Ким Ён Су

Чудо-мальчик

ВСПОМИНАЯ 1984 ГОД, КОГДА ВСЕ ЗВЕЗДЫ ВСЕЛЕННОЙ ЗАСТЫЛИ НА МИГ

В год, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я узнал, что даже время может остановиться. Если бы я сказал, что понимаю под словами «время может остановиться», люди, наверно, подумали бы, что я сошел с ума. Поэтому, пожалуй, я поступил разумно, промолчав.

Когда остановившееся время снова начало течь и я наконец, открыл глаза, то первыми из моего рта вырвались слова: «Ложка согнулась». Так, по крайней мере, мне сказали впоследствии. Эти слова, переданные медсестрой палаты интенсивной терапии толпе журналистов, ожидавших за дверью, были напечатаны на следующий день на страницах всех газет — в разделе про общественную жизнь.

В одной статье написали, что спустя неделю, после того, как я впал в кому и с точки зрения медицины стал считаться мертвецом, произошло чудо: я воскрес через десять минут, после того как люди из всех слоев общества во главе с господином Президентом и его супругой прочли искреннюю молитву о моем выздоровлении. Слова о ложке появились в конце статьи. Автор заметки анализировал то, что я сказал сразу после своего воскрешения, и высказывал предположения о том, с каким сильным патриотическим чувством покойный Ким Ги Сок ринулся навстречу автомобилю подозреваемого.

Я не помнил, как произносил те слова, но я, кажется, знал, почему произнес их. 1984 год начался с показа передачи «Доброе утро, мистер Оруэлл», которую вел основатель видеоарта Пэк Нам Чжун[1]. В шоу, которое первого января благодаря спутниковой станции вещания смогли увидеть жители Нью-Йорка, Парижа и Сеула, он показал более чем двадцати пяти миллионам телезрителей всего мира, что наша Земля похожа на маленькую горошину. Осенью того же года Корею[2] посетил израильский экстрасенс Ури Геллер. KBS[3] выпустила на экраны его шоу, где он, под пристальным взором большой аудитории, силой мысли согнул ложку и починил сломанные часы. Эти два человека продемонстрировали нам — один с помощью радиоволн, другой психокинеза, — в каком удивительном мире мы живем. Потом настала моя очередь показывать чудеса.

Своим воскрешением я доказал людям, что они сами могут сотворить чудо, если объединятся сердцами и искренне пожелают чего-то. Я могу подтвердить, что все написанное в той статье было абсолютной правдой. Ведь люди по всей стране на самом деле всем сердцем желали одного: чтобы я ожил. Название той статьи было «Чудо-мальчик пробуждает надежду». С тех пор меня стали называть «чудо-мальчик».

Человеком, сделавшим из меня «чудо-мальчика», был полковник Квон. Обычно люди обращались к нему «господин полковник», но стоило ему отвернуться, как они начинали звать его «кротом». Это был мужчина примерно сорока пяти лет, приятной внешности, с длинными волосами. В отличие от других военных он носил темные солнцезащитные очки, с которыми не расставался даже ночью, и всегда ходил в гражданской одежде. С благородными морщинами на лице, он иногда походил на двуличного лидера элиты корейского общества, два лица которого слились словно части двойного подбородка.

Таким было первое лицо, что я увидел, выйдя из комы, поэтому я мог легко догадаться, как будет протекать моя новая жизнь. Полковник с притворно заботливым видом гладил меня по лбу, утешая, и его едва доносившийся до меня голос неизвестно почему проникал до самой глубины моей души.

— Ты теперь стал символом надежды для всех жителей страны. Так что перестань плакать. Когда высохнут слезы, вспомни обезьяну из зоопарка. Каждый день мимо нее проходит множество людей. Но она висит на ветке, раскачиваясь, и просто разглядывает идущих мимо посетителей. Представь себе, что ты — та обезьяна. Если представил, то о событиях, случившихся с тобой, подумай как о людях, прошедших мимо тебя. В конце концов, все пройдет. Плачешь ты или смеешься — не имеет никакого значения. В нашем мире слезы — это всего лишь жидкость, очищающая глаза от попавшей в них пыли.

В момент, когда я вышел из комы, все вокруг казалось мне странным. Я не понимал, где я сейчас нахожусь, кто этот человек, жив ли я, почему обезьяна висит на ветке дерева, куда идут люди, но прежде всего я не знал: почему у меня безостановочно текут слезы?

— Что значит «я стал символом надежды»? — тихо спросил я. Я лежал на кровати, моя голова была забинтована, в нос вставлена кислородная трубка, а из сильно опухших глаз продолжали литься слезы.

— Это значит, что ты стал похож на тигренка Ходори[4]. Он был талисманом олимпийских игр в Сеуле в 1988 году. Помнишь, он все время улыбался, вращая санмо — ленту, закрепленную на тулье его шляпы? Поскольку ты теперь тоже стал талисманом, то должен всегда улыбаться, как тигренок Ходори, а не плакать. Только тогда сможешь вселять в людей надежду. Если у тебя не будет силы, как же они будут черпать ее? Этому миру нужна надежда, потому что в нем слишком много бессильных людей. Знаешь ли ты, что они сделали ради тебя? Общая сумма денег, собранная по всей стране, пока ты лежал в коме, на сегодняшний день превысила двести миллионов вон[5]. Появилась даже одна фирма, выпускающая бойлеры[6], которая обязалась оплатить весь срок твоего обучения в университете. Кроме нее были также и другие фирмы по выпуску бойлеров, предложившие не только заплатить за твое обучение в университете, но и обеспечить тебя работой после его окончания. Теперь ты, наверно, можешь осознать, насколько большие надежды люди связывают с тобой.

«Почему это были фирмы по выпуску бойлеров?» — мелькнуло у меня в голове. Однако в то время меня это не сильно интересовало. Вместо этого я спросил:

— Почему мне не позволили умереть?

— В нашей стране ценится свобода, но это не значит, что здесь тебе позволят спокойно умереть просто потому, что ты того желаешь. Если хочешь послать открытку с благодарностью за свое спасение, то отправь ее в Чхонхвадэ[7]. Господин Президент особенно интересовался твоим здоровьем. Каждый день в вечерних девятичасовых новостях сначала сообщали информацию о состоянии твоего здоровья, и господин Президент даже уступал ради этого эфирное время своего выступления. Он сказал, что известие о твоем чудесном воскрешении можно использовать во благо родины. Его слова запали мне в душу.

— Разве это можно считать чудом? Где же была моя родина раньше? Она объявилась только сейчас и собирается использовать меня, хотя я нахожусь в таком состоянии. Да и вообще, как она намеревается это сделать? Я вижу, в мире все в порядке. Раз в девятичасовых новостях не о чем больше говорить… — бормотал я в бреду, пьяный от лекарств.

— Ты человек, который своим примером показал людям нашей страны, что, объединив свои сердца, они могут преодолеть любые трудности и сотворить чудо. Ты — доказательство чуда, поэтому наша страна будет оберегать тебя.

— Разве то, что я попал в аварию, с трудом выжил, но остался один, без отца, можно считать свидетельством чуда? — возразил я.

Полковник Квон перестал гладить мой лоб и, нахмурившись, внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ты как-то странно говоришь.

Испугавшись его глаз, скрытых за черными солнцезащитными очками, я снова заплакал.

— До сих пор никто не сообщал тебе, что выжил ты один. Скажи, как ты узнал об этом?

— Неважно, — ответил я, — сказал мне кто-то или нет, я могу узнать все, что касается него. Потому что моя семья — это мой отец.

— У меня тоже есть сын, но он… даже если я умру, он, наверно, ничего не подозревая, будет беззаботно гонять мяч. Я признаю, что твое положение печально, но причина того, что с тобой так хорошо обращаются, не в нем. Такое отношение ты заслужил благодаря своему отцу, который совершил подвиг подобно врачу Ан Чжун Гыну[8]. Ты сын патриота страны, достойного похвалы. Поэтому, победив смерть, ты стал символом вновь родившейся надежды.

«Если это так, — пронеслось у меня в голове, — то мне придется вращать ленту на тулье шляпы, но как это сделать, когда на шею наложен гипс?» Когда полковник Квон заговорил об отце, мне показалось, что у меня в груди вспыхнул огонь.

— В будущем твоя жизнь, вероятно, сильно изменится. Неважно, какие перемены произойдут в ней, ясно одно: она будет намного лучше, чем та, что ты вел в доме вечно пьяного отца. Ты сможешь делать такие вещи, какие не мог представить даже в своих фантазиях. Я знаю, что у тебя для этого достаточно способностей. Взамен ты должен верить мне, как верил своему отцу, и слушаться меня. Ты меня понял? А я в свою очередь с этого момента буду считать тебя своим сыном.

Еще до того, как он закончил говорить, я начал громко плакать. На этот раз я не просто плакал, а размахивал руками, бил ногами и пинал простыню. Я вытащил из носа кислородную трубку и сорвал с руки пластырь, приклеенный на место внутривенного укола. Полковник Квон придавил рукой мою грудь. Из интерфона, прикрепленного у изголовья, раздался голос: «Что случилось?» Полковник Квон, склонившись к нему, что-то произнес, но его голос утонул в моих криках. Я орал:

— Не знаю! Я ничего не знаю! Где мой отец? Я готов с этой минуты вам верить и слушаться вас, только приведите моего отца. Приведите быстрее! Почему меня вернули? Скорее…

Я успел прокричать только это, потому что полковник Квон большим пальцем правой руки сильно надавил мне на солнечное сплетение. У меня сдавило грудь, я бессильно замер, словно активно бивший в барабан игрушечный заяц, из которого вдруг вытащили батарейку. На мгновенье мне показалось, что я умираю, но горячие слезы, по-прежнему лившиеся по щекам, говорили, что я еще жив.

Если быть откровенным, то еще в тот момент, когда в палату вошел полковник Квон, я уже знал, как умер мой отец. Скорее всего, во время лобового столкновения двух машин руль вдавился в его грудь и его ребра сломались, словно стебли сорго[9]. Сломанные ребра и их осколки, превратившись в острые иглы, разорвали его сердце, легкие и кишечник.

Меня вдруг охватило такое чувство, словно я брожу в больничной одежде в огромном парке среди толпы людей и наблюдаю, как в ночном небе с громкими хлопками разлетаются искры от праздничного фейерверка. Я понял, что непрерывно льющиеся слезы были отзвуком внезапно нахлынувшего чувства одиночества.

* * *

Я так много плакал, потому что был сыном своего отца. Как говорил полковник Квон, мой вечно пьяный отец, стоило ему захмелеть, начинал плакать. Когда я вспоминаю, как он, не желая показывать свою слабость, пытался скрыть от меня свое пьянство, мне становится смешно до колик.

Сначала мой отец казался мне самым замечательным человеком на свете. Я хочу сказать, что так оно и было, но только до тех пор, пока он не выпивал бутылку сочжу [10]. После этого у него улучшалось настроение и он начинал говорить о своих мечтах. Тогда я тоже, стараясь не отставать от него, рассказывал о своих желаниях. Так мы стали обмениваться рассказами о том, чего бы нам хотелось, и однажды это превратилось в игру, которой наслаждались мы оба.

В этой игре мы выигрывали в олимпийской лотерее сто миллионов вон, вступали в ряды питчеров знаменитой бейсбольной команды «ОВ Bears», проехав через всю Азию, добирались до Парижа на автомобиле «Дэу Леман», надев кроссовки «Найк», пробегали дистанцию в тысячу метров быстрее, чем за 2 минуты 30 секунд, и многое другое. Особенностью игры было то, что мы с отцом мечтали только о таких вещах, которые, казалось, никогда не могли бы случиться в реальной жизни. Но, как утверждал отец, даже у тех желаний, которые кажутся абсолютно неисполнимыми, если постоянно говорить о них, постепенно повышается вероятность осуществления. В этих словах была доля правды, потому что спустя какое-то время мы уже не обсуждали свои желания, а, словно люди, у которых они исполнились, мучились тем, что купить на сто миллионов вон или как написать свое имя, чтобы подпись смотрелась как автограф настоящего профессионального спортсмена.

Со стороны, в глазах других людей, возможно, мы выглядели богачами, которые наелись супа, сваренного из кимчхи[11], но фактически мы были богаты лишь на словах. Одним из моих желаний было — пойти в Сеульский Гранд-парк, открывшийся в мае, и посмотреть там шоу дельфинов. Но, боясь, что отец скажет: «Это нарушение правил. В этом желании нет ничего неосуществимого, поэтому его нельзя считать желанием», я не стал ничего говорить. Конечно, он подумал бы, что я хотел просто посмотреть шоу дельфинов, но все обстояло не так. Единственное, о чем я тогда мечтал, это чтобы рядом со мной сидели мать и отец. Я считал, что такое желание было более чем настоящим.

Когда я начинал говорить о матери, отец смотрел на меня с таким ошеломленным выражением лица, словно совершенно забыл ее. «Ты знаешь, почему я начал пить?» — спрашивал он меня в таких случаях. «Как я могу знать то, — недоумевал я каждый раз, когда он задавал этот вопрос, — что хранится глубоко в его душе?» — но вслух я говорил: «Почему?» Дождавшись вопроса, он тут же невпопад отвечал: «Я хорошо знал ее, но забыл». Но однажды он признался, что все-таки помнил ее. Это случилось в тот раз, когда он спросил меня: а знаю ли я, какой была мать? «Ведь я начал пить, чтобы забыть одно лицо», — сказал он. Я сразу догадался, кому оно принадлежало.

Мой отец был замечательным человеком, который мог сделать для сына все, чтобы тот вырос настоящим человеком. Однако всякий раз, выпив бутылку сочжу, он открывал крышку новой. Наверно, как бы он ни пытался забыть то лицо, оно вновь и вновь всплывало перед ним. Я не расспрашивал его о причине, но теперь, когда я задумываюсь об этом, то склоняюсь к мысли, что, похоже, так оно и было.

Когда отец вдребезги напивался, он превращался в самого беспомощного мужчину в мире. В детстве, пока я не окончил третий класс начальной школы, пьяный отец обнимал меня и плакал, и я, прижавшись к нему, тоже заливался слезами. Я плакал даже не оттого, что мне было грустно, а оттого что моя грусть становилась тем сильнее, чем больше я плакал.

Что касается матери, то с самого моего рождения она была для меня почти призраком. Мне сказали, что она умерла сразу после того, как произвела меня на свет. После смерти матери не осталось ни одной фотографии с ее изображением. Поэтому отец был единственным, кто помнил ее лицо, и, для того чтобы забыть его, он каждый день пил сочжу.

По свидетельству родственников, когда отец с видом полностью опустившегося, потерянного человека вернулся к себе на родину, он привел с собой только одного ребенка. Я вырос, сося грудь деревенских тетушек, поэтому в повседневной жизни у меня не возникало тоски по матери. Но когда я расстраивался из-за пьяного отца, то всегда думал о ней. Для меня мысль о матери была связана с некой душевной болью. В глубине сердца я понимал, что, если бы она была жива, то, скорее всего, она обнимала и утешала бы отца, а не меня. Хотя если бы она была жива, то он, конечно, не пил бы столько, пытаясь забыть ее.

Отец в любое время года ежедневно выпивал как минимум три бутылки сочжу. Так продолжалось, пока однажды, в то время как он ходил в туалет, я не стащил остатки его выпивки. В тот раз я залил их себе в рот, упал на пол и, лежа там, думал, до чего же быстро вращается Земля. Что до отца, то для него третья бутылка была похожа на таинственное лекарство, приготовленное доктором Джекилом, потому что, покончив с ней, он менялся на глазах, словно мистер Хайд[12].

Опьянев, он становился жестоким и страшным, часто кричал, что устал от самого себя, и у него уже нет сил жить, и что для меня будет лучше, если он немедленно умрет. Затем, опьянев еще сильнее и разгорячившись, он вытаскивал из шкафа небольшой флакон размером с большой палец. Он кричал, что во флаконе находится яд. Тогда я не мог понять, почему отец жил, храня такую страшную вещь, но сейчас, когда я оглядываюсь назад, меня не оставляет странная мысль о том, что, возможно, именно благодаря тому флакону с ядом он и мог жить. Как ни парадоксально это звучит, он, вероятно, жил, решив вынести столько страданий, сколько сумеет, поскольку знал, что, проглотив тот яд, может мгновенно умереть и прекратить мучения.

Когда отец напивался до бесчувственного состояния, он становился совершенно беспомощным, и в такие моменты у него был вид человека, готового принять роковое решение. В подобные минуты у меня не оставалось даже времени подумать, насколько глупо выглядит мое поведение. Ни о чем не спрашивая, я просто вцеплялся в его руку, в которой он держал флакон с ядом, так чтобы он не мог его передвинуть, и с криком: «Папа, не умирай!» вставал перед ним на колени и тер ладони друг о друга[13], умоляя его не пить.

В нашей комнате поднимался шум, и тогда хозяин дома рывком открывал дверь и, перемежая свою речь руганью и проклятиями, орал отцу: «Заткнись! Если хочешь умереть, выпей наконец крысиный яд и сдохни!» Когда отец так напивался, именно этот человек обзывал его бродячей собакой, слоняющейся в переулке, это он давал мне, ученику шестого класса, совет — не приближаться к отцу, и это он говорил, что у него есть хорошая идея, как одним ударом избавить отца от плохой привычки пить.

Только когда отец увидел, как я, послушавшись глупого совета хозяина дома и напившись, расставался со своим скудным ужином, он пришел в себя. После того случая, хлебнув лишнего, он уже не грозился, что хочет немедленно умереть, а лишь пил водку и, тяжело вздыхая, говорил мне, что мы с ним самые одинокие, печальные и жалкие люди на свете.

У отца была передвижная лавка — синий однотонный грузовик, покрытый вмятинами, словно скомканный лист бумаги. В нем он в течение всего года продавал разнообразные фрукты и ягоды. Отец торговал целый день, и только около десяти часов вечера, когда по улицам бродили одни лишь пьяницы, еле державшиеся на ногах, он обычно готовился закрывать лавку.

В ту роковую ночь, о которой рассказывал полковник Квон, подгадав время, я пошел помогать ему — укладывать непроданные яблоки, груши и другие фрукты обратно в ящики. Класть надо было осторожно, чтобы не побить фрукты, поэтому я, невольно вздыхая, бережно переносил их в ящики. Заметивший это отец тут же пресек все мои вздохи, заявив, что и у фруктов есть уши. Из-за того что приходилось быть аккуратным, дело продвигалось медленно, и я еле управился за двадцать минут.

— Что это сейчас находится в руке школьника, которому не нравилось держать даже карандаш? — шутливо спросил отец, заводя машину и трогаясь с места.

Не понимая, к чему он это говорит, я посмотрел на него, а затем перевел взгляд на ложку в своей руке.

— А, это? — сказал я, сообразив, о чем он спрашивает. — Сегодня по телевизору выступал экстрасенс Ури Геллер. Когда он со словами «Согнись, согнись» потер пальцем ложку, она внезапно на глазах у всех резко изогнулась. Оказывается, силой мысли можно сгибать предметы — такую способность человека называют психокинезом.

— По телевизору, — уверенным тоном начал отец, — в основном передают одно вранье. Так что, что бы там ни показывали, никогда не верь. Это все обман.

— Как бы у него получилось обмануть, — недоверчиво спросил я, — если внимательно смотрели не один или два человека, а люди всей страны? И это еще не все! Говорят, что, если сконцентрироваться, можно сделать так, что из руки, — тут я показал отцу свою ладонь, — будет исходить энергия. Удивительно, на какие вещи она способна: ведь даже просто пальцами согнуть ложку не так-то легко.

С этими словами я нажал сильнее, и ложка немного изменила свою форму. На мгновенье мне показалось, что если я приложу чуть больше силы, то смогу согнуть ее так же, как это сделал Ури Геллер.

— Может, тебе одолжить немного моей суперсилы? — пошутил отец и засмеялся. — Ну, чтобы ты смог с легкостью согнуть ее.

— Самое важное здесь, что к ложке только слегка прикасались, а согнули ее лишь силой мысли. Мыслью! Ури Геллер согнул ее лишь силой мысли. Сломанные часы он тоже починил силой мысли. А еще он сказал, что если попрактиковаться, то любой сможет сделать это. Интересно, это правда или нет? — спросил я отца.

— Ну, — сказал он, продолжая смеяться, — для этого не надо практиковаться, если есть деньги, то все можно сделать. Если обладаешь такими необычными способностями, их стоит использовать, например, чтобы угадать выигрышные номера олимпийского лотерейного билета. А чего ты добьешься, согнув обычную ложку?

Выехав с рынка, он покатил по широкой улице. Ночная дорога была пустынной.

— Вы говорите, что с помощью денег можно все сделать, но это не так, — возразил я отцу. — Ведь как бы ты ни был богат, невозможно отправиться в прошлое. А мне хочется отправиться туда, — заметил я и, схватив ложку левой рукой, стал мягко поглаживать перемычку большим и указательным пальцем правой руки. «Ложка ведь не станет смеяться надо мной?» — пронеслось у меня в голове.

— Почему юноша, которому едва исполнилось пятнадцать, хочет попасть в прошлое, точно взрослый мужчина, у которого на то есть множество тайных причин? — улыбаясь, полюбопытствовал отец.

— Мне бы хотелось оказаться в том времени, когда я должен был родиться, — ответил я со всей серьезностью. — Разве вам неинтересно? Мне вот очень интересно. Например, где вы были тогда, с кем и что делали?

Отец, перестав улыбаться, несколько раз притворно кашлянул, словно поперхнулся. Я сделал вид, что не заметил этого, и, сконцентрировавшись на ложке, стал мысленно произносить: «Сгибайся, сгибайся».

— Ну, что может быть такого интересного в прошлом? — сказал отец, оправившись от моего неожиданного вопроса. — Я уже тогда, наверно, дружил с сочжу. Ну что, когда приедем домой, пропустишь со мной рюмку, а?

— Я завязал, больше не пью.

— Только тогда, — наставительным тоном произнес отец, — когда пил по-настоящему, имеешь право говорить, что завязал. Должен сказать, что пил ты совершенно неправильно. Я научу, как надо пить, чтобы потом тебя не рвало; ну что, пропустим по рюмке, а?

— Хватит об этом. Это самая отвратительная вещь из всех, которым я мог бы научиться…

— Если научишься пить, — тут отец громко захохотал, — мы станем самыми близкими друзьями на всю жизнь…

Подняв голову, я сердито посмотрел на хохочущего отца. Ночная улица, вдоль которой мы ехали, была темной, потому что горело мало уличных фонарей, но улыбающееся лицо отца резко выделялось на этом фоне. Огоньки, видневшиеся в окнах темных домов горной деревушки, проносившейся мимо, мерцали, словно все звезды Млечного Пути, собранные вместе. В этом свете отец был похож на астронавта, пересекающего Млечный Путь. На астронавта, от хохота которого сотрясалась вся Вселенная.

— Знаете, я хотел спросить о статье, которую вы недавно читали, — обратился я к отцу и, склонив голову, снова сосредоточился на ложке.

В тот день, когда я пришел помочь ему, он листал записную книжку при свете карбидной лампы. Это была большая — размером с учебник — записная книжка, куда он заносил события прошедшего дня или вклеивал статьи, вырезанные из газет и журналов. Исписав одну книжку, он покупал новую и выводил на ее обложке китайские иероглифы [14] Когда я спросил его, что эти иероглифы означают, он объяснил мне, что их можно перевести как «Записи о событиях, которые нельзя забывать». В тот день он прочитал мне из записной книжки статью под названием «Сеульский Гранд-парк — „Место ссылки животных“, где в течение одиннадцати месяцев погибли двести тридцать семь пингвинов».

В этой статье говорилось, что к пятнадцатому мая в Сеульском Гранд-парке, известном широким разнообразием видов животных, содержащихся там, из-за небрежного обращения и плохого состояния окружающей среды погибли двести тридцать семь пингвинов. Они погибли в течение одиннадцати месяцев, начиная с октября прошлого года, когда они были привезены из-за рубежа и доставлены в Сеульский Гранд-парк.

Погибшие животные являлись представителями вида длиннохвостых антарктических пингвинов-джентльменов[15]. Первые пингвины этой редкой породы были импортированы в октябре прошлого года в количестве пяти особей. Первого мая прошлого года, еще до открытия Сеульского Гранд-парка, умерли три пингвина, а затем погибли и оставшиеся два, не выдержав жаркой и душной погоды. Также двадцатого числа прошлого месяца погиб любимец детей орангутанг. Он подрался с другими орангутангами и утонул, захлебнувшись водой из канавы, прорытой вокруг клетки.

— Что такого было в той статье, что вы даже решили ее вырезать?

— В прошлом я знал одного человека, который сказал мне, что слово «оранг» на малазийском означает «человек», а «утанг» — «лес», поэтому слово «орангутанг» переводится как «человек, живущий в лесу». Я сохранил заметку для того, чтобы не забыть его, — ответил отец.

— Значит, вы вырезали статью не из-за орангутанга. Да, — заметил я шутливо, — лесные люди наверняка были огорчены. Тот ваш знакомый, видимо, был очень хорошим человеком.

— Как ты это понял?

— Вы же как-то сказали, что чужую доброту будете помнить даже после смерти. Значит, тот человек был действительно добрым, раз вы его не забываете. А что еще есть там, в вашей записной книжке?

— Еще я записал вещи, которые могут произойти со мной в Царстве Небесном.

— Например?

— Например, хм… что там я записал? — Отец улыбнулся. — Например, я хотел бы закрутить страстный роман с девушкой и умереть.

— Но ведь в Царстве Небесном невозможно умереть! — недоуменно возразил я.

— Что это за Царство Небесное, — все еще улыбаясь, сказал отец, — если в нем человек не может умереть, когда захочет?

— О чем это вы сейчас? Хотите поиграть со мной в игру желаний?

— Хорошо, назови свое желание.

— Тогда я тоже хочу завязать страстный роман с девушкой.

Отец фыркнул:

— Любая девушка, как бы молода она ни была, для тебя будет старовата. В таких отношениях ты только пострадаешь. — Он снова улыбнулся. — Как насчет школьницы?

— Какая разница? В любом случае вы и я говорим о событиях, которые никогда не произойдут.

— Почему ты так думаешь? Я же вдовец. Мое желание может осуществиться. Ладно, давай продолжим. Я хочу с той девушкой, о которой только что говорил, переплыть на яхте Тихий океан. — Сказав это, отец запел:

Когда в ясный весенний день

Дядя Слон на сухом листе

Пересекал Тихий океан…

В тот момент я ненавидел отца с его песней о девушке.

— Давайте в воскресенье сходим в Сеульский Гранд-парк, — предложил я, пытаясь перебить его и заставить замолчать, — и посмотрим шоу дельфинов.

Отец, делая вид, что не слышал меня, не прекращал петь:

Девушка-кит, увидев его,

Сразу влюбилась в него…

— Я хочу пойти туда вместе с вами и мамой, держа вас за руки, — сказал я, не поднимая головы и сфокусировав внимание на ложке.

Отец перестал петь. Стоило мне произнести эту фразу, как я тут же пожалел об этом. Я подумал, что не должен был так говорить, но слова уже вылетели изо рта. Ощущая раскаяние, я все равно продолжал старательно тереть ложку. Кожа на кончиках пальцев покраснела.

