникова удовлетворенно сказал.

— Очень хорошо, товарищ Масленников! Это как раз то, что сейчас крайне необходимо нашей армии. Я попрошу наркома обороны маршала Тимошенко оказать вам всю необходимую помощь. Если вам что-то понадобиться, звоните мне в любое время дня ночи.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — ответил Масленников.

ШОССЕ «ГРОДНО — БЕЛОСТОК». 22 июня 1941 года…

Проехав ещё три километра по шоссе, Горбенко остановил машину. Вслед за ним остановился грузовик, в котором ехали сержант Миронов с бойцами караула. Посмотрев на карту, Горбенко указал им рукой на примыкающий к шоссе небольшой проселок, заросший по обочине бурьяном и чертополохом. Грузовик Миронова свернул на него и, проваливаясь в заполненные водой ямы и рытвины, вскоре исчез в ночной темноте. Горбенко выключил двигатель своей машины и, забравшись в кузов, стал в бинокль внимательно осматривать шоссе, как в сторону Гродно, так и в сторону Белостока. Вскоре он заметил в темноте несколько светящихся точек, приближающихся к нему со стороны Гродно. В ночной тишине Горбенко различил звук мотоциклетных двигателей. Он лег в кузов и снял с предохранителя автомат. «Если мотоциклисты проедут мимо, — подумал он. — То это, скорее всего, наши… А если остановятся, то наверняка диверсанты…» Головной мотоцикл, не доезжая метров триста до грузовика Горбенко, вдруг остановился. В его коляске Горбенко различил, уже знакомого ему офицера-пограничника, которого он видел в Гродно у здания городского управления НКВД. Левая рука пограничника была перевязана бинтом. Вслед за ним, остановились и другие мотоциклы. Горбенко насчитал их всего пять. В них сидели десять красноармейцев, вооруженных автоматами и ручными пулеметами. «Значит это диверсанты… — понял Горбенко. — В бой с ними мне вступать нельзя, так как из пулеметов они из меня в миг решето сделают». Офицер-пограничник вылез из коляски и, поднеся бинокль к глазам, стал внимательно рассматривать грузовик Горбенко. Горбенко незаметно выбрался из кузова и сел на место шофера. «Надо их подальше увести отсюда…» — решил он. Он уже хотел нажать на педаль стартера, как вдруг увидел впереди на дороге еще одну колону мотоциклистов. Их тоже было пять или шесть, но на этот раз они ехали со стороны Белостока. «Может быть наши!..» — с облегчением подумал Горбенко. Он поднес к глазам бинокль. То, что он увидел в нем, заставило его вздрогнуть. Он ясно различил… выкрашенные в серый цвет мотоциклы, незнакомых марок и, одетых в такую же форму, солдат в глубоких, как ночной горшок, касках. «Это немцы!..» — понял он. Горбенко неподвижно застыл на месте, не зная, что предпринять. Вдруг у него мелькнула спасительная мысль. Он еще раз прикинул расстояние до, приближающейся со стороны Белостока, немецкой мотоколоны и, плавно отпустив сцепление, нажал на педаль стартера. Двигатель грузовика глухо заревел. Горбенко включил первую передачу и тронулся с места. Его грузовик, петляя между брошенными на дороге повозками, понесся навстречу немецким мотоциклистам. В зеркале заднего вида Горбенко увидел, как офицер-пограничник сел в коляску своего мотоцикла и махнул рукой. Обгоняя его мотоцикл, за машиной Горбенко устремились другие мотоциклисты. По губам Горбенко скользнула злорадная усмешка. Он видел, как немецкая мотоколона остановилась, и солдаты стали соскакивать с мотоциклов и ложиться на землю. Поднятый грузовиком Горбенко столб пыли закрывал им его преследователей. Когда, до лежащих на дороге немецких мотоциклистов, осталось не более ста метров, Горбенко резко крутанул руль вправо. Его машина свернула с дороги, перепрыгнула через кювет и, с заглохнувшим мотором, остановилась среди поля, не скошенной ржи. Сзади себя Горбенко услышал автоматные и пулеметные очереди. Он распахнул дверцу кабины и спрыгнул на землю. Над ними огненными светлячками пронеслось несколько пуль. Горбенко, раздвигая, толстые стебли ржи, пополз от дороги. За спиной у него продолжал бушевать огненный смерч. Видимо бой на дороге разыгрался нешуточный. Когда поле ржи осталось позади, Горбенко встал на колени и оглянулся назад. На дороге он увидел несколько горящих мотоциклов. Стрельба к этому времени уже прекратилась. По дороге метались тени людей, и слышалась громкая немецкая речь. Горбенко вытащил из кармана компас и, определив направление на аэродром, заспешил в ту сторону.

