Николай Павлович Печерский

Масштабные ребята

Позорное пятно

Вечером ко мне пришел Ленька Курин. Швырнул портфель на диван, озабоченно потер ладонью ухо и спросил:

— Коль, ты ничего не знаешь?

На такие вопросы можно не отвечать. В самом деле — разве я могу знать, что у Леньки в голове и что я должен знать!

Я посмотрел на Леньку точно так, как и надо смотреть в таких случаях, и пожал плечами: давай без предисловий, что там у тебя?

Похоже, новость у Леньки была важная. Щеки у него раскраснелись, в глазах появились быстрые рыжие искры, а острый нос стал какой-то значительный и даже как будто бы чуточку длиннее.

Я не стал тянуть Леньку за язык. Раз уже он пришел, раз заикнулся про тайну, все равно не утерпит. Кто-кто, а я Леньку знал и видел насквозь.

Так и вышло. Ленька поломался еще немножко, взял с меня клятву молчанья, а потом сел на стул и суровым, почти торжественным голосом сказал:

— Коль, наш класс бросил позорное пятно на всю школу!

От такой новости у меня сразу похолодело в животе.

— Какое пятно? — тихо спросил я.

Ленька вытащил платок, высморкал свой значительный нос и сказал:

— Завтра педсовет. Там уж нам всыплют. Будь здоров!

— Кому это «нам»?

— Как кому? — удивился Ленька. — И тебе и мне. Раз всем, значит всем!

— Мне не всыплют.

— Всыплют! Так отделают, что не сядешь, не ляжешь. Понятно?

Угрозы Леньки меня ни капельки не испугали. Если бы я не знал Леньку, тогда другое дело…

— Ты вот что, Ленька. Ты мне голову не морочь, — сказал я. — Хочешь заниматься — садись. А не хочешь — не надо. У меня и так по географии тройка с минусом.

Ленька поднял брови.

— Я тебя не понимаю, — сказал мой друг. — У нас пятно, а ты про какие-то минусы. Даже слушать тебя противно!

Он поднялся, взял с дивана обтерханный, перетянутый узеньким ремешком портфель и пошел к выходу. При всем при том Ленька так хлопнул дверью, что с полочки грохнулась и покатилась по полу баночка с кремом.

Ну и характерец! Ничего не скажешь!

Откровенно говоря, мне было немножко жаль, что мы поссорились с Ленькой. Ленька был моим другом, а этим, если хотите знать, сказано все.

Правда, Леньку надо было держать на вожже. Об этом говорили все: и отец Леньки, и мать, и даже совсем посторонние люди.

Недостатков у Леньки, если хорошенько посчитать, не меньше тысячи. Но самый главный Ленькин недостаток — язык. Порой Ленька такое заливал, что все за голову брались.

В прошлом году, например, Ленька раззвонил по всей школе, что у нас в тайге упал настоящий метеорит. Он прямо-таки хватал всех за полы и убеждал, что сидеть на месте нельзя, надо действовать и так далее и тому подобное.

Ленька предлагал отправить на поиски научную экспедицию, вызвать из Якутска самолеты и вертолеты. О своих личных планах Ленька не заикался, но все прекрасно видели, что Ленька рвется в бой и готов немедленно возглавить поход за метеоритом.

Самолетов из Якутска, конечно, никто не вызвал. Не нашлось и охотников идти с Ленькой в тайгу пешим ходом. Но Ленька от своей затеи не отказался. Нацепил рюкзак, повесил на шею бинокль с разбитой линзой и был таков.

Ленька петлял по тайге целый день. Пришел весь изорванный, искусанный мошкарой и с такой шикарной шишкой на лбу, что даже не верилось и хотелось потрогать ее рукой.

Ленька притащил с собой какой-то пепельно-рыжий слиток. Диковинная штука эта переходила из рук в руки. Ребята щупали слиток, нюхали его и даже пробовали на зуб. Метеорит был самый настоящий, без подмеса — тяжелый, ноздреватый, с радужными следами пламени и пепла. Мы смотрели на метеорит, на Леньку и страшно завидовали.

История с метеоритом кончилась полным конфузом. Оказывается, метеорит был вовсе и не метеорит, а самый обыкновенный, никому не нужный шлак. Ученик нашего класса Маниченко, или Манич, лично видел, как Ленька лазил в кочегарку и что-то там нюхал и искал.

Странно, но даже после полного разоблачения Ленька не сдался. Он ругал Манича свиньей и клялся, что пошлет метеорит в академию и получит оттуда форменную справку с печатью.

Слова своего, впрочем, Ленька не сдержал. Он только выстругал дощечку, покрасил желтой краской и прикрепил к ней свой необыкновенный слиток. Сверху Ленька приклеил узенькую полоску бумаги и написал черной тушью: «Якутский метеорит № 1. Найден учеником 6 класса Л. Куриным».

Ну, что ты сделаешь с этим Ленькой!

Позорное пятно, с которым Ленька явился ко мне, имело, скорее всего, такое же происхождение, как и Ленькин метеорит. Когда Ленька ушел, я закрыл окошко и, не теряя ни минуты, сел за уроки. Пятно пятном, а тройка с минусом по географии — дело тоже не шуточное!

Но сегодня, как назло, уроки не лезут в голову. Читаю про континенты и моря, а сам думаю: наврал все-таки Ленька или не наврал?

Педсовет

Кто выдумал, что утро вечера мудренее? По-моему, это самая настоящая чепуха. Если уж вечером закрутилась какая-нибудь пружина, утром ни за что не раскрутится. Утром я пришел в школу и сразу понял, что дело дрянь. Куда ни пойдешь, всюду только и слышно — пятно, пятно и пятно. И во дворе, и в коридоре, и в уборной.

Первого урока у нас не было. После звонка в класс вошла завуч Таисия Андреевна. Она сурово и подозрительно посмотрела на нас и сказала:

— Истории не будет. Пал Палыч заболел. Сидите тихо и занимайтесь самоподготовкой.

Смешно! Как это сидеть тихо, если нет урока и если заболел наш классный руководитель Пал Палыч!

Только дверь захлопнулась, в классе поднялся галдеж: как заболел Пал Палыч и почему заболел Пал Палыч? Шумели так, что тряслась на гвоздях доска и гудели стены.

И тут снова на сцену выплыл Ленька Курин.

Ленька вышел к доске и сказал:

— Пал Палыч заболел от расстройства. Из-за пятна. Его на «пережитке прошлого» в больницу отвезли. Я сам видел.

«Пережитком прошлого» у нас называли карету скорой помощи. Это был маленький хромоногий автомобиль неизвестной марки. Вслед за машиной всегда тянулся хвост черного едкого дыма. Увидев на горизонте «пережиток прошлого», прохожие отворачивались и заранее чихали. В поселке уже было несколько настоящих машин — и «газики», и «победы», и даже «волга». Только «пережиток» не хотели менять и держали его, как говорил мой отец, для контраста.

Шум и гам, который мы подняли, не смолкал до самого звонка. И это понятно: каждый переживал за свой класс и хотел казаться чуточку лучше, чем на самом деле.

Не отставал сегодня и Манич. Он всегда сидел на самой последней парте и даже на уроках ухитрялся поедать свои пончики и коржи.

На самоподготовке Манич прикончил весь свой провиант. Теперь его чувства требовали простора и гласности. Манич стучал кулаками по крышке парты и гудел со своей галерки: «Не позволим!»

Я хотел цыкнуть на обжору, но потом передумал. Какой он, Манич, ни есть, а все-таки наш. Пускай кричит!

После перемены все снова пошло кувырком. Перед звонком в класс вбежала Ира-большая и сказала, что теперь вместо Пал Палыча у нас будет учительница первоклашек Зинаида Борисовна. Между прочим, у нас в классе две Иры. Фамилии у них тоже одинаковые — Неуструевы. Сначала мы называли наших Ир Ирой первой и Ирой второй, но потом переиначили. Маленькая Ира была отличницей. Она не хотела быть Ирой второй и, когда ее так называли, не откликалась, как будто была совсем и не Ира, а какая-то другая девчонка.

Я никогда не называл маленькую Иру Ирой второй. Я с ней дружил. Конечно, я дружил с Ирой не так, как дружат с девчонками некоторые другие. Очень мне надо провожать девчонку под ручку и говорить всякие слова. И вообще, я ни за что в жизни не женюсь. Мне и так хорошо.

Зинаида Борисовна, про которую сказала Ира-большая, появилась в нашей школе недавно.

Раньше она училась в Якутске в физкультурном техникуме. За глаза мы называли Зинаиду Борисовну «аты-баты, сколько сдачи?» После техникума Зинаида Борисовна работала в ремесленном училище, а потом почему-то поступила кассиршей на стадион. Там Зинаида Борисовна не задержалась, потому что плохо знала арифметику. Одному даст сдачу, как надо, а другому наоборот. В прошлом году Зинаиду Борисовну прислали к нам. Она учила первоклашек, а в нашем классе преподавала физкультуру.

Когда мы услышали, что Зинаида Борисовна будет у нас вместо Пал Палыча, мы сразу же решили объявить ей бойкот. Раз Пал Палыч заболел, лучше совсем быть без классного руководителя! Очень нам нужна физкультурная кассирша!

Каждую минуту мы ждали, что в классе разорвется бомба, то есть случится что-нибудь страшное и, может, даже непоправимое. Может, наш класс соединят назло всем с седьмым-б, а может, вызовут в школу всех наших пап и мам, а может, войдет сам директор Григорий Антонович и скажет:

— А ну, марш сейчас же на педсовет. Сейчас мы вам покажем, как бросать на школу позорные пятна!

Но странное дело: бомба, которую все ждали с минуты на минуту, не разрывалась. И вообще, никто не обращал на нас внимания. Хоть прыгай, хоть танцуй, хоть ходи на голове.

На перемене мы устроили возле дверей шикарную свалку. Мимо этой мала-кучи шла Зинаида Борисовна. И представьте себе — ничего. Только посмотрела сверху вниз, повертела носом и — все.

Нам стало еще обиднее. Если б нас поругали, если б поставили каждому в дневник по двойке или колу, — и то было бы легче.

В этот день мы ничего не узнали и ничего не добились. Прозвенел последний звонок и все разбрелись кто куда.

Раньше я ходил с Ленькой, а теперь пришлось идти домой одному. Ленька помнил обиду и даже не смотрел в мою сторону.

Пришел я домой злой, проглотил не разбирая все, что поставила на стол мать, и сразу же сел за уроки. Когда я разозлюсь, я щелкаю домашние задания, как орехи. Если б меня злили каждый день, я бы уже давно стал круглым отличником.

Когда все уже было сделано, я даже немножечко пожалел, что так быстро закончил. Все равно идти некуда. В кино не пускают за географию, с Ленькой поссорился. Хоть бери учебники и начинай все сначала. Я посидел еще немножко возле стола, позевал и решил пройтись по поселку.

Поселок наш стоит на самом краю света. Когда-то давно, еще при царе, жандармы привезли на оленьих упряжках ссыльных революционеров. Царские чиновники думали — тут уже ссыльным и конец. Но нет, выжил русский человек. Поселенцы срубили избушки на берегу Вилюя, научились у якутов бить соболя, белку, хозяина тайги — медведя. Породнились с местными охотниками и стали жить одной семьей. Якуты выучились говорить, читать и писать по-русски. Теперь сразу и не поймешь — где тут русский, а где якут.

Добраться в наш поселок нелегко — ни железных дорог, ни асфальта. Зимой таежные тропы переметали сугробы, а летом раскисали вокруг вязкие ржавые болота. Выручали нас только самолеты.

Но скоро и у нас все будет по-новому. В тайге уже прокладывали сквозь болота широкую удобную дорогу. Построят фабрики, заводы, а может быть и такое, что другим и во сне не снилось. До прошлого года у нас было село, а потом вдруг сказали, что мы вовсе не село, а ПГТ — то есть поселок городского типа.

Дорогу еще не закончили и поэтому городского нам ничего не прибавили. Только улицы стали называть по-другому. Раньше была Большая улица и Малая, а теперь стали Большая Садовая и Малая Садовая. Правда, сады в Якутии не растут, но это ничего не значит. Улицы вроде людей. Их можно называть как попало, лишь бы было красиво.

Я прошел Малую Садовую, пересек Большую и вышел на пустырь. Дальше идти некуда. Прямо передо мной был магазин, слева за бугром — река Вилюй, а справа — наша длинная бревенчатая школа. В окне учительской горел яркий свет.

И тут меня будто кулаком по затылку стукнули. Там, в учительской, заседает педсовет и там говорят про позорное пятно и про всех нас. Не знаю, как это все получилось. Ноги сами понесли меня к школе, вкатили во двор и поставили на высокое дощатое крыльцо.

— Иди, Колька, чего ты тут стоишь?

Я открыл дверь и заглянул в темный коридор. Страшно! В конце коридора светилась, как звездочка, замочная скважина, слышались далекие глухие голоса.

Оглядываясь по сторонам, я пошел на огонек. В коридоре тихо, темно, пахнет краской, мелом и, кажется, пончиками, которые поедает на переменах Манич. Дверь учительской все ближе. Еще немножко, еще чуть-чуть и я там.

И вдруг к ужасу своему я увидел в глубине коридора длинную черную единицу. Размахивая рукой, она шла прямо на меня. Я не успел умереть от страха. Единица, которая оказалась обыкновенным Ленькой Куриным, подошла ко мне и сказала:

— Бежим, там уже все закончилось!

Мы выбежали с Ленькой из коридора, перемахнули через забор и сразу очутились на Малой Садовой.

За воротами прошлепали шаги учителей, мигнул и погас свет в учительской.

— Ну, что там говорили про пятно? — шепотом спросил я Леньку.

Но зря я надеялся на Леньку. Мой друг так ничего и не узнал толком. Узнал Ленька лишь, что теперь наш класс будут держать в ежовых рукавицах и каждый день будут проводить пятиминутки — пятнадцать минут утром и пятнадцать после уроков.

Больше Ленька Курин мне ничего не сказал.

Кочерга

Дома меня ждал новый сюрприз: моим воспитанием начал заниматься отец. Мой отец работал геологом и по целым месяцам пропадал в тайге. Мать тоже была геологом, но домой приезжала чаще, потому что брала отпуск за свой счет. Если б мама не воспитывала меня за свой счет, из меня получилось бы черт те что. Так говорил мой отец и моя бабушка.

Теперь отец решил, что мама меня недовоспитала и стал довоспитывать сам.

— Показывай свой дневник, — сказал отец, когда я пришел домой.

Я обиделся на отца, но промолчал. Раз он верит дневнику больше, чем собственному сыну, — пускай проверяет.

Я стоял за спиной отца и краем глаза поглядывал, как он перелистывает желтые, замусоленные по краям странички. За отметки я не боялся. В дневнике у меня были сплошные пятерки и четверки, а по географии стояла тройка без минуса. Учитель мне сказал: «Не хочу портить твою репутацию и оставляю минус условно».

Отец полистал дневник, отложил в сторону и спросил:

— А где твоя тетрадка с сочинением?

Откуда отец знает, что мы писали сочинение, и почему он боится за это сочинение? Русский я знаю, как бог, и могу писать без ошибок даже с закрытыми глазами. В первой четверти Ленька Курин перекатал у меня контрольную и получил пятерку. Жаль только, что Ленька свинья и не ценит настоящей дружбы.

Я сказал отцу, что сочинений нам еще не раздавали, и если он так хочет, пусть смотрит обыкновенную тетрадку по русскому. Вот она, эта тетрадка!

Отец склонился над тетрадкой.

Я вижу его смуглую щеку и темный узенький глаз. Отец у меня якут, а мать русская. У отца я взял и крутой лоб, и нос с маленькой горбинкой, и черные, как горелый пень, волосы. Только глаза у меня голубые — точь-в-точь, как у матери.

Отец у меня молодой, но на голове уже много седых волос. Он мало спит и много работает. Я тоже хочу быть, как отец, только у меня пока ничего не получается. Я люблю спать и не люблю работать. Но я не совсем испорченный человек. Я все понимаю и, наверно, скоро возьму себя в руки. Так говорят и мама, и бабушка, и учителя.

Отец все читает и читает мою тетрадку. Он приехал на рассвете, совсем не спал. Мне хочется сказать отцу: «Не мучай себя и ложись спать. Теперь я все понял и перевоспитаюсь сам».

Мешают мне гордость и самолюбие. Извиниться должен не я, а отец. В тетрадке одна пятерка за другой, а он хмурит брови и что-то ищет. В конце концов так можно придраться к кому угодно. Даже к профессору!

Отец, как я и предполагал, нашел к чему прицепиться.

— Что это такое? — спросил он и подчеркнул ногтем какую-то букву.

— Это «д», — спокойно ответил я, — пятая буква алфавита.

Бровь отца изогнулась вопросительным знаком, потом снова выпрямилась и стала решительной и строгой, как линейка.

— Это не пятая буква, а кочерга, — сказал отец. — Кто тебе разрешил так писать?

Странный вопрос. Разве я первоклассник, чтобы рисовать палочки и крючки? Букву «д» с кочергой внизу я придумал сам и буду бороться за нее, как лев.

Сражаться за свои права мне не пришлось. Все закончилось очень быстро и обидно.

— Садись и пиши сто раз букву «д», — сказал отец. — Потом покажешь.

Вот тебе и лев!

Отец ушел в спальню, а я сел за каторжный, бесполезный труд. Исписал страничку, промокнул промокашкой и задумался. Скорее всего, отец приказал рисовать злосчастное «д» просто так, для отвода глаз.

В самом деле, почему он так допытывался про сочинение?

Сочинение было как сочинение. Мы писали их уже миллион штук. И про любимого героя, и про летние каникулы, и еще про что-то. Про летние каникулы я немного приврал, а про героя написал точно. Храбрее Павки Корчагина на свете нет никого!

Последнее сочинение было на тему «Кем ты хочешь быть?» Откровенно говоря, я еще не выбрал себе специальность. Сразу всем быть нельзя, а кем-нибудь одним быть не хочется. Так у всех наших мальчишек: выбирают, выбирают и ничего не могут выбрать.

Долго я не мог начать свое сочинение. Все уже давно скрипят перьями, а я сижу и ломаю голову: кем же мне быть? Ленька Курин сидит рядом со мной и катает уже третью страницу. Леньке хорошо, он в два счета может выдумать и про специальность, и про якутский метеорит, и про что хочешь.

Я заглянул к Леньке в тетрадку, но он закрыл ее рукой. И засопел, как будто бы я уже отбирал у него метеорит № 1.

Наверняка Ленька придумал что-нибудь необыкновенное и хочет утереть всем нос. Ну, берегись, несчастный!

Я обмакнул перо в чернила и с ходу написал, что желаю быть космонавтом и первым полечу на Луну.

…В спальне зашипели и ударили часы. Одиннадцать. Я снова окунул перо и начал писать бесконечные «д». Страшно хотелось спать. Перед глазами прыгали какие-то лохматые синие тараканы.

Я накатал еще одну страничку и решил посчитать, сколько у меня получилось. Ого! Целых сто пятьдесят штук. А я, дурак, мучаюсь!

Я промокнул тетрадку, взял ее, как подарок, обеими руками и понес в спальню.

На диване, позабыв о кочерге, а возможно, и обо мне, спокойно спал мой отец.

Оперные певцы

После уроков в класс пришла Зинаида Борисовна и стала проводить с нами пятиминутку.

— Здравствуйте, дети, — сказала Зинаида Борисовна.

Мы видели Зинаиду Борисовну уже два раза, но все равно встали и хором ответили:

— Здравствуйте, Зинаида Борисовна!

Ученики, как солдаты: сколько раз встречают командира, столько с ним и здороваются. Хорошему солдату ничего не стоит поздороваться с командиром лишний раз.

Зинаида Борисовна положила на учительский столик свой конспект и сказала:

— Тема нашей пятиминутки — «Труд — основа гармонического воспитания человека».

Про гармоническое воспитание Зинаида Борисовна начала с обезьян. Сначала она рассказала, как наш далекий предок встал на ноги, потом как взял в свои лохматые руки палку, как убил первого зверя и начал поджаривать на костре.

Зинаида Борисовна изо всех сил расхваливала обезьяну и смотрела на нас строго и как будто бы недовольно. По всему было видно, обезьяна Зинаиде Борисовне очень нравилась и она ставила ее в пример нам.

Все уже давно устали и хотели есть. Я перестал слушать и смотрел на Зинаиду Борисовну просто так. Когда я хотел, я умел выключить свою голову, словно выключателем. Щелк — и голова уже ничего не слушает. Получается, как будто бы ты в классе и как будто бы тебя совсем нет.

Когда я снова включил голову, Зинаида Борисовна уже закончила про обезьяну.

— Скоро у вас будет производственная практика, — говорила Зинаида Борисовна. — Советские школьники не имеют права бить баклуши и мечтать о легкой жизни. Вы должны научиться варить железо, добывать уголь и сеять полезные злаки.

Зинаида Борисовна посмотрела на всех нас и на каждого в отдельности, как будто бы проверяла, готовы мы или еще не готовы варить железо.

Мы смущенно опустили глаза. Честно говоря, задача была не совсем ясной. Угля и железа в нашем ПГТ не было, а полезные злаки не сеяли потому, что вокруг была сплошная тайга.

Меня подмывало сказать про это Зинаиде Борисовне. Я чуть-чуть приподнял руку над головой и сразу же опустил. Я был трус и всегда завидовал Леньке Курину. Ленька на моем месте ни за что бы не струсил. Ленька Курин мог все.

Зинаида Борисовна сверлила нас глазами. От этого взгляда трудно было избавиться. Разве только поднять руку и выйти по своим делам. Но выйти по своим делам сразу весь класс не мог. Так в жизни не бывает.

Мы прекрасно понимали, что самое главное, а может быть, и самое неприятное еще впереди. Не станет же Зинаида Борисовна проводить пятиминутку из-за какой-то обезьяны!

И оно случилось. Зинаида Борисовна встала и твердо, как будто бы обрубила какой-то толстый корявый сучок, сказала:

— Дети, мы вами недовольны!

Интересно, чем это она недовольна?

А Зинаида Борисовна рубила уже налево и направо. Оказалось, мы были и такие и сякие, и вообще хуже самой последней первобытной обезьяны.

Разоблачили мы себя, как сказала Зинаида Борисовна, после сочинения на тему: «Кем ты хочешь быть?» (так вот почему отец интересовался моей тетрадкой!)

Оказывается, мы по-барски смотрели на труд и пытались захватить в жизни самые теплые местечки. Вместо людей с мозолистыми руками из наших тетрадок нагло выглядывала какая-то шушера-мушера и шантрапа.

Картина была убийственная. Мы смотрели на Зинаиду Борисовну и видели, как она тяжело переживала наше падение. Лицо у нее вытянулось и сделалось совсем кислым и серым.

Но Зинаида Борисовна все же взяла себя в руки и продолжала вести пятиминутку, как ведет корабль во время шторма мужественный капитан.

— Дети, — сказала Зинаида Борисовна, — мы надеемся, что вы сделаете выводы и станете на правильный путь.

Мне все сильнее хотелось есть. Если бы мне дали какой-нибудь пирожок или краюшку черного хлеба, я бы немедленно сделал выводы и стал на правильный путь. Хоть черствую корочку!

Зинаида Борисовна словно прочитала мои мысли. Она строго и с сожалением посмотрела в мою сторону и сказала:

— То, что можно сделать сегодня, не откладывайте на завтра. Сидите и делайте выводы сейчас. Даю вам пять минут.

Не знаю почему, но выводов мы не сделали.

И это совсем не потому, что мы окончательно испорченные. Ничего подобного. Если нам скажут, мы будем хоть завтра сражаться с врагами нашей страны, будем варить сталь, добывать уголь и сеять полезные злаки. Мы — это мы!

Возможно, мы не сделали выводов потому, что разозлились на Зинаиду Борисовну за обезьяну и потому, что были голодные.

Прошло пять минут, и Зинаида Борисовна начала спрашивать всех по очереди, что мы надумали и кем мы хотим на самом деле быть.

Получился полный конфуз. Ребята, все, как один, твердо стояли на своем. Мне кажется, кое-кто даже нарочно выдумал всякую чепуху.

В классе в два счета появились пять оперных певцов, два повара, клоун, милиционер и инструктор служебного собаководства.

Но Зинаида Борисовна, очевидно, еще не теряла надежды.

— Ну, девочка, а кем хочешь быть ты? — спросила Зинаида Борисовна Иру-маленькую.

Ира-маленькая встала и сразу же покраснела до самых бровей. Мы все знали, кем хотела быть Ира-маленькая. На праздничных утренниках она надевала белую кисейную юбочку, туфельки балерины с твердым носком и танцевала танец умирающего лебедя.

Ира-маленькая еще раз залилась краской и тихо, так что было слышно только в первых рядах, ответила Зинаиде Борисовне:

— Я буду балериной…

Мы были объективные люди. Мы сомневались в честности наших клоунов и оперных певцов, но Ире-маленькой мы верили, как самим себе.

Не понравился ответ Иры-маленькой только Зинаиде Борисовне. Она скривилась, как будто бы проглотила гнилой опенок, и махнула на Иру рукой.

Ира-маленькая села на свое место, закрыла лицо руками и заплакала. Нам всем стало очень жаль Иру-маленькую. Если бы нам разрешили, мы бы убили Зинаиду Борисовну на месте.

Зинаида Борисовна не обратила никакого внимания на плачущую Иру.