— Вот действительно желание, которое не исполнить… — растерянно пробормотал отец.

Это случилось в тот самый момент. Я начал чувствовать странное тепло в кончике указательного пальца. Перемычка ложки начала медленно изгибаться. Мои глаза широко раскрылись от удивления. Тогда я полностью сосредоточился на ощущении в пальце, поэтому до сих пор не уверен, что потом говорил отец. Он, кажется, сказал: «Твоя мама, понимаешь…» или «О, почему тот человек…». В любом случае точно помню я только то, что ложка, словно по волшебству, начала изгибаться. В тот миг сильнее волнения, охватившего меня от осознания, что я все-таки согнул ложку силой мысли, было ощущение того, как по всему телу забегали мурашки.

— А-а-а!.. — завопил я изо всех сил. — Папа, на это… Папа! Папа! — громко звал я отца, глядя, как у меня на глазах ломается перемычка ложки.

Но к тому времени было уже поздно. Только один раз. Только один раз с момента моего рождения я упустил шанс сказать отцу, что ему нельзя умирать. Его лицо, которое я видел в тот миг в последний раз, походило на лицо астронавта, уходящего по ночной дороге в сторону уличных огней.

* * *

Прошло несколько дней, и я был вынужден признаться себе, что те желания, которые мы по очереди загадывали с отцом, теперь уже никогда не исполнятся. В те дни мысль о том, что пока я, как дурак, всерьез пытался заставить работать силу мысли, мой отец умирал, вызывала во мне такую жалость к себе, что боль от нее невозможно было терпеть. От силы мысли не было никакой пользы.

Я теперь стал сиротой. Когда полковник Квон принес верхнюю часть сломанной ложки, пояснив, что нашел ее в грузовике, мне захотелось выбросить ее подальше в окно, но я не смог так поступить. Ведь передо мной лежала вещь, с которой были связаны последние воспоминания об отце.

Полковник Квон сказал, что в автомобиле, с которым столкнулся наш с отцом грузовик, ехал вооруженный шпион. То был странный и глупый шпион: он жил на окраине Сеула и работал котельщиком, пока однажды по непонятным причинам не взял пистолет с глушителем, вошел в местный ресторан и убил его владельца. Затем, неизвестно почему, он ворвался в салон красоты, находившийся по соседству, и три раза выстрелил в одну из сотрудниц, тяжело ранив ее. Когда на ее крик прибежал хозяин обувного магазина, шпион, угрожая ему пистолетом, попытался его задушить, но, получив удар ногой, упал на спину. Поднявшись, он выскочил на улицу, преградил дорогу проезжавшему мимо малотоннажному грузовику «Бонго»[16], и, вытащив из него водителя, умчался в сторону центра города. Закончив рассказ на этом моменте, полковник Квон, все это время следивший за выражением моего лица, сдвинув вверх свои солнцезащитные очки, добавил, чтобы я не стеснялся и спрашивал, если есть трудные для понимания места.

— Я не все понимаю, — признался я.

— Да, это объяснимо. В этом мире происходит много такого, что сложно понять, — пробормотал полковник Квон, обращаясь не то ко мне, не то к себе.

— Я не понимаю, — повторил я, — почему шпион стрелял только во владельца ресторана и в сотрудницу салона красоты?

— Согласно результатам следствия, проведенного Объединенным отделом расследований, шпион, видимо, был заслан к нам с севера с заданием убить владельца ресторана. То, что даже рядовой гражданин может стать террористической целью, очень хорошо показывает, насколько жестоки люди, живущие под гнетом северокорейского марионеточного режима.

Отчего-то мне показалось, что мой вопрос не понравился полковнику Квону.

— Если его заслали, чтобы убить владельца ресторана, то ему следовало бы бежать сразу после убийства, — рассуждал я, искренне не понимая действий шпиона. — Так почему он не сделал этого, а зачем-то пошел в близлежащий салон красоты и напал на сотрудницу?

— Что? — Голос полковника Квона вдруг стал жестким. — Твой классный руководитель не научил тебя даже таким простым вещам?! Шпионы изначально являются жестокими и бессердечными людьми, для которых человеческая жизнь не дороже жизни мухи. Мы в ответ тоже должны их безжалостно уничтожать.

— Но почему тогда он не просто выстрелил в хозяина обувного магазина, а пытался его задушить? — спросил я прямо.

— Человека можно убить не только из пистолета. Шпионы являются машинами для убийства, а их тела — смертельным оружием. Они могут задушить человека при помощи одного лишь пластикового пакета, да так, что никто этого даже не заметит.

— Но почему же тогда он не только не сумел задушить владельца обувного магазина, но еще и пропустил от него удар? — недоумевал я.

Полковник Квон, видимо разозленный моим вопросом, повысил голос:

— Для убийства человека логика не требуется. Это действие, которое выходит за ее рамки. Я знаю об этом больше, чем кто-либо. Слушай меня внимательно. Ты теперь стал сиротой. Ты знаешь, что значит быть сиротой? Теперь, когда ты рассмеешься, мир, возможно, и станет смеяться вместе с тобой, но если заплачешь, то будешь плакать один. Ты должен выбрать одно из двух: или ты будешь смеяться вместе с миром, или плакать в одиночестве. Слушай, я скажу тебе это только один раз и не стану больше повторять. Когда тот шпион вошел в салон красоты, выстрелил в его сотрудницу, а затем попытался задушить владельца обувного магазина, прибежавшего на ее крик, твой отец, проезжавший в это время мимо в своем грузовике, увидел эту ужасную сцену. Поэтому он, как истинный патриот…

Я подумал, что если бы меня спросили, что любил мой отец, я, возможно, ответил бы: «Орангутангов!» Боже мой, как я ошибался! Он, оказывается, любил страну и народ! Выходило, что в ту секунду, когда я стал «чудо-мальчиком», отец пытался поймать шпиона, преследуя его на грузовике.

— Извините, — прервал я речь полковника Квона. — Мы с отцом не видели ничего подобного тому, о чем вы рассказали. Мы просто возвращались домой.

— Твой отец сказал, что ты тогда сидел, наклонив голову вниз, поэтому не мог видеть того, что случилось. Но то, что ты не видел, что произошло, не значит, что и он не видел. Согласно результатам расследования, в армии твой отец часто ходил в дозор, поэтому можно предположить, что он отличался особой наблюдательностью. К тому же все свидетели, во главе с хозяином обувного магазина, уже подтвердили в своих показаниях, что он направил свой грузовик прямо навстречу быстро приближавшемуся автомобилю «Бонго». Подумай хорошенько. Неужели ты не видел этого? Ты действительно не видел, как он умирал?

Я посмотрел снизу вверх на полковника Квона. Я пытался вспомнить хоть что-нибудь, но вспомнил лишь то, что отец хотел завязать страстный роман с девушкой, — это было единственное воспоминание, всплывшее тогда в моей памяти. Я вспомнил отца, говорившего, что это желание он мог исполнить в любое время, ему достаточно было лишь решиться. Теперь для него оно никогда не исполнится. Мне вдруг страшно захотелось увидеть его. Отец покинул этот мир, а я не то что последние прощальные слова сказать не успел, я даже взглянуть на него не смог. Проклятая ложка!

— Я не могу вспомнить, — искренне сказал я. — Помню лишь то, как мы ехали по темной улице.

— Времени много, поэтому, даже если воспоминания станут возвращаться постепенно, это тоже будет неплохо. Твой отец определенно что-то видел. Тебе же достаточно лишь четко запомнить одно: тебе придется выбирать: либо смеяться со всеми вместе, либо плакать одному. Хорошо. На сегодня с тебя достаточно. Пока будешь восстанавливать силы, хорошенько подумай о том, что я сказал. Не забывай, что теперь ты стал сиротой.

«Да, я стал сиротой, — пронеслось в голове. — Теперь свою судьбу я должен определять сам».

— У меня есть одна просьба, — заговорил я, обращаясь к полковнику Квону, стоявшему ко мне спиной.

— Что за просьба?

— С самого рождения у меня малокровие. Лекарство от малокровия, которое я постоянно пью, осталось дома. Не могли бы вы принести его?

— Это все равно что искать на минном поле дерево, чтобы повеситься, — пошутил он. — Здесь же больница, что за лекарство ты хочешь найти дома?

— Я должен пить именно то лекарство, — упрямо твердил я, хотя слова про «минное поле» очень меня напугали.

Полковник Квон, заметив мою настойчивость и словно в чем-то засомневавшись, внимательно посмотрел на меня.

— Мне также нужны учебники и тетради, — добавил я, видя, что его не покидают сомнения. — Да еще, возможно, если поищете, вы найдете там антикоммунистическое сочинение, которое я написал в июне. — Я вдруг подумал, что оно как раз пригодится в этой ситуации.

— В твоих словах что-то есть. — Полковник Квон на мгновенье задумался о чем-то. — Для журналистов твое антикоммунистическое сочинение может стать хорошим материалом для рассказа о подвиге, совершенном твоим отцом. Хорошо. Скажи, где лежит лекарство.

Я объяснил положение ящика в шкафу, где лежал флакон с ядом. Полковник Квон записал мои слова в записную книжку и со словами, что ему пора, направился к двери. Но, сделав несколько шагов, он вдруг остановился и, обернувшись, еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Кстати, это мысль, — произнес он, впившись в меня таким пронзительным взглядом, что мне стало не по себе. — Антикоммунистическое сочинение. Это действительно отличная мысль.

СЕЙЧАС Я НАЧНУ ЛОГИЧЕСКИ ОБЪЯСНЯТЬ СВОИ ДЕЙСТВИЯ, СЛУШАЙТЕ ВНИМАТЕЛЬНО

Взгляните на рисунок и попробуйте правильно ответить на вопрос.

Сколько же всего звезд в нашей Вселенной?

Правильным ответом считается такой. Астрономы говорят, что существует около ста миллиардов галактик, подобных нашей. Чтобы представить это в виде числа, надо написать цифру один и добавить одиннадцать нулей. Астрономы утверждают, что в каждой галактике существует около ста миллиардов звезд, то есть примерно столько же, сколько и галактик. Если перемножить между собой эти два числа, мы получим количество звезд, существующих в нашей Вселенной. Другими словами, количество звезд в ней равно числу, в котором после цифры один стоит двадцать два нуля.

Попробуем представить себе Вселенную из ста миллиардов галактик, в каждой из которых находится около ста миллиардов звезд.

А теперь попробуем сосчитать все звезды одну за другой.

Возможно, для этого нам потребуется немало терпения.

Даже если считать по одной звезде в секунду, понадобится примерно 317 триллионов 97 миллиардов 919 миллионов 837 646 лет.

Конечно, это всего лишь предполагаемое число звезд размером примерно с наше Солнце. Возможно, наша Солнечная система с восемью планетами, Меркурием, Венерой, Землей, Марсом, Юпитером, Сатурном, Ураном, Нептуном и двумястами сорока спутниками, вращающимися вокруг этих планет, — является исключением.

Если к звездам прибавить еще и планеты, никто не сможет сказать, сколько же их на самом деле. Вероятно, поэтому не существует на свете человека, который смог бы сосчитать все звезды. Это не сумели сделать ни великий Галилей, ни знаменитый Ньютон, ни гениальный Эйнштейн.

Средняя продолжительность жизни человека составляет семьдесят лет, поэтому, даже если все время заниматься только тем, что считать звезды, нам придется рождаться 4 триллиона 529 миллиардов 970 миллионов 283 тысячи 395 раз. Разумеется, никто не может родиться столько раз. Никто не способен родиться хотя бы дважды.

Конечно, мы говорим о том случае, когда звезды приходится считать при помощи арифметики, одну за другой. Возможно, когда-нибудь кому-нибудь выпадет шанс определить число всех звезд во Вселенной. Когда-нибудь наступит миг, когда все существующие звезды прекратят движение. В тот миг они остановятся и пристально посмотрят сверху на нас.

Попробуем вообразить…

Бесчисленное множество звезд, смотрящих на нас.

Триллион звезд…

Больше триллиона звезд…

И все они, без исключения, будут смотреть на нас.

Это станет действительно незабываемым зрелищем, если все звезды Вселенной, прекратив движение, прольют на наши головы яркий свет.

Они будут лить свой свет на крохотную, едва различимую зеленую точку, которую мы называем Землей и которая находится в одном из отдаленных уголков Вселенной.

Они будут лить свет на человека, который живет на этой маленькой Земля самое большее около ста лет.

Поэтому, даже если ты прожил на ней всего сорок два года, можно считать, что и это было событием огромной важности.

Как человек отец просуществовал на планете по имени Земля только сорок два года.

Как отец он прожил на ней всего четырнадцать лет.

Это,

Как ни смотри,

Слишком жестоко по отношению ко мне.

Слишком жестоко со стороны Солнца,

Луны

И звезд.

Сорок два года, которые были отмерены отцу, — слишком короткое время. Если сравнить его с числом звезд, оно покажется ничтожно малым, можно сказать, равным нулю.

Но попробуем снова представить. Ведь если всю свою жизнь отец прожил на нашей Земле под нашими звездами, тогда каждую секунду в течение этого срока его освещали 7 триллионов 549 миллиардов 950 миллионов 472 тысячи 325 звезд. А если это так, значит, каждая такая секунда вместила в себя действительно много.

Если бы отец знал, как она велика, вероятно, он не плакал бы. Возможно, он даже не пил бы сочжу, не хватался за флакон с ядом и не кричал сыну о том, что хочет умереть.

Я имею в виду, что, возможно, отец жил бы иначе, если бы знал, как много света заключено в одной секунде жизни.

Но лишь однажды все звезды Вселенной, прекратив движение, одновременно пролили свет на наши головы.

Лишь однажды с тех пор, как я родился.

Это случилось в тот миг, когда мы с отцом умирали. Только в тот миг.

Я знаю: мы рождаемся младенцами, а умирая, становимся светом.

Мы становимся вечно умирающим светом.

Если представить себе это, получится по-настоящему красивое зрелище.

Не правда ли, отец?

ГЛУБОКАЯ НОЧЬ, СВЕТ ОТЦА ВСЕГДА РЯДОМ СО МНОЙ

Яд в форме таблеток, хранившихся во флаконе отца, был сладким, можно сказать — слишком сладким. Размахивая флаконом, в котором было столько сахара, взрослый мужчина грозил сыну, которому едва исполнилось десять лет, что немедленно покончит с собой. Поэтому, когда я, проглотив доставшиеся мне от отца таблетки, хорошо выспался и встал совершенно посвежевшим, во мне медленно стала разгораться боль от предательства.

Хотя если кто и ощущал себя преданным в большей мере, чем я, так это полковник Квон. Узнав о том, что я выпил все таблетки, он перевез меня из университетской больницы района Донсундон в госпиталь вооруженных сил страны и, поместив в одноместную палату для VIP-персон, приставил ко мне санитара, чтобы тот следил за мной круглосуточно.

Санитар был молодым парнем, который все свободное время тратил на поиск способов, позволяющих скоротать срок пребывания в армии, — его главной целью было поскорее завершить службу. После более чем целого года изысканий он понял, что лучший способ — просто служить, ни о чем не думая. Пока я находился рядом с ним, мои дни текли в спокойствии. Благодаря ему вдали от шумных разговоров людей о домашних делах я снова нашел покой.

Я смотрел, как за окном палаты с высоких деревьев, растущих рядом с дворцом Кёнбоккун, даже от слабых порывов ветра тихо падали листья, и на мое лицо возвращалось то же бесстрастное выражение, что было тогда в ноябре.

Несмотря на все сложности, у меня настолько улучшилось состояние здоровья, что я мог самостоятельно ходить, а точнее, ковылять. Но полковник Квон, узнав об этом, закричал, что мне пока еще рано ходить, и приказал сидеть в инвалидной коляске. Пока он кричал, я прочитал его мысли: «Есть один человек, которому я покажу тебя, когда ты снова сможешь ходить».

Но от постоянного сидения в коляске меня одолевал зуд, поэтому я не мог находиться в ней долго. Поэтому, когда полковник Квон уходил, я прибегал к помощи санитара, поддерживавшего меня под руки, и потихоньку ковыляя, передвигался по палате. В такие минуты санитар абсолютно без всякой задней мысли рассказывал мне забавные истории и задавал шуточные задачки. Например, он спрашивал: «Что будет, если к единице прибавить единицу?» Я шутливо отвечал: «Окно». Чтобы убить время, он часто загадывал такие глупые загадки.

Он передразнивал забеременевшую девушку с большими запросами, пародировал актрису, сыгравшую одну болтушку в «Дневнике сельской жизни», и сыпал смешными поговорками. Да, он не зря искал способы коротать время еще до того, как попал в центр подготовки новобранцев. Потому что, когда я слушал его рассказы, время летело, словно стрела, выпущенная из лука.

Однажды полковник Квон повел меня в городской универмаг. Передвигавшийся широкими шагами полковник шел впереди, а санитар, толкавший мою инвалидную коляску между проходами, старался поспеть за ним. Последний намекнул мне, что, возможно, на следующий день мы поедем в президентскую резиденцию в Чхонвадэ[17].

— Говорят, время дорого. Если пойдешь туда, наверняка получишь часы, — сообщил он, а про себя подумал: «Черт возьми, это было бы отлично. Часы. Наручные часы с выгравированной птицей Фениксе. Если отнести их в армейскую столовую, можно будет обменять на консервированные персики со сладкой желто-оранжевой мякотью».

— Если я вдруг получу часы, отдам их вам, — пообещал я.

— Нет. Что я тебе — обдувала какой? Если тебе вдруг дадут две штуки, тогда одну подаришь мне.

— Что значит «обдувала»? — поинтересовался я.

«Черт, нельзя рядом с ребенком такие слова употреблять», — мелькнуло в его голове.

— Это что, плохое слово? — спросил я, прочитав его мысли.

— Плохое — не плохое, а в любом случае перед другими не произноси его.

Мы с санитаром привыкли разговаривать таким образом. Когда я откровенно признался ему, что после аварии стал читать мысли других людей, он подумал про себя: «Если посмотреть, только зеленые горы вечны, а человек нет: чего только с ним не случается», но вслух сказал:

— В прошлом году у нас был больной, который утверждал, что умеет левитировать. Я вот что хочу сказать: его ведь вытащили на вертолете из настоящего огненного моря. Так объясни мне, почему же он не смог выбраться из огня своей силой левитации?

Затем он подумал: «Однако у всех находящихся здесь паршивцев в голове полно всякого дерьма. Даже рентгеновский снимок делать не надо — и так понятно, что башка у таких только как туалет используется». Потом он сделал вид, что мои слова были ему неинтересны.

Конечно, он был недалек от истины. Когда солдаты находятся наедине с собой, большая часть их мыслей представляет собой бессвязный поток лишенных смысла слов, а меньшая — сплошные ругательства. «Почему эта паршивка Хеёна уже несколько дней не отвечает? Если бы она надела свои галоши задом наперед[18], я бы тут же дезертировал и раздобыл скальпель, чтобы убить ее, или от отчаяния бросил бы крысиный яд в котел с рисом на кухне и крикнул: „Эй, сволочи, все умрите, даже те, кто уже похож на мертвых!“ Фу, как только в голову такое приходит! Хорошо бы вмонтировать внутрь устройство, которое било бы током, если подумаешь о дурном», — прочитал я сумбурные мысли санитара.

На следующий день в черном легковом автомобиле меня отвезли в президентскую резиденцию Чхонвадэ. Я думал, что, раз там живет президент, резиденция должна располагаться очень далеко — глубоко в лесу, в хорошо укрепленной крепости, но вся поездка не заняла и десяти минут. Когда впервые за долгое время я надел новую одежду и обувь, сидеть в инвалидном кресле стало особенно трудно и меня снова начал мучить зуд. Выйдя из машины, я самостоятельно доковылял до входа в здание и там сел в инвалидную коляску, которую притащил санитар. Полковник Квон, приказав ему ждать, сам покатил мою коляску вперед.

Войдя в здание, мы оказались в просторном зале.

С центра высокого потолка свисала гигантская люстра, рядом с ней, по бокам, висели еще две, чуть меньше размером, но даже их нельзя было назвать иначе нежели огромными. Напротив входа у стены стояла трибуна, украшенная барельефом, изображавшим огромную птицу Феникс коричневого цвета. От основания трибуны до самого входа в зал тянулись ряды красиво расставленных круглых столов с белоснежными скатертями.

Перед колоннами стояла телевизионная камера, на которую снимали сидевших за столами студентов, от волнения не способных ни рта раскрыть, ни улыбнуться, и сопровождавших их преподавателей. Только увидев плакаты, развешенные позади трибуны, я понял, что здесь проводится памятное мероприятие в честь Дня студентов. Следуя указаниям обслуживающего персонала, полковник Квон, толкая мою коляску впереди себя, проследовал до места, где были написаны наши имена.

— Сегодня ты получишь президентскую похвальную грамоту, как образцовый студент, — тихо сказал полковник Квон, наклонившись ко мне. — Господин Президент лично вручит ее тебе. В момент вручения тебе надо сосредоточиться и отвечать прямо и честно. Ни в коем случае не болтай глупостей вроде тех, что говорил мне. Чуть погодя, когда из комнаты телохранителей выйдет дублер Президента, начнется репетиция церемонии вручения похвальных грамот. Ты можешь получить ее, сидя в инвалидной коляске. Однако, когда грамоту будет вручать сам господин Президент, ты должен подняться из коляски. Ты понял меня? — Его голос внезапно стал жестким.

Я кивнул, давая понять, что мне все ясно.

— Хорошо. А теперь давай расслабимся и будем спокойно ждать, — сказал он и одним глотком выпил стоявший перед ним стакан воды.

Как и предсказал полковник Квон, спустя примерно двадцать минут началась репетиция. Студентов, получавших грамоты вместе со мной, было семь человек. Среди них был один, сидевший, как и я, в инвалидной коляске. Дублер президента предупредил, что господин Президент будет рассматривать нас, поэтому нам ни в коем случае нельзя отводить глаза в сторону или склонять голову. Он сказал, что надеется, что такого не произойдет, но, если вдруг господин Президент задаст вопрос, надо отвечать четко, ясно выражая свою мысль. Он два раза произнес слова «отвечать четко» и приказал нам повторить их вслед за ним. Мы громко продекламировали: «Отвечать четко».

Пока проводили репетицию, студенты почти не шевелились. После завершения репетиции мы вернулись на свои места. Изредка доносились голоса телохранителей, переговаривавшихся по рации, в остальное же время в зале стояла такая тишина, что можно было бы услышать, как падает на пол иголка. То есть, возможно, так казалось со стороны, в моей же голове раздавалось бесконечное бормотание: «В горле першит», «Это же не в углу должно стоять», «Если на ромбовидные плитки поставить цилиндрические колоны, тот вертикальный угол…», «Убийца!», «Это, оказывается, трудное дело», «Убийца!» Обернувшись, я посмотрел на студентов, устроившихся позади меня, но так и не смог определить, кому принадлежали эти мысли. Полковник Квон поглядел на меня, нахмурив брови. «Сиди прямо!» — прозвучал в голове его голос.

Наконец кто-то произнес: «Всем встать, входит господин Президент», — и из динамиков вместе с первыми торжественными аккордами полились слова песни «Ода Президенту»: «О, великий-превеликий наш Президент, вечно несите свет, вечно несите свет». Все студенты, кроме нас двоих, сидевших в инвалидных колясках, поднялись со своих мест и стали громко хлопать в ладоши.

Войдя, Президент обвел зал взглядом своих страшных глаз, поприветствовал присутствующих рукой и лишь через две-три минуты сел на отведенное ему место. Когда Президент взошел на трибуну и мне наконец удалось его рассмотреть, я подумал только: «Его лоб слишком блестит». Церемония проводилась в соответствии с планом, составленным на висящем рядом с трибуной листе. Президент, страшно ненавидимый студентами, стал долго и бессвязно говорить о значении праздника Дня студентов, который снова начали отмечать спустя одиннадцать лет.

Во время утомительной церемонии я с трудом мог усидеть на месте: было любопытно, кто же тот человек, который в своих мыслях называл Президента убийцей. Однако под взглядом телохранителя в темных солнцезащитных очках, стоявшего прямо передо мной, я не мог даже повернуть голову.

Спустя довольно долгое время семь студентов по очереди в порядке следования своих номеров в списке представленных к награждению поднялись на трибуну. Задрав голову, я посмотрел прямо в лицо Президента. «Убийца!» — опять раздался в голове чей-то голос, и я вдруг почувствовал касание чужой души. Я видел, как какой-то студент, видимо обладатель той самой души, неподвижно стоит среди трупов, с ужасом глядя на своих мертвых друзей: у одного из них голова разбита бейсбольной битой, у другого пулей пробита брюшная полость, у третьего штыком разорваны подмышки. В эту секунду ему кажется, что все в мире замерло.

В тот же миг, когда эта сцена возникла в моем сознании, меня охватила невыносимая тоска и грусть. Я вспомнил отца. Только я подумал, что теперь никогда не услышу его голос, как у меня хлынули слезы. Тем временем подошла моя очередь, и ни о чем не догадывавшийся Президент обратился к полковнику Квону, как к старому знакомому:

— Как поживаете? Хорошо?

— Так точно, господин Президент, хорошо! — бодро отрапортовал полковник Квон.

Он отвечал, вытянувшись по стойке «смирно», и только умолкнув, расслабился, словно услышал приказ «вольно».

— Это тот самый чудо-мальчик? — спросил Президент, повернувшись в мою сторону.

— Так точно, господин Президент! Это тот самый мальчик.

— Но… почему он плачет?

«Эй, паршивец!» — раздался в моей голове голос полковника Квона.

— От встречи с вами… — начал он вслух, обращаясь к Президенту, но мысленно сказал: «Почему ты плачешь? Улыбайся. Я приказываю тебе улыбаться!» — и тут же продолжил снова вслух:

— Он совершенно разволновался.

— Да? Волнение волнением, но нехорошо, когда мужчина так легко ударяется в слезы. Ну ладно. Как твое здоровье? Неплохо? — спросил Президент уже у меня.

Я сидел молча, охваченный грустью. В этот момент в зале начала играть музыка. Она, словно войдя в резонанс с неким железным прутом, звучала низким басом. Все, за исключением Президента и полковника Квона, нахмурились.

— Так точно, это так, господин Президент, — сказал полковник Квон.

— Что так? — переспросил Президент недоуменно еще до того, как полковник успел продолжить. Полковник Квон поочередно принимал стойки «вольно» и «смирно», и со стороны казалось, будто он танцевал без партнерши.

— Так точно, это так, господин Президент, — повторил он. — За исключением того, что он пока не может использовать ногу, он сейчас практически здоров.

— Очень хорошо. Ладно, возьми грамоту. Не вставай.

В этот момент преподаватели и студенты, которые больше не могли терпеть постепенно усиливающиеся звуки, начали плакать. Когда Президент подошел ближе, полковник Квон ударил меня кулаком по спине и мысленно приказал: «Сейчас же встань, паршивец!» Только тогда я пришел в себя и рывком поднялся из инвалидной коляски. От неожиданности сильно перепугавшийся Президент и стоявшие рядом с ним телохранители вздрогнули и в нерешительности отступили на шаг назад.

— Это как получилось? — резко произнес Президент, обращаясь к полковнику Квону. — Вы ведь сказали, что он не может ходить?

