Мари-Бернадетт Дюпюи

Ангелочек. Дыхание утренней зари

Я посвящаю это произведение моей дорогой подруге Эллен, акушерке, пользующейся заслуженной славой в своем родном и прекрасном городе Лурд, где прошлое и настоящее гармонично сосуществуют

Спасибо тебе и твоей замечательной бабушке за советы, так часто помогавшие мне в работе над этой трилогией.

С наилучшими пожеланиями

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2015

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

* * *

От автора

Дорогие читатели!

Я с нетерпением ждала новой встречи с нашей дорогой повитухой – прелестной молодой женщиной с глазами цвета фиалки, такой же милой и скромной, как этот цветок, традиционно олицетворяющий добродетель и смирение. Для меня фиалка отныне неразрывно связана с одной из моих героинь, чья сложная судьба навеяна Пиренеями.

В Анжелине воплотились черты многих замечательных, преданных своей профессии женщин, которые на протяжении веков заботятся о роженицах и помогают свершиться величайшему чуду рождения.

На страницах романа я упоминаю о некоторых проблемах, в наши дни, казалось бы, решенных, но в конце XIX – первой половине XX века, когда аборты и любые методы контрацепции были порицаемы и наказуемы, эти обстоятельства могли сломать женщине жизнь. Как ни странно, в обществе бытовало мнение, что нежеланное дитя лучше отдать в приют или подбросить.

Анжелине, вышедшей замуж за любимого и пользующейся заслуженным уважением жителей горного городка в коммуне Сен-Лизье, что на юге Франции, предстоят новые испытания. И она преодолеет их с присущим ей мужеством. Стремление к справедливости и новаторский подход к профессии, конечно же, ей в этом помогут.

Надеюсь, этот роман понравится вам так же, как и предшествующие, ведь именно ваша читательская любовь и поддержка неустанно направляют меня на пути литературного творчества, и я бесконечно вам за это признательна.

Ваш друг

Мари-Бернадетт Дюпюи

Глава 1

Возвращение из Сантьяго-де-Компостела

Арьеж, дорога на дю Сарайе, суббота, 6 мая 1882 года

Анжелина присела на замшелый каменный парапет. Внизу, под узкой аркой моста, меж больших камней журчал ручей. Окружающий пейзаж радовал глаз зеленью. Землю щедро устилали папоротники, листва казалась изумрудной, словно бы дышала жизненной силой. На полянах розовели мелкие цветочки смолевки, в воздухе явственно ощущался аромат молодой травы. Успев наглядеться на засушливые равнины Галиции[1], молодая женщина с наслаждением вдыхала насыщенный, острый запах близкого леса.

– Луиджи, поторопись! – позвала она.

– Я почти закончил! – послышался веселый, приятный мужской голос. – Не могу же я появиться перед дядюшкой Жаном и тетушкой Албани таким чумазым!

Перегнувшись через перила, она увидела черные волосы мужа и его просторную белую рубашку. Зачерпывая воду горстями, он орошал ею лицо и шею.

– Я бы тоже с радостью умылась, но ты запретил мне спускаться по склону!

– Там скользко! – отметил муж. – Даже если бы я тебя поддерживал, ты все равно могла бы упасть!

Инстинктивно Анжелина обхватила ладошками свой едва округлившийся живот. Там, в тепле материнского лона, росло и развивалось их дитя. Она поняла, что беременна, в конце февраля. Они как раз остановились на ночь в таверне у дороги на Сантьяго-де-Компостела. Несложный подсчет убедил ее, что ребенок был зачат под крышей замка де Беснаков в Лозере, где они провели несколько недель после Рождества. Оттуда они вернулись в Сен-Лизье, старинный горный городок на реке Сала, и стали готовиться к отъезду. Кюре местной церкви отец Ансельм дал им свое благословение. Зная, что молодожены проведут несколько месяцев наедине друг с другом, он шепотом позволил им «сближаться, но не чаще чем дважды в неделю». Эта формулировка немало позабавила Жерсанду де Беснак. Мать Луиджи, убежденная протестантка, воскликнула:

– Дети мои, разве это грех – любить друг друга, когда ваш союз благословила Церковь? В паломничество вы отправляетесь или на прогулку – какая разница? Что меня больше всего раздражает в католической вере, так это как их кюре любят налагать епитимьи и совать свой нос во все дела прихожан! Я считаю, если уж хочешь покаяться, то говорить надо с Господом, без посредников. А еще наши пасторы имеют семьи, как и должно быть!

Когда возмущение Жерсанды улеглось, Анжелина и Луиджи надели скромные одежды и коричневые накидки пилигримов, закинули за спину по дорожной сумке и пятого января отправились по дороге, ведущей в Сантьяго-де-Компостела. Долгое путешествие оставило о себе много воспоминаний, которыми они намеревались непременно поделиться со своими близкими. Жану Бонзону, гордому горцу с мятежным нравом, и добрейшей Албани, его супруге, суждено было стать их первыми слушателями.

– Я готов, дорогая! – объявил Луиджи, ступая на мост. – Можем идти дальше.

– Мы уже почти в Бьере, – отозвалась молодая женщина. – Мне так хочется снова оказаться дома! Но сейчас мне почему-то стало страшно. Мы не получали оттуда новостей с Пасхи. Что, если, пока нас не было, случилось что-то плохое? И я так соскучилась по Анри! Я очень рада, что сегодня мы будем спать в доме моего дяди, но, если бы я только могла, я бы прямиком отправилась домой, к сыну!

Растроганный словами жены, Луиджи, этот вечный странник, поспешил ее обнять. Он нежно поцеловал Анжелину в лоб, намотал на указательный палец прядку ее медно-рыжих волос. Он заглянул ей в глаза – эти два бездонных аметиста, обрамленных длинными золотистыми ресницами.

– Завтра в полдень мы сядем в дилижанс, следующий в Сен-Жирон, оттуда до Сен-Лизье рукой подать. Уже завтра ты увидишь и Анри, и мою матушку, и Октавию, и своего отца, и нашу Розетту! Господи, я совсем забыл о Спасителе, твоей собаке!

– И о Мсье Туту, пуделе моего крошки-сына!

– Анри уже большой мальчик, дорогая, ему три года, не называй его так. Очень скоро у тебя появится настоящая крошка…

Луиджи окинул молодую женщину взглядом. Все это время он старательно делал вид, что радуется предстоящему отцовству. Однако, как он себя ни уговаривал, ему было тревожно и… он испытывал некоторое раздражение. Вскоре после свадьбы им пришлось отправиться в это паломничество, а еще через четыре с половиной месяца между ним и Анжелиной встанет новорожденный. Он предпочел бы полнее насладиться общением и близостью с супругой, не деля ее ни с кем.

– О чем это вы задумались, Жозеф де Беснак? – шутливо спросила Анжелина. – Вы вдруг так посерьезнели, даже помрачнели…

– Я размышляю о том, что вы только что сказали, мадам! – ответил он все в том же шутливом тоне. – Еще минуту назад я наслаждался нашим путешествием тет-а-тет, хотя, признаться, другие пилигримы слишком часто нарушали наше уединение. Но теперь ваш страх передался мне. Неужели матушка захворала? И осталась ли хотя бы баночка фуа-гра у Октавии в кладовой?

Они засмеялись и порывисто обнялись. Бесконечная нежность и взаимопонимание придавали их страсти особенную прелесть. Они были не только возлюбленными, но и задушевными друзьями.

– Насмешник! – вздохнула Анжелина. – Извини, что я со своими страхами надоедаю тебе, но мне они смешными не кажутся. Отец Ансельм не подумал о том, как трудно матери пережить такую долгую разлуку с сыном и как трудно повитухе не думать о своих пациентках…

– Ты ошибаешься, он как раз знал, что для тебя это паломничество – настоящая жертва! Такую ужасную грешницу, как ты, нужно было наказать как следует!

Анжелина встала. На ее лице появилось задумчивое выражение. Она отправилась в паломничество, чтобы искупить тяжкий в глазах Церкви грех – насильственное изгнание плода из материнского лона. Поступок ее был продиктован милосердием и состраданием по отношению к бедняжке Розетте, ее служанке, однако кюре городка Сен-Лизье был непреклонен: она согрешила и должна понести наказание.

– Ты назвал меня ужасной грешницей? – проговорила она едва слышно. – Хорошо, я знаю, что на самом деле ты так не думаешь. За эти месяцы в дороге я много размышляла о проиcшедшем и ни о чем не жалею. Разве смогла бы Розетта когда-нибудь полюбить ребенка, зачатого в насилии, плод кровосмесительной связи?

– Я был первым, кто попросил тебя помочь ей, – напомнил жене Луиджи, – но не будем больше об этом – дело прошлое.

Он улыбнулся и нежно поцеловал молодую женщину в лоб. Анжелина погладила его по щеке. Под солнцем Испании лицо ее супруга обрело привычный смуглый оттенок, совсем как в прежние времена. Его густые и волнистые черные волосы свободно рассыпались по плечам. Он снова стал похож на сладкоречивого бродячего артиста, с которым они повстречались тремя годами ранее в маленькой долине в Арьеже – королевстве волков, медведей, быстрых ручьев и гигантских деревьев. По воле случая странствующий музыкант, которому приходилось скрываться от жандармов и прятать в башмаке нож, оказался давно утраченным сыном Жерсанды де Беснак, покровительницы Анжелины.

– Идем, нам надо еще добраться до Бьера, а оттуда – до деревушки Ансену, – поторопила она супруга. – Одно мы знаем наверняка: наш с тобой малыш чувствует себя прекрасно. Он только что шевельнулся! Знаешь, это чудесное ощущение! А когда я носила Анри, я этому совсем не радовалась. Мне приходилось туго зашнуровывать корсет, и он душил меня… Поэтому я старалась лечь спать пораньше – сразу снимала это орудие пыток и ждала, когда мой малыш снова шевельнется.

Он кивнул, улыбнулся и наклонился подобрать с земли ее сумку, к которой в качестве украшения была привязана ракушка.

– Если ты устала, моя дорогая, и если ты думаешь, что лучше бы тебе не подниматься сегодня в горы, только скажи! Мы можем переночевать на постоялом дворе, а твоих родственников навестим в другой раз.

– Любовь моя, я с легкостью пройду несколько лишних километров. Мне не терпится повидать маленького Бруно, подопечного тетушки Албани! Ему восемь месяцев, и он наверняка уже научился садиться и кушать кашу!

Анжелина накинула на плечи большой черный платок. На ней был корсаж из коричневой саржи и юбка из той же ткани, но и эта темная, скромная одежда, казалось, только подчеркивала природную красоту молодой женщины.

– А я и забыл эту печальную историю, – признался смущенный Луиджи. – Это случилось в начале октября, когда мы рассказали твоему дядюшке о нашей помолвке…

– Да, именно тогда. Но как же ты мог забыть?

– Скажем так: я об этом больше не думал.

– А я до сих пор недоумеваю, что пошло не так, почему бедняжка Коралия умерла…

Анжелина снова пережила ужас, охвативший ее, когда она узнала, что Коралия, соседка дядюшки Жана, родила мальчика и через несколько минут скончалась. С позволения отца ребенка, Ива Жаке, тетушка Албани стала опекать новорожденного.

– Энджи, дай мне руку, и мы пойдем вместе, как шли эти четыре месяца. Мы были так счастливы наедине друг с другом, минута за минутой, час за часом! Только ты и я – ночью и днем, на горных тропах, в испанском Ронсесвальесе, под бескрайним небом Галиции! Для меня, вечного странника, одинокого бродяги, быть рядом с тобой в горах и в долинах – о, какое это блаженство!

Эти речи взволновали молодую женщину. В голосе супруга она уловила нотку грусти.

– Да, мы были очень счастливы, Луиджи! Это путешествие подарило мне много приятных минут, но, скажу честно, я очень соскучилась по сыну, по нашей Розетте и всем, кого я люблю, несмотря на то что тебя я люблю очень сильно, люблю всей душой! Теперь я лучше понимаю, как ты жил раньше, когда странствовал и зарабатывал себе на пропитание игрой на скрипке.

Он задумчиво кивнул.

– Может, временами ты тоскуешь о потерянной свободе? – спросила она игриво.

– Вовсе нет! – возразил он. – Чего мне по-настоящему хочется, так это оказаться поскорее в деревне и почитать стихи, усевшись поближе к очагу.

Анжелина засмеялась и поцеловала его в губы. Каменистая узкая дорога уходила вниз. За ближайшим поворотом показался зеленый луг. У дороги настороженно застыла дикая козочка. В следующее мгновение она издала странный звук, похожий на лай собаки, и убежала.

– Мы ее напугали, – с улыбкой заметил Луиджи.

Не успела козочка скрыться из виду, как послышался протяжный и громкий колокольный звон.

– Это церковный колокол в Бьере, – сказала Анжелина. – Похоронный звон… Слушай… Нет, я не ошиблась! Значит, кто-то умер… Скорее, Луиджи, нам надо поторопиться! Что, если это мой дядюшка или тетя?

– Анжелина, в деревне полно людей, почему что-то должно было случиться именно с ними?

– Я не знаю, но мне страшно, и я ничего не могу с собой поделать! У меня дурное предчувствие…

Она ускорила шаг и была готова была бежать, если нужно, увлекая за собой Луиджи, которого держала за руку. Скоро остался позади мост через речку Арак, с которого уже можно было разглядеть массивное здание церкви. Колокол умолк, но на площади, вокруг огромной, величественного вида липы, еще толпились одетые в черное люди.

– Вон мой дядюшка с ребенком на руках! Господи, только бы это не были похороны тетушки Албани! – взмолилась Анжелина, осеняя себя крестным знамением.

– Не тревожься, я вижу тетушку Албани! Она как раз выходит из церкви.

Наконец молодая супружеская чета оказалась у церкви. Жители деревни оживленно переговаривались, в основном на местном наречии. Рыжая макушка рослого Жана Бонзона возвышалась над толпой. Анжелина не сводила с нее глаз, пока спешила к дяде.

– Ты ли это, моя племянница? – воскликнул Жан. – Какими судьбами? А, вот и твой муженек-скрипач!

– Здравствуйте, мсье! – громко поприветствовал его Луиджи. Он был искренне рад снова увидеться с горцем.

Пятидесятилетний Жан Бонзон, несмотря на грубоватые манеры, был человеком очень умным, начитанным, с широким кругозором. Обычно таких манит город с его широким полем деятельности и возможностью построить карьеру в политике, однако Жан предпочел всему этому жизнь пастуха в уединенном домике на склоне горы и общество горстки односельчан.

– Если я правильно понял, вы возвращаетесь из паломничества. Ханжество чистой воды!

Анжелина пропустила ироническое замечание дядюшки мимо ушей. Она во все глаза смотрела на ребенка у него на руках.

– Как Бруно вырос! Овечье молоко пошло ему на пользу! – воскликнула она, любуясь толстощеким младенцем. – Ему чуть больше семи месяцев, я правильно помню? Тетушка Албани попросила тебя за ним присмотреть?

– Так и есть! Она остановилась переговорить с одной неприятной семейкой. К вашему сведению, дорогая племянница, мы хороним Ива Жаке, отца маленького Бруно. Отойдем-ка в сторонку.

И горец широким шагом направился к переулку, в который выходила задняя дверь местной таверны. Анжелина и Луиджи последовали за ним.

– Как случилось, что Ив умер? – тихо спросила расстроенная этой новостью Анжелина.

Прежде чем ответить, Жан Бонзон передал ребенка Луиджи. Тот неуклюже принял маленького Бруно, но возражать не стал.

– Ив вернулся в деревню в апреле после долгой отлучки. Погода была плохая, у нас в Ансену еще лежал снег. Албани приглашала соседа к нам обедать и ужинать каждый день и всегда предлагала ему хотя бы подержать сына на руках. Но Ив отказывался, ничего не объясняя. По правде говоря, на него жалко было смотреть. За душой ни гроша, и целыми днями сидит один в своем доме… Я за ним присматривал, но в итоге все равно не усмотрел. Четыре дня назад я нашел его повесившимся в сарае, и он был еще жив. С трудом мне удалось его снять, и он умер на земле, а я держал его голову на своих коленях. Кюре я сказал, что это был несчастный случай. Может, он и не поверил, но спорить не стал. Что такого дурного сделал Ив в своей жизни, чтобы не заслужить отпевания и могилы на кладбище? Правда в том, что после смерти жены ему не хотелось жить. У него не было сил жить…

– А что это за неприятные люди, с кем вы оставили Албани? – спросил Луиджи, уворачиваясь от пальчиков Бруно, которые так и норовили схватить его за нос.

– Парочка стервятников, родня Коралии. Говорят, что хотят забрать сиротку, а на самом деле им нужны дом и земля Ива, чтобы сдать их в аренду.

– И ты оставил тетушку с ними одну? – удивилась Анжелина. – Ты, который как никто умеешь поставить на место любого наглеца?

– Албани попросила меня взять Бруно и постоять в сторонке, пока она с ними поговорит. Foc del cel![2] Добром это не кончится… Ну а вы, пилигримы, рады вернуться домой? В Сен-Лизье вас ждут с нетерпением. Я был на рынке в Сен-Жироне в прошлую субботу, ходил продавать сыр, и встретил твоего отца, Анжелина. Мы поболтали немного.

– В субботу? Это же совсем недавно! Как Анри, Жерсанда, Октавия? У них все хорошо?

Жан Бонзон в смущении опустил глаза, что было для него нехарактерно. Бросив быстрый взгляд на Луиджи, он решился:

– Честно говоря, в доме на улице Нобль не все гладко. Жерсанда и Октавия обе заболели гриппом, причем очень серьезно. Если бы не Розетта, им бы пришлось удалить из дома твоего сына. Жермене, твоей мачехе, той, наоборот, дома не сиделось. Как будто от ее присутствия больным была какая-нибудь польза… Но ты не волнуйся, худшее позади, и обе дамы скоро совсем поправятся.

Глаза Анжелины расширились от ужаса, и она поспешила прижаться к мужу. Она так спешила домой, но предстоящее возвращение обещало быть нерадостным.

– Луиджи, я хочу быть в Сен-Лизье сегодня же! Если мы выедем сейчас, то вечером будем дома. На самом деле, дядюшка, мы хотели остаться у вас в Ансену на ночь, а завтра днем сесть в дилижанс. Но ничего, мы приедем к вам в гости позже, в следующем месяце.

– К чему такая спешка? Ты не была дома четыре месяца, так неужели нельзя подождать еще один день? – проворчал горец. – Албани будет так рада тебя видеть! И пообедать мы можем все вместе в таверне, на террасе.

– По-моему, процессия направляется к кладбищу, – заметил Луиджи. – Ваша супруга наверняка уже вас дожидается, дядюшка Жан!

– Да, ты прав. Но и вам, я думаю, стоит пойти.

Опечаленная новостями из дома, Анжелина последовала за мужчинами. Не успели они обогнуть южную стену церкви, как им навстречу выбежала заплаканная Албани. Она выхватила у Луиджи мальчика и прижала его к своей груди.

– Жан, помоги мне! – пробормотала она, осыпая малыша поцелуями. – Каким чудом ты оказалась тут, Анжелина? И Луиджи с тобой… Я вас и не увидела. Простите, я сама не своя!

– Тетушка, что случилось? – спросила Анжелина.

Она поспешила нежно обнять эту маленькую, добрейшей души женщину, которая дрожала от волнения.

– Эти люди, брат Коралии с женой, они хотят забрать у меня Бруно! Увы, это их право, но я так люблю мальчика! Так люблю, словно это мой родной сын!

– Что?! – взвился Жан Бонзон. – Ну, сейчас я им покажу! Мы взяли малыша в дом с согласия его отца, и никто его не заберет!

– Жан, что ты собираешься делать? – между всхлипами спросила у него жена. – Они родственники Бруно, он их племянник, а мы ему – чужие люди! Может, они сумеют заменить ему родителей.

– У него уже есть семья! Стервятники они, а не родственники! Ну ничего, я сам поговорю с ними, когда будем идти с кладбища!

Албани пребывала в таком отчаянии, что на нее больно было смотреть. Луиджи нежно погладил ее по плечу. Он успел полюбить эту добрую, мягкосердечную женщину.

– Тетушка… Вы позволите мне вас так называть? Тетушка, милая, не плачьте! Эти люди как родственники имеют какие-то права, но ведь Ив Жаке отдал мальчика на воспитание вам с Жаном, и все это знают, так что…

– Спасибо, Луиджи, спасибо…

Вскоре они догнали похоронную процессию и встали у могилы, вырытой накануне в коричневой земле. Анжелина смотрела, как трое мужчин на веревках опускают в нее гроб. Скромная конструкция из плотно сбитых досок, ударившись о стенку могилы, наконец замерла на дне. Отчего Анжелине вдруг стало не по себе? Была ли причиной жара, или накопившаяся усталость, или ее чрезмерно живая фантазия? Она представила запертое в этом гробу тело Ива Жаке – неподвижное, обреченное на разложение. Голова у молодой женщины закружилась, на висках выступил холодный пот.

– Луиджи, мне дурно, – прошептала Анжелина, цепляясь за руку мужа.

В глазах у нее потемнело, она стала ловить ртом воздух. Еще мгновение – и у молодой женщины подогнулись ноги.

– Энджи! – воскликнул Луиджи, пытаясь ее удержать.

Жан Бонзон подбежал к нему, подхватил племянницу и перенес ее в тень сосны. Там он осторожно сел на землю, все еще держа Анжелину на руках.

– Воды! Принесите воды! – крикнула женщина в широкополой соломенной шляпе, из местных.

Недомогание Анжелины вызвало небольшой переполох. Некоторые поселяне даже отошли от могилы, чтобы хотя бы издали увидеть, что приключилось с молодой женщиной. Между тем встревоженные Албани и Луиджи склонились над Анжелиной.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь? – спросил супруг.

– Ох уж эти мне аристократы! «Дорогая, как ты себя чувствуешь…» Эвлалия Сютра права, нужно дать Анжелине выпить воды или… водки!

– Ты сказал, Эвлалия Сютра? – с трудом вымолвила молодая женщина. – Я ее знаю. Да, дайте мне воды, мне очень хочется пить!

Чьи-то руки властно отодвинули Луиджи и Албани, и Анжелина увидела знакомое румяное лицо под соломенной шляпой. Это была Эвлалия, кормилица, которая три года назад кормила ее сына Анри своим молоком.

– Это вы, мадемуазель Лубе? – изумилась женщина.

– Foc del cel! А кто ты хочешь, чтобы это был, Эвлалия? – рассердился Жан Бонзон. – Конечно это моя племянница!

– Раньше она была понарядней, племянница ваша… Что с вами случилось, мадемуазель?

Луиджи отстранил женщину и помог Анжелине встать. Он хотел увести свою супругу подальше от кладбища, но от Эвлалии Сютра скрыться было не так просто.

– Вы, случайно, не в положении? Для беременных дурнота – обычное дело… – предположила она. – Идемте, у меня дома есть сладкая мятная вода. Вам сразу станет лучше!

– Спасибо за вашу доброту, мадам, но моей супруге уже лучше, – отрезал Луиджи. – Разрешите представиться: Жозеф де Беснак. Мы возвращаемся из Сантьяго-де-Компостела и, конечно же, очень устали…

– Так вы женаты?

Анжелина пришла в себя, и теперь взгляд ее скользил по кукольному румяному лицу поселянки, один вид которой напомнил ей о временах, оставивших по себе мучительные воспоминания. В ноябре ее маленькому Анри исполнится четыре. Свою первую, внебрачную беременность ей пришлось скрывать. Она опасалась бесчестия, ей было очень горько, что отец малыша даже не думает о них… Теперь все изменилось.

«Мой pitchoun[3] родится в уютном доме, а не в пещере Кер, – подумала она. – Я смогу показать его людям, кормить его своим молоком, увидеть его первую улыбку…»

– Значит, вас теперь надо называть «мадам»? – сквозь зубы процедила Эвлалия Сютра. – Ловкая же вы барышня…

– Оставь мою племянницу в покое, змея! – осадил ее Жан Бонзон. – А, вот и родственнички нашего Бруно!

Церемония закончилась, и супружеская чета в сопровождении одетой в черное старухи направлялась к Бонзонам. Албани дрожащими руками еще крепче прижала мальчика к себе и опустила голову, готовая примириться с неизбежным.

– Мсье Бонзон, нам нужно поговорить! – заявил Гюг Сеген, брат покойной Коралии.

– Не на кладбище же нам разговаривать! – отозвался горец. – Давайте пропустим по рюмочке, я приглашаю.

Эвлалия Сютра удалилась, одарив Анжелину на прощание презрительным взглядом. Анжелина невесело усмехнулась. Два года назад она спасла Эвлалии жизнь. Кормилица в страшных муках родила больного гидроцефалией младенца, и доктор хотел зашить ей рану на промежности, даже не помыв руки. Молодая повитуха заставила его соблюсти правила гигиены, дабы избежать послеродовой горячки, часто уносившей жизни рожениц. Судя по всему, благодарность не входила в число присущих Эвлалии добродетелей. Луиджи взял жену за руку и спросил шепотом:

– Тебе уже лучше?

– Да. У меня просто закружилась голова.

Вскоре они уже сидели на затененной жимолостью террасе таверны. Жан Бонзон заказал бутылку хорошего вина и лимонад для дам.

– Не будем многословными и постараемся решить дело к всеобщему удовлетворению, – предложил он, легонько прихлопывая ладонью по столу. – Сами видите, как расстроилась моя бедная супруга – добрейшее из существ, которыми Господь населил эту долину…

Жена Гюга Сегена с сомнением хмыкнула, чем рассердила Анжелину. Однако молодая женщина в беседу решила не вмешиваться.

– Значит, вы намереваетесь взять сына вашей сестры на воспитание, мсье Сеген, – продолжал ее дядя. – Такое решение делает вам честь, но зачем вам это? Мы с Коралией и Ивом были соседями, и я не часто видел вас в Ансену, пока они были живы. И проведать своего племянника-сироту до сегодняшнего дня вы не спешили. А ведь мы с Албани написали вам письмо, когда Коралия умерла. Но на похороны сестры вы тоже не приехали.

Гюг Сеген, дальний родственник печально известного Блеза Сегена[4], мучителя и убийцы, стушевался и не нашел, что сказать.

– У вас есть дети? – спросила Анжелина, несколько удивленная тем, что мадам Сеген смотрит на нее и остальных с таким пренебрежением.

Она привыкла читать характер человека, его душу, по лицу, а потому не испытывала симпатии к людям, чей внезапный интерес к судьбе малыша Бруно закономерно вызывал подозрение.

– Нашей дочке двенадцать, и она с радостью разделит с нами заботы о племяннике, – сказал Гюг Сеген. – Я думаю, взять Бруно в семью будет правильно, поскольку мы наследуем дом и участок земли в Ансену. Это мой долг по отношению к бедняге Жаке, если можно так выразиться.

Услышав это, Албани еще ниже опустила голову, но требовались доводы посущественнее, чтобы умерить решимость ее супруга.

– Если говорить о долге, то вы, конечно, правы, – с некоторой долей иронии заметил Жан. – Но ведь мальчик успел к нам привязаться, моя супруга заменила ему мать. И мы тоже его очень любим. Мы знаем, когда его следует кормить, знаем, как уложить его спать, когда он капризничает. Если вырвать ребенка из привычной обстановки, это плохо скажется на нем. Так что, если намерения у вас добрые, мсье Сеген, я предлагаю вот что: делайте что хотите с наследством семьи Жаке, а Бруно оставьте нам. У нас здесь чистый воздух, мальчик будет расти сытый и окруженный заботой. Приезжайте навещать его раз в месяц, и, как только он подрастет и научится говорить, мы скажем ему, что вы – его ближайшие родственники. А когда он сможет решать сам, он переедет к вам или же останется с нами.

– С чего бы нам соглашаться? – вмешалась в разговор мадам Сеген. – Гюг, мы только зря тратим время! Пусть отдадут нам ребенка, и мы уедем.

– Но вы же не заберете Бруно сегодня? – испуганно спросила Албани. – Все его вещи дома – игрушки, пеленки…

– Действительно, так дела не делаются! – возмутился Луиджи. – Не слишком же вы заботитесь о комфорте беззащитного малыша, если готовы вот так забрать его, как будто он – вещь!

– А вас никто не просил вмешиваться! – прорычал Гюг Сеген. – Ты права, Армель, это пустые разговоры! Бруно – сын моей сестры, у нас на него все права.

– Я тоже знаю свои права, и сейчас вы в этом убедитесь! – гаркнул в ответ Жан Бонзон.

С этими словами он выскочил из-за стола и схватил своего собеседника за грудки. Рассерженный Луиджи тоже встал. Анжелина попыталась утихомирить мужчин:

– Прошу вас, успокойтесь! Смотрите, вы напугали Бруно своими криками! Мадам Сеген, я хочу поговорить с вами как повитуха. Если вы желаете мальчику добра, не нужно отнимать его вот так сразу у женщины, которая с первых минут жизни заменила ему мать. К тому же, если, вдобавок ко всем другим переменам, поменять малышу рацион, он может заболеть. Мой муж прав, ребенок – не вещь. И было бы жестоко по отношению к моей тетушке не дать ей времени, чтобы она привыкла к мысли о расставании. И вам самим вряд ли так уж не терпится взять в дом семимесячного младенца, который плачет по ночам, пачкает пеленки и температурит, потому что у него режутся зубки. Подождите хотя бы, пока ему не исполнится годик, до октября.

Албани с робкой надеждой смотрела на Сегенов. Любая отсрочка стала бы для нее счастьем.

– Нет, мы не собираемся ждать до осени! Мы приедем в следующее воскресенье, и вы будете ждать нас здесь, перед таверной! – распорядилась мадам Сеген, предварительно бросив на супруга угрожающий взгляд. – Ты идешь, Гюг?

Она кивнула на стоящий по ту сторону дороги, под большим ясенем, кабриолет, в который был запряжен крупный конь серой масти.

– Foc del cel! Что вы за люди?! – возмутился Жан Бонзон. – Неужели нельзя спокойно договориться, найти компромисс?

– Никаких компромиссов не будет! – отрезал Сеген. – Закон на нашей стороне.

В этот момент подошла подавальщица заведения. Она остановилась, не зная, ставить ей на стол поднос или нет.

– Мы не отменяем заказ, не беспокойтесь, – сказал ей Луиджи.

Сегены удалились, даже не посмотрев на ребенка, которого им так не терпелось принять в свою семью. Анжелина погладила Албани по руке, желая ее утешить.

– Тетушка, я так тебе сочувствую! Странно, что эти люди приехали только сейчас, на похороны Ива Жаке. Они ведь знали, что Бруно живет у вас со дня смерти Коралии.

– Конечно они знали, потому что Жан по совету мэра написал им тогда письмо. А когда умер Ив, в пятницу, он сразу отправил им телеграмму.

– Лучше бы я в ту пятницу в канаву свалился и до почты не дошел! – пробурчал Жан Бонзон.

Луиджи с сочувствием смотрел на Албани. Отчаяние и горе маленькой женщины могли оставить равнодушным только самое черствое сердце. Внезапно он вскочил на ноги.

– Я должен что-нибудь предпринять! – сказал он.

– Но что можно сделать, когда они такие упрямые и несговорчивые? – удивилась Анжелина.

– И все же в их броне есть прореха, – ответил ей супруг.

Она следила за Луиджи взглядом, невольно любуясь его чуть танцующей походкой, быстрыми и уверенными движениями. Чета Бонзонов обменялась сокрушенными взглядами. Мысль о том, что у них отберут дитя, которое оба любили как родное, была им невыносима.

– Что собирается предпринять твой аристо́[5]? – после паузы спросил Жан Бонзон грубоватым тоном, за которым все же угадывалось волнение.

– Луиджи умеет быть очень убедительным, дядюшка.

– Но что он им скажет? – шепотом спросила Албани.

Укачивая Бруно в своих объятиях, она подмечала каждый жест оживленно беседующих близ деревенской мельницы Сегенов и Луиджи. И она бы очень удивилась, если бы узнала, какие именно аргументы приводил ее зять. Разговор между тем затянулся. По едва заметным изменениям в поведении Сегенов, по тому, как расслабились сведенные гневом плечи и прояснились их лица, Анжелина поняла, что ее супругу удалось добиться желаемого или по меньшей мере задобрить родственников маленького Бруно. Она убедилась в правильности своей догадки, когда он вернулся в таверну с сияющей улыбкой на устах.

– Можете перевести дух, тетушка Албани! – произнес он вполголоса. – Бруно останется у вас и уедет к своим родственникам, только если сам того захочет. И не дрожите так, прошу, все уже улажено.

– Правда? – спросила женщина, не веря своим ушам.

– Как тебе это удалось, foc del cel? – спросил Бонзон.

– Мне бы не хотелось говорить об этом сейчас. Расскажу в свое время. Все будет по закону. Мы оформим документы и привезем их вам, Энджи и я. А теперь нам пора. Сегены согласились довезти нас до Сен-Жирона в своем кабриолете. Места в нем, конечно, маловато, зато Анжелине не придется идти пешком. Я ее знаю, она все равно настояла бы на том, чтобы сегодня же вернуться в Сен-Лизье!

– Луиджи, что ты сделал или сказал, чтобы их переубедить? – спросила молодая женщина с тревогой в голосе. – Что ж, идем, выбора у меня все равно нет… Простите меня, дядюшка, но мне не терпится увидеть Анри и мадемуазель Жерсанду. Мы скоро навестим вас снова.

– Ну и дела! – вздохнула Албани, понемногу приходя в себя. – Такое впечатление, что у меня над головой разразилась гроза, а потом вдруг чудом небо прояснилось и снова засветило солнышко! Луиджи, как мне вас отблагодарить? Не знаю, как вы их уговорили, но для меня важно то, что Бруно остается с нами!

– Это правда? – спросил горец, в душе которого еще не улеглись гнев и возмущение.

– Я бы не стал шутить такими серьезными вещами, мсье. Видя горе вашей супруги, я сумел найти доводы, которые решили дело.

С этими словами Луиджи наклонился, поцеловал младенца в макушку, потом взял за руку Анжелину. Молодая женщина успела к этому времени встать и растроганно смотрела на дядю и тетю.

– Мои дорогие, радуйтесь, ведь вы этого заслуживаете! – проговорила она взволнованно. – Жаль расставаться с вами так скоро, я хотела рассказать о наших с Луиджи приключениях, но…

– О нас можешь не беспокоиться. Подумать только, если бы вы не приехали сегодня, нам пришлось бы подчиниться требованию тех двух стервятников! Идите, не заставляйте их ждать, – напутствовал их Жан Бонзон. – Только обниму тебя на прощанье, скрипач, и идите!

В его раскатистом голосе звучали бесконечная благодарность и искреннее расположение. Он обнял Луиджи, похлопал его по плечу.

– Я рад, что у меня такой племянник, как ты, аристо!

– То же могу сказать и о вас, дядюшка! – смеясь, отозвался Луиджи.

* * *

Первую половину пути Армель Сеген не раскрывала рта. Она устроилась рядом с мужем на сиденье для кучера и ни разу не обернулась посмотреть на своих пассажиров. Анжелина тоже молчала, недоумевая, как это мужу удалось с ними договориться. Мужчины же успели обменяться несколькими фразами, смысла которых она не уловила.

– Значит, на следующей неделе вы приедете к нам домой, на улицу Сен-Валье? – спросил Гюг. – И вы убедитесь, что мы имеем право…

– Я дал вам слово, мсье.

– И все же лучше все знать наверняка. Лучше сразу говорить начистоту…

– Я придерживаюсь того же мнения, – сказал на это Луиджи.

Кабриолет сделал остановку в Керкабанаке, но скорее ради удовлетворения любопытства пассажиров, чем по необходимости: дилижанс, идущий из Сен-Жирона в Олю-ле-Бэн, остановился посреди дороги, поскольку одно из колес грозило вот-вот соскочить с оси.

– Может, тебе стоит спросить, как скоро они тронутся в путь? – предложила Анжелина супругу. – Мне не хочется причинять неудобства мсье и мадам Сеген!

– Мы почти приехали! – ворчливо отозвалась Армель Сеген.

– Если мы сойдем, вам будет просторнее, – не сдавалась молодая женщина.

Луиджи понял, что лучше пойти спросить. По возвращении он сообщил, что дилижанс тронется, как только кучер починит колесо. Обрадованная Анжелина поспешила сойти на землю.

– Мне не хочется вас стеснять, мадам, – сказала она, закидывая за спину свою дорожную сумку.

Увидев недоумение на лицах Сегенов, она добавила:

– Спасибо, что подвезли нас до этого места!

«Хорошо, что мы избавились от их общества! Неприятные люди! – думала она. – Что же такое пообещал им Луиджи? Но это подождет, больше всего мне сейчас хочется обнять моего маленького Анри!»

Ответ на свой вопрос Анжелина получила спустя две минуты после того, как устроилась на сиденье просторного экипажа, в котором было всего два пассажира. Четверка лошадей шагом двинулась по узкой дороге, зажатой между рекой и отвесными скалами.

– Ну и характер у вас, мадам, – улыбаясь, сказал ей супруг. – Ты выскочила из коляски Сегенов с таким видом, словно они прокаженные!

– По моему скромному мнению, они хуже. У них нет ни души, ни сердца!

– Не суди их слишком строго, хотя, конечно, они не проявили ни грамма сострадания к Албани. Но они уверены, что это их долг – вырастить племянника, и намеревались отдать его кормилице, проживающей в Усте, чтобы он жил там, пока ему не исполнится четыре года.

– Отдать Бруно кормилице? – повторила ошарашенная Анжелина. – Но почему тогда они не хотели оставить его в доме дяди? Никогда не слышала ничего глупее!

– Они говорят, что лучше платить кормилице из своего кармана, чем оказаться в долгу у Жана Бонзона. Это их слова. Но даже такие упрямцы уступают, когда слышат звон монет… Прошу, дорогая, не ругай меня, но я спросил у этой пары, в какую сумму они оценивают свой отказ от ребенка. И как только я пообещал им эти деньги, они моментально потеряли интерес к судьбе Бруно. Я богат и могу позволить себе потратить некую сумму, чтобы помочь твоим родным, тем более что теперь они и мои родные тоже…

– Этим людям должно быть стыдно! Продавать за деньги свои моральные принципы! Луиджи, спасибо тебе огромное, но, надеюсь, они довольствуются суммой в пределах разумного…

– Я до сих пор богат, если ты об этом, так что не тревожься!

– Сдается мне, ты проникся симпатией к моей тетушке.

– Совершенно верно! Я испытываю к ней глубочайшее уважение, и она понравилась мне сразу, на интуитивном уровне. В то время, когда я еще не знал своей родной матери, я представлял ее такой, как Албани, – миниатюрной, милой, нежной.

– Но ведь и наша Жерсанда – прекрасная мать, правда? Любящая, щедрая… И она такая же выдумщица, как и ты, любовь моя, мой герой, и у вас обоих склонность к изящным искусствам…

– Ты насмехаешься надо мной?

– Конечно же нет. Я восхищена тем, как быстро ты нашел общий язык с этими людьми. Подумать только, они ведь кровные родственники Блеза Сегена, этого мерзкого убийцы!

Они какое-то время молчали, вспоминая неприятный отрезок их общего прошлого, когда Анжелина безосновательно подозревала Луиджи в убийстве нескольких невинных девушек.

– Но можно ли быть уверенными, что они не передумают? – спросила она.

– Мы пойдем к нотариусу, и там они подпишут документ, подтверждающий их согласие доверить воспитание Бруно Жаке Албани и Жану Бонзонам до его совершеннолетия. Разумеется, мы не упомянем о том, что я им за это заплатил.

Довольный собой, Луиджи плутовато усмехнулся. Его черные глаза блестели от радости. Анжелина всегда восхищалась супругом, но сейчас он показался ей просто-таки неотразимым.

– Ты – прирожденный дипломат, – прошептала она, прижимаясь к его плечу. – Спасибо тебе! Но ты только подумай, как много в жизни зависит от случая… Вчера вечером ты решил остановиться на ночь в той гостинице в Эрсе и тебе пришлось меня уговаривать заехать в Бьер через перевал Сарайе и навестить дядю и тетю. Я упиралась, потому что хотела как можно скорее оказаться дома, в Сен-Лизье. И если бы я не уступила твоим уговорам, моя любимая тетушка сейчас была бы в отчаянии!

– И дядя Жан тоже. Как бы он ни храбрился, я уверен, он боится потерять Бруно. Мальчик стал ему родным. Он вырастит его как сына, привьет ему свои принципы, сделает его настоящим мужчиной. Я это понял, как только увидел, как он держит Бруно на руках, – словно уже им гордится!

– Ты тоже станешь лучшим в мире отцом для нашего будущего малыша! И для Анри тоже, – мечтательно проговорила Анжелина.

– Постараюсь оправдать твои ожидания, – просто ответил Луиджи.

Молодая женщина не обратила внимания на тревожную нотку в его голосе. Дилижанс как раз въехал в деревню Лакур. До местечка Сен-Лизье оставались считаные километры.

Сен-Лизье, в доме на улице Нобль, около пяти часов пополудни

Анжелина любовалась родным городком. Лучи заходящего солнца золотили каскады крыш, длинный фасад старинного епископского дворца, церковь с колокольней над главным входом, зубчатую башню собора. Каждая деталь этого мирного пейзажа заставляла ее сердце биться быстрее, как бывает при встрече с дорогим другом.

– Наконец-то! – вздохнула она, крепче сжимая руку Луиджи. – Мне кажется, что со времени нашего отъезда прошли годы. Как я люблю тебя, мой край!

Молодые люди присели отдохнуть на насыпи у дороги, которая вела к рыночной площади. Еще несколько минут – и они будут на улице Нобль.

– Почему ты плачешь? – тихо спросил Луиджи, заметив, что жена смахивает слезинку.

– Я так рада, что мы вернулись, но у меня нехорошее предчувствие. Что, если Анри нас совсем забыл?

– Если так, то он очень быстро вспомнит. Не стоит тревожиться без повода, а тем более плакать!

– Я стала более восприимчивой, это правда, но потому, что ношу нашего малыша. А ведь я не сказала, что беременна, ни дядюшке, ни тете. У меня просто не было времени, а жаль…

– Напиши им письмо.

Луиджи приобнял жену и, чтобы ее успокоить, легонько чмокнул в лоб.

– Вечером, когда мы соберемся за ужином, приготовленным нашей добрейшей Октавией, все забудется – и твоя беспричинная грусть, и месяцы разлуки, – пообещал он.

Через несколько минут молодая супружеская чета уже была на площади с фонтаном. Там царило привычное для предвечернего времени оживление. На террасе таверны мсье Серена́, за столиками под аркадой из серого камня собралось местное общество. Оттуда доносился ровный гул голосов, нарушаемый одиночными громкими возгласами. Две женщины возвращались из общественной прачечной, толкая перед собой нагруженные мокрым бельем тачки. Устроившийся у стены собора точильщик острил косу, а ее владелец стоял рядом и задумчиво наблюдал за процессом. Дополняло знакомую картину воркование сидящих тут и там голубей и несколько праздношатающихся горожан.

– Ничего не изменилось, – проговорила Анжелина.

– А что могло измениться? – спросил Луиджи, скрывая под насмешливым тоном собственное волнение.

И вдруг к мирной картине, развернувшейся у них перед глазами, добавилась новая деталь. Из переулка выскочила гора белой шерсти и с отрывистым лаем бросилась к молодой чете. За ней спешили девушка и мальчик.

– Крестная! – воскликнул маленький Анри.

– Мадемуазель Энджи! – восторженно вторила ему Розетта.

Белый пес раньше остальных добежал до цели. Обезумев от радости, он встал на задние лапы, поставил передние хозяйке на плечи и, поскуливая и подвывая, принялся лизать ей лицо.

– Тише, Спаситель, тише! – приговаривала Анжелина, но утихомирить собаку было не так-то просто.

– На ручки! Крестная, возьми меня на ручки! – прыгал вокруг них маленький Анри.

Луиджи схватил собаку за ошейник и, поглаживая ее по голове, оттянул от Анжелины. Молодая женщина тут же подхватила мальчика и крепко его обняла. Закрыв глаза от счастья, она стала целовать его в лоб и щеки. От сына приятно пахло мылом и чистой одеждой. Его русые волосы, к которым она приникла губами, показались ей нежнее розовых лепестков.

– Ты рад меня видеть? – шепнула она ему на ушко.

– Да, крестная.

– А про меня вы забыли, мадемуазель? – с притворной обидой спросила Розетта, которой не терпелось получить свою порцию поцелуев.

– Конечно же нет! Господи, ты становишься красивее день ото дня!

Щеки девушки порозовели от смущения. У нее были черные блестящие волосы, тонкие черты лица, красивые глаза орехового цвета и губки сердечком.

– По-моему, я немного вытянулась, – проговорила она так, будто несколько сантиметров роста могли добавить ей очарования.

Девушки, смеясь, обнялись.

– Я по вам очень соскучилась, – сказала Розетта. – Уже который вечер мы с Анри выходим к фонтану вас встречать! В последнем письме, том, что вы отправили из Испании, вы пообещали приехать в начале мая, поэтому я глаз не спускала с площади.

– Как мать? – спросил у нее Луиджи. – Жан Бонзон сказал нам, что они с Октавией серьезно больны.

– Доктор думает, что это грипп. Эта весна была такой дождливой! Но идемте скорее, поговорить можно и потом! Мадемуазель Жерсанда ждет вас с таким нетерпением!

Анжелина все еще прижимала к себе Анри, и малыш обвил ее шею руками. Луиджи взял его и поставил на землю.

– Ты уже большой мальчик! Крестная устала, она не может нести тебя до самого дома. Придется тебе идти пешком, дружище! Я возьму тебя за руку и…

– Нет, я не хочу!

Мальчик побежал к Розетте и спрятался за ее юбкой.

– Луиджи, он так радовался! – попыталась возразить Анжелина.

Молодая женщина посмотрела на супруга с упреком и с Розеттой направилась к дому на улице Нобль. Анри семенил между двумя женщинами, а следом за ними бежала белая овчарка. Оказавшись в одиночестве, бывший странник вздохнул. Жизнь вернулась в свое русло, ограниченное стенами старинного горного городка. Его не радовала мысль, что ему предстоит целыми днями и неделями слушать сетования матери и болтовню Октавии, мириться с капризами мальчика. Никогда не был он так счастлив, как в эти месяцы пути, наедине с Анжелиной, на затерянных в дикой местности дорогах. Она принадлежала ему одному – ласковая, заботливая, она была под его защитой и во всем полагалась только на него… Даже их целомудренные ночи были полны взаимопонимания и нежности. «Но теперь эти счастливые времена закончились, – думал он. – Моя жена будет работать до самых родов, а все свободное время отдавать Анри!»

Единственным слабым утешением для Луиджи была возможность посвятить больше времени своему увлечению музыкой. Он будет играть на фортепиано, сочинять музыку и совершенствовать свое мастерство. Еще можно больше читать, это тоже обещало стать приятной переменой в привычном укладе жизни. И все же уверенность в том, что, связав себя брачными узами, он навсегда распрощался со свободой, только окрепла.

Невеселые мысли все еще довлели над ним, когда вслед за женщинами и мальчиком он вошел в дом Жерсанды де Беснак. Приветствие Октавии задало тон происходящему.

– Слава тебе, Господи! Вы вернулись! Энджи, дай я тебя обниму! Мсье Луиджи! Да входите же, входите, мадемуазель совсем извелась, бедняжка, вас поджидая! А ведь мы с ней так тяжело болели, так долго!

Мсье Туту, пуделек Анри, с лаем прыгал у ног, вызывая у всех улыбку. Конец объятиям положил восторженный возглас, донесшийся из гостиной.

– Они приехали? Энджи! Луиджи! – позвал высокий дрожащий голос.

Анжелина первой вбежала в комнату. В глазах ее застыли слезы. Свою давнюю покровительницу, ставшую теперь свекровью, она застала в любимом ею большом кресле у камина, в котором полыхало веселое пламя. Пожилая дама, ноги которой были закутаны в плед, протянула к ней руки:

– Крошка моя, милая моя Энджи, если бы ты только знала! Я думала, что умру, не дождавшись тебя и моего сына! Я до сих пор еще слаба, и колени болят ужасно.

– Мадемуазель, как я рада вас видеть! Нет, даже не думайте о смерти, вам рано умирать! Мы собирались остаться на ночь у дяди Жана, но, как только он сказал, что вам с Октавией нездоровится, мы поспешили в Сен-Лизье!

Луиджи с тревогой смотрел на мать. Она выглядела усталой, в лице – ни кровинки.

– Матушка, как вы бледны! – воскликнул он. – Вам нужно соблюдать все предписания доктора, вы просто обязаны поправиться!

Взволнованный до глубины души, он склонился над матерью, нежно поцеловал ее в лоб и обнял за худенькие плечи.

– Мои дорогие, мои любимые дети! – Пожилая дама едва сдерживала слезы радости. – Теперь, когда вы вернулись, я поправлюсь очень скоро, обещаю. В последнее время у меня не было аппетита, и спала я мало. Нам с Октавией повезло, что у нас есть Розетта – милейшее существо, и такая заботливая! Супруга твоего отца, Энджи, нам тоже очень помогла. У Жермены доброе сердце, и она прекрасно готовит. Вы бы только ее видели! Она приходила рано утром, варила для нас овощные супы, сама разжигала огонь в каминах, помогала нам умываться и одеваться. А Розетта с утра до вечера присматривала за Анри, а по ночам ухаживала за нами, болящими!

Жерсанда принялась в красках описывать свое недомогание – как скакала у нее температура, какие кошмары снились, когда ее особенно сильно лихорадило. Анжелина сидела тихо как мышка и внимательно слушала, в то время как Луиджи ходил взад и вперед по комнате и распалялся все больше.

– Надо же было отцу Ансельму навязать нам это паломничество! – вскричал он, как только мать умолкла, переводя дух. – Черт бы побрал все эти епитимьи, которые налагает на нас Церковь и ее служители! Вы правы, матушка, это глупо – отправлять человека бродить по дорогам Испании, когда у него есть родные, о которых нужно заботиться! Только подумать, что я, проведя с вами так мало времени, уже мог вас потерять! А Анжелина? Женщине в ее положении нелегко проходить по несколько километров в день!

– Женщине в ее положении, Луиджи? Значит, наша Энджи?.. А ну-ка посмотри на меня, моя крошка! Я правильно услышала? Ты беременна?

– Да, мадемуазель, я на пятом месяце, – гордо объявила будущая мать.

Октавия и Розетта не находили слов, чтобы выразить свое удивление и восторг, а Жерсанда вся преобразилась – ее щеки порозовели, ярко-голубые глаза заблестели от счастья. Казалось, радость жизни вернулась к ней в одно мгновение.

– Боже правый, вот это прекрасная новость! – воскликнула она. – Энджи, дитя мое, не называй меня больше «мадемуазель» теперь, когда вы с Луиджи женаты. Помнишь, в то январское утро, когда вы уезжали, ты обняла меня и шепнула мне на ушко «матушка Жерсанда»? Как мне было приятно… А скоро у нас в доме появится малыш, совсем крошка, которого мы все будем любить и баловать! Ты слышала, Октавия, я буду бабушкой! Это прекрасно! Луиджи, ты, наверное, радовался еще сильнее меня. Подумай, ведь у нас с тобой нет других родственников, кроме друг друга. Ты странствовал в одиночестве, а я жила в тоске, мучимая угрызениями совести, – последняя представительница несчастливого рода де Беснаков. Но теперь мы вместе, чудом ли или по воле случая, не знаю. Да и какая разница? Главное, что теперь мы – настоящая семья!

Жерсанда обвела своих близких взглядом и каждому улыбнулась – и своей верной Октавии, высокой, спокойного нрава женщине, которая, как и она сама, была уроженкой горного региона Севенны, что на юге Франции; и непоседливой Розетте; и маленькому Анри, которого привела в недоумение вся эта суета; и Луиджи, своему сыну-трубадуру, при крещении названному Жозефом де Беснаком. Сын улыбнулся в ответ. Черные волнистые волосы обрамляли его красивое загорелое лицо, яркие губы приоткрылись, обнажив белые ровные зубы. Взгляд пожилой дамы задержался на Анжелине, некогда ее подопечной, которая стала ей подругой, а потом и любимой невесткой.

– Господи, от счастья у меня голова идет кругом! – проговорила она и заплакала.

– Мадемуазель, не плачьте! Пресвятая дева, сколько волнений для одного дня! Сейчас принесу вам укрепляющей настойки, – засуетилась Октавия. – И ужином мне давно пора заняться. Хорошо, что я еще с утра поставила на плиту томиться рагу из зайчатины!

Желая утешить плачущую свекровь, Анжелина опустилась на колени возле ее кресла и нежно ее обняла. Растроганный этой картиной, Луиджи отошел к открытому окну. В южном направлении, за крышами соседних домов, высились заснеженные пики Мон-Валье – одной из самых высоких гор Пиренейского массива, этой природной границы между Францией и Испанией. Луиджи уже упрекал себя за мрачные мысли, одолевавшие его совсем недавно, и ему было стыдно, что тяга к свободе временами берет верх над чувством долга и любовью к близким.

«Я много лет мечтал иметь дом, отыскать родителей, – сказал он себе. – И вот Провидение послало мне солидное состояние и любящую мать – образованную даму голубых кровей, которая в душе такая же бунтарка, как и я сам. А еще у меня есть Анжелина, и она носит под сердцем малыша. Нашего малыша!»

Теми же словами он уговаривал себя в рождественский вечер в Лозере, в наследственном имении де Беснаков. Но в этот раз все было по-другому. Он ощущал себя по-настоящему виноватым, в первую очередь потому, что предстоящее пополнение в семье так мало его обрадовало. В действительности он боялся отцовства, боялся, что станет плохим отцом.

– Луиджи! – позвала его Жерсанда. – Прошу, подойди ко мне! Я больше не буду плакать. Я знаю, что мужчины не выносят женских слез.

– Иду, матушка! И, если позволите, я бы хотел, чтобы мы перешли на «ты», тогда исчезнут последние преграды между нами. Мне хочется большей простоты, большей близости, потому что мы теперь – настоящая семья!

– Конечно, мой сын, ты совершенно прав!

– А сказала ли вам Анжелина… Прости! Сказала ли тебе Анжелина, что ребенок был зачат в твоем имении, там, где ты родилась? – спросил он негромко. – Она совершенно в этом уверена. Хорошее предзнаменование, правда?

– Да, дети мои, я очень этому рада. А теперь расскажите мне о своих приключениях.

Октавия принесла укрепляющее снадобье. Розетта подала чай и лимонад. Анри устроился на ковре возле корзины с игрушками; обе собаки, по обыкновению, улеглись с ним рядом.

Анжелина, улыбаясь, стала рассказывать о долгом путешествии по Испании.

– Как только мы перешли через горы, пейзаж переменился. Деревьев стало меньше, а скал и их обломков – больше. А когда мы встретили первых испанцев! Боже правый! Я совсем растерялась, потому что не понимала, что они говорят, да еще так быстро! Но Луиджи, конечно, оказался на высоте. И благодаря ему я теперь знаю, что многие испанские слова имеют те же корни, что и наши, провансальские.

– А где вы ночевали? – спросила Розетта.

– По дороге в Сантьяго-де-Компостела много постоялых дворов, где обычно останавливаются на ночлег пилигримы. И не только мы одни шли по этой дороге день за днем. Часто вечером, за ужином, мы знакомились с другими пилигримами. Луиджи, помнишь того почтенного старца, который пришел из Эльзаса? Он одолжил тебе свою губную гармонику, и ты нам играл весь вечер!

– А ты, дорогая, прекрасно пела.

– Да, я пела, но, честно сказать, очень стеснялась.

– А красивые в Испании поселения? – спросила Октавия.

– Да, очень красивые и в большинстве своем многолюдные, шумные, пестрые. Но самое сильное впечатление на меня произвел момент, когда мы вошли наконец в базилику, где похоронен апостол Иаков. Сколько там было людей! Я молилась от всего сердца. Это было невыразимое счастье. Я еще острее ощутила, как я люблю всех вас и дитя в моем лоне!

Она умолкла с мечтательным видом. От ее лица в обрамлении темно-рыжих волос исходило поистине божественное сияние, а взгляд удивительных фиалковых глаз был устремлен на огонь в очаге.

– Но мне очень хотелось поскорее вернуться, – продолжала она. – Хотелось снова оказаться здесь, в моем родном городке, рядом с теми, кого люблю.

– И что же, мадемуазель, за эти месяцы вам не выпало случая поработать? – лукаво поинтересовалась Розетта.

Луиджи засмеялся. Ему тоже было что рассказать. И первой в череде историй, конечно, была та, о которой ему напомнил вопрос девушки.

– А ты как думаешь, Розетта? Повитуха и в странствии остается повитухой. Вот что случилось с нами вечером в одной таверне в Галиции…

Глава 2

С мыслями о ребенке

В доме Жерсанды де Беснак, в тот же вечер

Луиджи был хорошим рассказчиком. Все в гостиной, залитой розоватым вечерним светом, слушали его, затаив дыхание. Октавия и Розетта вздыхали, улыбались и охали, Жерсанда то и дело кивала. Рассказ сына словно бы перенес ее в тот мартовский вечер, проведенный в далекой таверне в Галиции. Анжелина, которой в повествовании, конечно же, отводилась главная роль, очень смущалась и не сводила глаз с Анри. Мальчик спокойно играл на полу. Он казался ей удивительно красивым. Каждый жест, каждая гримаска вызывали у Анжелины восхищение.

– Мы уже покончили с нашим скромным ужином, когда эта супружеская пара вошла в общую комнату, – вел свой рассказ Луиджи. – Энджи устала и мечтала только о том, чтобы лечь и сразу уснуть. Но вошедшая женщина была беременна, это было видно с первого взгляда – так сильно ее шерстяное платье обтягивало живот. Не знаю почему, но у меня сразу появилось странное предчувствие, хоть я и не обладаю тончайшей интуицией повитухи. Подавальщица указала приезжим стол, принесла воды и хлеба. Анжелина, которая еще минуту назад так хотела спать, попросила меня подождать немного, когда я предложил проводить ее в отведенную для ночевки паломников комнату. Я уже знал, в чем дело, и спросил у нее напрямик. И что ты ответила, дорогая?

– Что эта дама родит до наступления утра.

– Надо ли удивляться, что минут через пятнадцать эта дама, кстати, молодая и очень симпатичная, вскакивает из-за стола и кричит по-испански, что у нее отошли воды! Ты прекрасно можешь себе представить, матушка, как переполошилась наша Энджи. Она вскакивает тоже и бросается к даме, но без переводчика им друг с другом не объясниться… И вот мне приходится переводить, пока в комнате верхнего этажа на свет не появляются двое малышей. Да-да, их было двое – мальчик и девочка!

– Двое красивых и здоровых малышей, – подхватила Анжелина. – А их мать проявила невиданную выдержку – ни жалобы, ни крика! И Луиджи мне очень помог – он переводил роженице мои советы и пояснения, хотя мне временами казалось, что мы с ней понимаем друг друга по взгляду.

– Это был первый раз, когда я присутствовал при родах, – продолжал Луиджи. – А муж дамы остался в общей комнате и совершенно не возражал против того, что я находился подле его супруги. Невозможно не восхищаться женщинами, ведь это они дарят нам жизнь!

Он умолк, расчувствовавшись, потом плеснул себе укрепляющей настойки и выпил. Одна лишь Жерсанда уловила в тоне сына тревожную нотку. «Наверное, зрелище его впечатлило!» – подумала она.

И она пообещала себе, что поговорит с ним об этом позже. Анжелина энергично вскочила на ноги.

– Хочу поздороваться с отцом и Жерменой, – объявила она с улыбкой. – И, быть может, загляну на улицу Мобек, посмотрю, как дела дома и в диспансере.

– На улице Мобек чистота и порядок, мадемуазель! – отозвалась звонким голоском Розетта. – Как только установилась теплая погода, я проветриваю помещения каждый день. И убираю, конечно. И простыни на вашей кровати я постелила свежие! Если хотите, я составлю вам компанию.

– Идите прогуляйтесь, мои крошки! Но сына я с вами не отпущу, – заявила пожилая дама. – Я так по нему соскучилась!

– Конечно, матушка, я побуду с вами.

Выйдя на улицу, Анжелина направилась было к площади, но Розетта удержала ее за рукав.

– Лучше зайдите сначала домой, мадемуазель Энджи, – обеспокоенно проговорила она. – Это из-за писем Гильема Лезажа. Я спрятала их на случай, если вы с мсье Луиджи по возвращении сразу пойдете домой.

– Гильем мне писал?

– Да, и не раз! После вашего отъезда приходило по три письма в месяц. В итоге их набралось около дюжины.

– Абсурд! Ему ведь известно, что я отправилась в паломничество.

– Наверняка известно! Но он все равно писал. Мне было неспокойно, поэтому я спрятала эти письма в диспансере – в сундуке, под стопкой чистого белья.

– Я не хочу ничего скрывать от мужа, Розетта. И вот еще что: говори мне «ты» и перестань добавлять «мадемуазель» и «мсье», когда обращаешься ко мне или к Луиджи по имени. В пути я имела возможность пообщаться со многими людьми, с беднейшими из бедных и с очень богатыми, но на дороге Святого Иакова мы все были простые пилигримы, идущие поклониться святыне, – одетые в скромные одежды, с сердцем, отягченным прегрешениями.

Розетта метнула на молодую женщину полный отчаяния взгляд и проговорила дрожащим голосом:

– О каких прегрешениях вы говорите? Это я виновата, мадемуазель Анжелина! Это из-за меня вы совершили тот грех!

– Я не дожидалась твоих просьб, моя хорошая, ни когда бросалась в объятия Гильема, не услышав от него брачных клятв, ни когда носила внебрачного ребенка, ни когда отказалась от своих материнских прав. Не будем больше об этом, и прошу, называй меня Анжелина или Энджи и больше не говори мне «вы». Ты мне как сестра!

– Но я никогда не смогу, мадемуа… Анжелина!

– Попробовать-то ты можешь? Давай сначала навестим моего отца.

– Не слишком ли вы непоседливы, в вашем-то положении? Когда малыш появится на свет?

– В конце сентября, я уверена.

– Мне не терпится на него посмотреть! У вас родится… прости, мне кажется, у тебя будет девочка.

– Это было бы замечательно! Знаешь, Розетта, я бы чувствовала себя совершенно счастливой, если бы не Анри. Как мне хочется, чтобы он знал, что я – его мама! Но я не смогу открыть ему правду, пока он не станет юношей. И он, наверное, рассердится на меня за то, что я от него отказалась, потому что это так и есть – я от него отказалась…

– Не убивайтесь так, мадемуазель! Ваш pitchoun вас обожает! Ой, я снова за старое…

– Ничего страшного, привыкнешь со временем.

Анжелина улыбнулась и взяла девушку за руку. Пять минут спустя Огюстен Лубе со слезами на глазах обнимал дочь. Его вторая супруга Жермена плакала и рассказывала, как молилась о благополучном возвращении своей падчерицы.

– На дорогах так опасно! Я боялась, что с вами что-то случится! – повторяла она, всхлипывая.

– Загар тебе к лицу! – сказал дочери старый сапожник, когда волнение первых минут встречи поулеглось.

– Погода стояла очень солнечная, – кивнула Анжелина. – Папа, у меня для тебя есть новость! Мне не хотелось сообщать об этом в письме, но я дождаться не могла, когда скажу тебе все сама. Так вот, у меня будет малыш! Он родится в сентябре.

– Foc del cel! – вскричал старик, и на глаза у него снова навернулись слезы. – Об этом-то малыше я смогу рассказать в городе, и он станет называть меня дедушкой! Я очень рад, дочка, очень рад! Подумать только, я буду качать на коленях маленького аристо, как сказал этот старый дьявол Бонзон, когда мы встретились на днях на рынке!

– Не называй дядюшку Жана дьяволом, папа, – упрекнула его молодая женщина. – Он брат мамы, ты разве забыл?

Голос Анжелины дрогнул, когда она произнесла слово «мама». Жермена и Жерсанда обе хотели, чтобы она так их называла, но только Адриена, умершая четыре года назад, ассоциировалась у нее с этим нежным словом.

– Выходит, ты рассказала ему новость раньше, чем мне? – всполошился Огюстен. – Иначе с чего бы ему говорить, что я буду качать на коленях маленького аристо?

– Когда молодые люди женятся, у них вскоре появляются дети, мсье Лубе! – сказала Розетта.

– Думаю, Розетта права и дядюшка просто предвидел это счастливое событие, – подхватила Анжелина. – Поцелуй меня еще раз, папочка, и я пойду. Мне нужно поспешить, потому что я хочу еще заглянуть на улицу Мобек, помыться и переодеться. Завтра вечером приходите с Жерменой к нам на ужин!

– Как мило! – обрадовалась Жермена. – Мы принесем с собой бутылку хорошего вина! А я сегодня же возьмусь за вязание. Впереди зима, и я свяжу для малюсеньких ножек нашего малыша красивые носочки из белой шерсти!

– Спасибо, это будет очень кстати!

Приятно было сознавать, что отец и мачеха так рады прибавлению в семействе. Но мысли Анжелины тут же вернулись к старшему сыну. Анри де Беснак не получил любви ее родных. «Я никогда не перестану себя за это упрекать, – думала Анжелина, идя рядом со своей подругой. – Но как это исправить? Как?»

Молодые женщины дошли до колокольни, не обменявшись ни словом. Розетте такое долгое молчание было не свойственно, но Анжелина обратила на это внимание, только когда они остановились у двери ее дома.

– За всеми этими хлопотами я совсем забыла о тебе, – призналась она. – Как твои дела? Вы с Викто́ром виделись?

– Нет, но мы переписываемся – по письму в неделю, – ответила девушка. Сама того не замечая, она погладила кулон в виде цветка, украшенного розовым камешком, – подарок возлюбленного.

– Ты не забросила учебу?

– Нет, конечно! Спасибо мадемуазель Жерсанде, до болезни она занималась со мной географией, историей и грамматикой. Теперь, когда ей стало лучше, мы вместе читаем стихи и она многое мне объясняет. Но, увы, думаю, учительницей мне не стать! Арифметика мне дается с трудом.

– С цифрами всегда так, Розетта, – смеясь, отвечала Анжелина. – Но не расстраивайся, я тебе помогу!

Как же рада была наша повитуха наконец оказаться дома! Куст желтых роз, посаженный у порога еще ее матерью, обещал пышное цветение – столько на нем было бутонов. В доме царил порядок: на полу ни пылинки, мебель отполирована до блеска. В гостиной благоухал букет жасмина с белыми нежными лепестками.

– Я словно только вчера уехала, – заметила хозяйка дома. – Спасибо, Розетта!

– Загляните и в диспансер. Я все хорошенько помыла – ваши инструменты, стекла, словом, все!

Когда с этим было покончено, Анжелина и Розетта поднялись в комнаты второго этажа. В спальне Анжелина с чувством облегчения сняла свои одежды паломницы. В одних только нижних штанишках и сорочке, босая, она открыла дверцу шкафа и стала выбирать платье.

– Принесу вам воды помыться, – предложила Розетта.

– Это было бы замечательно!

Оставшись одна, Анжелина прошла в комнату, где обычно устраивала своих пациенток. С некоторым опасением открыла она крышку сундука с бельем и достала письма Гильема. За окном начинало смеркаться, так что пришлось зажечь свечу.

«Что ему от меня могло понадобиться?»

И она распечатала письмо, которое, судя по дате, было получено первым. Прочитав шестое, она уже сомневалась, стоит ли продолжать. В каждом послании бывший возлюбленный написал только одну фразу: «Я должен с тобой поговорить».

Совладав с раздражением, Анжелина раскрыла седьмое письмо от 15 апреля, то есть получено оно было около трех недель назад.

Анжелина, прошу, как только вернешься, навести меня. Сжалься надо мной!

Гильем

– Он настаивает на встрече. Но на что он надеется? – проговорила она вслух. – Я замужем, и я люблю Луиджи.

И все же еще до того, как вскрыть последний конверт, Анжелина уже знала, что ответит на призыв этого человека. Потому что он был ее первой любовью, потому что он стал калекой и страдал не только телом, но и душой. Последнее послание оказалось более длинным:

Анжелина, ежедневно после полудня я уединяюсь в маленькой беседке у дороги, в конце парка, чтобы немного порисовать. Рядом с беседкой есть калитка, она не бывает заперта. Несколько часов я провожу в полном одиночестве. Ты можешь навестить меня, и тебе не придется заходить в дом. Я хочу поговорить, это важно для нас обоих. Прошу, приходи, во имя всего, что связывало нас в прошлом. Я буду ждать тебя каждый день.

Гильем

Первое, о чем Анжелина подумала, – что Гильем совсем утратил осторожность. Вне всяких сомнений, он продолжал злоупотреблять травами, оказывающими странное воздействие на психику, которые в свое время привез с островов.

– Зазывать меня в беседку в парке, в своей усадьбе! – проговорила она вслух. – А если бы нас кто-то увидел? Я была бы скомпрометирована!

Она пообещала себе, что все расскажет Луиджи. Розетта шла по коридору, весело напевая, – совсем как в тот день, когда под крышей дома Лубе разыгралась драма.

– Мадемуазель, я принесла воду! – сообщила она звонко.

– Иду, Розетта! Я читала письма Гильема.

Они едва не столкнулись в сумраке коридора.

– И что же этому господину от вас нужно?

– Он хочет увидеться. Наверное, он так несчастлив, что цепляется за воспоминания обо мне или, вернее, о тех временах, когда мы были вместе.

– Думаю, он до сих пор вас любит.

В карих глазах Розетты читалось безграничное обожание. Анжелина не только вытащила девушку из нужды и взяла под свою опеку. Розетта была обязана ей куда большим – избавлением от порочного ростка, который год назад насильственным путем посмел посеять в ней, своей дочери, ее отец-пьяница.

– Будет правильно, если вы расскажете все мсье Луиджи. Ему врать не нужно.

– Я знаю, и у меня в мыслях не было ему врать, об этом не тревожься. А теперь нам надо поспешить. Я проголодалась, и мне не терпится попробовать рагу из зайчатины, приготовленное для нас Октавией!

В доме на улице Мобек, поздно вечером

Лежа рядом с Луиджи, Анжелина слушала бой часов на церковной колокольне – знакомый звук с металлическим тембром, которого ей так недоставало во время странствований. Комната тонула в полумраке, сквозь открытое окно с улицы проникал лунный свет.

– Теперь можно с уверенностью сказать: мы дома, – проговорил Луиджи.

– Да. И все-таки я не так довольна, как ожидала, – отозвалась его супруга.

– Это неудивительно, дорогая. Сначала в Бьере тебе пришлось поволноваться о судьбе маленького Бруно, потом нас огорчили известием о болезни матушки. Но, к счастью, она почти поправилась. Конечно, какое-то время за ней придется присматривать – чтобы вовремя ела и побольше отдыхала… Но ничего, завтра Розетта с Анри переедут к нам, и наши милые выздоравливающие смогут вздохнуть спокойнее. Ты ведь рада такому повороту событий, не так ли?

Молодая женщина приподнялась на локте. Она явственно уловила нотку иронии в голосе супруга.

– Конечно, раз я сама это предложила. Но если ты недоволен, скажи! Я – крестная Анри, и нет ничего предосудительного в том, что он несколько недель поживет у нас. Я думала, что ты его тоже любишь…

– Конечно люблю, и все же каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю, что он – плод вашей с Гильемом страсти, что он – его сын. В Испании я и думать забыл об этом, но сегодня вечером неприятное чувство снова вернулось. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы мальчик не оставался с нами надолго, несмотря на то что ему предстоит расти под моей опекой…

Уязвленная в лучших чувствах, Анжелина сделала над собой усилие. Только бы не заплакать! Она не ожидала от Луиджи такого удара, особенно теперь, после многих дней, проведенных в полнейшей гармонии!

– Это удар в самое сердце! – произнесла она едва слышным шепотом. – Если бы я знала, что мой ребенок тебе до такой степени неприятен, я бы… я…

– Энджи, милая, не обижайся, я просто стараюсь быть с тобой откровенным. Я отнюдь не испытываю отвращения к мальчику, ведь он ни в чем не виноват. Вспомни, в Лозере, на Рождество, мы с ним прекрасно ладили. Играли в снежки, вместе ходили за елкой…

Луиджи хотел обнять жену, но Анжелина его оттолкнула:

– Не трогай меня! Мне грустно, так грустно! Анри – мое дитя, плоть от моей плоти, пусть даже он и носит твою фамилию, пусть даже у меня нет на него прав, если не считать почетного звания крестной. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебе то, что ты сейчас сказал. В такой день, как сегодня, когда мы только-только вернулись домой!

Она откинула простыню и одеяло, чтобы встать. Он удержал ее за талию.

– Останься, не надо никуда убегать! Мужскую природу так просто не изменишь. Да, я ревную к твоему прошлому, но это потому, что я люблю тебя до сумасшествия!

– Нам случалось ссориться из-за твоей ревности, и мое отношение к этому не изменилось, – отрезала Анжелина. – После ты просил у меня прощения. Но если всю жизнь ты будешь меня упрекать в том, что я когда-то любила Гильема, и если Анри для тебя – живое олицетворение моих прегрешений, что ж, нам не нужно быть вместе. Даже несмотря на то, что я жду ребенка, в этот раз – твоего ребенка…

– Нашего ребенка, – поправил он. – Прошу, будь благоразумна! Успокойся! Нам сегодня и без этого хватило волнений. Энджи, радость моя, я не хотел тебя огорчать. Мне не нужно было это говорить!

Он обнял ее, и на этот раз не встретил сопротивления. Анжелина вдруг вспомнила о письмах от прежнего возлюбленного, о свидании, которого он так ждал. «Если бы я была на месте Луиджи, быть может, и я бы ревновала, и мне бы очень не понравилось, если бы он пошел на свидание с женщиной, которая родила от него ребенка…» – сказала она себе.

Эти размышления пригасили гнев, и Анжелина позволила себя приласкать и поцеловать, сначала в губы, потом – в шею. Длительный период воздержания, предписанный отцом Ансельмом, закончился. Одно или два сближения в неделю – жестокое испытание для молодоженов!

– Моя прелестная женушка, – прошептал Луиджи ей на ушко, – я болван со вспыльчивым нравом, в чем меня постоянно упрекает мой духовный наставник, этот милейший отец Северин. Я действую по велению чувств, не задумываясь о последствиях. Сейчас я уже и сам не понимаю, как я мог такое сказать. На что мне жаловаться? Ничего не бойся, твой pitchoun станет мне братом, станет сыном! Прошу, прости меня! Любовь делает меня идиотом!

Ласки мужчины стали более настойчивыми, рука скользнула под ночную рубашку. Умелые и страстные, его пальцы очертили округлость одной груди, потом перебежали к другой, и Анжелина возбуждалась все больше с каждым новым прикосновением. Грудь у нее чуть отяжелела, ее тело расцветало, став вместилищем новой жизни, таившейся в ее лоне. Наконец его рука отважилась прикоснуться к интимному месту, треугольнику волос, таких же мягких и рыжих, как и ее шевелюра.

– Нет, только не сегодня! – слабо возразила она.

– Именно сегодня! Ты такая теплая, такая мягкая! Я хочу загладить свою оплошность и увести тебя в райский сад, где будем только ты и я!

Он снова завладел ее губами, пребывая в уверенности, что она уступит. Так и случилось. Гнев и желание перемешались в ее мыслях, и Анжелина вдруг перестала противиться. Луиджи был без одежды, и его атласная кожа теперь показалась ей обжигающе горячей. Не думая больше ни о чем, она прижала ладошки к его спине и выпустила коготки – этакая сладкая женская месть. Он застонал от удовольствия.

– Хочу тебя видеть! – прошептал он, отрываясь от нее на мгновение, чтобы зажечь свечу. – Энджи, сжалься надо мной, сними рубашку!

И вот загорелся фитиль, слабый свет осветил лицо бывшего странника. Его черные глаза хищно блеснули, и Анжелина вспомнила, как этот блеск будоражил ей кровь в их первые встречи. Обернувшись, он нашел ее обнаженной. Она лежала на боку, и по плечу ее вились длинные огненные пряди волос.

– Ты прекрасна! Однажды я тебя нарисую. Только вместо белых простыней будет темно-зеленая ткань… Нет, лучше фиолетовая, почти черная… Дорогая моя, знала бы ты, какие красивые у тебя бедра и колени… Мне впору тебе поклоняться, а не заставлять тебя плакать!

Кончиком указательного пальца он провел по ее ноге. Она закрыла глаза, слегка смущенная таким пристальным вниманием после многих недель, когда приходилось спать в одежде, часто на сеновале или на жестких матрацах в тавернах Галиции. Но к этому смятению примешивалось сладкое волнение, обострявшее все ее чувства. Луиджи почувствовал это и, не проронив ни слова, присоединился к любимой. Он наслаждался умением Анжелины полностью отдаться страсти, раствориться в акте любви настолько, чтобы забыть о сдержанности и стыдливости. Она тихо вскрикнула, словно бы от удивления, когда он поцелуями почтил ее женское естество, и сжала его в объятиях – открытая удовольствию, не помнящая ни прошлого, ни настоящего, живущая только в этом кратком, как молния, моменте обладания, – когда он лег сверху и проник в нее одним сильным движением. По лицу ее он видел, как нарастает исступление и как потом на губах ее появляется растерянная, удивленная улыбка, которая каждый раз волновала его до глубины души.

– Любовь… – вздохнула она. – Любовь моя…

Это признание, произнесенное дрогнувшим, переменившимся от страсти голосом… Сил сдерживаться больше не было. Сраженный беспредельным наслаждением, словно молнией, он рухнул сверху.

– Анжелина, прости меня! – пробормотал он.

– Мне нечего тебе прощать, Луиджи.

Он поцеловал ее, счастливый и успокоенный, даже не подозревая, чем продиктована такая снисходительность. Наконец, утомленный длинным днем, вернувшим их в лоно старого города, он вытянулся с ней рядом и почти моментально уснул. Анжелина же продолжала бодрствовать, не сводя взгляда фиалковых глаз с пламени свечи.

«Мне нужно быть очень осторожной! Было бы ужасно, если бы Луиджи меня покинул! – думала она. – Я ношу его дитя и хочу, чтобы у этого малыша был отец и чтобы ребенок рос в счастливой семье!»

Она сдержала вздох и смахнула со щек слезы – украдкой, тыльной стороной кисти. Ночь не принесла ей покоя, периоды неприятных сновидений чередовались с часами бессонницы. На рассвете Анжелина встала и сварила себе кофе. На сердце у нее было тяжело. Луиджи застал жену сидящей перед очагом. Она успела уложить волосы в прическу и надела платье из коричневой саржи.

– Доброе утро, повитуха Лубе! – шутливо поприветствовал он супругу, которая показалась ему необычно серьезной и задумчивой для раннего утра. – Что тревожит тебя в этот утренний час?

– Много разных вещей… Я сегодня плохо спала.

– Знаю, ты вертелась на кровати, как уж. Энджи, мне больно видеть тебя такой печальной.

Он заставил ее подняться и нежно обнял. Тихим голосом она заговорила о том, что ее тревожило:

– Я не могу вот так сразу забыть, что ты сказал вчера об Анри, но я тебя понимаю и доверяю тебе. А еще я все время думаю о повитухе, которая поселилась на дороге в Сен-Жирон, близ жандармерии.

– О которой говорила моя мать вчера за ужином?

– Да. По словам Октавии, которая всегда знает, что происходит в городке, в мое отсутствие у этой дамы было много пациенток, и все роды прошли благополучно. Боюсь, в Сен-Лизье меня совсем забыли и никто больше не обратится ко мне за помощью. И получится, что все мои усилия и ваши деньги пропали зря – мое обучение, обустройство диспансера…

– Как только в наших краях узнают, что ты вернулась, у твоей двери снова станут толпиться пациентки! А если и нет, то так ли это важно? Энджи, ты беременна и имеешь право побездельничать, насладиться сполна супружеской жизнью. Пока вы с Октавией болтали в кухне, мы с мамой решили, что тебе не нужно работать, по меньшей мере пока ты носишь малыша.

Анжелина, которая никак не ожидала такое услышать, удивленно посмотрела на мужа.

– У моей матери было трое детей, и она никогда не переставала помогать другим женщинам! Если она смогла, я тоже смогу!

– Ты и правда думаешь, что поездки в коляске на многие километры от дома полезны для будущей матери?

– В моем случае – да. Я рекомендую быть осторожными женщинам, у которых шейка матки открылась слишком рано. Сегодня утром я обследовала себя, и мне этого бояться не стоит. А значит, вчера я вполне могла пронести Анри на руках еще пару шагов!

– Извини, но я подумал, что в твоем положении лучше не носить тяжести.

Стараясь совладать с раздражением, Анжелина поставила на стол две чашки, горшочек с медом и хлеб. Смущенный Луиджи молча сел за стол.

– Хочу показать тебе письма, которые пришли от Гильема, пока мы отсутствовали. Он настаивает на встрече. Вот они!

Она вынула из ящика в шкафу пачку распечатанных писем.

– Прочти их все, я ничего не хочу от тебя скрывать. Мы должны полностью доверять друг другу, как это было на дороге Святого Иакова.

– Энджи, да что с тобой сегодня такое? Я не хочу читать письма от Гильема!

– Прошу тебя, это не займет много времени.

Бледная как полотно, она присела напротив. Закончив чтение, Луиджи озадаченно посмотрел на жену.

– Я поеду с тобой, – сказал он. – Можем поехать сегодня после обеда, и покончим с этим. Возьмем коляску. Твоя лошадка сейчас на лугу, я схожу за ней. С тобой я не пойду, просто буду держаться поблизости на случай, если… Будь я с тобой, Гильем может разозлиться, да и поговорить спокойно вы бы не смогли.

– Хорошо. Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом. Спасибо тебе, Луиджи! Я думала, ты попросишь меня не встречаться с ним.

– Мне жаль его. Стать калекой в его годы – это трагедия. Если честно, я ревную к тому, что ты пережила в его объятиях, но не к нему теперешнему. И я почему-то не думаю, что он приготовил для тебя пылкие признания. Скорее всего, он хочет о чем-то попросить. А если так, то стоит узнать, что у него на уме. Ну что, ты поведала мне обо всех своих заботах, mi querida[6]?

– Похоже, что так, – кивнула молодая женщина и слабо улыбнулась – он часто называл ее так там, в Испании. – С тобой не соскучишься, Луиджи! Я никогда не знаю, что ты сделаешь или скажешь!

Звонкий смех, голоса и отрывистый лай положили конец разговору супругов. Во двор вошла веселая компания – Октавия, Розетта, маленький Анри и белая овчарка. Анжелина вскочила с места и побежала их встречать. На улице она протянула руки навстречу сыну, который бросился к ней со всех ног, восхитительный в своей невинной радости.

– Крестная! Крестная! – кричал он.

– Этот постреленок бежал сломя голову от самой улицы Нобль! – пожаловалась пожилая домоправительница. – Мы с Розеттой едва за ним поспевали!

– Вы могли бы и не спешить, милая Октавия! – улыбнулась Розетта. – Когда знаешь, куда идешь, какая разница, придешь ли вместе со всей компанией или на день-два позже?

– Подшучивать над стариками нехорошо, мадемуазель! – возразила на это домоправительница. – Но я тебя прощаю, ведь ты взяла у меня корзинку, очень мило с твоей стороны!

Во двор вышел Луиджи. Первым, что он увидел, была Анжелина. Она качала сына на руках, осыпая его поцелуями. Мальчик редко позволял Жерсанде вот так себя ласкать, хотя ее он называл мамой.

«Неужели даже маленький ребенок что-то чувствует? Неужели есть что-то более сильное, чем слова и условности, между матерью и ребенком, которого она много месяцев носила под сердцем, а потом произвела на свет? – подумал он. – Кажется, Анри любит Анжелину всем своим маленьким сердцем, на интуитивном уровне».

– Доброе утро, Луиджи! – приветствовала его Розетта. – Мадемуазель Жерсанда просила тебя зайти. А потом ты сможешь захватить с собой вещи нашего малыша.

– Договорились! И позволь тебя поздравить – ты не говоришь мне «мсье», «Луиджи» звучит так по-сестрински! Помни, ты не прислуга, а член семьи.

Розетта потупилась, ее щеки порозовели от смущения. Но она засмеялась, когда Луиджи пощекотал ее под подбородком.

– Анжелина, до полудня меня не будет, – объявил он. – И вернусь я с лошадью и вещами этого вот маленького господина!

– Которого ты забыл поцеловать! – отозвалась молодая женщина.

Изобразив на лице шутливое отчаяние, Луиджи громко чмокнул Анри в лоб.

– Добро пожаловать, pitchoun! – сказал он ласково. – Вечером я научу тебя играть на губной гармонике, если, конечно, ты захочешь.

– Я хочу, хочу!

Растроганная Анжелина тоже получила от мужа поцелуй. Она стояла и смотрела, как он подходит к воротам и открывает их. Прежде чем выйти, Луиджи ей улыбнулся, и эта улыбка отмела все ее женские и материнские опасения.

Утро выдалось солнечным и теплым. Ласточки вернулись в прошлогодние гнезда и теперь проделывали в небе немыслимые акробатические трюки. Октавия не спешила уходить, она была рада поболтать с Розеттой и Анжелиной. Анри бросал набитый опилками матерчатый мячик о стену дома и ловил его под бдительным присмотром Спасителя. Большой белоснежный пес лежал с приоткрытой пастью в позе сфинкса и казался вполне довольным жизнью. Розетта поставила на плиту немного молока и теперь следила, чтобы оно не убежало.

– Ты знаешь, как зовут ту повитуху с дороги Сен-Жирон, Октавия? – не удержалась от вопроса Анжелина.

– По-моему, мадам Берар. Как мне сказали, она вдова и еще довольно молодая.

– У нее есть диплом?

– Господи, откуда я могу знать? Энджи, об этом ты спросишь у нее сама. Тебе же не терпится с ней познакомиться, верно? Так почему бы тебе не нанести ей визит вежливости?

– А ты, Розетта, ничего не слышала об этой даме?

– У меня не было времени на разговоры – и за Анри нужно присмотреть, и в двух домах прибраться, и за больными поухаживать. Этот грипп чуть не забрал у нас мадемуазель Жерсанду!

– А по вечерам наша Розетта читала учебники в гостиной или же писала письма своему воздыхателю, – подхватила добродушная уроженка Севенн.

– Что ж, тогда завтра я сама наведаюсь к мадам Берар!

Дальше говорили о том, как быстро растет Анри, о его смешных словечках и шалостях. Анжелина очень скучала по беззаботной женской болтовне, поэтому сполна отдалась этому удовольствию.

На улице Нобль, в гостиной Жерсанды де Беснак, царили иные настроения. Луиджи затронул тему, которая еще не обсуждалась, и его мать теперь метала громы и молнии. Речь шла о деньгах, обещанных Гюгу Сегену за то, что он оставит своего племянника Бруно на воспитание чете Бонзонов.

– Как ты посмел предложить этим людям такую сумму? – возмущалась Жерсанда. – Когда Анжелина вчера вкратце рассказала нам, что случилось в Бьере, ни ты, ни она не упомянули об этой отвратительной сделке! Так нельзя, сын мой! Надолго ли хватит тебе фамильных денег, если станешь вот так выбрасывать их на ветер, пусть даже ради того, чтобы выручить из затруднительной ситуации тетушку Анжелины!

– Матушка, речь не идет о каком-то банальном, как ты полагаешь, затруднении. Этот ребенок, Бруно, очень много значит для Албани. И для дяди Жана тоже. Их отчаяние тронуло меня до глубины души.

– Это делает тебе честь, но я уверена, что Сегены довольствовались бы и куда меньшим откупом. Не думай, что мною движет скупость и что я жалею об этой непредвиденной трате, но… но…

– Сколько «но», моя дорогая матушка! Признаться, твоя реакция меня расстроила. Я наивно полагал, что ты меня поддержишь. Мы с Анжелиной не упомянули об этом деле в разговоре исключительно из благоразумия. Октавии с Розеттой об этом знать не следует. Сама ты не знакома с Албани, но знай: я восхищаюсь этой добрейшей женщиной, мужественной и любящей, какой и подобает быть истинной христианке. Отнять у нее ребенка – разве может быть большая несправедливость? Я не мог этого допустить. И даже если мы и кончим свои дни в нищете, что с того? Лично я привык довольствоваться малым.

Жерсанда поплотнее укутала в шерстяную шаль свои худенькие плечи и поежилась.

– Я знаю это, мое дорогое дитя. И это моя вина, ведь я принесла тебя в жертву своей любви к роскоши, – проговорила она, вздыхая. – Лучше уж я скажу это сама, потому что у тебя наверняка еще много упреков в запасе. Прошу, Луиджи, прости меня. Я ослабела после этой болезни, и еще она сделала меня более тревожной. Когда смерть проходит так близко, страх остается надолго, даже если знаешь, что ты уже вне опасности. Мой сын, ты поступил по совести, и я сожалею, что наговорила тебе резкостей. Но и у меня есть для тебя важная новость. Я думаю продать наше имение в Лозере, поскольку вы с Энджи не планируете там жить.

Известие удивило Луиджи. Он перестал ходить взад и вперед по гостиной и замер возле камина.

– Мы можем и передумать, матушка.

– Сомневаюсь. Анжелине там никогда не нравилось. К тому же некий богатый коммерсант предлагает очень хорошие деньги.

Жерсанда сообщила сыну подробности предстоящей сделки. Все это время она держала на коленях пуделя, который часто предпочитал ее общество шумным играм со своим маленьким хозяином.

– Вернемся к этому разговору позже, – сказал Луиджи, который уже уяснил все детали. – Прости, мне совсем не хотелось тебя расстраивать, но и это еще не все. Я хочу поговорить с тобой об Анри.

Пожилая дама нахмурилась и посмотрела на сына вопросительно.

– Я слушаю.

– Малыш – твой приемный сын, значит, мне следует относиться к нему как к младшему брату, намного более юному, чем я сам. Но в сентябре я сам стану отцом, и, судя по всему, Анри все чаще будет бывать у нас с Анжелиной, проводить с нами больше времени. Поэтому…

Луиджи задумался и умолк. Снедаемая любопытством и подспудным страхом, Жерсанда поторопила его:

– Поэтому – что? Скажи наконец!

– Невзирая на нотариально оформленный документ, невзирая на молчание, которое мы все храним во избежание скандала, у этого малыша одна мать – Анжелина. Она носила его в своем лоне, она родила его в пещере, в полном одиночестве, и она любит его до такой степени, что отдала его вам на воспитание и отказалась от своих материнских прав.

– Луиджи, я все это знаю. Но к чему ты ведешь?

– Может, будет правильнее как можно раньше сказать мальчику правду и отдать его Анжелине? Он будет расти в моем доме, а досужим сплетникам мы скажем, что вы, сочтя себя слишком пожилой и слабой, попросили нас взять мальчика на воспитание. Он будет называть мамой свою настоящую мать, и, я уверен, для нее это будет лучшим на свете подарком. Подарком, который я хочу ей преподнести.

Жерсанда побледнела, обвела комнату испуганным взглядом и закашлялась.

– Сомневаюсь, что это целесообразно. Ты забываешь о Гильеме Лезаже. Мы сделали все, чтобы никто в его семействе не узнал правды об Анри. Это слишком рискованно! Боже правый, ну зачем нарушать устоявшееся положение вещей, которое оберегает покой этого ребенка, равно как и репутацию Анжелины? Зачем, Луиджи? Когда я умру, руки у вас будут развязаны, вы и так будете воспитывать Анри. Прошу, исполни мою просьбу – давай оставим все как есть!

– Хорошо! Пусть будет, как ты хочешь. Я и так расстроил тебя сверх меры, матушка. В последнее время я стал непростительно неловок в обращении с дамами, даже с теми, кого люблю!

Эти слова он произнес растроганным, шутливым тоном, потом поцеловал мать в лоб и погладил по белым как снег волосам.

– Я так радовалась, что вы с Энджи вернулись, но все пошло не так, как ожидалось! – продолжала сокрушаться пожилая дама. – Ну ничего, жизнь наладится. Скоро у вас родится малыш. Господи, как мне не терпится на него посмотреть! Давайте вечером соберемся и придумаем ему имя! Что скажешь, Луиджи?

На этот раз он поцеловал почти прозрачную руку матери.

– Сегодня вечером к нам на ужин придут Огюстен и Жермена, но завтра вечером, матушка, я обещаю: мы повеселимся, выбирая малышу имя…

– Повеселимся? Надо же сказать такое! Выбор имени – серьезное дело. Луиджи, скажи, тебя что-то беспокоит? Если так, ты можешь мне открыться.

– Я сержусь на себя из-за собственной глупости, вот и все.

Он шутливо поклонился, снова поцеловал мать, пообещал заглянуть к ней еще раз ближе к вечеру и ушел. Как только за ним закрылась входная дверь, Жерсанда де Беснак прижала пуделька к груди. У нее появилось тревожное предчувствие, почему-то хотелось плакать. «Буду ли я еще на этом свете, когда малыш родится? – спросила она себя. – В этом году случится что-то плохое, иначе мне не было бы так грустно!»

В мануарии Лезажей, воскресенье, 7 мая 1882 года, после полудня

Луиджи остановил лошадь возле калитки в ограде, окружавшей обширный парк. Судя по всему, именно об этом месте писал в своем послании Гильем. Анжелина бросила тревожный взгляд на заостренную крышу беседки, силуэт которой был виден за деревьями, зарослями бирючины и столетними кустами сирени.

– Я слышу голоса и смех где-то неподалеку, – проговорила она шепотом. – Любой, кто увидит, что я вхожу в парк через калитку, как воровка, решит, что я явилась на тайное свидание!

– Думаю, мы можем довериться Гильему, дорогая. Нельзя сказать, что я о нем хорошего мнения, но вряд ли он хочет тебе навредить. Ты спасла его младшего сына от смерти, и он по-прежнему тебя любит…

– Ты говоришь это так спокойно! – В голосе Анжелины прозвучало недоумение.

– Вчера я обидел тебя неосторожным словом, поэтому стараюсь не повторить ту же ошибку. Ничего не бойся! Я жду тебя тут и прибегу по первому зову. Сила теперь на твоей стороне, дорогая. Ты замужем за богатым аристократом и стала еще более прекрасной, чем раньше. Никто не причинит тебе вреда. После этого разговора, которого ты так боишься, я буду рядом, и мы обсудим все до последнего слова на обратном пути. Так что бояться нечего!

Луиджи обнял супругу и легонько поцеловал в губы. Анжелина почувствовала, как на душе у нее прояснилось.

– Теперь я не боюсь, – сказала она, выбираясь из коляски.

На встречу Анжелина надела платье цвета слоновой кости, коричневый бархатный жакет и шляпку, украшенную букетом фиалок, – единственная кокетливая деталь в облике, которую она себе позволила. Прическу она тоже выбрала самую простую – заплела волосы в косу. Решительным шагом молодая женщина вошла в сад и скоро увидела своего прежнего возлюбленного. Гильем сидел в кресле на колесиках. В левой руке он держал палитру, в правой – кисть. На расстоянии тридцати сантиметров от художника-любителя находился мольберт.

«Как он похудел! – сказала себе Анжелина. – Волосы у него длиннее, чем обычно, и он в домашнем халате…»

Гильем обернулся на звук шагов. Лицо его моментально озарилось счастливой улыбкой.

– Анжелина, ты пришла! Как хорошо!

– Да, я пришла, но тебе не следовало просить об этой встрече, тем более так настойчиво.

– Прошу, не надо враждебности. Садись вот тут…

Пальцем, испачканным синей краской, он указал на скамеечку из лакированного дерева. Собираясь с духом, молодая женщина посмотрела на полотно на мольберте, большая часть которого оказалась девственно белой. Но то, что уже было нарисовано, заслуживало восхищения – цветущий куст, ограда из кованого железа, птицы на ветке.

– Я не знала, что ты так хорошо рисуешь, – удивленно заметила она.

– Еще в лицее выяснилось, что у меня неплохие задатки. Этой зимой я много работал над своей техникой. Каждый день по многу часов рисовал карандашом, перерисовывал иллюстрации из книг. Но я пригласил тебя вовсе не для того, чтобы побеседовать о живописи, хотя твой комплимент мне приятен.

Гильем отложил палитру и кисть и окинул молодую женщину внимательным взглядом.

– Ты очень красива, и твоя красота уникальна, ни на что не похожа. Не сердись, я говорю как эстет. Так вот, только недавно я узнал, что ты отправилась в паломничество по дороге Святого Иакова. Новость сообщил мне почтальон, иногда он останавливается перекинуться со мной словом. Какой грех ты рассчитывала искупить, выйдя замуж по законам Церкви и будучи столь преданной своей профессии и пациенткам?

– Тебя это не касается, – ответила Анжелина, опуская голову.

– А я уверен в обратном. Скажи, перед бракосочетанием ты ведь ходила на исповедь?

– Да, я рассказала на исповеди о нашей предосудительной связи, – вынуждена была признаться она.

– Ох уж эти кюре! Мне кажется, тебе назначили слишком тяжелое наказание. Предаться плотскому греху вне священных уз брака! Разве мало тех, кто совершал подобное преступление до нас? И это мне, а не тебе нужно было искупать тот грех, потому что вся вина лежит на мне. А почему бы и нет? Я бы тоже мог отправиться в Сантьяго-де-Компостела. Оседлали бы ослика, привязали бы меня к седлу…

Анжелина передернула плечами. От господского дома снова долетел тоненький смех. Кого-то громко звали по имени. Что делать, если Леоноре, супруге Гильема, или Клеманс, его невестке, вздумается заглянуть в беседку?

– Мне не следовало приходить в воскресенье, – проговорила она, опасливо посматривая по сторонам.

– Не беспокойся, Леонора устроила прием по наущению нашего дальнего родственника, который сейчас гостит в доме. Приглашенные – несколько чиновников и толстосумов из Сен-Жирона. Должно быть, наслаждаются поданными в саду бисквитами и прохладительными напитками.

– И ты не участвуешь в подобных празднествах? Мог бы одеться понаряднее, побриться и тоже побыть с гостями.

– В последнее время я стал равнодушен к своему внешнему виду. Дети не пугаются при виде меня – и ладно. Что до гостей, то мне совершенно не хочется с ними общаться.

– Как поживает маленький Эжен? – спросила Анжелина, вспомнив крошечного тщедушного младенца, которому она помогла появиться на свет десять месяцев назад.

– Твои советы пришлись кстати. Теперь это прекрасный младенец, розовощекий и упитанный. А твой сын? Он здоров?

В тоне сквозила ирония, но зеленые глаза Гильема были грустны.

– Мой сын? – пробормотала Анжелина. – Ты в своем уме? У меня нет детей! Пока еще нет.

– Отбрось притворство, Анжелина! Этот красивый мальчик, которого я видел в соборе в день твоей свадьбы, твой так называемый крестник, он – копия Бастьена, моего старшего сына! Я узнал, что твоя покровительница, Жерсанда де Беснак, официально его усыновила. Сейчас мальчику три года. К чему отрицать? Это наш общий ребенок, я это знаю.

Бледная, лишившаяся от изумления дара речи, Анжелина выдала себя своим видом, даже не успев разомкнуть губ. Напрасно пыталась она навести порядок в мыслях, справиться с паникой. Внезапно на нее снизошла уверенность, что Гильем знает правду, а значит, бесполезно возражать и лгать.

– Но кто рассказал тебе? – спросила она едва слышно.

– Никто. Я догадался, а потом многие недели, месяцы надеялся услышать подтверждение из твоих уст, и это наконец случилось. Анжелина. Можешь ли ты представить, что я почувствовал, когда понял, какую драму тебе пришлось пережить по моей вине? Ты носила нашего ребенка, а я уехал из страны… Все сразу стало понятно – и твоя ненависть, и обида, которую ты выказывала мне, когда я вернулся с острова Реюньон. На тот момент у меня уже был сын, Бастьен, и я прогуливался под ручку с беременной вторым ребенком Леонорой. Так вот, только в тот миг я осознал, как много горя тебе причинил, что из-за меня ты жила в страхе быть обесчещенной, страшась отцовского гнева… Но потом к тебе пришло спасение в лице этой эксцентричной пожилой старой девы. Так все было?

Сердце часто-часто билось у нее в груди, в висках стучало. То, чего Анжелина страшилась на протяжении трех лет, все-таки случилось, свалилось как снег на голову.

– Ты представить себе не можешь, Гильем, что мне пришлось пережить! – слабым голосом проговорила она. – Пожалей меня, забудь об Анри, забудь, что он твоей крови!

– Ни за что! Слышишь, ни за что! Даже если мне не суждено будет к нему приблизиться, я буду любить его так же, как Бастьена и Эжена! Ради этого я писал тебе. Я хотел знать правду. Мне нужно знать, когда он родился, где и при каких обстоятельствах. Боже, когда я узнал, что ты в Испании, я чуть не спятил. Все эти вопросы сводили меня с ума.

Обхватив руками колени, дрожа всем телом, Анжелина сидела и кусала губы. В душе она была согласна с Гильемом – он имеет право получить ответы на свои вопросы.

– Анри родился 10 ноября 1878 года в пещере Кер де Масса. Мне удалось скрыть беременность от отца и Жерсанды де Беснак: я носила тугой корсет и жакеты с напуском, скрывавшие мой живот. Я родила своего сына в одиночестве, у костра, и тогда я не думала о тебе плохо. Я была уверена, что ты вернешься, мы поженимся и ты дашь нашему ребенку свою фамилию. Увы, этой мечте не дано было сбыться. Я провела с младенцем только один день, а потом отдала его кормилице в Бьере. Через несколько месяцев эта женщина заявила, что подозревает, что ребенок – незаконнорожденный, и не желает иметь со мной никаких дел. Мне пришлось его забрать и доверить свою постыдную тайну Жерсанде. Что было дальше, угадать несложно. Мой отец понятия не имел о существовании Анри, да и в школы акушерок опорочивших себя женщин не принимают. Так что у меня не было выбора. Я согласилась на усыновление. Мой обожаемый pitchoun получил фамилию моей благодетельницы и стал ее законным наследником. Я могла больше не бояться бесчестия, а у моего ребенка появилась семья. Страдания, которые мне довелось пережить, и вся тяжесть стыда – я до сих пор еще от этого не оправилась.

Гильем слушал не перебивая – бледный, с устремленным в одну точку взглядом. Ему было стыдно, и он снова был очарован красотой и интеллектом Анжелины. Собственная жизнь вдруг показалась ему руинами, куском засушливой земли, поросшим крапивой и колючим кустарником.

– Я получил по заслугам! – пробормотал он. – Я женат на женщине, которую не люблю, я калека, наркоман, я забыл, что такое нежность… Если бы не мои дети, я бы лишил жизни это бесполезное тело и опечаленное сердце, освободил свою больную душу… Анжелина, я прошу у тебя прощения. Это счастье, что судьба дала тебе все, словно желая загладить мои ошибки. Я рад, что твой муж Жозеф де Беснак, хотя он до сих пор, на мой вкус, слишком похож на бродячего артиста. Ты богата, тебя все уважают, и, судя по твоей фигуре, в этом году ты станешь матерью.

