Луиза Башельери

Неукротимая Сюзи

© Editions Delpierre, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

Посвящается Тома Бюве, известному под псевдонимом Том 2, и Авроре Дюпен, известной под псевдонимом Жорж Санд, – двум опорам, являющимся незыблемыми… и даже более того

1

У господина Пьера-Симеона Трюшо, торговца сукном, ситцем и шелками, проживающего в Париже на улице Сен-Доминик (ранее называвшейся Коровьей дорогой), имелось немало оснований для упреков в адрес своей старшей дочери. Во-первых, ее появление на белый свет стоило жизни ее матери, поскольку та скончалась всего лишь через несколько дней после родов. Во-вторых, она была девочкой, а ведь он очень надеялся, что его первенец будет мальчиком – крепеньким мальчуганом, который станет для него сначала помощником, а затем и преемником в его коммерческой деятельности, которая в 1698 году – году рождения этого ребенка – была весьма успешной. Однако новорожденная, как назло, оказалась хилой и абсолютно не такой, какой ее хотелось бы видеть. Более того, она навсегда лишила своего отца общества госпожи Флавии – его первой жены, которую он страстно любил.

Чтобы малышка не умерла от голода, пришлось нанять ей кормилицу, на которую возложили также обязанности служанки. Двумя годами позднее, в самом начале нового столетия, Пьер-Симеон Трюшо снова женился. Если его первая супруга оказалась неспособной родить ребенка, сохранив при этом собственную жизнь, то вторая проявила такую плодовитость, что, после того как она за два года брака родила двоих детей, Пьер-Симеон решил впредь отказывать себе в плотских удовольствиях. Однако его жена, которая была еще молодой и пылкой, заявила, что Бог вряд ли одобрит его отказ исполнять супружеский долг. Поэтому у них затем родилось еще двое горластых детей, в результате чего потребовалось нанять двух новых служанок и в целом немало потратиться на то и на се.

Все эти малыши ели, пили, росли и набирались сил. Все они отличались крепким здоровьем и громкими голосами, которые, когда ребятишки собирались вместе, запросто заглушали голоса уличных торговцев, ржание лошадей и стук молотков, которыми поблизости на улице били по камню строители, возводившие новые жилые дома и склады.

«Шкурки, шкурки, кроличьи шкурки!» – орал торговец кроличьими шкурками. «Смерть крысам и мышам! Новое средство, которое позволит раз и навсегда покончить с крысами и мышами!» – драл глотку коробейник. «А вот вода! Кому вода? Умойте лица, господа!» – кричал торговец чистой водой. «Цок-цок-цок, цок-цок-цок!» – отбивали по мостовой лошадиные копыта. «Бах-бах-бах!» – отзывались молотки каменщиков. Ко всему этому многообразию звуков, заглушая его, то и дело добавлялся оглушительный рев маленьких Трюшо. Сюзанна (или Сюзи) – старшая из них – подавала голос отнюдь не последней. Она, будучи непослушной и дерзкой, не очень-то прислушивалась к увещеваниям мачехи и отца, у которых, кроме того, имелись дела поважнее, чем воспитание этой своенравной девочки.

Сюзанна, которую все называли Сюзон, вела себя так, как будто она была мальчиком: прыгала в ручьи и лазала по деревьям там, где когда-то была дорога к ветряным мельницам, а теперь все заросло травой и превратилось в большой пустырь, за которым виднелся вдалеке пригород Сен-Жермен. Она постоянно вовлекала то в шумные драки, то в бесконечные прогулки детей торговки облатками[1], живших в квартале Гро-Кайу, и маленьких нищих сирот с окрестных улиц. Девочки ее сторонились, потому что ее насмешки и дерзкое поведение вызывали у них страх.

Среди нищей малышни был один мальчик того же возраста и такого же телосложения, как и она. Этот мальчик упорно боролся с ней за право верховодить среди уличной детворы. Шевелюра у него была очень густой, улыбка – ехидной и абсолютно все зубы – гнилыми. А еще он был одноглазым. Звали его Рантий, и никто во всей округе, даже он сам, не имел ни малейшего представления о том, кто же мог произвести его на свет. Он жил за счет воровства и тех монеток, которые бросали ему верующие на площади перед церковью Сен-Сюльпис, куда он приходил просить милостыню во время богослужений.

Рантий вовсе не собирался мириться с тем, что с ним соперничает какая-то девочка. Он знал, каким образом можно ее разозлить, высмеивая ее принадлежность к слабому полу (удел которого, по его мнению, – быть именно слабым), дразня ее, делая ей всякие пакости и даже затевая с ней драки в тех случаях, когда ей удавалось привлекать к своим играм и злым проделкам наибольшее число участников. Рантий этот тоже был заводилой и проказником: он мог подбить других детей украсть сливы из корзины торговки, или уколоть чем-нибудь острым лошадь сзади так, чтобы она, перепугавшись, бросилась с места в галоп, или забросать градом камней судно, плывущее по Сене. На берег Сены они наведывались главным образом для того, чтобы посмотреть на проплывающие корабли, покричать что-нибудь лодочникам, зло подшутить над прачками, а еще чтобы ловить рыбу. Они представляли собой своего рода стаю диких птиц, которая, громко вереща, пугала всех, кто плыл по реке.

Как-то раз Рантий попытался взять над Сюзанной верх: он закрутил ей руку за спину и стал давить на нее, пытаясь заставить девочку встать на колени. Она отчаянно сопротивлялась, сжимая зубы (чтобы ни в коем случае не попросить пощады), изгибаясь, вырываясь и брыкаясь. Видя, что соперник скоро заставит ее потерять равновесие и тем самым унизит ее, она широко раскрыла рот и впилась зубами в руку своего мучителя. Она укусила его так сильно, что он, вскрикнув от боли, отпустил ее. Из раны потекла кровь. Кожа была прокушена насквозь, и Сюзи подумалось, что на руке Рантия теперь навсегда останутся следы ее зубов. Этот мерзавец никогда не забудет, как Сюзанна Трюшо поступает с теми, кто пытается ее унизить!

Вот так жила и росла Сюзанна Трюшо в славном городе Париже – росла дикой и свободной и быстро взрослела. Она все свое детство старалась поменьше находиться в доме отца, в котором она считалась только с Мартиной – женщиной, вскормившей ее грудью. Когда на белый свет родился первый мальчуган от второго брака Пьера-Симеона Трюшо, отношения в семье ухудшились, поскольку Сюзи отнюдь не лишала себя удовольствия во всеуслышание заявлять, каким он ей кажется уродливым (то есть очень похожим на свою мать), а также удовольствия немного поиздеваться над ним, когда ей представлялась такая возможность. К младенцам, родившимся позднее, Сюзи относилась еще хуже, да и вообще, ее поведение стало просто невыносимым.

Поэтому мачеха потребовала, чтобы Сюзанна исчезла из ее поля зрения и из ее жизни.

В начале 1706 года по настоянию второй супруги господина Трюшо было решено, что Сюзанна отправится получать образование в монастырь урсулинок[2] в Сен-Дени[3].

Госпожа Трюшо больше не могла выносить дерзости этой нахалки, которая то и дело выводила ее из себя и отказывалась проявлять по отношению к ней не только чувство привязанности, но и хоть какое-то уважение. Супруга господина Трюшо убедила своего мужа в том, что такое поведение недопустимо для любой девочки, а уж тем более для дочери купца, занимающего видное положение, надеющегося нажить большое состояние на торговле сукном, ситцем и шелками и стать советником купеческого старшины, которым в это время был премногоуважаемый господин Шарль Буше д’Орсе.

Отец вызвал дочь к себе в лавку, в которой грудами лежали рулоны бумазеи, дрогета, тика, ситца, газа, руанского ситца и саржи – в общем, все виды тканей и нитей, которыми он несколько раз пытался заинтересовать Сюзанну, но к которым она неизменно проявляла не больше любопытства, чем к прошлогоднему снегу.

Сюзи переминалась с ноги на ногу, искоса поглядывая на своего родителя, от которого, как она вполне обоснованно догадывалась, сейчас ей не стоило ждать ничего хорошего.

– А не скажете ли вы мне, мадемуазель, какая вам польза от того, что вы целыми днями ротозейничаете, болтаетесь по улицам вместе с нищими и считаете мух? Вы знаете алфавит? Интересно, смогли бы вы мне ответить, сколько будет два плюс один?

Сюзи посмотрела своему отцу прямо в глаза и с вызывающим видом сказала:

– Я могу ответить, что один плюс одна получилось уже шесть и что я в это число не вхожу.

Она пристально смотрела на него – на мужчину, у которого отвислые щеки касались воротника, зрачки были расширены, а борода уже седела. Мужчину, который, передвигаясь среди высоких груд рулонов продаваемой им материи, сопел, как вьючное животное. Она пыталась мысленно убедить себя в том, что она, Сюзи, пошла внешностью не в отца, а в мать, которая, наверное, была прекрасной во всех отношениях женщиной и которая, возможно, передала эти свои качества по наследству дочери.

В свои восемь лет Сюзи уже осознавала, что она красива. Она осознавала это не потому, что имела возможность частенько смотреть на себя в зеркало (единственным имевшимся в доме зеркалом пользовалась исключительно мадам Трюшо), а потому, что Мартина, ее кормилица и служанка, то и дело повторяла ей, что она – самый красивый ребенок на всей улице Сен-Доминик (а может, и во всем городе Париже или даже во всем Французском королевстве…).

Отец поначалу не понял смысла дерзкого заявления своей дочери, а потому широко открыл глаза от удивления. Когда же до него наконец-таки дошло, что имела в виду Сюзи, он пришел в ярость.

– Ведите себя повежливее, дочь моя! – рявкнул он. – А иначе я врежу вам пониже спины вот этой ладонью, которая бьет намного больнее, чем вы можете себе представить!

Сюзи отступила на пару шагов назад.

Господин Трюшо остался стоять на месте, но засопел еще громче и с горечью в голосе пробурчал:

– За какие грехи Господь наказал меня такой дочерью?..

– Лично вам это должно быть известно, отец мой!

– Ради Бога, замолчи! Моя жена права – от этой твердолобой девочки ничего не добьешься. Однако там, куда я собираюсь тебя отправить, сумеют отбить у тебя вкус к дерзости!

– И куда же это, позвольте поинтересоваться, вы намереваетесь меня отправить? Я уже вполне самостоятельна для того, чтобы самой решать, как мне жить дальше!

– Ты отправишься в монастырь урсулинок в Сен-Дени… Тебя научат там тому, что должна уметь любая девочка: читать, считать и молиться. Главное же – тебя там научат вести себя скромно!

Монастырь урсулинок в Сен-Дени… На расстоянии в несколько лье[4] от улицы Сен-Доминик, от невыносимых сводных братьев и сестры и от мачехи, которую она терпеть не могла! С самых юных лет Сюзи встречала на улицах монахинь из ордена Гроба Господня, живших в монастыре на улице Бельшас, однако они вроде бы не занимались воспитанием девочек. Сюзи не могла себе даже представить, что ее ждет в монастыре урсулинок, но она знала, что она утратит, покинув родной квартал: она потеряет товарищей по играм и возможность бродить везде, где ей только вздумается.

Тем не менее она отнюдь не расстроилась из-за того, что ей предстояло покинуть отчий дом. Она будет скучать только по одному человеку, а именно по Мартине, которая вскормила ее грудью и которая на протяжении всех восьми лет жизни Сюзанны относилась к ней как к своей собственной дочери.

– В монастыре урсулинок тебя научат, как стать настоящей дамой, – стала утешать Мартина Сюзанну, когда та сказала ей, что очень не хочет с ней расставаться.

– Но я не желаю становиться дамой! Мне хотелось бы быть мальчиком, и тебе об этом известно!

– Бог сделал тебя девочкой, и у него были на это какие-то свои причины, – проворчала служанка. – Поскольку ты красива, я готова поспорить: как только ты покинешь монастырь, какой-нибудь важный господин захочет на тебе жениться, и, когда ты выйдешь замуж, я буду еще достаточно крепка для того, чтобы растить твоих детей!

– У меня не будет детей. Я не хочу растолстеть, как моя мачеха, или умереть после родов, как моя мать! Бог насчет меня ошибся!

– Ты богохульствуешь, красавица моя! – перепугалась служанка.

Она на всякий случай перекрестилась, чтобы отвлечь на себя внимание Творца, который, без всякого сомнения, имел все основания для того, чтобы покарать это свое создание.

Оно было довольно хрупким, это его создание, и довольно смуглым. От своей матери Сюзи унаследовала смуглый цвет лица, который в те времена ценился отнюдь не высоко. Зато ее голубые глаза обладали прозрачностью агата и причудливо контрастировали с ее смуглым лицом, черными длинными вьющимися волосами и густыми черными ресницами.

Поскольку было невозможно уговорить ее носить туфли, кожа на ее ступнях сильно огрубела, и поскольку Сюзи в основном занималась тем, что слонялась по улицам и садам, ее одежда была грязной: лиф ее платья пестрел грязными пятнами, к полам юбки, разодранным колючим кустарником, прилипли комья грязи, и даже ее щеки были испачканными.

Ее манера говорить отнюдь не отличалась изысканностью: она пополняла свой словарный запас из речи каменщиков, работавших на улице Сен-Доминик, и из речи кучеров, которые, громко ругаясь картавыми голосами, то и дело приезжали на эту улицу, представлявшую собой в 1706 году огромную строительную площадку (добротное жилище господина Трюшо и прилегающая к нему лавка будут выглядеть довольно уныло рядом с великолепными зданиями после того, как строительство закончится).

Чтобы отвезти свою дочь в Сен-Дени, торговец сукном решил воспользоваться местом в карете общего пользования за шесть солей[5]. Он не имел никаких предубеждений относительно данного средства передвижения, поскольку парижские власти запретили пользоваться им «солдатам, пажам, лакеям и прочим слугам». Поэтому, отправляясь в такого рода путешествие, он не рисковал оказаться в плохой компании, а на то, чтобы преодолеть расстояние в три лье, потребуется всего один час.

Мартина искупала Сюзанну и смазала ее мазью с приятным запахом. Затем девочку облачили в одежду воспитанницы монастыря – платье из серой саржи и чепчик, скрывавший волосы. Она не стала прощаться ни с кем, кроме Мартины, которая прижала ее к своей большой груди и расцеловала, советуя при этом извлечь побольше пользы из своего обучения в монастыре урсулинок и сохранить в своем сердце память о бывшей кормилице.

Когда девочка уже выходила из отчего дома, она заметила возле ворот силуэт Рантия. Прислонившись к стене, этот лохматый и как никогда отвратительный мальчик пристально смотрел на нее своим единственным глазом с насмешливым видом. В тот момент, когда она проходила мимо него, он попытался подставить ей ножку. Она ловко перескочила через его ногу и, обернувшись, показала ему зубы, чтобы напомнить о том, как она поступает с теми, кто пытается продемонстрировать ей свое физическое превосходство.

Она залезла в карету и села рядом с отцом. Тот, пока лошади еще не тронулись в путь, попытался прочитать ей проповедь:

– Известно ли вам, барышня, что лишь немногим из подобных вам девочек удается переступить порог монастыря, чтобы получить там образование? Вам дадут базовые знания и научат всему тому, что позволяет женщине стать хорошей супругой и преданной рабой Всевышнего… И все это будет обходиться мне в 250 ливров[6] в год!

– Отец мой, я была бы вам больше признательна, если бы вы позволили мне заняться обтесыванием камней или стать кучером такой кареты, как эта!

Пьер-Симеон Трюшо обхватил голову руками и обратился к человеку, сидящему напротив:

– Моя дочь хотела бы, чтобы я сделал ее каменотесом или кучером! Вы когда-нибудь слышали подобные глупости, мсье?

– У девочек туговато с мозгами, мсье, можете мне поверить. Упаси нас Господь от того, чтобы у нас рождались девочки!

Карета двигалась по переполненной повозками и пешеходами улице, лавируя между каретами с украшенными гербами дверцами, медленно передвигающимися быками, многочисленными торговками, занимавшими добрую половину проезжей части и отвечавшими ругательствами и непристойными словами на оскорбления со стороны раздраженных кучеров.

Карета подъехала к пункту сбора городской ввозной пошлины. Чиновник в сюртуке подскочил к дверце, распахнул ее и спросил:

– У вас нет ничего, на что наложен запрет по воле короля?

В карете, не считая Сюзанны, находилось шесть пассажиров.

– Проверьте! – сказал один из них.

Чиновник забрался в карету и принялся все осматривать. Он распорядился, чтобы развязали тюк с вещами Сюзон, который держал на коленях ее отец. Тюки других пассажиров он просто ощупал руками. Затем он вылез из кареты и закрыл дверцу. Один из пассажиров ругнулся ему вслед громким голосом.

– Если бы вы были принцем или министром, он не стал бы от вас такого требовать! – фыркнул мужчина, невысоко ценивший умственные способности девочек.

Лошади пустились в галоп. Перед въездом в Сен-Дени сделали небольшую остановку, а затем продолжили путь к монастырю. Для Сюзанны это было первое в ее жизни путешествие, и она всю дорогу сидела, прижавшись носом к стеклу дверцы и глазея на все то, что ей в городе видеть еще не доводилось, поскольку она раньше никогда не покидала пределов своего квартала.

Когда она вылезла из кареты (а вслед за ней поспешно выбрался ее отец), ее взору предстали высокие глухие стены, над которыми возвышался каменный крест. В одной из этих стен виднелась узкая дверь.

– Да это же настоящая тюрьма! – воскликнула Сюзи, начиная беспокоиться.

Пьер-Симеон Трюшо сделал вид, что ничего не услышал. Отец и дочь пошли ко входу. Им сначала пришлось пообщаться с монахиней-привратницей, которая, разговаривая с ними без особой вежливости, отвела их к первой помощнице аббатисы[7], поскольку саму аббатису можно было застать в монастыре лишь очень редко. Шагая по огромным холодным коридорам (на дворе был месяц январь), Сюзи думала, что, должно быть, когда-то этой монахине – как и ей, Сюзанне, – хотелось быть мальчиком: у нее над верхней губой виднелись довольно густые усики, а под ее монашеским одеянием угадывалось телосложение грузчика.

Первая помощница аббатисы оказалась гораздо более приветливой. Она рассказала Сюзанне (как это уже сделал ранее отец), насколько ей повезло в том, что она очутилась в этом монастыре. Затем она велела удалиться ее родителю, которого она, Сюзи, несомненно, когда-нибудь снова увидит, однако когда именно – об этом знал один лишь Бог, а пути Господни, как известно, неисповедимы.

Новую воспитанницу чуть позже передали сестре Анжелике из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса, занимавшейся организацией повседневной жизни и быта монахинь и послушниц (ибо в монастыре урсулинок имелись и девушки, которым еще только предстояло стать монахинями). У сестры Анжелики не было никаких усиков. Ее взгляд был ласковым, а голос – мелодичным. Настолько мелодичным, что Сюзи стала охотно прислушиваться ко всему, что та говорит.

– Мадемуазель, я буду для вас в какой-то степени матерью. Однако я вовсе не намереваюсь заставлять вас позабыть свою настоящую мать…

– У меня ее уже нет! – заявила Сюзи.

– Ну, тогда вы сможете воспринимать меня как ту, которой вам, должно быть, очень не хватает. Пока что я могу отметить, что вы далеки от того, чтобы вести себя, как подобает благовоспитанной барышне… Позвольте сообщить вам, как будут проходить ваши дни. Зимой вы будете вставать на первую молитву в часовне в шесть утра, летом – в пять. В семь часов утра вы отправитесь на завтрак в столовую, а в восемь часов начнется ваша учеба – или же ваша работа. В одиннадцать часов вы будете принимать пищу, слушая при этом чтение рассказов о жизни святых. В двенадцать часов пятнадцать минут вам предоставят возможность отдохнуть, а затем вы снова будете заниматься до пятнадцати часов – времени очередной молитвы. В шестнадцать часов состоится урок Закона Божьего, после которого вы опять будете молиться. В семнадцать часов тридцать минут – вечерний прием пищи, во время которого вам также будут читать что-нибудь поучительное. Наконец, в восемнадцать часов тридцать минут – вечерняя молитва, которую мы обычно устраиваем для обитательниц монастыря раньше, чем того требуют церковные правила, исключительно ради того, чтобы дать им возможность побольше поспать. В двадцать часов вы уже ляжете спать.

Сюзи не поняла ни единого слова из всего, что ей сказала монахиня: она просто слушала ее голос, который звучал, как некая особенная литания[8], и который своей чарующей вкрадчивостью резко контрастировал с низким грудным голосом ее кормилицы и с противным – чем-то похожим на рев осла – голосом мачехи.

Монахиня затем повела ее взглянуть на общую спальню, расположенную в главном корпусе, предназначенном для воспитанниц. Спальня представляла собой огромное помещение, потолок которого можно было увидеть, лишь высоко задрав голову. В спальне стояло штук тридцать кроватей, возле каждой из которых имелась скамеечка для молитвы. Сюзи в шутку – а может, также и для того, чтобы побыстрее освоиться в том небольшом кусочке пространства, который скоро станет ее домом, – плюхнулась на кровать, которая, как сказала монахиня, была предназначена для нее. Кровать эта была сделана из досок, на которые положили соломенный тюфяк, простыни и два одеяла. Сестра Анжелика тут же сердито упрекнула Сюзанну:

– Барышня, находящаяся в монастыре урсулинок, так себя вести не должна!

В течение тех девяти лет, которые Сюзанне предстояло провести в этих стенах, она услышит данный упрек еще множество раз.

Она сумеет изучить все существующие в монастыре порядки и приспособиться к ним, но никогда не будет считать их правильными.

Несмотря на свой ангельский голос, сестра Анжелика вскоре проявила свою истинную сущность: она оказалась такой же властной, как вторая супруга Пьера-Симеона Трюшо. Самое большое удовольствие для нее заключалось в том, чтобы лишать своих подопечных абсолютно всех удовольствий. Некоторые из воспитанниц, впрочем, заметили, что она также испытывает истинное наслаждение, когда исправляет их ошибки и наказывает за проступки.

Именно она станет тем человеком, который каждый раз, когда Сюзи этого заслужит, будет назначать ей то или иное наказание за нарушение дисциплины.

В первую ночь, проведенную в общей спальне, Сюзанне один за другим снились кошмары, в которых она видела злобную улыбку Рантия и превеликое множество крыс – таких, каких она встречала на берегах Сены и на улицах вблизи своего дома. Она также видела в этих кошмарах монахинь с чарующими голосами, которые сажали ее в карцер, чтобы она тем самым искупила вину за то, что родилась на белый свет. И Мартина в этих снах к ней на помощь почему-то не приходила.

Сюзи, в ужасе проснувшись, оглядывалась по сторонам, не понимая, где находится и кто это спит рядом с ней – то ли ее сводные братья и сестра, то ли кто-то еще. Затем она вспоминала, что находится в монастыре. Теперь она боялась засыпать снова, опасаясь, что ей опять будут сниться Рантий, крысы и монахини.

Очень быстро выяснилось, что она не имеет ни малейшего понятия о таинствах религии и религиозных обрядах, которые ей надлежало выполнять. Она не могла произнести наизусть ни одной молитвы и ничего не знала об аде и рае. Монахиня-наставница вздохнула и принялась втолковывать Сюзанне то, что она должна была усвоить. Сюзи училась охотно, поскольку обладала тонким и проницательным умом и отличалась любознательностью. Поэтому она, копируя действия находившихся рядом с ней воспитанниц, стала молиться и петь во время богослужений, становиться на колени и креститься.

Однако не прошло и недели, как она совершила серьезный проступок. Согласно существующим правилам, два раза в неделю проводилось заседание коллегии, рассматривающей проступки. Все воспитанницы – от самой младшей до самой старшей (которой еще не исполнилось восемнадцати лет) – представали одна за другой перед аббатисой. Монахини-наставницы при этом сообщали о проступках, совершенных той или иной из воспитанниц. Девочкам было запрещено оправдываться или что-то объяснять. Они должны были слушать молча, потупив глаза.

– Сюзанна Трюшо пришла в столовую с опозданием! А еще она пела светскую песню!

Сюзи смотрела на монахиню в упор.

– Я попрошу вас опустить взгляд!

Сюзи не стала этого делать.

– Опустите взгляд!

Тон голоса монахини резко повысился, но и это не заставило Сюзанну покориться.

– Вы повторите тридцать раз молитву Богородице «Аве Мария» и молитву «Отче наш» перед тем, как ляжете в кровать!

Подобное наказание вряд ли помогло бы усмирить эту девочку, которая по вечерам охотно становилась на колени на свою скамеечку, но при этом лишь делала вид, что читает молитвы, а на самом деле очень тихим шепотом проклинала монахинь, своих родителей и весь окружающий ее мир.

Бывало, что она совершала тяжкие проступки, за которые ей назначали гораздо более суровые наказания:

– Сюзанна Трюшо начала есть, не помолившись.

– Она получит десять ударов плетью!

Речь шла о плетке со множеством хвостов. Удары ею наносила монахиня-наставница. Сюзи, когда ее били, не издавала ни малейшего стона. После нескольких месяцев регулярного знакомства с этой плетью ее спина покрылась ранами, однако глядела Сюзи неизменно прямо перед собой, не желая опускать взгляд.

Поэтому монахини решили ее сломить. Ее иногда заставляли есть прямо на полу в столовой и лежать, распростершись, перед входом в часовню во время богослужений, когда шел проливной дождь. Ее также сажали в карцер – маленькую комнатку, похожую на тюремную камеру, и по сути дела такой камерой и являвшуюся.

Человеку, никогда не жившему в монастыре, трудно себе даже представить, как сильно отличалась жизнь за монастырскими стенами, вдали от мирской суеты, от прежней беспокойной жизни Сюзанны – жизни, полной приключений и всяческих неожиданностей. В этих стенах времяпрепровождение заключалось лишь в однообразной смене одного дня другим, в исполнении своих обязанностей, в машинальных движениях, в принудительной работе, в молитвах, обрядах и прочих скучных рутинных занятиях.

Сюзи тосковала до слез. Однако в силу своего характера – и назло докучающим ей наставницам – она находила удовольствие в том, чтобы всячески расстраивать их планы и придумывать для этого всевозможные хитрости и проделки, чтобы затем тайком, наедине с собой, порадоваться им и тем самым хоть немного ослабить свою тоску.

Другие воспитанницы сторонились ее, догадываясь, возможно, о ее тайном желании им чем-то досаждать – желании, которое она удовлетворяла каждый раз, когда ей представлялась возможность. Она, однако, в отличие от них, никогда ни на кого не ябедничала, считая недостойным доносить о чьих-то проступках или упущениях. Она просто тайно мстила окружающим за недоброжелательное отношение к ней, искренне веря, что поступает справедливо.

Поэтому Бертранда Сальзар – девочка, спавшая на соседней кровати и имевшая обыкновение смотреть на Сюзанну свысока и даже относиться к ней с презрением, как-то раз ночью обнаружила в своем соломенном тюфяке выводок лесных мышей. Сюзи, частенько слонявшаяся по садам монастыря, обнаружила там этих зверушек и перенесла их в тюфяк своей соседки по кровати, чтобы насладиться ночью ее иступленными криками. Ей это удалось. Сюзанну ни в чем не заподозрили, а вот настоятельнице пришлось испытать на себе гнев отца Бертранды.

Это, впрочем, было довольно невинной шуточкой по сравнению с некоторыми злыми проделками, которые затевала Сюзи, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Как-то раз после вечернего богослужения она подстроила так, что ее закрыли в часовне. Ее повсюду искали всю ночь и нашли только утром. Монахиням пришлось поверить ее утверждениям о том, что она просто хотела покаяться перед Господом в своих грехах и поэтому задержалась в часовне. В другой раз священник обнаружил, что у церковного вина какой-то странный вкус, и стыдно даже сказать, что добавила в него зловредная Сюзи.

Таким образом она боролась против изоляции, в которой ее держали монахини, относившиеся к ней как к паршивой овце.

Всем барышням, находившимся в монастыре, было известно, что Франция уже несколько лет пребывала в состоянии войны. Когда Сюзи жила на улице Сен-Доминик, до нее об этой войне доносились лишь отдельные слухи, поскольку сражения происходили весьма далеко от Парижа. Точнее говоря, она просто слышала, как отец время от времени сетовал, что эта война отрицательно сказывается на его торговле. Преданность урсулинок французскому королю и их вера в его благонамеренность заставляла их разъяснять воспитанницам, какое большое значение имеет борьба за испанский престол, на который Людовик XIV намеревался усадить одного из своих отпрысков. Франция воевала везде и всюду, против почти всей остальной Европы. Сражения проходили и на суше, и на море.

– Корсары[9] выиграют войну! – сказала как-то раз настоятельница, стоя рядом с Сюзанной, не смыслившей ничего в военном деле и не знавшей, кто такие корсары.

Сюзанну позвали вместе с другими воспитанницами помолиться за благополучие порта Тулон, осажденного врагом.

Сражения следовали одно за другим, война все никак не заканчивалась, и, подустав молиться о победе, обитательницы монастыря все чаще молились о чем-то другом.

После года пребывания в монастыре Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо уже умела читать, писать и считать. После двух лет пребывания там она познакомилась с житиями святых, научилась штопать камзолы и юбки и содержать в порядке белье. Впоследствии она также научилась вышивать различные изображения на тонком батисте и разбираться в нотах.

За три года нахождения в монастыре она очень много узнала о гнусности человеческой натуры. В возрасте двенадцати лет она уже осознавала, что ложь очень может быть похожей на правду, что от святости порой попахивает дьявольским духом, что иногда показное великодушие диктуется исключительно корыстным интересом, что любовь к Господу зачастую является предлогом для того, чтобы презирать Его творения или же совершать гнуснейшие поступки.

Существующие в монастыре правила требовали от его обитателей истязать свою плоть или же, по крайней мере, не уделять ей ни малейшего внимания: посягательство на целомудрие считалось тягчайшим из грехов и каралось заключением в карцер на срок, который определяла аббатиса вместе с исповедником. Становясь девушкой, Сюзи научилась скрывать свои плотские устремления. В монастыре никогда не купались, чтобы ни в коем случае не обнажить свое тело. Зимой там было так холодно, что, едва поднявшись с постели, все воспитанницы старались побыстрее натянуть на себя платья из саржи, но вот летом становилось довольно неприятно все время потеть и чувствовать соответствующие запахи.

В 1709 году Сюзанне, другим воспитанницам и их наставницам стало казаться, что они, наверное, умрут от голода и холода. Сена покрылась льдом, и это воспрепятствовало доставке продовольствия в Париж. Все деревья в садах монастыря – как и вообще по всей стране – замерзли. Цена одного сетье[10] зерна, поговаривали, достигла шестидесяти четырех турских ливров[11]. Людям приходилось отказываться от пшеничного хлеба и – хотя и с отвращением – питаться овсом.

В январе вода в кувшинах в монастырской столовой превратилась в лед, который приходилось раскалывать на кусочки ножом и затем раздавать эти кусочки вместо питья. Стекла в окнах спальни покрылись инеем, и воспитанницы дрожали целыми ночами напролет под своими простынями и одеялами, на которых влага от дыхания иногда превращалась в кристаллики льда. Люди в Париже умирали тысячами. В монастыре урсулинок в Сен-Дени от холода скончались три воспитанницы.

Вслед за суровой зимой в марте началось другое бедствие – небывалый разлив Сены, приведший к еще большему голоду и в Париже, и в окружающей его сельской местности. В монастыре питались гостиями[12], еще остававшимися в ризнице[13] часовни, и священник даже не пытался препятствовать подобному святотатству, потому что голод его мучил ничуть не меньше, чем всех остальных обитателей монастыря.

Сюзи стойко переносила все испытания и молилась надлежащим образом ради того, чтобы Господь сжалился над людьми, измученными голодом и готовыми погубить свои души ради краюхи хлеба.

В 1712 году эпидемия оспы унесла жизни почти всех близких родственников короля: уцелел лишь Людовик, герцог Анжуйский, правнук короля. В монастыре стали молиться о душах усопших и о душе того, кто выжил.

Лето 1713 года было знойным. Никому не хотелось выходить в монастырский сад, где распускались душистые розы, жасмины и сердцецветы, которыми в часовне украшали алтарь. Все воспитанницы стремились укрыться от жары в больших коридорах и темных залах и радовались, когда их вызывала на беседу первая помощница аббатисы: в помещении, где проходили такие беседы, было прохладно. Сюзи никогда не бывала в этом помещении. Монахини тоже страдали от духоты, и их бдительность ослабла.

В стенах монастыря наряду с сотней лиц женского пола жили двое мужчин из прислуги: садовник и кучер. На этих мужчин ни воспитанницы, ни тем более послушницы не имели права даже бросить взгляд.

Несмотря на этот запрет, Сюзи, сохранившая присущую ей от рождения пронырливость и научившаяся врать и обманывать, много раз подходила к садовнику, которого звали Тротиньон; он любил величать себя «повелителем роз». Этот пожилой мужчина (ему уже перевалило за пятьдесят) и Сюзи даже в какой-то степени подружились. Во время отдыха Сюзи частенько тайком подкарауливала его на повороте какой-нибудь аллеи или же в оранжерее, где он ухаживал за цветами и готовил черенки. Она при этом очень многое узнала от него о розах, которые, как ей стало известно, были такими же капризными и кокетливыми, как женщины, но гораздо менее неблагодарными. Во всяком случае, так утверждал садовник.

В это знойное лето, обливаясь по́том в своем форменном платье, Сюзи как-то раз, не спросив разрешения, забралась в огромную бочку, предназначенную для сбора дождевой воды. Она вылезла из кадки вся мокрая (у нее от прохладной воды даже появилась гусиная кожа) и вернулась в столовую.

– О господи, Сюзи, до чего еще вы додумались?

Сюзи решила соврать, поскольку ложь была средством избежать наказания:

– Я совершенно случайно упала в бочку, матушка.

Сестра Анжелика из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса посмотрела на Сюзанну укоризненным взглядом:

– Возблагодарите Господа за то, что он не допустил, чтобы вы захлебнулись, и побыстрее приведите себя в порядок, а для этого наденьте зимнее платье! В таком неприличном виде вы подаете дурной пример другим воспитанницам! Об этом вашем новом нарушении я сообщу на ближайшем заседании коллегии, рассматривающей проступки!

Сюзи схлопотала десять ударов плетью, однако удовольствие, которое она получила от купания в бочке, стоило того.

Подавать дурной пример другим воспитанницам было для нее забавой, и она частенько занималась в спальне тем, за что могла получить наказание более суровое, чем удары плетью. Она задирала свою ночную рубашку или же распускала свои длинные волосы и перебирала их – к превеликому удивлению других барышень, смотревших на ее роскошные локоны с испугом и… удовольствием.

Среди этих девушек у Сюзанны по-прежнему не имелось подруг: они все казались ей глуповатыми, лицемерными и трусливыми. Она, дочь суконщика, считала делом чести подчиняться лишь под особым принуждением и вести себя вызывающе по отношению к власти Всевышнего и к власти руководства монастыря урсулинок. Если громким голосом она молилась, то тихим голосом – богохульствовала. Если во время богослужений она старалась не показывать, что ей очень скучно, то при этом она мечтала о множестве запрещенных вещей. Она тяготилась своим одиночеством, но все же предпочитала его общению с девушками-простушками.

В конце знойного лета 1713 года произошло событие, изменившее ход ее жизни и характер ее времяпрепровождения: в монастырь прибыла новая воспитанница.

Ее звали Эдерна де Бонабан де ла Гуэньер. Она приехала прямиком из своей родной Бретани и была принята в монастырь урсулинок благодаря покровительству со стороны морганатической супруги[14] короля – госпожи де Ментенон[15], – которая считала своим долгом содействовать воспитанию и обучению благородных девушек из обедневших семей.

Эдерна не была похожа на других воспитанниц монастыря, и Сюзи сразу почувствовала, что в этой девушке столько самолюбия, что зерна непослушания найдут в ее душе благодатную почву. Как и она, Сюзи, новоприбывшая отличалась смуглым цветом кожи, правильными чертами лица и ясным взглядом. Однако ее глаза были раскосыми, а рот – маленьким, и это делало ее чем-то похожей на кошку. Сюзи протиснулась через большую группу девушек, окруживших новоприбывшую и забрасывавших ее вопросами из любопытства. Увидев Сюзанну, остальные воспитанницы предпочли уйти и предоставить новенькую исключительно ей. Сюзи усадила ее на одну из скамеек.

– Сколько тебе лет? – спросила Сюзи.

– Меня крестили в ноябре 1699 года.

– Значит, ты младше меня. Я родилась в девяносто восьмом!

– Меня зовут Эдерна де Бонабан де ла Гуэньер.

– А меня – Сюзанна Трюшо. Если я не ошибаюсь, ты приехала издалека, да?

– Я покинула владения своего отца и наш дом, потому что госпожа де Ментенон любезно заботится о судьбе таких девушек, как я.

– Это каких таких девушек?

– Наш дворянский род берет свое начало еще в двенадцатом веке, однако времена сейчас тяжелые, и многие из нашей среды едва ли не умирают от голода. В августе этого года мой отец не смог уплатить всех взимаемых налогов. Это стало для него тяжким унижением, и необходимость кормить трех человек поставила его на грань полного разорения… Я покинула свою родину с большим камнем на сердце…

Нет, Эдерна явно не была похожа на остальных воспитанниц! Сюзи решила, что эта девушка станет ее подругой, и даже немного разоткровенничалась с ней: она рассказала ей о своем бурном и счастливом детстве, о том, как ее растила служанка по имени Мартина, о своем желании стать мальчиком, о семи годах, проведенных в стенах монастыря, о том, что она в нем узнала о монахинях, Боге и человеческой натуре… Эти две девушки стали неразлучными, и сестра Анжелика из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса даже начала беспокоиться по поводу столь близких отношений: девушке из древнего дворянского рода не следовало дружить с девушкой из среды мелкой буржуазии, поскольку влияние второй из них на первую могло быть только вредным.

Их попытались разлучить, но ничего не получилось. Тогда мадемуазели Бонабан де ла Гуэньер разъяснили, что дружба с безродной девушкой недостойна ее благородного происхождения и что ее покровительница может из-за этого рассердиться. Эдерна, несмотря на свой юный возраст и неторопливую манеру говорить, отреагировала очень живо и настолько высокомерно, что это ошеломило наставниц:

– Мадам, мое благородное происхождение не позволяет мне соглашаться с требованием стать педанткой до такой степени, чтобы пренебречь искренней привязанностью ко мне девушки только лишь потому, что девушка эта – простолюдинка!

Подобное надменное заявление привело к тому, что ее все стали уважать, а главная наставница воспитанниц оставила ее в покое.

Начиная с этого момента, во время дневного отдыха и даже вечером в спальне Сюзи и Эдерна стали изливать друг другу душу и рассказывать о своих надеждах и горестях. Эдерна часто вспоминала о своей родине, по которой она очень скучала, о своем старшем брате и о его друге – некоем Франсуа-Мари Аруэ[16], изучающем право и отличающемся высокой эрудицией и веселым нравом. Сюзи охотно слушала обо всем этом, однако больше всего ей нравились рассказы ее подруги о море и о порте Сен-Мало, который находился недалеко от родового замка семьи Бонабан.

– Это чудесный город, в который я ездила только два или три раза. Господин де Вобан[17] построил там оборонительные сооружения… Когда идешь по дозорному пути, создается впечатление, что ты плывешь по морю: море под твоими ногами, море у тебя перед глазами, море простирается до самого горизонта…

– Расскажи мне еще про море, – частенько просила Сюзи свою подругу.

– Нет, сейчас я расскажу тебе о тех, кто бросает ему вызов, прославляя Бретань и Французское королевство.

– И кто это?

– Корсары. Самый знаменитый из них – господин Дюге-Труэн[18], которого мне довелось увидеть с крепостных стен, когда он привел в порт свой корабль «Ясон» и три захваченных им английских судна! Ему устроили триумфальный прием. Он очень красивый мужчина и друг короля…

– А кто еще?

Эдерна называла неизвестные Сюзанне имена, рассказывала все то, что она слышала о морских сражениях, описывала судно «Ясон» – фрегат, вооруженный пятьюдесятью четырьмя пушками, жерла которых торчали из бортов и которые она видела своими собственными глазами. Внимая ей, Сюзи живо представляла себе паруса судов «Фурье» и «Бьенвеню»[19], надутые ветром и хлопающие с оглушительным шумом… А еще она представляла себе фигуры на носу кораблей: ярко раскрашенных и забрызганных морской водой горгон[20].

Сюзи теперь часто задумывалась о море.

– А какого цвета море? – спрашивала она.

– Оно бывает разных цветов – от чернильно-черного до жемчужно-серого и от изумрудно-зеленого до лазурно-синего…

Монахини-наставницы частенько следовали повсюду за этими двумя девушками, пытаясь подслушать их разговоры, однако им редко удавалось застать их врасплох. Если им это не удавалось, они спрашивали недоверчивым тоном:

– Барышни, вы разговариваете о благодеяниях, совершенных для вас нашим Господом?

– Разумеется, матушка, – обычно отвечала Эдерна. – Мы как раз говорили о его созданиях, которыми мы восхищаемся и перед которыми преклоняемся.

Или:

– Барышни, вы вместе шепчете молитвы?

– Мы молимся о мужчинах и женщинах, падких на такой грех, как чрезмерное любопытство, матушка.

– Это отнюдь не самый худший из грехов, – цедила сквозь зубы монахиня-наставница, с неохотой уходя прочь.

Наперекор упорным попыткам урсулинок воспрепятствовать дружбе Сюзанны и Эдерны их привязанность друг к другу укреплялась на протяжении двух лет. Сюзи обретала благодаря этой дружбе душевное спокойствие, благодаря чему подавлялась ее природная склонность к непослушанию. Во время богослужений она пыталась представить себе безграничность моря и его цвета – так, как их описывала Эдерна. Во время занятий по Закону Божьему она мечтала о Рене Дюге-Труэне – храбром капитане, которого ее подруге повезло увидеть. Когда она вышивала, она делала это уже более старательно: мечты направляли ее иглу.

В августе 1715 года по Парижу пронесся слух, проникший и сквозь высокие стены монастыря в Сен-Дени: король умер. Но затем выяснилось, что он не умер, а еще только умирает. Еще позднее стало известно, что он уже не умирает, поскольку ему удалось восстановить свое здоровье благодаря выдающемуся врачу Фрагону, который вылечил королю воспаление седалищного нерва. Потом стали утверждать, что никакого воспаления седалищного нерва не было. А что было? Гангрена! Поговаривали, что король вызывал своего правнука, наследника французского престола, чтобы дать ему самые последние советы. Еще поговаривали, что король попрощался с супругой и со всеми придворными.

Первого сентября по улицам Парижа стали бегать глашатаи. Они громко кричали: «Король мертв! Он отдал Богу душу сегодня утром в Версале! Да здравствует король!»

Эти крики и эта новость вновь проникли сквозь стены монастыря урсулинок в Сен-Дени и произвели там большой переполох. Аббатиса лично собрала воспитанниц и послушниц, чтобы объявить им о произошедшем трагическом событии и обязать их облечься в траур: каждая из них будет носить на правой руке черную повязку в течение сорока дней. Молитвы о душе усопшего будут произноситься на каждом богослужении на протяжении целого года. Смех и игры отныне запрещены. Траур намеревались соблюдать очень строго еще и потому, что монастырь находился недалеко от собора, в который планировали привезти тело короля двенадцатью днями позже.

Эта смерть произвела на Эдерну гораздо более сильное впечатление, чем на Сюзанну. Первой уже исполнилось шестнадцать, а второй – семнадцать лет. Поскольку во всем монастыре не было ни одного зеркала (чтобы не позволять обитательницам монастыря заниматься самолюбованием и тем самым отвлекаться от мыслей о Боге), каждая из воспитанниц могла судить о внешности других девушек, но не о своей собственной. Тем не менее куколки уже превратились в бабочек. Бабочек, которые, однако, не могли взмахнуть крылышками и улететь.

Их силуэты преображались, приобретая гармоничные очертания зарождающейся женственности: их груди, скрытые под черной саржей, увеличивались, их ноги удлинялись, а их бедра расширялись. Эдерна, которая была чуть моложе Сюзанны, следовала за своей подругой в этом процессе физической трансформации буквально по пятам. Их кожа стала более светлой, а волосы – очень длинными, но при этом оставались весьма непослушными, по-видимому, из-за того, что за ними не позволяли надлежащим образом ухаживать.

Как-то раз вечером в спальне, беседуя в отблесках пламени свечи, украденной у монахини-хранительницы, Сюзи и Эдерна решили снять на ночь чепцы, так портившие их шевелюры. Эдерна запустила гребешок в волосы своей подруги и стала их расчесывать и выравнивать. Затем Сюзи сделала то же самое с волосами Эдерны. Встав на колени на своей кровати, она принялась разбирать перепутавшиеся локоны, аккуратно распрямляя и снова закручивая их так, чтобы те ложились аккуратно. Результат ее усилий был поразительным: серьезное и отмеченное печатью благородного происхождения лицо Эдерны стало гораздо более красивым.

Однако довести дело до конца не удалось: свеча опрокинулась, из-за чего тут же загорелись простыни, одеяло и потрепанный тюфяк. Запах паленого и яркий свет пламени, устремившегося к потолку, разбудили спящих девушек, и те, завопив, вскочили с кроватей и обезумевшей толпой бросились к выходу из спальни, спасаясь от пожара. Услышав крики и громкий топот ног, сестра Анжелика из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса прибежала сюда в одной ночной рубашке, с испуганно вытаращенными глазами. Она увидела двух виновниц происшествия (ну кто же, как не они?!), которые – с длинными волосами, ниспадающими на плечи (предел неприличия!), – пытаясь потушить огонь, отчаянно били по языкам пламени тем, что еще осталось от их постельных принадлежностей. Им удалось справиться с огнем довольно быстро, однако они тут же столкнулись с новым пламенем – пламенем гнева, сверкавшим в глазах монахини.

– Вы разве забыли, барышни, что у вас траур? Хорошенький момент вы выбрали для того, чтобы предаваться непристойностям! Ваш опрометчивый поступок поставил под угрозу жизни других воспитанниц и всех обитательниц монастыря! Вы едва не спалили наш монастырь! Вы – поджигательницы и распутницы! А ну-ка, быстро спрячьте свои волосы под чепчики и идите за мной!

Серьезность данного проступка была такой, что о нем пришлось незамедлительно поставить в известность сестру Аполлину – первую помощницу аббатисы (поскольку сама аббатиса жила за пределами монастыря). Сестра Аполлина всегда представала перед Сюзанной и Эдерной не иначе как в своем одеянии монахини, а именно в длинном черном платье с белыми вставками и в хорошо подобранной вуали, скрывающей ее лоб. Сейчас же, принимая двух грешниц в молельне, она была одета лишь в ночную рубашку и не потрудилась накинуть вуаль, которая скрывала ее жиденькие волосы, стянутые тесемочкой. Ее вид – одновременно и непривычный, и забавный – заставил обеих девушек слегка улыбнуться, хотя им вообще-то следовало бы иметь удрученный вид. Это новое проявление дерзости с их стороны уже не на шутку рассердило монахиню, наделенную правом как наказывать нарушительниц, так и прощать их:

– Вы, барышни, согрешили против целомудрия, а также посягнули на жизнь обитателей монастыря, которые в такой поздний час могли по вашей вине сгореть вместе с этой обителью, однако свойственная вам дерзость от этого ничуть не унялась! Аббатиса завтра примет решение относительно вашей дальнейшей судьбы, а пока что вы будете незамедлительно разлучены. Сюзанна Трюшо, сестра Анжелика отведет вас в карцер! У вас там будет вполне достаточно времени для того, чтобы раскаяться… тем более что ваша постель сгорела! Эдерна, идите и ложитесь в свою кровать: наказание для вас будет определено на ближайшем заседании коллегии, рассматривающей проступки.

Сюзи не опускала глаз, а Эдерна и вовсе впилась вызывающим взглядом в лицо монахини.

– А почему, матушка, нас с Сюзанной наказывают по-разному, хотя проступок мы совершили один и тот же?

– Замолчите, мадемуазель, вы рискуете быть наказанной плеткой!

– А вы рискуете уничтожить остаток уважения, которое вызывают у меня те, кто считает себя служанками Господа на этой земле!..

Сюзанну увели в карцер, Эдерна вернулась в спальню.

Последующие дни были наполнены различными церемониями, богослужениями и молитвами, связанными с похоронами умершего короля. Монахини тщательно следили за тем, чтобы их подопечные не улыбались, не произносили легкомысленных фраз и уж тем более не смеялись и не шутили. Это время должно было стать временем сосредоточенных размышлений и молитв. Про Сюзанну, сидящую в карцере, позабыли. Она очень сильно тяготилась невольным одиночеством и скучала по своей подруге. Эдерна, в свою очередь, ждала, когда же ей назначат наказание. Однако священник, на которого возлагалась обязанность исповедовать обитательниц монастыря, был занят где-то еще, а аббатиса участвовала в грандиозных похоронах короля. Пришлось ждать до 10 сентября, прежде чем она приняла решение относительно двух озорниц, отравлявших жизнь другим воспитанницам монастыря.

Сюзи предстала перед коллегией, выносящей наказания. Это происходило в ее жизни уже не в первый раз, а потому обращенные на нее осуждающие взгляды ее не очень-то пугали. Напомнив о совершенном Сюзанной проступке и о последствиях, к которым он мог привести, аббатиса объявила:

– Мадемуазель, коллегия моими устами доводит до вашего сведения, что вы считаетесь недостойной находиться в нашем монастыре. Вас вернут родителям, о чем сестра Аполлина их предупредит. Что касается вас, Эдерна де Бонабан, то вы, конечно же, останетесь здесь, однако получите двадцать пять ударов плеткой и будете ежедневно молиться о прощении до первого дня Рождественского поста. Вам не будут давать мяса, а во время занятий по Закону Божьему вы будете находиться в часовне с целью покаяния.

Наказывать Эдерну де Бонабан де ла Гуэньер уж очень сурово аббатиса не стала, потому что боялась рассердить ее покровительницу, недавно овдовевшую и поэтому ставшую такой набожной, как никогда раньше.

Сестра Аполлина отправилась на улицу Сен-Доминик, в дом Пьера-Симеона Трюшо – несчастного отца неисправимой Сюзанны, – чтобы сообщить ему о решении коллегии, рассматривающей проступки, и о том, что он теперь должен забрать свою дочь домой. Когда торговец сукном увидел, что в его дом заходит первая помощница аббатисы, он встревожился, тут же подумав, что его дочь стала жертвой эпидемии или же иного трагического события с фатальным исходом. Когда же монахиня рассказала ему о безнравственном поведении его дочери и подробно перечислила совершенные ею прегрешения, он пришел в ярость: Сюзи, получается, была неблагодарной дочерью, которая не стоила того, чтобы на ее воспитание и образование тратили двести пятьдесят ливров в год!

Настоятельница рассказала все, как есть:

– За прошедшие девять лет не было ни одного дня, в который эта барышня не заслужила бы какое-нибудь наказание! Она целиком и полностью занимала внимание своей сестры-наставницы, и та потеряла счет ее прегрешениям и дерзостям!

– То, о чем вы мне сейчас рассказываете, матушка, мне слышать очень тяжело! Ну чем я заслужил подобную кару? Я полагал, что пребывание в монастыре избавит мою старшую дочь от причуд и дурных наклонностей, однако, судя по всему, я никогда не буду доволен этим ребенком!

– В любом случае, мы ее терпеть больше не можем: ни плеть, ни содержание взаперти никогда не могли заставить ее попросить прощения за свои проступки и согласиться с тем, что она поступает скверно!

– Но… неужели эти ее проступки настолько ужасны, что…

– Ее прегрешения велики, и эта грешница даже и не собирается раскаиваться. Именно поэтому, мсье, аббатиса предлагает вам забрать свою дочь, и как можно быстрее.

Пьер-Симеон Трюшо подавил клокотавший в нем гнев и удержался от того, чтобы выругаться в присутствии первой помощницы аббатисы монастыря урсулинок. У него в голове мелькнула мысль о том, что он сэкономит двести пятьдесят ливров, если его бессовестная дочь покинет монастырь, причем всего лишь за год до своего восемнадцатилетия! Несмотря на свое сумасбродство, она наверняка чему-то в монастыре научилась – как минимум, тому, как вести домашнее хозяйство. Кто знает, может, она даже научилась считать, и тогда она будет помогать ему вести торговые операции! Пьер-Симеон Трюшо был зол на свою дочь, но при этом злился и на монахинь тоже. Они, конечно, считались святыми женщинами, однако стоимость пребывания в монастыре была очень высокой, и это предполагало, что они знают, как перевоспитывать непослушных девочек. А они не смогли перевоспитать его дочь! Если Сюзи оказалась настолько твердолобой, что толку от ее пребывания в монастыре не было, то, значит, не стоило тратить двести пятьдесят ливров в год, да еще и терять ту прибыль, которую могли принести ему две крепкие руки и голова, принадлежавшие той, которая, конечно, была склонна к вспыльчивости, но все же могла принести кое-какую пользу.

– Матушка, – заявил злополучный отец, – я не стану настаивать на том, чтобы вы и дальше держали у себя в монастыре такую паршивую овцу, как моя дочь Сюзанна. Если вы согласитесь вернуть хотя бы часть денег, уплаченных мною наперед за ее пребывание в монастыре, я заберу ее незамедлительно…

Первая помощница аббатисы ответила, что внесенная плата не может быть возвращена даже в том случае, если воспитанница покидает монастырь досрочно, а потому пусть господин Трюшо заберет свою дочь тогда, когда сочтет нужным это сделать, но желательно все-таки побыстрее. Когда он ее заберет, в монастыре все вздохнут с облегчением, но ни одного соля он обратно не получит!

Дальнейшие переговоры были напряженными: ни одна из сторон не хотела уступать. Торговца сукном при этом стала мучить одна назойливая мысль: а как его супруга отнесется к возвращению в дом этой девушки, к которой она отнюдь не испытывала и малейшей симпатии?

У него имелось и много других забот: непрекращающиеся войны, которые вел ныне уже покойный король, крайне негативно сказались на торговле сукном, ситцем и шелками. Англичане, ранее являвшиеся постоянными клиентами, теперь уже ничего не покупали. Богатые дворяне, которые когда-то не считались с затратами на одежду, были вынуждены участвовать в расходах на ведение войны, а потому перестали транжирить слишком много на свои прихоти. Деньги теперь отнюдь не текли устойчивым потоком в кошелек господина Трюшо, и он был вынужден экономить даже на свечах.

Поэтому он и слышать не хотел о том, чтобы не использовать в полном объеме ту сумму, которую он уже уплатил за пребывание своей дочери в монастыре. В конце концов было решено, что Сюзи пробудет в монастыре вплоть до самого последнего дня текущего года, получая при этом пищу, за которую уже было уплачено, – чечевицу и сухой горох. В последний день 1715 года Мартина, служанка, которая когда-то была ее кормилицей, приедет, чтобы забрать ее из монастыря. И тогда монастырь и он, Пьер-Симеон Трюшо, будут в полном расчете.

Сюзи и сама толком не знала, как ей отнестись к тому, что в предыдущие годы она сочла бы освобождением: ей приходилось признать, что, несмотря на дискомфорт и зависимость, в которых монахини держали воспитанниц, монастырь стал для нее своего рода убежищем, позволяющим ей избегать преследований со стороны мачехи и раздражающего ее общения со сводными братьями и сестрой. Она ведь, в конце концов, привыкла к суровой монастырской жизни и усвоила ее основные правила. Самое же главное заключалось в том, что она нашла подругу в лице Эдерны де Бонабан де ла Гуэньер. И если она, Сюзи, окажется по другую сторону стен монастыря, то этой подруги ей будет очень не хватать.

У девушек оставалось еще три месяца до момента их предстоящего вынужденного расставания. Три месяца, в течение которых их по-прежнему пытались разлучить. И по-прежнему безрезультатно. Они всегда придумывали, как им снова оказаться рядом и как им обмануть бдительность своих надзирательниц в чепчиках.

Ухитрившись остаться друг с другом наедине, они разговаривали о будущем – ближайшем будущем, в котором их ждала разлука, и отдаленном будущем, в котором они, конечно же, снова окажутся рядом. Эдерна знала, что как только она покинет монастырь, ее выдадут замуж за человека, способного поправить дела семьи Бонабан, – то есть за дворянина из числа высшей знати, состояние которого не было растранжирено, мещанина или судовладельца, недавно получившего дворянский титул, или же маркиза, получающего от короля вполне приличное денежное пособие. Ей было известно, чего ждали от нее, раз уж ей предоставили возможность получить образование в монастыре урсулинок. И хотя Эдерна была свободолюбивой и склонной к мечтательности, она даже и не пыталась восставать против уготованной ей судьбы.

– Я надеюсь только на то, – призналась она Сюзанне, – что он не будет слишком обделенным природой и что я смогу не только любить его, но и испытывать к нему уважение и быть спутницей его жизни без каких-либо серьезных разногласий между нами.

Сюзи понятия не имела о том, что ждет ее за стенами монастыря, но ее ужаснула та покорность судьбе, которую она увидела в Эдерне.

– У тебя, получается, не вызывает негодование сама мысль о том, что тебя отдадут в руки незнакомого мужчины?

– А разве нас всех не ждет именно такая судьба? Я должна повиноваться отцу и помогать своим ближайшим родственникам!

– А если этот мужчина окажется старикашкой?

– Я надеюсь, что его доброта по отношению ко мне заставит меня позабыть о его возрасте!

– А если… если он окажется Синей Бородой?

– Поверь мне, я не стану совать нос ни в какие таинственные каморки!

– А если он окажется распутником?

– Я буду очень снисходительной, но сумею указать ему правильный путь в жизни…

Этим двум воспитанницам монастыря урсулинок было довольно трудно выработать четкое представление о том, что может представлять собой сильный пол. Из его представителей они встречали в монастыре только садовника Тротиньона и кучера, который регулярно проходил или проезжал мимо них. Обоим этим мужчинам перевалило за пятьдесят, и они были всецело заняты своей работой. Они были в какой-то степени всего лишь предметами мебели, и монахини могли не бояться, что присутствие этих мужчин как-то подогреет воображение девушек. У девушек, однако, выработалось определенное представление о том, какой может быть любовь между мужчиной и женщиной, благодаря листкам, которые они давали читать друг другу и которые хранили под одеждой – а точнее, под нижними юбками. Эти листки содержали отрывки из романов Мадлен де Скюдери[21] и античных трагедий, в которых взаимное влечение между мужчинами и женщинами описывалось как одновременно и восхитительная, и трагическая неизбежность. Главный грех среди всех грехов. Эдерна уже заранее открещивалась от мук, с которыми сопряжена любовь, пусть даже и, возможно, упоительных. Сюзанне же, наоборот, хотелось познать эти муки, однако она не могла даже представить, как это сделать и когда.

– До того, как мне исполнилось пятнадцать лет, я готова была отдать десять лет своей жизни за то, чтобы стать мальчиком, – призналась она своей подруге. – А сейчас мне кажется, что мой пол не позволит мне испытать удовольствие и овладеть знаниями, которые, как мне представлялось раньше, предназначены только для мужчин.

Монахини, полагавшие, что смогут усмирить Сюзанну, в действительности еще больше закалили ее характер.

– Мое самое большое желание заключается отнюдь не в том, чтобы целиком и полностью отдать себя во власть капризов любви, – также призналась она своей подруге. – Чего мне хотелось бы прежде всего – это увидеть море, о котором ты мне так много рассказывала…

– Ну, тогда отправляйся в Сен-Мало и, когда будешь стоять там на одной из крепостных стен, вспомни обо мне. Если встретишь господина Дюге-Труэна, поприветствуй его от моего имени. Не забудь также заехать в родовой замок семьи Бонабан и познакомиться с его обитателями. Моему отцу и моему брату известно о твоем существовании, я писала им о тебе, и они знают, что ты для меня – даже больше, чем сестра.

Они мечтали вдвоем обо всем том, что скоро сможет увидеть Сюзи за пределами монастыря. Однако в течение трех месяцев отсрочки момента разлуки они обе часто приходили в отчаяние от осознания того, что им все-таки придется расстаться. Эдерна не раз и не два смахивала ладонью слезу, покатившуюся по ее щеке. Сюзи же никогда не плакала. Она вообще никогда не выказывала своего горя слезами – как будто мать-природа не наделила ее способностью плакать! Она не пролила ни одной слезинки даже тогда, когда покидала отчий дом в возрасте всего лишь восьми лет. Она не стала обливаться слезами, когда ее вырвали из рук Мартины, любимой кормилицы. Она не плакала, когда ее били плеткой (а такое наказание за девять лет пребывания в монастыре ей назначали превеликое множество раз). И уже тем более те или иные унижения никак не могли заставить разрыдаться.

Она не проронила ни одной слезинки даже тогда, когда расставалась с Эдерной.

Их прощание было сдержанным, тем более что при нем присутствовали сестра Анжелика из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса и первая помощница аббатисы, которая процедила что-то сквозь зубы в качестве благословения. Девушки не стали обниматься (поскольку в монастыре это считалось неприличным), а просто пообещали друг другу когда-нибудь снова увидеться.

Монахиня-привратница проводила «паршивую овцу» до комнаты, где принимали посетителей монастыря. Там ее ждала Мартина, которая тут же бросилась к «дорогому ребенку», которого она, впрочем, с трудом узнала: восьмилетняя девочка превратилась в семнадцатилетнюю девушку. Та машинально отпрянула от своей бывшей кормилицы, не позволяя ей уж слишком открыто проявлять нежность. Зайдя затем за ширму, она сняла платье из саржи и чепец из того же материала и натянула поношенную одежду, которую принесла ей Мартина. Одежда эта представляла собой протертую едва ли не до дыр юбку и чрезмерно узкий лиф, который сдавливал ее девичью – то есть еще даже толком не сформировавшуюся – грудь. Эти вещи принадлежали ее мачехе. Сюзи надела шляпку из тонкого батиста, но из вредности оставила волосы распущенными и ниспадающими на плечи.

Монахиня-привратница открыла дверцу, и через нее вышла сначала Сюзи, а затем ее бывшая кормилица. Затем они пошли прочь широкими шагами.

– Ваш отец решил не нанимать никакого транспорта, – сообщила Мартина, – а потому нам придется добираться пешком.

Это отнюдь не расстроило Сюзанну, которая за последние несколько лет очень соскучилась по долгой ходьбе. Они преодолели расстояние в три лье за три часа. Мартина всячески пыталась завязать разговор, но Сюзи не проронила ни слова. Все, что она видела и слышала вокруг, казалось ей удивительным: уличный шум; снующие взад-вперед люди; многочисленные кареты, которые очень часто полностью загромождали проезжую часть улицы; запах гнили, витавший в воздухе там, где щелкали кнутами кучера и где звучали уже давно забытые Сюзанной ругательства.

Сюзанне попадались навстречу ватаги мальчишек – сопливых, изголодавшихся и сквернословящих. Она также встречалась взглядом с мужчинами: с бесстыжим стекольщиком, которому, однако, не удалось заставить ее покраснеть; с расфуфыренным маркизом, высунувшим голову в окно своей кареты и одарившим Сюзанну улыбкой, на которую она никак реагировать не стала; с кавалеристом, который слегка пригнулся к шее своего высоченного коня и на которого она презрительно посмотрела.

2

В этот последний день декабря 1715 года Сюзи, пройдя по улице Бельшас, вышла на улицу Сен-Доминик, которую она покинула девятью годами ранее, и не узнала ее.

Тогда, девять лет назад, проезжая часть регулярно превращалась в клоаку из-за строительных работ, которые велись по всей ее длине. Было слышно, как свистят рабочие, стучат молотки, шуршат мастерки, фыркают ломовые лошади и скрипят колеса повозок, перевозящих каменные глыбы, плитки кровельного сланца и дубовые балки. Посреди всего этого хаоса, пыли и грязи дом торговца сукном выглядел очень даже солидно. Теперь же ситуация изменилась: хотя и сейчас множество строительных рабочих все еще трудились над новыми сооружениями, слева и справа от проезжей части уже красовались элегантные и импозантные особняки, которые представляли собой весьма престижные жилища и которые выстроились своими фасадами строго по одной линии. За многими из них находились сады, сменившие пустыри, где Сюзи слонялась когда-то с детьми, которых родители еще не привлекали к какой-нибудь работе.

Теперь до самого монастыря монахинь из ордена Гроба Господня проезжая часть улицы была выложена булыжником, канавы для стока нечистот – вычищены, а в конюшнях виднелись ухоженные лошади и множество карет, украшенных гербами их владельцев.

На их фоне дом торговца сукном выглядел жалкой лачугой. Его стены, представлявшие собой деревянный остов с промежутками, заложенными кирпичной кладкой, источили жучки-паразиты, штукатурка потрескалась и кое-где обвалилась, а крыша просела. В окнах не хватало свинцовых вставок, при помощи которых держались стекла. Под навесом не было видно ни лошадей, ни какой-либо повозки. Во всем этом чувствовался упадок.

В лавке тканей сильно поубавилось, и уже не было видно ни суетящихся продавцов, ни клиентов, ни хотя бы кота.

Сюзи с трудом узнала свою мачеху в располневшей телом и лицом женщине, от прежней внешности которой не осталось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей и поджатых губ. Вокруг нее крутилось пятеро детей (четыре мальчика и одна девочка), старшему из которых было лет двенадцать, а младшему – не больше пяти. Сюзи не знала о существовании этого малыша, который сейчас, по-видимому, испугавшись появления незнакомки, вцепился в юбку своей матери.

– Итак, мадемуазель, ваше поведение – настолько безнравственное, что даже урсулинки не выдержали вашего присутствия? – съехидничала мачеха вместо того, чтобы поздороваться.

Детишки вокруг нее оживились и, морщась, уставились недоверчивыми взглядами на свою сводную сестру, которую они либо уже позабыли, либо вообще никогда не видели.

– Мадам, благодарна за ваш комплимент, – сказала в ответ Сюзи, делая небольшой реверанс, которому ее научили в монастыре. – Вы, я вижу, в мое отсутствие время зря не теряли!

Произнеся эти слова, она показала на самого маленького ребенка, который уже стал вырываться из рук своей матери.

Пьер-Симеон Трюшо, услышав из своего кабинета голос Сюзанны, распорядился привести ее к нему. Она зашла в кабинет и снова слегка согнула колени и похлопала ресницами, то есть поприветствовала его так, как учили ее урсулинки.

– А-а, вы уже здесь, негодяйка!

– Да, я уже здесь.

– Имейте в виду, что я очень недоволен вашим безнравственным поведением! Дай Бог, чтобы ваши братья и сестра не пошли по той же дорожке, что и вы! Я заплатил монастырю урсулинок кучу денег – и все, получается, только ради того, чтобы снова увидеть на вашем лице дерзкое выражение, которое мне очень хорошо знакомо… Я потратил почти две с половиной тысячи ливров, чтобы сделать из вас благовоспитанную барышню и дать вам образование, а вы возвращаетесь ко мне такой же упрямой и злонамеренной, какой вы были до своего приезда в монастырь! Вам, однако, следует знать, что моя торговля приходит в упадок, дом быстро ветшает, а мне сейчас нужно кормить восемь ртов – не считая служанок, которые все как одна меня обкрадывают и обманывают, – что ваша мачеха косо смотрит на ваше преждевременное возвращение, и, если подвести итог всему этому, я нахожусь в отчаянном положении. Вы замените одну из служанок, которую я немедленно уволю.

– Хорошо, отец.

– Вы будете ухаживать за самыми младшими братьями и обучать тех, кто постарше, чтобы, по крайней мере, все те знания, которые вам привили, могли наконец послужить чему-то полезному!

– Хорошо, отец.

– Вы будете помогать мне в подсчетах.

– Хорошо, отец.

– И даже не думайте упрямиться и своевольничать, а иначе я быстро вас от этого отучу.

– Хорошо, отец.

– Вы будете спать вместе с Мартиной в ее комнатке, но принимать пищу вместе с нами, а во время богослужений в церкви сидеть рядом с моей женой. Это вас устраивает, дочь моя?

– Мне кажется, отец, что мое мнение значения не имеет.

– Да, и в самом деле не имеет, причем потому, что, к моему несчастью, среди шестерых моих детей есть две девочки, и нам нужно подумать об их будущем. Я не выделю вам приданого, потому что вам была предоставлена возможность обучаться в монастыре, а это стоило мне немалых денег. Те деньги, которые я постараюсь сберечь, пойдут на приданое вашей сестры, которая нуждается в нем больше, чем вы. Вы и сами могли это заметить: она немножко обделена природой, и, чтобы иметь шансы выдать ее замуж, потребуется материально заинтересовать ее потенциального жениха. А иначе придется убеждать ее постричься в монахини… Ваши самые младшие братья станут солдатами или священниками, и на это мне, по-видимому, не придется потратить ни соля. Поэтому даже и не мечтайте о свадьбе, а подумайте о том, как бы устроиться горничной или гувернанткой в хороший дом, когда в нашем доме уже не будет нужды в ваших руках и ваших услугах.

– Я, отец, даже не собиралась когда-либо выходить замуж, и я весьма признательна вам за вашу доброту.

Пьер-Симеон Трюшо не смог понять, то ли его дочь насмехается над ним, то ли – как ни странно – выражает этими словами свои благие намерения.

Сюзи стала ухаживать за детьми, родившимися у ее отца во втором браке. Она прониклась симпатией к младшему из них – маленькому Жану-Батисту, который, в отличие от своих старших братьев, обладал симпатичной мордашкой и легким характером. Она попыталась – но безрезультатно – передать какие-то полезные знания своей сводной сестре Аделаиде, которая была не только, как выразился ее отец, «немножко обделена природой», но и отличалась упрямством и строптивостью. А еще Сюзи научила азбуке своих сводных братьев Эме, Луи и Франсуа, которые, однако, при этом никогда не проявляли по отношению к ней ни привязанности, ни признательности.

Как-то раз она даже оказала помощь при родах одной из служанок, забеременевшей, безусловно, от кого-то из слуг и скрывавшей это до самого последнего момента. Данное происшествие отнюдь не поспособствовало тому, чтобы Сюзи стала стремиться к материнству как к некому благу. Что касается отношений, которые ее отец поддерживал со своей второй супругой, то они окончательно убедили Сюзанну в том, что брак – это узы, которыми ей ни в коем случае не стоит себя связывать.

Она вела торговые счета отца (его торговля пребывала уже в катастрофическом состоянии!) и – чтобы заработать немного денег – счета аптекаря и продавца золотых и серебряных изделий, живших на улице Иллерен-Бертен. Улица эта находилась совсем рядом. Кроме того, это давало ей возможность хотя бы раз в неделю вырываться на свободу и подышать свежим воздухом. Отправляясь на улицу Иллерен-Бертен, она по дороге проходила мимо строящегося Дома инвалидов[22], соорудить который приказал ныне уже покойный король.

Несколько месяцев спустя она стала пользоваться возможностью вырваться на время из отцовского дома еще в большей степени: когда она закрывала счетные книги господина Карона и господина Тале и получала у них причитающуюся плату, она не шла напрямик обратно на улицу Сен-Доминик, а ради собственного удовольствия слонялась в течение нескольких часов по улицам Парижа. Ей при этом частенько приходилось гулять по узким и зловонным переулкам среди нищих, извозчиков, штопальщиц, торговок различными снадобьями и старыми шляпами. Много раз ее платье забрызгивалось грязью, летевшей с колес проезжающих мимо карет. Однако ей нравилось слоняться среди уличной черни: в течение тех девяти лет, которые ей пришлось провести в стенах монастыря, она очень скучала по уличному шуму и толкотне.

Именно во время одной из таких тайных прогулок она впервые встретилась взглядом с красивым шевалье де Лере. Этот мужчина отличался сдержанной элегантностью: его камзол, короткие штаны и накидка были черного цвета, а жабо[23] – очень скромным. На нем были шелковые чулки и башмаки с застежками. Парика он не носил, однако волосы у него на затылке были завязаны в «конский хвост». Увидев Сюзанну, он с весьма учтивым видом снял перед ней свою треугольную шляпу. Его физиономия была симпатичной, а глаза лукаво поблескивали. Сюзи почувствовала неловкость, осознав, что она предстала перед взором этого кавалера в довольно невзрачном и неряшливом наряде.

Она запомнила, что этот красивый мужчина вышел из недавно построенного здания, о котором говорили, что оно является собственностью господина Жозефа Бонье де ла Моссон, главного казначея провинциальных штатов[24] Лангедока. Однако, судя по возрасту, манере поведения и одежде, этот красавец явно не мог быть казначеем.

Сюзи сталкивалась с ним на улице и во время своих последующих прогулок. При каждой их новой встрече он снимал шляпу и опускал ее все ниже и ниже, а его взгляд становился все более настойчивым. По всей видимости, шевалье де Лере удивляло, что у служанки (а он был уверен, что эта девушка – именно служанка) может быть такой проницательный, умный взгляд, которым обычно отнюдь не отличаются девушки ее положения. Сюзи не опускала глаз и отвечала на лукавый взгляд не менее лукавым.

Вот так и началось общение этих двух молодых людей.

Антуан Карро, шевалье де Лере – именно такими были имя и титул этого таинственного персонажа – принадлежал к лотарингскому мелкопоместному дворянству. У его отца имелось кое-какое состояние, но зато и немало детей – целых девять. Антуан был среди них предпоследним. Ему предстояло стать солдатом или священником, потому что старшие братья не выделили ему из отцовского наследства ровным счетом ничего. Однако суровая жизнь военнослужащего была ему не по душе. Что касается веры, то она была подорвана в нем той литературой, которую ему довелось прочесть, общением с иезуитами, учебой в университете в городе Понт-а-Муссон и дружбой с некоторыми вольнодумцами. Поговаривали, что кое-кто из этих вольнодумцев доходил даже до того, что ел мясо в страстную пятницу! Шевалье был безбожником и скорее всего не смог бы носить облачение священника, соблюдать религиозные обряды и придерживаться целомудрия (что, в общем-то, было не так уж обязательно, но все же поневоле сдерживаться пришлось бы).

Поэтому он занялся изучением искусства и беллетристики. Его эрудиция была огромной, однако в первую очередь благодаря своей приятной внешности, непринужденной элегантности и острому уму ему то и дело удавалось добиваться благосклонного отношения к себе со стороны влиятельных особ. В течение уже нескольких лет он жил на подачки своих знатных покровителей, проявлявших о нем заботу. Последним из них и был господин Бонье де ла Моссон, который, должным образом оценив его ум и умение общаться с людьми, сделал его своим секретарем. Антуан поэтому, как и его хозяин, пребывал то на улице Сен-Доминик, то в замке Моссон, расположенном возле города Монпелье. Антуан Карро, шевалье де Лере, безусловно, не был слугой, но хозяин у него тем не менее имелся! Такую цену он платил за возможность наслаждаться жизнью в Париже, посещать столичные салоны, примазываться к славе этого города (и заслуженной, и нет) и надеяться когда-нибудь стать писателем (на это он очень даже надеялся).

Ему удалось очень быстро проникнуть во все слои общества, где блистали интеллектом. Король-Солнце[25] был уже мертв. Французским королевством теперь правил регент Филипп II Орлеанский[26], и в стране задул ветер свободы.

И хотя красивый Антуан пользовался благосклонностью некоторых знатных дам, не очень заботившихся о своей добродетели и весьма привлекательных, его все же впечатлила дикая грациозность Сюзанны Флавии Эрмантруды Трюшо – дочери торговца, живущей в данное время неподалеку от него. Он теперь видел ее каждый день, поджидая, когда же она появится в окне своего родительского дома, провожая ее взглядом, когда она шла куда-то по улице сквозь толпу, ведя за руку карапуза с ангельским лицом и не обращая внимания ни на мужчин, невольно засматривающихся на ее красоту, ни на бросающих на нее завистливые взгляды женщин. Однако ему все никак не доводилось услышать звучание ее голоса.

Как-то раз он наконец услышал его: кучеру, грубо потребовавшему от Сюзанны, чтобы та отошла в сторону с проезжей части, она ответила таким изощренным ругательством, что шевалье безмерно удивился, как это подобные грубые слова могли сорваться со столь прекрасных губ. Однако данный инцидент дал ему повод заговорить с девушкой.

– Этот грубиян, пожалуй, искалечил бы вас, если бы вы не сумели так ловко увернуться…

– Мне кажется, мсье, что я не имею чести быть с вами знакомой, – ответила Сюзи, тут же припомнив занятие в монастыре урсулинок, на котором ее учили, каким образом следует отвечать на реплики незнакомцев.

– Именно так, мадемуазель, и я – поверьте мне – очень об этом жалею! Антуан Карро, шевалье де Лере, к вашим услугам…

– У меня, мсье, нет привычки ввязываться в разговоры посреди улицы!

– Не соизволили бы вы все-таки поговорить с тем, кому всего лишь хочется еще немного послушать, как звучит ваш голос?

– Соизволила бы, если бы не опасалась, что вы примете меня за какую-нибудь шлюху!

– Шлюху! И как вам такое пришло в голову! Если бы вы были той, кого вы сейчас упомянули, вы в данное время суток находились бы в том месте Парижа, где живет его высочество регент! Я по вашему ангельскому выражению лица вижу, что вы самая что ни на есть порядочная девушка. Вы ведь дочь славного господина Трюшо, который торгует тканями дальше по этой улице, да?

– Это верно, я его дочь.

– Если быть откровенным, то я должен вам признаться, что интерес к вам возник у меня еще тогда, когда я увидел вас впервые. Мне, кстати, показалось, что и вы не всегда смотрели на меня с пренебрежением…

Сюзи снова двинулась вдоль по улице, стараясь не смотреть на этого мужчину, который шагал с ней рядом, слегка наклонившись в ее сторону, чтобы можно было и любоваться ее милым личиком, и слышать, что она говорит, ибо разговаривала она едва ли не шепотом. Она показалась ему довольно странной, эта девушка, потому что всего минутку-другую назад она очень грязно выругалась, а теперь вела себя как барышня, только что закончившая свое обучение в монастыре.

Они продолжали разговаривать, шагая по улице Бельшас, однако инициатива в этом разговоре всецело принадлежала шевалье. Девушка удержалась от того, чтобы признаться ему, что и она с интересом наблюдала за ним, когда видела, как он заходит в особняк Жозефа Бонье де ла Моссон или же выходит из него.

Шевалье де Лере шел рядом с Сюзанной Трюшо до улицы Иллерен-Бертен – а точнее, до порога лавочки господина Тале, в которую Сюзи направлялась, чтобы подвести в ней баланс доходов и расходов.

Таким был их первый разговор, который стал началом их отношений и после которого они периодически встречались друг с другом на улице в течение нескольких месяцев, не осмеливаясь при этом заговорить. Для Сюзанны этот человек был третьим мужчиной, с которым она в своей жизни общалась, после ее отца и монастырского садовника Тротиньона (монастырского исповедника она к числу мужчин не относила). Если первый из них вызывал у нее презрение, второй – уважение и дружеские чувства, то этот третий сначала вызвал у нее интерес, а затем – после того как он пообщался с ней, – и некоторое волнение. Счетам продавца золотых и серебряных изделий и аптекаря в этот день пришлось пострадать от охватившей ее задумчивости: она сделала меньше операций сложения, чем было необходимо, и допустила множество ошибок при вычислениях. Оба лавочника впоследствии выразили ей по этому поводу свое неудовольствие.

Однако она и дальше продолжала пребывать в новом для нее и довольно приятном расположении духа. Ласковые взгляды шевалье, его элегантность, его голос и его шутливые слова – все это поднимало ей настроение и волновало ее плоть. Ей припомнились разговоры, которые они вели с Эдерной после чтения отрывков из запрещенных книг вдали от глаз и ушей монахинь-урсулинок: ее подруга-бретонка побаивалась мук любви, а она, парижанка, долгое время мечтавшая быть мальчиком, надеялась когда-нибудь познать эти муки, ибо она полагала, что они таят в себе нечто восхитительное. Сейчас этой ее подруги – одной-единственной в ее жизни подруги – ей не хватало так сильно, как никогда раньше. Ей хотелось бы поговорить с ней о том, откуда могло возникнуть охватившее ее волнение. Ей хотелось бы найти для этого волнения правильное название.

Она попыталась себя образумить: у этого благородного господина не было абсолютно никаких оснований для того, чтобы всерьез заинтересоваться такой девушкой, как она, то есть дочерью уже почти разорившегося торговца, отнюдь не отличающейся изяществом, поскольку ей приходилось носить лишь одежду, доставшуюся от мачехи, – поношенную одежду, которая была ей велика. Она, безусловно, никогда не была кокеткой, но с тех пор, как у нее появилась возможность смотреть на себя в зеркало, она могла лично убедиться в том, что у нее идеальное телосложение и очень красивое лицо. Однако эти природные данные сводились на нет ее манерой поведения, ее речью, убогостью ее одежды, неприглядностью ее прически и отсутствием возможности уделять должное внимание своей внешности.

Мартина, которая когда-то была ее кормилицей и сохранила привязанность к ней, не могла не заметить этого изменения в ее расположении духа, поскольку они спали на одной кровати в комнатке под лестницей. Бо́льшую часть времени, занимаясь какой-нибудь грязной работой или же обучая своих сводных братьев, Сюзи была насупившейся и зачастую раздражительной, и даже маленькому Жану-Батисту не удавалось заставить ее сердитое лицо расплыться в улыбке. Однако в один прекрасный день она неожиданно изменилась. Если она видела, что вокруг нее никого нет (во всяком случае, никого из тех, на кого стоит обращать внимание), она начинала мурлыкать под нос модную песенку, которая витала повсюду в воздухе Парижа – как витали в нем затхлый запах сточных канав и аромат цветов, распустившихся в садах.

Тихо река струится,

Здесь я брожу одна.

Так хороша водица,

Манит к себе она.

Тебя так сильно люблю я,

Забыть тебя не вольна…

Я искупаюсь в речке,

Вдаль убежит волна.

Бьется, болит сердечко,

Трель соловья слышна.

Тебя так сильно люблю я,

Забыть тебя не вольна…

Пой, соловей мой милый,

Сердце твое поет,

Сердце твое ликует,

Мое же слезы льет.

Тебя так сильно люблю я,

Забыть тебя не вольна…

Милый меня покинул,

Ночи теперь без сна:

Розы бутон заветный

Я ему не дала.

Тебя так сильно люблю я,

Забыть тебя не вольна…

Розой бутон пусть станет,

Нынче еще весна,

Милый пусть ожидает,

Коли любовь сильна!

Тебя так сильно люблю я,

Забыть тебя не вольна…[27]

То, что заметила Мартина, не ускользнуло и от внимания госпожи Трюшо, и она как-то раз вспылила:

– Ваша веселость – весьма неуместна, мадемуазель, а песенки, которые вы то и дело напеваете, противно слушать! Подготовьтесь-ка лучше к богослужению и ведите себя сдержанней!

Сюзи назло своей мачехе спела первый куплет еще одной песни, которая в то время пользовалась большим успехом и при королевском дворе, и во всем Париже:

Славный табак в табакерке моей,

Но ты вряд ли получишь его.

Нет табака ароматней, нежней,

Но не для носа он твоего.

Славный табак в табакерке моей,

Но ты вряд ли получишь его.

– Перестаньте произносить эти мерзости, а иначе ваш отец вас строго накажет! – заорала мачеха.

– Позвольте сообщить вам, мадам, что автором этих мерзостей был аббат!

Между мачехой и падчерицей нередко случались подобные стычки, однако в этот день – в силу того, что на душе у Сюзанны было легко и радостно, – ссора едва не вызвала у нее приступ веселья.

Ее настроение, однако, ухудшилось в последующие дни, когда она потеряла надежду снова увидеться с молодым шевалье. Она его подкарауливала, но больше уже не видела, чтобы он выходил из особняка Жозефа Бонье де ла Моссон. Ей не было – и не могло быть – известно, что секретарь главного казначея провинциальных штатов Лангедока отправился вместе со своим покровителем в его владения. Она ведь даже не знала, что шевалье был личным секретарем этого богатого дворянина, который приютил того в своем доме. По правде говоря, она вообще о нем знала только то, что его зовут Антуан Карро де Лере, что он шевалье и что он ей нравится!

А Антуан тем временем изнывал от тоски в провинции. Он скучал по развлечениям, к которым привык в Париже: по салонам, в которых можно было вести светские беседы, по красивым женщинам, за которыми можно было поволочиться, по игорным домам, в которых можно было проиграть или выиграть кучу денег. Он скучал также и по тому удовольствию, которое ему доставляло заигрывание с некоей девушкой, имевшей три прелестных имени – Сюзанна Флавия Эрмантруда – и очень даже забавную фамилию Трюшо. Когда он пообщался с ней накануне своего отъезда в Монпелье, подтвердилось то впечатление, которое сложилось у него при наблюдении за ней со стороны: она обладала не только красотой, но еще и умом и умением вести разговор (пусть даже она и бывала иногда очень грубой).

Поэтому он отнюдь не огорчился, когда – после четырех недель пребывания в глуши – карета Жозефа Бонье де ла Моссон повезла его обратно в Париж, на улицу Сен-Доминик.

На следующий день после возвращения в столицу он первым делом постарался побыстрее увидеться с мадемуазель Трюшо. Оказавшись с ней лицом к лицу, он сразу же заметил, что она тоже рада их встрече. Она не стала ломаться и согласилась прогуляться с ним до площади перед дворцом Пале-Рояль. Она, конечно же, сознавала, что такой поступок для порядочной девушки неприемлем, но не смогла удержаться от соблазна пообщаться с господином де Лере и взглянуть на площадь, которую ее отец и мачеха считали про́клятым местом и ходить на которую они ей, Сюзанне, всегда запрещали. Люди поговаривали, что на этой площади находятся рядом и ад, и рай. Сюзи видела в этой площади скорее рай.

Герцог Орлеанский, ставший регентом Франции, владел дворцом Пале-Рояль с первого года нового века, получив его в наследство от своего отца. Он жил там с сентября 1715 года, и вместе с ним туда вселились роскошь и веселье, поскольку он превратил этот дворец в место удовольствий и наслаждений, желая, чтобы все в нем – и вокруг него – блистало изобилием и сладострастием. Царивший при королевском дворе разврат отдавался эхом на площади перед дворцом Пале-Рояль – дворцом, в котором, как поговаривали, устраивались самые помпезные пиры и таинственные вакханалии.

Сюзи не знала, на чем ей остановить взгляд: он скользил между арками и группами людей, от красивой дамы до публичной девки, от торговки облатками до продавца спиртных напитков… У нее зарябило в глазах от многоцветия движущейся перед ее взором разношерстной толпы. Она прислушивалась к обрывкам разговоров, к смеху, к звучанию флейты, которое доносилось непонятно откуда. Сюзи также стала и принюхиваться: вот она почувствовала запах горячего растительного масла, а вот – гнилых фруктов. Эти запахи перемешивались с незнакомым ей и дурманящим ароматом благовоний, которыми душились и достопочтенные дамы, и проститутки.

Под арками находились кафе, в которых играли в шахматы, писали письма и записки и напивались допьяна. Еще под арками имелись модные магазинчики, книжные лавки, игорные дома и даже бордели (о которых шевалье де Лере в разговоре со своей спутницей упоминать, конечно же, не стал). Знатные дамы и проститутки проходили мимо, стараясь друг на друга не смотреть. Дамы всегда спешили, а шлюхи либо неторопливо прогуливались, либо тащили за руку уже найденных клиентов. У двери одного из кафе – «Кафе де ла Плас» – Сюзи и ее кавалер столкнулись с поэтом, который был знаком с шевалье де Лере и который тут же прочел только что сочиненную обидную эпиграмму о его высочестве регенте:

Филипп сгоряча указал на дверь

Прекрасной мадам д’Аржантон,

Теперь у него лишь одна любовь —

Ученица мадам Фийон.

Славу военную он променял

На музыку, похоть и смех,

И в нашу историю он войдет

Героем любовных утех.

Сюзи внимательно выслушала эту эпиграмму, но так и не поняла ее смысла, потому что понятия не имела о том, кто такая мадам д’Аржантон и что за ученица была у какой-то там мадам Фийон.

Антуан Карро де Лере прошептал ей на ухо:

– Посмотрите на нищего, который прислонился к колонне и делает вид, что его абсолютно не интересует все, что происходит вокруг него… Держитесь от него как можно дальше! Это стукач…

– Стукач?

– Осведомитель, доносящий обо всем и обо всех в полицию. Независимо от того, крутится ли он возле вас или держится на некотором расстоянии, он видит все, слышит все, читает по губам и догадывается обо всем остальном. Не успеете и оглянуться, как окажетесь в Шатле[28], где вас посадят под замок, начнут допрашивать, обвинят в совершении преступлений, которых вы вовсе не совершали или же совершили абсолютно незаметно, думая, что их никто не раскроет!

Сюзи бросила взгляд на этого нищего. Шесть футов роста, широкие плечи, густая шевелюра, только один глаз, тонкие губы, грязная одежда, босые ноги… Это был Рантий!

– А я, представьте себе, с ним знакома, – сказала Сюзи. – Мне неизвестно, кем он стал, но я знаю, кем он когда-то был – ребенком без отца и матери, просившим милостыню между улицей Сен-Доминик и площадью Сен-Сюльпис. Я оставила на нем, когда мы были детьми, отметину, представляющую собой след от моих зубов. Укусила я его довольно сильно, и след от этого укуса будет заметен даже и тогда, когда этого типа в конце концов повесят. Он хотел заставить меня просить пощады и для этого закрутил мне руку за спину, что не составило для него большого труда, поскольку я была всего лишь хрупкой девочкой, а он – довольно крепким подростком.

Антуану Карро де Лере нравились сила характера этой девушки и ее упорное стремление заставлять людей относиться к ней так, как она того заслуживала. Немного спеси вполне к лицу женщине, поскольку это ограждает ее от презрения, с которым зачастую относится к слабому полу сильный пол. Эта девушка явно представляла собой цельную личность! Кроме того, она, несомненно, была самой красивой из всех девушек, которых он когда-либо видел. Несмотря на свой неказистый наряд, она привлекала к себе внимание – как женщин, бросавших на нее завистливые взгляды, так и мужчин, бросавших завистливые взгляды на ее спутника. Проходя мимо торговки лентами, шевалье купил две ленты – зеленую и красную – и подарил их Сюзанне. Она привязала их к своему корсажу.

Их прогулка длилась не так долго, как им обоим хотелось бы: здравый смысл и благоразумие подсказывали Сюзанне, что ей не следует долго находиться в компании малознакомого мужчины, а особенно в таком месте, как эта площадь. Они не спеша двинулись обратно, по-прежнему шагая рядом. Шевалье рассказывал при этом о своем детстве, проведенном в Лотарингии. Сюзи рассказала о своем пребывании в монастыре в Сен-Дени. Секретарь Жозефа Бонье де ла Моссон признался, что его самое большое желание заключается в том, чтобы стать когда-нибудь знаменитым писателем – таким, как, например, господин Вольтер, который сейчас сидит в Бастилии за то, что написал оскорбительные стихи о его высочестве регенте. Шевалье завидовал писательским способностям Вольтера, его смелости и его известности, которой тот добился, будучи еще совсем молодым. Сюзи и не догадывалась, что этот самый Вольтер – не кто иной, как Франсуа-Мари Аруэ, о котором Эдерна рассказывала ей как о друге своего брата. Она смогла поддержать беседу об Эзопе и Лафонтене[29], с баснями которых была знакома (хотя и прочла всего несколько из них), проявляя при этом несвойственную ей педантичность.

– Ого! – воскликнул шевалье. – Под вашей шляпкой, насколько я вижу, скрывается не только красивая, но и… отнюдь не пустая голова! Вы, наверное, стали бы ученой женщиной, если бы ваша судьба сложилась… более благоприятно?

– Женщины отнюдь не обречены неизменно пребывать в невежестве, мсье, и, несмотря на заурядность моего происхождения, я приобрела в монастыре, в котором училась, и кое-какие знания, и кое-какие амбиции.

– А можно узнать какие? Богатенький муж? Место фаворитки при распутном знатном господине?

Сюзи покраснела, услышав подобные заявления, которые она сочла оскорбительными, и ответила резким тоном:

– Знания, мсье, и «более благоприятная судьба» не всегда заключаются только в том, как пробраться в постель к высокопоставленному мужчине. Я из тех, кто устраивает свою жизнь, даже и не помышляя о подобном: муж мне не нужен, а тому любовнику, которого я себе выберу, придется уважать и мои взгляды на жизнь, и мои устремления в ней!

– Вы говорите, что выберете себе любовника?

– Я не теряю надежды когда-нибудь найти для себя «Карту Страны Нежности» – именно такую, какой ее изобразила Мадлен де Скюдери![30]

– Я вижу, что чтение книг затуманило вам мозги, мадемуазель. Любовь – это несбыточная мечта!

– Несбыточные мечты меня абсолютно не интересуют!

Шевалье удивился тому, что у этой девушки не меньше ума и силы духа, чем у женщин гораздо более завидного происхождения, с которыми он частенько общался в различных салонах. Он почувствовал в ней трогательную наивность и обезоруживающую искренность. Ее лицо было похоже на лицо тех девственниц, которых рисовали итальянцы, – с матовым цветом кожи и проницательными глазами, голубизна которых казалась скорее выдуманной художником, чем существующей в реальной жизни.

Начиная с этого дня шевалье и дочь торговца стали любовниками, сохраняя, однако, свое целомудрие по отношению друг к другу. В ту эпоху словом «любовники» называли тех, кто был друг в друга влюблен, а не тех, кто имел плотские отношения. Однако удовольствия от устного общения очень скоро стало недостаточно для двух красивых молодых людей: когда они гуляли вместе в саду Тюильри или на аллее Кур-ла-Рен, держась за руки, они сжимали друг другу ладони с все большей и большей горячностью, их взгляды все чаще встречались, их плоть трепетала при каждом случайном прикосновении…

То, каким образом Сюзанну встречали дома, ее отнюдь не удивляло. Ее отцу и мачехе уже было известно, что она водит шашни с каким-то шевалье и что она ходит с ним в такие места города, в которые не пошла бы ни одна порядочная девушка. Сюзи полагала, что Рантий, которого она то и дело встречала на улице, ежедневно доносил о ней госпоже Трюшо, получая за это какое-то вознаграждение. Если она ничуть не боялась того, что ее потащат в Шатле, то, по крайней мере, рисковала тем, что отец и мачеха могут положить конец ее увлекательным прогулкам, которые они считали проявлением неповиновения и неприличия.

Поскольку мачеха ежедневно заявляла отцу: «Ваша дочь, мсье, шляется, как какая-нибудь девка, с неким кавалером, и тем самым позорит ваше имя», – тот в конце концов запретил Сюзанне выходить из родительского дома без сопровождения. Из-за того что было крайне нежелательно терять те – пусть даже и небольшие – деньги, которые приносила ее работа у продавца золотых и серебряных изделий и у аптекаря, ей по-прежнему дозволялось ходить на улицу Иллерен-Бертен, но только либо вместе с Мартиной, которая с настороженным видом следила за тем, чтобы Сюзи не встретилась с мужчиной, с которым ей встречаться не следовало, либо вместе с Аделаидой, которая немного прихрамывала и с трудом поспевала за своей сводной сестрой.

Сюзи уже больше не могла видеться с шевалье, разговаривать с ним, чувствовать его волнительные прикосновения. Все это для нее закончилось.

Антуану удалось передать Сюзанне записку через юного Луи Трюшо, которого он подкупил серебряной монетой в десять солей. Девушка проворно спрятала эту записку в разрезе своего корсажа и прочла ее, когда ей представилась возможность остаться в одиночестве.

Я, считавший, что Эрос[31] – отъявленный плут,

И что жертвы его – лишь одни дураки,

Познакомившись с той, что Сюзанной зовут,

Сам сгораю теперь от любовной тоски.

Записка заканчивалась следующими словами: «Давайте встретимся сегодня вечером с наступлением темноты перед фонтаном Палатин. Я буду вас ждать».

Сюзи не сомневалась: это не что иное, как объяснение в любви. Она стала раздумывать над последствиями решения, которое она уже почти приняла: если она отправится на встречу с шевалье, она уже никогда не вернется в отцовский дом и тем самым оставит за спиной безрадостное прошлое и скучноватое настоящее.

Как раз в то время суток, когда ей надлежало пойти в комнатку Мартины и лечь вместе с ней спать, она бесшумно открыла входную дверь, переступила порог и выскользнула на улицу.

Она не взяла с собой ничего – тем более что у нее ничего мало-мальски ценного и не имелось. Ей подумалось, что если бы Эдерна ее сейчас увидела, то стала бы ее всячески упрекать и отговаривать. Однако она, Сюзи, еще никогда не чувствовала себя такой свободной и радостной с тех самых пор, когда бегала босиком по грязным улицам этого квартала. Она поспешно зашагала в сторону улицы Гарансьер, на которой несколькими годами раньше по распоряжению некоей госпожи Палатин был сооружен фонтан. На узкие улочки, лишенные какого-либо освещения, падала огромная тень церкви Сен-Сюльпис, и Сюзанне то и дело становилось страшно, что сейчас откуда-то из-за угла выскочит головорез и, угрожая убить ее, станет требовать денег, а она ведь не имела при себе ни единого соля.

Мимо нее то и дело проезжали кареты, и их фонари на несколько мгновений развеивали ночную темноту. Темные гладкие булыжники мостовой при этом блестели, как зеркала. В небе мерцали звезды. Это была чудесная весенняя ночь.

Сюзи благополучно добралась до условленного места встречи, на котором Антуан Карро де Лере уже ждал ее, прохаживаясь взад и вперед. Темнота скрыла от посторонних глаз их первое объятие. Изо рта бронзового фавна[32] била струя воды, издававшая звуки, казавшиеся приятной музыкой. Сюзи, впервые в жизни целуясь с мужчиной, едва не упала в обморок. Антуан заставил ее пережить нечто такое, чего ей испытывать еще не доводилось.

Стало совсем уже темно. Сюзи сказала:

– Мсье, безрассудный поступок, который я только что совершила, лишает меня возможности вернуться в дом моего отца, и поэтому я теперь полностью предоставлена вашей милости, хотя это и не делает из меня вашу рабыню!

Антуан был вхож в дом мадам де Парабер[33] – его большой подруги, которая недавно переехала во дворец Пале-Рояль к его высочеству регенту (ставшему, как всем было известно, ее новым любовником), а собственный дом предоставила в распоряжение своих «близких». Антуан был для нее очень даже «близким»… Шевалье окликнул кучера, который ждал его в повозке поодаль, и Сюзи подумала, что ее не иначе как похищают. Лошади помчались галопом, и повозка вскоре остановилась на улице Берси перед зданием, воздвигнутым в глубине сада. Здание это было простой конструкции, но своими размерами превышало другие особняки, которые выстроились дальше одно за другим, причем некоторые из них были расположены ближе к самой улице, а другие – ближе к дороге, которую называли «дорогой вдоль реки». Сюзи знала эти места, потому что когда-то в детстве приходила сюда вместе со своими товарищами по играм. И она, и ее любовник пребывали в предвкушении того, что вскоре должно было произойти. В течение всей этой поездки они держались за руки, осыпая друг друга ласками и любезностями, от которых оба приходили в восторг.

Дочь Пьера-Симеона Трюшо еще никогда не бывала в таком роскошном жилище. Хотя тут не было видно ни души, в подсвечниках на столах и подставках горели свечи, освещающие множество жилых комнат, салонов, кабинетов, будуаров и вестибюлей, в которых ее шаги отдавались гулким эхом вслед за шагами идущего впереди нее шевалье. Он был знаком с внутренним устройством этого дома и вел Сюзанну за руку, почти не давая ей времени рассмотреть окружающее ее великолепие, плохо различимое в тусклом пламени свечей: дорогую мебель, драгоценные предметы, золотые и серебряные изделия, хрусталь, огромные камины и дорогостоящие ткани (уж в тканях-то Сюзи толк знала!). Однако роскошь и гармоничная красота представшего перед взором Сюзанны интерьера отнюдь не кружили ей голову: она думала сейчас совсем о другом.

Она потеряла девственность на большой кровати с ситцевым занавесом, на простынях из батиста. Нежность ее любовника и его ловкость в постельных делах доставили ей превеликое удовольствие. В течение ночи они четыре раза сливались воедино, обмениваясь всем тем, что Эрос придумал для мужчин и женщин, чтобы они могли предаваться плотским наслаждениям.

Во время этих любовных утех Сюзанне Флавии Эрмантруде Трюшо пару раз вспоминались монахини-урсулинки, учившие ее добродетельному поведению, даже и не подозревая о том, какими сладостными могут быть те удовольствия, которые они объявляли порочными. Однако к мужчине, которого она познала теперь самым близким образом, ее влекло не только тело, но также ее сердце и ум.

Антуан Карро де Лере испытывал аналогичные чувства: в объятиях Сюзанны он напрочь позабыл обо всех своих прежних любовницах. К этой девушке он уже не собирался относиться так, как он относился к своим предыдущим подружкам: ему захотелось привязать ее к себе неразрывными узами.

На следующее утро, когда они проснулись в окружении роскоши, ставшей достойным обрамлением их первой ночи любви, он заявил:

– Сюзанна, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Это невозможно, мой нежный возлюбленный, потому что у вас имеется титул и происходите вы из знатной семьи. Я же – дочь торговца сукном, у которой нет ни звучного имени, ни приданого… а теперь еще нет и добродетели!

– Твоя добродетель находится совсем не там, где ее могли бы увидеть заурядные люди! Я ничем не обязан своей семье, а мое имя… я тебе его дарю!

Последовали новые ласки, поцелуи и клятвы, и Сюзи, которая раньше презрительно относилась к брачным узам, согласилась посмотреть на них уже совсем по-другому, поскольку они должны были связать ее с мужчиной, которого она любила. «С единственным мужчиной, которого я в своей жизни буду любить», – искренне подумала она. Брак также представлялся ей теперь хорошим средством вырваться из отцовской власти. А еще – найти для себя новое положение в обществе, ибо сейчас у нее не было вообще никакого положения, поскольку она покинула свое место служанки, наставницы и счетовода в доме господина Трюшо.

Влюбленные провели в доме госпожи де Парабер несколько недель, однако при этом Антуан каждый день ходил в особняк Жозефа Бонье де ла Моссон, где занимался делопроизводством и смешил своего хозяина остроумными высказываниями, удовлетворяя его желание немного повеселиться. Шевалье подарил своей будущей супруге два элегантных наряда – чтобы, когда она ходила по улицам, ее уже не принимали за бедную простолюдинку, – и стал посещать вместе с ней светские салоны и игорные залы, которых в ту эпоху в Париже было превеликое множество и в которые шевалье уже давно частенько наведывался.

Вскоре маркизы, философы и рифмоплеты, которые регулярно слонялись по площади перед дворцом Пале-Рояль, стали узнавать на улице Сюзанну, обладавшую очаровательной внешностью, проницательным взглядом и способностью остроумно отвечать колкостью на колкость. Она, кроме того, была сообразительной и начитанной. Весь этот бомонд вскоре узнал, что ей предстоит стать спутницей жизни шевалье де Лере. Все заметили, что ей ничуть не кружат голову ни самодовольное бахвальство окружающих ее мужчин, ни та роскошь, среди которой ей довелось оказаться.

Свадьба была назначена на первое июля 1718 года. Будущему супругу пришлось, однако, соблюсти кое-какие формальности. Он явился в дом господина Пьера-Симеона Трюшо, чтобы в полном соответствии с существующими правилами попросить руки его дочери. Господин Трюшо поначалу вспылил, услышав, что речь пойдет о Сюзанне – непутевой и распутной девушке, сбежавшей из отцовского дома. Потом он успокоился, услышав, что представший перед ним кандидат в мужья не собирается требовать никакого приданого. А затем он даже и обрадовался, осознав, что его старшая дочь неплохо устроится в жизни (причем без каких-либо усилий и расходов со стороны отца) и даже станет дворянкой. Он дал свое согласие на бракосочетание и… и уже больше никогда не видел свою дочь. Дочь, которая поселилась вместе со своим будущим мужем на улице Турнель в маленькой меблированной квартире, принадлежащей вдове Гасте. Вдова эта когда-то прислуживала Нинон де Ланкло[34] в стоявшем поблизости особняке, где та некогда жила, размышляла, писала и принимала толпы любовников и всех великих мыслителей ее времени. Вдова почувствовала дружеское расположение к этим двум голубкам, которые, поселившись у нее, уже отнюдь не имели возможности наслаждаться такой роскошью, какая окружала их в доме на улице Берси. Их доходы были низкими, поскольку состояли только из той платы, которую Антуан получал за услуги, оказываемые им Жозефу Бонье де ла Моссон.

Сюзи днем занималась вышиванием (ее научили этому в монастыре урсулинок) или же читала стихи, написанные для нее человеком, которому вскоре предстояло стать ее мужем, в то время как этот человек был вынужден заниматься делопроизводством у своего покровителя. Вечером влюбленные отправлялись в какой-нибудь салон. Чаще всего они бывали в салоне мадам де Тансен[35] на улице Сен-Оноре, куда захаживали епископы, кардиналы и прочие высокопоставленные священники, не считавшие свое церковное одеяние препятствием для того, чтобы предаваться удовольствиям – как сугубо интеллектуальным, так и плотским. Антуан и Сюзи встречали там также и поэтов (таких, как Луи Расин, сын знаменитого драматурга Жана Батиста Расина), философов (в том числе некоего господина де Монтескье[36]), пуристок[37] и умных женщин (в частности, придворную актрису Адриенну Лекуврер). В салоне маркизы де Ламбер они познакомились с некоей госпожой Пуассон и ее дочерью Жанной-Антуанеттой д’Этиоль[38]. Все эти люди очень быстро прониклись симпатией к Сюзанне Трюшо, будущей супруге шевалье де Лере. Она блистала умом и красотой и никоим образом не попадалась на удочку тех ловеласов, которые бесстыдно пытались за ней волочиться: она любила Антуана.

Сюзи быстро позабыла о суровой жизни в монастыре, о прозябании на улице Сен-Доминик и о заповедях приличия, которые монахини и родители пытались вдолбить ей в голову. Вместе со своим будущим мужем она посещала игорные дома и научилась там играть в вист, пикет и триктрак. То, что поначалу было всего лишь развлечением, затем стало страстью. Большинство игроков выигрывали мало, а проигрывали много, причем зачастую в долг. Сюзи сперва наблюдала за игроками, стоя за их спинами, и мысленно – лишь ради собственной забавы – продумывала, как в той или иной ситуации на их месте поступила бы она. Эти ее решения частенько оказывались выигрышными. Однако она никогда так и не осмелилась поставить ни одного соля. Антуан же был заядлым игроком. Оказавшись за игорным столом, он иногда даже забывал о своей спутнице. Она, будучи всерьез влюбленной в этого мужчину, порой начинала не на шутку беспокоиться по поводу мимолетного исчезновения интереса к ней.

Первого июля – в день, на который была назначена свадьба, – Антуан Карро де Лере был болен и находился в Бастилии. Он угодил туда не за карточные долги (что вообще-то вполне могло произойти, поскольку молодой человек частенько был вынужден уклоняться от их уплаты), а за литературные произведения, позорящие его высочество регента, его придворных и его министров, которые, поговаривали люди, были такими же распутными, как он сам, и такими же непоследовательными в своей манере управления государством. Антуан Карро де Лере в предыдущем году, образно говоря, окунал свое перо в те же чернила, что и господин Вольтер, и навлек на себя такое же наказание – заключение в тюрьму Бастилия. В данном отношении он был не первым и вряд ли стал бы последним. От изящной беспечности и упоения жизнью, характерных для начала правления Филиппа II Орлеанского в качестве регента, остались одни лишь воспоминания. Поговаривали, что у ворот Парижа собирались толпы оборванцев и что они уже прокололи вилами одного откупщика. Поговаривали также, что в селах назревали бунты. Однако Сюзи была влюблена, она собиралась сочетаться законным браком, а тут человека, которого она уже считала своим мужем, отняли у нее на восемь недель. Какое ей было дело до каких-то там оборванцев и их вил!