— Так точно, это так, господин Президент, — неуверенно начал полковник Квон, явно не представляя, что сказать в ответ, но тут же, взяв себя в руки, продолжил: — Я тоже не знаю, как это случилось. Не пойму, как мальчик, который до этого момента не мог ходить, так неожиданно встал… Разве что энергия здоровья Вашего превосходительства подняла на ноги этого больного мальчика!

Закончив свою речь, полковник Квон вдруг молча заплакал. Это словно послужило сигналом, потому что ребята, стоявшие рядом со мной, тоже начали плакать. Зарыдали и телохранители, студенты и их преподаватели, сидевшие за круглыми столами. Что касается телевизионщиков, то они, не желая упустить шанс заснять такой поворот событий, со слезами на глазах продолжали работать с камерами.

Только один человек — Президент — с озадаченным выражением на лице смотрел на меня, а я замер перед ним в нерешительности. Он попросил меня самостоятельно подойти к нему. Конечно, я не был инвалидом, поэтому смог сам прошагать все расстояние до него. В это время все сидевшие за круглыми столами принялись громко хлопать в ладоши.

Дело стало принимать странный оборот. Я получил указания: ни в коем случае не отводить взгляда от Президента. Поэтому я стоял, не обращая ни на что внимания, повернув голову в его сторону. Наверно, в тот миг у меня был вид, как у того еврейского ростовщика, который с раскрытым от удивления ртом и слезами на глазах наблюдал, как Иисус кормит пять тысяч человек пятью буханками хлеба и двумя рыбами.

«Эй, притворщик. Все закончилось», — снова прозвучал в голове голос полковника Квона. Я посмотрел на него. «Быстро повернись к Президенту», — мысленно велел он, глядя на меня. В обычное время он разговаривал раскатистым басом, но сейчас его голос, доносившийся неизвестно откуда, причинял боль, словно по моим мозговым клеткам стучал дятел. «Но почему все плачут?» — недоумевал полковник Квон.

Когда я выходил из президентского дворца после окончания церемонии, толкая инвалидную коляску, на которой приехал, меня по-настоящему интересовало лишь одно: кто же все-таки подумал про Президента «Убийца!»? Я вглядывался в лица студентов, но так и не смог вычислить того, кому принадлежала та мысль.

Полковник Квон, усевшийся в мою коляску, находился в прекрасном расположении духа. Я знал, что его давней мечтой было стать начальником разведуправления. Было ясно, что чудеса, происходившие в Чхонхвадэ в День студента в то самое время, когда по всему городу на улицах проходили акции протеста, немного приблизили его мечту к исполнению. Зная, что в какой-то мере причастен к этому, я чувствовал себя недовольным и грубо толкал коляску, в которой он сидел.

— Все взрослые одинаковы, — ворчал я, задыхаясь от прилагаемых усилий. — Все они лгут и обманывают.

— Будь осторожен в выражениях. Здесь все еще Чхонвадэ. Всегда помни о моих словах. Ты же не хочешь плакать в одиночестве? Так что лучше нам смеяться вместе.

— Есть ли еще в мире такой дурак, как я? — спросил я раздраженно. — Меня постоянно обманывают взрослые, а им солгать проще пареной репы.

— Конечно, я тоже проголодался. Когда мы выйдем отсюда, я свожу тебя пообедать в ресторан, — полковник Квон сделал вид, что не понял моих слов.

— Отец тоже обманывал меня, — сказал я, без особой осторожности нажимая на ручки коляски.

— Как это он тебя обманывал? — поинтересовался полковник Квон, поднимаясь со своего места.

Я ничего не ответил ему.

— А, ты имеешь в виду то лекарство для повышения гемоглобина? — Сказав это, полковник Квон пристально посмотрел на меня. — Если бы ты проглотил его, то умер бы на месте. Так сообщил нам тот человек, хозяин дома, где вы с отцом снимали комнату. Если бы мы не допросили его с пристрастием и не выяснили, что это был за яд и что собирался делать с ним твой замечательный отец, лейтенант или я, по-прежнему пребывая в заблуждении, отнесли бы флакон тебе. Кстати, у хозяина того дома на редкость грязный язык, даже среди людей его типажа я не встречал такого. В любом случае то, что ты проглотил, было фальшивкой, сладким «ядом». Другими словами, таблетками из сахара. Каков был их вкус? Я думаю, приятный. — Полковник Квон засмеялся. — Я был обязан предотвратить твою смерть, ведь это тоже часть моей работы. Тебе следует помнить, что ты еще многое должен сделать, чтобы отблагодарить страну за то, что она спасла тебя.

После того как я узнал, что внутри того флакона с ядом изначально находился цианистый калий, я снова начал видеть сон про отца. Сон всегда был один и тот же: мы с отцом, закрыв лавку с фруктами, едем на грузовике по темной улице. Перед нами, мигая, будто звезды, светят фары автомобилей, несущихся навстречу. Отец ведет грузовик, словно космический звездолет, пересекающий Млечный Путь. И в момент, когда ломается ложка, застывший свет фар ярко освещает нас с отцом. В эту секунду все вокруг замирает, прекращает двигаться. Теперь, уже зная, что сейчас грузовик отца и малотоннажный автомобиль «Бонго» столкнутся, я протягиваю руки, чтобы притянуть отца, но мое тело не двигается.

С тех пор меня начали мучить кошмары. Я хотел крикнуть: «Папа, папа, папа, не умирай! Папа!» — но у меня пропадал голос; я хотел обнять отца, но руки не слушались. Когда, уже проснувшись, но все еще не оправившись от пережитого во сне, я резко открывал глаза, то осознавал, что лежу в темноте один. Все тело покрывалось холодным потом, и ужасное чувство вины, точно мертвые мошки, облепляло меня. Теперь у меня было лишь одно желание: хотя бы еще один раз, даже если и во сне, сжать руку отца и пожелать ему доброго пути.

Зимой 1984 года санитар, ставший моим единственным другом и собеседником, собрался покинуть меня. Предполагалось, что он демобилизуется во второй декаде декабря. Когда он перед последним отпуском в конце года зашел ко мне попрощаться, я рассказал ему о сне, который видел каждую ночь. Он объяснил, что через тот сон моя душа пытается избавиться от груза и навсегда проводить отца в другой мир.

— Уж такие мы существа: встретившись однажды, мы когда-нибудь будем вынуждены навсегда расстаться друг с другом. Но если ты станешь все время вспоминать отца, он, вероятно, никогда не сможет оставить тебя.

В этот раз, разговаривая со мной, санитар выглядел несколько непривычно.

— Ведите себя как обычно, — попросил я. — Мне не по себе от вашей серьезности.

— Если я хочу адаптироваться в обществе, мне надо и вести себя соответственно, не так ли? — сказал он, улыбнувшись. — Считается, что рай Иисуса — это место, противоположное аду: туда попадают души после очищения, наверно, туда мы отправляемся после ухода из этой жизни. Рай, куда ушел и твой отец, намного лучше, чем наш мир. Однако если ты будешь постоянно вспоминать отца, он не сможет успокоиться в этом лучшем месте. Ты знаешь, что почувствует его душа, застряв в этом мире? Это все равно что забить кол[19], получив звание сержанта в конце года.

— Э, вы снова несете какую-то ерунду. Как вы говорите, «надо забить кол», — запротестовал я и в шутку выбросил кулак в сторону его груди.

Он, смеясь, со словами «Сальбаб-борибаб»[20] поймал мой кулак. Болтовня санитара утишила мою боль. Я, кажется, понял смысл его слов. Конечно, мне тоже не хотелось сознавать, что из-за меня отец не может покинуть этот мир, словно привязанный к забитому мной колу. Отец несколько раз говорил, что хочет попасть в рай.

Почувствовав, что если продолжу размышлять о таких глупостях, то снова разревусь, я быстро перевел разговор на тему полковника Квона. Когда я рассказал, что тот собирается после увольнения из бюро информационной безопасности пойти работать в разведуправление, санитар ненадолго задумался. В это время я прочитал его мысли: «Говорят, конечно, что даже собачье дерьмо используют в качестве лекарства, но оказывается, что в такие места по его вони и отбирают». Вслух он только шутливо заметил:

— Говорят, конечно, что в чужом глазу и соринку увидишь, но, по мне, тут и присматриваться не надо: дерьма в полковнике с избытком.

— Но надеюсь, из него не станут делать лекарства? — пошутил я в ответ, смеясь.

— Да разве получится? — рассмеялся санитар. — Мне приятно, что мы не встретимся с полковником Квоном снова. Ведь мы не любили друг друга, а почему в голову лезут такие мысли, сам не знаю, — сказал он, неловко почесав в затылке. — В любом случае, когда встречу его снова, нам обоим придется помучиться. Чтобы попасть в разведуправление, полковник Квон высосал из тебя все, что мог, теперь ты тоже бесполезный человек, просто щенок, который влез на горячую кухонную плиту. Если он снимет военный мундир, тебе тоже придется снять больничную одежду, так как ты находился здесь благодаря его протекции. Послушай, если тебе вдруг некуда будет идти, когда выпишешься отсюда, найди меня. Я собираюсь в марте восстановиться в университете, поэтому, если понадоблюсь, приди туда и спроси у любого: как найти того, кто лучше всех в мире бросает КМ? — со смехом сказал он.

— Что означает КМ? — поинтересовался я озадаченно.

— Это первые буквы слов «коктейль Молотова» — так называют бутылку с зажигательной смесью. Обязательно найди меня.

Глядя на него, я никак не мог поверить в то, что он ходил в университет. Он молча смотрел на меня, думая: «Даже собака, живущая в храме, на третий год декламирует стихи о природе. Если я восстановлюсь, это будет третий курс», а затем улыбаясь добавил:

— Эй, не напрягайся, просто я надкусил хурму, которую не смог съесть[21].

— Я понял, — сказал я, улыбнувшись в ответ. — Если мне действительно некуда будет идти, я найду вас. Кстати, разве эту шутку можно использовать в такой ситуации?

— А что, нельзя? — продолжал шутить он. — Я тоже не понимаю: если в армии живот набивают перловкой, почему голова оказывается забита всяким дерьмом?

— Подождите минутку, — попросил я, вспомнив, что приготовил ему подарок.

Я открыл ящик небольшого металлического стола, стоявшего рядом с моей кроватью. Санитар поглядел на меня с недоумением.

— Это вам. Подарок в честь демобилизации.

Я передал ему памятные наручные часы с выгравированными на них птицей Феникс и именем Президента, полученные мной во время визита во дворец Чхонвадэ.

— Я тронут, аж до слез, — произнес санитар и горько улыбнулся.

— Если бы такие часы были у меня в то время, когда я был новобранцем, я мог бы обменять их в армейской столовой на печенье из креветок. Подобные часы надо носить в армии. На гражданке за них легко можно получить камнем по голове, — продолжал он с горечью шутить.

— Неважно, — сказал я, кажется догадавшись, что он имел в виду, — будете вы их носить или нет. Я просто хотел подарить что-нибудь, но ничего лучшего под рукой не оказалось.

— Ладно, спасибо и на этом. Ты тоже не скучай тут без меня. Надеюсь, что ты не совершишь глупости, вроде попытки самоубийства? Запомни, самоубийство — удел слабых духом и трусливых людей. Такие типы воображают себя породистыми псами, а выглядят как мерзкие шавки, от которых несет дерьмом. Возможно, они считают себя трагическими героями, но они не знают, насколько жалкими выглядят со стороны. Я буду молиться, чтобы тебя всегда освещало теплое солнце. Мы обязательно вскоре встретимся снова. А пока что — до свидания. — С этими словами он протянул мне руку.

Я крепко сжал ее. «Уже пора? — мелькнула грустная мысль. — Неужели мы действительно расстаемся?» Так в 1982 году проходила пятнадцатая зима в моей жизни, а мы стояли, держа друг друга за руки.

«НАЧИНАЕМ СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОВОГОДНИЙ ПАРАД ЧУДО-МАЛЬЧИКОВ»

Репетиция началась после обеда, в три часа. Мальчик, первым вышедший на сцену, был гением скоростного чтения. Диктор-новичок, держа в руке микрофон, объявил начало репетиции. Зачитав комментарии в сценарии, он со словами: «Даже взрослому человеку потребуется минимум четыре дня, чтобы прочитать ее, мне кажется, что лучше использовать ее в качестве подушки» — протянул мальчику-суперчтецу толстую книгу с биографией американского президента Линкольна.

— NG![22] — громко крикнул продюсер и с раздражением велел диктору, чтобы тот, раз уж работает дублером, не нес отсебятину, а строго придерживался того, что написано в сценарии.

Продюсер добавил, что вряд ли найдется человек, который одобрит то, что в телепередаче биографию президента Линкольна рекомендовали использовать в качестве подушки. Лицо диктора-новичка побагровело, атмосфера на сцене стала напряженной, повеяло холодком.

— Эту книгу ты сегодня видишь впервые, не так ли? — спросил диктор.

Однако мальчик-суперчтец не ответил. Продюсер и все работники студии уставились на него. Лишь несколько секунд спустя мальчик-суперчтец едва слышно произнес:

— Да, э-э-эту книгу я действительно вижу в пе-первый раз се-се-сегодня.

— Мне говорили, что ты прочитал все книги на свете, но сейчас у тебя такой растерянный вид, словно ты вообще книжек до сегодняшнего дня не видел. Ты ответил с задержкой, потому что не хотел признаваться в этом?

— Я-я-я-я вообще го-го-го-говорю, не-не-немного заикаясь.

— Да, судя по тому, что тебя не пугает и не удивляет даже такой фолиант, ты, вероятно, надеешься на помощь неба.

— NG! — снова закричал продюсер диктору. — Эй, паршивец, тебе надоело жить? Ты что, хочешь сорвать передачу? Я же сказал тебе, чтобы ты не импровизировал!

Было видно, что диктор хотел что-то возразить рассерженному продюсеру, но, видимо, передумал и, изобразив улыбку, принялся оправдываться:

— Это не импровизация, а замечания, чтобы помочь мальчику расслабиться, но если вам не нравится, прошу извинить меня.

— Съемка уже отменена. Послушай, ты, наоборот, усилил напряженность. У тебя что, нервный тик? Почему у тебя дергается щека?

— Это я так посылаю сигнал этому школьнику, чтобы он говорил быстрее. Если вы не одобряете, я продолжу передачу, поменявшись с ним местами. Правая сторона моего лица сигнал не посылает.

«Ну, подождите вы у меня, вот стану известным, опытным диктором, я вам всем покажу, где раки зимуют», — услышал я его мысли.

Репетиция продолжилась.

— Так, начнем сначала? Ты готов? — сказал диктор и подумал про себя: «Черт, с этим парнем я дал маху».

— Я го-го-готов, — ответил мальчик-суперчтец, и в его голове пронеслось: «Фу, в э-э-этот раз я хо-хо-хоро-шо сделал».

На сей раз продюсер не крикнул «NG!». Сотрудники компании хихикали, зажав рты руками. Было слышно, как мальчик-суперчтец лихорадочно перелистывает страницы книги.

— Стоп! — закричал продюсер.

— Мальчик, постарайся во время съемки держать голову немного выше, чем сейчас. Ты слишком сильно наклоняешь ее.

— Е-е-если так, книга не ви-ви-видна, — страшно дрожа, выдавил из себя мальчик-суперчтец.

— Да какая разница… в любом случае ты пришел сюда, загодя все прочитав, не так ли?! — спросил он громко, в упор глядя на мальчика-суперчтеца. «Голову! Голову подними, черт тебя подери!» — дошли до меня мысли продюсера.

Лицо мальчика-суперчтеца густо покраснело.

— Не-не-нет, я-я-я не хотел, чтобы люди ду-ду-ду-мали, что я по-по-подготовился заранее, поэтому не про-про-прочитал ни буквы. То-то-только что я испугался, что слу-слу-случайно подсмотрю что-нибудь, и спе-спе-специально думал о другом. Пра-пра-правда. В кни-кни-книжном ма-ма-магазине я не чи-чи-читал би-би-биографию Лин-лин-линкольна. Я лишь не-не-немного полистал.

— Понял, понял. Только вот ты заставляешь меня думать, что тебе было бы лучше потратить время не на улучшение скорости чтения, а на лечение твоего заикания, — с раздражением пробурчал режиссер. — В любом случае выше подними голову и повернись в сторону камеры. Иначе только твоя голова в кадр и попадет. Что ты будешь делать, если зрители решат, что ты пришел сюда потому, что у тебя голова супербольшая? Сойди со сцены. Пусть выйдет другой человек.

Это была репетиция съемок программы под названием «Специальный новогодний парад чудо-мальчиков», которую должны были показать тридцать первого декабря 1984 года с шести до семи часов вечера.

После мальчика-суперчтеца свои способности продемонстрировал мальчик-суперкалькулятор, а за ним — мальчик-суперсилач. После окончания представления, данного мальчиком-суперсилачом, в разделе «Чудеса» вместе со мной по плану выступал мужчина по прозвищу «парень-велосипед». Он-то и нашел наибольший отклик у зрителей. Коренастый, небольшого роста, он вышел с новым, специально созданным для его выступления велосипедом известной корейской фирмы «Самчхолли», таща его за собой в уже собранном виде. Правда, на репетиции он не смог показать свое мастерство и должен был просто уйти со сцены, но он продолжал стоять там, все время облизывая губы.

Не было ни одного человека, не знающего историю его жизни. Потеряв родителей во время корейской войны[23], он остался сиротой и поступил на работу в один из галантерейных магазинов, расположенных на рыночной площади в районе Чжонно. Он усердно трудился там, терпя издевательства и унижения, пока не стал взрослым парнем. Он искренне верил обещанию хозяина, что позже, когда он захочет жениться, тот поможет ему открыть на рынке маленький магазин.

Так шло время. Однажды в год, когда ему исполнилось двадцать три, он как-то раз доставлял ткань на одну из фабрик, находящихся на рынке «Пхёнхва» в районе Дондэмун, и встретил там девушку, работавшую сидой[24].

Из-за того что она целыми днями не видела солнечного света, ее лицо было бледным и на нем выделялись голубые капилляры, но в его глазах оно выглядело как лицо ангела. Это была его первая любовь, и он боялся, что если потеряет ее, то никогда больше никого не полюбит. После нескольких дней мучительных размышлений он признался хозяину, что хочет жениться, и попросил выдать ему заработную плату за то время, что проработал у него.

Хозяин магазина был родом из провинции Хамгёндо, но в свое время перешел через границу, отправившись на юг. С криками «Эй, паршивец, не знающий благодарности, ты хуже животного! О каких еще деньгах ты смеешь говорить! Уходи отсюда!» он вытолкал парня из магазина. Так однажды утром, юноша превратился в несчастного, которого выгнали из места, где он проработал пятнадцать лет.

Если бы небо было справедливым, оно, вероятно, раскололось бы от грома и стало метать молнии в рынок «Кванчжан» и в злосчастную лавку. Но мягкий по природе парень думал не о небесной справедливости, а только о том, чтобы получить причитающееся ему, поэтому, найдя крохотную комнатенку у рынка «Дондэмун-ундончжан», он стал каждое утро приходить к магазину и умолять хозяина вернуть ему заработанные деньги. Он даже не мог представить, что, если бы каждый раз, когда происходило подобное, в рынок «Кванчжан» ударяла молния, тот уже давно сгорел бы дотла.

Однако после нескольких дней непрекращающихся просьб и непрестанных потоков слез, которые проливал бедный парень, у хозяина, видимо, проснулась совесть и он заявил, что понимает юношу. Он признался, что не знает: останется ли от зарплаты хоть что-то, если из нее вычесть сумму долга, в которую входила стоимость проживания и питания. Хозяин с неудовольствием сказал парню, что если бы тот был коровой, то продажа его мяса принесла бы хоть какую-то прибыль. Затем он добавил, что, будучи не таким уж плохим человеком, он готов принять во внимание его обстоятельства и предложить ему сделку. «Я дам тебе этот велосипед. — Тут он кивком указал на стоявший в углу магазина старый велосипед, которым пользовались для доставки товара. — Этот велосипед — дорогая для меня вещь, я выменял его на соломенный мешок, когда, будучи сиротой, примерно в твоем возрасте шел через границу на юг. Если у тебя будет этот велосипед, ты сможешь заниматься доставкой на рынке. Ты же знаешь, что развозчики товаров всегда нужны. Если будешь стараться, сможешь разбогатеть. Издревле мудрые люди говорили: если хочешь помочь голодному, дай ему не рыбу, а удочку и научи ею пользоваться. Если ты откажешься от этого подарка, у меня не будет другого способа помочь тебе».

Парень, в замешательстве не найдя, что ответить, вышел из магазина, таща за собой старый черный велосипед, полностью изъеденный ржавчиной. Позже, устроившись развозчиком, он несколько дней колесил между магазином и фабрикой. Но, когда в один из дней бандиты с рынка избили его до полусмерти, он понял, что не сможет продолжить работать, не заплатив ассоциации торговцев.

В тот день, примерно в десять часов вечера, девушка, ставшая причиной всего, выходила из здания фабрики после окончания смены. Она увидела его, ожидающего ее в тени дома, и подошла ближе. Она собиралась сказать, чтобы он не мучил ее, не заставлял страдающего человека еще более страдать, но тут заметила его опухшие, огромные, точно колокола, глаза. Рядом с ним стоял ржавый велосипед. Выслушав его историю, она глубоко вздохнула и попросила покатать ее на велосипеде. Посадив ее на багажное сиденье, парень покатил по рынку «Дондэмун», улицы которого были заполнены легковыми автомобилями и автобусами, пересек его и выехал на главную улицу Чжонно. Велосипед издавал поскрипывающий звук. Юноша крутил педали, не обращая никакого внимания на сигналы автомобилей и свист полицейских. Он ехал по первой полосе, постоянно оглядываясь, словно боялся что-то потерять, и каждый раз спрашивал: «Ты на месте?»

Тогда на репетиции съемок телепередачи в разделе «Парад мастерства» он поделился со мной тем, что чувствовал в тот день. Он говорил, что, хотя у него не было даже крохотной комнатенки, чтобы провести ночь, и все, чем он обладал, был старый, весь покрытый ржавчиной велосипед, в тот миг ему казалось, что весь мир лежит у его ног. Он рассказал, как они тогда ехали на велосипеде и разговаривали.

— Вас выгнали из-за меня. На что вы теперь будете жить? — сказала она тихим, с нотками извинения, голосом.

— Даже если у меня будет лишь этот велосипед, я смогу доставить хоть танк! — похвастался он.

— Но если у вас нет денег, вы не сможете заниматься даже работой по развозу?

— В Сеуле что, существует только рынок «Кванчжан»?

— На родине у меня есть младшие братья, совсем малыши еще, их жизни зависят от моей зарплаты.

— Я много мечтаю, возможно, больше чем кто-либо. Милая Хесук, если судить по моим мечтам, возможно, я — самый богатый человек в Корее. Глядя на голубое небо, охо, сжав руки любимой, охо-хо, эй, эй, эх, замечательный день. Та-та-ра-та-та.

— Я вам так нравлюсь?

— Да, нравитесь.

— Я боюсь того, что кто-то может полюбить меня.

— Почему?

— Потому что, если полюбишь, не сможешь работать. Если не сможешь работать, не сможешь заработать денег. Если не заработаешь денег, братья останутся голодными, — сказала она грустно, в ее голосе послышались слезы.

Со следующего дня она больше не приходила на фабрику. Когда он спрашивал, куда она ушла, рабочие, пожимая плечами, отвечали, что не знают. Что до самого парня, то он в ее поисках объездил на велосипеде каждый закоулок в центре Сеула. За все это время он больше ни разу не напевал популярную в то время песню «Веселое воскресенье», которую исполняла известная певица Ким Чхучжа. Вместо этого он, сам того не сознавая, бормотал: «Если полюбишь, не сможешь работать. Если не сможешь работать, не заработаешь денег».

В Сеуле живет множество женщин, их число даже трудно себе вообразить, но той девушки среди них было не найти. Если еда мешает нам любить, зачем нам питаться? Он перестал есть. Если работа мешает нам любить, зачем работать? Он перестал работать.

Он жил так, блуждая в поисках той девушки, пока однажды не свалился, не в силах больше крутить педали. Упав, он подумал: «Надо жить дальше, нельзя вот так умирать. Если любишь, надо показать ей, что можно одновременно любить, есть и зарабатывать деньги». Так он размышлял, долго и пристально глядя на старый черный велосипед, лежавший рядом с ним, а у того все еще продолжали крутиться колеса.

* * *

— Ты видел? Тот выступавший парень — это сумасшедший «парень-велосипед», а? Когда он выходил на сцену, на велосипеде висел звонок, а когда он сходил со сцены, тот сумасшедший звонок исчез, а? Ты видел, а? Ты видел, а? — внезапно обратился ко мне мальчик, сидевший рядом со мной и ждавший своего выхода.

Он был маленького роста, с темным лицом, похожим на каштан; на его голове красовалась темно-красная бейсбольная кепка. Я решил, что он младше меня, поэтому у меня испортилось настроение оттого, что он обращался ко мне на «ты».

— Что видел? — спросил я раздраженно.

— Разве это не сумасшедший парень, а? Не сумасшедший, а? Даже если ему не хватало еды, такое выкинуть, а?

Каждый раз, когда он говорил «а?», его густые брови приподнимались и опускались обратно. Его глаза, когда он закрывал их, становились похожими на кукольные. Его волосы были довольно длинными, но не настолько, чтобы закрывать затылок, как у учеников средней школы, поэтому я и подумал, что он учится в начальных классах.

— Тебе сколько лет, что обращаешься ко мне на «ты»? — возмутился я, раздосадованный его манерой поведения.

«Вот те раз, вы видели такого сумасшедшего придурка, а?» — услышал я его мысли.

— А сколько лет тебе? — поинтересовался он, пропустив мой вопрос мимо ушей.

— Мне — пятнадцать.

— А мне исполнилось шестнадцать, я старше тебя, а? Так что обращайся ко мне на «вы», — сказал он, а про себя подумал: «Сможешь ли ты, сумасшедший придурок, узнать, сколько мне лет?»

— Сколько тебе лет на самом деле? — спросил я его снова, злясь, что он обозвал меня сумасшедшим придурком.

«Четырнадцать лет», — мысленно ответил мальчик, а вслух произнес:

— Я же говорю, шестнадцать. Затем он добавил про себя: «Ну, что теперь скажешь, сумасшедший придурок?!»

— Если тебе четырнадцать лет, ты еще ученик седьмого класса средней школы. Несколько лет тому назад, выступая в рубрике «Парад мастерства», тот парень рассказывал, что он поступил так, потому что хотел выжить. Но ты тогда был слишком мал, поэтому, скорей всего, не помнишь.

— Я же говорю тебе, что мне шестнадцать лет.

«Вот сумасшедший придурок» — мелькнуло в его голове, но вслух он сказал:

— В любом случае я не об этом говорю.

«Как он узнал, что мне четырнадцать, а?» — раздался его голос в моем сознании.

— Если хочешь жить, надо есть, но разве можно питаться старым ржавым велосипедом, а? «Он действительно сумасшедший придурок», — снова услышал я его мысли, вслух же он продолжил:

— Наверняка у него однажды разовьется болезнь желудка или кишечника, а? Он говорит, что колеса велосипеда пахнут потрохами коровы и у седла — тоже запах животного, это правда? Тот парень похож на нищего, но должен был он хотя бы раз попробовать мясо, чтобы знать, какой у него вкус, а?

