Кингстон Уильям

Молодой раджа

Уильям Генри Джилье Кингстон

Молодой раджа

Рассказ из жизни и приключений в Индии

Первое издание перевода: Молодой раджа. Рассказы из жизни и приключений в Индии. Пер. с англ / [Соч.] У. Г. Д. Кингстона. -- Санкт-Петербург: А.С. Суворин, 1886. -- 364, IV с. : ил. ; 17 см.

Глава I.

Старый, но испытанный бурями корабль "Гламорган-Кэстл" с распущенными по обеим сторонам лиселями шел пассатом по пути в Индию. Пассажиры расположились на деке, под защитой навеса от палящих солнечных лучей, обдававших палубу таким жгучим жаром, что даже индусы, привычные к этой раскаленной атмосфере, изнемогали от жары. Все каюты были заняты. Тут были и генералы, и судьи, и офицеры всех рангов, были замужние дамы, возвращавшиеся к своим мужьям, и отданные на их попечение молодые девушки. Но не многие из пассажиров обращали на себя внимание. В числе таких был полковник Росс со своей дочерью, красавицей Виолеттой. Был майор Молони со своей хорошенькой полненькой женой, на которой он недавно женился, и еще капитан Хоксфорд, возвращавшийся в полк, -- красивый мужчина, но не симпатичный, холодный и сдержанный или, быть может, казавшийся таковым от резких очертаний его сжатых губ и больших серых глаз.

Капитан корабля, мистер Лайфорд, представлял собой тип настоящего моряка. Он был внимателен и любезен с пассажирами и держал в порядке свою команду. Если все было исправно, лицо его принимало выражение спокойствия и невозмутимости; но оно оживлялось мгновенно, и его чистый, звонкий голос, раздававшийся при команде, свидетельствовал о том, что у него не было недостатка в мужестве и решимости.

Ему часто приходилось брать на себя роль миротворца, потому что дамы нередко затевали между собой ссоры, и. как признавался шкипер, труднее всего было их уладить, в особенности, когда в дело вмешивалась ревность. Супруга бригадира Боманджоя сердилась, например, на то, что ей не оказывали того же внимания, что госпоже Лексикон, супруге судьи. В свою очередь, мисс Марта Пеликан, совершавшая уже вторичную свою поездку на Восток, жаловалась на равнодушие к ней офицеров, постоянно увивавшихся подле этой простушки мисс Притгиман, у которой ничего ровно не было такого, что заслуживало бы внимания, кроме румяных щек и голубых глазок.

Но он не решался, однако, вмешиваться в тех случаях, когда затевалась ссора между мужем и женой, зная очень хорошо, что вмешательство третьего лица может еще больше испортить дело. В особенности же избегал он какого-либо вмешательства в нескончаемые истории майора Молони с его супругой, в сущности только забавные, потому что толстенькая миссис Молони добивалась, по-видимому, того, чтобы совсем прибрать к рукам своего повелителя, на что майор, при всем своем добродушии, не поддавался. Всякие ссоры между командой капитан быстро улаживал и водворял тишину и мир.

На корабле было несколько очень хорошеньких девушек, и между ними мисс Виолетта Росс единодушно признавалась самой красивой. Она была молода и нежна, как лилия, с голубыми глазами и каштановыми волосами. Но не одной красотой она обращала на себя внимание: ее мягкий характер и ум также доставили ей большое уважение среди пассажиров. Капитан Хоксфорд отличался, по-видимому, равнодушием к женским прелестям -- по крайней мере, относительно своих соотечественниц; но все-таки Виолетте Росс оказывал большее внимание, нежели другим.

Но был еще один пассажир на корабле, о котором мы скажем несколько слов. Одет он был в матросское платье, но по его изящным манерам, открытому, смелому взгляду, мягкому голосу видно было, что это не простой матрос. Он был еще очень юн, не более как лет восемнадцати-девятнадцати от роду, и, несмотря на простое платье, находился между пассажирами, не встречая на то никакого препятствия со стороны капитана, а с офицерами на корабле обходился по-товарищески. На хинди он объяснялся свободно, а с ласкарами. индийскими матросами, говорил на их языке; вместе с тем видно было, что ему хорошо были известны индийские нравы и обычаи. Горячее южное солнце закалило его лицо и придало ему вид местного уроженца. Капитан мог сообщить относительно него только то, что его звали Реджинальд Гамертон, что он приехал вместе с ним из Индии во время последней поездки и что во время шторма он выказал большое мужество и знание

морской службы. Судя по его смуглой наружности, по правильным чертам лица и по блестящим глазам, многие думали, что в жилах его течет индусская кровь; другие намекали на то, что он сын резидента при дворе какого-то туземного принца и что будто мать его -- дочь раджи. По-английски он говорил в совершенстве, был хорошо образован и отличался манерами молодого человека, привыкшего к лучшему обществу. Он свободно со всеми разговаривал, но относительно себя был чрезвычайно молчалив, никогда не обронив ни малейшего намека о своей прежней жизни или о своих перспективах. При всем том, казалось, он вполне доверчиво смотрел в будущее.

Его окружала какая-то таинственность, придававшая ему еще больший интерес, в особенности среди прекрасной половины пассажиров. Любезность и внимательность его были одинаковы ко всем дамам, однако можно было заметить, что с Виолеттой Росс он разговаривал чаще, чем с другими. Да и ее глаза разгорались при его приближении, и она охотнее слушала его, нежели замечания, которые делал ей пошленький капитан Хоксфорд, видимо, смотревший на молодого Гамертона с завистью и при всяком удобном случае обращавшийся с ним презрительно и высокомерно.

Полковник Росс нисколько не препятствовал Гамертону оказывать знаки внимания Виолетте и сам обходился с ним любезно. Третий офицер корабельной команды заболел, и место его занял молодой Гамертон, как его обыкновенно звали. Глаза Виолетты постоянно следили за ним, когда он ходил по юту, и нежный румянец играл на ее щеках каждый раз, когда он приближался к ней и наклонялся, чтобы сказать ей что-нибудь. Капитан Хоксфорд с трудом сдерживал в себе ревность и делал свои замечания так громко, что они доходили до слуха Реджинальда.

-- Так как, по-видимому, этот молодой человек, -- говорил он, -- хочет заработать на свой проезд, то ему не следовало бы столь фамильярно обращаться с теми, кто выше его по своему рангу и положению. Я удивляюсь, как это капитан Лайфорд позволяет ему обедать в каюте, в то время как он должен сидеть вместе с другими младшими офицерами.

Если слова эти и доходили до слуха Реджинальда, то он всё-таки не обращал никакого внимания на замечания капитана Хоксфорда и держал себя так же свободно, как в самом начале.

Однажды, когда молодой Гамертон находился по служебным делам на носу корабля, капитан Хоксфорд подсел к Виолетте и старался, насколько мог, быть с ней любезным. Она слушала его, но ни малейшая улыбка не мелькнула на ее лице, и она отвечала ему односложно. Наконец полковник Росс подошел к ней; она вскочила с места и взяла отца под руку, сказав, что ей хотелось бы пройтись немного. Капитану Хоксфорду было крайне неприятно, но он не решился сопровождать ее. Вскоре Реджинальд вернулся, как раз в то время, когда гонг ударил к обеду. Виолетта шепнула ему несколько слов, когда они спускались вниз, и он с необычной для него поспешностью последовал за ней, а когда пассажиры заняли свои места за столом, он опустился в кресло подле Виолетты, а с другой стороны поместился ее отец. Капитан Хоксфорд, возвратившись из своей каюты, увидел, что место, на которое он рассчитывал, уже занято, и, сердито нахмурив брови, отправился на другой конец стола. Большая часть пассажиров уже собралась к обеду, как кто-то заметил, что кресла майора Молони и его супруги не заняты.

-- Отчего это их нет? -- спросил бригадир Боманджой.

-- Да у них опять какая-то передряга, -- ответила мисс Пеликан.

В это самое время раздался голос молодой дамы, и слышно было, как майор ее уговаривал. Тучи, однако, рассеялись, и интересная пара заняла наконец свое место за столом.

-- Пожалуйте, господа; пора приступить к обеду, а то все простынет, -- заметил капитан и, прочитав молитву, собирался уже разрезать жареную баранину, плававшую в своем соку.

Вдруг со стороны майора раздался дикий крик и возглас:

-- Что с тобой, моя милая! Что ты делаешь!

Прежде чем он успел это проговорить, баранина наклонилась вперед и скатилась на колени миссис Молони; картофель и рис посыпались ей под ноги, а подливка разбрызгалась во все стороны.

-- О, что со мною делается! -- вскрикнула маленькая леди, дрожа и взвизгивая от ужаса.

