Аркадий Бабченко

Война

тlом[1]

Текст публикуется в авторской редакции

Руководитель проекта А. Тарасова

Корректор Е. Аксёнова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки Ю. Буга

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

© Бабченко А., 2014

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2015

* * *

Введение

Родился 18 марта 1977 года в Москве. Ходил в детский сад. Подрос. Ходил в школу. Подрос. Слушал неформальную музыку, носил длинные волосы и телогрейку, пил пиво, покуривал втихую от родителей и прогуливал уроки. Дрался с депешистами. Точнее, они меня били, потому что я был хилым, а главное, совершенно не переносил насилия.

После школы решил взяться за ум и стать адвокатом, но на первом же курсе понял, что юриспруденция – не мое призвание и вообще тоска смертная, и… продолжил учиться.

Когда пришла повестка из военкомата, пошел в военкомат и сказал, что хочу служить. Отсрочка была, но мне не захотелось. Была возможность и «откосить» – на медкомиссии мило видная женщина-психиатр, узнав, что я со второго курса юрфака добровольно иду в армию, спросила «Ты что, дурак?» и отправила меня на обследование в психушку – выяснить, не дурак ли я.

Это были незабываемые три недели… Наркоманы, бандюги, бомжи, алкоголики и просто чокнутые. Мир через зарешеченное окно, обколотые аминазином тела в ломке, белая горячка и психопатия. «Дачки» на ниточках через решетку, «баяны» с героином, «релашка» и галаперидол.

Через три недели меня вызвал главврач и предложил на выбор: а) за весьма умеренную сумму в четыре миллиона навсегда демобилизовать меня из ВС по статье 5Б «Наркомания» с лишением родительских, водительских, учительских и прочих прав; б) за меньшую сумму остаться проходить обследование еще лет так на пять и в) отправиться крутить портянки.

Поэтому из психушки я вышел абсолютно здоровым человеком и направил свои стопы на московский сборный призывной пункт.

Была осень. Падали листья, и шел дождь. Глаза после проводов резало. Высокий забор наводил уныние.

Наша непобедимая, в лице здоровенного пьяного старшины-десантника, встретила меня многообещающими словами:

– Ну что, обмороки, вот вы и в армии… Кто в рыло хочет?

Начало мне сразу не понравилось.

…Первые полгода прослужил в учебке в городке Елань, что под Свердловском. Там я узнал слова куда как более загогулистые, чем те, что говорил нам десантник. Чувство такта, а также цензура не позволяют мне привести здесь эти шедевры русского языка, но, поверьте, они стоили этих подъемов за сорок пять секунд, ночных марш-бросков, ежедневного шестичасового вдалбливания табуреткой в голову точек-тире, упоров лежа, «сушения крокодилов», ночного «кача», «смотрения телевизора», стрельб из автомата на заснеженном поле при минус тридцати пяти, отбоя через «вертолет» и бани в промерзшем насквозь помещении.

Первые две недели я думал, что умру.

Впоследствии я понял, что по армейским меркам это был рай.

Через пять месяцев был назначен начальником возимой симплексной приемопередающей УКВ-радиостанции и отбыл в Чечню в составе эшелона из полутора тысяч штыков.

Но до Чечни из нас доехали только тысяча четыреста девяносто пять человек. Остальные пятеро, в том числе и я, на два месяца задержались в Моздоке, в 429-м, орденов Богдана Хмельницкого и Кутузова мотострелковом полку имени Кубанского казачества. Кубанские казаки сидели на одеялах за казармами, поднимали чарки и говорили «Любо…».

В этом полку многообещающие слова десантника оправдались в полном объеме. «Кто летит быстрее мухи? Это духи, духи, духи…» Ну да, били. А куда деваться? Армия!

В июне 1996-го уехал в отпуск по семейным обстоятельствам. Вернулся.

В августе 1996-го уехал во второй раз, заболел сразу всеми возможными болезнями, начиная от воспаления легких и заканчивая дизентерией (в Чечне хоть бы раз чихнул), вследствие чего попал в инфекционную больницу.

Это были незабываемые пять дней. Желтушники, дизентерийщики и прочие тифозники. Манная кашка с селедкой на обед и на ужин, промывания, анализы и капельницы.

Через пять дней сбежал по чужому пропуску и две недели гулял на свободе. Слушал неформальную музыку, брил лысину, курил с отцом, пил пиво и бил депешистов. Отпуск, естественно, просрочил.

В комендатуре, куда я пришел отмечать окончание своей вольницы, сказал, что желаю убыть обратно в Чечню к своему старшине. На меня посмотрели, сказали «Ты что, дурак?», сняли шнурки, ремень, смертник и посадили в камеру. После чего отвезли на губу.

Это были незабываемые десять дней.

– Бабченко!

– Аркадий Аркадьевич! Старший сержант! Срок – десять суток!

Подъем в пять утра, утренний туалет – две минуты, завтрак – десять минут, прогулка – полчаса, обед – пятнадцать минут, ужин – семь минут, вечерний туалет – пять минут. «Длинный, бегом, падла, у меня вас тридцать камер…» Спать нельзя. Курить нельзя. Лежать нельзя. В туалет нельзя. Только сидеть и думать о своем проступке.

Со мной в камере оказались еще два таких же «лыжника», как и я, один грабитель, один насильник и один вор.

Обо всем переговорили в первый же день. На второй день обо всем переговорили еще раз. На третий день друг друга тихо душили.

Десять дней, оказывается, могут тянуться невыносимо долго. Так долго, что эти полторы недели стали отдельной частью моей жизни, гораздо более весомой, чем десять лет школы и пять института вместе взятые.

После губы меня перевели в так называемый дизелятник и завели уголовное дело по статье «Дезертирство». Три месяца ждал, посадят или амнистируют. Все это время развозил цинковые гробы с погибшими. Назывался этот наряд «спецгруз». Погибших пацанов в Москву прибывало много. По два-три человека в день.

Пока ждал результатов следствия, появилась возможность откосить. Старший писарь, заводя на меня анкету, спросил, не снятся ли мне по ночам кошмары. Я ответил, что нет, сон мой ровен и спокоен и я по-прежнему готов служить Родине в любой ее точке. Писарь спросил, не дурак ли я, и посоветовал сходить на медкомиссию. Тут я вспомнил, что у меня и впрямь случаются жуткие головные боли, сопровождаемые невыносимыми кошмарами, и записался на прием.

Врач выслушал меня очень внимательно, почему-то заявил, что из-за симулянтов армия когда-нибудь развалится окончательно, и отправил на обследование в Кащенко.

Этот месяц был не… Ну, вы в курсе. Помощь поварам на кухне, дополнительная жрачка, увольнительные в город, ворованный спирт, успокаивающая прополка газонов на свежем воздухе и ласковые медсестры.

Бабушка моя тем временем перекинула через плечо дорожную сумку, набитую шоколадом, и пошла торговать по электричкам. И наторговала на два миллиона рублей.

Деньги эти она положила в коробку конфет, коробку запаяла обратно целлофаном «абы никто ничего ни-ни» и пошла на поклон к заведующему отделением, чтобы «за внучика попросить». Врач то ли не любил сладкого, то ли не продавался за непочатую коробку конфет (кто ж сообразит, что в ней два миллиона!), но взятка весь месяц так и пролежала нераспечатанной.

В общем, из армии меня не дембельнули.

Уголовное дело к тому времени закрыли, висящие на мне две ворованные «мухи», сумку с патронами и гранаты, обменянные Тимохой на героин в Моздоке, списали на боевые, в психушке, как я уже сказал, не оставили, дембельнуть тоже не дембельнули, коробку конфет у офигевшего завотделением забрали обратно…

Ничего не оставалось, как отправляться дослуживать в город Тверь, в 166-ю мотострелковую бригаду, зенитный дивизион, батарею радиолокационной разведки и управления. Сокращенно БРлРУ, или «бэ-эрэл-эру». Как впоследствии говорил мой комбат майор Гаврющенко: «Бабченко! В пиндендельник прихожу и удивляюсь – в бээрэлэрэлэрулуруулуру все в порядке!»

Сопровождающего офицера в дорогу мне не дали, сказав: «И так сойдет… А хотя бы, если и сбежишь, все одно к нам вернешься, куда ж тебе деваться-то, родимый. Езжай с миром».

И я поехал. И вправду не сбежал. Однако, когда пришел в Тверскую комендатуру и спросил, как мне найти мою часть, потому что – вот он я! и хочу служить, на меня посмотрели довольно косо. Но ничего не сказали. Только спросили про сопровождающего. По-моему, я был первый, кто добрался до части своим ходом и не сбежал.

Собственно, в этой комендатуре, а точнее, в такой ее составной части, как гауптвахта, и прошла моя оставшаяся служба в качестве помощника начальника караула и арестованного попеременно.

Поскольку я был единственный сержант в БРлРУ, да и во всем дивизионе, а в караул мы ходили через день, то мне ничего не оставалось делать, как через день на ремень в должности помначкара (помощника начальника караула по-граждански).

Сорок одни сутки славное караульное помещение давало мне кров и еду в своих стенах. Я же в ответ следил в нем за чистотой и порядком, знанием караульными своих обязанностей, а также за сохранностью оружия и его выдачей-приемом.

С оружием все было в ажуре, караульные устав знали так, что от зубов отскакивало, а вот с чистотой были проблемы. Засранцы-караульные никак не хотели взяться за дело и отмыть каптерку сверху донизу. Так, после восьми часов на посту с щетками поползают на коленях часа три от силы; всего лишь тремя водами мыло смоют; раз пять, не больше, насухо вытрут; пару часиков остатки стеклышками добела поскоблят; «машкой» из колодезного люка, завернутого на шинель, блеск сверху наведут и давай дрыхнуть все оставшиеся от суток двадцать минут напролет. Работнички.

А вот так, чтобы с душой – нет, не было в них этого.

Поэтому начгуб капитан Железняков (страшный человек, между прочим, гроза всех караульных) каждый раз либо за шкафом, либо под оторванной им паркетиной, либо, на худой конец, на внутренней стороне поднятого плинтуса обязательно находил хлопья пыли.

После этого я получал выговор, сутки ареста за халатное исполнение обязанностей, сдавал лейтенанту-начкару автомат, ремень и шнурки, смотрел, как все это вместе с повеселевшим караулом грузится в «Урал» и отправляется в часть на мягкую койку и к гречневой каше, и шел в камеру.

Каждые из этих суток были… ах, черт, я уже об этом писал.

Впрочем, посадить меня больше, чем на сутки, начгуб не мог. Поскольку я был единственным сержантом в БРлРУ, да и во всем дивизионе, а в караул мы ходили через день, то ровно через сутки приезжал мой лейтеха с погрустневшим караулом, меня выводили из камеры, вручали автомат, шнурки и ремень, я становился в строй и шел в караулку следить за чистотой, порядком и сдачей оружия.

Это курсирование через плац комендатуры продолжалось восемь месяцев, после чего министр обороны подписал указ о моем увольнении в запас, я побрил голову налысо, швырнул в потолок пайку масла и свалил домой на дембельском поезде.

Как я провел последующий месяц, описывать не буду. Не помню. Ну да, пил. А куда деваться – дембель!

Восстановился в институте. Доучился. Сдал экзамен. Получил диплом бакалавра юриспруденции по гражданскому праву. Как сказал мой хороший знакомый Денис Бутов, закончивший институт примерно таким же макаром (ушел со второго курса юрфака, а восстановился на третьем бухучета): «Бухгалтер, етитна кошка! Не завидую той фирме, что возьмет меня на работу».

Так вот и я: юрист, етитна кошка!

Получил диплом, пришел домой, сел в кресло, включил телевизор и узнал, что началась вторая чеченская…

Когда дембельнулся второй раз, написал статью о том, что видел. Отнес ее в несколько газет. После чего из одной мне позвонили и предложили поработать военным корреспондентом.

Чем до сих пор и занимаюсь.

Эта книга – не автобиография, хотя процентов восемьдесят или девяносто написанного происходило именно со мной и именно так. Но все же это художественное произведение. Где-то я писал от первого лица, где-то от третьего, где-то называл героя своим именем, где-то – придуманным специально для него. Почему? Не знаю. Так писалось. Я не придавал этому значения.

Просто эта книга не задумывалась именно как книга. Это не литература. Не творчество.

Это – реабилитация.

Как говорит ветеран Афганистана Паша Андреев – не надо таскать свое прошлое за собой в рюкзаке.

А лучший способ избавиться от своей войны – рассказать о ней.

Это попытка избавиться от своей войны.

Читайте.

Взлетка

Мы лежим на краю взлетной полосы – Кисель, Вовка Татаринцев и я – и подставляем голые животы небу. Несколько часов назад нас пригнали со станции, и теперь мы ждем, что будет с нами дальше. Наши сапоги стоят рядышком, портянки сохнут на голенищах. Мы впитываем тепло. Так тепло, кажется, нам не было еще никогда в жизни. Желтые отроги сухой травы колют спины. Кисель срывает пальцами ног травинку, переворачивается на живот и крошит ее в руках.

– Смотри, сухая совсем. А в Свердловске еще сугробы выше головы.

– Тепло, – поддакивает Вовка.

Вовке, как и мне, восемнадцать лет, и похож он на сушеный абрикос – смуглый, сухощавый, высокий. Глаза черные, а брови светлые, выгоревшие. Он родом с юга, из-под Анапы, и ехать в Чечню вызвался добровольно. Ему казалось, что здесь он будет ближе к дому.

Киселю двадцать два, и в армию его призвали на год после института. Он отлично сечет в физике и математике и умеет как нефиг делать раскладывать всякие там синусоиды. Да только что теперь в этом проку. Для него гораздо лучше было бы, если бы он научился мотать портянки. Кожа у Киселя белая и рыхлая, и он до сих пор стирает ноги в кровь. Через шесть месяцев у него дембель, и отправляться в Чечню он совсем не хотел, думал спокойно дослужить где-нибудь в средней полосе, поближе к своему родному Ярославлю. Но у него ничего не вышло.

Еще рядом с нами сидит губастый Андрюха Жих, самый маленький солдат в нашем взводе, прозванный за это Тренчиком (это такое маленькое кожаное кольцо, куда вставляется свободный конец солдатского ремня). Его рост не больше полутора метров, но лопает Андрюха за четверых. Куда девается все, что он съедает, непонятно – все равно он остается маленьким и тощим, как сушеный таракан. Самое выдающееся в нем – огромные губы-вареники, которыми он может зачерпнуть за раз полбанки сгущенки и которые придают его мягкому краснодарскому говору шамкающий оттенок (у него получается «учшэбка»), и живот, раздувающийся в несколько раз, когда Тренчик жрет.

Справа от него – еврей Витька Зеликман, который больше всего на свете боится избиений. Мы все этого боимся, но тщедушный интеллигентный Зюзик переносит тумаки особенно тяжело. За полгода армии Витька так и не смог привыкнуть к тому, что он – чмо бессловесное, черт канявый, животное, и каждый тумак повергает его в депрессию. Вот и сейчас он сидит и думает о том, как нас здесь будут бить – больше, чем в учебке, или меньше.

Последний в нашей группе – смурной Рыжий, здоровый, молчаливый парень с огромными ручищами и огненной шевелюрой. Точнее, это раньше у него была огненная шевелюра. Сейчас же его лысая солдатская башка словно посыпана красновато-желтой пылью, как будто кто-то точил над ним напильником медную трубу. Рыжий думает только о том, как бы поскорее сделать отсюда ноги.

Сегодня нам впервые удалось поесть как следует. Наш нынешний командир – чернявый майор, который орал на нас всю дорогу, – сидит довольно далеко, в центре этого поля, и мы, пользуясь моментом, потрошим свои сухпайки.

В поезде майор выдавал нам хавку из расчета одна банка тушенки на сутки, и за два дня пути у нас основательно подвело животы. Хлеб, который везли в отдельном вагоне, не успевали разносить на коротких остановках, когда наш эшелон пропускал встречные на запасных путях, подальше от людских глаз, и мы были все время голодными.

Чтобы не опухнуть с голодухи окончательно, мы меняли на жратву свои солдатские ботинки. Каждому из нас перед отправкой выдали по паре связанных шнурками парадных ботинок. «Интересно, где мы там будем маршировать?» – спросил Тренчик и первый сдал их за десять пирожков с капустой.

Ботинки брали у нас станционные торговки из жалости. Завидев эшелон, они бросались к нам с пирожками и курочками по-домашнему, но, когда понимали, что за поезд стоит в запаснике, начинали причитать. Они ходили вдоль эшелона, крестили наши вагоны и брали у нас не нужные им ботинки и кальсоны в обмен на пирожки. Одна женщина подошла к нашему окну и молча протянула бутылку лимонада и килограмма полтора шоколадных конфет. Она обещала еще принести сигарет, но майор отогнал нас от окна и запретил высовываться.

Весь хлеб раздать так и не успели, и он заплесневел. Когда мы, выгрузившись из эшелона в Моздоке, проходили мимо последнего, хлебного, вагона, позеленевший кислый хлеб выбрасывали из него мешками прямо нам под ноги. Кто сумел, успел подхватить буханку.

Мы оказались в числе самых шустрых. Теперь наши желудки набиты свиной тушенкой, в которой жира, правда, больше, чем мяса (Рыжий уверяет, что это вообще не жир, а топленый солидол вперемешку с гуталином), и перловой кашей; кроме того, каждый из нас умял по целой буханке хлеба, и можно сказать, что сейчас мы довольны жизнью. По крайней мере на ближайшие полчаса она приобрела некую определенность, а загадывать дальше никто из нас не собирается. Мы живем одной минутой.

– Интересно, а нас прямо сегодня поставят на довольствие? – шамкает своими варениками Тренчик, засовывая вылизанную до блеска ложку за голенище сапога. Пообедав, он тут же начинает думать об ужине.

– А ты что, очень туда торопишься? – отвечает ему Вовка, кивая на хребет, за которым начинается Чечня. – По мне, уж лучше совсем без жрачки, лишь бы задержаться на этом поле подольше.

– А еще лучше насовсем, – поддакивает Рыжий.

– Может, мы и вправду будем печь булочки, а, пацаны? – снова интересуется Тренчик.

– Конечно, тебе бы этого очень хотелось, – отвечает ему Кисель. – Тебя только допусти до хлеборезки, ты за каждый свой вареник по буханке хлеба спрячешь и не подавишься.

– Хлеба не помешало бы, это верно, – довольно лыбится Жих.

В учебке чернявый майор говорил, что набирает команду в Беслан для выпечки хлеба. Он знал, чем нас купить. Оказаться рабочим на хлебозаводе – заветная мечта каждого «духа», то есть солдата, отслужившего меньше полугода. Мы – духи. Еще нас называют нехватурой, проголодами, желудками, обмороками, гоблинами – да как угодно. Голодуха в первые месяцы мучает особенно сильно, а те калории, что мы получали в учебке вместе с серой массой, называвшейся «каша ячневая сеченая», мгновенно выдувало ветром на плацу, когда сержанты устраивали нам послеобеденную прогулку. Нашим растущим организмам постоянно не хватало жратвы, и по ночам мы втайне друг от друга жрали в сортире зубную пасту «Ягодка», которая так аппетитно пахла земляникой.

Нас тогда построили в одну шеренгу, и майор у каждого спрашивал: «Хочешь служить на Кавказе? Езжай, чего ты. Там тепло, там яблоки». Но, когда он заглядывал в глаза, солдаты отшатывались от него. У майора в зрачках был ужас, а его форма пропахла смертью. Смертью и страхом. Он потел ими, и, пока шел по казарме, за ним тянулся невыносимый удушливый шлейф.

Мы с Вовкой сказали «да», Кисель сказал «нет» и послал майора вместе с Кавказом в придачу. Теперь мы втроем лежим на этой взлетке в Моздоке и ждем, когда повезут дальше. И все те, кто стоял в том строю, тоже сейчас лежат на взлетке и ждут.

Нас здесь полторы тысячи человек. Нам всем по восемнадцать лет.

Кисель до сих пор удивляется, как это нас так здорово облапошили.

– Ведь должен же быть рапорт, – доказывает он. – Рапорт – это такая бумажка, на которой я пишу: «Прошу Вас отправить меня в мясорубку для дальнейшего прохождения службы». Я ничего подобного не писал.

– Как это? – подначивает его Вовка. – А инструкции по технике безопасности, за которые майор просил нас расписаться? Помнишь? Ты хоть читал, за что расписываешься? Ты что, так ничего и не понял? Полторы тысячи человек, как один, изъявили желание грудью защищать конституционный строй своей Родины. А чтобы ей, и без того тронутой нашим порывом, было совсем хорошо, мы сказали ей: «Родина! Не надо переводить бумагу на отдельное согласие каждого. Мы поедем воевать списками. Пускай из сэкономленного таким образом дерева сделают мебель для сиротского дома, в котором будут содержаться чеченские дети, пострадавшие от нашего присутствия на этой войне».

– Знаешь, Кисель, – говорю я раздраженно, – ты мог бы вообще ни за что не расписываться и все равно оказался бы здесь. Приказано ехать подыхать, вот и езжай, чего ты выпендриваешься со своим рапортом! Дай лучше закурить.

Он протягивает мне сигарету, мы закуриваем.

На взлетке постоянное движение. Кто-то прилетает, кто-то улетает, раненые ждут попутного борта, около фонтанчика с водой толпятся люди. Каждые десять минут на Чечню уходят набитые под завязку штурмовики и возвращаются уже пустые. Вертушки греют двигатели, горячий ветер гоняет пыль по взлетке, и нам страшно.

Неразбериха ужасная: полно беженцев, они ходят по полю со своим барахлом и рассказывают жуткие вещи. Это счастливчики, которым удалось вырваться из-под обстрелов. Гражданских не берут в вертолеты, но они захватывают борта штурмом и летят стоя, как в трамвае. Один дед прилетел на шасси – он привязал себя к колесу и висел так сорок минут от Ханкалы до Моздока. При этом умудрился притащить с собой два чемодана.

Уставшие летчики никому не дают никаких привилегий. Они безразлично выкрикивают фамилии, написанные в полетном листе, и запускают по списку. Им на все плевать. Сейчас идет запись на борта в Ростов или в Москву, которые, возможно, будут послезавтра, если их не отменят.

Оставшиеся места забивают ранеными. Каждый борт помимо груза может принять всего человек десять, и первыми отправляют самых тяжелых. Носилки с ними запихивают под ящики, ставят на мешки, кладут просто на пол – куда-нибудь, лишь бы приткнуть, лишь бы они улетели. Об них спотыкаются, скидывают с носилок. Одного раненного в живот капитана задевают ногой и вырывают из него дренажные трубки, кровь со слизью течет по люку и капает на бетон. Капитан кричит. Лужицу мгновенно облепляют мухи.

Бортов в Чечню тоже не хватает. Какие-то журналисты ждут почти неделю. Строители загорают здесь третьи сутки. Но мы чувствуем, что нас отправят еще сегодня, до захода солнца. Мы – не строители и не журналисты, мы – мясо, свежее пушечное мясо, и нас тут долго не задержат.

– Ведь как странно устроена жизнь, – рассуждает Кисель. – Я уверен, что журналисты готовы заплатить любые деньги, чтобы оказаться на следующем борту в Чечню, но их не берут. Я тоже готов заплатить любые деньги, чтобы остаться здесь, лучше насовсем, а еще лучше – оказаться как можно дальше отсюда, но меня отправят ближайшим же рейсом. Почему так?

Прилетает грузовая «корова». Сегодня утром наши штурмовали какое-то село, и весь день из Чечни везут раненых и убитых. Вот и сейчас пять серебристых мешков выкладывают на взлетке рядком, один за другим. Блестящие пакеты ослепительно горят на солнце, как конфетки. Они такие яркие, что не верится, будто в эти праздничные фантики завернуты разорванные в куски человеческие останки.

Поначалу мы никак не могли понять, что это. «Наверное, гуманитарная помощь», – предположил Вовка, когда увидел выложенные на бетон пакеты, но Кисель сказал, что гуманитарку везут туда, а не оттуда.

До нас дошло, только когда на взлетку выехал крытый брезентом «Урал». Из него выпрыгнули два солдата и стали грузить мешки в кузов. Они брали их за углы, мешки прогибались посередине, и мы поняли, что в этих красивых фантиках лежат мертвые люди.

На этот раз «Урал» не приходит. Убитые так и остаются лежать на бетоне. На них никто не обращает внимания, они словно принадлежат этой взлетке, как будто так и надо, чтобы в чужом южном городе, в высохшей степи, лежали убитые русские парни.

Появляются два солдата в обрезанных по колено кальсонах. Один несет ведро воды. Они протирают тряпками пол в «корове», и через полчаса вертушка, забитая под завязку, увозит в Чечню очередную партию. Здесь нас уже никто не кормит байками про булочки в Беслане.

Никто не говорит об этом, но каждый раз, когда над хребтом раздается тяжелое гудение шмеля, каждый из нас думает: «Неужели все? Неужели сейчас я?» В такие моменты мы все – по одному, каждый сам по себе. Оставшиеся облегченно вздыхают, когда «корова» увозит партию, в которой нет тебя. Значит – еще полчаса жизни…

На спине у Киселя большими буквами вырезано: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Каждая буква с кулак. Белые шрамы тонкие и аккуратные, но все равно видно, что лезвие входило глубоко под кожу. Мы уже полгода пытаемся выпытать у него происхождение этой надписи, однако Кисель нам так ничего и не рассказал.

Но сейчас, я чувствую, он заговорит. Видимо, Вовка тоже чувствует это и спрашивает:

– Кисель, а откуда у тебя все-таки эта надпись?

– Давай-давай, колись, – поддерживаю я Вовку. – Открой тайну, не уноси с собой в могилу.

– Придурок, – говорит Кисель. – Типун тебе на язык.

Он снова переворачивается на спину и закрывает глаза. Лицо его мрачнеет. Говорить ему не хочется, но, наверно, Кисель думает: а ведь вправду могут убить.

– Это Наташка, – через некоторое время нехотя произносит он. – Еще в самом начале нашего знакомства, мы тогда и женаты не были. Пошли вместе на одну вечеринку, танцы там, то да се. Ну, выпили, конечно. Я в тот вечер здорово накачался, нарядный был, как новогодняя елка. А утром просыпаюсь – вся простыня в крови… Думал, убью. А вместо этого, видишь, женился.

– Ничего себе у тебя женушка! – говорит Вовка. У него уже есть девушка, на три года моложе. Они там, на юге, быстро созревают, как фрукты. – Ее бы к нам в станицу, у нас бы вмиг вылечили. Вожжами. Попробовала бы моя такое выкинуть. Ты, небось, и пьяный домой прийти не можешь, сразу скалкой по башке получаешь?

– Нет, жена у меня смирная, хорошая, – отвечает ему Кисель. – Что тогда на нее нашло, не знаю. Ничего такого больше не вытворяла. Говорит, влюбилась в меня с первого взгляда, вот и хотела привязать к себе накрепко. Кому ты, говорит, нужен такой, с моей печатью…

Он срывает еще одну травинку, задумчиво жует ее.

– У нас обязательно будет четверо детей, – говорит Кисель. – Да. Когда я вернусь, я обязательно наделаю четверых.

Кисель замолкает. Я смотрю на его спину. Мне думается, что он по крайней мере не будет числиться неопознанным и лежать в тех рефрижераторах, которые мы видели сегодня утром на станции. Если, конечно, у него останется спина.

– Кисель, – спрашиваю я, – а ты боишься умереть?

– Да, – говорит Кисель. Он у нас самый старший и самый умный.

Солнце светит через веки, мир становится оранжевым. От тепла по коже бегут мурашки. Я никак не могу привыкнуть к этому. Еще позавчера мы были в заснеженном Свердловске, а тут жара. Из зимы нас привезли сразу в лето. Весны не было, потерялась по дороге.

Нас набивали по тринадцать человек в плацкартный кубрик; духота и вонь, с верхних полок свешиваются босые немытые ноги. На полу, под столиком, день и ночь, скукожившись, спят двое – места на всех не хватает, и мы меняемся по очереди. Куда ни глянь – везде сапоги, вещмешки, шинели. Это даже хорошо, что майор не кормил нас, – полтора суток мы ехали сидя, скорчившись в позе эмбриона, и если бы хоть раз наелись от пуза, заработали б непроходимость кишечника.

В Ростове-на-Дону наш поезд остановился напротив вокзала. Мы стояли на первом пути, прямо у центрального входа, и люди проходили мимо нашего эшелона и отводили глаза.

Под тополем пьют водку легкораненые. Водку они выменивают в кочегарке, пытаясь залить алкоголем страх, который пережили там, за хребтом. У них безумные глаза и почерневшие лица. Час назад в них стреляли и убивали, а теперь они пьют водку и могут не пригибаться. До них это пока не доходит. Они кричат, и плачут, и глушат водку ведрами. Смотреть на них невыносимо.

Мы не первые на этом поле. До нас здесь были десятки тысяч таких, ждавших своей судьбы, и степь впитала их страх, словно пот. Сейчас этот страх выходит из отравленной земли. Он заполняет наши тела и ворочается скользким червяком где-то под желудком, и от него становится холодно, несмотря на палящее солнце. После войны это поле надо будет чистить от страха, как от радиации; он висит над полем, будто туман.

Рядом с нами группками лежат гражданские строители. Ближайшая к нам компания пьет неразбавленный спирт и закусывает лоснящимся прозрачным салом. Среди них есть женщина, молодуха с красным осоловелым лицом и жирными губами. Мы уже знаем, что ее зовут Марина. Мы совсем отвыкли от гражданской жизни, от женщин, и втихаря разглядываем ее.

У Марины большая грудь и толстая задница. Это обстоятельство сильно восхищает Андрюху Жиха, он все время стонет и шамкает своими огромными губами. Тот не солдат, кто не похабничает, и все мы строим из себя бывалых ловеласов, но, по правде сказать, мало кто из нас до армии целовался. А по-настоящему с женщиной был только Кисель.

Марина предлагает Тренчику выпить. Он соглашается, бахвалясь, хлопает в один присест кружку спирта и через пять минут валяется на траве в бессознательном состоянии. Мы оттаскиваем его в тенек. Марина предлагает выпить и нам, но мы отказываемся.

– Интересно, зачем они здесь? – спрашивает Вовка.

– Грозный летят реставрировать, – отвечает Кисель. – Война заканчивается, перемирие на носу.

– Так там же бомбят, вон штурмовики, – говорит Рыжий, кивая на очередную пару Су-25, которая выруливает на взлетку.

Самолеты готовятся к разгону, лопасти сопел сжимаются и разжимаются. Вовка считает, что в этот момент они похожи на задницу какающего червяка. Не знаю, где он наблюдал какающих червей, но сравнение весьма убедительное.

– Почему ты думаешь, что штурмовики на Грозный? – резонно спрашивает Рыжего Кисель. – И потом, строителям-то какая разница! Чем больше разбомбят, тем больше им восстанавливать – за тройной оклад. Сейчас перемирие, боевые действия не ведутся, вот их и везут строить между делом.

– Откуда ты знаешь про перемирие?

– По телевизору показывали.

– По телевизору много чего показывают.

– Войны больше не будет, – не унимается Кисель, но теперь он говорит с издевкой. – Отдельные банды разбиты, конституционный строй восстановлен, и благодатный мир сошел на многострадальную кавказскую землю.

– Аминь, – говорю я.

– А нас тогда зачем везут, раз перемирие? – недоумевает Рыжий. – И на станции танки стоят, целый эшелон, я сам видел. Их же там поубивают всех, – кивает он на строителей.

– Что-то я тоже не пойму, – говорю я. – Если там перемирие, почему оттуда везут трупы? По-моему, либо трупы, либо мир, вместе не бывает.

– Бывает, – говорит Кисель. – У нас все бывает.

Очередная «корова» тяжело тыкается колесами в бетон. На этот раз и из нее выгружают раненых. Их кладут на носилки и бегом несут в полевой госпиталь, развернутый тут же, рядом с вертолетными капонирами.

Одного проносят мимо нас. Это светловолосый парнишка; его перебитая ниже колена нога в коротком, по-дембельски обрезанном кирзовом сапоге висит на штанине и волокнах икроножной мышцы. Из мяса торчит кость. Сквозь ногу видно небо. От шага солдат носилки сильно раскачиваются, нога в тяжелом кирзаче оттягивается, перекручивается, как волчок на веревке: носилки вверх – нога вниз, вверх – вниз… Мне кажется, что сейчас она оторвется, и я даже делаю движение руками, чтобы подхватить ее за ступню. Вывернутое наизнанку мясо облеплено комочками присохшей земли.

Раненый не чувствует боли, его обкололи промедолом. От него сильно пахнет горелой кирзой и портянками. И еще – свежатиной, только что разделанным парным мясом.

Из госпиталя время от времени раздаются нечленораздельные нечеловеческие крики. Иногда из боксов выносят окровавленные гнойные бинты и выбрасывают в помойную яму. Тогда над ямой густым облаком взмывают жирные мухи.

После раненых из вертушки начинают выгружать красивые серебристые пакеты. К пятерым, оставшимся с прошлого раза, двое полуголых солдат приплюсовывают еще восьмерых.

Появляется «Урал».

Жарко, и солдаты работают в одних кальсонах и тапочках. Так буднично, так обычно. Жара, заваленная трупами взлетка, и двое солдат в обрезанных по колено кальсонах, которые грузят мертвых людей в мешках, как картошку…

Между тем солдаты выкладывают убитых в кузове вдоль бортов, а когда места на полу уже не остается, начинают пристраивать их вторым ярусом. Последнего кладут на оставшийся посередине проход, запрыгивают в кузов, и «Урал» трогается по направлению к станции. Утром мы видели там на запасных путях рефрижераторы. Теперь мы знаем, для чего они.

Праздничные мешки в кузове трясутся в такт движениям машины, деревянно подпрыгивают на кочках, и солдаты прижимают их к полу ногами.

Тем временем вертушка загружается новой партией свежего пушечного мяса в не помятом еще зимнем обмундировании. Молоденькие солдаты друг за другом вбегают в грузовой люк «коровы», путаясь в полах шинелей. У одного развязывается вещмешок, и на землю сыплются пачки сигарет. Последнее, что я вижу в темном чреве «коровы», – растерянные солдатские глаза. Они смотрят прямо на меня.

Вертушка завывает винтом, взлетает, идет в сторону хребта и туда, дальше, где война. Этот конвейер работает с самого утра, сколько мы здесь находимся: оттуда – трупы, туда – солдаты в новых шинелях, но все так четко, так отлажено, что мы понимаем: вертушки летают уже не один день и даже, наверное, не один месяц.

– Пидоры, – говорит Кисель. – Все они пидоры.

– Да, – говорю я.

– Пидоры, – соглашается Вовка.

Я стреляю у Киселя еще одну сигарету. Противная кременчугская «Прима» в жару идет с трудом. Вовка говорит, что к табаку примешан конский навоз: у него из конюшни воняло точно так же, как из пачки. А гадила лошадь такими же непереваренными бревнами соломы, какие попадаются в сигаретах. После двух затяжек во рту становится сухо. Вовка тушит свою сигарету о землю и наматывает портянки.

– Пойду за водой, – говорит он. – Давайте фляжки.

Мы отдаем ему все наши фляжки – семь штук, у меня одна запасная, я украл ее в каптерке в Свердловске.

Вовка уходит. Раньше, чем через полчаса, он не вернется, около фонтанчика толпа, и, чтобы напиться, надо отстоять длинную очередь.

Я вижу, как Вовка, проходя мимо чернявого майора, который сидит на земле в самой середине нашей команды, заглядывает ему через плечо в бумаги, которые тот держит в руках. Это наши личные дела. Майор раскладывает их на две стопки, словно Господь Бог судьбы. Одна стопка большая, другая маленькая, и мы понимаем, что маленькая загрузится сейчас в «корову» и полетит на Ханкалу или в «Северный», а другая останется здесь. Пусть ненадолго, пусть на какие-то часы, может, только до следующего борта, но пока еще здесь. И каждому хочется, чтобы его судьба легла в большую стопку, каждому хочется задержаться подольше.

Я тушу сигарету, ложусь на спину и закрываю глаза.

– Кисель, – говорю я, – ты обещал мне дать аккорды «Старого отеля» Агузаровой.

– Записывай!

Я достаю из нагрудного кармана красный самодельный блокнот, вырезанный из толстой тетради, и ручку. Кисель диктует:

– Город плывет в море ночных огней… Здесь Аm… Город живет счастьем своих людей… Dm, E, Am. Старый отель, двери свои открой. Старый отель, в полночь меня укрой…

Я записываю.

Ярко светит солнце, поют птицы. Степь оглушает, сбивает с ног ароматами сочной травы и абрикосов. Жизнь – вот она, здесь – яркая, солнечная, поющая, и мы только просыпаемся, и все у нас должно быть хорошо, все должно быть отлично. Не верится, что в такой красивый сочный день на взлетку садятся эти чертовы вертушки и люди выгружают трупы, а потом раскладывают их рядком на солнце. Хочется, чтобы здесь любили и рожали, а не убивали друг друга. Война должна идти там, где плохо, а не там, где хорошо. Она должна идти за полярным кругом, где жизнь угрюмая и мрачная и по полгода не бывает солнца. Мы не верим, что нас привезли в это начало рая, где пахнет абрикосами, чтобы расфасовать в серебристые пакеты.

Вовка возвращается. Он стоит с полными фляжками в руках, смотрит на меня и ничего не говорит.

– Чего стоишь-то? – спрашиваю я его. – Давай воду, пить охота.

Он, не глядя, протягивает мне мокрую фляжку. Вода теплая, невкусная, сильно пахнет хлоркой. От выпитой воды под мышками сразу выступает испарина.

Вовка садится рядом. Он не смотрит на меня, ковыряет сапогом землю. Я понимаю: что-то изменилось там, где сидит майор, что-то произошло.

– Тебя забирают, – наконец говорит Вовка.

– Одного? А как же вы? Как же я без вас?

– Тебя отправляют, а мы с Киселем остаемся.

Я смотрю на Вовку, и мне кажется, что он меня разыгрывает. Ну конечно, это шутка, кто же разлучит нас! Мы никогда не были по одному, мы всегда были вместе и будем вместе до самого конца, до самого дембеля или… Ведь здесь нельзя разлучать людей, на этом чертовом поле, здесь один шаг до войны, именно здесь, сейчас вот, и проходит наше боевое слаживание, мы становимся братьями друг другу, мы переживаем первый в нашей жизни совместный страх, первую тоску, неопределенность, ожидание; к нам приходит уверенность в том, что мы выживем, и осознание непоправимости смерти…

Но Вовка не шутит. Черт, зачем я вызвался ехать сюда? Зачем мы вообще нужны здесь? Почему я должен теперь встать, обуться, пойти и умереть, не оставив после себя ничего, кроме растерянных глаз в захлопывающемся чреве «коровы»?

Все это неправильно. Так не будет. Так не должно быть.

Я старательно наматываю портянки и стараюсь не смотреть на Киселя, которой стоит в одних штанах и шевелит пальцами босых ног, и на сидящего рядом Вовку.

Мы втроем думаем об одном и том же. Меня забирают, а они остаются.

Я вдруг чувствую сильную злобу на Киселя. Меня раздражают его белые мясистые ноги, буквы на спине, руки в карманах брюк. Он словно предал меня, бросил. Я понимаю, что в этом нет его вины, но все равно злюсь на него. Я ничего не могу с собой поделать. Кисель был самым старшим из нас, самым опытным, мы всегда чувствовали его покровительство, его советы были самыми дельными, а решения – самыми правильными. Он был нашим старшим братом, и мы искали у него защиты.

И вот теперь Кисель остается в тылу, а я улетаю. Один.

Мы не смотрим друг на друга. Мы больше не вместе. Я сам по себе.

– Ну ладно, Кисель, – говорю я и протягиваю ему руку. – Пока.

Кисель вдруг начинает спешно одеваться.

– Я пойду с тобой, – говорит он. – Я пойду с тобой и попрошу майора, чтобы он меня тоже отправил. Мы должны быть вместе. Куда ты, туда и я. Не хочу больше оставаться здесь.

– Кисель, – говорю я, – не надо. Ты же не хочешь лететь. Может, правда, будешь печь булочки в Беслане.

– Нет, нет, – запинаясь, быстро-быстро тараторит Кисель. – Ты что, еще ничего не понял? Никто не останется, мы все летим туда, здесь никто никогда не остается. Какие булочки, посмотри, тут же тысячи три человек, мы всю страну завалим булочками! Это транзитное поле – либо туда, либо оттуда, нас привезли сегодня, чтобы отправить в Чечню; нас всех родили, вырастили и воспитали только затем, чтобы сегодня отправить в Чечню. И я хочу быть с тобой.

– Я тоже, – говорит Вовка, – я тоже пойду с вами к майору.

Кисель, умная голова, в один момент взял и расставил все по своим местам.

Я неожиданно для себя вдруг хлюпаю носом, глаза мои становятся влажными. Хорошо, что они снова со мной.

Мы втроем идем к майору. Он все так же сидит на земле и раскладывает личные дела. Отдельно ото всех лежит еще одна маленькая стопка, дел пять, не больше, и я успеваю прочесть свою фамилию.

Я докладываю майору о прибытии. Он не поднимает головы, бросает коротко:

– Сформирована команда из пяти человек. Будете служить в Моздоке, как я и обещал. Стойте здесь, сейчас за вами придет сопровождающий офицер. Всё.

Раз – и поменял все майор местами. Теперь, оказывается, я остаюсь.

Мне начинает надоедать эта катавасия.

– Товарищ майор… – говорю я. – Товарищ майор, разрешите обратиться. Нас трое.

– Что? – спрашивает он.

– Нас трое. Я, Татаринцев и Киселев. – Я понимаю, что майор уже ничего менять не будет, ему нет до нас никакого дела. Ему все равно, кто полетит, а кто останется. Но вдруг он все же сжалится, вдруг заменит меня, я же не в тыл прошусь, наоборот.

– Товарищ майор, мы с самого начала вместе, с самой учебки, мы очень сильно сдружились за это время и хотим продолжить службу в одной части. Товарищ майор, я вас прошу отправить меня в Чечню, а вместо меня оставить здесь Киселева.

– Все это глупости, – говорит майор. – Я с солдатами много общаюсь и знаю, что дружба для вас ничего не значит. Для вас имеет значение только землячество, а земляков у вас, Бабченко, в этом эшелоне нет. Вы один. Поэтому вам все равно, где служить.

– Товарищ майор, ну пожалуйста…

– Солдат! Вы что, не поняли? Вы остаетесь здесь, в том составе, который я назначил! Свободны.

– Товарищ майор…

– Всё!

Кисель с Вовкой стоят на колючей траве, такие маленькие посреди этого поля. Они растеряны; наверное, впервые за все это время Киселю нечего сказать.

Я подхожу, обнимаю его:

– Пока, Кисель.

– Пока, – говорит он. – Хорошо, что я успел дать тебе аккорды. Хоть что-то останется на память.

Вовка свинчивает с груди значок классности – синего цвета щит с дубовым венком и цифрой три посередине – и протягивает мне:

– На, возьми. Пускай будет у тебя.

Я взамен отдаю Вовке свой значок.

– Жалко, что все так получилось, – говорю я.

– Да, – говорит Вовка.

– Да, – говорит Кисель.

Я остро чувствую свое одиночество. Как же я теперь без них?

Над нами снова пролетает вертушка. Мы задираем головы, провожаем ее взглядом. Наверное, это наша. Точнее, их. Сейчас они загрузятся и улетят.

А я остаюсь. Один.

Я ухожу и все время оборачиваюсь, смотрю, как они стоят на этом поле, засунув руки в карманы штанов и наклонив головы, – мясистый плотный Кисель и загорелый худощавый Вовка. Я знаю, что мы больше не увидимся.

Все это какое-то преступление.

Нас подводят к машине. Мы становимся перед кузовом в колонну по двое и ждем команду к погрузке.

– Это тот же «Урал», – вдруг говорит стоящий первым в колонне Андрюха Жих. – Парни, это тот же «Урал», в котором они трупы возят.

Он оборачивается и поочередно смотрит на каждого из нас вытаращенными глазами, как будто ждет, что мы взбунтуемся, или отменим поездку, или отправим его домой. Он еще не протрезвел, и его осоловелые глаза кажутся сейчас особенно большими.

– Откуда знаешь? – спрашивают его из задних рядов.

– Я дырку в брезенте запомнил. – Тренчик показывает на крупную прореху в форме морской звезды. Такую не спутаешь.

Мы смотрим на прореху и не знаем, что нам делать. Наши сомнения разрешает офицер сопровождения.

– По машинам! – коротко бросает он на ходу, и мы лезем в «Урал».

Мне кажется, что здесь пахнет, но это не так – обычный для машины запах солярки и масла, больше ничего нет.

Асфальт убегает из-под кузова, взлетка стремительно удаляется, ее закрывают деревья. Вдруг в просвете листвы я вроде бы вижу Вовку и Киселя – они все так же стоят посреди поля и машут мне руками. На всякий случай я машу им в ответ, но это уже мало беспокоит меня – они были моими друзьями, но их нет больше. Больше нет этой взлетки, этого ожидания, наступающего, хватающего за горло страха, войны. Все осталось там, все решено. Мне жалко Киселя с Вовкой, но жалость эта отстраненная, как в воспоминаниях о детстве, скорее даже не жалость, а тоска.

Я чувствую себя дезертиром, но на душе полегчало. Господи, меня не погрузят в вертушку! Теперь самое главное – уехать подальше отсюда, подальше от этой взлетки. Самое страшное уже позади. Я крепко держусь за дуги, стараясь не упасть на пол, на котором лежали мертвые люди.

Моздок-7

Дверца кабины хлопнула. По гравию захрустели шаги водилы.

– Вылезайте, – откидывает он задний борт, – приехали.

Нас в кузове пятеро. Я, Андрюха Жих по кличке Тренчик, Осипов, Рыжий и маленький еврей Витька Зеликман. Мы пригрелись в темноте брезента, и вылезать нам не хочется.

– Ну чего расселись, пидоры! – орет водила. – Я, что ль, выкидывать вас буду?

Мы подчиняемся. Я выпрыгиваю первый.

Наш грузовик стоит на средних размеров плацу. Все как обычно – трибуна, казармы по периметру, столовая, несколько чахлых деревьев. Под козырьком подъезда курят несколько дембелей, разглядывают нас. И жара.

Вокруг плаца работают солдаты в болотного цвета гимнастерках и широченных галифе. Такую форму носили наши деды во времена Второй мировой. Солдат много, совковыми лопатами они раскидывают гравий. На их лицах – покорность и отупение. Пыль поднимается стеной и оседает на босых ногах солдат. У некоторых пальцы ног расчесаны в кровь, сгусточки крови стекают по пыльным ногам и свертываются на камнях. Но никто не отвлекается от работы. Слышен только шорох гравия. Солдаты работают безропотно, словно военнопленные в концлагере.

Мы стоим посреди плаца, и на нашу новую форму и блестящие сапоги оседает пыль. Я замечаю это краем глаза и думаю, что теперь мои сапоги всегда будут серыми.

– Почему они босиком, а? – спрашивает Рыжий. – Мужики, почему они босиком?

– Блин, куда мы попали! – шепчет Зеликман. – Это армия?

У Витьки Зеликмана близорукие глаза, больше всего он похож на маленькую забитую лошадку. Мы все боимся побоев, но образованный, начитанный Зюзик переносит тумаки особенно тяжело; за полгода учебки он так и не смог приучить себя к боли, не смог привыкнуть, что он – дерьмо бессловесное, чмо, тварь поганая. А ведь здесь нас будут избивать безбожно, дедовщина в этом полку просто махровая, это видно сразу. Там, за хребтом, происходит что-то страшное, до солдат никому дела нет.

– А чего ты хотел, это же не учебка, а линейная часть, – отвечает ему Жих. Он озирается по сторонам, ему тоже явно не по себе.

К нам подходит незнакомый капитан.

– Пошли, – коротко бросает он и ведет нас вдоль плаца.

Мы молча следуем за ним, построившись в колонну по двое. Босые солдаты кидают гравий.

Капитан отводит нас в штаб, который располагается за угловой казармой на пустыре. Восемь «бабочек», специальных штабных машин, накрытых маскировочной сетью, образуют короткую улицу.

Здесь людно. Много легкораненых в свежих бинтах. Слышны разговоры про боевые надбавки, командировочные и выплаты «смертных». Один лейтенант с висящей на перевязи забинтованной рукой все пытается выяснить насчет единовременного пособия по ранению. Он хватает каждого подошедшего за рукав, почти орет, сильно заикаясь из-за контузии (из уха торчит кусочек ватки с бурой запекшейся кровью), но никак не может закончить вопрос, машет рукой и отходит в сторону. Лейтенант похож на пьяного, у него очумелый жесткий взгляд, и иногда его вдруг резко качает в сторону. Из-под бинтов видны грязные пальцы с нестрижеными ногтями. Лейтенант растирает пальцы, иногда шевелит ими и морщится от боли.

Капитан подводит нашу группу к одной из «бабочек». Нас заносят в списки части и ставят на довольствие.

– Смотри, – вдруг трогает меня за рукав Тренчик.

На пустыре, между казармами и штабом, стоят две БМП, спрятанные под брезент. Одна укрыта не полностью, из-под тента свисает порванная гусеница и видна часть катка. Каток обгорелый, черная обуглившаяся резина закрутилась на нем шкварками. Башня у бэхи оторвана.

– Видел? – говорит Тренчик. – Ты думаешь, они…

Я ничего не думаю. Меня начинает тошнить.

Темнеет. Мы сидим на табуретках около открытого окна. Капитан привел нас из штаба в казарму и приказал ждать. Больше к нам никто не подошел. Мы и ждем. Чего – сами не знаем. Наверное, отбоя – уже половина десятого вечера. Кроме нас, в казарме никого нет, ни солдат, ни офицеров. Весь день мы провели на табуретках.

– Черт, жрать как хочется, – говорит Осипов. – Интересно, нас завтра утром кормить будут?

– Не положено, – отвечает ему всезнающий Тренчик. – Довольствие нам выпишут только через сутки, то есть завтра к ужину.

Мы и сами знаем, что не положено, но жрать хочется так, что пупок уже присох к позвоночнику.

Из окна сильно пахнет травой, стрекочут цикады. Степь начинается сразу за казармой и тянется до самого хребта, еле выделяющегося теперь на фоне черного неба. Днем туда парами уходили вертушки. Сейчас со взлетки на ночную бомбежку улетают тяжелые штурмовики. Чечню бомбят круглосуточно, гул разрывов докатывается даже до нас. Иногда видны и вспышки.

Тренчик впервые видит, как взлетают самолеты в темноте. Его завораживает это зрелище. Огонек сопла разгоняется по взлетке – все быстрее, быстрее, затем рев перекрывает все звуки, и вот уже самолет поднимается в небо, делает круг над Моздоком и, дождавшись ведомого, уходит на Чечню. Я думаю о том, что это взлетает чья-то смерть, каждый из этих летчиков уже убил хоть одного человека и непременно убьет еще. Может быть, даже сейчас, сегодня ночью.

В полку начинается вечерняя прогулка. Одинокая рота, очень плохо укомплектованная, человек сорок, не больше, выходит из казармы и строем ходит по плацу. Это те самые солдаты, которые сегодня босиком кидали гравий. Они все еще без сапог, им выдали солдатские тапочки – кусок резины на двух дерматиновых ремнях, пришитых крест-накрест. Эти тапки очень неудобные и не предназначены для маршировки, можно сильно стереть ноги.

– Рота! – командует выгуливающий молодняк сержант, и рота отзывается на команду тремя строевыми шагами. Тапочки хило шлепают по плацу, четкого шага не получается. У некоторых они срываются с ноги и отлетают к бордюрам. Солдаты маршируют босиком.

– Отставить! – орет сержант. – Вы что, пидоры, строем ходить не умеете? Я вас сейчас научу! Рота!

Снова три строевых шага, и снова ничего не получается. Теперь уже почти полроты босы, солдаты стучат по асфальту пятками.

– Рота! – еще раз командует сержант, и солдаты опять со всей силы долбят пятками плац, морщась от боли.

– Гад! Они же так ноги совсем разобьют! – говорит Осипов. – Кость загниет, потом же не залечишь.

Андрюха знает, что говорит. Ноги у него гниют уже полгода, и каждая смена белья для него мука. Кальсоны присыхают к мясу, и ему приходится их отдирать. К вечеру у него в сапогах накапливается по полстакана гноя с лимфой. Но в госпиталь Андрюху не кладут, потому что такая беда у всех – в армии гниет каждый. Обычное дело. Вечная солдатская напасть – стрептодермия. И у меня, и у Зюзика, и у Тренчика ноги покрыты гнойными язвами. Но у Андрюхи на обеих ногах кожи нет от колена до самой пятки.

– А чего их так мало? – спрашивает Витька.

– Скоро будет еще меньше, – мрачно бурчит Осипов. – Этот гад сейчас полроты в госпиталь отправит.

– Запевай! – командует сержант.

В строю запевают. Красивый высокий голос взлетает над марширующей ротой, парень поет здорово, у него явный талант, и странно слышать этот совершенный голос посреди мертвого плаца, по которому марширует полурота босых избитых солдат.

– Может, тоже пойдем на прогулку? – предлагает Витька. – Вдруг нас потеряли? Вдруг сейчас командир полка на вечернюю поверку придет?

Мы сильно сомневаемся, что кто-то заинтересуется нами, вряд ли сейчас в полку вообще есть хоть один офицер, но на всякий случай решаем спуститься на плац – авось за прогулкой все же кто-то наблюдает из штаба. Несколько минут маршируем впятером. На плацу уже никого нет, все разошлись, пехотная рота тоже ушла.

– Эй, бойцы, идите-ка сюда, – зовут нас от одного из подъездов.

– Догулялись! – шипит Тренчик на Зеликмана. – Сейчас нам навешают. Надо было сидеть и не высовываться! Не пойдем никуда, сворачивай в казарму.

Мы игнорируем крики и, делая вид, что они относятся не к нам, очень быстро идем в казарму. У подъезда ржут.

Мы влетаем на второй этаж, быстро умываемся, не зажигая света, и ложимся спать. Простыней под одеялами нет, наволочки на подушках тоже отсутствуют. В матрасах столько пыли, что руки и лицо моментально становятся грязными.

Мне снятся вертушки. Они неслышно кружат высоко в небе над Москвой, над Таганкой, над моим домом, и из них весело сыплются серебристые листовки. Люди радуются, тянут руки вверх и хватают эти листовки. Моя мама стоит на балконе и тоже протягивает руки в небо. Она хочет поймать листовку с моим портретом, но меня болтает туда-сюда, как бабочку-капустницу, и относит в сторону. Я улыбаюсь. «Мама, – говорю я, – что ты делаешь? Это же не листовки, это пакеты с трупами, разве ты не видишь? Разве вы все не видите, сколько нас, мертвых. Ведь там идет война, а вы ничего об этом не знаете. Почему?» «Я знаю, – говорит мама. – Тебя уже убило». «Нет, я пока еще живой. Помнишь, я писал тебе, что я живой и меня не убьет. Я пока еще в казарме, мама, и у меня все хорошо. Здесь много людей, я не один, у нас все в порядке. Вот, посмотри». Казарма наполняется шумом, гулом, хлопают двери, какие-то люди ходят по расположению, включают свет, бренчат оружием. Я осознаю это сквозь сон, думаю, что это мне все еще снится. «Вот видишь, мама, это все мертвые. Они были в Чечне. А я еще в Моздоке, я живой…»

В следующий момент меня спихивают ногой с кровати, и я лечу на пол. На меня сверху падает Осипов.

– Встать, сука!!! – орет кто-то над нами.

– Мы вскакиваем как ошалелые и вытягиваемся по стойке смирно. Осипов тут же получает удар в челюсть, меня бьют ногой в ухо. Падая, я еще успеваю заметить, как Зюзика метелят головой о дужку кровати, потом получаю пыром в солнечное сплетение и, ничего уже не соображая, лечу на пол, пытаясь глотнуть воздуха…

Первый раз меня избили девятого мая. Тогда в казарме творился сущий беспредел.

Нас спихивали ногами с кроватей и били всю ночь. Под утро, когда разведчики устали, они заставили нас приседать. «Длинный, считай», – сказал тогда Боксер, и я считал вслух. Мы с Осиповым присели больше всех – триста восемьдесят четыре раза. Мы приседали, плотно прижавшись друг к другу, а наш смешавшийся пот стекал по ногам и капал на некрашеные доски пола, и вскоре под ногами образовалась лужа. У Андрюхи по ногам тек еще и гной с кровью – открылись язвы. Мы приседали около часа. В конце концов Боксеру это надоело, и он свалил нас двумя короткими ударами.

С тех пор меня били все, начиная от рядового и заканчивая заместителем командира полка подполковником Пилипчуком. Или попросту Чаком. Меня не бил еще только генерал. Наверное, потому, что в нашем полку генералов нет.

Сейчас ночь. Я сижу на крыльце казармы, курю и смотрю, как на взлетке разгоняются и взлетают штурмовики. Возвращаться в казарму мне никак нельзя. Сегодня к вечеру я должен принести Тимохе шестьсот тысяч рублей, а у меня их нет и достать негде. Я получаю восемнадцать тысяч, но на эти деньги могу купить разве что десять пачек папирос. В стране инфляция, и деньги все время дешевеют. Как и наши жизни.

Якунин и Рыжий знают, где достать шестьсот штук, но никому не говорят. Они скоро сбегут, каждый, кому удается достать денег, сбегает из этого полка, с этой чертовой взлетки, на которую все время садятся закопченные вертушки. Мы неразделимы с этим полем, и рано или поздно все окажемся на нем. Я уже знаю это.

В нашей роте осталось всего восемь человек. Пятеро нас и трое местных – Мутный, Пиноккио, или Пинча и Харитон.

Мы живем вместе с разведротой, и разведчики считают нас своими личными рабами и дрочат почем зря.

Я сплевываю табачную крошку на асфальт. Слюна соленая, с кровью – зубы давно разбиты и качаются. Я не могу есть твердую пищу, с трудом жую хлеб. Когда в столовой вместо хлеба выдают сухари, я ем только суп. У нас у всех так. Мы не можем жевать, не можем вдохнуть во всю грудь – грудина намята дембельскими кулаками настолько, что превратилась в один сплошной синяк, и мы дышим по чуть-чуть – частыми короткими вдохами.

– В армии тяжело только первые полгода, – считает Пиноккио, – а потом просто не больно.

Нас привезли в этот полк три недели назад. Три недели, а кажется, уже вечность.

Черт, если бы только мне удалось уговорить тогда майора положить мое дело в другую папку, все было бы по-другому! Но майор положил мое дело в ту папку, в которую положил, и вот я здесь. Может, это и к лучшему. Может быть, Кисель с Вов кой уже мертвы, а я все еще жив. Я прожил еще три недели – чертовски большой срок, мы уже знаем это.

На взлетке разгоняется очередная пара штурмовиков. Интересно, зачем летчики-то воюют? Их же никто не заставляет. Они – не я, они свободны. Я уехать отсюда никуда не могу, мне служить еще полтора года. Поэтому я сижу на крыльце и смотрю, как штурмовики готовятся к разгону. И думаю, что сказать Тимохе, чтобы он меня бил не так сильно.

Самолеты взлетают с ревом, от которого в казарме дрожат стекла, делают разворот и уходят двумя светящимися точками в ночь.

Я затягиваюсь в последний раз, тушу сигарету и поднимаюсь на второй этаж.

– Ну что, принес? – спрашивает меня Тимоха, длинный смуглый парень с большими телячьими глазами. Он сидит в каптерке, положив ноги на стол, и смотрит телевизор. Я стою перед ним, глядя в пол, и молчу. Стараюсь не раздражать его. Когда тебя спрашивают о том, чего ты не сделал, самая лучшая тактика – стоять и покорно молчать. Это называется «включить дурочку».

– Чего молчишь? Принес?

– Нет, – отвечаю я чуть слышно.

– Что? Не принес?

– Нет, – говорю я.

– Почему?

– У меня нет денег.

– Я не спрашиваю тебя, есть ли у тебя деньги, пидор! – орет Тимоха. – Мне плевать, что у тебя есть, а чего нет! Я спрашиваю, почему не принес шестьсот штук?

Он встает и бьет меня кулаком в нос, снизу вверх, сильно. В переносице чавкает, губе становится тепло и липко. Я слизываю кровь и сплевываю ее на пол. Второй удар приходится под глаз, потом в зубы. Я со стоном падаю. Не сказать, что смертельно больно, но лучше стонать как можно чаще и сильнее, тогда избиение быстрее заканчивается.

На этот раз Тимоха разгорячился не на шутку. Он бьет меня ногами и орет:

– Почему не принес деньги, пидор? Почему не принес деньги?

Он заставляет меня отжиматься, и на подъеме бьет нечищеным берцем[2] по зубам. Удар сильный, голова запрокидывается до самых лопаток, и на мгновение я теряю ориентацию, левая рука подламывается, я падаю на локоть. Из разбитых губ на пол обильно течет кровь. Я сплевываю кровь и гуталин, который сошкрябал зубами с Тимохиного берца.

– Считай! – орет он.

Я отжимаюсь и считаю вслух. Брызги крови летят на пол. По телевизору идут новости, что-то рассказывают про Чечню. Во Владикавказ с проверкой прибыл командующий армией. Он остался доволен боевой подготовкой и дисциплиной в вой сках. Завтра командующий собирается посетить наш полк, проверить дисциплину у нас. Наверное, он останется доволен боевой и дисциплинарной подготовкой и в нашем полку тоже.

Наконец Тимоха устает. Приказывает принести тряпку и стереть кровь. Я тру доски, но кровь уже успела впитаться в дерево, остается довольно-таки заметное пятно.

– Ты чего, пидор, попалить меня хочешь? – шипит Тимоха и ударяет меня ладонью в лоб. – Какого хрена ты тут все своей бл…ской кровью забрызгал, ишак? Оттирай давай! Даю тебе еще неделю сроку, понял? Через неделю я уезжаю в отпуск. Если денег к тому времени не будет, я вернусь и убью тебя. Время пошло.

Я иду в расположение и сажусь на кровать. Надо протянуть еще неделю. Из отпуска Тимоха вернется месяца через два-три, никак не раньше, раньше никто не возвращается, а три месяца – это огромный срок, это почти полжизни, и что произойдет за это время, неизвестно.

Я забираюсь под пыльное грязное одеяло. Из шестидесяти коек в пустой казарме расправлены только четыре – Зюзика, Тренчика, Осипова и Якунина. Рыжего нет.

– Бил? – шамкает Тренчик из-под одеяла. От побоев его губы стали похожи на два фиолетовых вареника.

– Бил, – говорю я и мажу под глазом зубной пастой.

Этому мы научились еще в учебке, проверенное средство от синяков. Если завтра глаз распухнет, Тимоха изобьет меня еще сильнее: скажет, что я стукач и таким образом хочу сдать его. Хотя в нашем полку нет ни одного молодого, кто ходил бы с чистым лицом.

Разбитые губы ноют даже во сне.

Я мою пол, я – дневальный. В каптерке еще с вечера пьют офицеры. Командир разведроты, лейтенант Елин, уже сильно пьян, его грузное лицо оплыло на плечи, осоловелые глаза ничего не выражают, только в зрачках горит ненависть.

Автомат стоит у него на коленях, Елин методично стреляет в потолок. У него такая привычка: когда он напивается, то садится в кресло и стреляет в потолок. Наверное, это после контузии; говорят, раньше Елин был веселым, улыбчивым мужиком. Потом под Самашками у него погибло полроты. Потом он сам подорвался на бэтээре. А потом и еще раз, кажется. Теперь Елин – самый бешеный офицер в полку. Он совсем не разговаривает, команды отдает только кулаками. Ему на все плевать: на солдатские жизни, на чеченские жизни, на свою жизнь. Пленных не берет, режет их сам, точно так же, как они режут наших солдат: прижимает ногой голову к земле – и ножом по горлу. Он хочет только одного – чтобы всегда была война и чтобы на этой войне было кого убивать. Весь потолок в каптерке в пробоинах, как дуршлаг, штукатурка дождем осыпается Елину на волосы, но ему на это плевать. Он методично стреляет вверх.

Рядом с ним сидит маленький армянин-танкист. Это командир танкового батальона майор Арзуманян, я видел его несколько раз. Он тоже слегка контужен. Водка его не берет, он на повышенных тонах рассказывает Елину про бой в Бамуте:

– Почему нам не дали додавить это оборзевшее село? А? Кто нас подставил? А? Мы их загнали уже в горы, один рывок оставался, один бросок – и вдруг отход! Почему? Почему? Нам до школы оставалось двести метров, заняли бы школу – и все, село наше! Кто купил эту войну, кто за нее платит? У меня тридцать двухсотых, понимаешь, тридцать! Три машины сгорели! Я сейчас за людьми еду, наберу новых молокососов, и опять их в бойню. Они же ни хрена не умеют, только подыхают пачками. Кто за это отвечать должен, а? Елин?

Елин мычит и стреляет в потолок.

Наливают по новой. Водка прохладно булькает в стаканы. Я чувствую ее запах, запах невероятной сивухи. Эту водку делают здесь же, в Моздоке, на Кирзаче – кирпичном заводе, и стоит она копейки. Каждый солдат знает несколько домов в поселке, где можно по дешевке купить ворованную с завода водку. За этой бутылкой бегал я.

Я мою пол перед открытой дверью каптерки и стараюсь не шуметь, чтобы меня не заметили. В армии самое главное – быть незаметным, тогда меньше бьют и меньше напрягают. А еще лучше вообще уйти, как Рыжий, – он уже несколько дней не появляется в казарме. Живет где-то в степи, как собака. В полк приходит только за жратвой. Пару раз я видел его ночью около столовой.

Меня все же замечают.

– Эй, боец, – зовет меня Арзуманян. – Поди-ка сюда.

Я подхожу.

– Чё вы, суки, дохнете, а? Чему вас в учебках учат, если вы только погибать умеете? Вот тебя чему учили? Тебя стрелять учили или нет? – спрашивает он меня.

Я молчу.

– Чё молчишь, баран!

– Да, – говорю я.

– Да… И сколько раз ты стрелял?

– Два.

– Два раза. Суки… Пойдешь ко мне в танкисты? Пошли, завтра полетишь со мной в Шали. Там из тебя сделают запеканку. И из меня тоже. А? Полетишь? Елин, отдай мне его.

Я стою перед ними, вспотевший, с закатанными мокрыми рукавами и тряпкой в руках, шмыгаю носом и молчу. Мне не хочется лететь с контуженым майором в Шали и становиться там запеканкой. Мне хочется остаться здесь, получать звездюли и быть живым.

Я боюсь, что Елин и вправду отдаст меня. И хотя я не его солдат, разбираться они не будут. Махнет рукой – и все, привет семье.

Елин тяжело смотрит на меня исподлобья. Он уже плохо соображает. Сейчас будет бить.

Танкист вдруг как-то сразу сникает. Пружина в нем расслаб ляется, он размякает в кресле.

– Иди на хрен отсюда, – машет он рукой. – Все равно в танк не влезешь, слишком длинный.

Я ухожу и, пока Елин не остановил меня, выбираюсь из казармы.

Сажусь на крыльце, закуриваю и смотрю на взлетку. Прокрасться бы к ним в кабину и улететь отсюда на хрен. Или еще лучше – перевестись в часть к летунам. Вот у кого лафа! В их казарме одни офицеры и два десятка солдат. Летчики их не бьют, все время подкармливают, а там работы – лишь заправлять койки да мыть полы.

Впрочем, мне грех жаловаться, сегодня и у меня везучая ночь. Не избили и не забрали под Шали.

Рыжему и Якунину все же удалось найти деньги. Они сняли с подбитой бэхи ТНВД – топливный насос высокого давления – и продали его Греку. Грек – строитель, живет в бытовке и штукатурит казармы. Кроме того, он – связующее звено между солдатами и внешним рынком, на этой войне он делает свой маленький бизнес. На этой войне все делают свой бизнес.

Грек скупает все подряд – за исключением оружия – и пере правляет на волю. ТНВД – очень ходовой товар, такие насосы стоят не только на военной технике, но и на обычных дизельных грузовиках. В полку его можно купить за полцены.

Рыжий сдал ТНВД Греку ровно за шестьсот тысяч. Эти деньги он не отдаст Тимохе. После обеда они собираются бежать и подговаривают уйти с ними и Тренчика. Тот сразу соглашается.

Мы стоим в очереди перед столовой и ждем, когда нас запустят. Тренчик рядом со мной, он ничего не рассказывает, но я знаю, что после обеда Якунин с Рыжим ждут его на взлетке. Они ушли из полка еще утром и не появлялись даже на завтрак.

– Тренчик, не бросай меня здесь, – прошу я. – Не оставляй меня одного, меня же тут забьют совсем. Слышишь? Мы же остались с тобой вдвоем. Кисель уехал, Вовка уехал, хоть ты меня не бросай, а? Возьмите меня с собой, я побегу с вами, я найду деньги. Не бросайте меня здесь одного, мы должны быть вместе, мы должны стоять друг за друга, иначе нас совсем забьют. Зачем вы убегаете, давайте соберемся и отметелим разведку, ну давай, а?

Я хватаю его за рукав и несу всякую чушь. Я ужасно боюсь остаться здесь один. Сейчас бьют всех нас пятерых, и вместе легче сносить издевательства.

– Самолет сегодня вечером, – говорит Тренчик, вырывая руку. – Ты не успеешь достать деньги.

Тренчик кажется мне невероятным везунчиком. Якунин и Рыжий берут его просто так, он ничего не сделал, ничего не нашарил. Мы все стремимся выбраться из этого полка, а ему это удалось безо всяких усилий. Я не представляю, как я буду теперь один. Витька не в счет, Андрюха – да, он остается, но двое – это слишком мало, к тому же в этом строю его нет, и я чувствую невероятное одиночество.

Якунин и Рыжий сваливают вдвоем. Тренчика они не берут, на троих денег не хватает. Мы остаемся.

Теперь Тимоха трясет деньги с меня и Зюзика. Мы сидим на крыльце, я курю, Зюзик отковыривает веточкой свежевыложенный кафель.

На плацу начинается послеобеденный развод, бьет барабан, дежурный по полку опрашивает заступающих в наряд солдат на предмет знания обязанностей дневального.

Нам нужно продержаться еще два дня. Послезавтра Тимоха уезжает в отпуск. Два дня – это чертовски много, если мерить время разбитыми рожами.

– Ну, что будем делать? – спрашивает меня Зюзик.

– Не знаю, – отвечаю я. – Надо что-нибудь продать.

– Что?

Продавать нам совершенно нечего, у нас нет ни техники, ни оружия. Украсть мы тоже ничего не можем, мы просто не знаем, где можно что-нибудь украсть.

– Не знаю. Зюзик, давай продадим патроны.

– А где мы их возьмем? – спрашивает он. – Наряд у нас только завтра, а Смешной оружейку не откроет.

Оружейка заперта на простой амбарный замок, и ключи хранятся у дежурного по роте. Сегодня это Смешной (мы заступаем в наряд по очереди с разведкой). Он может брать оружие по своему усмотрению – сколько угодно. Боеприпасы никем не контролируются. Патроны просто свалены кучей в углу, и никто никогда их не считал. Завтра, когда я заступлю в наряд, мы сможем продать их сколько угодно, но вся беда в том, что деньги надо достать к завтрашнему утру.

– Слушай, – говорю я. – Может, у Сани в бэтээре есть?

Вчера Косолапый Саня заставил меня мыть его бэтээр, и под башней я видел спортивную сумку, битком набитую лентами. Саня оставил ее лично для себя. Рискованно, конечно, Саня убьет, если узнает, но другого выхода нет.

Мы ждем обеда. Когда разведка проходит в столовую, я залезаю в бэтээр. Сумка стоит под башней, как я ее и оставил. Он сразу догадается, кто взял патроны.

Я открываю сумку. Черт! В ней, оказывается, совсем не пулеметные ленты, а снаряды для скорострельной пушки БМП. Они намного больше и особым спросом не пользуются, их некому продавать, бэх у «чехов» не так уж и много. Все же я беру два снаряда на пробу – один разрывной и один зажи гательный.

Вечером мы идем в Моздок. Наш полк не огорожен забором, и в город можно свалить просто так, прямо из казармы. Солдаты шатаются по степи как попало, словно бродячие собаки, их никто не считает и не сторожит. Ты можешь не появляться в казарме неделями, и тебя никто не хватится. Тебя могут убить, продать в рабство, похитить, и об этом никто не узнает. В этом полку мы вроде как бы сами по себе – начальству недосуг заниматься такой ерундой, как солдаты.

Мы ходим по вечерним улицам и всем подряд предлагаем патроны. Наше предложение никого не удивляет, оружие тут продают все. Жители отрицательно качают головами, двое интересуются, что за патроны, но, узнав, что от БМП, отказываются. Один пацан лет двенадцати спрашивает нас, можем ли мы достать «мухи», он согласен купить их у нас по миллиону за штуку. Мы договариваемся встретиться с ним послезавтра.

Патроны продать нам так и не удается. Мы стоим на автобусной остановке, город постепенно засыпает, улицы пустеют. Ночью тут никто не ходит, слишком опасно. Разрывной снаряд оттягивает мне карман, я достаю его и швыряю в кусты за остановку. Зюзик выкидывает туда же и свой зажигательный.

– Ну, что будем делать? – спрашиваю я его.

– Не знаю.

Возвращаться в казарму без денег мы не собираемся. Мы готовы простоять на этой остановке хоть двое суток, пока Тимоха не уедет, только бы не возвращаться. Все равно он сегодня не даст нам спать и снова погонит за деньгами. Чем ближе к отпуску, тем злее он становится и ревностнее следит за нашими поисками.

На вокзале трогается поезд. Это пассажирский, он отправляется не в Чечню, а в сторону дома, на север.

Мы куда-то бредем просто так, без определенных планов. В одном из дворов стоит одинокая машина. В ней установлена магнитола.

У меня моментально созревает план.

– Слышь, Зюзик, давай на фишку[3]!

– А ты что будешь делать?

– Ничего. Давай на фишку.

Зюзик отбегает к углу дома. Я поднимаю с земли камень и кидаю его в боковое стекло. Оно мгновенно покрывается трещинками, словно паутиной, и с треском проваливается внутрь. Я быстро просовываю руку, открываю дверь и залезаю в машину. Я понятия не имею, как воруют магнитолы, я вообще ни разу в жизни ничего еще не воровал, но действую быстро и уверенно, словно всю жизнь промышлял грабежом.

– Динамики, динамики возьми! – шепотом кричит мне Зюзик от угла.

Я с мясом вырываю и динамики. Хватаем ворованное и бежим через дорогу во дворы.

– Это же кража! – сообщает Зюзик, пока мы пытаемся отдышаться в каком-то подъезде, куда забежали, чтобы рассовать по карманам награбленное. – Если нас поймают, то посадят.

– Ага, – говорю я. – И в угол поставят.

Я прячу магнитолу за пазуху, он берет динамики, и мы идем дальше. В эту ночь мы грабим еще три машины. По моим подсчетам, должно хватить.

Сегодня Тимоха не скинул меня ногой с кровати, как обычно, а потряс за плечо.

– Давай иди, открывай оружейку.

– Тимоха, у меня нет денег, – сказал я спросонья. В эту ночь я спал часа полтора, не больше. – Я достану завтра, я принесу, честно.

– Да, да, завтра принесешь. Иди, открывай.

Я – дежурный по роте, и ключи от оружейки у меня.

– Что, оружие выдать? Вы в Чечню? – наконец доходит до меня.

– Да, в Чечню, открывай.

Вообще-то, оружейная комната должна открываться в присутствии офицера и исключительно с разрешения дежурного по полку. Если нужно получить или сдать оружие, дневальный звонит в штаб и говорит: «Разрешите открыть оружейную комнату для того-то и того-то». «Разрешаю», – отвечает дежурный и отключает сигнализацию на своем пульте. Затем присылает офицера, и дежурный вместе с ним входит в комнату с оружием. Так должно быть, но… у нас сигнализации нет, оружейка запирается на простой амбарный замок, и ключи всегда находятся у дневального. Никакой проверяющий никогда к нам не приходит.

Оружейка – небольшая комната посреди казармы, заставленная ящиками с оружием и боеприпасами. Каждый раз, принимая друг у друга наряд, мы формально пересчитываем стволы и расписываемся за их получение. Сейчас я отвечаю за целый арсенал. В ящиках лежат сорок восемь автоматов, штук тридцать «мух»[4], двенадцать СВД[5], четыре РПГ-7[6], гранаты, штык-ножи, подсумки, туго набитые пулеметные ленты, глушители и прочее военное барахло. Пачки с патронами большой кучей насыпаны в углу, их никто не считал, но каждый раз мы расписываемся за двенадцать тысяч шестьсот двадцать семь штук. Вчера вечером я тоже расписался в том, что принял у Смешного все это оружие на сохранность, но это не имеет никакого значения, любой дед может забрать у меня ключи и взять из оружейки все, что вздумается.

Тимоха, Косолапый Саня и еще несколько человек входят вместе со мной в оружейку. Я сажусь за стол и открываю журнал выдачи оружия. Я готов записывать номера стволов, какие они берут с собой на выезд.

Но получать оружие никто не собирается. Разведчики суетятся, они поочередно раскрывают все ящики, выкладывают на пол две «мухи», несколько лент для ПКМ[7], гранаты и цинки[8] с патронами 5,45 мм. Все это они заталкивают в спортивную сумку, двое берут ее за ручки и бегом несут из казармы. В оружейке остаемся только я и Тимоха.

– Ты ничего не видел, – говорит он. – Понял?

– Да, – говорю я. На самом деле я ничего еще не понял и протягиваю ему журнал. – На, распишись, номера «мух» я после впишу.

Тимоха коротко бьет меня в челюсть, потом ногой в живот. Я сгибаюсь пополам.

– Придурок, – говорит Тимоха, – ты ничего не видел! Эти «мухи» спишешь на боевые. Знаешь как?

– Знаю, – мычу я в Тимохины берцы. Он ударил меня очень сильно, и я не могу разогнуться.

Они уходят. Отдышавшись, я переползаю за стол и открываю книгу выдачи оружия. Ищу пустые строчки за прошедшие дни. Нахожу одну и вписываю туда две украденные «мухи». Получается, что десятого февраля эти две «мухи» уехали в Чечню, вот и подпись Елина, он принял их. Куда они делись потом, никто допытываться не будет – может, выстрелили. Все равно завтра оружейку у меня будет принимать Смешной, а послезавтра, соответственно, – я у него.

На патроны и гранаты не обращаю внимания, закрываю книгу и выхожу из оружейки.

С патронами не сложилось. Когда Смешной с Харитоном потащили сумку в Моздок, они уперлись прямо в огромный живот Чака. Тот зажал их в углу «бабочки» – специальной штабной машины – и отметелил так, что те забыли, как их мамки звали.

Сильнее всего он бил Смешного, бил и орал:

– Ну ладно, это чмо – связист, но ты-то – разведчик! Почему ты мне попался, а? Ты что, охренел? А если бы здесь сейчас была комиссия из округа, ты бы и на командующего наткнулся? А если «чехи»? Как ты в разведрейд пойдешь? Как воевать будешь, полупидор?

Нас, связистов, даже начальство не держит за людей: рота связи четыреста двадцать девятого мотострелкового полка – самое задроченное подразделение во всем Северо-Кавказском военном округе. На нас можно возить воду, избивать сапогами, заставлять рожать деньги, ломать челюсти, пробивать нам головы табуретками – да мало ли чего веселого можно придумать! – мы только мычим и делаем, что приказано.

На гражданке, когда мне рассказывали про дедовщину, я думал, что так жить не смогу. Просто не выдержу. Ха! Да куда я на хрен денусь! Либо вешайся, либо в рыло получай – вот и весь выбор. Я теперь еще и не так могу…

И вот Харитон и Смешной сидят в штабе и пишут объяснительные.

Писанина эта никому не нужна, никто не собирается давать делу ход. Начнутся проверки, понаедет ФСБ, будет выяснять, как сумка с патронами оказалась у двух мудаков-солдат, непременно кого-нибудь понизят в должности, а то и посадят. Кому это надо? А так их просто изобьют, в казарме им еще добавят Тимоха с Боксером, на этом дело и закончится.