На сцене репетиция по-прежнему была в самом разгаре. В этот раз выступал мальчик-суперфутболист. Выйдя на сцену, он стал жонглировать мячом, подкидывая его головой, коленом, стопой, и за все время, пока длилась репетиция, он так ни разу не уронил его. Даже когда говорил диктор, он ждал момента для своей реплики, подбрасывая мяч головой. Продюсер дошел до того, что попросил его устроить петушиный бой с диктором. Мальчик-суперфутболист, не прекращая набивать мяч, ответил, что, хотя он не достиг еще должного мастерства, он все-таки готов попробовать. Продолжая жонглировать мячом, он схватил свою левую ногу за щиколотку. Диктор некоторое время не спеша оглядывался по сторонам, но когда наконец собрался атаковать — сверху вниз, словно пытаясь клюнуть, мальчик-суперфутболист потерял равновесие и упал на спину. Мяч, подпрыгивая, покатился по полу. Продюсер громко и весело рассмеялся.

— Нет, так не пойдет. Вернемся-ка мы к нашему цачжанмёну[25], — сказал он, не переставая смеяться.

— А почему ты пришел сюда? Какими суперспособностями обладаешь? У всех на этой передаче есть какая-то суперспособность, например суперчтение, супервычисление, суперсила. Сейчас мы видели суперпетушиный бой. Говорят, что твое выступление будет самым последним, а? Почему твое выступление самое последнее? Всем известно, что выходящий последним выступает с самым интересным номером. Когда выбирали лучшего певца, короля песни, Чжо Ёнпхиля, он тоже вышел последним, а? Какой суперспособностью ты обладаешь, а? — внимательно глядя мне в глаза, мальчик засыпал меня вопросами.

Пожав плечами, я ответил:

— У меня нет никакой способности. Меня попросили прийти, поэтому я пришел.

Не отрывая от меня взгляда, он подумал: «Что-то он сильно воображает, а?» — и спросил, словно пораженный моими словами:

— Действительно нет никаких способностей, а? — Мальчик сделал круглые глаза. — Не может этого быть! Такого быть не может, а? Смотри внимательно сюда.

Он вытащил из кармана ложку и, закрыв глаза, три раза глубоко вздохнул и начал тереть ложку в области перемычки. Пара секунд — и она согнулась прямо на моих глазах. Мне показалось, что у него получилось даже лучше, чем у Ури Геллера.

— Уа-а-а, ты действительно талант, — признал я, искренне удивленный.

— Это что, только начало, — похвастался он. — Вот погоди, увидишь мои суперспособности экстрасенса и удивишься еще больше, а? Нет, все-таки интересно, почему я выхожу раньше тебя, а? Скажи мне. Ты что умеешь, а?

Я покачал головой и ответил:

— Я действительно ничего не умею делать. Правда, однажды я тоже согнул ложку, как ты, но согнул ли ее я сам или она сломалась, когда мы столкнулись с автомобилем «Бонго», я не уверен. Я всего лишь выжил после автокатастрофы.

Пристально уставившись на меня, он мысленно воскликнул: «А, доклад о шпионе 113!» — и, ударив себя по лбу правой рукой, сказал:

— Черт, а я знаю тебя. Ты тот чудо-мальчик, а? Тот самый чудо-мальчик, который поймал сумасшедшего шпиона, а? Черт, поэтому…

«Действительно сумасшедшая передача, а? И не надоело им талдычить про сумасшедшего чудо-мальчика?» — услышал я его голос в своей голове.

В это время продюсер громко крикнул:

— Следующий!

Мой сосед резко поднялся и пошел в сторону сцены. Я заметил, что он оставил на своем месте ложку, и, подобрав ее, крикнул ему вслед, чтобы он забрал ее. Мальчик остановился и, обернувшись, вытащил из кармана целую связку ложек, показал мне, а затем развернулся и пошел к сцене.

Несмотря на то что это была всего лишь репетиция, мальчик-экстрасенс проявил себя по полной: он силой мысли согнул три ложки и поднял одной рукой школьный стул (он почему-то настаивал, чтобы это был обязательно школьный стул) вместе с диктором, сидевшим на нем. Все — продюсер, диктор, мальчик-суперчтец, мальчик-суперкалькулятор и даже мальчик-суперсилач, — смотрели на него, раскрыв рты. Увиденное произвело впечатление и на мальчика-суперфутболиста, участвовавшего в петушином бою, хотя, надо признать, удивление не помешало ему продолжить подбрасывать мяч головой. Когда продюсер сказал, что такая суперспособность его устраивает, и попросил показать ее на настоящей передаче, мальчик-экстрасенс ответил, что все понял, и опустил стул с диктором на пол.

Потом продюсер предупредил, что взамен тот не должен будет повторять слова «сумасшедший» и «а?», а мальчик-экстрасенс, спрыгнув со сцены, подошел к нему и, стукнув по его левой руке, ответил:

— Дядя, вам надо бы следить за своими сумасшедшими часами, а?

И тот, посмотрев на свои часы, невольно вскрикнул:

— О, уже шесть часов? Что это? Как так быстро время пролетело?

Среди других суперспособностей мальчика-экстрасенса оказалась способность заставлять вращаться стрелки часов по его желанию.

Когда наконец я поднялся на сцену, продюсер, который был вечно чем-то озабочен, увидев меня, подумал: «Что это еще за фрукт, зачем он вышел?»

— Так, хорошо, попробуй рассказать что-нибудь драматичное, — начал диктор, добавив мысленно: «Башка», — чтобы мы почувствовали реалистичность.

«Шевелись давай», — услышал я его голос, но вслух он сказал:

— Что-нибудь наподобие сцены столкновения, — «Башка животного будет лучше смотреться на сцене», — снова донеслось до меня. — Нам интересно: пока ты лежал в коме, ты ничего не видел? Что ты увидел, когда очнулся?

— Я слышал громкий звук, — ответил я.

— Черт! — выругался диктор и, подумав: «Может, мне тоже громко крикнуть, чтобы зрители почувствовали реалистичность?» — уточнил: — Значит, ты хочешь сказать, что услышал громкий звук, когда вышел из комы? Это удивительно. На что он был похож? Можно ли его, например, сравнить с каким-нибудь знакомым нам звуком?

— Нет, — я дал ответ не сразу, не сумев тотчас определить тип звука. — Его не с чем сравнить. До сих пор я не слышал ничего подобного. Этот звук нельзя было услышать ушами, он ощущался всем телом.

— Черт, всем телом! — воскликнул диктор. «Реалистично! — раздался в моей голове его голос. — Драматично! Всем телом!» — но вслух он повторил: — Всем телом! Значит, ты слышал звук всем телом. Потрясающе.

— После этого передо мной начало разворачиваться что-то длинное… вроде тоннеля…

— Ну? Ну, а что было потом? — стал нетерпеливо расспрашивать диктор. — Что там появилось? Неужели скоростное шоссе?

— NG! — рявкнул продюсер. — Эй, паршивец, — обратился он ко мне, — что это еще за «Да здравствует молодость»?[26] Черт, что это значит — «всем телом»? Тебе бы анекдоты сочинять.

Наконец, крикнув: «На этом репетиция закончена!» — продюсер собрал своих сотрудников.

Не отрывая от них взгляда, я вернулся на свое место. Они с серьезным видом обменивались мнениями. Я слышал, о чем они думали: «Зачем он вышел?», «Сверху пришло указание дать ему возможность выступить», «Фактически из-за него организована эта передача», «Черт подери. Вы посмотрите на того мальчика, который жонглировал мячом, стоя на одной ноге!», «А что делать с мальчиком, гнущим ложки?», «А этот мальчик, несмотря на свое прозвище, слишком обычный. Хотя, быть может, сработает эффект неожиданности и зрители будут в шоке от контраста с остальными?», «Но теперь что делать?». В этот момент поток чужих мыслей прервал мальчик-экстрасенс. Он сказал мне:

— Не пойдет. — «Дело дрянь» — пронеслось в его голове. — Если бы у тебя тоже были сумасшедшие суперспособности, ты жил бы роскошной жизнью, как я, не так ли, а? — размышлял он вслух, а про себя добавил: «Я бы на твоем месте не смог бы людям в глаза смотреть от стыда, а?»

— Что еще за «роскошная жизнь»?

— Мне сказали, что, раз у меня есть суперспособности, в этой стране будут заботиться обо мне всю мою жизнь.

— В этой стране?

— Несколько дней назад к нам домой пришли сумасшедшие близнецы, брат и сестра, а? Они были одеты в черные костюмы. Такой экстрасенс, как я, должен многое сделать для своей страны и народа, так что надо начинать оберегать меня уже сейчас, а? Вот и они сказали, что меня будут отдельно обучать в специальной школе экстрасенсов, а потом отправят учиться за границу и дадут деньги на карманные расходы. Теперь они говорят, что после сегодняшнего моего выступления мне будут выплачивать стипендию. Близнецы сказали, что между ними существует телепатическая связь. Поэтому они, мол, не испытывают никаких трудностей, когда разговаривают с человеком по очереди: то он, то она. Что ты думаешь об этом, а? — спросил он меня, а сам подумал: «Он, наверно, решит, что это бред сумасшедшего и сплошная фантастика, кхы-кхы-кхы».

— Я не думаю, что это фантастика, — признался я.

— Да, а? Ты действительно так считаешь?

Не знаю, хорошо ли он гнул ложки, но парнем он был и правда недогадливым.

* * *

Ровно в шесть часов, после слов диктора Бён Дэына: «Начинаем специальный новогодний парад чудо-мальчиков», на канале запустили прямую трансляцию передачи. Когда мальчик-суперчтец, смочив палец слюной, быстро пролистал страницы книги и передал ее диктору Бён Дэыну, тот раскрыл ее в произвольном месте и задал вопрос:

— У Линкольна был политический соперник Дуглас Арнольд Стивен. Вспоминается такое?

— Да, у Лин-лин-ликольна был политический соперник Дуглас Арнольд Стивен, — подтвердил мальчик-суперчтец.

— Мальчик, тебе достаточно отвечать кратко. В этой книге есть такая фраза. В 1860 году на выборах президента политический соперник Линкольна Дуглас обвинил его в двуличии. Здесь приводится ответ Линкольна на это обвинение. Что же он ответил Дугласу?

— Лин-лин-линкольн от-от-ответил так: «Ду-ду-дуг-лас чересчур строг ко мне. Е-е-если бы его слова были правдивы, как бы я мог выйти с таким страшным лицом в такой важный день?»

— О, уважаемые зрители. Ответ точен, все совпадает, вплоть до запятой.

Диктор Бён Дэын, развернув книгу в сторону камеры, показал оригинал текста. Зрители, сидевшие в студии, разразились аплодисментами. Я подумал, что на самом деле Линкольн не заикался, поэтому утверждать, что ответ точен до запятой, было бы неверно.

Прямая трансляция продолжилась без помех. Мальчик-суперкалькулятор выполнял арифметические операции в уме быстрее, чем на счетах и калькуляторе, мальчик-суперсилач, намотав на руки одеяло, положил их под заранее подготовленные колеса машины «Пони» и долгое время показывал удивительную концентрацию физических и духовных сил, позволявших ему выдерживать вес машины. Он терпел, только иногда натужно кряхтя. Парень-велосипед вышел на сцену, отрывая куски от седла и поедая их. Заявив, что с утра ничего не ел, он, пренебрегая приличиями, откусил немного от переднего колеса велосипеда.

Незначительные неприятные моменты начались, когда после него на сцену вышел мальчик-суперфутболист. Наступив на мусор, оставшийся от завтрака парня-велосипеда, он поскользнулся и упал на спину, успев подкинуть мяч головой всего два раза. Стоявший перед сценой продюсер махал рукой и шептал ему, чтобы он быстрей вставал, но тот, словно человек, потерявший сознание, продолжал лежать с недоуменным выражением на лице. Затем, поднявшись на ноги, ободренный аплодисментами зрителей, сидевших в студии, он снова начал жонглировать мячом. К счастью, как и планировалось, мальчик-суперфутболист сумел-таки, не прекращая подбрасывать мяч, съесть пару палочек цачжанмёна. Этого было достаточно. Если бы он съел больше, все его лицо было бы измазано цачжанмёном.

После него пришла очередь мальчика-экстрасенса. Когда он собрался выйти на сцену, путь ему преградил работник канала.

— Порядок изменили. Ты выходишь самым последним, а ты, чудо-мальчик, — сказал он, обращаясь ко мне, — выходишь раньше. Иди, готовься быстрее.

— Фу, слава богу, Чжо Ёнпхиль, оказывается, все-таки я. Люди на этой сумасшедшей передаче наконец-то пришли в себя, не так ли, а? — спросил мальчик-экстрасенс не то себя, не то меня.

Медленно шагая по ступенькам, я поднялся на сцену. Диктор Бён Дэын плавным жестом вытянул левую руку в мою сторону и произнес:

— Уважаемые зрители, попрошу вас поприветствовать горячими аплодисментами Ким Чжонхуна!

И студия взорвалась овациями.

Я посмотрел в зрительный зал. Я думал, что мне заложило уши, потому что звук аплодисментов постепенно стихал, пока не исчез совсем. Сейчас студия выглядела иначе, нежели на репетиции: зрителей совершенно не было видно. Вместо их лиц я видел только свет — ослепительно-яркий белый свет. Неожиданно для себя я судорожно вздохнул. Слепящий свет заполнил всю сцену. Мне показалось, что я вошел в море света.

А затем меня объяла абсолютная тишина…

Мне казалось, что я стою один в центре пустыни.

Было такое ощущение, словно в ней никого не нет.

Никого, даже диктора Бён Дэына,

Даже зрителей,

Даже работников студии,

Даже других чудо-мальчиков.

Мне казалось, будто я парю совсем один в том ярком белом свете.

Я словно шагал по облаку, а вокруг меня разливался свет.

Я шел в ту сторону, откуда доносился какой-то странный звук.

Я двигался по направлению к звуку, который слышал не ушами, а всем телом, резонировавшим с ним.

Сколько времени прошло вот так?

— В третьей декаде сентября прошлого года, убив двух невинных граждан…

Потихоньку зал стал проступать из нечетких очертаний, и одновременно моего слуха начал достигать голос диктора Бён Дэына. Я принялся смотреть, как его силуэт медленно вырисовывается на фоне яркого света. Пока я шагал к сцене, он, вытянув левую руку в мою сторону, повторял уже сказанное:

— Это был десятилетний сын патриота, полного решимости умереть. Патриота, совершившего лобовое столкновение с автомобилем, за рулем которого был шпион, сбежавший с места преступления и оставивший свою жертву в критическом состоянии. Я представляю Ким Чжонхуна, чудо-мальчика нашей свободной Кореи. Уважаемые зрители, прошу вас встретить его громкими аплодисментами. — Зрители снова разразились рукоплесканиями. Я не понимал, что происходит. Мне показалось, что ход времени смешался, словно хорошо перетасованные карты.

— Школьник Ким Чжонхун, как ты себя сейчас чувствуешь, как твое здоровье? — спросил диктор Бён Дэын, поднося микрофон ко мне.

— Благодаря беспокойству граждан страны, мне стало намного лучше, — ответил я, как меня учили.

— Как твоя нога? Нет ли трудностей при ходьбе?

— Нет, после встречи с Президентом я стал хорошо ходить, — сказал я.

— Уважаемые зрители, вам видно? Именно эта нога — тут он показал на нее рукой, — является примером чудесного излечения. Это нога чудо-мальчика. Посмотрите, от былых повреждений не осталось и следа, — вещал диктор Бён Дэын, поглаживая мое бедро левой рукой и думая про себя: «Сколько же можно это повторять?»

Зрители в студии снова громко захлопали.

— Хотя снова вспоминать тот ужасный миг трудно, — продолжил он, мысленно негодуя: «На самом деле мне тоже уже надоело твердить об одном», — ради зрителей, которые сейчас смотрят эту передачу, ты можешь еще раз рассказать о том моменте, когда твой отец направил машину в сторону автомобиля шпиона?

Вглядываясь в ослепительно-яркий белый свет, я сглотнул слюну. Все уставились на меня. Я знал, что там, среди зрителей, сидит полковник Квон.

— Отец…

Не успел я произнести это слово, как у меня хлынули слезы. Когда я начал плакать, у диктора Бён Дэына тоже вдруг полились слезы. Я подумал: «Почему именно сейчас мне вспоминается то, как отец, давясь рыданиями, распевал народные песни в трактире?» Бён Дэын какое-то время не мог нормально говорить. Вытащив носовой платок, он вытер слезы и протянул его мне. Я, тоже немного успокоившись, продолжил рассказ:

— Грузовик моего отца столкнулся с автомобилем «Бонго», которым управлял вооруженный шпион, а я ничего не смог сделать. Мой отец погибал рядом со мной, а я не успел попросить его: «Не умирай!» Я не то что «Не умирай!», я даже «Прощай» не сумел ему сказать. Отец всегда говорил мне, что из-за него мать ушла в далекую страну. Но в тот раз из-за меня туда ушел отец. Потому что я ничего не сделал. Не зная, что он умирает, я лишь тихо лежал и ничего не делал.

Стоило мне закончить свою речь, как из разных мест по всему залу послышался плач. Стоявший впереди продюсер, думая про себя: «Что это за атмосфера скорбящего дома в конце веселого года! Хватит, хватит!» — энергично замахал правой рукой. Однако у него тоже текли слезы. Диктор смотрел на присутствующих, недоумевая: «Что это, вообще, за дела? Почему, стоит этому мальчику заговорить, как я сразу чувствую себя страшно одиноким?»

— Отец Ким Чжонхуна не просто умер в результате дорожно-транспортного происшествия, — сказал Бён Дэын. — Он умер во имя страны и народа. Как вы знаете, находящийся здесь школьник Ким Чжонхун побывал в гостях у смерти и, переступив порог ее дома, вернулся к нам. Сегодня сюда пришло действительно много чудо-мальчиков. Однако, уважаемые зрители, я считаю именно школьника Ким Чжонхуна, сидящего здесь, среди нас, настоящим чудо-мальчиком нашего века — так разливался диктор, хотя при этом в голове его стучало: «Ложь, это же ложь».

— Когда Ким Чжонхун вышел из комы, не было ни одного человека среди жителей нашей страны, кто не желал бы ему выздоровления.

«Нет, вы посмотрите, вот же скверная привычка лгать», — упрекнул он себя, а вслух сказал:

— Благодаря тому, что все люди в едином порыве объединили свои души, школьник Ким Чжонхун выздоровел и теперь стоит перед нами. Чудо — это ведь не только когда летают по воздуху или ходят по воде. «Ну, давайте аплодисменты!» — мысленно обратился он к зрителям. — Настоящее чудо — это когда исполняются все наши желания.

«Ну, где же аплодисменты?» — снова раздался в моей голове голос Бён Дэына.

После его слов зрители в студии устроили бурные овации.

«Хорошо, теперь, кажется, передача идет по плану», — подумал диктор и попросил:

— Ким Чжонхун, не мог бы ты снова рассказать нам, какие еще удивительные истории произошли с тобой?

Я посмотрел на зрителей в студии и признался:

— После того как я пришел в себя, я начал слышать голоса.

— Что за голоса ты слышал? — осведомился диктор, мысленно любопытствуя: «Интересно, что же это за голоса?»

— Например, если я сейчас буду сидеть тихо, то смогу услышать мысли людей в переднем ряду. Также раньше, когда я держал чью-то вещь в руке, я мог получить информацию о ее владельце. Я не только слышал его мысли, а, будто превратившись в него самого, чувствовал вместе с ним радость и грусть. Я не знаю, почему вообще у меня появилась такая способность. Просто я чувствую. После пробуждения я стал чувствовать души других людей.

В студии воцарилась абсолютная тишина. Все зрители и даже диктор Бён Дэын сидели, не издавая ни звука. Время шло. В зале установилась такая напряженная обстановка, словно во время прямой передачи произошел какой-то сбой.

— Ха-ха-ха, вот как, ладно, — натянуто рассмеялся диктор, заметив, что пауза затянулась. В мыслях же его мелькнуло: «Его можно назвать мальчиком-радио. Зрители оценят шутку». — Хорошо. Ким Чжонхун, скажи нам, о чем я только что подумал? — волнуясь, спросил меня Бён Дэын.

— Вы подумали: «Его можно назвать мальчиком-радио. Зрители оценят шутку».

— Да, абсолютно точно. Сейчас в голове Ким Чжонхуна, кажется, запрятан транзисторный приемник, принимающий все частоты. До сих пор мы не были свидетелями демонстрации таких способностей… Подобного еще не происходило, не так ли?

Я вернул диктору переданный им ранее мне носовой платок.

— Скажите, — обратился я к ведущему, — когда вы жили на родине, в Начжу, вы несколько раз убегали из дома, так ведь? Той ночью, когда вы сбежали второй раз, случилось нечто необычное: вы шли по полю и плакали, как вдруг перед вами кое-кто появился, правда?

По мере того как я говорил, меня охватывало чувство, словно я брожу в бесконечной темноте совсем один; у меня снова полились ручьем слезы. Глаза диктора Бён Дэына тоже повлажнели.

«Поразительно, даже страшно, — раздался его голос у меня в голове. — Он не так-то прост. Тогда мне было четырнадцать лет. Как он узнал об этом?»

В четырнадцать лет мальчик Бён Дэын в той бесконечной темноте увидел яркий свет. Это была…

— Уважаемый диктор, вы ведь тогда встретили Святую Деву Марию. Вы ведь до сих пор искренне верите в то, что это была сама Богородица.

«Поразительно. Откуда он знает об этом?! Поразительно! Поразительно!» — изумился диктор и подтвердил вслух:

— Уважаемые зрители, слова Ким Чжонхуна верны.

Его глаза так расширились от удивления, что стали почти круглыми. Из них, словно вода из водопроводного крана, брызнули слезы. То были слезы человека, знакомого с одиночеством и страданиями, не сумевшего до этой минуты ни у кого найти отклика и теперь, в конце концов, узнавшего восторг взаимопонимания.

Зрители, находившиеся в тот день в студии, как и телезрители, остававшиеся дома, так же, как диктор Бён Дэын, начинали плакать, когда в их памяти воскресали мгновенья пережитых страданий. В студии поднялся невообразимый шум от всеобщих рыданий.

Единственным человеком, не пролившим ни слезинки, был тот мальчик-экстрасенс, который из-за всех этих событий не смог показать зрителям, как ловко он умел сгибать ложки. Как я узнал позже, его звали Ли Манги. Его имя было похоже на имя непобедимого борца, который с легкостью укладывает противников на обе лопатки. Но в конце концов, единственный талант, продемонстрированный Ли Манги в тот день, оказался талантом равнодушия, которое не исчезало даже в таком мощном водовороте чувств. Ругая на чем свет стоит сумасшедшие передачи, где работают такие сумасшедшие дикторы, он думал: «Что за сумасшедшие зрители, а? Почему плачут, а? И вообще, почему все плачут, а?»

В тот день все время, вплоть до завершения телепередачи, его голос звучал в моей голове громче всех.

КАК МЕНЯ ВЫРВАЛО НА НОВЫЙ КОСТЮМ ЛИ МАНГИ?

Институт по развитию талантов — новый приют?

— Пользовался ли ты когда-нибудь диктофоном? — раздался голос полковника Квона. — Для начала тебе надо научиться работать с ним. Чтобы запустить режим записи, надо одновременно нажать черную кнопку с нарисованным на ней треугольником, острый угол которого направлен вниз, и кнопку с красным кругом в центре. Так, быстро нажми. Стоп! Теперь громко спой песню. (Я начал петь: «Когда ночью у меня пересохло в горле, я открыл холодильник») Так, хватит! Теперь нажми на кнопку, на которой нарисованы два треугольника с острыми углами, направленными влево, и промотай ленту назад. Стоп! Теперь снова нажми кнопку с треугольником, острый угол которого направлен вверх. (Раздался слабый голос человека, который, кажется, вот-вот умрет от сильной жажды) Хорошо. Тебе понятно? Вот так записывают. Снова одновременно нажми черную кнопку с треугольником и кнопку с красным кругом. Начинаем запись. Подумай, что же находится внутри того ящика. (Подняв голову, я посмотрел на динамик.) Если не угадаешь, бить или кричать не буду, поэтому можешь не беспокоиться. Сконцентрируйся, попробуй определить на ощупь. В любом случае здесь нет точных ответов, это просто эксперимент. Тебе надо только описать, что ты видишь и как ощущаешь предметы — как бы просветить их рентгеновскими лучами. Хорошо. Отлично. Расскажи, что ты чувствуешь. Что нам надо выяснить? Действительно ли твои способности работают или нет, этого никто не знает. Дело в том, что до сих пор никто не проходил такого испытания. Сейчас открой тот ящик. Сможешь открыть его, просунув в него руку, — уже хорошо. Даже если ты сейчас исчезнешь с громким хлопком — ничего страшного. Здесь мы заставляем твои суперспособности раскрыться. Поэтому, даже если из твоих глаз выстрелят лазерные лучи, наше исследование от этого только выиграет. Что за исследование? Помни, что здесь Институт по развитию талантов, у нас изучаются суперспособности. Ха-ха-ха! А теперь вытащи то, что находится внутри ящика, и рассмотри. Не беспокойся ни о чем, снова просунь руку в ящик. Ничего не случится, просовывай руку дальше! Черт возьми! Ты же чудо-мальчик! Ты что, боишься чего-то?

Семь самых отвратительных предметов, которые, как я думал, могли находиться в ящике.

1. Отрезанная голова.

2. Отрезанный мизинец.

3. Глазное яблоко.

4. Гремучая змея.

5. Сороконожка.

6. Дерьмо.

7. Кишки животного.

Семь лучших предметов, появившихся из ящика в ходе экспериментов.

1. Правая мужская туфля с еле заметной торговой маркой фирмы «Land Rover» на подошве. Она ничем не пахла, изначально имела коричневый цвет, а ее каблук стерся настолько, что была видна пятка.

2. Шахматная доска и шестигранная шашка с чисто обрезанными краями. На последней по-прежнему виднелся иероглиф 象, означающий «слон».

3. Пакет с коробками спичек. На картоне остались разводы от воды, а на этикетках можно было различить топорно выполненные изображения Эйфелевой башни синего цвета и белой статуи Свободы. Я так и не смог понять, почему именно эти эмблемы использовались в качестве фона. Поверх них были напечатаны название фирмы «Баден-Баден» и номер телефона — 2–4198.

4. Несколько кусков скомканной туалетной бумаги с высохшими следами какой-то жидкости, которой, за исключением крови, могла оказаться любая жидкость, выделяемая телом, например носовая слизь или сперма.

5. Письмо, написанное аккуратным, красивым почерком. Его содержание было почти невозможно разобрать из-за того, что по бумаге растеклись чернила синего цвета. Письмо было на две трети разорвано в клочья, но на одном обрывке сохранился отрывок фразы: «Сегодняшний испанский язык. Me haces falta». Если переводить дословно, это означает «Мне не хватает тебя», еще эти слова можно перевести как «Я скучаю по тебе».

6. Красный шарф с вышитыми на нем в шахматном порядке черными и белыми узорами, источавший нежный аромат косметики.