Капитан Лайфорд, удерживая душивший его смех, со всевозможной любезностью подал руку молодой леди, поднял ее с места, чтобы передать ее майору, который подскочил в ужасе, не зная, что случилось с его женой: не свернула ли она себе шею или не наткнулась ли на мясной нож и вилку.

-- Вот видишь, моя милая, -- тебя зашибло до смерти! -- вскрикнул майор и пристально стал всматриваться в свою жену.

Общий смех раздавался со всех сторон; так что майор, не расслышав ответа своей супруги, взял ее на руки и отнес наверх в свою каюту, чтобы она могла переменить платье, залитое соусом.

Из разговора майора, вскоре возвратившегося к обеду, оказалось, что в то время как она для чего-то толкнула его ногой, корабль покачнулся, она потеряла равновесие, и с ней случилась эта катастрофа.

-- И пусть это будет ей уроком наперед. -- сказал он, подмигивая, но без надежды на то, что она им воспользуется.

-- Поздравляю тебя, моя милая, что это не с тобой случилось, -- заметил при этом бригадир своей дражайшей половине.

-- Я никогда не даю пинков моему мужу, -- ответила она.

Желая пощадить чувства миссис Молони, разговор перешел на другую тему. Наконец она появилась, значительно обескураженная, и скромно села подле мужа. Обед продолжался обычным порядком.

Прошло несколько дней после этого события. Корабль шел все по ветру, делая восемь или девять узлов в час, при довольно сильном волнении. Несколько молодых людей взобрались было на реи и, по примеру матросов, стали играть в прыжки. Один из молодых людей, красивый и статный юноша, отправлявшийся к родителям в Индию, где ему готово было место, сорвался с реи и полетел в пенящиеся волны.

-- Человек упал за борт! -- раздался крик.

Капитан Лайфорд мгновенно взбежал наверх, отдавая приказание убрать паруса и уменьшить ход корабля, чтобы можно было спустить лодку. Молодой человек умел плавать, но, упав неожиданно в пенящееся море, он потерял присутствие духа, и сомнительно было, чтобы он мог удержаться на воде. Ему бросили две скамейки и клетку для кур, но уже тогда, когда он был позади корабля. Реджинальд, услышав крик, взбежал наверх и, не теряя ни минуты, не сняв даже шляпы, спустился к воде и поплыл к почти утопающему юноше. Вечерело, и наступал уже ночной сумрак.

Сильное возбуждение овладело всеми на корабле.

Их вскоре потеряли из виду при той быстроте, с которой шел корабль, потому что, хотя команда и была хорошо дисциплинирована, все-таки нельзя было рассчитывать подтянуть паруса с такой же быстротой, как это делается на военном корабле.

Мнения разделились. Некоторые считали их погибшими, говоря, что самый лучший пловец не может продержаться в таком море.

Капитан Хоксфорд был того же мнения и выказывал сожаление об их участи, притворно соболезнуя о том. Наконец паруса были подобраны, ход корабля уменьшен и спущена лодка со старшим р офицером и командой волонтеров. Лодка помчалась по направлению, в котором видели в последний раз пловцов, среди все (более сгущавшегося мрака и окружавшего ее пенящегося моря, и быстро скрылась из виду. Сильная тревога овладела всеми; даже капитан с трудом скрывал свое волнение. Молодой Гамертон возбуждал всеобщий интерес, и даже суровый старый бригадир объявил, что он готов отдать всю свою добычу, которую он заграбастал при взятии Мультана, чтобы только спасти молодого человека, и те, кто хорошо знал старого солдата, могли судить о том, насколько сильно возбуждены были его чувства, чтобы внушить ему эти слова. Бедная Виолетта! Отец не мог не заметить ее волнения, но он полагал, что она разделяла те же чувства, что и всякий другой при виде той опасности, которой подвергал себя молодой Гамертон.

Мгновения казались минутами, минуты -- часами, и все на корабле с напряженным нетерпением ждали возвращения лодки. Наконец капитан стал тревожиться и за посланную им команду, и за пловцов.

-- Не шуметь на баке! -- крикнул он. -- Не видит ли кто лодки?

Ответа не было. Корабль шел уже медленнее. Ветер завывал в снастях, и волны лизали бока его в то время, как он тихо выгребался вперед.

-- Мистер Тайминс, зажгите синий огонь! -- крикнул капитан боцману, у которого все было уже наготове.

Загорелся яркий огонь, зловещим светом осветивший мачты и снасти и толпу зрителей, придавая им какой-то мертвенный вид.

Полковник Росс, позабыв на мгновение эффект, производимый ; обыкновенно светом, подумал, что дочери его делается дурно. Но ее дрожащий голос успокоил его.

-- Я очень рада, что вижу этот сигнал. -- заметила она. -- Это даст им, наверно, возможность отыскать дорогу к кораблю.

-- Я надеюсь, -- сказал полковник, -- что они доставят нашего молодого друга и юношу, для спасения которого он так мужественно жертвует своей жизнью; но в такой темноте нелегко будет найти их, разве у них хватит настолько сил, чтобы криком дать о себе знать.

-- Они вернутся! Они вернутся! -- вскрикнула Виолетта. -- О, отец, это ужасно!

Время шло. Зажгли еще несколько синих огней.

Наконец какой то матрос вскрикнул: "Вон она! Вон она!" -- и другие также объявили, что видят лодку. Раздался радостный крик, к которому присоединилось большинство находившихся на палубе. Капитан приказал молчать. Теперь он сам заметил медленно подплывающую лодку, подбрасываемую волнами. Наступила страшная минута ожидания, пока лодка подойдет к борту корабля, потому что с такого расстояния нельзя было рассмотреть -- кто сидит в ней.

-- Что, нашли их? -- спросил капитан, не будучи в силах скрывать своего беспокойства.

Ответа не было. Вероятно, шум моря заглушал его голос. Лодка подплывала все ближе и ближе, и все с нетерпением ждали того момента, когда можно будет слышать голоса из лодки. Вот она уже у борта корабля. Весла брошены. Рулевой схватился за перекинутый ему конец веревки. Озабоченные лица пристально устремились по направлению лодки, высматривая -- спасены ли молодые люди.

-- Все благополучно, они здесь! -- раздался наконец голос из лодки.

-- Спасены, спасены! -- пронеслось по палубе.

Даже самые невозмутимые из пассажиров пожимали друг другу руки и выражали свое удовольствие; многие женщины рыдали. Когда Реджинальда подняли наверх, Виолетта бросилась вперед, сопровождаемая отцом. Хотя Реджинальд выбился из сил, но мог держаться на ногах, опираясь на плечо честного Дика Суддичума, матроса, отправившегося на лодке и помогавшего Реджинальду.

Следует сказать несколько слов о Дике. Это был образец чудесного матроса, широкоплечий, обросший густой бородой. Он сел на корабль вместе с Реджинальдом, и, судя по той стремительности, с которой он вскочил в лодку, отплывавшую на выручку молодого человека, видно было, что привязанность его к нему была не из заурядных.

Виолетта подошла к Реджинальду и остановилась, так как он был уже окружен толпой офицеров и пассажиров, спешивших пожать ему руку и похвалить за выказанную им неустрашимость.

Реджинальд увидел ее и хотел было броситься вперед, как она, едва успев поздравить его, побледнела, и отец ее успел вовремя подойти, чтобы удержать ее от падения: до того была она подавлена овладевшим его волнением. Затем полковник Росс, сердечно похвалив Реджинальда за смелый и благородный поступок, отвел свою дочь в каюту.

-- Хотя, -- заметил полковник, -- я очень рад, что молодой человек спасся, тем не менее я имею основание сожалеть о нашей встрече с ним, поскольку ты позволяешь себе так сильно восхищаться его мужеством и его личными качествами, что чувство это овладевает твоим сердцем. Будь впредь осторожна. Нам ничего не известно относительно его положения и происхождения, и, несмотря на всю привлекательность его манер, весьма возможно, что он какой-нибудь простой искатель приключений, хотя, быть может, я и ошибаюсь, так оскорбительно думая о нем. Теперь ляг и отдохни, потому что, я думаю, тебе лучше было бы не выходить к чаю.

Виолетта обещала поступать так, как советовал ей отец. Но раньше чем лечь в постель, она стала на колени и излила свою благодарственную молитву за спасение жизни Реджинальда.

Между тем Реджинальда, вокруг которого сыпались любезности и поздравления, доктор проводил до его койки.

-- Пойдемте, пойдемте, господин Гамертон, -- сказал доктор.

-- Я осмотрел юного Андруса, теперь я должен осмотреть и вас. Вам может казаться, что вы выкованы из железа, но человеческий организм не может безнаказанно выдержать такое напряжение, какое вы испытали, и вы неминуемо попадете завтра в список больных, если не примете необходимых предосторожностей.