— Послушаем, что скажет Леня Курин, — сказала она и посмотрела на свои часики, точно Ленька собирался делать целый доклад.

Когда Зинаида Борисовна задавала нам вопросы, она говорила: «Скажи, мальчик», или — «Скажи, девочка». А тут — «Леня Курин»!

— Чего же ты молчишь? — ласково и как-то вкрадчиво спросила Зинаида Борисовна. — Говори, кем ты хочешь быть?

Класс притих. Давай, Ленька, чего стоишь!

Чувствовал Ленька, что от него чего-то ждут или не чувствовал, не знаю. Леньку никогда не разгадаешь. Он был у нас, как задача, которая не сходится с ответом. Вроде правильно решил, а вроде и неправильно.

Курин, вытянув руки по швам, подумал пару секунд и вдруг четко, как отвечают хорошо заученный урок, сказал:

— Я буду королем джаза!

Зинаида Борисовна даже пошатнулась от такого ответа и схватилась рукой за сердце.

— Каким королем? — прошептала она.

Ленька вытянулся еще больше. Лицо у него было совсем строгое и даже злое.

— Обыкновенным, — сказал он. — С барабаном!

Зинаида Борисовна как-то вся обмякла и вдруг начала опускаться вниз. Мы думали, что Зинаида Борисовна уже падает в обморок, но ошиблись. Зинаида Борисовна не упала, а только опустилась на стул. Так она и сидела — неподвижная и немая, как камень.

Со всех парт на Зинаиду Борисовну смотрели оперные певцы, повара, клоуны, милиционеры и инструкторы служебного собаководства. В их глазах не было ни жалости, ни сочувствия.

Конфигурация головы

Мы — масштабные ребята. Так лично сказал директору школы наш учитель русского языка. Жаль, что учитель говорил только по телефону. О таких вещах, на мой взгляд, не стыдно заявить и с трибуны.

Про телефонный разговор я узнал случайно.

Все пошло от телефонистки Гали, которая живет у Иры-большой.

Телефонистка Галя рассказала по секрету Ире-большой, и Ира-большая рассказала по секрету Ире-маленькой. От кого узнал я, объяснять не надо. Все и так знают, что я дружу с Ирой-маленькой.

Вчера вечером директор позвонил из Якутска в школу. Он учился заочно в педагогическом институте и теперь уехал сдавать экзамены.

— Але, — сказал он. — Дайте мне ИО директора Таисию Андреевну.

В школе был только учитель русского языка.

— ИО нет, — сказал учитель. — Она ушла домой. Есть только я.

— Это тоже хорошо, — сказал директор. — Как вы живете?

Учитель пожался, помялся, а потом рассказал директору, что Таисия Андреевна забрала наши сочинения и заперла в сейф на два ключа.

— Может, в тетрадках ругательства? — недоверчиво спросил директор.

— Пока нет, — ответил учитель. — Кое-кому я поставил двоечки, но есть и пятерочки. А вообще они масштабные ребята.

— Я сам знаю, что они масштабные, — сказал директор. — Можете не учить. Скажите ИО, пускай немедленно отопрет тетрадки. Я ей еще покажу, этой ИО!

Возможно, директор говорил немножко иначе. Этого я не знаю. Телефонистка Галя передала Ире-большой своими словами, Ира-маленькая передала мне своими, а я передал Леньке своими.

Но все равно разговор такой был. Таисия Андреевна ходила с красными опухшими глазами и без конца шмыгала своим скучным носом.

Таисия Андреевна, в сущности, была неплохим человеком. Мы вспомнили, как она купила одному мальчишке ботинки и какие шикарные фонарики умела вырезать из бумаги на новогоднюю елку.

Пожалуй, мы будем защищать своего ИО. Пускай только прекратит пятиминутки по пятнадцать минут и не запирает больше на два ключа наши тетрадки.

Сочинения нам возвратили.

А потом Леньку и вообще весь наш трудный класс прорабатывали на пионерском сборе. Все выступали и давали слово. У меня ошибок и недостатков не было, но я тоже встал и дал слово.

Если перевоспитываться всем, значит всем.

Больше всего напирали на Леньку Курина. Леньку даже заставили нарисовать в стенгазету карикатуру на самого себя. Ленька выполнил поручение без звука, но карикатура получилась непохожая и несмешная. Видимо, критиковать самого себя без вдохновения нельзя.

Пал Палыч все еще лежал в больнице. Оказалось, у него болело вовсе и не сердце, а нога. В ноге у Пал Палыча еще с войны сидел осколок и ему сделали операцию. Мы с Ленькой ходили к Пал Палычу и подробно рассказывали ему про себя и про наш класс. Пал Палыч нас не ругал. Он очень внимательно выслушал нас и сказал:

— Вы люди умные, масштабные и сами сделаете выводы.

Мы ушли от Пал Палыча очень довольные. Он всегда умел отличать самостоятельных людей от свистунов и шалопаев.

Зинаида Борисовна по-прежнему руководила нами. Мы узнали, что она тоже была ИО, то есть исполняющая обязанности. Когда Пал Палыча выпишут из больницы, он снова будет нашим классным руководителем. Мы научились ладить с ИО и больше ее не злили. Зинаида Борисовна уже называла нас не детьми, а ребятами. Это был прогресс.

Скоро директор школы Григорий Антонович вернулся из Якутска. Все экзамены он сдал хорошо, а русский вытянул только на тройку. Это потому, что Григорий Антонович все время думал про школу. С таким трудным классом, как наш, можно было вполне схватить двойку, а то и кол. Так говорили в школе все.

Учебный год подходил к концу и наш директор разрывался на части. Григорий Антонович не знал, куда пристроить ребят на практику.

На весь ПГТ было только одно предприятие — промкомбинат. Называли его «пром» только для вида. Промышленностью там даже и не пахло. На промкомбинате делали березовые туески, вешалки из оленьих рогов, резали из кости человечков на собачьих упряжках.

Не знаю, как остальные классы, а наш класс в промкомбинат принимать не хотели. Туда брали только с художественным вкусом. В нашем классе вкус был только у Леньки Курина, да и то с каким-то сатирическим оттенком.

Директор школы по целым дням звонил кому-то по телефону, доказывал, убеждал, разъяснял.

Все ребята очень нервничали и переживали. Слухи по школе ходили один лучше другого. За какую-нибудь неделю мы были и дворниками, и заготовителями грибов, и ловцами бродячих собак.

А еще говорили, будто директор школы и наш Пал Палыч хотят отправить нас в тайгу на строительство какого-то нового рабочего поселка. У этой идеи сразу нашлись защитники и противники. Отец Манича, например, заявил, что он ни за что не отпустит своего сына из ПГТ.

— Тоже умники! — говорил он. — Пускай сами едут и сами воспитываются.

Отец Леньки и мой были «за». Ленькин отец заходил к нам по какому-то делу и прямо при всех сказал:

— Пускай едут! Может, там из этих дураков людей сделают!

Моя мама промолчала. По-видимому, она имела свое мнение, но не хотела вмешиваться в разговор и подрывать при мне авторитет мужчин.

В ПГТ считали, что с отъездом в тайгу уже все на мази и тут вдруг из Якутска пришла в школу бумага. Директору школы запретили проводить нашу практику в тайге и предложили «изыскать резервы на месте».

Все пошло снова, как в сказке про белого бычка.

Как-то после обеда ко мне примчался Ленька Курин и сказал:

— Колька, кричи «ура»!

Ленька поднес к своей голове средний и указательный пальцы и пощелкал в воздухе, будто ножницами.

— Чики-чики-чик. Теперь дошло?

В голове у меня мелькнула страшная мысль, но я сразу же отбросил ее.

— Ничего не понимаю!

— Эх, ты! — сказал Ленька. — Мы будем парикмахерами. Уже все решено.

В моей душе что-то оборвалось и покатилось вниз.

— И ты радуешься!

— А что! — беспечно сказал Ленька. — Я буду дамским парикмахером. Так завью твою Ирку-маленькую, что закачаешься!

Я едва сдержал себя.

— Во-первых, Ира-маленькая не моя, — сказал я. — А во-вторых, я с парикмахерами дела не имею! Понятно?

Что было дальше, мне трудно и больно рассказывать. Мы с Ленькой наперебой называли друг друга ослами, свиньями, бегемотами, верблюдами и в конце концов разошлись заклятыми врагами.

Я думаю, теперь уже навсегда.

И снова мне стало горько и тошно без Леньки. Ленька жил где-то внутри меня. Я не мог без него ни есть, ни пить, ни дышать. Но жизнь есть жизнь. Человек должен быть готовым к любым, даже самым страшным ударам.

В школе нам не давали ни ходу, ни проходу. Только выйдешь из класса, уже кричат:

— Бобрик!

— Полубокс!

— Падеспань!

Мы гордо несли свои головы и не обращали на невежд никакого внимания. Они даже не знали, что падеспань не стрижка, а танец.

После ссоры со мной Ленька подружился с Маничем.

Это было очень странно. Манич не имел никаких моральных принципов. Когда его спрашивали — хочет он быть парикмахером или не хочет, — Манич отвечал: «Кем мне скажут, тем я и буду».

И все же я немного сомневался — зачем нашему поселку столько парикмахеров? За один день тридцать парикмахеров могут побрить и подстричь весь ПГТ. Если же мы постараемся и будем перевыполнять нормы, будет еще хуже. Каждый день придется брить и стричь по три раза всех наших мужчин, женщин и детей. С этим, я думаю, в ПГТ никто не согласится.

Мы решили поговорить по душам с нашей классной ИО. После уроков мы подошли в коридоре к Зинаиде Борисовне и спросили:

— Правда, что мы будем парикмахерами, или неправда?

Зинаида Борисовна очень смутилась и снова назвала нас, как первоклассников.

— Дети, — сказала она, — еще ничего не решено. Мы вам объявим…

После неудачного разговора с ИО я решил взять инициативу в свои руки и лично сходить в нашу дамскую и мужскую парикмахерскую.

Парикмахерскую я посещал редко. Дома у нас была своя машинка. Когда мама приезжала из тайги и воспитывала меня за свой счет, она сама стригла меня. Мама у меня мастер на все руки.

Я не пожалел десяти копеек и, не откладывая дела в долгий ящик, пошел на разведку. Парикмахерская была в самом конце Малой Садовой, возле промкомбината.

В одной и той же крохотной комнате помещался мужской и дамский салоны. Тут было загадочное царство ножниц, щипцов для завивки, пудры, замусоленных баночек с кремами и ядовитых, как серная кислота, одеколонов.

Когда я пришел, хозяин этой лаборатории Арон Маркович брил приезжего охотника-якута и мне пришлось подождать. Арон Маркович не торопился. Клиенты от него не убегали. Вокруг на тысячи километров другой парикмахерской не было.

Я вошел в салон и, немного робея, сел в кресло. Я боялся всего острого и блестящего, особенно шприцев и щипцов, которыми дергают зубы.

Арон Маркович взял в руки ножницы, пощелкал, как Ленька Курин, над головой и начал стричь. Арон Маркович никогда не спрашивал школьников, как их постричь. Если приходил первоклассник, Арон Маркович стриг «под нуль», то есть наголо, если мальчишка был из третьего класса, — оставлял ему маленький чубчик. Семиклассников и всех остальных Арон Маркович стриг под «полечку».

Арон Маркович стриг меня и без конца рассказывал про всякие разности. В парикмахерскую приходило много людей. Арон Маркович наматывал все, что слышал от людей, на ус, был поэтому всесторонне подкован и имел собственные суждения по всем областям науки и знаний.

Арон Маркович остриг половину головы, потом отошел в сторону, придирчиво осмотрел свою работу и сказал:

— Так-с, кем же ты хочешь быть, молодой человек?

У меня остро и томительно заныло в душе. Я знал, что вопрос был задан не случайно. Но я сдержал себя и как можно спокойнее ответил:

— Еще ничего не решено, нам объявят…

Арон Маркович, по-видимому, ждал более четкого и определенного ответа. Он снова пощелкал ножницами над моей головой и сказал:

— Арон Маркович стриг и брил много людей. Я знаю, сколько я стриг? Три миллиона, пять миллионов! И я тебе, мальчик, скажу: парикмахер — это вещь. Ты понимаешь, что я говорю?

Выслушав мой утвердительный и не совсем честный ответ, Арон Маркович продолжал с еще большим жаром:

— У каждого человека своя конфигурация головы. У одного — круглая как шар, у другого — редькой, у третьего, извиняюсь за выражение, — как дыня. Человеку неприятно с такой дыней появляться на службе и в театре. Он приходит в парикмахерскую, садится в кресло и говорит: «Арон, сделай мне красоту». И я таки да, делаю ему красоту!

Арон Маркович повертел мою голову, как глобус, осмотрел со всех сторон и сказал:

— Арон Маркович пятьдесят лет делает людям красоту. Но у него старые руки, и он скоро пойдет на пенсию. Ты меня понимаешь?

Я сидел и не дышал. Теперь для меня было ясно все — от парикмахерства нам не отвертеться!

Арон Маркович по-своему понял мое молчание. Он ласково посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— Если тебе скажут: «Выбирай хорошую профессию», — иди ко мне. Я сделаю из тебя парикмахера. Лучше, чем в Москве. Чтоб я так жил!

Мой будущий шеф и учитель смел щеточкой с шеи и ушей волосы, взял небольшое зеркало и поднес к моему затылку. Я смотрел в зеркало и ничего не видел. Перед глазами стоял непроглядный туман…

Чистота — залог здоровья

Хотели наш класс обучать на парикмахеров или нам только так показалось, точно сказать не могу. Но сейчас это не имеет никакого значения. Всем уже объявили, куда кого пошлют, и с болтовней было покончено раз и навсегда.

Больше всего повезло девятому и десятому классам. В школу навезли откуда-то целую кучу столярных инструментов — длинных и стремительных, как крейсеры, фуганков, веселых и беззаботных рубанков, въедливых работяг шершебков, солидных уравновешенных топоров.

Директор школы не зря звонил по телефону и выходил из себя. Были теперь в школе и стамески, и сверла, и пилы, и даже небольшой токарный станок по дереву. Токарный станок с ходу отвезли в большой деревянный сарай, в котором раньше хранили шкуры оленей. Теперь, как заявил сам директор, в сарае будет ДОК или, иными словами — деревообрабатывающий комбинат.

Наши девятиклассники и десятиклассники сразу подняли носы. Это все-таки не шутка — делать настоящую мебель! Неплохо пристроился и восьмой класс. Его в полном составе приняли в промкомбинат. Одаренные ученики будут там делать вешалки из оленьих рогов и вырезать человечков на собачьих упряжках, а бездарные варить клей в чугунных котлах.

Нам и седьмому-б тоже придумали работу. Зинаида Борисовна пришла к нам на самый последний урок и сказала:

— Ребята, радуйтесь, мы будем благоустраивать наш родной ПГТ!

Мы не хотели обидеть Зинаиду Борисовну и поэтому начали радоваться, кто как мог.

Зинаида Борисовна приказала явиться завтра в школу в девять часов и принести с собой краски, рисовальную бумагу и цветные карандаши. Точно такое же задание получил седьмой-б.

Между прочим, у нас в школе только два одинаковых класса. Почему в ПГТ набралось сразу столько семиклассников, никто точно ответить не мог — ни родители, ни учителя, ни сам директор школы Григорий Антонович. Это была необъяснимая загадка ПГТ.

На другой день Зинаида Борисовна раздала нам узенькие, похожие на билеты в кино, бумажки. На каждом билете была написана какая-нибудь фраза с восклицательным знаком в конце.

— Перерисуйте печатными буквами, — сказала Зинаида Борисовна. — Постарайтесь, чтобы было красиво. Вложите туда всю душу.

Надписи были разные. У меня — «Дерево — твой друг!» У Леньки Курина — «Украсим наш поселок цветами!»

Ленька приволок с собой большой загрунтованный холст, кисти и мольберт с тусклыми пятнами засохших красок. Места за партой Леньке не хватило и он уселся, как фон-барон, за учительский столик. Это было даже лучше, потому что рядом со мной села Ира-маленькая.

Ира-маленькая старалась изо всех сил. Лишь изредка она отрывалась от работы и спрашивала меня, какой краской красить. Каждую букву Ира красила отдельным цветом, а по уголкам рисовала маленькие, похожие на амеб, цветочки.

По соседству с нами корпел седьмой-б. Мы не знали, какие страсти кипят за дверью, но все равно были уверены, что утрем нос седьмому-б. Наш класс всегда был впереди.

Под конец все немного утомились и стали рассеянными. Я взглянул через плечо на Ирин плакатик и увидел, что наша отличница пишет слово «насаждения» через «о». Но Ире я ничего не сказал, потому что она уже «насолила» четыре бумажки с буквой «о». Кому надо, тот и так прочтет.

Зинаида Борисовна, по-видимому, разделяла мою точку зрения. Она подошла к Ире, прочла ее плакат, а потом погладила по голове и сказала:

— Молодец, продолжай в том же духе!

В час дня Зинаида Борисовна отпустила нас домой, а класс заперла на ключ, чтобы наши плакаты не стянул завистливый и эгоистичный седьмой-б.

Благоустройство родного ПГТ было отложено до завтрашнего дня. Краски и кисточки уже сыграли свою роль. Теперь нам предложили принести на выбор метлу, лопату или помойное ведро.

Производственная практика не застала меня врасплох. Месяц назад мама сшила отличный синий комбинезон для мальчика-подростка. Комбинезон получился точно такой, как в журнале «Работница» — с молнией посередине, с пряжками на плечах и двумя карманами спереди и сзади.

Хуже было с шанцевым инструментом. Утром я надел комбинезон, запихал в карман бутерброд и пошел на разведку в сарай. Я всегда испытывал волнующее, совершенно необъяснимое чувство, когда входил в эту темную и тесную каморку. Мне казалось, в сарае жило каким-то странным образом мое прошлое, настоящее и будущее.

В углу стояли детские заржавленные салазки с высокой спинкой, там и сям валялись деревянные кубики с затертыми, уже выученными мною буквами. На стенах, будто реликвии, висели обшитая войлоком фронтовая фляга отца, хорей, которым погоняют оленей и длинные растоптанные торбаса из нерпы.

Я окинул взглядом сарай и увидел поперечную пилу с двумя деревянными, отполированными ладонями, ручками. Пожалуй, это было то, что надо.

Я вытер пилу тряпкой, перекинул через плечо и отправился в школу. Во дворе уже кучился народ. Ребята с завистью смотрели на комбинезон мальчика-подростка и пилу, которая покачивалась и звенела стальным производственным звоном на моем плече.

Каждый принес, что мог. Ира-большая — веник, Ира-маленькая — совок, которым выгребают золу, а дурак Манич — большой пеньковый мешок. Манич стоял возле дверей и держал развернутый мешок за уголки, как торговка на толкучке.

Я подошел к Маничу и сказал:

— Здравствуй, Манич. Продаешь?

Манич страшно смутился и спрятал мешок за спину. Шутка моя всем очень понравилась. Во дворе сразу поднялся шум и хохот. Молчком стоял только Ленька Курин. Но от него ничего хорошего я и не ждал.

Пришла Зинаида Борисовна с ключом от класса. Мы забрали свои плакатики и вышли во двор строиться. Впереди всех с полотном на длинном шесте стоял Ленька Курин. Я человек объективный и поэтому ничего плохого про Ленькину картину сказать не могу. На голубом фоне четкими красивыми буквами Ленька написал: «Украсим наш поселок цветами», а внизу нарисовал маслом огненно-красные жарки, синие колокольчики и еще какой-то незнакомый цветок на тонкой хрупкой ножке.

Седьмой-б строился рядом с нами. У наших соседей тоже был впереди плакат. Художник седьмого-б не надеялся на свои силы. Он вырезал из журнала «Огонек» и наклеил на фанерку пухлого мальчишку с большой зубной щеткой во рту, а внизу написал: «Чистота — залог здоровья!»

Зинаида Борисовна подровняла строй и, торжественно растягивая слова, скомандовала: — «Шаго-о-м ма-арш!»

Мы вышли из ворот и повернули влево на Большую Садовую. Седьмой-б повернул вправо, благоустраивать и украшать цветами Малую Садовую.

Перво-наперво мы принялись прибивать гвоздиками к заборам и деревянным домам наши плакаты. Прохожие с надеждой поглядывали на эти плакатики и улыбались. Им было приятно, что кто-то по-настоящему взялся наконец благоустраивать наш ПГТ.

Затем Зинаида Борисовна распределила, кому подметать тротуары, кому убирать с дороги камни и копать вокруг зеленых насаждений приствольные круги. Асфальта у нас не было, потому что ПГТ стоял на вечной мерзлоте. Зимой земля сжималась, а летом вспучивалась, как футбольный мяч. Вместо асфальта в землю были вкопаны один возле другого прочные сосновые кругляши. Вдоль домов лежали длинные зашарканные ногами доски.

Вскоре на Большой Садовой появился при полной форме наш милиционер. В ПГТ никогда не было драк и скандалов. Милиционер полагался нам как штатная единица. Милиционер тоже придавал благоустройству ПГТ большое значение. Он прошелся по улице, внимательно перечитал наши плакаты, а потом отправился на Малую Садовую. По-видимому, он хотел посмотреть, как трудится седьмой-б.

Все наши мальчишки и девчонки уже давно работали. Стояли без дела только я со своей пилой да Манич с мешком под мышкой. Зинаида Борисовна заметила это и пошла ко мне. Лицо у Зинаиды Борисовны было ласковое и какое-то одухотворенное. Я сразу понял, что ругать меня не будут.

Зинаида Борисовна остановилась возле меня и потрогала пальцем пилу.

— Прекрасная пила, — сказала она. — Это зубчатка?

— Конечно.

Зинаида Борисовна задумалась. На лоб ее легли три тонких озабоченных морщинки.

— Ты будешь с Маниченко пилить сухие деревья, — сказала она. — Мы должны очистить поселок от сушняка.

Вместе с Зинаидой Борисовной мы отправились искать сушняк. Сделать это было нелегко. Солнце уже припекало вовсю, но деревья еще не распускались. По ночам были заморозки. Маленькие, наполненные зеленым клеем, листочки знали это и боялись выпрыгивать из почек.

Но вот наконец Зинаида Борисовна нашла то, что искала. Она остановилась возле старого корявого дерева, внимательно осмотрела его, а потом сорвала тоненькую веточку и пожевала.

— Это сушняк, — уверенно сказала она. — Можете пилить.

Мы с Маничем немедленно принялись за дело. Мы были не хуже других и тоже хотели благоустраивать свой ПГТ.

Не успели мы добраться до середины ствола, в конце Большой Садовой раздался страшный крик.

— Кар-р-аул! Кар-раул!

Мы прислушались и сразу узнали голос Иры-большой.

— На помощь! — крикнул я ребятам и помчался по Садовой. В ушах засвистел ветер, под ногами, как выстрелы, захлопали оторванные доски тротуара.

Еще издали мы увидели ужасную картину. Трое мальчишек из седьмого-б вторглись на нашу территорию и отнимали у Иры-большой замечательный Ленькин плакат с огненно-красными жарками, синими колокольчиками и далеким южным цветком. Ира-большая ухватилась руками за шест плаката и пинала негодяев из последних сил своими длинными ногами.

— Кар-р-аул! — неслось по Большой Садовой. — Кар-раул!

Мальчишки увидели нас и побежали к своим. Весь наш класс с шумом и криком ринулся на обидчиков. Стена пошла на стену. В воздухе засвистели камни, где-то звякнуло и разлетелось вдребезги оконное стекло.

Трудно сказать, чем могла закончиться эта невиданная и неслыханная в ПГТ баталия.

— Тр-рр-р! — неожиданно заверещал на Малой Садовой свисток милиционера. — Тр-рр-р!

Подхватив полы шинели, штатная единица ПГТ мчалась во весь опор к месту происшествия.

Наш дорогой Пал Палыч

По Малой Садовой, отмахивая рукой такт, шагал милиционер, а за ним в полном составе два класса — наш и седьмой-б. Мы могли убежать, и милиционер ни за что не переловил бы нас. Но мы не поддались малодушному инстинкту и мужественно шли вперед. Мы знали, что правда на нашей стороне.

В седьмом-б царили паника и смятенье. Я шел сзади всех и слышал, как шептались между собой заговорщики: «Ты говори, как будто не так, а так…» Напрасные ухищрения! Ложь всегда вылезет наружу. Это известно всем!

Нас и седьмой-б привели в школу и посадили на скамейку в актовом зале. Нас — справа, а седьмой-б — слева. В школе в этот тревожный и ответственный момент не было ни директора, ни завуча, ни классного руководителя седьмого-б. Он ушел куда-то еще до драки и теперь даже не знал, как низко пал в глазах общества его класс.

Единственным представителем администрации была Зинаида Борисовна.

Милиционер открыл тощую дермантиновую сумку и вынул оттуда большой лист графленой бумаги с черным зловещим заголовком «Протокол допроса». В актовом зале стало тихо, как в могиле.

Милиционер спрашивал нас по очереди про битву на Малой Садовой и записывал ответы в «протокол допроса». Формально в этом протоколе все было правильно, а по существу все неправильно. Получалось так, как будто бы виноват во всем был только наш класс. И стекло мы высадили, и пиджак кому-то в клочья изодрали, и синяков наставили нахалам из седьмого-б.

Мы пытались возразить и высказать объективно свою точку зрения, но милиционер ничего не желал слушать и твердил как заведенный: «Отвечайте кратко — «да» или «нет».

Обмакнет перо в чернильницу, нахмурит брови и спрашивает:

— Стекло разбили? Да или нет?