Она подтвердила его догадку слабой улыбкой.

– Будь счастлива, очень счастлива! И если я буду знать, что ты живешь в достатке и любви, жизнь уже не будет мне казаться такой отвратительной.

В это мгновение по узкой дороге, идущей вдоль ограды парка, проехал экипаж. Бланка поприветствовала своих сородичей коротким ржанием, и послышался голос Луиджи, который пытался ее утихомирить.

– Это голос твоего мужа? Да, это он! – воскликнул Гильем. – Он приехал с тобой?

– Да, я дала ему прочесть твои письма, и он рассудил, что нам лучше поехать вдвоем, но не захотел навязывать тебе свое присутствие.

– Позови его, Анжелина! Я хочу, чтобы он был здесь, потому что я еще не все сказал. И не бойся, я не желаю вам ничего дурного. Как видишь, мой нрав укрощен Божьим гневом, отнявшим у меня ноги, и вежливой ненавистью супруги.

Анжелина помотала головой. Она совершенно растерялась – так не похож был этот Гильем на того, которого она когда-то знала и любила. В возрасте тридцати одного года, с тяжелыми веками и тусклой кожей, он выглядел изможденным. И только взгляд зеленых с золотыми искорками глаз говорил о том, что перед ней еще молодой мужчина.

– Давай на этом и закончим! – предложила она, вздыхая. – Заботься о своих сыновьях, а что касается Анри, то, как я и сказала, ты должен забыть, что он – твой сын по крови. Твои родные не должны о нем ничего знать, умоляю!

Волнение Гильема ощущалось в каждом его движении. Он вынул из кармана черную деревянную курительную трубку, набил ее табаком и раскурил с помощью зажигалки и трута.

– Я уже принял решение на этот счет и теперь хочу услышать мнение твоего мужа, а может, и заручиться его согласием, – проговорил он. – Я провожу все свое время в кресле на колесах и опустился до того, что сплю с Франсин, моей сиделкой, потому что она одна потакает моим капризам. Подари мне хотя бы одну невинную радость, Анжелина! Умоляю!

– О какой радости ты говоришь? – спросила она, не скрывая растущего раздражения.

– Ты узнаешь быстрее, если приведешь сюда своего мужа.

Анжелине так хотелось поскорее с этим покончить, и она повиновалась. Вздохнув с облегчением, Гильем закрыл глаза, чтобы не видеть ее грациозную фигурку, удаляющуюся по тропе. Приступ кашля, последовавший за второй затяжкой, помешал ему услышать легкие шаги другой женщины. Николь, горничная и наперсница Леоноры Лезаж, посланная хозяйкой проведать Гильема, затаилась за густым кустарником. При виде удаляющейся от беседки женщины она замерла и теперь думала, что предпринять, поскольку, как ей показалось, эту таинственную гостью она узнала.

«Не верю своим глазам, но это повитуха Лубе! – думала Николь. – Если мадам узнает…»

В первые месяцы инвалидности Гильем сделал ее своей любовницей, – разумеется, с благословения супруги. Николь была польщена новой ролью, и со временем они с Леонорой очень сблизились. Это произошло благодаря сходству характеров – обе женщины были ревнивы и мелочны. Установлению доверительных отношений способствовала и щедрость Леоноры, которая отдавала горничной свои платья, надев их всего раз или два, лайковые перчатки и недорогие украшения.

«Как поступить? Показаться господину или подождать еще немного?» – думала Николь, прячась за ширмой из зелени. Решив в конце концов разузнать побольше, она вскоре стала свидетельницей возвращения Анжелины рука об руку с Луиджи. «Это Жозеф де Беснак, ее муж… Какой красавец!» – пронеслось у нее в голове. Однако было чему огорчиться: супруги явились вдвоем, а значит, ни о каком любовном свидании речь не шла.

И все же Николь не пришлось пожалеть, что она осталась. Услышанное потрясло ее.

– Здравствуйте, мсье де Беснак! – воскликнул Гильем. – Спасибо, что согласились прийти. Я хочу, чтобы вы присутствовали при нашем с Анжелиной разговоре, и это, как вы понимаете, свидетельствует о чистоте моих намерений. Анжелина, не бойся, я не стану просить невозможного, но моя просьба касается вас двоих. Не могу сказать, что одобряю поступки амбициозного юноши – который тем не менее во всем покорялся родительской воле, – каким я был четыре года назад. По приказу родителей я отказался от девушки, которую любил. Они предложили мне взять в жены другую, «сделать блестящую партию». И я снова повиновался. Тогда я не думал ни о ком, кроме себя. Что ж, в итоге я получил то, что имею. Но, несмотря на все мои недостатки и дурной характер, полагаю, я стал хорошим отцом. И этот отец сейчас обращается к вам с мольбой. Я хочу ближе познакомиться с Анри, моим старшим сыном, моим первенцем. Мсье, ваше нынешнее положение в обществе позволяет нам общаться, ездить друг к другу в гости. Раз в неделю или хотя бы раз в месяц вы могли бы приезжать сюда, в мануарий, к обеду или на чаепитие. Ты, Анжелина, могла бы привозить с собой мальчика, ведь он – твой крестник, и приличия будут соблюдены. А когда у вас появится собственное дитя, то нам вообще не о чем больше будет беспокоиться.

Луиджи с изумлением взирал на Гильема. Ему вспомнился тот случай прошлым летом, на дороге в Ториньян, когда он вырвал Анжелину из объятий крепкого молодого мужчины, желавшего насильно ее поцеловать. Ему даже пришлось вынуть нож, чтобы охладить пыл насильника. И вот сегодня, в окружении цветущих кустов сирени, перед ним предстал инвалид с пледом на искалеченных ногах. Душа Луиджи преисполнилась сочувствием, и он вскричал:

– Почему бы и нет?

Анжелина посмотрела на мужа с недоумением, к которому примешивался гнев.

– Как это – «почему бы и нет»? У меня нет ни малейшего желания привозить Анри сюда, притворяться дружелюбной, сидеть за одним столом с Оноре Лезажем и Леонорой! Я не смогу это сделать из уважения к памяти матери, Адриены, которую грубо прогнали из этого дома, обвинив в некомпетентности, только потому, что у твоей матери, Гильем, начался приступ безумия! Так зачем ворошить прошлое, копаться в грязном белье? Я отвергаю твое предложение, и даже ты, Луиджи, не заставишь меня передумать!

– Анжелина, где твое христианское милосердие? – не сдавался Гильем. – Для меня будет огромной радостью смотреть, как Анри бегает по саду или играет в крокет с Бастьеном и Надин, моей племянницей. Никто не усмотрит в этом ничего плохого. Я думаю, что даже Леонора со временем изменит свое отношение к тебе и вы подружитесь.

Его голос срывался, зрачки расширились, глаза блестели от волнения.

– Если бы я только мог ходить или сесть в седло, мы бы придумали что-то другое, но раз уж я прикован к этому чертовому креслу… – Последние слова он сопроводил гневным восклицанием.

– Это не помешало тебе явиться на наше бракосочетание. Вы с Розеттой успели поговорить, она мне потом рассказала. Так вот, я не против, чтобы вы с Анри познакомились поближе, но тебе самому придется к нему приезжать. У вас, Лезажей, есть слуги, кучер, экипажи и полная конюшня лошадей. Это мой ответ, Гильем, и я не передумаю.

С этими словами Анжелина повернулась и ушла, не скрывая негодования.

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь, мсье, – сказал Луиджи перед тем, как уйти. – Еще год назад я был бродягой без любимых и близких. Теперь я – наследник большого состояния и титула, хотя еще не привык к этому, и женат на женщине, о которой мечтал все годы странствий. Признаться, в роли Жозефа де Беснака я чувствую себя неловко, поэтому не представляю, как мог бы играть ее в обществе ваших родных и друзей. Но я искренне вам сочувствую, и дверь моего дома для вас открыта.

Луиджи протянул Гильему руку, и тот схватил ее и пожал.

– Благодарю вас от всего сердца! Слава Господу, Анжелина позволила мне хотя бы видеться с сыном, о существовании которого я не догадывался, но которого узнал, едва увидел его в церкви. Надеюсь, в будущее воскресенье я смогу нанести вам визит!

– Как вам будет угодно, – с поклоном ответил Луиджи. – Анри будет у нас, на улице Мобек. Это красивый мальчик, шаловливый и очень развитый для своих лет. Да вы и сами увидите!

Для Гильема эти похвалы были драгоценнее любого подарка. Оставшись в одиночестве, он стиснул пальцами подлокотники кресла и сжал зубы, подавляя рыдания, вызванные в равной степени горем и радостью.

Николь же опрометью бросилась в ту часть сада, где для гостей был устроен «garden party»[7]. В белом платье и шляпке из тонкой соломки, Леонора развлекала гостей, в число которых входил и следственный судья[8] Альфред Пенсон, ее любовник. Она встревожилась, увидев лицо своей верной наперсницы, но постаралась этого не показать.

– Что такого страшного ты увидела в парке, Николь? – спросила она игриво.

– Твой господин чувствует себя хорошо? – подхватил Оноре Лезаж, отец Гильема. – Эта его привычка уединяться меня нервирует. Если с ним что-то случится, как мы узнаем?

– Господин чувствует себя отлично, – соврала служанка. – Госпожа, он поручил мне кое-что вам передать.

Женщины поняли друг друга с полуслова. Леонора извинилась перед гостями, которые прохаживались между столиками, покрытыми шелковыми зелеными скатертями, и направилась к ближайшей беседке. Николь последовала за своей госпожой.

– Мадам, если бы вы только знали то, что знаю я! – начала Николь. – Лучше присядьте!

– Ты заставляешь меня нервничать, Николь! Это связано с моим мужем? Он снова к тебе приставал или же ты застала его с какой-нибудь крестьянкой?

– Хуже, мадам, много хуже!

Злоба исказила ее симпатичное личико, и она стала рассказывать.

Глава 3

Повод для ненависти

В мануарии Лезажей, в тот же день, часом позже

Гнев Леоноры Лезаж не утихал, но, дорожа репутацией светской дамы, благонравной и приветливой, она сдерживала стремящуюся вырваться наружу глухую ярость. По иронии судьбы ужасное известие она получила во время garden party, где было так весело, поэтому ей пришлось отложить объяснение с мужем на вечер. И эта отсрочка, увы, не сулила ее супругу ничего хорошего. Она уже предвкушала тропический ураган обвинений и упреков, который обрушится на голову Гильема, как только они останутся наедине, когда восклицания игроков в крокет вернули ее к действительности. Стройная и грациозная в своем длинном белом платье из муслина, она как раз ударила деревянным молоточком по шару, направив его к металлическим воротцам. Эта английская забава стала очень популярной в среде состоятельных французов, располагающих достаточно просторной лужайкой.

– Мимо, дорогая моя Леонора! Вы отвлеклись, – констатировал Альфред Пенсон, чуть полноватый, элегантно одетый мужчина сорока лет, с молочно-белой кожей и светлыми волосами.

Оноре Лезаж, как и положено почтенному патриарху, наблюдал за игрой, сидя в плетеном кресле и утопая в груде подушек. Насупленные брови и грубые черты лица под шапкой седеющих волос говорили о его характере не меньше, чем суровые складки в уголках губ. Он овдовел четыре года назад и повторно жениться не собирался. Внезапная инвалидность Гильема стала для старика большим ударом, и все внимание он перенес на своего старшего сына Жака и внуков, Бастьена и Эжена. Младший из его сыновей, Жермен, жил с женой в Париже. Блестящий адвокат, он, похоже, забыл не только детство, проведенное в Арьеже, но и свою семью.

– Я выхожу из игры! – провозгласила Леонора своим высоким голосом. – Я утомилась и мечтаю о чашке чая и кусочке торта.

– Неужели? Обычно вы не сдаетесь так скоро, – отозвалась Клеманс, вторая невестка Оноре, супруга Жака.

Клеманс исполнилось тридцать четыре. Она носила свои каштановые волосы гладко причесанными на прямой пробор, и, хотя ее нельзя было назвать хорошенькой, доброта и живой ум придавали ей своеобразное очарование.

Полдник подали на длинном столе, покрытом бледно-зеленой скатертью. Слуги, среди которых была и Николь, украсили его букетами едва распустившихся роз в вазах. Альфред Пенсон отбросил свой молоточек и присоединился к Леоноре.

– Вы сама не своя после разговора с вашей горничной. Что-то случилось? – спросил он едва слышно.

– Моему супругу доставляет удовольствие меня мучить, – ответила молодая женщина таинственным тоном. – Но это не помешает мне быть у вас завтра утром.

– Надеюсь на это, в противном случае меня ждут смертные муки!

Этот короткий разговор остался незамеченным. Леонора стала любовницей судьи два месяца назад. Адюльтер придавал ее невеселому существованию некую перчинку, оттенок опасности и скандала, и она этим упивалась. Любовники встречались в Сен-Жироне, в роскошной квартире судьи на улице Вильфранш. Оправдываясь тем, что ей в одиночку приходится решать домашние дела, Леонора садилась в тильбюри[9] и в сопровождении Николь отправлялась в город. Пока госпожа любезничала со своим судьей, горничная делала покупки.

– Почему моих внуков оставили в детской? – внезапно громыхнул Оноре Лезаж. – Они могли бы поесть с нами!

– Отец, если это доставит вам удовольствие, я схожу за детьми, – предложила Клеманс.

– Но они, должно быть, еще спят, – возразила Леонора, бросая на свекра ледяной взгляд.

– Я видел, как Надин смотрит в окно в своей комнате, – сказал на это старый адвокат. – Эжен еще слишком мал, пожалуй, но Бастьен и Надин нас не обременят.

Гости стали переглядываться. Авторитет хозяина дома был непререкаем, и его желания исполнялись, даже если правила приличия диктовали обратное. Но Леонора была уже расстроена полученными от Николь новостями и не захотела уступать:

– Мсье, если вы желаете, чтобы мои сыновья приняли участие в трапезе, пошлите заодно и за Гильемом. Не болезнь удерживает его в беседке, о нет! Своим поведением он выражает нашим гостям неуважение, но вы на него за это нисколько не сердитесь!

Вздернув подбородок и уперев руку в изящно изогнутое бедро, она ждала ответа. Альфреду Пенсону, стоящему неподалеку, она показалась в этот момент особенно соблазнительной. Его затуманенный влюбленностью взор не замечал ни надменно искривленных пухлых губ Леоноры, ни наморщенного носа, слишком большого для ее лица, ни неприятного выражения маленьких ярко-голубых глаз под тяжелыми веками. Мысли уже перенесли его в завтрашнее утро, когда она, нагая, теплая и нежная, будет лежать под ним и упиваться его поцелуями.

– Гильем не ребенок, насколько мне известно, – последовал ответ Оноре Лезажа. – И если бы я был прикован к креслу на колесах, я бы поступал, как он, то есть не выставлял бы себя на обозрение здоровым людям!

Он порывисто встал и, рассерженный, направился к дому. Леонора едва заметно улыбнулась.

– Мне очень жаль, что вам пришлось стать свидетелями семейной сцены, мои дорогие друзья, но зато нам достанется больше торта!

Кузен Клеманс, который с некоторых пор торговал фарфором в Лондоне, не оценил ее шутки, а его супруга Эмили, ирландка по происхождению, покраснела и опустила голову. И только одна пара сочла возможным засмеяться – секретарь суда и его невеста. Однако от прежней веселости не осталось и следа, поэтому прием закончился раньше, чем ожидалось.

– Идем в мою спальню, Николь! – приказала Леонора, как только коляски гостей выехали за ворота имения, включая и кабриолет судьи, в который была запряжена большая серая лошадь.

Прошло полчаса, но они все еще оживленно обсуждали произошедшее в беседке, обуреваемые ненавистью к Анжелине.

– Мой муж просто боготворит эту простолюдинку! Он и словом о ней не обмолвился, пока мы не поженились, и вот теперь, когда мне пришлось претерпеть от этой чертовой повитухи столько унижений, выясняется, что он ее еще и обрюхатил!

– Вспомните, когда вы приехали сюда, в Сен-Лизье, мсье стал поднимать на вас руку. Когда вы мне признались в этом, у меня чуть сердце от жалости не разорвалось! Бить женщину!

– Я рада, что завела любовника. Альфред, по крайней мере, нежен со мной и относится ко мне очень бережно. А Гильем – он просто грубиян, мерзкое животное! Господь лишил его ног в наказание!

– Вспомните, мадам, как все было. Рассказывают, что он бежал по улице за этой повитухой и угодил под ноги лошадей, что тянули дилижанс. Если бы не она, ничего бы не случилось!

– Я все помню, Николь. Анжелина Лубе всюду сеет несчастья. Я должна отомстить за себя, слышишь? И мстить я буду только ей. Знаешь почему? Если будет плохо ей, это заставит страдать и моего мужа. Так что я убью сразу двух зайцев!

Леонора смахнула слезы ярости. О, как она жалела, что вышла замуж за Гильема Лезажа, поддавшись на уговоры матери и отца! Их первая встреча состоялась в Тулузе, на светском балу.

– Если бы только мы остались на моем родном острове! – проговорила она со вздохом. – Там я была счастлива! Благословенные месяцы встреч после помолвки, брачная ночь… Когда я объявила, что беременна, со мной носились, как с принцессой, даже сам Гильем. Он был так горд… А видела бы ты его в тот вечер, когда родился Бастьен! Господи, как же я любила его в те времена… И он тоже меня любил. А потом он захотел вернуться во Францию.

Николь кивала, выслушивая ее признания. Печальная судьба госпожи пробуждала в ее сердце участие. Повитуха Лубе должна поплатиться за все, это будет только справедливо! Хотя, если подумать, ей самой Анжелина не причинила никакого вреда, не считая того, что была слишком красива и, в отличие от Николь, обладала редкостным очарованием.

– Что же предпринять? – процедила Леонора сквозь зубы. – Для начала я дам Гильему понять, что знаю о ребенке, и, если он приведет его сюда, пусть пеняет на себя. Этот бастард и близко не подойдет к моим детям! Да, я все расскажу свекру, он придет в ярость и…

– У меня есть хорошая идея, мадам, – перебила ее Николь. – Раньше я не осмеливалась никому рассказать, но я кое-что знаю!

– Что именно?

– Прошлой осенью я зашла в собор поставить за упокой отца свечку и помолиться. Проходя мимо исповедальни, я услышала женский голос. Женщина говорила громко, и я стала слушать, хотя, конечно, знаю, что это нехорошо. И представьте, эта женщина призналась, что помогла своей служанке выкинуть нерожденное дитя! Потом я вышла на паперть и стала ждать, потому что кюре несколько раз произнес имя «Анжелина», а мне не раз доводилось слышать это имя из господских уст. Я догадалась, что речь идет о повитухе Лубе, к которой возили вашего маленького Эжена. Нечего удивляться, что отец Ансельм отправил ее в паломничество. Нужно выдать ее властям, мадам!

– Речь шла об аборте? Ты уверена?

– Я слышала все своими ушами, мадам!

– И ты никому не рассказала? Николь, с твоей стороны это большая оплошность. Если бы я узнала сразу, я бы смогла упрятать ее за решетку. Глупая твоя голова!

Молодая служанка понурилась. Госпожа смотрела на нее с презрением и злостью.

– Я не осмелилась вам признаться, потому что и мне тоже пришлось через это пройти. Вы мне давали монетку-другую, чтобы я с ним спала, и скоро я поняла, что понесла. И тогда я заплатила одной женщине, чтобы она избавила меня от ребенка. Я испугалась, что вы меня выгоните, если узнаете. Это было ужасно! Как у меня болел живот!

– А мой муж знает?

– Нет, мадам. Разве мужчинам про такое рассказывают? Да он больше и не хотел меня – из-за этой Лубе, которая к нему сегодня приходила.

Леонора уловила нотку зависти в голосе своей служанки. Неужели Николь тешила себя надеждой, что станет повелительницей Гильема со всеми привилегиями, которые мог дать ей этот статус?

– Завтра я спрошу у Альфреда, чем грозит повитухе практика абортов, – объявила она. – А пока будем хранить наше оружие в тайне. И потом, стоит ли признаваться мужу, что я знаю о существовании его бастарда? Я найду себе более приятное занятие. И ты, милая моя Николь, мне поможешь! Согласна?

– Да, мадам, я что угодно для вас сделаю!

– Рада это слышать.

И Леонора самодовольно улыбнулась. У нее в руках отныне было оружие, которое грозило уничтожить красавицу повитуху с глазами цвета фиалки.

В доме на улице Мобек, вечером того же дня

Анжелина сидела у очага, держа Анри на коленях. Она любовалась профилем сына, время от времени касаясь губами его волос. Луиджи, который пообещал матери прийти вечером, не находил в себе сил ее оставить. На обратном пути они с Анжелиной поссорились: жена горько упрекала его за то, что он без колебаний согласился предоставить Гильему возможность поближе узнать сына.

– Луиджи, едва он закончил, ты сразу же сказал, что согласен! Как ты мог? – Анжелина выразила свое негодование, как только лошадка направилась к городу. – Ты внезапно проникся к нему симпатией или надеешься таким образом разлучить меня с моим малышом?

– Я пожалел его, Анжелина, пожалел от всей души, – ответил на это бывший бродяга. – Гильем – несчастный человек, это видно по нему. Если бы я знал, что обречен до конца моих дней передвигаться в кресле с колесиками, думаю, я бы не стал с этим мириться. Я бы повесился на первой же потолочной балке. Разве можно отказать ему в радости видеться с собственным ребенком?

То, что Анжелина назвала про себя мужской солидарностью, злило ее все больше и больше, поэтому она ответила так:

– Гильем может изредка видеться с мальчиком, наблюдать, как он растет, – это его право. Но я сделаю все, чтобы ноги Анри не было в его доме, в этом гадючьем гнезде! Я всегда знала: чем дальше мой сын от Лезажей, тем лучше. Вот увидишь, Гильем, несмотря на свой недуг, который, разумеется, вызывает сочувствие, от своих планов не откажется. И со временем потребует большего.

– Если такая перспектива тебя пугает, почему ты не хочешь переехать в Лозер? – спросил Луиджи. – Ты могла бы практиковать и там. Дом там намного лучше, чем твой на улице Мобек, да и мама с Октавией были бы счастливы вернуться в родные края.

– Я люблю свой город и обещала матери, что заменю ее здесь, а не где-нибудь еще! И я чувствовала бы себя несчастной вдали от гор, от дядюшки и отца.

От ее слов веяло холодом, и уязвленный Луиджи не сдержался:

– Скажи лучше, вдали от Гильема, твоей первой любви! Может, ты пытаешься лишить его общения с сыном, чтобы таким образом ему отомстить? Тебе пришлось много страдать, когда он тебя бросил, когда ты ждала его напрасно.

На это Анжелина ответила сердитым взглядом. Она смотрела на дорогу перед собой и не разжимала губ, пока коляска не подкатила к стенам старинного средневекового городка. Когда они подъехали к дому, навстречу им выбежала Розетта, но улыбка сбежала с ее лица, как только она поняла, что что-то не так.

– Энджи, Анри съел два куска хлеба с маслом на полдник, а теперь сел расчесывать Спасителя. Просто чудо послушания, а не мальчик!

– Эти двое неразлучны, – кивнул Луиджи в надежде разрядить обстановку.

Этим нельзя было не восхититься: четырехлетний малыш сидит рядом с огромной овчаркой и расчесывает ее густую белую шерсть.

Словно не услышав Розетту, Анжелина взяла сына за руку, завела в дом и села с ним на серый камень, один из тех, которыми был обложен просторный очаг. В очаге тлели крупные угли. С виду молодая женщина была совершенно спокойна. На самом же деле у нее болело сердце, оно стучало в груди часто и отрывисто. Сейчас, пребывая во власти неконтролируемых эмоций, Анжелина снова сомневалась в том, что выбрала правильный жизненный путь.

«Нужно было сбежать отсюда еще до рождения Анри, – думала она. – Не важно куда, и не думать о том, как огорчатся папа и Жерсанда. Нужно было найти приют для матерей-одиночек, а после родов подыскать себе работу. И мы с сыночком жили бы вдвоем, я бы воспитывала его, и он называл бы меня мамой. Луиджи не было бы в моей жизни, потому что мы не встретились бы, и мне не было бы теперь так грустно. Господи, и как он только мог сказать мне такие злые, такие несправедливые слова?»

Не зная, как вести себя с расстроенной и молчаливой подругой, Розетта вышла во двор, взяла метлу и прошлась ею по каменным плитам.

– Они точно поссорились, – шепотом сообщила она Спасителю, который следил за каждым ее движением.

Луиджи воспользовался моментом и спросил у жены:

– Анжелина, ты собираешься сидеть так до вечера? Анри лучше бы поиграть во дворе. Малыш, ты не против побросать мячик или поиграть со Спасителем, правда?

– Я хочу поиграть со Спасителем! Можно, крестная?

Молодая женщина вздрогнула от звука этого звонкого голоска, в котором слышалось нетерпеливое желание поскорее убежать от нее.

– Конечно, мой хороший, пойди поиграй! – с нежностью ответила она.

Как только они остались вдвоем, Луиджи попытался ее обнять, но она вскочила на ноги и отшатнулась. Лицо у нее при этом было словно каменное.

– Моего терпения надолго не хватит, Луиджи! С самого начала знакомства переменчивость твоего нрава меня тревожила. Сейчас ты веселый, обходительный и сыплешь комплиментами, а уже через минуту становишься подозрительным или смотришь свысока. В первое время я даже боялась тебя, твоих взглядов до такой степени, что подумала, будто это ты – жестокий убийца. Вот и сейчас я испытываю те же чувства. Я больше не верю в нашу любовь. Значит, правы те, кто считает, что повитухе не следует выходить замуж!

Пораженный жестокостью этой отповеди, он отступил на шаг.

– Что ж, теперь и я могу сказать то же самое. Я вижу перед собой незнакомку, которая только что произнесла слова не только несправедливые, но и очень жестокие!

– Ты погрешил против истины сильнее, когда осмелился предположить, что я не хочу расставаться с Гильемом. Помнишь, ты сказал однажды, что я для тебя – как сон о любви, ставший явью. Именно это с нами и произошло: это был сон и ничего более. Только я теперь ношу под сердцем твоего ребенка и хочу, чтобы хотя бы у него был отец!

Истерически выкрикнув последние слова, она заплакала, не помня себя от горя, разочарования и обиды. В кухню вихрем вбежала Розетта.

– Энджи, что случилось? Вы поссорились? Мы с Анри пойдем погуляем, а заодно проведаем мадемуазель Жерсанду и Октавию.

– Розетта, уведи мальчика из дома, – попросил Луиджи. – И передай матери мои извинения, я к ней сегодня не приду. Анжелина нуждается в отдыхе, и я хочу побыть с ней.

– Хорошо!

И девушка вышла.

Через минуту скрипнули, закрываясь, ворота. В комнате повисло тяжелое молчание, но ни он, ни она не решались его нарушить. Наконец Луиджи проговорил удрученно:

– Ты права, от этих Лезажей одни неприятности. Мы поехали к ним вместе, в прекрасном настроении, и вот теперь мы – враги!

– Враги? – переспросила она со вздохом. – Я не вижу здесь, в своем доме, никаких врагов. Только мужчину, в котором разочаровалась, и этот мужчина – мой муж.

Она повернулась к нему спиной, по-прежнему дрожа и всхлипывая. Он бесшумно приблизился и положил руки ей на плечи.

– Мы ведем себя как капризные дети, – прошептал он ей на ухо. – Энджи, давай забудем глупости, которые наговорили друг другу! Слишком много неприятностей с нами успело случиться с тех пор, как мы вернулись в Сен-Лизье. Ты очень утомилась в пути, дорогая, и было бы лучше сразу приехать сюда, на улицу Мобек, выспаться как следует и уже утром наносить визиты. Не буду отрицать, с моей стороны большой глупостью было предложить тебе сразу поехать к Гильему. Но прошу тебя, заклинаю, никогда больше не говори, что жалеешь, что мы поженились, что ты ошиблась во мне. Неужели ты не понимаешь, как мне горько это слышать?

– Я не хотела причинить тебе боль, – слабым голосом ответила она. – Но и ты сделал мне больно. И я задумалась: а знаю ли я, какой ты на самом деле? Глупо, не стану спорить. Луиджи, умоляю, стань снова тем, кого я люблю и обожаю! Или скажи мне правду и объясни, что тебя так мучит…

Она повернулась к нему лицом, трогательная в своей безмерной печали. Прекрасные глаза ее блестели от проливаемых слез, губы дрожали, на лбу танцевала прядка темно-золотых волос.

– Если я потеряю тебя, Анжелина, я потеряю самое драгоценное сокровище на этой земле, – проговорил он, поглаживая ее по бледной щеке. – И я хочу попросить у тебя прощения. Не помню, сколько раз я уже просил у тебя прощения. Возможно, придет день, когда я его не получу.

Глядя ему в глаза, молодая женщина осознала всю глубину его отчаяния. Он не преувеличивал. Он казался по-настоящему испуганным.

– Чего ты так боишься? – спросила она ласково. – Скажи, чтобы я знала, чтобы я поняла. Незачем ссориться, говорить друг другу гадости, это не приведет ни к чему хорошему. Луиджи, мы окажемся в опасности, оба, если дадим волю нашим страхам и гневу.

– Все дело в ребенке, в нашем будущем малыше, – проговорил он, хмурясь. – Хорошо, я все скажу, даже если ты потом будешь меня презирать! Ты хочешь признания, вот оно! В начале нашего путешествия ты еще не знала, что беременна. Вспомни, как мы были счастливы на пустынных дорогах, только ты и я! Если мы и встречали других пилигримов, то эти люди ничего не знали о нашем прошлом, о нашей жизни. Я был совершенно счастлив, у меня словно выросли крылья, и я снова чувствовал себя сыном ветра, как я когда-то любил себя называть. И вот однажды утром ты сообщаешь, что скоро у нас родится ребенок. В сентябре, по твоим подсчетам.

У Анжелины не было сил для новых треволнений, и она прижалась к мужу. Обняв ее с бесконечной нежностью, он проводил ее к скамье, усадил и сел рядом.

– Мне показалось, ты обрадовался, – едва слышно проговорила она, с тревогой ожидая, что он еще скажет.

– Я обрадовался, клянусь тебе. Но, в отличие от многих мужчин, которые гордятся, что сделали жене ребенка, гордости по этому поводу я не испытывал, это смехотворно.

– Господи, как грубо! Мы же не животные!

– Во многих ситуациях человек ведет себя намного хуже, чем дикие звери. Но я не стану надоедать тебе своей философией, она того не стоит. Однако же вернемся к моим страхам. Первое время рождение ребенка представлялось мне событием отдаленным, и я об этом не думал. И уж тем более оно не вызывало у меня тревоги. Но потом мне пришлось присутствовать при родах той женщины в Галиции, и, правду сказать, это было ужасно – кровь, крики, это истязание материнской плоти… С тех пор я не могу избавиться от какого-то сакрального страха. Я представляю тебя на месте этой женщины и временами думаю о том, что это может кончиться трагически. И тогда мне придется жить без тебя, воспитывать ребенка и, вполне вероятно, винить себя, Анжелина, в твоей смерти. И эти мысли преследуют меня уже много недель.

– Но… Луиджи, не надо бояться, – возразила она. – Думаю, у меня достаточно опыта, чтобы оценить свое состояние, как теперь, так и перед родами. И я позову ту даму, что поселилась на дороге в Сен-Жирон. Со мной ничего не случится!

– Я не могу быть полностью в этом уверен. Энджи, дорогая, попытайся меня понять и, прошу еще раз, прости меня!

Она закрыла глаза и уткнулась головой ему в шею.

– Я тебя прощаю! И ты меня прости, я наговорила лишнего, на самом деле я так не думаю. Что на нас нашло? Я тебя люблю, я это точно знаю, но я так легко поддалась гневу…

– А я – ревности и малодушию, – кивнул он. – Забудем этот мучительный день, мы должны быть сильными, я и ты! И нам надо снова привыкать жить в городе. Завтра ты будешь отдыхать, а я поиграю на фортепьяно на улице Нобль. Завтра не будет больше ни ссор, ни обмена колкостями.

– Да, ты прав. Скоро лето, и этим надо пользоваться! Ты будешь играть и писать музыку, как мечтал там, в Испании, а я постараюсь быть очень осторожной, если, конечно, у меня будут пациентки.

– Ты в этом сомневаешься?

– Как тебе известно, в наших краях появилась новая акушерка, и, может статься, в моем диспансере станет меньше посетительниц.

Луиджи засмеялся и чмокнул жену в лоб. Анжелина еще крепче прижалась к нему, ее волнение не до конца улеглось.

– Люди станут приглашать к роженицам повитуху Лубе, не тревожься!

– Надеюсь на это всей душой, Луиджи! Я буду сама не своя, если перестану практиковать. Я не исполню волю матери…

Он покачал ее, как ребенка, желая утешить. Анжелина почувствовала, что понемногу успокаивается.

– И ты, и я – страстные натуры, поэтому размолвки неизбежны, – проговорил он, и по тону невозможно было понять, говорит он это серьезно или шутит. – Но они пройдут быстро и не причинят вреда, как летняя гроза над лесом.

Она подтвердила свое согласие с ним вздохом и запрокинула голову, желая получить поцелуй. Через несколько минут они уже поднимались в спальню, держась за руки и целуясь чуть ли не на каждой ступеньке.

Сен-Жирон, утро понедельника, 8 мая 1882 года

Леонора лежала на кровати в тонкой сорочке из розового шелка. Одна ее рука вытянулась вдоль тела, другую она закинула за голову. Белокурые волосы, которые она так любила распускать по плечам, разметались цветками по белой подушке.

– Моя красавица, моя прелестная козочка! – восхищенно пробормотал судья Пенсон, ощущая новый прилив вожделения.

Закоренелый холостяк, он в ранней молодости обручился с девушкой из буржуазной семьи, но незадолго до свадьбы невеста расторгла помолвку. В Тулузе он приобрел привычку посещать женщин легкого поведения. Давний друг Жака, старшего из братьев Лезаж, он поддался очарованию Леоноры после нескольких совместных застолий в усадьбе. Однако он не отважился бы покуситься на ее честь, если бы молодая женщина однажды сама не бросилась к нему в объятия. О том вечере у него остались восхитительные воспоминания.

– Моя козочка, ты сводишь меня с ума! – прошептал он, склоняясь над любовницей. – Я – счастливейший мужчина на земле с того дня, когда ты так смело поцеловала меня, в субботу, 4 марта, в темноте библиотеки. Я, конечно, подозревал, что ты несчастлива с мужем, но я и подумать не мог, что он тебя бил, тем более когда ты была в положении!

– Чш-ш-ш, я хочу забыть о жестокости Гильема. Все мои мысли только о тебе. Прошлое больше не имеет значения, Альфред.

Она сладострастно потянулась, польщенная тем, что возлюбленный жадно взирает на нее. Но уже в следующее мгновение улыбка сошла с ее лица, она прикрылась простыней и привстала.

– Мне пора одеваться, – проговорила она.

– Уже?

– Да, мне еще нужно заглянуть к портнихе. Но перед уходом я хотела кое о чем тебя спросить. Вопрос юридический, но для меня это важно.

– Я слушаю!

Судья был заинтригован, поскольку Леонора впервые обратилась к нему за профессиональным советом.

Он поспешил надеть штаны и поправить рубашку, которую не снимал во время их с Леонорой любовной схватки.

– Не смотри на меня так, Леонора. Это не смешно. Говорить о правосудии и законах комфортнее, когда ты одет соответствующим образом.

– Альфред, мне бы и в голову не пришло над тобой смеяться.

Она схватила свои панталоны, нижнюю юбку и корсет. Он следил за ней взглядом, полным восхищения.

– Ты удивишься, а может, и встревожишься, когда я скажу, что слышала об одной акушерке, которая практикует аборты. Это ужасно, и Церковь жестоко за это карает. Когда я об этом думаю, у меня прямо мороз бежит по коже! Если Господь запрещает это деяние, как смотрит на него закон? Ведь аборт – это преступление, ты согласен?

Бледный от возмущения, судья теребил в руках галстук.

– Конечно это преступление, и за него предусмотрено наказание вплоть до тюремного заключения, причем как для той, кто совершил эту гнусность, так и для женщины, по чьей просьбе это произошло.

– Не слишком тяжелое наказание, – пробормотала Леонора.

– Не говори так, моя красавица! Я имел в виду случаи, когда есть смягчающие обстоятельства и дело рассматривает суд присяжных. Присяжные заседатели могут проявить милосердие к обвиняемым, но в Тулузе был случай, когда одну матрону из квартала «красных фонарей» отправили на каторгу за то, что она провела множество таких операций.

– Я считаю, что каторга – это наименьшее, чего эти негодяйки заслуживают! – заявила молодая аристократка.

– И тебе известно имя этой акушерки? – спросил Альфред Пенсон уже с профессиональным интересом.

– Пока нет. Я услышала разговор случайно, но могу уточнить имя, если порасспрошу прислугу.

– Будь осторожна, моя прелесть. Слухи не всегда оказываются правдой, да и эти «делательницы ангелов», как их называют в народе, обделывают свои делишки в строжайшей тайне и пациенток приводят ночью, чтобы никто не видел. Находятся несчастные, которые пользуются их услугами…

Леонора как раз застегивала пуговицы на тугом лифе своего бежевого с черной отделкой платья для прогулок. Она надела маленькую шляпку-ток, украшенную фиалками, и закрепила ее длинной шпилькой с перламутровой головкой.

– А что бы ты сделал, если бы я узнала имя этой женщины? – спросила она.

– Уведомил бы полицию, и жандармы взяли бы ее под стражу. С твоей стороны это был бы очень достойный поступок, Леонора. Можно сказать, ты бы поспособствовала оздоровлению местной морали, но, увы, окончательно вывести эту чуму из наших городов и селений не удастся. Но хватит об этом, я не хочу обсуждать с тобой все эти мерзости. Скажи лучше, когда мы снова увидимся.

– Альфред, а если бы я забеременела? – спросила молодая женщина очень тихо. – Что бы мы тогда делали? Ты об этом думал?

– Леонора, мы принимаем меры и…

– Это правда, но беременность все равно может случиться. Мой свекор не дурак, и он знает, что мы с Гильемом давно не спим вместе. Это был бы скандал и позор для нас обоих. Твоя репутация слуги юстиции, да и моя были бы испорчены.

Судья потер подбородок. Вопрос его озадачил, и он не понимал, к чему ведет любовница. Покраснев от волнения и пряча глаза, он тем не менее привлек молодую женщину к себе.

– Мы будем еще осторожнее, моя прелесть. Но отказаться от тебя я не могу! Неужели ты таким образом даешь мне понять, что нам нужно перестать видеться? Прошу тебя, Леонора, не надо! Какое странное утро! Сначала ты рассказываешь мне о «делательнице ангелов», а потом заводишь речь о том, что и мы рискуем зачать дитя… Боже мой! Но ты ведь не можешь после двух месяцев встреч… Ты ведь говоришь мне все это не с какой-то тайной целью? Ты же не собираешься совершить эту гнусность сама? Я никогда тебе не позволю! Если понадобится, ты возьмешь развод, я женюсь на тебе и…

Он запнулся. Супруга Гильема мягко высвободилась из его объятий и, удовлетворенно улыбнувшись, сказала:

– Моя кормилица еще там, на Реюньоне, научила меня некоторым очень полезным приемам, так что можешь не бояться, я не беременна и делаю все необходимое, чтобы не рожать третьего ребенка. Сначала вынашивать его девять месяцев, а потом терпеть адские муки при родах – мне это не доставляет никакой радости.

Она обняла судью за шею, поцеловала в губы и продолжала сладким голосом:

– Но мне хотелось узнать твое мнение. Ты – достойный во всех отношениях мужчина, и я восхищаюсь тобой! Мало кто в подобной ситуации предложил бы своей любовнице развестись и выйти замуж повторно… Прости, что растревожила тебя. Так глупо с моей стороны! А это означает, что я заслужила наказание, а ты – маленькую компенсацию…

Леонора соскользнула вниз, прижимаясь к нему всем телом, встала на колени и расстегнула ему ширинку. На прошлой неделе она отказалась сыграть с ним в эту эротическую игру, которую, по его собственному признанию, судья обожал. Задыхаясь от нетерпения и восторга, он сжал ее голову ладонями, словно боясь, что она передумает. Закрыв глаза, он застонал, отдаваясь во власть этой привлекательной изменщицы и ее приправленной пороком чувственности.

– Моя козочка, моя прелесть! – выдохнул он по истечении пары минут. – Я люблю тебя! О, как я тебя люблю!

Не прошло и десяти минут, как Леонора Лезаж легко запрыгнула в тильбюри. Николь с невозмутимым видом держала в руках поводья. Черный мерин, казалось, дремал под оглоблей, понурив голову.

– Едем, Николь! – приказала Леонора, проверяя взглядом содержимое корзин у ног служанки. – Нам пора быть дома!

– Смотрите-ка, кто идет, – шепнула ей горничная. – Жозеф де Беснак, муж повитухи!

– Ах, этот! В своем цыганском наряде он просто смешон! Но ничего, недолго ему осталось так глупо улыбаться.

– Лишь бы вышло по-вашему, мадам!

Николь оставила свое мнение при себе. Она находила этого длинноволосого мужчину в просторной белой рубашке, сером рединготе и сапогах для верховой езды очень даже привлекательным. Противоречить хозяйке не входило в ее планы, поэтому она промолчала.

На дороге из Сен-Лизье в Сен-Жирон, в тот же день, в то же самое время

Анжелина оделась и причесалась с особой тщательностью: рыжие волосы собрала в тугой узел, надела платье из коричневого бархата, на плечи накинула кашемировую шаль. Минут пять, не меньше, она уже простояла у двери незнакомого дома. По совету Розетты и Луиджи она все же решилась нанести визит вдове Берар, акушерке, чье появление в окрестностях городка так ее встревожило.

«Я уже дважды стучала. Наверное, никого нет дома», – сказала она себе и повернулась, чтобы уйти.

Но, для очистки совести, постучала в третий раз. В глубине недавно построенного дома с зелеными ставнями, стенами, покрытыми штукатуркой бежевого цвета, и с чахлым розовым кустом у порога как будто послышались шаги.

– Иду! Иду! – произнес голос с южным акцентом, который показался Анжелине знакомым.

Громыхнул засов, и входная дверь распахнулась. Перед Анжелиной стояла высокая женщина с черными кудрями, черными глазами и смуглым лицом. Несколько секунд женщины молча смотрели друг на друга.

– Магали! Магали Скотто! – вскричала посетительница.

– Анжелина Лубе! Я знала, что ты придешь, – произнесла хозяйка дома. – Входи, не стой на пороге.

Узнав в конкурентке свою соученицу, с которой познакомилась в Центральной больнице Тулузы, Анжелина вздохнула с облегчением. Однако удивлению ее не было предела.

– Магали Скотто! Надо же! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать! А мне все расхваливали какую-то вдову, мадам Берар! Я и представить не могла, что увижу тебя здесь, в Арьеже.

– Давай выпьем по капельке за встречу, – предложила бойкая уроженка Прованса. – Насчет вдовства – это правда. Я работала не покладая рук с тех пор, как мадам Бертен выпроводила меня из больницы. Вот противная была баба!

Анжелина с улыбкой кивнула. Главную акушерку, отвечавшую за обучение учениц, в число которых входили три года назад и они с Магали, забыть было невозможно. Магали Скотто довольно-таки скоро указали на дверь: эта достойная уроженка юга отличалась вспыльчивым нравом, была остра на язык и не признавала никаких авторитетов.

– Если я правильно помню, ты доучивалась в другой акушерской школе?

– Так и было! После Тулузы я вернулась в Марсель, в родные края, получила диплом акушерки и между делом вышла замуж за санитара по имени Поль Берар, – рассказывала Магали. – Я сразу в него влюбилась, и он в меня тоже.

Молодые женщины вошли в тесную кухоньку. Там неприятно пахло пережженным жиром. По крайней мере, для гостьи в ее состоянии запах показался тяжелым. Магали Скотто достала из буфета бутылку красного вина и два стакана.

– Давай сядем в гостиной, где я принимаю пациенток, – предложила она.

– Если можно, я охотнее выпила бы воды, – попросила Анжелина.

– А ты совсем не изменилась! Все такая же деликатная… Я и правда рада тебя видеть. В Марселе я рассказывала про подругу с глазами цвета фиалки, но мне никто не верил, говорили, что это я присочинила. Да ты садись, садись, мои стулья достаточно хороши и для мадам де Беснак!

– Значит, тебе рассказали о моем замужестве?

– Первая же пациентка! Схватки на протяжении двадцати часов – у нас, как ты понимаешь, было время поболтать. Но я отвлеклась. Так вот, я оказалась тут неслучайно. После смерти моего бедного муженька как-то раз я встретила доктора Коста, того, что так по тебе сох, а потом…

Магали залпом осушила стакан. Анжелина к своему не притронулась, рассчитывая получить немного воды, как только коллега найдет для этого свободную минутку.

– Ты не спросишь, от чего умер мой муж?

– От чего?

– Утонул! Пошел поплавать и утонул! Господи, как я плакала! Только представь, ему было всего тридцать шесть, и плавал он как рыба! Мне снова нужно было искать работу. Я собрала чемодан и отправилась в Тулузу, где попросила мадам Бертен найти мне место, пусть даже в яслях. Тогда-то я и встретилась на улице с доктором Костом. Он рассказал мне о твоей удаче, что ты вышла замуж за богача голубых кровей, ни больше ни меньше, и что вряд ли ты будешь теперь практиковать… Благодаря супругу у меня было немного денег, и вот я приехала сюда. И что же? Монахини местной больницы встретили меня с распростертыми объятиями, потому что ты к тому времени уже отправилась в это свое паломничество. Они подыскали для меня этот вот дом и стали присылать пациенток. И знаешь, Анжелина, в этих краях женщины рожают на удивление легко! Платят акушерке, конечно, не бог весть сколько, но зато и работы немного.

– Тебе просто повезло, Магали. У меня в течение двух месяцев было несколько тяжелых родов.

Обе по-настоящему любили свою профессию, поэтому последовал оживленный обмен впечатлениями и опытом. И все же у Анжелины оставался еще один животрепещущий вопрос, который она поспешила задать, едва закончив свой рассказ о Коралии Жаке, умершей при родах прошлой осенью.

– Ты у кого-нибудь обо мне спрашивала? Заходила на улицу Мобек, где у меня диспансер?

– Нет! Монашки сказали, что не знают, когда ты вернешься. А я и не хотела поднимать шум вокруг своей особы. Видишь ли, я боялась, что ты, когда про это узнаешь, рассердишься. Конкуренция – обычное дело даже между акушерками.

– Признаться, я расстроилась, особенно когда услышала, что все тебя хвалят. Подумала даже, что эта вдова Берар крадет у меня моих пациенток. Но теперь я рада, что это ты, Магали. Через несколько месяцев я все равно не смогу работать – я жду малыша. Поэтому приходи посмотреть на мой диспансер. Ты могла бы принимать пациенток там, это удобнее, чем в этой комнате.

– Еще бы! Если есть деньги на обустройство диспансера… Я о нем наслышана. Современные инструменты, плиточный пол, умывальник! И что, ты позволишь мне арендовать его время от времени?

– Ты просто будешь приходить туда и работать. Я не возьму с тебя ни су.

Магали задохнулась от радости, и ее черные глаза заблестели.

– Я-то, признаться, боялась, что мы снова начнем враждовать, как тогда, в Тулузе. А ты такая милая…

– Жизнь дала мне все, о чем только можно мечтать, и я стараюсь помогать людям.

За разговором Анжелина успела осмотреться. Ковер давно не чищен, покрывало на диване тоже весьма сомнительной чистоты…

– Ты осматриваешь будущих мам на этой кушетке? – спросила она у Магали.

– Да, только сначала застилаю ее простыней, которую держу в шкафу. Но чаще я сама хожу к пациенткам. Мне пройтись не трудно, да и случается, что муж или свекор роженицы приезжает за мной в кабриолете.

И с этими словами вдова Магали Берар, в девичестве Скотто, налила себе третий стакан. Гостья посмотрела на нее с изумлением.

– Не слишком ли много ты пьешь вина, да еще утром? И, пожалуйста, скажи, где мне взять воды.

– В кухне, в ведре, что накрыто полотенцем. Мне приходится ходить за водой в город, к фонтану, и везти ее обратно на тележке. Не слишком удобно!

– Спроси у соседей, нет ли источника поближе. А ту воду, что ты берешь в городе, обязательно надо кипятить.

– Мадемуазель Лубе, вы уже успели мне плешь проесть своими придирками! То я слишком много пью с утра, то не кипячу воду! Ты какой была, такой и осталась!

– Ты тоже не изменилась, как я посмотрю, – со смехом отозвалась Анжелина. – Вспомни, Магали, как мы веселились в общей ученической спальне. Помнишь, как верещала Дезире Леблан, когда ты щекотала ее под мышками? И как брюзжала Арманда, если мы начинали шептаться в темноте?

– Конечно помню! Мы были настоящей бандой – хорошенькая Дезире, Одетта Ришо, Арманда Бланшар, Люсьена… Бедная Люсьена! Я прочитала в газете, что ее убили два года тому назад. Но они нашли мерзавца, который это сделал.

– Да. И случилось это недалеко отсюда.

Анжелина намеревалась рассказать Магали подробности, ведь Блеза Сегена арестовали на соседнем лугу, но тут в дверь постучали.

– Повитуха Берар! – послышался мужской голос. – Открывайте скорее, у моей жены отошли воды!

Магали побежала открывать. На пороге стояла чета фермеров, и их повозка загромождала собой полдороги. В упряжке стоял длинноухий мул, а в повозке виднелись корзины и плетеные ивовые клетки с кудахчущими курами и серыми гомонящими гусями. Анжелина выглянула из-за плеча подруги. Первой ее мыслью было: сегодня наверняка ярмарочный день. «Эти люди везли на продажу птицу и явно не ожидали, что хозяйке вдруг вздумается рожать!» – сказала она себе.

Она охотно взяла бы дело в свои руки. О, как бы она обрадовалась, если бы это ее позвали к роженице в такое чудесное весеннее утро!

– Я тебя не задерживаю, Анжелина, – сказала ей Магали. – Мне теперь не до разговоров. Если ты не против, я зайду к тебе на улицу Мобек завтра. Мадам, входите, а ваш супруг пускай пока поставит повозку на лугу за дорогой.

Лицо роженицы исказила боль, и она повисла на руке у Магали.

– Это сколько же вам лет? – спросила акушерка инквизиторским тоном.

– Тридцать восемь. Это мой первенец. Я вышла за Антуана в прошлом году.

– Первенец – в такие годы? Вы храбрая женщина, – проговорила Магали. – Идемте, вам лучше прилечь.

Анжелина все не решалась уйти, хотя и знала, что в скором времени ее присутствие начнет стеснять коллегу. Однако напряжение, характерное для момента, когда решается жизнь матери и ее ребенка, заставило ее задержаться. Сердце Анжелины сжалось от волнения.

– До завтра, Анжелина! – крикнула ей Магали, уже не пытаясь скрыть раздражение.

– Анжелина? – пробормотала женщина. – Та красивая дама – Анжелина Лубе? Пускай она останется! Ее мать принимала роды у моей старшей сестры шесть лет назад, и с тех пор я много хорошего слышала о ее дочке, молодой повитухе Лубе.

Жена фермера с трудом договорила фразу и согнулась пополам от боли. Крепкая уроженка Прованса поспешила ей на помощь и предприняла еще одну попытку разрешить затруднительную ситуацию с помощью шутки:

– Мало вам меня одной? Что ж, золотое правило повитух: никто не перечит женщине при родах! Если ты не торопишься, Анжелина, может, поможешь?

– Спасибо, Магали! – вскричала Анжелина, возвращаясь в комнату. – Мадам, как ваше имя?

– Жаннетта.

– Дышите глубже, Жаннетта, и постарайтесь успокоиться. Все будет хорошо!

Сидеть сложа руки было некогда: на печь взгромоздили большую кастрюлю с водой, из шкафа достали чистую простыню и два полотенца. Анжелина поставила на стол лохань с водой и рядом положила кусочек мыла. Каждое движение дарило удивительное ощущение нужности, и лицо ее то и дело освещала мечтательная улыбка.

Жаннетта заплакала от стыда во время осмотра, к которому повитуха Берар приступила, и не подумав вымыть руки и интимные места пациентки.

– Ребенок родится через много часов, мадам, – объявила Магали. – Ваша матка должна открыться сильнее. Вы далеко живете?

– Наша ферма в двух километрах от Мон-Жуа. Муж испугался и привез меня прямиком к вам. Да и мне было страшновато отправляться в дорогу в таком состоянии.

– Зная, что роды уже скоро, вам не следовало ехать на ярмарку, Жаннетта, – ласково пожурила женщину Анжелина. – А вот и ваш супруг!

Входную дверь никто и не подумал закрыть, так что вышеупомянутый Антуан вошел в гостиную, теребя в руках берет, и теперь стала видна его полысевшая макушка.

– Ну что? – спросил он.

– Можете съездить домой и привезти приданое новорожденного, мсье, – сказала ему Магали. – Я позабочусь о вашей супруге, тем более что роды начнутся еще не скоро. А если вы и припоздаете, не волнуйтесь, у меня найдется, во что завернуть вашего ма…

Протяжный крик, переходящий в стон, оборвал ее на полуслове. Магали вернулась к дивану, на котором лежала Жаннетта. Несчастная вся сжалась и тихонько постанывала от боли.

– Как же больно, господи!

Анжелина старательно намылила руки и ополоснула их в лохани. Покончив с этим, она тихо сказала пациентке:

– Если позволите, я бы тоже хотела вас осмотреть. Но сначала я вас подмою, это обязательно с точки зрения гигиены.

– Пресвятая Дева, только не на глазах у мужа!

– Конечно нет! Мсье, не могли бы вы подождать в прихожей?

– Пойду посмотрю, как там наш мул, – заторопился супруг. – Нрав у него дурной, того и гляди начнет колотить задними ногами по повозке, чини ее потом!

И он поспешил выйти.

Жаннетта закричала, глаза ее расширились так, что страшно было смотреть. Анжелина дождалась следующей паузы между схватками и только тогда подмыла пациентку и приступила к осмотру. Через пять минут она выпрямилась и, хмурясь, обратилась к Магали:

– Думаю, ребенок появится на свет совсем скоро. Магали, события развиваются быстрее, чем ты предполагала.

– Не может быть! Я не могла не заметить!

– Я этого и не говорю.

Анжелина пыталась скрыть изумление, но удавалось это ей плохо. По ее мнению, которое она до сих пор не решалась озвучить, родовая деятельность началась довольно давно, что и привело к разрыву плодного пузыря. У нее в голове не укладывалось, как это коллега могла сказать, что ребенок родится еще очень нескоро.

– Жаннетта, у вас болел живот утром, когда вы еще были на ярмарке?

– Да, но не очень сильно. Он побаливает уже два дня.

– Прошу вас, вы только не волнуйтесь! И не бойтесь, все пройдет прекрасно!

Слова ободрения повитуха Лубе подкрепила ласковым поглаживанием лба роженицы.

«Жаль, что у меня нет с собой ни моих настоек, ни мазей! – сокрушалась она мысленно. – И инструментов тоже нет…»

Перебирая в мыслях, что еще ей может понадобиться, она повернулась к Магали и встретила взгляд, полный холодной ярости.

– По-твоему, это правильно – критиковать меня в присутствии пациентки? – проговорила южанка шепотом. – Что ж, будь как дома, делай все сама! Ты всегда считала, что ты лучше всех!

И с этими словами Магали энергичным шагом удалилась в кухню, захлопнув за собой дверь.

– Что-то идет не так? – встревожилась Жаннетта. – Лучше уж скажите сразу!

Анжелина предпочла сказать женщине правду, хотя чувствовала себя при этом неловко.

– Вы приехали к повитухе Берар, когда я была у нее в гостях. Мы вместе учились в Тулузе, мы давно друг друга знаем. Вы попросили меня остаться, и я осталась, хотя делать этого не следовало. Мы с повитухой Берар не сошлись во мнениях, и она сердится.

– Если так, то у мадам Берар вздорный характер! Я подумала, мне будет спокойнее, если рядом будет две повитухи. Скажите, а это правда, что в больнице есть врач и медсестры?

Жаннетта заискивающе улыбнулась. Накануне она наслушалась ужасающих историй про роды, и теперь ей было очень страшно.

– Я не хочу умереть, – задыхаясь, призналась она: у нее снова начались схватки. Боль поднималась от низа живота, заставляя напрягаться все мышцы брюшной полости.

Это была женщина с приятным лицом, круглыми щечками, ясными голубыми глазами и белокурыми волосами, покрытыми белым льняным чепцом. Судя по речи и манерам, Анжелина была склонна предположить, что они с супругом происходят из разных социальных сред.

Забыв про Магали, она по своему обыкновению завела с роженицей беседу. Часто случалось, что будущей матери было легче расслабиться, когда она рассказывала о своей жизни повитухе.

– Вы давно замужем, Жаннетта?

– Нет… о нет! – пробормотала женщина, делая знак, что ей пока слишком больно, чтобы она могла говорить. Но при первой же возможности она добавила: – Я родом из Монтобана. С Антуаном мы познакомились по объявлению в газете. Моя мать умерла, и я подумала, что хорошо бы переехать в сельскую местность. Бедная моя матушка! Я много лет заботилась о ней. Но работать на ферме оказалось тяжело, много тяжелее, чем я думала. А еще у Антуана двое взрослых сыновей от первого брака, и они терпеть меня не могут.

– Я вам сочувствую! Что ж, если так обстоит дело, будем надеяться, что вы подарите супругу девочку!

– Хорошо бы, но только Антуан хочет мальчика – еще одни рабочие руки, чтобы вскапывать землю и корчевать пни. Ой, неужто опять?

Анжелина стала мягкими круговыми движениями массировать Жаннетте живот. «Надо пойти поговорить с Магали! – решила она. – Ну и характер! Сначала позволяет остаться, потом дуется. Она совсем не изменилась!»

– Жаннетта, я пойду поговорю с подругой, а когда вернусь, снова вас осмотрю. В перерывах между схватками старайтесь дышать ровно и глубоко, договорились?

– Хорошо, я постараюсь.

Едва переступив порог кухни, Анжелина увидела то, что ее не обрадовало: на столе перед Магали стояла бутылка с янтарного цвета жидкостью, распространявшей крепкий анисовый аромат. Глядя Анжелине в глаза, она вызывающе улыбнулась и опрокинула в себя полстакана напитка.

– Ты пьешь абсент? Магали, ты спятила?

– Пью, что хочу! Я знала, что все пойдет вкривь и вкось, когда ты вернешься! Не будет у меня пациенток, ничего не будет! Мне только и останется, что слезы лить! Все, точка! Когда я напиваюсь, на душе становится легче. Или ты думала, что я порхаю по жизни, как бабочка? Я страшно тоскую по моему Полю. У нас с ним была настоящая любовь, только короткая, он не успел мне даже ребенка сделать…

Рослая южанка вытерла слезы, всхлипнула и шмыгнула носом. Ее вид вызывал жалость. Анжелина приобняла ее за плечи.

– Я разделяю твое горе, Магали, но сможешь ли ты оставаться в профессии, если станешь искать утешения в спиртном, особенно таком крепком, как абсент? Брат Эд, больничный монастыря, рассказывал, что абсент настаивают на травах, которые опасны для психики. А если вспомнить, что утром ты пила вино…

– Это все из-за тебя! Только я тебя увидела у своих дверей, красивую, богато одетую, как сразу подумала, что теперь у меня начнутся неприятности, что ты спросишь, какого рожна я сюда приехала. А ты разговариваешь по-доброму, предлагаешь практиковать в своем диспансере… Я не знала, что и думать. А потом приходит пациентка и требует, чтобы ты тоже осталась, как будто я ничего не стою!

– Магали, опомнись! В городе о тебе говорят только хорошее. Ты помогла родиться десятку малышей, и все они в полном здравии.

– Но тут появляешься ты, и я понимаю, что все пропало!

– Зря ты так думаешь! Возьми себя в руки, свари кофе или просто выпей пару стаканов воды и скорее возвращайся к пациентке. Ребенок уже на подходе. Ты должна была это увидеть, ведь шейка матки уже открылась!

– Я сама не помню, что я видела. Я была вся на нервах, ведь ты стояла рядом, когда я ее осматривала! – оправдывалась Магали.

В ту же секунду из гостиной донесся пронзительный крик. Анжелина схватила подругу за руку и потащила за собой в комнату.

– Что случилось? – спросили они хором.

– Мне хочется тужиться, не могу сдержаться! – простонала Жаннетта, которая сидела на диване с задранными до пояса юбками.

– Прошу вас, позвольте мне вас осмотреть! – сказала ей Анжелина.

– Если младенец уже в родовых путях, я поставлю Деве Марии свечку! – воскликнула вторая повитуха.

– Можешь прямиком бежать в церковь! – со смехом откликнулась Анжелина. – Я ощущаю головку, волосики. Еще немного усилий, и малыш родится! А я скажу, что никогда не видела таких быстрых и легких родов! Настоящее чудо!

Радость оказалась несколько преждевременной: малыш появился на свет только через час. Магали сообщила супругу роженицы, как обстоит дело, и он решил не уезжать. Теперь Антуан сидел на крылечке, изнывая от беспокойства. И вдруг из дома донесся тоненький крик, а потом возгласы радости и смех. Забыв про все на свете, он вскочил и вбежал в дом.

– С моим пареньком все хорошо? – крикнул он.

– У вас родилась прекрасная дочка! – объявила Анжелина, показывая ошеломленному папаше симпатичного младенца с белокурыми волосиками и розовой, нежной как шелк кожей.

– Девочка? Diou mе́ damnе́![10] И на что она мне? – вздохнул фермер, но глаз от миниатюрного создания, размахивающего малюсенькими кулачками, отвести не смог.

– Мсье Антуан, по доброте Господней роды у вашей супруги прошли благополучно, она на удивление быстро дала жизнь этой прелестной малышке! Дочка – это подарок Небес. Она будет помогать вашей Жаннетте по хозяйству, на кухне и в саду. Ой, смотрите, она открывает глазки!

Завернутый в белое полотенце младенец поднял крошечные веки и посмотрел на мир серовато-голубыми глазками.

– Хотите подержать ее? – предложила Магали, которая наблюдала за происходящим. Опьянение как рукой сняло, и теперь она смотрела на дитя с такой гордостью, словно сама произвела его на свет.

– Я и не знаю, как это делается!

– А вы попробуйте, – не сдавалась Анжелина. – Отцы редко позволяют себе насладиться этим счастьем – покачать своего малыша, а жаль!

Молодая женщина готова была расплакаться – до такой степени ее растрогало восторженное выражение лица Антуана. Приняв малышку из рук повитухи, мужчина прижал ее к груди и, задыхаясь от радостного волнения, стал разглядывать.

«Будет ли Луиджи так радоваться нашему ребенку? – спросила себя Анжелина. – Думаю, он был бы рад, если бы родилась девочка, и я сама желаю этого всей душой. Пусть это будет прелестная девочка! Я назову ее Адриеной в честь мамы!»

* * *

Было уже начало второго, когда Анжелина вышла из дома Магали и направилась к городу. Она шла по обочине дороги, в тени ясеней, и на душе у нее было светло. Дома, на улице Мобек, она расскажет Луиджи, как легко прошли роды у жены фермера, чтобы он меньше тревожился о ней. Потом она зайдет в диспансер и откроет все окна: Магали Скотто обещала завтра прийти его осмотреть, а Жаннетта вместе с малышкой должна будет приехать через месяц на осмотр. Роженица и ее супруг уже выбрали для дочки имя – Мари, в честь Пресвятой Девы, которая, по их убеждению, сохранила жизнь и ребенка, и матери.

Сзади послышался стук колес по песчаной, с выступающими камнями дороге. «Если бы это был Луиджи! – подумала Анжелина. – Я совсем забыла, что он сегодня собирался съездить в Сен-Жирон к нотариусу».

С улыбкой на устах она обернулась посмотреть на приближающийся экипаж. Две молодые женщины в шляпках сидели на единственном сиденье тильбюри, одна из них держала в руках вожжи.

«О нет! Это Леонора со своей горничной!» – воскликнула про себя Анжелина.

Ощущение было такое, словно она угодила в ловушку, – совсем одна в густой тени ясеня… Лучше бы отвернуться и идти своей дорогой, чтобы они не заметили ее тревоги и растерянности, но время было упущено.

«Мог ли Гильем рассказать своей жене об Анри? Что ж, если она знает правду, то остановит экипаж и станет меня поносить и оскорблять!»

И вот тильбюри замедлил движение – Николь пустила черную лошадь шагом. Леонора, которая сразу же узнала Анжелину, произнесла медоточивым голосом:

– Здравствуйте, мадам де Беснак! Прекрасный день для прогулки, не правда ли? Светит солнце, поют птицы… Я люблю весну, а вы?

– Здравствуйте, – откликнулась Анжелина спокойно. – Вы совершенно правы, погода стоит прекрасная.

– И этим надо пользоваться, а то мало ли что… Сожалею, что мы не можем подвезти вас на улицу Мобек, но из-за этих корзин в коляске совсем нет места!

– Спасибо, это любезно с вашей стороны, но я с удовольствием прогуляюсь, – сказала ошарашенная Анжелина.

– Тогда до встречи! – попрощалась Леонора, в то время как ее служанка стегнула лошадь.

Судя по всему, Гильем сохранил их разговор в тайне. Анжелина облегченно вздохнула, и все же внезапная вежливость его супруги настораживала. Лошадиное ржание отвлекло ее от раздумий. На полном ходу приближалась другая коляска, но на этот раз в нее была запряжена Бланка. Заметив жену, Луиджи помахал ей; лошадь сбавила ход. Когда коляска поравнялась с молодой женщиной, он натянул вожжи.

– Любимая, я словно почувствовал, что ты тут, и поехал по этой дороге, а не по тулузской. Садись!

В золотисто-зеленой тени деревьев загорелое лицо мужа казалось особенно красивым, а обаянию его белозубой улыбки невозможно было противиться.

– Луиджи, любовь моя! – прошептала она, едва оказавшись в его объятиях. – Сколько всего случилось в это утро!

– Ты побывала у вдовы Берар?

– Да, и оказалось, что это – Магали Скотто, моя старая знакомая, мы вместе учились в школе акушерок при Центральной больнице Святого Якова! Сначала, когда я только поступила в эту школу, она меня невзлюбила. Насмехалась, изводила придирками. Наверное, это была зависть… Но потом мы поладили, и я расстроилась, когда ее отчислили за недисциплинированность. Знаешь, я даже рада, что она перебралась в Арьеж. Я предложила ей принимать пациенток в моем диспансере. Если она перестанет пить, с работой у нее все будет прекрасно!

Луиджи поцеловал жену сначала в лоб, потом в губы и серьезно спросил:

– Она практикует и при этом пьет? Не думаю, что это идет на пользу ее пациенткам.

– Год назад у нее умер муж, и она очень по нему тоскует. Думаю, это не случайность, что Магали приехала в наши края. Я помогу ей, Луиджи! Если поддержать ее морально, помочь, она станет замечательной повитухой. Одиночество часто навязывает нам дурные привычки. Вот, про Магали я тебе рассказала, теперь можно ехать домой. Я умираю от голода. Бланка, вперед!

Кобылка охотно подчинилась. Прижавшись к Луиджи, Анжелина проговорила задумчиво:

– До тебя по дороге проехал тильбюри. Это была Леонора Лезаж с горничной, они были вдвоем, без кучера. И, представь себе, она со мной заговорила, была очень любезна и даже назвала меня «мадам де Беснак». Может, что-то переменилось к лучшему? Может, однажды она поймет, что я не сделала ей ничего дурного?

– Ей бы надо помнить, что ты спасла ее сына, маленького Эжена, причем дважды – во время родов и потом, когда младенец отказывался брать грудь.

– Не знаю, мои ли советы спасли ребенка, но я помню, какой он был крошечный и слабенький… Кстати, Луиджи, у Магали я присутствовала при родах очаровательной дамы тридцати восьми лет от роду, первородящей. Мы с Магали помогли ей произвести на свет прекрасную девочку, всю розовенькую, со светлыми волосиками, весом в три килограмма. Скорее бы пришел сентябрь, когда я смогу приложить к груди нашего с тобой малыша!

– Не надо спешить, Энджи, ведь у нас впереди прекрасное лето! – отозвался бывший странник. – И предупреждаю тебя сразу: если твоя подруга Магали не перестанет злоупотреблять местными винами, я ее к тебе не подпущу!

– Договорились! – засмеялась Анжелина. – Тогда мне поможет Розетта. У нее все отлично получится.

До площади с фонтаном оставалось еще несколько метров, когда они снова обменялись поцелуями. Восхитительным ароматом жареного мяса тянуло от таверны мсье Серена, где под каменными сводами аркады собрались многочисленные посетители. С зубчатой стены церкви вспорхнули горлицы.

– У меня в кармане документ, удостоверяющий право твоего дядюшки и Албани опекать Бруно до его совершеннолетия, – сообщил Луиджи. – Помощник нотариуса сделал мне копию, и мы отошлем ее в Бьер.

– Любимый, спасибо!

И они снова поцеловались, опьяненные очарованием весны и бесконечной радостью, заставлявшей их сердца биться в унисон.

Глава 4

Леонора

В мануарии Лезажей, пять дней спустя, в субботу, 13 мая 1882 года

Леонора наблюдала за Эженом, своим младшим сыном. Малыш сидел в манеже из полированного дерева среди атласных подушек и играл погремушкой. Гильем настоял на том, чтобы манеж, это недавнее приобретение, установили в углу в гостиной, возле занавешенного бежевым муслином окна. Оноре Лезажу это пришлось не по нраву: старый законник полагал, что детям место в детской или в саду.

Личико ребенка светилось невинной радостью, и каждый раз, когда он улыбался, на подбородке появлялась симпатичная ямочка.

– Ты всем доволен, мой милый? – тихонько проговорила Леонора.

Маленький Эжен уронил погремушку и, опираясь на предплечья и колени, быстро пополз к ней.

– Вставай на ножки, хитрец, ты уже большой! – засмеялась молодая мать. – Ну, хватайся за перильца!

Клеманс, сидевшая возле отделанного черным мрамором камина, в котором даже сейчас горел огонь, укоризненно покачала головой. Она вышивала салфетку, положив ноги на пуфик.

– Леонора, не пора ли отнести мальчика в детскую? Николь уже несет чай.

– Не думаю! Сегодня дождь, и Гильем не пошел в свою беседку. Скоро он будет здесь, и я хочу, чтобы они с Эженом немного поиграли.

– Я не сомневалась, что вы поступите по-своему, как, впрочем, и всегда.

Николь, которая расставляла на столе чайный сервиз, передернула плечами. Клеманс этого не видела, поскольку сидела к горничной спиной.

– Мадам, заварить чай с бергамотом или черный, на английский манер? – спросила Николь довольно-таки резким тоном.

– С бергамотом. День мрачный, и хочется выпить чего-нибудь душистого, – отозвалась Леонора.

– Хорошо, мадам.

– Полагаю, мои желания во внимание не принимаются? – саркастически улыбнулась Клеманс, которой за день надоело терпеть ужимки служанки и дурные манеры невестки.

К ее удивлению, Леонора предпочла не ввязываться в словесную перепалку и промолчала. Это случалось нечасто. Она любовалась маленьким сыном и, казалось, не замечала ничего вокруг. На самом же деле Леонора раздумывала над тем, какую линию поведения предпочесть. Сегодня утром она получила свою долю удовольствия в объятиях любовника, и теперь чувствовала себя умиротворенной.

«Жить в усадьбе мне нравится, – размышляла она. – Альфред меня любит, он доказывает мне это на каждом свидании. У меня снисходительный супруг, по крайней мере, до сих пор он был таковым. Я могу давать балы, принимать у себя гостей, составлять меню… Если я донесу на Анжелину, перемены могут коснуться и меня. Гильем, конечно, придет в ярость, да и у Жозефа де Беснака достаточно денег, чтобы выручить женушку из беды. Не стоит забывать и о том, что повитуха Лубе помогла родиться Эжену, а потом заставила меня заботиться о нем и любить его так же, как я любила Бастьена. На мое счастье!»

Ее не покидали сомнения, однако в душе она знала, что судья Пенсон – alter ego ее любовника – не оставит ей выбора. Теперь он изводил ее вопросами о преступнице повитухе и сообщил, что уже переговорил об этом деле с бригадиром жандармов. Леонора на это ответила, что узнать имя повитухи оказалось не так просто – служанка категорически отказалась выдать злодейку. Так что в этот послеполуденный час, глядя на блестящую после дождя листву деревьев в обширном парке, она колебалась и не могла решить, хочет ли, чтобы месть свершилась.

«Лучше подождать еще немного. Рассказать Гильему, что я все знаю. И хорошо бы увидеть этого мальчика. Боже милостивый, но, выходит, по крови он – Лезаж, то есть сводный брат моих сыновей!»

Это умозаключение привело ее в отчаяние. Она внимательнее всмотрелась в черты Эжена, и ее объял чуть ли не священный ужас, как если бы этот малыш был звеном цепочки родственной связи между нею и Анжелиной. Злонамеренные советы, которые ей нашептывала Николь накануне, перед сном, снова всплыли в памяти: «Мадам, это дитя – ваш главный козырь! Теперь вы можете отомстить мсье за все свои мучения. Только он не должен видеться с мальчиком, ведь может статься, что он полюбит его больше ваших и только потому, что ребенка родила эта Лубе. А если вы отправите ее на каторгу, то старуха де Беснак оставит его при себе, ведь она его опекунша. И мсье, даже если захочет, не сможет видеться со своим внебрачным отпрыском!»

Сама того не подозревая, Николь имела на госпожу большое влияние. Своим сочувствием горничная сумела расположить к себе сильную духом Леонору, которая была вполне способна в одиночку справиться с горестями и переплавить их в ненависть и жестокость. Столкнувшись с дурным отношением супруга, Леонора Лезаж спряталась в коконе презрения, озлобленности и холодности. Только так она чувствовала себя сильной. Однако сегодня, в дождливый, насыщенный ароматами горящего дерева и бергамота день, этот кокон стал расползаться.

«Стоит ли причинять людям столько зла?» – думала молодая женщина.

Она вспомнила Анжелину – такую, какой она увидела ее в понедельник утром на дороге. Все такая же ошеломляюще красивая, но лицо умиротворенное и взгляд доверчивый, как у ребенка…

Появление свекра, толкавшего перед собой кресло Гильема, нарушило ход ее мыслей. Сделав книксен перед хозяином дома, Николь стала расставлять на круглом столе чайные чашки.

– Прикажете подать кекс с цукатами или пирог с меренгами? – спросила она у мужчин. – Мадам Леонора предпочитает кекс.

– Тогда принесите и то и другое, – приказал Гильем мрачно.

На нем были домашний халат из шотландки, пижамные штаны и тапочки. Эта последняя деталь уязвила его супругу.

– Гильем, право, ты мог бы сделать над собой усилие! Сейчас пять часов, можно же было попросить сиделку тебя переодеть!

– Зачем? После чая я все равно вернусь к себе и лягу, – отозвался супруг. – Кого это я вижу? Неужели моего крошку Эжена?

К этому времени малыш уже стоял, держась ручонками за перила. Услышав голос отца, он испустил восторженный визг и засмеялся.

– Рад видеть папочку! Леонора, передай его мне, пожалуйста! Я все время боюсь его уронить, надо что-то придумать…

Молодая женщина встала, вытащила ребенка из манежа и посадила его супругу на колени, после чего томной походкой прошла к накрытому столу и села. Клеманс проводила ее озадаченным взглядом.

– Дорогая, вам нездоровится? – спросила она.

– Отнюдь, просто сегодня у меня нет настроения, – ответила Леонора тихо. – Я скучаю по моему острову, но я вам уже об этом говорила, когда мы с вами были дружны.

– Мы могли бы оставаться подругами.

– Судьба распорядилась по-иному.

– Нет, судьба тут ни при чем, – сквозь зубы проговорила Клеманс. – С тех пор как в доме появилась Николь и с Гильемом случилось несчастье, вы очень изменились.

– Все дело в том, что раньше вы жалели несчастную, с которой дурно обращался супруг, а теперь вам неприятно видеть, что она сумела отстоять свою свободу.

– Что ж, видеть, как вы распорядились этой свободой, мне действительно неприятно. Спасибо Небесам, вы не переходите грань. В противном случае это был бы позор для всей семьи!

Эта реплика старшей невестки не достигла ушей Оноре Лезажа. Не услышал ее и Гильем, который играл с сыном. Игра заключалась в том, что отец щекотал малыша, а тот пронзительно верещал и заливался серебристым смехом. Что до Николь, то она ловила каждое слово и чуть ли не охала от удовольствия. Больше всего на свете горничная боялась лишиться взаимопонимания и дружеской привязанности, которые связывали их с Леонорой.

Полчаса спустя Сюзанна, пятидесятилетняя гувернантка, пришла забрать посуду. Николь последовала за ней с салфетками и скатертью: Эжен успел перевернуть чашку с чаем, поскольку Гильем настоял на том, чтобы взять его к столу и угостить пирожным.

– По твоей вине мальчик вырастет капризным, сын мой! – высказал свое мнение Оноре. – И готов поспорить, что вечером у него разболится живот. Он еще слишком мал для пирожных!

– Полностью с вами согласна, отец, – подхватила Клеманс, которая тоже с неодобрением наблюдала за этой сценой.

– Ничего страшного с ним не случится, – ответил на это Гильем. – Я дал ему крошечный кусочек. Коликам неоткуда будет взяться. Леонора, отнеси Эжена в детскую. По-моему, он хочет спать.

Авторитарный тон и каменное выражение лица супруга вызвали у Леоноры раздражение. Он даже не снизошел до того, чтобы на нее посмотреть.

– Отнеси сам! Я не прислуга, чтобы мне приказывали! – отозвалась она.

– Господи, если бы я мог, я бы сделал это с удовольствием, только бы не видеть твои закушенные губы и длинный лисий нос! – вскричал ее супруг.

Эжен испугался и заплакал. Клеманс встала и взяла мальчика на руки.

– Я сама его отнесу. Этот херувим и вправду зевает. А вас, Гильем, я очень прошу: поберегите нервы!

Калека передернул плечами и, приводя руками в движение колеса своего кресла, направил его к окну.

– Если бы только моя бедная Эжени была с нами и слышала ваши речи, сын мой, как бы она огорчилась! – посетовал Оноре Лезаж.

– Не смешите меня, отец! При ее жизни было еще хуже, чем теперь, – сердито сказал Гильем. – Матушка кричала еще громче, когда мы собирались все вместе и у нее внезапно начинался припадок ярости. К несчастью, я унаследовал этот недостаток.

– Я запрещаю тебе порочить женщину, которая произвела тебя на свет!

И с этими словами хозяин дома покинул гостиную, чтобы, по своему обыкновению, после чаепития выкурить сигару в библиотеке.

Леонора с Гильемом остались одни, на безопасном расстоянии друг от друга.

– Ты – грубиян, животное! – проговорила она, не отходя от камина. – Так меня унижать! Были бы мы наедине, но поступать так со мной в присутствии твоего отца и Клеманс!

– Мы уже давно не остаемся наедине, так что у меня нет выбора.

– И раз уж ты больше не можешь меня мучить или бить, ты меня оскорбляешь! Большая ошибка с твоей стороны, мой супруг!

– Большой моей ошибкой было жениться на такой гарпии, как ты, и надеяться, что когда-нибудь я тебя полюблю!

Уязвленная этими словами, она подскочила ближе, но не настолько, чтобы он смог дотянуться до нее.

– Но между нами было и хорошее! Ты не можешь это отрицать! Первые свидания там, на Реюньоне, лунные ночи на пляже, а по утрам мы просыпались друг у друга в объятиях! Позволь мне думать, что ты все-таки любил меня хоть немного, пусть даже только в те несколько месяцев.

Гильем опустил голову. Он уже устыдился своей выходки, своей намеренной жестокости.

– Конечно я тебя любил. Но, полагаю, недостаточно сильно…

– Не так сильно, чтобы забыть свою страсть к Анжелине, которая отдалась тебе вне священных уз брака! Она, несомненно, глубоко запала тебе в душу, потому что, как только ты ее снова увидел, я перестала для тебя существовать! Хотя нет, я нужна была тебе в постели или чтобы выместить на мне свою злость…

Он помедлил с ответом. Слова жены напомнили ему о том, что его подозрение стало реальностью: они с Анжелиной зачали ребенка, плод их сумасшедшей тайной страсти.

– Мне очень жаль, Леонора. Отчасти ты права. Если бы мы остались на Реюньоне, возможно, мы с тобой до сих пор были бы счастливы.

– Конечно были бы!

– Тогда давай попробуем сохранить хорошие отношения, хотя бы ради детей, – предложил он. – Я смотрю сквозь пальцы на твою интрижку с судьей, это в некотором роде твое право. Я же прошу тебя: забудь прошлое. Анжелина вышла замуж и ждет ребенка от Жозефа де Беснака.

Леонора вздрогнула от удивления. Выходит, Николь слышала не весь разговор между повитухой и Гильемом? Новость привела ее в еще большее смятение. Она почувствовала, что балансирует на грани ненависти и отречения. Зачем мстить сопернице, когда все в прошлом и ее с твоим мужчиной уже не связывают чувства? И все же ревность, обида и злоба напомнили о себе с новой силой. Путь назад был теперь отрезан.

– Что ж, хотя бы это ее дитя родится в браке, – сухо заключила она.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ходят слухи, что красотка Анжелина родила от тебя ребенка – мальчика, которого усыновила Жерсанда де Беснак.

Гильем Лезаж побледнел как полотно. Он достал трубку и кисет с табаком только для того, чтобы хоть чем-то себя занять. Леонора пристально наблюдала за ним. Боже, как она когда-то его любила! В его объятиях, ощущая на себе его крепкое и жаркое тело, она стала женщиной, испытав лишь незначительную боль. Но разве то была большая плата за наслаждение, какое ей довелось потом испытать? Чувственная, с горячей кровью, Леонора оказалась ненасытной в любви. В постели она забывала обо всем, кроме своего удовольствия, а потому даже не подозревала, что супруг не разделяет ее восторгов. И вот они приехали в Арьеж, и на паперти местного собора она увидела молодую женщину такой солнечной красоты, что рядом с ней остальным дамам оставалось либо любоваться ею, либо проклинать ее.

– Это правда, – промолвил Гильем глухим голосом. – Я сам узнал правду недавно, хотя подозрения у меня появились еще зимой. Недавно Анжелина с мужем приходили ко мне в беседку поговорить. Мои догадки подтвердились. Леонора, ты должна понимать, что это означает. Четыре года назад мои родители принудили меня отказаться от этой девушки, потому что отец ее был простым сапожником, а мать – повитухой, о которой говорили, что это по ее вине в усадьбе умер ребенок. Но это были пустые слухи, я знаю точно. И представь, что пришлось пережить Анжелине! Я уехал, она ждала меня напрасно, а потом вынуждена была отдать новорожденного сперва кормилице, а потом – Жерсанде де Беснак. Но что сделано, то сделано, прошлого не вернешь. Вот только мне очень хочется хоть как-то загладить вину перед моим первенцем, который, не окажись рядом этой сострадательной пожилой дамы, был бы обречен носить клеймо бастарда!

Леонора слушала с непроницаемым лицом, но в душе у нее закипала ярость. Патетические нотки в голосе супруга пресекли в корне все ее помыслы о примирении. Она позволила горечи и обиде заполонить свое сердце. Ненависть обосновалась в нем подобно червю, которого теперь ничем не выманить наружу.

«Ты должна поплатиться за все, Анжелина! И ты тоже, Гильем! Сколько раз ты овладевал мною насильно в доме своего отца, когда все твои мысли были об этой девке! Ты унижал и высмеивал меня всего лишь полчаса назад. Еще немного, и я бы сказала, что хочу видеть тебя мертвым. Тогда я могла бы выйти за Альфреда и наконец чувствовать себя любимой!» – думала она.

– Почему ты молчишь? – спросил Гильем.

– Мне нечего тебе сказать. Хотя нет. Исправляй ошибки прошлого, Гильем, если тебе так хочется, но я ни за что не позволю появиться в этом доме твоему бастарду, поскольку, что бы ты там ни говорил, он бастард и есть! И даже не мечтай, что я допущу, чтобы он приблизился к моим детям. Это все. Мне пора спуститься в кухню, чтобы обсудить меню на ужин. Я могу отвезти тебя в твою спальню.

– Если тебе не трудно. Франсин собиралась поменять постель. Наверное, она уже управилась.

Молодая женщина без лишних слов отвезла мужа в комнату на первом этаже, которая была перестроена специально для него после несчастного случая, и удалилась, внутренне негодуя.

* * *

Сиделка помогла Гильему лечь на кровать под покрывалом из мольтона[11] шафраново-желтого цвета. Опершись спиной о сложенные стопкой большие подушки, он вытряхнул содержимое трубки в бронзовую пепельницу.

– Все, что может понадобиться мсье, на прикроватном столике. Я пойду в кухню.

– Ты что-то слишком торопишься, Франсин! Мне нужен порошок, ты знаешь какой. Возьми в ящике шкафа. И еще налей мне коньяка.

– Конечно, мсье.

Разговор с Леонорой разозлил его, и теперь он боролся с болезненным нервным напряжением. Спиртное поможет успокоиться. Не окажется лишним и гашиш, за которым он раз в три месяца отправлял кучера в Тулузу. Гильем не мог и не хотел избавляться от этого пагубного пристрастия.

– Спасибо тебе, Франсин, – произнес он, обращая на сиделку взгляд, значение которого она моментально угадала.

– Только не теперь, мсье! Вечером, после ужина…

– Проклятье! Будет когда я хочу и как я хочу! Я плачу тебе вдвое больше, чем обещал отец, так что иди сюда, говорят тебе!

Левой рукой он схватил Франсин за юбку. Внутренне смирившись, женщина все же кивком указала на двустворчатую дверь.

– Иди и запри ее на ключ! – распорядился Гильем.

Франсин сделала, как было сказано. Ей было сорок три, когда она получила место в доме Лезажей, и, без преувеличения, она сочла это подарком Небес. Монахини из больницы в Сен-Лизье дали ей отличные рекомендации и не забыли упомянуть, что Франсин обучена уходу за тяжелобольными. «Она крепкая, сдержанная, терпеливая, благочестивая и хорошо воспитана», – так охарактеризовала свою протеже в разговоре с Клеманс настоятельница монастыря.

Франсин сполна была наделена всеми упомянутыми качествами. Детство ее прошло в нищете, оставив воспоминания о постоянном голоде. Замуж она вышла очень рано за коробейника. Через несколько лет муж угодил под колеса дилижанса на дороге в Фуа. Его привезли в монастырскую больницу, где он и умер на руках у супруги. Франсин попросила у монахинь приюта, и те оставили ее при больнице.

– Поторопись! – прикрикнул на женщину Гильем.

Он пользовался ею, как рабыней, с тех пор как она в первый раз ему уступила. Поначалу он жаловался ей на свою немощь, проявлял дружелюбие и интерес, и Франсин растаяла. Ему не составило труда очаровать и соблазнить эту простушку, которую в душе он считал уродливой. Отныне Франсин любила его слепо, никогда не отказывала в плотских утехах и подчинялась всем его требованиям.

– Расстегни корсаж, покажи свои груди, – приказал он, прерывисто дыша. – Иди и сядь рядом со мной.

Грудь у Франсин была большая, тяжелая и белая. Он потерся лицом о молочно-белые округлости, ущипнул ее за коричневый сосок. Потом жестами дал понять, чего хочет.

– Чего ты ждешь? Это лучший способ избежать беременности, и ты это прекрасно знаешь! Нам ведь только этого не хватало, правда? – проговорил он, с трудом переводя дыхание.

Он обхватил ее голову руками и потянул вниз, к своему животу.

– И не забудь завтра утром исповедоваться кюре, – зло добавил он, прежде чем утонуть в океане удовольствия.

В доме на улице Нобль на следующий день, воскресенье, 14 мая 1882 года

Жерсанда де Беснак пила свой горячий шоколад, исподтишка поглядывая на Магали Скотто, которая сидела рядом с Анжелиной. Октавия хлопотала у камина, разжигая огонь. Дождь все лил и лил, но к этой особенности весенней погоды в предгорьях Пиренеев давно привыкли.

– Значит, вы вместе с моей невесткой учились в школе акушерок, – проговорила пожилая дама, когда в разговоре возникла пауза. – Я запомнила ваше имя, очень распространенное в Провансе, но теперь к имени добавилось лицо, признаться, очень симпатичное!

– Спасибо за добрые слова, сударыня. Здесь, в Арьеже, очень красиво, мне все очень нравится. Подумать только – месса проходит в настоящем соборе, где столько прекрасных фресок!

– Я познакомила Магали с отцом Ансельмом и братом Эдом, – сообщила Анжелина.

– С монастырским больничным? Это сколько же ему лет? – спросила Октавия.

– Не знаю, но надеюсь, что он проживет больше ста! – воскликнула Анжелина. – Я заказываю ему мази, настойки и лечебные масла, которые только он один и умеет готовить. Мне без брата Эда не обойтись!

– Еще шоколада, мадам? – обратилась к Магали пожилая служанка. – Я испекла сладкую булку с изюмом, так что, если вы проголодались…

– Я обожаю сдобу и ни за что бы не отказалась, если бы Анжелина не пригласила меня на обед. Так что я не буду портить аппетит, чтобы ее уважить. В прошлый вторник, когда я в первый раз была на улице Мобек, Розетта подала на стол большую жареную утку с поджаренной на сливочном масле брюквой. Вкуснятина!

Сегодня на вдове Берар было скромное серое платье, а свои роскошные черные волосы она убрала под сетку. Было очевидно, что она чувствует себя не слишком уверенно. Диспансер она пришла посмотреть еще в начале недели, тогда же познакомилась с Розеттой, Анри и его верным Спасителем, а вот Луиджи впервые увидела только сегодня. В прошлый вторник его не было дома: он уехал навестить отца Северена, настоятеля аббатства Комбелонг.

Магали обвела комнату взглядом. Высокие застекленные книжные шкафы, красные занавеси, изящная, отделанная инкрустацией мебель произвели на нее сильное впечатление. По оконным стеклам барабанил дождь, и этот звук придавал спокойной атмосфере гостиной еще больше интимности и очарования.

Анжелина тоже поддалась этому настроению, к которому в ее случае примешивалась нотка ностальгии. Когда она была девочкой, дом дорогой мадемуазель Жерсанды казался ей чуть ли не дворцом. Она очень любила бывать у нее в гостях, особенно в библиотеке, где ей разрешали брать с полок и рассматривать прекрасные книги с иллюстрациями. Для дочери сапожника Лубе это был таинственный, полный незнакомых звуков мир, каждая частичка которого представлялась сокровищем.

– Можно сказать, что я здесь выросла, – сказала она Магали. – Я делала уроки, сидя вот на этом табурете, возле камина. Октавия приносила мне полдник. А отец меня ругал, говорил, чтобы я не шастала в это логово гугенотов!

– С тех пор Огюстен, как у нас говорят, разбавил свое вино водой, то есть поуспокоился, – пошутила Жерсанда. – И теперь мы добрые друзья.

Со второго этажа донеслись звуки фортепиано. Мелодия была очень приятная – легкая, переливчатая.

– Это играет мой муж! У него настоящий талант! – с гордостью сообщила Анжелина.

– Слушать игру сына для меня – истинное наслаждение! Он играет каждое утро – то на фортепиано, то на скрипке, – подхватила Жерсанда. – А еще он сам пишет музыку. Правда, Энджи?

– Да. Он написал симфонию, и ее главная идея – это свобода.

– Надо же! – воскликнула Магали, не скрывая изумления. – Тебе повезло, Анжелина! Выйти замуж за музыканта, да еще и знатного рода!

– Пускай дворянская фамилия не вводит вас в заблуждение, – сочла нужным заметить Жерсанда. – Благородство проистекает из души, из сердца, его свидетельство – мужественные поступки. Некоторые аристократы – увы! – ведут себя не самым достойным образом.

Миловидная уроженка Прованса покорно кивнула, вслушиваясь в звуки музыки. Разговор потек своим чередом, но только на пониженных тонах. Наконец музыка смолкла, и на лестнице, соединяющей первый этаж со вторым, послышались быстрые шаги.

– Это Луиджи спускается, – объявила Анжелина.

Со времени их с Анжелиной первой встречи здесь, в Арьеже, Магали усвоила, что Луиджи – это прозвище Жозефа де Беснака, Анри – мальчик, которого усыновила Жерсанда и которому Анжелина приходится крестной. Жерсанда настояла на том, чтобы родство Анри и Анжелины хранилось в тайне ото всех. Она не знала, что Гильему Лезажу уже известна правда.

– Дамы, счастлив вас видеть! – воскликнул бывший странствующий музыкант при виде обращенных к нему лиц четырех женщин, освещенных улыбками.

На нем была белая рубашка с жабо, отделанным вышивкой красного цвета, более широкие, чем того требовала мода, штаны. Сегодня ему пришла фантазия повязать голову красным платком. Черные кудрявые волосы рассыпались по плечам. Смуглая кожа и темно-карие, с золотым отсветом глаза довершали сходство с цыганом.

– Полагаю, вы – Магали, – сказал он, кланяясь гостье.

– Да, мсье, это я, – пробормотала молодая женщина.

Луиджи нельзя было назвать высоким. Нос у него был с горбинкой, губы – ярко-красные, четкого рисунка. И сердце Магали невольно забилось быстрее – до того этот мужчина показался ей соблазнительным.

– Так это вы всячески изводили Анжелину в Тулузе! С ее слов, вы – дама вспыльчивая и своим противникам спуску не даете. Если я правильно помню, ее вы дразнили «рыжая», хотя, на мой взгляд, волосы у нее не рыжие, а скорее оттенка заходящего солнца.

– Что ж, отпираться не стану. В первые дни она от меня настрадалась, но очень скоро, мсье, клянусь, мы стали закадычными подружками.

Луиджи с наигранной строгостью погрозил молодой женщине пальцем:

– Не надо клятв, мне все известно! Я помню даже, какой прекрасный совет вы дали Анжелине на случай, если понадобится избавиться от слишком предприимчивого поклонника. Счастье, что Анжелина не применила его ко мне, иначе не стать бы мне отцом!

– Ловко же у вас язык подвешен! Шутник вы, мсье… – прыснула Магали.

– Слышишь, матушка? – Луиджи подошел к Жерсанде, чтобы ее поцеловать. – У твоего сына и язык на месте, и шутник он знатный! Что еще надо бывшему принцу ветров, повелителю нищеты?

– Молчи, мой сын! Забудем прошлое! – откликнулась на эти слова Жерсанда.

– И правда, забудем! Энджи, Магали, на улице Мобек нас ждет обед! Ваши ручки, дамы! Кстати, вам понравилась первая часть моей симфонии?

– Прекрасная музыка, мсье Луиджи! – выразила свое восхищение Октавия. – Она навевает мечты о горах, о водопадах, но о свободе как-то не думается вообще. Не понимаю, как можно переложить свободу в музыку?

– Ценное замечание, Октавия, – ответил ей Луиджи. – Я как раз ищу способ. Но я все равно польщен, что моя музыка перенесла тебя на заснеженные вершины гор!

Настроение у Луиджи было отличное, да и изумление, с каким Магали наблюдала за происходящим, его очень позабавило. На прощанье он послал пожилой домоправительнице воздушный поцелуй, и они втроем – он, Анжелина и Магали – удалились, беседуя и смеясь. Жерсанда склонилась над прикорнувшим у ее ног пуделем.

– А что вы думаете об этой молодой даме с прованским акцентом, Мсье Туту? – спросила она у собачки.

– Вряд ли он вам ответит, мадемуазель, – вздохнула уроженка Севенн. – Счастье, что у вас осталась эта собачка. По вечерам он составляет вам компанию.

– Думаю, что и ты ее тоже любишь, Октавия. Кстати, мне с утра кажется, что вид у тебя… как бы это сказать… отсутствующий и говоришь ты меньше обычного, или мне это только кажется?

– У меня – отсутствующий вид? С чего вы взяли, мадемуазель?

Женщины прожили вместе три десятка лет, и их отношения давно переросли в дружбу, невзирая на то что на социальной лестнице они по-прежнему занимали разное положение: одна оставалась служанкой, вторая – госпожой. Воспитывались обе в гугенотской вере, но по случаю крещения маленького Анри Октавия приняла католичество. Она об этом не сожалела. Что до Жерсанды де Беснак, она родилась в семье дворянина-протестанта и ничто не заставило бы ее отказаться от веры предков.

– Мне так показалось, моя милая Октавия. Может, расскажешь, что за письмо утром принес тебе почтальон?

– Какая вы любопытная! Все, некогда мне разговаривать! Пойду чистить картошку.

– Когда надумаешь рассказать, приходи, – улыбнулась Жерсанда. – Но, прежде чем убежать на кухню, скажи, что ты думаешь о Магали Скотто? Наверняка ей доведется принимать роды у нашей Энджи.

– С виду приятная молодая женщина, но что-то в ней есть такое… И на мсье Луиджи она смотрела во все глаза, хотя наша Энджи была рядом. Приличные женщины так себя не ведут!

– Ты права, я это тоже заметила. Но не волнуйся. Такая красавица, как моя невестка, может не бояться соперниц.

Октавия поставила обратно на стол поднос с чашками, который намеревалась унести, и стала теребить подол фартука. На ее приятное лицо набежала тень, как если бы ей внезапно стало больно, а в орехово-карих глазах блеснули слезы. Высокая, с прекрасной фигурой, она овдовела, едва успев расцвести как женщина, и вторично замуж не вышла.

– Мадемуазель, не знаю, как и сказать… – начала она. – То письмо… Его написал Этьен, друг детства. Он был батраком на ферме, недалеко от вашего поместья. Мы часто играли вместе, когда были детьми. Потом он стал за мной ухаживать и очень огорчился, когда я вышла за другого. На следующий день после Рождества мы с ним случайно повстречались там, в наших краях.

«Наши края…» Для Октавии это, конечно же, был Лозер со своими приземистыми холмами, укрытыми темным лесом, и овражками, в которых водились волки.

– Мы с Этьеном немного поболтали, и он поехал по своим делам. Когда ему было тринадцать, он еще не умел читать, но пастор взялся его научить. А теперь, представьте, Этьен – сам учитель! Уже двадцать лет! Кто бы мог подумать!

Жерсанда с тревогой ждала продолжения. Дрожащий от эмоций голос домоправительницы и ее блестящие от влаги глаза не сулили ей ничего хорошего.

– Лучше скажу вам все сразу! У Этьена больше нет семьи в Ма́нде. В октябре он может получить работу здесь, в Дюрбане, это в сторону Фуа, или в Комоне, это ближе к Тулузе. Он спросил моего совета. А я расстроилась.

– Почему же ты расстроилась, Октавия?

– Подумала, что он решил переехать в Арьеж только потому, что на Рождество я дала ему свой адрес, и…

– И что?

– Может, он хочет сделать мне предложение, невзирая на наши годы? Он ведь тоже вдовец.

Губы пожилой дамы сжались, и она с трудом сдержала вздох. В прошлом году ее саму посещали мысли о браке – когда в Сен-Лизье с коротким визитом приехал ее давний друг, лорд Малькольм Брунел.

– Если твоя догадка окажется верна, ты меня покинешь? Не пытайся притворяться, Октавия. Твой Этьен, конечно же, хочет на тебе жениться. Давай поговорим начистоту! Ты покраснела, как девушка, и вся дрожишь!

– Это не из-за Этьена, а из-за вас! Глупости вы говорите, мадемуазель! Покинуть вас? Ни за что!

– Значит, напиши этому господину, что ему лучше оставаться в Манде. И что было бы со мной, вздумай ты уйти?

– Я никуда не уйду, я уже вам сказала, мадемуазель. Завтра я обязательно напишу Этьену Пюжолю.

Октавия взяла поднос и быстро повернулась к Жерсанде спиной, чтобы скрыть огорчение и навернувшиеся на глаза слезы. А она полагала, что в пятьдесят семь никто уже не думает о любви! Но сердце ее осталось молодым, и при знакомстве с Жаном Бонзоном, дядей Анжелины, она вновь испытала приятное волнение. То же произошло, когда они с Этьеном снова встретились.

«Я сразу его узнала, хотя столько лет прошло! Шел снег, мы оба были закутаны в шарфы… И он снова меня насмешил, Этьен, совсем как в былые времена. И когда мы прощались, он крепко поцеловал меня в щеку, – вспоминала она. – Если бы только он смог получить должность в Гомоне! Это не так далеко, и туда можно добраться на тулузском поезде. На нем от Сен-Лизье до Гомона можно доехать за четверть часа. Я скопила немного денег, и у меня тоже есть право отдохнуть…»

Мысли Октавии были так далеко, что она почти не замечала, чем заняты ее руки. Скоро она полоснула ножом по пальцу, и эта небольшая рана вызвала водопад слез.

«Но ведь мадемуазель мне как сестра! Я не могу ее оставить! Что ж, тем хуже для бедного Этьена, ведь он не смог меня забыть!»

В доме на улице Мобек, три часа спустя

Анжелина подала кофе после обильной трапезы, которую гостья не уставала нахваливать. А маленький Анри выскочил из-за стола, как только закончился дождь, и убежал играть во двор.

– Вы устроили мне королевский прием! – сказала Магали. – Розетта, я в жизни не ела мяса вкуснее, чем эта запеченная телячья рулька, и жареная картошка в сухариках тоже хороша! Вам повезло с кухаркой, Луиджи!

С самого начала трапезы Магали заговаривала только с хозяином дома.

– А Анжелина готовит? – полюбопытствовала она.

– Редко, но вы можете задать этот вопрос ей, она сидит напротив.

– Как глупо с моей стороны! Прошу прощения! Но она, похоже, нас не слышит, думает о своем.

– Энджи! – позвала Розетта своим тоненьким голоском.

– Что?

– Твоя подруга Магали задала тебе вопрос. Ты не ответишь?

– Простите, я отвлеклась от беседы. Я все думаю о том, что на этой неделе у меня не было ни одной пациентки. И в диспансер тоже никто не приходил. А к тебе, Магали?

– В среду я на поезде ездила в Лакур и приняла у тамошней жительницы ее четвертого мальчика. Она так просила у Бога дочку, ставила свечки в церкви – и все напрасно!

Луиджи наблюдал за своей красавицей супругой. Сегодня на Анжелине было простое платье из бежевой саржи, волосы она заплела в две длинные косы. Он прекрасно знал, что тревожит ее не отсутствие пациенток. Они с Гильемом условились, что в воскресенье, то есть сегодня, он приедет к ним в гости. Свое намерение он подтвердил коротким письмом, отправленным в пятницу. Луиджи предложил жене сходить к Магали Скотто и сообщить ей, что воскресный обед, на который она приглашена, не состоится.