Чувство необыкновенной слабости указывало Реджинальду на то, что доктор был прав, и, следуя докторскому совету, он отправился в каюту, чтобы избежать дальнейших комплиментов, которые, как он чувствовал, готовились со стороны дам. Единственный человек, не сказавший ему ни слова, был капитан Хоксфорд, который отвернулся от него, увидев, что он спасен, и прошептал вслед ему выражение своей величайшей ненависти:

-- Теперь, -- сказал капитан, -- она еще более будет думать о нем. О, если бы он попал к рыбам!

Благодаря заботам доктора Реджинальд совершенно оправился на следующее утро. Едва только он вышел наверх, к нему подошел молодой Андрус и с сердечной признательностью выразил свою благодарность за спасение его жизни.

-- Если бы не вы, то я бы недолго продержался на воде. И мое сердечное желание -- служить вам всю мою жизнь, и я надеюсь, что мне представится к тому случай! -- воскликнул он.

-- Я, -- сказал Реджинальд, -- сделал для вас то, что сделал бы для всякого другого человека. Но вместе с тем я очень рад приобрести вашу дружбу.

Реджинальд, следует сознаться, с необычным нетерпением ждал появления Виолетты, еще не выходившей наверх, с трудом выслушивая комплименты других дам и не будучи в силах давать достаточно ясные ответы на многочисленные вопросы, предлагаемые ему по поводу его "мужественного подвига", как называли помощь, оказанную им молодому человеку. Однако же он постарался, насколько мог, объяснить, как удалось ему добраться до Андруса и дотащить его до куриной клетки, подле которой он крепко держал его, пока не приплыла лодка.

-- Да, -- присовокупил он, -- трудно было, но я ни на минуту не оставлял надежды. Более всего боялся я, что он выбьется из сил, хотя чувствовал, что могу продержаться с ним до утра. Я также уверен был в том, что капитан не уедет до тех пор, пока не разыщет нас утром.

Наконец Виолетта вышла наверх. На щеках ее заиграл румянец, когда она протянула руку, чтобы приветствовать Реджинальда. Однако же она сказала немного, но взгляд ее был красноречивее всяких слов. Отец был вместе с ней и, воспользовавшись первым удобным случаем, отвел ее на другой конец палубы, где находились дамы. Совершенно естественно, что молодой человек служил предметом разговоров, и Виолетта с удовольствием слушала, как вокруг раздавались похвалы в его адрес. Несмотря на то что Реджинальд весьма нравился полковнику Россу, он все-таки не мог не сожалеть о том, что Виолетта встретила его. Он не мог не признавать достоинств его внешности и манер, но ему совершенно естественно не нравилась мысль о том, чтобы дочь его могла выйти замуж за человека, о происхождении и состоянии которого он ничего не знает, и он решил прервать всякие сношения с молодым иностранцем, как только они приедут в Калькутту.

Во время остальной дороги Реджинальд пользовался всяким случаем, чтобы поговорить с Виолеттой; несмотря на то что полковник старался, чтобы они как можно реже оставались наедине, им удавалось объясняться, и накануне того дня, когда корабль должен был прибыть в Калькутту, Реджинальд признался Виолетте, что он любит ее больше своей жизни, и хотя он сказал ей, что рождение его окружено тайной, однако выразил надежду на то, что вскоре ему удастся раскрыть эту тайну, и тогда он будет иметь возможность предложить ей свою руку.

-- Если мне это удастся, -- сказал он, -- на что я имею полную надежду, тогда отец ваш не будет иметь никакой причины отказать мне. Пока я ничего больше не могу сказать вам. Но вы, дорогая Виолетта, я думаю, можете положиться на мою совесть, не правда ли? -- И он взял ее за руку.

-- Я вполне верю вам, -- ответила Виолетта. -- Я знаю, что мой отец искренно расположен к вам, но только в настоящее время он не согласился бы на наш союз, так как ему кажется, что это не принесло бы мне счастья.

На следующий день "Гламорган-Кэстл" бросил якорь в Гугли. Вскоре после этого показался военный корабль и остановился недалеко от "Гламорган-Кэстла". От военного корабля отплыла лодка; в это время Реджинальд подошел к полковнику Россу и его дочери.

-- Я должен проститься с вами, -- сказал он. -- Но я надеюсь, что вы позволите мне побывать у вас в Калькутте.

Полковник колебался отвечать.

-- Никак не могу сказать вам, куда призовут меня мои обязанности; но вы можете быть уверены, господин Гамертон, что я не забуду вас, -- ответил он наконец уклончиво. -- Прощайте, я вижу, что вас ожидает лодка.

Виолетта, стесненная таким обхождением отца, ограничилась очень немногими словами, но ее взгляд наполнил сердце Реджинальда радостью. Попрощавшись торопливо с остальными пассажирами, он направился к трапу; проходя мимо капитана Хоксфорда, он поклонился, но капитан бросил на него высокомерный и озлобленный взгляд, даже не ответив на его поклон.

Виолетта следила за кораблем, пока он плыл по реке, и заметила, как Реджинальд, пожав руки офицерам, встал на корме, устремив свой взор на "Гламорган-Кэстл"

Глава II.

Выяснив, где остановился полковник Росс и его дочь, Реджинальд шел по широким улицам "города дворцов", чтобы нанести им визит. Навстречу ему попался офицер, который, пристально посмотрев на него, воскликнул:

-- Любезнейший друг, как я рад, что вижу вас! Ну что, я могу поздравить вас с успехом?

-- Как вам сказать, -- ответил Реджинальд, -- мне кажется, что я напал на верный след. Но предстоит еще немало всяких препятствий. Как я рад, что встретил вас здесь, а то я думал, что вы где-нибудь далеко отсюда -- в Пегу или в Дели. Вы свободны, любезнейший Бернетт, или не можете ли получить отпуск? Если бы вы могли сопровождать меня, то оказали бы мне великую помощь.

-- Как вы удачно попали: я только что получил шестимесячный отпуск и собирался уехать на охоту вместе с Ноксом и Джонсом. Но уж пусть они извинят меня -- як вашим услугам, -- ответил капитан Бернетт.

-- О, спасибо, спасибо, дорогой друг! -- воскликнул Реджинальд. -- Ваши опытность и знание людей устранят множество препятствий, предстоящих мне, и я с радостью принимаю ваше дружеское предложение, хотя с моей стороны слишком эгоистично пользоваться вашей любезностью и лишать вас удовольствий охоты.

-- О, не беспокойтесь об этом, Реджинальд, -- ответил капитан Бернетт. -- Когда мы отправимся с вами в путь, то дорогой можем еще поохотиться. Я ведь люблю соединять приятное с полезным. А теперь пойдемте ко мне. Я вам покажу мой новый охотничий прибор, и мы вместе пообедаем.

-- Я скоро буду у вас. Но сперва мне нужно сделать визит знакомым, с которыми мы вместе приехали на корабле, и если только меня не задержат, то мы скоро увидимся.

-- Вы там можете как-нибудь отделаться, а я жду вас непременно к обеду, -- сказал капитан Бернетт.

-- Признаться, я охотнее обедал бы у них, если только они меня пригласят, -- ответил Реджинальд. -- Вы извинили бы меня, если бы знали мои обстоятельства.

-- Не замешана ли тут хорошенькая женщина? -- спросил капитан Бернетт. -- Да уж вы не отговаривайтесь -- я в этом уверен. Смотрите, Реджинальд, не запутайтесь! Молодые люди легко попадаются, а потом раскаиваются. Слушайте: я советую оставить вашим знакомым визитную карточку с надписью, что вы уезжаете внутрь страны -- и дело будет в шляпе. А тем временем, пока вы вернетесь, она успеет выйти замуж.

-- О, я уверен, что этого не случится, -- воскликнул Реджинальд. -- Она совсем не похожа на других девушек.

-- Знаем, знаем. Послушайтесь моего совета на этот счет, как вы готовы принять мой совет в других случаях; этим вы сохраните за собой свободу действий, -- серьезным тоном заметил капитан Бернетт. -- Однако поступайте как знаете.

Попрощавшись со своим приятелем, Реджинальд поспешил вперед, в надежде застать Виолетту одну. Смуглый швейцар, весь в белом, с чалмой на голове, отпер двери и спросил его фамилию.

-- Сагиба (господина) нет дома, -- сказал швейцар, -- а мисс Росс никого не принимает.

-- Вот моя карточка и скажите, что я жду, -- ответил Реджинальд.

Швейцар внимательно прочитал карточку и передал ее другому слуге. Слуга как-то особенно взглянул на него, исполняя приказание. Прошло несколько минут, и когда тот вернулся, то подал Реджинальду записку, написанную рукой Виолетты. Он не решился распечатать письмо в присутствии прислуги, но как только вышел из дому, с жадностью пробежал несколько написанных ему строк.