Ей пришлось вступать в брак среди высоких стен мрачной крепости, в которой Антуан отбывал свое наказание. Следовало бы признать, что жизнь, которую он вел в этой тюрьме, была не очень-то тяжелой, а назначенное ему наказание – не особенно суровым, потому что ему дозволялось принимать посетителей, есть пищу, которую можно было заказать в близлежащих трактирах, и читать все, что вздумается. Также не запрещалось пользоваться пером и чернилами, и Антуан, имея много свободного времени, мог писать стихи Сюзанне и даже начать трагедию, сочинить которую он замышлял уже давным-давно, но все никак не находил для этого времени, будучи всецело занятым работой и светской жизнью.

Сюзи, приезжавшая его навещать, первая выслушала текст его трагедии, громко аплодируя после каждого действия.

– Ты пишешь ничуть не хуже господина Расина! – восклицала она.

Сюзи постепенно становилась эрудиткой: обладая живым умом, она, чтобы угодить своему будущему мужу, читала те сочинения, которые он считал выдающимися.

Бракосочетание состоялось в присутствии коменданта крепости и священника, угодившего за решетку за то, что он открыто не соблюдал поста. Он и обвенчал Сюзанну и Антуана. Третьим присутствующим на церемонии был нотариус, составивший брачный контракт. Свидетелями согласились стать два тюремных надзирателя. Им за это налили по большой кружке хорошего бургундского вина, которое привезли в тюрьму в бочонке, чтобы устроить возлияния, приличествующие торжественному случаю.

Пришлось прождать еще долгих четыре недели, прежде чем у молодоженов появилась возможность устроить брачную ночь.

Выйдя на свободу, Антуан Карро де Лере снова стал захаживать в светские салоны и игорные дома вместе с девушкой, которая теперь была его женой.

Как-то раз вечером, находясь в игорном доме «Бугардье», Антуан согласился сыграть в пикет с графом де Броссом, который, как поговаривали, был очень богат, но при этом не очень умен.

Они сразу же установили, сколько очков нужно набрать, чтобы выиграть партию: сто. Сдающим стал Антуан. Он раздал по двенадцать карт себе и своему партнеру, выдавая за раз по две карты. Восемь карт остались в «магазине». Граф де Бросс сбросил три карты, которые его не интересовали, и взял три карты из «магазина». Шевалье сбросил только одну карту. Однако, поскольку перед сбрасыванием у него не было ни одной «фигуры» – то есть ни короля, ни дамы, ни валета, – он получил десять очков за «белые карты». Сюзи, стоя за спиной своего мужа, внимательно следила за каждым этапом игры и оценивала при этом его шансы получить несколько карт подряд одной масти и тем самым набрать больше очков, чем соперник. Ее сердце бешено билось. Антуану были известны хитроумные комбинации. Он первым набрал сто очков и тем самым выиграл сто тысяч ливров – сумму, установленную его соперником, которому хотелось наглядно продемонстрировать, что он богат, и который не боялся рискнуть такими большими деньгами. После трех партий подряд шевалье де Лере выиграл триста тысяч ливров – целое состояние! Те, кто наблюдал за этой игрой, были ошеломлены. Постепенно все дамы и господа, пришедшие в игорный дом «Бугардье», собрались вокруг стола, за которым проигрывались – и, соответственно, выигрывались – такие большие деньги.

Выигравший сидел с самым невозмутимым видом. Его жене несколько раз казалось, что она вот-вот упадет в обморок, – настолько сильно были натянуты ее нервы. Кроме того, этой молодой чете было бы очень трудно выплатить такую умопомрачительную сумму, если бы удача оказалась не на стороне Антуана. Однако удача решила улыбнуться сегодня именно ему, а все остальное довершила его сноровка.

Когда шевалье и его супруга покинули игорный дом, они были уже богаты. Они уносили с собой на улицу Турнель долговую расписку проигравшей стороны. Десятью днями позже эта сторона выплатила долг, поспешно продав кое-что из своего имущества. Маленькая квартира Сюзанны и Антуана превратилась в сокровищницу, набитую золотом.

Этот случай получил в Париже широкую огласку. Граф де Бросс, униженный и лишившийся трехсот тысяч ливров, распустил в светских салонах, при королевском дворе и вообще по всему Парижу слух, что его облапошил настоящий шулер. Когда слух дошел до ушей шевалье де Лере, он, имея поэтические способности, отреагировал на него пасквилем в своем характерном стиле:

Маркиз де Бросс, видать, считал,

Что раз маркизом он рожден,

Своей супругой никогда

Не будет одурачен он!

Да вот считать он не мастак:

Чтоб обыграть его в пикет,

К обману прибегать, друзья,

Большой нужды, поверьте, нет.

Уверен, что его жена

Ему рога наставит вновь,

Она красива и стройна,

Ей с дураком – что за любовь?

А впрочем, дуракам везет,

Но что-то не везет ему,

А стало быть, его жене

Ему быть верной ни к чему.

Граф потребовал у шевалье де Лере сатисфакции за оскорбление. Их секунданты организовали дуэль на лугу Пре-о-Клер – как того требовала традиция, с которой в течение уже многих десятилетий пытались покончить сменявшие друг друга на престоле монархи. Пытались, но безрезультатно: дворяне упорно стремились защищать свою честь, когда, по их мнению, на нее кто-то посягал: дуэли все еще происходили чуть ли не каждый день. И многим они стоили жизни.

Накануне дуэли Антуан заявил Сюзанне, что ему необходимо срочно решить с графом де Броссом один вопрос на лугу Пре-о-Клер. Она поняла, что он собирается драться на шпагах, и попыталась его отговорить:

– Если ты умрешь, то умру и я! Давай спасемся вместе: я знаю одно поместье в Бретани, где нас примут. Это родовое поместье моей подруги Эдерны…

– А ты сможешь продолжать меня любить, если я стану вести себя как трус? Де Бросс ловок со шпагой примерно так же, как он ловок с картами! Я вернусь очень быстро!

В течение последовавшей ночи они оба смогли почувствовать силу любви, которая соединяла их друг с другом.

С первыми лучами солнца Антуан покинул свою квартиру на улице Турнель. Он счел необходимым оставить Сюзанне кольцо, которое носил на безымянном пальце, их брачный контракт, составленный нотариусом Лангле, и ту огромную сумму, которую он недавно выиграл в пикет. Эти предосторожности встревожили его молодую жену. Проводив своего мужа и поцеловавшись с ним на прощание, она попыталась убедить себя, что ее опасения напрасны, что она обязательно его снова увидит, что он вернется с победой и со своим обычным насмешливым и самодовольным видом. Она даже и думать не хотела о том, что, обнимая мужа перед уходом, прощалась с ним навсегда.

Сюзи стала ждать, терзаясь, заламывая руки и стучась лбом о стены своего жилища. Она знала, насколько опасным может быть такой заядлый дуэлянт, как граф де Бросс, что бы там ни говорил Антуан. Она также знала и о последствиях, которые могло возыметь это безумие, если Антуану повезет и он останется жив: прокурор не оставит данное правонарушение без внимания, и победоносного шевалье скорее всего уже не только снова посадят за решетку, но еще и оштрафуют.

Антуану Карро на дуэли повезло меньше, чем в карточной игре: шпага оскорбленного графа два раза пронзила насквозь его обидчика. Утром 4 октября 1718 года два секунданта шевалье внесли безжизненное тело в его скромное жилище на улице Турнель. Его туловище было окровавленным, и в нем зияли две глубокие раны. Секунданты, которые его привезли, не стали долго задерживаться, поскольку опасались, что вот-вот может нагрянуть стража, которую пришлет начальник городской полиции, стремящийся выполнить королевские указы, запрещающие дуэли и предусматривающие суровые наказания для тех, кто в них участвует.

Сюзи долго смотрела на мужчину, которого она любила и который любил ее. Ей потребовалось некоторое время для того, чтобы до конца понять смысл происшедшего события. Ее возлюбленный покинул ее бодрым и веселым, с улыбкой на устах, а вернулся к ней неподвижным и холодным, как статуя. Она не стала плакать: еще никогда в своей жизни она не выражала своего горя подобным образом. Она склонилась над лицом этого молодого мужчины: оно было бледным, как воск, а губы скривились в жуткой ухмылке. Сюзи попыталась заставить себя спокойно поразмыслить. Она знала, что ей теперь угрожает: неприятные вопросы, которые станет ей задавать начальник городской полиции, конфискация ее золота и, возможно, презрение со стороны семьи Карро де Лере…

Сюзи не могла оставаться в городе, где все будет напоминать ей о постигшей ее беде, о ее утрате! Она осознавала, что дружба, которую она завела с различными людьми в светских салонах, после смерти ее мужа сойдет на нет, тем более что дружба с игроками никогда не бывает прочной.

Сюзи поспешно сложила в большую дорожную сумку свои наряды и свое «наследство» – триста тысяч ливров золотом, брачный контракт и кольцо, который носил ее муж до того, как столь скоропостижно скончался. Она сняла верхние и нижние юбки и облачилась в одежду, которую носил Антуан, – чулки, короткие бархатные мужские штаны, жилет из рисунчатой ткани, камзол и туфли с застежками. Затем она связала волосы тесемкой и натянула на голову треуголку. В карманы камзола она засунула два пистолета, также принадлежавшие шевалье.

Такие предосторожности казались ей необходимыми. Если она станет выдавать себя за мужчину, ей не будут докучать ловеласы, с которыми она может столкнуться в пути, да и начальников полиции она сумеет обвести вокруг пальца, поскольку они не смогут догадаться, что под мужским нарядом скрывается беглая вдова (которую они, возможно, уже начали искать).

Сюзи поцеловала белый – как будто мраморный – лоб Антуана и, оставляя труп мужчины, которого она любила, на попечительство блюстителей порядка и похоронных бюро, вышла из дома и отправилась на улицу Петит-Экюри к нотариусу Лангле. В конторе этого нотариуса она заявила о своем желании завещать кое-какую сумму денег Жану-Батисту Трюшо – своему самому младшему сводному брату, к которому она все еще питала теплые чувства. Нотариус заставил ее подписать документ, согласно которому этот ребенок, достигнув совершеннолетия, получит сумму в размере тридцати тысяч ливров золотом, которую она тут же и оставила на хранение нотариусу. Личность того, кому завещаны эти деньги, должна была держаться в секрете.

Затем Сюзи отправилась на поиски повозки, чтобы добраться до Сен-Мало, где ее ждало море, которое она так давно мечтала увидеть, и где она надеялась получить приют в семье Бонабан де ла Гуэньер.

Воспользоваться для задуманного путешествия обычной почтовой каретой ей не удалось: Сюзанне хотелось уехать немедленно и быть при этом единственным пассажиром, однако почтовые кареты отправлялись лишь по расписанию, а их кучера не имели права перевозить частных лиц в индивидуальном порядке. Поэтому Сюзи решила нанять повозку, но и для этого ей пришлось получить в почтово-пассажирской конторе «разрешительное письмо». Кучер предупредил Сюзанну, принимая ее, конечно же, за молодого мужчину: «Будем надеяться, мсье, что я смогу довезти вас до места назначения несмотря на то, что, как я слышал, в Бретани кое-где вспыхнули мятежи. Благоразумие, мсье, подсказывает, что лучше избегать больших дорог, а это означает, что наш путь удлинится на много лье и что, следовательно, поездка обойдется вам не меньше как в тридцать ливров!»

Сюзи согласилась, не торгуясь. Она была богата. Кроме того, золото, которое лежало в ее дорожной сумке, вызывало у нее определенное беспокойство. Перед отъездом она подумывала о том, чтобы поменять его на банковские билеты: поговаривали, что система, внедренная неким господином Джоном Ло[39], могла увеличить вложенный капитал, да и ехать не с золотом, а с банкнотами было бы, наверное, удобнее… Однако она в конце концов решила этого не делать, опасаясь надувательств и не желая терять времени. Она надеялась, что ее наряд бравого молодого человека отпугнет бандитов, нападающих на путников на дорогах, а также исключит похотливые домогательства мужчин, на которые она наверняка натолкнулась бы, если бы отправилась в путь в женской одежде.

Сюзи то и дело оглядывалась по сторонам, желая убедиться, что за ней не следят. Она боялась королевской полиции, грабителей и «стукача» Рантия, который, как она полагала, выслеживал ее в течение уже нескольких месяцев.

Кучер щелкнул кнутом, и повозка тронулась. Сюзанне пока что удавалось ускользать от тех, кто мог ее преследовать, однако душу ее терзала боль, которая, как ей казалось, никогда не ослабнет…

Итак, получалось, что через три года после того, как Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо досрочно покинула монастырь урсулинок в Сен-Дени, она сменила свою не очень красивую фамилию на гораздо более благозвучную, став Сюзанной Карро де Лере благодаря браку с Антуаном Карро де Лере. У нее теперь имелся дворянский титул – не очень-то высокий, но все же благородный. Однако она не успела вдосталь насладиться радостями семейной жизни, поскольку была замужем всего лишь в течение трех месяцев.

Теперь она стала вдовой и отправилась в путь под именем своего покойного супруга и в его одежде.

Когда повозка миновала ворота Парижа, лошади помчались галопом по большой дороге, выложенной булыжником. Сюзи вдруг почувствовала, что к глазам подступили слезы. Перед ее мысленным взором то и дело появлялся Антуан – появлялся таким, каким она видела его в последний раз. Ее терзали мысли о том, что она рассталась с ним навсегда. К тому моменту, когда наступила ночь, Сюзи благополучно проехала на повозке с кучером восемь лье.

Они остановились на ночь на придорожном постоялом дворе, расположенном прямо посреди поля. Этот постоялый двор являлся также и почтовой станцией, и юная вдова вскоре убедилась, что она выбрала правильную тактику действий: ломовики[40], кучера, конюхи и коробейники не обращали ни малейшего внимания на молчаливого и мрачного молодого мужчину, приехавшего на постоялый двор позже их. Хозяйка же постоялого двора – некая незамужняя госпожа Жубер – стала, наоборот, всячески этого «мужчину» обхаживать, видя, что он весьма симпатичный, хорошо сложенный, наверняка благородного происхождения, да и ведет себя намного культурнее, чем те грубияны, с которыми ей обычно приходилось иметь дело. Она предложила ему сесть за отдельным столом, подала стакан вина и сказала:

– Это прибавит вам бодрости! А куда вы, интересно, держите путь?

Сюзи, инстинктивно насторожившись, решила соврать что-нибудь в ответ, поскольку опасалась, что ее может кто-нибудь подслушать и какой-нибудь соглядатай или разбойник с большой дороги отправится вслед за ней, чтобы на нее напасть.

– Я еду в свое поместье, которое находится возле города Эльбеф, – сказала она.

Перед ней поставили на стол тарелку с дымящимся куском говядины, к которому она не захотела даже прикасаться. Мадемуазель Жубер очень сильно по этому поводу расстроилась и, уперев оба своих кулака в бедра, сказала:

– Вы так пренебрежительно относитесь к моей стряпне, мсье?

– Вовсе нет, я просто… не совсем здоров!

Разговаривая с хозяйкой постоялого двора, Сюзи надвинула треуголку почти на самые глаза, поскольку опасалась, что они покраснели от витающего вокруг табачного дыма и что подобное проявление физической слабости может выдать ее пол.

В камине потрескивал жаркий огонь. Усевшись за большой общий стол, ломовики, кучера, конюхи, коробейники и два аббата веселились, попивая вино, хохоча и отпуская грубые шуточки.

Сюзи прошла в свою комнату, выделенную ей хозяйкой постоялого двора. Она заперлась там и легла спать, однако заснуть не смогла, потому что из обеденного зала доносился громкий шум и потому что ее мучили тяжкие мысли. Она вспоминала свое прошлое, которое она предпочла бы забыть, и думала о своем будущем, которое представлялось ей исключительно в мрачных тонах.

Господин Лафонтен был очень даже прав, когда написал в одной из своих басен о том, как веселый сапожник, вечно напевавший песенки, перестал петь и стал угрюмым сразу же после того, как ему подарили сто золотых, которые он затем должен был беречь «на черный день»: Сюзанна опасалась, что золото, которое она везла с собой, у нее могут украсть, и это было еще одной причиной, почему она не могла сомкнуть век.

На следующий день пришлось ехать по дороге, пришедшей в ужасное состояние: осенние дожди вымыли в ней много рытвин, и повозка то и дело так сильно накренялась и так жутко раскачивалась и тряслась, что Сюзанне, которую бросало то вперед, то назад, то в сторону, казалось, что от такой тряски из нее вот-вот выскочит сердце.

Чтобы доехать до Сен-Мало, требовалось пять дней. Кучер, останавливаясь на почтовых станциях, рассматривал схемы дорог, по которым двигались почтовые кареты, и выбирал самый надежный и легкий путь.

Лошади представляли собой кляч, которых на каждой почтовой станции нужно было менять на других. Когда повозка преодолевала двадцать лье, приходилось заезжать в какую-нибудь деревушку, чтобы напоить лошадей. Вечером Сюзи и кучер останавливались на ночлег на захолустных постоялых дворах, где встречали отнюдь не приятную компанию, а в тюфяках на кроватях кишмя кишели насекомые-паразиты. Пистолеты, торчавшие из карманов камзола Сюзанны, придавали ей уверенности в том, что все будут принимать ее за молодого мужчину. Повозка время от времени проезжала через леса, в которых на ветвях деревьев были повешены те, кого уличили в грабеже на дорогах. Все это действовало на Сюзанну удручающе, и ей оставалось только надеяться, что результат путешествия оправдает перенесенные ею мучения и страхи и приложенные ею усилия.

Когда они проезжали мимо кузниц возле городка Пемпон, им встретилась толпа оборванцев, которые держали в руках вилы и поносили на чем свет стоит проезжающие по дороге повозки, их возниц и пассажиров. Они подожгли какое-то здание, стоявшее в стороне от дороги, и оно пылало ярким пламенем. Исходивший от него дым поднимался высоко в небо. Пламя, казалось, отражалось отблесками на физиономиях мятежников. Один из них подошел к дверце повозки и заглянул внутрь. Сюзи сидела там, дрожа от страха. Кучер ударил кнутом по крупу лошадей, и те пустились вскачь. Преградившие повозке путь мятежники поспешно расступились, продолжая выкрикивать ругательства.

Вечером того же дня, остановившись на очередном постоялом дворе, Сюзи узнала, что карета одного вельможи раздавила местного двенадцатилетнего мальчика и при этом даже не остановилась. Замок именно этого вельможи и подожгли мятежники.

3

По мере того как она приближалась к цели путешествия, Сюзанну все больше терзали дурные предчувствия. Она мысленно упрекала себя за то, что так поспешно приняла решение уехать из Парижа, причем не куда-нибудь, а в Бретань, в которой вспыхнул мятеж, направленный против политики его высочества регента и против Французского королевства в целом.

От города Рена до города Сен-Мало было всего лишь пятнадцать лье, и кучер с Сюзанной надеялись преодолеть это расстояние за один день. Они подъехали в городке Шатожирон к постоялому двору «Белая лошадь», где их ждали ночлег и еда, а также конюшня и овес для лошадей. Здесь они и провели последнюю ночь этой поездки. Сюзи, однако, заметила, что ей – а также ее кучеру и лошадям – здесь были почему-то не особенно рады.

Выдавая себя за мужчину, она была вынуждена поужинать в компании мужчин, которые удивились тому, что она не выпила ни единой кружки сидра, подаваемого на стол в больших количествах. Еда была вкусной, однако Сюзи очень быстро почувствовала, что ее сотрапезники относятся к «французу» – то есть к ней – довольно враждебно. Из них только двое разговаривали на французском, а все остальные тараторили на непонятном языке, однако она догадывалась, что их высказывания в ее адрес были отнюдь не лестными.

Один из сидевших за столом – сказавший, что он приехал в Шатожирон из города Роспордана, чтобы уладить одно дельце в суде, – с жизнерадостным видом посмотрел на Сюзанну. Ему, видимо, хотелось о чем-нибудь поболтать.

– Можно узнать, мсье, какие дела заставили вас отправиться в здешние места, в которых не очень гостеприимно относятся к тем, кто приезжает из Парижа?

– А откуда вам известно, позвольте вас спросить, что я приехал из Парижа? – поинтересовалась Сюзи, выдающая себя за шевалье де Лере. Ей очень не понравилось подобное проявление любопытства по отношению к ней.

– Я догадался об этом по вашему акценту, мсье. Я как-то раз бывал в столице, но не нашел там общества, заслуживающего моего доверия – не в обиду вам будь это сказано…

– Я не вижу для себя основания обижаться из-за этого вашего высказывания, мсье. Возможно, вы оказались там отнюдь не в самой лучшей компании… Париж – это не какая-нибудь маленькая деревня, и, наверное, получилось так, что вы столкнулись там с неучтивыми людьми. Или же с теми, кто был слишком занят для того, чтобы уделить должное внимание вашей особе… В Париже все всегда заняты, все куда-то торопятся…

– Однако отнюдь не торопятся ремонтировать дороги и мосты в провинции! Если бы у господина регента имелась любовница в одном из здешних городов – в Лорьяне, Плугастеле или Пемполе, – то он наверняка ездил бы по нашим дорогам гораздо чаще!

Это было одно из тех заявлений, одобрять которые Сюзи ни в коем случае не стала бы, поскольку знала, что повсюду есть «стукачи», и не хотела нарваться на новые неприятности. Она ничего не сказала в ответ. А ее собеседник продолжал:

– Знаете ли вы, что если поедете дальше, вглубь Бретани, и попытаетесь добраться до Сен-Брие или Кемпера, то вам, возможно, доведется узнать, что ничего хорошего не ждет путников, едущих из Парижа в такие времена, как сейчас…

– А почему, позвольте вас спросить?

– Бретонцы не хотят, чтобы их провинцией и дальше управлял де Монтескье, тем более что он тесно связан с Мишо де Монтараном – казначеем, которого прислали из Парижа, чтобы он их разорил. Он дерет с них налоги без стыда и совести и относится к ним с таким презрением, что люди уже не выдерживают и их недовольство растет…

– Лично я вообще ничего не понимаю в политике, – сказала Сюзи.

Ее собеседник налил себе еще одну кружку сидра, встал и поднял свой стакан:

– Мы выдворим французов из Бретани! – рявкнул он.

Сидевшие за столом тоже подняли свои кружки и дружно крикнули:

– Bevet Breiz![41]

Увидев это, Сюзи сочла нужным заявить, что она не собирается ехать дальше Сен-Мало.

Выспаться ночью ей не удалось, потому что она очень долго не могла заснуть. Усталость, накопившаяся за пять дней поездки, и беспокойство по поводу того, как ее примут в Сен-Мало, отвлекали от мыслей о постигшем ее горе и лишали сна. Она вспоминала слово в слово фразы, сказанные Эдерной, когда они прощались друг с другом в монастыре: «Отправляйся в Сен-Мало, и, когда будешь стоять там на одной из крепостных стен, вспомни обо мне… Не забудь также заехать в родовой замок семьи Бонабан и познакомиться с его обитателями. Моему отцу и моему брату известно о твоем существовании, я писала им о тебе, и они знают, что ты для меня – даже больше, чем сестра». С тех пор прошло уже три года, а за три года очень многое могло измениться! Встретит ли она свою подругу в замке Бонабан? И как ее подруга теперь к ней отнесется? В те времена, когда они дружили, они были еще совсем юными и наивными девочками, ссорящимися с другими обитательницами монастыря и с монахинями, которые пытались их воспитывать… Теперь же, когда они стали взрослыми и когда их уже не объединяет борьба против надоедливой опеки, будут ли они испытывать друг к другу такие же чувства, как раньше? Эдерна была набожной. Как она отнесется к бракосочетанию своей подруги и к событиям, которые последовали за этим и сделали ее, Сюзанну, вдовой?

Единственное, что утешало Сюзанну в ее мучительных сомнениях, – это то, что она скоро увидит море.

Когда повозка уже подъезжала к городу Сен-Мало, лошади выдохлись и больше не могли скакать быстро. Сюзи выглянула из окна и попросила кучера, чтобы он первым делом отвез ее в порт. Повозка миновала открытые ворота в крепостной стене.

Поскольку у этого города-порта не имелось шлюзованного портового бассейна – то есть акватории, которая связана с открытым морем во время прилива и заперта при отливе, – суда при отливе садились на илистое дно. Сюзи видела раньше только те корабли, которые курсировали по Сене. Ее поразила красота фрегатов и шхун, которые гордо возвышались со своими мачтами, устремившимися к небу, и со свернутыми парусами. Их корпуса тихонько покачивались. Вокруг них простиралось море, цвет которого в лучах заходящего солнца колебался от синего к серому. Сюзи, уставившись на море, глубоко задумалась. Ее ноздри подрагивали от запахов, которых она раньше никогда не чувствовала, – йода, бурых водорослей, моря. Большие птицы, названия которых она не знала, кружились и кричали вокруг, опускаясь иногда к земле (где они склевывали какую-то пищу) и затем снова поднимаясь в воздух. Город был окружен впечатляющими укреплениями. Издалека были видны зубчатые сторожевые башни и крепостные стены. Высоко в небо устремлялся шпиль какой-то церкви.

Кучер терпеливо ждал.

Наконец Сюзи велела ему ехать по дороге, которая вела в городской порт и была доступна лишь при отливе. Затем они миновали мост, перекинутый через реку, текущую до песчаного берега и впадающую в море. Сюзи вышла из повозки и прошла пешком через открытые ворота. Позднее она узнала, что это были ворота Святого Фомы. Она поднялась на крепостные стены, воздвигнутые господином де Вобаном по повелению ныне покойного короля. Наконец-то она смогла увидеть бескрайний морской простор! Он был именно таким, каким его описывала Эдерна. Однако о чем Сюзанне не сумела доходчиво рассказать ее подруга – это о беспрестанном движении моря: волны набегали на берег и откатывались назад, и по всей поверхности моря ветер гнал волны, от лицезрения которых даже начинала слегка кружиться голова.

Сюзи, ранее выезжавшая из Парижа только в Сен-Дени, вдруг почувствовала нестерпимое желание побывать в далеких странах, о которых она когда-то слышала и которые следовало искать за тем горизонтом, к которому медленно клонилось бледное осеннее солнце. Она охватила взглядом переливчатое пространство, откуда до ее ушей доносился гул, и почувствовала себя удивительно живой, отданной во власть поднявшегося ветра, наполненной энергией перемещающихся волн. Ее ноги стояли на земле, но душа рвалась в море. Будучи хозяйкой своей жизни и судьбы, она осознала, что когда-нибудь сменит сушу на море – то есть предпочтет приключения скуке.

Она бросила взгляд на сторожевые башни, замок и дозорный путь крепостных стен, по которому шагали часовые, и затем спустилась к тому месту, где ее ждал кучер со своей повозкой. Они поехали в замок Бонабан, который, насколько было известно Сюзанне, находился на расстоянии не более трех лье.

Когда она увидела этот замок вдалеке, она мысленно отметила, что его башни были довольно ветхими. От того, что когда-то служило донжоном[42], осталась лишь груда камней. Крыша голубятни осела. Подъехав к замку поближе, Сюзи заметила, что жилые строения облупились и покрылись плесенью: за ними не ухаживали, по-видимому, уже не одно десятилетие. Ее охватили смутные сомнения: живет ли до сих пор в этих развалинах семья Бонабан де ла Гуэньер? И на какой стадии обнищания находятся сейчас эти люди, с которыми она, в общем-то, даже не знакома? Стоит ли ей, пытаясь получить у них приют, представиться монастырской подругой Эдерны? Или же ей лучше выдать себя за проезжающего мимо шевалье, вынужденного остановиться у них из-за того, что его лошади сильно устали?

У Сюзанны не было времени на долгие размышления. В главном дворе замка, превращенном в птичий двор, бродили куры. На пороге того, что, наверное, когда-то было конюшней, дремали коты. Завидев повозку, две большие сторожевые собаки подняли неистовый лай. Некоторое время спустя в дверях появился какой-то мужчина. На гранитной плите перекрытия над этой дверью был высечен герб дворянского рода Бонабан: два грифона, смотрящих друг на друга. Мужчина подозвал к себе собак, после чего Сюзи смогла вылезти из повозки, расплатиться с кучером и отправить его обратно в Париж. Затем она пересекла двор, не обращая внимания на грязь, пачкавшую ее обувь и прилипавшую брызгами к нижнему краю ее камзола. Назад пути не было: жребий брошен![43]

Мужчина, наблюдавший за тем, как Сюзи приближается к нему, не мог быть отцом Эдерны: слишком он был для этого юн. В выражении его лица не чувствовалось никакой настороженности – наоборот, он расплылся в приветливой улыбке. Этот улыбчивый молодой мужчина был не иначе как старшим братом Эдерны – Элуаном, – о котором Эдерна рассказывала очень часто и который был другом господина Вольтера. Подойдя к нему, Сюзи сказала:

– Мсье, меня очень радует, что мне наконец-то довелось увидеть вас. Мы с вашей сестрой Эдерной уже давно дружим, и именно поэтому мне пришла в голову мысль заехать сюда, чтобы выразить вам свое уважение.

Элуан де Бонабан удивился тому, что его сестра водит дружбу с представшим перед его взором человеком, который был похож на совсем еще юного дворянчика с женоподобной внешностью и довольно робким поведением. Однако Элуан продолжал улыбаться:

– Ну что же, мсье, если вы друг моей сестры, то добро пожаловать в это поместье, которое, несмотря на свое упадочное состояние, продолжает оставаться спокойным пристанищем… Здесь неплохо себя чувствуют те, кому нужен покой.

Он совершенно справедливо предположил, что этот только что приехавший молодой человек пытается найти убежище. Элуан еще не догадывался, от кого или от чего тот собирается прятаться, однако подумал, что этот юноша явился сюда не от хорошей жизни, и решил, что разрешит ему находиться здесь столько, сколько тот захочет. Гостеприимство не было пустым словом в жилище рода Бонабан де ла Гуэньер.

В ответ на подобное проявление любезности Сюзи решила быть откровенной.

– Я – совсем не тот человек, каким меня можно счесть, глядя на мой наряд, – сообщила она. – Повозка, в которой, как вы сами видели, я приехала, доставила меня сюда из самого Парижа. Я – Сюзанна Карро де Лере, которую ваша сестра знала как Сюзанну Трюшо. Мой муж, шевалье де Лере, пять дней назад погиб на дуэли с неким графом – непорядочным и злопамятным человеком. В Париже мне жить теперь уже не только неприятно, но и небезопасно. Я уехала оттуда и направилась в здешние края, о которых Эдерна мне много рассказывала… Я надеялась найти рядом с ней хоть какое-то утешение.

Господин де Бонабан, выслушав Сюзанну, не выказал ни удивления, ни осуждения, ни каких-либо сомнений.

– Ну что же, такое утешение вы здесь найдете, мсье… то есть мадам. Однако моя сестра здесь больше не живет, и я пребываю здесь один, пытаясь сохранить то, что еще осталось от былой славы нашего дворянского рода…

Он пригласил Сюзанну войти в замок и привел ее в огромную комнату, где в камине пылал жаркий огонь. В этой комнате он присел на стул. Сюзи последовала его примеру. Две большие сторожевые собаки, залаявшие при появлении повозки, на которой приехала Сюзи, легли на пол у ног своего хозяина. Сюзи почувствовала себя спокойнее, однако ей все же не терпелось побыстрее разыскать Эдерну.

– Комфорт здесь не ахти какой, а питание – довольно скудное, – сообщил хозяин поместья, – однако считайте этот дом своим собственным. Он слишком большой для меня, ставшего его единственным обитателем…

– А ваши родители, мсье, они…

– Мои родители умерли с разницей всего лишь в несколько месяцев. Они не успели дожить до того момента, когда судьба моей сестры была окончательно устроена…

– А Эдерна…

– Вам, похоже, неизвестно, что ваша подруга, покинув монастырь, вышла замуж за Жозефа де Пенфентеньо, маркиза де ла Клаподьер.

– Я не узнавала о ней ничего нового в течение вот уже трех лет, да и ей не известно, что я тоже вышла замуж… Это, я думаю, ее очень удивило бы.

– Она живет в очень красивой усадьбе – можно сказать, замке. Ее муж – один из самых преуспевающих судовладельцев Сен-Мало.

Получалось, что Эдерна подчинилась воле своих ближайших родственников!

– Она счастлива? – спросила Сюзи, понимая при этом, что задает довольно бестактный вопрос.

– У нее есть все, чего только может пожелать женщина, – ответил брат Эдерны. – Приятная и спокойная жизнь, богатый муж и прелестный ребенок грудного возраста…

– Эдерна стала матерью?!

– Она готовится стать ею уже во второй раз…

Эта новость заставила Сюзанну задуматься.

Элуан оказался человеком очаровательным и приятным в общении. Они стали есть предложенную им своей гостье незатейливую пищу, продолжая при этом разговаривать.

– Бретонское дворянство пребывает в агонии, – сказал он, – поскольку оно лишено и хороших земель, и поддержки со стороны короля. Обещают рассмотреть ходатайства, которые я направил господину регенту… Если бы я занял должность, которую надеюсь получить от парламента Бретани, то башни замка были бы восстановлены, на наших землях снова бы взошла пшеница и наши люди перестали голодать… – Затем он поинтересовался: – А как обстоят дела у вас, мадам? Постигшее вас несчастье, по-видимому, не только сделало вас вдовой, но и заставило искать средства к существованию?

– Вовсе нет, мсье, мой супруг оставил мне кое-какие деньги…

– Это меня радует, и я – к вашим услугам. Чего вы от меня ждете?

– Э-э… Кроме того, что я хотела бы выразить вам свою признательность за радушный прием, который вы мне оказали, и за проявленное гостеприимство, мне, конечно же, очень хотелось бы снова увидеться с Эдерной, и я была бы благодарна вам, если бы вы меня к ней отвезли.

– Я отвезу вас завтра к ней в усадьбу Клаподьер.

После того как Сюзи провела бессонную ночь, ворочаясь на неудобном соломенном тюфяке в комнате, в которой из-за первых ночных заморозков было очень холодно, Элуан де Бонабан вывел из конюшни свою лошадь и помог Сюзанне сесть позади него. Никакой повозки в замке не имелось. Чтобы чувствовать себя более раскованно, Сюзи осталась в своем прежнем наряде – короткие мужские штаны, чулки, камзол и башмаки с застежками. Со стороны было странно смотреть на двух мужчин, сидящих на одной лошади, которая скакала галопом по дороге, ведущей в усадьбу Клаподьер.

Когда они въехали на величественную аллею перед замком, Сюзи увидела большое прямоугольное строение, которое было лишено каких-либо украшений, но которое при этом поразило ее своей импозантностью. Над крышей из кровельного сланца возвышалась огромная дымовая труба. На фасаде виднелось добрых два десятка окон. Сады вокруг здания были просто великолепными. Во всем чувствовались зажиточность и гармония. Элуан остановил лошадь перед входной дверью и, спустившись на землю, поднялся по трем ступенькам, ведущим к входной двери. Сюзи пошла вслед за ним в своей одежде шевалье, крепко держа в руках дорожную сумку.

На пороге появилась хозяйка усадьбы. Она поначалу не обратила никакого внимания на молодого человека, приехавшего вместе с братом: все ее комплименты и улыбки были адресованы исключительно Элуану. Сюзи же буквально пожирала ее глазами. Эдерна уже не была похожа на ту хрупкую девушку, с которой Сюзи дружила в монастыре: она слегка располнела. На руках она сейчас держала младенца, который, несмотря на длинные белые кудри и ангельское личико, был, по-видимому, мальчиком. Судя по большому и сильно выступающему вперед животу Эдерны, она сейчас носила еще одного ребенка. Выражение ее лица было добродушным, однако в ее взгляде чувствовалось лукавство, с которым Сюзи когда-то была очень даже знакома… Наконец-таки Эдерна посмотрела на приехавшего с ее братом гостя. Каково же было ее удивление, когда глаза цвета агата, черты лица, улыбка и таящийся в ней вызов показались ей знакомыми… Все это принадлежало не кому-нибудь, а… Сюзанне Трюшо! Да, именно той ее подруге, о которой она не получала известий в течение вот уже трех лет! Сюзи предстала перед ней в забрызганном грязью наряде мелкопоместного дворянина! Ее лицо вытянулось от изумления: она, казалось, не верила своим собственным глазам. Затем она воскликнула:

– Сюзи!

Она положила младенца, которого прижимала к груди, прямо на крыльцо и бросилась обнимать свою подругу, облаченную в мужскую одежду. Они начали целоваться, плакать от радости, засыпать друг друга вопросами, не дожидаясь на них ответа.

– А почему у тебя такой наряд? Ты что, стала мужчиной? Ты ведь когда-то мечтала родиться мальчиком!

– Такой наряд позволил мне беспрепятственно путешествовать и избегать неприятностей, с которыми может столкнуться наш пол!

– Ты путешествовала одна? Это же безрассудство!

– Не такое уж это и безрассудство, раз ты видишь меня перед собой! А ты, похоже, стала тем, кем ты и намеревалась стать, – супругой и матерью!

– Да, именно так…

– Этот ребенок такой очаровательный!

– Эктор Пенфентеньо де ла Клаподьер, мое самое драгоценное сокровище… Как ты уже, конечно, заметила, я собираюсь родить ему сестричку или братика…

– Ты счастлива?

– Да, я счастлива, тем более что все мои старшие братья и сестры тоже устроились в жизни и после смерти моих родителей Элуан стал хозяином замка Бонабан.

Эдерна, произнося эти слова, показала на Элуана. Он к тому моменту тактично отошел в сторону, чтобы не мешать подругам общаться после долгой разлуки. Они зашли внутрь здания и, сев в кресла, продолжили разговор. Маленького Эктора Эдерна посадила к себе на колени.

– А ты? – наконец спросила госпожа де Пенфентеньо. – Ты-то чем занималась в течение этих трех лет? Ты жила в доме своего отца? Тебе удалось придумать, как удрать от такой тоскливой жизни? Судя по твоему наряду, очень даже удалось…

– Перед тобой госпожа Карро, супруга шевалье де Лере!

– Ты хочешь сказать, что…

– Я нашла свою любовь в лице Антуана Карро, шевалье де Лере. Он завещал мне свою фамилию, свой титул и свое состояние.

– Завещал?..

– Пять дней назад он погиб на дуэли, спровоцированной вспыльчивым дворянином, у которого он выиграл очень много денег в пикет и который стал распространять о нем различные измышления. Антуан отомстил тем, что написал на него сокрушительную эпиграмму. Однако шпагой мой муж владел не так хорошо, как пером. И вот я стала вдовой, убитой горем и, кроме того, опасающейся преследований со стороны властей…

– Бедная Сюзи!.. – вздохнула Эдерна, сжимая руку своей подруги. – Ты правильно поступила, что приехала именно сюда. Я не претендую на то, чтобы заставить тебя забыть о своем горе, однако ты знаешь, что я люблю тебя как сестру, а потому ты можешь жить здесь столько, сколько захочешь! Мой муж – мужчина благовоспитанный, и он не сочтет твое присутствие сколько-нибудь обременительным. Ему уже известно, какая крепкая дружба связывала нас в монастыре! Поскольку ты, став вдовой, вынуждена скрываться, я… я пойду даже на то, чтобы предложить тебе…

– Что?

– Растить двух детей младенческого возраста – это будет для меня очень обременительно. Доверять же их кормилице я не хочу. Если бы ты захотела мне помочь, то, я думаю, мой муж согласился бы тебе за это платить. Не сочти подобное предложение унизительным: к тебе не будут относиться как к служанке. Ты станешь гувернанткой Эктора и моего второго ребенка, который, судя по тому, как он брыкается внутри живота, обещает быть беспокойным.

Говоря о своем будущем отпрыске, Эдерна положила ладонь на живот, в котором этот отпрыск «брыкался».

Сюзи не стала сообщать своей подруге, что в ее дорожной сумке лежат двести семьдесят тысяч ливров золотом, выигранных в карты ее покойным супругом: Эдерна сочла бы ее авантюристкой, а ее отношение к авантюрам было крайне негативным. Что еще ей, Сюзанне, оставалось делать, кроме как согласиться жить – по крайней мере, в течение некоторого времени – в доме мадам де Пенфентеньо?

– Я постараюсь быть ласковой по отношению к твоим детям, – пообещала Сюзи. – Я буду их любить как своих собственных все то время, в течение которого я буду их гувернанткой, потому что у меня нет ни надежды, ни желания когда-нибудь обзавестись собственными детьми…

– Почему ты так говоришь? В жизни полно неожиданностей: ты ведь влюбилась в мужчину и вышла за него замуж, несмотря на все те предубеждения, которые имелись у тебя относительно замужества!

– Я буду хранить верность памяти Антуана!

– Поступай так, как сама считаешь нужным, но твои обеты безбрачия и целомудрия предназначены скорее для монахинь, которые нас обучали и воспитывали…

Элуан остался в усадьбе Клаподьер на обед, и именно во время обеда Сюзи познакомилась с Жозефом де Пенфентеньо. В ходе общения с этим энергичным сорокалетним мужчиной создавалось впечатление, что он и в самом деле такой благовоспитанный человек, каким его считает супруга. Прежде чем стать богатым судовладельцем, он занимался каперством[44] в интересах короля Людовика XIV. Он сколотил при этом приличное состояние, которое теперь приумножал, снаряжая торговые суда и отправляя их за товарами в Новую Францию[45]. Его шурин, похоже, относился к нему с уважением, и между ними завязался мужской разговор о событиях, происходящих во Французском королевстве в целом и в городе Сен-Мало в частности. Сюзи очень внимательно слушала высказывания господина де Пенфентеньо относительно кораблей, их экипажей, капризов моря и опасностей, связанных с каперством. Элуан отнюдь не испытывал какого-либо влечения к морю, и по его репликам Сюзи поняла, что он умеет тонко иронизировать и аргументированно спорить.

– Вольтер в Париже все еще на слуху? – спросил он.

Сюзи рассказала о том, что знала: из-за одного из своих дерзких памфлетов Вольтер сидел в Бастилии, но теперь он на свободе и пытается поставить на сцене трагедию.

Этот разговор продолжался до самого вечера.

Сюзи согласилась на предложение хозяев усадьбы стать гувернанткой их детей, но при этом отказалась от платы.

Начиная со следующего дня она снова облачилась в женскую одежду и стала вести себя как женщина. Цвет одежды она выбрала такой, чтобы он соответствовал ее трауру, а фасон – чтобы он соответствовал тому положению, которое она отныне занимала в усадьбе Клаподьер.

В ноябре в результате успешных родов на свет появилась Беренис, и Эдерна тут же полностью переложила заботу о маленьком Экторе на плечи своей подруги. Этот мальчик напоминал Сюзанне ее сводного брата Жана-Батиста, которого она когда-то нежно любила. У него были такие же белые локоны, такие же лукавые глаза и такой ангельский вид, который не позволял рассердиться на этого ребенка, как бы сильно тот ни шалил.

Эктор обожал Сюзанну, однако мать его к ней не ревновала. Сюзи же отнюдь не испытывала тех порывов нежности, которые она замечала у Эдерны по отношению к детям. Она просто терпеливо слушала то, что ей лепетал Эктор, следила за тем, чтобы он правильно произносил слова, и рассказывала ему сказки. Все остальное время она проводила в компании подруги, которая чаще всего при этом держала возле груди новорожденного ребенка и выглядела очень даже довольной своей жизнью.

– И как только некоторые женщины поручают ребенка платным кормилицам, которые чаще всего относятся к младенцу так наплевательски, что он может даже умереть? – удивлялась Эдерна.

Это было для Сюзанны загадкой, которую она, однако, ничуть не стремилась разгадать: как она мысленно признавалась себе, ее гораздо больше интересовали разговоры, которые ей доводилось слышать, когда к господину де Пенфентеньо приезжали в усадьбу Клаподьер другие судовладельцы – Гри, де Куломбье, Маньон де ла Ланд, Лоне, Эбенар, Аллом, маркиз Люк Магон де ла Балю, братья Пико де Клоривьер, Блез де Мезоннев… Все эти люди сколотили себе немалые состояния. Они частенько спорили друг с другом о прибыльности морских перевозок, рассуждая о том, что же выгоднее перевозить – негров или хлопок? В их разговорах упоминались далекие страны и регионы, в которые они отправляли свои суда (Ост-Индия[46] и Вест-Индия[47], Китай, Аравия), а также мелькали названия морей и океанов. Судовладельцы также выражали в своих разговорах беспокойство по поводу того, как может отразиться на их коммерческих делах та война, которую Франция недавно объявила Испании.

– Эта новая война доведет нас до разорения! – сетовал господин Гри.

– А может, снова начнется корсарская война, и тогда можно будет возместить потери! – отвечал ему кто-то из собеседников.

– Занятие каперством может быть выгодным прежде всего при использовании больших и хорошо вооруженных судов… А если суда имеют малый или средний тоннаж, то каперство становится делом рискованным и может разорить не очень удачливого судовладельца!

– Куда ушли те времена, когда водоизмещение нашего флота составляло сорок тысяч тонн и он насчитывал девятьсот судов? – вздыхал господин Эбенар.

– Нант в конце концов вытеснит нас из морской торговли! – добавлял господин Маньон де ла Ланд.

– Но у нас еще есть Французская Ост-Индская компания, и мы сумеем сделать ее процветающей! – возражал господин де Мезоннев.

– Если будет на то воля Божья! – качал головой господин Гри.

Сюзи, слушая такие разговоры, не упускала из них ни единого слова. Она очень много узнала о каперстве, о его методах и о моряках, которые им занимались и которых называли корсарами. Она также узнала о торговле неграми, которых захватывали в Африке, и о коммерческих перевозках, осуществляемых по треугольнику между Европой, Африкой и Америкой. Вначале на суда грузили всякое барахло, которое затем меняли в Африке на чернокожих рабов, которых, в свою очередь, меняли в Америке на кофе, сахар, табак и какао, которые затем везли к европейским берегам. Некий капитан Вивьен, объединив усилия с судовладельцами Сен-Мало, несколькими десятилетиями ранее добился для Сен-Мало монопольного права торговать неграми на островах, в результате чего разбогател сам и обогатил весь город. Однако Нант и Бордо впоследствии стали для Сен-Мало серьезными конкурентами.

Никогда раньше рассказы – жития святых, или мифы о древнегреческих и древнеримских богах, или страшные истории, которые люди рассказывали друг другу шепотом, – не производили на Сюзанну Трюшо такого впечатления, как эти разговоры.

Она слышала из уст судовладельцев названия кораблей: «Союз», «Нептун», «Кентавр» – и наименования их типов: галеоны, габары, фрегаты, люгеры, шхуны… Проникшись страстью ко всему, что касалось судоходства, она хотела узнать о нем побольше.

Через три-четыре месяца ей уже было известно, как называются на языке моряков передняя и задняя части судна, его борта́, что такое на судне кабестан[48], какие бывают мачты, как управляться с якорями, каких они бывают видов и где размещаются на судне… И многое, многое, многое другое.

Спустя полгода она уже умела разговаривать на жаргоне моряков: она могла судачить о море и обо всем, что с ним связано, не хуже бретонского моряка. Различные виды волн, дождь разной интенсивности, штормовая погода, водяная пыль, прибой, приливы и отливы, штиль, течения, крен судна – она рассуждала обо всем этом так, как будто это было нечто хорошо ей знакомое.

Она уже знала значение слов и фраз «брасовать», «пришвартовываться», «рубить концы», «отдавать швартовы», «сниматься с якоря», «натягивать парус»…

Она также узнала, каким образом подбираются экипажи в зависимости от назначения судна. Она научилась обращаться с канатами, веревками и швартовами и завязывать морские узлы – так, как это делают заправские моряки.

Господина де Пенфентеньо забавлял этот ее повышенный интерес к судоходству и морю: она беспрестанно забрасывала его вопросами. Как-то раз он посоветовал ей наконец «приучить себя к морю». Эта его фраза означала, что она должна отправиться в плавание, поскольку ее нога еще никогда не ступала на борт судна.

Она с удовольствием именно так и поступила бы, но ее пол и ее обязанности гувернантки детей Эдерны не позволяли ей даже мечтать об этом. Однако эта новая страсть позволяла ей по крайней мере отвлекаться от мыслей о постигшем ее горе и развеивать скуку. Ее печаль, что бы она об этом ни говорила, изрядно поубавилась за те первые несколько месяцев, которые она провела в усадьбе Клаподьер, но зато через полгода пребывания рядом с набожной Эдерной и ее детишками она стала терзаться от скуки. Откровенные разговоры, которые они друг с другом вели, и воспоминания, которыми они друг с другом делились, эту ее скуку развеять не могли.

Сюзи мечтала о просторе, о новых горизонтах. Поскольку она, несмотря ни на что, оставалась большой подругой Эдерны, она открывала душу ей.

– Я должна признаться тебе кое в чем, и это тебя, я думаю, не обрадует, – сказала как-то раз Сюзи Эдерне.

Эдерна с тревогой посмотрела на подругу:

– И что же это? Тебе прекрасно известно, что я отношусь к твоим фантазиям весьма и весьма снисходительно…

Это было правдой. Сюзи посомневалась секунду-другую, а затем продолжила:

– Денежные средства, которые оставил мне покойный супруг, – гораздо более значительные, чем могло бы показаться… И я хочу использовать их для реализации проекта, о котором я уже давным-давно мечтаю…

– А что это за проект? Судя по интересу, который ты проявляешь к судоходству и дальним странам, ты, полагаю, намереваешься меня покинуть?

– Ты правильно разгадала мое намерение, но я покину вас – тебя и твоих детей – с огромной болью в сердце и с твердым обещанием когда-нибудь вернуться!

– Ты свободна, Сюзи. Я не настолько ревнива, чтобы не примириться с твоим отсутствием и чтобы наша дружба стала от этого менее крепкой… Отправляйся куда хочешь! Посмотри на то, что тебе хочется увидеть, живи так, как тебе хочется жить… и затем возвращайся!

Сюзи после этого разговора продолжала вести себя в усадьбе Клаподьер так, как надлежит вести себя женщине ее социального статуса. Все гости смотрели на госпожу Карро де Лере как на даму, которая, овдовев, приехала сюда из Парижа, чтобы изливать душу своей бывшей монастырской подруге. Всем бросалась в глаза ее красота, и ей даже несколько раз пришлось давать отпор некоторым нахальным мужчинам, полагавшим, что раз уж она жила в столице, то вряд ли отличается высокой нравственностью.

Она все еще не забыла Антуана, и, как-то раз увидев его во сне мертвенно-бледным и окровавленным, снова почувствовала себя ужасно несчастной. «Почему ты такая грустная?» – спрашивал ее иногда Эктор.

Однако, начиная с марта 1719 года, она стала совершать кое-какие поступки тайком от окружавших ее людей. Если днем она терпеливо и старательно посвящала себя тому, чем и надлежит заниматься женщинам, то ночью вела себя уже совсем по-другому.

Став молчаливой и скрытной, как какая-нибудь заговорщица, она, как только все другие обитатели усадьбы погружались в сон, переодевалась в мужской наряд и отправлялась прогуляться по порту Сен-Мало, преодолевая при этом расстояние более чем в одно лье в одиночку и в темноте. Подобная отвага заставила бы задрожать Эдерну и ошеломила бы ее мужа.

Зайдя на территорию порта, Сюзи глазела на корабли, севшие в результате отлива на илистое дно, и всматривалась в бандитские физиономии попадавшихся ей навстречу людей в поисках тех глубоких следов, которые оставили на них долгие морские плавания. Она отнюдь не закрывала уши и не отводила глаз в сторону, проходя мимо притона, где шумели и веселились матросы, напившиеся до полудикого состояния. Она разглядывала шлюх, которые крутились возле этих притонов или уже тащили за руку моряков, временно находящихся на твердой земле и жаждущих в связи с этим предаться всевозможным удовольствиям. Прогуливаясь по порту, Сюзи слышала песни, которые распевали эти моряки:

Я как-то раз в одном порту

Податься в моряки решил

И вышел в море на борту

Фрегата, полный свежих сил.

На этом судне капитан

Все хохотал и песни пел,

Но вот от шкива[49] кабестан

Он отличить бы не сумел.

Он попугая на плечо

Сажал и по корме гулял,

Но сколько есть у нас еще

Еды – он этого не знал.

И так мы плыли сорок дней:

Ешь сколько хочешь, пей до дна!

Но вышел через сорок дней

Запас и хлеба, и вина.

Или же:

Был августа последний день,

Когда увидели мы вдруг,

Фрегат английский впереди,

А англичанин нам – не друг.

Давайте выпьем раз-другой

За здравие тех, кто влюблен,

И за здоровье короля:

Виват, Людовик де Бурбон!

Король английский (сукин сын!)

Нам нагло объявил войну.

Ну что ж, фрегат его один

Уже сейчас пойдет ко дну.

Такие вылазки доставляли ей невообразимое наслаждение. Она ни разу не нарвалась на неприятности из-за своего безрассудства: мужская одежда, которую она надевала, позволяла ей избежать домогательств со стороны мужчин. К ней даже иногда проявляли интерес проститутки, однако они не доставляли ей большого беспокойства, поскольку равнодушно относились к тем отказам, которые от нее получали.

В начале лета 1719 года в Нижней Бретани запылал пожар бунта, и слух о нем докатился до Сен-Мало и усадьбы Клаподьер. Слух этот как-то раз вечером за ужином стал предметом оживленного спора между господином де Пенфентеньо и его шурином Элуаном де Бонабаном, когда тот заявил:

– Адмирал Шаторено был губернатором гораздо более уважаемым, чем этот маршал де Монтескье, который, приехав в Рен, чтобы вступить в управление провинцией, соизволил лишь высунуть голову из окна своей кареты, когда три сотни дворян из числа старой аристократии – в том числе и я – приехали его поприветствовать.

– Говорят, что он очень тесно связан с господином Мишо де Монтараном, – сказал в ответ господин де Пенфентеньо.

– Ну да, тем самым, которому поручили сосать из нас кровь в должности казначея наших провинциальных штатов. Он ведь, как вам известно, при взимании налогов не гнушается прибегать к самоуправству и силе!

– А еще он не считается с парламентом Бретани…

– А еще он добился того, чтобы отправили в ссылку наших представителей, которые поехали к регенту, – отправили в ссылку вместе с семьюдесятью тремя нашими депутатами! И вот теперь, заставив нас голодать, хотят еще и повысить ввозные пошлины на вино… Однако дворяне поднимают голову. Они знают, в чем заключается их долг. Уже взялись за оружие в Геранде, в Витре, в Ламбале… Маркиз де Понкалле, говорят, собрал в своих землях войско, и то же самое сделали Ле Мон де Талуэ, де Куэди и Монлуи. Я собираюсь к ним присоединиться…

Господин де Пенфентеньо принадлежал к числу людей, лишь недавно ставших дворянами, и у него, в отличие от его шурина, не было оснований ненавидеть регента, которому он как судовладелец был многим обязан. Поэтому он заявил, что нет ничего достойного в том, чтобы бросать вызов герцогу Орлеанскому, а особенно с вилами в руках.

Тон разговора повышался. Эдерна, не выдержав психического напряжения, расплакалась. Ее слезы утихомирили обоих спорщиков: они тут же прекратили свои препирательства. Сюзи склонялась к тому, чтобы поддержать точку зрения господина де Бонабана, однако, опасаясь, что он и в самом деле отправится сражаться, она обратилась к нему с просьбой, которую обдумывала уже давно, – с просьбой, которая поубавила его боевой пыл и заставила отложить свой отъезд.

Когда он уже выходил из здания, она последовала за ним и прошлась рядом с ним по парку.

– Мсье, – сказала она ему, – я восхищена вашей решительностью, однако ваш предстоящий отъезд меня очень огорчает. Я ожидала от вас…

– Вы ожидали от меня чего-то такого, мадам, чего я не удосужился вам предложить?

Элуан посмотрел на нее столь пристальным взглядом, что ей, пожалуй, следовало бы догадаться о тех чувствах, которые она у него вызвала. Сюзи сказала:

– Мне хотелось бы научиться владеть шпагой и саблей… и я надеялась, что вы дадите мне уроки фехтования.

– Держать в руках шпагу и уметь ею пользоваться – не к лицу благородной даме! – воскликнул Элуан. – Особенно если она обладает гораздо более действенным оружием – глазами, которые своей прозрачностью подобны агату, и внешностью, прекраснее которой я еще не видал!

– Когда я предстала перед вами в своем наряде шевалье, я не произвела на вас подобного впечатления. Если я сумела ввести вас в заблуждение и вы приняли меня за мужчину, то почему бы мне не научиться фехтовать не хуже представителей того пола, который называют сильным?

– Но зачем вам, мадам, уметь фехтовать?

– Если вы пообещаете никому об этом не рассказывать, я отвечу вам откровенно.

– Хорошо, обещаю.

– Понимаете, я не собираюсь и дальше жить в этих стенах. У меня есть другие планы, и вашей сестре об этом известно…

– И какие же, интересно, у вас планы?

– Я хочу заняться каперством!

– Вам хотелось бы стать корсаром?

– Вы, возможно, воспринимаете меня всего лишь как слабую женщину, которая впадает в заблуждение, однако еще с тех пор, как я научилась ходить, я мечтала отнюдь не о той судьбе, которая уготована для меня природой и обществом. Я люблю море, мсье, и меня восхищает мужество тех людей, которые бросают ему вызов.

– Вы даже и представить себе не в силах, насколько опасным может быть море, потому что вы ничего о нем не знаете и никогда не плавали на морских судах! И вам, должно быть, невдомек, что одного лишь мужества тут явно мало…

– Я уверена, что у меня есть к этому призвание!

– Вы никогда не убедите ни одного судовладельца, ни одного капитана разрешить вам отправиться в плавание на их корабле: женщин они с собой не берут. Более того, если женщина открыто проигнорирует существующие запреты, она тем самым подвергнет себя большой опасности!

– Я унаследовала от своего супруга достаточно много денег для того, чтобы снарядить судно… И я уверена, что смогу ввести в заблуждение того или иного капитана – как я ввела в заблуждение вас, – если надену то, в чем вы увидели меня во время нашей первой встречи!

– А какая же, скажите мне, у вас будет должность и в чем будут заключаться ваши обязанности на судне, которое вы собираетесь снарядить?

– Думаю, я договорюсь об этом с капитаном…

– При условии, что этот капитан согласится командовать кораблем, владелец которого никому не известен, и заниматься каперством, не будучи уверенным в том, что и ему от этого что-то перепадет…

– Поговаривают, что на испанских галеонах полным-полно золота…

В конце концов Элуан де Бонабан, не выдержав, улыбнулся наивности Сюзанны и ее упрямству. А еще ему очень захотелось показать этой искательнице приключений, каким образом следует обращаться с оружием и какая сила нужна для того, чтобы можно было им колоть и рубить. По правде говоря, он надеялся благодаря этому сблизиться с ней. Поэтому он отказался от своей затеи немедленно выступить с оружием в руках против регента. Маркизу де Понкалле и его соратникам придется его, Элуана, немного подождать!

Было принято решение, что уроки фехтования он будет давать Сюзанне ежедневно в замке Бонабан, который находился не очень далеко от усадьбы Клаподьер, и что Сюзи будет ходить туда пешком, поскольку лошади у нее не было, да и ездить верхом она не умела.

Поэтому, начиная с июня, Сюзи каждый день оставляла Эктора с его матерью и отправлялась к Элуану в его замок… Это, правда, был уже не замок, а одно название, поскольку стены его постепенно обваливались, крыша – проседала, и все без исключения строения зарастали бузиной и другими растениями, очень быстро предъявлявшими свои права на сооружения, созданные людьми. Занятия по фехтованию проходили в помещении для охранников замка, ставшем уже похожим на конюшню.

– Правую ногу – вперед, левую руку – назад и на высоту головы! – первым делом приказывал учитель. – А теперь парируйте этот колющий удар шпагой, мадам!

Сюзи пыталась отбить удар или уклониться от него, но ей это не удавалось, и… острие шпаги больно кололо ее туловище.

Элуан в конце концов счел своим долгом открыть своей ученице, которая, несмотря ни на что, показалась ему очень одаренной, секреты этого колющего удара.

Когда она стала уже довольно ловко фехтовать шпагой, Элуан научил ее искусству обращения с саблей: как рубить, как наносить колющий удар, как размахивать клинком, как «играть» с саблей, как запугивать ею противника, как всего лишь ранить его и как разрубить его надвое.

Элуану очень нравилась подобная игра, и он наслаждался общением со своим партнером, который был вообще-то партнершей, поразившей его в самое сердце отнюдь не шпагой.

Именно так – Сюзи поразила его в самое сердце.

Ей шел уже двадцать второй год, а Элуану де Бонабану – двадцать девятый. Она была красива и при этом вот уже почти год не предавалась плотским удовольствиям, которые Антуан открыл для нее еще до того, как стал ее супругом. Элуан же – обедневший бретонский дворянин – ввязывался в любовные интрижки с горничными в домах, которые он посещал, и даже с ветреными женами состоятельных судовладельцев. Однако он еще никогда не знавал той любви, которая полностью завладевает рассудком, телом и сердцем. Он частенько вспоминал о том, как сильно ему довелось удивиться, когда под внешностью юного мелкопоместного дворянина из захолустья он вдруг обнаружил соблазнительный облик… молодой женщины.

Во время этой первой встречи на Сюзанну – несмотря на постигшее ее недавно горе – произвели хорошее впечатление внешность и манеры брата Эдерны. Он был статным, хорошо сложенным и симпатичным. Парика он не носил, а его собственные волосы были густыми и коротко подстриженными. Выражение его серых глаз могло быстро изменяться от глубокой серьезности до очень заразительного веселья и даже до насмешки. И хотя его одежда была сшита не очень хорошо и из дешевой ткани, естественная элегантность его манер с лихвой компенсировала скромность его наряда.

Господину де Бонабану не потребовалось много времени на то, чтобы почувствовать влечение к Сюзанне, однако в силу своей добропорядочности он с уважением отнесся к ее статусу недавно овдовевшей женщины и обращался с ней исключительно по-дружески в течение нескольких первых месяцев ее пребывания в усадьбе Клаподьер, куда он и сам частенько заезжал в гости. Сюзанне доставляло удовольствие с ним общаться. Она высоко ценила его ум и не раз ловила себя на том, что ей нравится его мужская самоуверенность. Он очень сильно отличался от Антуана Карро де Лере: черты его лица были более мужественными, а подбородок и щеки покрывала короткая, но густая борода. Его манера поведения была грубоватой, ибо он, в отличие от Антуана, не посещал светских салонов и игорных домов.

Появившаяся у Элуана и Сюзанны возможность общаться друг с другом наедине во время уроков фехтования еще больше обострила желание, терзавшее учителя, и усилила противоречивые чувства, которые испытывала его ученица. Хотя их свидания включали лишь учебные схватки, в ходе которых они скрещивали друг с другом то шпаги, то сабли, они оба отнюдь не оставались равнодушными к возможности побыть наедине друг с другом, которую давали им подобные упражнения.

Эти занятия позволяли им также получше друг друга узнать. Элуану теперь был известен секрет Сюзанны: все еще оставаясь заботливой гувернанткой Эктора де Пенфентеньо, она терпеливо подготавливала все то, что было необходимо для ее предстоящего отъезда.

Эдерна не забыла о замысле, вынашиваемом ее подругой, однако она не знала, что замысел этот вот-вот осуществится. Известно об этом было только Элуану. И его это очень сильно удручало: как он сможет привыкнуть к тому, что рядом с ним не будет Сюзанны? Как он сможет отказаться от своей любви, мучившей его все больше и больше, пусть даже он и не подавал виду?

Как-то раз, набравшись мужества, он решил прямо заявить Сюзанне о своих чувствах к ней. Они находились в полуразрушенной оружейной, уже, можно сказать, открытой всем ветрам. От физической нагрузки, связанной с фехтованием, Элуан едва ли не обливался потом, да и с его ученицей, насколько он мог видеть, происходило то же самое.

– Мадам, – сказал он шутливым тоном, но при этом глядя на Сюзанну умоляющим взглядом, – я учу вас делать укол шпагой в сердце вашего противника, но вообще-то вы и меня самого уже поразили в самое сердце!

Сюзи ничуть не смутилась. Выдержав взгляд Элуана, она абсолютно спокойно сказала:

– Вы мне отнюдь не безразличны, мсье, но я поклялась быть верной памяти моего супруга! Более того, вы прекрасно знаете, кем я хочу стать, а корсар ни в коем случае не должен увозить с собой в море чувство, которое может повлиять на его храбрость, не должен оставлять на суше того, к кому он испытывал бы слишком сильную страсть…

Сюзи в данном случае отнюдь не кокетничала. Слова господина де Бонабана очень сильно ее тронули, однако она твердо решила убить эту любовь еще в зародыше.

Но в знак благодарности за уроки фехтования – а также потому, что ей самой этого хотелось, – она приблизилась к Элуану и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в губы. Отбросив шпагу, которую он держал в руке, Элуан попытался обнять Сюзанну, но она отпрянула назад так же проворно, как во время уроков фехтования делала выпад шпагой, если ее учитель на мгновение ослаблял свое внимание, и так же проворно, как уклонялась в сторону, когда делал выпад шпагой Элуан.

За четыре месяца тренировок она стала хорошим фехтовальщиком.

Некоторое время спустя между господином де Пенфентеньо и господином де Бонабаном снова разгорелся спор.

Элуан незадолго до этого узнал, что войско маркиза де Понкалле, состоявшее из крестьян, контрабандистов и прочих бедных людей и укрепившееся в замке, превращенном в настоящую крепость, было обращено в бегство на песчаных равнинах возле города Кестамбера. Маркизу затем было предъявлено обвинение в контрабанде, на основании которого ему угрожал арест. С точки зрения всей Бретани, это обвинение являлось гнусным и ничем не обоснованным. Элуан, зная о приближающемся отъезде Сюзанны, заявил, что примкнет к сторонникам маркиза уже в ближайшие дни. Господин де Пенфентеньо, однако, считал этого маркиза мужланом и авантюристом. Тон их разговора начал повышаться. Эдерна вмешалась и на этот раз, напомнив своему супругу и брату о том, что они должны вести себя как воспитанные люди.

Сюзи попросила Элуана отойти вместе с ней в сторонку.

– Мсье, – сказала она, – я опять нуждаюсь в вашей помощи и вашей расторопности… Я не смогу в одиночку подыскать судно и капитана и подобрать экипаж. Если бы я обратилась за помощью к господину де Пенфентеньо, он наверняка попытался бы отговорить меня от этой затеи… Вам известно, в чем заключается мой замысел, и вы наверняка знакомы с каким-нибудь опытным капитаном…

Элуан снова отложил свой отъезд – отложил его на то время, которое понадобится для того, чтобы выполнить просьбу женщины, завоевавшей его сердце.

Однако вскоре из Парижа приехал один гость, появление которого в усадьбе Клаподьер грозило внести разлад в размеренную жизнь этой усадьбы.

Этого парижанина звали Жан Маливель. Его тайно отправил в Бретань лично аббат Дюбуа[50], советник и злой гений регента, чтобы он плел там интриги, узнавал имена главных заговорщиков, которые собрались на песчаных равнинах возле Кестамбера, и попытался выяснить, кто такой Роан дю Пулдю, возглавивший отряд крестьян и сумевший обратить в бегство солдат, которые прибыли с целью сбора налогов.

В общем, этот человек являлся не кем иным, как доносчиком. Его телосложение было тщедушным, а высказывания – двусмысленными. Сюзанне сразу же не понравились его самонадеянность и манера поглядывать на нее искоса.

А еще она почувствовала страх, когда он вдруг – ни с того ни с сего – спросил у нее:

– Не являетесь ли вы, мадам, родственницей шевалье Карро де Лере, с которым я был знаком еще в те времена, когда он приехал из своей родной Лотарингии в Париж с такими амбициями, какие он вряд ли смог бы воплотить в реальность?

Взгляды всех присутствующих обратились на Сюзанну. Она, посомневавшись, решила, что врать смысла нет, а потому ответила:

– Я его вдова, мсье.

– Стало быть, меня не обманули, сказав, что он погиб на лугу Пре-о-Клер после того, как якобы влип в какую-то неприятную историю…

– Да, вас не обманули, мсье, к моему величайшему сожалению…

– Мне сказали, что, прежде чем умереть от удара шпаги господина де Бросса, он выиграл у него в карты немалую сумму. Это правда?

– Да, вам сказали правду, мсье…

Эдерна, видя, что Сюзи чувствует себя неловко, поспешила прийти на помощь своей подруге и направила разговор в другое русло:

– Смерть герцогини Беррийской, должно быть, очень сильно отразилась на его высочестве регенте, который, говорят, испытывал особую привязанность к своей старшей дочери…

– Да, именно так, – ответил гость с выразительной ухмылкой, – хотя овдовевшая герцогиня не обладала ни рассудительностью, ни манерами поведения знатной дамы. – Он пристально посмотрел на Сюзанну. – Она умерла там, где и согрешила, родив внебрачного ребенка!..

Эдерну оскорбила грубость этих заявлений, а Сюзи даже начала ненавидеть этого человека, двоедушие которого не знало меры.

Однако ее неприязнь и беспокойство вскоре нашли новый объект. На следующий день ей повстречался на аллее парка персонаж, которого она надеялась никогда больше не видеть. Он вышел из конюшни, держа за повод лошадь, которая, должно быть, принадлежала господину Маливелю.

Широкие плечи, тонкие губы, рыжие волосы, грязная одежда, один-единственный глаз… Это был Рантий, «стукач» из квартала Гро-Кайу. Тот самый Рантий, которого она когда-то до крови укусила за руку, отчего на той должны были остаться следы.

Каким образом он мог оказаться здесь? Он ведь был сорняком с парижской мостовой! Сюзи подумала, что Рантий, наверное, является слугой Маливеля и тот взял его в эту поездку с собой. Она увидела, как в единственном глазу этого негодяя засветилась радость, а затем его губы расплылись в улыбке. Он ничего ей не сказал, а всего лишь помахал рукой, в которую когда-то впились ее зубы. Что это было? Обещание отомстить?

Как бы там ни было, хозяин, похоже, подобрал слугу по своему образу и подобию. Сюзанне оставалось только надеяться, что эти двое скоро отсюда уедут. Именно так они и поступили в тот же день – к ее великому облегчению.

Господин де Бонабан – которому, к счастью, не довелось встретиться с доносчиком регента, – вскоре сообщил ей, что он нашел такого капитана и такое судно, которые ей были нужны. Затем он познакомил ее с этим капитаном – Томасом Ракиделем. Их первая встреча состоялась в порту, в «Таверне маркиз», где они, заказав себе по кружке пива, уселись за один из столов.

Сюзанну Элуан представил капитану как шевалье Карро де Лере, богатого дворянина, желающего найти применение своему капиталу и для этого заняться каперством по отношению к вражеским судам с выгодой для себя и Французского королевства.

В течение предыдущих нескольких месяцев Сюзи, как уже известно, очень часто переодевалась в мужскую одежду, чтобы быть незаметной среди всего того люда, который сновал в порту. В этот день она сочла разумным предстать перед капитаном именно в мужской одежде и в статусе шевалье, поскольку осознавала, какой ответ последует на ее предложения, если они будут исходить от женщины.

Ей пришлось пожертвовать своими волосами: она их укоротила и завязала в пучок на затылке. Одежду она подобрала такую, в которой ее грудь была незаметной. На голову она нацепила треуголку. Голос ее не выдавал, поскольку всегда был хрипловатым. А еще она уже давно научилась придавать своему лицу такое решительное выражение и вести себя с такой мужской самоуверенностью, что ей вполне могли бы позавидовать многие мужчины.

Капитан Ракидель ни о чем не догадался. Предложение Сюзанны показалось ему заманчивым: командование корсарским судном, которое будет приобретено и оснащено на средства шевалье, право на получение части захваченной добычи, возможность подобрать экипаж по своему усмотрению. Капитан подумал, что этот шевалье был одним из тех спекулянтов, которые разбогатели благодаря системе господина Ло, что ему не жалко рискнуть своими деньгами, что он хочет заработать себе громкое имя и что его мучает жажда приключений – жажда, которая была очень даже знакома и ему, капитану Ракиделю!

– У меня есть на примете один фрегат водоизмещением триста восемьдесят тонн. Его построили в этом порту лет двенадцать назад, и на нем уже занимались каперством во время войны с англичанами в интересах короля Людовика. Это еще довольно неплохое судно. На нем имеются места для тридцати двадцатичетырехфунтовых орудий, есть бак[51], ют[52], три мачты со всем необходимым оснащением. Сейчас оружие с этого судна снято, и его может купить тот, у кого хватит на это денег…

– И сколько же нужно денег?

– Сто тысяч ливров золотом.

– Давайте вы выступите в роли посредника. Я постараюсь получить каперское свидетельство[53] от его высочества регента. Думаю, он не рассердится на нас за то, что мы станем доставлять ему ценности, которые отнимем у наших врагов – испанцев!

Сюзи знала, что судовладельцы должны были получать от правителя страны каперское свидетельство, дающее им право нападать на суда, плывущие под вражеским флагом. А врагом в данный момент была Испания, король которой – Филипп V – имел наглость заявить свои претензии на французский трон и объявить войну регенту, чтобы вырвать этот самый трон у будущего короля, которому сейчас было всего лишь девять лет от роду.

Ракидель, по словам его приятеля Элуана де Бонабана, уже очень хорошо проявил себя: он заработал в Сен-Мало репутацию прекрасного моряка, способного повести за собой других людей. Говорили, что он когда-то привел в порт в общей сложности пять захваченных им английских кораблей: три корвета и два фрегата. Перспектива снова заняться каперством была ему очень даже по душе, тем более что он вот уже несколько месяцев болтался без дела.

В общем, сделка была заключена.

На Сюзанну – хотя ей и не хотелось в этом себе признаваться – этот человек произвел не очень сильное впечатление. Глядя на него при первой встрече, она не смогла бы сказать, корсар ли он или просто пират, порядочный человек или негодяй, ангел или демон. Ей не понравились его ирония, суровость черт его лица, небрежность его манер. Она стала задаваться вопросом, как она сможет стать ближайшим помощником этого мужлана (а ведь именно в такой роли – в качестве первого помощника капитана – она собиралась отправиться в плавание). Ну ничего, ему придется считаться с ней, поскольку именно она будет собственником судна. Да, придется, пусть даже он и заявил ей, что он будет на судне «единственным повелителем, не считая Бога», а она с ним по этому поводу спорить не стала.

Поскольку другого капитана, кроме Ракиделя, не нашлось, приходилось возлагать свои надежды на него – а также на фрегат, который он порекомендовал и который при спуске на воду получил название «Шутница».

Регент Франции подписал нужное Сюзанне каперское свидетельство. Капитан подобрал экипаж, и был подписан соответствующий договор, который затем заверил Одуэн, нотариус из города Сен-Серван.

В договоре значилось, что собственником судна является шевалье Антуан Карро де Лере, который при этом также будет финансировать экспедиции, совершаемые на этом судне; что капитаном судна является Томас Ракидель де Кергистен; что судно называется «Шутница» и представляет собой фрегат водоизмещением триста восемьдесят тонн; что его портом приписки является Сен-Мало и что его полный экипаж насчитывает двести двадцать два человека.

Были наняты второй помощник капитана, два младших помощника, врач, священник, старший канонир с множеством рядовых канониров, матросы, управляющие парусами, прочие матросы, юнги, старший кок, поварята…. Всего – двести двадцать два человека. Было установлено, что добычу и получаемые от ее продажи деньги распределят следующим образом: после выделения пятой части вырученного правителю страны все оставшееся разделят на три части, из которых две получит судовладелец, а одну – экипаж.

Пока что все вроде бы шло неплохо. Однако подготовка оснащения судна заняла больше времени, чем ожидалось. Во время своего предыдущего плавания этот корабль получил кое-какие повреждения, которые следовало устранить. Плотники, такелажники и прочие мастера работали ужасно медленно. А затем еще старший кок сильно заболел и ему пришлось искать замену.

Лишь к концу года «Шутницу» наконец-то подготовили к выходу в море и Сюзи во время ужина в усадьбе Клаподьер объявила о том, что скоро уедет. Для Эдерны это, конечно, не стало сюрпризом, однако она огорчилась, что ее подруга уезжает так скоро.

– Значит, ты по-прежнему хочешь нас покинуть и жажда приключений в тебе сильнее нашей дружбы… Ты покидаешь Эктора, ты заставляешь меня огорчаться и страдать… Я буду беспрестанно молиться о том, чтобы ты вернулась живой и здоровой! Ты разбиваешь сердце моего брата, который, по всей видимости, испытывает к тебе не одно лишь чувство привязанности.

Для господина де Пенфентеньо заявление Сюзанны оказалось настолько неожиданным, что он поначалу не знал, что и сказать. Поразмыслив над ее словами, он воскликнул:

– Мадам, я призываю вас отказаться от этой безумной затеи! Место женщины – отнюдь не на корабле. Вам лучше остаться здесь, у нас, ведь мы вас любим как родную сестру! Знаете ли вы, с какими опасностями вам придется столкнуться в море? Вы представляете себе, каким оно бывает капризным? Вам известно, какие грубые нравы бытуют среди моряков, какая непритязательная жизнь ждет вас на борту судна и какими жестокими бывают отношения внутри экипажа? Не говоря уже о жестокости врагов, с которыми вы намереваетесь сражаться… Что-то я не слышал, чтобы испанцы сдавались без боя, а в бою они отличаются доблестью и беспощадностью!

Сюзи в ответ сказала, что ее решение является окончательным, фрегат уже подготовлен к плаванию, капитану она доверяет, поскольку он очень опытный, и она станет на судне его первым помощником.

– Помощником Томаса Ракиделя? Мадам, но как вы сможете выдавать себя за мужчину, за моряка?!

Хозяин усадьбы Клаподьер ранее никогда не видел Сюзанну в мужском наряде. Но именно в такой одежде Сюзи прощалась с обитателями усадьбы 31 декабря 1719 года. Он снова стал ее отговаривать:

– Если кто-то из моряков узнает, что вы пытаетесь скрывать под таким нарядом и под нарочитой мужской самоуверенностью, вы можете нарваться на нечто ужасное!

Сюзи не хотела даже и думать ни о чем подобном. Она крепко обняла свою подругу и расцеловала Эктора.

– Я прекрасно знал, что ты – корсар! – заявил ей этот маленький мальчик.

Затем Сюзи – крепко, по-мужски – пожала руку господина де Пенфентеньо, огорченному тем, что ему не удалось уговорить ее отказаться от своей безумной затеи и остаться в его усадьбе.

Элуан де Бонабан проводил ее в карете господина де Пенфентеньо до порта. Там они проехали вдоль причала, возле которого выстроились корабли всех видов и размеров. На носу этих кораблей виднелись огромные разноцветные фигуры в виде горгон – фигуры, открывавшие во время плавания свои жадные пасти навстречу морю. Сюзанне подумалось, что эти горгоны уже видели те океаны и берега, повидать которые она так мечтает.

По дороге из усадьбы в порт Элуан рассказал Сюзанне, что маркиза де Понкалле днем раньше арестовали в доме священника в Линьоле. Его предал один из его друзей, сенешаль[54] из Ле-Фауэ, подкупленный на деньги регента. Из Линьоля его повезли в Нант, где состоится суд. Сюзанну все это возмутило, и она даже на пару мгновений задумалась, а стоит ли заниматься каперством и делиться при этом добычей с правителем, который так плохо относится к своим подданным. Однако ее успокоила мысль о том, что данное событие спасло Элуана от тюрьмы – а может, и чего-то похуже! Кроме того, тяга к приключениям и к морю была в ней все же сильнее щепетильности.

Когда они подъехали к «Шутнице», Элуан попросил кучера остановиться. Затем он вытащил из кареты сундуки и поставил их на землю. Сюзанна, ставшая теперь Антуаном Карро, шевалье де Лере, окинула взглядом одну из шхун, на которой проворно работали матросы. Они при этом громко пели. Еще на одной шхуне она увидела людей, которые копошились на такелаже[55], похожем на паутину. В воздухе пахло солью и смолой. Перед ее фрегатом, уже готовым сняться с якоря, собрались бывалые моряки, осматривавшие его критическим взглядом. В ушах у них поблескивали серьги в виде колец, а волосы были завязаны на затылке лентой. Они не обратили ни малейшего внимания на элегантного молодого человека, который приехал сюда, чтобы узнать то, что им давным-давно было известно.

Прежде чем прыгнуть в лодку, которая доставит ее на корабль, Сюзи крепко пожала руку Элуану де Бонабану де ла Гуэньер, ставшему для нее сообщником и даже более чем сообщником. Он настоял на том, чтобы они обнялись, – в чем для двух мужчин не было ничего зазорного. Прижимая Сюзанну к груди, он прошептал ей на ухо:

– Да хранит вас Господь! Я буду вас ждать…

На ее глазах не выступило ни единой слезинки, но голос задрожал, когда она зашептала в ответ:

– Я желаю вам, чтобы ваши ходатайства наконец-таки удовлетворили, чтобы на вас обратили внимание и дали вам должность, которой вы заслуживаете. Я желаю также, чтобы вы женились и чтобы женщина, которая станет вашей спутницей жизни, была достойна той любви, которой вы ее одарите.

Элуан ничего не ответил. На этом они и расстались.

Лодка причалила к пристани, и Сюзи спустилась в нее. На палубах фрегата сновали люди: каждый из них занимался своим делом.

Для всего экипажа фрегата Сюзанна будет Антуаном Карро де Лере, первым помощником капитана. Она не только взяла себе титул и фамилию своего покойного мужа – на что имела полное право, – но и одолжила у него имя. Таким образом Антуан Карро, шевалье де Лере, погребенный на Кладбище Невинных в Париже, через два года после своей смерти стал корсаром.

Сюзанну – неожиданно для нее – встретил не капитан Ракидель, а его второй помощник, которого звали Жиль Жиро, молодой человек с малопривлекательной внешностью. Он поприветствовал шевалье весьма любезными словами:

– Ваше присутствие на данном корабле делает ему честь. Я знаю, что вы никогда не выходили в море, а потому позвольте мне вам подсказывать и помогать!

– Сделайте такое одолжение, мсье!

Сюзи пошла вслед за Жиро в носовую надстройку судна, где в кают-компании – помещении, предназначенном для командного состава корабля, – ее ждал капитан.

Он склонился над лежащей перед ним картой и внимательно рассматривал ее. Когда Сюзи и Жиро вошли, он поднял на них глаза, но не стал выпрямляться, чтобы их поприветствовать.

Во время первой встречи с Ракиделем в «Таверне маркиз» Сюзанне его физиономия не понравилась. Однако затем последовали другие встречи, во время которых она имела возможность рассмотреть его повнимательнее. Ей как-то раз подумалось, что если Элуан де Бонабан обладал стройным станом, добродушным лицом и тяжелой походкой человека, привыкшего ступать по твердой земле, то у Ракиделя была гибкая фигура, выразительная мимика и походка вразвалку, характерные для тех, кому приходится постоянно противостоять килевой и бортовой качке и подставлять лицо солнцу и водяной пыли. На фоне медно-красного загара голубые глаза капитана приобрели такой металлический оттенок, что их выражение казалось жестоким. Однако его улыбка была искренней, а голос – приветливым.

– Располагайтесь в своей каюте, помощник капитана. Я пришлю за вами, когда придет время отчаливать.

Сюзанне показалось, что в его остром взгляде блеснула ирония.

Жиро показал ей, куда идти. Ее каюта находилась на корме, над задней частью большого трюма, и соединялась с баком узким коридором, идущим вдоль левого борта. По своим размерам каюта не уступала той комнате, которую Сюзи занимала в усадьбе Клаподьер, и – что очень даже порадовало Сюзанну – была такой же комфортабельной.

Оставив в каюте свои вещи, она вышла на палубу. Там сновали матросы: одни таскали оружие и порох, другие – большие и маленькие бочки с ромом, питьевой водой и продуктами питания, законсервированными в рассоле. Матросы работали быстро, чувствуя на себе зоркий взгляд капитана Ракиделя, который тоже вышел на палубу, чтобы проконтролировать подготовку судна к отплытию. Он громко ругался, когда матросы действовали неуклюже, и Сюзанне – первому помощнику капитана – становилось от этой ругани не по себе. Кроме того, судно под ее ногами, хотя оно все еще было пришвартовано, начало слегка покачиваться взад-вперед, и у Сюзанны от этого появились неприятные ощущения в желудке.

Заметил ли капитан, что ее лицо побледнело, а во взгляде появилось беспокойство?

– Известно ли вам, помощник капитана, – спросил Ракидель, – что говорил античный философ Платон по поводу моряков?

– Нет, не известно, мсье.

– Он заявлял, что существует три вида людей: живые, мертвые и те, которые плавают по морю.

Сюзи могла бы ответить, что тот, чье имя она узурпировала, уже мертв, но она чувствует себя более живой, чем когда-либо, а потому готова отправиться в море.

4

Сюзи, родившаяся на твердой земле и никогда ее не покидавшая, не могла раньше даже и представить, что море, будучи по своей природе постоянно движущейся стихией, раскачивало так, как ему вздумается, все те скорлупки, которые назывались морскими судами и которые пытались по нему плыть. Даже когда оно было вроде бы спокойным, его поверхность все равно колыхалась. Так вести себя его заставляли ветер, притяжение небесных светил и таинственные физические законы, о которых Сюзи ничего не знала. Еще даже не выйдя на морской простор, а всего лишь покидая порт, фрегат уже начал испытывать килевую и бортовую качку, и это очень сильно докучало новоиспеченному первому помощнику капитана.

Послышался свисток боцмана, и несколько матросов ухватились за рычаги кабестана. И с левого, и с правого бортов раздались команды. Все остальные матросы бросились по своим местам.

Некоторые из них, находившиеся на корме, затянули песню, которую Сюзи – она же первый помощник капитана Карро – услышит еще не раз:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца…

Остальные матросы хором подхватили:

Йо-хо-хо и бутылка рому!

Йо-хо-хо и бутылка рому!

Йо-хо-хо и бутылка рому!

На последней строке припева они все дружно навалились на рычаги кабестана. Сюзи прошлась по палубе, сведя руки за спиной и пытаясь придать себе непринужденный вид. Она внимательно следила за тем, что происходило вокруг нее.

Матросы поднимали паруса, натягивая канаты при помощи шкивов. Процесс поднятия самых тяжелых парусов был весьма впечатляющим. Двое матросов располагались у основания мачты, подтягивая канаты, и один из них пел:

Проходя по мосту в Морле[56] —

Haul away, old fellow, away![57] —

Повстречал я красотку Элен.

Haul away, old fellow, away!

Фал[58] входил в шкив и выходил из него горизонтально. Другие матросы тянули рывками, повторяя лишь строчку: «Haul away, old fellow, away!»

Во время запева они переводили дух и возвращались на свое первоначальное место, тогда как один из матросов, стоявших перед шкивом, не позволял фалу заскользить обратно, блокируя шкив при помощи специального устройства.

Я любезно ей сказал: «Привет!»

Haul away, old fellow, away!

А она улыбнулась в ответ.

Haul away, old fellow, away!

Сюзи старалась все это запомнить. Хотя в течение нескольких последних месяцев она и узнала очень многое, расспрашивая господина де Пенфентеньо и читая имеющиеся у него книги, посвященные морскому делу, ей еще явно не хватало опыта. Она уже, правда, знала названия всех составных частей судна – от трюма до палубы и от носа корабля до его кормы. Она также знала названия и назначение навигационных приборов и то, чем должен заниматься на судне тот или иной матрос. Однако она понятия не имела о том, что на самом деле ждет ее в море.

Якорь вышел из воды и, подрагивая, прижался к крамболу[59].

На «Шутнице» отдали швартовы[60]. На календаре было первое января 1720 года, на часах – пять часов пополудни. На борту судна находилось двести двадцать два человека – двести двадцать один мужчина и одна женщина, которую все принимали за мужчину.

Ветер надул паруса. Судно стало понемногу удаляться от суши.

Со стороны запада пылающий солнечный диск ярко освещал поверхность воды. На юге в его свете виднелись крепостные стены Сен-Мало, постепенно исчезающие вдали.

Корабль двигался на северо-северо-запад, чтобы затем повернуть и направиться туда, где курсировали суда короля Испании. А где именно можно было их встретить? Этого не знал никто, даже Томас Ракидель – «единственный на корабле повелитель, не считая Бога».

Сюзи, уже давным-давно мечтавшая о бескрайних просторах, плыла навстречу неизвестности, испытывая огромную и неутолимую жажду приключений.

Стоя в своей одежде первого помощника капитана – красном камзоле с синими отворотами и позолоченными пуговицами, синих коротких штанах, белых чулках и треуголке на голове, – она слушала вместе со всем экипажем, собравшимся на палубе, выступление капитана. Он рассказывал, по какому маршруту пойдет судно и что он, капитан, рассчитывает сделать: выследить испанский галеон и напасть на него – во славу французской короны и ради всеобщей выгоды.

– Владелец судна после нашего возвращения разделит добычу на части, и часть, которую получит каждый из вас, будет зависеть от его доблести… С Богом!

Моряки в ответ стали бросать свои треуголки вверх и громко кричать: «Ура капитану!»

Если бы все эти люди могли догадаться, что владельцем судна является не кто иной, как этот щупленький первый помощник капитана с зеленоватым лицом, и что, более того, это вообще-то женщина, они начали бы не на шутку волноваться. Однако пока что волновалось только море, да и то довольно слабо. Сюзи раньше полагала, что она будет легко переносить морскую качку, как того и требовало ее призвание, однако – увы! – как только якорь был поднят, она почувствовала тошноту, которая омрачила ей радость отплытия.

К счастью, та роль, которая ей отводилась, не была ключевой. Капитан позвал ее вместе со вторым помощником в кают-компанию и, развернув перед ними карту, провел на ней пальцем по маршруту, по которому он предлагал двигаться.

– Мы направимся сначала на северо-северо-запад, затем на запад и затем на юг, – сказал он. – Именно здесь, в этом районе, нам должна повстречаться добыча, которая достойна называться добычей!

Он показал на большой участок карты, выкрашенный бледно-голубым цветом и символизирующий Атлантический океан. Затем его указательный палец ткнулся туда, где, как увидела Сюзи, находилась крайняя западная точка Испании. Во время своего пребывания в монастыре Сюзи изучила географию в объеме, вполне достаточном для того, чтобы узнавать на карте берега европейских стран – такие, какими их нанес на карту господин Гийом Делиль[61].

– Мы доплывем, если потребуется, до Кадисского залива и будем курсировать перед проливом, который англичане называют Гибралтарским.

Ни один из двух помощников капитана не произнес ни слова. Первому помощнику Карро помешала это сделать мучившая его тошнота. Жиль Жиро уже ходил в море, и ему были прекрасно известны тайны древнего и трудного искусства, каким являлась навигация, однако ему никогда не пришла бы в голову мысль возражать капитану. Ракидель, посмотрев искоса на Сюзанну, спросил:

– Мы находимся в море уже в течение пяти часов. Вы сможете определить координаты нашего местоположения, помощник капитана?

Сюзанне показалось, что во взгляде Ракиделя вновь блеснул огонек иронии.

– Конечно же нет, мсье, – ответила она, стараясь, чтобы ее голос больше походил на мужской. – Вам ведь известно, капитан, что эта моя затея обусловлена исключительно любопытством и желанием послужить нашему королевству.

Именно в ходе этого разговора Жилю Жиро стало известно, что владельцем «Шутницы» является не кто иной, как Антуан Карро. Однако Жиро был из числа тех людей, которые предпочитают держать язык за зубами, тем более что его абсолютно не волновало, кому принадлежит это судно.

Чтобы удовлетворить любопытство своего первого помощника, Ракидель объяснил:

– Для определения широты, на которой мы находимся, мы будем использовать прибор, который вы сейчас видите и который мы называем…

– Астролябией, – закончил за него первый помощник.

– Именно так. Он позволит нам измерить высоту Полярной звезды и рассчитать точку нашего местонахождения в градусах.

Произнеся эти слова, капитан взял астролябию за кольцо и расположил ее в пространстве так, чтобы ее визир был направлен в сторону неба.

Однако первому помощнику капитана не довелось услышать и увидеть, что нужно делать дальше: у него начались сильные спазмы в желудке, и ему пришлось выбежать из кают-компании на палубу, где его тут же так сильно вырвало, что едва не вывернуло наизнанку. Затем Сюзи, пошатываясь, подошла к фальшборту[62] и перегнулась через него, чтобы изрыгнуть из себя все то, что еще могло оставаться в ее желудке. Впрочем, ее потуги были напрасными: в море не вылилось больше ничего.

К своему превеликому смущению, она заметила, что на этом участке палубы она не одна и что ее слабость не осталась незамеченной: за ней наблюдал насмешливым взглядом безусый матрос, прислонившийся спиной к фок-мачте[63] и куривший короткую трубку.

– Не переживайте, помощник капитана, нет на свете такого моряка, который ни разу не испытал бы на своей шкуре, что такое морская болезнь!

– И вы тоже?.. – озадаченно пробормотала Сюзи.

– Я? Я родился на судне, и меня тошнит на земле, а не в море!

– В самом деле? Вы действительно родились на судне?

– Это чистая правда! Мой отец был корсаром, и моя мать тоже!

– А я думал, – лукаво усмехнулась Сюзи, – что корсарами могут становиться только мужчины…

– У всякого правила бывают исключения. Моя мать была завзятым моряком – что, впрочем, не помешало ей родить на белый свет меня.

– Как вас зовут, матрос?

– Меня зовут Клод Ле Кам. Меня угораздило родиться в открытом море: тринадцать градусов северной широты, пятьдесят градусов западной долготы, неподалеку от одного из Малых Антильских островов, который называют Барбадос. На этой посудине я – марсовый[64].

Первому помощнику капитана уже было известно, что данная должность предоставлялась самым лучшим матросам – тем, которые обладали достаточной храбростью и достаточной ловкостью для того, чтобы лазать по рангоутным деревьям[65] во время маневрирования судна. Но как бы там ни было, это был первый из матросов, с которым Сюзанна Карро де Лере вступила в разговор. Затем они вместе подошли к группе других матросов, собравшихся на палубе неподалеку от них. Над судном летели, громко крича, чайки и бакланы. Они кружили вокруг мачт и иногда резко пикировали вниз, едва не задевая крыльями людей на палубе.

– Когда мы выйдем далеко в открытое море и еда у нас уже будет заканчиваться, они станут вести себя уже не так смело, – сказал марсовый, затягиваясь трубкой и выпуская изо рта облачко дыма.

Паруса хлопали, холодный ветер заставлял жмуриться, водяные брызги долетали до палубы, отчего создавалось впечатление, что воздух стал жидким. Сюзи направилась к средней надстройке судна, где ее ждали капитан, второй помощник, священник и врач.

С последними двумя она еще не была знакома. Священник, облаченный в поношенную и грязную сутану, разговаривал вкрадчиво – так, как обычно и разговаривают священники, – и никогда не поднимал глаза на тех, с кем беседовал. Врач, похоже, никогда не знавал, что такое голод: его живот был огромным и выпирающим вперед, а лицо – обрюзгшим и добродушным. Парик его был сделан из пакли, а носил он его всегда набекрень – что придавало ему комический вид и порождало сомнения в его способности кого-либо лечить.

Увидев, насколько юн первый помощник капитана, он удивленно воскликнул:

– А вот моряк, у которого, наверное, еще не все молочные зубы выпали!

Сюзи предпочла в ответ рассмеяться. Этот человек был таким забавным! Священник, исполняя свои обязанности, наскоро прочитал молитву перед едой, и все уселись за стол. Еда была очень даже неплохой, а вино развязало языки – кроме языка первого помощника, который вина пить не стал, к пище почти не притронулся и вообще чувствовал себя неловко.

– Судовладелец не поскупился, – сказал врач (его звали Гамар де ла Планш), – да и наш кок не ударил лицом в грязь. Это самое лучшее вареное мясо с луком, салом и уксусом, которое мне когда-либо доводилось отведывать!

Священник тут же сказал ему, что предаваться чревоугодию – грешно. Врач в ответ засмеялся:

– Когда дело дойдет до того, что вам придется есть свои подметки, отец Лефевр, вы будете мечтать только о том, как бы ему предаться!

Ракидель молчал, уплетая за обе щеки. Когда же речь зашла о бунтах, вспыхнувших в Бретани, и об отчаянной борьбе, затеянной некоторыми бретонскими дворянами, он вмешался в разговор:

– Сильным мира сего, похоже, все еще невдомек, что простым людям в один прекрасный день может надоесть спокойно смотреть на то, как их заставляют голодать, унижают, предают и доводят до того ужасного состояния, в котором сейчас пребывает большинство обычных людей, причем все это происходит из-за капризов и амбиций знати…

Данное заявление испугало священника, и он попытался напомнить о том, что один лишь только Бог решает, кому жить в роскоши, а кому – в нищете, и что люди никогда не смогут ни понять его замыслов, ни воспрепятствовать им. Однако священника перебил врач, являвшийся сторонником развития науки: он заявил, что наука когда-нибудь исправит ошибки, которые были допущены природой и которых не может избежать ни один бог.

Ракидель больше не стал ничего говорить.

В последующие дни (море было спокойным, и дни эти протекали безмятежно) Сюзи, являющаяся теперь первым помощником капитана морского судна, уже даже радовалась тому, что ей довелось провести девять лет своей жизни в монастыре урсулинок в Сен-Дени. Некоторые из бытовавших на судне нравов и обычаев, как ни странно, напоминали ей нравы и обычаи, присущие монастырской жизни.

Ее желудок привык к постоянной килевой и бортовой качке, и она теперь ходила по палубе уже гораздо более уверенным шагом, однако та еда, которую готовил кок, была очень похожа на монастырскую пищу; съестные припасы и питьевая вода были все еще свежими. Еду капитану и его ближайшему окружению подавали в кают-компанию: ее туда приносил юнга. Простые матросы принимали пищу на нижней палубе, сидя за примитивными столами или же просто на куче веревок. У всех матросов имелось право на несколько дополнительных сухарей и на «чарку», в которой помещалось вина на два глотка. Разговоры во время приема пищи велись о маршруте, по которому плыло судно, о шансах захватить испанский галеон, о распоряжениях капитана и о том, как жалко было расставаться перед отплытием с женой, матерью или невестой.

В кают-компании за столом разговаривали о политике, науке и литературе. Обсуждалась деятельность банкира Ло – того самого банкира, который, по мнению некоторых людей, в конце концов опустошит королевскую казну (Сюзи мысленно поздравляла себя с тем, что так и не решилась доверить этому человеку свои деньги!). Выражалась надежда на то, что наследник престола, когда взойдет на трон, будет более дальновидным, чем регент, и сумеет по достоинству оценить подвиги тех, кто отправляется в море ради его славы и процветания. Капитан очень редко участвовал в разговоре. Жиль Жиро, второй помощник капитана, открывал рот только для того, чтобы есть. Поэтому чаще всего разглагольствовали за столом священник и врач, соревнуясь друг с другом в стремлении продемонстрировать окружающим свою эрудицию.

– Известно ли вам, господа, каким образом Архимед сжег приблизившийся к Сиракузам римский флот? – спросил как-то раз священник.

Никто этого не знал. Тогда священник стал рассказывать:

– При помощи огромного увеличительного стекла он направил лучи солнца так, что они воспламенили паруса кораблей. Вот почему мне всегда казалось, что наши суда стоило бы оснастить увеличительными стеклами, которые могли бы…

Тут в разговор, перебивая священника, вмешался Ракидель:

– Отец Лефевр, перебирайте-ка лучше свои четки, а искусство навигации и ведения боя предоставьте корсарам.

Священник замолчал, и этим тут же воспользовался врач.

– Древние научили нас буквально всему, – заявил он. – Со времен Гиппократа не было изобретено ничего такого, что…

– И я очень надеюсь, – перебил его Ракидель ироническим тоном, – что врачебные услуги, которые вам придется оказывать на этом судне, будут нести в себе гений Гиппократа, раз у вас нет своего собственного…

Сюзи во время таких приемов пищи откровенно скучала. Она быстро осознала, что если в монастыре без разговоров с мужчинами она обходилась очень даже просто, потому что практически ни с кем из мужчин до этого не общалась, то на этом судне ей явно не хватало женской компании, и она частенько думала об Эдерне, которой никогда бы не пришла в голову идея отправиться в морское плавание и которой очень не понравилась бы жизнь на этом судне и в подобной компании.

Когда первый помощник капитана Антуан Карро не стоял на вахте, он уходил в свою каюту и читал там «Илиаду» и «Одиссею»[66].

Вскоре жизнь на судне стала совершенно однообразной: дни сменяли друг друга без каких-либо интересных событий и неожиданностей. Матросы всегда были чем-то заняты: им приходилось чистить оружие (оно все время покрывалось ржавчиной), штопать порвавшиеся паруса, драить палубы – чтобы смыть с них соль и грязь, – удалять воду, просочившуюся внутрь судна, ремонтировать такелаж и рангоут. Вечером, несмотря на холод и ветер, экипаж собирался на палубе. Играли в кости и карты. Те, кто знал грамоту, читали своим товарищам Библию. Некоторые играли на музыкальных инструментах. Такие матросы пользовались у экипажа наибольшей популярностью. Вокруг них собирались толпой: слушали, подпевали, отбивали ритм. Звуки скрипок и дудок смешивались с шепотом ветра… или с его завываниями.

На седьмой день плавания начался шторм.

Сначала на «Шутницу» неожиданно налетел очень сильный ветер. Затем на поверхности моря стали вздыматься волны, размер которых постепенно увеличивался. Капитан приказал матросам убрать паруса – что те немедленно сделали. Однако это не помешало ветру гнать судно, сильно раскачивающееся на волнах, куда-то по морю. Небо заволокла огромная черная туча. Затем из нее прямо над «Шутницей» пошел сильный дождь. Судно, казалось, вот-вот развалится под объединенным натиском ополчившихся на него огромных волн и проливного дождя. Уже было не ясно, что сейчас – день или ночь: все вокруг погрузилось в темноту. Линия горизонта исчезла, и море слилось с небом. Ветер стал бешено завывать. Море словно взбесилось. Из темноты показалась огромная, как гора, волна и неистово обрушилась на палубу.

Трех человек из экипажа, для которых это было первое плавание, охватило беспокойство, постепенно переросшее в тревогу, а затем в ужас. Этими тремя были оба юнги и первый помощник капитана. Каждый из них невольно думал о том, что под его ногами находится глубокое море, похоже, вознамерившееся их поглотить.

Капитан оставался спокойным, однако его лицо побледнело, приобретя цвет слоновой кости. В его взгляде, правда, чувствовалось больше раздражения, чем страха. На Сюзанну это его спокойствие производило сильное впечатление: лично ей после начала шторма уже несколько раз казалось, что пришел ее смертный час, и она ничего не могла делать, лишь сидеть с обреченным видом в кают-компании.

– Теперь вы знаете, что представляет собой море, – сказал Ракидель, заходя в кают-компанию явно для того, чтобы проверить, в каком состоянии пребывает его первый помощник, и посмеяться над его слабостью. – Вам также следует знать, что сила ветра определяется по возрастающей целым рядом терминов: штиль, тихий, легкий, слабый, умеренный, свежий, сильный, крепкий, очень крепкий, шторм, сильный шторм, жестокий шторм, ураган. Так вот, на нас сейчас налетел ураган.

А прекратится ли когда-нибудь этот ураган?

Укрывшись в своей каюте, отец Лефевр, дрожа от страха, молился. У него имелся молитвенник «для особых случаев». Священник умолял Господа о милосердии, и при этом его губы дрожали, а лицо было мертвенно-бледным.

– Что, вера вам не очень-то помогает, да? – ухмыльнулся капитан, который, продолжая обходить своих подчиненных, заглянул к священнику.

Ветер продолжал неистовствовать и рычать. Он то стихал, то начинал дуть с новой силой – со свистом, завываниями, ревом. Он властвовал над водой – водой моря и водой, падающей с неба. Вода эта не прекращала терзать корпус и оснастку судна – скорлупки, на которую обрушился гнев разбушевавшегося океана.

Каждый раз, когда Сюзанну охватывал ужас, она думала об Антуане, своем покойном муже. Она задавалась вопросом: если ей придется сейчас утонуть в морской пучине, встретит ли она Антуана на небе? Однако неба над ней уже больше не было: его уничтожила буря.

Тем не менее некоторое время спустя шторм начал постепенно стихать. Ветер мало-помалу ослабевал. Успокаивалось и море. Дождь прекратился. Первый помощник капитана Антуан Карро, выйдя из кают-компании, встретил в коридоре, тянущемся вдоль борта, марсового Клода Ле Кама, державшего в зубах свою короткую трубку.

– Если бывают прекрасные бури, то эта буря была прекрасной, – сказал Клод.

– Меня ее красота что-то не впечатлила, – ответила Сюзи.

– Так вы, по-моему, в первый раз вышли в море, помощник капитана!

– Да, вы правы!

Лицо матроса расплылось в широкой улыбке.

– После такого серьезного испытания у вас, возможно, начнет расти борода, как она растет у других моряков.

Сюзи постаралась не выдавать охватившего ее при этих словах беспокойства. Что имел в виду этот марсовый? Зубы у него были почти черными (наверняка из-за того, что он курил табак), взгляд – лукавым, а лицо – таким же безусым и безбородым, как и у нее, Сюзанны. Клод сменил тон:

– Давайте будем откровенными, помощник капитана, вам не следует меня опасаться. Понимаете, когда капитану, врачу и одному из моих приятелей станет известно, что вы прячете под своим камзолом…

Произнеся эти слова, матрос резким движением расстегнул свой камзол (отчего отлетела одна пуговица), приподнял рубашку и – буквально на одно мгновение – показал Сюзанне свое тело, в котором не было ничего мужского: взору Сюзанны предстали две маленькие заостренные женские груди. Затем матрос поспешно опустил рубашку, застегнул камзол и, взяв ошеломленную Сюзанну за локоть, повел ее за собой в один из углов трюма, в котором находился его (или ее?) гамак.

– Не удивляйтесь. Женщины не так уж и редко оказываются среди мужчин в экипажах, и они ничуть не менее ловкие, чем мужчины, – если, конечно, смогут позабыть о том, каким образом вести себя им уготовано природой…

– Так вы…

– Да, я женщина. Но имя у меня – мужское: Клод. Клод Ле Кам. Меня угораздило родиться в открытом море, тринадцать градусов северной широты, пятьдесят градусов западной долготы, неподалеку от одного из Малых Антильских островов, который называют Барбадос. Однако Ракидель об этом не знает. Он нанял меня марсовым, потому что я умею лазать так же ловко, как обезьяна, и потому что я храбрая. А ты? Ты ведь…

– Никто здесь не знает, какого я на самом деле пола… И ты этого не знаешь.

– Ну, тогда – молчок!

Женщина-матрос сделала жест, который вслед за ней повторила и Сюзи: приложила указательный палец к губам, – после чего они обменялись пристальными взглядами. Затем они долго сидели друг напротив друга в темном углу трюма, в котором пахло рассолом, копченым мясом и застоявшейся водой.

– Сколько тебе лет? – спросила Сюзи, уже забыв о том, что она – первый помощник капитана.