– Нет, лучше, чтобы в доме было людно, – сказала на это Анжелина. – В этом случае Гильем не останется надолго.

– А если по роковой случайности твой секрет раскроется? – спросил он.

– Мы будем осторожны, вот и все! У Магали нет повода что-либо подозревать, так что…

Теперь, видя жену молчаливой и рассеянной, Луиджи терялся в догадках. Может, она уже жалеет о своем решении? Он ощущал ее тревогу, понимал, что она боится услышать звук подъезжающего экипажа. Взгляд ее аметистовых глаз то и дело останавливался на витражной двери, через которую были видны двор и мальчик, играющий под присмотром верной овчарки.

– Может, нам погулять немного по городу после кофе? – предложила Магали.

Она сняла с волос сетку и теперь потряхивала своими черными кудрями в безотчетной попытке соблазнить мужчину: близость Луиджи будоражила ей кровь.

На этот раз Анжелина услышала.

– Это невозможно. Я жду еще гостей, – проговорила она тихо.

– Да и дождь снова собирается, – подхватила Розетта. – Смотрите, как потемнело небо! Пойду лучше гладить белье.

– Жаль, – сказала Магали. – Я еще ни разу не гуляла по городу. Говорят, прекрасный вид открывается с кладбища, если стать спиной к епископскому дворцу.

– Который, кстати, теперь служит тюрьмой, – уточнил Луиджи. – Слава богу, оттуда легко сбежать!

– Откуда вы знаете? – усмехнулась Магали.

– Это очень длинная история. Когда-нибудь зимним вечером я, может быть, вам и расскажу, – с улыбкой ответил мужчина.

Розетта принялась убирать со стола, но движения ее были более быстрыми, чем обычно. Поведение Магали Скотто по отношению к Луиджи сердило ее не меньше, чем очевидное безразличие Анжелины. В душе девушка негодовала. «Что она себе думает, эта размалеванная девица с выставленной напоказ грудью? Еще немного, и она накинется на мужа Энджи!» – мысленно возмущалась она.

А еще Розетте казалось, что Луиджи слишком любезничает с гостьей. Ужимки Магали, похоже, его забавляли. В конце концов она решила вмешаться.

– Хорошо, что никто из наших местных женщин не надумал сегодня рожать, – сказала она. – Особенно из Сен-Жирона, потому что ваш дом как раз на полдороге к городу, мадам Берар.

Это «мадам Берар» было ядовитой шпилькой, призванной напомнить миловидной вдовушке, что она, Розетта, не видит в ней друга и не допустит излишней фамильярности.

– Розетта, ты можешь говорить Магали «ты» и называть по имени, – вмешалась Анжелина. – Это ведь моя подруга!

– Хорошо, я постараюсь об этом помнить, – ответила девушка, унося из комнаты стопку тарелок.

Запертая в конюшне Бланка вдруг заржала. Спаситель отозвался глухим лаем. Анжелина вскочила и выбежала во двор. С улицы, из-за каменной ограды, Бланке ответила другая лошадь.

«Я так и знала! Я явственно слышала стук копыт!» – думала Анжелина. Кто еще это мог быть, если не Гильем?

В то время как лошади переговаривались пронзительным ржанием, на воротах зазвенел медный колокольчик.

«А может, это роженица?» – с надеждой подумала повитуха.

– Иду! – крикнула она.

И тут же узнала голос Клеманс Лезаж, которая крикнула:

– Не могли бы вы открыть ворота? Лучше бы завести кабриолет во двор.

– Да, конечно! – ответила Анжелина, не помня себя от волнения.

Зачем было приезжать Клеманс? Неужели Гильем доверил невестке свою тайну?

– Крестная, кто это? – спросил Анри, останавливаясь рядом с молодой женщиной с мячиком в руках.

– Друзья. Отойди немного, моя радость, сейчас во двор заедет экипаж. Спаситель, спокойно! Лежать!

Белая овчарка не спешила подчиниться, и Луиджи пришлось схватить ее за ошейник и оттащить к дверям диспансера.

– Энджи, успокойся и не дрожи так, я рядом, – сказал он жене.

Анжелина взяла сына на руки и подошла поближе к супругу. Сама того не замечая, она крепко прижала мальчика к груди.

– Мне больно! – пожаловался он.

– Прости, Анри, я поставлю тебя на землю, как только мои друзья привяжут лошадь.

Розетта и Магали вышли из дома и теперь стояли на некотором расстоянии друг от друга. Луиджи обнял жену за талию.

– Смотри, нас четверо, а их только двое, так что сила на нашей стороне, – прошептал он ей на ушко.

– Да, но, быть может, не стоило звать их вовсе, – слабым голосом проговорила Анжелина, глядя на счастливое, улыбающееся лицо своего бывшего возлюбленного.

Гильем сидел в кабриолете и, словно зачарованный, смотрел на Анри. Клеманс, которая правила лошадью, спрыгнула на землю. Она была в амазонке из коричневого бархата, несколько потертой. Искусная наездница, она нередко самостоятельно совершала конные прогулки по окрестностям.

– Здравствуйте! – приветливо поздоровалась она. – Анжелина, надеюсь, Гильем сказал правду и мы вам не помешали. У меня создалось впечатление, что в воздухе запахло примирением, и вот я привезла его сюда. Но мы ненадолго, я вас заверяю!

Луиджи полностью вошел в роль Жозефа де Беснака – любезно поклонился и поцеловал гостье руку, после чего подошел к кабриолету, чтобы обменяться рукопожатием с Гильемом.

– Добрый день! Может быть, устроить вас в кресле, в тени сливового дерева? – предложил он.

– Нет, лучше я останусь в коляске, создавая видимость здорового человека. Я готов довольствоваться малым, мсье. Видеть мальчика – это все, что мне нужно. – И он добавил тихо, так, чтобы женщины, беседовавшие возле дома, его не услышали: – Если бы он согласился подойти и поговорить со мной хоть минутку, я был бы на седьмом небе от счастья!

– Почему бы и нет?

Анри вернулся к игре, но время от времени поглядывал на большую рыжую лошадь, которую то и дело подзывала к себе Бланка. Он бросал мячик в сторону чужого экипажа и бежал следом.

– Клеманс, могу я предложить вам прохладительный напиток? – спросила Анжелина, представив гостье Розетту и Магали.

– Охотно! – ответила та. – У вас тут очень красиво! И вид прекрасный. Та стена в долине – это все, что осталось от средневековой крепости, верно?

– Да.

– А этот розовый куст обещает порадовать щедрым цветением! Какого цвета роза?

– Бледно-желтого. Этот куст посадила моя мать.

– Можно попробовать размножить его черенками. Наш садовник отлично это умеет, я могу прислать его к вам, Анжелина.

– Я и сама неплохо управляюсь. Если хотите, я пришлю вам черенки, но в ноябре, когда для этих работ лучшее время.

– Простите, если я сказала лишнее, у меня и в мыслях не было вас обидеть. Честно говоря, я рада снова вас видеть. Вы все такая же красивая, и, если глаза меня не обманывают, ваша талия… О, простите, я снова говорю не то!

– Да, я беременна, если вы об этом хотели спросить. Ребенок родится в конце сентября.

– Прекрасная новость!

– И я рассчитываю принять роды у моей коллеги, – подхватила Магали, которая была польщена знакомством с дамой из светского общества.

Клеманс ответила вежливой улыбкой. Анжелина провела ее в кухню, успев сделать знак Розетте. Та правильно истолковала многозначительный взгляд подруги: ей надлежало оставаться во дворе и присматривать за Анри, несмотря на присутствие Луиджи. Что касается Магали, то после недолгого колебания она спокойным шагом направилась к кабриолету.

– Чем мне вас угостить, Клеманс? – спросила Анжелина. – Кофе? Водой с сиропом? Розетта готовит очень вкусный мятный сироп.

– Воды с сиропом, пожалуйста! И, если не возражаете, я бы хотела отнести стаканчик моему деверю.

Повитуха едва заметно пожала плечами и наполнила два стакана напитком янтарного цвета.

– Готово! Мы можем снова выйти во двор и поболтать все вместе, – сказала она.

– Должна вам сказать, я очень удивлена. С каких пор вы с Гильемом в добрых отношениях? Когда я говорю «вы», я имею в виду вашего супруга и вас, Анжелина.

Анжелине пришлось покривить душой:

– Гильем написал мне в мое отсутствие. Я решила забыть прошлое, и он тоже. Он очень переменился после несчастного случая, сделавшего его калекой.

– Я рада за вас обоих, – сказала Клеманс. – Идемте!

Выйдя во двор, они стали свидетелями очаровательной картины. Анри сидел в кабриолете и сжимал в ручонках поводья с таким видом, будто правит. Слегка наклонившись к ребенку, Гильем смотрел на него с заботой и нежностью, как и положено примерному отцу. Кровь застыла у Анжелины в жилах. Но, похоже, она была единственной, кому это зрелище не казалось очаровательным.

– Он может упасть! – вскричала она. – Лошадь может взбрыкнуть!

– Я успею перехватить поводья, если лошадь дернет, – возразил Гильем.

– Анри захотел поздороваться с господином Лезажем, – поспешила пояснить Розетта. – Луиджи был не против, поэтому я помогла малышу забраться в кабриолет.

Анжелина пыталась совладать с гневом. Было мучительно больно видеть Гильема и Анри вместе. Сколько горя пришлось на ее долю после внезапного отъезда бывшего любовника! Анжелина поняла, что, даже если эти встречи будут короткими, нечастыми и невинными, ее отношение к этому не переменится. Стремительной походкой она направилась к экипажу и сняла мальчика с козел как раз в то мгновение, когда Луиджи вынес из конюшни охапку сена.

– Отпусти, крестная! Я играю в кучера! – закричал мальчик.

– Можешь поиграть и на земле!

Напрасно Анри отбивался. Анжелина обняла мальчика, но тот все равно расплакался. А перед глазами молодой женщины возникла совсем другая картинка. Как бы это было, если бы четыре года назад Гильем на ней женился? Он бы не стал калекой и сам правил бы экипажем и вот так же нежно смотрел бы на нее – свою супругу, которая прижимает к груди их сына…

– Луиджи! – позвала она. – Мне плохо!

Началась суматоха. Луиджи уронил сено, схватил мальчика и передал его Розетте. Магали уже была рядом с Анжелиной и поддерживала ее под локоть.

– Храни ее, Господи! – проговорила Клеманс, осеняя себя крестным знамением. – В ее положении нежелательно волноваться!

– Золотые слова! Лучше бы ей не переживать, – отозвалась расстроенная Розетта. – Магали, давай отведем ее в диспансер и уложим. Там в аптечке есть нюхательная соль.

Анжелина парила в зыбком тумане. Издалека донесся колокольный звон, но сейчас этот звук почему-то навевал сон. Слова и восклицания, сыпавшиеся со всех сторон, больше ею не воспринимались.

– Но что могло с ней случиться? – волновался Луиджи. – Нужно бежать за доктором!

– Не переживайте так, мсье! – категорично заявила Магали. – Женщины в положении часто теряют сознание. Сейчас я смочу Анжелине виски водой, дам понюхать соль, и она очнется. Лучше перенесите-ка ее в диспансер!

Скоро Анжелину уложили на кушетку, предназначенную для пациенток, и подсунули ей под ноги подушку. Молодая женщина была очень бледна и дышала с трудом. Добровольные помощники окружили ее ложе.

Гильем остался сидеть в кабриолете. Его невестка убежала вместе со всеми, и он остался наедине со своим беспокойством. О, как проклинал он свои ставшие бесполезными ноги, из-за которых ему приходилось теперь сидеть и ждать! Он бы дорого дал, лишь бы оказаться сейчас вместе со всеми в диспансере. Истеричный плач ребенка, о котором в панике забыли, отвлек его от мрачных мыслей.

– Не бойся, малыш, – сказал он мальчику. – Твоя крестная скоро проснется. Она заболела, но эта болезнь не опасная.

Анри зарыдал еще горше. Встревоженная овчарка подошла и лизнула его, утешая. Из дома вышла Клеманс и сразу занялась ребенком.

– Не надо плакать, мой хороший! – прошептала она, поглаживая мальчика по голове. – Давай вместе с тобой погладим лошадку! А еще можно нарвать ей травы и одуванчиков. Хочешь? Она очень любит одуванчики!

Вскоре мальчик перестал плакать. Клеманс помогла ему высморкаться, ласково потрепала по волосам… и тут ее осенила догадка.

«Они с Бастьеном удивительно похожи, только этот мальчик немного старше. Какая у них может быть разница? Год? Два? Трудно сказать. Но линия роста волос, рисунок бровей, нос… Можно подумать, что они братья…»

Она подняла голову и встретилась взглядом с Гильемом. Тот моментально потупился, чтобы не выдать себя. Но было уже поздно.

– Этот красивый мальчик – крестник Анжелины? – спросила молодая женщина.

– Да. И приемный сын Жерсанды де Беснак.

– Это – официальная версия, я полагаю, – проговорила она переменившимся от волнения голосом. – Гильем, то, что я предполагаю, – правда?

– Да, Клеманс. И Леоноре она известна.

– Господи, но она только сильнее будет вас за это ненавидеть!

– Совершенно верно. Прошу вас, уедемте!

Глава 5

Постоялый двор в Ториньяне

В доме на улице Мобек, через час

Анжелину усадили у камина. Луиджи разжег жаркий огонь, чтобы она поскорее согрелась. С тех пор как молодая женщина пришла в себя, она все время мерзла, хотя день выдался очень теплый. Розетта сразу закутала ее в шерстяную шаль, но этого оказалось недостаточно.

Уже стоя на пороге, Магали сказала:

– Ты нас напугала, Анжелина! Тебе обязательно нужно показаться доктору. У беременных случаются обмороки, мы обе это знаем. Но на пятом месяце такого рода неприятности – не норма, этого уже не должно случаться.

– Я схожу к доктору Бюффардо, – сказала Анжелина. – Я ему доверяю. Но, думаю, это все из-за усталости.

– Пришло же тебе в голову отправиться в Сантьяго-де-Компостела, будучи беременной! И, заметь, я не спрашиваю, зачем тебе понадобилось это паломничество, хотя любопытство меня гложет.

– Не на все вопросы хочется отвечать, Магали, – вмешался в разговор Луиджи. – Думаю, моей жене пора отдохнуть. А что касается паломничества… Мы только что поженились и вместо свадебного путешествия решили пройти по дороге Святого Иакова. У каждого из нас есть грехи, которые нуждаются в искуплении.

Черноволосая уроженка Прованса многозначительно усмехнулась. Слова Луиджи навели ее на мысль, что у них с Анжелиной была добрачная связь.

– По правде говоря, мне и не обязательно знать, – со смехом сказала она. – До свидания и еще раз спасибо за прекрасный обед!

Она поцеловала Анжелину в лоб, а маленького Анри – в обе щеки. Перед хозяином дома она остановилась с таким видом, словно рассчитывала получить дружеский поцелуй, однако тот только учтиво поклонился.

– Провожу вас до ворот, их нужно запереть, – просто сказал он.

Прежде чем выйти во двор, Магали раскрыла большой черный зонт, который принесла с собой.

– Идите ко мне, иначе вымокнете! – позвала она Луиджи.

Он отклонил приглашение и быстрым шагом направился к воротам. Молодая женщина невольно посмотрела на то место, где час назад стоял кабриолет Лезажей. Короткий визит этой пары, по всей вероятности очень зажиточной, ее озадачил. Но, справедливо рассудив, что расспрашивать Луиджи невежливо, да и бесполезно, она попыталась схитрить:

– Мне показалось, что Анжелине стало дурно потому, что приехала эта пара в коляске. Я чувствую такие вещи…

– Может быть, вы правы, а может – нет, милая дама! Я желаю вам благополучно добраться до дома, и, если хотите помочь моей супруге поскорее поправиться, направьте к ней пациентку. Она места себе не находит, боится, что все будущие матери в городе про нее забыли.

– Так вы думаете, поэтому ей худо? – наигранно удивилась Магали, складывая губки сердечком. – В таком случае, мсье, я постараюсь ей помочь.

– Называйте меня Луиджи.

– Хорошо, Луиджи. Заботьтесь как следует о своей женушке!

– Не премину воспользоваться вашим советом!

Розетта наблюдала за этой сценой, прижавшись носом к стеклу. Слов она, конечно же, слышать не могла, но как Магали играла бедрами и гримасничала, от нее не укрылось.

– Мне не нравится эта женщина, Энджи, – заявила она. – Держись от нее подальше.

– От Магали? Розетта, ее заигрывания Луиджи только забавляют. Можешь об этом забыть. Давай лучше думать о приятном!

И они обменялись взглядами, исполненными нежности.

* * *

Такая же нежность читалась во взгляде золотисто-зеленых глаз Гильема, находившегося на расстоянии четырех километров от улицы Мобек. Он остановил кабриолет возле ограды, в нескольких шагах от ворот. Вытянув вперед руки, словно держал ими вожжи, он думал об Анри, вспоминал его звонкий голосок, его смех и радость.

Невестка задумчиво наблюдала за ним. Откидной верх пришлось поднять, потому что начался сильный дождь.

– Гильем, почему вы не признались во всем до того, как мы приехали на улицу Мобек? – спросила Клеманс негромко. – Вы ведь не стали отрицать, когда я спросила. Было бы лучше, если бы я знала заранее.

– Я рассчитывал все вам рассказать на обратном пути. Получилось по-другому, но что толку об этом говорить? Мне жаль, что с Анжелиной случился обморок. Наверняка это оттого, что она впервые увидела меня рядом с мальчиком. Она производит впечатление решительной женщины, но на самом деле очень чувствительная и ранимая. Надеюсь, Жозеф де Беснак сумеет ее защитить.

– Ангелы небесные, как вы ее любите! С некоторых пор вы поднялись над примитивной страстью, когда человеком движет лишь жажда обладания, и ваше желание не дать в обиду любимое существо… Что ж, я считаю, это чувство чище и драгоценнее, чем плотская любовь.

– Если бы у меня были ноги, я бы сделал все, чтобы отнять ее у мужа, поэтому не стоит меня переоценивать.

Клеманс вздохнула. Ей было о чем поразмышлять. Ее совершенно не касается, кто настоящий отец маленького Анри де Беснака. Скандала удалось избежать, дитя получило статус законного. «И не о чем тут больше думать!» – сказал бы ее многоуважаемый свекор. Но теперь она понимала причины поведения Анжелины три года назад, а именно почему она так ненавидела Гильема, была глубоко обижена на него.

«Конечно же, ей было очень больно, когда ее любовник вернулся с Реюньона с беременной женой и ребенком, – думала она. – Счастье, что Провидение послало ей Жозефа де Беснака. В этом человеке чувствуется смелость, дерзость и… буйная фантазия. И он любит Анжелину всей душой».

Гильем пустил лошадь шагом. Они въехали в парк через открытые ворота.

– Проклятье! Судья Пенсон в доме! Этот стервятник не пропускает ни одного воскресенья! Приехал петь серенады Леоноре, на меня же ему совершенно наплевать. Я мог бы попросить развод… Что вы об этом скажете, Клеманс?

– Детей отдадут на воспитание матери, поскольку ваша подвижность ограничена. А ваша супруга достаточно ловка, чтобы отнять их у вас навсегда, особенно если ей станет помогать следственный судья.

– Вы правы, нужно действовать осторожно. Очередную дискуссию с женой лучше отложить на вечер, если, конечно, мсье Пенсон не останется на ужин.

– Мой бедный друг! Теперь у Леоноры на руках все козыри, у нее масса возможностей отравлять вам жизнь. Она знает о вашей связи с Анжелиной, которая произвела на свет ребенка, вашего ребенка. Она держит вас в кулаке, поскольку, если ваш отец узнает, неприятностей не оберешься… Кстати, полагаю, судья Пенсон тоже вскоре узнает правду о вашем внебрачном сыне.

Гильем не ответил, но настроение у него внезапно испортилось. Серое небо, нескончаемый дождь и ветер только усиливали ощущение безнадежности.

– В такой день, как этот, так и хочется удавиться, – пробормотал он. – Знайте, Клеманс: если бы у меня не было троих детей, которые нуждаются в любви и заботе, я бы умер еще до полуночи!

– Гильем, не надо отчаиваться!

– Неужели? Тогда назовите хотя бы одну причину радоваться такой жизни, как у меня. У меня больше нет жены, женщина, которую люблю, связала свою судьбу с другим, и в довершение всего я не могу ходить. Кстати, у меня есть свежий анекдот на эту тему. Вчера вечером наша славная Франсин порекомендовала мне поехать в Лурд! Можно подумать, я сделал в жизни достаточно хорошего, чтобы Господь послал мне чудесное исцеление!

Клеманс, женщина благочестивая и увлеченная богословием, задумчиво посмотрела на деверя, а потом произнесла ласково:

– Вам нечего терять. Франсин не так уж неправа. Временами эта мысль посещала и меня.

Макэр, кучер Лезажей, вышел из конюшни. Они тут же замолчали, поскольку оба предпочитали не разговаривать при прислуге, жадно ловившей каждое господское слово. Кучер взял коня под уздцы и повел его по центральной аллее ко входу в дом. Там Гильема уже ждала инвалидная коляска.

«Господи, как я хочу снова ходить, бегать, обрести прежнюю силу! – думал он. – Если Ты даруешь мне эту милость, я буду благодарить Тебя до последнего вздоха!»

* * *

Было восемь часов вечера. Над долиной реки Сала разразилась гроза. Раскаты грома и вспышки молний наводили на мысль о конце света. В детской няня Ортанс успокаивала трех напуганных шумом малышей.

– Добрый Господь чуть-чуть сердится, – повторяла она на все лады. – Помолимся, и все обойдется!

На первом этаже, в столовой, отделенной от гостиной широкими застекленными дверями, собралась вся семья. Судья Пенсон отказался остаться на ужин, как ни пыталась Леонора его удержать. Клеманс сидела напротив супруга, Жака-Поля Лезажа, которого в семейном кругу называли первым именем. Визави Леоноры был Гильем, а хозяин дома восседал во главе стола.

Сюзанна и Николь подали тушенное с овощами мясо и белый рис в качестве гарнира.

– Что может быть лучше! – промолвил Оноре. – Вкусное мясо даже простое кушанье сделает деликатесом! Гильем, хочешь мозговую косточку? Ты нуждаешься в питательной пище, мой сын!

– Спасибо, отец, возьмите лучше ее себе. Я знаю, что вы их любите.

После этого короткого диалога последовало продолжительное молчание. Словно принесенное грозой, напряжение висело в воздухе, казавшемся наэлектризованным. Жак Лезаж, молчаливый мужчина, занятый исключительно собственными делами и управлением усадьбой, тщательно пережевывал каждый кусочек, хотя ему и хотелось поскорее оказаться в спокойной атмосфере супружеской спальни. Клеманс не отводила глаз от тарелки. Она опасалась, что буря может разразиться и за столом.

И не ошиблась. Гильем, который сел за стол донельзя раздраженным, вдруг оттолкнул тарелку с большим куском говядины и блестящими от жира кусочками тушенных в бульоне моркови и репы.

– Я не голоден, – объявил он. – И вообще, на моем месте должен был сидеть Пенсон и есть мою порцию. Что ты на это скажешь, Леонора?

– Скажу, что ты несешь околесицу! – ответила жена.

– Твоя жена права, Гильем. Довольно! – громыхнул Оноре. – Господи, неужели в этом доме нельзя и поесть спокойно? К чему полоскать свое грязное белье за семейным столом?

В гневе он оттолкнул и свою тарелку, вытер губы полотняной салфеткой и встал.

– Сюзанна, я иду к себе в спальню. В девять принесете мне травяной чай, да проследите, чтобы он был не очень сладкий – мой сын принуждает меня соблюдать диету!

– Конечно, мсье! Я принесу вам и десерт, – пробормотала служанка, смущенная тем, что стала свидетельницей этого инцидента.

Оноре ее не услышал. Он уже вышел в вестибюль. Клеманс с мужем обменялись многозначительными взглядами.

– Отец прав: жить в доме стало невозможно! – заявил Жак. – В будущем году мы с Клеманс переберемся в большой дом, тот, что поближе к нашим фермам. Конечно, его придется отремонтировать, но зато там мы сможем жить спокойно. Как говорится, лучше каморка, да своя, чем чужой дворец.

– Это плохая идея, Жак, – резким тоном проговорил Гильем. – Этим ты расстроишь отца, а я останусь наедине с моей драгоценной супругой, а вернее, у нее в когтях.

– Если у вас не будет зрителей, вы, может статься, перестанете ссориться, – возразил его брат. – Правила приличия еще никто не отменял! Особенно это касается вас, Леонора. Вы навязываете нам общество судьи слишком часто. Я считал Альфреда другом, но это в прошлом.

– Я заслужила небольшое утешение, – охрипшим от волнения голосом ответила Леонора. – Думаю, вам известно, Жак, что я утратила любовь супруга по вине Анжелины Лубе… ах, простите, мадам де Беснак, это рыжеволосой красавицы с глазами сиреневого цвета. Наш брак перестал существовать, стоило Гильему снова ее увидеть. Я не идиотка и знаю, что даже в инвалидности его виновата она! Завсегдатаи таверны видели, как он бежал за ней по мостовой и попал под дилижанс. В тот день у них было свидание. И это правда! Клеманс может подтвердить, потому что именно она это свидание устроила!

Еще будучи подростком, Жак привык, что родители на все лады поносят семейство Лубе – и Адриену, которая, по их мнению, как повитуха ни на что не годилась, и сапожника Огюстена, ее скромного, необразованного супруга. Последние два года ему пришлось слушать стенания невестки, жаловавшейся на увлечение своего супруга Анжелиной. Возражать ему и в голову не приходило, но то, что в этой связи упомянули имя его собственной жены, Жаку не понравилось.

– Неужели это правда, Клеманс? – спросил он сердито. – Ты вмешалась в эту историю? Неужели ты устраивала встречи моего брата и этой повитухи?

– Я только передала Анжелине, что Гильем хочет с ней встретиться. Леонора, как всегда, преувеличивает. А на ее месте, кстати, я бы вспомнила, как она рожала маленького Эжена, – как повитуха Лубе ей помогала, как она была терпелива и какие ценные советы дала.

– Я об этом не забыла, но ведь вы еще не все знаете…

– Замолчи! – прикрикнул на жену Гильем, сопровождая слова убийственным взглядом.

Ему совершенно не хотелось, чтобы Жак узнал правду о маленьком Анри де Беснаке. В этот миг он так сильно ненавидел Леонору, что во рту явственно проступил вкус желчи. Как, как он мог убедить себя, что любит эту женщину, как мог поклясться перед Богом, что проживет с ней остаток своих дней?

– Мне следовало бы прогнать тебя, отправить к любовнику, – холодно сказал он. – Благодари небо, Леонора, что ты родила мне двух сыновей, которых я люблю, и хочу видеть, как они растут. Я не лишу их матери, пока нет, потому что они еще очень маленькие. Но предупреждаю тебя: перестань злословить об Анжелине! Оставь наконец ее в покое!

Притаившись в коридоре, ведущем в подсобные помещения, Сюзанна, Франсин и Николь ловили каждое слово этого разговора. В душе сиделки крепла надежда, что Гильем и Леонора все-таки разведутся и она еще многие годы будет опекать своего «милого страдальца», как его называла про себя эта женщина с чувствительным сердцем.

Что касается Николь, то на нее это сведение счетов не произвело впечатления.

– Правда на стороне мадам Леоноры, – сказала она. – Если бы вы только знали то, что знаю я …

Два умоляющих взгляда обратились к ней, но молодая женщина только покачала головой:

– Немного терпения, и скоро вам все станет известно!

В доме на улице Мобек, в тот же вечер, часом позже

Анжелина была одна в спальне. Керосиновая лампа освещала темные потолочные балки, окрашенные в бледно-розовый цвет стены, большой одежный шкаф, сундук, угловой камин. Отсутствующий взгляд молодой женщины скользил по знакомым предметам обстановки, среди которых прошло ее детство. И свою горькую участь одинокой матери и разочарованной возлюбленной она оплакивала тоже тут, в этой комнате.

«Почему я чувствую себя такой разбитой? – думала она. – Наверное, слишком много волнений… Но мне придется привыкнуть видеть Анри и Гильема вместе. Только бы это пореже случалось…»

Луиджи заставил ее лечь рано, сразу после ужина, состоявшего из густого супа и салата. И удивительное дело: Спаситель, который обычно укладывался возле кровати Анри, последовал за ней наверх и сел на ковре в спальне.

Он все еще не спал, сидел и смотрел на нее своими темными глазами.

– Ты встревожен, Спаситель? – спросила молодая женщина у собаки. – Мой хороший, ты присматриваешь за мной с самого рождения моего мальчика!

Она наклонилась и погладила собаку по голове, а потом легла. На сердце у нее было тяжело.

Розетта и Луиджи разговаривали в кухне. Девушка ополаскивала тарелки в цинковой лохани, так что беседа сопровождалась хлюпаньем теплой воды.

– Магали снедает любопытство, – с иронией в голосе сообщил Луиджи. – Как думаешь, у нее могли появиться подозрения насчет Гильема и Анри? Возможно, по поведению Анжелины и можно было догадаться… Что касается Клеманс Лезаж, то она, я уверен, все поняла. Она умная женщина.

– Теперь, когда Гильему известна правда, об этом узнают и в мануарии. Что ж, тем хуже для этих богачей, если это им не понравится! И для Магали! Мне она показалась неприятной особой.

– Согласен с тобой. Красивая молодая женщина, но неприятная. И я никогда ей не прощу, что она третировала Анжелину в акушерской школе в Тулузе.

Такие речи не могли не обрадовать Розетту. Улыбаясь, она сдвинула чистую посуду в сторону, вытерла руки полотенцем и шутливо накинула его на шею Луиджи.

– Пойду проведаю нашу Энджи! Уверена, что она еще не спит. Отнесешь ей потом липовый чай?

Розетта улыбнулась светлой детской улыбкой, которая придавала ей особую прелесть. Черноволосая, с прекрасным цветом лица, лукавыми глазами теплого карего оттенка, прямым аккуратным носиком, ямочкой на подбородке и губами, словно созданными для веселья, она была чудо как хороша.

– Как поживает Виктор, твой суженый? Он все еще в армии?

– Да, ему служить еще два года, но он обещал вскоре приехать повидать меня. В июне ему обещают недельный отпуск. Он часто мне пишет, и я сразу отвечаю. Виктор говорит, что я делаю меньше орфографических ошибок, чем он.

Луиджи намеревался сделать ей комплимент, когда на воротах громко звякнул колокольчик. И тут же кто-то заколотил в ворота кулаком.

– Иду! – крикнул он.

– Я с тобой!

Они уже вышли во двор, когда с улицы раздался крик, по которому так соскучилась Анжелина:

– Повитуха Лубе, скорее! Повитуха Лубе!

Женщина кричала, не умолкая ни на минуту. Луиджи открыл ворота и оказался лицом к лицу с худой дамой с загорелым лицом. В руке она судорожно сжимала четки.

– Спасибо, Господи, вы дома! – прокричала она. – Я пришла за повитухой, моя невестка рожает! Меня послали сначала к другой матроне, вдове Берар, да только ее нет дома. И тогда ее сосед дал мне адрес повитухи Лубе.

– Я уже иду, мадам! – послышался голос Анжелины. – Только оденусь и возьму свой саквояж!

Обернувшись, Розетта и Луиджи увидели Анжелину в окне ванной второго этажа. Она услышала звон колокольчика и встала.

– Ангелы небесные, как я боялась, что не найду повитуху! – пробормотала ночная посетительница, крестясь. – Знать бы, как там моя невестка… Не случилось бы беды, пока меня нет…

Розетта, для которой и ситуация, и тревожные речи посетителей были не внове, выглянула за ворота. Женщина приехала верхом на муле. Было видно, что запрягали животное в спешке. Сейчас мул спокойно стоял у ворот и жевал одуванчик.

– Луиджи, нужно запрячь Бланку, – сказала она. – Не посадим же мы Энджи в седло!

– Сейчас!

– Мадам, скажите мне, где вы живете, и повитуха вскоре приедет, – обратилась Розетта к посетительнице. – У нас хорошая лошадка, и, если надо, она легко идет рысью. Вы спокойно можете отправляться домой.

– О нет! Сначала я хочу увидеть повитуху Лубе и убедиться, что она приедет! И я хочу сама с ней поговорить.

– Хорошо, мадам. Она спустится через пару минут, не сомневайтесь. А теперь я вас оставлю. Мне нужно взять в диспансере саквояж.

Женщина так и осталась стоять посреди двора. Она видела, как Розетта входит в дверь справа от нее. Вскоре свет керосиновой лампы осветил просторную комнату с белоснежными стенами, прозрачными оконными стеклами, выкрашенными белой краской шкафами. Девушка перемещалась по комнате со спокойной уверенностью, ее движения были точными и быстрыми. «Видно, повитуха знает свое дело!» – подумала посетительница.

В то же мгновение из дома выбежала Анжелина. На ней было простого покроя хлопчатобумажное платье, волосы в спешке заплетены в косу.

– Все нужное в саквояже, – сказала поджидавшая хозяйку Розетта. – Твой рабочий халат, перчатки… Держи! Содержимое я проверила.

– Спасибо, моя крошка! Добрый вечер, мадам! Я готова!

Анжелина обрадовалась, когда Луиджи вывел из конюшни запряженную в коляску лошадь. Он даже не забыл зажечь фонари на передке экипажа, слева и справа.

– Едем скорее! – сухим тоном распорядилась незнакомка. – Я так боюсь, что мы не поспеем вовремя. Моему мулу за вашей лошадью не угнаться, так что поезжайте вперед. Мы остановились на постоялом дворе в Ториньяне, на берегу реки.

– Если так, поедемте со мной в коляске! Мой супруг отведет вашего мула в конюшню, а завтра вы вернетесь сюда и его заберете, – предложила Анжелина. – Розетта, присмотри за Анри! Боюсь, я его разбудила. Луиджи, спасибо, что так быстро управился!

Он кивнул и улыбнулся, но не решился ни поцеловать жену, ни предложить поехать с ними вместе. Сегодня вечером ему больше, чем обычно, хотелось поскорее подняться в спальню и лечь с ней рядом. Он думал, что Анжелина плохо себя чувствует, и появление пациентки совсем его не обрадовало, хотя еще днем он просил Магали Скотто прислать жене роженицу, чтобы она взбодрилась, исполняя роль повитухи. «Мое желание сбылось раньше, чем я рассчитывал, но меня это не радует!» – думал он.

Его красавица супруга между тем уже успела забраться на сиденье коляски, и посетительница последовала ее примеру. Бланка пустилась шагом.

– Я оставлю ворота открытыми, – вздохнула Розетта. – Луиджи, не надо так волноваться! Раньше я часто ездила с ней… ну, когда Анри был у мадемуазель Жерсанды, я хотела сказать, у вашей матушки. Идем! Еще не очень поздно, и мы можем поболтать у очага.

Бывший странствующий музыкант развел руками. Изменить ход событий он не мог и прекрасно это осознавал. Что ж, оставалось только поверить на слово Розетте, которая сумела стать ему внимательным и заботливым другом. И все же губы его невольно сжались, что, впрочем, не мешало внутреннему монологу.

«Подумать только, что стало со мной, принцем дорог, сыном ветра? Я не ношу своих красных одежд, расшитых золотыми цехинами, ем сколько хочу, стал богатым наследником… Но неужели всю свою жизнь я буду запрягать лошадь для жены и отпускать ее неведомо куда, да еще и среди ночи? Да, я мечтал о семье, и все сбылось, но… Почему-то это не принесло мне особого счастья…»

Розетта то и дело посматривала на него, и взгляд этот был не столько любопытствующий, сколько изучающий.

– Нашего милого музыканта что-то мучит, – сказала она чуть насмешливо, чего давно не случалось.

– Мне грустно, моя дорогая крошка. Мы, люди, – вообще странные создания. Еще немного, и я скажу, что жалею о том, что мне… нечего больше желать. На меня свалилось столько счастья после многих лет скитаний, голода и одиночества, что временами мне кажется, что я не получаю от жизни прежнего удовольствия, что я не проживаю ее так полно, как прежде. Вот, я честно признался, что у меня на душе, но прошу, не рассказывай об этом Энджи. Она расстроится. И моя мать тоже.

Розетта, которая задержалась на пороге кухни, спросила со всей серьезностью:

– Хочешь узнать мое мнение, Луиджи?

– Еще бы!

– Так вот, я думаю, что ты просто капризничаешь! – Глаза девушки вдруг затуманились, наполнились слезами. – Думаю, ты так и не узнал, что такое быть по-настоящему несчастным. А вот тот, кто прочувствовал это на своей шкуре… Когда его вдруг возьмут за руку, приведут в теплый дом, вымоют ему голову, оденут в чистое платье и накормят горячим обедом, – он не станет жалеть о прежней жизни, в которой были вши, холод, голод и все остальное…

Луиджи стало стыдно. Со слов Анжелины он знал о том, что пришлось пережить юной Розетте. И вот теперь это дитя, лишенное детства и ставшее жертвой насилия со стороны отца-алкоголика, преподало ему урок.

– Спасибо за искренность, Розетта, – сказал он тихо.

И нежно поцеловал девушку в щеку.

* * *

Анжелина придержала Бланку, когда упряжка свернула к мосту через речку Сала, откуда начиналась дорога на Ториньян. Спуск здесь был крутой, и Бьянка дважды поскальзывалась на мокрых от дождя камнях мостовой. Сидевшая рядом с Анжелиной дама оба раза начинала истово креститься.

– Я не представилась должным образом, – сказала она, как только коляска выехала на ровный участок дороги. – Как неучтиво с моей стороны! Меня зовут Морисетта Деплант. Мы держим лавку в Сали-дю-Сала.

– Осмелюсь спросить, что же в таком случае привело вас в Ториньян?

– Мы как раз ехали в Кастийон навестить мою матушку, когда у невестки вдруг заболел живот. Местный житель посоветовал нам остановиться в Ториньяне и указал таверну, где хорошо кормят за умеренную цену.

– На вашем месте я бы остановилась в отеле в Сен-Лизье.

– В нашем случае чем более уединенное это заведение и чем меньше поблизости народу, тем лучше. Люди такие любопытные!

Эти речи удивили повитуху. Еще в первые минуты знакомства поведение мадам Морисетты Деплант, ее голос и суровое выражение лица произвели на Анжелину удручающее впечатление.

– Разумеется, это не мое дело, но, если вы в наших местах проездом, вам не стоит опасаться сплетен, – проговорила она примирительно.

– Да неужели? Что-что, а сплетни у нас разносятся быстрее ветра! К тому же у меня были причины везти невестку рожать в Кастийон, к моей бедной восьмидесятидвухлетней матушке!

– Полагаю, вам придется назвать мне эти причины, мадам, и чем скорее, тем лучше. Ваша тайна не получит огласки: повитухи оставляют при себе все, что видят и о чем узнают о семьях, которые прибегают к их услугам.

Дорога шла вдоль реки, после таяния снегов особенно бурной и полноводной. Лошадка бежала ровной рысью, хотя временами и порывалась перейти на галоп. Вскоре по правую сторону показалась церковь с круглой башней колокольни, окруженная тисами и кипарисами. Внезапно большая птица с белой головой сорвалась с ветки и, распластав крылья, пролетела в непосредственной близости от коляски. Это была сова-сипуха.

– Только бы это не было к несчастью! – вскричала Морисетта. – Пожалуй, вы правы, мне следует кое-что вам рассказать заранее. Наша невестка – не местная. Мой сын Юбер привез ее издалека. Она – аннамитка[12]. Но не беспокойтесь, она такая же добрая католичка, как и мы с вами.

– Ваша невестка – аннамитка? – повторила ошеломленная Анжелина. – Простите, но я понятия не имею, что это значит.

– Юбер служил солдатом во французском Индокитае[13]. Господи, сколько я слез пролила, когда он, мой единственный сын, уехал на край света! Мы пятнадцать лет не виделись, и вот он наконец вернулся и привез с собой жену, которую я не могу показать людям! Какой стыд!

– Я вас не понимаю, – резко ответствовала Анжелина. – Чего именно вы стыдитесь?

– В Сали у меня большой магазин. Наш городок знаменит своими термальными источниками, и в курортный сезон наши прибыли взлетают до небес. Нас с мужем все уважают, у нас отличная репутация. Поговаривают даже о том, что Жюстен, мой супруг, будет нашим следующим мэром. Но что скажут люди, если узнают, что у нас невестка с желтым лицом, узкоглазая и ростом всего полтора метра?

Речи мадам Деплант нравились Анжелине все меньше. Впереди уже показались первые дома Ториньяна, поэтому она пустила лошадь шагом.

– Мадам Деплант, вы говорите, что боитесь осуждения со стороны горожан, но ведь не могут же они не знать вашу невестку! И если она, как вы сказали, добрая католичка, то наверняка она ходит к мессе, не боясь общественного осуждения.

Морисетта нахмурилась и ответила не сразу. По тому, как сжались ее губы, можно было представить, сколь горькие сетования, а то и проклятия рвутся наружу.

– Мой сын с супругой живут с нами, в комнатах второго этажа. Дом у нас очень большой, один из самых больших в Сали-дю-Сала, так что квартиру им снимать не пришлось. Да и нет у нас привычки бросать деньги на ветер… Во Франции они уже два года, и за все это время невестка ни разу не выходила на улицу. Да она и не хочет. В магазине у нас приказчик, в доме – две служанки, и невестка помогает по хозяйству, и шить она тоже умеет…

– Мадам, я не понимаю… – только и смогла выговорить изумленная Анжелина.

Она всем сердцем жалела эту таинственную аннамитку, по всей видимости, презираемую свекровью, живущую взаперти в чужой стране.

– Вот мы и приехали! – воскликнула мадам Деплант. – Я вам хорошо заплачу, повитуха Лубе, но только вы должны пообещать, что никому ничего не расскажете. Когда моя невестка разрешится от бремени, вы просто забудете о нас, и дело с концом.

– Боюсь, у меня не получится, – пробормотала Анжелина едва слышно.

– Простите, что вы сказали?

– Я не смогу забыть эту ночную поездку и то, что вы рассказали. Хотя можете быть спокойны, мадам: даже если я не смогу это забыть, я никому ничего не скажу.

– Даже своим домочадцам?

– Вы имеете в виду моего супруга Жозефа де Беснака и мою ассистентку и подругу Розетту? Обещаю, они ничего не узнают.

Дворянская фамилия произвела на мадам Деплант впечатление, однако в ней тут же снова пробудилась подозрительность.

– Вы не похожи на обычную повитуху. Позвольте спросить, а опыт у вас есть? Моя невестка потеряла первенца через месяц после приезда. У нее случился выкидыш.

Но Анжелина ее уже не слышала. Она спрыгнула на землю и завела Бланку в просторное помещение конюшни. Там, в свете фонарей, она увидела двух серых лошадей в стойлах и великолепное черное ландо с откидным верхом из красной кожи.

– Это ваш экипаж? – спросила она, в то время как из боковой двери выскочил помощник конюха.

Мальчик буркнул что-то вместо приветствия и принял у нее поводья Бланки.

– Да. Я решила, что лучше позаимствовать мула у хозяина таверны, чем запрягать наших лошадей, когда мы только-только сняли с них упряжь. Идемте, повитуха Лубе! Мальчик позаботится о вашей лошади, это его работа.

С этими словами она схватила молодую женщину за локоть и потащила в дом.

– Боюсь, уже слишком поздно! – прошептала она Анжелине на ухо. – Но если и это дитя умрет, сын никогда мне этого не простит!

– Я сделаю все, что смогу, мадам, с Божьей помощью. Скажите, в комнате вашей невестки хорошее освещение? Вы попросили принести туда теплую воду и чистое белье?

– Когда я уезжала за вами, горничная обещала приготовить все необходимое.

Анжелина кивнула, хотя мадам коммерсантка больше не внушала ей доверия. Они поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в коридоре. В него выходило шесть дверей, располагающихся одна напротив другой, по три с каждой стороны.

– Подумать только, Юбер решил остаться с ней, а меня отправил за повитухой! – пробормотала себе под нос мадам Морисетта Деплант, которая шла впереди. – Мужчине не место у кровати роженицы, это всем известно! Когда я рожала, рядом была только моя горничная!

Анжелина предпочла промолчать: речи дамы вызывали у нее сильное раздражение. Через несколько секунд она уже входила в комнату роженицы. Кровать стояла напротив двери, так что она сразу же увидела свою пациентку. Малый рост и худоба будущей матери удивили Анжелину, однако она не подала виду и приветливо улыбнулась.

– Здравствуйте, мадам! Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Проклятье! Как она может себя чувствовать? Ей очень плохо! – вскричал Юбер Деплант, сидевший у изголовья кровати.

И снова Анжелине было чему удивиться. Этот лысеющий господин в очках был на вид много старше своей супруги. Не молодила мсье Депланта и сильная полнота. В своем дорогом, отлично сидящем костюме он выглядел весьма респектабельно.

– Мне нужно осмотреть мадам. Оставьте нас одних! – решительно заявила повитуха. – Прошу, подождите в коридоре, это недолго.

Мужчина моментально вскочил на ноги и вышел, увлекая мать за собой. Морисетта попыталась протестовать:

– Я должна знать, что происходит, Юбер!

– Нет! Предоставьте повитухе выполнить ее работу, матушка! Она лучше нас знает, что делать.

Молодая аннамитка посмотрела на незнакомку, склонившуюся над ней с сочувствующей улыбкой на устах. Не обменявшись и словом, они почувствовали взаимное расположение.

– Как вас зовут, мадам? Я предпочитаю называть своих пациенток по имени. Это упрощает общение.

– Монахини из католической миссии окрестили меня Мари-Люсиль еще там, на моей родине. Я рано осиротела.

Мари-Люсиль изъяснялась на правильном французском, правда, с едва уловимым акцентом. И вдруг тело ее напряглось, выгнулось дугой, и она закусила нижнюю губку.

– Постарайтесь дышать глубоко, – посоветовала ей Анжелина. – Расслабьтесь! Как давно начались схватки? Вы ощущаете потребность тужиться? Я немного повременю с осмотром, постарайтесь расслабиться…

Боль отступила. Мари-Люсиль приподнялась, опираясь на локоть, и свободной рукой взяла с прикроватного столика стакан с водой.

– Я готова, мадам.

– Называйте меня Анжелина.

– Красивое имя! Такое же красивое, как и вы сама.

– Благодарю! А теперь поставьте стакан на место, лягте и согните ноги в коленях. Жаль, что в комнате так мало света.

Оставалось полагаться на чувствительность пальцев – при таком освещении Анжелина все равно ничего не видела. Результаты осмотра привели ее в смятение: головка ребенка уже вошла в шейку матки, но сам плод был слишком крупным для такого миниатюрного тела. Итак, молодую аннамитку ожидали очень болезненные роды, чреватые многочисленными осложнениями, в том числе и разрывом промежности.

– Перед смертью мой дедушка шепнул мне на ухо, что мама назвала меня Ан-Дао, что означает «цветок вишни», – сказала Мари-Люсиль. – Мне тогда было пять лет, но я не забыла.

Растроганная таким доверием, Анжелина сняла перчатки и погладила молодую женщину по лбу.

– Ваше дитя заняло правильное положение, – сообщила она спокойным тоном. – По дороге сюда мадам Деплант сказала, что вы потеряли первенца, что он родился раньше срока… Как это случилось?

Роженица закрыла глаза и отвернулась, а потом произнесла очень тихо:

– Это было ужасно! Я старалась не кричать, но было так больно! Ужасно больно! Ребенок родился совсем крошечным. Он прожил всего час. Юбер завернул его в простыню… Потом пришел священник, чтобы отпеть его. Пришел туда, в магазин… И они похоронили его на кладбище. Мне так хотелось пойти с ними, помолиться за его невинную душу!

– Разумеется, у вас будет такая возможность! По возвращении в Сали-дю-Сала вы отдохнете, поправитесь и станете выходить на улицу. Вам нужно чаще бывать на воздухе!

Мадам Дюплант, скорее всего, подслушивала у двери. Уже в следующее мгновение она вошла не постучав и встала у кровати. Лицо ее перекосилось от гнева.

– Мари-Люсиль, дела нашей семьи не касаются повитухи Лубе! Мы пригласили ее, чтобы она помогла вам при родах, но только лишь для этого!

Молодая аннамитка вся сжалась под одеялом. Дрожа всем телом и с испугом глядя на свекровь, она кивнула. Тут снова начались схватки, и она впилась зубами в кулачок правой руки, чтобы не закричать. Это было жалкое зрелище. Будь у нее меньше опыта, Анжелина не решилась бы вмешаться, но только не теперь!

– Мадам Деплант, выйдите из комнаты! – потребовала она. – Ваша невестка нуждается в покое и мягком обращении. Я не потерплю, чтобы мою пациентку запугивали! Но обычно этим грешат упрямые, эгоистичные супруги… Мари-Люсиль, вы желаете, чтобы я позвала вашего супруга?

– Мне все равно. Пусть делают, что хотят.

– Слышали? – торжествующе вскричала мадам коммерсантка.

– Я все слышу, мадам, и все же прошу вас выйти!

На пороге показался Юбер Деплант. Вид у него был растерянный, мужчина был очень бледен.

– Мне нужно быть рядом с ней? – спросил он. – Но я и так уже натерпелся, пока мы вас ждали! Я – солдат, а не повитуха!

Стараясь не показать отвращения и с трудом сдерживая ярость, Анжелина вывела мужчину в коридор, а потом заставила Морисетту последовать его примеру.

– Да что она себе позволяет, эта повитуха! – бурчала себе под нос коммерсантка. – Юбер, идем в мою комнату, раз мы тут не нужны.

– Вам там будет спокойнее, – заверила их Анжелина. – Но вас, мсье, я попрошу об услуге: пришлите сюда служанку с теплой водой.

Когда молодая женщина закрыла за Деплантами дверь, ее трясло от гнева.

– Это возмутительно! – заявила она. – Мне редко случается так разозлиться. Я искреннее вам сочувствую, Мари-Люсиль… хотя нет, я буду называть вас Ан-Дао.

Анжелина стала массировать будущей матери живот. Мысленно она вернулась в прошлое – в промерзшую лачугу за железнодорожными путями, на берегу реки Сала. Худенькая девочка, похожая на голодного котенка, привела ее к своей старшей сестре Валентине, которая прилагала нечеловеческие усилия, чтобы не дать своему ребенку появиться на свет. Она очень хотела его убить. В доме не было даже кровати! Роженица лежала на полу, за грязной, запятнанной занавеской. Одна из первых ее пациенток… «Тогда у меня еще не было диплома! И я быстро поняла, что отец этих двух девушек и испуганных малышей, жавшихся к очагу, приходится отцом и этому нерожденному еще младенцу…» – вспоминала она. В тот вечер в ее жизни появилась Розетта. Храбрая крошка все-таки сумела спастись от родителя, запятнавшего себя кровосмешением, научилась читать и теперь мечтала стать учительницей.

– Мадам! Мадам Анжелина, у меня странное чувство… Наверное, пришло время тужиться… Он шевелится…

Мари-Люсиль села и прижалась спиной к столбику кровати. Задыхаясь, она сбросила с себя одеяло.

– Это хорошо! Держитесь за меня! – сказала Анжелина. – Держитесь за мои запястья или за плечи, как вам удобнее! Ну же, тужьтесь!

Ни разу не вскрикнув, только лишь вздыхая, хрупкая родильница тужилась что было сил. Глаза ее стали стеклянными от боли. Ребенок между тем стремительно продвигался по родовым путям.

– Ан-Дао, все идет отлично! А теперь передохните немного, прошу вас! Мне нужно сделать маленький надрез, я потом его аккуратно зашью.

Невзирая на волнение, повитуха Лубе действовала быстро и уверенно. Продезинфицировав промежность, она сделала при помощи скальпеля небольшой надрез.

– Ну же, тужьтесь! Очень хорошо! А теперь еще одно небольшое усилие!

И уже в следующую минуту Анжелина смогла завернуть в чистую пеленку великолепного младенца с черным пушком на головке. Новорожденный громко закричал и замахал ручками. Приход в мир ребенка всегда рождал в душе Анжелины ощущение чуда и огромного счастья. В такие моменты она говорила себе, что никогда не перестанет практиковать, потому что это – ее миссия на земле.

– У вас прекрасная здоровая девочка, так что можете радоваться, Ан-Дао!

– Девочка? О нет! Муж хотел мальчика, и мадам Морисетта тоже! Господи, как же они расстроятся!

И молодая аннамитка разразилась рыданиями. Судя по всему, она была больше напугана, чем расстроена. Заинтригованная Анжелина положила новорожденную на кровать. Ей нужно было еще многое сделать, поэтому она вздохнула с облегчением, когда в комнату вошла служанка – в ночной сорочке, с чепцом на светлых растрепанных волосах.

– Звали? – сонно спросила она. – Ночь ведь уже…

– Простите, мадемуазель, но я не знала, что вы уже легли.

– Я спала, но этот господин, сын той городской дамы, так барабанил в ставень, что я проснулась. Моя комната в пристройке, с другой стороны дома. И как только он нашел мое окно… Ой, какой славный малыш!

В глазах служанки Анжелина прочла любопытство, но и настороженность, что ее не удивило: сельские жители традиционно относятся к иностранцам с опаской. Поэтому она поспешила дать необходимые объяснения:

– Мадам Деплант родилась в другой стране, за морем, – в Индокитае. Но вы спокойно можете с ней говорить, она понимает наш язык.

– Вон оно что… Я ее только теперь увидела. Когда это семейство приехало, в комнаты их отвела сама хозяйка. А я тогда была на кухне. Чем я могу помочь?

Анжелина медлила с ответом. Она перевязала пуповину и обрезала ее, затем вынула из своего рабочего саквояжа инструменты, необходимые для сшивания промежности.

– Нужна теплая вода. Мыло у меня есть.

– Воды я принесу, на печи стоит целая кастрюля. Хозяйка с вечера приказала поставить ее греться, я и поставила.

После этого краткого диалога служанка удалилась. Мари-Люсиль громко всхлипывала на кровати.

– Вы должны радоваться, а не плакать, – тихо сказала ей Анжелина.

– Я знаю, что не должна плакать, простите меня! Господь послал мне здоровую дочку, и вы так добры ко мне, вы называете меня Ан-Дао… Меня никто и никогда не называл этим именем!

– Прошу, не надо плакать! Скоро вы ощутите напряжение внизу живота, и это будет означать, что отходит плацента. Мне нужно провести кое-какие манипуляции, чтобы нежная плоть ваших интимных органов поскорее зажила. Это быстро и не больно. Я обработаю ранки лосьоном, который снимает боль, и вы почти ничего не почувствуете. Потом мы приведем вас в порядок, и я пойду и обрадую вашего супруга известием о том, что у него родилась красивая дочка. Хотя, думаю, он и сам вот-вот постучит в дверь. Нужно быть глухим, чтобы не услышать громкий крик новорожденной!

Анжелина говорила все это, удивляясь про себя: прошло уже несколько минут, а из коридора не доносилось ни звука. Ни мсье Деплант, ни его мать не спешили прийти посмотреть на роженицу и дитя. Новорожденная же больше не кричала. Приоткрыв свои азиатские раскосые глазки, она только тоненько попискивала. Повитуха прислушалась, ожидая услышать шаги мадам коммерсантки и ее сына.

Роженица словно прочла ее мысли.

– Они наверняка слушают за стеной! Только они не придут: им нужен мальчик, а родилась девочка.

Эти странные речи и выражение испуга, которое снова появилось на лице молодой женщины, всерьез встревожили Анжелину. Судя по всему, в этой семье происходило что-то странное. Прошла еще четверть часа, и за это время матка роженицы благополучно извергла из себя плаценту.

– С вашего позволения, я и впредь буду называть вас Ан-Дао, – проговорила Анжелина вполголоса, не отрываясь от своего занятия, – она как раз работала иглой с ниткой.

– Спасибо! Мне приятно слышать имя, которое дала мне мать, оно утешает меня в моей печали.

– Ан-Дао, если эти люди, эти Депланты, дурно с вами обращаются, скажите мне об этом сейчас, пока они не пришли! Вы их боитесь, я это чувствую, и в ваших словах столько отчаяния…

Все, что нужно было сделать для роженицы, было сделано. Оставалось обмыть новорожденную и спеленать ее.

– Анжелина, пожалуйста, подойдите! – тихо позвала загадочная пациентка. – Вам я могу сказать правду. С того дня, как мы приплыли в Марсель, ни от кого я не видела столько доброты, как от вас…

Служанка, войдя в комнату с двумя ведрами (в одном была горячая вода, а в другом – холодная), отметила про себя, что вид у повитухи какой-то странный.

– Спасибо, мадемуазель! Вы можете вернуться к себе. Я останусь с мадам Деплант и, если понадобится, подремлю в этом вот кресле.

– Как знаете, мадам, но вам придется заплатить за ночь, иначе хозяйка с меня три шкуры сдерет.

– Мы это уладим. А сейчас я пойду и сообщу супругу мадам и ее свекрови, что мать и дитя чувствуют себя прекрасно. Они сейчас в соседней комнате, справа по коридору, верно?

– Да, мадам. Но свет там не горит, и мсье уже спит, если судить по храпу… Я бы на вашем месте дождалась утра.

Еще через полчаса Ан-Дао уснула, прижимая младенца к груди, а Анжелина опустилась в кресло и задумалась. Теперь ей было известно все, и не нашлось бы слов, чтобы выразить испытываемые ею возмущение и ярость. С ее точки зрения поведение этих людей было отвратительным, даже преступным, и она не собиралась закрывать на это глаза. Правда, способа отнять Ан-Дао у ее так называемой «семьи» она еще не придумала. В одном она была уверена: нельзя терять ни минуты!

В доме на улице Нобль, четырьмя часами позже

Было пять утра, когда звонкий лай Мсье Туту заставил Октавию выбраться из мягкой постели. Ворча, она поправила свой ночной чепец и потянулась, стряхивая остатки сна. Пудель между тем уже скребся в дверь спальни Жерсанды. Решив, что песик соскучился по хозяйке, Октавия открыла ему дверь.

– Угомонись, маленький безобразник, иначе разбудишь мадемуазель!

– Что там, Октавия? – спросонья пробормотала хозяйка дома.

– Все хорошо, мадемуазель, спите спокойно! Я выведу Туту во двор. Похоже, ему приспичило!

Зевая на ходу, домоправительница дошла уже до входной двери, когда из глубины дома вдруг послышалось приглушенное мяуканье.

– Неужели кошка в дом пробралась? – сердито воскликнула она.

Только она взялась за ручку двери, за которой располагалась внутренняя лестница из тесаного камня, как со стороны гостиной донесся все тот же странный звук.

– Пресвятая Дева! Неужели я совсем из ума выжила?

– Октавия, не говори глупостей! Иди лучше сюда! – позвал ее знакомый голос.

– Энджи? Ты как тут очутилась?

Радостно виляя хвостом, пудель ринулся в гостиную. Вскоре и Октавия вошла в залитую блеклым рассветным светом комнату. Увидев лежащую на диване молодую женщину, такую миниатюрную, что ее можно было принять за ребенка, она заморгала от изумления. Рядом с диваном стояла Анжелина, и на руках у нее был младенец.

– Энджи, ущипни меня, чтобы я проснулась! – пробормотала пожилая дама. – Почему ты оказалась в доме в такую рань и как ты вошла?

– Ты разве забыла, что ключи всегда у меня в саквояже? Октавия, дорогая, сейчас мне нужно уйти. Когда вернусь, все объясню. Прошу, присмотри за малышкой и за ее мамой. И приготовь для гостьи что-нибудь вкусное. Только пока ни о чем ее не спрашивай, я сама отвечу на все вопросы, когда вернусь. Могу я на тебя рассчитывать?

– Можешь, но мадемуазель удивится, когда…

– Конечно она удивится! Скажи ей, что у меня не было выбора. И, во имя христианского милосердия и Христа-Спасителя, сделай, как я прошу! Ан-Дао, это Октавия. Не бойтесь, здесь вы в полной безопасности!

Едва увидев лицо незнакомки, Октавия в испуге отшатнулась.

– Но… как…

И она в недоумении повернулась к Анжелине.

Но дверь за повитухой уже закрылась.

Глава 6

Ан-Дао

В таверне местечка Ториньян, через час

Анжелина привязала уздечку к низкой ветке яблони на лугу у реки, решив, что незачем вести лошадь в конюшню. Погладив Бланку по шее, она сказала:

– Отдохни пока, моя красавица! Этой ночью тебе пришлось потрудиться. Дома я угощу тебя овсом, но придется немного подождать. Я скоро!

Все четыре километра пути повитуха проговаривала про себя слова, с которыми намеревалась обратиться к Юберу и Морисетте Деплант. Теперь, когда решающий момент настал, она мысленно обратилась к своей матери, Адриене: «Мамочка, ты смотришь на меня из рая, я знаю! Пожалуйста, дай мне сил и смелости спасти Ан-Дао и прогнать этих людей прочь! Мамочка, я до сих пор не могу поверить, что такое вообще бывает…»

Перекрестившись, Анжелина с тревогой посмотрела на печную трубу на крыше таверны, из которой валил серый дым. День только занимался, но в общем зале уже хлопотали прибиральщицы. После недолгого колебания Анжелина вошла в заведение. Вид у нее был совершенно безмятежный. Хозяйка таверны, смотревшая на догорающий в очаге огонь, выпрямилась, повернулась и посмотрела на нее с удивлением.

– Вы – повитуха Лубе, верно? Прислуга меня предупредила. Надо же, у вас и вправду глаза фиалкового цвета! Не часто такие увидишь… Вы с улицы? Я не слышала, как вы вышли.

– Мне пришлось съездить в город, когда все еще спали.

– Подать вам теплого молока, а может, кофе? А как себя чувствует роженица? Странно, что младенец совсем не плачет. Я с полчаса назад проходила по коридору на втором этаже – и ничего, ни шороха…

Анжелина вежливо улыбнулась собеседнице, приблизилась к очагу, сняла перчатки и платок, которым были покрыты ее волосы.

– Нет ничего странного в том, что на этаже тихо, мадам. Мне пришлось отвезти пациентку в мой диспансер, по медицинским показаниям. Я вернулась, чтобы успокоить ее родных. Ближе к полудню роженицу осмотрит наш доктор.

Хозяйка таверны, черноволосая сорокалетняя матрона с округлыми формами, уперла руки в бока.

– Я так и знала! Эта девчонка ростом, как мой десятилетний сын, и худая – куда ей детей рожать, спрашивается? Я в жизни таких худосочных не видела!

– Я охотно выпью чашечку кофе с молоком, мадам, – доброжелательным тоном обратилась к ней Анжелина. – Ваше удивление вполне понятно. Все объясняется просто: моя пациентка родом из Азии, если быть точной, из Вьетнама.

– Если бы я знала, где этот Вьетнам находится!

После этого признания в собственном невежестве мадам направилась в прилегающую к общему залу кухню. Если не считать потрескивания дров в очаге и стука посуды, в большом доме было на удивление тихо.

«А сон у Деплантов крепкий, как у праведников! – подумала Анжелина. – Что ж, не стану его нарушать…»

Испытывая огромную радость, которая обычно посещает нас, когда мы поступаем по совести, Анжелина спокойно устроилась за столом с чашкой сладкого кофе с молоком. Горячий напиток взбодрил ее. Невзирая на то что ей пришлось трястись в коляске, она не испытывала ни малейшего недомогания. Голова ни разу не закружилась. Анжелина поймала себя на том, что улыбается. Подумать только, а она уже было поверила в злые чары Леоноры Лезаж!..

– Надо бы заплатить за ночь и за кофе, – обратилась к ней хозяйка таверны.

– Разумеется. Вот ваши деньги!

Анжелина встала со скамьи и положила на стол три серебряных франка. Она прекрасно знала, что это весьма щедрая плата.

– Смотрю я на вас и думаю… Обычно повитухи так деньгами не швыряются!

Передернув плечами вместо ответа, молодая женщина направилась к лестнице. Пришло время разбудить своих малоуважаемых клиентов из Сали-дю-Сала. В коридоре второго этажа она остановилась. Из комнаты Деплантов доносились голоса. Разговаривали тихо, но интонации были уж никак не мирными. Стараясь совладать со вполне объяснимым волнением, она дважды стукнула в дверь.

– Кто там? – спросила Морисетта Деплант.

– Это повитуха Лубе!

Юбер распахнул перед ней дверь. Вид у мужчины был расстроенный. Он еще не снял пижаму и халат, а вот его матушка была в своем дорожном платье.

– Что вообще происходит? – сухо поинтересовалась дама. – Мой сын несколько раз стучал в дверь комнаты супруги, но никто ему не открыл! Мы решили, что Мари-Люсиль заснула, ребенок спит, ну, и вы тоже. Надо же, какой крепкий у вас сон!

Анжелина посмотрела сначала на мать, потом на сына, после чего подошла к небольшому камину с опущенной металлической заслонкой.

– Давайте поговорим начистоту, – предложила она. – Если вы так беспокоитесь о благополучии матери и ребенка, почему вы не пришли сразу, когда дитя появилось на свет? Я знаю ответ на этот вопрос, и он очень простой: нет на свете никакой Мари-Люсиль Деплант, потому что вот этот вот господин не имеет супруги! Эта несчастная молодая женщина – ваша рабыня! Но она заслуживает лучшей участи, чем та, что вы ей уготовили, поэтому я отвезла ее в надежное место.

– Что? Нет, вы это слышали?! – взвилась коммерсантка. – Юбер, немедленно зови жандармов!

– Зовите жандармов, мадам, зовите! И я расскажу им, что узнала от этой несчастной. Что ваш сын, этот добрый католик, посмел купить Ан-Дао у ее родных! И заплатил ее дяде за молчание, хотя его собственная дочка, кузина Ан-Дао, скоропостижно скончалась, не выдержав мужской требовательности своего мучителя – вашего сына! Может, мсье вас об этом и не уведомил, но… На вашем месте я бы не стеснялась показать обществу в Сали-дю-Сала свою невестку. О нет! Я бы сгорала от стыда при мысли, что породила это порочное чудовище!

Молчание Морисетты свидетельствовало против нее: она все знала. Красный как рак Юбер ожесточенно тер подбородок.

– И вы поверили россказням этой полоумной? – наконец спросил он тоном, в котором был намек на сарказм.

– Представьте, поверила! И эта история мне настолько не понравилась, что я поспешила вырвать эту невинную душу из ваших когтей! Вы называете бредом свое намерение отвезти ее к своему кузену-фермеру в Кастийон, который согласился взять ее в дом служанкой, а заодно и наложницей? О, этот добрый человек решил, что ребенок его не обременит. Несколько лет – и его можно отправить пасти скотину! Конечно, если это будет мальчик… А если родится девочка, ее всегда можно подбросить в воспитательный дом в Люшоне или где-нибудь в Испании. Так что же вы не идете за жандармами? Зовите их скорее, и мы узнаем, давно ли во Франции запрещено рабство![14]

Едва эти слова были произнесены, поведение Морисетты Деплант переменилось. Еще минуту назад такая надменная и непреклонная, она поддалась панике. Лицо ее перекосилось, словно она готова была заплакать.

– Повитуха Лубе, бога ради, не выдавайте нас! У нас есть деньги, и я дам вам полный кошелек сейчас, а потом вышлю еще почтовым переводом! Не судите моего сына строго! Жить в Азии нелегко – невыносимый климат, болезни… И, поверьте, женщины в тех краях – они понятия не имеют о нравственности, так что…

Побледнев от гнева, Анжелина указала пальцем на стоящего перед ней мужчину:

– По-моему, вы обвиняете в безнравственности не того человека, мадам! У меня в голове не укладывается, что вы, мать, можете закрывать глаза на аморальное поведение сына! Ваша история сразу показалась мне странной, и я благодарю Господа, что у Ан-Дао хватило смелости рассказать мне правду. Оставьте ваши драгоценные деньги при себе! Я в них не нуждаюсь и, если бы пришлось, сама заплатила бы вам за освобождение вашей узницы. Просто я не желаю даже говорить о ней как о вещи, предмете купли-продажи! А вам мне остается только дать один-единственный совет: уезжайте! Прикажите запрячь ваших красивых лошадей, садитесь в свое прекрасное ландо и уезжайте!

Юбер Деплант в возмущении топнул.

– Бордель! Что вы с ней сделали? Ты знаешь, где живет эта повитуха? – обратился он к матери. – Пусть вернут мне Мари-Люсиль!

– Она сейчас не у меня дома, я не настолько глупа. Но вам не узнать, куда я ее отвезла, как бы вы ни просили и ни угрожали. Хотя, спешу вас утешить, ради сохранения приличий я и сказала хозяйке таверны, что отвезла пациентку к себе в диспансер.

Внезапно Юбер закрыл лицо руками с некрасивыми, узловатыми пальцами, потом прошел к кровати и сел.

– Ничего страшного не случилось, мой мальчик! – обратилась к нему мать.

– Я к ней привык… – проговорил Юбер.

– Так уж вышло, что здесь, во Франции, он не может найти женщину по своему вкусу… – вздохнула Морисетта.

– Неужели? – изумилась Анжелина. – Полагаю, они для него недостаточно молоды… Мадам, мсье, мне пора. На вас тошно смотреть. В жизни мне, к сожалению, довелось встречать отвратительных людей, в том числе убийцу и кровосмесителя, но то были примитивные создания, неспособные справиться со страстями. Но когда образованный, богатый мужчина, офицер, без зазрения совести пользуется детской беззащитностью, попирает невинность – о, на мой взгляд, это преступление, и отвратительное! Так что даже не пытайтесь разыскать Ан-Дао. Мадам, вы даете слово?

– Обещаю, что этого не будет, повитуха Лубе. Но и вы поклянитесь молчать. В Сали-дю-Сала нас уважают, наш магазин процветает, и…

– Молчите, я больше ничего не хочу слышать! – вскричала Анжелина. – Вам повезло – вы избежите земного суда, но подумайте о судилище небесном! И вы еще называете себя католиками… Прощайте!

Дрожа от отвращения, она повернулась и вышла из комнаты. На улице Анжелину встретили яркий солнечный свет и пение птиц, такое мелодичное, что ей почудилось, будто где-то рядом заиграли невидимые флейты. Прохладный воздух был насыщен ароматами мокрой травы, древесных соков, а еще – дыма костра и парного молока, как это часто бывает, когда идешь по тропинке между полями.

Скорее всего, Юбер Деплант через какое-то время снова отправится в Индокитай, где сможет утолять свои преступные желания. И ему плевать, что случится с девочкой, рожденной от их с Ан-Дао связи. «Увы, мы не можем исправить всю несправедливость этого мира! – сказала себе Анжелина, забираясь на сиденье своего экипажа. – Но в этом случае я просто не могла поступить иначе! Оставить шестнадцатилетнее дитя в руках у этих монстров? Ни за что!»

– Н-но, Бланка! Мы едем домой!

В доме на улице Нобль, в это же время

Жерсанда де Беснак снова перевернулась на кровати. Странный звук то и дело нарушал спокойное течение ее сна, порождая быструю смену картинок. Вот сидит и мяукает котенок, а вот он вдруг превращается в Мсье Туту, за которым гонится целая стая волков… Пудель жалобно тявкает на ходу. Совсем как младенец…

– Мсье Туту плачет, как младенец! Мне точно пора просыпаться. Надо же такому присниться…

Все еще что-то бормоча себе под нос, она открыла глаза и… сразу же увидела Октавию. Та, словно статуя, застыла возле прикроватного столика, придерживая край балдахина.

– Мадемуазель, я никак не решалась вас разбудить!

– Хорошая моя, лучше бы ты это сделала! Мне снился тревожный сон. Но… Что это? Значит, мне это не приснилось?

– Нет, мадемуазель! В вашем доме и правда плачет малыш. А что до его матери, то она крепко спит.

Все еще недоумевая, Жерсанда встала, поправила свой объемный, украшенный оборками и вышивкой ночной чепец, надела тапочки.

– Подай мне халат, Октавия! И, пока я одеваюсь, расскажи, что стряслось. Не с неба же эти мать с младенцем на нас свалились!

Славная уроженка Севенн не заставила просить себя дважды и подробно рассказала, как все было. Закончила она такими словами:

– Энджи вот-вот вернется и все нам объяснит. Я сделала все, как она велела. Суп уже варится, и я поджарила немного бекона – на всякий случай, если придется приготовить на нем омлет.

– Так ты говоришь, эта молодая дама – иностранка?

– Тут и сомнения быть не может! У нее желтая кожа, узкие глаза и волосы черные, как вороново крыло! А еще она крошечная, как девочка!

Озадаченная Жерсанда только кивнула и решительным шагом направилась в гостиную. Там их ждало очаровательное зрелище: Мсье Туту запрыгнул в кресло, куда Анжелина положила младенца, и теперь осторожно облизывал его щечки и лоб. Дитя же совсем перестало плакать.

– Боже милосердный! Октавия, забери поскорее собаку! – воскликнула пожилая дама. – Это негигиенично! Если Энджи увидит…

– Наша Энджи разрешает овчарке облизывать Анри лицо и руки.

– Но он же не новорожденный, – вздохнула Жерсанда, поднимая младенца и прижимая его к груди. – Какой красивый! Мальчик?

– Понятия не имею! Не успела Энджи уехать, как его мать заснула. Наверное, она рожала долго и мучительно.

– Твоя догадка неверна, Октавия. Анжелина не рискнула бы перевозить роженицу с места на место, если бы это могло ей повредить. Но почему она привезла ее к нам, а не в свой диспансер на улице Мобек? Не поглядеть ли мне на нашу гостью, как ты думаешь?

Все так же прижимая к себе дитя, Жерсанда наклонилась над диваном. Один уголок одеяла из белой шерсти, которым домоправительница накрыла молодую мать, был откинут, и из-за него на пожилую даму смотрели испуганные черные глаза.

– Мадам, вы проснулись? – спросила Жерсанда мягко. – Вам нечего бояться. Я – свекровь вашей повитухи, и ваше присутствие в моем доме совершенно меня не стесняет. Может, вы проголодались или хотите пить?

– И то и другое, – очень тихо ответила молодая женщина.

– В таком случае я отправляюсь на кухню и принесу вам что-нибудь подкрепиться! – провозгласила Октавия преувеличенно радостным тоном. – Вам понравится омлет с беконом?

– Да.

Растроганная Жерсанда присела на краешек дивана. Вид молодой женщины вызывал у нее жгучую жалость. Она справедливо полагала, что произошло нечто не терпящее отлагательств и Анжелине пришлось действовать на свой страх и риск. Что ж, невестка не зря рассчитывала на ее помощь и гостеприимство.

– Как вас зовут? – спросила она дружелюбно.

– Во Франции меня называют Мари-Люсиль, но мое настоящее имя – Ан-Дао.

– Вы родом из Индокитая, я полагаю?

Молодая женщина кивнула и постаралась сесть. Подушек на диване было так много, что это оказалось нелегким делом. Но уже в следующее мгновение она вперила взгляд в малыша.

– Я отдохнула. Могу я теперь ее подержать? – робко спросила она.

– «Ее подержать…» Значит, это девочка! Конечно можете! А когда сами как следует покушаете, приложите малышку к груди.

Жерсанда передала младенца матери. Черные глаза аннамитки моментально наполнились слезами радости. Напевая колыбельную на родном языке, она прижалась губами к головке своей дочки. Благожелательная пожилая дама с глазами цвета неба, ярко пылающий в мраморном камине огонь, изысканный интерьер комнаты, аппетитные запахи из кухни – все это перестало для нее существовать. Единственное, что было важно, – это бархатная кожа ее малышки, ее спокойное дыхание, шелковистость ее волосиков под ласкающими материнскими губами. Воспоминания об отце ребенка, этом солдате с белым тучным телом и порочными желаниями, отошли на второй план. Звуки теснились в сознании Ан-Дао, складываясь в имя, которое, молодая мама знала это, она будет с любовью произносить на протяжении многих лет: Анжелина…

Излив на дитя свою нежность, уверившись, что ей ничего не угрожает, молодая аннамитка открыла Жерсанде свое сердце. Не было больше причин молчать. Очень скоро она рассказала, как Юбер Деплант купил ее в Кохинхине и привез в Сали-дю-Сала.

– Поначалу они держали меня в комнате без окон, на чердаке. Но я обещала, что не стану убегать, и тогда меня переселили в комнату по соседству со спальней Юбера. Мать Юбера уволила горничную, потому что в их квартире над магазином и во дворе теперь убирала я. Правда, всегда вечером – чтобы никто не увидел. Муж мадам Морисетты ни разу даже не заговорил со мной, ни разу на меня не посмотрел. Для него я не существовала.

Умолкла Ан-Дао лишь с появлением в комнате Октавии, которая с гордостью внесла поднос с роскошным завтраком.

– Еда простая, но питательная, – объявила добрая уроженка Севенн. – Теплое молоко с шоколадом, омлет с беконом, хлеб со сливочным маслом и сладкий пирог, благо, у меня оставался еще кусочек.

– Спасибо, мадам, большое спасибо! – с улыбкой сказала ей Ан-Дао.

– Октавия! Называйте меня просто Октавия.

– Спасибо вам за эту еду, Октавия!

Жерсанда взяла на руки дитя, которое до сих пор сохраняло просто-таки олимпийское спокойствие. Пожилая дама стала тихонько укачивать девочку, думая о том, что эта обладательница красивого личика похожа на куклу.

– Говорить об этом, пожалуй, еще рано, но вы уже выбрали для нее имя? – спросила она.

– Да. Только что, когда держала ее на руках. Дьем-Ле. На языке моей страны это означает «красивая, прелестная».

– Дьем-Ле… Очень красивое имя, – кивнула Жерсанда.

Больше она ничего не добавила. Все ее мысли были обращены к новорожденной, которую ей судьбой было уготовано принять под свою опеку. Это невинное создание в атмосфере любви и заботы наверняка расцветет и украсит собой мир.

* * *

Подъезжая к дому на улице Мобек, Анжелина перевела Бланку на шаг. Ворота были открыты, поэтому она завела лошадь в конюшню и начала ее распрягать, стараясь не шуметь. Усталость тяжелым грузом легла на плечи; молодая женщина все еще дрожала от волнения. Такой и увидел ее Луиджи – бледной, нервно и неуверенно двигающейся.

– Слава богу, ты вернулась! – воскликнул он. – Уже рассвело! Тебе удалось хоть немного поспать?

Он с беспокойством всматривался в лицо супруги. На мгновение взгляд Анжелины остановился на его лице, и она устало улыбнулась:

– А сам-то ты спал? Ты до сих пор в рубашке и брюках. Только не говори, что ты прождал меня всю ночь!

– Ну, может, не всю ночь… Пару часов я поспал – в кресле у очага. А тебе сейчас уж наверняка лучше поскорее лечь.

Он подошел к Анжелине и обнял ее. Это было настоящее счастье – снова смотреть на нее, прикасаться к ней… Он хотел было ее поцеловать, однако молодая женщина мягко, с видимым сожалением отстранилась.

– Прости, но мне еще нужно сходить на улицу Нобль. Только после этого я смогу отдохнуть.

– Зачем? Моя мать так рано не встает, а ты еле держишься на ногах от усталости.

– Не уговаривай меня, Луиджи. Мне просто нужно быть там.

– Тогда я пойду с тобой!

– Конечно, если хочешь. И я все расскажу тебе по дороге.

Они оставили лошадь перед кормушкой, полной овса и сена, и заперли ворота. Анжелина взяла супруга под руку, и они пошли вниз по улице. К тому моменту, когда они ступили под арку открытой галереи, над которой располагалась гостиная Жерсанды, бывший странник в общих чертах уже знал историю Ан-Дао. Он полностью разделял негодование своей супруги и теперь смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Ты не перестаешь меня удивлять, Анжелина, – сказал он. – В тебе живет бунтарский дух! И, представь себе, я горжусь, что у меня такая жена. Этой несчастной девушке повезло, что роды у нее принимала ты, а не твоя подруга Магали Скотто. Уж она бы не стала задавать лишних вопросов.

– Этого мы знать не можем, – мягко возразила Анжелина.

Она стала смотреть себе под ноги, на мощенную брусчаткой дорогу, потом с беспокойством заглянула в темные глаза Луиджи.

– Вот только я понятия не имею, как нам быть с Ан-Дао. Когда я возвращалась из Ториньяна, я подумала, что можно было бы отвезти ее к дяде Жану. Лучше места, чтобы растить ребенка, и не придумаешь – чистый горный воздух, простая, но обильная пища… Ан-Дао могла бы помогать моей тетушке по дому, в саду и в овчарне, а у Бруно через пару лет появилась бы подружка для игр.

– Дорогая, думаю, нам стоит спросить мнение моей матушки. В итоге мы все равно что-нибудь придумаем. Мне не терпится посмотреть на твою подопечную! Хотя правильнее было бы сказать – на твою новую подопечную.

– Почему новую?

– А разве ты не приняла уже Розетту под свое заботливое крыло, прекрасная и благородная моя Виолетта[15]?

В устах любимого прозвище Виолетта звучало сладко и ласково. С первой же встречи Луиджи стал называть ее так, выражая свое восхищение необычным цветом ее глаз. Анжелине вспомнились заснеженные ущелья Пиренеев, свое горе из-за того, что она так мало времени смогла провести с Анри, которому тогда было всего три месяца, и то, как экстравагантно одетый мужчина (на нем тогда была куртка из волчьего меха поверх красной бархатной рубашки, расшитой медными цехинами) предложил ее проводить.

– Луиджи, нам пришлось пройти через трудности и испытания, но теперь мы счастливы, и, я считаю, это нормально и даже правильно – помогать тем, кто в этом нуждается или испытывает страх.

– Ты права. Вместо того чтобы томиться скукой, лучше использовать наше новое положение в обществе и богатство на добрые дела.

– Но я совершенно не томлюсь скукой!

– Я говорю о себе, Виолетта! Временами я бываю отвратительным снобом. Идем же! Ты все еще дрожишь. Октавия приготовит для тебя горячий шоколад.

Он обнял жену за плечи и поцеловал. Анжелина приняла ласку и не спешила отстраняться. Поцелуи Луиджи пьянили, как вкуснейшее живительное вино.

Мсье Туту встретил их, всем своим видом выражая радость: он просто обожал Луиджи. Октавию молодые люди догнали в коридоре, почти у самой двустворчатой двери в гостиную.

– Слава Господу, Энджи, ты пришла! – проговорила домоправительница со вздохом. – Мы с мадемуазель уже начали волноваться. И молодая дама тоже. Такая красивая, такая вежливая… Доброе утро, мсье Луиджи! Чем вас с Анжелиной угостить? Чай, кофе, горячий шоколад, печенье?

– Всего понемножку! Я проголодался, – ответил он, смеясь.

Анжелина вошла в гостиную первой. Там ее ожидало очаровательное зрелище: под бдительным и заботливым присмотром Жерсанды Ан-Дао кормила свою малышку. Подложив под спину подушки, она сидела, склонившись над ребенком, и ласково ему улыбалась. Присутствие новых людей в комнате она заметила, лишь когда шаги приблизились к самому дивану. Узнав свою повитуху, она воскликнула:

– Как мне вас благодарить? Я так рада! Вы все так добры ко мне!

Но уже в следующее мгновение ее чело омрачилось.

– А как быть с мсье Юбером и мадам Морисеттой? – с тревогой спросила она. – Они приедут меня забрать?

– Вам не о чем беспокоиться, Ан-Дао. Я полагаю, сейчас они как раз возвращаются в Сали-дю-Сала. Я пригрозила им, что позову жандармов и все расскажу, и они испугались. Так что теперь вы свободны и никто не отнимет у вас дочку.

– Дьем-Ле! – объявила Жерсанда де Беснак не без гордости. – Так зовут девочку!

И тут Ан-Дао, которая намеревалась в очередной раз поблагодарить Анжелину, увидела на пороге комнаты мужчину. Все страхи вернулись к ней, и она поспешила прикрыть одеялом свою обнаженную грудь.

– Кто это? – шепотом спросила она, и лицо ее исказилось от ужаса.

– Мой супруг Луиджи. Его настоящее имя – Жозеф де Беснак. У меня не было времени вам о нем рассказать. А Жерсанда – его мать, то есть моя свекровь.

– Это оскорбительно, Анжелина! – насмешливым тоном заметил бывший странник. – Забыть обо мне, о своем супруге!

Не зная, что и думать, Ан-Дао то и дело поглядывала на мужчину, внешность которого не внушала ей доверия. С растрепанными черными волосами, смуглый, в мочке правого уха – золотая серьга в виде кольца… Разумеется, молодая женщина вообразила худшее. Сжавшись в комок, словно напуганный ребенок, она прошептала:

– Ради бога, не продавайте меня ему! Умоляю, не продавайте!

Этот крик души потряс Луиджи и Жерсанду. Его услышала даже Октавия в кухне. Глядя на аннамитку с сочувствием, Анжелина сказала:

– Ан-Дао, как вы могли такое подумать? Я обещала вам защиту и дружбу, и вы не раздумывая последовали за мной сюда, в дом лучшего человека на свете, который, как я вижу, принял вас с распростертыми объятиями. Луиджи – и правда мой муж. Зачем бы я стала вас обманывать?

Молодая мать ответила, не смея поднять глаза от смущения:

– Мне часто лгали, мадам. Когда мы плыли на корабле, мсье Юбер повторял, что мы поженимся, как только приедем в его страну. Я тогда ждала ребенка, и я думала, что это будет честный поступок с его стороны, пускай он и… Словом, он не всегда обращался со мной хорошо. А потом, когда я уже стала пленницей в том большом доме, мне снова лгали.

Никогда Ан-Дао не рассказывала в присутствии мужчины о том, что ей пришлось вытерпеть. Ей было стыдно заговорить об этом даже с ласковой пожилой дамой и с Анжелиной. Однако и без ее слов все понимали, что ей пришлось побывать в аду. Луиджи подошел ближе, но не настолько, чтобы встревожить гостью, и высказал то, что было у него на душе:

– На земле много зла, Ан-Дао, и много людей, которые презирают и мучат себе подобных. Но вы не станете спорить, что есть и другой сорт людей. Они – милосердные, добрые и имеют благие намерения. Моя мать, жена, Октавия и еще тысячи и тысячи других людей во всем мире именно такие. Анжелина не привезла бы вас в этот дом, в нашу семью, ради выгоды. Она поступила по зову сердца, желая помочь и поспособствовать торжеству справедливости. Мне нетрудно представить, что вы пережили, но теперь самое время отдохнуть и научиться снова быть счастливой!

– Вы правы, мсье!

Появление домоправительницы внесло новую струю в разговор.

– А вот и я! – звонко провозгласила Октавия. – Песочное печенье с орешками, горячий кофе и шоколад, чай для мадемуазель! Я и себе взяла чашечку, посижу немного с вами. Мне интересно послушать, как тебе, Энджи, удалось увезти мать и дитя из таверны в Ториньяне.

Анжелина, еще не оправившаяся от волнения, причиной которого были страх и сомнения Ан-Дао, отошла к камину. Ей впервые пришло в голову, что вернуть молодую аннамитку к обычной, спокойной жизни будет не так просто.

– Когда Ан-Дао рассказала мне правду о своей печальной судьбе, я была потрясена. Потом она заснула, а я стала думать, что предпринять. Я просто не могла оставить ее в руках человека, который ее купил, и его матери. Примерно через час малышка заплакала – тихонько, как если бы и она знала, что ей что-то угрожает. Я разбудила Ан-Дао и сказала ей: «Если хотите и у вас хватит сил, уедемте немедленно! В таверне все спят, и мы сможем уехать, не привлекая внимания». Она согласилась, хотя и очень боялась возможного наказания со стороны своих «родственников», если побег не удастся. Я ей пообещала, что вернусь и поговорю с ними. И я была уверена: Депланты не станут противиться, особенно если пригрозить им оглаской. Дальше все пошло как по маслу. Мальчик-конюх не распряг Бланку, поэтому мы смогли уехать очень быстро. Дьем-Ле, хочу заметить, все это время спала. Так вот, я вывела коляску из конюшни, усадила Ан-Дао, укутала ее в одеяло, которое обычно вожу в багажном ящике коляски. Но вздохнуть спокойно смогла, только когда мы выехали на дорогу, тянущуюся вдоль речки Сала, и я пустила Бланку рысью. Остальное вам известно.

Жерсанда посмотрела на молодую мать. Оказалось, что она беззвучно плачет, баюкая дочку.

– Не надо плакать, бедное мое дитя! Здесь вы в окружении друзей!

– Мне стыдно, что я подумала, будто вы желаете мне зла! Простите меня, Анжелина, я такая глупая! Монахини часто мне это говорили – ну, что я глупая. И они были правы.

– Ан-Дао, не говорите так! – возразила Анжелина. – Но довольно болтовни, мне пора приступать к своим обязанностям повитухи. Роженица нуждается в теплой постели, покое и повторном осмотре. Это я глупая, а не вы. Конечно, вы не сможете пойти со мной в диспансер, вам пришлось бы подниматься в гору, а это сейчас нежелательно. Хватит того, что вам пришлось пол-утра трястись в коляске!

– Прекрасно! Я как раз собиралась постелить чистую постель в комнате, которая рядом с моей! – воскликнула Октавия. – Правда же, мадемуазель? Вы сказали, что там юной даме будет удобно и спокойно.

– Чистая правда! Так мы и сделаем, – подхватила Жерсанда. – Мы не знаем, что могут предпринять эти негодяи. Что, если они осмелятся приехать к тебе на улицу Мобек? К тому же у тебя может появиться другая пациентка, и тогда для нее не окажется места.

– Вы очень добры, но мне не хотелось бы вас стеснять, – сказала Анжелина.

– Ерунда! – возразила пожилая дама и улыбнулась. – Мне приятно принимать у себя такую гостью, как Ан-Дао, а уж места здесь всем хватит.

– Хорошо. Ближайшие несколько дней Ан-Дао с девочкой будут у вас. О господи! Мул хозяйки таверны! – вскричала Анжелина. – Я совсем про него забыла! Нужно отвести его в Ториньян!

– Это сделаю я, дорогая, – предложил Луиджи. – Заодно справлюсь в таверне о Деплантах. Мы будем знать наверняка, уехали они к себе в Сали-дю-Сала или нет. Что ж, дамы, оставлю вас болтать о пеленках, погремушках и кружевах. Ан-Дао, очень рад знакомству!

Он поклонился, допил свой кофе и ушел.

– Таких, как ваш супруг, нечасто встретишь, Анжелина, – сказала Ан-Дао. – Вы и правда на меня не сердитесь?

– Правда. Пойду помогу Октавии приготовить для вас комнату, чтобы вы сами поскорее могли лечь и уложить свою девочку, у которой, по-моему, золотой нрав!

Через час Ан-Дао уже спала, и рядом с ней, на подушках, спал ее ребенок. Анжелина тихонько прикрыла за собой дверь, потом, не думая об усталости, вернулась в гостиную. Жерсанда ждала ее там. На худенькие плечи пожилой дамы была накинута кашемировая шаль, прозрачные руки она протянула к огню. И все же Анжелине показалось, что очень светлые голубые глаза ее блестят сильнее, чем обычно, – как если бы в них светился огонек надежды.

– Энджи, я хочу, чтобы ты меня выслушала. Это не займет много времени. Потом ты вернешься домой и отдохнешь.

– Я вас слушаю, дорогая моя мадемуазель Жерсанда!

Молодая женщина присела на пуф у ее ног, в очередной раз упрекая себя за то, что не смогла назвать свекровь ласковым словом «матушка». Жерсанда, как выяснилось, думала о том же.

– Ты будешь называть меня «мадемуазель» до конца моих дней? Но сейчас я хочу поговорить не об этом.

– Простите меня! Если бы вы только знали, сколько любви и уважения я вкладываю в это слово! Для меня вы всегда будете моей драгоценной и великодушной мадемуазель Жерсандой, ведь не будь вас, моя жизнь была бы куда менее радостной. Я обязана вам всем, что у меня есть.

Жерсанда посмотрела на дверь, ведущую в коридор. Судя по звону тарелок, Октавия возилась в кухне. И, что случалось очень редко, вполголоса напевала на родном наречии – патуа.

– Анжелина, милая, сдается мне, в воздухе пахнет переменами. Уже много дней я опасаюсь, что Октавия может совершить необдуманный поступок. Не подумай дурного, она в полном душевном здравии. Дело в том, что, пока мы были в Лозере, она встретилась с мужчиной, который в юности за ней ухаживал. И вот теперь он пишет ей письма и хочет переехать сюда, в Арьеж, насовсем. Она сказала мне, что попросит его этого не делать, но я в этом сомневаюсь. И, если подумать, разве имею я право удерживать ее подле себя? Она на двенадцать лет младше меня, так что…

– Это невозможно! – воскликнула Анжелина. – Я просто не представляю, как вы будете жить без Октавии!

– Невозможно? Такого слова во французском языке нет! Это высказывание литературные источники приписывают Наполеону Бонапарту. Как бы то ни было, пришло время немного облегчить моей дорогой Октавии жизнь. В ваше с Луиджи отсутствие с нами жила Розетта, всегда веселая и энергичная, и это было мне очень приятно. Поэтому я подумала, что, раз уж юная особа, которую ты к нам сегодня привезла, одна на белом свете, я могу взять ее под свою опеку с тем, чтобы впоследствии она присматривала за мной, когда я стану совсем немощной, чего ждать не долго. Или у тебя другие планы на ее будущее?

Анжелина помотала головой. Предложение Жерсанды стало для нее неожиданностью. События развивались так стремительно, что она растерялась.

– Я думала отвезти Ан-Дао к дяде Жану и тете Албани, хотя, конечно, не знаю, согласились бы они ее принять? У них своя жизнь, и теперь еще есть Бруно, о котором нужно заботиться.

– Да и чем бы ей там заниматься, в затерянной горной деревне, вдали от мира?

– Но мадемуазель… Жерсанда, матушка, вы точно уверены, что хотите взять на себя заботу об Ан-Дао? Их с ребенком нужно будет одевать и кормить, я уже не говорю о том, что их появление в городе наверняка вызовет переполох. О том, что она – одинокая мать, тоже станет известно очень скоро. Мне бы не хотелось, чтобы Ан-Дао жила в атмосфере всеобщего порицания.

Жерсанда де Беснак, улыбаясь, пожала плечами. Она научилась не обращать внимания на сплетни и мнение посторонних. Шли годы, а она так и осталась в душе девочкой из аристократической протестантской семьи, способной пойти следом за бродячим актером, которого полюбила, усыновить ребенка, чтобы дать ему свое имя, и отказаться присутствовать на бракосочетании вновь обретенного сына только потому, что он – другого вероисповедания.

– Любопытствующим мы найдем что рассказать, что-нибудь придумаем. Я больше никогда не буду поступать эгоистично, моя Энджи! В жизни я много грешила. Я исповедуюсь Господу в своих грехах без всяких посредников, и чем ближе смерть, тем больше мне хочется делать добро. Что станет с этой бедняжкой, если мы не возьмем ее под свое крыло?

– Сказать по правде, я еще об этом не думала. Вчера, в это самое время, я и знать не знала о ее существовании. Странно, правда? Мы провели вместе одну ночь, и теперь мы связаны узами дружбы. Мне кажется, что мы знакомы уже давно. И, в довершение всего, я не могу не сочувствовать Ан-Дао. Ей пришлось пережить много горя.

С выражением глубочайшей усталости Анжелина провела рукой по лбу. Нервное напряжение, которое не отпускало ее много часов подряд, начало спадать.

– Ты очень устала, моя милая крошка! – проговорила Жерсанда. – Может, приляжешь на диван? Там тебе будет очень удобно. Об Анри не беспокойся, Розетта за ним присмотрит. Луиджи скажет ей, что ты у меня. Одного я понять не могу: эта дама, эта коммерсантка из Сали-дю-Сала, отправилась ночью на муле искать для Ан-Дао помощи. Зачем бы ей так утруждаться? По твоим словам, она выглядела взволнованной, когда приехала за тобой.

– Можно сделать человека рабом, не покушаясь при этом на его жизнь. И сын ее, этот гнусный мсье Юбер, боялся потерять свою игрушку. Ведь несчастная Ан-Дао была его игрушкой, не больше и не меньше! Боже, какая мерзость!

И она зевнула, прикрыв рот ладошкой. Жерсанда встала и знаком предложила невестке последовать ее примеру.

– Идем, Энджи! – ласково позвала она.

Минута – и Анжелина уже лежала на диване. Жерсанда накинула ей на ноги одеяло, и она моментально закрыла глаза, растворяясь в приятном ощущении покоя и благополучия. Свекровь погладила ее по лбу и волосам, потом поцеловала в щеку.

– Спи, мое обожаемое дитя, спи спокойно! – прошептала она.

В доме на улице Мобек, неделю спустя, понедельник, 22 мая 1882 года

Розетта подошла к лестнице. Она несла поднос с завтраком для молодой матери, которая уже два дня жила в комнате, предназначенной для пациенток повитухи Лубе, на втором этаже. Это была симпатичная дама тридцати лет, чей супруг работал кондуктором в поездах на линии Сен-Жирон – Буссан.

– Ты почему тут? – спросила она у Анри, сидящего на нижней ступеньке лестницы. – Иди поиграй во дворе. Сегодня такой солнечный день!

– Нет, Озетта, я не хочу!

– Нужно говорить «Р-р-розетта»! Ты умеешь говорить «р», и только в моем имени ее пропускаешь. Ну, попробуй!

Мальчик надулся и помотал головой. Если верить Жерсанде де Беснак, он достиг «возраста капризов». Так она ответила Анжелине, когда та рассказала, что у мальчика как будто бы начал портиться характер.

– Тогда дождись меня, я скоро. У твоей крестной свои заботы. Будь послушным мальчиком, Анри!

И она поспешила наверх, думая о том, что ей за день еще предстоит сделать: развесить белье для просушки, сварить картошку, перегладить чистые вещи. Всю неделю после того исключительного происшествия в Ториньяне в доме не было покоя. Новость о возвращении повитухи Лубе распространилась по окрестностям, во многом благодаря разговорчивости Октавии. Анжелина приняла роды у двух женщин, причем к одной пришлось ехать в Мули – местечко в двух километрах от Сен-Жирона, а вторая произвела на свет своего первенца здесь, в диспансере. Это ей Розетта несла теплое молоко и несколько намазанных вареньем ломтей сладкой булки.

– А вот и я! После такого завтрака силы к вам наверняка вернутся! – сказала она пациентке и улыбнулась. – Как вы себя сегодня чувствуете?

– Живот все еще болит. Как будто бы спазмы, но начинаются они всякий раз, когда я прикладываю младенца к груди.

– Я передам Анжелине, чтобы она поднялась к вам как можно скорее. Сейчас она осматривает годовалую девочку – дочку Фаншоны, супруги нашего почтальона.

– Я ее знаю. Ее отец – хозяин таверны.

Улыбаясь, Розетта подошла к колыбели и склонилась над спящим младенцем. Это был мальчик весом в три килограмма.

– Какой хорошенький! – проговорила она. – Как вы его назовете?

– Дэни, мой муж, выберет ему имя. Представляю, как он удивится, когда вернется домой, а там только моя мать! Хотя в субботу, когда он уезжал, я пошутила, что рожу еще до его возвращения!

– И угадали! Что ж, оставляю вас наедине с завтраком. Повитуха скоро придет.

С этими словами девушка вышла и стала спускаться по лестнице. Она была в прекрасном расположении духа. Анжелине теперь не стоило тревожиться: в окрестностях уже узнали о ее возвращении, да и Магали Скотто не была ей серьезной конкуренткой.

«Если бы только почтальон принес мне письмо от Виктора, как обычно! Сегодня ведь понедельник…» – подумала она. Ей не терпелось прочесть послание, пронизанное любовью и нежностью. К слову, все письма молодого солдата были такими.

Анри не оказалось ни на лестнице, ни в коридоре. Решив, что мальчик побежал играть на улицу, Розетта вздохнула с облегчением и направилась в диспансер. На входе она задела рукой большую ширму. Прошлым летом у них было много пациенток, и ширма сослужила неплохую службу.

На Анжелине был белый халат, волосы она собрала в тугой пучок. Повитуха как раз закончила осмотр маленькой Луизы. Бледная от волнения, ее мать Фаншона наблюдала за происходящим.

– Что с ней? – спросила она наконец.

– У малышки проблемы с пищеварением, как в первые месяцы ее жизни, – ответила Анжелина. – Введите в ее рацион вареную рыбу и пюрированные овощи, только не добавляйте в пюре много молока. Если проблема не исчезнет, советую вам обратиться к доктору Бюффардо. Ну-ка улыбнись тете повитухе, Луиза! Ты ведь меня не боишься?

Но девочка протянула ручки к матери, и та поспешила ее обнять.

– Спасибо вам, мадам Анжелина! Сейчас я ее одену.

Розетта воспользовалась моментом, чтобы рассказать Анжелине, что у роженицы побаливает живот.

– Я сказала, что ты скоро к ней придешь.

– Что ж, до свидания, Фаншона! И через пару дней дайте мне знать, как себя чувствует Луиза. Я не буду вас провожать, вы знаете дорогу.

– Я закрою за собой ворота, – отозвалась молодая мать.

Анжелина кивнула, прошла мимо ширмы и быстро поднялась по лестнице. Ее опасения рассеялись, все страхи оказались напрасными: у нее снова есть работа! Так, вчера к ней на осмотр принесли шестимесячного малыша с покраснением на попке.

Розетта осталась с Фаншоной. Молодые женщины часто останавливались поболтать, когда встречались на улице.

– Думаю, скоро ваш супруг будет здесь. Сейчас как раз время почты! Замечательная это профессия – почтальон. Он приносит людям немного счастья и кладет его в почтовый ящик.

– Кому-то – счастье, а кому-то – плохие новости, – поправила свою собеседницу дочка хозяина таверны, которая сегодня была не в настроении шутить. – Я знаю, почему вы так говорите. Вы ждете письмо от своего поклонника! Муж рассказал мне по секрету, что на всех его письмах – армейская печать.

Смущенная Розетта кивнула. Она решила проводить Фаншону до ворот в надежде увидеть приветливого почтальона. Но стоило им выйти во двор, как Розетта всполошилась – ворота оказались открытыми.

– Ворота открыты… Но я отлично помню, что запирала их за вами. И мсье Луиджи не мог вернуться так рано. Он еще утром ушел на улицу Нобль музицировать. И где наш pitchoun? И собака?

– И правда. Анри обычно играет с овчаркой во дворе, – сказала посетительница, удобнее устраивая дочку у себя на руках.

– Наверное, они в доме, мадам Фаншона. Сейчас пойду посмотрю. Всего вам доброго! И привет вашему супругу, если вы увидите его раньше, чем я.

Открытые ворота сами по себе были поводом для беспокойства, поэтому Розетта бегом бросилась в кухню. Кухонная дверь тоже была приоткрыта.

– Анри! Анри! – позвала она вполголоса. – Где ты спрятался, маленький разбойник? Спаситель! Спаситель, ко мне!

Понемногу поддаваясь панике, она пересекла двор и заглянула в конюшню. Жующая сено Бланка повернула голову в ее сторону.

– Пресвятая Дева! Куда подевался этот проказник?