Записка была следующего содержания:

"Мой отец положительно запретил мне видеться с вами. Он надеется, что время изгладит вас из моей памяти. Но это невозможно. Надейтесь на меня так же, как я надеюсь на вас.

Ваша Виолетта".

Письмо это, разумеется, сильно обескуражило его, но он все- таки верил в женское постоянство и не отчаивался, потому что, насколько он знал полковника Росса, он был уверен в том, что тот не прибегнет к резким мерам, чтобы заставить свою дочь поступить против ее чувств. А все-таки ему было досадно. Но пока он добрался до квартиры своего приятеля, мрачное настроение духа несколько рассеялось. Он придумал сказать капитану Бернетту, что не застал дома полковника Росса, и капитан воздержался от дальнейших расспросов.

Капитан его развлек, показывая ему всевозможные принадлежности, которые он накупил себе для предстоящей охоты.

-- Примите от меня это ружье. Реджинальд. -- сказал капитан, подавая ему превосходное оружие, -- и эту пару пистолетов. Можете быть уверены, что они никогда не дадут осечки, если только держать их в исправности. И я вам дам совет: заряжайте всегда сами и никогда не доверяйтесь прислуге. Я всегда так поступаю, а то за небрежность можно поплатиться жизнью.

На следующий день оба приятеля, сопровождаемые Диком Суддичумом и четырьмя слугами из туземцев, отправились по дороге на северо-запад. Им предстояло проплыть довольно большое расстояние вдоль по Гангу на буджере -- бенгальской лодке для катанья. Несмотря на грубую работу, буджера легко скользила по воде, подгоняемая попутным ветерком. Внутри она вымощена бамбуком: на корме устроена, также из бамбука, будка, служившая каютой и складом багажа. На носу сложено из кирпича нечто вроде двух печек, наподобие тех, в которых выжигают известь, с небольшими углублениями внутри для углей: в этих печках варилось кушанье. Над каютой устроен помост, поддерживаемый ровными стволами бамбуков. Здесь расположились лодочники, управляющие лодкой стоя или сидя. Длинный бамбуковый шест с прикрепленной к нему круглой доской служил вместо руля; весла, также из бамбука, с круглыми лопатками. На толстой бамбуковой же мачте прикреплены, из грубой и редкой ткани, два паруса -- верхний и нижний. И, несмотря на это незатейливое устройство буджеры, путешественники устроились весьма удобно. К лодке был привязан челн, в котором они делали поездки по ту сторону реки или же подымались по какому-нибудь притоку в то время, как дул противный ветер и буджера пробиралась вдоль берега.

Бернетт, как охотник, всегда имел при себе ружье и возвращался обыкновенно с обильной добычей. Однажды Бернетт был не совсем здоров, и Реджинальд отправился один осмотреть недалеко вверх по Гангу интересные развалины; челном управляли двое гребцов. Отплыв немного, он заметал, что не взял с собой ни ружья, ни пистолетов, но ему казалось, что не стоило за ними возвращаться. Когда они были еще недалеко от берега, один из гребцов вскрикнул:

-- Смотри, смотри, сагиб! Вон тигр!

Реджинальд взглянул по направлению, куда указывал гребец, и увидел не тигра, а громадную пантеру. Шагах в ста от пантеры бежал изо всех сил, подпрыгивая и подскакивая, туземец, направляясь к реке, а за ним пантера, преследовавшая свою добычу. Реджинальд приказал грести к берегу, в надежде спасти несчастную жертву от челюстей пантеры. Едва только стали они подплывать к берегу, как туземец прыгнул в воду по самую шею. Но он, видимо, выбился из сил и не мог доплыть до челна, хотя умоляющими жестами просил сагиба спасти его.

Вдруг на поверхности воды показалась черная пасть огромного крокодила, и. к ужасу Реджинальда, страшное пресмыкающееся направлялось к выбившемуся из сил туземцу.

-- Крокодил! Крокодил! -- кричал Реджинальд туземцу, который, услышав крик, после минутного колебания бросился снова на берег, где его ждала пантера.

В первый момент пантера как бы оторопела от неожиданного появления своей добычи и от приблизившеюся челна, по направлению к которому туземец сделал отчаянный прыжок. Но затем мгновенно прыгнула вперед и схватила несчастного человека за ногу в то время, как Реджинальд схватил его за руку. В это самое мгновение крокодил, удалившийся было на некоторое расстояние, бросился вперед и, схватив туземца за другую ногу, среди раздирающих криков жертвы, одним ударом своих челюстей отхватал ее.

Напрасно Реджинальд кричал гребцам, чтобы они бросились на зверей с веслами. Жалкие трусишки, вместо того чтобы прийти на помощь, забились в конец челнока, а в это время пантера, сорвав мясо со ступни, добралась до сочленения, со страшным хрустом откусила ногу и помчалась прочь с окровавленным куском.

Реджинальд втащил несчастного, еще не совсем потерявшего сознание, в челн, пытаясь остановить кровь, лившуюся ручьями, при помощи турникетов из кусков дерева, сжимающих нижние часта ног. Но усилия его оказались бесполезными, и челн не успел доплыть до лодки, как несчастный скончался.

Продолжая свой путь по Гангу, посещая по дороге некоторые из многочисленных городов, храмов и разных развалин, украшающих его берега, они, наконец, высадились на берег и пустились в путь внутрь страны.

Они находились теперь в лесах, идущих вдоль берега, когда шикари-валлах, егерь капитана Бернетта, сообщил, что места эти изобилуют тиграми и что если они хотят поохотиться на них, то в настоящее время представляется самый удобный для этого случай. Хотя Реджинальду хотелось продолжать путь, но он уступил желанию своего приятеля -- провести несколько дней на охоте.

В одной из окрестных деревень жил приятель Бернетта, майор Сендфорд, который, узнав о прибытии молодых людей, пригласил их поселиться в его бунгало -- индусской хижине. Он подтвердил известие шикари-валлаха о тиграх, которых индусы не убивают из предрассудка.

И майор Сендфорд рассказал нам по этому поводу следующее:

-- Индусы верят, что душа человеческая переселяется после смерти в животных; а по их мнению, души одних только знатных особ могут обитать в телах свирепых тигров. Оттого-то они и дозволяют этим зверям бродить повсюду, и если зверь схватит какого-нибудь несчастного, что случается нередко, то он смиренно умоляет тигра-сагиба пустить его или же покончить с ним милосердно. Впрочем, туземцы ничего не имеют против того, что я убиваю их властелинов, и мы отправимся сегодня вечером к одному форту на берегу Ганга, вблизи которого проходят обыкновенно тигры на водопой. Мы возьмем с собой закусок и напитков и приятно проведем время, пока не появится зверь.

Приглашение было принято, и партия охотников, сопровождаемая туземной знатью с их прислугой, двинулась в путь и вскоре добралась до назначенного места. Вершина форта представляла безопасное место, с которого можно было убить сколько угодно зверей безо всякой опасности для охотников подвергнуться с их стороны нападению. На плоской крыше форта поставили стол и стулья, и английские джентльмены расположились здесь вместе с индусами, потягивая на вечерней прохладе красное вино и рассказывая разные небылицы из охотничьей жизни, имея ружья наготове, приставленные к парапету, в то время как сторожевой высматривал, не появится ли тигр, пантера или иной обитатель лесов.

-- Немногим удалось, подобно мне, -- сказал майор Сендфорд, -- столько раз ускользать от челюстей тигра. На мне есть несколько жестоких знаков, могущих засвидетельствовать мои слова; кроме того, вы, вероятно, заметили, что я слегка прихрамываю. Лет восемь тому назад я охотился с несколькими товарищами, немного устал и присел себе на берегу, а ружье свое положил в нескольких шагах от себя. Остальная публика ушла подальше. Вдруг, оглянувшись назад, я увидел громадного тигра, выскочившего из джунглей -- зарослей кустарников и тростника. Не успел я добежать до своего ружья, как чудовище схватило меня за ногу. Тигр с такой силой держал в зубах мою ногу, что мне казалось, будто он раскусил ее. Остальные охотники, видя страшное мое положение, начали кричать изо всех сил, думая тем прогнать зверя. Стрелять они не решались из опасения убить меня. Между тем тигр нисколько не намерен был отказаться от намеченной им трапезы и, взбросив меня к себе на спину одним взмахом, помчался в лес. Однако же я не потерял присутствия духа: мне пришло на ум, что за поясом у меня заткнута пара пистолетов; я вынул один из них и спустил курок. К ужасу моему, пистолет дал осечку. Но у меня был еще другой заряженный пистолет. Мне удалось вытащить его, помня, что если я дам еще промах, то мне капут. Наставив дуло пистолета в голову зверя, я выстрелил. Тигр сделал прыжок и, раскрыв свою пасть, выпустил меня и упал на месте мертвым. Я поплелся вперед так скоро, как мог, едва веря тому, что жив, пока мои приятели не убедили меня в том, что я действительно жив, и стали поздравлять меня со счастливым спасением.

