Елена Силкина

ЖИВОТНОЕ

1. Атавизмы, которые подводят

Я не люблю вспоминать именно этот небольшой отрезок времени потому, что он открыл мне пугающую грань мира и отвратительную грань моей личности. О первой я знала и раньше, но абстрактно, безотносительно к своей жизни, о второй не подозревала вовсе.

Я сидела на пустой и безжизненной планете и думала, что, кажется, именно эта робинзонада — с моим участием — закончится плохо. Я представляла своё имя — Эрнеста Хайдарова — звучащим в сводках новостей рядом со словами «нелепо-трагическая смерть». Хорошо хоть, плакать по мне некому — родителей нет в живых, друзей у меня никогда не было. Если это, конечно, хорошо.

Внезапно разом вышли из строя и торсионный передатчик, и гипер-двигатель лайбы. А сил на телепатию теперь хватит разве что в пределах этой планетной системы, никак не дальше, значит, позвать на помощь не смогу. На борту космической лодки не оказалось ни НЗ, ни набора инструментов, ни лучемёта, правда, тут и охотиться не на кого. На этом шарике невозможно выжить. Странно, что такая планета оказалась в числе разыгрываемых, ведь она практически бесплодна — сухая почва, голые скалы.

Вдалеке — почти безлистый и корявый, прокалённый солнцем лес на сухих холмах под белёсым от зноя небом. Ни воды, ни съедобной растительности, никакой живности, ни крупной, ни мелкой, даже насекомых почти нет. Может, встречаются съедобные корни, но до них не добраться, земля по твёрдости не уступает камню.

Поддалась на уговоры Макара, вступила в клуб галактических робинзонов. Что называется, на свою голову. Он ещё этак многозначительно подмигнул, когда я тянула жребий. Словно сумел подстроить, как обещал, что мне достанется форменный курорт, а он и сам вскоре туда заявится, и мы красиво отметим моё двадцатидвухлетие… А Татьяна улыбнулась, по очереди поглядев на нас. Она думала, что я на неё не смотрю, значит, не увижу. У меня боковое зрение хорошее.

Татьяна всегда улыбается, когда видит меня с очередным парнем. Она каждый раз бывает уверена, что из этого ничего не выйдет. Ну что ж, она до сих пор в этом оказывалась права. Она говорит, что я старорежимная заносчивая девственница и выскочила прямиком из позапрошлого века. Это не правда — ни то, ни другое. Пускай говорит, мне до лампочки…

Даже одежды не осталось, комбинезон расползся на мелкие клочки, словно протравленный кислотой. Вряд ли это — совпадения, уж очень их много. Кому я помешала?

Впрочем, не время вести следствие, тем более что голова от голода не работает. А срок-то удлинён, к тому времени, когда меня найдут, я уже буду мертва, если вообще найдут.

Следует пойти в горы, пока есть силы двигаться, возможно, там найдётся хоть крошечный оазис, где есть вода и еда, хоть что-нибудь, что можно на один зуб положить, а другим зубом прихлопнуть. Нечего теперь бояться отходить от кораблика.

Надо было съесть тех личинок, а не кривить губы в отвращении. Мне повезло, когда я нашла отвалившийся кусок твердокаменной древесной коры, весь покрытый с изнанки мелкими белыми червячками, жирными и медлительными. Кора выглядела так, словно она содрана ударом крупной когтистой лапы, почти у самой вершины дерева, но этого не могло быть, ведь здесь животных вообще нет. Мне повезло, а я не воспользовалась везением, и теперь того места не найти.

* * *

Кой чёрт меня дёрнул поддаться на романтические посулы? Необычный день рождения себе захотела на халяву, дурында, на дорогом инопланетном курорте. У других ребят в клубе уйма навыков, походных, технических… А я? Типичная урбанистка, на пригородной даче была со счётом раз, гуманитарий, библиотекарь, эх, блин.

Вот и бреди среди скал, из чистого упрямства, уже ни на что не надеясь, а сил хватает лишь на то, чтобы едва-едва ногу за ногу заносить. Даже глюки начались, странный химический запах в лайбе почудился, состояние, как у отравленной, из-за жуткой жары.

Следовало перевернуть тот камень, может, под ним что-то съедобное было. Побоялась наклониться, чтобы не упасть от головокружения.

— Рассветает. Расцветает.

Меж ветвей, как между пальцев вода,

Утекает темнота.

С какой стати стихи в голову лезут? Воды здесь нет. А рассветает и в самом деле, скоро взойдёт солнце, «обласкает» обожжённую голую кожу. Спрятаться от него негде, кругом одни осыпи и мелкие каменные обломки.

И стена, как огромная стела, только надписи не хватает. И она покачивается, покачивается, покачивается.

А это что? Что-то вроде ступеней, или снова галлюцинация? Тогда мои руки тоже галлюцинируют, поскольку я их нащупала. А на высоте примерно пятого этажа чернеет большое отверстие. Вход в пещеру. И я могу туда залезть, несмотря на слабость. Хоть от солнца спрятаться.