– Не могу сказать. Моя мать мне всегда говорила, что я родилась в тот год, в который король пожаловал дворянством Жана Бара[67]. Она вместе с ним и моим отцом принимала участие в морских сражениях под командованием Турвиля[68]. А еще мои родители вместе с Жаном Баром прорвали блокаду Дюнкерка и вышли в открытое море, ускользнув с семью фрегатами и брандером[69] от сорока английских кораблей. Жан Бар был отчаянным малым, можешь мне поверить… Кстати, а как тебя по-настоящему зовут?

– Сюзанна.

Из рассказа Клода Ле Кама Сюзи так и не смогла понять, сколько этой женщине лет. Она дала бы ей не больше тридцати, но не меньше двадцати двух. То есть эта женщина была немного старше. Сюзи все никак не могла прийти в себя после такого сюрприза: эта особа догадалась, что первый помощник капитана – тоже женщина, и открыла ей глаза на то, что она на этом судне не одна такая! Сюзи с удовольствием подумала о том, что у нее здесь может завязаться женская дружба: после семи дней пребывания в море ей ужасно надоело видеть вокруг себя одних лишь мужчин. Тем не менее ей было очень интересно, как же эта вторая женщина сумела ее, Сюзанну, раскусить, и она спросила ее об этом.

– Женщина всегда сумеет распознать другую женщину, а особенно среди двух сотен «яйценосцев»!

Клод не только была внешне очень похожа на настоящего моряка, но разговаривала так, как разговаривают моряки. Сюзи, скрытая полумраком, улыбнулась.

– А что стало с твоими родителями? – спросила она.

Ответ был уклончивым:

– Они плохо кончили. А с твоими?

– Мать умерла вскоре после того, как родила меня, а отец торгует в Париже сукном… если он еще жив.

– Я – дочь моряков, родившаяся в море, а потому я не могла убежать от своей судьбы. Но вот как такая девушка, как ты, родившаяся на твердой земле, да еще и в Париже, смогла стать первым помощником капитана на корсарском фрегате? Тебе что, нежелательно находиться на суше? Может, ты совершила какое-то преступление, за которое тебя могут вздернуть на виселице? Или же тебя привела в море несчастная любовь?

Сюзи рассказала в общих чертах о своей – еще довольно короткой – жизни, умолчав, однако, о том, что она является владельцем фрегата. Клод удивилась тому, что капитан Ракидель, который был человеком осмотрительным, вдруг решил взять в качестве первого помощника человека малоопытного и… не очень-то похожего на настоящего мужчину.

– По-моему, он догадался, что под мужской одеждой скрывается девица, – сказала она, скривив губы в характерной для нее манере. – Ракидель – хороший моряк, выдающийся корсар, который одержал немало побед и над вражескими кораблями, и над женщинами… Он известен этим во всех портах… Он – пылкий…

– Кролик, – закончила вместо своей собеседницы Сюзи, ничуть не удивившись тому, что услышала.

Клод испуганно скрестила пальцы.

– Не накликай на нас беду, – сказала она, – это слово никогда не произносят на борту судна! Его произносить запрещено!

– Запрещено?

– Да. Оно может навлечь несчастье на корабль. Говори «животное с длинными ушами» или «кузен зайца», но не произноси никогда настоящее название этого зверя… Кстати, их ты на борту никогда и не увидишь.

– А почему?

– Потому что они могут сгрызть пеньковые швы между досками обшивки корпуса судна, и начнет просачиваться забортная вода… Больше никогда не произноси и того слова, которое обозначает должность отца Лефевра… Это тоже запрещено!

– Но ведь он же находится на борту!

– Называй его «кабестаном», как это делают все остальные.

Первому помощнику капитана Антуану Карро еще не раз придется констатировать, что на корабле бытует множество суеверий и что их необходимо знать, чтобы ненароком не вызвать ненависть моряков.

Эти две женщины, ставшие теперь подругами (ибо дружба может родиться и из общей тайны), вернулись к прежней теме разговора.

– Значит, – сказала Сюзи, – капитан Томас Ракидель – пылкий… кузен зайца.

– Всем об этом известно: он никогда не платит во время заходов в порт!

– Никогда не платит?

– Он не нуждается в шлюхах, потому что находит женщин среди горожанок… Они считают его достаточно привлекательным для того, чтобы бесстыдно предлагать ему себя и отдаваться ему, не требуя за это никакого вознаграждения!

Эти два члена экипажа, от которых постарались бы избавиться, если бы узнали их настоящий пол (а ведь это было единственное, что их объединяло), обменивались откровенностями до раннего утра, сидя в гамаке, который марсовый подвесил в укромном углу трюма – подальше от гамаков других матросов. Сюзи понимала почему.

Когда взошло солнце, на корабле был объявлен аврал: пришло время разобраться с ущербом, причиненным судну штормом.

В корпусе корабля появились течи. Их нужно было срочно устранить, а просочившуюся воду – вычерпать. К счастью, стены трюма, в котором находился пушечный порох, не были повреждены, и порох остался сухим. А вот запасы продовольствия пострадали, и коку пришлось их сортировать. Конопатчики, плотники и матросы, отвечающие за паруса, были завалены работой на много дней вперед. Оставалось только надеяться, что вожделенный испанский галеон подождет, пока все повреждения не будут устранены. Кок пришел в отчаяние: мука, из которой он делал сухари, впитала в себя влагу и собралась в комки, да и просо промокло.

Качество подаваемой экипажу еды ухудшилось. Утром в десять часов кок ставил котел на огонь, чтобы сварить соленое мясо в пресной воде. В то же самое время он варил просо до тех пор, пока оно не становилось похожим на рис. Он снимал жир с мяса и клал его в это просо, а когда оно было готово, раскладывал его по тарелкам. Те, кто принимал пищу в кают-компании, морщились. Среди них лишь Ракидель и врач ели с удовольствием. Священник, поднося ложку ко рту, каждый раз зажимал нос, чтобы не чувствовать запаха такой пищи. Врач опасался, что скоро начнется эпидемия дизентерии, и сокрушался по этому поводу:

– У меня и так полно работы после этой бури! Столько ран! Одному из канониров[70] пробило череп, а один из плотников сильно порезал палец теслом![71]

Первый помощник капитана Антуан Карро не воротил нос от подаваемой пищи, но при этом чувствовал, что его скоро опять стошнит.

После того, что Сюзанне рассказал марсовый Клод (наверное, правильнее было бы сказать «марсовая Клод»), она смотрела на капитана уже с новым интересом. Значит, этот вроде бы не очень общительный мужчина одержал немало побед над женщинами! Если раньше она полагала, что ни в его лице с четкими чертами, ни в его манере одеваться, ни в его манере вести себя нет ничего привлекательного, то теперь она вынуждена была себе признаться, что его взгляд был волнующим, а улыбка – завораживающей.

И этот взгляд из-под опущенных век довольно часто останавливался на первом помощнике капитана – останавливался как бы случайно. Сюзи заметила это. Однако, когда она начинала смотреть на него, пытаясь встретиться с ним взглядом, ей это не удавалось.

Ракидель не хотел выставлять напоказ тот интерес, который он проявлял к своему первому помощнику, и дать ему возможность догадаться о тех вопросах, которые он сам себе задавал. Если его первый помощник бледнел, когда судно приподнималось на очень большой волне или когда до него доносился затхлый запах лежащей на его тарелке еды, капитан предлагал ему выпить большой стакан рома:

– Вам прекрасно известно, мсье, что это самое лучшее из всех лечебных средств и вам станет легче, если вы выпьете стаканчик!

– Я не болен, капитан, – заверял его первый помощник.

Однако как-то раз Сюзанне все же пришлось подчиниться. Ракидель наполнил ее стакан жидкостью цвета меда, от которой исходил жуткий запах.

– Этот напиток изготавливают на островах Карибского моря, – сказал капитан. – Он предназначен для настоящих мужчин, можете мне поверить.

Сюзи, выдающая себя за мужчину, знала, что сейчас не может ограничиться лишь тем, чтобы помочить губы в этом пойле, запах которого вызывал у нее отвращение: ей следовало выпить его так, как пьют… мужчины. Именно так она, задержав дыхание, и поступила. Однако эта жидкость столь сильно обожгла ей горло, что она едва не задохнулась. Она выплюнула ее на пол, закашлялась, поставила стакан на стол и – впервые за все время своего пребывания на судне – перехватила устремленный на нее взгляд капитана. В его глазах плясали веселые огоньки, которые никогда не гасли, когда Сюзи находилась в его поле зрения.

Сюзи стала ненавидеть того, кто был, без всякого сомнения, «хорошим моряком, выдающимся корсаром», но при этом также и «пылким кузеном зайца». Она не забыла о предположении, сделанном женщиной-матросом по имени Клод: «Он догадался, что под мужской одеждой скрывается девица».

Неужели он и в самом деле об этом догадался? Являются ли его скользкие взгляды, хитрая улыбка и двусмысленные высказывания подтверждением того, что она, Сюзи, разоблачена? Почему же он тогда мирится с ее присутствием на борту, если женщинам – как и кроликам – на кораблях никто не рад? Потому что это она снарядила на собственные деньги судно, которым он сейчас командует? Но ведь если бы она этого не сделала, он все равно рано или поздно нашел бы другое судно и другого финансиста. Так как же ей быть? Сюзи решила, что Ракиделю нравится наблюдать за ней и выслеживать ее, и она начала его бояться. Ракидель ведь наверняка двоедушничал и тайком готовил для нее какую-то пакость!

Ее предположение подтвердилось в один прекрасный день, когда во время приема пищи – такой же тошнотворной, как и всегда, – Томас Ракидель насмешливо спросил у своего первого помощника:

– Скажите-ка мне, мсье, когда мы наконец-таки встретим испанца в его водах, вы по-прежнему будете сидеть в своей каюте и читать произведения Гомера?

– А почему вы об этом спрашиваете, мсье?

– Да потому что, как мне кажется, вы в основном только этим и занимаетесь…

– Это замечательные произведения, из которых я узнаю об опасностях, которые меня в настоящее время подстерегают…

– Вы, мсье, боитесь пения сирен?[72]

– Относительно самого себя я не знаю, боюсь ли я их пения, но я, право, не стал бы возражать, если бы вы, следуя примеру Одиссея[73], попросили меня привязать вас к мачте, чтобы вы смогли послушать их пение, не опасаясь при этом, что не выдержите и броситесь к ним в море!

– А сможете ли вы, помощник капитана, завязать стопорный узел?

Во время своего пребывания в усадьбе Клаподьер Сюзи почерпнула из книг немало знаний – в том числе и о том, как моряки завязывают те или иные узлы. Она даже попрактиковалась в этом. Стараясь не выдать своего ликования, она ответила, копируя тон капитана:

– Смогу. Он, кстати, таит в себе опасность: если затянуть его слишком сильно, то потом будет очень трудно его развязать. Если же затянуть его слишком слабо, он может еще больше ослабнуть сам по себе…

– Браво! Каким же образом вы предпочли бы привязать меня к мачте?

– Ну, я, пожалуй, связал бы вам руки китайским узлом… Что касается вашего туловища, то я привязал бы его двойным выбленочным узлом, который усилил бы двумя узлами-удавками на мачте.

– Неплохо придумано, – ухмыльнулся Ракидель, и в его взгляде промелькнул радостный огонек. – Однако мне кажется, что никаких сирен мы не встретим и, следовательно, удовольствия меня связать вам не представится… Даже если сирены иногда и находятся там, где их никак не ожидают увидеть!

Сюзи восприняла эти слова капитана относительно сирен как многозначительный намек. Она гордилась тем, что смогла так эффектно продемонстрировать свои знания по части морских узлов, однако у нее в очередной раз вызвали беспокойство недомолвки капитана.

Этот человек отвратителен! Теперь она была в этом абсолютно уверена.

Она поделилась своими сомнениями с Клод, с которой она теперь общалась регулярно либо в узком коридоре, тянущемся вдоль судна, либо в том углу трюма, в котором марсовый подвесил свой гамак. Это по-прежнему был укромный уголок, скрытый от посторонних взглядов.

– Мне кажется, что ты была права, – сказала Сюзи. – Ракидель заподозрил, кто я такая на самом деле, хоть я и выдаю себя за мужчину.

– Ну, тогда отныне бойся за свое целомудрие, – улыбнулась Клод, показывая свои почерневшие зубы.

– Ты полагаешь, что он может пойти на то, чтобы меня изнасиловать?

– Конечно же нет. Но женское сердце – это загадка: ты прекрасно знаешь, что есть своя прелесть в том, чтобы проникнуться симпатией к тому, кого следовало бы сторониться!

– Мое сердце? Проникнуться симпатией к такому грубияну?

– Хорошо ли ты знаешь свое сердце, которое пока что испытывало симпатию всего лишь к одному мужчине?

– Другого мужчины у меня не будет!

– Не торопись принимать решения!

– Я отвергла ухаживания Элуана де Бонабана, который был намного приятнее, чем этот неотесанный моряк!

– Неотесанный? В этом ты ошибаешься. Ракидель – не такой мужлан, как я…

– Ты – вовсе не мужлан! Ты – девушка, нацепившая одежду бывалого корсара! – засмеялась Сюзи.

Прошло еще несколько дней. Сидя в своей каюте, молодая женщина в одежде первого помощника капитана продолжала читать Гомера. В описанной этим легендарным поэтом морской буре, которую вызвал древнегреческий бог морей Посейдон, она узнала ту бурю, которую ей довелось испытать:

…великие тучи поднявши, трезубцем

Воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав

Ветры противные; облако темное вдруг обложило

Море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь.

Разом и Евр, и полуденный Нот, и Зефир, и могучий,

Светлым рожденный Эфиром, Борей взволновали пучину[74].

Капитан, конечно же, не был мужланом, потому что он, по всей видимости, когда-то читал «Одиссею»: он знал, что Одиссей сумел не поддаться чарующему пению сирен, заставив своих товарищей привязать его к мачте судна. Да, мужланом он не был, но при этом зачастую вел себя по отношению к своему первому помощнику вызывающе. Более того, он горел желанием его унизить! В этом Сюзи была уверена.

Она еще больше укрепилась в этой своей уверенности, когда как-то раз капитан спросил:

– Мсье, вы будете участвовать в абордаже, когда для этого придет время?

– Конечно, мсье.

– Вам придется драться на саблях.

– Я готов к этому.

– Вам, сталось быть, уже приходилось сражаться?

Сюзи насторожилась, но при этом бойко ответила:

– Вам прекрасно известно, мсье, что у меня нет опыта участия в морских сражениях… Тем не менее саблей я владею неплохо.

– Так, может, нам стоило бы помериться силами? Просто так, ради собственного удовольствия.

– Я по вашему примеру не отказываюсь ни от каких удовольствий, мсье, и я не сомневаюсь, что это удовольствие будет одним из самых приятных.

– Ну что же, пойдемте сразимся прямо сейчас на палубе!

Ракидель схватил две сабли и бросил одну из них своему первому помощнику, который ловко поймал ее на лету за рукоятку. Они вышли на палубу, а вслед за ними туда устремилась и группа любопытствующих, состоящая из отца Лефевра, Жиля Жиро, двух младших помощников капитана и врача, на всякий случай прихватившего с собой свою сумку с мазями и хирургическими инструментами. Стали собираться, увеличивая число зрителей, и матросы, привлеченные возможностью поглазеть на интересное зрелище: поединок капитана и его первого помощника, решивших ради забавы сразиться на саблях. Зрители образовали вокруг двух «дуэлянтов» большой круг. На рангоуте с выжидающим видом ухмылялись юнги, да и наблюдатель на марсе тоже надеялся не упустить ни одного эпизода.

Схватка обещала быть комичной: всем было известно, что Ракидель обладает большим талантом по части фехтования, и все зрители полагали, что он быстро и с издевкой расправится со своим молодым женоподобным первым помощником.

Сюзи же, однако, чувствовала себя абсолютно уверенно. Благодаря урокам, который дал ей Элуан де Бонабан, она стала умелой фехтовальщицей. Большой физической силой она, конечно, не отличалась, однако чувствовала в себе достаточно интуиции для того, чтобы предугадывать выпады противника, и достаточно ловкости и умения для того, чтобы либо от них уворачиваться, либо их парировать. Она решила, что сначала будет обороняться, постепенно измотает своего противника и затем одержит над ним победу при помощи одного хитрого удара саблей, которому ее научил Элуан де Бонабан.

На палубе воцарилось молчание. Все ждали начала поединка. Первым начал наносить удары Ракидель. Он наносил их так, как это делают моряки, – со всего размаха. Его первый помощник удачно парировал эти удары. Он передвигался так, что со стороны казалось, будто его движение – элемент какого-то танца. Поначалу все думали, что он скоро попросит пощады, но затем стало ясно, что он весьма выносливый и что, несмотря на хрупкое телосложение, физическая нагрузка, связанная с фехтованием, его почти не утомляет. Сабля буквально летала в воздухе, со свистом рассекая его, и клинок громко звенел, сталкиваясь с клинком противника.

Юнга, расположившийся на рее[75], даже позволил себе дерзко выкрикнуть:

– Браво, помощник капитана! Прикончи его!

Отец Лефевр начал бормотать молитвы, заготовленные у него для подобных «особых случаев». Он призывал Небеса быть снисходительными к этим двум безбожникам, которые играли со своими жизнями так, как люди играют в домино… Он также просил Господа пощадить капитана Ракиделя, который будет очень нужен экипажу тогда, когда на горизонте наконец-то появится испанский галеон.

Врач напряженно ждал, по-прежнему держа наготове свою сумку с мазями и хирургическими инструментами. Он разглядывал молодого первого помощника капитана взглядом опытного анатома и замечал в нем гибкость, редко встречающуюся у представителей сильного пола.

Марсовый Клод Ле Кам находился в первых рядах зрителей. Он от волнения затаил дыхание, а короткая трубка, которую он держал в углу рта, погасла. Будучи все-таки женщиной, он, наверное, приходил в ужас от одной только мысли о том, что сейчас может пролиться кровь подруги. Однако Клод очень быстро осознал, что этого скорее всего не произойдет.

Клинки снова и снова со звоном ударялись друг о друга. Оба противника действовали напористо. Когда стало очевидно, что они не уступают друг другу в искусстве фехтования, и когда усталость начала брать верх над удовольствием, получаемым от поединка, капитан Ракидель решил уступить. Переложив саблю в левую руку, он приложил правую ладонь к сердцу и с уважением сказал своему противнику:

– Мсье, я восхищен тем, как мы с вами провели время. Вы – прекрасный фехтовальщик, и я уверен, что испанцам придется несладко, когда они испытают на себе силу вашей руки!

– Я весьма вам признателен, мсье, – сказала Сюзи, повторяя вслед за капитаном его жест.

Она с горечью подумала о том, что если бы Антуан Карро де Лере, ее муж, получил уроки фехтования у такого учителя, как Элуан де Бонабан, то он, наверное, был бы сейчас жив. Они жили бы вдвоем в Париже, ходили бы в салон мадам де Тансен или же салон мадам де Парабер, а также посещали бы игорные дома, в которых, возможно, спустили бы часть своего состояния. Она носила бы роскошное платье и напудренный парик, а на лицо приклеивала бы мушки из тафты. Они занимались бы любовью и ночью, и днем – как они когда-то это делали… И так – до самой смерти. Однако вместо этого она теперь скучала на корабле, направляющемся к берегам Испании в поисках судна, которое можно захватить и разграбить. А еще она носила камзол и штаны, вынужденная выдавать себя за мужчину, и ее ждало безбрачие до конца ее жизни.

Эти мысли омрачили Сюзанне радость по поводу того, что она неплохо показала себя в схватке на саблях, завоевала симпатии экипажа и немного сбила спесь с капитана, кичившегося тем, что он – настоящий мужчина.

Да, Ракидель выставлял себя настоящим мужчиной, и это Сюзанну, как она мысленно признавалась себе, очень сильно раздражало. И беспокоило. Ракидель был полной противоположностью Антуана: его фигура была массивной, а на лице виднелись шрамы, которые, несомненно, были следами поединков с гораздо менее галантными противниками. Главное же заключалось в том, что ему было свойственно высокомерие того представителя сильного пола, который осознает, что он нравится женщинам и что его боятся другие мужчины. Знавал ли когда-нибудь чувство страха этот человек, который во время недавней жуткой бури, как заметила Сюзи, был бледным, но вел себя самоуверенно? Трепетал ли он когда-нибудь перед неудержимой мощью океанов? Просил ли он когда-нибудь пощады у другого «морского волка», оказавшегося более сильным, более хитрым и более жестоким, чем он сам?

Иногда первому помощнику капитана казалось, что в глазах Ракиделя мелькает искорка нежности. Такое происходило, когда капитан гладил Скарамуша – корабельного кота, который, как считалось, приносил удачу.

Сюзи в начале плавания с удивлением обнаружила, что на корабле есть ленивый и капризный представитель семейства кошачьих. Ему надлежало ловить крыс, но он предпочитал лежать, свернувшись клубочком, на тюленьей коже в кают-компании или же клянчить еду на камбузе[76]. Если еду ему не давали, он ее воровал, и экипажу уже несколько раз доводилось видеть, как кок бежит вслед за котом, целясь в него дощечкой для резки мяса. Скарамушу неизменно удавалось ускользнуть, держа в зубах кусок соленого или копченого сала. Своим именем он был обязан одному итальянскому комедианту, а дал ему это имя сам капитан Ракидель, когда судно покидало Сен-Мало. Одной из служанок на постоялом дворе тогда поручили найти кота, потому что страховые компании отказывались возмещать ущерб, наносимый судну грызунами, если на этом судне не имелось кота или кошки.

Конкретного хозяина у Скарамуша не было – его хозяевами были все двести двадцать два члена экипажа. А врагами для него были только крысы и… кок! За котом наблюдали, чтобы узнать, какая в ближайшее время будет погода. Если он проводил лапой у себя за ухом – это к дождю. Рулевой утверждал, что если приснится кот, то, значит, на следующий день жди сильного ветра… Едва ли не каждый член экипажа мог рассказать какую-нибудь историю, свидетельствующую о полезности этого кота и о его удивительных способностях. Если какая кошка и не пользовалась популярностью на «Шутнице», так это исключительно «девятихвостая кошка», ибо все знали, что этим словом называют орудие наказания недисциплинированных матросов, а именно кнут, состоящий из девяти узких ремешков, оставлявших на спине болезненные и долго заживающие раны. Некоторые из матросов испытали на себе это орудие наказания – на других судах и по приказу других капитанов.

Ракидель смотрел на кота очень ласковым взглядом, и когда его длинные пальцы поглаживали шерсть кота, воздух, казалось, наполнялся электрическим зарядом. Скарамуш был удивительным животным – существом на четырех лапах, умевшим завоевывать симпатии людей.

Первым на судне умер именно он. Еще до того, как кораблю встретился хотя бы один испанский галеон, весь экипаж отравился большим куском испорченного мяса. Все стали очень сильно мучиться животом – и матросы, и командный состав корабля, и священник, и врач, которому при этом приходилось заботиться не только о себе самом, но и обо всем остальном экипаже. В разных уголках судна слышались проклятия и стоны. Судно легло в дрейф. Повсюду чувствовалось зловоние. Сюзи и ее подруга Клод тоже пострадали. Когда у них начинались рези в животе, им приходилось в первую очередь думать о том, как бы не сделать ничего такого, из-за чего их товарищи по несчастью могли бы узнать, кто эти двое есть на самом деле.

Это бедствие длилось три дня и привело к двум жертвам, а именно к смерти Скарамуша и одного юнги, живот которого, по заявлению врача, и так уже был ослаблен какой-то бессимптомной болезнью. Один из матросов, управляющих парусами, сшил для этого несчастного саван из джутовой ткани, в который возле его ступней положили три пушечных ядра, чтобы те утянули его на морское дно – его последнее пристанище. Как и в день поединка между капитаном и первым помощником, весь экипаж собрался на палубе. Умершего положили в саване на большую доску, поставленную на фальшборт. Точно так же поступили и с трупом кота. Отец Лефевр прочел на латыни молитву:

Requiem aeternam dona eis Domine,

et lux perpetua luceat eis.

Psaume: Te decet hymnus Deus in Sion,

et tibi reddetur votum in Jerusalem:

exaudi orationem meam, ad te omnis caro veniet.

Requiem eternam dona eis Domine:

et lux perpetua luceat eis[77].

Потом он призвал присутствующих прочесть молитву, произносимую во время исповеди, на тот случай, если болезнь, терзающая их животы, вдруг отнимет у них их жизни, – как она в этот день отняла жизни «двух лучших из них». С Небесами было лучше не шутить! Все начали дружно каяться, и общее бормотание двух с лишним сотен голосов стало настолько громким, что иногда даже заглушало хлопанье парусов на ветру.

Confiteor Deo omnipotenti et vobis, fratres, quia peccavi nimis cogitatione, verbo, opere et omissione: mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa.

Ideo precor beatam Mariam semper Virginem, omnes Angelos et Sanctos, et vos, fratres, orare pro me ad Dominum Deum nostrum.

Misereatur nostri omnipotens Deus et, dimissis peccatis nostris, perducat nos ad vitam aeternam. Amen[78].

Затем доски, на которых лежали юнга Эрван Ле Гийу и кот Скарамуш, наклонили так, что оба трупа соскользнули с них и полетели за борт. Первый помощник капитана Антуан Карро де Лере услышал тихий всплеск, с которым эти трупы вошли в воду. Он еще раз всмотрелся в лицо капитана. Когда все молились, Ракидель даже не шевелил губами и не крестился. Тем не менее, когда трупы упали в воду, Сюзи заметила, что в глазах капитана блеснули слезы. Она затем долго задавалась вопросом, кого же оплакивал капитан: кота или тринадцатилетнего подростка, для которого это плавание стало в его жизни и первым, и последним.

Животы в конце концов болеть перестали. Капитан приказал, чтобы все оставшееся подгнившее мясо выбросили в море. Поскольку просо и мука во время шторма намокли, из еды оставались только сухари, состоящие из муки, жуков-долгоносиков и застоявшейся воды. Считалось, что их можно хранить в течение нескольких месяцев, однако они были твердыми, как древесина. Остатки еды делили поровну на весь экипаж под внимательными взглядами моряков.

Чтобы исключить жульничество, каждый матрос клал в специальную шапку свой «хохолок» или «метку» (то есть перо баклана или нить с множеством узелков), после чего содержимое шапки перемешивали, не глядя, и затем наугад раскладывали «хохолки» и «метки» по порциям еды. Потом каждый матрос брал ту порцию, которая ему в результате этого досталась.

Приходилось улаживать раздоры, которые начали вспыхивать из-за голода, терзавшего матросов после пережитого отравления. Клод рассказала Сюзанне:

– Несколько лет назад после того, как корабль «Вьерж дю Кап» очень долго плавал по Карибскому морю и не встретил ни одного торгового судна, которое можно было бы захватить и разграбить, его экипажу пришлось есть свою обувь, перчатки, кожаные карманы, крысиные испражнения и тараканов…

– Твой корабль, судя по твоим словам, обычно захватывал торговые суда?

Пиратство как таковое казалось первому помощнику капитана чем-то еще даже более удивительным, чем необходимость питаться крысиными испражнениями и тараканами. Марсовый усмехнулся:

– Дело в том, что корабль «Вьерж дю Кап» плавал под черным пиратским флагом.

– Так ты, Клод, была пиратом?!

– Еще каким! Я ведь и родилась среди пиратов. Лучше уж быть хорошим пиратом, чем плохим корсаром, и я могу тебе сказать, что Ла Бюз[79], который был капитаном того судна и который сейчас, наверное, плавает где-нибудь у берегов Новой Франции, – просто святоша по сравнению с Ракиделем!

– Ракидель, по крайней мере, – порядочный человек, а не какой-нибудь разбойник!

– Голод всегда берет верх даже над самыми порядочными людьми, и если мы не встретим испанца уже в ближайшее время, я не стану ручаться за поведение тех моряков, которые находятся на «Шутнице»…

– Ты боишься, что они поднимут бунт?

– Лично я, красавица моя, не боюсь ничего! – усмехнулся марсовый Клод Ле Кам.

Сюзи почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок: она отправилась в море вовсе не для того, чтобы увидеть, как матросы захватят и разграбят судно, которое она снарядила на свои деньги!

В течение еще нескольких дней честно делились оставшиеся запасы продовольствия, которые быстро таяли. Чтобы отвлечься от мыслей о голоде, приходилось находить себе и другим какое-нибудь занятие. На палубе частенько звучали барабаны и трубы. А еще раздавались песни.

Когда-то в Сен-Мало пришли

(Наш Сен-Мало – отличный порт!)

Большие с грузом корабли.

На якорь встали – борт о борт.

А кораблей тех было три,

Их груз – пшеница и овес.

Вот к ним три дамы подошли,

Ведь на зерно всегда есть спрос.

– Скажи, торговец, что почем?

Почем пшеница и овес?

Мы будем покупать втроем

Товары – те, что ты привез.

– Продам пшеницу я за шесть,

Овес – три франка, так и быть.

Еще ячмень и просо есть,

Их не хотите ли купить?

– Уж больно высока цена,

Ты свой товар так не продашь.

Мы платим сразу и сполна,

Но ты сбавь цену – баш на баш.

– Коль не продам, то уступлю

В цене, мадам, я лично вам,

Красивых женщин я люблю,

И вам всю партию продам!

В один прекрасный день между тремя матросами вспыхнула ссора: двое из них обвинили третьего в том, что он при распределении питьевой воды жульничал. Капитан, узнав об этом, приказал высечь его кнутом.

Экипаж снова собрался на палубе, чтобы посмотреть на это невеселое зрелище. Сюзи отвела взгляд в сторону и тут же увидела, что на нее пристально смотрит капитан Ракидель. К своему замешательству, она заметила, что выражение его глаз не было ни испытующим, ни укоризненным: ей показалось, что он смотрит на нее нежным и заботливым взглядом. Да, этот человек смотрел на нее так, как ранее на кота Скарамуша до того, как тот скончался. Сюзи стала мысленно убеждать себя, что такого попросту не может быть: даже если Ракидель и догадался о том, какого она на самом деле пола, и помалкивал об этом по какой-то непонятной причине, внешность Сюзанны Карро де Лере (в девичестве – Трюшо) была не настолько привлекательной, чтобы возбудить желание у такого человека, как Томас Ракидель! Сюзи сейчас была грязной, ее волосы стали похожи на паклю, а ее одежда превратилась в бесформенные и плохо пахнущие лохмотья.

Вместо того чтобы выдержать взгляд капитана и при этом попытаться понять, что он означает, Сюзи отвела свой взгляд в сторону. Однако воспоминание об этом эпизоде и произведенное им впечатление отвлекало ее от голода и уже начавшей сказываться усталости.

Шестнадцатого февраля, когда боцман определил, что судно находится на тридцать шестом градусе северной широты и пятом градусе западной долготы, с марса раздался крик наблюдателя:

– Вижу судно! Судно слева по борту!

Всего лишь несколько минут спустя весь экипаж собрался на палубе. Капитан посмотрел в подзорную трубу и объявил помощникам:

– Господа, судя по флагу этого корабля, он – наш враг!

Раздались крики «Ура!» и «Бей испанца!», и все матросы бросились по своим местам еще до того, как прозвучала соответствующая команда.

Чтобы не оказаться на линии стрельбы испанских пушек, «Шутница» пошла прямо вслед за галеоном. Когда она находилась уже на достаточно близком от него расстоянии, капитан приказал сделать предупредительный пушечный выстрел, смысл которого заключался в требовании остановиться и сдаться. Однако противник не стал спускать свой флаг: он сдаваться не собирался.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь периодическим топотом ног по палубе и приказами относительно дальнейших передвижений корабля. Каждого канонира окружили его помощники: кто-то из них должен был подносить ядра, кто-то – пороховые заряды, кто-то зажженный фитиль…

И вот «Шутница», представлявшая собой быстроходный корабль, способный ловко маневрировать, расположилась перпендикулярно по отношению к вражескому судну и затем резко ударила своим бушпритом[80] по палубе галеона. Матросы дружно пригнулись. Они еще заранее обвязали головы кусками материи, чтобы защитить их от щепок, которые вскоре посыплются на палубу. Те из матросов, которым предстояло принять участие в схватке, вооружились пистолетами, ружьями, пиками и абордажными топорами.

Те, кто входил в командный состав судна, выхватили из ножен сабли, которые они в шутку называли «половниками».

Первый помощник капитана не смог сдержать дрожи своих челюстей, от которой у него застучали друг о друга зубы.

Марсовый Клод Ле Кам подошел к нему поближе и прошептал:

– Ну вот ты и заработала себе свою кличку: отныне я буду называть тебя не иначе как Сюзон Щелкни Зубками!

Охватившее Сюзанну сильное волнение было вызвано отнюдь не предстоящей смертоносной схваткой. Она сохраняла спокойствие при приближении к вражескому галеону, она без боязни смотрела на то, как ее товарищи бросаются в бой, она не пугалась грозных боевых криков, она наверняка не станет падать в обморок при виде первой пролитой крови. Тем не менее она увидела нечто такое, что ошеломило ее, заставило задрожать и почувствовать себя приколоченной гвоздями к древесине палубы: шапка, натянутая на рыжие волосы, черная повязка, закрывающая мертвый глаз… Это был Рантий. Он готовился к абордажу вместе с другими матросами.

Что делал на корсарском корабле этот нищий, выпрашивавший милостыню на площади Сен-Сюльпис и являющийся для нее, Сюзанны, старым врагом? Несколькими неделями раньше она видела его в усадьбе Клаподьер: он тогда был слугой одного мерзкого господина и показал ей, Сюзанне, свою руку, на которой остались следы от ее зубов. Он что, отправился потом вслед за ней? Но как он сумел узнать ее в одежде первого помощника капитана? Кроме того, откуда он узнал, что она укрылась в Бретани, неподалеку от порта Сен-Мало, у Эдерны, с которой он, конечно же, не был знаком?

Сюзанну успокоило лишь то, что Рантий, похоже, не обращал на нее ни малейшего внимания. Разволновавшись от вида уже начавшей литься крови, он бегал по палубе, размахивая абордажным топором. И тут вдруг громкий голос капитана заставил его остановиться. Сюзи перевела взгляд на Ракиделя.

Капитан выглядел великолепно. Он был одет в кожаный камзол и чистейшую рубашку с жабо. Его талию стягивал широкий пояс с серебряной пряжкой, за который были засунуты кинжал и пистолет. На его лице было выражение свирепой надменности, которому Сюзи даже позавидовала.

– Господа! – крикнул он так, что заглушил грохот начавшейся канонады. – Наша цель заключается в том, чтобы захватить не только судно и его груз, но и получить выкуп за экипаж. Поэтому старайтесь не убивать всех подряд! Защищайте свои жизни, но и щадите жизни своих противников – они стоят немалых денег!

Затем он тоже выхватил свою саблю из ножен и заорал:

– На абордаж!

Все последовали его примеру – в том числе и Сюзон Щелкни Зубками.

Там, где стояли пушки, раздавался оглушительный грохот выстрелов и шум откатывающихся назад орудий. Черный едкий дым расползался оттуда до нижних парусов, окутывая людей и оснастку корабля. Щепки, отлетающие от древесины после разрыва вражеских ядер, ранили артиллерийскую прислугу. Кровь текла рекой. Крики раненых заглушались громкими приказами канониров.

С одного судна на другое перекинули абордажные кошки, и моряки бросились на абордаж. Один из них свалился в море, но времени вытаскивать его оттуда уже не было.

Галеон представлял собой впечатляющее судно: пять мачт и две палубы. Рядом с ним «Шутница» казалась утлой посудиной. Перепрыгнув на верхнюю палубу галеона, корсары Ракиделя с яростью набросились на противника. Изнывая от желания побыстрее захватить запасы продовольствия, хранящиеся в трюмах, и вдохновляясь надеждой благополучно привести этот испанский галеон – он назывался «Нина» – в порт Сен-Мало, чтобы извлечь из этого немалую прибыль, они дрались врукопашную, словно бесстрашные львы. Несмотря на совет капитана, час спустя обе палубы были уже завалены трупами.

Сюзи, сразившись с тремя испанцами, одного из них убила, а двух других ранила. Самой же ей удалось уберечься не только от ран, но даже и от синяков.

Наконец капитан вражеского судна попросил перемирия, чтобы можно было провести переговоры с капитаном корсаров. Он и Томас Ракидель стали разговаривать друг с другом на французском.

Было решено, что судьба противоборства между кораблями будет решена поединком его капитанов, при этом оба будут вооружены саблей и пистолетом.

Для них высвободили необходимое пространство. Моряки обеих противоборствующих сторон опустили свое оружие. Все взгляды устремились на двух капитанов. Испанец явно не собирался расставаться с жизнью, экипажем и кораблем. Однако у Ракиделя заплясали в глазах веселые огоньки – он как будто уже предвкушал свою победу. Сюзи слегка вздрагивала, но ее зубы больше не стучали: она уже прошла боевое крещение.

Как и все остальные моряки, она засунула оружие за пояс и впилась взглядом в двух капитанов. Их дуэль началась с пистолетных выстрелов. Ракидель оказался более проворным: он ранил своего противника в левое плечо. Это не помешало испанцу тоже выстрелить, но он промахнулся. Затем началась схватка на саблях. Она была ожесточенной. Противники были одинаково сильны в фехтовании. И тут вдруг у сабли Ракиделя сломался клинок. Капитан «Шутницы» остался безоружным перед испанцем, у которого в результате этого появились реальные шансы зарубить своего противника и тем самым спасти свой галеон, его груз и его экипаж. Первый помощник капитана Антуан Карро, стоявший совсем рядом с местом схватки, проворно выхватил собственную саблю и рассчитанным движением бросил ее безоружному капитану. Ракидель схватил саблю на лету за рукоятку и тут же ловко парировал ею удар противника. Схватка продолжилась на равных. При этом каждый раз, когда испанец наносил очередной удар, Сюзи замирала от страха за капитана Ракиделя – страха, который она безуспешно пыталась в себе подавить. Безусловно, от исхода этого поединка зависело, чем закончится предпринятая ею авантюра с каперством, однако теперь она даже больше переживала за жизнь самого Ракиделя.

Понадобилось целых полчаса для того, чтобы он в конце концов взял верх над испанским капитаном. Испанец – тяжело дыша, с раной на лице и в плече – упал на палубу и оказался в полной власти своего противника. Тот его пощадил, но при этом громко сказал:

– Мсье, раз уж мы вас одолели, это дает нам право распоряжаться кораблем и всем, что на нем находится, – его экипажем и его грузом.

Не теряя ни капли своего достоинства, испанский капитан – его звали Родриго Луис де Борха и де Кастре-Пинос – признал свое поражение:

– Мсье, в ходе этого поединка вы одержали победу. Мы готовы услышать и выполнить ваши условия.

– Ну что же, слушайте, мсье. Пленным будут сохранены жизни. Они будут освобождены после нашего возвращения в порт Сен-Мало. Они сохранят право собственности на личные вещи, которые, однако, мы сложим и опечатаем в отдельном помещении и будем держать там вплоть до завершения плавания. Судно и его груз, начиная с данного момента, считаются военными трофеями. По прибытии в порт Сен-Мало чиновники из Адмиралтейства примут решение относительно законности захвата вашего судна. А пока что, мсье, вы будете продолжать командовать своим экипажем и будете плыть вслед за моим судном, которое называется «Шутница».

Родриго Луис де Борха и де Кастре-Пинос щелкнул каблуками.

Ракидель тогда приказал своим людям перенести на «Шутницу» бо́льшую часть запасов продовольствия, хранящихся в трюмах галеона, и весь имеющийся на нем порох.

На обоих кораблях закипела работа: матросы перекатывали большие и маленькие бочки, перегружаемые с палубы «Нины» на палубу «Шутницы», по дощатым мосткам, перекинутым с борта одного судна на борт другого. Раздавались радостные возгласы. Трюм корсарского корабля снова наполнился продовольствием. Теперь наконец-то можно будет наесться вдоволь! А еще – наконец-таки напиться хорошей пресной воды, ибо питьевая вода на «Шутнице» уже давно застоялась, а вот на «Нине» она была еще хорошей. Кроме того, на испанском судне нашли восемнадцать бочек с крепкими напитками. Можно будет устроить попойку по поводу одержанной победы!

5

После того как была составлена опись всех захваченных военных трофеев и приблизительно определена стоимость всей добычи, моряки занялись своими ранами и ушибами. Также нужно было отделить мертвых от тяжелораненых. Мертвых уложили рядами на палубе, раненых стал перевязывать врач. Работы у него было немало! Те, кто пострадал не очень сильно, сами направились к сундукам с медикаментами, чтобы позаботиться о себе, а вот тяжелораненым пришлось ждать, когда ими сможет заняться врач.

Гамар де ла Планш суетился среди раненых, пытаясь определить, над кем из них следует поработать скальпелем. Опыт подсказывал ему, что подобные раны очень быстро начинают гнить, и иногда ему приходилось в полной мере проявлять свое мастерство хирурга. Первый помощник капитана Антуан Карро де Лере имел возможность присутствовать при некоторых хирургических операциях, проведенных этим последователем Гиппократа. Иву-Мари Ле Дили, простому матросу из бретонского городка Канкаль, раздробило правую ногу, когда упала одна из мачт на вражеском корабле. Операция обещала быть сложной, и у врача не хватало сил для того, чтобы удерживать корчившегося от боли раненого в неподвижном положении. Природное чувство сострадания заставило Сюзанну оказать врачу помощь.

Гамар де ла Планш сначала занялся матросом, раненным в висок: он обвязал ему голову длинным и узким куском льняной ткани, пропитанной целебной мазью. Затем он подошел к Ле Дили, вопившему от боли и державшему обеими руками свою раздробленную ногу.

– Заставьте его выпить вот это! – сказал врач первому помощнику капитана, которому теперь приходилось быть и его помощником.

Сюзи взяла протянутую ей большую кружку, наполненную почти до краев чистым ромом.

– Вы уверены в том, что, выпив так много, он не расстанется с жизнью… и уж во всяком случае не потеряет сознание? – спросила она у врача.

– Так уж обстоят дела в медицине: одно лечишь, другое калечишь, – ответил Гамар де ла Планш. – Нам необходимо его напоить допьяна, чтобы мне было удобнее проводить операцию. А иначе он от боли не сможет лежать неподвижно.

– Хм, я боюсь, как бы он не остался лежать неподвижно… уже навсегда.

– Такую излишнюю чувствительность оставьте, помощник капитана, прекрасному полу… И заставьте этого парня выпить кружку до дна!

Сюзи разомкнула губы матроса, лежавшего на правом боку, и он – глоток за глотком – выпил все содержимое кружки, после чего очень быстро впал в бессознательное состояние.

Оставалось только надеяться, что он пробудет в таком состоянии до самого конца ампутации ноги, которая была неизбежной.

– А теперь передайте мне вон ту пилу, помощник капитана, будьте так любезны.

Первый помощник капитана выполнил просьбу врача, а затем – когда зубья пилы с неприятным хрустом впились в кость – поспешно закрыл себе уши ладонями.

– Передайте мне нить и иглу.

Сюзи сделала и это, но отвела взгляд в сторону, когда врач приготовился зашивать культю, из которой обильно потекла на доски палубы кровь. На небольшую горелку врач еще заранее поставил горшок, в котором теперь тихонько кипела смола. Взяв деревянную лопатку, врач окунул ее в смолу и затем провел ею по ране так, чтобы смола покрыла ее и остановила кровотечение. Запах при этом был ужасным, однако первый помощник капитана сумел заставить себя его выдержать.

Он помогал врачу подобным образом весь день. Когда наступил вечер, зажгли несколько свечей, чтобы врач мог продолжать свою работу. Именно при этом свете Сюзи снова увидела и узнала Рантия. Схватка с испанцами и последовавшие за ней события сильно увлекли ее, и она забыла о том, что прямо перед этой схваткой неожиданно для себя встретила человека, которого знала почти с самого раннего детства и который на протяжении многих лет периодически появлялся на ее жизненном пути. В Париже он несколько месяцев следил за ней. Затем она увидела его в усадьбе Клаподьер, куда он приехал – а вскоре и уехал оттуда – вместе с Маливелем, профессиональным доносчиком, который, должно быть, нашел себе в лице Рантия усердного и расторопного слугу. И вот она снова встретила его в открытом море среди матросов снаряженного ею судна «Шутница»!

Получалось уж слишком много совпадений! Может, этот тип решил отомстить ей за укус пятнадцатилетней давности, след от которого все еще оставался на его руке? И, возможно, он дожидался подходящего для мести момента? Однако таких моментов было уже немало, но он ими так и не воспользовался. Почему? Этого Сюзи не понимала. И это ее пугало.

Сейчас ее враг был временно обезврежен ужасной раной, полученной им в результате того, что его икру задело пушечное ядро. Он, по всей видимости, испытывал очень сильную боль, потому что в его единственном глазу Сюзи увидела скорее мольбу, чем ненависть.

– Дайте ему порцию рома, – распорядился Гамар де ла Планш.

Сюзи уже налила ром в кружку, которую держала в руках, однако вместо того, чтобы наклониться над раненым и влить ему в рот алкоголь, она, глядя на открытый и смотрящий на нее единственный глаз Рантия, сказала:

– Нет.

Рантий застонал с душераздирающим хрипом. Сюзи тогда – к превеликому удивлению врача – наклонилась над ним и, четко выговаривая каждое слово, спросила:

– Почему ты беспрестанно меня преследуешь – сначала в Париже, затем в Сен-Мало, теперь на этом корабле?

Рантий пробормотал:

– Я слежу за тобой, чтобы… сообщать о тебе одному человеку… Пить!

– Как его зовут? – спросила Сюзи, не давая себя разжалобить.

– Граф де Бросс… пожалуйста… дай мне выпить…

Господин де Бросс! Тот самый человек, который убил Антуана Карро де Лере после того, как тот выиграл у него в карты триста тысяч ливров и высмеял его в изысканной форме! Сюзи наконец-то все поняла. Хотя она не представляла, как выглядит ее новый враг, она теперь, по крайней мере, знала его имя и мотивы, определяющие его поступки.

Врач прекрасно понял, что у этих двоих есть какие-то личные счеты. Он с уважением относился к первому помощнику капитана, а потому, не желая совать нос в его дела, решил отойти в сторонку. Однако перед этим он сказал:

– Я не буду мешать вам его допрашивать, помощник капитана, но если вы не желаете прикончить этого парня, то не заставляйте его долго мучиться, а иначе он очень скоро прикажет долго жить.

Сюзи пообещала, что постарается управиться побыстрее, и врач отошел в сторону.

– Господин де Бросс тебе за твою гнусную работу платит?

– Сполна! И он… пообещал спасти меня от виселицы, если… Пожалуйста, дай мне выпить!..

– Если что?

– Если я буду сообщать ему обо всех твоих делах и поступках…

– Он знает, что ты находишься на этом судне?

– Я сообщил ему об этом, когда вслед за тобой садился на корабль.

– А откуда ты узнал, что я собираюсь отправиться в плавание?

– Господин Маливель… тоже занимается этим вместе со мной… Он знает обо всем, что происходит в нашем королевстве… Ой, Сюзон, сжалься надо мной… дай мне выпить…

– Откуда ты узнал, что я собираюсь отправиться в плавание?

– Маливель… знает обо всем, что происходит в нашем королевстве…

– Откуда?

– Он… бывает везде… благодаря специальным пропускам… благодаря своим интригам… благодаря своей изворотливости…

– Как ты узнал меня в этой мужской одежде?

– Я узнал бы тебя… даже в монашеской рясе с капюшоном… и под той вуалью, которую носят вдовы… Дай мне выпить… Пожалуйста! Ради всего святого!

– Чего добивается господин де Бросс?

– Он хочет вернуть свое золото… а еще хочет понять… как шевалье Карро де Лере… которого он лично убил… смог воскреснуть!

– Ты не сообщил ему, каким образом его вдова сумела его воскресить?

– Нет… Дай мне выпить, Трюшо, сжалься…

– Почему ты не рассказал, кто такой этот шевалье на самом деле?

Рантий лишь застонал в ответ.

– Почему ты этого не рассказал?

– Потому что… я…

Сюзи дала ему выпить глоток рома. Он при этом едва не поперхнулся.

– Ну?

– Граф платит мне за то, чтобы я следил за шевалье де Лере… а не за Сюзанной Трюшо! Еще… еще рома!

Его голова опустилась, он закрыл свой единственный глаз. К Сюзанне и Рантию подошел Гамар де ла Планш.

– Вы уже получили нужные вам признания, помощник капитана? – спросил он. – Вы позволите мне отрезать ему ногу на уровне колена? Если я этого не сделаю, то у него есть все шансы отправиться на тот свет.

Сюзи, ничего не сказав в ответ, ушла, тем самым позволяя врачу делать то, что он считал нужным.

Гамар де ла Планш некоторое время спустя подошел к ней, уже стоявшей поодаль на палубе и погрузившейся в горькие размышления и сожаления. Ну почему она не оставила свое золото на улице Турнель? Золото, которое стало причиной постигшего ее несчастья и из-за которого она теперь постоянно подвергалась опасности! Сюзи была уверена, что граф де Бросс вел себя подобным образом по отношению к ней именно затем, чтобы вернуть свои деньги. Но почему же он тогда не приказал схватить и привести к нему воскресшего шевалье?

Врач тихонько приблизился к ней. Он подошел так близко, что она услышала, как он дышит.

– Помощник капитана, позвольте признаться вам, что вы не перестаете меня удивлять.

– Это почему же, господин врач?

– Я считал вас юношей из благородной семьи, оставшимся без наследства и вынужденным отправиться в плавание, не вызывающее у него особого восторга. Я считал вас жеманным и слабохарактерным, но вы, по правде сказать, дрались во время абордажа как настоящий корсар. А еще я убедился, что Великий инквизитор был, несомненно, милосерднее, чем вы. Я убедился в этом, когда смотрел, как вы допрашиваете того матроса!

– Дело в том… мсье…

– Не пытайтесь давать какие-то объяснения, помощник капитана. Вы заслужили мое уважение и дружбу… А тот матрос выживет, хотя я и отрезал ему ногу по колено… У него ведь еще есть одна целая нога, две руки и один глаз, а этого ему вполне хватит для того, чтобы приносить пользу… Или вред?

Гамар де ла Планш был порядочным человеком – в этом Сюзи не сомневалась. Она начала сожалеть о том, что выслеживавший ее Рантий и в самом деле не отправился на тот свет. Впрочем, у господина де Бросса наверняка имелись и другие соглядатаи, которых он мог послать по ее следам.

Вечером, когда стемнело, поспешно сбросили в море двенадцать трупов, лежавших в ряд на палубе. Первому помощнику капитана снова пришлось наблюдать за этой печальной церемонией при свете факелов. Матросы, управляющие парусами, надели на трупы сшитые для них простенькие саваны и, как полагается, положили в эти саваны возле ног каждого из трупов по три пушечных ядра. Саваны затем сбросили в море – без особой осторожности и без молитв. Сюзанну это удивило.

– «Кабестан» не будет читать молитв? – спросила она у капитана, шагая рядом с ним по палубе.

Она удержалась от того, чтобы произнести «священник», помня предупреждение женщины-матроса о том, что это слово на судне произносить запрещено.

– «Кабестан» исчез еще до начала боя, – усмехнулся Ракидель. – Церковники вроде бы должны радоваться, когда им предоставляется возможность наконец познать прелести жизни вечной… А они вместо этого удирают, как животные с длинными ушами, при первом же пушечном выстреле!

Минутой раньше Ракидель пришел за Сюзанной в помещение, где Гамар де ла Планш делал самые последние перевязки, ампутации и прижигания.

– Мсье, – сказал капитан, – пришло время мне с вами поговорить.

Сюзи, встревожившись и насторожившись, пошла вместе с капитаном в носовую надстройку судна. Рулевой получил приказ лечь на другой галс[81]. Фрегат сейчас направлялся на север, двигаясь по спокойному морю. Паруса наполнялись ветром, дувшим со стороны кормы. Позади «Шутницы» виднелся рангоут «Нины» – такой же внушительный, как и ее корпус.

Капитан и его первый помощник зашли вдвоем в помещение, в котором лежали навигационные приборы и карты – и расстеленные на столе, и свернутые в трубочку.

Капитан предложил своему первому помощнику присесть на табурет, но сам садиться не стал, а принялся расхаживать взад-вперед, держа руки за спиной.

– Мсье, – начал он разговор, – вы продемонстрировали во время абордажа безграничное мужество…

– Благодарю вас, мсье.

– Вы послужили французской короне с отвагой настоящего корсара и расторопностью опытного фехтовальщика…

– А вы полагали, мсье, что я проявлю себя как-то иначе? – запротестовал «настоящий корсар».

– Вовсе нет! Однако ситуация сложилась так, что во время своего поединка с испанским капитаном я мог бы умереть, если бы вы не бросили мне свою саблю после того, как сломалась моя. Получается, что я обязан вам жизнью.

– Мсье, прошу вас не считать себя чем-то обязанным мне. Или же давайте будем считать, что мы с вами квиты, потому что вы помогли мне снарядить этот корабль и предоставили мне возможность стать на нем вашим первым помощником. Кроме того, благодаря вашему командованию кораблем я получу отдачу от тех средств, которые вложил в это судно и в это плавание.

– И об этом я тоже хотел бы с вами поговорить… Мы захватили немалую добычу. Вы – собственник этого судна. Вам прекрасно известно, какая процедура ожидает нас в Сен-Мало, когда мы туда вернемся. А вернемся мы туда не позднее чем через три или четыре недели – в зависимости от того, какой будет погода…

– Мне известно, мсье, что вам придется представить на рассмотрение чиновникам из Адмиралтейства свой отчет о плавании.

– Вы, по-видимому, ничего не знаете о законах каперства…

– Господин де Пенфентеньо мне о них рассказал.

Сюзанне уже не в первый раз приходилось разговаривать с капитаном Ракиделем с глазу на глаз. Однако раньше в его поведении по отношению к ней чувствовались лишь высокомерие и едкая ирония… если не считать взглядов, которые она иногда на себе случайно замечала и в которых ощущалось нечто совсем иное. В тот день, когда с борта судна сбросили в воду трупы юнги и кота, Сюзанне показалось, что во взгляде капитана промелькнула искорка нежности. А ведь это совсем не то чувство, которое может испытывать капитан по отношению к своему первому помощнику! Неужели он все-таки догадался, что она прячет под своим мужским камзолом? Почему же он тогда неизменно относился к ней как к мужчине, моряку и судовладельцу?

Вообще-то ее неприязнь к этому человеку была вовсе не такой сильной, как ей раньше казалось. Наблюдая за тем, как он расхаживает по комнате, она мысленно констатировала, что в его внешности и манерах чувствуется редкое благородство. Даже в его голосе сейчас звучали приятные интонации, которых она еще никогда не замечала: раньше она слышала лишь, как он выкрикивает приказы, поскольку, когда он принимал пищу вместе со своими помощниками, священником и врачом, он обычно не произносил ни слова, потому что его раздражали бессодержательные или же слишком заумные разговоры, которые велись за столом.

Когда он обращался к Жилю Жиро, своему второму помощнику, то всегда говорил с ним повелительным тоном. Он вел себя как человек, который хотел, чтобы его уважали, но которому не нужно было, чтобы его любили.

А тут он вдруг совершил поступок, который окончательно запутал и ошеломил Сюзанну: он взял ее за руку и подвел к окошку, через которое открывался вид на морской простор.

– Посмотрите и убедитесь в том, насколько был прав Гомер, когда он сказал в своей «Одиссее»: «Ветром наполнившись, он поднялся, и пурпурные волны звучно под килем потекшего в них корабля зашумели; он же бежал по волнам, разгребая себе в них дорогу»!

После того как Сюзи взошла на это судно, она, как только у нее появлялось свободное время, сразу же погружалась в чтение «Одиссеи». Капитан не раз насмехался над ней по этому поводу, заявляя, что его первый помощник предпочитает заниматься не навигацией и связанными с ней проблемами, а чтением. Теперь же, услышав, как капитан почти слово в слово процитировал знаменитейшего древнегреческого поэта, Сюзи поняла, что знакомство Ракиделя с текстом «Одиссеи» не ограничивается эпизодом с сиренами. Приведенная им цитата была очень даже уместной: волны и в самом деле шумели под килем «Шутницы», и этот их шум был слышен в различных помещениях корабля. Фрегат – как и следовавший за ним галеон, – казалось, «бежал по волнам, разгребая себе в них дорогу».

– Не знал, что вам нравятся поэты, капитан, – усмехнулась Сюзи.

– Мы многого друг о друге не знаем, – ответил Ракидель с улыбкой, смысл которой Сюзи понять не смогла.

Это ее встревожило. Однако Ракидель, похоже, просто хотел убедить ее в том, что он вовсе не примитивный мужлан и безжалостный корсар, которым она его считала. Все еще глядя на море, он продекламировал:

Горечь, грезы, любовь недоступно делить;

Морю горечь дана, в любви радость горька,

Тонут в море не раз, в любви чаще пока,

Оба моря без слез риск велик переплыть.

Тех, кто в страхе от волн убегая дрожит,

Не дерзнувших познать вдохновений любви,

Не рискнувших зажечь жгучий пламень в крови,

Минет шторма волна, их корабль не бежит.

В колыбели морей зарождалась любовь,

Ее матерь – вода, от любви был огонь,

Его жар погасить у воды нету сил,

Если б пламя костра одолела вода,

Что любви твоей взор зажигает всегда,

Я бы этот пожар морем слез погасил[82].

Сюзанна Трюшо, вдова Карро де Лере, известная на этом судне как Антуан, слушала эти стихи, разинув рот от изумления. Когда Ракидель закончил, она почувствовала себя потрясенной.

– Эти строки, которые господин Марбеф написал почти столетие назад, кажутся мне не только красивыми, но и очень правдивыми, – сказал капитан.

Сюзи, подавляя в себе «излишнюю чувствительность», которую следовало бы «оставлять прекрасному полу», попыталась внести мужскую самоуверенность в свой комментарий по поводу услышанного стихотворения:

– Вам не только нравятся поэты, но вы еще и не перевираете их, когда декламируете стихи.

– Просто двойная метафора, используемая в этом стихотворении, мне понятна и близка!

– Должен ли я считать, что любовь так же важна для вас, как и море?

– Мсье, два моряка, разговаривающие друг с другом о любви, становятся похожими на завсегдатаев светских салонов… Однако, поскольку нас сейчас никто не слышит, мы можем себе это позволить. Море для меня – требовательная и жестокая любовница, которая не оставляет мне времени на то, чтобы я мог привязаться к кому-нибудь другому. А вы? Вы ведь родились отнюдь не в порту, и ваше стремление быть моряком для меня загадка…

Сюзи, конечно же, не могла рассказать этому человеку о монастыре урсулинок, в котором она встретила Эдерну де Бонабан де ла Гуэньер, уроженку окрестностей Сен-Мало и почитательницу господина Дюге-Труэна. Не могла она рассказать и о том, как описания моря, услышанные ею, Сюзанной, из уст этой подруги, поразили ее воображение и – после того как она стала вдовой, – привели на побережье Бретани.

Поэтому она ответила уклончиво:

– Хм, вы, я вижу, очень любопытны!

– А какую роль в вашей жизни играет любовь? – спросил Ракидель, отводя взгляд от моря и впиваясь им прямо в глаза своего собеседника.

Сюзи снова почувствовала себя неловко. Она не могла признаться, что любовь для нее имеет конкретное лицо – лицо ее покойного мужа, которому она поклялась в вечной верности, прежде чем взять себе его одежду, его пистолеты и его… имя.

– В моей жизни было несколько любовных историй, – соврала она, – но при этом ни разу не возникло желания, как написал ваш поэт, «погасить пожар морем слез».

И тут вдруг тон беседы изменился. Ракидель, все еще глядя прямо в глаза молодой женщине, выдающей себя за мужчину, прекратил этот любезный разговор «между благородными господами» и заявил:

– А теперь давайте положим конец этому обману, мадам! Я знаю, как вас на самом деле зовут, какого вы пола и какие у вас в голове сумасбродные идеи.

Сюзи заколебалась. Не находя в себе мужества противостоять суровости, снова появившейся во взгляде капитана, она лишь пробормотала:

– Но…

– Никаких «но»!

– Я…

– Элуан де Бонабан мне все о вас рассказал. Он захотел, чтобы я оберегал вас от всех тех опасностей, с которыми вы можете столкнуться здесь, между небом и морем…

– Предатель! – процедила Сюзи сквозь зубы.

– Он поступил так исключительно из благих намерений, и меня связывает с ним достаточно крепкая дружба для того, чтобы я с пониманием отнесся к его опасениям и заверил его, что позабочусь о вашей безопасности.

– Следует ли мне вас за это благодарить, мсье?

– Вовсе нет. Я поначалу полагал, что мне придется оберегать капризного ребенка или же трусливую кокетку, однако затем выяснилось, что мой первый помощник обладает сильным характером и незаурядной отвагой. Вы, мадам, достойны того, чтобы быть корсаром!

– Если вам было известно, какого я пола, почему же тогда вы приняли мое предложение снарядить корсарский корабль и согласились включить меня в состав экипажа?

– Вы, по правде говоря, ввели меня в заблуждение во время нашей первой встречи в таверне. Внешность у вас была, как у мелкопоместного дворянчика, а денег водилось, как у султана. Кроме того, мне хотелось снова выйти в море. Так вот запросто найти судовладельца – это большая удача…

– Элуан де Бонабан тогда вам еще не рассказал, какого я пола?

– Тогда еще нет. Незадолго до того, как мы снялись с якоря, он пожелал срочно встретиться со мной и рассказал о своей любви к вам, на которую вы – по его мнению и к его огромному отчаянию – не отвечаете взаимностью…

– Это правда.

– Он рассказал мне также, что вы, прежде чем приехали к нему в мужской одежде и почти без багажа, были замужем за одним дворянином, которого незадолго до того убили на дуэли…

– И это тоже правда. Этот человек, мой покойный муж, спас меня из незавидного положения, в котором я пребывала после того, как покинула монастырь.

– Вы его любили?

– Я продолжаю любить его и после его смерти. Благодаря тому, что я взяла его имя, я создаю для себя иллюзию, что он все еще жив.

– А ведь вы утверждали, что у вас было «несколько любовных историй»!

– Я это сказала не своими устами, а устами Антуана Карро де Лере. А сейчас перед вами женщина, которая, будучи разоблаченной, может позволить себе сделать признание, потому что, мсье, вы, похоже, согласны и дальше относиться к ней с уважением и… по-дружески!

– Можете быть в этом уверены, мадам… А вы знаете, что ждет моряка, который приведет женщину на судно или же даст согласие на ее пребывание там?

– По правде говоря, не знаю.

– Так вот, он будет без лишних слов повешен на мачте… – Ракидель заговорил другим тоном. – Мсье, вы будете находиться под моим командованием до тех самых пор, пока мы не возвратимся в наш порт!

Первый помощник капитана щелкнул каблуками. Женщина, скрывающаяся под мужской одеждой, почувствовала определенное облегчение от осознания того, что Ракиделю известно о ее маскараде. Кроме того, он, похоже, не проявлял по отношению к ней неприязни и даже предложил свою дружбу. Поэтому она сочла возможным кое о чем спросить его:

– А у вас, капитан, нет какого-нибудь большого секрета? Ваше пристрастие к поэзии отнюдь не является характерным для моряка…

– Ваше любопытство, мадам, мне вполне понятно. Могу сказать, что мое полное имя – Томас Франсуа Мари Ракидель де Кергистен. Мой отец – из старой аристократии Сен-Мало, однако, если его герб был незапятнанным, то его состояние растаяло уже давным-давно. Добавлю, что он имел неосторожность жениться на англичанке. Когда в 1695 году английский флот напал на порт Сен-Мало, мои родители были вынуждены переехать в Англию. Там и прошло мое детство. Мое воспитание и обучение было доверено преподобному Чарльзу Мортону, который заведовал частным учебным заведением, находившимся в местечке Ньюингтон-Грин неподалеку от Лондона. Он привил мне любовь к художественной литературе и философии. Однако еще более сильную любовь он привил мне к свободе…

– Вы, получается, наполовину англичанин?

– Англичанин и гугенот[83], то есть человек, которого в царствование Людовика XIV во Французском королевстве не ждало ничего хорошего…

– Но вы, тем не менее, туда вернулись?

– В 1713 году. Мне было восемнадцать лет, и меня мучила жажда приключений. Как все англичане, я любил море, и, как всем французам, мне не нравилось кому-то подчиняться. В том же году я совершил свое первое плавание на корсарском судне. За семь лет я приобрел большой опыт и стал таким, каким вы меня сейчас знаете…

Их разговор был прерван появлением второго помощника – Жиля Жиро, – который пришел доложить об успешном выполнении порученного ему задания: взяв десяток матросов, он опечатал все ящики, шкафы и сундуки, которые имелись на захваченном испанском галеоне, поскольку так поступать требовало Адмиралтейство Франции. При этом он – по распоряжению капитана – составил подробную опись захваченного имущества, не включив в нее только те солидные запасы продовольствия, которые были перенесены на «Шутницу».

Первый помощник капитана Антуан Карро слушал без особого внимания: все его мысли крутились вокруг последнего разговора с Ракиделем. Затем он с разрешения капитана и вовсе вышел.

Этот разговор не только заставил первого помощника задуматься, но и сильно взволновал его. Теперь Сюзи видела Ракиделя уже совсем в другом свете: он был не только дворянином, но и образованным человеком. Образованным и… галантным. У него тоже имелся секрет, о котором экипаж судна не подозревал… Если бы матросы узнали, что их капитан – наполовину англичанин и гугенот, то это, безо всякого сомнения, сильно подорвало бы его авторитет…

В узком коридоре, идущем вдоль судна, Сюзанну ждал марсовый Клод Ле Кам, встретивший ее подозрительным взглядом и иронической улыбкой.

– Ну так что, Сюзон Щелкни Зубками? Ракидель за тобой немножко поволочился?

Сюзон – ибо подруга Сюзанны звала ее теперь именно так – предпочла соврать:

– Капитану судна не пристало волочиться за своим первым помощником!

– За исключением тех случаев, когда этот помощник – совсем не тот, за кого он себя выдает… Этот капитан не хуже меня может унюхать женщину, скажу я тебе!

– Клод, ты разговариваешь, как солдафон! – запротестовала Сюзи.

– Дело в том, что ты воспламеняешь порох лучше, чем любой трутовый фитиль, красавица моя! Все те шесть недель, которые мы с тобой общаемся, я сдерживаю желание тебя поцеловать…

Произнеся эти слова, она приблизила свой зловонный рот ко рту Сюзанны. Та поспешно отпрянула назад, уклоняясь от телесной близости с женщиной, которую считала своей подругой, но которая теперь замахнулась на нечто большее. Ей также пришлось отпихнуть ласкающую руку Клод со своей груди и затем убрать со своего таза ее вторую руку, начавшую его бесстыдно поглаживать.

– Прекрати! – потребовала Сюзи.

Однако Клод по-прежнему настойчиво пыталась притянуть ее к себе.

– Не строй из себя невинную девицу, – прошептала она. – Я сумею доставить тебе удовольствие.

Чтобы положить этим попыткам конец, первый помощник капитана врезал марсовому кулаком по носу. Клод, резко повернувшись на каблуках, пошла прочь – видимо, к себе в дальний угол трюма, чтобы погоревать в одиночестве.

Эта неожиданная ссора с единственным человеком, с которым Сюзи могла пооткровенничать на этом судне, сильно ее расстроила. Она с горечью подумала о том, что теперь у нее здесь уже два врага. Ей оставалось только надеяться, что Ракидель поможет ей защититься от их происков, а иначе им, возможно, будет не так уж и трудно поквитаться с первым помощником капитана Сюзанной!

Приемы пищи в кают-компании стали для Сюзанны настоящей пыткой. Конечно, еда теперь, после захвата испанского галеона с его запасами продовольствия, стала более-менее аппетитной, и, разумеется, питьевая вода была хорошей, а ром тек рекой, однако психологическая обстановка для нее стала очень напряженной: она выдавала себя за мужчину, но при этом знала, что одному из присутствующих известно, что она – женщина.

То, что можно было сказать и о чем можно было договариваться тогда, когда она и капитан беседовали с глазу на глаз, было недопустимым в общей компании. Они оба сидели молча и не слушали разговоров, ведущихся за столом, которые, в отличие от пищи, по своему качеству ничуть не изменились.

Хотя они вдвоем просто сидели с закрытыми ртами – или же жевали пищу, – уже одни их взгляды сами по себе были красноречивыми. Они искали друг друга глазами, их взгляды встречались, и затем они оба либо улыбались друг другу, либо смущенно ухмылялись – в зависимости от того, какую очередную чепуху нес священник или врач.

– Известно ли вам, – говорил, например, врач, – что некоторые ученые пытаются доказать, будто всеми нашими движениями руководит мозг, раздавая приказы частям тела? Другие же ученые утверждают, что ими управляет кровь, непрерывно циркулируя по нашим венам.

– Ересь! – восклицал отец Лефевр. – Единственная сила, которая может руководить душами и приводить в движение тела, – это воля Господа!

Затем начинались метафизические дискуссии – бессмысленные и скучные.

Как-то раз вечером капитан Ракидель объявил, что намеревается сделать остановку в порту Бордо: нужно было пополнить быстро уменьшающиеся запасы пресной воды. Кроме того, лично у него имелись кое-какие дела в самом городе. Заход в порт Бордо также давал возможность продемонстрировать там добычу «Шутницы» – величественный испанский галеон, плывущий сейчас за ней следом.

Услышав об этом, собравшийся на палубе экипаж дружно рявкнул «Ура-а-а!». Всем понравилось намерение капитана простоять два дня в порту Бордо: этого времени вполне хватит для того, чтобы напиться и наесться до отвала и предаться интимным наслаждениям со шлюхами!

Во время своего очередного разговора с Сюзанной с глазу на глаз Ракидель заявил:

– Я счел бы за удовольствие показать вам этот город, в котором у меня есть хорошие друзья…

Сюзи заколебалась:

– Я вообще-то намеревалась попасть в число тех, кто будет присматривать за пленными испанцами и за грузом «Нины».

– Жиро, два младших помощника капитана и три десятка матросов вполне справятся с этой задачей. Через день их заменят, и поэтому они тоже смогут отдохнуть и поразвлечься в городе.

– С тех пор, как я покинула Париж, мне уже совсем не нравится находиться в городах.

– Должен ли я понимать из этих ваших слов, что моя компания вам не по душе?

– Вовсе нет, но…

– Что?

– Но я сейчас в таком состоянии, что не могу предстать перед взорами жителей Бордо: за несколько недель пребывания в море у меня испортился цвет лица…

Ракидель расхохотался.

– Вы что, заставляете себя упрашивать, помощник капитана?

Сюзи больше упрямиться не стала.

Двадцать второго февраля фрегат, за которым плыл испанский галеон, вошел в порт Бордо.

Во внутренней гавани порта находилось превеликое множество судов, которые либо зашли туда, как и «Шутница», по пути в другой порт, либо еще только готовились к погрузке и отплытию.

В отличие от Сен-Мало, вокруг этого порта располагалось несколько набережных, на которых работали ремесленники, плотники и бондари, а также торговцы и поденщики, занимавшиеся погрузкой или разгрузкой различных товаров.

Повсюду либо лежали в ряд, либо были сложены в виде пирамид бочки, бревна и тюки, мимо которых двигались люди – кто пешком, кто в карете. Где-то пылал костер, где-то перекатывали бочки, где-то конопатили корпус судна…

Посреди всего этого можно было увидеть группы элегантных дам с зонтиками, и Сюзон Щелкни Зубками не сразу догадалась, что это проститутки.

Вдоль набережных выстроились идеально ровным рядом впечатляющие четырехэтажные здания. На их первом этаже – под арками – располагались таверны.

Часть экипажа «Шутницы» сошла на берег. Сюзи держалась поближе к своему покровителю: ее немного пугала городская толкотня, от которой за время пребывания в море она уже успела отвыкнуть.

Она отнюдь не расстроилась из-за того, что хорошо знакомый ей марсовый остался на судне. Она невольно спрашивала себя, знает ли Ракидель, что этот марсовый вообще-то женщина, однако ничего говорить капитану по этому поводу не стала.

А Ракидель ей объявил:

– Мы отправимся к господину де Лартигу – человеку, с которым мне обязательно нужно поговорить. Он встретит нас очень радушно… Если бы вы захотели ради такого случая заменить вашу одежду первого помощника капитана на нечто гораздо более элегантное и соответствующее вашему настоящему полу, я был бы только рад!

Сюзи поняла, что нужно Ракиделю: ему хотелось бы увидеть, как она выглядит в женском платье… Однако его у Сюзанны попросту не было.

Поэтому она осталась первым помощником и именно в такой ипостаси отправилась вместе со своим капитаном в город. Центр Бордо представлял собой переплетение грязных улочек, и таких элегантных зданий, которые стояли возле порта, тут не было. А вот особняк господина де Лартига оказался роскошным. Капитана «Шутницы» там и в самом деле встретили очень радушно – а вместе с ним и его первого помощника. Однако Ракидель представил его не как своего помощника, а как Сюзанну Карро де Лере.

Разговаривая с этими двумя мужчинами, Сюзи очень быстро убедилась, что они оба – весьма образованные люди. Затем они ушли переговорить о чем-то с глазу на глаз, и Сюзи осталась в компании Люси де Лартиг, которая стала подробно расспрашивать о ней самой и о ее жизни, полной приключений. Хозяйка особняка была женщиной лет сорока, красота которой уже начала увядать, но чувствовалось, что она будет оставаться элегантной еще очень долго – даже когда состарится. Сюзи не стала от нее почти ничего скрывать. Она рассказала ей об Антуане Карро, утрата которого была для нее, Сюзанны, невосполнимой; рассказала о всегда имевшемся у нее желании увидеть море и отправиться в плавание; рассказала о том, как она решила реализовать это свое намерение, как снарядила корабль и как два месяца назад стала первым помощником капитана на этом корсарском судне, где ей приходилось пребывать в такой грубой компании, какую ее собеседница – Люси де Лартиг – не смогла бы себе даже и представить.

Люси де Лартиг слушала с большим интересом, восхищаясь силой духа и отвагой своей собеседницы. От ее внимания при этом не ускользнул тот факт, что, прежде чем Сюзи стала корсаром, ей довелось познать прелести парижской жизни.

– А имели ли вы удовольствие и честь встречать в салоне мадам де Тансен господина де Монтескье?

– Да, мадам, я его там встречала.

– Он живет в замке Ла Бред, в пяти лье отсюда, и является большим другом моего мужа…

По мере того как они разговаривали, они проникались все большим расположением друг к другу. Когда подошло время обеда, Люси сказала:

– Вы, должно быть, морально устали от того, что лишены возможности наряжаться и носить одежду, приличествующую нашему полу!

– Поверьте, мадам, я уже вполне привыкла к одежде моряка, а вот капитан Ракидель выразил желание увидеть меня в платье…

– Ну что ж, я помогу вам удовлетворить его желание!

Сюзи невольно задалась вопросом, а хочется ли ей самой удовлетворять подобные желания капитана, однако перед искушением снова облачиться в платье она устоять не смогла.

Когда уже накрыли на стол, Ракидель и хозяин дома появились снова. Сюзон Щелкни Зубками к этому моменту преобразилась. Она теперь была одета в просторное платье из ярко-красного шелка, юбка которого очень красиво сидела на находящемся под ней каркасе-панье[84]. Талия у этого платья была низкой и очень узкой, а вырез позволял увидеть верхнюю часть небольшой, но красиво очерченной груди.

Сюзи впервые за долгое время взбила волосы и причесала их так, чтобы создавалась иллюзия, будто у нее на голове фонтанж[85]. Она тем самым копировала прическу хозяйки дома, которая, чтобы перевоплощение Сюзанны было полным, дала ей туфли на очень высоких каблуках и с верхом из красного шелка.

Почему Сюзи почувствовала такое смущение, когда на ней остановился насмешливый взгляд Ракиделя? Может, она ждала от него комплиментов? Но он был не из тех, от кого их следовало бы ждать. Глядя, как она к нему подходит, он засмеялся:

– Вот идет распрекрасная дама… Которая шагает, как канонир!

Сюзи решила тоже рассмеяться.

Чета де Лартиг не только накормила своих гостей, но и предложила у них заночевать. Им обоим выделили по отдельной комнате. Сюзи уже сняла наряд, любезно предоставленный хозяйкой дома, и стала готовиться ко сну, когда раздался еле слышный стук в дверь. Посомневавшись, она в конце концов открыла. Перед дверью стоял капитан.

– Если мой визит неуместен, я могу уйти, – сказал он то ли из осмотрительности, то ли из вежливости.

– Подчиненные, мсье, вообще-то не принимают своего капитана у себя в каюте по ночам.

– Но капитан намеревался прийти отнюдь не к своему помощнику…

– А к кому же тогда?

– К женщине, которая покорила мое сердце.

– Это шутка или просто издевательство?

– Ни то, ни другое. Нужно, чтобы вы знали, что в теле корсара бьется сердце мужчины. Мне зачастую бывало трудно оторвать от вас взгляд… В течение всего того времени, которое мы провели в море, я был счастлив от того, что имею возможность вами командовать… и мысленно представлять себе то, что скрывается под вашей мужской одеждой…

– Клод Ле Кам, получается, был прав!

– Марсовый?

– Да, он. Он заявляет, что вы умеете покорять женщин…

– Куда сует свой нос этот мужлан?

Сюзон внутренне порадовалась тому, что, если ее и раскусили, то ее подруге все еще удавалось держать свой настоящий пол в секрете, поскольку у нее лучше получалось вести себя так, как свойственно мужчинам… Она ведь дошла даже до того, что стала испытывать влечение к женщинам!

Ракидель зашел в комнату. Сюзи невольно призналась себе в том, что подобная демонстрация страстного влечения ей льстит и вызывает у нее чувство, которое очень похоже на то, что, насколько ей было известно, женщина может испытывать к мужчине. Она отнюдь не собиралась сдаваться без боя, однако в бой ей пришлось вступить прежде всего с самой собой: разве она не давала клятву верности своему погибшему мужу над безжизненным телом Антуана Карро де Лере? Она ведь поклялась, что уже никогда больше не позволит мужчине завладеть ее сердцем и плотью! Давая эту клятву, она была твердо уверена в том, что никогда ее не нарушит!

Однако сейчас в ее жизнь ворвался Ракидель, и ей приходилось признать, что она была очарована им с первого момента их встречи… Ну, или почти с первого момента.

Тем не менее в этот вечер она все же предпочла соблюдать дистанцию. Ракидель, впрочем, даже и не попытался к ней прикоснуться. Он ограничился тем, что сообщил ей:

– Больше нам с вами каперством не заниматься. Как только «Шутница» вернется в порт Сен-Мало, с нее снимут все вооружение.

– Это почему же, мсье? Разве мое судно этого заслужило? Разве добыча, которую мы захватили, не представляет собой ничего ценного?

– Дело не в этом судне и не в захваченной добыче… Дело в том, что уже очень скоро будет заключен мирный договор с Испанией…

– Мирный договор?

– Господин де Лартиг сообщил мне, что в Мадриде сейчас тайно подготавливают мирный договор… Через несколько недель испанцы станут нашими союзниками, и тогда… и тогда уже больше не будет каперства!

Сюзи не знала, как ей отнестись к этой новости.

Господин де Лартиг был очень даже в курсе событий, происходящих во Французском королевстве, и у него имелись какие-то тайные дела с Томасом Ракиделем де Кергистеном. Дружба, которую они выставляли напоказ, в действительности представляла собой нечто гораздо большее: оба этих человека входили в тайное общество франкмасонов. Однако об этом они не могли поведать такому чужаку, какой была для них Сюзи.

В Англии это тайное общество действовало уже давным-давно. Оно проводило эзотерические ритуалы, пыталось найти свои истоки еще в строительстве Храма царя Соломона архитектором Хирамом Абиффом и занималось «совершенствованием человечества». Члены этого общества называли друг друга братьями и держали все, чем они занимались, в глубочайшей тайне.

Томас вступил в это общество еще тогда, когда жил в Англии и захаживал в Лондоне в таверну «Гусь и рашпер»: его приняла в свой состав Объединенная великая ложа Англии. Этот союз масонских лож теперь активно способствовал появлению множества аналогичных лож и во Франции. Господин де Лартиг входил в одну из них. Именно поэтому капитан «Шутницы» и решил сделать остановку в порту Бордо. Этим двум франкмасонам нужно было обсудить друг с другом, каким образом можно воспрепятствовать торговле неграми, которую они считали гнусной. Гнусным они считали и само понятие рабства, а потому осуждали его и боролись с ним в меру своих возможностей.

Вечером первого дня своего пребывания в городе Бордо Томас Ракидель и Сюзанна разговаривали в комнате, выделенной этой молодой женщине, исключительно на философские темы – несомненно, ради того, чтобы подавить в себе взаимное влечение.

– Относиться к неграм, как к вьючным животным, – это вопиющее преступление против человеческой природы! – сказал Томас, умалчивая, однако, о секретных переговорах, которые он вел по этому поводу с господином де Лартигом.

Сюзи горячо поддержала его заявление:

– Два года назад в салоне мадам де Тансен я слышала, как господин де Монтескье – тот самый, с которым дружит хозяин этого дома, – выступил против той судьбы, на которую обрекают африканцев. Я разделяла его точку зрения, и мой муж – тоже!

Подобные разговоры не только заставляли их забыть о физическом влечении, которое они испытывали друг к другу, но и позволяли им порадоваться тому, что во время занятий каперством – которое вскоре станет запрещенным, – ни одному из них даже не приходило в голову заняться торговлей неграми.

Им обоим было приятно почувствовать себя единомышленниками.

В этот вечер Томас Ракидель покинул комнату Сюзанны, заверив ее в своем уважении и пожелав ей спокойной ночи.

Это его пожелание, однако, не исполнилось: она все никак не могла заснуть, взволнованно размышляя о муках любви. Хотя Сюзи и не соизволила ответить Ракиделю на его слова о том, что она покорила его сердце, она пыталась сейчас оценить силу своих чувств к нему и приходила в отчаяние, потому что данная ею клятва обязывала гнать их из своего сердца.

На следующий день она не стала выходить из дома четы де Лартиг, опасаясь случайно встретить где-нибудь на улице матроса по имени Клод Ле Кам. Что касается Рантия, то она – вполне обоснованно – считала, что его бояться не стоит, потому что ему отрезали ногу по колено, да и наложенные на культю швы наверняка еще толком не затянулись. Тем не менее она вернула госпоже де Лартиг ее платье и украшения и снова облачилась в свою засаленную мужскую одежду, в которой она, по правде говоря, чувствовала себя намного спокойнее и увереннее. Это был, конечно же, парадокс, но ломать над ним голову ей не хотелось.

Ракидель занимался какими-то своими делами.

Вечером он, однако, снова пришел в комнату женщины, к которой он в этом доме не мог относиться как к своему помощнику на корабле.

Они снова стали разговаривать на философские темы, а затем, начав обсуждать свое предстоящее возвращение в Сен-Мало, обменялись мнениями по самым различным вопросам, связанным с этим возвращением. Однако ни философия, ни их представления о своем возвращении в порт, ни воспоминания о своей юности, ни изложение своих убеждений не смогли помешать их ладоням крепко сжать друг друга. Они оба буквально пожирали друг друга глазами, а их тела слегка соприкасались на глубоком диванчике, на котором они сначала благоразумно уселись каждый в своем углу. Сюзи какое-то время сопротивлялась, когда Томас попытался обхватить ее за плечи своей большой и сильной рукой, но в конце концов сдалась и затем под осторожным, но настойчивым давлением позволила Ракиделю приблизить свое лицо – лицо, черты которого она уже знала до самых малейших деталей, – к ее лицу.

Сблизившись, они продолжали произносить слова, которые приходили им на ум, но произносили их шепотом, почти неслышно, словно это были не слова, а просто звуки их дыхания.

Слова, которые произносила Сюзи, должны были сдержать Томаса:

– Капитан, умоляю вас… Я дала клятву, что я… Не нужно…

Слова же Томаса были полны нежности и настойчивости:

– Сюзи, не сопротивляйся желанию продлить этот момент. Ты испытываешь то же, что и я… Моя любовь – настоящая и искренняя…

То, чему надлежало произойти, произошло. Их поцелуй показался обоим соленым.

Впервые в жизни Томасу Ракиделю, чтобы раздеть очередную завоеванную им женщину, пришлось снимать с нее камзол и штаны.

Плоть Сюзанны уже забыла мужские ласки. Большие ладони мужчины, которому она сейчас отдавалась, были не такими гладкими, как ладони Антуана Карро де Лере, однако они сумели доставить ей не меньше удовольствия – а может, даже и больше.

Сюзи и Томас занимались любовью в течение всей ночи.

Утром они вернулись на «Шутницу», которая была готова снова выйти в море и вслед за которой был готов последовать захваченный испанский галеон.

В течение нескольких дней ветер был неблагоприятным. Отношения внутри экипажа становились все более напряженными: всем настолько не терпелось вернуться в родной порт, что ссоры вспыхивали из-за малейшего пустяка.

Капитан, собирая на палубе весь экипаж, назначал наказания провинившимся: одного матроса, управляющего парусами, выпороли кнутом за то, что он воровал еду, еще одного – за то, что он оставил свой пост на марсе… Как-то раз один из канониров, сильно опьянев от рома, задушил одного из своих товарищей.

Ракидель огласил свой приговор:

– Протащить под килем на доске!

После того как капитан и его первый помощник покинули Бордо, взошли на судно и вышли на нем в открытое море, их отношения стали внешне такими же, какими они были прежде. Эти двое любовников старались не оставаться друг с другом наедине: они осознавали, что им будет очень трудно вести себя так, как будто их ночи любви никогда не было, и знали, какая серьезная опасность может нависнуть над ними, если их вдруг застанут за проявлением нежных чувств друг к другу. Поэтому они ждали возвращения судна в Сен-Мало с не меньшим нетерпением, чем все остальные члены экипажа.

Выходя на палубу, Сюзи невольно искала взглядом среди моряков этого мужчину, которому она отдалась и которого она – без сомнений – любила. Она восхищалась его мужской самоуверенностью и решительностью, однако, будучи по природе сострадательной, Сюзи ужаснулась уже одной только мысли о том, что он мог вынести приговор, который, по всей видимости, приведет к смерти приговоренного.

Виновного привязали к большой доске (животом к ней), прикрепили к обеим его ногам тяжелый груз, а в рот ему засунули кляп, пропитанный маслом, чтобы он не захлебнулся. К концу этой доски прочно прикрепили очень длинную веревку. Затем, используя эту веревку, его протащили на доске под корпусом судна и извлекли из воды с противоположной стороны. Кожа на его спине была содрана трением об обшивку и киль судна, однако он остался жив.

Увидев все это, первый помощник Антуан Карро устремился вслед за капитаном, направившимся в кают-компанию.

– Именно таким образом ты, по-твоему, пытаешься содействовать совершенствованию человечества? – спросила Сюзи, глаза которой при этом метали молнии.

Эту фразу – «совершенствование человечества» – она услышала за столом во время ужина в доме господина де Лартига.

Ракидель абсолютно спокойно ответил:

– Помощник капитана, мы с вами – корсары, однако близится то время, когда мы снова станем мужчиной и женщиной, достаточно сильно влюбленными друг в друга для того, чтобы стать супругами.

Сюзи, услышав это, едва не потеряла дар речи:

– Стать… кем?

– Супругами.

– У меня нет ни желания, ни права менять фамилию, которую я ношу, на твою фамилию…

– Ну и не надо. Значит, жениться мы не станем. Мне, чтобы быть счастливым, хватит и того, что ты меня любишь. Ты ведь меня любишь?

– Так точно, капитан! – ответил первый помощник, щелкая каблуками – как он уже приучился делать в течение двух месяцев пребывания в море.

Тремя днями позже раздался крик наблюдателя:

– Земля!

Все матросы, бросив свои посты, гамаки и укромные места, выскочили на палубу и устремились на нос судна, чтобы увидеть очертания укреплений Сен-Мало. Один лишь рулевой, оставшись на посту, твердо выдерживал указанный курс. Французский королевский флаг – лилии на белом фоне – громко хлопал на ветру.

Сюзи последовала примеру матросов. Стоя среди них, она смотрела на то, как постепенно приближается берег. И вдруг за ее спиной послышался насмешливый голос:

– Ну что же, Сюзон Щелкни Зубками, ветер, насколько я вижу, дует со стороны кормы!

Сюзи обернулась и увидела матроса Клода Ле Кама, смотревшего на нее с издевкой.

Двенадцатого марта в шесть часов вечера в порт Сен-Мало зашел фрегат «Шутница», на котором развевался французский флаг и за которым следовала «Нина» – испанский галеон, захваченный неподалеку от Гибралтарского пролива.

На крепостных стенах и в порту собралось много людей: жители Сен-Мало преклонялись перед своими отважными корсарами, преследовавшими врагов Французского королевства ради его великой славы и на пользу казне. Его высочество регент будет, видимо, доволен, потому что, судя по размерам галеона, добыча была захвачена немалая.

– А кому принадлежит «Шутница»? – спросил один из зевак своего соседа.

– Похоже, этого никто не знает. Наверное, она принадлежит какому-нибудь авантюристу… «Шутница» вышла в море в первый день этого года.

– Готов поспорить, что это ее последнее корсарское плавание. Вы ведь знаете, какой ходит слух?

– Понятия не имею!

– Так вот, друг мой, дело идет к тому, что война с Испанией вот-вот закончится. Министры ведут переговоры.

Владелица «Таверны маркиз» тоже смотрела на то, как в порт заходят одно за другим два больших судна. Она знала, что уже в ближайшие дни – после того как матросы получат свою долю добычи, – она сможет неплохо подзаработать.

Вскоре с берега уже можно было различить фигуру на носу фрегата, разинувшую свою пасть горгоны. Судно маневрировало при входе в порт довольно долго, но постепенно становились все лучше видны силуэты матросов, которые копошились на рее или же перевешивались через фальшборт. Некоторые из них бросали в воздух шапки, кричали что-то зевакам, пели веселые песни и громогласно обещали красавицам удовольствия и подарки.

Весь экипаж охватило праздничное настроение – несмотря на сильный западный ветер, который нес ледяную водяную пыль.

На носу судна наконец-то показался капитан, руководивший маневрированием своего корабля. В Сен-Мало его знали: это был Томас Ракидель, уже добившийся славы в этом порту. Рядом с ним стояли два его помощника, младшие помощники и священник в сутане, глазевший на небо, в котором большие морские птицы кружились так, как будто исполняли приветственный танец для возвращающихся в порт моряков.

Судно бросило якорь. С него стали спускать носилки, на которых лежали матросы, получившие ранения во время взятия испанского галеона на абордаж. Матросов этих затем повезли в городскую больницу. Среди них находился и Рантий. Сюзи, стоя на носу «Шутницы», проводила его взглядом. Ей подумалось, что раз у него теперь нет не только одного глаза, но и половины ноги, он вряд ли сможет ей докучать. Однако она понимала, что главный ее враг отнюдь не обезврежен: у него в услужении имеются и другие соглядатаи, и средства, вполне достаточные для того, чтобы ей отомстить. Ей придется теперь настороженно относиться абсолютно ко всем людям, которые будут встречаться ей на жизненном пути.

Наконец капитан и сам спрыгнул в шлюпку. Ну и красив же он был, этот Ракидель, производивший на окружающих впечатление не только крепким телосложением, но и благородным видом! Портовые зеваки подошли к кораблю, чтобы обменяться новостями с членами экипажа, которым предстояло пробыть на борту еще несколько дней. Не имея пока возможности покинуть судно, они перегнулись через фальшборт и отвечали на вопросы стоявших на берегу зевак.

– А где вы захватили испанца?

– В Гибралтаре.

– Сколько человек умерло в море?

– Несколько.

– А Ронан Ландо на борту?

– Да, он здесь.

– Передайте ему, что его мать отдала Богу душу.

Чтобы слышать друг друга, им приходилось орать. Проститутки издалека дразнили и заманивали матросов, которым от этого еще больше хотелось сойти на берег.

– Эй, красавчик, ты дашь мне заглянуть в твой кошелек?

– Будь готова к этому, барышня, мой кошелек полнехонек, а моя пушка готова выстрелить! Дождись, когда я сойду с этой посудины, и тебе будет чему порадоваться!

Снова и снова раздавались крики, хохот, сыпались вопросы:

– Сколько на этом галеоне испашек?

– Вполне достаточно для того, чтобы, выкупая их, король Испании разорился!

Все дружно замолчали, когда капитан Ракидель ступил на землю и, не произнося ни слова, двинулся сквозь напирающую толпу. Его провожали взглядом, а он шел себе уверенным шагом в сторону здания Адмиралтейства.

Его встретили там чиновники Адмиралтейства, и он передал им свой отчет о плавании. Они подтвердили ему то, о чем он уже слышал в Бордо: Франция и Испания заключают мир. Скоро будет подписан соответствующий договор, однако, поскольку испанский галеон был захвачен экипажем «Шутницы» еще до его подписания, данная добыча считалась законной.

Последующие дни тянулись очень долго для тех, кто был вынужден оставаться на фрегате. Трое из матросов, для которых ожидание на борту «Шутницы» стало невыносимым, попытались ночью сойти на берег, чтобы предаться удовольствиям, доступным в порту. Их поймали и наказали несколькими ударами «девятихвостой кошки». Это отбило у остальных матросов желание последовать их примеру.

Ракидель вернулся на фрегат. У него имелись новости, о которых он тихонько сообщил своему первому помощнику:

– Понкалле и его единомышленники – Талуэ, Монлуи и Куэди – сегодня предстали перед судом в Нанте…

Сюзи невольно подумала об Элуане де Бонабане и об угрызениях совести, которые он, возможно, испытывал из-за того, что не присоединился к своим друзьям из-за какой-то искательницы приключений, которая уговорила его научить ее фехтовать и подыскать ей судно, капитана и экипаж…

Сидя в кают-компании в надстройке, находящейся в носовой части судна, священник и врач играли в карты с младшими помощниками капитана. Первый помощник читал «Газетт де Франс», которую принес с берега капитан: события, происходящие во Французском королевстве, интересовали первого помощника гораздо больше, чем игра в пикет.

– Картуш[86] продолжает подтрунивать над регентом, – сообщил помощник. – Регент, собираясь пойти на бал и опасаясь, что там у него могут украсть его драгоценную шпагу, взял с собой самый обычный клинок. Картуш и в самом деле, создав на балу сутолоку, стащил его у регента, а когда потом заметил, что на нем нет ни золота, ни серебра, отослал его обратно регенту, сопроводив следующей запиской: «Ваше Высочество, разве не стыдно было бы величайшему вору Франции обирать незадачливого собрата?»

– Этот бандит заслуживает виселицы! – заявил священник, отрывая на несколько мгновений взгляд от своих карт.

– Возможно, – согласился Николя Гамар де ла Планш, пуская в ход даму пик, – однако признайте, что по крайней мере одна из его шалостей надолго останется в памяти людей!

– Какая именно?

– В прошлом году он похитил в одном из банков на улице Кенкампуа один миллион триста тысяч ливров в акциях господина Ло…

– Сомневаюсь, что эта его шалость была удачной, – пробурчал священник. – Акции господина Ло уже не стоят и выеденного яйца!

– Этот бандит – весьма своеобразный тип, – продолжал врач, глядя в свои карты, которые он держал в руках веером. – Мне, представьте себе, рассказали одну историю, которую я считаю очень забавной и в ходе которой мадам де Куртене, маркиза де Боффрмон, сначала едва не пострадала, а затем даже оказалась в выигрыше…

– Да ходите же вы наконец! – не выдержал священник, который, несмотря на свою сутану и тонзуру[87], был в душе азартным игроком.

– Расскажите нам эту историю! – попросил второй помощник капитана.

– Ну что ж, представьте себе: как-то раз вечером наша маркиза, находясь в своих апартаментах, увидела, что через печную трубу к ней залез какой-то мужчина. Он тут же очень вежливо спросил у нее, где находится выход. Он даже не поленился стряхнуть с себя пепел и кусочки угля в очаг, чтобы не испортить ковер…

– Вот вам вор, который умеет вести себя галантно! – усмехнулся первый помощник капитана.

– Однако на этом данная история еще не заканчивается. На следующий день Картуш, который и был этим непрошеным гостем, прислал госпоже де Куртене бриллиант стоимостью две тысячи экю вместе с сопроводительным письмом, в котором он весьма красноречиво перед ней извинился, и «пропуск», в котором всем ворам и грабителям предписывалось от имени Картуша не трогать ее, если она попадется им в темном месте… Четыре валета…

Это сообщение о четырех одинаковых картах произвело на священника гораздо более сильное впечатление, чем инцидент, случившийся с маркизой де Боффрмон.

Первый помощник капитана Антуан Карро уже давно не интересовался игрой в карты. У него были для этого свои причины. А вот упоминание об улице Кенкампуа заставило его вспомнить об одном не очень далеком периоде его жизни, когда его нога еще не ступала на палубу корабля, когда он ни разу не видел моря, но зато много раз встречался с мадам де Куртене, маркизой де Боффрмон, в салоне мадам де Парабер.

Тут в кают-компанию зашел капитан Ракидель. Он объявил:

– Я обо всем договорился. Завтра к нам на корабль придут чиновники из Адмиралтейства, которые осмотрят его и составят протокол. Они убедятся, что печати, наложенные на ящики и шкафы, в которых хранится наша добыча, не повреждены. Они наложат свои собственные печати на все люки…

– А какая цель у всей этой возни? – поинтересовался первый помощник, которому еще не были известны многие правила и обычаи каперства.

– Ее цель заключается в том, чтобы не позволить тайком вынести с корабля ценные предметы или какие-нибудь другие части его груза.

– После этого закончатся все те мероприятия, из-за которых нам приходится находиться на борту?

– Затем чиновники из Адмиралтейства допросят наших пленников, которых, когда мы сойдем на берег, разведут по городским тюрьмам. Останется только договориться об их выкупе с испанским судовладельцем…

Игра в пикет завершилась победой врача.

До тех, кто находился на палубе корабля, доносился шум города. Матросы играли на музыкальных инструментах, пели грустные песни, резались в карты и в бушон – игру, состоящую в сбивании с пробки монет. Радостное возбуждение, вызванное возвращением в порт, постепенно сошло на нет. Матросы что, заскучали по открытому морю? Заскучали по неистовой качке, когда судно сначала поднималось на волне, а затем резко уходило вниз? Они заскучали по ужасам бури? По непрерывной и опасной работе? По страху и морской болезни?.. Они находились между двумя мирами: миром океана и миром твердой земли – и такие вынужденные «каникулы» вызывали на душе у всех матросов тоску, от которой они тщетно пытались как-то избавиться. Никто не знал, сколько времени им еще придется пребывать в ожидании.

Следующей ночью в каюте капитана состоялся разговор между ним и его первым помощником.

– Я полагаю, мсье, – сказал Ракидель, – что судовладельцу, которым являетесь вы, не терпится узнать, какую же прибыль он получит в результате этого плавания, да?

– Хм, должен признаться, капитан, – ответила Сюзи, – что благодаря вам я вряд ли стану сожалеть о том, что я вложил свои денежки именно в это плавание.

Другие члены экипажа были бы очень удивлены, если бы они услышали этот разговор: никто, кроме Жиля Жиро, даже и не подозревал о том, что этот молодой первый помощник капитана с внешностью мелкопоместного дворянина и был владельцем этого судна, снарядившим и отправившим его в плавание.

– Ну так вот, после того как адмиралтейский суд вынесет решение о том, что наша добыча является законной, продажа нашего груза принесет огромную прибыль: мы захватили древесину лимонного дерева, которая ценится очень высоко, вино – в том числе и херес, – водку, сахар, инжир, анчоусы, сельдь, кожи, древесину кампешевого дерева, индиго, какао, мешки с серебром и с золотым песком… Боюсь, как бы я чего не забыл…

– Мы также захватили, если мне не изменяет память, немало тканей…

– Которые нам придется уничтожить, мсье, согласно королевскому распоряжению, защищающему интересы французских мануфактур…

– Что за ерунда?!

– Даже и не думайте жаловаться: после того как вы отдадите десятую долю государству, вам достанутся две трети от всего остатка против одной трети, которая достанется мне и которой я должен буду поделиться с другими членами экипажа…

– Я и не собираюсь жаловаться, однако я уже заприметил кое-какие рулоны дрогета и шелка, из которых я с удовольствием сшил бы себе одно-два платья…

– Помощник капитана, вы поддаетесь легкомыслию, свойственному вашему полу, и забываете об исполнении своих обязанностей…

Произнеся эти слова, капитан Ракидель подошел к первому помощнику, взял его пальцами за подбородок и крепко поцеловал в губы, хотя так не принято поступать в среде корсаров. Помощнику капитана, однако, такой поступок его начальника, по-видимому, понравился: он ответил на поцелуй. Томас Ракидель задул свечи, и эта парочка вскоре начала играть в «зверя с двумя спинами». Играли они в эту игру с таким пылом и усердием, что в каюте стали раздаваться громкие стоны и исступленные возгласы. Однако время уже давно перевалило за полночь, в узком коридоре, идущем вдоль судна, никого не было, а потому никто не мог услышать эти стоны и возгласы.

Когда они, пресытившись любовными утехами, растянулись рядом в сладкой истоме, Томас Ракидель спросил:

– Что ты будешь делать со всем тем золотом, которое тебе достанется?

– Хм… Поскольку мне необходимо отказаться от каперства из-за того, что с нашим врагом подписан мир, мне придется найти себе какое-нибудь не менее увлекательное занятие…

– Я предложил тебе выйти за меня замуж, но ты говоришь, что брак для тебя неприемлем… Тем не менее наши отношения от этого отнюдь не теряют своей прелести…

– Тебе известна клятва, которую я дала себе возле тела своего мужа: я останусь супругой шевалье де Лере, даже если мое сердце охотно признает, что он уже им не владеет, и бьется отныне только для тебя!

6

Задолго до наступления рассвета двое влюбленных расстались. Сюзи вернулась в свою каюту. Еще было темно, однако она заметила в темноте, как впереди мелькнул какой-то силуэт: кто-то из экипажа, притаившийся в укромном месте, при ее приближении вышел навстречу. Это был явно не Рантий: тот все еще был прикован к постели и не мог ходить, так как ему отрезали полноги. Тут вдруг этот человек заговорил, и Сюзи узнала насмешливый голос женщины-матроса по имени Клод Ле Кам. У Сюзанны и у этой женщины был, по крайней мере, один общий повод для радости: матросы, их товарищи по судну, так и не догадались во время плавания, что эти двое – женщины.

У Сюзанны вызывали отвращение и грубые манеры ее подруги, и ее приставания к ней. Однако она знала, какой у нее вспыльчивый характер, а потому жалела о том, что во время их последнего общения наедине врезала ей кулаком по носу.

– Итак, Сюзон Щелкни Зубками, даже в порту ты уже не можешь обойтись без ласк своего красавчика капитана? – съехидничала Клод.

– Ты за мной следишь?

– Не без этого… Мне интересно, чем же этот Ракидель лучше меня: его ласки ты принимаешь, а мои – отвергаешь!

– Ты что, ревнуешь?

– Да. Но я хочу с тобой помириться. Я забуду о том ударе кулаком, если ты забудешь, по какой причине меня ударила…

Сюзи засомневалась: стоило ли ей верить в подобную добрую волю? Неужели Клод и в самом деле была способна забыть о полученном грубом отказе?.. Сюзи решила все-таки принять предложение женщины-матроса – в память о том времени, которое они провели вместе в трюме, в память об откровенностях, которыми они друг с другом обменивались, в память о дружбе, которая связывала их до тех пор, пока она, Сюзи, не стала предметом вожделения этой женщины…

Клод повела Сюзанну в свой укромный уголок в трюме. Они частенько общались в нем, когда судно находилось в открытом море. Их, двух женщин, оказавшихся в окружении двух сотен мужчин, тянуло друг к другу. Разговоры наедине с лицом своего пола в течение долгих двух месяцев были для Сюзанны своего рода отдушиной, позволяющей ей психологически расслабиться. И вот теперь эта Клод стала единственным на судне человеком, догадавшимся о ее тайных отношениях с Томасом Ракиделем.

– Что ты будешь делать, когда сойдешь на берег? – спросила Клод.

– Еще не знаю.

– Ты поедешь в Париж?

– Возможно. В любом случае я сниму с себя эту мужскую одежду и снова стану женщиной, однако я, конечно же, буду скучать по морю…

– Я никогда не смогу тебя полностью понять! Как, черт возьми, такая женщина, как ты, могла выбрать для себя подобное занятие? Променять землю на море! Из женщин твоего круга, конечно же, мало кто решился бы пойти по такому пути! Если бы мне посчастливилось стать женой шевалье, я никогда даже и не подумала бы затем становиться помощником капитана на «Шутнице»!

– Если бы я, подобно тебе, родилась на морском судне, я, возможно, мечтала бы обосноваться в Париже и заняться там продажей сукна…

– Хм… Это всего лишь философия, а в философии ты мастак… Скажи лучше, что Сюзон Щелкни Зубками – распутница и что это судно дает ей возможность удовлетворять свои страсти!

– Больше не называй меня так, прошу тебя!

Клод Ле Кам была безжалостной, а тайны, доверенные Сюзанной, давали ей в споре превосходство над ней. Ирония Клод была тем более колкой, что ее подогревала ревность.

– Когда мы сойдем на берег, – сказала наконец она, смягчаясь, – мне придется отказаться от надежды когда-либо тебя увидеть… Вот поэтому я так и злобствую…

– Что ты будешь делать после того, как получишь свою долю захваченной добычи?

– Хм, меня угораздило родиться в море…

– Я знаю… Неподалеку от одного из Малых Антильских островов, который называют Барбадос.

– Ого! Ты это помнишь?

– Ты повторяла мне это не один раз!

– Значит, я и умру на какой-нибудь посудине… Или под ее килем, если матросы когда-нибудь догадаются, какого я на самом деле пола, и капитан прикажет протащить меня под килем на доске…

Сюзи встревожилась:

– Но ты ведь не станешь заниматься пиратством?

– Кто знает?.. Раз уж все войны теперь закончились, корсарским кораблям придется стоять в гавани…

– А почему бы тебе не открыть таверну в каком-нибудь порту? Ты сумеешь наладить хозяйство в какой угодно таверне, а торговля ромом и вином вряд ли когда-нибудь пойдет на убыль! Я могла бы даже…

– Что ты могла бы?..

– Дать тебе несколько тысяч ливров. И возвращать их мне, конечно же, не надо!

– А ты добрая тетя! – усмехнулась Клод. – Однако такой хлеб мне не по вкусу. Пусть уж лучше меня тошнит от морской болезни, чем от всего того, что я вижу каждый раз, когда схожу на берег…

Их разговор продолжался до восхода солнца. Они обе осознавали, что больше возможности поговорить наедине друг с другом у них не будет: их жизненные пути разойдутся после того, как захваченную добычу разделят и с «Шутницы» снимут вооружение.

Пришлось ждать еще целую неделю, прежде чем адмиралтейский суд принял решение о том, что захват судна «Нина» является законным, и разрешил распродать находившийся на ней груз. После этого все двести восемь человек экипажа «Шутницы» получили возможность сойти на берег в порту Сен-Мало. Четырнадцать человек из числа экипажа погибли, пока судно находилось в открытом море.