-- Замечательна, -- заметил кто-то, -- сила человеческого взгляда на многих диких зверей.

-- В этом не может быть никакого сомнения, -- ответил капитан Бернетт. -- Как-то раз я находился недалеко от деревни вместе с моим шикари-валлахом, как вдруг мы услышали крик: "Помогите, помогите! Тигр, тигр!" -- раздавшийся в лесу. Опустив пули в наши ружья и увидев, что пистолеты у нас заряжены, мы бросились на крик и вскоре увидели туземца, который стоял лицом к лицу с тигром. Мы находились в таком пункте, что стрелять было невозможно без того, чтобы не задеть туземца; тогда мы попробовали кричать, чтобы прогнать тигра. Он отступил; тогда я выстрелил и хотя попал, но он ушел, не воспользовавшись намеченной им добычей. Потом туземец рассказывал нам, что когда он зашел в джунгли, то неожиданно заметил тигра, который собирался прыгнуть на него. Не потеряв нисколько присутствия духа, он, вместо того чтобы бежать, устремил пристальный взгляд на чудовище. Тигр, не выдержав человеческого взора, притаился за кустом; потом, как бы очнувшись, стал выглядывать -- не смотрят ли на него. Зверь все переходил от одного куста к другому, как бы стараясь избежать взгляда своего противника, чтобы таким образом уловить минуту и одним прыжком схватить его. Но при каждом движении тигра туземец не спускал с него глаз и стал кричать что есть мочи в надежде, что к нему придут на помощь.

-- Я могу вам рассказать, -- заметил один из туземцев, -- еще более удивительный пример подобной силы человеческого взгляда.

Но в это время сторожевой, обернувшись назад, проговорил шепотом:

-- Вон идет тигр, сагиб.

И охотники, вскочив со своих мест, схватились за ружья, готовые стрелять, как только чудовище подойдет на близкое расстояние. Тигр медленно крался вперед, и очертания его фигуры ясно обрисовывались при лунном свете. Вот он уже близко подполз к воде, как вдруг Бернетт выстрелил, за ним Реджинальд, и зверь упал на землю бездыханный. Оба джентльмена вторично зарядили ружья, и Реджинальд предложил спуститься вниз, чтобы снять шкуру.

-- Если мы отправимся за его шкурой, -- заметил майор, -- то легко можем потерять свою. Подождем немного -- и в короткое время мы пополним нашу добычу еще несколькими тиграми.

И они не обманулись в расчете: еще один тигр и две пантеры были убиты. Так как в этом месте берег реки был наиболее доступен, то, по-видимому, здесь находился водопой для многочисленного количества диких зверей. Они только что убили третьего тигра и решили, что теперь можно уже отправиться за их шкурами и затем возвратиться домой, как в это время показался четвертый тигр, медленно выступавший из джунглей по направлению к воде и подошедший ближе других тигров к форту. Он остановился было на мгновение и взглянул на своих врагов, не выказав страха, подобно другим тиграм. Реджинальд объявил, что он заметил, как на его шее блеснуло что-то, точно золото.

-- Так это, должно быть, какой-нибудь заколдованный принц, -- сказал Бернетт, -- или же, как веруют наши приятели, в нем поселилась душа какого-нибудь великого магараджи, еще не сбросившего с себя всех своих царских доспехов. Впрочем, мы вскоре это узнаем.

При этих словах он начал прикладываться к ружью. Но тигр в это время сделал неожиданный прыжок, и пуля пролетела мимо. Испуганный шумом, зверь остановился, и, прежде чем кто-либо другой успел прицелиться, он с быстротой молнии скрылся в лесу.

Прошло некоторое время, и так как хищников больше не показывалось, то охотники спустились вниз, и в то время, как одни охраняли, другие снимали шкуры с уже убитых зверей. Взвалив их на спины слонов, они возвратились в бунгало майора Сендфорда, вполне довольные своей ночной охотой.

На следующий день они отправились в более отдаленные части леса. У них было с собой четыре слона. Реджинальд и Бернетт со своими приятелями и несколькими туземцами поместились на слонах в гавдахах. Гавдах -- нечто вроде экипажного кузова с навесом для предохранения седоков от солнечного жара. Пышно разукрашенные попоны покрывали крестцы громадных животных; на шеях слонов помещались карнаки, управлявшие ими. Реджинальд, не привыкший к такого рода охоте, полагал, что это весьма скучное занятие, и предпочитал идти пешком, чтобы встретиться со зверем лицом к лицу.

Подъехали к джунглям; слоны отошли в сторону к опушке зарослей, а загонщики пустились с громкими криками выгонять тигра, залегшего где-то в чаще. Прошло некоторое время. Вот показались слоны -- верный признак того, что невдалеке открыто присутствие тигра. Когда тигр увидел вокруг себя столько врагов, то ему некуда было бежать и он стал прятаться в чаще. В него пустили три или четыре выстрела, но движения его были столь проворны, что ни один заряд не попал в него.

Так как тигры больше не показывались, Реджинальд предложил наконец Бернетту отправиться выживать диких зверей из их логовищ. Бернетт согласился, но предупредил, чтобы он был настороже и чтобы провожатые не отходили от него, имея при себе заряженные ружья, если ему не удастся положить зверя с первого выстрела.

-- Помните, -- сказал майор, -- от этого зависит ваша жизнь. Поверьте мне: раненый тигр -- самый опасный соперник.

Сойдя со слонов, на которых они добрались до опушки, охотники, каждый в сопровождении туземца, который имел при себе запасное ружье, подошли к чаще, куда бесстрашно устремились загонщики. Лес был довольно редок, так что вскоре охотники разбрелись в разные стороны. Реджинальд, прислушиваясь к охотникам и полагая, что они гонят на него тигра, направился к месту, с которого, казалось ему, он мог удачно выстрелить. Оно находилось близко к реке, с небольшой открытой полянкой впереди, по которой тигр должен был бы выйти из лесу. Реджинальд стал позади большого дерева, которое могло послужить прикрытием, на случай если не удастся положить зверя первым выстрелом. Провожатым своим он приказал зорко следить, чтобы зверь не мог напасть на него сзади. Едва только стал он на свое место, как услышал громкое стрекотанье. Взглянув вверх, он увидел, что все деревья унизаны обезьянами, устремившими на него свои глаза, как бы вопрошавшие, что могло занести в их область столь странное животное. Так как он стоял неподвижно, то обезьяны стали смелее, начали играть вокруг, качаясь на ветвях взад и вперед, повисая то на одной, то на обеих ногах, делая прыжки и выкидывая всевозможные странные штуки.

-- Смотрите, сагиб, что это там такое? -- тихим голосом сказал шикари-валлах, указывая на местечко, освещенное солнцем, невдалеке от них.

И Реджинальд увидел громадную голову крокодила с раскрытой пастью. Пресмыкающееся спало, по-видимому, крепким сном, греясь на солнце. Реджинальд поднял было ружье, чтобы выстрелить в крокодила, но в это самое время в кустах послышался шорох, и из них вышла великолепная молодая тигрица, направляясь к водопою.

Едва только зверь сделал несколько шагов вперед, как заприметил крокодила и стал подкрадываться к нему, не производя ни малейшего шороха своими мягко ступавшими лапами. Реджинальд был очень рад тому, что не выстрелил в крокодила, так как, вероятно, тигрица бросилась бы на него именно в тот самый момент, когда он очутился бы безоружным. Он стал соображать: выстрелить ли ему в прекрасное животное? Но в то же время ему любопытно было увидеть, что оно станет делать с крокодилом. Тигрица продолжала подкрадываться, пока не очутилась очень близко от чудовища. Тут, сделав прыжок, она схватила язык крокодила, с намерением, по-видимому, вырвать его. Едва только крокодил почувствовал в своей пасти лапу тигрицы, как сжал