7. Черт, последняя вещь, из-за которой дрожала рука, из-за которой ручьем лились слезы, чертовы слезы… проклятые слезы лились из-за…

Я притворился слепым, который гладит ногу слона

Каждый день под руководством полковника Квона я проводил те странные эксперименты. Сглотнув слюну, я просовывал руку в ящик и вытаскивал оттуда предмет. После, следуя указаниям полковника Квона, голос которого доносился из динамика, я гладил этот предмет, лизал, рвал, бросал. Все, что от меня требовалось, — это угадать, что за человек был его владельцем. И я, бормоча и заикаясь, диктовал в микрофон: «Это мужчина двадцати трех лет. Студент. Учится плохо. У него длинные волосы».

Сидя один в пустой комнате, я должен был рассказывать, что представляет собой хозяин вещи, происхождение которой было мне неизвестно. Такая работа изматывала меня. Потому что, как только я брал в руки предмет, передо мной ясно возникало лицо его владельца. У меня рождалось ощущение, будто я гляжу на скульптуру, поставив ее прямо перед собой. Казалось, что, если бы мне дали больше времени, я смог бы сказать, сколько у этой скульптуры морщин возле глаз и насколько глубока ямочка над верхней губой.

Однако, ясно понимая, что, если действительно покажу такие способности, эта организация уже никогда не отпустит меня, я представлял себе и описывал лица совсем не тех людей, что видел на самом деле. Говоря о сложности эксперимента, проводимого в Институте по развитию талантов, я имею в виду именно это. До определенного момента я раз за разом проделывал следующий трюк: вспоминая лица людей, которых встречал когда-либо, я начитывал на диктофон информацию об их жизни и свое собственное впечатление о них. Благодаря этой хитрости, даже спустя несколько месяцев в деле изучения моих суперспособностей не наблюдалось никакого прогресса. Когда настало лето, полковник Квон решил, что для исследования моего дара надо найти другой способ. Так я познакомился с мистером Питером Джексоном.

No, no. Master, not just Mister

Мистер Питер Джексон сам был экстрасенсом. В американском разведывательном управлении он долгое время обучал мальчиков, обладающих суперспособностями. Когда я встретил его, ему было семьдесят три года. Он уже вышел в отставку и занимался тем, что, проживая на острове Шри-Ланка, искал ребят, сохранивших воспоминания о своих предыдущих жизнях. В Корею он приехал после звонка из разведуправления.

В ходе подготовки к его приезду, вероятно, произошло небольшое недоразумение. Штаб-квартира разведуправления мистера Питера Джексона рекомендовала его, пользуясь тем, что он находился в Азии, но сам он приехал в Корею, будучи уверенным, что я один из тех самых мальчиков с воспоминаниями о прошлых жизнях. Однако стоило нам встретиться лицом к лицу, как ему все стало ясно: он еще не успел сесть на стул, как уже понял, что я ничего не знаю о своих предыдущих воплощениях. Тем не менее он также почувствовал и мою силу, и мой страх перед ней. Разговор между нами представлял собой мысленный диалог, за все время которого, если не считать нескольких моментов недопонимания, связанных с переводом английских слов, ни разу не возникала необходимость выразиться вслух. Нашу беседу я привожу ниже.

— Ты сейчас сам соприкасаешься с источником энергии, — объяснил он вслух, а мысленно произнес: «Энергия идет оттуда, и тебе не стоит ее бояться или беспокоиться, потому что тебе никогда не дадут больше необходимого».

«Это значит, что я теперь никогда не смогу жить как обычный человек?» — также мысленно спросил я.

«Ха-ха-ха, даже попав в такую ситуацию, он хочет жить как обычный человек? — раздался в моей голове его смех. — Ты не должен желать жить обычно. Нет более унылого желания, чем желание жить обычной жизнью».

— Необходимо, чтобы ты ощущал в себе жажду вырваться из нашей серой действительности, — сказал он так, чтобы слышали уже все. — Это станет важным для нас в будущем. «Нужно снова и снова хотеть стать чудо-мальчиком, — пояснил он уже только для меня. — Жить с желанием заполнить каждое мгновенье жизни чудом», а вслух добавил:

— Пока ты чудо-мальчик, никто в мире не сможет растоптать или разрушить то чувство изумления, с которым ты встречаешь каждый новый день.

«Что-то подобное говорил и полковник Квон», — отметил я про себя.

«Кто такой полковник Квон?»

Я указал головой на полковника Квона, который сидел рядом со мной. Мистер Питер Джексон состроил гримасу неудовольствия: «Почему все называют его кротом?»

«Долго объяснять», — передал я мысленно и добавил, что в любом случае сейчас я не мог бы стать обычным мальчиком, даже если бы захотел, потому что у меня нет ни отца, ни матери. Тогда мистер Питер Джексон закрыл глаза и погрузился в медитацию. Со стороны казалось, что он спокоен, как море, на котором затихли волны. Что до меня, трудно даже вообразить, насколько я был напряжен. Но я не чувствовал ничьей души.

«Прошу извинить меня, видимо, у тебя отец умер недавно. Между его энергией и твоей до сих пор ощущается связь, хоть ее и непросто уловить. Это означает, что он все еще вспоминает тебя».

Когда я услышал слова об отце, мое сердце точно замерзло и стало твердым, как лед.

«Однако есть и другой поток энергии, направленный к тебе. Он, кажется, исходит от твоей матери».

В это мгновенье мне показалось, что мое замерзшее сердце разбилось на мелкие осколки. Я оглянулся по сторонам. Мистер Питер Джексон был все еще погружен в медитацию, но полковник Квон и сотрудники Института смотрели на меня со странным, озадаченным выражением.

«Это правда? — спросил я мысленно. — Правда, что другой поток исходит от моей матери?»

Внешне никак не отреагировав на мой вопрос, мистер Питер Джексон ответил телепатически: «Да, правда. Сообщение твоей матери по-прежнему ищет тебя».

«Означает ли это, что она жива?»

«Извини. Все, что я знаю, — это то, что тебя ждет послание от твоей матери. Ответы на остальные вопросы ты должен найти сам».

«Thank you, sir»[27], — поблагодарил я его мысленно.

Мистер Питер Джексон открыл глаза и ответил: «You’re welcome»[28].

Слова мистера Питера Джексона растопили лед, сковавший мою жизнь после смерти отца. У меня накопилось много вопросов к экстрасенсу. Среди них был такой: «До какого момента можно вспомнить предыдущую жизнь?» У меня, например, память была очень слабая. Я не мог ясно вспомнить даже то, что случилось со мной год назад.

Но на лице Питера Джексона, голова которого была коротко, как у буддийского монаха, острижена, блуждало выражение разочарования. Он обратился к полковнику Квону и переводчику:

— До того как уйти в отставку, я обучал таких же ребят, как этот мальчик, детей, обладавших способностью к телепатии. Но мне исполнилось семьдесят лет, и теперь у меня нет никакого интереса к таким вещам. Я считаю, что научился всему, что надо знать для жизни в этом мире. Сейчас меня интересует лишь смерть и загробный мир. Поэтому я собираюсь работать только с теми детьми, которые помнят свои прошлые жизни.

— В моем докладе не говорилось, что у мальчика сохранились воспоминания о предыдущих жизнях, вероятно, где-то произошла ошибка, — сказал полковник Квон. — Возможно, в Главном управлении хотели, чтобы именно вы стали тем человеком, кто развил бы способности Ким Чжонхуна и исследовал способы их использования.

— Я, кажется, понимаю, чего вы ждали от меня. Но, так или иначе, я не тот человек, который вам нужен. Я напишу новый отчет в штаб-квартиру, — пообещал мистер Питер Джексон, подводя итог нашей беседе.

Но едва переводчик закончил переводить, как я громко крикнул:

— Я тоже помню свою прошлую жизнь! В прошлой жизни я жил в лесах Малайзии.

Только когда у меня вырвались эти слова, я понял, что они, возможно, были связаны с рассказом об орангутанге, однажды услышанным от отца. Но у меня не было времени размышлять о причинах. Полковник Квон, не сводя с меня взгляда, кивнул переводчику, чтобы тот передал сказанное. Когда мои слова перевели мистеру Питеру Джексону, он глубоко задумался. В мою сторону он даже не смотрел. Он не мог не знать, что я лгу.

Меня допрашивает мистер Питер Джексон

На следующий день, на второй по счету и не без труда организованной встрече, мистер Питер Джексон заявил, что хотел бы поговорить со мной наедине, без участия третьих лиц. В Институте уступили его требованиям. Однако формально вторая встреча закончилась без каких-либо результатов. Потому что в той комнате, где за нами следили как минимум с помощью видеокамеры, мы не вели особых разговоров. То есть так выглядело со стороны. На самом деле в тот день мистер Питер Джексон ответил на следующие, возникшие у меня вопросы:

1. «Сначала я хотел бы поговорить о матери. Где она сейчас?» — спросил я мысленно.

«Чтобы узнать это, сперва тебе надо научиться прислушиваться к биению своего сердца, — также мысленно ответил он. — Прислушайся к тону, что оно говорит. А потом отправляйся прямо туда, куда оно тебе укажет. Та дорога проляжет сквозь темноту сомнений и тревог. Иди по ней, пока гулко бьется сердце, и в конце концов тебе откроется истина. Если хочешь найти мать, ты должен найти ее сам».

2. «Теперь я хотел бы спросить об отце. Тело, оставшееся после его смерти, не было отцом, которого я знал. Человек, которого я знал, наверняка покинул то тело. Но раз так, то где сейчас находится мой отец? Он до сих пор не выбрался из кучки пепла в крематории? Или он притаился в том рыночном переулке, где продают фрукты? Если нет, то не взлетел ли он в небо и теперь живет у нас над головами? Может, он находится там, где был всегда, или там, где хотел побывать?»

«Конечно, это только тело твоего отца. Тело у человека всего одно, но воспоминаний намного больше, а число душ — и вовсе бесконечно. Мы умираем один раз, живем несколько раз, существуем бесконечно. Та бесконечность — источник, из которого рождается твоя сила. Мы умираем, сгорая в огне или утопая в воде, от удара ножом, от болезни или от чего-то еще. В любом случае все мы умираем лишь единожды. Однако живем мы несколько раз, чтобы потом существовать вечно. Если даже наша плоть под прессом превратится в воду или наши кости будут измолоты в муку или сотрутся в пыль, мы не исчезнем. Пока ты будешь помнить отца, он будет присутствовать рядом с тобой, и где бы ты ни находился, в тот самый миг, когда ты подумаешь о нем, он окажется рядом».

3. «Еще я хотел бы узнать, как развить мои способности».

«Самостоятельно, развивай их самостоятельно! Развивай, не привлекая внешние источники, своими силами, так, чтобы все твои мечты осуществлял ты сам! Достаточно просто верить в то, что все мечты в этом мире сбудутся, как ты того желаешь».

Дав это наставление, Питер Джексон рассказал мне о свете. Об ослепительно-ярком свете, однажды озарившем тент его палатки, разбитой в глубоком каньоне Сьерра-Невады. Он рассказал, что в ту ночь, проснувшись из-за яркого свечения, он выбрался из спального мешка и, открыв замок-молнию палатки, выглянул наружу. Именно тогда на него снизошел свет. Лишь раз Питер Джексон оказался под действием этой силы, но и этот единственный раз перевернул его жизнь. Поэтому, можно сказать, у нас были схожие обстоятельства.

4. «Напоследок я хотел бы поговорить о том ярком свете».

«Это был свет, прорвавшийся в наш мир через узкую щель из другого измерения, — начал свои телепатические объяснения мистер Питер Джексон. — Если смотреть на наш трехмерный мир глазами высшего существа из многомерного мира, он покажется плоским, словно сделанным из бумаги. В таком мире нашу душу, какой бы сложной она ни была, невозможно увидеть. Если захочешь познать свой настоящий облик, придется выйти за пределы нашей реальности. Я предполагаю, что сила, удерживающая нас в этом мире, — это сила чувств, сила кармы. Сила эмоций, связанных с тем, что делает нас грустными или заставляет сердиться, смеяться и плакать, радоваться и гневаться. Если можно было бы включить особое освещение и рассмотреть все эти силы, гравитационное поле этой реальности на наших глазах распалось бы на составляющие».

Мистер Питер Джексон раскрыл ладони. «Представь, что сюда упало яблоко. Что надо сделать, чтобы оно вернулось на свое прежнее место?»

Я вообразил спелое красное яблоко, лежащее на земле. Тем яблоком, упавшим на темную дорогу, был я сам. Я повторил про себя вопрос, заданный мне мистером Питером Джексоном: «Что надо сделать, чтобы это яблоко вернулось на свое прежнее место?»

«Если ты сможешь найти ответ на этот вопрос, — донесся до меня голос экстрасенса, — исчезнет удерживающая тебя в этом мире гравитация и ты в конце концов взлетишь в небо».

Вскоре после нашего разговора мистер Питер Джексон уехал обратно на Шри-Ланка, там, кажется, нашлись ребята, сохранившие воспоминания об одной или даже нескольких предыдущих жизнях. После его отъезда моя печаль отступила не сразу, хотя я и принял все его идеи, словно скопировав их.

Конечно, от мысли, что тело отца потеряно навсегда, мне было грустно, но когда я понял, что умерла и его душа, я не заплакал. Наоборот, узнав, что душ у человека бесконечно много, а тело всего одно, я стал еще больше тосковать по отцовскому телу, которое мог когда-то погладить, ущипнуть, пощекотать, запах которого мог почувствовать. Я понял, что единственным человеком, необходимым мне в этом мире, был мой отец.

Последний предмет из семи лучших, появившихся из ящика в ходе экспериментов

7. Когда мистер Питер Джексон уехал, по приказу полковника Квона следователь принес ящик с лежащими внутри предметами и мы возобновили эксперименты. Как обычно, я описывал не те лица, которые всплывали у меня в голове. Я пытался представить себе и обрисовать словами лица других людей. Например, лицо учителя начальной школы, куда я ходил в детстве, или лицо парня, жившего в соседнем доме, или тетушки, работавшей в салоне красоты в нашем районе; я пробовал искать в своей памяти запечатленные там образы разных людей и описывать их по мере того, как вспоминал.

Однако в этот раз, едва успев просунуть руку в ящик, я тут же нащупал предмет и не смог отвернуться от лица, возникшего перед моим мысленным взором. Именно из-за этого лица я совершил ошибку, когда со слезами на глазах спросил: «Этот человек тоже умер?» Я совершил ошибку, потому что, когда полковник Квон переспросил через динамик: «Что это означает?» — простодушно ответил: «Ведь до сих пор владельцы всех предметов были мертвы, поэтому я и спрашиваю: владелец этих часов тоже умер?» Черт, мой ответ позволил ему понять, что до настоящей минуты я обманывал его…

Той вещью, из-за которой дрожала рука, из-за которой ручьем лились слезы, чертовы слезы, эти проклятые слезы, были часы с выгравированной на них птицей Феникс, часы, которые я получил во время визита в президентский дворец Чхонвадэ.

Я не мог рассказать о том, что я видел

Местом, куда привел меня полковник Квон, оказалась комната для допросов. В ней находился мужчина, который, устало понурившись, сидел на стуле в одних трусах. Я забеспокоился, но это был не санитар. (Те часы, которые я подарил ему, использовались позже для выпуска почтовой марки в честь поездки Президента в Африку.) Даже когда мы вошли, мужчина не обратил на нас никакого внимания. Вместе с полковником Квоном я сел позади следователей.

Допрашиваемый был молодым певцом. «Я всего лишь пил макколи», — раздался в моей голове его голос. Следователи спросили у него о местонахождении преступника, разыскиваемого полицией. Певец с выражением лица, словно потерял свою душу, лишь покачал головой и ответил, что не знает такого человека и никогда не встречал его. «Я не знаю. Не знаю», — прочитал я его мысли. Услышав такой ответ, один из следователей, взяв лежавшую на столе граммофонную пластину, с силой ударил ею по голове певца.

Это была пластинка с его песнями. «Когда вышел первый альбом с моими песнями, я радовался просто до слез», — донесся до меня голос певца. Следователи снова спросили о преступнике, но ответ мужчины был прежним. Он повторил, что это совершенно незнакомый ему человек, а про себя подумал: «Не страшно, ведь я умираю от ударов своим первым сольным альбомом, не страшно».

Начав допрос сначала, следователи снова приказали, чтобы задержанный в течение десяти минут перечислил все, что он делал за последние два дня.

— Два дня тому назад был понедельник. Я открыл глаза примерно в семь часов тридцать минут утра. В это время я лежал под одеялом. В это время я лежал под одеялом. В это время я лежал под одеялом. В это время я лежал… — повторял он, будто заезженная пластинка.

Когда он уронил голову, я подумал, что он потерял сознание, но певец, сидя на стуле, просто дремал. Заметив это, полковник Квон в бешенстве закричал: «Приведите его в чувство!»

Следователи, подхватив мужчину под руки, приподняли его и потащили к ванной, стоявшей в углу комнаты. «Я проучу тебя!» — подумал один из них. Я решил, что урок будет заключаться в том, что они заставят его прийти в себя, погрузив лицом в холодную, как лед, воду, но лишь на секунду — не больше. Но они держали его голову под водой гораздо дольше, чем я предполагал. Следователи, словно хирурги, выполняющие сложную операцию, засучили рукава рубашек и, схватив его за голову, опустили ее в воду. «Не убивайте!» — разнесся вопль певца в моем сознании.

Бедный парень, чья голова полностью исчезла под водой, извивался всем телом, словно насекомое, придавленное военными ботинками, и лишь мысленно кричал: «Ради бога, не убивайте! Не убивайте… Не уби…»

Даже когда прошло уже достаточно времени, чтобы любой урок был усвоен, даже когда меня охватил страх, что так следователи могут убить его, даже когда я, участвовавший таким образом в этом страшном эксперименте, уже не мог нормально дышать, они все еще держали его голову под водой.

В этот момент полковник Квон встал со своего места и обратился ко мне:

— Немного погодя я лично допрошу его, тогда постарайся и прочти его мысли. Ты понял?

«Интересно, — отрешенно подумал я, — составит ли расстояние от дивана, на котором мы сидели, до той ванны хотя бы два метра?» Мне показалось, что, пока полковник Квон шагал к ванне, прошла целая вечность. Я больше не слышал мысли певца, поэтому решил, что он умер.

Полковник Квон хлопнул по плечу следователя, который стоял, нажимая на затылок певца, чтобы его лицо находилось под водой. Следователь вытащил голову несчастного из ванны. Певец захлебнулся кашлем, через нос и рот потекла вода. Когда его отпустили, он рухнул на пол и долгое время, дрожа всем телом, кашлял и давился рвотой. Следователи стояли рядом, пинали его грубыми военными ботинками так, что он катался по полу, и повторяли:

— Признавайся или умрешь.

Когда я подумал, что он правда умер, его тело внезапно начало корчиться, мышцы на руках и ногах напряглись, но тут же стали вялыми. Полковник Квон отдал приказ:

— Приготовьте его к новому допросу.

По слегка приоткрытым глазам я понял, что певец был в полуобмороке. Следователи подхватили его под руки и поставили на ноги. Но полковник Квон сказал, чтобы они на минутку остановились. Пристально глядя в глаза задержанного, он произнес:

— Ты действительно ни разу не видел этого человека?

Певец ответил, что он виноват, что он извиняется, но не знает этого человека. Полковник Квон повернулся в мою сторону и приказал:

— Начинай!

Наши взгляды на секунду пересеклись, но больше я не смотрел на него. Голова страдальца была погружена в воду, а я снова читал его мысли. В следующее мгновение дыхание замерло в моей груди и меня охватило необыкновенное, удивительно нежное, теплое и сладостное ощущение.

То, что я видел

Обжигающая боль…

Той апрельской ночью мы лежали вдвоем, обнявшись. Когда временами по узкому переулку проезжали автомобили, окна ярко вспыхивали на мгновение, но тут же снова становились темными. День и ночь словно поменялись местами, тень от облачка пара, вырывавшегося изо рта, скользила по границе мира, в котором мы были только вдвоем.

Нежно поглаживая все низменности и возвышенности, проходя крутые горы и теплые реки, цветущие поля и заброшенные пустоши, входя в точку, где сходятся широта и долгота, где западный ветер превращается в волны… От первой ночи, когда выпал снег, и до седьмой, когда расцвели белые цветы… мы с вами здесь одни — вдвоем.

Сплетясь с вами телами и едва дыша от счастья, я буду молча обнимать вас. И, пока не станет слышен голос шепчущихся камней, я буду находиться внутри вас, мы с вами здесь одни — вдвоем.

Собрав с внутренних органов рвотную массу

Каждый раз, когда я входил в комнату для допросов той зимой, я точно так же, как и люди, подвергаемые там пыткам, пытался освободиться от страданий. И когда их агония достигала пика, они каждый раз один за другим открывали для себя тот факт, что, пока они живы, никакие пытки не могут их сломить. Потому что у каждого из них были в жизни моменты, которые невозможно было отобрать. К счастью или несчастью, в те секунды, когда казалось, что нельзя вынести боль, они воскрешали в памяти самые счастливые страницы своей жизни — те радостные мгновения, в которые никогда уже не вернуться.

Они заставляли себя помнить о том, что они не собаки, не свиньи, не черви. Умирая, они заново переживали самые драгоценные моменты: как обнимали кого-то так крепко, что, казалось, взорвется сердце; как чувствовали невероятную близость к душе другого человека; как, наевшись до отвала вкусной пищи и с наслаждением выпив водки, смеялись вместе с друзьями так, что болел живот; как, шагая по горной тропинке, любуясь осенней природой, топтали снег; как бегали купаться в ночном море в начале лета; как, лежа на скамейке в парке, смотрели на луну в форме серпа…

Так они принимали смерть. Так они вспоминали самые обычные дни, как самое счастливое время в своей жизни. Даже в самые тяжелые минуты я ощущал все, что было у них на душе. Мне было больно, я корчился в агонии, я плакал вместе с ними. Но, несмотря на это, молодость брала свое: проснувшись утром, я снова открывал глаза и смеялся — не в силах удержаться от восторга перед жизнью.

Всю зиму я плакал вместе с пленниками камеры пыток и смеялся, радуясь жизни, а потом однажды полковник Квон хвастливо заметил, что эксперимент по использованию паранормальных способностей для получения признаний подозреваемых завершился очень успешно. Он сказал, что надо увеличить в штате количество людей с подобными дарованиями. В качестве самого успешного примера применения моей телепатии он назвал допрос певца, которого затащили в камеру и ударили по голове первым его музыкальным альбомом.

— В результате следствия, в основу материалов которого легли прочитанные тобой мысли, этот подлец во всем признался.

— Но он ведь действительно ничего не знал! — вырвалось у меня невольно.

— Важно лишь то, что он признался.

— Как он мог признаться в том, чего не знал?!

Полковник Квон, приподняв свои солнцезащитные очки, сказал мне:

— Это все твоя заслуга. В ходе расследования благодаря информации, которую ты извлек из тех предметов, мы смогли арестовать его любимую. Он сознался во всем, как только увидел ее сидящей на стуле в комнате для допросов. Ты спрашиваешь у меня: как можно считать признанием рассказ о том, чего не знаешь? Если ты сам не знаешь, но укажешь на человека, который может знать, мы это тоже засчитаем за признание. Если человек, на которого ты указал, тоже заявит, что он не знает, то он сможет навести нас еще на одного человека, который может знать. Но если и тот ответит, что у него нет нужных нам сведений, то ему придется назвать следующего человека, который может знать, и т. д. Ты что, не знаком с теорией о том, что через цепочку из шести человек можно связаться с любым человеком, живущим на планете Земля? Если арестовать всего лишь шесть человек и подвергнуть их пыткам, можно определить подлинный характер любого из них.

— Поэтому его любимую вы тоже пытали? Как того человека? — спросил я дрожащим голосом.

Полковник Квон внимательно посмотрел на меня и ответил:

— Тебе еще надо многое узнать о человеке. Когда мы становимся самыми сильными? Когда наносим удар в самое слабое место врага. Тогда возникает вопрос: а где находится самое слабое место врага? Самое слабое место — это такие чувства, как любовь, вера или надежда. Если у человека отнять чувства, которые восхваляются в Библии, а именно веру, надежду и любовь, он становится бесконечно слабым. Но если у него отнять то, что он больше всего любит, его жизнь кончится в тот же момент. В любом случае проект Института по развитию талантов успешно завершен. Теперь мы собираемся всерьез использовать экстраординарные способности в расследованиях, увеличив штат сотрудников.

Глядя, как тот певец, сидя на стуле, беспомощно смотрит на то, как пытают его любимую, я почувствовал его горячий как огонь гнев. Однако несчастный скоро понял, что его гнев такой же слабый, как он сам, и его охватило глубокое отчаяние. Наблюдая за потерей им духовных сил, возникновением темных чувств на самом краю сознания, ощущая бурлящее в нем унижение, ненависть к себе и стыд опозоренного человека, я снова воочию увидел сцену унижения человеческого достоинства.

Я чувствовал, как, погруженный в отчаяние, он представлял себя моллюском с черным твердым панцирем или ползающим насекомым с мохнатыми ножками, ищущим убежище в темноте. Я чувствовал, как он почти наяву видит, как из этого мерзкого насекомого, придавленного чьим-то военным ботинком, выделяется бледноватая густая жидкость и как оно, извиваясь, умирает. Я резко встал со своего места, не в силах больше выдерживать это зрелище.

Только я рывком открыл дверь, как вдруг в моей голове раздался голос: «Такой сумасшедший галстук, так можно и умереть, задохнувшись, а?» — и, к своему удивлению, я увидел в комнате для допросов Ли Манги, который, словно выпускник университета, пришедший на собеседование, был одет в черный европейский костюм. Мне стоило только снова представить, как ботинок полковника Квона давит то отвратительное насекомое и как оно, брызжа во все стороны густой белесой жидкостью, извивается и умирает, как меня тут же вырвало бледновато-мутной массой прямо на костюм Ли Манги.

В ту ночь, не прекращаясь, шел мартовский снег

— В прошлом я знал одного человека, который сказал мне, что слово «оранг» на малазийском означает «человек», а «утанг» — «лес», поэтому слово «орангутанг» переводится как «человек, живущий в лесу». Я сохранил заметку для того, чтобы не забыть его, — ответил отец.

— Значит, вы вырезали статью не из-за орангутанга. Да, — заметил я шутливо, — лесные люди наверняка были огорчены. — Тот ваш знакомый, видимо, был очень хорошим человеком.

— Как ты это понял?

— Вы же как-то сказали, что чужую доброту будете помнить даже после смерти. Значит, тот человек был действительно добрым, раз вы его не забываете. А что еще есть там, в вашей записной книжке?

— Еще я записал вещи, которые могут произойти со мной в Царстве Небесном.

— Например?

— Например, хм… что там я записал? — Отец улыбнулся. — Например, я хотел бы закрутить страстный роман с девушкой и умереть.

— Но ведь в Царстве Небесном невозможно умереть! — недоуменно возразил я.

— Что это за Царство Небесное, — все еще улыбаясь, сказал отец, — если в нем человек не может умереть, когда захочет?

— О чем это вы сейчас? Хотите поиграть со мной в игру желаний?

— Хорошо, назови свое желание.

— Тогда я тоже хочу завязать страстный роман с девушкой.