Разбитая морда куда лучше, чем двенадцать лет строгого режима.

Я прохожу мимо светящихся окон «бабочки». У Смешного лицо сильно помято, кровь сочится из губ и капает на объяснительную, он ее стирает рукавом. В углу стоит Чак. Я успеваю заметить все это мельком, прохожу мимо и иду в шишигу[9]. Сегодня я буду спать здесь.

Следующим вечером разведке все же удается продать «мухи» и еще одну сумку. Поздно ночью они возвращаются из Моздока с пакетом жратвы и выпивки. Кроме того, разведчики принесли большой кулек героина. В каптерке начинается веселье.

Меня вызывают туда и как соучастнику наливают сто граммов водки.

– Молодец! – говорит Тимоха. – Все грамотно сделал. Пей.

Тимоха уже ширнулся, его глаза постепенно стекленеют, он уже плохо видит меня. В каптерке горит свеча, на столе валяется закопченная ложка, Боксер сидит с перетянутой рукой и жгутом в зубах, Саня берет «контроль».

Я выпиваю. Противная водка местного разлива, купленная в кочегарке, ко всему прочему еще и теплая. Мне протягивают бутерброд со шпротиной. После этого на меня перестают обращать внимание, и, потоптавшись немного, я ухожу.

Тренчик, Зюзик и Осипов уже лежат в располаге, накрывшись одеялами. Мутный и Пинча где-то шарятся. Харитон – дневальный.

– Ну, чего там? – спрашивает Тренчик.

– Бухают, – отвечаю я. – Даже мне налили.

– Блин! – говорит близорукий Зюзик и щурит глаза. – Опять сегодня бить будут.

– Может, уйдем, а? – предлагает Тренчик. – Давайте уйдем?

Уйти, конечно, лучше всего, но для этого придется выйти в коридор, а там – разведка.

Мы дремлем до полуночи, прислушиваясь к разговорам в каптерке и просыпаясь каждый раз, когда там начинаются крики. Потом пьяная обдолбанная разведка вываливает в коридор.

– Связисты! – орет Боксер. У него совершенно стеклянные глаза и нетвердая походка. – Связисты! – орет он, заходя в расположение. – Подъем!

Он скидывает с кровати Зюзика и начинает его бить. Потом поднимает Осипова. Избиение продолжается.

Мы с Тренчиком лежим в темноте, накрывшись одеялами с головой, и смотрим на полоску света из коридора.

Прямо под окном стреляют, два трассера взлетают в небо, слышен громкий мат. На кроватях валяются оружие, гранаты, через спинки перекинуты набитые магазинами разгрузки – такие специальные безрукавки со множеством карманов под магазины. Мы стараемся не шевелиться.

Боксер бьет Андрюху табуреткой по голове. Тот хрипит и падает на пол. Изо рта у него идет пена.

– Чего ты стонешь, как будто тебя снарядом разорвало? – кричит Боксер. – Ты вообще слышал, как снаряды взрываются? Встать! – орет Боксер и бьет Андрюху берцем в живот. Тот не реагирует. Мне кажется, Боксер сейчас забьет его насмерть.

Он может. Они все могут. Они уже познали убийство, они морально сильнее нас. Наши жизни не представляют для них никакой ценности, они уже видели таких, как мы, валяющихся мертвыми в грязи с задранными на синюшных ногах штанинами и раскрытыми ртами, и уверены, что с нами будет то же самое. Какая разница, где мы умрем, здесь или там?

Меня перетягивают ремнем между лопаток, и от неожиданности я лечу на пол. Сверху на меня валится Тренчик.

– Встать! – орут над нами.

Я вскакиваю и тут же получаю тяжеленным кирзачом в живот. Внутри булькает, но боли я не чувствую – удар был мощный, но медленный, тупой, меня просто поддели на сапог, как котенка, и откинули на несколько метров.

– Отнесите его в санчасть, – говорит Боксер, показывая на Осипова.

В полку никого нет, плац пустой, казармы не светятся. Санчасть закрыта. Андрюха приходит в себя; похоже, у него сотрясение мозга.

– Да, блин, – наконец говорит Тренчик, – в учебке-то, оказывается, был рай.

В казарму мы возвращаемся только под утро.

Развод. Мы стоим в каре вокруг командира полка. Он рассказывает нам про дедовщину. Около полкана, опустив глаза, стоит молодой дух с огромными синяками под глазами. Дух ощущает себя стукачом: нас здесь умудряются бить так, что мы же чувствуем себя виноватыми. И еще дух боится ночи, он знает – сегодня ему не жить.

– Ведь вы же солдаты, – говорит полкан, – вы все – солдаты, зачем вы избиваете друг друга! Ведь вам же всем памятник поставить надо за то, что вы делаете там! Каждый из вас – герой, и я преклоняюсь перед вами. Но удивительное дело: каждый герой там – последняя мразь и алкоголик здесь! Предупреждаю: перестаньте избивать молодых! Мне не хочется сажать вас, не хочется начинать уголовные дела, но, видит Бог, это избиение – последнее! Следующего я посажу. Клянусь честью офицера – посажу и не посмотрю ни на какие ордена, пойдете у меня по полной, на десять лет!

За нашей спиной раздаются звон разбитого стекла и треск ломающегося дерева. Мы оборачиваемся. Из окна первого этажа вылетает дух. Он с кряканьем падает на землю, а на него сыплются осколки стекла и щепки. Дух закрывается от них руками. Несколько секунд он лежит неподвижно, потом вскакивает и пускается наутек. Из окна высовывается пьяная рожа и кричит ему вслед:

– Убью, сука!

Полкан молча наблюдает эту сцену, машет рукой и распускает полк.

Сегодня в роте впервые появляется начальство. Оказывается, у нас есть начальство, просто оно было в Чечне, и мы ничего о нем не знали. Командир роты, майор Минаев, и старшина, прапорщик Савченко, пригнали оттуда сгоревший бэтээр.

Теперь у нас под окном стоят две подбитые бэхи, две продырявленные шишиги и один сгоревший бэтээр. Кто погиб в этих машинах, мы не знаем.

Минаев со старшиной полдня бухают в каптерке. Потом зовут нас.

На столе ополовиненная бутылка водки, хлеб, консервы, лук. Майор валяется на куче бушлатов в углу. На него невозмутимо смотрит восседающий на подоконнике прапорщик Савченко.

– Вот видите, – говорит он, постукивая себя по ноге металлическим прутом, и кивает на пьяного майора. – Никогда не пейте с майором Минаевым. Со мной можете выпить, с прапорщиком Рыбаковым можете, если, конечно, он вас позовет, или с лейтенантом Бондарем, но с ротным никогда не пейте.

Прапор – кадровый военный, сразу видно. Ему лет тридцать пять, он невысокого роста, у него слегка вытянутое костистое волевое лицо. Камуфляж на нем сидит идеально. Самое примечательное в его обмундировании – кепка. Невероятно высокая, с огроменным козырьком, она является его гордостью.

Савченко слезает с подоконника и плюхается в майорское кресло, закинув ноги на стол.

– Значит, так, – говорит он, глядя на нас из-под длинного козырька своей неформатной американской кепки. – Во-первых, поздравляю вас с тем, что вы попали в четыреста двадцать девятый, орденов Богдана Хмельницкого, Кутузова и еще какого-то Сутулого, мотострелковый полк имени Кубанского казачества, сука. Или, попросту говоря, «Моздок-7». Я – старшина роты связи, старший прапорщик Савченко, и служить вы теперь будете под моим непосредственным началом, сука. Ну и под началом майора Минаева, конечно. – Он кивает на кучу тряпья. – У нас в роте есть еще человек пятнадцать, десятеро из них выполняют правительственное задание по восстановлению конституционного порядка на территории Чеченской Республики Ичкерия, сука. Мы с майором только что оттуда. Даст Бог, и вы туда доберетесь. Еще пятеро бойцов славной роты связи где-то здесь шарятся, но я их давно уже не видел, может, сбежали уже, сука. Полк этот, прямо скажем, не самый передовой, сука, а уж рота вам досталась – не приведи Господь, сука. Вот, видите, с чем майор тут ночует! – Он треснул металлическим прутом по столу, чуть не разбив при этом бутылку. – Так что, если будут возникать проблемы с нашими соседями по казарме – ротой разведки, сразу говорите мне, я тут всех отхреначу. Ну, вы, наверное, уже сами все поняли. По твоей роже вижу, что поняли! – Он показывает на фио летовые щеки Осипова. – Самим тоже не бздеть, сдачи давать, понятно?

– Так точно, – вяло отвечаем мы.

– Ну и хорошо, что понятно. У кого красивый почерк?

У меня почерк хороший, и я делаю шаг вперед.

– Как тебя зовут?

– Бабченко.

– Зовут тебя как?

– Бабченко, – говорю я громче. Контузило его, что ли?

– У тебя имя есть?

Имя? Нас никто никогда не называл по имени. Здесь все друг друга называют только по фамилии или по кличке. Так удобнее. В русском языке слишком мало имен, чтобы хватило на такое количество солдат.

– Аркадий, – отвечаю я.

– Райкин? – спрашивает старшина.

Эта шутка меня порядком достала, но я все равно улыбаюсь.

– Никак нет, Аркадий Аркадьевич.

– Ух, ты! Так ты у нас еще и Аркадьевич? Да, с таким именем тебе и кликуха не нужна. Тяжело тебе придется здесь, Аркадий Аркадьевич из Москвы. Садись, будем писать рапорт. Остальные все свободны.

Я сажусь за стол, старшина начинает диктовать:

– Седьмого июня в результате нападения противника на наблюдательный пункт полка прямым попаданием выстрела из гранатомета был уничтожен бэтээр-60ПБ. Экипаж бронетранспортера не пострадал. Ответным огнем из танка и пулемета противник был рассеян. В результате пожара были уничтожены…

Старшина достает из кармана список, набирает воздуху и поет скороговоркой:

– Валенки – тридцать две пары, одеяла шерстяные – семь штук, белье нательное зимнее – восемнадцать комплектов, бушлаты – двадцать две штуки, радиостанции Р-141 – две штуки, аккумуляторы запасные…

Всего получается двадцать семь наименований. Все, что было пропито, украдено или просто потеряно в роте за всю войну, мы вписываем в этот бэтээр. Каждая сгоревшая машина, оказывается, была набита всяким барахлом под завязку, каждый погибший солдат носил на себе три пары сапог и восемь комплектов обмундирования. На смертях можно наживаться еще и таким простым способом.

На самом деле этот бэтээр никто не подбивал – сожгли по пьяни. Студент, дембель нашей роты, выпил водки и заснул с сигаретой в руках. Еле выбрался из огня. Чтобы отмазаться, старшина со Студентом оттащили бэтээр в «зеленку» и расстреляли его из гранатометов, но эта история все равно дошла до высокого начальства, и теперь Студент должен государству денег. Много денег. После всех списаний и амортизаций, которые удалось произвести, сумма составляет около четырехсот миллионов. С учетом солдатской зарплаты в восемнадцать с половиной тысяч его дембель откладывается на неопределенное время. Студент переслужил уже три месяца, но не навоевал еще даже на колесо.

– Так, что еще? – спрашивает меня старшина, когда мы заканчиваем с его списком.

– Не могу знать, товарищ прапорщик.

– Как не знаешь? Вы что, ничего не сперли за это время? Да, Аркадий Аркадьевич, хреновые из вас солдаты. С шишиги что-нибудь сняли?

– Никак нет.

– Да? Ну пошли, посмотрим.

Мы идем смотреть. Оказывается, на нашей шишиге уже нет генератора, карбюратора, аккумулятора, помпы и чего-то еще. Грубо говоря, из начинки остались только двигатель, руль и четыре колеса. Мы возвращаемся, я вписываю пропажу в рапорт. Старшина выпивает, достает пальцами шпротину, пододвигает банку в мою сторону:

– Хочешь?

Я не отказываюсь. Это плата за мою работу. Я ем шпроты и кошусь на водку, но старшина, похоже, поить меня не собирается.

– Готово, товарищ прапорщик, – наконец говорю я.

Старшина еще раз перечитывает рапорт.

– Хорошо, – одобряет он. – Только знаешь что, про танк вычеркни. Как-то слишком литературно получается.

Минаев в роте почти не появляется. Иногда он по несколько дней валяется пьяный в каптерке и мочится под себя, потом надолго пропадает. Нами командует старшина. Он хороший мужик и отличный командир. Иногда старшина остается ночевать в казарме, и тогда нас не бьют. С его появлением наша рота начинает жить более-менее полноценной жизнью.

Первым делом старшина явился на доклад к командиру полка. Полкан сильно удивился, узнав, что у него, оказывается, есть рота связи. И сразу же назначил нам наряд.

– Блин, – плачется по этому поводу Тренчик, – надо было уходить, пока про нас не знали. Теперь еще и нарядами задрочат.

Тут он прав. В день приезда нас поставили на довольствие, а потом попросту забыли. На разводы мы не выходили, и из жизни полка наша рота выпала. Никому не было дела до восьмерых солдат, которых избивают на втором этаже красной кирпичной казармы в городе Моздок-7. Мы запросто могли сбежать, и нас никто бы не хватился. Нас могли убить в этом полку, утащить ночью в Чечню или полностью вырезать в казарме – такое уже случалось, и никто не начал бы нас искать, не поинтересовался бы, где рота связи, не сообщил бы родным.

Я теперь почти все время дневальный. Разведка не хочет менять нас в наряде, и мы уже вторую неделю меняем сами себя, заступаем через день.

Вот и сейчас я стою около тумбочки и наблюдаю, как Витька моет пол. Когда он дойдет до колонны с выщерблиной, это будет как раз середина коридора, и мы с ним поменяемся местами – он встанет возле тумбочки, а я буду мыть пол.

В расположении пьет разведка. Раньше, если я дневалил и нельзя было свалить из казармы, я старался уйти от пьяных разведчиков в сортир. Садился на узкий неудобный подоконник и часами глядел на взлетку. Время от времени меня вызывали в расположение, били, я возвращался в туалет и снова садился на подоконник. Я мог просидеть так всю ночь. Когда слышал в коридоре шаги, запирался в кабинке – думал, что меня не найдут. Бывало, что и правда не находили. А если находили, то били прямо там, на очке. Один раз я решил не открывать дверь, тогда Боксер принес автомат, зарядил его холостым патроном, загнал в ствол шомпол и выстрелил сквозь дверцу кабинки над моей головой. Шомпол вошел в стену почти наполовину, и после того, как меня избили, мне пришлось его вытаскивать.

Но теперь я больше не прячусь в туалете. Я уже давно привык к звездюлям и знаю: если захотят избить, все равно изобьют, где бы я ни находился, в сортире или на соседней койке.

– Дневальный! – кричат из расположения.

Я срываюсь с места и бегу на крик.

Утром в казарму приходит Чак. Он сегодня дежурный по полку. Повезло, блин…

Когда я выхожу из оружейки, Чак держит за грудки Зеликмана и методично, словно маятник, бьет его спиной о стену. Зюзик преданно смотрит Чаку прямо в глаза, голова болтается, как у болванчика, кепка соскочила на пол.

– Чё у тебя за бардак такой в расположении, дежурный? – спрашивает он меня. – Почему дневальный спит на тумбочке, а? Не слышу!

Витька постоянно засыпает, склонившись на тумбочку; у нас – Тренчика, Андрюхи и меня – выработалось какое-то шестое чувство: мы успеваем продрать глаза, едва начальство ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы, и бодро орем ему в лицо, что «в отсутствие его не случилось ничего». У Витьки же такого инстинкта нет, и он просыпается только от удара.

Чак будит его, саданув под ребра, и, пока ошалелый Витька соображает, что к чему, ударяет ногой в пах. И так каждый день, раз за разом.

– Чего ж он все по яйцам да по яйцам, сука! – плачет потом Зюзик. От боли его лицо краснеет, он не может дышать и глотает воздух, как рыба. – Вот возьму и повешусь и напишу записку, что это он виноват! Гад! Когда ж это кончится-то, а?

Нам всем не хватает сна, мы спим урывками – в шишиге, ночью в наряде или в каморке под лестницей, если нам удается забраться туда незаметно и разведка нас не находит. Витьке хуже всех: он вообще не создан для армии, такой маленький, хилый, беззащитный. Недосып действует на него губительно – теперь он засыпает, стоя около тумбочки, и Чак все время бьет его в пах. Это стало уже своеобразным ритуалом.

– Пойдем со мной, дежурный, – говорит Чак и идет в туа лет.

За туалет я спокоен, там все чисто, мы с Витькой всю ночь очки пидарасили, так что мне ничего не грозит. И вправду, Чак остается доволен осмотром сортира. «Ну, сейчас он уйдет», – думаю я, но Чак неожиданно заворачивает в бытовку. Там на гладильной доске стоит маленький магнитофон-мыльница и лежит оставленная кем-то из разведки игрушка типа «Тетрис», они очень популярны у нас в полку.

– Что это такое, а? – орет Чак. Его и без того вылупленные глаза становятся совсем бешеными. – Я тебя спрашиваю, дежурный! – Огромной своей ручищей Чак смахивает магнитофон на пол. «Тетрис» он разбивает о мою голову.

Он бушует еще минут двадцать, но в конце концов уходит. Я собираю остатки игрушки. Блин, теперь разведка заставит меня рожать «Тетрис»! Никого не волнует, что Чак дубасил меня ею, как поленом, разбилась-то она об мою башку, значит, и проб лемы мои.

Когда разведка возвращается в казарму после обеда, я говорю им, что приходил Чак.

– Сломал чего-нибудь? – спрашивает меня Тимоха.

– Да, Тимох, он сломал магнитофон и игру… – начинаю бормотать я. – Я не знал, что они там лежат, их кто-то оставил ночью, я не видел кто, я…

– Пидарас! – перебивает меня Тимоха. – Вот пидарас. Жалко, Саня его вчера не завалил!

Тимоха принимает известие на удивление спокойно. Слава Богу, пронесло: где бы я достал здесь «Тетрис»?

В туалете около окна плачет Зюзик. Он стоит, упершись головой в стену, руки зажаты между колен, лицо красное.

– Сука, – сдавленно стонет он, – чё ж он все по яйцам… Сука, сука, сука…

Собственно говоря, дедовщины в нашем полку нет. Дедовщина – это набор правил, своеобразный свод законов, нарушение которого карается телесными наказаниями.

Ну вот, например, походка. Походка зависит от срока службы. Только что призвавшиеся, духи, ходить вообще не должны, они должны «летать» или «шуршать, как электровеники». Черепа или слоны имеют право на более спокойную походку, но все равно их поступь должна выражать смирение. И лишь задембелевшие «ферзи» могут ходить особой шаркающей походкой, какая разрешена только старикам, – неторопливо, цепляя каблуками пол. Если бы в учебке я вздумал так пройтись, то немедленно получил бы хороших тумаков. «Придембелел, что ли, Длинный?» – спросили бы меня и отмудохали по первое число. Засунул бы руки в карманы – тоже получил бы в башню, это привилегия старых. «Дух» вообще должен забыть про карманы. Иначе ему туда насыплют песку и зашьют. Песок натирает пах, и за два дня там образуются гноящиеся язвы.

Получить можно за что угодно. Если «борзый» дух не проявит почтения при разговоре с дедушкой, его изобьют. Если он слишком громко будет разговаривать или пройдет по казарме, гремя каблуками, его изобьют. Если он ляжет на койку днем, его изобьют. Если ему из дома пришлют хорошие резиновые тапочки и он решит пойти в них умыться, его изобьют и отберут тапки. А если же дух вздумает загнуть сапоги, или ходить с расстегнутой верхней пуговицей, или его кепка будет сдвинута на затылок или на ухо, а ремень затянут не слишком сильно, его изобьют так, что он забудет свое имя. Он – душара, чмо болотное, и летать ему положено, пока старые не уволятся.

Но при этом старые ревностно охраняют права своих духов. У каждого уважающего себя деда есть свой личный дух – персональный раб, и бить и наказывать его имеет право только этот дед. Если духа будет напрягать кто-то другой, тот обязан сообщить своему деду. Возникают терки: «Ты напрягаешь его, значит, ты напрягаешь меня…»

Для духа же иметь личного деда тоже очень выгодно. Во-первых, тебя бьет только один человек. Во-вторых, ты всегда можешь пожаловаться ему на притязания со стороны других, и он обязательно восстановит справедливость. Если, например, череп изобьет духа или отберет у него деньги, то этот череп будет избит очень жестоко, – грабить молодых могут только дембеля. Только своему деду дух обязан искать деньги, курево и жратву – на всех остальных он может положить болт. Исключение составляют только деды, более могущественные, чем твой.

В нашем же полку ничего этого нет. Все это – расстегнутые пуговицы, ремень, походка – детский сад. У нас все по-взрослому. Я могу ходить как угодно и в чем угодно, это никого не волнует. У нас бьют совсем по другим причинам. Наши деды уже убивали людей и хоронили своих товарищей, они не верят, что сами выживут на этой войне. Поэтому избиения здесь – норма; все равно все умрут: и те, кто бьет, и те, кого бьют. Так какая тогда разница? Взлетка – вот она, в двух шагах, и трупы по-прежнему привозят десятками. Мы все сдохнем.

Здесь все бьют всех. Дембеля, офицеры, прапора. Напиваются по-черному и метелят молодняк. Полковники – майоров, майоры – лейтенантов, те – солдат. Деды – молодых. Никто ни с кем не говорит по-человечески, только в зубы. Потому что это проще – быстрее и доходчивее. Потому что «все равно вы все передохнете, суки». Потому что дети дома некормленые, потому что в офицерской общаге нищета и безнадега, потому что до дембеля еще три месяца, потому что каждый второй контужен. Потому что Родина заставляет убивать людей – своих людей, которые говорят по-русски, а им надо стрелять в голову, чтоб мозги разлетались по стенам, и давить танками, и рвать на части. Потому что эти люди хотят убить тебя. Потому что солдаты твои только вчера приехали из учебки, а сегодня валяются на взлетке кусками обгорелого мяса, и мухи откладывают личинки в их открытые глаза, а от роты за сутки осталось меньше трети, и, даст Бог, ты тоже там будешь. Потому что все знают только одно: напейся и убивай всех, всех, всех! Потому что солдат – это чмо вонючее, а дух вообще не имеет права жить, бить его – одолжение ему сделать. «Узнаете у меня, что такое война, суки! В грызло каждому, чтоб жизнь малиной не казалась, и благодарите мамку, что она вас на полгода позже родила, а то сдохли бы уже все давно!»

В этом полку все ненавидят всех, ненависть и безумие висят над плацем, словно вонючее тяжелое облако, и это облако пропитывает молодняк страхом, как лимонным соком: мы должны настояться в страхе и ненависти, как шашлык, прежде чем нас отправят в мясорубку. Так нам проще будет сдохнуть.

Я стою на тумбочке[10]. Мимо идет Тимоха. Он ударяет меня ногой с разворота в грудь, я отлетаю к стене и сбиваю деревянный щит с расписанием занятий роты. В нем только одна строчка: «Рота находится на выполнении правительственного задания». Они называют эту войну правительственным заданием. В похоронках, наверное, можно было бы так и писать: «…отрезали голову по заданию правительства». Щит падает и углом очень больно ударяет меня по спине. Я корчусь. Тимоха идет дальше.

К столовой, шаркая по камням босыми ногами, подходит рота стройбата. Стройбатовцы живут в отдельных казармах, сами по себе, и приходят в полк только столоваться. Что у них там творится, никто точно не знает, но слухи ходят такие, что мурашки по коже. Дедовщина просто махровая. Дембеля забивают молодых лопатами, метелят их так, что те вешаются. Трупы оттуда увозят с завидной периодичностью. Между тем мы не слышали, чтобы на стройбатовцев было заведено хоть одно уголовное дело.

Стройбат стоит молча, не шевелясь. Никто не смотрит по сторонам, никто не смотрит под ноги, руки у всех по швам. Старики приучили их, что «смирно» – это значит «смирно». Если хоть кто-то шевельнется, будет избит. Колонна мертвецов. Им на все плевать – на войну, на Чечню, на горы трупов на взлетке; их интересует только одно – сегодняшняя ночь, когда офицеры уйдут из казармы после вечернего развода и их опять будут бить лопатами.

А утром придут офицеры – тупые толстолобые псы – и будут метелить их за то, что у них на лицах остались шрамы от лопат.

Они молча стоят перед столовой, и кажется, что это стоит ужас. Ужас пришел сюда пожрать, шаркая голыми сбитыми ногами по камням, стоит здесь, никого не видя и ничем не интересуясь, и ждет. Просто ждет.

– Вот где жопа-то, – шепчет Тренчик, глядя на стройбатовцев. – Не дай Бог там служить. Уж на что у нас полная зад ница, но там – настоящая вешалка.

Тренчик знает, о чем говорит. Тимоха как-то послал его к Греку, а он перепутал казармы и забежал к стройбатовцам. Там его хреначили так, что он разбил окно и выпрыгнул со второго этажа.

У нас наступают каникулы: разведка почти в полном составе уехала в Чечню. В роте остались только Смешной и Малой, но они нас не трогают, потому что каждое утро уходят в парк и возятся там с подбитой бэхой. Возвращаются только под вечер. Елин приказал им перебрать движок и дал на это две недели. Теперь Смешной с Малым ломают голову, где бы украсть ТНВД – старый разбило осколком. На это у них есть еще восемь дней.

Тимоха свалил в отпуск, на прощание избив нас с Зюзиком и настучав Осипову локтями по щекам; сейчас Андрюхины щеки напоминают баклажаны – они приятного фиолетового оттенка, слегка набухли и при разговоре трясутся, как желе. Очень смешно. Когда я говорю ему об этом, он ужасно обижается:

– Тебя бы так отдубасили…

– Успокойся, меня еще и не так дубасили, – отвечаю я.

Три дня мы спим как люди. Просыпаемся от барабанного боя и понимаем – развод. Значит, уже девять утра. Мы сладко потягиваемся в постелях и не торопимся вставать. Старшина придет не раньше, чем через полчаса. На завтраки мы не ходим, нам не хочется менять сон на еду, к тому же в такую жару голод нас не сильно беспокоит, и ужина вполне хватает до обеда, а если не хватает, то мы идет в летную столовую и просим там хлеба.

Когда развод проходит торжественным маршем мимо командира полка, мы лениво поднимаемся и идем умываться. После этого старшина ведет нас в парк, или мы наводим порядок в расположении, или просто ни хрена не делаем, валяясь на траве.

Счастливое время. Мы принадлежим сами себе, и никто нас не бьет.

Вот и теперь мы лежим в саду у летчиков, курим и жуем спелые сочные абрикосы. В обед мы набили животы рисовой кашей с куриными костями, до вечернего развода еще полтора часа, и мы, можно сказать, довольны жизнью.

К летчикам мы заворачиваем каждый раз после обеда. Здесь хорошо, казарма окружена густым тенистым садом, можно спрятаться так, что никто не найдет. Это мое любимое место. Здесь лучше, чем в самой комфортабельной гостинице мира: может, там и роскошно, а тут попросту хорошо.

На краю сада стоит широченный дуб, земля вокруг него покрыта мягким мхом, и днем здесь можно спать, как на пуховой перине. Лето, укрываться не надо, кругом бесплатные абрикосы и шелковица, поют птицы, и солнце щекочет щеку сквозь листву. Рай земной.

По дороге сюда мы натрясли абрикосов и теперь наслаждаемся жизнью. Ощущаем себя почти что полноправными людьми.

Мы обсуждаем Леночку. У нее хриплый прокуренный голос, черные узкие глаза и симпатичная фигурка. Леночке чуть за тридцать. Она весело матерится на солдат, бьет черпаком особо наглых по рукам и раскладывает пищу не жалеючи, превышая солдатские нормы.

Тренчик моментально влюбляется в нее. Он уверяет нас, что жратва здесь ни при чем. Как ни странно, я ему верю: когда пищу раскладывает Леночка, Тренчик даже не смотрит в тарелку. А это что-нибудь да значит. Он не сводит глаз с предмета своего обожания, особенно с ее выделяющейся под белым халатом упругой груди. «Леночка, – стонет он за столом, ерзая на скамейке, – ах, Леночка. Как бы я…» Дальше этого мечты Тренчика не распространяются.

Мне Леночка не очень нравится, но она разрешает нам жрать по две порции за раз, и я ей очень благодарен.

Да и нам ли рассуждать: «влюблен – не влюблен», «нравится – не нравится»? Однажды в учебке была проверка на венерические заболевания, нас выстроили на плацу и приказали снять штаны. Мы стояли голые, а женщина-врач (очень красивая молодая азиатка) ходила между шеренгами и осматривала нас. И каждый, к кому она подходила, должен был показать ей свое добро в развернутом виде.

Ни разу еще никто из нас с замиранием сердца не ждал девушку на свидание, не целовался в подъезде, не признавался в любви и не совершал во имя ее подвигов и глупостей, а тут мы стояли голые перед красивой взрослой женщиной среди сотен таких же вонючих и грязных солдат, и нас осматривали, как скотину. Мы должны были пройти медосмотр, и мы его прошли – максимально быстро и практично. А что чувствовал каждый из нас, никого не интересовало. Какая тут может быть любовь, какая, к чертям собачьим, романтика? Им здесь не место.

– Тренчик, а у тебя была женщина? – спрашивает Осипов.

– Конешно, – обиженно шамкает Жих. – Наташка. Я с ней учился в школе.

Я Тренчику не очень-то верю, мне кажется, он завирает. Хотя ему и вправду приходили какие-то письма, но Тренчик никогда не читал их вслух.

– А у тебя? – спрашивает Андрюха меня.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Как это?

– Это на вечеринке случилось. Я был чертовски пьян и совсем ничего не помню. Это можно считать за один раз?

– Можно, – говорит Осипов. Он единственный из нас, кто неоднократно был с женщиной по-настоящему, и его авторитет в этих вопросах непоколебим.

– А ты, Зюзик? У тебя было?

– Было, – отвечает Зюзик, ковыряя веточкой землю.

Осипов пристально смотрит на него.

– Врешь, – решает он наконец. – Ни хрена у тебя не было.

– Ну и что? Ну и что, что не было? – вскидывается Зюзик. – У меня все еще будет, понял? Чего ты пристал со своими идиотскими вопросами! Я, может, не хочу так, как Тренчик, с какой-то поварихой. У меня будет настоящая любовь, понял?

– А если не успеешь? – спрашивает его Андрюха.

– Пошел ты! – говорит Зюзик и замолкает.

– Ну ладно, я пошутил, чего ты. Все у тебя еще будет!

– Сплюнь, дурак, – говорю я.

Андрюха три раза плюет через левое плечо и стучит по дереву. Мы закуриваем по новой, некоторое время молчим.

– Блин, скорее бы уж в Чечню… А то што ж это такое – не армия, а сплошное пропижживание, – шепелявит раздувшимися губами Тренчик.

– А ты что думаешь, в Чечне разведки нету, что ли? – возражает ему Осипов.

– Есть. Но бить они нас там не будут.

– Почему?

– Почему у коровы сиськи между ног? – огрызается Тренчик. – Чего ж тут неясного? У нас же будет оружие. Ни одна сволочь не ударит меня, если у меня в руках будет автомат.

– Понятно, – говорю я. – Но у них тоже будет оружие, Тренчик. И в отличие от тебя они умеют им пользоваться.

– Это точно, – подтверждает Осипов. – Я когда узнал, что нас в Чечню везут, подумал, что хоть стрелять научусь как следует. А нас же здесь ничему не учат, только бьют.

– Как же мы будем воевать, мужики? – спрашивает Зюзик.

Это риторический вопрос, и ему никто не собирается отвечать.

Мы не умеем рыть окопы, не умеем укрываться от пулеметного огня и не знаем, как правильно установить растяжку, чтобы она не взорвалась в руках. Нас никто не учит этому. Мы не умеем даже стрелять, все в нашей роте держали оружие в руках только два раза. Если бы мы попали на войну прямо сейчас вот, из-под этого абрикосового дерева, то вряд ли прожили бы даже несколько часов.

– Надо валить отсюда, – говорит Зюзик.

– Да? И как ты собираешься валить? – интересуется Осипов. – У тебя есть деньги? Одежда?

– У нас есть магнитолы, их можно продать. На дорогу, пожалуй, хватило бы, – говорю я.

– А паспорт? Никто не продаст тебе билет без паспорта.

– Паспорт могут выслать по почте. Надо только написать родителям.

– А что, правда! – Зюзик увлекся этой идеей. Теперь ему кажется, что он и вправду готов бежать. В последнее время Зюзик вообще часто затевает эти разговоры. – А, мужики? Давайте напишем домой, чтобы нам выслали паспорта, и свалим отсюда, а?

Выясняется, что у Тренчика нет паспорта – он сдал его в воен комате. Да и у Осипова тоже.

– Все равно денег на всех не хватит, – говорит Тренчик. – И потом, чего сейчас-то бежать, все равно ж разведки нету. Когда вернутся, тогда и побежим.

– Хоть бы их там поубивало всех, – говорит Андрюха.

– Нет, не всех, – возражаю я. – Виталика можно было бы оставить.

– Виталика – да. А остальных пускай всех убьет к чертям собачьим!

– А что нужно сделать, чтобы попасть в госпиталь? – снова заводит свою шарманку Зюзик.

Он никак не может расстаться с мыслью свалить из полка. Казалось бы, чего проще: полк не охраняется – вышел из казармы и иди куда хочешь. Вся беда в том, что идти-то как раз и некуда. Бежать домой? Там нас ждет тюрьма, ведь мы будем считаться дезертирами; к тому же до дома нужно еще добраться: нередки случаи, когда солдат убивают по дороге или похищают, уводят в рабство прямо на вокзале. Да и патрули кругом. Так что в полку безопаснее всего.

– Можно опустить почки, – говорит Андрюха. – Насыпаешь полстакана соли, разводишь водой, выпиваешь и прыгаешь с подоконника. Верный дембель… А еще можно дышать битым стеклом. Кровохарканье обеспечено – верных полгода в госпитале. А то и комиссуют, если повезет.

– Еще можно вены резать, – говорю я. – У нас в учебке один резал. Оттягиваешь кожу на руке и несколько раз взрезаешь ее лезвием. Очень эффектно, море крови, и главное – абсолютно безопасно.

– Попроси лучше Тимоху, он тебе челюсть сломает, и никаких проблем, – произносит Тренчик. – А можешь не просить, он все равно сломает когда-нибудь.

– Да, челюсть – это неплохо, – гнет свое Зюзик. – Верных два месяца на больничной койке. А еще лучше челюсть выбить. Парни рассказывают, что если ее постоянно выбивать, то она начнет сама вываливаться из пазов, стоит только рот открыть пошире. А это уже дембель. Нужно только найти такого человека, который сумел бы выбить челюсть, не сломав ее при этом. В госпиталях уж наверняка есть такие. Эх, если бы попасть в госпиталь!

– Если бы у бабушки кое-что было, она была бы дедушкой, – отвечает на это Тренчик.

– Вот послушай, – продолжает разговор Осипов, – вот ты из Москвы, все знаешь. Скажи, кто начал эту войну?

Почему-то он считает, что москвичам известно все на свете.

– Понятия не имею. Спроси чего полегче.

– Нет, ну все-таки, как ты думаешь? – не унимается он.

– Ну, президент, наверное.

– Что – сам, лично?

– Нет, со мной посоветовался.

Мне не хочется разговаривать. Брюхо набито, обед лениво ворочается в желудке, и хочется спать. Мы валяемся в теньке, нас не бьют, табачный дым греет легкие. Чего еще надо?

– А вот интересно, может министр обороны сам начать войну, не докладывая президенту?

– Не может, – отвечает Витька. – Президент у нас – верховный главнокомандующий. Все войны начинает только он.

– А из-за чего началась эта война? – продолжает допытываться Осипов. – Из-за чего войны вообще начинаются?

А и правда, из-за чего?

– Из-за власти, – говорит Витька. Он порой проявляет редкую сообразительность. – Все войны всегда начинаются только из-за власти.

– А что это за штука такая – власть? Неужели ради нее можно столько человек убить? Чего Ельцину еще надо было, ведь он уже президент, куда больше власти-то? Или Дудаев его свергнуть хотел?

– Хрен их знает, кто там кого свергнуть хотел. Не поделили чего-то. Тебе теперь какая разница?

– Да нет, мне просто интересно. Вот ты лежишь тут, под дубом, всю ночь тебя хреначили и будут хреначить еще. И если за день ты не получишь по башке десять раз, то день, считай, прошел впустую. А потом тебя посадят на бэтээр и увезут в Чечню, если, конечно, до этого не сломают челюсть. Вы не думали о том, что кого-нибудь из нас наверняка убьют на этой вой не? – спрашивает Осипов, приподнявшись на локте. – Скольких уже положили пацанов и скольких еще положат. Я не хочу умирать, мне до дембеля всего четыре месяца осталось. Кто-то должен ответить за все, что здесь происходит. Как ты думаешь, президент знает?

– О чем?

– Ну, обо всем этом! – Осипов машет рукой в сторону полка. – О том, что нас тут кладут как мух. О том, что бьют. О беспределе этом.

– Вряд ли. Откуда он может знать? Наш-то полкан и то, поди, не знает.

– Ну уж нет, полкан точно знает, – говорит Тренчик. – Что он, слепой, что ли? Достаточно на твою рожу посмотреть, чтобы все понять. Полкан все знает, просто сделать ничего не может. Не расстреляешь же разведку и не уволишь всех старых на дембель досрочно. Солдат били всегда и всегда будут бить, – изрекает он.

– Значит, президент знает? Тогда вот что я вам скажу. Получается, что он самый главный преступник и есть.

Осипов обводит нас всех победным взглядом, как будто открыл истину. Впрочем, тут я с Андрюхой полностью согласен. Мне кажется, вся эта чиновничья банда существует только для того, чтобы нас мудохали в этой казарме, потом вели на взлетку, сажали в вертушки и убивали там, за хребтом. Каким-то образом они зарабатывают на этом деньги, хотя мне сложно представить, как можно заработать на моих выбитых зубах. Но они как-то научились это делать. Больше от них никакого толку нет. Война идет уже больше года, и конца ее что-то не видится. Андрюха прав, кого-нибудь из нас запросто могут убить на этой войне.

– Слушайте, а чечены – они нам враги или нет? – продолжает допытываться Осипов. С его любознательностью ему бы в особом отделе служить.

– Нет. Мы воюем не с чеченцами, а с незаконно вооруженными бандформированиями, – отвечает Зюзик.

– Но эти незаконные вооруженные, они кто – чечены или нет?

– Чечены.

– Значит, мы воюем с чеченцами, – делает вывод Андрюха. – А чего они хотят?

– Независимости.

– А почему мы не можем им эту независимость дать?

– Потому что в Конституции записано, что никто не может взять и просто так, за здорово живешь, отделиться от России, – объясняет всезнающий Зюзик.

– Что-то я не пойму: чеченцы, они граждане России или враги России? Если они враги – то их надо попросту всех убить и не церемониться. А если они граждане – то как же с ними воевать?

Он снова обводит нас победным взглядом. Ему никто не возражает. Собственно говоря, эти разговоры типичны для армии. Никто: от командира полка до простого солдата – не понимает, зачем он здесь. Никто не видит смысла в этой войне, а видит лишь одно – вся она продана от начала до конца. Эта война ведется бездарно с самого начала, и за ошибки генштаба, министра, верховного главнокомандующего (или кого там еще?) приходится расплачиваться солдатскими жизнями. Во имя чего эти смерти? «Восстановление конституционного строя», «контр террористическая операция» – всего лишь ничего не значащие слова, призванные оправдать убийство тысяч людей.

– Зюзик, ты готов убивать детей за Конституцию своей Родины?

– Пошел ты, – огрызается тот.

– Если война все равно не заканчивается, зачем же тогда воевать? Зачем убивать для того, чтобы дальше убивать еще больше? Кто мне это объяснит?

– Аминь, – произносит Тренчик.

– Никто тебе этого не объяснит, – говорит Осипову Витька. – «Зачем, почему»… Знаешь, что? Иди ты в задницу со своими вопросами!

– А вот интересно, – спрашивает Жих, – а Ельцин Грачева метелит? Он же старше его по званию. Ну, например, как Чак метелит прапоров. Представляете, министр обороны докладывает ему неправильно, а он раз – и в морду ему. А?

– А здорово было бы, – говорит Зюзик, – вывести на взлетку Ельцина и Дудаева, и пускай бы они метелили друг друга почем зря. Кто накостыляет другому, тот и победил. Как ты думаешь, кто кому навалял бы – Ельцин Дудаеву или наоборот? – спрашивает он меня.

– Я думаю, Дудаев Ельцину. Он невысокий, шустрый, и, по-моему, у него должен быть хороший апперкот.

– У Ельцина руки длиннее, – не соглашается Осипов. – И он намного выше и мощнее.

– Ну и что? Зато он грузный и неповоротливый. Нет, я поставил бы на Дудаева, – говорю я.

– Я тоже, – поддерживает меня Тренчик.

– А я бы на Ельцина, – улыбаясь, говорит Витька. – И пускай бы они подольше друг друга лупили, пока оба не получат как следует.

Мы ржем. Я прямо-таки представляю себе эту картину: два президента, как заправские прапора, метелят друг друга на взлетке. Рвутся рукава у дорогущих костюмов и лопаются представительские штаны. А мы стоим кругом и подначиваем их: мы – своего, чечены – своего. И никакой войны. И никаких трупов.

– Ладно, хорош, – говорит Осипов, отсмеявшись. – Никто ни с кем драться не будет. Зачем им драться, если есть мы?

– Да, это точно. Драться положено нам. Пошли.

Мы встаем и идем в казарму. Около столовой уже пусто, мы строимся в колонну по одному, Осипов командует нашим хилым строем.

– Раз, раз, раз-два-три! – орет он так, словно перед ним по меньшей мере усиленный армейский корпус. – Рота! – командует Осипов, и мы отзываемся тремя строевыми шагами. – Строевым! Марш! – орет Андрюха.

Мы чеканим шаг. Я со всей силы бью каблуками по асфальту, Тренчик с Витькой не отстают. Лупим по плацу так, что позавидовал бы Президентский полк.

– Выше ногу! Четче шаг! – командует Осипов и улыбается.

Я, Витька, Жих – мы идем строевым шагом посреди пустого плаца и ржем, как полудурки.

К нам в роту присылают молодых. Трое деревенских пацанов, все призвались где-то поблизости. Узнав об этом, мы теряем к ним интерес: они – сами по себе, мы – сами по себе. Прислали и прислали, нам-то какое дело? Все равно сбегут. Все, у кого дом рядом, сбегают. Это нам бежать некуда, ближе всех к Моздоку живу я – всего-то полторы тысячи километров.

Ночью разведка поднимает их и ставит в спарринг.

– Слышь, связисты, сейчас проверим, что вам за молодежь прислали, – говорит Боксер.

Мы лежим на своих кроватях, как в партере, и наблюдаем. Сегодня нас бить не будут – не наша очередь.

Разведчики образуют круг, в середину выталкивают одного новобранца – крепкого приземистого парня с покатыми плечами. С другой стороны на ринг выходит один из разведчиков.

Они начинают танцевать. Пара пробных ударов по корпусу, новобранец вроде держится неплохо. Он даже проводит один хороший в печень и уворачивается от двух мощнейших джебов. Затем разведчик бьет молодого в нос. Голова парня откидывается назад, по подбородку течет кровь. Он зажимает лицо ладонями и пытается уйти с ринга. Его выталкивают обратно.

– Не, мы так не договаривались, – простодушно говорит он. – Если по морде, то я драться не буду.

Его бьют ногами и заставляют драться. Он снова выходит на ринг. Еще двумя ударами разведчик сбивает его на пол.

Бой закончен.

Мы засыпаем.

Утром молодых уже нет. Они сбежали сразу все, втроем.

Летать придется опять нам.

Мы сидим в каптерке и перебираем ротное барахло. Бушлаты, бронежилеты, каски – все свалено одной большой кучей в углу, и старшина решил рассортировать это добро. Подспудно каждый из нас подбирает себе каску и броник.

Броники в ужасном состоянии: невероятно грязные, залитые маслом и бензином, в карманах килограммы земли, половины пластин не хватает, но все же из двух-трех штук удается составить один целый.

На некоторых брониках кровь.

Тренчик показывает нам пробитую пулей грудную пластину. На внутренней стороне бронежилета – большое пятно крови.

– Рядовой Игнатов, рота связи, А (II) Rh+, – читает он надпись на отвороте.

Дальше мы работаем молча.

Пробитые и помятые каски, развороченные бронежилеты, дырки в бушлатах, застрявшие в кевларе осколки, бурые пятна заскорузлой крови, к которым не хочется прикасаться… Эти свидетельства смерти людей валяются в каптерке прямо на полу. В этих вещах погибли наши солдаты – солдаты роты связи четыреста двадцать девятого полка. Они уехали в Чечню в январе девяносто пятого, а потом какой-то незнакомый нам старшина привез снятые с остывших тел броники и бросил их в углу каптерки. И несколько месяцев пил. А потом погиб – кто-то рассказывал нам, что предыдущий старшина погиб. Теперь мы сидим и собираем из этих окровавленных лохмотьев броники для себя. А потом Савченко точно так же повезет на войну нас и через несколько месяцев вернется с кучей окровавленных бронежилетов, тоже бросит в углу каптерки и тоже будет пить несколько месяцев… А потом из учебки пришлют других ново бранцев – скорее всего, из нашей же учебки, из Елани, – и они будут сидеть на полу в ожидании отправки, читать на брониках наши имена и показывать друг другу пробитые пулями пластины и каски. И уже другой старшина повезет их на войну и тоже вернется полусумасшедшим…

Разведка только что возвратилась из очередного рейда, и выносить издевательства уже нет никакой мочи.

– Товарищ прапорщик, а когда вы нас в Чечню отправите? – пристает Тренчик к старшине.

– Успеешь еще.

– Ну пожалуйста, товарищ прапорщик, – умоляет Жих.

Несмотря на все те ужасы, которые мы каждый день видим на взлетке, мы все как один хотим уехать в Чечню. Нам уже плевать. Лишь бы подальше от разведчиков. Все равно войны не избежать никому, раньше или позже – какая разница? В возможность собственной смерти по-настоящему не верит никто.

– Ну товарищ прапорщик…

– Скоро, скоро, – отговаривается старшина. Он не спешит, хотя каждый раз обещает, что на следующей неделе нас точно отправят. Но я чувствую, что он всеми силами старается задержать нас здесь подольше.

– Пишите рапорта, – говорит старшина.

Мы пишем:

«Командиру 429 МСРП полковнику Полупанову

от рядового роты связи Бабченко А. А.

Рапорт

Прошу Вас направить меня в район боевых действий Республики Чечня для выполнения правительственного задания».

Бумаги у нас нет, и мы выдираем листы из «Книги приема и сдачи оружия» за прошлый год. На обратной стороне моего рапорта написано, что 15 января 1995 года рядовой Яшибов М. С. принял автомат АК-74, четыреста патронов к нему и шесть гранат РГД-5.

Нам нарезают новый наряд: с этого дня мы несем телефонные дежурства на узле связи.

Узел называется «Аккороид». Что означает это слово, не знает никто. Задача у нас самая простая – соединять абонентов. Например, раздается звонок, я снимаю трубку и говорю: «Аккороид». «Аккороид? – переспрашивают меня. – Соедини с командиром полка».

И я соединяю. Вот и все.

Каждый день по «Аккороиду» проходит информация, что «чехи» собираются штурмом брать Моздок. Каждый день с «Большака» приходят предупреждения усилить караулы и выставить около казарм вооруженных часовых. Это не напрасные предостережения: случаи, когда спящие казармы вырезались полностью, уже известны.

Вот и сегодня нашему полкану говорят, что Шамиль Басаев захватил две системы «Град» и начал движение на Моздок. Раньше, когда я принимал такие сообщения, мне хотелось куда-то бежать и что-то делать: готовиться к бою, занимать оборону, еще что-нибудь. Сидеть у коммутатора и ждать, когда на плац въедет Басаев с двумя «Градами», невыносимо. Сейчас я уже привык, но это совсем не значит, что я не боюсь. Для нас война сосредоточена в этом маленьком ящичке, из которого постоянно идут сообщения о смерти, сбитых вертушках и расстрелянных колоннах. Где-то наступают «чехи», где-то обстреливают какой-то полк, в Грозном вырезали блокпост. О наших успехах что-то не слыхать, и создается ощущение, что мы проигрываем на всех направлениях. Мы верим в то, что нохчи[11] сильны, мы не можем не верить: взлетка-то – вот она, за окном, и вертушки садятся на нее, не переставая. Нас всех убьют на этой войне.

Ночами мы запираемся в казармах. Спим с оружием. Помимо дневальных на тумбочке один человек теперь постоянно дежурит внизу, около входной двери.

В полку вводят систему паролей. Огонь разрешено открывать по любому, кто не знает отклика.

Наша казарма стоит первой от степи, и в случае чего заварушку придется расхлебывать нам.

Нас мало, и нести полноценный караул мы не можем. Дневальные перегораживают койкой дверь и спят прямо в коридоре с оружием в руках. Ночью каждая казарма превращается в отдельный блокпост и живет своей собственной жизнью.

Когда в дверь стучат, мы кидаемся к ней с оружием. И даже если приходит дежурный по полку, что случается нечасто, мы устраиваем ему настоящую проверку: выясняем пароль, фамилию и звание или заставляем назвать номер телефона командира полка – нам, связистам, он известен. Один из нас через дверь выкрикивает вопросы, двое стоят по бокам двери, готовые открыть стрельбу. Убедившись, что это наш офицер, мы заставляем его спуститься на один пролет вниз по лестнице, открываем дверь и впускаем под стволами автоматов. Никогда нельзя быть уверенным, что с той стороны офицера уже не держат на мушке бородатые люди с зелеными повязками на головах.

Мы не делаем исключения даже для Чака. Один раз Зюзик впустил его, не спрашивая пароля, он узнал Чака по голосу и сразу открыл ему дверь, и тот отметелил его за это по первое число. Хотя Чаку проверку мы устраиваем не такую серьезную.

Каждую ночь в полку стреляют. Иногда пьяные офицеры валяют дурака, а иногда стрельба идет в степи, там, где блокпост на мосту через канал. Кто и в кого стреляет, неизвестно. Иногда там оживает бэтээр, тогда его КПВТ[12] полночи прочесывает степь, трассера несутся невысоко над землей и уходят в темноту.

Безвластие в Чечне, безвластие в Моздоке. Каждый пытается хапнуть от этого пирога, именуемого войной, свой кусок. Кому какое дело до того, как русские пацаны мычат, когда им режут глотки на захваченных блокпостах, если тут делят такие огромные бабки? Все, все готовы убить нас, лишь бы хапнуть себе кусок побольше, – и чечены, и наши. Нам неоткуда ждать помощи, мы тут сами по себе, болтаемся под ногами у взрослых дяденек при дележке денег, да еще матери наши цепляются за их штанины: «Спасите, помогите, не убивайте! Пожалейте кровиночку…» – «Молчи, мать, твой сын умрет героем!» Сволочи.

Я сижу в оружейке, пересчитываю стволы и сверяю их количество с записями в книге. В казарме больше никого нет, я один. Сейчас вечер, и все где-то шарятся. Тренчик с утра собирался на взлетку, он теперь постоянно ходит на взлетку и просится на все борта – ему все равно, куда улетать, лишь бы подальше отсюда, – но его не берут. Зюзик где-нибудь шкерится – последний раз старшина пинками выгонял его из каморки под лестницей: он проспал там почти двое суток. Осипов пошел за жрачкой в летную столовую, старшина с Минаевым не показываются. Разведка почти вся в Моздоке – у них там с местными какой-то бизнес, и они частенько остаются ночевать в городе. Так что я предоставлен самому себе.

Спать мне – удивительное дело – не хочется, я запираюсь в оружейке, единственный ключ сейчас находится у меня. Так что в случае появления в казарме разъяренной разведки мне ничего не грозит. Конечно, при желании и меня можно выкурить – дымовыми шашками, например, или взрывпакетами, но это уже крайности.

Ночь. Пустая казарма. Тишина. Даже штурмовиков не слышно. Страха совсем нет. Я склонился над журналом и пишу. Мне представляется, что я писатель и работаю в своем отдельном кабинете, а за стеной на ковре возятся мои дети, и жена пьет чай, и собака играет с чучелом вороны, и стоит только выйти из оружейки, как я окажусь в сказке…

Мои мечтания прерывает сильный хлопок и вслед за ним – вой падающей мины.

Я валюсь набок вместе с книгой, сшибая со стола какие-то затворы и гранаты, и замираю между снарядными ящиками, скорчившись в позе эмбриона.

Мина ревет, как сатана, она кричит, и свистит, и летит прямо в меня, громко и очень страшно.

Моя спина становится огромной, как мир, и промахнуться невозможно.

«“Чехи” в Моздоке», – успеваю подумать я.

Мина падает чертовски долго, наверное, целых полсекунды. Но взрыва не происходит, зато за окном все озаряется ядовитым химическим светом. В ногах появляется приятная расслаб ляющая дрожь, все тело прошибает потом. Сигналка… На них ставят звуковой сигнал, и когда они срабатывают, то свистят и кричат, словно падающие мины.

Ракеты со свистом взлетают одна за одной – красные, белые и зеленые – и сквозь окно неровным мерцающим светом освещают оружейку. Я лежу между ящиками, зажав в руках книгу, тело ломит, как после тяжелой работы, не хочется шевелить ни рукой, ни ногой, как будто я всю ночь таскал камни. От страха очень сильно устаешь.

Из госпиталя возвращается Саид. При штурме Бамута ему прострелили голень, и он два месяца лежал в госпитале, а потом долго отдыхал в отпуске, который сам же себе и назначил. Теперь приехал увольняться.

У него заплывшие глаза, нестриженые грязные волосы, какая-то зачморенная афганка и берцы с засаленными развязанными шнурками. Но он авторитет. Саид – вор, у него несколько ходок, и его слушают.

Он возненавидел меня сразу, с первого взгляда. Не знаю, как насчет любви, но ненависть с первого взгляда бывает, это точно.

Он не трясет с меня денег. Деньги у меня есть, я сумел продать те краденые магнитолы, и в нычке под лестницей у меня припасено примерно полмиллиона. Я все-таки шаристый солдат, и, если Саид захочет денег, я могу ему их сразу дать, и он не будет меня бить. Но Саид не хочет денег. Он хочет, чтобы я принес ему бананов. Он знает, что я не смогу нигде достать их сейчас, ночью. На поиски мне отпущено два часа.

Я даже не собираюсь выходить из казармы. Я иду в расположение и ложусь спать: по крайней мере два часа у меня есть точно.

Через два часа, минута в минуту, меня будят. В этом есть свой воровской шик – он, видите ли, сдержал свое слово.

– Иди, тебя зовут, – трясет меня Смешной.

Я иду в каптерку. Саид сидит, положив раненую ногу на стол, один из разведчиков массирует ему простреленную голень. Сразу вспоминаю Шаламова: очень похоже.

– Ты звал, Саид? – спрашиваю его.

– Для кого Саид, а для кого Олег Александрович, – отвечает он.

– Ты звал меня, Олег? – спрашиваю я снова.

– Скажи: «Ты звал меня, Олег Александрович?»

Я молчу. Смотрю в пол и молчу. Он может убить меня здесь, на месте, но я ни за что не назову его Олегом Александровичем.

– Чё молчишь?

– Ты звал меня, Олег?

Саид усмехается:

– Принес?

– Нет, – говорю я.

Начинается обычная прелюдия. Мы могли бы обойтись и без нее, но Саид наслаждается властью, я не получаю по роже.

– Почему? – спрашивает Саид на удивление спокойно.

– Я не знаю, где достать бананы, Олег.

– Что?

– Я не знаю…

– Что? – наконец взрывается Саид. – Что? Ты не хочешь искать то, что я сказал? Чмо! Ты будешь искать! Понял? Будешь!

Он бьет меня очень жестоко. Если остальные избивали меня просто потому, что так надо, то Саид бьет меня из ненависти. Ему нравится бить. Он получает от этого истинное удовольствие. Он, немытое вонючее чмо на гражданке, хозяин и властитель душ здесь.

Саид слаб, и удары у него не такие мощные, как у Боксера или Тимохи, но он очень упрямый и жестокий и бьет меня очень долго, несколько часов. Бьет заходами: метелит, потом садится отдыхать, а меня заставляет отжиматься. Я отжимаюсь, а он бьет меня каблуком по затылку, иногда снизу поддевает пыром в зубы. Снизу он бьет нечасто, видимо, мешает незатянувшаяся дырка в голени, но по затылку пытается ударить так, чтобы я разбил лицо о доски пола. В конце концов ему это удается. Я падаю и лежу на грязных досках пола, из разбитых губ течет кровь.

Саид поднимает меня и опять начинает бить. Он бьет ладонью по разбитым губам – старается попадать по одним и тем же местам, знает, что так больнее. От каждого удара я сильно вздрагиваю, мычу. Я устал, я то отжимаюсь, то закрываюсь руками, напрягая мышцы, чтобы удары не уходили глубоко внутрь тела, я уже потерял счет этим ударам, кажется, Саид бьет меня с самого рождения, и ничего другого не было в моей жизни. Черт с ними, с бананами, найду я тебе эти бананы! Но Саиду уже наплевать на бананы. К нему присоединяются несколько разведчиков, они окружают меня и молотят локтями в спину. Я стою, согнувшись, прикрыв руками живот, мне не дают упасть, чтобы была возможность бить коленом снизу…

Меня загоняют в туалет. Тяжелый татарин Ильяс подпрыгивает и ударяет меня ногой в грудь. Я отлетаю и выбиваю спиной окно. Большие осколки стекла падают на меня: на живот, на голову. Я успеваю зацепиться руками за раму и не вываливаюсь на улицу. Даже не порезался. Меня опять сбивают ударом с ног, я лечу на пол и больше не встаю, лежу среди битого стекла и лишь пытаюсь прикрыть почки и пах.

Наконец разведка берет тайм-аут и закуривает.

Саид стряхивает пепел прямо на меня, старается попасть угольками в лицо.

– Слышь, пацаны, а давайте трахнем его, – предлагает он. – Давайте его опустим, а?

Рядом с моим лицом лежит большой острый кусок стекла. Я прихватываю его сквозь рукав, он удобно ложится в ладони, словно нож, – длинное толстое лезвие, заостряющееся на конце.

Я встаю с пола, сжимая стекло. Жалко, что нет ключей от оружейки…

Кровь капает с разбитого лица на лезвие. Я в упор смотрю на Саида, на Ильяса, на остальных разведчиков. Я стою перед ними, сжав в руке запачканный кровью кусок стекла, и смотрю, как они курят. Саид больше не стряхивает на меня пепел.

– Ладно, – говорит кто-то из разведки. – Оставьте его, пошли. Все равно марганцовки нет…

Они уходят. За выбитым окном – степь. Стрекочут цикады. На взлетке разгоняются штурмовики и уходят на Чечню. Пустой плац освещен лишь одним фонарем, на улице никого, ни одного офицера, ни одного солдата.

Чернявый майор был прав. Я один в этом полку.

Ночью меня избивают еще сильнее. Мстят за ту вспышку сопротивления в туалете и бьют сразу всей ротой, навалившись толпой. Мне даже не дают подняться с кровати, меня не избивают, а именно опускают, давая понять, что я – чмо и должен вести себя как чмо и не выеживаться. На меня накидывают одеяло и п…дят дужкой от кровати. Вытаскивают в коридор и бьют там, потом бьют в каптерке, подняв на ноги и прижав руками к стене, чтобы не упал. Я начинаю терять сознание. Кто-то мощно ударяет кулаком в правый бок, там что-то взрывается и сильно жжет, боль пронзает все тело до самого мозжечка, я хриплю и падаю на колени, а меня продолжают избивать ногами.

Я отрубаюсь.

Разведка ушла. Я лежу в углу каптерки на куче бушлатов, стены до потолка забрызганы кровью. На полу валяется зуб, я подбираю его и пытаюсь вставить в рот. Потом выбрасываю зуб в окно.

Некоторое время лежу не шевелясь. Боль такая, что невозможно дышать, отбита каждая мышца, грудь и бока превратились в один сплошной синяк.

Затем кое-как поднимаюсь и по стенке добредаю до двери. Запираю ее на ключ, ложусь на кучу бушлатов и лежу почти до самого утра.

Когда светает, я беру лезвие и начинаю отчищать кровь со стен. Мне тяжело дышать, и я не могу разогнуться – в правом боку что-то набухло и пульсирует, – но отчистить кровь надо, и я шкрябаю лезвием по обоям. Долго сдираю коричневые капли, не очень-то стараюсь и отдираю их прямо вместе с обоями. «Связисты!» – орет пьяная разведка и топает сапогами. Если они вспомнят, что я в каптерке, то взломают дверь, вытащат меня и добьют.

Начинаю разбирать бушлаты и вешать их в шкаф. Завтра придет старшина, и все должно быть в порядке.

В кармане одного из бушлатов нахожу письма. Это бушлат Комара. Пишет ему девчонка. Я разворачиваю письмо и читаю: «…Милый мой Ваня, солнышко мое, зайчик мой любимый, ты только вернись, ты только вернись живым, я тебя очень прошу, выживи на этой войне. Я приму тебя любого, без рук, без ног, я смогу ухаживать за тобой, ты же знаешь, я сильная, ты только выживи. Прошу тебя! Я так люблю тебя, Ванечка, мне так без тебя плохо. Ваня, Ваня, милый мой, солнышко мое, ты только не умирай, ты только будь живым, прошу тебя, Ваня, заклинаю тебя, Ваня, выживи…»

Складываю письмо и начинаю выть. Луна светит в окно, я сижу на куче бушлатов и вою избитыми легкими. Из разбитых губ сочится кровь. Мне больно. Я раскачиваюсь взад-вперед, зажав письмо в кулаке, и вою.

Утром старшина молча смотрит на мое распухшее лицо и так же молча идет в каптерку к разведчикам.

Саид по-прежнему сидит в кресле, положив ногу на стол. Старшина зажимает его коленом в кресле и бьет кулаком сверху вниз, он вбивает его башку в кресло со всей дури, и теперь уже Саидова кровь забрызгивает стены.

Савченко бьет его долго и очень сильно. Саид визжит. Потом старшина валит его на пол и бьет ногами. Саид на карачках выползает из каптерки, старшина вдогонку пинает его под зад и выбрасывает на лестницу.

Я слушаю звуки избиения в нашей каптерке, не поднимая головы. Я рад, что старшина бьет Саида, да какое там рад, я просто счастлив! Мои печень, челюсть, зубы – все во мне ликует, когда я слышу, как верещит это чмо, когда я слышу, как он просит старшину: «Товарищ прапорщик, не надо, не надо, товарищ прапорщик, я же раненый» – а прапор бьет его и шипит сквозь зубы: «Я – старший прапорщик, сука, понял? Я – старший прапорщик!»

Я ликую. Но при этом понимаю, что для меня теперь настает полная задница. Когда старшина уйдет, Саид вернется и пристрелит меня на хрен.

Старшина это тоже понимает. Этой ночью не уходит. Он отбирает у дежурного ключи от оружейки и остается ночевать в казарме. Мы втаскиваем в каптерку две койки, ставим по бокам от входа, за стеной, чтобы нельзя было прошить очередью через дверь, и засыпаем. Впервые я сплю спокойно всю ночь, не просыпаясь. Я не вижу снов и открываю глаза, только когда старшина трогает меня за плечо.

– Бабченко, подъем, – говорит он. – Пора на развод.

Старшина у меня молодчина. Если бы у меня был хвост, я бы обязательно им замахал.

Стоит август девяносто шестого, в Грозном творится сущий ад. «Чехи» вошли в город со всех сторон и заняли его в течение нескольких часов. Идут напряженные бои, наши войска разрезаны на отдельные очаги сопротивления, попавших в окружение безжалостно уничтожают. У наших нет еды, нет патронов. Смерть гуляет над знойным городом.

В полку формируется несколько похоронных команд, нашу роту запихивают в одну из них.

Трупы идут и идут. Они идут потоком, и кажется, что конца ему не будет никогда. Красивых серебристых пакетов больше нет. Тела, разорванные, обожженные, вздувшиеся, привозят как попало, вповалку. Есть наполовину или почти совсем сгоревшие. Таких мы между собой называем «копченостями». Цинковые гробы мы называем «консервами», а морги – «консервными заводами». В наших словах нет ни тени издевки или насмешки. Мы говорим это не улыбаясь. Эти мертвые солдаты все равно остаются нашими товарищами, нашими братьями. Просто мы их так называем, вот и все. Цинизмом мы лечимся, так мы поддерживаем свой рассудок, чтобы не свихнуться окончательно, – водки у нас нет.

Мы выгружаем, выгружаем. Мы уже совсем отупели: не испытываем к мертвым ни жалости, ни сострадания. Мы настолько привыкли к обезображенным телам, что даже не моем руки перед тем как закурить, примяв большим пальцем табак в «Приме». Да нам и негде их помыть, воды у нас нет, а бегать каждый раз к фонтанчику далеко.

Живых людей мы не замечаем – просто не видим. Все живое представляется нам временным: все, кто ходит по этой взлетке, все, кто сейчас едет на эту взлетку в эшелонах, и даже те, кто только призывается в армию, – все они, мы знаем это, окажутся в вертолете, наваленные друг на друга. У них просто нет другого выхода.

Они будут недоедать, недосыпать, мучиться от вшей и грязи, их будут избивать, насиловать в туалетах и проламывать им табуретками головы – какая разница? Их страдания не имеют никакого значения: все равно они все умрут.

Они могут плакать, писать письма и просить забрать их отсюда. Их никто не заберет. Ими никто не будет заниматься. Да и все их проблемы – мелочи. Пробитая голова лучше, чем этот вертолет, теперь мы знаем это точно.

Мы тоже временные. Здесь все временное, на этом чертовом поле. И мы тоже умрем.

Вместе с солдатами из Грозного везут и гражданских. Как правило, это строители, быть может, те самые, которые сидели вместе с нами на взлетке тогда, четыре месяца назад. Теперь они мертвые, те люди, которые угощали нас спиртом и салом, – они умерли, и я выгружаю их тела из вертолета и выкладываю рядком вдоль поля. Скоро за ними должен прийти «Урал».

Мне вспоминается Марина – толстая деваха, поившая нас спиртом на взлетке. Она так понравилась Тренчику…

Один раз в вертолете оказывается девушка, чеченка. Скорее девочка, ей не больше пятнадцати. Лицо спокойное, будто она спит: ни отвалившейся челюсти, ни полузакрытых мертвых глаз. У нее пробита голова. Камень ударил сбоку и проделал отверстие величиной с кулак. Мозг выдавило из черепа, как поршнем.

Я не могу оторвать глаз от круглого сухого отверстия в ее голове. Мне кажется, что если постучать изнутри по черепной коробке, то звук будет пластмассовый, как если стучать по половинке сломанного глобуса.

В проеме люка стоит Зюзик. Он молча смотрит на меня, потом спрашивает:

– Ты что?

– Ничего…

Мы выносим ее и кладем на взлетку.

– Бл…ская война, – говорит Зюзик. – Девчонка-то в чем виновата, хотел бы я знать? – И повторяет: – В чем она виновата…

Мы больше не разговариваем с людьми. Порой мне кажется, что я забыл даже самые простые слова. Мы изредка говорим о работе, когда работаем, и больше говорить нам не о чем.

Мы выгружаем, выгружаем, выгружаем… День за днем. Теперь наше общество составляют только трупы. Мертвые солдаты, мертвые женщины, мертвые дети… Все мертвые.

В одной из палаток тела препарируют. Там работают два санитара-срочника, и каждый раз, когда от них выносят вспоротое и зашитое грубым швом голое тело без руки или ноги, они выходят покурить, провожая носилки взглядом. Санитары стоят в резиновых фартуках и в перчатках, забрызганные кровью по самые глаза, и один из них постоянно держит в руках нож, которым он проводит вскрытие. Это обычный столовый нож для резки хлеба с деревянной ручкой и большим, широким лезвием.

Они молча курят, а потом идут вскрывать следующее тело.

Эти двое совсем уж чокнутые, даже нам до них далеко. Иногда санитары рассказывают, кто из мертвых что ел на завтрак или что натворила пуля, как она разорвала внутренности и какого цвета у человека кишки.

Как-то раз мы оказались у них в палатке. Тела там лежат на резиновых носилках, стоящих на земле, и на двух оцинкованных высоких столах, где их препарируют. Из тел на траву вытекает густая черная кровь и скапливается лужицами. Запах там такой… Кровь имеет не только свой цвет, но и свой запах. Иногда он страшнее ее вида.

Бритоголовых мальчишек, порой угрюмых, порой смешных, замордованных в казармах, со сломанными челюстями и отбитыми легкими, – нас гнали на войну и убивали сотнями. Ведь мы даже еще стрелять не умели, мы не могли убить человека – не знали, как это делать, и все, на что мы были способны, – это плакать и умирать. И мы умирали. Боевиков мы называли «дяденьки» и, когда они резали пленным глотки на блокпостах, просили: «Дяденьки, не убивайте… Ну пожалуйста… Ну не надо, что я вам сделал…» Нам так хотелось жить, поймите вы это, вы, толстомясые генералы в лампасах, которые гнали нас на эту бойню! Мы еще не видели жизнь и не знали ее запаха, но мы уже видели смерть. Мы знали, как пахнет загустелая кровь на полу вертолета в сорокаградусную жару, знали, что мясо на оторванной ноге становится черного цвета и что человек может сгореть в бензине полностью, остаются только кости. Мы знали, что тела раздуваются на жаре, и слышали, как воют ночами в развалинах обезумевшие псы. Слышали! И сами начинали выть, потому что умирать в восемнадцать лет – это так страшно!

Нас предали все, и мы умирали. Как и подобает настоящему пушечному мясу – молча и несправедливо.

Ночами, после возвращения в казармы, нас избивают. Разведчики теперь постоянно пьяны, офицеров в казарме нет, лишь иногда приезжает Елин, но и он пьет все время. Собирает у себя в каптерке шоблу, и они бухают по-черному, до потери человеческого облика.

Уже никто не следит за солдатами, дедовщина переходит все мыслимые и немыслимые пределы. Челюсти ломают по несколько штук за ночь, молодняк избивают табуретками и прикладами. Салабоны бегут из полка сотнями, уходят в степь босиком, прямо с постелей. Из пополнения даже не успевают сформировать маршевые роты и отправить на войну.

В нашей роте теперь всего четыре человека, остальные сбежали. Сбежал и лейтенант, призванный на два года после института.

Мы с Зюзиком не бежим. Нам уже на все плевать. Мы привыкли к этому полку, привыкли к избиениям и трупам и уходить никуда не хотим. Нами овладела какая-то апатия, и стало все равно – жить или умирать; нам так плохо, что хуже уже не будет, и все, что ни произойдет, – даже смерть – только к лучшему. Мы ждем лишь одного – когда же нас отправят.

Ночами нас п…дят и п…дят… А днем мы выгружаем трупы.

Мы все чаще остаемся ночевать на взлетке. Спим в той самой палатке, где двое солдат препарируют тела. Они нашего призыва и пускают нас переночевать.

В этой палатке я не вижу никаких снов. Сгоревшие трупы не преследуют меня по ночам. Я просто проваливаюсь в какую-то черную яму, где нет ничего, даже войны, даже смерти, и открываю глаза, когда становится светло.

Иногда в карманах убитых попадаются сигареты, или деньги, или еще что-нибудь. Мы никогда не обыскиваем их специально, но если находим сигареты, то оставляем себе. Мы делаем это не из страсти к наживе, а просто потому, что эти парни уже умерли и им больше ничего не нужно.

Человек на войне меняется очень быстро, и если в первый день можно испугаться мертвого, то уже через неделю ты будешь есть тушенку, облокотившись на оторванную голову, чтобы удобнее было сидеть. Эти тела, что лежат с нами в одной палатке, – просто мертвые люди, вот и все. Но все-таки есть какая-то грань между необходимостью и цинизмом, переступить которую невозможно.

И все же сны мне почему-то не снятся. Зюзику тоже, я спрашивал.

В Моздок начинается повальное нашествие матерей. Они ищут своих пропавших сыновей, и, прежде чем отправиться пешком по Чечне с фотокарточкой в руках, им приходится осмотреть горы трупов в рефрижераторах на станции и тела в палатках. Оттуда постоянно слышны стоны и крики, женщины выходят из этих палаток постаревшими сразу на десять лет и некоторое время не могут говорить.

Один раз я видел такой осмотр. Нестарая еще женщина интеллигентного вида, похожая на учительницу, в сером плаще и с повязанной черным платком головой стояла около палатки, а ей выносили тела. Я помню, как вынесли очередного погибшего – он сгорел в танке, и от него остались только кости и приставленная к этим костям левая нога в сапоге, – и как медбрат снял с этой ноги сапог, чтобы женщина сумела опознать сына по фалангам пальцев, и как из этого сапога вытекла коричневая осклизлая ступня…

В этих палатках нет умных и красивых. Всех умных и красивых от войны отмазали богатенькие папаши, а в Грозном умирают обычные парни, у которых не было денег откупиться. В этих палатках горами свалены дети рабочих, учителей, крестьян, простых служащих, словом, всех тех, кого государство разорило грабительскими реформами, а потом бросило подыхать. В этих палатках – дети тех, кто не сумел дать на лапу, кому нужно, или считал, что военная служба – это долг и обязанность каждого мужчины.

Правда и благородство – больше не добродетели в нашем мире; тех, кто в них верит, убивают первыми.

Палатки ростовской лаборатории стоят здесь же, на взлетке, и солдаты из морга на носилках таскают туда вспоротые обнаженные тела. Они их даже не прикрывают одеялами и несут прямо так, голышом; мертвые руки разваливаются в разные стороны и колышутся в такт шагам, а из вырванных боков и животов на траву капает загустевшая кровь. Иногда труп несут втроем, по частям: двое – туловище, а третий – руку или ногу.

Убитых ни от кого не скрывают, и строители и солдаты на поле провожают их ошалевшими глазами. Им уже никто не говорит про булочки в Беслане, и они знают, что их ждет.

По крайней мере это честно.

Недавно и мы сидели в непромятых шинелях на этом поле и смотрели на трупы. Недавно? Это было тысячу лет тому назад.

Зюзика кладут в госпиталь. Боксер сломал ему палец, когда бил табуреткой.

Говорят, что в госпитале дедовщина тоже будь здоров, но там все-таки нет Тимохи с Боксером. А раз так, то дедовщина, по моим представлениям, там должна быть вполне умеренная.

Зюзик появляется в полку через четыре дня. Он ловит меня около столовой во время ужина, свистит от калитки летчиков и машет рукой.

Я подхожу.

– Я за тобой, – говорит Зюзик. За эти дни он изрядно поправился, и его вытянутое сухое лицо приобрело округлость, появились щечки. – Пошли со мной в госпиталь, там просто обалденно! – предлагает он. – Все нормальные парни, никто никого не бьет. Пошли сейчас, а?

– А ужин? – спрашиваю я его.

– Да какой тут ужин! Ты еще ужина не видел. Пошли, мы тебя накормим!

Меня слегка задевает это «мы». Раньше, когда нас метелили на полу в коридоре, «мы» – это были я и он. Теперь – «мы тебя накормим». Но я, конечно же, соглашаюсь.

Мы шагаем по пыльной траве, Зюзик рассказывает про белые подушки, про сон на чистых простынях, жрачку до отвала и каждодневный горячий душ, неограниченный по времени, и мне кажется, что он ведет меня в сказку.

Меня даже дрожь пробирает: кажется, начинается новый отрезок в жизни, и теперь все будет хорошо. А вдруг мне удастся задержаться в этом госпитале? Вдруг мне удастся остаться там насовсем?

Госпиталь расположен на окраине Моздока. Знакомой дорогой мы проходим через степь, перебегаем трассу и, миновав Кирзач, оказываемся у двух дутых полевых боксов.

Первым делом Зюзик отправляет меня в душ. Я моюсь с непередаваемым удовольствием, я уже почти забыл, что на свете существует такое благо – горячая вода. Тем временем Зюзик притаскивает жратву: картошку с котлетами и горсть сухо фруктов.

Вокруг меня сидит несколько человек. Они расспрашивают, как там, в полку. Я рассказываю про взлетку, про трупы, про разведку.

Рядом со мной – высокий смуглый парень. Зюзик знакомит нас: это Комар. У Комара отбита пятка – он сидел на броне, когда их бэтээр обстреляли из крупнокалиберного пулемета, и ему осушило ноги. Теперь правая пятка все время гниет. Врачи разрезали ногу и вставили дренажную резиновую трубку, чтобы отвести гной, и за Комаром постоянно тянется тонкий белесый след.

Комар угощает сигаретами, мы закуриваем.

– Я там бушлаты вешал, в каптерке. Ну… В общем, письмо твое нашел.

– А! – говорит он, выпуская струю дыма. – Читал?

– Читал.

– Классная девчонка, да? Тут все плачут, когда я читаю.

– Жена?

– Да так… Вернусь – женюсь, наверное.

Вечером все собираются перед телевизором. Показывают какое-то кино. Я не смотрю. Мне достаточно того, что я нахожусь в покое, среди чистых простыней и рядом с душем. Я блаженствую.

– Интересно, а в других госпиталях так же? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит один парнишка с перевязанной рукой, – так только здесь. Когда я лежал во Владике, нас там мудохали по-черному. Полный беспредел, как в полку. А здесь здорово. Я здесь уже два месяца…

Эти люди кажутся мне почти что небожителями. Подумать только, два месяца без издевательств! Я смотрю на них с завистью. Мне так хочется стать одним из них и жить в этом эдеме! Господи, да я бы все делал, я бы мыл посуду, таскал дрова и чистил парашу, лишь бы задержаться здесь хотя бы на месяцочек! О комиссовании я даже и не мечтаю, хотя они говорят об этом запросто, словно об ужине.

Я прошу Зюзика поговорить с врачами: может, мне тоже удастся прибиться? Ведь не выписывают же они парней, стараются задержать их здесь как можно дольше и по возможности комиссуют. Врачи заботятся о нас больше, чем командиры, и прячут от этой войны, как только могут. Они-то понимают, что выписать из госпиталя – значит направить прямиком в Чечню. Здоровые погибают, больные живут.

– Я поговорю насчет тебя, – обещает Зюзик, – обязательно поговорю.

В госпитале меня не оставляют. Даже не разрешают переночевать. Ровно в десять вечера молодая медсестра провожает меня до калитки и закрывает за мной ворота. Я стою на улице и смотрю, как она вешает замок. Мне не хочется уходить. В полк я сегодня уж точно не вернусь.

Я иду на стройку, отгороженную от госпиталя забором, нахожу маленькую комнату без окон и ложусь спать. Тут стоит принесенная кем-то лавочка – я не первый бедолага, который ночует здесь. Лавочка узкая и чертовски неудобная, но спать на ней можно.

Несколько дней я живу на стройке. Вечерами устраиваю вылазки за жратвой, днем отсыпаюсь. Житуха, в общем, ничего, и я даже подумываю перебраться сюда насовсем. А что? Перетащить из шишиги матрас с одеялом, и до осени можно жить. Жрачку буду выпрашивать в госпитале – пока Зюзик там, с голодухи не помру.

Как-то ночью в моей комнате появляется выводок котят. Они залезают на лавочку и облепляют меня со всех сторон, пищат, лезут под мышки и, пригревшись, засыпают. Я их не гоню, ночи стали холодными, а котята неплохо греют. Их мать, наверное, убили, во всяком случае за эти дни я ее ни разу не видел.

Однажды просыпаюсь от криков. Осторожно, чтобы не зазвенеть битым стеклом, подхожу к двери и прислушиваюсь. Ночами в Моздоке очень опасно – банды разгуливают почти не скрываясь.

Но это наши. Говорят по-русски. Хорошо. Какие-то дембеля пьют водку.

Они обосновались на первом этаже и подниматься вроде не собираются. Я ложусь на свою лавочку, накрываюсь кителем, но заснуть не могу. Я слушаю звуки попойки, не шевелясь, я боюсь, что, если попробую повернуться или встать, лавочка скрипнет и меня найдут. Лежу так несколько часов, сильно затекают бок и бедро.