громадные челюсти и, крепко захватив в них ее лапу, потащил к воде. Боль была так сильна, что тигрица не в силах была оказать никакого сопротивления; она не в состоянии была даже схватить в свою пасть голову крокодила. В то время как тигрица ревела от боли, крокодил медленно тащил ее по направлению к реке, и инстинкт подсказывал ей, что если только пресмыкающемуся удастся нырнуть в воду, то она погибла. Все ее усилия оттащить крокодила назад оставались напрасными. Она выбивалась из сил. Тем временем обезьянам все это казалось очень потешным, и они, увидев, что оба врага их заняты друг другом, стали спускаться к нижним ветвям; а одна из них, посмелее, вздумала даже схватить тигрицу за ухо. Та подняла лапу, готовая одним ударом покончить с ней, но обезьяна успела уйти от тигрицы, проворно вскарабкавшись снова наверх. А крокодил продолжал все тащить несчастную тигрицу ближе и ближе к реке. Она оглядывалась вокруг себя, как бы отыскивая какую-нибудь ветку, за которую могла бы ухватиться и спастись от неминуемой гибели. В этот момент глаза ее остановились на Реджинальде, и она посмотрела на него так, как будто, казалось ему, умоляла его выручить ее из беды. Еще несколько секунд -- и крокодил дотащил бы ее до воды. Но в этот самый момент тигрица успела крепко ухватиться за ствол дерева, нависшего над рекой, и удержаться за него, рискуя в то же время тем, что крокодил откусит ее лапу. Очень может быть, что в этот момент пресмыкающееся могло завидеть своих врагов -- людей или же оно получило неожиданный толчок, из-за сильного сопротивления, оказанного пленницей, только крокодил раскрыл вдруг пасть. При этом тигрица быстро отдернула свою истерзанную лапу, и крокодил тяжелым шлепком нырнул в воду, оставшись без добычи. А тигрица, опасаясь, вероятно, чтобы крокодил не вернулся снова, поплелась обратно в чащу, оглашая воздух болезненным рычанием.

-- Стреляйте же, сагиб, стреляйте! -- вскрикнул шикари-валлах.

Но Реджинальд не решился послушаться его. Медленно тигрица прокрадывалась вперед, опасаясь его, вероятно, больше, чем прежнего своего врага. Она направила на Реджинальда свой взгляд, в котором недоверие было смешано со страхом. Сознавая свое бессилие вступить в борьбу, она, по-видимому, решилась, если можно, ускользнуть от новой беды, но свалилась от истощения на землю. Туземцам казалось просто безумием со стороны Реджинальда то, что он тут же не порешил с нею.

-- Нет, я не стану стрелять в нее, -- сказал Реджинальд в ответ на их настоятельные советы. -- У белых людей не принято убивать лежачего врага. Смотрите -- бедная тигрица глядит на меня, точно умоляет о помощи!

-- Как вам угодно, сагиб, -- ответил шикари-валлах. -- Но когда она оправится, то станет матерью бесчисленных тигров и тигриц. И кто может сказать, скольких людей они уничтожат?

Аргумент этот мог бы и подействовать на Реджинальда и в конце концов он разрешил бы егерям убить тигрицу, если бы в это самое время она не бросила на него такого взгляда, в котором, казалось ему, он прочел мольбу о помощи. Но когда он подошел к ней в то время, как она растянулась на земле и не в силах была двигаться, она громко и сердито зарычала, защелкала зубами и выставила когти своей здоровой лапы, подобно тому как вытягивают когти кошки, точно собираясь схватить его. Но он продолжал подходить к ней, думая взять зверя живьем. Обращаясь к тигрице мягким голосом, он подошел к ее голове, держа при этом свое ружье наготове, так чтобы можно было выстрелить в нее, если бы она вздумала повернуться, чтобы напасть на него. Но она была слишком тяжело ранена для того, чтобы двигаться. Мало-помалу он совсем приблизился к ее голове и, опустившись на землю, попробовал погладить, продолжая все повторять ласкательные слова. Сначала, когда он похлопывал тигрицу по голове, она бросала на него подозрительные взгляды, точно спрашивая: что ему нужно от нее? Но вскоре поняв его дружелюбные намерения, она перестала ворчать. Наконец она протянула свою изодранную лапу и, казалось, просила его сделать, что он может, чтобы облегчить ее страдания. К счастью, в кармане у него была бутылочка с маслом, которым он облил ее лапу, потом взял платок и осторожно сделал перевязку. Казалось, это сразу успокоило страдания животного; свирепый вид ее исчез, и она устремила на него взгляд, исполненный признательности, пытаясь в то же время полизать его руку.

Ничто не могло сравниться с удивлением шикари-валлаха и его товарищей, отошедших было на приличное расстояние, когда тигрица встала и медленно пошла за Реджинальдом, точно собака за своим хозяином. Однако же она не позволяла другим охотникам подойти к себе и зарычала так, что они тотчас же разбежались. При этом Реджинальд подозвал ее к себе и, ударив слегка по голове, старался дать понять ей, что она должна обращаться с ними, как с друзьями. Она поняла это, и когда они подошли, то более не выказывала ни малейшего признака или желания нанести им вред.

-- О сагиб, -- вскрикнул шикари-валлах, -- смотрите! Да это вовсе не дикая тигрица. У нее на шее золотой ошейник. Должно быть, она принадлежала какому-нибудь великому радже и убежала из его дворца.

Рассмотрев ее поближе, Реджинальд нашел то, что было открыто проницательными глазами туземцев, -- золотой ошейник, отчасти скрытый шерстью животного.

-- Теперь не может быть сомнения, -- заметил Реджинальд, -- что это -- то самое животное, которое мы видели прошлой ночью. Во всяком случае, это -- моя собственность, и я вполне уверен, что она не пойдет ни за кем другим.

Тем временем шум и крики загонщиков перестали доноситься до них, и Реджинальд догадался, что они пошли по другой дороге. Несколько выстрелов, издали долетевших до них, указывали на то, что Бернетт и его партия напали на дичь; но так как он не находил никакого удовольствия в охоте на тигров, то ему хотелось поскорее вернуться в бунгало, где они рассчитывали остаться до следующего вечера, чтобы затем пуститься в дальнейший путь. И ему хотелось в самом деле удивить своих приятелей доставшимся ему призом, в то время как Бернетт наверняка будет хвастаться числом убитых нм тигров. Сказав проводникам, которые вели слонов, что он вернется назад пешком, и приказав им не говорить ни слова о его пленнице, он поспешил домой в сопровождении своих двух удивленных спутников.

-- В самом деле, -- заметил шикари-валлах, -- это удивительный молодой человек! Как смело подошел он к тигру, у меня даже теперь дрожат колени, когда я только вспомню об этом. О Аллах, это мужественный юноша!

Реджинальд шел, положив свою руку на голову тигрицы, и придумывал, какое бы дать ей имя. "Она, видимо, привязалась ко мне и будет следовать за мной, как собака, -- сказал он про себя. -- Несомненно, она будет полезна мне, так как я полагаю, что ни один разбойник, ни даже туг (представитель тайной секты душителей) не осмелятся напасть на человека с такой защитницей, как тигрица... Как же мне назвать ее? Виолетта? Виолетта? О нет, между ними нет ничего общего. Фесфул? Верная? О да, Фесфул. Я думаю, что она это название оправдает. Итак, имя ее будет Фесфул"!

Пока он придумывал имя тигрице, они добрались до бунгало майора Сендфорда. Гостиная представляла собой обширную комнату, украшенную шкурами антилоп, бизонов, оленей и других зверей, на которых развешаны были туземные мечи, луки, стрелы, копья и боевые топоры. Пол был устлан шкурами медведей, леопардов, тигров и диких коз, и по всему этому расставлено множество столов, кушеток и кресел всевозможных форм.

Поставив три стула подряд, Реджинальд покрыл их шкурами, так чтобы образовался навес, и, подозвав к себе Фесфул, приказал ей лечь рядом. Сам он расположился на кушетке в ожидании приятелей. Еще издали он заметил приближение слона Бернетта.

-- Э, какой же вы лентяй, как я вижу: вернулись домой и не притащили с собой ни одной шкуры, -- сказал Бернетт, входя в комнату.

-- Ну, нельзя сказать, чтобы я пришел домой без единой шкуры, -- отвечал Реджинальд. -- Эй, Фесфул, сюда!

При этих словах тигрица высунула голову из-под навеса и с таким угрожающим видом взглянула на Бернетта, что тот отступил назад и вынул один из своих пистолетов.

-- Не стреляйте, -- вскрикнул Реджинальд. -- Она ручная, хотя я только сегодня утром захватил ее. Знаете ли что! Я был ее спасителем, и она чувствует признательность за оказанную ей услугу.

Бернетт не хотел верить своим глазам, пока Реджинальд не рассказал ему, в чем заключался секрет ее неожиданной, как казалось, прирученности.

За обедом Фесфул улеглась у ног своего нового господина и с признательностью принимала небольшие кусочки, которые ей бросали. Но Бернетт предупредил его, что тигрицу следует накормить посытнее, иначе она, мучимая голодом, может удовлетворить свой аппетит человеком или же каким-нибудь домашним животным, которое встретится ей по дороге. Вечером Реджинальд снова перевязал ее больную лапу, и она по-прежнему выказывала ему знаки признательности.