БЕРЛИН. ШТАБ ОБЪЕДИНЕННОГО КОМАНДОВАНИЯ ВЕРМАХТА. 22 июня 1941 года…

Из сообщения командира танковой дивизии «Викинг»…

«Сегодня в 23 часа 15 минут головной дозор дивизии, двигавшийся по шоссе «Белосток — Гродно» был атакован неизвестными мотоциклистами, вооруженными пулеметами и автоматическим оружием. В результате боя есть потери с обеих сторон. Как выяснилось позже, неизвестными мотоциклистами оказались переодетые в советскую военную форму военнослужащие отдельного полка «Бранденбург — 800», подчиненного второму управлению «Абвера». Сообщение о данном инциденте направлено руководителю «Абвера» адмиралу Канарису…»

ГРОДНО. АЭРОДРОМ. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью на гродненском аэродроме готовились к вылету два транспортных самолета. Взлетная полоса аэродрома была освещена заревом горящего недалеко бензохранилища и окружена обломками разбитого оборудования и авиатехники. Весь день двадцать второго июня немецкая авиация бомбила летное поле аэродрома, и на нём были уничтожены почти все истребители и бомбардировщики, располагавшиеся здесь накануне войны. Целыми остались лишь два транспортника «Ли-2», стоящие в закрытых капонирах и принадлежащие штабу третьей армии. Когда, к концу первого дня войны командующему армией генералу Кузнецову стало ясно, что немецкие танки, прорвавшиеся через государственную границу, остановить не удастся, и армии предстоят бои в окружении, он приказал отправить на уцелевших самолетах в Минск штабные документы и офицеров, временно прикомандированных к штабу армии. Среди последних, был и генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев, прибывший в штаб третьей армии в середине июня для инспектирования оборонительных сооружений, построенных в районе города Осовец. Здесь, ещё в Первую мировую войну, находился укрепленный лагерь русской армии, который, несмотря на жестокий артиллерийский огонь и газовые атаки, выдержал многомесячную осаду превосходящих сил кайзеровской Германии. Начало войны застало генерала Карбышева у самой границы. Добравшись под бомбежками, до Гродно он, получив приказ командующего армией — вылететь в Минск, категорически отказался его выполнять. Несмотря на все уговоры, генерал остался непреклонен и приехал на аэродром, чтобы проводить своих подчиненных, инспектировавших вместе с ним оборонительные сооружения в Осовце.

Горбенко удалось добраться до аэродрома за полчаса до полуночи. Увидев стоящего у шлагбаума часового, он подошел к нему и попросил отвести его к начальнику караула. Часовой отвел Горбенко в полуразрушенное здание авиационного штаба. Здесь их встретил подполковник-летчик в порванной и обгоревшей гимнастерке. Смерив Горбенко недобрым взглядом, он приказал:

— Отведите его в подвал. Утром будем разбираться, кто он такой…

Горбенко отрицательно покачал головой.

— Утром разбираться уже будет поздно, товарищ подполковник. — сказал он. — Утром здесь будут немцы. На шоссе в двух километрах от аэродрома я видел колону немецких мотоциклистов.

Подполковник с недоверием посмотрел на Горбенко.

— А ты сам случайно не из этой колоны? — спросил он. — Выправка у тебя военная, а одет в гражданское… Мы уже четырёх диверсантов сегодня поймали. Они ракетами немецкие бомбардировщики на аэродром наводили.

— Я, нет!.. — твердо ответил Горбенко. — Я прибыл сюда с командой сержанта Миронова, который должен был доставить на аэродром архив управления НКВД из Гродно. Моя фамилия Горбенко…

Подполковник ещё раз окинул Горбенко пристальным взглядом и, не сказав ни слова, ушел. Вскоре он вернулся с майором, одетым в форму НКВД.

— Вы, лейтенант Горбенко? — спросил майор у Горбенко.

— Так точно, товарищ майор! — ответил тот.