Вот и пещера. Можно двигаться и на четвереньках, если на ногах уже не получается. Атавизм сыграл со мной злую шутку, я ведь отсюда уже не выйду, сил не осталось. Серые стены, розоватые от рассветных лучей, проём входа очень просторный, сухо, тепло, ничем не пахнет. Впереди и слева широкое углубление, заполненное мхом.

Я доползла туда, упала в мох и сжалась в бессильный комок, дрожа от слабости и холода. Ага, кругом жара, а я мёрзну. А ведь это явно чья-то берлога. Пожалует хозяин и очень обрадуется, как удобно и удачно — обед сам пришёл и даже сопротивляться не может. Я заснула или потеряла сознание.

Очнулась через неизвестный период времени и почувствовала, что меня всю умывают мягкой тканью, смоченной в тёплой воде, выпрямляя безвольно скорчившееся тело. Нет сил даже открыть глаза, но сквозь веки брезжит дневной свет.

Потом что-то поднесли к моим губам, прохладное и гладкое, похожее на фрукт или овощ. Откусить тем более нет сил. А теперь тампоном из ворсового синтетика пытаются разжать губы и зубы. В рот полилась вода, смешанная с фруктовым соком. Сделала два-три глотка и заснула снова, напоследок почувствовав, что кто-то осторожно обнял меня и прижал к своему телу, облачённому в комбинезон из искусственного меха, чтобы согреть и передать часть энергии.

Несколько раз так просыпалась, ощущала, как меня поят, кормят и умывают, и засыпала снова. Эти прикосновения вызывают удовольствие сами по себе, кроме того, что они означают возвращение к жизни. Я обожаю прикосновения, поэтому очень люблю, например, физиотерапевтические процедуры, такие, как лёгкий массаж. В подобных случаях люди обязаны обращаться со мной аккуратно.

Люблю, когда меня рисуют или просто тщательно разглядывают, конечно, любуясь, а не пожирая алчным или ненавидящим взглядом. Это вызывает ощущения, как от прикосновений. И не выношу секса. Почему-то полагают, что, чем сильнее напор, тем лучше. Если страстный поцелуй, так непременно, чтоб от него губы распухли. Да ещё уверяют, что так и должно быть. Если ты не можешь контролировать себя в определённые моменты (чему я не верю), чтобы не кусаться и не царапаться, так предусмотри это и перед кульминацией не в партнёршу вцепляйся, а во что-то неодушевлённое, вроде подушки.

Ладно, это всё неважно. Вероятно, если бы кто-то всерьёз понравился, то и стала бы терпеть подобные вещи, как другие, но никто пока не вызвал такого желания — терпеть от него. Хотя, ведь вот Макар, чуткий такой, тактичный…

Наконец появились силы, чтобы откусить от плода, а также открыть глаза и рассмотреть того, кто заботится обо мне с такой нежностью. Он меня очень этим заинтересовал. Может… Хотя, может, это — она. В общем, сейчас откроем глаза и посмотрим.

Ужасное разочарование. А кого я ожидала увидеть? Всерьёз решила, что уже попала к людям и нахожусь в лазарете? Размечталась. Неизвестно, по каким причинам была твёрдо уверена, что увижу человека, притом непременно мужчину, даже чуть не влюбилась заочно, по одним прикосновениям.

А увидела животное, да какое! Прямо химера, размером с рослого землянина. Голова кошачья, лапы обезьяньи, крылья летучей мыши, торс непонятно чей, и всё тело, включая морду, густо поросло серо-голубой шестью. Глаза громадные, жёлтые, с вертикальными зрачками, а на лапах страшенные когти, как кинжалы. Передвигается на четвереньках, быстро и осторожно, оберегая крылья, а сейчас полулежит рядом с моховым гнездом и смотрит на меня.

Интересно, почему я не испугалась? Отупела от слабости?

Конечно, никто не умывал, просто облизывала эта химера и прижимала к себе, согревая. А воду и сок плодов набирала в рот и поила так, как птица — своего птенца. Придётся и дальше глотать предложенное таким образом, невзирая на отвращение. Хочется жить. И всё равно уже глотала, когда не сознавала, что и как попадает в рот, и ничего страшного не произошло.

Разочарование отняло силы, я снова закрыла глаза. Услышала, как химера забралась в гнездо и устроилась рядом, почувствовала, как она обхватила меня передними лапами, осторожно, чтобы не поранить когтями, нежно прижала к себе, а потом тихонько подула мне в лицо. Это выглядело, как оклик, мол, эй, открой глаза.

* * *

Идёт время, постепенно возвращаются силы. За кого это существо меня принимает? За особь или детёныша своего вида? Сомнительно. Уж очень мы не похожи. Может, это самка, потерявшая малыша, и ей лишь бы о ком-то заботиться? Такие случаи бывали. А вдруг всё-таки сапиенс? Вряд ли. Никаких попыток общения. И не воспринимает ни слов, ни жестов, ни мимических движений, ни телепатии. Глухая стена. Смотрит и молчит. Кстати, химера немая. Ни разу ни одного звука. Но слышит. И даже любит слушать и разговорную речь, и пение. Часто улыбается, показывая белые острые зубы. А когда вот так полулежит и слушает, это выглядит даже почти по-человечески. Выражение глаз не понять, значит, его и не много, ведь такие же глаза у ксеносов-мауров, происходящих от кошачьих, и я запросто читаю в них.