Розетта готова была расплакаться.

Она подбежала к воротам, но на улицу не вышла. Нужно для начала предупредить Анжелину. Потом ей пришло в голову, что мальчик мог забраться на чердак над конюшней, где хранилось сено. По приставной лестнице она поднялась почти на самый верх.

– Анри? Мальчик мой, пожалуйста, отзовись! Это я, твоя Озетта!

Теперь сомнений не осталось: Анри убежал.

– Хорошо, что Спаситель с ним! Ничего плохого с ними не случится, – пробормотала она, но на душе у нее легче не стало.

Не прошло и трех минут, как Розетта подбежала к Анжелине. Повитуха все еще была у кровати своей пациентки, в комнате второго этажа.

– Извини, что беспокою, Анжелина, но мне нужно бежать искать Анри! Он вышел на улицу, не знаю, в какую сторону направился. На своих маленьких ножках он не мог уйти далеко!

– Что? Анри вышел на улицу? Но ведь ворота всегда закрыты, а он еще не достает до задвижки!

– Наверное, кто-то из нас забыл их запереть, – пробормотала Розетта. – Не волнуйся, я его найду!

– Тогда поторопись! Не хватало, чтобы он попал под экипаж или заблудился в лесу! Если быстро отыскать Анри не получится, беги к Луиджи. Вдвоем вам будет проще его найти.

Сердце Анжелины стучало, как сумасшедшее. Она схватилась за грудь, лицо ее от волнения стало белее мела.

– Ступайте вместе с Розеттой! – предложила ей роженица. – Вы меня уже осмотрели. Со мной все в порядке. Вы сами сказали, что спазмы во время кормления грудью – это нормально. Я теперь совершенно спокойна.

– Благодарю вас, мадам!

Выйдя за ворота, Анжелина и Розетта побежали в разные стороны. Повитуха решила сначала заглянуть на улицу Нобль и позвать с собой Луиджи. К тому же могло статься, что мальчик там – он прекрасно знал дорогу. Розетта направилась к руинам крепости. Дорога шла сначала через город, потом – через парк за епископским дворцом и наконец – вдоль обрыва головокружительной высоты, отделенного от дороги невысокой, поросшей плющом каменной стеной. На бегу она просила Господа и Деву Марию о том, чтобы поскорее увидеть Анри где-нибудь в переулке или перед одним из домов с фахверковыми стенами, в которых прежде жили каноники. Но нигде не было видно мальчика со светло-каштановыми волосами, в серых штанишках и голубой рубашке.

Она спросила, не видели ли мальчика две соседки, окна домов которых были открыты.

– Мадам Пикмаль, вы, случайно, не видели, не проходил ли мимо Анри, крестник повитухи Лубе, со своей собакой?

Соседка ответила, что нет, не видела. Уже почти дойдя до руин старой крепости, Розетта повстречала зеленщика, чей огород располагался вдоль ограды кладбища, на расстоянии километра от того места, где она в тот момент находилась. Сама не своя от страха, она обратилась к нему с тем же вопросом.

– Светловолосый такой мальчишка! – воскликнул мужчина. – Diou mе́ damnе́! Я хотел его остановить, но побоялся, что этот чертов пес меня укусит! Они пошли туда, в лес. Еще я видел, как пара всадников, кавалер и дама, остановились посмотреть на мальчика.

– Спасибо, мсье Ришо! Спасибо! – пробормотала девушка, со всех ног бросаясь к сосновому лесу.

* * *

В этот день Оноре Лезаж решил составить своей невестке Клеманс компанию в ее ежедневной верховой прогулке. Его персональный доктор мсье Руфье, чей кабинет располагался на въезде в городок Лор, уверял, что физические нагрузки весьма полезны ревматикам, к числу которых относился и мсье Оноре.

Дорога охряно-желтого цвета, проходящая через густой лес Монжуа, соединяла поместье Лезажей с окраинами Сен-Лизье. Но она была такая каменистая и столько на ней было выбоин, что на экипажах и телегах тут давно никто не ездил. Однако Клеманс часто выбирала именно эту дорогу. По ней легко можно было проехать на вершину высокого холма, где большую часть года паслись коровы и овцы. Отсюда открывался великолепный вид на крыши Сен-Лизье и башни старинного дворца. Кроме того, можно было полюбоваться очертаниями далеких гор.

Они выехали рано утром и уже на обратном пути, в лиственном лесу, где преобладали дубы и каштаны, Оноре предложил невестке заехать на кладбище.

– Я бываю там все реже и реже, – с сожалением сказал он. – Моя дорогая Эжени там, на небесах, наверняка меня ругает.

– Не говорите так, отец. Ваша супруга была доброй католичкой, поэтому не может вас ругать. Она пребывает в мире у трона Господнего, и, позволю себе вам напомнить, в поминальный день мы положили на ее могилу великолепный букет хризантем.

– Моя Эжени была католичкой, бесспорно, но чтобы доброй… Нрав у нее был переменчивый, и Гильем удался в нее. От их с Леонорой ссор в последнее время гудит весь дом. Крики, упреки… Даже за общим столом угомониться не могут. У меня скоро язва желудка приключится от всего этого!

После краткого обмена репликами они пустили лошадей шагом. На фоне блекло-голубого неба уже показались кладбищенские кипарисы, когда на дорогу прямо перед ними вдруг выскочила огромная белая собака и зарычала.

– По-моему, это овчарка Анжелины, – проговорила Клеманс. – Неужели убежала со двора?

Едва прозвучал ее голос, как из кустов с победным видом выскочил маленький мальчик. Лицо его просто-таки лучилось радостью, как это часто бывает с маленькими детьми.

– Пресвятая Богородица… Вылитый Бастьен! – поразился Оноре Лезаж. – Чей это малыш?

Мальчик так радовался, что его шалость удалась, что даже вид лошадей его не испугал. Он протянул вперед свою правую руку. На ладошке лежала полузадушенная лягушка. Почувствовав свободу, она тут же спрыгнула на дорогу.

– Что вы, отец, этот мальчик совсем не похож на нашего Бастьена! – возразила Клеманс, пожалуй, слишком поспешно. Вид у нее при этом был смущенный. – Это Анри, приемный сын престарелой Жерсанды де Беснак. Малыш, ты как тут очутился совсем один?

– Я иду в святые места, как крестная! – ответил ребенок.

В обычных обстоятельствах Оноре Лезаж рассмеялся бы, услышав такое, или хотя бы улыбнулся, но сейчас он с подозрением смотрел на мальчика. После краткой паузы он спросил сухо:

– Сколько ему лет?

– Отец, я не знаю. Три с половиной? Четыре?

На дороге показалась запыхавшаяся, раскрасневшаяся от бега Розетта. С Оноре Лезажем ей никогда прежде встречаться не доводилось, но его спутницу, сидящую в женском седле, она узнала без труда.

– Здравствуйте! Спасибо, что нашли нашу пропажу! Я с ног сбилась, разыскивая этого маленького проказника! Анри, иди ко мне! Я очень, очень на тебя сержусь. И крестная тоже расстроилась. Она испугалась, что ты можешь заблудиться в лесу. Разве можно вот так убегать со двора?

Розетта легонько шлепнула шалуна по попе, а потом взяла его за руку.

– До свидания, мадам Лезаж! Всего доброго, мсье! – кивнула им на прощанье Розетта. – Наше счастье, что Спаситель всегда ходит за ним следом!

Нахмурив брови, Оноре Лезаж еще долго смотрел вслед молодой женщине и мальчику, которые быстро шли по дороге, ведущей в город. Потом он повернулся и вперил испытующий взгляд в невестку.

– Я еще не ослеп, Клеманс, – сердито проговорил он. – Мальчику три или четыре года, вы говорите? Четыре года назад мой беспутный сынок как раз увивался вокруг Анжелины Лубе, – по его словам, самой красивой девушки в округе. И этот мальчик – точная копия Бастьена. Значит, намеки Леоноры имеют под собой почву… Теперь мне все ясно. Ну-ну, кроткая моя Клеманс, не надо так дрожать и отводить глаза! Для вас ведь это не новость?

– Я узнала совсем недавно, в прошлое воскресенье.

– Проклятье! Ну ничего, я поговорю с Гильемом, слово Лезажа! Он спал с этой девкой, с этой шлюшкой!

Лицо его побагровело от ярости. Он стегнул плетью коня, и тот сорвался с места и помчался галопом по освещенной солнцем дороге по направлению к мануарию.

– Отец, осторожно, прошу вас! – в испуге вскричала Клеманс. – Господи, хотя бы с ним ничего не случилось!

Глава 7

Отголоски прошлого

В мануарии Лезажей, в тот же день

Гильем с сыновьями находился в гостиной. Малыш Эжен играл в своем манеже, Бастьен, сидя на ковре, разглядывал книжку с картинками. Их няня, Гортензия, устроилась с вязаньем неподалеку, краем глаза наблюдая за своими подопечными. Как обычно по понедельникам, Леонора в сопровождении Николь отправилась в Сен-Жирон. «Пусть катится куда хочет!» – подумал Гильем. Он был уверен, что сегодня у его жены свидание с Альфредом Пенсоном. «В последнее время она как будто бы угомонилась. Надеюсь, этот пузатый служитель Фемиды сумеет ее ублажить!»

Они с Леонорой старались видеться как можно реже, но обедало семейство за общим столом, поэтому стычки были неизбежны. Редкая трапеза обходилась без обмена колкостями и желчными замечаниями.

Сегодня у него был повод отчитать Леонору: на лбу у Бастьена он обнаружил большую шишку. По словам мальчика, вчера они с мамой шли по лестнице и он держал ее за руку, однако это не помешало ему упасть. Гильем уже подбирал слова, чтобы побольнее уязвить жену, когда его внимание привлек стук копыт.

Через застекленную дверь он увидел, как лошадь отца галопом поскакала к парадному входу. Отец остановил животное так грубо, что оно встало на дыбы. Оноре Лезаж усмирил коня, затем спрыгнул с седла с такой поспешностью, что упал на колени. Макэр, кучер, и его сын, который помогал ему в работе, подбежали к хозяину.

– Вы ничего себе не сломали, мсье?

Но шестидесятилетний владелец имения уже встал на ноги и замахнулся.

– Прочь от меня, бездельники, или я перетяну хлыстом первого, кто попадется под руку! – крикнул он. – И уберите отсюда эту клячу!

Благочестивая, получившая отличное образование нянюшка еще ниже опустила голову. Она дорожила местом, но к тому, что происходило под крышей этого дома, относилась крайне неодобрительно.

– Кажется, мсье сердится, – тихо заметила она.

– Это очевидно, – отозвался Гильем, испытывая некоторое беспокойство. – Гортензия, прошу вас, отведите детей наверх.

Старая дева поспешила исполнить приказ. Она взяла Эжена на руки, Бастьен уцепился за ее юбку. Но не успели они выйти в вестибюль, как в гостиную ворвался Оноре. Лицо у него было красное, рот исказила гримаса ярости. Малыши моментально расплакались – они попросту не узнали в этом разгневанном человеке своего деда.

– Забирай малышню и убирайся к себе наверх, старая курица! – пролаял он.

Теперь пришла очередь Гильема рассердиться. Он крутанул колеса, и инвалидная коляска выехала на середину комнаты.

– Отец, прошу, успокойтесь! Вы пугаете детей! – произнес он громким голосом, так, чтобы было слышно и в коридоре.

– Мне – успокоиться? – С этими словами Оноре двинулся навстречу сыну. – Твое счастье, Гильем, что ты – инвалид, иначе я бы устроил тебе ту еще взбучку! Надо быть слепым и глухим, чтобы не узнать обо всем раньше! Ты обрюхатил дочку Лубе, прямо у меня под носом! Я только что видел твоего бастарда на дороге, возле кладбища. Клеманс пыталась изворачиваться, но было поздно. Я увидел его своими собственными глазами. Ты обесчестил нас, Лезажей, ты оскорбил память своей бедной матери, моей жены, моей Эжени, которая умерла по вине этой потаскухи Анжелины!

– Не смейте ее оскорблять, иначе я…

– Что ты сделаешь? Ты и подраться со мной не сможешь, потому что ноги тебя не держат. И правду говорит Леонора, твоя дорогая супруга, наставившая тебе рога высотой с этот дом, что это из-за девицы Лубе ты стал калекой!

Все еще сжимая в руке хлыст, Оноре Лезаж замер перед инвалидным креслом. Гильем сделал примирительный жест.

– Зачем вам вмешиваться в это дело, отец? Я не знаю, что произошло сегодня, но ничего отрицать не стану. Да, Анри – мой сын, и, насколько мне известно, он ни в коей мере не обременяет наше семейство своим существованием. У вас нет повода так гневаться. Если он родился бастардом, то по большей части это ваша вина – ваша и матушкина. Могу вас заверить, что, если бы я вовремя узнал о беременности Анжелины, я бы женился на ней и без вашего согласия. Я горько сожалею, что покорился вам, как неразумное дитя, и связал свою жизнь с женщиной, которую по-настоящему не любил. И с чего вы взяли, что матушка умерла из-за Анжелины? Снова ваши глупые суеверия?

Заметив возле второй двери гостиной мимолетное движение, Оноре Лезаж позвал:

– Жанна, вместо того чтобы подслушивать хозяйские разговоры, ступай и приведи сюда Макэра! Быстро!

– В этом доме все всё знают, так что пытаться сохранить приватность – пустой труд, – ироничным тоном заметил Гильем.

– Заткнись! Как-никак, мы твое грязное белье ворошим! Помнишь письмо, которое я отправил тебе в декабре 1878-го с известием о смерти матери? Я писал, что у нее случился сердечный приступ, едва мы вышли из собора после рождественской мессы. Я во всем винил жестокость судьбы, но были и другие мысли… Это правда, Эжени стало дурно еще во время службы. Ей было тяжело дышать, но не до такой степени, чтобы так скоро умереть от остановки сердца!

И вдруг напряжение, которое ощущалось в этом стареющем мужчине, внезапно исчезло. Плечи его поникли, он упал в ближайшее кресло и закрыл глаза дрожащими руками. Гильем понял, что отец плачет.

– Отец, что с вами? Вам нехорошо?

– Я только теперь понял, что произошло на самом деле. Мне рассказывали, как это было, но тебе я ничего не сказал. Посчитал, что тебе и так тяжело.

Клеманс так и осталась стоять на пороге комнаты в своем коричневом бархатном платье для верховой езды. Кучер Макэр замер у нее за спиной, не решаясь войти в гостиную в испачканных в навозе сапогах.

Заинтригованный Гильем посмотрел сначала на невестку, потом на кучера.

– Отец, какое отношение к этой истории имеет Макэр? – спросил он дрожащим голосом. – Он много пьет и расскажет тебе, что было и чего не было, особенно если пообещать ему пару су. Клеманс, вы со мной согласны?

До этой минуты Оноре не подозревал, что в комнате они не одни. Он повернулся на нее посмотреть, не отнимая рук от головы, как если бы его мучила мигрень.

– Вы до смерти меня напугали, отец! – сухо проговорила молодая женщина. – Вы сто раз могли упасть и сломать себе шею! Зачем было так гнать коня? Я едва за вами поспевала.

– Ба! Даже сломай я шею – невелика беда! Жизнь моя стала такой невыносимой, что самое время отдохнуть от вас всех на кладбище! Макэр, ты уже тут? Покончим же с этим. Иди сюда и расскажи мсье Гильему то, что рассказал в тот день мне.

Клеманс быстро отошла в сторону, давая кучеру возможность войти. Она решила разобраться в происходящем, поэтому присела на стул недалеко от своего свекра. Теперь только Макэр остался стоять, в то время как три человека, волю которых он привык беспрекословно исполнять, внимательно смотрели на него. Он поправил берет, потом потер нос.

– Словом… Diou mе́ damnе́, если я вру! В тот вечер, когда мадам Эжени преставилась, я видел такое, что оставил при себе, потому что только недавно поступил к вам на службу и боялся, что после этого меня прогонят.

– Оставь при себе эти подробности! – прикрикнул на него Гильем.

– Нет! Пусть говорит все! – громыхнул Оноре.

– В то время я бы ни за что не сказал хозяину, что заглянул в таверну выпить пива. Я сказал, что мне надо отлучиться ненадолго – сбегать отлить в переулок. Но, всеми богами клянусь, это заняло минут пять, не больше! И вот стою я с кружкой пива на террасе, у стены, и вижу, как мадам Эжени выходит из церкви и садится в коляску. И тут к ней подходит эта девица Лубе и что-то говорит. Я ее хорошо знаю. Ее отец чинил башмаки и мне, и моему сынишке, и жили мы с семьей недалеко от их дома на улице Мобек, ну, до того как я попал на службу сюда, в усадьбу.

Тревога Гильема нарастала. Он жестом попытался поторопить слугу, но отец осадил его. Глаза Оноре блестели от слез.

– Девица Лубе что-то сказала, и это мадам Эжени не понравилось, потому что она ударила Анжелину по руке своей тросточкой. Я подумал тогда: с чего бы это? Анжелина тоже разозлилась и все говорила и говорила, пока я шел к коляске. Пустую кружку я, понятное дело, отдал служанке. А когда подошел, мадам уже лежала на полу между сиденьями и была при смерти.

– Почему ты ждал три года, чтобы рассказать об этом, Макэр? – спросил Гильем, который был очень бледен. – И где доказательства, что все это – правда?

– Спросите Анжелину Лубе! Она не станет отпираться, я думаю. А молчал я столько времени потому, что боялся гнева мсье Лезажа, ведь он мне запретил отходить от коляски. Я боялся, что в итоге я окажусь виноватым…

Оноре вскочил на ноги. На лице его отразилась душевная боль.

– Возвращайся в конюшню, Макэр. Ты мне больше не нужен.

– Слушаюсь, мсье! Всегда рад услужить, мсье!

Кучер, пятясь, отвешивал поклоны, пока не оказался в коридоре. Клеманс проводила его взглядом, полным презрения.

– Теперь ты понял, Гильем? – спросил Оноре. – Надеюсь, ты еще способен сложить два и два! Что, по твоему, могла сказать девица Лубе твоей бедной матери в тот вечер? Мое мнение – она объявила о рождении вашего бастарда, и этого хватило, чтобы разбить сердце моей жене, женщине, которая произвела тебя на свет!

– Боже праведный… – пробормотала Клеманс и перекрестилась. – Отец, скажите, как вам удалось получить это признание от нашего кучера?

– Я бы тоже хотел это знать! – воскликнул Гильем, задыхаясь от волнения.

– Я не имею касательства к этой истории с признаниями, но сегодня я получил наконец ответ на вопрос, который меня мучил. Господь свидетель, Гильем, если бы я только мог, я бы выгнал из дома вас обоих, тебя и эту мерзавку Леонору, только бы вас никогда не видеть! Пока вы перед моими глазами, у меня не будет ни одной спокойной минуты! Это твоя драгоценная супруга терзает прислугу, собирая сплетни и доносы на свою соперницу, Анжелину де Беснак. Де Беснак! Нашелся же кретин, который не только надел кольцо ей на палец, но еще и подарил ей фамилию с дворянской приставкой! Не постеснялся подобрать девку, которая таскалась с другим, – шлюху, подстилку, мерзавку, которая вылезла-таки в люди!

– Отец, прошу, держите себя в руках! – попросила Клеманс. – Если в случае, о котором рассказал Макэр, замешана Леонора, то позвольте мне усомниться в том, что в его рассказе есть хоть капля правды. Мы – одна семья, поэтому я буду говорить откровенно. Леонора всем сердцем ненавидит Анжелину и расскажет что угодно, лишь бы ее очернить.

Напряжение Гильема было так велико, что он даже не попытался урезонить отца, последними словами поносившего женщину, которую он, Гильем, любил.

– Если бы я мог ходить, – произнес он глухим голосом, – если бы только я мог пойти, куда хочу, я бы сейчас же нашел Анжелину и расспросил ее. Отец, я уверен, все это – россказни, пустые слухи. Моя жена все придумала. Ты ведь тоже так считаешь, Клеманс?

– Я предпочла бы знать наверняка, Гильем, – вздохнула Клеманс. – Не ждите меня к обеду. Я хочу съездить в Сен-Лизье.

Сцепив руки за спиной, Оноре Лезаж отошел к окну. Его гнев утих, осталось только глубочайшее отвращение. Тихим голосом, все еще не глядя на сына, он сказал:

– Макэр сказал мне правду. Когда умерла твоя мать, он ходил исповедоваться к кюре Сатерае. Гильем, пожалей меня, прошу! Забудь этого ребенка, как если бы его никогда не было! Или ты уже видел его? Пожалуй, что так…

– Я видел его всего два раза.

– И как только ты посмел нанести мне такое оскорбление – переспать с этой девкой? Если верить твоей жене, ты эту Анжелину боготворишь. Но будешь ли ты так же обожать ее, когда узнаешь, какая она на самом деле?

– Пока нет ни одного доказательства, только обвинения. И я…

Гильем внезапно умолк. Хватило бы у Макэра хитрости придумать этот удар тростью? Он прекрасно знал, что Эжени Лезаж была вполне способна дать волю ярости и ударить Анжелину, так что эта деталь выглядела вполне правдоподобно.

– Если все это правда, они с Анжелиной могли поссориться, обменяться колкостями, но одно не вызывает сомнений: матушке стало дурно еще в церкви. Если так, зачем обвинять Анжелину? За что так ее ненавидеть? Потому что вы ненавидели ее и раньше, еще до откровений Макэра, хотя совсем ее не знаете. Анжелина благородная, образованная, добрая…

– Она умеет обделывать свои делишки, спору нет… Такие, как она, сеют раздоры, расшатывают устоявшиеся порядки, не соблюдают приличий. Последние несколько лет я старался с ней не встречаться, но молва приписывает ей сатанинскую красоту и свободу мыслей и действий, идущие вразрез с благопристойностью. Тебе нужны доказательства? Разве девушка, которая заботится о своем добром имени, отдастся первому встречному и станет таскаться с ним по всем городским закоулкам и рощам?

Откуда Оноре мог узнать о том, где и как они с Анжелиной встречались? Гильем буквально онемел от удивления. Он вспомнил и другие обвинения в адрес повитухи, которые когда-либо изрекал его отец, и сердце его сжалось от отчаяния и чувства беспомощности. Одно он знал наверняка: что бы ни рассказала ему Клеманс по возвращении, он простит Анжелине все…

В доме на улице Нобль, в то же самое время

Анжелина крепко обняла Анри. Это было такое счастье, что она не могла думать ни о чем другом. Ее мальчик жив и здоров! Розетта принесла его в дом мадемуазель Жерсанды на своих плечах, и она бежала чуть ли не полдороги. Возле руин старой крепости она встретила Луиджи, который тоже был занят поисками мальчика.

– Я просил Анжелину подождать меня на улице Нобль, – сказал он. – Беги скорее туда. Сомневаюсь, что она усидела на месте.

Однако Октавии и ее пожилой госпоже удалось уговорить Анжелину остаться в доме. Ее усадили на диван в гостиной, и Ан-Дао устроилась с ней рядом. Никакие уговоры не могли заставить молодую мать оставаться в постели. Из шелкового шарфа она смастерила некое подобие перевязи, устроила в ней дочку и теперь всюду носила ее с собой.

– Не тревожьтесь так! Ваш крестник, конечно же, не мог уйти далеко! – то и дело повторяла миловидная аннамитка.

В последние дни повитуха была так занята, что они с экзотической пациенткой виделись редко. Разумеется, она несколько раз осмотрела Ан-Дао и пришла к заключению, что процесс заживления протекает без осложнений.

«Какая странная судьба! – думала о ней Анжелина. – Ан-Дао силой увезли с родины, она подверглась издевательствам со стороны мужчины, и вот наконец она свободна и живет, окруженная заботой, в доме дорогой мадемуазель Жерсанды! Наверное, уже тысячу раз она сказала мне, что готова за меня умереть и что до конца своих дней будет нам всем благодарна». Теперь, прижимая сына к груди, Анжелина всей душой благодарила Господа, не замечая, что Розетта выглядит озабоченной и явно чем-то расстроена.

– Ты так нас напугал, Анри! – строгим тоном проговорила Жерсанда. – Никогда больше не убегай из дома без спросу! С тобой могло случиться несчастье!

Мальчик кивнул, капризно надув губки. И Розетта, и Луиджи уже успели его отругать. Слова своей пожилой опекунши он пропустил мимо ушей и думал только о том, как бы высвободиться из объятий Анжелины.

– Я хочу поиграть с Мсье Туту! – заявил он, спрыгивая на пол.

Оказавшись на ковре, он встал на четвереньки и двинулся навстречу пуделю, который запрыгал вокруг него с громким лаем.

– Тише! Замолчи, маленький проказник! – прикрикнула на собачку Октавия. – Своим лаем он разбудит твою малышку, Ан-Дао!

– Не беспокойтесь, у Дьем-Ле крепкий сон.

– Может, пообедаем все вместе? Мне будет приятно видеть вас за столом после всех этих утренних треволнений, – предложила Жерсанда.

– Мне очень жаль, но я не могу оставить свою пациентку надолго, – отозвалась Анжелина.

Последовала оживленная дискуссия, и каждый выразил свое мнение. Луиджи сказал, что хочет еще поиграть на фортепиано, а потому с удовольствием пообедает с матерью. И вдруг энергичный, даже ожесточенный стук в парадную дверь заставил их всех замолчать. Домоправительница пошла открывать и оказалась нос к носу с Клеманс Лезаж, запыхавшейся и румяной, словно после быстрого бега.

– Я хочу поговорить с Анжелиной, – сказала она. – Соседка на улице Мобек сказала, что я найду повитуху здесь.

Октавия к этому времени успела рассмотреть лицо гостьи и пришла к заключению, что часто видела ее в церкви.

– Вы из семейства Лезажей, верно? – спросила она.

– Да. Ступайте позовите Анжелину, это срочно.

– Входите в дом!

– Нет. Попросите, чтобы она вышла ко мне одна. Одна, слышите? И поторопитесь! Свою лошадь я привязала на улице.

Поведение посетительницы показалось Октавии подозрительным, ее манеры – ужасными. И все же добрая уроженка Севенн поспешила передать Анжелине ее просьбу. Та удивилась и с недоумением воззрилась на Луиджи и Розетту.

– Что ей от меня нужно?

– Энджи, прости, я не успела тебя предупредить, – смущенно пробормотала ее юная подруга. – Когда я нашла Анри, он разговаривал с Клеманс Лезаж и ее свекром, мсье Оноре. Они были на лошадях. Это было в роще, возле кладбища.

– Ох! – всплеснула руками Анжелина. – Наверное, Клеманс приехала справиться, все ли в порядке с мальчиком.

Пока она шла по коридору, в голове вертелось: «Что-то должно случиться!» Это ощущение грядущих перемен появилось из ниоткуда, она не могла найти ему объяснений. Через минуту Анжелина уже приветствовала невестку Гильема. Клеманс жестом предложила ей следовать за ней. Они молча спустились по лестнице, и вот, когда они уже находились под сводами аркады, недалеко от маленькой двери, ведущей во внутренний дворик, Клеманс заговорила тихим, дрожащим от волнения голосом:

– Анжелина, будьте честны со мной, будьте искренни! Я должна знать правду до того, как попытаюсь уличить Леонору в обмане!

– Говорите, Клеманс, и обещаю, я буду с вами откровенна.

– Зимой 1878 года, в сочельник, вскоре после рождения вашего ребенка, возле церкви вы встретили мою свекровь и говорили с ней, после чего с мадам Эжени приключился приступ. Это правда? Да, я знаю об Анри, Гильем рассказал мне. Так что я все знаю, кроме этой детали. Что вы скажете?

Испуганное выражение лица и отблеск паники во взгляде собеседницы говорили красноречивее слов.

– Боже мой! Значит, это правда… – прошептала Клеманс. – Возьмите себя в руки и рассказывайте!

– Что вы хотите услышать? Я была в совершенной растерянности. Я родила ребенка в одиночестве, в пещере, и оставила его у кормилицы в долине Масса. Я думала, что в сочельник увижу Гильема на мессе и он придет к отцу просить моей руки. Но Гильема не было в церкви. Я увидела, как мадам Лезаж садится в коляску. Она была одна, и я набралась смелости, подошла и спросила, здоров ли ее сын и скоро ли он вернется во Францию. Клеманс, ваша свекровь меня ненавидела, как и всю мою семью. Она стала меня оскорблять, обозвала потаскухой и ударила по руке, а потом объявила, что Гильем женился на девушке своего круга, родовитой и богатой. У меня остановилось сердце, а потом мною овладел такой гнев, что я сказала, чтобы она написала своему сыну, что у него теперь есть здоровый и хорошенький сын. Признаю, стоило мне отойти, как мадам Лезаж стало дурно. Мне до сих пор стыдно, что я так себя повела. Как если бы это по моей вине она умерла… Я испугалась, побежала в церковь и стала молиться. Когда отец Ансельм спросил, почему я так горюю, я ему солгала.

Клеманс холодно процедила:

– Сдается мне, вы лжете часто и без малейших затруднений, Анжелина. Даже от Гильема вы скрыли, что имели отношение к преждевременной кончине его бедной матери!

– Да, скрыла! А как бы я могла ему об этом рассказать, если делала все возможное, чтобы скрыть от него существование сына? И это было правильное решение, поскольку теперь, как мне кажется, у меня не будет ни минуты покоя!

– Вполне возможно. Наш кучер рассказал о том разговоре возле церкви моему свекру, и сегодня, едва увидев ребенка, он догадался, кто его отец и мать. На этот момент последняя поломойка в мануарии уже знает, что у мсье Гильема есть внебрачный сын. Анжелина, вы вздрогнули, стоило мне упомянуть Макэра. Это он поведал мсье Оноре о том разговоре… о вашем злодеянии. Правда, если бы не стремление Леоноры вам навредить любыми способами, мы бы никогда об этом не узнали. Я подозреваю, что она платит слугам за то, чтобы они собирали компрометирующие вас слухи. Но рассказ Макэра – не домыслы, а серьезное свидетельство против вас, признайте это!

Глаза Анжелины наполнились слезами, однако она еще пыталась оправдываться:

– Я была так молода! Гильем оставил меня… И я не могла знать, что у мадам Лезаж больное сердце. Доктор Бюффардо рассказал об этом, но уже после ее похорон. Оказалось, что за месяц до той нашей встречи у нее уже было два серьезных приступа. Быть может, она умерла бы в тот вечер, даже если бы мы с ней не разговаривали.

– Может и так, не стану спорить. А может и нет… До свиданья, Анжелина! Думаю, мало-помалу вы изведете всех Лезажей.

Клеманс надела шляпку, рукоятью хлыста сбила с юбки пыль. Бросив на собеседницу последний, презрительный взгляд, она пошла прочь.

– Клеманс, поверьте, я не желала никому зла ни тогда, ни теперь, и вы прекрасно это знаете!

– Говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями, – язвительным тоном произнесла Клеманс.

Ее лошадь отозвалась ржанием на голос хозяйки, послышалось характерное поскребывание копытом о камни мостовой. После недолгого колебания Анжелина последовала за невесткой Гильема на улицу. Гнедой мерин, которого оседлали для Клеманс сегодня, фыркал и натягивал поводья, привязанные к кольцу в стене.

– Тише, мой красавец! Ты весь в поту, но мы поедем медленно, потихоньку! – сказала хозяйка, поглаживая его по шее.

– Клеманс, не судите меня так строго! Постарайтесь понять!

– Поберегите ваши мольбы для Гильема. Он еще сомневается в вашем умении скрывать свои прегрешения.

Эта реплика произвела на Анжелину эффект холодного душа. Дрожь пробежала по ее телу. Неизвестно почему, но она вдруг вспомнила, как избавляла Розетту от ребенка – плода кровосмешения и насилия. Ничего не ответив, она закрыла обитые железом ворота и вошла в тень аркады. От серой плитки, которой была выстлана дорожка, веяло прохладой. Едва слышно Анжелина прошептала:

– Что-то должно случиться! Я это чувствую…

Ей хотелось плакать. Теперь Оноре Лезаж, Леонора, Клеманс, ее муж и вся челядь в мануарии знают, что у них с Гильемом есть сын. Даже думать об этом было невыносимо. Грудь у Анжелины стеснилась, и, глотая слезы, она опрометью бросилась в гостиную.

– Мадемуазель, дорогая моя мадемуазель! Луиджи! Я передумала! Я хочу, чтобы мы все перебрались жить в Лозер! Если мы останемся здесь, случится несчастье, я в этом уверена! Переедем в следующем месяце, пока не началась жара. Ребенок родится уже там, в доме своих предков.

Сквозь пелену слез Анжелина увидела шесть обращенных к ней удивленных лиц. Жерсанда стояла бледная, приоткрыв от удивления рот. Октавия, наоборот, покраснела. Лицо Ан-Дао выражало изумление. Глаза Луиджи блестели сильнее обычного, и вид у него был озадаченный. Розетта казалась огорченной, а маленький Анри выронил свои косточки для игры в бабки.

– Энджи, что-то случилось? – спросила пожилая дама. – Это как-то связано с визитом той дамы, Клеманс Лезаж? Что такое ужасное она тебе сказала, что ты теперь сама не своя?

– Что стряслось? Рассказывай! – подхватила домоправительница, которая сразу подумала о своем давнишнем воздыхателе. Он намеревался в скором времени перебраться в Комон, до которого из Сен-Лизье можно было доехать поездом за пятнадцать минут.

– Я все расскажу позже, когда с нами не будет Анри, – пробормотала Анжелина. – Есть вещи, которые детям слышать не нужно.

– Ты должна еще раз все обдумать, Энджи! Представь, как расстроится твой отец! – сказала Розетта.

На самом деле она думала о своем поклоннике Викторе. Станет ли он приезжать к ней на свидания в Лозер? Вряд ли.

Ан-Дао встала, кивком попрощалась и покинула комнату. Она справедливо рассудила, что предстоящий разговор ее не касается. Куда бы ни отправилась Анжелина де Беснак, она последует за ней – даже если придется жить в лесу или на самом краю света. Напуганный происходящим Анри спрятал лицо в переднике Октавии.

– Энджи, дорогая, что стряслось? – спросил Луиджи. – Расскажи нам, что хотела от тебя Клеманс, а потом мы решим, что делать.

Сен-Жирон, в доме на улице Вильфранш, в то же самое время

Леонора сосчитала удары колокола расположенной по соседству церкви, вздохнула и потянулась – обнаженная, на груде смятых простыней.

– Уже одиннадцать! Мне пора собираться. Знаешь, Альфред, каждый раз мне все меньше хочется возвращаться в мануарий. С каким удовольствием я осталась бы здесь и провела с тобой ночь!

Судья Пенсон одевался, поглядывая на собственное отражение в зеркале одежного шкафа. Он поправил галстук и нагрудник рубашки. Очередь была за брюками.

– Будь благоразумна! Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Мы должны избегать огласки, ты сама мне это часто повторяешь.

– Я кое-что придумала! Скажу домашним, что хочу отправиться в паломничество в Пюи-ан-Веле[16], и у нас будет целых десять дней! Я не буду выходить из дома. Буду послушно ждать тебя тут, в кроватке…

Она засмеялась, обхватила руками свои груди и стала их поглаживать. Альфред снисходительно улыбнулся. Его взгляд был взглядом влюбленного мужчины.

– Разве у тебя есть грехи, требующие искупления, моя ласточка? Если, конечно, не считать того, что ты меня любишь и доказываешь свою любовь?

– А разве наша связь – не адюльтер?

– Прошу, Леонора, не применяй это понятие к нам. Если бы я встретил тебя при иных обстоятельствах, если бы ты была свободна от супружеских уз, я бы сразу на тебе женился. И потом, твой муж дурно с тобой обращался, унижал тебя, а затем и вовсе от тебя отдалился. У нас есть смягчающие обстоятельства.

Теплая, игривая, Леонора встала с постели и обняла любовника. Он легонько ее оттолкнул.

– Моя сладкая крошка, у меня назначена встреча с супрефектом. Мы сегодня обедаем вместе. Встретимся в среду, в девять утра, и обо всем поговорим.

Его голос задрожал, стоило молодой женщине к нему прижаться. Леонора обвила руками его шею и нежно ему улыбнулась. В ее голубых глазах разгорался огонек желания. Никогда прежде не было у него такой страстной любовницы, всецело отдающейся своим эротическим фантазиям. В довершение всего он был в нее влюблен, и это только усиливало удовольствие, которое она ему дарила.

– Моя козочка, постараемся устроить так, чтобы летом мы провели вместе неделю. Не расстраивайся, и прошу, вспомни обо мне, когда кто-нибудь в мануарии попробует тебя обидеть!

Он верил любовнице на слово, когда она жаловалась ему. Леонора умела представить себя невинной жертвой, мученицей. Альфред хмурился, выслушивая ее сетования: Ортанс, няня, крадет у нее любовь сыновей и постоянно упрекает в излишней мягкости при общении с ними; домоправительница подчинила себе слуг, постоянно ее критикует и нарочно рвет ее тонкое нательное белье при стирке; Оноре Лезаж, хозяин дома, следит за каждым ее шагом и встает из-за стола, стоит Леоноре войти в столовую. Но самым отвратительным из палачей оставался Гильем. Да, он калека, но это не мешает ему ранить ее жестокими речами и оскорблениями.

Приезжая в мануарий на воскресный обед, судья ловил себя на том, что присматривается к членам семьи и даже к горничным, оценивает их поведение. Леонора втайне торжествовала. Она была уверена, что приобрела сильного союзника. Разумеется, она умалчивала о собственных дурных поступках, посредством которых старалась досадить няне, домоправительнице и даже Клеманс, которую терпеть не могла.

– Альфред, до среды еще так далеко! – взмолилась она, вытягивая губы для поцелуя.

Она просунула руку под его рубашку, потом ее рука скользнула вниз, к кальсонам из белой хлопчатобумажной ткани, чтобы игриво прикоснуться к его мужскому естеству. Прикрыв глаза и тяжело дыша, она надеялась заставить его сдаться. Ей хотелось еще раз пережить пик наслаждения – забыть обо всем на свете, стонать, извиваться под мощными толчками своего любовника.

– Нет! Нет, плутовка, ты меня не получишь! – с явным сожалением проговорил он. – Но у меня есть подарок, чтобы ты меня простила!

Он высвободился из ее объятий, подошел к комоду и достал из ящика обтянутый красной кожей футляр. Внезапно повеселевшая Леонора завернулась в халат любовника и села на край кровати.

– Дай! – кокетливо попросила она.

Он церемонно вручил ей украшенный золотыми арабесками футляр. Леонора открыла его и увидела серебряную брошь с великолепным аметистом. Ощущения были такие, словно вместо обещанного удовольствия ее обдало холодным душем. Альфред Пенсон поначалу решил, что его любовница просто-таки оцепенела от восторга.

– Я знал, что тебе понравится! – воскликнул он. – Я давно хотел подарить тебе украшение. Признай, камень великолепен. Восхитительный цвет, и прозрачный как слеза…

Словно по умыслу злого мага, Леонора смотрела на камень, но видела прекрасные глаза Анжелины. Этот дивный оттенок приобретают цветы безвременника в лучах утреннего солнца… За этот цвет так высоко ценятся аметисты…

– Да что с тобой такое, Леонора? – встревожился судья. – Дорогая, у тебя такой ошеломленный вид, словно я осыпал тебя бриллиантами! Как, ты плачешь?

Он с растроганным видом обнял ее и целомудренно поцеловал в лоб. Подумать только, сколько удовольствия ей доставил подарок! Леонора мягко отстранилась и хрипловатым голосом проговорила:

– Продавец в ювелирном салоне дал тебе плохой совет. Этот камень не идет голубоглазой блондинке.

– Неужели? – удивился судья Пенсон. – Значит, брошь тебе не понравилась? Хм, а я полагал, что она прелестна. Эти маленькие серебряные цветочки вокруг аметиста…

Сердце Леоноры учащенно билось. Ее охватил слепой гнев, замешанный на ненависти к Анжелине, на которую она все еще не решалась донести.

– Альфред, я все же не могу принять подарок. Я бы не смогла носить эту брошь в доме моего свекра. Оноре Лезаж усмотрел бы в этом мотовство или доказательство нашей с тобой связи. Он и так нас уже подозревает…

Судья немного расстроился. Обняв Леонору, он стал поглаживать ее по спине. А ей хотелось плакать от огорчения, о причинах которого любовник не имел представления. Леонора решила про себя, что пока еще не время упоминать повитуху. Когда же момент наконец настанет, у судьи не должно возникнуть подозрений, что Леонора лично заинтересована в исходе процесса.

– Значит, ты боишься, что о тебе плохо подумают твой муж и свекор, – проговорил он сочувствующим тоном. – Хорошо, ты сможешь носить мой подарок открыто, когда мы уедем вместе. В Пюи-ан-Веле мне не хочется, а вот Биарриц, океан – другое дело. Я пока оставлю брошь у себя, согласна?

– А нельзя ли поменять ее на другую, с сапфиром? – с детской простотой спросила она.

Он подумал, что сапфир обойдется дороже, но, желая угодить любовнице, согласился справиться об этом в магазине.

– Я и подумать не мог, что тебе не понравится цвет камня.

И он со вздохом взял у нее футляр.

– Прости, милый, но сиреневый, в особенности такой светлый, заставляет меня думать о трауре, о чем-то печальном и мрачном. А ты когда-нибудь видел у кого-нибудь глаза такого оттенка?

– Нет конечно! Ты шутишь?

– Ты знаешь, кто такая Анжелина де Беснак?

– Нет. Я живу в Сен-Жироне всего два года. Это твоя подруга?

– Нет, не подруга. Соседка. У нее глаза фиалкового цвета, причем довольно светлого оттенка. Странное зрелище, могу тебя заверить.

– Было бы интересно посмотреть на это чудо природы, – улыбнулся судья.

– Не тревожься, ты непременно ее увидишь.

В доме на улице Мобек, в тот же день, в семь часов вечера

Анжелина сидела в диспансере за письменным столом. Это был очень хороший стол с множеством выдвижных ящиков, элегантной медной фурнитурой и красивой инкрустированной столешницей. Розетта протирала кушетку для осмотра тряпочкой, смоченной в этиловом спирте. Окна были широко открыты, лучи заходящего солнца отбрасывали золотые отсветы на белые стены помещения.

– Сестренка моя, кушетка сияет чистотой, довольно ее натирать! – сказала Анжелина ласково. – Давай лучше поговорим. Я вижу, что тебя что-то мучит. Ты слова не сказала с тех пор, как мы сюда пришли, это на тебя не похоже.

– Это потому, что у меня тяжело на сердце! – заговорила Розетта. – И у Октавии тоже! Она рассказывала мне, как обрадовалась, когда они встретились с мсье Этьеном. А теперь нам придется уехать из города. Еще я беспокоюсь о Викторе. Сегодня я не получила от него письма. И что он скажет, если я перееду и между нами будет несколько сотен километров? Мадемуазель Жерсанда и Луиджи, конечно, рады. Там, в Лозере, – их родной дом. И, я думаю, мсье Луиджи не против увезти тебя подальше от господина Гильема. Но хочу напомнить, что он – отец Анри и вы обещали, что он сможет видеться с сыном.

Розетта задыхалась от волнения. Решение, принятое сегодня днем в доме на улице Нобль, совершенно ее не устраивало.

– Собираем чемоданы и в начале июля уезжаем, а дальше – будь что будет! – добавила она, всхлипывая. – Энджи, а о мсье Огюстене ты подумала? Для твоего отца это будет горе!

– Я хочу предложить им с Жерменой поехать с нами. Там для всех хватит места. С тех пор как он перебрался в дом Жермены, клиентов у него все меньше и меньше, так что, я думаю, он с радостью примет перемены и сможет больше времени проводить со своими внуками. Что до Октавии… Жерсанда посоветовала ей как можно скорее написать своему Этьену письмо. Он рассчитывал перевестись в Арьеж в октябре, так что у него еще есть время отказаться от нового назначения и остаться в Лозере. Как воспримет новость Гильем, меня не волнует. Когда Анри подрастет, мы что-нибудь придумаем. Розетта, мне правда жаль, что ты не рада переезду, но ты вот о чем не подумала: когда вы с Виктором поженитесь, ты ведь не будешь жить со мной.

Розетта посмотрела на подругу полными слез глазами:

– Скажи лучше, что я тебе больше не нужна, потому что теперь у тебя есть Ан-Дао!

– Розетта, как ты можешь даже думать об этом? Я так тебя люблю! Люблю и желаю тебе счастья, и, раз уж ты не мыслишь своей жизни без Виктора, я не позволю тебе пожертвовать всем ради меня. Я совсем не знаю Ан-Дао, а ты для меня – сестра, которой у меня никогда не было!

– Правда?

– Конечно правда. Мне бы очень не хотелось уезжать без тебя. Мы вместе, ты и я, поговорим об этом с Виктором, как только он приедет в отпуск.

Чуть успокоившись, Розетта подошла и поцеловала Анжелину в щеку, шепнув ей на ухо:

– Что так напугало тебя, что ты хочешь сбежать из города? Лезажи знают, чей сын Анри, и что? Они не смогут его отнять. Луиджи несколько раз тебе это повторил: мальчик – законный сын мадемуазель Жерсанды. И ты не виновата в смерти мадам Эжени Лезаж. Сердце у нее было больное и чернее ночи. Тебя не посадят в тюрьму только за то, что ты сообщила ей, что у нее родился внук.

Анжелина слабо улыбнулась. Она не знала, как передать словами ощущение опасности, преследовавшее ее со времени последнего посещения Клеманс.

– Наверное, теперь Гильем меня ненавидит. Нужно было раньше рассказать ему о той встрече с его матерью, чтобы ему не пришлось услышать это из уст отца. Не понимаю, зачем все это Леоноре? И как ей удалось разговорить Макэра?

– Имея деньги, это нетрудно. Только ты зря себя упрекаешь. Ты сразу рассказала о разговоре с матерью Гильема нашей мадемуазель Жерсанде, потом мне и Луиджи.

– Я чувствую себя преступницей после разговора с Клеманс. По ее словам, я хочу мало-помалу извести все семейство Лезажей.

– Если я еще раз увижу ее возле нашего дома, буду гнать ее поганой метлой!

– Розетта, как тебе не стыдно!

– Ни капельки! Пойду приготовлю ужин для вашей пациентки. По крайней мере она – приятная дама.

– Готовь ужин на всех. Луиджи и Анри вернутся к семи часам.

Жерсанда настояла на том, чтобы «оба ее сына» оставались в ее доме до вечера. Она очень испугалась, когда ей сообщили об исчезновении мальчика, и считала необходимым еще раз пожурить его без свидетелей, а еще – ласкать его столько, сколько ей захочется.

Анжелина успела соскучиться по мужу и сыну. Злые речи Клеманс, с которой, как ей казалось, у нее установились приятельские отношения, не шли у нее из головы. Чтобы отвлечься, она принялась перелистывать регистрационный журнал. Перечитывая список фамилий пациенток и имена младенцев, которых ей довелось осматривать и пользовать, она постепенно успокоилась. Вдруг во дворе залаяла овчарка. Анжелина вскочила, всем сердцем надеясь, что кому-то понадобились услуги повитухи. Она уже подошла к входной двери, когда на пороге кухни появилась Розетта. Девушка посмотрела на нее, а потом вновь отправилась чистить морковь и брюкву.

Странно… Медный колокольчик по ту сторону ворот так и не зазвенел. Анжелина прислушалась. Спаситель продолжал ворчать во дворе. Потом послышалось характерное сопение запряженной лошади.

– Тише, Спаситель!

Анжелина повернула ключ в замочной скважине и приоткрыла створку ворот. Она сразу узнала большой экипаж Лезажей. Макэр в бархатном коричневом костюме и шляпе удерживал на месте высокую лошадь гнедой масти с черной гривой. С заднего сиденья на Анжелину смотрел Гильем. Лицо его было искажено волнением.

– Садись, Анжелина. Нам нужно поговорить.

– Пойду предупрежу Розетту, – ответила молодая женщина. Кровь стыла в ее жилах, стоило ей подумать о предстоящем объяснении с Гильемом.

– Прошу, поторопись!

Анжелина прикрыла ворота, и он услышал, как она бежит по мощенному камнем двору, потом – отголоски разговора. В эти несколько минут он попытался совладать с нервозностью, приструнить радость, вызванную одним ее появлением. Презрение? Злость? При виде Анжелины он испытал целую гамму чувств, но это были совсем другие чувства.

– Вот и я! – воскликнула молодая женщина, выбегая на дорогу.

Ее отливающие золотом рыжие волосы были заплетены в косы, она была в простом платье из перкаля в цветочек, с завышенной талией. Ее молочного оттенка кожа, казалось, лучилась ясным, идеальным светом.

Гильем протянул руку, чтобы помочь ей забраться в экипаж. Он невольно залюбовался совершенными чертами лица Анжелины, ее тонким профилем, ее блестящими глазами-аметистами.

– Может ли злая душа таиться в столь прекрасном теле? – Фраза прозвучала несколько высокопарно. Гильем заранее сожалел о том, что ему все-таки придется задать ей несколько неприятных вопросов. – Макэр, поезжай вперед! Возле мэрии повернешь к кладбищу.

Анжелина проговорила тихо:

– Зачем поносить меня перед слугой?

– Макэр заварил всю эту кашу, поэтому ни к чему таиться. Все живущие в нашей усадьбе уже в курсе.

Лошадь пошла рысью. Последовал резкий толчок, коляска подпрыгнула, и Анжелина очутилась едва ли не в объятиях своего бывшего возлюбленного. Он задрожал от удовольствия, и ему стоило больших усилий не прижать ее к груди.

– Макэр, смотри, куда едешь!

– Простите, мсье! Я не виноват – кошка перебежала через дорогу!

Гильем закрыл глаза и вдохнул исходящий от молодой женщины тонкий аромат с нотками лаванды, меда и вербены. Мысли перенесли его на четыре года назад, в те времена, когда они встречались в лесу – счастливые, пылкие, опьяненные своей любовью.

– Что это за духи? – спросил он негромко. – От тебя пахнет, как тогда. О, как бы мне хотелось вернуться в те дни, пережить их сто, тысячу раз!

– Ты приехал спросить, какими духами я пользуюсь? – нашла в себе силы пошутить Анжелина. – Брат Эд, монастырский больничный, готовит их специально для меня уже много лет.

– Анжелина, почему ты мне не рассказала о том случае в воскресенье, когда пришла ко мне на свидание в беседку? Ты могла это сделать и раньше – в тот вечер, вскоре после моего возвращения. Я имел право знать, что вы с моей матерью разговаривали.

– Я предпочла промолчать, потому что чувствовала себя виноватой, несмотря на слова утешения со стороны Жерсанды и моего отца, которым я все рассказала. Отец Ансельм тоже был очень добр ко мне. Он подошел, когда я молилась в церкви. Я не сказала ему всей правды. Только что смерть твоей матери очень меня огорчила. И тогда я узнала, что в прошлом месяце твоей матери стало хуже и доктор дал весьма неутешительный прогноз. Мне до сих пор больно вспоминать тот разговор. Все случилось быстро, нас обеих переполняла ненависть. Я сегодня целый день об этом думаю, и в памяти всплыли многие детали. Я надеялась встретить тебя в церкви. Я была в отчаянии. В тот момент, как мне казалось, от тебя зависело мое счастье и вся моя жизнь. Думала, что ты любишь меня так же сильно, как и я тебя, и, узнав, что у нас родился ребенок, ты сразу на мне женишься. И вот, дрожа от страха, я осмелилась подойти к твоей матери и спросить, нет ли от тебя новостей. Она назвала меня потаскухой, подстилкой, рыжей мерзавкой. Сказала, что я охочусь за твоими деньгами. Я снова спросила о тебе, и она ударила меня по пальцам набалдашником трости. Было больно до слез. Остальное ты знаешь. Да, я сказала ей, что у тебя теперь есть сын, наш общий ребенок. Думаю, ты все это уже слышал от Клеманс.

– Я хотел услышать твою версию.

– Ты услышал. Мне нечего добавить, за исключением того, что мне до сих пор стыдно и больно об этом вспоминать и меня до сих пор мучат угрызения совести. Если бы у меня был адрес и я могла бы написать тебе письмо, этого бы не случилось.

Гильем взял ее за руку, мягко пожал, потом поднес к губам. Этот жест стал для Анжелины полной неожиданностью. Она рассчитывала услышать язвительные упреки, крики ярости. А вместо этого…

– Моя мать ударила тебя по руке, а я ее целую, – проговорил он со вздохом. – Единственный виновник – это я, трус, который тебя покинул.

Экипаж остановился перед кладбищем. Макэр обернулся и посмотрел на своих пассажиров с неприятной усмешкой:

– Думаю, мсье, мне лучше постоять в сторонке.

– Пойди разомни ноги, Макэр, а заодно и мозги проветришь! Я позову, когда придет время.

Анжелина вздохнула спокойнее. Присутствие кучера ее стесняло. Он наверняка всецело предан Леоноре, и его неодобрительное отношение вполне понятно.

– Интересно, как произошло, что Макэр рассказал о том инциденте твоей жене? – спросила она.

– Дело случая. У нас с Леонорой вышла размолвка. Это было после обеда. К счастью, мы были в моей спальне и, что необычно, не орали друг на друга. Хочу заметить, что это куда более отвратительно – сводить друг с другом счеты приглушенными голосами, с каменным спокойствием. Вот тут-то она все мне и рассказала. Она пыталась раздобыть доказательства нашей с тобой «двуличности». Это ее, Леоноры, выражение. Она была уверена, что мы тайком встречаемся в беседке и что ты приводишь с собой Анри. Оказалось, моя женушка собирает все порочащие тебя слухи, и представь ее радость, когда наш кретин кучер вспомнил этот случай трехлетней давности. Я имел неосторожность сказать ей, что она – глупая гусыня, которая сует нос не в свои дела. Тут уж она в приступе ревности излила на меня всю свою желчь и ненависть. Если ее послушать, ты – подлая притворщица, плюющая на Бога и на дьявола, угроза добродетели во всех ее проявлениях.

Он предпочел умолчать о том, что, поддавшись гневу, изо всех сил ударил супругу по щеке.

Анжелина откинулась на спинку сиденья. Она чувствовала себя разбитой, ей хотелось плакать. Гильем был так близко, что она не могла не ощущать знакомого уже волнения. Тоска по прошлому? Слабость? Невозможно забыть, что это в его объятиях она стала женщиной, ему отдала тело и душу в уверенности, что они станут супругами перед лицом Господа. Испытывая столь несвоевременное смятение, Анжелина посмотрела на него. Оказалось, что взгляд зеленых с золотыми искрами глаз Гильема направлен на нее. Его лицо было все таким же энергичным. Широкий подбородок, прямой нос, густые брови, высокий лоб… Прядь темных волос упала на этот лоб, который она когда-то так любила целовать…

– Мне очень жаль, – сказала она наконец. – Похоже, я приношу тебе одни несчастья. Было очень больно услышать от Клеманс, что я мало-помалу уничтожаю твою семью. Она бросила эти слова мне в лицо.

Опытный охотник, он безошибочно угадал ее желание быть ободренной и утешенной. К чему противиться? Он обнял ее за плечи правой рукой и нежно привлек к себе.

– Даже если Клеманс права, это было бы только справедливо. Анжелина, теперь перед тобой открыты все пути. Ты богата, твой муж – человек искусства, оригинал, и вы отлично друг другу подходите. Скоро родится ваш ребенок – в безопасности и тепле, в благополучии и любви. Еще раз повторю: я бы дорого дал теперь за право быть твоим супругом. Мы бы вместе воспитывали Анри и других малышей. Я говорю искренне, раньше я не знал, как сильно я тебя люблю. Это не связано с моим недугом, просто с годами я меняюсь, эта любовь делает меня лучше. Она многому меня научила, она помогает мне побороть свои недостатки – эгоизм, ревность, жажду обладания.

Слова Гильема не только привели молодую женщину в волнение, но и заставили задуматься, уж не любит ли он ее сильнее, чем Луиджи, чье непостоянство нрава смущало ее. В последнее время ей часто приходило на ум, что он скучает по своей свободе и странствиям, страшится будущего отцовства. Эти мысли заставили Анжелину смутиться.

«И я тоже хороша!» Она вдруг осознала, что сидит, тесно прижавшись к своему бывшему любовнику.

– Господи, какая же я все-таки глупая! – воскликнула она с сожалением.

Опасаясь, что кучер может исподтишка наблюдать за ними, она высвободилась из ласковых объятий Гильема.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – начала она. – Сегодня днем мы решили уехать. Жерсанда владеет маленьким замком в окрестностях Манда. Мы ездили туда на прошлое Рождество. Мне будет спокойнее вдали от Леоноры, твоих родственников и тебя самого. Я заставляю тебя страдать. Если я уеду, вы с супругой, возможно, помиритесь. Я обещаю, что расскажу Анри, кто его настоящий отец, как только он будет достаточно взрослым, чтобы это понять. Пожалуйста, не сердись на меня за это решение.

Ошеломленный известием, он смотрел на верхушки ближайших дубов. Под сенью этих деревьев они с Анжелиной когда-то тайком встречались…

– Анжелина, мне легче дышалось, когда я осознавал, что ты рядом, на улице Мобек, и я могу тебя встретить, услышать твой голос. Теперь я лишаюсь и этой радости… Но у меня нет права удерживать тебя в Сен-Лизье. Ты увезешь с собой моего первенца, но и тут я не стану противиться. Это расплата за мои грехи, и я должен это принять. Уезжай, улетай в далекие края, если это сделает тебя счастливой, если ты разлюбила наши горы, реки и бедного калеку, который сидит с тобой рядом, терзаемый угрызениями совести и любовью. Видишь, я думаю только о твоем счастье! Уезжай, моя Анжелина! Я даю тебе свое благословение и прошу о последней милости!

Она была растрогана до слез.

– Какой?

– Подари мне поцелуй! Всего один! В память о нашей сумасшедшей страсти. Еще хотя бы раз ощутить вкус твоих губ… Впредь я больше не стану тебе досаждать, не буду писать тебе писем. Этот поцелуй станет моим предсмертным причащением.

– Нет, я не предам Луиджи! Я и так…

– Что?

– Только что ты меня обнимал, и эти прикосновения, как ты наверняка догадываешься, пробуждают воспоминания… Я не должна была этого допускать. Но я никогда не смогу забыть, что ты подарил мне ребенка. Эта связь между нами крепка, невзирая на огорчения, обиды и испытания, которые пришлось пережить. До сих пор, когда ты рядом со мной, так близко, меня охватывает волнение, Гильем.

Он улыбался так, как если бы получил драгоценный подарок. Она закрыла глаза на несколько секунд, уносимая вихрем чувств.

«Год назад я так и не дождалась Луиджи. Я мечтала о нем, я любила его, не зная, кто он на самом деле. Когда Гильем вернулся, я пошла к нему на свидание в заброшенную ригу и позволила ему себя ласкать. И получила удовольствие, хотя самого соития не было. Я ненавидела его, потому что он женился на Леоноре и они казались прекрасной, счастливой парой…» – вспоминала она.

– Пожалуйста, едем! Мне пора домой! – тихим, испуганным голосом попросила она. – Будь сильным, заботься о своих сыновьях и, прошу, не проси меня о поцелуе! Мне не будет покоя, если я уступлю. Я ходила пешком в Сантьяго-де-Компостела, чтобы искупить свои грехи, и я раскаялась всей душой. И решила для себя, что впредь постараюсь вести себя достойно.

Он посмотрел на нее и в нетерпении взмахнул рукой:

– Анжелина, что такого ужасного ты сделала? Вокруг сотни людей, кому не помешало бы отмолить свои гнусные поступки, но они этого не делают. Адюльтером сегодня никого не удивишь, и многие девушки спешат под венец, лишь бы не опозорить своих родителей. Если кто-то и виноват, то это я, а не ты!

Она всхлипнула, поддаваясь необъяснимой панике. Не осознавая, что делает, Анжелина взяла его за руки – теплые, чуть шершавые.

– Я совершила нечто ужасное. У меня не было выбора. Я не скажу тебе, что это было, но я поклялась искупить этот грех и больше никогда этого не делать.

Гильем с интересом посмотрел ей в лицо и увидел, что слезы струятся по носику и бледным щекам молодой женщины. В ее фиалковых глазах плескалась бескрайняя тоска.

– Анжелина, пожалуйста, не плачь, или мне придется тебя утешать!

Она была так похожа сейчас на испуганную маленькую девочку… Гильем оглянулся в поисках Макэра. Кучер курил, сидя на камне, спиной к экипажу, и глядя на долину реки Сала.

– Если у тебя не было выбора, Господь наверняка тебя простил. Анжелина, любовь моя, ты просто не можешь уехать, расстаться со мной на многие годы, не подарив на прощанье поцелуя. Я хочу лишь легонько прикоснуться к твоим губам – только один раз, на память!

Не дожидаясь ответа, он обнял ее и прижался губами к ее губам. Приятное тепло на мгновение разлилось по ее телу, но уже в следующее мгновение Анжелина пришла в себя и попыталась его оттолкнуть. Она могла бы этого не делать – он уже отпустил ее и отодвинулся.

– Прощай, душа моя! Прощай, любимая!

Громким голосом Гильем окликнул слугу. Макэр вскочил и подбежал к экипажу. Никто из участников этой сцены не заметил тени, мелькнувшей между стволами вековых сосен. То был Луиджи. Когда Розетта сказала, что Анжелина уехала с Гильемом, он встревожился и последовал за ними к кладбищу, расположенному на пересечении четырех больших дорог. Свежий лошадиный помет послужил ему ориентиром, хотя несложно было догадаться, куда направится карета Лезажей. Возле кладбища спокойно, там можно поговорить без свидетелей и экипажу будет где развернуться.

Терзаемый недоумением и гневом, он проводил коляску взглядом и только потом вышел из своего укрытия.

Глава 8

Ревность

В доме на улице Нобль, час спустя

У Луиджи было странное ощущение, словно он оказался на краю пропасти. Голова кружится, и он не знает, что лучше: отойти от края или прыгнуть вниз… Отойти означает как можно скорее объясниться с Анжелиной. Прыгнуть – это спастись бегством, снова обрести свободу, но на этот раз жизнь будет много легче и приятнее, потому что у него есть положение и деньги. Стискивая кулаки от злости, ругая последними словами весь мир и свою супругу в частности, он направился к старинному Дворцу епископов по каменистой тропинке под нависшими кронами дубов.

«Еще недавно, в полдень, я так радовался, что мы переедем жить в замок моих предков, в Лозер, – думал он. – Я говорил себе, что там научусь наконец относиться к Анри так, как если бы он был моим родным сыном, и у нас с Анжелиной начнется новая жизнь.

Бывший странник с грустью окинул взглядом городские крыши и зубчатые башни собора. И вдруг поверх пейзажа вырисовалась другая картинка – его жена в объятиях Гильема. Какая мерзость! Какой стыд!

– Или она до сих пор его любит? – спросил он вслух.

Он вспомнил вчерашнюю ночь. Анжелина лежит под ним, и выражение ее прекрасного лица говорит об испытываемом ею наслаждении. Пламя свечи отбрасывает золотистые отсветы на ее шелковистую кожу. Для нее не существует ничего, кроме этих ощущений, и она то и дело тихонько вскрикивает… Позже, когда они уже лежали рядышком, оба усталые и насытившиеся, она взяла его руку и положила на свой уже округлившийся живот. «Прикоснись к нашему малышу! Он только что шевельнулся, – прошептала она. – Если немного подождать, наш pitchoun снова начнет вертеться!»

Но Луиджи сказал, что умирает от жажды, и сбежал по лестнице вниз, в кухню. В одних кальсонах и рубашке, он долго стоял с бокалом вина в руке и смотрел на угасающие угли очага. Он понимал: то, что тело жены меняется, – это естественно, но перемены эти ему не нравились. А мысль, что в ее лоне развивается новая жизнь, и вовсе приводила его в смятение. Как бы ни старался он себя урезонить, ребенок, которого носила Анжелина, представлялся ему неким мистическим, нереальным существом.

«Я – глупец, извращенец и сумасшедший!» – упрекал он себя. Когда же он вернулся в спальню, Анжелина уже спала.

Побродив некоторое время по городу, он остановился перед таверной семьи Серена. Легкий ветерок шевелил листья глициний, оплетавших стены беседки и каменные опоры аркады.

– Здравствуйте, зять! – произнес совсем рядом хрипловатый голос. – Foc del cel! Что-то вы сегодня невеселы…

Это был Огюстен Лубе, тесть. Пожилой сапожник устроился со своей кружкой пива в тени навеса.

– Выпьете со мной кружечку? – предложил он. – Сегодня мне повезло: получил заказ на три пары башмаков. От жандармерии!

– Прекрасно, рад за вас! – ответил Луиджи. – Но прошу меня простить, Огюстен. Я тороплюсь и не смогу составить вам компанию.

– Не страшно! А как дела у моей дочки? Не часто мы с ней видимся. Diou mé damné, живем в одном городе и почти не видимся! Вчера, после мессы, Жермена хотела зайти на улицу Мобек, но потом передумала, побоялась, что помешает.

– Мне уже никто не помешает!

Огюстен в изумлении вскинул брови. Отхлебнув из кружки, он вытер тыльной стороной ладони свои седые усы и спросил:

– Это почему же? Странно такое слышать. Вы что, уезжать собрались или стряслось что похуже?

– Я пошутил. Местные дамы уже все знают, что повитуха Лубе вернулась, и колокольчик на наших воротах будет звенеть все чаще. На этой неделе за повитухой уже приходили, и до воскресенья, наверное, еще придут.

– Об этом, зятюшка, я вас предупреждал. Но когда pitchoun или pitchounette[17] появится на свет, моей дочке придется передать пациенток другой повитухе. Да хотя бы этой вдове Берар, с которой она училась в Тулузе… А вот и она сама!

Все еще занятый невеселыми мыслями, Луиджи повернулся и увидел Магали Скотто. Она была в платье из легкой материи, желтой в серый цветочек, туго стянутом на талии. Свои густые черные кудри она распустила, а шаль на плечах едва скрывала дерзкое декольте.

– Добрый день, господин де Беснак! – воскликнула молодая женщина громко, рассчитывая привлечь внимание прохожих. – Какая приятная неожиданность! Мы давно не виделись…

– Все дела, дела… – откликнулся Луиджи с наигранной веселостью. – Музыка, семейные проблемы…

Она протянула ему руку в кружевной перчатке, которую он взял в свою и легонько прикоснулся к ней губами.

– У вас безупречные манеры! – произнесла кокетливая уроженка Прованса и сложила губки бантиком. – Меня позвали осмотреть молодую даму с улицы Нёв. Ее кузина приходила… Только вот я точно не знаю, куда идти.

– Вы уже сбились с дороги, мадам! – громыхнул отец Анжелины. – Foc del cel! Вам что, не сказали, как пройти к нужному дому?

– Девочка, что приходила, двух слов не могла связать от смущения. Да и думали мы обе о другом, так что я забыла ее расспросить. А потом она убежала.

– Улица Нёв начинается от паперти собора и ведет к старой крепостной стене, – стал рассказывать Огюстен. – Если молодой даме понадобилась акушерка, лучше бы вам поторопиться!

– Я вас провожу, – предложил Луиджи. – Нужно помогать новым соседям, верно? Мсье Лубе, приятного вам дня!

– Мсье Лубе? – удивилась Магали. – Я и не знала… Так вы – отец Анжелины? Мы встречались на ярмарке, только я не знала, кто вы.

– Да уж, по мне не скажешь, что она – моя дочка, – буркнул себе под нос сапожник.

Любезность Луиджи привела Магали в приятное возбуждение. Удаляясь в сопровождении бывшего странника, она улыбалась, вертя головой во все стороны. Старый сапожник проводил их взглядом.

– Diou mе́ damnе́! Какая муха укусила моего зятя? – пробормотал он сквозь зубы. – Строит глазки этой заезжей девице…

На самом деле для Луиджи это была возможность скрыться от инквизиторского взгляда тестя. Поведение Анжелины глубоко уязвило его, и он был внутренне готов на любые безрассудства. Ему хотелось сбежать, вернуться к прежнему образу жизни, когда пищу и кров он находил у обделенных мужской лаской женщин, – разумеется, благодаря своему красноречию, ослепительной улыбке и обаянию, которому было невозможно противиться.

– Повезло же мне сегодня! – ворковала, идя рядом с ним, Магали. – Идем с вами рука об руку! Найдутся кумушки, которые плохо о нас подумают!

Обычно в весенние вечера на площади с фонтаном было многолюдно. Местный фермер вел коров напиться к чаше фонтана, хозяйки возвращались из леса с вязанками хвороста на плечах, дети играли в шарики на брусчатой мостовой, причем неровности только добавляли игре интереса. Две монахини и пожилой монастырский больничный беседовали на тротуаре у церковной стены.

– Пусть сплетники чешут языки, что мне до этого! – сухо отозвался Луиджи. – Ну, Магали, хватает вам пациенток с тех пор, как вернулась знаменитая повитуха Лубе?

Тон был резким, а последние три слова он произнес с ощутимым пренебрежением.

Магали не стала скрывать своего изумления и радости:

– Неужто влюбленные голубки поссорились? Меня это не удивляет… Но расспрашивать не стану, это дурной тон. На неделе, в среду, у меня была пациентка из Сен-Жирона. Ее пятый малыш выскочил из материнского чрева в минуту. Что до дамы, к которой я иду, то, может, стоило бы позвать с собой Анжелину. Если я правильно поняла ее робкую кузину, роды запланированы на июнь, но будущей мамочке все время нездоровится и у нее открылось кровотечение.

– Прошу, Магали, избавьте меня от таких подробностей! Я же не акушерка!

Дорога круто спускалась вниз. Молодая уроженка Прованса сделала лишь пару шагов, как ее каблук застрял между камнями мостовой. Она пошатнулась и уцепилась за Луиджи. Поддерживая ее, он, сам того не желая, провел рукой по ее груди. Магали засмеялась тихим, завлекающим смехом. Их лица были так близко… Он поцеловал ее в губы и тут же отстранился.

– Надо же, не ожидала от вас! – Магали буквально задыхалась от радости. – Я знала, что нравлюсь вам, но чтобы настолько…

Они прошли еще немного и остановились перед выкрашенной светло-зеленой краской дверью под номером двенадцать.

– Это здесь! Скажи, мы скоро увидимся? Вечером я буду дома одна-одинешенька, и завтра, и послезавтра… Так что, если этого захочет твое сердце… ну, или не сердце, а кое-что другое… Я знаю, каково это – иметь беременную жену. Воли себе уже не дашь, как раньше.

– Прошу вас, замолчите! – оборвал ее Луиджи, делая шаг назад. – Это была шутка, розыгрыш, и я прошу за это прощения. Я не из тех мужчин, которые изменяют любимым.

«Даже если эти любимые не очень-то щепетильны!» – добавил он мысленно.

В следующий миг он, даже не попрощавшись с Магали, пошел прочь. Оскорбленная и обманутая в своих ожиданиях женщина забарабанила в дверь с неожиданной силой.

Быстрым шагом Луиджи дошел до улицы Нобль. Он решил для себя, что не стоит разговаривать с Анжелиной, пока он в таком состоянии. Жерсанда де Беснак приветствовала его радостной улыбкой:

– Мой сын! Не думала, что ты еще зайдешь сегодня. Ты ушел так поспешно! Октавия и Анри ушли на улицу Мобек, Ан-Дао отдыхает в своей комнате, так что мы можем хоть немного побыть наедине. И я очень этому рада. Выпьем крепленого вина?

– С удовольствием, матушка!

Луиджи достал два хрустальных бокала и бутылку мадеры. Его мысли приняли новое направление. Нет, он не станет сегодня встречаться с Анжелиной. Есть другое решение. В одной из спален второго этажа в шкафу хранятся его костюм-тройка, две чистые рубашки и несколько пар башмаков.

«Переодеться, собрать туалетные принадлежности… Потом я поеду на вокзал. Примерно через час отправляется поезд на Буссан. Оттуда я доеду до Тулузы, переночую в отеле и поеду в Париж!» – пообещал он себе.

– Тебя что-то тревожит, мой мальчик? – спросила у него мать.

– Ничего серьезного, но, боюсь, ты расстроишься. Я решил побывать в столице и уезжаю сегодня же вечером. Ты не могла бы дать мне денег? Анжелина не видит в этом ничего предосудительного.

– В Париж? Сегодня вечером? Один, без нашей Энджи? Луиджи, мне кажется, ты поспешил с этим решением. Будь со мной откровенен! Что заставляет тебя уехать? Господь свидетель, как бы я хотела, чтобы вы отправились в Париж вдвоем! Я представляла себе эту поездку много раз. Анжелина перед собором Нотр-Дам! Анжелина в роскошном туалете на премьере в опере, в модном ресторане!

Жерсанда де Беснак мечтательно уставилась на пламя в камине, но уже через несколько секунд взгляд ее снова обратился к сыну.

– Мама, Анжелина не оставит своих пациентов и диспансер, чтобы поехать со мной в Париж! Если уж она и соглашается отлучиться ненадолго, то только в компании Гильема Лезажа!

Пожилая дама вскрикнула от удивления. Луиджи уже не радовала мысль, что он посвящает мать в столь неприятные для себя обстоятельства.

– Что ты такое говоришь? – пробормотала мадемуазель Жерсанда. – Я так обрадовалась, что мы все вместе переезжаем в июле в Лозер… Что стряслось? Я же вижу, ты сам не свой!

– Мамочка, дорогая моя, простите! – пробормотал он, опускаясь на колени возле ее кресла и беря ее за руки. – Розетта – милое существо, но поговорить по душам я могу только с вами. Я тоже очень обрадовался и спешил вернуться на улицу Мобек два часа назад, чтобы расцеловать мою прекрасную супругу и поделиться с ней нашими планами. Что мы будем разводить овец ради шерсти и обустроим для нее новый диспансер в охотничьем домике. Но, когда я пришел, выяснилось, что Анжелина уехала с Гильемом. Я не удивился, решил – все дело в дневном визите Клеманс Лезаж и в этих разговорах о смерти ее свекрови, мадам Эжени Лезаж. И все-таки на душе было неспокойно. Что, если этот человек решит выместить зло на Анжелине? Мама, мне нужно на время уехать, на неделю или на две, потому что я видел, как моя жена и Гильем целовались!

Бледность Жерсанды уступила место румянцу возмущения. Руки ее задрожали, а взгляд стал рассеянно блуждать по гостиной, в изысканном декоре которой она всегда чувствовала себя умиротворенной. Теперь комната вдруг показалась ей мрачной и темной.

– Господи… – со вздохом проговорила она.

– Господь тут ни при чем, матушка.

Жерсанда замерла в своем кресле. Ее охватило возмущение. Выпрямившись, она произнесла уверенным тоном:

– Луиджи, ты решил уехать в Париж, не выслушав объяснений Анжелины? Это трусость! Попробуем рассуждать здраво. Никогда Энджи, это мужественное и порядочное дитя, которое выросло у меня на глазах, не поступила бы так дурно. Этот грубиян Гильем наверняка ее принудил! Вспомни, ему случалось применять насилие, и когда-то ты сам встал на защиту Анжелины в подобной ситуации. Мы все прекрасно помним ту вашу встречу. Послушай меня, мой сын! Иди и поговори с твоей, как ты говоришь, прекрасной супругой, и, если она скажет, что Гильем со всей его немощью ей дороже, чем ты, я благословлю твою парижскую эскападу. Сын, ревность ввела тебя в заблуждение! Неужели Анжелина стала бы умолять нас уехать из Арьежа, если бы у нее в планах было возобновить отношения с этим человеком?

Прочувствованные речи матери поколебали уверенность Луиджи. Он словно бы очнулся от кошмарного сна и сам испугался того, что чуть было не сделал. Понять, почему он так торопился уехать, тоже было несложно.

– Ты говоришь правду, мама, – согласился он. – Это только предлог, чтобы уехать! Хотя видеть, как тебя предают, – это мучение! Полагаю, любой на моем месте назвал бы это предательством. Тебе я открою сердце и ничего не стану скрывать. Я страдал, видя ее в объятиях бывшего любовника, и мне до сих пор больно об этом думать. Как можно любить человека и одновременно его ненавидеть?

Жерсанде показалось, что она видит перед собой отца Луиджи, бродячего актера, который боготворил Шекспира и пытался препарировать каждую свою эмоцию с тем, чтобы лучше выразить ее на сцене.

– Уильям задавал себе тот же вопрос, – грустно сказала она. – Я рассказывала тебе о нем, но, наверное, меньше, чем следовало. Когда мы переберемся в Лозер, у нас будет на это время.

– Сказать по правде, я не решаюсь расспрашивать об отце. В застенчивости тут дело или в нежелании причинить вам боль – я не знаю.

– Это не важно. Ты очень похож на своего отца, и это меня радует и удивляет. Он умер до твоего рождения, тем не менее ты унаследовал многие его повадки и переменчивость нрава. Как и ему, тебе сложно выбрать свой путь в жизни. Я же вижу, ты тоскуешь по былой свободе. Раньше ты никому ничего не был должен, заботился только о себе, а потом вдруг ты – сын, муж, брат и в недалеком будущем – отец…

Прозорливость матери окончательно смутила Луиджи. Он в очередной раз посмотрел в глаза своим настоящим страхам.

– Ты читаешь в моей душе, словно в книге, матушка! Да, это правда, отцовство страшит меня! У семейной жизни свои преимущества, но я часто чувствую себя пленником, от которого к тому же мало толку. Я и раньше был ни на что не годен – разве только смешить голодных детишек в деревнях и стариков, сидящих у дверей своих хижин. Стоило мне заиграть на скрипке, как люди начинали улыбаться. Но это еще не все. Я хотел бы, чтобы Анжелина отказалась от практики. Я пытался говорить с ней об этом, но она сразу сердится. Она держится за свою работу, словно та ей дороже, чем наша любовь.

– Нельзя быть таким бескомпромиссным, Луиджи. Мое мнение – Энджи просто очень любит свое дело, и она поклялась заниматься им в память о матери. Энтузиазм дебютантки в ней еще не угас, так что пускай набирается опыта, работает в свое удовольствие. Возвращайся домой, и, я уверена, все сразу прояснится. И перестань вести себя как избалованное дитя! Да, ты лишился былой свободы, но все равно свободен, свободен и богат, и это открывает множество возможностей. Что касается ребенка… Ты увидишь его и сразу полюбишь!

– Может, и так, – согласился он. – Тогда до свидания, матушка! И спасибо! Ты поставила мою голову на место. Ну, почти…

С этими словами он поцеловал Жерсанду в лоб и удалился.

В мануарии Лезажей, в то же самое время

Леонора услышала характерные звуки, которые издавал экипаж, когда Макэр заводил лошадей в конюшню. Она без труда представила себе, что произойдет дальше. Кучер пересадит Гильема в кресло на колесах и отвезет его в вестибюль. Она бы дорого дала, чтобы больше никогда не видеть мужа, внушавшего ей жгучую ненависть.

«На этот раз он за все заплатит! И дорого!» – сказала она себе.

Левая половина лица Леоноры ныла до сих пор. Во время ссоры, о которой Гильем рассказал Анжелине, он так сильно ударил жену по лицу, что та упала навзничь на паркет. Леонора разрыдалась. Щека и ухо горели огнем. Николь предложила смазать ушиб мазью на основе арники, но Леонора отказалась.

– Я поеду к Альфреду завтра утром! Я не стану дожидаться среды. Пусть он увидит синяки! А ведь я могла это предвидеть! Даже лишившись ног, этот мерзавец меня избивает! Я наклонилась над ним, потому что он не хотел на меня смотреть, а он схватил меня за плечо левой рукой и ударил правой! Мерзавец, какой мерзавец!

– Мадам, чего вы ждете? Почему не отомстите ему и повитухе? – спросила тогда служанка.

Перед самой Леонорой этот вопрос больше не стоял. Она решила действовать быстро и эффективно. Макэр, которому она поручила следить за мужем, несколькими фразами укрепил ее решимость.

– Хозяйка, ваш муж и эта рыжая обнимались, когда сидели в коляске. И целовались тоже, – рассказал кучер, когда она заглянула к нему в каморку, где хранились седла.

За оградой усадьбы вдаль уходили холмы. В задней стене дома было несколько невысоких и узких дверей, которые вели во двор, где располагался небольшой огород и подсобные помещения, в том числе птичий двор и псарня: Жак Лезаж, супруг Клеманс, был большой любитель охоты и держал свору биглей – коротконогих английских гончих. Когда Леоноре нужно было незаметно выйти из дома, она пользовалась одной из этих дверей, обходила дом с севера и попадала в конюшню.

– Что? Как именно они целовались? – сердито спросила она. – Как друзья или как влюбленные?

– В губы, как же еще? – ответствовал кучер с самодовольной усмешкой. – Мсье Гильем, наверное, думал, я не увижу. А я голову-то повернул, и вот они – как на ладони!

Леонора на мгновение лишилась дара речи от изумления. Ей пришлось опереться о выбеленную известкой стену. В каморке было темно и пахло ячменем, который варился в кастрюле на жаровне.

– Что у вас с лицом, хозяйка? Только не говорите, что ушиблись…

Он приблизился, чтобы лучше ее рассмотреть. Леонора быстро вынула из кармана колье из окультуренного жемчуга с массивной золотой застежкой.

– Держи! Денег у меня нет. Ты сможешь дорого его продать. А теперь иди к лошадям. Я побуду здесь еще немного.

Макэр задержался на пороге. Он охотно посвятил бы хозяйку в детали свидания между ее супругом и Анжелиной, но, зная ее вспыльчивость, оставил ее в покое.

«Похотливая кошка эта мадам де Беснак – вот она кто! – думала между тем Леонора. – Значит, своего мужа ей не хватает, и она взялась за моего, хоть он и калека!»

Она отчаянно ревновала и была уверена, что получила неопровержимое доказательство того, что любовники по-прежнему без ума друг от друга. Зависть нашептывала Леоноре, что они упиваются своей любовью. Сама она запамятовала, что это чувство бывает поэтическим и возвышенным, зато хорошо помнила нежность и страсть, которую в свое время внушал ей Гильем.

«Эта потаскуха родила ему сына раньше, чем я! Он взял ее девственницей до того, как взял меня! Все, что связано со мной, – не в счет! Ну что ж, тогда он лишится всего – и детей, и ее! Уж ее-то – наверняка…»

В доме на улице Мобек, через полчаса

Анжелина была в диспансере одна, когда Луиджи вошел во двор. Октавия с Розеттой в кухне обсуждали рецепты пирога и качество мыла, пока маленький Анри ужинал. Верный пес лежал у ног мальчика. Бывший бродяга подумал, что это – благоприятный знак. Ему не придется притворяться довольным жизнью и поддерживать общий разговор.

Он застыл на пороге просторной комнаты. Здесь всегда царила исключительная чистота, стены и все предметы были разных оттенков белого – шкафы, сложенное стопками белье, льняные занавески на стенах и даже ширма.

– Ты вернулся! – проговорила Анжелина, поворачиваясь, чтобы посмотреть на мужа. – Нам нужно поговорить.

У Луиджи оборвалось сердце. Осунувшееся лицо жены и ее печальный взгляд, по его мнению, не могли предвещать ничего хорошего.

– Я тоже хотел с тобой поговорить, – резко произнес он.

Анжелина была так расстроена, что тон супруга ее, казалось, совсем не удивил. Нервным движением она взяла стопку полотенец и прижала их к себе, как если бы хотела за ними спрятаться, как за щитом.

– Пожалуйста, выслушай сначала меня, – попросила она, вздохнув. – Я знаю, что ты заходил домой, и Розетта сказала, что я уехала в карете Лезажей. За мной приехал Гильем. Я опасалась худшего, но нет, он проявил понимание и ни разу не упрекнул меня в смерти своей матери. Я воспользовалась случаем, чтобы сообщить ему, что мы скоро переезжаем. Я заверила его, что через несколько лет мы предоставим ему возможность общаться с сыном. Он очень расстроился. Луиджи, не моя вина, если он до сих пор меня любит. И… Перед тем как отвезти меня домой, он попросил подарить ему поцелуй. Пусть целомудренный, но все-таки… Я ответила отказом, я была тверда в своем решении и категорична. И тогда он поцеловал меня в губы. Это длилось пару секунд, не больше.

Рассказывая, она не поднимала головы, потому что боялась встретиться с Луиджи взглядом. Всхлипнув, Анжелина продолжала:

– Потом он позвал кучера, и мы поехали обратно. Ехать было недалеко, но все это время я дрожала от смущения и гнева. Гильем просил у меня прощения за тот украденный поцелуй, и я, глупая, его простила. Боже, знал бы ты, Луиджи, как я на себя злюсь! Я так тебя люблю! Но я знаю, почему я допустила это. Потому что в душе я до сих пор думаю, что он стал инвалидом из-за меня.

Каждое ее слово бальзамом проливалось на истерзанное сердце Луиджи. У него появилось странное, безумное чувство – он словно бы увидел Анжелину в первый раз. Ее красота могла растрогать кого угодно, ее прекрасная и нежная душа отражалась в блестящих глазах-аметистах. Она наверняка плакала, потому что веки ее припухли, а кончик носа был розовый, что делало Анжелину похожей на хрупкую маленькую девочку.

– Я вас видел, – признался он. – Только не подумай, что я шпионил! Играть роль подозрительного супруга – это не мое. Когда Розетта сказала, что вы с Гильемом уехали в коляске, я испугался за тебя и побежал к кладбищу.

– Ты нас видел?

– Я был на возвышении, в роще, и я видел, как он тебя поцеловал. Мне было ужасно неприятно. Я подумал даже, что схожу с ума. И если ты хочешь доказательств, вот главное: я решил собрать вещи и сегодня же уехать.

Анжелина охнула, прикрыв рот ладошкой. Она положила полотенца на место и подбежала к Луиджи, порывисто схватила его за руки и заглянула ему в лицо:

– Ты хотел уехать, даже не попрощавшись, даже не спросив у меня, почему это случилось?

– На тот момент у меня не хватило бы смелости сказать тебе «прощай».

– Прощай? Ты хотел сказать «прощай»? Ты намеревался оставить меня, беременную, как это сделал Гильем? Нет, это невозможно. А как же наши клятвы, которыми мы обменялись в соборе, священные узы брака?

– Я не верю в Бога так, как ты, и я никогда этого не скрывал. Но ты, конечно, права. Я взял на себя обязательства любить тебя и заботиться о тебе, своей жене и спутнице жизни. Анжелина, ревность – опустошающее чувство, она не дает думать ни о чем другом. Остальное – дело воображения. Но теперь я здесь, с тобой. Матушка выслушала мои жалобы и отчитала меня, как десятилетнего мальчишку.

Молодая женщина покачала головой при виде его улыбки. С ее точки зрения, в происшедшем не было ничего смешного.

– Что бы я стала делать без тебя, Луиджи? Всегда лучше объясниться, даже поссориться, признаться друг другу в своих сомнениях и опасениях. Бегство ничего не решает.

Он обхватил ладонями ее прекрасное, но бледное, опечаленное и искаженное отчаянием лицо.

– Разве могу я злиться на Гильема за то, что он обожает тебя, Виолетта? И почему я настолько потерял голову, что решил бежать, вместо того чтобы, как волк, у которого пытаются увести самку, драться за нее зубами и когтями? Но теперь, дорогая, все хорошо. Нужно было прийти к тебе сразу, чтобы ты не тревожилась, и поговорить. Лезаж не первый раз навязывает тебе свое общество и свои… гм… знаки внимания.

– Это было в последний раз, клянусь! Луиджи, любовь моя, теперь мне очень хочется поскорее уехать. Я была неправа, когда попросила тебя остаться здесь. На Рождество в Лозере ты спросил, где мне хотелось бы жить, и я дала ответ. Но до того момента я не путешествовала и искренне полагала, что буду скучать по родным местам. Теперь я говорю: увози меня куда хочешь и когда хочешь!

Анжелина смотрела на него не отрываясь, и по щекам ее струились слезы.

– А как же твои пациентки? Твой диспансер?

– Есть Магали Скотто и повитуха из Лакура, очень опытная дама. Пойми, я не хочу тебя терять! Я ношу дитя, которое ты мне подарил, и я очень люблю вас обоих.

– Как думаешь, мы могли бы поехать в Париж, или же в твоем положении это нежелательно? Помнишь, прошлой зимой, когда мы ехали на поезде, ты жаловалась, что тебя укачивает? Энджи, мне так хочется, чтобы мы поехали туда вместе!

– Мне бы тоже этого очень хотелось, Луиджи, правда, поездка, скорее всего, получилась бы долгой. Но если тебе очень хочется, я спрошу совета у доктора Бюффардо.

– Спроси, пожалуйста. Банкетки в купе первого класса наверняка очень удобные, и ты сможешь прилечь, как только захочешь.

Предвкушая грядущую эскападу в столицу, бывший странник поцеловал супругу с губы. Анжелина обвила руками его шею и отдалась всем своим существом этому поцелую, который стер воспоминания о мимолетном прикосновении губ Гильема и наполнил ее душу бесстрашием и надеждой.

– Дорогая, какой же я все-таки кретин! Как мог я в тебе усомниться? – проговорил Луиджи. – Я и сам не знал, что могу так ревновать. Вот, в моем характере обнаружился новый недостаток! Как будто мало того, что я постоянно разрываюсь между обязательствами и свободой, сомнением и уверенностью, страхом и радостью. Но я изменюсь, я тебе обещаю, и это произойдет скорее, если мы переедем в замок моих предков, который ты осветишь своим присутствием.

Он обнял ее крепко-крепко, уже желая этого упругого, чуть пополневшего тела, которое так приятно ласкать… Анжелина позволила ему осыпать себя ласками и поцелуями, все еще несколько напряженная, но успокоившаяся.

– Я бы ощутила то же самое, любовь моя, – призналась она тихо. – Если бы я застала тебя обнимающим одну из твоих бывших любовниц, например, ту красавицу-испанку, про которую ты рассказывал, – Долорес, ты жил у нее в Барселоне, или Магали… И все же есть одно «но». Мне не пришло бы в голову уезжать. Нет! Я бы просто вцепилась тебе в волосы, била бы тебя и обзывала последними словами!

Анжелина нашла в себе силы пошутить. Луиджи же в это время вдруг вспомнил одну неприятную деталь и решил не откладывать объяснение на потом.

– Ты только что упомянула Магали Скотто… Я встретил ее на площади, у фонтана. Она очень обрадовалась. Она как раз шла на улицу Нёв к молодой даме, которая плохо себя чувствует, и я вызвался ее проводить. Магали сказала, что не знает, как пройти на улицу Нёв. Может, это был только предлог, но я, сам не свой от злости и с ощущением, что ты меня предала, я… поцеловал ее в губы. Это был мимолетный поцелуй, и я сразу сказал, что за этим ничего не последует, что я сделал это не подумав. Ну, теперь мы с тобой квиты?

Он с тревогой смотрел на жену и готов был ко всему – к упрекам, возражениям, новым слезам.

– На улице Нёв, говоришь? А номер дома? И как зовут эту даму? Магали не сказала тебе, как ее фамилия? Она должна родить сегодня? Луиджи, что еще ты о ней знаешь?

– Ничего. Анжелина, ты слышала, что я сказал?

– Разумеется! Ты прав, теперь мы квиты. Луиджи, скажи мне адрес, я хочу пойти спросить, как у них дела. И почему ее родственники пригласили Магали, а не меня? В последнее время она слишком увлекается выпивкой, и я ей не доверяю!

От волнения у нее сбилось дыхание, и взглядом она уже искала чистый халат и свой саквояж, который обычно убирала на место Розетта. Луиджи в отчаянии махнул рукой.

– Ты никогда не изменишься! – констатировал он тихо. – Сдается мне, мы говорили впустую. Анжелина, как бы мне хотелось понять, какие чувства связывают тебя с твоими пациентками! Стоит тебе услышать, что кто-то рожает, как ты забываешь обо всем на свете. Как будто только ты одна можешь помочь роженице. Как же я смогу увезти тебя в Париж или в Лозер? И как верить твоим словам, когда ты говоришь о новой, другой жизни?

Анжелина легонько пожала плечами и смущенно улыбнулась.

– Сравним это с твоей любовью к музыке, будь то игра на фортепиано или на скрипке. Ты дня не можешь прожить, чтобы не играть или не сочинять музыку. Если бы ты видел выражение своего лица в момент, когда прикасаешься к инструменту или к смычку, ты бы удивился, сколько в нем страсти. Я люблю тебя и за это тоже. Но и тебе стоит научиться уважать мое стремление помочь женщине произвести на свет свое дитя.

Они говорили бы об этом еще долго, если бы Октавия, которая собралась уходить, не постучала в застекленную дверь диспансера. Открыв ее, она улыбнулась:

– Приятного вам вечера, голубки!

Анжелина и Луиджи помахали ей на прощание. Повесив свою корзинку на руку, славная уроженка Севенн скрылась в коридоре. Вместо нее на пороге возникла Розетта. На руках она держала Анри.

– Суп остывает! Все за стол! – звонко проговорила она.

– Пожалуй, я успею сбегать на улицу Нёв до ужина, – пробормотала Анжелина.

– Не сегодня, Энджи, умоляю! – попросил Луиджи. – Ты должна доверять Магали. Давайте лучше поужинаем все вместе. Я просто мечтаю оказаться с тобой наедине, только ты и я. Если уж нам не суждено отправиться в Париж, побываем хотя бы на седьмом небе…

Уступая столь весомым аргументам, она подала ему руку.

Бывший странник сдержал слово. Еще до того, как часы пробили полночь, Анжелина лежала с ним рядом – обнаженная, сытая любовью, ощущая во всем теле приятную усталость. Анри и Розетта спали в соседней комнате, на том же этаже в гостевой разместилась роженица, чье дитя время от времени плакало, поэтому Анжелине пришлось сдерживать крики страсти. Необходимость соблюдать тишину даже усиливала удовольствие. Анжелина гасила крики Луиджи долгими, жадными поцелуями, а для него было истинным наслаждением смотреть, как жена прикусывает кулачок, чтобы не дать вырваться возгласу восторга.

– Не будем больше друг в друге сомневаться, – проговорила она негромко, целуя его в щеку.

– Больше никогда!

– Но ты мог бы и не целовать Магали. Если верить Розетте, моя сокурсница просто мечтает тебя соблазнить. Так что ты только подлил масла в огонь…

– Ты все-таки ревнуешь, дорогая?

– После того как ты побывал во мне – да. Я представляю тебя с другой, и это очень неприятно.

– Знала бы ты, насколько неприятно! Увидев тебя и Гильема обнимающимися, я словно перенесся в прошлое и представил, как это было, когда вы с ним…

– Молчи! Больше ни слова, или я заплачу! Сейчас я очень восприимчивая и плачу по самому незначительному поводу. Луиджи, обними меня крепче! Мне нужно рассказать тебе еще что-то неприятное.

– Что именно?

– Там, в диспансере, я кое о чем умолчала. Слова Гильема, то, как он смотрел на меня, его горе – все это произвело на меня впечатление. Был момент, когда я подумала, уж не любит ли он меня сильнее, чем ты. Прошу, не злись, я просто испугалась. Ты скажешь, что это глупо, и я соглашусь с тобой. Он сказал, что горько сожалеет о том, что не может растить своего первенца, что не женился на мне, когда мог и должен был это сделать. А ты… Временами мне кажется, ты совсем не рад, что станешь отцом, что ты терпишь Анри, но не можешь по-настоящему его полюбить. Мы уже говорили об этом, и тогда я подумала, что ты со мной не совсем откровенен.

Он не знал, что ответить. Анжелина коснулась больного места.

– Любовь нельзя измерить. Нет такого инструмента, чтобы измерить ее протяженность, силу и другие качества, – вздохнул он. – Я полюбил тебя в день нашей первой встречи. Позже эта любовь стала моей навязчивой идеей. Я хотел тебя забыть, но ты снилась мне ночами. Энджи, я люблю тебя всей душой, в этом я абсолютно уверен. И все же ты вольна думать, что любовь Гильема сильнее и глубже.

Анжелина привстала на локте, очаровательная в своей наготе. Распущенные волосы волнами красного золота легли ей на плечи.

– Так ли это важно? Я – твоя супруга, и я обожаю тебя, Луиджи. Моя любовь к тебе крепче, спокойнее и гармоничнее, чем чувство, связывавшее меня с Гильемом. Но уже пора прогнать воспоминания о нем из нашей постели. Узы, которые связывают нас с тобой, – лучше них нет ничего на свете. Ты – не только мой муж, но и возлюбленный, друг, а в некоторых обстоятельствах – даже брат.

– Сегодня ночью я хочу быть только возлюбленным, – отозвался он, любуясь ее упругими, налившимися грудями, белоснежными в свете свечи. – Ты такая красивая! Такая желанная!

Он властно отбросил простыню, обнажив ее до пят. Прикоснулся к малинкам-соскам, провел рукой по непривычно выпуклому животику, по курчавым завиткам волос на лобке, потом его рука скользнула по ноге вниз, к щиколотке. Она закрыла глаза и откинулась назад, уступая желанию снова ощутить его в себе, чувствуя, как нарастает удовольствие.

– Луиджи, любовь моя! – проворковала она. – Иди ко мне!

Он лег на нее и вошел неспешно, наслаждаясь каждым мгновением. Анжелина обняла его, обхватила ногами его бедра. Ей так хотелось забыть про этот день, вычеркнуть его из их с Луиджи общих воспоминаний. Стать с любимым единым целым, больше не помнить о том, как испугалась, что может больше никогда не увидеть Анри, о своем волнении в объятиях Гильема и об огорчении, которое испытала, когда узнала от Луиджи, что к роженице позвали не ее. Но очень скоро теплой волной накрыло ее лоно и сердце забилось в ритме чувственного танца, в котором искусно вел ее муж. С губ ее сорвался тихий крик. Луиджи, постанывая, ускорил свои движения. Отдаляя момент его экстаза, в погоне за собственным удовольствием она сладострастно подалась вперед и задвигала бедрами. Ночь взорвалась фейерверком огней, невероятных ощущений. Какое-то время она лежала неподвижно, будучи не в силах выговорить ни слова, дрожа всем телом. Луиджи между тем осыпал ее лицо поцелуями.

– Анжелина, ты сделала меня таким счастливым сегодня вечером! – проговорил он. – А представь, как грустно было бы мне сейчас одному в поезде! Жалел бы себя, перебирал в уме свои обиды и печали…

– Не шути так! – Она все-таки улыбнулась. – Забудем об этом. Мы вместе, и мы неразлучны.

Он ответил нежным «конечно!», лег рядом, задул свечу и укрыл их обоих одеялом, потому что Анжелина успела замерзнуть. Так, обнявшись, они и заснули.

Не прошло и получаса, как кто-то тихонько постучал в дверь супружеской спальни.

– Энджи, поспеши! – послышался голосок Розетты. – Магали Скотто во дворе! Это я ее впустила. Она говорит, дело плохо, и тебе надо поторопиться, пока не случилось худшее. Речь идет о даме с улицы Нёв.

– Бегу!

Луиджи зажег свечу. За пять минут повитуха Лубе надела платье, чулки и туфли, повязала волосы платком.

– У меня было предчувствие! – Она была очень встревожена. – До скорого, любовь моя!

Из комнаты пациентки послышался плач проголодавшегося младенца.

– Я проверю, все ли у них в порядке, – угадала мысли старшей подруги Розетта. – Об этом не беспокойся.

– Спасибо!

Анжелина спустилась на первый этаж, зашла в диспансер, чтобы взять халат и саквояж. Лампу зажигать не пришлось: было достаточно света молодого месяца. В окно она увидела свою коллегу. Магали нервно меряла двор шагами.

– Вот и я! – воскликнула Анжелина, выходя во двор. – Рассказывай!

– Видит бог, это ужасно! Доктор Бюффардо должен скоро прийти. Я послала за ним, потому что придется резать дитя на куски прямо в материнском лоне![18] Я не знаю другого способа спасти несчастную. По ее словам, срок беременности – чуть больше семи месяцев, но, когда я стала ее осматривать, она стала кричать от боли, а потом у нее отошли воды. И плод очень крупный. Ну, мне так кажется…

– Ты сомневаешься или знаешь наверняка, Магали? Говори как есть!

Провансалка едва поспевала за Анжелиной, которая бежала по улице Мобек по направлению к колокольне.

– Скорее, Магали! Я знаю, как пройти на улицу Нёв через переулок! Почему же ты ждала так долго и не позвала меня сразу? И смогу ли я теперь что-то сделать…

– Я сваляла дурака, да! Я то и дело говорила себе, что ты могла бы сделать ей твой знаменитый массаж – тот, что придумала твоя мать! Но мне хотелось сделать все самой. Доказать, что я не хуже… Это ты можешь понять? И теперь, если бедняжка умрет, это будет из-за меня.

– Не обвиняй себя. Бывают случаи, когда, увы, ничего сделать нельзя, – покачала головой Анжелина. – Некоторые акушеры от безысходности прибегают к кесареву сечению, однако ужасающее количество пациенток при этом умирает. Но иногда все проходит благополучно.

Занятая своими мыслями, Магали промолчала. Несколько минут спустя женщины вошли в дом роженицы. Здесь царило смятение, слышался плач и приглушенные крики. В кухне двое мужчин присматривали за огромной кастрюлей на печи. Крышка над ней подпрыгивала под воздействием горячего пара. Одетая в черное старушка сидела на нижней ступени внутренней лестницы и молилась, перебирая четки. Никто даже не заговорил с ними, как если бы семью уже поразило горе, сделав всех глухими и слепыми.

– На втором этаже, первая дверь по левой стороне, – тихо сказала Магали. – Спасибо, Господи, доктор еще не приехал!

– Мог бы прийти пешком, – заметила Анжелина, быстро взбегая по ступенькам.

На лестничной площадке она увидела девочку. Та сидела на паркете, прислонившись спиной к стене и обхватив руками колени. Ей было лет семь или восемь, и она плакала, едва слышно бормоча молитву.

– Тебе лучше пойти вниз, моя хорошая, – сказала ей Анжелина.

Девочка испуганно посмотрела на нее.

– Нет! Я хочу увидеть маму! Я хочу, чтобы она не умерла! Бедная, она так кричит! Я хочу, чтобы ей стало лучше…

Из-за двери послышался душераздирающий вопль. Бледная как смерть, Магали перекрестилась.

– Иди сама, Анжелина! Я не могу.

– Совсем стыд потеряла? Эта дама – твоя пациентка. Ты должна быть с ней рядом, помогать и утешать до конца!

– Говорю тебе, я просто не могу!

– Ладно! Тогда отведи хотя бы девочку вниз. Со взрослыми ей будет спокойнее.

– Я отведу. И ты иди скорее! – пробормотала Магали, подавая девочке руку и помогая ей подняться. – Теперь, когда пришла Анжелина, с твоей мамой все будет хорошо.

– Мадам, это правда? Вы спасете маму? – спросил ребенок, с надеждой глядя на повитуху.

– Я не знаю, но сделаю все, что смогу. Доктор нам поможет. Погоди! Как зовут твою маму?

– Аржантина![19]

– Какое красивое имя! Ну-ка, беги скорее вниз!