— Да.

— Доску с забора отодрали?

— Да.

— Шапки в грязь бросали?

— Да.

И так без конца — «Да, да, да».

Больше всего досталось Ире-большой за ее длинные ноги.

Ира даже заплакала.

Обстановка достигла высшего накала или, как еще говорят, апогея. Во время этого апогея дверь актового зала неожиданно открылась и на пороге появился наш Пал Палыч и рядом с ним Ира-маленькая.

Наш класс и седьмой-б встали со скамеек и хором крикнули:

— Здравствуйте, Пал Палыч!

Ира-маленькая привела Пал Палыча прямо из больницы. На Пал Палыче был черный, помятый в больничной кладовке пиджак, а под ним — застиранная полосатая пижама. Пал Палыч подошел к столу, за которым заседал со своими протоколами милиционер, и сказал:

— Я — классный руководитель. Я плохо воспитывал своих учеников и поэтому должен за все отвечать сам. Прошу отпустить ребят домой.

Милиционер попытался возразить, но Пал Палыч вежливо остановил его рукой.

— Встать! — скомандовал нам Пал Палыч. — По домам — марш!

Мы вскочили со своих мест и ринулись к выходу. Мы знали, что сейчас тут самый главный и самый важный человек — наш классный руководитель Пал Палыч.

Седьмой-б сразу разбежался по домам, а мы остались возле школы ждать Пал Палыча. Минут через пятнадцать из школы вышел милиционер, а за ним Пал Палыч с толстой, похожей на букву «Т» палкой в руке. Милиционер свернул куда-то влево, а Пал Палыч, прихрамывая и опираясь на «Т», пошел прямо — долечиваться в свою больницу.

Но Пал Палыч не остался в больнице. Он забрал там свою рубашку, галстук, связку книжек, которые читал во время болезни, и пошел домой.

После возвращения Пал Палыча из больницы в воздухе сразу запахло грозой. Пал Палыч бросил дома свои книжки и сразу же отправился к директору, который с утра сидел в ДОКе и смотрел, как работает новый токарный станок. Пал Палыч и директор пошли на почту и начали звонить оттуда в Якутск какому-то начальнику.

После телефонного разговора прошел какой-нибудь час-два, и мальчишки из младших классов уже бегали сломя голову по ПГТ и разносили по домам записки. Родителей седьмых классов срочно вызывали в школу на собрание.

Мой отец уехал на все лето в тайгу и в школу отправилась только мама. Дома о драке никаких разговоров не было. Молчала мама, помалкивал и я. В голове у меня была какая-то сплошная каша. Я уже и сам толком не знал, что мне отвечать — да или нет.

Мама пришла в половине одиннадцатого. Она сняла свою шерстяную кофточку, капроновый шарфик, который надевала только на праздник, и отправилась на кухню. Я постоял немножко посреди комнаты и тоже пошел на кухню.

Задумчиво и тихо звенела в руках мамы посуда. Мама накрывала на стол и старалась не смотреть на меня. Так бывает всегда, когда хочешь сказать что-то очень важное и в то же время не совсем ясное и понятное для самого себя.

В конце концов я не выдержал и спросил маму:

— Что у вас там было на родительском собрании?

Мама намазала маслом кусочек хлеба и положила возле моей чашки.

— Ничего особенного, — сказала она. — Послезавтра поедете в тайгу на производственную практику. Я думаю, подметать улицы — это не совсем то, что надо. Как по-твоему?

По-моему, было точно так, как и по-маминому — раз практика, значит, практика.

Мы сидели с мамой за столом целый час и обсуждали предстоящую поездку. Километров за сто отсюда на берегу Вилюя строили какой-то большой поселок. Мы не знали, кто будет жить в новых домах — искатели подземных железных кладов, золотых россыпей, меди, цинка или чистых, как бусинки росы, алмазов. У нас в Якутии есть почти все элементы периодической системы Менделеева. Если бы какой-нибудь волшебник открыл сразу все недра, люди вскрикнули бы от удивления и радости.

Лег я поздно и всю ночь видел коротенькие и какие-то суматошные сны.

Мистер Манч

Я не люблю рассказывать скучные вещи и зря чесать языком. Кому это нужно — как мы ехали, как нас швыряло в кузове с одного борта на другой, как застревали в ржавых прокисших болотах? Если бы не одна история, которая случилась со мной в пути, я бы вообще не сказал про нашу поездку ни слова.

На дне кузова ехал я недолго. Манич растолкал ребят и пригласил меня к себе на краешек скамейки. Манич оказался предупредительным и вежливым человеком. Он по-братски обнял меня и придерживал за плечи, когда машину бросало на ухабах и приречных камнях.

Во время таких трогательных объятий Манич навалился на меня всем телом и шепнул:

— Коля, давай с тобой дружить?

Я согласился. В конце концов, если хорошо подумать, Манич тоже человек…

Часа в три машины свернули на поляну и остановились.

— Дальше сегодня не поедем, — сказал Пал Палыч. — Варите суп, а вечером проведем возле костра пионерский сбор.

Мы начали развязывать свои рюкзаки и сумки. У всех было одно и то же — пшено, картошка и свиное сало. Теперь мы одна семья. Что ест один, то и другой.

— Кто не умеет варить суп, поднимайте руку, — сказал Пал Палыч.

Я приподнял чуть-чуть руку, но потом посмотрел на Леньку и сделал вид, будто у меня зачесалась бровь. Почему я должен поднимать, если Ленька не поднимает! Ленька даже картошку не умеет жарить. У меня получалась тоненькая, хрустящая, а у Леньки — сплошная размазня.

Те, у кого были вместительные котелки, начали подыскивать себе партнеров, а те, у кого маленькие, — варить в одиночку. У меня котелок был большой, и я предложил своему новому другу Маничу варить суп напару.

Манич отказался.

— Я питаюсь по-европейски, — сказал он.

Я думал, Манич просто-напросто заливает, но, оказалось, говорил он правду. У Манича была разработана стройная и продуманная система питания. Утром Манич вводил в себя большое количество продуктов, обеспечивал на целый день свой организм белками, жирами, углеводами, клетчаткой и витаминами. В обед Манич только слегка перекусывал, а на ночь снова наедался, как верблюд.

— Ночью организм должен хорошо питаться, — разъяснил Манич. — Учти, зуб мудрости отрастает только ночью.

Мне сильно хотелось есть. Я отклонил европейскую систему Манича и начал разводить костер. Когда вода в котелке закипела, я стал размышлять, что положить сначала — пшено или картошку? По логике вещей получалось, что варить первыми надо твердые и сухие вещества. Так я и поступил. Когда пшено забулькало, начало пузыриться и стрелять быстрыми горячими струйками, я бросил в котелок картошку. Но странное дело, картошка не разварилась и лежала в пшенной гуще, будто в панцире. Пришлось есть так, как было.

Я опустошил котелок и выкатил ложкой в костер сырые картофелины.

После обеда Пал Палыч начал собирать на репетицию участников художественной самодеятельности. За мной и Маничем никаких талантов не водилось, и поэтому мы решили прогуляться по берегу Вилюя и попутно заглянуть в жилище оленьего пастуха, которое виднелось на опушке тайги. Оленьи пастухи были заядлыми охотниками. Можно посмотреть и пощупать там мягкие и легкие, как пух, шкурки соболя, песца, белки, а если повезет, то и выпросить засушенную лапку лисицы с острыми длинными когтями.

Не буду полностью описывать, как мы шли, что делали и видели в маленьком жилище пастуха.

Представьте себе такую картину. В юрту входит черноволосый скуластый мальчишка с голубыми серьезными глазами. На мальчишке синий комбинезон, на ремешке болтается алюминиевая фляга в сером войлочном чехле. Проходит полчаса и мальчишка снова появляется на пороге. На его ремешке уже нет алюминиевой фляги. В потной ладони крепко зажат крохотный красный камешек на суровой нитке.

Не думайте, что тут произошел неравный обмен и хитрый пастух обманул неразумного мальчишку. Нет, все произошло чин-по-чину и в обиде не остался ни пастух, ни мальчишка в синем комбинезоне.

Произошло это так.

Я с Маничем вошел в юрту и увидел возле окошка худого морщинистого пастуха. Он сидел на круглой треногой табуретке и ковырял иглой рыжую собачью кухлянку.

— Капсе, дагор! — сказал я.

Пастух положил на пол кухлянку и ответил:

— Эн капсе!

«Капсе, дагор» — якутское приветствие и означает оно — «рассказывай, друг». Якуты здороваются так не случайно. Они редко встречаются в тайге и поэтому сразу же хотят узнать, кто ты такой и какие есть на свете новости.

— Капсе, дагор! — скажет один якут.

Второй якут прищурит черные узенькие глаза и ответит:

— Эн капсе!

Это означает: «У тебя больше новостей. Не валяй дурака и рассказывай сам».

Я вкратце рассказал оленьему пастуху про нашу школу, про то, кто мы такие, куда и зачем едем. О том, что мы украшали ПГТ цветами, а еще раньше собирались делать в заведении Арона Марковича модные прически, я, конечно, умолчал.

Олений пастух похвалил нас, сказал, что мы — деловые самостоятельные люди и попросил рассказать что-нибудь еще.

Я рассказывал пастуху разные разности и все время поглядывал на красный камешек, который висел на его шее на прочной суровой нитке. Я заинтересовался камешком совсем не потому, что люблю всякие безделушки, — очень они мне нужны!

Я был сыном геолога и мог без ошибки найти в куче камней и осколок желтого халцедона, и оранжево-красного сердолика, и белоснежного, почти прозрачного доломита, и золотистого топаза, и крепкого, как сталь, серого диабаза.

У нас дома была небольшая геологическая коллекция. В деревянном ящичке лежали в квадратных гнездах камни, которые разыскали в своих походах отец и мать. В самом центре ящичка, обложенный ватой, поблескивал, будто капелька загустевшей крови, огненно-красный пироп. Камень этот особенной цены не имел. Принеси такой пироп ювелиру, он и не посмотрит.

Геологи ценят пироп не за яркий цвет и красоту граней, а за то, что он спутник алмазов. Там, где есть пироп, — там и алмазы, где алмазы — там и наш знаменитый спутник пироп.

Весной, грохоча и спотыкаясь на камнях, бегут с гор мутные потоки. Ручьи вымывают из гор крохотные кристаллики алмазов и несут их вместе с пиропами в реку. Геологу трудно разыскать на дне реки алмазную песчинку. Можно сто лет ходить по одному и тому же месту, да так и вернуться домой ни с чем.

Тут и приходит на помощь геологу пироп. Увидел один камень, второй, третий — и смело иди вверх по этой красной дорожке. Рано или поздно пиропы приведут тебя к цели и покажут алмазные кладовые. Геологи выслеживают коренные месторождения алмазов по красным камешкам, как охотники выслеживают зверя по следам.

Олений пастух заметил, что я поглядывал на пироп. Он снял камешек с шеи и подал мне.

— Однако, возьми, если тебе нравится.

Я взял пироп и тут же отстегнул с ремня алюминиевую, обшитую войлоком флягу.

У нас в Якутии такой обычай — если ты долго смотришь на вещь и она пришлась тебе по сердцу, — можешь считать, что она твоя. Но есть и другое неписаное правило: подарок требует ответного приношения. Дарить при этом надо более дорогую и солидную вещь, чем получил сам. Получил иголку — снимай кухлянку, взял седло — отдавай лошадь. Якуты любят ходить друг к другу в гости. Они чинно сидят возле огонька, пьют чай, но по сторонам зря не смотрят и чужих вещей не хвалят.

Манич жил у нас в ПГТ пять лет, но обычаев этих до сих пор не знал.

— Здорово ты его надул, — сказал Манич, когда мы вышли из юрты.

— Почему надул? — удивился я.

Манич завистливо посмотрел на мой кулак, в котором был зажат пироп, и хихикнул.

— Как будто я не знаю, что это драгоценный камень!

С дураками можно говорить только по-дурацки. Я не стал лезть на рожон и сказал Маничу, что выменял у пастуха самый настоящий алмаз. Красных алмазов в природе не бывает, но в данном случае это не имело никакого значения. Если Манич думает, что у меня алмаз, пускай думает.

Манич не сводил глаз с моего кулака.

— Ты его кому-нибудь продашь? — хриплым шепотом спросил он.

— Ага…

— А потом что?

— Ничего… Куплю что-нибудь или построю.

Я подумал несколько минут и начал вслух строить в нашем ПГТ двухэтажную каменную школу, телевизионную вышку, плавательный бассейн, цирк и кафе-мороженое «Север». После этих расходов у меня все равно остался целый карман денег. Я посмотрел на Манича и в довершение ко всему построил в ПГТ больницу для кретинов.

Манич не понял моего намека.

— Зачем же больницу? — задыхаясь спросил он. — Пускай сами строят.

Манич полностью разоблачил себя. Передо мной был типичный индивидуалист, родимое пятно прошлого.

— А ты как бы потратил деньги? — спросил я Манича.

Глаза Манича зажглись, как фары. Не нужно много фантазии, чтобы узнать, где сейчас витали его мысли. Манич плыл сейчас на личной шикарной яхте по океану. Он сидел на палубе возле стола и курил толстую сигару. К столу один за другим подходили чернокожие рабы с бутылочками кока-колы на подносе, сэндвичами, живыми устрицами и мороженым-пломбиром с изюмом посередине. Они ставили подносы перед Маничем и кланялись этому дураку в пояс.

— Кушайте, мистер Манч!

Я ненавидел капиталистов и эксплуататоров. Если бы мне разрешили, я бы утопил всех до одного в Вилюе.

— А ты как потратишь деньги? — зловеще спросил я Манича.

Фары Манича вспыхнули последний раз и погасли.

— Отстань от меня! — сказал Манич.

— Нет, ты говори! Раз ты так думаешь, ты говори!

Манич уперся и решительно не желал отвечать на мой вопрос. Собственно, что тут спрашивать, когда и так все ясно и понятно.

Едва мы пришли с Маничем к привалу, Пал Палыч впряг нас в работу — заставил собирать сучья для вечернего костра. Мы увлеклись этим делом и на время забыли о красном алмазе, кока-коле, сэндвичах, устрицах и прочей чепухе.

Костры бывают разные. Если вздумал заночевать в зимней тайге, надо разводить большое, жаркое пламя. На поляне крест-накрест укладывают толстые сухие стволы и поджигают снизу легкими сухими ветками. Позади костра не мешает насыпать высокий отвесный сугроб. Он защитит от холодного ветра и, будто рефлектор, будет посылать прямо на тебя благодатное, томительно разламывающее каждую косточку тепло.

А еще костры разводят от волков, от вредной кусачей мошкары и просто так — костер для костра. Соберешь летним вечерком кучку хвороста, чиркнешь спичкой и глядишь, как плывет меж стволов и тает синяя задумчивая ниточка дыма. И кажется тогда — нет ничего на свете краше этого костра, тонконогих, набежавших из чащи березок и тихой, вспыхнувшей в недоступной вышине неба звезды.

Но особое дело — пионерский костер. Складывают его из высоких прямых стволов, будто чум эвенка. Разожгут внизу сушняк, и пламя тут же с треском и гулом ринется к вершине и озарит и поляну, и реку, и плывущую вдалеке лодку, и всё-всё на свете.

Именно такой костер разожгли мы на берегу Вилюя вместе с седьмым-б.

Для начала Пал Палыч провел с нами коротенькую беседу про нашу будущую жизнь в поселке строителей, потом мальчишки и девчонки рассказывали стихи и басни, потом Ира-маленькая танцевала умирающего лебедя. Закончилось все старинной пионерской песней про картошку. Седьмой-б вел себя на этот раз прилично, только во время песни старался перекричать нас и вырваться со своими козлиными голосами вперед.

Тут же, на поляне, мы улеглись спать. Если б кто-нибудь пришел к нам ночью из школы и глянул на сонный лагерь, — ни за что не разобрался бы, где мы, где седьмой-б и вообще кто где. Но это, конечно, не было началом дружбы. Хитроумный седьмой-б еще не раз устраивал нам пакости. Но зачем торопиться? Оставим пока седьмой-б в покое. Пускай спит…

Беда

Я прекрасно помню, как это было. После костра мы с Маничем легли спать на мягких сосновых ветках. Манич все время ворочался и мешал своими глупыми вопросами — сплю я или не сплю? Я лягнул Манича, и он моментально успокоился.

Я уже говорил, что сплю как убитый и, если меня не разбудить, могу проспать до самого вечера. Но на этот раз я проснулся от холода. Телогрейка, которой я накрывался ночью, сползла с меня и теперь лежала возле самых ног. На поляне было полное сонное царство. Забыв на время о доме и обо всем, что еще связывало нас с прежней жизнью, каждый храпел и высвистывал, как мог.

Костер догорел. Низовой ветерок кружил серые лепестки пепла. Спать со второго захода я не умел. Я зевнул во весь рот, причесал пятерней свои жесткие прямые волосы и сразу вспомнил про оленьего пастуха и про то, что надо поскорее отослать в конверте пироп моему отцу.

Отец наверняка приедет сюда и разыщет новое алмазное месторождение — кимберлитовую трубку. У нас уже много нашли таких трубок — и «заполярную», и «удачную», и «зарницу», и «мир». Если отец найдет новую трубку, вполне возможно, он назовет ее простым и скромным именем «Коля». И тогда Ленька лопнет от зависти. Что ни говорите, это не якутский метеорит № 1!

Я отстегнул «молнию» на верхнем кармане комбинезона и запустил туда руку. Но что это: где мой пироп? Я обшарил пальцами все закоулки, вывернул карман наизнанку, осмотрел каждый шов и каждую ниточку. Спутник алмаза пироп бесследно исчез.

Первая мысль была о Маниче. Не зря этот гад ворочался вчера и спрашивал целый вечер — сплю я или не сплю. Теперь, накрывшись с головой ватной шубейкой, рабовладелец и пожиратель сэндвичей мистер Манч спал, как ни в чем не бывало.

Я решил дождаться, когда Манич проснется и уже тогда свести с ним счеты. Если хорошо разобраться, мне даже повезло. Могло быть в сто раз хуже. Я ничуть не преувеличиваю и могу даже привести исторические примеры.

Вот вам одна такая история. Мне рассказал отец. В ней все правильно до самой последней точки.

В далекие времена на прииске в Ост-Индии раб нашел огромный алмаз. «Вот это привалило, — подумал раб. — Продам алмаз и горю моему конец. И детей прокормлю и внучат черноголовых. Пускай живут…»

Унести алмаз с прииска было трудно. Куда ни глянешь — колючая проволока, цепные псы, стража. У ворот тоже закавыка: только подошел — обыск. Каждую складку ощупывают.

Подумал раб, подумал, а потом взял ножик и ткнул себя в поясницу. Перевязал рану и в середину покрасневшего вмиг платка спрятал драгоценный камень. Так и вынес его с прииска.

Вышел раб на берег океана и думает: «Что теперь, куда с алмазом верней всего податься?» А тут вдруг идет навстречу лихой матрос. Раб к нему.

— Так, мол, и так, — продай алмаз, а денежки поровну. И тебе хорошо и мне тоже. Ладно, что ли?

— О’кэй! сказал матрос. — Все в порядке!

Как все у них там было, как рядились, как судились, точно я не знаю, но только совести у матроса оказалось не больше, чем у нашего Манича. Матрос утопил раба, а камень продал за двадцать тысяч марок губернатору английской крепости Питту. Богатство не пошло впрок убийце. Матрос промотал деньги и с горя повесился.

Губернатор продал драгоценный камень французскому королевскому дому. Пока там охали да ахали от радости, грабители высмотрели, где лежит алмаз, и унесли его из-под самого носа вельмож… Алмаз попал к берлинскому купцу, а от него — к императору Франции Наполеону, который приказал вделать его в рукоять своей шпаги.

Если бы наш Манич жил в то время, он наверняка выковырял бы алмаз отверткой из шпаги Наполеона. Я в этом абсолютно уверен!

Прошло еще с полчаса и Манич проснулся. Он сбросил с головы шубейку и улыбнулся такой милой и невинной улыбкой, что я растерялся. Может, я сам потерял пироп и напрасно обвинил честного человека? И вообще, мы часто были несправедливы к Маничу и просто-напросто затюкали его. Если тебе каждую минуту будут говорить, что ты дурак, ты и в самом деле можешь свихнуться и стать дураком. Это медициной доказано давно.

Короче говоря, Маничу я ничего не сказал и решил посмотреть, что будет дальше. Наш Пал Палыч всегда говорит — терпение и еще раз терпение.

Просто Ваня

Города и даже вот такие маленькие поселки надо изучать долго и терпеливо. Но самое сильное и острое впечатление оставляет первая встреча. Пройдет время, и ты найдешь и тихую боковую улочку, и дом с кружевной резьбой над окнами, и узенькую скамеечку, на которой острый нож задумчиво вырезал ласковое и простое имя девчонки.

Но все равно, новым находкам не отнять и никогда не сгладить первого впечатления. Оно будет всегда жить в твоем сердце. Вот и сейчас я закрою глаза и вновь вижу на берегу Вилюя длинный прямой ряд бревенчатых домов. У них еще нет ни окон, ни дверей, ни деревянного крылечка, возле которого стоит замурзанный мальчишка с железным самосвалом на бечевке. На третий этаж ведут ребристые, заляпанные известкой сходни. В доме еще живет лесной воздух. Остро пахнет стружками, смолой и солнцем. Рядом с домом грохочет бетономешалка, суетится транспортер с прогнутой нескончаемой лентой.

Справа, возле самого лесочка, разбросаны низенькие, слинявшие от солнца и дождей палатки строителей, а чуть ближе стоит длинный деревянный барак. Над крышей барака дымит труба, из открытых дверей несет квашеной капустой. Повыше дверей висит новенький кумачовый лозунг: «Добро пожаловать!» Такие лозунги вешают у дверей клубов и военкоматов. Запах капусты и звон посуды сами за себя говорят, что это не клуб, а столовая. Впрочем, столовую можно условно назвать и клубом и красным уголком. По вечерам, отодвинув к стенке столы, здесь танцует под гармошку молодежь, пахнет одеколоном, пудрой и сапожным кремом.

У самой околицы поселка нас встретил шустрый черноглазый паренек в клетчатом пиджаке и узеньких городских брючках. С первых же слов мы узнали, что квашеная капуста и лозунг «Добро пожаловать!» имеют прямое и непосредственное отношение к нашему приезду.

— Мы вас уже давно ждем, — скороговоркой выпалил паренек. — Сейчас пообедаем, а потом я покажу вам стройку. Я воспитатель. Пошли скорее, повар волнуется.

Паренек говорил так быстро и слова ложились так плотно, что между ними невозможно было втиснуть не только свой вопрос, но даже лезвие ножа. Пал Палыч все же ухитрился найти на мгновение узенькую щель.

— Простите, как вас зовут? — спросил Пал Палыч.

— Иван Петрович. Но вы можете звать меня просто Ваня. Я человек не гордый. Я — штукатур, но сейчас я воспитатель. Я эту работу скоро брошу. Ну ее к черту! Пошли, что же вы стоите?

Мы подчинились воспитателю и пошли за ним.

Ваня распахнул дверь столовой и голосом, каким приглашают только на бал-карнавал, сказал:

— Заходи, братва!

Мы не знали, как вести себя с этим веселым суматошливым пареньком. Наше представление о воспитательной работе было несколько нарушено. Ваня не делал нам никаких замечаний, не совал нос, куда не надо и даже не замечал, что мы полезли за стол с немытыми руками.

Ваня трещал как заведенный. За полчаса мы узнали о нем столько, сколько не узнаешь об ином человеке за целый год. Если бы Ваня был учителем, он заканчивал бы свои уроки за десять минут. Мы даже пожалели, что Ваня воспитывал каких-то других, незнакомых людей. Кто-кто, а мы бы уж нашли с ним общий язык!

В воспитатели Ваня попал по недоразумению. До Якутии он работал в городе Орле и вечером учился в десятилетке. Однажды молодого штукатура вызвали в комитет комсомола и предложили поехать в Якутию. Ваня не отбрыкивался, как некоторые другие, от холодных суровых краев. Собрал чемоданишко и фюйть на Север.

Приехали вместе с Ваней на строительство нового поселка много других пареньков и девчонок. Ребят привезли в палатку, выдали каждому новое вафельное полотенце с черным клеймом на уголке и сказали: «Живи!»

Запасного воспитателя у здешних строителей не оказалось, а добровольно идти на эту должность тоже никто не хотел.

Не успел Ваня понять, что к чему, как уже был воспитателем. Культинвентаря, без которого немыслима серьезная воспитательная работа, Ване выдали немного — затрепанную одноактную пьесу без заглавия, коробку домино и две сапожных щетки. Одну для желтого крема, а другую — для черного.

Работы у Вани тоже было немного. Поднимать ребят на зарядку, следить, чтобы они чистили зубы порошком, заправляли как следует койки и отваживать их от дурных привычек. Ребята имели моду валяться в одежде на постелях и драить чужими одеялами ботинки. Две щетки, выданные под расписку, исчезли на второй же день несчастной Ваниной службы.

После обеда Ваня повел нас в общежитие. Строители дали две палатки нам и две палатки седьмому-б. Между прочим, у седьмого-б не было ни классного руководителя, ни преподавателя по труду. Неизвестно почему, и того и другого отправили перед самым нашим отъездом в ДОК, то есть в школьный деревообрабатывающий комбинат. Все заботы о седьмом-б свалились на Пал Палыча.