На борту фрегата остались только капитан Ракидель и его первый помощник Карро де Лере, являющийся также и владельцем этого судна. Им еще предстояло договориться о выкупе за испанских матросов, находившихся сейчас в тюрьмах Сен-Мало. Впрочем, оба они не торопились на берег: Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо и Томас Франсуа Мари Ракидель де Кергистен получили замечательную возможность в течение нескольких дней наслаждаться общением друг с другом наедине. Они снова и снова заявляли друг другу о том, насколько сильна их любовь, и на деле доказывали, что их физическое влечение друг к другу – не менее сильное.

Общаясь с экипажем, капитан напускал на себя вид грубоватого моряка, авторитет которого основывается на его силе и должности и который говорит обо всем без обиняков и околичностей. Однако теперь Сюзи знала, что Ракидель – человек благородного происхождения и на суше ведет себя весьма изысканно. Она задавалась множеством вопросов относительно тайного общества – Объединенной великой ложи Англии, включавшей в свои ряды дворян, представителей буржуазии и философов. Когда «Шутница» сделала остановку в Бордо, Томас Ракидель вел секретные переговоры с господином де Лартигом и с какими-то людьми, с которыми он Сюзанну знакомить не стал. Об этих его переговорах она ничего не знала и, в общем-то, и не пыталась узнать. Она довольствовалась лишь тем, что ей говорил по этому поводу сам Томас. А говорил он ей, что вместе со своими «братьями» занимается совершенствованием человечества.

Когда был получен выкуп за испанцев и каждому члену экипажа была выдана его доля, установленная капитаном в соответствии с корабельной иерархией (командный состав судна, врач, канониры, плотники, различные матросы, юнги), дальнейшее пребывание двух любовников на «Шутнице», пришвартованной в порту, стало ничем не обоснованным. Томас Ракидель снова сделал Сюзанне предложение выйти за него замуж, хотя и заранее знал, что она его опять отвергнет. Он спросил у своей любовницы:

– Тебя так сильно пугают брачные узы?

– Они еще с юных лет вызывали у меня неприязнь. Антуану Карро де Лере удалось убедить меня все-таки обременить себя этими узами, и я не нашла тогда в них ничего плохого. Только хорошее. Именно по этой причине я не хочу нарушать данную мной клятву.

– Ладно, мадам, давайте не будем ставить свои подписи на брачных документах! Но можно ли устроить так, что жизнь объединит нас и без заключения брачного союза?

– Именно этого я и хотела бы.

– Вы будете меня ждать?

– А что, у вас имеются какие-то дела, из-за которых вам придется покинуть этот город, где я, кстати сказать, собираюсь некоторое время пожить?

– Именно так. Мои братья-масоны по ту сторону Ла-Манша хотят, чтобы я выполнил одно очень важное задание…

– А что это за задание? И куда вам придется отправиться, чтобы его выполнить?

– Этого я не знаю. У меня назначена встреча в Париже с господином де Лартигом, с которым вы имели возможность познакомиться в Бордо.

– Вы вмешиваетесь в политику, Томас? Может, вы находитесь на службе у какой-нибудь державы и хотели бы сохранять это в тайне? Вы не боитесь, что я проболтаюсь?

– Я не служу никому – а уж тем более этому регенту и его чертову советнику Дюбуа, – ответил Ракидель.

– Тем не менее вы, действуя от его имени, захватили испанский корабль и благодаря этому обогатили казну на несколько сотен тысяч ливров!

Как ни старалась Сюзи, она так и не смогла вытянуть из Томаса никаких сведений о задании, которое он должен быть выполнить. Тогда она, в свою очередь, заявила, что поедет к своей подруге Эдерне, которую она не видела с января и по которой очень скучала.

Расставание любовников было болезненным. Они утешались лишь тем, что собирались снова встретиться.

– Я буду присылать тебе весточки в усадьбу Клаподьер, – пообещал Томас Сюзанне, – но я не имею возможности сказать, куда ты можешь присылать весточки мне. Я понятия не имею, куда мне придется отправиться при выполнении этого задания.

– Я, тем не менее, буду писать тебе и, когда ты вернешься, передам тебе мои письма лично в руки. Буду писать обо всем, на что меня вдохновят любовь и разлука…

– Я буду отсутствовать не дольше чем до конца лета. Я должен вернуться где-то в середине августа – незадолго до празднования Успения Богородицы или же сразу после него, – и тогда мы сможем поговорить о будущем, которое открывается перед нами. Англия – это страна, в которой вполне можно найти себе хорошее пристанище, хотя она и пользуется у французов дурной репутацией. Наши с тобой состояния, если их объединить, позволят нам неплохо обосноваться в одном из графств, в котором у меня имеется дом, доставшийся мне в наследство от матери…

– Ты откажешься от морских плаваний?

– Я не моряк, Сюзи. Я заработал репутацию корсара, потому что жизненная ситуация иногда складывалась так, что мне лучше было уйти в море. Любой англичанин, конечно, тяготеет к морю и морским плаваниям, но я живу другими надеждами…

– Так ведь ты же француз!

– Да, француз, но меня очень сильно тянет к острову, на котором я вырос и на котором на такую парочку, как мы с тобой, будут смотреть с меньшими предрассудками.

– Я еще не могу сказать, что я по этому поводу думаю, Томас. Мы вернемся к этому разговору после твоего возвращения. Я буду ждать вестей от тебя, однако не стану от тебя скрывать, что задание, к выполнению которого ты готовишься, тревожит и мое сердце, и мой разум.

– Твоя тревога, по крайней мере, служит для меня доказательством того, что ты меня любишь. Однако оснований для нее нет. Жди меня, ни о чем не беспокоясь, и думай о том, как мы с тобой встретимся!

– Мое пребывание в усадьбе Клаподьер даст мне возможность отдохнуть после двух месяцев скитаний по морю.

– Отдыхайте, помощник капитана! Вы можете гордиться тем, как вы проявили себя на борту «Шутницы»! – улыбнулся капитан, прежде чем крепко поцеловать в губы своего первого помощника, возвращающегося к обычной мирной жизни.

Впрочем, в усадьбу Клаподьер Сюзи отправилась в карете в своей одежде моряка.

Увидев ее в этой одежде, Эдерна де Бонабан едва не упала в обморок. Затем, когда первая волна эмоций схлынула, она бросилась в объятия Сюзанны и прошептала:

– Какое это счастье – снова тебя увидеть! Я уже даже думала, что тебя поглотила морская пучина! Мой муж сообщил мне о том, что «Шутница» возвратилась, а ты все не появлялась и не появлялась, и я вообразила себе нечто ужасное…

– Ну что ж, вот я и приехала! Живая, здоровая… и богатая!

– Слава Богу!

Дети Эдерны – Эктор и Беренис – поначалу перепугались, увидев, как какой-то моряк бесстыдно целует их мать. Когда же они поняли, что это не кто иной, как Сюзи, они с радостными криками подбежали к ней, и она стала их обнимать, целовать и ласково гладить. Господин де Пенфентеньо еще ранним утром уехал к начальнику порта и задерживался там. Сюзи поспешно сменила камзол и штаны на платье, которое она оставила в усадьбе во время своего отъезда, и между двумя женщинами завязался долгий разговор. Эдерна попросила бывшего первого помощника капитана рассказать о своих приключениях.

– В течение нескольких недель меня мучила морская болезнь, – стала вспоминать Сюзи, – однако ее, похоже, не избежал ни один моряк, в том числе и господин Дюге-Труэн.

– Нашла в чем на него ссылаться! – воскликнула, усмехаясь, Эдерна. – Расскажи-ка лучше, что в этом плавании было самым хорошим и что самым плохим…

– Самое плохое? По правде говоря, даже и не знаю, что было более ужасным – шторм, в который мы как-то раз угодили, или взятие на абордаж испанского галеона, который нам в конце концов удалось захватить…

Сюзи также рассказала о недостатке продовольствия и воды на судне, о тошнотворной пище, которую ей приходилось есть, о гибели нескольких матросов и кота, о запахе крови, чувствовавшемся везде после взятия испанского судна на абордаж. Она вспомнила о наказаниях, которым подвергали матросов на корабле, о непристойных домогательствах марсового Клода Ле Кама, который вообще-то был женщиной и который догадался, что и первый помощник капитана – тоже женщина. Сюзи подробно описала ампутации, которые делал корабельный врач и при которых она лично присутствовала. Однако она не сказала ни единого слова о Рантии, который теперь, должно быть, находился в городской больнице Сен-Мало – если, конечно, вдруг не умер. Тогда пришлось бы говорить о господине де Броссе и о черных замыслах, которые он наверняка лелеет относительно нее, Сюзанны, а такими своими тревогами Сюзи ни с кем делиться не хотела. Она полагала, что ей ничто не угрожает до тех пор, пока она находится в стенах усадьбы Клаподьер. Что ждет ее после того, как она оттуда уедет, – это будет уже совсем другая история: она была уверена, что у ее врага находилось в услужении немало соглядатаев, а не один лишь бедняжка Рантий.

Затем Сюзи стала рассказывать своей подруге о том, что было в плавании лучшим: об опьянении, вызываемом бескрайним морским простором; о красоте солнечных закатов, которыми она, Сюзи, любовалась, стоя на палубе; о гордости за то, что была захвачена такая большая добыча…

– Я слышала, как мой муж говорил, что добыча и в самом деле не маленькая…

– Да, не маленькая, и я должна тебе сказать, что судовладелец, которым я являюсь, может только порадоваться результатам этого плавания!

В завершение своего рассказа Сюзи развлекла Эдерну тем, что показала ей, как молился в самые опасные моменты плавания корабельный священник.

По сравнению с такими грандиозными приключениями Эдерне рассказывать было, в общем-то, нечего: у Беренис начали прорезываться первые зубы; Эктор много шалит и заявляет, что станет корсаром, как его подруга Сюзи. Зима в усадьбе Клаподьер, по словам Эдерны, выдалась суровой. Несколько пожилых людей умерли от воспаления легких, вызванного холодами. Эдерна также рассказала о светской жизни в Сен-Мало, но рассказ этот ограничивался несколькими визитами к маркизу Магону де ла Балю и к братьям Пико де Клоривьер и игрой в твист у Блеза де Мезоннев и в усадьбе Ла-Менне. Она упомянула и о своем брате Элуане, который отказался от идеи стать последователем маркиза де Понкалле, когда наконец осознал, какая его при этом может ждать участь.

– Сейчас Понкалле судят в Нанте, – сообщила Эдерна.

Два с половиной месяца – это отнюдь не вечность! Сюзи, конечно же, не забыла Элуана де Бонабана де ла Гуэньер, тем более что она была ему кое-чем обязана.

– Он тебя ждал, – заверила ее Эдерна, – и я уверена, что он все еще сгорает от любви к тебе. Твое отсутствие ничуть не излечило его от этой любви, а к твоим прихотям он относится с большим снисхождением.

Сюзанне очень хотелось рассказать подруге о своей новой любви – любви к Томасу Ракиделю, капитану «Шутницы», наполовину англичанину и франкмасону, – но она засомневалась, стоит ли это делать. Ракидель, безусловно, был настоящим мужчиной. Ее мужчиной, с которым ей пришлось временно расстаться и от которого она теперь ждала обещанных им весточек.

Наконец, поскольку эта новость буквально жгла ей губы, она прошептала:

– Я должна перед тобой кое в чем исповедаться.

– Исповедаться? Ну ты даешь! Помнится мне, когда мы жили в монастыре урсулинок, ты отказывалась признаваться в своих грехах даже тому священнику, который был у нас исповедником!

– Я вовсе не грешила, а ты – не священник!

– Да, конечно. Я тебя слушаю…

– В этом не так-то легко признаться…

– Ты никогда не пасовала перед трудностями…

– Ну хорошо… Так вот знай, что из этого плавания я вернулась не только богатой, но еще и влюбленной, причем эта любовь – взаимная…

– Ты влюбилась! – изумленно воскликнула Эдерна. – Но кого ты могла встретить и… полюбить, если ты сама была облачена в мужскую одежду и выдавала себя за мужчину?

– Я встретила и полюбила того, кто сумел добраться до моего сердца…

– Может, он сумел добраться и до твоего тела?

Сюзи покраснела от бестактного вопроса своей подруги. Выдержав паузу, она сказала:

– Если исповедуешься, то нужно быть до конца откровенной. Ты угадала: Томас Ракидель сумел добраться и до моего сердца, и до моего тела.

– Повтори, какое имя ты назвала?

– Имя капитана, который командовал экипажем «Шутницы».

Сюзи затем подробно рассказала о том, как у нее поначалу вызывали неприязнь едкая ирония и нарочитая грубость этого человека; как она сражалась с ним в спровоцированном им поединке на саблях; как она почувствовала к нему необъяснимое влечение; как, прибыв в Бордо, она уступила его ухаживаниям, которые вылились с его стороны в самое настоящее признание в любви.

– Но… он ведь думал, что ты – мужчина и моряк! – удивилась Эдерна.

– Вовсе нет! Он, ничего по этому поводу не говоря и не показывая виду, догадался о том, что я женщина, несмотря на мой мужской наряд, мужские манеры и умение хорошо орудовать саблей. Догадался, что я женщина, и влюбился в меня. Он вернется незадолго до празднования Успения Богородицы или же сразу после него, и тогда…

– Что тогда? Ты нарушишь свою клятву верности шевалье де Лере? Вы станете мужем и женой или же останетесь… капитаном и его помощником?

– Томас очень хорошо умеет руководить экипажем судна, однако он больше не хочет выходить в море. Он предложил мне обосноваться вместе с ним в Англии, где у него имеется собственный дом…

– В Англии? В стране, которая недавно была нашим врагом и которая, возможно, станет нашим врагом в будущем! – воскликнула Эдерна.

– А разве нельзя надеяться на то, что сильные мира сего наконец перестанут друг с другом воевать, что народы придут к взаимопониманию и что мужчины и женщины в конце концов заживут мирно и счастливо?

Сюзи не решалась рассказать Эдерне, очень набожной женщине, с уважением относящейся к существующим порядкам, о влиятельном английском тайном обществе, к которому принадлежал Томас и которое сейчас отправило его куда-то выполнять свое задание. Тем не менее она сказала:

– Томас – сын графа де Кергистена, но его мать – англичанка и… гугенотка.

– Мне кажется, что тебе будет не столь трудно заставить этого мужчину горячо любить тебя, сколь трудно обеспечить себе с ним безмятежное будущее. Ты уже выросла из того возраста, когда тянет к приключениям. Вдовство – это не то состояние, которое тебе подходит, и я призываю тебя забыть о клятве, которую ты дала, когда была еще почти ребенком. Однако этот мужчина – наполовину англичанин и наполовину гугенот, да еще и капитан – не сможет обеспечить тебе такую жизнь, на какую ты имеешь право надеяться! Неужели тебе никогда не захочется стать матерью? Посмотри, как я счастлива из-за того, что у меня есть Эктор и Беренис! Посмотри на то, как мне приятно ухаживать за моим преданным, любящим и уважающим меня мужем. Посмотри на этот дом, в котором царит любовь, в котором жизнь проходит в счастливом спокойствии, а дни похожи один на другой своей безмятежностью…

– Хватит! – перебила свою подругу Сюзи. – Такая судьба – не для меня! Второго мужа мне не нужно, да и в собственных детях я не нуждаюсь, хотя и испытываю большую привязанность к твоим отпрыскам. Я не для того становилась корсаром, чтобы затем превратиться в мать семейства. На твое семейное счастье мне приятно взглянуть со стороны, Эдерна, но мы с тобой сделаны из разного теста… Когда Томас вернется, придет время определить наш с ним дальнейший жизненный путь, ибо я уже не представляю свою жизнь без него. Я буду ждать его возле тебя, своей нежно любимой подруги…

– Хоть я и мать семейства, лишенная страсти к приключениям?

– Противоположности, как известно, притягиваются!

– Однако вы с Ракиделем, по всей видимости, весьма друг на друга похожи! У Антуана Карро была с тобой общая страсть к азартным играм, а у Ракиделя – страсть к любовным интригам и скрытности! Ты играешь своей жизнью, Сюзанна! Опасайся собственной храбрости: она может стоить тебе гораздо большего, чем просто утраченное счастье!

Сюзи расхохоталась, тем самым удивив свою подругу, которая говорила очень даже серьезно.

– Моей храбрости, ты говоришь? Знаешь, какое прозвище дала мне та переодетая в мужчину женщина, которая была на судне марсовым и с которой я дружила в течение двух с лишним месяцев своего пребывания в море?

– Нет.

– Сюзон Щелкни Зубками. Не догадываешься почему?

– Конечно нет!

– Ну так вот, когда экипаж «Шутницы» уже начинал брать испанский галеон на абордаж, я вдруг почувствовала такой страх, что мои зубы стали стучать друг о друга, да так, что я не смогла заставить свои челюсти плотно сомкнуться… И эта ехидная женщина заметила, как от страха меня перестало слушаться собственное тело. Так что, как видишь, я вовсе не такая храбрая и не такая отчаянная, какой могла тебе показаться и какой меня считали урсулинки в те времена, когда они спасали наши души…

Эдерна нехотя улыбнулась:

– Сюзон Щелкни Зубками? Это похоже на прозвище пирата!

Эдерна и Сюзи, несмотря на противоположность их взглядов на жизнь, могли сохранять свою дружбу. Усадьба Клаподьер была той тихой пристанью, в которой Сюзи имела возможность отдохнуть после своего нелегкого пребывания в открытом море.

Двадцать седьмого марта стало известно, что маркизу де Понкалле и трем его сообщникам отрубили головы на площади Буффе в Нанте.

Сюзи не стала встречаться с Элуаном де Бонабаном, хотя встреча с ней его наверняка очень обрадовала бы. Она ждала обещанных весточек от Томаса и каждый вечер писала ему письма, излагая в них мысли, на которые ее вдохновляли ожидание его приезда и воспоминания об их физической близости.

Сюзи ждала его с возрастающим нетерпением и тревогой.

Она, бывший первый помощник капитана, теперь рассказывала разные истории Эктору, ласкала Беренис и в целом вела себя как благопристойная женщина, с уважением относящаяся ко всему тому, чем надлежит заниматься представительницам ее пола. Именно такой она представала перед глазами господина де Пенфентеньо и тех жителей Сен-Мало и его окрестностей, с которыми ей доводилось встречаться.

В саду усадьбы Клаподьер подснежники постепенно уступили место нарциссам. В апреле расцвели душистые лилии, а в мае стали покрываться первыми цветами розовые кусты.

Сюзи по-прежнему ждала весточек от Томаса Ракиделя. Однако – то ли потому, что все лошади королевской почты падали замертво от изнеможения еще до того, как они успевали прибыть в Сен-Мало, то ли потому, что станционные смотрители из вредности и любопытства сами вскрывали и читали попадавшие в их руки чужие письма, – недели мелькали одна за другой, а изнывающая от нетерпения любовница не получила от своего возлюбленного ни единой строчки. Она знала, что расстояние между соседними почтовыми станциями составляет обычно около четырех лье, и смогла подсчитать, что письмо, отправленное из Парижа, прибудет в Сен-Мало через два дня и несколько часов. Но, может, Томасу пришлось уехать в какое-то гораздо более отдаленное место? И, может, в его распоряжении имелись только частные гонцы, которые, в отличие от почтовых курьеров, передвигались медленно и только днем? Сюзи терялась в догадках, стараясь не приходить в отчаяние.

На Пасху эта молодая влюбленная женщина стала терзаться сомнениями. На Троицу она целый день считала и пересчитывала, сколько же времени уходит на доставку писем в Сен-Мало из различных городов и регионов. Когда осталось уже совсем недолго до середины августа, она стала ждать прибытия уже не только письма, но и самого возлюбленного, который стал бы извиняться и раскаиваться по поводу того, что так и не удосужился ей написать. Впрочем, самое главное – чтобы он вернулся живым, здоровым и… по-прежнему любящим ее, Сюзанну.

Чтобы подавлять нетерпение и отчаяние, Сюзи, как она и обещала Томасу, каждый день писала ему о своей размеренной жизни. У нее, конечно же, не было возможности отправить исписанные ею листки бумаги тому, кому они адресовались, однако когда она брала в руки перо и выводила на бумаге фразы, которые приходили ей в голову и которые были продиктованы ее любовью и всеми связанными с нею чувствами и переживаниями, у нее создавалось впечатление, что она снова находится наедине со своим возлюбленным.

5 апреля

Мое сердце и тело изнемогают от тщетного ожидания послания от тебя. Я вместе с Эдерной уже подсчитала, сколько шагов должна будет сделать лошадь, которая привезет мне первую весточку от тебя, если она отправится из Парижа, из Лиона или из Бордо. Где же ты сейчас? Наверняка в каком-нибудь местечке, о котором мне ничего не известно. Я ведь знаю так мало! Оказался ли ты в настолько опасной ситуации или ты настолько сильно занят, что позабыл о своем обещании?

Я с ностальгией вспоминаю о том времени, когда мы с тобой, находясь между небом и морем, боролись с известными тебе опасностями. А еще я злюсь на себя за ту слабость, которую я сейчас проявляю. Ваш отъезд превратил меня, мсье, в томную барышню, мысли которой похожи на мысли влюбленной глуповатой девицы.

Как это частенько случалось раньше во время устного общения Сюзанны с Томасом, она в своих письмах то и дело переходила с «ты» на «вы» и обратно в зависимости от своего настроения и излагаемых на бумаге мыслей. Уроки, полученные в монастыре урсулинок, не пропали даром, и эти письма слагались в стиле, который не стала бы хулить даже Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье[88], – дама, которая в эпоху покойного короля Людовика XIV пользовалась немалым влиянием при дворе и слыла большим знатоком эпистолярного жанра. Однако удовольствие, получаемое от написания таких писем, было для Сюзанны несравнимым с наслаждениями любви, и она совсем приуныла, когда праздник Успения Богородицы уже наступил, а ни одного послания от Томаса Ракиделя так и не пришло.

– Глядя на то, как ты сохнешь с тоски, я начинаю злиться на этого человека, с которым я даже не знакома! – не выдержала Эдерна. – Ты в конце концов впадешь в отчаяние, а подобное состояние тебе подходит не больше, чем чепчик ослу! Куда подевалась та Сюзи, которую я когда-то знала? Я боялась, как бы ты не стала жертвой шторма в море или грубости экипажа, а ты стала жертвой любви!

Сюзи не знала, что ей на это ответить. Каждый день она делилась с подругой новой догадкой и новой тревогой.

– Задание, которое он выполняет, – секретное. Может, он боится прибегать к помощи гонцов?

– Вполне возможно, – кивала Эдерна.

– А может, он ранен? Или убит? Или угодил в тюрьму?

– Ты подозреваешь, что этот человек – наполовину англичанин и наполовину гугенот – способен нарушить законы, по которым мы живем?

– Вовсе нет, но…

Лето было жарким. Сюзи, чтобы убедить себя в том, что ее приключения в море и роман с капитаном по имени Томас Ракидель не были плодом ее больного воображения или следствием пагубной для нее изоляции от общества, продолжала писать письма. Однако теперь она писала не о тягостном ожидании и не о муках любви, а об образах, навсегда запечатлевшихся в ее памяти.

27 июня

Итак, получается, что «Шутница» уже никогда не выйдет в море, чтобы захватывать вражеские суда! Значит, помощнику капитана Антуану Карро де Лере уже не представится возможность сразиться на саблях с капитаном Ракиделем! Мы больше не будем выходить вместе в море. Мне, однако, вспоминаются некоторые песни, которые тихонько напевают или же орут на борту судна: они иногда начинают звучать у меня в мозгу. Я пою их Эктору де Пенфентеньо, который обожает мои рассказы о море. Эдерну это пугает: мальчику еще ничего не известно о том, какими жестокими могут быть люди и каким жестоким может быть океан. Для него мои рассказы – это сказки, похожие на сказки Шарля Перро.

Я не рассказываю ему о тех днях, когда хлеб наполняли испражнения мышей, сухари были влажными, а от питьевой воды дурно пахло. Я не описываю ему ужасных процедур, при которых мне довелось присутствовать и которые иногда проводились по личному распоряжению капитана Ракиделя. Он не знает, что тех, кто совершил преступление, подвергают таким наказаниям, которые еще ужасней совершенных ими преступлений. Он не знает, что трупы выбрасывают за борт и что палуба судна иногда бывает красной от крови моряков. Он полагает, что кот Скарамуш был ласковым котиком, который не трогал мышей, потому что ему их было жалко.

Я же вспоминаю как благословенные те дни, когда я питалась хлебом с мышиными испражнениями и подмокшими сухарями, когда я пила застоявшуюся воду, когда наказывали матроса, убившего своего товарища, когда выбрасывали за борт трупы моряков и кота Скарамуша, отравившихся куском гнилого мяса. Я вспоминаю, как юнги драили палубу, обильно плеская на нее водой, после того, как была взята на абордаж «Нина»…

Я также вспоминаю о Николя Гамаре де ла Планше, корабельном враче, который пилил бедренные кости, как сухое полено. Мне вспоминается и лицо отца Лефевра, которого на судне называли «кабестаном», потому что произносить слово «священник» было запрещено. Его вера в Бога, по-видимому, была не очень крепкой, потому что, попав в тяжелые условия, он скверно выполнял свой долг и даже ни разу не прочитал вслух молитву «Отче наш»!

Я также очень часто вспоминаю об объятиях в каюте моего капитана. С меня стаскивали треуголку, камзол и штаны. Помощник капитана становился шлюхой, благопристойный господин превращался в распутницу.

А может, мне все это приснилось? Может, я просто сочиняю свою собственную «Одиссею»?.. У меня есть свидетель, который может подтвердить: все то, что сейчас написало мое перо, – чистая правда. Однако этот свидетель бесследно пропал – пропал не в морской пучине после кораблекрушения, а в каком-то неведомом мире, который для меня не менее ужасен, чем морская бездна!

Осенний ветер гнал по земле листья деревьев. Другие ветры – со стороны океана – поднимали на море большие волны, и они накатывались на берег до самых крепостных стен Сен-Мало. Однако ни один из этих ветров не принес даже и вздоха от капитана Ракиделя.

Беренис и Эктор развлекали, как могли, женщину, которую они называли своей подругой. Их детское простодушие отвлекало ее от невеселых мыслей. В усадьбу Клаподьер как-то раз приехал Элуан де Бонабан. Он, похоже, ничуть не обижался на Сюзанну за то, что она отвергла его ухаживания перед тем, как отправиться в плавание. Сюзанне подумалось, что именно благодаря этому человеку она познакомилась с Томасом Ракиделем. Именно он выступил в роли посредника, когда она искала судно, которое можно было купить, и капитана, которому можно было доверить командование этим судном. Они вели друг с другом долгие разговоры. Однако в ноябре 1720 года он уехал в Париж: он намеревался подать ходатайство одному из министров, которого недавно назначили и с которым он был знаком, и надеялся получить в результате этого судебную или административную должность, которая избавит его от нищеты и позволит ему восстановить свой замок.

Он вернулся из Парижа через месяц. В Париже он провел несколько дней в прихожей перед кабинетом министра, но так и не смог попасть в этот кабинет. Ему, получается, отказали.

Сестра и зять стали расспрашивать его о том, что происходит в столице. Действительно ли его высочество регент так болен, как об этом говорят? Юный король живет в Версале или в Париже? Чьи салоны пользуются в городе наибольшей популярностью? Угомонился ли господин Вольтер?

Ответы Элуана вызывали у них то удивление, то восхищение, то беспокойство: регент, по-видимому, скоро умрет, потому что он изнурил себя уж слишком разгульной жизнью; юного короля перевезли в Париж, во дворец Тюильри; господин Вольтер поставил на сцене пьесу, которая всем показалась весьма посредственной; Мари де Виши-Шамрон[89] недавно вышла замуж за маркиза дю Деффана; мадам де Тансен по-прежнему коллекционировала любовников, и поговаривали, что регент, который тоже был ее любовником, в конце концов уступил ее своему советнику Дюбуа, совсем недавно ставшему кардиналом; обе эти дамы собирали в своих салонах сливки светского общества и самых лучших философов, потому что в Париже все вдруг захотели стать философами…

Сюзи в это время пребывала в состоянии апатии, бросающемся в глаза всем окружающим. Она тем не менее задала вопрос, который всех удивил:

– А вы слышали в Париже что-нибудь о некоем графе де Броссе?

– Нет, мадам, не слышал, – ответил Элуан де Бонабан. Затем он, немного подумав, сам задал вопрос: – Это какой-то новый советник? Или писатель, жаждущий славы? Или же это ваш родственник, с которым вы давно не виделись?

– Это человек, который убил моего мужа, – ответила Сюзи, не испытывая при этом ни малейшего желания вдаваться в подробности и рассказывать о том, как граф де Бросс установил за ней слежку.

Элуан, видя, что Сюзи очень грустна и подавлена, предложил:

– Физические упражнения хотя и не исцеляют от душевных мук, но зато дают силу лучше их выносить… Может, мы возобновим наши занятия по фехтованию, мадам?

Сюзи покраснела. Ей вспомнился зал в замке Бонабан, в котором она столь многому научилась за такое короткое время, потому что у нее был талантливый учитель. Ее тронул за душу тот интерес, который он все еще питал к ней, хотя она в свое время и отвергла его.

Декабрь 1720 года был тяжелым месяцем. Ночь, казалось, хотела вытеснить день, а когда день все-таки наступал, он был сумрачным. Во всей провинции ударили морозы. Тем не менее Сюзи нашла дорогу в замок Бонабан. В больших пустых залах было очень холодно, однако занятия фехтованием позволяли согреться.

– Знаете, мсье, – заявила она как-то раз, делая выпад шпагой, – а на «Шутнице» мне однажды довелось применить на практике все то, чему вы научили меня.

– Видимо, когда вы брали на абордаж испанское судно, да?

– Нет, в поединке. Поединке с капитаном!

– Вы с ним серьезно поссорились?

– Мы с ним просто померялись силой… и проявила я себя при этом совсем не плохо!

– Извольте парировать вот этот удар!

Учитель не жалел свою ученицу, и за зиму Сюзи достигла еще бо́льших успехов в умении фехтовать.

В начале 1721 года Сюзи чувствовала себя уже намного лучше. Она не забыла Ракиделя, но смирилась с мыслью о том, что уже никогда его больше не увидит: он либо погиб, либо стер из памяти своего бывшего помощника, который доставил ему на судне немало удовольствия и которого он кормил баснями для того, чтобы его соблазнить и затем бросить. Однако у этого помощника было тело женщины и сердце женщины. Мужчина, который всего лишь поиграл с этим телом и с этим сердцем, не заслуживал того, чтобы его ждали. Именно такое решение пыталась принять Сюзи. Пыталась, но… не могла.

А тем временем во Французском королевстве все покатилось вверх тормашками: финансовый крах господина Ло, генерального контролера финансов, привел к разорению целых семейных кланов, и это спровоцировало в Париже кровавые мятежи. Господин де Пенфентеньо ходил у себя в усадьбе Клаподьер с кислой физиономией: в прошлом году он купил большое количество акций одной из компаний, созданных господином Ло, и теперь они не стоили ни гроша.

Сюзи, дочь торговца и осмотрительная женщина, не делала рискованных инвестиций. Она оставалась владелицей «Шутницы» (пусть даже это судно и пришлось разоружить) и хранила в сундуке немалую сумму золотом, которая досталась ей в результате захвата «Нины». Часть своих денег она предоставила в распоряжение своих друзей.

Поскольку к ней возвращались ее прежние жизненные силы и энергия, общения с Эдерной, ее детьми и Элуаном становилось для нее уже недостаточно. Читать «Газетт де Франс» ей постепенно надоело. Она чувствовала, как в ней возрождается внутренняя потребность что-то предпринимать и желание снова оказаться в атмосфере порта и наладить контакт с моряками.

Несмотря на протесты Эдерны де Пенфентеньо, Сюзи как-то раз вечером снова облачилась в одежду моряка, завязала волосы ленточкой на затылке, надела на голову треуголку и отправилась в порт.

Какое это было счастье – снова оказаться среди толпы людей! В порту стояло на якоре множество судов. Разгружали какой-то фрегат, перекатывали бочки, перетаскивали кувшины. Моряки окликали друг друга, переругивались, ссорились, бросали друг на друга выразительные взгляды. Их головы были обтянуты платками, завязанными по-пиратски, лица то и дело искажались гримасами, а одежда была вымазана в смоле. Проститутки стояли на самых видных местах, пытаясь привлечь к себе внимание подвыпивших матросов. Было шумно, разгоряченные люди перекрикивали вечно голодных бакланов. Чувствовались всевозможные – и перемешивающиеся друг с другом – запахи: сильно пахло йодом и солью, послабее – привезенными с далеких берегов пряностями, еще слабее (но довольно противно) – сушеной рыбой. В выражении лиц моряков проглядывали похоть и желание выпить чего-нибудь крепкого.

Бывшему помощнику капитана Антуану Карро де Лере показалось, что он возвращается к нормальной жизни. Никто не обращал на него внимания: его в такое время и в таком месте принимали за того, кем он сам хотел быть. Две проститутки предложили ему свои услуги, а когда он их отверг, они тут же снизили цену:

– Всего лишь два соля за то, чтобы почувствовать себя на седьмом небе, распрекрасный капитан!

– Я никакой не капитан, красавица моя, и мне вряд ли придет в голову искать седьмое небо под твоей юбкой!

Проститутки тут же грязно обругали этого надменного моряка, но их ругань не оскорбила, а, наоборот, порадовала Сюзанну, одетую в костюм помощника капитана.

Несмотря на то что из-за холода двери таверн были закрыты, из их задымленного нутра доносились застольные песни, распеваемые заполонившими их матросами.

Я ехал из Парижа в Ла-Рошель

И по дороге трех красавиц встретил.

Забыв тотчас же про свою Мишель,

Я самую красивую приметил.

В седло я эту даму посадил

(Красавиц я с собой возил частенько).

«А замужем ли вы?» – затем спросил,

Подумав, между прочим, хорошенько.

«А есть ли у меня муж или нет,

Какое вам, мсье, скажите, дело?

Но я, могу я вам сказать в ответ,

Троих детей уже родить успела.

Нотариус был первого отцом,

Отец второго, помню, был монахом,

И третьего отец был чернецом,

Который про дитя узнал со страхом».

«Кто, интересно, вершит людские судьбы?» – мысленно спросила себя Сюзи. Ей никак не верилось в то, что Богу, наделенному здравым смыслом, захотелось сделать так, чтобы Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо родилась на улице Сен-Доминик в Париже, чтобы она впоследствии оказалась в объятиях симпатичного шевалье и чтобы тот вскоре умер. Ей не верилось в то, что Бог, обладающий милосердием, мог заставить ее отправиться в море, где ее ждала ужасная буря. Наконец, ей не верилось, что Бог, решив ей за что-то отомстить, мог заставить ее влюбиться в переменчивого капитана.

Ракидель верил во всемогущество Великого Архитектора Вселенной… Однако если и существовал такой Архитектор, то его идеи и замыслы были какими-то странными!

Зайдя в одну из таверн, Сюзи, переодетая в мужчину, почувствовала, что в этой таверне, в этом порту и среди этих людей она находится… у себя дома. Она почувствовала себя… собой, настоящей!

Сюзи поискала глазами свободный столик. Увидев ее одежду помощника капитана, некоторые из громко сквернословивших выпивох замолчали. И вдруг она заметила, что в глубине помещения сидит за столом, куря и читая газету, знакомый ей человек. Это был Николя Гамар де ла Планш, бывший на «Шутнице» врачом. Когда он поднял голову и увидел помощника капитана Антуана Карро, его лицо просветлело:

– Черт возьми, вот так сюрприз! А я-то думал, что вы уже снова отправились в плавание, помощник капитана!

– Вот уж нет, я, как видите, теперь такой же разоруженный и безобидный, как «Шутница».

– Вы решили больше не выходить в море, раз каперство теперь запрещено? Однако поговаривают, что Французская Ост-Индская компания снаряжает множество кораблей и что будущее находится в южных морях, где теперь можно сколотить немалое состояние…

– Я не стремлюсь сколотить состояние, доктор… Что касается моря, то я удалился от него на несколько месяцев, но вот теперь, снова приехав в этот порт, я понимаю, как мне его не хватает…

– Хм… Вам известно, что говорил о моряках Платон?

– Известно. Он говорил, что существует три вида мужчин: живые, мертвые и те, которые плавают по морю…

Не дожидаясь приглашения, помощник капитана Антуан Карро присел рядом с врачом. Эта встреча его очень обрадовала и вызвала у него приятные воспоминания.

– Если я не ошибаюсь, это было ваше первое плавание – я имею в виду то плавание, которое мы совершили вместе год назад… – сказал врач.

– Именно так. И я, похоже, заразился той болезнью, которую называют «зовом моря»!

– Ха-ха-ха! Интересный же тогда собрался на «Шутнице» экипаж… Капитан – наполовину англичанин, священник – трус, врач – бестолочь…

– А мне помнится, что вы действовали очень даже толково… Я видел, как вы перевязывали черепа, израненные острыми щепками, ампутировали гангренозные конечности…

– Вы и сами, помощник капитана, смогли бы отпилить руку или ногу… Это не требует особых умений!

– Тем не менее…

– Должен вам признаться, что в моей работе корабельным врачом меня привлекает не столько медицина, сколько море…

– И вас тоже?!

– После того как мы с вами расстались, я совершил плавание к Антильским островам на торговом судне. Нам пришлось пережить несколько незабываемых штормов, однако подобные опасности – ерунда по сравнению с каперством. А вы не знаете, что стало с капитаном Ракиделем? Он снова ушел в море?

Сюзи смутилась.

– Я… Я о нем ничего не слышал. После того как была разделена наша добыча, я его больше не встречал…

В глазах Николя Гамара де ла Планша вспыхнули озорные огоньки.

– А мне показалось, что вы с ним испытываете друг к другу… большое взаимное уважение…

– Да, это верно.

– Он ведь, черт возьми, славный малый!

– Несомненно.

– Мне стало известно, что он очень интересовался так называемым спекулятивным масонством – английской утопией… Знаете ли вы, что его отец был бретонским дворянином, с которым дружил мой отец?

– Э-э… Я знаю, что его полное имя – Томас Франсуа Мари Ракидель де Кергистен… Вы собираетесь еще пробыть какое-то время в Сен-Мало, доктор, или уже вот-вот отправитесь в очередное плавание?

Врач ничего не ответил на этот вопрос.

– Как насчет того, чтобы выпить кружечку? – спросил он.

Сюзи отклонила его предложение:

– Нет. Я не люблю пиво.

– Может, тогда ром?

– Ром… Ром я тоже не люблю…

– Странно! Человек, заявляющий, что он любит море, не может пренебрегать ромом!

– Дело в том, что…

Губы Гамара де ла Планша расплылись в улыбке, а выражение его лица стало лукавым.

– Дело в том, что ром и пиво – это напитки для настоящих мужчин, – сказал он.

– Ну да… э-э… Я, пожалуй, выпью бокал рома.

– Не мучайте свое горло ради того, чтобы пытаться и дальше вводить меня в заблуждение, помощник капитана. Мы сейчас находимся на суше, и никто из наших бывших товарищей уже не может нас услышать… Я ведь, несмотря на вашу мужскую одежду, всегда знал, кто вы есть на самом деле…

Сюзи побледнела.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы такой же помощник капитана, какой вы шевалье, и что имя, которым вы себя называете, совсем не соответствует вашему полу. Короче говоря, я понял, что вы женщина, еще в тот момент, когда вы впервые ступили на палубу «Шутницы».

– Но… благодаря чему?

– Я не ахти какой врач, но все же изучал медицину, и анатомия не является для меня загадкой. По телосложению вполне можно определить, к какому полу относится человек, и поэтому меня не могли обмануть ни мужской тембр вашего голоса, ни попытки спрятать женскую грудь! Эти ваши ухищрения не смогли ввести в заблуждение и капитана Ракиделя, не так ли?

– Я…

– Не волнуйтесь, помощник капитана, и не опасайтесь, что я случайно проболтаюсь… или открыто вас разоблачу! Я умею держать язык за зубами… Я немало восхищался вашим мужеством, вашей выносливостью и вашим умением владеть саблей, когда вы обнажали ее сначала для того, чтобы забавы ради сразиться с капитаном, а затем – чтобы вступить в бой с испанцами.

Раз уж Сюзанну раскусили, у нее пропало всякое желание и дальше изображать из себя мужчину и бывшего помощника капитана. Она поблагодарила врача за то, что он не выдавал ее в прошлом и не собирается выдавать в будущем, а затем поднялась из-за стола, так и не выпив рома. Она обменялась с врачом крепким рукопожатием, и они оба выразили надежду на то, что когда-нибудь снова встретятся.

После этой встречи Сюзанну охватили смешанные чувства: дружеское отношение и снисходительность, которые проявил к ней врач, ее, конечно же, растрогали, однако его признание, что ей не удалось ввести его в заблуждение относительно своего пола, поколебало ее веру в свою способность перевоплощаться. Получалось, что на «Шутнице» по меньшей мере три человека догадались о том, что она – женщина, а это означало, что ее попытка выдавать себя за мужчину оказалась не такой успешной, как ей раньше казалось.

Сюзи затем в течение нескольких долгих месяцев не появлялась в порту.

Она попыталась вести себя исключительно как благопристойная женщина, хорошая подруга и заботливая воспитательница. Она даже начала вязать и вышивать (чему ее научили в монастыре), подражая Эдерне, вязавшей и вышивавшей одежду своему третьему ребенку, которому еще только предстояло родиться. Иногда ей вспоминался сводный брат Жан-Батист Трюшо, последний отпрыск ее отца и его второй жены. Сколько сейчас лет этому мальчику, которого она так нежно любила? Она стала делать подсчеты. Семь лет? Восемь? Нет, уже десять, потому что ему было пять, когда она покинула монастырь.

Сюзи, следуя примеру Эдерны, активно занимавшейся благотворительностью, стала навещать бедняков и помогать деньгами семьям моряков, погибших в море. Она также продолжала совершенствоваться в искусстве владения саблей и шпагой. Еще она читала роман «Персидские письма», который недавно опубликовал господин де Монтескье – опубликовал анонимно и в Голландии, потому что французским властям было неугодно, чтобы это его произведение получило распространение во Франции. Сюзанне этот роман очень понравился.

Время текло день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Сюзи изнывала от скуки. Никаких больших надежд относительно своей дальнейшей жизни она уже не питала, но зато господин де Бросс, похоже, о ней забыл: никто уже не следовал за ней по пятам с тех пор, как она обосновалась в усадьбе Клаподьер и снова стала женщиной.

Четвертого апреля 1721 года Эдерна родила девочку, которую назвали Сюзанной Флавией Жозефиной. Сюзи помогала во время родов. Склонившись над новорожденной, она испытала чувства, на которые не считала себя способной. Она впервые позавидовала своей подруге – позавидовала не черной, а именно белой завистью, – когда увидела, как к ней прижался крошечный новорожденный человечек, который, казалось, существовал только благодаря любви к нему его матери. Сюзи, не помнившая свою мать, потому что та умерла вскоре после родов, теперь понимала, чего она была лишена в детстве. Та жизнь, которую она сейчас вела, показалась ей еще более пустой и бессмысленной.

В течение этого – 1721 – года она сопереживала злоключениям Картуша, о которых узнавала из «Газетт де Франс». О том, как его казнили, она узнала также и от господина де Пенфентеньо, который ездил в Париж по своим делам и присутствовал на казни этого разбойника на Гревской площади.

– Говорят, что его выдала какая-то женщина. Его схватили в одном из кабачков. Затем его босого отвели в Шатле и держали там в клетке, закованным в цепи. Поскольку парижане проявляли по отношению к нему слишком большое любопытство, его затем перевезли в Консьержери[90], куда к нему заглянул даже сам регент. Его допрашивали и без пыток, и с пытками, но он в своих преступлениях так и не признался. Тем не менее его колесовали[91].

Эдерна вздохнула.

– Готов поспорить, что в народе из него сделают героя! – продолжал ее муж. – Эти разбойники – не менее жестокие и жадные, чем пираты, свирепствующие на море… И не менее популярные! В порту наперебой поют песни о приключениях Олоне[92], Черной Бороды[93], Калико Джека[94] и других, менее знаменитых пиратов! О Картуше тоже уже сложили горестную песню! Ее текст продают на каждом перекрестке. Вот, можете его почитать.

Он достал из кармана камзола листок низкосортной бумаги, на которой был напечатан текст песенки: везде и всюду если не пели, то по крайней мере читали ее.

Картуш был схвачен наконец,

А с ним – любовница его.

Хоть он пройдоха и хитрец,

Сбежать не вышло у него.

Его пришли арестовать

Туда, где он гулял вразнос.

Уже почти он смог удрать,

Но выдал его лаем пес.

Картуша бросили в тюрьму

С его товарищем вдвоем.

Проделать удалось ему

В стене отверстие… сверлом!

Без долота, без молотка,

Одним сверлом кирпич долбил,

Да вот ошибся он слегка:

Дыру к соседу просверлил!

К судье в грехах погрязших душ

Его позвали на допрос.

«А ну скажи, ведь ты – Картуш?»

Он так ответил на вопрос:

«Я не Картуш, я – Бургиньон,

Жан Бургиньон меня зовут.

Я в Лотарингии рожден.

Мне ваш совсем не страшен кнут».

На площадь Гревскую в четверг

Картуша привели с утра

А там – пять тысяч человек:

И взрослые, и детвора.

Они все поглазеть пришли

На то, как будет он казнен.

Его тотчас же увели:

Решил во всем признаться он.

К тому, кто рядом с ним шагал,

Он громко обратился вдруг:

«Дай мне испить вина бокал,

Я очень ослабел, мой друг».

Былых сообщников своих —

Мужчин и женщин – выдал он.

Подробно рассказал о них,

И в пятницу он был казнен.

Сюзи, задумавшись, молчала. Она, может, помолилась бы сейчас за упокоение души Картуша, однако молиться она уже давным-давно отвыкла. Впрочем, если бы ей пришло в голову, что, стоит ей хорошенько помолиться и Небеса вернут ей любовника, она охотно молилась бы с утра и до вечера, перебирая при этом четки.

Любовника у нее больше не было, и она не знала, что ей делать с золотом, которое она хранила в своей комнате в сундуке, почти уже не вспоминая о нем. Если бы господин де Бросс сейчас попросил ее вернуть те деньги, которые выиграл у него Антуан Карро де Лере, она безропотно подчинилась бы, да еще и добавила бы сверху что-нибудь из той прибыли, которую она получила в результате захвата «Нины».

Прошло еще одно лето, а затем – осень, зима, весна и снова лето.

Двадцать пятого октября 1722 года его высочество дофина[95] короновали в соборе в Реймсе, однако поскольку он еще не достиг совершеннолетия, власть осталась в руках регента. В последующие недели коробейники заработали немало денег, продавая картинки, на которых была изображена церемония коронации. На них можно было увидеть двенадцатилетнего мальчика, облаченного в мантию, отороченную мехом горностая и расшитую изображениями лилий. На них также можно было полюбоваться инфантой[96] Испании – невестой этого мальчика. Однако Реймс находился довольно далеко от Сен-Мало, а потому такие картинки до Сен-Мало и его окрестностей не доходили и потревожить воображение Сюзанны они не могли.

Если в ее голове и начинали рождаться какие-то замыслы, то она откладывала их на потом, мысленно убеждая себя в том, что ее долг – помогать Эдерне, у которой с тремя маленькими детьми забот было хоть отбавляй.

С тех пор как она возобновила свои занятия фехтованием в замке Элуана, он еще ни разу не пытался снова заявить о своих чувствах к ней. Чувства эти, однако, еще не исчезли: это было заметно по нежности его взглядов и по неизменно меланхоличному выражению его лица. Сюзи была благодарна ему за то, что он сдерживал свои порывы, которые поставили бы ее в неловкое положение. Элуан оставался для нее учителем фехтования и близким другом, не претендуя при этом на что-то еще, как бы ему этого ни хотелось. Ему, впрочем, было известно о том, кем и чем был для Сюзанны Ракидель, и о том, что в результате исчезновения этого человека сердце Сюзанны стало свободным.

Элуан де Бонабан теперь с нетерпением ждал того времени, когда юный Людовик XV достигнет совершеннолетия и власть перейдет в его руки. А пока что этот славный дворянин влачил жалкое существование в своем замке, который под воздействием дождя и ветра постепенно рушился и грозил развалиться полностью. Господин де Пенфентеньо не мог оказать Элуану материальной помощи, потому что и сам оказался в довольно затруднительном финансовом положении.

Как-то раз в мае 1723 года, после того как ученица изрядно погоняла по залу своего учителя фехтования, они оба – измученные и вспотевшие – уселись на крыльце замка, чтобы немного отдохнуть.

– Я вынужден с грустью констатировать, что учить вас мне больше нечему, – сказал Элуан, все еще тяжело дыша. – Вы теперь, пожалуй, вполне могли бы потягаться и с покойным герцогом Неверским, мастерство которого по части фехтования вызывало в его время немало восхищения.

Сюзи, засмеявшись, ответила шуткой:

– Заслуга принадлежит тому, кто потрудился меня обучить! Я никогда не смогу вас в полной мере отблагодарить, мсье. Я знаю, что искусство фехтования считается уделом сильного пола, однако, если бы мне снова довелось скрестить шпаги или сабли на палубе судна или на лужайке, можете быть уверены, что я вспомнила бы вас добрым словом!

– Что означают ваши слова, Сюзанна? Вас опять тянет к приключениям?

– Нет, не тянет, но разве человек может заранее знать, что уготовано ему в будущем?

– Провидение пока что вас не очень-то щадило. Жизненные тяготы выработали у вас силу, которой обладают отнюдь не многие, но не лишили при этом вас и крупицы очарования. Ваше будущее наверняка будет прекрасным.

– Точно такой же комплимент можно сказать и вам, мсье. Мне, безусловно, хотелось бы надеяться, что ваши предсказания сбудутся.

– Вы еще долго будете находиться в усадьбе Клаподьер?

– Хм… Я и сама не знаю.

– Вы снова вооружите «Шутницу»?

– Я вообще-то собираюсь ее продать.

– Мудрое решение: если судно долго стоит на якоре, оно постепенно приходит в негодность. За ваш фрегат еще можно запросить неплохую цену.

– Ее продажей, наверное, мог бы заняться ваш зять. За нее можно было бы выручить довольно приличную сумму, которая вместе с теми деньгами, которые я получила в результате захвата «Нины», составит немалое состояние. Знаете, говоря откровенно, подобные подсчеты, которыми я занимаю свой ум, когда мне нечего делать, породили у меня один замысел…

– Можно узнать, какой именно? – спросил Элуан, начиная волноваться.

– Замысел этот довольно дерзкий, и он касается вас.

– Меня?

– Да, вас. Вы, я вижу, безрезультатно боретесь с невзгодами судьбы и прозябаете в нищете. Это меня огорчает…

– Не переживайте по поводу моего состояния – оно, я думаю, не более чем временное. Регент мне отказал, однако скоро начнет править король, и тогда, возможно, к моим ходатайствам отнесутся с пониманием…

– Замок, которым вы так сильно дорожите, потому что он является вашим наследством и гордостью вашего рода, постепенно разрушается…

– Увы!

– Разве вы не обрадовались бы, если бы этот замок вновь обрел свою былую славу?

– Я уже даже и не тешу себя этой мечтой!

– Разве вы не хотели бы увидеть, что его крыша уже больше не дырявая, все строения восстановлены, а каменный герб над входом снова стал не просто камнем?

– Это, конечно же, мое самое заветное желание, но…

– Тогда женитесь на мне!

Даже если бы небо свалилось на голову Элуану, он и то, наверное, не почувствовал бы такого ошеломления, как после этих слов Сюзанны. Ему показалось, что он ослышался.

– Что вы сказали?

– Я произнесла без обиняков слова, которые люди моего пола обычно не позволяют себе произносить. Я предлагаю вам дать мне вашу фамилию… в обмен на мое состояние. Такая сделка будет для вас очень даже неплохой… Но я поставлю кое-какие условия.

– Боюсь, что я чего-то не понимаю, Сюзанна. Нескольких месяцев оказалось недостаточно для того, чтобы погасить огонь моей страсти к вам. Я вас люблю, но при этом осознаю, что – увы! – на взаимную любовь мне рассчитывать не приходится. Вашими поступками сейчас руководит любовная досада на человека, которого вы так и не дождались? Я не смог бы такого вынести.

– Позвольте мне договорить. Поскольку сердцу не прикажешь, я не обещаю вас любить и быть вам верной. Между нами не будет телесной близости. Наш брак будет фиктивным – своего рода союз близких друзей…

– Вы отдаете себе отчет в том, какое жестокое предложение вы мне делаете? Вы станете моей законной женой, но при этом не будете моей…

– Почему обязательно нужно всегда стремиться если уж и владеть, то полностью? Подумайте – я преподношу вам на блюдечке возрождение вашего поместья!

– И в то же самое время освобождаете себя от обязанностей супруги, которой вы намереваетесь стать!

– А разве взаимное уважение не стоит в тысячу раз больше обязанности выполнять супружеский долг, являющийся всего лишь отражением животного стремления спариваться?

– Неужели вы не делали ничего подобного с вашим бывшим супругом, мадам?

– Делала. И даже до того, как он стал моим супругом. Но я ведь его любила.

– И вы поклялись над его телом в вечной верности ему, разве не так?

– Я останусь ему верной, потому что между мной и вами не будет физической близости…

– Вы удерживались от такой близости с Томасом Ракиделем?

– Нет, не удерживалась, но я ведь не была его супругой…

– Вы играете словами так же, как играете сердцами… Скажите, а какой интерес для вас в том, чтобы стать госпожой де Бонабан?

– Я не знаю, что мне делать со своим состоянием, а благодаря нашему браку я найду для него применение! Вы поправите свои дела, и ваш герб снова воссияет… В брачном контракте мы оговорим, каким образом между нами будет разделено мое состояние… Я возьму на себя обязательство никогда ничем не позорить фамилию Бонабан, и хотя мы не станем настоящими супругами, мы сможем стать хорошими друзьями… Друзьями, которые свободны в своих поступках и мыслях…

– Ладно, мадам, я согласен на такой брак!

Объявление о предстоящей свадьбе Сюзанны и Элуана было таким неожиданным, что вызвало у всех обитателей усадьбы Клаподьер полную растерянность. Эдерна, конечно же, узнала об этом первой. Хотя она сама вышла замуж не по любви, она тем не менее ратовала за соблюдение истинно христианских правил в отношении брачного союза и неодобрительно отнеслась к той сделке, которую собрались заключить между собой ее подруга и брат. Однако ей подумалось, что с течением времени между этими двумя молодыми людьми, возможно, возникнет взаимная любовь, – примерно так, как это произошло в ее жизни, ибо она теперь питала глубокое и искреннее чувство к своему мужу.

– Любовь может прийти постепенно, – слащаво заявила она, однако тут же с тревогой спросила: – А если вернется Томас Ракидель?

– Он не вернется. С того времени, когда он должен был вернуться, прошло уже целых два года…

– Кто знает…

Сюзи, конечно же, задумывалась над такой возможностью, и это давало ей повод «прощупать» свое сердце. Когда она снова видела мысленным взором силуэт капитана Ракиделя, когда ей снова слышался его голос, когда на ее коже снова возникало ощущение его прикосновения, она не могла не признаться себе в том, что ее любовь к нему еще не мертва. Правда, когда он предложил выйти за него замуж, она ответила отказом, но она ведь так поступила потому, что верность памяти Антуана Карро де Лере не позволяла ей соглашаться на брак по любви. А вот брак без любви не был бы предательством по отношению к Антуану. Именно такой брак она и предложила Элуану де Бонабану.

Свадьбу решили провести скромно – так, чтобы почти никто о ней и не узнал. Церемония бракосочетания была назначена на июль и должна была состояться в часовне замка Бонабан – точнее, в том, что от нее осталось. Господин де Пенфентеньо, поразмыслив, пришел к выводу, что данный брачный союз не так уж плох. Он согласился быть на свадьбе свидетелем своего шурина. Эдерна согласилась выступить свидетельницей Сюзанны. Больше на церемонию бракосочетания никого не приглашали.

«Шутницу» продали в июне. У Сюзанны подрагивали от волнения руки, когда она подписывала документ, на основании которого фрегат переходил в собственность одного из судовладельцев из Сен-Мало. Она потребовала, чтобы ей заплатили за судно звонкой монетой, а именно в луидорах[97].

Будущие супруги подписали брачный контракт у нотариуса. В контракте было указано, что «супруг, в соответствии с достигнутой договоренностью и по взаимному согласию, не будет иметь права требовать от супруги совершения соития с ним» и что «супруга, приданое которой составляет девятьсот восемьдесят тысяч ливров золотом, уступает половину своему супругу».

Сюзи не доверяла ни банкам, ни нотариусам, а потому тяжеленный сундук, в котором лежало ее богатство в виде золотых монет, был запечатан и поставлен рядом с ее кроватью в комнате, в которой она жила, в усадьбе Клаподьер.

Свадьбу назначили на 19 июля 1723 года.

Восемнадцатого июля Сюзанна – бывший первый помощник капитана и корсар – ощутила необходимость в последний раз подышать морским воздухом и почувствовать атмосферу порта. Она облачилась в одежду, которой вскоре предстояло стать уже совсем не нужной, и не преминула взять с собой шпагу в ножнах. Сюзи собиралась ночью, чтобы не потревожить Эдерну и не навлечь на себя ее упреки. Она впрягла лошадь в повозку, стараясь не шуметь. Фонари она не намеревалась зажигать до тех пор, пока повозка не отъедет достаточно далеко от усадьбы. Когда все было готово, она, сев в повозку, стегнула лошадь кнутом, и та пустилась рысью в сторону Сен-Мало.

Порт уже окутала ночная темнота, однако на фасадах зданий горели факелы, да и на причалах были зажжены горелки, чтобы прохожие случайно не свалились в море, которое в полной темноте сливалось с сушей в одно целое. Изнурительную летнюю жару в этот поздний час ослабил ветерок, дувший со стороны моря и приносивший с собой различные запахи и звуки.

Никто – не считая разве что проституток, прислонившихся к стенам таверн, – не обращал внимания на этого помощника капитана, хотя его наряд и отличался от одежды остальных поздних посетителей таверн. Проститутки пытались с ним заговорить, но он почему-то не желал на них даже смотреть.

Сюзанне захотелось пить, и она зашла в таверну, в которой никогда раньше не была. Внутри было очень жарко. Ром тек рекой, и тут, похоже, недавно произошла драка между подвыпившими моряками и прочими вспыльчивыми посетителями: у одних виднелись кровоподтеки, у других – свежие синяки. Некоторые вели себя довольно вызывающе: по-видимому, нарывались на новую драку…

Однако Антуана Карро де Лере, бывшего помощника капитана, все это ничуть не смутило. Он прошел в глубину таверны. Ему в ноздри ударил запах табака и рассола, а от клубов едкого дыма на глаза навернулись слезы.

7

В этой таверне – она называлась «Прекрасная Индия» – Сюзанне, глядевшей по сторонам сквозь подступившие к глазам слезы, вдруг показалось, что она узнала одно лицо – лицо, которого она не видела целых три года. Три года, которые теперь показались ей вечностью! Эти круглые щеки, эти белобрысые – похожие на мочалку – волосы, эти лукавые глаза, этот беззубый рот и насмешливое выражение лица – все это принадлежало женщине-матросу по имени Клод Ле Кам, ее подруге по корсарскому плаванию, которая была на судне марсовым, выдавая себя, как и Сюзи, за мужчину. Да, той самой подруге, которая ревновала ее, Сюзанну, к капитану Ракиделю, потому что испытывала к ней такое же физическое влечение, какое к ней испытывал Ракидель. Той самой подруге, которая дала ей, Сюзанне, прозвище Сюзон Щелкни Зубками.

Сюзи уже хотела было повернуться и выйти из таверны, чтобы избежать встречи, к которой она не была готова, но Клод, увидев ее, крикнула:

– Сюзон!

Ее зычный голос заглушил общий гул голосов в таверне. Все лица повернулись в сторону помощника капитана, у которого почему-то было женское имя и которого фамильярно окликнул подвыпивший матрос, куривший короткую трубку.

Не успела Сюзи повернуть к выходу, как ее уже обхватили крепкие руки влюбленной в нее женщины-матроса, которая, заметив, что Сюзи замышляла удрать, насмешливо сказала:

– Не пугайся, милый помощник капитана, я не стану посягать на твое целомудрие. Я знаю, что ты живешь другими надеждами…

Сюзи поняла смысл этого намека и почувствовала себя еще более неловко. Однако Клод заставила ее сесть вместе с ней за стол и, приложившись к большой кружке пива, еще почти полной, спросила:

– Ну так что? Неужели жизнь у мадам такая безвкусная, что она вынуждена шататься здесь ночью в наряде, который нарушает законы королевства?

– Дело в том, что… – забормотала Сюзи.

– Даже и не пытайся рассказывать мне всякие бредни. Я слышала, что капитан Ракидель не стал оказывать тебе на суше такого внимания, каким он баловал тебя в море…

– О Ракиделе я уже забыла! Чтоб он сгнил на дне океана, если он снова отправился в плавание, или в каком-нибудь болоте, если он остался на суше!

– Ого! Я вижу, ты, Сюзон, не на шутку осерчала! Злопамятная! Даже я, которая не испытывает влечения к мужчинам, и то могла бы тебе рассказать, какие они переменчивые и как кичатся той властью, которой, как им кажется, они обладают над нами, женщинами!

– Он никогда не обладал надо мной властью, которая бы превышала власть капитана над своим первым помощником!

– И он неплохо ею воспользовался, этот тип! Ну да ладно, лучше расскажи-ка мне, как ты живешь, когда не шляешься по порту Сен-Мало в поисках приключений.

– Я не ищу никаких приключений, причем уже давно не позволяю себе этого делать. Сюзон Щелкни Зубками больше нет. Я продала «Шутницу»… Завтра я выхожу замуж за безденежного дворянина, который учил меня фехтованию и который очень нуждается в моих деньгах…

– Ты, похоже, никогда не упускаешь случая покориться первому встречному мужчине, который приласкает тебя… или потешит твое самолюбие!

Сюзанне подумалось, что Клод все такая же грубоватая и язвительная, однако ей пришлось признать, что этот разговор, в отличие от разговоров с Эдерной, заставил ее, Сюзанну, призадуматься над тем, что, прежде чем соединять свою жизнь с жизнью Элуана, нужно все-таки до конца разобраться в себе самой. Упоминания о Ракиделе растревожили ее сердце, и, чтобы укрепиться в своем решении, она сочла уместным изложить бывшей подруге его положительные моменты:

– Все совсем не так, как тебе, возможно, кажется. Элуан де Бонабан будет моим мужем только на бумаге. Мы заключим фиктивный брак. Элуан станет для меня просто близким другом. Та авантюра, благодаря которой я познакомилась с тобой, была, безусловно, глупостью, но она меня обогатила. И вот теперь моему состоянию найдется достойное применение…

– Единственная твоя глупость заключалась в том, что ты предпочла мне Ракиделя! И ты, пожалуй, весьма оригинальна в том, что считаешь, будто состоянию обязательно нужно найти именно достойное применение… Кстати, насколько я помню, твоя клятва верности Антуану Карро де Лере не позволяла тебе снова выходить замуж, разве не так?

– Я же тебе сказала, что я выйду замуж лишь формально!

– И в постели с Ракиделем ты тоже находилась лишь формально?

– Он был моим любовником, а не мужем!

– Если хочешь узнать мое мнение, то твое мышление настолько же изворотливое, насколько твое поведение – опрометчивое. Я думаю, что если этого благородного дворянина в результате бракосочетания ждут большие деньги, то его также ждут и большие неприятности. Как, ты говоришь, его зовут?

– Его зовут Элуан де Бонабан де ла Гуэньер.

– Он тебя любит?

– Говорит, что любит.

– Этот бедняга тебя еще и любит! А он осознает, что его будущая супруга – искательница приключений?

– Я не утаивала от него ничего из своего прошлого. И мое будущее ему тоже известно: я верну поместью Бонабан добрую славу и сделаю его процветающим. Я должна сделать это и ради моей подруги Эдерны, которая приходится Элуану сестрой и которую я считаю своей сестрой уже много-много лет!

– Мне ты о ней не рассказывала…

– Неправда, я уверена, что я тебе о ней рассказывала! Мы познакомились в монастыре… Хотя мы очень разные, потому что она замечательная жена, любящая мать и благопристойная женщина, мы неизменно близки друг к другу, как пальцы на одной руке… Благодаря рассказам, которые я услышала от нее, у меня возникла страсть к морю, и я приехала сюда на следующий день после смерти мужа…

– Первого мужа?

– Второго у меня не было.

– Завтра уже будет!

– Да.

– Что-то ты не похожа на счастливую невесту.

– Я тебе уже сказала: этот брак будет не более чем… дружеским союзом!

– Но он тебя уже пугает – как пугает тебя и перспектива никогда больше не выходить в море…

– Ты отчасти права…

– И мысль о том, что тебе приходится навсегда отказаться от Ракиделя, вызывает у тебя страдания…

– Откуда ты это знаешь?

– Так я ведь хорошо тебя знаю, красавица моя! За два с половиной месяца пребывания в море у меня было достаточно времени для того, чтобы хорошенько за тобой понаблюдать. В твоей жизни не больше определенности, чем в маршруте «Летучего голландца». Ты позволяешь нести себя ветру, с какой бы стороны он ни подул! Силенок на то, чтобы крепко держать штурвал, у тебя не хватает.

– А куда же, по-твоему, я должна вести свое судно? Я – богатая вдова, но жизнь моя не устроена, и я недостаточно глупа для того, чтобы считать себя бывалым моряком!

– Ты, конечно же, не моряк, однако ты никогда и нигде не была на своем месте так, как на палубе судна, и, хотя у тебя иногда и стучали зубы от страха, радостное возбуждение, которое ты при этом испытывала, стоит всех безвкусных нежностей и слащавых развлечений, которые ты можешь найти на берегу в компании хорошего мужа, которого ты, можно сказать, кастрируешь, чтобы он тебе не докучал и чтобы ты и дальше могла мечтать об объятиях некоего капитана!

Сюзи снова была вынуждена признать, что Клод Ле Кам кое в чем права. Во всяком случае, Клод думала точно так же, как и сама Сюзи. Видя, что попала в самую точку, женщина-матрос добавила:

– Что касается капитана Ракиделя, известно ли тебе, где он сейчас находится?

– Нет. После того как с «Шутницы» сняли вооружение, он отправился выполнять какое-то задание, которое предпочитал держать в секрете. Он пообещал, что будет присылать мне весточки, но я не получила от него ни одного письма… Он говорил, что вернется в середине августа… Миновало уже три месяца августа, а он так и не вернулся!

– А я вот знаю, где он находится!

– Знаешь?

– Он сейчас в Луизиане, которая, несмотря на аппетиты англичан, все еще остается французской территорией…

– В Луизиане?

– Да, именно там, в Новой Франции, – кивнула Клод, показывая пальцем куда-то на запад, далеко за пределы таверны, дверь которой то открывалась, то закрывалась: в нее то и дело входили или же из нее выходили подвыпившие матросы и улыбчивые проститутки.

– Я знаю, что англичане отняли у нас Акадию[98] – территорию, на которой, говорят, полно богатств, – а вот про Луизиану я слышала в монастыре только то, что это огромное болото, в котором плещутся водные чудовища… Чем может там заниматься такой человек, как Томас Ракидель?

– Господин Ле Мон де Бенвиль, который по распоряжению короля стал местным губернатором, задумал построить новый город, и ему для этого потребовались инженеры, архитекторы и администраторы. Вот среди них-то и оказался Ракидель! А я, представь себе, завтра взойду на борт трехмачтового фрегата, который повезет туда съестные припасы и людей – в них в этой колонии большая нужда.

– Ты отплываешь завтра в Луизиану?

– Да, курсом на Новый Орлеан… Когда ты предстанешь перед священником, который будет венчать тебя непонятно с кем и непонятно зачем, я уже буду качаться на волнах и поднимать парус!

Сюзи почувствовала, что голова у нее идет кругом. Эта ехидная и зловредная Клод своими словами, можно сказать, насыпала соли на еще не зажившую рану, появившуюся на душе Сюзанны после измены Ракиделя. Известие о том, что он находится в Луизиане, вызвало у Сюзанны неистребимый интерес. Она настолько живо представила себе, как эта женщина-матрос цепляется за парус, который надлежит поднять, и как этот парус поднимается под ритмичные выкрики моряков, отправляющихся в дальнее плавание, что это вызвало в ней смешанные чувства, среди которых имелись ностальгия и зависть.

Сюзанне припомнилось, какое радостное возбуждение охватило ее, когда на «Шутнице» подняли якорь и когда немногим позднее она, Сюзи, наблюдала, стоя на корме, как постепенно удаляются укрепления Сен-Мало. Она вспомнила о морском ветре и о том ознобе, который он у нее вызывал. Однако все это было уже далеко позади. Сюзи спросила:

– А как называется фрегат?

– «Грациозный». И разве это не будет… грациозным? После того как мы с тобой расстались, я плавала на торговом судне до острова Бурбон[99]. Это плавание было не таким захватывающим, как охота за испанскими галеонами, однако оно стоило того, чтобы в него отправиться. Сейчас же – курс на запад и полный вперед! Тебя это не прельщает?

– Ни один капитан не возьмет с собой такого никудышного моряка, как я. Я входила в экипаж «Шутницы» только потому, что это судно принадлежало мне.

– И ты прекрасно сумела это скрыть… как и все остальное! Но если бы такое приключение тебя и вправду прельстило…

Клод вдруг замолчала. Сюзи не выдержала:

– Договаривай же! Что, если бы такое приключение меня и вправду прельстило?

– Бедняга, который должен был отправиться вместе с нами корабельным писарем, прошлой ночью скончался от злокачественной лихорадки. Капитан сегодня утром подыскивал ему замену, и, пока ее не было, ему приходилось самому заниматься работой писаря, что его ничуть не радовало…

– Как, по-твоему, он в конце концов нашел себе писаря?

– А ты умеешь писать?

– Монахини-урсулинки говорили, что у меня красивый почерк… и что я умею излагать на бумаге свои мысли и фантазии.

– Речь идет не о том, чтобы писать какие-то сказки, а о том, чтобы фиксировать на бумаге все, что происходит на судне! Кроме того, ты не можешь даже и мечтать о том, чтобы взойти завтра на борт, потому что завтра ты… вступаешь в какой-то непонятный брак!

– Я могла бы…

– Ну, и что ты могла бы?

– Цель у этого брака только одна – отдать половину моего состояния в руки представителя дворянского рода Бонабан.

– Никто не отказывается от звучной фамилии и от состояния ради того, чтобы стать писакой, которому платят не больше десяти солей за страницу.

– Бедность меня ничуть не пугает… Вот только брачный контракт уже подписан!

– Если церемония бракосочетания так и не состоится, брачный контракт станет недействительным.

– К черту деньги, которые для меня только обуза, и к черту благонамеренные решения! Завтра я взойду на борт «Грациозного»! Если, конечно, подойду капитану…

– В этом можешь не сомневаться! За сегодняшнюю ночь он вряд ли подыщет нужного ему писаря!

– Ну что ж, тогда его писарем станет женщина… которая снова будет выдавать себя за мужчину – по примеру одного марсового.

– Чему этот марсовый будет только рад, – сказала, широко улыбнувшись, Клод.

Сюзи на некоторое время глубоко задумалась. Ее собеседница не стала мешать ее размышлениям, опасаясь, как бы она не изменила своего решения. Наконец Сюзи, словно бы очнувшись, сказала:

– Мне, однако, нужно еще до наступления утра кое-что уладить. Ты можешь мне помочь?

– Ты можешь положиться на мою… мужскую дружбу! – заявила Клод с широкой и нагловатой улыбкой.

Несколько минут спустя эти двое «мужчин» вышли из таверны «Прекрасная Индия», провожаемые взглядами оставшихся за столами выпивох.

Сюзи привела свою подругу к повозке, которую она оставила в конюшне находившегося поблизости постоялого двора. Они уселись в эту повозку и направились к усадьбе Клаподьер. В усадьбе все спали. Сюзи с превеликой осторожностью повернула ключ в замке и затем поднялась, крадучись, по большой каменной лестнице, ведущей на второй этаж. Вслед за ней шла ее сообщница, тоже старавшаяся по требованию Сюзанны не производить ни малейшего шума. Сюзи, зайдя в комнату, в которой она провела не один год, зажгла свечу. При ее тусклом свете она написала письмо, адресованное Эдерне. В нем она рассказала о причинах своего бегства (не упомянув, однако, куда она направляется и зачем), попросила у Эдерны прощения и заверила ее в своей вечной дружбе. К этому письму она также добавила несколько строк, адресованных господину де Пенфентеньо, который, принимая Сюзанну у себя в гостях, был очень терпеливым и любезным, а также несколько строк, адресованных детям. В этих строках она пообещала Эктору, что когда-нибудь вернется и расскажет ему о своих новых приключениях. В постскриптуме она сообщила, что повозка, которую она позаимствовала, и впряженная в нее лошадь будут ждать своего хозяина на постоялом дворе, расположенном неподалеку от въезда в Сен-Мало через ворота Святого Фомы. Высушив чернила при помощи специального порошка и сложив письмо вчетверо, она положила его на своей кровати так, чтобы оно бросалось в глаза. На следующий день, когда ее хватятся и станут искать, наверняка заглянут в ее комнату и сразу же увидят это письмо.

Закончив с первым письмом, Сюзи принялась за второе, но адресованное уже Элуану. В нем она написала следующее:

Мсье!

Вы, конечно же, сочтете мое бегство предательством, однако на самом деле это вовсе не предательство. Хорошенько поразмыслив сегодня, я пришла к выводу, что Вы были правы, когда узрели в сделанном мною Вам предложении не только благожелательность, но и жестокость. Жестокость эта, однако, – отнюдь не проявление прихоти. Я искренне желаю, чтобы Вы восстановили свое достойное положение в обществе и чтобы в поместье Бонабан возродилось процветание, которого оно уже давно было лишено вследствие неблагодарности правителей страны. Однако я осознала теперь, на какие мучения Вы будете обречены, если заключите брак, в котором Вы не сможете воспользоваться прерогативами супруга, хотя Вы, как Вы утверждаете, меня любите. Бог – или боги, – которые распоряжаются судьбами людей и возникновением у них такого чувства, как любовь, очень жестоки и зачастую сеют зерна чувств по двум сердцам весьма неравномерно. Я была бы только рада, если бы в моем сердце проросло зерно такой же чистой и такой же большой любви, какую Вы испытываете ко мне. К сожалению, заставить себя кого-то полюбить невозможно. Я испытываю к Вам огромное уважение и нежность, которые исчезнут лишь с моей смертью. Я Вам безгранично признательна за уроки, которые Вы мне преподали: Вы обучили меня искусству фехтования, однако при этом сам по себе пример Вашего поведения был еще более поучительным, и если я не могу выполнить условия брачного контракта, который сама же и составила, то только лишь потому, что мне теперь кажется, что я недостойна величия Вашей души. Погасите, пожалуйста, пламя, которое в Вас все еще пылает! Чувство горечи, которое Вы, несомненно, испытаете, когда прочтете это письмо и узнаете о моем отступничестве, Вам в этом поможет. Просить Вас быть снисходительным ко мне я даже и не смею.

Хотя я нарушаю взятое мной обязательство стать Вашей супругой, я, однако, заявляю Вам, что все мое состояние отныне принадлежит Вам целиком и полностью. Вы найдете его в этом сундуке. Распоряжайтесь им, как сочтете нужным, – такова моя воля.

Не задавайтесь вопросами относительно того, какую судьбу я выбрала. Не пытайтесь выяснить, по какому морю я плыву и в каком направлении, ибо Вы наверняка догадались, что я снова вышла в море и надеюсь причалить к далеким берегам, на которых, возможно, и останусь.

Позвольте мне помнить о Вас как о самом лучшем из моих друзей.

Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо, вдова Антуана Карро, шевалье де Лере.

Пока Сюзи писала эти строки, Клод Ле Кам тихонько сидела в глубоком кресле, чтобы случайно не произвести какого-нибудь шума и не разбудить хозяев или слуг. Тусклый свет свечи не позволял ей рассмотреть обстановку в этой комнате – самой красивой и самой комфортабельной из всех, которые она когда-либо видела в течение всей своей жизни моряка. Она молча радовалась благоприятному обороту судьбы, благодаря которому она встретила Сюзанну, и той силе убеждения, которую она проявила в разговоре с ней. Наконец Сюзи, закончив писать, сказала:

– Возьмись за левое кольцо этого сундука. Я возьмусь за правое, и мы отнесем его туда, где ему следует находиться.

Клод подчинилась Сюзанне, но, ухватившись за свинцовое кольцо и приподняв сундук, тихонько пробурчала:

– Черт возьми, да мы так сломаем себе хребет!

– Тише ты!

– Если в этом сундучище лежит твое золото, то ты богаче самого короля!

– Пошли!

Они молча спустились по лестнице, стараясь не кряхтеть и не дышать громко от натуги. Выйдя из здания, они пересекли парк, освещенный полной луной. На дороге они увидели повозку, на которой Сюзи ездила в порт и которая теперь их ждала.

Сюзи уже знала наизусть дорогу в замок Бонабан, в который она ездила неисчислимое количество раз. Когда повозка въехала во двор этого замка, Сюзанне пришлось успокаивать псов, которые бросились к двум женщинам, угрожающе рыча. Она вместе с Клод затем перенесла сундук на порог дома и оставила его там, положив на его крышку письмо так, чтобы его было лучше видно.

Девятнадцатого июля 1723 года в восемь часов утра Антуан Карро де Лере, бывший помощник капитана фрегата «Шутница», попросил доложить о нем господину Пьеру-Клеману де Лепине, капитану фрегата «Грациозный». Этот человек мало чем походил на капитана Ракиделя: он был пятидесятилетним мужчиной с добродушной физиономией. Он носил напудренный парик и вообще был одет так, что ему не стыдно было бы появиться и при королевском дворе. Телосложение у него было тучным, а лицо – круглым. Он внимательно выслушал элегантного молодого человека, пришедшему к нему предложить свои услуги.

– Получается, мсье, вам стало известно, что наш несчастный писарь подвел нас самым скверным образом?

– Именно так, мсье.

– Ну что же, значит, само Провидение привело вас на борт этого судна, принадлежащего господину Бланшару, потому что иначе мне самому пришлось бы вести судовой журнал и записывать навигационные данные. Это, признаюсь вам откровенно, меня очень сильно бы удручало! И вовсе не потому, что я не люблю читать и писать. Я, наоборот, очень даже люблю читать – например, произведения Лафонтена. Но вот талант писателя у меня абсолютно отсутствует. А вы уже упражнялись с пером?

– Я пишу совсем не плохо, если верить мнению моих бывших учителей и тех, с кем я регулярно веду переписку.

– Но знаете ли вы, мсье, что может представлять собой плавание до самой Америки? Вы в курсе тех опасностей, которые поджидают в море тех, кто отваживается на такое плавание?

– Мне, мсье, доводилось быть помощником капитана на фрегате, совершившем самое последнее из всех корсарских плаваний, целью которых было нападение на испанские суда.

– Это плавание, видимо, состоялось в 1720 году, да?

– Именно так.

– Наше плавание, я думаю, станет более рискованным. А вы сами из Сен-Мало, мсье? Ваша фамилия не похожа ни на бретонскую, ни на нормандскую.

– Я родился в Париже, мои родители – родом из Лотарингии. Дружба, связывающая меня с семьей де Пенфентеньо и с господином де Бонабаном, привела меня в Сен-Мало. И вот теперь волею судьбы мне приходится…

– Давайте не будем обсуждать, мсье, по каким причинам вы нанимаетесь на это судно. Добро пожаловать на фрегат «Грациозный»! Вы познакомитесь на нем с весьма образованными господами. Их вызвал губернатор Новой Франции для того, чтобы выполнить работы, которые он затеял в Луизиане: господин де Поже – архитектор, господин де Дрей – выдающийся картограф, господин Франке де Шавиль – философ, господин Дежарре – хирург, господин де Турнель – богослов и наш корабельный священник… Я не стану перечислять остальных – не менее образованных, но менее известных. Думаю, общение с ними доставит вам удовольствие, и надеюсь на то, что вы не преминете записать их мудрые высказывания, которые услышите в ходе этого плавания.

Сюзи никогда раньше не слыхала о тех выдающихся людях, которых перечислил ей капитан и с которыми ей предстояло плыть на одном судне. Она также почти ничего не знала о Новой Франции и вряд ли смогла бы показать на карте, где находится Луизиана. За свою двадцатипятилетнюю жизнь она бывала лишь в Париже, Сен-Мало и Бордо. Однако она не стала признаваться в этом господину де Лепине. Капитан позвал матроса и приказал ему показать новому корабельному писарю его каюту, которая находилась в надстройке в носовой части судна.

Бегло осмотрев фрегат, Сюзи констатировала, что «Грациозный» и «Шутница» отличались друг от друга не меньше, чем их капитаны. «Грациозный» был вооружен лишь десятью пушками, его паруса были другой формы, а водоизмещение явно уступало водоизмещению «Шутницы». Экипаж, уже работавший на палубе и в трюмах, был не таким многочисленным, но фигура на носу корабля была более элегантной, чем на «Шутнице».

Маневрировал «Грациозный» очень легко. Руководила поднятием парусов Клод Ле Кам. Она сделала вид, что не замечает присутствия бывшего помощника капитана, ставшего корабельным писарем.

Сюзи, снова став Антуаном Карро де Лере, смотрела на то, как постепенно удаляются укрепления Сен-Мало. В прошлый раз такое происходило в ее жизни зимой. Сейчас же ее лицо ласкал приятный ветерок, а желудок уже не сжимался от килевой и бортовой качки судна.

Сюзи решила в последний раз проанализировать состояние своей души. Ей пришлось признаться себе, что если она променяла на рискованные приключения ту спокойную и безопасную жизнь, которую ей обеспечивал брак с Элуаном де Бонабаном де ла Гуэньер, и если она променяла сушу на море, то это произошло только потому, что Клод Ле Кам упомянула Ракиделя. Надежда найти своего любовника в Луизиане заставила ее отказаться от состояния и снова выдавать себя за мужчину, то есть обманывать окружающих.

Она не знала, что территории, принадлежавшие Франции в Америке, были исследованы и завоеваны гораздо более отчаянными и выносливыми искателями приключений, чем она. Почти двумя столетиями раньше, при короле Франциске I, Жак Картье, капитан и штурман, которому король поручил «обнаружить определенные острова и земли», отбыл туда с целью основать колонию и заняться распространением христианской веры. Впоследствии Франция и Англия неоднократно воевали друг с другом за право владеть этими территориями. Людовику XIV пришлось отказаться от Акадии и Новой Земли[100], однако он сохранил за собой Луизиану и Канаду. Что представляли собой эти далекие земли, которые, как поговаривали, все еще были заселены в основном дикарями, мало кто знал, и Сюзи понимала, что отправляется в неизвестность.

Она очень быстро ощутила разницу между плаванием, в которое она только что отправилась, и плаванием, которое она совершила в качестве корсара. Условия жизни на судне были несопоставимыми. Господ ученых, архитектора, ботаника, географа, интендантов, врача и богослова обслуживали, как в лучших домах Сен-Мало: если повседневная еда экипажа была довольно посредственной, то именитые пассажиры ели из серебряной посуды изысканные блюда, приготовленные личным поваром господина де Лепине. Разговоры в этой компании велись в строгом соответствии с правилами светского общества. Новому корабельному писарю приходилось все время прислушиваться к этим разговорам, чтобы получить представление о том, что ждет его в Америке, и чтобы, как того пожелал капитан, заносить умные мысли в судовой журнал.

Поначалу Сюзи не почувствовала абсолютно никакой симпатии к этим важным господам, которые очень редко обращали на нее свой взор и никогда с ней не заговаривали первыми. Ее, впрочем, это вполне устраивало, поскольку она считала, что уж лучше ей слыть полной невеждой, чем излагать те крохотные знания, которые у нее имелись. Она старалась побольше почерпнуть для себя из тех заумных разглагольствований, которые ей доводилось слышать – чаще всего во время приема пищи.

– Господин де Бенвиль, по моему мнению, – самый лучший губернатор из всех, каких только можно пожелать, – заявлял господин де Поже, архитектор. – Именно благодаря ему городу, который он назвал Новым Орлеаном, оказывается большое внимание со стороны регента. Я имел честь разработать проекты строительства некоторых зданий в этом городе – проекты, отличающиеся новизной подходов, – и, насколько мне известно, с момента моего последнего пребывания в тех местах многие из этих зданий уже начали строить. Резиденция губернатора уже перенесена туда, и вот-вот закончится строительство порта.

– Мы причалим к берегу именно в этом порту, – объявил господин де Лепине.

– Лично я главной проблемой данной колонии считаю царящую там безнравственность, с которой мне уже доводилось бороться, – сказал господин де Турнель, который был священником, иезуитом и выдающейся фигурой в богословии. – Вам ведь известна эта поговорка, господа: «Какая страна, такие в ней и люди»… Вполне можно заявить, что Луизиана стала помойной ямой, в которой собираются всякие негодяи и висельники, не проявляющие должного уважения ни к религии, ни к властям, и предающиеся порокам – главным образом с женщинами-аборигенками, которых они предпочитают француженкам. Офицеры там, господа, ничуть не лучше солдат. Те из них, которых еще не угораздило жениться на рабынях-аборигенках, заявляют, что не могут обойтись без служанки, которая стирала бы их белье, готовила бы им еду и присматривала бы за их жилищем…

Сюзи, услышав это, невольно задалась вопросом, а не использует ли аборигенок подобным образом в Луизиане и Томас Ракидель.

Судно плыло по спокойному морю, не сталкиваясь ни с какими серьезными трудностями. Вечером корабельный писарь записывал, как того требовали его обязанности и уже выработавшаяся привычка, координаты местонахождения судна. Он заносил в судовой журнал сведения о различных инцидентах и поломках, которых было немного и о которых ему каждый раз предоставляли отчет. Сюзи не успела взять с собой ни одной книги, и она с тоской вспоминала о том, как читала на «Шутнице» «Одиссею» Гомера, чтобы побороть свою скуку и свои тревоги.

Из застольных разговоров ученых мужей она узнала, что в Луизиану уже привезли из Африки несколько сотен чернокожих рабов. Господин Франке де Шавиль, называвший себя «странствующим философом», решил высказаться по этому поводу:

– Это именно те, кто делает всю работу в колониях и кого используют, как тягловый скот. А после того, как они выполнят свою задачу, их продают кому-нибудь другому. Я нахожу подобную практику противоречащей природной доброте человека и отношусь к ней как к проявлению низости и подлости, основанной на вере в то, что отношение одного человека к другому должно определяться исключительно тем, насколько один из них может быть полезен для удовлетворения потребностей другого.

– Но как, мсье, вы можете говорить применительно к этим неграм о… человеческой природе? – запротестовал богослов. – Достаточно лишь взглянуть на них, чтобы понять, что они – всего лишь обезьяны! Да, безусловно, они наделены способностью говорить, но они все-таки… обезьяны!

– Во время моего пребывания в тех местах я собираюсь построить для них больницу, план которой я уже разработал, – заявил архитектор.

Сюзи никогда не видела негров. Будучи всего лишь корабельным писарем, она не встревала в дискуссии, которые вели между собой ученые мужи. Старался не встревать в них и капитан, однако ему иногда приходилось выступать в роли примирителя, когда тон разговора становился чрезмерно высоким.

Как-то раз вечером за ужином Сюзи услышала, как кто-то упомянул графа де Бросса. Это напомнило ей о том, о чем она уже забыла: у нее имелся заклятый враг, который затаился и о котором она не знала толком, чего от него можно ожидать, но который, конечно же, жаждал ее погибели. Ее погибели? Нет, он питал ненависть не к ней, а к шевалье Карро де Лере! Лично ее ненавидел Рантий – одноглазый и теперь уже одноногий оборванец, который, возможно, сейчас уже жарится в аду. С тех пор, как она вернулась в усадьбу Клаподьер и снова облачилась в женскую одежду, она ни разу не замечала никого, кто ходил бы за ней следом и подсматривал бы за ней, и ни разу не чувствовала, что ей что-то угрожает… Поскольку ученые мужи вели сейчас разговор в довольно оживленной манере, она не успела заметить, кто же из них произнес это ненавистное ей имя.

Угроза, постоянно исходившая от этого человека, напомнила о себе, вызывая неприятные ощущения. Мысль о том, что за ней, Сюзанной, возможно, следят и в любой момент могут застать ее врасплох, стала все время крутиться в ее мозгу. Когда она шла одна по палубе или по узкому проходу, тянущемуся вдоль борта судна, она то и дело оглядывалась. На ночь она стала запирать на засов дверь своей каюты и задергивать занавеску перед окошком в стене, обращенным в сторону моря. Кто знает, а может, какой-нибудь тип вдруг спустится с палубы на пеньковом тросе к этому окошку, когда она будет спать или же приводить себя в порядок…

Она старалась все время быть начеку, но, однако, так и не заметила, чтобы за ней кто-то подсматривал – по чьему-то заданию или просто из любопытства. Она время от времени всматривалась в лица матросов таким взглядом, который казался странным и от которого складывалось впечатление, что этот корабельный писарь – близорукий. Ей не встретились ни Рантий, ни Маливель – не встретились ни среди членов экипажа, ни среди пассажиров, плывущих в Луизиану и шатающихся – в зависимости от своего статуса – по различным частям судна.

В начале этого плавания Сюзи не разговаривала ни с кем, кроме женщины-матроса, которая обычно захаживала к ней в каюту, когда она, сидя там с пером в руке, записывала сведения о событиях, произошедших на судне в течение очередного дня плавания. Клод всегда держала во рту короткую трубку, всегда улыбалась насмешливой улыбкой и по-прежнему, обращаясь к Сюзанне, называла ее Сюзон Щелкни Зубками, хотя Сюзанну это и очень раздражало. Уж на этом-то судне ей щелкать зубами не придется! Клод не умела ни писать, ни читать, и она просила Сюзанну зачитывать ей отрывки из судового журнала, который та старательно вела. Сюзи охотно читала ей вслух свои записи, довольная уже тем, что ей не приходится терпеть приставания со стороны этой своенравной подруги.

23 июля

Идем на всех парусах. Установлены верхние и нижние лисели[101] по левому борту. Погода – немного прохладная. Море – неспокойное. В два часа ночи установили большой кливер[102] и большой летний парус. Направление и сила ветра – переменчивые. В пять часов утра мы увидели идущее встречным курсом судно французского королевского флота. Названия его мы так и не расслышали, хотя и пытались общаться при помощи рупора. В полдень, поскольку погода была пасмурной, но ветер был недостаточно сильным, капитан изменил маршрут, сместив его на три мили к югу. Из точки 46°14′ северной широты и 8°48′ западной долготы мы сместились в точку 45°4′ северной широты и 10°45′ западной долготы.

По поводу маршрута движения корабля и по поводу климатических условий корабельный писарь ежедневно общался с капитаном, и тот сообщал ему координаты местонахождения судна и рассказывал о выполняемых судном маневрах.

Записывать подобные сведения было занятием скучноватым, но зато не отнимающим много времени. Сюзи взяла в привычку добавлять что-нибудь от себя – что-нибудь такое, что могло понравиться господину де Лепине.

Тридцатого июля 1723 года, например, она сделала следующую запись:

Господин де Турнель, являющийся духовным лицом, и господин Франке де Шавиль, философ, сегодня в полдень вступили друг с другом в горячую дискуссию относительно природы негров. Первый из них утверждал, что негры – это обезьяны, а второй – что они являются людьми. Капитан своего мнения по данному поводу не высказал. Так что, получается, среди подданных короля Франции есть обезьяны? С их стороны, по крайней мере, королю следует ожидать гораздо меньше неприятностей, чем со стороны господ философов!

На судне возникали и другие споры и ссоры, о которых я не могу не упомянуть. У кока, который готовит еду для членов экипажа, есть необычная птица – попугай, который с утра до вечера сидит на его плече и что-то ему говорит. Эта птица сквернословит, и произносимые ею фразы режут ухо. Она только и делает, что грязно ругается и богохульствует, и можно смело предсказать, что господин де Турнель когда-нибудь займется изгнанием из нее бесов. У личного повара капитана, готовящего изысканнейшие блюда для именитых пассажиров (мне выпали честь и счастье оказаться в их компании), имеется восточноазиатский скворец – птица, оперение у которой настолько же мрачное, насколько у попугая веселенькое. Этот скворец тоже может говорить, однако из его клюва – желтого, как лимон, – исходят лишь приятные и интригующие фразы. Когда он видит, например, господина де Шавиля, он спрашивает, произнося очень любезным голосом: «Как поживаете?» При виде господина де Турнеля он восклицает: «Отче наш, сущий на небесах!..» Если же ему попадается на глаза моя скромная особа, он произносит начало одного из стихотворений Ронсара[103]: «Пойдем, возлюбленная, взглянем на эту розу…». Такое заявление было бы оскорбительным для лица моего пола, если бы оно исходило не от… птицы. Однако вернемся к вопросу о ссорах. Попугай ненавидит скворца, а тот терпеть не может попугая. Если они вдруг случайно встречаются, то, позабыв о своем даре речи, набрасываются друг на друга и причиняют друг другу немало телесных повреждений. К сожалению, их вражда отразилась и на отношениях их хозяев, которые хотя и не дерутся, но все же проявляют по отношению друг к другу немалую враждебность, и это вполне может рано или поздно сказаться на качестве пищи, приготовляемой на судне.

Когда капитан – господин де Лепине – удосужился просмотреть записи своего корабельного писаря, он счел их очень даже интересными и грамотными и потребовал и дальше вести судовой журнал в том же стиле.

На восьмой день плавания один из юнг упал на палубе в обморок, и у него изо рта потекла черноватая и зловонная жидкость. Господин Дежарре, осмотрев юнгу, заявил, что у него, возможно, приступ злокачественной лихорадки, которую он назвал сиамской болезнью. Антуану Карро де Лере при этом невольно вспомнился Николя Гамар де ла Планш, корабельный врач «Шутницы», которому приходилось сталкиваться с гораздо более впечатляющими недугами, нежели просто лихорадка. Однако господин Дежарре стал стращать, что данная болезнь может распространиться на других людей – как членов экипажа, так и пассажиров, – и привести к многочисленным смертельным исходам. Для юнги устроили карантин, и он, попив целебных снадобий, через несколько дней выздоровел. Страх у всех прошел, и авторитет врача уменьшился.

Второго августа корабельный писарь сделал следующую запись:

Юнга не умер, и все этому обрадовались – за исключением, возможно, врача, который узрел в этом исцелении удар по своему личному престижу. Предпочел бы он сам умереть от сиамской болезни, лишь бы только подтвердить правильность своего диагноза?

Обязанности, возложенные на Сюзанну на судне, отнимали отнюдь не все ее время, и у нее была возможность внимательно наблюдать за окружающими людьми и предаваться различным размышлениям, зачастую связанным с тем, что ждало ее в Луизиане, к которой судно приближалось довольно быстро, потому что ветер был попутным, а море – спокойным. В размышлениях Сюзанны всегда фигурировал Ракидель. Найдет ли она его в городе, который называют Новым Орлеаном и про который говорят, что в нем пока что не больше двух-трех тысяч жителей? Сколько уже времени он там находится? Чем он занимается? Не погиб ли он во время урагана, который, по словам господина де Лепине, в прошлом году обрушился на этот – еще только начинающий строиться – город? Живет ли он с какой-нибудь аборигенкой, как это делают, по утверждению господина де Турнеля, многие поселенцы? Остался ли он верным правилам и задачам той масонской Великой ложи, влиятельным и преданным членом которой он являлся раньше?

И если ей удастся его разыскать, то какой прием он ей окажет? Они ведь не виделись уже три года и три месяца. Узнает ли он ее? Позабыл ли он ее? Или же в нем, несмотря на его молчание, сохранилась любовь к ней?

У Сюзанны частенько возникало желание пооткровенничать по данному поводу с женщиной-матросом, но она все же удерживалась от этого, опасаясь, что подруга поймет, что ее решение отправиться в плавание на «Грациозном» было вызвано лишь стремлением разыскать Ракиделя. Это еще больше усилит ее ревность к ней, Сюзанне.

Врачу время от времени приходилось перевязывать поранившихся матросов и лечить тех, кто заболевал лихорадкой, и это восстановило его авторитет. Священник ежедневно проводил богослужение в надстройке, находящейся в носовой части судна, и его удивляло, что ни философ, ни врач, ни корабельный писарь совсем не слушают того, что он при этом говорит.

– Готов поспорить, что на ваше здравомыслие пагубно повлияли идеи господина Вольтера и господина де Монтескье, – пробурчал он как-то раз, обращаясь к этим, как он называл их, «безбожникам». – Лично я считаю, что те, кто пускается сейчас в философские рассуждения, совершают тем самым еще более отвратительные преступления, чем разбойник Картуш, которого колесовали на Гревской площади в Париже, и пират Черная Борода, которому без лишних слов отрубили голову и повесили ее на бушприте. Умники-философы заслуживают точно таких же наказаний, потому что именно они больше всего развращают людей, заставляя их усомниться во всемогуществе Бога!

В этот день корабельный писарь записал в судовом журнале:

Господин де Турнель хотел бы, чтобы колесовали господина Вольтера и без лишних слов повесили господина де Монтескье. Странно, что священник не верит в то, что Бог, если нужно, и сам накажет тех, кто насмехается над ним, подвергая сомнению его всемогущество.

Капитан де Лепине, уловив иронию своего писаря, снисходительно улыбнулся.

Девятого августа в два часа дня послышался крик наблюдателя:

– Земля!

Все бросились на нос судна и увидели вдалеке скопление белых домов, огромные деревья и шпиль церкви с крестом на его конце. Капитан, посмотрев в подзорную трубу, объявил окружившим его именитым пассажирам:

– Господа, это Новый Орлеан!

Подплыть вплотную к городу оказалось не так-то просто: канал, ведущий к порту, еще не закончили рыть, а причалы пока что представляли собой просто пологий берег.

Пока судно причаливало, Сюзи успела записать в судовом журнале:

9 августа 1723 года

Плавание подходит к концу. Оно было и приятным, и спокойным. Наша маленькая компания теперь разъедется по этой колонии кто куда. Каждый из нас будет стараться сделать побольше полезного для Французского королевства.

«Грациозному» предстоит отправиться в обратное плавание не раньше чем через несколько недель, которые понадобятся для того, чтобы наполнить его трюмы теми или иными съестными припасами. Еще точно неизвестно, кто поплывет на этом судне обратно. Может, кто-то предпочтет обосноваться в Новой Франции, которая порождает надежды на великие дела и на интереснейшую жизнь?

Если Бог господина де Турнеля и в самом деле такой милосердный, каким он его считает, он даст этим людям сил и желания создать в колонии общество, основанное на принципах братства и справедливости. Корабельный писарь сейчас делает последнюю запись в данном журнале, который он вел в течение трех недель плавания.

Сюзи, побывавшая теперь не только в роли помощника капитана судна, но еще и в роли корабельного писаря, подошла к капитану, который руководил причаливанием корабля – руководил неспешно и не повышая голоса. Этот человек, похоже, в любой жизненной ситуации вел себя с несколько старомодной элегантностью, придерживаясь манер, присущих настоящему дворянину. Сюзи отдала ему судовой журнал, и капитан тут же, теша ее самолюбие, сказал ей в исключительно любезной манере несколько комплиментов относительно ее старательности, чувства юмора и, как он выразился, «мастерского владения пером».

Когда наконец встали на якорь, к Сюзанне, находившейся в носовой части судна, подошла Клод Ле Кам.

– Ты, Сюзон Щелкни Зубками, наверняка уже тешишь себя надеждой встретить своего красавчика капитана на земле, на которую мы вот-вот сойдем!

Сюзи, все еще находясь на этом судне, по-прежнему выдавала себя за Антуана Карро де Лере, корабельного писаря, мужчину. Она с негодующим видом отреагировала на насмешливые слова своей ехидной подруги:

– Я не понимаю, о чем вы говорите, марсовый. Я, как и вы, взираю на берег этого нового континента, о котором я еще ничего не знаю. Меня на нем никто не ждет, и я даже не надеюсь встретить там кого-либо из своих знакомых.

Клод Ле Кам разразилась громким смехом, в котором Сюзи почувствовала не добродушие, а скорее озлобленность и насмешку. У нее тут же возникло подозрение: а вдруг эта женщина-матрос соврала ей, заявив в таверне «Прекрасная Индия», что Ракидель находится в Луизиане? Она ведь была вполне способна так поступить только лишь ради того, чтобы одурачить женщину, которая была такой влюбленной и такой наивной, что поверила каждому ее слову и затем покончила со своим прежним образом жизни без каких-либо колебаний и сожалений!

И вот этим двум женщинам пришло время расставаться. Сюзи не стала спрашивать у своей подруги, что та будет делать на берегу, намеревается ли она задержаться на какое-то время в Луизиане или же хочет отплыть обратно во Францию на другом судне. Она без сожаления расставалась с женщиной-матросом у берега неведомого ей континента.

– Передай привет капитану Ракиделю… если ты его найдешь! – крикнула женщина-матрос, уже уходя прочь. – И не забудь, Сюзон Щелкни Зубками, что море, как и мужчины, может обманывать тех, кто его любит, а океан, как и женщины, может быть коварным! Ты подвергла бы себя огромной опасности, если бы вдруг решила отправиться в плавание без меня!

Сюзи не стала вдумываться в смысл угрозы, прозвучавшей в этих странных словах прощания – прощания то ли на время, то ли навсегда.

Прежде чем сойти на берег, корабельный писарь получил из рук капитана причитающуюся ему плату. Деньги эти были, конечно же, не очень большими, но нескольких сотен ливров, безусловно, вполне хватило бы для того, чтобы прожить в течение некоторого времени в этой колонии.

Господин де Лепине повторил свои комплименты.

– Я намереваюсь дать почитать судовой журнал, который вы вели, здешнему губернатору – господину Ле Мону де Бенвилю. Он человек образованный, благонамеренный и влиятельный, и я думаю, что ему понравится то, что вы написали. Нашу маленькую группу ученых мужей уже ждут в резиденции губернатора, и вы тоже туда пойдете…

– Это для меня огромная честь, господин капитан.

Именитые пассажиры сошли на берег первыми – точнее, их перевезли с судна на берег в шлюпках, сновавших по каналу, который вырыли еще не полностью.

Когда они ступили на землю, их там ждали ужасная жара и высокая влажность, а также тучи комаров, которые тут же набросились на них, заставляя их забавно махать руками, чтобы отогнать этих насекомых.

– Местные комары чрезвычайно настырны, – сказал господин де Поже, архитектор, которому уже доводилось бывать в Луизиане и сталкиваться с назойливостью летающих кровососов.

– Укусов этих тварей нужно стараться избегать, – предупредил доктор Дежарре. – Они несут в себе всевозможную заразу, которую с большим удовольствием заносят в кровь животных и людей, когда их кусают…

Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо, родившаяся и выросшая на улице Сен-Доминик в Париже, оказалась в Новом Свете! И она теперь была уверена, что за ней тут не станет следить ни один соглядатай графа де Бросса.

Новому Орлеану, конечно же, было далеко до Парижа. Несколько кварталов деревянных домов, выкрашенных в белый цвет и выстроившихся вдоль абсолютно прямых улиц, церковь… Центр города был застроен роскошными домами, окраины – наспех возведенными хижинами. За этими хижинами виднелась сельская местность – огромные равнины, простиравшиеся до реки, которую, по словам картографа господина де Дрея, индейцы называли Месшасебе, но которую после того, как данный регион перешел под власть Франции, стали называть Миссисипи.

Маленькая группа ученых мужей направилась в дом губернатора, находившийся на расстоянии не более половины лье от порта. Город строился посреди зарослей, которые, казалось, отнюдь не собирались отдавать занимаемое ими пространство градостроителям. Вокруг освоенной и заселенной людьми зоны все еще высились сосны, буки, бамбук и растения других пород, не известных никому из новоприбывших, кроме ботаника господина де Ранкура, которому здесь, на суше, представилось гораздо больше возможностей блеснуть своими знаниями, чем во время плавания по морю.

– Вот эти деревья – это эвкалипты, – сказал он. – Их листья широко используются для производства различных мазей…

Воздух вдруг наполнился очень сильным и приятным запахом, и Сюзи, удивленно глазевшая по сторонам, заметила дерево с блестящими листьями, усыпанное молочно-белыми цветами. Она догадалась, что именно от этих цветов исходит одурманивающий запах.

– Это магнолия, – сообщил ботаник.

По дороге из порта в резиденцию господина де Бенвиля вновь прибывшие в Луизиану французы имели возможность убедиться, что растительность в этих краях и пышная, и напористая: она пробивалась везде и всюду, карабкалась по стенам, тянулась вдоль дорог, торчала из водоемов.

Резиденция губернатора представляла собой красивое здание, построенное в том же стиле, что и все окружающие его дома и стоящая поблизости церковь. Господин де Поже, который некогда разработал проекты этих домов и выбрал необходимые для их строительства материалы, мог теперь гордиться результатами своего труда.

Вновь прибывших ученых мужей встретили с большими почестями: слуги, разодетые так, как одевают слуг при королевском дворе в Версале, выстроились слева и справа двумя вереницами от самой дороги и до прихожей, в которой уже ждал губернатор. Сюзи едва не разинула рот от удивления: все эти слуги были неграми. Их кожа была черной, как чернила, и на фоне такой черноты белки их глаз казались удивительно белыми. Все слуги были статными и держались с достоинством.

Сюзанне вспомнился спор, вспыхнувший на «Грациозном» между де Турнелем и Франке де Шавилем: священник считал негров обезьянами, философ – людьми. Те, кого она сейчас видела облаченными в ливреи с галунами и парики, были явно не обезьянами!

Губернатор отличался примерно таким же тучным телосложением, как и капитан де Лепине, но при этом был помоложе. Внешнее сходство с капитаном ему придавали также его любезная улыбка и аристократическая галантность. Архитектор, которому уже доводилось общаться с губернатором и который, следовательно, уже был с ним знаком, представил ему своих спутников. Они все заявили, что поступают в его распоряжение и что приехали сюда, чтобы поучаствовать в дальнейшем освоении этой колонии Французского королевства. Архитектор также сообщил губернатору, что вскоре к нему явится и капитан вновь прибывшего фрегата, которому пришлось на некоторое время задержаться на «Грациозном», чтобы уладить кое-какие текущие дела.

Когда господин де Лепине и в самом деле явился к губернатору, он – после обмена приветствиями, приличествующими старым друзьям, – показал господину де Бенвилю своего корабельного писаря и заявил, что Антуан Карро де Лере – его протеже, что этому молодому человеку не чужд дух приключений и что он обладает редким талантом по части написания отчетов о путешествиях. По мнению капитана, Антуан мог бы стать летописцем, фиксирующим на бумаге сведения о строительстве и развитии столицы Луизианы, будущей жемчужины Новой Франции.

– Ну что же, мсье, мы будем счастливы увидеть среди элиты Нового Орлеана человека, мастерски владеющего пером! – обрадовался губернатор. – Вы станете нашим Сен-Симоном[104], однако я надеюсь, что вы проявите к нам больше снисходительности, чем этот летописец при дворе великого короля проявлял по отношению к своим современникам!

– Задача эта сложная, мсье, и я вряд ли когда-либо смогу сравниться своим предполагаемым талантом с господином Сен-Симоном, однако я постараюсь должным образом описать величие осуществляемых вами замыслов и красоту страны, которой вы управляете…

У губернатора нашелся комплимент для всех и каждого. Всем новоприбывшим выделили в его резиденции по отдельной комнате, и вечером они снова собрались за ужином.