Меня все равно находят. Оказывается, дембеля привели с собой проститутку, и, пока пили, та сбежала от них. Они искали ее по всему зданию, а нашли меня.

Меня вытаскивают из комнаты. Какой-то пьяный казах, еле стоящий на ногах, бьет меня пустой бутылкой по лицу и кричит: «Ты кто? Убью, сука!» Донышком он разбивает мне верхнюю губу. Остальные ходят по лестницам, ищут проститутку и орут. Сквозь проемы окон на цементный пол косо падают лучи лунного света, пьяные ошалелые солдаты шатаются по недостроенному зданию рядом с госпиталем в Моздоке и ищут проститутку. Меня метелят в углу.

Наконец они уходят вниз, на первый этаж. Избитый, я возвращаюсь в свою каморку и снова ложусь на лавочку. Котята пищат и лезут ко мне под мышки. Наверное, они думают, что я их мамка. Мне нечем их покормить.

В нашей роте я остаюсь один. Рыжий с Якуниным сбежали, Осипов в Чечне – поехал на сутки связистом с командиром пехотной роты, да так и остался там. Зюзик – в госпитале, за Тренчиком приехала мать и забрала его в отпуск на десять дней. Я знаю, что он больше не вернется. Надо быть полным кретином, чтобы вернуться сюда. Никто не возвращается.

Про Мутного с Пинчей ничего неизвестно. Где они, никто не знает. Может, дома, а может, им давно уже отрезали головы.

Я не бегу. Я здесь уже пристроился, я привык в этом полку, эта взлетка – моя судьба. Так получилось, и сил что-то менять уже нет. А ведь сейчас бежать проще всего: я тут никому не нужен, никто про меня не знает, кроме старшины, но он в Чечне.

На взлетку больше не хожу. Там теперь работает команда из какого-то молодняка, может, пехота, а может, какие-то спецвзвода. Я живу в своей шишиге. Сплю, укрываясь ворованным в роте одеялом, а по утрам, после завтрака, ухожу в степь или в город. В столовой меня ловят разведчики и велят приходить в казарму мыть полы, но я забиваю на них. Иногда им удается взломать дверь в шишиге, тогда они вытаскивают меня на улицу и бьют, а иногда я запираюсь крепко, и они, поколотив в дверь шишиги ломами, уходят ни с чем. В такие дни я ухожу в степь без завтрака.

Кроме одиночества, у меня больше ничего нет, я совсем один, сам по себе, ни в каких списках я не значусь – наша ротная книга учета личного состава давно потеряна где-то в сортирах, а в штатное расписание полка меня не заносили – никому до этого не было дела, и я запросто мог бы убежать, но не бегу.

Я все чаще ухожу в город. Отправляюсь в Моздок и просто брожу по улицам, наблюдая гражданскую жизнь.

Прохладно, и люди спешат на работу. На переезде стоят машины, горожане на остановке ждут автобуса. Странно видеть, что в этом прифронтовом городе идет обычная жизнь, странно видеть людей, занимающихся своими делами. Мне казалось, что мир перевернулся с началом войны, все сошли с ума и не осталось ничего – только смерть, трупы, избиения и страх. А в мире, оказывается, ничего не изменилось.

Люди едут на работу мимо развороченных бэтээров, которые стоят на товарных платформах. В них горели наши солдаты. Над головами пролетают груженные смертью штурмовики, и на станции стоят эти страшные рефрижераторы с обгоревшими останками солдат; а в ста метрах от них, на привокзальной площади, мужики пьют пиво и таксисты торгуются из-за выручки.

Это странный город. Жизнь здесь соседствует со смертью, рутинная работа – с ночными грабежами и расстрелами. После наступления темноты на улицу нельзя ступить и шагу – могут украсть и продать в рабство или пристрелить. Быть убитым здесь так же естественно, как опоздать на работу. И все же каждое утро люди выходят из домов и спешат по делам, как будто самое страшное, что может их ожидать, – это не успеть на автобус.

На меня никто не обращает внимания. Таких, как я, здесь были тысячи – молодых солдат с ошалелыми глазами. Мы толпами шатались по этому городу и вдыхали жизнь, последние глотки своей жизни в этом страшном лете перед тем, как быть убитыми. Мы ходили по улицам и надеялись, что случится чудо, нам не придется лететь туда, за хребет, и умирать, мы заглядывали людям в глаза и молча кричали: «Помогите! Нас хотят убить! Спрячьте нас, нам так страшно! Помогите!»

Теперь никого нет. Те солдаты все погибли.

Я хожу по утреннему городу, смотрю на людей. Пахнет степью, югом, зрелая шелковица осыпается прямо на асфальт.

Я набираю пригоршню ягод. Это мой завтрак. И обед.

Гуляю дотемна, потом на полковом автобусе возвращаюсь в казармы. Оставаться в городе на ночь нельзя. Постоянно кто-то в кого-то стреляет.

Автобус ходит трижды в сутки – в восемь утра, в три дня и семь вечера. Сейчас без пяти час, я удобно устроился на лавочке и дремлю, надвинув на глаза кепку и изредка поглядывая на остановку. Там сидит наш почтальон с кипой газет и писем. Мне хочется узнать, есть ли письма для нашей роты, но лень вставать.

Из подъезда выходит пожилая женщина.

– Откуда ты, солдатик? – спрашивает она.

Я отвечаю.

– Что ж ты здесь сидишь? Пойдем, угощу тебя чаем.

Я отказываюсь. Тогда она выносит мне чай в бутылке и несколько пирожков на тарелке. Вкусно, я давно уже не ел домашних пирожков.

Когда женщина спускается за тарелкой, она снова приглашает меня в гости. На этот раз я соглашаюсь – до автобуса еще больше часа, а на улице очень жарко.

Я остаюсь и живу у нее пять дней.

Ее зовут тетя Люся.

Нас много таких, живших у чеченов и осетинов, нашедших в их домах убежище от издевательств и войны. Среди «чехов» тоже было немало хороших людей.

Тетя Люся – русская. Раньше она жила в Грозном. Когда начали вырезать русских, перебралась в Моздок к невестке. Если бы не эта квартира, ее наверняка бы убили. Как убили ее младшего сына – чечены ворвались в квартиру и зарезали его прямо на глазах у тети Люси. Отрезали ему голову и бросили в мусорное ведро.

А старший погиб во время бомбежки, когда вывозил мать из города зимой девяносто пятого. Все, что осталось от него у тети Люси, – узел с окровавленными вещами, который ей выдали в военном морге. Несколько раз она показывала мне его – обычная простыня с порядковым номером, в нее завернуты рубашка, куртка, спортивные штаны, майка и трусы. Все в заскорузлой крови – огромные бурые пятна. Она перебирала вещи, в которых погиб ее сын, показывала входное и выходное отверстия от осколка – на куртке, потом на рубашке, потом на майке – и рассказывала. Говорила, будто не замечая меня, каждый раз переживая его смерть заново: осколок пробил его сверху вниз, вошел в грудь, а вышел из поясницы. Потом заворачивала вещи в узел и убирала его обратно в шкаф – она хранила его вместе со своими вещами; узел лежал на стопке аккуратно сложенных простыней – узел с вещами мертвого человека.

– Я войну пережила. Мне пять лет было, – говорила тетя Люся. – Мне немец дал буханку хлеба. А моего сына убил русский.

Я ухожу от тети Люси в воскресенье. В понедельник на Чечню должна пойти колонна, я слышал об этом в штабе, и я хочу уехать с ней.

Тетя Люся дает мне с собой две сумки жратвы. Сначала я отказываюсь, но она очень настойчива.

Колонна ушла на два дня раньше. Я прячу в шишиге одну сумку со жратвой – там продукты, которые можно долго хранить на жаре: сухие супы, консервы, сладости. Эту сумку я отвезу парням в Чечню. В другую сумку складываю все скоропортящееся и отношу разведке. Два дня меня не бьют, разведчики едят мою колбасу с сыром и хвалят меня, говорят, что я не такой уж и чумоход. Две ночи я спокойно сплю на своей койке. Затем опять ухожу из казармы.

Я не иду ни в госпиталь, ни в Моздок, просто ухожу в степь.

Днем живу за взлеткой. Я не строю шалаша или навеса, лежу в тени под кустами, и все. Обычно я ложусь на бок, свертываюсь калачиком и смотрю на дорогу. Мне видно, как по ней идут машины. Колонна из двух или трех «Уралов» проходит после завтрака на «Арсенал» (это склад боеприпасов, «Моздок-12»), а вечером, уже при свете фар, идет обратно в полк. Машины набиты боеприпасами под завязку.

Иногда надо мной пролетают вертушки. Они возвращаются из-за хребта, некоторые идут тяжело, нагруженные беженцами, на иных видны свежие пробоины. Я спокойно провожаю их взглядом, мне наплевать на них. Мне теперь на все наплевать, я больше не участвую в жизни полка. Мне надо лишь дождаться колонну.

Я перестаю умываться и чистить зубы, мне негде это делать. От меня начинает попахивать, портянки стали уже совсем черные, но мне негде обменять их на новые.

Ночами холодно, и я возвращаюсь в шишигу. Сплю до завтрака, пока меня не будят марширующие роты, я слышу их песни сквозь вентиляционные окошки. Тогда просыпаюсь и иду в столовую.

Я становлюсь в хвост к любой роте и захожу с ней. Иногда дежурные меня отсекают – «это не наш», и тогда я становлюсь в хвост к другой роте. Если не удается попасть в столовую, иду клянчить хлеб к летчикам, беру буханку и отправляюсь на Кирзач. Там собираю абрикосы и шелковицу и ем с хлебом. Получается неплохо.

Затем снова ухожу в степь, подальше от полка, и ложусь на землю.

Так проходят три недели. До дембеля мне остается еще пятнадцать месяцев и двадцать четыре дня.

«Здравствуй, мама! У меня все в порядке, все хорошо. Сегодня уже шестьдесят семь дней, как я служу в этом Моздоке. Я больше не хочу здесь оставаться. Вытащите меня отсюда. А то дедовщина совсем замучила. Только, пожалуйста, не падай в обморок, все не так уж и страшно.

Вам нужно послать мне вызов. Дайте кому-нибудь денег или пускай отец ляжет в больницу. Тогда отправляйте телеграмму на имя командира полка: так, мол, и так, прошу отпустить младшего сержанта Бабченко в отпуск по семейным обстоятельствам в связи с тяжелой болезнью отца. По-другому отсюда не уехать.

Дорогая мама, писем больше писать тебе не смогу. Думал, думал и решил все-таки сообщить тебе: нас скоро отправят в Чечню. Там снова возобновились боевые действия, нужно пополнение, и всех отправляют туда. Но ты не волнуйся, мы стоим сейчас где-то у черта на куличках, где про войну и не слышали, а потом связь – всегда при штабе, всегда в тылу. Это правда. Так что ты не волнуйся, меня не убьют. Можно даже сказать, что я еду в санаторий на свежий воздух – природа здесь просто замечательная. Всем привет. Целую вас обоих».

На конверте я рисую транспарант и пишу на нем «Привет, гражданка!» Ниже – «Почтальон, шевели ногами». Разрисовываю различными войсковыми звездочками и петличками и несу в штаб.

В штабе горит свет. Какие-то пьяные офицеры курят около «бабочки». Меня не трогают. Дежурный по полку совсем пьян. Я отдаю ему письмо. Он берет конверт и небрежно кидает его на стопку таких же писем, которые ему принесли за вечер. Мое – последнее, мне некогда было писать, меня били.

Мне жалко отправлять его, мне кажется, что вместе с ним я отправляю и частичку себя. Все, что происходит здесь, должно здесь и оставаться. Мой страх, моя тоска, мои избиения и стоны – они принадлежат только этому миру и не должны уходить из этой степи. Там мой страх и тоска затеряются посреди залитого огнями города с его дискотеками и барами, потеряют вес и станут никчемными. Моя смерть страшна только мне и только здесь, там она не волнует никого.

Мне вдруг невыносимо хочется домой. Тоска, ведомая только солдатам и арестантам, накатывает волной, я смотрю в черное южное небо, слушаю рев штурмовиков и плачу. Черт, что это со мной? Неужели я все еще маленький мальчик? Кисель, Кисель, где ты? Где Вовка, где вы, мужики, что с вами? Мне так хреново без вас, ребята…

На обратном пути захожу в летную столовую. Уже одиннадцать вечера, столовая закрыта, но я знаю одно окошко, в которое надо постучать.

В темноте окна появляется толстая повариха и вопросительно смотрит на меня. Я прошу у нее хлеба, говорю, что мне надо в отпуск, а мой старшина пьет водку и послал меня за закуской; если я не принесу ему еды, он не отпустит меня домой. Повариха вздыхает и уходит на кухню.

Она выносит мне буханку, несколько яиц и две остывшие котлеты. Она все поняла – и про старшину, и про отпуск, достаточно посмотреть на мою перекошенную, разбитую морду, чтобы понять, какой из меня отпускник. Она отдает мне еду и молча закрывает окно. Нас тут сотни таких, и каждую ночь мы стучимся в ее окно и просим хлеба. И каждую ночь она дает нам этот хлеб.

Где-то играет музыка. В Моздоке лают собаки.

Я иду в казарму. Поднимаюсь на свой этаж, долго стою у двери и слушаю, что происходит внутри. Все тихо. Тогда я осторожно тяну дверь. Она не заперта. Я резко открываю ее и быстро прохожу в каптерку, прижимая к груди хлеб и боясь растерять котлеты. Вжимаю голову в плечи – мне кажется, что так разведка меня не заметит и не остановит.

Запираюсь в каптерке и ужинаю на куче бушлатов.

Котлеты свиные. Очень вкусно.

В Чечню продолжают отправлять колонны. Они уходят каждую неделю. Боевые действия возобновились, и теперь трупов намного больше, чем когда был мир. Их уже не выкладывают рядком вдоль взлетки, а сразу перегружают в «Уралы» и везут на станцию.

Людей совсем не осталось. Наших там жиманули где-то около Ачхой-Мартана, в полку большие потери. Здесь срочно формируют колонны и отправляют за хребет.

Вскоре старшина раздает нам смертные медальоны. Мне достается блатной номер – 629600. У Зюзика последние три цифры – 599, у Осипова – 601.

Смертники алюминиевые. Если гореть в бэтээре, то они плавятся, и тогда тебя уже никто не опознает.

Солдаты ходят в Моздок и покупают себе смертники из нержавейки. Их можно купить на каждом углу: продавать смертные медальоны в прифронтовом городе – выгодный бизнес.

В граверной мастерской на смертники можно нанести все необходимые сведения: фамилию, год рождения, адрес и группу крови. Самое главное – домашний адрес. Валяться неопознанным куском мяса в рефрижераторах на станции никто из нас не хочет.

Те, у кого денег нет, делают смертники сами – отламывают черпачки у чайных ложек и гвоздем или иголкой выбивают на них фамилию и группу крови. Ложки сейчас в дефиците, в столовой их постоянно не хватает, и вскоре их заменяют алюминиевыми.

Весь полк готовится к отправке. Весь полк пишет письма, делает смертники и колет на груди группу крови.

– Интересно, – спрашивает Осипов, разглядывая смерт ник, – 629601 – это порядковый номер?

– Вряд ли, – сомневается Зюзик. – Тогда получается, что в Чечню отправили уже больше полумиллиона человек.

– Ну и что? Война-то идет уже два года…

– Нет, все равно слишком много, – говорю я. – Скорее всего, здесь учтены все военнослужащие во всех конфликтах последних лет – Абхазия, Нагорный Карабах, Приднестровье… Может быть, даже Афганистан.

– Черт возьми! – восклицает Зюзик. – Если мы отправили на эти войны полмиллиона своих солдат… Сколько же из них погибло?

Лето девяносто шестого

– Приказываю совершить марш: Моздок, Малгобек, Карабулак, район боевых действий – Ачхой-Мартановский район. Саперная рота наблюдает налево и вперед, рота связи – направо и назад. По машинам! – скомандовал полковник Котеночкин и первым полез на броню.

Выложенная камнем дорога, по которой мы едем, построена пленными немцами еще после Великой Отечественной. Дорога времен войны старой построена для войны новой. Людям нравится убивать друг друга.

Наша колонна – это два бэтээра и три «Урала». Мы везем гуманитарку.

Я сижу на броне и наблюдаю назад и направо. На противоположном борту сидит Зюзик, он наблюдает назад и налево. На корме расположился Осипов.

Между нами стоит несколько коробок с гуманитаркой. Мы грызем конфеты и запиваем их лимонадом. Ветер подхватывает синие фантики и уносит их назад. Иногда они застревают в решетке радиатора идущего следом за нами «Урала». У него не в порядке рулевое управление, и водителю не удается с первого раза вписаться в поворот. Тогда я толкаю Котеночкина стволом автомата в спину и говорю: «Товарищ полковник, “Уралы” отстали!» Мы останавливаемся и ждем, глядя, как водила выкручивает рулевое колесо. Потом снова трогаемся на небольшой скорости.

Невысокие холмы скрывают дорогу. Я не знаю, Чечня это или еще нет, и мне страшно. Я сижу на броне, ем конфеты и, когда «Урал» снова застревает, тычу Котеночкина в спину:

– Товарищ полковник, «Уралы» отстали.

Колонна останавливается.

Мы не разговариваем. Лишь один раз Зюзик молча толкает меня автоматом и показывает на выступ скалы. На нем большими буквами написано: «И ВСЯКУ ЖИЗНЬ ВЕНЧАЕТ СМЕРТЬ».

– Философы хреновы, – бормочет Зюзик себе под нос.

На блокпосту под Карабулаком колонну задерживают и проверяют документы. Здесь стоят менты; мы оставляем им ящик гранат и две «мухи» – воевать их отправляют почти безоружными. Они благодарят нас.

Конопатый сержант поднимает шлагбаум, и мы пересекаем границу Чечни. Сержант смотрит на нас снизу вверх – каждому в лицо, будто хочет запомнить нас, всех пацанов, которых он пропускает под этот шлагбаум; словно Цербер, охраняющий вход в ад, сержант остается на этом берегу, а люди уходят мимо него в преисподнюю, откуда уже нет возврата; остается и все смотрит и смотрит нам вслед…

Дорога войны совсем не похожа на ту, что петляла от Моздока. По ней давно никто не ездил, она завалена срезанными ветками и засыпана землей от взрывов.

Водилы едут след в след, колея петляет по асфальту между воронками и бетонными блоками, наставленными как попало. Зеленка на обочинах вырублена, пеньки белеют срезами. Ни одной живой души, ни одной машины, ни одного человека – мертвая дорога мертвой земли.

Время от времени на обочинах попадается сожженная техника: бэтээры без башен, словно им отрезали головы, расстрелянные и сгоревшие зэушки[13] с загнутыми в небо мертвыми стволами… Люди ехали по этой самой дороге, по которой едем сейчас мы, и были убиты на этом самом месте – на асфальте еще остались пятна горелого мазута. Дорожное покрытие покорежено: бэтээры и искалеченные зенитки танками сталкивали на обочину. Ветер закручивает белые хлопья пепла в маленькие смерчи. Мне кажется, что это пепел человеческих тел.

– Смотрите! – Зюзик показывает на разрушенный блиндаж. Толстые бревна вздыбились в небо, вокруг валяются тряпки, бумага, еще какой-то мусор.

Рядом стоит бэтээр, вроде и неповрежденный, только черного цвета. С другой стороны блиндажа такой же черный танк. Здесь, наверное, погиб сразу целый взвод.

Мы молчим – слова тут не нужны. Все мы под властью общего чувства, которое охватывает любое живое существо вблизи смерти.

Мы вдруг враз изменились. Нет больше Зюзика, Андрюхи, старшины, их место заняли какие-то манекены, бездушные роботы – душа осталась там, за шлагбаумом. Мы словно постарели на тысячелетие.

И день сразу стал черным: нет солнца, нет синего неба, нет жизни. А есть только мертвая дорога, воронки и сгоревшая техника. Шлагбаум невидимой чертой отсек нас от того мира, что был раньше, и обратной дороги нет.

Шоссе петляет по холмам. На одном из поворотов «Урал» в очередной раз застревает. Я толкаю Котеночкина автоматом. Мы останавливаемся. Я смотрю на «Урал».

Водила по зеркалам сдает назад, потом поднимает голову и смотрит почему-то мне прямо в глаза; глядя на меня, он переключает рычаг и втыкает первую скорость. Капот подбрасывает вверх, дверца кабины распахивается от взрыва, и машину окутывает клубом пламени. Сквозь языки огня видно, как из раскрытой двери на землю сползает водитель; он падает в лужу горящего бензина, делает движение рукой и замирает. В его тело втыкается несколько трассеров.

Я смотрю, как на дороге горит человек. Перевожу взгляд наверх, на склон холма. Оттуда летят трассера, они тонкими длинными черточками тянутся к дороге и с ускорением проносятся между мной и Зюзиком. Несколько штук сильно бьют по броне.

– Нохчи! – дико и страшно орет кто-то.

– Всем с брони! – кричит Котеночкин. – Занять оборону!

Все спрыгивают с брони и куда-то бегут. Я тоже спрыгиваю и бегу. Все происходящее кажется мне какой-то репетицией, игрой, о которой меня не предупредили, и я участвую в ней по ошибке.

Котеночкин начинает стрелять вверх, за ним старшина, Зюзик с Андрюхой стреляют тоже. Куда они стреляют? Я ничего не вижу: солнце светит прямо в глаза, и вершина холма расплывается.

Тяну Андрюху за руку:

– Кто там? Куда стрелять?

Он не отвечает, вырывает руку и жмет на спуск. Его лицо сосредоточенно.

Начинаю стрелять и я. Короткими очередями бью вверх и ищу глазами, не покажется ли кто-то, в кого можно будет выстрелить по-настоящему.

Пули поют над головой. У них очень мелодичный голос. Несколько пуль ударяет в землю около моей правой ступни, пыль и мелкие камушки летят в лицо. Становится страшно. Я поджимаю ноги, выставляю автомат над головой и вслепую даю несколько очередей.

Начинаю слышать – будто вдруг включается звук. По ушам бьет грохот стрельбы. Время растормаживается и обретает обычную протяженность.

Рев крупнокалиберных пулеметов перекрывает все звуки; кажется, сейчас лопнут барабанные перепонки. Это с бэтээров, развернувших башни в сторону гор, начали работать КПВТ. Бэтээры ездят по дороге десять метров вперед, десять – назад, они не могут уйти из-под огня: второй грузовик зажат на повороте – водила пытается развернуться и бешено крутит баранку. Я вижу его обезумевшие глаза, застывшие в дикой гримасе белые губы; по бортам машины стучат пули, красивые синенькие фантики взлетают над кузовом.

Огонь ослабевает. Котеночкин вскакивает и бежит вверх по склону. Мы бежим за ним.

Наверху какой-то сарай, оказывается, мы стреляли в него. Земляной пол засыпан гильзами, валяется стреляная «муха». Нохчи ушли только что, кусты еще шевелятся, и мне кажется, я слышу, как хрустят под ногами ветки. Но мы не идем за нохчами, Котеночкин приказывает спускаться вниз.

Взорванный «Урал» так и стоит на повороте. Около колеса лежит убитый водила, его спина сгорела, и видны обугленные ребра.

Водителю второй машины все же удалось сдать назад, и он остался жив.

Сгоревшего водилу кладут под башню. Во время движения он все время сползает вниз, на меня. Сначала мне страшно его трогать, но потом я кладу руку ему на колено и прижимаю к броне всей ладонью. Колено теплое.

Ярко светит солнце, жара невозможная. Невыносимо белые облака. Хочется пить. И еще курить.

В полк мы привозим двоих убитых и притаскиваем на сцепке сгоревший «Урал».

– Приехали, – говорит старшина и спрыгивает с брони. – Добро пожаловать в задницу.

Адская жара. Врытые в землю бэтээры и танки, окопы охранения, палатки.

Между палатками ходят полуголые люди с автоматами на шее. Это солдаты. В Чечне нет ни одного российского военного, одетого в форму; белые обрезанные, как шорты, кальсоны и тапочки или кроссовки на босу ногу – так выглядит вся наша армия. Измазанные в масле танкисты меняют гусеницу. Кто-то смотрит на нас из-под ладони.

– Гляди-ка, – трогает меня за руку Зюзик и показывает пальцем на штабную палатку. Около нее в одних трусах сидит Смешной и ковыряется в редукторе, прижав его босыми ступнями к земле. Над ним стоит косолапый Саня.

Смешной отрывается от редуктора и смотрит на нас.

– Ну что, Длинный, – говорит он мне вместо приветствия и повторяет слова старшины: – Добро пожаловать в задницу.

Равнинная Чечня окружена горами, и мы словно находимся на дне большой раскаленной чашки. Раскален воздух; броня, автоматы, цинки, палатки – все раскалено. Если утром оставить сапоги на солнцепеке, их уже невозможно взять до вечера, пока не зайдет солнце и они не остынут. Да мы и не носим сапоги: ноги можно изуродовать запросто.

– Вы должны беречь здесь три вещи, – объясняет Бережной, – ноги, зубы и голову. Зубы чистить два раза в день; кто не будет этого делать, сломаю челюсть. Сапоги свои выкиньте к чертовой матери и ходите босиком. Загниют ступни – не вылечите. Башку не высовывать, начнется стрельба – все в палатку, без вас разберутся.

Мне нравится Бережной, он хорошо к нам относится, не бьет и всему учит. Мы следуем его совету и ходим босиком. Андрюха даже обрезает свои кальсоны по колено и, как курортник, сверкает икрами. Я не решаюсь, мне кажется, по сроку службы еще рановато.

Жара, мучит жажда, и мы постоянно воруем на кухне воду. В роте есть два сорокалитровых бака, с десяток стреляных гильз от гаубиц и детская пластмассовая ванночка. В нашу обязанность входит наполнять их каждый день до краев. Это не так-то просто. На роту положено четырнадцать литров воды (этого не хватает даже на то, чтобы напиться), остальное – добывай где хочешь. Кухней командует контрактник Серега, он нас знает в лицо и, если ловит, обязательно бьет. Поэтому мы стараемся подбираться к водовозке незаметно.

Водила АРСа Жека – мой земляк, и это решает многие проблемы. Каждое утро он под прикрытием брони отправляется в Ачхой-Мартан, и каждое утро мы стараемся перехватить его на обратном пути. Перед палаткой стоит цинк, на нем, как сокол, восседает наблюдатель. Когда над Ачхой-Мартаном поднимается клуб пыли, мы хватаем баки и тубусы и несемся АРСу наперерез. Если мы успеваем, Жека охотно отливает нам воду. Такая вода самая вкусная, она еще ледяная, аж зубы сводит, и без хлорки.

Сегодня мы водовозку проспали. Пан врывается в землянку, за ноги вытаскивает нас наружу, и мы бежим с тубусами и ванной на кухню, надеясь, что вода еще не закончилась. Позабыв про осторожность и радуясь тугой струе, мы губами ловим холодную, резко пахнущую воду (медики уже сыпанули два стакана хлорки), набираем ее в ладони. При этом не проливаем ни капли, мы слишком хорошо знаем ей цену. За этим занятием нас и ловит Серега. От него за версту разит перегаром, видимо, он пьет уже не первые сутки.

– Бл…ская сила, опять эта чертова связь, – бормочет Серега и со всего размаху бьет Пана ногой. Удар приходится в копчик. Пан кричит и, прогнувшись, падает на спину. Он стонет в луже питьевой воды под колесами АРСа и никак не может встать; похоже, Серегин пинок угодил в какое-то нервное окончание.

– Чего ты стонешь, баран! Тя чё, ранило? – кричит Серега. – Встать! Смирно!.. Я когда-нибудь расстреляю вас, придурков, – продолжает он, когда мы вытягиваемся перед ним с тубусами. – Вы меня уже задрали. Я отдам вас на растерзание своим орлам, и они вас заклюют на хрен! Заклюете, орлы? – спрашивает он своих поваров, которые драят котлы на столике рядом с АРСом.

У поваров невероятно задроченный вид, они даже еще большие чумоходы, чем мы. Серега избивает их постоянно, по поводу и без повода, заставляя вкалывать по двадцать часов в сутки. С ног до головы повара покрыты несмываемым слоем вонючего жира; у одного, самого тощего, с уха свисает длинная вермишелина.

– Заклюем, – отвечают орлы.

Тощий тыльной стороной ладони снимает вермишелину с уха.

– Заклюют, – подтверждает Серега. – Еще раз поймаю – убью на хрен. Свободны.

Мы идем в палатку, не забыв прихватить при этом свои бидоны. Не удалось наполнить лишь ванночку. Ее, прихрамывая, несет Пан. Он потирает копчик.

– Сука, – стонет он, – чуть задницу не сломал!

Мы сидим в окопе охранения, вжав головы в плечи и вслушиваясь в темноту. Южные ночи непроглядны; если долго пялиться в темень, очень быстро устанешь, и поэтому мы сидим с закрытыми глазами. Слух здесь становится острым, как у кошки, и я слышу малейшие движения. Мне кажется, я даже слышу, как возятся вши под мышками у Пана, который сидит, не шевелясь. Но я знаю: он не спит.

Сразу за бруствером начинается минное поле, так что мы особенно не беспокоимся: если кто пойдет, мы услышим. И все же нохчи могут попытаться снять растяжки, и надо за этим следить.

Над нами горой возвышается бэтээр прикрытия. Оттуда слышны голоса, из-под неплотно прикрытых люков тоненькими полосками бьет свет. Это плохо, любой свет в ночник[14] видно издалека, так что бэтээр – готовая мишень. Мы с Паном отползли в самый дальний конец окопа, чтобы нас не задело при взрыве, если нохчи вздумают положить бэтээру в бочину пару-тройку «мух».

Иногда косолапый Саня открывает люк и чем-нибудь озадачивает Пана или меня: то принеси конфет, то сгоняй за куревом, то еще что-нибудь. Я испытываю к парням в бэтээре двойственные чувства – ненавижу и люблю одновременно. Понятно, что они пидарасы, но если начнется заваруха, то эти двое разведчиков со своим КПВТ будут для меня самыми главными людьми на земле. У меня же только автомат и четыре магазина к нему.

На минном поле растет анаша. Целое поле шмали, до самых гор. Я предлагаю Пану сорвать пару кустиков.

– Туда даже плюнуть нельзя, – говорит он, – растяжки сразу за бруствером, дальше – противопехотки.

Приходится отказаться от этой затеи.

Люк в бэтээре в очередной раз откидывается, высовывается Саня:

– Связисты! Длинный, сука! – зовет он меня. – У тебя конфеты остались еще?

– Да, Сань. В палатке.

– Принеси.

Я встаю. Пан смотрит на меня снизу вверх.

– Не ходи, – тихо говорит он.

– Почему?

– Не ходи. Чё ты им шуршишь? У них свои духи есть, пускай своих гоняют.

– Чё ты там подпёздываешь? – негодует Саня на Пана. – Ща башку прикладом проломлю, животное…

– Сань, ты же знаешь, им Фикса не разрешает шуршать для вас, – оправдывается Пан.

Фикса – серьезный аргумент. Мне он кажется вообще самым главным в полку. Фикса запрещает нам шуршать для разведки и хочет поднять связь. Он – мой дембель, и его слово непререкаемо. Мы должны слушаться только его и выполнять только его приказания.

– Да мне плевать на вашего Фиксу! Дембель деревянный! Я и ему сейчас башку разобью. Длинный, ты чё, сука, не пойдешь?

Я встаю и молча иду за конфетами.

– Лезь сюда, – говорит Саня, когда я приношу ему горсть карамелек и бутылку лимонада.

Он сидит на ресничке бэтээра. Разгрузка[15] на голое тело, солнцезащитные очки (хотя темень такая, хоть глаз выколи), пулеметные ленты на шее и ПКМ у ноги. Рэмбо. Довершает картину берет с эмблемой разведки: на фоне земного шара изображена летучая мышь с расправленными крыльями. «И не мыши, и не птицы», – говорит про них старшина.

Я лезу на броню, сажусь рядом с ним, спиной упершись в ствол КПВТ.

Саня протягивает мне пару конфет – моих же – словно кафтан с царского плеча.

– Угощайся, – говорит он.

Я беру конфеты. Жуем.

– Ты откуда, Длинный?

– Из Москвы.

– А-а… Красную площадь видел?

Я киваю.

– Я тоже видел. Я два раза в Москве был. Ничего так у вас. Но у нас лучше.

– А ты откуда, Сань? – спрашиваю я.

– С Нижнего, – отвечает он.

Люк бэтээра откидывается. Вылезает Боксер. У него в руке магазин. Секунду он смотрит на меня, а затем швыряет им. Надо сказать, что заряженный магазин весит прилично, как детская гантель, и по башке я получаю весьма чувствительно.

– Бл…ь! Какого хрена ты перед стволом расселся, баран! – орет он. – Иди на хрен отсюда! Чуть не пристрелил придурка…

Я отсаживаюсь на вторую ресничку.

– Магазин подними… – говорит Боксер и скрывается в люке.

Он разворачивает башню и дает длинную очередь по горам. Снаряды с шорохом уходят к вершинам. Ущелье озаряется вспышками разрывов. Когда грохот стихает, Саня снова подзывает меня. Это у них с Боксером такой спор: кто главнее, кого я буду слушать – Саню или Боксера. Как с собачкой. Если я снова залезу на броню, меня отметелит Боксер. Если не залезу – Саня.

Я решаю, что Саня лучше, и снова подсаживаюсь к нему.

– Слышь, Длинный, а у тебя шмаль есть? – спрашивает Саня.

– Нет, – говорю я. Мне не нравится этот разговор: я уже понимаю, куда он клонит.

– А можешь достать?

Я отрицательно качаю головой.

– Чё ты такой нешаристый, а?

Он пододвигается ко мне, наклоняет голову.

– Слышь, а иди нарви шмали, а? Чё? Не пойдешь?

– Сань, не надо, он же подорвется, – говорит Пан из окопа.

– Не подорвется. Пойдешь?

– Нет, – отвечаю я хрипло – в предчувствии побоев у меня пересохло в горле. – Нет, Сань, не пойду.

– Да? Ну смотри. Пошел на хрен отсюда.

Я спрыгиваю с брони и иду в окоп.

Минометный обстрел – странная штука. Кажется, что ничего не происходит – все то же село стоит в километре отсюда, все так же блестят металлические крыши, ветер раскачивает чинары, больше в селе незаметно никакого движения. Вот только оттуда вылетают мины и рвутся среди нас. Как они вылетают и кто их там направляет, не видно. Смерть появляется словно бы сама по себе, нет ни выстрелов, ни вспышек, она приходит ниоткуда и с резким свистом падает среди распластавшихся по земле солдат.

Я сижу в траншее, прижавшись щекой к земле и стиснув руками автомат, и смотрю, как от разрывов по стенкам осыпается земля. За моей спиной, так же скукожившись, сидит Андрюха, за ним – Зюзик, дальше – Пан. Весь наш батальон сидит сейчас в траншеях, вжавшись в землю, и ждет.

Время давно утратило свое значение. Не знаю, сколько мы так сидим, – века, тысячелетия? Нет, всего лишь часы…

Мы открываем огонь по селу. Стреляем туда, откуда вылетают мины; наши пули исчезают во дворах, и опять ничего не меняется. Все то же село, блестящие на солнце крыши, качающиеся чинары, пустота и смерть. Бред какой-то, идиотский сон.

Наконец мины перестают падать. Мы выжидаем еще какое-то время, потом вылезаем из траншеи.

Почва сплошь испещрена воронками. Как будто земля в этом месте переболела оспой. Несколько мин угодило в пруд, и его вывернуло наизнанку, грязь и тина плавают на поверхности, вода стала черной.

У нас один убитый. Танкист. Его убило самой первой миной, которая разорвалась около танка. Он так и лежит там, под гусеницей, накрытый плащ-палаткой.

Еще одному парню оторвало ногу.

В войне, оказывается, нет ничего необычного. Это жизнь, обыкновенная жизнь, только в очень сложных условиях и с постоянным сознанием, что тебя пытаются убить.

Ничего не меняется, когда кто-то погибает. Мы все так же воруем воду на кухне, едим невкусный молочный суп и получаем звездюли. Мы живем той жизнью, какой люди жили в степи и тысячу, и десять тысяч лет назад, и смерть здесь такое же естественное явление, как голод, жажда или побои.

Иногда обстрелы бывают довольно интенсивными, иногда они даже превращаются в перестрелки. Временами начинают работать подствольники, и мы стреляем по красным вспышкам в темноте. Бэтээры открывают огонь из КПВТ. Потом все стихает. Иногда у нас кого-нибудь ранят или убивают, а иногда нет.

После обстрела мы сидим в окопах, прижав автомат стволом к щеке, и ждем утра. Один из нас наблюдает, остальные слушают, никто не спит. В ночи тарахтит дырчик, но звук бензогенератора не мешает нам, он уже давно слился для нас с другими звуками ночи, и мы перестали обращать на него внимание.

Утром жизнь начинается снова. Приходит водовозка, мы берем бачки и идем воровать воду, а на кухне нам раздают звездюли. Вот и все.

Нас посылают в аэропорт «Северный» за новобранцами. Грозный лежит в руинах, здесь не осталось ни одного целого дома, ни одного дерева, ни одного человека. Улицы, усеянные воронками, завалены кирпичами и ветками; кое-где встречаются неубранные трупы.

Мы впервые в Грозном и крутим головами во все стороны, разглядывая мертвый город.

Кругом стреляют, стрельба не прекращается ни на секунду. Между тем людей не видно и непонятно, кто в кого стреляет. Бой идет где-то во дворах, мимо которых мы несемся на бешеной скорости, не останавливаясь.

– Словно в Сталинграде, – орет Зюзик, пытаясь перекричать встречный ветер.

Ему никто не отвечает.

Мне всегда казалось, что война черно-белая. Но она цветная.

Неправда, что здесь птицы не поют и деревья не растут. Людей убивают среди ярких красок, среди зелени деревьев, под ясным синим небом. А вокруг буйствует жизнь. Птицы заливаются, трава пестрит цветами. Мертвые люди лежат на траве, и они совсем нестрашные. Они принадлежат этому цветному миру. Рядом с ними можно смеяться и разговаривать, человечество не замирает и не сходит с ума от вида трупов. Страшно только тогда, когда стреляют в тебя.

Это очень странно, что война цветная.

На обратном пути колонну расстреливают. Мы несемся по широкой улице, а по нам палят из окон. «Чехов» так много, что стреляет, кажется, каждое окно.

Две машины уже подбиты. Колонна не останавливается, чтобы подобрать раненых. Живые пытаются забраться на машины на ходу. Они прыгают на броню и цепляются руками за поручни. Одному это удается, его затаскивают наверх.

Я лежу на спине и стреляю по окнам. Все стреляют по окнам. Бэтээр трясет, очереди разлетаются веером и выбивают пыль из стен.

Надо мной яркое синее небо. Нельзя убивать людей, когда вокруг так красиво.

С переднего бэтээра падает солдат – очередью его сметает с брони. Наш водила не успевает отвернуть, и солдат летит под колеса. Бэтээр подпрыгивает. Я слышу, как хрустят кости.

Мы выходим из-под огня. Эта улица закончилась. Я не понимаю, почему я живой.

Я хочу узнать, как называется эта улица. Мне это кажется очень важным. Спрашиваю старшину.

Он стоит около палатки и пьет воду прямо из тубуса. Ручейки бегут по его подбородку и смывают пыль с кожи.

– Тебе не один ли хрен, – хрипло говорит он. – Я не знаю. Может, это улица Ленина, а может, и нет.

В полк мы привозим семьдесят три новобранца. Две машины сгорели, тринадцать человек убито, еще восемь пропало без вести.

В Грозном идут бои. Трупы на улицах никто не убирает. Они лежат на асфальте, на тротуарах, между разбитыми в щепки деревьями, словно принадлежат этому городу. Иногда по ним на большой скорости проносятся очумевшие бэтээры. Иногда их переворачивает разрывами. Около сгоревших машин лежат почерневшие кости.

Когда темнеет, на улице появляются странные силуэты в юбках. Их много, они бредут от бордюра к бордюру, останавливаясь около убитых. Порой переворачивают тела на спину и подолгу вглядываются в лица.

Мы никак не можем понять, кто это, а силуэты тем временем все приближаются к нашему блокпосту.

– Может, это какие-то горские племена, а, парни? Ну, может, горцы здесь носят юбки, как в Шотландии? – высказывает предположение Осипов.

Ему не отвечают.

Над заваленной трупами улицей висит полная луна, и между вздувшимися телами ходят привидения в юбках…

Кто-то не выдерживает и открывает огонь. Его поддерживают еще два-три человека, они успевают сделать несколько выстрелов и даже подстрелить один из силуэтов, пока с той стороны не раздаются голоса.

Женщины кричат по-русски, и до нас наконец доходит: это солдатские матери, они приехали сюда за своими пропавшими без вести сыновьями и пытаются сейчас разыскать их среди этих разорванных тел!

– Прекратить огонь! – кричит Тренчик. – Прекратить огонь, это же матери! Это же наши матери!

Несколько женщин подбегают к той, которая упала. Она ранена, ее подхватывают и несут во дворы.

Матерям на этой войне приходится хуже всего. Они не принадлежат ни к той стороне, ни к этой. От них отмахиваются русские генералы в Ханкале и в «Северном», наши солдаты не пускают их ночевать в батальоны и обстреливают с блокпостов.

«Чехи» увозят их в горы, насилуют, убивают там и скармливают их внутренности своим собакам. Об этом мне рассказал священник, которого мы освободили из плена.

Их предали все, этих русских женщин, они гибнут десятками, но все равно ходят по Чечне с фотографиями и ищут своих сыновей.

С рассветом матерей становится еще больше. Они переходят от одного тела к другому, долго всматриваются в обезображенные лица, закрыв рот платком. Они не плачут, просто сейчас очень жарко, и около трупов трудно дышать.

Одна женщина все-таки находит своего сына. В комендатуре ей дают машину, и она увозит тело в Ханкалу.

Остальные тела никто не забирает.

– Эй, русские, – кричат из домов нохчи, – заберите своих, э! Мы не будем стрелять! Забирайте!

Следующей ночью они пригоняют бульдозер и сгребают тела в воронки. Им не мешают, и за ночь они закапывают всех.

Нохчи убивают наших пленных. Они кричат нам с другого конца улицы, чтобы привлечь внимание, и показывают нескольких солдат. Парни избиты, руки связаны за спиной. «Чехи» смеются и что-то кричат нам по-своему, потом быстро кладут одного пленного боком на асфальт, прижимают голову ногой к земле и два раза ударяют ножом по горлу. Парень дергает связанными руками и мычит, а из его разрезанного горла на асфальт вытекает черный ручеек.

«Чехи» уходят за угол, оставив его умирать на дороге.

Солдат долго лежит без движения на боку, потом начинает дергаться. Он дергает связанными руками и пытается перевернуться, словно ему неудобно так лежать. Потом снова затихает. Парню больно шевелиться, и он покорно лежит на боку с перерезанным горлом, а черный ручей все вытекает и вытекает. Когда нам кажется, что он уже умер, парень опять начинает дергаться и пытается ползти. Затихает снова. Так продолжается очень долго. Кровь льется из его горла и пачкает лицо. Китель сполз к локтям, и, когда парень дергает руками, кровь из артерии брызгает на его голое плечо.

– Суки! – не выдерживает Мутный. Он вскакивает и кричит через блоки, не в силах больше смотреть. – Убейте же его наконец, пидоры! Пристрелите его, суки! Суки!

Он вскидывает автомат, но Осипов с Тренчиком успевают перехватить ствол. Они заламывают Мутному руки и прижимают к земле.

Мутный садится на корточки, обхватив голову руками, и мычит.

– Суки, суки, суки, – шепчет он.

Вскоре парень начинает захлебываться. Ему тяжело дышать. Он кашляет, и изо рта брызгает кровь. Иногда парень теряет сознание и подолгу лежит без движения, потом сознание возвращается к нему, и он снова пробует уползти.

Когда солдат совсем перестает шевелиться, «чехи» стреляют ему в спину трассерами. Пули пробивают тело и рикошетят в небо.

Остальных пленных «чехи» тоже убивают. Они так и не показываются из-за угла, мы слышим лишь крики. Каждый раз, прежде чем перерезать горло, они кричат «Аллаху акбар». Кричат несколько раз. Через час выкидывают на улицу мертвые тела.

Ранило Пана. Пуля пробила щеку, выбила передние зубы и вышла с другой стороны.

– Ничего, Пан, ранение пустяковое, до свадьбы заживет, вот увидишь, – говорит Андрюха.

– Зубы – это ерунда, – поддакивает Зюзик. – Сейчас делают такие протезы, что и не отличишь от настоящих. Правда?

– Правда, – говорю я.

Мы стоим перед вертолетной площадкой, курим и смотрим на лежащего на носилках Пана. Он смотрит на нас снизу вверх.

– Повезло тебе, Пан, – вздыхает Андрюха. – Домой поедешь.

Пан не отвечает. Андрюха сдуру вогнал ему два тюбика промедола, и Пана сильно развезло, мне кажется, он даже не соображает, что с ним происходит.

Ранение у него действительно пустяковое, а ведь пуля в лицо – это очень серьезно, могло вырвать и челюсть, и всю нижнюю половину лица целиком. Но Пану просто пробило щеки да повышибало зубы. Сейчас придет вертушка, и он улетит в госпиталь.

Мы больше не говорим друг другу ни слова, но я знаю, о чем думают мои товарищи: каждому из нас хочется быть на месте Пана. Всякий раз, когда раненого, пусть даже самого тяжелого – без ног или без рук, но живого, – отправляют в госпиталь, каждому хочется оказаться на его месте. Все эти бредни: мол, лучше умереть, чем остаться безногим калекой, придумали сочинители плохих книжек про войну. Все это чушь собачья. Мы точно знаем: главное – жить, и готовы жить как угодно, даже синюшным обрубком без рук и ног на каталке. Мы хотим жить, жить! Жить! Это же так просто!

Мы даем Пану напиться. Он делает несколько глотков, вода вытекает сквозь дырку в его щеке. Пану становится смешно, он брызгается уже специально. Сгустки крови забивают дырочку, Пан проковыривает ее грязным пальцем и поливает траву. Мы материм его: воды мало, мы отдали ему последнюю.

Наконец прилетает вертушка. Лопасти поднимают с земли сильную пыль, мы приседаем, прикрыв лица ладонями. Медики натягивают одеяло Пану на голову и, не дожидаясь остановки лопастей, бегом несут его к вертолету.

– Пан! Пан! – кричит Андрюха, но Пан не слышит.

Вертушка улетает. Мы рассаживаемся на траве и закуриваем. Андрюха сплевывает и кидает довольно большой бычок на землю. Разнервничался. Я поднимаю бычок с земли и докуриваю. Нервы нервами, но выбрасывать такие окурки – попросту преступление. Делаю еще несколько затяжек, пока уголек не начинает обжигать мне пальцы, потом втаптываю его в землю.

Батальон охватывает тротиловая лихорадка. Все заняты поисками снарядов. Их выменивают на курево, достают у земляков, выпрашивают или воруют. И плавят из них тротил. Никто не знает, зачем он нужен, говорят, что за него дают хорошие деньги на центральном рынке в Грозном, но я сильно в этом сомневаюсь. Зачем «чехам» покупать тротил, когда в Грозном и так битком неразорвавшихся снарядов, они валяются на улицах, словно поленья, ходи да собирай. Один раз я видел даже неразорвавшуюся пятитонку, огромную бомбу, похожую на большой воздушный шар; она лежала посреди воронки, как толстая свинья в луже грязи, зарывшись своим пятачком в землю. Из такой можно достать сразу пять тонн взрывчатки, чего мелочиться и размениваться на какие-то полупудовые снаряды? И кроме того, даже если на центральном рынке и покупают тротил, мы-то все равно не сможем туда попасть.

Но это никого не волнует, и солдаты плавят взрывчатку. Это очень просто, надо лишь скрутить взрыватель и положить снаряд в огонь, вот и все. Через какое-то время из него жидким пластилином потечет тротил. От огня он не взрывается, детонирует только от запала или электроимпульса, так что ничего опасного в этом нет.

Тренчик наплавил целый вещмешок и теперь таскает его за собой, словно валютный фонд державы.

Днем он хранит сидор в командирском бэтээре, прямо под сиденьем Бондаря. Вздумай такое проделать кто-нибудь другой, мешок со взрывчаткой был бы обязательно обнаружен. Представляю, какие последовали бы санкции, если б ротный узнал, что родимые солдаты засунули ему под задницу два пуда взрывчатки. Но Тренчику, как всегда, везет.

Мы плавим тротил до тех пор, пока у одного парнишки снаряд не разрывается прямо в руках. Как это могло случиться, никто не знает. Взрывом его отбросило на несколько десятков метров, он перелетел через штаб и упал на бэтээр комбата. Несчастному вырвало грудь, посередине тела зияла большая дыра.

Впрочем, Тренчик все равно не выкидывает свой сидор и продолжает использовать его вместо подушки.

– Запас карман не тянет, – говорит он, подбивая вещ мешок кулаком на ночь.

Он прав. Тротил уже выплавлен, так чего ради его выкидывать? Тому парню ведь от этого легче не станет.

– И зачем мы только учили эту дурацкую морзянку, – ворчит Тренчик, промывая ванночку перед очередным набегом на кухню. – Какой от нее толк? Все равно в армии никто ей уже не пользуется. Мы же только и делаем, что воруем воду да получаем тумаки, вот и вся наша военная наука. Лучше бы деньги, которые затратили на мое обучение, отдали мне, уж я-то нашел бы, как ими распорядиться.

Это верно. Азбука Морзе устарела лет на двадцать, и тут она никому не нужна. Мне сложно представить, что в бою радист начнет отстукивать точки-тире и посылать сообщение шифром. В такие минуты орешь в эфир матом и передаешь все открытым текстом, позабыв обо всех секретных кодах и позывных.

– Точно, – соглашается Андрюха. – Лучше бы нас стрелять научили.

– Пидарасы они все, – говорит Тренчик. – Мы с вами – пушечное мясо, вот что я вам скажу. Отменное пушечное мясо, да к тому же очень дешевое, всего по восемнадцать с полтиной за семьдесят килограмм живого веса.

– Рядовой Жих! Ваши разговоры являются паникерскими! Или вы считаете, что конституционный строй нашей Родины – это пустой звук? За такое малодушие вы достойны пойти в атаку в первых шеренгах без бронежилета, – отчитываю я его.

Тренчик скорчивается, как от удара под дых. Его глаза выражают ужас.

– Нет, нет, только не это, – шепчет он. – Разрешите хотя бы надеть каску…

– А ну встаньте смирно, товарищ гвардии мяса рядовой, когда с вами разговаривает старший по званию! – грозно замечаю я. – В конце концов, я сержант! Но вам этого не понять. Вы вряд ли когда-нибудь будете удостоены этого высокого звания.

Мы с Андрюхой уже сержанты, тогда как Тренчик лишь младший сержант. Мне звание досталось на халяву: Савченко спер в штабе печать и нашлепал мне в военнике званий чуть не до лейтенанта. Андрюха же третью лычку заработал еще в учебке за отличную службу. Впрочем, это не имеет никакого значения, бьют нас наравне с рядовыми. Пожалуй, даже сильнее: быть старшим по званию, имея при этом меньший срок службы, – непростительный проступок. «Так ты еще и сержант?» – удивляются дембеля и навешивают мне пару лишних плюх. Поэтому я никогда не ношу лычки. Да их никто не носит, здесь важен лишь срок службы.

– А ну быстро! – подхватывает Андрюха. – Доложите мне задачу номер сорок один для специалистов КШМ[16] со спецаппаратурой! Этим вы окажете Родине неоценимую услугу.

– Товарищи сержанты! Докладываю! Идите в задницу! – четко отвечает Тренчик и вытягивается во фронт. Глаза его горят рвением отдать свою никчемную жизнь во благо конституционного строя нашей Родины.

– Плохо, младший сержант Жих, очень плохо, – говорит Андрюха, подражая командиру нашей учебной роты майору Ремезу. – Может быть, вы и тактико-технических характеристик радиостанции Р-111 не знаете? Доложите!

– Приемо-передающая симплексная возимая широкодиапазонная УКВ-телефонная радиостанция для обеспечения ТЛФ/РС в тактических звеньях управления, два поддиапазона 20–36–52, семьдесят пять ватт, двадцать шесть вольт, АБ 4/5 НКТБ-80 бортсеть ПРД 18 А, вес сто килограммов, – без запинки тарабанит Жих.

Мы с Андрюхой стоим раскрыв рты. Я уже порядком подзабыл все эти премудрости, но теперь они всплывают в моей памяти. Все-таки трудно забыть морзянку, если тебе ее вбивали в голову тяжелой армейской табуреткой каждый день на протяжении шести месяцев. Мы учили ее в основном в упоре лежа. Удар по почкам – лучший стимул для развития тяги к знаниям.

– Господи, и такую лабуду мы талдычили целых полгода! – удивляется Андрюха. – Да кому это нужно?

– А ведь и вправду, – говорю я, – мы же учили всю эту хреновину, будто от нее зависела наша жизнь. Но никто не удосужился объяснить нам, как останавливать кровь, как вычислить снайпера в ночном бою или как украсть на кухне воду.

– Пидарасы, – говорит Андрюха. – Они все – одна сплошная банда пидарасов.

– А ну-ка быстро: что такое «интервал»? – продолжает Жих.

– Это расстояние по фронту между военнослужащими, подразделениями или частями, – отвечает Андрюха. – Здесь ты меня не подловишь. А вот доложите-ка лучше, товарищ сержант, значение аббревиатуры ЩСА? – спрашивает он меня.

– Как меня слышно, – отвечаю я.

– РПТ?

– Повторите.

– ЩРЖ?

Что такое ЩРЖ, я не помню. Зато помню характеристики телефонного аппарата ТА-57, о чем ему и докладываю.

– Точка-точка-тире? – парирует Жих.

– Ти-ти-та, Унесло, Ульяна, – поет напевку буквы «у» Андрюха и тут же переходит в нападение: – Та-ти-та, как-де-ла, Константин! Ча-ша-то-нет, Человек – «ч»!

– Пила-по-ет, Павел, «п», – парирую я.

– Ай-да, ти-та, Анна!

Мы сидим в своей землянке, разговариваем друг с другом морзянкой и смеемся, как идиоты.

Всех добивает Тренчик. Он называет цифры, от одного до десяти:

– И-толь-ко-одна, Две-не-хо-ро-шо, Три-депу-та-та, Че-тве-ре-ти-ка…

Мы ржем.

Солдат, пожалуй, самое простое существо во Вселенной. Когда нам страшно, мы боимся, когда тоскливо – тоскуем, когда смешно – смеемся. Нет, мы ничего не забываем, каждый день войны ложится на душу тяжелым грузом, и когда-нибудь нам предстоит остаться один на один со своими воспоминаниями, но сегодня нам до этого нет никакого дела. Мы живы, что еще надо?

В конце концов, мы еще совсем мальчишки.

– Я на месте всех земных правительств устроил бы собрание, чтоб на нем постановили: выделить специальный полигон, куда страны отправляли бы свои войска и выясняли отношения, – вносит предложение Олег. – Например, здесь, в Чечне. А и правда? Россия могла бы сдавать Грозный в аренду. Захотели, например, потягаться Израиль и Палестина, отправили бы сюда свои армии и наваляли друг другу по первое число! Кто победил, тот и хозяйничает в Иерусалиме. А деньги за аренду можно было бы отдавать нашим раненым, кому поотрывало руки и ноги. Тогда они по крайне мере не просили бы милостыню в переходах.

– А еще лучше было бы запускать сюда иностранные спецслужбы, пусть учатся воевать с терроризмом в реальных условиях!

– Ни хрена не выйдет, – возражает Мутный. – Тогда «чехов» пришлось бы ставить на довольствие и платить им зарплату. Да и вообще, им быстро конец бы пришел: немцы или те же самые евреи не стали бы церемониться с боевиками, как наше правительство, загнали бы всех в горы и расстреляли из саушек[17]. А то что это за война такая – то воюем, то не воюем, то наступаем, то отступаем?!

Батальон входит в какое-то село. Оно почти не разрушено, обстреливали его мало, но жителей не видно. На центральной площади ветер гоняет бумагу и волчками закручивает пыль.

Вокруг площади, прямо перед домами, стоят большие кресты. На них висят распятые русские солдаты – они прибиты за руки к перекладинам, у каждого в груди несколько пулевых отверстий. Все кастрированы.

Комбат приказывает зачистить село.

На площадь стаскивают всех мужиков, каких находят, сваливают там кучей, а потом начинается резня. Один прижимает чечена ногой к земле, второй снимает с него штаны и двумя-тремя резкими рывками отрезает мошонку. Зубцы штык-ножей цепляют плоть и тянут из тела сосуды.

За полдня кастрируют все село, потом батальон уходит. Наших оставляют на крестах: их потом снимут особисты.

Нас прикомандировывают к комендатуре Курчалоя. Теперь мы сопровождаем инженерную разведку. Каждое утро, еще затемно, отправляемся с саперами по одному и тому же маршруту: по улице Джохара до перекрестка, там направо, в частный сектор, и затем – несколько километров по дороге. Перед выходом нас напутствуют два плаката, висящие над воротами: «Солдат, ничего не трогай! Это опасно!» и «Солдат! Не разговаривай с посторонними! Это опасно!». Второй плакат повесили недавно, после того как к одному парнишке подошел столетний дед и спросил, как пройти в комендатуру, а когда солдат повернулся, чтобы показать дорогу, дед достал пистолет и выстрелил ему в затылок.

Мы выходим за ворота и разбиваемся на группы. Впереди идет сапер с миноискателем – сегодня это Пашка. За ним двое со щупами – Славянин и Тема. Еще двое идут по обочинам и проверяют придорожную зеленку и верстовые столбы. Одного из них зовут Василием, второго я не знаю, такой маленький светловолосый пацан, смешливый и вертлявый. Чаще всего именно они и обнаруживают «рождественские подарки».

За саперами следуем мы – я, Тренчик, Осипов и еще несколько человек. За нами ленивым бронтозавром ползет бэтээр прикрытия. Нам надо проделать около десяти километров, потом мы повернем назад. Эту дорогу мы уже знаем наизусть, до каждой выщерблины, до каждого камня. В месяц тут снимают по три-четыре фугаса.

Как правило, это простые фугасы из куска трубы или артснаряда, но иногда бывают и неприятные сюрпризы. Однажды мы нашли футбольный мяч со светочувствительным датчиком внутри. В другой раз посреди дороги стояла банка сгущенки, а под ней – «лепесток», паскудная такая мина, которая не убивает, а только калечит, отрывая полстопы или пальцы. Мутный тогда накинул на сгущенку петлю из проволоки от ПТУРа[18], залез в канаву и сдернул банку. А потом мы пили сгущенку, сидя на броне. Каждому досталось по глотку.

Мы идем не спеша, Пашка водит миноискателем из стороны в сторону, Славянин с Темой ковыряют щупами землю. Я наблюдаю по сторонам. Наконец светловолосый сапер поднимает руку вверх: внимание! Мы приседаем на корточки, бэтээр останавливается за нашими спинами. Светловолосый подходит к обочине, встает на колени и осторожно раздвигает руками траву. Это самый опасный момент. Если заложен фугас, то рядом всегда может оказаться бородатая сволочь с детонатором в руке. Боевик убьет светловолосого, а потом из зеленки нас всех добьют автоматными очередями.

Я ложусь на землю и вжимаюсь щекой в пыль. Тренчик по ту сторону дороги делает то же самое. Светловолосый раздвигает руками траву. Я вижу длинный предмет. Светловолосый протягивает к нему руку. Трогает снаряд. Потом поднимает его.

– Пустой, – говорит он. – Заготовка.

На этот раз в канаве оказывается кусок трубы от земляного бура. Таким сверлят землю, когда ищут воду. Рядом с ним лежит моток проволоки, в траве спрятан ящик с гвоздями. Мы кладем бур на бэтээр – взорвем позже, чтобы «чехам» не было соблазна набить его тротилом с гвоздями, – и идем дальше.

Около Гарика останавливаемся. Он подорвался две недели назад. Штукатурка на фасадах домов еще сохранила следы осколков, убивших его. Фугас был прикреплен к дереву на высоте человеческого роста, и от Гарика не осталось даже воронки.

– Ну что, – говорит Пашка. – Давай!

Мы снимаем с брони самодельный крест, который Пашка сварил из водопроводных труб. На кресте табличка: «Иванченко Игорь. 1977–1996». Вкапываем крест в землю и некоторое время стоим молча. Водки у нас нет, и мы поминаем Гарика просто так. Я его почти не помню, он погиб на следующий день после нашего приезда, и в памяти осталось только, что Гарик был высокий и мясистый.

На соседней улице стоит еще один крест. Это Хомяк. Он подорвался через три дня после Гарика. Там будет следующая остановка.

– Ну пошли, – говорит Пашка, досасывая бычок, и берет миноискатель.

Мы снова идем по улице. За нашими спинами поводит хоботом бэтээр.

– Внимание! – поднимает руку Славянин на повороте.

Мы приседаем на корточки.

Здесь нет тыла, и солдат некуда отводить на отдых, но все же дни затишья случаются и у нас. В такие дни мы перестаем быть солдатами и становимся обычными мальчишками, порой веселыми, порой уставшими, чаще всего обозленными и раздражительными, но – мальчишками. В такие дни мы скидываем форму и вместе с формой скидываем войну. Мы перестаем разговаривать о смерти и убийствах, мы легко забываем все страшное, что было с нами вчера, и просто живем. И именно поэтому каждая минута ощущается так остро. Мы щеголяем в обрезанных по колено кальсонах и играем – недоиграли в мирной жизни, – ловим тарантулов и сажаем их в банки, или жрем конфеты, запивая их сладкой сгущенкой, или стреляем трассерами. Мальчишескую тягу к оружию не смогли убить в нас даже шквальные обстрелы, и в минуты затишья мы запускаем в небо трассера или стреляем по банкам.

В нас еще очень сильно желание подурачиться.

Мы – странные мальчишки, со взрослыми глазами и взрослыми разговорами, многие из нас уже седые, и глаза наши не светятся весельем, даже когда мы улыбаемся, – и все же мы мальчишки.

Но стоит только начаться боям, как все дурачество мигом слетает, остается только одно желание – выжить. Мы перестаем быть людьми и становимся машинами для убийства. Мальчишки? У нас такие же руки, как у взрослых, и такие же мышцы, и хотя мы слабее взрослого человека, но не хуже умеем совмещать мушку с движущейся фигурой и нажимать на курок. Пинче или Мутному нет еще и девятнадцати, но они уже убивали людей. У нас больше нет ни возраста, ни увлечений, ни интересов; мы становимся зверями, слух делается острым, как у кошки, а глаза способны заметить малейшее движение; мы знаем, когда нужно затаиться и лежать, а когда перебегать открытое пространство; мы умеем ориентироваться ночью и по слуху определять расстояние до работающего пулемета. Каждый из нас способен упасть за долю секунды до того, как разорвется снаряд; это невозможно объяснить, можно только пережить: сидишь около костра или перебегаешь через двор – и вот ты уже лежишь, вжавшись лицом в землю, а на твою спину и голову сыплется земля, и ты понимаешь, что начался обстрел; хотя ты не слышал свиста или выстрела, но уже чувствовал мину в полете, знал о ней каждой клеточкой своего тела – организм вдруг распадается на миллиард составных частей и становится огромным, как Вселенная, и ты ощущаешь внутри себя каждую клетку, и каждая твоя клетка, каждое твое ядро хочет жить – жить! Невероятный страх обжигает все тело, и вот ты лежишь, вжавшись в землю, а осколки пролетают над твоей головой, и ни один из них не задел тебя. Если бы мы полагались на свои чувства и рассудок, то давно уже были мертвы. Инстинкты срабатывают быстрее.

Это говорит в нас сама жизнь, она заставляет падать и искать ямки поглубже, ворочается внутри скользким, холодным червяком, и только она нас спасает.

По жестокости мы иногда превосходим взрослых – просто потому, что мы молоды. Дети жестоки по натуре, и эта жестокость – единственное, что осталось в нас от нашего истинного возраста. И она помогает нам выживать и убивать других.

На войне человек – вообще не человек, а какое-то иное существо. У нас не пять чувств, есть шестое, седьмое, десятое; они, как щупальца, вырастают из наших тел и прорастают в войну, и мы чувствуем ее ими. Невоевавшему человеку нельзя рассказать про войну – не потому, что он глуп или непонятлив, а просто потому, что у него нет чувств, которыми можно ее ощутить. Так же, как мужчине не дано выносить и родить ребенка. Так же, как слепому нельзя объяснить, что такое зеленый цвет.

Тяжелое красное солнце медленно опускается за горизонт. Вместе с солнцем умираем и мы. У нас нет возраста, наша жизнь – один день. Младенцами мы рождаемся с рассветом, взрослеем к полудню и умираем вечером. Крутимся, вертимся, проживаем жизнь. Сегодня мы уже старики. Нам двадцать два часа пятнадцать минут.

В соседнем полку погибло сразу пятнадцать человек. Они ехали на бронированном «Урале», когда словили «муху». «Урал» был с окнами, и поэтому убило не всех. Выжившие выходили из машины, держась руками за голову, их рвало, и у каждого из ушей и носа кровь текла. Парни садились на корточки и закуривали, их руки дрожали, а другие солдаты смотрели на них и думали: вот повезло, они выжили в «Урале», куда влетела граната, и теперь их погрузят на вертушки и увезут в госпиталь. Да, им плохо, их рвет, у них наверняка отбиты почки и легкие, они ничего не слышат и, наверное, долго еще не смогут разговаривать, но парни выжили, а остальное не имеет значения.

Но все эти люди умерли. Удар был настолько силен, что они умерли в течение суток, никто не пережил взрыва внутри КУНГа[19].

Снова объявляют перемирие. На этот раз договоренность о прекращении огня достигнута на месяц, и нам строжайше запрещено отвечать на провокации. Тех, кто не подчиняется, отдают для проведения следствия чеченцам, а хуже этого не придумаешь. Со следствия не возвращаются.

И все же объявлено перемирие. Мы больше не воюем с нохчами.

– Черт возьми, у них что там, в штабах, медные тазы вместо голов? – ругается Тренчик.

– Бл…ская война! – говорит Осипов. – Все продано. Здесь все продано, вот что я вам скажу.

В Грозном создают совместные комендатуры. Теперь «чеховские» блокпосты будут соседствовать с нашими, и, чтобы проехать по дороге, придется останавливаться дважды, как на таможне.

– Как это так, совместные комендатуры? – удивляется Мутный. – Мы что, с ними теперь друзья, что ли? А как же те парни, которых убили перед нашим блокпостом? Как же январь девяносто пятого? За что же мы воевали? Ведь это же предательство! Послушайте, то, что сейчас здесь происходит, – самое настоящее предательство, и по-другому это не назовешь. Получается, что все эти смерти были напрасными?

Нохчи строят свой блокпост рядом с нашим. Их начальник – молодой парень, гранатометчик. На трубе РПГ[20] у него семь засечек. Он подбил семь наших машин. Убил как минимум двадцать одного человека. Нохча смеется, громко разговаривает и к нам относится вполне благодушно.

Выйти в город нельзя. Солдат убивают при любой возможности. Одинокого бойца тут же окружает толпа подростков, они затаскивают его в подворотню и перерезают горло.

Мы уходим из Грозного, оставляем город. Нохчи радуются, они в открытую разъезжают по улицам на автомобилях, размахивают своими зелеными флагами и, не скрываясь, носят оружие. Мы ничего не можем сделать, у нас четкий приказ: огня не открывать. Боевики объявлены теперь не бандитами, а борцами за независимость Чечни, и мы должны относиться к ним с уважением.

Мы уходим по улицам, которые только вчера еще брали, и стараемся не смотреть по сторонам. Нохчи смеются нам вслед и проводят по шее рукой.

Село Ачхой-Мартан война почти не затронула, лишь в некоторых домах прострелены ворота. Петляем по улицам. Из ворот, из окон, из дворов на нас смотрят горящие ненавистью глаза. Мужиков не видно. Только женщины, старики и дети. Они останавливаются и смотрят, как мы проезжаем мимо. Не дай Бог здесь сломаться…

Мы сидим, ощетинившись стволами. Любое движение – и мы откроем огонь; брошенный в нас камень или бутылка – и мы разнесем это село в клочья.

На улицах играют чеченята. Завидев нашу колонну, они вскидывают кулаки вверх и кричат: «Аллаху акбар!» Те, кто постарше, проводят по горлу большим пальцем.

В Ачхой-Мартане проезжаем блокпост, на котором служат чеченские милиционеры, воевавшие на нашей стороне. Это обычная бытовка. Она изрешечена пулями так, что на ней попросту нет живого места. Жить в этом вагончике невозможно, но они живут.

Перед блокпостом стоят два мента, один ранен, его рука висит на грязных бинтах. Они молча смотрят на нашу колонну. Все их вооружение – два автомата, больше у них ничего нет. Мы знаем, что их убьют, скорее всего, этой же ночью. И они тоже это знают. Мы предали их.

– Не бросайте нас, мужики, – говорит наконец один из них.

Мы отворачиваемся.

Колонна проходит, пыль оседает на их волосах и ресницах.

Они еще долго стоят у меня перед глазами, эти призраки на обочине дороги в Ачхой-Мартане.

Простите нас, парни.

Перед мостом останавливаемся. Здесь чечены устроили свой блокпост и не пускают нас дальше. «Чех» с зеленой повязкой на лбу чем-то недоволен, и у него с Котеночкиным завязывается спор.

– Расстрелять пидора, чего с ним разговаривать! – возмущается Осипов. – Совсем охренели, колонну не пропускают.

Я сижу на броне под башней и наблюдаю вправо. Наша колонна стоит на центральной площади. Сегодня суббота, базарный день, и здесь полно народу. У витрин разбитого универмага идет оживленная торговля, нохчи разложили сладости, консервы, воду.

Прямо передо мной на раскладном стульчике сидит молодой чеченец, он торгует сигаретами. «чех» смотрит мне в глаза, потом что-то говорит соседу и снова смотрит на меня. Они смеются.

– Чё смотришь, э? – «Чех» проводит пальцем по горлу и опять ржет.

Его товар разложен на большом столе, накрытом клеенкой, и под ним запросто можно спрятать автомат. Все люди на этой площади вооружены, мы знаем это, мы чувствуем их превосходство над нами, мы здесь как в ловушке, одно наше движение – и в колонну полетят трассера; в каждом окне сейчас есть глаза, в каждом окне – ствол.

Чечен все смотрит на меня и смеется. Смотрит так, будто уже убил меня и я его трофей, он не видит меня живого, а видит только мою отрезанную голову.

Я поднимаю автомат и направляю ему в лоб. Чечену тоже становится страшно, но он не перестает улыбаться. Почему он не отвернется? Зачем смотрит на меня? Я снимаю автомат с предохранителя и кладу палец на спуск. Чечен не отворачивается, в его глазах страх и вызов.

Колонна трогается. Мы проезжаем через мост, на котором стоят «чехи», у ног одного из них лежит ящик гранат. Это наша взятка за проезд.

Если б мы простояли еще несколько секунд, я бы убил этого «чеха». Тогда нашу колонну сожгли бы.

«Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

Мы не знаем, за что воюем. У нас нет цели, нет нравственного, внутреннего оправдания. Нас отправляют умирать и убивать неизвестно за что, нам просто не повезло – выпало родиться восемнадцать лет назад, чтобы подрасти как раз к этой войне. Вот и вся наша вина.

У нас есть только одно – надежда. Надежда выжить и сохранить свое «я». Остаться человеком.

В свои восемнадцать лет мы так остро чувствуем несправедливость! Каждый из нас, кто выживет в этой бойне, будет «враг кривде до последнего дня». Мы верим: зло никогда не должно повториться.

Мы воевали не с «чехами». Мы дрались против лжи и продажности, за добро и справедливость.

Каждый выпущенный в нас снаряд был выпущен в молодость этого мира, в желание изменить эту паскудную жизнь. Каждый снаряд попадал прямо в наши сердца. Он разрывал не только тела, но и души, и под этим дьявольским огнем наше мировоззрение рассыпалось в прах и рухнуло, и уже нечем было заполнить образовавшуюся внутри пустоту. У нас не осталось ничего, кроме самих себя; все, что у нас есть, – это наши товарищи, которые вжимались в землю рядом с нами. «Все, что мы знаем о жизни, – это смерть»; все, что мы любим, – это наше прошлое, призрачный мираж в бушующем мире.

Мы знаем только одну добродетель – самопожертво вание.

«Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

Это наше кредо. Если меня когда-нибудь спросят: «За что ты воевал там?» – я скажу: «За тех, кто вжимался в землю рядом со мной». Мы воевали только друг за друга.

В Чечне было убито все наше поколение – целое поколение русских людей. Даже те из нас, кто остался жив, – разве это те восемнадцатилетние смешливые парни, которых когда-то провожали в армию? Нет, мы умерли. Мы все умерли на этой войне.

«Мы неожиданно очутились в ужасном одиночестве, и выход из этого одиночества нам предстояло найти самим».

Аргун

Мы сидим с Фиксой на траве около забора и ждем двух чеченят. Наслаждаемся давно забытым ощущением чистоты и тепла, шевелим пальцами босых ног, курим.

Четвертый день батальон стоит в Аргуне на консервном заводе. Это лучшее из всех мест нашей дислокации. По периметру завод обнесен забором. Два АГСа[21] стоят у нас в административном корпусе, два – на крыше мясного цеха и еще пулеметное гнездо на втором этаже проходной. Таким образом мы контролируем все пространство вокруг и чувствуем себя в относительной безопасности.

Мы отдыхаем.

Наступил апрель, солнце припекает уже весьма чувствительно. Пинча обрезал кальсоны по колено и щеголяет в этих самодельных шортах, словно отпускник на пляже. Из одежды на нем больше ничего нет, если не считать растоптанных кирзачей с огромными, как паровозная труба, раструбами, в которых его тощие ноги бултыхаются, будто спички в стаканах.

Весь взвод следует его примеру. Это не дань моде или желание расслабиться, хотя ясно, что в шортах намного лучше, чем в заскорузлых от грязи, пота и гноя штанах. Но дело не в этом: шорты для нас столь же важны, как бинты или стрептоцид. Язвы – вот основная причина, по которой мы с готовностью ополовинили свои кальсоны. При стрептодермии солнце – первое лекарство, и язвы, которые в горах не заживали месяцами, сейчас затягиваются за пару дней. Днями напролет мы валяемся на траве и загораем, подставляя дырявые шкуры теплу.

Сейчас мы похожи друг на друга как родные братья. Да мы и есть братья. Нет на свете людей более близких друг другу, чем эти тощие, с искусанными вшами подмышками и загорелыми «воротниками» на белой гноящейся коже солдаты…

На нашем участке тихо. Начальство нас не трогает, мы отсыпаемся и отъедаемся. Вчера нам устроили баню с заменой белья – теперь два-три дня вши не будут нас беспокоить, это отрадно.

– Спорим на пять сигарет, я затушу об пятку бычок! – говорит Фикса.

– Нашел, чем удивить, – отзываюсь я. – Такой фокус я и сам могу проделать, да к тому же всего за две сигареты.

Кожа на ступнях давно уже стала дубовой, как у носорога. Однажды я на спор вогнал себе в пятку иголку, и она вошла больше чем на сантиметр, прежде чем я почувствовал боль.

– Знаешь, пожалуй, начальство поступает слишком расточительно, отправляя погибших на родину, – продолжает Фикса. – Куда как рачительней было бы использовать нас и после смерти. Солдатские шкуры можно пустить на портупеи. А из пяток одного взвода можно настругать неплохой бронежилет.

– Угу. Из тех, кто погиб на сопке, как раз получилось бы несколько штук. Скажи об этом зампотылу, может, он даст тебе отпуск за рационализацию.

– Нет, зампотылу нельзя, – отказывается Фикса, – а то он продаст идею чеченам и начнет приторговывать трупами.

На его лице не появляется и тени улыбки.

На траве лежат две сигнальные ракеты. Мы собираемся обменять их на анашу. В этом углу забора есть небольшая щель, и здесь уже образовался рынок. По ту сторону весь день сидят чеченята, с нашей стороны подходят солдаты, предлагают свой товар – тушенку, соляру, камуфляж. Полчаса назад батальонный повар пропихнул в щель коробку с маслом. Фикса предложил набить ему морду, но не хотелось вставать.

С нас в качестве аванса чеченята уже стрясли три сигналки. Теперь мы ждем, когда они принесут обещанный коробок шмали, чтобы обменять его на оставшиеся две.

Нас угощают мясом. Пехота застрелила сторожевую собаку, сейчас они жарят ее на костре. У Фиксы оказались земляки в этом взводе, и нам перепало по два ребра. Все-таки землячество – великая вещь. Только вдали от дома понимаешь, насколько важен тебе человек, который в детстве ходил по тем же улицам и дышал тем же воздухом, что и ты. Ты никогда не виделся с ним раньше и вряд ли увидишься потом, но сейчас вы – братья, и каждый пожертвует для другого всем.

Мы жуем жесткое мясо, горький жир стекает по нашим пальцам. Вкусно.

– Сюда бы лучку еще, – говорит Фикса. – Я мясо с зеленью люблю. А больше всего люблю свинину, жаренную с картошкой и луком. У меня жена знает в этом толк. Шкварки надо жарить до тех пор, пока они не загнутся краями кверху, иначе сало будет тушеным и невкусным. А вот когда весь жир уже шкворчит на сковороде, она кладет мелко порезанную картошечку, поджаривает с одной стороны, и когда первый раз мешает, то солит и добавляет лук. Его надо обязательно после картошки кидать, а то подгорит. И вот когда…

– Заткнись, Фикса, – перебиваю я его. Мне вдруг ужасно захотелось картошки с салом, и слушать эти гастрономические откровения я больше не могу. – Здесь нет свиней, «чехи» – мусульмане и сала не едят.

– Это ты точно заметил, свинью здесь днем с огнем не сыщешь. Нерусь поганая. Откуда у них сало, если они даже подтираться по-человечески не умеют!

Наши солдаты почему-то особенно сильно ненавидят «чехов» именно за то, что они подмываются. В каждом доме есть специальные такие кувшинчики из серебристого металла с длинными носиками, расписанные арабской вязью. Парни поначалу никак не могли сообразить, для чего они предназначены, и заваривали в них чай. Когда им рассказали, солдаты взбесились. Занимая дом, мы первым делом выпихиваем из него сапогами или выносим на палочках эти кувшины. Нам наплевать на веру, что Аллах, что Иисус – все едино, мы все воспитаны и выращены безбожниками, но именно эти кувшины олицетворяют всю разницу наших культур. Мне кажется, замполиты могли бы выдавать их вместо листовок.

– У меня двоюродный брат в Таджикистане служил, так таджики вообще для этого дела голыши используют, – говорю я, обгладывая ребра.

– Ну и как там, в Таджикии? Поди, лучше, чем здесь? Чего брат-то рассказывает?

– Ничего не рассказывает, – отвечаю я. – Он погиб.

Брат погиб, когда ему оставалось два месяца до дембеля. Он сам вызвался в тот рейд на границу. Дозор сформировали из только что призванного молодняка, парни еще ничего не умели, и брат вызвался идти вместо молодого. Он был пулеметчиком и, когда начался бой, прикрывал отход группы. Снайпер положил пулю ему прямо в висок. Такое ранение называется у нас «розочка». Когда пуля попадает с близкого расстояния в голову, то череп раскрывается, как роза, и его уже не собрать. Брата так и хоронили с перевязанной головой, иначе она развалилась бы прямо в гробу…

– Да, блин… – вздыхает Фикса. – Это все одна война, вот что я тебе скажу. И знаешь, что еще? Чечня – это цветочки. Большая война еще впереди, вот увидишь.

– Ты так думаешь?

– Да. Я так думаю. И еще я думаю, что выживу на этой войне.

– Я тоже. Может быть, именно потому, что погиб брат, я верю, что выживу я. Двум Бабченко на одной войне не умирать.