На следующее утро тигрице стало гораздо лучше, но она была настолько изувечена, что не могла еще ходить; поэтому Реджинальд заказал для нее большую деревянную клетку и велел положить сена, так чтобы ей было удобно лежать. Клетку поставили на спину слона и уравновесили посредством различных тяжелых предметов. Однако понадобилось немало времени, пока догадливый слон, очень хорошо знавший, что заключается в клетке, допустил втащить ее себе на спину. Фесфул также чувствовала себя крайне неловко, когда ее поднесли к слону. Только тогда смогли справиться с животными, когда клетку совершенно закрыли, так что оба зверя не могли видеть друг друга.

Снова пустились в путь. По дороге решили еще поохотиться один день. Реджинальд согласился более для удовольствия своего приятеля, нежели для себя, так как, к великой его радости, они добрались до видневшихся вдали куполов и минаретов Аллахапура -- крайнего города, принадлежащего к той области, в глубь которой они направлялись.

Они расположились лагерем вне города, чтобы иметь возможность привести себя в порядок и в приличном виде представиться радже Мир-Али-Сингу, самовластному правителю провинции. Капитан Бернетт решил надеть мундир, а остальные -- принарядиться в лучшие свои одежды.

-- Я думаю представиться в матросском платье, -- сказал Реджинальд. -- Судя по тому, что я слышал об Мир-Али, он сделает мне более благосклонный прием, если я буду одет просто, нежели явлюсь ему во всем блеске. Кроме того, его любимцы не будут смотреть на меня такими завистливыми и подозрительными глазами. Я не столько имею в виду туземцев, сколько одного европейца, находящегося при нем, некоего Андре Кошю, бывшего парикмахера и некогда великого врага моего отца, а в настоящее время пользующегося большим влиянием при дворе. Я должен быть готов встретить с его стороны всевозможные препятствия; но так как ему неизвестна моя нынешняя фамилия, то он и не догадается, кто я такой. Вы, Бернетт, должны явиться в качестве лица более значительного; меня же представите как своего приятеля, которого взяли с собой в качестве товарища. В таком случае Кошю не будет иметь никаких подозрений. И если мы разыграем роли свои удачно, то приобретем доверие раджи; тогда, я надеюсь, мне удастся добиться от него, чтобы он возвратил мне имущество моего отца и шкатулку с важными документами, которые я разыскиваю.

Капитан Бернетт согласился с разумным планом Реджинальда и, чтобы придать всему возможно большее значение, велел дать знать радже об их прибытии и о желании представиться ему. План их удался гораздо лучше, нежели они предполагали. На следующее утро, когда они собирались двинуться в путь, к ним навстречу выступил сувари -- кортеж слонов и лошадей под начальством одного из главных офицеров раджи. Слоны несли на своих спинах великолепные серебряные гавдахи в сопровождении суварров -- всадников, одетых в красные с желтым костюмы; за ними следовал нестройный, но живописный отряд пехоты, вооруженный саблями, фитильными ружьями и щитами. У некоторых были длиннейшие копья, покрытые серебром, и знаменщики несли большие зеленые треугольные знамена. Серебряные гавдахи, развевающиеся одежды, яркие краски и величественный вид животных, представлявших самую выдающуюся часть группы, -- все это вместе имело удивительно живописный и эффектный вид. Чужестранцев пригласили сесть на слонов, и несколько минут спустя они уже составляли часть этой процессии, которой только что любовались. Таким образом вступили они в ворота древнего города.

Глиняные дома, мимо которых они проезжали, тесно стояли друг возле друга; переулки были до невозможности грязные и такие узкие, что они были вынуждены временами следовать в одну линию. На каждом углу они видели нищих, в то время как все население вышло на улицу, вооруженное фитильными ружьями и пистолетами. У некоторых были короткие согнутые мечи -- тульвары и щиты за плечами. Навстречу попадались торговцы, также вооруженные тульварами, а у прохожих были пистолеты и щиты из буйволовой шкуры, обыкновенно с медными бляхами, прикрепленные к левому плечу. Закрученные кверху усы раджпутов и патанов и черные бороды мусульман с их тульварами и щитами придавали им какой-то воинственный вид. Людей важных, сидевших в паланкинах и перебиравших свои четки, сопровождала прислуга с мечами и щитами. Наиболее знатных, ехавших на слонах, сопровождала также свита вооруженных людей. Даже люди, стоявшие у дверей лавок, были вооружены мечами, со щитами за спиной. Проехав несколько бедных улиц, мимо красивых мечетей, обширных базаров и больших домов, путешественники вступили на широкую и красивую улицу. Они продолжали следовать по этой улице, пока не добрались до дома, назначенного раджой для их размещения. Дом этот принадлежал одному из европейских офицеров, состоящему при дворе и отсутствовавшему на то время; дом снабжен был всеми необходимыми принадлежностями и мог вместить в себя людей больше, нежели было наших путешественников.

Реджинальд держал тигрицу запертой в клетке. Ему было любопытно знать, как она будет вести себя в городе, и он нетерпеливо ждал, когда прибудет слон с клеткой. Наконец они прибыли. Клетку спустили на землю, и он поднял покрышку. Тигрица лежала, наклонив голову книзу. Видно было, что она изнурилась дорогой, и сердитое выражение ее глаз внушало ему сомнение -- выпустить ли ее теперь же на свободу. Но после нескольких ласковых слов и после того, как он погладил ее по голове, выражение ее глаз совершенно изменилось; затем он отпер клетку, так чтобы можно было достать до ее лапы, опустился на колени и осторожно перевязал раны. Она с признательностью взглянула на него. После этого Реджинадьд приказал ей следовать за ним и пошел в гостиную, где оставил своего приятеля.

На следующий день явился офицер, не кто иной, как сам Андре Кошю, сделавшийся ханом. Он просил их пожаловать к своему господину, радже Прибежище Мира, готовому оказать им честь.

-- Мы готовы, хан, исполнить желание раджи, -- сказал капитан Бернетт, и они вместе с Реджинальдом стали собираться.

Капитан приготовил подарки, подносимые обыкновенно по восточному обычаю при представлении царствующей персоне. Каждый из них взял по четыре золотых могура161 и завернул их в тонкий кисейный платок.

-- Обычай требует подносить деньги в таком виде, -- сказал капитан Бернетт, -- и если раджа находится в великодушном настроении, то подарок наш не пропадет даром.

Положив в карман монеты и платки, они вышли на двор своего дома, где их дожидались богато убранные кони. Бернетт ехал рядом с ханом, за ним следовали Реджинальд в своем обыкновенном морском костюме и Дик Суддичум, неуклюже сидевший на коне, как сидят вообще моряки. Его внешний вид значительно отличался от богатых одежд туземцев, ехавших по обеим сторонам от него, и его попытки вступить с ними в разговор немало забавляли их, хотя ни один из них не мог понять его слова, так же как и он в свою очередь не понимал их замечаний. Толпы на улицах расступались при виде хана, пользовавшегося большой милостью при дворе, поэтому ему оказывались всякие знаки уважения.

Скоро они добрались до дворца, который находился от них недалеко. В это время отставной парикмахер слез с коня и с большой важностью бросил поводья своему саису -- конюху, сопровождавшему его, затем попросил англичан следовать за ним.

Войдя в ворота дворца, они прошли через несколько комнат, украшенных красивыми шандалами, редкими предметами из дерева, серебра и лакированными вещами. Стены покрывали богато украшенные щиты, оружие и военные доспехи, хотя и не с большим вкусом развешанные, но всё же представлявшие собой красивый образец восточной роскоши.

-- Вы оба ступайте за мной! -- сказал отставной парикмахер, обращаясь к Бернетту и Реджинальду.

Он шёл впереди. Вскоре они вступили в большой садик или дворик с фонтаном, бившим посредине: далее виднелся павильон. Пройдя дворик, они подошли к павильону.

Ни Реджинальд, ни Бернетт не были готовы к ожидавшему их зрелищу. В богато разукрашенном алькове, на целой горе подушек восстали две особы; в одной из них они тотчас же узнали раджу. Он был одет в великолепный восточный костюм, покрытый золотыми украшениями: на голове его красовался тюрбан с пером райской птицы и с блестящим аграфом впереди. У раджи были большие усы и огромная белая борода, ниспадавшая на грудь. Подле него полулежала красивая, также пышно разодетая дама. Раджа курил кальян изящной работы. Когда приблизились иностранцы, он вынул чубук изо рта и выразил свое удовольствие по поводу их посещения.

-- Внучка моя, Нуна, желает видеть вас, так как в настоящее время англичане редко посещают мою страну, -- сказал раджа после обмена обычными приветствиями. -- Кроме моего достойного друга, хана, здесь присутствующего, она никогда в глаза не видела ни одного белого человека.