В просторной брезентовой палатке стояли одна возле другой четырнадцать кроватей. Семь — справа и столько же — слева.

Отпихивая друг друга локтями, мы бросились к железным койкам. Но тут суровый голос Пал Палыча пригвоздил нас к месту.

— Назад!

Удивленные и разочарованные, мы попятились на прежние позиции к порогу. Пал Палыч вышел на середину палатки и стал выкликать всех по очереди.

— Маниченко?

— Я!

— Занимай эту кровать.

— Курин?

— Я!

— Занимай эту.

Мне Пал Палыч указал самую плохую и кривоногую кровать. Но дело не только в том, что была она кривоногой. Моя кровать стояла между кроватями Манича и Леньки Курина.

Неужели даже здесь я не избавлюсь от этого ненавистного Леньки?

Пал Палыч распределил кровати и отправился с Ваней к остальным ребятам в другие палатки. Нам Пал Палыч приказал устраиваться и ждать дальнейших распоряжений.

После ухода Пал Палыча в палатке, как бывает всегда в новом незнакомом месте, сразу стало тихо. Я снял комбинезон и стал примерять новые штаны. Ленька застилал по своему вкусу кровать, а Манич сел на корточки перед тумбочкой и начал один за другим складывать туда сдобные, помятые в продовольственном мешке, коржики.

Манич долго колдовал возле своей тумбочки. Он уложил штабелями коржики, а затем затолкал туда же огромную, завернутую в газету, плитку сала. В палатке деловито и сухо щелкнул крепостной замок. Все обернулись и посмотрели на Манича.

— Повесь ключ на шею, а то потеряешь! — сказал Ленька.

Манич втянул голову в плечи, будто жулик, внезапно пойманный на месте преступления.

— Обойдемся без рыжих, — промямлил он.

Эта была постоянная острота Манича.

Возвратились Пал Палыч и Ваня. Пал Палыч сказал несколько фраз воспитательного значения, выразил надежду, что мы не ударим лицом в грязь и так далее и тому подобное.

— Надо избрать старосту общежития, — сказал Пал Палыч. — Предлагаю Леню Курина. Возражений нет?

Я промолчал. Если я выступлю против Леньки, значит, я автоматически выступлю и против Пал Палыча.

— Кто за Леню Курина, поднимите руки, — сказал Пал Палыч.

Все, кроме меня, подняли руки. Пал Палыч посмотрел в мою сторону и спросил:

— Кто против?

Я снова не поднял руки.

— Кто воздержался?

Но и тут я не поднял руки. В конце концов это мое право — как хочу, так и голосую.

Выбрав органы самоуправления, мы отправились в поселок. Мы снова, теперь уже поближе, осмотрели деревянные коробки домов, бетономешалки и транспортеры. Пока мы обедали, ничего там не прибавилось. Разве какой-нибудь новый кирпич да белая, обтесанная топором сосновая балка. Много еще пройдет времени, пока засверкают на солнце стекла и над высокой трубой колыхнется и поплывет к облакам серый лохматый дымок.

Рабочие встречали нас приветливо. Посмеивались и шутливо задирали при случае. Ко мне подошел пожилой якут-плотник. Он стал расспрашивать, кто я такой, и все время поглядывал на меня, будто искал сходства с кем-то другим.

— Погоди, сейчас я тебе чего-нибудь дам, — сказал плотник и стал шарить в карманах брезентовой куртки. Ничего подходящего там для подарка не оказалось. Только желтый составной метр да толстый гвоздь с двумя крылышками возле острого кончика.

— Ты возьми, Колян, — сказал плотник и подал мне гвоздь.

Я не любил, когда меня называли «Колян». Но сейчас мне было очень приятно. Я взял гвоздь и спрятал его в карман. Времени до ужина оставалось еще много, и мы по совету Пал Палыча принялись писать письма. Посреди палатки стоял длинный досчатый стол самодельной работы. Ребята облепили его со всех сторон и начали скрипеть перьями. Я не желал сидеть за одним столом с Ленькой Куриным и примостился со своей тетрадкой возле высокой неудобной тумбочки.

Я накатал четыре страницы, но не сумел перечислить даже половины всех событий. За два дня их накопилось больше, чем за всю мою прежнюю жизнь.

И только про спутник алмаза пироп я написал кратко и сдержанно: пошел к оленьему пастуху, выменял у него на флягу красный камень, а потом потерял. Пускай отец приезжает сюда и сам тут все разузнает — может, это настоящий пироп, а может, просто-напросто красная, никому не нужная стекляшка…

Я написал отцу о пиропе и снова стал вспоминать все, что было связано с этим злополучным камнем. Как прятал в карман, застегивал на «молнию», как ворочался вечером Манич и спрашивал меня — сплю я или не сплю? Нет, как хотите, а без Манича тут не обошлось!

Знай наших

Кем вы хотите быть? Такой вопрос задал нам утром прораб Афанасьев. Прораб, который только ночью прибыл из тайги, оказался высоким худощавым человеком с большими профессорскими очками на крючковатом носу. Он был немножечко похож на волшебника и немножечко на попугая, который вытаскивает из коробочки, и раздает направо и налево любое счастье.

У нас уже был опыт. Мы не торопились высказываться и терпеливо ждали, что скажет прораб. Это все-таки не в школе. Тут за оперных певцов могут надавать по шее. И еще как!

Наше молчание прораб расценил, как признак самостоятельности и душевной твердости.

— У нас любые спецы есть, — сказал Афанасьев. — И плотники, и каменщики, и маляры. В два счета обучим, только старайтесь. Но я думаю, лучше всего вам учиться на штукатуров: работа — прямо я тебе дам! Ведь верно, ребята?

— Верно! — негромко и вразнобой пронеслось по рядам. — Всю жизнь мечтали!

Афанасьев был увлечен идеей скоростного обучения и поэтому не стал распространяться про штукатурное ремесло.

— Пошли за мной, — сказал он. — Сейчас мы того — в два счета.

Прораб привел нас к большому трехэтажному дому. Внутри стучали молотки, слышались приглушенные голоса. Возле дома стоял без движения транспортер с длинным, прорванным в нескольких местах полотном. Не гудели его шестеренки, не бежали вверх по гибкой и легкой ленте розовые веселые кирпичи.

Афанасьев страшно расстроился. Лицо у него сразу помрачнело. Нельзя было без сожаления и боли смотреть на этого человека. Потрясая над головой маленькими жилистыми кулачками, прораб заявил, что его подвели под монастырь, зарезали без ножа, бросили в грязь и растоптали сапогами. Пал Палыч был спокойным и уравновешенным человеком, но и он не выдержал.

— Послушайте, — сказал он, — может, мы поможем вам как-нибудь?

Афанасьев сразу же уцепился за эту мысль.

— Ну, спасибочко вам, выручили, — поспешно сказал он. — Сегодня потаскаете кирпичики, а завтра починим транспортер. Как Афанасьев сказал, так и будет!

Афанасьев проявил небывалую прыть и тут же нашел всем нам работу. Одним велел носить кирпичи для печек, другим — гасить известку.

— Вы, Пал Палыч, не волнуйтесь, — сказал он. — Ребятам деньжат подбросим. У нас с этим дело того… одним словом, калькуляция.

Прораб вытащил из нагрудного кармана замусоленную записную книжку и ткнул пальцем в то место, где была калькуляция. Пал Палыч не стал проверять записи. Для нас главное не деньги, а производственная практика. Мы дали понять это прорабу с первого шага.

Мне и Леньке Курину досталось носить кирпичи. Дело это было совсем легкое и веселое. Прижмешь к груди пяток кирпичей и одним махом на третий этаж. Можно сто лет носить и то не устанешь!

Мы соревновались с Ленькой на выносливость и быстроту. Ленька возьмет пять кирпичей, а я, назло ему, — шесть. Ленька — шесть, а я семь. Бегали мы так, что под ногами плясали сходни и вниз сыпалась глина и всякая мелкая чепуха.

Ленька обошел меня на два круга. Но это совсем не значит, что он победил. У меня ноги короче, чем у Леньки. Настоящий судья или, как его еще называют, арбитр, должен всегда судить объективно и делать скидку на ноги.

Наш бег с каждой минутой становился все тише, а кирпичи все тяжелее. У меня уже давно кружилась голова и подламывались ноги. Но все равно я не бросал работу. Пока Ленька не упадет и не запросит пощады, я не сдамся!

Пал Палыч вместе с ребятами из седьмого-б ссыпал в яму известку. Оттуда летела во все стороны белая едкая пыль. Мальчишки прицепили к своим носам намордники из носовых платков, то и дело чихали и отплевывались. Им тоже было несладко.

Пал Палыч вынул из брючного карманчика большие на медной цепочке часы и крикнул:

— Перекур!

Нам очень понравилось это простое рабочее слово. Оно сразу сделало нас чуточку взрослее и самостоятельнее. Курить, конечно, никто не думал. Мы были некурящие. Мы сидели рядом с Пал Палычем и болтали, кому что вздумается. Пригревало солнце, внизу синел широкий в этих местах Вилюй. У самого берега, зацепившись за кусты, послушно стояли облака.

Все утро я думал о своем доме. Теперь все это как-то само собой улеглось, ушло куда-то в сторону и прихоронилось там до поры. Ничего со мной не случится. Разве я тут один! Я смотрел на ребят и думал: хорошо, когда рядом друзья. Порой они бывают несправедливы и могут даже побить. Но все равно, с ними легче на свете жить и дышать.

Только Леньки Курина не было рядом с нами. Подвернув до локтя рукава рубашки, Ленька ходил вокруг испорченного транспортера, ощупывал с видом знатока болты и шестеренки.

Ленька всем и на каждом шагу говорил, будто разбирается в технике лучше всех. Этой чепухе, как ни странно, поверили. Когда в школе портилась розетка или перегорали пробки, всегда говорили: «Позовите Леню Курина. Он сделает». Подумаешь, большое дело — починить пробки! Если на то пошло, я разбираюсь в технике не хуже его. В том году, например, я изобрел мышеловку и она даже ловила мышей. Но я не звонил об этом по всей школе, потому что скромность украшает человека.

Ленька походил вокруг транспортера, будто мышь возле моей мышеловки, а потом залез под полотно и лег на спину, как шофер.

Ленька бережет ботинки и поэтому ходит босиком. Мне видна Ленькина нога с твердой желтой пяткой и сплющенными пальцами. Вот Ленька отогнул большой палец, будто что-то напряженно рассматривает и думает — так это или не так? На лице Леньки, которого я, конечно, не вижу, — раздумье и смутная надежда. Хлоп! — и палец снова стал на свое прежнее место. Ленька нашел то, что искал, и принял решение. Ступня Леньки деловито качнулась вправо и влево: «Сейчас мы все сделаем. Будьте здоровы!»

Что произошло под транспортером дальше, проследить я не успел. Нежданно-негаданно прибежал наш старый знакомый Ваня и передал нам страшную весть. Афанасьев или Афоня, как называл Ваня прораба, обвел нас вокруг пальца. Он даже не помышлял делать из нас в два счета штукатуров. «У меня тут не курсы, а производство, — заявил Афоня. — Пускай и за кирпичи благодарят». С транспортером, под которым лежал сейчас великий механик Ленька, тоже было совсем не так. Испортился он не вчера, не позавчера, а три месяца тому назад. И вообще, как заявил взволнованный и запыхавшийся Ваня, это был не транспортер, а гроб с музыкой.

Такого мы не ожидали. Все решили, что Пал Палыч немедля возьмет свою толстую, похожую на букву «Т» палку, и пойдет бить обманщика и эксплуататора. Если Пал Палычу придется туго, мы поможем. У нас — один за всех и все за одного.

Но странное дело — Пал Палыч даже и не думал вооружаться своей палкой.

— После обеда я с ним поговорю, — сказал Пал Палыч. — А сейчас — марш по местам!

Работа потеряла для нас всякий интерес. Мы уже не бегали по сходням, как сумасшедшие, и отдыхали, когда нам вздумается. Вначале Пал Палыч покрикивал на нас, а потом махнул рукой. Он и сам понимал, что работать из-под палки нельзя.

Ленька отнес кирпичи два или три раза и вообще бросил работу. Он снова залез под транспортер и сидел там до самого обеда. У Пал Палыча тоже вдруг пробудился интерес к технике. Он сел возле Леньки на корточки и давал ему советы, будто главный консультант. Ленька огрызался из своего укрытия и, видимо, делал по-своему. На месте Пал Палыча я бы уже давно надавал этому Леньке по шее.

После обеда Пал Палыч поймал вероломного прораба Афанасьева возле столовой, вежливо взял его под руку и повел в лес. Мы подождали немного, но криков и стонов так и не услышали. Видимо, Пал Палыч уволок прораба в самую чащу.

Мы были несовершеннолетние и поэтому на работу после обеда не пошли. Ребята из нашей палатки сели к столу резаться в домино, на высадку. Я достал из рюкзака книжку и лег на кровать.

Ленька Курин по-прежнему корчил из себя делового человека. Он раздобыл где-то плоскогубцы, молоток, разводной ключ и отправился к своему транспортеру. Чем это закончится, я знал заранее. Однажды Ленька разобрал дома швейную машину и ее потом не смог сложить ни один нормальный человек.

Книжка попалась нудная и я сразу же уснул. Мне снова снились короткометражные сны. Легкие, спокойные и по-домашнему уютные. Я сидел на кухне возле большой сковороды с жареным мясом, болтал ногой и рассказывал маме, как я жил в новом поселке, как меня единогласно избрали старостой общежития, как носил на третий этаж тяжелые кирпичи и обогнал на целых два круга Леньку Курина.

Когда я проснулся, ребят в палатке уже не было. В квадратное окошко напротив меня светило красное закатное солнце. Где-то в стороне слышались короткие глухие удары — ребята играли в волейбол. К ребятам я не пошел. Меня не принимали в игру, если даже было пустое место. Я зевал мячи и не умел тушить через сетку. У меня были короткие ноги.

Но сегодня это не огорчило меня, потому что счастье не в ногах. Я решил пройтись по берегу Вилюя, еще раз вспомнить свой сон и подумать о своей жизни. То, что я видел во сне, могло быть и наяву. Нужно только выработать определенные черты характера и навсегда покончить с трусостью. В самом деле, чем я хуже этого Леньки!

Солнце садилось за гребешок леса. По реке от одного берега к другому разлилось вечернее зарево. Вначале река была огненно-красной, затем, когда солнце задело горящим краешком за острые вершины деревьев, стала фиолетовой, затем совсем синей и густой. На берегу стало холодно и неуютно, будто у догоревшего костра.

На взгорье темнел пустыми окнами наш недостроенный дом. Интересно, что там делает великий механик Ленька? Я посмотрел еще минутку и пошел на разведку. Главное, чтобы Ленька не увидел. Подумает, что я и в самом деле интересуюсь им.

Леньки возле транспортера не было. На земле, брошенные как попало, валялись плоскогубцы, молоток и разводной ключ. Рядом с транспортером стоял деревянный щит с большим черным рубильником в железном кожухе. Я вытер ладони о штаны и нажал на рубильник. Вспыхнул и тотчас же погас снопик голубых искр. В транспортере что-то загремело, забренчало, но полотно даже не шелохнулось.

Минута раздумья — и я под транспортером. Устроен он проще мясорубки: две шестеренки, вал и бегущее вкруговую полотно. Я лег на спину и стал по очереди ощупывать каждую деталь. Поломку нашел быстро. Ничего серьезного тут не было. Просто-напросто разошлись в стороны шестеренки, которые вертели вал.

Ну и Ленька, такую чепуху и то не сумел найти!

Впрочем, хвастать пока нечего. Починю транспортер и пускай тогда сами делают выводы — и прораб Афанасьев, и Пал Палыч, и этот зазнайка Ленька Курин.

Знай наших!

Шестеренки были у самого края. Я выбрался из-под транспортера, поднял молоток, который бросил Ленька, и стукнул по коротеньким заржавелым зубьям.

А ну, еще раз! Еще!

Возле транспортера стоял звон и грохот, будто в кузнице. Я вошел в раж и лепил увесистым молотком по шестеренке, болтам и круглым, как пуговицы, заклепкам.

А ну, еще раз! Еще!

Я не знаю, как это случилось. Наверно, я не рассчитал свои силы и грохнул молотком сильнее, чем надо. Шестеренка неожиданно взвизгнула и развалилась на две части…

Ночные страхи

Хорошо все-таки было дома. Там — полная свобода. Отец — в тайге, мать воспитывает за свой счет редко, а бабушка с утра до вечера сидит возле печки и вяжет кофту. Бабушка с головой уходит в эту кофту. Она нанизывает одну петельку на другую и пришептывает про себя. Если задать вопрос, бабушка собьется со счета и тогда придется перевязывать. Я не задаю вопросов. Бабушка довольна мной, я — бабушкой. Можно делать что угодно — расплавлять на печке олово, изобретать мышеловку, проводить под подушку электричество.

В тайге я потерял свободу. Ребята, которых я считал в принципе порядочными людьми, донесли Пал Палычу, что я ругался с Ленькой, валялся с книжкой на кровати, а потом ушел и никому про это ничего не сказал. Из-за этих клеветников я остался без ужина. Вечером, когда все уже сидели в столовой, а я возился возле транспортера, Пал Палыч сказал:

— Ужина Квасницкому в палатку не носите. Пускай сидит голодный.

Интересно, что они сделают, если узнают про шестеренку? Бросят в реку, посадят на цепь, линчуют? Не думайте, что я перебарщиваю или, как еще говорят, сгущаю краски. Я видел своих дружков насквозь!

Первый раз в жизни я лег спать голодным. Видимо, Пал Палыч не отдавал отчета в своих поступках. Учеников нельзя морить голодом, их надо убеждать и воспитывать по современной гуманной системе.

Ночь пролетела стрелой. Кажется, только закрыл на минутку глаза и вот оно, утро. В палатке стоит зыбкая синеватая мгла, а за окошком солнце уже высекает на острых вершинах лиственниц рыжие искры. Утро, будто костер, разгорается все жарче и жарче.

Я мигом влез в свой комбинезон, схватил со спинки кровати вафельное полотенце и побежал умываться на Вилюй. На берегу толпились березки. Они проснулись еще до рассвета, уже давно умылись и теперь смотрели в зеркальную гладь воды чистенькие, нарядные и веселые. Я глядел вокруг и улыбался. Все дарило этому тихому золотому утру свои маленькие добрые подарки. Старый пенек — горсточку рыжиков с иголками сосны на мокрых шляпках, береза — каплю росы с листа, а птица — песню.

Если б Ленька узнал мои мысли, он бы начал корчить гримасы и глупо хохотать. Леньке совершенно непонятно и недоступно прекрасное и возвышенное. Как только я мог дружить с этим грубым и диким человеком!

После завтрака все отправились на стройку. Впереди колонны вышагивал наш друг Ваня. Наконец-то этому человеку повезло. Ваня сбросил с помощью Пал Палыча ярмо воспитателя и стал в один момент инструктором производственного обучения. С таким инструктором мы пойдем далеко. В этом были уверены абсолютно все.

С известкой и кирпичами было покончено раз и навсегда. Пал Палыч припугнул прораба Афанасьева, и он поклялся, что сегодня же пришлет слесаря, и транспортер снова будет работать, как часы! История с шестеренкой не беспокоила меня ни капельки. У слесаря этих шестеренок целый воз. Все было в порядке, все шито-крыто…

Ваня привел нас к домам, где мы вчера носили кирпичи и ссыпали в яму известку, и кратко объяснил задачу. Каждый день у нас будет четыре часа практики и один час теории. Все это Ваня берет на себя. Кто будет стараться, получит разряд и сможет работать в любой точке Советского Союза. Но лучше всего остаться в Якутии, потому что это край неисчерпаемых природных богатств и возможностей.

Ваня ставил задачу и все время поглядывал в тетрадку. Это был первый Ванин конспект по основам штукатурного дела. Речь Вани всем понравилась. Особенно то место, где он говорил о любой точке Советского Союза. Конечно, мы будем стараться. Какие могут быть разговоры!

Ваня закончил свою коротенькую речь, свернул трубочкой тетрадку и сказал:

— Пошли, братва, в дом. Там я все на практике покажу.

Пал Палыч поморщился. Он не любил, когда Ваня называл нас братвой.

В этот день Ваня учил нас прибивать к стенкам длинные тонкие планки — то есть дрань. Он разбил нас на группы, дал каждому молоток, горсточку гвоздей и приказал действовать. По всему дому, будто веселые дятлы, застучали молотки. Вместе с нами работал и Пал Палыч. Он старался изо всех сил, но все равно делал один ляп за другим. То дрань косо прибьет, то гвоздь изогнет, то вообще тяпнет молотком по пальцу, хмурится и сосет его, как мальчишка. Мы не смеялись над Пал Палычем, потому что были гуманные люди и знали, что сейчас он тоже ученик.

Прибивать дрань совсем не так легко, как это кажется. Сначала набивается первый ряд — простильный, а потом, когда уже все готово, второй ряд — выходной. Получаются ровные красивые ячейки, будто на тетрадке в косую линейку. Бери тонкую красную ручку с пером номер II и пиши себе на здоровье ровные строгие палочки, кружочки или буквы с шикарными нажимами.

Но тут, конечно, не пишут ни палочки, ни кружочки. Прибьют штукатуры дрань до самого потолка и принимаются за новые хитроумные дела — кладут в ячейки серый вязкий раствор, выравнивают его полутеркой, заглаживают гладилкой.

Мы с завистью поглядывали на штукатурные причиндалы в углу комнаты, на все эти полутерки, стальные лопатки для раствора, ковши и правила. Здесь были и маленькие увертливые инструменты, и посолиднее, для крепкой мужской руки. Название им штукатуры давали со смыслом и значением. Квадратную дощечку с острой, похожей на клюв, рукояткой внизу называли соколом, зубчатый педантичный молоток — бучардой, а коротенькую расторопную кисть — окомелком.

Через день, а может быть, через два, Ваня подойдет к этой горе инструментов, поглядит на нас, будто на солдат-новобранцев, и скажет:

— А ну, братва, получай!

А пока придется потерпеть. Дрань — это вам тоже не фунт изюма. Пока выучишься прибивать, сто потов сойдет. С каждой минутой дело у меня шло все лучше и лучше. Я уже не тюкал как попало молотком, а бил точно — в самый центр шляпки. Удар, второй — и гвоздь как миленький сидит в бревне. Рядом со мной трудились две Иры и Манич. Ленька Курин стучал своим молотком где-то наверху.

Ваня бегал с одного этажа на другой. Шумел, суетился, но в общем делал то, что надо. Он показывал, как правильно держать молоток, как вытаскивать кривые гвозди и как спасаться от боли, если стукнешь сам себя по руке.

Четыре часа пролетели, как одна минута. Даже не хотелось бросать молоток и идти обедать. Это была моя первая в жизни работа. Раньше я тоже кое-что делал — выносил помойное ведро, чистил картошку и однажды даже мыл в комнате полы. Но все это было не то… Мелочь, пустяк, если хотите, — игра.

Никогда еще не было у меня так хорошо и легко на душе. Я был готов на все. Мог совершить какой-нибудь благородный поступок или помириться с Ленькой Куриным, если бы он сам подошел ко мне и попросил прощения.

Но я так и не успел сделать ничего хорошего.

Только мы пришли в столовую, только припали к алюминиевым мискам с борщом, на пороге появился прораб Афанасьев и вместе с ним слесарь с разводным ключом на плече. Афанасьев пошарил глазами по столовой и громко сказал:

— Пал Палыч, идите, пожалуйста, сюда!

Караул, увивают!

Пришло новое утро, а потемки в моей душе не рассеялись. Каждую минуту я ждал, что Пал Палыч подойдет ко мне, тряхнет за шиворот и скажет:

— Признавайся, ты разбил шестеренку?

Работа не шла на ум. Молоток не слушался, гвозди гнулись и влипали в дранку, как горбатые червяки. Подошел Ваня. Покачал головой, взял клещи и начал один за другим выдергивать противных червяков и бросать на пол.

Сейчас меня не интересовало ничто на свете, только шестеренка. Почему молчит Пал Палыч? Ведь я прекрасно слышал, о чем говорил в столовой прораб Афанасьев.

Я понимал, что выдаю себя с головой. Если человек хочет отвести от себя подозрение, нельзя беспрерывно охать и вздыхать. Я сто раз попробовал взять себя в руки и стал напевать на весь дом песню. С третьего этажа спустился Ленька Курин. В руке у него был молоток, за ухом, будто у настоящего плотника, лихо торчал карандаш.

— Кого у вас тут режут? — спросил Ленька, хотя прекрасно видел, что тут никого не режут, а поют веселые песни.

Странно, что все начали хохотать и даже повизгивать. Не смеялась только Ира-маленькая. Она наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Коля, не надо петь. Они ничего не понимают.

С трудом я дотянул до обеда. Поскорее уйти куда-нибудь в тайгу, лечь на траву и забыть про все… Я сидел в столовой и, не разбирая никакого вкуса, запихивал в себя кашу.

В квадратном окошке возникла голова повара в белом измятом колпаке.

— Эй, работники, кому добавки?

Манич, который сидел рядом со мной, встал и отправился за добавкой. Я подумал минутку и тоже пошел к окошку. У человека с чистой совестью должен быть хороший аппетит.

Повар положил черпак жидкой ячневой каши, полил сверху маслом и бросил миску на железный подоконник. Миска завертелась, как волчок, и прыгнула прямо мне в руки.

— Следующий!