— Следуйте за мной! — приказал майор и повел Горбенко по темным коридорам штаба. Они остановились перед металлической дверью. Майор постучал в неё и затем, распахнув, шагнул в сторону.

— Проходите, товарищ Горбенко! — сказал он. — Вас ждут…

Горбенко снял кепку и вошел в комнату. За столом он увидел двух человек. Один из них, армейский полковник, Горбенко был незнаком. А в другом, он с удивлением узнал генерал-лейтенанта Дмитрия Михайловича Карбышева. Горбенко был знаком с Карбышевым ещё с середины тридцатых годов, когда тот вместе с полковником Стариновым читал курс лекций по минно-взрывному делу слушателям специальной диверсионной школы Белорусского военного округа. Горбенко был слушателем этой школы. Карбышев вместе с полковником сидели за столом над картой и что-то горячо обсуждали. Когда в комнату вошел Горбенко разговор прекратился. Увидев его, полковник встал и спросил:

— Вы, лейтенант Горбенко из управления НКВД Гродно?

Горбенко вытянул руки по швам.

— Так точно, товарищ полковник, — ответил он. — Я лейтенант Горбенко! Документов удостоверяющих личность у меня нет, так как в настоящий момент я нахожусь под следствием. Но мои слова может подтвердить сержант Миронов — начальник караула, дежурившего сегодня в здании управления.

— Я начальник особого отдела штаба третье армии полковник Первухин! — представился полковник. — Расскажите подробнее, за что вас арестовали? — приказал он.

— Я выполнял разведывательное задание на территории Польши. — пояснил Горбенко. — Вечером двадцать первого июня был незаконно арестован немецкими властями. После налета на концлагерь польских партизан мне удалось бежать. Вчера вечером меня арестовали сотрудники НКВД в Гродно и хотели отправить в Минск для расследования обстоятельств моего побега. Этому помешала война. После того, как немецкие диверсанты попытались захватить здание управления в Гродно, я помог сержанту Миронову вывести из города, хранящийся в управлении архив. Нас сопровождал майор — порученец начальника штаба армии, но, к сожалению, во время нападения на наш грузовик немецких диверсантов он погиб. Вот его документы…

Горбенко вынул из кармана красную книжечку и положил её на стол. Полковник раскрыл удостоверение и, прочитав его, спросил:

— Как выглядел этот майор? Можете его описать, товарищ лейтенант?

— Конечно, — ответил Горбенко. — Среднего роста. Полноватый. Черные курчавые волосы. Немного картавит.

Полковник кивнул головой.

— Все правильно… — сказал он. Затем, подняв глаза на Горбенко, добавил. — Приходится всех тщательно проверять. Я вас лично не знаю. Фотографии вашей у меня тоже нет. А сержант Миронов дал только ваш словесный портрет. Но теперь я вижу, что всё в порядке.

— А где сержант Миронов? — спросил с тревогой Горбенко. — И где находится архив управления?

Полковник сел за стол.

— Архив управления погружен на самолет… — ответил он. — А с сержантом Мироновым вы капитан скоро встретитесь.

— Извините, товарищ полковник, — сказал Горбенко. — Вы ошиблись… По званию я не капитан, а лейтенант.

Полковник, наклонившись над картой, ответил.

— Я не ошибся, товарищ Горбенко… Приказом командующего внутренними и пограничными войсками вы восстановлены в звании, в котором были в тысяча девятьсот тридцать седьмом году до вашего ареста. В Минск вы не полетите, а останетесь здесь. Вам поручено очень важное задание. Садитесь, пожалуйста, за стол!

Горбенко присел на стул около стола.

— Это генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев! — представил полковник сидящего за столом генерала. — По приказу наркома обороны он возглавлял группу инспекторов, которая накануне войны проверяла готовность оборонительных сооружений у границы. Несмотря на приказ командующего армией, Дмитрий Михайлович решил остаться здесь, чтобы помочь штабу армии организовать прочную оборону.

— Я знаком с товарищем генералом, — ответил Горбенко. — Он читал нам минно-взрывное дело, когда я учился в диверсионной школе Белорусского военного округа.