В то время как говорил раджа, капитан Бернетт с трудом мог удержаться, чтобы не остановить своего взгляда на прекрасных чертах молодой девушки, хотя он и сознавал, что это противоречит придворному этикету.

-- И что же привело вас в мой город? -- спросил раджа.

-- Мы наслышаны о мудрости и славе вашего высочества и так как хотели посетить в этой части света места, заслуживающие внимания, то заехали в ваш город, в надежде воспользоваться счастьем быть представленными вашему высочеству, -- ответил Бернетт, приобретший значительную опытность в умении говорить должным образом с восточными властелинами.

Ответ Бернетта, видимо, понравился радже.

-- А откуда вы едете? Не принадлежите ли вы к Компании! -- спросил раджа, обращаясь к Реджинальду.

-- Большую часть своей жизни я провел средь соленых вод океана, ваше высочество, -- ответил он, -- а теперь я желал бы видеть чудеса земные.

-- У вас, должно быть, необыкновенная жизнь! -- заметил раджа. -- Мне рассказывали, что корабли перебрасывает по волнам точно шары в руках жонглеров и что иногда бросает их на скалы, а другие идут ко дну. Удивительно, как находятся люди, готовые вверить свою жизнь такой изменчивой стихии!

-- Жизнь в океане имеет свои преимущества, так же как и свои опасности, -- ответил Реджинальд. -- Без кораблей люди не могли бы посещать другие страны или же возить продукты этой великолепной страны в Англию и привозить в обмен свои мануфактуры

-- Вы говорите правду, -- сказал раджа, видимо довольный ответами Реджинальда. -- Я буду очень рад тому, если вы и ваш друг останетесь в Аллахапуре столько, сколько вам будет угодно и мне будет весьма приятно снова видеть вас.

Капитан Бернетт, зная, что теперь они должны удалиться представил подарки, которые раджа благосклонно принял. Низко поклонившись, они удалились, причем капитан снова бросил взгляд на внучку раджи.

Андре Кошю проводил их до дома, и из его вопросов, которыми он их засыпал, видно было, что он желал узнать действительную причину их прибытия в Аллахапур. Капитан Бернетт вежливо отвечал на его вопросы, но был крайне осторожен.

-- Я не доверяю Кошю, -- заметил Бернетт, как только тот удалился. -- Он боится того, что мы можем остаться и заменить его, лишив благосклонного внимания старого раджи.

Реджинальд обещал следовать советам своего друга, и они сговорились в том, что с Кошю будут соблюдать простую вежливость и показывать вид, что они желают только посетить

замечательные окрестности.

На следующий день они получили снова приглашение посетить раджу. Подле раджи находилось несколько стражей и придворных.

Бернетт тщетно оглядывался вокруг в надежде мельком взглянуть на прекрасную Нуну, но её нигде не было видно. В самом деле, присутствие её на первой аудиенции было противно принятым обычаям, так как ни одна индусская или магометанская женщина высокого происхождения никогда не показывается в обществе. Раджа на этот раз еще любезнее принял их и задал им множество вопросов, на которые они отвечали вполне удовлетворительно.

-- Я не хочу, чтобы вы жили так далеко от меня, -- сказал в заключение раджа. -- Мне хотелось бы видеть вас во всякое время дня. Вы должны перебраться ко мне во дворец, где вам будут приготовлены комнаты. Вы не смеете мне в этом отказать. Это -- дело решенное.

Бернетт и Реджинальд выразили признательность за оказанное им благосклонное внимание и отвечали, что они с радостью принимают предложение его высочества. Хан Кошю догнал их, прежде чем они успели выйти из дворца, и как он ни старался в разговоре с ними скрыть свои чувства, но ясно было видно, что ревность его и тревога еще более усилились при мысли, что они будут находиться так близко при его повелителе. Возвратившись во дворец со своей прислугой и вещами, они поместились, как им

было обещано, в нескольких хорошеньких комнатах, приготовленных специально для них.

Здесь они скоро устроились, как у себя дома. Бернетт заметил, что им будет здесь приятно и весело. Вскоре явился хан Кошю с приглашением от раджи отобедать с ним. Кошю снова пытался узнать о причине прибытия их в Аллахапур. Реджинальд отвечал очень осторожно, так что отставному парикмахеру пришлось убраться, узнав не более того, что он знал раньше. Раджа сидел уже за столом в зале, убранной в каком-то странном смешанном вкусе -- восточном вместе с английским. Его золоченое кресло помещалось на возвышении. Только одна сторона стола была накрыта, для того чтобы гости могли видеть все, что делается в другой половине залы, и чтобы слуги могли свободно принимать блюда. Раджа пригласил знаком Бернетта и Реджинальда занять места по обе стороны от него к великой досаде хана Кошю, который должен был подвинуться дальше. За обедом присутствовало несколько дворян и придворных. Как только все уселись за стол, отодвинулась занавеска и вышло шесть молодых женщин, у каждой было опахало из павлиньих перьев; они бесшумно поместились позади кресла раджи. Они были немного смуглее женщин Южной Европы. Волосы, черные как смоль, зачесанные спереди, были свернуты в косы позади головы и утыканы серебряными и жемчужными шпильками, с которых ниспадал, покрывая плечи, длинный кисейный вуаль, столь тонкий, что сквозь него ясно обрисовывались их формы. Шитые золотом шарфы окружали их талии и спускались на шаровары из ярко-красной шелковой материи, которые были подвязаны поясами, расшитыми золотом. Две из них приблизились к столу, подняли руки, обнаженные до плеч, и стали тихо и грациозно веять опахалами над головой раджи. Женщины эти оставались в зале до вечера, сменяя друг друга по очереди: они же смотрели за кальяном, набивая его табаком, когда раджа переставал курить.

После первой перемены кушаний в зал вошли, в сопровождении музыкантов, танцовщицы. Они стали в изящные позы и то подвигались вперед, то отступали назад, поднимая поочередно над головой то одну, то другую руку; музыканты играли на свирелях и бубнах, что-то напевая. Женщины продолжали танцевать весь вечеp. После внесли кукольный театр, в котором куклы играли пьесу и танцевали до того живо, что казались настоящими актерами. После кукольного театра явилась труппа гимнастов; они свертывались вместе узлами, ходили на руках стояли на головах, извивались и вертелись проворнее самых проворных обезьян, так что казалось, будто у них совсем нет костей или же что в теле их в десять раз больше всяких связок и сочленений, нежели у остальных людей. Все эти артисты получали большие или меньшие награды от раджи, смотря по тому, насколько он оставался ими доволен.

Следует сказать, что Бернетт тщетно ожидал появления Нуны, которая, быть может, также присутствовала в зале позади кисейной занавески, на другом конце комнаты.

-- Как понравились вам наши вечерние удовольствия? -- спросил раджа, обратившись к Реджинальду.

-- О, это чудесно! -- ответил он.

Разумеется, он не мог сказать, что эти восточные удовольствия довольно грубы, а сказав, что они не доставили ему никакого наслаждения, он бы просто покривил душой, проявляя излишнее высокомерие, чего, впрочем, был лишён.

-- Но мы покажем вам, -- заметил раджа, -- ещё нечто более удивительное. Вы, разумеется, отправитесь с нами на охоту. Сколько мне известно, все англичане -- охотники, они очень любят охоту и не страшатся встречи с тиграми, дикими кабанами и даже слонами.

Реджинальд отвечал, что охота в его вкусе, и что он был бы очень рад, если бы представился случай посмотреть, как охотятся на Востоке.

Наконец раджа, сопровождаемый опахальщицами, продолжавшими веять над ним павлиньими перьями, вышел из-за стола, и Реджинальд с Бернеттом должны были удалиться под злым взглядом хана Кошю.

Реджинальд поместил свою тигрицу в одном из стойл конюшни, перед тем как ложиться спать, он отправился посмотреть на свою любимицу. Она стала ласкаться к нему, и, по-видимому, ей было скучно одной, так что он вывел ее из конюшни и отвел к себе в спальню. Тигрица, видимо, была довольна этим, и едва только Реджинальд улегся на подушках, разостланных на полу для ночлега, как она расположилась туг же подле него с видимым намерением сторожить его всю ночь.

-- Очень может быть, -- сказал про себя Реджинальд, -- что её инстинкт подсказывает ей, что мне угрожает какая-нибудь опасность. Я вполне уверен, что могу положиться на нее и заснуть совершенно спокойно, не опасаясь какого-нибудь неожиданного нападения.

Всякие мысли роились в его голове, и прежде чем он заснул, он видел, как Фесфул вставала несколько раз, обходя тихо комнату и обнюхивая все её уголки.

Content

Кингстон Уильям
Молодой раджа