Мы догрызаем ребра. Остаются твердые кости, которые уже не могут осилить наши зубы. Огрызки мы засовываем за щеку, как карамельки, и, лежа на спине, высасываем из них остатки жира. Четверть часа сосредоточенно чавкаем, но и это удовольствие наконец заканчивается.

Фикса вытирает руки о кальсоны и достает из-за пояса блокнот и ручку, которые специально прихватил с собой.

– Расскажи мне, где мы были, – просит он, – я никак не могу запомнить названия этих сел.

– Записывай. Ты к нам присоединился в Гикаловском, да? Значит, пиши. Гикаловский, потом Хал-Килой, Саной, Асламбек-Шерипово, Шатой и… – я замолкаю, запинаясь на этом слове, – и Шаро-Аргун.

– Да. Шаро-Аргун. Это я помню, – говорит Фикса. – Вешалка. Я нарисую напротив Шаро-Аргуна вешалку, – продолжает он и неумело рисует в блокноте виселицу. Его руки плохо управляются с ручкой, они больше привыкли к железу: до войны – к строительному мастерку и лопате, здесь – к автомату и АГСу, – и простейший рисунок получается у Фиксы коряво.

Я смотрю на виселицу и висящего на ней человечка. Шаро-Аргун. Какое страшное название. Мы оставили там двадцать человек. Игорь, Вазелин, Очкастый взводный, Пашка…

Шали, Ведено, Дуба-Юрт… – таких названий много здесь, в Чечне. Это все имена смерти. В них есть что-то шаманское. Итум-Кале – мертвое слово. Странные названия, странные села. В каждом из них погибли мои товарищи. У нас ничего не осталось, кроме этих странных нерусских слов, мы живем только в них, живем прошлым, и непонятное для других сочетание звуков для нас означает целую жизнь. Мы ориентируемся по названиям как по карте. Бамут – это предгорье, зимние безуспешные штурмы, холод, мерзлая земля и кровавый ледяной наст. Самашки – горящие бэхи, жара, пыль и вздувшиеся трупы, которых навалили несколько сотен за три дня. Ачхой-Мартан, равнина. Мой первый в жизни обстрел, первые трассера, летящие в мою сторону, первый страх. Грозный. Да, конечно, Грозный. Муха, Кокшаров, Яковлев… Еще раньше – Кисель. Эта земля пропитана нашей кровью, нас пригнали сюда и убили, и будут гнать еще долго, и еще долго будут убивать.

– Тебе надо было нарисовать вместо вешалки задницу, – говорю я Фиксе. – Знаешь, если представить Землю в форме задницы, то мы сейчас находимся в самой дырке.

Я закрываю глаза и ложусь на спину, закинув руки за голову. Солнце светит сквозь веки, мир становится оранжевым. Черт, не хочется ни о чем думать, не хочется вспоминать… Я подумаю об этом потом, сейчас все закончилось хотя бы на время, сейчас мы живы… Наши желудки набиты собачатиной, и нам плевать на все. Сейчас я могу лежать на солнце и не бояться выстрела в голову, и это такое счастье. Я помню лицо снайпера, который целился в меня в Гойтах. Мне почему-то не было тогда страшно.

Ладно, хватит. Нечего об этом думать. Потом, потом, все потом.

Солнце разморило нас, мы дремлем, может, даже засыпаем на какое-то время – сложно сказать: слух во время сна остается таким же острым, как и при бодрствовании, и во сне мы реагируем на каждый звук. Птичий щебет, солдатские голоса, одиночный выстрел, тарахтение дырчика – это все неопасные звуки. Мы спим.

Дрыхнем до тех пор, пока солнце не скрывается за горизонтом. Становится прохладно. У меня ноет отмороженное в горах пузо, я встаю с земли и отливаю прямо себе под ноги. Струйка быстро иссякает, не принеся облегчения, внизу живота по-прежнему болит. Надо будет показаться нашему фельдшеру.

Чеченята так и не появляются. Наши ракеты безвозмездно отправились в фонд помощи боевикам.

– Хреновые из нас коммерсанты, Фикса, – говорю я. – Надо было сначала шмаль от них получить, а потом расплачиваться. Пойдем, нас кинули.

– Надо было автоматы взять, вот что. Одного оставили бы здесь и держали под прицелом, пока другой за анашой бегал бы.

– Они все равно бы не пришли. Они же не дураки, понимают, что ничего мы им не сделаем. Ты же не расстреляешь пацана за «корабль» шмали?

– Конечно, нет…

Мы идем вдоль забора назад, к нашей палатке. Под кирзачами хрустят битый кирпич, осколки. Когда-то здесь были бои, скорее всего, в прошлую войну. С тех пор никто не работал на этом заводе, никто не отстраивал его. Разбитые здания использовались для содержания рабов.

Я вдруг вспоминаю Димку Лебедева, мы с ним вместе возили гробы в Москве. Его бэтээр подорвался на мине, все отделение погибло сразу. Димка видел, как по воздуху, словно ядро, летел его взводный и как взрывной волной ему отрывало руки и ноги. На землю упало только туловище в бронежилете. Димку очень сильно контузило тогда, и он провалялся на дороге почти сутки. «Чехи», которые вышли из придорожной зеленки, не пристрелили его, посчитали мертвым. Он очухался ночью и тут же наткнулся на других боевиков, которые увезли его с собой в горы. Димку и еще семерых срочников держали в какой-то мазанке. Били, резали пальцы – хотели, чтобы они приняли ислам. Кто-то принял, а кто-то, как Димка, отказался. Тогда его перестали кормить. Две недели он питался травой и червяками.

Каждый день пленных возили рыть оборонительные сооружения в горах, и в конце концов Димке удалось сбежать. Его подобрал старый чечен и спрятал в своем доме. Димка жил в его семье как работник, ходил за скотиной, смотрел за хозяйством. Его не обижали, а когда Димка захотел домой, отвезли в Моздок. Везли ночью, в багажнике, чтобы не зарезали боевики. Он вернулся домой живым, переписывался со своим хозяином, тот даже гостил у него несколько раз. Димка его так и называл – хозяин, как раб. Плен остался в нем навсегда; у него были услужливые, боящиеся глаза, он всегда был готов закрыть голову руками и сесть на корточки, пряча живот и пах. Разговаривал тихо и никогда не отвечал на обиду.

А потом из Чечни приехал племянник хозяина, избил Димкину мать, забрал его сестру и увез с собой. За ее освобождение он требовал денег. Может, держал ее здесь вот, в подвалах этих цехов, вместе с десятками других пленных, насиловал и резал пальцы…

– Скажи, – спрашивает меня вдруг Фикса, – а ты правда дострелил бы того раненого? Там, в горах, помнишь?

Мы останавливаемся. Фикса смотрит мне в глаза и ждет ответа. Я знаю, почему это так важно для него. Он не говорит вслух, но думает: «А меня, меня бы ты тоже дострелил?»

– Я не знаю, Фикса. Ты же помнишь, шел снег, мотолыги[22] не могли пройти за ранеными, и он бы все равно умер. Только кричал бы… Вспомни, как он кричал, как это было страшно. Я не знаю…

Мы глядим друг на друга. Мне вдруг хочется обнять этого тощего небритого мужика с выступающим кадыком и торчащими над голенищами сапог мослами. Никого бы я не расстрелял, Фикса, ты же знаешь, ты же все понял еще там, в горах: жизнь – слишком ценная штука, и мы дрались бы за нее до последнего, даже если бы этому парню вырвало все внутренности. У нас еще были бинты, промедол, и, может быть, утром его удалось бы эвакуировать. Ты же знаешь, мы бы сделали все, даже если бы точно знали, что он умрет.

Я хочу сказать все это Фиксе, но не успеваю. Внезапно раздается сильный взрыв. Облако дыма и пыли окутывает дорогу около проходной, как раз там, где стоят наши палатки.

Мы летим лицом в асфальт.

«Чехи»! Они взорвали ворота!

На мгновение замираем, потом бросаемся к трансформаторной будке и залегаем около стены. Черт, автомата нету, идиот, я оставил его в палатке! И надо же было именно сейчас, я же никогда не расстаюсь с оружием! Фикса тоже безоружный, мы совсем расслабились на этом консервном заводе, поверили, что мы на отдыхе, и ушли на сто метров от позиций без оружия.

Глаза Фиксы бегают, лицо бледное, нижняя челюсть отвалилась. Я выгляжу не лучше.

– Чё делать? Чё делать? – шепчет он мне в лицо.

– Ракеты, ракеты давай, – шепчу я в ответ. Мне чертовски страшно, без оружия я – беззащитное животное.

Сейчас они хлынут в пролом и возьмут нас здесь тепленькими, в одних шортах. И здесь же зарежут. И никого вокруг, мы одни… Курортники хреновы. Придурки! Я озираюсь по сторонам. Надо бежать за склады, там обоз, там люди.

Фикса достает из-за голенища ракеты, одну протягивает мне. «Красная», – мелькает у меня в голове, пока я срываю защитную мембрану и достаю вытяжное кольцо. Мы выставляем ракеты перед собой, готовые выпалить в первое, что появится на дороге, и замираем, натянув веревочки. Словно пацаны, которые стреляют черноплодкой из трубок.

От проходной доносятся какие-то голоса, смех. Говорят по-русски, без акцента. Мы еще немного выжидаем, затем идем к проходной. Там стоят комбат, зампотылу, начштаба, еще какие-то офицеры. Все подвыпивши. Оказывается, они вытащили из административного корпуса сейф и взорвали его, прилепив тротиловую шашку к дверце. Сейф разорвало напополам, он оказался пустым. Кто-то из офицеров предлагает взорвать второй, может, там что-нибудь есть, но комбат против.

– Полудурки, – тихо говорит Фикса, когда мы проходим мимо, – не настрелялись еще.

Наши потери невелики: при падении я разбил себе колено, а Фикса оцарапал щеку. Больше всего нас расстраивает, что мы оба снова грязные, баня пошла насмарку.

Мы идем в палатку и ложимся спать.

Ночью нас обстреливают. Около трансформаторной будки, где мы с Фиксой держали оборону, рвется граната, за ней – еще одна, потом небо расцвечивается трассерами. Обстрел несильный, в два-три ствола. Несколько шальных очередей проходят над нами, пули приятно поют в воздухе. Им отвечают часовые с крыш, завязывается короткая перестрелка. Из-за забора взлетают три сигнальные ракеты – одна красная и две зеленых, они освещают территорию завода. В дрожащем свете видно, как от палаток к корпусам бегут солдаты и карабкаются на крыши. Пока ракеты висят в воздухе, огонь по нам усиливается, несколько раз хлопают подствольники.

Мы сидим на корточках, смотрим в небо. Этот суматошный ночной обстрел может быть опасен только случайностями: нас надежно укрывает забор, и все пули проходят над головами. Наши палатки стоят в безопасном месте, и мы никуда не бежим. Задеть могут лишь осколки от подствольников, но гранаты пока рвутся далеко. Присев, мы смотрим на зеленые трассера в ночном небе. Красиво.

Обстрел заканчивается так же внезапно, как и начался. Минут пять еще с крыш во все стороны поливают наши пулеметы, но наконец успокаиваются и они. Наступает тишина. Слышно только, как работает дырчик. Закуриваем. На улице чертовски хорошо, и возвращаться в душную палатку не хочется. Мы почти благодарны «чехам», что оказались на улице. Луна полная. Ночь. Тихо.

С крыши мясного цеха спускается заспанный Гарик. Он зевает, протирает глаза. Проспал обстрел, задница с ушами. С ним дежурил Пинча, тот остался наверху, боится, что Аркаша ему наваляет.

– Ты чего не стрелял? – спрашиваю я Гарика.

– А куда стрелять-то? За забором ничего не видно. А навесом мы не пристреливались, могли и вас накрыть.

Гарик понимает, что его отговорка неубедительна, но в то же время знает, что мы ничего ему не сделаем: потерь нет, а стало быть, не из-за чего поднимать шум.

– Хватит сказки рассказывать, – отвечает ему Аркаша. – Чё, хотите двое суток на крыше просидеть? Я это вам запросто устрою.

Гарик не отвечает, не хочет нарываться – Аркаша и правда может загнать их на крышу на двое суток.

– А ракеты-то наши, видал? – толкает меня локтем Фикса и подмигивает. – Одна красная и две зеленых, я чечененку такие отдал. Точно наши. Вернулись в обратку.

– Лучше бы «корабль» через забор перекинули, – огрызаюсь я.

Остаток ночи мы проводим в усиленном карауле на усыпанных ржавыми осколками крышах, как мартовские коты. Я, Фикса, Олег, Гарик, Пинча… Пятеро солдат посреди огромной Чечни под бездонным черным небом.

У нас нет возраста. Нет дома, нет жизни и желаний, нет души, страха и надежд. Только смерть. У нас нет будущего; ничто не ждет нас в той жизни, к которой мы так стремимся. Нам некуда возвращаться, потому что наше прошлое осталось где-то далеко, за забором этого завода. Оно воспринимается отстраненно, как виденный в детстве мультфильм, персонажем которого ты себя уже не ощущаешь. Мы убивали людей и видели смерть своих товарищей, таких же восемнадцатилетних пацанов, и после этого вернуться назад невозможно.

У нас нет фронтового братства. Ремарк врал. Сейчас мы согреваем друг друга теплом своих тел, но каждый из нас все равно сам по себе. Все, что нас связывает, – это война. Убийства людей и смерть товарищей. В будущем нам не захочется видеть друг друга. Мы уже знаем: тяжело встречаться с человеком, который знал тебя, когда ты был животным, улыбаться и хлопать его по плечу. Мы не любим друг друга. Любовь, привязанность – слова не из этого мира. Чувство, которое мы испытываем друг к другу, выше, чем любовь, но его невозможно описать; в русском языке попросту нет слов, которыми можно выразить привязанность двух живых существ, обреченных вместе умирать, – это чувство возможно только здесь. Ему не место там, в мирной жизни, как на войне не место любви.

У нас нет будущего. Мы ни о чем не думаем. Это байки из плохих фильмов про войну, будто солдаты на отдыхе вспоминают дом. Мы совсем забыли его. А то, что помним, – жалкие обрывки кинопленки памяти – вызывает только тоску.

Пять жалких комочков жизни в пехотных бушлатах под этим огромным небом…

Одиночество.

Внизу тарахтит дырчик, в Аргуне светятся два или три окна – сюда, оказывается, уже провели электричество. В степи тихо, ни одного человека, ни одного движения; ночью Чечня вымирает, все закрываются в домах и молятся, чтобы никто не пришел к ним, не убил, не ограбил и не увез в следственный изолятор в Чернокозово. Ночь – время смерти.

На горизонте тяжелой темной массой угадываются горы. Мы совсем недавно оттуда. Там погиб Игорь.

Я засыпаю.

Нас пополняют людьми. Человек сто пятьдесят помятых мужиков привозят в батальон из Гудермеса. Они стоят гурьбой на площади перед проходной, которую мы уже окрестили плацем, приставив к ногам тощие сидоры. Все, что у них было с собой, уже пропито по дороге. Солдаты из них никчемные, нет ни одного дерзкого, задиристого или хотя бы просто физически крепкого.

Мы стоим около палаток и, не скрываясь, разглядываем ново бранцев. Зрелище удручающее.

– И где таких только находят? – удивляется Аркаша. – На хрена они тут нужны, они ж только водку жрать да в штаны мочиться умеют! Надо поговорить со взводным, чтобы не брал людей, не надо нам таких вояк.

– А ты бы хотел, чтобы к нам филологов и юристов присылали? – отвечает ему Олег. – Так они умные, сумели отмазаться от войны.

К нам все же определяют двоих неопрятных мужиков неопре деленного возраста, крысоватых, ненадежных. Они сразу же оставляют свои сидора в палатке и исчезают «насчет водки». Мы их не задерживаем.

– Может, их на рынке зарежут, хлопот будет меньше, – говорит Пинча, выковыривая штык-ножом грязь между пальцев.

Аркаша предлагает вскрыть вагончик зампотылу, который тот таскает за собой по всей Чечне, прицепив к обозному «Уралу». Около него постоянно стоит часовой из поваров. Что он там охраняет, никто не знает, но наверняка не облигации госбанка.

Для грабежа мы организуем целую войсковую операцию. Аркашина идея проста, как сыр, она пришла ему в голову ночью во время обстрела, а то, что прибыло пополнение, должно сыграть нам на руку.

Когда темнеет, мы выходим из палатки и поворачиваем вдоль забора налево, в мясной цех. Оттуда пробираемся к обозу и прыгаем в один из бесполезных окопчиков охранения, которые нарыли для себя повара. Перед каждым окопчиком в заборе проделано отверстие для стрельбы, бойницы выложены дерном. Судя по этим фортификациям, обозники собираются защищать тушенку до последней капли крови.

Мы с Лехой достаем эргэдэшки[23] и выдергиваем из них кольца, Аркаша направляет автомат стволом в нижний угол окопа, оборачивает его тремя плащ-палатками.

– Готовы? – спрашивает он нас шепотом.

– Готовы.

– Давай!

Мы кидаем гранаты через забор, в ночной тишине они хлопают очень громко, а может, это нам только кажется от напряжения. Аркаша дает несколько очередей в землю. Из-под плащ-палаток нам совсем не видно вспышек; звук идет, словно из земли, и определить, откуда стреляют, невозможно, кажется, что со всех направлений одновременно. Мы с Лехой кидаем еще две гранаты, затем я запускаю сигналку. Получается вполне правдоподобно.

– Хорош! – кричит Аркаша. – Пошли, пока они не очухались!

Мы не успеваем отбежать от окопчика и на десяток метров, как на крыше оживает пулемет. Мне вдруг становится страшно: пулеметчик может сдуру принять нас за атакующих «чехов» и пристрелить за здорово живешь, даже фамилии не спросить.

Изо всех щелей вылезают повара и открывают шквальный огонь. На нас никто не обращает внимания. Все без толку носятся туда-сюда, паника полная. Через минуту пальба начинается во всех концах завода. Масла в огонь добавляют новобранцы. Они палят во все стороны без разбору и орут: «“Чехи”! “Чехи”! Тревога!», веером стреляя от живота, в общем, ведут себя как дети. К тому же новобранцы стреляют трассерами, которые рикошетят и разлетаются в разные стороны.

На мгновение мы замираем, ошарашенные. Черт, мы даже и не думали, что четыре гранаты способны натворить столько шуму! Все-таки батальон – это сила.

В суматохе пробираемся к вагончику. Часового нет. Аркаша взламывает замок. В вагончике абсолютная темнота. Пахнет жратвой. Мы торопливо шарим руками по полкам, на ощупь хватаем какие-то банки, кульки, свертки и сгребаем все это в развернутую плащ-палатку.

Мне попадается что-то увесистое, завернутое в бумагу. Я засовываю это за пазуху, набиваю карманы банками, что-то просыпаю, кажется, сахар. Быстрее, быстрее!

– Мужики… Мужики… Помогите, здесь что-то есть, – шепчет Аркаша.

Пробираюсь к нему. Он держит за две ручки что-то большое, тяжелое, накрытое брезентом.

– Это масло, – говорит Леха. – Сколько наворовал-то, полупидор!

– Все, уходим! – командует Аркаша.

Снаружи пулеметные вспышки освещают небольшие участки крыш. Черное небо прорезают строчки трассеров. Стреляют еще довольно интенсивно, но суета уже идет на убыль.

Кто-то, хрипло дышащий луковым перегаром, суется к нашему вагончику. Сука ушлая, тоже решил воспользоваться неразберихой!.. Аркаша не глядя пинает в темноту берцем, тот тип ойкает и отваливается в сторону.

– Ноги! – шепотом кричу я, и мы, спотыкаясь, скачками несемся к цехам.

Сундук с маслом невероятно тяжелый, он больно бьет по лодыжкам, выскальзывает из пальцев, но мы его ни за что не бросим. Бежать ужасно неудобно, помимо сундука в карманах трясутся банки, у меня из-за пазухи вот-вот выпадет сверток, и я все время придерживаю его свободной рукой.

Но вот и склады. Находим заранее подготовленную яму. Ставим туда сундук, вываливаем все свои банки и свертки, закидываем плащ-палатками, которые принесли с собой, присыпаем кирпичом и накрываем сверху листом железа. После этого быстро забираемся на крышу.

Стрельба уже почти совсем утихла. Мы, не скрываясь, бежим по крышам в сторону проходной. Перед мясным цехом спрыгиваем на землю и уже неторопливо идем к палаткам. Я толкаю Аркашу локтем в бок, он пихает меня плечом. Мы улыбаемся.

Утром весь батальон строят на плацу. Комбат рассказывает, что этой ночью, пока батальон отбивал атаку, какие-то мерзавцы вскрыли обозную кладовую и украли продукты у своих же товарищей. В связи с этим в батальоне сейчас будет досмотр личного имущества и боевой техники, всем стоять на плацу и не расходиться.

– Хрен там у своих же товарищей! – говорит Аркаша и подмигивает нам. – Товарищи в жизни бы не увидели этого масла. Будем считать, что мы делегаты батальона по дегустации продуктов нашего питания. Расскажем потом ребятам, как вкусно нас должны кормить.

Несколько часов нас держат на плацу. Зампотылу лично шмонает каждую палатку и каждый бэтээр, выкидывает вещи на землю, перевертывает нары, валит печки. Он злой, как собака, нижняя губа у него распухла. Вот куда угодил Аркашин берц! Нам чертовски повезло, что ночью зампотылу не схватил Аркашу за ногу и не стянул ботинок. Тогда бы нас забили до полу смерти. Но теперь вычислить ночных воришек невозможно, поэтому мы нагло пялимся на перекошенную рожу зампотылу и улыбаемся. Краденое надежно упрятано в яме, улик никаких.

Обыск продолжается шесть часов. Солнце жарит вовсю, хочется пить. Где-то я читал, что у фашистов в концлагерях была такая забава – держать людей полдня на плацу. Очень похоже. Но мы все равно довольны. За сундук с маслом мы готовы простоять хоть целую неделю.

– Приглашаю всех на чай, мужики, – говорит Аркаша. – Каждому обещаю по килограммовому бутерброду. А Пинчеру даже двойную порцию.

– Ух, ты! – говорит Пиночет. – А откуда масло-то?

– Там больше нету, – лыбится Аркаша.

Наконец батальон распускают. Как и следовало ожидать, зампотылу ничего не нашел. Да он и не надеялся что-либо найти, дураку понятно, что в палатке никто не стал бы хранить ворованное; просто мстил за разбитую губу.

Остаток дня мы слоняемся по заводу без дела, к яме не идем.

Ночью у нас опять стопроцентный караул. Крыша, ночь, АГС, Аргун…

Под утро мы оставляем свои позиции и пробираемся к складам. Аркаша светит фонариком в яму, мы с Лехой достаем добычу. Результат нашей вылазки таков: восемнадцать банок различных консервов, сахар, четыре комплекта сухпайков, здоровый шмат сала килограмма на три (это его я тащил за пазухой), две буханки консервированного хлеба (Леха принял их за курево, хотя как можно было спутать, непонятно: хлеб – в целлофановой упаковке, а курево – в бумаге, но все равно сгодится), шесть блоков сигарет и… дырчик! Наш дырчик, который мы смародерничали под Шатоем! Ну да, красная пластмассовая «Ямаха», вон и корпус треснутый! Он стоит в яме, укрытый плащ-палатками так, словно здесь его законное место.

– «Это масло, это масло»… – зло шипит Аркаша на Леху. – Ты чего, сливочное масло от машинного отличить не можешь?

– Не-а, я в последнее время вообще запахи плохо различаю. Наверное, нос копотью забило. А потом, он же в чехле, от него и сейчас-то несильно пахнет.

Это верно, зампотылу содержит дырчик в хорошем состоянии: ни одного подтека, все чистенько, сухенько.

– Ладно, его можно будет продать, – утешаю я. – «Чехи» за такой руку отрежут, не пожалеют, для них этот дырчик – манна небесная. Они от него двадцать дворов электрифицировать могут. Видали, как двигатель от «Жигулей» на колодки ставят и динамо-машину из него делают? А тут готовый генератор, да еще дизельный.

– Палево, – говорит Аркаша. – За забор не вынесем. А через дырку не пропихнуть. Оставим пока здесь. Может, чего-нибудь придумаем.

Оставшееся время до самого утра мы перетаскиваем награб ленное в палатку и в бэтээр к Куксу. Зажимаем по две банки под мышками и бредем по двору со скучающим видом, зевая, будто ходили до ветру. Сало и курево переносим за пазухой. Трофеи делим поровну. Пиночету дарим еще банку сгущенки в счет утерянного масла. У него через неделю день рождения. Пинча тает от счастья и прячет банку про запас, это лучший подарок в его жизни. Он говорит, что откроет ее не раньше пяти утра пятницы – часа, когда появился на свет. Врет, конечно, сожрет сегодня же ночью, не утерпит.

В этот вечер мы устраиваем праздник живота, за сечкой в обоз никто не идет, даже Пиноккио наедается ворованной тушенкой и всю ночь шумно портит воздух в палатке.

Нас снова строят на плацу в каре. Мы уже знаем, что сейчас будет.

Ночью комбат поймал двоих новобранцев из противотанкового взвода. Они пропихнули чеченятам несколько цинков с патронами, нажрались водки и уснули около щели.

На краю плаца в землю вкопана дыба – согнутая в виде виселицы толстая водопроводная труба. С дыбы свешиваются две веревки.

Пэтэвэшников выводят в центр строя. Их руки связаны за спиной телефонным проводом, они одеты в какие-то драные шинели и грязные кальсоны. Лица распухли от побоев и приобрели фиолетовый цвет, вместо глаз – огромные черные гематомы, сочащиеся в уголках гноем и слезами, разбитые губы не закрываются, из ртов тянется кровяная слюна и капает на босые грязные ноги. А ведь это не бомжи, это солдаты, обычные солдаты, половина армии у нас так выглядит.

Пэтэвэшников ставят на плацу, они задирают головы и сквозь щели в гематомах смотрят, как ветер раскачивает веревки. Лица солдат искажает ужас, они думают, что их будут вешать.

Комбат левой рукой берет одного за горло и сильно бьет его в нос. Голова солдата запрокидывается до самых лопаток, раздается хрустящий звук, брызгает кровью. Комбат разжимает пальцы, и пэтэвэшник со стоном оседает на асфальт.

Второго комбат ударяет ногой в пах, и тот молча валится на плац. Начинается избиение.

– Вы кому продавали патроны, пидоры? – кричит комбат, поочередно хватая солдат за волосы и задирая их распухшие лица, которые трясутся от ударов, как желе. Он зажимает головы между коленями и бьет наотмашь, сверху вниз. – Кому? «Чехам»? А ты убил хоть одного «чеха», пидор, чтобы тащить им патроны? А? Ты видел хоть одного? Может, ты, пидор, похоронки матерям писал? Смотри, вон стоят солдаты, восемнадцатилетние пацаны, они уже видели смерть, они смотрели ей в глаза, а ты, взрослое чмо, тащишь «чехам» патроны. Почему ты должен был жить и пить водку, когда они, щенки, умирали вместо тебя в горах? А? Расстреляю, гондон!

Мы не смотрим на избиение. Солдат били всегда, и это давно уже не вызывает у нас никакого интереса. Мы не очень-то жалеем пэтэвэшников. Не надо было попадаться. Комбат прав, они слишком мало пробыли на войне, чтобы продавать патроны. К тому же эти новобранцы пока чужие в нашем батальоне, они еще не стали солдатами, не стали одними из нас.

Больше всего в этой истории нас огорчает то, что теперь мы не сможем пользоваться щелью в заборе.

– Придурки, – злится Аркаша, – попалили щель! Сами попались и других подставили. Вот и продали мы дырчик!

Он огорчен больше других. Теперь, чтобы удовлетворять свою страсть к торговле, ему снова придется ходить на рынок.

На рынке нам не нравится: слишком опасно. Никогда не знаешь, вернешься ли назад. Покупать что-нибудь у «чехов» можно только с обочины, когда один из нас спрыгивает с брони и подходит к торговцам, а весь взвод наставляет продавцам в живот автоматы и наводчик разворачивает КПВТ. Рынок – территория врага. Слишком много народу, слишком мало места. Там нам стреляют в затылок, забирают оружие и выпихивают тела на дорогу. Там можно ходить, только выдернув чеку из гранаты и зажав ее в кулаке. Куда приятней было торговать около щели на своей территории. Там мы сами могли выстрелить в затылок кому угодно.

– Да, – говорит Леха, – жалко щель. И дырчик жалко.

Комбат распаляется все больше. У него что-то с головой после гор, пожалуй, он и вправду может забить этих двоих до смерти. Он бьет хрипящие тела ногами, солдаты извиваются, как червяки, пытаются прикрыть живот, почки. Связанные за спиной руки не дают им этого сделать, удары сыплются один за другим. Одному комбат попадает в горло, тот чавкает и больше не может дышать. Он дергает ногами и пытается заглотнуть воздух, выпучив глаза.

Около проходной в теньке под брезентом сидят офицеры, наблюдают за экзекуцией. На столе стоит бутылка водки, они опохмеляются. У них оплывшие лица, они пьют, не переставая, уже третьи сутки. Лисицын встает из-за стола и присоединяется к комбату. Какое-то время они молча молотят пэтэвэшников ногами, слышна только их тяжелая одышка.

Мы стоим в строю.

Любое избиение лучше, чем дырка в голове, – это мы уяснили давно. Слишком много смертей мы видели, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как чьи-то отбитые почки или сломанная челюсть. Но все же этих бьют слишком уж сильно. Каждый из нас мог бы быть на их месте. Мы все воруем. Эта война построена на воровстве и ведется ради воровства. Солдаты продают патроны, водилы – соляру, повара – тушенку. Командиры батальонов воруют у нас жратву коробками, вон она, наша тушенка, у них на столе стоит, они, не стесняясь, закусывают ею водку. Командиры полков воруют уже машинами, а генералы воруют сами машины. Известны случаи, когда «чехам» продавали новенькие, еще в масле, бронетранс портеры, только что с завода. По Чечне до сих пор ездит техника, проданная еще в первую войну и списанная на боевые потери. Интенданты отправляют в Моздок целые колонны, набитые ворованными вещами. Из Чечни везут все: ковры, телевизоры, стройматериалы, мебель. Дома разбирают и перевозят в виде бревен. Транспортные самолеты набиваются барахлом под завязку, для раненых места не остается. Что значат два или три цинка патронов на этой войне, которая продана от начала и до конца? Мы проданы с потрохами – я, Аркаша, Пинча, комбат и эти двое, которых он избивает, – мы все уже проданы и списаны на боевые потери. Нашими жизнями расплатились за генеральские особняки, которые, как на дрожжах, растут вдоль Рублевского шоссе.

Наконец избиение прекращается. Шакалы отваливаются от пэтэвэшников. Те дышат в асфальт, харкают кровью, пытаются перевернуться. Зампотех с Лисицыным ставят одного на ноги, задирают ему руки и просовывают кисти в петлю. Потом натягивают веревку, пока ноги подвешенного на несколько сантиметров не поднимаются над асфальтом. Он болтается на веревке как мешок. Таким же образом подвешивают и второго. Шакалы вешают солдат сами, никому не приказывая: знают, что мы не будем этого делать.

– Разойдись, – говорит комбат, и батальон расходится по палаткам.

– Суки! – выдавливает Аркаша. Непонятно, про кого он, – про пэтэвэшников или про комбата с Лисицыным.

– Пидарас, – шепчет Фикса.

Солдаты висят целый день и полночи. Они висят напротив нашей палатки, и сквозь незавешенный тамбур нам видно, как парни раскачиваются на дыбе. Их плечи прижаты к ушам, головы склонены на грудь. Сначала они пытались подтягиваться на руках, менять позы и как-то устраиваться поудобней, но сейчас затихли. То ли спят, то ли без сознания. Под одним в лунном свете блестит лужа мочи.

В штабе слышен гомон, «шакалы» пьют водку. К двум часам ночи они основательно накачиваются, снова вываливают на плац, начинается вторая серия избиения.

Подвешенных за руки солдат освещает полоска света. «Шакалы» ставят на асфальт под дыбой два «тапика» и подсоединяют провода к пальцам ног пэтэвэшников. «Тапик» – это армейский телефон, ТА-57. В него вмонтирован генератор, и, чтобы позвонить, надо покрутить ручку. Генератор вырабатывает ток, и на том конце провода раздается сигнал.

– Ну что, пидарасы, будете еще патроны продавать? – спрашивает Лисицын и крутит ручку телефона.

Солдат на дыбе начинает дергаться, его бьют судороги.

– Чего ты орешь, гондон? – кричит Лисицын и бьет парня ногой по голени. Потом снова крутит ручку «тапика», солдат снова орет. Лисицын снова бьет его. Так продолжается довольно долго, может, полчаса, а может, и больше. Офицеры нашего батальона превратились в организованную банду и существуют отдельно от нас, солдат. «Шакалы» – по-другому их в армии никогда и не называли. А шакалы – они шакалы и есть.

Чего можно ждать от таких офицеров? Они сами росли в казармах, их избивали, когда они были курсантами, их и сейчас избивают в линейных частях. Полковники – через одного – умеют только визжать и бить, на виду у подчиненных превращая лейтенанта, капитана или даже майора в стонущего взъерошенного сопляка. Генералы больше не выносят взысканий полковникам, они просто бьют в морду. Наша армия – рабоче-крестьянская, доведенная до отчаяния вечным безденежьем, до озверения оголодавшая, бесквартирная, отодранная и бесправная – не армия, а стая – вобрала от уркаганского люмпена все самое худшее, весь беспредел, и законы в ней волчьи. Какие на хрен солдаты, когда своих детей кормить нечем! Грамотные, желающие служить офицеры в ней долго не задерживаются, остаются только те, кому жить негде и кого кормят байками о квартире, или те, кто двух слов связать не может и ни на что другое не способен, кроме как крушить молодняку зубы. Они-то и поднимаются вверх по карь ерной лестнице – не потому, что лучшие, а потому, что других нет. Привыкшие с самого низа избивать и получать, избивают и получают до самого верха и учат этому остальных. И нас давным-давно приучили.

Лисицыну надоедает крутить «тапик». Он накидывает на одного из подвешенных бронежилет и стреляет ему в грудь из пистолета.

От удара тело отбрасывает назад, солдат раскачивается, словно боксерская груша, он подтягивает ноги к животу и хрипит. Легкие у парня теперь отбиты напрочь. Лисицын хочет выстрелить еще раз, но комбат отводит его руку, боится, что тот спьяну промахнется и попадет солдату в живот или в голову.

Мы не спим, уснуть под эти крики невозможно.

Я закуриваю сигарету. В Моздоке было так же. Кого-то избивали на взлетке, а я лежал, укрывшись одеялом с головой, чтобы свет не резал глаза и не так были слышны крики, и думал: «Хорошо, что сегодня не меня». Четыре года прошло, а ничего не изменилось в этой армии; пройдет еще десять раз по четыре, и ничего не изменится.

Крики на плацу прекращаются, офицеры уходят в штаб. Теперь слышны только стоны. Тот, в которого стреляли, натужно хрипит и, пытаясь протолкнуть в себя воздух, кашляет.

– Задолбали ныть, – говорит взводный из своего спальника. – Эй, вы, полудурки, если не утихомиритесь, я вам глотки носками заткну! – орет он в предбанник.

На плацу замолкают.

Я наливаю во фляжку воды, Аркаша кидает мне вдогонку пачку «Примы»:

– На, дай им покурить.

Я выхожу на улицу, прикуриваю две сигареты и поочередно втыкаю в их разбитые губы. Пэтэвэшники молча курят, говорить не пытаются. Да и о чем тут поговоришь?

Над омоновским блокпостом в районе элеватора взлетают ракеты – осветительная, потом красная сигнальная. Завязывается перестрелка. Короткие очереди шелестом разносятся по степи. С крыши элеватора начинает работать пулемет. Там стоит наша восьмая рота, солдаты забрались на высоченные двадцатиэтажные корпуса и могут простреливать половину города. Оттуда их никак не выкурить, лестницы заминированы. Похоже, пулеметчик видит «чехов», он бьет прицельными короткими очередями. Вскоре перестрелка утихает, омоновцы запускают зеленую ракету – отбой.

Сигареты дотлевают. Я затаптываю бычки и даю пэтэвэшникам воды. Они жадно пьют. Я вспоминаю, что у нас еще остались сухари. От этой мысли мне становится смешно – им сейчас только сухари грызть, от зубов, небось, ничего не осталось.

Батальон засыпает.

На утреннем разводе подвешенных снова избивают, но не так сильно, как вчера. Они уже не отворачиваются, лишь тихо стонут. После избиения зампотех отвязывает веревки, и ново бранцы мешками валятся со столбов. Они не могут встать, не могут поднять затекшие руки – кисти почернели, пальцы скрючены. Комбат еще несколько раз бьет солдат ногами, а затем разрывает их военные билеты.

– Если еще хоть одна сука попадется мне с патронами, расстреляю без суда. Это касается всех: и старых, и новых. Понятно? – спрашивает он нас.

Мы не отвечаем.

– Выкинуть эту шваль за ворота, – приказывает он, кивая на пэтэвэшников. – Не давать ни денег, ни проездных документов. Не заслужили. Пускай добираются домой как хотят. Мне в батальоне такое говно не нужно.

Пэтэвэшников выводят на улицу и закрывают за ними ворота. Они сидят под воротами весь день, до самой темноты, словно брошенные псы.

Под утро я заступаю на фишку в административное здание и первым делом осматриваю улицу. Их уже нет. Вряд ли они добрались до Ханкалы или «Северного».

– Война бы началась, что ли, – говорит Фикса. – Хоть со жратвой проблем бы не было.

Это точно. Начальство вспоминает о солдатах только тогда, когда их валят сотнями. После какого-нибудь очередного штурма нас всегда строят в каре и рассказывают, какие мы герои. И затем два-три дня дают нормальную пищу. Потом опять начинаются пустая недоваренная сечка на завтрак и п…дюли на обед.

Объявляется начальство. Мы только что проснулись и умываемся из бетонных быков – невысоких, по колено, опор под металлический каркас недостроенного мясного цеха; в каждом из них накопилось литров по пять талой зеленой воды. Пить ее нельзя, но для умывания она вполне пригодна. И тут в ворота въезжает трофейный серебристый «Паджеро» и два бэтээра сопровождения, нагруженных коробками с гуманитаркой.

Из джипа выползает командир нашего полка дядюшка Вертер.

Батальон по тревоге выстраивают на плацу, мы бежим в строй, заправляясь на ходу, разбиваемся по подразделениям.

– Интересно, что случилось? – спрашивает Пинча, облокотившись на Гарика и наматывая на ногу почерневшую портянку.

Пиночетовские портянки воняют просто нестерпимо. Даже Мутный – и тот воротит нос, а это что-нибудь да значит. Аркаша предлагает Пиноккио соскабливать грязь с ног и продавать вместо гуталина, настолько она черная. Мы долго ржем над его шуткой.

По строю разносится слух: командир полка привез медали, будут награждать отличившихся. Медали – это хорошо, мы оживляемся. Каждому хочется приехать домой при полном параде. В горах или в Грозном нам на это было наплевать, мы мечтали только выжить, но теперь до мира рукой подать, и всем хочется быть героями. Я толкаю локтем Леху, подмигиваю ему: наверняка сегодня он повесит себе на грудь «Отвагу», к которой его дважды представлял взводный еще в Грозном. Леха улыбается.

На середину плаца выносят стол, накрытый красной скатертью. На нем раскладывают коробочки и орденские книжки. Коробочек много, должно хватить на всех. Начинает накрапывать дождь. Редкие капли стучат по книжечкам, оставляя на них разводы. Два солдата относят стол поближе к стене, под крышу, и ставят рядом с дыбой.

Пинча считает, что первое награждение могло бы быть более торжественным: полкан должен был заказать по такому случаю в штабе группировки оркестр.

– Я по телевизору видел: когда медали вручают, обязательно оркестр играет туш, – говорит он. – По-другому просто не бывает. Иначе и медали вручать незачем. Весь смысл именно в туше.

– Ага. Может быть, ты хочешь, чтобы сам президент расцеловал тебя в задницу?

– Было бы неплохо, – серьезно отвечает Пиночет. – Я вообще считаю, что здесь каждому можно смело вешать медаль на грудь. Был в Чечне? Пожалуйста, дорогой товарищ рядовой, получите «Боевые заслуги». Штурмовал Грозный? Вот вам медаль «За отвагу». Ого, вас даже в горы занесло? Ну что ж, получите орден Мужества.

– «Мужество» дают только раненым или погибшим, сам знаешь. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, это «Боевые заслуги» первой степени.

– Тоже хорошо, – соглашается Пиночет. – Но тогда пускай будет туш.

– Знаешь, сколько полков в одной нашей группировке? – возражает ему Гарик. – В каждый на награждение выезжать – никакого оркестра не хватит. И потом, с чего ты взял, что он у них вообще есть?

Мы спорим, есть ли в группировке свой оркестр. Пинча и Фикса уверены, что есть: иначе как же в Ханкале отмечали Двадцать третье февраля? Наверняка было построение с торжественным маршем, а торжественного марша без оркестра не бывает. Гарик и Леха утверждают, что оркестра в Чечне нет. Но, в общем-то, все согласны с Пинчей: нам и вправду хочется чего-то более торжественного.

– Как же провожать в последний путь генералов, если невзначай кого-нибудь из них убьют? – выдвигает Пинча весомый аргумент.

– Генералов не убивают, – говорит Олег. – Вы слышали хоть про одного убитого генерала? Они все в Москве сидят.

– Да? А Шаман? Он же здесь и по передовой мотается. Его запросто могут подорвать на фугасе, – возражает Пиноккио. – А Булгаков? Он ведь с нами в горах был.

– Шамана подорвать не могут, – говорю я. – Я видел, как он ездит. У него два бэтээра охраны, и над дорогой постоянно барражируют две вертушки. И хотя он сам ездит в «уазике», но наверняка маршрут перед его поездкой прочесывает инженерная разведка. Нет, Пинча, подорвать командующего группировкой не так-то просто. Вот полковников, тех – да, тех валят, я сам видел одного убитого полковника. И даже слышал про пленных полковников. Но генерал – это совсем другое дело.

– Но ведь бывают же инспекции из Москвы, – настаивает Леха. – Прилетают же сюда какие-то штабные генералы. Таких запросто могут сбить в горах.

– Что-то я не видел в горах ни одной генеральской инспекции, – замечаю я. – По-моему, они приезжают только за боевыми и не суются дальше Ханкалы или «Северного». Там ведь тоже передовая.

– Как это в Ханкале передовая? – не понимает Пинча. – Там же тыл!

– Это для тебя тыл, а в генеральских отчетах – самая что ни на есть настоящая передовая. День там идет за два, президентская надбавка – полторы тысячи рублей в сутки за войну и два месяца к отпуску. Три командировки – и очередной орден Мужества на груди.

– Я был в «Северном», – говорит Леха, – когда из гос питаля возвращался. Там теперь обалденно, не то что пару месяцев назад. Тишина, как в колхозе. Зеленая трава, белые бордюры, прямые дорожки. Баня раз в неделю, горячая пища три раза в день. У них даже вшей нет, я спрашивал. Там построили казармы нового образца, знаете, как в американских фильмах, и в сортирах поставили унитазы. Представляете, настоящие белые унитазы. Я специально туда гадить ходил. Да! Мужики, не поверите, у них там гостиница есть! Как раз для генеральских инспекций. Телевидение – пять каналов, горячая вода, душ, стеклопакеты…

Мы слушаем, открыв рты, завороженные Лехиным рассказом. Белые унитазы, столовые, стеклопакеты! Нам кажется невероятным, что в Грозном может быть гостиница. Мы видели этот город только мертвым, его единственными обитателями были одичавшие псы, питавшиеся мертвечиной в подвалах, а сейчас там – гостиница. В нашем представлении людям там должно быть плохо, очень плохо, чтобы они никогда не забыли, что там творилось. Иначе вся эта война окажется обыкновенным убийством, циничным убийством тысяч и тысяч человек. Нельзя на их костях строить новую жизнь! Мы только что вернулись с гор, где батальон поредел вдвое, где до сих пор убивают людей и сбивают вертушки, а в Грозном наше командование смотрит кабельное телевидение и моется в душе. Мы готовы поверить в белые унитазы в солдатских казармах, но генеральская гостиница – это уже слишком.

– Брешешь! – заявляет Мутный. – Не может такого быть.

– Может. Сам видел.

– Ну вот, – говорю я, – гостиницу сам видел, а говоришь, что генералы скачут по горам, как сайгаки. Да не поедут они из гостиницы никуда!

– А все же интересно, что будет, если завалят генерала? – не может успокоиться Пинча. Лехин рассказ не произвел на него никакого впечатления, он просто принял его за сказку. – Если генерала завалят, выплатят ли его вдове пособие или нет? И как выплатят – привезут на дом или она вместе с нами будет стоять в очередях в финчасти и писать письма в газеты: мол, помогите, мужа убили, а государство забыло. У нас в полку перед отправкой много таких солдатских матерей пороги околачивали.

Мы не раз видели этих женщин в очереди к государству. В очереди за элементарным состраданием, за сочувствием, за уважением к матери, отдавшей Родине самое дорогое, что у нее было, – жизнь сына, и взамен не получившей ничего, даже денег на его похороны. От них везде отмахивались, от этих матерей. Сейчас и мать Мухи, и мать Яковлева тоже, наверное, обивают где-то пороги.

– Ну нет, генеральской-то вдове уж точно сразу все выплатят, – считает Фикса. – Это все ж таки генерал, а не какой-нибудь зачморенный Пиноккио, каких можно сотню в день навалить, и не жалко. А генералов у нас мало. Небось, сам президент каждого по фамилии знает! – Он задумывается над своим открытием. – А интересно, как это, когда президент с тобой за ручку здоровается?..

В конце концов спор прекращает Аркаша.

– Неважно, генерал ты или полковник, – говорит он, – важно, какую ты должность занимаешь. Быть вдовой начальника службы расквартирования войск и вдовой командующего каким-нибудь Забайкальским округом – совсем не одно и то же, даже если командующий округом и выше по званию. И ни хрена их президент не знает, генералов у нас тьма-тьмущая. Они вон в Министерстве обороны дневальными ходят, там солдат нет, и генералам самим приходится с тряпкой на коленях ползать, лампасы протирать. Это мне один полковник рассказывал, когда мы дело заводили по его заявлению. Его генерал избил и сломал зуб, а он за это стуканул на него: мол, тот дачу себе строит из ворованных материалов и еще солдат заставляет пахать на строительстве. У них там тоже дедовщина будь здоров.

Я Аркаше не верю, мне кажется сомнительным, чтоб в самом Министерстве обороны была дедовщина. Хотя… черт его знает, почему бы и нет? Генералы ведь не из сахарного теста лепятся, наверное, и они когда-то были лейтенантами. Еще две таких войны – и наш комбат тоже станет генералом, уйдет на повышение и будет там всех дубасить. Что в этом такого?

Наконец на плац выходит командир полка в сопровождении комбата. Мы замолкаем.

– Здравствуйте, товарищи! – кричит полкан, словно перед ним парад на Красной площади, а не полуукомплектованный батальон.

Потом начинает рассказывать нам про пьянство, называет ублюдками и алкашней и грозится каждого вздернуть за ноги на этой вот самой дыбе, которую так остроумно придумал наш комбат. Он всецело одобряет это нововведение и советует командирам других батальонов перенять наш опыт. И пускай солдаты даже не вздумают ему жаловаться на неуставные взаимо отношения, с пьянством и воровством он будет бороться! После этого полкан говорит что-то о долге, с честью выполненном нами в горах, о том, что Родина не забудет своих павших героев, и прочую чушь.

Он вышагивает перед нами на негнущихся ногах, оттопырив вперед пивное пузо, и рассказывает, какие мы молодцы.

– Обосрал, а теперь облизывает, – замечает Мутный.

– А знаете что? – говорит Аркаша, хитро прищурившись. – Полкана-то нашего назначают заместителем командира дивизии. На повышение пошел, теперь генералом будет. За удачно проведенную контртеррористическую операцию полковник Вертер представлен к званию Героя России. У меня в штабе полка землячок есть, он сам наградной лист видел.

– Не может такого быть! – восклицает Олег. – Вертер же трус! Он же на передовой был один раз! Полбатальона положил за какой-то вшивый бугорок, да так и не взял его! Таких расстреливать надо, не может быть, чтобы он стал генералом, да еще и Героем!

– Это для тебя – вшивый бугорок, а в его донесениях – стратегически важная высота, обороняемая превосходящими силами противника. И лезли мы не в лоб трое суток, а выполняли тактический маневр, в результате которого боевики были вынуждены оставить свои позиции. Все зависит от того, как подать. Что ты, как ребенок, в самом деле! Война же не здесь делается, а в Москве. Ты что, не согласен с тем, что ты – герой? Может, еще и от медали откажешься?

Нет, от медалей никто из нас не откажется. Если уж каждый солдат пропихивает вверх по служебной лестнице пяток полковников и генералов, то пускай и нам что-нибудь перепадет.

– А интересно, что полкан будет делать со своим «Паджеро» после войны? – вдруг спрашивает Пинча.

– Да уж не волнуйся, тебе не подарит.

– А хорошо бы.

Начинается награждение. Дядюшка Вертер становится под дыбой и своим деревянным голосом зачитывает приказ командующего группировкой. Мы с нетерпением ждем: кто же первый? Кого Родина посчитала лучшим и самым достойным из нас? Может, Ходаковский, как-никак его ранило, и до «Минутки»[24] он первым дошел, и в горах воевал по-настоящему. Или дагестанец Эмиль, снайпер, – он подползал на пятнадцать метров к чеченским траншеям и стрелял в упор. Эмиль убил тринадцать человек, а его не убил никто. Днем он не мог шевелиться и весь световой день неподвижно лежал в кустах. Ночью уползал. На следующую ночь приползал снова. Комбат представил его к Герою России. Или, может, кто-то из минометки? Уж они-то точно навалили «чехов» больше всех.

Комбат берет первую коробочку, открывает орденскую книжку, набирает воздух в легкие. Мы замираем. Ну, кто?

– Рядовой Котов, ко мне! – громко и торжественно выдыхает комбат.

Я сначала даже не понимаю, кто это – рядовой Котов. Только когда он протискивается сквозь строй и, смущенно улыбаясь, бежит к комбату, неумело вскидывая руку к виску, до меня доходит: это же Кот, повар из офицерской столовой! Он готовит еду комбату, накрывает на стол и подает ему блюда. Наверное, комбат случайно взял его книжку первой. Черт, он мог бы быть и повнимательнее в таких вопросах, все-таки первым награжденным в батальоне должен быть самый лучший солдат или офицер.

Следующим медаль получает штабной писарь, за ним – начальник обоза, потом – кто-то из ремроты. У нас пропадает весь интерес к наградам. Мы больше не следим за церемонией, все ясно.

– А что, медали надо давать всем, кто был на этой долбаной войне, – считает Леха, – и поварам, и водилам, и писарям.

– Это верно, – говорит Аркаша, – и Коту первому.

Из нашего взвода «Боевые заслуги» второй степени получает только Гарик, и то потому, что месяц был писарем в штабе. После награждения он возвращается в строй смущенный и даже хочет снять медаль, но мы ему не разрешаем. Свою медаль Гарик заслужил.

Мы больше не верим наградам, которые Родина раздает гораздо скупее, чем тумаки. Теперь для нас это пустое железо. И Ходаковский, и Кот носят одну и ту же «Отвагу», хотя первый сто раз мог умереть в горах, а второй рисковал разве что лопнуть от переедания.

После награждения перед нами выступает представительница Комитета солдатских матерей. Это боевая, смолящая папироской баба лет сорока, с крупным телом, деятельная, еще не утратившая миловидности. У нее прокуренный командирский голос, и она умеет материться не хуже, чем мы.

Представительница говорит простые вещи: что всех задрала уже эта война, что мир не за горами, что нам осталось потерпеть еще немного, что дома нас ждут и помнят. В доказательство этого привезла нам подарки – тут она начинает раздавать картонные коробки. Каждому по одной. В них лимонад, печенье, конфеты, носки. Получается богато.

После церемонии командиру полка устраивают баню. Он парится долго. Наконец процессия выходит из парилки, полуголое начальство рассаживается в теньке под брезентом и пьет водку. С представительницы Комитета солдатских матерей периодически спадает простыня, в глаза брызжет пышным белым телом. Она совсем не стесняется. Вскоре и мы перестаем стесняться. Даже Аркаша воздерживается от шуточек по этому поводу. Нам нравится эта женщина, и никто не смеет осудить ее, привезшую на войну пацанам конфеты. Она – единственная, кто за последние месяцы обратился к нам по-человечески, и мы безоговорочно прощаем ей все то, что никогда не простим полкану: и это полуголое братание с офицерами, и пьянство, и стоящую на столе как закуску коробку с солдатской гуманитаркой. В конце концов, эта женщина преспокойно могла бы пить в Москве, не подставляясь под пули, а вот поди ж ты, приехала сюда, тряслась по горам в колонне от Моздока, и ничего ей не надо от этой войны – телеоператоры и корреспонденты вокруг нее не шуршат.

Перед отъездом представительница собирает телефоны и адреса – кому позвонить, кому написать, ободрить: мол, жив-здоров ваш ненаглядный, все с ним в порядке. Всех нас она называет «ребятушками», даже Аркаше говорит «сынок», хотя ему уже прилично за сорок. Его рябая рожа расплывается в улыбке, он обращается к ней на «ты», оставляет свой телефон: «Может, после войны свидимся». Я тоже подхожу, даю телефон. Узнав, что я – москвич, она навскидку фотографирует меня, потом обнимает с десяток попавшихся под руку солдат, легко прыгает на броню, и кортеж уезжает. За забором какое-то время клубится пыль, но скоро и она оседает.

Мы стоим перед закрывшимися воротами как осиротевшие дети. Нам кажется, что это действительно уехала наша мать, наша общая мать, а мы – солдаты, ее дети – остались здесь.

– Хорошая баба, – говорит Аркаша улыбаясь. – Мариной зовут. У нее сын где-то здесь. Ездит по частям, все его ищет. Жалко ее.

Пока полкан находится в батальоне, нас загоняют в усиленный караул на крыши. Высокое начальство должно видеть, что мы несем службу как надо. Мы забираемся на мясной цех, разбрасываем ногами ржавые осколки от мин, которые лежат здесь неизвестно с каких обстрелов, и рассаживаемся на раскаленном рубероиде. У нас с собой четыре коробки гуманитарки, мы раздеваемся и раскладываем на кителях жратву.

– Именем Российской Федерации гвардии мяса рядовой Фикса награждается орденом Сутулого второй степени с присвоением пожизненного права стоять под стрелой, работать вблизи ЛЭП и переходить дорогу на красный свет, – торжественно объявляет Аркаша и прилепляет Фиксе на грудь печенюшку.

Леха гудит туш, Олег смахивает слезу и отечески хлопает Фиксу по плечу, мы делаем «на караул». Фикса лыбится.

Потом мы наваливаемся на гуманитарку. Черпаем сгущенку печеньем и запиваем лимонадом. Пальцы становятся липкими, мы вытираем их о вспотевшие животы, чавкаем и улыбаемся друг другу. Нам хорошо как никогда.

Тощие, немытые солдаты в огромных сапогах и разодранных штанах, мы сидим голышом на крыше, жрем сгущенку и улыбаемся друг другу, протягивая своим товарищам раскрошившиеся печенюшки…

– Хорошо? – спрашивает меня Фикса.

– Да, – говорю я. – А тебе?

– Здорово, – отвечает он и толкает меня локтем в бок.

Я протягиваю ему сгущенку.

Две банки сгущенки, кулек печенья, десяток карамелек и бутылка лимонаду – вот и все, что получили мы за горы, за Грозный, за четыре месяца войны и шестьдесят восемь погибших. И то не от государства, а от наших же матерей, скопивших копейки со своих нищенских деревенских пенсий, урезаемых этим самым государством на военные расходы. Да и пошло оно все на хрен! Мы воюем только друг за друга и готовы пойти в бой хоть сейчас, а медали можете пришпилить себе на зад ницу, пусть звенят, как новогодняя елка!

Фикса вытирает испачканные сгущенкой руки о штаны Пиноккио и бережно берет открытку. Она раскрашена под российский флаг, на котором нарисованы три трубы и золотом написано: «Слава защитникам Отечества!» Фикса держит открытку двумя пальцами, боясь испачкать, и читает нам вслух:

– Дорогие защитники Отечества! Дорогие ребята! Мы, учителя и ученики шестого класса «Б» школы № 411 Восточного округа города Москвы, от всей души поздравляем вас с Днем защитников Отечества. Ваш благородный подвиг болью и гордостью отзывается в наших сердцах. Болью потому, что вы подвергаете себя ежеминутной опасности. Гордостью потому, что не перевелись еще смелые, сильные люди в России. Благодаря вам мы можем спокойно учиться, наши родители – трудиться. Берегите себя, будьте бдительны. Храни вас Господь. Возвращайтесь скорее, мы ждем вас с победой. Слава вам, слава!

Некоторое время мы молчим, пораженные этими словами.

– Это кто, это мы, что ли, сильные люди? – спрашивает наконец Пинча. Из его открытого рта вываливаются крошки печенья.

– Да, Пиноккио, это ты, – отвечает ему Гарик. Он серьезен.

– Хорошая открытка, – говорит Фикса, бережно рассматривая ее.

– Плохая, – возражаю я, – бумага глянцевая.

– Дурак ты. Написано хорошо.

Его голос слегка дрожит, глаза становятся влажными. Черт возьми, что это с ним? Неужели он растроган? Неужели этот воронежский мужик, никогда не говоривший высоких слов и понимавший лишь самые простые вещи, такие как жратва, курево и сон, такие же простые и надежные, как и он сам, растроган детской открыткой? Черти б меня драли…

Я беру у него открытку, рассматриваю ее. Она совсем не такая, как те подлые открытки, которые присылали нам перед президентскими выборами в девяносто шестом году. Нас тогда на время перестали называть ублюдками и полупидорами и стали обращаться «дорогой российский воин» и «уважаемый избиратель». Это были первые выборы в нашей жизни, а для троих из нас они стали последними. Они не успели отдать свои голоса ни одному из кандидатов и умерли, так и не выполнив своего гражданского долга.

– Школа находится в Восточном округе, это недалеко от меня. Хочешь, после войны я заеду туда и поблагодарю их? – говорю я, чтобы сделать Фиксе приятное.

– Мы вместе заедем в эту школу. Нам обязательно надо заехать, видишь, они вспомнили о нас, собрали деньги, прислали гуманитарку. Зачем? Кто мы им? Жалко, Барабана нет. Зря я его гонял, там, на сопке, кричал на него. И ты его тоже зря гонял, – говорит он Аркаше. – Зачем ты его бил, а? Он же пацан еще совсем был! Зачем ты его бил, а?

Аркаша не отвечает. Мы молчим. Фикса плачет.

Я складываю открытку пополам и засовываю во внутренний карман. Сейчас я и вправду верю в то, что заеду в эту школу после войны.

После сладостей в батальоне начинается «дристуха». Наши желудки отвыкли от нормальной пищи, и нас несет с удвоенной силой. Смотровые ямы гаража завалены до самого верха, над ними тучами кружат мухи.

Олег объясняет такой разгул дрисни реакцией организма – смертельная опасность миновала, мы расслабились, начались болезни.

– То ли еще будет дома! – предрекает он. – Вот увидите, мы вернемся с войны дряхлыми развалинами с полным набором болезней.

Мне кажется, причина в другом. Батальон зажат на маленьком пространстве, и на наши котелки садятся те же самые мухи, что кружат над ямами.

Мы сидим на корточках в мясном цехе, это единственное незагаженное место, где еще можно пристроиться. Мы можем провести так полдня, надевать штаны нет никакого смысла, дизентерия – такая штука, когда по-большому хочется постоянно. Иногда ничего не можешь из себя выдавить, а иногда наоборот – тебя несет кровью на семь метров против ветра.

– Ложные позывы, – говорит Мутный, – один из симптомов острой инфекционной дизентерии.

Он держит в руках «Медицинскую энциклопедию», которую нашел еще в Грозном и таскал по всей Чечне, определяя у нас симптомы то брюшного тифа, то сибирской язвы, то чумы или холеры. Теперь энциклопедии пришел конец, она сделана из мягкой газетной бумаги, и за два дня от нее остался лишь переплет. Дизентерия – последняя болезнь, которую выдалось диагностировать на своем веку этому доброму справочнику.

– А помните, как нас в полку заставляли гадить на бумажку? – лыбится Гарик.

– Точно, было такое, – смеется Олег.

Перед отправкой в Чечню полк два раза в неделю строем уходил за казармы и там поротно оголял зады, подложив под себя клочок бумажки. Между шеренгами ходила молодая симпатичная женщина-медик, а нас заставляли испражняться у нее на глазах и протягивать ей экскременты на предмет дизентерии. Мясо должно отправляться на убой здоровым, и никого не волновало, стыдно нам или нет. О каком романтическом отношении к женщине может идти речь после этого? Убили в нас всю романтику, размазали кирзачами по плацу…

Впрочем, сейчас такой заботы о нас никто не проявляет. Нам лишь раздают какие-то желтые таблетки – по одной на троих. Мы едим их по очереди. Толку от такого лечения ноль.

– Внимание, крупный калибр! Всем в укрытие! – говорит Фикса и выдает оглушительную очередь.

Аркаша отвечает ему калибром поменьше, Мутный бьет одиночными. Всех переплевывает Пинча. Он долго тужится и наконец издает такой звук, что в окрестных окнах повылетали бы стекла, будь они целыми.

– Тактическое ядерное с обедненным ураном, – ухмыляется он. – Пять тонн в тротиловом эквиваленте.

Ночами батальон оглашается утробным урчанием и стонами. Часовые гадят прямо с крыш, бегать вниз-вверх по двадцать раз за ночь слишком утомительно. Ночное небо помимо крупных звезд расцвечивается белыми солдатскими задницами. Ходить под крышами становится опасно.

У меня возобновляются кровотечения, кальсоны постоянно покрыты коркой крови. Впрочем, кровотечения у нас у всех. Прямая кишка набухает и вываливается из задницы на несколько сантиметров. Штаны спустил, полжопы наружу, и сидишь, как аленький цветочек, округу озаряешь. Пока все свои кишки подотрешь, полрулона бумаги изведешь. Да и где ее взять, бумагу-то? Мы обдираем со стен каптерок оставшиеся куски обоев и шкрябаем по заднице заскорузлым клейстером. Кишкам это совсем не на пользу, кровь из штанов стаканами вычерпывать можно.

– Бляха-муха, вот наградил нас Господь! – говорит Аркаша. – У всего батальона в заднице цветки распустились! Через что воюем, то и награждают…

– Ох-ох… И за что ж нам такое, – стонет Пиноккио.

В административном здании я нахожу рулон бумажных полотенец и прячу его в куче мусора. Пользуюсь им, только когда никого нет рядом. Взводу такой рулон – каждому полраза подтереться, а один я на какое-то время обеспечен.

В целях борьбы с дизентерией комбат вводит наряд по мытью котелков. Теперь после каждого приема пищи дежурный обязан отмыть котлы всего взвода.

Воды в батальоне нет, и мы моем котелки в тех же бетонных быках, где стираем портянки. Хлопья мыла и жира плавают в зеленой воде вместе с мотылем, и нам приходится отгонять живность руками, чтобы набрать полкотелка.

Воровство воды возобновляется. У нас в этом плане стратегически выгодная позиция: как только АРС въезжает в ворота, мы перекрываем ему дорогу и не отпускаем, пока не наполним все имеющие у нас емкости. Аркаша с Фиксой раздобыли где-то ванну, и мы ходим с ней за водой. Зампотылу грозится нас расстрелять, но все равно каждое утро мы идем на свой промысел.

Около быков приходится выставлять караул. Один раз дело доходит до драки.

Нас поднимают по тревоге: под Мескер-Юртом расстреляли «уазик» с ментами. Мы выезжаем на двух бэтээрах – взвод пехоты и три наших расчета. Первая машина поднимает огромные тучи пыли, невозможно ни дышать, ни смотреть; пыль скрипит на зубах, набивается в нос, серым инеем пушистит ресницы. Мы закрываем лица косынками, но они не помогают, дышать все равно невозможно. Сволочная природа: зимой – непролазная грязь, летом – эта чертова пыль, которая во время дождя опять же превращается в тесто.

«Уазик» стоит на дороге посреди поля, от него почти ничего не осталось. Машина изрешечена, как дуршлаг, один бок сильно разворочен, из него торчит покореженный металл, сиденье свернуто штопором; я мельком успеваю заметить ноги, еще какое-то мясо. Отворачиваюсь. В машине было четверо. Пинча говорит: из того, что осталось, и полчеловека не соберешь. Сюда уже приехала местная милиция, нам делать ничего не приходится, мы лишь охраняем опергруппу. Через пару часов уезжаем.

Вечером нам вновь приказывают выдвигаться под Мескер-Юрт. Там обнаружили банду, ту самую, которая убила милиционеров.

Хватаем АГСы и несемся к бэтээрам. Я никак не могу установить свой гранатомет на броню; руки не слушаются, тело стало ватным, я пытаюсь нащупать гайки, смотрю на них и не вижу. Страх заполняет меня постепенно, он поднимается снизу холодной волной, и внутри появляется ощущение ноющей пустоты. Это не обжигающий страх внезапного обстрела. Этот страх другой – холодный и тягучий, и он никак не проходит. Сегодня под Мескер-Юртом меня убьют.

– Иди принеси два цинка с гранатами, – говорит мне взводный.

Я киваю и бегу в палатку. Цинки весят килограммов по пятнадцать, и сразу два мне не взять: они скользкие, и ухватиться не за что. Я торопливо освобождаю вещмешок и засовываю в него один цинк. Второй хватаю под мышку. Когда выхожу, колонна уже выезжает в ворота. Взводный машет мне рукой – оставайся.

Я смотрю, как колонна скрывается в пыли, и меня вдруг начинает колотить. Становится холодно, очень холодно. Руки слабеют, колени подгибаются, я сажусь прямо на землю. В глазах темно. Я ничего не слышу и не вижу, ничего не соображаю. Вот-вот вырвет. Так страшно мне не было уже давно.

Около ворот стоит Фикса.

– Ты чего не поехал? – спрашиваю я его.

– Мне стало страшно, – отвечает Фикса. – Понимаешь?

– Да. Понимаю.

Он достает сигареты. Я никак не могу зажечь спичку, она ломается. Черт возьми, чего это я… Это все потому, что мир уже близко… Надо взять себя в руки. Колонна ушла, мы с Фиксой остались здесь, и нам ничего не грозит.

Ночью наши возвращаются. Мескер-Юрт взяли, наш ба тальон стоял во втором кольце окружения. Боя не было, всю работу выполнили вэвэшники. У них около десятка убитых. У нас ни одной потери, нет даже раненых.

И все же я чувствую, что этот бой был бы для меня последним.

Я хочу домой.

Страх живет теперь во мне постоянно. Он то ворочается ленивым червем где-то под желудком, то прорывается жаркой испариной. Это не напряжение, какое было в горах, это именно страх. По ночам я не могу заснуть – не доверяю часовым – и почти все время провожу в административном здании или на плацу. На мне постоянно надета разгрузка, под завязку набитая магазинами. Я вымениваю их на жратву и курево и собрал уже двадцать пять штук, но мне этого кажется мало. Я сыплю в карманы россыпью несколько пачек патронов, вешаю на ремень около десятка гранат. Мало, мало, мало…

Этой ночью я избиваю часового за то, что он самовольно ушел с фишки. Потом я избиваю двоих наших новеньких. Они так и не прижились в нашем взводе, спят отдельно в Куксовом бэтээре. Эти пидоры садятся на фишке прямо на подоконник и кипятят чай. Костер полыхает на всю Чечню, его видно за несколько километров. Выдали фишку, навели на комнату снайперов, а мне после них на пост!

Меняя часовых на фишке, я не подхожу к окну, а становлюсь в комнате за углом и стою, не шевелясь, обмирая от каждого звука на улице. Временами мне кажется, что я остался совсем один, что, пока я здесь прячусь, весь батальон уже втихую вырезали «чехи» и сейчас они поднимаются по лестнице. Тарахтенье дырчика скрадывает звуки. Я стараюсь не дышать, слушаю. Так и есть. На лестнице отчетливо скрипит раздавливаемая кирпичная крошка – это «чех» поворачивается на площадке и ставит ногу на ступеньку последнего пролета. Еще девять шагов, и он будет на моем этаже. У меня останавливается сердце. Стрелять нельзя. «Чехи» уже кругом.

– Я хочу домой, – шепчу я, доставая из-за голенища штык-нож. Лезвие холодно блестит в лунном свете. Я зажимаю штык-нож обеими руками перед лицом и иду на цыпочках к лестнице, прижимаясь спиной к стене, стараясь попадать шаг в шаг с «чехом». Вот он становится на вторую ступеньку. Я тоже делаю шаг. Мы переставляем ноги синхронно. Третья ступенька. Шаг. Четвертая. Шаг. Пятая… Я считаю. Еще четыре шага, еще три, два… Я срываюсь с места и, не глядя, бью ножом за угол. Лезвие ударяет по стене и выцарапывает глубокую борозду в цементе, на пол сыплется крошка, один комочек скачет по ступенькам вниз и оглушительно стукает по консервной банке…

Никого. Я делаю несколько глубоких вздохов. На лестнице пусто. «Чехи», конечно, уже в комнате. Пока я воевал с призраками на лестнице, они заняли мою позицию, залезли по завалу в окно и тихонько перебрались внутрь здания. Сейчас они рассредоточиваются по углам…

Я снова становлюсь за угол и слушаю ночь. Мне отсюда ничего не видно, но и снайперам меня не видно тоже. Кроме того, в этом углу у меня больше всего шансов остаться в живых, если в окно залетит граната. Я сажусь на корточки, накрываюсь бушлатом и включаю подсветку на часах. Прошло тринадцать минут моего дежурства. Мне еще стоять на фишке три часа сорок семь минут.

По лестнице кто-то поднимается. Я замираю. Еще пять ступенек. Достаю из-за голенища штык-нож…

Я почти перестаю разговаривать с людьми. Больше не смеюсь, не улыбаюсь. Я боюсь. Желание попасть домой стало моей навязчивой идеей. Я хочу домой постоянно. Я ни о чем больше не думаю, только о доме.

– Бля, я домой хочу, – говорю я в палатке за ужином.

– Заткнись! – вспыхивает Аркаша.

Он бесится больше других – ему домой еще нельзя, медали у него нет, и если Аркаша вернется, то получит срок.

Мы отдыхаем уже слишком долго, и напряжение сменяется страхом. Этот отдых не может продолжаться бесконечно, что-то должно произойти: нас либо отправят домой, либо снова кинут в горы.

– Я не хочу больше в горы, – говорю я, – я хочу домой.

– Заткнись, – повторяет Аркаша.

– Нас не могут отправить в горы, – убеждает Фикса. – Мы уже были в горах. Здесь столько частей… Нет, мы не поедем больше в горы. В конце концов, мы имеем полное право расторгнуть контракт в любое время.

– Я домой хочу, – говорю я.

Аркаша швыряет в меня банку из-под консервов. Я не реагирую на это.

Я хочу домой.

Облепиховое масло у меня закончилось, и теперь я снова хожу к медикам на перевязку. Нога никак не хочет заживать, язвы медленно увеличиваются. Теперь они уже с детскую ладонь.

В медвзводе, оказывается, появились две новые медсестры: Рита и Ольга. Рита – рыжая шалава, здоровенная кобыла с пропитым голосом, которым она отмачивает соленые солдатские шуточки. Мужики стонут по ней: она в доску своя, понимает все наши проблемы и умеет материться так, как не может загнуть даже начпрод.

Но мне больше нравится Ольга. Она тихая, невысокого роста. Ей за тридцать, но фигура ладная. Война тяготит ее, таким, как она, не место среди пьяных «контрачей». Она настоящая женщина и осталась ею и на войне. Ни курить, ни материться не начала, с командирами не спит. Меня умиляют белые носочки (где она умудряется их стирать, одному Богу известно) и туфли-лодочки, по-женски маленькие, всегда чистые.

Каждый день я прихожу на перевязку. Ольга снимает старые бинты и рассматривает ногу, низко наклонившись к моему бедру. Я стою перед ней голый, но это не волнует ни ее, ни меня. На немытых мужиков в заскорузлой крови она уже насмотрелась, я же в таком состоянии флиртовать с женщиной неспособен. Но все же мне приятно, когда ее легкие прохладные пальчики прикасаются к моему бедру, а дыхание шевелит курчавые волосы. По телу бегут мурашки. Я закрываю глаза, чувствую, как она надавливает на кожу, и желаю, чтобы нога загнила сильнее, и Ольге пришлось бы возиться со мной подольше. Нежная женская рука на моем бедре – это так похоже на мир. А ее ладонь так похожа на ладонь той, которую я оставил в довоенном прошлом.

Однажды Ольга спрашивает: «Почему вы не носите нижнее белье?» «Нам не выдают», – вру я. Мне стыдно: перед каждым визитом к ней я снимаю вшивые кальсоны и прячу их в углу палатки.

Она присыпает язвы на ногах стрептоцидом и мажет руки свиным салом. Недели через две язвы начинают зарастать.

Вода опять заканчивается, АРС уже два дня стоит на приколе: что-то полетело в движке, – и мы стонем от жажды. Наконец водилам удается починить водовозку, и, когда она вновь появляется в воротах, выстраивается очередь. Мы со своей ванной – в числе первых. Бэтээр сопровождения стоит за нашими спинами, на броне сидит пропыленная пехота.

Раздается короткая, в три патрона, очередь. Кто-то кричит. «Автоматы на предохранитель, суки!» – слышу я вопль Старого. Мы бежим на выстрелы. Выясняется, что пьяный обоз ник забыл поставить автомат на предохранитель и случайно нажал на спуск.

Все три пули попали точно в цель. Одна вырвала какому-то контрактнику челюсть. Сейчас он сидит на земле, а из его вырванного рта ниткой тянется кровь. На земле уже образовалась большая маслянистая лужа. Контрактник не стонет и не мычит, он просто сидит на земле и смотрит на нас, его руки лежат на коленях, и он не знает, что делать. Ему еще не больно. Им занимается начальник штаба – вкалывает промедол и как-то пытается перебинтовать то, что осталось от челюсти. Острые осколки костей рвут бинт. Контрактник начинает дергаться. Олег хватает его руку и прижимает к земле, другую руку держит Мутный.

Две другие пули попали Шепелю в почки: одна – в правую, другая – в левую. Шепель лежит на броне, Старый перевязывает его. Шепель тяжело и прерывисто дышит. Он в сознании, его лицо очень бледно.

– Жаль, – говорит он. – Жаль, что все так вышло. Ведь я же уже почти доехал…

– Еще ничего не вышло, Шепель, – говорит ему Старый. – Слышишь, Шепель, еще ничего не вышло! Сейчас мы отправим тебя в госпиталь, и все будет в порядке. Что ты, Шепель, вот увидишь, еще ничего не вышло.

Старый бинтует и бинтует его, он извел уже несколько пакетов, но никак не может остановить кровь. Кровь идет почти черная, густая. Это плохо. Шепель больше ничего не говорит. Он лежит с закрытыми глазами и тяжело дышит.

– Сука! – орет Старый. – Сука, я убью его!

Бэтээр с ранеными уходит на Ханкалу. Старый вызвался в сопровождение.

– Сука… Самая несправедливая смерть за всю войну! – говорит Аркаша, когда мы идем обратно. – Столько пройти и умереть здесь, в тылу, от случайного выстрела. Сука…

Его кулаки сжимаются и разжимаются, на скулах играют желваки.

– Какая несправедливая смерть! – шепчет он, глядя в небо. И повторяет: – Как это все несправедливо…

В Ханкалу бэтээр с раненым Шепелем не пропускают. Он лежит на броне и умирает, а какой-то дежурный лейтенант требует сказать пароль, иначе он не может открыть шлагбаум.

Старый пароля не знает. Тогда он начинает стрелять. Он поливает трассерами над головами этой тыловой Ханкалы с кабельным телевидением и стеклопакетами в гостинице и орет, и стреляет, и просит Шепеля потерпеть еще немного.

Старый все же сдает его в госпиталь.

Через несколько часов Шепель умирает. Кровь так и не смогли остановить.

Из Ханкалы Старого не выпускают. Дела его незавидны: ему хотят приписать пьяный дебош и собираются завести уголовное дело.

Мы навещаем его. Специально для этого мы напросились на мотолыгу с больными и, пока врач Абдурахмановна сдает их в госпиталь, ищем КУНГ, в котором сидит Старый.

Леха прав: Ханкала стала совсем другая. Тишина, как в колхозе. Солдаты ходят без оружия и в полный рост, не пригибаясь. В глазах нет ни напряжения, ни страха.

Здесь уже давно глубокий тыл.

Мы бродим по Ханкале и кричим – зовем Старого. На нас недовольно поглядывают: мы лишние в этом тыловом городе, где все уже подчинено строгому армейскому распорядку. У меня этот порядок вызывает бешеную злобу.

Мимо строем проходит рота солдат – их ведут в столовую. Мы с ненавистью смотрим на отъевшихся парней. Если кто-то из них скажет хоть слово или попытается нас остановить, ей-богу, мы будем стрелять.

– Чертов крысятник, – ворчит Фикса, – жируют тут на казенных харчах. АГС бы сюда да пройтись очередью по всему этому бардаку. Ста-рый!

– Ста-рый! – вторю я Фиксе.

Наконец в окошке одного из домиков-фургонов появляется небритая физиономия. Старый сидит не в зиндане – здесь часто бывают журналисты, и поэтому зинданов в Ханкале нет. Считается, что сажать солдата в яму – издевательство, хотя, на мой взгляд, издевательство – это совсем другое. Вывезти бы журналистов в горы или к нам в Аргун, когда Лисицын стрелял в подвешенных на дыбе солдат, – вот была бы потеха! Тогда бы они узнали, что такое настоящие издевательства, а то все «зиндан» да «зиндан». Мне кажется, им просто нравится это слово. Чтобы не раздражать гражданских, начальство расщедрилось и выделило под гауптвахту несколько штабных «бабочек». Тут много таких КУНГов: некоторые – для наших солдат, другие – для чеченцев. Один из тех, что для «чехов», называют «мессершмитом»: какой-то весельчак нарисовал на его черном боку белую фашистскую свастику. Говорят, по ночам из «мессершмита» раздаются истошные крики: наши следователи добиваются от пленных боевиков признательных показаний. Это они умеют.

Старый сидит в КУНГе для наших. Это вполне приличное место, на полу накидано несколько матрасов, над головой есть крыша, тепло, сухо. Чего еще надо? Его даже не бьют.

Фикса дает часовому сигареты, и тот разрешает нам несколько минут поговорить. Окошко маленькое, и мы видим только половину лица Старого. Мы улыбаемся друг другу, потом закуриваем. Я прикуриваю сигарету и для Старого, залезаю на колесо и протягиваю ему. Часовой отворачивается. Мы курим, не говоря ни слова. Не спрашивать же, в самом деле, как он себя чувствует и чем его кормят? Но Старый заговаривает сам.

– Санаторий, – невесело улыбается он. – Горный воздух, трехразовое питание. Пинчеру здесь бы понравилось. Кормят не какой-нибудь сечкой, а настоящей едой – жратву приносят из офицерской столовой. Сегодня на обед были котлеты с макаронами.

– Ого. Хорошо живешь, – говорит Фикса.

– Не жалуюсь.

Я смотрю на зарешеченное лицо Старого и улыбаюсь ему в ответ. Мне приятно быть рядом с ним, приятно, что все мы снова вместе. Я не могу представить, как поеду на дембель без него и как буду жить потом, там, в мирной жизни, без них всех: Старого, Фиксы, Игоря…

– Шепель умер, – говорит Фикса.

– Знаю, – отвечает Старый. – Я найду того, кто убил его.

– Мы узнаем это, Старый. Обещаю тебе.