— Так вот откуда я вас знаю!.. — вдруг воскликнул генерал Карбышев. — А то я гляжу, лицо мне ваше знакомо капитан, но вот где я вас встречал, не могу вспомнить. Теперь припоминаю…

— Эта одна из причин, — сказал полковник Первухин. — Почему вас товарищ Горбенко и выбрали для выполнения этого задания. Вы назначаетесь командиром разведывательно-диверсионного отряда, который будет действовать на нашей временно оккупированной территории. Посмотрите на карту…

Горбенко вместе с полковником Первухиным и генералом Карбышевым склонился над картой. Первухин показал на ней город Белосток.

— Первый день войны показал, что удержать немецко-фашистские войска на границе, нашей армии, скорее всего, не удастся. Командующий армией приказал, сегодня ночью оставить Гродно, и отступить на юго-восток к переправам через Неман. Попытка наших механизированных корпусов задержать немецкие танки на подступах к Гродно из-за нехватки боеприпасов и горючего не увенчалась успехом. В воздухе полностью господствует немецкая авиация. В штабе армии считают, что белостокский выступ будет нами в ближайшее время потерян. Основные бои развернутся в глубине Белоруссии на старой государственной границе и в районе Минска. Сегодня мною получена телеграмма из наркомата внутренних дел, с приказом приступить к формированию на территории, которая будет временно оставлена нашими войсками, специальных диверсионных отрядов из сотрудников НКВД. Приказ подписан командующим пограничными и внутренними войсками НКВД генерал-лейтенантом Масленниковым! — полковник Первухин бросил требовательный взгляд на Горбенко. — Командиром одного из таких отрядов назначаетесь вы… капитан Горбенко. Вашим заместителем назначается сержант Миронов. Действовать вы будете в районе Белосток — Гродно, а также на территории Польши. Вам подчиняется сеть наших агентов-нелегалов, находящаяся там. Основная задача отряда — организация диверсий на транспортных коммуникациях немецкой армии. Необходимо максимально затормозить темп продвижения немецких войск. Для этого надо нарушить их снабжение. Поэтому, в первую очередь, взрывайте склады с боеприпасами и горючим, а также железнодорожные и шоссейные мосты. Мы с генералом Карбышевым подготовили для вас их перечень… — полковник Первухин передал Горбенко запечатанный конверт. — В настоящий момент ваша диверсионная группа, капитан, находится в десяти километра от аэродрома на хуторе Михайловском. Сейчас её возглавляет сержант Миронов. Вы должны немедленно отправиться туда и принять командование группой. Связь с командованием вы будете поддерживать через радиста, прикрепленного к вашему отряду. В ближайшем сеансе радиосвязи вам сообщать явки и пароли для связи с нашими агентами-нелегалами на территории Польши. — полковник Первухин встал. Вслед за ним встал и Горбенко. — Желаю вам успеха, товарищ капитан! — сказал Первухин и крепко пожал Горбенко руку.

БЕРЛИН. ШЛАХТЕНЗЕЕ. 23 июня 1941 года…

Ранним утром в тенистой аллее пригорода Берлина — Шлахтензее встретились два всадника. Один из них высокий и худой был одет в парадный черно-белый эсэсовский мундир и управлял гнедым в яблоках жеребцом-баварцем. Другой — низкорослый и сутулый, в жилетке и шляпе с пером, сидел на темно-серой кобыле явно арабских кровей. Всадники обменялись приветствиями и дальше, поехали рядом друг с другом. В этот ранний час аллея была пуста, и между всадниками завязался негромкий разговор.

— Как ваше здоровье, господин адмирал?

— Спасибо, неплохо, группен-фюрер… А как ваше?

— Превосходно! Победы на восточном фронте вливают в меня бодрость и энергию! Я все больше убеждаюсь в божественном даре нашего фюрера. Ведь только за первый день войны мы уничтожили почти всю авиацию русских.

— Ну, до окончательной победы нам ещё далеко… Русские войска, несмотря на внезапность нападения и понесенные ими потери, дерутся до последнего человека. Особенно пограничники! Сегодня я получил сообщение, что в районе Бреста ожесточенное сопротивление нашим войскам оказывает гарнизон крепости, состоящий в основном из пограничников и бойцов войск НКВД. Наши части несут там большие потери.

— Кстати о войсках НКВД… Я слышал, что под носом у «Абвера» из Гродно был вывезен архив, в котором находились очень важные для нас документы, включая картотеку русской агентуры в генерал-губернаторстве. И сделали это всего четыре солдата, охранявшие архив. Ваши люди, адмирал, с треском провалились и не выполнили личный приказ фюрера!