Господин де Бенвиль бывал при королевском дворе и понимал толк в роскоши. У него имелись и средства, и желание обеспечивать своим гостям такие условия, как будто они оказались в его личном особняке в Париже. Канделябры, детали меблировки и картины на стенах его резиденции отличались парижской элегантностью и изысканностью. Этому общему впечатлению противоречили лишь цвет кожи слуг и отсутствие за столом элегантных женщин.

Разговор за ужином зашел о короле.

– Хотя он вроде бы и правит, но ничего не решает, – сказал господин де Лепине. – Он еще слишком молод… Его высочество герцог Орлеанский и аббат Дюбуа, являющийся в настоящее время министром, пока не передали ему бразды правления, однако ум его величества вселяет большие надежды… И ему известно обо всем, что происходит в колониях.

– А что говорят о господине Вольтере? – спросил губернатор.

– Говорят, что он часто наведывается в замок Во и что он стал любовником мадам де Берньер, супруги господина де Мортье, председателя парламента города Руан, – ответил господин де Лепине.

– Вот ведь негодяй!

– Безбожник, бросающий вызов своему монарху и Церкви! Его следовало бы сжечь на костре за те две строки, которые он написал и которые его слепые поклонники могут услышать в театре дворца Пале-Рояль!

– А что это за строки, господин де Турнель?

Священник согласился их прочесть, но понизил при этом голос:

– «Перед толпой жрецы комедию ломают. Лишь наша слепота их мненье уважает».

– О-о! – с нарочито негодующим видом воскликнули сидевшие за столом, однако на лицах некоторых из них мелькнула насмешливая улыбка.

Вечером, когда Сюзи уже ложилась спать, ее охватило беспокойство. Безусловно, прием, который ей оказали в этом доме, был очень даже радушным и избавлял ее от хлопот, связанных с пребыванием в незнакомом городе (тем более что у нее не имелось с собой ни сменной одежды, ни пера, ни чернильницы, а денег было так мало, что она не знала, хватит ли их для найма какого-нибудь жилья), однако теперь она была сильно привязана к резиденции губернатора, тогда как главная цель ее приезда сюда заключалась в том, чтобы бродить наугад по этому городу целыми днями в надежде встретить Томаса Ракиделя. Если она теперь станет подопечной господина де Бенвиля, то найдется ли у нее время на такие поиски?

Ночью, хотя ее кровать была снабжена противомоскитной сеткой, изготовленной из марли, ей не давали покоя пытавшиеся прорваться сквозь эту сетку комары.

Когда она проснулась утром, служанка принесла ей сменное белье, перья, бумагу и чернильницу – любезность со стороны хозяина дома и одновременно напоминание о задаче, которая теперь на нее, Сюзанну, возложена. Появление этой служанки вызвало у Сюзанны и любопытство, и настороженность: она за всю свою жизнь еще ни разу не находилась рядом с негритянкой. У представшей ее взору чернокожей женщины была статная фигура с хорошо очерченными формами, голову она держала высоко, а в выражении ее лица чувствовалась гордость, явно не увязывавшаяся с ее статусом рабыни. Почувствовав на себе любопытный взгляд Сюзанны, эта молодая негритянка позволила ей себя подробно рассмотреть – рассмотреть ее ослепительно-белые зубы, курчавые волосы, выбивающиеся из-под покрывающего голову платка, и розовые ладони, похожие цветом на щеки только что родившегося младенца.

Рассмотрев все эти детали, характерные для чернокожих женщин, Сюзи сказала:

– Благодарю за внимание, которое вы оказываете моей особе.

Она не рассчитывала услышать что-либо в ответ, поскольку была уверена, что эта чернокожая служанка не умеет разговаривать на французском языке, однако негритянка, к ее удивлению, заговорила:

– Мой хозяин приказал мне ухаживать за тобой, мсье.

Хотя она выговаривала слова со специфическим акцентом, а «р» вообще почти не выговаривала, в общем и целом она произнесла эту фразу правильно и без запинки.

– Но где, черт возьми, вы научились так хорошо разговаривать на нашем языке? – воскликнула Сюзи.

– Я уже пять лет живу в этом доме. Хозяин купил меня сразу же после того, как меня привезли сюда из моей страны.

– Купил, вы говорите?

– Купил – как и всех тех, кого перевезли через океан вместе со мной…

– А откуда вас привезли?

– Из страны, которую называют Гвинеей и в которой я была свободной, как газель. Мой хозяин – снисходительный и добрый, однако некоторые из моих братьев предпочли бы скорее умереть, чем выносить то, что им приходится.

Сюзи вспомнила, что когда «Шутница» сделала остановку в порту Бордо – сделала в какой-то другой ее, Сюзанны, жизни, – Томас Ракидель и его друг господин де Лартиг обсуждали ситуацию, сложившуюся во французских портах с некоей специфической торговлей, которая, как говорили, осуществлялась по «треугольнику», потому что товарообмен шел между Европой, Африкой и Америкой. Судовладельцы Бордо получали большую прибыль от этой позорной торговли. Тогда капитан Ракидель подумывал о том, как бы ему воспрепятствовать участию в такой торговле порта Сен-Мало.

Итак, получалось, что эту молодую женщину и ее «братьев» увезли с их родины насильно!

– Как тебя зовут? – спросила Сюзи у этой служанки, принимавшей ее за мужчину.

– В моем племени меня называли Кимба, но в этом доме я получила имя Гертруда.

Она произнесла это как «Гевтвуда». Сюзанне подумалось, что было неразумно лишать эту негритянку ее настоящего имени и давать ей то, в котором два раза встречается согласный звук, произносить который правильно у нее не получается. Когда служанка вышла из комнаты, Сюзи – от которой ожидали, что она станет «Сен-Симоном Нового Орлеана», – не стала одеваться, а схватила только что принесенное ей перо и, обмакнув его в чернильницу, написала на листе бумаги:

23 августа 1723 года

Господин де Бенвиль, губернатор Луизианы, живет в доме, который, пожалуй, поразил бы воображение парижан. Этот дом по своей комфортабельности и размерам не уступит лучшим парижским особнякам, однако сделан он только лишь из дерева и железа, что очень даже удивительно. Прочие дома, которые здесь уже построены, сделаны из тех же материалов. Все эти дома расположены на излучине огромной реки, по сравнению с которой Сена показалась бы ручейком. Река эта называется Миссисипи. Новый Орлеан, хотя он недавно и был возведен в ранг столицы, все еще на первый взгляд похож на небольшой городишко, где растет множество деревьев, названия которых пока что являются для меня тайной.

Образ жизни в доме, где я сейчас живу по приглашению губернатора – человека весьма любезного, – заставил бы побледнеть от зависти некоторых парижских буржуа, которые пытаются вести себя как знатные дворяне и из кожи вон лезут ради того, чтобы обзавестись такими чернокожими слугами, каких тут, в Луизиане, полным-полно. Слуг, служанок и прочую рабочую силу сюда завозят из Африки, чтобы чернокожие выполняли в этой колонии работу, которая вызывает отвращение у белых поселенцев.

Я столкнулась с женщиной, кожа которой черная, как эбеновое дерево. У нее приятное лицо, и она довольно толковая. Здесь ее называют Гертрудой, однако на родине ее звали Кимба, и именно так я ее и буду называть, если мне посчастливится встретиться с ней снова. Между нами состоялся весьма интересный разговор, поскольку она бегло разговаривает на французском языке, хотя и опускает при этом звук «р», который мы произносим – особенно в провинции – очень даже раскатисто.

Данный разговор вызвал у меня немалый интерес, потому что Кимба утверждает, что ее и ее африканских братьев (так она называет своих земляков) насильно перевезли сюда через океан, что они здесь пребывают в рабстве и что их хозяева обращаются с ними грубо и ведут себя по отношению к ним как палачи. Ее слова напомнили мне о том, как я, находясь в Бордо, слышала о торговле неграми от двух своих друзей, которые такую торговлю осуждали.

На следующий день господин де Дрей, картограф, и господин Франке де Шавиль, философ, отправились вместе с шевалье де Лере осматривать город и его окрестности. Им дали в сопровождающие четырех чернокожих слуг господина де Бенвиля, поскольку губернатор счел, что было бы неразумно позволять трем благородным господам гулять без охраны по городу, в котором, по его словам, было отнюдь не безопасно, а тем более рядом с болотом и рекой, в которых водилось немало хищников.

Во время своего плавания через океан Сюзи ни разу не произносила имени Ракиделя и ни разу не слышала, чтобы его произнес кто-то другой. Теперь же, оказавшись на суше и в тех местах, где он вроде бы должен был жить, она возгорелась наивной надеждой на то, что она его вскоре встретит – благодаря счастливому случаю или вмешательству самого Провидения. Не зная, чем он вообще может заниматься в этой колонии и где именно может в ней находиться, она воображала себе, что натолкнется на него на каком-нибудь перекрестке, на берегу реки, возле входа в таверну (потому что, как она знала, он любил шастать по тавернам) или – почему бы и нет? – в доме господина де Бенвиля, куда его, возможно, когда-нибудь пригласят.

Гуляя по улицам города вместе со своими двумя спутниками, она не очень-то засматривалась на архитектуру, которой так сильно гордился господин де Поже. Она выискивала глазами Ракиделя. Выискивала Ракиделя, а нашла Маливеля.

Она видела его раньше только один раз, а именно зимой 1719 года, однако очень внимательно его рассмотрела, когда он сидел напротив нее за обеденным столом вместе с Эдерной и господином де Пенфентеньо. И вот теперь она встретила его здесь, в Луизиане. Как и в прошлый раз, он был одет во все черное. Прислонившись спиной к двери церкви, он разглядывал проходивших мимо него ученых, сопровождавших их негров и шевалье Карро де Лере. Сюзи замедлила шаг, чтобы отстать от своих спутников и четырех слуг, а затем подошла к этому прохвосту, не решившись, однако, посмотреть ему прямо в глаза – глаза бегающие и неискренние, то есть очень даже подходящие для человека, который занимался всякими грязными делишками по поручению и за деньги господина де Бросса.

– Ну вот вы и снова повстречались на моем жизненном пути! – сказала она.

Маливель в ответ всего лишь улыбнулся.

– И я обещаю вам, что пойду вслед за повозкой, которая повезет вас на виселицу!

Произнеся эти слова, Сюзи пошла прочь.

Данная встреча встревожила ее, но отнюдь не испугала. Поскольку она находилась под покровительством самого губернатора, ей казалось, что ей ничто не угрожает. Однако она еще больше укрепилась в своем мнении о том, что ее врага не интересовала Сюзанна Трюшо – ее враг организовывал слежку за шевалье де Лере. Но зачем? Чтобы понять, каким образом он умудряется оставаться в живых, если его уже убили? Чтобы как-то еще ему отомстить? Чтобы попытаться вернуть проигранные триста тысяч ливров? Нет, все это, по мнению Сюзанны, не могло быть причиной для такой настырной слежки за шевалье де Лере.

Она ускорила шаг, чтобы побыстрее догнать своих спутников. Стояла ужасная жара, и воздух был очень влажным. На своей спине она чувствовала косой взгляд доносчика.

– До реки еще далеко? – спросил картограф, обращаясь к слугам.

– Мы к ней уже подходим, мсье, мы скоро дойдем до байу[105], – ответил один из них – великан с кожей чернее чернил. – Это видно вон по тем птицам: розовые – это фламинго, белые – ибисы, а голубовато-белые – цапли.

Он изъяснялся на таком же понятном и отточенном языке, на каком говорила Кимба, получившая в этой колонии имя Гертруда.

8

Когда Сюзи, ее спутники и сопровождающие их слуги подошли к байу, они сели в лодки: четверо из них – в одну лодку, трое – в другую. Они поплыли по зеленоватой воде, колеблемой движениями находящихся в ней больших тварей, которые оставались невидимыми. Приходилось разрубать попадающиеся навстречу лианы. Деревья на берегах были самых разных форм и цветов и издавали всевозможные запахи. Переплетаясь друг с другом ветвями, они сливались в единую растительную массу, вздымавшуюся до такой высоты, от взгляда на которую захватывало дух. Еще на берегах росли в беспорядке дикий виноград, бигнонии и колоцинты, переплетавшиеся друг с другом у оснований деревьев, карабкавшиеся по стволам до ветвей, тянувшиеся с клена на тюльпанное дерево, а с тюльпанного дерева на розовое дерево, образуя при этом своды.

Сюзи, мало что знавшая о дикой природе и бывавшая раньше лишь в ухоженных садах да на бретонских песчаных равнинах, была восхищена такой буйной растительностью, поразившей ее воображение. Повсюду чувствовались какие-то движения и звуки: удары клювами по стволам дубов, шорох, производимый пробирающимися куда-то животными, плеск волн. Были слышны то слабые стоны, то глухое мычание, то легкое воркование. Жужжали мухи-однодневки, порхали бабочки, высасывали нектар из пунцовых цветов крохотные колибри.

Проплыв по одному из рукавов Миссисипи, ученые мужи, Сюзи и сопровождающие их слуги достигли ее основного русла, причалили к берегу и сошли на него. Слуги затем вытащили обе лодки на сушу. Русло реки оказалось настолько широким, что другого берега почти не было видно.

Представшее взору зрелище было грандиозным. На поверхности воды возле самого берега огромные кувшинки образовывали целые островки, а ближе к середине реки течение несло ощетинившиеся ветками стволы сгнивших и рухнувших в воду сосен и дубов. Вдалеке перебирался через реку вплавь огромный бизон.

Картограф достал из своего портфеля листы бумаги, карандаш, буссоль и компас. Философ задумался – возможно, о силе природы и слабости человека. Сюзи почувствовала признательность к Ракиделю за то, что благодаря ему – хотя он сам этого и не знал – она оказалась в таких удивительных местах.

При возвращении из этой коротенькой экспедиции она задала двум своим спутникам вопросы, которые их озадачили:

– Вы считаете, что люди, которые нас сопровождают, – это рабы? Правда ли, что их захватывают и обращают в рабство целыми сотнями?

– Именно так, – ответил господин де Шавиль. – Четыре года назад два судна впервые привезли сюда из Африки – а точнее, из Гвинеи – пять сотен негров. С тех пор такие невольничьи суда приходят сюда, можно сказать, регулярно. Здесь, в Новом Орлеане, на двух белых приходится один негр…

– Как вы сказали? Невольничьи суда?

– Да, суда, на которых перевозят невольников, то есть рабов… Такие корабли принадлежат чаще всего судовладельцам из Бордо и Нанта. В Сен-Мало отказались заниматься торговлей африканцами…

– А вам не кажется, что это бесчеловечно – насильно увозить людей из родной земли и обращать их, как мы здесь видим, в рабство? – возмутилась Сюзи.

– Мсье, – тихо ответил философ, – такое рабство – это пустяк по сравнению с обращением, которому в других местах подвергаются некоторые из этих чернокожих людей…

– Насколько мне известно, в Англии и даже в нашем королевстве есть благонамеренные граждане, которые стремятся положить конец этой гнусности.

– Я поддерживаю подобные устремления, – сказал философ, – но, боюсь, необходимость освоения этой новой территории может возыметь приоритетное значение… И то, что вы называете гнусностью, будет продолжаться еще долго!

– Луизиана – это совсем не рай, которым она вам, возможно, показалась, – наконец принял участие в разговоре и господин де Дрей, считавшийся выдающимся картографом. – В прошлом году по здешним местам хорошенько прошелся ураган…

Картограф затем объяснил, что даже самым искусным инженерам лишь с трудом удается осушать окрестные болота, и на то, чтобы справляться с данной задачей, требуются целые легионы рабов.

Понимая, что эти два человека уже не раз бывали в этих местах и хорошо знают и их, и многих проживающих здесь людей, Сюзи наконец решилась спросить:

– Господа, а не слышали вы, есть ли среди тех, кто занимается обустройством на данных территориях, капитан Томас Ракидель?

– Повторите, как зовут этого капитана?

– Томас Ракидель де Кергистен. Он в свое время прославился в Сен-Мало как корсар… Я слышала, что он сейчас находится здесь.

– Это имя мне незнакомо, – заявил господин де Дрей.

– И мне тоже, – сказал философ. – Нужно спросить господина де Бенвиля… Он любит окружать себя талантливыми людьми. А может, этому человеку – который, видимо, является вашим другом, – довелось стать капитаном невольничьего судна? Такие корабли нуждаются в опытных капитанах…

Сюзанне очень не хотелось верить в то, что Томас Ракидель, который в свое время красиво рассуждал о совершенствовании человечества и о равенстве всех людей, мог предать те идеи, которые он тогда так горячо защищал.

Ей вспомнилось подозрение, которое возникло у нее на палубе «Грациозного», когда она прощалась с женщиной-матросом, и она начала сомневаться в том, что ее переменчивый любовник и в самом деле находится в Луизиане. Она решила побыстрее с этим разобраться: все население Нового Орлеана насчитывало тысячи три человек (ну, может, немногим больше), и если где-то среди них скрывается Томас Ракидель, она узнает об этом и разыщет его. Следуя совету господина де Шавиля, она во время ужина спросила губернатора:

– Господин губернатор, не знаете ли вы, находится ли в этом городе или проезжал ли через него Томас Ракидель де Кергистен, капитан?

Господин де Бенвиль нахмурил брови, напрягая свою память.

– По правде сказать, – наконец ответил он, – я знаю абсолютно всех обитателей этого города. Кроме того, в силу своих обязанностей я контролирую прибытие сюда кораблей и лично общаюсь со всеми, кто ими командует… Однако в подвластных мне владениях ни один человек с фамилией Ракидель никогда не появлялся! Он – один из ваших друзей, мсье?

– Да, он был моим другом. Я ходил в море на корсарском фрегате, которым командовал этот капитан… Фрегат назывался «Шутница». С тех пор, правда, прошел уже не один год.

– Вы занимались каперством? – удивился философ.

– В качестве первого помощника капитана.

– И ваше плавание было успешным?

– Мы привели за собой в порт испанский галеон. Он перевозил очень большой груз, а его экипаж насчитывал более двухсот человек.

– Так наш писарь, оказывается, еще и корсар! – воскликнул господин де Шавиль. – Ваше телосложение, мсье, давало мне основания полагать, что вы никогда не держали в руке ничего, кроме пера!

– Я неплохо владею и шпагой, – не без самодовольства заявила Сюзи.

– Как много талантов у одного-единственного человека! – воскликнул господин де Бенвиль, поднимая свой бокал. – Выпьем за Французское королевство, у которого сейчас имеются владения по обе стороны всех океанов!

Замыслы Сюзанны, таким образом, грозили закончиться полным провалом. Вечером того же дня, когда она поучаствовала в коротенькой экспедиции к реке, она почувствовала, что тело пытается ее предать: ее стало трясти от лихорадки, в желудке начались спазмы, зубы застучали друг о друга. К ней, слегшей в постель, позвали господина Дежарре – врача, который тоже проживал в доме губернатора. Он послушал ее дыхание, пощупал пульс и пришел к выводу, что она серьезно заболела и эта болезнь может привести к смертельному исходу. Затем он вышел из комнаты Сюзанны и объявил остальным обитателям дома, что они не должны заходить к ней, поскольку в противном случае могут заразиться.

– Бедняга шевалье рискует расстаться с жизнью, – сокрушенно покачал головой врач. – Он может стать первой жертвой комаров… Предупреждаю вас, господа, что комар в здешних местах опаснее самых свирепых животных, рыскающих вокруг города! Нам остается только надеяться на то, что мы от укусов комаров ничем не заразились…

Никто не отваживался заходить в комнату к шевалье, мучающемуся на своей кровати. Исключением стала Кимба, чернокожая служанка. Она, похоже, не очень-то боялась заразиться лихорадкой. Зайдя в комнату, она первым делом очень осторожно протерла влажной тканью лицо молодого человека, который проявил к ней интерес и обращался с ней неизменно хорошо каждый раз, когда ей доводилось ему прислуживать. Затем она попыталась раздеть его, чтобы ему не приходилось киснуть в собственном поту. Снимая рубашку, она вдруг увидела, что это не мужчина, а женщина. Еле удержавшись от того, чтобы не вскрикнуть от изумления, она продолжила свою работу так, как будто не заметила ничего странного. Сюзи, впавшая в бессознательное состояние, не видела и не ощущала того, что с ней происходило.

Кимба, уверенная в том, что в комнату сейчас никто не зайдет, стала чертить пальцем какие-то кабалистические знаки на неподвижном и абсолютно голом теле и шептать заклинания на своем родном наречии. Эта рабыня тем самым осуществляла ритуал изгнания злых духов, который назывался Мбумба Киндонга и которому ее еще в Гвинее научила Нганга Маринда – святая женщина, обладавшая способностью избавлять людей об воздействия на них сил зла. Затем она – по-прежнему очень осторожно – надела на лежащую перед ней спящую красавицу чистую рубашку из тонкого батиста.

Лихорадка мучила Сюзанну целую неделю. В течение всего этого времени Кимба ухаживала за своей новой подопечной с позволения и одобрения господина де Бенвиля, искренне желавшего выздоровления молодому шевалье, к которому он уже с первого дня их общения проникся глубокой симпатией.

Чернокожая служанка не стала никому рассказывать о том, что этот шевалье – не мужчина, а женщина. Открыв утром на восьмой день глаза, Сюзи посмотрела на сидевшую возле ее кровати негритянку и спросила:

– Где я и что со мной произошло?

– Ты заразилась злокачественной лихорадкой, из-за которой ты могла отправиться в царство мертвых, – ответила Кимба.

– Вы за мной ухаживали? – спросила Сюзи, встревожившись от мысли о том, что могла узнать о ней эта служанка.

– Я и ухаживала за тобой, и молила о помощи одну святую женщину, которую мы почитаем в Гвинее. Она решила, что ты достойна жить дальше, – и вот ты теперь избавлена от злых духов, которые тебя терзали…

– Но… что знает эта святая женщина о том, кто я… на самом деле?

– Она знает, что ты выдаешь себя за того, кем не являешься, и что ты – та, за кого ты себя не выдаешь, однако она любит всех людей без исключения и умеет распознать чистое сердце.

– Мое сердце признательно тебе, Кимба, а мое тело выздоровело исключительно благодаря тебе. Как я могла бы тебя отблагодарить?

Служанка широко улыбнулась и переспросила:

– Отблагодарить?

Это слово, похоже, было для нее незнакомо. Сюзи, тоже улыбнувшись, сказала:

– Мне хотелось бы стать твоей подругой…

Кимба в ответ обхватила Сюзанну руками и прижала ее к своей груди.

Сюзи приложила указательный палец к губам, тем самым показывая, что все нужно держать в секрете.

– Не надо говорить твоему хозяину и его гостям о том, кто я на самом деле… – прошептала она.

Кимба в ответ лишь пристально посмотрела Сюзанне прямо в глаза и тоже приложила указательный палец к губам.

Сюзи не покидала своей комнаты в течение еще нескольких дней, однако все обитатели губернаторского дома узнали от служанки, что «белому господину» посчастливилось выжить.

В течение этих нескольких дней карантина Сюзи и Кимба откровенничали друг с другом: Кимба узнала от Сюзанны, что та переоделась в мужское платье ради того, чтобы получить возможность добраться из Франции в Луизиану, что у нее был муж, что этого мужа убили и она теперь разыскивает своего куда-то запропастившегося любовника. Она приехала в Луизиану, надеясь, что он находится именно здесь и она сумеет его разыскать. Сюзи же узнала от Кимбы, что ту захватили в Гвинее одновременно с Мо – парнем, за которого она должна была выйти замуж, – что обращались с ними как со скотиной и что их – вместе с сотнями земляков – заковали в цепи и посадили в трюм судна. Она узнала, что после прибытия этого судна в Луизиану Мо продали какому-то господину, который живет в Форт-Луи, находящемся в шести часах ходьбы от Нового Орлеана.

Когда шевалье де Лере решил, что он уже достаточно восстановил свои силы для того, чтобы снова появиться в обществе, он явился на ужин, порадовав тем самым господина де Бенвиля и проживающих в его доме ученых мужей. Все пришли к выводу, что шевалье снова неплохо выглядит, и стали поздравлять его с «воскресением».

– Я обязан своим выздоровлением вашей служанке, мсье, – заявил «воскресший», обращаясь к губернатору.

– Должен признаться, я никогда не сожалел о том, что ее купил, – ответил господин де Бенвиль. – Эта рабыня – образец послушания, благоразумного поведения и усердия.

– Так можно отозваться отнюдь не обо всех чернокожих, – сказал инженер. – Мужчины, которые под моим руководством осушают болото, – вспыльчивые и ленивые. Эти негры больше всего на свете любят отдыхать, причем наслаждаются они отдыхом совсем не так, как мы, – то есть они не пытаются найти отдых и удовольствия для души в приятной физической деятельности. В их понимании отдых заключается в том, чтобы вообще ничего не делать. Безделье всегда было главной страстью тех народов, которые живут в условиях жаркого климата… Приходится констатировать, что они понимают только один язык – язык кнута!

– Вы хотите сказать, мсье, что единственное, что эти люди получают за свою работу, – это удары кнутом?

– Черт возьми, шевалье, вы что, собираетесь затевать спор по поводу истинной природы негров? В «Черном кодексе»[106], составленном еще господином Кольбером[107], говорится, что владельцы чернокожих рабов должны относиться к ним не как к людям, а как к движимому имуществу, – не более того.

Господин Франке де Шавиль решил выступить на стороне шевалье. Он уже как-то раз высказывал свое мнение по этому поводу на борту «Грациозного». На этот раз его высказывание было саркастическим:

– Ну, если они являются всего лишь движимым имуществом, то тогда мне непонятно, почему некоторые владельцы чернокожих рабынь умудряются так обращаться с этим имуществом, что оно рожает от них детей…

Разговор грозил перейти в ожесточенный спор. Господин де Бенвиль, решив этому воспрепятствовать, предложил всем присутствующим выпить сначала по поводу благополучного выздоровления шевалье де Лере, а затем – за исчезновение с лица земли таких гнусных тварей, как комары.

Сюзи снова принялась за исполнение своих обязанностей летописца. Она отныне взяла себе за правило никогда не писать от первого лица, и теперь ее заметки ограничивались лишь описанием местности, анализом выполняемых на ней работ и исключительно объективными комментариями относительно созидательной деятельности губернатора и тех, кто был вовлечен в реализуемые в Луизиане грандиозные проекты. Тем не менее она не преминула вкратце упомянуть о Кимбе и о проявленной ею доброте.

По вечерам, когда шевалье снимал мужскую одежду и снова становился Сюзанной, в его комнату приходила чернокожая рабыня. Эти две женщины стали настоящими подругами. Общение помогало обеим утешиться в своих горестях, связанных с утратой любимого человека. Как-то раз вечером Сюзи заявила:

– Я теперь думаю, что Томас Ракидель никогда не ступал на эту землю. Однако я не хочу уезжать отсюда, пока у меня не будет в этом абсолютной уверенности. Сегодня вечером я собираюсь пройтись по всем улицам города… Он не такой уж и большой для того, чтобы я не смогла осмотреть в нем все и найти того, кого я ищу… если он находится где-то тут.

– Не делай этого, ты подвергнешь риску свою жизнь!

Сюзи показала на шпагу, которую обычно носила с собой:

– Не думай, что я беззащитная!

– Я пойду с тобой! – заявила Кимба.

– Если господин де Бенвиль заметит твое отсутствие, тебя будут считать сбежавшей…

– Он ни о чем не узнает!

Когда стемнело, шевалье и чернокожая рабыня выскользнули двумя тенями из губернаторского дома.

Улицы молодого города были широкими, но темными и пользующимися дурной репутацией. По ним слонялись всевозможные горемыки и неудачники: бывшие жители Акадии, выселенные оттуда англичанами и приехавшие в Луизиану в надежде найти здесь себе какие-нибудь средства к существованию, индейцы, изгнанные со своих земель белыми поселенцами, матросы, оставшиеся без работы, беглые рабы… Все эти бедняги собирались кучками, иногда образуя довольно большую и агрессивно настроенную толпу. Чернокожая женщина и белый дворянин-француз сразу же привлекли всеобщее внимание, когда зашли в матросскую таверну, которая представляла собой всего лишь благоустроенную хижину и атмосфера в которой была уже довольно накаленной.

– Неграм сюда вход воспрещен! – воскликнул хозяин заведения – краснолицый пикардиец[108], высланный в Луизиану по постановлению суда.

Он погрозил вошедшим кулаком.

– Пока я еще не проткнул тебя своей шпагой, скажи мне, не заходил ли в твою конуру французский капитан по имени Ракидель! – выпалил шевалье, кладя ладонь на рукоять шпаги.

Хозяин заведения тут же угомонился и отрицательно покачал головой. Но вдруг один из сидящих за столами матросов поднялся и ироническим тоном сказал:

– Я хорошо знаю Ракиделя, да и вас тоже, мсье. Я был матросом на «Шутнице»… Однако, насколько я вижу, помощник капитана отдал предпочтение твердой земле и более интересной компании, чем компания матросов…

Произнеся эти слова, он подошел к Кимбе и уже собирался положить руку на ее спину пониже талии, но шевалье выхватил из ножен шпагу и приставил ее кончик к груди этого грубияна, заставив того отступить на пару шагов назад. В таверне моментально воцарилась гробовая тишина.

– Сначала расскажи, что тебе известно, – сказала Сюзи, стараясь говорить как можно более грубым, «мужским» голосом, – а там уж я подумаю, стоит ли тебя проткнуть, как насаживают поросенка на вертел, или не стоит… Ракидель находится в этом городе?

Матрос, побледнев, забормотал:

– Капитан Ракидель никогда не ступал на землю Луизианы. Он оказался поумнее меня, который коли не подохнет, то уж точно сойдет с ума в этом чертовом болоте, если «Дриада» через несколько дней не отправится в Сен-Мало со мной на борту!

– Ты в этом уверен?

– Так же уверен, как в том, что меня зовут Руссо и что моих родителей звали Жозеф и Фаншон Дотен! А в здешних местах, мсье, можно забыть даже собственное имя! Если хотите узнать мое мнение, то я думаю, что Ракидель уже давненько скончался, поскольку после его последнего плавания в качестве корсара никто не видел, чтобы он командовал каким-либо судном!

Сюзи все еще стояла в угрожающей позе, выставив руку со шпагой в сторону этого матроса. Кимба пряталась за ее спиной, скрываясь от назойливых взглядов посетителей таверны. Сюзи подумала, что Клод Ле Кам и в самом деле обманула ее, сказав, что Ракидель находится в Луизиане, однако ей не хотелось верить, что Ракидель уже мертв.

– Так ты говоришь, что через несколько дней отсюда отплывает какой-то корабль?

– Именно так. Это фрегат водоизмещением двести восемьдесят тонн, который называется «Дриада».

Шевалье вложил свою шпагу в ножны и вышел из таверны, пропустив вперед свою спутницу, по выражению лица которой было видно, что она сильно испугалась.

На следующий день шевалье попросил господина де Бенвиля его принять, на что тот охотно ответил согласием, проявляя исключительную благосклонность к этому молодому человеку.

– Мсье, – сказал губернатор, – я все еще не высказал вам в должной мере своего удовольствия по поводу вашего чудесного выздоровления… Меня очень радует то, что вы опять выглядите бодрым и веселым, – как радует и снова появившаяся у меня возможность читать вашу летопись, которую вы наверняка опять начнете вести.

– Боюсь, мсье, что я – к своему превеликому сожалению – не смогу стать вашим Сен-Симоном!

– А почему, молодой человек? Неужели ваше пребывание здесь – настолько угнетающее для вас, что вам даже не хочется ничего о нем писать?

– Вовсе нет. Наоборот, у меня останутся о вашем гостеприимстве самые приятные воспоминания, однако я, похоже, устроен так, что не могу долго задерживаться на твердой земле, даже если она и чрезвычайно гостеприимна. Я хочу снова выйти в море, а именно отправиться в плавание на «Дриаде», если она и в самом деле вскоре отчалит от здешних берегов.

– Да, она вскоре отправится в плавание, и я не стану пытаться вас удерживать, если вы уж так хотите вернуться во Францию.

– Прежде чем выражать вам свою глубочайшую благодарность, мне хотелось бы обратиться к вам с еще одной просьбой.

– Обращайтесь, друг мой, обращайтесь.

– У вас есть одна рабыня…

– У меня их несколько.

– Я имею в виду служанку, которую зовут Кимба и которую вы называете Гертрудой. Этой служанке я обязан жизнью, потому что мне, без всякого сомнения, удалось выздороветь лишь благодаря тому, что она за мной очень хорошо ухаживала.

– Я тоже о ней высокого мнения. Однако должен вас предупредить: плотские отношения с такими женщинами запрещены законом и Церковью! Если вы вдруг задумали использовать ее в качестве жены, то я не могу гарантировать, что вы не понесете за это наказания!

– Вы ошибаетесь относительно моих намерений, мсье. Интерес, который я проявляю к этой женщине, вызван тем, что она одновременно и умна, и благонамеренна. Добавлю также, что ее таланты по части исцеления удивили бы медиков на нашем старом континенте. Короче говоря, если бы вы не увидели в этом ничего зазорного и согласились мне ее уступить, я с удовольствием бы ее приобрел. Ее цена, конечно же, выходит за пределы моих нынешних финансовых возможностей, но я мог бы составить письменное долговое обязательство и…

– Давайте не будем это обсуждать. Мне известно ваше негативное отношение к торговле подобными людьми. Если эта рабыня вам для чего-то нужна и если в Европе ее ждет более завидная судьба, чем здесь, то считайте, что она уже принадлежит вам.

– Мсье, это уж слишком великодушно!

– Ни слова больше об этом. Я предоставлю Гертруде свободу. Она сможет взойти с вами на борт «Дриады», на которой она, конечно же, будет считаться товаром.

Вечером того же дня Сюзи объявила своей подруге, что не позднее чем через несколько дней они отправятся вдвоем в Сен-Мало – большой порт на территории Франции – и что сам господин де Бенвиль собирается позаботиться о том, чтобы их взяли на фрегат: Сюзанну – в качестве корабельного писаря, а Кимбу – в качестве… товара.

Кимба не проявила по этому поводу большого энтузиазма: жизнь на новом для нее континенте пугала ее, потому что там, по ее мнению, с ней вполне могли начать обращаться еще хуже, чем здесь, в Луизиане, и потому что в случае своего отъезда отсюда ей пришлось бы навсегда расстаться с надеждой снова увидеться с Мо, которого она любила и который сейчас копал – под угрозой быть выпоротым кнутом – рвы в Форт-Луи.

Сюзи заверила ее, что они никогда друг с другом не расстанутся и сразу после прибытия во Францию их обеих радушно примут хорошие люди в Сен-Мало – порту, в котором никогда не бросают якорь корабли, перевозящие невольников. Она также пообещала когда-нибудь снова приехать сюда, в Луизиану, чтобы купить Мо у его хозяев.

Несмотря на уверенный тон, которым Сюзи давала эти обещания, она в глубине души и сама волновалась по поводу того, как ее примут в Сен-Мало, если она прибудет туда с этой спутницей, которая явно не останется незамеченной. Ей приходилось с сожалением признать, что совершенное ею путешествие через океан оказалось бесполезным, потому что она не нашла Ракиделя, и она задавалась вопросом, каким же это, интересно, образом она сможет выполнить свое обещание еще раз приехать в Луизиану и выкупить здесь гвинейского раба по имени Мо.

Двадцать второго октября 1723 года эти две женщины, одна из которых выдавала себя за мужчину, а вторая считалась «товаром», покинули порт Нового Орлеана после волнующего прощания с господином де Бенвилем.

Стоя на палубе выходящей в открытое море «Дриады», они смотрели на удаляющуюся от них переливчатую полосу огромной реки, которая, казалось, хотела обхватить своей излучиной новый город и задушить его – так, как это делает змея со своей жертвой.

Сюзи с радостью снова оказалась в открытом море, которое, безусловно, являлось ее стихией. Кимба с интересом разглядывала пену, которая бурлила в кильватере судна и которую она не могла видеть, когда ее перевозили закованной в цепи в трюме невольничьего судна с берегов Гвинеи к берегам Луизианы.

На судне они столкнулись с матросом Руссо, с которым познакомились десятью днями раньше в одной из таверн. Увидев шевалье, тот ему низко поклонился.

Шевалье все время интересовался у офицеров, нет ли на борту судна некоего господина Маливеля, однако никто из них не смог (или не захотел?) ему ничего по этому поводу ответить.

На палубе, в трюмах и в коридорах судна сновали матросы. Капитан подошел взглянуть на шевалье и его спутницу, которых губернатор Луизианы порекомендовал ему следующим образом: «Шевалье – одаренный литератор, интересующийся философией, и мне кажется, что он набрался новых идей, которые пропагандируют Монтескье и Вольтер. Ему взбрело в голову прихватить с собой негритянку, которую я ему уступил и которая, должен признать, представляет собой нечто исключительное. Попрошу вас отнестись к ним обоим с особой доброжелательностью».

Капитан Дорн не обладал ни импозантной самоуверенностью, свойственной Томасу Ракиделю, бывшему капитану «Шутницы», ни аристократическими манерами господина де Лепине, капитана фрегата «Грациозный». Он был невысоким, щуплым, плохо выбритым и неряшливо одетым. Глаза у него были разного цвета, а улыбка, поскольку части зубов он уже лишился, больше походила на зловещую гримасу. Он не стал обременять себя любезностями в общении с пассажирами, порекомендованными ему губернатором. Обращаясь к шевалье, он первым делом предупредил его:

– Я попрошу вас, мсье, держать эту самку в ее каюте на протяжении всего плавания и не позволять ей оттуда выходить. Вы сами будете приносить ей туда еду, потому что, хотя ее нельзя считать женщиной, некоторые матросы могут воспылать вожделением, если ее увидят…

– Хорошо, мсье, – ответила Сюзи, стараясь не показывать, что слова капитана ее разозлили.

– И еще кое-что. Не считайте себя обязанным фиксировать на бумаге те события, свидетелем которых вы станете на этом судне. «Дриаде» не нужен корабельный писарь.

– Хорошо, мсье, однако вы ставите меня в неловкое положение, потому что моя работа в качестве писаря на этом судне должна была покрыть плату за перевозку через океан меня и моей спутницы…

– Ваш друг господин де Бенвиль уже за все заплатил.

Сюзи в который раз с признательностью подумала о том, что губернатор неизменно проявляет себя как человек очень любезный и щедрый.

– Капитан, а нет ли среди пассажиров на вашем судне господина Жана Маливеля?

– Такого на судне нет, мсье.

Сюзи почувствовала облегчение от того, что ей не придется в ходе плавания пытаться ускользать от назойливого любопытства соглядатая, которого она по-прежнему побаивалась.

Необходимость не выпускать из своей каюты Кимбу и оберегать ее от посторонних взглядов вовсе не была для Сюзанны обременительной: она давала ей повод уклоняться от общения с другими пассажирами и членами экипажа корабля, а особенно с капитаном Дорном, который вел себя как мужлан.

Поскольку каюты Сюзанны и Кимбы располагались рядом, Сюзи то и дело заходила к своей подруге, и они, болтая, неплохо проводили время. Как-то раз Сюзи спросила у нее, превратившейся из рабыни в свободного человека:

– Ты хотела бы, чтобы я научила тебя писать буквы и понимать их смысл?

– Ты и в самом деле станешь этим заниматься?

– Ну да. Ты уже прекрасно разговариваешь на нашем языке, и тебе остается еще только научиться читать и писать. Ты ведь, насколько я вижу, такая сообразительная, что это будет для тебя не сложнее детской игры!

Сюзи достала из своего багажа гусиное перо, чернила в виде порошка и свернутый в трубочку лист бумаги. Заточив перо, размочив порошок водой, чтобы он превратился в обычные чернила, и развернув бумажный лист, она стала писать на нем по порядку буквы алфавита, называя по очереди каждую из них.

Затем она попросила сделать то же самое Кимбу.

Сначала пришлось показать ей, каким образом и с каким наклоном держать перо, как окунать его в чернила, чтобы потом не получались кляксы, как проводить на бумаге линии и как делать их толстыми или же, наоборот, тонкими. Учительница не ошиблась, когда предположила, что ее ученица проявит в данном деле незаурядные способности. Хотя перо Кимба держала еще довольно неуклюже и пару раз даже едва не опрокинула чернильницу, она очень быстро научилась писать на бумаге буквы, которые без особого труда выучила наизусть.

Менее чем через неделю она уже могла читать и писать отдельные слова. Через десять дней она без ошибок написала под диктовку: «Меня зовут Кимба, я родом из Гвинеи». Она также смогла прочесть фразу, написанную Сюзанной: «Я свободная женщина, и я плыву во Францию».

Этой африканке чудилось какое-то колдовство в значках, каждый из которых означал определенный звук, и которые, собранные по группам, образовывали слова обычной устной речи. Это вызывало у нее большое любопытство, тем более что она вообще отличалась тягой к знаниям.

Несмотря на вынужденную изоляцию, они проводили свое время увлекательно, успешно избегая скуки, которая на этом судне вообще-то могла стать для них весьма удручающей. Три раза в день Сюзи ходила за едой, которую кок выдавал ей, не произнося ни слова и не снисходя хотя бы до улыбки. Пища по своему качеству была далека от того, что подавали на стол в доме губернатора Луизианы и на борту «Грациозного», и Сюзи пообещала Кимбе, что, когда они будут во Франции, она угостит ее всевозможными вкусными блюдами.

По мере того, как продолжалось плавание, они все чаще и чаще разговаривали друг с другом о предстоящем прибытии в порт – до которого, правда, оставалось еще довольно много времени, – и о Франции, в которую они плыли.

– А твои братья поклоняются тому же Богу? – как-то раз спросила Кимба.

– Ну конечно. Все поклоняются одному и тому же Богу, но по-разному, и поэтому вероисповеданий у нас два. Король, который является католиком, вынудил гугенотов либо отказаться от своей веры, либо покинуть пределы королевства, либо начать скрывать свое вероисповедание…

– А какому Богу поклоняешься ты, мсье?

– Я тебе уже не раз говорила, что, когда мы вдвоем, ты можешь называть меня Сюзанной!

– Так какому же Богу ты поклоняешься?

Сюзи, поразмыслив, ответила:

– Я вообще-то верю в то, что мир был создан Великим Архитектором, однако я не могу заставить себя поклоняться Богу, который снабдил свои творения способностью совершать те гнусные поступки и предаваться тем мерзким страстям, с которыми мне зачастую приходится сталкиваться в общении с другими людьми.

– А на моей родине поклоняются силам природы и верят, что силы добра находятся в постоянной борьбе с силами зла. Поэтому в жизни людей есть как радость и счастье, так и горе и страдания.

Эти две пассажирки «Дриады» занимали свое время не только уроками правописания и философскими рассуждениями – они также разговаривали и о мужчинах, которых они любили. Сюзи рассказала Кимбе, как выглядит Ракидель:

– У него рост не меньше шести футов, широкие плечи и крепкие мускулы. Поначалу в его серых глазах нельзя увидеть ничего, кроме настойчивого желания властвовать, однако если присмотреться к ним повнимательнее, то найдешь в них доброту и нежность…

Кимба рассказала о Мо:

– Мо должен был стать вождем нашей деревни. Его крепкое телосложение и его красота привлекали к себе внимание всех женщин и вызывали зависть у всех мужчин – даже у бывалых воинов. Он сильный, в его объятиях чувствуешь себя в безопасности. С тех пор, как меня с ним разлучили, мне все время кажется, что от меня осталась только половина!

Сюзи также рассказала своей подруге об Антуане Карро де Лере – своей первой и слишком быстротечной любви – и о том, как он погиб после нескольких месяцев их совместной жизни.

Затем опять стала рассказывать Кимба:

– До того, как меня насильно увезли из моей родной земли, я никогда не видела белых. Когда они появились, это вызвало в нашей деревне ужас. На корабле, на котором меня затем перевозили, они обращались с нами с невообразимой жестокостью, и я подумала, что в них вселились силы зла. Потом меня купил господин де Бенвиль, и я могу твердо сказать, что он не был ни злым, ни жестоким. А потом появилась ты, внешне похожая на всех остальных белых людей, но твои слова были как мед…

– Ты спасла мне жизнь и не выдала никому мою тайну – которую, кстати, нужно хранить и дальше, поскольку капитан Дорн отнюдь не питает к нам особого расположения…

Море вело себя милостиво. Ветры не толкали судно вперед так сильно, как хотелось бы, но зато можно было чувствовать себя раскованно. Ни одна молния не перечеркивала небо, на которое выходили поглазеть с кормы Сюзи и Кимба, – выходили с наступлением темноты, когда их уже никто не мог рассмотреть.

Сюзи ежедневно вела записи о тех малозначительных событиях, которые происходили в жизни экипажа и пассажиров судна: то навстречу попался английский фрегат, то мелькнула вдалеке голландская бригантина. Она сделала запись и о том, что как-то раз кок подал рагу из копченого мяса аллигатора, от которого исходил отвратительный запах. Капитан однажды накричал на юнгу, заснувшего на своем посту, причем орал он так, что его ругательства были слышны и в каюте Сюзанны. Однако больше всего внимания в своих записях Сюзи уделяла успехам, которых добивалась Кимба, учившаяся читать и писать.

Все было замечательно, пока на шестнадцатый день плавания не произошла катастрофа. Чтобы поймать хороший ветер, капитан Дорн отклонился от первоначального маршрута: вместо того, чтобы двигаться строго на восток, «Дриада» направилась на юго-запад. И натолкнулась через некоторое время на коралловый риф, который пробил ее корпус.

Раздался громкий треск. Сюзи и Кимба, сидевшие в каюте с гусиными перьями в руках, слетели со своих сидений к стене и затем свалились на пол. От сильной встряски сложенные в трюме в высокие кучи ядра дружно попадали и покатились в сторону того борта, в котором коралл пробил огромную дыру, в результате чего судно накренилось на этот борт. В каюту хлынула вода: она текла через пробоину шириной в два фута, которая постепенно увеличивалась.

– Пошли! – сказала Сюзи, хватая Кимбу за руку.

Они выбрались на палубу – а точнее, на то, что от нее осталось: «Дриада» развалилась надвое, и ее мачты начали с громким треском рушиться одна за другой, зависая при этом на переплетении канатов. Матросы в страхе разбегались от них во все стороны. Море, казалось, решило поглотить это судно, и оно постепенно проваливалось в его огромную пасть: корабль с каждой минутой все больше и больше погружался в воду. Вокруг него беспорядочно плавали матросы, прыгнувшие за борт. Они один за другим выбивались из сил и отдавали себя на волю волн, которые уносили их с собой вместе с обломками фрегата. Сюзи и Кимба, стоя в кормовой части корабля, смотрели, как эти обломки исчезают под водой и как вместе с ними исчезают и люди, еще совсем недавно представлявшие собой экипаж судна. Рядом с этими двумя женщинами собралось на корме несколько человек, надеявшихся найти здесь спасение, потому что корма пока еще держалась выше уровня воды. Однако по мере того, как она тоже уходила под воду, эти люди были вынуждены прыгать в море, исчезая затем в волнах.

Сюзи и Кимба держались за руки, чтобы вместе встретить верную смерть. Единственное, на что они теперь надеялись, – на то, что смерть эта будет быстрой. Они до самого последнего момента цеплялись за фальшборт, который, однако, вскоре тоже должен был полностью уйти под воду. Крушение судна сопровождалось неутихающим громким треском. Сюзи не стала молиться: она сейчас думала о Томасе Ракиделе, которого все еще любила, об Антуане Карро, которого все еще помнила, об Эдерне, об Экторе, о Беренис и о Сюзанне – младшей дочке супругов де Пенфентеньо, для которой она стала крестной матерью. Перед ее мысленным взором одно за другим предстали ангельское лицо ее сводного брата Жана-Батиста, лицо ее отца и лицо кормилицы, которая – когда-то давным-давно – относилась к ней с большой нежностью. Затем ей вспомнился матрос Клод Ле Кам – не настоящий марсовый, но самая настоящая сволочь! Именно из-за этой женщины ей, Сюзанне, сейчас придется умереть здесь, между небом и морем, в нескольких сотнях миль от берегов Луизианы, куда ее занесло из-за этой лживой и извращенной женщины!

Ее выдернула из этих мыслей Кимба. Отпустив ее руку, бывшая рабыня ухватилась за широкую и толстую дубовую доску, оторвавшуюся от фальшборта.

– Хватайся за нее, как я! – крикнула она.

Сюзи повиновалась. Кимба затем сделала всем телом резкое движение, которое увлекло их обеих вниз, в морскую пучину. Крепко держась за спасительную доску, они шлепнулись в воду и сначала пошли было на глубину, но затем – некоторое время спустя – вынырнули на поверхность. У Сюзанны мелькнула мысль, что настал ее смертный час: сначала от удара о воду у нее резко оборвалось дыхание, а затем ей показалось, что в ее легкие хлынула вода. Наконец-то вынырнув на поверхность, она выплюнула изо рта воду, закашлялась и затем попыталась разомкнуть веки, которые очень крепко сжимала, когда – как ей показалось, бесконечно долго – находилась под водой. Открыв глаза и оглядевшись по сторонам, она увидела, что Кимба барахтается в воде рядом с ней, энергично двигая ногами и крепко держась за дубовую доску. На ее красивом чернокожем лице было выражение, похожее на безмятежность.

– Ты умеешь плавать? – спросила она.

Сюзи, будучи не в силах произнести ни единого слова, отрицательно покачала головой.

– Пусть волны несут нас куда-нибудь. Как ты думаешь, у нас есть шансы приплыть к какой-нибудь земле?

– Я понятия не имею, где мы сейчас находимся, – с трудом пробормотала Сюзи.

Море было спокойным, в небе нигде не виднелось ни облачка. Оглянувшись, Сюзи и Кимба увидели уже довольно далеко позади себя корпус «Дриады», почти полностью погрузившийся в воду. Мачты, рухнув в воду, от удара о нее развалились на части, и теперь их куски плавали по поверхности моря вместе с другими останками корабля – досками, бочками и веревками, которые постепенно пропитывались водой и опускались в глубину. При ярком свете солнца было отчетливо видно, как на гребнях волн время от времени появлялись головы людей с перекошенными от страха лицами: это были головы тех, кто еще не утонул и кто пытался удержаться на поверхности воды, цепляясь за какую-нибудь доску.

Прошло еще не очень много времени – и все ушло под воду: и обломки судна, и плывшие на нем люди.

Исключение составляли только Сюзи и Кимба, которые пока что держались на плаву. К счастью, уже начавшее заходить за горизонт солнце все еще нагревало верхние слои моря, да и вообще в данных широтах в морской воде вряд ли можно было замерзнуть.

– Я попросила Нгангу Маринду, в руках которой находится судьба нашего племени, помочь нам, – сказала Кимба. – Она будет нас оберегать.

– Но мы продержимся так не более нескольких часов, а скоро ведь наступит ночь.

– Если ты почувствуешь, что силы тебя уже вот-вот оставят, то, прежде чем выпустить доску, предупреди меня об этом. Я хорошо умею плавать и сумею удержать нас обеих на поверхности.

Нганга Маринда была, по-видимому, не только доброжелательной, но и могущественной, потому что еще до того, как солнце полностью ушло за горизонт, верившая в ее сверхъестественную силу негритянка увидела на расстоянии менее мили впереди белую песчаную косу. Данное открытие прибавило ей сил, и, когда изможденная Сюзи уже почувствовала, что вот-вот не выдержит и выпустит доску, Кимба подхватила ее одной рукой так, чтобы удерживать ее голову выше воды, а второй рукой и ногами стала грести, чтобы побыстрее плыть вперед по волнам, постепенно становившимся такими же черными, какими были чернила, которыми она писала на бумаге буквы.

Различая в полумраке впереди себя белый песок и пламя костра, Кимба плыла вместе с Сюзанной к земле – к земле неведомой и, возможно, населенной отнюдь не гостеприимными людьми, но эта земля позволит Сюзанне и ей, Кимбе, избежать смерти, постигшей всех остальных пассажиров и членов экипажа «Дриады».

Сюзи, наконец-то добравшись при помощи Кимбы до песчаного берега, потеряла сознание от изнеможения.

Когда она снова открыла глаза, первым, что она увидела, было красивое лицо Кимбы, и это вызвало у нее улыбку.

– Ты уже во второй раз спасаешь мне жизнь…

– На этот раз мы спасли свои жизни вместе, потому что Нганга Маринда меня услышала… Если ты обязана мне жизнью, то я обязана тебе свободой. Так что мы квиты!

И тут в поле зрения Сюзанны, еще толком не пришедшей в себя после перенесенного ею тяжкого испытания, появилось еще одно лицо, которое было ей незнакомым. Его, как и лицо Кимбы, освещало пламя костра, горевшего чуть поодаль на песке. Оно принадлежало мужчине, на голову которого была надета кое-как сплетенная из пальмовых листьев шапка. Длинная борода не позволяла толком разглядеть его лицо, однако было заметно, что кожа на нем – белая и исчерченная морщинами, а глаза сидят довольно глубоко в своих орбитах.

– Этот молодой человек – твой хозяин? – спросил незнакомец, обращаясь к Кимбе.

– У нее нет хозяина, – живо возразил «молодой человек», приподнимаясь и садясь.

Странный обитатель острова, придав своему лицу почтительное выражение, снял головной убор и сказал:

– Сагамор Баратон. К вашим услугам, ваша светлость…

– Я – шевалье. Шевалье де Лере, бывший помощник капитана на одном корсарском фрегате, корабельный писарь на другом фрегате, а теперь вот потерпевший кораблекрушение. А это – Кимба…

Сагамор Баратон не решился спросить, какие отношения связывают шевалье с негритянкой. Он подумал, что она, наверное, – беглая рабыня, но не стал говорить об этом вслух. Он просто счел своим долгом предложить подкрепиться этому белому мужчине и чернокожей женщине, поневоле оказавшимся у него в гостях.

Из ямы, вырытой в песке, он достал три больших яйца, а затем углубился в лес, подступавший к пляжу, и некоторое время спустя появился из него, держа за ноги агути – животное с рыжим мехом, похожее одновременно и на кролика, и на крысу. Он снял с него шкуру, вспорол ему живот и вытащил из него все внутренности при помощи заостренной раковины, а затем нанизал тушку на длинную палочку, которую положил концами на две вилкообразные ветки, воткнутые в песок с двух сторон костра.

Сделав это, он сорвал плод с хлебного дерева и положил его рядом с яйцами. Затем он и его нежданные гости уселись вокруг этих яств. Сагамор взял яйца и очистил их от скорлупы.

– Это яйца черепахи, – сказал он. – Я их варю, чтобы они дольше хранились. Вы сейчас убедитесь, что вкус у них – божественный!

Сюзи и Кимба попробовали это угощение и сочли его очень даже вкусным.

Запах жареного мяса стал дразнить их ноздри: физическая нагрузка усилила их аппетит. Когда хозяин, время от времени крутивший вертел с агути, счел, что туша прожарилась уже достаточно хорошо, они с удовольствием слопали нежное мясо грызуна.

По сравнению с тем, чем кормили пассажиров и экипаж «Дриады», эта пища была настоящим деликатесом. Наевшись вдоволь, Сюзи и Кимба снова вступили в разговор с Сагамором, угостившим их так щедро. О крушении французского судна ему стала рассказывать Кимба, потому что Сюзи, еще не до конца пришедшая в себя после пережитого ею волнения, едва могла говорить.

– А вы? – спросила затем Сюзи. – Вы тоже потерпели кораблекрушение?

– Я вполне могу сказать вам правду, мсье, потому что в здешнем обществе, которое на данный момент состоит только из нас троих, мне можно не бояться, что кто-то станет меня осуждать… Я вовсе не потерпел кораблекрушения. Я состоял в экипаже судна, силой отнятого у англичан и начавшего затем плавать под пиратским флагом. Мы захватили немало грузов! И перерезали горло многим благородным господам: они отказывались отдавать нам свое золото, но звали свою маму, когда нож уже касался их шеи…

Сюзи и Кимба внутренне содрогнулись от ужаса, но постарались, чтобы их собеседник этого не заметил.

– Почему же, если дела у вас шли так хорошо и если ваше судно не потерпело кораблекрушения, вы оказались в одиночестве на этом островке? Тут ведь, похоже, кроме вас никого раньше не было…

– Поскольку вы были помощником капитана и корсаром, вы не можете не знать, что между матросами порой возникают отношения, похожие на отношения между мужчиной и женщиной…

– Да, – кивнула Сюзи. – Их иногда называют «матросскими делами»…

– Так вот, мой товарищ на «Необузданном» – так мы назвали захваченный нами корабль – был красивым юношей из города Лорьян, совершавшим свое первое плавание в качестве юнги. Капитан не проявлял никакой снисходительности к подобным отношениям, которые он считал противоестественными. Юнгу и меня обвинили в этих самых «матросских делах». Юнгу спасла от наказания его молодость, и он сейчас, наверное, все еще плавает по каким-нибудь морям – не знаю, по каким. Меня же высадили на этом острове – одного, без съестных припасов и питьевой воды, и я нахожусь здесь вот уже семьсот восемьдесят два дня – если я правильно считаю метки, которые делаю на стволе вон той кокосовой пальмы при каждом восходе солнца…

Обратив свой взор на дерево, на которое показывал Сагамор, обе женщины увидели при свете костра глубокие вертикальные царапины. Каждая дюжина из них была подчеркнута отдельной горизонтальной линией. Впрочем, считать их они не стали. Сагамор продолжил свой рассказ:

– Оказавшись здесь, я вскоре понял, что все не так уж плохо: суша, на которой меня высадили, представляла собой не какой-нибудь песчаный островок, где я умер бы от голода, жажды или просто тоски, а вполне приличный кусок земли, наделенный природой всем, что мне необходимо для того, чтобы не умереть от голода: здесь растут хлебные и банановые деревья и кокосовые пальмы. Их вполне достаточно для того, чтобы можно было выжить. Побродив по лесу, я натолкнулся в нем на диких животных. Подняв глаза к небу, я увидел птиц: олуш, фрегатов и скоп – мясо которых, насколько я знал, вполне съедобно… Что касается моря, то я смог с превеликим удовольствием констатировать, что это своего рода живорыбный садок, в котором можно собирать морских ежей и ловить всевозможных рыб. Я человек довольно расторопный и ловкий, а потому за несколько дней сделал себе лук и острые стрелы. Правда, владеть ими в совершенстве я научился не сразу, но сейчас уже вы и сами можете убедиться, каким я стал искусным охотником!

– А где вы берете питьевую воду? – поинтересовалась Сюзи.

– Как вы и сами наверняка догадываетесь, одна из моих первостепенных забот состояла в том, чтобы отыскать какой-нибудь пресный водоем. Но пресных водоемов, как выяснилось, на острове нет.

– И какой же выход из данной ситуации вы нашли?

– Я продемонстрирую его вам завтра. Вы увидите, какую замечательную систему я придумал. Систему, которая позволяет мне пить столько, сколько захочется, да еще и варить в пресной воде черепашьи яйца…

– А какие размеры у этого острова? – спросила Сюзи.

– Хм… Думаю, где-то два лье в ширину и три лье в длину…

– Вы никогда здесь не сталкивались с аборигенами?

– Здесь, кроме меня, не было ни души! Вы первые, с кем мне довелось побеседовать за прошедшие два года.

– Вы знаете, в какой части океана находится этот островок, который, судя по вашим словам, представляет собой маленький рай?

– По моим подсчетам, основанным на движении солнца по небосклону и на положении звезд, Новый Уа должен находиться в Карибском море, и я не удивился бы, если бы выяснилось, что от него не очень далеко до островов, которые называются Гренадины.

– Новый Уа? – удивилась Сюзи.

– Дело в том, что я родился неподалеку от побережья Бретани, на острове Уа…

Прерывая разговор между бывшим помощником капитана и бывшим матросом, во время которого Кимба не произнесла ни единого слова, совершенно неожиданно разразилась гроза, причем на удивление сильная. Поднявшийся ветер безжалостно раскачивал из стороны в сторону деревья, стоявшие на краю тропического леса, а дождь полился с неба такими потоками, что костер тут же потух, а уже было высохшая от тепла костра одежда потерпевших кораблекрушение снова насквозь промокла. Промокла и одежда их собеседника, представлявшая собой скорее лохмотья, по которым было уже невозможно представить, как эта одежда выглядела, когда была целой. Сагамор жестом показал своим новым знакомым, чтобы они шли за ним.

Они зашагали вслед за ним в полной темноте по только ему известной тропинке. Через несколько минут ходьбы – по-прежнему под проливным дождем, почти не сдерживаемым листвой окружавших тропинку высоких деревьев, – они вышли на поляну. В ее центре находилась хижина, которую в темноте почти не было видно. Они все зашли внутрь. Посредине располагался выложенный камнями очаг, в котором тлели красноватые угли.

Сюзи и Кимба, осмотревшись при тусклом свете углей, увидели, что каркас этой хижины сделан из крепких ветвей, а крыша и стены – из больших высушенных листьев бананового дерева, которые были закреплены на каркасе так, чтобы дождевая вода не попадала внутрь.

Сагамор положил на пол толстую циновку, изготовленную из таких же листьев, и предложил своим гостям прилечь и отдохнуть – в чем они, конечно же, очень сильно нуждались. Завтра их ждал новый день, в течение которого им предстояло сделать новые открытия и заняться организацией своего быта на этом острове, на котором им, наверное, придется прожить немало времени… Сколько – это было известно одному лишь Богу!

Гроза прекратилась. Были слышны лишь крики диких животных, бродивших по окружавшему хижину лесу. Однако крики эти отнюдь не помешали двум утомленным женщинам сразу же заснуть.

Спали они, видимо, очень долго, потому что, проснувшись одна за другой на следующий день, они увидели, что уже вовсю светит солнце и Сагамора в хижине нет. Впрочем, он вскоре появился и протянул им обеим по половине кокосового ореха. Они, выпив сока этого ореха, почувствовали прилив бодрости.

Прежде чем пойти на берег моря, чтобы искупаться, хозяин острова показал им, какую систему он изобрел для сбора дождевой воды, – сооружение из банановых листьев, по которым вода во время дождя стекала с деревьев в специальный резервуар.

После двух с лишним недель, проведенных на борту «Дриады», этот остров мог показаться настоящим раем.

Сюзи отказалась купаться в море, опасаясь, что ее одежда может прилипнуть к телу и тем самым выдать его очертания, явно не похожие на очертания тела мужчины. Хотя Сагамор и казался абсолютно безобидным, она решила, что все-таки лучше и дальше выдавать себя за мужчину. Она будет купаться тогда, когда Сагамор уйдет далеко. Кимба же, привыкнув, по-видимому, еще в Гвинее без стыда выставлять напоказ свою наготу, полностью разделась и с удовольствием погрузилась в теплую лазурно-голубую воду.

Дни шли один за другим. Единственное, чего ужасно недоставало Сюзанне, – это предметов, при помощи которых можно было бы описать эти идиллические места и свои впечатления от них: пера, бумаги и чернил.

Чтобы продолжить свои занятия с Кимбой, она начала использовать палочку и песок. Именно на песке ученица и стала писать приходившие ей в голову фразы, например:

«Сюзанна – подруга Кимбы».

Или же:

«Кимба не забывает Мо».

Сагамор, умевший читать, спросил:

– Кто такие эти Сюзанна и Мо?

Хотя обе женщины испытывали к Сагамору искреннюю симпатию, они сочли, что было бы неблагоразумно раскрывать ему свои секреты, и поэтому на этот его вопрос Сюзи ответила туманно:

– Это божества, которым мы поклоняемся…

Сагамор, похоже, не горел большим желанием покидать Новый Уа: он уже успел полюбить этот кусок никому не известной земли, да и компания, появившаяся у него в результате кораблекрушения, случившегося с французским судном, его вполне устраивала.

Через несколько недель праздная жизнь стала надоедать Кимбе и Сюзанне. Они теперь принимали участие в повседневных хлопотах по хозяйству: Сюзи делала вместо Сагамора метки на стволе кокосовой пальмы, чтобы можно было сосчитать, сколько прошло дней, и ремонтировала стены и крышу хижины, заменяя поврежденные дождем и ветром банановые листья на новые, а Кимба охотилась и ловила рыбу, не уступая при этом в ловкости Сагамору.

Каждый день они разводили на песчаном берегу огромный костер, надеясь привлечь внимание проплывающего мимо судна. Однако пока что им не удавалось увидеть на горизонте ни одной мачты или паруса.

Чтобы как-то развлекать себя в свободное от повседневных хлопот время, три островитянина устраивали состязания: они либо стреляли по очереди из лука, чтобы выяснить, кто из них более меткий, либо бросали гладкие плоские камешки в море так, чтобы те несколько раз ударялись в полете о поверхность воды и отскакивали от нее: побеждал тот, у кого камешек делал больше скачков.

Когда Сюзи сделала на стволе пальмы уже сто пятидесятую по счету метку, ее охватило отчаяние. Это отчаяние усиливалось еще и скукой, а также дурными предчувствиями: Сагамор хотя и вел себя, как вполне цивилизованный «дикарь», но, похоже, не очень-то стремился подавлять в себе те наклонности, из-за которых его и высадили на необитаемом острове. Если присутствие рядом с ним Кимбы – даже когда та раздевалась догола – не порождало у него никаких эмоций, то вынужденное тесное соседство с молодым и очень даже симпатичным шевалье вызывало у него вожделение. Сюзи постоянно чувствовала на себе страстные взгляды падшего моряка. От взглядов он постепенно переходил к действиям, и Сюзанне, выдающей себя за молодого мужчину, уже несколько раз приходилось отводить в сторону руку пытающегося ее обнять хозяина острова и даже с силой отпихивать его, когда он ночью, придвинувшись к ней поближе на циновке из банановых листьев, пытался то украдкой поцеловать ее, то положить свою ладонь туда, где ей больше всего не хотелось эту ладонь почувствовать.

Если бы после двести восемнадцатой метки, сделанной на коре кокосовой пальмы, на горизонте не появились вершины мачт и белые квадраты парусов, то одному только Богу было известно, что в конце концов произошло бы! Дело, возможно, закончилось бы тем, что Сагамор с острова Новый Уа оказался пронзенным чем-то острым – как агути, которого насадили на вертел… Однако утром двести восемнадцатого дня на горизонте появились три мачты и паруса, наполненные ветром. Эти паруса двигали судно прямехонько к острову. Сюзи и Кимба стали прыгать возле разведенного на песчаном берегу костра, махать руками и кричать в один голос: «Эй, на судне!»

Фрегат встал на якорь на расстоянии в четверть морского лье от острова. С него спустили шлюпку, в которой сидели три человека. Сагамор уселся на песок, поджав ноги, и стал с унылым видом наблюдать за происходящим.

К своему большому удивлению и величайшей радости, Сюзи вскоре различила среди пассажиров шлюпки тучную фигуру и элегантную одежду капитана де Лепине. Сюзи стала кричать, смеяться и обниматься с Кимбой: корабль, бросивший якорь неподалеку от острова, оказался фрегатом «Грациозный»!

– Вы – единственные, кто выжил в пережитом вами кораблекрушении? – спросил господин де Лепине, выразив свое удивление и радость по поводу неожиданной встречи со своим бывшим корабельным писарем.

– К сожалению, мсье, есть все основания полагать, что больше никто не выжил. Экипаж и капитан «Дриады» погибли там, где это судно наскочило на коралловый риф и затонуло.

– Господину де Бенвилю стало известно об этой катастрофе, и он сообщил мне о ней. Я уж подумал, что вы, наверное, погибли… Он рассказывал мне об одной рабыне, которую он отдал вам… Это и есть та женщина?

– Да, это она. Ее зовут Кимба. Она уже больше не рабыня, и она уже во второй раз спасла мне жизнь.

– А этот мужчина тоже находился с вами на борту «Дриады»?

Произнося эти слова, капитан показал на Сагамора. Сюзи решила соврать, чтобы не рассказывать о том, что этого мужчину обвинили в «матросских делах», что его в качестве наказания за них насильно высадили на необитаемом острове и что он находится на этом острове уже почти три года.

– Да, он был матросом на «Дриаде»…

Затем она подробно рассказала о кораблекрушении и о том, как ей и двум ее спутникам удалось не утонуть, как они оказались на этом острове и стали жить на нем в мире и согласии, даже обеспечив себе кое-какой комфорт.

Господин де Лепине и два его помощника оставались на острове вплоть до ужина, который в связи с их появлением сделали, можно сказать, праздничным: жареная ящерица, черепашьи яйца, сваренные в дождевой воде, бананы, сваренные прямо в кожуре. Прошел этот ужин довольно весело.

– А скажите-ка, господин капитан, как вам удалось обнаружить этот остров?

– Мы узнали о произошедшем кораблекрушении от одного капитана, который видел в море обломки судна, и стали плавать по всем близлежащим архипелагам, полагая, что если кто-то выжил, то он мог очутиться на каком-нибудь из входящих в них островов, пригодных для жизни…

– И вы угадали, мсье!

Сидя, поджав ноги, на песке и поедая бедро ящерицы, господин де Лепине в своем напудренном парике, шелковых чулках, бархатных штанах и бархатном камзоле с орнаментом жемчужно-серого цвета не утратил ни капельки свойственной ему элегантности. Однако, когда он начинал хохотать, его брюшко, прикрытое рубашкой с воротником-жабо, забавно колыхалось.

– Сагамор – вот он, перед вами – полагает, что данный остров входит в группу островов, которая называется Гренадины…

– Совершенно верно. Остальные острова – более крупные, а вот от Сент-Винсента до Гренады расположено более шести сотен островков… Представляете себе, какова была вероятность того, что мы вас найдем?!

– Ваша прозорливость, без всякого сомнения, увеличила эту вероятность…

– Лучше скажите-ка, шевалье, вы ведь, я надеюсь, использовали это свое невольное уединение для того, чтобы подробно описать свою жизнь на данном острове, на котором вы, несомненно, были первыми и единственными обитателями?

– Увы, мсье, я мог описать свою жизнь разве что палочкой на песке, поскольку никаких письменных принадлежностей у меня здесь нет…

– Ну, тогда вы сможете описать ее по памяти, и я готов поспорить, что это произведение вызовет в нашем королевстве большой интерес. Людовик XV обожает такого рода истории, которые также дают пищу для размышлений нашим философам… Представьте себе, некий англичанин, которого зовут Даниель Дефо, опубликовал недавно роман, одно только название которого – уже целая история. Судите сами: «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами»… Данное произведение еще не переведено на наш язык, но те, кто прочел его в оригинале, утверждают, что это настоящий шедевр… Напишите книгу о своих необыкновенных и удивительных приключениях, шевалье, и вы станете знаменитым и богатым!

– Я подумаю об этом, мсье… А теперь скажите-ка мне, к каким берегам сейчас направляется «Грациозный»? В Америку или в старушку Европу? На запад или на восток?

– Мы отплываем завтра в порт Сен-Мало, и я буду счастлив доставить вас туда, если вы с вашими товарищами по несчастью захотите туда отправиться…

Сюзи тут же заявила, что она очень этого хочет и что ей уже не терпится посмотреть на то удивление, которое вызовет у Кимбы такая диковинная для нее страна, как Франция.

– Людовик XV наконец начал править? – спросила затем она.

– Да, но с помощью герцога де Бурбона. Теперь тот стал его советником, потому что его высочество регент и министр Дюбуа умерли в конце прошлого года – один всего лишь через несколько недель после другого.

Господин де Лепине и два его помощника вернулись на борт «Грациозного», когда уже стемнело. Было договорено, что на следующий день, как только рассветет, они заберут на судно и трех обитателей острова. Сюзи в течение всей ночи не смогла сомкнуть глаз – настолько она опасалась новых порочных поползновений со стороны Сагамора и настолько волновала ее воображение перспектива возвращения во Францию.

Когда взошло солнце, она разбудила своих товарищей:

– Эй, бездельники, вставайте! Нас ждут на «Грациозном»!

Кимба вскочила на ноги, а вот Сагамор остался лежать на циновке, служившей ему постелью.

– Вы поплывете без меня, – заявил он. – Без вас мне будет очень скучно, но я не могу покинуть свой остров! Здесь я нашел для себя столько счастья, сколько уже не найду нигде.

Обе женщины замерли от удивления, а затем, придя в себя, попытались понять логику действий бывшего матроса:

– Вы уверены, Сагамор, что никогда не затоскуете по цивилизации?

– Какой цивилизации, помощник капитана? Той, в которой волки пожирают друг друга? В которой богатые обирают бедных? В которой большинство людей вынуждено жить впроголодь? В которой человека в любой момент может убить его сосед? В которой можно угодить на эшафот или в ссылку, если не придерживаешься религии, которую надлежит исповедовать? Нет, спасибо. Я предпочитаю, чтобы меня окружали дикие звери и чтобы ночью меня убаюкивал шум моря!

– Значит, мы в этом мире больше не встретимся?

– Если есть какой-то другой мир и если Бог после моей смерти сочтет, что, я, искупив свои грехи, заслуживаю, чтобы меня приняли в раю, рай ничем не будет отличаться от этого острова… и тогда мы с вами там снова встретимся!

На прощание стали обниматься. Сагамор прижал к своей груди красивую Кимбу с выразительными глазами, проявившую себя на острове замечательной охотницей. Когда же затем настал черед обняться с тем, кого он принимал за привлекательного молодого человека, он неуверенно сделал шаг вперед, опасаясь, что его и на этот раз решительно оттолкнут. Сюзи же вместо того, чтобы прижаться на пару мгновений к груди этого бывшего матроса, задрала свою рубашку и показала ему свои женские груди.

– Сагамор, – сказала она, – вы пытались совратить не мужчину, а женщину. Эту женщину зовут Сюзи, и она вас не забудет!

У бедного матроса едва не вылезли глаза из орбит от удивления. Он стоял, не будучи в силах ни пошевелиться, ни произнести хотя бы слово. Тогда Сюзи обняла его – так, как это сделала до нее Кимба, – и почувствовала, что к глазам у нее подступили слезы. Сагамор украдкой сунул в ее ладонь какой-то пергамент.

– Вот то, при помощи чего можно найти сокровища Ла Бюза. Сохраните этот пергамент. Он, возможно, позволит вам стать невероятно богатой!

– А кто такой этот Ла Бюз?

– Ла Бюз – это прозвище, а настоящее его имя – Оливье Левассер. Он был моим капитаном на судне «Царица Индии». Не знаю, где сейчас находится он сам, но, во всяком случае, при помощи этого плана вы, возможно, сумеете отыскать его сокровища… Желаю вам успеха… помощник капитана!

Возле берега уже покачивалась на волнах шлюпка, присланная капитаном де Лепине: матрос сидел в ожидании на веслах. Обе женщины не залезли, а буквально запрыгнули в эту шлюпку, и она поплыла обратно к фрегату.

Сагамор, стоя у кромки воды, махал рукой и кричал:

– Будьте осторожны! Опасайтесь коварства океанов!

Такие слова Сюзи уже слышала от матроса по имени Клод Ле Кам – в другие времена и при других обстоятельствах.

Хозяин острова Новый Уа в знак прощания бросил в воздух свой убогий головной убор. Мало-помалу его причудливый силуэт превратился в трудноразличимое пятнышко. Сюзи тихонько повторила: «Коварство океанов». За что на нее, Сюзанну, могли бы сердиться океаны? Может, это кораблекрушение было с их стороны предупреждением? Что она будет делать с планом, который передал ей Сагамор? Осмелится ли она снова отправиться в плавание, причем по следам какого-то пирата?

Она решила оставить поиск ответов на эти вопросы на потом.

9

Шевалье Карро де Лере с удовольствием поднялся на палубу, а затем зашел в надстройку, находящуюся в носовой части фрегата «Грациозный». Он с не меньшим удовольствием встретился там с господином Франке де Шавилем, философом, который почему-то решил вернуться во Францию и который рассказал Сюзанне о том, что происходило в последнее время в покинутой им колонии. Остальные ученые остались в Новом Орлеане. Господин де Турнель усиленно проповедовал Евангелие: в колонию регулярно прибывали новые партии негров, которых тут же пытались уговорить стать христианами. Архитектор строил здания, ботаник собирал гербарии, картограф составлял карты местности, указывая на них границы освоенной территории, местонахождение болот и очертания меандров[109] реки Миссисипи… Господин де Бенвиль впал в немилость после смерти его высочества регента, который был его покровителем и другом, а потому ему наверняка вскоре предстояло покинуть пост губернатора. Обитателям колонии пришлось пережить еще один ураган и подавить восстание рабов, возглавляемое неким Мо, работавшим на осушении болот. Услышав эти последние новости, Кимба залилась слезами: во-первых, она помнила, каким добрым был губернатор по отношению к ней, и сочувствовала ему, а во-вторых, зная, чем заканчивается подавление восстаний чернокожих, она осознавала, что Мо наверняка очень сурово наказали за то, что он его возглавил. Что с ним за это сделали? Наверное, убили…

Сюзанне стоило немало трудов хоть как-то ее утешить и успокоить…

Плавание закончилось 13 июня 1724 года, когда капитан де Лепине приказал бросить якорь в порту Сен-Мало. Солнце освещало своими лучами спокойную поверхность моря и крыши из кровельного сланца на башнях укреплений города.

Держа Кимбу за руку, шевалье де Лере сошел на берег цивилизованной страны.

Поскольку Сюзи ждала этого момента несколько долгих месяцев, ее поначалу охватил восторг. Однако вскоре радость возвращения стала вытесняться чувством тревоги. Сюзи прекрасно помнила, что почти год назад она покинула этот город накануне того дня, в который она должна была выйти замуж за Элуана де Бонабана. Теперь ей, по-видимому, предстояло выслушать немало упреков и претензий по этому поводу, пусть даже она, чтобы как-то заслужить прощение за то, что дезертировала в самый последний момент, оставила все свое состояние человеку, так и не ставшему ее мужем. И как ей, Сюзанне, теперь было не бояться приема, который окажет ей Эдерна, если она сбежала из ее дома посреди ночи, ничего ей не сказав, а лишь оставив письмо? Разве настоящие подруги так поступают?.. Господин де Пенфентеньо тоже вряд ли проявит по отношению к ней, Сюзанне, большую снисходительность…

Несмотря на эти угрызения совести и эту тревогу, мнимому шевалье, внешне все еще очень похожему на того, кто пережил кораблекрушение и затем прожил несколько месяцев на одном из островов, которые называются Гренадины, не оставалось ничего другого, кроме как постучаться в дверь усадьбы Клаподьер: в карманах у него не было ни соля, а ему ведь теперь нужно было заботиться не только о себе. Он шагал, держа Кимбу за руку. Бедную чернокожую девушку пугали пристальные взгляды, которые она чувствовала на себе сначала в порту, а затем на улицах Сен-Мало. В этих местах очень редко можно было увидеть людей с темным цветом кожи, а потому никто и не пытался скрывать своего интереса к негритянке.

Две подруги отправились пешком в усадьбу Клаподьер. Кимба едва ли не с разинутым ртом глазела по сторонам: то, что она сейчас вокруг себя видела, казалось ей еще более удивительным, чем в Луизиане. Город поразил ее своим суровым видом: гранит и кровельный сланец, казалось, безвозвратно поглощали лучи солнца, и серые строения города с его башнями и колокольнями выглядели на фоне светлого неба мрачными и угрюмыми. Снующие по узким улицам торговцы, зеваки и дети были облачены в такую одежду, которая почти полностью скрывала их тело: город Сен-Мало находился весьма далеко от тех жарких регионов, к которым привыкла молодая африканка!

Сюзи и Кимба покинули город через ворота Святого Фомы. Утесники и дрок покрывали золотистыми пятнами склоны слева и справа от дороги, пинии наклонялись своими изогнутыми стволами в сторону видневшегося вдалеке моря. Сюзи называла своей подруге различные новые для нее слова, и та пыталась их запомнить: дрок, утесник, усадьба, Эдерна… Кимба побаивалась того, какой прием ей могут оказать люди, к которым они шли, потому что хотя они и являлись друзьями Сюзанны, но все же были белыми, а значит, от них можно было ожидать чего угодно.

– Эдерна для меня – как сестра, – пояснила ей Сюзи, – а ее муж – порядочный человек. Он снаряжает торговые суда…

– Он занимается перевозкой негров?

– Вовсе нет! Ты увидишь, у них трое очаровательных детей…

Этих заверений явно не хватило для того, чтобы успокоить бывшую рабыню, которая отправилась из Луизианы в Европу вместе со своей подругой со слепой доверчивостью. Ей раньше доводилось жить только в условиях жары – сухой жары Гвинеи, влажной жары Луизианы. Здесь же она дрожала от холода, хотя светило солнце и ветерок, дувший со стороны моря, был ласковым.

Когда они подошли к усадьбе Клаподьер, величественность этого здания и красота находившегося перед ним удивительно аккуратного сада произвели на нее большое впечатление: этот дом был даже лучше резиденции губернатора в Новом Орлеане, который до сего момента являлся в ее представлении вершиной архитектурной и бытовой роскоши! Она с волнением вспомнила о той хижине, в которой прошли ее детство и юность. У нее возникло желание повернуть назад, однако поступить так она уже не могла, поэтому покорно прошла через решетчатые ворота вслед за Сюзанной и зашагала по аллее, слева и справа от которой тянулись ровные вереницы ухоженных деревьев.

На крыльцо вышел маленький мальчик, одетый так, как одевались слуги господина де Бенвиля, если не считать того, что на его голове не было парика. Взглянув на двух приближающихся к крыльцу женщин, он тут же юркнул обратно в дом.

Это был Эктор. Он не узнал Сюзанну. Увидев мужчину, разноцветные лохмотья которого делали его похожим на огородное пугало, да еще и в компании с женщиной, кожа которой была невообразимо черной, он испугался и, забежав в дом, поднял крик. Из дома вышел слуга с вилами, явно намеревающийся прогнать двух непрошеных гостей. Кимба, видя, что ее дурные предчувствия, похоже, начинают сбываться, спряталась за спину Сюзанны, жалея о том, что не может провалиться под землю.

Однако тут же из дома появилась красивая дама с очень бледной кожей. Она остановила жестом слугу, и тот опустил свое оружие. Присмотревшись к человеку в лохмотьях, Эдерна узнала в нем свою подругу, почти сестру, вернувшуюся из очередного путешествия, удержать от которых ее, как выяснилось, было невозможно. Эдерна бросилась к Сюзанне, и две подруги – как и при их предыдущих встречах после долгой разлуки – крепко обнялись. Затем хозяйка поместья обратила свое внимание на негритянку.

– А это еще что за дикарка? – спросила она.

– Это Кимба, моя подруга, которая наверняка очень скоро займет в твоем сердце такое место, какое она занимает в моем. Она два раза спасала мне жизнь: первый раз она ухаживала за мной, когда от укуса комара я заболела смертоносной лихорадкой в Луизиане, а второй раз вытащила меня из вод океана, когда я уже вот-вот должна была утонуть…

Двери усадьбы Клаподьер раскрылись перед двумя вновь прибывшими очень широко. Сюзи с большим облегчением обнаружила, что Эдерна на нее ничуть не обиделась. Не обиделся на нее и муж Эдерны – господин де Пенфентеньо. Сюзанне и Кимбе предоставили возможность искупаться и надушиться благовониями, а также дали новую одежду. Увидев, как выглядит Сюзи в женском платье и с женской прической, Кимба едва не разинула рот от удивления и даже начала сомневаться, что это не кто иной, как привезший ее сюда «мсье». Сюзи же, взглянув на бывшую рабыню-гвинейку в одеянии светской дамы (ибо Эдерна отдала Кимбе один из своих нарядов), тут же расхохоталась, и это заставило Кимбу слегка сморщиться от досады. Она стояла, как зачарованная девочка, перед большим наклонным зеркалом на ножках и не могла отвести взгляд от своего изображения. Ей казалось, что она выглядит очень даже красиво в платье на каркасе-панье и в изящных туфлях-лодочках. Мало-помалу она привыкла к такому наряду и стала чувствовать себя раскованней.

Когда подали ужин, Кимба вдруг отодвинулась от остальных, чтобы есть в сторонке. Эдерна, поднявшись из-за стола, подошла к ней и стала уговаривать ее вернуться в общую компанию. Поскольку внимание всех присутствующих было приковано к Сюзанне, Кимба, вернувшись за общий стол, постепенно почувствовала себя увереннее, но сидела молча, не осмеливаясь произнести ни слова.

Все слушали рассказ Сюзанны о ее приключениях в Новом Свете – отчасти забавных, а отчасти умопомрачительных. Неутомимая путешественница первым делом подробно рассказала о колонии, которой управляет господин де Бенвиль. Она попыталась описать пейзажи, увиденные ею на берегах реки Миссисипи, болота, буйную растительность, строящийся город, который назвали Новым Орлеаном. Она рассказала о своем общении с учеными, губернатором и капитанами двух судов, относившимися к ней очень даже по-разному, о чернокожей служанке, о наглом матросе, которого ей приходилось отпихивать от себя в хижине…

Эдерна, догадавшаяся после отъезда своей подруги, что заставило ее снова отправиться в плавание, не выдержала и спросила:

– А ты не встретила там капитана Ракиделя?

– Нет, – ответила Сюзи. – Меня обманули! Те, кого я о нем расспрашивала, все как один утверждали, что он никогда не ступал на землю Луизианы.

Господин де Пенфентеньо был не менее внимательным и догадливым, чем его жена. Услышав имя Ракиделя, он даже не моргнул глазом. Когда же Сюзи заговорила о позорной торговле, ведущейся по «треугольнику» между Францией, Африкой и колониями в Америке, он решил высказать свое мнение:

– Судовладельцы Сен-Мало не станут заниматься торговлей чернокожими! Ни одно невольничье судно не выйдет из этого порта и не зайдет в него. Нант и Бордо не стесняются получать большие прибыли от такой торговли, однако на свете еще есть порядочные люди, способные подняться на борьбу с этим позором… Томас Ракидель – один из тех, кто разъезжает по Европе и пытается организовать своего рода крестовый поход, направленный на отмену рабства.

– Это правда? – спросила, бледнея, Сюзи.

– Абсолютная правда. Я не имею возможности с уверенностью сказать вам, в какой стране и в каком городе он находится в данный момент, однако я слышал, что – при содействии госпожи де Монбай, которая, как и он сам, относится к числу гугенотов, – он отправился в Потсдам заниматься образованием юного Фридриха, которому предстоит стать королем Пруссии… Возможно, ему удастся посеять в юном рассудке принца семена терпимости!

Ракидель, получается, находился в Пруссии, а она, Сюзи, искала его на берегах Миссисипи! Сюзанне подумалось, что уже далеко позади остались те времена, когда капитан Ракидель командовал корсарским судном! Теперь ей становилось понятно, в чем заключалось задание, о котором он ей говорил и которое разлучило ее с ним: не тайное ли общество франкмасонов, занимающееся распространением прогрессивных идей, отправило его прививать эти идеи наследнику престола? И неужели грандиозность этой задачи заставила его забыть Сюзанну, которую он любил так страстно, но так недолго? Помнил ли он сейчас об их взаимных ласках? Помнил ли он об их планах относительно совместной жизни? Или же он стер все это из памяти ради каких-то новых любовных связей? А может, ради других начинаний?

В этот вечер Сюзи решила забыть Томаса Ракиделя.

С некоторым смущением она поинтересовалась судьбой Элуана де Бонабана, который едва не стал ее супругом. Эдерна ответила:

– Твое бегство его очень сильно огорчило, а твой шикарный подарок его оскорбил… Он его, однако, сохранил в целости и сохранности и поручил мне отдать его тебе в том случае, если ты вернешься. И вот ты вернулась!

– Но если он не стал восстанавливать свой замок, то, получается, он его забросил? Он, кстати, получил от нового короля хорошую должность?

– Еще какую! Благодаря дружбе с маркизом д’Аржансоном[110], который пользуется большим расположением короля, он получил должность интенданта юстиции, полиции и финансов Нормандии, уполномоченного следить за исполнением распоряжений короля. Его благосостояние теперь обеспечено – а значит, обеспечено и будущее поместья Бонабан! Он сейчас находится в Париже… Однако он написал тебе письмо, которое поручил передать вместе со знакомым тебе сундуком…

Сюзи прочла письмо. Оно было написано на следующий день после ее бегства – то есть в тот день, когда должна была состояться свадьба.

Мадам!

Только лишь в силу своей неугасающей надежды завоевать когда-нибудь Ваше сердце я согласился на предложенный Вами брачный контракт, согласно которому я хотя и должен был стать Вашим мужем, но лишь формально. Но Вы сами в конце концов осознали, что это было ошибкой: если бы я даже и выполнил бессмысленные условия этого контракта, ни один из нас – ни Вы, ни я – не нашел бы для себя счастья в подобном соглашении. Хотя Ваше бегство сильно огорчило и обидело меня, оно все же показалось бы мне обоснованным здравым смыслом, если бы я не опасался, что оно – в очередной раз – вовлечет Вас в опасные приключения. Думаю, что шевалье Карро де Лере снова отправился в дальнее плавание. Я желаю этому шевалье попутного ветра и надеюсь, что когда-нибудь ему попадет в руки это письмо, которое я написал бы без гнева и без чувства горечи, если бы, прежде чем уехать, Вы не оскорбили меня тем, что подали мне милостыню. Благородный человек никогда не согласится стать богатым благодаря подачке со стороны женщины, даже если она и привыкла выдавать себя за мужчину. Моя сестра передаст Вам Ваше имущество, если все сложится удачно и Вы когда-нибудь вернетесь.

Я очень рад, что обучил Вас искусству, которое, возможно, убережет Вас от опасностей, которые могут подстерегать Вас в Вашей приключенческой жизни. Я вряд ли смогу, как Вы советуете, «погасить пламя», которое во мне «все еще пылает», однако можете быть уверены, что дружба с Вами по-прежнему будет для меня ценной и что я остаюсь Вашим неизменным и всецело преданным поклонником.

Элуан Анна Филибер де Бонабан, граф де ла Гуэньер

Сюзи не выказала никаких эмоций. Она рассказала в завершение своего повествования о кораблекрушении «Дриады», вызвав у своих слушателей одновременно и интерес, и ужас. Они стали засыпать ее вопросами:

– Где находится этот остров?.. Что может произойти с этим Сагамором, который предпочел цивилизации дикость?.. Как вам удалось там выжить?.. Как вас обнаружил тот корабль?..

Сюзи ответила на все эти вопросы. Эктор слушал очень внимательно, а два других ребенка были еще слишком малы для того, чтобы их могли заинтересовать подобные рассказы.

– Послушайте, дорогая моя! – воскликнул господин де Пенфентеньо, когда Сюзи закончила. – Вы должны последовать примеру того англичанина, который сочинил целую книгу о приключениях некоего Робинзона Крузо, оказавшегося на необитаемом острове в южных морях! Сейчас во Франции только об этой книге и говорят. Некоторые придворные дамы, прочитав ее, даже привнесли в свое кокетство немного экзотики: кто-то из них ходит с попугаем на своем парике, кто-то душится благовониями, привезенными из тропиков… Напишите о своих приключениях, дорогая моя! Обязательно напишите!

– Такой совет, мсье, мне давали уже два раза. Чтобы оплатить свое плавание через океан, я устроилась на фрегате «Грациозный» корабельным писарем. Капитан этого фрегата – господин де Лепине, очень хороший человек, увлекающийся литературой, – оказал мне большую честь, похвалив мои записи в судовом журнале. Он рассказал о моих писательских способностях господину де Бенвилю, губернатору Луизианы, который относился ко мне не менее благосклонно. Они оба настоятельно советовали мне взяться за перо…

– Так возьметесь за него.

– Да, я собираюсь это сделать.

Наконец все взгляды обратились к Кимбе, сидевшей неподвижно, как статуя. Она потупила глаза.

– Мадам, – сказал господин де Пенфентеньо, обращаясь к негритянке, – поскольку вы являетесь подругой Сюзанны, вы станете также другом и для нас. Чувствуйте себя у нас как дома.

От слова «мадам» черные щеки Кимбы, которая еще каких-нибудь несколько месяцев назад была рабыней, едва не покраснели. Она с робким видом пробормотала:

– Я могла бы… убирать в доме и заботиться о детях…

– Нет, здесь к вам будут относиться не как к служанке и уж тем более не как к рабыне, – решительно возразил хозяин дома.

– А почему, папа, у этой дамы такая темная кожа и почему она произносит слова как-то странно? – спросил Эктор.

– Потому что она родилась совсем не под таким небом, как наше, – ответил его отец. Затем он снова обратился к Кимбе: – Расскажите нам о том, как вас перевозили из Африки в колонию в Новой Франции.

Кимба сначала засмущалась, но потом, подбадриваемая обращенными на нее благожелательными взглядами, рассказала о перенесенных ею страданиях:

– Однажды в нашу деревню пришли белые люди. Они принесли различные подарки тому, кто был нашим вождем. Затем они выбрали самых молодых и самых крепких среди мужчин, женщин и детей – даже тех, кто еще сосал грудь своей матери. Их всех собрали в одной хижине. На следующее утро нам надели на щиколотки металлические браслеты и прикрепили к этим браслетам цепи. Затем нас загнали в трюм большого судна. Некоторые спрыгнули в море, но, поскольку их ноги были скованы, они утонули. Еще нас все время били кнутами…

Эти воспоминания были для нее еще такими свежими и болезненными, что ей – от охватившего ее волнения – пришлось прервать свое повествование. Слушатели, которых потряс ее рассказ, не могли произнести ни слова. Наконец Кимба взяла себя в руки и поведала, как по прибытии в Новый Орлеан ее вывели из трюма судна и пригнали на большой рынок, располагающийся на главной площади города, как ее купил там господин де Бенвиль, как ее разлучили с парнем, за которого она должна была выйти замуж, и как этого парня – Мо – купил и куда-то увел белый человек: он пощупал его мускулы, осмотрел его зубы и затем надел ему на шею веревку и привязал ее свободный конец к своей повозке.

Воцарилось молчание, которое некоторое время спустя нарушила Сюзи:

– Как только у меня появится возможность, я вернусь в Луизиану и выкуплю Мо у его владельца…

Обитателям этого роскошного особняка в Бретани на всю жизнь запомнился рассказ Кимбы – гвинейской негритянки. Эктор сжал свои маленькие кулачки.

– Когда я стану корсаром, – заявил он, – я буду захватывать невольничьи суда и освобождать пленников!

– Давайте лучше будем надеяться на то, что к тому времени, когда вы достигнете возраста, позволяющего выйти в море, европейские страны уже откажутся от этой постыдной торговли, – сказал господин де Пенфентеньо.

Сюзи решила отправиться в Париж: она подумала, что шевалье де Лере, похоже, избавился от соглядатаев, отправленных по его следам господином де Броссом, и именно в столице Сюзанне и хотелось начать описание своих приключений в надежде впоследствии опубликовать их – так, как опубликовал свою книгу Даниель Дефо в Лондоне. Кроме того, она мысленно признавалась себе самой, что ей явно недостает воздуха Парижа, которым она не дышала уже шесть лет. Однако, когда она объявила об этом своем намерении, хозяин дома стал ее предостерегать:

– Вам придется нелегко в Париже, если рядом с вами будет находиться негритянка. Вы, видимо, не знаете, что «Черный кодекс», составленный в свое время господином Кольбером, в прошлом году переделали.

– Господин де Бенвиль, прежде чем отдавать Кимбу мне, объявил ее свободной, – ответила Сюзи. – У меня есть и документ, который это подтверждает, и квитанция об уплате соответствующего налога…

– А вы подписались под обязательством ее крестить? – спросил господин де Пенфентеньо. – Статья вторая кодекса требует, чтобы всех рабов крестили и чтобы их воспитывали в духе римско-католической религии.

Об этом Сюзи не подумала. Пришлось пригласить священника из приходской церкви города Сен-Серван, чтобы тот крестил Кимбу. Негритянка, правда, толком не поняла смысла церемонии крещения, однако противиться ей не стала.

На следующий день Сюзи получила обратно сундук, который сберегла для нее Эдерна и в котором лежало несколько сотен тысяч ливров золотом.

Господин де Пенфентеньо приказал подготовить повозку, на которой Сюзанне – неутомимому путешественнику – предстояло отправиться в столицу. Именно путешественнику, а не путешественнице, ибо Сюзи решила не отказываться ни от присвоенного ею имени Антуана Карро де Лере, ни от статуса шевалье, который ограждал ее – а вместе с ней и ее спутницу – от некоторых затруднений, с которыми зачастую сталкивались на дорогах Франции и в ее столице представительницы так называемого слабого пола. У них, правда, могли возникнуть совсем другие затруднения, связанные с цветом кожи Кимбы: ее наверняка стали бы считать беглянкой, и ее, возможно, пришлось бы защищать от недоброжелательства и назойливого любопытства всевозможных болванов.

В своей мужской одежде и со шпагой, которой она владела не хуже любого мужчины, Сюзи чувствовала себя очень даже уверенно. Кроме того, ее мужское имя, статус шевалье, мужская одежда и даже хрипловатый голос, которому она старалась придавать побольше мужской самоуверенности, стали в своей совокупности ее вторым «я»! Она умела вести двойную жизнь и стремительно преображаться из женщины в мужчину и обратно в зависимости от того, где она находилась и какие люди ее окружали.

Она бросила в ящик, в котором лежало ее состояние, несколько женских нарядов, предоставленных ей Эдерной, и пергамент, который вручил ей Сагамор, когда она покидала остров Новый Уа. Она понятия не имела о том, какую ценность может представлять собой этот пергамент и что она с ним станет делать, но ей все же хотелось сохранить его – так, просто на память. Она засунула в карманы своего камзола два пистолета, доставшиеся ей в наследство от ее покойного – и единственного – мужа, и повесила шпагу на перевязи через плечо.

Во время путешествия в Париж, которое было совершено в шесть этапов, Сюзи рассказывала новообращенной христианке обо всем, что она узнала о догматах веры в монастыре урсулинок. Эдерна, конечно, рассказала бы Кимбе о христианской религии гораздо лучше Сюзанны, однако выбирать уже не приходилось. Живость ума и незаурядная память позволили Кимбе за довольно короткое время освоить основные постулаты новой религии, которых она не собиралась придерживаться, поскольку оставалась в душе верной тем религиозным представлениям, которые сформировались у нее еще на африканской земле. Тем не менее она прекрасно понимала, что ей придется из предосторожности делать вид, что она – христианка.

Данная предосторожность, впрочем, вряд ли была бы достаточной в придорожных постоялых дворах и на почтовых станциях, а потому было принято решение не выходить из повозки и даже спать в ней, чтобы не привлекать к себе внимания и не выслушивать язвительных высказываний хозяев постоялых дворов и тех мужланов, которых в таких местах всегда предостаточно.

Кимба, прильнув к окошку, пожирала глазами простирающиеся перед ее взором пейзажи: деревни с аккуратно выстроившимися домами, поля, засеянные пшеницей или гречихой, дремучие леса… В одной из таких деревень им пришлось остановиться: у лошади отлетела подкова. Кучер разыскал кузнеца. Тот, прежде чем приступить к работе, украдкой покосился на сидящих в повозке пассажиров. Увидев Кимбу, он сначала сильно испугался, а затем, придя в себя, созвал всех обитателей деревни, которые не заставили себя долго ждать и явились все как один поглазеть на негритянку. Лица, прильнувшие к стеклу окошка повозки, выпученные от удивления глаза, крики и смех местных жителей – все это так сильно испугало Кимбу, что она оцепенела. Сюзи, присутствуя при этом, не смогла уговорить зевак замолчать и отойти прочь. Она слышала, как ей кричали: «Сколько ты запросишь за это животное?» и «Она что, мертвая? Она отзывается на свое имя?» Не выдержав, Сюзи вышла из повозки, выхватила шпагу из ножен и заявила, что отрежет уши тем олухам, которые и дальше будут ошиваться рядом. Зеваки бросились наутек.

Когда повозка снова тронулась в путь, Сюзанне подумалось, что беспокойства и предостережения господина де Пенфентеньо были, в общем-то, обоснованными.

Наконец они въехали в Париж.

Сюзи не видела своего родного города с четвертого октября 1718 года. В столице ничего существенно не изменилось: улицы были все такими же грязными и запруженными, по Сене по-прежнему плыл мусор, и повсюду чувствовалось ужасное зловоние. Кимба, как и на протяжении всей поездки, смотрела по сторонам. Думала ли она все еще о Мо, своем женихе из Гвинеи, прозябавшем в рабстве в Луизиане, или же удивление, которое вызвала у нее эта неведомая страна – Франция, – заставило ее забыть свое прошлое? Сюзи мысленно спрашивала себя об этом, отвечая на многочисленные и зачастую наивные вопросы негритянки: «Племена в этой стране воюют друг с другом?.. Кто вершит суд, вожди?.. Где хоронят мертвых?.. Почему, чтобы получить еду, нужно давать кусочки металла?»

Прожив несколько дней в гостинице, которая находилась возле крепости Бастилия и в которой цвет кожи Кимбы не вызывал особого ажиотажа, Сюзи приобрела за сто тысяч ливров дом, находящийся на улице Сен-Мерри.

Улица эта была довольно невзрачной, и от ее мостовой, покрытой грязью, дурно пахло. Первые этажи были заняты лавочками и мастерскими, а жилые этажи были переполнены обитателями. Тем не менее дом, который купила Сюзи, предоставлял ей и ее подруге немало удобств. Он состоял из трех этажей и двух пристроек – сарайчика и конюшни. Окна дома были довольно узкими, но все же пропускали внутрь немало света. Во всех комнатах имелась мебель, а потому вселиться можно было уже сразу – без каких-либо приготовлений и без дополнительных расходов на обустройство. Сюзи предпочла приобрести этот дом, по-прежнему выдавая себя за мужчину, поскольку она полагала, что в этом случае соседи будут проявлять по отношению к ней больше уважения.

Двум новым жильцам сразу же пришлось почувствовать большой интерес к себе со стороны окрестных кумушек, которые открыто таращились на эту «противоестественную» парочку, в которой муж был вполне нормальным дворянином, а жена – чем-то вроде обезьяны. Затем соседи постепенно привыкли к присутствию на их улице негритянки, которую привезли из какой-то далекой колонии, но которая при этом, по-видимому, не была дикаркой. Все пришли к выводу, что она была служанкой, а шевалье – ее хозяином.

Сюзи, не откладывая дело в долгий ящик, принялась писать книгу о своих приключениях. Она день за днем сидела в своем кабинете с пером в руках и, роясь в памяти, излагала на бумаге забавные истории и различные умопомрачительные случаи из своей биографии искателя приключений, сопровождая их комментариями и описаниями моря, климата Новой Франции, растительности островов, которые называются Гренадины, и вообще всего того, о чем стоило бы упомянуть в подобной книге. Это занятие доставляло ей немало удовольствия.

Кимба была рада тому, что Сюзи постоянно находится рядом с ней. Она стала заниматься самообразованием, обнаружив в доме множество книг, оставленных его бывшим владельцем – советником Парижского парламента и ученейшим человеком. Самообразование это заключалось в том, что она просто читала подряд все, что попадало к ней в руки: от жизнеописаний святых до «Записок о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря и от произведений поэтов Возрождения до «Духа законов» господина де Монтескье.

Если Сюзанну вдруг в чем-то подводила ее память, она обращалась за помощью к своей подруге:

– Кимба, ты помнишь, как Сагамор называл те фрукты, которые были одновременно и сладкими, и кислыми?

Или же:

– Сколько пушек имелось на «Дриаде»? И как звали ее капитана?

У Кимбы всегда находились ответы на все ее вопросы.

В последние месяцы 1724 года эти две женщины не часто покидали свое жилище. Никто не приглашал к себе Сюзанну и не приходил к ней в гости, потому что одни ее знакомые не знали, что она находится в Париже, а другие о ней уже позабыли.

Кимба заметила, что она в этом городе – не единственная негритянка. В некоторых знатных семьях считали хорошим тоном держать дома темнокожих людей – в роли горничных, кучеров и прочих слуг – и показывать их своим гостям как своего рода декоративные предметы мебели или же домашних животных. Когда она приобрела достаточно уверенности и стала хорошо ориентироваться для того, чтобы самостоятельно ходить по городу (сначала в квартале Сен-Мерри, а затем и в других кварталах), ей довольно часто доводилось сталкиваться с «братьями» и «сестрами», привезенными в Париж из Сенегала и Гвинеи. Она также заметила и то, что к ним относятся совсем не так, как к ней. Ей как-то раз удалось поговорить на своем родном языке с кучером из гостиницы «Морьен», которого звали Исса и которому его хозяева дали имя Гастон, подходившее ему не лучше той дурацкой ливреи, которую он носил. Кимбе приходилось регулярно сталкиваться с высокомерным или же презрительным отношением к ней со стороны некоторых зевак и торговцев, склонных смотреть на нее как на безмозглое животное. Как-то раз она услышала, как одна женщина сказала своему мужу – мещанину с похотливым взглядом:

– Ты только посмотри на эти круглые глаза, этот приплюснутый нос, эти толстые губы, огромные уши и волосы на голове, похожие на шерсть! Даже в нашем климате она сможет родить на белый свет лишь таких же животных, как она сама…

Ее муж в ответ сказал:

– Хм, вполне возможно, что уровень ее умственного развития и соответствует твоему представлению о нем, однако согласись, что, несмотря на все те недостатки, которые ты перечислила, она намного смазливей многих белых женщин… пусть даже они и добродетельные.

Когда она рассказала об этом случайно услышанном ею разговоре Сюзанне, та сердито фыркнула.

Сюзи редко выходила из дома, а если и выходила, то уже не в мужской одежде. Для этого была своя причина: она все еще побаивалась соглядатаев господина де Бросса. Правда, после своего возвращения из Нового Орлеана она ни разу не замечала, чтобы кто-то шел за ней или же следил за ней, стоя поодаль, однако она все же предпочитала бродить по Парижу – когда у нее возникало такое желание – в наряде, предназначенном для дам.

Ее соседи и соседки на улице Сен-Мерри в конце концов решили, что у шевалье имеется супруга, причем довольно красивая и одного с ним возраста, и что у него также есть служанка, представляющая собой настолько цивилизованную негритянку, насколько вообще негритянок можно цивилизовать.

Так миновали конец одного года и начало следующего. Сюзи писала, а Кимба читала и вела домашнее хозяйство.

Начиная с весны 1725 года небо, похоже, решило вылить на Париж и вообще на все Французское королевство всю имевшуюся в нем воду. Дожди начались еще в конце зимы, но пока неуверенно, а вот в начале весны они стали лить как из ведра и едва ли не непрерывно. Они шли и в начале лета.

Весь урожай погиб. Цены на зерно поднялись, а вслед за ними поднялись и цены на хлеб. Люди в провинциях стали жить впроголодь, и начались бунты, участники которых требовали от парламента принять какие-то меры. Голод уже стучался и в ворота Парижа, явно намереваясь в него зайти.

Улицы наполнились нищими – исхудавшими женщинами и подростками, – которые просили дать им в качестве милостыни хотя бы краюху хлеба или же предлагали свое тело за облатку. А дожди все шли и шли, и вода текла по мостовым стремительными потоками.

В начале июля кардинал Луи Антуан де Ноай, архиепископ Парижа, внял мольбам своей паствы: поскольку имелись явные признаки того, что Небеса разгневались на людей за их грехи и стали грозить им Божьей карой, он обнародовал пасторское послание с призывом «устроить различные малые шествия, во время которых умолять Небеса избавить народ от страданий, и затем устроить одно большое общее шествие, во время которого нести раку[111] с мощами святого Марселя и раку с мощами святой Женевьевы».