– Не надо. Я сам. Это мое дело, понимаешь? Мое. Если я не найду его, тогда и смерть Шепеля, и смерть Игоря, и Барабана, и Очкастого взводного перестанут иметь всякое значение. Получится, что они умерли просто так, ни за что, понимаешь? Их можно было бы точно так же безнаказанно убить по пьяни, и никто не понес бы за это никакой ответственности. Если я не найду его, все эти смерти окажутся каким-то страшным преступлением, понимаешь? Простым убийством. Ты понимаешь меня?

Старый говорит абсолютно спокойно, лицо его ничуть не меняется и сохраняет то же выражение благодушия, с каким он рассказывал о котлетах на завтрак, но я знаю, что это не просто слова. Старый найдет и убьет этого человека.

Ценность человеческой жизни в нашем понимании не абсолютна, и жизнь Шепеля для нас намного ценнее жизни пьяного обозника. Почему он должен жить, если Шепель умер? Почему этот человек, не испытавший на своей шкуре всех тех ужасов, через которые прошел Шепель, мог вот так вот, по пьяни, взять и убить его, а сам при этом остался в живых?

Это несправедливо.

Выстрелить в спину подонку офицеру в наших глазах отнюдь не подлость, а обычное возмездие. Мерзавцы не должны жить, когда умирают настоящие пацаны. Для нас не существует никакого другого наказания, кроме смерти, потому что все иное – жизнь.

– Хорошо, Старый. Мы не тронем его.

– Вы с Абдурахмановной? – спрашивает Старый.

– Да.

– Раненых много?

– У нас больше нет раненых, Старый, – говорю я. – Только больные. Война заканчивается.

– Жаль, – говорит Старый. – Жаль. Так домой хочется!

– Мы не бросим тебя, Старый. Ты поедешь вместе с нами. Если понадобится, мы разнесем эту долбаную Ханкалу в щепки…

Старый безнадежно машет рукой. Он сильно сдал за это время. Может, это смерть Шепеля надломила его, а может, просто устал.

– Пошли они все к черту, – говорит Старый. – Это уже неважно. Главное, что мы остались живы. А, плевать… Если разобраться, несколько лет за решеткой – это несколько лет жизни, верно?

– Тебе могут дать семь лет тюрьмы за пьяный дебош с применением оружия.

– А, плевать… Это не имеет никакого значения.

Мы выкуриваем еще по одной. Фикса просовывает в окошко несколько пачек сигарет. Мы уходим.

Мотолыга уже ждет. На броне стоит Абдурахмановна.

Колонна въезжает в станицу Калиновскую. Война для нас кончилась – из Калиновской нас будут увольнять.

Начинается дождь.

Бэтээры шелестят шинами по мокрому асфальту, из-под колес в облаке дождевой пыли поднимается радуга. Я открываю люк и подставляю дождю лицо. Крупные капли летят ровно и прямо. Над горизонтом висит тяжелое солнце, под его лучами колонна отбрасывает длинные тени.

Ну вот и всё. Вот и мир. Этот солнечный теплый день – последний день войны.

Шепель умер. Умерли Игорь, Харитон, Очкастый взводный, Пашка, Вазелин, Муха, Яковлев, Кисель, Саня, Колян, Андрюха…

Многие, очень многие…

Неизвестно еще, что будет со Старым.

Я вспоминаю всех своих товарищей, вспоминаю их лица, их имена.

Здорово, мужики… Вот наконец и мир, мы ведь так ждали его, помните? Мы ведь так ждали этого дня… Как же я теперь без вас, мужики? Ведь вы же братья мои, войной подаренные братья, и мы никогда не должны расставаться! Мы будем вместе всегда…

Я стою по пояс в люке. Крупные капли текут по моим щекам и смешиваются со слезами. Я плачу.

Здорово, Кисель! Здорово, Вовка! Здорово, Шепель!

Здравствуй, Игорь.

Здорово, мужики!

Я закрываю глаза и плачу.

На взлетке никого нет. Идет теплый дождь.

Сон солдата

Снег шел всю ночь. Он шел мягкими крупными хлопьями, и солдаты, просыпаясь, не находили своих товарищей: они были засыпаны снегом…

Светает, и мы ждем, когда появится солнце, или, как мы его называем, балдуха. Ночь кончается, и в руках появляется мелкая дрожь, а в груди холодок – спадает нервное напряжение, организм расслабляется.

Самое страшное позади, ты пережил еще одну ночь, и значит – впереди еще один день.

Ночь – это холод, мы ненавидим и боимся ее. Климат в горах изменчив: днем было плюс пятнадцать, светило солнце, а ночью запросто может пойти снег, задуть ветер, и температура упадет до минус десяти. Мы снимаем бушлаты с раненых, которых увозят в тыл. Бушлаты промокают под снегом, и, если выключишься на десять минут, прислонившись спиной к броне, обнаруживаешь, что ты примерз, примерзли даже волосы.

Ночь – это страх. С наступлением сумерек ты чувствуешь, как все внутри тебя холодеет, становится твердым, собирается в комок и мобилизуется. Мозг начинает работать четче, глаза видят лучше, а слух становится острым, как у кошки. Напряжение очень велико, ты ждешь чего угодно, и ты готов ко всему. Потом страх уходит куда-то вглубь, под желудок, периодически ворочается там, но как-то вяло, устало, остается лишь напряжение.

Ночь – это одиночество. Ни огонька вокруг, ни звука, ни шевеления. Огромное бездонное черное небо над тобой, и по этому небу, ты знаешь, никогда не пролетит самолет с сияющими огоньками и пассажирами внутри. Никого рядом нет – ты один. И даже если вас сто человек, все равно ты один. Вы все – по одному. Жизни вокруг нет, ты сам себе жизнь и сам себе мир. Ты – маленький солдатик посреди огромной Чечни под черным южным небом, и все – внутри тебя.

И ты очень устал.

Но вот наконец появляется балдуха, и ты расслабляешься. Мозг становится ватным, ты ни о чем не думаешь и ничего не хочешь; сидеть бы вот так и сидеть, уставясь в одну точку.

Я сижу на станине АГСа, курю. Руки мелко дрожат, солнце уже припекает, спине тепло, сапоги оттаяли, и их даже, наверное, можно снять – ночью они, мокрые, стягиваются и примерзают к портянкам.

Я радуюсь. Я радуюсь, что я дома, что всего этого уже нет, уже все кончилось, все позади. Что эта за сопка… да откуда она взялась, эта сопка? Сон? Но ведь я там никогда не был, почему мне это снится? Или был? Не знаю. Я кожей ощущаю чистую простыню, негу одеяла, я знаю, что я дома, и мне радостно. Я улыбаюсь, подставляю лицо солнцу, щурюсь. Хорошо, что я дома. Непонятно, правда, почему у меня дома горы, и снег, и мокрые сапоги, но это уже не важно, это все домашнее, нестрашное.

Появляется Игорь. Он что-то мне говорит, я не слушаю, сижу на станине АГСа, курю, наслаждаюсь домом и радуюсь. Хорошо, что Игорь тоже дома. Странно только, что он у меня дома, у него же, наверное, есть свой дом, а он у меня, но это не важно. Это даже хорошо, что Игорь у меня.

Пепел с сигареты падает на затвор автомата, я его смахиваю рукавицей. Надо придумать, куда я теперь буду ставить автомат. В палатке я его всегда клал под голову, но ведь дом – это надолго, это не однодневная палатка, и надо придумать, куда ставить автомат.

Игорь все что-то говорит, я его не слушаю. Вдруг он замолкает, смотрит на меня как-то странно и говорит: «Пойдем». У меня внутри сразу становится пусто и холодно, появляется какая-то мысль, но я не даю ей продуматься, гоню от себя, потому что знаю, что это за мысль.

– Куда, Игорь?

– Пойдем, – и он показывает рукой мне за спину. Я не оборачиваюсь, я знаю, что у меня за спиной. Там – сопка, снег, на снегу распластана пехота, она лезет, карабкается вверх, в разрывы, к летящим навстречу ей трассерам. Но пока еще тишина, звуков боя не слышно. Мысль становится настойчивой, но я задавливаю ее, не оборачиваюсь. Не дать, не дать ей прорваться, это все неправда, я дома, только не надо оборачиваться!

– Нет, Игорь. Мы же дома, это все кончилось, ты что, забыл? Пойдем, я познакомлю тебя с Ольгой, с мамой, посидим, выпьем, поговорим. Мы же так долго мечтали об этом, помнишь?

Мне вдруг становится чертовски страшно: я уже знаю, что он мне ответит.

– Мне нельзя, я же мертвый, – говорит Игорь и смотрит мне за спину.

Я оборачиваюсь: сопка, снег, распластанная на снегу пехота. И – оглушающий, бьющий по ушам треск боя. Игорь лежит на снегу, будто прикрыв рукой глаза и задрав подбородок, – так спят смертельно уставшие люди. Игорь далеко, но я вижу его так, будто он в пяти метрах от меня. В голове, над левой бровью, пролом, и замерзшая, смешавшаяся со снегом кровь образовала плоский наст на его лице.

– Пойдем. Ты не дома. Мы все остались там, ты же знаешь. И нам не уйти оттуда. Вон ты, – и он опять показывает рукой.

И я вижу себя. Я лежу недалеко от Игоря, тоже мертвый, снег залит кровью, моей кровью, а вокруг карабкается пехота и падает, поскальзываясь на моей крови.

Черт возьми, как жалко. Я так хотел быть дома, а меня убило. И мне надо на сопку: я мертвый и не могу быть среди живых.

Игорь идет туда, я иду за ним. Я хочу, чтобы он меня отпустил, но не могу остаться: как же так, я буду живой, а он – там, мертвый.

Но тут я вспоминаю: Ольга! Я останавливаюсь, Игорь тоже, смотрит на меня, лицо его осунулось, и я по глазам вижу, что он знает, что я ему скажу.

– Я не могу, Игорь. Я не могу идти с тобой. У меня Ольга, я не могу ее оставить. Мне надо жить.

Игорь не любит Ольгу. Каждую ночь он приходит за мной, чтобы взять к себе на сопку, и каждую ночь она мешает ему. Вот и на этот раз Игорь уходит один.

Лицо его становится серым, мертвым. Зубы оскаливаются, губы растягиваются в гримасе смерти. В голове появляется пролом, на бушлате – дырки от осколков, ткань вокруг них темнеет, набухает кровью. Игоря уже нет рядом, он лежит там, мертвый, на сопке. Я возвращаюсь в царство живых, отдаляюсь, улетаю, но все время оглядываюсь, смотрю на него, как он лежит там, на сопке…

Я просыпаюсь. Простыня насквозь мокрая, пот холодный, и меня трясет. В душе пусто, я не испытываю ничего, абсолютно ничего. Потом возвращаются чувства, и я начинаю выть. Я закусываю зубами угол подушки, чтобы не разбудить Ольгу, и вою, вою долго. Потом и это проходит, и я просто лежу, не отпуская подушки: я не могу по-другому, – держусь зубами за подушку, и мне страшно разжать челюсти.

Я умереть хочу.

Новый год

Двухтысячный был самым экзотическим из всех встреченных мною Новых годов.

Какие были планы, какой размах гуляния представлялся мне на встрече миллениума! Париж, Милан и Лондон простирали передо мной свои просторы, приглашая встретить новое тысяче летие в своих объятиях. Такое же бывает только раз в тысячу лет! Подкопить деньжат, рвануть в Европу и… Чтобы запомнилось на всю жизнь.

Запомнилось… Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает. И так уж Он расположил, что вместо Парижа мне досталось слякотное чеченское поле, вместо пятизвездочного отеля – задымленная землянка, а вместо праздника – контртеррористическая операция.

Водки достать не удалось. Те шестьдесят литров соляры, которые Кукс пытался продать «чехам» в Урус-Мартане, ушли в фонд безвозмездной помощи боевикам. «Чехи» нас попросту кинули. А жаль. Три канистры – целое состояние по здешним меркам.

Мы сидим за праздничным снарядным ящиком, помешивая в кружках чуть теплый чай. Тоскливая зима укрывает поле до самых Гойтов, где-то за туманом в горы бьет одинокая «саушка» да изредка постреливает пехота в окопах охранения. Холодно и сыро.

И все же мы довольны жизнью. Вчера Пиноккио выменял у артиллеристов на курево два снарядных ящика, и теперь у нас есть дрова. Пинча колет доски штык-ножом и бросает щепки в огонь.

Пинча у нас – незаменимый солдат. Он городской, но по нему этого не скажешь. В растоптанных дырявых сапогах, прожженном бушлате и драных штанах, он – самый зачуханный боец в нашем взводе. Любую свободную секунду Пинча тратит на сон, ему лень даже умываться. Вши пользуются этим и гуляют по нему колоннами, проложив тропинки к самым лакомым местам – животу и подмышкам. Зато Пиноккио знает, как развести костер в луже воды, прикурить под проливным дождем или спать сном младенца во время минометного обстрела.

Но самое главное – у него поразительное чутье на жратву и курево. Мало того, что ему удалось раздобыть дрова, так он еще и впарил поварам трофейный цинк патронов со смещенным центром тяжести. Нам они ни к чему, а повара шинкуют ими капусту. Делается это просто: кочан накрывают солдатской каской и попросту стреляют в нее смещенкой. Пуля внутри делает бр-р-р-ум! – и винегрет готов, надо только прижать каску ногой, чтобы не ускакала.

Красные отблески пляшут на лице Пиноккио, тепло волнами разливается по землянке, и нам хорошо. Тепло у нас бывает редко, даже еще реже, чем жратва и курево, и оттого, что у нас есть целых два снарядных ящика, становится весело. Тепло порождает в нас ожидание чуда – что-то должно произойти, что-то хорошее. Может быть, наступит мир, может, дембель, а может – чем черт не шутит – зампотылу сегодня расщедрится и выдаст на ужин вместо сечки двойную порцию перловки. Все-таки Новый год.

Итак, настроение у нас праздничное. Стол – богатый до неимоверности. На двенадцать человек у нас имеются две банки фасоли, две банки тушенки, пять банок рыбных консервов и, самое главное, три банки сгущенки! То есть одна банка на четверых! Такого изобилия мы не видели давно. Пожалуй, со времен мародерничьего варенья в Алхан-Юрте.

К сгущенке у нас есть круглые гуманитарные печенюшки, присланные нам Борис Николаичем. По тридцать штук на брата. Хорошо все-таки, что у нас самый маленький в баталь оне взвод – гуманитарку делить легче.

Еще в посылках были новогодние открытки. «Дорогой российский воин, – писал нам президент, – в этот трудный и нелегкий для Родины час, когда темные силы… Не уступим и пяди… Дадим отпор… Но не забывай, что твой долг – не только защищать конституционный строй, но и отдать свой голос на приближающихся выборах. Надеюсь, что в этот день ты сделаешь правильный выбор».

– И пусть земля тебе будет пухом, – добавляет Олег.

– Аминь, – говорит Пинча.

Выбор сделать нам так и не удалось. Агитаторы с передвижными кабинками для голосования плюнули на все и туда, где стреляют, не поехали.

– Который час, Олежа? – спрашиваю я.

– Без пяти, – отвечает Олег. Он единственный в нашем взводе, у кого есть часы. Олег раздобыл их еще в Грозном и с тех пор бережет как зеницу ока.

– Ну что ж, джентльмены, приступим, пожалуй.

Мы чокаемся кружками с чаем, выпиваем и наваливаемся на сгущенку, зачерпывая ее печенюшками. Сгущенка! Бог ты мой! Дома я терпеть ее не мог, здесь же банка сгущенки – предел моих мечтаний. Однажды в Грозном «чехи» вырезали блокпост – положили солдат рядком вдоль дороги и перерезали им горло. Мы не видели этого. Когда мы там оказались, уже никого не было. Только в землянке на полу стояла банка сгущенки. Под банкой – мина, «лепесток». Если встать на нее – ничего не будет, но, как только уберешь ногу… «Здравствуй, мама, возвратился я не весь, вот нога моя, в чулан ее повесь». Пиноккио обмотал банку проволочкой от ПТУРа, зашел за угол и дернул.

Тогда мы съели эту сгущенку прямо на блокпосту, зачерпывая липкую сладость грязными пальцами. Здесь убили наших товарищей, а мы ели сгущенку. Нам не казалось это кощунством: парни уже умерли, и им было наплевать, что говорят и как ведут себя солдаты, которые ходят по этому блокпосту. Каждый из нас мог бы быть на их месте. И если бы наши товарищи были живы, мы сделали бы все, чтобы их вытащить, но они умерли.

Наевшись, мы отвалились от ящика, довольно поглаживая сытые животы. Закурили.

Блин-компот, до чего же хорошо все-таки! Новый год. Сгущенка. И президент о нас помнит.

– Олежа, который час?

– Десять минут первого.

– Пойдем постреляем, что ли?

– Пойдем.

Мы взяли заранее заряженные трассерами магазины, отдернули полог и вышли в черную южную ночь.

Темнота непроглядная. Кажется, что нет ни неба, ни земли, ни жизни, ни света, нет ни радости, ни любви, ни подвига. Только ночь и смерть.

Ночь – это время смерти. Каждый раз, когда заходит солнце, жизнь умирает. Мы не знаем, доживем ли до следующего дня, и все, что мы можем, – это замереть в своих окопах, вжавшись в землю, и ждать рассвета, слушая темноту – зрение здесь бесполезно, а слух, наоборот, обостряется до предела.

Ночью умирают раненые, ночью сходят с ума солдаты, как тогда, на той чертовой сопке, зажатые на пятнадцати метрах пространства рядом с противником. Они смотрели на линию чеченских окопов, слышали их крики, слышали крики пленных, когда боевики резали им пальцы, и вдруг начинали смеяться и никак не могли остановиться.

Ночью мы одни. Вот и сейчас мы сидим с Олегом – две маленькие одинокие искорки жизни под тяжелым черным небом, и каждый из нас – сам по себе.

– Блин, страшно как-то, тишина-то какая, – говорит Олег.

– Да пошли они все к черту! Новый год все-таки. Новый век. Новое тысячелетие! Имеем законное право, – говорю я. – Давай.

Мы задираем стволы в небо и давим на спуск.

…Автоматы задергались в руках, загрохотали, разрывая тишину. Две одинокие трассирующие очереди петардами взлетели над головами, вошли в низкое облачное небо и пропали в морозном мутеве.

И тут, словно дождавшись команды, заговорил весь ба тальон. Стреляли все. Стреляли без остановки, выпуская магазин одной очередью, будто протестуя так против бесправной собачьей солдатской жизни. Трассера веерами прочерчивали ночное небо, летели в горы, в поле. Справа разведчики били из пулеметов. Слева обозники лупили из подствольников. Впереди медики кидали дымы[25]. За спиной молотили зенитчики. Снаряды с шелестом уходили в облака, рвались там и озаряли туманными тусклыми вспышками позиции батальона.

Красотища была невероятная. Зеленые, красные, белые трассера, осветительные ракеты, рыжие дымы… На войне было бы очень красиво, если бы не было так страшно.

Из штабной палатки выскочил начальник штаба. Он был в одних тапочках. Подбежал к нам. Съездил мне в челюсть. Олег успел увернуться.

– Вы чего, полудурки, охренели, что ли!

Начальник штаба боялся, что под шумок кто-нибудь стрельнет в него или в комбата.

Мы вернулись в палатку. Пехота шмаляла еще полночи. Она стояла далеко от нас, и начштаба не побежал туда в тапочках.

Мне вдруг стало обидно. Вот, блин, «повезло»-то – из всего батальона один я в грызло получил! Нет, надо валить в пехоту. Хоть у нас с печенюшками и получше, зато, как говорится, подальше от начальства, поближе к кухне – целее будешь.

Стащив сапоги, я залез в спальный мешок, потянулся, пошевелил пальцами ног. Приятная синтепоновая прохлада спальника создавала обманчивое ощущение чистой простыни.

– Ну что же, с Новым годом, Аркадий Аркадьевич! – поздравил я сам себя.

– С Новым годом! – ответил я себе и, умиротворенный, заснул.

Мне снился Париж.

Штурм

…Тихо. Уже рассвело, но солнце еще не взошло, лишь розовые отсветы освещают безоблачное небо на востоке. Это плохо – день опять будет ясный, самая работа снайперам.

Мы сидим в подвале дирекции, греемся около костра и потрошим свои сухпайки. Нам немного страшно, мы нервничаем, ощущаем себя подвешенными в невесомости, временными. Здесь все временное: и тепло от костра, и завтрак, и тишина, и рассвет, и наши жизни. Через час-два мы пойдем вперед, и это будет долго, холодно и очень утомительно. Но все равно это будет лучше, чем неопределенность, в которой мы сейчас находимся. Когда начнется, все станет ясно, страх пропадет, будет лишь сильное нервное напряжение. Впрочем, оно у нас и сейчас очень велико. Так велико, что мозг не выдерживает, впадает в сонную апатию. Очень хочется спать, скорей бы уж начиналось, что ли…

Просыпаюсь от давящего на уши гула. Воздух трясется, как желе в тарелке, земля дрожит, дрожат стены, пол – всё. Солдаты стоят, прижавшись к стенам, выглядывают в окна. Спросонья не понимаю, в чем дело, вскакиваю, хватаю автомат: «Что, “чехи”? Обстрел?» Кто-то из парней оборачивается, что-то говорит. Говорит громко – я вижу, как напрягается его горло, выталкивая слова, но сплошной рев ватой обкладывает звуки, и я ничего не слышу, лишь читаю по губам: «Началось».

Началось… Сразу становится страшно. Оставаться в сумеречном подвале больше не могу, надо что-то делать, куда-то идти, только бы не сидеть на месте.

Выхожу на крыльцо. Рев усиливается так, что больно ушам. Пехота жмется к стенам, прячется за бэтээры. У всех на головах каски. На углу дома дирекции стоит начальство: комбат, люди из штаба полка, еще кто-то. Они привстают на мысках, вытягиваются, смотрят за угол, туда, где Грозный, где разрывы. Мне становится интересно, тоже хочу пойти посмотреть, что происходит, чего все прячутся-то, чего каски напялили? Спускаюсь по ступенькам, успеваю сделать с десяток шагов, как вдруг прямо мне под ноги шлепается здоровенный, с кулак величиной, осколок, шипит в луже, парит, остывая, переливается на солнце острыми даже на глаз, зазубренными краями с синей окалиной. Сразу вслед за ним по всему двору россыпью, как пшено, сыплются сотни мелких осколочков, подпрыгивают по замерзшей глине. Я прикрываю голову руками и бегу обратно в здание. Спотыкаюсь о порог, влетаю внутрь. Выходить на улицу уже нет никакого желания, и я иду вдоль подвала, туда, где в стене светлеет пролом.

Около него тоже толпа, половина – внутри здания, половина – снаружи. Слышны возгласы: «Во-во, смотри, долбят! Блин, точно как! Откуда у них зэушки? Во, смотри, опять!» Осторожно выглядываю: солдаты стоят, задрав головы, смотрят в небо. Вижу знакомого взводного, подхожу к нему, спрашиваю, в чем дело. Тот показывает рукой в небо и, перекрикивая грохот, объясняет: «чехи» лупят из зенитных установок по сушкам, бомбящим город. И впрямь, около маленького самолетика, кувыркающегося в прозрачном небе, разбухают кучерявые облачка разрывов, сначала чуть выше и правее самолета, а потом все ближе, ближе. Самолет срывается в пике, уходит из-под обстрела, опять возвращается, отрабатывает по району НУРСами[26] и наконец улетает.

Все резко приседают, я не успеваю понять, почему оказался на земле, но тут в воздухе коротко шелестит крупный калибр. Взрыв – и с неба снова сыплется металл, стучит по броне, по стенам, по каскам. Ругань, крики: «Вот артиллерия, полудурки, стрелять не умеют ни хрена, опять недолет!» Рядом со мной оказывается Одегов, гранатометчик. Ему почему-то весело, он протягивает на ладони тяжелый осколок величиной с большой палец: «Во, смотри, в спину зарядило!» – «Ранило?» – «Нет, в бронике застрял!» Одегов поворачивается спиной: в бронежилете, напротив седьмого позвонка, дырка. «Одегов, ты мне литр должен!» За сутки до штурма, когда он вытаскивал из броника металлические пластины, облегчая пудовый панцирь, я посоветовал ему оставить кевларовый экран – все равно ничего не весит, а от осколка на излете защитит. Так и вышло, спас экран Одегову позвоночник.

Над головой шелестит очередной залп, снаряды уходят в город. В той стороне ничего не видно, прямо перед нами – дорога, высокая насыпь загораживает обзор. Поднимаюсь на второй этаж дирекции, захожу в штаб, окна которого выходят на город, и натыкаюсь на комбата в окружении командиров рот. Склонившись над столом, они что-то обсуждают над картой. Комбат косится на меня, я делаю вид, что чем-то озадачен, и ныряю в соседнюю комнату, подальше от глаз начальства. Там находится Юрка, ординарец командира восьмой роты. Он сидит в кресле-качалке и, как в телевизор, смотрит в окно на город, покуривая. Рядом стоит второе кресло, пустое. Минут десять жду за углом. Ничего не происходит, снайпера не стреляют, Юрка все так же сидит перед окном, курит. Подхожу, сажусь во второе кресло, прикуриваю у Юрки. Сидим, покачиваемся, смотрим на обстрел, курим. Как в кинозале, только попкорна не хватает.

В городе творится что-то невообразимое. Впрочем, города нет, видны лишь дорога и первая линия домов частного сектора, а дальше – сплошная мясорубка: гул разрывов, дым, грохот, ад. Пушкари бьют впритык, снаряды ложатся сразу за дорогой, метрах в ста от наших позиций, осколки веером летят в нашу сторону. В воздухе крутятся балки потолочных перекрытий, крыши, стены, доски.

Такого обстрела я еще не видал. Какие уж тут снайпера, там, небось, вообще никого и ничего не осталось, сплошная пустыня. С одной стороны, это, конечно, хорошо – пускай артиллерия раздолбит там все к чертовой матери, а мы войдем в город посвистывая, налегке и с сигареткой в зубах, лениво попинывая бородатые трупы. Но, с другой стороны, если там не останется ни одной целой крыши, то где мы будем сегодня спать?

Из штаба кричат: ротный восьмерки зовет Юрку, потом меня. Велит мне взять рацию и идти с ним радистом. Тут к нам поворачивается зампотех, сидящий около заложенного кирпичом окна, и сообщает, что пошел пятьсот шестой. Пятьсот шестой полк идет первым эшелоном, мы – вторым. За нами двинутся вэвэшники проводить окончательную зачистку. Из-за плеча зампотеха смотрю в бойницу.

Ожидаю увидеть что-то эпохальное, тысячи солдат с яростными лицами, бегущих, как в кино, с криком «За Сталина! За Родину!», но на деле все просто, буднично. На насыпи одинокой цепочкой лежит пехотный батальон пятьсот шестого полка. Пехоты совсем немного, не больше сотни солдат; они лежат, растянувшись по всей длине насыпи, ожидая переноса обстрела вглубь города, чтобы подняться и пойти туда, за разрывами. Обстрел переносят, солдаты поднимаются, как при замедленной съемке, бегут через насыпь и один за другим исчезают на той стороне. Бегут тяжело, пригнувшись, каждый тащит на себе по два пуда груза – патроны, гранаты, АГСы, станины, ленты, пулеметы, «мухи», «шмели»[27]. «Ура» никто не кричит, солдаты бегут устало, молча, с равнодушием людей, притерпевшихся к смерти, привычно отрывают тело от земли и бросают его в летящий металл, зная, что не все выживут, и все же поднимаясь в атаку.

Зампотех тычет пальцем в окно: ему смешно видеть, как парнишка, нагруженный железом, неуклюже карабкается по насыпи, сгорбленный АГСом. Спрятавшийся за кирпичной стеной зампотех от души хохочет. Во мне моментально вспыхивает острая ненависть: «Сука, это же твои солдаты! Они же на смерть идут, а ты тут ржешь над ними, падла!»

Я смотрю, как маленькие беззащитные фигурки поднимаются и бегут туда, за насыпь, где их будут убивать, рвать, калечить, и мне вдруг становится страшно. Невероятно страшно, до дрожи в коленях. Страшно за них, за человеческую жизнь вообще. Нельзя смотреть, как пехотные шеренги поднимаются в атаку, и самому оставаться на месте. От этого можно сойти с ума. Я чувствую себя дезертиром, предавшим своих братьев. Как же так – они бегут туда, в смерть, а я остаюсь здесь, у них за спиной? Обязательно надо бежать с ними, туда, за насыпь! Я знаю, там уже не будет страшно, там мысли исчезают, только в мозгу вспыхивают картинки: «Кочка. Падать. Бежать. Стреляют. Вон он. Очередь туда. Еще. Еще! Заткнулся. Бежать. Падать». Там, за насыпью, все наравне, все – солдаты, у всех равные шансы, и кому жить, а кому умирать, решает судьба. Здесь же, у них за спиной, мне остается лишь до побеления сжать кулаки и твердить, как заведенному: «Парни, вы только не умирайте! Вы только умереть не вздумайте, парни!»

Через двадцать минут – первый «двухсотый»[28]. Его, завернутого в плащ-палатку, вывозит наша МТ-ЛБ. Она появляется под мостом, проходит через пролом в заборе и останавливается во дворе дирекции. Еще через двадцать минут около МТ-ЛБ уже с десяток раненых; снежно-белые бинты не вяжутся с черными осунувшимися лицами и безумными глазами. Раненые нервно курят и, поддерживая друг друга, садятся в мотолыгу. Она разворачивается, уходит в госпиталь. Убитый трясется на броне, его ступни подпрыгивают в такт движению машины…

А еще двадцать минут спустя пятьсот шестой возвращается. Там, за дорогой, артиллерия не сделала своего дела, огонь «чехов» слишком плотный, и пехота не может взять дома. Их командир отводит роты назад. Маленькие фигурки снова перебегают дорогу, залегают вдоль насыпи. Опять работает артиллерия. Начинается ожидание.

…Двенадцать. Обстрел во второй раз переносится вглубь, во второй раз пехота поднимается в атаку и второй раз исчезает за насыпью. Теперь вроде успешно. Бегу в восьмую роту, которая кучкуется взводами около забора, покуривая в ожидании, и нахожу ротного. Тот в очередной раз повторяет командирам взводов задачу. Те понимающе кивают. В этот самый момент звучит приказ по рации – выдвигаемся.

Мы идем со вторым взводом. Держимся всемером: ротный, Юрка, я, пулеметчик Михалыч, Аркаша-снайпер, Денис и Пашка. Взвод собирается у пролома в заборе, готовый хлынуть туда по приказу.

Пошли!

Влетаем в пролом, метров сто до моста пробегаем без проблем – мертвая зона, нас не видно. У моста задерживаемся. Около опоры, на насыпи, снайперское гнездо – ямка, выложенная мешками с песком. Место идеальное: сам – в тени, а обзор – лучше некуда. Михалыч дает туда очередь, сплевывает: «Вот он, сука, где сидел. Житья от него не было, так достал, гад! Я в него цинков пять, наверно, выпустил, да все никак выковырять не мог. Жаль, ушел, сволочь бородатая».

Сразу за мостом в город уходит длинная прямая улица. Там, метрах в четырехстах от нас, – пятьсот шестой и «чехи». Что там сейчас творится, сам черт не поймет, «чехи» то ли контр атакуют, то ли просто со злости лупят почем зря, но по улице не пройдешь – трассера летят вдоль домов, тыкаются в заборы, стайками залетают под мост, пошуркивают там, бьют в опоры, осыпая нас штукатуркой. Одна строчка проносится прямо над головами. Приседаем: «Твою мать!», выбегаем из-под моста – «Вперед, вперед, пошли!» – и сворачиваем от улицы налево, за дома. Здесь можно выпрямиться, сюда не залетает.

Перед нами – небольшой арык, сразу за ним – первая линия домов частного сектора. Домов немного, линия тянется влево и вправо метров на двести. Занять ее – наша задача на сегодня.

Самое паскудное место – слева, где первый взвод. Там огромный пустырь, в глубине которого стоит школа. Справа, где третий взвод, самое удачное место: за спиной – насыпь, справа – насыпь, а дальше – седьмая рота. Ротный запрашивает ситуацию во взводах. Лихач, командир первого взвода, отвечает, что у него хреново: до школы метров триста открытого пространства, в школе «чехи». Он сам сидит в канаве у дороги, вылезти не может, снайпера бьют на любое шевеление. Взводный третьего докладывает: у него все тихо, дома пусты, можно хоть сейчас заходить. «Пионер», взвод разведки, не отвечает. Я вызываю его персонально, но «Пионер» молчит. У нас нехорошее предчувствие. Продолжаю вызывать. Наконец он отвечает в том смысле, что мы его уже достали, он понятия не имеет, где находится, но, судя по всему, где-то недалеко от «Минутки»; «чехов» тут тьма, они бродят группами, но все мимо него, пятьсот шестой остался далеко за спиной, а он сам идет дальше. Ротный, ни слова не говоря, достает карту, смотрит. Ох, ё! До «Минутки» черт знает сколько, полгорода еще, там глубокий вражеский тыл, и как туда попал «Пионер», совершенно непонятно. Ротный берет у меня наушники, вызывает «Пионера», материт его и приказывает возвращаться.

Тем временем мы высылаем разведку – Михалыча и Юрку, выжидаем. Минут через десять они сообщают: можно двигаться вперед, все тихо.

По тонкой доске, прогибающейся под ногами, переходим арык. За арыком – заборы, в одном из них – дырка. Взвод тянется туда цепочкой по одному. Первым идет Малаханов, долго вязый зачуханный тормозок, вечно теряющий свой автомат и потому постоянно пропадающий в особом отделе, где ему шьют дело о продаже оружия. Он подходит к дырке и с ходу отбрасывает ногой заслоняющий ее лист шифера. Грохот – взрывается растяжка. Бросаемся к нему. Малаханов стоит, вытирая забрызганное грязью лицо, и недоуменно хлопает глазами. «Куда ранило?!» Бессмысленно крутит головой – не знает. Осматриваем его с ног до головы. Ни одной дырочки, ни одной царапинки. Не веря себе, осматриваем еще раз – нет, точно, цел. В рубашке родился парень. Видимо, Бог и вправду хранит детей и дураков. В том, что Малаханов – дурак, никто не сомневается: так бездумно пихать ногой всякую ерунду может только полный кретин. Малаханов продолжает хлопать глазами. По-моему, он так и не понял, что произошло. Материм его, он кивает, поворачивается, пролезает в дырку и немедленно подрывается на второй растяжке. Дым скрывает его тело, слоями вытекает из дырки. Черт! Ну бывает же такое! Обидно, вроде так повезло парню, и на тебе! То, что теперь Малаханов как минимум останется без ног, яснее ясного, два раза подряд чуда не бывает. Когда дым рассеивается, у нас отваливаются челюсти: Малаханов стоит все в той же позе, протирает лицо, глаза его по-прежнему недоуменно хлопают. На правой ладони, в мясистой части большого пальца, рваная рана – осколок прошел по касательной, несильно разорвал ткани и… И все! Больше ни одной царапины.

Молча перевязываем его. Первым из ступора выходит взводный. Он высыпает на Малаханова ворох матюгов, отбирает у него автомат и посылает его к черту, в тыл, в санчасть, в гос питаль, в особый отдел, куда угодно, только чтобы больше этого полудурка здесь и духу не было, не желает он его матери похоронку писать!

Аккуратно, внимательно глядя под ноги, лезем через дырку во двор. Растяжек больше нет, все снял собой Малаханов.

Во дворе яблоневый сад, сарай и дом. Странно, шесть часов подряд тут такое молотилово стояло, а дом совершенно целый, даже стекла в некоторых окнах остались. Заходим внутрь. Две комнаты, большая исправная печка, множество кроватей с подушками и одеялами. Да, сегодня будем спать как люди – в тепле и на кроватях.

«Здесь будет КП», – говорит ротный, а нам приказывает прочесать остальные дома, так, для порядка, ясно, что они тоже пусты. Во дворе разделяемся: половина – направо, половина – налево. Только отходим на несколько шагов, как по дворам со сволочным таким посвистом начинают шлепаться мины.

Рассыпаемся по канавкам. Блин, достали эти хреновы минометчики, совсем стрелять не умеют! Я вызываю комбата: «Нас накрывает минометка, пускай прекратят огонь!» Комбат отвечает: «Наша минометка вроде как и не стреляет». «Стреляет, – ору я, – причем хреново – мины прямо на нас сыплются!» Тут до него доходит, он кричит: «Раз у вас мины падают – это “чехи”!»

Тьфу ты, черт, и правда «чехи»! Мне становится стыдно: чего ж я так запаниковал? Наверно, потому, что погибнуть от вражеского осколка все-таки не так обидно, как от раздолбайства своего же Вани-наводчика. Впрочем, «чехи» нас, кажется, не видят, бьют наугад – мины шлепаются с большим разлетом. Придя в себя, расползаемся по соседним дворам, начинаем шуровать по подвалам и кладовкам, осматривать дома.

Мне достается коттедж через улицу. Прежде чем бежать на ту сторону, выглядываю из-за створки ворот, оцениваю ситуацию. Над головой свистит, шуршит, шелестит металл разных калибров. Идти не хочется, но надо. Пригнувшись, в один прием перебегаю улицу, влетаю в огороженный высоким каменным забором двор коттеджа. Двор большой, богатый. Слева темнеет вход в подвал, справа – еще одна стена, разделяющая двор на две части. За стеной кто-то есть – слышу, как он шурует, переставляет какое-то стекло. Достаю из кармана гранату, разгибаю усики, приготовившись кинуть ее за стену… Кто там? Свои. Кто-то из взвода Лихача мародерничает варенье. Надо бы и мне проверить подвал, поживиться витаминами, а то эта пустая недоваренная сечка нас всех уже достала.

В подвале нахожу множество разнообразных склянок: варенье сложнопредставимых сортов – дынное, виноградное, ореховое, арбузное; трехлитровая банка меда и четыре десятилитровых баллона с соленьями. Ого, неплохо, надо будет этот трофей перенести к нам, а то много тут таких шустрых, вмиг уведут халяву.

Только выбираюсь из подвала, как над головой – знакомый короткий свист. Мина! Я лечу лицом в землю, хотя понимаю, что ничего уже не успею сделать, что меня убило, что я уже мертвый. Быстро упасть не так-то просто, от страха тело стало пустым и легким. Мина ударяется о землю раньше, чем я падаю («Вот оно! Не успел! Сейчас осколки по ногам, в живот…»), коротко, резко разрывается, по ушам сильно ударяет взрывной волной и… Ничего. Ни осколков, ни сыплющейся земли, ни дыма. А ведь взорвалось во дворе, это точно. Поднимаю голову, осматриваюсь. Ага, вот в чем дело – мина упала в двух-трех метрах от меня, но за разделяющей двор стеной. Повезло.

Бегу к другой половине двора посмотреть, как тот парень, что был за стеной. Его уже выводят. Свитер на лопатке разорван, сквозь бинты полосой от плеча к позвоночнику просачивается кровь. Лицо бледное, слабое, видно, что ему плохо – ранило серьезно. Вызываю по рации мотолыгу эвакуировать «трехсотого»[29]. Через пару минут она приходит. Смотрю, как раненого сажают в машину, и вдруг ловлю себя на мысли: а жаль, что мина не взорвалась в моей половине двора! Сейчас бы я поехал в госпиталь – к медсестрам и чистым простыням. Впрочем, чувство это секундное, мимолетное, я тут же стряхиваю его с себя, поправляю автомат и иду в дом.

Там все уже в сборе. Работа кипит: парни выкладывают кирпичом бойницы, завешивают окна, разжигают печку, тащат на стол то, что удалось смародерничать. Когда все дела сделаны, садимся ужинать. Ужин сегодня невиданный – помидорчики-огурчики, мед, различные варенья, хлеб, тушенка, гречка, масло, чай. Удивительное богатство. От вида еды сводит желудок – в последний раз ели утром в дирекции, с тех пор во рту не было маковой росинки, а время-то уже к вечеру, смеркается. Усиленно наваливаемся на все это дело, только ложки мелькают. В самый разгар ужина в комнату заходит Лихач, останавливается в дверях, смотрит, как мы едим. Глаза какие-то странные, чумные. Мы приглашаем его к столу, но он стоит не шевелясь. Потом говорит хрипло: «Меня ранило». Нет, перевязывать не надо, перевязали уже. Ранило еще днем, в ногу осколком, но в госпиталь он не пойдет – взвод оставить не на кого. Ротный велит ему сходить в санчасть, записать ранение. Лихач отвечает, что как раз оттуда и идет, еще с минуту стоит молча, потом докладывает, что у него все в порядке, поворачивается и выходит. Мы смотрим ему вслед: странный какой-то, контузило его вдобавок, что ли? Хотя, если в ляжку железом зарядит, еще и не таким странным станешь. Когда Лихач уходит, опять наваливаемся на еду. Вшестером под чай съедаем три литра меда.

Пока ужинаем, на улице становится совсем темно. Распределяем фишки на ночь. Стоять будем по двое по три часа. Мне выпадает дежурить с Юркой, с часу до четырех. Самое неудобное время – придется сон надвое ломать.

Первыми на фишку идут Михалыч с Аркашей. Мы же раздеваемся и ложимся на чистые ломкие простыни. Бог мой, как давно мне не приходилось спать по-человечески! Я уже и отвык – и под одеялом как-то жарко, и подушка вроде ни к чему, и кровать слишком мягкая. В общем, неудобно, не то что в спальнике где-нибудь под кустами. Неудобно, зато приятно: чисто, свежо…

Михалыч едва касается моего плеча, как я просыпаюсь. Без десяти час. Бужу Юрку. Одеваемся, идем на фишку. Она находится в сенях, или как там у них по-чеченски? Окна наглухо заложены кирпичом, лишь в двух оставлены небольшие бойницы. В них стоят пулеметы, перед каждым – дорогое модное кресло с прикроватным столиком из карельской березы, на столиках разложены коробки с лентами. Молодцы ребята, здорово все оборудовали, на такой фишке можно и по шесть часов сидеть. Садимся в кресла, ноги кидаем на подоконники, одну руку кладем на приклад пулемета, в другой сигарета – курим. Прямо как фрицы в кино про войну, только губной гармошки не хватает. Прикалываемся по этому поводу, строим из себя солдат вермахта: «Я, я, натюрлих».

Наигравшись, выглядываем в бойницы. Снаружи все гораздо хуже, чем внутри, фишка выбрана очень неграмотно. Мы заперты в тридцатиметровом пространстве двора и не видим, что творится за ним; слева – забор, справа – сады, прямо перед нами – соседский дом. Подходи в полный рост и расстреливай нас как угодно, обзора нет никакого. Лишь левее в открытую створку ворот виден кусок улицы и окно дома, стоящего наискосок на противоположной стороне.

По уму фишку надо было выставлять как раз в том доме. Если один пулемет оставить здесь, а один перенести туда, ни одна сволочь не проскочит. Говорю об этом Юрке. Он глядит на дом, прикидывает расстояние, отделяющее его от нас, переводит взгляд на пулеметы и неожиданно отвечает, что фишка выбрана просто отлично. Я с недоумением смотрю на него. В лице Юрки отчетливо читается боязнь, видно, что он не испытывает ни малейшего желания пробираться ночью в тот дом, полтора часа сидеть одному, отрезанному от всего взвода, а потом ползти назад. К тому же, если начнется заварушка, вернуться будет уже невозможно: тридцать метров под огнем – это очень много, придется ему отстреливаться в одиночку, вызывая весь огонь на себя.

Юрка понимает, что я почувствовал его боязнь, и начинает бормотать: там-де придется сидеть на голом полу в холоде, а здесь такие мягкие удобные кресла, обзор более-менее сносный, да и ребята рядом. Зачем туда соваться? Что ж, значит, остаемся на этой неумной, зато комфортабельной фишке, один я тоже туда не полезу.

По улице со стороны «чехов» проносится строчка трассеров. Я беру ночник и выхожу на улицу. В монокуляре все непривычно зеленое, но видно достаточно отчетливо. Вот дом на той стороне улицы, ветки яблонь шевелятся от ветра, и кажется, что в окне кто-то есть. Но это просто обман зрения. Вот бэтээр нашего третьего взвода. Горячий мотор нагрел корпус, и его видно великолепно, вплоть до клепок на броне. Водила крутится вокруг машины, что-то ремонтирует. До него метров сто пятьдесят, но при такой видимости я легко смог бы попасть ему в ухо. От этой мысли мне становится неуютно, я отрываюсь от ночника, приседаю за стену. В глазах – зеленое мерцание, первое время, пока зрачки не привыкают к темноте, ничего не могу различить. Потом сквозь зелень проступают предметы, вижу ступеньки, порог, дверь. Возвращаюсь в дом, сажусь в свое кресло. Оставшееся время сидим с Юркой молча, слушаем темноту, «палим фишку».

Без десяти четыре нашему ночному бдению подходит конец. Бужу Дениса с Пашкой. Они появляются заспанные, молча, не открывая глаз, тяжело плюхаются в кресла. По-моему, парни заснут, как только мы закроем за собой дверь. Глядя на их коротко стриженные затылки, вспоминаю, как дней пять назад вот так же уснули на фишке двое солдат из соседней роты. Был день, опасаться надо было только снайперов – кто же средь бела дня полезет на позиции противника! – и они, укрытые землей от оптических прицелов, расслабились, заснули, прислонившись к стенке окопа. Отяжелевшие головы склонились на грудь, затылки подставлены солнцу… Двое «чехов» вылезли из своих развалин, не прячась, подошли к нашим солдатам, выстрелили обоим в затылок и так же спокойно ушли, забрав автоматы и цинки с патронами.

Смотрю на Дениса с Пашкой: надо бы их растолкать, потрепаться с ними минут десять, пускай проснутся. Но нет, время сна слишком драгоценно, чтобы тратить его на болтовню. Да черт с ними, в конце-то концов! Все равно в случае чего их первыми зарежут, может, хоть крикнуть успеют…

Промозглое туманное утро встречает нас тишиной. Выходим из дома, мочимся, слушаем, что творится в природе. В природе ничего не творится, на улице мирно, будто и не штурм вовсе. Сад, яблони, туман, тишина… У меня на даче, если в конце августа проснуться пораньше, когда деревья еще не отошли от ночного холода и лужи покрыты хрустящим ледком, можно застать такую вот стылую тишину, и пахнет так же – прелыми листьями, утром и осенью.

Пользуясь случайной передышкой, решаем помыться. Моемся по очереди – двое кипятят воду, двое фыркают на улице над тазиками, поставленными на табуретки, двое стоят рядом с автоматами. Торопимся: сегодня наверняка опять пойдем вперед, а время восьмой час уже.

Так и есть, позавтракать не успеваем, приходит приказ приготовиться к выдвижению. Ротный требует вызвать командиров взводов к нам на КП. Вызываю Лихача и «Пионера». С третьим взводом связи нет. Ротный посылает меня туда, узнать, в чем дело.

КП третьего взвода находится справа от нас, в особняке через две улицы. Сую в разгрузку пяток гранат, шесть магазинов, пачек десять патронов и запасной аккумулятор на случай, если у парней села рация. Попрыгав, подтягиваю ремень, поправляю разгрузку, подергиваю плечами. Ничего, удобно.

До первой улицы иду садами, автомат держу наготове, мало ли какая бородатая дрянь с вечера засела в подвалах и караулит одинокого бойца вроде меня. Перелезаю поленницу дров за сараем и спрыгиваю в соседний двор. Там чисто, ухоженно, каменный пол посыпан песком. Под навесом стоит «девятка» цвета мокрого асфальта, с виду новая, только стекла выбиты. Подхожу к машине. Внутри полный раздрай, ни завести, ни поживиться чем-нибудь. Но дом хороший, не разграбленный вроде, надо будет на обратном пути провести зачистку на предмет одеял, носков, перчаток и всякой прочей теплой мелочи, скрашивающей суровый солдатский быт.

Выглядываю из ворот. Я настороже: помощи в случае чего мне ждать неоткуда. Одним глазом смотрю на улицу, а другим ухом слушаю, что происходит в глубине двора. И там и там тихо. Надо перебежать улицу, но не могу заставить себя выйти из двора. После сегодняшнего утреннего мира сделать это оказывается намного страшнее, чем вчера, когда мы весь день провели под осколками. За это утро без войны я успел отвыкнуть от постоянной готовности к гибели, расслабился, и снова нырять с головой в холодную смерть мне ужас как не хочется.

Наконец я решаюсь. Набираю полные легкие воздуха, резко выдыхаю и скачками выбегаю в распахнутые ворота. Улица, оказывается, очень большая, просто огромная, в тысячи километров, как континент, и на ее хорошо просматривающейся гладкой поверхности, где нет ни одной спасительной кочки, я медленно, как слизняк, ползу под прицелом снайперов. В оптику с большого расстояния, наверное, это так и выглядит – маленький беззащитный слизняк, пытающийся уйти от смерти посередине огромной улицы.

Влетаю в ворота на той стороне. За спиной тихо, никто не стреляет. Прозевали… Поправляю разгрузку, перехватываю автомат и иду дальше. От испуга у меня поднимается настроение, я начинаю насвистывать Шаинского: «Идет солдат по городу, по незнакомой улице…»

Вторую улицу перебегаю гораздо увереннее – со смертью мы сегодня уже поздоровались, день вошел в обычную колею.

Большой кирпичный особняк третьего взвода вижу издалека. Весь взвод во дворе. Замечаю знакомые лица – вон Женька, Барабан, еще кто-то из парней. Радуюсь, что с ними все в порядке, мы давненько не виделись. Подхожу ближе, улыбаюсь, предвкушая встречу, но чувствую: что-то не так – лица у ребят хмурые, озлобленные, все взвинчены. Что-то у них произошло паскудное. Улыбка пропадает. Подхожу к Женьке, спрашиваю, в чем дело. Женька сидит на перевернутом ведре посреди двора, ест из банки вишневое варенье. Не говоря ни слова, протягивает ложку и мне. Сажусь рядом, молча треплем варенье. Когда банка пустеет, Женька облизывает ложку, закуривает и говорит: «Яковлева нашли».

Яковлев пропал два дня назад. Ушел на мародерку и не вернулся. Его никто не искал, посчитали, что он чухнул домой, как и другие самоходы до него, и замяли это дело. Обнаружили Яковлева омоновцы, зачищавшие сегодня ночью первую линию.

Они нашли его в подвале. Яковлев лежал на тюфяке, разутый и без бушлата. «Чехи» вдоволь поиздевались над ним. Сначала они вспороли ему живот от бока до бока, потом, как из консервной банки, достали из живого еще Яковлева кишечник, намотали ему на шею и задушили его же собственными кишками. Его кровью коряво вывели на стене «Аллаху акбар».

Я сплевываю, матерю «чехов», войну и Грозный, беру у Женьки сигарету. Молча курим, потом я спрашиваю, чего они не отвечают на вызовы. Оказывается, сел аккумулятор. Поменяв аккумулятор, вызываю ротного для проверки связи. Слышно нормально, а мне нужно срочно возвращаться – через десять минут выдвигаемся. Передаю приказ взводному и, прежде чем уйти, ищу глазами Женьку и Барабана. Барабан машет мне рукой, улыбается. Я машу в ответ. Поправляю разгрузку, пригибаюсь и с ходу бегу на ту сторону. Со стороны «чехов» раздается одинокая очередь, потом еще одна. Им отвечают наши, завязывается перестрелка. Чуть позже в дело вступает минометка.

День начался.

МИР

Пятый день мы стоим в станице Калиновской.

Наступил мир, и наше расположение впервые похоже на армейский лагерь, а не на бомжатник. Палатки выстроены в две аккуратные шеренги вдоль взлетной полосы. На взлетке, тоже по линеечке, стоит техника, за палатками – линия умывальников, потом линия мусорных ям и линия сортиров. Все чин по чину.

Нам хорошо. Светит солнышко, на улице благодать господня, тепло – градусов двадцать пять, наверное. Апрель месяц, лето по здешним меркам. Из маленьких норок в степи вылезают молодые черные пауки – каракурты, мы их ловим и сажаем в банки. Кормим кузнечиками. Отдыхаем. Для нас война кончилась, здесь – глубокий тыл.

Наш отвоевавший свое полк выводят на переформировку за Терек. Солдат увольняют, для соблюдения формальностей предложив заключить новый контракт на три года с перспективой получения жилья. Квартиры обещают дать здесь же, в Калиновской – их тут много, пустых, брошенных бежавшими отсюда русскими семьями.

Никто не остается. За плечами солдат четыре месяца войны, Грозный, горы, холод, голод, грязь, смерть. Все хотят домой.

Войны нет, и нам вдруг стало нечего делать. В батальоне в ожидании отправки – разброд и шатание.

Мы обленились. На построения ходим нехотя. Взводные с трудом добиваются, чтобы мы застегивали воротнички. Носить же сапоги нас вообще не заставишь.

Внешний вид у нас еще тот. Форму одежды более-менее соблюдают только офицеры, по крайней мере они хоть носят штаны. Мы же, поскучав с утра полчаса в строю и услышав «Разойдись!», скидываем с себя всю амуницию и, оставшись в одних подштанниках, закатанных по колено, целый день посвящаем себе. Моемся, бреемся, стираемся, едим, курим, треплемся… Или дрыхнем в палатке, или загораем, или гоняем по степи каракуртов, или просто валяем дурака, соображая, где достать водки и на что ее выменять: патроны и соляру по случаю окончания войны нам выдавать перестали, а тушенку командиры воруют сами.

В общем, отдыхаем.

Изредка к нам с комиссией прилетает командование, влекомое бредовыми идеями создать из нас настоящую армию. Для этого в штабах каждый раз придумывают один и тот же ход: устроить строевой смотр с прохождением торжественным маршем, с песнями, равнением налево и прочей лабудой. Тогда комбат, понимая, что от батальона, этого стада прошедших сквозь войну алкашей, никаких строевых песен, кроме как «Пошел на хрен», не добьешься, загоняет весь сброд в ближайшую рощицу чинар, где мы в ожидании отлета начальства тихонько бренчим на гитаре, стараясь не высовываться и не шокировать своим видом генералов.

Побродив по пустым палаткам и никого не найдя для проверки, комиссия, недоуменно пожав плечами, улетает. Как только вертолет отрывается от земли, из рощицы начинают вылезать солдаты с заспанными лицами и, высоко задирая голые пятки на острой сухой траве, идут досыпать в палатку. Некоторые не вылезают – так и храпят под чинарами до ночи. Благоденствие…

Ночами ушлые «контрачи» все же находят где-то водку. Всем смертям назло. И начинается веселье.

До поры до времени пьянка протекает тихо-мирно. «Контрачи» напиваются у себя. Рядом, в соседних палатках, параллельно напиваются комбат с заместителями – начштабами и зампотехами.

А часа в два ночи стороны выходят на ринг. На взлетку то бишь. Не стоящие уже на ногах «контрачи» по одному выползают из палаток и зигзагами стягиваются к штабу стрелять в начальство, припоминая все обиды. Офицеры, тоже парни удалые, в свою очередь идут бить морды «контрачам», подвешивать их на столбах за руки или кидать в зинданы.

Развлекаемся.

Ненависть друг к другу взаимная. Ненавидеть есть за что. «Контрачам» офицеров – за то, что тушенку воруют, не стесняясь; продают соляру цистернами; за непрофессионализм и неумение сохранить солдатские жизни; за карьеризм на крови; за то, что грабят направо и налево, разъезжая на трофейных «Паджеро», и забивают палатки кожаной мебелью и коврами; за то, что пьяных «контрачей» избивают сапогами, а сами позволяют себе при этом напиваться в грязь; за самосуд и издевательства; за увольнения без денег; за то, что гуманитарка ни разу так до взводов и не дошла; за трусость в бою. Офицеры «контрабасов» ненавидят за то же самое, за что те ненавидят их, – за то, что напиваются и продают соляру; за то, что стреляют офицерам в спину; за то, что попадаются на базаре с патронами; за то, что мародеры все как один и все как один алкоголики и шваль подзаборная; за то, что воевать не умеют и не хотят, а умеют только по развалинам шариться и сидора барахлом набивать; за то, что автоматы бросают посреди боя; за то, что все как один хотят уволиться из этой чертовой армии, от которой им, кроме денег, ничего не нужно; за то, что на офицеров болт кладут. Ненавидят еще за свою нищету, вечную безнадегу и некормленых детей. Срочников – еще и за то, что дохнут, как мухи, и приходится писать матерям похоронки.

Один раз совсем было до смертоубийства дошло. Пьяный замполит вышел из палатки помочиться и наткнулся на пьяного водителя медицинской таблетки Кольку. Замполит сгреб его за грудки: «Пил, сука?» Колька в ответ только замычал и блеванул замполиту на сапоги. Замполит особого значения этому не придал, врезал медику по рогам и ушел допивать в штаб. А Колька взял да и обиделся. Схватил автомат, вернулся и, недолго думая, всадил в замполита весь магазин. В упор. Тридцать патронов.

Но не попал. Очень уж пьяный был.

Утром похмельного Кольку выволокли на построение, избили и кинули в заполненную до краев парашу, где он простоял по колено в дерьме два дня. Кормить его замполит приходил лично, кидал хлеб в жижу и хохотал. А комбат после этого случая приказал отобрать автоматы и запереть их в снарядных ящиках, переделанных под пирамиды. Не доверяет.

– И все-таки мир – это хорошо, – говорит взводный, мо́я ноги компотом. – Тепло, сухо и идти никуда не надо. Даже за водой. Вот, смотрите, компот совсем нелипкий… Потому что мир.

Мирный компот отличается от боевого, это точно. Теперь он универсальный. Его и пить можно, и мыться им, и белье стирать. Потому что сахару в нем нет ни грамма, как и сухо фруктов. И то и другое зампотылу выменял в станице на водку. Он и во время войны менял, но все-таки не так активно – совестливый.

Батальон бунтует и требует увольнения, в сотый раз прокинутый с дембелем. Уволить нас обещали уже раз десять и каждый раз кидали.

Больше всех бузят новички. Те, кто приехал в Чечню две недели назад. Все свои пятнадцать дней войны они просидели в комендатуре и даже выстрела не слышали. Но воевать им уже надоело. Кричат громко, рвут тельняшки и бьют себя в грудь, со слезами рассказывая первому встречному про погибшего земляка. Боевики.

Наши, которые с полком с самого начала, бунтуют нехотя, лениво, поутру – раз уж все равно на развод подняли. Пошумят, пошумят и расходятся по палаткам досыпать. Фаталистическое спокойствие бывалого солдата не прошибить ничем, уж чего-чего, а ждать за войну мы научились. Да и смысла нет буянить, все равно от нас ничего не зависит. Мы – никто, и нас не спрашивают.

Впрочем, я участвую в революции активно: домой хочу. Бзик у меня такой. Хочу домой, и все тут. Сплю и хочу домой. Не сплю и все равно домой хочу. Сечку кушаю, а сам о доме думаю. Пойду до кустиков – эх, а дома-то унитаз белый, удобный…

В поисках справедливости я дохожу до самого высокого начальства, командира полка, труса и алкоголика дядюшки Вертера – такую кличку ему дали за геморроидальную механическую походку, и стучу ему на комбата: не увольняет, мол. За это комбат паскудит меня на построениях, называет политической проституткой и клянется, что последним русским солдатом, который пересечет границу Чечни, будет инициативный полудурок из гранатометного взвода Бабченко.

Не увольняет.

Да и черт с ним. Последним так последним. Дома, конечно, хорошо. Но и здесь неплохо: девятьсот баксов в месяц за валяние на траве нигде не платят. Так что нам один черт, что драть таскать, что отодранных оттаскивать.

Сука…

После построения злой комбат объявляет строевой смотр и проверку состояния техники:

– На подготовку разойдись, и чтоб через двадцать минут все как штык в строю с начищенными сапогами и подшитыми воротничками!

Мы согласно киваем, расходимся, на ходу сволакивая кителя и сапоги. Дойдя до своих палаток, швыряем обмундирование внутрь и, не останавливаясь, идем на взлетку загорать. Как можно дальше, чтоб взбешенное отсутствием батальона начальство не расстреляло под горячую руку.

Хрен тебе, а не строевой смотр.

Мир, блин…

Спецгруз

Согласно военным сводкам, еженедельно в Чечне погибает около пятнадцати солдат. Сначала в них попадает пуля или осколок. Они падают и умирают. Через сутки, двое или трое их окоченевшие тела удается вытащить, привязывая за ногу солдатский ремень и ползком выволакивая под снайперским огнем. Погибших заворачивают в специальные серебристые пакеты, грузят на вертушки и увозят в Ростов. В Ростове их опознают, заваривают в цинковые гробы и отправляют в Москву.

В Москве, на вокзале или в аэропорту, гробы встречают солдаты, перетаскивают в грузовик и везут на другой вокзал или в аэропорт. Там их грузят в товарный вагон, и парни едут домой.

А солдаты садятся в грузовик и возвращаются обратно в полк – первый комендантский полк, что в Лефортово. Тот самый полк, который почетным караулом встречает в аэропортах президентов разных стран. Показательная часть.

Но есть в этом показательном полку одна казарма, от КПП наискось направо. Это пункт сбора военнослужащих, или, как его называют здесь, «дизелятник», потому что там ждут своей участи «дизеля» – дезертиры, дисбатовцы. Солдаты, по какой-то причине оставившие свои части – кто после ранения отбился, кто не вернулся из отпуска, а кто просто сбежал, не выдержав дедовщины. Почти все из Чечни.

Здесь, на «дизелятнике», они обитают временно, ждут – осудят их или закроют дело и отправят дослуживать в нормальную часть. Они-то и ездят «в спецгруз». Развозить цинковые гробы. Какой-то умный начальник с садистскими наклонностями решил, что «в спецгруз» должны ездить обязательно «дизеля». Наверное, для того, чтобы они смотрели на своих мертвых товарищей и думали, как плохо поступили, сбежав из Чечни и оставшись в живых.

Цинк был очень тяжелый. Обитый шершавыми еловыми досками, он был больше двух метров в длину и по метру в ширину и высоту. Прибитая в головах табличка была заметена снегом.

Протерев ее рукавицей, Такса прочитал:

– Полковник. Из Чечни. Тяжеленный, блин. Отъелись там на казенных харчах. Ну, взяли…

Глубоко вдохнув, солдаты схватились за прибитые по всей длине ящика ручки и напряглись, заталкивая цинк в машину.

Обутые в кирзовые сапоги ноги скользили по утрамбованному снежному насту, и они дергали и толкали гроб, по сантиметру запихивая его в кузов. Наконец, поднатужившись, одним мощным толчком закинули ящик в машину, чуть не отдавив при этом ноги помогавшему им грузчику.

– Ну все, поехали…

Старший наряда, чернявый майор со злыми глазами и кустистыми бровями, стоял рядом с машиной, притаптывая ногами. Морозное утро пробирало насквозь, и он был раздражен, что солдаты так долго возились с гробом. Однако помочь им майору даже не приходило в голову – на его надменном лице хорошо читалось, что работать бок о бок с подчиненными он считает ниже своего офицерского достоинства.

– Куда его теперь, товарищ майор?

– В Домодедово. Ну все, поехали, поехали! – и майор запрыгнул в теплую кабину.

Было невероятно холодно. Грузовик несся по МКАДу, и его дырявый тент продувало насквозь. Резкий зимний воздух с колючей ледяной крупой забивался под воротник, под шапку, инеем намерзал на ресницах, коробил ноздри.

Съежившись на лавочке, Артем ни о чем не думал. Он чертовски замерз, и его охватила полная апатия. С утра им пришлось два часа тащиться в пробках на таможенный терминал Внукова за телом полковника, потом канителиться с погрузкой там, а теперь надо было отвезти его в Домодедово. «Еще часа четыре, не меньше, – прикинул Артем. – Пока туда приедем, пока майор там договорится, пока разгрузимся, пока вернемся… Да, часа четыре… Так можно и без пальцев остаться». Две пары шерстяных носков и намотанные на ноги газеты не спасали – вечно мокрые кирзачи задубели, не держали тепла, и Артем давно уже перестал чувствовать ступни.

Он попробовал подсунуть ноги под гроб, стоящий посередине кузова, чтоб не так дуло. Сидевший на противоположной лавочке Такса посмотрел на него:

– Что, холодно?

– Да чума, блин, сейчас дуба нарежу.

Такса пересел на гроб, одной ногой уперся в задний борт, достал сигарету, протянул Артему.

– На, закури, теплее будет.

Закурили. Постучав ногой в стенку гроба, Такса сказал:

– Охренеть, до чего этот кабан полковник тяжелый. И здоровый такой, блин. Вон гробину какую ему отгрохали. – Такса затянулся, задумчиво выпустил дым. – А может, и нет там полковника… Так, земли для веса насыпали, и все – нате, мол, родственнички, хороните. Все равно цинк не вскроешь. Вчера вот везли мы одного паренька с Тамбова, так гроб легкий-легкий, мы с Китом вдвоем подняли. Ребята с его роты, которые паренька домой сопровождали, говорили, там одна нога только. Но зато его нога, они это точно знают.

Артем посмотрел на Таксу. Такую кличку ему дали за живой характер, острый «собачий» нос и привычку совать его во все происходящее, как такса – в нору. Простое, топорное деревенское лицо тем не менее было не без хитрецы. Вообще, всем своим видом он напоминал прижимистого крестьянского старичка-моховичка. И хотя Таксе, как и всем им, было всего лишь девятнадцать, глубоко обозначившиеся у него на лбу залысины и беспросветная усталость в глазах говорили, что ему на своем коротком веку уже пришлось хлебнуть лиха. Как и Артему, Таксе «повезло» попасть в последний призыв, направленный в Чечню, и свой кусок войны он захватить успел.

Их отношения были близки к дружбе. Но сейчас, глядя в наглые глаза Таксы, Артем почувствовал к нему резкую неприязнь, почти отвращение. Покуривая, тот удобно расположился на крышке гроба, болтая в воздухе ногой. Артем посмотрел на табличку: да, так и есть, гроб они закинули вперед ногами, хотя никогда не придавали значения таким мелочам – вперед ногами или назад, какая разница, полковнику от этого ни тепло, ни холодно. Но сейчас гроб лежал вперед ногами, и Артем подумал, что Такса своей задницей, обтянутой потертыми штанами от афганки, уселся прямо на лицо полковнику, если, конечно, у того осталось лицо, и это было неприятно.

– Слезь с гроба.

– Что? – не расслышав, Такса с беспечным видом наклонился к Артему.

– Слезь с гроба, сука! – заорал Артем. Неприязнь в нем мгновенно сменилась бешенством, и он подумал, что, если Такса начнет сейчас свои обычные придурковатые штучки, выкинет его из машины.

Такса, видимо, тоже это почувствовал:

– Придурок, блин.

Ничуть не обидевшись, он пересел на лавочку.

Артем смотрел на Таксу, Такса безразлично – на дорогу. Внезапно появившееся бешенство так же внезапно прошло, и Артем не понимал, чего это он вдруг так взъелся.

Солдаты всегда сидели на гробах, если, конечно, не было сопровождающих, и никогда никого это не смущало. Цинки были куда удобнее низких промерзлых лавочек, а к присутствию рядом смерти они давно уже привыкли. Делать каждый раз скорбные лица, по пять раз на дню развозя по аэропортам и вокзалам гробы, просто глупо. В таком отношении не было неуважения к смерти, просто эти люди умерли, и им уже глубоко наплевать, где сидят везущие их домой парни.

Они могли бы умереть сами – у каждого из них было предостаточно шансов вот так же трястись в стылом грузовике, замороженной болванкой подпрыгивая в своем металлическом гробу, но им повезло, и теперь они развозили тех, кому повезло меньше.

«Мы все – циники, – глядя на парней, думал Артем, – нам всего по девятнадцать лет, а мы уже мертвые. Как нам жить дальше? Как нам после этих гробов спать с женщинами, пить пиво, радоваться жизни? Мы хуже дряхлых столетних стариков. Те хотя бы боятся смерти, а мы уже ничего не боимся, ничего не хотим. Мы стары, ибо что такое старость, как не жизнь воспоминаниями, жизнь прошлым? А у нас осталось только прошлое. Война была самым главным делом нашей жизни, и мы его выполнили. Все самое лучшее, самое светлое в моей жизни – это была война. Ничего лучшего уже не будет. И все самое черное, самое паскудное в моей жизни – это тоже была война. Ничего хуже тоже не будет. Жизнь прожита».

…Темнело. Ночная Москва зажгла свои фонари, и в тусклом свете лампочек тяжелые падающие хлопьями снежинки казались обманчиво теплыми.

Артем задубел окончательно. Шесть часов они тряслись в насквозь промерзшем, продуваемом изо всех щелей кузове, и Артем уже изнывал от мороза.

Полковника сдали в Домодедово, место в кузове освободилось, и теперь они постоянно колотили ногами по днищу, толкались, пытаясь согреться, и непрестанно растирали носы и щеки, все время покрывающиеся белыми пятнами обморожений. Когда грузовик останавливался на светофорах, прохожие недоуменно оборачивались на доносящиеся из кузова стоны и мат.

Сняв сапог, Артем бешено растирал белую ледяную ногу. Носок он засунул под мышку, чтобы тот набирал тепло, а сам все тер и тер остекленевшие пальцы, восстанавливая крово обращение.

Сидевшая за рулем красного «Ниссана» роскошная пышная блондинка в норковой шубе недоуменно уставилась на него и брезгливо сморщила губы. Они стояли на светофоре напротив «Балчуга», и Артем почувствовал, что его голая нога в центре Москвы выглядит нелепо. И еще он почувствовал себя ущербным. Старый засаленный бушлат, кирзачи, четыре месяца между жизнью и смертью, недоваренная собачатина, трупы, вши, безнадега, страх… И – «Балчуг», дорогие авто, казино, дискотеки, пиво, девочки, веселье, беззаботность…

– Дура! Чего пялишься, марамойка! Тебя бы с твоими кудряшками в этот кузов, сучка накрашенная! – Артем со злостью посмотрел прямо в глаза блондинке и вдруг, совершенно неожиданно для себя, плюнул на красный лакированный капот.

Грузовик миновал КПП, свернул на плац и остановился возле казармы. Артем услышал, как хлопнула дверь кабины, и через секунду над задним бортом появилась голова майора:

– Ждите меня здесь. Я зайду в штаб, доложу. Потом отведу вас на ужин.

Они зашевелились, начали подниматься, отрывая примерзшие к скамейкам штанины, и стали выпрыгивать из кузова.

Артем подошел к борту последним. Он боялся, что его окоченевшие ноги от удара об асфальт разобьются на тысячу маленьких осколков, как граненый стакан, и пропускал всех вперед, оттягивая момент прыжка.

Наконец перелез через борт, постоял секунду, глядя на твердый ледяной асфальт плаца, и, набрав в легкие побольше воздуха, прыгнул.

Резкая сильная боль ударила в ступни и пронзила все тело до самого мозжечка, раскаленным гвоздем вошла в темя. Артем охнул.

Такса, притаптывая, подошел к нему, протянул сигарету.

– На черта мне его ждать. Ферзь, блин. Как будто я без него не поужинаю. Будет там теперь трепаться полчаса, а мы тут мерзни.

Он затянулся, посмотрел на штаб:

– О, идет! Вспомни дурака…

Торопливыми шагами майор направлялся к ним. Не доходя, крикнул:

– Где машина?

У Артема противно заныло под ложечкой. Он посмотрел на Таксу, Такса – на него:

– Ну, блин, вот и поужинали.

Такса с ненавистью уставился на майора, сплюнул и заорал в ответ:

– В парк ушла, товарищ майор, а что?

Майор подошел, сказал запыхавшись:

– Давай кто-нибудь за ней, еще один наряд. На Курский, оттуда – на Казанский. Мать с сыном. Быстрей, быстрей, они уже несколько раз звонили, спрашивали, где машина. Будет мне теперь от командира полка…

Такса молча протянул сигарету. Закурили. Артем, устраиваясь поудобнее, по привычке поставил ногу на обрешетку цинка, затянулся. Потом, вспомнив, быстро убрал ногу, скосив глаза в глубину кузова, туда, где в темноте, вжавшись в угол, сидела маленькая женщина в сером осеннем пальто, везущая гроб с телом своего сына домой. Она сидела тихо, зажатая со всех сторон солдатами, и отрешенно смотрела в одну точку ничего не выражающими глазами.

Она им мешала, эта женщина. Она подошла в тот момент, когда они, спрыгнув с грузовика, привычно, с матюгами, взялись за ручки цинка. Она подошла тихо, посмотрела на гроб, потом нагнулась и оторвала прилипшую к днищу ящика обертку от мороженого. Она сделала это так, словно ухаживала за сыном, как будто ему гораздо приятнее лежать в чистом гробу. И стала рядом, глядя, как они загружают его в машину.

Солдаты сразу прикусили языки и потом работали молча, не глядя в ее сторону, стараясь обращаться с гробом как можно аккуратнее, как будто он из дорогого богемского стекла.

Ее присутствие разрушало их защиту, которую они возвели вокруг себя матом, плевками и кощунственными шутками. Они чувствовали свою вину перед ней. Вину любого живого перед матерью мертвого. И хотя каждый из них на своей шкуре испытал все то, что испытал ее сын, и хотя у каждого из них было ровно столько же шансов погибнуть, и не их вина, что они остались живы, тем не менее…

Тем не менее они, живые, везли сейчас ее мертвого сына домой, и никто из них так и не смог взглянуть в пустые глаза матери.

– Строиться! – голос майора раздался сразу, как только грузовик остановился на складах Казанской сортировочной.

«Какой строиться, чего этот полудурок еще придумал, разгрузиться бы быстрее да домой, градусов двадцать, наверное, а мы с самого утра еще ничего не жрали», – думал Артем, выпрыгивая из кузова и махая руками, чтобы хоть чуть согреться.

Майор подошел, скрипя по снегу офицерскими ботинками, и повторил еще раз:

– Строиться! Вот здесь, в одну шеренгу.

Солдаты неохотно построились, со злобой глядя на майора и не понимая, что он еще придумал.

Майор прохаживался перед ними, заложив руки за спину. От него пахло теплой кабиной. Наконец он заговорил:

– Вы совершили воинское преступление. Вы оставили Родину в трудный час, бросили оружие, струсили. Вот перед вами сидит мать солдата, выполнившего свой долг до конца. Вам должно быть стыдно перед ней…

До Артема не сразу дошел смысл его слов. А когда он понял, его бросило в жар. Ладони стали влажными, в голове зашумело. «Сука, гнида тыловая, пригрел задницу в комендантском полку, а нас тут паскудишь! Сейчас я тебе все выскажу, объясню, кому должно быть стыдно!» Ничего не соображая, он, сжав кулаки, шагнул вперед, и тут его взгляд встретился с взглядом матери.

Она сидела все в той же позе в глубине кузова, не шевелясь, и молча смотрела на них пустыми глазами. Она была вся в своем горе, и ее взгляд, не останавливаясь на них, проникал сквозь строй, туда, где был ее сын, еще живой.

Пыл Артема сразу угас. Он не мог ничего сказать в свою защиту, не мог ничем оправдаться под взглядом матери. Ему вдруг и вправду стало ужасно стыдно. Стыдно за майора, произносившего шаблонные фразы, за то, что он не чувствовал лживости своих слов и не понимал, как нелепо выглядит его показное выступление. Стыдно за армию, убившую ее сына и устраивающую сейчас эту показуху, за себя как частицу этой армии…

Артему захотелось подсесть к этой женщине и сказать ей, что это неправда – то, что им прилепили клеймо дезертира, что свой долг они исполнили, что им тоже было плохо, что они тоже умирали сто раз, что он приехал сюда хоронить отца, приехал прямо из окопов, вшивый, голодный, и собирался после похорон уехать обратно, но организм не выдержал, сломался, когда сразу навалились дизентерия и пневмония, и, пока он лежал в госпитале, его десятидневный отпуск оказался просроченным, а в комендатуре, куда он пришел отмечаться, с него, обескураженного, сняли ремень и шнурки и кинули в камеру, и завели дело, что такая история почти у каждого из них, что…

Артем крепко выругался про себя, достал сигарету, протянул Таксе.

Закурили.

…Постепенно боль в замерзших ногах прошла, разлилась жаром по телу, расслабляя мышцы. Полутемная казарма, наполненная теплом, убаюкивала, и Артем уже начал засыпать, когда лежащий на соседней койке Такса заворочался и окликнул его:

– Не спишь?

– Сплю.

– Слышь, старшина говорит, на завтра уже есть два выезда. Снова на Курский и еще куда-то. Завтра опять ехать… Жаль, поужинать сегодня так и не успели. Вот жизнь, блин, собачья.

– Ага. – Артем свернулся калачиком, подтянул одеяло к подбородку, кожей ощущая его тепло, свежесть простыни, негу сна. Думать о том, что завтра снова куда-то ехать, снова трястись весь день по морозу, загружать и разгружать гробы, не хотелось. Хотелось спать. «Завтра… Какая разница, что будет завтра, на сегодня-то уже все кончилось…» – мысли ворочались тяжело, лениво.

Артем вспомнил гроб, солдатскую мать, сидящую в глубине кузова, ее глаза, тонкое осеннее пальто. Потом он вспомнил майора.

– Сказал бы я тебе, сучий хвост, рожа козлиная, – произнес он вслух. – Сказал бы я тебе…

Алхан-Юрт

С самого рассвета моросил мелкий противный дождь. Заложенное тяжелыми тучами небо было низким, холодным, и поутру солдаты с отвращением выползали из своих землянок.

Артем в накинутом на плечи бушлате сидел перед раскрытой дверцей солдатской печурки и бездумно ковырялся в ней шомполом. Сырые доски никак не хотели гореть, едкий смолистый дым слоями расползался по промозглой палатке и оседал в легких черной сажей. Мокрое унылое утро ватой окутывало мысли, делать ничего не хотелось, и Артем лишь лениво подливал в печурку солярки, надеясь, что дерево все-таки возьмется, и ему не придется в полутьме на ощупь искать втоптанный в ледяную жижу топор и колоть осклизлые щепки.

Слякоть стояла уже неделю. Холод, сырость, промозглая туманная влажность и постоянная грязь угнетали, и взвод постепенно впал в апатию. Солдаты опустились, перестали следить за собой.

Грязь была везде. Разъезженная танками жирная чеченская глина, пудовыми комьями налипая на сапоги, моментально растаскивалась по палатке, ошметками валялась на нарах, на одеялах, залезала под бушлаты, въедалась в кожу. Она скапливалась на наушниках радиостанций и забивала стволы автоматов, и очиститься от нее не было никакой возможности – вымытые руки тут же вновь становились грязными, стоило только за что-нибудь взяться. Отупевшие, покрытые глиняной коростой солдаты старались делать меньше движений, и их жизнь загустела, замерзла вместе с природой, сосредоточившись лишь в теплых бушлатах, в которые они кутались, сохраняя тепло, и вылезти из своего маленького мирка, чтобы помыться, уже не хватало сил.

Печка начала разгораться. Рыжие мерцающие отсветы сменились постоянным белым жаром, чугунка загудела, застреляла смолистыми угольками, и горячее тепло поползло волнами по палатке. Артем протянул к краснеющей боками печке синюшные растрескавшиеся руки и, глядя на игру огня, сжал-разжал пальцы, наслаждаясь теплом.

Полог палатки откинулся, противно захлюпав волглым брезентом, и Артема передернуло от потекшего по ногам холода. Зашедший остановился на пороге и, оставив вход не завешенным, принялся очищать саперной лопаткой сапоги от глины. Не поднимая головы, Артем зло бросил:

– В трамвае, что ли! Дверь закрой!

Полог зашуршал, задергиваясь, и в палатку вошел взводный.

Ему было лет двадцать пять. Они с Артемом почти ровесники, с разницей всего в пару лет, но Артем чувствовал себя гораздо взрослее ребячливого, вечно по-детски веселого командира с огромными оттопыренными ушами, впервые попавшего на войну месяц назад и не успевшего еще хлебнуть лиха.

Взводный обладал двумя особенностями. Во-первых, что бы он ни делал, у него никогда ничего не получалось или получалось не так, как надо. За это его все время паскудили на построениях и иначе как Злодеем в полку не называли. Начштаба шутил, что Злодей один принес убытку больше, чем все «чехи», вместе взятые.