Веселый был этот человек, повар.

Удрать в тайгу не удалось. После обеда у нас был тихий час. Все разделись, легли на кровати и закрыли для виду глаза. Ленька Курин сидел на табуретке возле дверей в роли наблюдателя. Никогда не думал, что у него такие административные таланты.

Я повернулся на правый бок и закрыл глаза. Спать днем я долго не умел и поэтому проснулся скоро. В палатке стоял свист и храп. Ленька сидел на прежнем месте. Сложив руки кренделем, он спал.

Я смотрел на Леньку и думал, что все мои беды идут от него. Если б не Ленька, я бы ни за что не полез под транспортер. Ленька всегда так. Сует свой нос, куда надо и куда не надо, а потом отвечай за него…

Пал Палыч тоже ведет себя очень странно. Подошел бы ко мне и сказал:

— Коля, я знаю все. Правда это или неправда?

— А кто вам, Пал Палыч, сказал?

— А то ты не знаешь кто. Конечно, Ленька Курин. Сознаешься или нет?

— Теперь я, Пал Палыч, сознаюсь.

— Молодец! Будешь так делать или нет?

— Не буду.

— Перевоспитаешься?

— Честное слово, перевоспитаюсь. Вы ж меня знаете!

Поговорил бы со мной Пал Палыч и все бы было в порядке. Я тоже масштабный человек и все понимаю…

Где-то возле палатки седьмого-б запел горн. Ленька вскочил на ноги, протер глаза и хрипло закричал:

— Подъе-о-м!

Мы повскакали со своих коек, умылись на скорую руку под железным рукомойником и отправились строем на теорию.

Сначала Ваня говорил с выражением и паузами, как на сцене. Но привычка взяла верх. Ваня сорвался с якоря и понес… Остановить его не было никакой возможности. Мы стояли возле Вани кружком и смотрели ему в рот. Вот это дает!

Ваня прикончил за десять минут всю теорию и начал показывать нам штукатурные приемы — как держать сокол, как набрасывать лопаткой раствор, заглаживать резиновой гладилкой, как проверять штукатурку деревянным уровнем с крохотным живым пузырьком в середине.

Грубые, неуклюжие на вид руки Вани делали все с каким-то нежным шикарным изяществом. Ваня не замечал нас, не слышал похвал и завистливых вздохов.

Пал Палыч тоже любовался Ваней. Если б Пал Палыч был в данный момент учителем, а Ваня учеником, он наверняка отвалил бы ему пятерку с плюсом. Он бы ему все простил — и то, что Ваня трещит, как пулемет, и то, что называет нас братвой…

И все-таки день закончился для меня плохо. Беда, которую я ждал с минуты на минуту, не проскочила мимо, не пронеслась стороной… Случилось это сразу же после теории. Пал Палыч собрал всех нас в кружок и сказал:

— Ребята, мне надо с вами серьезно поговорить…

Началось!

Пал Палыч обходился без вступлений, придаточных предложений и вводных слов.

— На транспортере разбили шестеренку, — сказал Пал Палыч. — Кто это сделал?

В ответ — ни звука. Ребята поглядывали друг на друга и молчали.

Не сказал больше ни слова и Пал Палыч.

Я догадывался, о чем он сейчас думает и что мог бы сейчас сказать: «Я ждал целый день. Я надеялся, что кто-нибудь подойдет ко мне и честно расскажет. Неужели и теперь не хватает у этого человека смелости? Кайся, ничтожество, я считаю до трех — раз, два, два с половиной, три!»

Но Пал Палыч мог считать с таким же успехом и до тысячи и до миллиона. Я стоял вместе со всеми и молчал. Я понял, что Пал Палыч ничего не знает про меня. А сам я не полезу в петлю. Никогда. Ни за что в жизни!

Я не ошибся. Расчет у меня был точный. Пал Палыч ничего не знал. Он посмотрел вдруг на всех нас прищуренными, темными от злости глазами и сказал:

— Тот, кто разбил шестеренку, стоит сейчас здесь. Он трус и ничтожный человек. Пускай знает, я ненавижу его. Все, можно разойтись.

Пал Палыч раздвинул круг руками и, прихрамывая, пошел к палатке. Ира-маленькая побежала за Пал Палычем, но скоро вернулась расстроенная и заплаканная. Пал Палыч не желал говорить с ней.

Ну при чем же тут Ира-маленькая! Что он себе думает, этот Пал Палыч!

Никто не строил нас в колонну, никто не давал звонких, по-военному четких и строгих команд. Мы постояли еще немного и молча побрели домой.

И только возле палаток всех прорвало. Поднялся такой шум и гам, что мне снова стало страшно. Если ребята узнают правду, мне — капут.

Вечером Пал Палыч не пришел в столовую. Парламентеры, которых мы послали, вернулись ни с чем. Пал Палыч объявил нам бойкот.

Перед самым отбоем ко мне подошел Манич. Лицо у него было как у человека, который только что поглядывал в щелку — ехидное и в то же время трусливое — а ну дадут по шее!

Манич отвел меня за палатку и зашептал на ухо.

— Коля, шестеренку разбил Ленька Курин…

— Врешь, — сказал я. — Ленька не разбивал!

— Разбивал!

— А я тебе говорю, не разбивал! Я сам…

— Чудак ты, — теребил меня Манич, — «разбивал — не разбивал». Ленька ходил к Пал Палычу и сам все рассказал. Я стоял за деревом и все слышал.

Это было похоже на правду. Манич умел подслушивать. Тут он мог дать фору кому хочешь.

— А ты что — рад? — спросил я Манича.

— Конечно, рад… то есть не рад. Теперь все знают, какой этот Ленька. Правда, Коля, как ты думаешь?

Манич задавал мне один вопрос за другим и между тем совсем не ждал и не слушал ответов. Он все распланировал, взвесил и решил Ленькину судьбу: разрисовать Леньку в стенгазете, написать Ленькиному отцу, исключить из пионеров, выбрать другого старосту.

Манич вывалил все свои конструктивные предложения и задал мне последний вопрос: согласен я с ним или не согласен? Да или нет?

Я посмотрел в упор на Манича и сказал:

— Нет, Леньке этого мало! Надо вырвать ноздри щипцами, снять скальп, а потом повесить на лиственнице.

Манич от удивления поперхнулся и сразу стал заикой.

— Т-ты ш-шутишь?

Я был слабый человек. Ребята, бывало, колотили меня за трусость, отрывали на рубашке за здорово живешь пуговицы, а однажды поймали и нарисовали чернилами синие усы. Но сейчас я был сильнее всех на свете. Я сжал до боли кулаки и бросился на Манича.

Манич скакнул в сторону и с криком помчался по улице поселка:

— Кар-раул! Убивают!

Письма

Никак не пойму, что за человек этот Ленька. Даже несчастье идет ему на пользу. После истории с шестеренкой все стали относиться к нему еще лучше, чем раньше. Одни смотрели на Леньку, будто на героя, другие — будто на больного, которого нельзя обижать и волновать всякими пустяками.

Никто даже не собирался исключать его из пионеров и писать письмо родным. Наверно, это было потому, что отец Леньки применял телесные наказания. Несмотря на все недостатки, ребята были гуманные люди.

Многое тут шло и от Пал Палыча. Утром Пал Палыч был у нас в палатке. Он проверил, как мы застилаем койки, а потом остановился возле Леньки и сказал:

— Леня, надо выпустить стенную газету. Я вижу, кое-кто у нас разболтался.

Про самого Леньку Пал Палыч никакого намека не сделал. Это, пожалуй, правильно. Леньку уже заставляли рисовать на самого себя карикатуру и путного из этого ничего не вышло.

Обижает меня другое: почему Пал Палыч называет Леньку Леней, а меня по-прежнему Квасницким? Если бы Пал Палыч знал, что шестеренку разбил не Ленька, а я, он бы называл меня, как заключенного, — гражданином Квасницким. По-моему, у классного руководителя не должно быть любимчиков.

Непонятно мне и поведение Иры-маленькой. Получается так, как будто Ирин друг не я, а какой-то Ленька Курин. В перекур Ира-маленькая подошла ко мне и сказала:

— Коля, ты должен помириться с Леней Куриным.

— Почему я должен с ним мириться?

Ира-маленькая оглянулась по сторонам и шепотом сказала:

— Потому что он благородный человек.

Меня взорвало:

— Если Ленька благородный, шептаться нечего. Надо кричать с трибуны!

Губы у Иры-маленькой вздрогнули. Но она все-таки сдержала себя и не заплакала.

— Я не для них говорю, — сказала Ира. — Они и так знают…

Ленька благородный человек. Я ничего не понимаю. Я хуже всех. Что же это такое? Почему на свете столько несправедливости?

Беда и радость не ходят в одиночку. Они обязательно приводят за руку своих подружек. Вечером пришла почта и мне сразу же два письма — от мамы и отца.

Самое длинное — от мамы. Это даже и не письмо, а подробная инструкция, изложенная ласковыми и нежными словами — как есть, как стирать носки, как одеваться в зябкие дни.

В письме отца тоже попадались вежливые слова. Но смысл, цвет и запах у них был совсем другой. Отец мой, как я уже говорил, человек очень серьезный и по-настоящему, на все сто процентов, меня никогда не хвалит.

Писал отец, в основном, о пиропе. Он просил пойти к оленьему пастуху и там все точно узнать — найден камешек в реке или это вовсе и не камешек, а кусочек стекла. В конце письма отец писал, что у меня легкомысленный подход к делу и мягко называл меня шляпой. За «шляпу» я не обиделся. Если бы отец знал, что и как получилось с пиропом, он бы не делал таких поспешных выводов.

Я еще раз перечитал оба письма и окончательно успокоился.

Первым делом мне надо распутать историю с пиропом. Завтра воскресенье, и я, пожалуй, пойду к оленьему пастуху. Если взять напрямик через тайгу, часа за три можно добраться к его юрте. Жаль, нет у меня тут настоящего друга. Но что сделаешь — раз нет, значит нет.

Манич несколько раз пытался помириться со мной. У человека нет никакого самолюбия. Его бьют, а он подлизывается и виляет хвостом. На месте Манича Ленька поступил бы совсем по-другому. Впрочем, про Леньку я сказал просто так, для сравнения. Ленька — отрезанный ломоть и возвращаться к этому не будем.

Между прочим, Манич получил сегодня посылку. В огромном ящике, обитом с углов железными скобками, было на взгляд не меньше пуда. Манич взвалил этот сундук на плечи и немедля ушел прятать свой харч в тумбочку. Правильно все-таки я назвал этого типа мистером Манчем!

В юрте

Все дело испортила Ира-маленькая. Она догнала меня на краю поселка и спросила:

— Коля, куда ты идешь?

Я сказал первое, что пришло в голову:

— За цветами.

В глазах Иры засияло два крохотных черных солнышка. Я сразу понял, что дал маху. Теперь от Иры не отвертишься.

Так оно и получилось.

Ира-маленькая заправила за уши свои черные, вечно спадавшие на щеки волосы, и вприпрыжку пошла за мной.

— Идем, я знаю, где цветы.

Только этого мне и не хватало! Если я не успею вернуться к обеду от пастуха, Пал Палыч снова будет задавать различные вопросы и придираться ко мне.

В принципе цветы я люблю. Но в школе об этом лучше не заикаться. Мальчишки утверждают, будто масштабные люди выше цветов и прочих предрассудков.

Но сейчас у меня была только одна мысль: поскорее набрать цветов, отделаться от Иры и махнуть к оленьему пастуху.

Собирать цветы мы начали прямо на опушке. Вокруг березок цвели белыми островками ромашки, поднявшись в полный рост из травы окликал мохнатой шапкой полосатых ос иван-чай, дотлевали, будто угольки в костре, последние жарки. И только багульник стоял меж цветов горюн-горюном. Видно, еще совсем недавно налетел в эти места низовой ветер, сорвал с веток фиолетовые лепестки и унес за Вилюй. Потому и небо сейчас за рекой такое нежное и чуточку голубее, чем везде.

Я набрал за десять минут огромную охапку цветов и крикнул Ире:

— Пошли, что ли? Во у меня сколько!

Ира-маленькая улыбнулась в ответ и снова склонилась над каким-то цветком. Все мои планы летели вверх ногами. Пока Ира соберет свой букет, как раз к обеду затрубят.

Объяснять Ире, куда мне надо идти, глупо. Самое верное дело — улизнуть. Потом можно что-нибудь придумать и оправдаться. Ира тут, конечно, не заблудится. Вон — Вилюй, а вон и наш поселок. Раз-два и там.

Сначала я пятился от дерева к дереву, потом развернулся на сто восемьдесят градусов и нажал на все педали… Вперед!

Тайга становилась все плотнее. Вокруг стояли теперь лишь сосны да высокие лиственницы, такие, что не добросишь камнем. Лишь кое-где росли меж деревьев кусты черемухи да колючий, вцепившийся насмерть в землю, шиповник.

Я остановился. Надо оглядеться, куда занесли меня мои ноги. Ага — справа поблескивает Вилюй, чуть слева — дорога, по которой мы недавно пришли в поселок, а вот он я. Придется взять еще левее, срезать угол и тогда все будет в порядке.

Летом в тайге броди сколько хочешь. Никто не тронет. У волчишек свои дела, у медведей — свои.

Вскоре мне попалась тропка. Видно, совсем недавно шел по ней к Вилюю охотник. Вот тут, на этом растрескавшемся вдоль и поперек пеньке, он курил, а вот сорвал масленок, потрогал пальцем тугую, как мяч, шляпку и положил у тропы:

— Ты меня извини, гриб, я за тобой в другой раз приду.

Нет на свете ничего милее таежной тропки. Но мне пришлось с ней расстаться. Она свернула влево, а мне надо прямо. У тропки свои дела, у меня — свои.

Я прошел еще километр или два и уперся прямо в рыжий сухой торфяник. Казалось, лес в этих местах прочесал своими гусеницами огромный трактор. Деревья стояли, как попало — одно качнулось вправо, другое — влево, а третье, крякнув, свалилось на землю.

«Эге-ге, — сказал я сам себе, — тут надо глядеть в оба!»

Один раз, когда мы ходили с отцом белковать, я чуть-чуть не затесался в такой пьяный лес. Деревья падают тут не просто так. Валит их набок подземный огонь, который живет в торфянике, будто в печке. Прошумит в одночасье по тайге пал, выжжет до черноты траву и стихнет где-нибудь в сыром холодном распадке. И только в торфянике подолгу сидит, подгрызает корни деревьев своими острыми зубами огонь. Порой и зазимует там под белой снежной шапкой. Попадешь в такое пекло — пощады не проси. Масштабный ты или не масштабный — все равно обгоришь до самых ушей.

Я обогнул торфяник и снова пошел вперед. Еще немножко, еще чуть-чуть и за деревьями снова блеснет Вилюй и я выйду как раз к тому месту, где мы разводили свой пионерский костер.

Хорошо все-таки возвращаться на старые места. Там все твое — и холмик, на котором хлебал из котелка пшенную кашу, и пчела, которая кружила возле твоего носа, и крохотный уголек из костра.

Но что это, почему так долго не показывается Вилюй? Я остановился на минутку и стал думать: «Сначала я шел прямо, потом свернул влево, потом обогнул болото и снова взял напрямик. Хорошо, подумаем еще раз: вот у меня левая рука, вот правая… Да нет, все в порядке. Дуй вперед, Колька!»

Мама всегда говорила, что у меня сложная и заковыристая натура. Я сам пытался разобраться, кто я такой и почему на меня валятся со всех сторон шишки и камни. В отношении сложности мама, по-моему, права. Где-то в середине меня живут совсем рядышком трусость и легкомыслие. Трусость у меня врожденный порок, а легкомыслие перешло, как грипп или коклюш, от Леньки Курина. Тут нет ничего странного. Попробовали бы дружить с Ленькой столько, как я!

Чего мне стоила дружба с Ленькой Куриным, я понял лишь тогда, когда окончательно запутался в тайге. Я не хочу рассказывать об этом. Надо снова вспоминать, как я метался от одного дерева к другому, плакал и звал кого-то на помощь.

Спас меня случай. Я кружил по тайге, как шальной, и вдруг увидел тропку. Ту самую, которую легковерно бросил еще в начале пути. Милая, дорогая тропка. Она вывела меня из тайги, а затем, когда самое страшное осталось уже позади, простилась со мной и навсегда исчезла в мелких приречных голышах.

Конечно, кое-кто мне не поверит. Расскажи про это Леньке Курину, он сразу станет на дыбы.

— Мура! Такой конец бывает только в сказках.

Если бы я сгорел в торфянике или попал бы в брюхо медведя, Ленька сказал бы: «Вот это класс!»

Тропка привела к тому месту, где мы жгли костер. Только Вилюй оказался не с правой руки, а с левой. Я дал огромный крюк и пришел к цели совсем с другой стороны.

Солнце уже катилось к западу. Тень от берега захватила половину реки. В тальниках задумчиво и грустно крякали утки. Только сейчас я понял, что устал и хочу есть. Но являться в гости вот таким было неудобно. Я вымыл руки и лицо, прикрепил булавкой клок рукава, застегнулся на все пуговицы и пошел к оленьему пастуху. Будущее меня не тревожило. Я выспрошу у пастуха про камешек, узнаю короткую дорогу и — в путь. Вполне возможно, якут уважит и даст мне верхового оленя. Деловые люди всегда найдут общий язык.

Я открыл дверь, улыбнулся и громко сказал:

— Капсе, дагор!

Юрта была пуста. Возле окошка лежал вверх ногами круглый табурет, в углу стоял, как ружье, старый, треснувший на макушке хорей. Я кинулся из юрты, стал кричать на всю тайгу.

— Эге-е-й! Эге-е-й!

Но нет, не звенел колокольчик на шее оленя, не слышалось в ответ глухого надсадного бреха собак. Олений пастух угнал стадо в другие места. И не скоро теперь войдет он в юрту, поднимет трехногую табуретку и протрет рукавом кухлянки пыльное стекло. Лишайник, до которого так падки олени, растет очень медленно. Поднимется за короткое лето на три-четыре сантиметра и — шабаш. Нету ему больше ходу до следующей весны.

Я стоял возле юрты и с тоской смотрел на темную, притихшую к ночи тайгу. В голову снова полезли глупые, дикие мысли. Теперь я ни за что не найду обратную дорогу. Придется жить в тайге и питаться, как древняя обезьяна, о которой рассказывала на пятиминутке. Зинаида Борисовна.

Лет через пятнадцать, а то и двадцать вновь зазвенит в этих местах колокольчик оленя-вожака. Олений пастух с опаской глянет на бородатого, оборванного мужчину с голубыми глазами и черными, как уголь, волосами и скажет:

— Капсе, дагор!

— Эн капсе! Рассказывай ты. Ничего я не знаю. Даже то, что раньше знал, и то забыл.

— Худо твое дело, — скажет олений пастух.

Запряжет пастух в нарты оленей и помчит в ПГТ. Там уже настроят и фабрик, и заводов, и новых школ, и кафе-мороженых. Возможно, что будет уже и не ПГТ, как раньше, а самый настоящий город.

Прикатит пастух на Большую Садовую, затормозит ногой нарты и спросит:

— Тут, однако, твоя изба, гражданин Квасницкий?

Соберется толпа. Шум. Споры. Не каждый же день привозят из тайги такое чудо.

Голод загнал меня в юрту. Пастухи, так же, как и охотники, оставляют порой харчишки для незнакомого друга. Я обшарил юрту и нашел в углу за полатями в кожаном мешочке сухую рыбину и пяток черных скрюченных сухарей.

После еды на душе у меня немного полегчало. Может быть, я зря вешаю нос и дело не такое уж страшное, как мне это кажется. Во-первых, не сегодня-завтра завернет сюда на ночевку охотник, а во-вторых, можно и самому добраться до поселка. Не, надо только срезать углов и лезть в тайгу. Пойду завтра по берегу Вилюя, и все будет в порядке.

И вдруг совсем рядом с юртой раздался негромкий тоскующий вой: «у-у-у-у!» Это был волк. Он еще не скликал свою стаю, а только раздумывал и еще в чем-то сомневался и советовался с самим собой. От страха у меня отерпла на голове кожа. Подбежит сейчас серый к окну, трахнет башкой по стеклу — и все. Адью, Квасницкий, прощай, гуманный человек!

Говорят, перед смертью люди каются в грехах и милостиво прощают близких. Призовет такой человек к своей постели дружков-приятелей, грустно посмотрит на них и скажет умирающим шепотом:

— Поскольку мне все равно каюк, я признаю свои ошибки. Не поминайте, братцы, лихом, я перевоспитался…

Слушая завывание волка, я тоже каялся в своих грехах. Я мало прожил на свете, но уже натворил много неприятных и позорных дел: хватал двойки, потому что любил спать и не любил работать, вырывал из дневников листы, грубил учителям, сваливал свою вину на других и особенно на своего лучшего друга Леньку Курина. Теперь, когда шли последние минуты моей жизни, я понял, что Ленька в самом деле был масштабным человеком. Он выручал из беды товарищей и горой стоял за справедливость и крепкое мальчишеское братство. Ленька — это был Ленька!

Я не хотел ничего преувеличивать и хвалить себя в эти трагические и ужасные минуты. Видимо, у меня тоже есть какие-то недостатки… Если волк передумает и все-таки не пойдет на крайнюю меру, я перевоспитаюсь и буду жить совсем по-другому. Я приду к Пал Палычу и честно, без утайки скажу ему:

— Пал Палыч, накажите меня. Я трус и ничтожная личность. Ленька Курин не виноват. Я сам разбил шестеренку…

Неприятный разговор

В хороших книжках все заканчивается благополучно. Я уже говорил об этом. Если какой-нибудь писатель вздумает писать книжку про меня, он останется доволен.

Первобытной обезьяны и снежного человека из меня не вышло. Точнее: утром возле юрты послышались громкие голоса. Я вскочил с полатей, протер заспанные глаза и увидел в окошке ребят. Впереди всех стоял Ленька Курин, а возле него плотник якут, который недавно подарил мне настоящий гвоздь.

Через две минуты я знал все. Вчера Ира-маленькая прибежала из тайги в поселок и подняла трам-тара-рам. Ира сказала, что я заблудился в тайге или вообще сбежал в неизвестном направлении.

После обеда ребята отправились на поиски. Они обшарили все вокруг поселка и, конечно, вернулись ни с чем. Ночью в поход отправились с фонарями и факелами строители, а утром Пал Палыч снова поднял всех ребят. Пал Палыч, повел седьмой-б к торфяникам, а Ленька и якут-плотник отправились сюда. По глазам Леньки я видел, что он очень доволен. Теперь Ленька будет говорить, что спас меня, вырвал из лап смерти и так далее.

Ликований при встрече не было. Ребята устали и, главное, думали, что я спасовал перед трудностями и дезертировал со стройки. Мне было обидно. За кого они меня принимают!

Ленька снова делал вид, будто он самый старший и самый главный. Ребята сели отдыхать, но Ленька тут же поднял всех на ноги.

— Пошли, — сказал он, — а то мы из-за этого дурака на работу опоздаем.

Счастье Леньки, что вокруг было много свидетелей. Если б Ленька был один, я бы не посчитался с его самолюбием. Я бы сказал Леньке такое, что он бы сразу скис.

Подозрительно смотрел на меня почему-то и якут-плотник. Когда мы выбрались на тропу, он тронул меня за рукав и тихо, так, чтобы никто не слышал, спросил:

— Ты, однако, куда убегал, Колян?

— Видите, — сказал я, — тут замешан один человек. Но я еще сам не знаю, замешан он или не замешан. Если он замешан, тогда я все расскажу. Вы меня понимаете?

Плотник шевельнул черными густыми бровями, но ничего не ответил. Похоже, он не поверил. Это было обиднее всего. Если он про меня так думает, пускай забирает свой гвоздь.

Я шел вслед за ребятами и ругал сам себя. Зря я все-таки поторопился и сделал Леньку масштабным человеком. Ленька типичный карьерист и думает только о себе. При всех ребятах он назвал своего лучшего друга дураком. Я ему никогда этого не прощу!

Про шестерню Пал Палычу говорить тоже не буду. Конечно, я давал клятву, когда возле юрты тянул свою поминальную песню серый. Но это ничего не значит. Тогда была такая обстановка, а теперь совсем другое. Я не мог предвидеть всего.

До обеда работать почти не пришлось. Пока переоделись, пока то да се, затрубил горн и мы отправились в столовую. На стене, как раз напротив моего стола, я увидел плакат. На длинной бумажной полоске красными буквами было написано: «Кто не работает, тот не ест». Я сразу узнал Ленькин почерк. Никто не умел в классе вытягивать так залихватски крючок на букве «К».

Плакат ни капельки не испортил мне аппетита. Прежде чем упрекать человека и швырять в него камнями, надо все продумать и все взвесить. Если бы Ленька был умнее, он бы понял это сам.

Пал Палыч всегда говорил нам: «Терпение, терпение и еще раз терпение». Но сейчас я видел, что Пал Палыч изменил этому правилу. Он то и дело поглядывал в мою сторону и как будто бы говорил:

— Ты, Квасницкий, молчи, да не очень. Терпению моему подходит конец. Так-то, брат!

После обеда Пал Палыч нарочно задержался в столовой и вышел вместе со мной последним. Кто на кого первый посмотрел, я не помню — я на Пал Палыча или Пал Палыч, на меня.

— Ну что? — спросил меня Пал Палыч взглядом.