Поэтому раки с мощами двух святых вынесли из собора Парижской Богоматери и пронесли сначала перед всеми церквями Парижа, а затем перед часовнями и монастырями города и его окрестностей.

Не столько в силу религиозного рвения и надежды на прощение грехов, сколько просто из любопытства Сюзи в образе шевалье де Лере и Кимба в своем собственном образе присоединились к процессии. Они держались поближе друг к другу, чтобы не потерять друг друга в толпе. Если бы они знали, что их ждет на улицах города в этот день, они предпочли бы не выходить из дома.

В семь часов утра пятого июля – это была суббота – чуть ли не весь Париж собрался на паперти собора Парижской Богоматери. Люди толкались и сновали вокруг, распевая церковные гимны и публично каясь в своих грехах. Это было очень даже на руку ворам, ловко избавлявшим увлеченных молитвами верующих от кошельков. Но чего не отдашь ради того, чтобы по воле Небес наконец-таки прекратился этот непрерывный дождь?

Когда толпа пришла в движение, все окрестные улицы заполнились людьми. Процессия вытянулась в бесконечно длинную колонну, ни начала, ни конца которой Сюзанне и Кимбе не было видно. В этой колонне можно было заметить епископов, среди которых выделялись кардиналы в красных одеяниях (они либо шагали под переносными навесами, либо их везли на крытых носилках), прочих священников и просто монахов. Носилки, на которых находились мощи святых, несли десять крепких парней. Сразу за священниками в колонне шли знатные господа в париках и шелковых чулках и красивые дамы в своих самых лучших нарядах. За ними следовали торговцы, привратники, содержательницы публичных домов, солдаты, нищие в лохмотьях, разные прощелыги, подозрительные личности и блаженные. Над головами слегка раскачивались из стороны в сторону дарохранительницы[112] и распятия.

И на все на это лил проливной дождь.

Колонне пришлось бы, наверное, дня два подряд шагать по Парижу с мощами святых, чтобы обойти все кварталы города, в которых имелись церкви.

В четыре часа дня она подошла к церкви Сен-Николя-дю-Шардонне, возле которой толпа под руководством монахов пела один из Богородичных антифонов[113]: «Sub tuam misericordiam confugimus, Dei Genitrix! nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus sed a perditione salva nos sola pura, sola benedicta. Amen»[114].

Тысячи рук одновременно начертали в воздухе крест – от лба к сердцу и затем поочередно к обоим плечам. Сюзи тоже перекрестилась, поддавшись – к своему собственному удивлению – всеобщему религиозному порыву. Чуть позже она оглянулась, чтобы посмотреть на Кимбу и понять по выражению ее лица, поддалась ли этому порыву и она.

Однако Кимбы за ней не было. Она исчезла.

Сюзи стала вертеть головой во все стороны, приподниматься на носках и всматриваться в окружающую ее толпу, но она так и не смогла увидеть Кимбу, темнокожее лицо которой среди мертвенно-бледных лиц всех прочих участников процессии наверняка бросилось бы в глаза.

Тогда Сюзи попыталась остановиться и повернуть назад, однако пробиваться сквозь движущуюся навстречу толпу – занятие не из легких. Отчаянно толкаясь и пихаясь, она неожиданно столкнулась с человеком, который уже не раз попадался ей на жизненном пути. Это был Рантий! Рыжий, одноглазый и одноногий Рантий. Отрезанную нижнюю часть его ноги теперь заменяла деревяшка, однако это не помешало ему проворно отпрянуть в сторону и поспешно затеряться в толпе. Сюзи не стала его преследовать.

Вслед за охватившим ее только что религиозным порывом ее объяли страх, злость и отчаяние. Все эти чувства сделали еще более горьким осознание Сюзанной своего собственного бессилия.

Что теперь она могла сделать для того, чтобы разыскать свою подругу и протеже? Увлекаемая движущейся толпой, она, сама того не желая, оказалась возле улицы Бутебри, которая была пустынна, потому что все ее жители и те, кто обычно на нее захаживал, присоединились к процессии, направлявшейся теперь к следующему пункту своего маршрута – церкви Сент-Этьен-дю-Мон. Сюзи поспешно свернула на эту улицу.

Ей приходило на ум превеликое множество вопросов, на которые у нее не получалось найти ответы. Может, это Рантий, появившийся как по волшебству, организовал похищение Кимбы, зная, как эта девушка дорога ей, Сюзанне? И, если это было действительно так, то действовал ли он самостоятельно или же по-прежнему по указанию господина де Бросса? Что теперь будет с этой беззащитной темнокожей девушкой? Сюзи решила вернуться в свой дом на улицу Сен-Мерри, куда Кимба, по-видимому, рано или поздно придет, если ее не похитили и если ее… не убили. На улицах, по которым она шла, не было ни души. Было пусто и на мосту Нотр-Дам, однако откуда-то издалека доносились церковные гимны.

Придя домой, Сюзи стала томиться в ожидании. Она сидела и ждала до самого вечера.

Уже стемнело, когда во входную дверь три раза постучали: тук-тук-тук. Сюзи, вздрогнув, бросилась к двери, дрожа всем телом: ей вдруг вспомнился тот день, когда к ней домой на улицу Турнель принесли труп ее мужа.

Открыв дверь, она увидела перед собой Кимбу – живую и твердо стоящую на ногах. Однако ее лицо было таким отрешенным, как будто его высекли в камне, а глаза, казалось, ничего не видели.

– Что с тобой случилось? – растерянно спросила Сюзи.

Кимба, ничего не ответив, зашла в дом и, сев на первый попавшийся стул, обнажила, потянув ткань рубашки, свое правое плечо.

На ее черной коже Сюзи увидела покрытый запекшейся кровью силуэт цветка – по-видимому, выжженный раскаленным железом. Этот жуткий силуэт имел форму лилии. Сюзанне было известно, что «Черный кодекс» предписывал клеймить подобными «лилиями» беглых рабов в знак того, что теперь они принадлежат королю, и такое позорное клеймо могли также ставить проституткам и тем, кто пренебрегал требованиями религии. Но почему его поставили Кимбе? Негритянка, все еще глядя куда-то в пустоту, наконец заговорила:

– Двое мужчин схватили меня и очень быстро куда-то понесли. Они проворно продирались сквозь толпу, потому что двигались как раз в том направлении, куда шли все остальные… Я кричала, звала на помощь, но ты меня так и не услышала…

– А что это были за мужчины? Один из них был рыжим, одноглазым и с деревянной ногой?

– Нет. Мне кажется, это были переодетые солдаты, однако я в этом не уверена, потому что они были грязными и грубыми, как сутенеры…

– Куда они тебя утащили?

– В замок, который находится на берегу реки, по ту сторону большого моста – там, где расположены винные погреба…

– Наверное, в замок Гран-Шатле, – предположила Сюзи. – Там большая тюрьма…

– Меня завели в подземелье, заставили встать на колени и положить голову на скамью, раздели и…

Кимбу охватило такое сильное волнение, что она невольно замолчала. Ей все еще было очень страшно. Сюзи не стала задавать ей новых вопросов, чтобы не заставлять ее говорить в тот момент, когда делать это ей было очень трудно. Некоторое время спустя, взяв себя в руки, Кимба прошептала:

– Мои мучители заявили мне, что на мне поставили клеймо, предназначенное беглым рабыням, непристойным женщинам и безбожницам… потому что я черная и не крестилась тогда, когда следовало это сделать…

Выслушав рассказ Кимбы о том, какой ужас она пережила и каковы были его причины, Сюзи задумалась над тем, как можно добиться справедливости. О том, как ведут себя люди из Шатле, она прекрасно знала. Подать жалобу – это значит подвергнуть себя риску быть арестованным, допрошенным, обвиненным в выдуманном преступлении и осужденным за него, то есть в конце концов оказаться в тюрьме или же, если ты мужского пола, на галерах…

Получалось, что оскорбление и рана, нанесенные Кимбе, останутся безнаказанными. Сюзи, еле сдерживая бурлящий в ней гнев, впервые едва не пожалела о том, что вырвала эту женщину из рабства и из той обстановки, в которой та жила раньше.

А еще она задавалась вопросом, имело ли какое-либо отношение к происшедшему участие в процессии Рантия, пусть даже это и не он лично организовал похищение Кимбы. Но как это можно выяснить?

Сюзанне приходилось признать, что господин де Пенфентеньо был прав, когда предупреждал ее, что ей придется нелегко в Париже, если рядом с ней будет находиться негритянка. Она уже даже начинала побаиваться того, что ждало ее и Кимбу в будущем.

Обе женщины стали вести в своем доме на улице Сен-Мерри жизнь затворниц. Сюзи снова взялась за перо, а Кимба, уже больше не решавшаяся выходить на улицу в одиночку (как она делала раньше), сосредоточилась на самообразовании.

Сюзи целыми днями сидела за письменным столом, роясь в памяти в поисках интересных эпизодов и затем излагая их на бумаге с впечатляющей выразительностью. Она писала, вносила исправления, переписывала, переделывала все снова и снова, если какой-нибудь оборот начинал казаться ей излишним или когда, по ее мнению, написанные ею фразы были неудачными. Она полагала, что форма должна соответствовать содержанию. Написав очередные несколько страниц, она читала их своей подруге, которая могла оценить не только стиль, но и правдивость повествования.

Кимба изучала латинский язык, легко усваивая его нелегкую грамматику, читала «Илиаду» и знакомилась с философией по произведениям Мишеля де Монтеня[115], с поэзией – по произведениям Ронсара, дю Белле[116] и Клемана Маро[117], с театром – через произведения Аристофана[118], Еврипида[119] и Мольера[120].

Она не спрашивала больше, воюют ли племена во Франции друг с другом и вершат ли в ней суд вожди. Она уже знала, что мертвых хоронят на Кладбище Невинных, находящемся совсем недалеко от улицы Сен-Мерри. Она также знала, что в одном ливре двадцать су или двести сорок денье, поскольку в одном су двенадцать денье.

Если шевалье все-таки выходил из дому – один или вместе с Кимбой, – он то и дело оглядывался, ожидая увидеть позади себя следящего за ним Рантия или какого-нибудь другого типа с физиономией висельника.

В конце концов не выдержав, Сюзи поделилась своими тревогами с Кимбой: она рассказала ей о господине де Броссе, о его назойливом любопытстве и о соглядатаях, отправленных им подглядывать за каждым жестом и поступком шевалье де Лере, которого он лично убил на дуэли, состоявшейся на лугу Пре-о-Клер в 1718 году. Когда она упомянула о Жане Маливеле – доносчике, с которым она столкнулась сначала за столом в усадьбе Клаподьер, а затем перед церковью в Новом Орлеане, Кимба расплылась в широкой улыбке.

– Этого я знаю! – сказала она. – Он приехал совать свой нос в дела губернатора, и господин де Бенвиль без долгих разговоров выдворил его из своего дома. Уж кто-кто, а этот тип тебе больше докучать не сможет…

– Это почему?

– А потому, что за два дня до нашего отъезда с ним произошел несчастный случай. Он упал в байу, и его сожрали кайманы.

Обе женщины произнесли по поводу кончины этого бедолаги шутливую надгробную речь: Сюзи горячо поблагодарила кайманов, а Кимба пожелала им не сдохнуть оттого, что они наелись испорченного мяса. Затем Кимба предложила Сюзи произнести заклинания, которые не позволят господину де Броссу ее больше беспокоить, однако Сюзи этого делать не захотела.

С течением времени Сюзи стала тяготиться своей отшельнической жизнью, при которой она могла общаться с одной лишь Кимбой. Излагая на бумаге – все как было, без прикрас – свои воспоминания о корсарском плавании, она невольно задумывалась о Ракиделе, об их страстной, но короткой любви и о его исчезновении. Эти мысли были для нее мучительными, потому что огонек любви к этому человеку в ней все еще горел, хотя она и пыталась его погасить.

Сюзи регулярно получала известия от Эдерны. Из письма, полученного в январе 1726 года, она узнала, что Элуан де Бонабан, став интендантом юстиции, полиции и финансов Нормандии, уполномоченным следить за исполнением в провинции распоряжений короля, теперь живет в Париже на площади Побед в очень красивом доме, построенном в конце предыдущего столетия господином Мансаром[121]. Сюзи решила навестить Элуана.

Она, конечно, испытывала чувство неловкости, собираясь оказаться лицом к лицу с этим человеком, однако, когда ему доложили, что с ним хочет поговорить Антуан Карро, шевалье де Лере, он распорядился немедленно пропустить его к нему. Пренебрегая условностями, приличествующими его высокому посту, он крепко обнял этого шевалье, который не был ни знатным господином, ни высокопоставленным королевским чиновником. Если бы посторонний присутствовал при этой встрече, его очень удивило бы то, что он услышал.

– Сюзанна! Я очень рад тому, что снова вижу вас!

– Я тоже очень рада вас видеть, мсье…

– Я уже боялся, что вы стали вести жизнь отшельника, ибо ваше молчание было таким долгим и упорным…

– Дело в том, что… я пытаюсь воплотить одну затею, которая является довольно амбициозной…

– Эдерна сообщила мне, что вы заняты написанием книги о ваших приключениях… и злоключениях, о которых мне стало от нее кое-что известно.

– Ну что ж, надеюсь, когда-нибудь вы сможете эту книгу прочесть, но она еще очень далека от завершения.

– Но все равно это замечательная новость! Я стану самым первым вашим читателем. А еще я обещаю вам, что расхвалю вашу книгу д’Аржансону, который пользуется большим расположением короля и к которому король прислушивается. Людовик XV Возлюбленный[122] очень любит рассказы о путешествиях…

– Благодарю вас за доброжелательное отношение ко мне, мсье, но позвольте мне задать пару вопросов о вас. В замке Бонабан восстановлена главная башня? Герб вашего дворянского рода по-прежнему гордо украшает вход в этот замок?

– Я этим сейчас занимаюсь, моя дорогая Сюзанна. Целая армия мастеров сейчас трудится над тем, чтобы вернуть замку его былое величие.

Элуан де Бонабан пожирал глазами переодетую в мужскую одежду женщину, которую он все еще любил и которую все еще жаждал – несмотря на то, что на ее лице уже начали появляться первые признаки зрелости.

Увы, кожа Сюзанны, подвергавшаяся воздействию ветра и солнца, уже утратила свою изначальную свежесть. Возле уголков ее глаз появились первые морщинки – «гусиные лапки». Однако ее глаза по-прежнему были цвета агата, и, несмотря на свой мужской наряд, Сюзи выглядела очень даже аппетитно.

– Приходилось ли вам во время путешествий применять навыки, которые выработались у вас на моих уроках фехтования? – спросил Элуан де Бонабан.

– Да, приходилось. Правда, в последний раз, когда у меня возникла необходимость вытащить шпагу из ножен, тот, на кого я ее направила, со мной сразиться не рискнул! Это произошло в Луизиане, в таверне, пользующейся дурной славой. Я защищала женщину…

– Саму себя?

– Нет. Бывшую рабыню, которую я затем привезла из Новой Франции сюда.

Элуан, меняя тему разговора, задал вопрос, который вызвал у Сюзанны смущение:

– Вы все еще разыскиваете Томаса Ракиделя?

– Вовсе нет. Те иллюзии, которые я питала относительно его любви и преданности, уже улетучились. Господин де Пенфентеньо полагает, что Ракидель находится в Пруссии…

– Это… вполне возможно…

– Пруссия – не та страна, в которую я хотела бы поехать, потому что я предпочитаю путешествовать, находясь на палубе корабля, а не трясясь в повозке по ухабистой дороге. Кроме того, мое скромное положение в обществе не позволило бы мне отправиться в те престижные места, в которых Ракидель, насколько мне известно, занимается воспитанием будущего монарха. Ракидель, став придворным педагогом, потерял в моих глазах всю свою прежнюю привлекательность…

Она лгала, заявляя о том, что исцелилась от своей любви к Ракиделю, и Элуан де Бонабан был достаточно проницательным человеком для того, чтобы об этом догадаться. Однако Сюзи говорила правду, когда заявляла, что предпочитает путешествовать на судне, а не в повозке. Она очень тосковала по морским путешествиям, которые теперь совершала только на бумаге.

Поскольку Элуану де Бонабану теперь – в силу его высокой должности и положения в обществе – доводилось иметь дело со многими людьми, Сюзи решила у него кое-что уточнить.

– Помнится, мсье, я когда-то давно у вас уже спрашивала, слышали ли вы что-либо о некоем графе де Броссе. В те времена это имя с таким титулом вам ни о чем не сказало. Однако теперь, когда вы живете в Париже и вращаетесь в высшем обществе, вам, может быть, доводилось слышать это имя в одном из светских салонов. А может, вы даже и встречались с этим господином…

– Именно так. Я помню об интересе, проявленном вами к этому персонажу, но не помню, чем этот интерес был вызван.

– А этот человек, представьте себе, уже довольно давно и повсюду подсылает ко мне соглядатаев. Он даже устроил одного такого «стукача» на «Шутницу», а второго – отправил в Новую Францию!

– Это очень странно. А вы с ним никогда не ссорились?

– Конечно же нет! И если из нас двоих кто-то должен злиться на второго, так это я, потому что он убил шевалье Карро де Лере, моего супруга… Я понятия не имею, кто он, собственно, такой и где он живет, потому что я видела его только раз – да и то восемь лет назад – в игорном доме «Бугардье». Я даже не помню, какое у него было лицо. Единственное, что я точно о нем знаю, – так это то, что он богат и что он… игрок.

Господин де Бонабан на некоторое время задумался, а затем – медленно, как будто слушая самого себя, – сказал:

– Мне известны два человека, носящие упомянутое вами имя. Первый из них был при регенте генеральным контролером финансов. Это старик, который уже не может ходить, и мне даже говорили, что после смерти дочери он слегка подвинулся рассудком… Второму нет еще и тридцати лет, он – адвокат, ведущий дела в суде, из знатной, но бедной семьи, и он безобиден, как новорожденный ягненок…

Сюзи подумала, что вряд ли слабоумный и немощный старик мог быть тем господином де Броссом, который так настырно ее преследовал. Не мог быть им и «новорожденный ягненок».

Когда Сюзи уже собралась уходить, Элуан де Бонабан спросил:

– Почему, Сюзанна, вы до сих пор носите мужское имя и мужскую одежду?

– Для этого есть две причины, мсье. Я еще давно пришла к выводу, что мужчиной быть легче и удобнее, чем женщиной. Я не смогла бы отправиться в море, если бы не выдавала себя за мужчину. Кроме того, не только в море, но и на суше мужской наряд избавляет меня от приставаний со стороны похотливых мужчин. Наконец, книгу, о которой я вам рассказала, я вряд ли смогу опубликовать под своим женским именем.

– Но, как вы сами понимаете, есть и опасность в таком маскараде…

– А кто догадается о том, что это маскарад? Две сотни матросов, ученые мужи и хозяева постоялых дворов об этом догадаться не смогли!

Ей не хотелось вспоминать о тех, кого ей ввести в заблуждение не удалось: первым из таких людей был Рантий, затем – Клод Ле Кам, после – врач Гамар де ла Планш и, наконец, – Томас Ракидель…

Элуан де Бонабан с обеспокоенным видом сказал:

– Господина д’Анжервилье на посту интенданта юстиции и полиции Парижа недавно сменил господин Арле де Бонней… Этот человек обладает всеми качествами толкового начальника полиции, и, кроме того, он умеет делать так, чтобы его имя было у всех на слуху. Я слышал, что он вроде бы собирается раскрыть тайну некоторых преступлений, при расследовании которых его предшественник не проявил надлежащих таланта и воли…

– А какую тайну может представлять собой моя скромная особа, мсье? И к какому преступлению я могла иметь отношение?

– Вы – самая настоящая тайна, Сюзанна, но главное в данном случае заключается в том, что жизнь и смерть вашего супруга оставили после себя до сих пор еще не разгаданную загадку…

– Загадку?

– Я не могу сказать, какую именно, поскольку точно этого не знаю, но, тем не менее, призываю вас вести себя более благоразумно!

Если основания для такого совета были не совсем понятными, то, по крайней мере, был вполне ясен сам совет. Играть в ту игру, в которую она играла, было опасно.

Когда Сюзи покинула площадь Побед, – сначала полюбовавшись замечательной архитектурой расположенных вокруг нее зданий, принадлежавших королю, – она заметила, что за ней кто-то следит. Она без особого удивления узнала в этом человеке Рантия, который, сильно хромая, пытался от нее не отставать. На этот раз она не позволит ему от нее ускользнуть! На этот раз она посмотрит ему в глаза! Ему следовало помнить о той решительности, которую она проявила на «Шутнице», когда он корчился в муках, а она заставила его рассказать, кто велел ему за ней следить и кто ему за это платил!

Рантий, осознав, что удрать ему не удастся, потому что деревянная нога позволяла ему лишь ходить не очень быстрым шагом и отнюдь не бегать, остановился, со страхом глядя на то, как Сюзи вынимает из ножен шпагу.

– А теперь, мерзавец, ты расскажешь мне, почему ты продолжаешь ходить за мной повсюду, словно моя тень! Господин де Бросс все еще не получил обо мне достаточно сведений? Если он хочет со мной пообщаться, разве он не знает, где это можно сделать?

– Этот господин не хочет с тобой общаться, – сказал Рантий, глядя своим единственным глазом прямо в пылающие от гнева глаза Сюзанны. – Он просто хочет наблюдать за тобой… издалека. Он считает тебя призраком, и я не стал его в этом разуверять, потому что получаю от него слишком хорошую плату… А еще я получаю удовольствие от слежки за тобой!

Сюзи подумала, что этому типу, наверное, платят по нескольку солей за каждый день этой гнусной слежки. А какое он может получать от этого удовольствие, она не могла себе представить.

– Скажи мне, где я могу найти твоего хозяина!

– Клянусь тебе, я этого не знаю… Я прихожу и рассказываю ему о том, что видел, к дворцу Пале-Рояль или на аллею Кур-ла-Рен… Его туда приносят на носилках, потому что он уже не может ходить… И он при каждой нашей встрече мне платит!

– Какой же ты глупец, мой бедный Рантий! – вздохнула Сюзи, опуская клинок своей шпаги.

– Если бы я не был глупым, то не был бы и таким бедным! – протараторил в ответ одноглазый.

Сюзанне подумалось, что он, пожалуй, прав. Она, едва не разжалобившись, спросила:

– Ты хоть простил меня за то, что я пометила твою руку, когда слишком сильно впилась в нее зубами?

– Меня пометила рухнувшая балка на улице Сен-Доминик, выбившая мне глаз, и пушечное ядро на судне, на котором я отправился в плавание вместе с тобой, ядро, из-за которого мне пришлось ампутировать ногу по колено… Отметина, которую оставила на мне ты, доставляет меньше всего хлопот, пусть она и была самой обидной…

Сюзи снова приподняла клинок шпаги и сказала угрожающим голосом:

– В следующий раз, когда я замечу, что ты идешь за мной следом, я проткну тебя вот этим клинком!

В последующие недели она уже не замечала слежки: то ли Рантий перестал ходить за ней по пятам, то ли стал гораздо более осторожным. А может, граф де Бросс нанял нового соглядатая. Так кто же все-таки такой этот господин де Бросс – финансист или адвокат? Сюзи решила больше не выходить из дому. А если уж и выходить, то исключительно в юбке, пальто, шляпке и в туфлях на высоких каблуках – то есть в наряде элегантной женщины.

В конце 1726 года книга о путешествиях шевалье де Лере была уже почти закончена. Кимба искренне полагала, что книга эта не только не уступает «Робинзону Крузо» Даниеля Дефо, но и превосходит его по форме и содержанию, поскольку, в отличие от этого писателя-англичанина, Сюзи предлагала своему читателю повествование, основанное на реальных событиях, а не на досужем вымысле. Воодушевленная мнением о книге, высказанным ее подругой, Сюзи взялась за написание последней части своего произведения, в которой она собиралась рассказать о возвращении из Нового Орлеана в Сен-Мало. Хотя ее книга и была основана на реальных событиях, о чем-то очень важном в ней умалчивалось: читателю не сообщалось о том, что данное автобиографическое произведение было написано не мужчиной, а женщиной, которая отправилась в плавание под чужим именем. Читателю также не сообщалось ничего о том, что касалось любви этой женщины и тех причин, которые заставили ее два раза отправляться в плавание: первый раз – чтобы заняться каперством после кончины своего супруга, а второй раз – чтобы попытаться разыскать Томаса Ракиделя, своего любовника. Чтобы завершить книгу, Сюзанне требовались покой и подбадривающие слова. Кимба предоставила ей и то, и другое.

Наконец – в январе следующего года – в рукописи была поставлена последняя точка. Теперь нужно было найти издателя, который согласился бы напечатать это произведение и пустить его в продажу.

В самом начале 1727 года Сюзи снова облачилась в одежду шевалье Карро де Лере и отправилась на улицу Сен-Севрен в дом с вывеской в виде ангела, находящийся напротив церкви. В этом доме располагалась типография Жака Венсана, пользовавшаяся, насколько было известно Сюзанне, хорошей репутацией. Сюзи надеялась, что издатель примет ее с вниманием, какое оказывают человеку, при помощи которого можно получить немалую прибыль. Однако вскоре выяснилось, что издатель этот отнюдь не горел желанием делать ставку на литературную новинку, созданную самонадеянным, но никому не известным автором, ставящим себя в один ряд с Даниелем Дефо в своем таланте и оригинальности. Поэтому издатель посоветовал напечатать предложенную ему книгу в Нидерландах, где не обращали большого внимания ни на качество литературных произведений, ни на репутацию их авторов.

Шевалье легко вынес этот удар, нанесенный его самолюбию, поскольку полагал, что отнюдь не все издатели Парижа окажут ему такой холодный прием. Когда он уже покидал дом с вывеской в виде ангела, он услышал, как господин Венсан здоровается с новым посетителем. Поскольку посетитель этот уже не мог ходить самостоятельно, его принесли к порогу типографии на носилках.

– Господин де Бросс, – сказал Венсан, – что привело вас ко мне?

Шевалье де Лере резко остановился. Его взгляд встретился со взглядом немощного старика, в глазах которого тут же вспыхнули огоньки страха. Тот, к кому обратились как к господину де Броссу, подал знак своим носильщикам. Они подняли его и очень быстро понесли прочь под изумленным взглядом издателя, недоумевающего по поводу того, чем было вызвано это бегство.

Шевалье, получается, не нашел издателя для своего произведения, но зато встретил господина де Бросса!

Он тут же отправился вслед за носилками и за тем, кого на них несли. Догнав их в начале улицы Вьей-Бушери, он заставил слуг поставить носилки на землю и пристально посмотрел на находившегося в них старика. Тот повел себя так, как будто перед ним предстал сам дьявол: он разинул рот, вытаращил глаза и, схватив висевший у него на груди крест из слоновой кости, направил его в сторону наклонившегося к нему шевалье.

– Мсье, – сказал ему шевалье, – вы сегодня оказались на моем пути по воле случая или же решили следить за мной уже лично после того, как Маливель исчез, а Рантий остался без ноги и уже не может быстро ходить?

– Vade retro![123] – воскликнул старик, держа перед собой крест.

Сюзи, не обращая на это внимания, продолжала:

– В течение нескольких лет вы следите за каждым шагом, который я делаю, где бы я ни находилась – даже на новом континенте… Может, скажете мне, чем вызван столь назойливый интерес к моей особе?

– Призраки так не разговаривают! – пробормотал старик дрожащим голосом.

– Я не призрак! – заявила Сюзи, снимая свою шляпу, распуская волосы и прикасаясь пальцами к иссохшей руке господина де Бросса, чтобы он почувствовал тепло ее плоти. – Я – вдова того, кого вы убили в один из октябрьских дней несколько лет назад. Состояние, в котором он меня оставил, заставило меня стать самозванцем, что и ввело вас в заблуждение…

– Мне хотелось увериться в том, что он мертв. Он и был мертвым, когда я видел, как его уносят после нашей дуэли, вызванной тем, что он меня опозорил. Однако он появился снова, на следующий день после своей смерти, там, где дают напрокат повозки. А еще его видели в Сен-Мало и в Новой Франции. И вот он снова появился здесь, в Париже… Неужели мне еще долго придется искупать свои грехи? Неужели вы не видите, что я – старик, у которого уже нет ни сил, ни мужества?

– Всего лишь восемь лет назад у вас имелось достаточно силы и ловкости для того, чтобы пронзить шпагой прыткого молодого человека и тем самым заставить его рухнуть замертво на землю!

Тот, кто когда-то был грозным дуэлянтом и пресыщенным человеком, сокрушенно покачал головой. Он наконец-то осознал, что имеет дело не со сверхъестественным существом, восставшим из могилы, чтобы его мучить.

– Тогда со мной еще не случилось это несчастье! Паралич, который сразил меня через несколько недель после той дуэли, довел меня до состояния, в котором я сейчас пребываю… Проклятый шевалье заставил весь Париж хохотать над моим проигрышем – теми тремястами тысячами ливров золотом, которые он у меня выиграл… – пробормотал дрожащим голосом старик.

– Мой супруг выиграл эти деньги, потому что вы сделали ставку именно в такой сумме – как, кстати, и он тоже!

– Он был шулером! И плохим игроком. Он оставил после своей смерти кучу карточных долгов! Трудно даже и сосчитать, сколько людей пострадало от его мошенничеств и злоупотреблений!

– Да как вы смеете оскорблять его память?!

– Он был не только шулером и мошенником, но еще и распутником без стыда и совести, соблазнителем, развратителем невинных девушек…

– Вы имеете в виду меня, мсье? Если Антуан меня и соблазнил, то отнюдь не развратил. Он любил меня так, как я любила его. Я до сих пор его оплакиваю!

– Если вы и в самом деле та, за кого себя выдаете, то вам следует знать, что в то же самое время, когда он на вас женился, он заставил мою единственную дочь свернуть с правильного пути и овладел ею, и она от него забеременела…

– Я не верю ни одному слову из этих измышлений! – заявила Сюзи.

– Авроре было шестнадцать лет, и она как раз собиралась закончить свое обучение в монастыре. Я так до сих пор и не узнал, как ему удалось ее обмануть. В 1718 году она забеременела от него и затем умерла при родах…

Нет, Сюзи не хотела верить этой клевете! Однако она прекрасно видела, что старик не бредит и что он, судя по выражению его лица, говорит искренне. Его уверенность в своей правоте заставила ее засомневаться.

– Ребенок может быть доказательством ваших заявлений?

– Ребенка больше нет, он умер вместе со своей матерью, но я прикажу представить вам доказательство его недолговечного существования, бесчестья моей дочери и гнусных поступков того, кого вы называете своим супругом! Носильщики!

Он подал знак двум слугам, которые стояли в нескольких шагах от него в ожидании завершения разговора. Они подняли с земли носилки с сидящим на них стариком. Тот, отведя взгляд в сторону, напоследок сказал:

– Больше мы с вами уже никогда не увидимся, мадам. И вам больше не будут докучать, потому что я теперь убедился, что это был всего лишь маскарад, введший меня в заблуждение… Но вы, по крайней мере, будете знать, кем был тот человек, который дал вам свое имя.

Носильщики пошли со своей ношей прочь. Сюзи провожала старика взглядом до тех пор, пока он не исчез из вида на углу улицы Вьей-Бушери.

10

Когда Сюзи вернулась на улицу Сен-Мерри, ее начали мучить противоречивые чувства и мрачные мысли. Неужели она ошибалась насчет Антуана Карро де Лере? Неужели он сумел так затуманить ее разум? А она ведь поклялась ему в вечной верности! Если слова господина де Бросса были правдой, то не угодит ли она под какое-нибудь расследование, взяв имя человека, который был мошенником, шулером, злостным неплательщиком и подлым соблазнителем? Да нет же, этот старик тронулся рассудком. Стоило ли ей верить словам сумасшедшего?

Она рассказала обо всем этом Кимбе. Та первым делом обрадовалась: встреча Сюзанны с господином де Броссом и разговор с ним, похоже, положат конец той слежке, которая велась за Сюзанной на протяжении нескольких лет. Затем Кимба стала осуждать коварство этого человека, который посеял в рассудке Сюзанны сомнения, попытавшись очернить память ее супруга.

– Он утверждает, что Антуан обрюхатил его дочь!

– А что произошло затем с матерью и ребенком?

– Умерли!

– Нужно, чтобы он предъявил доказательства… А ты нашла издателя?

Нет, она его не нашла, однако уже почти забыла о своей неудаче, поскольку события, последовавшие за полученным от Жака Венсана отказом, оттеснили эту проблему на второй план. Примерно в шесть часов вечера в дом Сюзанны на улице Сен-Мерри постучался посыльный: он заявил, что принес пакет для вдовы господина Карро де Лере. Сюзи сразу же поняла, что пакет этот прислал ей господин де Бросс, которому, по-видимому, уже давно был известен адрес того, кого он так долго считал призраком.

Она дрожащими руками вскрыла пакет под настороженным взглядом Кимбы. Внутри пакета находилось двенадцать писем. Сюзи стала читать первое из них.

Я, считавший, что Эрос – отъявленный плут

И что жертвы его – лишь одни дураки,

Познакомившись с той, что Авророй зовут,

Сам сгораю теперь от любовной тоски.

За исключением имени той, к кому обращались, это было слово в слово то четверостишие, которое Антуан прислал ей, Сюзанне, когда ей запретили с ним встречаться и когда она уже испытывала к нему довольно сильное чувство.

Сюзи решила затем прочесть лишь самое последнее из писем, чтобы окончательно убедиться в том, что она была обманута, но при этом не заставлять себя слишком сильно страдать.

Аврора!

Я прошу Вас прекратить упоминать – чтобы вернуть меня – о Вашем состоянии и о ребенке, которому предстоит родиться и которого я совершенно не хотел. Вы не настолько наивны, чтобы не понимать, к каким последствиям может привести та женская податливость, которую Вы весьма охотно проявляли по отношению ко мне.

Я в настоящее время уже остепенился, обзавожусь хозяйством и собираюсь в ближайшее время жениться.

Остаюсь Вам очень признательным.

Антуан Карро де Лере

Получалось, что шевалье Антуан Карро де Лере был именно таким, каким его описывал господин де Бросс! Он был соблазнителем, совратителем, развратником и… лжецом! Убивать его за это, конечно, не стоило, однако он не был достоин того, чтобы она, Сюзи, так сильно дорожила памятью о нем.

Откровения господина де Бросса повергли Сюзанну в состояние подавленности, из которого Кимбе потом никак не удавалось ее вывести. Она потеряла аппетит, и у нее пропала всякая охота чем-либо заниматься.

Она уже не горела желанием опубликовать свою книгу – произведение, над созданием которого работала более трех лет, которое потребовало от нее концентрации всех усилий и которое заставило время течь незаметно для нее. Ее апатия подогревалась также тем фактом, что она получила отказ от издателя Венсана. Она даже решила, что стиль ее повествования был банальным, а содержание – не способным вызвать у кого-либо интерес.

Кимба всячески пыталась убеждать ее, что книги подобного содержания сейчас пользуются большой популярностью и что знаменитое произведение Даниеля Дефо ничуть не лучше того, что написала она, Сюзи. Однако усилия Кимбы были тщетными: Сюзанне, казалось, даже нравилось пребывать в состоянии апатии. А еще ее охватили сожаления: она жалела о том, что ответила отказом на предложение Ракиделя жениться на ней, считая непреодолимым препятствием к этому ту клятву, которую она дала возле трупа своего мужа. Муж этот, как выяснилось, был по отношению к ней изменником! Если бы она согласилась на сделанное ей предложение, Томас, возможно, остался бы рядом с ней: он, возможно, решил бы отложить выполнение того задания, которое, похоже навсегда отняло его у Сюзанны… Она мысленно одернула себя: что за иллюзии опять одолевают ее?! Ракидель в любом случае уехал бы выполнять свое задание! Он был больше верен франкмасонству, нежели тому слову, которое он дал женщине. Значит, и он был по отношению к ней изменником!

Все представители сильного пола теперь становились в ее глазах под стать один другому. Они были той категорией людей, с которой ей следовало отныне поменьше общаться. Она упрекала себя за то, что не сумела полюбить Элуана де Бонабана, у которого не было недостатков и пороков, свойственных другим мужчинам.

Ей, конечно, следовало радоваться тому, что теперь она избавилась от соглядатаев, подсылаемых господином де Броссом, который, как выяснилось, впал относительно нее в заблуждение. Однако она также понимала, что ей следует опасаться проницательности нового интенданта юстиции и полиции, насчет которого ее предостерег Элуан де Бонабан. Во время разговора с Элуаном она, твердо веря в то, что ее покойный муж был честным человеком, не придала большого значения этому предостережению, подумав, что Антуан не мог быть причастным к преступлениям, тем более что он сам стал жертвой покушения. Если королевская полиция хотела взяться за дуэлянтов, то ей следовало бы в первую очередь начать разыскивать господина де Бросса! Теперь же, когда ей, Сюзанне, стало известно о склонности шевалье к обману и надувательству, она уже не могла быть уверенной в том, что он не встрял в какую-нибудь скверную историю.

Избавившись от соглядатаев, подсылаемых к ней господином де Броссом, она теперь должна была бояться доносчиков господина де Боннея.

Сюзи не покидала своего жилища в течение нескольких недель. Затем, в мае, под давлением Кимбы, целыми днями уговаривавшей ее издать свое произведение (почему бы и в самом деле не напечатать его в Нидерландах, если его не хотят парижские издатели?), она решила перечитать текст и отредактировать его. Кое-где она добавила немного иронии (чтобы прельстить приверженцев Вольтера), в других – похвально отозвалась о том, как талантливо организована работа по освоению территорий Новой Франции (чтобы угодить политикам). Гораздо более подробно, чем раньше, она написала о том, как вырабатывался план абордажа «Нины» (чтобы вызвать интерес у тех, кто хотел поучаствовать в морских сражениях). А еще она перечислила все цветы, деревья и прочие растения, которые встретились ей возле байу (чтобы обогатить новыми знаниями любителей ботаники).

Она внесла множество изменений, и, когда закончила, заявила Кимбе, что уж теперь-то она своим произведением довольна.

Она также придумала другое название: «Коварство океанов». И добавила к нему подзаголовок в обычном для такого рода книг стиле: «Повествование о рискованных путешествиях по различным частям Атлантического океана – от Гибралтарского пролива до берегов Новой Франции».

Сюзи решила обзавестись литературным псевдонимом, опасаясь, как бы ее настоящее имя не привлекло к ней совсем ненужное ей внимание, и осознавая, что женщина вряд ли может рассчитывать на какой-либо успех у читателей. Она выбрала для себя следующий псевдоним: Антуан Трюшо де Реле. Тем самым она взяла для псевдонима мужское имя и добавила к нему собственную девичью фамилию и своего рода анаграмму[124] фамилии по мужу. Кимба такой псевдоним одобрила.

Снова облачившись в одежду шевалье Карро де Лере, Сюзи отправилась к господину Ипполиту-Луи Герену – издателю, находившемуся на улице Сен-Жак. Она принесла ему двести страниц, исписанных ее убористым и энергичным почерком. Издатель начал читать: прочел несколько строк, затем – несколько абзацев, затем – несколько страниц. Автор молча ждал. Наконец Ипполит-Луи Герен, оторвавшись от рукописи, восторженно заявил, что он уже давно надеялся, что кто-нибудь принесет ему произведение, которое могло бы соперничать с «Робинзоном Крузо» Даниеля Дефо. И вот такое произведение попало к нему в руки!

Его отнюдь не удивило желание автора взять себе псевдоним: это было обычным делом.

Кимба, получается, оказалась права!

– Больших денег я вам, шевалье, не обещаю, – заявил издатель, – но вот большая слава вас, возможно, и ждет… Прежде чем напечатать это ваше произведение, я его с удовольствием прочту.

Сюзи после этих слов лишь с трудом сдерживала свою радость и умеряла свою гордость от осознания того, что ее труд напечатают и что стиль и содержание ее книги уже вызвали похвалу.

Была немедленно заключена сделка: для начала книга будет издана тиражом в восемь тысяч экземпляров и форматом в восьмую долю большого бумажного листа. Переплет будет простеньким, но изящным, а текст украсят четыре иллюстрации в виде эстампа[125]. Иллюстрации эти закажут в мастерской господина Боннара, которая расположена на той же улице буквально в двух шагах и в которой умеют искусно изображать пейзажи и персонажей, фигурирующих в книгах. Имя автора будет напечатано на обложке, обрезе и форзацах[126] книги. У книги будет фронтиспис[127] в виде эстампа, изображающего Гермеса, летящего между сушей, морем и небом, покрытым грозовыми облаками.

Трюшо де Реле, создавая свое произведение, не обошелся без лукавства: он, безусловно, реалистично обрисовал персонажей, описал пейзажи, рассказал о различных перипетиях, но при этом допустил некоторые вольности в отношении правдивости повествования. Он, например, утаил, какого он на самом деле пола. В рассказе о своем плавании на «Шутнице» он опустил некоторые эпизоды своего общения с капитаном Ракиделем, изображенным в качестве доблестного корсара. Автор умышленно не упомянул матроса Клода Ле Кама, который дал ему кличку Сюзон Щелкни Зубками и который его впоследствии жестоко обманул. Зато, чтобы позабавить читателя, автор подробно описал домогательства, которым он подвергся со стороны Сагамора – единственного обитателя одного из Гренадинских островов, куда он, автор, угодил в результате кораблекрушения. Он также подробно остановился на том, как обращаются с рабами во французской колонии Луизиана, поскольку надеялся тем самым вызвать негодование по отношению к торговле неграми, захватываемыми в Африке и перевозимыми на невольничьих судах в Америку. Автор не преминул рассказать и о том, как во время кораблекрушения его спасла негритянка, ранее насильно увезенная из Гвинеи в Луизиану и проданная там, как продают мебель или тягловый скот. Описание Кимбы в книге было очень трогательным.

Повествование заканчивалось прибытием в Сен-Мало:

Таким образом, побывав в роли сначала корсара, а затем корабельного писаря и потерпев кораблекрушение, я избежал коварства океанов и вернулся во Францию, в которой когда-то родился на белый свет.

Эта страна показалась мне гораздо более гостеприимной по сравнению с теми уголками мира, в которых мне удалось побывать.

Однако какой-то чертенок – а может, ангел-хранитель? – приставленный к моей особе, опять шепчет мне на ухо, что меня уже ждут новые горизонты, что зов морских просторов заглушить в себе невозможно и что было бы почетно и похвально начать борьбу против тех, кто присвоил себе право порабощать других людей…

Во вступлении к книге было отмечено, что она посвящается «капитану де Лепине – хорошему человеку, большому любителю литературы и опытному мореплавателю; господину Ле Мону де Бенвилю, бывшему губернатору Луизианы и тоже хорошему человеку, отличающемуся просвещенным умом и щедрым сердцем».

Оставив свою рукопись у издателя, Сюзи решила снова начать появляться в свете.

В течение июля по Парижу разнеслась весть о том, что издатель Герен недавно пустил в продажу одну книгу, которая вызвала большой ажиотаж. Ее автор – некий Трюшо де Реле – был никому не известным автором, который, однако, обладал талантом по части описания экзотических приключений. Люди начали буквально вырывать друг у друга из рук «Повествование о рискованных путешествиях по различным частям Атлантического океана – от Гибралтарского пролива до берегов Новой Франции».

Все бросились на улицу Сен-Жак, и в книжной лавке господина Герена вскоре полностью распродали весь тираж. В Версале все придворные считали своим долгом продемонстрировать королю, что у них есть экземпляр этой книги, поскольку она очень понравилась молодому монарху и его новоиспеченной супруге, которая, читая это произведение, совершенствовала знание французского языка.

Шевалье де Лере получил от издателя причитающуюся ему долю прибыли, полученной от продажи книги. Это было для него как нельзя кстати: за прошедшие четыре года того золота, которое лежало в тяжелом сундуке, заметно поубавилось. Решив как-то раз подсчитать, сколько у нее еще осталось монет, Сюзи нашла пергамент, который ей вручил четыре года и несколько месяцев назад Сагамор и о котором она уже совсем забыла. Развернув пергамент, она стала его внимательно рассматривать. Это была всего лишь половина некогда единого куска пергамента (вторая половина была попросту оторвана), исписанного непонятными кабалистическими символами. На каком, интересно, континенте и на берегах какого океана могли быть закопаны в землю упомянутые Сагамором сокровища?

Неужели все тот же чертенок – или ангел-хранитель? – приставленный к ее особе, и в самом деле опять шептал ей на ухо, что ее уже ждут новые горизонты? Чтобы не идти на поводу ни у того и ни у другого, она положила пергамент обратно в сундук, из которого его достала.

Несколькими днями позже в дом Сюзанны на улице Сен-Мерри постучался королевский посыльный: он принес письмо, адресованное господину Трюшо де Реле.

Тот, кто теперь носил это имя, вскрыл под невозмутимым взглядом посыльного письмо, сломав сургучную печать с королевским гербом, и стал читать:

Мы, Людовик, король Франции, просим господина Трюшо де Реле соизволить появиться при нашем дворе в Версале в ближайшую субботу после вечерни, чтобы лично рассказать нам о приключениях, которые он описал в своей книге. Нам также будет любопытно взглянуть собственными глазами на чудо – дикарку, которая, как нам докладывают, знает абсолютно все и о Монтене, и о Ронсаре.

Господина Трюшо де Реле и сопровождающую его туземку привезут к нам на карете. Мы будем ждать их с превеликим нетерпением.

Посыльный молча ждал ответа, который ему тут же был дан:

– Пожалуйста, передайте королю Франции, что мы с Кимбой – его исключительно покорные подданные и что мы явимся в назначенное время туда, где он хочет нас видеть.

В следующую субботу новоиспеченный, но уже успевший прославиться писатель и негритянка сели в карету, украшенную большими красивыми перьями и сопровождаемую четырьмя выездными лакеями. Шевалье был облачен в одежду, которая ему очень шла: куртку, камзол, короткие штаны (все это было срочно сшито из зеленого бархата по заказу шевалье портным с улицы Сен-Мерри). Негритянка собиралась предстать перед королем и его придворными в платье из красного атласа, каркас-панье которого был изготовлен из пластин китового уса. Она отказалась надевать парик, открыв всеобщему обозрению свои курчавые волосы, вызывавшие у всех удивление.

Обе подруги еще издали разглядели из окошек кареты гармоничные очертания дворца. Лошади подвезли карету к величественным воротам, над которыми красовалась искусно изготовленная позолоченная корона. Когда карета остановилась в ожидании того, когда эти ворота перед ней раскроют, какой-то нищий в лохмотьях, который просил милостыню, сидя перед решетчатой оградой неподалеку от ворот, неожиданно вскочил. Выставив руку в сторону Сюзанны, на голове которой красовалась элегантная мужская треуголка, он крикнул:

– Ты поднимаешься на борт какого-то странного судна, Сюзон Щелкни Зубками! Скоро ты уже будешь скучать по коварству океанов и компании матросов!

Сюзи, вглядевшись, увидела, что этот нищий – не кто иной, как Клод Ле Кам. Поначалу она, правда, подумала, что ей это только чудится: возможно, в ее рассудке, встревоженном тем, что ее ждет за этой оградой, рождались какие-то абсолютно нелепые видения. Как эта морская птица могла оказаться здесь, вдали от своей родной стихии? Пока Сюзи пыталась отогнать от себя это видение, лошади снова пришли в движение и доставили карету на почетный двор, посреди которого всех прибывающих встречала конная статуя Короля-Солнца – Людовика XIV.

Войдя во дворец, почти все пространство перед которым было заставлено каретами и крытыми носилками, Сюзи и ее спутница увидели, что там полным-полно людей. Хотя дворец изобиловал роскошью, мусора здесь тоже было предостаточно.

Все еще терзаясь мыслями о неожиданном появлении женщины-матроса и о произнесенных ею словах, Антуан Трюшо де Реле направился к его величеству королю в зал Аполлона. Позади него шла Кимба, а по бокам – две вереницы секретарей и слуг. Сюзанне раньше и в голову не приходило, что когда-нибудь она станет столь знаменитой и что ей будет оказана такая большая честь. Она даже на мгновение пожалела о том, что ее отец – Пьер-Симеон Трюшо – и его супруга, которые были о ней, Сюзанне, весьма невысокого мнения, не могут сейчас ее видеть.

Вокруг короля – еще очень молоденького юноши – располагались знатные господа и придворные дамы, соперничающие друг с другом красотой своих нарядов. Королева, сидевшая рядом со своим царственным супругом, была, казалось, лет на десять старше его. У нее было приятное лицо и весьма округлые формы, которыми она, безусловно, была обязана трем своим беременностям за два года брака. Третьего ребенка она родила на свет еще совсем недавно. Сюзи и Кимба вряд ли бы сумели сказать, кто среди находившихся вокруг королевской четы людей господин де Флери, кто – господин Норман д’Этиоль, кто – господин де Монмарель, кто – герцогиня де Рошуар, кто – мадемуазель Диана-Аделаида де Майи, будущая супруга герцога де Лораге, кто – мадам д’Армантьер. Они обе, однако, то и дело посматривали на господина де Бонабана де ла Гуэньер, который подбадривал их выразительными взглядами, когда не разговаривал с одной из присутствующих здесь знатных дам.

Когда секретарь объявил о прибытии шевалье и туземки, разговоры затихли. Шевалье снял шляпу и, держа ее в руке, отвесил такой низкий поклон, на какой только был способен. Негритянка сделала реверанс так старательно, что это вызвало улыбку у смотревших на нее дам.

Хотя и шевалье, и туземка слегка оробели под множеством направленных на них насмешливых взглядов, они очень быстро сумели очаровать всех этих придворных, горевших желанием узнать побольше о происхождении Кимбы и об открытиях, сделанных шевалье. Они стали отвечать на все задаваемые им вопросы очень обстоятельно и в соответствии с придворным этикетом. Кимбу попросили прочесть несколько страниц из книги, написанной шевалье. Это было вызвано любопытством: придворным хотелось увидеть, насколько велико представленное им чудо природы и на что на самом деле способна такая ученая обезьяна.

Когда Кимба стала читать, придворные едва не открыли рты от удивления: ее дикция была идеальной, манера чтения – выразительной, голос – мелодичным.

Король стал расспрашивать о Новой Франции, а королева поинтересовалась тем, как воспитывают детей в Африке.

Когда беседа, продлившаяся два часа, по знаку короля закончилась, обе подруги мысленно поздравили себя с тем, что сумели вести себя достойно, что их слушали, словно каких-нибудь оракулов, и что они не допустили никаких оплошностей во дворце, побывать в котором – великая честь.

В Париже вскоре узнали о том, что этого – недавно ставшего широко известным – автора приглашали к королевскому двору и что он ездил туда со своей негритянкой. Во всех газетах написали о данном событии, что привело к росту популярности шевалье и к росту интереса к туземке.

К концу лета в Париже только и говорили о некоем Антуане Трюшо де Реле, авторе «Повествования о рискованных путешествиях по различным частям Атлантического океана – от Гибралтарского пролива до берегов Новой Франции».

В Версале – в его коридорах, салонах и парке – обменивались самыми лестными отзывами об этом произведении. Все приходили к выводу, что оно превосходит по своему качеству то, что написал англичанин Даниель Дефо. Кроме того, если приключения Робинзона Крузо были чистым вымыслом, то приключения, описанные господином де Реле, – чистой правдой.

В Париже бытовали по данному поводу точно такие же мнения. В парижских светских салонах активно обсуждали неподражаемый стиль автора этой приключенческой книги и содержащиеся в ней идеи. Мадам дю Деффан и мадам де Тансен оспаривали друг у друга право первой принять у себя в салоне внезапно прославившегося шевалье. Однако шевалье этот был нелюдимым, а потому ни той, ни другой пока не удавалось его к себе заманить.

После того как шевалье побывал при королевском дворе, его больше нигде не видели. Поговаривали, однако, что он произвел очень сильное впечатление на короля и его придворных своим хрупким телосложением, необычайно миловидным лицом и неподдельной скромностью, которой обычно отнюдь не отличались широко известные писатели. Данное впечатление было усилено тем, что его сопровождала негритянка, привезенная из Новой Франции и представлявшая собой что-то вроде чуда природы. Несмотря на цвет кожи этой дикарки, она своими манерами и знаниями не уступила бы и придворной даме. Не уступила бы им, правда, скорее своей образованностью, чем умением кокетничать. Ее поначалу восприняли при королевском дворе как некое животное, которое выдрессировали ради того, чтобы оно развлекало публику. Затем придворные с удивлением были вынуждены признать, что перед ними… человек. В конце концов они были очарованы ею: когда она отвечала на задаваемые ей многочисленные вопросы и когда читала отрывок из произведения, одним из персонажей которого являлась, ее голос звучал, как милое сердцу журчание ручейка.

Вскоре у газетных хроникеров появилась новая интересная тема для статеек: самый популярный из писателей, похоже, куда-то запропастился в городе, в котором его так рьяно расхваливали. Его имя звучало везде, где любили собираться литераторы: и в кафе «Прокоп», и в таверне «Мутон-Блан», и в «Блистательном театре». Собратья по перу жутко ему завидовали. Печатные станки издателя с улицы Сен-Жак уже едва справлялись с поступающими новыми заказами на книгу Антуана Трюшо де Реле. Однако сам автор книги нигде не появлялся – ни в модных салонах, ни в кафе «Прокоп», ни в таверне «Мутон-Блан», ни в «Блистательном театре».

По данному поводу выдвигались всевозможные предположения, по части которых соперничали друг с другом любители досужих домыслов. Одни утверждали, что шевалье был в действительности монахом, изгнанным из своего монастыря за то, что он устраивал там черные мессы, и что занятие каперством было для него способом избежать гнева святейшего отца[128], пригрозившего ему из Рима расправой. Другие, приводя множество надуманных аргументов, доказывали с пеной у рта, что шевалье был «человеком в железной маске»[129], который, вопреки заявлениям начальника Бастилии, не умер, а сбежал. Говорили, что этот беглец бороздил моря и океаны на различных судах, а затем снова появился в Париже, причем годы пребывания в море ничуть не сказались на его лице. Третье предположение заключалось в том, что Трюшо де Реле – это вымышленное имя господина Аруэ, более известного как Вольтер, и что его рассказы о якобы совершенных им путешествиях – не более чем выдумка.

Издатель Ипполит-Луи Герен, засыпаемый вопросами относительно шевалье, не мог дать на них исчерпывающего ответа: от него хотели узнать больше, чем он в действительности знал. Он лишь рассказал, что настоящее имя господина де Реле – Антуан Карро, шевалье де Лере, и что именно так он назвал себя, когда как-то раз принес ему, издателю, двести страниц, представлявших собой текст столь популярной теперь книги «Повествование о рискованных путешествиях по различным частям Атлантического океана – от Гибралтарского пролива до берегов Новой Франции». «Шевалье этот – человек довольно скрытный», – вот все, что смог добавить к своим словам издатель. Однако это было уже известно и без него!

Абсолютное большинство людей и ведать не ведало, что пресловутый шевалье де Лере вообще-то скончался еще десять лет назад, а именно четвертого октября 1718 года, на лугу Пре-о-Клер, прожив на белом свете всего лишь двадцать пять лет. Его жена, с которой он связал себя брачными узами незадолго до этого, исчезла в этот же день, и ее больше не видели ни в Париже, ни где-либо еще. Да ее, в общем-то, никто и не искал.

Некоторые закоренелые игроки и любительницы посещать светские салоны, пережившие свой звездный час во времена регентства герцога Орлеанского, еще помнили о красивом молодом человеке, который был секретарем Жозефа Бонье де ла Моссон и который слыл рифмоплетом, памфлетистом, искусным соблазнителем и опытным игроком. Кстати, именно страсть к азартным играм и привела его к кончине вскоре после того, как он женился на дочери какого-то торговца суконными товарами. Дочь эта вроде бы обладала живым умом и была красива, однако имени ее уже никто не помнил.

Никогда еще так не бывало, чтобы умерший вдруг взялся за перо, а единственное путешествие, которое он мог совершить, – это то, которое рано или поздно совершает любой человек по бурным водам Ахерона[130]. Однако приключения, описанные господином де Реле, казались настолько правдоподобными, что у читателей не возникало ни малейшего желания усомниться в том, что они – не выдумка.

Начиная с июля Сюзи жила в полной изоляции от внешнего мира в своем доме на улице Сен-Мерри, и единственным человеком, с которым она общалась, была Кимба.

Через некоторое время после возвращения из Версаля Сюзи заявила:

– Кимба, подобная известность мне отнюдь не по вкусу! Если король сумел разузнать, где я живу, то это сумеют сделать и другие. А я привлекать к себе внимание не хочу. Вся эта шумиха, которая поднялась вокруг Антуана Трюшо де Реле, может стать для меня опасной.

– Но почему? Я видела, что все приближенные короля только и делали, что восторгались тобой… Тобой восторгался и сам король, и та благосклонность, которую он проявил по отношению к тебе, убережет тебя от всяких злых умыслов!

– Тебе прекрасно известно, что я вот уже десять лет выдаю себя за человека, который в действительности уже умер и которого, вполне возможно, в Париже еще не все забыли. Ты ведь слышала, какие обо мне ходят слухи!

– Слухи? О том, что ты – расстриженный монах? И о том, что ты – новое воплощение «человека в железной маске»? Послушай, все это лишь забавляет население и не должно тебя тревожить! А то, что тебе приписывают перо господина Вольтера, должно тебе, по меньшей мере, льстить.

– А ты представь себе, бестолковая ты девушка, что какой-нибудь рьяный агент полиции вдруг вспомнит, как он обнаружил безжизненное тело Антуана Карро в жилом доме на улице Турнель, где я его оставила четвертого октября 1718 года! Ты представь себе, что, загоревшись желанием установить истину, он начнет наводить справки о первом помощнике капитана «Шутницы», который плавал на ней в 1721 году! А затем – о корабельном писаре фрегата «Грациозный», на котором этот писарь плавал в 1723 году! А еще – о человеке, который угодил на один из островов, которые называются Гренадины, после кораблекрушения, происшедшего с «Дриадой»! Обо всех этих эпизодах моей жизни рассказано в книге, которую я написала. Проверить их отнюдь не трудно. Опытный сыщик очень быстро выяснит, что этим путешественником и расхваливаемым всеми писателем, взявшим себе псевдоним де Реле, не может быть Антуан Карро де Лере, поскольку он уже умер и похоронен!

– Я знавала тебя совсем другой – гораздо более смелой!

– Вот уже десять лет – сначала ради удобства, а затем по привычке – я ношу это имя. Я ношу его без угрызений совести и без неприязни, но, тем не менее, не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Господин де Бонабан посоветовал мне опасаться нового интенданта юстиции и полиции Парижа, которому, возможно, станет известно о некоторых гнусностях, которые совершил Антуан Карро де Лере и срок давности которых еще не истек… Кроме того, я неожиданно столкнулась возле ограды дворца в Версале с одним человеком, от встречи с которым мне стало не по себе…

– И что это был за человек?

– Клод Ле Кам, марсовый на «Шутнице». Я рассказывала тебе много раз, как эта женщина-матрос догадалась о том, что я тоже женщина. Именно она дала мне прозвище Сюзон Щелкни Зубками…

– Ты ее видела? В Версале?

– Да. Она была одета как нищенка и стояла возле ограды дворца. Когда мы проезжали мимо, она протянула руку в мою сторону и выкрикнула в мой адрес насмешливые слова…

– А может, это новый соглядатай, которого отправили за тобой следить и который теперь будет, как назойливая муха, все время кружиться вокруг тебя?

– Нет, вовсе нет. Однако женщина, которую отвергли и которая воспылала ревностью, сумеет придумать, как отомстить… Мы скоро уедем из Парижа!

– И куда же мы уедем? – встревожилась Кимба. – К твоей подруге Эдерне в Сен-Мало?

– Почему бы и нет? Там мы могли бы сесть на какое-нибудь судно, которое отправляется в Новый Орлеан… Я не забыла о своем обещании когда-нибудь выкупить твоего возлюбленного! Возможно, как раз сейчас и пришло время выполнить это обещание.

Однако судьба распорядилась совсем по-другому.

Четырнадцатого октября в дом Сюзанны на улице Сен-Мерри постучался рассыльный. Он принес письмо, адресованное «мадемуазель Кимбе». Это очень удивило обеих женщин. Сюзи, увидев перед дверью посыльного, поначалу заподозрила, что это письмо от одного из назойливых поклонников Антуана де Реле. Но нет, адресатом письма была не она, а Кимба. Негритянка поспешно взломала восковую печать и, раскрыв письмо, посмотрела на подпись внизу.

То была подпись Мари де Виши-Шамрон, маркизы дю Деффан. Сюзанна и Кимба жили в Париже на протяжении вот уже четырех лет, а потому они, конечно же, знали, что эта дама в настоящее время является содержательницей самого знаменитого в Париже светского салона и что в ее доме собираются все самые выдающиеся придворные, священники, философы и литераторы. Что могла хотеть такая женщина от бывшей рабыни?

Кимба прочла письмо еле слышным шепотом. Сюзанна позволила себе, глядя через ее плечо, тоже прочесть это письмо, написанное очень красивым почерком.

Мадемуазель!

Простите мне ту вольность, с которой я позволяю себе к Вам так бесцеремонно обращаться. Я не имею чести и счастья быть с Вами знакомой – ни с Вами, ни с Вашим знаменитым другом (другом ли?) Антуаном Трюшо де Реле, книгу которого я, как и все в Париже, с удовольствием прочла. У меня нет привычки посягать на свободу литераторов: не я их приглашаю, а они просят меня принять их у себя. Господин де Реле этого еще не делал, но я на него не сержусь, потому что горю нетерпением встретиться прежде всего с Вами. Да, Вы поняли предыдущее предложение правильно: именно с Вами мне хотелось бы обменяться мнениями и точками зрения. Мне рассказали, что в Версале Вы покорили аудиторию, состоящую из невежественных придворных и интриганов. Это не могло убедить меня в том, что Вы талантливы. Однако и один из моих очень близких друзей, с которым я имею удовольствие вести беседы, тоже Вас всячески расхваливает. Он говорит, что обнаружил в Вас удивительно глубокий ум и что Вы сами по себе являетесь убедительным аргументом против заявлений тех, кто считает представителей Вашей расы не более чем животными. Этого моего друга зовут Элуан де Бонабан де ла Гуэньер. Он с гордостью утверждает, что является также другом и господина де Реле. Вам лучше знать, насколько он искренен. К своим похвалам в Ваш адрес он добавляет свое восхищение Вашим голосом и той манерой, в которой Вы читаете вслух перед аудиторией.

Я сгораю от любопытства и предчувствую, что встреча с Вами принесет мне невыразимое удовольствие. Если я Вас все еще не убедила, то добавлю, что мой дом всегда полон людей выдающегося ума, беседа с которыми Вам наверняка понравится. Общение с ними обеспечит Вашему пребыванию в Париже легальность, которой ему, возможно, не хватает.

Мы ждем Вас, мадемуазель, – как вместе с Вашим знаменитым шевалье, так и без него.

Кимба не знала, как ей отнестись к этим заявлениям и этому приглашению. Сюзанну данное письмо встревожило.

– Эта маркиза обладает блестящим умом, но, чтобы добиться того, чего ей хочется, она не гнушается прибегнуть к скрытой угрозе, от которой мне становится не по себе!

– Угрозе? – удивилась Кимба. – Какой еще угрозе?

– А как ты понимаешь смысл вот этих ее слов: «Общение с ними обеспечит вашему пребыванию в Париже легальность, которой ему, возможно, не хватает»?

– Ну… даже не знаю…

– С каждым годом возрастает число рабов, которым удается удрать из наших колоний, спрятавшись на судах, возвращающихся во Францию. Эти бывшие рабы оседают в Бордо, Гавре, Нанте и – с недавних пор – в Париже… Король издал указ, требующий, чтобы они были поставлены на учет, легализованы, чтобы их крестили и чтобы за ними… следили. Они должны доказывать, что у них есть работа и жилье и что они не нарушают статьи «Черного кодекса»…

– Ну и что? Разве я не крещеная? Разве у меня нет жилья и всего, что нужно для того, чтобы жить здесь на законных основаниях?

– У тебя на плече – клеймо, которое свидетельствует о том, что ты либо беглая рабыня, либо была уличена в богохульстве, либо даже занималась проституцией…

– Это все неправда, и ты это прекрасно знаешь!

– Но на тебе все-таки есть это клеймо, и удалить его невозможно! Покровительство со стороны маркизы и ее влиятельных знакомых будет для тебя не лишним!

– Так что же ты мне посоветуешь?

– Отправить ей восторженный ответ, в котором с благодарностью принять это неожиданное предложение… А затем отправиться к этой даме и вести себя так, чтобы она осталась тобой довольна.

– Это как?

– Будь тем, кем она хочет тебя видеть, делай то, что она хочет, говори то, что она хочет услышать из твоих уст!

– Ты советуешь мне согласиться на рабство, от которого ты меня в свое время избавила?

– Нет. Я думаю, что в салоне мадам дю Деффан ты будешь блистать поярче любой из тех «белых жемчужин», которых она там выставляет напоказ. Благодаря этому ты завоюешь свободу и даже косвенно посодействуешь освобождению своих собратьев. Прогрессивным философам нужно чем-то подкреплять свои идеи: если господину де Монтескье волею случая доведется увидеть и услышать тебя, то ты станешь его аргументом против порабощения негров, с которым он, похоже, начал вести борьбу.

– А ты со мной туда поедешь?

– Нет. Как тебе известно, меня пугает широкая известность.

– А как мне объяснить твое отсутствие?

– Скажи, что господин де Реле решил снова отправиться в морское путешествие.

– Ты отправишься в плавание? И без меня?

– Ты что, забыла Мо? И забыла о том, что я обещала тебе его разыскать и вызволить из рабства?

– Конечно, нет, но меня пугает, что я уже совсем не такая, какой он меня когда-то знал и любил… Как он отнесется ко мне теперь? О чем мы с ним могли бы теперь поговорить?

– Язык любви не забывается.

– Сюзанна, все то, чему ты меня научила, и все то, на что ты раскрыла мне глаза, создало непреодолимую пропасть между мной и моими соплеменниками. И я с этим уже не смогу ничего поделать…

Благоразумие Кимбы и ее искренность заставили Сюзанну глубоко задуматься. Ее стали одолевать сомнения: по какому праву она так круто изменила судьбу этой чернокожей девушки? Живется ли ей здесь, в Париже, лучше, чем ей жилось бы, если бы она осталась служанкой господина де Бенвиля в Новом Орлеане? Сюзанне подумалось, что знания не обязательно приносят счастье, но зато способствуют развитию сознания. Кимба стала тем, кем и должна была стать, – женщиной мыслящей и свободной в своих размышлениях. Что же касается свободы действий, то… «Черный кодекс», измененный в духе времени, все еще связывал ее по рукам и ногам.

Но разве могла и сама она, Сюзи, считать себя свободной и наслаждаться своей свободой? Ведь, чтобы избавиться от различных беспокойств и неудобств, ей вот уже целое десятилетие приходилось выдавать себя за мужчину. Страх быть разоблаченной все еще не позволял ей вести себя так, как ей хотелось бы!

Кимба, значит, сомневалась в том, что ее любовь к Мо смогла пережить те потрясения, которые произошли в ее жизни? Она, Сюзи, дала над бездыханным телом Антуана Карро де Лере клятву любить его до конца своей жизни, однако теперь она уже почти не помнила, как выглядело его лицо, а то, что она узнала о нем, побуждало ее и вовсе изгнать его из своей памяти. Что касается Ракиделя, то она была убеждена, что когда-нибудь у нее останутся о нем лишь смутные воспоминания. Она даже пыталась заставить себя его возненавидеть… но безрезультатно.

Любого человека в жизни, безусловно, ждет много неожиданного!

Дочь торговца суконными товарами превратила в явь свою мечту, родившуюся в суровом монастыре урсулинок в Сен-Дени, когда она была всего лишь подростком и слушала разинув рот рассказы Эдерны де Бонабан. Она затем увидела море! Оно ее зачаровало! Она плавала по нему на корабле, как настоящий моряк. Она познала его коварство и красоту. Однако все это закончилось тем, что она снова поселилась в Париже, где ей удалось стать широко известным писателем, но при этом приходилось скрываться от чрезмерно любопытных взглядов.

В Сюзанне теперь совмещалось целых три персонажа: первый из них представлял собой тридцатилетнюю женщину, лицо которой было еще довольно свежим вопреки тому, что ей подолгу приходилось подставлять его солнцу и ветру, несущему с собой водяную пыль. Зеркало говорило ей, что ее глаза еще не потеряли своей привлекательности: они по-прежнему были голубыми, цвета агата. Ее кожа, правда, была уже не такой гладкой, как раньше, и кое-где уже появились морщинки – особенно возле уголков губ и глаз, – однако фигура сохраняла свою стройность, и женские платья сидели на ней очень хорошо… когда она соизволяла их надевать.

Второй персонаж уверенно носил короткие мужские штаны, камзол и шпагу на перевязи. Это был не кто иной, как воскресший Антуан Карро де Лере. Он прекрасно проявил себя на трех судах – «Шутнице», «Грациозном» и «Дриаде». Он сумел ввести в заблуждение не одну сотню людей, входивших в состав экипажа. Он, потерпев кораблекрушение и оказавшись на необитаемом острове, сумел отбиться от похотливых домогательств жившего на этом острове бывшего матроса по имени Сагамор. Он отбился и от непристойных предложений Клода Ле Кама – марсового, который хотел того же, но при этом отдавал предпочтение прекрасному полу и проявил стремление к физической близости с женщиной, выдававшей себя за мужчину и носившей одежду первого помощника капитана корабля. Шевалье Карро де Лере отличался тонкими чертами лица и хрупким телосложением, он был безусым и безбородым, но при этом в его манере поведения вполне хватало мужской самоуверенности.

Третьим персонажем был Антуан Трюшо де Реле. Он обладал такой же привлекательной внешностью, как и шевалье де Лере, но был недоверчивым и скрытным писателем.

У всех этих трех персонажей имелись серьезные основания избегать чрезмерно внимательных взглядов своих современников.

Сюзи перевоплощалась то в одного из этих персонажей, то в другого, то в третьего без каких-либо затруднений. Однако ее утомляла необходимость совершать подобные перевоплощения. Ей очень хотелось быть собой.

Двадцать пятого октября Кимба стала готовиться к визиту к госпоже дю Деффан. Она надела скромное ситцевое платье, которое ей очень шло, пальто из красного бархата, отороченное беличьим мехом, и – атрибут особой элегантности – белый парик, украшенный узлом из того же бархата, из которого было сшито пальто. Окружая черное, как эбеновое дерево, лицо, этот парик производил такой комичный эффект, что Сюзи не смогла удержаться от улыбки. Однако она стала подбадривать свою подругу, когда та, прежде чем сесть в повозку, попросила у нее прощения за то, что едет в светский салон одна, без Сюзанны, и тем самым проявляет по отношению к ней неверность.

– Не говори глупостей! Думай о будущем, а не о прошлом!

Салон Мари де Виши-Шамрон, маркизы дю Деффан, находился на улице, которая была Сюзанне очень даже знакома, а именно на улице Сен-Доминик. Маркиза переоборудовала апартаменты, которые некогда занимала маркиза де Монтеспан[131]. Сюзанне, родившейся и прожившей первые восемь лет своей жизни на этой улице, никогда не доводилось видеть скандальную любовницу Короля-Солнца: попав в немилость, эта госпожа жила затворницей, опасаясь, как бы ее не убили.

Сюзи попыталась мысленно представить бывшую рабыню в среде выдающихся литераторов, которыми окружала себя в своем салоне мадам дю Деффан. Но прошло уже довольно много времени, а Кимба все не возвращалась. Сюзанну охватили дурные предчувствия.

Когда Кимба наконец вернулась, она выглядела потрясенной. Весьма потрясенной. Она даже не знала, с чего начать свой отчет. Видя, что Сюзи сгорает от нетерпения, она все-таки стала рассказывать:

– Госпожа дю Деффан – совсем не такая, какой ты ее себе представляешь, и я уверена, что тебе померещилась угроза там, где ее совсем нет.

– Ну и ладно! Продолжай!

– Так вот… Когда меня – перепуганную и горящую желанием произвести самое лучшее впечатление – представили присутствующим, я застыла от удивления…

– Почему?

– Я услышала голос, который показался мне знакомым, но когда я подняла глаза, то с трудом смогла поверить, что передо мной стоит не кто иной, как…

– Кто?

– Господин де Бенвиль! Мой хозяин!

– Это и в самом деле был он?

– Собственной персоной. Он был рад увидеть меня в этом салоне и в том виде, в котором я перед ним предстала. Он входит в число приятелей маркизы, и когда он узнал от нее, что она пригласила к себе негритянку, которую привез в Париж шевалье де Лере, он напросился на то, чтобы оказаться в числе тех немногих, кому предстояло пообщаться со мной в салоне.

– Значит, он уже больше не губернатор Луизианы?

– Его отозвал король вскоре после нашего отъезда, однако он часто вспоминает Новую Францию и регулярно получает от своего преемника известия о том, что там происходит. Он всячески выражал свое дружеское отношение ко мне и одарил множеством комплиментов. Однако он сообщил мне, что…

– Что? Что он тебе сообщил?

– Что Мо на этом свете уже нет.

Сюзи побледнела.

– Он заболел лихорадкой и умер? Или его избил до смерти хозяин?

– Нет. В прошлом году он возглавил восстание рабов, которым надоело терпеть удары кнута и смотреть на то, как рядом умирают их братья, и поэтому они решили напасть на своих хозяев. Они подожгли уже построенные усадьбы, уничтожили урожай и убили своих владельцев… Берега реки были охвачены пламенем… Мо и наши братья заставили дорого заплатить за свои жизни. Они сражались с солдатами, присланными новым губернатором, как бешеные собаки. Но разве могут даже самые крепкие руки сравниться с ружьями? Было убито сорок два гвинейца. Мо схватили живьем и повесили на площади в городке Билокси…

Кимба бросилась в объятия Сюзанны, давая волю своим горестным чувствам, которые она сдерживала в течение долгих часов, чтобы не показывать их незнакомцам. Ее тело затряслось от рыданий, а горячие слезы капали на камзол ее подруги. Сюзи, чтобы как-то утешить Кимбу, прошептала:

– Как называется та святая женщина, которую ты почитала в Гвинее и которую ты, как я подозреваю, почитаешь до сих пор?

– Нганга Маринда, – ответила сквозь слезы Кимба.

– Можешь быть уверена в том, что Нганга Маринда сейчас ведет Мо в царство мертвых, где она, конечно же, найдет для него хорошее местечко.

Все еще продолжая всхлипывать, Кимба продолжала:

– Господин де Бенвиль стал интересоваться у меня здоровьем моего… моего хозяина, шевалье. Я заверила его, что шевалье чувствует себя хорошо, но при этом дала ему понять, что у меня больше нет хозяина.

Затем Кимба стала рассказывать о большом интересе, проявленном к ней завсегдатаями самого изысканного светского салона Парижа.

– Всем этим людям хотелось только одного: увидеть и даже прикоснуться к дикарке, одетой, как маркиза. Они смотрели на меня так, как зеваки на мосту Пон-Неф смотрят на танцующих медведей. Маркиза защищала меня от чрезмерно настырного любопытства. Одному аббату, который спросил меня, понимаю ли я разницу между пороком и добродетелью, она ответила за меня: «Она понимает ее явно лучше, чем вы, аббат, поскольку вы читаете романы фривольного содержания охотнее, чем Святое Писание». Все стали подтрунивать над этим священником, а у меня появился повод продемонстрировать присутствующим, что я читала Святое Писание.

– Только не стань педанткой по примеру своей новой подруги! – воскликнула Сюзи.

– Бог убережет меня от честолюбия, – ответила Кимба. – Мадам дю Деффан никогда не будет моей подругой, но вполне может стать моей покровительницей. Она познакомила меня с господином Шарлем Эно, председателем Парижского парламента…

– Поговаривают, что он – ее любовник.

– Ну, другого любовника я ей и не пожелаю. Он, во всяком случае, хороший человек и, безусловно, мог бы посодействовать тому, чтобы никто не усомнился в легальности моего пребывания в Париже…

Сюзи с сомнением – а может, и с некоторой завистью – хмыкнула. Затем она снова стала расспрашивать подругу:

– Кого еще ты там видела?

– Разных мужчин и женщин, имена и титулы которых я уже забыла. Они вели себя довольно шумно и нахально, и маркиза, мне кажется, прониклась ко мне симпатией из-за того, что я, наоборот, вела себя очень скромно…

– А как выглядит ее салон?

– Он очень уютный. Мне, правда, не позволили взглянуть на спальню, в которой, похоже, проходят интимные встречи… Стены салона обиты желтым муаром, и из этой же ткани сделаны шторы и завесы на дверях. Из окон открывается вид на сад… Гости сидели на стульях, обитых бархатом…

– А какого цвета этот бархат?

– Красная полоска на желтом фоне. Там также стояли два комода и один письменный стол… На стенах висят зеркала, одно из них – над камином…

Было, конечно, неуместно разговаривать обо всякой ерунде в ситуации, когда только что стало известно о трагической гибели человека, которого Кимба любила! Кроме того, к ее горю добавлялось еще одно переживание, о котором Кимба все никак не решалась рассказать Сюзанне. Наконец она произнесла:

– Мадам дю Деффан, несмотря на свою молодость, похоже, страдает от недуга, который ее очень тяготит…

– Неужели? А этот недуг, случайно, не… венерического характера? – ехидно усмехнулась Сюзи.

– Вовсе нет! У нее очень плохое зрение, и, чтобы что-то прочесть, ей приходится использовать увеличительные стекла, которые портят ее облик и от которых к тому же мало толку.

– Бедняжка!

– Именно поэтому она предлагает мне стать ее чтицей. У нее есть племянница, которая живет в провинции и которая могла бы занять это место, однако она еще ребенок, и тетя опасается, что на нее может дурно повлиять чтение фривольной литературы и общение со слишком распущенными людьми…

Эта новость стала для Сюзанны тяжким ударом. Неужели ей придется расстаться с Кимбой? Она поняла, что Кимба загорелась желанием и в самом деле стать чтицей маркизы дю Деффан: близкое общение с этой дамой позволит ей чувствовать себя в столице в безопасности и даст ей возможность видеться с самыми образованными и талантливыми людьми Франции. Пытаться отговаривать Кимбу от этого было бы со стороны Сюзанны проявлением эгоизма.

– Когда ты должна начать этим заниматься? – спросила Сюзи, пытаясь скрыть свою досаду.

– Уже в ближайшие дни. Маркиза сказала, что она сочтет для себя большой честью, если ты согласишься отвезти меня к ней и если ты соблаговолишь прокомментировать для нее описание своих путешествий, которое она считает хорошо составленным и очень интересным.

– Она чрезвычайно любезна… – ухмыльнулась Сюзи.

Поскольку ей предстояло расстаться с Кимбой, она решила, что один раз изменит своим привычкам: Трюшо де Реле встретится с тщеславной содержательницей салона. А что будет потом? Потом она, пожалуй, уедет из Парижа: мысль о необходимости уехать из этого города вертелась в ее голове уже не первый день.

Кимба приготовила свой багаж. Он был отнюдь не тяжелым: несколько предметов одежды, парик, две пары туфель, книги и небольшая сумочка, прикрепляемая к поясу. Сюзи смотрела на Кимбу с таким же чувством удовлетворенности, с каким, наверное, Пигмалион смотрел на изваянную им статую Галатеи[132]: именно она, Сюзи, создала из неграмотной чернокожей рабыни эту импозантную и образованную женщину, которая станет чтицей мадам дю Деффан! Ее, однако, охватили сомнения: будет ли Кимба, оказавшись, в общем-то, в чуждом для нее мире, счастлива, как она была бы счастлива, если бы все еще жила в Гвинее, вышла бы замуж за Мо и родила бы множество ребятишек? Не попадет ли она здесь, причем по своей собственной воле, в рабство, от которого ей некоторое время назад удалось избавиться? Характер у нее, безусловно, сильный, но в том доме, куда она отправляется, к ней вряд ли станут относиться как к равной гостям, которые туда наведываются. Увидит ли Сюзи ее еще когда-нибудь? Последние пять лет они были неразлучны. Чувства, которые их сейчас связывали, были больше похожи на нежную привязанность друг к другу двух сестер, чем на простую дружбу.

Двадцать девятого октября господин Антуан де Реле вышел из дома вместе с негритянкой, которую ему предстояло передать женщине, уже, без сомнения, считавшей себя ее хозяйкой. Эта странная парочка, конечно же, привлекла внимание зевак. На улице Кенкампуа Сюзи едва не выхватила шпагу и не пронзила одного из них, громко воскликнувшего:

– Белый кавалер и черная дама! Черт возьми, щука и кролик и то лучше подошли бы друг другу!

Но какой смысл пронзать шпагой этого мужлана? Белый кавалер и черная дама пошли с равнодушным видом своей дорогой.

Однако какие же сильные эмоции нахлынули на Сюзанну, когда, свернув с улицы Бельшас, она оказалась на улице Сен-Доминик, на которой она родилась и на которую не заглядывала вот уже десять лет! Многих прежних жителей здесь уже наверняка не было. На месте скромного домика, в котором когда-то жила семья Руссере, построили большой особняк. А вот дома аббата Арно де Помпона, госпожи Молеврье и кардинала де Тансена сохранились и все еще пребывали в очень даже неплохом состоянии. Бывший особняк Моле, который когда-то состоял из двух строений – большого и маленького – и в котором жили Жозеф Бонье де ла Моссон и его секретарь Антуан Карро де Лере, перестроили, объединив в одно большое здание. Сюзи издалека окинула взглядом маленькую церковь Сент-Валер и кабачок, который держала женщина по фамилии Мартен, находившийся между особняками господина Помпона и господина Коммина. Ей почему-то вспомнилась цирюльня рядом с монастырем на улице Бельшас. А еще ее охватило очень сильное волнение, когда в глубине улицы она увидела развалины своего отчего дома. Однако времени на то, чтобы заходить в него, у нее сейчас не было.

Описание, которое дала салону маркизы дю Деффан Кимба, было весьма точным: именно так этот салон и выглядел. Над камином Сюзи заметила чугунную пластину, на которой были изображены слившиеся воедино гербы дворянских родов де Мортемар и де Монтеспан, и это ей напомнило о маркизе де Монтеспан – фаворитке ныне уже покойного короля, которую в свое время всячески поносили и которую ей, Сюзанне, ни разу не довелось увидеть.

Зная о том интересе, который вызывала к себе личность Трюшо де Реле, Сюзи ожидала встретить в этом престижном салоне целую толпу литераторов. К ее превеликому удивлению, там не оказалось никого, кроме самой маркизы. Она сидела в глубоком кресле и поглаживала ладонью кота. Увидев шевалье, она воскликнула:

– Ну наконец-то я поймала неуловимого! Я очень рада, мсье, что вы приняли мое приглашение!

– Это для меня большая честь, мадам.

– Итак, вы уступаете мне эту девушку, которая, как мне кажется, принесет мне немало пользы…

– Я ее вовсе не уступаю, мадам, потому что она – человек свободный. Просто она сама решила вам угодить…

– Она – личность весьма необычная.

– Она – очень одаренная девушка.

– Это я прекрасно понимаю!.. А скажите-ка, мсье, почему вокруг вашей персоны так много таинственности? Мне понятно, чем руководствовался мой друг Аруэ, когда взял себе псевдоним, чтобы подписывать им свои дерзости, но ведь в вашем произведении в общем и целом не содержится ничего крамольного, а потому оно вряд ли могло бы навлечь на себя гнев цензоров. Впрочем, вы проявляете симпатию по отношению к неграм и выступаете против торговли ими…

– Разве, мадам, этого не предостаточно для того, чтобы опасаться преследований со стороны кое-каких людей?

– Безусловно, но ведь королю понравилось ваше произведение…

– Мне была оказана большая честь, однако я невысоко ценю популярность. Я привык к широким и свободным просторам, а потому мне не нравится парижская толкотня…

– Ну что ж, мне вполне понятно это ваше неприятие толпы: вчера вечером я наблюдала за собравшейся у меня компанией мужчин и женщин, и они показались мне механизмами на пружинах, которые ходят, разговаривают и смеются, абсолютно при этом не думая, не размышляя. Каждый играет привычную для него роль. А я вот то и дело погружаюсь в размышления, и мысли у меня – самые что ни на есть мрачные… Скажите мне, мсье, ваше повествование – и в самом деле правдивое, от чистого сердца? Вы не добавляли к нему никаких поэтических оттенков? Благонамеренную ложь? Вымысел?

Автор нашумевшей книги послушно ответил на все вопросы хозяйки салона. При этом он украдкой наблюдал за этой женщиной, которая, по всей видимости, должна была войти в историю как весьма характерный персонаж своей социальной среды и эпохи. У нее была идеально белая и гладкая – похожая на фарфор – кожа, а в глазах блестели лукавые огоньки, свидетельствовавшие об остроте ее ума. Однако ее естественную красоту очень портило надменное выражение, не покидавшее ее лицо ни на минуту.

Когда разговор о «Повествовании о рискованных путешествиях по различным частям Атлантического океана – от Гибралтарского пролива до берегов Новой Франции» исчерпал себя, хозяйка салона бросила на автора этого произведения взгляд, в котором уже не чувствовалось ни капли доброжелательности, и сказала:

– Мне помнится, что и у шевалье Карро де Лере был один небольшой талант, позволивший ему написать оскорбительную эпиграмму в адрес одного из своих неудачливых партнеров по карточной игре.

Сюзи насторожилась: ей нужно было как-то парировать этот коварный выпад!

– Если мне не изменяет память, этот обиженный – некий господин де Бросс – вызвал обидчика на дуэль и… убил его. Как же он потом удивился, когда узнал, что тот воскрес!

Сюзи Трюшо поняла, что она хоть и избавилась от преследований со стороны господина де Бросса, у нее в этом мире остались еще два врага. Одним из этих врагов была дочь пиратов, родившаяся неподалеку от одного из Малых Антильских островов. На море эта женщина была матросом, на суше она превратилась для Сюзанны в злобную пифию[133]. Вторым врагом была эта маркиза – образованная светская дама, которая вряд ли будет по отношению к ней, Сюзанне, снисходительной.

Догадываясь, что мадам дю Деффан уже мысленно праздновала свою первую победу, потому что ей удалось отнять Кимбу у ее Пигмалиона, господин Трюшо де Реле заявил, что намеревается снова отправиться в море, причем уже в ближайшее время.

Прощание с Кимбой было недолгим: чувствуя на себе взгляд маркизы, две подруги крепко, но очень быстро обнялись.

– До свиданья… мсье, – прошептала при этом негритянка.

Шевалье не произнес ни слова и не выказал ни малейших эмоций: мужчине не пристало открыто проявлять свои чувства и давать волю слезам!

Шагая затем по мостовой улицы Сен-Доминик, Сюзи, посомневавшись, все-таки решила дойти до того места, где стоял уже полуразвалившийся дом ее отца.

Нет, она не забыла ту улицу, на которой она выросла. Правда, за последние десять лет улица эта сильно изменилась. По ней уже не бродили шайки задиристых подростков, среди которых крутилась и она до тех пор, пока ее не отправили учиться в монастырь урсулинок. Не было здесь больше и Рантия. Исчезли также лавочки, и сюда уже не наведывались уличные торговцы, продававшие питьевую воду, чеснок и всякие безделушки: они не осмеливались нарушать покой новых обитателей улицы. Однако по-прежнему наталкивались друг на друга кареты, создавая заторы, и по-прежнему слуги вываливали содержимое мусорных ведер прямо на мостовую – такую же грязную, как и прежде. В воздухе чувствовались отвратительные запахи, однако фасады особняков свидетельствовали о том, что на этой улице теперь обосновался цвет аристократии и разбогатевшей буржуазии.

В глубине улицы виднелся дом господина Пьера-Симеона Трюшо. Выглядел он довольно печально, и Сюзи, некогда родившаяся в этом здании, невольно задумалась на ходу, а стоит ли к нему подходить. Шагая с низко опущенной головой и украдкой поглядывая по сторонам, она почувствовала, что на нее нахлынула волна меланхолии: время, подумалось ей, было абсолютно безжалостным по отношению и к людям, и к окружающей их обстановке. Ей вспомнилось, как она, будучи еще маленькой девочкой, носилась что есть мочи среди кустов и ив, которые до сих пор росли на этой улице, и среди уже построенных и еще только строящихся особняков. Ее тогда называли девчонкой-сорванцом, мальчуганом в юбке. Ее товарищами по играм были грубые подростки, для которых помойки и пустыри стали, можно сказать, родным домом. Сколько же раз Мартина – служанка, заменившая ей мать, – отчитывала ее, Сюзанну, когда та возвращалась домой испачканная, исцарапанная и растрепанная?

В те времена дом господина Трюшо имел еще довольно представительный вид: добротные вертикальные и горизонтальные балки фасада были аккуратно выкрашены в темно-красный цвет, а стекла в оконных рамах сверкали чистотой. О добром имени торговца сукном можно было судить по большому числу клиентов, входивших и выходивших через дверь его дома. Клиентов богатых, клиентов постоянных. Упадок начался после того, как великий король Людовик XIV отменил Нантский эдикт[134]: большинству поставщиков господина Трюшо пришлось бежать в Англию, потому что они были гугенотами. Запасаться тканями стало очень трудно, тем более что Французской Ост-Индской компании еще не существовало и некому было импортировать шелк и муар, которые в настоящее время составляли большую конкуренцию льняным и полушерстяным тканям. Дела пошли еще хуже, когда тот же самый король, терзаемый, как известно, своими огромными амбициями и желанием расширить границы своего королевства подальше на восток и на запад, затеял войны, которые тяжким бременем легли на все население страны и особенно на торговцев: раз у некогда богатых французов стало меньше денег, то они стали их меньше тратить! Все это привело к разорению Пьера-Симеона Трюшо, отца пятерых детей, из которых, правда, только четверо еще висели на его шее, потому что старшая дочь, родившаяся в его первом браке, самым постыдным образом сбежала из отцовского дома.

В голове Сюзанны, которой отнюдь не все это было известно, закружились вихрем мысли и воспоминания. Несмотря на неприязнь, которую она испытывала к своему прошлому, любопытство заставило ее подойти к этому дому и открыть входную дверь, которую забыли запереть на засов. Впрочем, запирать ее и не было необходимости, потому что здание пришло в негодное состояние: его крыша провалилась, а стены покрылись большими черными пятнами. Тут, похоже, уже давно никто не жил, но Сюзи все-таки зашла в дом с превеликими предосторожностями: она боялась столкнуться с кем-нибудь из бездомных нищих, которые, спасаясь от осенних холодов, находили себе убежище не только в катакомбах и подземельях города, но и в подобных заброшенных полуразвалившихся домах.

Она еще больше насторожилась, когда среди мусора, валявшегося на полу бывшей лавочки, она разглядела очертания человеческого тела, лежащего на соломенном тюфяке. Она подошла к нему и узнала лицо Мартины – постаревшее, морщинистое и испачканное сажей. Старушка крепко спала, похрапывая, и разбудить ее Сюзанне удалось лишь после того, как она стала трясти ее за плечи и громко звать:

– Мартина! Мартина!

Из беззубого рта вырвался болезненный стон. Старушка открыла гноящиеся глаза и с испугом уставилась на незнакомца.

– Мартина, это я! – прошептала Сюзи.

Старушка, приняв Сюзанну за злонамеренного сержанта полиции, с трудом приподнялась с пола и свела вместе ладони.

– Ваша светлость, не прогоняйте меня отсюда, – взмолилась она. – Эта конура – мое последнее пристанище…

Сюзи наклонилась поближе к ней, чтобы она могла рассмотреть ее лицо.

– Мартина, посмотри на меня… Это я, Сюзи, твоя красавица, Сюзанна Трюшо!

– Мсье, я не могу вам поверить. Та, о которой вы говорите, выглядит совсем не так, как вы, и, будь она жива, она никогда не оставила бы свою старую кормилицу в таком состоянии, в котором вы меня сейчас видите…

Чтобы убедить старую дуреху, «шевалье» снял шляпу, положил на пол шпагу в ножнах, распустил волосы и спросил:

– Что сталось с моим отцом, его женой, моими братьями Франсуа, Луи и Жаном-Батистом и моей сестрой Аделаидой?

Услышав все эти имена, Мартина, ничего не говоря в ответ, повнимательнее всмотрелась в физиономию мужчины, который, похоже, был хорошо знаком с семейством Трюшо. В конце концов она узнала черты лица, цвет волос и особенную голубизну глаз – глаз цвета агата, забыть которые невозможно, – и пробормотала:

– Сюзи? Что за злые шутки устраивает мне эта лихорадка? Какие еще страдания мне суждено перенести? Я еще жива или уже мертва? Вы – посланец дьявола, явившийся объявить мне, что я осуждена на вечные муки?

Сюзи присела на корточки и, превозмогая отвращение, вызванное неприятным запахом, обхватила руками исхудавшее тело этой женщины, которую она не узнала бы, если бы встретила ее на улице. Затем она ласково сказала:

– Успокойся, меня не присылал сюда ни Бог, ни дьявол. Ты видишь меня сейчас в такой одежде потому, что она стала моей второй оболочкой. После того как я покинула этот дом, судьба меня не щадила, и я позднее расскажу тебе, почему я была вынуждена наряжаться подобным образом. Судя по тому состоянию, в котором ты пребываешь, и по состоянию дома, с вами произошло какое-то несчастье…

Мартина стала рассказывать – как будто себе самой, глядя куда-то в пустоту:

– Господин Трюшо разорился еще в 1722 году. Бедная Аделаида, здоровье которой было слабоватым, умерла в том же году от болезни, которую она подхватила в зимние холода. В 1725 году, когда наш король взошел на престол, нищета и оспа прикончили всех остальных членов семьи. А я, которая ухаживала за всеми, когда они заболели, ни от кого не заразилась и осталась жива… Бог не захотел положить конец моим страданиям!

Сюзи задумалась: а где была она сама в 1725 году? Ах да, она тогда уже жила на улице Сен-Мерри, совсем недалеко отсюда. Ее начали терзать угрызения совести. Они стали еще более мучительными, когда она затем прошлась, нигде не останавливаясь, по помещениям этого обветшалого и заброшенного дома. На кухне, в которой уже давно не разжигали огонь, она отшвырнула ногой в угол двух валявшихся на полу мертвых крыс. Тут же появившееся у нее чувство отвращения отодвинуло ее угрызения совести на второй план.

С улицы донесся голос торговки облатками, которая – как и когда-то в детстве Сюзанны – кричала:

Облатки! Облатки! По низкой цене!

И детям, и взрослым по вкусу вполне!

Когда распродам всю корзинку свою,

Веселую песенку вам я спою!..

11

Сюзи без удивления отнеслась к тому, что у нее больше нет близких родственников. Она молча попыталась восстановить в памяти лица людей, которых она никогда больше не увидит. Прежде всего – лицо отца: его черты были крупными, а глаза – неизменно бегающими. Он был боязливым человеком, который заискивал перед клиентами, однако вел себя очень властно по отношению к слугам. Он не проявлял по отношению к ней, Сюзанне, особой привязанности и нежности, и его смерть ее не особенно расстроила. И уж тем более ее не расстроила смерть мачехи! Из всех сводных братьев она любила лишь Жана-Батиста. Вот его ей было жалко – ей было жалко, что он так и не стал взрослым мужчиной. Когда она рассталась с ним, он был еще маленьким ребенком. Только его смерть и оказалась для нее настоящим горем.

– Жан-Батист тоже умер? – спросила она, желая удостовериться, что она уже больше никогда не увидит ангельское лицо, голубые глаза и белые кудри этого мальчика… который, впрочем, сейчас уже давно повзрослел бы, если бы ему удалось выжить.

– Нет, вот он-то, слава Богу, не умер! Он – моя опора в старости, а я для него – единственный близкий человек!

– Жан-Батист жив?

– Да.

– Но где он? Чем занимается? Его выгнала из дома королевская полиция?

– Он остался со мной, здесь, но здание, как видишь, вот-вот окончательно развалится. Его собираются снести, чтобы построить на его месте другое. Жан-Батист заботится обо мне и кормит меня, как сын свою мать.

– Но… на что же вы живете?

– Нам, к сожалению, приходится жить за счет того, что ему удается украсть или выпросить, потому что ни у него, ни у меня не осталось ни соля. Этот юноша вообще-то не вор, но голод и забота о моем здоровье заставляют его просить милостыню и воровать!

Сюзи подумала, что, прежде чем уехать из Парижа, она должна заняться судьбой этих двух несчастных людей.

Мартина наконец согласилась поверить, что перед ней – не кто иной, как Сюзанна Трюшо собственной персоной.

– Сюзанна, – сказала она, – ну как я не смогла тебя узнать? Не было и дня, чтобы я не думала о тебе, чтобы я не вспоминала о той красивой девочке, которой ты была! Но… насколько я помню, какой-то дворянин приходил просить у твоего отца благословения, прежде чем на тебе жениться… Так ты замужем? Ты стала матерью?

– У меня нет ни мужа, ни детей. Однако давай отложим разговоры о моей жизни на потом! Я вытащу тебя и Жана-Батиста из той нищеты, в которой вы оказались. Поднимайся с этого грязного тюфяка!

– К сожалению, я не могу этого сделать.

Она показала на свои ноги: они были покрыты гнойными язвами, и Сюзи поняла, что запах тухлятины, который чувствовался во всей комнате и который неприятно ударил ей в нос, когда она сюда зашла, исходит именно от этих ужасных язв. Однако не успела она их толком рассмотреть, как послышались звуки открываемой двери, сменившиеся звуками приближающихся шагов. В комнату зашел юноша необыкновенной красоты. Спутанные светлые волосы доходили ему до плеч. Его лицо напоминало лица тех ангелов, статуи которых Лоренцо Бернини[135] изготавливал для короля Людовика XIV, а глаза были такими же голубыми, как у Сюзанны. Она узнала в этом юноше Жана-Батиста Трюшо. Его одежда представляла собой грязные лохмотья, однако ее убогость ничуть не умаляла его естественной красоты. Увидев, что рядом с Мартиной находится какой-то незнакомец, испуганный Жан-Батист остановился. Старушка, чтобы успокоить его, поспешно сказала:

– Не пугайся, малыш. Господин, которого видишь, – это твоя сестра.

Сюзи медленно подошла к юноше:

– Мартина сказала правду. Я – Сюзанна, старшая дочь твоего отца. Я держала тебя на своих коленях в те времена, когда ты еще сосал грудь своей матери… Мое долгое отсутствие нельзя оправдать, но зато теперь…

– Не жди от него ответа, Сюзи, – вмешалась Мартина. – Этот юноша – немой. После смерти своих родителей он не произнес ни единого слова…

– Немой?

– Да. Однако он прекрасно понимает все, что говорят другие люди, и хорошо соображает!

Затем Мартина обратилась к Жану-Батисту:

– Можешь мне поверить: этот… господин – твоя сестра, и если она сохранила величие своей души, то она не врет, когда заявляет, что собирается в корне изменить нашу унылую жизнь. Ну же, обними ее!

Жан-Батист даже не пошевелился. Когда же Сюзи сама попыталась его обнять, он резко отпрянул назад.

Сюзи, сильно расстроившись, подумала о том, какой печальной судьбы ей удалось избежать благодаря тому, что она удрала из родительского дома, будучи еще молоденькой девушкой. Что она могла теперь сделать, чтобы искупить свою вину? Чувство долга требовало от нее, чтобы она еще некоторое время пробыла в городе, который она уже вознамерилась покинуть как можно скорее.

Она решила отвести Мартину и Жана-Батиста в свой дом. Они послушно последовали за ней: юноша нес на руках старушку. У Сюзанны дома они искупались, причесались, сменили свои лохмотья на приличную одежду. Мартине досталось платье, которое не взяла с собой Кимба, а Жан-Батист натянул штаны и камзол, имевшиеся в гардеробе шевалье де Лере. Его новая одежда вызвала у него довольную улыбку, хотя и была ему маловата: камзол сильно сдавливал его грудную клетку, а штаны почти целиком оставляли икры голыми.

Сюзи пожалела о том, что у нее нет возможности обратиться к Николя Гамару де ла Планшу, который был врачом на «Шутнице» и который смог бы должным образом обработать язвы на ногах Мартины. Она также пожалела и о том, что рядом с ней нет больше Кимбы: негритянка, наверное, смогла бы исцелить юношу от немоты, обратившись за помощью к Нганге Маринде и попросив ее изгнать из него злых духов.

Однако у Мартины по данному поводу имелось собственное мнение.

– Чтобы я снова смогла ходить, а к Жану-Батисту вернулся дар речи, требуется настоящее чудо, – заявила она вечером того же дня, – и я знаю, кто совершает чудеса… и где их совершают: на церковном кладбище Сен-Медар, возле могилы диакона Франсуа де Пари…

– Я не верю в чудеса, – возразила Сюзи, вспомнив при этом, однако, как год назад кто-то рассказывал ей об усопшем, который считался святым и возле могилы которого многие больные исцелялись.

Мартина попыталась переубедить Сюзанну:

– Там уже много раз происходили чудесные исцеления. У больных золотухой кожа снова приобретала нормальный цвет, к слепым возвращалось зрение, парализованные вставали на ноги и начинали ходить… А одну даму, которая не верила в чудеса и всячески их поносила – причем в том самом месте, где они совершались, – разбил паралич, и ее унесли с кладбища на носилках…

– Вздор! – заявила Сюзи.

Однако Мартина не унималась: она стала красочно расписывать, какое облегчение она испытала бы, если бы избавилась от своих язв, мешавших ей ходить, и какой счастливой она себя почувствовала бы, если бы снова услышала голос Жана-Батиста.

Сюзи в конце концов сдалась. Она раздобыла повозку, и все трое поехали на кладбище Сен-Медар. Сюзи отправилась туда в женской одежде – к превеликой радости своей бывшей кормилицы, которая отказывалась понимать, зачем Сюзанне нужно переодеваться в мужчину, тем самым совершая противоестественный и явно не богоугодный поступок. Сюзи облачилась в скромную женскую одежду, которая делала ее похожей на самую обычную мещанку. Жан-Батист тоже был рад увидеть Сюзанну не в мужской, а в женской одежде. Он уже успел привыкнуть к ее появлению в его жизни и теперь соглашался отвечать на ее вопросы и выполнять ее требования, общаясь с ней при помощи жестов и мимики.

Они все трое вышли из повозки у входа на кладбище: сводные брат и сестра придерживали с двух сторон старушку, чтобы она смогла доковылять до могилы, вокруг которой уже собралась большая толпа. Такая толпа вызывала и сострадание, и ужас: одноглазые, однорукие, безногие, умалишенные… Все они, совершая хаотические движения, громко каялись в своих грехах и бубнили молитвы. От этой умопомрачительной какофонии и от вида этих людей волосы на голове едва не становились дыбом.

– Что это? Кто они, эти несчастные? – спросила Сюзи, останавливаясь из-за охватившего ее чувства отвращения.

– Это те, кто, как и я, надеется на чудесное исцеление, – ответила Мартина.

В ноздри ударил тяжелый и едкий запах дыма. Что это был за запах – запах святости или зловонных миазмов? Сюзи увидела человека, махавшего кадилом. Из этого кадила извергались серые клубы дыма, которые, задержавшись на миг над могилой покойного диакона Франсуа де Пари, расползались в разные стороны и устремлялись к свинцовому небу. Зрелище это было одновременно и впечатляющим, и жутким. Сюзи, Мартина и Жан-Батист подошли как можно ближе к могиле.

И тут бывшую кормилицу охватили конвульсии. Она вырвалась из рук поддерживавших ее Сюзанны и Жана-Батиста и – под их удивленными взглядами – стала всячески изгибаться под одобрительные возгласы тут же заплясавших вокруг нее исступленных старух. Затем, похоже, к ней полностью вернулась способность передвигаться на ногах: она присоединилась к танцу старушенций, выкрикивающих какие-то заклинания, и стала кружиться вокруг своей оси, закатив глаза и то открывая, то закрывая рот. Наконец она, скрестив руки на груди, упала на могилу диакона.

Сюзи бросилась к ней, а стоявшие вокруг калеки стали вопить:

– Чудо! Чудо!

Сюзи склонилась к неподвижному телу своей бывшей кормилицы, приподняла ее юбки и, не веря своим глазам, увидела, что язв на ее узловатых ногах уже больше нет. От них остались лишь еле заметные красноватые рубцы. Сюзи повернулась к Жану-Батисту, который, как и она, с удивлением и ужасом смотрел на происходящее, и сказала:

– Жан-Батист, это просто невероятно! Кто скажет, что это не чудо? Может, и твой язык теперь развяжется?

Юноша посмотрел своими голубыми глазами прямо в глаза женщины, в которой он теперь признавал свою сестру, и отрицательно покачал головой, с испугом подумав, не ждет ли она, что и он, подобно старой кормилице, сейчас пустится в безумную пляску.

Мартина без каких-либо затруднений самостоятельно дошла до ворот кладбища. Сводные брат и сестра следовали за ней, не зная, что и думать. На всех троих уставился своими маленькими хитроватыми глазами стоявший у стены нищий в лохмотьях. Рот у этого нищего был беззубым, волосы – взлохмаченными и нечесаными, а в углу рта он держал короткую трубку… Сюзанне поначалу показалось, что перед ней – мираж, порожденный тусклым красноватым светом горелок, размещенных у входа на кладбище, и тем состоянием смятения, в которое ее ввергла только что увиденная ею сцена. Нет! Этим нищим не мог быть марсовый Клод Ле Кам! Женщина-матрос сейчас наверняка находилась в море: возилась там с парусами какого-нибудь судна! А может, она уже погибла в морской пучине, и только лишь ее призрак – причудливый и насмешливый – появляется то в Париже, то в Версале, чтобы напомнить о ней тем, кто еще жив? Однако позади этого «призрака» стоял, опираясь на костыль, очень даже живой Рантий. Сюзи задалась вопросом, где эти двое могли сблизиться, и тут же подумала, что это вполне могло произойти на «Шутнице», на которой они вместе ходили в море!.. Она отвела от них взгляд.

Выйдя с кладбища, Сюзи показала сводному брату на листок бумаги, который был прикреплен к забору и на котором какой-то злопыхатель написал: «Распоряжением короля Богу запрещено совершать в этом месте чудеса». Жан-Батист с беспомощным видом поморщился, и Сюзи догадалась, что он не умеет читать!

Мартина и в самом деле исцелилась. Она теперь могла ходить и, начиная уже со следующего дня, стала наводить порядок в доме Сюзанны, в котором она уже вела себя абсолютно раскованно. При каждом удобном случае она выражала признательность «своей красавице», Богу и покойному диакону Франсуа де Пари. Чтобы удовлетворить ее любопытство, Сюзи рассказала ей обо всем хорошем и плохом, с чем ей довелось столкнуться в жизни после того, как они расстались. Однако, как она ни старалась, ей не удалось заставить своего сводного брата произнести хотя бы слово. Тем не менее она видела, что человек он очень даже умный и сообразительный. А еще – очень ласковый и душевный. Она научилась догадываться по его мимике и выразительным жестам, в каком настроении он в тот или иной момент пребывает и что ему нравится, а что – нет. При этом она осознавала, что, будучи неспособным говорить и оказавшись без защиты Мартины (которая хотя и исцелилась, но была уже очень пожилой и отнюдь не бессмертной), он рано или поздно угодит в категорию неполноценных людей – кретинов, идиотов, недоумков и прочих умственно отсталых, которых все считают сумасшедшими. Вполне может случиться так, что он закончит свою и без того невеселую жизнь в больнице или в сумасшедшем доме.