Анжелина толкнула приоткрытую дверь и увидела монахиню из госпиталя, сидящую у кровати со спинкой из полированного дерева. Женщина рослая и тучная, она с трудом удерживала в постели роженицу – миловидную блондинку лет тридцати. Живот ее казался огромным, волосы были мокрыми от пота.

– Повитуха Лубе! – воскликнула монахиня. – Мне понадобится ваша помощь. Я совсем выбилась из сил, а мадам никак не хочет успокаиваться.

– Пойдите подышите воздухом и отдохните. Я позабочусь о вашей пациентке. Тем более что нам надо поговорить наедине.

– Это у вас вряд ли получится. Мадам бредит, она тоже измучилась!

– Доверьтесь мне, сестра!

– Я полностью вам доверяю.

С этими словами монахиня церемонно кивнула, встала и вышла. Стоило ей уйти, как Аржантина привстала на постели и испуганно посмотрела по сторонам.

– Кто… кто вы?

– Меня зовут Анжелина, я повитуха. Мадам, не следует так волноваться! Чем больше вы нервничаете, тем труднее вашему малышу будет появиться на свет.

– Я хотела забыться. Та, другая повитуха, вдова Берар, все повторяла, что придется убить дитя, разрезать его на куски, чтобы я не умерла. Малыш идет попкой, да?

– Сейчас я вас осмотрю и тогда выскажу свое мнение. Дочка сказала, что вас зовут Аржантина. Прекрасное имя! Надеюсь, вы позволите мне обращаться к вам так? Странно, мы никогда не встречались в городе…

– Мы переехали в Сен-Лизье в феврале, когда еще лежал снег. Мой супруг работает на бумажной фабрике, он старший мастер в бригаде.

– Меня в то время не было в городе. Мы с мужем совершали паломничество. Аржантина, пожалуйста, лягте ровно, чтобы я могла прослушать ваш животик.

Размеренная речь и ласковый голос Анжелины помогли роженице успокоиться. Она глубоко вдохнула, и черты ее лица смягчились.

– Снова схватка! – сообщила она. – Они участились!

– И это очень утомляет, не правда ли? Но теперь, когда мы беседуем, вам стало легче их переносить. Ощущения те же, что были у вас, когда вы рожали вашу дочь?

– О нет! Свою малышку я родила прямо на вокзале, как только мы вышли из поезда Лион – Тулуза. Видели бы вы лица прохожих! Жорж, мой супруг, растянул в руках свое пальто, чтобы хоть как-то меня прикрыть. Официантка из вокзального ресторана помогала мне как могла. И все прошло очень быстро, а в этот раз я мучаюсь уже много часов, и ничего!

Анжелина кивнула. Улыбкой и дружелюбным взглядом она поощряла словоохотливость пациентки, поскольку знала: роженице проще забыть о страхе смерти, вспоминая о чем-то приятном и знакомом. Аржантина совсем расслабилась, и осмотр прошел при самых благоприятных условиях.

– Я буду с вами откровенна, Аржантина, – обратилась Анжелина к роженице. – Малыш лежит не лучшим образом – попкой вниз, головка у него обращена влево, а ножки – вправо. В данный момент он чувствует себя хорошо и его жизни ничего не угрожает. Сердечко бьется ровно и сильно.

– Как вы это слышите?

– Мне помогает деревянный рожок. Каждый раз, когда я нажимала на ваш живот при осмотре, вы ощущали его прикосновение. Шейка матки широко открыта, это очень хорошо. Остается только сделать так, чтобы наш pitchoun повернулся носиком к «выходу».

– Pitchoun? – повторила пациентка, улыбаясь сквозь слезы. – Забавное слово…

– В наших краях так называют маленьких деток. Дышите глубоко, вы почувствуете себя лучше. Сейчас я нанесу анестезирующий лосьон и легонько помассирую живот… А теперь я бы попросила вас встать и походить. Ребенок в любой момент может перевернуться, и ему будет легче это сделать, если ваше тело будет находиться в вертикальном положении. Я встану у вас за спиной и буду круговыми движениями поглаживать вам живот, направляя маленького бунтаря!

– Вы знаете, мне и самой хочется встать! Мы так и поступим.

В очередной раз Анжелина убедилась в действенности методики, которую разработала в свое время ее мать. Помогая Аржантине встать с постели, она думала о том, насколько талантлива была Адриена Бонзон, в супружестве Лубе, – ее образец, ее идол, ее дорогая уже упокоившаяся мать!

«Откуда у мамы этот талант придумывать все новые способы помочь роженице? Быть может, она унаследовала его от своей прародительницы Дезирады, известной на весь край повитухи, которая никогда не училась в школе акушерок? Мне очень повезло, ведь многому я научилась у матери, а потом приобрела собственный опыт. Вспомнить хотя бы роды той высокой красавицы креолки, которая произвела свое дитя на свет стоя…»

Мелкими шажками они успели обойти комнату, когда без стука вошел доктор Бюффардо. За его спиной маячила Магали – бледная, с горестно искривленными губами.

– Добрый вечер, Анжелина! – поздоровался доктор. При виде роженицы его брови поползли вверх. – Мадам Берар, твоя коллега, поделилась со мной своими опасениями. Но я предлагаю повременить с извлечением плода по частям. Лучше перевезем пациентку в городскую больницу, и мы с доктором Рюффье сделаем ей кесарево сечение.

– С доктором Рюффье? – удивилась Анжелина.

– Мы с Рюффье осматривали пациента-эпилептика, когда в больницу прибежала девушка и сказала, что дитя лежит неправильно и роженица уже обезумела от боли. Кстати о роженице. Почему она не в постели? Ты желаешь ей смерти?

– Я пытаюсь спасти дитя способом, который не повредит его матери! Как только вы могли подумать о кесаревом! Это очень опасная операция, с высоким риском заражения и внутренних кровотечений!

Повитуха сурово смотрела в глаза человеку, на глазах у которого выросла и который лечил ее от кори и бронхита. В глазах фиалкового цвета читалась непреклонная решимость, губы повитухи дрожали от возмущения.

– Анжелина, прислушайся к голосу разума! – взмолился мсье Бюффардо. – Некоторые случаи слишком серьезны и сложны для таких, как ты… м-м-м… знахарок, которые полагаются только на интуицию!

– Моя пациентка – потому что теперь она моя пациентка – останется здесь! И понятие «знахарка» ко мне совершенно не применимо. Я получила диплом акушерки и доказала свои умения. Я отношусь к вам с большим уважением, доктор, но не могу согласиться на кесарево. Особенно если вы намереваетесь оперировать Аржантину вместе с этим шарлатаном Рюффье!

– По какому праву вы оскорбляете моего коллегу?

Глухой крик Аржантины заставил их замолчать. Женщина нагнулась вперед и обхватила живот руками. Дышала она очень тяжело.

– Потуги! Он выходит, и я ничего не могу поделать!

– Скорее уложи ее, Анжелина! – прикрикнул на повитуху доктор.

– Оставьте нас в покое! – отозвалась та. – Выйдите из комнаты. Я обойдусь своими силами.

Не думая больше о докторе, который остался стоять, внутренне беснуясь, Анжелина прижала ладони к животу будущей матери и вскрикнула от восторга.

– Перевернулся! Аржантина, малыш перевернулся! Я чувствую его головку, он в правильном положении! Вам нельзя сейчас ложиться! Теперь тужьтесь! Ухватитесь за мои плечи и тужьтесь! Магали, иди помоги! Встань на колени у ног мадам, чтобы принять малыша!

Уроженка Прованса подбежала к роженице и сделала, как ей было велено, не проронив при этом ни звука. В следующее мгновение в коридоре послышался топот и в комнату ворвался бледный мужчина со всклокоченной шевелюрой. Повитуха догадалась, что это и есть супруг Аржантины Жорж. Увидев жену и акушерок в таких странных позах, он вскричал:

– Боже, что вы такое с ней делаете?

– Ничего хорошего, мсье! – грубо ответил ему доктор. – Мы вернулись к приемам первобытного века!

– Тужьтесь! Еще немного! А теперь потихоньку… – приговаривала в это время Анжелина. Происходящее вокруг ее совершенно не интересовало. – А теперь еще немного!

Не успела она договорить, как в комнате прозвучал тоненький писк. Ошеломленная происшедшим, все еще не веря в счастливое разрешение роженицы от бремени, Магали подхватила крупного младенца и прижала его к груди.

– Мальчик! – провозгласила она. – Весом больше трех килограммов! Вот уж не думала, что увижу его живым и здоровым!

Анжелина подвела новоиспеченную мать к кровати. Магали семенила за ними следом. Теперь осталось самое простое, приятное и привычное – перерезать пуповину, дождаться спазма, предвещающего отхождение плаценты, обмыть новорожденного и привести в порядок его мать.

– Господи, какое счастье! Какое счастье! – повторял вне себя от радости отец. – А я уже начал готовиться к худшему…

Доктор Бюффардо качал головой, словно китайский болванчик. Повитуха Лубе заслужила добрую славу, теперь он в этом не сомневался.

«Подумать только! Девочка практикует всего несколько лет, но бесстрашия ей не занимать!»

Анжелина повернулась к трепещущему от счастья мужу роженицы:

– Мсье, теперь можете подойти и полюбоваться вашим сыном!

Жорж подошел и со слезами на глазах наклонился над младенцем.

– Наш маленький pitchoun! – улыбаясь, прошептала Аржантина. – Если бы не повитуха с глазами-фиалками, мы бы не узнали этого счастья, да, Жорж?

– Чистая правда! Любимая, я чуть с ума не сошел от горя, а бабушка уже готовилась заупокойную читать! Словно вас уже похоронили…

– А каково мне было? Представь: думать, что нашего ребенка живым разрежут на куски! А теперь пойди успокой Агату. Я слышала ее плач, но была сама не своя – все время кричала…

Растроганная Анжелина смотрела на супругов, чья взаимная любовь была очевидна. Жорж погладил жену по щеке, поцеловал ей руку и вышел. Доктор последовал за хозяином дома. Магали суетилась рядом, стараясь быть хоть чем-то полезной.

– Надо же! Ты – волшебница, Анжелина Лубе! – бормотала она себе под нос. – Я все думала тебя позвать, но не решалась оставить мадам одну. Не зря люди так тебя хвалят…

– Всем, что я знаю, я обязана матери, Магали. Но ты зубы мне не заговаривай, мы должны все это обсудить.

Под их шепот Аржантина задремала и теперь пребывала во власти блаженного сна, который так желанен для матери после многочасовых родовых мук. Одной рукой она прижимала к груди малыша. Он попискивал и сосал кулачок. Анжелина окинула комнату взглядом. Родные должны увидеть родильницу привлекательной и опрятной, поэтому следовало спрятать плаценту, сменить верхнюю простыню, красиво разложить белокурые волосы Аржантины на подушке.

– Я тоже засыпаю на ходу! – проговорила Магали, зевая.

– От тебя несет спиртным…

– Дядюшка мсье Жоржа, тот, что присматривал за кастрюлей с водой, налил мне немного фруктовой водки – чтобы я приободрилась.

– Отхлестать бы тебя по щекам, Скотто! – проговорила Анжелина тем же суровым тоном, что и мадам Бертен, главная акушерка больницы Святого Иакова в Тулузе. – Несведущая, пустоголовая, да еще и выпивоха! Хочешь, чтобы на твоей совести была чья-то жизнь? Век бы тебя не видеть! И еще: перестань цепляться к моему мужу. Ты зря стараешься. Он жалеет, что поцеловал тебя сегодня. С его стороны это была месть – мы поругались, но это уже в прошлом. У нас с Луиджи всегда так: гроза проходит быстро.

Смущенная улыбка исчезла с лица молодой провансалки, взгляд ее черных глаз стал жестким.

– Ты не изменилась, Лубе, – сквозь зубы пробормотала она. – Все такая же задавака! Думаешь, что ты лучше всех! Пойду-ка я домой, раз ни на что не годна! Надо было задать тебе хорошую взбучку там, в больнице Святого Иакова, чтобы спеси поубавилось!

– Исчезни с моих глаз! – холодно потребовала Анжелина.

Магали подчинилась, чувствуя себя больше униженной, чем оскорбленной. Вскоре после ее ухода в комнату вошла маленькая делегация. Впереди – Агата, которую держал за руку отец, следом – бабушка, дядя Жоржа, соседка и робкая девушка, та самая кузина, которая бегала за повитухой Берар. Они благодарили Анжелину, восхищались спящей матерью и новорожденным и поздравляли друг друга – и все это шепотом.

– Я дам вам два луидора! – пообещал повитухе Жорж. – У вас скоро будет свой малыш, я заметил. Это – ему на приданое. Мы стольким вам обязаны!

Анжелина хотела отказаться, но, поразмыслив, решила, что не стоит его обижать. Она положит деньги в «Caisse d’е́pargne»[20]. «Можно будет купить отличный подарок Розетте на свадьбу!» Только теперь Анжелина почувствовала, что падает с ног от изнеможения. Усталость навалилась внезапно, и теперь она думала только о том, как побыстрее добраться до кровати. Но счастливая Агата повисла у нее на шее, пытаясь расцеловать спасительницу матери.

– Мадам, спасибо! Спасибо! Мамочка жива, и у меня теперь есть маленький братик!

Радуясь ее радости, Анжелина погладила девочку по голове. Она даже немного взбодрилась.

– Я сделала, что от меня требовалось, моя хорошая. А теперь я пойду домой и отдохну. Рано утром я вернусь, чтобы осмотреть твою маму. Мсье Жорж, если ваша супруга вдруг почувствует себя нехорошо, сразу же приходите за мной на улицу Мобек.

– Обязательно! А теперь разрешите мне вас проводить. Давайте выпьем по бокалу теплого вина с пряностями. Я приготовил его для Аржантины. У вас усталый вид.

* * *

На востоке уже занимался рассвет, когда Анжелина прошла под церковной аркой. Небо посветлело, стало кристально-прозрачным. Неприметные в густой листве деревьев, запели птицы.

На душе у повитухи было легко и весело, она пребывала в полной гармонии с этим весенним рассветом. Опьяненная вином и радостью, она шла, пританцовывая и тихонько напевая.

И вот ее, грациозную и улыбающуюся, увидел Луиджи, поджидавший супругу. Он раскинул руки, и она, довольная собой и миром, бросилась ему в объятия.

Глава 9

Мщение

Сен-Жирон, в доме на улице Вильфранш на следующий день, вторник, 23 мая 1882 года

Это был первый раз, когда судья не повел Леонору сразу же в свою спальню. Стоило рыдающей любовнице переступить порог, как он забросал ее вопросами, но вразумительных ответов не получил. Повернув ключ в замке входной двери, он увлек ее в гостиную – уютную комнату, оформленную в стиле ампир.

– Моя козочка! Моя ненаглядная крошка! Что случилось? Расскажи мне все! Откуда у тебя этот страшный кровоподтек?

– Ах, я хотела его запудрить, но к щеке до сих пор больно прикасаться!

Пенсон выпятил грудь, заложил руку в кармашек своего камчатного жилета, а другой рукой взмахнул в нетерпении.

– Это все твой муж! Это он тебя ударил! Снова за свое! – возмущенно вскричал он. – Леонора, это не должно сойти ему с рук! Мерзость! Ты должна потребовать развод!

У молодой женщины пересохло во рту. Она знала, что должна сыграть роль максимально убедительно, и полночи проговаривала про себя свой патетический монолог. Теперь момент настал. Всхлипывая, она проговорила:

– Ты не обнял меня, Альфред, и не поцеловал! Я гадкая, да? Гильем сделал это нарочно, чтобы я тебе опротивела!

Реакция последовала незамедлительно. Любовник перестал возмущаться и преисполнился сочувствия. Нежно и бережно он обнял ее, поцеловал сначала в лоб, потом в кончик носа и в губы.

– Моя прелесть! Как можешь ты опротиветь мне, когда я так тебя люблю? Конечно, я возмущен поведением тирана, имя которого ты имеешь несчастье носить! Он ударил тебя очень сильно, так, что видны следы пальцев.

Он прижал возлюбленную к груди и снова поцеловал в губы. Леонора охнула словно бы от боли.

– Ай! Прости, но мне больно! Ты задел висок, а он до сих пор болит. Я в полнейшем смятении, Альфред! Если бы ты знал то, о чем у меня не хватает смелости рассказать… Но нет, я должна тебе довериться, у меня больше нет сил молчать! Ты – моя единственная надежда, единственное прибежище и защита для меня и моих мальчиков!

– Я тебя слушаю, моя хорошая! И сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь и вырвать тебя из когтей твоего супруга! Как он смеет обижать тебя, когда ты – воплощение преданности и нежности?

Дрожа всем телом, с трудом переводя дыхание, Леонора повисла у него на шее.

– Сегодня, сейчас ты узнаешь правду! Она давно тяготит меня, и надо было сразу рассказать… Прошу, поцелуй меня! Дай мне силу!

Он слегка отстранился и стал целовать ее в шею, над краем кружевного воротничка платья. Духи с нотками ванили и тепло ее нежной белой кожи привели его в возбуждение.

– Моя любимая, любимая… – Он стал расстегивать миниатюрные крючки на ее приталенном корсаже. – Моя ненаглядная, идем в спальню! Потом ты откроешь мне все, что у тебя на сердце. Я так мечтал о тебе, но думал, ты приедешь завтра. И вдруг ты здесь, сейчас…

Доказывая ей свое желание, он схватил руку Леоноры и прижал ее к своей ширинке. Даже если это недвусмысленное приглашение и возбудило его любовницу, она постаралась этого не показать.

– Нет! Пожалуйста, только не теперь! – взмолилась она плаксивым тоном. – Я пришла к тебе за лаской и утешением! И мне очень нужно, чтобы ты меня выслушал. Это важно.

Любовный пыл судьи поугас, и он разжал объятия. Любовница окинула его печальным взглядом.

– Ты много раз спрашивал, как зовут повитуху, которую уличили в абортивной практике. Я знаю эту женщину, Альфред, но мои сомнения мешали мне выдать ее. Теперь с сомнениями покончено, ведь это из-за нее, из-за этой порочной девки Гильем чуть меня не убил! Клянусь, если бы не Николь, я бы не отделалась пощечиной, хотя и ее хватило, чтобы я чуть не умерла! Думала, у меня голова расколется… Он хотел меня задушить, это точно, чтобы избавиться раз и навсегда от жены, ставшей обузой! На мое счастье служанка услышала шум, вбежала в комнату и спасла меня от наихудшего. Но он все равно меня убьет, не сегодня, так завтра!

Леонора произнесла свою тираду очень быстро, вздрагивая, словно бы заново переживая боль и унижение. Она старалась выглядеть как можно более жалкой. Судья поддался на уловку – ласково погладил ее по плечу.

– Говори, не бойся! Я сумею тебя защитить. Мы подадим в суд прошение о раздельном проживании![21] Лезажам придется оплатить аренду жилья для тебя и детей, а также выплачивать тебе содержание. Мы без труда подберем для вас в окрестностях прекрасный дом с садом!

– Где ты будешь меня навещать! Альфред, мы ведь будем видеться?

– Нам придется соблюдать осторожность. Твоя репутация, да и моя тоже, должны оставаться безупречными. Если наша связь станет достоянием гласности, это серьезно осложнит бракоразводный процесс. А теперь расскажи мне все по порядку, с именами и всеми подробностями.

– Виновница всех моих бед – повитуха Лубе, она живет на улице Мобек в Сен-Лизье. Если ничего не предпринять, она доведет меня до смерти!

– Ты должна назвать мне ее имя, Леонора! И мне нужны все детали.

– У нее на воротах есть табличка, ошибиться невозможно! И в городке ее все знают. Ее отец – сапожник, а покойная мать – повитуха. Но только…

– Что – только? – спросил судья мягко. – Ты сама сказала, что эта женщина доведет тебя до смерти. Она и твой муж – любовники?

– Альфред, это длинная история, я все никак не могла собраться с силами, чтобы тебе рассказать. Ходила вокруг да около, как говорит моя горничная, моя славная и верная Николь. Вчера в разговоре я упоминала повитуху Лубе, но под другим именем. Помнишь, я говорила об Анжелине де Беснак, колдунье с глазами фиалкового цвета?

– Как же, прекрасно помню! Но какое из этих имен – настоящее? Или она использует дворянскую приставку к фамилии, чтобы придать себе больше значимости?

– Часто выгодный брак дает женщине и богатство, и положение в обществе. Я боялась, что никто мне не поверит, поэтому и не спешила ее изобличать.

Леонора вздохнула. Любовник поспешил ее обнять, потом мягко подвел к обитому кожей широкому креслу у окна. Он сел и устроил ее у себя на коленях, как отец, который хочет утешить огорченное дитя.

– Я верю тебе на слово, потому что ты – невинная жертва! Едва увидев тебя, я сразу это понял.

– Ты такой добрый, Альфред, такой милый! Господи, как бы я хотела, чтобы мы встретились раньше, до Гильема, и я стала бы твоей женой, а не его! Вместе мы были бы так счастливы!

– Да-да, конечно… А теперь, моя козочка, расскажи мне об этой женщине.

– Все началось, когда мы приехали в Сен-Лизье, примерно год назад…

В доме Жоржа и Аржантины Ларте на улице Нёв, через четыре дня, суббота, 27 мая 1882 года

Анжелина баюкала крошку Сиприена, а молодая мать смотрела на них и улыбалась. Аржантина оправилась после трудных родов и выглядела очаровательно в розовой ночной сорочке, с заплетенными в косы белокурыми волосами.

– Я никогда не забуду ночь, когда он родился! – заверила она повитуху. – Вы явились, словно добрая фея, чтобы спасти нас с сыночком! Жорж теперь только о вас и говорит!

– Это моя работа, Аржантина.

– Мамочка права, ты – настоящая фея! – воскликнула сидящая на материнской кровати Агата.

Черноволосая и голубоглазая, в отца, девочка повторяла каждое движение Анжелины, укачивая свою тряпичную куклу. Однако это не мешало ей время от времени с восхищением поглядывать на маленького братика.

– Анжелина, у нас с мужем к вам просьба, – продолжала молодая мать. – Вы станете крестной матерью Сиприена? Если бы не вы, его бы не было на свете, да и меня, наверное, тоже.

Просьба эта не удивила Анжелину. Это практически стало традицией – приглашать в крестные матери к младенцу женщину, которая помогла ему появиться на свет.

– Очень мило с вашей стороны, но не думаю, что это удачная мысль. Вчера вы сказали, что проживете в Арьеже не дольше пяти лет, потому что мечтаете перебраться всей семьей в Америку. Как же я смогу заботиться о своем крестнике, когда он будет далеко?

– Это верно, но ведь все эти пять лет вы сможете его навещать! Наш pitchoun будет расти у вас на глазах… Я называю его так, когда прикладываю к груди, правда, Агата?

– Да, мамочка.

Анжелина положила уснувшего малыша в колыбель, занавешенную тюлью, и с минуту задумчиво на него смотрела.

– Скоро у вас родится свой, – мягко проговорила Аржантина. – Это ведь ваш первенец? Вы хотите мальчика или девочку?

– Я с благодарностью приму и сына, и дочку, – ответила Анжелина, размышляя над тем, насколько скоро все узнают, кто настоящие родители Анри. Она не питала на этот счет иллюзий: кумушки быстро разнесут новость по городу.

– Аржантина, скажу вам правду. К сожалению, я не увижу, как будет расти Сиприен. Через месяц мы переезжаем. Мой супруг унаследовал имение в Лозере, и мы решили перебраться туда всем семейством. Даже мой отец с мачехой едут с нами. Его зовут Огюстен Лубе, но вы с ним, наверное, еще не встречались. Он сапожник и живет с моей мачехой, Жермен, возле рыночной площади. Последние четыре дня, возвращаясь от вас, я захожу к нему и уговариваю его поехать с нами. Сначала он бушевал и осыпал меня упреками, но в конце концов согласился.

– Жаль, что вы уезжаете! Но я вас понимаю. Я тоже люблю перемены, – кивнула Аржантина. – Вы планируете практиковать и в Лозере?

– Еще не знаю. Конечно, если представится такая возможность… Ой, мне давно пора идти! Уже полдень, и я очень проголодалась. Вы в полном здравии, так что теперь я зайду уже в понедельник. Не забывайте обтирать салфеткой соски после каждого кормления, и они не будут растрескиваться. До свидания, Аржантина! До свидания, Агата!

В порыве чувств повитуха расцеловала девочку, а потом и ее маму, чего прежде никогда не делала.

– Мне было бы приятно иметь такую подругу, как вы, – сказала она с улыбкой.

– Мы уже подруги, – отозвалась молодая мать. – Пока вы в городе, прошу, приходите, когда захотите и у вас будет время со мной поболтать.

– Приду, как только выдастся свободная минутка.

Выйдя на улицу Нёв, Анжелина решила не подниматься по крутому склону холма, хоть это и был самый короткий путь на улицу Мобек. Вместо этого она направилась к площади с фонтаном. Она рассчитывала застать брата Эда в аптеке и пополнить свои запасы мазей и целительных настоев.

Старый монах встретил ее приветливо.

– Здравствуй, дитя мое! Ты как раз вовремя! Я собирался уже идти в монастырскую столовую обедать. Тебе что-то нужно?

– Настои ромашки и липы и пару горшочков вашей замечательной мази с календулой.

Брат Эд выставил на прилавок свои снадобья и благожелательно улыбнулся покупательнице. Он очень любил Анжелину, которую увидел в первый раз совсем еще крошкой на руках у ее матери Адриены Лубе, возле крестильной купели. Она выросла у него на глазах, пошла в школу, потом вернулась из Тулузы уже дипломированной акушеркой…

– Хвала господу, ваш супружеский союз принес свои плоды, – проговорил старый монах. – У тебя ничего не болит? Приступ тошноты снимет мята – разминай свежий листочек в пальцах, нюхай почаще – и все пройдет!

– Когда мы были в Испании, у меня иногда болел живот, но, слава богу, ничего серьезного. Сейчас у меня бывают моменты, когда я чувствую себя разбитой, но в остальном все отлично.

От аптеки до церкви было рукой подать, поэтому они услышали звуки органа. Анжелина прислушалась и сразу узнала, кто играет.

– У твоего супруга настоящий талант! – восхитился аптекарь. – Вчера он репетировал несколько часов и сегодня пришел. Отец Ансельм говорит, что это музыка его собственного сочинения. Если так, то у этого юноши большое будущее. Он прославит свое имя и станет знаменитым композитором, твой Жозеф де Беснак!

– Он планирует поехать в Париж этим летом, чтобы проконсультироваться у профессиональных музыкантов.

– Я очень рад за тебя и за него, Анжелина. Мне будет легче покинуть этот мир, зная, что ты живешь в благополучии, любви и уважении.

Монах окинул молодую женщину благожелательным и ясным взором своих светло-зеленых глаз. Его слова Анжелина приняла как благословение.

– Не говорите так, брат Эд! Я верю, что Господь даровал вам крепкое здоровье и силы для того, чтобы вы оставались с нами как можно дольше!

– Ты хочешь, чтобы я стоял за прилавком аптеки и в сто лет? – пошутил пожилой монах. – Ну, ты взяла все, что хотела?

– Да, спасибо.

Анжелина положила деньги на прилавок, зная, что они пополнят монастырскую кассу. Она прибавила к причитающейся за лекарства сумме еще несколько монет. Старик это заметил и, заговорщицки подмигнув, протянул ей бумажный сверток:

– Сладкие пастилки из сока алтейного корня для твоего крестника! Его зовут Анри, верно? Розетта и наша новообращенная, Октавия, приводят его с собой на мессу по воскресеньям.

– Спасибо огромное, брат Эд, и до встречи!

Анжелина положила сверток с конфетами в бархатную сумочку-кармашек, которую она пришила к поясу платья. В весеннем воздухе разливались ароматы сирени и первых роз, в ясном голубом небе выделывали свои акробатические трюки вернувшиеся из далеких стран ласточки.

«Когда-нибудь я тоже вернусь в родные края, – думала Анжелина, медленно ступая по коричневатым камням, которыми была вымощена площадь. – Но и в Лозере, я уверена, нам всем будет очень хорошо. У наших славных дам тоже нет повода печалиться: давний поклонник Октавии остается жить в Манде, а Розетта получила два письма от Виктора, и он пишет, что служить ему придется еще полтора года, но он обязательно будет навещать ее на новом месте».

Дочь хозяина таверны Фаншона выкатила ей навстречу коляску со своей годовалой дочкой.

– Добрый день, мадам! – поприветствовала Анжелину ее бывшая пациентка. – Прекрасная погода, не правда ли?

– Прекрасная! А какие румяные у вашей Луизы щечки!

– У нее как раз режутся зубки. Знали бы вы, сколько бессонных ночей нам пришлось пережить! У моего мужа Полена такие тени под глазами – ведь ему, бедняжке, приходится вставать до рассвета!

– Попробуйте потереть малышке десны корешком ириса. Он найдется в аптеке у брата Эда, – посоветовала Анжелина. – А вашим родителям и супругу передайте от меня привет!

– Спасибо! – отозвалась Фаншона, с любопытством поглядывая на округлившийся животик повитухи, которая сегодня была в платье из светло-коричневой ткани в мелкий желтый цветочек. – А когда родится ваш малыш?

– К концу сентября, если, конечно, природа не распорядится по-иному. У некоторых женщин роды случаются раньше или позже, чем они рассчитывали.

Анжелина пошла своей дорогой, стараясь улавливать звуки органа. Луиджи играл прекрасно, и она испытала прилив гордости. Ей захотелось войти в церковь, присесть где-нибудь в одном из последних рядов и дослушать произведение до самого конца. Но она очень проголодалась (Анжелина отметила, что в последние недели в буквальном смысле ест за двоих), поэтому направилась на улицу Нобль. Ее муж-музыкант наверняка скоро придет домой, на улицу Мобек, и они вместе пообедают.

По привычке она посмотрела на окна мадемуазель Жерсанды над каменной колоннадой, и знакомое лицо показалось меж розовыми занавесками.

– Ты пришла повидать мадемуазель? – спросила Октавия, вытряхивая пыль из салфетки.

– Ближе к вечеру я загляну к вам на чай. Розетта ждет меня дома, поэтому я тороплюсь, – отозвалась Анжелина.

Каждое мгновение этого утра, эти очаровательные мелочи жизни, составляющие ее повседневность, навсегда запечатлелись в памяти Анжелины. Все вокруг дышало гармонией и семейным счастьем, страхи и опасения словно бы отступили в тень. Даже их с Луиджи ссора, причиной которой стал поцелуй с Гильемом, в итоге обернулась благом. Их любовь только окрепла, и ничто больше ее не омрачало. Перспектива начать новую жизнь на земле предков мужчины, которого она любила, и Жерсанды обещала умиротворение. Перечеркнуть несчастья своей юности, уехать подальше от Гильема, Леоноры и всего их семейства…

Она прошла через церковную арку, когда звук быстрых шагов заставил ее оглянуться. Луиджи спешил догнать ее. Его волосы трепал ветер, у лба подпрыгивал упрямый завиток. Сегодня супруг был в белой рубашке с жабо, черных брюках и рыжих кожаных сапогах.

– Повитуха Лубе! – окликнул он жену шутливо.

– Что, мсье? – отозвалась она тем же тоном.

– Поцелуйте меня, или я упаду замертво!

В секунду он оказался рядом и нежно обнял ее. От поцелуя у нее перехватило дыхание.

– Тебе нужно как-нибудь навестить меня на моем балкончике[22]! Полагаю, тебе, моя красавица, как супруге органиста не запрещено там находиться. Я уже говорил тебе сегодня, что ты день ото дня становишься все краше?

– А ты превращаешься в бессовестного льстеца! Идем, я умираю с голоду!

Бывший странник обхватил ее за талию, и они пошли к дому. Как и Анжелина, он чувствовал себя умиротворенным. Музыка была его страстью, и, когда он творил, идиллические картины представали перед его внутренним взором: величественные закаты, заснеженные долины, фрагменты былых странствий… С недавних пор он вдруг стал ассоциировать лицо жены с отдельными, самыми мелодичными, пассажами своего произведения. Вечером, в постели, он не раз говорил Анжелине, что она стала его музой.

– Ну наконец-то! – с упреком воскликнула Розетта, увидев супругов у порога кухни. – Анри уже пообедал! Сегодня в меню: гороховое пюре с кусочками поджаренного сала и салат-латук с заправкой из масла, уксуса и соли.

Анжелина заглянула под стол. Прислонившись спиной к белоснежной овчарке, ее маленький сын играл с мячиком.

– Ты опоздала, крестная! – воскликнул он. – Розетта очень на тебя сердилась. Говорила, пюе остыло!

– Проказник, ты потерял букву «р» из слова «пюре»! Признавайся, это нарочно?

– Да!

– Выбирайся из своей пещеры, чтобы я могла тебя поцеловать!

Она наклонилась и протянула руку. Мальчик с восторженным криком отодвинулся. Это была их любимая игра. Внезапно Спаситель вскочил, да так резко, что толкнул мальчика. Дверь осталась открытой, и он с лаем выбежал во двор.

– Спаситель! – крикнул Луиджи вслед собаке. – Да что с ним такое?

– Не хватало, чтобы когда-нибудь эта громадина перевернула стул или стол! – нахмурилась Розетта.

В ворота постучали. В конюшне заржала Бланка, и с улицы ей ответили чьи-то лошади.

– Готов спорить, Энджи, это за тобой. Сейчас ты опять унесешься бог его знает куда, даже не пообедав! – рассердился Луиджи.

Впоследствии он часто вспоминал эти слова, произнесенные в минуту раздражения.

– Пойду открою, – добавил он. – Может, это всего лишь бродячий торговец.

– Придержи Спасителя за ошейник! – напомнила ему супруга, тоже направляясь к двери.

Она осталась стоять на пороге, словно портрет в рамке из пышно цветущих желтых роз, которые посадила на этом месте ее мать несколько лет назад. Розетта положила подбородок ей на плечо и прошептала:

– Наша последняя пациентка позавчера уехала. В гостевой комнате полный порядок, так что сегодня ты, если понадобится, можешь поселить там кого-нибудь еще.

Анжелина хотела было ответить, но тут во двор зашел старший капрал жандармерии в сопровождении трех подчиненных. Повелительным жестом он приказал Луиджи отойти, и тот повиновался, уводя за собой ощетинившегося, рычащего пса.

– Пресвятая Дева! – охнула Розетта. – Что происходит?

– Кто из вас повитуха Лубе? – спросил капрал. – Именем закона и Третьей республики мне приказано взять под стражу Анжелину Лубе и девицу Розу Бисерье, в просторечье именуемую Розеттой! Соблаговолите следовать за мной!

– Арестовать меня? – повторила потрясенная Анжелина. – Но за что?

Жандарм покосился на Луиджи. Тот только что запер собаку в конюшне и теперь быстрым шагом направлялся к жене и Розетте. В следующее мгновение путь ему преградили перекрещенные сабли.

– Это еще что такое? – рассерженно вопросил он. – Полагаю, мы имеем право знать, на каком основании вы их арестовываете!

– Повитуху Лубе обвиняют в том, что она произвела аборт своей служанке, девице Бисерье, и еще одной молодой женщине.

Анжелина побелела как снег. Ей показалось, что сердце вот-вот перестанет биться, и она схватилась за дверной косяк. Перепуганная и тоже очень бледная, Розетта сделала шаг назад.

– Я готова следовать за вами! – произнесла Анжелина слабым голосом.

– Но это ошибка! – вскричал Луиджи в надежде спасти любимую, разыграв неведение. – Энджи, защищайся! Кто-то пытается опорочить тебя грязными наветами!

Она посмотрела на него с отчаянием, будучи не в состоянии ни отрицать, ни лгать. Не пытаясь даже понять, как эта тщательно оберегаемая от всех тайна могла открыться, она медленно пошла к воротам. Потрясение было так велико, что все мысли в ее голове перепутались.

Пронзительный крик заставил ее замереть на месте. Розетта бросилась следом за подругой, истерически причитая:

– Не трогайте повитуху! Это меня надо арестовать! Меня одну! Это все – моя вина, я умоляла ее мне помочь! Мсье капрал, клянусь, она не хотела!

Едва признание сорвалось с ее губ, как Розетта разрыдалась. Из кухни выбежал плачущий от страха Анри.

– Быстрее отведи его к твоей матушке, прошу! – сказала Анжелина Луиджи. – Мой маленький, не бойся, ничего страшного не случилось!

Мальчик продолжал всхлипывать, крупные слезы катились по его щекам. У него на глазах жандармы схватили одну из женщин за локоть, другую – за запястье. Все это произошло с ошеломляющей быстротой. Женщин посадили в черный фургон с одним окошком, забранным металлической решеткой.

– Нет! Этого не может быть! Это страшный сон какой-то! – пробормотал стоявший посреди двора Луиджи. – Анри, мы идем к мадемуазель Жерсанде! Все будет хорошо!

Мальчик замотал головой, давая понять, что не верит в это, и дрожащими губами попросил Луиджи взять с собой и Спасителя. От жалости к мальчику и тревоги у Луиджи стеснилось в груди.

– Хорошо, мы возьмем его с собой. Дай мне руку, и мы пойдем вместе и выпустим его из конюшни! А потом отправимся в гости к маме и Октавии. Твоя крестная и Розетта скоро вернутся домой, я это точно знаю.

Он лгал. Тревога снедала его. Нетрудно было представить, что ждет Анжелину в ближайшем будущем. «Если будет суд, вся округа узнает, что она сделала! Аборт – противоправное деяние, и Церковь его тоже строго осуждает. Найдутся желающие смешать ее имя с грязью! И бедняжка Розетта! Сколько ужасов она пережила, и вот теперь все это выйдет на свет божий!»

Что еще хуже, придется рассказать эту мрачную историю с абортом Жерсанде и Октавии… Бледный, ощущая тяжесть на сердце, он наклонился и взял мальчика на руки. Тот стал вырываться и кричать, да так, что покраснел от напряжения и злости.

– Пожалуйста, угомонись! – взмолился Луиджи. – Хватит с нас на сегодня несчастий!

Как только Спаситель выскочил во двор, мальчик успокоился. Дрожа от волнения, Луиджи поставил его на землю. Он страшился момента, когда предстанет перед матерью и заведет неприятный разговор. Но много больше он беспокоился об Анжелине. Суровые лица жандармов стояли у него перед глазами, их резкие жесты, этот черный фургон… С ним это случалось нечасто, но теперь он обратился к Господу: «Защити ее! Пускай она вернется домой! Спаситель, она носит дитя, она такая слабая и хрупкая!»

* * *

Жандармы на лошадях следовали за тюремным фургоном, возница которого был в штатской одежде. Анжелина с Розеттой сидели внутри на деревянной скамье. До сих пор они не обменялись и словом. Обе пребывали в состоянии оцепенения, обе переживали тысячу страхов в душе, пока тела мерно покачивались в такт движению повозки.

Впряженные в фургон кони шли медленно, шагом. Только на подъезде к площади с фонтаном Розетта решилась нарушить молчание.

– Это все из-за меня, – сказала она. – Это из-за меня ты попала в беду.

– Не говори так! – возразила Анжелина. – Я поступила по велению своей совести и ни о чем не жалею. Если бы из-за меня ты умерла, моя жизнь превратилась бы в ад.

– Она скоро станет адом, Энджи. Ты сама говорила, что за практику абортов акушерки много лет проводят в тюрьме и их лишают права работать по специальности. И ты ведь беременна…

– Беременна, да… – пробормотала повитуха.

Она закрыла глаза, бессильная перед этим новым ударом судьбы. Как и Луиджи, она вполне осознавала, какими будут последствия ареста и последующего за ним судебного процесса. «Мадемуазель Жерсанда будет в ужасе, когда узнает, что я сделала! И мой набожный отец! Все прежние пациентки станут меня презирать. Меня возненавидит весь город!»

Катастрофа! Это слово теперь пульсировало в смятенном сознании молодой женщины. В несколько минут канва ее жизни разорвалась, и ей, Анжелине, уже никогда не будет так хорошо, как было в этот чудный майский день…

– Энджи, прости меня! – прошептала Розетта, сжимая ей руку. – Господи, если бы только я умерла в тот день, когда прыгнула с обрыва! Ты была богата, счастлива и замужем за мужчиной, которого любила! А я все испортила!

Констатация этого печального факта болью отозвалась в сердце Анжелины, которая все еще переживала ощущение глобальной катастрофы, на них обрушившейся.

– Не надо, Розетта. Я сама это знаю. Стенания нам не помогут. Остается надеяться на милость судьи. Прошлой осенью в газете писали, что в некоторых случаях приговор предусматривал только общественное порицание и штраф. Ну и, разумеется, запрет на акушерскую практику.

Комок встал у нее в горле. Она посмотрела на стены фургона. В одной, под самой крышей, было крошечное зарешеченное окошко.

– Господи, я ведь раскаялась, пообещала искупить свою вину преданным служением роженицам и их малышам! Увы, все это бесполезно…

– А что будет с твоим сыном? – пробормотала Розетта.

– Мне нельзя об этом думать, иначе у меня опустятся руки. Анри поживет у Жерсанды, он привык. Луиджи и Октавия за ним присмотрят, ну и мадемуазель, конечно, тоже.

Она набрала в грудь побольше воздуха, силясь успокоиться. Истерика и слезы не помогут…

– Будем вести себя достойно, моя Розетта, – предложила она. – У меня были серьезные причины сделать то, что я сделала. И мне, моя крошка, придется предать их гласности.

– Ты расскажешь? Расскажешь про моего отца? И люди узнают, что этот мерзавец взял меня силой?

– Это – наш единственный шанс вызвать у судьи сочувствие.

Вся дрожа, девушка замотала головой. Щеки ее покраснели от стыда.

– И родители Виктора тоже все узнают! А Виктор? Все кончено, он никогда на мне не женится!

– Если любит, он все поймет, – сказала Анжелина, но в ее голосе не было уверенности.

Фургон остановился. Зафыркали и заржали лошади. Наперерез полицейскому кортежу промчался дилижанс, направлявшийся в Фуа, где располагалась префектура департамента.

– Куда нас везут? – спросила Розетта. – Энджи, скажи, нас разлучат с тобой? Без тебя я точно сойду с ума! Не позволяй им нас разлучить! Я хочу быть с тобой!

Ее зубы стучали от страха. Но чем больше нервничала Розетта, тем спокойнее становилась ее старшая подруга. Нежно обняв девушку за плечи, Анжелина шепнула ей на ушко:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы мы были вместе, сестренка! Но если, на беду, нас разлучат, ты должна быть сильной. Молись почаще, не пытайся сопротивляться и никого не оскорбляй. Держи себя в руках и, самое главное, не отчаивайся!

Анжелина еще крепче прижала к себе это несчастное дитя, впервые постучавшее в ее дверь три года назад, на Рождество. Через некоторое время фургон снова остановился, и женщины услышали шум полноводной после таяния снегов реки.

Суровые жандармы помогли арестанткам выбраться из повозки. Их привезли к замку, некогда принадлежавшему виконтам де Шамбор, – массивному зданию строгих очертаний с большой дверью из лакированного дуба. Ныне здесь располагался городской суд. Вместилище справедливости, тишины и угрозы, он, казалось, собирался поглотить двух несчастных женщин. Фургон стоял у парадного входа. В двух шагах от здания суда брала начало оживленная торговая улочка, поэтому коммерсанты и их клиенты обычно видели все подъезжающие экипажи и повозки. Разумеется, прибытие полицейского фургона привлекло всеобщее внимание.

«Господи, что с нами теперь будет?» – спросила себя Анжелина.

В доме Жерсанды на улице Нобль, в то же самое время

Луиджи передал мальчика Октавии и попросил покормить ребенка в кухне и не подпускать даже близко к гостиной.

– Нам с матерью нужно серьезно поговорить, – пояснил он.

Ан-Дао и Жерсанда беседовали в гостиной. Возле их кресел стояла колыбель малышки Дьем-Ле. Луиджи попросил юную аннамитку побыть немного в своей комнате. Вид у него был трагический, поэтому Жерсанда испугалась.

– Что случилось, Луиджи? Несчастье? Большое несчастье? – спросила она тихо.

Она представила худшее: неожиданно скончалась Розетта или Анжелина. Или Огюстен Лубе?

– Катастрофа, способная разрушить благополучие нашей семьи и наши планы. Мама, умоляю, прежде чем я начну рассказывать, обещай, что проявишь понимание, не станешь гневаться и отчаиваться! У тебя слабое сердце, ты часто мне об этом напоминаешь. Поэтому прошу, постарайся сдерживать эмоции!

Бледный и взволнованный, Луиджи сел в кресло, обитое красным бархатом, в котором только что сидела Ан-Дао. Он заламывал пальцы, его лицо было напряжено, взгляд блуждал по комнате.

– Ты пугаешь меня до смерти, мой сын! – посетовала Жерсанда. – Что такого страшного могло случиться? И где Энджи? Я слышала голос Анри. Ты привел его сюда, значит, хотя бы с мальчиком ничего не стряслось!

– Мама, известие, с которым я к тебе пришел, очень неприятное. И в случившемся есть доля моей вины. Но разве я мог подумать, что однажды это падет нам на голову?

Он нервно вскочил на ноги, налил себе коньяку и залпом опустошил стакан.

– Хочешь, чтобы я умерла от волнения? – воскликнула мать. – Говори! Скорее! Мне уже дурно!

– Эта неприятная история случилась в прошлом году, в начале лета, – начал свой рассказ Луиджи, опускаясь в кресло.

Приглушенным голосом, не глядя матери в глаза, он облек в простые слова жуткую историю о насилии и страданиях, которые претерпела Розетта по вине своего пьяницы-отца в Сен-Годане в тот день, когда женщины втроем отправились посмотреть дом, владельцы которого, буржуа, собрались переезжать. По мере того как развертывался сюжет, Жерсанда вспомнила некоторые подробности, странное поведение Розетты, ее внезапную отлучку. Она задрожала от возмущения и ужаса, узнав, что девушка хотела убить себя и с этой целью бросилась с развалин крепостной стены.

– Она искала смерти, матушка, чтобы не рожать на свет божий плод этого ужасного злодеяния. Энджи отказывалась ее от него избавить, и тогда я убедил ее сделать это. Если бы понадобилось, я бы и сейчас поступил точно так же!

Оставалось рассказать о визите жандармов и о том, что произошло во дворе дома семейства Лубе полчаса назад.

Когда он умолк, пожилая дама на мгновение закрыла глаза. По ее напудренным щекам струились слезы. Дыхание у нее было неровным.

– И вы скрыли от меня эту драму! – пробормотала она наконец. – Всемогущий Боже, как Анжелина посмела совершить такую жестокость? Убить невинное дитя! Вы должны были сразу прийти ко мне, и я бы помогла Розетте. Мы бы отдали этого ребенка в приют.

Эту тираду Жерсанда произнесла резким, негодующим тоном. Ее светло-голубые глаза сверкали гневом.

– Ну конечно! – вскричал Луиджи. – Это же так легко – избавиться от нежеланного ребенка! Правда, матушка?

Слово «матушка» прозвучало хлестко, зло. Это было напоминанием пожилой даме о том, что в прошлом она сама бросила свое дитя.

– Представляете ли вы, какие муки выпали на долю Розетты? Она заботилась о своих маленьких братьях, зачатых ее родной сестрой Валентиной в насилии, от собственного отца! В итоге Валентина умерла в грязной хижине, в которой они все вместе жили. Наша несчастная Розетта боялась, что не сможет оставить свое дитя на пороге сиротского приюта. Боялась, что будет любить его несмотря ни на что. И я твердо убежден, что, если бы мы с Энджи заставили ее сохранить беременность, она бы покончила с собой задолго до родов!

– Нет, нет и нет! Я бы сумела ее переубедить! – возразила разгневанная Жерсанда. – Видишь, Луиджи, к чему все это в итоге привело! Анжелине грозит тюрьма или, не приведи господь, каторга в Гвиане. Розетта разделит ее судьбу. А ведь Анжелина носит под сердцем твоего ребенка – моего внука или внучку!

Рыдания лишили ее возможности говорить. Все ее мечты разрушил, разбил, растоптал злой рок. Жерсанда ощущала злость и отчаяние.

– Как я злюсь на Анжелину сейчас! Господи, как же я на нее злюсь! – пробормотала она.

На крик прибежала Октавия. Она замерла в дверях, глядя на господ расширенными от ужаса глазами.

– Пресвятая Дева, почему вы оба так кричите? Анри сам не свой, ничего не хочет есть. И Дьем Ле может проснуться…

– Уйди с моих глаз, Октавия! – сердито бросила Жерсанда. – Возвращайся в кухню. Я не в настроении выслушивать твою иеремиаду!

– Да, мадемуазель… – растерянно пролепетала славная уроженка Севенн, отступая в коридор.

– Матушка, не срывайте зло на невинных! – осадил пожилую хозяйку дома Луиджи.

– И ты тоже помолчи! – крикнула Жерсанда, вставая. Плечи ее тряслись от волнения. – Пойду прилягу. Я должна все обдумать. Нужно что-то предпринять… Я потрачу все до последнего су, но наследник моих предков не родится в тюремной камере на соломе!

– К чему запираться в своей спальне, если ты решила помочь Энджи? – спросил он. – Нам нужно оставаться сплоченными, это главное, и вместе мы найдем выход!

– Я буду искать выход без тебя. Разочарование мое слишком велико. Да, ты меня разочаровал, Жозеф, потому что в глубине своего материнского сердца я называю тебя Жозеф, а не Луиджи, так как это второе имя я нахожу нелепым. Ты только что причинил мне страшную боль, упрекнув в своем сиротстве, хотя уверял, что простил меня. И Анжелина, которой я всегда так восхищалась! Она ступила на этот опасный путь во имя дружбы, я понимаю, но разве можно так попирать Божий закон и рушить устои здравомыслия? Теперь ничто уже не сможет меня удивить. И мне понятно, зачем вам понадобилось это паломничество в Сантьяго-де-Компостела!

Нетвердым шагом Жерсанда покинула гостиную. Плечи ее трагично поникли. А ведь для нее делом чести было сохранять горделивую осанку и высоко держать голову! Луиджи вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Он стал прохаживаться от окна к окну – опустошенный, растерянный. Несколько минут мрачных размышлений – и он внезапно задался вопросом: «Кто донес на Анжелину? Кто мог узнать? В тайну были посвящены только мы трое – Розетта, Анжелина и я!»

В кабинете судьи Пенсона, здание суда, Сен-Жирон, час спустя

Альфред Пенсон надел форменное черное одеяние и белый крахмальный воротничок. Время от времени он озадаченно поглядывал на дверь, которая в любую минуту могла открыться, пропуская в кабинет повитуху Лубе. Арестантку доставили конные полицейские, и теперь она и ее служанка находились в одной из комнат первого этажа. В третий раз судья выдвинул ящик и посмотрел на портрет Леоноры – дагерротип, который она заказала у фотографа на улице Вильфранш.

«Ничего не бойся, радость моя! Я все для тебя сделаю! – думал он. – Скоро ты будешь свободна. Я уберегу тебя от козней этой безнравственной особы!»

Накануне вечером супруга Гильема нанесла судье очередной визит. Они задернули тяжелые шторы в спальне и в благосклонных ко всему сумерках предались новым эротическим играм. Зная, что Анжелину вот-вот арестуют, Леонора подчинилась всем его прихотям. Расположить к себе любовника, завоевать его полнейшее доверие, чтобы он не усомнился в ее правдивости, – ради этого она была готова на все.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул мрачного вида субъект – секретарь суда.

– Господин судья, могу я ввести повитуху Лубе? – спросил он гнусавым голосом.

– Разумеется, Бернар. Я готов.

Судья был готов увидеть что угодно, но только не такую красивую молодую женщину в платье в цветочек, белокожую, с темно-рыжими блестящими волосами. Она устремила на него взгляд своих светлых фиалковых глаз, чей оттенок наводил на мысли об аметистах и цветках безвременника. Осенью, когда солнце пронизывает своими лучами их тонкие лепестки, безвременники кажутся такими вот прозрачно-сиреневыми…

– Здравствуйте, мсье! – спокойно, ровным голосом произнесла она обычное приветствие.

Растерянный судья ответил, надеясь, что смог придать своему тону надлежащую суровость.

Анжелине очень хотелось присесть. От голода у нее уже начала кружиться голова.

– Значит, это вы – повитуха Лубе? – спросил Пенсон. – И ваше теперешнее имя – Анжелина де Беснак?

– Да. В декабре прошлого года я вышла замуж за Жозефа де Беснака. Моя девичья фамилия Лубе, и многие по привычке до сих пор называют меня повитуха Лубе.

Дикция у обвиняемой была четкая, речь – правильная. Нетрудно было догадаться, что эта женщина получила хорошее образование. Секретарь суда без труда записывал ее ответы. Судья потер подбородок. Он ощущал некоторую неловкость. Альфред Пенсон рассчитывал увидеть перед собой воплощение порока, повитуху, на лице которой легко читается безнравственность и нечестивость. Однако ожидания его не оправдались.

– Вы точно повитуха Лубе с улицы Мобек? – переспросил он, ощущая себя глупцом, – до такой степени он растерялся.

– Да, это я. Мсье, вы разрешите мне присесть? Я жду малыша и с утра ничего не ела. Если у меня закружится голова, я могу упасть.

– Вы в суде, а не в своей гостиной! – громыхнул Пенсон, вспоминая самые отвратительные обвинения, прозвучавшие из уст Леоноры.

Его любовница не поскупилась на эпитеты. Она представила Анжелину испорченным созданием и опытной соблазнительницей и если и забыла упомянуть о ее красоте, то уж советов относительно того, как себя надо вести с такой женщиной, дала множество.

– Повитуха Лубе, вас обвиняют в том, что вы сделали аборт своей служанке Розе Бисерье, – начал судья Пенсон. – Это тяжкое преступление сурово карается законом. Но это еще не все. Как показали свидетели, вы произвели аборт юной жительнице местечка Лор Адели Сутра, которая умерла вскоре после операции.

– Это ложь! – возмутилась Анжелина. – Я имела в виду ваше второе обвинение! Что девушка умерла в результате аборта.

– Значит, вы признаете, что сделали аборт своей служанке?

– Да, но вы должны меня выслушать, чтобы знать, какие обстоятельства вынудили меня это сделать. Господин судья, поверьте, я долго колебалась, прежде чем дать свое согласие. Я приняла Розетту в своем доме, спасла ее от нищеты. С тех пор с моей помощью и при содействии мадемуазель де Беснак, моей свекрови, она научилась читать. Это так трогательно – наблюдать, как Розетта старается, как прилежно она занимается! Теперь она хочет стать учительницей.

Анжелина умолкла, сдерживая слезы утомления и страха. По телу ее пробежала дрожь, она поднесла руку ко лбу. Лицо ее внезапно стало белым как мел.

– Так и быть, присядьте! Допрос не пойдет быстрее, если вы потеряете сознание, – буркнул судья Пенсон.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

Он украдкой посматривал на арестантку, пока она брала у стены стул. Анжелина поставила его напротив судейского стола и грациозно присела.

– Что вы имеет сказать в свою защиту? – резко спросил он.

– Сначала я хочу рассказать, как мы с Розеттой познакомились. Уже много месяцев она помогает мне в работе и присматривает за порядком в доме, но для меня она – не служанка, а скорее сестра.

– Избавьте меня от этих подробностей и не пытайтесь меня разжалобить!

Если бы Анжелина была не так напугана и расстроена, смущение собеседника от нее не укрылось бы. Но в ту минуту она думала лишь о том, как изложить факты, не солгав при этом и ничего не исказив. Альфред Пенсон выслушал ее рассказ, в котором от начала и до конца Розетта играла роль трагической жертвы. Ясность и простота, с какими эта якобы богохульница повитуха Лубе описывала события, произвели на него впечатление. Спокойно, без чрезмерных эмоций и ложной стыдливости, она рассказала о мертворожденном ребенке Валентины, сестры Розетты, о том, как ей самой было тяжело, когда ее подопечная попыталась покончить с собой, о своих сомнениях, о проступке, продиктованном необходимостью спасти девушку.

– Я не хотела этого, но я понимала, что Розетта не доживет до родов. Вот, теперь вы знаете правду. Я ничего не скрыла. Но это, повторюсь, единственный раз, когда я совершила столь противное Богу и порицаемое обществом деяние. Совесть меня так мучила, что я хотела отказаться от акушерской практики, но мой исповедник отговорил меня и посоветовал искупить грех служением своим пациенткам.

Анжелина замолчала. Она заново переживала тягостный момент исповеди, когда повинилась в своем преступлении отцу Ансельму. Ей вспомнилась одна деталь: выходя из церкви, она столкнулась с молодой женщиной. Та посмотрела на нее с некоторым злорадством, что было удивительно. «Когда я была в исповедальне, мне показалось, что рядом кто-то прошел, – вспоминала Анжелина. – Позже я узнала, кто была та девушка. Николь, новая горничная из усадьбы Лезажей. Господи, она что-то услышала и рассказала Леоноре!»

Альфред Пенсон кашлянул, не переставая теребить разрезной ножичек из слоновой кости для бумаги – безделушку, которой он очень дорожил.

– Сколько патетики! – иронично заметил он. – Как будто читаешь бульварный роман для слезливых мещанок! Несчастная девушка, которую едва живой вытащили из реки, отец у которой – пьяница и кровосмеситель! Мне жаль, повитуха Лубе, однако я вынужден усомниться в вашей искренности. Достойные доверия свидетели подтвердили, что вы часто принимаете в своем доме посетителей. Так, вышеупомянутую Розу Бисерье навещает юноша из порядочной семьи, мсье Виктор Пикемаль, которому она продает себя за деньги. А о вашей внебрачной связи с Гильемом Лезажем известно едва ли не всему городу.

Теперь Анжелина знала, что арест – дело рук Леоноры. Только супруга Гильема могла так хорошо знать ее привычки и ее прошлое.

– Признайте, одних этих обвинений хватит, чтобы представить вас и вашу служанку в глазах общественности как особ безнравственных и достойных порицания! Думаю, ваш союз с Жозефом де Беснаком – результат ваших женских ухищрений. Вы забеременели и заставили его жениться и дать свое имя одному из ваших бастардов!

Эти грязные, безосновательные обвинения настолько возмутили Анжелину, что она забыла о статусе сидящего перед ней человека.

– Следите за своими словами, мсье! – вскричала она. – Вы не пытались проверить правдивость полученных сведений? Да, я совершила противоправное действие, зная, чем рискую, но это не повод обвинять меня во всех грехах этого мира!

О, как бы ей хотелось дать пощечину этому напыщенному законнику с румяным лицом и напомаженными волосами, а потом оказаться дома, на улице Мобек, и никогда его больше не видеть!

Удар кулаком по столу вернул Анжелину к реальности.

– Перед вами судья, мадам! Умерьте пыл, или к перечню ваших преступлений добавится оскорбление суда! Ваши дела и без того плохи. За неимением показаний в вашу пользу я отказываюсь верить вам на слово в том, что касается вашей служанки. Теперь рассмотрим дело девицы Адель Сутра из Лора.

– Я никогда не встречалась с этой девушкой. Я искренне сожалею, что она умерла, но я к этому не причастна. Господин судья, как акушерка я прекрасно знаю, что аборт, проведенный в условиях антисанитарии, зачастую ведет к смерти пациентки, но находятся дамы, которые идут на это. И хотя они берут за это большие деньги, на их услуги всегда есть спрос, увы! На этот отчаянный шаг обычно идут те, кого предал возлюбленный, и те, кто стал жертвой насильника. Бесчестье и сплетни – вот чего они больше всего боятся!

– А как насчет тех, кто изменяет мужьям, а потом избавляется от плода своей постыдной связи? Я прекрасно осведомлен о порочных практиках представителей низших сословий. И на это их толкают сладострастие и склонность к разврату!

Ироничная усмешка тронула губы Анжелины, и она сухо парировала:

– Полагаю, представители высших сословий демонстрируют не меньшее влечение к тому, что вы назвали «порочными практиками». Но человеку с положением и деньгами легче скрывать адюльтер и удовлетворять – опять-таки, использую ваше определение – свое «сладострастие и склонность к разврату»!

Альфред Пенсон покраснел, как маков цвет. Удар пришелся в цель. Он сам имел замужнюю любовницу, делившую с ним весьма аморальные удовольствия. Испытываемый им стыд и очевидное спокойствие прекрасной повитухи, ее красивый слог, разумная аргументация и интуитивное ощущение, что она говорит правду, – все это окончательно его разозлило.

– Вы поплатитесь за свою дерзость, мадам! – крикнул он.

– У меня создалось впечатление, что вы готовы вынести приговор без суда, – вздохнула молодая женщина.

– Еще слово, и я отправлю вас прямиком на каторгу!

Угроза возымела эффект. Побледнев от ужаса, Анжелина понурила голову и стала смотреть на свои руки – маленькие, ловкие руки, так часто державшие новорожденных, гладившие их, согревавшие, а иногда и возвращавшие их к жизни. Все кончено. Никогда ей больше не испытать удовлетворения от осознания исполненного долга, этой огромной радости…

Судья встал, распахнул дверь и приказал жандармам отвести арестантку в камеру.

– Теперь приведите девицу Розу Бисерье! – распорядился он.

В мануарии Лезажей, два часа спустя

Гильем расположился возле охотничьего домика со своим мольбертом и всеми необходимыми принадлежностями. Погода стояла прекрасная, и он воспользовался этим, чтобы закончить свою картину, изображавшую лошадь на зеленом пастбище на фоне заснеженных гор. Пальцы его были испачканы синей и зеленой краской, и он часто щурился, оценивая свое творение. Результат сегодняшних усилий разочаровал его.

– На помойку! – сердито подытожил он. – Франсин, подойди ко мне!

Сиделка выбежала из домика, где как раз варила кофе на спиртовой горелке.

– Мсье меня звали?

– Возьми эту мазню и сожги! Да поторопись! Садовник недавно развел за оградой костер, вот в него картину и брось. Не могу ее больше видеть!

Франсин взяла пейзаж и стала его рассматривать. Оплошностей, допущенных художником, она не замечала, а сама картина показалась ей симпатичной и яркой.

– Может, вы отдадите ее мне, мсье? Я с радостью повешу ее над кроватью!

– Чтобы остальная прислуга над тобой потешалась? – сухо поинтересовался Гильем. – Будь добра, брось картину в костер!

Пришлось подчиниться, пусть и нехотя. Франсин решила было не жечь картину, но все-таки сделала, как было приказано. Гильем подчинил себе и ее душу, и тело. Для нее он давно перестал быть всего лишь инвалидом, о котором нужно заботиться за приличную плату. Она по-своему любила его. Пусть примитивно, инстинктивно, но любила.

Когда сиделка ушла, Гильем набил трубку, раскурил ее и закрыл глаза. Ему вспомнилась встреча с Анжелиной в этом уединенном уголке парка, окруженном зарослями самшита, с посыпанной светло-серым гравием землей. Она похвалила его картину и как будто даже удивилась, что у него может быть талант к рисованию.

– Еще бы! Ее супруг – одаренный музыкант! – сердито проговорил он. – И только я ни на что не гожусь!

И все же взгляд, каким он окинул свою палитру и тюбики с краской, лежавшие на маленьком столике на расстоянии вытянутой руки, был полон обожания. Вздохнув, Гильем решил, что теперь попробует изобразить цветы.

«Через месяц Анжелина уедет! – думал он, не обращая внимания на отголоски разговора, долетавшие из-за изгороди. – Пустить, что ли, пулю в лоб? Нет, нельзя! Я должен жить ради сыновей, троих моих сыновей!»

Он распрямил плечи, решив не поддаваться слабости. Может, в конце лета они с Франсин даже съездят в Лурд…

Шорох гравия под чьими-то торопливыми шагами привлек его внимание. Это возвращалась сиделка. Ее большие груди раскачивались в такт ее стремительным движениям.

– Надеюсь, мой конь горел хорошо? – пошутил он, и голос прозвучал несколько хрипловато. – Теперь приготовь мне кофе, да послаще! Впрочем, ты знаешь мои вкусы.

– Конечно, господин, сейчас! Я совсем забыла про кофе. Подать вам к нему печенье или кусочек шоколада?

– Почему бы и нет? Завтра я начну новую картину. Впредь никаких пейзажей, только цветы – сирень, фиалки…

Тут Гильем осознал, что Франсин почему-то стоит на месте. Она застыла между открытой дверью в охотничий домик и его креслом и смотрела на него с тревогой.

– Чего ты ждешь?

– Да вот… Я только что говорила с садовником, мсье, а его кузина Мария недавно вернулась из города. Новости мсье не понравятся…

– Я не собираюсь играть в догадки, моя милая Франсин. И что бы там ни рассказывала кузина Мария, мне на это наплевать!

– Люди видели, как жандармы входили в дом на улице Мобек. Похоже, они арестовали повитуху Лубе и увезли в своем фургоне. Это было незадолго до полудня. Ее служанку они тоже забрали.

На Гильема словно пролился поток ледяной воды. Он взмахнул рукой, сметая со стола палитру и краски, и вскричал в изумлении:

– Арестовали Анжелину? Но почему?

Глава 10

В тюрьме

В тюремной камере в здании суда, в тот же день, в пять пополудни

Под старинным замком виконтов де Шамбор располагался обширный подвал со сводчатым потолком, часть которого была перестроена под тюремные камеры, отделенные от коридора крепкими решетками. Ложем арестантам служили истертые деревянные скамьи, земляной пол был укрыт соломой вперемешку с экскрементами предыдущих обитателей камер.

– Хвала Господу уже за то, что мы вместе! – сказала Розетта.

– Да, это утешение для нас обеих, – согласилась Анжелина. – Мы вместе.

Женщины присели на скамью, стараясь не прислоняться спиной к стене, покрытой капельками влаги: речка Сала протекала очень близко к замку, и влага просачивалась сквозь толщу земли, сообщая подземелью неприятный запах сырости и плесени. После допроса тет-а-тет, который учинил каждой судья Альфред Пенсон, женщин в течение двух часов продержали в разных комнатах, а потом перевели в тюрьму.

– Наконец-то мы можем поговорить без свидетелей, – вздохнула повитуха. – Розетта, что ты рассказала судье?

– Свою историю, что же еще? Как мы познакомились, как встретились в Люшоне, о моем отце…

– По крайней мере наши показания совпадают. Он заявил, что не верит мне, что я нарочно придумала эту историю, чтобы его разжалобить. Если наши рассказы повторяют друг друга, он убедится, что мы не лжем, – ни ты, ни я.

Смотритель дал им кувшин с водой. Анжелина отпила глоток, но голода это не умерило. И тогда она вспомнила про пастилки, подаренные ее сыну аптекарем братом Эдом. Из глаз молодой женщины полились слезы, когда она вынула конфетки из сумочки-кармашка.

– Угощайся, Розетта! Ты ведь тоже проголодалась.

– Спасибо, Энджи.

На девушку больно было смотреть: веки припухли от слез, губы дрожат… Она не успела снять белую косынку и зеленый хлопчатобумажный халат, которые обычно надевала, когда убирала в доме.

– Энджи, мне хочется в туалет! Как быть?

– Сходи на солому, милая моя Розетта. Можно поблагодарить Небо уже за то, что у нас нет соседок, а то и соседей. Должно быть, наши сограждане ведут себя безупречно.

– Не смотри, пожалуйста.

– Не смотрю, – ответила Анжелина, закрывая глаза.

Ощущение было такое, будто она очутилась во сне – кошмарном, без надежды на пробуждение. О, если бы только проснуться в своей постели дома, на улице Мобек, рядом с Луиджи! Всей душой своей она стремилась к мужу, сыну и всем тем, кого любила.

«Что они предпримут? Мадемуазель Жерсанда уже знает, что меня арестовали, и Октавия тоже. Господи… А как же отец? Ему кто расскажет? Лучше бы Луиджи, а не кто-нибудь из горожан… И позволят ли кому-то из них меня навестить?»

В подземелье было очень темно. Охранник зажег одну-единственную керосиновую лампу и поставил ее посреди коридора.

– У нас нет одеял, Розетта, – констатировала Анжелина слабым голосом. – Так что ночь покажется нам долгой.

– Лучше бы мне вообще больше никогда не видеть света! Сколько вы все из-за меня натерпелись…

Нервы Анжелины были взвинчены до предела. Она вдруг истерично расхохоталась, потом заплакала. В сознании роились вопросы: «Сколько времени нас будут тут держать? Будет ли суд публичным? Неужели судья и вправду может отправить меня, беременную, на каторгу?»

Розетта вернулась и присела рядом. Она все время всхлипывала и дрожала от холода.

– Сестричка, дам тебе совет: сними халат и накинь его на плечи, как шаль, – сказала ей Анжелина.

– А ты? Накрыться нечем, ты замерзнешь!

Повитуха порывисто встала, приподняла подол и развязала шнурок, поддерживающий нижнюю юбку, потом подняла ее с пола и обернула вокруг шеи, прикрывая заодно и декольте.

– Так лучше! – сказала она. – А теперь помолимся Господу, чтобы нас накормили чем-нибудь теплым.

– Помолимся Господу? Нет, Энджи! Богу нет дела до таких, как я, раз он позволяет безнаказанно обижать таких добрых и сердечных людей, как ты! Хочешь скажу, что я об этом думаю? Это несправедливо, что мы обе в тюрьме! Мой мерзавец отец меня обрюхатил, ты освободила меня от этого гнусного бремени, и в итоге мы обе за решеткой!

К Розетте внезапно вернулись жаргон и манеры, которые были ей присущи в те трудные годы. Она даже сплюнула на землю от злости:

– Знать бы, кто растрепал об этом судье! Энджи, никто ведь не знал! Никто!

– Я знаю, кто это сделал. Служанка Лезажей по имени Николь подслушивала в церкви, когда я исповедовалась отцу Ансельму. Пусть не сразу, но она все рассказала жене Гильема, а та пойдет на что угодно, лишь бы сжить меня со свету…

– Вот потаску…

Анжелина прижала ладонь к губам Розетты, но девушка продолжала извергать ругательства.

– Пожалуйста, не ругайся! Ты давно избавилась от этой гадкой привычки, так зачем начинать заново?

– Сейчас самое время вспомнить бранные словечки, Энджи, ведь мне предстоит общаться с каторжанами! Знаешь, что сказал мне судья? За то время, что я жила на улице и побиралась, я совершила «ряд серьезных преступлений». Он так и сказал: «ряд серьезных преступлений»! Стянула булку на ярмарке в Ланмезане, платок на рынке в Сен-Беа, еще какую-то мелочь. Каждый раз меня ловили жандармы и отправляли на целую ночь за решетку, а потом отпускали. Но об этих кражах упомянуто в документах, и вот: Роза Бисерье, вы дважды были осуждены и теперь предстали перед судом в третий раз – за аборт, ведь по закону я виновата не меньше тебя. И если ты еще этого не знаешь, Энджи, молодых преступниц у нас принято отправлять в Сен-Лоран-дю-Марони – в Гвиану, за океан, и там выдавать замуж за каторжников, отбывших свой срок[23]. Может, мне еще и поблагодарить его за это надо было? Сидел с таким видом, словно облагодетельствовал меня, скотина! «Начнешь новую жизнь… па-та-ти – па-та-та… У тебя будет хороший муж и участок земли…» Соловьем разливался…

Розетта застонала от злости и бессилия. Анжелина смотрела на нее так, словно не поверила ни единому ее слову.

– Да, Энджи, да, меня отправят в Бордо, а оттуда вместе с сотнями таких же, как я, несчастных… Но знай, даже если меня привяжут в трюме, я все равно выберусь и брошусь в море. И не будет больше Розетты! Я не позволю какому-нибудь мужлану над собой издеваться!

– Нет, милая, этого не может быть! Я спасу тебя, клянусь!

– Я хочу, чтобы ты сама спаслась, Анжелина. У мадемуазель Жерсанды много денег, она все устроит и наймет тебе хорошего адвоката. Я получила свою долю счастья в твоем доме, на улице Нобль, в объятиях моего Виктора… Мечтала стать учительницей… Я правда думала, что однажды стану невестой и мне наденут на голову красивую вуаль! Представляла, как мы с ним будем жить в том большом красивом доме в Монжуа. Но если уж ты родился под несчастливой звездой, что ни делай – судьбу не изменишь. Смотри-ка, я уже говорю как философ!

– Розетта! Ты – моя сестра, моя единственная подруга! – С этим возгласом повитуха заключила девушку в свои объятия. – Я не хочу тебя потерять! Господь не допустит, чтобы ты снова страдала! Мы должны молиться, Розетта, и от всего сердца!

– Что ж, можно попробовать, – шепотом отозвалась девушка. – Может, Пресвятая Дева и сжалится над нами.

* * *

Луиджи присел на низкую каменную ограду у реки, в нескольких десятках метров от входа в здание суда. Он пришел сюда пешком с улицы Нобль в надежде узнать, какая участь уготована Анжелине и Розетте. Шел он быстро, запыхался и решил немного передохнуть. Бывший странник чувствовал себя потерянным, бессильным перед лицом правосудия, которое, по его мнению, часто оказывалось слепо и глухо к частностям и обстоятельствам, составляющим канву человеческой жизни. Ему было нелегко решиться даже просто подойти к жандармам или судье. Слишком свежи были воспоминания, когда, чудом избежав побития камнями на улице в Бьере, он угодил в лапы полиции и попал в тюрьму. После признания и самоубийства Блеза Сегена, забравшего жизни у нескольких местных девушек, стало ясно, что он, Луиджи, невиновен, однако, уже будучи мсье де Беснаком, он опасался, что в нем узнают задержанного, который оглушил тюремщика и сбежал, хоть и был серьезно ранен.

Поэтому он испытал некоторое облегчение при виде ландо Лезажей. В нем сидел Гильем и женщина с круглым кукольным лицом, в дорожном платье.

Кучер остановил экипаж у парадного входа. Луиджи не пришлось напрягать слух, Гильем говорил достаточно громко.

– Макэр, поди и приведи судью Пенсона! Он еще не уехал. Там, под платанами, я вижу его кабриолет.

«Быстро распространяются новости!» – подумал Луиджи, к которому вдруг вернулась надежда.

Судя по всему, Гильем был лично знаком с судьей. Может, они даже родственники… И если уж он приехал с ним повидаться, у него есть на то серьезные причины. Пусть и при посредстве соперника, но ему удастся что-то узнать об Анжелине!

Через пару минут блондин в красно-коричневом костюме и шляпе с высокой тульей вышел из здания и остановился перед дверцей ландо. Луиджи подобрался поближе, чтобы не упустить ни слова.

– Пенсон! Что означает весь этот цирк? – произнес злобным тоном Гильем.

– О чем это вы, Лезаж?

– Не притворяйтесь невинной овечкой! Спать с моей женой вам показалось мало, и вы решили испортить жизнь достойной женщине – Анжелине де Беснак! Что такого вам рассказала эта лгунья Леонора, что вы приказали арестовать эту даму?

– Говорите тише, Лезаж! – сказал судья.

– Вам есть чего бояться, Пенсон? Не хотите, чтобы люди узнали, что вы заводите шашни с замужними дамами? Где Анжелина? Она не совершила никакого преступления, насколько мне известно. Я узнал, что ее увезли в фургоне под стражей!

– Я исполняю свой долг, Лезаж, и руководствуюсь законами Республики. А теперь выслушайте меня внимательно: ваше счастье, что вы калека, иначе я привлек бы вас к ответу за избиение вашей супруги и оскорбления в ее адрес! Прислуга в усадьбе подтвердит, что вы дурно обращаетесь с женой, постоянно ее оскорбляете и унижаете. Что касается повитухи Лубе, она будет осуждена за тяжкое злодеяние: она сделала аборт своей служанке, несчастной девушке, которую я из добрых побуждений намереваюсь отправить в Гвиану, приумножив тем самым население нашей колонии.

Луиджи замер. Услышанное возмутило его настолько, что он едва сдержался, чтобы не броситься на судью с кулаками. Гильема же судьба Розетты явно не волновала. Когда он наклонился к судье, лицо его побелело от ярости:

– Это грязные слухи! Анжелина никогда бы такого не сделала! Леонора хитра, она обвела вас вокруг пальца, Пенсон!

– Да неужели? В таком случае как вы объясните, что повитуха Лубе, с которой вы развлекаетесь, когда надоедает задирать юбку своей сиделке, сразу во всем призналась? Да, она признала, что сделала тот аборт. И я изучу ее дело очень тщательно, Лезаж! И если в нем окажется хоть одно смягчающее обстоятельство, что, впрочем, меня очень удивило бы, я его учту. А пока позаботьтесь о добром здравии своей супруги. Как говорится, услуга за услугу?

Гильем не нашел, что ответить. Он посмотрел по сторонам с таким видом, словно ждал помощи, и уже в следующий миг совершил грубый промах:

– Даже если Анжелина совершила что-то противозаконное, даже если бы она и была моей любовницей, вы обязаны обращаться с ней хорошо! Она ждет ребенка. Поэтому предупреждаю вас, Пенсон: если с ней что-то случится, Леонора за это заплатит!

– Вы мне угрожаете? Теперь я вижу, что был слишком мягок с вами, Лезаж. Так знайте: во мне нет ни капли жалости ни к таким, как вы, тиранам, ни к «делательницам ангелов»!

Судья передернул плечами и стремительным шагом направился к своему кабриолету. Погладив лошадь по шее, он взобрался на сиденье. Луиджи тем временем подошел к ландо. Гильем откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза рукой.

– Нам нужно поговорить! – сказал Луиджи. – Наедине!

– Вы? – Гильем вздрогнул от неожиданности. – Франсин! Макэр! Прочь из коляски!

Сиделка поспешно выполнила распоряжение, Макэр спрыгнул с козел и последовал за ней к реке.

– Что вы хотите мне сказать, де Беснак?

– Я был недалеко, я все слышал. Мне неприятно это говорить, но Анжелина действительно сделала тот аборт. Я до сих пор не понимаю, как об этом узнали в полиции. Хотя у меня мелькала мысль, что тут замешана ваша супруга. Выслушайте меня! Вы должны знать, как все было на самом деле.

Рассказ Луиджи получился точным и кратким. Он как мог постарался оправдать поведение Анжелины. Столкнувшись с негодованием матери, он рассчитывал найти в Гильеме больше понимания и снисходительности.

– Проклятье! Ввязаться в такое опасное дело из-за какой-то служанки! – вскричал расстроенный Гильем.

– Как я уже сказал, мы думали, что об этом никто не узнает, и сделали для этого все возможное. Часть ответственности лежит и на мне, поскольку Анжелина упорно отказывалась проводить операцию, идущую вразрез с ее пониманием профессиональной чести. Гильем, кто и каким образом вытащил на свет эту мрачную историю? Это роковая случайность или же кто-то следил за нами?

– Наверняка эта ваша Розетта не удержала язык за зубами! Откуда еще люди могли узнать? А потом наверняка сам дьявол помог Николь, нашей горничной, все это разузнать. Она душой и телом предана Леоноре, так что сразу же побежала к ней. Я узнаю больше, когда вернусь в мануарий. Но главная проблема в этом деле, друг мой, – это следственный судья Пенсон. Он наставляет мне рога, я в этом уверен, и, судя по всему, души не чает в моей супруге-мерзавке. И это означает, что Анжелина в опасности.

Мужчины обменялись взглядами. Оба были взволнованы и крайне огорчены. Прошлое больше не имело значения. Оба думали о любимой женщине, запертой в тюремной камере, под громадой старинного замка с четырьмя массивными квадратными башнями.

– Постарайтесь обойтись без насилия по отношению к жене! – посоветовал Луиджи. – Недуг не защитит вас от судебного преследования. Но мне хотелось бы знать правду. Если удастся, расспросите мадам Леонору. Мы не можем кого-либо обвинять, не имея доказательств. Я, со своей стороны, попытаюсь смягчить участь Энджи и Розетты.

– Энджи? – удивленно переспросил Гильем. – Почему вы так ее называете?

– Это прозвище дал ей один английский лорд, когда заезжал к нам в гости, давний друг моей матери.

– Мне не нравится. Для меня она всегда будет Анжелиной.

– Как вам угодно! Но мы отвлеклись от темы. Могу ли я рассчитывать на вашу поддержку, если суд все-таки состоится?

– Упаси нас от этого Господь! – пробормотал инвалид. – Публичный процесс – это копание в грязном белье на радость зевакам! Пока единственное решение, которое я вижу, – это дать взятку Пенсону. Предложить ему такую сумму, чтобы он сразу отпустил Анжелину и закрыл дело в связи с драматическими обстоятельствами, которые привели к правонарушению.

Они еще несколько минут беседовали приглушенными голосами. Сидя в экипаже, Гильем Лезаж возвышался над Луиджи. То же самое впечатление создавалось, когда он говорил и с судьей Пенсоном. Эти тридцать сантиметров превосходства помогали ему забыть о кресле на колесиках и своей неспособности передвигаться без помощи Франсин. Когда же Гильем попрощался с Луиджи и тот отправился на поиски смотрителя тюрьмы, он с завистью проводил соперника взглядом. Стройная фигура, энергичные, пружинистые движения… И все же он поймал себя на мысли, что симпатизирует и сочувствует мужу Анжелины.

«Мы с ним теперь в одной лодке! – подумал он. – Мы оба беспокоимся о ней – нашей путеводной звезде…»

* * *

Вечер только начинался, но в коридорах здания суда города Сен-Жирон не было ни души. Из некоторых комнат доносились приглушенные голоса, и, если бы не это, Луиджи подумал бы, что в здании он один. Повезло ему только на втором этаже, где находились службы мэрии: женщина лет шестидесяти неторопливыми движениями смахивала с подоконника пыль посредством метелочки из перьев. Луиджи улыбнулся даме и спросил, где обретается смотритель тюрьмы.

– На первом этаже, мсье. В самом конце коридора, по левой стороне его комната. Коричневая дверь.

Поблагодарив ее за помощь, Луиджи спустился по монументальной лестнице со ступенями из серого мрамора. Рука его машинально ощупывала тугой кошелек, который он предусмотрительно прихватил с собой. Очень скоро он уже стучал в коричневую дверь.

– Иду! Да иду уже! – отозвался изнутри хриплый голос.

Кто-то тяжелыми шагами приблизился к двери и отодвинул засов. Женщина с огромным животом приоткрыла дверь и осмотрела посетителя с головы до ног. В глубине комнаты Луиджи увидел стол, заставленный бутылками и мисками с овощами. За столом сидел мужчина и что-то сосредоточенно жевал. Его рука с большим ножом повисла над куском колбасы.

– Мне нужно поговорить с тюремным смотрителем! – объявил бывший странник уверенным тоном. – Мою супругу со служанкой недавно привезли сюда.

– Так вы – муж «делательницы ангелов»? – спросил мужчина с ножом.

Отрицать это не было смысла. Таких вот грубых типов Луиджи в своей жизни встречал немало, поэтому он просто кивнул.

– Один франк за одеяло, франк за кувшин вина, два – за кусок ветчины. Я как раз собирался отнести этим двум суп.

– Я дам вам пятьдесят франков авансом, чтобы вы хорошо отнеслись к моей супруге и ее горничной. И еще пятьдесят, если я смогу увидеться с ними сегодня.

– Я дорожу своим местом, мсье! – буркнул смотритель. – Отнести им ведро для туалета или там хорошей еды – за милую душу, если вы за все заплатите! Но вот допускать вас до арестанток я не имею права. Господин судья запретил. Так и сказал: сегодня никого не пускать. Может, завтра…

Луиджи шагнул вперед, на ходу размышляя, что предпринять. Супружеская чета с любопытством смотрела на него. Они презирали его, это было очевидно, и их интересовали только деньги. Он подумал, что легче будет подкупить охранника и организовать побег. «Я вырву Анжелину из этих застенков, и Розетту тоже! Мы уедем куда-нибудь далеко, за границу! Никто не причинит им вреда!» – пообещал он себе.

– Пожалуй, лучше начать с другого конца, – проговорил он вслух. – Мсье, я не уйду отсюда, пока не поговорю с женой. И я готов удвоить вознаграждение и добавить к нему бутылку доброго арманьяка, я принесу ее завтра. Да, я забыл представиться: Жозеф де Беснак, музыкант и наследник солидного состояния!

Теперь он смотрел на чиновника и его жену чуть ли не заговорщицки. Способность завораживать публику на ярмарках и городских площадях вернулась к нему внезапно и в полной мере. Отлично играть на скрипке – это, конечно, главное для уличного музыканта, но заговаривать толпе зубы тоже нужно уметь…

– Моя супруга ждет ребенка, как и ваша, если, конечно, меня не обманывает зрение. Это будет наше первое дитя, мсье…

– Фюльбер! Моего мужа зовут Фюльбер Саррай, – вмешалась в разговор женщина. – И у нас это будет первенец! Остальные «не удержались».

Женщина говорила с выраженным местным акцентом. Волосы у нее были черные, черты лица – приятные, несмотря на полноту. «Хитрая бестия!» – подумалось Луиджи. Такую лучше умаслить, что и обеспечит расположение супруга. Что ж, если понадобится, он станет улыбаться, даст им денег, посулит подарки. Эта пышущая здоровьем, упитанная парочка наверняка любит хорошую еду и комфорт.

– Фюльбер, что плохого, если мсье скажет пару слов своей жене? – обернулась к супругу женщина, перехватив умоляющий взгляд Луиджи. – В это время в замке почти никого нет!

Она изобразила благожелательную улыбку и подмигнула мужу, давая ему понять, что он будет последним растяпой, если упустит предложенные Луиджи деньги.

– Ты права, пожалуй… – пробурчал он. – Мне все равно надо отнести суп и налить керосина в лампы. Идемте со мной, мсье! Сколько вам дать одеял?

– По паре для каждой. Если у вас есть свежий хлеб, сыр, печенье…

– Может, еще и кофе с молоком прикажете подать? – Смотритель хмыкнул. – Предупреждаю: если хотите, чтобы мы договорились, не вздумайте болтать! Получаю я немного, но работа хорошая, и жилье дают за счет государства.

– Можете быть спокойны, я никому не скажу, – заверил его Луиджи, обрадованный скорой встречей с Анжелиной.

Уже через десять минут он спускался следом за Фюльбером Сарраем по широкой каменной лестнице. В одной руке у смотрителя был фонарь, в другой – бидон с супом. Луиджи он вручил одеяла, миски и еще немного съестного. Впечатление было такое, словно они погружаются вглубь земли. Обтесанные кирками несколько веков назад каменные стены были покрыты каплями воды.

Бродячему музыканту, всей душой любящему простор, свет и свободу, стало не по себе. Это место вселяло ужас, и беспокойство из-за того, что Анжелина и Розетта стали его узницами, только усилилось.

Женщины услышали шум со стороны коридора, потом кто-то кашлянул и заскрипела дверь. Они вскочили на ноги и бросились к решетке. В сумраке можно было различить два мужских силуэта.

– Луиджи! Я узнаю его по походке среди сотен других! – прошептала повитуха. – Боже, какая радость!

– Может, он пришел забрать нас отсюда? – предположила Розетта.

Анжелина так не думала, но решила не говорить об этом вслух. Они оказались в безвыходном положении, и спасти их от суда могло только чудо. Полагая, что в тюрьме ей придется провести годы, Анжелина понимала, что должна успеть передать мужу свои просьбы и распоряжения.

– Вот вам суп! – громко объявил смотритель. – И посетитель! Не вздумайте сболтнуть про это судье или жандармам, ясно?

– Разумеется, мсье! – вежливо ответила Анжелина.

Смотритель открыл дверцу посередине решетки и протянул арестанткам пищу. Розетте он вручил бидон с супом и сказал:

– Даю вам пять минут, а я покурю пока в уголке.

Луиджи с ошарашенным видом смотрел на жалкое убранство камеры, потом перевел взгляд на супругу. Вокруг шеи у нее было повязано нечто белое, с кружевами, прическа растрепалась. Золотисто-рыжие волосы отражали малейший лучик света. У него сжалось сердце.

– Спасибо, что пришел так скоро, мой хороший, – проговорила Анжелина тихим дрожащим голосом. – Я и не надеялась на такое счастье.

– Вот хлеб и сыр! – С этими словами Луиджи передал жене обмотанный салфеткой сверток. – Розетта, возьми у меня одеяла! Тут так холодно! Я так волновался!

– Луиджи, возьми меня за руки! – пробормотала Анжелина. – Я хочу прикоснуться к тебе, чтобы наконец убедиться, что это не кошмарный сон! Мы даже не представляли, как были счастливы, верно? Еще вчера ссорились из-за мелочей, изводили друг друга упреками… Луиджи, что с Анри? И как твоя мать?

Анжелине казалось, что она в тюрьме уже долгое время, что много дней отделяют ее от обычной жизни, временами такой мирной.

– Прости меня, Луиджи! – тихо сказала Розетта. – За то, что из-за меня ваша жизнь пошла наперекосяк.

– Виноват твой отец, а не ты, – заявил Луиджи. – И ни к чему вспоминать, моя крошка, из-за чего все это началось. Мы все сохранили в секрете, и с годами все забылось бы… У меня есть для вас новости.

Он говорил очень тихо, поглаживая пальцы и запястья Анжелины. Молодая женщина прижалась щекой к решетке и думала только о том, как бы не разрыдаться. Для этого довольно было одной мысли: очень скоро муж ее покинет.

– Судья Пенсон и Леонора – любовники, – сообщил Луиджи шепотом. – Я узнал это от Гильема, мы только что разговаривали перед зданием суда. Скорее всего, это жена Лезажа инициировала расследование. Если я окажусь прав, у нас появится аргумент для переговоров. Судьям нужно блюсти свою репутацию…

– Луиджи, зачем тешить себя иллюзиями? Я совершила преступление, за которое отдают под суд присяжных, – со вздохом возразила повитуха. – А нашу Розетту судья хочет отправить во французскую Гвиану! Она не заслужила такой участи. Я не смогу жить спокойно, зная, что с ней обошлись так жестоко.

– Если тебя посадят в тюрьму, Энджи, значит, я это заслужила!

Заливаясь слезами, Розетта отошла к стене, дрожащими руками закуталась в одеяло и легла на узкую лавку.

– Поцелуй меня, Луиджи! – взмолилась Анжелина.

Их губы слились между двумя прутьями. Это мимолетное соприкосновение еще сильнее огорчило обоих, как если бы это было их последнее нежное прощание.

– Выслушай меня, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты поговорил с моим отцом. Пусть лучше он узнает о моем несчастье от тебя, а не от городских сплетниц и не из газеты. А о нас напишут в газетах, это неизбежно. Потом сходи к Магали Скотто. Пусть пользуется моим диспансером. Она не самая умелая акушерка, но хотя бы у нее будет все необходимое для работы. Теперь Анри… Прошу, скажи, как он, мой малыш? Объясни ему, что я уехала, что мне предстоит объехать вокруг земли, чтобы лечить женщин, у которых появляются маленькие детки. Господи, и как я могла забыть? Мадемуазель Жер… твоя мама, как она это восприняла?

Луиджи позволил себе чуть смягчить реальность, чтобы не расстраивать Анжелину.

– Признаюсь, она была шокирована и разочарована, но больше из-за того, что мы скрыли от нее эту трагедию. Ставлю что угодно, она сделает все, чтобы раздобыть для тебя лучшего адвоката!

– Адвоката? Но я способна сама себя защитить. Если слушание состоится, я на весь мир заявлю о причинах, которые заставили меня совершить противоправный поступок. Добропорядочные господа присяжные должны понять, насколько невыносимо для женщины носить под сердцем плод насилия, причем самого отвратительного из всех – насилия отца над своей дочерью!

Луиджи онемел от удивления. Он рассчитывал увидеть Анжелину удрученной, даже пристыженной, а в ней, наоборот, пылал огонь возмущения.

– Ты сильнее, чем я предполагал, – сказал он.

– У меня нет выбора. Это покажется тебе странным, Луиджи, но мне стало легче, когда меня арестовали. Мысли о содеянном преследовали меня, хоть я и сделала это ради Розетты, ради того, чтобы она не умерла. Странно, но в таких страшных местах, как это, ум работает с сумасшедшей скоростью. Размышляя, я пришла к выводу: это хорошо, что Гильем знает об Анри, и не только он, а и вся его семья. Умалчивание и ложь – яд замедленного действия, который постепенно нас ослабляет.

Он кивнул, сжал ее ладони, потом погладил ее по щеке.

– Особенно я беспокоюсь о Розетте, – проговорила Анжелина. – Как воспримет все это ее жених? Луиджи, заклинаю тебя, сделай так, чтобы ее не отправили в Гвиану!

Анжелина подкрепила просьбу блестящим от слез взглядом. В сумерках ее глаза приобрели странный, глубокий голубой оттенок.

– Визит окончен! – прокричал из своего угла смотритель.

– Так скоро? Приходи поскорее снова, любовь моя! – прошептала Анжелина. – И позаботься о моей дорогой мадемуазель, об Анри, моем отце, Октавии и Спасителе!

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Луиджи. – А ты, дорогая, присмотри за Розеттой и не забывай о себе.

Губы супругов снова слились в поцелуе. На душе у обоих было тяжело, сердце сжималось от боли в предчувствии неминуемой разлуки. Несколько мгновений – и в тюремном подвале снова стало тихо.

В мануарии Лезажей, в тот же день, в семь пополудни

Леонора читала в своей спальне, когда в дверь постучали. Она удивилась, услышав голос Франсин:

– Мадам, мсье желает вас видеть!

– Мсье? Который? Мсье Оноре или мой муж?

– Ваш супруг, мадам! Он ждет вас в своей комнате.

Испытав прилив подспудного страха, молодая женщина встала с миниатюрного диванчика, на котором лежала. Последние четыре дня она редко выходила из спальни, мало виделась с детьми. Альфред Пенсон выслушал показания ее горничной во вторник – в тот день, когда она, Леонора, отдала Анжелину на растерзание правосудию. Они с Николь пообедали в городе, дожидаясь часа, когда судья примет их в своем кабинете в суде.

– Повитуху Лубе очень скоро арестуют, – заверил он женщин, провожая их к экипажу.

С тех пор Леонора жила в страхе. Они с любовником сошлись во мнении, что ближайшую неделю им не стоит встречаться. И приглашение Гильема не сулило ей ничего хорошего.

– У меня мигрень! Я навещу его завтра! – крикнула она, не открывая дверь.

– Прошу вас, мадам! Мсье приказал мне вас привести.

– Я ни за что не останусь наедине с мужем в его комнате! Поди позови Николь, при ней он не посмеет распускать руки. Если она пойдет со мной, я приду.

– Мне кажется, Николь нет в доме. Сегодня у нее выходной, и она обычно ездит к матери в Сен-Годан. Если мсье позволит, я могу побыть с вами вместо нее.

Понимая, что отвертеться не удастся, Леонора вышла в коридор. Она была в бархатном домашнем платье, с распущенными волосами. Даже не взглянув на Франсин, она прошла к лестничной площадке и спустилась на первый этаж. В гостиной, у камина, беседовали ее свекор и Клеманс.

– Вы ли это, Леонора? – воскликнул Оноре. – В последнее время в доме так тихо. Почаще бы у вас случалась мигрень, моя дорогая невестка!

– Неужели у вас и правда со вторника болит голова? – спросила Клеманс. – Бастьен весь вечер просился к вам! Няня успокаивала его как могла, но он плакал, даже когда его купали перед сном.

Жена Гильема даже бровью не повела. Молча, с горделиво поднятой головой она прошла к комнате, некогда служившей Оноре Лезажу кабинетом, в которой теперь расположился ее супруг-инвалид. Франсин семенила за ней, лицо у нее было озабоченное.

– Я войду первой, мадам, – пробормотала сиделка.

– Задержитесь на минуту, Франсин! У вас странный вид. Что-нибудь случилось с мсье? Что-то не так?

– Мадам де Беснак, повитуху, арестовали. И служанку ее тоже. Мы только что ездили к замку виконтов, и мсье Гильем разговаривал с судьей.

Леоноре вдруг стало жарко, потом у нее внутри все похолодело, а во рту пересохло, и она жестом дала сиделке понять, что не хочет входить в комнату.

– В таком случае я лучше вернусь в гостиную! – проговорила она, испуганно глядя на дверь. – Не хочу, чтобы гнев мужа обрушился на меня. Я не имею к этому ни малейшего отношения, но он так любит эту женщину, что непременно отыграется на мне!

– Я так не думаю. Мсье курит травку, которая так ему нравится, и на вид совершенно не рассержен.

– Если так, я рискну. Ждите меня тут, Франсин, и, если услышите, что он кричит и угрожает мне, сразу зовите моего свекра и мадам Клеманс.

– Как прикажете!

Гильем в своем кресле на колесиках сидел у окна. Керосиновая лампа под опалово-желтым абажуром освещала его лицо. Вид у него был усталый: под глазами темные тени, веки покраснели. Леоноре он показался каким-то угасшим, словно бы пребывающим в летаргии. Она не осмелилась ни приблизиться, ни обратиться к нему с вопросом.

– Добрый вечер, – проговорил он. – Ну, теперь ты довольна, Леонора?

– Чем я должна быть довольна?

– Анжелина в тюрьме. Неужели тебе не сообщили эту приятную новость? На нее донесли. Прошлым летом она сделала аборт своей служанке – славной девушке, не захотевшей производить на свет дитя, которое ей сделал ее пьяница отец, разумеется, насильственным путем. Грязная история, не так ли? В городе я встретил Жозефа де Беснака. Он знал об аборте, но даже представить не может, как эта тайна, столь тщательно хранимая по причине тяжести последствий, которые повлекло бы за собой ее разглашение, могла открыться. Согласись, это действительно странно!

Ноги у Леоноры стали ватными, и она опустилась на стул. Сердце у нее в груди билось чаще и сильнее обычного.

– Я впервые об этом слышу, но это печально. Да, очень печально!

– Согласен, – мягко проговорил Гильем. – Мне неприятно думать, что женщина, спасшая нашего сына, сейчас в тюрьме, вдали от семьи, и только лишь потому, что хотела помочь своей служанке! Со слов де Беснака, эта бедная девушка пыталась убить себя, чтобы разом избавиться и от постыдного плода в своем чреве, и от жизни.

– Замолчи! Это ужасно! – пробормотала Леонора. – Разве такое возможно?

– Ба! На свете бывают вещи и похуже. Хочешь пример? Некто узнает секрет Анжелины и ее служанки и, движимый жаждой мести, доносит на них судье.

Гильем заново раскурил свою трубку. Густой дым со своеобразным запахом потянулся по комнате. Размеренным, чуть приглушенным голосом он продолжал:

– Я не стану обвинять тебя бездоказательно, Леонора, а ты, как я справедливо полагаю, мне этих доказательств не предоставишь. Но я хочу знать, приложила ли ты руку к этому аресту, поскольку это означало бы взять на душу тяжкий грех. Анжелина может провести в тюрьме многие годы, а ее служанку, которой всего двадцать лет, твой друг судья хочет отправить в Гвиану, где ее выдадут замуж за отбывшего срок каторжника.

Было очевидно, что Гильему становится все труднее и труднее говорить. Голос его стал тягучим, когда он добавил задумчиво:

– Я хочу предложить тебе сделку. Пенсон – твой любовник, я это знаю, да и он не стал отрицать. Он – следственный судья и держит судьбы этих несчастных женщин в своих грязных лапах. Одна его подпись под документом – и Анжелина предстанет перед судом присяжных или же дело кончится выговором и крупным штрафом. Он может также пересмотреть и свое решение относительно этой Розетты. Если он тебя любит, он уступит твоим мольбам. Думаю, уже уступил, арестовывая твою соперницу…

– Ты бредишь, Гильем, – возразила Леонора, впрочем, без уверенности в голосе.

– О нет, я в здравом уме! Не утруждай себя, я по выражению твоего лица и по глазам вижу, что все это ты устроила. Леонора, понимаешь ли ты, что, причиняя вред Анжелине, ты вредишь ее семье – отцу, мужу, старой Жерсанде де Беснак, моему сыну Анри? Ты посеяла хаос, чтобы сделать больно мне и той, кого считаешь своим врагом. Но разве я не достаточно наказан? Представляешь ли ты, что это такое – жить в кресле на колесах и быть не в состоянии обойтись ни минуты без сиделки? Франсин меня купает, помогает справлять естественные потребности. Когда-то я был таким гордым, таким заносчивым, понимаешь, каково мне все это терпеть?

– В понедельник ты меня ударил, – проговорила смущенная Леонора. – И тогда я вспомнила, как ты бил меня раньше, твои презрительные замечания, твои придирки! Я так страдала, Гильем, с тех самых пор, как мы переехали во Францию! Если бы только ты любил меня так, как Анжелину, ничего бы этого не было! Скажи, история со служанкой – это правда?

– Если бы ты услышала рассказ де Беснака, ты бы не сомневалась. И у Анжелины, и у ее мужа есть сердце. В сравнении с ними я – человек злой. Я привык презирать прислугу, и вот сегодня вечером, буквально за час, размышляя об участи тех, кого судьба обделила изначально, и о неумолимой мощи правосудия, я осознал свои ошибки, даже по отношению к тебе, ведь я женился на тебе с верой в то, что сделаю тебя счастливой. Ты права: наш переезд во Францию обернулся катастрофой. Нужно было остаться там, на островах. И это возвращает нас к сделке, которую я предлагаю. Уговори Пенсона пощадить Анжелину и ее служанку. Потом мы разведемся, и ты будешь свободна. Если вы с судьей друг друга любите, ты сможешь начать новую жизнь.

Никогда еще Гильем не говорил с ней так искренне и так мягко, несмотря на то что в его голосе явственно слышалась безысходность. Леонора смотрела на мужа с удивлением, испытывая острую тоску по прошлому. Когда-то она боготворила своего красивого зеленоглазого супруга с телом атлета… Он представлялся ей добрым и пылким – таким, каким и должен быть суженый, которого ей нагадала няня-малагасийка. Ей вдруг захотелось заплакать, закричать от горя и безмерного разочарования и даже броситься к ногам Гильема и обнять его.

– Что я должна сделать? – спросила она печально.

– Макэр отвезет тебя в город, причем немедленно. Ты поговоришь с Пенсоном сегодня, а не завтра и не «как-нибудь потом». Анжелина ждет ребенка. Если начнется открытый процесс, это может затянуться на месяцы. И тогда ей придется рожать в тюрьме, и это после того, как она произвела на свет Анри в пещере в долине Масса! По своей трусости и из эгоизма я посеял вокруг много горя. Леонора, помоги мне искупить мои грехи! Это и для тебя будет искуплением. Чем Анжелина может тебе теперь навредить?

– Я ненавидела ее, Гильем! Знаешь ли ты, как жжет ненависть, как она разъедает душу? Я готова была убить ее своими руками, обезобразить до неузнаваемости. Анжелина – самая красивая, самая умная, самая добрая, самая самоотверженная! Твоя настоящая любовь… Никогда не забуду, как она отчитала меня за то, что я не хотела заботиться об Эжене. Когда она ушла, я взяла нашего малыша на руки. И какой же он был худой, гадкий! Я стала его ласкать, петь ему колыбельную. И я плакала, долго плакала. Мне было стыдно, я чувствовала себя одинокой и несчастной.

Гильем сочувственно покивал, потом посмотрел на бронзовые часы на камине.