— Да так себе, ничего…

Но Пал Палыч уже не отступал от меня, смотрел на меня в упор и спрашивал:

— Кончим молчанку, Квасницкий, или не кончим?

У меня не было другого выхода — или подойти к Пал Палычу или тут же бежать от него, куда глаза глядят.

Случилось то, чего ждал Пал Палыч и чего боялся я. Я подошел к Пал Палычу и запинаясь сказал:

— Пал Палыч, мне нужно с вами серьезно поговорить…

Когда человек начинает какое-нибудь дело, он надеется на самое лучшее. Я думал, все будет так: Пал Палыч возьмет меня за плечо и скажет:

— Пойдем, Коля. Сейчас мы с тобой всё утрясем. Ты только не волнуйся. Идеальных людей на свете нет.

Возможно, я что-то не рассчитал или Пал Палыч был не в духе, но разговор у нас получился совсем другой. Собственно, и разговора не было. Пал Палыч вынул из кармашка часы на медной цепочке, щелкнул крышкой и сказал:

— Приходи ко мне через час в палатку.

Пролетел в раздумьях и тревогах час, и я пошел к Пал Палычу. Я уже говорил, что где-то в середине меня жили рядышком трусость и легкомыслие. Легкомыслие толкнуло меня на разговор с Пал Палычем. Теперь оно стояло в сторонке, смотрело на черную горбатенькую трусость и ехидно хихикало.

— Иди, иди. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я тихонько постучал в дверь и вошел в палатку. Пал Палыч сидел возле стола и переписывал что-то из толстой, мрачной на вид книги.

— Садись, — сказал Пал Палыч, — я сейчас.

Я сел на скамейку и краешком глаза посмотрел на книжку. Это было «Штукатурное дело», по которому преподавал теорию инструктор Ваня.

Неужели Пал Палыч тоже хочет получить разряд?

Пал Палыч продолжал писать. Он был высокий и поэтому горбился и чувствовал себя неловко за столом. Видимо, поэтому, он всегда стоял в классе возле окошка или ходил взад-вперед около доски.

Пал Палыч родился на Украине. Где-то в селе возле Днепра жили и теперь его брат и сестра. Два года назад Пал Палыч получил от них письмо, затосковал и решил навсегда уехать на родину.

К дому Пал Палыча пригнали две упряжки. Одну для чемоданов и книжек, а другую для него самого. Никто не объявил, когда уедет Пал Палыч, но проститься с ним пришел весь класс. Пал Палыч вышел из дому в своей огромной дохе и таких же огромных рукавицах. Он увидел нас и вдруг тяжело, будто провинился в чем-то, опустил голову. Он долго стоял вот так, а потом махнул рукой и сказал:

— Ребята, помогите мне внести обратно чемоданы…

Пал Палыч окончил писать и посмотрел на меня внимательно, чуточку прищуренными глазами.

— Рассказывай, я слушаю.

Я знал, что Пал Палыч не любит предисловий и сразу обрывает того, кто размазывает кашу. Бить отбой было уже поздно. Я все равно погиб. Пускай будет, что будет.

— Пал Палыч, — сказал я, — Ленька не виноват. Шестеренку разбил я.

На лице Пал Палыча не дрогнула ни одна жилка. Я подумал, что Пал Палыч не расслышал или не понял меня, и снова сказал:

— Пал Палыч, это я разбил шестеренку!

— Я знаю, что разбил ты, — сказал Пал Палыч. — Что дальше?

Я ошалело глянул на Пал Палыча. Пал Палыч, видимо, понял меня без слов.

— Зря сомневаешься, — сказал он. — Про вора и шапку, надеюсь, слышал?

— Слышал, — неохотно ответил я. — Разве на мне шапка горела?

— Горе-е-е-ла! — убежденно и, по-моему, даже с какой-то радостью сказал Пал Палыч. — Я, Квасницкий, все помню — как песни ни с того ни с сего пел, как добавку у повара просил. Ведь ты же не хотел есть. Правда?

Я помалкивал.

Пал Палыч ничего не спросил меня про мой побег. Очевидно, он провел прямую линию между шестерней и побегом, решил, что я испугался разоблачения и поэтому дал стрекача.

Мне было неприятно, что Пал Палыч такого невысоко мнения обо мне, но я все-таки помалкивал. Придет время и Пал Палыч сам узнает, какой я есть на самом деле.

Пал Палыч разделал меня под орех. Мне даже самому стало противно смотреть на портрет, который он нарисовал. Может, я и в самом деле закрываю глаза на свои недостатки?

— Пал Палыч, — сказал я. — Я виноват. Пускай меня проработают на сборе и разрисуют в стенгазете. Я не возражаю.

— Нет, Квасницкий, это не годится. Я уже думал… Ребята тебя не простят. Не могу я им сказать: «Дружите с Колей Квасницким. Он хороший мальчик». Они не слепые. Сами видят…

Пал Палыч открыл «Штукатурное дело», согнул над столом свои широкие сутулые плечи. Я прекрасно видел — Пал Палыч смотрит в книжку просто так. Когда читают, зрачки еле заметно бегают вправо и влево.

Я подождал еще немножко и спросил:

— Что же мне делать, Пал Палыч?

Пал Палыч оторвался от книжки.

— Не знаю, Квасницкий. Сам нашкодил, сам и думай. Я тебе ничего посоветовать не могу.

Никто еще не обижал меня так, как Пал Палыч. У меня закололо в носу и противно задрожали губы. Я отвернулся от Пал Палыча, чтобы он не видел моих слез.

Пал Палыч с шумом отодвинул табуретку и поднялся.

— Ты, Квасницкий, слез не разводи, нечего, — сказал он. — Мужчина все-таки…

Выждал минутку, и потом подошел ко мне и крепко взял за плечи.

— Вот что, Коля, иди к Лене Курину и все ему расскажи…

— Мне к Леньке идти нечего, — сквозь слезы сказал я. — Мне вообще идти некуда.

— Глупости, — сказал Пал Палыч. — Леня за тебя пострадал, пускай он тебя и судит. Иди, иди. Он парень хороший. Договоритесь до чего-нибудь…

Я вышел за дверь еще больше подавленный и пришибленный своим горем.

Нет, к Леньке Курину я не пойду. Ни за что!

Письмо государственной важности

Слово «соревнование» я услышал и запомнил давно, когда еще только пошел в первый класс.

В поселке на углу Большой и Малой Садовой висел на столбе репродуктор. Утром он кричал мне издали уверенным, чуточку хриплым после сна голосом:

— Доброе утро!

Я отвечал:

— Доброе утро! Я уже встал. Я иду в школу!

Если в эту пору на улице никого не было, я кричал громко, если кто-нибудь шел рядом, отвечал ему вполголоса. Настоящий друг услышит даже самый далекий и тихий шепот.

Репродуктор рассказывал мне по дороге новости. О том, как работают углекопы, как валят деревья лесорубы и соревнуются сталевары. Видимо, слово «соревнование» было самое главное и самое важное в жизни человека. С ним начиналось утро и заканчивался большой хлопотливый день. Люди узнавали, что они сделали за этот день, и только тогда говорили друг другу — «спокойной ночи!»

Я спрашивал свою маму, почему все соревнуются и только мы, мальчишки, стоим в стороне и чего-то ждем. Мама улыбнулась:

— Учись на пятерки и можешь считать, что ты соревнуешься.

И все-таки один раз я соревновался совсем по-настоящему, как взрослые. У папы был день рождения, и мы пригласили много гостей. Мама затеяла шанежки с картошкой. Она поставила на пол две кастрюли, выволокла из закутка мешок с картошкой и сказала:

— А ну, давай соревноваться, кто быстрей!

И тут у нас пошло! Картофелины одна за другой летели в кастрюлю. Даже носа некогда вытереть. Шмыгнешь — и снова за дело. Я порезал палец, но работу не бросил. Пока будешь возиться с бинтами и зеленкой, упустишь все на свете.

Я закончил дело первым. Мама посмотрела на полную с горкой кастрюлю и с завистью сказала:

— Признаю. Ты победил. Только очистки у тебя очень толстые. Если будем так соревноваться, картошки до весны не хватит.

Но так или иначе, я чувствовал себя победителем без скидки. Я не мог знать и предвидеть всего, потому что соревновался первый раз в жизни.

Теперь слово «соревнование» снова вошло в мою жизнь. Мы будем соревноваться с седьмым-б по-боевому, по-мужски, а это, как хотите, совсем не шутка и не пустяк.

К месту боя нас привел прораб Афанасьев. Он растолковал, где работать, какой раствор брать в первую очередь и попутно извинился за прошлые дела.

Старшиной у нас по-прежнему остался Ваня, а Пал Палыч сказал, что он тоже ученик и будет работать вместе со всеми. Из-за этого завязался целый спор. Ребята из седьмого-б тащили Пал Палыча к себе, а мы не отдавали, потому что Пал Палыч наш.

Спор, который мог в любую минуту дойти до драки, прекратил сам Пал Палыч. Он сказал, что болеет одинаково за всех и поэтому один день будет работать у нас, а другой — у них.

Каждому классу дали штукатурить свой дом и каждому штукатуру свою стенку. Мне достался второй этаж. Кроме меня, тут была вся наша капелла — Ира-большая, Ира-маленькая и Манич. Леньке и Пал Палычу, который так же, как мы, был штукатуром и учеником, отвели первый этаж.

Мы не теряли ни одной минуты. Каждому хотелось показать, на что он способен, и утереть нос седьмому-б. Я в успехе не сомневался. Седьмой-а всегда был и останется седьмым-а.

Был у меня и свой личный план — обставить Леньку Курина. В коридорчике, возле комнаты, где работал Ленька, стоял бачок с водой. Через каждые полчаса я бегал туда и смотрел, как работает Ленька. В животе у меня было сплошное наводнение. Но что я мог сделать? Не бегать же в коридорчик просто так…

Похоже, Ленька меня немножко опередил. Это было потому, что работал я не так, как некоторые другие, и нажимал на качество. Урок, который мама задала мне с картошкой, не пропал зря. Стоило посмотреть на мою гладкую, без единой морщинки штукатурку, и все сразу было ясно.

Штукатурка стен — дело тонкое и хитрое. Сначала надо было бросить в ячейки из мягких полосок драни жидкий раствор, смочить каждую щелочку и впадинку. Это называется обрызг. После обрызга на стену кладут густой, вязкий слой раствора — грунт и уже потом, когда ячейки полным-полнехоньки, будто пчелиные соты, начинают накрывку. Накрыл стену тонкой гладкой пленочкой, затем полутеркой — и порядок!

Я штукатурил свою стену и представлял, как будет здесь, когда в дом придут первые новоселы. Там, где работает Манич, они поставят кровать, там, где Ира-маленькая — книжную полку, а вот тут, возле меня, — тумбочку с белым кувшином для цветов. Это будет уже совсем скоро. В комнату с чемоданами в руках войдет мужчина в сереньком простом пиджачке, женщина с узелком и белокурая девчонка с куклой, завернутой в белую тряпочку. И вмиг комната станет еще красивее и пригожей. Штукатурка не даст ни одной трещины, ни одной вмятины, потому что клал ее и затирал полутеркой не кто-нибудь, а настоящий штукатур!

Настало время обеда. Уже давно простучали по сходням каблуки ребят, а я никак не мог оторваться от работы. Еще немножко — и я перегоню Леньку. Когда я в последний раз бегал пить воду, я видел, что у Леньки было заштукатурено чуточку больше, чем у меня.

Глядя на меня, работали Ира-большая и Ира-маленькая. Манич не решался уходить один и топтался у порога, как конь.

Снизу послышались крики.

— Эй, Квасницкий, где ты?

Я положил сокол на ящик с раствором и пошел строиться. По дороге я еще раз заглянул в Ленькину комнату. Ленька наштукатурил больше, чем я, но хуже. Это было видно с первого взгляда.

Мысль, что Ленька временно победил меня, не давала мне покоя ни в столовой, ни в палатке, когда наступил тихий послеобеденный час. Я лежал на кровати и злился.

Ребята поворочались немножко и начали засыпать. То в одном месте, то в другом слышался бодрый самоуверенный храп. По-видимому, уснул и Ленька. Я спустил ноги с кровати, нащупал ногой тапочки. Если я сейчас выйду, никто мне ничего не скажет. У человека даже во время тихого часа могут быть свои личные дела. От этого не застрахован никто.

Я прибежал на стройку, взял свой сокол и начал с ходу бросать в ячейки раствор. Вокруг было тихо и немножечко грустно, как бывает всегда в большом пустом доме. Где-то вдалеке, видимо, на самом краю поселка, стучали топоры плотников и глухо урчал, ворочая глыбы земли, экскаватор.

И вдруг я услышал на первом этаже песню. Интересно, кто это может быть? Я спустился на цыпочках вниз и к удивлению своему увидел Пал Палыча. Он стоял посреди комнаты и размешивал в ящике деревянным веслом раствор.

Сейчас он наверняка думал, что все ребята лежат в кроватях и переваривают пищу химическим путем. Я послушал песню Пал Палыча и дал задний ход. Не надо лишать человека приятных заблуждений.

Вскоре возле дома послышался шум и гам. Пришли ребята. Меня, оказывается, никто не разыскивал. Все думали, что я пришел на работу чуточку раньше. Никто не спросил меня, почему я только в трусах и майке. У каждого может быть свой вкус и своя мода.

Снова стало весело и шумно в нашем доме. Работали все, как звери. Никаких перекуров и пустых разговоров. Вытрешь пот со лба и снова за дело. Где тут перекуривать, когда седьмой-б наступает на самые пятки. Жару поддавал наш инструктор производственного обучения Ваня. Прибежит от наших противников, глянет, кто как работает, и кричит на весь дом:

— Нажимай, братва, седьмой-б обгоняет!

Это была военная хитрость. Нам Ваня говорил, что обгоняет седьмой-б, а седьмому-б — наоборот.

В конце дня пришел прораб Афанасьев с железной рулеткой. Он промерил, сколько едали мы и сколько седьмой-б, что-то подсчитал, заглянул в книжечку со своей знаменитой калькуляцией и сказал:

— У седьмого-а — сто три процента, у седьмого-б — сто один. Пока победил седьмой-а.

Мы страшно обрадовались и даже пропустили мимо ушей слово «пока». Видимо, прораб сказал, что мы победили «пока», непродуманно. Он еще не знал, с кем имеет дело. Больше всех, конечно, радовался я. Наш класс обогнал седьмой-б на два процента потому, что я не переваривал, как некоторые другие, пищу химическим путем, а работал. Это все-таки приятно — принести победу своему классу.

Пал Палыч все время наблюдал за мной и Ленькой — объяснились мы или еще не объяснились. Он пока молчал. Но мог в любую минуту спросить:

— Квасницкий, в чем дело?

Ответить мне Пал Палычу будет совершенно нечего. Конечно, с одной стороны я не давал слова, что расскажу Леньке про шестеренку. Но с другой стороны, я не возражал и тем самым намекнул, что все будет в порядке.

Короче говоря, я решил объясниться с Ленькой. Я не буду становиться перед ним на колени, просить извинения и так далее. Я скажу Леньке, что разбил шестеренку, но Пал Палычу признаться не успел. Я распутывал дело, которое в сто раз важнее шестеренки. Поэтому я и в тайгу бегал. Ленька мог не торопиться со своими признаниями и не лезть, куда его не просят.

Случай поговорить с Ленькой подвернулся сразу же после работы. Ребята занимались чем придется, — одни писали домой письма, другие резались в козла, а третьи тушили на волейбольной площадке мячи.

Ленька посидел немножко возле игроков, а потом, будто бы раздумывая, подошел к кровати и снял со спинки полотенце.

— Ребята, кто со мной купаться?

Ему не ответили. Когда люди играют в домино, их лучше не трогать. Ленька подождал еще немножко, пожал плечами и отправился на Вилюй сам.

«Пора, — подумал я. — Сейчас или никогда».

Я догнал Леньку на тропе и пошел с ним рядом. Ленька быстрее — и я быстрее. Ленька тише — и я тише. И Леньке и мне было совершенно ясно — объяснений не избежать. Но Ленька почему-то решил, что первый должен начать я. Он шел по тропе и принципиально молчал.

Из двух людей кто-то всегда окажется умнее. Я прошел еще немножко и сказал:

— А все-таки, Ленька, ты — свинья!

Ленька не ответил на «свинью». Он даже не посмотрел на меня.

— Самая настоящая свинья! — повторил я.

Когда человеку нечем крыть, он прекращает спор или пускает в ход кулаки. Ленька скривил физиономию, как будто был кругом прав, и быстро пошел по тропе. Я не дал Леньке уйти: история с шестеренкой сидела у меня в печенке. Я не мог больше молчать и ссориться с Пал Палычем из-за какого-то Леньки.

— Подожди, Ленька, — крикнул я. — Я еще не все сказал!

Но через минуту я уже раскаивался, что рассказал Леньке про шестеренку. Ленька размахивал кулаками и ругался такими словами, за которые надо немедленно вырвать язык вместе с корнем. В заключенье Ленька плюнул в меня, но промахнулся и задел только кончик уха.

Мы встретились с Ленькой на тропе врагами и врагами разошлись. Ленька ушел на Вилюй, а я обратно в поселок.

До ужина было еще часа два. Но я ходил как пришибленный. Теперь, пока Ленька жив-здоров, на хорошую жизнь надеяться мне нечего.

Вернулся с Вилюя Ленька. Он был строг, спокоен и даже немного суров. Так ведут себя люди, когда примут какое-нибудь окончательное твердое решение. Ленька расправится со мной сегодня. Это было ясно. Такие типы, как Ленька, ждать не будут.

То, чего я боялся, случилось в столовой.

После ужина, когда все уже поели и собирались уходить, Ленька поднялся со своего места и громко сказал:

— Ребята, прошу тишины! У меня объявление.

Сердце мое страшно заколотилось. Я посмотрел на Леньку, будто на свою судьбу. В этом взгляде были и тоска, и просьба, и глухая тяжелая обида. Я защищал Леньку, когда ребята называли его трепачом, давал ему списывать свои контрольные работы, прятал Леньку на чердаке, когда отец применял к нему телесные наказания. Неужели ты забыл все это, бывший друг Ленька?

Ленька малодушно избежал моего взгляда. Он посмотрел куда-то повыше моей головы и сказал:

— Ребята, шестеренку разбил не я, а Квасницкий. Он сам признался мне и Пал Палычу…

По столовой из конца в конец покатился гул. Кто-то затопал ногами, кто-то свистнул от удивления, а Манич схватил миску и начал барабанить ложкой по дну.

Ленька перегнулся через стол, вырвал у Манича миску и треснул его по лбу. Шум мгновенно затих.

— Ребята, — сказал Ленька. — Квасницкий разбил шестеренку случайно. Сначала он струсил, но потом перестроился. Я Квасницкого простил. Давайте простим все. Квасницкий мой друг, и я за него ручаюсь. Простим, ребята?

В столовой снова поднялся шум и кутерьма.

— Пр-р-авильно! — кричали со всех сторон. — Порядок!

До самого отбоя шумели возле палаток ребята. Все подходили ко мне и спрашивали — правда, что мы помирились с Ленькой, или Ленька снова отлил какую-нибудь пулю. Я не знал Ленькиных намерений и поэтому говорил про дружбу вообще, не касаясь Леньки. Никто не понял моей хитрости. Ребята были довольны и не заставляли, чтобы я отвечал на вопрос одним словом — «да» или «нет».

Когда все думают, что ты помирился, — надо и в самом деле мириться. Я не помню подробностей, как мы встретились с Ленькой и ушли с ним подальше от палаток, чтобы нас не видела ни одна душа. Мы ходили с Ленькой взад-вперед по тропе и без конца говорили. Казалось, мы не виделись с Ленькой двести лет.

Мы вспоминали с Ленькой, почему поссорились, но так и не могли вспомнить. Ссора наша выросла, как снежный ком. Сначала она была с кулачок, а потом такая, что страшно посмотреть.

Секретов у друзей нет. Я рассказал Леньке, как выменял у оленьего пастуха пироп, как дрожал ночью в юрте и думал, что придется загорать там целых двадцать лет. Ленька внимательно выслушал меня и сказал:

— Не представляю, как ты можешь жить без меня. Ты ж пропадешь, как щенок!

Ленька всегда был зазнайкой, сгущал краски и смотрел на всех со своей колокольни. Но сейчас я умолчал об этом.

Ленька сразу же сказал, что надо писать письмо оленьему пастуху. Пускай ответит, где он нашел пироп и вообще, пироп это или не пироп.

Вечером, когда все ребята легли в кровати, мы взяли с Ленькой чистую тетрадку, конверт и сели к столу.

Ленька вложил письмо в конверт и четкими, будто в прописях, буквами, написал адрес:

«Колхоз «Кыым». Это письмо государственной важности просим срочно передать пастуху, который пас оленей возле Вилюя, который выменял алюминиевую флягу, которая раньше была у ученика седьмого класса «а» Квасницкого К. Просим не отказать».

Ленька окончил писать, подчеркнул двумя черточками слова «государственной важности» и передал мне.

— А ну посмотри, ошибок нет?

Я сделал вид, будто не заметил Ленькиных «которых». Леньку хоть учи, хоть не учи, больше тройки по сочинению он все равно не получит. Это у него врожденный порок.

Мы заклеили письмо и побежали с Ленькой к почтовому ящику. Письма государственной важности надо отправлять немедленно.

Тумбочка

Скажите честно, кто любит пшенную кашу без масла, без сала и вообще без ничего? Противная штука. Она напоминает по вкусу опилки. В ней нет ни белков, ни углеводов, ни клетчатки. Это не еда, а мираж.

Настоящая еда, которую можно кусать и переваривать, висела в меню возле раздаточного окошка. Там были и мясо жар., и котлеты с карт., и макароны с масл., и чай с тягучей тающей на языке сгущенкой.

Ничего этого повар не приготовил. Машина с продуктами, которую ждали весь вечер, застряла где-то в тайге.

Голодный человек может съесть даже полено. Мы умяли миражную кашу, облизали чин-по-чину ложки и положили возле мисок с правой стороны. Порядок есть порядок.

На дворе дождь и поэтому Пал Палыч сказал — сегодня можно не строиться. Я открыл дверь, и шлепая по лужам, побежал на стройку. Пять минут — и все уже в сборе. Чуть-чуть мокрые, чуть-чуть голодные, но все равно готовые к новым боям.

Стоп! А где Манич?

Он выбежал из столовой раньше всех. Я еще тогда подумал — откуда такая прыть? То жмется-мнется, когда идти на работу, а то — на тебе…

Штукатурить в своей комнате мы начали без Манича. Он пришел только минут через пятнадцать. Губы у Манича лоснились и глаза сияли сытым спокойным блеском.

— Ты где ходишь? — спросил я Манича.

Манич нахально ответил, что надевал сухие носки и теплую рубашку. У него грипп, а, возможно, даже воспаление легких.

Я поработал немножко, а потом пошел вниз пить воду. Погремел кружкой, которая висела возле бочки на железной цепочке, потопал ногами, покашлял и этими знаками вызвал в коридор Леньку.

— Ленька! — сказал я. — Манич лопал сало и коржики!

Ленька даже зубами заскрипел от злости. Думал он только одну минуту. Идеи у него рождались немедленно. Сало конфискуем во время тихого часа. Манича отправим к плотникам. Прораб Афанасьев сам просил прислать после обеда одного крепкого паренька. Манич крепкий. Он питается салом и коржиками. Идея Леньки мне понравилась только в принципе. Манич поднимет шум на весь поселок, опозорит и себя и весь наш боевой и гуманный седьмой-а. Лучше подождать, посоветоваться и вообще взвесить.

— Надо поговорить с Ирой-большой, — сказал я. — Все-таки она пионервожатая…

— Девчонок в это дело путать не надо, — категорически сказал Ленька. — Они идеалистки.

Я не знаю, что такое идеалистки, но думаю, что Ленька снова переборщил. Мне непонятно поведение Леньки. Вчера вечером я гулял в тайге возле поселка. На одной березке я случайно увидел вырезанные ножом буквы: «Л + И = любовь». Это наверняка вырезал Ленька. Ленька писал про себя и про Иру-большую. Я в этих делах, конечно, не разбираюсь, но считаю, что настоящий масштабный человек идеалистку любить не может. Это совершенно нелогично.

Так мы с Ленькой ни до чего и не договорились. Ленька остался при своем мнении, а я — при своем. Я ушел на свой этаж и снова принялся штукатурить стену.

На голодный желудок работать трудно. Мысли мои невольно возвращались к Маничу и его запасам.

Не представляю, что Ленька сделает с салом. Вдвоем пировать мы не будем, потому что это подло, а делиться тоже нельзя. Ребята сразу начнут спрашивать — откуда сало и почему сало? Еще хуже, если про сало узнает Пал Палыч.

Мои размышления прервал прораб Афанасьев. Он появился в нашей комнате вместе с Пал Палычем и каким-то очень нахальным мальчишкой из седьмого-б.

— Идите сюда, товарищ прораб, — сказал нахальный мальчишка. — Тут тоже брачок. Мы сами видели.

Прораб, Пал Палыч и представитель седьмого-б подошли ко мне и начали разглядывать стенку, которую я штукатурил вчера во время тихого часа. На стенке там и сям темнели тонкие стремительные трещины.

Все согласились с мальчишкой, что это — самый настоящий брак — и прораб, и Пал Палыч, и Манич, который был тут как тут и лез куда его не просят со своими глупыми репликами. Между прочим, ликовал он совершенно напрасно. У Манича оказался брачок еще похуже, чем у меня.