А во-вторых, возвращаясь с совещаний, он не мог не озадачить. Своим звонким детским голосом, радуясь, как будто ему подарили леденец, Злодей скороговоркой нарезал задачи недовольным огрызающимся солдатам и потом долго пинками выгонял их на улицу, заставляя идти по линии, чтобы найти прорыв, или закапывать провод, или еще что-нибудь.

Мельком глянув на Артема, Злодей прошел к своему топчану, завалился на него с ногами и закурил. Маслянистый глиняный ошметок медленно, словно отколовшийся от материка айсберг, отделился от его каблука, недолго покачался на травинке и упал в чей-то сапог, оставленный для просушки около печки.

Выпустив струю дыма, Злодей уставился в потолок.

«Сейчас начнется», – подумал Артем, глядя на взводного. Тот был похож на ребенка, который знает тайну и не может больше держать ее в себе, и вот-вот о ней расскажет, даже если вы и не хотите его слушать. «Не может ведь не озадачить, зад ница лопоухая. И каждый раз делает из этого спектакль».

Злодей еще пару раз затянулся, затем перевел взгляд на Артема и, словно впервые увидев его, радостно заговорил:

– Собирайся. Поедешь с начальником штаба в Алхан-Юрт. «Чехи» из Грозного прорвались, шестьсот человек. Их в Алхан-Юрте вэвэшники зажали.

– Вэвэшники зажали, пускай они и добивают, – Артем, все так же не поднимая головы, продолжал ковыряться в печке. – Зачистки – их работа. Мы-то тут при чем?

– А нами дыру затыкают, – развеселился взводный, – на болоте. Там «пятнашка» уже подошла, они правее стоять будут, левее – вэвэшники, а посередине никого, вот нас туда и кинули. – Он вдруг посерьезнел, задумался. – Рацию возьми, аккумуляторов запасных – два. Бронежилет надень обязательно, приказ комбата. Если что, там скинешь.

– Что-то серьезное?

– Не знаю.

– Надолго поедем?

– Не знаю. Комбат сказал, вроде до вечера, там вас сменят.

Перед штабной палаткой уже стояли три бэтээра. На двух, с головами укрывшись от дождя плащ-палатками, комками коробилась насупленная пехота. На головной машине сидел начштаба капитан Ситников. Свесив одну ногу в командирский люк, он кричал что-то, размахивая руками. В его позе и в царившей вокруг штаба суете Артем сразу почувствовал нервозность. По мере приближения к штабным палаткам он и сам заметно ускорил шаг, засуетился, подчиняясь общему ритму движений. На ходу снимая рацию, подошел к машине и потянулся рукой к поручню, собираясь залезть на броню:

– Что, едем уже, товарищ капитан?

– Сейчас, только Ивенкова дождемся.

Узнав, что ситниковского ординарца еще нет, Артем успокоился.

Лезть на мокрую броню не хотелось, и он остался внизу. Ожидая Ивенкова, Артем стал обивать сапоги о колесо, до последнего оттягивая момент, когда придется снять перчатки, схватиться рукой за мокрый поручень и вскарабкаться на осклизлый бэтээр, холодный даже на вид.

Артем пару раз стукнул прикладом по броне:

– Эй, водила!

– Чё? – Незнакомый чумазый механик-водитель высунулся из люка, недружелюбно посмотрел на Артема.

– Хвост через плечо. Дай под задницу чего-нибудь, а то броня мокрая.

Водила нырнул в люк, завозился там. Через минуту оттуда вылетела засаленная подушка, прокатилась по броне и упала прямо Артему под ноги, в небольшую лужицу. Артем выматерился. Двумя пальцами брезгливо поднял подушку и попробовал вытереть ее о борт. Глина только размазалась. Он снова выругался и закинул подушку обратно на машину.

Из палатки галопом выскочил Ивенков и, выпучив глаза, побежал к ним. В каждой руке он волочил по «шмелю» и по две «мухи», которые били его по ногам. Артем скинул перчатку, быстро залез на бэтээр, принял у Ивенкова «шмели», «мухи», рацию, протянул ему руку, и они спиной к спине плюхнулись на грязную подушку.

– Поехали! – сказал Ситников, и водила, дернув бэтээр, повел его по направлению к Алхан-Юрту.

Дождь усилился. Бэтээр, натужно ревя двигателем, полз по метровой разъезженной колее. Грязь из-под колес килограммовыми комьями фонтанировала в низкое небо, шлепалась на броню, летела за шиворот, в лицо. Больше всего попадало на шедшую впритык за ними машину девятой роты, и Артем улыбнулся, глядя, как пехота материт дурака-водителя. Потом водиле настучали по шапке, и он отстал.

Катающаяся по броне каска стукнула Артема по бедру. Он поймал ее, вылил скопившуюся дождевую воду и надел: хоть шапка чистой останется.

Ивенков толкнул его локтем в спину:

– Артем! Слышь, Артем!

– Чего?

– Закурить есть?

– Есть.

Он полез в нагрудный карман бронежилета, долго искал курево и спички среди сухарей, сухого спирта, патронов и еще бог знает чего, наконец достал помятую пачку «Примы», вынул две сигареты и протянул одну Ивенкову. Повернувшись друг к другу и прикрывая огонек ладонями, они прикурили.

Сигарета в мокрых руках быстро размякла, стала пропускать воздух. Артем сплюнул скопившийся на губах табак, прикрылся каской и поглубже залез в воротник бушлата. Ремень автомата он намотал на руку, а стоящую на броне станцию прижал ногой. Один наушник, слушая эфир, надел на левое ухо, второй задвинул на макушку. В эфире ничего не было. Артем пару раз вызвал «Пионера», потом «Броню», но никто не ответил, и он выключил станцию, чтобы не сажать аккумуляторы.

Медленно уплывавшее назад серое чеченское поле, обложенное со всех сторон тучами и туманом и не имевшее ни начала, ни конца, навевало тоску. Дождь мелкой изморосью плевался в лицо, стекал по каске и капал за воротник; снизу, из-под колес бэтээра, в лицо летела грязь.

Артем уже был насквозь мокрый и чумазый. Сырые, не державшие тепла перчатки противно липли к рукам, заскорузлый воротник натирал кожу на щеках, броня резала спину.

«Бред какой-то, идиотский сон», – подумалось ему. Что он здесь делает? Что он, москвич, русский двадцатитрехлетний парень с высшим юридическим образованием, делает в этом чужом нерусском поле, за тысячу километров от своего дома, на чужой земле, в чужом климате, под чужим дождем? Как он попал сюда? Зачем? Зачем ему этот автомат, эта рация, эта война, эта жирная чеченская грязь вместо теплой чистой постели, аккуратной Москвы и нормальной снежной, белой и красивой зимы?

Нет, его здесь нет, по всем нормальным логическим законам его здесь нет и быть не должно. Здесь же все нерусское, другое, ему тут просто нечего делать! Какая к богу в рай Чечня, где это вообще? Это точно сон, бред собачий.

Или сном была Москва, а он всю жизнь, с самого рождения, вот так вот и трясся на броне, привычно уперевшись ногой в поручень и намотав на руку ремень автомата?

Артем достал еще одну сигарету.

Интересно, как быстро он привык ездить на броне. Поначалу хватался за все поручни, цеплялся за все выступы, и все равно его кидало по бэтээру, как носок – по стиральной машине. Но уже через неделю тело Артема само стало находить оптимальные позы, и теперь он мог сидеть в любом месте движущейся машины, хоть на стволе пушки, – КПВТ – почти ни за что не держась и никогда не падая.

Вот и сейчас бэтээр швыряет из стороны в сторону по ямам и лужам, а они с Ивенковым, удобно полулежа на броне, покуривают, расслабленно свесив одну ногу, и в ус не дуют. Дождь только, зараза, достал, и грязь эта…

Артем позвал Ивенкова. Тот повернулся, глянул вопросительно. Артем заорал ему на ухо:

– Слышь, Вентус, скажи, куда мы едем? Ты ж в штабе постоянно тусуешься, знаешь все.

– Под Алхан-Юрт.

– Это понятно. А чего там? Чего Ситников-то говорит?

– «Чехи» там. Басаев. Из Грозного по руслу реки ушли, человек шестьсот, в Алхан-Юрте на вэвэшников наткнулись. Их там сейчас зажали.

– Тьфу ты, черт, это-то я понял! Ты лучше скажи: мы что, Алхан-Юрт брать будем?

– А черт его знает. Вроде нет пока, в засаду едем. Их вэвэшники брать будут, надавят с той стороны, а они на нас выйдут. Тут мы их и расколбасим.

– Что, одним взводом?

– За нами еще минометка идет, потом там наша пехота уже стоит, девятая рота или «семерка», не помню.

– Да, неслабое движение… Похоже, серьезная война там будет.

– Похоже.

Поле наконец кончилось. Колея, последний раз извернувшись, выкинула их на трассу.

Бэтээр чихнул, дернулся и, загудев движком, стал набирать обороты. Шины скинули с себя налипшие пуды глины, зашумели по асфальту. Грязевой фонтан прекратился.

Артем достал сухарь, разломил его напополам, протянул Вентусу. Зажевали.

Под колесами бежала федеральная трасса «Кавказ». Та самая, про которую он так часто слышал в новостях на гражданке. Это название – федеральная трасса «Кавказ» – раньше всегда Артема завораживало. Звучит. Что-то в нем было такое, величественное, как Император Всея Руси. Не просто царь, а Император. Не просто дорога, а Федеральная Трасса.

Теперь он ездил по ней сам, и ничего федерального или величественного в ней не находил – обычная провинциальная трехполоска, давно не ремонтированная, разбитая воронками и заваленная ветками, жалкая, как и все здесь, в Чечне.

Слева замелькали разбитые дома Алхан-Юрта. На одном из них, полуразрушенном белом коттедже с минаретовскими башенками по углам, зеленой краской с ошибкой была выведена метровая надпись: «Рузкие – свиньи». Снизу, такими же метровыми буквами, кто-то сделал приписку углем: «Хаттаб – чмо». Артем стукнул Вентуса в бок, показал на надпись. Заулыбались.

Бэтээр скинул скорость, вновь свернул на проселок и, пробравшись через огромную лужу, остановился около стоявшей на ее берегу бытовки, со всех сторон обложенной мешками с песком. Труба, торчащая из забитого фанерой окошка, выпускала ленивый домашний дымок. Около кухни толпились солдаты.

Ситников окрикнул их, спросил, где ротный. Те показали на бытовку. Начштаба приказал ждать его на броне и спрыгнул.

Артем встал, размялся, выискивая знакомые лица, и начал разглядывать толпу около кухни. Никого не узнал и тоже пошел к бытовке – покурить, потрепаться, послушать последние новости.

Около рукомойника, поблескивая белым телом, с полотенцем через плечо стоял Василий-пэтэвэшник, попинывая пустые бачки из-под воды, валявшиеся в грязи. Лицо его было уныло.

Артем подошел к нему. Поздоровались, приобнялись.

– Ну, чего, Вася, рассказывай, как жизнь молодая.

– Хреново. Снайпер, падла, засел где-то в лесочке и шмаляет почем зря. А полчаса назад с гранатометов накрыли. Я как раз от кухни шел. Ну, в канавку скатился, так граната, представляешь, в двух шагах от меня в лужу шлепнулась. Всего грязью окатили, козлы, – Василий обтер голову ладонями, показал испачканные глиной пальцы. – Во, видал? На голове хоть картошку сажай. Козлы! И воды нет… – Вася обернулся в сторону кухни, поискал там кого-то, снова пнул пустой бачок. – Где этот Петруша чертов, только за смертью посылать.

Артем улыбнулся. Голый белый Вася с темным, продубленным ветром лицом и руками, словно в перчатки упрятанными в несмываемую грязь, выглядел смешно.

– Ладно, не ругайся. А ты чего, в пехоте, что ли, теперь?

– Да нет, нас «семерке» на усиление придали, мы вон там стоим, – Василий кивнул на недостроенный особняк, метрах в пятидесяти от позиций роты. Из заложенных кирпичом окон торчали ПТУРы противотанкового взвода.

– Ого, неплохо устроились! Мишка с тобой?

– Да ладно, неплохо! Крыши нет, пола нет, одни стены. Мы там палатку внутри поставили, окна забили, но все равно холодно, от кирпича холод идет. И обстрелы задолбали уже, мы ж самые первые от леса, вот и получаем больше всех… Не, Мишки нет, он в ремроте, у него редуктор полетел. А ты чего здесь, ты же во в связи вроде?

– Ага, «во в связи», – передразнил его Артем, – нерусь тамбовская. Я с Ситниковым. – Артем кивнул на бэтээры.

– А чего вы здесь?

– На мародерку. Говорят, у вас тут мародерка классная. Особняки, кожаные диваны, абрикосовое варенье.

– Что, серьезно? Вот начальнички гады, нам не разрешают, а самим кожаные диваны подавай! Сволота! Комбат тут как-то поймал двоих – зеркало тащили, так вздрючил их дай бог! Это за зеркало-то! А бриться как?

– Ваших поймал?

– Нет, с пехоты, чумоходы какие-то. Да чего они там набрали-то, зеркало, пару стульев да одеяла. Тут и брать-то уже нечего, все разграблено давно. Даже жратвы никакой не осталось.

– А куда вы ходите-то?

– Вон туда, по трассе левее. Там вэвэшники стоят, вот они живут! У них дома поцелее, только недавно разбили, вот там набрать можно чего. А что ты хотел-то?

– Да одеял, может, пару взял бы. И штаны какие-нибудь, под камуфляж одеть.

– У меня есть, пошли дам.

– Нет, сейчас не могу. Мы с Ситниковым, – Артем опять кивнул на бэтээры, – на болото едем, к вам на подкрепление.

– Зачем?

– А ты что, не в курсе, что ли? Ну ты даешь, пехота! У вас тут война вовсю началась, «чехи» в Алхан-Юрте, шестьсот человек, а ты не знаешь ничего! Басаев из Грозного ушел. Их сейчас окружают – «пятнашка» и вэвэшники, и на нас выдавливать будут. А мы на болоте дырку затыкаем.

– Что, серьезно?

– Нет, шучу! Мы просто так гуляем!

Из бытовки вышли Ситников с Коробком, командиром седьмой роты, пожали друг другу руки, и Ситников пошел к машинам. Артем тоже заторопился:

– Ну ладно, Вася, все, я поехал. Одеяла, а главное – штаны не отдавай никому пока, я к тебе, может, заскочу, если удастся.

Пехотные машины, завязнув в канаве, поотстали, и они не стали их ждать, ушли вперед.

Бэтээр выехал на поляну. С трех сторон – с тыла и по бокам – ее окружал сырой сумрачный лес, подступавший метров на шестьдесят-семьдесят. В глубине леса над деревьями возвышались конструкции то ли элеватора, то ли нефтеперерабатывающего завода, огромными сюрреалистическими чудовищами вырисовывающиеся на фоне облачного неба. В их металлических внутренностях гулял ветер, гремел железом, завывал утробно, низко и страшно. Так выли ищущие мертвечину псы в Грозном.

С четвертой стороны поляну подпирало заросшее густым камышом болото.

Бэтээр вполз на небольшой пригорок около самой его бровки и, качнувшись на тормозах, остановился. Ситников, пробормотав «Все, приехали», прозвучавшее как «Все, пи…ц», спрыгнул с брони и, пригнувшись, побежал вдоль болотца к ближайшему скоплению кустов боярышника, росшего здесь в изобилии. Спешно нацепив рацию, Артем спрыгнул под колесо, прикрыл его. Вентус соскочил по другую сторону, перебрался под корму, прикрыл тыл.

Добежав до кустов, Ситников повернулся к ним, махнул рукой. Артем поправил рацию, посмотрел на Вентуса: «Я пошел, прикрой» – и, так же пригнувшись, побежал к начштаба. Шлепнулся с разбега на мокрый мох, затих рядом с Ситниковым, прислушиваясь и оглядываясь.

Сразу за кустами начиналась заболоченная равнина реки и тянулась примерно с километр, до самой Алхан-Калы – верхней части Алхан-Юрта, расположенной прямо перед ними на высоком обрыве. Слева, метрах в трехстах, виднелась окраина Алхан-Юрта, перед ней, в изгибе реки – пойма. За левый фланг можно не беспокоиться, здесь все чисто, местность просматривается хорошо. Справа же и впереди были высокие, в рост человека, камышовые заросли, уходившие в болото метров на двести-триста, а за ними, до самых гор, – пойма, километра на два-три.

И – тишина. Никакой ожидаемой войны, ничего. И никого. Тихо, как у негра под мышкой.

«Паскудное место какое, – подумал Артем. – Спереди – камыши, справа – камыши, сзади – лес. В Алхан-Кале уже «чехи». В низине, наверное, тоже. В лесу – этот элеватор чертов. Там собраться, как два пальца облизать, хоть все шестьсот человек спрячь – не найдешь… Опиздюлят нас тут с нашими тремя машинами, как пить дать опиздюлят».

За спиной, словно в подтверждение его слов, послышалось гудение двигателя. Стараясь не шуметь, Артем тихонечко перевернулся на спину и вскинул автомат на звук. Ситников не пошевелился, продолжая все так же разглядывать болото в бинокль.

Движок то замолкал, то ревел на подъемах. Расстояние до него варьировалось вместе с громкостью – то ближе, то дальше. Артем ждал, изредка поглядывая на начштаба, который все так же, не шевелясь, смотрел в бинокль на болото.

«Красуется передо мной, что ли, смелость свою показывает? Или и вправду обезбашенный, как говорят про него в баталь оне, и ему все по барабану – и своя жизнь, и моя, и Вентуса? Есть на войне такая порода людей, которые, как медведи, нюхнув разок человечины, будут убивать до конца. С виду вроде нормальный, а как до дела доходит, про все забывает, лишь бы еще раз окунуться в бойню. Не ест, не спит, никого не ждет, не видит ничего. Только войну. Солдаты из них отличные, а вот командиры – дерьмо. И сам в пекло полезет, и нас за собой потащит, не соразмеряя свой опыт с чужим. Опасные люди. Выживают, а солдат своих кладут. А про них потом в газетах пишут – герой, один из полка остался…»

Из лесу показались пехотные бэтээры, сползли в лощинку, стали разворачиваться на бугорок. Артем расслабился, опустил автомат.

– Товарищ майор, пехота подошла.

Тот наконец оторвался от бинокля, обернулся. Артем попробовал уловить выражение его лица, красивого и породистого, угадать, что он думает об этом болоте, как их дела – хреново или жить можно, но Ситников был непробиваем.

«Зачем мы здесь? – снова подумал Артем. – Суки, неужели нельзя объяснить, что мы тут будем делать? Не солдаты, а пушечное мясо, кинули гнить в болото, и лежи, дохни, ни о чем не спрашивая… Ни разу еще за всю войну задачи по-человечески никто не ставил. Послали – и иди. Твое дело – подыхать и не вякать».

– Доложи комбату: прибыли на место, рассредоточиваемся на позициях, – бросив эту короткую фразу, Ситников взял автомат и, пригнувшись, побежал навстречу бэтээрам. Сбежав с бугорка, выпрямился во весь рост, замахал руками.

Машины остановились. Пехота посыпалась с них гроздьями, разбежалась по ямам и канавкам. Напряженно и страшно по опушке разлетелось «К бою!».

Артем нацепил наушники, стал вызывать «Пионера»:

– «Пионер», «Пионер», я – «Покер», прием!

Долгое время никто не отвечал. Затем в наушниках раздалось: «На приеме». Металлический голос, искаженный расстоянием и болотной влажностью, показался Артему знакомым.

– Саббит, ты?

– Я.

– Ты чего там, уснул, что ли? Попробуй мне только уснуть, задница с ушами, вернусь – наваляю. Передай главному – прибыли на место, рассредоточиваемся на позициях. Как понял меня, прием?

– Понял тебя, понял. Передать главному, прибыли на место, рассредоточиваетесь на позициях, прием.

– Да, и еще, Саббит, узнай там, когда нас сменят, прием.

– Понял тебя. Это сам «Покер» спрашивает, прием?

– Нет, это я спрашиваю. Всё, конец связи.

Артем сдвинул наушники на макушку и полежал немного, ожидая, когда пройдет шипение в ушах.

Вокруг было тихо. Ему вдруг показалось, что он один на этой поляне. Пехота, рассосавшись по кустам и ямкам, пропала в болоте и замерла, не выдавая себя ни единым движением. Мертвые бэтээры, не шевелясь, стояли в низине, от них тоже не исходило ни звука.

От напряженной сжатой тишины ощущение опасности удесятерилось: «чехи» уже здесь, они кругом; сейчас, еще секунду, и начнется: из элеватора, из болота, из камышей – отовсюду полетят трассера, гранаты, воздух разорвет грохотом и взрывами, не успеешь крикнуть, спрятаться…

Артему стало страшно. Сердце застучало сильнее, в висках зашумело. «Суки… Где “чехи”, где мы, где кто? Почему ни хрена не сказали? Зачем нас сюда кинули, что делать-то?» Выматерившись, он взвалил рацию на плечо, поднялся и побежал вслед за Ситниковым к бэтээрам, туда, где должны были быть люди.

Спустившись в лощинку, огляделся. У бэтээров никого не оказалось. Артем подошел к ближайшей машине, постучал прикладом по броне:

– Эй, на бэтээре, где начштаба?

Из пропахшего солярой стального нутра высунулась голова мехвода, завращала белками, светящимися на чернющем, темнее, чем у негра, лице, никогда, наверное, не отмывающемся от грязи, масла и соляры. Блеснули зубы:

– Ушел с нашим взводным позиции выбирать.

– А пехота где?

– Вон, вдоль трубы, по канавке залегла.

– А вы где станете?

– Не знаем, пока здесь сказали.

– А куда он пошел, в какую сторону?

– Да вон, к кустам вроде.

Артем пошел по указанному водителем направлению, поднялся на бугорок, присел, оглянулся. Ситников с пехотным взводным стояли в кустах, осматривались. Артем подошел к ним.

– Значит, так, Саша, ты меня понял, взвод рассредоточишь на бугре в сторону болота, – Ситников провел рукой по бровке, показывая, где должна быть пехота. – Одно отделение с пулеметом кладешь вдоль трубы, прикрывать тыл, машину поставишь там же, сразу за нами, в лощине. Второй бэтээр – на левом склоне бугра, сектор обстрела – от Алхан-Юрта и до Алхан-Калы. Моя машина будет здесь, сектор обстрела – от Алхан-Калы до «пятнашки». Пароль на сегодня – девять. И всем окопаться!

– Понял, – взводный кивнул головой.

– Все, действуй, – Ситников повернулся к Артему, – ты со мной. Пошли посмотрим, что здесь.

Они лазили по опушке еще часа полтора, выбирали позиции, приглядывались, прислушивались, присматривались. Артем устал. Он пропотел под бушлатом, и капли пота, смешиваясь с дождевыми, холодили разгоряченное ходьбой тело, бежали ручейками между лопаток.

Когда совсем стемнело, Артем вместе с начштаба вернулись на бугорок к своему бэтээру, залегли около непонятно откуда взявшейся здесь бетонной балки, рядом с которой уже расположился Ивенков, и затихли, ожидая дальнейшего развития событий.

Дождь усилился. Они лежали около балки, не шевелясь, и вслушивались в темноту.

Южные ночи черны, и зрение бесполезно. Ночью надо полагаться только на слух – только он, улавливая звуки, помогает расслабиться, отмечая, что все вокруг спокойно. Или же наоборот, тело вдруг напрягается, дыхание, прижатое стиснутыми зубами, замирает, рука тихонечко тянется к автомату, неслышно ложится на него, а голова медленно, толкаемая одними глазами, поворачивается в сторону нечаянного звука, стараясь не шкрябать затылком по воротнику, не шуметь и не мешать ушам оценивать обстановку…

Тишина. Лишь на элеваторе завывают собаки да по камышам шуршат утки, крякают, напрашиваясь на шампур. И больше ничего. Все спокойно. «Чехи», если они и есть в низинке, ничем себя не выдают, тоже выжидая.

Минуты растянулись в года. Тишина и ночь окутали их, и время, не измеряемое сигаретами, потеряло свое значение.

Умерло все. Чуть живы были только они, впавшие от холода в оцепенение. Как затонувшие подводные лодки, они легли на шельф, глухо ткнулись под водой друг в друга железными бортами и замерли, остыли, сбившись в кучу, чтобы сохранить тепло. А ночь раздавила их километровой толщей ожидания, черепа хрустнули и проломились, и темнота хлынула внутрь, заполнила отсеки, оставив лишь каплю энергии где-то в середине мозжечка. И ни одной жизни вокруг, ни одной души – только они, мертвые…

Лежать становилось все тяжелее. Затекшие мышцы начало ломить, выворачивать в суставах. Холодный дождь пробрал до костей, тело остыло, и их начал бить озноб. Ноги невероятно замерзли, ступни в промокших сапогах задубели, стали чужими. Но не постучать, не потоптаться на месте, не пошевелиться – ночь и холод сковали движения, давили на грудь…

Так прошло четыре часа.

Артем зашевелился. Он попробовал снять свой АК с предохранителя, но это ему не удалось – окоченевшие пальцы не чувствовали маленького «флажка», срывались.

Вокруг было все так же тихо.

Ему вдруг стало наплевать на войну. Слишком долго он ждал ее, лежа на земле под зимним дождем. Слишком долго находился в напряжении, и слишком долго ничего не происходило. Ресурс организма иссяк, и Артема охватило безразличие. Захотелось пойти куда-нибудь погреться – в бэтээр, к костру, в село или к «чехам», куда угодно, лишь бы было тепло и сухо.

«Вот так и вырезают блокпосты», – подумал Артем и приподнялся на одно колено. Больше лежать он уже не мог.

– Да гори оно все синим пламенем! Слышь, Вентус, помоги снять рацию.

Вентус тоже очухался, оторвался ото дна, пробив километры ледяной ночи. Вспучив гладь, он шумно закачался на поверхности, а ночь водопадами струилась между палубными надстройками его броника, реками стекала по ложбинам магазинов, путалась в леерах ресниц и, сдавая позиции, уходила из зрачков, в которые возвращалась жизнь.

Ситников не пошевелился, остался в войне, слушая болото.

Вдвоем они сняли рацию.

Артем выпрямился во весь рост, прогнулся назад, покрутил торсом. Позвоночнику сразу стало легко – четырнадцатикилограммовая тяжесть больше не давила горбом на плечи, не резала ключицы. Артем расстегнул и бронежилет, стащил его через голову, постелил на земле около балки внутренней стороной – теплой и сухой – вверх. Рядом положил свой броник Вентус. Получилась лежанка.

Они запрыгали, замахали руками, стали бегать на месте, смешно взбрыкивая ногами в тяжелых кирзачах. Сердце забилось сильнее, погнало погорячевшую кровь в ноги, к замерзшим пальцам. Стало теплее.

– Вот уж не думал, что в армии по собственной воле зарядку делать буду! – усмехнулся Вентус.

– А, без толку, – махнул рукой Артем, – желудки пустые, калорий нет. Как только присядем, через две минуты снова замерзнем.

Согревшись, они быстренько, чтобы не упускать тепло и не мочить броники под дождем, уселись на лежанку спина к спине. Замерзшие задницы сквозь тонкие штанины уловили исходящее от броников тепло, занежились.

Закурили в рукав, пряча бычок в глубине бушлата. Тлеющее сияние попеременно выхватывало из темноты лица, освещало грязные пальцы, сжимавшие окурки. Артем вспомнил, как однажды видел в ночник курящего человека. Расстояние было большим, но каждая черточка на лице «чеха» просматривалась отчетливо, словно выведенная карандашом. За километр попасть можно.

До Алхан-Калы примерно столько же. Но они слишком замерзли, а погреться больше нечем, только едким вонючим дымом моршанской «Примы».

С тихим, придерживаемым рукой лязгом на бэтээре откинулась крышка люка. Водила, кашлянув, зашептал хрипло:

– Эй, мужики, дайте закурить, а?

Артем усмехнулся. Война уходила на второй план, первое место занимал быт, извечные солдатские проблемы – пожрать бы чего-нибудь, погреться и покурить. Пустые желудки и холод брали верх над инстинктом самосохранения, долгом и войной, и привидения в пехотных бушлатах поднимались из окопов, начинали шевелиться, бродить, искать жратву. Если бы солдат был сыт, одет и умыт, он воевал бы в десять раз лучше, это точно.

Артем кинул на голос пачку. Водила зашарил по броне руками, нашел ее, взял сигарету и кинул «Приму» обратно. Пачка не долетела, упала на траву. Артем потер ее об штанину:

– Намокла, сука… А что, пехота, вы в ночник-то смотрите?

– А надо?

– Ох, бля… – сказал Ситников, – сейчас расстреляю придурков! – Он схватил валявшуюся на земле гнилушку и, не вставая, швырнул ею в водилу. – Не «надо», а обязательно надо! У вас чего там, в бэтээре, гостиница, что ли? Сейчас быстро у меня по позициям разбежитесь, ни одна обезьяна спать не ляжет! Пригрелись!

Водила нырнул в люк. Там зашевелились, послышались голоса. Через секунду башня с тихим шелестом повернулась в сторону гор, поводила стволом, вглядываясь в ночь. Застыла. Потом, создавая видимость усиленного наблюдения, повернулась в другую сторону.

Артем усмехнулся: наверняка через полчаса опять спать завалятся.

Луна, по самый подбородок укрытая толстым одеялом туч, нашла маленькую лазеечку, выглянула краешком глаза. Ночной мрак посерел.

В животе заурчало. Артем глянул на небо, толкнул Вентуса:

– Ну чего, неплохо бы и перекусить, а? Пока хоть что-то видно. Товарищ капитан, вы как насчет ужина? Сегодня, похоже, войны не будет.

– Ешьте, – Ситников не обернулся.

Артем полез в карман броника, стал выгребать припасы. У него оказалось четыре целых, в срез буханки, сухаря, банка килек в томатном соусе и пакетик изюма. У Вентуса были только сухари, три штуки.

– Да, негусто. Эх, подогреть бы килек сейчас, хоть горяченького похлебать. – Артем постучал себя по карманам. – Штык-нож есть?

Вентус тоже пошарил по карманам, отрицательно мотнул головой.

– Товарищ капитан, у вас штык-нож есть?

Ситников молча протянул охотничий нож, хороший, нумерованный, с коротким прочным лезвием. Рукоятка из дорогого дерева удобно легла в руку.

– Ого! Откуда такой, товарищ капитан? Трофейный?

– В Москве перед отправкой купил.

– И сколько такой стоит?

– Восемьсот.

Артем взял нож, покидал его на ладони, воткнул в банку. Острое лезвие как бумагу вспороло жесть, из рваной раны потек жирный, вкусный даже на вид соус, аппетитно запахло рыбой. Артем поставил банку на землю, достал ложку.

– Давай, навались. Товарищ капитан, может, все-таки с нами?

– Ешьте, – все так же, не оборачиваясь, монотонно ответил Ситников.

Ели не спеша. Война научила их правильно питаться, и они зачерпывали рыбу по чуть-чуть, тщательно пережевывали – если есть долго, можно обмануть голодный желудок, создать иллюзию обилия пищи. Много маленьких кусочков сытнее, чем один большой.

Уговорив банку, облизали ложки, выскребли остатки рыбы сухарями. Голода они не утолили, но пустота в желудке немного уменьшилась.

– Ну, что ж, все хорошее когда-нибудь кончается, – философски заметил Артем, – давай закурим.

Закурить они не успели. В ближайших кустах снарядом лопнула раздавливаемая ногой ветка, ее треск ударил по напряженным ушам, дернул за каждый нерв в теле.

Артем непроизвольно вздрогнул, моментально покрылся потливой жаркой испариной страха: «Чехи»! Спиной, как сидел, он кинулся на землю, схватил автомат и, перекатываясь, сорвал предохранитель. Вентус успел перепрыгнуть через балку, залег рядом с Ситниковым…

Из кустов, цепляясь штанинами за колючки, матерясь и ломая ветки, шумно, как медведь, вывалился Игорь, бормоча что-то про «чертовы чеченские кусты, нерусь колючую…».

Артем выматерился. Поднявшись с земли, начал отряхивать с бушлата грязь и мокрые пожухлые травинки.

Увидев его, Игорь обрадованно раскинул руки:

– Здорово, земеля! А чего здесь связь делает, какими путями? Ты же в штабе должен быть.

– Да вот, на охоту выехали. Дураков всяких отстреливаем, которые по кустам шляются как попало.

– Это ты на меня, что ли, намекаешь? – Игорь подошел, ткнул его кулаком в плечо. – Ладно, не бузи, дай закурить лучше.

Игорь был один из немногих по-настоящему близких Артему людей в батальоне, земеля. Они познакомились еще в Москве, перед отправкой в Чечню.

Тогда было раннее-раннее невыспавшееся зимнее утро. Под ногами хрустел снег, резкий морозный воздух коробил ноздри, а контраст между яркими фонарными лампами и ночной мглой резал опухшие после вчерашних проводов глаза.

Артем сошел с подножки автобуса, огляделся на незнакомой остановке – где-то здесь должен был быть Царицынский военкомат. На остановке стоял невысокий кривоногий мужик и пытался прикурить, ладонями прикрывая огонек зажигалки. Рыжее скуластое лицо с редкой порослью, раскосые глаза, искрившиеся хитрецой, – все выдавало в нем татарскую кровь.

Артем подошел к мужику, спросил дорогу. Тот усмехнулся: «В Чечню, что ли? Ну, давай знакомиться, земеля, – он протянул руку, – Игорь».

Потом, пока их на «Газели» везли в подмосковную часть, Игорь всю дорогу без умолку тараторил, рассказывая о своей жизни, то и дело доставал из внутреннего кармана куртки фото графию дочери и поочередно показывал ее то Артему, то водителю, то сопровождавшему их офицеру: «Смотри, майор, это моя дочка!» В небольшой сумке, которая была у него с собой, помимо всевозможного солдатского добра оказалось еще и несколько «чекушек», которые Игорь, к всеобщей радости, одну за одной извлекал на свет божий, постоянно приговаривая при этом: «Ну что, пехота, выпьем?»

…Закурив, они расселись на брониках. Артем затянулся, сплюнул, потер замерзший нос:

– Чечень проклятая. Окоченел, как собака. Подморозило бы, что ли, и то посуше было бы… А у меня под штанами только «белуха»[30] да трусы. Подстежку надевать – сдохнешь, тяжелая, сука, жуть. А штаны не могу никак найти… В ПТВ Вася предлагал, да я стормозил чего-то… Надо было, конечно, сходить.

– Это ты замерз? – Игорь задрал грязную штанину камуфляжа, оголив синюшную, покрытую гусиной кожей ногу. Под штаниной ничего не было. – Четыре часа в луже пролежал, считай, вообще без ничего. Подстежку я еще в Гойтах выкинул. И «белуху» тоже. Там вшей больше, чем ниток, было. – Игорь пощупал материю, поморщился. – А чего эта тряпка – дерьмо собачье, ни тепла не держит, ни воду. Сделали ли бы, что ли, брезентовые «камки»[31], а то ведь так и яйца отморозить можно. Да, товарищ капитан? – обратился он к Ситникову.

– Запросто.

– Жаль, костра не разведешь, просушиться бы. Пожрать есть чего-нибудь?

– Нет. Была банка килек… Сам бы чего съел.

– Вот комбат, сука, засунул нас в эту жопу и забыл, полупидор. Хоть бы жратвы прислал. В полку ужин черт-те когда был, могли бы и подвезти. Когда нас сменят-то, не знаешь?

– Да уже должны были сменить. А так… По-любому до утра оставаться.

Помолчали. Промозглая сырость сковывала движения, шевелиться не хотелось.

– Слыхал, говорят, Ельцин от власти отказался.

– Откуда знаешь?

– Говорят, – Игорь пожал плечами. – На Новый год вроде. По телевизору показывали. Он выступил, сказал, здоровье, мол, больше не позволяет. Конечно, не позволяет, столько пить-то.

– А, брехня. Быть этого не может. Чтобы такая сволочь просто так от трона отказалась? Вор он и убийца. Карьерист, ради власти один раз империю развалил, второй раз войну начал, в промежутке парламент танками давил, и вдруг просто так, ни с того ни с сего на покой… Знаешь, – Артем резко повернулся к Игорю и заговорил, с ненавистью глядя ему в лицо, – никогда не прощу Ельцину первой войны. Ему, гаду, и Паше Грачеву. Мне восемнадцать лет всего было, щенок, а они меня из-под мамкиной юбки – в месиво. Как щепку. И давай топить. Я барахтаюсь, выжить хочу, а они меня пальцем обратно… Мать за два года моей армии из цветущей женщины превратилась в старуху. – Артема передернуло, возбуждение его усиливалось. – Сломали они мне жизнь, понимаешь? Ты еще не знаешь этого, но тебе тоже. Ты уже мертвый, не будет у тебя больше жизни. Кончилась она здесь, на этом болоте. Как я ждал этой войны! С той, первой, я ведь так и не вернулся, пропал без вести в полях под Ачхой-Мартаном. Старый, Антоха, Малыш, Олег – никто из нас не вернулся. Любого контрактника возьми – почти все здесь по второму разу. И не в деньгах дело. Добровольцы… Сейчас мы добровольцы потому, что тогда они загнали нас сюда силком. Не можем мы без человечины больше. Мы психи с тобой, понимаешь? Неизлечимые. Ты теперь тоже. Только тут это незаметно, здесь все такие. А там это сразу видно… Нет, слишком дорогой у нас царь, тысячами жизней за трон свой заплатил, чтобы вот так вот короной направо и налево разбрасываться.

– Ладно, ладно, успокойся, чего ты завелся? Хрен с ним, с царем-то. Я вот что думаю – может, война из-за этого кончится? Как считаешь?

Артем пожал плечами.

– Может, и кончится, черт его знает. Тебе-то что? – Ему вдруг стал неинтересен этот разговор. Возбуждение прошло так же внезапно, как и накатило. – Мы за секунду войны одну копейку получаем. День прожил, восемьсот пятьдесят рублей в карман положил. Так что мне совершенно одинаково, кончится – хорошо, а не кончится – тоже неплохо.

– Это да. Но, понимаешь… Домой охота. Надоело все. Зима эта паскудная. Замерз я. Ни разу, по-моему, еще в тепле не спал. – Игорь сделал мечтательное лицо, возвел глаза к небу, – Да-а… Говорят, в Африке зимы не бывает. Брешут, поди. Я знаешь чего, когда в Москву вернусь, первым делом… Нет, первым делом водки, конечно, выпью, – Игорь усмехнулся, – а вот потом, после чекушечки, налью полную ванну горячей воды и сутки из нее вылезать не буду. Отопление, брат, великая благодать, дарованная нам Господом Богом!

– Ага. Философ, блин.

– А ты?

– И я. Тут не захочешь, а философом станешь.

– Нет, я говорю, чего ты сделаешь, когда домой приедешь?

– А, ты про это… Не знаю. Напьюсь на хрен.

– А потом?

– Опять напьюсь… – Артем посмотрел на него. – Не знаю я, Игорь. Понимаешь, все это так далеко, так нереально. Дом, пиво, женщины, мир. Нереально это. Реальна только война и это поле. Я ж тебе говорю, мне здесь нравится. Мне здесь интересно. Я здесь свободен. У меня нет никаких обязательств, я ни о ком не забочусь и ни за кого не отвечаю – ни за мать, ни за детей, ни за кого. Только за себя. Хочу – умру, хочу – выживу, хочу – вернусь, хочу – пропаду без вести. Как хочу, так и живу. Как хочу, так и умираю. Такой свободы не будет больше никогда в жизни, уж поверь мне, я уже возвращался с войны. Это сейчас домой хочется так, что мочи нет, а там… Там будет только тоска. Мелочные они все там, такие неинтересные. Думают, что живут, а жизни и не знают. Куклы.

Игорь с интересом смотрел на Артема:

– Да… И этот человек называет меня философом. Ты слишком много думаешь о войне, земеля. Бросай это занятие. Дуракам живется много легче. Думать вообще вредно, а здесь особенно. Свихнешься. Хотя ты – уже, это ты верно подметил…

Он крутанул пальцем у виска, хлопнул Артема по колену и поднялся.

– Ладно, пойду на позицию, – громким словом «позиция» Игорь называл свою ямку с болотной водой, – надо распределить фишку на ночь. Темно-то как, а?

– Вы растяжки поставили? – Ситников очнулся от созерцания болота, повернулся к Игорю.

– Поставили.

– Где?

– Вот, по камышам, – Игорь показал рукой, – здесь сигналки поставили, а вот там, где вода, эргэдэшек навешали. Хрен пройдут.

Черная чеченская ночь непроглядным покрывалом застилала болото. Было тихо. Даже собаки на элеваторе замолчали.

Артем с Вентусом лежали на брониках, спина к спине, согревали друг друга. Холодный дождь не унимался. Сна не получалось. Под бушлат с упрямством пятилетнего ребенка лез и лез холод. Десять минут бредового провала в беспамятство сменялись прыганьем и размахиванием руками.

Они очень устали. И хотя сейчас вряд ли было больше двенадцати, эта ночь уже их доконала. Многочасовое лежание в промозглом болоте без еды, без воды, без тепла, без определенности выжало из них последние силы. Ничего уже не хотелось, точнее, им уже было все равно – сидеть, лежать, шевелиться… Один черт все было мокрое, холодное, паскудное, липло к телу и гнало в печенки волны холода.

Из-за туч внезапно, без предупреждения, всем своим полным телом вышла луна. Сразу стало светло.

Они переползли в тень куста, спугнув стайку дремавших на ветках воробьев.

Яркий лунный свет залил долину. Вода отсвечивала резким серебром. Все предметы приобрели четкие очертания. «Странная природа какая, – подумал Артем, – только что чернота была, хоть глаза выкалывай, а луна вышла – и пожалуйста, в Алхан-Кале номера домов прочитать можно».

Нет, это точно сон. Болото, река, камыши… Все так отчетливо, как бывает только во сне. А сам Артем – мягкий, расплывчатый, нереальный. Он не должен быть здесь. Он всю жизнь был в другом месте, в другом сне, всю жизнь понятия не имел, что на свете есть такая Чечня. Он даже сейчас не уверен, что она есть, как не уверен в том, что существуют Владивосток, Таиланд и острова Фиджи… У него была совсем другая жизнь, в которой не стреляют, не убивают, где нет необходимости жить в болотах, есть собачатину и сдыхать от холода. И такая жизнь у него должна быть всегда. Потому что к Чечне он не имеет никакого отношения и ему глубоко по барабану эта Чечня. Потому что ее нет. Потому что тут живут совсем другие люди, они говорят на другом языке, по-другому думают и по-другому дышат. И это логично. А он так же логично должен думать и дышать у себя. В природе все логично, все закономерно, все, что ни делается, делается ради какого-то смысла, с какой-то целью. Зачем ему тогда быть здесь? Смысл какой? Ради какого закона? Что изменится у него дома, в его нормальной жизни от того, что он находится здесь?

На берег реки, в полукилометре от них, приглушенно урча во влажном воздухе мотором, выползла БМП. Остановилась. С нее посыпались люди, разбежались по бровке и исчезли, пропали в ночи, как будто их и не было.

– Что за черт! – Артем стряхнул оцепенение, переглянулся с Вентусом, с Ситниковым. – Кто это, товарищ капитан? Может, «чехи»?

– Хрен его знает… Ни черта не видно, бликует. – Ситников убрал бинокль. – Не похоже, вообще-то… Хотя могут быть и «чехи». Дня два назад они у «пятнашки» как раз бэху сперли.

– Как?

– Да как… С граника вмазали, на трактор подцепили и уволокли в горы. Как раз где-то здесь, вот в этих вот холмах.

Бэха мертвым железом стояла на берегу. Гладкий ствол, играющий под луной серебром, поблескивал на фоне черного корпуса. Движения никакого не было. Люди как вымерли, пропали в этом болоте.

Иллюзию разрушил Ситников:

– Нет, это не «чехи». Это «пятнашка». Просто позиции сменили. – Он отвернулся от болота, включил на часах подсветку. – Ладно, второй час уже. Пошли спать.

– Я здесь останусь, товарищ капитан. – Вентус кивнул на бэтээр. – Там у парней место еще есть, к ним полезу.

Ситников кивнул, поднялся и пошел к кустам, туда, где был пехотный бэтээр и куда ушел Игорь. Артем отправился следом.

Машина стояла на малюсенькой, чуть больше ее периметра, опушке среди боярышника. Вокруг суетились пехотинцы, которых оказалось неприятно много. «Блин, откуда их столько? – удивился Артем. – Фишку не выставляли, что ли?.. И здесь поспать не удастся».

Около распахнутого настежь бокового люка, очертившего на земле круг блеклого света, облокотившись на броню, стоял Игорь и матерился на солдат, поднимая очередную смену караула, фишку по-армейски:

– Давай, давай, бегом! Шаволитесь, как сонные мухи. Быстрее, а то «чехи» свет заметят. В следующий раз гранату кину, влет выскочите у меня! Вы чего, у нас спать будете? – сказал он, заметив Артема и Ситникова.

– А где ж еще? Что, по-твоему, пехота немытая в бэтээре нежиться будет, а начштаба и его персональный радист всю ночь на бугорке мерзнуть должны? И так уже яйца звенят, отморозил все на хрен. У вас в бэтээре тепло?

– Нет, мы двигатель не заводим. Его сейчас ночью да по воде – за пять километров слышно будет. И соляры мало… Знаешь анекдот: два комара влетают в спортзал, один другому: «Бр-р, холодно что-то», а тот: «Ерунда, за ночь надышим!»

– Место хоть есть?

– Найдем. У нас фишка сегодня больша-а-я. – Игорь улыбнулся, пропустил вперед Артема и полез в люк. – Решили ночь на трое ломать, с семи до семи по четыре часа получается. Долго, зато выспаться можно. Устали люди… Под башню вон ложись, на ящики.

В машину их набилось человек двенадцать. На десантный диван с одной стороны накидали тряпья, получилась лежанка. Там разместились четверо. Двое легли на подвешенные над диваном санитарные носилки. Ситников согнал с командирского места дремавшего там наводчика и заснул сидя. Рядом с ним захрапел водила. Кто-то лег позади них, в углублении для брезента. Наводчик переполз на свой стульчак за пулемет, примостился, положив голову на коробку КПВТ. Артем пролез мимо него под башню, стукнулся лбом о коробку с лентами, затылком – о пулемет, бушлатом зацепился за боковую турель, втиснулся в пространство между телом спящего пехотного взводного и броней, продавил своим весом местечко и завозился на ящиках с патронами. Ящики были навалены на попа, их острые углы резали тело сквозь бушлат, давили на ребра. Артем поворочался, выбрал себе опору на четыре точки: один угол – под плечо, один – под задницу, один – под колени и один – под ступни, голову положил на живот парня, спавшего в углуб лении для брезента, шапку надвинул на глаза, а ремень автомата намотал на руку.

Было ужасно неудобно. Нутро бэтээра тускло освещалось двумя лампочками, в полумраке, куда ни глянь, везде были навалены спящие тела. «Вот уж действительно, гроб на колесах, – подумал Артем, – братская могила. И придумают же технику. Тут и одному-то не развернуться, не то что двенадцати рылам. Одна “муха” – и всем конец, в такой тесноте никто не вылезет. Мне так точно отсюда не выбраться. Самое поганое место, под башней, прямо в середине».

Артем закрыл глаза, сквозь наступающую дрему подковырнул пехоту:

– Слышь, мужики, у вас фишка не заснет?

– Не заснет.

– А то, случ-чего, одна «муха», и напишут маме, что служба у сына не сложилась.

– Сплюнь, придурок.

Артем поплевал три раза, постучал себя по лбу, зевнул и, пробормотав «Не будить, не кантовать, при пожаре выносить первым», отключился.

Проснулся он минут через двадцать. Отдавленное углом плечо невыносимо резало, согнутые ноги сводило судорогой. Но самым поганым было то, что ужасно болел мочевой пузырь – на холоде организм, сохраняя тепло, выводил лишнюю влагу, и Артему нестерпимо хотелось по-малому. Так было всегда, в Черноречье они даже сверяли по этому делу часы – через каждые пятьдесят минут взвод как один просыпался и шел мочиться.

Артем глянул на пехоту в надежде, что хоть кто-то проснется. Но никто не шевелился, все спали.

«Не вылезти, – с тоской разглядывая груду застилающих дорогу тел, подумал Артем, – придется терпеть. Вот сука, только что отливал же… Видимо, похолодало».

Оставшаяся ночь прошла в бредовом полузабытьи. Он то на пять минут проваливался в темноту без сна, то просыпался. Все время в машине шло движение. Кто-то приходил с фишки, кто-то вылезал, кто-то залезал, кто-то, проснувшись, курил, кто-то подыскивал себе место. Вся эта кутерьма проходила мимо сознания Артема, не задерживаясь в нем. Просыпаясь, он сам тоже ворочался, менял положение, курил. Тело постоянно затекало на острых углах. Было холодно, мокрые вещи не высохли, его трясло… И все время мучительно хотелось по-малому.

Наконец, очнувшись в очередной раз, Артем понял, что терпеть такой сон больше не сможет. Надо как-то выбираться из ледяной машины – попрыгать, помочиться, развести костер. Он приподнялся на локтях, огляделся. Ситникова не было, через приоткрытый командирский люк в машину проникал свет.

Артем, торопясь, перекатился через сиденье, откинул крышку и полез наружу, как щенок, поскуливая от боли в мочевом пузыре. Быстро-быстро, боясь не успеть, он спустился вниз и, облегченно вздохнув, зажурчал под колесом.

– Мама дорогая, как хорошо-то… А-а-а… Как Бога за яйца подержал…

Струйка, пару раз брызнув, иссякла. Артем удивленно вскинул брови:

– И все? Так хотелось, думал, океан налью, а это все?

Его вдруг озарило:

– Сука! Я ж себе мочевой пузырь отморозил! – Он повернулся вокруг своей оси, ища справедливости. Мысль, что в его организме, раньше никогда не подводившем, теперь нарушена какая-то функция, сильно задела его. Мочевой пузырь – не бэтээр же, не починишь.

– Вот паскудство! «Чехи», гады, сволочи! Ну, суки, я вам это еще припомню!

На улице уже рассвело, ранняя дымка стелилась по земле. Метрах в десяти от машины, греясь около куцего костерка, сидела пехота, жгла снарядные ящики. На огне стоял термосок, от которого шел ароматный пар.

Артем, все еще озлобленно матерясь, подошел к костерку. Пехотный взводный, не глядя на него, подвинулся на дощечке, приглашая присесть. Больше никто не пошевелился, бессонная холодная ночь всех довела до апатии.

– Чего ругаешься-то? – спросил взводный.

– Пузо отморозил.

– А-а… Бывает… – Взводный экономно отломил от снарядного ящика одну дощечку, бросил ее в костер.

Артем присел рядом с ним, стянул сапоги, поставил их поближе к жару. Мокрая кирза запарила. Тепло от костра приятно согревало прозябшее насквозь тело. Артем вытянул к костру ноги, пошевелил пальцами, наслаждаясь огнем.

Термосок пыхнул в лицо парком. От запахов у Артема закружилась голова, в животе заурчало. Он вспомнил, что в последний раз по-человечески ел вчера утром, и от этой мысли почувствовал резкий голод.

Втянув воздух ноздрями, Артем картинно шмыгнул носом и, придуриваясь, улыбнулся по-клоунски:

– А чего, мужики… Как бы это подипломатичней спросить… Пожрать есть чего-нибудь?

Никто не ожил, не улыбнулся. Кто-то, упершийся подбородком в колени, не поднимая головы, ответил:

– Настой из боярышника. Сейчас закипит.

– Все?

– Все.

– А-а… А вода откуда?

– Из болота.

– Она ж тухлая. Таблетку-то обеззараживающую хоть кинули?

– А толку? Ее четыре часа выдерживать надо. С голоду сдохнешь.

Таблетками этими, которые им клали в сухпайки, солдаты почти никогда не пользовались. Так, когда было время и много воды. В основном ее пили сырую – из канав, луж или местных речушек. И, странное дело, никто не заболевал, хотя с каждым глотком они втягивали в себя годовую норму болезнетворных микробов. Не до этого было. Организм в экстремальной ситуации нацелен только на одно – выжить и на всякие мелочи типа брюшного тифа просто не обращает внимания. Пустые желудки переваривали кишечные палочки, как попкорн, высасывая из них все до последней калории.

Они могли спать зимой в мокрой одежде на камнях, за ночь примерзая к ним волосами, и хоть бы кто кашлянул.

Болезни начнутся потом, дома. Выйдет страх ночными криками и бессонницей, спадет напряжение, и полезет из них война наружу чирьями, вечной простудой, депрессией и временной импотенцией, полгода будут еще отхаркиваться солярной копотью.

Термосок закипел, забулькал. Петрович, сорокалетний контрактник, руководивший варкой, подцепил его веточкой, обжигаясь и одергивая руки, поставил на землю, и той же веточкой помешал настой.

– Готово. Давайте котлы.

Протянули котелки. Петрович разлил в них мутную пахучую жидкость, протянул термосок сидящему рядом солдатику:

– Иди, зачерпни еще воды. И боярышника принеси.

Котелков было мало, и их пустили по кругу. Когда подошла его очередь, Артем сжал ладонями горячий закопченный «котел», вдохнул опьяняющий аромат теплой пищи, и, поняв, что если сейчас же не насытит чем-нибудь желудок, то умрет на месте, глотнул.

Горячее варево теплом прокатилось по пищеводу, тяжело провалилось в живот. И тут же Артема замутило – для голодного желудка настой оказался чересчур крепким.

– Фу, дрянь-то какая, – он отодвинул котелок, недоверчиво глянул на него, – а пахнет приятно…

Снова понюхал, глотнул еще раз.

– Нет, на пустой желудок это пить нельзя, вырвет. Слишком жесткое пойло.

После горячего есть захотелось совершенно нестерпимо. Артем поднялся:

– Пойду пройдусь. Может, у кого еще пожрать чего осталось.

На него никто не обратил внимания. Пехота припала к котелкам и, закатив глаза, хлебала горячее.

Артем спустился с бугорка. Около трубы тоже никого не было, солдаты разбрелись по бугорку, сбились в кучки вокруг костров, грелись. Брошенный пулемет одиноко пялился в небо. Артем огляделся.

Слева из кустов поднимался еще один дымок. На берегу болота сидели пулеметчик и его второй номер, вроде знакомый. Покосились на Артема, негостеприимно отвернулись – он явно был лишним. На углях стоял котелок, источавший все-тот же аромат боярышника.

– Здорово, мужики. Чего варите?

– Боярышник.

– Вода из болота?

– Угу.

– Понятно. А больше пожрать нет ничего?

– Нет. – Пулеметчик вытащил из-за голенища грязную ложку с присохшими к ней кусочками то ли каши, то ли глины, помешал в котелке, давая понять, что разговор закончен. По поверхности отвара разошлись маслянистые пятна. Пулеметчик оглядел парящую ложку на свет, грязными пальцами отковырнул от нее пару размокших комков и бросил их в рот.

День начинался ясный. На небе показалось солнце, осветило долину. В Алхан-Кале засверкали оставшимися стеклами дома, болотце под веселыми солнечными лучами приобрело живописный вид, заблестело водой. В низине запестрела пожухлая зелень. Артем остановился на опушке, разглядывая низину, село. «Хорошо, – подумал он, – красиво. А ведь где-то там “чехи”. Где-то там война, смерть. Притаилась, сука, спряталась под солнцем. Ждет. Нас ждет. Выжидает, когда мы расслабимся, а потом прыгнет. Ей без нас плохо, без крови нашей, без наших жизней. Насыщается она нами… Как жрать-то хочется».

Глядя на эту красоту, Артем вдруг вспомнил, что когда-то, еще на той войне, видел человека, идущего через поле. Он шел один, без оружия, сам по себе. Это было так нелепо – они никогда не ходили по одному, только группами и лучше под прикрытием брони. А уж тем более через поле, где под ногами битком набито всякой взрывающейся дряни.

Артем смотрел тогда на идущего человека и ждал: вот сейчас, еще один шаг и – взрыв, смерть, боль. Он замер, не отрывая глаз, и смотрел на шагающую фигуру, боясь пропустить момент взрыва, момент апогея человеческого страдания. Пред отвратить смерть этого человека Артему не удалось бы при всем желании, но и равнодушно отвернуться он тоже не мог. Ему оставалось только смотреть и ждать.

Артем так и не дождался – бэтээр повернул за угол, и идущий скрылся из виду.

Потом, уже в мирной жизни – и через год, и через два – эта картина ему неоднократно снилась: как посреди войны человек шагает по минному полю, спеша куда-то по своим делам. Одинокая фигурка… И странное дело, эта картина всегда представала перед ним в черном цвете. Тогда было лето, солнце заливало зеленую землю с ярко-голубого неба, мир был полон красок, жизни, света, пения птиц, запахов леса и травы. Но ничего этого Артем не запомнил: ни сочной зеленой травы, ни синего неба, ни белого солнца. В память врезалась только черная фигурка на черном поле в черной Чечне. И черное ожидание – сейчас подорвется…

«Интересно, запомню ли я эти краски? – подумал Артем. – Или в памяти опять останутся только холод, грязь и пустота в желудке?» Ему вдруг стало тоскливо. Тоскливо от того, что этот красивый день он проведет, подыхая с голодухи в вонючем болоте.

В камышах проснулись утки, закрякали, завозились в воде. «Подстрелить бы одну, вот был бы завтрак. Комбат, сука, – ни обеда, ни ужина, ни завтрака. Вот уж точно: завтрак – на обед, обед – на ужин, а ужин нам на хрен не нужен».

На бугорок вышел Ситников, встал рядом с Артемом, постоял немного, щурясь на солнце и из-под ладони оглядывая село. Потом отломил ветку боярышника, стряхнул с нее воду. Вместе с каплями на землю грузно упали несколько тяжелых крупных мороженых ягод, гроздьями висевших на ветке. Ситников задумчиво посмотрел на них, затем, не торопясь, словно стесняясь того, что ему, офицеру, тоже хочется есть, стал обрывать ягоды по одной и закидывать их в рот.

Артем подошел к нему, тоже сорвал с куста одну ягоду, прижал губами. Терпкий, сладковатый сок мороженого боярышника наполнил рот. Это было гораздо вкуснее мутного варева. Артем сглотнул. Ягода одиноко, ему даже показалось – гулко – упала в пустой желудок, закатилась между складками. Он отчетливо почувствовал ее, одну в пустом желудке, холодную, невероятно вкусную, сочную. Артем сорвал вторую, третью, потом закинул автомат на плечо и стал рвать их гроздьями, не обращая внимания на холодные ветки с острыми длинными колючками, ломая кусты и видя только эти ягоды…

Через некоторое время к ним присоединился кто-то из пехоты. Сначала один, потом другой. Потом весь взвод потихоньку перетек от костерка к кустам, растянулся цепочкой вдоль пригорка.

Они паслись как лоси, губами срывая ягоды с веток, фыркая и отгоняя потревоженную прошлогоднюю паутину болтанием головы. Они больше не были солдатами, они забыли про войну, их автоматы валялись на земле, им очень хотелось есть, и они рвали губами эти холодные вкусные ягоды, переходя от одного пастбища к другому, оставляя после себя пустые обглоданные ветки, чувствуя, как наполняются желудки, как после мертвой ночи в их тела вместе с ягодами вливается жизнь, как теплеет и ускоряется кровь в жилах.

Зубы почернели, язык щипало от кислоты, но они рвали и рвали боярышник, торопясь, боясь, что не успеют съесть все, что им что-то помешает, глотали ягоды целиком, не пережевывая, – в любом случае этого мало, не насытишься.

Паслись долго, пока не обглодали все кусты. Потом, усталые, вновь собрались возле костерка и молча закурили, переваривая эту малокалорийную пищу.

Над головой, шурша в воздухе крыльями, пролетела утка. Низко, метрах в десяти. Артем сорвал автомат, хотел выстрелить, но запутался в ремне. Пока копался, утка улетела.

– Зараза! Упустил! Сука!

– Не мучайся, все равно не попал бы. – Петрович разгладил усы, хитровато прищурился. На его лице появилось выражение рассказывающего байки охотника. – Я вчера тоже стрелял. Вот так вот летели, низко-низко, даже еще ниже, чем эта. – Петрович показал рукой, как летели утки. – Весь магазин выпустил. Один черт, не попал. Они на вид-то жирные, а бьешь-бьешь – все в перья. Вот если бы дробью, тогда да.

– Да, утку сейчас неплохо бы, конечно. Сутки уже здесь. Без еды, без воды… Когда ж нас сменят-то? – Игорь вопросительно глянул на Артема. – Со штабом разговаривал? Чего комбат говорит?

– Ничего не говорит. Может, к вечеру и сменят. Хотя на ночь глядя… Вряд ли. Скорее, завтра с утра.

– Угу… Значит, еще сутки здесь. Хоть бы воды прислал, что ли.

В воздухе снова зашелестело. В первую секунду Артем опять дернул автомат: «Утка!», но потом понял, что ошибся. Высоко в небе прошуршал снаряд крупного калибра, ушел в сторону Алхан-Калы. Все механически задрали головы вверх, посмотрели в небо, прислушиваясь, а когда шорох утих, повернулись в сторону села. Секунду-другую была тишина, потом стоявший первым на откосе белый домик вспучился, надулся изнутри и исчез в огромном взрыве, разлетелся в стороны, кувыркаясь в воздухе потолочными перекрытиями. Чуть позже докатился и звук разрыва, рокотом прошелся по болоту, а через секунду из-за леса, оттуда, где был полк, донесся и запоздалый выстрел.

– Ого! Прямое попадание.

– «Саушки»… Здоровые, блин. Один снаряд – и дома нету…

– Ну, началось, теперь точно не сменят…

Обстрел начался сильный. Снаряды сыпались один за другим. Сзади, из-за леса и справа, откуда-то с гор, били «саушки». Там же, в горах, взвыл «Град»[32], его залп накрыл Алхан-Калу ковром. Слева от бугорка заговорила минометная батарея. Мино метка работала где-то совсем рядом с ними, хлопки ее «васильков»[33] выделялись из общей канонады, почва каждый раз отдавала толчком в ноги.

Алхан-Кала исчезла. Ее смахнуло с обрыва, словно ребенок сбросил со стола неудавшийся город из кубиков. На месте села тучами клубилась пыль, земля взлетала и падала, в воздухе висели крыши, доски, стены… Воздух дрожал, физически ощутимо раздираемый металлом. Железа было так много, что пространство сгустилось, и каждый пролетавший в селе осколок, двигая по одной молекуле кислорода, оставлял теплый след на лице. Разрывы и выстрелы смешались в один сплошной гул, тяжелой густотой наполнив эфир, придав ему массу и вдавив головы в плечи.

Они стояли и молча смотрели на обстрел. В такие минуты, когда дома, кувыркаясь в тоннах поднятой на воздух земли, разлетаются в щепки, оставляя после себя воронки размером с небольшое озерцо, а почва на три километра вокруг дрожит от ударов двухпудовых снарядов, – в такие минуты особенно остро чувствуется слабость человеческого тела, мягкость костей, плоти, их незащищенность перед металлом. Бог ты мой, ведь весь этот ад не для того, чтобы расколоть напополам Землю, а всего лишь для того, чтобы убить людей! Оказывается, я очень слаб, я ничего не могу противопоставить этой лавине, с легкостью разметавшей вдребезги целое село! Меня так легко убить! Эта мысль парализует, лишает дара речи…

– Сейчас повалят, пидоры…

Они очухались, повскакивали с мест, разбежались по позициям. Над болотцем опять протяжно и страшно запели «К бою!». Артем бросился к бэтээру, схватил рацию, побежал к Ситникову.

Нашел его около вчерашней балки. Тот лежал, опершись на землю локтями, и разглядывал Алхан-Калу в бинокль. Рядом покуривал Вентус. Оба были напряжены, но не нервничали. Ситников не обернулся, сказал только:

– Вызови комбата.

Артем вызвал «Пионера». Ответил опять Саббит.

– «Пионер» на приеме. Передаю трубку главному.

Заговорил комбат.

– «Покер», это главный. Значит, так. Остаетесь на месте. Смотрите в оба. Если «чехи» пойдут на вас, будете огонь корректировать. Ближе к вечеру буду. Как понял, прием?

– Понял тебя, понял. – Артем снял наушники. Ситников выжидающе смотрел на него. – Остаемся здесь, смотрим «чехов».

Обстрел продолжался еще около часа, затем постепенно утих. Теперь «саушки» били по одной, одинокие снаряды через каждые минуту-две ложились в Алхан-Кале. Пыль осела, из густых клубов проступили домики. Артем удивился – целый час такое молотилово стояло, что он ожидал увидеть пустыню в воронках, а село оказалось практически целым. Во всяком случае на первый взгляд, хотя точно тут сказать невозможно. Сколько раз они так обманывались с ночлегом – смотришь, дом вроде целый, а зайдешь во двор – там только одна стена.

Явные разрушения были только на правой окраине села – здесь Алхан-Калу потрепало сильно. Видимо, лишь этот район и обстреливали. Похоже, что Басаев со своими «чехами» там. Прямо напротив них. Если пойдет, им встречать.

Они затаились, слились в ямках с землей, сровнялись с ней, разглядывая село по стволу автомата. Пошевеливались, устраивались поудобнее, готовясь к бою и заранее намечая ориентиры, а потом залегли надолго, замолчали, не выдавая себя ни звуком, и затихли, ожидая «чехов».

Комбат приехал, когда уже опускались сумерки, вторые для них на этом болоте. Его бэтээр и три машины «семерки» шумно влетели на бугорок и остановились, не маскируясь.

Комбат сидел на головной броне, возвышаясь над ними, как Монблан, в обычной для него позе ферзя: рука упирается в колено, локоть – на отводе, тело чуть подано вперед. Орлиный взгляд. Эффектный «натовский» броник. Не запачканный землей камуфляж. Орел-мужчина.

– О, приехал наконец. Ты глянь на него! Ферзь, блин. Как на параде, только оркестра не хватает. Чтоб не только в Алхан-Кале, но и по всей Ичкерии «чехи» знали – комбат прибыл… Глупый Хер!

Комбата в батальоне не любили. Солдат он скотинил, разговаривал с ними высокомерно и при помощи кулаков, считая их за пушечное мясо, алкашню и дебилов. «Глупый хер» было его любимым выражением. По-другому он к своей пехоте никогда не обращался. «Эй, ты! Глупый хер! А ну бегом сюда!». И в морду – на! Солдаты отвечали ему взаимной ненавистью, и эта кличка, Глупый Хер, намертво прилипла к комбату.

Семерка стала разворачиваться на бугорке, занимать позиции. Комбат, коротко поговорив о чем-то с Ситниковым, повернулся и пошел к пехоте. Его квадратная приземистая фигура исчезла в кустах. Ситников направился к своей машине.

Артем с Вентусом поднялись, подождали его. Не останавливаясь, он прошел мимо, кинул на ходу:

– Все, собирайтесь, домой едем, нас меняют. – Ситников начал снимать с машины «шмели». – Забирайте все, эта броня здесь останется, поедем на комбатовской.

Они перетащили барахло. На броне уже сидели двое разведчиков, сопровождавших комбата во всех его поездках, – Денис и Антоха. Комбатовское высокомерие, как чахотка, передалось и им, и они не помогли закинуть «шмели» на броню, не подали руки. Лишь, покуривая, скучали в ожидании босса, разглядывали болото.

Комбат подошел через несколько минут, запрыгнул на бэтээр, свесил ноги в командирский люк:

– Поехали.

Бэтээр тронулся, сполз с бугорка. За ним, ломая кусты, с позиций стали выходить машины «девятки», разворачиваться на колею, домой. Их места уже занимала «семерка».

Комбат не стал дожидаться пехоту:

– Обороты, обороты! Газу прибавь.

Машина пошла быстрее. Почувствовался ветер. Артема сразу проняла дрожь – слишком промерз он за эти сутки, слишком сырым был бушлат и слишком пустым желудок. Но настроение было приподнятым. Наконец-то они уезжают с этого проклятущего болота, наконец-то едут домой! И хоть домом для них была жидкая, вечно грязная землянка, зато там есть печка, там батальон, там можно не ждать всю ночь удара в спину из леса. Там можно расслабиться, просушить сапоги и поесть полупустой, недоваренной, несоленой вкуснейшей горячей сечки. Там можно будет наконец-то скинуть броник и разогнуть спину. Там можно спать на нарах! Не на земле под дождем, не в ледяном бэтээре, а на нарах и в спальнике! Это же такое блаженство! Это надо прочувствовать своей шкурой, своим отмороженным мочевым пузырем и отдавленными о броню плечами. В землянке обжито, уже вторую неделю они стоят на одном месте и сумели наладить свой маленький быт. Вторую неделю в покое – как это много, нереально много для солдата…

Их бэтээр прошел сквозь лесок, обогнул огромную лужу, посреди которой, как остров, торчал трактор, ушедший по самую кабину в жижу.

Артем сидел, привалившись к башне, а ноги вытянув на силовую, и бездумно провожал взглядом уходящее в прошлое болото. За спиной, на башне, устроился Вентус. Голенище его сапога терло Артему шею, но он не отодвинулся, не пошевелился.

Он ни о чем не думал. В последнее время у него выработалась эта способность – ни о чем не думать.

Артем заметил это случайно, как-то глянув в глаза солдат, трясущихся на броне. Его поразил тогда их взгляд – ни на чем не фокусирующийся, не вылавливающий из окружающей среды отдельные предметы, пропускающий все через себя, не профильтровывая. Абсолютно пустой. И в то же время невероятно наполненный – все истины мира читаются в солдатских глазах, направленных внутрь себя; им все понятно, все ясно и так глубоко наплевать на все, что от этого становится страшно. Хочется растрясти, растолкать: «Мужик, проснись, очухайся!» Мазнет по лицу, не останавливая взгляда, не скажет ни слова и вновь отвернется, обнимая автомат, вечно находясь в режиме ожидания, все видя, слыша, но не анализируя и включаясь только на взрыв или промелькнувший трассер.

Мертвые глаза философа, они не смотрят, они просто открыты, и из них наружу льется истина.

Выползли окраинные дома Алхан-Юрта. Их бугорок, на котором они прожили один из своих нескончаемых дней войны, теперь остался левее и сзади.

Черт, какими все-таки длинными могут быть сутки! Всего лишь одни сутки, может, чуть больше, провели солдаты на болоте, но они заслонили собой половину жизни, такими были долгими, нестерпимо бесконечными. И вспомнить, что было раньше, в той, мирной, жизни, теперь было сложно. Та жизнь заплыла, затерлась болотом, которое по все тому же непонятному логическому закону вдруг стало очень важным, настолько важным, что кажется, все самые значимые события произошли здесь, на этом болоте, где Артем провел половину жизни, растянув минуты в года, забив этими минутами память и заслонив ими все второстепенное и несущественное.

Из леска, укрывающего бугорок, вылетел трассер, неслышно прочертил красным пунктиром невысоко над ними и пропал в лесу. Все, задрав головы, проводили его взглядами, потом пере глянулись, соображая, что это значит.

– Пехота, что ли, дурака валяет?

– Полудурки, не настрелялись еще.

Точка выстрела была примерно в том месте, где должна была стоять одна из машин «семерки». «По воронам со скуки лупят», – решил Артем. Сложив ладони рупором, он заорал в сторону леска:

– Эй, пехота! Хорош пулять, своих раните!

Тотчас из леска вылетел второй трассер, гораздо ниже, и прицельно просвистел над самыми головами.

Солдаты моментально попадали на броню. Движение было инстинктивным – дернуться, пригнуться; мозг сработал чуть позже.

– Б…дь, по нам!

– «Чехи»!

– Снайпер, сука!

Тело до самого мозжечка тут же окатывает жаром. Холод, терзавший все эти сутки, моментально уходит; бросает в пот, становится жарко и влажно, как в бане. Страх!

Автомат с плеча! Быстрей! Денис завалился на ноги Артема, прижал их к броне, сползти ниже невозможно. Под спиной – твердая башня. Лопатки чувствуют ее твердость – пуля пробьет грудину, ударится о башню и отрикошетит внутрь тела, разворотит легкие, сердце, раздерет их об осколки ребер. Но Денису тоже некуда сползать.

Предохранитель, предохранитель, зараза!

Денис уже бьет из своей СВД[34] по леску. Бьет наугад, неприцельно, его трассера уходят гораздо выше того места, откуда стрелял снайпер. За пару секунд Денис выпускает весь магазин, вхолостую жмет на спусковой крючок. Потом до него доходит, он поворачивается, протягивает руку:

– Автомат, автомат дайте! У водилы возьмите! У меня в магазине всего десять патронов!

Наконец удается сдернуть предохранитель. Первая очередь – как оргазм, вместе с выстрелами раздается стон облегчения. Туда, туда, вон там он, сука! Ниже бери. Бэтээр скачет, дергает… Еще очередь! Сейчас Денису башку снесу, надо поднять ствол!

– Денис, пригни голову!

Автомат трясется над самым ухом Дениса, пламя от выстрелов, кажется, лижет ему затылок, пули пролетают в сантиметре-двух от его головы. «Снесу, снесу ему башку!» Справа над ухом грохочет автомат Вентуса, горячие гильзы сыплются на голову, скачут по плечам. Тела навалены друг на друга, распластаны по броне, все лупят без разбору, не различая, с одной мыслью – задавить снайпера свинцом, забить, заткнуть его, гада, убить первым, первым, иначе он убьет меня, сука!

– Что? Что случилось? Что?

Артем оборачивается, видит за спиной полуприлегшего на броню комбата.

– «Чехи»! Снайпер! Вон там! Правее трактора, как раз где мы стояли! Там наши остались!

Но комбат, вопреки ожиданиям, не разворачивает машину:

– Обороты, етитская сила, обороты! Давай в кусты!

Водила резко дергает руль влево, дает газу. Бэтээр одним скачком прыгает в кусты, Артем успевает спрятаться за башню, сверху на него валится Вентус. Твердые ветви бьют по машине, срывают привязанный к борту ящик с песком, хлещут по спине, по рукам, сдирают с пальцев кожу. А из леска все вылетают и вылетают трассера, проходят над броней, справа, слева, глухо стучат по деревьям, шлепают по веткам, царапают машину. Антоха ойкает, сворачивается калачиком и падает с борта вниз, куда-то под колеса.

– Товарищ майор! Товарищ майор! – Артем тыкает комбата стволом в бок. – Одного потеряли!

– Кого?

– Антоху, разведчика!

– Ранен?

– Не знаю! Наверно! За живот схватился, с машины упал!

Комбат опять не останавливается. Обороты, обороты! Бэтээр рвется сквозь кусты, снова вылетает на колею, проскакивает сотни две метров и останавливается за сараем, на окраине Алхан-Юрта.

Вышли, ушли из-под огня!

Но сзади, где за ними шли машины «девятки» и куда свалился раненый Антоха, разгорается бой – автоматная трескотня все напряженнее, уже слышатся хлопки подствольников.

Все спрыгивают с машины, обегают сарай, приседают, постоянно поглядывая в сторону боя.

Короткое совещание.

– Ситников! Берешь двоих. По правой окраине села. Ты, – комбат тыкает пальцем в Дениса, – со мной, через село.

Первая угарная паника проходит, сменяется тяжелым ощущением предстоящего боя. Немного трясет мандраж, но страха уже нет. Все серьезнеют, делают все быстро, молча, без разговоров, сразу понимая, что от них требуется.

Артем, Вентус и Ситников бегут вдоль сарая к окраине, комбат с Денисом – к домам. Успевают сделать с десяток шагов, как над головой раздается короткий резкий свист.

Ситников приседает на одно колено, Артем падает на живот, в голове проносится идиотская мысль – только бы в коровью лепешку не вляпаться. Оба оборачиваются, провожая свист глазами. В том самом месте, где они только что совещались, шлепается мина, рвется хлопком. В небо взлетает жирная грязь.

– Ни хрена себе! Он нас видит. Эй, водила, спрячь бэтээр за сарай, сожгут!

Торчащий из люка водила ныряет внутрь, сдает машину за сарай. Артем поворачивается к Ситникову. Тот уж перелезает через изгородь, болтающаяся за спиной «муха» стучит его по бронику. Артем поднимается, лезет за ним. Броник и рация мешаются, притягивают к земле, режут плечи. Бежать очень тяжело – килограмм тридцать на горбу – полупригнувшись, спину ломит, ноги начинают гудеть, тело становится неповоротливым.

Не отставать, не отставать! Перед глазами все время ситниковская спина, «муха» болтается в такт шагам.

Добежав до дома, приседают около угла, выглядывают осторожно. Сразу за домом колея, за ней – лесок. Ситников рывком поднимается, бежит через дорогу. Артем занимает его место, ждет, когда тот добежит до деревьев и прикроет его, затем перебегает вслед за ним, прикрывает Вентуса.

В леске идет бой, чуть подальше. За деревьями не видно, но, судя по звуку, метрах в двухстах, не больше. Короткими пере бежками, прикрывая друг друга, пробегают это расстояние. Молча, глаза напряжены, уши торчком. Лишь изредка Ситников оборачивается и спрашивает: «Где Женька?» Артем тоже поворачивается: «Вентус! Ты где?» «Я здесь!» – Вентус, ломая кусты, ломится за ними, глаза выпучены, дыхание тяжелое, автомат и «муха» волочатся по земле. Подбегает, грузно падает на болотный мох: «Здесь я…»

Пехота залегла на небольшой поляне, отгороженной от села невысокой, по колено, земляной насыпью с вросшей в нее плетенкой из колючки. За плетенкой была колея, а за ней, метрах в тридцати, уже начинались первые дома. Здесь бой поутих, стрельба переместилась вправо, дальше, туда, где был их бугорок и где осталась «семерка». Солдаты, рассредоточившись вдоль насыпи, вглядывались в село, высматривали кого-то там. Два бэтээра застыли в кустах на правом фланге, слегка шевеля башнями.

Ситников прополз вдоль колючки, дернул за ногу ближайшего солдата:

– Где взводный?

Тот показал рукой дальше: «Там».

Взводный лежал посередине насыпи на спине, смолил сигарету, глядя в низкое небо. Артем с Ситниковым подползли к нему, улеглись рядом.

– Ну что тут у вас, Саша, где «чехи»?

– Здесь где-то, в этих домах. – Взводный не перевернулся, все так же глядел в серые тучи. – Чего-то затихли пока. Может, будем уходить потихоньку? Пока не стреляют.

Ситников, ничего не ответив, заполз на изгородь, стал разглядывать село. Артем примостился рядом с ним.

В селе было тихо, никакого движения. Пустые глиняные дома, покрошенные автоматными очередями, не подавали признаков жизни.

Ситников перевернулся на бок, приподнялся на локте:

– Так, Саша…

Договорить он не успел. Во дворах, прямо перед ними, заговорил автомат, очередь пронеслась над плечами Ситникова, выбила землю у него под локтем. Он вдернул голову в плечи, матерясь, скатился с плетенки. Справа ответила еще одна очередь, прошлась по поляне, по пехоте – видно было, как пули впивались в траву между распластанными фигурами, – и уткнулась в лес.

Артему показалось, что краем глаза он успел заметить вспышку в окне одного из домов, а затем перебегавшую из комнаты в комнату тень. Он заорал, показывая рукой:

– Вон он, товарищ майор, в этом окне!

– Где? В каком? – Ситников, стаскивая через голову «муху» посмотрел на Артема. В глазах его было бешенство. – Ну, в каком?

Но окно снова было пустым, дом опять замер, не шевелился, и Артем уже не был уверен, что «чех» был именно там. Очереди возникли словно из ниоткуда, внезапно пронеслись над насыпью и исчезли. И все. Проследить их не получилось – выстрелов видно не было, а на слух не определить – затерялись во дворах.

Артем вглядывался в село, но неуверенность от этого только росла. Теперь он даже не был уверен, что «чех» вообще был. Может, был, а может, и показалось.

– Ну, в каком?

– А черт его знает, товарищ майор… Вот в этом, кажется…

Ситников посмотрел на окно, взвел «муху».

– Точно там?

Артем не ответил. Тогда Ситников отложил «муху» – жалко попусту тратить – и полоснул по окну из автомата. Очередь строчкой расковыряла глину на стене, вышибла деревянный подоконник, закувыркавшийся в воздухе, и утихла в проеме окна.