Отец фыркнул:

— Любая девушка, как бы молода она ни была, для тебя будет старовата. В таких отношениях ты только пострадаешь. — Он снова улыбнулся. — Как насчет школьницы?

— Какая разница? В любом случае вы и я говорим о событиях, которые никогда не произойдут.

— Почему ты так думаешь? Я же вдовец. Мое желание может осуществиться. Ладно, давай продолжим. Я хочу с той девушкой, о которой только что говорил, переплыть на яхте Тихий океан. — Сказав это, отец запел:

Когда в ясный весенний день

Дядя Слон на сухом листе

Пересекал Тихий океан…

В тот момент я ненавидел отца с его песней о девушке.

— Давайте в воскресенье сходим в Сеульский Гранд-парк, — предложил я, пытаясь перебить его и заставить замолчать, — и посмотрим шоу дельфинов.

Отец, делая вид, что не слышал меня, не прекращал петь:

Девушка-кит, увидев его,

Сразу влюбилась в него…

— Я хочу пойти туда вместе с вами и мамой, держа вас за руки, — сказал я, не поднимая головы и сфокусировав внимание на ложке.

Отец перестал петь. Стоило мне произнести эту фразу, как я тут же пожалел об этом. Я подумал, что не должен был так говорить, но слова уже вылетели изо рта. Ощущая раскаяние, я все равно продолжал старательно тереть ложку. Кожа на кончиках пальцев покраснела.

— Вот действительно желание, которое не исполнить… — растерянно пробормотал отец.

Это случилось в тот самый момент. Я начал чувствовать странное тепло в кончике указательного пальца. Перемычка ложки начала медленно изгибаться. Мои глаза широко раскрылись от удивления. Тогда я полностью сосредоточился на ощущении в пальце, поэтому до сих пор не уверен, что потом говорил отец. Он, кажется, сказал: «Твоя мама, понимаешь…» или «О, почему тот человек…». В любом случае точно помню я только то, что ложка, словно по волшебству, начала изгибаться. В тот миг сильнее волнения, охватившего меня от осознания, что я все-таки согнул ложку силой мысли, было ощущение того, как по всему телу забегали мурашки.

— А-а-а!.. — завопил я изо всех сил. — Папа, на это… Папа! Папа! — громко звал я отца, глядя, как у меня на глазах ломается перемычка ложки. — Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай! Отец, не умирай!..

КОГДА НАСТАНЕТ НЕВОЗМОЖНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ…

На этот раз, потянувшись вперед, я все-таки схватил правую руку отца, входившего в белую, сверкавшую солнечными лучами волну света. Я ощутил тепло его сильной ладони. Отец, улыбнувшись мне, осторожно высвободился из моей крепкой хватки. «Сейчас мы расстаемся, но обязательно снова встретимся», — пообещал он мысленно. Его лицо не выглядело преисполненным страдания или даже просто грустным, оно было таким спокойным, что у меня отлегло от сердца.

— Когда мы снова встретимся? — спросил его я.

— Когда твое желание исполнится, — ответил он.

— Мое желание? — переспросил я.

— Разве ты не говорил, что хочешь пойти гулять в Сеульский Гранд-парк, взяв за руки мать и отца?

Да, я так говорил, но теперь это ведь стало невозможным.

Стоя в сиянии ослепительно-белого света, отец едва заметно улыбнулся мне уголком рта и помахал рукой. Дав это странное обещание, отец начал постепенно отдаляться от меня. А затем, полностью отвернувшись, он зашагал по направлению к тому ослепительно-яркому свету. «У тебя будет еще много воскресений, — раздался в голове его голос. — И однажды непременно настанет воскресенье, когда сбудется твое желание. Поэтому возвращайся в свою жизнь».

Тень отца всей длиной вытянулась в мою сторону. И до тех пор пока она не исчезла, я кричал:

— Папа, не уходи!

Я проснулся, напуганный собственным криком. Комната была залита неярким светом. Я слез с кровати и стал искать его источник. Оказалось, свет проникал через окно. На ночном небе, проглядывавшем сквозь железную решетку, виднелось много странных белых точек. Их было бесчисленное множество. Сначала я подумал, что это летают светлячки, но, когда я открыл окно и, вытянув руки, поймал несколько штук, я понял: это были снежинки.

Возможно, сейчас в небе всего мира замерли сотни миллионов, сотни миллиардов, а может, и больше снежинок. Подняв руку, я стал ловить снежинки. Когда они касались кожи, то тут же таяли. Там, где проходила моя ладонь, снежинок не оставалось вовсе, словно с деревянного пола смели толстый слой пыли. Так, медленно падая с неба и на миг застывая в воздухе, все эти снежинки — маленькие белые искры света — сияли для меня. Это была моя жизнь, куда я должен был вернуться.

ТАЛАНТЫ, КОТОРЫХ Я НЕ ИМЕЮ, ТОЛКАЮТ МЕНЯ ВПЕРЕД

Ах, эти проклятые слезы!

Утром я сбежал из Института по развитию талантов и отправился в дом, где мы когда-то жили с отцом. После обеда я уже сидел в нашей маленькой комнате с окнами на запад. Сквозь стекло, через которое в помещение лился солнечный свет, я смотрел на крышу из шифера, убеленную выпавшим в прошлую ночь снегом, и плакал. Я начинал думать, что слезы, омывавшие мои щеки, текли не оттого, что мне было грустно или больно, а оттого, что они были наследством отца. Он оставил мне мягкие брови и глаза; жесткие волосы, торчащие, словно заостренные железные провода; рот, который кривился, стоило мне натянуть на лицо серьезное выражение; и слезы, чертовы слезы, которые лились по пустякам и которые не получалось сдержать, как бы ни было стыдно. У меня вообще не было мысли плакать. Сначала я просто громко распевал:

Когда в ясный весенний день

Дядя Слон на сухом листе

Пересекал Тихий океан.

Девушка-кит, увидев его,

Сразу влюбилась в него

И тихо просвистела ему:

— Ты красавец земли,

А я — красавица морей…

В это время кто-то открыл большие ворота. Я подумал: «Неужели это отец?» — но это был хозяин дома в нижнем белье.

— Это ты, Чжонхун? Почему ты поешь? Ты что, выпил с утра?

Не обращая никакого внимания на его слова, глядя на небо, я упрямо допел: «Давайте поженимся, заключив наш брак на небесах». Однако стоило ему сказать: «Твой отец умер. Ты это знаешь и так ведешь себя?» — и я уже не смог пропеть: «Ра-ра-ра-ра-ра-ра». Вместо этого я начал громко плакать. Черт, слезы, эти… проклятые слезы, которые оставил мне отец! Черт, эти проклятые слезы!

Прошлой ночью я шагал по дороге, на которую падал снег. Время от времени я останавливался и, поднимая взгляд к небу, думал: «Действительно ли это падает снег?» Я протягивал руки, ловил и гладил падающие снежинки, которые, едва коснувшись моей ладони, тут же таяли. Это успокаивало меня, и я продолжал идти, но сомнение в том, действительно ли падает снег, не покидало меня. Поэтому через какое-то время я снова останавливался и опять смотрел на небо.

Как долго я так шагал? Я дошел до улицы без названия. Небольшие здания одинаковой высоты выстроились в ряд на невысоком холме. Одолев довольно большое расстояние, я обнаружил трехэтажный дом, в окнах которого жалюзи не были опущены вниз до конца. Когда я поднял их, мне открылась деревянная лестница, ведущая в кафе на втором этаже. Я вошел в здание и, опустив жалюзи, уселся на лестнице, съежился и вскоре заснул.

Пока я шел, в мою голову приходили мысли только о воображаемых вещах, но, уснув, я был вынужден снова переживать реальные события. Во сне я несколько раз терял отца и даже там плакал. Когда я открыл глаза, кто-то рассматривал меня. Это была девушка, работавшая в кафе. Она сказала, что даст мне поесть, и попросила следовать за ней. Я ответил ей, что не голоден, но она схватила мою руку и потащила за собой. Пока я ел, она стояла рядом и, глядя на меня, лишь тяжело вздыхала. Наевшись, я проспал до полудня в маленьком чулане, который находился позади большой комнаты, но в этот раз мне ничего не снилось.

Во сне меня не преследовали никакие мысли. Это был очень хороший, даже прекрасный сон. Отлично выспавшись, я вышел из кафе и сразу понял, где нахожусь. Этот район называли Долгочжи. Я сел в автобус и, сделав две пересадки, приехал к дому, где когда-то мы жили с отцом. Разглядывая прохожих, быстро идущих по укутанной снегом улице, я представлял, что сейчас войду в дом и увижу такую радостную картину: отец, прождавший меня всю ночь, поднимет на меня глаза и начнет ругаться, спрашивая, где я был. Это была такая волнующая, такая чудесная мысль, что я не собирался отказываться от нее просто так, но, в конце концов, меня ждали только слезы, черт, эти проклятые слезы… такие горячие слезы, они лились беспрерывно, и нельзя было даже узнать — отчего…

«Несчастный мальчик, теперь он стал сиротой, даже если заплачет, нет никого, кто утешил бы его», — прозвучал в моей голове голос хозяина дома. Войдя во двор через главные ворота, я зашагал в сторону своей комнаты. Увидев это, хозяин предупредил, что теперь там живет семья из пяти человек, приехавшая из провинции Чхунчхондо, и с раздражением добавил:

— Когда мать с отцом уходят на работу, трое детей, оставшись дома на целый день, так громко ссорятся, дерутся, смеются и плачут, что от их шума можно сойти с ума.

Вот так, внезапно утратив место, куда можно было бы вернуться, я пошел в комнату хозяина дома, примыкавшую к кухне. Когда раздвижная дверь открылась, из помещения вырвался крепкий запах сигарет. Стены комнаты были пропитаны этим запахом. Под окном, выходящим во двор, стоял шкаф, инкрустированный перламутром. Хозяин дома, усевшись, тут же вытащил сигарету и прикурил ее. Голубоватый дым, словно скользящая лента, поднимался к потолку.

Слезы постепенно утихали, но, для того чтобы они полностью прекратились, понадобилось бы много времени. У меня тряслись плечи, началась икота. Вообще-то она была сигналом того, что рыдания скоро затихнут. Но что толку от такого сигнала наследнику слез, если никогда не угадаешь, в какой момент все начнется по новой?

«Когда я окончил начальные классы, — снова услышал я голос хозяина дома, — то все мои слезы я оставил школе, поэтому теперь, даже если хочу заплакать, глаза остаются сухими».

Я хорошо помнил его выступление по телевизору в прошлом году. Он был выходцем из этих трущоб. Но я видел, как в той телепередаче все вопросы и ответы он согласовывал с диктором Бён Дэыном. Возможно, дело было в неопытности: ведь он впервые участвовал в такой программе. Но с другой стороны, в течение нескольких лет он только и делал, что сидел дома и смотрел телевизор, а потому мог обмануть черта, но не меня. «Раз ты осиротел, — прочитал я его мысли, — то теперь тебе осталось всю жизнь пить сочжу и давиться слезами».

— По телевизору, — начал хозяин дома вслух, выпуская изо рта сигаретный дым, — иногда показывают, как человека, лежащего в ящике, разрезают пилой. Я знаю, что это все обман, трюк, который выполняют с помощью ног манекена, вставленных в ящик.

— Конечно, таким фокусам верить не стоит, но сейчас я плачу не оттого, что сирота, — сказал я, намеренно позволяя ему узнать мой секрет.

Но он пропустил мой намек мимо ушей, так и не догадавшись, что я читаю все его мысли.

— Значит, ты плачешь из-за награды? Конечно, я бы на твоем месте тоже громко рыдал.

— О чем вы говорите? Награда?

— Я говорю о награде, назначенной за поимку шпиона. Твой отец поймал шпиона, потеряв при этом свою жизнь, поэтому страна обязательно расщедрится на вознаграждение. Но, какие бы это ни были огромные деньги, тебе они не достанутся. Потому что ты сирота. Это ты понимаешь…

Не договорив, хозяин дома облизал сухие губы. Видимо, когда он думал о такой огромной сумме, его рот наполнялся слюной, как если бы он глядел на только что сваренное свиное ребрышко. «Награда составит сто миллионов вон», — прикинул он про себя, а вслух произнес:

— Сто миллионов вон.

Не успел я повторить это число — сто миллионов, как снова дало о себе знать отцовское наследство.

— Почему ты опять плачешь?

— Я пожалел отцов, живущих в других вселенных. Сто миллионов вон. Отец, бывало, напевал: «Сто миллионов вон», но вряд ли он знал, что в конце концов получит их таким образом.

— У тебя, кажется, много отцов, — осторожно заметил наш бывший арендатор, а сам подумал: «Этот мальчик совсем потерял разум от горя! Хотя с одним из отцов я, пожалуй что, тоже знаком». — Скажи-ка, все эти разговоры о том, что тебя усыновили, — правда?

— Есть один человек, который назойливо ходит за мной, набиваясь в отцы, но откуда вы знаете о нем?

— Он как-то приходил сюда. Привел с собой подчиненных, которые принялись выносить вещи из твоей комнаты, а когда я спросил его: «Разве можно так, без спросу, увозить чужие вещи?» — он приподнял полу пиджака, демонстрируя кобуру с пистолетом, и сказал, что усыновил тебя. Может быть, он поступил так, потому что боялся, что ты станешь беспробудным пьяницей без будущего впереди? Надеюсь, то, что он показал, было не игрушечным пистолетом?

Я очень испугался и вместо ответа переспросил:

— Вы говорите, что полковник Квон увез все наши вещи?

— Тот тип всего лишь полковник, да? — разочарованно протянул хозяин дома. — Он был таким высокомерным, я даже подумал, что это он из-за генеральских звезд так нос задирает. Он забрал все вещи, ничего не оставил. Черт, чего это так тщательно скрывает этот сукин сын, что и ночью носит солнцезащитные очки? Но, судя по тому, что он даже принес тебе костюм, ты и вправду стал его приемным сыном. Если это так, то самое лучшее, что ты можешь сделать, это как можно скорее превратить его в алкоголика.

— Он унес даже записные книжки отца? — спросил я.

— Он унес все. Я решил, что он усыновил тебя и поэтому захотел вернуть твои вещи тебе. Но он ведь тебя не усыновлял?

Я отрицательно покачал головой.

— Почему ты сейчас снова плачешь? Ты расстроен, что не стал его приемным сыном?

«Нет, конечно нет».

— Переживаешь, что остался сиротой?

«Нет, — подумал я. — Просто я не знаю, что мне теперь делать. Я теперь один, но я еще недостаточно взрослый. Осталась лишь одна надежда», но вслух сказал:

— Я не сирота.

«Да, это так, — решил я. — В первую очередь — я не сирота».

— Раз твой отец умер, значит, ты сирота, это уж точно, — возразил хозяин дома.

«Теперь я один, — пронеслось в голове. — Я еще недостаточно крепко стою на ногах, но прежде всего — я не сирота».

— Моя мать жива, поэтому я не сирота.

Хозяин дома, смутившись, посмотрел на меня и спросил:

— Сколько тебе лет исполнится в этом году?

— Шестнадцать.

— Значит, минуло уже пятнадцать лет, — задумчиво проговорил он, а про себя подумал: «Значит, столько лет прошло с тех пор, как твоя мать умерла».

— Нет, — я поспешил опровергнуть его мысли. — Я тоже так считал, но оказалось, что это не правда. Мистер Питер Джексон сказал, что между мной и ею существует сильная связь. Это означает, что она жива и думает обо мне.

Конечно, хозяин дома не мог залезть ко мне в голову и убедиться, что я не лгу.

«Несчастный мальчик», — услышал я его голос.

«Я не считаю себя несчастным».

«Сирота, как бы он ни был талантлив, несчастен. Потому что у него нет родителей».

«Я не сирота, — обратился я к нему мысленно. — У меня есть отец и мама. Они сейчас находятся далеко».

«Поэтому, даже если и дать тебе эту вещь, она все равно окажется абсолютно бесполезной», — продолжил свои размышления хозяина дома.

— Что это за вещь? — спросил я.

— А? Что? — испуганно глянув на меня, переспросил он. «Может быть, его послал этот новый отец, узнав, что забрал не все имущество?»

— Что это за вещь, которую вы не хотите мне отдавать?

Я сообразил, что надо быть решительным, и пристально посмотрел ему в глаза. Прошла одна минута, другая, третья. Наконец хозяин дома не выдержал и, избегая моего взгляда, пробормотал:

— Я хотел было сказать полковнику о задолженности по оплате комнаты за два месяца, но было ясно, что, заикнись я об этом, и в этой голове, — тут он указал на свою голову, — появилась бы дырка от пули. Ты ведь тоже хорошо знаешь, что, повредив поясницу, я пролежал несколько лет, не выходя на улицу и лишь таращась в телевизор? Возьми хотя бы то, что осталось из вещей твоего отца. Продашь их и погасишь задолженность. Если не сделаешь так, мне придется голодать.

Мои глаза, наверное, загорелись.

— Проклятье! В любом случае я хотел отдать его тебе, когда придешь. Забери его. Но ты должен помнить: даже если ты заберешь его и весь остальной мир в придачу, ты все равно обездоленный человек. Помни, что ты — сирота.

Тогда я впервые подумал, что мне надо стать сильным.

Мир квантовой теории и наполовину мертвая кошка

Хозяин дома открыл дверь, ведущую на чердак, залез туда и спустился с черным кейсом. Затем он вытащил из него подзорную трубу отца. Эта вещь принадлежала отцу еще с тех времен, когда его мышцы были крепкими, как незрелое яблоко, а я был гораздо младше, чем сейчас, и мой рот еще пополнялся новыми сверкающими зубами.

С подзорной трубой был связан один случай, который произошел, когда мы возвращались домой, проведя одну ночь в городке Ёнчон провинции Кёнгидо. Это было время, когда повсеместно продавали мандарины и хурму. В тот день отец закрыл лавку гораздо раньше того часа, когда пьяницы обыкновенно возвращались домой, и, посадив меня в грузовик, направился в сторону севера.

После того как мы, выехав за границы Сеула, оставили позади несколько контрольно-пропускных пунктов, по обе стороны двухполосной дороги показались поля, покрытые снегом. Когда мы ехали по неровному асфальту, пустые ящики из-под фруктов, загруженные в багажный отсек, бились друг о друга. Этот дребезжащий звук казался мне наполненным чувством одиночества.

Каждый раз, когда отец проезжал поворот, он снижал скорость, говоря: «А вдруг асфальт покрылся тонким слоем льда?» После нескольких часов езды грузовик наконец остановился неподалеку от нескольких фермерских домиков, стоявших так, словно они были окружены выпавшим снегом.

Мы с отцом вошли в один из домов, у входа которого была вывешена табличка с иероглифом «бок», означавшая, что в этом доме кто-то умер. Отец сказал мне, что здесь жил его друг.

В углу двора, на бочке, находился котел. Дрова под ним, казалось, уже прогорели, однако сквозь зазор, образовавшийся между котлом и крышкой, клубами вырывался белый пар. Слабое пламя освещало противоположную сторону двора, а бочка изнутри пылала красным. Несколько людей, окружив ее, грелись, стоя у огня и шумно разговаривая. Перед бочкой стояла палатка, на ткани которой плясали черные тени людей.

Следуя за отцом, я отвесил два глубоких поклона перед траурным портретом некоего старца. Тот старец, отсутствующим взглядом смотревший сквозь стекло рамки на шумный двор, был другом отца. Когда мы с отцом поклонились, сидевшая рядом с портретом громко рыдавшая старуха поприветствовала отца с благодарностью и привычностью, словно делала это постоянно, а потом обратилась ко мне. «Узнаешь ли ты меня?» — спросила она. Когда я энергично закивал головой, она сказала: «Мальчишка, я принимала роды у твоей матери, ты помнишь, кому ты обязан появлением на этот свет?»

Пока она беседовала с отцом, я рассматривал дом изнутри. Это был первый раз, когда я приехал в дом, где справляли траурную церемонию, поэтому я не мог даже представить, что сразу за ширмой может лежать труп. В течение всего времени, пока мы ехали сюда, я думал лишь о том, как мне успокоить свой урчащий живот, впавший от голода. Мне казалось, что справиться с этой задачей был способен только суп, медленно кипевший в котле в углу двора.

После того как мы поели супу, отец предложил мне пойти полюбоваться ночной природой, которая, по его словам, в этих местах была прекрасна, словно мистическое животное с тысячью глаз. Мы пошли по узкой тропинке, проложенной между домами фермеров. Вскоре нашим взорам открылось поле, расстилавшееся, точно выбеленная простыня. Вдали виднелись стога сена, стоявшие, будто рассерженные бирюки, обсыпанные пшеничной мукой, и темная, как бездонная пропасть, замерзшая поверхность ручья. Это было то время, когда в полночь еще ревела сирена, оповещавшая о начале комендантского часа.

То, что мы с отцом гуляли так поздно ночью, было редким событием. И хотя все вокруг тогда было покрыто снегом, та ночь вспоминается мне как ночь во время сухого сезона. Свет звезд в небе и свет, отражавшийся от снега, лежавшего на поле, сливались воедино. Высоко над полем, пересекая ночное небо и освещая снежный пейзаж, длинной дугой вытянулся Млечный Путь.

Отец, принявший несколько чашек макколи[29] из рук старейшин поселка, шагал, пошатываясь, широко расставляя ноги и размахивая руками. Но мне показалось, что он шел так не оттого, что был пьян. Он двигался по снежной дороге так, чтобы не упасть или не поскользнуться. Когда мы с отцом дошли до середины поля, он внезапно остановился и, подняв голову, стал рассматривать небо. Я тоже вслед за ним стал всматриваться в темный свод.

Вскоре я понял, что мистическое животное с тысячью глаз, о котором говорил отец, и было ночным небом. Я задал себе вопрос: как часто за свою жизнь я смотрел на ночное небо? Я не мог назвать точного числа, но оно вряд ли превышало сотню. И неизвестно почему я подумал тогда, что это было первое ночное небо в моей жизни. Холодное и яркое ночное небо. Незнакомое ночное небо, оно казалось твердым, крепким, словно только появившийся зуб. Отец ничего не говорил, я тоже молчал. Мы долго стояли так, задрав головы; мы просто смотрели на небо. Я не знаю, о чем тогда думал отец. Ясно было одно: он плакал. Я знал это, хотя он делал вид, что любуется звездами.

На следующее утро, когда мы проснулись, переночевав в одной из комнат дома, в котором проходила поминальная церемония, отец снова повел меня в то поле, где мы были прошлой ночью. Естественно, света звезд, заполнившего тогда небо, больше не было видно. Вместо этого в небе можно было различить птиц с красным лбом и черным хвостом. Это были японские журавли, два раза в год совершающие перелеты между Сибирью и Японией. Жизнь и смерть этих птиц связана с небом. Благодаря звездам и журавлям поле темной ночью и ясным днем выглядело по-разному.

В тот раз отец сказал мне, что давным-давно, когда я еще не родился, он стоял здесь рядом с матерью и точно так же рассматривал журавлей, летевших по небосклону. А теперь рядом с ним стоял я и смотрел на тех же журавлей, за которыми когда-то наблюдали они с матерью, еще не зная, что на свет вот-вот появлюсь я, и я буду дышать, плакать и смеяться. В тот момент у меня мелькнула мысль, что это удивительно. Тогда я еще не знал, что такое событие надо называть не удивительным, а грустным. «Почему журавли летают по-прежнему, а матери больше нет?» — крутилось у меня в голове.

В тот день, когда мы с отцом собирались вернуться в Сеул, все еще носившая траурную одежду старуха сказала, что, перебирая и приводя в порядок памятные подарки мужа, она обнаружила подзорную трубу и теперь хочет передать ее отцу. Пока я направлял объектив подзорной трубы вверх и пытался что-нибудь разглядеть, отец, схватив вдову за руку, воскликнул:

— Даже если в конце концов человек исчезает, все в этом мире остается неизменным!

Возвращаясь в Сеул, отец больше ни разу не взглянул на небо. Вместо этого он произнес:

— Твоя мать была действительно светлым человеком. Чистая и светлая, словно та ночь, которую мы вчера видели. — Потом он добавил: — Вчера я был пьян. Я в самом деле был пьян.

«Интересно, — подумал я, — отчего отец мог быть пьяным вчера? Вряд ли он захмелел с макколи». Если вернуться в то мгновение, можно предположить, что он был пьян от света звезд или, быть может, он опьянел от печали. Когда я получил подзорную трубу от хозяина дома, в моей голове развернулась картина той ночи. Она была похожа на последнюю ночь, которую я провел в Институте по развитию талантов. Тогда бесчисленное множество снежинок тоже мерцало надо мной белым светом, напоминавшим сияние звезд той ночью.

Снежинки в ночном небе выглядели, словно звезды, свет которых заполнил черную Вселенную. О чем я думал в тот миг, когда, стоя рядом с плачущим отцом, рассматривал ночное небо, мигавшее тысячью глаз? «Вау!» — вырвалось у меня, когда я поглядел в подзорную трубу: мне в голову пришла мысль, что небосвод похож на гирлянды, развешанные на рождественской елке. А еще я подумал: в конце концов, Земля тоже — всего лишь одно из бесчисленных небесных светил. Еще у меня родилась такая идея: мы с отцом сели на одну из звезд и отправились путешествовать в центр Вселенной.

В то время отец был рядом со мной, но сейчас я остался один. Я был так же одинок, как каждая из этих белых снежинок, плывущих в воздухе. Теперь отец покинул это небесное тело, быть может даже эту Вселенную. Из-за него я стал одиноким. Такое чувство, как одиночество, возникает, когда рядом нет того, кого ты любишь. Действительно, какой смысл в том, что в этой Вселенной, на такой планете, как Земля, ты становишься одиноким путешественником?

Отец, вероятно, знал ответ. Иногда он, как в ту памятную ночь, шагая по дороге, останавливался, смотрел в небо и, размеренно дыша, думал о чем-то. Возможно, он старался представить себе картину, которую невозможно вообразить.

Созданные таким образом картины он обычно сохранял в записной книжке. Когда я спрашивал, что он записывает туда, то слышал такой ответ: «Я записываю события, которые нельзя забывать. Если их не запомнить или не записать, это будет равносильно тому, что все они исчезнут без следа». Он заносил в книжку такие незначительные факты, что порой мне нелегко было догадаться, в чем их ценность и как она проявится в будущем. Каждый день в девять часов утра отец записывал, какая погода стоит за окном, хотя это и так было видно невооруженным взглядом, списывал указанные в газете минимальную и максимальную температуру воздуха, направление и скорость ветра, заголовки новостей всех стран мира, заносил расходы на основные блюда и закуски, которые ел по утрам и в обед, вплоть до одного вона…

Записи, значение которых трудно понять, были подобны мыслям, неоднозначным и не имеющим четких контуров, меняющим форму, словно облака, подгоняемые ветром. Когда отец, замерев на середине дороги, смотрел в небо, в его голове рождались именно такие мысли. Потом он вспоминал их и, какими бы они ни были абсурдными, записывал их в свою книжку. Например, фантазии, которые не имели шансов воплотиться в жизнь; мечты, осуществить которые он страстно хотел; желания, которые можно было описать только словами, никак не связанными с нашей реальностью. Мне было любопытно узнать, почему он заносил в записную книжку такие фантазии, мысли, желания, когда было совершенно ясно, что они не исполнились до сих пор и никогда не исполнятся в будущем.