В МПГУ, новом Межпланетном государственном университете, который находится на Земле, в Подмосковье, учится одна девушка-ксенос по имени Маурина. Забавно, ведь это имя означает просто «кошка», наверно, эта девушка родилась и выросла на какой-то из общих планет, а не кошачьих, иначе её вряд ли бы так назвали. У неё пушистые волосы дымчатого цвета, раскосые зелёные глаза с вертикальными зрачками и стройная, по-мальчишески плоская фигура.

Риночка, я мысленно рассказываю эту историю тебе, как подруге, как излагала бы интересный мемуар в реальности.

Уверена, мы бы дружили, если бы я поступила в МПГУ, как мне хотелось.

Я видела девушку-маурку всего несколько раз и однажды недолго говорила с ней, предупредила, что нельзя одной выходить в город, встречаются у нас всё-таки ксенофобы…

Надеюсь, теперь у меня есть будущее.

* * *

Дни идут. Уже хватает сил покинуть углубление со мхом и сделать несколько шагов самостоятельно. Химера приносит и фрукты, и мясо, которое даже можно сварить в горячем источнике в соседней пещере. Там же можно и вымыться при помощи пучка мха вместо мочалки, но мыла нет. Скоро хватит сил попытаться вызвать помощь телепатически, без передатчика.

Вот почему у сизокрылого чуда-юда выбрана именно эта пещера — вход просторный, можно свободно влететь, что эта самая химера проделывает почти беззвучно. Вот как сейчас.

Странное у неё поведение на сей раз — сидит и сидит у входа, пристально смотрит и улыбается. На речь уже вообще внимания не обращает. Подошла, слегка боднула лбом и глянула выжидательно. Ага, хочет поиграть. Мне стало смешно, я немного отбежала.

Химера догнала одним прыжком, загородила дорогу. Вот так, не очень побегаешь. И опять улыбается во все зубы, похожие на жемчужные шилья. Я увернулась и снова отбежала. Неплохо — на ногах уже держусь твёрдо.

Стоило немного запыхаться, как химера тут же ловко завернула меня к моховому гнезду и аккуратно опрокинула туда. Можно и отдохнуть. Углубление большое, человек десять свободно поместятся в полный рост, в два ряда. Ещё бы — чтобы разместиться с такими крыльями, места нужно много.

Химера устроилась рядом, нежно обняла, бережно притянула к себе и тихонько подула в лицо. Когда я открыла глаза, она прижалась на мгновение пушистой щекой к моей щеке и опять давай меня облизывать. Как-то не так, как обычно. Если бы сие проделывалось руками, я бы сказала, что это эротические ласки. Самые нелепые подозрения всё-таки стоит проверить, тем более, что для этого надо всего лишь открыть глаза и посмотреть.

Ох! Вот теперь понятно, какого пола эта химера, а то я всё гадала! Оказывается, соответствующие органы просто могут быть втянуты внутрь, спрятаны.

Вот чему я обязана жизнью! Углядел самочку, хоть и другого вида, но вполне можно использовать, строение подходящее. И теперь… Ох! С животным! Ведь принудит, он же сильный, как десяток горилл!

В ужасе сжалась, зажмурившись. Перестал облизывать, заглянул в лицо — дыхание обожгло мне губы и нос. Подул тихонько, словно окликнул. Я не отреагировала. Отодвинулся. Надо же. Может, в покое оставит? Нет, прижал к себе, осторожно, как всегда, чтобы не зацепить когтями. Снова облизывает. И пытается раздвинуть колени. Не свирепо, но настойчиво, через паузы снова и снова. Ох. Ведь придётся уступить. От него зависит жизнь. И куда деваться, если разозлить?

Хуже всего то, что нежные влажные прикосновения начинают доставлять удовольствие, которое охватывает всё тело. Ручейки сладостных ощущений стекаются к центру в самой глубине, нарастают, заставляя забыть обо всём, лишая сил. Бёдра разжались сами собой, он раздвинул их и вошёл; движения одновременно сильные и осторожные, хорошо рассчитанные, они вызвали такие сладкие и острые ощущения, что нельзя сдержать крик; и не было сил вцепиться в него, когда он вдруг отшатнулся, чего-то испугавшись…

Я не открыла глаза, чтобы взглянуть, не смогла смотреть на него. Так и заснула.