— Но помешали им в этом ваши сотрудники, группен-фюрер! Вначале они упустили Горбенко, которому удалось бежать после нападения польских партизан. А затем, в Гродно у моста через Неман сорвали операцию «Абвера», когда мы хотели перехватить грузовик, везший архив. Ваши сотрудники, группен-фюрер действовали на редкость безграмотно и, как зайцы разбежались после первых же выстрелов, которые по ним сделала охрана грузовика. Хотя они численно превосходили её втрое. Об этом позорном факте я буду вынужден доложить лично фюреру…

— Возможно это и так, господин адмирал! Моим людям пока не хватает опыта. Но ваш хваленый «Бранденбург» тоже отличился, устроив перестрелку со своими же мотоциклистами. Я слышал, что в ней погибло более десяти человек. И я считаю своим долгом тоже проинформировать об этом фюрера…

— М-да… Возможно, группен-фюрер, нам не стоит так горячиться, и выносить на суд руководства ошибки наших спецслужб. Как я понимаю, и «Абвер» и СД выглядят в этой истории не с лучшей стороны.

— Что ж… Я с вами согласен, господин адмирал. Ошибки случаются у всех, и информировать о каждой из них фюрера и отвлекать его от решения более важных судьбоносных для Германии задач не стоит.

— Тогда я прощаюсь с вами, группен-фюрер! Обязательно заеду к вам на днях. Вы обещали угостить меня старым рейнским вином.

— Буду вас ждать, господин адмирал…

Всадники вежливо поклонились друг другу и разъехались в разные стороны.

МОСКВА. ЛУБЯНКА. ЗДАНИЕ НКВД. 25 июня 1941 года…

Из сообщения особого отдела штаба третьей армии Западного фронта:

«Сегодня в районе города Белосток диверсионным отрядом, возглавляемым капитаном Горбенко, был уничтожен большой склад с горючим. Продвижение немецких танков на Минск задержано более чем на сутки. Это позволило подтянуть к городу части тринадцатой армии и создать вокруг него устойчивую оборону. Полковник Первухин…»

Content

Алексей Евдокимов
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАКАНУНЕ

МОСКВА. КРЕМЛЬ. 19 июня 1941 года…

ЗАПАДНАЯ БЕЛОРУССИЯ. ГРОДНО. 20 июня 1941 года…

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 20 июня 1941 года…

БЕРЛИН. РЕЙХСКАНЦЕЛЯРИЯ. 20 июня 1941 года…

ПОЛЬША. БАЛИНКА. 20 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 20 июня 1941 года…

ПОЛЬША. СУВАЛКИ. 20 июня 1941 года…

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 20 июня 1941 года…

ПОЛЬША. СУВАЛКИ. 21 июня 1941 года…

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 21 июня 1941 года…

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 20 июня 1941 года…

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

ПОЛЬША. МЛЫНО. 21 июня 1941 года…

ПОЛЬША. ЛЕДНИЦЫ. 21 июня 1941 года…

ПОЛЬША. БАЛИНКА. 21 июня 1941 года…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ВОЙНЫ

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 22 июня 1941 года…

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 22 июня 1941 года…

ГРОДНО. УПРАВЛЕНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

ВАРШАВА. СУЛЕЮВЕК. 22 июня 1941 года…

ГРОДНО. МОСТ ЧЕРЕЗ НЕМАН. 22 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШТАБ-КВАРТИРА «АБВЕР». 22 июня 1941 года…

ШОССЕ «ГРОДНО — БЕЛОСТОК». 22 июня 1941 года…

МОСКВА. ЛУБЯНКА. ЗДАНИЕ НКВД. 22 июня 1941 года…

ШОССЕ «ГРОДНО — БЕЛОСТОК». 22 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШТАБ ОБЪЕДИНЕННОГО КОМАНДОВАНИЯ ВЕРМАХТА. 22 июня 1941 года…

ГРОДНО. АЭРОДРОМ. 22 июня 1941 года…

БЕРЛИН. ШЛАХТЕНЗЕЕ. 23 июня 1941 года…

МОСКВА. ЛУБЯНКА. ЗДАНИЕ НКВД. 25 июня 1941 года…