– Тебе стоит подняться к себе и одеться, Леонора. Умоляю, поспеши! Можешь остаться у судьи на ночь, если хочешь, или прикажи Макэру ждать тебя сколько понадобится.

– Альфред часто ужинает в городе, я могу его не застать, – сказала она.

– Тогда разыщи его. Ты должна с ним увидеться. Мое предложение в силе, но не надолго.

– И что же ты сделаешь, если я не добьюсь желаемого?

– Я убью тебя, моя дорогая супруга, а потом и себя тоже. Если поразмыслить, наши сыновья окажутся в выигрыше, в хороших руках – их будут воспитывать Клеманс и мой брат.

Устрашенная его словами, Леонора поспешно вышла.

В доме Огюстена Лубе, в Сен-Лизье, в тот же вечер

– Foc del cel! – вскричал сапожник. Он слушал рассказ Луиджи, бледнея с каждой секундой. – Я не перебивал вас, зять, как вы попросили, но моему терпению пришел конец! Моя дочка Анжелина – в тюрьме! Diou mе́ damnе́! Уж на этот раз я от нее точно отрекусь! Она меня опозорила! Согрешить по молодости – такое я еще могу понять, но только не это! Только не это!

– Огюстен, успокойся! – взмолилась Жермена.

– Мне – успокоиться? Ты все слышала не хуже меня! Боже всемогущий, да моя Адриена переворачивается в своей могиле! Она бы никогда не сделала такой гнусности! Никогда!

Жермена потупилась и боязливо перекрестилась. Наследовать первой жене Огюстена оказалось ой как нелегко. Едва ее муж произносил «Адриена», как у нее внутри все сжималось. Он никогда не будет любить ее так же сильно…

– Огюстен, прошу вас, не судите Анжелину строго, – попросил Луиджи. – Согласитесь, обстоятельства не оставили ей выбора.

– Это правда, – подтвердила Жермена, заливаясь румянцем смущения. – Это какую надо иметь выдержку, чтобы оставить дитя, зачатое в страшном грехе…

– И что с того? Приюты открывают не для щенят! – вскипел старый сапожник. – Это преступление – убивать живое дитя, пусть еще и не рожденное!

Нервы у бывшего странника сдали, и он стукнул кулаком по столу. Он побелел от гнева.

– Знаете ли вы, Огюстен, что такое расти в приюте? – вскричал он. – Вы говорите банальности, вы слепы и глухи, нечувствительны к боли детей, у которых нет семьи. Что стало бы с этим ребенком без материнской любви, без отцовской заботы? Я, в отличие от вас, знаю! Его бы ждала долгая дорога одиночества и бесконечные вопросы, как только он подрос бы и научился размышлять! Вопросы без ответов! Кто твои родители? Умерли они или живы? Вспоминают ли они о тебе хоть иногда?

Пришел черед сапожнику громыхнуть кулаком.

– Думаю, вам, господин де Беснак, грех жаловаться! – изрек он. – У вас есть и знатная мать, и наследство!

– Я обрел мать, когда мне было уже тридцать три, после многолетних странствий! Но сейчас мы говорим не об этом. Это я заставил вашу дочь совершить поступок, который вы осуждаете, не дав себе труда подумать. Хотя нет, состояние Розетты было таково, что она бы все равно решилась покончить жизнь самоубийством. Или, по-вашему, нужно было позволить девятнадцатилетней девушке себя убить, лишь бы только не нарушить священные законы Церкви?

– Замолчите, нечестивец!

Жермена испустила тихий стон и заплакала. Всхлипывая, она осмелилась все же подать голос:

– Я вас прошу, не кричите так громко! Соседей переполошите, и я сама уже не могу это слушать! У меня сердце болит!

– Не вмешивайся не в свое дело, Жермена! – грубо прикрикнул на нее супруг. – Соседи пусть думают что хотят. Уже завтра на нас все в городе будут показывать пальцем! Впору собирать вещи и уезжать! Я не переживу такого позора! Повитуху Лубе проклянут в родном городе, потому что на ее руках – кровь невинного младенца!

У Луиджи опустились руки. Он присел на табурет и закрыл глаза. Для отца Анжелины, как и для Жерсанды, даже мысль об аборте была неприемлема, и это приводило бывшего странника в замешательство. Вольнодумец, безразличный к религиозным догмам, он смотрел на происшедшее сквозь призму привязанности к Розетте и сочувствия всем жертвам безжалостной судьбы.

– Я вольна говорить что хочу! – внезапно возмутилась Жермена, срываясь на крик. – И по какому праву ты разговариваешь со мной таким тоном, Огюстен? Да, твоя первая жена была повитухой, но ты понятия не имеешь о наших женских делах. Вы, мужчины, не думаете о последствиях, когда делаете детей! Ведь не вам их вынашивать, не вам рожать! У меня была школьная подруга, очень хорошая девушка. Однажды, когда она вечером возвращалась с танцевального бала, за нею увязались два мерзавца. Они выпили, и им захотелось развлечься. У нее, бедняжки, согласия никто не стал спрашивать. И вот прошло два месяца, и она со слезами на глазах призналась мне, что беременна. Я помню как сейчас: бедняжка вся дрожала, она была уверена, что отец побьет ее и выгонит из дома. И знаешь, что она сделала, Огюстен? Однажды утром ее нашли повесившейся на чердаке. По мне, лучше бы она, как говорится, «сбросила» этого ребенка, но она не решилась пойти к повитухе – так ей было стыдно. Моя подруга умерла много лет назад, а ее палачи, скорее всего, здравствуют до сих пор!

Потрясенный Огюстен смотрел на свою вторую супругу так, словно видел ее впервые. Жермена выпрямилась во весь рост, будто бросая мужу вызов, лицо ее покраснело, глаза блестели от гнева.

– Я обманулся в тебе, Жермена! Как ты можешь говорить такое? – вскричал он. – А я-то думал, ты – добрая христианка и законы Церкви для тебя – святое! И вот теперь ты защищаешь развратников!

– Мариэтта – развратница? С каких это пор развратницей называют ту, кого изнасиловала и обрюхатила пара пьяниц?

– Foc del cel! Ты замолчишь наконец? Я не потерплю бранных слов в своем доме!

Эта словесная перепалка открыла для Луиджи новую Жермену. С мачехой Анжелины они общались мало, но теперь его симпатия к ней крепла с каждой минутой. «В таких делах лучше дать слово женщине, – думал он. – У Анжелины появится масса союзниц, если дело все-таки передадут в суд присяжных!»

Рассерженная Жермена удалилась к себе, и в гостиной стало тихо. Сапожник с мрачным видом налил себе вина – приход Луиджи отвлек его от ужина.

– Я своего мнения не переменю! Моя дочь опозорила нашу семью и осквернила память своей матери. И, судя по всему, теперь мы уже не едем в Лозер. Вот ведь горе на мою голову!

Он сел и уставился в пол. Ближайшие недели представлялись ему мучительным восхождением на Голгофу, но без надежды на Божье чудо в конце пути.

– Мы обесчещены! Опозорены! – пробормотал он. – Diou mе́ damnе́, если я прощу свою дочь за то, что она вываляла мое имя в грязи!

– А ее ваш Господь простил! – парировал Луиджи. – Отец Ансельм менее догматичен, чем вы. Он отпустил Анжелине ее грех.

Огюстен Лубе провел ладонью по лицу, откинул назад свои седеющие волосы. Он был уверен, что имеет все основания гневаться на дочь, и все же представить ее в тюремных застенках ему было больно.

– Что ей грозит? – спросил он сиплым голосом.

– Тюремное заключение, запрет на практику, штраф или же публичное порицание – все зависит от милосердия судьи. Мой вам совет: молитесь за нее, раз уж вы так крепки в своей вере и во всем полагаетесь на Небеса! А теперь позвольте мне откланяться. Я исполнил просьбу вашей дочери, что было весьма неприятно, и у меня еще много дел.

Старый сапожник пожал плечами. Его привычный мирок снова рухнул. Прощай, дорогая сердцу повседневность, размеренная ритмами месс, сидением в мастерской, приемами пищи и визитами Анжелины, часто приводившей с собой маленького Анри! На Огюстена навалилась усталость, он был недоволен собой и всеми остальными. «Все идет вкривь и вкось с тех пор, как ты нас покинула, Адриена!» Мысленно дискутировать с обожаемой покойной супругой вошло у него в привычку. «Сколько бед свалилось на мою голову! Наши сыновья умерли от крупа[24], ты сама трагически погибла, а теперь еще наша дочка сбилась с пути истинного!»

Слезы струились по щекам Огюстена. Он не пытался их вытирать, ища ответа на вопрос, которым задавался не раз: почему Господь не явил свою милость ему и его родным?

В доме Жерсанды де Беснак, в восемь вечера

Октавия только что уложила Анри. Невзирая на тревожную атмосферу в доме, мальчик не капризничал и был улыбчивым. Он привык жить то у мадемуазель Жерсанды на улице Нобль, то у Анжелины на улице Мобек, поэтому всюду чувствовал себя дома. А сегодня Октавия позволила ему оставить Спасителя в своей комнате на ночь, и мальчик был просто счастлив.

– Спаситель меня стережет! Мы оба будем послушными! – пробормотал он, зевая.

Луиджи вошел в вестибюль в тот момент, когда пожилая уроженка Севенн как раз шла по коридору в кухню. Выражение лица у нее было мрачное.

– Слава богу, вы вернулись, мсье Жозеф! – вздохнула она, касаясь рукой его плеча. – Мадемуазель нездоровится, я приготовлю для нее ромашковый чай.

– Она рассказала тебе об Энджи и Розетте?

– Да, мсье Жозеф.

– Это моя мать приказала тебе так меня называть? – спросил он, заранее зная ответ.

– Вот именно что приказала! Господь свидетель, никогда еще мадемуазель не обращалась со мной так дурно! До сих пор не могу поверить… После стольких лет! А ведь говорила, что мы – подруги… Есть от чего расстроиться! Если так пойдет и дальше, я соберу чемодан и уеду. Ан-Дао меня заменит. Терпению этой молодой дамы можно позавидовать!

– Такие решения не принимают в спешке, Октавия! Мы должны пережить это испытание вместе, как одна семья. Я только что был у Огюстена Лубе. Поверь, разговор у нас получился пренеприятный. А теперь я хочу услышать твое мнение. Говори правду, не опасаясь меня обидеть!

Губы славной женщины задрожали, на глаза навернулись слезы.

– Я сама не своя! Только и думаю, что о нашей Энджи! Бросили ее в тюрьму, как преступницу! И малышку Розетту с ней! А ведь сколько этой девочке довелось выстрадать! И мы с мадемуазель ничего про это не знали…

Октавия сказала достаточно. Теперь Луиджи знал, на чьей она стороне. Вздохнув с облегчением, он дал волю своим эмоциям – обнял пожилую женщину, почти такую же рослую, как он сам.

– Спасибо! Ты, в отличие от матушки, понимаешь, что бывают разные обстоятельства… И сердце у тебя доброе, – шепнул он ей на ухо.

Растроганная домоправительница заплакала.

– Мсье Луиджи, вы голодны? – спросила она с той же сердечностью, с какой он разговаривал с нею.

– Есть мне совершенно не хочется, а вот кофе выпью с удовольствием. Мне нужно поговорить с матушкой. Она уже легла?

– Нет. Она в гостиной, у камина, и Ан-Дао с ней. Вот уж кого Господь благословил ребенком! Девочка только кушает да спит и совсем не плачет.

Луиджи рассеянно кивнул. Несколько часов ушло на беготню, разговоры и размышления о том, как защитить жену, но тревога никуда не делась. Необходимость действовать только отсрочила осознание масштаба трагедии, которую всем им предстояло пережить. О, как страстно он желал вернуться в прошлое и сделать так, чтобы ничего этого не случилось! Он уже скучал по Анжелине. Внезапно его посетила мысль, от которой захотелось плакать: почему, ну почему он не захотел тогда положить руку на круглый нежный животик своей жены?

«Если она проведет несколько месяцев в тюрьме, я не почувствую, как шевелится мой ребенок в материнском чреве! – сказал он себе, осознавая впервые всю важность этого простого прикосновения. – Я сбежал, как болван, в тот вечер, когда она сказала, что ребенок шевелится!»

– С вами все хорошо, мсье Луиджи? – с тревогой уставилась на него Октавия. – Вы побледнели как полотно!

– Нет, Октавия. Но победа все равно будет за нами. Так должно быть!

Он подошел к матери, пребывая в странном состоянии: он был счастлив – и в то же самое время он был в отчаянии. Закутанная в большую розовую шерстяную шаль, мадемуазель Жерсанда сидела и смотрела на огонь. Голова ее покоилась на спинке кресла. Ан-Дао устроилась на полу, по-портновски поджав ноги, и напевала протяжную колыбельную на родном языке.

– Добрый вечер, матушка! – ласково проговорил он.

Пожилая дама не спешила поприветствовать его, продолжая смотреть на пламя в камине. Луиджи нагнулся и поцеловал ее в лоб.

– Матушка, давайте помиримся! Мне очень жаль, что все так вышло. Вы огорчены и разочарованы, я это знаю, но я нуждаюсь в вас, в вашей поддержке! Я не знаю, что мне делать.

Жерсанда удостоила сына взглядом. В ее голубых глазах он прочел глубочайшую печаль и… отчаянную решимость.

– Я не оставлю вас в беде, мой сын! Вы – моя семья, мои дети. Неблагодарные, совершающие дурные поступки у меня за спиной, но я все равно вас люблю. Придет день, когда я прощу Анжелину, и в стремлении приблизить этот момент я сделаю все, чтобы вызволить ее из беды. Малыш, которого она носит, родится в достойных условиях, я поклялась себе в этом! Ты, Жозеф, появился на свет на чердаке, в самой убогой обстановке. Анри испустил первый крик в пещере, в горах. И я решила, что у этого ребенка будет и мягкое ложе, и чистые простыни, и батистовые пеленки! Завтра ты поездом поедешь в Тулузу. Мы должны нанять отличного адвоката!

До этих пор молчавшая Ан-Дао погладила пожилую даму по колену, желая ее утешить. У Жерсанды было время посвятить ее во все детали происшествия.

– Я заплатил тюремному смотрителю и виделся с Анжелиной, – сказал Луиджи. – Она не падает духом и хочет самостоятельно защищаться в суде. Она не перестает меня удивлять!

– Ваша супруга – необыкновенная женщина, – осмелилась выразить свое мнение юная аннамитка. – Она способна побороть всех демонов! Это начертано на Небесах, так что ничего не бойтесь!

Глава 11

Ради любви

Сен-Жирон, в доме на улице Вильфранш, в тот же вечер, суббота, 27 мая 1882 года

Дома судьи Пенсона не оказалось. Леонора долго стучала в дверь, потом вышла на улицу и направилась к тому месту, где оставила свой экипаж. Макэр посмотрел на нее с издевкой, однако она ничего не заметила. Подумав немного, молодая женщина приняла решение.

– Сделаем круг по центральным улицам, – сухо распорядилась она. – Сейчас поезжай к Гран-Кафе. Мне нужно кое с кем повидаться. Если повезет, я его увижу и окликну.

Женщина умирала от страха при мысли, что ей, возможно, придется вернуться в мануарий, не переговорив с любовником. Правда, предстоящий разговор с судьей пугал ее не меньше. С самого начала интимной связи они встречались только в его квартире, а во время воскресных визитов Пенсона в дом Лезажей делали вид, что едва знакомы. Если бы не обстоятельства, Леонора ни за что не поехала бы к Альфреду вечером. Она знала, что чаще всего он ужинает в каком-нибудь заведении с хорошей кухней в Сен-Жироне.

Одевалась она в спешке, забыв свое обычное кокетство, волосы уложила кое-как и надела маленькую шляпку с вуалью.

«Наверное, я ужасно выгляжу! Я даже не накрасилась!» – подумала она, когда экипаж сдвинулся с места и обитые железом колеса заскрежетали по мостовой.

Кружение по узким, плохо освещенным улицам старинного городка, расположенного на берегах речки Сала, не доставило Леоноре ни малейшего удовольствия. Она так и не смогла привыкнуть ни к здешнему климату (в Арьеже было намного холоднее, чем на острове Реюньон), ни к архитектуре, типичной для маленьких французских городков. «Эти высокие дома из серого камня, тесно прижавшиеся друг к другу, – что в них может быть красивого?» В этот вечер Леонора острее обычного ощущала себя жертвой, по воле Гильема изгнанной из земного рая и обреченной жить в стране, которая так и не стала для нее родной. И, как ни странно, мыслями она часто возвращалась к Розетте, служанке Анжелины.

«Я видела ее лишь однажды, когда приносила Эжена на осмотр в диспансер. Девушка сидела за письменным столом Анжелины и делала заметки. Хорошенькая, совсем юная, улыбчивая… Неужели ей и вправду довелось пережить этот ужас?»

Об отце, умершем, когда ей было десять, у Леоноры остались светлые воспоминания. Богатый плантатор обожал свою дочь и всячески ее баловал. Он подарил ей пони, как только девочка подросла настолько, что могла учиться верховой езде.

«Гильем в чем-то прав… У нас было беззаботное детство и счастливая юность, но сколько на свете тех, кому повезло меньше! Тех, кто замерзал зимой и голодал. Отец Розетты, вероятно, был горьким пьяницей, раз опустился до насилия над собственным ребенком! И легко ли оправиться после пережитого жертве изнасилования? Но Розетта производит впечатление девицы спокойной и благоразумной, она научилась читать и писать… Наверняка это все святая Анжелина: взяла под свое крыло, дала ей крышу над головой, согрела, наняла учителя!»

В глубине души она попыталась найти хоть частичку ненависти к сопернице, но так и не отыскала.

– И правда, что такого плохого она может мне теперь сделать? А я отправила ее в тюрьму, в то время как она ждет ребенка от своего мужа!

Слезы горечи и сожаления потекли по ее щекам. Она смахнула их кончиками пальцев.

– Мадам, мы как раз перед Гран-Кафе! – крикнул ей Макэр.

– Не кричи! Ни к чему привлекать всеобщее внимание, – произнесла Леонора, чувствуя, как учащается сердцебиение.

Погода в этот весенний вечер стояла прекрасная. Посетители ресторана расположились на террасе. Между круглыми столиками, покрытыми белыми скатертями, сновали официанты с подносами. Маленький оркестр на эстраде под молодыми платанами играл вальс. Взгляд Леоноры заскользил по лицам трапезничающих. Очень скоро она узнала профиль Альфреда Пенсона. Любовник сидел с бокалом в руке. Компанию ему составляли двое весьма элегантно одетых мужчин.

– Боже мой, это он! – прошептала она, вздрагивая при мысли, что нужно подойти к нему и заговорить.

Судья, в костюме и шляпе, кивал, и вид у него был озабоченный. Леонора все никак не могла решиться. Макэр спросил с козел:

– Мне ехать к гостинице Отель-де-Пирине, мадам?

– Нет. Жди меня здесь!

Дрожа от волнения, Леонора открыла дверцу и спустилась по откидной лесенке на землю. Всей душой она желала, чтобы любовник увидел ее и подошел, избавив ее от необходимости выносить любопытные взгляды всех этих незнакомцев и незнакомок. Она была болезненно кокетлива и чувствовала себя неуверенно ненакрашенной и без остальных женских штучек, поэтому этот момент переживала особенно мучительно. К счастью, лошадь Лезажей заржала, приветствуя коня из упряжки фиакра. Несколько мужчин машинально посмотрели в ее сторону, в их числе оказался и Альфред Пенсон. Он сразу узнал карету Лезажей и… Неужели Леонора? Молодая женщина сделала ему знак подойти.

– Прошу меня извинить, господа! Я отлучусь ненадолго. Поздороваюсь со знакомой… – проговорил он, стараясь скрыть замешательство.

Леонора отступила в темноту, за карету. Судье пришлось последовать за ней.

– Альфред, умоляю, нам надо поговорить! Это серьезно.

– Леонора, я ужинаю с супрефектом и начальником полиции! Как ты оказалась в городе в такой поздний час?

– Я приехала, чтобы с тобой поговорить. У меня большие неприятности.

Он в раздражении махнул рукой. Встреча с любовницей сегодня не входила в его планы.

– Приезжай завтра утром! – шепотом предложил он.

– Я не вернусь домой, пока мы не поговорим! – не сдавалась Леонора. – Я понимаю, что это некстати, что я тебя отвлекаю. Сделаем вот что. Дай мне ключи от квартиры! Я сейчас поеду на улицу Вильфранш и проведу ночь у тебя. Гильем сам мне это предложил!

– Твой муж? – удивился судья. – С чего вдруг он стал таким либеральным?

– Долго объяснять. Возвращайся к своим друзьям!

Он передал ей связку ключей, не позволив себе ни малейшего знака внимания в ее адрес. А вот Леонора, трепеща от волнения, схватила его за руки.

– Какие холодные у тебя пальцы, – заметил он. – Поезжай! Я постараюсь освободиться как можно скорее.

Одна в квартире любовника, Леонора наконец дала волю слезам. После многомесячных размышлений о том, какой несчастной ее сделала Анжелина и как повитуху за это наказать, она словно бы вынырнула из опасного омута и теперь недоумевала, зачем зашла так далеко в своей мстительности, которая к тому же не обещала ни малейшего удовлетворения. Сжавшись в кресле, то и дело нервно вздрагивая, Леонора пыталась привести в порядок свои мысли. Ее не покидало ощущение, что судьба жестоко над ней посмеялась. «Даже если бы Анжелина умерла, ничего бы не изменилось. Гильем все равно будет любить ее до конца своих дней. А ведь она спасла Эжена и меня тоже, так как вторые роды у меня были очень трудные…»

В последние дни Леонора старалась не видеться с детьми. Теперь она по ним скучала, и ей хотелось кричать от безысходности.

– Как бы я хотела, чтобы они сейчас были со мной! Я бы прижала их к сердцу, к своему истерзанному сердцу! – проговорила она, истомленная рыданиями, снедаемая угрызениями совести.

Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний. Их с Гильемом свадьба: банкет, на который было приглашено шестьдесят гостей, букеты благоухающих цветов на длинном столе, улыбки матери, потом – нескончаемое плавание на корабле.

– Бастьена, бедненького, совсем измучила рвота! И спал он плохо! Гильем все время нервничал. Нужно было взять с собой мою старую нянюшку. Я тогда еще не умела успокоить младенца…

Одно из воспоминаний было особенно ярким – день, когда все семейство Лезажей отправилось на мессу в собор местечка Сен-Лизье. Стояла прекрасная погода. Тогда Леонора еще надеялась полюбить Арьеж – место, где ее супруг родился и вырос. Но вот церковная служба закончилась, и перед ними с Гильемом появилась молодая женщина ослепительной красоты, чей фиалковый взгляд выражал глубочайшую тоску.

– Я сразу почуяла опасность! – проговорила Леонора в темноту. – А потом моего дорогого мужа будто подменили. Он стал избегать супружеского ложа, его мучила бессонница. Я могла бы и раньше догадаться, что он любит Анжелину. Но разве это ее вина?

В итоге Леонора решила, что во всем виновата Николь. Горничная постоянно подливала масла в огонь, подталкивала свою госпожу к пропасти, которая теперь разверзлась у нее под ногами. Осознание этого факта вызвало новый поток слез.

Такой ее и увидел Альфред Пенсон – потерянной, заплаканной.

– Леонора, козочка моя, что ты с собой сделала? – вскричал судья. – Гильем прогнал тебя из дома за то, что я приказал арестовать его любовницу?

– Нет! Нет! И прошу, не называй меня «моя козочка», мне это неприятно… Который час? Я думала, ты никогда не придешь! Я сижу тут совсем одна, в темноте…

– Нужно было зажечь лампы! Все необходимое на столе, достаточно чиркнуть спичкой.

Это практичное замечание окончательно взвинтило нервы молодой женщины, которая привыкла жить на всем готовом.

– Пенсон, я бы не приехала в город так поздно, если бы у меня не было на то серьезной причины! – твердым голосом проговорила она. – Ты должен меня выслушать, а потом сделать, как я прошу. Обещай, что так и будет!

Судья как раз зажигал висячую лампу с красивым резным каркасом из меди.

– Я не стану ничего обещать, пока ты не объяснишь суть дела, Леонора.

– Почему ты называешь меня по имени и таким равнодушным тоном?

– Ты и вправду сама не своя! – вскричал он. – Ты запрещаешь называть себя ласковыми именами, запрещаешь произносить свое имя. Что мне остается? И разговариваю я с тобой в том же тоне, что и ты. Кстати, хочу заметить, он мне совсем не нравится!

Долгожданный разговор не ладился, и Леонора поспешила добавить голосу мягкости.

– Альфред, дорогой, прости меня! Прости! Но я так испугалась! Ты – мое единственное спасение, единственное прибежище, и ты все не приходил… Я уже стала думать, что я и мои заботы тебе безразличны!

Судья предпочел уклониться от прямого ответа.

– Я полагал, ты должна быть довольна. Даже рассчитывал на твою признательность… Это я-то так мало забочусь о твоих проблемах, что не далее как сегодня оказался в весьма затруднительном положении! Твой супруг угрожал мне, и у него был вид безумца! Что до вашей ведьмы с глазами странного цвета, то она говорила со мной свысока, словно это я – преступник, а у нее совесть чиста. Признай, Леонора, эта повитуха Лубе не похожа на женщин без стыда и совести! Глядя на нее, я думал о благородном раненом звере, который защищается до последнего. История ее служанки, кстати, очень похожа на правду.

Пенсон умолк. Это была неприятная для него тема. Допрос, учиненный Анжелине и Розетте, заставил его усомниться в двуличности и аморальности этих женщин. В своих показаниях они не противоречили друг другу, и слова обеих буквально дышали искренностью, а это чувство очень трудно сымитировать. Подсознательно он уже начал понимать, что его, вероятнее всего, одурачили, и испытывал по отношению к Леоноре смутное раздражение.

– Рассказ девушки заслуживает доверия, – сказала Леонора. – Я уверена, что так все и было. Жозеф де Беснак, муж повитухи, сегодня вечером рассказал моему мужу эту драматическую историю. Альфред, я не знала всех обстоятельств дела Розетты, иначе я бы не стала тебе рассказывать. Дорогой мой, любовь моя, освободи их! Я совершила ошибку и теперь не могу успокоиться. Посмотри на меня, я уже выплакала все глаза!

Альфред Пенсон вскинул брови, но уже через мгновение выражение изумления сменилось оскалом ярости, и он забегал взад и вперед по комнате.

– Освободить этих женщин? А может, еще и дать им по медали? Ты думаешь, правосудие – это детская игра? Сначала я, движимый состраданием, верю тебе на слово и на основании доноса твоей горничной отдаю приказ арестовать и судить человека, а потом через день объявляю его невиновным и отпускаю! Так ты себе это представляешь? Нет, Леонора, я не марионетка! Несколько дней назад ты требовала, чтобы эту даму, любовницу твоего мужа, бросили в тюрьму, но стоило твоему желанию сбыться, как ты идешь на попятный! Согласись, это неразумно и непоследовательно!

– Если бы я была разумной, я бы не прибежала на первое же свидание, которое ты назначил мне в письме! С моей стороны это было верхом неосмотрительности. Умоляю, Альфред, не будем ссориться, у меня нет на это сил. Это правда, я просила тебя покарать Анжелину де Беснак, потому что завидовала ей – ее красоте, элегантности, уму. Но я ошиблась, выбирая себе врага. Единственный, кто виноват во всем, – это Гильем!

Леонора так и осталась сидеть в кресле. Прическа ее растрепалась, борта жакета разошлись, открывая глубокий вырез на груди, щеки порозовели от волнения.

– Слишком поздно! – проговорил судья, старательно отводя глаза. – Сегодня за ужином я рассказал о деле повитухи начальнику полиции и супрефекту. Теперь я не могу отозвать дело, но даже если бы и мог, не стал бы. Каждое противоправное деяние должно быть наказано. Я – судья, не забывай об этом!

– А еще ты – человек, который многие годы по долгу службы вынужден общаться с людьми из низов, и далеко не всегда это люди достойные. Но эта женщина, Анжелина, и ее служанка не сделали ничего по-настоящему ужасного. Ты видел Розетту. Признай, она производит благоприятное впечатление! И в деле об аборте она – прежде всего жертва! Альфред, я не смогу спать спокойно, если эту бедную девушку отправят в Гвиану! Это будет так несправедливо!

– А как же случай пастушки Адель, которая умерла от аборта? По свидетельству твоей горничной, операцию произвела все та же повитуха Лубе!

– Николь солгала… отчасти. В местечке Лор девушка и правда умерла по вине акушерки, которая предложила избавить ее от плода. Об этом Николь рассказала наша кухарка.

– Все лучше и лучше! – взвизгнул представитель закона. – Это тоже преступление – обвинять человека напрасно и без доказательств! Я могу привлечь Николь за лжесвидетельство! Проклятье, Леонора! В хорошенькое же дельце ты меня втравила! Такого я от тебя не ожидал. Сегодня я открыл в тебе новые черты, и они мне очень не нравятся!

– Прости меня, Альфред! Сжалься! В последнее время мне было очень плохо, и я утратила здравый смысл. Я хотела уничтожить Анжелину, стереть ее с лица земли. Я знала: если мне это удастся, я заставлю Гильема страдать! Вот, я сказала тебе всю правду. Пойми меня и отпусти Анжелину и Розетту! Ты можешь все! Тебе стоит только сказать слово, я это знаю наверняка!

Она устремила на него молящий взгляд своих голубых миндалевидных глаз. Губы молодой женщины дрожали. Раздираемый и гневом, и жалостью, Альфред Пенсон нахмурился.

– Я верил тебе, Леонора, – произнес он серьезным тоном, – а ты воспользовалась мною, чтобы утолить банальную жажду женской мести!

Пристыженная Леонора понурила голову. Она ждала, что он в любую минуту может ее прогнать.

– Я все утратила – дом, куда я могу вернуться, твое доверие и, как я теперь вижу, твою любовь! – вздохнула она.

Судья сжал кулаки, дышал он тяжело и прерывисто. Присутствие любовницы в его квартире в столь поздний час, алкоголь в крови, отчаяние и злость – все это распаляло его рассудок и тело.

– В итоге ты оказалась не лучше и не хуже, чем другие женщины! – бросил он. – Ты сыграла со мной злую шутку, Леонора, но, несмотря на это, я не могу выставить тебя за дверь. Остается только получить от этого хоть какую-то пользу и заодно заставить тебя заплатить за твое вранье!

И он шагнул к креслу. Леонора в испуге вскочила. Альфред схватил ее за талию и поцеловал – жадно, грубо. Еще секунда – и он прижал ее спиной к стене и стал задирать на ней юбки.

– Что ты делаешь? – пробормотала она. – Нет, только не так!

Она не узнавала в нем деликатного и предприимчивого любовника, любителя необычных поз и новых ощущений. Альфред всегда внимательно относился к ее женским желаниям и добивался своего, не прибегая к принуждению. Но сегодня все было по-другому. С красным лицом, стиснув зубы, судья был преисполнен решимости использовать Леонору, как обычную уличную потаскуху. Испугавшись, она попыталась было отбиваться, но любовник продолжал терзать ее губы своими губами и языком, хвататься железными пальцами за нежную кожу на ее бедрах между чулками и подвязками. В конце концов он подтолкнул ее к столу, на котором обычно писал письма личного характера, усадил ее, а потом, молча и грубо, опрокинул на спину.

Холостяк и большой любитель женщин, Альфред Пенсон дал волю своей похоти. Он разорвал тонкие шелковые панталончики и сжал пальцами нежную женскую плоть.

– Мне больно! – пожаловалась Леонора. – Дорогой, прошу, только не сегодня! Прекрати!

Вместо ответа он резким движением проник в нее, прижался к ней всем телом, стараясь, впрочем, на нее не смотреть. Он двигался в ней, думая только о своем удовольствии, все остальное было ему безразлично. Скоро любовница начала тихонько постанывать в его объятиях, но и на это ему было наплевать. Что до Леоноры, она наконец перестала вырываться и отдалась нарастающему удовольствию. Прикрыв глаза, она шептала в ритме его толчков:

– Ты… Ты… Ты…

Когда все закончилось, судья застегнул штаны. Он выглядел растерянным, но протрезвевшим. Разрумянившаяся, растрепанная и задыхающаяся Леонора не спешила заговаривать первой.

– Прости! – сказал он. – Я повел себя как мужлан. Я рассердился. Не знаю, что на меня нашло.

Он похлопал ее по колену, потом легонько его погладил.

– Альфред, ты все еще любишь меня? – спросила она тихо, голосом ребенка, который знает, что заслужил наказание.

– Увы, да! Чувства не проходят так быстро.

Она соскользнула со стола и обвила руками его шею.

– Это было не так уж плохо, – шепнула она ему на ухо.

– Для меня – да. Но для тебя?

– Если тебе понравилось…

– Моя сладкая козочка, ты сводишь меня с ума! – проговорил он. – Но нам надо поговорить серьезно! И как теперь, по-твоему, я могу изменить ситуацию?

– Ты должен найти решение, Альфред, потому что в противном случае Гильем меня убьет! Он заявил об этом совершенно спокойно и хладнокровно, и я чувствую, он способен привести угрозу в исполнение. Он сказал, что сначала убьет меня, а потом себя. И я испугалась! В усадьбе есть огнестрельное оружие. Оно хранится под замком, но у Гильема есть дубликат ключа.

Леонора отстранилась и стала застегивать корсаж. Она казалась сейчас очень юной – с припухшими губами и красными от слез глазами.

– У тебя впереди долгая жизнь, – сказал Альфред растроганно. – Ну подумай сама! Гильем угрожал тебе, чтобы добиться своего. Он не причинит тебе вреда. Ты – мать двоих его сыновей. И в доме Лезажей всегда полно людей. Как может инвалид тебе навредить, если ты не бываешь с ним наедине? Впрочем, на всякий случай тебе стоит на несколько недель уехать из города. Может, возьмешь мальчиков и их няню и поедешь на воды в Люшон?

– Может быть… Это хорошая мысль.

Альфред устало провел рукой по лбу. Он уже упрекал себя за то, что обошелся с любовницей так грубо. И все же… В характере Леоноры обнаружились черты, о которых он и не подозревал. Он думал, что она – беззащитная и слабая, что муж и свекор ее тиранят. Что, если и это тоже ложь? Ему вдруг пришло на ум, что она живет в совсем другом мире, куда более сложном, чем его собственный.

– Подойди ко мне! – вздохнул он. – И прости, что я сделал тебе больно.

Он погладил любовницу по плечу и почти по-отечески поцеловал в лоб.

– Когда ты был во мне, я вдруг подумала о служанке повитухи. Наверное, хочется умереть, если такое с нами делает собственный отец!

– Замолчи! Ради всего святого, замолчи! Не сравнивай меня с пьяным насильником!

– Я не делаю сравнений, я просто говорю, о чем подумала. Альфред, скажи, ты меня не бросишь? Я больше никогда не стану лгать. И я могу получить развод. Гильем мне предложил… Ты на мне женишься, и мы будем счастливы!

– А на каких условиях он тебя отпускает? В обмен на мое снисхождение к той женщине? Твой муж – ловкий шантажист и манипулятор, Леонора!

Голодная и усталая Леонора отрицательно мотнула головой. Ей хотелось поужинать, выпить вина и лечь в мягкую постель.

– Ты заблуждаешься, Альфред, – сказала она. – Гильем хочет загладить свои ошибки, потому что, если разобраться, виноват во всем он один. И еще он сказал, что, помогая ему, я искуплю и свою вину. Альфред, у меня кружится голова! Я не ела с самого утра!

– Что же ты до сих пор молчала? Идем! В кухне у меня есть ветчина, сыр и хлеб. Ты пьешь сидр?

– Обожаю сидр! Скажи, тебе понравилась Анжелина? По-твоему, она красивая?

Он обвил рукой талию молодой женщины и привлек ее к себе.

– Она красива, да. Но я не соблазнился бы ее красотой по одной причине: я люблю тебя, Леонора! И я готов на любые безумства, чтобы тебе это доказать.

Леонора прижалась лбом к его плечу и шепотом призналась, что тоже очень сильно его любит. «Он сделает, что я прошу!» – сказала она себе.

На улице Мобек, три дня спустя, вторник, 30 мая

Луиджи условился встретиться в полдень в таверне семейства Серена с мэтром Ривьером, молодым адвокатом из Фуа. Как обычно по утрам, он отправился на улицу Мобек напоить Бланку и задать ей сена. Он купил седло и уздечку у одного шорника в Сен-Жироне и теперь ездил верхом, а не в коляске. Со дня ареста Анжелины он ночевал в доме матери, которая уговорила его перебраться хотя бы временно на улицу Нобль.

– Мне спокойнее, когда ты рядом, мой сын! Я все время думаю о том, что случилось, – повторяла пожилая дама.

Ежедневно после обеда бывший странник навещал арестанток. Смотритель тюрьмы с каждым разом становился все более сговорчивым.

– Пока господин судья не знает, приходите хоть каждый день, – сказал он Луиджи в воскресенье, получив обещанную бутыль арманьяка.

Луиджи мучила бессонница. Горе Жерсанды и Октавии, собственные страхи и вспышки гнева терзали его, и все же он старался не терять веры в будущее. Но оказалось, что у дома на улице Мобек его ждет новое потрясение. Потемневшие от дождя и снега деревянные ворота были исчерканы ярко-красными полосами. Поверх одной полосы кто-то написал мелом: «Смерть делательнице ангелов!»

– Кто посмел это сделать? – вскричал он, белея от гнева.

Бланка ответила на его крик пронзительным ржанием, потом ударила копытом в боковую перегородку. Наверное, вандалы своим буйством напугали животное. Луиджи поспешно повернул ключ в замке, вошел во двор и запер за собой ворота. Яростный вопль сорвался с его губ, едва его взгляд остановился на окнах диспансера. Стекла разбиты, застекленная дверь обильно испачкана кровью и мочой. На плите перекрытия, над самой дверью, было написано углем: «Повитуху Лубе на каторгу!»

– Свиньи! Мерзавцы! – пробормотал он сквозь зубы, не помня себя от возмущения.

Вдруг он сорвался с места и побежал к конюшне. Но, к его огромному облегчению, Бланка не стала жертвой разъяренной толпы.

– Будь проклят этот писака! – пробормотал он, прижимаясь лбом к шее лошади.

Ежедневная местная газетенка на первой полосе опубликовала статью о расследовании дела повитухи Лубе – «аморальной особы, промышляющей абортами, которая использовала свои женские чары, чтобы стать женой аристократа». По мнению ее автора, Анжелина обогатилась, выжимая последние су из женщин, желающих избавиться от плодов адюльтера. Розетта удостоилась даже большего количества оскорблений, чем красавица повитуха, не брезгующая абортами. В довершение всего девушку объявляли пособницей преступницы и сообщали, что обе предстанут перед судом присяжных в Фуа.

– Кто рассказал газетчикам весь этот вздор? – возмущалась Жерсанда.

Луиджи снова задался этим вопросом, радуясь про себя, что Анжелина и Розетта в безопасности в своей камере. По крайней мере, там никто не сможет им навредить.

– И это только начало! – сказал он себе.

Сердце его сжалось от тревоги. Кровь и угрозы на стенах можно легко стереть, но что, если вандалы возьмутся за его мать, которую в городе многие не любили за ее экстравагантность и приверженность протестантизму? Огюстен Лубе тоже мог стать жертвой «праведного гнева» горожан.

Луиджи вышел из конюшни. Все в мощенном камнем дворе напоминало ему о жене: буйно цветущий куст желтых роз, цинковая лейка под сливой и соломенная шляпка на крючке, прибитом к стене дровяного сарайчика. Эту шляпку Анжелина надевала в солнечные дни, когда выходила посидеть на низкой каменной стене старой крепости, откуда открывался чудесный вид на окрестности. Когда взгляд его упал на небольшой участок возделанной земли, окруженный заборчиком из досок, он охнул. Посреди огорода лежал труп старой овцы с перерезанным горлом и вспоротым животом. Наверняка его оставили вандалы.

– Мерзавцы! – повторил он. – Зарезали бедное животное, только чтобы измазать кровью дверь диспансера и ворота!

Он закрыл глаза и вспомнил, как это было два года назад в Бьере, как его держали жандармы, защищая от беснующейся толпы поселян.

«Несколько слов, правдивых или нет, – и эти славные люди, поборники морали, превращаются в диких зверей, – подумал он. – Хватаются за вилы и серпы и идут наводить порядок! Послание, которое оставлено нам, весьма красноречиво. Кровь, беспорядок… Это ужасно!»

Бывший странник усмехнулся. Ведь это Анжелина тогда донесла на него в жандармерию Масса, будучи уверена, что он и есть убийца. «И она верила, что поступает правильно, как и те, кто приходил сегодня к нашему дому! Они считают ее преступницей, даже не разобравшись, в чем суть дела!»

Он пнул камень и решил заглянуть в кухню. Странно, но вандалы оставили чистым фасад дома. Луиджи поднялся по лестнице в спальню. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться терзающим сердце воспоминаниям. «Мы были счастливы, так счастливы, идя по дороге Святого Иакова рука об руку! – вспомнил он. – И в этой комнате, на этой кровати…»

Анжелина попросила его принести кое-какие вещи: чистое белье, шали и несколько платьев. Он постарался ничего не перепутать и взять одежду нужного размера и расцветки. Еще он прихватил несколько носовых платков и кусочек туалетного мыла. Все вещи он увязал в большой платок.

– Неужели кто-то звонит у ворот? – удивился он.

Ожидая увидеть нечто для себя неприятное, Луиджи выглянул в едва прикрытое ставнями окно. Юношу с озабоченным лицом, шагающего взад и вперед перед оградой, он узнал сразу.

– Виктор Пикемаль! Только его и не хватало!

Он был не рад гостю, но все же чувствовал себя обязанным проявить внимание к жениху Розетты.

– Спускаюсь! – крикнул он, но в окно выглядывать не стал.

Через пару минут он уже открывал ворота.

– Здравствуйте, мсье де Беснак! – проговорил Виктор негромко. – Святые Небеса, что все это значит?

– Вы спрашиваете меня о состоянии ворот или же об участи моей жены и Розетты?

– И то и другое… Вчера у родителей я прочел статью в газете. Я глазам своим не поверил!

Виктору Пикемалю, красивому юноше с черными, коротко остриженными волосами, было всего двадцать. Анжелина спасла его старшую сестру от верной смерти, и вот однажды, когда он отвозил повитуху на улицу Мобек, они с Розеттой познакомились. В то время нога у Розетты была в гипсе – результат неудачной попытки самоубийства, – и она часто принимала гостя с книгой в руках, гордая тем, что имеет возможность учиться. Они полюбили друг друга, и Розетта официально была представлена семье своего поклонника в день бракосочетания Анжелины и Луиджи.

– Господи, какой кошмар! – в отчаянии проговорил Виктор. – Мои родители всегда так восхищались Анжелиной! Говорили, что обязаны ей спасением жизни моей старшей сестры Денизы и ее малыша. Крошке Альберу скоро годик, и он такой славный!

Голос юноши сорвался от волнения. Он с трудом выдерживал взгляд темных глаз де Беснака.

– Хочу сказать, Дениза наотрез отказывается верить тому, что написано в газете! Мсье де Беснак, скажите, это правда? Розетте сделали… Она пережила эту ужасную операцию?

– Да! – безжалостно отрезал Луиджи. – К чему отрицать?

– И правда, к чему… Естественно, о помолвке теперь не может быть и речи. Думаю, вы меня понимаете. Разве надевают кольцо на палец девушке, которая проведет ближайшие несколько лет в тюрьме? Но даже если бы она и осталась на свободе, моя семья никогда бы не дала согласия на наш брак. Мой отец – судебный исполнитель, и он разбирается в законах. Аборт – серьезное преступление, противное воле Господа и порицаемое людьми с древнейших времен, независимо от вероисповедания и национальности.

– Не хочу вас шокировать, но я неверующий и сам решаю, каким правилам подчиняться. За изнасилование тоже следует жестоко наказывать, но сплошь и рядом этого не происходит. Что касается законов, Виктор, то неужели вы верите, что недоумки, осквернившие наш дом и разбившие окна диспансера, их соблюдают? Они следовали за зачинщиком, вероятно, пламенным защитником нравственности, которому не терпелось втоптать имя моей жены в грязь! А вы с высоты своей буржуазной морали, вы заставите Розетту еще больше страдать, вычеркнув ее из своей жизни! Ее, которой пришлось столько пережить…

– Мне очень тяжело, мсье, но разве у меня есть выбор?

– Конечно! Я знаю, что Розетта поведала вам свою трагическую историю, и, невзирая ни на что, вы пообещали взять ее в жены и заверили в своей любви. Так идите до конца! Исполните свое обещание! Кто сделал ей ребенка, которого она носила против своей воли и так ненавидела свое состояние, что попыталась себя умертвить? Я предпочитаю не произносить эту мерзость вслух, думаю, вы и сами знаете.

– Отец? Она забеременела от отца? Если так, почему она не сказала мне всей правды?

– Во-первых, потому что мы строго хранили этот секрет во избежание того, что сейчас происходит. Анжелина взяла с нас слово, так как многим рисковала. К примеру, оказаться на скамье подсудимых. Но худшее, что может случиться с моей супругой, – ей запретят практиковать. Розетта не могла ее предать, мне кажется, это понятно. Еще есть такое понятие, как девичья стыдливость…

– И теперь это будет обсуждать весь город! Простите меня, мсье, но даже теперь, когда я лучше понимаю подоплеку этого дела, я больше не представляю свое будущее с Розеттой! Прошу, скажите ей об этом!

Луиджи решил: хватит с него неприятных поручений! Он и без того уже упрекал себя за то, что стал участником этой мрачной истории с абортом, ведь это он уговаривал Анжелину, даже настаивал. Стыдился он и своего поведения по возвращении из паломничества, и страха перед отцовством, и упорного желания помешать своей красавице супруге следовать по жизни своим путем – трудным и хлопотным путем повитухи. Как и для Леоноры, для него настал час раскаяния и осознания в полной мере добродетелей жены и ее преданности своему делу.

– Понимаете ли вы, Виктор, что вы возносите добрейшее и нежнейшее существо на алтарь принципов, благопристойности и всех остальных глупостей? Я ничего не стану говорить Розетте. Вы можете вместе со мной сегодня ее навестить и сказать ей все это в лицо. Но если вам недостает смелости, напишите записку, я передам.

Бронзовый церковный колокол ударил десять раз. Некоторое время мужчины стояли молча, вслушиваясь в отголоски перезвона.

– Я так радовался, предвкушая встречу! – явно рассчитывая на сочувствие, сказал Виктор, когда во двор вернулась тишина. – Я получил продолжительный отпуск. Мечтал, как мы будем вместе с Розеттой гулять по городу, хотел пригласить ее на обед к родителям. Теперь мне придется снова надеть солдатскую форму и вернуться в казарму!

Луиджи развел руками, и этот жест выдал крайнюю степень его нервозности. Он пересек двор и вошел в конюшню, не заботясь, что подумает о нем собеседник.

– У меня есть дела в конюшне! – крикнул он в сторону двери.

– Мсье де Беснак, подождите! Я могу помыть ворота! Где мне взять ведро? Воды я наберу в чаше фонтана.

– Не нужно! – отозвался Луиджи. – Пусть злопыхатели порадуются, видя, что грязную работу за них кто-то уже сделал!

– Давайте сотрем хотя бы эти бесчестящие вас надписи!

Виктор вошел в конюшню и остановился возле стойла. Брови юноши были нахмурены, взгляд устремлен в пустоту.

– В суде отец узнал кое-что, не известное широкой публике. Похоже, судья Пенсон намеревается отправить Розетту за океан, где ее отдадут замуж за какого-нибудь бывшего каторжанина, а ныне колониста. Это правда? Разве можно обойтись с женщиной так гнусно?

– Боюсь, правда. Прошу меня извинить, мой славный юноша, но, если вы ищете ободрения и поддержки, вы обратились не по адресу!

Луиджи положил в кормушку Бланки охапку сена. Его сладкий запах напоминал о лете, скошенной траве на лугах, танце бабочек. Он закрыл глаза на несколько секунд, и этого хватило, чтобы прочитать короткую молитву: «Господи, сделай так, чтобы это был конец лета и мы с Анжелиной лежали на траве, на лугу! И чтобы я мог прижаться щекой к ее круглому животу, а потом поцеловал бы жену и обожал бы ее до конца моих дней!»

– Что ж, тогда мне остается только молиться за Розетту. До встречи, мсье де Беснак! – прошептал расстроенный Виктор.

– Не называйте меня так! Достаточно имени. Еще года два-три назад я был скитальцем, бродячим котом. Спал под открытым небом, голодал. Наследство и дворянская частица «де» при фамилии – все это свалилось мне на голову неожиданно. Так вот, Виктор, сейчас с вами говорит бывший странник, а не богатый аристократ. Если есть хоть один шанс вытащить мою жену и вашу невесту из беды, прошу, повремените с тем, чтобы превращать нежное сердечко Розетты в пепел. Любовь должна перебороть все.

Кто-то кашлянул у них за спиной. Оба оглянулись и увидели стоящего на пороге конюшни почтальона по имени Полен.

– Здравствуйте, господа! – произнес он, запинаясь. – Руки бы поотрывать тем, кто испачкал вам ворота! Если моя теща и Фаншона это увидят, они очень расстроятся!

– Наши сограждане всегда рады обличить и наказать паршивую овцу, затесавшуюся в их ряды. Кстати, об овцах… Я совсем забыл, что останки несчастного создания, чьей кровью эти негодяи испачкали ворота, до сих пор лежат на огороде Анжелины.

Луиджи перевел дух, чтобы совладать с гневом. Ему хотелось сорваться с места и бежать в город, чтобы оправдать перед толпой свою жену и Розетту.

– Только ума не приложу, кто осмелился опубликовать эти грязные сплетни? «Повитуха Лубе – сама порядочность и сострадание!» – так говорила моя Фаншона вчера вечером. Это не может быть правдой – то, о чем говорят и пишут в газете, верно? Хотя, скажу честно, разговоров в субботу, когда вашу жену арестовали, в городе было много…

– Славный мой Полен, скоро в Сен-Жироне состоится суд, – сказал на это бывший странник. – И тогда вы получите ответы на все свои вопросы.

– Суд? – удивился почтальон. – Я как раз принес вам повестку от судьи Пенсона. Наверное, хочет с вами переговорить.

Полен передал Луиджи бумагу и удалился. Виктор Пикемаль последовал его примеру, ни слова не сказав в ответ на пламенную тираду Луиджи о всепобеждающей силе любви.

– Бедная Розетта! – прошептал тот.

Он запер ворота на ключ и, пошатываясь от усталости, вошел в диспансер. На выложенном плиткой полу валялись булыжники и осколки стекла. Несмотря на яркий утренний свет, комната показалась ему зловещей. Наверное, потому, что в ней не было Анжелины с ее грациозной фигуркой, огненной шевелюрой, личиком феи и гармоничными движениями.

«Хорошо еще, что Магали Скотто не приняла предложения моей жены! А если бы она была тут с пациенткой, когда явились вандалы?» – подумал он.

В дверь уроженки Прованса он постучал в воскресенье вечером и передал слова Анжелины. Магали уже знала об аресте и стала причитать, что не надо было Анжелине опускаться до такого непотребства, как аборт, и как ей жалко подругу.

– В диспансер я теперь ни ногой! Я человек суеверный, мсье Луиджи! Там случилось дурное, так что лучше я буду работать у себя дома. Некоторые вещи не поправишь… Анжелине не позволят практиковать, даже когда она выйдет из тюрьмы!

Она не могла скрыть свою радость: теперь она – единственная повитуха в Сен-Лизье и окрестностях и, скорее всего, конкурентки появятся нескоро. Луиджи тошнило от ее ужимок и двуличности, и он поспешил уйти. «Сколько в людях подлости! – думал он. – Но кто бы говорил! Можно подумать, я сам всегда был примером благородства и порядочности!»

Тут взгляд его упал на письменный стол супруги. Анжелина оставила на нем тетрадь, в которую записывала имена своих пациенток и их деток каждый раз, когда они приходили на прием. Однажды он принес эту тетрадь в кухню и стал перелистывать, но Анжелина тут же ее отняла.

«Эти сведения не подлежат разглашению, Луиджи. Я записываю в эту тетрадь, как проходили роды, и свои личные заметки». Ему показалось, что он снова слышит ее голос – бархатистый, напевный. Со вздохом он взял тетрадь. Ее содержимое может оказаться полезным адвокату. Он положил тетрадь на узел с вещами, когда медный колокольчик у ворот зазвенел снова.

– А это еще кто? Баста! Не стану открывать!

Но колокольчик все звенел и звенел. Луиджи подошел к воротам. Незваный гость на улице наверняка услышал его шаги. Послышался звучный голос, в котором угадывалось журчание норовистой горной речки.

– Эй, аристо! Впустишь ты меня сегодня или нет?

– Дядюшка Жан, вы?

– Увы, я, а не всемогущий Господь!

Луиджи не верил своим ушам. Трепеща от радости, он отпер ворота. Жан Бонзон стоял перед ним в накинутой на полосатую рубашку серой фланелевой куртке. Свои рыжие волосы он покрыл черным беретом. На крепкие, как у всех горцев, ноги надел гетры. За спиной болталось охотничье ружье.

– Дядюшка Жан, какими судьбами вы в городе?

– Ты еще спрашиваешь? – усмехнулся Бонзон. – Я приехал вызволить мою племянницу и отвезти ее в Испанию через перевал Пор-д’Ола. Там ее оставят наконец в покое! А пока помогу тебе с уборкой!

В тюремной камере в здании суда, в тот же день, в семь пополудни

– Мы тут уже три дня, Розетта, – проговорила Анжелина шепотом. – Три дня без солнечного света, без возможности увидеть небо, ночь и звезды!

– И еще со вчерашнего дня у нас появились соседи! – подхватила девушка, прижимаясь к старшей подруге.

Вчера, только Луиджи ушел, как смотритель в сопровождении отряда вооруженных жандармов привел и запер в другой камере, метрах в двенадцати от камеры Анжелины и Розетты, четырех парней в грязной и рваной одежде. Выступ стены на первых порах скрывал от них двух женщин, однако очень скоро парни заметили их присутствие. Ночь прошла бурно. Сначала парни шутили, потом стали отпускать дамам неприличные комплименты и делать непристойные предложения, и все это – на патуа.

– Что они говорят? – часто спрашивала Розетта, которая так и не научилась говорить на местном наречии.

– Хорошо, что ты не понимаешь, – успокоила ее Анжелина. – Не бойся, они сидят за такой же крепкой решеткой, что и мы.

– Но ты только что их о чем-то спрашивала!

– Да, я спросила, в чем их обвиняют. Они говорят, что грабили проезжих в окрестностях курортного городка Олю-ле-Бэн.

Анжелина старалась сохранять видимость хорошего настроения хотя бы ради спокойствия своей подруги по несчастью. На самом деле она задыхалась от вони, издаваемой соломенной подстилкой и ведром, куда они справляли естественные потребности, и от сырости. Когда ей или Розетте нужно было оправиться, одна присаживалась, а другая прикрывала ее одеялом. Парни тут же приникали к решетке и принимались стучать и вопить.

Один даже заявил на грубом патуа, что с удовольствием полюбовался бы действом и они зря прячутся.

– Сколько еще дней нам тут сидеть? – спросила Розетта.

– До суда. Благодарение Господу, мы в Сен-Жироне и Луиджи может нас навещать и заботиться о нас! Смотритель на редкость снисходителен.

– Он берет за это деньги! Я уверена, что Луиджи щедро ему платит. Энджи, как ты думаешь, нас отпустят до начала зимы? Вот так и узнаёшь, какое это счастье – обычная жизнь! Суп на плите, Анри смеется, на столе – чашка кофе… Обещаю: если меня не отправят в Гвиану, если меня освободят, пусть даже через много месяцев, я не буду жаловаться никогда-никогда! Даже если останусь старой девой.

– Ты – старой девой? Ты же такая молодая! Может, Виктор и не станет твоим мужем, но на свете много хороших парней, которые с радостью возьмут тебя замуж!

– Мне не нужны другие парни! Я не полюблю никого, кроме Виктора!

Большую часть времени они проводили за разговорами, даже после скудного ужина, предвещавшего момент, когда темнота заполонит собой пространство под истекающими влагой каменным сводами тюрьмы. Часто Анжелина делилась с подругой воспоминаниями, рассказывала о проделках сына, неловких попытках Луиджи приготовить еду, своей учебе в школе акушерок при больнице Святого Иакова, своих соученицах и мадам Бертен – главной акушерке, перед которой заискивал даже доктор Кост. События недавнего прошлого, полные забавных ситуаций, знакомств и встреч, проплывали перед глазами Анжелины.

– Кто-то идет! – воскликнула она. – Наверняка это Луиджи!

– Или смотритель…

Их шепот утонул в гомоне голосов. Парни-арестанты встретили появление Фюльбера с лампой в руке свистом и криками. Луиджи, следовавший за смотрителем, встревожился.

– Это обычная практика – содержать мужчин и женщин так близко друг к другу? – спросил он вполголоса.

– Не так уж и близко! Что они могут сделать вашим дамам, кроме как кричать? Я же не запер их в одной камере! Тогда вам было бы из-за чего беспокоиться!

Луиджи стиснул зубы. Намек был весьма красноречив.

– Даю вам десять минут на разговоры, мсье де Беснак, а сам пока схожу за едой для этих разбойников. Послезавтра их увезут в Фуа, оттуда – в порт Бордо и в Кайенну, на каторгу! Они еще соскучатся по родным горам!

Услышанное заставило Луиджи с бо́льшим состраданием посмотреть на четырех парней с давно не чесаными волосами, в грязных лохмотьях. Он отвернулся, чтобы найти глазами Анжелину. Она встала, закуталась в шаль, подошла к решетке и прижалась лбом к холодному железу. Когда он приблизил лицо, чтобы ее поцеловать, она отстранилась.

– Нет, только не перед ними! Если мы поцелуемся, они опять начнут шуметь.

– Какое нам до них дело, дорогая? – прошептал он.

– Ты уйдешь, а мы еще долго будем слушать крики и оскорбления. Розетта их боится. Прошу, не надо!

– Ладно! – Он с сожалением отошел на шаг. – Энджи, не теряй надежды! В полдень я встречался с адвокатом. Мэтр Ривьер внушает мне доверие и симпатию. У него прогрессивный взгляд на права женщин. Вы скоро познакомитесь! Мне остается только добиться от судьи разрешения на вашу встречу. Завтра утром я иду в суд по повестке, поэтому все решится быстро.

– Судья вызвал тебя? Но почему?

– Думаю, это обычная процедура. Хочет меня допросить. Розетта, подойди! Тебе тоже не мешало бы послушать.

Но девушка так и осталась сидеть на деревянной лавке, укутанная в свое одеяло. Она только помотала головой.

– Оставь ее в покое, – сказала Анжелина. – Она с ужасом ждет дня, когда ей придется при всех рассказать о своем позоре. Сколько бы я ее ни утешала и ни уговаривала, Розетта твердит, что не переживет этого. Скажи, ты не получал письма от Виктора? Она ждет это письмо с прошлой недели.

В этот момент пленники, до поры до времени молчавшие, снова взялись за свое. Не обращая внимания на свист, оскорбления и вопли, чета де Беснак продолжила разговор.

– Нет, письма не было. Сегодня утром я был дома, и почтальон принес только повестку.

По глазам мужа Анжелина догадалась, что он чего-то недоговаривает, но спросить она не решилась. Шум стал оглушительным, и она на патуа попросила мужчин угомониться.

– Я имею право поговорить с мужем! Не шумите так, иначе смотритель не даст вам еды!

Один парень на окситанском заявил, что запросто заставил бы ее забыть о своем муже, если это вообще муж, но угроза возымела эффект. Теперь их соседи только свистели и скалились.

– Расскажи, как дела дома, любовь моя! – вздохнула Анжелина.

Луиджи поспешил ее утешить:

– Анри все время спрашивает, где крестная. Ему позволяют целый день играть с собаками, поэтому он ведет себя хорошо. О Спасителе этого не скажешь: этот великан всюду сеет хаос. Недавно так махал хвостом, что опрокинул мамин столик! Твоя желтая роза цветет. Бланка так привыкла ходить под седлом, что скоро не захочет, чтобы ее запрягали в коляску.

Молодая женщина нашла в себе силы улыбнуться. Луиджи продолжал:

– Октавия крепко тебя целует. Она передала пирог с вишнями, который испекла для вас с Розеттой. Моя матушка и твоя свекровь-гугенотка по совместительству скучает по тебе, хоть и клянется, что никогда тебя не простит. Но я думаю, это неправда. Твой отец ведет себя как раньше. Я стучал в ворота, но мне не открыли. Твоя протеже Ан-Дао, на мой взгляд, чувствует себя прекрасно. Она расхаживает по дому в синем платье нашей славной Жерсанды. Я слышал, как матушка уговаривала ее немного ушить наряд и добавить к нему кружевной воротник. Крошка Дьем-Ле растет, и я надеюсь, наш малыш будет таким же спокойным. Я ни разу не слышал, чтобы она плакала. Если она не кушает и не спит, то лежит и улыбается ангелам!

Анжелина растрогалась до слез.

– Наш малыш? Луиджи, ты произнес это так нежно! Он как раз начал толкаться! Может, узнал твой голос?

Бывший странник просунул руку между прутьями и погладил жену по круглому, едва заметно натянувшему платье животику, а потом прижал к нему ладонь. Ему показалось, что он чувствует какое-то шевеление.

– Энджи, дорогая, он шевельнулся! Да!

Магию момента разрушил новый концерт из насмешек и непристойных замечаний. Фюльбер положил ему конец гневным окриком из глубины помещения.

– Заткнетесь вы там? Небось, в Кайенне будете вести себя потише! – крикнул он на патуа.

В ответ – ругательства и лязг металла. Узкое отверстие внизу решетки позволяло смотрителю проталкивать в камеру миски, в которые он сначала раскладывал еду из кастрюли.

Он не забывал об осторожности. Будущих каторжников уже заковали в кандалы, но кто знает, что они могут выкинуть?

– Эй, мсье де Беснак! Пора наверх!

– Уже? – не поверил Луиджи. – Но у нас есть еще минут пять!

– У меня часов нет, и мне недосуг тут торчать! Жена заждалась – сегодня ей нездоровится.

И он загремел связкой ключей, привязанной к поясу. Анжелина сдержала вздох разочарования.

– Я вернусь завтра, моя прекрасная Виолетта, чего бы мне это ни стоило! – прошептал Луиджи. – И теперь у меня есть компания. Угадай, кто явился сегодня на улицу Мобек? Твой дядюшка Жан! С ружьем и твердой решимостью тебя освободить!

– Дядя Жан приехал? Думаю, он сразу понял, что я не могла поступить по-другому! Иди к нему скорее и скажи, что я очень ему признательна! Теперь у тебя есть верный товарищ и союзник!

Анжелина радостно улыбнулась. Кончиками пальцев она провела по щеке мужа, и он ушел, оставив ее с новой надеждой в сердце.

Глава 12

Беспокойные дни

В кабинете судьи Пенсона в здании суда, Сен-Жирон, на следующее утро, среда, 31 мая 1882 года

Николь чувствовала себя неловко под суровым взором Альфреда Пенсона, облаченного в черное судейское платье. Чтобы справиться со страхом, молодая служанка повторяла про себя, что дома даже судьи делают те же самые вещи, что и обычные люди, – едят, спят, посещают «комнату уединения».

Она осмелела настолько, что представила Пенсона голым в объятиях этой предательницы Леоноры. «Она свалила на меня всю вину! – думала служанка. – Но я не дам себя в обиду!»

– Ваше имя – Николь Гоно́? – сухо спросил Пенсон. – Родились в Сен-Годане 20 октября 1859 года в семье Венсана Гоно, работника на ферме, и Марселины Кузен, в супружестве Гоно? Известно ли вам, мадемуазель, что я могу привлечь вас к ответственности за лжесвидетельство?

– Мадам Лезаж мне говорила, господин судья, но я ведь только сделала, как она мне велела! Я услышала, что одна девушка в Лоре умерла после аборта, и пересказала все хозяйке, и это она потом приказала мне говорить, будто аборт сделала повитуха Лубе!

Беснуясь в душе, Пенсон кивнул.

– Мадемуазель, прошу вас говорить правду, поскольку вам предстоит выступать и на суде. Мадам Лезаж изложила другую версию событий. С ее слов, это вы подали ей идею донести на Анжелину де Беснак.

– Я? Я предложила? – пробормотала горничная, думая о том, что единственное, к чему теперь стремится судья, – это обелить репутацию своей любовницы.

– Извольте изъясняться членораздельно, у меня мало времени!

– Зачем мне приходить на суд? Прислуге никто не верит. Господа – другое дело, они всегда говорят правду! Особенно такие благонравные, как моя хозяйка…

Намек был ясен, но это не делало его менее отвратительным. Альфред сумел сохранить выдержку. Он глубоко вдохнул и продолжил:

– Мадемуазель, я пригласил вас, чтобы прояснить цепочку событий, повлекших за собой арест Анжелины де Беснак и ее служанки. Сопутствующие детали меня не интересуют. В ваших интересах говорить только правду. К вашему сведению, я способен судить о деле беспристрастно, невзирая на природу моих отношений с мадам Лезаж!

Он отразил атаку, расставив точки над «и» без ложного смущения и лицемерия. Николь закусила нижнюю губу. Леонора сообщила ей, что в скором времени разведется и снова выйдет замуж.

– Мадам искала любой способ навредить повитухе Лубе, которой до смерти завидовала! Я только помогла ей советом и утешением, потому что мадам была очень несчастна! Я пожалела ее, господин судья! Мы были подругами.

– Почему «были»?

– Теперь мадам со мной почти не разговаривает и все время сердится! Упрекает меня, что это я толкнула ее на такую низость. Низость! Да, так она и сказала.

– Это правда, мадемуазель Гоно?

– В то время мне так не казалось. Мы часто разговаривали, она жаловалась на мужа, на его жестокосердие, и обвиняла во всех своих несчастьях повитуху. Я поддерживала ее как могла, говорила, что она права, желая отомстить.

Альфред Пенсон посмотрел в окно. Вид гигантских платанов, окружавших здание суда, действовал на него умиротворяющее. Лучи утреннего солнца играли на крупных нежно-зеленых листьях. По веткам прыгали синички. Он представил, как увезет Леонору к своим родителям в Жер. Они будут плавать на лодке по реке, устраивать пикники под сенью ив… Их супружеская жизнь будет простой и беззаботной, никто не будет лгать и тихо ненавидеть друг друга, как это вошло в обычай в семействе Лезажей. То, что в этом доме царит нездоровая атмосфера, он почувствовал еще во время первых своих визитов в поместье.

– Отомстить! – повторил он. – Присяжным часто приходится судить ищущих отмщения, да и преступления, совершенные на почве ревности, увы, не редкость. Вернемся к нашему делу! Вернемся к сведениям, которые вы предоставили во время предыдущей беседы, на которую я, из уважения к вашей госпоже, не пригласил своего секретаря. Сегодня вы расскажете все заново, но на этот раз все это будет зафиксировано на бумаге, поэтому я прошу вас подробно изложить факты.

– Я должна сказать, что подслушала исповедь повитухи в церкви и что о той девушке из Лора я соврала?

– Это не делает вам чести, мадемуазель, но вы правильно поняли: надо рассказать правду. Хотя даже ваше признание не сделает меньшим вред, причиненный лживой статьей, опубликованной в понедельник на первой странице газеты!

– Я не имею к этому отношения.

– Знаю! Мне известно, кто за это в ответе, – сказал судья Пенсон.

Он рассказал о деле повитухи своему другу-журналисту, полагая, что действует во благо, как истинный поборник заповедей Церкви и законности.

Мрачный как туча, он взял со стола медный колокольчик и вызвал своего секретаря. Николь, кусая губы, сказала себе, что ничего не потеряет, если расскажет, как все было, со всеми подробностями. После суда над повитухой Лубе она уедет из департамента, это решено! За время службы в доме Лезажей она разжилась ворохом красивых платьев, шкатулкой безделушек и безграничным презрением к представителям высшего общества.

По прошествии двух часов в кабинет Альфреда Пенсона вошел мужчина лет тридцати в элегантном, не без экстравагантности, костюме. Он поприветствовал судью легким кивком.

– Вы – мсье Жозеф де Беснак?

– А кем я еще, по-вашему, могу быть? Ваш секретарь меня представил.

– Разумеется… – растерялся судья.

Мужчины обменялись взглядами, отдавая себе отчет в сложности создавшейся ситуации. Один из них бросил в тюрьму супругу другого, и этому другому приходилось делать над собой усилие и быть вежливым, чтобы не испортить дело.

– Я вас слушаю, мсье Пенсон, – сказал Луиджи. Вечер, проведенный в обществе Жана Бонзона, вернул ему душевное равновесие.

Этот горец, мятежный духом вольнодумец, казалось, был послан ему самими Небесами. Одним только своим присутствием он внушал зятю оптимизм. Пока Луиджи ездил повидаться с Анжелиной, Жан вооружился щеткой на длинной ручке и ведром и как следует отчистил ворота. За это время он успел также убрать стекла с пола диспансера, поставить на плиту сковороду с картошкой и вынести на улицу, под сливу, небольшой обеденный столик. Мужчины поужинали вдвоем за бутылкой доброго вина, и к концу вечера Луиджи казалось проще простого освободить свою жену и Розетту из тюрьмы и увезти их в Испанию.

– Мсье де Беснак! – повысил голос судья. – Это я вас слушаю, а никак не наоборот!

– Простите, я задумался. Что касается вашего замечания, позволю себе не согласиться. Насколько мне известно, я вас в суд повесткой не вызывал. Поэтому я весь внимание!

Дерзость и напор этого человека произвели на Альфреда Пенсона впечатление. Словно зачарованный, он смотрел на золотое кольцо, блестевшее у посетителя на безымянном пальце левой руки.

– Что ж… Скажем так: я хочу услышать вашу версию случившегося.

– Я изложу ее с удовольствием, но пусть мои взгляды вас не шокируют. Я не безбожник, но и истинным верующим меня не назовешь. Я научился самостоятельно судить о том, что хорошо и что плохо, хотя, не стану отрицать, прочитанные мною труды философов мне в этом помогают. Трагическая история Розетты, которая, как многие скажут, словно сошла со страниц бульварного романа, по моему мнению, могла бы заинтересовать такого масштабного писателя, как Эмиль Золя. Нужда и алкоголизм толкают людей на страшные вещи… Когда Анжелина после долгих колебаний рассказала мне о Розетте, я тоже не сразу поверил, что так бывает в жизни. Но это была правда во всем своем уродстве. С тех пор я восхищаюсь Розеттой, сумевшей выстоять, несмотря на все то, что ей довелось стерпеть и увидеть, – к примеру, полуразложившийся труп своей замученной старшей сестры Валентины. И я твердо уверен, господин судья, что виновник в этом деле всего один – это отец девушки. Я знаю, что моя жена подробно изложила вам эту печальную историю. В этой связи напрашивается еще одно сравнение. Иногда перед повитухой встает выбор, кого спасать – мать или дитя, причем, заметьте, во имя Всеблагого Господа. Как вы знаете, решение в подобных случаях принимает отец. Я рос в приюте при мужском монастыре, поэтому святых текстов прочитал на две жизни вперед. Так вот, в подобных случаях Господь настоятельно рекомендует спасти дитя и пожертвовать жизнью матери. Трудный выбор! Вот и нам с Анжелиной пришлось сделать выбор, мучительный выбор. Либо мы спасаем Розетту, избавляя ее от последствий инцеста, либо оставим ее на произвол судьбы, заставив родить этого ребенка. В любом случае, господин судья, и мать и дитя умерли бы. Мы не сомневались в том, что наша протеже умертвит себя еще до родов.

– Этого могло бы и не случиться, – проговорил Пенсон. – Если бы вы не спускали с нее глаз, она бы родила и отдала свое дитя в приют!

– Я все время спрашиваю себя, почему многие так спокойно относятся к идее оставить новорожденного в приюте? А ведь этой крошке, мальчику или девочке, предстоит расти без семьи и, очень часто, без любви. Случается, сироты становятся игрушками в руках взрослых, если не работают до седьмого пота в шахтах и не умирают от голода и холода на высокогорных пастбищах, где живут годами в одиночестве, наедине со своими страхами. Но разве это важно? Главное – они живы и могут страдать!

Дрожа от возмущения, Луиджи умолк. Альфред Пенсон озадаченно уставился на свой ножичек для разрезания бумаги.

– В том, что вы говорите, есть смысл, – пробормотал он после паузы. – Я никогда не смотрел на проблему с такой точки зрения. Скажите, по вашему мнению, сможем ли мы разыскать отца девицы Розы Бисерье? Если он признается в совершенных преступлениях, это смягчит присяжных, которым предстоит судить его дочь.

– Наш адвокат полагает, что это нужно сделать. Но уже в те времена, когда умерла Валентина, сестра Розетты, состояние его здоровья было ужасным. Это была развалина, а не человек. Жандармы из Сен-Жирона так и не нашли его, поскольку, если бы это произошло, они уведомили бы об этом мою супругу.

Судья встал и подошел к окну. Тут он увидел Леонору, сидящую на каменной скамье в тени платана. Его сердце забилось, словно у влюбленного подростка.

– Когда состоится суд? – спросил Луиджи. – Нужно оформить разрешение посещать подсудимых для мэтра Ривьера, адвоката защиты.

– Полагаю, недели через две. Мэтру Ривьеру достаточно явиться в канцелярию, и он получит такое разрешение.

– Отлично! Но я хотел сказать вам еще кое-что, господин судья, как мужчина мужчине, – проговорил Луиджи сухо. – Вы исполняете свой долг, да, но отправлять Розетту в Кайенну, где она станет супругой каторжника, – это слишком! Я спрашиваю себя, есть ли в этом решении хоть намек на справедливость? Разве мало ей пришлось страдать? По моему разумению, вы попросту передаете ее в руки другому насильнику с правом делать с ней все, что ему захочется!

– Я пересмотрел свое решение относительно Розы Бисерье по настоятельной просьбе мадам Леоноры Лезаж. Вы свободны, господин де Беснак!

Луиджи вышел из кабинета. На улице свежий ветерок вернул ему бодрость. Истинная цель этого посещения и странной беседы с судьей была ему непонятна. В конце концов он решил для себя, что мсье Пенсоном, скорее всего, руководило любопытство. «Хотел посмотреть на мужа повитухи Лубе. К черту всех этих судей! Дядюшка Жан прав: почему бы не привести в исполнение наш план и не уехать за границу? Здесь Анжелина все равно не сможет практиковать, а это для нее – самое страшное наказание!»

Занятый своими мыслями, он прошел мимо Леоноры, даже не заметив ее. Она окликнула его тихо и робко:

– Мсье де Беснак!

– Мадам? Или мадемуазель? – удивленно отозвался он, поскольку прежде ее не встречал.

Что касается Леоноры, она видела Луиджи дважды – осенью возле собора, незадолго до их с Анжелиной свадьбы, а второй раз на улице в Сен-Жироне, и оба раза издалека.

– Я – Леонора, жена Гильема, – представилась она. – Не смотрите на меня так, я сделала все, что было в моих силах, чтобы смягчить судью Пенсона!

– Вы говорите о Розетте? Да, я только что об этом узнал. Но у меня мало времени, и я не имею ни малейшего желания с вами разговаривать. Вы причинили столько вреда Анжелине – женщине, которая спасла жизнь вашему младшему сыну, а может, и вам самой!

– Я сожалею о том, что сделала, поверьте!

Луиджи дал себе труд посмотреть на нее повнимательнее. Жена Гильема оказалась весьма привлекательной особой, невзирая на длинноватый крупный нос и узкий разрез глаз, что в некоторой степени компенсировала их яркая голубизна.

– Разумеется, вы сожалеете! – воскликнул он. – И есть о чем! Это еще слабо сказано!

– Вы еще увидите сегодня Анжелину?

– Нет. Смотритель позволяет мне навещать ее после обеда, но только что он сообщил мне, что сегодня свидания не будет. Мадам, я тороплюсь, и мне нечего больше вам сказать!

– Прошу вас, подождите! Гильем передал вашей жене письмо. Вы сможете передать его завтра. Вот оно!

– А что бы вы предприняли, если бы сегодня меня не встретили?

– Я знала, что вы будете в суде сегодня утром.

– Ах да, конечно! Как я мог забыть, что ваш главный козырь – это любовная привязанность следственного судьи! Это было так легко – отдать ему на растерзание мою жену, верно? Вы могли бы попросить его поработать еще и курьером: в отличие от меня, он может разговаривать с арестантами когда угодно и сколько угодно!

– Боюсь, он захотел бы прочесть послание, а Гильем попросил, чтобы я передала его вам из рук в руки.

– Хорошо. Но я делаю это, только желая оказать услугу вашему мужу. До свидания, мадам!

– Мсье, я прошу у вас прощения! Меня ослепляла ревность.

– А вы сможете попросить прощения у Анжелины?

Леонора в смущении отвернулась. Да, она испытывала муки совести, но об этом даже не подумала.

– Ваше молчание говорит красноречивее слов, мадам! – Луиджи поклонился, прощаясь. – Но можете быть спокойны, я передам жене письмо. Какая ирония судьбы!

И он быстро пошел прочь. Леонора видела, как он подошел к белой лошади, отвязал поводья от кольца в стене заброшенного дома, легко вскочил в седло и пустил лошадь рысью. И снова она, сама того не желая, позавидовала Анжелине – ведь ее любит такой привлекательный мужчина…

В доме на улице Мобек, в тот же день

Жан Бонзон услышал стук подкованных копыт Бланки по мощеной мостовой, но на всякий случай выглянул на улицу. Это и вправду оказался Луиджи.

– Поторопись, аристо, гости тебя заждались! – воскликнул он, глядя, как зять соскакивает на землю.

– Какие гости?

– Давай мне поводья, я отведу лошадь в конюшню, хотя, конечно, весной ей привольнее было бы на лугу. Травы сейчас такие сочные!

– Бланка мне сейчас нужна, дядюшка Жан, – сказал Луиджи.

Бывший странник вошел во двор и с тревогой огляделся. К его изумлению, за столом под сливой собралось целое общество: его матушка, Октавия, Огюстен Лубе и Жермена. Лица у всех были унылые.

– Надо же! Вот уж не ожидал вас всех здесь увидеть! – воскликнул он.

– Мсье Бонзон счел нужным собрать нас здесь, – прояснила ситуацию Жерсанда натянутым тоном. – Меня он буквально вытащил из постели! И потребовал, чтобы я собиралась и как можно скорее была на улице Мобек, без возражений! Мы попросили Ан-Дао присмотреть за Анри. Садись со мной рядом, мой сын! Я чувствую себя отвратительно. В моем возрасте уже хочется тишины и покоя…

– Матушка, ты не любишь тишину и покой, – проговорил Луиджи, беря пожилую даму за руку и улыбаясь ей лукаво и нежно.

Разрумянившаяся Октавия указала взглядом на бутылки с сидром, расставленные вокруг пирога с поджаристой корочкой:

– Раз уж у нас семейный разговор, я принесла пирог с малиной! Испекла его вчера вечером, чтобы подать на полдник.

Домоправительница то и дело поглядывала на горделивого рыжеволосого горца, к которому питала тайную симпатию и с кем не рассчитывала свидеться так скоро. Отец Анжелины сидел, скрестив руки на груди и уставившись на дерево прямо перед собой. Его супруга сжимала в руке платочек, словно изготовившись вытирать неотвратимые слезы.

– У нас тут военный совет? – попытался пошутить Луиджи.

– Жан рассказал, что случилось утром с воротами и диспансером, – буркнул его тесть Огюстен. – Я не оправдываю хулиганов, но и удивляться тут нечему. Foc del cel! Вечерами я запираюсь на два замка и на улицу носа не кажу!

– А ведь пришлось, мой дорогой зять! – послышался хриплый голос горца со стороны конюшни. – Но это было в твоих интересах, иначе я притащил бы тебя сюда за ухо!

– Я пошел с тобой, грубиян, потому что ты заявил, что твоя сестра, моя дорогая Адриена, хотела бы этого!

Это стало для Жермены последней каплей: она тихонько заплакала. Она испугалась, когда Бонзон загрохотал в дверь их с Огюстеном дома, а потом появился на пороге – широкоплечий и при этом стройный великан с пронзительным взглядом и слегка насмешливым изгибом губ. Жермена сразу поняла, что это и есть брат идеальной во всех отношениях Адриены, место которой в сердце супруга ей никогда не занять. И вот Жан Бонзон собрал их всех здесь, на улице Мобек, как если бы это он был главой семьи.

– Мадам Жермена, прошу вас, не расстраивайтесь! – ласково обратилась к ней уроженка Севенн. – Я так усердно молюсь за наших Энджи и Розетту, что скоро все непременно образуется!

– Помолчи, Октавия! – оборвала свою служанку Жерсанда. – Слава богу, я не замужем, но если бы мой супруг-вдовец таким дрожащим голосом говорил о своей первой супруге, я бы тоже чувствовала себя униженной и оскорбленной!

Тут уж Жермена зарыдала в голос. Огюстен высвободил руку и ткнул пальцем в старую деву:

– А вы, гугенотка, держите ваши замечания при себе! Все, что случилось, – это ваша вина! Божий гнев падет на мою голову за то, что я позволил своей дочке стать повитухой! Лучше бы она выучилась на портниху, а не наследовала своей прабабке Дезираде, бабке Эжени и своей матери! Будь оно неладно, такое наследство… Но нет, вы поддерживали ее в стремлении учиться, отправили в Тулузу! И все вышло как нельзя лучше: вы заполучили ее малыша!

– Что?! – вскричала Жерсанда. – Даже от вас я такого не ожидала, Огюстен! Если бы вы были менее упрямым и не таким недалеким, Анжелина не стала бы скрывать от вас своего ребенка. Она могла бы растить его в вашем доме и слышать, как он называет ее «мама»!

– И покрыть себя позором, выслушивать насмешки? – разъярился сапожник. – Хотя я все равно до этого дожил! На год раньше или позже… Люди перестанут носить мне башмаки в починку, и в церкви я теперь показаться не смею!

Луиджи вздрогнул, когда тесть назвал его мать гугеноткой, но вмешиваться не стал – Жан Бонзон подмигнул ему, давая понять, что не стоит. С тревогой он ждал, что будет дальше.

– И о чем бишь мы тут говорили? – поинтересовался горец. – Ах да, о моей сестре Адриене, самой лучшей женщине из всех, кого я встречал на этой треклятой земле. Как и моя любимая племянница, Адриена обладала обостренным чувством справедливости. А еще она старалась быть терпимой и снисходительной. Так что, Огюстен, нравится тебе это или нет, моя сестра не осудила бы Анжелину, хотя ты сегодня заявил обратное, когда я вытаскивал тебя из твоей норы. Ты проявил себя с лучшей стороны, зятюшка! Хорошо сидеть за закрытыми ставнями и семью засовами и винить весь мир! А чего, собственно, ты боишься? Ты ничего дурного не сделал. Анжелина тоже не отъявленная преступница. Да в этой стране и во всем мире полно убийц, которые разгуливают по улицам безнаказанно! Меч правосудия часто разит не тех, кого следовало бы. Зато господа судьи отправляют на каторгу бедолаг, которые, подыхая с голоду, украли булку или курицу, и женщин с загубленной юностью! Были времена, когда на кострах жгли тех, кто по-иному трактовал заветы Господа и принципы христианского милосердия!

Огюстен Лубе вскочил и стукнул кулаком по столу так сильно, что две бутылки опрокинулись. Октавия взвизгнула и поспешила их поднять.

– Жан, только не заводи снова свою песню о еретиках, сгоревших на кострах католической церкви, о катарах замка Монсегюр и инквизиции! Это ты посеял семена бунтарства в душе моей дочки! Ты забил ей голову своими историями! И вот результат: суд присяжных! И имя Лубе смешают с грязью!

Жерсанда хмыкнула, выражая свое неудовольствие, сжала запястье сына и жалобным тоном попросила:

– Обязательно ли мне присутствовать при этом сведении счетов? Прошу, мой сын, проводи меня домой, на улицу Нобль!

Дядюшка Жан усмехнулся.

– Я сказала что-то смешное? – холодно поинтересовалась пожилая дама.

– Вы нарочно выбирали название улицы[25], прежде чем на ней поселиться, или это случайность? – спросил горец. – Хотя ваш отпрыск, этот аристо, мне очень даже симпатичен!

– Дядюшка Жан, не подтрунивайте над моей матерью! – попросил Луиджи.

– Это шутка! Мадам де Беснак, поверьте, я отношусь к вам с огромным почтением. Моя племянница стольким вам обязана! Мы с Анжелиной редко видимся, но каждый раз она рассказывает о вас, и я прекрасно знаю, как много вы для нее сделали. Вы позволили ей пользоваться своей библиотекой, дали образование, какого она не получила бы в обычной коммунальной школе, опекали и поддерживали ее на протяжении многих лет. Что бы там ни говорил наш ворчун Огюстен, вы совершили благо, усыновив малыша Анри. Если бы не вы, он стал бы несчастным сиротой, потому что родной дед не желал его знать!

– Foc del cel! Ты переходишь все границы, Бонзон! – взвился сапожник. – Достаточно с меня оскорблений! Вставай, Жермена! Мы идем домой!

Жан Бонзон, который за все это время так и не присел, крепкой рукой усадил зятя обратно.

– Потерпи еще пару минут, благонравный спаситель башмаков! Целую ночь я думал, как нам быть. И понял одно: ваши неприятности только начинаются. После суда, даже если для Анжелины все кончится благополучно, она не сможет практиковать ни в Арьеже, ни где-либо еще. Поэтому мой вам совет: уезжайте! Вы своими глазами видели, что вандалы сделали с диспансером. Ворота были размалеваны кровью и оскорблениями. Я зарыл овечку, которая послужила им банкой красной краски. Нужно подумать и об Анри. Рано или поздно он услышит что-нибудь гадкое на улице или в школе. И вам, мадам де Беснак, спокойно жить в городе теперь не дадут. У Анжелины были основания сделать то, что она сделала. Я понимаю ее и восхищаюсь ее решимостью, хотя даже в своей семье ее осуждают и порицают. Не пытайтесь это отрицать, я знаю, что говорю. Вот что я вам предлагаю. Ты, Огюстен, собираешь самое необходимое, и вы с супругой перебираетесь к нам в Ансену. Я останусь здесь до суда, а вы составите компанию моей жене. В мое отсутствие Албани придется туго, ты ей поможешь. А вам, мадам Жермена, думаю, понравится возиться с маленьким Бруно. Ему восемь месяцев, и он нуждается в постоянном присмотре. У нас, на хуторе в горах, вам не придется закрывать ставни и от всех прятаться. Чистый воздух, простор и улыбки Албани – лучшее средство от всех забот!

– Но… но… – забормотал сапожник.

– Мы не лошади, зять, выражайся яснее! – усмехнулся Бонзон.

– Foc del cel! Мне сейчас не до шуток! Проваливай к дьяволу, старый язычник!

Октавия перекрестилась, опасаясь, как бы мужчины не сошлись в рукопашной. Но ничего подобного не произошло. Жан и Огюстен засмеялись, а потом последний вдруг всхлипнул и спросил:

– А если меня вызовут давать показания? По правде говоря, я бы с радостью уехал, пока злость не сорвали на нас. Что скажешь, Жермена?

– Я поеду с тобой! Мне это будет в радость – помогать вашей супруге. У меня самой никогда не было детей.

– Решено! – обрадовался горец. – Мои знания о нашей системе правосудия скудны, но, насколько мне известно, члены семьи обвиняемого свидетельские показания не дают. На этом основании мы с Луиджи решили, что и вам, мадам де Беснак, будет лучше уехать в Лозер, на земли ваших предков, и прихватить с собой Октавию, Анри и юную аннамитку, вашу протеже. Это прекрасно – помогать тем, кто попал в беду, и я благодарен вам, что вы поддержали Анжелину в ее борьбе против тирании и несправедливости. Девушку из Азии, проданную в рабство, держали взаперти в Сали-дю-Сала! Кто мог представить, что такое возможно?

– А это еще что за история? – спросил отец Анжелины.

– Чаще разговаривай с зятем! Тогда бы ты знал, что Анжелина – достойная дочь своей матери. Могу вас заверить: моя сестра всегда как могла пыталась побороть невежество, нищету, облегчить людям страдания, которым подвергают себе подобных некоторые представители рода человеческого! И моя сестра сделала бы Розетте аборт во имя любви к ближнему, чтобы спасти девочке жизнь!

Жерсанда несколько оживилась, слушая речи Жана Бонзона. Чем дольше она за ним наблюдала, тем больше она, отдавая должное его энергичности и природной красоте, ассоциировала его с Анжелиной, которая отличалась таким же врожденным свободолюбием и самостоятельностью суждений.

– Луиджи, дитя мое, по-твоему, нам следует уехать? – спросила она. – Но нам с Октавией будет так грустно и одиноко без тебя, Анжелины и Розетты! И как мы будем управляться, имея на руках юную мать с младенцем и четырехлетнего шалуна?

– Судья Пенсон, с которым я встречался сегодня утром, сказал, что процесс начнется недели через две, но, кто знает, не отсрочат ли его. Мне будет спокойнее, если вы уедете из города.

– А если Анжелину и Розетту приговорят к тюремному заключению на месяцы или даже на годы? – спросила Октавия. – Это будет ужасно! Нельзя допустить, чтобы ваш ребенок появился на свет в тюрьме!

– Об этом не беспокойтесь, милая дама! – повернулся к ней Жан Бонзон. – Если приговор будет жестоким, ничто не помешает мне похитить мою племянницу и ее подругу, которая и так натерпелась в этой жизни. У меня есть верные друзья в горах, да и Луиджи будет рядом. Аристо, я правду говорю?

– Конечно!

– И вы все окажетесь за решеткой! – воздела руки к небу Жерсанда. – И что тогда будет с нами? И с Анри?

– Мы должны надеяться на лучшее, матушка, – сказал ей Луиджи. – Леонора Лезаж, любовница судьи, говорит, что сделала все что могла, чтобы смягчить судью.

– В таком случае я хочу присутствовать на процессе!

– Нет, матушка. Это мы тоже обсуждали. Подумай о Розетте! Ей придется рассказывать о пережитом перед публикой. Она уже впала в уныние, винит себя в том, что из-за нее Анжелина в тюрьме. Ей будет еще тяжелее выступать на суде, если она увидит в зале людей, которых любит и уважает. Кстати, я опасаюсь, что Пикемали могут проявить себя не с лучшей стороны, – если не Виктор, то его родители.

– Виктор, поклонник нашей крошки? – Октавия, польщенная обращением «милая дама», которым ее удостоит Жан Бонзон, вздохнула. – Он хороший парень. Может, он отнесется с пониманием…

– Думаю, юный Виктор способен верно судить о происходящем, но его семья – точно нет! – заявил бывший странник. – Розетте хватило смелости рассказать ему о пережитом, но, насколько я понял с его слов, о последствиях изнасилования она умолчала.

– Я сделаю так, как ты скажешь, мой сын! – сказала Жерсанда.

В глубине души она обрадовалась возможности снова оказаться в маленьком замке, где родилась и выросла. Там, не будучи свидетельницей нездорового оживления, вызванного арестом ее дорогой Энджи, она сможет отдыхать и молиться, ожидая, когда этот кошмар закончится.

– Мудрое решение, мадам! – сказал горец. – А теперь выпьем сидра! Я проголодался, а этот пирог такой румяный!

Он присел на край скамейки возле Октавии, которая подвинулась, освобождая ему место. Беседа продолжилась, но в более спокойном тоне. Каждый думал о своем, и у каждого было ощущение, что перевернулась очередная страница его жизни. В весеннем воздухе пахло приключениями и переменами.

«Я буду жить в маленьком доме в горах! Подумать только! А ведь я почти не выезжала из Сен-Лизье!» – рассуждала Жермена.

Она уже представляла себя сидящей у очага с восьмимесячным малышом на коленях. Он, конечно же, будет ей улыбаться, показывая свои крошечные зубки. С каким удовольствием она, не имеющая своих детей, станет целовать его шелковистые волосики и болтать с Албани, которую, со слов Анжелины, представляла себе женщиной скромной, сдержанной и добросердечной.

«Мне это пойдет на пользу: буду ворочать сено на лугу, ходить в лес по грибы и любоваться вершинами гор, сверкающими на солнце! – размышлял ее супруг-сапожник. – Мы с Адриеной ездили к ней на родину вскоре после свадьбы. Мне там понравилось. Я бы даже там поселился, если бы было больше соседей, чтобы я мог починять им обувь».

Что до Октавии, то у нее сжималось сердце при мысли, что они так скоро расстанутся с Жаном Бонзоном. Ее нежные чувства расцвели снова, стоило ему появиться на пороге. Но как дама благоразумная она заставит себя не думать о мужчине, который женат и обожает свою супругу. «Хотела бы я иметь такого мужа! Красивый, умный, все его слушают! Одно утешение: в Лозере я снова увижусь с Этьеном. Он мне тоже очень нравится. И он пишет мне такие нежные письма…» – думала она. Пухлые губы ее сложились в улыбку, когда она представила себя под руку с учителем, за которого в юности могла выйти замуж. Да, они оба немолоды, время страстей прошло. Однако они вполне могут скрасить друг другу существование, не так ли?

Вечером, с наступлением темноты, Луиджи наконец смог задать Жану Бонзону мучивший его вопрос. В скромном жилище на улице Мобек снова стало тихо. Мужчины присели у очага, над которым тушилось рагу.

– Пока ты провожал мать и Октавию, я приготовил тебе угощение «а ля Албани», – сказал горец. – Сало с мясной прослойкой, морковь, лук, немного красного вина…

– С недавних пор у меня пропал аппетит, – отозвался странник. – Хорошо, конечно, что за деньги смотритель, будь он неладен, разрешает мне навещать жену и Розетту, но у меня каждый раз кровь в жилах стынет, когда приходит время уйти и снова оставить их в холодном сыром подземелье! Сегодня, не знаю почему, меня к ним вообще не пустили. Четверо парней недавно посадили в соседнюю камеру, и они даже ночью не дают женщинам спать, выкрикивая грязные предложения и издевки. И я ничего не могу сделать!

Жан кивнул, вороша угли в очаге. Он блестяще продемонстрировал в семейном кругу свои задатки вождя, но теперь выглядел задумчивым и чуть отстраненным.

– Дядюшка Жан, со вчерашнего дня мне не дает покоя один вопрос. Вы приехали к нам на выручку, и я от всего сердца говорю вам спасибо, но как вы узнали об аресте? В таверне в Бьере газету наверняка получают, но как новости дошли до Ансену?

– Аристо, тебя послушать, так мы живем в горах как дикари! К нам тоже ходит почтальон, и я уже лет десять выписываю ежедневную газету. По вечерам я читаю ее вслух Албани, переписываю в ее книжицу рецепты, ей это в радость. Естественно, прочитав ту статью, я сразу отправился в Сен-Лизье!

– Понимаю… Вы очень счастливы в браке, верно? – спросил Луиджи, заранее зная ответ. – Видите ли, дядюшка Жан, недавно я получил от жизни жестокий урок. Арест Анжелины, наше внезапное расставание – этого хватило, чтобы я осознал, насколько мы были счастливы. Я говорил об этом с матерью, но с вами я могу быть полностью откровенен. Мне казалось, что я тоскую по свободе и странствиям, но я был болваном, какого поискать! Теперь у меня одно желание: делить с женой каждое мгновение, заботиться о ней, защищать и любить ее и нашего ребенка!

Жан Бонзон прищурился, словно желая лучше рассмотреть Луиджи, проникнуть в его мысли. Признания зятя нисколько его не удивили. В юности сомнения той же природы посещали и его.

– Согласен, отказаться от свободы непросто, – сказал он. – И, думаю, я чаще сожалел об этой своей потере, чем Албани. Когда я впервые ее увидел, я как раз собирался покинуть родные горы и семью и отправиться в путешествие по Европе. Мне хотелось приключений, было любопытно посмотреть на незнакомые страны и их обитателей. Перспектива услышать другой язык – не французский и не патуа – казалась мне невероятно интересной. К тому времени я уже привык учиться самостоятельно: я быстро читал и имел хорошую память. Но однажды утром в Бьере, перед таверной, я повстречал восхитительную девушку. Она приехала из соседней долины и была в платье таком голубом, как цветущий лен на полях. Глаза у нее были светлые, оттенка нежной весенней зелени. Я сразу понял, что никогда не устану смотреть, как она улыбается. А она смутилась, ей было неловко, что какой-то громила, вдобавок еще и рыжий, на нее пялится…

– Тетушка Албани и теперь очень красива. Представляю, какой красавицей она была в юности… – заметил бывший странник.

– Красивой, застенчивой, милой и… ни слова не понимающей по-французски! Но мое сердце и судьба отныне были в ее маленьких ручках. Я не мог думать ни о чем, кроме как о женитьбе на ней, я должен был увезти ее в Ансену. Там мы создали для себя свой маленький рай, в котором и живем до сих пор. Настоящая любовь стоит многих путешествий. Она дарит столько радости!

Растроганный такой откровенностью, Луиджи хотел ответить, но тут у ворот снова зазвонил колокольчик. Он нахмурился и встал.

– Только бы не новые неприятности! – пробормотал он.

– Если это снова «доброжелатели», позови меня, я с удовольствием отправлю их к черту!

Но у ворот стоял человек, который не имел по отношению к Луиджи и его гостю дурных намерений. Виктор Пикемаль, в солдатской форме и с осунувшимся лицом, пришел сказать, что уезжает.

– Мне очень жаль, мсье де Беснак, но мы с родителями долго говорили, и от этого стало только хуже. Они не знали о прошлом Розетты и теперь запретили мне даже писать ей, хотя и искренне ей сочувствуют. Господи, знали бы вы, как мне сейчас тяжело!

Юноша так и остался стоять на улице. Взгляд карих глаз, на его бледном лице казавшихся ярче обычного, блуждал по двору. Он вспоминал летние дни, когда приходил навестить девушку и они сидели там, под сливой… Теперь все кончено, все надежды пошли прахом!

– Но я все равно написал ей прощальную записку, – добавил он. – Хотелось быть честным. Отец говорит, Розетта проведет в тюрьме много лет, значит, мы с ней больше не увидимся.

Сердце отчетливо стучало в груди у Луиджи. Он устремил на посетителя взгляд, в котором читался упрек и глухой гнев.

– А сами вы, Виктор, что об этом думаете? – сухо спросил он. – Как бы вы поступили, если бы не указ родителей?

– Я задавал себе этот вопрос. Когда Розетта рассказала мне об изнасиловании, хотя и думала, что это оттолкнет меня навсегда, я только сильнее полюбил ее за правдивость и смелость, потому что сам на такое не отважился бы. Теперь мне известно, что насилие не прошло бесследно, но что это меняет в моих чувствах? Честно говоря, ничего.

– И, зная это, вы предпочли подчиниться правилам приличия и требованиям семьи? Отказаться от той, кого вы так любите?

– Я еще несовершеннолетний, и своих денег, кроме солдатского жалованья, весьма скудного, у меня нет. Розетте же наверняка придется выплачивать огромный штраф. Какое у нас двоих может быть будущее?

– Виктор, у вас есть час на беседу?

– Конечно. Мой отпуск кончится не скоро, но я решил уехать – быть подальше от мучительных разговоров, которые идут в доме с утра до вечера, с вечера и до утра!

– Прекрасно! Выпьем по стакану сидра! Я познакомлю вас с дядей моей супруги. Он человек разумный и может дать хороший совет.

В мануарии Лезажей, в тот же вечер

Клеманс Лезаж сидела с вязаньем возле застекленной двери, ведущей в сад. У ее ног устроилась ее дочка Надин. Девочка играла с фарфоровой куклой. Лучи заходящего солнца отбрасывали оранжеватые блики на занавеси и богатые гобелены на стенах гостиной.

– Мамочка, Бастьен сегодня вел себя плохо! Няня его наказала!

– Нужно говорить не «няня», а «мадемуазель Гортензия»! Ты уже большая девочка, поэтому старайся говорить, как взрослые.

– А Бастьен говорит «няня»…

– Бастьен еще маленький, дитя мое! А тебе позавчера исполнилось четыре!

Оноре Лезаж, который как раз вернулся с прогулки, слушал этот разговор с порога комнаты. Он вошел тяжелой поступью, и Клеманс отметила про себя, что свекор не снял свои испачканные землей башмаки и гетры. Эта деталь огорчила молодую женщину, однако она предпочла промолчать.

– Здравствуй, дедушка! – воскликнула маленькая Надин, вскакивая.

– Здравствуй, моя красавица!

Он подхватил девочку, поднял и звонко расцеловал в обе щеки.

– Твоя мама очень строгая! Четыре года – прекрасный возраст. Никаких забот, одна только радость жизни! Не кажется ли вам, Клеманс, что вы торопите события?

– Воспитание единственной дочери – это только мое дело, дорогой свекор!

– Мнение моего сына тоже не в счет? – с иронией в голосе поинтересовался Оноре.

– Жак занят управлением вашим поместьем, я не хочу его утруждать.

Оноре Лезаж опустился в кресло и пригладил свои седеющие волосы. Он ценил покой в доме, а потому предпочел пойти на попятный:

– Моя дорогая Клеманс, никто не спорит, вы – прекрасная мать! Имей Леонора хотя бы половину ваших достоинств, я бы меньше беспокоился за своих внуков. Я говорю о Бастьене и Эжене…

Хозяин дома в смущении кашлянул. Ему вспомнился мальчик, гуляющий по сельским дорогам в сопровождении огромной белой собаки. Вопреки своим принципам и презрению, которое он демонстрировал при малейшем упоминании бастарда, плода любви Анжелины и Гильема, старший Лезаж часто думал об этом ребенке. Как бы то ни было, Анри – его родной внук… Мальчик показался ему смелым, сообразительным и веселым, когда они повстречались на лесной дороге близ Сен-Лизье.

– Анри де Беснак – тоже ваш внук, – тихо сказала Клеманс, словно читая его мысли.

– Но мы никогда не узнаем друг друга, как положено деду и внуку! Когда он вырастет, я буду уже в могиле, а знаться с семьей Лубе я не желал и не желаю. Особенно после этого грязного дела об аборте!

– Прошу вас, тише! – Невестка взглядом указала на дочку. – Надин, тебе пора купаться! Поднимайся в детскую. Мадемуазель Гортензия тебе поможет.

– Да, мамочка! И я возьму с собой куклу. Можно я ее раздену и искупаю?

– Ты ее испортишь! Это подарок на день рождения, его следует беречь. Ступай же! Нам с дедушкой нужно поговорить о чем-то серьезном.

Надин убежала вприпрыжку под растроганным взглядом Оноре. После паузы он задал вопрос:

– Вы знали, что Леонора и следственный судья – любовники? Я был ошарашен этой новостью.

– У меня были подозрения. Хуже всего то, что теперь она даже не пытается это скрывать. Стоит вопрос о разводе и повторном браке.