Проснулась первой. Всё вспомнила. Теперь я обречена помнить об этом всю жизнь с ужасом и стыдом, особенно то, как цеплялась за него, не помня себя, пыталась притянуть к себе и кричала в исступлении: «Ещё! Ещё!» И он понял и пошёл навстречу этим требованиям…

Спит. На спине, как человек. Или леопард. Как избавиться от этого? Мяса и фруктов натащено с запасом, значит, едва проснётся, сразу за это снова и примется. Взять вон ту скорлупу ореха и ударить по голове. Нет, не пойдёт. Сил не хватит — череп прочный, да ещё покрыт мехом. И тогда… Чем отвлечь от себя?! О, идея. Если женщину можно одними ласками довести до кульминации… Попробую взять инициативу в «любовной игре».

Спит. От одного его вида меня передёргивает после того, что произошло…

Проснулся. Смотрит жёлтыми глазищами, которые кажутся лишёнными выражения оттого, что оно непонятно. Улыбнулся. Полный рот белейших острых зубов. Поднялся и принёс мясо и фрукты, одной лапой, передвигаясь на трёх других. А крылья полураспахнутые, как плащ, потолок заслоняют, холодный ветер создают…

Трапеза окончена, сейчас начнётся другое. Как меня трясёт! Изобразить такую же улыбку во все зубы и игриво, толчком в грудь, опрокинуть на спину. Разумеется, в буквальном смысле слова опрокинуть никогда бы не удалось, просто поддался, позволил. Поёрзал немного, устраиваясь на спине, на распластанных крыльях.

Для начала — обычный для него жест, щекой к щеке, чтобы понятно и без сопротивления. А теперь потихоньку руками, следя за реакцией, чтобы узнать, где наиболее чувствительные зоны. Трудно добираться до кожи пальцами сквозь шерсть, зато эффект хороший и явно для него новый. Где главная зона, понятно, но сразу нельзя — и подготовить получше, и чтоб доверял.

От самого интимного прикосновения вздрогнул и всё спрятал. Да не сделаю я плохо! Ну, смотри, я так же провожу пальцами себе по телу, нет у меня когтей, и я осторожно, я не причиню боли, хорошо будет! Хотя причинить очень хочется. Вцепиться и… Глупо, хуже будет. Лучше поехали дальше.

Поверил.

…Отличный результат — полное изнеможение. Теперь ему не до меня. А реакция странная — и комок мха в пасть, и тыльную сторону кисти, лишь бы не закричать.

Зрачки во всю радужку, то ли от полумрака, то ли от ощущений. Глаза из жёлтых, таким образом, стали чёрными и неожиданно выразительными. И в них такое… Вот уж этого вовсе не заслужила. Поскольку делала всё только ради себя.

Облизнул губы, едва дыша, посмотрел в сторону воды, а подняться сил нет, хорошо довела. Лежи уж, химера голубая, сейчас принесу и напою, но не жди, чтоб таким же способом, как ты, этого только не достаёт. Вот преимущество лап без когтей, можно ухватить листочек, свернуть в трубочку, зачерпнуть скорлупой ореха воды из ключа и подать, как бокал с соломинкой. Попил и бессильно потёрся лбом о моё плечо, в благодарность, надо полагать.

2. Воспоминания, которые отсутствуют

Просто великолепно. Химеру каждый раз довожу до стопроцентного изнеможения, а у самой двойная выгода — избегаю скотоложества и сохраняю энергию, которая требуется на передачи.

Между передачами нужны паузы для передышки, и в это время совершенно нечего делать, хоть волком вой. Только размышлять и вспоминать остаётся. Да вот беда — нечего мне выуживать из собственного мысленного архива, отсутствуют почти что у меня воспоминания.

Родилась — двадцать один год назад, училась — мало, высшего нет, несколько раз пыталась устроить личную жизнь — неудачно, работала — в тихой районной библиотеке на окраине города, читала книги… А больше и вспомнить нечего, по сути. Мой папа служил в полиции, его убили, когда мне было пять лет, с того времени мама затворилась в квартире, а я… Она тряслась надо мной, не хотела потерять ещё и меня. И я не устраивалась на работу, которая казалась хоть чуть-чуть опасной, не ходила ни на какие тусовки, никуда не ездила, не говоря уж о том, чтобы летать. Только бы она не переживала из-за меня.

Поступила бы я так же, зная всё? Да. Я любила её.

А теперь надо перестать баюкать отвращение к себе, выжить, вернуться, и тогда — будет видно, что делать дальше.

* * *

Сумела, достала до ближайшей базы — без торсионного передатчика, сама. И шлюпка пришла, приземлилась и подала сигнал.

Вот она, наконец-то. Открылся люк. Я оглянулась на химеру — он увязался следом. Как бы не вздумал задержать или в шлюпку не сунулся, только с собой его и не хватало. И как смотрит — снова зрачки больше белков. Отошёл к обрыву, плотно сложил крылья и глянул вниз.

Вдруг поняла, что он сделает, когда шлюпка взлетит. Тьфу ты, животное, а туда же! Что я с ним на борту буду делать? В каюте он не поместится. И что будет, когда узнают о наших… отношениях?! Ведь лечить начнут от извращенческого сдвига или психотравмы. Это же всё равно, что спать с собственной собакой или кошкой. Удастся ли скрыть? Но взять его с собой придётся, нельзя же позволить сигануть на скальные зубья.