Сюзи решила, что не станет бросать его на произвол судьбы. Он уедет из Парижа вместе с ней. Уедет туда, куда и она. И тогда, когда она решит это сделать. Если, конечно, он не будет против.

Осталось только определиться, куда и когда она поедет. Каждую неделю издатель Герен сообщал господину де Лере (также называвшему себя Антуаном де Реле), сколько еще экземпляров написанной им книги было продано, и, пользуясь случаем, призывал его написать еще одну книгу. Но о каких приключениях мог поведать писатель, который уже более четырех лет торчал безвыездно в Париже? Может, о судьбе Кимбы – негритянки из Гвинеи и бывшей рабыни, которая стала чтицей у содержательницы одного из знаменитых светских салонов? Или о судьбе Жана-Батиста Трюшо – немого сироты, который жил за счет того, что воровал еду? Этот автор мог бы написать рассказ о чуде, при котором он присутствовал на кладбище Сен-Медар, однако конвульсионеры[136] отнюдь не были на хорошем счету у прессы и даже уже начинали вызывать гнев со стороны Церкви и королевских властей. Поговаривали, что они тесно связаны с янсенистами[137] – ярыми противниками монархии. Кроме того, судя по слухам, данная тема заинтересовала самого господина Вольтера, тягаться с которым в сфере литературы вряд ли стоило!

Антуан де Реле поэтому пока что не намеревался писать никаких других книг, а скрывавшаяся под его личиной Сюзи не собиралась долго пребывать в столице: ее снова потянуло к бескрайним просторам.

Она объявила Мартине, что скоро уезжает, изрядно ее этим расстроив, и затем начала разговор с Жаном-Батистом.

– Послушай, я должна тебе сообщить, что собираюсь покинуть Париж…

Жан-Батист выразил свое негативное отношение к этому известию тем, что сделал ужасные глаза и энергично потряс головой из стороны в сторону.

– Уже ничто не сможет меня удержать! Но, если хочешь, я могу взять тебя с собой…

На этот раз юноша посмотрел на Сюзанну восторженным взглядом и энергично закивал в знак согласия и благодарности.

В декабре Сюзи пригласила на ужин интенданта юстиции, полиции и финансов Нормандии, уполномоченного следить за исполнением в Нормандии распоряжений короля. Иными словами, Элуана де Бонабана. Ради его прихода она нарядилась во все самое лучшее: напудренный парик, атласное платье и атласные туфли. Она вовсе не собиралась кокетничать – ей просто хотелось нравиться этому мужчине, к которому она испытывала чувство глубокой симпатии и уважения.

В этот вечер в ее доме на улице Сен-Мерри собралась весьма разношерстная компания. Сюзи представила гостю своего брата Жана-Батиста и бывшую кормилицу Мартину, рассказав затем о том, как она их обнаружила, когда шла домой из салона мадам дю Деффан, в который она отвезла Кимбу.

– Я слышал, что наша негритянка пользуется небывалой популярностью в салоне маркизы, – сообщил Элуан де Бонабан. – Нет такого завсегдатая этого салона, который бы не восхвалял ее талант чтицы и живость ее ума. Если бы «Черный кодекс» разрешал темнокожим заключать браки с представителями нашей расы, то Кимба могла бы выйти замуж за какого-нибудь вельможу, потому что те, кто восхваляют ее ум, отнюдь не остаются равнодушными к ее физической привлекательности…

– Вы полагаете, что такое время когда-нибудь наступит?

– Непременно! Наука сумеет доказать, что все люди относятся к одной расе, а просвещение выработает у людей терпимость по отношению друг к другу – терпимость, которая пока что является лишь пустым словом…

– Ваши бы слова да Богу в уши! – сказала Сюзи, хотя у нее и не было привычки упоминать Всевышнего.

– Уж лучше в уши Великого Архитектора Вселенной, – сказал в ответ Элуан.

– Так вы, мсье, называете Провидение?

– Меня очень удивляет, моя дорогая, что вы считаете Провидением высший разум, который определяет ход жизни всех людей.

– Дело в том, что Мартина, которая сейчас сидит перед вами, исцелилась чудесным образом от недуга, из-за которого она даже не могла ходить. Я была свидетельницей этого чуда, и это немного подорвало мой природный скептицизм…

– Неужели? Такой развитый ум, как ваш, не должен позволять себя обмануть тем, что представляет собой не более чем надувательство, суеверие или же попросту психическое воздействие на организм.

Разговор еще некоторое время крутился вокруг данной философской темы. Затем Сюзи поинтересовалась, как обстоят дела у ее подруги Эдерны, которая уже давным-давно не появлялась в Париже.

– Мою сестру волнуют судьбы других людей, и поскольку ее собственное счастье зависит от того, насколько счастливы они, Эдерна с удовольствием занимается благотворительностью и воспитанием своих детей.

– В своем последнем письме она рассказала мне о возрождении вашего поместья. Судя по ее словам, замок Бонабан, после того как его восстановили и украсили, снова выглядит величественно.

– Он ждет, когда в него приедете вы, моя дорогая.

– Может, скоро и приеду. Я собираюсь покинуть Париж.

– Покинуть Париж? И это в то время, когда господина де Реле ждут во всех салонах и литературных сообществах и даже сам король то и дело упоминает о нем и о его произведении! Есть, несомненно, своя мудрость в том, чтобы избегать славы, но вот отказываться воспользоваться плодами своего нелегкого труда – это поведение весьма неординарное!

– У меня есть основания для того, чтобы бояться широкой известности, и вам эти основания известны…

– По правде говоря, я несколько раз слышал, как в разговорах упоминался некий шевалье де Лере и как при этом выражалось удивление тем, что он вдруг воскрес, после того как его убили.

– Мадам дю Деффан?

– Она самая.

– Вот именно поэтому я отсюда и уезжаю. Воздухом Парижа я уже скоро не смогу дышать.

– И куда же вы отправитесь? – спросил Элуан де Бонабан. – Вас снова подбивает на поиски приключений какой-то чертенок?

– Может, это чертенок, а может, и ангел, но он и в самом деле вселяет в меня желание отправиться в далекие дали! Я еще и сама толком не знаю, к каким горизонтам он меня повлечет. У меня нет об этом четкого представления, но мое намерение уехать уже ничто не изменит. Но прежде чем я покину этот город, мне хотелось бы, мсье, обратиться к вам с просьбой…

– Какой именно?

– Как вы и сами видите, мой брат Жан-Батист не может разговаривать: он потерял дар речи сразу после того, как умер наш отец. Я возьму его с собой, чтобы уберечь его от участи, которая ждет таких, как он…

– Но он ведь очень даже симпатичный, и с рассудком у него, похоже, все в порядке. Разве не так?

– Да, это верно, но вплоть до недавнего времени он был лишен всего того, что позволяет ребенку постепенно превратиться в нормального взрослого человека. Я собираюсь исправить данную несправедливость.

– Так в чем же заключается ваша просьба?

– В 1718 году я завещала ему некую сумму через нотариуса Лангле, находящегося на улице Петит-Экюри. Мне хотелось бы передать вам эти деньги, чтобы вы вложили их в какое-нибудь прибыльное дело. После нашего возвращения Жан-Батист мог бы этими деньгами воспользоваться…

– Я поступлю так, как вам хочется.

– Это еще не все. Я рада тому, что Кимбой восхищаются, что она вроде бы устроилась в жизни и ее положение в обществе настолько устойчиво, что ее вряд ли коснутся суровые требования наших законов, относящиеся к бывшим рабам, однако вам, как и мне, прекрасно известно, какими переменчивыми могут быть люди в нынешние времена: тот, к кому в понедельник относились очень даже благосклонно, во вторник может ни с того ни с сего впасть в немилость. Если маркиза вдруг возгорится завистью ко всеобщему интересу, проявляемому к девушке, которую, как бы там ни было, она считает не более чем служанкой…

– Я позабочусь о том, чтобы вашей протеже не причинили никакого вреда. Если ей придется покинуть дом маркизы, она найдет приют у меня. Я, кстати, должен вам сказать, что в начале следующего года мне предстоит сочетаться законным браком с мадемуазель де Брео, которая, я надеюсь, станет для меня хорошей супругой.

– Вы, Элуан? Вы собираетесь жениться?

– Именно так. У меня уже больше нет терпения ждать того, что вы мне в свое время предложили и от чего затем сами отказались. Да я и не настолько глуп, чтобы еще на что-то надеяться. Раз я не могу жениться на вас, я женюсь на одной простушке, которая хотя и не сможет сразиться с мной на шпагах или хотя бы поговорить на различные темы так же непринужденно, как мы разговариваем с вами, но зато доставит мне другие радости…

Сюзи, почувствовав себя неловко, покраснела. Элуан напомнил ей о старых обидах и о том сожалении, которое она испытывала по поводу того, что не может полюбить его так, как он любит ее. Присутствие Мартины и Жана-Батиста, внимательно слушавших разговор, вызвало у нее еще большее смущение. Если бывшая кормилица, судя по отсутствующему выражению лица, мало что поняла, то ее сводный брат, похоже, вник в самую суть разговора.

– Я позабочусь и об этой женщине, – добавил Элуан, показывая на Мартину.

– Она будет жить в этом доме, и я оставлю ей денег.

– Можете быть уверены: я позабочусь о том, чтобы ее никто не беспокоил.

– Благодарю вас за вашу безграничную доброту, – прошептала Сюзи.

– Мне вообще-то хотелось бы показать вам кое-что до того, как вы уедете…

– Что именно?

– Будьте готовы завтра в десять часов вечера, шевалье. За вами приедет моя карета, и на ней вы отправитесь туда, куда мне хотелось бы вас отвезти.

– Вы меня заинтриговали, Элуан. Вы хотите сказать, что там, куда вы хотите меня отвезти, ждут шевалье, а не женщину?

– Там, куда вы поедете, женщин вообще не ждут!

Когда господин де Бонабан ушел, Сюзанну стало терзать любопытство. Впрочем, не только любопытство, но еще и тревога: во что Элуан собирается ее впутать? Может, в какой-нибудь заговор? От него вряд ли стоило ожидать, что он попытается приобщить ее к каким-нибудь кругам, увлекающимся оккультизмом и экзотическими верованиями (таких сообществ в Париже вообще-то имелось немало). Но откуда же тогда столько таинственности в словах человека, который нарочито стремился преклоняться только перед просвещением и разумом? И зачем он обязал ее опять надеть мужскую одежду?

На следующий день, когда уже стал приближаться вечер, Сюзи, подчинившись настоянию Элуана де Бонабана и снова приняв облик шевалье де Лере, с трудом скрывала свое нетерпение. У Мартины это ее переодевание вызвало негодование: «Зачем, красавица моя, ты скрываешь свои прелести и вводишь в заблуждение окружающих?»

Жан-Батист стал бросать на свою сводную сестру красноречивые взгляды, в которых восхищение смешивалось с юношеским задором. Он выразительными жестами показал ей, что с удовольствием и сам нацепил бы шпагу на перевязи, с которой она сейчас ходила. А еще – треуголку, которая красовалась на ее голове.

Наконец к дому подъехала карета. Сюзи обратила внимание на то, что на ней нет знаков, свидетельствующих о том, что она принадлежит господину де Бонабану: ни на дверцах, ни на занавесках не виднелось никаких гербов. Впрочем, самое удивительное ждало ее впереди: когда она заняла свое место в карете, кучер, не произнося ни слова, надел ей на голову повязку, закрывающую глаза. Улицы Парижа уже погрузились в полумрак, а с повязкой из черного крепа на глазах Сюзи и вовсе не могла ничего видеть. Зачем это сделали? А-а, Элуан де Бонабан не хочет, чтобы она запомнила дорогу, по которой ее сейчас повезут! Она, однако, покорно сидела с повязкой на глазах – даже тогда, когда лошади наконец остановились. Просидев так минут десять, она услышала, как открылась дверца кареты. Кучер взял ее за руку и, выведя ее из кареты, проводил в какой-то дом.

Лишь после этого он снял повязку с ее глаз.

Она увидела, что такие меры предосторожности были приняты всего лишь для того, чтобы привезти ее… в трактир, который она хорошо знала, потому что в нем бывала, – трактир господина Юре на улице Бушери.

В помещении, в котором она оказалась, было пусто, однако откуда-то доносился приглушенный гул голосов.

– Вам придется подождать на паперти, – сказал кучер.

На паперти? Сюзи обвела взглядом комнату. По-видимому, именно здесь Юре готовил свои паштеты, вынимал кости из мяса и рыбы, рубил мясо, делал фарш: на окровавленных колодах лежали ножи и прочие кухонные принадлежности всевозможных форм и размеров. Сюзи невольно задалась вопросом, какое отношение мог иметь интендант юстиции, полиции и финансов к обыкновенному мяснику.

Интендант этот, впрочем, пока что не появлялся. Сюзи прислушалась. Приглушенные голоса, которые она слышала, доносились, похоже, откуда-то из подвала. Тайное общество? Но тогда зачем Элуан привез сюда ее, Сюзанну?

Послышался скрип двери, и затем раздались тяжелые шаги: кто-то поднимался вверх по лестнице. Сюзи машинально положила руку на рукоять шпаги, приготовившись воспользоваться ею, если вдруг возникнет необходимость.

В проеме двери, в который настороженно всматривалась Сюзи, появился какой-то силуэт. На мужчине, которого она увидела, был маленький фартук, и именно это в первую очередь привлекло ее внимание. На фартуке были вышиты различные символы: солнце, роза ветров, компас и угольник. Кроме фартука, у этого мужчины имелась сабля на перевязи у левого бедра, а на его груди виднелся шелковый шарф (тоже расшитый символами), на котором висел треугольник из позолоченного металла.

Мужчина стоял неподвижно, не произнося ни слова, и потому Сюзи смогла неторопливо и внимательно рассмотреть различные детали его наряда. Наконец ее взгляд переместился с шарфа на лицо.

Крупные черты. Серые глаза. Загорелая кожа и маленький шрам на правой скуле. Выражение такое же настороженное, как и у нее самой.

Томас Ракидель!

Сюзи почувствовала себя слабой женщиной. Произнеся еле слышным голосом имя стоящего перед ней мужчины, она потеряла сознание и рухнула на пол, усыпанный опилками.

Мужчина, наконец сделав несколько шагов вперед, наклонился к ней. Очень осторожно приподняв ее голову, он прошептал:

– Сюзанна! Сюзанна! Это я!

Никакой реакции со стороны Сюзанны. Ее лицо – бледное, как у мертвой. Он повысил голос:

– Помощник капитана Карро де Лере!

Услышав, что к ней обращаются подобным образом, Сюзи открыла глаза. Она обратила свой взор на лицо склонившегося над ней мужчины и стала его жадно рассматривать. Затем она осторожно провела пальцем по мощным челюстям, морщинам на лбу, переносице и надбровным дугам и погладила ладонью шевелюру, в которой уже появились седые волосы. Наконец с ее побледневших губ сорвалось несколько слов:

– Томас? Это ты? Неужели это ты?

– Да, я. Мне и в голову не приходило, что я снова встречу тебя в такой одежде. Да еще и в таком месте!

– Восемь лет! Я ищу тебя вот уже восемь лет. Я уже потеряла всякую надежду. Чтобы тебя разыскать, я добралась до Луизианы, я потерпела кораблекрушение, я…

Томас Ракидель помог «шевалье» подняться. Сюзи снова почувствовала легкое возбуждение от того, что к ней прильнуло это тело. Она снова почувствовала его запах – запах кожи и корабельных канатов. Она этого запаха никогда не забывала. Ей был очень приятен его голос, которым он сказал:

– Восемь лет, да, восемь лет. И не было и дня, когда я не думал бы о тебе, не представлял бы тебя – растерянную, разочарованную, уверившуюся в том, что тебя бросили, тогда как мое самое большое желание заключалось в том, чтобы снова заключить тебя в объятия!

– Но где же ты был и какие цепи могли помешать тебе вернуться ко мне или хотя бы прислать мне весточку?

– Я сидел в тюрьме в Пруссии.

– А говорили, что тебе там поручили заниматься образованием будущего короля… и что жизнь при дворе Фридриха I была для тебя такой приятной, что ты решил надолго задержаться рядом с галантной госпожой де Монбай…

– Это ложь! После того как мы расстались с тобой в 1720 году, я отправился выполнять одно поручение, которое доверил мне господин де Лартиг, – тот, с которым ты познакомилась в Бордо…

– Об этом я помню. Ты должен был вернуться в Сен-Мало к середине августа… Ты также должен был присылать мне письма, должен был держать меня в курсе своих переездов, должен был своевременно сообщить мне о своем возвращении, в котором ты вроде бы ничуть не сомневался…

– К сожалению, все эти планы вскоре сошли на нет. Теперь я уже могу рассказать тебе, в чем же заключалось мое задание, которое тогда считалось секретным. Ты ничего о нем не знала, и мне было запрещено рассказывать тебе, что я буду выполнять его по поручению тайного общества…

– Того, которое называют франкмасонским? – спросила Сюзи.

– Да. Эти масоны отнюдь не орудуют мастерками. Камни, которые они обрабатывают, предназначены не для того, чтобы строить храмы… Они, оставаясь в тени, занимаются совершенствованием человечества…

– Но как ты мог затеряться… в этой тени?

– Наша тайная деятельность вызывает враждебность со стороны некоторых правителей. Ныне уже покойный регент был одним из нас. Он хотел, чтобы наши отважные братья распространили на всю Европу влияние объединения масонских лож, родившегося в Англии, в которой и я был посвящен в масоны – задолго до того, как принял на себя командование «Шутницей», задолго до того, как познакомился с тобой… Я должен был привнести наши идеалы в Пруссию и основать там масонскую ложу… Госпожа де Монбай представила меня ко двору в Потсдаме. Ее отправили туда, чтобы она занималась обучением юного принца. Этим же должен был заняться и я…

– Значит, мне сказали правду!

– Вот до этого момента – да. Однако мне так и не удалось сблизиться с принцем Фридрихом. Его отцу – королю Фридриху Вильгельму, которому его кузен король Англии дал прозвище Soldatenkönig[138], – стало известно о моем секретном задании. Видимо, ему доложили об этом его шпионы. Это грубый и жестокий человек, выступающий против Просвещения, которое, как он сам видит, распространяется по Европе… Через два дня после прибытия меня по его распоряжению арестовали и посадили в тюремную камеру в крепости Кюстрин – цитадели, сбежать из которой невозможно. Узники там один за другим отправляются на тот свет. Я боролся, как мог, с тамошним климатом, с тяжкими условиями жизни, с одиночеством и отчаянием. Знаешь ли ты, что придавало мне силы в этой борьбе?

– Нет, – пробормотала Сюзи, еще толком не пришедшая в себя.

– Моя любовь к тебе, которая никогда не угасала. Сидя закованным в цепи, я думал о тебе и о том, каким счастьем стала бы для меня встреча с тобой, если бы мне все-таки удалось остаться в живых и если бы ты сохранила свою любовь ко мне. Лишь память о тех днях и ночах, которые мы провели вместе, давала мне силы бороться за жизнь. Меня выпустили на свободу тринадцать дней назад благодаря дипломатическим усилиям господина Шовлена, министра иностранных дел, и благодаря вмешательству французского короля, который симпатизирует нашему обществу…

– Томас! – пробормотала Сюзи.

Ракидель посмотрел ей прямо в глаза, сделал шаг вперед, обхватил ее руками за талию и, приблизив свое лицо к ее лицу, поцеловал в губы. Их поцелуй был таким долгим, что господин Юре – мясник, франкмасон и хозяин данного трактира, являвшегося одновременно и масонским храмом, – зайдя в комнату, застал врасплох эту парочку, не обращающую внимания ни на что, кроме своего поцелуя. Юре резко отпрянул назад, придя в ужас от того, что те, кого он принимал за двух «братьев», стоят обнявшись и целуются. Затем он повернулся и поспешно спустился вниз по лестнице, ведущей в подвал, где другие масоны участвовали в собрании, на котором присутствовал выдающийся английский масон лорд Дервент-Уотерс.

В ночь на девятое декабря 1728 года четыре лошади, впряженные в карету, принадлежащую господину интенданту Элуану де Бонабану де ла Гуэньер, помчались по засыпанным снегом улицам Парижа. Снег повалил еще тогда, когда люди, сидящие сейчас в карете, находились на улице Бушери в заведении трактирщика Юре. Теперь же начиналась настоящая снежная буря, и мельтешащие снежинки пугали лошадей, оставлявших следы копыт на свежем снежном покрове. Вокруг не было ни души, а потому эту карету никто не увидел.

Внутри нее находились три человека. Двое из них отличались весьма крепким телосложением, а третий, наоборот, был довольно щуплым. Этот третий молчал, а первые двое вели такие разговоры, за которые их могли бы упрятать за решетку без суда и следствия, если бы эти разговоры вдруг случайно услышал начальник полиции Франции Рене Эро.

– По моему мнению, – сказал один из них, – рабство, которое распространяется в наших колониях, доведет наше королевство и те государства, которые станут ему подражать, до упадка, который некогда имел место в Римской империи!

– Вам известно, что в Новой Франции уже вспыхивали восстания?

– Да, известно.

– Будем надеяться, что масонство сумеет достаточно быстро распространить свои идеи и король примет меры, которые…

– Скажите уж лучше, что их примет кардинал де Флери, ибо наш король все еще полагается на своего бывшего наставника во всем, что касается государственных дел…

Сюзи – ибо третьим пассажиром в этой карете была именно она, облаченная в одежду шевалье де Лере, – смотрела через окошко на падающий снег, который образовывал своего рода завесу между ее глазами и внешним миром, не позволяя ей разглядывать то, мимо чего проезжала карета. Сюзи все еще находилась под впечатлением от неожиданной встречи – встречи с Томасом Ракиделем, которого за восемь долгих лет разлуки ей так и не удалось забыть! И он тоже ее не забыл! Доказательством этого служило то волнение, которое охватило его при встрече с ней, и его заверения в том, что он по-прежнему ее любит.

Но не было ли все это сном – одним из тех снов, которые так часто снились ей в течение нескольких последних лет? Невероятное зрелище, представшее сейчас перед ее глазами, невольно порождало подобные сомнения: так много снега с неба еще никогда не падало! У нее не получалось заставить себя прислушаться к ведущемуся рядом с ней разговору. Какое значение могла иметь в данный момент для нее судьба рабов, страдающих в Новой Франции? Женщина, которая так долго дремала в ней, наконец-то проснулась – в объятиях Ракиделя, – и Сюзанну даже раздражало то, что Томас разговаривает сейчас лишь с Элуаном де Бонабаном, своим собратом по масонству.

Лошади, подчиняясь воле кучера, остановились на улице Сен-Мерри перед домом Сюзанны, в котором Мартина и Жан-Батист, должно быть, в такое время суток спали. Во всяком случае, Сюзи очень надеялась на это, потому что ей не хотелось знакомить их прямо сейчас с мужчиной, которого она привезла с собой. Прежде чем выйти вслед за ней из остановившейся кареты, Томас Ракидель попрощался с Элуаном де Бонабаном, три раза хлопнув его по плечу. Они договорились вскоре снова встретиться.

Войдя в дом, Сюзи зажгла свечу, потому что, как она и надеялась, во всем доме было темно и тихо. Она взяла за руку приехавшего с ней мужчину, у которого не было с собой никакого багажа – да и вообще почти ничего, – и привела его в свою комнату. Затем они, как и во время их первой ночи, проведенной восемь с половиной лет назад в Бордо в доме господина де Лартига, стали резвиться друг с другом на кровати.

В течение ночи они несколько раз овладевали друг другом, осознавая при этом, что их страсть за долгие годы воздержания не только не угасла, а, наоборот, обострилась и что их сохраненная любовь все с той же настойчивостью требовала, чтобы их тела соединялись. В перерывах между объятиями, ласками и совокуплениями они рассказывали друг другу урывками о том, как им жилось в эти долгие годы разлуки. Рассказ Томаса был коротким: а о чем может рассказать узник, просидевший все эти годы в тюремной камере в крепости Кюстрин, в полной изоляции от внешнего мира?

– Я не общался там ни с кем, кроме своих охранников и священника, которые разговаривали только по-немецки. За сменой времен года я мог следить только по кусочку неба, который было видно в маленькое окошко, и по температуре в моей камере: ледяной холод зимой и удушливая жара летом.

– Тебе хоть сообщили, за что тебя туда посадили и на какой срок?

– «Король-солдат» не утруждает себя подобными хлопотами. Мои тюремщики, когда они говорили друг с другом обо мне, называли меня на своем языке всего лишь одним словом, смысл которого я в конце концов понял: шпион.

– Получается, что ты не смог выполнить порученное задание…

– Да, не смог, однако вслед за мной туда поедут другие, и они сумеют добиться успеха там, где у меня ничего не получилось… А ты? Как провела эти годы ты? Ты ведь, насколько я вижу, осталась такой же свежей, какой была в тот день, когда мы с тобой расстались!

Сюзи подумала, что либо Томас ей заведомо лжет – хотя и в благих целях, – либо тусклый свет не позволяет ему толком разглядеть ее. Молоденькая девушка, которую когда-то знавал Томас Ракидель, превратилась уже в женщину тридцатилетнюю. Ее фигура осталась все такой же стройной, но на лице появились морщинки, вызванные тревогами, переживаниями и немилосердными солнечными лучами, падавшими на это лицо на палубах кораблей и на острове Новый Уа. От внимания Сюзанны не ускользнуло, что и на ее любовнике сказались годы, тем более что он провел их в тюремной камере: его кожа приобрела цвет пергамента, а туловище и лицо так исхудали, что на них появились складки кожи – и на животе, и на щеках. Его мускулы, которые когда-то были выпуклыми и твердыми, как древесина, стали дряблыми. На лбу у него пролегли три глубокие морщины, а в шевелюре появились седые волосы. Однако глаза его были такими же, как раньше. Неизменной оставалась и его улыбка, которая теперь почти не покидала его губ.

– Сначала я, как уже говорила, принялась тебя разыскивать. Я отправилась в Луизиану в компании с несколькими учеными мужами. У тамошнего губернатора – господина де Бенвиля, с которым я затем подружилась, – я встретила рабыню по имени Кимба, которая отличалась удивительным умом и красотой… Она сейчас стала чтицей мадам дю Деффан – маркизы, у которой еще не было салона в те времена, когда ты отправился в Германию.

– Ты хочешь сказать, что ты привезла сюда беглую рабыню?

– Она вовсе не рабыня. Господин де Бенвиль официально отпустил ее на волю, и она теперь женщина свободная и образованная.

– Скажи мне, Сюзанна, свои путешествия, насыщенные различными приключениями, ты совершила под тем именем, которое взяла себе, чтобы отправиться в плавание на «Шутнице»?

– Именно так. Я – по своей собственной воле – являюсь одновременно и Сюзанной Трюшо, ставшей Сюзанной Карро де Лере и затем овдовевшей, и шевалье де Лере, и еще…

– Кем еще? – спросил Томас Ракидель, удивляясь прыткости своей любовницы.

– И еще господином Антуаном де Реле, преуспевающим писателем. По совету господина де Бенвиля, губернатора Луизианы, и господина де Лепине, капитана фрегата «Грациозный», я потратила четыре года на то, чтобы изложить на бумаге свои воспоминания. Книга, которую я написала, позволила мне попасть на аудиенцию к королю. Он сам пригласил меня в свой дворец…

– И с кем же из этих троих я сейчас имею дело? – спросил Томас, в очередной раз распластывая Сюзанну на стеганом одеяле.

Снова насладившись друг другом, они продолжили свой разговор.

– А зачем ты отправилась в Луизиану?

– Я же тебе сказала: чтобы разыскать тебя! Моя наивность заставила меня поверить словам одного человека, которого ты знал…

– И что это был за человек?

– Клод Ле Кам.

– Марсовый?

– Правильнее было бы сказать «марсовая»! Это вообще-то женщина, которая, как и я, скрывала свой пол под мужской одеждой и выдавала себя за мужчину. Можешь мне поверить, что этот матрос – женщина…

– Когда мать-природа и злой дух договариваются одурачить людей, они могут дойти до невообразимых ухищрений, а потому следует настороженно относиться к тому, за кого выдает себя то или иное человеческое существо…

– Хм… То «человеческое существо», о котором сейчас идет речь, следует за мной по пятам и не дает мне покоя. Она делает вид, что любит меня…

– Но эта переодетая уродка не может любить тебя так сильно, как люблю тебя я!

И они снова слились в одно целое.

Когда начало светать, они все еще обнимались, так до сих пор и не насытившись вдосталь друг другом. Ракидель рассказал о том, как две недели назад дверь его тюремной камеры распахнулась, как, выйдя из крепости, он увидел у ее ворот Элуана де Бонабана и как они затем проехали вместе верхом все расстояние, отделявшее крепость Кюстрин от Парижа. Оказалось, чтобы добиться его освобождения, Элуан, будучи масоном и высокопоставленным чиновником, походатайствовал перед министром иностранных дел, чтобы тот прибегнул к дипломатическим усилиям.

Утром Томаса Ракиделя встретили удивленными взглядами. Это были взгляды Мартины и Жана-Батиста, которые восприняли появившегося в доме незнакомого мужчину настороженно и недоброжелательно.

– Это и есть твой муж, за которого твой отец разрешил тебе выйти? – спросила Мартина.

– Тот, о ком ты сейчас говоришь, уже умер. Я тебе об этом рассказывала.

– А вот с ним-то ты что собираешься делать? – не унималась старушка, показывая взглядом на Ракиделя.

– Он когда-то предложил мне выйти за него замуж, но я ему отказала…

– Этот отказ все еще в силе? – поинтересовался Ракидель.

– Он теряет свою силу по той простой причине, что измена моего покойного супруга по отношению ко мне, о которой мне сообщили, освободила меня от клятвы в вечной верности ему, которую я дала. Носить его имя в Париже стало трудновато… Боюсь, мне даже когда-нибудь придется отвечать за то, что я на это осмелилась…

– Тогда вы, дорогая Сюзанна, очень скоро станете супругой Ракиделя де Кергистена. Давайте побыстрее найдем какого-нибудь пастора, священника или имама – для меня не очень важно, какой именно бог благословит наш союз!

Если Мартину теперь вроде бы устроил новый поворот событий, то Жан-Батист отнесся к нему совсем по-другому: он сердито надулся, а в его взгляде, устремленном на будущего супруга сводной сестры, чувствовалось неодобрение.

Несмотря на это, вечером того же дня, находясь в своем доме на улице Сен-Мерри, вдова Антуана Карро де Лере, урожденная Трюшо, стала супругой Ракиделя де Кергистена. Их обвенчал доминиканец[139], которого нашли на паперти церкви Сен-Мерри и поспешно привели в дом Сюзанны. Церемония длилась не более пяти минут и проводилась в присутствии Лангле, нотариуса с улицы Петит-Экюри – того самого, к которому Сюзи уже обращалась. Он и оформил брачный контракт. Служитель культа поинтересовался, является ли жених добропорядочным католиком, и тот без всяких угрызений совести отрекся от гугенотской веры, которая была его религией с самого детства.

Обзаведясь новой фамилией и новым статусом, Сюзи – вместе с мужем и сводным братом – покинула на следующий день, то есть 11 декабря, свой дом, оставив в нем Мартину, позаботиться о которой пообещал Элуан де Бонабан.

Ракидель предпочел бы отложить этот отъезд, который он считал очень поспешным: он не осознавал той опасности, которой, по мнению Сюзанны, она подверглась бы, если бы и дальше оставалась в Париже. Он предпочел бы отложить отъезд, поскольку ему хотелось, чтобы Сюзи вступила в ряды масонов, пройдя соответствующий ритуал инициации, и чтобы она прониклась идеями, распространяемыми масонами. Для этого, конечно же, потребовалось бы, чтобы она опять стала выдавать себя за шевалье.

– А зачем это нужно, позвольте узнать? – спросила новобрачная.

– Затем, что представительниц слабого пола не принимают в масоны!

– Ну что ж, мсье, я не могу стать сторонницей философии, которая ратует за совершенствование человеческой природы, не допуская к работе над этим половину человечества.

– Не будь такой бескомпромиссной! Ты ведь сама говорила, что мужской наряд стал твоей второй оболочкой…

– Кожа, которую вы ласкаете, – это кожа женщины, мсье, и я не понимаю, какое удовольствие вы могли бы найти для себя в том, чтобы ласкать кожу одного из своих… «братьев»!

– Сюзанна, наши с тобой взгляды на жизнь – одинаковые, и нам обоим хочется бороться против несправедливости и неравенства, бороться за всеобщее братство. Став франкмасоном, ты станешь равной мне – как ты уже стала равной мне в фехтовании…

– Я и так уже являюсь равной вам – от рождения! Нет никакого сильного пола и никакого слабого пола, как вы привыкли думать: сила и слабость распределяются неравномерно, однако мужчины и женщины равны по отношению друг к другу, и если это нужно чем-то подтвердить, то я могу привести вам из истории тысячу примеров того, как женщины проявляли гораздо больше сообразительности и дальновидности, чем мужчины, и были не менее отважны, чем они! И как вы можете допустить, что я стану обманывать тех, кого вы называете «братьями», если вы стремитесь искоренить ложь и обеспечить торжество истины?

Ракиделю пришлось сдаться. Он нанял карету и кучера. В карету поставили тяжеленный сундук Сюзанны с ее золотом. Затем пришло время прощаться с Мартиной. Жан-Батист, одновременно предвкушая предстоящее путешествие и страдая из-за расставания со своей бывшей кормилицей, долго с ней обнимался. И он, и Мартина осознавали, что на этом свете они больше не увидятся, и было больно смотреть на то, как они, обнявшись, вздрагивают от рыданий. Однако время уже поджимало. Кучер нетерпеливо переминался с ноги на ногу, да и Сюзи тоже хотела побыстрее покинуть столицу, где, как она чувствовала, ей угрожала серьезная опасность.

И она была права: нужно было поторапливаться. Снег, непрерывно падавший уже двое суток, грозил задержать продвижение кареты, а темнота, в которую погружалось все вокруг еще в четыре часа дня, заставляла путников делать остановку после дюжины лье пути. Но главное, не успели они миновать пункт уплаты городской ввозной пошлины, как двое мужчин, являющихся агентами полиции и проинформированных доносчиком, постучались во входную дверь дома Сюзанны и поинтересовались, не здесь ли живет некий Антуан Карро, шевалье де Лере. Мартина, открыв им дверь, стала клясться, что такого здесь никогда не бывало и что этот дом принадлежит госпоже Ракидель (в девичестве – Трюшо), у которой она, Мартина, работает служанкой.

Оба сыщика, изнемогающие от холода, приняли слова пожилой женщины за чистую монету, и беглецы так и не узнали, что им едва-едва удалось избежать общения с полицией… и еще кое-чего похуже!

Сидя в опасно раскачивающейся карете, Сюзи задумалась о Кимбе. Ей очень хотелось бы увидеть, как та смотрит на этот снегопад, который, наверное, показался ей каким-то волшебством, потому что она никогда не видела ничего подобного ни в Гвинее, ни в Новой Франции.

Двигаясь по пронзительно-белой от снега местности от одной почтовой станции к другой – то по обледеневшим, то заваленным снегом дорогам, – карета лишь через семь дней въехала в парк усадьбы Клаподьер.

Вот уже четыре года Сюзи не виделась со своей подругой Эдерной. И вот уже почти восемь лет прошло с тех пор, как Томас Ракидель покинул Сен-Мало. На новоиспеченных супругов нахлынули воспоминания.

Увидев, как Сюзи выходит из кареты в сопровождении двух мужчин, Эдерна устремилась к ней.

– Это ты! – воскликнула она.

Они бросились друг к другу в объятия. Их мужья смотрели на них, не препятствуя им изливать свои чувства и не вмешиваясь в их торопливый разговор.

– За четыре года – всего три письма, да и то таких коротких, что я в конце концов даже решила, что ты со мной больше не хочешь общаться! – укоризненно покачала головой Эдерна.

– Просто я во время своего пребывания в Париже была очень занята!

– Элуан рассказывал мне о славе, которой покрыл себя некий Антуан де Реле…

– На написание книги у меня ушло почти четыре года…

– И ты, оказавшись в зените славы, сбежала из Парижа? Тебя ведь даже принял в Версале король, да?

Вопросы сыпались один за другим, а ответы сопровождались смехом и гримасами. Томас Ракидель даже загорелся ревностью: в общении с ним Сюзи не была такой раскованной!

После нескольких минут оживленного диалога Сюзи и Эдерна вдруг вспомнили о том, что рядом с ними вообще-то находятся другие люди, которые терпеливо – и с улыбкой на устах – дожидались, когда эти две женщины наговорятся. Эдерна воскликнула:

– А ты, я вижу, не одна!

Она стала переводить взгляд с Томаса Ракиделя на Жана-Батиста Трюшо и обратно. Она еще ни разу не видела ни того, ни другого, хотя и частенько слышала о них от своей подруги.

– Это Томас Ракидель, – сказала Сюзи, показывая на старшего из своих спутников.

– Томас Ракидель, твой…

– Мой супруг.

– Слава тебе, Господи! Ты, я вижу, наконец-то нашла того, по кому так долго тосковала! И наконец-то согласилась связать себя с ним узами, разорвать которые может только Бог.

Произнеся эти слова, Эдерна стала разглядывать Ракиделя. Она не забыла, что он – гугенот, наполовину англичанин и искатель приключений. Ей очень хотелось, чтобы он, несмотря на все это, смог обеспечить Сюзанне ту счастливую жизнь, которую она заслуживала.

– А это – мой брат Жан-Батист, – сказала Сюзи, показывая на белокурого юношу с лицом ангела, у которого еще не начали пробиваться усы и борода и который настороженно смотрел на стоящих перед ним людей и на все, что его окружало.

– Как я рада видеть, что рядом с тобой находятся такие прекрасные люди!

Жан-Батист в знак приветствия кивнул. Его сестра поспешила предупредить Эдерну, что других проявлений вежливости от него ждать не стоит.

– Этот юноша – немой, – сказала она, – и никакое чудо не вернет ему дар речи, который он утратил, когда все остальные наши ближайшие родственники стали жертвой эпидемии оспы…

Наибольшее удивление немота Жана-Батиста вызвала у появившихся вскоре троих детей – Эктора, Беренис и маленькой Сюзанны, которые так выросли, что Сюзанна-старшая с трудом их узнала. Эктору уже исполнилось десять лет, а маленькой Сюзанне – целых пять. Дети, взволнованные появлением в усадьбе Клаподьер незнакомцев, устроили настоящий галдеж. Увидев, как молод еще Жан-Батист, они захотели с ним поболтать, но он в ответ лишь гримасничал и жестикулировал. Когда же они к этому привыкли, они увели его порезвиться вместе с ними, оставив взрослых продолжать свои разговоры.

Сюзанне пришлось подробно рассказать о четырех годах своей жизни, проведенных в Париже. Ее спросили о судьбе Кимбы. Она описала все те изменения, которые произошли во внешности и самосознании негритянки. Она также сообщила о смерти Мо и о новом статусе, который приобрела бывшая рабыня. Эдерна снова и снова засыпала свою подругу вопросами. Ей хотелось поподробнее узнать обо всем: и о посещении Сюзанной королевского двора в Версале, и о том, что она там видела, и о здоровье и жизни Элуана, брата Эдерны (который, как она считала, стал уделять своей сестре слишком мало внимания после того, как обосновался в Париже и начал готовиться к своему бракосочетанию), и о встрече Сюзанны с капитаном Ракиделем. О своей встрече с Томасом Сюзи почти ничего рассказывать не стала: она уже прониклась настроениями своего мужа и, даже и не вступив в ряды общества франкмасонов, старалась держать сведения о нем в секрете.

Во время обеда, пока Сюзи и Эдерна обменивались откровенностями, их мужья, знавшие друг друга уже давно, тоже затеяли друг с другом разговор.

– Какая сейчас ситуация с морскими делами в Сен-Мало? – спросил Ракидель у господина де Пенфентеньо, который, будучи судовладельцем, наверняка интересовался данным вопросом как никто другой.

– Могу сообщить, что мы так и не стали заниматься позорной торговлей невольниками!

– История будет вам за это признательна.

– И теперь, пока Нант и Бордо процветают, нам приходится прокладывать новые торговые маршруты и искать новые сферы торговли… Однако для нас распахнулись двери в новый мир: Французская Ост-Индская компания, управление которой располагается в Лорьяне, открыла свое отделение и в нашем порту. Она теперь успешно соперничает с английскими и голландскими компаниями в покорении Индийского океана…

– Я просидел восемь лет в заточении в прусской крепости, а потому ничего об этом не знаю… – сказал Ракидель.

– Новая Франция, надо вам сказать, не оправдала возлагавшихся на нее надежд, и теперь все внимание обращено на Восток. Именно из территорий на Востоке, по всей видимости, можно извлекать неплохую прибыль. На пути в Индию есть два острова, которые представляют собой не более чем две точки на карте мира, однако они не только являются местом возможной промежуточной остановки судов, но и таят в себе богатства, которые, правда, нужно еще суметь из них извлечь…

В усадьбе Клаподьер уже давно не вели таких оживленных разговоров!

Когда любопытство Эдерны было удовлетворено и все обменялись новостями, стали разговаривать о будущем. Если будущее четы де Пенфентеньо просматривалось довольно четко, то такого отнюдь нельзя было сказать о чете Ракидель. Конечно, в том тяжеленном сундуке, который госпожа Ракидель привезла с собой, имелось еще довольно много денег, однако ни она, ни ее супруг не принадлежали к числу тех, кто станет спокойно жить на свои сбережения.

Во время своего переезда в карете из Парижа в усадьбу Клаподьер они активно обсуждали, чему им обоим было бы интересно теперь себя посвятить. Томас, облеченный обязанностью работать над совершенствованием человечества, предполагал продолжить этот свой труд в Англии, где у него имелись связи и где он провел свое детство. Сюзи, которая не умела разговаривать на английском языке – языке бывшего врага, – и которая больше всего боялась оседлого образа жизни, навязываемого замужним женщинам, не хотела даже и думать о том, что она в конце концов осядет в какой-нибудь усадьбе и будет заниматься вышиванием и воспитанием своих детишек, терпеливо ожидая, когда же вернется домой ее муж и господин. У нее еще с самого рождения возникла неудержимая тяга к свободе, которая затем укреплялась в ней в течение вот уже трех десятков лет! У нее также возникла и тяга к морю, когда она сначала слушала рассказы Эдерны о нем, когда она затем увидела его сама – то спокойное, то бурное, то ровное, то покрытое волнами – у подножия укреплений Сен-Мало и, наконец, когда она отправилась в плавание – себе и на счастье, и на беду, но неизменно с таким радостным возбуждением, которого она никогда не испытывала на суше.

Супруги в конце концов пришли к совместному выводу: они оба нигде не смогут испытать такое бесконечное счастье, как на борту морского судна…

Поэтому Ракидель с большим вниманием слушал то, о чем говорил ему сейчас судовладелец.

– Французская Ост-Индская компания является единственным владельцем острова Бурбон, который до недавнего времени практически не эксплуатировался: там на нескольких арпанах[140] земли пытались выращивать пшеницу и рис, но без большого успеха… Потом же, представьте себе, толковые агрономы обнаружили разновидность кофейного дерева, которая только на этом острове и произрастает. Им пришло в голову завезти туда обычные кофейные деревья, чтобы попытаться их акклиматизировать. Тамошний губернатор – Бенуа Дюма – всячески пытается этому содействовать. Всего несколько дней назад я получил от него письмо, в котором он уверяет меня, что нет более прекрасного зрелища, чем эти плантации кофе, простирающиеся до самого горизонта, и что остров вскоре сможет производить даже больше кофе, чем потребляет все наше королевство.

– Вы советуете мне, мсье, стать плантатором и заняться выращиванием кофе?

Жозеф де Пенфентеньо расхохотался.

– Вовсе нет! Но вы прекрасно понимаете, что кофе нужно как-то перевозить… Мне известно, какой вы замечательный мореплаватель! Я снарядил по заказу Французской Ост-Индской компании флейту[141] с большим главным трюмом, и через несколько дней это судно выйдет в море…

– А что это еще за новый тип корабля?

– Это военный корабль, сконструированный голландцами, но переделанный в торговое судно. На нем, однако, оставлены некоторые из его артиллерийских орудий.

– А какое у него водоизмещение?

– Водоизмещение у «Зимородка» – так называется это судно – составляет пятьсот тонн. На нем установлено двадцать шестифунтовых пушек. Его построили в Лорьяне на средства Французской Ост-Индской компании. В качестве экипажа для него вполне хватит и сотни матросов, но тому, кто станет его капитаном, придется опасаться пиратов, которых в Индийском океане немало…

– Вы хотите, чтобы капитаном этого судна стал я?

– Я уверен, что с командованием этим судном вы прекрасно справитесь. Впрочем, теперь, когда вам нужно заботиться не только о себе и когда Сюзанну, похоже, больше не тянет к рискованным приключениям…

– Лично у меня нет на этот счет такой уверенности, как у вас! – полушутя-полусерьезно заявил Ракидель, перебивая своего собеседника.

И он был прав: когда Сюзи услышала о предложении, сделанном господином де Пенфентеньо, она не стала скрывать своей радости.

– Командовать торговым судном – это ничуть не хуже, чем заниматься каперством! – воскликнула она. – Мы сможем открыть для себя новые миры!

– А ты подумала о том, что капитан не может взять с собой в плавание жену и детей?

– Но у нас с Томасом нет детей!

– Однако они вполне могут появиться…

– Не появятся, пока я сама этого не захочу. Мне известны способы, позволяющие предотвратить те досадные последствия, которые могут возыметь плотские отношения!

Она произнесла эти слова с таким апломбом и с таким озорством во взгляде, что Ракидель подумал, что у него такая жена, какой… больше ни у кого нет. У него возникло подозрение, что она решила опять прибегнуть к тому приему, которым уже пользовалась: для нее единственная возможность отправиться в море в компании с сотней-другой моряков заключалась в том, чтобы прикидываться одним из них, надевать мужскую одежду, выдавать себя за некоего Карро де Лере, напускать на себя суровый вид и говорить грубоватым голосом, – короче говоря, облачиться во все то, что, по ее собственным словам, стало для нее «второй кожей».

Данное подозрение было вполне обоснованным: именно это и замышляла Сюзи. Томас заговорил с ней о том, как им будет трудно находиться рядом на судне и скрывать от экипажа свою близость.

– Но разве нам уже не удавалось это делать на «Шутнице»?

Тогда он заговорил об опасностях, которым она будет подвергаться, – в частности, о пиратах, которых уже упомянул господин де Пенфентеньо. Сюзи заупрямилась:

– А разве я уже не подвергалась другим опасностям? Разве я не сумела выдержать тот ужасный шторм?

– Да, конечно, ты вела себя достойно.

– И разве я не участвовала в абордаже испанского судна, которое в результате этого нам удалось захватить?

– Хм… Помнится мне, что как раз во время этого абордажа ты получила прозвище Сюзон Щелкни Зубками, – сказал Томас, чтобы поддразнить Сюзанну.

Эта реплика ее разозлила, и она сочла необходимым упомянуть еще несколько своих «подвигов».

– Мсье, я напоминаю вам, что я также потерпела кораблекрушение и провела более семи месяцев на никому не известном острове рядом с падшим матросом!

– Мне известно и то, что ты сберегла свое целомудрие!

После горячих споров и нескольких взаимных колкостей супруги в конце концов решили принять предложение господина де Пенфентеньо: они взойдут на борт судна «Зимородок», которое повезет различные продовольственные товары на остров Бурбон. Оттуда они доставят во Францию кофе. Много кофе. Сюзи отправится в плавание под именем и в одежде Антуана Карро де Лере, однако на этот раз она уже не будет ни выполнять функции, ни пользоваться полномочиями помощника капитана, а станет корабельным писарем – то есть займется тем, к чему у нее имелся немалый талант.

Жан-Батист тоже отправится в это плавание: он станет юнгой под тщательным присмотром капитана.

Эдерна расстроилась из-за того, что ее подругу снова потянуло к приключениям: она уже успела уверовать в то, что Сюзи, встретившись после долгой разлуки с Ракиделем и выйдя за него замуж, наконец-таки угомонилась. Эдерна уже даже помечтала о том, как Сюзи нарожает детишек и как те станут друзьями ее собственных детей. Однако Эдерна, как выяснилось, плохо знала истинную суть Сюзанны и ее непреодолимую тягу к дальним странствиям, позволяющим ей открывать для себя все новые и новые горизонты.

И новые миры.

Пусть Ракидель и заявлял, что он вообще-то «не моряк», ему все же представлялась прекрасная возможность открыть для себя новый океан и новую землю, во время пребывания на которой он, возможно, успеет основать масонскую ложу… Он посетил судно, которым ему предстояло командовать, подобрал экипаж (корабельный писарь у него уже имелся!), проконтролировал погрузку имущества на корабль и выполнил все те действия, которые потребовала от него администрация.

Предстоящее плавание приводило в восторг Сюзанну и воодушевляло Жана-Батиста, который, однако, не мог ни с кем поделиться своими чувствами. Его сестре захотелось перед отплытием его должным образом проинструктировать:

– Даже и не вздумай произносить на борту слова «священник» и «кролик»…

Но тут вдруг она осознала, что данный инструктаж не имеет никакого смысла, потому что он не произносил вообще никаких слов!

12

Третьего февраля 1729 года «Зимородок» вместе со своим капитаном и экипажем, нанятым судовладельцем, покинул порт Сен-Мало. Сюзи, снова став Антуаном Карро де Лере и корабельным писарем, не испытывала при этом, однако, такого сильного волнения, которое охватило ее восемь лет назад, когда она впервые выходила в открытое море на снаряженной на ее средства «Шутнице».

Теперь она была уже опытным мореплавателем, который мог даже похвастаться своим корсарским прошлым. И она была знакома с опьянением, вызываемым бескрайними просторами, с непреодолимым страхом и неописуемым радостным возбуждением. Она отправлялась в плавание вместе с мужчиной, которого любила и который, более того, был ее мужем. В течение всего этого долгого плавания им предстояло скрывать свои чувства, свое взаимное влечение и свой брак, однако это лишь разожжет пламя их страсти. Близость придаст им уверенности в себе, и они оба – каждый со своей стороны – присмотрят за юнгой Жаном-Батистом Трюшо, который в силу юного возраста, неопытности и своего недуга мог подвергнуться серьезной опасности.

Сюзи, наблюдая краем глаза за сводным братом, невольно усмехнулась, увидев, что он, когда судно накренилось, подбежал к борту и перегнулся через него, чтобы опорожнить желудок. Она также заметила, что его глаза блестели так же взволнованно, как, наверное, блестели ее глаза, когда она впервые покидала порт и выходила в открытое море. В венах этого юноши текла такая же кровь, как и у нее, и жажда приключений у него была та же. Как жаль, что он немой! Как жаль, что у нее не было возможности научить его читать и писать, как она научила Кимбу! Она надеялась, что это плавание, которое продлится по меньшей мере два с половиной месяца, даст ей такую возможность.

Хотя выход в открытое море уже не вызывал у нее такого любопытства, как раньше, а охватившее ее радостное возбуждение было уже не столь сильным, она, стоя на носу судна спиной к ветру и лицом к открытому морю и ощущая тепло лучей солнца и запах водяной пыли, снова почувствовала невыразимый восторг. Точно такой же восторг она видела и в глазах Жана-Батиста. Может, в венах их отца, Пьера-Симеона Трюшо, текла кровь древних финикийцев или же тех скандинавов, которых называли викингами? Как бы там ни было, эти его уцелевшие отпрыски испытывали одинаковую страсть к морю и с радостью отправлялись сейчас в морское плавание.

Капитан Ракидель лично руководил движением судна. Послышалась песня, которая была Сюзанне уже знакома: горластый матрос выкрикивал одну строчку, и затем множество голосов подхватывало вторую.

Ребята, грот-мачте[142] нужны наши руки!

Вжик-вжик, нам помогает шкив!

Пока ветер есть, не умрем мы со скуки.

Вжик-вжик, никто здесь не ленив!

Эй, ребятушки, парус поставить нужно,

Да так, чтоб вихрь его не унес!

Эй, ребята, давайте потянем дружно!

Вжик-вжик, посильней тяни, матрос!

Вжик-вжик-вжик, раздаются такие звуки,

Как будто грот[143] что-то говорит.

Очень крепко канат держат наши руки,

И кожа на них уже трещит!

Очень крепко канат держат наши руки,

И кожа на них уже трещит!

«Зимородок» очень отличался от кораблей, с которыми Сюзанне уже приходилось сталкиваться. Он был и более легким, когда плыл без груза, и лучше сконструированным. Парусов на нем имелось больше, а фок-мачта была такой же высокой, как грот-мачта. Пушек на этом судне оказалось лишь двадцать. Резной фигуры на носу корабля не было, но зато там висел огромный фонарь, который горел круглосуточно. Главная же особенность судна заключалась в том, что его кормовая надстройка обладала солидными размерами, а надстройка, расположенная в носовой части судна, была двухэтажной. В ней находились каюты капитана, священника, врача и корабельного писаря. Обстановка в этих каютах была скромной, но достаточно комфортной, и Сюзи пришла к выводу, что вполне сможет тайком наведываться к своему супругу по ночам.

Несколькими часами раньше, когда она еще находилась на причале порта Сен-Мало и когда экипаж еще только заканчивал загрузку трюмов, ей пришлось столкнуться с чем-то весьма неожиданным.

Она тогда слонялась по палубе, надев треуголку, засунув большие пальцы в карманы жилета, притопывая на досках настила каблуками своих башмаков с пряжками и напуская на себя такой самоуверенный вид, который должен был произвести впечатление на матросов, кока и прочих членов экипажа. И тут вдруг она увидела, как к судну приближается, держа в руке небольшую дорожную сумку, Николя Гамар де ла Планш. Этому врачу, эрудиту и очень даже хорошему человеку было известно, какого на самом деле пола шевалье де Лере, с которым он познакомился, когда тот был помощником капитана на «Шутнице». Сюзи была уверена, что Николя Гамар де ла Планш никому об этом не проболтался и что он испытывает к ней искренние дружеские чувства. Врач оставался все таким же любезным и не преминул заявить, что ему будет очень приятно снова отправиться в плавание в компании с Ракиделем и его помощником.

– Ого, не верю своим глазам, помощник капитана! – первым делом воскликнул он. – Вы по-прежнему прекрасно выглядите, не утратили вкуса к морским плаваниям и…

Понизив голос, он договорил:

– …и снова находитесь рядом с тем капитаном, к которому испытываете симпатию…

– Я теперь уже не помощник капитана, а корабельный писарь, – поправила его Сюзи. – А вы ничуть не утратили вкуса к насмешкам, который я заметил у вас… еще несколько лет назад!

После того как «Зимородок» устремился в открытое море, корабельный писарь и врач встретились в укромном месте судна, где никто не смог бы подслушать их разговор. Сюзи рассказала Гамару де ла Планшу о некоторых событиях, которые произошли в ее жизни за последние восемь лет. Она также сообщила ему по секрету, что помощник капитана Антуан Карро де Лере стал госпожой Ракидель де Кергистен. Врач сознавал, что данный факт следует утаить от экипажа. Затем он задал вопрос:

– Скажите, помощник капитана… э-э… то есть мадам… э-э… то есть мсье, не вы ли написали под псевдонимом некую книгу, которая до сих пор остается очень популярной в нашем королевстве? Я прочел ее, можно сказать, залпом и заподозрил, что под именем Трюшо де Реле скрываетесь именно вы: я узнал ваш изысканный стиль, вашу манеру рассуждать и – самое главное – некоторые эпизоды, которые имели место во время плавания на «Шутнице». Я заметил также некий вымысел, который, как мне показалось, мог выйти именно из-под вашего пера…

– Вымысел! Ну вы даете! Любому писателю свойственно истолковывать реальные события так, как ему вздумается, ничего при этом не перевирая… Однако ваше суждение – верное, а ваши комплименты мне очень даже льстят. Эта книга и в самом деле вышла из-под моего пера. Вы ведь узнали себя в том враче, которого я описала и которому я, конечно же, дала другое имя?

– Я не осмелился узнать в нем самого себя, мадам, потому что портрет, который вы изобразили, уж слишком лестен и потому невыносим для моей природной скромности!

– Тем не менее этот врач – вы! И, поверьте мне, я искренне рада тому, что именно вы станете врачом на «Зимородке».

Еще с одной неожиданностью Сюзанна столкнулась чуть позднее, а именно вечером, когда она вышла на палубу подышать свежим воздухом и стояла там, размышляя о далеком острове, к которому направлялось судно. Какой-то матрос, выглянув с одного из марсов, спустился затем с головокружительной скоростью вниз по мачте, зажав ее между ногами, и появился перед Сюзанной – как чертенок, выскакивающий из коробки с сюрпризом. Уставившись прямо в глаза «шевалье де Лере», он ехидно усмехнулся и вполголоса сказал:

– Ну что, Сюзон Щелкни Зубками, ты все-таки нашла своего Ракиделя? Ты правильно поступила, что отправилась вместе с ним в море, а иначе он мог опять дать от тебя деру! Ха-ха-ха!

Не успела Сюзи произнести в ответ и слова (ей, впрочем, не очень-то хотелось это делать), как матрос повернулся и пошел прочь. Это был не кто иной, как марсовый Клод Ле Кам. Эта женщина-матрос была уже не в той одежде нищего, в которой она повстречалась Сюзанне сначала у ограды Версальского дворца, а затем на паперти церкви Сен-Медар, а в обычной одежде моряка. В углу рта она по-прежнему держала короткую трубку, и к ней вернулись ее матросские замашки и способность очень ловко лазать и прыгать. Да, это была она, Клод Ле Кам! И она наверняка готовила тайком какую-нибудь новую пакость для нее, Сюзанны!

Сюзи, поежившись, с трудом смогла отогнать от себя мрачные мысли. Ей помогло в этом осознание того, что Томас Ракидель находится неподалеку: она услышала, как он громко отдает какие-то команды на левом борту судна.

Она стала искать Жана-Батиста и в конце концов обнаружила его на палубе: он наблюдал за тем, как дурачатся четыре котенка, которых взяли на борт, чтобы они охотились за мышами и крысами: трюмы судна были забиты продовольственными товарами, которые следовало доставить в целости и сохранности в порт Сен-Поль, находившийся на острове Бурбон, о котором мало кто знал.

Каким же он все-таки был красивым, этот юноша, который едва ли не с каждым днем становился все крупнее, сильнее и милее! Он уже выполнил свою работу на сегодня и теперь забавлялся с котятами.

– Ну что, ты счастлив? – спросила его сводная сестра, садясь рядом с ним.

Он в ответ утвердительно кивнул и улыбнулся.

– В свободное время я буду давать тебе уроки. Драить палубу, выполнять приказы и забавляться с котятами – этого для тебя явно недостаточно. Тебе нужно учиться! Я научу тебя читать и писать.

Жан-Батист снова утвердительно кивнул, а его улыбка стала еще шире.

Дни потекли один за другим. Один раз судно угодило в бурю, но все закончилось благополучно. В свободное время моряки развлекались, как могли. Кок стал выражать беспокойство из-за того, что слишком быстро тают запасы продовольствия и питьевой воды. Нормы питания пришлось урезать. Опытных матросов это не испугало – в их предыдущих плаваниях бывало и похуже!

Корабельный писарь каждый день уединялся с юнгой Жаном-Батистом Трюшо, которому уже успели дать прозвище Карп, потому что он, словно рыба, иногда открывал рот, но никогда ничего не говорил. Сидя со сводным братом в своей каюте, Сюзи учила его читать. Сначала – одно слово: «Эос»[144]. Затем – пару предложений из поэмы «Одиссея»: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Спутников скликав, послал я их к дому Цирцеи». Жан-Батист не мог выдавить из своего горла ни единого звука, однако он, читая молча, шевелил губами, и по их движению Сюзи могла понять, какие слова он сейчас заучивает, и оценить его успехи, которых он добивался, продвигаясь строчка за строчкой по тексту «Одиссеи» Гомера.

После месяца плавания, сопровождавшегося несколькими штормами, немного повредившими паруса и корпус судна, все стали готовиться пересечь экватор. Лихорадочная активность, которую вызвала близость экватора, отодвинула на второй план появившиеся слухи о том, что корабельный писарь занимается «матросскими делами» с юнгой – красивым, как ангел, и немым, как карп, – и что капитан им в этом потворствует.

Пересечение экватора, по существующей традиции, собирались отметить торжественной церемонией, во время проведения которой матросы намеревались хотя бы на время позабыть о тех лишениях, которые им приходилось испытывать: за истекший месяц Николя Гамару де ла Планшу доводилось уже и перевязывать раны, и лечить больных дизентерией, и вправлять вывихи.

Эту воображаемую линию, огибающую всю планету на равном расстоянии от полюсов, «Зимородку» предстояло пересечь неподалеку от Гвинеи. Сюзанне вспомнилась Кимба.

По мере приближения к экватору море становилось более спокойным, а жара – все более изнурительной. Время, казалось, остановилось. Все, кто находился на борту, с трудом боролись с оцепенением, охватывающим даже самых резвых и подвижных. Никто уже не пел на палубе и не играл в те азартные игры, которые требовали слишком много энергии. Сюзи и ее сводный брат прекратили свои занятия. Воздух был очень горячим. Солнце палило так нещадно, как будто оно вознамерилось накалить добела это судно и находившихся на нем моряков, которые оказались в ловушке между солнцем и неподвижным морем.

Жизнь снова вошла в привычное русло, когда судно почти достигло нулевой широты. Матросы оживились. Капитан Ракидель то и дело уточнял местоположение судна.

Шестого марта, когда солнце вошло в зенит, время остановилось. Экипаж судна собирался вот-вот пересечь границу между известным и неизвестным, стабильным и нестабильным, между «здесь» и «там». Очень многие из матросов – да и из тех, кто ими сейчас командовал, – еще никогда не пересекали экватор. Лишь десятку из них уже доводилось это делать, и именно таким и поручили выполнить основную работу, связанную с церемонией пересечения экватора. К числу этих матросов принадлежал и Клод Ле Кам, который уже плавал не только в Вест-Индию, но и в Ост-Индию.

Эти десятеро «бывалых» появились на палубе с лицами, выкрашенными сажей в черный цвет. На голове одного из них была корона Нептуна, древнеримского бога морей, а в руке – трезубец этого бога, который на время проведения церемонии становился капитаном. Второй из этих десяти матросов нацепил на голову митру епископа, а в руке держал епископский посох. Изображая епископа, он произносил молитвы, словно пытаясь спасти души неофитов. Остальные «бывалые» были накрашены и наряжены, как женщины: один из них изображал Амфитриту, жену Нептуна, и оказывал всевозможные знаки внимания тому, кто играл роль бога морей.

Капитан, его помощники и все прочие лица из числа командного состава судна сейчас находились на уровне тех, кому еще не доводилось пересекать экватор, и им приходилось подчиняться приказам этого гротескного ареопага[145], члены которого важно расхаживали по палубе и угрожающе вращали глазами. Зрелище это было, конечно же, комическим, но тем не менее оно порой повергало в трепет тех, кому предстояло пройти «обряд посвящения» и кто сейчас должен был подчиняться этим вымышленным персонажам, на время ставшим господами.

Анисе Ле Биан – матрос, игравший роль Нептуна, – произнес речь, в которой он выразил свой гнев по поводу дерзости тех, кто, похоже, вознамерился пересечь экватор, не спрашивая у него разрешения:

– Сегодня, в шестьдесят пятый день 1729 года от рождества Христова, я, Нептун, вызывающий бури и командующий волнами, могу, если захочу, обречь на муки адские вас, дерзких мореплавателей, пытающихся спрятать свое невежество под заносчивым видом! Заметив вас еще издалека, мой верный посланник сообщил мне о наглом вторжении вашего корабля в пределы моего царства. Он поведал мне, что вы – экипаж «Зимородка» и что плывете вы из Франции! Сегодня вы станете моими гостями! Вы будете выполнять мою волю и подчиняться моим приказам! И вы, Томас Ракидель, тоже будете подчиняться моим приказам, хотя вы – в невежестве своем – возомнили себя капитаном, имеющим право командовать отвратительной толпой надменных неофитов, осмелившихся осквернить своим прибытием эти воды!

Затем, обращаясь к остальным девяти «бывалым», каждому из которых была выделена почетная роль в театрализованном представлении, он сказал:

– Прошу вас, о благородные сановники, подвергнуть этих несчастных смертных очистительному ритуалу! И побыстрее!.. Моя милая Амфитрита, откройте свои прекрасные глаза, чтобы полюбоваться этим зрелищем!

Амфитрита, как две капли воды похожая на марсового Клода Ле Кама, но только без короткой трубки во рту и в парике из пакли, снова стала заигрывать со своим «супругом».

– Итак, начинаем церемонию! – провозгласил Нептун.

Самым старым неофитом был врач Николя Гамар де ла Планш, а самым молодым – Жан-Батист Трюшо по прозвищу Карп. Их обоих вытолкнули на нос судна. Один из них держал веревку, а второй – большой нож. Все устремились на нос вслед за этими двумя, в том числе и «благородные сановники». Бог морей приказал врачу перерезать веревку, которую держал Карп. Когда это было сделано, все дружно заорали: «Экватор пересечен!» Оркестр, состоящий из двух скрипок, трубы и двух барабанов, играл то джигу, то тарантеллу.

Оставалось еще провести церемонию посвящения в число тех, кто уже пересекал экватор.

И тут вдруг взгляд Сюзанны наткнулся на человека, который сидел на куче веревок, подогнув под себя одну ногу и вытянув вторую, заканчивающуюся деревяшкой. Этого человека Сюзи знала с раннего детства. Именно ему она как-то раз пригрозила, что проткнет его шпагой, если он снова попадется ей на жизненном пути. Это был парижский нищий Рантий – рыжий, одноглазый, с искалеченной ногой. Бедняга был вынужден влачить жалкое существование, хватаясь за любые заработки, которые ему подворачивались. Сюзи поспешно подошла к нему.

– Что ты здесь делаешь, Рантий, и кто теперь тебе платит за то, чтобы следить за мной?

– Мне платит только судовладелец, и платит он за то, чтобы я драил палубу и конопатил корпус судна, – ответил одноглазый. – Здесь я, по крайней мере, ем и пью вдоволь, а марсовый – мой хороший товарищ…

– Клод Ле Кам?

– Он самый.

– Это он притащил тебя на это судно?

– Он приехал в Париж и нашел меня там.

– Я как-то раз видела вас обоих на кладбище Сен-Медар…

– Мы оба с ним надеялись, что тот святой может избавить нас от недугов и увечий… Однако он оказался не настолько велик, каким его считают… или же мы просто слишком большие грешники!

Сюзи не стала высказывать своего мнения по этому поводу. Она просто молча села рядом с Рантием на кучу веревок.

– Знаешь, – сказал Рантий, – а ведь что меня объединяет с этим марсовым, так это любовь к тебе…

Сюзи ничего не ответила: она внимательно наблюдала за проводившейся на палубе церемонией.

Каждый неофит представал перед судом Нептуна, ему оглашали приговор, он падал ниц перед «благородными сановниками» и затем забирался в большой чан, наполненный морской водой. После завершения церемонии устроили потешную битву: все вооружились различными емкостями и, наполнив их морской водой, стали яростно обливать друг друга.

Затем кок раздал лучшую пищу десяти «благородным сановникам» и еду похуже тем, кто обычно питался на судне изысканными блюдами. Ракидель стойко вынес насмешки, которые на него при этом посыпались. Посыпались они и на помощников капитана, священника, врача и корабельного писаря.

Ром потек рекой.

Вечером этого дня Сюзи записала в судовом журнале:

6 марта 1729 года

Широта: 0°

Долгота: 6°45

Ветра нет. Жара.

Мы пересекли экватор. Традиция была соблюдена, и неофитов подвергли посвящению в соответствии с установленной процедурой, которая закончилась массовыми обливаниями, помогающими охладить рассудки и тела, измученные жарой.

Во время церемонии посвящения «благородные сановники» заняли места тех, кто обычно командует судном. Место нашего капитана, который еще никогда не плавал так далеко на юг и даже на Ближний Восток, занял Анисе Ле Биан – старший из матросов, управляющих парусами. Лицо ему намазали сажей, а в руки дали трезубец, и он стал изображать величественного Нептуна. В этот день только он распоряжался на судне. Роль жены Нептуна Амфитриты играл марсовый, которого накрасили и облачили в женскую одежду. Церемонией также руководили «епископ», «астроном» и «судья». Всем троим вымазали лица сажей и нацепили на них забавную одежду.

Мне кажется, что, благодаря подобному развлечению, у членов экипажа улучшилось настроение и прибавилось сил.

Однако в своем дневнике, который она вела втайне от всех, Сюзи описала данное событие гораздо более подробно.

6 марта 1729 года

Прошло вот уже более двух месяцев с того момента, как мы вышли в море. Вчера пересечение экватора – той воображаемой линии, которая делит планету на два полушария, – стало поводом для своего рода театрализованного представления и различных более или менее забавных инсценировок.

Ради такого случая Ракидель временно сложил с себя обязанности, уступив свой пост капитана матросу Анисе Ле Биану, которого переодели в бога морей и который стал вести себя так, как будто он и в самом деле всемогущий бог. Это было очень забавно, но еще забавнее было то, что Амфитритой – женой Нептуна – стала Клод. Хотя ее накрасили и одели в длинное платье, она сохранила мужские черты во внешности и мужскую манеру разговаривать. Это позабавило меня даже больше, чем всех других зрителей этой комедии, потому что только мне одной было известно, что передо мной смешно кривляется женщина, которая выдает себя за мужчину – мужчину, для данного спектакля переодетого в женщину. Рантий тоже устроился матросом вместе с ней на это судно. Он заявляет, что его объединяет с ней «любовь ко мне». Я с удовольствием обошлась бы без их любви!

После того как были произнесены речи, а врач перерезал веревку, протянутую Жаном-Батистом и символизирующую экватор, всех неофитов заставили по очереди забираться в чан с морской водой. Затем все стали поливать друг друга морской водой. Это вызвало во мне и желание подобным образом охладиться, и обеспокоенность: я боялась, что, если моя одежда намокнет, станут заметны те формы, которые я всячески стараюсь скрывать. Однако качество материи, из которой сшит мой камзол, избавило меня от подобного разоблачения и тех катастрофических последствий, к которым оно могло привести.

Вечером мой муж был очень разгорячен, и проявления чувств с его стороны усилили опьянение, которое вызвал у меня выпитый ром. Жану-Батисту, похоже, понравился праздник. Когда я смотрю, как он в обычные дни драит палубу или помогает какому-нибудь матросу, мне кажется, что на его лице неизменно лежит печать грусти. Его повседневная жизнь сейчас – отнюдь не легкая, однако я готова поспорить, что он знавал и более тяжелые времена и что хлеба ему приходилось есть гораздо меньше, чем сейчас на «Зимородке», на котором, похоже, запасы муки и сухарей еще далеки от истощения. Может, он усматривает в прозвище, которое прилипло к нему и которое заставило тех, кто с ним общается, забыть его настоящее имя, что-то вроде постоянного унижения? А кому понравилось бы, если бы его прозвали Карпом? Этот Карп, во всяком случае, отличается рвением в учебе и большой сообразительностью. Он может прочесть первые страницы «Одиссеи», и его желание узнать, что дальше произойдет с Одиссеем, подталкивает его учиться дальше.

Завтра я попрошу Николя Гамара де ла Планша, нашего многоуважаемого врача, осмотреть Жана-Батиста и попытаться определить, в чем же причина недуга, который вызывает у него душевные страдания… и у меня вместе с ним.

Плавание продолжалось.

Врач радовался тому, что ему пока что не приходилось бороться с эпидемиями холеры, тифа и желтой лихорадки, которые иногда вспыхивают на судах, когда на них начинает ощущаться недостаток пресной воды и когда жара способствует распространению всякой заразы. Единственными заболеваниями, которые ему сейчас приходилось лечить, были венерические болезни, подхваченные некоторыми матросами в портах еще до того, как они взошли на борт «Зимородка». Николя Гамар то и дело ругал на чем свет стоит то сифилис, то проституток – переносчиц этой болезни, то матросов, которые ею от них заражаются.

Когда Сюзи привела к нему Жана-Батиста и сказала, что он ее сводный брат и что его прозвали Карпом за то, что он не способен произнести ни одного звука, а может лишь открывать рот, врач осмотрел юношу очень внимательно.

– Насколько я вижу, голосовые связки, которые вибрируют, когда через них проходит воздух, как струны лиры, перебираемые пальцами, ничуть не повреждены… – сказал он, позволяя Жану-Батисту закрыть рот. – Несомненным является также то, что данная немота не является следствием ухудшения слуха, поскольку даже самый незначительный шум заставляет этого юношу слегка напрягаться…

– И какой же вывод?

– А вывод такой, что, возможно, какие-то чрезмерно сильные переживания охладили ему кровь… Случалось, что те, кого сильно пугал неожиданный разряд грома, теряли дар речи…

Неспособность врача сказать что-то однозначное по поводу этого недуга расстроило Сюзанну даже больше, чем самого Жана-Батиста.

На восемьдесят шестой день пребывания в море капитан Ракидель объявил, что судно находится на тридцать пятом градусе южной широты и двадцатом градусе восточной долготы. Судно подошло к южной оконечности Африки. Все матросы знали, что возле мыса Доброй Надежды встречаются два морских течения: холодное, направленное на восток, и теплое, направленное на запад. Теплое называлось «течением мыса Игольного», а сам мыс Игольный являлся самой южной точкой Африки. Капитан, его помощники и все члены экипажа собрались на палубе. Вышла на палубу и Сюзи, которая, пренебрегая опасностями, которые могли ее ожидать, хотела лично увидеть, как судно будет преодолевать самый трудный участок своего маршрута (ей ведь нужно было затем написать об этом в судовом журнале). Ветер дул слабо, а потому пройти это место еще до наступления темноты не вышло.

И тут вдруг море разыгралось. Капитан приказал изменить направление движения судна и приблизиться к крутому обрывистому берегу, чтобы спастись от огромных волн, которые приподнимали судно, трясли и раскачивали его. Сюзи зашла в каюту вместе с Ракиделем, и тот снова занялся определением местонахождения судна. Когда они опять вышли на палубу, им показалось, что там стало еще темнее: к ночной темноте добавился туман, еще более усложняющий ориентирование мореплавателей в окружающем пространстве. Кроме того, поднялся сильный ветер, который стал дуть со скоростью пятьдесят узлов. Многие из матросов начали паниковать: им стало казаться, что они угодили едва ли не в преисподнюю. А еще им стало мерещиться, что вдалеке, между потемневшим морем и черным беззвездным небом, виднеются каркасы кораблей-призраков… Каждые пятнадцать-двадцать секунд на судно набрасывалась бушующая волна, которая пыталась перевернуть его и обрушивала целые потоки воды и множество водяных брызг на палубу и на матросов, убирающих часть парусов. К реву ветра и моря примешивались отчаянные крики.

К утру ветер начал ослабевать. Он, казалось, сдался: ему не удалось одолеть ни «Зимородок», ни находившихся на нем мужественных моряков. На рассвете он превратился в легкий теплый ветерок. На горизонте появилось бледное солнце, озаряющее все вокруг своим ласковым и успокаивающим светом. Паруса кое-где порвались, и их нужно было зашить.

Корабельный писарь сделал в судовом журнале следующую запись:

27 марта 1729 года

35° южной широты, 20° восточной долготы

Прошли мимо мыса Доброй Надежды. Мы покинули Атлантический океан и плывем теперь по Индийскому. Повреждений на судне мало. Все члены экипажа работоспособны.

В своем же личном дневнике Сюзи написала:

27 марта 1729 года

Мы достигли самой южной точки Африканского континента и миновали мыс Доброй Надежды. Было это очень даже нелегко, но я склоняюсь к мысли, что Ракидель умеет разбираться с ветрами, потому что ветер, который в середине ночи дул со скоростью пятьдесят узлов, сегодня утром ослаб до вполне терпимых восьми узлов. «Кабестан» будет, видимо, утверждать, что только лишь благодаря его молитвам мы смогли пережить подобную бурю и плывем дальше…

Мне было очень страшно – как было страшно и самым опытным из матросов и даже четырем котам, которые, забившись по углам в кают-компании, мяукали с душераздирающим отчаянием. Однако Клод Ле Кам уже не смогла бы услышать, как у меня щелкают зубы! Я, кстати, не видела ее со дня театрализованного представления, во время которого она играла роль Амфитриты. Может, она меня позабыла? Может, она в конце концов решила оставить меня в покое? Именно этого я больше всего хочу.

Мы плывем сейчас к неведомому острову, который называется Мадагаскар и который мы минуем на нашем пути к Маскаренским островам[146].

Когда судно наконец поплыло по Индийскому океану, всем показалось, что время потекло медленнее. Люди стали выходить из себя из-за всяких пустяков. Начались драки и потасовки. Одна из этих драк вспыхнула между коком и матросом, который обнаружил в своей похлебке жуков-долгоносиков. Такое вообще-то случалось и раньше, но в тот день матрос не захотел с этим мириться. Кок, который был вспыльчивым уроженцем Сен-Мало, рассвирепел и набросился на матроса: он врезал ему кулаком по надбровной дуге. Матрос тоже пустил в ход кулаки. Корабельный писарь, который проходил мимо, выхватил из ножен шпагу, чтобы припугнуть драчунов и заставить их прекратить драку, которая могла плохо закончиться. Матрос усмехнулся:

– Бумагомаратель возомнил себя мужчиной?

Сюзи замерла в нерешительности. Что означали эти слова матроса? Он что, догадался о том, что она – женщина, несмотря на ее мужскую одежду и шпагу? Шум драки с самого начала привлек внимание любопытных и праздношатающихся. Вокруг противников образовался круг из матросов: они подзадоривали и того, и другого, поддерживая кто кока, а кто его оппонента. Поскольку кок урезал нормы питания, чтобы экономить запасы продовольствия, и поскольку в похлебке уже не раз обнаруживались жуки-долгоносики, сторонников у кока набралось довольно мало, и именно на него обрушилось большинство насмешек. Ситуация изменилась, когда сцепившийся с коком матрос оскорбительно высказался в адрес корабельного писаря. Всех тут же охватила неприязнь к этому писаке. О ссоре кока и матроса тут же позабыли. Все головы повернулись в сторону шевалье де Лере.

– Поберегите свой клинок для Карпа! – буркнул плотник.

– Да что вы, уж он-то не сможет даже пожаловаться!

Матросы засмеялись – громко, угрожающе. Сюзи наконец поняла, чем вызваны насмешки в ее адрес со стороны этих грубых людей, уверенных в своей безнаказанности. Она рявкнула:

– Вы – извращенцы, которые судят о других по себе!

– Ах вот как? А вы, интересно, чем занимаетесь, когда проводите в своей каюте по нескольку часов вдвоем с юнгой?

– Да будет известно таким тупицам, как вы, что все то время, которое я провожу в каюте с юнгой, я учу его читать!

Это ее заявление вызвало взрывы смеха. Один из канониров крикнул:

– Когда Карп научится читать, безногие побегут наперегонки!

Снова раздался взрыв смеха.

Шевалье де Лере замахнулся своей шпагой. Стоявшие перед ним матросы подались назад с возгласами «Ой!» и «Ай!», будто бы изображая страх, которого отнюдь не испытывали. В этот момент появился Жан-Батист: он пробился сквозь толпу, энергично работая локтями. Видя, что его сестра оказалась в весьма затруднительном положении, он встал перед ней, подняв руки, и заслонил ее своим телом, тем самым заставляя ее опустить шпагу. Окружавшие их люди отступили еще на один шаг. Они все замолчали, удивившись тому, какое свирепое выражение приобрело лицо этого юнги. Воспользовавшись этой заминкой, немой юноша поспешно вытащил из своего кармана сильно потрепанную книгу и открыл ее наугад. На лицах окружающих его людей, а особенно на лице Сюзанны, появилось выражение удивления и даже страха, когда он стал читать по этой книге – четким, мелодичным и ровным голосом – отрывок из «Одиссеи» Гомера:

В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы,

Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле

Устья великими, друг против друга из темныя бездны

Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.

Люди мои, с кораблями в просторную пристань проникнув,

Их утвердили в ее глубине и связали, у берега тесным

Рядом поставив: там волн никогда ни великих, ни малых

Нет, там равниною гладкою лоно морское сияет.

Я же свой черный корабль поместил в отдаленье от прочих,

Около устья, канатом его привязав под утесом.

После взошел на утес и стоял там, кругом озираясь:

Не было видно нигде ни быков, ни работников в поле;

Изредка только, взвиваяся, дым от земли подымался.

Двух расторопнейших самых товарищей наших я выбрал

(Третий был с ними глашатай)

и сведать послал их, к каким мы

Людям, вкушающим хлеб на земле плодоносной, достигли?

Матросы, которые только что вели себя насмешливо и угрожающе, теперь стояли молча и слушали во все уши. Когда Жан-Батист закрыл книгу, никто не осмеливался нарушить воцарившееся молчание, и оно затянулось на целую минуту. Наконец один из матросов воскликнул:

– Да ты ведь просто отъявленный плут, ты, юнга!

Еще один матрос сделал шаг вперед:

– Ты делал вид, что потерял дар речи, чтобы усыпить нашу бдительность!

– И ты подсматривал за нами, чтобы потом докладывать обо всем капитану!

– Ни в одном экипаже судна еще не было такого прохвоста!

– Ты поплатишься за свое коварство!

И тут за Жана-Батиста заступился шевалье де Лере – так, как тот пару минут назад заступился за него самого. Уже не размахивая больше шпагой, он просто заслонил его своим телом – хотя более хрупким, чем тело Жана-Батиста, – защищая его от разъяренных матросов, которые уже были готовы наброситься на юнгу. Стараясь говорить твердым голосом и придавая своему взгляду достаточно решительности для того, чтобы успокоить разгоряченные умы и заставить их рассуждать здраво, он заявил:

– Господа, вы ошибаетесь! Это настоящее чудо, что Жан-Батист теперь может читать вслух. Я клянусь вам, что не было никакого обмана и притворства и что бедный юноша был лишен дара речи в течение уже многих лет. Я сам очень удивлен тем чудом, которое сейчас произошло, потому что я вообще-то был свидетелем того, как этот юноша появился на белый свет.

Матросы молча слушали, и Сюзи, видя это, добавила:

– Дело в том, что он – мой брат!

Никто не стал отпускать шуточек, насмехаться и угрожать. Враждебность сменилась обычной недоверчивостью, а недоверчивость – добродушием. Матросы решили не считать больше Жана-Батиста обманщиком и уж тем более «стукачом» и согласились воспринимать общение корабельного писаря и юнги наедине друг с другом как общение двух братьев, при котором старший учит читать младшего. У них все еще звучали в ушах строки из поэмы Гомера: «В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы, круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле устья великими, друг против друга из темныя бездны моря торчащими камнями, вход и исход заграждая».

Кок, совсем уже позабыв о своей ссоре с одним из матросов, отвел юнгу в сторону:

– Скажи-ка мне, юнга, а не мог бы ты как-нибудь вечерком еще почитать вслух ту историю, из которой мы услышали только отрывок? За это ты получил бы дополнительную порцию сухарей…

– С удовольствием, – ответил юнга.

Сюзанне показалось, что ей все это снится.

Когда матросы разошлись кто куда, она побежала в кают-компанию к капитану, чтобы рассказать ему о том, что произошло.

– Томас, это было настоящее чудо! Жан-Батист снова обрел дар речи! Мы оказались с ним вдвоем посреди толпы, в которой назревала потасовка. Этот юноша захотел меня защитить, и он встал, как стена, между разъяренными матросами и мной…

– А за что они вообще могли на тебя разозлиться?

– Это неважно! Причина данного инцидента значения не имеет… В общем, мой братишка пришел мне на помощь. Его глаза метали молнии. Он выглядел впечатляюще: крепкое телосложение, молодость и решительность. Он противопоставил их насмешкам и угрозам физической расправы со стороны разгоряченных матросов! Однако обуздать их ему удалось не кулаками, а… голосом!

– Это и в самом деле чудо!

– Он без тени страха достал из кармана книгу, которую я ему дала, чтобы он учился читать… И тут вдруг раздался его голос – сильный и очаровательный. Матросы взволнованно слушали отрывок из десятой песни «Одиссеи» Гомера и… сдались. Кок даже попросил как-нибудь почитать ему эту поэму вслух…

Вскоре о случившемся стало известно и Николя Гамару де ла Планшу. Он категорически отказался соглашаться с утверждением Сюзанны о том, что произошло настоящее чудо, и даже упрекнул ее за подобное заявление.

– Мадам, – сказал он, – неужели и вы тоже склонны скорее принимать на веру, чем думать? Не пытайтесь увидеть какие-то чудеса там, где имело место обычное выздоровление!

– А что еще вы можете сказать по данному поводу, мсье? И какое объяснение происшедшему вам подсказывают ваш разум и врачебная практика? Мне вообще-то проще поверить в то, что это было… чудо!

– Могу сказать, что нередки случаи, когда рассудок человека, переживающего сильное потрясение, приводит в действие те или иные защитные механизмы с целью ограждения самого себя от того вреда, который это потрясение может ему нанести. Судя по тому, что вы рассказывали мне о своем юном брате, он утратил дар речи после смерти родителей, да?

– Да, именно так. Мне рассказала об этом кормилица, которая тогда за ними ухаживала.

– Вам понятен смысл слова «ошеломить»?

– Конечно.

– Не так уже редко случается, что если человек очень сильно чему-то удивляется, то он некоторое время не может вымолвить и слова…

– Это верно.

– У Жана-Батиста, который лишь один уцелел из всех своих ближайших родственников, наверняка появилось чувство вины из-за того, что все другие умерли, а он – нет. Вот и получилось, что внезапность и трагичность данного события его… ошеломили!

– Но каким же образом он сейчас выздоровел?

– На него, мадам, по всей видимости, благотворно подействовали ваша забота о нем и любовь к нему… ну, и целебные свойства поэзии Гомера.

Этот разговор состоялся в кают-компании, где не было больше никого и где его никто не смог бы подслушать, а потому врач позволил себе обращаться к шевалье де Лере как к женщине.

Корабельный писарь и капитан проводили все ночи вместе, как муж и жена, – которыми они, в общем-то, на самом деле были. Сюзанне частенько доводилось уговаривать Томаса не злиться на корабельного священника, чье мракобесие явно противоречило здравому смыслу и идеалам, за которые, будучи франкмасоном, ратовал капитан «Зимородка».

Священника этого звали Жермен Гоше. Он не раз решительно заявлял, что, после того как «Зимородок» достигнет острова Бурбон, он займется обращением в христианскую веру дикарей, которых он почему-то рассчитывал на этом острове найти. А пока что он снова и снова читал молитву «Отче наш», когда судну начинала угрожать какая-нибудь опасность, молился о том, чтобы были уничтожены его враги иезуиты, и набивал свой живот каждый раз, когда у него появлялась такая возможность, жульничая при раздаче пищи и то и дело пытаясь стащить из кладовой то сухари, то кусок соленого сала.

Узнав о том, что к Карпу вернулся дар речи, он захотел представить это как чудо, сотворенное Господом, и предложил устроить благодарственный молебен. Капитан же этому воспротивился.

– Вы слышали, отец Гоше, о Фонтенеле?[147]

– Да, мне кажется, что я когда-то слышал эту фамилию…

– Так вот, мсье, сообщаю вам, что это был очень умный и образованный человек, который еще задолго до того, как на белый свет родились мы с вами, изучил историю чудес и написал целую книгу о том, что ему удалось выяснить… Он проанализировал несколько рассказов об удивительных чудесах и наглядно продемонстрировал, насколько нелепо считать чудесами события, даже и не попытавшись докопаться до их настоящей причины, и приписывать Богу или дьяволу действия, в действительности совершенные людьми. В качестве иллюстрации к своим доводам он приводит следующую историю. В 1593 году пронесся слух о том, что у одного семилетнего ребенка в Силезии выпали молочные зубы и вместо одного коренного у него вырос золотой зуб. Один ученый врач написал целую книгу об этом зубе, в которой он заявил, что его появление является отчасти естественным, а отчасти чудесным, и что такой зуб был послан этому ребенку Богом, возжелавшим утешить христиан, запуганных турками. Многие другие ученые тоже написали об этом зубе различные книги. Никто не узрел бы в этом ничего плохого, если бы зуб и в самом деле был естественным и золотым. Однако когда его осмотрел один золотых и серебряных дел мастер, выяснилось, что то был самый обыкновенный зуб, очень искусно обернутый золотой фольгой. В общем, сначала написали кучу умных книг и лишь потом соизволили обратиться к тому, кто разбирается в золоте…

– Что вы хотите мне этим сказать, капитан?

– А то, что на этом судне есть только два хозяина: я и здравый смысл. Не было никаких чудес! А значит, не будет и благодарственных молебнов!

– Вы – безбожник! – заявил священник.

«Зимородок» продвигался все дальше на пути к острову Мадагаскар. Сюзи и Томас Ракидель продвигались все дальше на пути к идеальной любви. Угрожавшая им обоим опасность придавала их отношениям особую пикантность. Будучи вынужденными прятаться, они всегда испытывали легкую дрожь, когда оказывались наедине друг с другом в каюте капитана, которая находилась в носовой надстройке судна, куда простым матросам заходить не разрешалось, но где находились также каюты помощников капитана и священника. Если бы отец Гоше случайно увидел, чем капитан и корабельный писарь занимаются, он наверняка наложил бы на них вечное проклятие. Он сделал бы это еще даже с большей охотой, если бы узнал, что Ракидель – бывший гугенот, совсем недавно перешедший в католики, и что шевалье де Лере – женщина, переодетая в мужчину!

Оба супруга, вынужденные скрывать свою близость друг к другу, каждую ночь оказывались на седьмом небе, на котором не было ни облачка… А вот на настоящем небе – том, под которым плыло судно, – облака встречались. Их гонял по небу ветер. Иногда эти облака превращались в мрачные дождевые тучи, а ветер становился очень сильным – и начиналась буря. Экипажу при этом оставалось только надеяться на то, что им не доведется столкнуться с циклоном, которые в этой части мира были явлением отнюдь не редким.

По утверждениям географов, здесь было только два времени года: лето и зима, то есть дождливый и сухой сезоны. Уже наступил апрель, то есть начиналась южная зима, а это означало, что риск климатических катаклизмов становился минимальным.

Шестого апреля корабельный писарь записал в бортовом журнале: «Днем температура вполне приемлемая, а вот вечером и ночью она опускается так низко, что невольно кажется, что находишься в Париже весной».

У капитана не раз появлялся повод сказать, что данное плавание было легким, экипаж – послушным, питание – сносным, погода на море и ветра – в основном благоприятными. Единственным, кого он ругал, был священник.

– Я невысокого мнения о его проповедях, – говорил капитан по секрету врачу и корабельному писарю, когда они собирались где-нибудь втроем.

– Хм, – качал головой врач. – Терпимость – это добродетель, придерживаться которой не так-то просто!

– Терпимость – это не добродетель, а обязанность! – поправлял его Ракидель. – И проклятый «кабестан» эту обязанность игнорирует!

Сюзи как-то раз спросила у Томаса, не входит ли Гамар де ла Планш в число его «братьев», то есть масонов.

– Я не могу тебе этого сказать, – ответил Томас. – Не имею права. Масон может рассказать о том, что он – масон, всем, кому он сочтет нужным, но он не должен никому сообщать о других масонах.

Сюзи по-прежнему вела одновременно два журнала: судовой журнал «Зимородка» и свой собственный дневник, в котором она не только упоминала о происшедших событиях, но и описывала свое состояние души, выносила суждения и излагала сугубо личные мысли. Все свободное время она посвящала Жану-Батисту. Теперь, когда к нему вернулся дар речи, они вели очень долгие беседы: вспоминали своего покойного отца, дом на улице Сен-Доминик, кормилицу Мартину и старались лучше узнать друг друга. Почти материнские чувства, которые охватили Сюзанну по отношению к несчастному младшему брату в момент их встречи после долгой разлуки, трансформировались в уважение и искреннюю привязанность, и хотя эти сводные брат и сестра еще отнюдь не были равными в своих знаниях и жизненном опыте, их общение друг с другом было приятным и плодотворным. Как в свое время с Кимбой, Сюзанне доставляло удовольствие содействовать развитию его живого ума и формированию его нрава, ставя себе при этом задачу воспитать из него хорошего человека.

Жан-Батист проявлял огромную жажду к знаниям. Он прочел «Одиссею» и приступил к «Илиаде». Никому уже больше не приходило в голову называть его прежней кличкой – его теперь называли Поэтом и по вечерам собирались вокруг него на палубе возле светильника, чтобы послушать рассказ о приключениях Одиссея между Сциллой и Харибдой[148], у лотофагов[149] и на острове Полифема – ужасного циклопа, сына бога морей Посейдона.

Уже никто не подвергал сомнению благопристойность корабельного писаря, потому что все теперь знали, что его связывают с юнгой Жаном-Батистом исключительно братские отношения.

Иногда матросы начинали перешептываться, выражая недовольство чрезмерной суровостью капитана. Действительно, он как-то раз приговорил к десяти ударам плетью одного из канониров, который халатно относился к своим обязанностям, в результате чего ствол вверенного ему орудия начал ржаветь. Удары эти были нанесены другим канониром, которого сами же его товарищи науськивали бить как можно сильнее. Точно такое же наказание было назначено и матросу, уличенному в воровстве питьевой воды.

Никого другого капитан больше не наказал.

Тем не менее, чтобы пошатнуть авторитет Ракиделя, недовольные им матросы устраивали небольшие комические инсценировки, изображая, как капитан наказывает своих подчиненных. Например, один из таких актеров, подражая голосу и жестам Ракиделя, громко говорил: «Послушай, ты, прохвост! Ты будешь сурово наказан по трем причинам. Во-первых, потому, что будет неправильно, если я стану вершить здесь суд и при этом никого не повесят. Во-вторых, тебя повесят потому, что твоя физиономия – самая что ни на есть физиономия висельника. В-третьих, ты будешь повешен потому, что мне хочется есть. Если ты этого не знаешь, то я тебе сообщаю, что каждый раз, когда обед судьи готов еще до того, как закончился суд, обвиняемого немедленно приговаривают к повешению, – так уж повелось. Такова воля закона!»

В действительности же никто никого не вешал.

После того как Поэт читал вслух песнь-другую из «Одиссеи», матросы сами начинали рассказывать друг другу ужасные легенды о пиратах, свирепствующих едва ли не во всех морях мира. Все матросы, входившие в состав экипажа, знали, что в океане, по которому они плывут, тоже можно встретить морских разбойников. Поговаривали даже, что возле островов, к которым приближался «Зимородок», таких разбойников полным-полно. Легенды, которые рассказывали сейчас друг другу матросы, в определенной степени помогали им подавить страх, который постепенно начинал охватывать их по мере приближения к этим островам.

– Я слышал, что одно судно, которое называлось «Авантюра», долго плавало по Карибскому морю, но так и не встретило ни одного торгового судна, на которое можно было напасть. Запасы еды на этом судне закончились, и матросам пришлось есть кожаные карманы, перчатки, башмаки, крысиные какашки, жир, которым натирают мачту, тараканов, пока экипажу не удалось поймать большую акулу, которую тут же разрубили на куски и бросили в котел для варки…

– Это чистая правда, потому что я был на том судне и мне самому пришлось слопать свои кожаные башмаки!

– Ты, хромой? Ты был пиратом?

– Да. Моим капитаном был Эммануэль Винн[150], и я могу тебе сказать, что это дьявол, а не человек!

– Он еще жив?

– Жив, черт бы его побрал! И меня не удивило бы, если бы я узнал, что он сейчас свирепствует где-то в этих местах, потому что Вест-Индия уже не сулит такой добычи, какой в ней можно было разжиться в начале этого века…

Матросы стали приставать к бывшему пирату с расспросами, и тот принялся рассказывать:

– В 1700 году я служил на «Авантюре» юнгой. Мне тогда было всего-то двенадцать лет. Мы взяли на абордаж английское королевское судно неподалеку от берегов Кубы. Чтобы заявить о своих намерениях капитану этой шхуны, Винн приказал поднять флаг, который по его распоряжению один матрос, управляющий парусами, сшил из куска грубой материи. На этом флаге нарисовали его герб: череп, две перекрещенных кости и песочные часы.

От вечера к вечеру рассказы становились все более жуткими, но зато и все более захватывающими. Кто-то рассказал о том, как погиб пиратский капитан Эдвард Драммонд, прозванный Черной Бородой:

– Его судно было атаковано английским военным кораблем «Перл» возле острова Окракок. Завязался бой, в ходе которого Черная Борода получил более тридцати ранений. Можете мне поверить, потому что я… при этом присутствовал!

– И ты тоже был пиратом, Пингвин? – удивленно воскликнул Жан-Батист.

Этого матроса прозвали так за его прихрамывающую походку.

– Да, был. Ты, желторотик, думаешь, что плывешь сейчас на судне, на котором все матросы – ангелочки?.. Целых тридцать ранений получил капитан Черная Борода, прежде чем умер! Затем этот ловкач Мэйнард, который командовал кораблем «Перл», отрезал ему голову и подвесил ее в качестве трофея на бушприте своего судна. Так вот, я лично видел, как безголовое тело Черной Бороды, когда его бросили в воду, два раза проплыло вокруг корабля и лишь затем пошло ко дну.

Бывалые матросы давали волю своему воображению, запугивая своих товарищей и в конечном счете самих себя. Ракидель не обращал внимания на их испуганный шепот: если у берегов Мадагаскара «Зимородок» поджидают пираты, то он, Ракидель, сумеет от них ускользнуть. Он сам был корсаром, а потому ему прекрасно известны все те хитрости, к которым могут прибегнуть пираты!

Едва Сюзи записала в судовом журнале: «8 апреля, 23° южной широты, 42° восточной широты, 96-й день пребывания в море» – как до нее донесся крик матроса-наблюдателя: «Судно слева по борту!» Этот крик был подхвачен множеством других матросов. Ракидель достал свою подзорную трубу. Весь экипаж, собравшись на палубе, всматривался в приближающееся судно. Флаг на нем был одноцветным, без рисунка. Просто красное полотнище.

– Красный флаг, без черепа и перекрещенных костей! – констатировал Пингвин, перевидавший на своем веку немало флагов.

– И что это означает? – раздались взволнованные голоса.

– Смерть для всех и никакой пощады! – ответил бывший пират с такой уверенностью, что это не на шутку встревожило всех, кто его слышал.

Ракидель стремительным шагом направился в каюту Сюзанны, которая, как он знал, в этот момент заполняла судовой журнал.

– Не выходи на палубу! – приказал он. – Прямо на нас движется пиратское судно. Я не хочу, чтобы ты участвовала в бою, который нам придется принять!

– Вы что, шутить изволите, господин капитан?

– Твой пол не позволяет тебе…

– Мой пол не может мне чего-то не позволять, мсье, запомните это раз и навсегда! Кроме того, если в вашей постели я – Сюзи, ваша послушная жена, то для экипажа этого судна я – шевалье де Лере, и я не собираюсь прослыть трусом!

– Ну и упрямая же ты, Сюзи! – пробурчал Ракидель, выходя из каюты и направляясь на палубу.

Шевалье последовал за ним и, смешавшись с остальным экипажем, стоявшим в ожидании приказов капитана, стал наблюдать за высокобортным судном, над которым развевался красный флаг. Красный, как кровь. Позади шевалье услышал голос, который он без труда узнал, – насмешливый голос женщины-матроса:

– Ну вот и подошел к концу твой медовый месяц, Сюзон Щелкни Зубками!

На пиратском судне дружно загрохотали пушки. Из их жерл извергнулся адский огонь, и на палубу «Зимородка» посыпались ядра, которые разносили в щепки попадающиеся на их пути мачты, фальшборт, палубу и надстройки на ней и воспламеняли паруса, реи, бочки, канаты, одежду на людях и шерсть на мечущихся взад-вперед котах. Судно под кроваво-красным флагом быстро подошло к «Зимородку» вплотную, и пираты бросились на абордаж. Сквозь пламя пожара Сюзи увидела какого-то мужчину, ревевшего, как зверь. Он быстро продвигался по палубе, бешено рубя саблей всех, кто оказывался прямо перед ним. Еще немного – и он доберется до нее, Сюзанны. Она выхватила шпагу и приготовилась к схватке. Краем глаза она успела увидеть Ракиделя и Жана-Батиста, которые, устремившись ей на помощь, стали целиться из пистолетов в размахивающее саблей чудовище.

В этот самый момент одна из мачт рухнула на палубу, разгоняя в разные стороны сражающихся и калеча тех, кто не успел увернуться: кому размозжило череп, кому переломало кости, кого просто сильно придавило к палубе.

Сюзи упала на палубу в огромную лужу крови. Ее рубашка слегка распахнулась, и стала видна ее женская грудь. Однако Сюзи уже не замечала того, что происходит с ней и вокруг нее: она потеряла сознание, и уже ничто – ни крики нападающих, ни стоны раненых, ни зловещий треск деревянных конструкций судна, разваливающихся прямо на глазах тех, кто был еще жив, – не могло вывести ее из бессознательного состояния, в котором она оказалась.

Когда она наконец пришла в сознание – по-видимому, несколько часов спустя, – «Зимородок» уже покоился на дне моря, а вместе с ним и его экипаж. Она, конечно же, не помнила о том, как капитан Плейнтейн[151] – тот самый пират, который ревел, как зверь, – взвалил ее, потерявшую сознание, на плечо и перетащил на свое судно.

Это пиратское судно затем вернулось в свой порт, находившийся всего лишь в нескольких морских лье[152] от места гибели «Зимородка». Плейнтейн перенес Сюзанну с судна на берег и оставил ее – все еще не пришедшую в себя – на острове, а сам снова вышел на своем корабле в море, чтобы взять на абордаж очередное судно, осмелившееся появиться в этих водах.

Как Сюзи ни старалась, она не смогла открыть глаза: веки ей не подчинялись, а ее глаза упорно видели только те сцены, которые запечатлелись в ее памяти. А память эта стала капризной: она отказывалась располагать события в хронологическим порядке. Отчаявшись навести хоть какой-то порядок в своих воспоминаниях, Сюзи сконцентрировалась на тех ощущениях, которые сейчас испытывало ее измученное тело.

Она находилась на твердой земле: не чувствовалось ни малейшей качки. Лежала она то ли прямо на земле, то ли на тонкой подстилке. Уже не раздавался шум морского боя, а, наоборот, было очень тихо. Тишину нарушало лишь щебетание птиц. Воздух был наполнен ароматами, заставлявшими подрагивать ноздри. Не чувствовалось даже малейшего ветерка. Ее векам, по всей видимости, не позволял размыкаться очень яркий свет – такой яркий, что он мог повредить глаза.

Может, она уже оказалась в аду? Может, этот яркий свет исходил от адского пламени? Нет. Здесь ведь пахло не серой: ароматы были, наоборот, приятными и одурманивающими. Так, может, она попала… в рай?

Она едва не поверила в это, когда ее веки наконец-таки очень осторожно разомкнулись, образовав узкую щелку, через которую она смогла рассмотреть раскинувшийся перед ней пейзаж: изумрудно-зеленая поверхность воды, множество деревьев, похожих на изящные зонтики, большая белая птица, парящая в воздухе.

Затем в поле ее зрения появилось какое-то лицо. Это был, конечно же, призрак. Может, какая-то святая, которой поручили встретить ее, Сюзанну, в раю? Пышные огненно-рыжие волосы, зеленые глаза с пристальным взглядом, белая кожа (такая же белая, как привозимый из Китая фарфор, но при этом усыпанная веснушками), алые капризные губы (такие, какими их хорошо умеют изображать придворные художники) и белые, как жемчуг, зубы, которые показались, когда приоткрылся рот…

– А-а! Ну наконец-то спящая красавица решила вырваться из объятий Морфея![153] Не очень-то она спешила! Открой глаза, красавица моя, здесь тебе никто не желает зла!

Голос явно не соответствовал лицу призрака: он был хриплым, и в нем чувствовался такой акцент, который можно услышать на улицах Парижа. Галлюцинация?

– Да просыпайся же, чертовка!

Тон голоса повысился. Веки Сюзанны наконец полностью разомкнулись, и она впилась взглядом в склоненное над ней лицо.

– Вот так-то лучше! – сказала незнакомка. Затем она спросила: – Хочешь пить?

Хочет ли она пить? Сюзи задумалась. Ее тело не испытывало ни малейшей жажды. В нем даже ощущалась удивительная легкость, позволяющая рассудку размышлять над тем, что может быть и чего быть не может. Не может быть, чтобы святая разговаривала, как парижская простолюдинка. И не может быть, чтобы усопшую принимали в раю в «одежде Евы» (Сюзи чувствовала, что она – абсолютно голая). Значит, эта особа не может быть святой. Но почему тогда она, Сюзи, не чувствует сейчас морской качки? Вряд ли она находилась на судне: во-первых, рядом с ней какая-то женщина; во-вторых, отсутствовала качка; в-третьих, она видела вдали отнюдь не морской пейзаж…

Она собралась с мыслями, и ей постепенно удалось узреть смысл в сценах, запечатлевшихся в ее памяти и теперь возникающих перед ее мысленным взором. Огонь. Много огня. Дым. Много дыма. Кровь. Много крови. Мачта, падающая на палубу. Крики. Мелькающие клинки сабель. Кровь. Ракидель в рубашке, держащий в обеих руках по пистолету. А затем – пустота.

Ракидель! Где он сейчас? И где экипаж?

Наконец-то она все вспомнила: сначала они увидели красный флаг; затем судно с этим флагом стало приближаться к «Зимородку»; загрохотали пушки; судно с красным флагом подошло вплотную к «Зимородку», и с этого судна на их корабль перескочило множество вооруженных до зубов людей. Началась отчаянная схватка. Но у нее, Сюзанны, при этом не стали стучать зубы!

Так где же сейчас находятся Ракидель и Жан-Батист?

Сюзи зашевелилась и слегка приподнялась на циновке, на которой лежала, совершенно не обращая внимания на свою наготу.

– Где Ракидель? – пробормотала она.

– А кто такой Ракидель? – спросила рыжеволосая женщина, все еще находившаяся рядом с ней.

– Капитан судна.

– А-а… Ну, тогда ты можешь быть уверена, что его на этом свете больше нет. Джеймс Плейнтейн не щадит никого!

Сюзанне потребовалось некоторое время на то, чтобы понять смысл этих слов и оценить их трагизм. Ей пришлось собрать в одно целое отрывочные воспоминания о недавних событиях, чтобы суметь догадаться, что же произошло за то время, в течение которого она находилась в бессознательном состоянии (кстати, а сколько она в нем находилась?). Пираты, видимо, захватили «Зимородок». И убили при этом множество людей. Ракиделя и Жана-Батиста больше нет в живых. Она осталась совсем одна – одна-одинешенька – и лежит сейчас голая на твердой земле. Рядом с ней – какая-то женщина, которая, похоже, не собирается ее убивать. Сюзи, всхлипнув, поднялась на ноги, и из ее горла вырвался отчаянный крик:

– Ракидель!

Рыжеволосая незнакомка, удивленно подняв брови, тихонько спросила:

– Ты так сильно любила этого своего капитана?

– Он был моим мужем.

Эта фраза, произнесенная между двумя всхлипываниями, вызвала у нее новый приступ душевной боли. Затем Сюзи пробормотала:

– Жан-Батист…

Рыжеволосая женщина погладила лоб Сюзанны и ее волосы, влажные от пота.