Афанасьев придрался не только ко мне и Маничу, но даже к Леньке Курину.

Больше всех переживал инструктор Ваня; Получилось, будто бы он плохо нас учил. Когда прораб ушел, Ваня развел возле дома в трех ведерках раствор, поставил их рядом, словно собирался делать опыты или фокусы, и позвал всех нас вниз. Мы уже видели эти ведерки и знали в точности, что будет дальше.

Но все равно Ване никто не сказал поперечного слова. Раз говорят, что повторение — мать учения, — зачем спорить?

Ваня подкатал рукава рубашки, взял в руку легкое деревянное весло и опустил в первое ведерко. Поболтал, поколдовал и вынул весло назад. По длинной белой скалке журча побежала вниз серая струйка раствора.

— Какой раствор? — строго, будто учитель в классе, спросил Ваня.

— Тощий! — хором ответили мы.

Ваня сказал, что все правильно, добавил, чтобы мы не вздумали штукатурить стены такой дрянью, и полез веслом в следующее ведро. На этот раз раствор прилип к веслу ровным хорошим слоем.

— Нормальный! — крикнули мы, не дожидаясь Ваниного вопроса.

В третьем ведерке, как мы и предполагали, оказался жирный раствор. Весло с трудом ворочалось в тяжелой густой каше. Ваня рассказывал про этот раствор и все время поглядывал на Леньку и на меня. Зря я все-таки штукатурил вчера таким раствором. Ведь знал же!

Ваня бросил весло в ведерко и спросил:

— Теперь поняли?

— Поняли! Усвоили!

Ваня криво усмехнулся.

— Ладно. Сто раз слышал. Хвастуны несчастные. Только и знаете: сами себя хвалите.

Трудно смотреть в лицо своим недостаткам, но еще труднее разрушать то, что сделал своими руками. Я стоял лицом к стенке и колотил изо всех сил острым штукатурным молотком. Ваня приказал отодрать всю послеобеденную штукатурку и сделать все заново. Сегодня я должен оштукатурить больше, чем вчера. Если не успею, наш класс погиб.

На обед была все та же пшенная каша без ничего и черные пирожки с голубикой. Сочные, горячие и сладкие. Жаль, что досталось нам только по одной штуке.

После обеда мы сплавили владельца сального склада к плотникам, а сами отправились в палатку. Разделись, легли и стали думать каждый про свое. Потом Ленька подмигнул мне и тихонько выпустил ноги из-под одеяла.

— У тебя ключ есть? Давай! — шепнул он.

У меня был ключ от своего замка. Но тумбочку я никогда не запирал. Если б тумбочка была у меня раньше, возможно, я хранил бы там свой пироп…

Я так же выполз тайком из-под одеяла, сел на корточки возле Леньки и стал смотреть, как он отпирает склад Манича. Ключ оказался меньше, чем надо. Он почти весь влез в крепостной замок Манича. Ребята услышали возню и подняли головы.

Прятаться от них теперь было бесполезно. Ленька ударил кулаком по замку и сказал:

— А ну, ребята, давай сюда ключи!

Ребят будто ветром с кроватей сдуло. На полу перед Ленькой в один момент возникла целая гора ключей — больших, средних и совсем крохотных. Такими ключами можно было наверняка открыть любой сейф с потайными замками и электрическими сигналами. Не брали эти ключи только замок Манича.

Но Ленька не зря хвастал своими техническими знаниями. Он всунул в щелку замка проволочку, повертел из стороны в сторону и сразу в середине доверчиво щелкнула какая-то пружина, замок крякнул и раскрылся.

Все замерли. Пятнадцать человек сидели на корточках возле тумбочки Манича и смотрели на Леньку, будто на шамана. Ленька спокойно положил замок на пол и дернул за кольцо. Дверца даже не скрипнула. Казалось, кто-то приклеил ее изнутри столярным клеем и приколотил вершковыми гвоздями.

Человек открыл много заковыристых тайн и секретов. Но лучшие открытия, я уверен, принадлежат коллективу. Мы в два счета разгадали секрет потайного склада. Внизу тумбочки, там, где упираются в пол куцые деревянные ножки, мы обнаружили отверстие и в нем короткий, с палец толщиной, прут. Ленька вынул прут из гнезда, и волшебный ларец распахнулся.

Из тумбочки ударил в нос какой-то сложный запах залежавшегося сала, хлебных корок, цвелой муки и других органических веществ.

Знаменитых коржей в тумбочке не оказалось. Видимо, Манич сгоряча прикончил их утром. На верхней полке лежали завернутые в газету два огромных куска сала. Один совсем свежий, с красновато-смуглой каемкой мяса на верхушке, а другой — желтый, покрытый мелкой серебристой солью.

Мы начали облизывать губы. Если сало откусывать маленькими ломтиками, его можно есть без хлеба. Я это знал по опыту. Но судьбу сала единолично решил Ленька.

— Сало отдадим в столовую, — сказал он. — Точка. Конец. Всё.

Ленька посмотрел на наши скучные физиономии, вынул из кармана нож, примерился и отрезал каждому по крохотному кусочку сала за участие в деле и консультацию. Себе Ленька тоже взял маленький кусочек. В этом нет ничего удивительного. Даже самые масштабные люди могут иметь свои слабости.

Ленька проглотил свой кусочек, пожевал губами и сказал:

— Колька, пойди принеси кирпичи. Там возле палатки лежат.

Я не стал спрашивать Леньку, что и зачем. Я пошел и принес Леньке два больших, закопченных с углов кирпича. Ленька старательно, как продавец в магазине, завернул в засаленную газету кирпичи, положил в тумбочку и снова запер замок проволочкой.

— Гвоздь есть? — не глядя на меня, спросил Ленька.

Я снял с вешалки свой комбинезон и подал Леньке гвоздь с двумя крылышками, который подарил мне якут-плотник.

Ленька вытащил из-под кровати молоток, подумал еще секунду и точными быстрыми ударами всадил гвоздь в крышку тумбочки.

— Давай еще гвоздей, братва!

Гвозди для мальчишек не проблема. Минута — и Ленька насмерть окантовал тумбочку со всех сторон гвоздями и шурупами. Посмотрел сверху вниз на свою работу, постучал по крышке молотком, как настоящий мастер, и сказал:

— Пускай теперь откроет!

Ленька оделся, причесался перед зеркалом, а потом завернул сало в газету, взял под мышку, будто портфель, и пошел сдавать на кухню.

Он примчался назад минут через пятнадцать. Ошалело посмотрел на нас и крикнул:

— Братва, ложись! Манич идет!

Ленька вскочил в свою постель прямо в брюках, рубашке и ботинках. Он натянул одеяло до самого подбородка и немедленно закрыл глаза. Мы последовали Ленькиному примеру. Палатка огласилась могучим храпом и свистом.

Манич тихонько открыл дверь и вошел в палатку. Трудно сказать, почему он вернулся так скоро. Прогнали плотники, сбежал сам или просто-напросто привел его сюда инстинкт частного собственника.

Манич подошел на цыпочках к своей тумбочке, оглянулся и сел на корточки. Я слышал всё — как щелкнул ключ, как Манич вытащил потайной прут, как начал дергать дверцу за железное кольцо. Сначала тихо, потом все сильнее и сильнее. Я приоткрыл чуть-чуть глаза и посмотрел на Манича. Мироед стоял возле своих сокровищ и тупо смотрел на крышку тумбочки. Потом выругался вполголоса и дернул крышку кверху. Но куда там! Крышка даже не скрипнула.

Манич окончательно обалдел. Он поднял с пола молоток, который бросил Ленька, размахнулся и сплеча грохнул по тумбочке. Крышка тумбочки ахнула и развалилась на части. Забыв обо всем на свете, частный собственник опустил руки в пасть тумбочки и выволок оттуда заветный сверток… Газета треснула. К ногам Манича упали два превосходных, закопченных с углов кирпича.

Страшный вопль потряс палатку. Манич кричал, ругался и завывал так, что было слышно на другом берегу Вилюя. На шум и крики в палатку прибежал Пал Палыч. Он с ходу оценил обстановку, понял, что никого пока не убили, не зарезали и сразу успокоился.

— В чем дело? — сурово спросил он Манича.

Несчастный Манич поднял с пола кирпичи и рыдая сказал:

— Пал Палыч, вот мое сало. Два куска…

— Староста палатки, что у вас тут происходит? — спросил Пал Палыч.

Ленька вылез из-под одеяла вместе со своими ботинками и застенчиво сказал:

— Я, Пал Палыч, не знаю, Манич разбил тумбочку…

Губы Пал Палыча чуточку раздвинулись в улыбке. Но Пал Палыч сдержал себя. Он строго, почти сурово посмотрел на Манича и сказал:

— Маниченко, за порчу казенного имущества объявляю тебе выговор.

Пал Палыч обернулся к нам и уже совсем другим тоном добавил:

— Вставайте, ребята. Скоро подъем. Сегодня у нас еще много дел.

Продукты, которых мы ждали с таким нетерпением, приехали поздно ночью. Но все равно в столовой в этот вечер был сплошной пир. Мы уминали пшенную кашу с жареным салом и вздыхали от наслаждения. Вместе с нами ел и Манич. Когда ему попадался на зуб коричневый хрустящий кусочек сала, он морщился и выплевывал на пол.

Егоркина утка

Ира-маленькая раздает возле палаток письма. Мы стоим полукругом и ждем своего счастья. Оно попадает к нам не сразу. Сначала надо спеть песню, рассказать стишок или сделать что-нибудь другое по выбору. Ира-маленькая почтальон, и мы у нее в руках.

Раздача писем похожа на концерт самодеятельности. Тут только небольшая разница: никто не знает заранее исполнителей и программы.

Вместе со всеми стоят в кругу Пал Палыч и Ваня. Писем они не ждут и присутствуют просто так, в виде вольных зрителей. Уже получили письма и выступили десять человек.

Больше всех повезло Леньке Курину. Он получил сразу три письма — от матери, отца и заядлого читателя газет — деда.

Ира-маленькая приказала Леньке прокричать три раза «кукареку». По одному «кукареку» за письмо. Ленька прокричал петухом, а потом пролаял сверх программы по-собачьи. Это был коронный номер Леньки. Он всегда исполнял его на «бис».

Ира-маленькая отдала письма Леньке и взяла из пачки новый конверт.

— Это Пал Палычу… Получите, пожалуйста, Пал Палыч.

Ира подошла к Пал Палычу и подала ему конверт. Пал Палыч никогда не получал писем. Только один раз пришла ему от директора школы открытка с голубым цветочком и размашистой золотой надписью: «Поздравляем с днем рождения».

Пал Палыч взял у Иры-маленькой конверт, посмотрел на него и сразу спрятал в карман. Лицо у него чуточку побледнело. Видимо, письмо было не совсем приятное.

Размышлять об этом у меня не было времени. Я сам ждал с минуты на минуту своего письма. Конвертов в пачке оставалось все меньше и меньше. Пять, четыре, два… Счастье не обошло меня стороной. Вот оно, мое письмо. Ира-маленькая громко, будто тоже переживала вместе со мной, назвала мою фамилию и подала мне большой синий конверт.

Я смотрел на крупные, старательно выписанные буквы и ничего не понимал. Почерк был совершенно незнакомый. Без завитушек, росчерков и взлетающих вверх спиралей. Так пишут только педантичные первоклассники и старики, которые выучились грамоте на склоне лет.

У всех людей одинаковое отношение к незнакомым письмам. Они вызывают удивление, любопытство и какое-то смутное томительное предчувствие. Я вскрыл конверт и заглянул краем глаза в письмо. И тут вдруг мне все стало ясно. Чудак, как я сразу не догадался! Это был ответ оленьего пастуха. Минут через пять мы уже сидели вместе с Ленькой, читали и обсуждали письмо.

Письмо открыло перед нами краешек очень простой и в то же время загадочной истории. Много лет назад, когда нас с Ленькой не было на свете, сын пастуха Егорка убил на озере неподалеку от Вилюя кряковую утку. Это была первая добыча мальчишки. Отец созвал на радостях гостей, познакомил их с новым охотником, а потом дал каждому по чорону вина и ломтику утятины. Гости закусывали, поглядывали на Егорку и одобрительно кивали головой.

— Учугей! Учугей![1]

Олений пастух показал гостям маленький красный камешек. Пастух нашел его в утином зобу, когда потрошил утку.

Прошло много лет. Олений пастух просверлил в камешке дырочку, нацепил на нитку и стал носить в память о сыне и его первой охоте. Егорка погиб во время войны с фашистами. Отцу прислали в красной четырехугольной коробочке золотистый, похожий на утреннее солнце Орден Отечественной войны. Егорка погиб, как герой.

В конце своего письма олений пастух нарисовал небольшой, но довольно четкий и понятный рисунок. В самом центре его была юрта, в которой я слушал завыванья волка, справа бежал извилистой ниткой Вилюй, а слева — заросшее камышами озерко. У берега плавала утка с большим сплющенным носом, а против нее стоял с ружьем человек. Это был маленький Егорка.

Письмо оленьего пастуха обрадовало и в то же время огорчило нас. Утка могла проглотить пироп не в этом озере, а где-то совсем в другом месте. Возможно даже она принесла пироп из Африки или Индии.

Долгое время люди считали, что алмаз, а значит и его спутник пироп, встречаются только в жарких странах. Советские ученые и геологи доказали, что это абсолютная ерунда. В глухих якутских лесах, притаившись в складках серовато-зеленого кимберлита, сидят красавцы алмазы.

Ленька перечитал еще раз письмо и покачал головой.

— Ничего с этим озером не выйдет, — сказал он. — Дело дрянь.

— Конечно, дрянь. Не стоит даже и думать.

Но Ленька стал думать и хмурить брови. Ленька всегда корчит из себя какую-то выдающуюся личность. Запишет неправильно условие задачи и решает, пока не потемнеет в мозгах. И тут ему хоть говори, хоть не говори — все равно не поможет. Ленька вбил себе в голову, будто есть способы, которыми можно решить даже неразрешимую задачу.

К счастью, в этот раз думал Ленька недолго. Он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и сказал:

— Мы с тобой дураки!

— Ты потише, — предупредил я Леньку. — Ты не обобщай!

— В самом деле дураки, — повторил Ленька. — Егорка убил утку летом, значит у нее были утята… А утка утят не бросит и никуда не улетит. Она целое лето жила на этом озере. Понятно?

В словах Леньки, как это ни странно, был смысл. При таком варианте отпадала сразу Индия, Африка и вообще какие-то другие нездешние озера.

Ленька был человек дела. Он заявил, что ждать больше нельзя ни одной минуты и надо немедленно писать про все моему отцу. Он бесцеремонно потянул меня за рукав и потащил в палатку писать письмо.

Едва мы примостились возле стола и собрались с мыслями, в палатке появились две Иры. Они были чем-то страшно расстроены.

— Мальчики, у нас ЧП, — перебивая друг друга, заявили Иры. — Надо что-то делать. Так дела бросать нельзя!

Трудно понять девчонок, если они говорят хором и перескакивают с одного на другое. Мы сказали, чтобы Иры говорили по очереди, не размахивали руками, и только тогда поняли, в чем дело. Это и правда было ЧП. Пал Палыч получил сегодня письмо от матери и отца Манича. Они писали, что Пал Палыч плохо воспитывает ребят, разрешает воровать чужое сало и высмеивать друг друга. В конце письма взрослые Маничи сообщали, что будут жаловаться на Пал Палыча и требовали немедленно отправить Манича в ПГТ.

— Мы сами читали письмо, — снова хором заявили две Иры. — Мальчики, надо спасать Пал Палыча.

Оказывается, Иры пришли к Пал Палычу в палатку, но там никого не было. В «Штукатурном деле» на столе они увидели конверт. Иры не хотели читать чужое письмо. Они прочли исключительно из-за Пал Палыча. Они сразу догадались, что Пал Палыч в опасности.

Но девочки зря тратили слова и объясняли, что и почему. Сейчас, когда Пал Палычу грозили неприятности, тайна переписки не имела для нас с Ленькой никакого значения.

Мальчишки возле девчонок всегда кажутся чуточку старше и смелее, чем на самом деле.

— Я не знаю, что я ему сделаю! — сказал я.

Ленька метнул краем глаза на Иру-большую и Иру-маленькую и заскрипел зубами.

Девчонки пришли в ужас. Ира-маленькая сложила ладони ковшиком и сказала:

— Мальчики, я вас умоляю, не надо. Манич хороший.

— Ладно, там будет видно, — сказал Ленька. — Пошли, Колька!

Манича нашли быстро. Он стоял возле волейбольного поля. На лице Манича была скука и меланхолия.

— Ты не торопись, — предупредил меня Ленька. — Надо культурненько.

Ленька подошел к Маничу и что-то шепнул ему на ухо. Манич недоверчиво смерил Леньку взглядом и замотал головой.

— Не, я не пойду…

— Вот же чудак! — сказал Ленька. — Ему говорят, а он… Правда, Колька?

Я немедленно подтвердил, что все это абсолютно правильно, и посоветовал Маничу идти с нами, пока мы с Ленькой не передумали. Куда идти и зачем, я, конечно, не знал и сам.

— Пошли, — сказал я Маничу. — Не пожалеешь.

Не знаю, что повлияло на Манича: сила убеждения, которая звучала в моем голосе, или заманчивое предложение Леньки. Но так или иначе Манич согласился. Дружески придерживая мироеда за талию, Ленька повел его в нашу палатку. Я шел на всякий случай сзади.

То, что произошло через несколько минут, было для меня таким же неожиданным, как и для самого Манича. Ленька привел Манича в палатку, обернулся ко мне и сказал:

— Запирай дверь!

Манич бросился к двери, но было уже поздно. Крючок щелкнул и мышеловка захлопнулась.

— Жаловаться? — шепотом спросил Ленька. — Грязью Пал Палыча обливать, седьмой-а позорить?

— Пусти! — застонал Манич.

— Сейчас пущу. Не торопись…

Ленька вынул из тумбочки чистую тетрадку, положил ее посередине стола, рядом поставил чернильницу и положил длинную обкусанную зубами ручку.

Странные приготовления на этом не окончились. Ленька подошел к печке, поднял с пола толстое с отставшей корой полено, попробовал на вес и обернулся к Маничу.

— Садись и пиши!

При одном виде полена Манич сейчас же полез за стол. Он даже не спросил Леньку, что придется писать — заметку в стенную газету или завещание с просьбой никого не винить в своей смерти.

В первую минуту я тоже побаивался за жизнь Манича, но потом успокоился. Ленька держал полено с поощрительной и вдохновляющей целью. Манич с тоской поглядывал на это полено, на кончик пера и безропотно писал под Ленькину диктовку письмо своим родным.

Послание Манича к родным начиналось словами — «Я, ползучий гад и обманщик» и заканчивалось просьбой не присылать больше коржиков и сала.

Ленька заставил Манича дважды перечитать вслух готовое письмо. Манич кое-что подредактировал и подчистил во время диктовки. Вместо «ползучего гада» он написал «невоспитанный мальчик», а брехуна и очковтирателя заменил одним, более мягким и обтекаемым словом — «необъективный».

Ленька, видимо, был доволен ходом дела. Он посмотрел на меня, на Манича и сказал:

— Ну что ж, можешь идти.

Оглядываясь, Манич вылез из-за стола и пошел к двери. И тут Ленька не удержался. Он примерился и влепил Маничу босой ногой такой шикарный удар, которому мог позавидовать любой центральный нападающий.

Придерживая рукой ушибленное место, Манич вылетел в открытую мною дверь.

Синяки

После подъема, когда мы собирались с полотенцами на Вилюй, в палатку к нам примчался инструктор Ваня. Он был чем-то взволнован и поэтому сыпал словами без передышки. Понял как следует нашего инструктора только Ленька Курин. Видимо, это было потому, что Ленька целыми вечерами вертелся около Вани. В последнее время Ленька тоже начал говорить на повышенных оборотах и размахивать руками, как Ваня.

Ночью в наш поселок нежданно-негаданно прикатили рабочие, которые будут добывать золото на Вилюе. Ни один дом пока еще не готов и рабочие поселились вместе с женами и ребятишками в палатках и самодельных шалашах из сосновых веток. Ваня заявил, что мы должны нажать, разбиться в лепешку и так далее.

— Я на вас, ребята, надеюсь, — сказал Ваня. — На вас вся Европа смотрит!

Палаточный городок зашумел, забурлил. Прошло минут десять, и мы уже были в столовой. Мы запихивали в карманы недоеденные куски хлеба, обжигаясь, глотали из алюминиевых кружек чай. Впервые в жизни на нас смотрела вся Европа.

Этот день у меня начался с большой радости. Ваня разрешил мне штукатурить наружные стены дома. Чуточку робея, вошел я в длинную дощатую люльку. Тут уже стоял ящик с раствором, лежали сокол с коротенькой ручкой, железная лопатка и моя личная, лучше которой не было на всей стройке, полутерка.

— Вира! — услышал я откуда-то издали голос нашего Вани. — Вира!

Загремели зубцы лебедки, натянулись, будто струны, боковые тросы и люлька медленно пошла вверх — далеко-далеко, к белым, плывущим над крышей облакам, а потом еще выше — в самый-пресамый космос. Люлька легонько качнулась, ударилась бортом обо что-то твердое и остановилась. Я открыл глаза и увидел перед собой толстый деревянный карниз третьего этажа и заляпанное известью окно.

Сначала я немножечко трусил и все время хватался рукой за деревянный борт. Ваня стоял внизу и внимательно следил за каждым моим движением. Видимо, и ему было знакомо чувство первой радости и первого взлета. Это все-таки не шутка — загреметь вниз с третьего этажа!

Я взял в левую руку сокол, зачерпнул раствора и не торопясь, как учил Ваня, бросил в решетчатые ячейки драни первую лопатку. Раствор лег тонким ровным слоем. Я мимоходом пригладил крохотные круглые раковины и снова, лопатка за лопаткой, начал класть раствор на стенку.

Я увлекся работой и теперь уже совсем забыл о пропасти, которая отделяла меня от земли. Припекало солнце, пружинили и тихо поскрипывали под ногой доски люльки. Ваня постоял еще немножко внизу и ушел. Я остался один на один с небом, солнцем и дерзким, гуляющим в вышине ветерком. Тонкие ручейки пота текли по лицу и падали тяжелыми солеными каплями на мои руки. Я не замечал усталости. Ваня разрешил работать в люльке только мне, Леньке и еще двум мальчишкам и двум девчонкам. Как хотите, а это что-нибудь да значило!

Я оштукатурил угол дома и перешел на другую сторону люльки.

— Давай раствор! — крикнул я вниз. — Не задерживай!

Покачиваясь из стороны в сторону, поплыла ко мне на стальном тросе бадья с раствором. Я опрокинул бадью в ящик и снова взял в руку сокол и легкую замашистую лопатку. Черт возьми, как все-таки хорошо быть штукатуром!

Возле палаток затрубил горн. Внизу забренчали ведра, лопаты. Около соседнего дома загрохотала лебедка. Это спускали вниз верхолаза Леньку Курина. Я даже не заметил, как пролетело время. Есть мне не хотелось ни капельки.

Меня спустили последним. Когда я выбирался из люльки, возле дома уже никого не было. Я стряхнул с комбинезона высохшие крошки раствора, вымыл под краном руки и отправился домой.

Я уже дошел до лиственницы, где дорога сворачивала в наш поселок, и вдруг услышал в стороне какой-то отчаянный крик.

Я свернул с дороги и пошел к новому лагерю. Вскоре я увидел маленького крикуна и какую-то девочку, очевидно, его сестру. Девчонка сидела по-якутски на корточках возле палатки и чистила картошку. Брат стоял рядом и кричал таким превосходным басом и с таким вдохновением, что можно было позавидовать.

На мальчике была красивая, разорванная на животе безрукавка и черные, видавшие виды трусы. Руки, ноги и даже шея крикуна были в синяках и длинных красных царапинах. Каждый синячок неизвестно с какой целью был старательно обведен вокруг химическим карандашом. Вблизи мальчишка немножко напоминал пятнистого леопарда.

Я поздоровался с девочкой и спросил, почему воет без передышки владелец шикарных синяков. Девочка бросила в миску с водой очищенную картофелину и неохотно сказала:

— А ну его. Он из меня всю кровь выпил. Сам ударился, а на меня все сваливает. Он у нас всем недоволен. Он только себя любит. Мама сказала — если у него будут новые синяки, она меня накажет.

— А почему у него синяки в кружочках? — спросил я.

Девочка улыбнулась краешками губ, но потом снова стала серьезной.

— Это я обвела. Он сам синяки набил, а моих тут нет.

Я хотел посоветовать девочке ставить возле каждого синяка номер. Так легче и проще вести учет. Но потом я передумал. Зачем мне навязывать свои методы.

Мальчишка услышал, что мы заговорили о синяках, и снова взвыл таким отчаянным басом, что я даже уши заткнул.

Я — гуманный человек и всегда выступаю против телесных методов воспитания. Но тут я не выдержал, снял с комбинезона ремень и потряс им в воздухе.

— Если ты не прекратишь, — сказал я, — я сделаю из тебя шашлык. Учти!

Эффект был поразительный. Мальчишка мгновенно смолк. Он смотрел на меня снизу вверх угольно-черными глазами и, кажется, даже не дышал.

Девочка с благодарностью взглянула на меня.

— А вы кто будете? — вежливо спросила она. — Вы тоже с папой и мамой приехали?