– Будь этот мсье Пенсон хоть трижды судья, уверяю вас, Клеманс, ноги его больше не будет в моем доме! Гильем говорит, это любовник подтолкнул Леонору к мысли донести на Анжелину Лубе. По сути, это правильный поступок, но это же надо, какая наглость! Леонора приглашала его в дом и назначала свидания прямо у нас под носом! Я сочувствую сыну. Помимо инвалидности, он еще и рогоносец! Теперь эти внезапные перемены настроения меня не удивляют. Дорогая Клеманс, мы живем в странное время. Люди забыли о нравственности. Я опасаюсь одного: что повитуху и ее сообщницу накажут менее строго, чем они заслуживают!

– Полагаю, присяжные вынесут справедливый приговор. Все обстоятельства дела не известны широкой публике…

– Какие еще, к черту, обстоятельства?

– Я имела возможность общаться с Анжелиной. Она – отличная акушерка и проявляет большую заботу о своих пациентках. Со слов Гильема, совершить этот ужасный поступок ее заставили весьма трагические обстоятельства. Изнасилование – это…

– И что с того? – громыхнул Оноре. – В таких случаях ребенка отдают в приют, а не уничтожают в зародыше творение Божье, невинное существо!

– Я с вами совершенно согласна, – благоразумно кивнула Клеманс. – И все же…

– Здесь не может быть никаких «и все же…»! Давайте лучше переменим тему. Меня тошнит от таких разговоров! Ответьте только на один, последний вопрос: Клеманс, вы поступили бы так? Отвечайте! Вы ведь так набожны!

– Разумеется нет. И, раз уж мы заговорили о детях, у меня есть для вас, свекор, прекрасная новость. Жак хотел объявить об этом за ужином, но я сделаю это сама, потому что вы наверняка обрадуетесь. Мы ждем наследника или наследницу!

Румянец удовольствия весьма оживлял ее лицо, обычно несколько бесцветное.

– В добрый час! – воскликнул Оноре. – Вы не слишком торопились подарить Надин братика или сестричку! Прикажу Жанне, чтобы подала к столу бутылку игристого из Лиму. Отличное вино! И устроим настоящий праздник: будем есть фуа-гра с трюфелями!

– Благодарю вас, свекор! Так приятно видеть вашу радость! Я не осмеливалась сказать вам раньше и как могла скрывала свое недомогание.

– Когда родится дитя?

– К концу октября.

Клеманс вздохнула. Едва узнав о новой беременности, она решила, что будет рожать с Анжелиной, которой полностью доверяла. Только ее супруг, Жак, знал, как ей пришлось помучиться, производя на свет Надин. Двое суток схваток и боли! Доктор применил акушерские щипцы, чтобы извлечь ребенка. Были серьезные разрывы, их плохо зашили… Несколько месяцев после родов стали для нее пыткой, и прошло еще много времени, прежде чем она смогла доставить Жаку удовольствие, на которое он имел полное право. Поэтому она с тревогой думала о предстоящих родах, которые могли обернуться таким же кошмаром.

– Жаль, что такая одаренная акушерка совершила оплошность, – проговорила она наконец дрожащим голосом.

– Ее мать, Адриена Бонзон, которая вышла замуж за сапожника Лубе, тоже была одаренной, но не безгрешной. Не тревожьтесь, Клеманс, мы пригласим к вам хорошего доктора!

– Об этом еще рано думать. Кто-то спускается по лестнице или мне это чудится?

В гостиную вошла Леонора в домашнем платье из бледно-зеленого атласа – ее любимый цвет. Ее белокурые волосы были схвачены лентой и каскадом струились по плечам.

– Добрый вечер! – сказала она. – Было бы уместно разжечь камин. В это время года вечера еще прохладные.

– Замерзли – оденьтесь! – сердито буркнул Оноре. – Вы в этом доме не хозяйка! Вы здесь вообще никто, учитывая ваше поведение!

– Ваш сын желает получить развод, я не вижу никаких препятствий для этого. Мы с Альфредом поженимся, и вы от меня избавитесь.

– Бастьен с Эженом останутся здесь! Я добьюсь права опеки!

– Нет! Я – их мать, и я увезу их с собой.

– Пожалуйста, не ссорьтесь! – взмолилась Клеманс. – Нужно научиться договариваться! Возможность прийти к согласию есть всегда!

Оноре передернул плечами и раскурил сигару. Сама не своя от волнения, Леонора оперлась рукой о каминную полку. У них с Николь только что произошла очередная стычка. Горничная, которой предстояло выступить в суде, потребовала, чтобы ей позволили остаться в усадьбе хотя бы до этого решающего дня.

– Хорошо, ты можешь остаться на пару недель, но, честно говоря, я не могу смотреть на тебя без отвращения! – заявила Леонора. – Будешь прислуживать мадам Клеманс! Я воспользуюсь услугами гувернантки, когда понадобится. А ты вернешь мне все безделушки, которые я тебе подарила, каракулевую накидку и розовое платье из шелка, или я просто не выплачу тебе жалованье!

Горничная расплакалась от злости и попыталась возражать, но хозяйка осталась непреклонной.

– Это из-за тебя я стала хуже, чем есть на самом деле, Альфред был прав! – сказала Леонора. – И, если бы ты не подслушала исповедь Анжелины, ничего этого вообще не было бы!

После такого заявления Николь заперлась в своей комнатушке под крышей. Леонора укрылась в детской, найдя утешение в смехе и лепете своих маленьких сыновей. Спускаясь к ужину, она снова ощутила себя потерянной, никому не нужной в этой семье, которая стала для нее чужой. Ее любовник счел необходимым встречаться реже, и Леонора скучала по нему – по его ласковым рукам, по страстным поцелуям.

– Гильем сегодня рисует в беседке? – спросила она, чтобы нарушить молчание.

– Идите и посмотрите сами! – буркнул свекор в ответ.

– Насколько мне известно, сегодня он не выходил из дома, – попыталась смягчить обстановку Клеманс. – Франсин относила в его спальню поднос с чайными принадлежностями.

– Тогда я загляну к нему, – вздохнула Леонора.

Она знала, что супруг снова станет расспрашивать о том, какое решение принял судья и отдала ли она предназначенное красавице повитухе письмо, и боялась этого разговора. Робко постучав в дверь, она вошла.

– Ты могла застать меня в объятиях Франсин, – иронично заметил Гильем.

Он сидел, опершись локтями о стол, за которым временами обедал или ужинал. За этим же столом он делал наброски по вечерам.

– Ты думаешь, я бы огорчилась? Полагаю, ты предусмотрительно запираешь дверь на ключ, когда вы с Франсин вместе.

– Совершенно верно! Оказывается, у тебя в голове не совсем пусто, Леонора!

– Прошу, не надо меня унижать! Я пришла сказать, что передала письмо в руки Жозефу де Беснаку и он пообещал отнести его жене.

– Спасибо. Я счел необходимым сообщить Анжелине, что она может рассчитывать на мою поддержку.

Леонора стиснула зубы. Несмотря ни на что, она почувствовала себя уязвленной. Гильем курил трубку, и по комнате плавали облачка дыма с характерным островатым ароматом.

– Как дела у твоего возлюбленного? – спросил он негромко. – Я полистал юридическую литературу из библиотеки Жака. Пенсон может закрыть дело за отсутствием состава преступления.

– Я говорила с ним сегодня, мы обедали вместе в «Отель де Франс». Гильем, я сделала что могла. Анжелина призналась в проступке, поэтому Альфред не может отменить суд и закрыть дело, как ты говоришь. Но, принимая во внимание наши с ним отношения, он решил передать его своему коллеге из Фуа.

– Что? Вот мерзавец! Он наплевал на нашу сделку, по условиям которой, если он хочет получить тебя в жены, он должен сразу же отпустить Анжелину!

Держась на благоразумном расстоянии, Леонора сказала:

– Ты, наверное, неправильно меня понял, Гильем. Он не может освободить ни ее, ни эту девушку. Что сказали бы на это начальник полиции и супрефект? Они в курсе происходящего. Поставь себя на его место! Альфред под судейской присягой, и, поскольку в силу обстоятельств он не может судить об этом деле беспристрастно, он принял такое решение.

Дрожащими от гнева и разочарования пальцами Гильем вцепился в колеса своего кресла. Он развернул свое седалище, пленником которого стал, и смерил супругу презрительным взглядом:

– Ты все-таки ни на что не годна, моя бедная девочка! И в постели тоже, иначе твой любовник не сыграл бы с тобой такую грязную шутку. А теперь уходи! Завтра я сам нанесу ему визит. Уходи, или я…

Она выбежала из комнаты, едва сдерживая слезы унижения. Никто больше не видел Леонору в тот вечер – ни за ужином, ни позже, когда пришло время пить травяной настой на ночь. Оноре сдержал слово: в честь приятного известия, которым поделилась с ним Клеманс, на стол подали изысканные деликатесы и Жак откупорил бутылку шампанского.

В своей комнате Леонора слышала гул голосов и смех. Она ощущала себя потерянной, преданной Альфредом Пенсоном, презираемой Гильемом. Когда все уснули, молодая женщина бесшумно спустилась на первый этаж. Она больше не могла находиться в этом доме. Выплакавшись и дав волю гневу, она вдруг затосковала по родному острову.

Пребывая в полнейшем смятении, она взяла в буфете бутылку коньяка и вышла через застекленную дверь в сад. Ночь была теплая, пахло розами и жасмином. Леонора прошла к беседке в глубине сада, присела на каменную скамью и стала пить. Поначалу напиток показался слишком крепким, неприятным, но потом она вошла во вкус. Опьянев и забыв о всех своих огорчениях, она с улыбкой на устах направилась к песчаному берегу реки.

– Прощай, Гильем! Прощай, Анжелина! Я возвращаюсь к морю, домой, на Реюньон!

Воды реки Сала сверкали в лунном свете. Леоноре чудилось, что она видит океан и пляж, по которому бегала девчонкой. Она раскинула руки и побежала вниз по пологому склону к воде. Казалось, она легкая, как птица, и сможет полететь к родному дому, к матери и дяде.

– Я возвращаюсь к морю! – прошептала она снова.

Глава 13

Во имя новой жизни

В тюремной камере замка виконтов де Шамбор, в ту же ночь

Прислонившись спиной к стене, Анжелина дремала. Пробуждаясь, она каждый раз спрашивала себя, который теперь час, наступил уже вечер или нет. В подземелье всегда было темно, и большая лампа, которую смотритель оставлял в самом начале коридора, не спасала положение. С недавних пор к темноте добавилась давящая тишина: четверку грабителей увезли в Фуа.

Много душевных сил уходило на то, чтобы не поддаться печали и отчаянию. Часто Анжелина представляла себе другую камеру – с узким, забранным решеткой окошком, через которое она все-таки сможет видеть солнечный свет и бледное мерцание звезд.

«Луиджи не пришел, – думала она. – Почему? Боже, это будет невыносимо, ужасно, если нам больше не позволят видеться! А вдруг с ним случилось несчастье? Нет, нельзя даже думать об этом!»

Сердце ее сжалось. С мужем они регулярно виделись со дня ареста, а вот по своему мальчику она очень скучала. Из глубины этого мрачного, сочащегося влагой обиталища Анри представлялся ей ангелочком, чье смеющееся личико возникало перед ее мысленным взором, стоило Анжелине закрыть глаза. Чтобы побороть тоску, она вспоминала, как держала его на коленях и обнимала, в мельчайших подробностях – соприкосновение с его теплой и нежной щечкой, аромат его дыхания, звонкий детский голосок…

– Ты тоже не спишь? – спросила у нее Розетта, которая лежала на лавке, положив голову Анжелине на колени.

– Мы и так спим слишком много, ты не находишь? Я даже жалею, что наших соседей увезли. Они хотя бы говорили на местном наречии, да и не такие уж они законченные негодяи…

– Еще бы! Когда жандармы их уводили, они пели твою любимую песню, и ты расплакалась!

– «Se canto» – гимн наших гор, и мама часто напевала его по вечерам, когда укладывала меня спать.

– Энджи, как ты думаешь, Виктор уже все про нас знает? Наверняка его родители прочли ту статью в газете и написали ему письмо. Он не простит меня, я в этом уверена! А если бы даже и простил, что толку? Я все равно не выйду из тюрьмы!

Анжелина предпочла оставить ее вопрос без ответа. Она была уверена, что им с Розеттой предстоит провести за решеткой много лет. Она вздохнула и погладила девушку по волосам.

– Думаю, им придется перевести меня в местную больницу, хотя бы на время родов. Я отдам моего малыша Жерсанде и Луиджи на попечение. Замечательно, если у Ан-Дао еще будет молоко, тогда она смогла бы кормить и его тоже.

Розетта приподнялась на локте и посмотрела в глаза подруге.

– Мне хочется умереть, Энджи! Это все случилось по моей вине!

– Я не хочу это слушать, я тебе уже говорила! С утра до вечера ты говоришь о смерти. Розетта, если я и сделала тот аборт, то только для того, чтобы ты жила и была счастлива. Ради всего святого, храни в сердце веру и не опускай руки! Мы не знаем, что уготовила нам судьба. Ну подумай сама! Если нас надолго упрячут в тюрьму, я лишусь возможности воспитывать своего второго малыша, и твое присутствие рядом и поддержка будут мне очень-очень нужны. Ты не можешь меня оставить, это своего рода долг…

Она искала любые аргументы, чтобы убедить Розетту, и этот последний произвел на девушку впечатление.

– Ты права, мой долг – вместе с тобой пройти этот горестный путь, поддерживать тебя, утешать! Энджи, я проголодалась. У нас остался еще пирог Октавии?

– Ни крошки! Мы доели его утром. Неужели ты забыла?

– Мне показалось, остался еще кусочек. А почему не пришел Луиджи? Он должен был принести чистое белье. У меня начались женские дела…

– Мы что-нибудь придумаем. Порвем на полоски мою нижнюю юбку. Нам грех жаловаться, Розетта! Уверена, нам было бы во сто крат хуже, если бы не деньги и хорошее спиртное, которые Луиджи носит смотрителю. Мсье Фюльбер только вчера поменял нам солому и каждый вечер приносит теплый суп.

– Это ты называешь супом? Вода и пара листков капусты! И я его боюсь, этого смотрителя! А ты еще называешь его мсье Фюльбер! Подвальная крыса, сволочь – вот он кто!

Анжелина поспешно прижала палец к губам подруги. Розетта вся дрожала от возмущения и злости, которые ей страстно хотелось выплеснуть наружу.

– Мы должны быть вежливы с этим человеком, прежде всего ради сохранения собственного достоинства, и уже потом – чтобы расположить его к себе. Если ты начнешь его оскорблять, он может забрать у нас лампу, морить нас голодом, не выносить нечистоты. Да бог знает что еще!

– Обещаю, Энджи, я буду следить за своими словами! – пробормотала девушка, зевая.

Она легла и прижалась щекой к бедру старшей подруги, но та заставила ее подняться.

– Я тоже прилягу. Теперь прижмись ко мне, сестренка, вместе нам будет теплее! Одеяла напитались влагой, и я боюсь, как бы мы не простудились!

Она легла на лавку и обняла Розетту за талию. Одеяла, одежда и волосы у обеих стали грязными, пропахли сыростью.

– Энджи, может, споешь?

– Нет, сейчас не могу. Спи! И не бойся ничего, я с тобой!

Скрежет металла и звук тяжелого, учащенного дыхания разбудили арестанток. Возле решетчатой двери появилась массивная фигура смотрителя. Фюльбер вставил ключ в замочную скважину.

– Ты! Идем со мной наверх… – буркнул он, указывая пальцем на Анжелину. – Моя жена рожает. Я позвал повитуху из квартала Сен-Валье, и она говорит, ее дело плохо. Говорит, надо бежать за доктором. Только доктора – это стоит очень дорого, да и ночь на дворе…

– Разве вам позволено меня выпускать? – спросила молодая женщина. – И практиковать мне запрещено, вы прекрасно это знаете!

Анжелина испугалась, что это – ловушка, устроенная судьей, дабы отяготить ее вину еще больше. Хотя… Луиджи рассказал, что видел жену Фюльбера и что эта дама уже на сносях.

– А я и не собираюсь тебя отпускать! Еще чего! – отозвался смотритель. – Я сказал повитухе, что ты тут, в подземелье, и она говорит: «Ведите ее наверх!» Так что пошли!

– У меня нет ни инструментов, ни саквояжа с медикаментами!

Принять на себя ответственность за пациентку в таких странных условиях? Анжелине стало страшно. Прежде с ней такого не случалось. И все же она решилась. Во имя новой жизни, сохранение которой – суть и смысл избранной ею профессии…

– Наверху мне придется надеть тебе на ноги кандалы, – сказал Фюльбер, открывая дверцу. – Это не моя прихоть, так надо!

Новость Анжелину не обрадовала. Она отшатнулась от решетки и сказала Розетте:

– Мне очень жаль, но какое-то время тебе придется побыть одной, сестренка! Будь терпеливой!

– Иди, Анжелина! За меня не тревожься!

– Пошевеливайся! – прикрикнул на арестантку смотритель, который не мог думать ни о чем, кроме того, что происходило с женой. – И не пытайся меня одурачить! Все двери заперты на ключ, так что сбежать все равно не выйдет!

Вскоре Анжелина уже следовала за ним по центральному коридору. Идти так далеко, шаг за шагом, минута за минутой, было непривычно.

– У меня нет таких намерений, мсье! – сказала она смотрителю. – Скажите лучше, как себя чувствует ваша супруга? И как ее зовут? Я привыкла обращаться к пациентке по имени.

– Ее зовут Перетта[26]. И ей очень плохо. Кусает простыню, чтобы не выть от боли. Схватки начались на рассвете, а сейчас уже за полночь!

Они подошли к лестнице с каменными ступенями, на которых из-за влаги было легко поскользнуться. Фюльбер поднял лампу повыше.

«Однажды я снова выйду к свету, и это будет свобода! – подумала Анжелина. – Боже, какой это будет прекрасный день, когда рядом снова окажутся Луиджи и Анри, Жерсанда, Октавия, отец, Розетта! И как нам всем вместе будет хорошо, когда все забудется! И если мне никогда больше не позволят приблизиться к роженице… Что ж, я сама виновата, я это заслужила!»

Пройдя через две тяжелые, обитые железными гвоздями двери, они оказались в новом коридоре. Обоняние у Анжелины было тонкое, и она уловила ароматы кофе и куриного бульона. Где-то совсем близко закричала женщина.

Наконец смотритель ввел ее в комнату, служившую кухней и столовой. На полках вдоль стен разместились бутылки, тканевые мешочки и банки с провизией. Настоящая бакалейная лавка! С потолка свисали «бусы» из репчатого лука и лука-шалота, несколько колец колбасы и завернутый в полотенце окорок.

Яркий белый свет от болтавшейся под потолком лампы заставил арестантку прищуриться. По сравнению с подземельем тут было очень тепло и сухо.

– Снимай башмаки! – распорядился Фюльбер. – Я надену тебе железки! У меня есть те, что полегче, ноги тебе не поранят.

Анжелина подчинилась. Аппетитный запах и тепло от печки действовали на нее опьяняюще. Однако она быстро пришла в себя, едва увидев в соседней комнате жену смотрителя. Под спиной у роженицы была гора подушек, а рядом с кроватью стояла женщина – наверное, та самая, из квартала Сен-Валье. Конечно, пришлось подождать, пока смотритель не защелкнет у нее на щиколотках соединенные цепью грубые железные браслеты. Когда они вошли, Перетта спросила, запинаясь:

– Фюльбер, кто это?

– Повитуха Лубе, она училась в Тулузе. Я посоветовала вашему мужу сходить за ней, – пояснила повитуха из квартала Сен-Валье.

– Добрый вечер, мадам! – тихо поздоровалась Анжелина.

– Лубе? Та «делательница ангелов»? Ты совсем спятил, Фюльбер? Она и пальцем ко мне не прикоснется! Ни за что!

– Я и дьяволу позволю к тебе прикоснуться, Перетта, лишь бы он помог малышу выбраться из твоего нутра так, чтобы ты не сыграла в ящик!

В это время повитуха подошла к Анжелине, которая вздрагивала всякий раз, когда пациентка начинала стонать.

– Ребенок идет попкой, и он крупный! Дама очень сильная, и, если начнет противиться, я одна с ней не справлюсь. Что делать – не знаю…

«Ребенок идет попкой…» Эти три слова часто приводят акушерку в отчаяние. Такой тип предлежания плода чреват смертью не только плода, но и матери.

– Мне нужно осмотреть пациентку, чтобы точно знать, как расположился плод, – сказала Анжелина.

– Я хорошенько обмыла интимные места мадам Перетты.

– Это делает вам честь! Многие наши коллеги не уделяют должного внимания интимному туалету пациентки, хотя это очень важно, особенно если понадобится рассечь промежность. Так мы уменьшаем риск заражения.

Было видно, что волосы под платком у Анжелины грязные, платье у нее в пятнах, и все же своей правильной речью, решительным видом и ласковым взглядом фиалковых глаз она сумела внушить своей коллеге доверие. Что до супруги мсье Фюльбера, то она и думать забыла о вновь пришедшей. Снова начались схватки, и теперь ей было еще больнее, чем раньше. Она кричала, стонала и плакала.

– Больно! Я умру, так больно! – еле переводя дух, простонала Перетта. – И так с самого утра! Я больше не могу!

– Шейка матки не спешит раскрываться, – прошептала повитуха на ухо Анжелине. – Я пришла около пяти утра. Муж думал, она скоро родит, но, как видите… И, вдобавок ко всему, это ее первый ребенок.

Анжелина с тревогой подумала о малыше. Долгий родовой процесс мог его ослабить.

– Мадам, я должна вас осмотреть, – проговорила она громко. – Вам очень больно, однако, прошу вас, постарайтесь успокоиться!

Перетта, с трудом приподняв свои массивные телеса над подушками, замахала толстой ручкой и так выпучила глаза, словно узрела привидение:

– Фюльбер, выведи ее! Я ее не хочу! Фюльбер!

Ее муж, предусмотрительно удалившийся в кухню и потягивавший красное вино, прибежал на зов.

– Пускай повитуха Лубе делает свое дело, и точка! – прикрикнул он на жену, упирая волосатые кулаки в бока. – Выбирать не приходится!

– Послушайте меня, дорогая мадам, – зачастила повитуха из квартала Сен-Валье просительным тоном. – Ваш ребеночек идет попкой, и я ничего, ну ничего не могу с этим поделать!

– А она разве что-то может? – взвыла Перетта. – Господи, я точно умру! Ведите ко мне кюре, слышите? Фюльбер, иди за мсье кюре! Знал бы ты, как мне больно! Внутренности лопаются, спину ломит! Не могу больше, мой Фюльбер! Сил нет терпеть!

Анжелина между тем ощупывала живот роженицы, чтобы понять, как именно расположился плод в материнском чреве. Помочь супруге смотрителя благополучно разродиться – то был единственный способ заслужить расположение смотрителя. С этой мыслью она окинула взглядом телеса Перетты. Несчастная беспрерывно стонала, и лоб у нее был весь в поту. Вторая повитуха еще раз проверила состояние родовых путей. Поджав губы, она повернулась к Анжелине и проговорила мрачно:

– Никаких изменений. Нужно отправить мужа за священником.

– Нет! Роженице следует дышать глубоко и тужиться! – сказала на это Анжелина. – Если ребенок опустится ниже, я попытаюсь применить прием Морисо, нас обучали этому в Тулузе. Это знаменитый акушер времен Людовика XIV. В случаях заднего предлежания плода он придумал, как можно безопасно извлечь из лона головку ребенка[27]. Я могу попробовать! Мадам, прошу, послушайте меня! Вам нужно дышать ровно: глубокий продолжительный вдох, потом – глубокий продолжительный выдох, потом – потуга!

Закатив глаза, Перетта помотала головой в знак несогласия. Она промучилась весь день и часть ночи и хотела теперь только одного: уснуть и забыть навсегда об измотавшей ее невыносимой боли.

– Мсье! – позвала Анжелина. – Принесите супруге водки или настойки опия, если она у вас найдется.

Шепотом она справилась у коллеги, есть ли у нее режущий инструмент – на случай, если придется рассекать роженице промежность.

– Да, я захватила свои ножницы для шитья, как всегда. Ими я в таких случаях и пользуюсь[28].

– Это лучше, чем ничего, – сказала Анжелина, наблюдая за ритмом дыхания пациентки.

Фюльбер принес стакан виноградной водки. На его грубом лице читалось крайнее беспокойство.

– Дайте жене выпить, – спокойным голосом сказала ему Анжелина. – Нужно, чтобы она успокоилась и расслабилась. У нее напряжено все тело, в том числе мышцы живота и промежности.

– Ну да, ну да, – пробормотал смотритель. – Мадам Даге, Перетта просила привести священника. Может, сходите за ним? Я отсюда ни ногой!

– Уже бегу! – воскликнула матрона, радуясь возможности ускользнуть из комнаты. Она была уверена, что пациентка на этом свете не задержится.

– Вы должны остаться, мадам Даге! – возмущенно воскликнула Анжелина. – Роды предстоят трудные, работы хватит нам обеим!

– Моя жена просила привести кюре! Ступайте! – рявкнул смотритель.

– Мсье, жизнь вашей супруги на волоске, и чем дальше, тем большей опасности подвергается и ваше дитя! – обратилась к нему Анжелина. – Мне понадобится помощь. Вдобавок ко всему у меня на ногах кандалы и я не могу свободно передвигаться вокруг кровати!

– Ничего, я помогу! В свое время я помогал разродиться корове, так что знаю, что к чему!

Анжелина стиснула зубы, чтобы не дать выход обиде и возмущению. Минута – и повитуха, накинув на голову черный платок, уже выходила из комнаты.

– Муженек, мне так плохо! – пожаловалась Перетта. – Видно, я потому и доносить дитя до срока не смогла, что Господь не хочет, чтобы я стала мамой!

Она испустила леденящий кровь крик и заплакала. Растроганный супруг поднес к ее губам стакан со спиртным. Сначала она поперхнулась и закашлялась, потом отпила немного.

– Вам стало лучше? – спросила Анжелина. – Теперь попробуйте потихоньку толкать! Привстаньте! А вы, мсье, станьте у мадам за спиной, чтобы она могла о вас опираться!

Фюльбер подчинился без колебаний, хотя тон повитухи был непререкаемым. Мало-помалу он проникся уважением к этой совсем еще молодой женщине, сохранявшей хладнокровие и говорившей с апломбом благовоспитанной дамы, несмотря на свое положение арестантки. Анжелина между тем переместилась к изножью простой, без деревянных спинок, супружеской кровати и нырнула под простыню, которой была прикрыта нижняя часть тела роженицы.

– Шейка матки раскрылась сильнее, это добрый знак! – воскликнула она. – Теперь нужно тужиться. Мадам, постарайтесь! Вот так!

Наклонившись вперед, с надсадным хрипением роженица стала тужиться. Анжелина приготовилась воспользоваться ножницами, когда растянувшаяся плоть промежности лопнула и показались ягодички младенца.

– Все идет прекрасно, мадам! Тужьтесь!

Прошло еще десять минут, но плод так и не покинул материнское лоно. Недолгий осмотр, во время которого Перетта снова кричала от боли, показал, что головка ребенка застряла.

Анжелина выпрямилась и посмотрела на смотрителя:

– Мсье, мне придется прибегнуть к опасному акушерскому приему, который может причинить вашей супруге новые страдания. Но это – единственный шанс спасти обоих, мать и дитя. Вы разрешите мне это сделать?

– Если ты думаешь, что может получиться…

– Думаю, я сумею все сделать правильно, но мне необходимо ваше согласие. Я в неприятном положении. Бог знает в чем вы можете меня обвинить, если случится несчастье!

– Делай что нужно! – пробормотала роженица. – Я хочу, чтобы это поскорее кончилось!

И снова Анжелина возблагодарила природу и Небеса за то, что ей были дарованы такие маленькие ручки и тонкие, ловкие, почти детские пальчики – неоценимое подспорье в ее профессии. Вспоминая иллюстрации, демонстрирующие поэтапное проведение приема Морисо, которые она с таким любопытством рассматривала в свое время в Тулузе, она осторожно, щадя Перетту, производила нужные действия. Наконец получилось наклонить головку плода. Последовало выталкивающее движение, и…

– Тужьтесь, мадам, но потихоньку! – посоветовала она. – Не останавливайтесь, но и не напрягайтесь чрезмерно! Вот так! Да, да, вот так! А теперь замрите! Пуповина обвилась вокруг его шейки, нужно ее распутать. Теперь все хорошо… Браво!

Как и каждый раз, повитуха с упоением взирала на новорожденного. Дрыгая ножками и ручками, это розовое чудо вдруг зашлось громким криком.

– Это мальчик, и он просто великолепен! – воскликнула она, забыв обо всем на свете и прямо-таки светясь от радости.

Счастливое забытье продлилось считаные секунды, и все же Анжелина насладилась им сполна. Она была горда тем, что у нее все получилось, и со слезами радости смотрела на отлично сложенного карапуза, которому только что спасла жизнь.

– Господи, это парень! Перетта, милая, ты слышишь? Мальчишка! – пробормотал ошеломленный Фюльбер.

– Я хочу на него посмотреть, – попросила родильница.

– Вскоре я его вам дам, нужно немножко подождать, пока я приведу малыша в порядок. Но показать его вам я могу. Глядите!

И она приподняла младенца. Повитуха из квартала Сен-Валье оставила все необходимое, чтобы можно было перевязать и перерезать пуповину. Анжелина молча завершила свою работу. Мысленно она вернулась к Розетте, которая осталась одна в темноте и тишине подземелья.

– Мне нужна крепкая нитка! – со вздохом произнесла она. – У мадам разрыв, и его нужно как можно скорее зашить. Сейчас отойдет послед, потом может быть небольшое кровотечение. Будет лучше, если я останусь рядом с мадам до утра.

Смотритель отошел от изголовья кровати, на которой лежала его усталая, но счастливая супруга, и теперь блестящими от гордости глазами смотрел на сына.

– Мсье, можете принести теплой воды? – обратилась к нему Анжелина. – В большом тазу! Если вам не с руки, я могу это сделать сама.

– Делайте что хотите, – ответил тот прерывающимся голосом. – И я хочу вас поблагодарить! Мы уже и не надеялись на такое чудо – после шести-то лет брака!

Анжелина отметила про себя, что теперь мужчина обращается к ней на «вы». Ответив ему робкой улыбкой, она протянула матери завернутого в чистую пеленку младенца.

– Я тоже вам так благодарна! – прошептала Перетта. – Если бы не вы…

– Я выполнила свой долг, мадам, – проговорила Анжелина тихим голосом.

Некоторое время спустя вернулась повитуха из квартала Сен-Валье, ведя за собой кюре церкви, расположенной в том же квартале. Только теперь Фюльбер осознал, что даже не запер дверь на ключ и что, невзирая на кандалы, его арестантка могла сбежать. Однако счастье отцовства – еще бы, ведь у него родился мальчик! – заставило его быстро забыть об этой досадной оплошности. Что касается мадам Даге, то при виде Перетты с младенцем на руках она издала крик восхищения:

– Слава тебе, Господи! Это чудо!

– Это случилось благодаря повитухе Лубе! – отозвалась Перетта. – Она помогла малышу выбраться на свет божий! Сунула руку мне в живот, а я даже ничего и не почувствовала! Как же я рада! Я ведь была уже одной ногой в могиле!

Святой отец только теперь понял, что ему не придется никого соборовать. При упоминании имени Анжелины он замер на месте с перекошенным лицом.

– Фюльбер, что я слышу? Вы, примерный прихожанин, осмелились привести в свое жилище эту женщину? Разве ее место не в тюремной камере? Разве ей позволительно разгуливать на свободе?

– Отче, эта Лубе – опытная повитуха. Это мадам Даге посоветовала мне привести ее к супруге, и она была права! Посмотрите! Моя жена спасена, и теперь у нас есть здоровый малыш, подарок Неба!

– Обладающие талантом производить детей на свет с неменьшей ловкостью уничтожают хрупкое обещание жизни еще во чреве матери! – сердито отозвался священник. – У повитухи Лубе на руках кровь невинного младенца, и этими руками она прикасалась к вашей супруге, доброй католичке! Немедленно отведите это нечестивое создание обратно в камеру, Фюльбер! Мадам Даге позаботится о вашей жене, она свое дело знает!

Поникнув головой, смотритель сделал Анжелине знак выйти из комнаты. Она как раз собиралась еще раз осмотреть пациентку. Понимая, что возражать не стоит, молодая женщина горделиво выпрямилась и обратилась к коллеге с наставлениями:

– Нужно проследить за кровопотерей. Крови не должно быть ни слишком много, ни слишком мало. Если у мадам начнется жар, позовите доктора. Думаю, никаких осложнений не возникнет, но на протяжении двух дней я бы порекомендовала вам не спускать с пациентки глаз. До свидания, мадам Перетта! До свидания, мадам Даге!

Не проронив ни слова, смотритель снял с нее кандалы. Анжелина снова надела свои башмаки, и все это – под презрительным, леденящим кровь взглядом кюре.

«Дядюшка Жан сказал бы, что этот кюре той же породы, что и те, кто отправлял еретиков на костер, даже если речь шла о людях самой праведной жизни!» – подумала она, и сердце ее вдруг затрепетало от возмущения.

Фюльбер взял связку ключей. Он выглядел смущенным и не поднимал на Анжелину глаз.

– Господь уже простил меня! – все-таки сказала повитуха, уже стоя на пороге комнаты.

– Молчите, гордячка, заблудшая душа! – громыхнул кюре в ответ.

Казалось, еще мгновение – и он плюнет в ее сторону. Анжелина не ожидала обнаружить столько злобы в человеке, чей долг – проявлять милосердие и жить по евангельским заповедям. Смерив его изумленным взглядом, она вышла из помещения. Прохлада и темнота коридора подействовали на нее угнетающе.

«В жилище этих людей пахнет супом, и кофе, и горящим в очаге деревом. Я еще долго буду вспоминать крик этого младенца и счастливые слезы его матери. Последние роды, которые мне довелось принять…»

При этой мысли у нее сжалось сердце. Через пару минут дверь камеры закрылась у нее за спиной. Розетта лежала на лавке и, похоже, спала. Фюльбер поднял фонарь повыше.

– Когда мсье кюре уйдет, я принесу вам кувшин теплого молока и сладкую булку! – Он постарался, чтобы голос прозвучал грубо и резко. – Всякая работа должна быть оплачена.

Анжелина проводила его взглядом, вцепившись в решетку обеими руками. Полумрак подземелья вдруг показался ей ужасным предвестником мрачного будущего, в котором нет места теплу и свету. Розетта встала и, бесшумно подойдя к подруге, обняла ее за плечи.

– Ну? Мсье Фюльбер стал папашей?

– Да. У них родился чудесный мальчик.

– По крайней мере, теперь нашему тюремщику обеспечена достойная смена! – иронично усмехнулась девушка. – Знаешь, Энджи, это было так странно – находиться тут без тебя. Я представляла себе, что ты не вернешься, и даже радовалась этому. То, что я сгнию в тюрьме, – это в порядке вещей, я родилась под несчастливой звездой. Но ты… Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас была дома, с сыном, мужем и с семьей!

– Умоляю, Розетта, перестань говорить глупости! Отныне наши судьбы связаны. На суде многое может измениться, потому что, когда придет время, я буду знать, как себя защитить.

– А я ни за что не стану рассказывать, что отец со мной сделал, перед людьми, которые нас знают! Родители Виктора наверняка придут, а ведь они считали меня порядочной девушкой!

Розетта умолкла, и плечи ее задрожали от рыданий. Анжелина погладила ее по голове, искренне сочувствуя горю несчастной.

– Плачь, сестричка! Плачь, если это дает тебе облегчение. Я не сомневаюсь, что это будет для тебя мучительно, однако даже самое плохое, что с нами случается, имеет свой конец. Когда в зале суда ты все расскажешь, ты вздохнешь свободнее. И не надо стыдиться! Единственный преступник – это тот, кто украл у тебя твою невинность. Розетта, что, если нам помечтать немного?

– Помечтать? – переспросила девушка, всхлипывая.

– Конечно! Давай представим, что ждет нас в будущем. Может, нам и придется какое-то время провести в тюрьме, но это будет в Фуа или в Сен-Лизье, и наверняка наша камера будет не такой жуткой, как эта. Но этот мрачный период мы пропустим и вообразим, что мы свободны и вольны ехать куда угодно – в Лозер, а может, даже в Париж! Я открываю магазин модного платья для дам. Ты – моя продавщица и с утра до вечера возишься с красивыми отрезами тканей всех цветов радуги, пока я крою и вышиваю.

– А остальные? Чем занимаются Октавия, мадемуазель Жерсанда, Анри и Луиджи? И разве ты взяла бы с собой в Париж Спасителя? Что делать пастушьей собаке в таком огромном городе? – дрожащим голосом стала спрашивать Розетта.

– Конечно же, мы переехали все вместе. Луиджи – пианист или органист, благо в столице много церквей и концертных залов. Мадемуазель Жерсанда наблюдает за жизнью города из окошка, Октавия занимается готовкой и болтает с соседями. Наш Анри ходит в школу, а для собак у нас будет сад!

– Мне это даже нравится – мечтать! Говори еще!

– Моему младшему малышу уже два или три годика, и Ан-Дао, которая стала нашей кормилицей, присматривает за ним и маленькой Дьем-Ле. К слову, Розетта, мне кажется, ты не слишком-то любишь Ан-Дао.

– Почему же, она мне нравится, но все-таки какая-то она странная – такая крошечная и глаза узкие…

– Она – аннамитка, поэтому на нас не похожа. Ее страна очень далеко, я показывала тебе на географическом атласе Жерсанды.

– Наверное, я ей немного завидовала. Все вокруг так ее жалели и заботились о ней, особенно ты! Если не считать этого, она – очень славная девушка.

– Славная и отважная, как ты! Подумать только, это семейство из Сали-дю-Сала держало ее в рабстве! Мужчина называл себя ее мужем, а сам издевался над нею!

– Я знаю. Скажи, а что стало с Виктором в твоих мечтах?

– С Виктором? Вы с ним поженились, и теперь он работает в Париже или еще где-то.

Словам Анжелины не доставало уверенности и той утрированной веселости, которые украсили ее недавнее повествование. Розетта уловила перемену и заплакала.

– Лучше не будем о нем вспоминать, Энджи! – по-детски всхлипывая, проговорила она. – Я больше никогда его не увижу!

На дороге в Ториньян, на рассвете

Повозка медленно катилась по дороге вдоль речки Сала, где-то между Ториньяном и Сен-Лизье. Морис Пино, скотовод и владелец большого стада овец, вез домой Магали Скотто, которая провела ночь у кровати его супруги Сюзанны. Уроженка Прованса присутствовала при рождении третьего ребенка четы – здоровой и тяжеленькой девочки. Роды были долгие, но все обошлось вполне благополучно.

– Если бы не эта история с абортом, – говорил скотовод, – я бы поехал за повитухой Лубе. Я бы и не подумал, что она из тех, кто занимается такими черными делами! Сюзанна и слушать меня не хотела, когда я ей рассказывал! Дочка Адриены Лубе – и вдруг «делательница ангелов»! Но и вы со своей работой справились, мне грех жаловаться!

– Благодарю вас, мсье Пино, за добрые слова, – отозвалась Магали. Она была очень довольна, потому что получила ни много ни мало шесть франков серебром.

– Это святая правда! Моя супруга тоже говорит, что вы свое дело знаете.

– Будет любезно с вашей стороны, если вы расскажете об этом соседям и дадите при случае мой адрес, – заулыбалась повитуха. – Повитуха Лубе теперь практиковать не будет, значит, люди могут обращаться ко мне. В понедельник в Сен-Лизье была ярмарка, и я слышала разговоры, будто она несколько лет проведет за решеткой!

– А что вы хотели? То, что она сделала, – преступление. Разве не так?

– О да, ужасное преступление!

В блеклом, голубоватом свете восходящего солнца они закивали в унисон. Над лугами, раскинувшимися за рекой, повисли ленты тумана. Над ними пролетали стайки воробьев, чтобы спрятаться в зарослях ежевики и ломоносов.

– День сегодня будет ясный, – сказал скотовод. – Посмотрите на небо. Ни облачка!

Магали кивнула. Ей вдруг стало немного грустно. Она подумала об Анжелине, запертой в подземной тюрьме замка в Сен-Жироне. «Жаль, что так получилось! Такая способная и такая молодая! Ей попросту не повезло. Разве мало на свете повитух, которые помогают женщинам сбрасывать ребенка в самом начале беременности? За это щедро платят, так что у матроны одна забота – чтобы все было шито-крыто!»

Ее дыхание участилось, стоило вспомнить о том апрельском вечере, незадолго до возвращения Анжелины в Сен-Лизье, когда она, Магали, сделала аборт служанке из дома буржуа. Это был не первый случай в ее практике и, разумеется, не последний.

– Гляньте-ка на ту лодку, мадам! Что там такое? – вдруг обратился к ней Морис Пино.

Он остановил мула и теперь указывал пальцем на женщину, лежащую в лодке, которая была привязана к стволу тополя и мерно покачивалась на воде. Магали разглядела, что волосы у женщины белокурые и она в светло-зеленом платье.

– Не шевелится… Господи, неужели мертвая?

– Пойду посмотрю! – сказал мужчина, спрыгивая на землю.

От природы любопытная, Магали тоже выбралась из повозки и последовала за крестьянином. Она предвкушала драму и хотела быть первой, кто узнает все подробности. Трава была мокрой от росы, подол юбки то и дело цеплялся за колючки, но Магали этого даже не замечала. И все же Морис Пино в своих грубых башмаках и толстых гетрах, которым колючки были нипочем, шел быстрее.

– Вот несчастье! – воскликнул он. – Я знаю эту даму. Она живет в мануарии Лезажей. Мы с ними соседи.

И он встал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть застывшее лицо Леоноры. Магали, едва подойдя к воде, полезла в лодку.

– Я посмотрю! Дайте мне руку, чтобы я не свалилась в реку! – дрожащим от волнения голосом попросила она. – Вода наверняка холодная. И подтяните лодку ближе к берегу!

Она забралась в лодку, приподняла Леоноре голову и приложила палец к сонной артерии у нее на шее.

– Благодарение Господу, она жива! – сказала она спустя пару секунд. – Нужно ее согреть, ее одежда вся мокрая. Знать бы, что с ней сталось… Мсье Пино, мануарий, о котором вы говорили, далеко? Лучше бы отвезти ее домой.

Даже обращаясь к своему спутнику, уроженка Прованса не теряла времени даром: она похлопала молодую женщину по щекам и, будучи более крепкого сложения, смогла чуть ее приподнять. Наконец веки Леоноры дрогнули и она открыла глаза.

– Где я? – выдохнула она едва слышно.

– На берегу речки Сала, в лодке, куда натекло порядочно воды! Мадам, как вас зовут?

– Леонора. Я хотела вернуться домой.

– Мы отвезем вас домой, не волнуйтесь! Благо у мсье Пино есть повозка.

– Но мой дом на острове Реюньон. Мой дом далеко…

Магали пожала плечами. Она уловила запах дыхания Леоноры, и теперь ей все стало ясно. Она знаком дала своему спутнику понять, что эта дама накануне выпила больше, чем следовало.

– Помогите мне! – сказала она. – Когда мы вытащим ее на берег, я укутаю ее в свое манто.

Она снова повернулась к Леоноре и заговорила с ней, будто с ребенком:

– Ну же, вставайте, мадам! Делайте, как говорит Магали, и все будет хорошо. Конечно, вы замерзли. Целую ночь пробыть на берегу! И родственники ваши наверняка места себе не находят! Вон у вас на пальце обручальное кольцо! А муж что скажет? Не следовало столько пить. Это нехорошо, особенно когда вы – такая красивая и молодая…

Морис Пино кивал, внутренне восхищаясь медоточивой терпеливостью, с какой миловидная уроженка Средиземноморья обращалась к незнакомке.

– Да, я много выпила… Думаю, что много. Вчера я стащила из буфета бутылку коньяка. Из запасов моего свекра… Мне было так грустно! Но как я тут оказалась?

Магали чуть крепче сжала запястье молодой женщины и проговорила тихо, с сочувствием:

– Идемте, моя хорошая! Идемте со мной. Когда переберешь лишнего, случается, ничего не можешь вспомнить.

Леонора позволила себя увести. Молодая женщина была очень бледна, и вид у нее был отсутствующий – жалкий призрак лучащейся радостью новобрачной, которой три года назад Гильем клялся в вечной любви.

Глава 14

Гильем

В мануарии Лезажей, четверг, 1 июня 1882 года, в полдень

– Значит, вы были пьяны? – спросила у Леоноры Клеманс. – Вы уверены, что всему виной – алкоголь? Как вы оказались на берегу реки, в лодке?

– Я много выпила и совершенно не помню, что делала той ночью. Я ничего не помню!

– Леонора, прошу, будьте откровенны хотя бы со мной! Вас привезли домой в шесть утра, и в каком виде! Вас переодели, закутали в одеяла, напоили теплым молоком, после чего вы уснули. Теперь я хочу услышать правду. Даже если Гильем вас обижает, даже если он больше не любит вас, у вас есть дети, и вы должны думать прежде всего о них!

– Оставьте меня, Клеманс! Мне хочется спать.

– Я не выйду из этой комнаты, пока вы не объясните, что произошло. Я отправила Макэра за доктором Рюфье. Он должен вас осмотреть, я настаиваю на этом!

Леонора слушала вполуха. Мысли ее были об одном: она должна вернуться на свой остров, на родину, к матери и кормилице, в прекрасный дом, окруженный плантациями сахарного тростника, где в воздухе витает сладкий аромат цветущей ванили…

– Клеманс, вы могли бы принести мне перо и лист бумаги? – попросила она. – Я хочу написать письмо.

– Я позвоню и попрошу Николь все это принести, однако я сомневаюсь, что у вас достанет сил писать. Вы выглядите совершенно разбитой.

– Меня больше ничто не удерживает в Арьеже. Я намереваюсь вернуться домой, причем как можно скорее.

– Домой? Вы хотите сказать, на остров Реюньон? А как же дети?

– Там им будет так же хорошо, как и мне, когда я была маленькой!

С этими словами Леонора закрыла глаза, и на губах ее заиграла слабая улыбка.

– Какого мнения об этом мсье Альфред Пенсон? – едва слышно поинтересовалась ее невестка.

– Понятия не имею. Я не желаю о нем думать. Он предал меня, как и все остальные. Вам еще не сказали, но он отказался от участия в процессе над Анжелиной и ее служанкой? А ведь только он один мог проявить к ним милосердие… Теперь мне больше не на что надеяться. Гильем превратит мою жизнь в ад, вы это понимаете?

И молодая женщина расплакалась. Она вспомнила нежные прикосновения судьи, страстные поцелуи, ласки. Прижавшись к нему, она испытывала упоительное чувство безопасности – именно то, в чем сейчас так отчаянно нуждалась.

– Кому еще известно о моей безумной ночной эскападе? – спросила она.

Клеманс сочла, что это добрый знак: к Леоноре возвращается способность мыслить логически. Она поспешила ответить:

– Вам повезло. Я часто просыпаюсь раньше всех в доме, так было и сегодня. Когда эти люди, мужчина и женщина, вас привезли, со мной была только Жанна. Ей можно доверять, тем более что она сама предложила никому не рассказывать об этом происшествии. Для меня это был настоящий шок, бедная моя Леонора! Я была уверена, что вы спите у себя в спальне. И все же я решилась рассказать все мужу до того, как он уедет в город. Для домочадцев мы придумали свою версию происшедшего: вы вышли прогуляться на рассвете, замерзли, простудились, и теперь вам нужно какое-то время побыть в постели.

– Жанна все равно расскажет Франсин, а та – Гильему. И он будет надо мной насмехаться, упрекать в том, что я плохая мать!

– Не надо драматизировать! Сегодня вам точно не следует вставать. И, думаю, вы обязательно вспомните, что с вами сталось этой ночью.

– Повторяю, я понятия не имею, как оказалась на берегу и в этой лодке! Я в жизни столько не пила, и теперь у меня ужасно болит голова.

Клеманс потянула за золоченый шнурок звонка. Прибежала Николь, которой не терпелось взглянуть на захворавшую госпожу.

– Приготовьте настой из липы и ромашки, да поторопитесь! Мадам Леоноре нездоровится.

В ту же секунду в коридоре послышался шум шагов и голоса. Оттолкнув застывшую в дверях горничную, в комнату ворвался Альфред Пенсон. Лицо у него было пунцовое, взгляд – испуганный.

– Леонора, дорогая! – вскричал он, увидев свою любовницу лежащей в постели. Волосы ее были заплетены в косу, лицо – бледное как мел. – Боже, это счастье, что я встретил Жака на улице Вильфранш! И он с ходу заявил мне, что ты ночью ушла из дома и вернулась в плачевном состоянии! Я сразу же взял фиакр. Как я мог оставаться в городе, зная, что ты провела ночь вне дома! А ведь ты могла утонуть!

Судья проговорил все это очень быстро, задыхаясь, не осмеливаясь приблизиться к кровати. Он весь дрожал от волнения. Жак Лезаж остановился позади него. Лицо его было искажено гневом.

– Альфред, это немыслимо! Безнравственно! – вскричал супруг Клеманс. – Вы осмелились переступить порог этого дома, презрев все приличия! Если отец узнает, что вы здесь, он прикажет вас вышвырнуть!

– Мне плевать! Я должен был увидеть Леонору. Смотрите, она плачет! Вы напугали ее своими криками. Дайте мне пять минут, и я уйду.

Разрумянившаяся от смущения Клеманс вышла в коридор и взяла мужа за локоть.

– Оставим их ненадолго наедине. Если повезет, твой отец ничего не узнает. И не нужно кричать.

– С каких это пор ты покрываешь адюльтер в лоне нашей семьи? – с возмущением спросил Жак, едва они сделали несколько шагов по коридору. – Пенсон не способен держать себя в руках. Если бы я знал, я бы ни слова ему не сказал, когда встретился с ним в городе! Он оставил меня посреди улицы, прыгнул в первый же проезжавший мимо фиакр. Мне пришлось ехать следом, чтобы он не натворил глупостей.

– Жак, по крайней мере, его поведение доказывает, что он действительно любит Леонору. Она очень несчастна, и развода не избежать. Так зачем устраивать скандал?

Николь направилась было к детской, но, едва лишь супружеская чета вошла в свою спальню, она вернулась к двери Леоноры и стала подслушивать. Сначала из комнаты доносились только плач и приглушенный шепот, потом девушка смогла различить отдельные фразы, прерываемые вздохами и всхлипываниями.

– Моя любимая девочка, моя красавица, я сумею тебя защитить, сделаю все, что захочешь! Через пару дней ты переедешь жить в город. Я сниму для вас с детьми квартиру. Нет, ты не хочешь?

– Увези меня за океан, Альфред, умоляю! Увези домой, в мой настоящий дом! Отец умер, плантацией до сих пор управляет дядя. Там так хорошо! Умоляю, увези меня!

– Обещаю! Напиши матери, дорогая! Существуют способы быстро получить развод. Скажи ей, что ты очень несчастна. Я все устрою, у меня есть сбережения. Мы уедем вместе.

– О да, Альфред, мы уедем, и мои сыновья с нами! Обещай!

– Я уже дал слово. Не плачь! Умоляю, не плачь больше!

Николь поморщилась. От Леоноры ей больше ждать было нечего. Она бесшумно спустилась по лестнице и пересекла вестибюль. В этот момент из своей библиотеки вышел Оноре Лезаж. Девушка поспешила отойти в сторонку, словно бы давая ему пройти.

– Простите, мсье!

– За что же, Николь? Здесь хватит места для двоих. Но раз уж я вас встретил, скажите кухарке, чтобы подала мне на террасу овощного бульона. Хочу побыть на свежем воздухе.

– Конечно, мсье! Немедленно передам. Принести вам бокал вашего любимого вина?

– Это было бы очень кстати!

Девушка лукаво подмигнула хозяину. Оноре словно бы в первый раз ее увидел: высокая грудь, тонкий стан, обтянутые черной шерстяной юбкой прямого покроя бедра… На лоб девушки кокетливо спадали каштановые кудряшки, влажные губы блестели.

– Немного удовольствия в жизни не помешает, мсье, – проговорила она журчащим, завлекательным шепотом.

– Каких удовольствий прикажете мне ждать от жизни? Супруга умерла, один из сыновей – калека и рогоносец к тому же! Господь свидетель, моя жизнь кончена, Николь!

В противовес сказанному Оноре каждой клеточкой тела ощущал давно забытое томление. Последние десять лет он мирился с вынужденным воздержанием, жалуясь на это лишь своему доктору. Жене, которой после четырех беременностей исполнение супружеского долга опротивело, он не изменял.

– Ходят слухи, что после суда над повитухой Лубе вы нас покинете. Это правда? – отеческим тоном спросил он.

– У меня нет выбора, мсье! Мадам Леонора меня прогнала.

– Разве невестка имеет право командовать в этом доме? Вы остаетесь, Николь, и я увеличу вам жалованье. Я ценю расторопность и обходительность в прислуге. Хорошенькое личико тоже чего-то да стоит…

– Благодарю вас, мсье! Мне очень не хотелось терять такое хорошее место. Вы об этом не пожалеете!

И Николь направилась в кухню, сильнее, чем обычно, покачивая бедрами.

«Этот старый филин скоро будет есть с моей руки! – думала она, радуясь внезапно возникшим перспективам. – Очень скоро!»

Оноре Лезаж устроился на террасе, даже не догадываясь о том, что судья Пенсон находится в стенах его дома. Пообещав любовнице сделать все, как она желает, судья решил заодно поговорить и с ее супругом. Сначала Леонора испугалась, но в конце концов одобрила его замысел.

– Нужно прояснить ситуацию, – сказал ей Альфред. – Дорогая, ничего не бойся!

Он отлично знал дом, поэтому очень скоро оказался перед дверью, ведущей в спальню инвалида, и трижды постучал.

– Кто там? – раздался голос Гильема.

– Это Пенсон.

Последовало непродолжительное молчание, потом Гильем сухо бросил: «Входите!» Прежде судье не доводилось бывать в этой комнате, где все было обустроено для удобства инвалида. Из распахнутого настежь окна открывался вид на луга, раскинувшиеся за домом Лезажей. Много места занимала большая кровать. Сидя в кресле на колесиках, Гильем чистил охотничье ружье. Это стало для неожиданного посетителя поводом встревожиться.

– Здравствуйте, Лезаж! Для нас с вами настало время поговорить по душам, без раздражения и горячности, – сказал судья уверенным тоном.

– Господин следственный судья собственной персоной! – иронично усмехнулся Гильем. – Какое совпадение! Я как раз собирался съездить в город после обеда, чтобы сообщить вам, что я о вас думаю!

– С этой целью вы и начищаете ружье? – попытался пошутить Пенсон.

– Я подумал, оно может пригодиться… Дело в том, что вчера вечером супруга сообщила мне неприятную новость. Вы отказались вести дело, в исходе которого я очень заинтересован, и это при том, что вы, Пенсон, – единственный, кто может уладить все миром. Согласитесь, тут есть от чего потерять голову и… схватиться за ружье, чтобы заставить вас передумать.

– Помилосердствуйте, Гильем! Даже застрелив меня, вы не облегчите участь Анжелины де Беснак! Давайте поговорим серьезно.

Хмурясь, инвалид взвесил ружье в руке, потом положил его на письменный стол и с горькой усмешкой сказал:

– Я часто думаю о самоубийстве, Пенсон, но мысль о детях меня удерживает от рокового шага. Впрочем, если бы Леонора вдруг стала вдовой, это было бы вам на руку.

Судья покачал головой и постарался придать своему голосу пылкой убедительности:

– Нет, вовсе нет! Для вас существует простое, менее трагическое решение. Дайте жене развод, и как можно скорее! Я говорю с вами вполне откровенно. Я люблю Леонору, искренне люблю. Она очень несчастна и еще так молода! Я только что говорил с ней. Утром от вашего брата я узнал, что какие-то люди нашли ее в лодке на берегу Сала. Бедняжка только что рассказала мне все. Вчера, после разговора с вами и ваших оскорблений, она убежала из дома и напилась коньяка. Боже, она ведь могла утонуть, когда забиралась в эту шаткую лодку, где она, пьяная, и проспала до рассвета! Теперь у нее одно желание – вернуться к родным на Реюньон. И я обещал, что ее желание исполнится.

Несмотря на свой цинизм, Гильем испытал искреннее изумление. Нервным жестом он взял трубку и принялся ее раскуривать.

– Почему мне ничего не сказали? – сквозь зубы пробормотал он. – Да, у меня буйный нрав, и, случалось, я угрожал Леоноре. Да, я признаю, что обошелся с ней прескверно. Присядьте, Пенсон! Вы не представляете, насколько для меня неприятно разговаривать с человеком, который стоит на своих здоровых ногах!

Судью поведение инвалида привело в некоторое замешательство, однако он взял стул и сел.

– Я согласен развестись. Сделайте все необходимое, – продолжал Гильем. – Полагаю, вы отлично управитесь с бумажной стороной дела. Но о том, чтобы мои сыновья покинули этот дом, не может быть и речи. Увозите Леонору хоть на край света, если хотите, но Бастьен и Эжен останутся со мной. Я уже смирился с тем, что не смогу принять участия в воспитании моего первенца Анри, но младших сыновей я терять не желаю. Положа руку на сердце, Пенсон, моя жена – не из тех матерей, которые растворяются в своих детях. Она во всем полагается на няню и мою невестку, и, если бы не вмешательство Анжелины, Эжен не был бы таким славным и здоровым карапузом. Мы бы давно его похоронили. Мне понятно желание жены вернуться на родной остров, где она была счастлива. Конечно же она соскучилась по родным. Позже мы решим все вместе, как она сможет видеться с детьми, но, если вы с нею уедете в ближайшем будущем, о том, чтобы взять мальчиков с собой, пусть даже не мечтает! Это ясно?

– Вполне. Я поговорю с ней об этом. А теперь, Гильем, давайте обсудим более насущные проблемы. Я хочу пояснить, почему я отказался представлять обвинение в суде над мадам де Беснак и ее служанкой. Я всегда истово исполняю свой долг, но в данном случае быть беспристрастным не смог бы. Это слишком близко меня касается. Не думаете же вы, что наши сограждане слепы и глухи? Меня видели с Леонорой в городе и здесь, в мануарии. Если бы ее вызвали свидетельствовать, что бы она сказала? Что донесла на повитуху своему другу, а точнее, любовнику? На этом судебном процессе будут раскрыты многие секреты… И поскольку я был другом дома, меня признали бы лицом, не заслуживающим доверия. Поразмыслив, я поделился своими сомнениями с прокурором, и он решил назначить другого судью. Это весьма достойный человек, и у него богатый опыт рассмотрения дел, связанных с аморальным поведением. Завтра же он приступит к изучению материалов дела при содействии секретаря суда. Это никак не отразится на сроках. Процесс начнется в назначенный день.

– Но вы, Пенсон, вы же могли их оправдать! Это так просто! И я считаю, что вы просто обязаны были выполнить эту мою просьбу!

– Я не обязан выполнять какие бы то ни было ваши просьбы, Лезаж! – рявкнул судья. – Мадам де Беснак призналась в содеянном и не пытается уйти от ответственности. Однако даже теперь в моих силах облегчить участь этих женщин. Условия в подземной тюрьме суда ужасные, поэтому я намереваюсь перевести их в тюрьму Сен-Лизье, там хотя бы в камеры проникает дневной свет. Еще я разрешу регулярные визиты родственников. Я могу предоставить такое право и вам. Помещение для визитов находится на первом этаже, вы сможете туда добраться на кресле.

Гильем переменился в лице. Мысль, что он сможет увидеть Анжелину, невероятно взволновала его.

– Я признателен вам за откровенность, Пенсон, и я все еще в состоянии понять суть проблем, которые вы мне изложили, даже не располагая вашими знаниями в области юриспруденции и судебных порядков, – вздохнул он. – Думаю, вы действуете во благо обеим женщинам. Незадолго до ареста Анжелина объявила, что переезжает в Лозер с сыном и мужем. Я смирился с потерей, потому что знаю: там она будет счастлива. Но если ей присудят несколько лет тюрьмы, я буду сражаться вместе с ее мужем за смягчение приговора. Есть еще один важный момент. Анжелина беременна. Неужели ей придется рожать в камере? Решительно, судьба к ней очень жестока! И это при том, что Анжелина – воплощенная доброта и благоразумие!

Инвалид вздохнул и вытер глаза. Только теперь Пенсон понял, насколько страстная у этого человека натура, насколько он эмоционален и что это его качество усилено употреблением наркотических веществ.

– Сочувствую вам, Гильем. Вы так сильно любите эту женщину… – прошептал он. – Кстати, ваше имя фигурирует в деле. Я рекомендовал бы вам выступить в суде.

– Полагаете, что я смогу сообщить что-то, что поспособствует благоприятному исходу дела? Что мои свидетельства могут быть полезны защите?

– Подумайте над этим. Ответ представляется очевидным. Но мне пора. Ваши родственники скоро сядут завтракать. Меня ждет фиакр. До встречи!

Судья кивнул, прощаясь, и вышел. Оставшись в одиночестве, Гильем посмотрел на ружье и улыбнулся.

«Я не брошу оружие, Анжелина, красавица моя! Я буду сражаться!»

В подземной камере в здании суда, в шесть пополудни

Тишина просторного сводчатого подземелья давила на нервы, и Анжелина прислушивалась к малейшему шороху. В ночь, когда жена смотрителя родила, он исполнил свое обещание и принес арестанткам теплого молока и два ломтя сладкой булки. Но с тех пор в подвал он не спускался, и они с Розеттой успели проголодаться.

– Я больше не могу! – вздохнула молодая женщина. – Нас словно похоронили живьем в этом подземелье! Если бы мы были в настоящей тюрьме, мы бы слышали голоса, хоть какие-то звуки внешнего мира! Розетта, тебе не кажется странным, что арестантов так мало? Ни за что не поверю, что наши сограждане вдруг стали примерными. И почему не приходит Луиджи? Его не было вчера, нет и сегодня…

Розетта сидела на лавке, завернувшись в одеяло. Она грубо выругалась, потом сказала:

– Мсье Фюльбер делает что хочет! Может, он решил больше не пускать Луиджи?

– Я в этом сомневаюсь. Ночью, когда мсье Фюльбер к нам приходил, он снова сказал, что очень мне благодарен. Нет, пока судья ни о чем не знает, он не станет чинить препятствий. Господи, мы тут всего шесть дней, всего шесть! А мне уже кажется – целую вечность. Только подумай, Розетта: что, если нам придется провести в тюрьме несколько лет? Мне так хочется прогуляться на свежем воздухе, обнять моего сыночка!

Помолчав немного, она вдруг сказала:

– Я слышу шаги и позвякивание ключей! Это наверняка Луиджи!

Однако ее ожидало горькое разочарование. Следом за смотрителем в подземелье спустились двое жандармов, сопровождающих девушку в лохмотьях. Ее заперли в камере напротив.

– Теперь у вас будет компания! – буркнул Фюльбер.

– Мсье, мой муж приходил? – спросила у него повитуха.

– К вам никто не приходил, мадам.

Он кивнул жандармам и, когда те удалились, подошел к решетке.

– Я что хотел спросить… Новорожденный все время спит и плохо берет грудь. Мадам Даге шлепает его по попке, прикладывает к груди, а он даже не просыпается!

– Это обычное дело, мсье. Роды – испытание и для матери, и для ребенка. Он устал и теперь набирается сил. Уверена, очень скоро он продемонстрирует отличный аппетит!

– Мы собираемся наречь его Гедеоном, – с блаженной улыбкой сообщил Фюльбер.

В обычных обстоятельствах Анжелина осведомилась бы о здоровье Перетты, но сейчас у нее не лежала к этому душа. Слишком уж она расстроилась, узнав, что от Луиджи нет новостей.

– Который теперь час? – спросила она.

– Уже четверть седьмого. Скоро принесу вам суп. Ну, мне пора.

Едва Фюльбер ушел, как подала голос их соседка.

– Какой он с тобой добренький, этот старый мерзавец! Ни в чем ему не отказываешь, а? – поинтересовалась она едко.

Прижав свое кошачье личико к решетке, она захохотала. Эта смуглолицая, с черными волосами женщина была очень худа.

– Одежка у вас, потаскушек, первосортная! – добавила она, сопроводив похвалу восхищенным присвистом.

– В чем вас обвиняют, мадемуазель? – спросила у нее Анжелина. Манеры, привитые ей Жерсандой де Беснак, не позволили опуститься до уровня собеседницы.

– Вот так штука! Ты из мещан, что ли? Так знай, в тюрьмах церемоний не разводят! Тут все на «ты». Если хочешь знать, я стащила часы у одного гадкого старикана, когда он начал меня тискать. Так он заорал так, будто я его ножом ткнула. Еще двое держали меня, пока не подоспели жандармы. И теперь мне конец. В этот раз точно пойду на каторгу. А ты и та девчонка, за что вас заперли?

Анжелине совершенно не хотелось рассказывать, в чем ее обвиняют. Но она готова была разговаривать хоть с самим дьяволом, лишь бы не думать, почему не приходит Луиджи.

– Я совершила проступок, за который судят. Больше я ничего не скажу.

– Да уж я догадалась, что тебя упрятали не случайно! Наверное, у тебя была шикарная клиентура – нарядные мужики, и при деньгах! А зовут тебя как? Я – Валентина. Титина, если так больше нравится.

Розетта вскочила на ноги. Вид у нее был рассерженный, когда она уставилась на новую соседку, выражение лица которой в танцующем свете свечи, казалось, постоянно менялось.

– Заткнись! Мы не хотим тебя слушать! – крикнула она. – И не произноси больше это имя, слышала?

– Она что, больная – твоя соседка? Разве я виновата, что меня зовут Титина?

– Замолчи! Замолчи, я сказала!

И Розетта подбежала к решетке.

– Розетта, прошу, успокойся! – встревожилась Анжелина.

– Мне – успокоиться? Не могу! Я хочу на волю, хочу умереть! И она, там… Я не позволю ей марать имя моей сестры!

Розетта запнулась, пребывая на грани нервного срыва. Молодая воровка наблюдала за происходящим, покусывая прядь волос. Потом ей пришло в голову, что можно поддразнить Розетту – так, ради развлечения.

– Валентина-тина-тина! – принялась напевать она, раскачиваясь. – Валентина как картинка…

Послышался лязг дверных запоров, и она умолкла. Розетта же, рыдая, продолжала осыпать обидчицу оскорблениями. Через минуту подошли жандармы в сопровождении смотрителя.

Поравнявшись с камерой двух женщин, он указал на них жандармам:

– Вот дамы, которых приказано перевести в тюрьму Сен-Лизье.

Взгляд его остановился на лице Анжелины, и он с нажимом сказал:

– Это распоряжение судьи!

– Ну нет! Оставьте их еще хотя бы на одну ночку! – возмутилась вновь прибывшая. – Без этих потаскушек мне будет скучно!

Никто не обращал внимания на ее выкрики и оскорбления. Обескураженных Анжелину и Розетту под надежным конвоем вывели на улицу. На несколько минут они оказались на свежем воздухе, прежде чем их снова посадили в черный фургон жандармерии.

– Ничего не понимаю! – вздохнула Анжелина. – Но как же приятно было оказаться на воле! Розетта, милая, ты видела, какое небо ясное, красивое? И деревья… листья такие зеленые! И ветер принес с лугов запах травы…

– Да, этот запах я почувствовала. Но гораздо сильнее я радуюсь тому, что больше не увижу ту девчонку, – едва слышно призналась девушка.

– Розетта, будь благоразумна! Ты повстречаешь еще не одну тезку твоей сестры.

– Может, и так, но эта… Она такая противная, такая мерзкая…

– Ну-ну, иди ко мне, ты вся дрожишь! Не знаю, почему судья Пенсон решил перевести нас в Сен-Лизье, но будем надеяться, что это добрый знак. Будем ближе к дому и сможем слушать, как звонит церковный колокол! – попыталась придать своему голосу веселость Анжелина.

– И как только у тебя, Энджи, получается быть такой жизнерадостной, такой терпеливой? – изумилась Розетта, которая в объятиях подруги сразу почувствовала себя лучше.

– Я пытаюсь верить в Провидение и Божью справедливость, раз уж не могу положиться на справедливость людскую. Но как же приятно слышать стук копыт по мостовой, правда? А через окошко видны магазины и прохожие!

Но Розетта закрыла глаза. Она, объятая ужасом, думала о новом заточении, которое затянется на месяцы и годы. Еще ужаснее было представлять заседание суда, на котором ей придется рассказать о своих самых страшных душевных ранах и о своем позоре.

В тюрьме Сен-Лизье (бывшем епископском дворце), на следующее утро, пятница, 2 июня 1882 года

Немолодой охранник в черном фетровом берете привел Анжелину в помещение для общения заключенных с посетителями. Оно было разделено на две части крепкой металлической решеткой с таким частым плетением, что разговаривающие не могли прикоснуться друг к другу, даже если бы захотели. Сердце затрепетало в груди у молодой женщины, когда она увидела Луиджи.

– Энджи, любимая! – прошептал он. – Я слышал, вас с Розеттой перевезли сюда всего час назад. Я расстроился, когда пришел в суд и узнал, что вам назначили другого судью, некоего Фредерика Мюноса. Однако он сказал, что я могу навещать вас через день.

Анжелина смотрела и не могла на него насмотреться. Какими родными казались ей это лицо, эти блестящие черные кудри, яркие губы…

– Почему ты молчишь? Как вы устроились на новом месте?

– Устроились? Это слишком громко сказано. Камера крошечная, там тесно, но, по крайней мере, мы все еще вместе. Луиджи, а почему нам назначили другого судью вместо Пенсона?

– Мне не сообщили причину, зато судейский секретарь сказал, когда состоится суд. Он назначен на восемь утра в следующую пятницу, 9 июня. Это намного раньше, чем ожидалось. Анжелина, мы должны надеяться на лучшее!

Молодая женщина опустила глаза. На душе у нее было сумрачно. Муж так близко, а она даже не может к нему прикоснуться! Думать об этом было невыносимо. Она сделала над собой огромное усилие, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Луиджи, прошу, сделай так, чтобы твоя мать и Октавия не присутствовали на суде. Ради Розетты! Бедняжка почти ничего не ест и не спит – до такой степени она боится этого суда! Пожалуйста, постарайся им объяснить!

– Твой дядюшка уговорил их не откладывать отъезд в Лозер, но, к сожалению, случится это не скоро. Я вижу по всему дому чемоданы и стопки одежды, но сборы идут очень вяло. Анри уже собрал кубики и тканевый мячик в узелок и бегает с ним по гостиной, а Спаситель – за ним следом. Эти двое точно готовы отправиться в любой момент!

Анжелина беззвучно заплакала.

– Мой pitchoun, мне так хочется его обнять! Но я знаю, что должна быть готова к худшему. Я уже схожу с ума от тоски, хотя не видела вас, моих родных, всего неделю. Что же со мной будет, когда эти муки растянутся на месяцы и годы? Луиджи, прошу тебя, позаботься о моем ребенке и о тех, кого мы с тобой оба любим!

– Я делаю все, что в моих силах, дорогая! О, если бы я только мог тебя обнять и утешить! Мне хочется верить, что очень скоро вас с Розеттой освободят и мы все вместе окажемся под летним небом, бескрайним и синим, и будем жить счастливо с нашим малышом.

– Если Господь захочет, твоя мечта исполнится, – прошептала она.

– Господь? Нет, Энджи! Я больше полагаюсь на помощь тех, кто нас любит.

Охранник, на этот раз молодой, крикнул Луиджи, что его время истекло. Супруги обменялись пламенными долгими взглядами.

– Я принес два письма: от Гильема – для тебя и от Виктора – для Розетты. Начальник тюрьмы заверил меня, что вечером вам их отдадут, – поспешил сообщить бывший странник.

Анжелина кивнула, вид у нее был отстраненный. Слишком больно было видеть, как Луиджи скрывается за дверью с железной оковкой, похожей на страшные когти. Не проронив ни слова, она повернулась и стала ждать, когда охранник подойдет, чтобы сопроводить ее обратно в камеру.

* * *

Уже отзвучали семь протяжных, гулких ударов церковного колокола, когда арестанткам принесли котелок с супом и обещанные Луиджи письма. Анжелина не спешила вскрывать свое, а вот Розетта дрожащими пальцами схватила листок голубоватой бумаги. Она сразу узнала почерк Виктора. В этот вечер слова, продиктованные искренним чувством, принесли ей ни с чем не сравнимое блаженство. На всю жизнь сохранит она в памяти мгновение, когда развернула письмо и стала читать начертанные фиолетовыми чернилами строки:

Моя Розетта, моя ненаглядная крошка,

пишу Вам с тяжелым сердцем. Но сердце это исполнено любви и надежды, хотя я едва было не отказался от Вас и от нашего совместного будущего. Не стану ничего от Вас скрывать. Узнав, что Анжелина де Беснак и Вы арестованы, мои родители строжайше запретили мне даже думать о Вас, тем более считать себя Вашим женихом. Сперва я смирился с их решением, и, признаюсь, никогда мне не доводилось так страдать, как в те несколько дней, когда я пытался изгнать Вас из своих мыслей, думать о Вас дурно. Но потом способность мыслить здраво ко мне вернулась, – полагаю, благодаря долгому разговору, который я имел с мсье де Беснаком, этим прекрасным человеком, которого вы называете Луиджи, и дядей Анжелины Жаном Бонзоном, который, несмотря на некоторую экстравагантность, наделен исключительной душевной силой. Они помогли мне разобраться в моих чувствах, понять, что я лишаю себя единственного шанса на счастье, которое заключено в Вас – такой смелой, такой красивой, так несправедливо обиженной жестокой судьбой!

Прошлым летом Вы по своей воле поведали мне о Вашем ужасном прошлом. Я смирился и полюбил Вас за это еще крепче. И если Вы и умолчали о том, что преступление, совершенное вашим отцом, – мне больно называть его этим святым именем, но что поделаешь? – имело свои последствия, то сделали это, чтобы уберечь от несчастья свою лучшую на всем свете подругу Анжелину, которая, со своей стороны, сделала все, чтобы помешать Вам совершить непоправимое. Я буду свидетельствовать на суде, если понадобится, и, умоляю, не бойтесь предать гласности шокирующую несправедливость, жертвой которой Вы стали. Полагаю, чтобы признаться во всем мне, своему жениху, Вам потребовалось в свое время не меньше мужества.

Сейчас, когда мои родители знают всю правду, они смягчились и искренне Вам сочувствуют. Если они и не рекомендуют мне связывать с Вами жизнь, то скорее из опасения, что ожидание Вашего освобождения сделает меня несчастным. Но я буду ждать и в душе буду называть Вас своей обожаемой, милой супругой.

Молите Бога о нашем скорейшем воссоединении, милая моя Розетта.

Обнимаю Вас со всем уважением,

Ваш Виктор

Слезы заструились по бледным щекам девушки, но на этот раз это были слезы радости. Анжелина, которая опасалась худшего, ласково погладила ее по волосам.

– Это прощальное письмо?

– О нет, Энджи! Нет! Прочти скорее, что он написал! Я плачу от счастья. Я такое облегчение испытала! Теперь я не боюсь, что увижу его в зале суда. Виктор обязательно придет!

Анжелина пробежала глазами по строчкам, потом перечитала письмо еще раз и наконец заключила подругу в объятия. Решительный настрой юноши оказался заразительным.

– Я так рада за тебя, сестренка! Этот мальчик доказал, что сильно тебя любит. Так что будем надеяться на чудо, Розетта, да, на чудо, которое положит конец этому кошмару!

– А ты? Ты не собираешься читать свое письмо?

– Зачем спешить? Что может написать мне Гильем? Я боюсь одного – что он воспользуется моим отсутствием, чтобы видеться с Анри.

– Мадемуазель Жерсанда этого не допустит! Я уверена. Читай же!

– Хорошо. Пожалуй, ты права. Глупо откладывать…

Анжелина,

я решил написать, как только узнал о твоем аресте. Сначала я был поражен, но потом вспомнил, что при нашей последней встрече ты намекнула, не вдаваясь в детали, что совершила серьезный проступок. Теперь я понимаю, о чем шла речь. Я не осуждаю тебя, твой поступок был продиктован состраданием и милосердием.

Мне больно представлять тебя, воплощение солнечного света и радости, в сыром подземелье. Надеюсь, мне удастся добиться от судьи вашего освобождения, пусть даже ценой угроз. Однако он производит впечатление человека достаточно глупого, чтобы быть принципиальным и, соответственно, неподкупным.

Знай, я думаю о тебе каждый час дня и ночи. Я тебя по-прежнему люблю, но это чувство – скорее нежность и благодарность, и я ассоциирую его с нашим ребенком, нашим дорогим малышом Анри.

Твой преданный друг

Гильем

– Ну, что в письме? – полюбопытствовала Розетта.

– Гильем обещает свою поддержку, – небрежно ответила Анжелина. – Давай ужинать, Розетта, иначе наша похлебка совсем остынет.

Однако в глубине души она была растрогана искренними признаниями прежнего возлюбленного. Было приятно сознавать, что она все еще дорога ему.

На кладбище в Сен-Лизье, воскресенье, 4 июня 1882 года

Луиджи остановил лошадь напротив кладбищенских ворот. Стройные темно-зеленые силуэты кипарисов четко вырисовывались на фоне грозового неба, похожего на бурный океан с завитками-волнами всех оттенков серого. Бросив тревожный взгляд на тучи, бывший странник выбрался из коляски и подал Анри руку:

– Спускайся скорее, малыш! Надо поспешить, иначе попадем под дождь!

На мальчике был синий бархатный костюмчик с белым воротничком и берет в тон. Октавия аккуратно его причесала, и теперь Анри был похож на картинку из модного журнала. Славная уроженка Севенн с удовольствием наряжала его каждое воскресенье, когда они отправлялись на мессу. Сегодня, едва служба закончилась, Луиджи предложил Анри отправиться на прогулку.

– И не забыть цветы!

С этими словами он взял с сиденья букет из роз и лилий.

Над холмом витал приятный аромат луговых цветов. Вдалеке, над огромной равниной, протянувшейся до самой Тулузы, сверкали серебристые зигзаги молний. Судя по выражению лица мальчика, зрелище показалось ему любопытным, а вовсе не страшным.

– Куда мы идем?

– Украсим цветами могилу твоей бабушки Адриены.

И они пошли по главной аллее кладбища, по обе стороны которой тянулись памятники.

– Помнишь, Розетта подобрала во дворе птичку, которую поранила кошка? – спросил Луиджи. – Вылечить ее не получилось, и птичка умерла. Вы похоронили ее под розовым кустом. А в этом месте хоронят людей, когда они умирают, понимаешь?

– Ну да! Мы уже приходили сюда с крестной. Мы положили ромашки на могилу ее мамы. А бабушка Адриена – это кто?

Луиджи знал, что для своих трех с половиной лет Анри – мальчик очень сообразительный, и вопрос совершенно его не удивил. Это было его собственное решение – привести ребенка на могилу Адриены. Он ни с кем не поделился своими планами.

– Вот мы и пришли, Анри. Положи букет на могилу, – сказал он мальчику ласково, едва они поравнялись с простым деревянным крестом, выкрашенным белой краской.

– Луиджи, это могила мамы моей крестной!

– Да, я знаю. Я выбрал это место, чтобы сказать тебе что-то очень важное: дама, которая покоится в этой могиле, она – твоя бабушка, потому что Анжелина – твоя мама. У взрослых бывают свои секреты, но я считаю, что всегда лучше говорить и знать правду. Для такого маленького человечка, как ты, все это, конечно же, сложно, но, думаю, ты разберешься. Когда ты родился, Анжелина не могла оставаться с тобой рядом, поэтому отдала тебя на попечение кормилице. Ей нужно было учиться. И тогда Жерсанда, которую ты называешь своей мамой, тебя усыновила. Это был очень хороший поступок с ее стороны, потому что ты нуждался в заботе и защите. Теперь мы с Анжелиной поженились, и скоро у нее родится малыш – твой братик или сестричка. Этот малыш будет называть ее мамой, и я хочу, чтобы ты мог называть ее так же!

Анри наморщил носик и озадаченно уставился на Луиджи.

– А отец у меня тоже есть? – спросил он с таким видом, словно услышанное ничуть его не обескуражило.

– Да, у тебя есть отец, и он очень сильно тебя любит. Мы увидимся с ним у входа на кладбище. Клади букет на могилу, и мы пойдем ему навстречу.

Мальчик послушно сделал, что ему было сказано, потом послал бабушке воздушный поцелуй: поцеловал кончики пальцев и тихонько дунул на них. Выглядело это очень трогательно.

– Крестная сказала, что ее мама была очень добрая. Она тоже помогала дамам обзаводиться детками. Получается, она и есть моя бабушка?

В это мгновение Луиджи впервые усомнился в правильности своего решения. Анри наверняка запутается в родственных связях, и мир в его наивной детской душе будет нарушен.

– Поговорим об этом вечером, я все тебе подробно объясню. А пока идем к воротам. Только что подъехал экипаж, это наверняка твой отец. Вы уже однажды встречались. Не знаю, помнишь ли ты, это было во дворе нашего дома на улице Мобек. Он все время сидел в своем экипаже, а лошадь была привязана к сливе.

– Помню! Мсье, который не мог выйти из коляски!

– Ты – умница! А теперь, пожалуйста, послушай меня внимательно. Когда я был таким маленьким, как ты, у меня не было ни мамы, ни папы, и я чувствовал себя очень несчастным. Сегодня я рассказываю тебе все это, чтобы ты знал правду. И ты будешь расти с этой правдой в сердце, что бы ни случилось.

– А ты? Кто тогда ты? – спросил вдруг ребенок, и губки его тревожно сжались.

– Я – тот, кто будет заботиться о тебе и любить тебя на протяжении многих лет. Я обещаю тебе это, и, пока я рядом, никто не причинит тебе вреда. Я научу тебя играть на фортепиано, если захочешь, и ездить верхом. Мы не слишком много времени проводили вместе, но теперь все изменится.

– Если я буду говорить «мама» крестной, то тебе… Можно я буду тебе говорить «папа»? Анжелина говорит «папа» дедушке Огюстену. Папа – это здорово!

– Мне это будет очень приятно, pitchoun! И, если подумать, можно ведь иметь и отца, и папу, верно?

Анри бросился Луиджи на шею и прижался к нему. Этот порыв тронул сердце бывшего странника, и он крепко обнял мальчика. Прежде ему не случалось это делать, и он удивился, испытав прилив любви и трепетной нежности. Он вдруг ощутил в себе готовность пойти на любые жертвы.

Снова громыхнул гром, и в воздухе запахло дождем.

– Бежим, скорее! – воскликнул Луиджи. – Может, лучше мне взять тебя на руки?

– Нет! Я сам!

Смеясь, они побежали под первыми каплями дождя, крупными и теплыми, – рука в руке на долгие годы.

Гильем видел, как они выбежали из ворот. Он сидел в кабриолете, на котором приехал сам. Это было очень рискованное предприятие, однако он настоял на своем, невзирая на протесты встревоженной Клеманс и сетования отца.

«С сегодняшнего дня, если найдется поблизости добрая душа и крепкие руки, которые помогут мне взобраться на сиденье, я буду ездить куда пожелаю!» – сказал он себе.

Вновь обретенное ощущение свободы, возможность держать в руках вожжи и править лошадью только усиливали волнение, которое он испытывал в предвкушении новой встречи с сыном. Этим счастьем он был обязан Жозефу де Беснаку, который прислал ему короткое письмо:

В воскресенье будьте у входа на кладбище. Вы сможете повидаться с Анри перед его отъездом.

Мальчик приблизился к кабриолету – румяный от бега, со сбившимся на сторону беретом.

– Здравствуйте, мсье! Утром мы ходили на мессу, а потом я положил цветы на могилу моей бабушки!

– Здравствуй, малыш! – пробормотал Гильем, который был очень взволнован.

– Здравствуйте, Гильем! – поздоровался, подойдя, Луиджи. – Вы приехали без сопровождения?

– Да. Я решил, что поеду сам. И, признаться, в кабриолете я передвигаюсь намного быстрее, чем в кресле на колесах. Можно Анри поднимется и посидит со мной рядом? Он только что говорил о могиле бабушки. О ком идет речь?

Бывший странник поднял мальчика и усадил на сиденье так, чтобы откидной кожаный верх кабриолета защищал его от дождя.

– У нас с Анри только что состоялся серьезный разговор. Дети… Они намного понятливее и разумнее, чем думают многие взрослые. Теперь он знает, что вы – его отец, Анжелина – его настоящая мать, а Адриена – его бабушка. Что ж, оставлю вас ненадолго наедине.

– Погодите, де Беснак! Анри еще слишком мал, чтобы понять все эти перипетии! Зачем вы вообще затеяли этот разговор?

– У меня были на то свои причины.

И с этими загадочными словами Луиджи удалился. Погладив лошадь, он забрался в коляску и уже оттуда стал наблюдать за тем, что происходило в экипаже Лезажей. Непродолжительный ливень, едва намочивший землю, перешел в мелкий дождик. В небе, правда, еще погромыхивало.

– Ты боишься грозы, Анри? – спросил у сына Гильем.

– Нет, мсье мой отец, зато я очень боюсь пауков. Октавия их убивает!

– Я тоже боялся пауков, когда был маленьким.

Они еще немного поболтали. Анри рассказывал о своем пуделе, Мсье Туту, и о пастушьей собаке Спасителе. Растроганный, гордый тем, что дал жизнь такому замечательному ребенку – смелому, деятельному, любознательному и очень смышленому для своих лет, – Гильем привлек мальчика к себе и нежно поцеловал в лоб.

– Надеюсь, настанет день, когда мы сможем познакомиться лучше, Анри! Скоро ты уедешь жить далеко-далеко, но я буду думать о тебе и писать тебе письма. Когда ты подрастешь, ты обязательно приедешь ко мне в гости. Я часто грущу или гневаюсь, потому что не могу ходить, и еще потому, что у меня вздорный характер. Но ради тебя я буду держать себя в руках, чтобы когда-нибудь ты мог гордиться своим отцом, как я горжусь тобой сегодня!

Анри кивнул в знак согласия. Слишком много слов, все так сложно и запутано… Куда больше ему говорили интонации и вибрации голоса Гильема и его ласковые прикосновения.

– Вы – очень добрый отец, мсье, – проговорил он тихо.

Гильем закрыл глаза и обнял его крепче. В течение многих лет он не сможет увидеть женщину, которую любит, и ребенка, пробудившего в нем невыразимую нежность… Только теперь он понял, что любовь к близким – это не только радость, но и боль, боль расставания и утраты.

– Спасибо, мой хороший! Я постараюсь быть таким ради тебя и твоей мамы!

Глава 15

Суд

В доме Жерсанды де Беснак на улице Нобль, в тот же день

Октавия присела в кухне на стул и влажным взглядом окинула полки, заставленные посудой, и свисающие с потолочной балки медные кастрюли. Чемоданы были собраны, переезд неминуем. Страх перед переменами и уныние взяли свое: славная уроженка Севенн затосковала. Годы, которые она провела в провинциальном городке в Арьеже, все эти походы по наклонным улочкам за хлебом в булочную и в молочную лавку за свежим молоком представлялись ей идиллическими, а предстоящее путешествие внушало тревогу.

«Мадемуазель в последнее время быстро устает, – думала она. – И маленькому Анри будет тяжело высидеть долгую дорогу. О малышке Дьем Ле я и вовсе молчу! Бедняжка! Столько времени трястись в поезде – месячному младенцу это не на пользу. Слава богу, что ее мать – женщина здоровая. А с виду и не скажешь – маленькая и тонкая, как былинка!»

Но больше всего печалила домоправительницу необходимость оставить Анжелину и Розетту.

– Мы решили последовать совету мсье Жана, но не лучше ли было дождаться суда? – спросила она себя вполголоса.

Жерсанда, которая спустилась в кухню навестить свою преданную служанку, что само по себе случалось нечасто, услышала ее слова.

– Октавия, милая, мы, кажется, договорились, что ты оставишь свое мнение при себе, – заметила пожилая дама ироничным тоном. – И я уже полчаса жду чай с бергамотом!

– Вот несчастье! А я даже не поставила греть воду! Не сердитесь, мадемуазель, у меня все мысли в голове перемешались. Правду сказать, мое сердце разрывается, когда думаю, что придется уехать из этого дома, продать его вместе с вашей мебелью и книгами!

– В замке у нас достаточно и мебели, и книг. Мы не можем взять с собой все вещи. Нотариус, которому я поручила продать свое имущество в Сен-Лизье, заверил меня, что получит за него хорошую цену. Эти деньги перейдут в собственность моего сына.

Жерсанда оперлась рукой о наличник и с грустью посмотрела на домоправительницу.

– Почему я так распорядилась? Если Луиджи придется одному воспитывать Анри и малыша, который скоро появится на свет, будет лучше, если у него будут собственные средства, хотя, разумеется, мы станем ему помогать. Что же касается переезда, то это – мудрое решение. Ты первая начала мне жаловаться на отношение горожан. Мясник не желает с тобой разговаривать, булочница подчеркнуто холодна к тебе. Не далее как вчера нам под дверь набросали протухших яиц! Мы стали нежеланными особами в этом городе, моя дорогая. Так уж сложились обстоятельства.

Октавия встала и разожгла спиртовку, которой пользовалась, чтобы быстро вскипятить воду.

– Как же! Теперь нас все презирают, хотя мое мнение – многим следовало бы подумать дважды, прежде чем порицать и позорить Анжелину!

– Люди полагаются на россказни газетчиков! И им неизвестно, почему Анжелина совершила этот гнусный поступок.

– Гнусный? Вы преувеличиваете, мадемуазель! Но лучше не будем об этом говорить. Сейчас приготовлю вам чай. Думаю, Ан-Дао составит вам компанию.

– Конечно! У тебя остался пирог-клафути с вишнями? Вчера мы его почти не ели.

– Нет. Я отдала его мсье Жану. Он сказал, что с удовольствием им поужинает, и унес с собой на улицу Мобек.

– Мсье Жан то, мсье Жан сё! Октавия, постыдилась бы, в твои-то годы! Ты краснеешь каждый раз, когда он появляется в доме!

– Не говорите глупостей, мадемуазель! Может, я и краснею, но только вы неправильно угадали причину. Я робею в присутствии мсье Бонзона, вот и все. И что плохого в том, чтобы побаловать его сладким, которое он так любит? Он, по крайней мере, поддерживает свою племянницу. Завтра идет к ней на свидание в тюрьму. Вам бы тоже следовало пойти, мадемуазель. Как бы ваша крошка Энджи обрадовалась!

В том, что это – завуалированный упрек, Жерсанда не сомневалась. Она подошла к Октавии и посмотрела на нее своими ясными голубыми глазами.

– В общем и целом я простила мою невестку, но в глубине моего сердца я сержусь до сих пор и на нее, и на Розетту. Анжелина совершила ужасный проступок, буду повторять это снова и снова, серьезный проступок, и даже не подумала о том, какие последствия это будет иметь для нашей семьи. А ведь так просто было бы довериться мне, рассказать правду! Я бы перевернула землю, но все бы устроилось наилучшим образом. Но нет, Анжелина решила не посвящать меня в это дело. Трагедия разыгралась буквально у нас на глазах, а мы даже не подозревали об этом. Нам сказали, что Розетта сломала ногу при падении, а отец Ансельм приказал совершить паломничество в Сантьяго-де-Компостела во искупление грешной юношеской любви. И мы поверили! Они нас провели, оставили нас в стороне, и мне теперь трудно это простить и забыть, даже если мой сын утверждает, что они хотели меня поберечь, избавить от проблем. Но мы могли бы отдать младенца кормилице и обеспечить ему достойное будущее! Розетте не обязательно было бы с ним видеться.

– Но где взять силы, чтобы выносить и произвести на свет плод насилия, да еще совершенного собственным отцом-монстром?

– Ан-Дао тоже пережила насилие, и все-таки любит свою дочку! Дело не в этом.

Пожилая дама передернула плечами от возмущения. Указав пальцем на небо, она добавила:

– Анжелина – мать Анри. О нем ей нужно было подумать в первую очередь. И что мы видим? Она проживет в разлуке со своим сыном… как долго? А я собиралась преподнести ей подарок по случаю рождения малыша – прекрасный подарок, бесценный. Я хотела рассказать Анри правду, чтобы он знал, кто его настоящая мама. Я знаю, это – ее заветное желание с той минуты, как она его родила. И тут Луиджи опередил меня, даже не посоветовавшись! Когда наш мальчик вернулся с прогулки такой довольный, могла ли я предположить… И вдруг он заявляет: «Крестная – это моя мама, Луиджи – мой папа, и еще у меня есть отец – мсье, который не может ходить!»

– Ах, мадемуазель, было отчего растеряться! Тут я с вами соглашусь. Мсье Луиджи сделал глупость. Наш любимый херувимчик, наверное, совсем запутался!

Жерсанда жестом попросила ее замолчать – она услышала детские шаги в коридоре. Мальчик вошел в кухню бесшумно, возможно, просто захотел пить. По его лицу она догадалась, что он услышал последние слова Октавии.

– А я, мой цыпленочек, думала, что ты играешь в гостиной! – воскликнула домоправительница. – Беги туда скорее, я принесу тебе полдник.

– Не надо, Октавия, – возразила Жерсанда. – Постараюсь объяснить ему все простыми словами. Мужчины редко обременяют себя подробностями, когда что-то рассказывают, и не пытаются сгладить впечатление. Анри, идем со мной! Я хочу поговорить с тобой как со взрослым мальчиком. Ты ведь уже взрослый, правда?

Ребенок кивнул, и пожилая дама увела его в свою спальню.

Через минуту в кухню заглянула Ан-Дао. Юная аннамитка застала домоправительницу в слезах.

– Мне очень жаль, – прошептала Ан-Дао. – Я просила Анри вас не беспокоить, но он не послушался.

– Не стоит извиняться. Мадемуазель все равно говорила слишком громко. Он к этому не привык и пришел посмотреть, что случилось. Хорошо, что ты теперь все знаешь. Вот бы ты удивилась, если бы Анри с порога заявил, что теперь знает своих родителей!

Ан-Дао смущенно кивнула. Однажды вечером, движимая отчаянием, Жерсанда рассказала ей, при каких обстоятельствах усыновила Анри.

– Это хорошо, что теперь он знает правду, Октавия. Так говорят и мсье Луиджи, и мсье Жан.

– Твоя крошка спит?

– Да.

– Тогда присядь, побудь со мной немного. У меня на душе тяжело. Скоро мы уедем, но без Энджи с Розеттой. Зато там ты сможешь гулять. Поместье большое, ты сама увидишь.

Уроженка Севенн умолкла и пожала плечами. Она знала: их протеже боится, что горожане станут на нее глазеть, и поэтому даже не подходит к окну.

– Вода кипит, – сказала ей Ан-Дао. – Отдохни, Октавия. Мне нравится заваривать чай. И больше не плачь, это меня очень огорчает. Мы должны полагаться на Божье правосудие и на адвоката, которого нанял мсье Луиджи. Все устроится к лучшему, я в этом уверена!

– Умница ты наша! – кивнула Октавия, у которой и правда стало легче на душе.

Миниатюрная и энергичная, Ан-Дао возилась с чайничком и чашками. На ней было новое платье коричневого цвета с приятным мягким блеском. Она сшила его сама из отреза, который давно пылился в платяном шкафу. Жерсанде фасон этого наряда показался весьма оригинальным.

– На моей родине все женщины носят такие, – объяснила ее юная подопечная.

Свои длинные черные волосы, блестящие и прямые, Ан-Дао заплетала в одну косу.

– Ты хотела бы вернуться домой, Ан-Дао? – вдруг спросила у нее домоправительница мечтательным тоном. – Ты показывала мне свою страну на карте. Господи, как же это далеко!

– В Кохинхине у меня не осталось родных. Нет, я хочу жить здесь, с вами.

Она подкрепила ответ таинственной улыбкой – той самой, которая когда-то завоевала сердце и доброй уроженки Севенн, и Жерсанды де Беснак.

А в это время пожилая дама рассказывала Анри правду о том, как он появился на свет. Чтобы не пугать ребенка, она старалась использовать самые простые слова и образы, которые помогли бы ему все уяснить. Мальчик слушал внимательно, устроившись на краешке кровати своей приемной матери и не сводя с нее своих зеленых с золотыми крапинками глаз.

– Через несколько лет все, что я тебе сейчас рассказала, уже не будет казаться таким странным. Ты будешь расти со своей родной мамой, – заключила она. – Я не всегда буду с вами рядом, потому что я уже пожилая. Хотя, надеюсь, я все же смогу увидеть тебя юношей. С Божьего позволения…

– Почему? Разве ты скоро умрешь, как моя бабушка, которая на кладбище? Я не хочу, чтобы ты умирала! Я тебя люблю!

И Анри бросился на шею к женщине, которая опекала его вот уже два с половиной года.

– Не бойся, я пока крепкая и постараюсь быть с тобой еще очень долго. Я горжусь тобой, Анри, ты – хороший мальчик. Может, не всегда послушный, но зато очень разумный.

– Мой отец тоже мной гордится. Тот, который не смог пожениться с мамой…

Жерсанда погладила его по волосам и по щекам. Наблюдая, как Анри растет, она никогда не забывала, кто его настоящий отец, и если временами была к своему питомцу слишком строга, то только ради того, чтобы держать под контролем буйный нрав, который мальчик унаследовал от Гильема. Анри, судя по всему, воспринял историю своего рождения как еще один рассказ из книжки, которую ему часто читали. Особенно яркие образы запечатлелись в его памяти: как мама родила его в пещере, в горах, под защитой смелой овчарки, явившейся к ней дождливой ночью; как она, забыв обо всем на свете, неслась в деревушку Масса, когда кормилица, Эвлалия Сютра, привезла его, совсем еще крошку, к своей матери в день ярмарки…

– Давай поедем туда, где крестная! – вдруг попросил мальчик, и глаза его наполнились слезами. – Почему она уехала с Розеттой и не взяла с собой тебя и меня?

– Теперь ты должен называть Анжелину «мама».

– Хорошо! Я хочу, чтобы мама вернулась!

– Она скоро вернется, Анри. Нужно еще немножко потерпеть.

Жерсанда старалась говорить убедительным тоном, однако сама в это не верила.

В тюрьме (бывшем епископском дворце), на следующий день, понедельник, 5 июня 1882 года

В комнате для свиданий Анжелина смотрела на дядю через металлическую решетку. Ее переполняла нежность. Высокий горец с гармоничными чертами лица и огненно-рыжими волосами, на которого она была так похожа, казалось, одним своим присутствием заставлял раздвинуться серые каменные стены и потолок с почерневшими деревянными балками.

– Племянница, стоило ли нарушать закон, чтобы я снова посетил эту старую развалину? Foc del cel! Здание, конечно, огромное, но больше похоже на казарму, чем на дворец. И вдобавок здесь до сих пор размещается семинария! Я видел этих будущих служителей культа в парке.

Ему хотелось рассмешить молодую женщину, но наградой за эти усилия стала лишь ее бледная улыбка.

– Здесь нам намного лучше, чем было в тюрьме в Сен-Жироне, – негромко сказала она. – Через окошко видно небо, и пол чистый. Мы с Розеттой стараемся не падать духом. Это Божье чудо, что она получила письмо от жениха, я уже начала о ней беспокоиться. Еще немного – и Розетта совсем потеряла бы вкус к жизни.

– Любовь творит чудеса, это давно известно, племянница. Но и мне пришлось потратить немало слов, наставляя этого желторотика на путь истинный!

– Так вы с Виктором виделись и говорили? Теперь понятно…

– Он явился к нам на улицу Мобек. Foc del cel! И правильно сделал. Я помог ему образумиться, и, если придется вытаскивать вас отсюда под покровом ночи, он готов помочь!

Последнюю фразу Жан Бонзон произнес шепотом. Анжелина не задумывалась о побеге всерьез, и все же слова дяди ее подбодрили. Перед ней словно бы открылась новая, невидимая прежде возможность.

– Счастье, что этот треклятый суд состоится скоро, – добавил он громко. – После оглашения приговора мне придется наведаться домой. Соскучился по родным горам, а по нашему отпрыску Бруно и Албани – еще больше. За двадцать пять лет брака мы не расставались больше чем на пару дней. А стоит вспомнить на ночь глядя, что овцы остались под присмотром твоего папаши-сапожника, так я заснуть не могу! Приеду, а он им шерсть состриг вместе с ушами! Я совсем забыл, что сейчас – время стрижки.

На этот раз Анжелина засмеялась и покачала головой:

– Папа не такой уж неумеха! Если он чего-то не знает, спросит совета у тети Албани. Но, если нужно, ты можешь уехать в Ансену хоть сегодня. Тебе же не придется свидетельствовать на суде.

– Нет, я дождусь пятницы. Твой аристо мечется по дому, как тигр в клетке. Я развлекаю его глупыми разговорами, и, глядишь, нам обоим спокойнее становится. Перед тобой он держит марку, но на самом деле настроение у него мерзкое. И в лошадях он ничего не смыслит! У твоей Бланки камешек застрял под подковой, так он решил, что она охромела. И дам тоже кто-то должен развлекать! Вчера мы ужинали у твоей мадемуазель Жерсанды, как вы ее называете. Стол, конечно, был знатный! Октавия все подкладывала мне добавки. Она строит мне глазки, чтобы ты знала! Если бы не моя лучшая на свете жена, я бы с ней полюбезничал…

– Дядя Жан, я так обрадовалась, увидев тебя! Но, честно сказать, и испугалась тоже. Думала, ты станешь меня ругать, а ты, наоборот, со мной шутишь! Господи, как бы мне хотелось увидеть вас всех за одним столом! Потомок катаров Жан Бонзон ужинает у протестантки Жерсанды де Беснак! Хотя, если подумать, у вас много общего.

– Скажешь тоже! Что у нас общего?

– Стремление к независимости, свободомыслие и доброта.

– Это правда, – согласился горец с мягкой улыбкой. – Теперь, племянница, поговорим о серьезных вещах. По моему мнению, твой аристо совершил большую ошибку – не назвал матери дату, на которую назначен суд. Она до сих пор думает, что это будет не раньше, чем через две недели. Планируется, что в среду они уедут на поезде в Лозер. Я считаю, что это глупость. Для них было бы лучше остаться и узнать, какой вам с Розеттой вынесли приговор. Сначала я сам думал, что будет лучше как можно скорее отправить их из города. Но народный гнев поутих, и с отъездом можно было бы повременить. Сегодня еще раз поговорю об этом с твоим мужем!

– Что ты имел в виду, когда говорил о народном гневе?

Жан рассказал ей об испачканных кровью воротах, о позорящих ее имя надписях, разбитых окнах диспансера, принесенной в жертву овечке, показном равнодушии торговцев по отношению к Октавии, протухших яйцах под дверью у Жерсанды и других неприятностях.