И тут Артему снова показалось, что в этом доме кто-то есть.

– Да вон он, сука! – Больше не сомневаясь, он вскинул автомат, прицелился и коротко ударил по окну. Затем еще раз и еще. Сразу же вслед за ним замолотил и Ситников, а потом заговорила и вся пехота.

Сначала Артем стрелял прицельно, но руки после долгого бега тряслись, не могли удержать автомат, ствол заваливался, пули ложились то ниже, то выше окна, и Артем начал бить навскидку, длинными очередями, не целясь.

Спарка быстро закончилась. Он отстегнул ее, достал новый магазин, полный. Этот оказался заряжен трассерами. Артем видел, как они влетали в темное окно и там рикошетили внутри дома, отскакивая от чего-то твердого у противоположной стены, а потом искрами с жужжанием метались по тесной для них комнате.

Дом дергался, умирал под их огнем; тучи пыли и сухой глины, выбиваемые из его стен, водопадами сыпались к подножию; вокруг фундамента, взбрыкивая комьями травы, кипела земля.

Пехота все больше распалялась.

Кто-то уже бил с колена, а кто-то лупил по соседним домам. Ими овладело особое опьяняющее чувство, какое бывает только в заведомо удачном бою, при явном преимуществе, когда противник уже ничем не может ответить на твой огонь. Страха нет, он проходит, и ты чувствуешь свою силу, превосходство над врагом. Это опьяняет, порождает возбуждение и веселую холодную злобу, желание мстить за свою боязнь до последнего и, ни о чем не думая, поливать огнем направо и налево.

Ситников схватил «муху», встал на одно колено и выстрелил по окну. Граната огненной точкой вошла в проем и сильно рванула в закрытом помещении, осветив дом молнией вспышки. На улицу выбросило мусор, вывалил клуб серого дыма.

Выстрелом Артема оглушило. Ситников неудачно развернул «муху», и струя выхлопа ударила Артема по затылку. В голове зазвенело, ничего не стало слышно, пороховые газы тошно творно запершили в глотке. Он скатился с насыпи и, зажав двумя пальцами нос, начал продувать уши и сглатывать.

Кто-то потряс его за плечо:

– Контузило? – Голос слышался еле-еле, хотя, судя по интонации, спрашивающий вроде бы кричал.

– Не, глушануло немного! Сейчас пройдет! – заорал Артем в ответ. Его удивил собственный голос – глухой, как в бочке, и слышимый не внутренним ухом, а снаружи. Он снова продул уши, потряс головой. Звон немного поутих, но тугая, мешающая соображать вата в мозгах осталась.

Рядом оказался комбат. Он лежал на насыпи и с остервенением бил по селу, тщательно прицеливаясь в одну точку и что-то приговаривая. Артем подполз к нему, лег рядом и попытался рассмотреть, в кого он там целится. Ничего не увидев, кроме все тех же пустых домов, стал стрелять в том же направлении.

Услышав Артема, комбат оторвался от автомата, толкнул его локтем:

– Ну-ка, вызови мне «Броню».

– Что?

– «Броню» вызови, глупый хер!

Оба бэтээра ответили сразу:

– «Пионер», это «Броня сто восемьдесят пять», на приеме.

– «Пионер», я «Сто восемьдесят второй», прием.

– Товарищ майор, «Броня», – Артем протянул комбату наушники и ларингофон.

– «Броня», «Броня», это главный, – комбат прижал один наушник к уху, – значит, так. Сейчас простреляете село. Первыми – дома перед нами. И чуть влево возьмите, вон туда, где кирпичный особняк. – Он показал рукой на стоявший в отдалении особняк, как будто в бэтээрах его могли видеть. – Затем выдвигайтесь, прикроете нас броней. Начинаем отходить. Всё. Приступили!

Он вернул Артему наушники, приказал:

– Передай по цепочке: начинаем отход. Короткими перебежками – один бежит, остальные прикрывают. И Ситникова приведи ко мне.

Ситников лежал метрах в десяти правее. Артем подполз к нему, по дороге дернув двоих солдат за штанины: «Отходим».

– Товарищ майор, к комбату! Отходим. – Затем, повернувшись к лежавшему рядом пулеметчику, уткнувшемуся лицом в землю, проорал и ему: – Отходим! Перебежками по одному! Передай по цепочке! Слышишь!

Пулеметчик поднял голову, посмотрел на него, ничего не понимая, и опять уткнулся в землю. Его ПКМ молча стоял рядом, за все это время он, видимо, так ни разу и не выстрелил. «Заклинило башню у парня», – подумал Артем и затряс его:

– Эй, ты чего не стреляешь, а? Слышишь меня? Чего не стреляешь, говорю? Ранило, что ли?

Пулеметчик снова поднял голову и глянул на Артема безразличными ко всему, пустыми глазами. «Нет, не ранило» – понял Артем. Ему был знаком этот тупой безразличный взгляд – сломался парень, не выдержал болота. Такое бывает. Вроде только что нормальный был солдат, а смотришь – уже еле ноги передвигает, движется как сомнамбула, наклонив голову, будто нет сил держать ее прямо, а из носа свисает вечная сопля. Сломала такого война. И очень быстро – за день-два – человек опускается и ничему не сопротивляется, апатично принимая все как есть. Такого можно бить, пинать, рвать пассатижами, резать пальцы – он все равно не проснется, не ускорит темпа, ничего не скажет. Это лечится только сном, отдыхом и жрачкой.

Артем снова затряс пулеметчика за плечо, пытаясь расшевелить:

– Ты меня слышишь? Почему не стреляешь, а?

Пулеметчик долго молчал, потом выдал неуверенно:

– Патронов мало…

Артем вдруг почувствовал бешеную злобу.

– Твою мать, ты чего сюда, воевать приехал или хер в стакане болтать?! Очарованный! На черта ты тут нужен со своим пулеметом! А? Патронов у него мало! Солить их будешь, домой с собой повезешь, да? Куда их еще беречь-то, не видишь, война началась! А ну, дай сюда!

Перегнувшись через парня, Артем схватил пулемет, воткнул сошки в землю и одной длинной очередью расстрелял по селу пол-ленты. Потом со злостью сунул ПКМ в широкую, но вялую грудь солдата:

– На, держи! Отходи! И хреначь давай вовсю, у тебя ж пулемет, сила! Так и заткни им вражьи глотки к чертовой матери!

Пулеметчик молча взял у него ПКМ и, так и не стреляя, а волоча пулемет затвором по земле, пополз к лесу. Артем совсем взбесился, хотел пнуть его по заднице, но потом махнул рукой: полудурок.

Пехота на правом краю поляны зашевелилась, стала отходить. Одна за другой там поднимались фигурки солдат, пробегали метров пять-семь и падали. За ними перебегали следующие.

Бэтээры ожили в кустах, взревели движками, выпустив в воздух клубы солярного дыма, затем вылезли на колею и остановились между нашими позициями и селом. Башни повернулись в сторону домов, застыли на мгновение, чуть подрагивая хоботами стволов и словно вынюхивая противника, а потом, выждав секунду, вдруг одновременно заговорили.

Артему раньше никогда не приходилось видеть работу КПВТ вблизи. Эффект был ошеломляющий. Могучий грохот четырнадцатимиллиметровых орудий заглушил все вокруг, уши опять заложило. Звуковой удар был настолько сильным, что Артем почувствовал его телом сквозь пластины броника. Снопы огня из стволов мерцанием озаряли поляну, трассера втыкались в дома, пробивали стены и рвались внутри, потрошили крыши, валили деревья. На село мгновенно обрушилось такое количество металла с невероятной кинетической энергией, что оно сразу было убито, растерзано снарядами, разорвано в клочья.

Артему опять стало не по себе, его вновь охватило то же чувство, что и при обстреле Алхан-Калы «саушками». Каждый раз, когда говорил крупный калибр, не важно, свой или чужой, Артем чувствовал это морозное беспокойство внутри. Это не страх, хотя и он бывает таким холодным. Это другое, какое-то животное чувство, оставшееся в генетической памяти от предков. Так, наверное, в ужасе замирает суслик, услышав рев льва и почувствовав мощь его глотки по колебаниям почвы.

Артем ведь тоже убивал или по крайней мере хотел убивать тех людей, что стреляли в него, но его убийство было другое, маленькое, подконтрольное ему. Смерть, которую нес он, не была уродливой – аккуратная дырочка в теле врага, и все. Его смерть была справедливой – она давала противникам шанс спрятаться от пульки, укрыться от нее за стеной, как он сам не раз укрывался от их пуль. Защититься же от КПВТ было невозможно, этот калибр доставал везде, пробивал стены насквозь и убивал – убивал страшно, с ревом, отрывая головы, выворачивая тела наизнанку, срывая мясо и оставляя в бушлатах только кости.

Артем не испытывал никакой жалости к «чехам» или угрызений совести. Мы – враги. Их надо убивать, и все. Всеми доступными способами. И чем быстрее, чем технически проще это сделать, тем лучше.

Просто…

У них ведь тоже есть КПВТ.

Пока бэтээры обрабатывали село, пехота успела сгруппироваться в лесу. Артем с Ситниковым пропустили всех мимо себя, поднялись последними и, коротко постреливая, двинули вслед за своими.

Одним рывком пробежав через лес, они выскочили на опушку, за которой начинался коровий выпас. Бэтээры уже были здесь. Отстрелявшись, они обогнули лесок и медленно двигались по колее вдоль села, изредка давая по домам одну-две очереди. Пехота, пригибаясь, перебегала за ними и шла, укрываясь за броней.

На выходе из леска Артем нос к носу столкнулся с Игорем. Тот тоже задержался, пропуская свое отделение. По своей привычке ткнув Артема в плечо, Игорь осклабился:

– Жив?

Артем улыбнулся в ответ:

– Жив. А ты?

– А чего мне! Жив… Ух, ё, отоварились мы неплохо! – Игорь еще не отошел от боя, был возбужден, весел. – Наши машины за вами шли. Слышим, у вас пальба началась. Мы – к вам. Тут ка-ак пошло – со всех сторон из автоматов. Думал, всех покрошит… Суки, сзади они зашли, с тыла. А тут разведчик еще этот ваш, как его, Антоха. Мы его чуть не шлепнули – смотрим, из кустов кто-то выбегает и на броню к нам лезет. Думали, «чех»…

– Чего с Антохой-то? Ранило?

– Да нет, его с машины ветвями сбросило… Блин, а далеко нам еще бежать-то? Смотри. – Игорь смерил расстояние до поворота, где за сараем стоял комбатовский бэтээр и кончалась зона видимости из той окраины села, где были «чехи». – Пока по лесу этому набегался, устал, как собака. И на черта я броник надел! Ладно, давай первым, я прикрою.

Пока они обменивались новостями, пехота отошла, и Артем с Игорем остались вдвоем.

– Нет, давай сам отходи. Вон до той арматурины, я за тобой.

– Лады. – Игорь поправил броник, пригнулся и побежал к лежащему метрах в пятнадцати от них то ли фрагменту башенного крана, то ли к какому-то куску от элеватора. Добежав, упал с разбега, перевернулся головой к селу, взяв его на прицел, а потом махнул Артему рукой.

Выходить из-за деревьев на открытое пространство было неприятно. В голове промелькнула картинка: неслышно вылетающий из кустов трассер, летящий прямо в них, и твердая башня, и рикошет внутрь тела. Артем глянул на дома. Совсем рядом, с такого расстояния из снайперской винтовки в ухо попасть можно. Если шмальнут напоследок, убьют с первой пули, не спрячешься.

Стараясь не думать об этом, он рванул из-за деревьев, помчался к Игорю.

Пехоту они догнали в два приема, влились в очередность перебежек.

Артем перебегал уже с трудом. Каждый раз падать и подниматься было невыносимо, ноги и руки дрожали, и он, проклиная неудобный броник, чертову связь и эту паскудную рацию, едри ее в бога душу мать, после очередного рывка уже не падал, а лишь приседал на одно колено; тяжело дыша, с тоской примеривался к следующему броску, и к следующему, и дальше, до поворота, где за сараем остался комбатовский бэтээр, до которого было еще метров триста, не меньше.

Невероятно хотелось пить. Вода, которую он набрал еще вчера в батальоне, перед выездом на болото, вчера же и закончилась. Ненужная фляжка теперь только мешала, стучала по бедру. Пустая она оказалась намного тяжелее полной.

Артем с трудом отгонял желание напиться из лужи. Целый день он, экономя тепло, старался не пить холодную воду, а те запасы жидкости, что оставались в организме, выжал из него броник, выдавил по капле из каждой поры. Пот ручьями заливал глаза, во рту пересохло, спину ломило так, что, казалось, уже не в жизнь не разогнуться. Ставшее насквозь мокрым белье липло к телу, при каждом движении из-под ворота пыхало влажным жаром. Неподъемный автомат оттягивал руки. Хотелось выбросить из карманов все, даже иголку. Сил совсем уже не осталось, и вскоре Артем перестал даже приседать на колено, просто устало шел, пригнув голову.

Рядом так же тяжело тащился Игорь.

Пехота тоже уже не перебегала – брела. Все чертовски устали.

Они отходили по усеянному коровьими лепешками полю, не обращая внимания на оставшиеся за спиной дома, где все еще могли быть «чехи», мечтая лишь поскорее добраться до бэтээров, лечь и вытянуть гудящие ноги.

Но растянуться на броне комбат не дал. Когда они дошли до поворота и уже полезли по машинам, он, кроя их матюгами, приказал отходить дальше, до позиций «семерки», до которых было еще полкилометра. Там Артем вчера разговаривал с Василием. Вчера? Как давно это было, как долго тянется день… И никак не закончится, зараза, и снова нужно куда-то идти!

Солдаты, прикрываясь броней, опять шли, лезли через канаву с грязной водой, в которой вчера застревали бэтээры, поскальзываясь на жидкой глине, падали и возились в грязи, уже не в состоянии подняться самостоятельно. И поднимать других сил тоже уже не осталось.

До первого окопа, где над бруствером торчали головы «семерки», с любопытством разглядывающей их, выходящих из боя, оставалось всего метров пятнадцать, когда Артем почувствовал, что больше не может сделать ни шагу. Разгоняя цветной калейдоскоп перед глазами, он на ощупь опустился на небольшую кочку и привалился к ней спиной, выбрав место между двумя коровьими лепешками. Рядом упал Игорь. Пехота тоже осыпалась на землю, чуть-чуть не доползя до окопов, вырытых «семеркой» слишком далеко, уже за пределом человеческих сил.

Они сидели, тяжело дыша, не в силах сказать ни слова, хватая пересохшими ртами воздух. Десятки глоток хрипло сипели, натруженные легкие впитывали кислород. В холодном воздухе над ними поднимался пар.

Но жажда была сильнее усталости, и, облизав растрескавшиеся губы, Артем выдавил из себя:

– Мужики… Воды… Пить…

Из окопа вытащили алюминиевый бидон – в таких в деревнях хранят молоко – поставили перед ними, протянули черпак. Артем откинул крышку, заглянул внутрь. Вода была мутная, с водорослями, и когда он окунул в нее черпак, из-под ряски выскользнули два малька, заметались в небольшом пространстве и, ударяясь в стенки, подняли со дна ил.

Артем глянул на солдат.

– Откуда вода?

– Да вон из речки набрали. – Конопатый сержант кивнул на почти стоячую речушку, которая петляла по выпасу. Артем проследил ее взглядом. Она вытекала из того самого леска, откуда только что вышли и они. «Из болота, сто пудов. Надо было в канаве напиться, не ждать», – подумал он и, забыв обо всем, припал к черпаку.

Никогда в жизни Артем не пил ничего вкуснее этой тухлой болотной воды. Он пил ее, ледяную, огромными глотками, взахлеб, засасывая вместе с водорослями, лишь изредка отрываясь от черпака, чтобы отдышаться, и вновь припадая к нему. На зубах хрустнул малек. Артем не остановился, не в силах оторваться, проглотил и его, живого.

Литровый черпак он выпил до дна. Вода моментально выступила потом. Артем рукавом вытер подбородок, отдышался и зачерпнул во второй раз.

Напившись, он передал черпак по кругу, а сам снова отвалился на бруствер, закурил и наконец-то вытянул горящие ноги, ощущая в мышцах невероятную, но уже приятно проходящую усталость. Туман и гул в ушах прошли, силы стали возвращаться к нему, Артем оживал.

Оживала и пехота. Сорокалитровый бидон солдаты уговорили за две минуты и теперь рассаживались на земле, закуривали.

К ним стала подтягиваться вылезшая из окопов «семерка», расспрашивать про бой. И пехота разгусарилась, распустила перья, с небрежностью бывалого солдата начала рассказывать им «про войну». Эта перестрелка, которая была для многих солдат первой, прошла удачно, без потерь, и их, отдохнувших, уже переполняло ощущение, что все, оказывается, не так уж и страшно, что война – это раз плюнуть и воевать всегда будет так легко. Они стреляли, в них стреляли, пули по-настоящему свистели над головами, и им есть о чем рассказать дома. Парни чувствовали себя настоящими рейнджерами, прошедшими огонь и воду. Адреналин, выхлестнутый страхом в гигантских количествах, забурлил в крови, энергия поперла наружу. Шапку – на затылок, автомат – на плечо, плевки – мужественнее.

Артем смотрел на них с улыбкой, слушал их разговоры – когда-то он и сам был таким же.

– А мы с комбатом бежим, смотрим, «чех» какой-то из дома на крыльцо вылез, посмотреть, что происходит. Ну, комбат АКС[35] свой вскинул – и по нему. Тот – брык на землю и пополз за дом шкериться. А комбат все по нему стреляет… Рожок, наверно, выпустил. Рожа довольная, лыбится: «Хе, – говорит, – глупый хер».

– …Разведка это, пробовали пути, где из села уйти можно. Немного их было, видишь, в бой не стали ввязываться – обстреляли, и в кусты. Это их тактика. Подползут, вмажут из граника и уходят. Мы когда к «пятнашке» под Октябрьское[36] на усиление ездили, они у нас так бэтээр сожгли.

– …С бэтээра упал, а надо мной пули – шасть-шасть по веткам. И низко так, сука, прям над головой. Как начали хреначить! За кусты отполз, смотрю, наши на полянке лежат…

На село уже никто не обращал внимания. Бой закончился, напоровшаяся на них разведка «чехов», шуганув, то ли ушла, то ли затаилась, но ничем себя уже не выдавала. И они расслабились, разлеглись на мокрой холодной траве перед окопами, не прячась в землю и не маскируясь, открыто собрались в кучу, чего на войне делать ни в коем случае нельзя.

И за эту беспечность «чехи» их незамедлительно наказали.

Свист они услышали одновременно. Он начался в селе, нарастая, вонзился сквозь усталость в мозг и кинул их на землю.

– Мина!

– Ложись!

– Не дадут уйти, суки!

Они попадали, расползлись по-за кочками. Усталость мгновенно ушла, тело вновь пронзило жаром.

Первая мина разорвалась довольно далеко, на выпасе. Но вслед за ней, пристрелочной, из села вылетели еще несколько штук, начали рваться все ближе и ближе, надвигаясь на них.

Артем упал неудачно. Он лежал на возвышении, ничем не прикрытый – ловушка для осколков, и его отлично было видно со всех сторон.

Очередная мина тяжелой дождевой каплей ударилась в землю, тряхнула почву. С неба посыпались мелкие комочки мерзлой глины. Один больно стукнул по затылку.

Артему захотелось стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и раствориться в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над ее спасительной поверхностью. Артем даже представил, как это будет: малюсенькая норка, в которую не залетит ни осколок, ни пуля, а в норке, укрытый со всех сторон, сидит малюсенький он и осторожно выглядывает наружу одним глазом. С каждым разрывом ему хотелось быть в норке все сильнее и сильнее, и, когда рвануло совсем уж рядом, Артем, вздрогнув телом, уже поверил в эту норку и с крепко зажмуренными глазами, боясь их открыть перед смертью, стал шарить рукой по траве, отыскивая вход.

Но входа не было. Тело его не слушалось, не хотело прятаться, стало огромным, заполнило собой всю поляну, и промахнуться по нему было невозможно.

Сейчас убьет.

Зря он приехал в эту Чечню. Зря. Артем начал мысленно молиться: «Господи, боже мой, мама дорогая, сделай так, чтобы меня не было в этой Чечне! Сделай так, чтобы следующий разрыв, мой разрыв, оказался бы на пустом месте, а я очутился бы дома! Почему я должен прямо сейчас умереть? Ведь это же нелогично! Ведь еще можно что-то исправить и как-то все решить! Давай договоримся! (С кем? С судьбой? С Богом? Какая разница, что-то там, наверху, такое есть, и оно все может!) Дома я буду делать все что угодно, никак не гневить тебя – может, я недостаточно любил близких, причинил им много зла и ты разгневался на меня за это? (Какой бред, при чем тут близкие? Нет, не бред, не бред, не каркай, пускай поверит, а то еще передумает!) Я обещаю, что попрошу у всех прощения за причиненные им страдания, я буду любить всех подряд, а деньги, которые заработаю здесь, отдам в фонд чеченских детей-сирот, пострадавших от этой войны! (Какие деньги, ведь меня уже здесь нет, правда, Господи?) Клянусь, бля! Я отдам все деньги, только убери меня на хрен отсюда!!! Летит!!! А-а-а!!!»

Понимая, что это уже смерть, что ничего нельзя сделать за короткие доли секунды, ставшие совсем уж паскудно короткими – мина долетит гораздо быстрее, чем он даже успеет подумать, что нужно метнуться вон в ту ямку, где лежит Игорь (успел, подумал), – Артем вскочил и с горловым воем, перемешав в нем и крик, и страх, и в печенку всех святых, выпучив глаза и ничего не видя, кроме ямки, ринулся туда. Поскользнувшись на сырой траве, он, перебирая по земле руками и ногами, влетел, скатился в ямку и замер в ожидании близкого разрыва, уткнувшись лицом в коровью лепешку…

Мина, сильно перелетев, разорвалась намного дальше остальных, на другом краю выпаса.

Никто не двигался.

Затем все потихоньку зашевелились, начали отряхиваться.

Артем вынул лицо из лепешки, поводил вокруг ошалелыми глазами и, пробормотав «Пронесло», стал счищать дерьмо ладонью, стряхивая его с пальцев. Мысли еще не вернулись. В ушах стоял лишь свист мины, его мины – короткий, резкий и пронзительный, раз за разом вылетавший из села и попадавший прямо в него, и Артем счищал свежую жидкую еще лепешку автоматически, даже не чувствуя брезгливости, готовый в любую секунду снова нырнуть в дерьмо.

Рядом так же меланхолично отряхивался пехотный взводный. Стоя во весь рост, он медленно, по одной, снимал со штанины травинки и кидал их на землю. Потом задержал одну в руках, повертел ее, разглядывая, и задумчиво произнес:

– Вообще-то, у меня сегодня день рождения…

Артем несколько секунд молча смотрел на него, а потом вдруг, сразу, без предупреждения заржал.

Сначала он смеялся тихонько, пытаясь остановиться, затем, уже не в силах сдерживаться, все сильнее и сильнее, все громче. В его смехе появились истерические нотки. Откинув голову назад, Артем перекатился на спину и, глядя в затянутое низкими серыми тучами небо, раскинув руки, гоготал как безумный. Страх, только что пережитый им под минометным обстрелом, выходил из него смехом. Обволакивающий, бессильный страх обстрела, когда от тебя ничего не зависит и ты никак не можешь спасти свою жизнь, никак не можешь защитить себя, а просто лежишь, уткнувшись в землю, и молишься, чтоб пронесло. Этот страх не такой, как в бою, – подстегивающий, а обескровленный, холодный, как эта трава, к которой ты прижимаешься.

Игорь присел рядышком на корточки, закурил. Некоторое время он молча смотрел на Артема, а потом толкнул его в плечо:

– Слышь, земеля… Ты чего? – В его голосе слышались усталость, непрокашлянная сухая хрипотца. Тоже испугался. Страх опустошает, вытягивает силы. Даже говорить становится тяжело.

Артем не ответил. Смех рвался сквозь него постоянным потоком, и он не мог остановиться.

Потом, немного отдышавшись, он заговорил с трудом, прерывая слова хохотом:

– День рождения! Точно! Не бойся, земеля, я в порядке, башня на месте… Знаешь что… – Артем, похохатывая, вытер лицо ладонью, размазывая по щекам коровье дерьмо вперемешку со слезами. – Я вспомнил. Сегодня пятое января… Пятое… января… – он снова сломался смехом, захлебнулся.

– Ну и что?

– Да понимаешь, у моей Ольги сегодня день рождения. – Артем вроде отхохотался. – Понимаешь, сегодня пятое января, они там только что отпраздновали Новый год – Новый год, кстати, был, с прошедшим тебя, – а сейчас сидят за праздничным столом все такие красивые, нарядные, пьют вино и закусывают вкусной едой, галантные такие, и у них там сплошные праздники, и что такое обстрел, они не знают, и дарят девушкам цветы… У них там цветы! Понимаешь, цветы! А у меня тут… морда в говне… Ой, мама, не могу… и еще, знаешь… вша по мудям ползет… – И он опять заржал, отвалившись на спину и покачиваясь с боку на бок.

Мысль о цветах поразила Артема. Ему отчетливо представилось, как его Ольга в этот момент, именно сейчас вот, в эти вечерние секунды, сидит за накрытым белой скатертью столом с бокалом хорошего сухого вина – она любит сухое и не пьет дешевое – в окружении огромных красивых букетов и, улыбаясь, принимает поздравления. Комната залита ярким светом, гости при галстуках, радуются и танцуют. И рабочий день у них закончился, и они свободны от проблем и могут позволить себе не думать о поисках еды и тепла, а заняться выбором цветов для девушки – в том мире есть время для работы и время для веселья. А еда и тепло прилагаются к человеку в роддоме вместе со свидетельством о рождении.

Это лишь здесь убивают независимо от времени суток.

Когда сидишь в окопе, кажется, что воюет вся земля, что везде все убивают всех, и горе людское заползло в каждый уголок мира, докатившись и до его дома. Иначе и быть не может.

А оказывается, еще есть места, где дарят цветы.

И это так странно. И так глупо. И так смешно.

Ольга, Ольга! Что случилось в жизни, что произошло с этим миром, почему он, Артем, должен быть сейчас здесь? Почему вместо тебя он должен целовать автомат, а вместо твоих волос зарываться лицом в дерьмо? Почему?

Ведь, наверное, они, вечно пьяные немытые «контрачи», измазанные в коровьем дерьме, – не самые худшие люди на этом свете.

На сто лет вперед им прощены грехи за это болото.

Так почему же взамен они только это болото и получили?

Как-то все это странно.

Любимая, пускай у тебя все будет хорошо. Пускай в твоей жизни никогда не будет того, что есть у меня. Пускай у тебя всегда будет праздник, и море цветов, и вино, и смех. Хотя, я знаю, сейчас ты думаешь обо мне. И у тебя грустное лицо. Прости меня за это. Ты, самая светлая, достойна лучшего.

А умирать на этом болоте предоставь мне.

Господи, какие же мы разные! Нам всего лишь два часа лету друг до друга, а такие разные жизни у нас с тобой, двух таких одинаковых половинок! И как тяжело нам будет соединять наши жизни вновь…

Игорь досмолил свой бычок, воткнул его в землю. Его лицо стало задумчивым, он представил нарядные платья, духи, вино, танцы… Потом глянул на Артема, на его драный бушлат и грязную морду, и тоже усмехнулся:

– Да, бля. Поздравляю.

Поесть в этот день так и не удалось. Как только они вернулись в батальон и Артем, спрыгнув с брони, направился к своей палатке, он нос к носу столкнулся с вынырнувшим навстречу взводным. Быстро поздоровавшись и спросив про бой, тот озадачил его по новой – ехать связистом с толстым лейтенантом-психологом.

Психолог этот раньше служил вроде как в ремроте командиром взвода. А может, и в обозе штаны просиживал, в общем, толку от него не было никакого, так – не пришей кобыле хвост. Но потом, когда полк отправляли в Чечню, выяснилось, что в каждом батальоне по штату должен быть свой психолог, чтобы любой солдат, у которого от убийств башня клина схватит, мог прийти и пожаловаться ему на свою психологическую несовместимость с войной в частности и с армией в целом. И добрый психолог, по задумке, должен был обнять усталого воина, поплакать с ним на своей жилетке, успокоить димедролом и отправить в крымский санаторий проходить реабилитацию. На деле же, чтобы лечить солдат от депрессии, насобирали по батальонным закоулкам всякую болтающуюся без дела шелупонь вроде толстого лейтенанта, не пригодную ни на что другое. Впрочем, за помощью к психологу так ни разу никто и не обратился. Потому что единственным способом, которым он мог поставить заклинившую башню на место, был мощный удар в челюсть. А кулаки у него – будь здоров.

Но человек он был энергичный, сидеть без дела ему было скучно, и лейтенант брался за все подряд, неформально исполняя обязанности на должности «принеси-подай, иди на хрен, не мешай».

На этот раз задачу психологу нарезали следующую: добраться до Алхан-Юрта, разыскать там батальонную водовозку – АРС[37], попавшую в засаду и сожженную «чехами», и оттащить ее в ремроту. А также узнать, что стало с водителем и сопровождавшим его солдатом, живы ли они, и если нет, то разыскать и привезти тела.

Поехали втроем – психолог, Артем и Серега-мотолыжник, водитель этой жестянки МТ-ЛБ.

Ехать на мотолыге было не так удобно, как на бэтээре. Хотя она намного шире и совсем плоская, но на поворотах ее, гусеничную, резко дергало, и Артем, пытаясь зацепиться за рассыпанные по броне бляшки-заклепки, все время чувствовал себя жирным блином на скользкой сковороде.

Опять это унылое слякотное поле, опять колея, чавканье гусениц по жиже, опять дождь. Брызги грязи снова летят в лицо, шлепаются на броню. А бушлат так и не просушен, уже который месяц. И сапоги сырые совсем. И уже который месяц грязное все. И опять холод. Этот вечный холод, как он достал, сука, хоть денечек бы пожить в тепле, прогреть кости. И есть охота.

Они жмутся друг к другу, закуривая, и кутаются в воротники. Опять поворот, федеральная трасса, «Рузкие – свиньи»… Как же задолбало-то все, как домой охота!

На этот раз они повернули не к элеватору, а в противоположную сторону, налево, к центру. По трассе доехали до поворота на Алхан-Юрт, свернули, прижались к домам и на тихом ходу проползли еще метров пятьсот, до свежей, отстроенной, видимо, совсем недавно, но уже напрочь разбитой мечети. Здесь начиналась зона разрушений. Целых домов не было ни одного, две-три стены и посередине – куча мусора либо просто одна стена, как человек, вывернутая взрывом наизнанку, трепещущая на ветру голыми обоями и выставляющая напоказ то, что должно быть внутри.

Около мечети их остановили вэвэшники. Они кучковались в пустой коробке складского двора, прижавшись с внутренней стороны к стенам забора. Дальше дороги не было – остальную часть села, за поворотом, занимали «чехи».

Засели они там плотно. Весь день напролет в селе кипел обстрел. Разрывы сменяли друг друга один за другим, снаряды падали так же беспрерывно, как и в тот непрекращающийся холодный зимний дождь, который Артем недавно пережил. Где-то чуть дальше, ближе к реке, шла постоянная стрельба, автоматная трескотня выделялась из общей канонады.

Жизни в селе нет. Улицы пустынны, местных не видно. Дома стоят мертвые. Только вэвэшники жмутся вдоль заборов, ползают по канавам. Изредка, выглянув предварительно из-за угла, бегом пересекают открытое пространство.

Артем с психологом сразу приняли правила игры. Перевернулись на животы и распластались по броне, вжались в нее. Психолог, наполовину свесившись, заорал вэвэшникам:

– Эй, мужики! Тут где-то наш АРС сожгли! Не видели?

– Видели! – Один из солдат, по самые пятки утонувший в большом бронике, указал вдоль улицы. – Вон он стоит! Мы его вытащили.

Артем глянул туда, куда показывал вэвэшник. За поворотом, где начиналась нейтральная зона, на обочине дороги громоздилась груда ржавого горелого железа.

Психолог тоже глянул в ту сторону, потом недоуменно повернулся к солдату:

– Не, ты чего, это не наш… Наш новый был.

Солдат посмотрел на него как на идиота. Психолог сконфузился – тоже понял, что ляпнул глупость. Был новый АРС, стал старый. На войне это быстро делается, в два счета. Такой переход только в мозгах долго укладывается. Так же, как человек: был живой, стал мертвый.

– Слушай, а его на сцепке тащить можно, как считаешь?

– Можно. Я ж говорю, мы его тащили. Только бросили. На хрена он вам? Все равно не восстановите.

– Нужен. Списывать-то надо. А водила где, не знаешь?

– В полк пошел. Ранило его. И второй, который с ним был, – его тоже ранило. Они вместе ушли.

– Ясно. – Психолог отвернулся от вэвэшника, сунул голову в водительский люк. – Серега, давай туда. Вон он, видишь?

Мотолыга, хрустя гусеницами по разбитому, в крошках кирпича, асфальту, на медленном ходу подобралась к АРСу, развернулась задом. Серега начал потихоньку сдавать, а психолог корректировал, для лучшего обзора привстав на колени. Артем снял рацию и, приготовившись, лежал на броне. Когда психолог махнет рукой и Серега встанет, ему придется спрыгнуть и зацепить АРС сцепкой.

В проплывавшей слева канаве лежали вэвэшники и отрешенно наблюдали за их манипуляциями. За канавой было поле, засеянное кукурузой. В поле – одинокий фермерский дом, из которого с периодичностью в четыре-пять секунд вылетали трассера и уходили в сторону Алхан-Калы. Красные черточки были отчетливо видны на фоне вечернего леса. Трассера медленно наискось пересекали улицу метрах в пятидесяти от них, навесом улетали за реку и там терялись в крышах домов и клубах разрывов.

Артем вдруг понял, что они находятся в центре войны. Тот кусок, что недавно солдаты зацепили на болоте, – лишь край пирога, цветочки. А середка с ягодками – здесь.

Из дома, не прячась, бьет чеченский снайпер. Вокруг стайками бродят вэвэшники. И так же, стайками, где-то чуть дальше бродят «чехи», которых метелят разрывами. Но наши там тоже есть. Отсюда их не видно, но чеченский снайпер, засевший в доме, видит их и стреляет по ним. А наши здесь видят снайпера, но никто его не трогает. Вэвэшникам на него наплевать – столько они уже провалялись в своей канаве, столько уже трассеров пролетело над их головами и столько уже было трескотни, что на одинокого снайпера никто не обращает внимания. А им – Артему, Сереге и психологу – до него тоже нет никакого дела; они вообще сейчас не воюют, просто приехали сюда вытаскивать свой АРС, расстрелянный, похоже, именно из того дома, где сидит сейчас чеченский снайпер. Он, конечно, их тоже видит, но тоже по ним не стреляет; у него более интересная мишень – его трассера уходят за реку, в одну только ему видимую точку. А наши там, в той точке, видят только снайпера, и он для них сейчас – самое главное и самое страшное; они хотят, чтобы здесь кто-нибудь его убил. Но никто «чеха» не трогает, потому что уничтожить, выковырять его из этого дома трудно, можно только обстрелять и временно заткнуть, но тогда завяжется бой, снайпер в ответ непременно начнет стрелять и непременно кого-нибудь убьет. А этого так не хочется. Но «чех» пока по нам не стреляет, и лишний раз трогать его нет никакой необходимости. А война крутится вокруг, и, как обычно, ни черта непонятно, что происходит; каждый делает свое дело: снайпер стреляет, вэвэшники воюют, Артем с психологом вытаскивают АРС, снаряды рвутся, пули летают, раненый водила идет пешком домой, как школьник после уроков, и каждый варится в ней, в этой войне, как в котелке, а сейчас короткое перемирие, и нарушать его никому не хочется. И все так буднично, так обычно.

Но все же бог его знает, что будет дальше, какие мысли там, в башке у этого снайпера. Так что надо быть аккуратнее.

– Товарищ лейтенант, вы бы легли, вон снайпер бьет.

Психолог посмотрел на дом, проводил взглядом трассер, лег на броню и махнул рукой:

– Хорош, стоп! – И, повернувшись к Артему: – Цепляй.

Вэвэшник оказался прав – от АРСа ничего не осталось. Голые обода колес с проволокой от сгоревших шин, заячья губа полуоткрытого капота, задравшегося от ударов пуль, насквозь пробитая изрешеченная кабина – в несколько стволов расстреливали, в упор. Как водила с этим, со вторым, выжили, вообще непонятно. Кровь одного из них осталась на подножке, присохла к железу.

Артем накинул сцепку, махнул психологу рукой и залез на броню. Серега тронулся, АРС скрипнул и, стеная всем своим покореженным обгоревшим железом, потащился вслед за ними домой.

Для них война на сегодня кончилась. Они уходили.

За АРСом через реку все так же летели трассера, и вэвэшники все так же валялись в своих канавах, а Алхан-Кала кипела от разрывов.

И все так же шел дождь.

Миномет болтался за бортом шишиги, мягко подпрыгивая на кочках. Слепой, зачехленный глаз его ствола пялился в небо. В бельмо чехла хотелось плюнуть.

Артем сидел на низенькой скамеечке шишиги и курил, уперевшись одной ногой в борт. Он ни о чем не думал. Все, что было вокруг – туманное сырое утро, морось, поле (все то же чертово поле, день за днем одно и то же, колея – все та же, трасса, Алхан-Юрт), протекало мимо сознания, не задерживаясь в нем.

Артем снова ехал в Алхан-Юрт, на этот раз с минометной батареей. Две шишиги с двумя расчетами «васильков» шли на огневую поддержку к пехоте, к «семерке», туда, где вчера днем они вышли из боя и где пили с Игорем зеленую воду с мальками, а потом ржали, вспоминая про день рождения.

Опять поворот с трассы, лужа, коттедж ПТВ, бытовка Коробка, сам Коробок – голый по пояс, он бреется, смотрясь в обломок зеркала, установленный на вкопанной в землю деревяшке. Васи не видать, а жаль, поздороваться бы. Может, штаны бы успел забрать – Артем до сих пор не нашел их, штанов-то.

Доехав до передовых позиций «семерки», машины остановились. Минометчики высыпались из кузовов и, как муравьи, облепив станины, начали расчехлять, отцеплять и устанавливать минометы. Все это они делали так быстро, резво, без команды, что Артем подивился – такой слаженности ему видеть еще не приходилось. Да, неплохо их натаскал командир батареи. Артем даже еще не успел бычок выкинуть, высасывая из него последний никотин, а минометчики уже полдела сделали.

Комбат минометки, сухой жилистый мужик с длинным и скуластым рубленым лицом, нервный, шустрый, сильный и жесткий, всегда уверенный в своей правоте, убивавший легко и вроде даже с радостью, стоял около шишиги и рассматривал Алхан-Калу в бинокль. Позвал Артема:

– Давай, связь, доложи комбату, что я к стрельбе готов. И уточни координаты. Сейчас мы этим козлам вмажем по полной.

Артем вызвал «Пионера».

– «Пионер», я – «Плита», прием! К стрельбе готов. Уточни координаты, прием.

– «Плита», я – «Пионер». Стрельбу отставить. Повторяю, стрельбу отставить, возвращайтесь домой.

– Не понял тебя, повтори. Как отставить?

– «Плита», «Плита», стрельбу отставить, сворачивайтесь.

Артем снял наушники и, ничего не понимая, посмотрел на комбата минометки.

– Мы что, ждем чего-то, товарищ капитан?

– Чего ждем?

– Приказано все отставить. Возвращаемся домой.

– Как домой? Ты не понял. Передай, что я прибыл на место, готов к стрельбе. Спроси, куда мне стрелять, координаты те же или новые данные?

Солдаты стояли вокруг, слушали их разговор и курили, выжидающе глядя на Артема. Он знал, что они обожали стрелять. Минометчики чаще всех выезжали «на войну» – на усиление к другим частям и, возвращаясь, были возбуждены, говорливы. Их минометка была как бы отдельным подразделением. Пока батальон кис в землянках во втором эшелоне, умирая со скуки, они мотались по всей Чечне, воевали, делали дело, стреляли по врагу и любили эту работу. И кичились этим, считая себя настоящими рейнджерами. Минометчики были вроде как сами по себе, чужие в этом батальоне, жили своей жизнью. Это было настоящее боеготовое подразделение с жесткой уставной дедовщиной, ни о чем не думающее, безоговорочно выполняющее приказы, видевшее в своем комбате бога и полностью доверявшее ему. И он своим минометчикам тоже полностью доверял. Суетился, находил им жратву, устраивал бани и в конце концов сумел своим авторитетом построить в батарее армию, какой он ее видел, и не пускал в батарею ни одного начальника кроме себя, приучив солдат, как хороших собак, слушаться только своих команд.

Вот и сейчас минометчики ждали от комбата команды, не понимая, в чем задержка.

И комбат тоже ждал команды от Артема и тоже не понимал, в чем задержка.

Артем снова вызвал «Пионера». И снова в ответ прозвучало «Отставить». Он пожал плечами:

– Отставить.

Комбат взъелся:

– Я что ему, мальчик, что ли, туда-сюда меня гонять! То стреляй, то не стреляй!

Он вдруг замолчал, повернулся к солдатам. Лицо его потяжелело:

– Наводи! По старым координатам.

Солдаты разбежались по позициям, закрутили рукоятки наводки.

– Первый расчет готов!

– Второй расчет готов!

Комбат ничего не ответил. Он припал к биноклю и молча смотрел на Алхан-Калу, словно пытаясь разглядеть там «чехов».

Из окопов «семерки» вылез пехотный лейтенант, подошел и встал рядом с комбатом. Тот не обернулся. Лейтенант поправил автомат, некоторое время постоял молча, тоже глядя на Алхан-Калу, а потом спросил:

– Что, стрелять будете?

– Не знаю. Хочу пальнуть пару раз.

– Там наши, – пехотный лейтенант кивнул на лесок и дальше, туда, где было болото.

– Где? – Комбат оторвался от бинокля, вопросительно глянул на него.

– Да вон там, где лесок. Там болото дальше, и наш взвод стоит.

– Во, блин! А мне туда стрелять приказано. А дальше что, не знаешь?

– Не знаю. В Алхан-Кале «чехи». А там вроде тихо пока.

– Ясно… Ну, до Алхан-Калы далековато, не добьет. У меня все-таки не «саушки». Ясно. – Комбат повернулся к расчетам, произнес спокойным остывшим голосом, уже без раздражения: – Отставить! Сворачиваемся.

Пока минометчики, недовольно ворча, зачехляли «васильки» и цепляли их к шишигам, комбат с пехотным лейтенантом закурили, разговорились. Артем тоже подошел к ним, прикурил у взводного, встал рядышком. Потек ленивый солдатский треп.

– А чего тут вчера было-то? – Комбат минометки сквозь струю дыма с прищуром посмотрел на взводного. – Говорят, тут комбат вчера отоварился. Не знаешь?

– Да, повоевал. На «чехов» нарвался. Ездил как раз вот на это болото, его и обстреляли.

– А чего он туда потащился?

– А хрен его знает.

– Он нас менял, – сказал Артем, – мы там с «девяткой» стояли, а он смену привел.

– Ну, и чего было-то? Расскажи, – минометчик заинтересованно глянул на Артема.

– Да чего… Постреляли немного и разъехались. Их разведка из села шла, на нас наткнулась. Сначала снайпер обстрелял, потом из минометов несколько раз вмазали.

– Убило кого-нибудь?

– Нет.

– Местных только, – сказал пехотный лейтенант. – Сегодня из села приходили, просили не стрелять, они их хоронить собирались. Восьмилетнюю девочку и старика. Как война тут началась, они в подвал прятаться полезли, да не успели. Из КПВТ их завалило.

Лейтенант рассказывал об этом спокойно, как о том, что каша сегодня на завтрак подгорела.

– Снаряд пробил стену дома и разорвался внутри. Девочку сразу убило, а старик в больнице умер. В Назрань его возили.

Артем молча смотрел на взводного, не отрывая глаз от его спокойного лица.

Щекам вдруг стало жарко. Черт! Только этого не хватало. Подарок на день рождения…

Он вспомнил ту перестрелку. Как пехота залегла на полянке за насыпью. И как из села вылетели две очереди и умолкли. И как он заорал: «Вон он сука, в этом окне!», хотя не был уверен, что там кто-то есть. Но лежать под огнем просто так было слишком страшно, и слишком страшно было подниматься с земли и ждать выстрелов из села. И он заорал.

В том окне никого не было, это стало ясно после первых же очередей. «Чехи» куснули и отскочили. Но комбат все же приказал бэтээрам расстрелять село. Потому что боялся и хотел купить свою жизнь жизнями других. И они охотно выполнили этот приказ. Потому что тоже боялись.

Но если бы Артем не заорал «Вот он!», комбат приказал бы расстрелять село на минуту позже, и девочка с дедом успели бы спрятаться в подвал.

Вчера он убил ребенка.

От этого Артему стало плохо.

И ведь ничего не сделаешь, никуда не пойдешь, ни у кого не попросишь прощения. Он убил – и это все, необратимо.

Теперь всю жизнь он будет убийцей ребенка. И будет жить с этим. Есть, пить, растить детей, радоваться, смеяться, грустить, болеть, любить. И…

И целовать Ольгу. Прикасаться к ней, чистому, светлому, воздушному созданию, вот этими вот руками, которыми убил. Трогать ее лицо, глаза, губы, ее грудь, такую нежную и беззащитную. И оставлять на ее прозрачной коже смерть, жирные сальные следы убийства. Руки, руки, чертовы руки! Отрезать их надо. Отрезать, выкинуть к черту. Теперь не очиститься никогда.

Артем засунул руки между колен и начал тереть их об штанины. Он понимал, что это психоз, сумасшествие, но ничего не мог с этим поделать. Ему казалось, что руки стали липкими, как после еды в грязном кафе в жару, что на них налипло убийство, самое паскудное убийство, и никак не оттиралось.

Артем не заметил, как приехал в батальон, как вошел в палатку и сел около печки. Очухался, только когда Олег протянул ему котелок с кашей:

– На, ешь, мы тебе оставили.

– Спасибо.

Артем взял котелок, начал отрешенно закидывать холодную кашу внутрь себя. Потом остановился.

– Помнишь, вчера нас «чехи» долбанули под Алхан-Юртом? Знаешь… Оказывается, мы в той перестрелке убили девочку. Восьмилетнюю девочку и старика…

– Бывает. Не думай об этом. Это пройдет. Если каждый раз будешь изводить себя, свихнешься. Мало, что ли, тут убивают. И они нас, и мы их. И я убивал. Война, блин. Своя-то жизнь ни черта не стоит, не то что чужая… Не думай об этом. По крайней мере до дома. Сейчас ты недалеко ушел от этой девочки. Она мертвая, ты живой, а гниете вы в одной земле, она – внутри, а ты – снаружи. И разницы между вами, может, один только день.

Да. Один только день. Или ночь.

Артем поставил звякнувший ложкой котелок на пол и молча вышел из палатки, аккуратно задвинув за собой полог.

Ночь была на удивление ясная. Крупные звезды ярко светили в небе, мерцали. Вселенная опустилась на поле и обняла солдат, своих спящих детей – вечность благосклонна к воинам.

Завтра будет холодно.

Артем вспомнил вчерашний бой, убийство, девочку. Представил, как она с дедушкой полезли в подпол, когда началась стрельба. В доме было сумрачно. Дед открыл крышку погреба и протянул внучке руку, собираясь опустить ее вниз. И тут в дом ворвался смерч. Стену пробило, разметав кирпичи. Рев и вспышки, и их крики, и снаряды рвутся внутри. Ее убило сразу, снаряд ткнулся ей в живот, она качнулась вперед, ему навстречу, а из спины вырвало маленькие кишочки и разбросало их по стенам. Голова девочки дернулась и запрокинулась на тощей шейке. Глаза не закрылись, и из-под век виднелись мертвые зрачки. А деда ранило. Он ползал в ее крови и тряс мертвое тельце, и выл, и проклинал русских. И умер в Назрани.

«Девочка, ты прости меня Бога ради, прости. Не хотел я».

Артем снял автомат с предохранителя, передернул затвор и вставил ствол в рот.

Дождь кончился.

Утром они покидали это поле.

Ночью подморозило, пошел снег, и все вокруг сразу стало белым, чистым, покрылось кристаллами инея. Чечня поседела за эту ночь.

Огромная километровая колонна полка выстроилась на трассе. Артем сидел, не шевелясь, засунув руки в рукава и намотав ремень автомата на запястье. Он уже замерз, мокрая форма заледенела, стала ломкой, хрусткой и примерзала к броне, а пути предстояло еще часа четыре – такой большой колонной они будут идти долго.

Их связной бэтээр стоял как раз напротив того самого поворота на болото.

Оттуда потихоньку вытягивались на трассу машины «семерки». Артем заметил Мишкин бэтээр. На броне, со всех сторон обложенный ПТУРами, сидел Василий. Артем махнул ему, криво, невесело улыбнулся. Вася замахал в ответ.

В Алхан-Кале было тихо, бой прекратился еще ночью. «Чехов», видимо, добили. Хотя никаких новостей они об этом не слышали. Они вообще не слышали никаких новостей, и что происходило с их полком, с ними самими, узнавали только по телевизору. Но, раз они снимаются, значит, здесь все закончилось. Может, даже Басаева шлепнули.

Колонна тронулась.

Они шли дальше, в сторону Грозного. Взводный говорил, что теперь их позиции будут напротив крестообразной больницы. Той самой, которая в «Чистилище». И, видимо, брать ее придется тоже им.

Да и хрен с ней.

Пошли они все к черту!

Главное – выжить. И ни о чем не думать. А что там будет впереди, один Бог знает.

А поле это ему не забыть никогда. Умер он здесь. Человек в нем умер, скончался вместе с надеждой в Назрани. И родился солдат. Хороший солдат – пустой и бездумный, с холодом внутри и ненавистью на весь мир. Без прошлого и будущего.

Но сожаления это не вызывало. Лишь опустошение и злобу.

Пошли все к черту.

* * *

А впереди (Артем еще не знал этого) были Грозный, и штурм, и крестообразная больница, и горы, и Шаро-Аргун, и смерть Игоря – он погиб в горах в начале марта, – и еще шестьдесят восемь погибших, и осунувшийся, за одну ночь поредевший вдвое мертвый батальон, и черные лица солдат, и Яковлев, найденный в том страшном подвале, и ненависть, и сумасшествие, и эта чертова сопка…

Впереди было еще четыре месяца войны.

* * *

Артем сдержал свое обещание. За всю войну он вспомнил о девочке только один раз. Там, в горах, когда на минном поле подорвался пацаненок, тоже лет восьми, и они везли его на бэтээре к вертушке. Разорванную ногу, неестественно белевшую бинтами на фоне черной Чечни, Артем положил себе на колени, придерживая на кочках, а голова пацаненка, потерявшего к тому времени сознание, гулко стучала о броню – бум-бум, бум-бум…

Военно-полевой обман

В Чечне наступил мир, конца которому не видно

Война пахнет всегда одинаково – солярой, пылью и немного тоской.

Этот запах начинается уже в Моздоке. В первые секунды, когда выходишь из самолета, стоишь ошарашенно, лишь ноздри раздуваются, как у коня, впитывая степь… Последний раз я был здесь в двухтысячном. Вот под этим тополем, где сейчас спят спецназовцы, ждал попутного борта на Москву. У того фонтанчика пил воду. А вон в той кочегарке, за «Большаком», продавали водку местного разлива, с невероятным количеством сивухи. Кажется, с тех пор все так и осталось, как было.

И запах все тот же. Какой был и два, и три года, и семь лет назад. Солярка, пыль и тоска…

Впервые я оказался на этом поле семь лет назад солдатом срочной службы. Нас тогда привезли эшелоном с Урала – полторы тысячи штыков. С вагонами не рассчитали, и нас утрамбовывали как могли, набивали по тринадцать человек в купе с шинелями и вещмешками.

В поезде было голодно. В Моздоке нас вытряхнули из вагонов, и старший команды, визгливый майор-истерик, напоминавший деревенскую бабу на сносях, построил нас в колонну по пятеро и повел на взлетку. Набирая нас в команду, кучерявый майор клялся, что никто не попадет в Чечню, все останутся служить в Осетии. Что-то кричал про принцип добровольной службы в горячих точках. Я ответил согласием, а стоявший рядом со мной Андрюха Киселев из Ярославля послал его с Кавказом в придачу к черту. В Моздок мы с Киселем ехали в одном купе.

Тогда здесь все было точь-в-точь как сейчас: те же палатки, вышка, фонтанчик с водой. Только народу было намного больше. Шло постоянное движение. Кто-то прилетал, кто-то улетал, раненые ждали попутного борта, солдаты воровали гуманитарку. Каждые десять минут на Чечню уходили набитые под завязку штурмовики и возвращались уже пустые. Вертушки грели двигатели, горячий воздух гонял пыль по взлетке, и было страшно.

А потом меня и еще семь человек отделили от остальных и повезли на «Урале» в четыреста двадцать девятый имени Кубанского «казачества, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковый полк», расположенный тут же, в полу километре от взлетки. Майор врал. Из полутора тысяч человек в Осетии осталось служить только восемь. Остальных прямиком отправили в Чечню. После войны через третьи руки я узнал, что Кисель погиб.

В полку нас избивали безбожно. Это нельзя было назвать дедовщиной, это был полный беспредел. Во время поднятия флага из окон на плац вылетали солдаты со сломанными челюстями и под звуки гимна осыпались прямо под ноги командиру полка.

Меня били все, начиная от рядового и заканчивая подполковником, начальником штаба. Подполковника звали Пилипчук, или просто Чак. Он был продолжением майора-истерика, только крупнее, мужиковатей, и кулаки у него были с буханку. И еще он никогда не визжал, только избивал. Всех без разбора: молодых, дембелей, прапоров, капитанов, майоров. Зажимал большим животом в углу и начинал орудовать руками, приговаривая: «Пить, суки, не умеете».

Сам Чак пить умел. Однажды в полк прилетел бывший тогда заместителем командующего армией генерал Шаманов. Проверять дисциплину. Шаманов подошел к штабу, поставил ногу на первую ступеньку и открыл дверь. В следующую секунду прямо на него выпало тело, пьянющее в дрова. Это был Чак.

Он до сих пор не знает, что в него стреляли, а я знаю. Была ночь, разведвзвод пил в казарме водку. Разведчикам мешал фонарь на плацу – яркий свет через окна бил в глаза. Один взял автомат с глушителем, подошел к окну и прицелился в фонарь. Я стоял около окна, курил. А по плацу шел Чак… Слава Богу, оба были пьяны, один не попал, а другой ничего не заметил. Пуля чиркнула по асфальту и ушла в небо. Чак скрылся в штабе, разведчик погасил фонарь и ушел допивать водку. А я выкинул бычок и стал мыть коридор – я был дневальным.

Молодые бежали сотнями, уходили в степь босиком, с постели, не в силах терпеть больше ночных издевательств. Отпуска запретили – никто не возвращался. В нашей роте из пяти десяти человек осталось десять. Еще десять были в Чечне. Остальные тридцать – в «сочах». СОЧ – самовольное оставление части. Сбежал даже лейтенант, командир взвода, призванный на два года после института.

Деньги, чтобы бежать, солдаты добывали как могли. Ходили в Моздок и грабили машины. Снимали с БМП топливные насосы и несли фермерам – на их КамАЗах стояли такие же. Патроны выносили сумками и продавали местным, гранатометы меняли на героин.

Через месяц моей роты не стало – еще шестеро сбежали, а нас, четверых оставшихся, увезли в Чечню.

Двенадцатого августа девяносто шестого я в составе сводного батальона нашего полка ждал отправки в Грозный. Август девяносто шестого… Это был ад. Боевики заняли город, вырезали блокпосты. Ежедневные потери исчислялись сотнями. Смерть гуляла над знойным городом… По сусекам полка наскребли девяносто шесть человек и сформировали батальон. Мы сидели на вещмешках и ждали отправки, когда из штаба выбежал почтальон и помчался к нам, что-то держа в поднятой руке. От штаба до взлетки метров пятьсот, мы сидели и смотрели, как он бежит и кричит что-то. И каждый думал: «К кому?» Оказалось, ко мне. «Бабченко… На… У тебя отец умер…» – почтальон сунул мне в руки телеграмму. Тут же подали борт, и батальон стал загружаться. Солдаты шли мимо меня, хлопали по плечу и говорили: «Повезло». Вместо Грозного я поехал в Москву, на похороны.

Отец дважды подарил мне жизнь. Если бы он умер позже на двадцать минут, я бы умер через полчаса – в Ханкале при посадке вертушку расстреляли. Батальон вернулся через месяц. Из девяноста шести человек осталось сорок два.

Вот такая была тогда война.

Все это было здесь, на этом поле.

В Ханкалу я попал только в миллениум. Тоже солдатом, но уже по контракту. Шел дождь, и мы спали у костров под железнодорожной насыпью, укрывшись от ветра снятыми с петель дверями. В полный рост не поднимались, из-за насыпи не высовывались – били снайпера.

А потом показалось солнце, и снайпер убил Мухтарова. В отличие от нас, легкомысленных, Муха никогда не снимал бронежилет. Верил – спасет, если что. Но пуля попала в него сбоку и прошла навылет. «С левого бока маленькая дырочка такая, – рассказывал потом Славка. – А справа начал бинтовать, а там нет ничего, аж рука провалилась…» Муха еще какое-то время жил. Но пока искали дымовые шашки, пока вытащили его из-под огня, пока бинтовали, он умер.

В тот день, пользуясь прекрасной видимостью, снайпера убили у нас двоих и ранили еще шесть человек. Мы возненавидели солнце.

Эти две войны убедили меня в незыблемости Чечни. Что бы ни происходило в мире, какой бы гуманизм ни нарождался на свет, здесь всегда будет одно и то же.

Здесь всегда будет война.

Теперь я журналист, и вот я снова здесь. И я не узнаю Чечню.

Сейчас здесь все по-другому. Ханкала разрослась до невероятных размеров. Это уже не база, это город с населением в несколько тысяч, если не десятков тысяч, человек. Частей немерено, каждая отделена своим забором, с непривычки можно заблудиться. Построены столовые, клубы, туалеты, бани. Бетонные плиты уложены в аккуратные ровные дорожки, все подметено, посыпано песком, тут и там развешены плакаты, а портреты президента встречаются чуть ли не на каждом шагу.

Тишина, как в колхозе. Солдаты здесь ходят без оружия и в полный рост, не пригибаясь. Отвыкли. А может, и не слышали выстрела ни разу. В глазах нет ни напряжения, ни страха. Они, наверное, не вшивые совсем и не голодные.

Здесь уже давно глубокий тыл.

Вообще, Чечня удивляет сильно. Республика наполнилась людьми, разбитые глиняные мазанки сменились новыми кирпичными коттеджами, отстроенными богато, в три этажа. По дорогам теперь ездят не только бэтээры, но и «Жигули», а рейсовые автобусы останавливаются около кафе. Вечерами Старые Атаги, Бамут и Самашки светятся не хуже, чем Бескудники.

Больше всего поражает аэропорт «Северный». Здесь дислоцирована сорок шестая бригада внутренних войск. Уютный мирок, отгороженный от войны бетонным забором. Армия, какой она должна быть. Идеал. Порядок потрясающий. Прямые асфальтированные дорожки, зеленая трава, белые бордюры. Новые одноэтажные казармы выстроены в ряд, железная столовая западного образца сверкает полукруглой рифленой крышей. Очень похоже на американские военные базы, как их показывают в кино.

На поле аэродрома – стрельбище. В соответствии с уставом во время стрельбы поднимают красные флажки – не заходить, опасно. Когда не стреляют, на ветру развеваются флажки белые – иди, сейчас можно.

Новое стрельбище построено для того, чтобы учиться разрушать старый город, который находится в двух шагах отсюда.

Вечерами по дорожкам под светом фонарей прогуливаются офицеры. Серьезно, здесь светят фонари. И есть офицерское общежитие. Не так уж и мало офицеров приезжают сюда служить вместе с женами. «Дорогая, я на работу, подай мне, пожалуйста, штык-нож». И вечером: «Любимый, у тебя сегодня был хороший день?» – «Да, родная, хороший. Я убил двоих». У некоторых уже есть дети. Они растут здесь же, в Грозном.

Рядом с офицерской столовой – гостиница для высокопоставленных гостей. Стеклопакеты, горячая вода, душ. Телевидение – пять каналов… Гостиница в Грозном. В голове не укладывается.

А до площади Минутка рукой подать. И крестообразная больница, где русских жизней положено, как на поле Куликовом, – вот она, за забором.

Ощущение двойственности теперь – самое сильное чувство, возникающее в Чечне. В любой точке, где бы ты ни был, сейчас вроде мир. А вроде и нет. Война где-то рядом: в Старых Атагах, где убили четырех эфэсбэшников, в Грозном, где постоянно рвутся фугасы, или в Урус-Мартане, где она сидит с автоматом в засадах. Здесь тихо. Здесь стреляют, только когда поднят красный флажок.

Армия в Чечне сейчас в патовом положении. Крупных банд уже давно не осталось. Нет фронта, нет партизанских отрядов, нет командиров.

– Басаев с Хаттабом уже три месяца не выходят в эфир, – говорит командующий группировкой Внутренних войск в Чечне генерал-лейтенант Абрашин. – Возможно, их уже нет в Чечне. Необязательно, что они в Грузии. У нас в Ингушетии свое Джейрахское ущелье непуганое.

По большому счету войны в республике больше нет. По крайней мере в ее привычном понимании. Просто в Чечне бешеная преступность. Повоевавший боевик, авторитет, собирает вокруг себя шайку – это, как правило, молодежь – в три-пять человек. С ней он ездит на разборки и зарабатывает деньги. Воюет не только с федералами. Если есть оплаченный заказ, банда идет ставить фугас. Нет – отправляется грабить местных жителей или воевать с соседней бандой за нефть. Деньги решают всё. При этом зарезать «мента», походя, между делом, для них – дело чести.

– Мой муж работал в ОМОНе, – рассказывает Хава, торговка. – За лето у них в отряде погибло тридцать девять человек. Их убивают прямо на улице, стреляют в затылок. Неделю назад соседа убили, а вчера – его сына. Оба в милиции работали.

Армия бороться с преступностью не может. Представьте такую ситуацию: Москва устала от воровства и разбоя в подворотнях. И вот на Красной площади ставят полк, чтобы охранять порядок с танками, зенитными установками и снайперами. Днем военные расчерчивают брусчатку Кремля ровными песчаными дорожками и устанавливают портреты президента. А ночью запираются в своем лагере, стреляют на любой шорох и никуда не выходят за пределы КПП. Прекратится ли от этого разбой в Тушино? А если тушинские участковый и префект к тому же полностью на стороне местного авторитета Шамиля-чечена и в последней перестрелке были с ним против ментов?

Но и выводить войска нельзя – в таком случае повторится все то, что было после Хасавюрта.

– Мы сейчас живем только зачистками, – рассказывает командир спецназа Фидель. – Если чистим село постоянно – там относительно спокойно. Как месяц-два зачисток нет – все, лучше не соваться. Ты хотел ехать в Грозный? Мой тебе совет – не надо. Его уже месяца два не чистили. Я, например, не езжу, боюсь. И в Шали не суйся – совсем оборзевшее село.

Первого марта двухтысячного года в Аргунском ущелье погибла шестая рота Псковской десантной дивизии. Как погибла «шестерка» – отдельный разговор. Я был тогда в ущелье, в двадцати километрах от них. Мой батальон стоял под Шатоем. Ночью мы слышали, как они умирали, но не могли им помочь: приказа выдвигаться не поступало, хотя мы ждали этого приказа, были готовы. Двадцать километров – это три минуты на вертушке, на бэтээре – три-пять часов. Через пять часов мы могли бы быть там, но приказ так и не поступил.

Бой шел больше суток. За это время подмогу можно было бы перебросить с Кубы. Кто-то сдал их, десантников.

С наступлением сумерек садимся в Курчалое. Считается, что это один из наиболее опасных районов, хотя и равнина. Впрочем, и здесь война тоже сильно замедлила свой бег. Последняя диверсия была в этих местах два с половиной месяца назад. Двадцать третьего декабря на фугасе подорвалась БМП тридцать третьей питерской бригады. Снаряд был заложен прямо на полотне дороги и разорвался под самой машиной.

– Сейчас терпимо, – говорит исполняющий обязанности комбрига полковник Михаил Педора. – Обстрелов давно не было. Да и фугасы уже не так часто закладывают. Но штуки по три в месяц инженерная разведка все же снимает. Как правило, по утрам – ставят ночью. Кто? А черт его знает. Местные, наверное…

Мертвая бэха, накрытая брезентом, стоит на краю вертолетной площадки. Башня оторвана, днище вывернуто розочкой внутрь корпуса. Острые полосы рваного металла загибаются в небо как раз в том месте, где были ноги оператора-наводчика.

Рядом с этой бэхой стоит еще одна – сгорела неделями раньше. Тоже накрыта брезентом. Очень похоже на трупы. В разгар боев их так же складывали на краю взлетки и накрывали брезентом, только погибших было в десятки раз больше.

На КПП бригады перед выходом висят два плаката: «Солдат! Не разговаривай с посторонними, это опасно!» и «Солдат! Ничего не поднимай с земли, это опасно!».

– Бывает, что взрывчатку прячут очень искусно, – рассказывает Педора. – Идет боец по улице, смотрит – коробка валяется или мяч детский. Он ногой – а там светочувствительный датчик, и полстопы нет. Такие сюрпризы уже специалисты устанавливают.

Лучше военных придумывать слоганы и плакаты не умеет никто. В Ханкале уезжающих на зачистки бойцов отеческим напутствием провожает плакат «В добрый путь!».

Езжу, езжу по Чечне… Нет, все не то. Наверное, и правда война заканчивается. Может, мое солдатское чутье на гиблые места меня обмануло и действительно пора открывать тут санаторий? Здесь же уникальные серные источники, чуть ли не все болезни мира можно вылечить в гейзерах равнинной Чечни. Солдатом я вылечился так в Грозном от язв, которые пошли у меня по коже от грязи, холода и нервов. Только тогда к источнику можно было подобраться исключительно ползком. А теперь на гейзерах построены автомойки, местные делают на бесплатной горячей воде свой маленький бизнес.

Наверное, и вправду скоро мир.

В штабе тридцать третьей бригады находится пост рядового Романа Ленудкина из Питера. Он не снайпер, не пулеметчик и не мехвод[38]. Ленудкин – компьютерщик. Его пентиум-сотка стоит в «бабочке» и работает от бензогенератора.

Когда мы взлетаем, я припадаю к стеклу иллюминатора. Снова охватывает ощущение двойственности. Там, в ночной Чечне, сейчас стоит мертвая БМП. На броне еще не отмыта кровь, вытекшая из оторванных ног наводчика. А рядом, буквально в ста метрах, в штабной «бабочке» сидит программист Ленудкин и долбит по клавишам своего компьютера.

Вертолет зависает над небольшой площадкой на плоской лысине холма под Ножай-Юртом. Секунду-другую машина держится в разряженном воздухе, потом полторы тонны гуманитарки берут верх над трехтысячесильным движком. Фюзеляж начинает бить крупная дрожь, двигатель работает с ощутимым напряжением. Почти не сбросив скорости, машина тяжело ударяется о землю. В стойках шасси что-то трещит, по лопастям бежит ударная волна – вот-вот отвалятся.

– Сели, – летчик распахивает дверь, приставляет лесенку. – Видал? А ты спрашиваешь, почему падают. Исправных машин мало, каждую набивают под завязку. Полетная масса предельная, двигатель постоянно работает в максимальном режиме. На зависание сил уже не хватает, не держится тяжелая машина в воздухе. Мы ж каждый раз так: не садимся – падаем. Что там говорить, изношены машины до предела. По тридцать вылетов в сутки делаем…

В Грозном иду к разведчикам, знакомым по прошлым командировкам. Разведбат живет отдельно ото всех, в палаточном лагере. По сравнению с Ханкалой здесь хрущобы. Некогда добро наживать – разведка, спецназ и ФСБ завалены работой по горло. Но все-таки и здесь потихоньку быт обустраивается – появились холодильники, телевизоры, столы-стулья.

Разведчики пьют водку. Первые минуты радуемся встрече. Но все ждут, когда я спрошу. И я спрашиваю: «Ну как тут?» И вот уже взгляды тяжелеют, а глаза наполняются ненавистью, болью и непреходящей депрессией. Через минуту они уже ненавидят всех, включая меня. С каждым словом разведчики все больше погружаются в безумство, речь переходит в горячечную скороговорку: «Ты напиши, корреспондент, напиши».

– Скажи, почему вы ничего не пишете о потерях? Только в нашем батальоне уже семь убитых и шестнадцать раненых.

– Война продолжается, мы из рейдов не вылезаем. Только что приехали, двадцать два дня в горах провели. Ночь отдыхаем здесь и завтра снова на двадцать суток в горы.

– А, не платят тут ни хрена. Смотри, двадцать два дня умножить на триста человек – уже шестьсот шестьдесят человеко-дней получается. Это только за этот рейд. Реально в месяц на бригаду выходит тысячи три боевых дней. А в штабе свой лимит: закрывать максимум семьсот. Я ходил, узнавал.

– Самое трудное будет – домой возвращаться. Чего мне там делать, в дивизии? План-конспекты писать? Не нужны мы там никому, понимаешь. А, плевать, дослужить бы свое, получить квартиру, и на хрен все.

И вот уже я узнаю в них себя. И снова все то же поле встает перед моими глазами. И где-то за городом так знакомо долбит горы одинокая «саушка». И темы для разговоров не изменились ни на слово: голод, холод и смерть. Да тут НИЧЕГО не изменилось! Не обманулся я.

Омут бойни затянут тонкой корочкой показного льда мира. На нем нарисован президент в разных ракурсах, а для удобства ходьбы проложены ровные бетонные дорожки. Лед пока держит, но может треснуть в любой момент.

А подо льдом второй год подряд спивается обезумевшая от рейдов и крови разведка. И тычется в кромку, и хочет взломать лед и вылезти отсюда, забрать жену, детей, уехать к чертовой матери, начать жизнь заново, без войны, не убивая чужих и не хороня своих. И не может. Приросла к Чечне намертво.

И дедовщина в этом палаточном лабиринте просто махровая, никто не уследит, что делается в брезентовых закоулках. Да никто и не следит. Зачем? Все равно они все умрут. И патроны так же отправляются сумками в Грозный, и постоянный зубовный скрежет заливается гекалитрами водки, и исправно снабжаются разорванным человеческим мясом госпиталя. Страх и ненависть продолжают править этой землей.

И все так же пахнет солярой и пылью.

И вот я снова в Моздоке, снова стою на этом поле.

Семь лет – почти треть моей жизни, чуть меньше. Человек треть жизни проводит во сне, а я – в войне.

Ничего не изменилось на этой взлетке за семь лет и не изменится. Пройдет еще семь лет, и еще семь, и все те же палатки будут стоять на этом месте, и около фонтанчика с водой будут толпиться люди, и винты вертушек будут крутиться не останавливаясь.

Я закрываю глаза и чувствую себя муравьем. Нас сотни тысяч, стоявших на этом поле. Сотни тысяч жизней, таких разных и похожих, проходят у меня перед глазами. Мы были здесь, жили и умирали, и похоронки на нас летели во все концы России. Я един с ними, и все мы едины с этим полем. В каждом городе, куда пришла похоронка, умерла часть меня. В каждой паре глаз, бездонных, выжженных войной молодых глаз остался кусок этого поля.

Иногда я узнаю эти глаза, подхожу. Нечасто. Летом, когда по душной улице проедет грузовик, а запах соляры смешается с пылью и станет немного тоскливо:

– Братишка, дай закурить… Где воевал-то?

Обелиск

Псков. Первое марта. Кладбище «Орлецы».

На улице очень морозно. Меж мраморных плит гуляет холодный ветер, пробирает насквозь. Я зябко ежусь, кутаюсь в воротник.

Закуриваю. Меня прогоняет какой-то полковник:

– Здесь курить нельзя.

Я стою перед мемориалом, смотрю на имена. Шесть выстроенных в ряд обелисков черного мрамора. Подполковник Евтюхин, майор Достовалов, младший сержант Швецов, ефрейтор Лебедев, рядовой Травин, капитан Таланов…

Год назад под Аргуном погибла шестая рота сто четвертого парашютно-десантного полка. Почти полностью полегла. Из девяноста человек погибли восемьдесят четыре. Шестеро, псковичи, захоронены здесь, на «Орлецах».

Кладбище небольшое. Серые могильные плиты, ограды. За кладбищем начинается лес, совсем близко, метрах в ста.

Что-то происходит со мной, какое-то наваждение. Кладбище, зима, лес… Где-то я уже это видел… Где? Ах, да… На той чертовой сопке тогда, тоже в марте, только неделей позже. У нас тогда полегло человек двадцать. А может, и больше.

Через неделю после гибели шестой роты в том же Аргунском ущелье, под Шаро-Аргуном, мы, как и десантники, наткнулись на Хаттаба. Он ушел от них под Улус-Кертом, а через неделю с ним встретились мы. Зажали его на такой же высотке. Тот же лесок, снег, серпантинная дорога. И кладбище. Такое же, как в Пскове… Бог ты мой, как все похоже!

И вдруг… Все теряется: сегодня-вчера, прошлое-настоящее, было-есть. Передо мной уже совсем другое кладбище. Очень похожее, но другое. ТО кладбище. Серые могильные плиты, ограды, снег. Только вместо крестов над камнями полумесяцы. Яркое морозное утро. Голые деревья скрипят под ветром, запутываются ветками.

В лесу все грохочет, из редких деревьев в нашу сторону летят трассера, скопище трассеров, весь воздух напичкан трассерами, их миллиарды, и спрятаться от них невозможно. Я ползу, уткнувшись лицом в снег, лихорадочно ищу ямку поглубже, прячусь за могилы. Твердый металл ударяет по плитам, выбивает цементную крошку над головой, шлепает по деревьям, проносится в десяти сантиметрах над затылком. Все орут, кого-то ранит, кого-то убивает… Огромный КПВТ грохочет у меня над ухом; он такой большой, что застилает весь мир, кроме него ничего не существует, никакой любви, правды, истины, справедливости, подвига… Остается только одно желание – спрятаться от этого огромного пулемета, это сейчас самое главное – спрятаться. Я, как червяк, корчусь на открытой земле, уже ничего не соображаю и только тыкаюсь слепым от ужаса лицом в бугорки и ямки.

Лес совсем рядом, так близко, что мы слышим крики «чехов»: «Чего вы залегли, русские собаки! Идите сюда, мы вам покажем контактный бой! Вы же так много орете про него в своих газетах!» Они подпустили нас на пятьдесят метров и начали бить с трех сторон в упор, расстреливая ворочающиеся на снегу тела.

…Я очухиваюсь. Это все прошло, это наваждение. Сейчас передо мной обычное русское кладбище. Здесь все как всегда на Руси – тихо, спокойно, привычно. Немного тоскливо. Вороний грай разлетается над крестами, где-то бьет колокол. Здесь не убивают, не стреляют…

Над головой раздается залп. Я дергаюсь, инстинктивно приседаю. В теле моментально – ужас, жар и одна-единственная мысль: это не наваждение, черт возьми, я правда ТАМ! Я не знаю, как такое может быть, но я там! Стреляют!

Оборачиваюсь, готовый рвануться за ближайший холмик… Фу ты, черт! Сразу слабею, в ногах дрожь – пронесло. Рота почетного караула перезаряжает автоматы, салютует погибшим вторым залпом…

Я опять вздрагиваю. Понимаю, что это не опасно, но ничего с собой поделать не могу. Это у нас уже в крови, рефлекс на резкие звуки, как выделение слюны у собаки Павлова. Рядом вздрагивает стоящий впритык ко мне десантник, я чувствую, как дергается его плечо. Он поворачивается, его глаза мечутся в панике. Десантник встречается со мной взглядом, мы виновато, как поджавшие хвост собаки, улыбаемся, понимая друг друга.

К обелиску подходят матери. Кладут цветы. Я подхожу вместе с ними, кладу на ледяной мрамор две гвоздики. Матери плачут. Я тоже что-то… Немного того… Прохудился… Холодный ветер бьет в лицо, слезы замерзают на щеке, стягивают кожу…

Влага застилает глаза, все расплывается передо мной, я плохо вижу… Вместо фамилий десантников совсем другие имена, вместо их портретов – другие лица… Бадалов Игорь, погиб восьмого марта под Шаро-Аргуном… Яковлев Олег, погиб пятнадцатого января в Грозном… Воложанинов Андрей, погиб десятого, Ханкала… Мухтаров, январь, Сунжа… Вазелин, Пашка, Андрюха-замполит, Очкастый взводный…

Так уж сложилось у нашего поколения, что многие прошли через войну. Афган, Карабах, Абхазия, Приднестровье, Чечня, Югославия… Почти у каждого из нас есть своя сопка.

Фамилии расплываются, вместо них появляются другие. Я читаю имена, смотрю на них, вспоминаю…

Здравствуй, шестая рота. Здравствуй, первый гвардейский полк. Здравствуй, четыреста двадцать девятый имени Кубанского казачества, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого. Здравствуй, Игорь. Здравствуй, Андрюха.

Здорово, мужики…

Мокрый

Как только солнце показалось из-за красного гребня, сразу стало жарко. Не просто жарко, а – печка.

Укрыться от солнца было негде. Игорь потянулся за арафаткой, накинул ее на голову. Натруженные вчерашним переходом ноги гудели, снова дал знать о себе шрам на пятке – след давнишнего подрыва.

Нет, все-таки обычные берцы в пустыне не годятся: запросто можно испортить ноги. Уже два дня, как группа идет по камням; красивый киношный песочек кончился в первые же сутки, и сквозь тонкую подошву Игорь давно уже чувствовал каждый камень намятыми ступнями.

«Надо было брать горки[39], – подумал он. – Черт, кто бы мог представить, что в Сахаре бывают скалы…»

Сухой воздух был раскален до предела. Вчера шел дождь – редчайшее явление в пустыне, говорят, бывает раз в десять лет, – но на землю не упало ни одной капли. Вода испарялась еще в воздухе, не достигая камней. Солнце сжигало все.

Игорь глянул на белый ослепительный диск. Сразу захотелось пить.

Пустыня ненавидела их – не людей вообще, а именно их, десятерых русских спецназовцев, четвертый день бредущих по ее пескам. Она хотела их убить. Но они уже научились выживать здесь, спасибо Палкевичу.

Игорь подошел к верблюду, толкнул его в бедро.

– Подъем… Давай-давай, вставай, горбатый! Как там по-вашему… Акбар! Вставай, животное!

Верблюд глянул на него, оскалил желтые кривые зубы и заревел. Игорь отдернул ногу. Запросто может тяпнуть, скотина, а клыки у него будь здоров – неосторожному погонщику насквозь колено прокусывают. А вчера два верблюда подрались, и один другого тяпнул в пах, да так, что чуть не откусил богатство. Пришлось штопать парашютными стропами, благо иглу сапожную с собой взяли…

Верблюд наконец поднялся. Игорь посмотрел по сторонам. Где-то должны быть еще три верблюда и погонщики. Тоже мне, проводники липовые. Затерялись в пустыне, отстали от отряда. Вместе со жратвой и водой.

Игорь оглядел горизонт еще раз, потом посмотрел на лежащих на песке парней в русской военной форме. На минуту им овладело чувство нереальности, словно он очутился в мульт фильме. Все-таки десять русских спецназовцев посреди Сахары – это несколько странно…

Вообще-то, о спецназе Игорь Мокров до армии и не думал. Слышал, конечно, что где-то есть такие «краповые береты». И если бы предложили служить в спецподразделении, тоже не отказался бы. Кто ж откажется. По части спорта у него все было в порядке. Да и подраться не дурак – в Воронеже чуть ли не каждый вечер гоняли по улицам гопоту всякую.