Когда тебя называют на «вы» такие приятные и самостоятельные девочки, ты сразу становишься на голову выше. Я затянул ремень на самую последнюю дырку, еще раз строго посмотрел на крикуна и стал рассказывать девочке, кто я такой, как и почему приехал на строительство нового поселка. Времени у меня было в обрез, но все равно я успел рассказать про наш класс, Леньку Курина и даже про то, что сегодня я работал в люльке возле самой крыши трехэтажного дома.

И еще я предложил девочке дружить со мной и пригласил ее к нам на костер. Мальчишка тоже изъявил готовность идти на костер. Я разрешил. Пускай только сначала перевоспитается.

Иногда очень трудно понять и оценить встречу с незнакомым человеком. Пройдет время, и ты вдруг вспомнишь ее всю до самой последней черточки, увидишь, какой след оставила она в твоем сердце.

Так случилось и со мной. Через несколько дней я вспомнил девочку и ее крикливого, покрытого синяками братишку. И тут, может быть, впервые в жизни, в мою душу заползло смятение. Я подумал, что и сам, в сущности, ничем не отличаюсь от мальчишки с синяками. Так же, как и он, я люблю только себя и если придется туго, пытаюсь свалить свою вину на других. Я вспомнил все свои проказы и пакости, пересчитывал их, будто синяки, и тут же обводил вокруг чернильным карандашом.

Все это были мои личные синяки. Винить было некого.

Мы принимаем решение

В субботу возле столовой появилось объявление:

«Сегодня состоится общее собрание строителей. Явка обязательна».

Пал Палыч сказал, чтобы мы привели себя в порядок и тоже пошли на собрание. После обеда наша палатка превратилась в комбинат бытового обслуживания. В руках ребят мерцали иголки, посвистывали сапожные щетки, не остывая ни на минуту, потрескивал электрический утюг.

У дверей с вафельным полотенцем на шее сидел Ленька Курин. Деловито щелкали ножницы, на пол бесшумно падали длинные и черные, как сажа, Ленькины волосы. Леньку стригли по специальному заказу, под «ежа».

У меня тоже было немного дел. Дня два или три тому назад у ботинка отпала подошва. Она подвертывалась кренделем и временами так отчаянно хлопала, что все оборачивались и смотрели на меня. Я задирал ногу выше, чем надо, и даже пытался ходить задом наперед. Но и это тоже было не совсем удобно и прилично.

Я не собирался выступать на собрании, но все равно в таком ботинке идти не решился. Я разыскал кусок проволоки, пробил гвоздем две дырки и закрутил концы мертвым морским узлом. После починки ботинок раздался в ширину и стал похожим на свинью с кольцом в ноздре.

Собрание решили проводить на вольном воздухе возле новых домов. В них уже поселились рабочие. Моя новая знакомая и мальчишка в синяках также перебрались в новый дом. Два дня назад я приходил к ним в гости. Отец и мать оставляли меня пить чай, но я отказался. Я только посмотрел, как они устроились и проверил штукатурку. Все было в полном порядке.

Когда мы пришли к новым домам, народу там уже было полно.

Я сел на скамейку рядом с Ленькой, стал смотреть и слушать. Сначала выбрали президиум, потом прораб Афанасьев начал делать доклад. Афанасьев докладывал без бумажки и поэтому у него получалось не совсем склад но. Он часто повторял одно и то же и при этом страшно смущался и все время вытирал лицо и шею платком. Я вынул втихомолку письмо, которое получил сегодня от отца, и стал перечитывать. Такое можно было читать не только сто, но и двести раз.

Отец писал, что у него с мамой тоже все в порядке. Он благодарил за письмо и обещал, что обязательно пошлет на озеро какого-нибудь геолога. В письме так и было написано: «Благодарю тебя, сын. Я вижу, ты немного поумнел».

Я снова принялся перечитывать письмо. Но тут Ленька Курин толкнул меня под скамейкой ногой.

Ленька привел меня в чувство не зря. Я чуть-чуть не прозевал самого главного. Прораб начал говорить про наш класс и про седьмой-б. Он признал свои ошибки и публично заявил, что мы все работали на совесть и заслужили самой высокой оценки по пятибалльной системе.

— Это, товарищи, если хотите знать, самые настоящие масштабные ребята, — сказал прораб. — Давайте скажем им спасибо и похлопаем в ладоши.

Нам аплодировали и даже кричали «ура».

Прораб взял длинный список и стал выкликать награжденных. Первым к столу подошел плотный якут. Только тут я узнал, что его зовут Василием Григорьевичем. Мне стало стыдно. Василий Григорьевич встретил меня, как сына. Он подарил мне гвоздь, а когда я ушел из поселка, отправился искать вместе с ребятами. Как-то я встретил плотника в поселке и даже не поздоровался с ним. Сделать так мог только самый настоящий эгоист.

Прораб Афанасьев разорвал сверток и вынул оттуда прекрасный суконный пиджак. Повертел, чтобы все смогли видеть премию, и подал плотнику.

— Спасибо, Василий Григорьевич, за ваш труд, — сказал Афанасьев и пожал плотнику руку.

Василий Григорьевич натянул обновку поверх своего пиджака и пошел на место веселый и довольный.

— Ур-ра! — крикнул я. — Ур-ра!

Этим я хоть немного искупил свою вину перед хорошим человеком.

Премий было много. Одним доставались часы, другим — отрезы на костюмы, третьим — гармошки, четвертые получали самопишущие ручки и тут же пробовали острие пера на ногте большого пальца.

— Нам тоже дадут премии, — шепнул мне Ленька Курин. — Вот посмотришь!

Ленька не соврал. Прошло еще несколько минут и к столу вызвали Иру-большую. Иру премировали капроновой косынкой с розовыми и синими цветами. Ира-большая вытянула руки по швам и хотела произнести небольшую речь с выводами и моралью. Но прораб Афанасьев не понял движения Ириной души. Он выкликнул следующую фамилию и взял в руки новый сверток. Ира постояла еще немножко, как артист без роли, и пошла на свое место.

Прораб называл все новые и новые фамилии. Меня в списке, очевидно, не было. Кто я такой, чтобы мне выдавать ценные премии, пожимать руку и кричать «ура».

Я страшно расстроился и даже не заметил, как встал и пошел к столу Ленька Курин. Ленька отхватил прекрасную гитару с красной лентой на грифе. Я почти с ненавистью смотрел на Леньку и на его гитару. У Леньки от рождения не было никаких музыкальных данных. Только зря вещь пропадает.

Ленька сел рядом со мной, положил гитару на колено и бренькнул по струнам всей пятерней. Вокруг засмеялись.

Прораб вызывал награжденных вперемежку — то взрослых строителей, то учеников нашего класса и седьмого-б. Я уже потерял всякую надежду. Мне было обидно. Я работал вместе со всеми и даже штукатурил с люльки третий этаж. Сам Ваня говорил, что я молодец и, возможно, получу сразу второй разряд. Неужели они забыли всё это!

Еще немного, и я не сдержу себя и заплачу прямо при всех. Я уже хотел закрыть глаза рукой, чтобы строители не видели моего позора. И вдруг — радость без меры, счастье без конца. Прораб выкликнул мою фамилию.

Наступая на чьи-то ноги, выбрался я из-за скамеек и пошел к столу. Никогда в жизни не ожидал я такой премии! Прораб развернул сверток и подал мне самые настоящие рабочие сапоги. У них была твердая с рубчиками подошва, широкие кирзовые голенища и длинные полотняные ушки.

Я даже забыл поблагодарить Афанасьева. Прижал сапоги к груди и помчался на свое место.

Счастливее меня не было сейчас ни одного человека на свете. Я сбросил с ноги «свинью» с железным кольцом, надел правый, а потом левый сапог. Сапоги были чуточку велики. Но это ничего не значило. Если надеть шерстяной чулок, а сверху намотать толстую портянку, будет в самый раз.

Я уже не слушал, что говорил прораб и кого выкликал к столу. Я любовался своими сапогами. Такие сапоги не купишь в магазине. Такие сапоги можно получить только на стройке!

Собрание закончилось. Я шел домой в новых сапогах. Они приятно и мелодично поскрипывали, оставляли на земле четкие строгие узоры.

Возле палаток меня догнала Ира-маленькая. Она смущенно посмотрела на меня и сказала:

— Коля, я тебя тоже поздравляю, ты в этих сапогах очень хорошенький!

Только Леньки Курина не было видно на горизонте. А между тем, именно сейчас мне не хватало общества этого человека. Я хотел прочитать ему письмо отца и еще раз показать свои сапоги. Если говорить объективно, мне выдали самую лучшую и самую ценную премию.

Волоча по земле ноги, чтобы не выйти из новых сапог, я отправился в тайгу. Вскоре я увидел своего приятеля. Ленька сидел на стволе поваленного бурей дерева и пощипывал струны гитары.

Я показал Леньке свои сапоги и прочел письмо отца. После того, как мы подробно обсудили письмо и попутно ругнули похитителя пиропов Манича, я задал Леньке вопрос на вольную тему.

— Ленька, — сказал я, — я видел на дереве надпись — «Л + И = любовь». Ты это в самом деле или просто так?

С Ленькой произошло то, что происходит со всеми влюбленными на свете. Он покраснел и смущенно опустил глаза.

— Это не твое дело, — сказал Ленька. — Подсматривать нечего…

Я напомнил Леньке, что подсматривать не имею моды и надпись обнаружил совершенно случайно. Если Ленька друг, тогда он скажет, а если нет, пускай сидит в тайге один со своей гитарой.

Друг всегда остается другом. Ленька открыл мне свое сердце и признался, что любит Иру-большую еще с третьего класса.

Я с ужасом слушал своего друга.

— Ты целовал ее?

Ленька смотрел на меня, как на человека, который ничего не смыслит в любви.

— Конечно, — серьезно сказал он. — Мы ж с ней влюбленные!

— И она что… не смазала тебя по шее?

Ленька улыбнулся.

— Нет, — беспечно сказал он. — Я сразу убежал.

Ленька раскрыл свою душу и вдруг насупился и помрачнел. Видимо, он жалел, что рассказал про Иру-большую и поцелуи. Но теперь мне до этого не было никакого дела. Я снялся с якоря и, теряя на ходу сапоги, помчался к Ире-маленькой. Я тоже хотел выяснить наши отношения. Я получил на стройке сапоги, штукатурил с люльки трехэтажный дом, а в школе получил за сочинение пятерку. Чем я хуже какого-то Леньки!

Иру-маленькую я нашел возле девчачьей палатки. Она сидела на скамеечке и скучала. Я набрался кое-как духу и запинаясь сказал:

— Ира, пойдем с тобой погуляем!

Лицо Иры озарилось улыбкой, а узенькие черные глаза засверкали, будто угольки в костре.

— За цветами?

— Нет, мы погуляем просто так, — сказал я. — У меня тут одно дело…

Ира-маленькая не поняла намека. Она встала со скамейки и сказала:

— Ты, Коля, подожди немножко. Я пойду переоденусь.

Минут через пять Ира-маленькая вышла из палатки в новом розовом платье и капроновой косыночке, которую выдал сегодня Ире-большой прораб Афанасьев. Я посмотрел на Иру-маленькую и понял, что безумно влюблен в нее.

Мы вошли с Ирой-маленькой в тайгу. Было прохладно и сыро. На земле, усеянной тонкими сосновыми иголками, лежали, будто новые пятаки, солнечные блики.

Я знал по рассказам и видел сам, что все влюбленные ходят под ручку. Я подошел к Ире-маленькой и, умирая от страха, взял ее за рукав. Ира вежливо отстранила мою руку и, совершенно не думая о моей любви, сказала:

— Коля, не бери меня за платье, а то помнешь.

Я шел рядом с Ирой, как дурак, и не знал, что мне делать. Ира молчала и думала о чем-то своем. В глазах ее лучился мягкий, доверчивый и немного грустный свет.

Вечерело, а я еще даже не намекнул Ире про поцелуи, я не знал, как это делать — спрашивать разрешения или сначала поцеловать, а потом дать, как Ленька Курин, стречка. Если спросить Иру — «да» или «нет», она ни за что не ответит. Ира очень застенчивая и никогда не захочет целоваться с посторонними людьми.

Я даже пожалел, что затеял эту дурацкую историю с поцелуями. Но теперь отступать было поздно. Я сказал себе: «Давай, Колька, не трусь»!

Я подкрался к Ире, наклонился к ней и с разгону чмокнул ее в щеку.

Ира отшатнулась от меня и схватилась рукой за щеку, будто ее вовсе не целовали, а больно и незаслуженно ударили. Ира смотрела на меня несколько минут, а потом вдруг закрыла лицо рукавом нового розового платья и зарыдала.

Я стоял перед Ирой-маленькой, проклиная себя, Леньку Курина и вообще всех, кто выдумал эти глупые, никому не нужные поцелуи.

— Перестань, Ира, — сказал я. — Я ж нарочно. Разве ты шуток не понимаешь!

Ира плакала долго и безутешно. Но вот, наконец, она успокоилась и пришла в себя. Вытерла слезы сразу двумя руками, посмотрела на меня узенькими, покрасневшими от слез глазами и сказала:

— Коля, дай слово, что ты больше никогда не будешь меня целовать.

Я много пережил и перестрадал, пока плакала Ира-маленькая. Я дал клятву Ире, что больше никогда не буду ее целовать. Хватит уже с меня. Теперь я ученый!

На вечерней линейке Пал Палыч сказал, что наша производственная практика подходит к концу и через три дня мы поедем в свой ПГТ.

Мы стояли на полянке возле палаток и молчали. Отшумела, отзвенела таежная жизнь. Теперь не догнать ее на веселом быстроногом олене, не вернуть, как песню, которую начали в одночасье да так и не успели окончить в коротком походе.

Прощай, тайга, прощайте, милые сердцу палатки и высокие, бегущие на косогор дома. Прощай всё…

Пал Палыч понимал наше настроение.

— Вы, ребята, не огорчайтесь, — сказал он. — Мы заработали немного денег и теперь можем поехать на экскурсию в Якутск.

Пал Палыч смолк на минутку, посмотрел на нас своими строгими и в то же время добрыми глазами и вдруг, точно так как наш инструктор Ваня, сказал:

— Не хныкать. Выше голову, братва!

В горле у меня что-то запнулось и по лицу покатились слезы. Я не знаю, что творилось со мной в эту минуту. Я поднял голову и, сдерживая себя изо всех сил, прохрипел:

— Пал Палыч, мы никуда не поедем. Они тут работают, а мы будем там… Я не хочу…

Где-то рядом со мной всхлипнула Ира-маленькая, украдкой вытирала глаза Ира-большая. Строй дрогнул и глухо загудел.

— Тише, ребята, — негромко, но очень внятно и твердо сказал Пал Палыч. — Я этого вопроса один решить не могу. Напишите домой. Если родные согласятся, мы останемся еще на полмесяца или на месяц. А в Якутск поедем потом. Правда?

— Правда! — донеслось со всех сторон. — Потом поедем!

Пал Палыч подождал, пока стихнет шум, подошел к Маничу и тем же негромким спокойным голосом сказал:

— А тебе, Маниченко, я разрешаю ехать. Я не задерживаю.

По линейке с одного конца в другой прокатился гул. Мы не желали позорить свою школу и свой боевой седьмой класс. Если оставаться, значит, оставаться всем. До одного человека!

Ленька поднял руку, призвал всех к тишине и сказал:

— Пал Палыч, пускай Маниченко остается. Мы его перевоспитаем. Мы берем Маниченко на поруки.

— Леня, я думаю, об этом должен прежде всего сказать сам Маниченко. Правильно я говорю или нет?

Пал Палыч был прав на все сто процентов. Мы прекратили шум и стали ждать, что скажет в эту критическую, а может быть, даже роковую для себя минуту сам Манич.

Манич долго пыхтел, топтался на месте, как привязанный медведь, а потом набрался, наконец, духу и глухо сказал:

— Пал Палыч, я остаюсь…

Манич напрасно думал, что ему все так легко сойдет с рук. Никто не хлопал в ладоши и не кричал Маничу «ура». Все молчали. Мы хотели, чтобы Манич посмотрел в лицо своим недостаткам и полностью перестроился.

Манич понял это. Он поднял голову, жалобно посмотрел на Пал Палыча и сказал:

— Пал Палыч, я перевоспитаюсь. Я буду хороший…

Такого шума и такого гама не было ни на одной линейке в мире. Мы — сильные и гуманные люди. Мы перевоспитаем Манича. Мы сделаем из него человека, черт возьми!

Беседа без слов

Прошло три дня тревог и ожиданий. Все мальчишки и девчонки получили ответы на свои письма. Только мне не было ничего — ни письма, ни телеграммы, ни открытки. Я ходил сам не свой. Неужели придется уезжать?

В мыслях у меня уже рисовалась картина мрачной, одинокой жизни. Все подумают, что я малодушный человек, не выдержал трудностей и дал деру со стройки. Даже в библиотеку сходить не рискнешь. Днем появляться на улице стыдно, а ночной библиотеки у нас нет. Придется сидеть целый день дома, изобретать мышеловку и читать старые, читанные-перечитанные книжки.

Все строители знали про мою беду. Успокаивать меня приходил и Пал Палыч, и Ваня, и плотник Василий Григорьевич, и Ленька Курин, и две Иры.

— Чудак ты, — сказал мне Ленька. — Ты не уезжай и все. Если отец отлупит, у нас на чердаке будешь жить.

Манич тоже давал мне всякие советы и вился возле меня почему-то больше других. Я думаю, что все дело тут было в пиропе. На следующий день после линейки, где перевоспитывался Манич, я полез в карман комбинезона и вдруг нащупал там пироп. Комбинезон я уже стирал и сто раз вывертывал наизнанку. Никакими пиропами там даже и не пахло.

Но сейчас я не радовался даже пиропу, который подложил мне Манич. Завтра утром в ПГТ пойдет грузовая машина. Пал Палыч не посмотрит, конечно, на меня и отправит домой. Я Пал Палыча знаю. Он слов на ветер не бросал никогда.

Был обеденный перерыв. Я лежал на койке и страдал.

В палатку протиснулся дневальный с красной повязкой на рукаве. Он повертел головой, убедился, что все спят, и приложил, как в лесу, ладони ко рту.

— Квасни-и-цкий, — зашипел он. — Иди скорее, отец приехал.

Не понимая, я поднял с подушки голову.

— Чего тебе надо?

— Иди-и, отец приехал. Точно тебе говорю. Он возле прорабской ждет.

Я вскочил с кровати, как ошпаренный. Натянул дрожащими руками комбинезон, всунул ноги в свои премиальные сапоги и помчался в прорабскую.

Возле низенькой дощатой будки стояла грузовая машина. Подняв серый ребристый капот, в моторе копался шофер. Отец сидел на скамеечке возле прорабской, курил и ждал меня.

Я хотел подбежать к отцу и поцеловать его в щеку. Но подумал мгновенье и сдержал свои чувства. Мужчины должны встречаться, как мужчины. Я подошел к отцу и протянул руку.

— Здравствуй, папа!

Отец поздоровался и усадил меня рядом на скамейку.

— Ну, как ты тут живешь, Коля? — спросил отец, разглядывая мой поблекший от стирки комбинезон и премиальные сапоги.

И он еще спрашивает, как я живу!

— Почему ты не ответил на мое письмо? — спросил я.

Отец обнял меня за плечи, притянул к себе.

— А зачем писать? Я сам приехал вместо письма. Ты не доволен?

Судьба моя, все, о чем я думал три последних ужасных дня, должны были решиться сейчас, в эту минуту.

— Значит, ты разрешаешь, папа?

— Конечно, разрешаю, — твердо и, по-моему, даже с какой-то радостью сказал отец. — Мы с мамой обсудили. Профессия штукатура очень хорошая. Это тебе не то что какой-то король джаза…

— Я, папа, про короля не говорил. Это Ленька Курин. Ты ж знаешь, какой Ленька человек…

Отец отпустил мое плечо и посмотрел в глаза, будто проверял — в самом деле говорил про короля джаза Ленька Курин или я хитрю и сваливаю свою вину на других.

Взгляд мой был тверд и ясен.

Отец закурил новую папиросу, отряхнул серый ноздреватый пепел и, продолжая начатый разговор, сказал:

— Все вы хороши — и ты и Ленька. От стыда сгоришь за ваши сочинения…

Первый раз в жизни отец так обстоятельно разговаривал со мной на моральные темы. Я не хочу вмешиваться в дела взрослых, но я думаю, что мужской разговор с выводами и моралью иногда тоже полезен. Я слушал отца, наматывал все на ус и перевоспитывался.

Когда отец закончил, я спросил про геолога, которого он отправил на озеро. Оказалось, отец схитрил и написал мне в письме совсем не то, что было на самом деле. Отец сам поехал в тайгу и разыскал возле озера в небольшом ручейке красные камни пиропы.

…Я начал разматывать клубочек с пиропом, а отец закончит и доведет до победного конца. Это очень приятно, когда нужное и полезное дело делают и сын, и отец, и вообще вся семья. Я не сомневался, что нас с отцом ждет впереди удача. Отец отправился по красной тропе пиропов и найдет кимберлитовую трубку. И тогда только надо вбить рядом колышек, чтобы не потерять заветное место и дать новому месторождению алмазов название.

Я намекнул отцу про колышек и чернильный карандаш.

Отец посмотрел на меня своими черными хитроватыми глазами и сказал:

— Ты знаешь, Коля, я совсем упустил это из виду. У тебя есть какое-нибудь предложение?

— Покамест нет, папа…

Отец нахмурил брови, подумал минутку и сказал:

— Давай назовем месторождение Егоркиным. Как ты думаешь?

— Ну конечно, папа, какие могут быть разговоры!

Отец разговаривал со мной ровно полчаса. Он приехал вместо письма, а письмо, даже самое интересное и приятное, не бывает без конца. Отец торопился. Впереди у него были важные дела. Он уезжал разыскивать Егоркино месторождение алмазов.

— До свидания, сын!

— До свидания, папа!

Машина заревела, покачалась из стороны в сторону и, подпрыгивая на ухабах, помчалась вперед. Я вспомнил про свой пироп на толстой суровой нитке. Но было уже поздно.

Ну, ничего. Счастливой тебе удачи, папа! Я оставлю красный камень пироп на память о маленьком якутском мальчике Егорке, отважном солдате и настоящем человеке.

Добрые вести не лежат на месте. Через десять минут седьмой-а и седьмой-б знали, что ко мне приезжал по специальным делам отец и разрешил мне остаться на стройке. Поздравляли меня и Ленька Курин, и Ира-большая, и Манич. Только Ира-маленькая не разделяла почему-то общего ликования и восторга. Она грустно смотрела на меня издали и временами вытирала ладонью заплаканные покрасневшие глаза.

Я подошел к Ире-маленькой и спросил, что с ней случилось. Ира ждала этого вопроса. Она тяжело вздохнула и голосом, в котором дрожали и перекатывались, будто серебряные горошины, невыплаканные слезы, сказала:

— Коля, Леня Курин сказал, что сегодня Пал Палыч будет проводить с нами беседу на тему «Кем ты хочешь быть»?

Ну и чудачка же эта Ира. Нашла о чем говорить! Если меня растолкают ночью и зададут такой вопрос, я отвечу немедленно, без всякой запинки. Теперь меня уже никто не собьет с толку. Даже Ленька Курин!

Мои слова и мой бодрый тон не успокоили Иру-маленькую. Она оглянулась по сторонам и, снизив голос до шепота, сказала:

— Коля, можно сказать Пал Палычу, что я хочу быть балериной?

Только тут я понял, какие сомнения терзали Ирину душу. Я потер для виду пальцем висок, подумал минутку и разрешил Ире-маленькой говорить с Пал Палычем и быть балериной. В конце концов, если хорошенько разобраться, балерины тоже масштабные люди…

Вечером мы все пришли с Пал Палычем на берег Вилюя. Мы часто приходили сюда. Поговорить, помолчать, подумать о своей жизни. Из тайги неслышным лисьим шагом вышел и прилег у самой воды синий вечер. И только где-то далеко-далеко, почти у самого горизонта, светилось, остывая на глазах, легкое белое облачко.

Потрескивал, отгоняя комаров, дымокур. Я сидел возле огонька и смотрел на Пал Палыча. Если Пал Палыч спросит меня, я поднимусь и скажу ему о нашем решении.

Мы окончим школу и всем классом пойдем на какую-нибудь новую большую стройку. Я не хочу говорить ничего плохого о седьмом-б. Там тоже масштабные ребята. Но лично я думаю, что впереди всегда будет наша бригада. Наш класс гремел и будет греметь на всю тайгу!

Пал Палыч не начинал почему-то разговора. Может, Ленька соврал, а может, Пал Палыч передумал спрашивать нас, кем мы хотим быть. Пал Палыч курил свою бесконечную папиросу, задумчиво и даже как-то нежно поглядывал на нас. По-видимому, Пал Палычу все было ясно без слов. Масштабных людей видно всегда. Даже тогда, когда они молчат.

Примечания

1

Учугей — хорошо.

Content

Николай Павлович Печерский
Масштабные ребята

Позорное пятно

Педсовет

Кочерга

Оперные певцы

Конфигурация головы

Чистота — залог здоровья

Наш дорогой Пал Палыч

Мистер Манч

Беда

Просто Ваня

Знай наших

Ночные страхи

Караул, увивают!

Письма

В юрте

Неприятный разговор

Письмо государственной важности

Тумбочка

Егоркина утка

Синяки

Мы принимаем решение

Беседа без слов

Примечания