– Его звали Жан-Батист Ракидель? – спросила она.

– Нет, Жан-Батист был моим братом.

– Да вы, похоже, плыли на этом судне всей семьей! А почему ты попала к нам в мужской одежде?

Сюзи не потрудилась что-либо ответить. Если бы даже она и захотела это сделать, у нее, пожалуй, не хватило бы для этого ни сил, ни ясности рассудка.

А рыжеволосая женщина продолжала:

– Ты находишься на землях капитана Джеймса Плейнтейна, и тебе следует быть благодарной ему за то, что он тебя пощадил!

– А мне не нужна его пощада! Я предпочла бы, чтобы он меня прикончил!

– Прикончил? Это совсем не то, что Джеймс Плейнтейн делает с женщинами! У тебя будет возможность в этом убедиться, как только он вернется…

– Как только он вернется? – переспросила Сюзи.

– Да. Он снова отправился в море. Он ждет еще одно судно Французской Ост-Индской компании. Как только он его захватит, он прибудет сюда, чтобы спрятать добычу в надежное место и чтобы… потискать своих женщин.

– А кто он, этот Плейнтейн?

– Король пиратов, император Индийского океана, хозяин острова Сент-Мари и… самый сильный из всех мужчин, которых я знавала в своей жизни! А уж я, могу тебе сказать, знавала их множество…

– Так мы находимся на острове, который называется Сент-Мари? – спросила Сюзи, которой уже как-то доводилось слышать и об острове с таким названием, и о том, что он является логовом пиратов.

– Именно так. Всего лишь в нескольких лье от берегов Мадагаскара.

Сюзи знала, что «Зимородок» должен был проплывать мимо этого огромного острова, который, говорили, был наполовину диким.

– Ты пленница этого Плейнтейна? – спросила Сюзи, решив тоже обращаться к этой женщине на «ты».

– Хм… Если и пленница, то по своей собственной воле. Меня вместе с девятью другими заключенными из тюрьмы Сальпетриер[154] везли на судне, которое называлось «Арондель». Плейнтейн взял его на абордаж без особого труда. Он и его люди перебили весь экипаж, захватили груз и забрали женщин. Это произошло три года назад…

– Но… почему на судне находились женщины?

– Тебе, я вижу, совсем ничего не известно о замыслах короля Франции, красавица моя! Чтобы освоить остров Бурбон, расположенный в нескольких сотнях лье отсюда, он пытается увеличить число находящихся на нем поселенцев. Для этого нужны женщины, которые нарожали бы от них детей. Порядочные женщины королевства не очень-то горят желанием переселиться на этот остров, а потому королевские власти отправляют на него тех, кто угодил в тюрьму Сальпетриер.

Сюзанне вообще-то было известно, что ныне уже покойный король Людовик XIV когда-то сделал из бывшей пороховой фабрики больницу и что к этой больнице затем пристроили еще и тюрьму, куда стражники тащили нищенок, воровок, сумасшедших, распутниц и проституток под предлогом оздоровления города и искоренения среди королевских подданных пороков, тунеядства, нечестивости и преступности, из-за которых их после смерти ждала только одна дорога – в ад.

Получалось, что эту рыжеволосую девушку с фарфорово-белым лицом забрали из одной тюрьмы, чтобы отправить в иную, находящуюся на другом конце света!

– И что, тебе здесь, в этой новой тюрьме, живется лучше? – спросила Сюзи.

– Да я чувствую себя здесь как в раю после ада, поверь мне! Ты скоро и сама уже не захочешь отсюда уезжать! Плейнтейн любит золото, но еще больше он любит женщин. Он создал себе что-то вроде гарема: нас тут пятнадцать, и нам даже приходится соперничать друг с другом за право быть обласканной им после того, как он возвращается из очередного плавания, победоносный и… жаждущий любви! Среди нас есть и туземки, которых он захватил на разных островах, и по-настоящему красивые женщины… ну, такие, как ты и я! То судно, на котором меня перевозили с девятью другими «королевскими дочерьми», было захвачено после двух месяцев пребывания в море, и, поверь мне, мы отнюдь не огорчились оттого, что сменили своих хозяев!

Из дальнейшего разговора с рыжеволосой девушкой Сюзи узнала, что «королевскими дочерьми» называли тех несчастных, которых его величество за свой счет переселял в заморские колонии Франции, чтобы они выходили там замуж за поселенцев.

13

Луизе Барбе, родившейся в Париже на улице Рокетт и впоследствии ставшей в результате пиратского нападения одной из жен капитана Плейнтейна на острове Сент-Мари, поручили опекать новенькую – красивую и стройную женщину, которую Плейнтейн привез на этот остров, обнаружив ее в распахнутой на груди мужской одежде на палубе судна «Зимородок», которое он захватил, разграбил и пустил на дно.

Луиза поначалу подумала, что эта очередная пленница не стоит и выеденного яйца: просто труп, который придется закапывать в землю! И это вызывало у нее сожаление, потому что и лицо, и фигура у этой женщины были что надо. Луиза стащила с нее мужскую одежду, которую она, наверное, носила, чтобы скрыть свой пол от окружающих. Когда же эта «мертвая» вдруг приоткрыла глаза, Луиза стала аккуратно вытирать ей лоб, который пересекала кровоточащая царапина. А еще она стала отвечать на вопросы, задаваемые этой новоиспеченной одалиской[155].

– На этом острове нет никого, кроме женщин?

– Только тогда, когда здесь нет капитана… А ну-ка, не двигайся, дай мне возможность за тобой поухаживать, ведь мне не хочется испортить добычу Плейнтейна, оставив на твоем лбу эту уродскую царапину.

Сюзи нашла в себе силы сопротивляться.

– Я, может, и добыча, но его рабыней я не буду!

– Тише, тише, красавица моя, ты еще слишком слаба. Мне поручили подготовить тебя к встрече с Плейнтейном так, чтобы ты пришлась ему по вкусу.

– И что это означает?

– А то, что он хочет, чтобы ты была чистой, чтобы от тебя приятно пахло и чтобы ты была одета как светская дама!

До сего момента новая «добыча» грозного пирата не обращала никакого внимания на свою неприличную наготу, однако при этих словах рыжеволосой девушки она попыталась прикрыть руками то, что не принято выставлять напоказ. Рыжеволосая в ответ на это расхохоталась.

– Забудь о своей стыдливости, красавица моя, и вспомни-ка лучше о том, что ты умеешь делать для того, чтобы удовлетворить мужчину, потому что Плейнтейн благосклонен и щедр по отношению к тем женщинам, которые обладают талантом и опытом в любовных играх.

Сюзи была слишком изможденной для того, чтобы пытаться протестовать против произвола, о котором ей рассказывала рыжеволосая женщина, весьма довольная тем, что она угодила на этот остров. Рыжеволосая спросила:

– Кстати, а как тебя зовут?

– Сюзанна Флавия Эрмантруда Трюшо, вдова Карро де Лере и супруга Ракиделя де Кергистена.

– Это все?

– Нет. Еще у меня есть писательский псевдоним: Антуан де Реле… и прозвище: Сюзон Щелкни Зубками.

– Ну что ж, тогда я с твоего позволения буду звать тебя Сюзон. А что это еще такое – писательский псевдоним?

– А-а, это вымышленное имя, под которым я когда-то написала и издала книгу о своих путешествиях. Книга эта стала очень знаменитой…

От этого «когда-то» Сюзанну сейчас отделяло лишь несколько месяцев, однако ей почему-то казалось, что с тех пор прошло уже немало лет или даже десятилетий.

Последняя реплика Сюзанны заинтриговала рыжеволосую, которая, похоже, была довольно любопытной.

– Так, значит, ты много путешествовала?

– Я плавала до пролива, который называют Гибралтарским, и в Новую Францию – а точнее, в Луизиану… Я была корсаром на одном фрегате и корабельным писарем на другом…

Рыжеволосая с лукавым видом скривила губы.

– Знаешь, мне кажется, что для порядочной женщины у тебя было многовато приключений и… многовато мужей для твоего возраста!

– Мне уже тридцать один год…

– И у тебя в таком возрасте еще целы все зубы. В этом тебе очень повезло. А вот твои волосы пребывают в плачевном состоянии. Я их приведу в порядок. Наш хозяин просто обожает гладить красивые волосы… и именно мне он поручил сделать тебя соблазнительной!.. У меня только одно имя и только одна фамилия: меня зовут Луиза Барбе. Если хочешь, можешь называть меня Луизон. До того, как я села на судно, которое должно было доставить меня на остров Бурбон, я никогда не покидала улицу Рокетт в Париже, где моя мать держала постоялый двор, а отец занимался изготовлением восковых свечей…

– А как же ты угодила в тюрьму Сальпетриер? – спросила Сюзи.

– Стрелки из арбалета и аркебуза[156], которые бывали у нас на постоялом дворе, очень быстро привили мне, как говорят приличные люди, вкус к порокам. Дело в том, что королевская почетная рота стрелков упражнялась в садах, которые находились рядом с нашим постоялым двором. Эти парни выглядели великолепно, и говорить красиво они тоже умели. Мое целомудрие перед ними не устояло, и поскольку они затем меня многому научили, я стала извлекать пользу из этих знаний и умений. Пока другие такие же парни не отвели меня в тюрьму…

– Вот она, мужская справедливость! – воскликнула Сюзи. – А что стало с теми девушками, которые плыли на судне вместе с тобой?

– Плейнтейн поступил великодушно: он выбрал самых красивых, а остальных продал в Порт-Луи[157], чтобы они там забеременели. Их ведь именно ради этого сюда из Франции и везли.

– Это произошло уже давно?

– Почти три года назад.

– И тебе никогда не приходило в голову попытаться отсюда удрать?

– А зачем я стала бы это делать? Хозяин обращается со мной как со своей любимицей, сам он недурен собой, да и многого от нас не требует, потому что большую часть времени находится в море. Вот увидишь, здесь совсем не плохо…

– Но это же рабство!

– А разве любая замужняя женщина не находится в рабстве? Да в самом настоящем! Мало того, муж к ней зачастую плохо относится. А здесь такого не бывает.

Сюзи, слушая Луизу, рассматривала место, в котором она сейчас находилась. Это была хижина с деревянными стенами и крышей из больших пальмовых листьев. В хижине имелась только одна дверь и только одно окно, через которые был виден идиллический пейзаж: лагуна, покрытая небольшими островами, на которых росли такие деревья, которых Сюзи еще никогда не видела.

– Мы с тобой здесь одни? – спросила Сюзи, которая, будучи нагой, не имела возможности выйти из хижины и осмотреться.

– Нет. Как я тебе уже сказала, Плейнтейн держит здесь своих женщин. У каждой из нас своя хижина, и мы представляем собой маленькую общину…

– Ну, то есть гарем! Этот Плейнтейн возомнил себя Сулейманом Великолепным[158] или императором Китая?

– Я не имею чести быть знакомой с этими господами, – усмехнулась Луиза, – но я готова поспорить, что они не пользуются такой любовью со стороны своих сожительниц, какой пользуется Плейнтейн со стороны своих.

Та, которая занимала видное место в «маленькой общине», занялась внешностью той, которой еще только предстояло стать ее частью: Луиза накинула на Сюзанну большой кусок ткани и вывела ее из хижины. Сюзи пошла вслед за своей новой знакомой по дорожке; слева и справа от нее росли точно такие же деревья, из которых были сделаны полтора десятка хижин, образующих деревушку. Она шла среди неизвестных ей кустов, которые Луиза называла «воаванга», буйной травы и странных цветов. Оставляя море слева от себя, две женщины подошли к водопаду, ниспадающему каскадами с большой скалы, окруженной растительностью, прореженной человеческими руками. Рядом с этим водопадом находился загон со множеством свиней и коз. Кругом щебетали птицы, которые, завидев приближающихся к ним людей, тут же замолкали. Несмотря на свое смятение, Сюзи невольно восхищалась красотой пейзажей – даже более грандиозных, чем в Луизиане.

Луиза заставила Сюзанну снять покрывавший ее кусок ткани, подтолкнула ее к водопаду и, встав рядом с ней, стала тщательно мыть ее всю – с головы и до ног. Затем, выведя ее из-под струй водопада на сухое место, намазала все ее тело душистым маслом и расчесала ей волосы. Сюзи покорно все это выносила, успокоенная ласковыми прикосновениями, приятной прохладой воды и теплотой солнечного света. Когда солнечные лучи высушили ее кожу и волосы, Луиза обернула ее тело новым куском разноцветной ткани и завязала его края у нее на груди, оставляя плечи открытыми. Именно так была одета и она сама.

– Ну вот, теперь ты готова! В этой ламбе[159] ты выглядишь намного аппетитней, чем в старой мужской одежде, в которой тебя сюда привезли!

– Спасибо, – пробормотала Сюзи.

Несмотря на проявленную заботу и на красоту нового наряда, на душе у нее было отнюдь не радостно. Во-первых, она чувствовала во всем своем теле такую боль, как будто ее хорошенько отколошматили. Во-вторых, ее угнетали мысли о жестокости постигшей ее судьбы. Ей не хотелось даже и думать о том, что Ракидель уже мертв. Однако, когда окружающие реалии все-таки заставили Сюзанну мысленно представить себе его труп, ее тело охватила судорога, которая ее парализовала; из горла вырвался глухой стон. Она прикинула, сколько же времени в общей сложности она провела рядом с человеком, который в конце концов стал ее мужем: несколько месяцев, которые можно было сосчитать по пальцам. Любили же они друг друга, однако, в течение долгих восьми лет. Задумалась Сюзи и о Жане-Батисте. Ее охватили угрызения совести: она вырвала своего младшего брата с улицы Сен-Доминик, избавила его от нищеты и от недуга, пообещала ему лучшую жизнь и открытие новых миров… И чем же все это для него закончилось? Смертью!

Это напомнило ей еще об одном горе. Смерть Антуана Карро, ее первого мужа, в свое время поразила ее так сильно, что она подумала, что уже никогда больше не сможет никого полюбить. Тогда ей было восемнадцать лет. Затем она очертя голову бросилась в совершенно новую для нее жизнь и тем самым сумела преодолеть свое горе. Теперь же она пришла к пониманию того, что в ее отношениях с шевалье де Лере никогда не было столь сильной страсти, какая впоследствии связала ее с Томасом Ракиделем. С Антуаном она лишь занималась любовными и азартными играми, причем будучи еще, по сути дела, наивным и мало что понимающим ребенком. Томаса же она любила как уже полностью сформировавшаяся женщина. И она уже не знала, сможет ли выдержать горечь этой новой утраты. Подняв глаза, она посмотрела на вершину скалы и подумала, что, если она бросится с нее вниз, то отправится к тем, кого любит и кто уже покинул этот мир.

Луиза, по-видимому, проследила за ее взглядом и догадалась, о чем она думает, а потому попыталась отвлечь ее мысли чем-нибудь другим.

– Ты, должно быть, родилась на берегу моря, раз успела так много повидать… – предположила она.

– Нет, я, как и ты, родилась в Париже. На улице Сен-Доминик.

– Но в отличие от меня, ты с детства была одета в шелка!

– Вовсе нет, хотя… мой отец торговал тканями.

Сюзи разговаривала неохотно, заставляя собеседницу буквально вытягивать из нее слово за словом.

– Хочешь есть?

– Нет.

– Тебе нужно хорошо питаться. Плейнтейну не нравятся тощие женщины!

– Луизон, ты должна иметь в виду, что этот Плейнтейн ко мне даже не прикоснется!

– Не надейся, что тебе удастся увильнуть от исполнения своего долга…

– Я обязана исполнять свой долг только по отношению к своему мужу!

– Благодаря капитану Плейнтейну ты осталась в живых!

– Благодаря твоему капитану погибли два дорогих мне человека.

– Он сумеет тебя переубедить!

– Если он задумает меня изнасиловать, то ему придется насиловать труп!

Сюзи провела свою первую ночь на острове Сент-Мари в компании с Луизой в ее хижине. Сон ее был тревожным, а пробуждение – ужасным: она не только с содроганием вспомнила о событиях, в результате которых оказалась на этом острове, но и в очередной раз была вынуждена с прискорбием констатировать, что является теперь пленницей мужчины – то есть, можно сказать, такой же рабыней, какой когда-то была Кимба. Воспоминание о Кимбе расстроило ее еще сильнее: она уже никогда больше не увидит эту свою подругу, которая была для нее почти сестрой и вместе с которой она пережила немало радостных и трагических событий. Впрочем, теперь эти события представлялись ей не такими уж и трагическими: кораблекрушение казалось ей пустяком по сравнению с той ситуацией, в которой она сейчас оказалась.

Луиза заставила ее поесть фруктов, которые были похожи на плоды мушмулы и которые Сюзанне совсем не понравились. Затем Луиза привела Сюзанну на небольшую площадку в центре деревни, чтобы познакомить ее с собравшимися там женщинами. Все они были молодыми, красивыми и прибыли сюда, по всей видимости, из разных уголков мира, потому что черты их лиц и цвет их кожи были самыми разными. Некоторые из них приняли Сюзанну очень хорошо: смеялись, издавали радостные возгласы, прикасались к ее коже, гладили ее волосы. Другие держались отчужденно, бросая на вновь прибывшую недоверчивые взгляды. Луиза представила их всех Сюзанне с очень чопорным видом.

– Это Ако, Амбинина и Фано, – сказала она, показывая поочередно на трех девушек с темной кожей и заплетенными в косички волосами. – Они родились на острове Мадагаскар. А это – Адрика, Анжю, Аслеша, Ума, Калинда, Жарита. Они – из Индии… Ну и, наконец, это – Катрин и Фаншон. Они находились вместе со мной в тюрьме Сальпетриер, а затем, как и я, очень быстро привыкли к тому, что ты считаешь рабством.

– Ха-ха! Капитан Плейнтейн приволок сюда новенькую! – воскликнула Катрин.

– Вы только посмотрите на нее: кожа да кости! – засмеялась Фаншон.

– Ничего, у меня она быстро пополнеет! – заявила Луиза, которая, по всей видимости, была своего рода распорядительницей в этом «гинекее»[160].

– Но-но, поосторожней, – насмешливо фыркнула Катрин. – Не может быть и речи о том, что она станет нас объедать.

По акценту этих двух француженок становилось ясно, что они тоже были парижанками.

На встречу с вновь прибывшей вышли не все обитательницы «гарема»: некоторые остались в своих хижинах, поскольку им отнюдь не хотелось смотреть на новую соперницу и тем более любезничать с ней.

Сюзанне стали рассказывать всевозможные истории о капитане Плейнтейне, восхваляя его физическую силу и огромную половую потенцию. Сюзи, слушая эти рассказы, думала о том, что обязательно попытается сбежать еще до возвращения этого монстра. Или же покончит с собой, лишь бы только не позволить ему овладеть своим телом.

Она провела несколько дней и ночей, пытаясь выработать план побега. Днем она ходила по берегу лагуны, выискивая глазами, нет ли где-нибудь лодки или чего-то подобного. Луиза ведь ей сказала, что от острова до Мадагаскара – два десятка лье, а такое расстояние вполне можно преодолеть и на лодке. Однако никаких лодок здесь не было и в помине.

Встав у кромки воды лагуны, Сюзи устремляла свой взгляд к горизонту. Она могла стоять так и смотреть часами, вспоминая о радостных (и не очень) событиях своей жизни. Самые счастливые из них были связаны с Томасом Ракиделем. Она не понимала, как так могло случиться, что она его пережила. Как-то раз вечером – через несколько дней после своего прибытия на этот остров – она решила поставить на этом точку. Глядя на красный диск уже заходящего солнца, она вошла в воду медленным, но решительным шагом, твердо вознамерившись обрести вечный покой на морском дне и надеясь, что достигнет подходящей глубины еще до того, как упрется в коралловый барьер, о котором она слышала от других женщин из «гарема». Она шла, не испытывая ни малейшей душевной тревоги, и вода доходила ей уже до шеи, когда вдруг она увидела, как далеко в море из воды вынырнуло нечто странное – что-то вроде огромного веера, к которому прилипли водоросли. Секундой позже из воды появилась огромная туша, которая затем снова погрузилась в воду. Сюзи остановилась как вкопанная. Из воды появился еще один «веер», затем еще одна огромная туша, после чего вверх ударили один за другим два фонтана воды. Это, видимо, были какие-то из тех морских чудовищ, о которых Сюзи в свою бытность моряком не раз слышала, но которых она еще никогда не видела. Величие зрелища, представшего перед ее глазами, и жизненная сила, которая чувствовалась в движениях этих двух гигантских существ, жаждущих совокупиться ради того, чтобы породить новую жизнь, тут же отбили у нее желание покончить с собой. Стоя неподвижно, она еще долго наблюдала за брачными играми китов. Затем она вернулась в тот «гинекей», который теперь был ее домом.

Чтобы не потерять ориентацию во времени, она прибегла к способу, примененному Сагамором, оказавшимся в одиночестве на острове Новый Уа: каждое утро она делала зарубку на стволе пальмы. Когда таких зарубок стало десять, она уже привыкла к нравам и обычаям сообщества женщин, которые принадлежали только одному мужчине и которые терпеливо ожидали его появления, то чему-то радуясь вместе, то о чем-то ожесточенно споря. Луиза распределяла между ними повседневную работу. Они ходили по очереди стирать ламбы в водопаде, разводили костер и жарили на нем бедра африканских коз, тушки гигантских летучих мышей (которые, по заявлению Фаншон, были похожи по вкусу на перепелок, приготовляемых трактирщиком с улицы Бушери в Париже), рыбу и диких птиц…

Между этими женщинами установились дружеские отношения, иногда перераставшие в интимные… Впрочем, большинство из них всегда было готово наябедничать своему господину на тех, кто нарушал существующие правила и находил еще какие-то удовольствия помимо тех, которые он доставлял им после своих – всегда неожиданных – возвращений.

Сюзи отнюдь не горела желанием снова увидеть капитана Плейнтейна. Она знала, что встреча с ним станет для нее роковой: это, скорей всего, будут последние моменты ее жизни. Она была готова умереть, однако сдаваться без боя не собиралась! К сожалению, у нее уже не было шпаги, да и вообще на этом острове не имелось ничего, что она могла бы заострить и использовать в качестве клинка. Единственное, что она сможет пустить в ход, – так это свои кулаки и зубы. С того момента, как она увидела Плейнтейна на палубе «Зимородка», прошло не так уж много времени, однако воспоминание о нем было туманным. В памяти запечатлелись звериное выражение лица, злобная ухмылка и глаза, в которых горел огонь похоти и ненависти.

В ожидании появления этого чудовища она была вынуждена признаться себе, что пока что ее рабство было не особенно тягостным. На Луизу, руководившую повседневной жизнью всего «гарема», возлагалась также обязанность наказывать бунтовщиц и интриганок, однако по отношению к ней, Сюзанне, она выказывала большое снисхождение, позволяя ей заниматься всем, чем ей самой хотелось, и проявляя к ней сострадание. Обитательницы острова делили между собой все – работу, пищу и ту землю, на которой они жили, разводили свиней и африканских коз, выращивали овощи, собирали фрукты и охотились на дронта – птицу, которая была похожа на индюка и у которой были такие короткие крылья, что она не могла летать. Мясо этой птицы было вкусным и питательным. Некоторые женщины научились ловить рыбу в ручьях голыми руками и приносили в деревню немало рыб различных форм и размеров.

Сюзанну все считали неопытным новичком. Однако, поскольку очень быстро выяснилось, что она обладает красивым голосом и даром рассказчика, каждый вечер вокруг нее усаживалась кружком дюжина женщин, ожидающих от нее, что она поведает что-нибудь о морских приключениях, а именно о приключениях Одиссея или Робинзона Крузо (сама она о них не читала, но ей подробно рассказал о них Ракидель, когда она находилась вместе с ним на борту «Зимородка»).

Поэтому, когда она рассказывала сейчас о Робинзоне Крузо, с ее уст слетали слова, которые она когда-то слышала от своего возлюбленного, и ей иногда даже казалось, что это он их ей сейчас нашептывает. Когда же она рассказывала о событиях, описанных в «Одиссее», ей невольно вспоминался Жан-Батист. Горечь вечной разлуки с ними с течением времени ничуть не ослабевала. Если бы она только могла знать, где же именно почили навеки ее муж, брат и ее друг врач!.. Иногда, когда она смотрела на море или купалась в лагуне с другими женщинами, ей приходили в голову мысли о том, что, возможно, какая-то малая часть кого-то из этих троих плавает в теплой воде, в которую она погружала свое тело или на которую она обращала свой взгляд.

Когда она рассказала о пребывании Одиссея на острове Цирцеи, ее слушательницы узрели в описании этого острова сходство с островом Сент-Мари, на котором они сейчас находились. Сюзанне же при этом вспомнилась Кимба, которая сейчас сидела, наверное, в красно-золотом салоне мадам дю Деффан и читала вслух произведения господина Вольтера или господина де Монтескье. «А может, даже и книгу шевалье де Реле», – подумала Сюзи, и эта мысль вызвала у нее улыбку. Вот такие повороты, бывает, происходят в судьбах людей: бывшая рабыня читает, сидя в светском салоне, а новоиспеченная рабыня рассказывает, сидя возле костра под открытым небом. Ее талант рассказчика вызвал уважение к ней и даже восхищение ею со стороны многих женщин, которые, даже если и не понимали ее языка, все же как-то умудрялись улавливать основной смысл повествования по интонациям ее голоса и по мимике. Луиза после таких рассказов – под одобрительные кивки слушательниц – не раз заявляла о том, что эта вновь прибывшая обладает талантом, которого нет ни у кого из них.

Сюзанне, которую все теперь звали Сюзон, не хотелось налаживать тесные дружеские отношения с кем-то из этих женщин. В ее сердце уже не оставалось места для новых чувств и привязанностей. Все считали, что она держится довольно отчужденно, но при этом не пытались заставить ее вести себя более раскованно. Единственным другом, которым она обзавелась, был маленький лемур, на которого она как-то раз натолкнулась во время одной из своих долгих прогулок. Он первым сделал шаг навстречу, прыгнув ей на плечо. Это ее сначала испугало, а затем позабавило. Она, конечно же, никогда раньше не видела такого животного. Размером он был с крысу, уши – как у кота, мордочка – как у собаки, поведение – как у обезьяны. Цвет его шерсти варьировался от белого до темно-серого, а длинный хвост был полосатым. Белизна мордочки, желтые круглые глаза с подрагивающими черными зрачками и постоянные ужимки этого зверька напомнили Сюзанне тех бродячих комедиантов, жонглеров и акробатов, которых она видела на мосту Пон-Неф в Париже, когда они устраивали там свои представления.

Зверек не хотел слезать с ее плеча, и она вернулась в деревню вместе с ним. Те из женщин, которые родились на Мадагаскаре, сообщили ей, что этого зверька называют лемуром и что в лесу подобных ему полным-полно. Этот, должно быть, заблудился и, будучи еще очень маленьким, стал искать себе новую маму.

Вспомнив о коте с «Шутницы», Сюзи назвала этого вскоре ставшего ручным зверька Скарамушем. Он очень быстро освоился в «гинекее», где его окружили почти материнской лаской и заботой. Забавляя женщин, он скакал туда-сюда, садился и вытягивал передние лапы вперед, выпрашивая угощение, или лежал, свернувшись клубочком, на руках Сюзанны.

Капитан Плейнтейн все никак не возвращался. Сюзи взяла себе за привычку с наступлением ночи покидать хижину, прихватив пропитанный серой фитиль и кусок трута. Она шла на пляж, где затем собирала ветки и сучки и разводила три больших костра, которые горели до глубокой ночи. Сидя неподалеку от этих костров, она ждала, надеясь на то, что с какого-нибудь судна, плывущего в открытом море, заметят эти костры и прибудут сюда, чтобы прийти к ней на помощь.

Луизон, несомненно, была в курсе этих ее ухищрений, но даже и не попыталась ей помешать. Более того, она не говорила ей по этому поводу ни единого слова.

На пальме появилось уже сто семьдесят две зарубки, когда Сюзи, сидя неподалеку от своих костров, заметила в лунном свете очертания судна. Оно, видимо, стало в нескольких кабельтовых[161] от острова на якорь, потому что было неподвижным: оно лишь беззвучно покачивалось на одном месте на волнах, чем-то напоминая корабль-призрак. Затем до Сюзанны донесся звук ударов весел по воде. Прошло еще немного времени – и она увидела приближающуюся к берегу шлюпку и разглядела в ней силуэты трех мужчин. Она заметила, что они были вооружены мушкетами. Наконец шлюпка уперлась носом в песчаный берег. Трое находившихся в ней мужчин спрыгнули на берег и направились к горевшим кострам. Сердце Сюзанны радостно забилось, когда ей удалось рассмотреть первого из них: это был Жиль Жиро, некогда второй помощник капитана на «Шутнице». Однако Жиль Жиро, конечно же, не узнал сейчас в представшей перед его взором и одетой, как аборигенка, женщине того человека, который восемь лет назад называл себя Антуаном Карро де Лере и находился под командованием капитана Ракиделя во время корсарского плавания, направленного против испанцев.

– Жиль Жиро! – воскликнула Сюзи.

– Именно так, мадам. Но каким образом вы смогли узнать, как меня зовут? Благодаря какому-то колдовству?

– Что за глупости, помощник капитана! Вы что, меня не узнаете? Я – Антуан Карро де Лере, который был первым помощником капитана на судне «Шутница», на котором вы служили вторым помощником!

– Все это очень странно, мадам, поскольку тот первый помощник, как это следует из его имени и его должности, был мужчиной, и лицо у него было совсем не таким, как у вас сейчас.

– Это долгая история, мсье, которую я вам когда-нибудь расскажу. А сейчас просто имейте в виду, что мотивы моего поведения были благими и я просто была вынуждена носить мужскую одежду. Я и тогда была женщиной, и если есть необходимость в том, чтобы я доказала вам, что я – именно тот человек, за которого себя сейчас выдаю, то, думаю, будет вполне достаточно напомнить вам, что нашего капитана звали Томас Ракидель, что мы захватили галеон, который назывался «Нина», что этот галеон мы доставили в Сен-Мало, сделав по дороге остановку в Бордо, что кота на нашем судне звали Скарамуш, что…

Такие подробности в конце концов убедили Жиля Жиро, но при этом вызвали у него еще большее удивление.

– Но как… – пробормотал он, – как могло получиться, что вы оказались здесь, на этом острове, на другом конце света?

– Это уже совсем другая история, причем очень печальная. Я плыла на судне, которое направлялось на остров Бурбон…

– Вы потерпели кораблекрушение?

– Нет. Наше судно взял на абордаж пират по имени Джеймс Плейнтейн. Он и его люди перебили весь экипаж и отправили наше судно на дно. Увидев, что я женщина, он привез меня сюда, где у него целый гарем…

– Так вы…

– Меня он еще не трогал, потому что сразу же снова отправился в море в поисках добычи – что, кстати, не сулит ничего хорошего таким судам, как ваше…

– Мы направляемся в Индию, но собираемся сделать остановку у острова Бурбон, – сообщил Жиль Жиро. – Судно наше называется «Меркурий», я – его капитан, и, поверьте мне, я сумею позаботиться о безопасности его груза и экипажа!

– Желаю вам удачи, помощ… э-э… капитан, но имейте в виду, что и более опытные моряки потеряли в схватке с этим пиратом все – даже свои собственные жизни!

– Мсье… э-э… мадам, что лично вы сейчас намереваетесь делать?

– Мне хотелось бы, чтобы вы взяли меня на свое судно, мсье. Вам ведь известно, что я обладаю кое-какими знаниями и навыками в навигации. У меня довольно большой опыт пребывания в море, так как я однажды совершила путешествие до самой Луизианы. В общем, я не стану для вас слишком большой обузой. Я сойду с вашего судна на острове Бурбон, где наверняка найдется корабль, на котором я смогу вернуться во Францию.

– Мы с радостью примем вас у себя на борту, мсье… э-э… мадам. А в Сен-Поле, в котором мы бросим якорь, у вас будет возможность снова встретиться с капитаном Ракиделем, который…

Жиль Жиро запнулся, услышав, как из горла Сюзанны вырвался сдавленный стон.

– Увы, мсье, этого быть не может! – сокрушенно покачала головой Сюзи. – Томас Ракидель мертв.

Капитан «Меркурия» нахмурил брови и возразил собеседнице:

– При всем моем к вам уважении, мадам, должен вам заметить, что это неправда. Если, конечно, совсем недавно не произошло какое-то трагическое событие и если Ракиделя не свалила смертельная болезнь буквально в последние несколько недель… Дело в том, что, когда «Меркурий» делал остановку у острова Горе[162], чтобы принять там груз камеди и кож, мы слышали в тамошнем порту рассказы о его геройствах от моряков, которые совсем недавно сталкивались с ним на острове Бурбон…

– О его геройствах? Они сталкивались с ним на острове Бурбон?

– Значительная часть экипажа его судна, как вы только что и сами сказали, погибла, но он продолжал сражаться… Какой-то юнга – ловкий и сообразительный – сумел спустить на воду шлюпку, а перед этим еще и развести огонь в различных уголках судна. Этот огонь очень быстро распространился по всему кораблю и напугал тех, кто его захватил, и они, как крысы, бросились наутек обратно на свое судно. Ракидель, юнга и еще какой-то третий человек воспользовались этой суматохой и уплыли прочь на шлюпке. Они плыли на ней в течение нескольких дней, ориентируясь по звездам и утоляя жажду морской водой, пока наконец не добрались до порта Сен-Поль. Там они сейчас и находятся. Хотите верьте, хотите нет, но именно такую историю я слышал от моряков… Которая, впрочем, не очень увязывается с судьбой, которая постигла вас…

Сюзи, выслушав рассказ Жиля Жиро, едва не потеряла дар речи и самообладание. Чувствуя, что ноги у нее ослабели, она с ошеломленным видом опустилась на колени на песок, с трудом веря тому, что услышала, и не решаясь дать волю охватившей ее радости. Ракидель жив! И Жан-Батист жив! Да, и он тоже жив, потому что упомянутым Жилем Жиро ловким и сообразительным юнгой мог быть только он! Но кто же был третьим? Сюзи спросила об этом своего собеседника.

– Да вы его знаете, мадам, потому что он был врачом на «Шутнице»…

– Так это Николя Гамар де ла Планш?

– Именно так.

В этот момент Сюзанне невольно захотелось уверовать в то, что само Провидение печется и о ее собственной судьбе, и о судьбе тех людей, которых она любит.

– Судя по тому интересу, который вы, мадам, проявляете к капитану Ракиделю, вас с ним что-то связывает, да?

– Еще как связывает, мсье: Ракидель – мой муж. Кстати сказать, упомянутый вами юнга – мой брат, а врач – мой друг…

Жиль Жиро не выказал по данному поводу ни малейшего удивления.

– Ну что ж, мадам, мы доставим вас на остров Бурбон, и я рассчитываю воспользоваться вашим пребыванием на борту для того, чтобы услышать подробный рассказ об удивительных событиях, происшедших в вашей жизни после того, как мы расстались…

– Вы обо всем узнаете, мсье. Я очень признательна за вашу доброту, тем более что я не в состоянии заплатить за свое пребывание на судне: сундук, в котором лежало мое состояние, пропал во время пиратского нападения на «Зимородок». Он сейчас либо в руках Плейнтейна, либо на дне этого океана.

Сюзи пошла к морю вслед за капитаном Жиро, чтобы сесть на шлюпку и отправиться к «Меркурию». Это судно, стоящее на якоре неподалеку от острова, хорошо просматривалось на фоне чернильно-черного неба, но казалось при этом кораблем-призраком. Чтобы покинуть остров, нужно было найти канал, прорубленный в барьере из кораллов, тянущемся вдоль всего берега.

Жиро запретил зажигать факелы, которые, конечно же, облегчили бы поиск пути к судну: он не хотел, чтобы экипаж заметил присутствие в лодке еще одного человека, тем более что этим человеком была женщина, похожая на аборигенку, облаченная всего лишь в кусок материи, с босыми ногами, слегка загоревшей кожей и распущенными волосами.

Когда находившиеся в шлюпке люди поднялись на борт судна (а затем туда подняли и саму шлюпку), «Меркурий» снялся с якоря и продолжил свое плавание по направлению к острову Бурбон.

Сюзанну упрятали в отдельную каюту в надстройке, находящейся в носовой части судна. Подобная изоляция ее вполне устраивала: ей нужно было побыть наедине со своими мыслями, поразмышлять о своей судьбе и изложить на бумаге рассказ о событиях, происшедших в ее жизни после захвата «Зимородка» Плейнтейном и его людьми.

Известие о чудесном спасении Томаса Ракиделя, Жана-Батиста и Николя Гамара де ла Планша зажгли в ней огонек надежды, которому она, однако, не хотела позволять разгораться очень сильно: это известие вполне могло быть всего лишь выдумкой, поскольку, как она знала, матросы любят сочинять всякие удивительные истории и склонны придумывать себе различных героев. Она, как и апостол Фома, отказывалась поверить в чудо до тех пор, пока не увидит его собственными глазами[163].

Ее ничуть не удивила изобретательность Жана-Батиста, если тот и в самом деле поступил именно так, как ей рассказал Жиро. Надежда снова встретиться с Ракиделем – пусть даже пока и не очень большая – заставляла ее томиться от нетерпения.

Она была очень рада тому, что вместе с едой Жиро ежедневно приносил ей перо и бумагу. Она написала на этой бумаге следующее:

3 июля 1729 года

Если, как меня заставил надеяться капитан Жиро, я буду иметь счастье снова встретиться на острове Бурбон с мужем, братом и другом, я, конечно же, буду воспринимать эту встречу как настоящее чудо. И я заранее знаю, что Томас и врач поднимут на смех подобное объяснение того, каким образом им удалось остаться в живых. Эти вольнодумцы никаких чудес не признают. В Провидение они не верят. Какими умными и глубокомыслящими считают себя мужчины! И мне ведь придется подстраиваться под их взгляды. Но с каким счастьем я буду это делать!

Затем Сюзи подробно описала, как было взято на абордаж судно «Зимородок», как ее насильно увезли на остров Сент-Мари и как она провела там почти шесть месяцев в «гареме», с тревогой ожидая возвращения туда капитана Плейнтейна… который так больше и не появился на этом острове, пока она на нем находилась. Она написала также в своем повествовании о возникшем у нее в определенный момент желании умереть, о своем сожалении о том, что ей пришлось расстаться со Скарамушем – ласковым маленьким лемуром, – и о жизни, которую она вела среди полутора десятка женщин в обстановке, которая примерно соответствовала обычным представлениям людей о рае.

Относительно Луизы Барбе она написала:

Луизон, которая когда-то была проституткой, представляет собой женщину во всех отношениях порядочную. У нее живой ум, и она всегда поступает разумно. Если она мирится с состоянием полной зависимости, которое уготовано ей на острове Сент-Мари, то только потому, что она видит в нем возможность посвятить себя заботам о тех несчастных женщинах, которые тоже угодили на этот остров. А еще – потому, что она знавала в своей жизни и худшие времена, когда ее держали в парижской тюрьме Сальпетриер. Если бы судьба распорядилась так, что эта женщина получила бы образование, она смогла бы превзойти некоторых содержательниц светских салонов, которые влияют во Французском королевстве на многое. Она невольно вызывает уважение и желание подчиняться ей, тем более что человек она очень великодушный. Я отнюдь не напрашивалась ей в друзья, да и она не навязывала мне своей дружбы. Однако я уверена в том, что она незаметно позволила мне убежать, хотя я и не рассказывала ей о своем намерении сделать это.

Что станет с ними, этими женщинами, если их хозяина повесят (тем более что король пообещал повесить всех пиратов)?

Сюзи написала и о том, как ее спас человек, с которым она познакомилась восемь лет назад и который не узнал в представшей перед его взором женщине бывшего первого помощника капитана фрегата «Шутница».

И вот я нахожусь на борту еще одного судна, которым командует Жиль Жиро. Мне не довелось увидеть здесь ни одного матроса, и мне приказано не выходить из каюты на палубу, однако море – такое родное мне и такое тихое – пока что успокаивает мою душу и дает мне силы ждать.

Потребовалось десять дней на то, чтобы доплыть до порта Сен-Поль – единственного места на северном побережье острова Бурбон, в котором можно было пристать к берегу. Сюзанне сообщили об этом и попросили приготовиться к высадке на берег. Слыша, как суетятся на палубе матросы, она всматривалась через маленькое окошко своей каюты в землю, на которую ей вскоре предстояло ступить. Она видела большие горы, покрытые густой растительностью, огромный пляж из серого песка и устремленные вверх листья пальм, которые здесь были точно такими же, как и на острове Сент-Мари.

Когда судно причалило, в ее каюту явился Жиль Жиро: он предложил проводить ее на палубу. Когда матросы увидели ее рядом со своим капитаном, они от удивления разинули рты. Женщина! Да, женщина, одетая в ламбу из хлопковой ткани, с голыми плечами, с распущенными волосами, с босыми ногами, к тому же держащая в руке сверток каких-то бумаг… Оправившись от своего удивления, они стали довольно низко склонять головы перед проходящей мимо парочкой. Один из них сделал шаг вперед, и Сюзи тут же узнала в нем хорошо знакомую ей женщину-матроса. Это ее ничуть не удивило: она уже даже привыкла, что Клод Ле Кам каким-то дьявольским образом появляется везде, куда бы она, Сюзи, ни направлялась: и в Париже, и в Версале, и на разных судах. В общем, присутствие на «Меркурии» этой женщины-матроса не стало для нее сюрпризом. Но ей очень захотелось узнать, каким образом Клод удалось остаться живой во время нападения пиратов шесть месяцев назад и что стало с ее приятелем – одноглазым и одноногим Рантием.

Клод Ле Кам, держа, как обычно, короткую трубку в углу рта, смотрела на Сюзанну угрожающе-насмешливым взглядом. Кожа на лице женщины-матроса в результате воздействия на нее водяных брызг, ветра и солнечных лучей стала совсем похожа на пергамент. Клод смотрела на Сюзанну, но молчала.

– Не могли бы вы позволить мне задержаться здесь, на палубе, на несколько минут? – спросила Сюзи у капитана Жиро. – Мне необходимо поговорить с этим марсовым…

Жиро хотя и удивился, но все же отошел на несколько шагов в сторону.

– Как тебе удалось спастись во время гибели «Зимородка»? – спросила Сюзи, глядя женщине-матросу прямо в глаза.

Клод Ле Кам даже и глазом не моргнула.

– Бог помог… А может, дьявол… – сказала она, поднимая глаза к небу и явно увиливая от прямого ответа на вопрос.

– Что стало с Рантием?

– Рантий нашел последнее пристанище в глубине океана. Дьяволу придется потрудиться, чтобы его там отыскать! Впрочем, он был хорошим приятелем…

Сюзи была вынуждена признаться, что она огорчилась, узнав, что этот ее старый знакомый погиб, однако она тут же поспешила задать следующий вопрос этой женщине-матросу, преследовавшей ее в течение вот уже нескольких лет:

– Что еще тебе от меня нужно?

Клод посмотрела насмешливым взглядом Сюзанне прямо в глаза и ответила:

– Ты. Мне была нужна ты.

– Но как ты умудрялась следовать за мной повсюду, куда бы я не направлялась, – и на суше, и на море?

– Мне помогала в этом любовь, красавица моя! Любовь обостряет зрение и усиливает сообразительность! Тебе самой разве не удалось разыскать своего Ракиделя?

– На что ты надеешься? Тебе прекрасно известно, что я тебя любить не могу!

– Мне это известно настолько хорошо, что любовь, которую я испытывала к тебе, превратилась в не менее назойливое чувство – ненависть. Однако ее объект вызывает те же самые желания и подталкивает к тем же самым действиям, которые всецело занимают рассудок и невыносимо отравляют жизнь…

– И что теперь?

– Что теперь? Теперь только смерть может положить конец этим мучениям!

– Ты дошла до того, что стала желать мне смерти?

– Всем своим существом. Я надеялась, что она будет медленной – например, вызванной одновременно и жестоким, и похотливым мужчиной, – и мне казалось, что Плейнтейн очень даже подойдет для этой роли…

– Так это ты меня продала? Ты сообщила ему, какого я на самом деле пола?

– Ну конечно. И когда он увидел тебя лежащей на палубе – с обнаженной грудью и очень аппетитной, – он, похоже, понял, что я ему не наврала!

– Ты надеялась, что он меня осквернит и что я умру от стыда и душевной боли, поскольку буду навеки разлучена с Ракиделем?

– Да, я на это надеялась, а потому очень расстроилась, когда узнала, что твоему супругу удалось ускользнуть от уготованной ему судьбы…

Эти слова женщины-матроса стали для Сюзанны подтверждением того, что Томас остался в живых, и она едва не начала благодарить свою собеседницу за такое радостное известие. Еле сдержавшись, она спросила:

– Ты снова пошла в пираты?

– Меня, как и тебя, высадили на острове Сент-Мари.

– Что-то я тебя там не видела.

– Тем не менее я всегда была неподалеку от тебя: и когда ты купалась в водопаде или в лагуне, и когда гуляла по тропинкам, и когда разводила большие костры на берегу. Как только появился «Меркурий», я доплыла до него и оказалась на его борту раньше тебя.

– Ну и что же теперь? Я и дальше буду встречать тебя повсюду и знать при этом, что ты пытаешься отравить мне жизнь?

– Это ты отравила мне жизнь! Только смерть, говорю я тебе, сможет потушить мою ненависть!

Сюзи инстинктивно отпрянула назад, испугавшись того пламени, которое она увидела в глазах собеседницы. У нее мелькнула мысль, что та сейчас может выхватить нож и привести свою угрозу в исполнение.

Однако женщина-матрос достала из своих огромных карманов не нож, а два небольших пушечных ядра. Она взвесила их у себя на руках с загадочной улыбкой.

– Прощай, Сюзон Щелкни Зубками! – сказала она, засовывая ядра обратно себе в карманы.

Затем она резко обернулась, подбежала к грот-мачте и, несмотря на тяжелые ядра в карманах, полезла вверх с ловкостью лемура Скарамуша, постепенно продвигаясь к марсу. Затем она, миновав марс, полезла еще выше. Сюзи ошеломленно следила за ее действиями вместе с капитаном Жиро и собравшимися на палубе матросами.

Они все увидели, как этот марсовый, уцепившись за самую высокую рею, перебрался к одному из ее концов и, сильно оттолкнувшись, полетел вниз, в море. Прыжок ангела или прыжок дьявола? Сюзи закрыла глаза и зажала ладонями уши, чтобы не слышать шум удара тела о воду. За пару секунд в ее памяти промчались вихрем воспоминания: секретные разговоры в дальнем углу трюма с женщиной-матросом на судне «Шутница», неожиданная встреча с ней в пивной в порту Сен-Мало, появление ее под видом нищего сначала перед оградой Версальского дворца, а затем на парижском кладбище Сен-Медар. В ушах Сюзанны зазвучал голос: «Меня зовут Клод Ле Кам. Меня угораздило родиться в открытом море, тринадцать градусов северной широты, пятьдесят градусов западной долготы, неподалеку от одного из Малых Антильских островов, который называют Барбадос»; «Отныне я буду называть тебя не иначе как Сюзон Щелкни Зубками!»; «И не забудь, Сюзон Щелкни Зубками, что море, как и мужчины, может обманывать тех, кто его любит, а океан, как и женщины, бывает коварным!»

Сюзи не последовала примеру матросов, которые, подскочив к фальшборту и перегнувшись через него, посмотрели на то, как тело шлепнулось в море и быстро ушло в глубину. На поверхности воды появились черные плавники и закружились вокруг того места, где ушла под воду несчастная женщина-матрос, выдававшая себя за мужчину.

– Им не потребуется много времени на то, чтобы его искромсать! – сказал один из матросов.

– Что он имеет в виду? – спросила Сюзи у Жиро, подошедшего к ней и взявшего ее за руку.

– А то, что этого бедного марсового сейчас слопают акулы! Они – твари свирепые, мадам. Не осмеливаюсь даже и спросить, о чем вы разговаривали с ним и что вынудило его пойти на такую крайность…

– Я вам за это признательна. Это очень долгая история. Могу только сказать, что все должно было закончиться именно так – смертью этого матроса… или моей.

– Тогда мне остается только порадоваться, что вы остались живы и здоровы.

Сюзи спустилась вслед за капитаном по веревочной лестнице в шлюпку. Ступив на твердую землю, она окинула взглядом покрытое мелкими облачками небо, горы, которые она уже видела из окошка своей каюты, пышную растительность и что-то похожее на город: ряды домов, сделанных из древесины, глины и соломы, каменную церковь и склады. Все эти строения выглядели так, как будто их изрядно потрепал ветер: тут, наверное, свирепствовали ураганы.

Жиро надлежало первым делом отправиться в местное управление Французской Ост-Индской компании, чтобы договориться о выгрузке находящихся в трюмах «Меркурия» товаров, представить отчет о своем рейсе и подготовить отплытие «Меркурия» в Индию. Тем не менее он сначала отвел свою пассажирку в резиденцию губернатора.

Окружавшая сейчас Сюзанну действительность напомнила ей о прибытии в Луизиану несколько лет назад: хотя пейзажи острова Бурбон и отличались от того, что она видела в Новой Франции, между этими двумя уголками мира имелось все же много общего.

В отличие от резиденции господина де Бенвиля в Новом Орлеане, дом губернатора острова Бурбон представлял собой скромное строение, которое тоже испытало на себе неистовство стихии. Вокруг этого дома находилось около десятка хижин, предназначенных для рабов и построенных из стволов и листьев веерных пальм на основании из прибрежной гальки. Чуть дальше виднелось здание местного управления Французской Ост-Индской компании, в котором предстояло решать какие-то вопросы капитану Жиро. Вокруг – в том числе и до самого берега моря – располагалось множество других строений. Строения эти были довольно примитивными: низкие, деревянные, с соломенной крышей. Некоторые из них представляли собой простенькие хижины из пальмовых листьев или из стволов деревьев, положенных горизонтально одно на другое. Другие были изготовлены из кусков неотесанной древесины эбенового дерева, уложенных на фундамент из гальки, перемешанной с землей или песком.

Ни в чем здесь не ощущалось ни богатства, ни жизнерадостности.

Губернатора острова господина Дюма удалось найти в саду его резиденции. Это был мужчина с добродушной физиономией, не обладавший, однако, обаянием и умом господина де Бенвиля. Он внимательно выслушал капитана Жиро, представившего ему Сюзанну как супругу капитана Ракиделя и жертву пиратов, взявших на абордаж судно «Зимородок» и в течение нескольких месяцев удерживавших ее, Сюзанну, на острове Сент-Мари, находящемся неподалеку от Мадагаскара. Он объяснил, что она приехала сюда к своему мужу, брату и знакомому врачу, которым тоже удалось уцелеть при нападении пиратов и устроенной ими резне. Господин Дюма, который занимал должность председателя Высшего совета и генерального директора компании, занимающейся освоением острова Бурбон, напустил на себя важный вид и, обрушив целый поток ругательств на пиратов и пиратство, пообещал вскоре положить конец этому безобразию. Его, однако, весьма обрадовало появление перед ним молодой и красивой женщины, одетой, как аборигенка. Он выдавил из себя комплимент:

– Это большая честь, мадам, принимать на нашем острове такую женщину, как вы, ибо вы затмеваете своей красотой всех представительниц прекрасного пола, каких я когда-либо видел на этом острове. Судьба, которая подвергла вас таким испытаниям, у нас на острове будет к вам благосклонной. Я об этом позабочусь.

Сюзи, ничего не ответив, ограничилась лишь тем, что сделала небольшой реверанс. Ей хотелось, чтобы все эти показные любезности поскорее закончились и чтобы у нее появилась возможность перейти к вопросу, который ее волновал больше всего: где найти Томаса Ракиделя.

В конце концов она задала именно этот вопрос.

– Капитан Ракидель обосновался в этом городе, – начал господин Дюма, – однако я боюсь, как бы ваше столь неожиданное прибытие не оказалось для него немного… обременительным.

– То есть как это? Пожалуйста, поясните. Я была разлучена с ним в течение долгих месяцев, я думала, что он погиб… а вы, мсье, боитесь, что он не будет рад моему неожиданному приезду?

– Дело в том, что… – Дюма замолчал в нерешительности. – Мужчина не может в течение долгих месяцев обходиться без женщины, а особенно в таком уголке мире, как наш, и…

– И что?

В сад вышла супруга губернатора. Это была полная женщина с мягкими чертами лица, говорившая по-французски с сильным голландским акцентом. Поздоровавшись с Сюзанной и Жилем Жиро, она обратилась к своему мужу-губернатору властным тоном.

– Давай пригласим мадам на ужин, – предложила она, – и капитана Ракиделя тоже… без его служанки-аборигенки!

Сюзи начала понимать смысл только что услышанных ею слов: обосновавшись в Сен-Поле, Ракидель попросту забыл о том, что у него есть супруга, или же подумал, что она погибла, и тут же нашел себе другую женщину, какую-то служанку…

Уязвленное самолюбие и любовная досада заставили Сюзанну искать повод, чтобы отклонить сделанное ей предложение.

– Возможность поужинать за вашим столом вместе с вами и с моим супругом вызвала бы у меня восхищение, мадам, если бы у меня имелось одеяние, достойное пребывания в вашем обществе…

– Мы подберем для вас приличную одежду.

Ну как тут отказать? Позаботиться о Сюзанне, супруге капитана Ракиделя, поручили темнокожей служанке. Цвет ее кожи и одежда наталкивали на мысль о том, что ее привезли сюда из Индии и что она была рабыней. «Да уж, – подумала Сюзи, – во всех “новых мирах”, которые завоевало наше королевство, повторяется одно и то же преступление!» Она задалась вопросом, не является ли рабыней и служанка Ракиделя и не усугубил ли он свою супружескую измену еще и тем, что склонил к сожительству не свободную женщину, а рабыню.

Сюзанну привели в порядок и одели, как жену поселенца: в длинную юбку из цветного полотна – широкую и с подолом, волочащимся по земле, – в тонкую рубашку с разрезом на французский манер, края которого скреплялись двумя золотыми застежками, позволяющими разглядеть в этом разрезе верхнюю часть груди, и – поверх рубашки – в кофточку. Обулась Сюзи в открытые туфли. Представ в таком наряде перед госпожой Дюма, Сюзи поблагодарила ее за доброту.

Сюзи, несомненно, была красива. Однако ее лицо отражало то состояние души, в котором она сейчас пребывала. Она не произносила ни слова, игнорируя попытки полюбезничать с ней, предпринимаемые губернатором.

До ужина оставалось совсем немного времени. Сюзи находилась на веранде вместе с господином и госпожой Дюма. Наконец при свете факелов стало видно, что к дому губернатора приближается какой-то статный мужчина. Это был Томас Ракидель. Он шел неспешным шагом и пока еще не мог разглядеть лиц трех человек, ожидавших его в полумраке на веранде.

Подойдя почти к самой веранде, он наконец увидел, что там стоит молодая женщина, одетая так, как обычно одевалась жена губернатора (в дом которого он, Ракидель, бывало, наведывался) и как одевались все живущие на этом острове француженки.

Но то была не госпожа Дюма и не ее дочь. Это была… это была… Может, это мираж? Видение, вызванное сбоем в работе его органов чувств, измученных местной жарой? Оптическая иллюзия, порожденная мерцающим светом факелов, лишь отчасти разгоняющим темноту?

Это была Сюзи!

Ракидель остановился и, сначала побледнев, а затем покраснев, вскрикнул:

– Сюзи!

Затем он сделал шаг в ее сторону – взволнованный, потрясенный, растерянный. Однако суровое выражение на лице Сюзанны заставило его остановиться.

– Сюзи! – снова воскликнул он. – Мне даже и в голову не приходило, что меня ждет такое счастье! Ты здесь! Живая! Я знал, что ты сумела выжить!

Его голос дрожал. Он сделал еще пару шагов и развел руки в стороны, словно бы ожидая, что она бросится в его объятия. Однако Сюзи, наоборот, отступила на шаг назад.

– Тише, тише, мсье, – сказала она с таким холодом в голосе, который одновременно и удивил, и обескуражил Ракиделя.

– Сюзи! – повторил он, решив больше не пытаться к ней приблизиться. – Я тебя ждал, я не хотел верить в то, что ты погибла… Прежде чем мы с Жаном-Батистом и Николя покинули горящее судно, мы попытались найти тебя на палубе, в трюмах, в коридорах, хотя нам и приходилось при этом отбиваться от наседающих пиратов. Мы решились покинуть судно только после того, как один матрос сказал нам, что Плейнтейн схватил тебя и утащил на свой корабль. Затем в течение шести месяцев я расспрашивал у членов экипажа каждого из судов, которые заходили в этот порт, не известно ли им что-нибудь о тебе и не видели ли они тебя на каком-нибудь берегу…

Однако Сюзи не захотела больше ничего слушать: она размахнулась и дала Томасу Ракиделю увесистую пощечину. Охватившее Ракиделя ошеломление сменилось радостью: да, он был рад констатировать, что Сюзи осталась именно такой, какой он ее любил, пусть даже он сейчас и не понимал, почему она проявляет по отношению к нему такую озлобленность.

Губернатор и уже успевшие собраться вокруг него гости отвели взгляды в сторону, чтобы не смотреть на ссору между супругами.

А затем все-таки состоялся ужин. За стол уселись именитые жители Сен-Поля, капитан Жиро со своими помощниками, священник и тщедушный чудаковатый мужчина, который представился писателем. На стол подали мясо черепахи с репой, большое количество фруктов – ананасов и бананов, – и вино, изготовленное из сахарного тростника и меда.

Сидя рядом, Сюзи и Томас не обменивались ни взглядами, ни словами. Одна совсем еще юная девушка, которую звали Роза Гронден и которая была из семьи плантаторов, спросила:

– Господин губернатор, а это правда, что король посылает нам отряд, который займется поимкой беглых рабов?

– Именно так, мадемуазель. А еще я собираюсь издать постановление, согласно которому каждый белый человек, способный носить оружие, должен будет войти в состав одного из формируемых мной отрядов.

Повернувшись к Сюзанне, губернатор пояснил:

– Нам приходится ловить беглых рабов, которые скрываются в горах и не желают подчиняться нашим законам.

– А что может быть естественнее для раба, чем стремиться к свободе? – сказала Сюзи, окидывая собравшихся холодным взглядом.

Вслед за ней решил высказаться и Ракидель.

– Условия, которые созданы для этих мужчин и женщин, – сказал он твердым голосом, – неизбежно порождают у них желание удрать от того, что непонятно почему называют «цивилизацией»! Их заставляют жить в убогих хижинах, плохо кормят, отрывают от близких родственников, продают, как каких-нибудь животных, унижают, бьют… Ну как им после всего этого не захотеть затеряться где-нибудь среди дикой природы, которая относится к ним менее враждебно, чем те, кто называет себя их хозяевами?

– Судя по вашему заявлению, мсье, вы становитесь на сторону злонамеренных мыслителей нашего столетия! – запротестовал господин Дюма.

Тон разговора начал повышаться. Сюзи с радостью констатировала, что даже если ее муж и изменил ей, то он, по крайней мере, не изменил своим идеалам. Один из плантаторов, занимающийся выращиванием кофе, начал возмущаться:

– Но как же мы сможем обрабатывать наши земли без этой рабочей силы? Что станет с процветанием наших колоний?

Госпожа Дюма, которую до замужества звали Мария-Гертруда ван Циль, поддержала своего мужа и этого плантатора.

– К тому же эти люди, собственно говоря, и не являются настоящими людьми! – заявила она.

Ее муж, бросив недобрый взгляд на Ракиделя, добавил:

– Есть, однако, мужчины, которые не брезгуют делить ложе с чернокожими женщинами, ведь они, поговаривают, очень даже энергичны в постели…

Томас Ракидель резко встал, опрокинув при этом стул, схватил свою жену за запястье и, увлекая ее за собой, пошел к двери. Оказавшись уже на пороге, он повернулся и произнес угрожающим голосом слова, от которых исчезли улыбки с лиц и закрылись рты:

– Вы еще поплатитесь и за свою жестокость, и за свою глупость! Вы никогда не будете жить спокойно на этом острове! Каждый вечер вы будете засыпать, со страхом думая о том, что вам ночью могут перерезать горло! Давайте, ловите беглых рабов! Они вернутся на ваши земли, чтобы посчитаться с вами за ваши преступления!

Затем Ракидель, все еще крепко держа Сюзанну за руку, вышел наружу. Он наконец понял, почему она отнеслась к нему так холодно: Дюма, должно быть, рассказал ей об Икетаке – молоденькой женщине, которая жила у него, Ракиделя, в хижине.

Они шли по пыльной дороге при свете луны. Время от времени прямо перед ними мелькала в воздухе летучая мышь.

– Сюзанна, – сказал Ракидель, – не думай, что я тебя забыл. Все эти шесть месяцев я все время думал о тебе. Но что я мог поделать? Искать тебя посреди океана? Каким образом? На каком судне? Где именно? Как?

– Ты должен был этим заняться! Ты нашел бы меня на острове Сент-Мари…

Сюзи рассказала о том, как она оказалась в «гареме» Плейнтейна.

– Этот разбойник осмелился тебя изнасиловать? – спросил ее муж, в гневе сжимая кулаки.

Сюзи выдержала короткую паузу, чтобы заставить Томаса помучиться, а затем сказала:

– Я его так и не увидела. Может, его где-нибудь схватили и повесили. А может, он до сих пор плавает по океанским просторам…

Ракидель, успокоившись, попытался обнять Сюзанну за плечи. Она позволила ему это сделать. Когда же он попытался ее поцеловать, она отпрянула и, поймав в ночном полумраке его взгляд, спросила:

– Кто эта женщина, с которой ты живешь? Она заняла мое место в твоей постели? Ты осыпал ее теми ласками, которыми вообще-то должен осыпать меня?

– Меня оклеветал этот чертов губернатор? Послушай… Правда заключается совсем в другом. Два месяца назад беглые чернокожие рабы решили устроить большую резню среди белых. Четверо из них донесли на заговорщиков, и королевские солдаты устроили засаду на главарей. Их приговорили к казни. Сначала им переломали ребра железным прутом, а затем их, лежащих на колесе, задушил палач. Это вызвало среди рабов такую панику, что несколько десятков убежали в горы. Одна молодая женщина, которая была в их числе, поранила лодыжку и не смогла убежать. Я случайно обнаружил ее в порту: она пряталась там в бочке. Николя Гамар де ла Планш обработал ее рану. Затем мы стали выдавать ее за свою служанку и тем самым помогли ей избежать ожидавшей ее печальной участи. Ее зовут Икетака, она – с Мадагаскара… Она чиста, как горный родник. Я ее опекаю и, кстати, могу сказать, что Жан-Батист испытывает к ней сильную симпатию…

После этого рассказа Сюзи позволила своему мужу ее поцеловать. Поцелуй этот был пылким – можно сказать, неистовым.

Затем Ракидель поведал Сюзанне о том, о чем она вообще-то уже знала: как Жан-Батист, Николя Гамар де ла Планш и он, Томас, сумели при помощи хитрости избежать ожидавшей их трагической участи и как они добрались втроем до острова Бурбон.

Когда Сюзи и Томас переступили вместе порог хижины, в которой теперь жили эти трое, Жан-Батист и врач радостно вскрикнули, увидев ту, кого они уже считали погибшей. Последовали объятия, поцелуи, вопросы, ответы, рассказы… В углу хижины сидела девушка с темной кожей и с заплетенными в косички волосами. Она была одета в ламбу, которую совсем недавно довелось поносить и Сюзанне. Девушка эта смотрела на вновь прибывшую испуганными глазами. Жан-Батист, взяв девушку за руку, подвел ее к своей сводной сестре.

– Сюзанна, – сказал он, – это Икетака. Я хотел бы на ней жениться, если ты дашь мне на это свое согласие…

Сюзи подумала, что ее брат еще успеет жениться: ему ведь еще нет и двадцати лет. Она ничего не ответила, потому что ее сейчас волновало нечто совсем иное.

– А вам, случайно, не удалось спасти мое имущество? – спросила она, имея в виду тот тяжеленный сундук, в котором хранилось ее золото и который скорее всего пошел на дно вместе со всем судном «Зимородок».

– К сожалению, нет, – вздохнул Жан-Батист. – Мы не смогли прихватить с собой ничего, кроме этого пергамента, который лежал в твоем сундуке. С его помощью мы, возможно, отыщем сокровища и станем богатыми.

– Ты имеешь в виду пергамент, который мне подарил Сагамор и при помощи которого якобы можно найти сокровища Ла Бюза?

– Говорят, что Ла Бюз скрывается где-то в здешних местах, – вмешался в разговор врач. – После того как Дюге-Труэн попытался его поймать, он угомонился, и его судно сгнило у берега Мадагаскара.

К разговору об этом тут же присоединился Ракидель:

– Настоящее имя Ла Бюза – Оливье Левассер. Он всегда отказывался от помилования, предлагавшегося ему королем Франции, потому что не собирается возвращать награбленные им сокровища, а именно это и являлось единственным условием помилования… Его уже многие годы разыскивают, чтобы повесить, но разыскивают безрезультатно!

Николя Гамар де ла Планш совершил так много морских путешествий, что ему не раз и не два доводилось слушать рассказы об этом пирате и его сокровищах. Он стал вспоминать:

– Несколько лет назад Ла Бюз сговорился с английским пиратом по фамилии Тейлор. Они захватили семидесятидвухпушечный португальский корабль, на котором хранилось много ценностей и которое, спасаясь от бури, зашло в этот порт. На борту этого судна находились граф д’Эрисейра – вице-король Португальской Индии – и архиепископ Гоа. Ла Бюз не стал требовать выкуп за вице-короля, однако он забрал с этого судна предметы огромной ценности: брильянтовые ожерелья, прочие драгоценности, жемчуг, золотые и серебряные слитки, ценную мебель, дорогие ткани, ритуальные вазы, шкатулки из драгоценных камней и золотой крест Гоа, усыпанный рубинами и весивший добрую сотню килограммов. Чтобы обезопасить себя от происков Дюге-Труэна и притязаний своих сообщников, он все это где-то закопал…

– При помощи этого пергамента мы сможем узнать, где именно! – восторженно воскликнул Жан-Батист, бросаясь за пергаментом, спрятанным в укромном месте.

Все склонились над этим пергаментом с потрепанными краями: на нем был написан текст, состоящий из набора каких-то кабалистических знаков, понять смысл которых было практически невозможно.

Врач, покачав головой, произнес слова, поубавившие энтузиазм юного Трюшо:

– Здесь, по-видимому, только половина послания, вторая его половина была оторвана – то ли случайно, то ли умышленно. Кроме того, послание это, как вы и сами видите, зашифровано! Тут какие-то непонятные значки…

– Я вообще-то не знаю, где Сагамор взял этот пергамент, – сказала Сюзи, – и, по правде говоря, я его всерьез никогда не воспринимала.

Следующая ночь стала для Томаса и Сюзанны чем-то вроде брачной ночи, и, несмотря на простоту их ложа, они доказали друг другу, что их взаимная любовь и взаимное притяжение остались все такими же сильными. Когда они пресытились любовными утехами, между ними завязался разговор.

– Я получил через губернатора послание от Элуана де Бонабана, – признался Ракидель. – Наши братья не отвергли идею создания масонской ложи на этом острове, на котором, как ты сама констатировала, Просвещение лишь с трудом пробивает себе дорогу…

– И это означает, что нам следовало бы задержаться? Когда господин де Пенфентеньо снарядил свое судно и доверил тебе им командовать, наш замысел состоял совсем в ином…

– Однако «Зимородок» покоится на дне океана вместе со своим грузом и с твоим состоянием! Элуан обещает прислать мне кое-какие средства, которые позволят и создать масонскую ложу, и устроить наш с тобой быт…

– Пусть будет по-твоему, – вздохнула Сюзи, согласная отправиться куда угодно, лишь бы только вместе с Томасом.

14

Совместная жизнь Томаса и Сюзанны Ракидель де Кергистен в одной из хижин в городишке Сен-Поль – жизнь, полная радости и счастья, – продлилась лишь несколько недель.

В январе Ракиделя свалила лихорадка, его стали мучить ужасные головные боли. Николя Гамар де ла Планш приготовил для него снадобья, но они оказались неэффективными. Несколько часов спустя на лице и теле больного появились гнойнички, и он впал в бессознательное состояние. Врач тогда поставил диагноз:

– Это оспа! Я слышал, что несколько поселенцев уже стали ее жертвами. Начинается эпидемия.

– А эта болезнь может закончиться смертью? – с тревогой спросила Сюзи.

– Именно этим она чаще всего и заканчивается. Есть еще и другая проблема: больной может заразить всех, кто находится рядом с ним! Томаса нужно изолировать. Ухаживать за ним буду только я.

– Исключено! – заявила Сюзи. – Если ему суждено умереть, то я умру вместе с ним и такой же смертью!

В течение целой недели она ухаживала за своим супругом в соответствии с предписаниями Николя Гамара и совместно с ним: они делали Томасу клизмы, очищение желудка и кровопускание. Больной представлял собой жуткое зрелище: он был покрыт язвочками, сильно исхудал и бредил от лихорадки. Сюзи все время находилась рядом с ним. Она вытирала его изрытую оспой кожу, удаляла гной, давала больному пить, дежурила возле него днем и ночью. Николя, заметив и у нее первые признаки болезни, стал настаивать на том, что ей нужен покой.

– Если вы не будете щадить себя, вы тоже станете жертвой этой болезни! – твердил он.

Вокруг свирепствовала смерть. То и дело проезжала повозка, на которой везли очередной труп. Трупы эти либо поспешно закапывали в землю, либо сжигали на гигантских кострах. Испуганные жители острова стали убегать в горы в поисках убежища.

Жан-Батист и темнокожая туземка, которую он любил, тоже покинули хижину, в которой они жили: они исчезли неизвестно куда.

Оставалось только надеяться, что они живы и здоровы.

Десятью днями спустя Сюзи уже чувствовала себя изможденной, но на ее коже не появилось никаких гнойничков. А Томас Ракидель открыл глаза. Его внешность была обезображена, но он остался жив.

Эпидемия закончилась. Сен-Полю пришлось заплатить болезни тяжелую дань: оспа унесла по меньшей мере полторы тысячи человек. Ряды поселенцев сильно поредели, а их моральный дух упал. Пришло время разобраться, почему же началась эта эпидемия, и вину за нее стали возлагать сначала на саранчу, а затем на негров, которых едва ли не ежедневно привозили на остров суда, прибывающие из Африки, с Мадагаскара, из Индии и Аравии. Миссионеры не преминули упомянуть об «Откровении Иоанна Богослова»[164]: данная эпидемия была, по их мнению, зловещим предзнаменованием и карой небесной.

На лице Томаса Ракиделя навсегда запечатлелись следы перенесенной им болезни: к шраму, имеющемуся на его правой щеке, добавилось множество маленьких впадинок на коже. Однако Сюзи по-прежнему считала Ракиделя красивым.

Жан-Батист и Икетака вернулись: укрывшись в горах, они не попали в число жертв эпидемии.

Жизнь потекла спокойнее. Ракидель, полностью выздоровев, начал вести активную переписку со своими братьями-масонами – как англичанами, так и французами (в том числе и с Элуаном де Бонабаном). Он ходил по острову с севера на юг и с запада на восток, ведя пропаганду в кругах прогрессивно настроенных поселенцев в поселках Сент-Сюзанн, Сент-Роз и Сен-Луи. Он наведывался и на соседние острова, тоже относящиеся к числу Маскаренских. Задача у него была нелегкой, поскольку до него здесь уже немало потрудились миссионеры, а плантаторы отнюдь не горели желанием ради весьма опасного принципа равенства между людьми отказываться от практики торговли теми, кто являлся для них всего лишь ниспосланной Провидением рабочей силой.

Николя Гамар де ла Планш учредил больницу, в которой он – к великому благу всего населения – стал применять свое искусство врачевания. Жан-Батист занимался самообразованием, читая книги, которые регулярно доставлялись на остров прибывающими к его берегам судами. Юноша каждый день корпел над пергаментом Ла Бюза, пытаясь разгадать скрытую в нем тайну. В то же время он учил читать и писать Икетаку – так, как когда-то Сюзи учила читать и писать Кимбу и его самого.

Сюзи начала новую книгу. Это превратилось для нее в своего рода страсть. Она еще и сама точно не знала, станет ли ее автором Антуан де Реле, однако ей было очень приятно вспоминать о своих недавних приключениях и запечатлевать рассказ о них на бумаге. Чтобы не растратить попусту свои скудные средства, она и ее близкие жили так, как все рядовые переселенцы из Европы: питались рисом и дичью. Жан-Батист проявил незаурядную сноровку охотника.

Морской прибой терзал берега острова, сильные ветры утихали редко, горячие газы поднимались столбами до самого неба из фумарол[165], расположенных в кратере вулкана Питон-де-Неж, высившегося посреди круглого углубления Салази неподалеку от менее высокой горы Гро-Морн. Все здесь казалось незыблемым – как казались незыблемыми величие Французского королевства и власть его правителя.

Однако в последние дни июня произошло событие, которое нарушило этот покой и произвело в городишке Сен-Поль большой шум. Пронесся слух, что Оливье Левассера, известного под прозвищем Ла Бюз, схватили на острове Сент-Мари. Жан-Батист, услышавший об этом в порту, примчался с взволнованным видом в хижину и стал рассказывать:

– Этот чертов пират стал лоцманом в бухте Антонжиль и сдуру предложил свои услуги капитану судна «Медуза», принадлежащего Французской Ост-Индской компании, когда тот захотел зайти в эту бухту. Капитан этот – господин д’Эрмит – узнал Ла Бюза и приказал его схватить.

– И что теперь с ним будет? – поинтересовалась Сюзи.

– Его привезли сюда, чтобы предать суду.

Ла Бюза судили и приговорили к смертной казни по настоятельному требованию королевского прокурора, выступившего в роли заявителя и обвинителя. Суд постановил, что Оливье Левассер по прозвищу Ла Бюз должен «публично покаяться перед главным входом в приходскую церковь, будучи одетым в одну лишь длинную рубашку, с веревкой на шее, держа в руке горящий факел весом в два фунта, и заявить при этом громким и членораздельным голосом о том, что он в течение нескольких лет со злым умыслом и неслыханной дерзостью занимался пиратством, относительно чего он раскаивается и просит прощения у Бога и у короля; затем его следует повесить на городской площади».

Седьмого июля – в день, на который была назначена казнь, – Николя Гамар де ла Планш и Жан-Батист Трюшо заранее пришли и встали поближе к виселице, на которой должны были повесить Ла Бюза. Губернатор пожелал, чтобы церемония казни была торжественной и зрелищной. На ней присутствовали сам губернатор, другие высшие чиновники острова и именитые жители, их жены и гости, охраняемые на всякий случай отрядом солдат. Осужденный категорически отказался признать свою вину и публично покаяться. Чтобы не лишать себя возможности поглазеть на казнь через повешение, сержанты, которые вели его к эшафоту, не стали насильно заставлять его каяться, приставляя для этого к его виску ствол пистолета, потому что такая угроза на него вряд ли бы подействовала. Более того, он, вполне возможно, даже предпочел бы быть застреленным, а не повешенным.

Его привели на эшафот, так и не добившись от него ни одного слова раскаяния – которого он, видимо, отнюдь не испытывал. Его внешность была ужасной: щеки ввалились и поросли черной щетиной, а глаза были красными и запали глубоко в орбиты. Тем не менее его губы кривились в усмешке – усмешке, которой, как надеялись зрители, вскоре предстояло навсегда исчезнуть с его лица.

На его шею накинули петлю.

Толпа молчала. На солнце набежало облако. Раздался барабанный бой. И тут вдруг осужденный достал из своего кармана кусок пергамента и, бросив его в толпу, крикнул:

– Найди мои сокровища, кто сможет!

Палач тут же открыл люк в помосте, на котором находилась виселица, и Оливье Левассер был повешен.

Жан-Батист сразу сообразил, что Ла Бюз в этой своей последней предсмертной выходке бросил в толпу как раз нужную им половину пергамента. Он кинулся вперед и проворно схватил его. Однако стоявшие вокруг люди тут же набросились на него, чтобы попытаться этот пергамент у него отнять. Многие из тех, кто стоял в толпе подальше, стали, энергично толкаясь локтями, продираться поближе к виселице, на которой болтался труп Ла Бюза, не вызывавшего уже больше ни у кого ни малейшего интереса.

Потасовка начинала приобретать угрожающий характер. Жану-Батисту удалось быстро засунуть пергамент себе в штаны, но на него упорно наседали со всех сторон те, кто жаждал забрать этот пергамент себе. Гамар де ла Планш не обладал достаточной физической силой для того, чтобы прийти Жану-Батисту на помощь и защитить его от мужчин, набросившихся на него, как хищные птицы на свою добычу. Они сорвали с него шляпу, лезли ему руками в карманы и, наверное, убили бы его, если бы врач, наблюдавший за этой сценой со стороны и понявший, что юноше не устоять, не позвал Ракиделя. Тот решительно пробился в самый центр потасовки, раздавая пинки и тумаки направо и налево, а затем выхватил шпагу и, угрожая ею, заставил нападавших отступить. Дав возможность уже поваленному на землю Жану-Батисту подняться, он затем помог ему благополучно выбраться из толпы.

Икетака и Сюзи все это время находились в хижине, решив на казнь не ходить, поскольку подобное зрелище было им отнюдь не по душе. Увидев, что Ракидель, Жан-Батист и врач возвращаются в состоянии радостного возбуждения, они очень этому удивились и даже мысленно возмутились. «Нельзя радоваться смерти человека, даже если этот человек – негодяй», – подумала Сюзи. Хотя она и пронзала когда-то своей шпагой людей, у нее вызывало неприязнь такое зрелище, как публичная казнь на площади. Жан-Батист вытащил из штанов спрятанный там кусок пергамента и затем достал из укромного места в хижине второй такой кусок, который он прихватил с собой, спасаясь бегством с атакованного и уже почти захваченного пиратами «Зимородка». Когда Жан-Батист приложил эти два куска пергамента один к другому, стало видно, что они некогда представляли собой единое целое: пергамент, брошенный в толпу Ла Бюзом, стоявшим уже на пороге смерти, был когда-то оторван от пергамента, подаренного Сюзанне Сагамором Баратоном, хозяином и единственным жителем маленького островка, находящегося на другом краю земли.

Жан-Батист заявил, что обязательно вскоре разгадает эту загадку. Он теперь целыми днями и ночами сидел, подперев голову рукой и разглядывая запечатленные на пергаменте символы через вогнутую линзу, которая в равной степени увеличивала каждый из этих символов. Было непонятно, являются ли эти значки буквами какого-то алфавита или же это лишь плод фантазии того, кто их изобразил. Наконец Жану-Батисту удалось узреть в расположении и последовательности этих символов некое подобие фраз.

Ракидель, просмотрев этот документ, сказал:

– Тот, кто зашифровал данный текст, использовал Clavicula salomonis, то есть «Ключ Соломона» – сборник заклинаний, молитв и магических формул, составленный еще строителем первого храма Иерусалима… Это, к сожалению, дает мне основания полагать, что прямо на моих глазах повесили одного из моих братьев, потому что только франкмасон мог знать этот секретный код…

APREJMEZUNEPAIREDEPIJONTIRESKET

2DOEURSQESEAJTETECHERALFUNEKORT

FILTTINSHIENTECUPRENEZUNECULLIERE

DEMIELLEEFOVTREFOUSENFAITESUNEONGAT

METTEZSURKEPATAIEDELAPERTOTITOUSN

_VOULEZOLVSPRENEZ2LETCASSESURLECH

EMINILFAUTQOEUTTOITANOITIECOUUE

POVRENPECGERUNEFEMMEDHRENGTVOUS

NAVEQUAVOUSSERERLADOBAUCGEAETPOURVE.

NGRAAIETPOREPINGLEOUEIUILETURLOR

EILJNOURLAIREPITERUNCHIENTUPQUN

LENENDELAMERDEBIENTECJEETSURRU

NVOVLENQUILNISEIUDFKUUNEFEMMRQ

IVEUTSEFAIREDUNHMETSEDETESUDRE

DANSDUUI 0 OOUQNDORMIRUNHOMMR

ESSCFVMM/PLFAUTNRENDREUDLQ

UUNDIFFURQECIEEFURTETLESL

Ему не составило большого труда расшифровать данный текст, поскольку, являясь масоном (причем отнюдь не рядовым), он был посвящен в подобные секреты. После нескольких дней работы, в ходе которой он провел необходимые аналогии и осуществил соответствующий анализ, он сообщил:

– Сокровища спрятаны на острове, который входит в архипелаг, находящийся на расстоянии не менее четырехсот морских лье от порта Сен-Поль. Возможно, на этот остров еще не ступала нога ни одного цивилизованного человека, кроме самого Ла Бюза. Если, конечно, можно считать Ла Бюза цивилизованным человеком…

Затем он указал приблизительное местонахождение этого острова.

– Кто рискнет отправиться со мной на его поиски? – спросил Жан-Батист.

Сюзи и Гамар де ла Планш тут же выразили готовность это сделать, но Ракидель со скептическим видом покачал головой:

– А кто согласится снарядить судно, чтобы отправить его в такое нелепое плавание?

Икетака, до сего момента молчавшая, решила вмешаться в разговор.

– На острове Мадагаскар есть пиратская республика, которая была создана уже давно и которая называется «Либерталия», – сказала она. – Там все люди равны, и среди них никогда не было ни хозяев, ни рабов…

– Разве такое бывает, чтобы на неосвоенной земле возникло подобное сообщество? – удивился Ракидель.

А Икетака продолжала:

– У этих людей есть свой флот…

– Значит, нам следует отправиться на остров Мадагаскар на борту какого-нибудь торгового судна и уговорить этих пиратов совершить вместе с нами экспедицию на одном из их кораблей на остров, где находятся сокровища, – предложил Жан-Батист.

– Но ведь тогда придется делиться с ними добычей! – покачал головой Гамар де ла Планш.

– Там столько золота, что вполне можно и поделиться!

Однако реализацию данного замысла пришлось отложить на более позднее время, поскольку Сюзи стала испытывать недомогание. Это вызвало у ее близких большое беспокойство и помешало им сломя голову броситься в погоню за сокровищами. Сюзи чувствовала, что силы ее покидают, ее мучили то и дело повторяющиеся приступы тошноты и рвоты, у нее пропал аппетит и началась апатия. Николя Гамар, осматривая ее, все никак не решался огласить свой диагноз. Однако после того, как это недомогание продлилось целых три недели, он поговорил со своей пациенткой и подругой с глазу на глаз. Он заявил ей, что диагноз таков: она ничем не болеет, а просто находится в состоянии, в котором рано или поздно оказывается большинство женщин. Иными словами, она беременна.

Данная новость ее удивила: она до сего момента думала, что бесплодна, и это ее радовало, потому что ей не хотелось рожать ребенка, которого ждало бы неизвестное будущее. Она рассказала об этом – как ей казалось – катастрофическом событии своему супругу… который, кстати, этому событию очень даже поспособствовал.

Ракидель бросился к ее ногам.

– Благодарю тебя, Сюзи, благодарю тебя за то, на что я уже не осмеливался надеяться: за нового человека – мальчика или девочку, – который продолжит род Ракиделей и понесет дальше факел наших идей! Человека, который будет воплощением нас обоих в одном теле и в одном разуме…

Сюзи тоже стала с радостью думать, что ребенок, который у нее родится, будет плодом настоящей любви. Однако она чувствовала, что ей сейчас очень многого недостает: ей не хватало ее подруги Эдерны, которая уже давным-давно стала матерью; ее родной земли; Мартины, заменившей ей мать; Кимбы, ее чернокожей сестры, оставленной на произвол мадам дю Деффан.

Ракидель, догадавшись, какое у нее сейчас состояние души, предложил:

– Давай вернемся во Францию!

Так и было решено: они сядут на первое попавшееся судно Французской Ост-Индской компании, которое зайдет в порт Сен-Поль по дороге обратно во Францию.

Жан-Батист и Николя Гамар де ла Планш решили не составлять им компанию. У них были другие планы. Первый не хотел расставаться с Икетакой, которую он любил и которую уже считал своей женой. Кроме того, он твердо вознамерился отправиться в ближайшее время на остров Мадагаскар, надеясь заинтересовать пиратов из Либерталии сокровищами, спрятанными ныне уже покойным Оливье Левассером по прозвищу Ла Бюз. Врач же хотел и дальше заниматься медицинский практикой на острове Бурбон. Он намеревался открыть в Сен-Поле аптеку и надеялся с ее помощью искоренить болезни, вызванные климатом, стихийными бедствиями и разными местными особенностями.

Эпилог

Отъезд Сюзанны и Томаса Ракиделя был назначен на третье августа, то есть день, в который торговое судно «Афина», принадлежащее одному из жителей Сен-Мало, должно было покинуть порт Сен-Поль.

В этот день состоялось долгое прощание на территории порта. Звучали обещания когда-нибудь снова увидеться – то ли на берегу Индийского океана, то ли на берегу океана Атлантического. Выражалось намерение заниматься – по мере возможности – совершенствованием человечества.

Сюзи и Томас Ракидель взошли вдвоем на борт «Афины». Капитан, однако, принял их на борту своего судна как двух мужчин, один из которых был крепкого телосложения и с лицом, испорченным оспой, а второй – телосложения щуплого (хотя и с довольно сильно выступающим животом) и изящными чертами лица. Сюзи всегда путешествовала на судах не иначе, как переодетой в мужчину. В предстоящем долгом плавании ей не хотелось отказываться от этой своей привычки, ограждавшей ее от проявлений враждебности и похотливых устремлений.

Этих двух пассажиров частенько видели слоняющимися вместе по палубе, смотрящими на звезды и наблюдающими за маневрами судна. Они не выказали ни малейшего волнения, когда судно угодило в первую на его пути бурю, от которой серьезно пострадали и конструкции судна, и некоторые из членов его экипажа. Они стойко переносили тяготы и лишения, вызванные длительностью плавания и капризами океана.

Однако, когда судно проплывало мимо мыса Доброй Надежды, из каюты, которую они занимали вдвоем, раздался громкий крик.

У Сюзанны начались предродовые схватки.

В течение долгих нескольких часов Ракидель всячески подбадривал свою супругу. Сюзи – с растрепанными волосами, с безумными глазами, с лицом, искаженным от боли, – напрягалась изо всех сил. Томас очень ласково вытирал ей пот со лба. Свечи время от времени – с регулярным интервалом – гасли от все усиливающейся килевой и бортовой качки: судно то оказывалось на гребне огромной волны, то резко опускалось, попадая в промежуток между волнами. Сюзи и ребенок, пытающийся родиться на свет, удвоили свои усилия, подстраиваясь под такт этих подъемов и падений судна. И вот наконец раздался крик, которого на этом судне еще никогда не слышали, – крик новорожденного ребенка.

Матросы, находившиеся на своих постах на палубе и в различных помещениях судна, сначала оцепенели от неожиданности, а затем стали спорить, что же это мог быть за крик: он не был похож ни на крик чайки, ни на завывание ветра, ни тем более на ругань занятого тяжелой работой матроса!

Вслед за этим послышался плач. Несколько членов экипажа направились туда, откуда раздавался этот плач, и в конце концов оказались перед дверью одной из кают. Плач раздавался именно оттуда, и, следовательно, именно в этой каюте и должен был находиться новорожденный. А если там есть новорожденный – значит, там есть и женщина.

Ракидель, открыв дверь каюты изнутри, увидел стоящих перед ней людей с вытянувшимися от удивления лицами.

– Господа, – объявил он, – у моей жены только что родилась девочка, которую мы назовем Луизой.

Люди стали заходить в каюту, приветствовать мать и дочь и желать им обеим долгих лет жизни. Даже у самых грубых моряков зрелище, представавшее перед их глазами, вызвало умиленную улыбку. Никому из них даже и в голову не пришло упрекнуть Сюзанну за то, что она скрыла от них свой настоящий пол, или же предъявлять претензии Ракиделю, который был ее «сообщником» и без зазрения совести нарушил фундаментальные законы мореплавания.

Ветер стих. Рассвело. Море успокоилось. К ребенку вызвали капитана и священника. Был совершен обряд крещения, о котором чуть позднее этим утром священник Абель Тротье сделал следующую запись в судовом журнале «Афины»:

В среду 12 ноября 1730 года был совершен обряд крещения девочки, родившейся в этот день примерно в шесть часов утра. Ее крестили малым крещением на борту судна «Афина», находившемся в этот момент на 34° южной широты и 18° восточной долготы, и дали ей имя Луиза Эдерна Мартина Клод Кимба. Она является законнорожденной дочерью Томаса Франсуа Мари Ракиделя де Кергистена и Сюзанны Флавии Эрмантруды Трюшо, его супруги. Крестным отцом стал Арсен Соваж, капитан судна. Крестной матери не было.

Луиза спала, прижавшись к своей матери. Спала на корабле, плывущем по Атлантическому океану.

Океан убаюкивал ее так, как не смогла бы убаюкать даже лучшая из кормилиц.

В тот же день Жан-Батист пристал на судне к острову, который показался ему абсолютно необитаемым и который он искал на протяжении вот уже четырех месяцев вместе с неким Томасом Тью – знаменитым пиратским капитаном и адмиралом флота Либерталии. Они вдвоем, руководствуясь текстом, написанным на пергаменте Ла Бюза и абсолютно правильно расшифрованным Томасом Ракиделем, нашли упомянутую в данном тексте пещеру и расчистили вход в нее, заложенный камнями и скрытый буйной растительностью. В этой пещере они обнаружили три железные бочки, наполненные золотом, и медную шкатулку, в которой лежало множество бриллиантов и прочих драгоценных камней, а также два пистолета.

Они вытащили эти бочки и эту шкатулку из пещеры, оставив в ней лишь два пистолета и несколько дублонов[166] – для тех, кто доберется до этого места после них, – и снова заложили вход в пещеру камнями.

То, что произошло впоследствии с Луизой Ракидель де Кергистен и с сокровищами Ла Бюза, – это уже совсем другая история, которую, возможно, когда-нибудь поведает писатель, обожающий приключения…

Примечания

1

Облатка – тонкий листок выпеченного пресного теста. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Урсулинки – католическая женская монашеская конгрегация.

3

Сен-Дени – населенный пункт неподалеку от Парижа.

4

Лье – старинная французская мера длины, равная 4,445 км.

5

Соль – старинная французская монета.

6

Ливр – старинная французская монета.

7

Аббатиса – настоятельница женского монастыря в католической церкви.

8

Литания – молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

9

Корсары – частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства использовали вооруженное судно с целью захвата купеческих и прочих кораблей неприятеля. То же название применялось к членам экипажей таких вооруженных кораблей.

10

Сетье – старинная мера сыпучих тел.

11

Турский ливр – одна из основных валют Франции в XIII–XIX веках. Чеканился данный ливр в городе Туре, отчего и получил свое название.

12

Гостия – евхаристический хлеб у католиков.

13

Ризница – помещение в христианском храме, предназначенное для хранения богослужебного облачения священников и церковной утвари.

14

Морганатическая супруга – жена, имевшая перед браком более низкое социальное положение, чем муж, и не получившая в результате этого брака такого же высокого социального положения.

15

Имеется в виду Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон, которая была сначала фавориткой, а затем морганатической женой французского короля Людовика XIV.

16

Франсуа-Мари Аруэ – настоящее имя Вольтера, одного из крупнейших французских философов-просветителей XVIII века.

17

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан – французский военный инженер XVII–XVIII веков.

18

Рене Дюге-Труэн – французский корсар XVII–XVIII веков.

19

«Фурье» и «Бьенвеню» – суда, которыми командовал Дюге-Труэн.

20

Горгоны – змееволосые чудовища в древнегреческой мифологии.

21

Мадлен де Скюдери – французская писательница XVII века.

22

Дом инвалидов – комплекс зданий, который начали строить по приказу Людовика XIV и который предназначался для призрения заслуженных армейских ветеранов (инвалидов войны).

23

Жабо – отделка мужской рубашки в виде оборки из ткани или кружев, спускающейся от горловины вниз по груди.

24

Провинциальные штаты – сословно-представительные учреждения провинций во Франции. Их основной функцией было квотирование налогов.

25

Такое прозвище было у французского короля Людовика XIV.

26

Филипп II, герцог Орлеанский – регент Французского королевства при малолетнем короле Людовике XV с 1715 по 1723 годы.

27

Текст данной французской песенки приводится здесь в переводе Ирины Олеховой.

28

Шатле (Гран-Шатле) – замок в Париже, являвшийся в начале XVIII века известнейшей тюрьмой.

29

Жан де Лафонтен – французский баснописец XVII века.

30

К тексту одного из своих романов Мадлен де Скюдери приложила так называемую «Карту Страны Нежности», в которой рафинированный анализ любовного чувства облекался в форму аллегорической топографии.

31

Эрос – древнегреческий бог любви.

32

Фавн – древнеримское божество.

33

Мари-Мадлен де Ла Вьевиль, графиня де Парабер – фаворитка Филиппа II Орлеанского в период выполнения им функций регента.

34

Нинон де Ланкло – французская куртизанка и писательница XVII–XVIII веков.

35

Клодина Александрина Герен де Тансен – французская куртизанка и писательница XVII–XVIII веков.

36

Шарль-Луи де Секонда, барон де Ла Бред и де Монтескье – французский писатель, правовед и философ XVII–XVIII веков.

37

Пуристки – сторонницы чистоты и строгости нравов, языковых норм и т. п.

38

Имеется в виду будущая любовница французского короля Людовика XV, более известная как маркиза де Помпадур.

39

Джон Ло – шотландский экономист и спекулянт, создавший в начале XVIII века во Франции финансовую систему («систему Ло»), которая впоследствии закончилась крахом и привела к финансовому кризису в стране.

40

Ломовик – извозчик, занимающийся перевозкой тяжестей.

41

Да здравствует Бретань! (брет.)

42

Донжон – главная башня замка.

43

Фраза «Жребий брошен!» была произнесена Гаем Юлием Цезарем, когда он, командуя римскими легионами в провинции Цизальпинская Галлия, принял решение захватить единоличную власть в государстве и перешел с войсками реку Рубикон, служившую естественной границей этой провинции. Данная фраза используется, когда говорят о принятии бесповоротного решения.

44

Каперство – захват (с разрешения своего правительства) вооруженными судами, принадлежащими частным лицам, коммерческих неприятельских судов или судов нейтральных стран, занимающихся перевозкой грузов в пользу противника.

45

Новая Франция – общее название французских владений в Северной Америке.

46

Ост-Индия – традиционно-историческое название территории Индии и некоторых других стран Южной и Юго-Восточной Азии.

47

Вест-Индия – традиционно-историческое название островов Карибского моря, в том числе Карибских островов, Багамских островов и островов в прилегающих к ним водах Мексиканского залива и Атлантического океана.

48

Кабестан – механизм для передвижения тяжестей, состоящий из вертикально установленного вала, на который при вращении наматывается цепь или канат, прикрепленные другим концом к передвигаемой тяжести.

49

Шкив – колесо, сделанное обычно из металла, насаженное на ось и имеющее по наружной цилиндрической поверхности желоб для троса.

50

Гийом Дюбуа – французский священник, являвшийся при регенте Филиппе II Орлеанском сначала советником по внешней политике, а затем – министром иностранных дел.

51

Бак – надстройка в носовой части судна.

52

Ют – надстройка в кормовой части судна.

53

Каперское свидетельство – правительственный документ, разрешавший частному судну атаковать и захватывать суда, принадлежащие неприятельской державе, а также обязывающий предоставлять их адмиралтейскому суду для признания призом и продажи.

54

Сенешаль – представитель судебной или финансовой местной власти в феодальной Франции.

55

Такелаж – общее название всех снастей на судне.

56

Морле – портовый город в Бретани.

57

Тяни, старина, тяни! (англ.)

58

Фал – снасть, служащая для подъема некоторых рей, парусов, сигнальных флагов и т. д.

59

Крамбол – толстый короткий брус в виде консоли, выходящий за борт. Применялся в парусном флоте на деревянных судах для подтягивания к борту якорей.

60

То есть отвязали судно от причала. Швартов – канат, с помощью которого судно закрепляется у причала.

61

Гийом Делиль – французский географ и картограф XVII–XVIII веков.

62

Фальшборт – ограждение по краям наружной палубы судна, представляющее собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды.

63

Фок-мачта – первая, считая от носа к корме, мачта на судне с двумя или более мачтами.

64

Марсовый – матрос, работающий на марсовой площадке (марсе) мачты. Марс служит, в частности, местом для некоторых работ при постановке и уборке парусов.

65

Рангоут – общее название устройств для подъема и растягивания парусов. Поскольку рангоут изготовляли исключительно из дерева, все его части называли рангоутными деревьями.

66

«Илиада» и «Одиссея» – эпические поэмы, приписываемые легендарному древнегреческому поэту-сказителю Гомеру.

67

Жан Бар – французский военный моряк и корсар XVII–XVIII веков.

68

Анн Илларион де Турвиль – французский адмирал XVII века.

69

Брандер – судно, нагруженное легковоспламеняющимися либо взрывчатыми веществами и используемое для поджога и уничтожения вражеских судов.

70

Канонир – член экипажа судна, на которого возлагалась обязанность вести стрельбу из пушки.

71

Тесло – плотницкий инструмент, напоминающий топор, но, в отличие от него, имеющий лезвие, перпендикулярное топорищу.

72

Сирена – персонаж древнегреческой мифологии. Сирены представляли собой полуптиц-полуженщин, обладавших удивительно красивым голосом и заманивавших этим голосом моряков на смертоносные подводные скалы.

73

Одиссей – мифический древнегреческий правитель острова Итака, фигурирующий в поэмах Гомера «Илиада» и «Одиссея».

74

Здесь и далее по тексту отрывки из поэмы Гомера «Одиссея» приводятся в переводе В. А. Жуковского.

75

Рея – горизонтальное рангоутное дерево, прикрепленное за середину к мачте.

76

Камбуз – помещение на судне, предназначенное для приготовления пищи и соответствующим образом оборудованное.

77

Покой вечный даруй им, Господи, И свет вечный да светит им. Тебе поется гимн, Боже, в Сионе, И Тебе возносятся молитвы в Иерусалиме. Услышь моление мое, к Тебе возвращается всякая плоть. Покой вечный даруй им, Господи, И свет вечный да светит им (лат.).

78

Исповедую перед Богом Всемогущим и перед вами, братья и сестры, что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга: моя вина, моя вина, моя великая вина.

Поэтому прошу Блаженную Приснодеву Марию, всех ангелов и святых и вас, братья и сестры, молиться обо мне Господу Богу нашему.

Да помилует нас Всемогущий Бог и, простив нам грехи наши, приведет нас к жизни вечной. Аминь (лат.).

79

Ла Бюз (настоящее имя – Оливье Левассер) – французский пират XVII–XVIII веков.

80

Бушприт – горизонтальное либо наклонное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа парусного судна.

81

То есть повернуть судно так, чтобы ветер, дувший в какой-то из бортов, после поворота дул в противоположный борт.

82

Данное стихотворение французского поэта XVI–XVII веков Пьера де Марбефа приводится здесь в переводе Л. Ф. Иванова.

83

Гугенотами называли французских протестантов.

84

Панье – каркас из ивовых или стальных прутьев или пластин китового уса для придания пышности женской юбке.

85

Фонтанж – головной убор из лент и искусственных буклей, укрепленных на каркасе.

86

Луи-Доминик Бургиньон по прозвищу Картуш – знаменитый французский разбойник XVII–XVIII веков.

87

Тонзура – выбритое место на макушке, являющееся у католиков знаком принадлежности к духовенству.

88

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье – французская писательница XVII века.

89

Мари де Виши-Шамрон, маркиза дю Деффан – французская знатная дама, жившая в XVII–XVIII веках и прославившаяся своей перепиской с Вольтером и другими писателями XVIII века, а также своим блестящим парижским салоном, в котором собирались философы.

90

Консьержери – бывший королевский замок, находящийся в самом центре Парижа и служивший в начале XVIII века тюрьмой.

91

Колесование – казнь, при которой приговоренному железным ломом или колесом ломали все крупные кости тела, а затем привязывали к большому колесу и устанавливали колесо на шест. Приговоренный лежал лицом вверх, глядя на небо, и умирал так от шока и обезвоживания.

92

Франсуа Олоне (настоящее имя – Жан-Давид Но) – французский пират XVII века.

93

Черная Борода (настоящее имя – Эдвард Тич или, по другой версии, Эдвард Драммонд) – английский пират начала XVIII века.

94

Калико Джек (настоящее имя – Джек Рэкхем) – английский пират начала XVIII века.

95

Дофин – титул наследника французского престола.

96

Инфанта – титул принцесс королевских домов Испании и Португалии.

97

Луидор – старинная французская золотая монета.

98

Акадия – французская колония в Северной Америке, существовавшая в XVII–XVIII веках и включавшая в себя территорию полуострова Новая Шотландия, территорию современной провинции Нью-Брансуик и целый ряд близлежащих островов в Атлантическом океане.

99

Так раньше назывался остров Реюньон, расположенный в западной части Индийского океана, к востоку от Мадагаскара.

100

Так назывался остров Ньюфаундленд, когда он принадлежал Франции.

101

Лисель – дополнительный парус, ставящийся в помощь прямым парусам для увеличения их площади при попутных ветрах.

102

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к концу бушприта.

103

Пьер де Ронсар – французский поэт XVI века.

104

Луи де Рувруа, герцог Сен-Симон – французский мемуарист XVII–XVIII веков, автор подробнейшей хроники событий и интриг версальского двора времен Людовика XIV и Регентства.

105

Байу – рукав, старица (бывшее русло) или иной вялотекущий водоем в дельте или же в долине реки.

106

«Черный кодекс» – свод законов, определявших правовое положение негров на территории Французского королевства.

107

Жан Батист Кольбер – французский государственный деятель XVII века.

108

Пикардиец – выходец из Пикардии, региона на севере Франции.

109

Меандр – плавный изгиб русла реки.

110

Рене-Луи, маркиз д’Аржансон – французский государственный деятель XVII–XVIII веков.

111

Рака – ковчег с мощами святых, изготавливаемый обычно в форме гроба.

112

Дарохранительницей называется священный сосуд, в котором хранятся Святые Дары – Тело и Кровь Христовы, используемые для причащения.

113

Богородичные антифоны – особые песнопения в честь Девы Марии в Римско-католической церкви.

114

Вверяем себя твоему милосердию, Богородица! Не презри молений наших в скорбях наших и спаси нас от погибели, о пречистая и благословенная. Аминь (лат.).

115

Мишель Экем де Монтень – французский писатель и философ XVI века.

116

Жоашен дю Белле – французский поэт XVI века.

117

Клеман Маро – французский поэт и гуманист XVI века.

118

Аристофан – древнегреческий комедиограф V–IV веков до н. э.

119

Еврипид – древнегреческий драматург V века до н. э.

120

Мольер (настоящее имя – Жан-Батист Поклен) – французский комедиограф XVII века.

121

Жюль Ардуэн-Мансар – французский архитектор XVII–XVIII веков.

122

Таким было официальное прозвище Людовика XV.

123

Изыди! (лат.)

124

Анаграмма – литературный прием, состоящий в перестановке букв или звуков определенного слова (или словосочетания), что в результате дает другое слово или словосочетание.

125

Эстамп – произведение графического искусства, представляющее собой гравюрный либо иной оттиск на бумаге с печатной формы.

126

Форзац – элемент конструкции книги, соединяющий книжный блок с переплетной крышкой.

127

Фронтиспис – рисунок, размещаемый на одном развороте с титульным листом на четной полосе книги.

128

Т. е. Папы Римского.

129

Так называли таинственного узника времен короля Людовика XIV, содержавшегося в различных тюрьмах, включая Бастилию, и носившего железную (по другим сведениям – бархатную) маску.

130

Ахероном древние греки назвали реку, которая, согласно их верованиям, текла в подземном царстве и через которую старец Харон перевозил в челноке прибывшие души умерших.

131

Франсуаза Атенаис де Рошешуар де Мортемар, маркиза де Монтеспан – официальная фаворитка короля Франции Людовика XIV в период с 1667 по 1683 годы, мать его семерых детей.

132

Согласно древнегреческой мифологии, Пигмалион был скульптором, который создал статую красивой девушки и затем влюбился в свое творение. Эту девушку принято называть Галатеей.

133

Пифия – древнегреческая жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, расположенном на склоне горы Парнас.

134

Нантский эдикт – закон, даровавший французским протестантам-гугенотам вероисповедные права.

135

Джованни Лоренцо Бернини – итальянский архитектор и скульптор XVI–XVII веков.

136

Конвульсионеры – одержимые фанатики, бившиеся в конвульсиях на могилах святых.

137

Янсенистами называли приверженцев янсенизма – одного из религиозных движений внутри Римско-католической церкви.

138

Король-солдат (нем.).

139

Доминиканец – монах, входящий в католический орден, основанный испанским монахом святым Домиником.

140

Арпан – старинная французская земельная мера.

141

Флейта – здесь: парусное транспортное судно.

142

Грот-мачта – наиболее высокая мачта судна (на судах с двумя или тремя мачтами – обычно вторая, считая от носа судна).

143

Грот – нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна.

144

Эос – древнегреческая богиня зари.

145

Ареопаг – орган власти в Древних Афинах.

146

Маскаренские острова – архипелаг в Индийском океане, расположенный восточнее Мадагаскара и включающий в себя острова Реюньон (прежнее название – Бурбон), Маврикий и Родригес.

147

Бернар Ле Бовье де Фонтенель – французский писатель и ученый XVII–XVIII веков.

148

Сцилла и Харибда – морские чудища, фигурирующие в поэме Гомера «Одиссея».

149

Лотофаги – персонажи поэмы Гомера «Одиссея», народ, живший на острове в Северной Африке и питавшийся лотосом, дававшим забвение тому, кто его отведает.

150

Эммануэль Винн – французский пират, действовавший в XVII–XVIII веках.

151

Джеймс Плейнтейн – английский пират, действовавший в начале XVIII века возле острова Мадагаскар.

152

Морское лье равно 5,556 км.

153

Морфей – древнегреческий бог сновидений.

154

Сальпетриер – старинная больница в Париже, к которой в конце XVII века пристроили тюрьму, где, в частности, содержались проститутки.

155

Одалиска – женщина, состоящая в гареме султана.

156

Аркебуз – улучшенный тип арбалета, имеющий ствол и предназначенный для метания как арбалетных стрел, так и свинцовых пуль.

157

Порт-Луи – город-порт на острове Маврикий.

158

Сулейман Великолепный – султан Османской империи, правивший в XVI веке.

159

Ламба – традиционная одежда на Мадагаскаре.

160

Гинекеем в Древней Греции называли женские покои в доме, занимавшие его заднюю часть или второй этаж.

161

Кабельтов – единица измерения, равная приблизительно 180 метрам.

162

Горе – небольшой остров, расположенный у западного побережья Африки.

163

Согласно Евангелию от Иоанна, апостол Фома отсутствовал при первом по воскресении из мертвых явлении Иисуса Христа другим апостолам и отказывался верить в его воскресение, пока ему не предоставят возможность «вложить палец» в раны от гвоздей.

164

Откровение Иоанна Богослова – название последней книги Нового Завета (в Библии). В этой книге описываются события, которые будут предшествовать Второму пришествию Иисуса Христа на землю.

165

Фумаролы – трещины и отверстия, располагающиеся в кратерах, на склонах и у подножия вулканов и служащие источниками горячих газов.

166

Дублон – старинная испанская золотая монета.

Content

Луиза Башельери
Неукротимая Сюзи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Примечания