Однажды отец показал мне статью, вырезанную из научного журнала. Рядом со статьей был рисунок коробки. В статье говорилось, что внутри коробки находится кошка и сосуд с цианистым калием. Отец, довольный, словно одноклассник, добившийся успехов в учебе, объяснил мне, каким сильным ядом является цианистый калий. Он с гордым видом заявил:

— Имея даже один грамм яда, можно сделать многое.

В статье говорилось, что в течение часа сосуд расколется с вероятностью один к одному.

— Если сосуд расколется, кошка обязательно умрет, — добавил отец.

Я подумал, что если яд настолько сильный, как говорит отец, так оно и будет: кошка непременно умрет. Мне стало жалко ее.

— А теперь скажи мне: спустя один час эта кошка будет мертва или жива? — спросил отец.

— Это бессмысленная загадка? — спросил я.

— Нет, — ответил отец, — это по-настоящему серьезный вопрос.

Я поразмыслил и ответил наугад:

— Наверно, жива.

Не было смысла долго мучиться, и если выбирать из двух вариантов ответа, этот нравился мне больше.

— Даже если кто-то отгадает ответ, он будет правильным лишь наполовину, — сказал отец. — Если посмотреть на рисунок, который находится здесь, можно понять почему.

Я думал о том, что мне очень жалко пойманную учеными кошку, которая должна умереть, отравившись цианистым калием. Но в газете оказалась еще одна кошка, которую я жалел даже больше. На рисунке, размещенном в статье, была изображена кошка, половина которой умерла, а другая половина оставалась живой. Мертвая половина кошки лежала на полу, а живая — по-прежнему стояла. Словно разрубленная одним ударом искусного воина, кошка была разделена на половинки.

— Как такое возможно? — спросил я недоуменно.

Отец, выслушав мой вопрос, ответил значительным тоном:

— Такое возможно, потому что это — мир квантовой теории.

Насколько же красиво прозвучали те слова! И что это за мир квантовой теории, где подобное возможно? В том удивительном мире еще до того, как я, открыв коробку, увижу, жива или мертва кошка, она уже существует в таком странном состоянии: наполовину мертвая, наполовину живая.

— «От вашей позиции наблюдателя зависит конечный вывод: считать ее мертвой или живой», — процитировал статью отец.

Эти слова показались мне настолько удивительными, что у меня возникло ощущение, будто на моих глазах рождается чье-то гениальное творение.

Отец продолжил читать статью:

— «Однако еще более удивительная вещь случится после. Событие, которое вполне могло произойти, пока коробка была закрыта, после того как вы откроете коробку и скажете, жива кошка или мертва, станет событием, которое уже не произойдет. Конечно, в принципе свершение этого события возможно, но в реальности этого не случится. Допустим, что Вселенная близка к бесконечности. Это равносильно тому, как если бы выпали все варианты чисел, какие только могут быть. Например, число возможных комбинаций, которые могут выпасть, если бросить кости, составит всего тридцать шесть. Конечно, мы не знаем, выпадут ли все эти сочетания, даже если повторим бросок десять тысяч раз. Но если мы будем бесконечно, раз за разом бросать кости, однажды придет день, когда мы получим все варианты сочетаний, которые только могут быть. Тот же порядок действует в отношении Вселенной: если считать, что Вселенная близка к бесконечности, событие, которое может наступить, обязательно когда-нибудь наступит. События, которые сейчас не произошли в этом мире, обязательно произойдут в другом. Если вы видите живую кошку, в это же мгновенье в другой Вселенной вы видите мертвую кошку».

После того как отец прочитал статью, я тоже стал, шагая по дороге, иногда внезапно останавливаться. В такие моменты я молча смотрел на небо или на далекую гору. В голову мне лезли всякие совершенно бесполезные мысли, начинающиеся со слова «если»: если бы рост был примерно на десять сантиметров выше, чем сейчас; если бы я родился в семье олигарха; если бы я был американским мальчиком; если бы я жил в двадцать втором веке; если бы была жива мать; если бы я смог сказать ей что-нибудь…

Разумеется, у меня были и другие мысли. Например, я представлял, как мог бы вступить в школьный бейсбольный клуб, выступающий под флагом с изображением голубого дракона, стать его стартером перед финальным матчем в выпускных классах средней школы или, на худой конец, выиграв приз в олимпийской лотерее отца, отправиться с ним в недельное путешествие по всей стране на автомобиле «Дэу Леман».

Таких желаний было немного, и знание того, что они не являются совсем уж неосуществимыми, приносило мне удовольствие. Хотя на самом деле, даже если бы все эти мечты оказались совершенно невыполнимыми, мне было бы безразлично. Я не перестану мечтать, даже если ничто из задуманного никогда не станет реальностью, даже если другие скажут, что это бессмысленные фантазии. Я все время буду думать о событиях, которые не могут произойти в этой Вселенной, о событиях, которые не произойдут в этом мире, что бы я ни делал, о невозможных событиях. Потому что я живу в мире квантовой теории. Я буду все время думать без сна и отдыха. Во имя самого себя, живущего в другой Вселенной. Во имя отца, который, возможно, по-прежнему продает фрукты в другой Вселенной. Во имя матери, которая, возможно, живет вместе с нами в еще одной Вселенной. Во имя той возможности.

Издевательские пожелания близнецов

Я приблизил правый глаз к окуляру подзорной трубы, но увидел лишь мутноватый матовый свет, потому что не мог настроить фокус. Пока я, крутя туда-сюда колесико регулирования, смотрел на этот текущий, словно вода в реке, свет, кто-то постучал в ворота дома. Следуя за хозяином, я вышел во двор. Под ржавыми железными воротами показались черные тени двух фигур в костюмах и две пары обуви. Мне почудилось, что мое сердце остановилось. Словно насекомое, инстинктивно ползущее на свет в поиске выхода, я вдохнул холодный воздух и устремил взгляд поверх забора, стоявшего позади площадки для чанов с соевой пастой. Я успел быстрым шагом пересечь двор и уже схватился рукой за верх прочного цементного забора, когда услышал, как хозяин дома спрашивает: «Кто там?» Мой разум был спокоен. Я ни о чем не думал, потому что знал, что, если начну, — они прочитают мои мысли. Забор неожиданно для меня оказался высоким. Когда я спрыгнул с него, подзорная труба сильно ударилась о землю, но мне некогда было переживать или жалеть об этом. Когда я перестал думать, чувства тоже исчезли. Спокойно схватив подзорную трубу, у которой, видимо, внутри что-то сломалось и теперь дребезжало, я перешел широкую дорогу, по которой курсировал сельский автобус, и направился в переулок, что располагался напротив.

Это был настолько узкий переулок, что, когда по нему шли два человека, их плечи касались друг друга. В каждом закоулке здесь воняло мочой. Я хорошо знал, что, если заглянуть в переулок со стороны улицы, он покажется совершенно обычным, но стоит войти в него, как станет ясно, что, подобно муравейнику с его нескончаемыми проходами, он не имеет конца — только новые ответвления других переулков.

Местом, куда я собирался идти, был пустырь, который можно было увидеть, если чуть подняться в гору и пройти конечную остановку автобуса. Сейчас у меня не хватало даже смелости оглянуться назад, чтобы убедиться, что меня не преследуют.

На пустыре был навален мусор. Там как попало громоздились автомобиль с разбитыми окнами и оторвавшимися дверьми и колесами и искривленная арматура, торчащая из наполовину раскрошившихся цементных блоков. Пустырь был огорожен со всех сторон забором из трехлистного апельсинового дерева. Если пройти в конец заграждения с левой стороны, можно было отыскать в заборе щель, через которую с трудом пролез бы ребенок. За ней открывался вид на крутой склон, где днем народ весело проводил время. Туда не проникал ветер. Пустырь был окружен холмами. С этого места хорошо был виден весь поселок. Прямо перед склоном стояла церковь, а если спуститься примерно на три метра, легко было найти огород.

Я лег, прислонившись к забору, и стал размеренно дышать.

В три часа дня солнце светило тускло. Я смотрел, как оно согревает борозды на поле, и, по мере того как картина, что стояла перед моими глазами, теряла свою четкость, меня охватывало чувство, похожее на печаль. Мне казалось, что все люди, включая моего отца, по-прежнему живут в этом мире и только я провалился в другую реальность. Меня не оставляло ощущение, что я сплю и что, если сейчас проснусь, все вернется на свои места.

«Такой возможности не существует, — вдруг раздались голоса в моей голове. — Потому что нет другой Вселенной, подобной нашей». Я тут же пришел в себя. Говоривших было двое: сначала в левое ухо мальчик сказал: «Такой», а затем в правое ухо девочка добавила: «возможности». Они говорили по очереди высокими, чистыми голосами детей, не достигших еще периода полового созревания. Такими красивыми голосами хорошо было бы петь на трибуне стадиона во время открытия спортивных соревнований.

«Другого мира не существует. Мир, в котором мы живем, — единственный. Твой отец умер. Поэтому ты теперь — сирота. Если даже дойдешь до конца Вселенной, факт твоего сиротства нельзя изменить». У меня закружилась голова, потому что голоса доносились с двух сторон и звучали по очереди. Я почувствовал подступающую мигрень. «Нет нигде такого мира, как мир квантовой теории. Если кошку разрубить мечом пополам, из нее вывалятся кишки и она умрет. Ведь не бывает такого, чтобы половина кошки была живой, а половина — мертвой!» Я заткнул уши. «„Это не так!“ — возразил я невидимым собеседникам. — Результат зависит от того, кто наблюдает!» — «Ты где? Где ты? Отвечай, где ты?» — мальчик и девочка заговорили вместе, спеша и перебивая друг друга. Я снова перестал думать. «Ты, наверно, веришь, что наблюдаешь за этим миром?» Я не шелохнулся. «Отвечай!» — раздалось одновременно с обеих сторон. Я ничего не говорил, ни о чем не думал.

«Конечно, раз он живет в такой сумасшедшей трущобе, его все тошнит и рвет на кого-то, а?» — вдруг в моем сознании послышался другой голос — это был голос Ли Манги. «Из-за этого гадкого запаха мой сумасшедший нос отказывается дышать, а? — снова донеслись до меня его мысли. — Сумасшедший паршивец чудо-мальчик… когда я встречу его, то буду долго-долго жевать, а потом прилеплю, как жвачку, на этот сумасшедший забор, а?»

Мне стало любопытно узнать местонахождение Ли Манги, поэтому я оперся левой рукой о землю, чтобы приподняться и выглянуть из-за забора. В этот момент я опять услышал речь близнецов. «Подумай о чем-нибудь! Расскажи о желаниях твоего отца, о своих желаниях! Скажи нам, что, хотя они не исполнятся здесь, они могут исполниться в другой Вселенной!»

Я в который раз начал дышать медленно, словно глотая воздух по молекуле и считая их одну за другой. «Может быть, мне сказать, почему ты не можешь говорить? — произнес Ли Манги в моей голове. — Потому что так думают только проигравшие в этой жизни. Такие неудачники живут несчастливой жизнью, умирают жалкой смертью и царапают в своих записных книжках желания, которые никогда не смогут исполниться. Они прозябают, мечтая не об этом современном мире, а о совершенно другом. Твой отец был именно таким человеком. Пьяница, брошенный даже собственной женой. Именно такое будущее ждет и тебя».

— Это не так! — рявкнул я, резко вставая.

Услышав мой голос, близнецы, одетые в черные костюмы, побежали в сторону забора. Увидев это, я спрыгнул в огород, разбитый перед склоном. К счастью, мои преследователи зацепились за колючки трехлистного апельсинового дерева, и, пока они, будучи не в силах сдвинуться с места, пытались освободиться, я побежал в сторону желтого здания церкви. На бегу я снова и снова повторял про себя одну мысль. Собрав всю силу воли, чтобы меня услышали, я мысленно крикнул так сильно, что от моего голоса головы близнецов, наверное, могли разлететься на куски: «Это не так! Это не так! Вы поняли? Вы поняли, а? Сумасшедший гермафродит, эй ты, сумасшедший гермафродит! Это не так! Это не так! Это совершенно не так!» Твердя эти слова, я обошел здание церкви.

Однако в конце концов на куски разлетелась моя душа, а не головы близнецов. Казалось, у меня внутри произошел взрыв, но только, как при замедленной съемке, он длился и длился вплоть до наступления ночи, а потом обломки моей души рухнули в одно мгновение. Я начал медленно тонуть в море отчаяния, словно британский корабль, в котором пробила дыру торпеда американской подводной лодки. Только я нашел записную книжку отца, как у меня исчезла надежда встретить мать, и теперь я брел туда, куда вели ноги, словно скаковая лошадь, покинувшая беговую дорожку.

Сеульская улица, на которую опустилась темнота, была заполнена людьми, быстрым шагом возвращавшимися домой. Люди на автобусной остановке, вытянув шеи, проверяли номера подъезжающих автобусов. Неоновые вывески магазинов, теснившихся в каждом здании, сообщали, что они все еще открыты. В лавке, где продавали манты, белый дым взвивался вверх, словно колонна. Мне было холодно и одиноко.

Я был голоден. Я представил себе, как манты, сложенные в котле, набухают в обжигающем воздухе, как тесто постепенно становится прозрачным, впитывая в себя горячую влагу. Я представил себе теплый мясной сок, понемногу выделяющийся из начинки и скапливающийся в сердцевинах мантов. Я понял, что ощущение холода означало, что мне не хватало тепла сейчас, чувство одиночества — что у меня не было ни семьи, ни друзей, а чувство голода — что я хотел и не мог поесть мантов.

Вот какие чувства владели моей душой в тот час. Все мечтают о том, чего у них нет. Например, о любимом человеке, деньгах, здоровье, удаче… Желать то, чем ты не обладаешь, это все равно что думать о дырке от пончика, которого у тебя все равно нет. Я продолжал идти, чтобы не думать о чашке с несколькими мантами, но чем дальше шагал, тем яснее представлял себе морщинистые, аппетитные складки мантов и выступившие на них капли воды. Мысли о них были яркими, острыми, словно лезвие ножа.

Внезапно меня охватила грусть. По сравнению с этой четкой, ясной картиной даже идея существования мира квантовой теории или другой Вселенной казалась неправдоподобной и лишенной всякого смысла. Для того чтобы забыть о мантах, я шел не останавливаясь, пробираясь между людьми, спешащими домой. Но даже свет от фар встречных машин образовывал круги, напоминавшие манты.

Я прошагал так довольно долго, когда передо мной внезапно появились ворота какого-то университета. Я никогда не был в нем, но, неизвестно почему, он показался мне знакомым. Посмотрев на вывеску с названием университета, я вошел во двор. В это время навстречу мне спускались студенты, направлявшиеся к университетским воротам. Вероятно, все последовавшие события произошли из-за мыслей о мантах. Я спросил у одного из ребят, не знает он ли случайно студента, который лучше всех в мире бросает коктейль Молотова, но тот, ответив, что не знаком с таким, ушел в направлении ворот. Я стоял, глядя ему вслед.

НАШИ ЛИЦА СТАНОВЯТСЯ ПОХОЖИМИ

Пока я шагал по мрачному, темному коридору четырехэтажного здания Студенческого союза, я понял, что, если бы не манты, вероятно, мой рассказ мог бы закончиться на этом. Стена, вдоль которой я шел, была покрыта надписями, рассказывавшими о самых заветных желаниях. У меня таких не было, но, глядя на них, я снова захотел жить. Стенгазеты, плотно приклеенные к стене, показывали примеры того, что жизнь — это бесконечный путь борьбы, движения в сторону предмета страстного желания. Может случиться так, что там было иное содержание? Что ж, и такое может быть. Честно говоря, на самом деле я не понимал даже половины того, что было там написано. Поэтому я и не могу доверять своей памяти.

Сейчас начало весны 1986 года. Сколько можно насчитать людей, которые помнят содержание стенгазет, висевших тогда в коридоре Студенческого союза того университета? Поэтому кто станет утверждать, что моя память подводит меня, подкидывая такие заголовки для тех стенгазет: «Горячо поддерживаем создание штаба для завоевания мантов!», «Разогнав кимбабы, созовем парламент мантов со свиным мясом и из пшеничной муки!», «Свергнем голод с помощью горячих мантов!»? Возможно, они запомнились мне такими, потому что в те минуты в моей голове были только манты, только они.

В тот момент, когда я почти прошел коридор со стенгазетами, откуда-то послышалось пение хора. Оно напоминало торжественный похоронный марш, если использовать цветовые ассоциации — это была «черная» песня. Когда я продолжил идти, стало ясно, что она доносилась из-за двери, на которой была прикреплена табличка со словами «Студенческий союз».

В эту комнату меня отвела одна из студенток. Ниже меня ростом, закутанная в широкий, словно пальто, шарф ультрамаринового цвета, она выглядела как заместитель начальника без лица, появившийся в книге «Галактический экспресс-999», особенно если смотреть на нее сзади. Рывком распахнув дверь, она крикнула певшим песню людям: «Этот мальчик ищет студента, который лучше всех в мире бросает коктейль Молотова».

Пение резко прекратилось. Все пристально уставились на нас, словно наш внезапный приход расстроил веселье и тем испортил присутствующим настроение. Внутри офиса находилась раскаленная печка, и от нее шло тепло. Возле двери стоял старый диван, а напротив — стол, на котором в беспорядке лежали пластиковая бутылка с макколи, бумажный стаканчик и закуски. Очкарик в полупальто с капюшоном выкрикнул имя какого-то студента. Вокруг него и того, кого он окликнул, сразу образовались две группы.

В это время я совсем потерял интерес к человеку, который лучше всех бросает коктейль Молотова. Мое внимание целиком захватил наполовину съеденный блин, затерявшийся между бутылкой макколи и бумажными стаканчиками. Крапинки зеленого цвета в нем выдавали использованные при приготовлении лук или тыкву, красного цвета — красный перец, а желтый цвет пропекшегося теста — хорошо прожаренную пшеничную муку.

Вскоре кто-то снова затянул песню. Когда я услышал ее вблизи и разобрал слова, стало понятно, что это была песня о гневе и чувстве собственного достоинства крестьянина. Я стоял перед диваном и глотал слюну, но в конце концов, не выдержав, протянул руку к блину и, оторвав от него примерно половину, быстро запихнул в рот. Вопреки моим ожиданиям блин оказался холодным и влажным, но в любом случае он был великолепен!

Люди, не обратив внимания на то, что я съел блин, продолжали петь, кричали что-то друг другу, шумно спорили, доказывая свою правоту. Умяв остаток блина и уже будучи не в состоянии остановиться, я выпил немного макколи. До этого я пробовал только сочжу, выпить макколи и прочувствовать его вкус раньше не представлялось случая, но, как бы там ни было, в тот момент он тоже показался мне очень вкусным!

Вдруг кто-то вскинул руки, словно призывая небо в свидетели, и громко крикнул: «Спросим у брата Сончжэ!» Другой человек, воскликнув: «Аллилуйя! Брат Сончжэ — наш гуру, уж он-то, наверно, знает все!» — ударил в барабан в знак согласия с высказыванием предыдущего человека. В их интонациях чувствовалась некая театральность. Но даже в такое время я, словно пылесос, втягивал в себя через рот лежавшие на столе кальмары и кофе, попадавшиеся под руки луковые кольца и другие закуски. «Это кто еще такой? — раздался чей-то веселый голос в моей голове. — Говорили, что свадьба пышная, а есть нечего, а оказывается, это ты, чудо-мальчик, все съел!» Я поднял голову.

— Это брат Сончжэ! — закричал кто-то в тот же момент.

— Брат Сончжэ! — повторил я вслед за ним.

Остальные студенты принялись наперебой спрашивать:

— Значит, брат Сончжэ был тем человеком, которого ты искал?

Я кивнул.

— Эй, — протянул кто-то недоверчиво.

Студенты кричали, что не может быть, чтобы человек, который должен лишь обтачивать камни, бросает коктейли Молотова, и что они найдут среди своих человека, который лучше всех в мире бросает коктейль Молотова. Из-за этих криков стало шумно, поэтому я, стараясь перекричать гвалт, обратился к брату Сончжэ:

— Брат, у тебя есть деньги?

Я тут же снова услышал его мысли: «Что это, тыква неожиданно отрастила ноги и начала ходить сама?»

— У меня есть все, кроме денег, — сказал я.

«Только меня увидел, а уже говоришь о деньгах, — мысленно укорил меня брат Сончжэ. — Я вижу, тыква полностью облеплена грязью общества».

— Послушайте, я, конечно, не мог как следует вымыться, после того как сбежал от полковника Квона, но я не полностью покрылся грязью. Послушайте, купите мне порцию мантов.

Когда брат Сончжэ посмотрел на меня, в моей голове раздалось: «Кымандо!»[30] Только я услышал это слово, как внезапно нахлынула грусть и на глаза навернулись слезы.

— Что с тобой? Почему ты плачешь? — спросил брат Сончжэ.

Его глаза тоже вдруг покраснели.

— Вы же только что велели мне прекратить.

Уверяя меня, что не говорил подобного, брат Сончжэ протянул мне руку. Тут я понял, что напрасно так подумал про него: на самом деле он просто вспомнил о лавке «Командо», хозяином которой был мистер Ко. В тот же вечер я пошел с ним в ту самую лавку «Командо», находившуюся прямо перед университетом, и съел целых пять порций разных видов мантов. Той ночью я вынужден был стеснить брата Сончжэ, оставшись у него.

Совершенно опьянев от быстро выпитого макколи, сильно покраснев от непонятного жара, я болтал без умолку, пока не наступила глубокая ночь. Мне казалось, что мое тело набито под завязку черными и красными гласными и согласными буквами, точно стенгазета.

Когда брат Сончжэ освободился от служебных обязанностей, я рассказал ему без утайки, что случилось со мной, начиная с момента, как, встретив мистера Питера Джексона, я узнал от него, что сообщение матери ищет меня, и до того момента, как сбежал из Института развития талантов. Также я рассказал о том, что теперь знаю, о чем думают люди в самые страшные минуты страданий в комнате для допросов, и о том, как меня вырвало на новый, только что купленный костюм Ли Манги. Я не расслышал точно, что брат Сончжэ говорил в ответ на мой рассказ, но в его речи мне чудились слова утешения, от которых внутри становилось теплее… Слушая его голос, незаметно для себя я уснул.

Когда я снова приоткрыл глаза, в комнате был только я один. Брата Сончжэ не было видно; он не вернулся ни тем днем, ни следующим. Полностью пробудившись ото сна, я отправился на кухню, нашел там рамён и, сварив его, съел. Обнаружив на книжной полке роман русского писателя Николая Островского «Как закалялась сталь», я прочитал несколько страниц и сразу закрыл книгу. Потом я наткнулся в углу комнаты на кассетный магнитофон и стал, хихикая себе под нос, слушать смешные истории, присланные радиослушателями на передачу. Убаюканный чужими голосами, я снова сам не заметил, как уснул. Сон подкрался тихо, словно вор, но, когда я прорывался сквозь дремоту, он не спешил уходить, как нежеланный гость. Пробуждаясь, я несколько раз терялся, не в силах понять: эта темнота — темнота ночи или раннего утра. Мне было трудно различить, проснулся ли я или вижу сон во время сна. Каждый раз в таких случаях я прилагал усилия, пытаясь осознать, кто я такой или где я нахожусь. В семнадцатую весну своей жизни я уже не был ребенком, но еще не стал взрослым. Я отдавал все силы, что у меня были, чтобы найти себя в этом мире.

Однажды, когда я, в очередной раз вырвавшись из объятий сна, лежал и думал о разных вещах, у меня в голове всплыли слова, сказанные мне братом Сончжэ. Тогда я был пьян, поэтому теперь помнил все нечетко, но, кажется, он произнес следующее: «Как-то раз я рассказал о снах, которые ты видел в больнице, и уже почти забыл об этом, но тут появился человек, который взялся расспрашивать меня, знаю ли я, что стало с тобой… Увидев тебя по телевизору, он был сразу очарован тобой, одним словом, стал твоим поклонником…»

Когда я слушал эти слова, мое сердце неизвестно почему бурно заколотилось, а лицо запылало — до такой степени я был взволнован. Кто мог интересоваться тем, что станет со мной в этом мире? Мое любопытство было удовлетворено уже после обеда. Когда опустились сумерки, тот человек нанес мне неожиданный визит: видимо, он разузнал, что я пришел к брату Сончжэ, и тут же нашел меня. Войдя в комнату, он представился, назвавшись Кантхо. Это было мужское имя. Сидя в комнате, вертя в руках сигарету, он рассказывал, что в конце прошлого года видел мое выступление в передаче «Специальный новогодний парад чудо-мальчиков».

— На том представлении ты показал дар видеть то, что творится в душах других людей, верно?

На самом деле все это произошло из-за Ли Манги. Если бы он не хвастался своими способностями, я бы не совершил такой глупый поступок на глазах у всего мира. О каком даре можно говорить, когда разделяешь вместе с невинными людьми их самые прекрасные воспоминания, за которые они цепляются в минуты самых страшных мучений? Если благодаря своему таланту ты стал частью той машины, которая бросает в тюрьму невинных людей, можно ли назвать такой талант даром?

— Ну и что? — спросил я.

— Но что было самым удивительным, так это то, что, когда ты стал плакать, все люди, собравшиеся в студии, тоже заплакали. Заплакали даже телезрители. Такое случилось не впервые. Раньше — во дворце Чхонвадэ — тоже было море слез, ты помнишь? Все думали, что они рыдают от жалости к тебе, но это было не так. Возможно, если бы ты смеялся, все прыгали бы от радости, считая, что им действительно весело. Это произошло не только потому, что ты можешь чувствовать чужие души, но и потому, что у тебя есть способность передавать другим то, что творится в твоей собственной душе. Потому что у тебя есть дар пробуждать в сердцах окружающих сожаление и сочувствие. Я знаю, откуда у тебя появилась такая способность. Ты говорил, что, когда случилась авария, ты видел какой-то яркий свет. Верно?

— Да, верно. Я видел ослепительно-яркий свет.

— Я так и думал. Все из-за того света. Значит, ты видел тот свет.

Вытащив одну сигарету, он поднес ее к носу, тщательно обнюхал, словно проверяя свое обоняние, и прикурил. Запрокинув голову, он очень медленно вдыхал сигаретный дым, будто в это мгновение для него в этой жизни не было ничего важнее запаха табака. В те минуты он был похож на буддийского монаха, выполняющего некий ритуал.

— Поэтому ты пришел. Я верю в то, что похожие люди тянутся друг к другу, где бы они ни находились, словно Земля и Луна. Нас тянет друг к другу. Мы очень похожи.

— Но сюда пришел не я, а вы, брат. И еще, вы говорите, что мы похожи, но что это означает? Что, наши лица так похожи?

Фыркнув, он громко рассмеялся и сказал:

— Если даже мы не очень похожи сейчас, в будущем — мы станем. Пока что важно лишь то, что я страстно желал увидеть тебя.

— Почему вы так хотели увидеть меня? — спросил я.

— Потому что я тоже в далеком прошлом видел тот свет. Я, как и ты, видел тот ослепительно-яркий свет. Он был настолько теплым и мягким, что, войдя в него, не хотелось выходить обратно. Однако мне пришлось вернуться назад одному, оставив там любимого человека. Я думал о тебе, с тех пор как увидел тебя по телевизору. Я не знаю, возможно, ты именно тот человек, которого я так долго ждал. Быть может, поэтому ты сейчас и появился возле меня. Потому что способности, которыми ты обладаешь, крайне необходимы мне для одного дела.