Жестов, как всегда, не понимает, пришлось взять за крыло и легонько потянуть к люку. Понял и явно обрадовался — глубоко вздохнул. Улёгся в багажном отделении позади сидений так спокойно, словно это обычное для него дело.

Весь полёт до корабля прошёл спокойно; когда оглядывалась, он каждый раз улыбался, и всё. В иллюминаторы не смотрел, словно не раз уже видел такое, смотрел только на меня. И, судя по позе, всё ещё был насторожён и напряжён, словно не уверен, что я окончательно решила взять его с собой.

В шлюзе нас встречали. Едва шагнула из люка, увидела Макара; глаза у него были злые. И Татьяна тут стояла, и другие «робинзоны».

— Привет, Эрна.

Не тон — сплошные лёд и пламя.

— Как ты объяснишь сей финт ушами? Куда и зачем ты исчезала? Из-за тебя мы пол-галактики прочесали! — казалось, он вот-вот набросится с кулаками.

— Это должен объяснить тот, кто подменил адрес-код в кибер-штурмане! — я поглядела в упор на него и на Татьяну.

— Что? — изумился Макар. Вроде искренне. — А это кто? Я таких животных не знаю.

Это он о моей химере. Вылез, голубой скот, из шлюпки, встал рядом, да ещё на двух ногах с риском повредить крылья.

Татьяна засмеялась, глядя на нас.

Я потянула химеру за собой, по коридору клубного корабля, иначе он бы не понял.

* * *

Утром меня разбудил неистовый стук в дверь. Я открыла.

— Эрна! — закричал Макар, врываясь. — Пойди в вольер, успокой свою химеру, а то она там бушует в одиночестве! И что самое жуткое — молча! Кидается на дверь, колотит по панели всеми шестью, трясёт её, и всё это — в полном молчании! Зачем ты постель забрала?

— Там буду на время полёта, иначе не успокоится.

Под вольер приспособили спортивный зал, все прочие помещения или не подходили по размеру, или их нельзя было освободить.

Неистовые удары в дверь были слышны издалека, но тут же прекратились — увидел меня сквозь прозрачный пластик и утих. Когда вошла, пристально посмотрел в глаза, подошёл, подождал, пока разложу в углу постель, обхватил меня и притянул к себе, нежно и как-то тоскливо-безнадёжно. Он сильно дрожал.

— Не надо. Не здесь, не сейчас. Ведь видят всё. Это же не каюта, а действительно вольер, то есть, помещение, находящееся под наблюдением.

Я повела глазами по стыку стен и потолка, но камер не заметила.

Как-то понял и послушался. Но остальные, конечно, тоже всё поняли. Скоро наверняка начнётся. Нет — даже прямо сейчас. Вошёл Макар, лицо у него было белое, и он не говорил, а шипел по-змеиному.

— Вот почему такое буйство! Ещё бы, очень даже понятно! М-да-а, такова иногда цена выживания в экстремальных мирах, особенно когда ни мораль, ни соображалка должным образом не работают! И что? Неужели потащишь к себе домой и будешь продолжать в том же духе? А иначе подохнет ведь сентиментальное чудовище. Жалко зверюшку, ведь правда же? Но у себя на борту я извращений не потерплю! Ампул со снотворным мне для любого зоопарка хватит!

Я оцепенело смотрела на него. Куда девались деликатность, корректность, благородство? Он что — сейчас насильно вытащит меня отсюда, а химере вкатит дозу усыпляющего? Он это сделает?

Он это сделал. Я от удивления не сопротивлялась, и химера поначалу — тоже.

* * *

Потом я лежала в каюте, где меня заперли, и не знала, что происходит вне её стен. Мне было плохо, не знаю, почему. Что там с ним сделали? А что мне до него? Может, это к лучшему? Почему же так плохо, словно меня медленно душат, травят, убивают?

Через дверь я услышала Макара и в своём состоянии не поняла, как я его услышала — по локальной связи или телепатически.

— Зар-р-раза, снотворное не действует. А другие эффекты производит. Ещё и откачивать пришлось. И снова бушевал, едва в себя пришёл. Так что лапу оперировать были вынуждены. Анестетики на него тоже не действуют. Фара точно не сможет забрать его прямо сейчас в свой цирк?

— Макар, а ведь ты не человек. Это ты животное, а не он. Немедленно пусти меня к нему.

Макар не ответил, возможно, не услышал.

Позже — не знаю, сколько времени спустя — открылась дверь, но в проёме стоял не Макар, а Нед Мбанза, известный земной сенситив. Макар маячил за спиной у Неда, и это выглядело совершенно естественно, потому что эбеновое лицо зулусского колдуна закаменело от гнева, а в голосе гремел металл.