Но как-то не отождествлял себя Игорь со спецназом, как любой нормальный человек не отождествляет себя, к примеру, с должностью генерального директора швейцарского банка. Спецы были для него вроде небожителей. Элита… А потому, когда лысый майор записал его на Северный флот, принял это как должное. Морфлот так морфлот, какая разница, лишь бы служить. Мореманы – тоже круто. Автономки там, срочные погружения, то да се. Хотя, по совести, какой из него к черту моряк – моря-то ни разу не видел, морская болезнь начинается уже в ванной. Жаль только, что флот Северный – вот если бы Черноморский…

Но с морем не сложилось. Когда их команду – сорок человек – привезли в областной военкомат, новобранцев на Северный флот уже отправили. И получились они вроде как не при делах. Вроде как сами по себе. Несколько дней ждали отправки, кисли на топчанах. Подвешенное это состояние, неопределенность наводили тоску. И домой не пускают – уже не гражданские, и в армию не отправляют – еще не военные.

А потом вдруг его судьба решилась как-то сама собой, по-киношному быстро, в два кадра. Откуда ни возьмись объявился «покупатель» из Москвы. «Сколько раз отжимаешься? – «Столько-то». – «Во внутренние войска пойдешь?» – «Пойду». – «Ну, собирайся…»

Через день Игорь уже стоял на плацу дивизии имени Дзержинского.

Там – снова суета, неразбериха, новобранцы, «покупатели», распределение по частям. Майор, который привез его из Воронежа, куда-то потерялся. Игорь снова оказался вроде как сам по себе. Потолкался, побродил между такими же, как и он, салабонами. Подошел к столу, за которым офицер у всех спрашивал фамилию. Игорь назвал свою. Записали, вывели на руке номер какой-то части. Сказали, что отныне он является бойцом то ли химроты, то ли банно-прачечной обслуги, то ли чего-то еще хуже.

И не видать бы ему спецназа как своих ушей, но судьба снова распорядилась по-своему.

На краю плаца стоял невысокий парень в краповом берете. Игорь заметил его давно, еще когда выпрыгнул из «Урала». Чем-то он притягивал внимание, а чем, Игорь не смог бы объяснить. Скорее всего – спокойствием. Не суетился, как все, а просто стоял, будто бы знал какую-то истину, за которой все остальные люди только еще гонятся, а ему она уже известна.

И паренек этот тоже почему-то выделил Игоря из толпы. Подошел к нему.

– Откуда?

– С Воронежа.

– О! Зёма!

Парень протянул руку:

– Саня.

– Игорь.

Так он познакомился с Сашкой Каразанфиром. В дальнейшем они стали лучшими друзьями. Даже нет, не просто друзьями, а земами, братишками. Игорь потом часто думал, что, не опоздай он в военкомат, точить бы ему напильниками якоря на Севере и никогда бы они с Сашкой не встретились. Вот и не верь после этого в судьбу.

– В спецназе служить хочешь? – спросил Сашка.

– Да меня вроде как отобрали уже…

Игорь отогнул рукав, показал номер части – не то бани, не то химроты. Сашка покачал головой:

– Нечего тебе там делать. Будешь служить у нас, в «Руси», – он плюнул Игорю на руку, стер старую метку и написал номер своей части – отряда специального назначения «Русь»…

Через год после призыва Игорь сдал экзамен на краповый берет. С первого раза. Хотя запомнил это надолго. Двенадцать километров по болотам и холмам (это по карте, а на деле больше) в бронике и сфере, да потом еще и спарринги в полный контакт, да штурм здания и полоса препятствий – такое не забудешь. Самое тяжелое – это, конечно, кросс. Инструктора тянули, как могли. Подбадривали где словом, а где и пинками. Тем, кто уже ничего не соображал от усталости, – дольку лимона под нос, чтоб сознание прояснилось, и вперед. Гоняли по полной, снисхождения не было. Отстал от группы – в отсев. Потерял патрон – в отсев. Не устоял в спарринге – побеждать не надо, надо просто выстоять, не упасть – в отсев. В итоге из нескольких десятков человек «краповиками» стали не больше пяти.

– Краповый берет – это стимул, понимаешь? – говорит Игорь. – Это предел мечтаний любого спецназовца, верх его карьеры. Все, что мы ни делаем, мы делаем только ради этого. Мы живем только для того, чтобы надеть краповый берет. Я, когда его получил, испытал только одно чувство – счастье. Потому что я состоялся как профессионал.

Через год службы Игорь окончательно понял: его место в спецназе. Ему нравилась эта работа, и другой карьеры, кроме военной, он уже не представлял. А потому после дембеля, не задумываясь, заключил контракт.

…На третий день пути вышли на каменистое плато. Под ногами – сплошной камень, ровный, как асфальт. Когда-то здесь были вулканы. А еще раньше – море.

Жар от нагретого камня шел просто невыносимый, и к середине дня все отупели от жары – брели просто так, по привычке, за Палкевичем. А тому хоть бы что – вышагивает, как по бульвару с тросточкой.

А потом вдруг посреди этого раскаленного каменного моря появился оазис – самый настоящий рай с финиковыми пальмами и травой. И что совсем поразительно – с речкой. Да, да, с самой настоящей горной речкой с ледяной водой посреди Сахары. По колено, правда, но все же.

«Жалко, Сашки нету, – подумал Игорь, окунаясь в холодную воду. – Ему бы здесь понравилось. Тоже любитель экстрима».

Эти тренинги на выживание каждый год проводил польский путешественник Яцек Палкевич. Суть их сводилась к тому, что десять лучших спецназовцев из разных силовых ведомств каждый год тренируются в экстремальных условиях: в пустыне, в джунглях или в горах. Никогда не знаешь, где воевать придется. По чеченским горам тоже вот никто лазить не собирался, а пришлось.

В одной из таких экспедиций – в марокканскую Сахару – оказался и командир четвертой группы особого назначения отряда спецназа «Русь» лейтенант Игорь Мокров. Как один из лучших.

По силе ощущений эти тренинги можно было сравнить разве что с экзаменом на краповый берет. Или с войной.

Первый раз он попал на войну десятого мая двухтысячного – эту дату Игорь запомнил хорошо. Потому что девятого был День Победы, «русичи» участвовали в показательных выступлениях в Лефортовском парке, а в три часа ночи они уже грузились на борт и в пять утра месили жирную чеченскую глину в Ханкале.

Ханкала… Ворота войны; все начинается здесь. Бывший военный аэродром. Несколько разбитых в хлам пятиэтажек летного городка, в которых не осталось ни одной целой комнаты, ни одной доски или оконной рамы: все, что могло гореть, пожгла зимой чумазая пехота. Рядом, за забором – комплекс административных зданий. Говорят, что здесь была дача Масхадова. И еще говорят, что в этих подвалах пытали людей. Здесь до сих пор все заминировано.

Дальше, за насыпью – Грозный. Каждую ночь там стреляют, и каждое утро бэтээры привозят оттуда убитых и раненых.

Первые секунды на войне. Первые убитые… Серебристые пластиковые пакеты рядком выложены на носилках вдоль взлетной полосы. Те же вертушки, что привозят новобранцев, обратным рейсом забирают убитых и раненых. Этот конвейер безостановочно работает уже несколько лет: сюда – салабонов, отсюда – трупы.

Первый обстрел. Вой падающей прямо на тебя мины, когда спина твоя становится огромной, словно Вселенная, и промахнуться по тебе уже невозможно, а тело распадается на атомы, и каждый атом хочет жить.

Первые выстрелы в твою сторону – в тебя; фонтанчики пыли под ногами и мелодичное пение пуль, рикошетом уходящих в небо от рельсов. У смерти иногда бывает приятный голос.

Первый страх…

– Двухтысячный был очень паскудный год, – вспоминает Игорь. – Я бы даже сказал – самый паскудный. Из рейдов почти не вылезали. Из шести месяцев командировки пять мы провели на выездах. За это время у нас погибло пять человек и около тридцати было ранено…

Тогда Ханкала еще не была такой огромной базой, как сейчас: с населением в тысячи, если не десятки тысяч, человек, с отлаженной инфраструктурой, с комфортабельными казармами и банями. Нет, тогда здесь были лишь несколько рядов палаток да дивизион «саушек», которые сутки напролет били через их головы куда-то в горы.

Летом – невыносимая жара, пыль, грязь и вечная нехватка воды. Равнинная Чечня окружена горами, и ты находишься словно на дне раскаленной чашки. Жара достигает сорока градусов, и если неосторожно прикоснуться спиной к броне, то можно обжечься. Днем в палатку не войти, от духоты солдаты теряют сознание.

Зимой – пронизывающий ветер, холод, горящие по всему лагерю костры и сотни привидений в бушлатах, переходящих от одного огонька к другому. Грязь месят траки и колеса бэтэ эров, пехота, и вот уже вязкая жижа доходит до колена, а на сапоги сразу налипает по полпуда глины, и ходить уже невозможно, и некуда лечь, негде приткнуться: кругом вода, вода, вода. Она везде – в бэтээрах, в окопах, в палатках. В землянках уровень жидкой глины достигает середины голени, и чтобы лечь, в эту жижу надо накидать тряпья, чтобы получился островок, и спать потом только на спине.

Один вечер войны запомнился Игорю особенно. Они сидели на земле, дербанили Сашкин сухпай: у Сашки еще оставалась жратва. Было довольно тихо, только в окопах охранения постреливала пехота да где-то одиноко била в горы «саушка».

Солнце садилось. На горизонте чернели горы. Только вчера они вернулись оттуда.

Молча сидели на земле, жевали. О чем тут говорить? Ими владело то властное чувство, которое живет в каждом солдате. Только вчера они были в горах, только вчера грузили на броню своих убитых товарищей, своих братишек, а сегодня сидят на земле, и вокруг почти нет войны. Вчера они были там и снова будут там завтра.

Со стороны могло показаться, что им на все плевать, но это не так. Они ничего не забывали и ничего не прощали. Каждая потеря, каждая смерть погружалась глубоко в душу. Когда-нибудь это все обязательно всплывет. Тогда будут и истерики, и безумие, и пьянство. Но не сейчас. Да, они потеряли своих товарищей, но что проку от разговоров об этом? Если бы их можно было вернуть – да, ради этого они полземли проползли бы на карачках; но погибшим уже не поможешь: они умерли, и точка. И в этом не было никакого предательства. Они по-прежнему были вместе – живые и мертвые; они по-прежнему были одним взводом. Мертвых еще не отделила от живых черта, которую подведет мир, мертвые еще не стали окончательными потерями, потому что они все – все – были рядом со смертью. То, что умерли те, совсем не значит, что выживут эти. Пока они здесь, они – одно целое, и может быть, завтра снова соединятся. И пока еще у них одна судьба – война.

Именно поэтому все вокруг воспринималось так остро: и запахи степи, и мягкий воздух, и этот теплый летний вечер, в котором почти не было войны. И жизнь. Они снова жили, и этой жизни у них было только до завтрашнего дня, а там – как Бог даст. И они торопились жить, потому что завтра каждый из них запросто мог умереть.

– Что бы ты сделал, если бы сейчас был мир? – спросил Игорь.

– Мир. Странное слово, правда? Я уже почти не помню, как это – мир. Ведь это же, наверное, когда совсем не стреляют… Напьюсь, как собака. Неделю не просохну…

– Ох, и покуролесим мы с тобой, Сашка. Держись, Воронеж…

– Мы обязательно поедем ко мне, и я познакомлю тебя со своей мамой. Нам обязательно надо быть вместе, слышишь? Мы никогда не должны расставаться после всего этого.

– Мы и так будем вместе. У нас все будет хорошо, Сашка.

– У нас и так все хорошо. Ведь мы живы, Игорь.

– Да. Ведь только это по-настоящему ценно. Правда?

– Правда. Если бы все поняли это, тогда и войны бы не было.

– Да. Жаль только, что так не бывает.

Помолчали.

– Эх, знал бы ты, как меня дома ждут…

– И меня. Меня тоже ждут.

Они тогда еще не знали, что это неправда. Не знали, что возвращаться с войны гораздо труднее, чем на нее уходить. Не знали, что они не нужны тому миру, который ничего не хотел знать о войне, о том, что всего в двух часах лета от Москвы люди убивают людей.

И никто их не ждал, кроме родных. Никто не рукоплескал им там за то, что они делали здесь. Никто не преклонял колена, когда они возвращались, разорванные в клочья, и привозили в цинках своих сгоревших товарищей.

Только потом Игорь понял, что война – и этот ее день – самое счастливое время в его жизни.

Война подарила ему брата. Война же его и отняла.

…В тот день группа спецназовцев отправилась в поиск. Командиром группы шел Михаил Грушев; душа компании, весельчак и балагур, двадцативосьмилетний капитан был отличным командиром. Бойцы любили его, знали: если Груша рядом, все будет в порядке.

Работали в лесах. Задачей спецназа было обнаружение схронов и стоянок бандформирований. Прошла информация, что где-то здесь боевики намереваются устроить очередную пакость.

Первые сутки прошли без происшествий. Никем не замеченная, группа прочесала два десятка километров. Вечером стали устраиваться на ночевку. Разбились на тройки, организовали круговую оборону: Грушев с радистом в центре, пять троек – по периметру. Игорь с Сашкой, конечно же, соседи.

Всю ночь лежали, вслушиваясь в темноту. Никаких палаток, костров или спальников – прямо на земле, в полном обмундировании. Дремали по очереди – один спит, двое наблюдают.

Ночь тоже прошла спокойно. Утром, чуть только рассвело, стали готовиться к выходу. Игорю уже начинало казаться, что за этот рейд вообще ничего не случится. Не найдут они никаких схронов и никаких боевиков – слишком уж спокойно вокруг.

И тут на полянку, где расположилась группа из пятнадцати спецназовцев, лавиной выкатилась полсотня вооруженных до зубов боевиков.

– За нами трасса была, они уже конкретно на засаду шли, готовились какую-то колонну разбить, – вспоминает Мокров. – А тут – мы. Они вышли на нас, наткнулись прямо на Сашкину тройку. И – понеслось. Дальше все происходило очень быстро. Секундная пауза – обе стороны оторопели, никто не ожидал оказаться с противником нос к носу, сразу, без подготовки. А потом – шквал огня. Стреляли из всего, что было. Боевики вылезали из кустов группами по несколько человек и сразу открывали огонь. Затем обтекали нас с двух сторон и снова уходили в лес. И пока шли – стреляли. Огонь велся отовсюду. Невозможно было оторваться от земли – трассера неслись в нескольких сантиметрах над головой. Гранаты рвались одна за другой, «мухи», подствольники – работало все. Поначалу показалось даже, что сразу всех убило…

Первыми же выстрелами ранило капитана-артиллериста, который был прикреплен к группе для корректировки артогня. Пуля вошла между пластинами бронежилета и разворотила ему грудь – Игорь видел дыру с кулак в его теле. Но капитан был еще жив. Потом выстрелом из гранатомета ранило еще одного срочника. И сразу же вслед за этим – Сашку.

– Он закричал, – вспоминает Игорь. – Я слышал Сашку по рации, он говорил, что его ранило. Нас отделяло всего метров десять, но пробиться к нему было невозможно.

В Сашку попали три раза: сначала пуля раздробила бедро, потом его несильно задело осколком, а потом граната разорвалась в нескольких метрах от него, и осколок насквозь пробил ему живот. Отстреливаться он уже не мог.

Кажется, только что они были силой, только что их было пятнадцать человек, и они представляли собой единое подразделение, сильное и умелое. И вдруг все изменилось. Каждый оказался сам по себе, превратился в отдельную огневую точку. И вот уже Сашка лежит в траве, истекая кровью, а у капитана-артиллериста разворочена грудь, и кто-то убит, и многие ранены, и Грушев уже не может руководить боем, потому что какое тут, к черту, руководство – головы не поднять, надо драться и стрелять, вот и вся наука, а смерть все валит и валит из кустов нескончаемым потоком, и кажется, что настает твоя очередь умирать…

Сашку надо было вытаскивать, но преодолеть эти десять метров у Игоря не было никакой возможности. Их могли разделять и три метра, и метр, и десять километров – это уже не играло никакой роли. В бою время и расстояние меняют свои значения, и на десяток метров уже не хватает жизни. Люди попросту столько не живут – слишком далеко, слишком долго. Расстояния войны – сантиметры, время – секунды. Прошло всего несколько минут, а ты уже десять раз умер, десять раз воскрес и десять раз убил…

И все же в этом бою образовалась пауза. Секундная пауза, когда огонь даже не прекратился, а лишь чуть-чуть ослаб.

Игорь приподнялся, изготовился к перебежке, но в этот момент прямо у него под ногами разорвалась граната.

– Помню, меня в ногу толкнуло что-то. Отбросило на спину, я сначала и не понял ничего. Потом чувствую – на животе липкое. Рукой потрогал – кровь. Осколок вошел в бедро почти у самого сустава, пробил ногу и застрял в заднице.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Воевать со спецназовцами не входило в планы «чехов» – у них была своя задача. Обойдя группу и оставив на поляне своих убитых, боевики ушли в лес.

Первую секунду Игорю показалось, что из его группы не выжил никто. Все были в крови: не поймешь, кто ранен, кто убит, а на ком просто чужая кровь.

– Когда «чехи» ушли, я вообще думал, что на этой поляне одни убитые. Только я остался. Как волна – выкатились из леса, раздолбали нас, обтекли, словно камень, и снова ушли. Этот бой оказался одним из самых жестоких. И до него, и после было много боестолкновений, но такого, как в тот раз… И длился-то он всего минут десять… Но мы им тоже хорошо наваляли. Очень хорошо.

Спецназовцы зашевелились потихоньку, стали подниматься с земли. Оказалось, что все не так уж и плохо, как подумал Игорь в первую минуту. Снова подал голос Сашка – жив, братишка!

Раненая нога стала неметь. Кожа на ягодице лопнула, из нее торчал зазубренный осколок. Игорь попробовал вытащить его, но он сидел крепко. Повезло еще, что граната была от подствольника – осколку не хватило силы пробить ногу насквозь. Если бы была эргэошка[40] или, не дай Бог, эфка[41] – на выходе вырвало бы кусок мяса размером с кулак.

Появилась боль. Мокров послал бойца из своей тройки к командиру – у Грушева всегда с собой был спирт. Хотелось хлебнуть глоток.

Боец вернулся через полминуты. Сообщил, что Грушев убит – осколок от «мухи» попал ему прямо в затылок. Связист, который был рядом с командиром, от этого же взрыва словил больше десяти осколков в рацию. Только она и спасла, а то были бы они все у связиста в спине, но связи больше нет; артиллерист уже почти умер, Сашка в очень тяжелом состоянии, ранения почти у всех…

В Ханкалу Мокрова с Сашкой везли одним бортом. Сашка потерял очень много крови, ослаб. Сразу с борта его унесли на операционный стол. А потом на операцию отправили и Игоря.

– Резали под местным наркозом. Собственно, даже и не резали – хирург просто взял осколок щипцами и вытащил его вместе с куском мяса. Края у осколка зазубренные, и он, когда через ногу шел, грамм пятьдесят по дороге нацеплял. Я думал, мне мое мясо обратно как-то прилепят – это все-таки мое, а хирург его в тазик просто стряхнул и осколок мне протягивает – на, мол, на память.

Привезли в палату, поставили капельницу. А через несколько часов в эту же палату определили и Сашку. Он был очень слаб, бледен, но в сознании и даже бодр. Пытался шутить. После операции и переливания крови ему стало намного лучше. Игорь даже подумал: хорошо, что и его ранило вместе с Сашкой – вместе служили, вместе в госпитале лежат, вместе домой поедут.

На следующий день Игоря отправляли во Владикавказ. Сашка к тому времени совсем очухался. Но был все еще нетранспортабелен. Поэтому Игорь улетал один, а Сашка оставался.

– Все будет в порядке, Сашка. Держись.

– У нас и так все в порядке, – улыбнулся тот белыми губами. – Мы живы.

– До встречи в Воронеже.

– Да. До встречи.

Во Владике Мокров пробыл недолго: по этапу его отправили дальше, в Новочеркасск. Ханкала, Владик – госпиталя пересыльные, там тяжелораненых не держат. А Новочеркасск – совсем тыловой госпиталь, где Мокров должен был выздороветь окончательно.

Там он провалялся около месяца.

– Чтобы рана не гнила, ее каждый день надо чистить, – рассказывает Мокров. – Делается это очень просто: бинт сворачивают в трубочку и пинцетом, как шомполом, протаскивают через дырку несколько раз. Представляешь, по живому. Когда в первый раз чистили, я врачу чуть по очкам не съездил – боль адская. А как начали привозить тех, кто в бэтээрах горел… Их каждый день по два раза перевязывали – старые бинты со спины отрывают вместе с мясом, они кричат… После этого я уже даже и не мычал. У меня-то, оказывается, так, царапина. Даже стыдно было за такое ранение.

Чего только ни насмотрелся Мокров за это время. Был у них в госпитале один парнишка, которому в ногу попало одиннадцать пуль. От костей почти ничего не осталось. Но ногу ему врачи не отрезали, сумели собрать. Даже говорили, что будет ходить. Был еще один – бэха переехала его почти напополам, прямо по тазу. Раздавило все – кости, внутренности, мышцы. Он был весь в дренажных трубках и в шарнирах, таз ему собрали по кусочкам. Сгоревшие, разорванные, раздавленные, без рук, без ног, без глаз…

Потом привезли одного капитана с дырой в груди. Его положили в палату к Игорю. Капитан начал рассказывать, как его ранило: шел со спецназовцами на корректировку, нарвались на «чехов»… История показалась Игорю знакомой.

– Где ранило-то?

– Там-то и там-то.

– Так ты ж с нами был!

Обрадовались встрече как старые знакомые. Поговорили, повспоминали. Капитан сказал, что все это время был в Ханкале. Игорь решил спросить про Сашку: все это время ничего о нем не знал.

– Слушай, Сашка Каразанфир – не слышал про такого?

– Как же не слышал, мы с ним в одной палате лежали. Он ведь тоже в том бою был, верно? Умер он. Через несколько дней умер.

О чем дальше говорил капитан, Игорь уже не слышал. Сашка умер… Как это? Сашка умер…

Каменистая Сахара закончилась на четвертый день, опять потянулись пески. Ногам стало легче, а идти – труднее. Ноги вязнут, песок забивается в берцы и стирает кожу. Вот и еще один урок: если придется воевать где-нибудь в Средней Азии, обязательно нужно иметь при себе две пары берцев – горные и обычные. Проверка формы на прочность – одно из условий тренинга.

Но в песках уроки выживания стали интересней. Как найти воду, как ориентироваться, как не получить тепловой удар, как расходовать меньше влаги. Самое сложное – ориентирование. Здесь же, в пустыне, ничего нету, куда ни глянь – один песок до самого горизонта. Впрочем, умели же наши предки как-то плавать по океану вообще без всяких приборов, ориентируясь только по солнцу и звездам.

На пятый день прошли километров восемьдесят. Больше двух третей пути. Осталось-то всего ничего. Ладно, и не такое выдерживали…

Через два месяца после ранения Игорь уже снова был в Чечне. Опять рейды, поиски, зачистки… Опять бои, потери.

В ноябре двухтысячного, за три дня до окончания очередной командировки, несколько человек из «Руси» послали сопровож дать инженерный дозор. Попросту говоря, надо было с саперами искать фугасы на дороге.

Двигались парами. Впереди – двое со щупами и миноискателями. Еще двое – по бокам дороги. По обочинам – спецназ. Сзади тяжелым бронтозавром ползет бэтээр прикрытия.

Игорь с Серегой Ворониным двигались по правой стороне дороги. Уже почти всю трассу прошли, скоро назад поворачивать. Вот до той зеленки и обратно. Игорь подмигнул Сереге, Серега подмигнул в ответ и – наступил на фугас. Взрыва Игорь даже не расслышал. Его как паровозом сбило, удар был очень сильный. Моментально оглох. Будто во сне смотрел, как из ближайшей зеленки в их сторону беззвучно полетели трассера. Потом глухота прошла, начал отстреливаться. Кричал, что он в порядке, что перевязка не нужна. В горячке ничего не почувствовал – боли нет, и ладно, а там разберемся, что к чему. Сначала даже и не понял, что, в общем-то, произошло чудо – совсем не зацепило, только поцарапало осколками шею и руку. Да еще Сереге глаз осколками посекло.

А когда отбились и в бэтээр сели, тут стало так плохо, что чуть сознание не потерял. Что там было в землю закопано, Игорь так и не понял. Похоже, что артиллерийский снаряд. Взрыва тоже не запомнил – трудно сказать, с каким звуком разрывается снаряд, если это происходит в метре от тебя.

На этот раз контузило очень сильно. Так плохо ему не было еще никогда в жизни. Разве что только в госпитале, в Новочеркасске, когда узнал, что Сашка умер.

Приехали на базу, стали раздеваться, и только тогда Игорь заметил, что правый ботинок у него разорван. Стал снимать – кровь. Третий осколок разворотил пятку довольно сильно, но опять же – по касательной.

Снова госпиталь, снова врачи и больничная койка.

После выписки Мокров окончил школу прапорщиков, стал заместителем командира взвода.

Потом – очередная командировка в Чечню. Летом две тысячи первого чистили Аллерой и Центорой – селения кадыровского тейпа. «Чехи» дрались за каждый дом – это была не зачистка, а самый настоящий штурм. Опять потери: пополнение только что прибыло, солдаты были неопытные и порой погибали из-за пустяка. Например, выходит из ворот мужик и идет к солдату. Тот на него смотрит, не знает, что делать. А боевик спокойно подходит, достает пистолет и в упор стреляет солдату в голову. Запомнилось, как одному пулеметчику пуля попала в сферу и застряла в забрале…

После командировки – очередной виток в карьере: военный университет Внутренних войск МВД РФ. Игорь получил звание лейтенанта, вернулся в свою же группу командиром взвода. А еще через два года стал командиром группы.

– Увольняться пока не собираюсь. Я достиг высшей ступеньки своей карьеры, все, о чем мечтал, сделал. Офицер, командир группы спецназа. Дальше – только в штаб, но мне этого пока не хочется. Мое место здесь, мне нравится эта работа.

Меньше чем за неделю сделали сто двадцать пять километров. В последний день Палкевич поднажал, и в авральном темпе они почти пробежали двадцать пять верст. Впрочем, это даже и к лучшему; по крайней мере теперь у них был один лишний день. Выходной.

Провели его в Марракеше. Ничего так город. С каретами, крепостными башнями и заклинателями змей. Экзотика. Во второй половине дня поехали на побережье.

На океане был шторм балла четыре. Никто не купался. Впрочем, здесь и без шторма никто не купается: зима, холод по местным меркам собачий – градусов двадцать пять с ветром. Марокканцы ужасно мерзнут, ходят в свитерах и куртках. Глядя на них, кутающихся при такой жаре, Игорь подумал, какие муки испытывают студенты института Патриса Лумумбы зимой в Москве.

Но чтобы русские побывали на Атлантическом океане и не искупались – такого не бывает.

Когда все уже были в воде, на берегу появились двое закутанных в шарфы спасателей, замахали руками, стали кричать, чтоб вылезали.

Им объяснили, что это русские.

Поняв, что перед ними спецназовцы из России, спасатели закивали головами:

– О, la russ! O’k, guys. Get swimming. No problem. («О, русские! О’кей, парни. Купайтесь. Вам – можно».)

Просто непохожий

В Чечне негр Минька мочил боевиков по-черному

Его могли убить чеченские боевики, могли сгоряча всадить автоматную очередь свои – младший сержант двести сорок седьмого полка Воздушно-десантных войск Менин Траоре был единственным чернокожим солдатом в группировке федеральных сил в Чечне.

– Пойдем, Майкл, покурим, воздухом подышим. – Капитан Миненков легонько толкнул Миньку локтем в бок и, поднявшись по ступенькам блиндажа, откинул закрывавший вход брезент. В блиндаж ворвались солнечные лучи, в них закружились пылинки, заиграли на солнце. Неподалеку, по ту сторону трассы, засверкал оцинкованными крышами Новогрозненский.

Ротный пригнул голову и вышел в раннее, но уже жаркое и пыльное чеченское утро.

– Пойдем… Только шнурки завяжу. – Минька слез с нар и потянулся к своим берцам. Надев ботинки, он одним взмахом длинных ног перескочил через ступеньки и выбрался наружу.

После полумрака блиндажа солнце больно резануло по глазам. Прищурившись, Минька поискал взглядом ротного. Миненков стоял возле кустов метрах в десяти от дороги и, посвистывая, курил. Майкл достал сигарету и, пряча от ветра огонек в ладонях, повернулся спиной к кустам.

На дороге, скрипнув тормозами, остановился вэвэшный бэтээр. Сидевшие на броне пропыленные солдаты рассеянно блуждали взглядами по блокпосту, блиндажу, кустам, будто до черноты загорелому Миньке… Черт! Фигура парня в российском камуфляже неожиданно выпала из привычной картинки. Кто это? Один за другим взгляды вэвэшников стали останавливаться на Миньке, будто на мишени. Первым «прозрел» конопатый сержант.

– О-о-о! – медленно выдохнул он и, словно боясь спугнуть Миньку, потянулся к автомату. Глаза сержанта, сразу ставшие жесткими и холодными, цепко держали чужака. Миньку охватило нехорошее предчувствие, по спине побежали мурашки.

Тут же сидевшие на броне зашевелились, послышались голоса:

– Смотри, «чех»…

– Араб!

– Наемник, сука!

Минька замер. Сигарета приклеилась к нижней губе, догоревшая спичка обожгла пальцы. «Сейчас пристрелят!» – понял он, наблюдая, как целый взвод вэвэшников, путаясь в ремнях, суетливо срывает с плеч автоматы.

– Э… Эй-эй! Эй, мужики, вы чего?! Вы чего, мужики! – заорал из-за спины Миньки ротный.

Оценив ситуацию, капитан метровыми скачками мчался к своему бойцу. Втиснулся между ним и вэвэшниками.

– Мужики, вы чего! Это ж свой, русский! Свой он! Просто он… – ротный запнулся на секунду, посмотрел на Миньку, затем развел руками: – Просто он негр!

…Отыскать в Серпухове младшего сержанта запаса Менина Траоре оказалось довольно просто.

– Менин Траоре? Минька, что ль? Конечно, знаем, – охотно отвечали на улицах прохожие. – Пройдите дальше, до перекрестка, а там вам подскажут. Его тут каждый знает.

Наконец-то нужный адрес. Большой кирпичный дом, возведенный лет десять назад, но так и оставшийся на стадии окончательной косметической доводки. Покосившийся деревянный забор, кривая калитка, лопнувшее стекло в окне. В общем, обычный деревенский дом, как и все дома вокруг.

Вот только хозяин необычный. Черный, высокий – за два метра, длиннорукий. Большие глаза, приплюснутый нос, белые зубы, особенно ярко выделяющиеся на темном лице. И никакого акцента. Даже немного странно слышать чисто русское произношение от чернокожего парня. Если бы в очереди за пивом Менин подошел к вам со спины и спросил: «Ну как, холодное?» – вы бы в жизни не подумали, что это сказал чернокожий. И, обернувшись со словами «Ага, холодное», недоуменно наткнулись бы взглядом на черные оливы глаз и кучерявую смоль волос.

Вообще-то, Менин – москвич, детство провел в столице, где его родители и познакомились двадцать лет назад. Жизненные дороги украинской девушки Нади и парня из Гвинеи по фамилии Траоре пересеклись в ветеринарной академии Скрябина.

Окончив академию, отец Менина уехал устраивать семейное гнездо к себе на родину, а мама с симпатичным чернокожим сынишкой осталась в Москве: ждала вызова в далекую Африку.

– Вот, это мой отец, – говорит Менин и протягивает снимок, где на фоне темного ковра сфотографирован белый пиджак. – Правда, папу здесь плохо видно…

Когда Менину исполнилось пять лет, отец забрал их к себе в Гвинею. Там Менин прожил два года. Там же пошел в школу. Постепенно научился говорить по-французски и уже ничем не выделялся среди местных мальчишек. Но потом в жизни родителей что-то не заладилось, и они расстались. Мама вернулась с Менином в Россию.

Воспоминания о Гвинее у Менина остались довольно смутные. Африка запомнилась ему океаном и людьми. Океан был большой и синий, а люди – черные и вороватые.

– Совершенно нищая страна, – вспоминает Менин. – Раздолбаи там все. А воруют так, что нам и не снилось. Представляешь, у нас даже прищепки с бельевой веревки сперли…

В Москву семья уже не поехала. Обосновались в Серпухове, где жила бабушка. С тех пор в подмосковном городе есть две достопримечательности: привокзальная автозаправка и Минька.

И началась у него спокойная, тихая, провинциальная русская жизнь. Сюрпризов вроде Гвинеи судьба ему больше не подкидывала. Французский язык Минька благополучно забыл. Рос, как и все: хулиганил, покуривал на переменах и прогуливал уроки.

Звездой или, наоборот, изгоем Менин не стал. Пацанье не отвергло его, приняло в свою стаю и сделало равным среди равных. И вырос Минька в своей среде обычным русским парнем. В меру бесшабашным, в меру ленивым. С юморком. Как и все мужики в глубинке, не дурак выпить и подраться. Даже полученная в детстве кличка Хаммер не прижилась: для всех он стал своим в доску. Просто Минька. Просто русский негр.

– Обычный парень, как мы с вами, – говорят Минькины соседи. – Не хулиган, не алкоголик, хотя выпивает, конечно. Как поддаст, песни на остановке поет. Бабы мимо идут, крестятся…

Жил Минька легко, свободно, одним днем, не задумываясь особенно над жизнью. И когда получил повестку из военкомата, так же легко, с шутками («Есть ли родственники за границей?» – «Есть. В Африке. Целое племя…») пошел в армию. Хотя служить, в общем-то, совсем не хотел.

В военкомате Минька вдруг оказался невероятно популярен. На покупателей он действовал неотразимо, и каждый офицер расписывал перед ним прелести службы в том или ином роде войск, стараясь заманить достопримечательность в свою команду. Минька выбрал ВДВ.

Так закончилась его провинциальная жизнь и началась армия.

– Не знаю, меня никак не выделяли среди остальных, – рассказывает он. – Единственно, что кличку дали соответствующую: Майкл. Говорили, на Джексона похож. А так… И в челюсть от дедов наравне со всеми получал, и отжимался в туалете в противогазе. Но беспредела у нас не было. Самым тяжелым оказались физические нагрузки. После первой зарядки думал, что умру. А нас же еще в Чечню готовили, так что гоняли по полной программе.

Полк, в который Минька попал служить, квартировал в Ставро поле. Лето, жара. Днем в тени плюс тридцать. На стрельбище бегали в полной выкладке. После стрельб – рукопашная, тактика движения походным строем и прочие выматывающие душу занятия в степи, под солнцем, в бронике. Обратно – опять бегом.

В один из забегов Минька учудил – взял да и свалился в обморок. Тепловой удар. После этого случая сослуживцы долго смеялись над ним: «Не оправдал ты доверия, Майкл. Единственный негр на всю армию, и тот фальшивый, жару не переносит».

Через год ребят из его призыва начали отправлять в Чечню. Набирали только добровольцев. Минька долго решал: ехать, не ехать. С одной стороны, эта война ему была совершенно не нужна. Но с другой стороны… В Ставрополе ему оставалось служить еще год, в Чечне – вдвое меньше. Минус отпуск. Итого – пять месяцев против двенадцати. И он решил ехать.

Но, к его величайшему удивлению, в Чечню его не пустили. Цвет кожи, из-за которого десантный покупатель в военкомате принял его с распростертыми объятиями, на этот раз сыграл с Минькой злую шутку. «Мало ли что, – говорили ему командиры. – Ведь ты же черный. Свои же и пристрелят».

– Зато чеченские снайпера не тронут, – возражал Минька. – И вообще, это дискриминация по расовому признаку. Я буду жаловаться в ООН! Почитайте Ремарка. У него самые классные разведчики – негры, нас ночью не видно.

Ремарк ли сыграл свою роль или же просто Майкл всех достал, но девятнадцатого августа девяносто девятого года он в составе разведроты уже был в Ханкале. Так началась его война.

Воевал Минька, как и жил, легко, не задумываясь. От приказов не увиливал, но и на рожон не лез, памятуя, что инициатива наказуема. Сидение на блокпосту чередовалось с выездами, разведрейдами, засадами.

Черная кожа не помогала: «чеховские» снайпера никак не хотели признавать его своим. Но Миньке везло, русский ангел-хранитель, скооперировавшись с неведомыми гвинейскими духами, оберегал его.

Однажды, когда Минька в очередной раз трясся на броне, он увидел, что на правом берце у него опять развязался шнурок. Этот шнурок всегда развязывался. Минька наклонился, чтобы завязать его. И остался жив. Пуля прошла у него над головой и скрылась в зеленке. Единственная пуля, выпущенная снайпером, который из общей солдатской массы выбрал себе в жертву самого заметного – черного.

А в остальном черная кожа не мешала Миньке. Тот инцидент с вэвэшниками оказался единственным за всю войну – больше за араба его никто не принимал. Иногда только в шутку кто-нибудь из друзей напевал песню Агутина: «Просто так, прохожий, парень чернокожий». Менин не обижался. Да и те парни, вэвэшники, приходили потом извиняться, магарычились. Магарыч Минька отдал ротному – спас он его тогда.

– Мне повезло, у меня были классные командиры, – говорит Минька. – Ротный наш, Герой России капитан Миненков или капитан Яцков, например. Они нас многому научили.

За пять месяцев своей войны Минька дважды был представлен на «Отвагу», но медали так и не дошли, затерялись где-то по дороге.

Дембельнулся Минька девятого января. Приехал в Серпухов и опять погрузился в тихий провинциальный омут.

Мы сидим с ним в скверике, пьем пиво. Минька рассказывает за жизнь.

– Ко мне часто журналисты приезжают, – говорит он. – Пишут потом, что кричу во сне. Чепуха. За полгода Чечня мне ни разу и не приснилась. Да и не думаю я о ней. Чеченский синдром меня вообще не мучает.

Легкости своей и веселого отношения к жизни он не утратил даже на войне.

– Скажи, Менин, а что означает твое имя? – спрашиваю его.

– У нас имена ни хрена не значат, – смеется Минька.

Да, похоже, его Чечня осталась в прошлом. Хотя… За полгода гражданской жизни на работу Минька так и не устроился. Проживает деньги, заработанные на войне. Собирается устроиться в охрану, но без большого желания – неинтересно.

– Меня вот что беспокоит, – говорит Минька, разглядывая мир сквозь зеленое стекло бутылки. – Пьем мы тут много. Не только я – все. А что еще делать? Скучно…

И что-то прорывается из глубины его черных глаз, какая-то необъяснимая тоска. Может, несмотря на все уверения, это все-таки Чечня засела в душе и глядит оттуда волком, знающим, почем фунт лиха. Может, это его будущее, которое могло бы быть другим, но получилось таким, какое есть. А может, светится из его глаз Атлантический океан, огромный и синий, каким он видел его в Гвинее, когда еще был жив отец, а сам Менин бегал голышом и разговаривал по-французски.

P. S. Перед отъездом мы зашли к Менину домой отобрать фотографии для материала. А когда уже прощались, пожимая руки, дверь в комнату открылась, и на пороге показался… еще один Минька, только помоложе. Я захлопал глазами. А Минька усмехнулся: «Это брательник мой, Лоран».

Лорану сейчас шестнадцать. Через два года – в армию. Как и старший брат, желанием служить он не горит, но и косить тоже не собирается. И если надо будет ехать в Чечню, то поедет. Вот только повезет ли ему так, как брату?

Взять Бараева

При зачистке Алхан-Калы спецназовец закрыл собой командира

Двадцать второго июня две тысячи первого года российским спецслужбам удалось ликвидировать Арби Бараева, одного из самых жестоких полевых командиров. В этот день в Алхан-Кале была проведена уникальная операция. По количеству задействованных в ней спецподразделений всех силовых ведомств ее можно назвать самой крупной и самой удачной операцией спецназа в Чечне.

Но потерь избежать все же не удалось. Во время операции погиб военнослужащий Внутренних войск Евгений Золотухин. Погиб, закрыв собой своего командира…

Очередь раздалась неожиданно. По всем законам выжить в этом утлом сарае, который они распотрошили шквалом огня, не должен был никто. Но боевики выжили и, поняв, что отсидеться не удастся, приняли бой.

Первая очередь попала Золотухину в грудь. Солдата откинуло к двери, прямо на стоявшего за его спиной командира, развернуло вокруг оси. Но эта выпущенная в упор очередь не убила его, бронежилет не отдал солдатскую жизнь, выдержал. Такое бывает. Он бы выдержал и вторую, предназначавшуюся уже командиру, но эта очередь была слишком длинной, ствол задрало, и последняя пуля ушла чуть выше других…

Дом номер тридцать пять по улице Совхозной, одной из много численных улиц Алхан-Калы, оказался одноэтажным, но большим. Золотухин, быстро его оглядев, прикинул – комнат пять, не меньше. Да к тому же во дворе, огороженном высоким забором, наверняка масса пристроек. Это плохо, чистить будет трудно. А операция предстоит серьезная: где-то здесь находится Бараев со своей кодлой, они это уже точно знали. Операция по его поимке, раскручиваемая спецслужбами почти год, вошла в завершающую стадию, и теперь все зависело от них.

Они были готовы. Спрыгнув с брони, рассредоточились перед воротами, разбились на группы. Брать решили вгромкую. У спецов есть две тактики захвата. Можно подобраться к противнику быстро и тихо, а можно вломиться с шумом, стрельбой, обескуражив врага и подавив его сопротивление напором.

…Пошли!

Калитка, чуть не слетев с петель от мощного удара сержанта, распахнулась.

Стреляя короткими очередями, спецназовцы с криками ворвались во двор, моментально рассыпались по тройкам. Все происходило очень быстро. Крик, мат, непрерывная оглушающая стрельба… Одна группа ринулась в дом, вторая, в которой был Золотухин, побежала к сараю, стоявшему на противоположной стороне двора.

Золотухин оказался там первым. Перед хлипкой дверью на мгновение задержался, как перед прыжком в ледяную воду. В голову толкнуло страхом, в висках застучало. К черту! Вперед, вперед, не терять темпа! Дав очередь через дверь, Евгений закричал и ворвался внутрь.

Мысли сразу исчезли, остались только образы. Шкафы. Очередь туда: все вокруг – живое и неживое – враг. Какое-то барахло: сломанные кресла, пустые коробки из-под гуманитарки – прострелять, задавить, забить свинцом! Главное – быстро, не глядя, первым! Еще очередь! За спину можно не беспокоиться: прикрыта, командир от двери бьет в угол напротив.

Поворачиваясь по часовой стрелке, Евгений методично расстреливал сарай. Сзади, крутясь в противоположную сторону, бил командир.

Опустошив по два магазина, они остановились. Все вокруг: темные углы, шкафы, кучу барахла – простреляли по три раза. Даже если здесь кто-то и был, то в живых не осталось никого. Пустой сарай молчал.

– Здесь вроде чисто, командир. Что дальше?

– Отодвинь шкафы, посмотри, что там, я прикрою, – командир группы вскинул автомат, пальцем чуть придавил спусковой крючок.

Золотухин взялся за угол шкафа, с грохотом опрокинул его. За шкафом было такое же барахло, накрытое листом железа. Евгений протянул к листу руку, намереваясь отбросить его.

И в этот момент раздалась очередь…

Судьба, обходя препятствия, вела его через жизнь, чтобы он смог дойти до этого утлого глухого сарая и здесь умереть. Так уж суждено. Евгений уже понял это, и смерть, выглянувшая из-под листа ржавого железа, оказалась вдруг совсем нестрашной, простой и ясной, как синее небо в солнечный день. И он окунулся в нее без боязни.

Страха не было. Мир уменьшился для него до четырех мазаных глиняных хребтов-стен с океаном рукомойника и небом из соломы, а жизнь сжалась и стала совсем короткой: сколько нужно времени, чтобы лежащему под железом человеку слегка шевельнуть пальцем, а пуле – пролететь разделяющие их три метра? Золотухин решил прожить этот миг по-настоящему, не мелочась, и сделать то, что следует сделать.

И он успел. Рванулся, дернулся в сторону командира, закрыв его собой.

– Золотой стоял чуть правее и впереди меня, – командир группы, попросивший называть его Шаховым, вспоминая тот бой, жестикулирует, показывает, как они стояли. – Я знаю, он успел заметить того, кто стрелял. И я знаю, что он сознательно закрыл меня собой. Я видел это. Первая очередь полоснула по нему, а вторая была моя. Но Золотой среагировал, бросился на линию огня… Меня лишь несильно ранило той же пулей, что убила его.

Евгений жил еще четыре минуты. Под прикрытием непрерывного огня сержанту удалось ползком вытащить его из сарая. Золотухин еще дышал. Но пока кололи промедол, пока перевязывали, он уже умер.

Боевиков добивали еще около получаса. Выковырять их никак не удавалось. Из сарая полетели гранаты. Разрывом одной из них ранило еще четверых. В конце концов, поняв, что сдаваться террористы не собираются, командир принял решение уничтожить их из гранатомета. После четырех выстрелов, резко ударивших по ушам в замкнутом пространстве, во дворе дома номер тридцать пять наступила тишина…

Потом, после боя, разбирая завалы, вэвэшники обнаружили трех бородатых мужиков. Один из них, тот самый, который убил Золотухина, внешне очень походил на Бараева. Его тело сразу отправили на экспертизу в Ханкалу, куда ранее увезли и Золотухина. Быть может, они там и лежали рядом – убийца и убитый.

Но Бараева среди этих троих не оказалось. В двоих опознали его личных телохранителей: Пантеру и Гиббона, которые всегда находились рядом с боссом. Третьим был его брат – Тимур Автаев. Сам Бараев исчез. Пока его верные псы отвлекали спецназ огнем, принимая смерть за своего господина, ему удалось уйти.

Бараева нашли на следующий день по следам крови, которые вели в соседний двор. Из глубокой двухметровой могилы, заваленной сверху кирпичом, извлекли изуродованное тело. Стало ясно, что Бараев в том бою участвовал: в голове сидела пуля, глаз был выбит, одну ногу оторвало.

Он смог переползти на смежный двор и там потерял сознание. Хозяин дома его перевязал и спрятал у себя, намереваясь ночью вывезти из села. Но Бараев так и не пришел в сознание. Через пять часов после того, как погиб Золотухин, Бараев, «властелин» Чечни, заваленный вонючими тряпками в сыром подвале, испустил дух.

Здравствуй, сестра

– Приказываю совершить марш: Моздок, Малгобек, Карабулак; район боевых действий – Ачхой-Мартановский район. Рота связи – на головной бэтээр, наблюдение вперед и по сторонам, саперы – на замыкающую машину, наблюдение назад и по сторонам. Бабу посадите в «Урал» с гуманитаркой. Всё, – полковник Котеночкин как-то задумчиво посмотрел на женщину-медика, ехавшую с нами в одной колонне, потом досадливо сморщился, сплюнул и полез на головной бэтээр…

Когда я девятнадцатилетним солдатом-срочником в июне девяносто шестого года впервые попал на войну, полк, в котором мне предстояло служить, стоял в полях под Ачхой-Мартаном. Мы выехали из Моздока небольшой колонной в несколько машин: два бэтээра охранения и три или четыре «Урала», груженных гуманитарной помощью. На душе было невероятно паскудно. Страх, тоска, одиночество, неотвратимость чего-то надвигающегося, неизвестного, страшного… С тех пор, как я призывником перешагнул порог военкомата, мое положение только ухудшалось. Постоянное недосыпание и голодуха, от которой мы тайком жрали зубную пасту в учебке на Урале. Беспредел дедов в Моздоке, где в каптерке от пола до потолка все забрызгано моей кровью, а по углам до сих пор, наверное, валяются мои выбитые зубы. И вот теперь – страшная дорога в неизвестность, где будет только хуже, еще хуже, совсем уж плохо.

Забитый донельзя, подавленный, с глазами, при одном взгляде в которые хочется добить, чтоб не мучился, я трясся на броне, сжимая в руках автомат. Наблюдал вперед и направо и постоянно оглядывался назад, туда, где в обвешанном бронежилетами «Урале» ехала женщина.

Она никому не давала покоя, эта женщина. Все демонстративно старались не замечать ее, и в то же время подсознательно она всех подстегивала. В движениях солдат появилось больше «мужественной» разнузданности, в глазах – больше мужского нахальства, армейские кепки заламывались на затылки с особой удалью. Кирзачи, усталость и грязные портянки были мгновенно забыты: основной инстинкт взял свое, и мы, почувствовав самку, распускали перья и рыли копытами землю.

Я испытывал к ней двойственные чувства. Мне хотелось быть и сильным, и слабым одновременно. Сильным, чтобы она восхитилась моим мужеством и смелостью, тем, как я не боюсь ехать на войну и готов не моргнув глазом сносить все лишения. Мне грезилось, как колонна попадает в засаду, командир погибает, но я всех спасаю, взяв командование на себя и под ураганным огнем превосходящего противника прикрывая отход в одиночку. Меня обязательно ранит, и она, склонившись надо мной, заплачет, наматывая бинт, а я, обняв ее, вытру ей слезы и, закурив сигару, произнесу что-нибудь типа: «Не плачь, крошка, я с тобой».

И в то же время я хотел положить голову ей на колени и заплакать, чтобы она – хотя бы она, может быть, последняя из всех встреченных мной в жизни женщин – поплакала обо мне, понимая, как плохо подыхать в восемнадцать лет, когда ты только-только вылез из-под мамкиной юбки и еще совсем не видел жизни, а лишь почувствовал ее пряный аромат, манящий и обещающий массу невероятно интересного, пока, правда, запретного, но обязательно тебе доступного – надо лишь немного подождать.

После того как мы приехали в Ачхой-Мартан, наши с ней дороги разошлись, и я не видел ее несколько недель. Она была медсестрой, а медсанбат не входил тогда в сферу моих жизненных интересов. Окоп, кухня, землянка, опять окоп. Кончалась вода – она всегда кончалась, воды катастрофически не хватало, жара достигала сорока градусов в тени, и мы шли на кухню воровать воду. Или заряжали дожди, и, возвращаясь ночью после караула в землянку, мы ложились в глиняную жижу и спали всю ночь в одной позе – на спине, стараясь, чтобы нос и рот постоянно были выше уровня воды. По утрам мы выползали из землянки, как из затопленной подводной лодки, насквозь мокрые, замерзшие, так как разжечь до половины находящуюся под водой печку было невозможно да и нечем, и, уже не прячась от дождя, шлепали прямиком по лужам, с трудом переставляя кирзачи, на каждый из которых сразу же налипало по полпуда глины. Или же начинался суматошный ночной обстрел, когда ни черта непонятно, только носятся трассера в ночном небе, и мы сидели в окопе, из которого невозможно было высунуться, и ждали, заранее про себя решив, что если в окоп спрыгнет бородатый Ваха из Гойтов с намерением пополнить свою коллекцию нашими ушами, то живыми мы не дадимся.

Смерть становилась тогда простой и нестрашной, а оружие теряло свой магический ореол и становилось просто оружием…

Эту женщину я видел еще только один раз.

Было часов пять утра, светало. Солнце еще не взошло, и прохладная утренняя дымка, расползаясь по низинам, нагоняла озноб. Я сидел в охранении, прислонившись спиной к стенке окопа, укутавшись в бушлат и закрыв глаза. Все мои органы чувств, кроме слуха, были выключены. Впрочем, я особенно не беспокоился: сразу за бруствером начиналось минное поле, и, если что-то случится, я обязательно услышу.

Левое плечо затекло, я пошевелился, чтобы поправить неудобно легший бронежилет, и открыл глаза. Впереди, метрах в пятидесяти от меня, прямо по минному полю, шли двое. Шли абсолютно неслышно, как бы плывя по туману, не касаясь заминированной земли, где каждый шаг – смерть. Это были та медсестра и молодой доктор из медсанбата. Они шли так, будто они одни во всей Чечне и никакой войны кругом нет. Он ей что-то рассказывал, протирая очки, она слушала, держа его за руку. От них веяло миром, спокойствием и любовью, и им не было никакого дела до войны, до минного поля, до меня, затаившего дыхание и боящегося неосторожным движением спугнуть их и разрушить эту сюрреалистическую картину. В своем счастливом неведении они ступали, не выбирая места, и ни одна мина не взорвалась, не сработала ни одна растяжка. Медсестра и молодой доктор дошли до позиций разведроты, он подтянулся несколько раз на стоявшем там турнике, она улыбнулась, снова взяла его за руку, и они скрылись в траншее, исчезли, словно их и не было. Только туман, как и раньше, растекался по низинкам, заползая под бушлат и заставляя меня зябко ежиться.

С тех пор прошло уже четыре года. Я никогда больше не видел ни ту женщину, ни того доктора, не знаю ни их имен, ни того, что случилось с ними – выжили они или погибли в мясорубке Грозного – и как сложились дальше их судьбы, если им все же повезло. Но иногда летом, нечасто, я вижу во сне двух людей, бесшумно идущих в тумане по минному полю, и ко мне возвращается это двойственное ощущение: боязнь помешать, спугнуть их и уверенность в том, что на свете ничто не сможет нарушить их идиллии.

Когда наш батальон в марте вывели с гор, в медсанбате уже было три новых медика: две женщины и один парень. Парень нас интересовал мало: за три месяца жизни в исключительно мужском коллективе наши небритые пьяные физиономии успели всем нам порядком приесться. А вот к женщинам мы проявляли весьма активный интерес. Их звали Ольга и Рита, обеим было уже за тридцать, обе простенькие, с обычными лицами.

С Ольгой я познакомился, когда ходил к ней на перевязку: от антисанитарных условий существования, холода, голода и постоянного нервного перенапряжения у меня начали гнить ноги. Она говорила мало, перевязывала быстро, но очень умело, всегда интересуясь, улучшилось ли мое состояние после последней перевязки, не больно ли мне, не туго ли наложен бинт. После ее перевязок у меня всегда поднималось настроение. За долгие месяцы войны мы все озверели, слились с войной в единое целое, позабыв свой прошлый мир, свою прошлую жизнь. Присутствие женщины оживляло, напоминало, что на свете есть не только война, а еще и любовь, дом, тепло. Ольга одним лишь своим присутствием возвращала меня из мира мертвых в мир живых. После разговоров с ней желание вернуться домой разгоралось во мне все сильнее и сильнее, хотелось жить, пить водку в Таганском парке, клеиться к девчонкам. Она мне нравилась за то, что вытаскивала меня, погрязшего в войне, в нормальную жизнь.

…В середине марта наш батальон перекинули в Гикаловское, это недалеко от Черноречья, пригорода Грозного – того места, где Шамилю Басаеву оторвало ногу. В конце зимы, когда штурм Грозного уже подходил к концу и было ясно, что город взят, Басаев вместе с полутора тысячами своих боевиков, не желая погибать в запертом городе, уходил из него по руслу высохшей реки. Русло было заминировано, причем заминировано так, что пройти там было нереально даже одному человеку, не то что полуторатысячному отряду: противопехотные мины, самые мерзостные штуки, которые не убивают, а только калечат, отрывая ступню или полступни, разбрасывали с вертолетов россыпью, не жалеючи. Но Басаев прошел. Говорили, что он купил карту с обозначенным на ней проходом в минных полях у какого-то прапорщика ФСБ, заплатив ему что-то около двухсот штук зеленью.

Боевики шли ночью, неся все свое барахло, оружие и раненых на себе. Шли в абсолютной тишине, буквально под носом у федералов, встык между двумя армейскими частями – кое-где от позиций наших солдат их отделяла всего сотня-другая метров. И они бы так и просочились незамеченными, если бы им повезло чуть-чуть больше. Но в районе Черноречья, где проход был всего в один метр, кто-то из боевиков все-таки наступил на мину. С расположенных впритык пехотных позиций в ответ прозвучала автоматная очередь – просто так, наобум, там еще ничего не поняли и очередь эту выпустили по привычке: сработала мина, и они простреляли этот участок. «Чехи» попадали – прозвучал еще один взрыв. Поняв, что они обнаружены, боевики начали рассредоточиваться, и тут уже мины стали рваться одна за другой. Наша пехота, увидев в свете вспышек от разрывов толпу сепаратистов у себя под носом, подняла тревогу и открыла шквальный огонь. Через некоторое время к пехоте присоединились стоявшие на высотках «саушки» и минометчики и били в долину реки прямой наводкой всю ночь. Всю ночь там был кромешный ад. Самому Басаеву удалось уйти, но половина его отряда осталась в долине.

Я об этом слышал, но самому в тех местах мне бывать не доводилось, пока однажды моему взводному и его лучшему другу зампотылу не пришла идея поехать в тот район на рыбалку. По слухам, рыбалка в этих местах была исключительная: в горных реках – битком метровой форели, ожиревшей и из-за отсутствия рыбаков расплодившейся в невероятных количествах. Ехать решили на следующий день с утра на двух бэтээрах, а вместо удочек брать с собой гранатометы – самую лучшую рыболовную снасть: один выстрел вверх по течению, и ведро рыбы готово, только успевай вылавливать ее, оглушенную, из реки. Ольга решила ехать с нами.

Но что-то с самого утра у нас не заладилось. Устроив местным речушкам Армагеддон и выпустив чуть ли не недельный боезапас, мы не выловили ни одной мало-мальски приличной рыбешки, если не считать двух бычков с мизинец величиной.

Проколесив полдня по чеченским озерцам и речушкам, мы, сами не заметив как, попали в Черноречье. Тут наше веселое настроение отпускников как ветром сдуло.

Земли под ногами не было – один металл, все сплошь засыпано осколками разных калибров: от маленьких, с горошину, легких жестяных осколочков от подствольных гранатометов до огромных, в два кулака размером, осколков стапятидесяти двухмиллиметровых снарядов САУ. Вокруг – ни одного целого дерева, все посечены, макушки срезаны, ветки, как вырванные руки, белеют мясом древесины. И воронки, воронки, воронки… Вся долина реки, насколько хватает глаз, в воронках.

А между воронками, на том берегу реки… мы никак не могли понять – что это? Свалка у них здесь была, что ли? Какие-то тряпки, барахло разное раскидано по всему полю, по сучьям деревьев, по кустам, взрывами перемолото с землей. Приглядевшись, мы поняли… Это не свалка. А тряпки – это вовсе и не тряпки. Это люди.

Они лежали далеко, метрах в трехстах, и видно их было плохо: в месиве, оставшемся после обстрела, сложно различить, что есть что или кто, но все же некоторые выделялись довольно отчетливо. Вот один сидит, обняв мертвыми руками метровый пень, расщепленный прямым попаданием снаряда, такой же мертвый, как и он сам. Головы нет, она скатилась вниз по склону и валяется метрах в пятнадцати в стороне. Другой висит вниз головой на невысоком обрыве, свесив болтающиеся руки в воду, и река играет ими, шевелит, сгибает и разгибает в локтях. А рядом лежат ноги – просто две оторванные ноги, одна в высоком армейском ботинке, другая босая.

Стало жутко, где-то в животе появился неприятный холодок. Ощущение смерти в долине было слишком отчетливым, почти осязаемым, и это очень сильно давило на психику – мы почувствовали какую-то равнодушную усталость. И хотя лежавшие здесь были враги и никакой жалости к ним у нас не было и быть не могло, мы все были подавлены: сознание, что с человеческим телом можно сотворить такое, и ты не являешься исключением, и тоже можешь запросто валяться в такой же вот долинке с вывороченными внутренностями и оторванной головой, опустошает.

Мы спрыгнули с бэтээров и пошли к перегораживающей речку дамбе. Ступали осторожно, внимательно смотря под ноги: здесь еще не было разминировано, а присоединиться к «чехам» в этом месте не хотелось особенно. Смерти здесь и так было выше нормы, даже по военным меркам. Пытавшиеся снять все мины саперы так и не смогли этого сделать: работали в спешке, ночью, и все закончилось тем, что один из них подорвался – окровавленные шапка и портупея так и лежат около воронки. Больше ничего не осталось, от взрыва сдетонировали гранаты, висевшие у него на поясе.

Ступив на дамбу, мы сразу почувствовали в мышцах приятную расслабленность: предательская земля, прячущая в своих недрах смерть, кончилась. Под ногами появился открытый, честный бетон, по гладкой твердости которого можно идти без опаски.

Прошли буквально несколько метров и наткнулись на останки двух женщин. Я слышал про них: это были две басаевские снайперши, уходившие вместе с обозом. Обе русские, обеим за тридцать. Одна из Волгограда, другая, кажется, из Питера. Ту, что из Волгограда, звали Ольгой, и ее опознал один парнишка-пехотинец; когда он поднялся на дамбу и увидел ее, глаза у него стали квадратными. Потом он рассказывал, что никогда бы не поверил в такое, если бы не видел сам: женщина оказалась его соседкой по лестничной площадке, и парень не раз бывал у нее в гостях.

Женщины лежали рядышком. Смерть изуродовала их не очень сильно, и даже после смерти они отличались от мужчин: их позы остались по-женски кокетливыми, длинные волосы обеих были рассыпаны по бетону, переливались на солнце.

Мы стояли над ними, смотрели на мертвые женские тела… Потом к нам подошла Ольга. Не знаю, простое ли это совпадение или же она что-то почувствовала, но Ольга сразу подошла к той, из Волгограда, тоже Ольге, совсем не обращая внимания на вторую женщину. Она стояла над ней молча, не говоря ни слова и ни о чем не спрашивая, просто стояла и смотрела, а глаза ее в этот момент приобрели невероятную глубину – все тайны Вселенной отражались там, и смысл жизни ей был абсолютно понятен.

Я смотрел на этих женщин, живую и мертвую, и думал, что они очень похожи. Обе маленькие, обе в камуфляже, волосы у обеих одного каштанового оттенка, обеих одинаково зовут. Ольга как будто стояла сама над собой, как это бывает во сне, когда можно увидеть себя со стороны. Потом так же молча развернулась и пошла к бэтээру, ни на кого не глядя, а мы все стояли там, около мертвой женщины и смотрели вслед живой, и, пока она шла, никто из нас не проронил ни звука.

Чеченский штрафбат

Зэки едут на войну за орденами

Их не любили. Ни в первую войну, ни во вторую.

Чеченцы – за разбой, насилия и убийства. В плен никогда не брали, убивали на месте, предварительно отрезав уши и вырвав язык.

Солдаты – за увиливание от боя. За шкурничество и ложь. «Мы с ними делаем одну работу, – возмущались срочники, – но делаем ее лучше. Так почему же им платят больше?»

Офицеры – за неуправляемость, пьянство и воровство. За ночные выстрелы в спину.

Их всегда кидали в самое месиво. Штурмовые роты, которые должны были атаковать в первой шеренге и первыми погибать, формировались из них. Но не потому, что они лучше всех воевали, а потому, что их не жалко было пускать на пушечное мясо. Если кто-то должен умереть, пускай умрет худший.

Такие сводные отряды за глаза именовали штрафбатами. Добрая половина контрактников в них была после зоны.

Зэки в армии – не новость. А уж тем более в Чечне. С самого начала кавказской войны сюда начали слетаться отморозки со всей России. Запах грабежей и безнаказанности был настолько силен, что его не перебивал даже страх смерти. Сколько уголовников понаехало тогда в Чечню, никто не сможет сосчитать даже сейчас. Одна-две судимости среди солдат-контрактников были обычным делом. Многие ходили под сроками. Встречались даже индивидуумы, находящиеся под подпиской о невыезде.

– Тогда, в девяносто пятом, ситуация с контрактной службой была примерно такая же, как сейчас – с альтернативной. Механизм продуман не был, о каком-либо профотборе не шло и речи, – рассказывает начальник четвертого отдела одного из столичных военкоматов майор Петренко. – Брали всех подряд, справки из милиции требовали ради проформы: они ничего не решали. Хочешь на бойню? Пожалуйста, езжай, погибай. Все лучше, чем мальчишки-срочники.

Пользуясь случаем, в армию хлынула такая волна всякой швали, что военные взвыли. Контрактников сразу же возненавидели. Всех, без разбора. Помню, как морщился один из комбатов, когда вертушка привезла из Ханкалы «долгожданное» пополнение:

– На черта они мне нужны? Две недели будут водку пить да по развалинам шариться. А как намародерничают достаточно, начнут автоматы бросать да рапорта на увольнение строчить. Дома барахло скинут, деньги пропьют – и по новой в Чечню.

Грабили ребята, конечно, по-черному. Даже в бою, между делом. Типичная картина атаки: взвод занимает подъезд и рассыпается по этажам. А через пять минут подразделение уже похоже на коктейль в стакане – слоями. На третьем этаже – срочники. Третий этаж – это оптимальная высота. И гранатами снизу не забросать, и сматываться в случае чего невысоко. А начиная от четвертого и выше – мародеры. Автоматы за спинами, руки шарят в брошеных сундуках чужих квартир. В глазах – алчность, не до боя. Не гнушались ничем. Самым ходовым товаром, конечно же, были драгоценности. Но и магнитофоны, хрусталь, сервизы, просто качественные шмотки исчезали в солдатских сидорах. Один как-то подошел ко мне с носовым платком, свернутым в кулек.

– Слышь, ты из Москвы, образованный. Скажи, это золото? – и достал из платка несколько кусочков тяжелого металла.

Это было золото. Зубные коронки, несколько штук. Одна – на три зуба, на нижнюю челюсть.

Бытует романтическое представление о том, что самые отчаянные, безудержного геройства солдаты получаются именно из зэков. Мол, зона уже научила их волчьим законам выживания.

Ничего подобного. Злость и храбрость – разные вещи. Чтобы быть солдатом, нужно не бояться умереть. Нужно быть готовым отдать жизнь за товарища, поползти за раненым на открытое пространство под снайперский огонь. Но мораль блатного мира учит другому: своя шкура дороже всего.

Таких в бой прикладом не загонишь. У них всегда найдется тысяча причин, чтобы остаться у кашеварки истопником. А если совсем уж приспичит, можно вопить о нарушении конституционных прав и писать рапорт об увольнении. Благо, контракт можно расторгнуть в любой момент, хоть посреди боя. Есть в нем такой пункт.

За последние год-два объединенная группировка войск в Чечне превратилась в надежную зэковскую малину. Только теперь сюда едут не ради грабежей. Воровать уже нечего, разве что сырую нефть в банках вывозить. Теперь в республику зэков гонят «срока». Чтобы лечь на дно, лучшего места, чем Чечня, не найти. А главное, совершенно на законном основании можно откосить от тюрьмы. УК гласит, что срок давности за преступления засчитывается только в том случае, если подозреваемый не скрывался от следствия. А если он не только не скрывался, но и на государственной службе был? А если еще и медаль заработал?

Награды – вот что сегодня влечет в Чечню уголовника. На привале под Шатоем закурили с одним пехотинцем. Он представился Антошей-снайпером из Питера:

– Мне эта Чечня на хрен не нужна, сейчас тут только гроши взять можно. Я – следователь, взяток набрал столько, что могу купить себе дом за границей. У меня есть квартира, иномарочка. Но на мне срок висит. Мне медаль нужна – я тогда под амнистию попадаю.

Впрочем, что удивляться простым рядовым, если в Чечню от суда бегут командиры полков. Как-то разговорился с работником военной прокуратуры Московского военного округа. Речь зашла о Чечне. Начали перечислять общих знакомых.

– Как ты говоришь, Дворников? – переспросил он. – Ну как же, знаю, полковник, командир полка. Наш клиент. Давно его разрабатываем. Только вряд ли дело до конца доведем: он в Чечне на повышение пошел, орденоносец…

Зэки приносят в армию жестокость. Озлобленность вкупе с жадностью – их основная черта. Помню, как в Черноречье гоняли на минное поле пленного боевика. Поле было завалено трупами, на нем почти полностью полег прорывавшийся из Грозного отряд Басаева. «Чех» приносил пехотинцам оружие, наркоту и деньги, а они снова гнали его на поле и заставляли обшаривать карманы погибших. Пленный сумел сделать три ходки, обогатив своих хозяев на тридцать тысяч долларов, после чего противопехотной миной-лягушкой ему оторвало полступни. Расстреляли.

Самое страшное то, что своей жестокостью блатари заражают остальных. Чеченца убил уже солдат-срочник. Отвел его на дамбу и там расстрелял. А потом хвастался: «Я “чеха” завалил», не понимая, что расстрелять безногого пленного совсем не значит быть солдатом.

Мой однополчанин, Саня Дарыкин, с которым мы вместе призывались на воинскую службу, поначалу был нормальным парнем. Вместе служили, вместе огребали от дембелей, вместе драили полы. Через три месяца службы он в самоходе угнал авто мобиль. Семьдесят суток дисбата сделали из него совершенно другого человека. Нас, своих сослуживцев, Саня больше не признавал. Дембелей тоже. Собрал вокруг себя стаю таких же судимых, как и он сам, только с ними и общался. Его любимым развлечением стало заставлять молодых после отбоя забираться под потолок казармы по трубе отопления. Кто не укладывался в пятнадцать секунд, получал в душу.

Месяца через четыре Саня сел окончательно: в очередном самоходе со своей братвой ограбил прохожего, предварительно вырубив его ударом трубы по голове.

Считается, что дедовщина – проявление сугубо призывной армии. И ее можно избежать, переведя формирование войск на контрактную основу. Но части, полностью состоящие из контрактников, существуют уже давно. А картина все та же. Только роли дедов исполняют приблатненные. Своими глазами видел, как дневальный, человек с высшим образованием, бывший инженер, драил тряпкой казарму, готовясь к сдаче наряда, а великовозрастный татуированный дедушка подбадривал его пинками.

Армия давно уже живет по зэковским понятиям. Мужской коллектив в замкнутом пространстве неизбежно приходит к тюремной модели существования. Она универсальна. Сильные всегда будут гонять слабых. Это неизбежно – сортиры кому-то надо драить в любом случае.

Чтобы создать армию с человеческим, а не с зэковским лицом, надо воплотить в жизнь несколько аксиом, столь же очевидных, сколь и невыполнимых. Солдат должен служить; мытье сортиров – дело вольнонаемных уборщиков. Солдат должен получать большие деньги и бояться потерять свое место. Проф отбор должен быть как в школе космонавтов, штраф за «превышение скорости» ставит на военной карьере жирный крест. Солдат неприкосновенен – на нары должен отправляться всякий поднявший на него руку, включая министра обороны. Также любое насилие и со стороны солдата должно караться сроком…

Впрочем, понятно, что это утопия.

А значит, «упал-отжался» будет актуально еще долгое время.

«Операция “Жизнь” продолжается…»

«…но остальные остались живы. А это значит, что операция “Жизнь”, то есть боевые, продолжается. Никому не суждено возвратиться назад из этого последнего нашего рейда. Важно только не погибнуть в нем просто так, не успев захватить с собой врага. Врага, глумящегося над ранеными, врага, топчущего нашу веру, врага, издевающегося над нашими стариками. Этот враг хитер и коварен. Его вера – деньги, собранные из крох, отнятых у обездоленных. Он сделает все, чтобы сжечь нашу колонну, заманить ее в засаду. В этом рейде, как и раньше, мы должны будем забрасывать разведчиков, которые будут внедряться в ряды врагов и сообщать нам о грозящих засадах, перевербовывать тех, кто еще может стать “дружественным” духом. В этом рейде, как и раньше, придется делиться водой и сухпаем с теми, кому они нужнее; как и раньше, придется останавливать кровь, перевязывать раненых и хоронить погибших. Придется опять забыть о себе сегодняшнем и стать вчерашним.

Все ли готовы к этому? Или кто-то желает остаться на продскладе, ожидая, когда ушедшие возвратятся с боевых? Этим придется ждать долго, до конца своих дней. Колонна уже не вернется… Возможно, дни их протекут сыто и мирно. Но и горячего афганского солнца в них не будет уже никогда».

Андрей Грешнов. www.artofwar.ru

С войны не возвращается никто. Никогда. Обратно матери получают лишь жалкое подобие своих сыновей – злобных, агрессивных зверьков, ожесточенных на весь мир и не верящих ни во что, кроме смерти. Вчерашние солдаты больше не принадлежат родителям. Они принадлежат войне, с которой возвратилось лишь тело. Душа осталась там.

Но тело все же вернулось. И война отмирает в нем постепенно, пластами – чешуйка за чешуйкой. Медленно, очень медленно вчерашний солдат, прапорщик или капитан превращаются из бездушного манекена с пустыми глазами и выжженной душой в некое подобие человека. Спадает невыносимое нервное напряжение, затухает агрессия, проходит ненависть, отпускает одиночество.

Дольше всего держится страх – животный страх смерти, но со временем проходит и он.

Ты начинаешь учиться жить в этом мире заново. Учишься ходить, не глядя под ноги, учишься наступать на колодезные люки и стоять на открытом пространстве в полный рост. Покупать еду, говорить по телефону и спать на кровати. Учишься не удивляться горячей воде в кранах, электричеству и теплу в батареях. Не вздрагивать от громких звуков.

Ты начинаешь жить. Сначала – потому что так уж получилось, и ты остался в живых, – не испытывая от жизни никакой радости и рассматривая ее как бонус, который по глупости судьбы выпал на твою долю. Все равно жизнь твоя была прожита от корки до корки в те сто восемьдесят дней, пока ты был там, и оставшиеся лет пятьдесят не смогут ничего ни прибавить к тем дням, ни убавить от них.

Но потом ты втягиваешься в жизнь. Тебе становится интересна эта игра, которая не взаправду. Ты изображаешь из себя полноправного члена этого общества. Маска нормального человека приросла успешно, и организм больше не отторгает ее. И окружающие верят, что ты такой же, как все.

Но твоего настоящего лица не знает никто. Никто не знает, что ты больше не человек. Люди ходят вокруг тебя, смеются, скользят по тебе глазами и принимают за своего. И никто – никто! – не знает, где ты был.

Но тебя это больше не беспокоит. Войну теперь ты вспоминаешь как виденный когда-то бредовый мультфильм, но его персонажем себя уже не осознаешь.

Правду больше не говоришь никому. Человеку невоевавшему не объяснить, что такое война, точно так же, как слепому не передать ощущение зеленого, а мужчине не понять, как это – выносить и родить ребенка. Просто потому, что у них нет нужных органов чувств. Войну нельзя рассказать или понять, ее можно только пережить.

Но все эти годы ты ждешь. Чего? Не знаешь и сам. Ты просто не можешь поверить, что это закончилось просто так, без всяких последствий. Наверное, ты ждешь, когда тебе объяснят. Ждешь, что кто-то подойдет к тебе и скажет: «Брат, я знаю, где ты был. Я знаю, что такое война. Я знаю, зачем ты воевал». Это очень важно – знать зачем. Зачем погибли твои войной подаренные братья? Зачем убивали людей, стреляли в добро, справедливость, веру, любовь? Зачем давили детей? Бомбили женщин? Зачем миру нужна была та девочка с пробитой головой, а рядом, в цинке из-под патронов – ее мозг? Зачем?

Но никто не рассказывает. И тогда ты – вчерашний солдат, прапорщик или капитан – начинаешь рассказывать сам. Берешь ручку, бумагу и выводишь первую фразу. Начинаешь писать. Ты еще не знаешь, что это будет – рассказ, стихотворение или песня. Строчки идут с трудом, каждая буква рвет тело, словно идущий из свища осколок. Ты физически ощущаешь эту боль, это сама война выходит из тебя и ложится на бумагу – тебя колотит, трясет так, что не видишь букв, и ты больше не здесь, ты снова там, и снова смерть правит всем, а комната наполняется стонами и страхом, и снова работает КПВТ, кричат раненые, и горят живые люди, и паскудный свист мины настигает твою распластанную спину. «И снова жгут наливники в Мухаммед-Аге…» Бьет барабан, и оркестр на знойном плацу играет «Прощание славянки», и вот уже мертвецы встают из своих могил и строятся рядами, их много, очень много; здесь все, кто был дорог тебе в той жизни, но погиб, и вот ты уже узнаешь знакомые лица: Игорь, Вазелин, Очкастый взводный… Они склоняются к тебе, и их шепот заполняет комнату: «Давай… Давай, брат, расскажи им, как мы горели в бэтээрах! Расскажи, как мы плакали на окруженных блокпостах в августе девяносто шестого! Как мычали и просили не убивать, когда нас прижимали ногами к земле и резали нам глотки! Расскажи, как дергаются мальчишеские тела, когда в них попадает пуля. Расскажи им! Ты выжил только потому, что умерли мы, – ты должен нам! Расскажи всем! Они должны знать! Никто не умрет, пока не узнает, что такое война!» – и строчки с кровью идут одна за одной, и водка глушится литрами, а смерть и безумие сидят с тобой в обнимку, толкают в бок и подправляют ручку.

И вот ты – вчерашний прапорщик, солдат или капитан, сто раз контуженный, весь насквозь простреленный, заштопанный и собранный по частям, полубезумный и отупевший, – пишешь и пишешь и скулишь от бессилия и тоски, а слезы текут по твоему лицу и застревают в щетине… И ты понимаешь, что с войны не надо было возвращаться.

Сноски

1

тlом (чеч.) – война.

2

Берцы – высокие ботинки армейского образца со шнуровкой.

3

Фишка – дежурство в армии.

4

«Муха» – гранатомет.

5

СВД – снайперская винтовка Драгунова.

6

РПГ-7 – советский/российский многоразовый ручной противотанковый гранатомёт для стрельбы активно-реактивными гранатами.

7

ПКМ – пулемет Калашникова модернизированный.

8

Патронный цинк – герметично закрытая в заводских условиях металлическая коробка, в которой на военном складе хранятся патроны к стрелковому оружию.

9

Так называли ГАЗ-66, самый широкий джип, полноприводный двухосный грузовик повышенной проходимости.

10

Стоять на тумбочке означает быть дневальным по казарме.

11

Нохчи – самоназвание чеченцев.

12

КПВТ – крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый.

13

Зэушки – зенитные установки (ЗУ).

14

Имеется в виду прибор ночного видения.

15

Разгрузка, или разгрузочный жилет – элемент одежды, предназначенный для ношения большого количества мелких вещей.

16

КШМ – командно-штабная машина.

17

САУ – самоходная артиллерийская установка.

18

ПТУР – противотанковая управляемая ракета.

19

КУНГ (кунг) – общее название специального типа кузова, утепленной будки, установленной на шасси грузового автомобиля. Основное назначение – перевозка и пребывание (временное проживание) людей, оборудования медицинских либо командных пунктов.

20

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

21

АГС – автоматический гранатомет на станке.

22

Имеется в виду МТ-ЛБ – многоцелевой транспортер (тягач) легкий бронированный – плавающий бронетранспортер.

23

Эргэдэшка, или РГД-5 – ручная граната дистанционная.

24

Минутка – одна из площадей в Грозном.

25

Имеются в виду дымовые шашки.

26

НУРС – неуправляемый реактивный снаряд.

27

Реактивный пехотный огнемет РПО «Шмель» – советский (позже российский) реактивный огнемет одноразового применения.

28

Имеется в виду убитый. «Груз 200» – военный термин, обозначающий транспортировку убитых или умерших людей в специальном герметичном контейнере до места захоронения.

29

«Груз 300» – военный термин, обозначающий транспортировку раненого солдата, вывозимого из мест боевых действий.

30

«Белуха» – летнее нательное солдатское бязевое белье.

31

«Камки» – камуфляжные костюмы.

32

«Град» – реактивная система залпового огня.

33

2Б9 «Василек» – советский автоматический миномет калибра 82 мм.

34

СВД – снайперская винтовка Драгунова.

35

АКС-74 – автомат Калашникова со складным прикладом.

36

Октябрьское – село в Веденском районе Чечни.

37

АРС – авторазливочная станция.

38

Мехвод – механик-водитель.

39

Имеются в виду горные берцы.

40

РГО – ручная граната оборонительная.

41

Эфка – ручная осколочная оборонительная граната Ф-1.

Content

Аркадий Бабченко
Война
тlом

Введение

Взлетка

Моздок-7

Лето девяносто шестого

Аргун

Сон солдата

Новый год

Штурм

МИР

Спецгруз

Алхан-Юрт

Военно-полевой обман В Чечне наступил мир, конца которому не видно

Обелиск

Мокрый

Просто непохожий В Чечне негр Минька мочил боевиков по-черному

Взять Бараева При зачистке Алхан-Калы спецназовец закрыл собой командира

Здравствуй, сестра

Чеченский штрафбат Зэки едут на войну за орденами

«Операция “Жизнь” продолжается…»

Сноски