– Святые Небеса! Почему Луиджи скрыл от меня все эти ужасы?

– Не хотел тебя расстраивать.

– Лучше бы я знала, дядюшка! Я не думала, что горожане успели так яростно меня возненавидеть.

– Что ж, теперь ты знаешь, племянница. Не теряй веру, и пусть она будет так же крепка, как вера тех, кто предпочел костер отречению!

В звучном голосе горца Анжелине слышался рокот горной реки, струящейся меж камней.

– Я постараюсь, дядя Жан. Но охранник уже звенит ключами! Время свидания истекло. Господи, как же быстро! Поцелуй моего сыночка!

– Только мужа целовать не проси! Дам – сколько угодно, но мужчин – ни за что!

Он засмеялся, но на душе у него скребли кошки. Горько было оставлять Анжелину за решеткой – бледную, с тусклыми волосами и посеревшими губами. И только ее прекрасные глаза не утратили своего аметистового блеска.

– До скорой встречи, моя крошка!

В тюрьме Сен-Лизье, вторник, 6 июня 1882 года

Анжелина смотрела на маленький квадрат окошка – зарешеченного, без стекол, – который они с Розеттой называли «наш кусочек неба». Облака часто меняли цвет, из сиренево-розовых становясь оранжевыми с золотыми искрами, а потом – лавандово-голубыми, как в этот теплый июньский полдень.

Она встала и приблизилась к крошечному окошку, сквозь которое по воле ветра в камеру проникала то жара, то рассветная прохлада вперемешку с ароматами свежескошенного сена или цветущих садов, если только это не был крепкий запах овец, которых пригнали к фонтану на площади на водопой. С наступлением ночи арестантки упивались тонким благоуханием кустов шиповника, посаженных в саду канониками много десятилетий тому назад.

Чтобы унять тревогу, Анжелина положила ладони на свой округлившийся живот. «Бедный мой pitchoun или pitchounette! Я без устали молюсь Деве Марии, прошу, чтобы ты, малыш, родился не в этих стенах, а в моем доме, который я так люблю, и если мое желание исполнится, это будет означать, что я стану свободной уже в сентябре или раньше!»

Ребенок ответил на легкое движение ее пальцев.

– Да, ты тут, ты по-своему напоминаешь мне об этом, – прошептала она со счастливой улыбкой на устах. – Сегодня к нам приходили твой папа и адвокат, мэтр Ривьер. Нам разрешают разговаривать не больше четверти часа, иногда – двадцать минут. Боже, как же это мало!

Розетта слушала, сидя на узкой лавке, на которой им приходилось спать вдвоем.

– Энджи, адвокат сказал тебе, что меня не отправят в Гвиану? – спросила она уже в третий раз. – Быть в тюрьме, тут, с тобой, – это я переживу, но, если меня отправят за море, я точно умру!

– Розетта, мэтр Ривьер заверил меня, что этого не будет. Новый судья сразу же снял обвинения, так поспешно выдвинутые в самом начале следствия судьей Пенсоном. Ничего не бойся, сестричка! Мне не терпится выступить на суде, где я смогу привести свои доводы. И, поверь, никто не помешает мне высказать все, что у меня на сердце!

– Мадемуазель Жерсанда и Октавия на суд не придут? – с тревогой спросила девушка. – Это точно?

– Луиджи дал тебе слово. Но раньше следующей недели они из города не уедут. Если приговор будет жестоким, придется сказать Анри, что он еще долго не увидится с крестной, что она уехала далеко-далеко, и его Озетта тоже. Я не допущу, чтобы мой pitchoun увидел меня в этом ужасном месте!

К величайшему изумлению Анжелины, пожилой охранник снова пришел, чтобы сопроводить ее в комнату свиданий. Она подумала, что свекровь все же решилась проведать ее, но ошиблась: по ту сторону металлической решетки ее дожидался Гильем.

– Ты? – удивилась она.

– Здравствуй, Анжелина. Да, это я. Перед тем как передать дело, Пенсон подписал для меня разрешение тебя навещать. Боже, какая же ты бледная! Как ты?

– Хорошо. Мне все время хочется есть, но это нормально в моем состоянии. Худшее – это скука. В бездействии время тянется очень долго, а нам тут не разрешают ни читать, ни заниматься рукоделием. Зато санитарные условия намного лучше, чем в тюрьме в Сен-Жироне.

– Я тебе искренне сочувствую. Ты получила мое письмо?

Он пожирал ее глазами, стиснув пальцы на колесах своего инвалидного кресла. Она отметила про себя, что Гильем надел костюм-тройку, побрился и причесал волосы. Что-то в нем переменилось, однако Анжелина не смогла бы сказать, что именно.

– Очень мило с твоей стороны – прийти меня повидать, – сказала она. – Ты выглядишь лучше, чем при нашей последней встрече.

– Твой муж, человек экстравагантный и непредсказуемый, сделал мне прекрасный подарок, и у меня словно прибавилось сил. Теперь я каждое утро сам прогуливаюсь в кабриолете, меньше курю гашиша и ежедневно выделяю время для занятий живописью. Я пришел к мысли, что можно управлять своей жизнью, даже если ты калека. Правлю же я лошадью, запряженной в экипаж!

Анжелина присела на скамью, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Так какой подарок преподнес тебе Луиджи? – спросила она с беспокойством.

– Прошу, не надо его упрекать! Он представил меня Анри и сказал, что я – его родной отец. И наш сын назвал меня «мсье мой отец»! Если бы ты знала, какое это было для меня счастье! Настоящая благодать! Мы с ним немного поболтали. Анри – очень развитый мальчик. Он говорит и рассуждает, как шестилетка!

По лицу Анжелины заструились слезы. Она не могла понять, вызваны они гневом или радостью.

– Я смотрю, каждый делает что хочет, пока я в тюрьме! Луиджи поступил опрометчиво. Анри слишком маленький. Можно было еще немного подождать.

– Анжелина, Анри не выглядел ни растерянным, ни смущенным. Он все равно через год или два понял бы, что Жерсанда, его так называемая мать, слишком стара, чтобы произвести его на свет. Это к лучшему, что он знает, кем приходится ему Луиджи, ведь тому придется заботиться и о нем, и о малыше, который скоро у вас родится.

– А я буду лишена этой радости – ласкать его, баюкать и даже кормить грудью! Наш адвокат не смог сказать ничего определенного по этому поводу. На время родов меня переведут в городскую больницу, потом я пробуду там еще несколько дней, но после…

– Мы найдем решение, Анжелина, – твой муж, я и все те, кто тебя любит! Твое пребывание в больнице будет кстати, если дело дойдет до побега.

– Бежать без Розетты? Никогда!

– Неужели ты думаешь, что вам позволят отбывать наказание в одной камере? Прошу, не плачь! Я намерен свидетельствовать в твою пользу. Найдется еще немало желающих тебе помочь. Моя прекрасная любовь, моя нежнейшая подруга, Бог сжалится над тобой. Над вами обеими…

– Как говорит мой супруг, Господь ничем нам не поможет. Наша судьба – в руках судьи, а он всего лишь человек. Он даже не соизволил меня допросить. По словам мэтра Ривьера, он счел, что информации в деле, переданном ему Пенсоном, достаточно.

– Не падай духом, Анжелина! Ты всегда была сильной.

Гильем, насколько это было возможно, приблизился к решетке. В его золотисто-зеленых глазах читалась уверенность, но в то же время и неизбывная нежность.

– Ты самая сильная, – добавил он шепотом. – И мы тебя не оставим, можешь не сомневаться. Ты уже знаешь, что я развожусь? После суда Леонора возвращается домой, на Реюньон. Пенсон едет с ней, но дети, Бастьен и Эжен, в ближайшие месяцы останутся со мной. И в стенах нашего дома больше не будет ни ненависти, ни ссор. Это к лучшему, не так ли? Нам с Леонорой нужно было принять это решение раньше. Тогда ей не пришлось бы на тебя доносить.

– Наверное, – проговорила Анжелина. – Но я ни о чем не жалею, Гильем, – призналась она с легкой улыбкой. На нее действовали успокаивающе и его присутствие, и красивый голос, отголоски которого в ее сердце не затихли до сих пор. – Обещаю, ты сможешь общаться с сыном. С нашим сыном.

Он послал ей воздушный поцелуй.

– Спасибо, Анжелина. До пятницы!

В мануарии Лезажей, четверг, 8 июня 1882 года, в полдень

Леонора складывала в чемодан свои любимые туалеты. Они с Клеманс были одного роста и комплекции, поэтому она решила оставить невестке весь свой зимний гардероб.

– На Реюньоне все это мне не понадобится, – объяснила она. – А вещи новые и красивые, к примеру, это манто с воротником из меха куницы. Я бы столько не потратила на одежду, если бы знала, что пробуду во Франции всего год.

Эта мысль все еще вертелась у нее в голове. Леонора застыла над чемоданом с розовым муслиновым платьем в руках.

– Всего лишь год… – с некоторым даже изумлением повторила она.

Разве может время течь так медленно? Ей казалось, что она провела в мануарии несколько веков. Каждый день был тоскливей предыдущего, но куда менее унылым, чем день грядущий.

«Когда я ступила на набережную в Бордо, у меня появилось плохое предчувствие, – вспомнила она. – Шел дождь, город показался мне серым и грязным. Гильем утешал меня, но мне хотелось плакать. Я боялась, что мне никогда не понравится его родина. А он… Он был счастлив. Описывал мне парк в отцовском мануарии зимой и уверял, что это зрелище мне непременно понравится. И несколько дней даже тут, в этом доме, мы были счастливы. Но стоило ему снова увидеть Анжелину там, у собора, как он переменился!»

Леонора бросила платье на кровать. Грустно было вспоминать первую пощечину, которую она получила за то, что стала расспрашивать мужа об этой красавице с глазами цвета фиалок. Она уже тогда ревновала, догадавшись, что они были любовниками. Когда Гильем отказался честно ответить на ее расспросы, она вцепилась в лацканы его пиджака и, заходясь в истерике, принялась оскорблять его. Он грубо оттолкнул ее, потом ударил.

Крупные слезы заструились по щекам молодой женщины. Она не спешила их вытирать. Было облегчением думать, что скоро она уедет, снова увидит родной остров. Если бы только можно было взять с собой детей! Альфред убедил ее принять условия Гильема, заверив, что это – лишь временная ситуация и что через несколько месяцев сыновья снова будут с нею.

В дверь постучали. Это была Николь, и вошла она, не дождавшись разрешения.

– Зачем ты явилась? Я же просила оставить меня в покое: я собираю вещи. Помощь мне не нужна. И вообще, не понимаю, почему мой свекор решил оставить тебя в доме, если я ясно сказала, что уволила тебя?

Как и все страстные, цельные натуры, Леонора либо всем сердцем любила, либо так же сильно ненавидела. Прежде Николь была для нее любимой подругой и единственной опорой, теперь же она внушала ей презрение и даже ненависть. Она не смогла сдержаться, чтобы не уязвить свою бывшую наперсницу:

– Ты даже не представляешь, как я рада, что уезжаю, что не буду больше тебя видеть, не буду здесь засыпать и просыпаться! В понедельник мы с Альфредом на поезде уедем в Марсель и там сядем на корабль.

– Думаю, ваши сыновья не будут по вам скучать. Они и раньше нечасто вас видели! – парировала Николь.

Горничная усмехнулась, обозревая беспорядок в комнате. Всюду были разбросаны шали, шляпы, белье, коробки с лентами-завязками.

– Я запрещаю тебе говорить о моих детях в таком тоне, ставить под сомнение мою к ним любовь! Они еще слишком малы, чтобы получить удовольствие от долгого путешествия. Им будет лучше здесь, в привычной обстановке. Постой-ка… Ты стала слишком дерзкой, это неспроста. Ну-ка, открой свои карты, я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Руку даю на отсечение, ты что-то задумала!

По голосу Леоноры было понятно, что она рассержена этим фактом, а не расстроена.

– Не понимаю, о чем вы говорите, мадам! Я вам не враг и никогда им не была. Я очень рада за вас. И побеспокоила я вас, только чтобы сказать, что обед подан.

Леонора в недоумении пожала плечами. Ей следовало бы уделять меньше внимания мелочам. Еще три долгих дня ей придется терпеть укоризненные взгляды свекра и сочувствующие – Клеманс, смотреть на просветлевшее лицо Гильема. Если бы не желание провести побольше времени с Бастьеном и Эженом, она бы охотнее перебралась в гостиницу.

– Я сейчас спущусь. Выйди из моей комнаты!

Николь отвесила подчеркнуто почтительный поклон. Выйдя в коридор, она танцующей походкой прошла по устланному ковром навощенному паркету. Оноре Лезаж не устоял перед ее чарами, и вот уже два дня они были любовниками. «Бедный хозяин, он так нуждался в утешении!»

Алчный взгляд ее скользил по роскошной обстановке дома. Для себя Николь решила, что непременно заставит главу семьи взять ее в жены. После многолетнего воздержания Оноре всецело отдался радости обладания женщиной, которая была младше его на тридцать лет. Красивое тело, вкус кожи и бесстыдство новой любовницы сводили его с ума. В первые годы брака Эжени тоже охотно удовлетворяла его мужские потребности, однако ни разу не предстала перед супругом обнаженной.

«Мадам! Меня тоже будут величать “мадам”! – мечтала Николь. – Я их всех приструню – и Макэра, и повариху, и эту старую дуру Гортензию!»

В здании суда, Сен-Жирон, пятница, 9 июня 1882 года

Зал был полон. Суд над «делательницей ангелов» обещал стать событием для небольшого городка: серьезные дела слушались обычно в Фуа или Тулузе. Зрители в зале шепотом сообщали друг другу, что новый следственный судья, некто Мюнос, имеет все полномочия допрашивать свидетелей и подсудимых. Луиджи, который сидел рядом с Жаном Бонзоном, с тревогой смотрел на эту шумную толпу. Они постарались устроиться как можно ближе к скамье обвиняемых, где уже находились Анжелина и Розетта. Наконец судья Фредерик Мюнос, весьма импозантный в черном одеянии, занял свое место.

– Вид у законника суровый, – прошептал горец зятю на ухо. – И он не первой молодости! Макушка лысая, как голыш!

– Будем надеяться, что судья Мюнос – не ревностный католик, иначе…

Луиджи не закончил фразу. Настроение у него было мрачное. В душе он проклинал Альфреда Пенсона за то, что тот передал дело своему седеющему, мощного сложения коллеге. Чтобы побороть мучительную тревогу, он пробежал взглядом по лицам собравшихся.

«Магали пришла, Мадлена Серена со своей дочкой Фаншоной сидят от нее слева, – говорил он про себя. – А чуть поодаль – Лезажи в полном составе: Клеманс, ее супруг, Леонора, Гильем и отец братьев, я полагаю. Гильем очень похож на отца».

В строгом платье из бежевого шелка, с черной шалью на плечах, Анжелина тоже рассматривала присутствующих. Она уже увидела в зале Пикемалей – отца, судебного исполнителя, его супругу Аньес, дочку Денизу, которая тоже входила в число ее пациенток, и Виктора. Розетта, конечно же, не могла не заметить своего суженого и его родных, хотя и не осмеливалась поднять на них глаза.

Судья Мюнос трижды коротко стукнул молоточком и объявил заседание открытым. Тишина установилась на краткое мгновение, потом в зале загалдели даже громче прежнего.

– Пусть правосудие делает свою работу! Пусть преступницы получат по заслугам! – выкрикнул кто-то из мужчин.

– Позор на их головы! – подхватила какая-то женщина. – На каторгу повитуху!

– Тихо! – громыхнул судья. – Сегодня суд рассматривает дело Анжелины де Беснак, в девичестве Лубе, акушерки, которая произвела аборт девице Розе Бисерье, своей служанке, здесь присутствующей, которая также проходит по этому делу в качестве обвиняемой. Прошу первого свидетеля, мадам Леонору Лезаж, пройти на свидетельское место!

Очаровательная в своем дорожном платье, в шляпке с поднятой вуалью, супруга Гильема вышла к барьеру, отделяющему судейских от публики. Появление белокурой молодой женщины с румянцем на щеках и испуганными голубыми глазами вызвало в толпе восхищенный шепот.

– Клянусь говорить без ненависти и страха правду и ничего кроме правды, – произнесла она дрожащим голосом, касаясь рукой в кружевной перчатке Библии, которую поспешно поднес ей секретарь суда.

Любовник подготовил ее к происходящему, порекомендовав строго придерживаться фактов, что Леонора и сделала:

– От моей горничной Николь Гоно я узнала, что повитуха Лубе, которая имела безупречную репутацию, произвела аборт. Я считаю это преступлением, поэтому решила донести на нее представителям правосудия.

– Было ли известно вам, при каких обстоятельствах был произведен этот аборт? – спросил судья.

– Нет. Об этом я узнала позднее.

– Прекрасно. Теперь я прошу выйти мадемуазель Николь Гоно!

Прежде чем сесть на свое место, Леонора посмотрела на Анжелину и удивилась тому, что та выглядит невозмутимой и отстраненной. Расстроенный Луиджи наклонился к Жану:

– Будь прокляты эти судьи с их круговой порукой! Он ни о чем не стал ее спрашивать! Пенсон добился, чтобы его любовницу оставили в покое.

– Посмотрим, что будет дальше, аристо, – шепотом отозвался горец.

К барьеру вышла горничная – в черном платье, с серьезным выражением на хитроватом личике. Она тоже принесла свидетельскую присягу. Когда судья обратился к ней, в его тоне слышалась ирония:

– Мадемуазель Гоно, не могли бы вы рассказать суду, как узнали о правонарушении, совершенном Анжелиной де Беснак?

– Я услышала, как она исповедуется в соборе Сен-Лизье…

В зале зашептались, послышались возмущенные возгласы. Встревожились горожане не без причины. Неужели и исповедаться нельзя, не опасаясь огласки? Если так пойдет дальше, грехи, в которых ты повинился перед священником, станут обсуждать все соседи!

– Это не моя вина, что у меня такой тонкий слух, – заявила служанка. – Я не подслушивала нарочно. Просто повитуха Лубе громко говорила.

– Мадемуазель Гоно, вы ведь не станете отрицать, что нужно подойти к исповедальне достаточно близко, чтобы услышать голоса, в то время как правила благопристойности предписывают прихожанам этого не делать, – насмешливым тоном проговорил судья.

– Не стану. Скажу только, что мне стало стыдно, и я никому не рассказывала про это по меньшей мере полгода, господин судья. А потом, когда мадам Лезаж захотела навредить повитухе из ревности, я ей и рассказала.

И снова публика возгласами выразила свое неудовольствие. Дело представлялось не в таком свете, как ожидали многие. Слова «ревность» уже было достаточно, чтобы посеять в душах зерно сомнений.

– Я требую тишины в зале! – провозгласил судья Мюнос. – Благодарю вас, мадемуазель Гоно, этого достаточно. Теперь я вызываю мадемуазель Розу Бисерье.

Не чувствуя под собой ног от страха, Розетта встала и подошла к барьеру. Анжелина послала ей ободряющую улыбку, но из задних рядов послышались оскорбления и грязные ругательства.

– Тишина! Или я прикажу вывести публику! – крикнул судья. – Я не потерплю хулиганства в зале суда! Мадемуазель Бисерье, я понимаю, вам нелегко, но я все же прошу вас рассказать суду о трагических событиях, подтолкнувших вас к совершению аборта.

– Но ведь вы уже все знаете, – тихо проговорила девушка. – Я все рассказала на допросе.

– Вам следует рассказать еще раз, мадемуазель. Это важно.

Взволнованный Виктор Пикемаль опустил голову, и его мать, также пребывавшая в смятении, взяла его за руку. Дениза, которая осталась в живых и стала мамой маленького Альбера только благодаря Анжелине, шепнула брату на ухо, что нужно быть мужественным.

– Что ж, я расскажу, – начала Розетта. – Прежде чем поступить на службу к Анжелине, которая всегда относилась ко мне как к своей сестре, я с лихвой хлебнула несчастья, господин судья. Наша мать умерла, когда мы с сестрой Валентиной были еще маленькие. Отец стал пить по вечерам, а потом стал приставать к сестре. Ей тогда было четырнадцать. Он стал ее насиловать, обращался с ней, как будто она – его жена.

Розетта умолкла, вспомнив все это. Судья мягким тоном попросил ее продолжать.

– Сестра родила троих детей, и люди думали, что это – наши братья. По сути, так оно и было, ведь у нас был один отец. Я заботилась о них как могла. Когда мы перебрались в Арьеж, Валентина должна была родить четвертого малыша. Сил у нее совсем не было, и мне казалось, что ей хочется умереть. Тогда я и познакомилась с Анжелиной. У нее еще не было диплома, но она пошла со мной в трущобы, в которых мы жили, чтобы помочь моей сестре разродиться.

Каждое слово Розетты резонировало в глубокой тишине зала. Люди вслушивались в напевный голос девушки, описывавший невыносимую мерзость того, что с ней случилось, ее ужас и ее отчаяние.

– Когда отец стал приставать ко мне, потому что сестре нездоровилось, я сбежала, – продолжала девушка уже более уверенным тоном. – Я жила на улице, голодала, и мне случалось воровать еду. Но даже такая жизнь казалась мне лучше, чем тот кошмар, что ждал меня дома. Глядя на мучения сестры, я дала себе слово, что со мной отец такого нет сделает. Мне хотелось остаться чистой, господин судья. Это стало для меня навязчивой идеей.

Какая-то женщина в зале достала носовой платок, следом за ней – вторая. У Жана Бонзона от жалости сжалось сердце. Это был первый раз, когда он видел Розетту. И даже Оноре Лезаж вздыхал – боль, которая слышалась в голосе юной обвиняемой, заставила расчувствоваться даже его. Далее Розетта рассказала, как они с Анжелиной случайно встретились на улице де Люшон, и та взяла ее к себе. Наконец рассказ подошел к трагическим событиям прошлого лета. Жерсанда с Анжелиной привезли девушку в Сен-Годан, где жили ее старшая сестра и родитель-изверг.

– Я была так рада, так довольна собой! Теперь я получала жалованье и из этих денег накупила Валентине пирожных и разных безделушек. Они жили вдвоем с отцом, который тогда работал на кожевенном заводе. Наших братьев к тому времени отец уже отдал в приют. Я мечтала рассказать Валентине, что я учусь читать, что с прошлым покончено. Но дверь оказалась закрыта – та, что выходит на улицу. И тогда я вошла через заднюю дверь и увидела… увидела сестру – мертвую, на полу, в луже крови. В комнате стояла жуткая вонь, летали мухи. Меня словно обухом по голове ударили. Не знаю, как я устояла на ногах…

Тишина в зале стояла почти что благоговейная, люди слушали, затаив дыхание. И вдруг юная девушка зарыдала в голос. Судья перевел взгляд своих черных глаз на Розетту, и Анжелина с облегчением прочла в них бесконечное сострадание.

– Отец был дома, только в другой комнате. Он так напился, что ничего не соображал. Думал, что Валентина не встает, потому что ленится работать. Потом он взъелся на меня. Я испугалась, растерялась… На этот раз я не смогла убежать. Все случилось так быстро – он меня схватил, ударил, швырнул на пол и… он это сделал, он посмел меня… Господин судья, если бы я не забеременела, никто бы никогда об этом не узнал. Я бы ушла в монастырь или осталась жить в доме Анжелины, ведь она – самый лучший человек на земле. И потому, что она самая добрая, ей и приходится сейчас из-за меня страдать!

Дрожа всем телом, Розетта в волнении вцепилась пальцами в перила ограждения, как если бы боялась упасть или быть унесенной порывом ветра.

– Когда я узнала, что отец сделал мне ребенка, я решила покончить с собой и спрыгнула с ограды, но отделалась лишь переломом ноги. И мне пришлось все рассказать Анжелине. Она одна могла избавить меня от этого ребенка. Но, как я ни умоляла, она отказывалась. И тогда я сказала, что все равно что-то с собой сделаю, что не буду жить.

Вскоре рассказ девушки подошел к концу, породив у слушателей массу эмоций.

Судья Мюнос поблагодарил Розетту. Тяжело дыша, вся в слезах, девушка вернулась на свое место. Испытание, которого она так боялась, осталось позади. И не облегчение она сейчас испытывала, а странное, головокружительное ощущение свободы. Ей ни капельки не было стыдно, и, каким бы мучением ни было вспоминать весь этот кошмар – худшие дни ее недолгой жизни, – душу ей согревала уверенность, что это следовало сделать хотя бы ради Анжелины.

– Все закончилось, моя хорошая, теперь можно и успокоиться! – сказала ей Анжелина. – Ты держалась молодцом!

– Теперь мне легче. Ты права, все закончилось!

Далее заседание пошло по накатанной колее. Судья опросил свидетелей – почтенного доктора Бюффардо, лечившего Розетту после перелома, и Виктора Пикемаля. Юноша вышел свидетельствовать в форме, одним своим видом внушая доверие. Его семью в Сен-Жироне хорошо знали и уважали. Он был решительно настроен поддержать невесту. С энтузиазмом он рассказал присутствующим, как они с Розеттой познакомились и как, по прошествии некоторого времени, она открыла ему свою страшную тайну, уверенная, что он отвергнет ее, не станет связывать судьбу с такой, как она, – обесчещенной, недостойной любви.

– Но я и теперь восхищаюсь мужеством Розетты! – заявил он. – Я полюбил эту девушку еще сильнее за ее честность и за то, что она сумела сохранить достоинство, несмотря на все пережитое. И все те мерзости об этих двух женщинах, опубликованные в газетах, меня возмущают! Как можно их обвинять в порочности и разврате?

– Благодарю вас, мсье!

– Хорошо, что я сумел вправить этому желторотику мозги! – прошептал Жан Бонзон, касаясь руки Луиджи. – А этой крошке характера не занимать! Нужна смелость, чтобы вот так рассказать зевакам о своем позоре!

Судя по всему, Лезажи испытывали сходные чувства. Клеманс вытирала слезы, а ее супруг, который никогда не отличался мягким нравом, растрогался не меньше, чем Оноре и Гильем. Последнему не терпелось доказать всем, что Анжелина – воплощение добродетели.

Однако взгляд черных глаз судьи Мюноса устремился вглубь зала, где нарастал рокот недовольства. Он снова потребовал тишины, после чего звучным голосом провозгласил:

– Перед тем как предоставить слово мэтру Ривьеру, адвокату обвиняемых, считаю необходимым выслушать свидетелей защиты, они расскажут суду о профессиональных качествах акушерки Анжелины де Беснак. Вызываю для дачи показаний мадам Даге, которая заявила о своем желании свидетельствовать в пользу обвиняемой.

Повитуха из квартала Сен-Валье, принаряженная по этому случаю, вышла к барьеру. Повторив слова клятвы, она улыбнулась Анжелине и заговорила:

– Когда мадам де Беснак находилась в подземной камере в здании суда, под надзором мсье Фюльбера Саррая, у мадам Саррай начались роды, и меня позвали ей помочь. Скоро я поняла, что ребенок идет вперед попкой. Это, господин судья, большое затруднение для роженицы и плода и часто заканчивается смертью обоих. А я знала, что лучшая акушерка департамента находится буквально у нас под ногами – это повитуха Лубе, которая училась в Тулузе. Ночью позвать доктора не так-то легко, поэтому я посоветовала мсье Сарраю привести арестованную наверх. И она спасла жизнь моей пациентке и ее малышу – могу поклясться в этом перед Богом – с помощью сложного акушерского приема, который ни я, ни кто-то другой не смог бы применить. Мне не раз приходилось видеть повитуху Лубе у постели пациенток, господин судья, и я могу сказать, что она – хороший человек, скромная и серьезная. А уж как она обрадовалась, когда помогла родиться этому малышу, которого доктор разрезал бы на куски прямо в чреве его матери!

– Благодарю вас, мадам Даге!

Следом за повитухой, свидетельство которой произвело на публику благоприятное впечатление, выступили несколько бывших пациенток Анжелины. Каждая с воодушевлением рассказывала о профессионализме повитухи, ее ласковом обращении с роженицей и младенцем, ее высоких моральных качествах.

– Мое дитя появилось на свет мертворожденным! – так начала свой рассказ мадам Люсьена Мессен из местечка Гажан. – Повитуха Лубе, которая помогала мне при родах, предложила нам с мужем усыновить здорового новорожденного мальчика, которого его матери, вдове, пришлось бы отдать в приют, потому что ей не на что было жить. Повитуха тогда сказала, что очень печально отдавать малыша в приют, в то время как у меня есть и молоко, и нерастраченная материнская любовь. Сейчас нашему Пьеру годик, и он – наша радость и счастье!

– Если бы не повитуха Лубе, я бы умерла! – заявила Аржантина, симпатичная белокурая жена рабочего с улицы Нёв. – Мой супруг и все родственники уже отчаялись, и другая повитуха, Магали Берар, предложила позвать ко мне Анжелину.

– Я знаю Анжелину много лет! – уверенным тоном провозгласила хозяйка таверны Мадлена Серена. – Когда Фаншоне, моей единственной дочке, пришло время рожать, я испугалась за ее жизнь. Но повитуха Лубе меня быстро утешила, и с ее помощью дочка благополучно разродилась. Еще скажу, что повитуха открыла специальный диспансер, где осматривает новорожденных, и там всегда очень чисто и опрятно.

– Эта молодая дама следует велениям своего сердца! – с этими словами обратилась к судье и присутствующим женщина по имени Ирена. – Мой супруг постучал в ее дверь, когда у меня начались роды, а у нас тогда еще не было жилья, все вещи были в повозке. Повитуха устроила меня в своем доме, там я и родила мою крошку, которую назвала Анжелой в честь повитухи Лубе! А потом ее муж подыскал для нас дом на дороге в Ториньян[29].

После свидетельских показаний Сидони, супруги Жана-Рене Саденака, которая восхваляла доброту и профессиональные умения Анжелины, к судье подошел секретарь и что-то зашептал ему на ухо. Судья нахмурился, но кивнул. После тщательного изучения дела повитухи Лубе он сделал свои выводы. Его предшественник, судья Пенсон, сказал, что не нашел других свидетелей обвинения, кроме Леоноры Лезаж и ее служанки, поэтому неожиданно возникшее обстоятельство его не обрадовало.

Через несколько минут жандарм подвел к свидетельскому месту мужчину лет сорока в воскресном костюме. Мюнос обратил на него внимание, когда тот махал кулаками и выкрикивал ругательства.

– Мсье Сутра, раз уж вы решились нарушить регламент, требуя справедливости и возмездия, мы вас слушаем! – обратился к нему судья.

– Да, я требую справедливости, потому что вижу: никто слова не говорит против повитухи Лубе! А я точно знаю: это она убила мою дочку Адель! Я не знал, что моя девчонка встречается с каким-то хлыщом, и она не сказала, что он ее обрюхатил. А теперь она на кладбище! Бедняжка стащила деньги из ящика в буфете, ясное дело, чтобы заплатить этой «делательнице ангелов». Сосед прочитал мне статью из газеты и сказал: «Дружище Сутра, теперь понятно, кто виноват в смерти твоей девчонки!»

Анжелина в возмущении вскочила на ноги.

– Мсье, я никогда не видела вашу дочь и сделала один-единственный аборт – Розетте. Мне вас искренне жаль, но, клянусь, в смерти вашей дочери виновата не я.

И снова шквал обвинений и свист из зала вперемежку с возмущенными криками сторонников Анжелины… Напрасно судья Мюнос стучал своим молоточком.

– Постыдились бы! – послышался из толпы женский голос. – Послушать вас – так она святая! А я ей не верю!

– Тихо! – крикнул судья. – Мсье Сутра, у вас есть доказательства против обвиняемой? Свидетель из числа ваших соседей или же парень, из-за которого ваша дочь попала в затруднительное положение?

– Нет, доказательств у меня никаких нет, но не зря же про нее напечатали в газете! Повитуха Лубе разбогатела благодаря деньгам женщин, которые хотели «сбросить» ребенка. Мы со старшим сыном ходили к повитухе в деревню Комон. Она клянется, что ни при чем. А кто же тогда? Что до сволочи, которая обрюхатила мою бедную Адель, мы так и не узнали, кто это был.

Мужчина всхлипнул. Луиджи шепотом сказал дядюшке Жану:

– Наверняка это он с приятелями приходил мстить на улицу Мобек.

– Может быть, но и тебе не следует обвинять человека без доказательств, – так же тихо возразил горец.

– Мсье Сутра, принимая во внимание полное отсутствие доказательств, я не могу ни дать вашей жалобе законный ход, ни поддержать ваши обвинения в адрес повитухи Лубе. Но я прослежу за тем, чтобы жандармерия расследовала обстоятельства смерти вашей дочери. Следующий свидетель – мсье Гильем Лезаж!

Сгорбив спину, крестьянин посторонился, давая проехать элегантно одетому господину в кресле на колесиках. Хорошо поставленным, звучным голосом Гильем прочел свидетельскую присягу.

– Меня можно считать лицом, близким Анжелине де Беснак, что ставит под сомнение достоверность моих показаний, – начал он. – Однако я твердо решил свидетельствовать в ее пользу. С самого начала заседания я слышу оскорбления в адрес этой женщины. К счастью, те, кто ее знают, знают также и то, что все это – грязная клевета. Наша пресса постаралась на славу, очерняя имя повитухи Лубе. С тех пор как ее арестовали и вышла эта лживая статья, об этом деле судачит весь город. Четыре года назад я соблазнил Анжелину Лубе – девушку серьезную и достойную. Я соблазнил ее, как многие мужчины умеют это делать – посредством ласковых слов и обещаний. Возможно, так случилось и с вашей дочкой, мсье Сутра! В свое оправдание скажу, что любил ее достаточно сильно, чтобы планировать брак. Но мои родители воспротивились, и меня, трусливое существо, убедили их аргументы. Мне, Гильему Лезажу, взять в жены дочь скромного сапожника? Немыслимо! Я женился на другой и порвал с Анжелиной, не зная, что она беременна.

Слова Гильема вызвали всеобщее удивление. Теперь Оноре Лезажу пришлось оказаться под перекрестным огнем любопытных взглядов.

– Ее мать, Адриена Лубе, знаменитая в наших местах повитуха, передала свой опыт дочке, – продолжал Гильем. – Опасаясь бесчестия и всеобщего порицания, с которым обычно сталкиваются незамужние матери, Анжелина могла бы с легкостью избавиться от ребенка. Однако она этого не сделала. В пещере в горах, в полном одиночестве, без помощи и поддержки, она родила малыша. Она любила его настолько, что отдала кормилице, а потом, принеся в жертву собственные чувства, согласилась, чтобы его усыновила одна достойная особа. Добавлю только, что я понимаю мотивы, заставившие Анжелину де Беснак сделать то, что она сделала для своей служанки. Это прегрешение Церковь ей уже простила, поскольку она искупила его паломничеством в Сантьяго-де-Компостела. Ни в коем случае такую женщину, как она, – щедрую душой и мужественную, нельзя заподозрить в других преступлениях против материнства. Больше мне нечего добавить.

Гильем улыбнулся бывшей возлюбленной, после чего развернул свое кресло. Клеманс поспешила помочь ему вернуться к скамье, где сидели Лезажи.

– Этот человек, отец Анри, поддержал ее в трудную минуту, – прошептал Жан на ухо Луиджи. – Теперь все сплетники довольны, но Лезажам, я смотрю, это не по вкусу!

– Теперь я вызываю Анжелину де Беснак, в девичестве Лубе. Подсудимая, встаньте!

Анжелине вдруг стало легче дышать. Наконец-то она сможет высказать все, что накипело в сердце, оправдать себя! По фигуре подсудимой несложно было догадаться, что она в положении. Прозвучало несколько сальных шуток, потом снова воцарилась тишина.

С высоко поднятой головой повитуха, в свою очередь, поклялась говорить только правду.

– Слушаю вас, мадам де Беснак! – сказал судья.

– Как сказал мсье Гильем Лезаж, который выступал до меня, из паломничества я вернулась с ощущением, что чиста перед Богом и Церковью. И я без страха предстаю перед судом, потому что желаю быть в ладу также и с законом, желаю, чтобы голос повитухи, голос женщины был услышан всеми! Первое, о чем я хочу сказать: соглашаясь сделать аборт, я шла против моих убеждений. Но я это сделала ради Розетты, дабы спасти ее, отчаявшуюся, и ни о чем не жалею. Я практикую не очень давно, но у меня уже немало пациенток, с которыми мы стали добрыми приятельницами. Я не хочу, чтобы они вспоминали обо мне как об акушерке, способной пренебречь принципами своей профессии, способной пойти на такое предосудительное деяние, как аборт. Ради памяти моей матери Адриены, исключительной акушерки, я не могу исчезнуть из родного города незаметно, чтобы отбывать кару, не попытавшись объяснить мотивы своего поступка.

Красноречие и пыл Анжелины произвели впечатление на судью, секретаря, адвоката и жандармов. Вне всяких сомнений, перед ними стояла исключительная женщина – умная, волевая, отважная.

– Я прекрасно знала, какое наказание меня ждет, если о моем проступке узнают. Я знала и опасалась этого. Мне могло грозить длительное тюремное заключение, запрет практиковать, и все же я сделала так, как велели мне душа и совесть, – согласилась прервать беременность Розетты, ставшую результатом отвратительного насилия, худшего из всех – насилия отца над родной дочкой! Едва мы появились в зале, нас начали оскорблять и освистывать. И в основном это были голоса мужчин. Вот что я хочу сказать этим господам, которые зачастую считают себя самыми умными, самыми сильными и чуть ли не всемогущими. Женщины – это не рабыни, не куклы для удовольствия, не глупышки! Нам выпал нелегкий жребий – носить детей, а потом производить их на свет, и все присутствующие в зале дамы со мной согласятся: это тяжкое испытание, это боль и страдания, которые могут привести к смерти. Я видела достаточно женщин в родовых муках, чтобы знать, как сильно они боятся умереть и как эта паника и истерия затрудняет роды. Дело повитухи – успокоить и ободрить будущую мать. Наградой ей становится радостное оживление у кровати родильницы и колыбельки новорожденного. Но сколько несчастных девушек, таких как Адель Сутра и Розетта, вдруг узнают, что носят под сердцем малыша, без надежды на супружество и счастливую семейную жизнь! Попытайтесь представить себе горе, страх и стыд, которые их снедают! И как бы себя чувствовала та респектабельная дама, которая недавно подала голос из зала, если бы ее изнасиловали, возможно, не раз, и она узнала бы, что носит в своем теле нежеланный плод этого насилия? Я настаиваю на том, что в некоторых случаях, особенно если имело место изнасилование, аборт следует узаконить. Разумеется, существует и другое решение, к которому в свое время я склоняла Розетту. Приюты. Сиротские дома… Но что станет с этими детьми потом? Чаще всего они обречены умереть от голода, живя на улице, или тяжело работать с восьмилетнего возраста, расти без любви, без семьи! Жестокая участь! Не думаю, что кто-то мне возразит. И кто из поборников морали осмелится назвать Розетту падшей женщиной, обвинить в развращенности, если у нее хватило воли и желания поднять голову, учиться, в конце концов выбраться из нужды – и все это вопреки посягательствам на ее чистоту, невинность? Вот что было у меня на сердце с момента ареста, ведь мне хорошо известно, как страдают некоторые женщины. Можете меня оскорблять, можете осуждать, но я в ладу с Господом, и теперь моя жажда справедливости утолена!

В зале захлопали, едва Анжелина умолкла. Сначала негромкие, вскоре аплодисменты приобрели силу и охватили весь зал. Жан Бонзон тоже аплодировал пламенной речи племянницы, и сердце его переполняла гордость.

– Отличная речь! Какая женщина досталась тебе в жены, а, аристо!

Взволнованный до крайности, Луиджи горделиво вскинул голову и улыбнулся.

Но Гильему было не до смеха. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, какое впечатление произведет речь Анжелины на ретроградную, благонамеренную, зациклившуюся на своих воззрениях общественность. Реплика брата только укрепила его опасения.

– Дерзости этой даме не занимать, – процедил Жак сквозь зубы. – Лучше бы судья заставил ее замолчать!

– Не каждая скажет такое вслух, это правда, – заметил Оноре. – Я никогда не задумывался, что может чувствовать женщина после изнасилования, особенно когда узнает, что носит дитя своего насильника.

Клеманс кивнула. Глаза ее блестели от слез, которые она с трудом сдерживала. Сидевшие вокруг нее шумно обменивались мнениями. Каждый спешил прокомментировать пылкую речь повитухи, однако стук судейского молоточка снова призвал публику к тишине.

– Передаю слово защите! – провозгласил Мюнос. – Мэтр Ривьер, мы готовы вас выслушать, если, конечно, вам есть что добавить к красноречивому выступлению Анжелины де Беснак.

Послышался смех. Защитник предстал перед взбудораженной публикой и принялся одергивать манжеты, выдавая этим жестом свое волнение.

– Разумеется мне есть что сказать. Эта молодая женщина, в чьей искренности невозможно усомниться, только что поставила всех нас, дамы и господа, перед сложной проблемой, на которую мы часто закрываем глаза из соображений благопристойности и под воздействием религиозных убеждений. Увы, женщины подвергались насилию испокон веков, и во все времена это считалось тягчайшим преступлением. Я подчеркиваю этот факт потому, что ни таланты акушерки, ни высокие моральные принципы мадам де Беснак не подлежат сомнению. Единственный обвиняемый, которого я сегодня хотел бы видеть в этом зале, – это отец-кровосмеситель, человек, презревший свой долг, потому что обязанность каждого отца – защищать своих детей, воспитывать их, кормить. А этот мужчина надругался над своим ребенком. За годы практики я не раз присутствовал на процессах, где так или иначе поднималась тема инцеста. Это явление часто упоминают иносказательно, называют недостойным поведением, считают единичными случаями отклонения от нормы. Суд редко карает за него с должной строгостью, но жертвы – они вынуждены расплачиваться за пережитое всю свою жизнь! Я понимаю, что заставило повитуху Лубе принять такое решение – освободить свою служанку и подругу от невыносимого бремени. Да, я считаю, что Розетту нужно было спасти! Дать девушке шанс на достойное существование после того ада, через который ей довелось пройти. Поэтому я прошу для своих подопечных наказания, соразмерного их вине, которое не повлекло бы за собой запрет на акушерскую практику для Анжелины де Беснак, поскольку, по моему личному опыту, дипломированных акушерок, знающих и способных в минуту затруднения принять спасительное решение и применить его на практике, не так уж много. И если обвиняемой и пришлось принести в жертву едва зародившееся существо, зачатое в результате преступления, она искупила свою вину тем, что спасла стольких матерей и малышей!

Мэтр Ривьер поклонился и занял свое место. Судья Мюнос стал просматривать бумаги. В глубине зала жандармы подхватили под руки троих мужчин, которые снова начали шуметь, и поволокли их к выходу. Наконец судья сделал глубокий вдох и обвел публику внимательным взглядом.

– Поскольку это дело рассматривается уголовным судом, а не судом присяжных, повторного слушания и времени на вынесение приговора не потребуется, – сказал он. – Обвиняемые, встаньте!

Розетта уцепилась за руку Анжелины. Вставая, они обе смотрели на своих любимых мужчин. Виктор и Луиджи ответили на этот немой призыв, продиктованный мыслью: «Как долго нам еще жить в разлуке? Дадут ли нам хотя бы время обменяться поцелуем?»

В напряженной тишине судья зачитал приговор голосом, в котором внимательный слушатель без труда уловил бы нотки ликования:

– Выслушав все свидетельства обвинения и защиты, а также подсудимых и их адвоката, я постановляю снять с мадам Анжелины де Беснак и мадемуазель Розы Бисерье все обвинения!

Крики радости заглушили несколько протестующих возгласов. Судья продолжал, повысив голос:

– Хочу уточнить, что чрезвычайное милосердие суда продиктовано эффективностью и рвением, проявленными мадам де Беснак в работе, хотя она еще очень молода, и состраданием к мадемуазель Розе Бисерье, которую суд рассматривает в качестве жертвы, а не преступницы. Напоминаю присутствующим, что людское правосудие, равно как и церковные власти, порицают и еще долго будут порицать практику абортов. Опыт подсказывает мне, что некоторые женщины к ней прибегают из страха перед бесчестием или же крайней бедностью. Как бы то ни было, предпочтительнее отдать новорожденного в приют, дав ему шанс впоследствии стать священником или же быть усыновленным порядочной семьей. Это – наилучший выход из положения, что бы ни говорила мадам де Беснак, которая, разумеется, имела в виду самых обездоленных и несчастных сирот. – Судья перевел дыхание и закончил такими словами: – Также суд предписывает Анжелине де Беснак внести пять сотен франков на благотворительные цели, а именно, в кассу монастырской больницы Сен-Лизье. И последнее: согласно действующему законодательству, мадам Анжелина де Беснак лишается права работать по профессии в департаменте Арьеж, отныне и до конца своих дней!

– Виват, повитуха Лубе! – вскричала Мадлена Серена.

Но в зале стало так шумно, что ее возглас потонул в отголосках дискуссий и шорохе платьев.

– Розетта, мы свободны! – в восторге воскликнула Анжелина. – Просто не верится!

– Мне тоже, Энджи! У меня кружится голова! Мне было так страшно…

Не в силах больше сдерживаться, Луиджи бросился к супруге и порывисто ее обнял. Следом спешил Жан Бонзон.

– Я горжусь тобой, племянница! Розетта, можно мне вас обнять? Нас еще не представили друг другу, но я настаиваю!

Прижавшись к мужу, Анжелина упивалась своим счастьем. Во всем теле она ощущала бесконечную легкость. Она плакала и смеялась, как пьяная. Ее дитя появится на свет в Лозере, в доме своих предков, де Беснаков!

– Нам уже можно уйти? – спросила она шепотом. – И когда следует заплатить штраф? И кому?

– Не тревожься, мы справимся об этом у секретаря суда или у самого судьи, – ответил ей бывший странник, который чувствовал себя на седьмом небе от радости. – Это такие мелочи!

Подошли Виктор с матерью. Аньес Пикемаль, чье заплаканное лицо было скрыто за вуалеткой, ласково обняла Розетту за плечи и расцеловала в обе щеки.

– Моя дорогая крошка, мне стыдно, что я плохо о вас подумала, когда впервые прочла ту отвратительную статью в газете! У Виктора золотое сердце! Он не отказался от своей любви, и я счастлива за вас обоих!

– О, мадам! Дорогая мадам, благодарю вас! – пробормотала Розетта, теряясь от волнения.

– Это честь для меня – стать вашей свекровью, моя крошка, я хочу, чтобы вы это знали! А теперь оставляю вас наедине с вашим женихом…

Розетта бросилась на шею Виктору, чего прежде никогда не делала. Он обнял ее, осыпая поцелуями ее лоб и волосы.

– Мой милый маленький друг, моя красавица, – зашептал он ей на ушко, – теперь ничто не препятствует нашему браку! Как я счастлив!

– И я тоже! – отозвалась она, опьяненная ощущением его близости и проявлениями нежности.

Свидетельница этой сцены Анжелина вздохнула с облегчением. Она добилась цели, которую сама перед собой поставила: бросила вызов застарелым предрассудкам и победила, попутно поколебав общественные устои, а также сумела защитить и Розетту, и себя…

Через полчаса они с Луиджи и Жаном Бонзоном вышли из здания суда на яркое полуденное солнце, по которому молодая женщина так тосковала в темной камере. Публика еще не разошлась. Возле протянувшейся вдоль реки каменной ограды и под платанами толпились люди.

И вдруг камень, брошенный неизвестно откуда и неизвестно чьей мстящей рукой, ударил повитуху Лубе в лоб, и она упала на глазах у тех, кто ее любил.

Глава 16

Дыхание зари

В монастырской больнице Сен-Лизье, в тот же день, в четыре пополудни

Женщины стояли у изголовья кровати Анжелины, склонив головы, и молились. Монахини поместили ее в отдельную палату. Тишину лишь изредка нарушали приглушенные всхлипы Розетты, едва слышный шепот Жерсанды, вздохи Магали Скотто и Октавии. Домоправительница только что вошла в палату, оставив Анри под присмотром Луиджи и дядюшки Жана на площади с фонтаном.

«Господи, какое несчастье!» – крутилось в голове у доброй уроженки Севенн, когда она смотрела на красивое и бледное, странно умиротворенное лицо Анжелины.

Это умиротворение пугало. Такое выражение, такую едва заметную улыбку обычно видишь на лице умершего, который покинул этот мир без страданий…

Жерсанда, чей стул придвинули к самой кровати, держала руку своей воспитанницы и время от времени ее пожимала, как будто бы напоминая о необходимости вернуться в мир живых и делясь с нею своей жизненной силой. «Моя крошка Анжелина! Мое дорогое дитя! Останься с нами! – мысленно умоляла она. – Господи, как же я злюсь на себя! Нужно было с тобой повидаться! Тюрьма ведь так близко от дома, который ты много лет радовала своим смехом, шутками и рассказами об учебе… Вернись в сознание, чтобы я могла сказать, что я тебя простила и люблю тебя всем сердцем!»

И вдруг пожилая дама произнесла вслух:

– Энджи, дорогая, помнишь, как зимними вечерами мы сидели у камина и ты шила для меня красивые корсажи, которые я потом надевала в церковь по воскресеньям? Тебе было четырнадцать, ты заплетала волосы в косы, и я втайне любовалась тобой и восхищалась твоим мастерством и трудолюбием. Пока ты шила, я часто читала тебе что-нибудь поучительное. И стоило мне ненадолго замолчать, как ты говорила: «Читайте еще, мадемуазель! Пожалуйста!» И я продолжала. Ты обожала «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, «Задиг, или Судьба» Вольтера… А иногда ты пела для меня. Помнишь, какая песня была твоей любимой? «Se canto»…

Розетта пронзительно вскрикнула и, зажав платочком рот, пробормотала:

– Прошу вас, мадемуазель, не надо, или я умру от горя! Энджи, сжалься, останься с нами!

Невзирая на эти отчаянные мольбы, молодая женщина по-прежнему пребывала в состоянии, которое сторонний наблюдатель принял бы за глубокий сон. Ни ее ресницы, ни бледно-розовые губы даже не дрогнули.

– Мне больно это говорить, но, боюсь, она вас не слышит, – очень тихо проговорила Магали. – Удар такой силы, да еще и в голову, – это чревато последствиями.

Услышав это, Октавия нервно перекрестилась и с неодобрением посмотрела на Магали. Розетта заплакала еще горше.

– Доктор Бюффардо осмотрел Анжелину, как только ее привезли в больницу. По его словам, она может прийти в себя, – проговорила Жерсанда. – Луиджи он объяснил, что после такого удара пострадавший иногда впадает в кому – особое состояние, похожее на глубокий сон. Но с ребенком все, слава богу, в порядке. Будем молиться, чтобы Анжелина очнулась!

Ребенок… Привычное слово, такое простое и в то же время несущее в себе невыразимую силу, проникло в мир, полный неясных образов и ощущений, где обреталась теперь Анжелина. Ребенок! Эти три слога развеяли чувство бесконечного счастья, которым она наслаждалась, – легкая, как пушинка, очарованная симфонией прекрасных звуков, мириадами великолепных цветов, украсивших собою небесные чертоги, в которых Господь радушно встречает праведников… Вся в ореоле золотого света, ей явилась мать. Адриена улыбалась. Она была невыразимо красива, и рядом с ней стояла Дезирада – прабабка Анжелины, та, у которой были глаза цвета голубого барвинка. Ребенок, ребенок… Слово звучало все громче. И вдруг тело Анжелины отяжелело и какая-то странная сила потянула ее вниз. Ей пришлось повернуться спиной к переливам цвета, к источнику божественно прекрасной мелодии, на смену которой пришли пронзительные крики. В руках у нее вдруг оказался новорожденный младенец – весь липкий, в крови, а потом – второй, третий… Это было утомительно – осматривать их, а потом передавать в руки каким-то существам с расплывчатыми очертаниями, так утомительно, что повитухе в конце концов пришлось прилечь.

«Нет! Нет! Нет!» – услышала она свой собственный голос.

Она положила руки себе на живот, и вдруг оказалось, что он – плоский, как в юности. «Ребенка больше нет!» Эта мысль потрясла ее, словно порыв бури. По телу Анжелины прошла дрожь, сознание затопила невыносимая тоска.

– Нет! Только не это! Не забирайте моего малыша! – в ужасе вскричала она.

* * *

Анри опустил свою маленькую ручку в чашу фонтана и стал водить ею в воде, с интересом наблюдая, как на поверхности образуются бороздки и завихрения. Это помогало мальчику забыть о незнакомом и неприятном ощущении. С самого утра взрослые ходили по дому со странными лицами и вели себя не как обычно. И еще они были очень грустные, он это чувствовал. Матушка, которую теперь он старался называть бабушкой, беззвучно плакала и почти не слушала его, когда он пытался с нею заговорить. Октавия все время вытирала глаза платком и принималась вздыхать, стоило только к ней подойти. Она даже не уследила за закипевшим молоком, и по кухне и коридору распространился неприятный запах.

Луиджи вернулся домой, когда все уже пообедали, и мальчик бросился к нему с криком «Папа!», но был тут же отправлен наверх, в свою комнату. Потом дядюшка Жан, этот огромный мсье с громким страшным голосом, долго ходил взад и вперед по гостиной и разговаривал, но слова почему-то были все непонятные.

– Мсье Жан говорит на патуа, – объяснила мальчику Октавия, сжимая в руке мокрый от слез платочек.

И только Ан-Дао оставалась прежней – спокойной и улыбчивой. Она постаралась успокоить Анри, помогла ему одеться утром и приготовила для него омлет. Он с удовольствием пошел бы с ней гулять на площадь, к фонтану, чтобы показать, как ловко он умеет катать шарики по мостовой, но оказалось, что нужно идти куда-то вместе с Жерсандой, Октавией, Луиджи и дядюшкой Жаном.

– Жарко! – пожаловался мальчик, глядя на горца, присевшего на бортик фонтана.

– Это хорошо! Jungnh nou gout qu’aouram dé tout, pitchoun![30] – устало отозвался тот.

– Я не понимаю…

– Когда стоит хорошая погода, будут полные закрома. На тебе шляпа и руки в воде – на что жаловаться?

– А что такое «закрома»? И почему Луиджи… папа… Почему он пошел в церковь? Можно и мне пойти тоже?

В иных обстоятельствах Жан Бонзон с удовольствием поболтал бы с внучатым племянником, но сейчас ничто не могло заставить его улыбнуться – на сердце словно бы лежал тяжелейший камень.

– Хочу навестить Спасителя! Вчера ты обещал, что возьмешь меня с собой! – продолжал мальчик.

– Пришлось запереть собаку в конюшне, с Бланкой, им там прохладно и хорошо. Ну-ка, что это там, на мостовой? Ореховая скорлупа? Из нее выйдет отличный кораблик!

Идея мальчику понравилась, и следующие несколько минут Анри с увлечением следил за передвижениями крошечной лодочки, подпрыгивающей на волнах, которые он сам и вызывал. Выйдя из собора, Луиджи сразу услышал его звонкий смех. Взволнованный до глубины души, он замер на паперти.

«Счастье так близко, Анжелина, любовь моя! И кто только посмел бросить в тебя камень? Но ты поправишься, ты обязательно проснешься! Я не верю в могущество Небес, но все равно молюсь о тебе всем сердцем!»

Он направился к фонтану и скоро ощутил жар солнца. Жан Бонзон жестом предложил ему посмотреть направо. Растрепанная, в сбившемся набок белоснежном чепце, с красным от волнения лицом, к ним бежала Октавия.

Мужчины словно окаменели. В смертельной тревоге бывший странник подхватил Анри и прижал к себе.

– Слава Спасителю! – пробормотала домоправительница, глядя на них. – Анжелина очнулась! Мсье Луиджи, бегите в больницу! Мсье Жан, вы тоже, а я присмотрю пока за нашим малышом. Потом и мы с ним придем. Энджи не терпится его увидеть!

* * *

Отголоски жуткого крика, который испустила Анжелина, возвращаясь к реальности («Нет! Только не это! Не забирайте моего малыша!»), – еще отдавались в сердцах присутствующих. Сестра-санитарка, которая как раз входила в палату, поспешила к своей пациентке, едва не столкнувшись у кровати с Октавией. Та уже бежала за Луиджи и Жаном Бонзоном.

Подойдя к постели, монахиня, которая знала Анжелину с детства, сказала ласково:

– Все хорошо, дитя мое! Не надо кричать.

– Я потеряла ребенка! – прошептала Анжелина, все еще не понимая, где она и что произошло.

– Твой малыш с тобой, ничего плохого с ним не случилось!

И с этими словами Жерсанда взяла руку Анжелины и положила ей на живот.

То была правда. Живот не утратил своей мягкой округлости. Молодая женщина убедилась в этом, ощупывая его и поглаживая, но не произнесла ни слова.

– Доктор Бюффардо осмотрел тебя, и я тоже, – проговорила Магали Скотто. – Честное слово, тебе не о чем волноваться! Как же ты нас напугала, Анжелина! Получить такой удар в голову! Люди и от меньшего умирают. Сил у того мерзавца, что бросил камень, много!

Анжелина прищурилась, и очертания людей и предметов стали четче. С удивлением она увидела у своей постели свекровь, Магали и Розетту. У постели? И правда, оказалось, что она лежит на чистых простынях, а голова была такой тяжелой и так сильно болела, что невозможно было пошевелиться… И вдруг память вернулась, подобно вспышке молнии, на какое-то время заставив ее отрешиться от происходящего.

– Энджи, ты спасена! – подхватила Розетта. – Я так рада!

– Спасибо тебе, Господи! – шептала плачущая Жерсанда. – Я даже не успела порадоваться счастливому исходу вашего дела! Луиджи влетел в дом и сказал, что ты – в монастырской больнице, раненная, и что это случилось, когда вас с Розеттой уже выпустили на свободу. Видела бы ты, как он был взбешен!

Анжелина жестом выразила свое изумление, а потом осторожно поднесла руку к голове и пощупала повязку.

Магали встала и поцеловала ее в щеку.

– Мне пора! Оставляю тебя с семьей. Я дожидалась, пока ты придешь в себя, Анжелина, чтобы тебя поздравить. Счастье, что вся эта кутерьма закончилась. Ты хорошо говорила на суде. Признаюсь, я не всегда поступала с тобой по справедливости раньше, да и тут, в Сен-Лизье, я тоже… Не сердись на меня! Ты из тех, кому другие женщины завидуют, все до единой, потому что ты – красивая, способная, умная. Но раньше я не понимала, что вдобавок ко всему ты еще и очень добрая и щедрая душой. А если и бываешь строга, то только потому, что хочешь, чтобы мы, не такие одаренные, как ты, делали меньше ошибок. Ты скоро уедешь в свой замок в Лозере, но прежде я хотела тебя попросить: обучи меня своему знаменитому массажу! Согласна?

– Конечно, Магали! Тебе нужно это уметь, потому что я уеду и никогда больше не буду практиковать в Арьеже. Я не ожидала от судьи такой снисходительности – ведь он дал мне возможность работать в других регионах…

Молодая женщина умолкла и снова потрогала голову.

– Болит? Бедная моя девочка! – запричитала Жерсанда.

– Да, очень болит… Но об этом не беспокойтесь, мадемуазель, моя дорогая мадемуазель! Вы снова со мной! И, как только я поправлюсь, мы вместе отправимся в путешествие!

Когда молодая уроженка Прованса вышла, в коридоре она увидела дрожащего от нетерпения Луиджи, которого сопровождали Жан Бонзон и сестра-санитарка.

Бывший странник подошел к кровати своей любимой жены. На голове у нее была повязка, из-под которой не выбилась ни одна рыжая прядь, а непокрытую повязкой часть лба занимал большой синяк. Анжелина поспешила ему улыбнуться.

С нежностью он взял ее пальчики в свои, чтобы покрыть их поцелуями.

– Это так несправедливо! Как можно желать тебе зла? – воскликнул он. – Ты ведь могла умереть! Жандармы так и не выяснили, кто это сделал.

– Наверное, это как раз тот, кто сам никогда не грешил! – сердито отозвалась Розетта.

Луиджи с Жерсандой в недоумении уставились на девушку, а монахиня, которая до сих пор была в палате, кивнула и перекрестилась.

– Я понимаю ваше возмущение, мадемуазель. Вы вспомнили слова Иисуса Христа, с которыми он обратился к толпе, когда люди хотели побить камнями блудную жену: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень!»

– Foc del cel! А разве есть на свете человек, который никогда не грешил? И каким надо быть наглецом, чтобы так о себе думать? – тут же возмутился Жан Бонзон. – А у тебя шрам останется на всю жизнь, племянница. Он будет напоминать тебе о дне, когда ты так пламенно защищала одну несправедливо обвиненную особу, не будем называть ее имя… Но ты жива и свободна! На что еще жаловаться?

Однако Луиджи с беспокойством рассматривал повязку, которая почему-то делала Анжелину похожей на маленькую девочку. И его гнев еще не утих.

– Моя любимая, моя Виолетта, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя всей душой! Ты – моя жена, но еще и мой нежный друг, моя сестра! Ты изменила мою жизнь. Мы нередко ссорились, дулись друг на друга из-за мелочей и часто по моей вине, но теперь я понимаю, что сердился на тебя за то, что ты – такая независимая, такая свободолюбивая и не приемлешь подчиненной роли, которой женщины привыкли довольствоваться. Сегодня я получил урок наравне со всеми мужчинами, которые были на суде!

– Луиджи, пожалуйста, не сравнивай себя с мужчинами эгоистичными и жаждущими всем управлять и все решать, которых я осуждала! Ты – другой, и ты всегда был другим, за это я и полюбила тебя, и люблю до сих пор!

Она посмотрела на него своими фиалковыми глазами, такими же сияющими, как и прежде. Он наклонился, обнял ее и почтительно поцеловал, наслаждаясь прикосновением к ее теплой, нежной коже.

– Голова болит? – спросил он.

– Да. И еще мне хочется есть. Я ничего не ела со вчерашнего вечера. В тюрьме нас не слишком баловали!

Луиджи разжал руки и выпрямился. И вдруг, повинуясь внезапному порыву, он погладил ее по животу, холмиком обрисовывающемуся под одеялом.

– Знаешь, мне приснился страшный сон. Как будто я уже не беременна, – призналась она. – Это было такое невероятное отчаяние, я так кричала… А потом я открыла глаза и увидела себя в этой комнате. И Розетту, и Магали, и Жерсанду… Думаю, этот ужас и заставил меня вернуться в реальность. Я так испугалась, что пришла в себя.

– Мои дорогие дети, наконец-то мы вместе и страшиться больше нечего! Луиджи, сынок, позаботься о том, чтобы мы уехали, как только это будет возможно. Все приготовления уже сделаны.

– Да, матушка! Но прежде я хочу поговорить с доктором. Нельзя рисковать здоровьем Анжелины и нашего малыша!

– Первое, что нужно сделать, – это накормить нашу пациентку, – вмешалась в разговор сестра-санитарка. – Спущусь-ка я в кухню и попрошу подать ей хороший обед. А потом мадам будет полезно отдохнуть. Доктор Бюффардо приказал дать ей ложку опийной настойки, если головная боль не прекратится. Но, думаю, при такой травме голова еще долго будет болеть.

– Вы совершенно правы, сестра! – поддержал монахиню Жан Бонзон. – Теперь я вижу: моя племянница в надежных руках! Я бы тоже с удовольствием перекусил и даже выпил бы стаканчик белого вина, благо есть что отметить!

Жерсанда с церемонным видом встала и взяла дядюшку Жана за руку.

– Приглашаю вас к себе! Энджи, мы вернемся вечером. Дорогая моя девочка, поскорее набирайся сил! А ты, Розетта, хочешь пообщаться с Октавией? Она как раз приготовила рагу из зайчатины и пирожные. У нас ты сможешь помыться и переменить платье.

– С радостью, мадемуазель! В четыре у меня свидание с Виктором на улице Мобек. Мне обязательно нужно привести себя в порядок.

Анжелина вслушивалась в знакомые голоса, и интонации ясно говорили о том, что счастье к ним вернулось – обычное счастье, которое кроется в невинных мелочах повседневности.

– Я побуду еще немного с женой, – сказал Луиджи. – Приду позже.

И эти его слова – тоже частички счастья… Анжелина пожала супругу руку и закрыла глаза. «Как прекрасна жизнь! – подумала она. – Кажется, я перенеслась на несколько лет вперед на хаотичном пути, населенном страшными тенями и ослепительными вспышками света. И это при том, что в последние несколько дней меня преследовало чувство, будто я стою на пороге ада. Но теперь мы пойдем рука об руку с любимым, и я не стану оглядываться. Пойдем прямиком туда, где солнце, яркие краски и радость!»

В монастырской больнице Сен-Лизье, в тот же день, в пять пополудни

Подушки и простыни приятно пахли лавандой. Анжелина ощущала себя на верху блаженства. Из окна открывался вид на ближние холмы, зеленые листья магнолии блестели на солнце, словно лакированные, а небо поражало яркой голубизной. Сестры обмыли ее с макушки до пяток и сняли с головы плотную повязку. Роскошным покровом оттенка меди ее вымытые и расчесанные волосы струились по плечам.

На голове у Анжелины осталась только небольшая повязка, под которой был компресс. Доктор Бюффардо зашил рассеченную кожу у нее на лбу и порекомендовал полный покой на протяжении нескольких часов.

– Вы легко отделались, Анжелина! – не преминул заметить доктор. – Мне не хотелось присутствовать на суде, потому что я боялся услышать слишком суровый приговор. Но вы заслуживаете снисхождения, хотя, признаться, когда я узнал, что вы сделали аборт, моим первым чувством было разочарование. Хочу сказать вам по секрету, что в дни моей молодости нечто подобное случилось и со мной и я поступил так же, как и вы. Но забудем об этом! Единственное, о чем я теперь сожалею, – из Арьежа уезжает наша лучшая повитуха!

Молодая женщина повторяла про себя эти слова, но не испытывала при этом особой грусти. Время от времени ее взгляд останавливался на великолепном букете из лилий и желтых роз, который поставили на прикроватный столик. Гильем передал его через сестру-послушницу. К букету прилагалось короткое послание следующего содержания:

Благодарение Богу, ты спасена! Вернувшись в усадьбу, Клеманс рассказала, что какой-то кретин запустил в тебя камнем и ты упала без чувств, но, к счастью, ничего страшного не произошло, травма не будет иметь серьезных последствий. Я уехал сразу по окончании заседания, чтобы не мешать тебе радоваться в окружении семьи… Я горько пожалел об этом, но разве я смог бы тебя защитить, будучи прикованным к инвалидному креслу?

Улетай скорее, моя прекрасная, моя любимая Анжелина! Улетай подальше отсюда, чтобы я знал, что ты в безопасности. Я не буду искать встречи, щадя свое несчастное сердце. Эти цветы я сорвал сам, и пускай они расскажут тебе, как я тебя люблю.

Я попрошу твоего мужа устроить так, чтобы мы повидались с Анри перед вашим отъездом.

Преданный тебе,

Гильем

Пришло время перевернуть очередную страницу жизни… Когда они устроятся с Лозере, на протяжении многих месяцев не будет необходимости возобновлять свою практику. Анжелина подумала: как приятно будет проводить время с близкими, в покое и благости дожидаясь рождения ребенка, зачатого там, в старинном замке, где должен был бы вырасти Луиджи.

– Почему они не идут? – спросила она себя вслух.

Часы на церковной колокольне пробили пять пополудни.

Луиджи пообещал привести в больницу Анри. Они пришли к решению, что лучше сказать мальчику, что она заболела, тогда он не удивится, увидев ее в постели.

– Мой pitchoun! Мне не терпится его обнять! – добавила она.

Из просторного коридора донесся топот маленьких ножек, и веселый, тоненький голосок позвал:

– Мама! Мамочка, где ты?

– Большая дверь прямо перед тобой! – произнес совсем рядом низкий, с бархатными интонациями голос странника.

– Это он! Это мой pitchoun! – пробормотала, едва не плача, Анжелина. – Но как…

Толчок – и дверь распахнулась, пропуская в палату мальчика в матросском костюмчике, с напомаженными волосами.

– Мамочка!

Он подбежал к кровати, и его маленькое личико засветилось радостью.

– Мамочка? Анри, мой pitchoun, мой родной! – Молодая женщина заплакала, прижимая сына к груди. – Я так по тебе соскучилась! Я так мечтала тебя обнять! И ты называешь меня мамой! Боже мой, какое сладкое слово! Но кто тебе сказал? Как? Господи, спасибо тебе! Спасибо!

Она принялась ласкать и целовать мальчика, потом отстранилась, чтобы им полюбоваться. И снова поцелуи…

– Ты – моя мамочка, я теперь знаю! – заявил Анри.

– А кто тебе сказал?

– Матушка! – ответил ребенок невозмутимо, и Анжелина улыбнулась сквозь слезы. – Только мне надо говорить ей «бабушка», а я забываю! И Луиджи тоже мне рассказал… Теперь он – мой папа, и у меня еще есть отец, который не может ходить, бедненький!

Анжелину растрогали слова мальчика и то, что все это означало. Она не знала, что сказать. Больше никаких секретов… Она стала матерью по-настоящему, едва прозвучало это магическое «мамочка». Но расспрашивать мужа Анжелина не стала, чтобы не разрушить очарование момента, – одного из самых незабываемых в ее жизни.

– Я так счастлива, мой хороший, что ты теперь знаешь, что я – твоя мама! У меня больше не было сил жить в разлуке с тобой. Мы никогда не расстанемся, пока ты не вырастешь совсем большой!

– Ты уже выздоровела? Ты так долго болела… И Спаситель тебя всюду ищет, так что дяде Жану пришлось запереть его в конюшне!

Мальчик все говорил и говорил. Как он любит Ан-Дао и Дьем-Ле. Как хочет поскорее получить сестричку, такую же маленькую и милую, как малышка юной аннамитки. Что дядя Жан шумный и большой, что Октавия часто плачет, а Мсье Туту совсем перестал слушаться… Утомившись, он прижался щекой к ее плечу и положил свою маленькую ручку туда, где билось сердце его матери.

– Я люблю тебя, мамочка!

И больше ничего не нужно было говорить. Задыхаясь от счастья, Анжелина стала тихонько его баюкать. Рассказав Анри правду, Луиджи и Жерсанда преподнесли ей самый ценный на свете подарок.

На площади с фонтаном, в тот же день, в семь пополудни

Альфред Пенсон в костюме из серой фланели, со шляпой-канотье на белокурых волосах, потягивал белое вино. Над кустами глицинии, затенявшими террасу таверны семейства Серена, жужжали пчелы. Заходящее солнце золотило коричневатую брусчатку площади, и по воде в чаше фонтана танцевали медного оттенка солнечные зайчики.

Завсегдатаи заведения шумно переговаривались, чокались, смеялись и шутили между собой. В теплом воздухе пахло скошенным сеном, а еще – жареной говядиной и раскаленным жиром.

Задумчивый взгляд судьи остановился на башне собора, куда только что села стая голубей. Только теперь он отдал себе отчет в том, что в храме играет орган и музыка словно бы сочится сквозь старинные каменные стены. Постепенно он проникся красотой мелодии и ее торжественной и радостной концовкой, необычной для произведений, исполняемых на этом музыкальном инструменте. Он спросил себя, кто может так хорошо играть, и мысли его обратились к Анжелине де Беснак. Суд оправдал ее и ту, вторую девушку – он узнал об этом вскоре после завершения заседания. Собеседник также сообщил, что кто-то ранил повитуху в голову, метнув в нее камень. Перед тем как зайти в таверну поужинать, он справился о здоровье потерпевшей у настоятельницы монастыря и получил благоприятный ответ.

Приговор, вынесенный коллегой, судьей Мюносом, удивил его и порадовал.

– Приятного аппетита, мсье! – с этими словами хозяйка заведения Мадлена Серена поставила перед ним тарелку с омлетом, приправленным пряными травами.

– Благодарю! А вы, случайно, не знаете, кто может в такое время играть на органе?

– Конечно знаю! Это Жозеф де Беснак, супруг нашей повитухи Анжелины Лубе. Утром я была в суде и очень обрадовалась, когда ее освободили. Оставить такую славную женщину в тюрьме, да еще с малышом в животе, – это была бы ужасная несправедливость!

– И это лишний раз доказывает, что справедливость существует и нужно доверять судебной системе, – отозвался Пенсон, втыкая вилку в омлет.

Мадам Серена была слишком занята, чтобы подолгу болтать с посетителями, и она удалилась в кухню. Глядя ей вслед, законник подумал, что наверняка есть и те, кто не доволен решением судьи Мюноса. Каждый судит с позиции своего жизненного опыта, убеждений и верований, не так ли? Но его, честно говоря, вся эта суета вокруг дела повитухи теперь не волновала. Сегодня вечером Леонора с вещами приедет в его квартиру и он преподнесет ей купленное накануне колечко с рубином, а через два дня они уедут, сначала в Марсель, а оттуда на корабле на Реюньон.

Орган умолк, и тому была причина. Луиджи уже шел к террасе таверны в белой рубашке с жабо, и его густая шевелюра отливала на солнце синевой, как вороново крыло. Вскоре бывший странник остановился у столика судьи.

– Хочу пожать вам руку, мсье, и выразить свою признательность за то, что вы уступили место такому замечательному человеку, как судья Мюнос! Он блестяще провел заседание. Признаться, поначалу он не показался мне человеком широких взглядов, я думал, перед нами – суровый блюститель нравственности. Но через некоторое время я уже не сомневался, что он оправдает Анжелину и Розетту.

– Я рад, что все закончилось благополучно. А еще я хочу выразить вам свое восхищение, мсье де Беснак. Вы – одаренный музыкант.

– Спасибо! Я не подходил к инструменту с тех пор, как Анжелину арестовали. Но теперь, когда она снова свободна, я ощутил острую потребность сочинить нечто радостное. До свидания, господин судья! Мне нужно препроводить в дом матери одного замечательного маленького господина, которого я на пару часов оставил в больнице с женой.

Луиджи настоял на том, чтобы остаться на ночь в палате Анжелины. Она чувствовала себя разбитой после стольких треволнений, и ко всему прочему добавилась еще и упорная мигрень. Ему пришлось довольствоваться неудобным креслом. Сестра-послушница зажгла маленькую керосиновую лампу. Как только супруга задремала, он получил возможность сколь угодно долго смотреть на ее нежный профиль, слушать дыхание, подстерегать малейшее дрожание ресниц. В конце концов сон сморил и его, но он часто просыпался. Лицо Анжелины просветлело, она дышала размеренно и спокойно, и тревога понемногу стала отступать.

Спящая красавица вернулась к жизни с первыми проблесками зари, когда церковный колокол трижды подал с холма свой сильный голос. Эхом отозвалось пение петуха, и потом в городе снова стало тихо.

– Господи, какая красота! – тихо проговорила молодая женщина, глядя в окно.

На небе появился слепяще-белый полукруг восходящего солнца, словно бы задрапированный огромным покрывалом из сиреневого шелка с вкраплениями пурпура и золота. Из темной кроны магнолии, хлопая крыльями, вылетела пара горлиц. Радуясь свету, эти верные концертанты рассвета запели.

– Ночь закончилась, – прошептала Анжелина, и ее лицо осветила ясная улыбка. – У меня больше ничего не болит, и я так счастлива! Луиджи, любовь моя, увези меня далеко-далеко, в твой дом, в Лозер!

В деревне Ансену, среда, 30 августа 1882 года

Жан Бонзон, напевая, починял крышу овчарни, поврежденную веткой, которую в грозу сбил с дерева ветер. Сжимая в руке молоток, горец полной грудью вдыхал прохладный воздух: осень подбиралась к их затерянной в горах долине. Справа, на покатом склоне, паслись овцы и ягнята, появившиеся на свет этой весной.

Запах горящего дерева навевал мысли об обеде, который наверняка уже был готов, – стручковая фасоль с луком, жаренная на сале.

– Жан! Жан!

Прижимая к груди Бруно, к овчарне бежала Албани. В свободной руке у нее было письмо.

– Жан, пришло письмо от Анжелины, так сказал почтальон! Спускайся скорее и прочитай его мне!

– Конечно, я тебе его прочитаю, да и себе заодно! А наши соседи тоже с почтой?

– Откуда мне знать, Жан? Поторопись!

– Еще минуту подожди!

Бонзон отложил молоток и гвозди и, сложив руки рупором у рта, прокричал:

– Огюстен! Жермена! Письмо пришло!

Сапожник с женой решили остаться в высокогорной деревушке Ансену насовсем. Зная, что не сможет мириться с враждебностью соседей и бывших клиентов, Огюстен нашел в «изгнании» свои преимущества и ни о чем не жалел. Жермена, до второго замужества звавшаяся вдовой Марти, продала свой дом возле ярмарочной площади, и на эти деньги чета приобрела крепкий дом, в котором родился Бруно и отошла в мир иной его мать Коралия. Дом на улице Мобек вместе с диспансером у них снял новый доктор, приехавший в городок вместе со всем своим семейством.

– Foc del cel! Огюстен, ты оглох, что ли? – крикнул Жан Бонзон.

Жермена выбежала из дома первой и помахала соседу.

– Не кричи так, Жанно! Мы тоже получили письмо и уже идем! Огюстен ищет свои очки.

Обрадованная Албани чмокнула Бруно в щечку. Она наконец-то познала счастье материнства и просто-таки обожала своего мальчика. Появление новых соседей стало для нее благом: семьи много общались между собой, так что зима обещала быть менее скучной благодаря дружеским посиделкам, песням и игре в карты.

– Diou mе́ damnе́! Куда-то очки запропастились! – буркнул Огюстен, хлопая своего шурина по плечу. – Не ты ли их у меня стянул, а, Бонзон?

– В отличие от тебя, мне одной пары глаз хватает! Ну, будем читать, не то Албани оставит нас без обеда.

Женщины присели на лавку перед домом, а сапожник и горец остались стоять.

– Я начинаю! – торжественно объявил Бонзон.

– Это еще почему? – ворчливо спросил у него отец Анжелины.

– Чтобы тебя позлить!

Огюстен поморщился и принялся раскуривать трубку. Сердце его забилось быстрее при мысли, что он услышит слова, начертанные рукой дочери там, в Лозере.

Дорогие тетушка Албани и дядя Жан!

Пишу в своей комнате, откуда открывается прекрасный вид на холмы и далекие горы. Погода у нас стоит жаркая, и днем приходится постоянно быть в доме, потому что тут прохладно. Лето заканчивается, и я наслаждалась каждым его мгновением в обществе супруга и моего дорогого малыша.

Быть может, вы задаетесь вопросом, чем мы занимаемся в деревне, в окружении многочисленной прислуги? На самом деле в нашей жизни мало что изменилось. Октавия царит в кухне и изобретает изысканные блюда. Она не приняла предложение руки и сердца, сделанное возлюбленным ее юности, чтобы не расставаться с нами. Мадемуазель Жерсанда часами читает, сидя в кресле у окна, или же раскладывает пасьянсы на столике – точной копии того, что стоял у нее в гостиной на улице Нобль. Мсье Туту обычно спит у нее на коленях. Мой славный Спаситель охраняет входную дверь, сидя перед нею, если только не следует хвостиком за Анри, как и положено сторожевому псу.

Луиджи со всей страстью отдается музыке – сочиняет, изучает, настраивает фортепиано и скрипку. Его знают в музыкальных кругах в Манде, где он исполняет свои произведения. Полагаю, он нашел прекрасный способ побороть свое нетерпение стать отцом. По десять раз в день он спрашивает, скоро ли мне рожать, хотя знает, что это случится не раньше конца сентября.

Ан-Дао не устает повторять, что оказалась в раю. Мы поселили ее в просторной спальне, и она часто поет там песни своей далекой родины. Мы вместе ходим гулять, и свою девочку она носит за плечами, в большом платке. Мы редко вспоминаем мрачные события прошлой весны, но, если об этом заходит разговор, Ан-Дао всегда говорит, что никогда особо за меня не переживала, потому что знала: у меня хватит сил побороть любых демонов.

Мое последнее письмо я написала 3 августа, то есть довольно давно, так что мне есть что вам рассказать. Мне дозволено практиковать где угодно, кроме Арьежа, но я все равно дала себе слово, что не стану распространяться о своей профессии здесь, в Лозере. Так я смогу больше времени проводить с детьми. И вдруг утром 15 августа к нам во двор въехал на муле перепуганный крестьянин и сказал, что его жена рожает там, на поле, и он надеется найти в усадьбе женщину, которая ей поможет.

Я была во дворе с Анри. Когда бедняга рассказал о своем затруднении, я еще колебалась, но мой pitchoun вмешался: «Моя мама умеет помогать малышам и их мамам!» И он указал на меня пальцем. Имело ли смысл это отрицать? И вот через полчаса я приняла в свои руки трехкилограммового младенца, мальчика с рыжим пушком на макушке! Позже я подарила этим людям несколько пеленок, шерстяное одеяльце и погремушку.

Теперь Луиджи уверен, что слух о новой повитухе распространится по округе и за мной снова будут приезжать днем и ночью, как это было в моем родном Сен-Лизье. Будущее покажет, прав ли он.

Я все время забывала рассказать вам о Бланке, которая наконец с нами после долгого трехнедельного путешествия. Наездник, которому мы оплатили ночи в гостиницах на протяжении всего пути, так торопился добраться до места! А Розетта с еще большим нетерпением его дожидалась, потому что я говорю, конечно же, о Викторе Пикемале.

Наши голубки провели три дня в идиллии, при этом вели себя вполне благопристойно. Их свадьба состоится в будущем году в Сен-Жироне, и это станет для нас прекрасной возможностью представить вам нашего второго малыша, девочку или мальчика.

Целую и обнимаю вас от всей души.

Анжелина

Жан Бонзон сложил вдвое исписанные тонким наклонным почерком листочки и вложил обратно в конверт.

– Foc del cel! Отличные новости! А ты что скажешь, господин сапожник? Твоя дочка играет в принцессу в замке гугенотов!

– Помолчал бы ты, Жан! – сказала Албани. – Прекрасное письмо! Мне даже показалось, что я побывала там, с ними.

– Моя дорогая жена, из всего семейства ты знакома только с моим зятем-аристо!

– И что? Я их всех отлично себе представляю. Теперь ваш черед читать, Огюстен!

– Лучше я! – отозвалась Жермена. – Огюстен потерял свои очки. Только у нас письмо не такое длинное, как ваше.

После короткой паузы она стала читать:

Дорогой папа! Дорогая Жермена!

Надеюсь, вы здоровы и будете рады получить уже второе письмо в Ансену, где вы теперь живете вдали от города и всего, к чему привыкли. Как я и писала вчера дяде Жану, моя жизнь здесь располагает к отдыху и покою. Я окружена комфортом. Замок не очень велик, но в нем запросто поместилось бы четыре таких дома, как наше милое обиталище на улице Мобек. Скоро к нам приедет фотограф и сфотографирует и поместье, и всех нас. Это идея Жерсанды, моей дорогой мадемуазель, как я до сих пор часто ее называю. Это она настояла, чтобы мы все сфотографировались и отправили вам снимки.

Я снова занялась шитьем, и у моего малыша уже сейчас внушительное приданое. Для меня это удовольствие, и я даже собираюсь сшить для Розетты свадебный наряд. Жермене будет интересно узнать подробности. Платье будет из бежевого атласа, на корсаже спереди – вышивка с цветочным мотивом, украшенная жемчужинами, рукава с буфами и красивый длинный шлейф. Моя дорогая подруга усердно занимается – в октябре у нее экзамен. Благо, здесь у нее масса свободного времени.

Что же еще вам рассказать, зная, что дядюшка уже прочел вам длинное письмо, которое я ему написала? Папа, я не прочитала ни слова, написанного твоей рукой. Все новости я узнаю благодаря Жермене. Я хочу знать, сердишься ли ты на меня до сих пор за все те неприятности, которые свалились на вас по моей вине. Ответь мне, пожалуйста. И если в ближайшее время ты выберешься в Сен-Жирон, могу я попросить тебя заехать к Магали Скотто, которую теперь называют вдовой Берар? Дашь ей мой адрес, пускай она напишет мне, если захочет, и расскажет, как дела у нее и у моих бывших пациенток. Спасибо тебе заранее, дорогой папочка!

Крепко целую тебя и Жермену.

С любовью,

Анжелина

Жермена задумчиво смотрела на листок в руках мужа, потом осторожно провела по нему пальцем – там, где была подпись Анжелины.

– Ради нас она особенно не старается! – пробурчал себе под нос Огюстен.

– Глупости! – возразил Бонзон. – Ну-ка, покажи ваше письмо, Жермена!

– Держи, Жанно!

Теперь и горец разглядел на бумаге пятнышки с неровными краями, которые местами чуть размыли фиолетовые чернила.

«Племянница плакала, когда писала своему отцу-упрямцу! Девочка она аккуратная, любит во всем порядок. Может, нарочно оставила эти следы, или так плакала, что ничего и не заметила?» – спросил он себя.

– Что вы там увидели? – с раздражением поинтересовался сапожник, вглядываясь в хмурое лицо шурина.

– Если в ближайшее время не ответишь Анжелине, я дам тебе такой пинок под зад, что приземлишься в самом Лозере, где твоя дочка плакала, когда писала тебе письмо! Твоя единственная дочка, ведь сыновья умерли еще детьми, если я правильно помню! Та самая дочка, с которой ты даже не попрощался в тот день, когда они уезжали на поезде!

Огюстен пожал плечами, но на лице его отразилось волнение.

– Foc del cel! Не учи меня, Жан! – С этими словами он развернулся и пошел к своему дому. – Если надумаю, съезжу к ней в гости!

– Я сто раз тебе говорил: ты – трус, Огюстен! – крикнул ему вслед Бонзон и снова полез на крышу.

– Милая моя Албани! – вздохнула Жермена. – Всегда эти мужчины портят нам удовольствие!

– Я уже привыкла. Надеюсь, наша Анжелина всем довольна.

– Конечно довольна! Живет в замке с богатым мужем, скоро родит ребеночка. О чем ей грустить?

– Вы правы, я говорю глупости. Увидела пятнышко от слезы и напридумывала бог знает чего! Хотя… Жермена, вы-то писать умеете… Может, спросите в своем письме, почему Анжелина плакала?

– Из-за своего отца, конечно! Огюстен такой упрямый. А на самом деле у него душа болит, так он по ней скучает. Я напишу письмо Анжелине. После обеда Огюстен ляжет отдохнуть, я приду к вам и напишу!

– Спасибо! Тогда я пойду. Пора кормить Бруно. Я все болтаю и болтаю, а мой pitchoun слушает и не шелохнется даже!

Албани поцеловала ребенка и потерлась щекой о его щечку. В тысячный раз в глубине своего сердца она поблагодарила Анжелину и Луиджи. Если бы не их помощь, у нее не было бы этого славного мальчугана, которого она так любит и готова ласкать ежеминутно.

В замке де Беснак, в Лозере, вторник, 19 сентября 1882 года

Густой туман окружил старинный замок, и его крытая черепицей крыша заблестела от влаги. Из печных труб шел дым, теряясь на фоне белесых облаков. Близился вечер. Как обычно, Ан-Дао обошла дом, зажигая всюду керосиновые лампы. Их золотистый свет успокаивающе действовал на мадемуазель Жерсанду.

– Спасибо, моя крошка! Не люблю сумерки. Когда зажигается свет, я чувствую себя лучше.

– Я это знаю, мадемуазель. Как только заходит солнце, я вспоминаю о вас и бегу за спичками.

– У тебя золотое сердце, Ан-Дао! Но почему ты не принесла в гостиную дочку? Если она станет плакать там, наверху, мы не услышим.

Юная аннамитка улыбнулась и, когда была зажжена последняя лампа, подбросила поленце в камин.

– Не тревожьтесь, мадемуазель, Дьем-Ле крепко спит. Сейчас принесу вам чай и поднимусь посмотреть, как она.

Из соседней комнаты послышались звуки фортепиано. Прежде это была столовая, теперь Луиджи поставил там инструмент и занимался музыкой. Убаюканная концертом Вивальди, Жерсанда думала, что никогда еще не была так счастлива.

«Мы прожили прекрасное лето, – говорила она себе. – Все эти пикники на берегу озера, ужины на террасе с видом на заход солнца, прогулки в Манд в берлине[31] моего отца, которая до сих пор на ходу! Луиджи купил на ярмарке пару отличных лошадей – послушных и выносливых…»

Пожилая дама вздрогнула, когда Ан-Дао поставила перед ней поднос с чайными принадлежностями.

– Я вспоминаю наше чудесное лето, – сказала ей Жерсанда. – Анжелина была так хороша в светлых платьях, с развевающимися на ветру волосами… А ведь ее мачеха Жермена и супруга Жана Бонзона Албани подумали, что она плакала, когда писала отцу письмо! Они обе очень славные. Анжелина удивилась, когда прочла об этом в письме из Ансену. Оказалось, что в тот день, когда она запечатывала свою почту на террасе, начался дождь и несколько капель упали на бумагу. А тетушка Албани моментально разволновалась!

– Я ее понимаю, мадемуазель. Они любят Анжелину так же, как и мы.

– Ты давно ее видела, Ан-Дао? Может, они с Анри в кухне?

– Нет. Когда я заваривала чай, Октавия как раз угощала мальчика сладкой булкой. Думаю, ваша невестка у себя в спальне. Она поднялась туда вскоре после полудня, чтобы немного отдохнуть.

– И правда! Как я могла забыть? Пожалуйста, попроси ее спуститься, и мы втроем будем пить чай. Если Дьем-Ле проснулась, возьми ее с собой. Малышке так нравится рассматривать лепнину на потолке! А вот мой сын предпочитает кофе… Но он сейчас так хорошо играет, что я ни за что на свете не стану его отвлекать.

Ан-дао легким шагом поднялась по длинной гранитной лестнице. Она не уставала благодарить всех богов своей родной земли за то, что так счастливо переменилась ее судьба. Жерсанда де Беснак выплачивала ей жалованье, дарила одежду и игрушки малышке Дьем-Ле. Анжелина относилась к ней как к сестре, а маленький Анри юную аннамитку просто обожал.

Ан-Дао прошла по коридору и остановилась перед дверью из темного дерева. Прежде чем постучать, она прислушалась. Ей показалось, что в комнате кто-то тихонько поет. Она узнала голос Анжелины:

Se canto, que canto,

Canto pas per you…[32]

Ан-Дао и раньше слышала эту песню, а однажды нашла Анжелину в конюшне. Она пела и плакала.

– Только не говори никому, Ан-Дао! Когда я начинаю скучать по родным местам, я плачу, как ребенок, – призналась Анжелина. – И по отцу я тоже очень скучаю.

Когда речь зашла о пятнышках на письме, будто бы оставленных дождем, юная аннамитка вспомнила те слова Анжелины. Она была уверена, что виноват не дождь, а слезы, однако из деликатности оставила свое мнение при себе.

Жерсанда желала видеть невестку в гостиной, Анжелине же сейчас наверняка будет лучше на мягкой постели… Юная аннамитка задумалась. Как быть? Потом решилась и осторожно постучала в дверь.

– Мадемуазель просит вас спуститься! Чай подан! – громко произнесла она.

– Я не пойду, Ан-Дао! Мне лучше еще немного полежать, – ответила Анжелина непривычно прерывистым голосом.

– Мне можно войти? Может, принести вам что-нибудь? Например, настойку на цветах липы. У вас в комнате тепло?

– Да, все хорошо. Я подбросила в камин поленьев, когда упал туман. Пожалуйста… извинись перед… мадемуазель… за меня!

Ан-Дао подумала, что Анжелина в слезах и поэтому не может нормально говорить. Преисполнившись сочувствия, она постучала снова:

– Прошу, разрешите мне войти! Я утешу вас, если вы снова затосковали по родине. Когда вы поете эту песню, я знаю – вы тоскуете по вашему городу и высоким горам!

Ответом стал приглушенный вскрик. Ан-Дао еще немного постояла у двери, но из комнаты больше не доносилось ни звука. Она повернула дверную ручку и вошла. Зрелище заставило ее замереть на месте. Повсюду – на мебели, на подоконнике – были расставлены свечи. Круглый стол, обычно стоявший у стены, зачем-то передвинули к кровати под балдахином. На столе высилась стопка чистых пеленок, стояли таз и кувшин. На кровати сидела полуголая Анжелина и держала в испачканных кровью руках новорожденного. В следующее мгновение послышался его писк – свидетельство жизненной силы и согласия жить в этом новом мире, который так отличается от уютного материнского лона.

– Девочка! Чудесная маленькая девочка! Красавица, правда? Ан-Дао, раз уж ты тут, помоги мне, пожалуйста! Мне нужно привести себя в порядок. Мы с Авророй должны показаться нашему папе и братику красивыми!

Еще не оправившись от изумления, девушка приблизилась к кровати. Она смотрела на младенца и недоумевала, как такое вообще возможно.

– Анжелина, почему вы не позвали кого-нибудь? Вы же знали, что роды вот-вот начнутся, раз все приготовили – пеленки, воду, полотенца…

– Я почувствовала первые схватки, когда поела, и поднялась к себе, сославшись на недомогание.

Улыбаясь, она выполняла привычные действия: перерезала пуповину, убедилась, что у малышки все ручки-ножки-пальчики на месте и что она дышит нормально. Потом молодая мать удалилась за черную лакированную ширму, встала над биде и исторгла из своего тела плаценту.

– Ну вот, теперь все! – проговорила она из своего укрытия. – Пожалуйста, подай мне чистую ночную сорочку! Она лежит на кровати. Я помоюсь и переоденусь.

– О да, конечно! Вот! – и Ан-Дао протянула ей то, что она просила, стараясь не заглядывать за ширму.

– Спасибо! Если бы ты не зашла ко мне, я бы и сама управилась. Но раз уж ты тут, я этим воспользуюсь. Признаюсь, я решила спуститься к ужину в бальном платье и с новорожденным на руках. Представь, как удивятся мой муж, Жерсанда и Октавия! Луиджи в последние дни постоянно пребывает в беспокойстве. Зато теперь ему не придется нервничать и бегать взад и вперед по коридору! А вот я была совершенно спокойна. Я пела на окситанском, разговаривала со своей милой мамой. Мне даже показалось, будто она со мной рядом! Единственное, о чем я сожалею, – что Розетта не смогла принять в свои руки будущую крестницу, как ей хотелось. Но кто упрекнет ее в том, что она согласилась работать в педагогическом училище?

– Она приедет в четверг вечером. Ее ждет чудесный сюрприз!

Анжелина вышла из-за ширмы с заплетенными в косы волосами и свежим, словно только что распустившаяся роза, лицом. При виде такого совершенства юная аннамитка разразилась нервным смехом. Ну кто, глядя на Анжелину, мог бы подумать, что она только что родила ребенка, – одна, без крика, никого не потревожив?

– Ваш супруг продолжает играть! – пробормотала она, уже громко хохоча. – Он стал папой, но еще не догадывается об этом! Как это забавно!

– Иди и сообщи ему эту новость! Но сначала надо убрать с кровати простыню. Я сложила ее вдвое и подложила под себя, и она немного испачкалась. А я пока обмою свою дочурку теплой водой.

И она поцеловала малышку в лоб. Реснички над серыми глазами ребенка дрогнули.

– Смотри, она тянет в рот пальчик! Такая пухленькая, розовая, с золотистыми волосиками!

Отсмеявшись, Ан-Дао услышала, что в соседней комнате плачет ребенок. Это была ее крошка Дьем-Ле.

– Беги к дочке, Ан-Дао! Я почти готова, и Аврора тоже. Я решила так ее назвать в честь той ослепительно красивой зари, которую наблюдала, когда словно бы вернулась к жизни после мучительной ночи, после того как пришлось бороться с людской несправедливостью. А еще тогда Анри в первый раз сказал мне «мама»…

– Моя дочка может подождать две минуты. А вы со своей крошкой укладывайтесь на кровать. Луиджи и Анри ждет чудесное зрелище!

Ан-Дао обошла огромное ложе, поправляя одеяло, и вздрогнула, споткнувшись обо что-то большое и лохматое. Это нечто сердито заворчало.

– Ой! Спаситель все время был с вами? – удивилась она, отступая. Она до сих пор относилась к собаке с опаской.

– Он последовал за мной, как если бы знал, что должно случиться! И это очень хорошо и справедливо. Когда я рожала Анри – одна, в пещере у костра, – Спаситель появился неизвестно откуда и охранял нас. Аврора появилась на свет на мягком матраце и в теплом доме, но тоже под бдительным оком Спасителя. Я готова, Ан-Дао! Попроси членов моей, вернее, нашей семьи подняться!

– Спасибо, Анжелина! Для меня это – большая честь.

В коридоре юная аннамитка столкнулась с Луиджи. На нем была черная бархатная куртка, шея повязана шелковым шарфом. Настроение у хозяина дома было великолепное, лицо светилось улыбкой.

– Моя дражайшая матушка послала меня узнать, все ли в порядке, – сказал он. – Чай остывает, и она немного сердится. Почему Энджи заставляет ее ждать?

– Даже не представляю!

– А я думаю, ты знаешь! Ты только что вышла из нашей спальни!

– Будет лучше, мсье Луиджи, если вы сами зададите супруге этот вопрос!

Девушка тихонько засмеялась, и ее глаза превратились в щелочки.

– Не понимаю, что в этом смешного, Ан-Дао?

– Простите, но Дьем-Ле плачет!

И юная аннамитка скрылась за дверью своей комнаты.

Луиджи передернул плечами и вошел в спальню, которую вот уже три месяца делил со своей красавицей женой. Из-за огромного количества свечей комната показалась ему ослепительно светлой, здесь приятно пахло мылом. Наконец взгляд его остановился на лежащей в постели Анжелине.

– Дорогая, тебе нездоровится? Скажи, тебе скоро рожать?

Во рту у него моментально пересохло, сердце бешено забилось, вернулись все страхи перед процессом родов и вероятностью потерять свою любимую… Бывший странник бросился к кровати. Но Анжелина выглядела такой безмятежной! Она улыбалась ему, как всегда ослепительно прекрасная. Воротник сорочки приоткрылся, обнажая белую нежную кожу на груди.

– Луиджи, наклонись немного и приподними уголок простыни!

Дрожащей рукой он сделал, о чем его попросила жена. В пене белых кружев появилось крошечное личико, серые глазенки, казалось, искали его взгляд.

– Познакомься с нашей дочкой, любовь моя!

– Но как это возможно? Это чудо, Энджи!

– Самое естественное чудо на свете, которое повторяется бесконечно из века в век в мире людей и животных! Луиджи, я хочу назвать ее Аврора, если ты, конечно, не против.

Он прилег с ними рядом, испытывая ощущение полнейшего счастья. До этого волшебного момента он даже не представлял, что оно может быть таким острым. Кончиком указательного пальца он робко провел по бархатистой щечке новорожденной.

– Аврора де Беснак! Звучит как музыка! Маленький концерт из трех слов! Энджи, моя ненаглядная, я уже сейчас люблю ее как безумец, и тебя я люблю, буду любить вечность! Я люблю и уважаю тебя, такую сильную и в то же время такую слабую!

Он зарылся лицом в ее золотисто-рыжие волосы, вытирая о них слезы. Анжелина прильнула к мужу. То был момент смирения и торжества, полное и истинное освобождение. Ее звонкий голос однажды июньским утром заявил всему миру, что у несчастных женщин, обреченных страдать молча, тоже есть чувства и права, и это всегда будет утешать матерей, а ее руки повитухи – помогать им дарить жизнь! До тех пор, пока в ней самой теплится дыхание жизни, дыхание зари…

Примечания

1

Испанская провинция, в которой находится город Сантьяго-де-Компостела. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Огонь небесный! (каталонск.)

3

Малыш (провансальский диалект).

4

См. книгу «Ангелочек. Время любить».

5

Уменьш. – уничижит. к «аристократ». (Примеч. пер.)

6

Моя любимая (исп.).

7

Прием в саду (обычно загородного особняка) (англ.).

8

Во Франции судья, производящий предварительное следствие. (Примеч. пер.)

9

Легкий двухколесный одноконный экипаж. (Примеч. пер.)

10

Здесь в значении «Будь я проклят!» (провансальский диалект).

11

Мягкая шерстяная ткань, похожая на плотную фланель. (Примеч. пер.)

12

Аннамит – житель Аннама, области во Вьетнаме. (Примеч. пер.)

13

Согласно Сайгонскому договору от 5 июня 1862 г. Франция аннексировала несколько вьетнамских провинций, превратив их в свою колонию.

14

Рабство на территориях французских колоний было официально отменено в 1842 году, но еще в 1776-м король Людовик XIV своим эдиктом запретил подданным, живущим на французской земле, иметь рабов.

15

От итал. Violetta – фиалка. (Примеч. пер.)

16

Город в Оверни, место сбора паломников. Отсюда начинается одна из дорог к собору Святого Иакова в испанском Сантьяго-де-Компостела.

17

Малышка (провансальский диалект).

18

В те времена это было единственное средство спасения жизни матери. Кесарево сечение практиковалось, но крайне редко и в больницах, и заканчивалась операция чаще всего смертью пациентки. Случалось, ребенка извлекали из чрева, сознательно жертвуя жизнью роженицы, а в случае тазового предлежания смерть матери и плода была практически неизбежна.

19

Форма ж. рода от прилаг. argentin – серебристый. (Примеч. пер.)

20

Сберегательная касса. Основана в 1818 г.

21

Во Франции – особый правовой статус супругов, устанавливаемый в судебном порядке. Он предусматривает раздельное проживание и раздел имущества супружеской четы. При этом «супруги, проживающие раздельно» обязаны хранить супружескую верность и поддерживать друг друга материально, если один из супругов в этом нуждается. Вопросы материального обеспечения и проживания детей решает суд. (Примеч. пер.)

22

В некоторых старинных храмах пульт органа находится на специальном балкончике. (Примеч. пер.)

23

Достоверный факт.

24

Простонародное название дифтерийного ларингита.

25

Досл. перевод названия этой улицы с фр. – «улица дворян». (Примеч. пер.)

26

Окситанский вариант имени Пьеретта.

27

Соответствует действительности.

28

По некоторым свидетельствам соответствует действительности.

29

Некоторые из свидетельниц упоминают события, описанные в предыдущих книгах серии «Анжелина».

30

Местная поговорка: июнь без дождя – будут полные закрома.

31

Берлина – разновидность кареты. (Примеч. пер.)

32

Если птица поет, пусть поет, она поет не для меня… (фрагмент из окситанской народной песни «Se Canto»).

Content

Мари-Бернадетт Дюпюи
Ангелочек. Дыхание утренней зари

От автора

Глава 1 Возвращение из Сантьяго-де-Компостела

Глава 2 С мыслями о ребенке

Глава 3 Повод для ненависти

Глава 4 Леонора

Глава 5 Постоялый двор в Ториньяне

Глава 6 Ан-Дао

Глава 7 Отголоски прошлого

Глава 8 Ревность

Глава 9 Мщение

Глава 10 В тюрьме

Глава 11 Ради любви

Глава 12 Беспокойные дни

Глава 13 Во имя новой жизни

Глава 14 Гильем

Глава 15 Суд

Глава 16 Дыхание зари

Примечания