— Они оба немедленно перейдут на борт Фараджа. Эта «химера», к твоему сведению — сапиенс. Скажите спасибо, что он вас не убил за такое обращение. А мог бы, и очень просто. Знаешь, как они охотятся на дичь и на врагов? Убивают ультра- и инфра-звуком, криком. Поэтому он и молчит. Почти невозможна телепатия, практически за пределами диапазона человеческого восприятия. Эрна, его зовут Тоон.

Сапиенс, да ещё с высокой этикой. Должно быть, я потеряла способность чувствовать. Не удивилась, не обрадовалась.

— Если ты можешь встать, пойдём к нему.

Конечно, могу. Если я смогу встать хотя бы в положение «по-пластунски», я пойду. Т-о-о-н. Это он. Каламбур. Нед поймал меня за пояс, когда я начала смеяться, иначе я бы упала.

Тоон. Обессиленный от страданий, да ещё и связанный. Но Макара порву на клочки потом, а сначала разрежу эти верёвки и обниму свою химеру… Тоона. Как же не догадывалась по поведению о разуме? Деликатность, бесконечная чуткость — при полной невозможности общения и понимания! — и бесконечное терпение, желание доставить радость, совершенно забыв о себе… Не всякие люди способны на такое. А я считала животным. Испытывала омерзение. Даже хотела убить!

А сейчас, желая проявить любовь, приношу мучения. У него участилось дыхание, он дрожит. И терпит. Сладкая пытка прикосновений. А продолжения я не сделаю. Потому что он и так без сил. Я и себя мучаю, тоже завелась. Не буду продолжать, просто обниму. Как хорошо — теперь можно не скрывать отношений.

Как же мы будем жить? Ни слов, ни жестов, ни телепатии. Вместе молчать.

Что-нибудь придумаем. А пока хоть в покое. И вместе.

Но теперь я испытывала сильнейшее отвращение к себе самой по другой причине — за слепоту своего разума, за отношение к Тоону, своё и не только, за то, что даже не попыталась защитить его.

Сложновато мне придётся с таким грузом на сердце.

3. Умозаключения, от которых тошнит

Не знаю, что это было за помещение на корабле Фараджа раньше, но оно достаточно просторно для того, чтобы служить каютой Тоону, он свободно может передвигаться здесь, не рискуя повредить крылья. Хотя сейчас ему не нужно так много места, он лежит.

Я попросила Неда немного побыть переводчиком с одного телепатического, так сказать, на другой телепатический, чтобы Мбанза всё рассказал Тоону: кем я его считала поначалу, почему так относилась, и что прошу прощения, не очень надеясь на таковое, и что люблю его.

У Неда изменилось лицо.

— Ни за что бы не догадался, что происходит между вами, — ровно произнёс он. — Я думал, что только Макар и компания докатились до непотребного состояния разума. Значит, ты просишь прощения, ты хочешь выяснить отношения! Тебе не пришло в голову, что он сейчас не в том состоянии, чтобы выслушивать подобное?!

— Да, ты прав, это лучше потом, — только и сказала я, и голос прозвучал глухо.

Ведь действительно не пришло в голову. Я не лучше Макара. Но мне хотелось поскорей уверить, что теперь всё в порядке: я и сама ни за что, ни на шаг не отойду, и вытаскивать меня из каюты никто не будет, а если будет, то я стану драться, как Тоон, нет, даже хуже, пущу в ход и каратэ, и психотронику, и зубы, и ногти, и вообще что угодно.

— Иди к нему, — сказал Нед таким тоном, словно я находилась не всего лишь перед дверью в комнату, а, по меньшей мере, в другом отсеке корабля, и вышел.

Я вернулась к Тоону и села возле него. Мы долго смотрели друг на друга. Потом я легла рядом. И он немедленно притянул меня к себе.

— Тоон, не надо. Побереги себя, восстанови силы.

Он не слушал, аккуратно подцепил когтем декоративный лацкан комбинезона и подёргал, давая понять, что хочет видеть меня без одежды. Комбинезон мне прислали в шлюпке, я надела его в начале полёта до корабля-базы и до сих пор в нём и была.

— Не надо, Тоон, — я погладила его, пытаясь успокоить.

И взглянула в глаза, которые стали чёрными из-за расширенных зрачков, переполненными болью и отчаянием.

— Я сниму, сниму, только отпусти меня, а то иначе же раздеваться невозможно!

Я подёргала себя за рукав, а его — за пальцы, но он только чуть ослабил объятия, а из рук меня не выпустил. Кое-как я стянула с себя одежду, смяла, придав таким образом оптимальную аэродинамическую форму, и швырнула комок в угол через всю комнату, одновременно мысленно призывая Неда. Надо немедленно объясниться, он должен прийти, какое бы презрение ко мне ни испытывал.

Он пришёл, похоже, даже прибежал.

— Нед, переведи ради всего святого, что нельзя ему сейчас заниматься любовью! Он перенёс операцию без наркоза, а до этого — кому из-за отравления! Я не могу это позволить! Но не могу и отказать! Скажи, что он должен беречь себя, впереди целая жизнь, сколько угодно «ночей» в любое время суток!

Пока Нед передавал всё это и слушал ответ, лицо у него заблестело от пота.

— Он не хочет беречь себя, ему всё равно, останется ли он в живых после того, как сольётся с тобой хотя бы один раз, потому что он считает, что ты бросишь его или тебя заставят это сделать. Я больше не могу передавать, я устал. Если ты его действительно любишь, ты ему не откажешь.

С какого перепугу Нед начал выражаться метафорами из старинных любовных романов? Наслушался моих мыслей и заразился? Да, я изъясняюсь высокопарными эвфемизмами, когда речь идёт об эротике. Альтернативой могут быть только медицинские термины, но от них веет холодом, и потому они отвратительны. А других слов-то и нет. Людей, которые бездумно втаптывают в циничное болото важные понятия, и без меня хватает. Так что пусть себе Татьяна хихикает над «старорежимным» лексиконом.

О чём я только думаю?..

Я не откажу. Но если это убьёт Тоона? Или я зря паникую и недооцениваю? Что мне делать?

Он смотрел на меня. Пожалуй, его скорей убьёт, если я сейчас отодвинусь. Но мне надо взять кое-что из аптечки. Что он понял, когда я ткнула пальцем в сторону стенного шкафчика, а потом изобразила, что выливаю нечто в ладонь и размазываю по себе, не знаю, но отпустил меня.

Я достала жидкий крем, моментально подогрела на зажигалке и вылила сразу пол-флакона на жезл Тоона, уже готовый к действию. Я ведь не в соответствующем состоянии сейчас, совсем сухая. Тоон закрыл глаза и уже не пытался меня обнимать.

Я перекинула ногу через его бёдра, приподнялась над ним и аккуратно села на его жезл, так что он вошёл полностью. Тоон широко открыл глаза, потом крепко зажмурился снова. Из-под век потекли слёзы. Я оторопела.

Так он догадывался о том, что я его брезгую! И думал, что я снова всё сделаю руками! И только теперь поверил, что моё отношение изменилось, потому что я допустила его до себя!

Я протянула руки, попыталась вытереть слёзы, погладила его по лицу. И попробовала начать двигаться. Именно попробовала, потому что это не удалось — всё произошедшее сказалось и на мне, я слишком сильно переживала, выплеснула из-за этого много энергии и ослабела. В конце концов, я повалилась на него и тоже заплакала. Постаралась хоть как-то поёрзать, добилась его разрядки, но сползти с себя он мне после этого не позволил, обхватил и прижал к себе.

— Тоон, отпусти меня. Тебе же трудно дышать.

Он впервые снова улыбался. И я тоже. Когда проснусь, покажу рискованный для себя — при его острых зубах — трюк: настоящий, глубокий поцелуй. До сих пор мне это в голову не приходило.

Я почти засыпала, когда он сам снял меня с себя, уложил рядом и обнял. И я заснула.

* * *

Межвидовые браки вообще-то давно не такая уж редкость. Отношение к этому явлению разное. Кто-то гоняется за необычным, кто-то шарахается от любого общения, кому-то всё равно, но есть люди, которые настолько резко против, что они, говорят, создали тайное ксенофобское общество. С его представителями я теперь имею все шансы столкнуться. Ксенофобам приписывают даже убийства.

Я проспала почти сутки. Сквозь сон слышала, как приходил Нед, как Тоон ел, как Нед не позволил ему меня будить, чтобы кормить, как они что-то делали. Я продолжала делать вид, что сплю, чтобы никто не помешал мне обдумать то, что необходимо…

Когда открыла глаза, Тоон тут же сунул мне в руки завтрак, поэтому я не сразу заметила кардинальные изменения в его облике. Оказывается, он срезал когти. Интересно, для чего больше — для того, чтобы объясняться со мной при помощи жестов и картинок? Рядом уже валялось несколько изрисованных листов. Или для того, чтобы опробовать на мне мою же эротехнику?

Он снял и шерсть, всю, полностью, кроме как на темени и затылке. Кожа такая же серо-голубая, а черты почти человеческие. Лицо очень привлекательное, но, может, это только моё предвзятое мнение.

В первый момент я едва не завопила от неожиданности. Как это он не догадался ещё и крылья срезать, чтобы мне угодить? Лишиться великолепного природного оружия! И защитного одеяния!

Но высказать возражения против такого его обращения с собой не успела.

Едва дождавшись, пока я доем, он подтянул меня к себе поближе, уложил удобнее и принялся изучать пальцами, которые теперь, без когтей-кинжалов, счёл безопасными для меня. Я-то вначале так не считала, испугалась — он нечеловечески силён, а я скорее нежная, чем крепкая, поскольку нередко пренебрегала регулярной физкультурой.

Но у него оказались очень чуткие и лёгкие пальцы. Нежные, изобретательные прикосновения быстро довели меня до состояния, когда я уже не могла переносить их молча. А от кульминации едва не потеряла сознание. И, утонув, прямо-таки захлебнувшись в ощущениях, совершенно забыла об их источнике. Поменялись местами? И лубок на предплечье ему не помешал. Месть, против которой я не смогу возражать, уж очень она потрясающа. Ладно, вот чуть-чуть приду в себя и уж тогда им займусь, тогда держись, сизокрылый голубочек, то бишь, химерище…

Пришла в себя в объятиях Тоона. Потрясающее ощущение — прижиматься к нему всем телом, чувствовать своей кожей его гладкую, тёплую кожу. Не терпелось заново изучить её руками и губами.

Оказывается, я проспала ещё почти сутки. Об этом сообщил пришедший вместо Неда Фарадж, капитан корабля. Знаменитый Фарадж, тот самый всемирно известный клоун Фара, сатирический прожектор, высвечивающий и едко высмеивающий всяческие немаловажные недостатки общества. Какая реприза может быть сделана для него из моей истории. Зарвавшаяся до крайней степени антропного снобизма туристка, которая едва не погубила сапиенса, готового подарить ей любовь как раз такую, какую она искала чуть не по всей Галактике.

Лично я сняла бы о Тооне спэйс-оперу. Он неотразим сейчас без шерсти и когтей. Нечеловечески огромные золотистые глаза на лице с чертами необычными, но утончёнными; прекрасного оттенка серо-голубая кожа; мощная атлетическая фигура, крылатая к тому же, и, хотя пропорции её отличаются от человеческих (руки длиннее, а плечи и грудь шире), это не безобразно, а необычно-красиво.

Он будет очень эффектно выглядеть в панорамных кадрах на фоне горного пейзажа своей планеты, ослепительно-многокрасочной зари и даже в каюте при голубоватом освещении, подчёркивающем цвет его кожи, притягивающей взгляд, губы и пальцы, оттеняющем таинственную глубину глаз. И много-много крупных планов — его глаза, а в них — нежность, печаль от невозможности общения, отчаяние ожидания будущего одиночества, то, чего я так долго не понимала. Фильм, построенный на безмерном восхищении кем-то, почти наверняка получится ужасно занудным.

Я посмотрела на хорошо знакомое всем лицо Фараджа — кустистые брови, нос-клюв, толстые губы — которое он отказался корректировать, не желая стать обычным красавчиком и лишиться тем самым индивидуальности. Облик Фараджа является частью его артистического имиджа.

— Устраивайся поудобнее, Эрна. Надо поговорить.

* * *

— Ситуация вырисовывается следующая. Планета, на которой вы оказались — не родная для Тоона, других химероидов там нет. А где они есть, и как на этот необитаемый шарик попал Тоон — история тёмная в буквальном смысле, Нед не смог считать информацию, вместо памяти о прошлом у нашего химероида тёмное пятно.

— Может, ему кто-то подстроил примерно то же, что и мне, — у меня было ворчливое настроение. — Да ещё и память стёр.

Фарадж задумчиво покивал.

— В нашей Галактике такая цивилизация не известна. Значит, сообщать о Тооне и возвращать его некуда.

Да и я как-то не готова отправляться за три-девять галактик в неизвестную чужую цивилизацию, где общаться с окружающими, включая собственное любимое существо, не будет никакой возможности. Фараджу я об этом не сказала.

— Обговариваем дальше. Значит, вы полетите на Землю. Какие у тебя жилищные условия?

— Однокомнатная малогабаритка, которая осталась от родителей, — буркнула я с досадой. — Тоон туда даже зайти не сможет, не говоря уж о том, чтобы разместиться.

— Других вариантов нет?

— Нет. Дачей с участком не владею.

— Ещё один момент. История наверняка получит широкую огласку, Макар со товарищи молчать не станут. Это означает, что кто-то должен будет вас охранять, потому что вами стопроцентно заинтересуется банда ксенофобов, даже не одна, и много кто ещё.

— Значит, это не байки, придуманные прессой — про убийства, в которых замешано тайное общество противников межвидовых браков и вообще любых контактов Земли с другими цивилизациями?

— Эрна, ты как с Луны свалилась. Разумеется, не байки. Не паникуй. У меня есть знакомые в городке МПГУ, я свяжусь с ними. Из космопорта вы с Тооном отправитесь прямо туда. Там есть большой лесопарк, химероиду будет где летать, хотя бы по ночам. Есть озеро и река, он сможет купаться. Территория охраняется, днём и ночью ходят патрули, к университетскому городку примыкает военная часть. Есть монорельс до города, но туда тебе лучше пока не показываться. Тебе дадут работу по специальности, я договорюсь, подыщут подходящих размеров помещение под жильё.

Всё будет хорошо, не переживай…

«…надеюсь, что всё будет хорошо», прочитала я невысказанное окончание фразы в тёмных глазах Фараджа.

* * *

Я снова лежала и делала вид, что сплю. Мне надо было подумать, очень хорошо подумать о многом.

Хотя, что тут думать? Фарадж предложил отличный вариант. Надо будет только по дороге из космопорта в городок МПГУ заехать за вещами в квартиру. А ещё пожелал бы кто-нибудь удачи мне и моему сизокрылому.

Content

Елена Силкина
ЖИВОТНОЕ