Я попросил его дать мне сигарету. Он охотно протянул мне всю пачку. Вытащив одну сигарету, я сразу почувствовал ее запах. Действительно ли мы так сильно похожи? Я вдруг вспомнил рисовую солому, которая так хорошо высохла на осеннем солнце, что было приятно смотреть на нее. Что будет, если ее поджечь? Насколько ее запах будет отличаться от запаха сигарет? Я попросил Кантхо дать мне прикурить. Когда он выполнил мою просьбу, я вдохнул дым так глубоко, точно это был дым всей моей жизни. Горячий и едкий, он заполнил горло и сразу попал в легкие. В это же мгновенье я закашлялся, зашатался, меня затошнило, закружилась голова.

— То, что я чудо-мальчик, не означает, что я все умею делать хорошо, — пробурчал я, одновременно смущаясь и злясь на себя.

— У тебя голова кружится не из-за сигарет, — задумчиво промолвил брат Кантхо.

Нахмурив лоб, продолжая кашлять, я поинтересовался:

— Тогда из-за чего?

— Она кружится из-за этих разговоров, — спокойно ответил он.

— Каких еще разговоров? — спросил я, все еще хмуря брови.

— Разговоров о том, что мы с тобой сильно похожи, о том, что я искренне желал увидеть тебя, о том, что я тот человек, которого ты ждал… Я имею в виду эти разговоры.

* * *

Я решил, что раз он попросил называть его «брат Кантхо», то я буду звать его просто Кантхо. Узнав, что по ночам я не сплю из-за мыслей об отце, он отправил меня в поселок Сингири, находящийся в провинции Чолладо. Там жил человек по имени Мугон, с ним-то я и провел семнадцатую весну своей жизни.

Первое, что приходит на память, когда говоришь о Мугоне, это его густые, длинные брови и выпуклые, словно сосновая шишка, глаза. Его псевдоним Мугон состоял из двух иероглифов, что означало «цельный», но мне почему-то казалось, что по смыслу было ближе значение «пустой, без всякого содержания».

Почти с десятилетнего возраста путешествуя с торговцем лекарствами, продававшим средство, якобы исцелявшее от всех болезней, и обойдя так всю страну, он везде продемонстрировал свою суперсилу. Одним словом, он был первым чудо-мальчиком.

Дядя Мугон, с его широкими плечами, грубым, смелым лицом, толстыми, словно крышка котла, мощными и крепкими ногами, напоминавшими бетонные опоры моста, даже просто стоя всем своим видом красноречиво говорил, что единственное, во что он верит в этом мире, — это его тело. Поэтому одно лишь зрелище его здорового тела заставляло детей, на физиономиях которых расцвел чешуйчатый лишай, и слабых, худых стариков с желтыми от недоедания лицами верить в то, что можно жить без особых болезней. А поскольку он еще и показывал суперсилу, эффект был максимальным. Номер, с которым он выступал на базарных площадях во всех уголках страны, проходил следующим образом:

1. Сначала дядя Мугон, вытащив меч, одним ударом разрезал толстую стопку газет, а потом просил кого-нибудь из зрителей разрубить редьку, лежавшую у него на животе. Однако восхищение зрителей было особенно сильным не тогда, когда они рассекали редьку на его животе, а когда он, словно осел, быстро съедал распавшиеся половинки.

2. Съев редьку, он наливал до краев в тарелку из-под лапши бензин из бочки и набирал его в рот, точно суннюн[31]. После этого, держа в обеих руках горящие факелы, он ходил по кругу, вращая ими, как на спортивных соревнованиях, а затем подносил пламя ко рту и извергал целый фонтан огня. Каждый раз, когда зрители видели это, они приходили в восторг, взрываясь аплодисментами или сигналя с проезжавших мимо машин. А пока люди горячо хлопали, он, схватив щипцами рыбу, жарил ее на том же огне. Однако, выполняя этот трюк, приходилось быть осторожным, чтобы не проглотить бензин.

3. Потом дядю Мугона обматывали тремя толстыми железными цепями: одной перехватывали грудь, плотно прижимая руки к туловищу, второй связывали согнутые колени, а третью цепь, которая соединяла предыдущие две между собой, перекидывали через его плечо. Концы каждой цепи скрепляли отдельным замком. Закрыв замки, торговец лекарствами бросал ключи от них в близлежащую сточную канаву. Затем с помощью зрителей он швырял дядю Мугона, ставшего похожим на мокрицу, в наполненный до краев резиновый бассейн с высокими, почти равными росту взрослого человека бортиками. Все зрители, привстав на цыпочки, пытались рассмотреть, что там творится, но им была видна лишь зловеще плескавшаяся вода. В таком напряжении проходили одна, две, три, четыре минуты. А потом дядя Мугон, разорвавший все три железные цепи, вставал, выдувая воду, словно кит, и ополаскивал рот, в который до этого набирал бензин. Такая демонстрация суперсилы заканчивалась после того, как, обыскав сточную канаву, находили ключи.

Когда суперсилач дядя Мугон увлекся учением «данаг»[32], он обнаружил, что усердно продаваемые им лекарства от всех болезней не имели абсолютно никакого эффекта.

Однажды шарлатан, продавец лекарств, собрал группу из нескольких человек и обратился к ней с такой речью: «Мир, в котором мы живем, это мир, в котором возникает ноющая боль, горечь на языке, колотье в сердце; это мир, в котором слезятся глаза, дурно пахнет изо рта и немеет тело; это блеклый, отвратительный, сухой, мрачный мир». Тогда полицейские, не имевшие ни терпения, ни желания слушать мошенника, арестовали его, а вместе с ним и дядю Мугона.

Причиной ареста они назвали распространение ложных слухов об эффективности лекарства. Торговец твердил о своей невиновности и о пустых наветах, но полицейские, не став разбираться, просто побили его. Для дяди Мугона, закаленного железными цепями, эти удары, наверное, были все равно что лечебный массаж, но старик, который всю жизнь только и делал, что продавал фальшивые лекарства, сразу упал в обморок.

Дядя Мугон мог спокойно выйти из полицейского участка, раздвинув железные решетки, казавшиеся ему мягкими, словно корейские тянучки, но он, верный своему долгу, всю ночь ухаживал за потерявшим сознание стариком. Потому что, как потом говорил дядя Мугон, тот старик тоже пытался лечить его в свое время: кормил его тем самым лекарством от всех болезней, мазал им его голову, заставлял нюхать. Но лекарство от всех болезней не подействовало. Старик же, после того как его отпустили, вернувшись обратно в гостиницу, слег и потом долго болел, в конце концов став полупаралитиком.

Дядя Мугон рассказывал, что лишь тогда он понял, что болели вовсе не люди, а этот мир, и что главной работой продавца лекарств было лечение нашего мира. Только по истечении пяти лет, в конце завершения изучения системы «данаг», он смог постичь секрет космоса. Положив этот секрет в основу своего дела, дядя Мугон построил в Сингири собственную ферму, дав ей название «Спаси себя сам», и начал заниматься сельским хозяйством, используя новаторские методы выращивания сельхозпродуктов.

Согласно идее, заложенной в этих методах, всем семенам уже с самого начала их жизни соответствуют определенные звезды, находящиеся в определенном месте. Позже, когда проклевываются ростки, каждая сельскохозяйственная культура естественным образом связывается с конкретной звездой и растет благодаря ее энергии. Фермер — человек, который вечно наблюдает за положением звезд на небе, поэтому он знает, как притянуть прямой поток их энергии на свое поле.

Поэтому дядя Мугон и считался человеком, знающим секреты космоса. Среди тайн, известных только ему, были истины о том, что яблоко зреет благодаря энергии Юпитера, а слива — Сатурна. Когда я выслушал эти объяснения, мне почему-то подумалось, что дядя Мугон прав, и, присмотревшись, я неожиданно для себя открыл, что яблоко похоже на Юпитер, а слива — на Сатурн. Честно говоря, трудно было определить, чем именно форма сливы напоминала Сатурн, но дядя Мугон создавал удобряющие вещества, оживлявшие даже «мертвую» землю, поэтому, возможно, в его методах был какой-то смысл. Хотя уловить его было непросто, особенно если посмотреть на некоторые «рецепты». Например, удобрение из цветов тысячелистника готовилось так: цветы, сорванные около двадцатого июня, клали в мочевой пузырь оленя и вешали под карнизом, а в сентябре закапывали в землю и спустя шесть месяцев, в апреле, повторяли процедуру. Или же, чтобы сделать подкормку из цветочной пыльцы, надо было во время цветения вишни собрать пыльцу, смешать с водой и, сделав из нее тесто, заполнить рог коровы. Спустя сутки, когда твердая масса осела, надо было вылить воду, забить основание рога красной глиной, закопать в землю в конце сентября, а потом еще раз — в начале октября.

— А что, нельзя просто купить удобрение и раскидать его по земле? — простодушно полюбопытствовал я.

— Конечно можно, — решительно ответил дядя Мугон. — Но этот способ известен всем фермерам, он не является секретом Вселенной. А я знаю тайну космоса, поэтому не могу так поступить.

Если так подумать, даже встреча брата Кантхо и дяди Мугона состоялась из-за секрета Вселенной. Брат Кантхо после освобождения из тюрьмы почти не мог спать по ночам и поэтому страдал от хронической нехватки сна. Бессонница сделала его желудок слабым, и, когда он съедал слишком много, его сразу начинало тошнить.

Избранный братом Кантхо способ лечения бессонницы заключался в чтении книги «Саги ёльчжон»[33]. Он читал иероглифы один за другим, водя по ним указательным пальцем до тех пор, пока незаметно не засыпал. Каждую ночь брат Кантхо читал записи о людях, живших несколько тысяч лет тому назад, и вскоре лицо его стало белым, словно лист бумаги, а тело — легким. Потому что в мире иероглифов, стоило Кантхо лишь повернуть голову, как рядом возникал человек, который не смолкал всю ночь и на лице которого отражались грусть, сожаление, отчаяние.

Этот человек, словно экскурсовод, впервые приступивший к интересной работе, повторял, выделяя интонацией некоторые слова: междугородний автобусный терминал Санбон, междугородний автобус, музей народного творчества Сонгёчжон, дом Очжокхён[34], храм Наксанса, пляжи Кёнпходэ, гора Сораксан…

Брат Кантхо был бесконечно зол из-за слов, которые шептал тот стойкий юноша с выражением глубокой печали на лице, выступавший против диктатуры военного режима и не боявшийся даже смерти. Кантхо страдал, потому что этот храбрец твердил слова простые и незначительные, а не благородные и высокие — такие, как демократия, свобода, равенство, объединение.

Лишь только когда брат Кантхо стал не в силах терпеть муки бессонницы и начал уже походить на скелет, он отправился в университетскую больницу. Он не мог ни с кем обсуждать свою болезнь, а осознание того, что ни один человек не способен вылечить ее, заставляло его страдать еще больше. Но в конце концов брат Кантхо все-таки разыскал нужного человека — им и был дядя Мугон.

— А что стало дальше? — тихо спросил я.

— Я просто забрал его страдания, — спокойно ответил дядя Мугон.

— Каким образом? — удивленно поинтересовался я.

— Жить по уму — это и есть секрет Вселенной. Например, если не идет сон, не надо спать. Ведь нет на то никакого предписания. Так не лучше ли, когда постоянно мерещится мертвый человек, просто протереть глаза, а когда хочется что-то увидеть — поднять веки?

— Это что, способ лечения? То есть вы хотите сказать, что мою бессонницу тоже так можно вылечить?

— Нет, это не способ лечения. Даже если есть болезнь, это не значит, что обязательно нужно ее лечить. Существует же выражение: «Жить в обнимку с болезнью». Болезнь — часть нашей жизни.

— Получается, брат Кантхо даже после встречи с вами живет больной?

— Нет, — возразил дядя Мугон. — Он живет в обнимку с болезнью.

Если мы с братом Кантхо так сильно похожи, что нас тянет друг к другу, не означает ли это, что я теперь тоже должен буду жить в обнимку с болезнью?

ДЕЛО ЖИЗНИ — ГЛАВНОЕ ДЕЛО

Апрельская история, от которой разрывается сердце

Над водой в пруду с цветущими лотосами медленно плыла дымка, вокруг на высоких и низких холмах и в горах то тут, то там расцветали дикие вишни, а ветра, дующие в ущельях, становились теплыми. Когда я увидел весенние узоры, вышитые желтым и красным цветом, моя душа заволновалась, мне стало трудно усидеть на месте даже короткое время. Однако, насколько легко воспаряла моя душа, настолько же быстро она опускалась на землю.

В первой половине дня, до обеда, я сажал вместе с дядей Мугоном семенной картофель, рассаду помидоров, таро, разбрасывал подкормку, ускорявшую их и без того быстрый и дружный всход, затем обедал и шел заканчивать работу в поле, но каждый раз под теплыми солнечными лучами меня одолевала дремота.

Когда я, не в силах побороть ее, сидя на поле, клевал носом, дядя Мугон усаживался рядом и рассказывал истории. Истории о том, как некий монах, живший в период позднего Чосон, с места без разбега на одном дыхании перепрыгнул через ворота Независимости; или о том, как генерал Армии независимости в течение одной ночи волшебным образом добрался из Маньчжурии до дома высокопоставленного сановника и вернулся обратно, забрав с собой деньги на военные действия.

Это были рассказы, похожие на сказки. Даже в дни, когда дул теплый ветер, который, казалось, мог поднять нас в воздух, словно воздушный шар, даже когда над нашими головами шел бесконечный цветочный дождь, дядя Мугон рассказывал о левитации, магических способах преодоления расстояния, принципах создания Вселенной, злых духах и знаменитых гуру.

Однако я знал, что в прошлом дяди Мугона, который сейчас вел естественный образ жизни гуру, словно не имея никакой связи с земным миром, была женщина, прожившая с ним ровно три месяца. У них родилась дочь, которая сейчас жила в Понпхёне и называла отцом другого человека. Временами вечером, перед тем как уснуть, он вспоминал свою дочь. В такие дни в темноте подолгу раздавались его тяжелые вздохи, и я слышал его мысли: «Я не знаю, с какого момента моя жизнь пошла по неверному пути». Однажды, не выдержав, я сказал ему:

— Если вы думаете, что ваша жизнь пошла по неверному пути, разве нельзя хотя бы сейчас жить как надо? Идите и найдите дочь.

Но дядя Мугон ничего не ответил, лишь вздохнул про себя: «Это не так-то легко сделать».

— Это лишь трусливая отговорка, — отрезал я, снова прочитав его мысли.

Дядя повернулся ко мне, посмотрел удивленно, но, ничего не сказав, подумал: «Я до сих пор ничего не сделал для нее как отец».

— Так сделайте что-нибудь теперь, — посоветовал я в ответ на его размышления.

После моих слов он резко встал, включил свет и, подойдя к низкому столику, вытащил из его ящика мазь.

— Когда ко мне не шел сон, а в голове бродили разные мысли, я натирал этой мазью лоб, и она очень помогала, — сказал он, а про себя добавил: «Грустно становиться родителем животного с черной головой»[35].

Мазь оказалась лекарством от всех болезней, оставленным бродячим аптекарем.

— Я так не думаю! — заявил я, не соглашаясь с ним.

Не обращая внимания на то, что я говорю, дядя Мугон наносил мазь себе на лоб. Неужели это подействует, недоумевал я? Неужели, если использовать это средство, исчезнут разные беспокойные мысли? Неужели стать для кого-то родителем — грустно? Неужели именно эта грусть была написана на лице отца всякий раз, когда он прикладывался к бутылке с сочжу? Я не мог ответить. Способность читать мысли и способность понимать их смысл на поверку оказались совершенно разными умениями. В этом мире существовало слишком много вещей, казавшихся мне, семнадцатилетнему юноше, непонятными, в том числе все мысли, желания, сны. Я попросил у дяди Мугона мазь и принялся натирать ею лоб. Я подумал, что хорошо бы, если это помогло разобраться в таких вот вещах или, если так не получится, то хотя бы позволило очистить голову от ненужных мыслей.

— Дядя, — позвал я дядю Мугона, когда тот снова лег, выключив свет.

— Давай-ка перестанем теперь рассказывать истории, от которых разрывается грудь.

— Я не это хотел спросить…

— А что ты хотел? — прервал меня он.

— Брат Кантхо сказал мне, чтобы я научился у вас способу правильного дыхания — дыхания новорожденного ребенка. Если я научусь так дышать, смогу ли я тоже узнать секрет Вселенной? Тот самый, настоящий секрет?

— Если откроется чакра на макушке, появится третий глаз и ты познаешь все неведомое тебе ранее.

— Значит, у вас открылась чакра и появился третий глаз?

— Конечно, конечно, — пробормотал дядя Мугон с сонным видом.

Я молча уставился в темноту. Интересно, если бы можно было открыть все секреты Вселенной, без каких-либо проблем, что бы я хотел узнать в первую очередь? Может, моим первым желанием стало бы увидеть лицо матери? Рассмотреть, в чем мы с ней похожи? После этого, наверное, хорошо было бы выяснить, как встретились мать с отцом и почему они расстались.

— Не могли бы вы тогда шепнуть мне на ухо секрет Вселенной? Только не говорите что-нибудь вроде «пей коровью мочу или живи так, как жил».

— Да он, понимаешь ли, прост. Это значит…

— Что это значит? — Мне не терпелось услышать ответ.

— Это значит, что гора становится высокой горой, а вода становится чистой водой. Это и есть секрет Вселенной.

— Э, выразитесь яснее.

— Это аналогично тому, что президент должен стать честным президентом, а судья — справедливым судьей. Это значит, что президент не может быть лгуном, а судья — слугой власти. Однако в реальности все не так, поэтому эта страна и пошла по неправильному пути! Это значит, что я, Мугон, превратился в тебя, Чжонхуна.

— Знаете, я не очень понимаю, о чем идет речь, но почему вы говорите обо мне как о лгуне и слуге?

— Да это я так, к слову.

Мы немного помолчали.

— Но вам известен даже секрет Вселенной… — я снова подал голос, прервав долгую тишину, но, не договорив, замолчал, раздумывая, как задать ему вопрос, вертевшийся на кончике языка.

— Конечно, отлично известен.

— Почему же тогда вы не знаете, с какого места ваша жизнь пошла по неверному пути? — спросил я.

Но вместо ответа я вдруг услышал храп. Дядя Мугон вообще был из тех людей, кто засыпает мгновенно. Я сомневался: возможно, дядя Мугон просто сделал вид, что спит, не желая отвечать на трудный вопрос, но так или иначе, он не стал больше ни размышлять, ни говорить. Мне же хотелось расспросить его дальше, но то ли подействовала его мазь, то ли еще что, но я тоже вскоре провалился в сон.

Сон о красивой ничьей

Во сне я снова учился у дяди Мугона, как правильно дышать. Правильный способ состоял в том, что я и Вселенная, затаив дыхание, вступали в борьбу. Когда я максимально быстро подтягивал вдох к самому низу живота, Вселенная снова вытягивала его. Когда я, боясь проиграть, опять втягивал воздух в себя, она тоже в свою очередь тянула его к себе. Борьба между мной и Вселенной, распростершейся передо мной, за то дыхание еще не окончилась ничьей победой, но тут в моем сне внезапно возник дядя Мугон. Он развел руки в стороны, словно вокалист, и громко пропел:

О, красивая ничья!

О, удивительный секрет

Вселенной!

Однажды весенним днем

Я дал обещание себе,

Что обязательно выиграю в этой жизни,

Но однажды осенним днем

Я был обескуражен тем,

Что полностью разбит.

Теперь я смог понять,

Что с того момента моя жизнь

Пошла по неверному пути.

Теперь я смог понять,

Что никто не может

Победить Вселенную

Или ей проиграть,

Словно волна, набегающая на берег,

Словно трава, сгибающаяся под ветром

И выпрямляющаяся вновь.

Спустя несколько дней я на самом деле начал учиться у дяди Мугона методу правильного дыхания. И хотя способ, который он мне показал, был точно таким же, что и в моем сне, я не стал рассказывать об этом.

Май, новое начало и завершение

Желтый ветер, дувший с западно-восточной стороны, оказался китайской песчаной бурей, пролетевшей по голубому небу над синим морем. Когда настал май, на ветках акаций, растущих на горе позади дома, стали один за другим распускаться ароматные белые цветы.

Пчелы, трудолюбиво жужжа, словно помогающие друг другу крестьяне, быстро кружились над лепестками. И как с поднятием ртутного столбика в термометре в каждом доме открывали окна, даже если никто не просил делать этого, так и с наступлением мая у меня обострялись чувства.

Когда я открывал дверь, проснувшись от шума громко галдящих птиц, во дворе уже стоял густой аромат цветов. Травы, растущие вдоль горных тропинок, еще не набрали силы, а горная малина была настолько же кислой, насколько красной. Дядя Мугон, говоря, что главные изменения происходят с человеком после сна, часто мерил мой рост.

В этом мае я мог дышать воздухом на шесть сантиметров выше от уровня земли, чем в начале года, когда находился в Институте развития талантов. Тогда же мой язык начал странно подпрыгивать, голос становился то тонким, то грубым, а мой рост превысил сто шестьдесят пять сантиметров. Когда я услышал от дяди Мугона, что человек меняется каждый день, я отчего-то был смущен больше, чем когда-либо.

Иногда я тревожился за будущее. Если бы кто-то увидел меня в такие минуты, возможно, он счел бы меня самым несчастным ребенком в мире. Но уже на следующий день я был полон благодарности ко всему в этом мире, а с лица не сходила улыбка, и, глядя на меня, можно было подумать, что это совершенно другой человек по сравнению с тем, что был вчера. Эти меняющиеся чувства были словно ощущения, которые испытываешь, когда трогаешь камни из ущелья — то гладкие, то шершавые. Каждый день был новым началом и завершением. Мне казалось, что каждый день я рождался заново.

Благодаря дыхательным упражнениям дяди Мугона мои силы заметно выросли. Я усиленно, не ленясь, тренировался, словно солдат регулярной армии или член Олимпийской сборной страны, независимо от погоды закалял свое тело физическими упражнениями утром и вечером. По мере того как тело становилось крепче, а душа — чувствительнее, я начинал лучше слышать мысли других людей.

Я и раньше удивлялся своим способностям, но теперь во мне проснулось особое любопытство. Например, пытаясь узнать, могу ли слышать мысли животных, я упорно гонялся за желтой собакой; или, желая определить, могу ли улавливать радиоволны, я взбирался на вершину горы позади дома и, раскрыв руки, словно антенны, вставал лицом в сторону севера столицы или в сторону моря, на юг; или, зажав в руке монету в сто вон, старался увидеть по порядку лица людей, которые держали ее до того, как она попала ко мне.

В результате выяснилось, что собака все время думала только о том, как бы съесть где-нибудь чье-нибудь дерьмо, и что из радиоволн, кроме сигналов общественной телевизионной сети, принимать было нечего. Но что касалось попыток рассмотреть людей, касавшихся монеты, то в основном рано или поздно я добивался успеха. Теперь я мог почувствовать все, что было у человека на душе, если концентрировал свое внимание на нем.

Однако еще более удивительным, чем эта способность, стало для меня открытие того факта, что чем размереннее я дышу и чем большим количеством чувств воспринимаю этот мир, тем медленнее идет время. Если можно было бы управлять скоростью течения времени по своему усмотрению, удалось бы выполнить намного больше дел. Например, тем маем я мог взобраться на вершину горы, что позади дома, за десять минут.

Как утверждал дядя Мугон, дело было в том, что я находился в возрасте, когда можно было даже жевать камни, и в том, что научился дышать как следует. Может, он был и прав. Но, как бы там ни было, фактом являлось то, что мое время текло иначе, чем время других людей. «Конечный вывод: мертва или жива кошка — зависит от вашей позиции как наблюдателя» — так когда-то сказал мне отец.

Я решил, что если скорость течения времени зависит от моего дыхания, то дышать надо как можно медленнее — настолько, насколько это возможно. Медленно, насколько это возможно, дыша, жить не торопясь, чтобы узнать все тайны каждого уголка мира.

Унылый июнь безрадостнее, чем реальность

Незаметно наступило лето. Если в ясный день в лесу поднять голову, то можно было увидеть, как листья клена, камелии, белого дуба, имбиря и других деревьев, каждое со своей неповторимой формой листа, — все они, словно пойманные в один и тот же сон зеленого цвета, прозрачно отсвечивали на фоне голубого неба. Пока зрели слива и инжир, мое дыхание становилось длинным: за один вдох у меня получалось сосчитать до цифры двенадцать. Когда я концентрировался на дыхании, я мог наблюдать за мелькавшими в голове мыслями, словно за листьями, плывущими по реке.

Я думал, что все мои воспоминания, возможно, со временем поблекнут и сотрутся из памяти. И все-таки было одно лицо, которое не стиралось. Когда оно всплывало в сознании, мне становилось грустно. Тогда я поднимался на самую высокую гору в окрестностях и долго смотрел на дальние поля. Шагая по горной тропинке, вдоль которой расцвели розовые цветы дикого шиповника и белые цветы мелколепестника, я отчаянно старался вытащить на поверхность воспоминания об одном человеке — женщине, похожей на меня, с таким же большим носом и густыми бровями. Честно говоря, в реальности я не мог помнить то лицо, но, несмотря ни на что, тот образ сохранялся в глубине моей души.

Я слышал, что мать, что бы ни происходило, любила и поддерживала меня. Но я даже не мог представить, какой она была. Временами, думая о ней, я не мог уснуть даже глубокой ночью и долго бродил по дороге.

В конце той дороги находилась автобусная остановка, всегда ярко освещенная уличными фонарями. Когда я смотрел на них издалека, их желтый свет казался мне очень теплым… Странно, но, доходя до этого места под фонарем, я всегда вспоминал брата Кантхо, курящего сигарету. Поздней ночью я долго сидел на скамейке автобусной остановки, как человек, ожидающий членов семьи, еще не вернувшихся домой.

Была середина июня, суббота. Сдавшись распиравшему меня любопытству, связанному с матерью, я позвонил в дом полковника Квона. Набирая номер, я был уверен в себе. Если завяжется разговор, решил я, спрошу что-нибудь о матери, он, услышав мои слова, о чем-то подумает, и я смогу прочитать его мысли. По сравнению с тем, каким я был, когда убегал из Института по развитию талантов, я стал намного сильнее. Однако поднял трубку мальчик, как я сразу догадался, примерно моего возраста. Скорей всего, в комнате был включен телевизор, потому что с того конца провода доносился громкий звук транслируемой спортивной передачи. Я смутился.

— Полковник Квон дома? — спросил я.

«Вот черт, как не вовремя. Говори быстрее, быстрей!» — раздался его голос в моей голове, но вслух он сказал:

— Отца нет дома. Что передать ему, когда он вернется? Кто звонил?

На мгновенье я растерялся, не зная, как представиться. Я подумал, что, если скажу: «А, приятно познакомиться. Не бойся. Мы должны сочувствовать друг другу. Потому что я тоже сын полковника Квона», тот мальчик, настроившийся в спокойствии посмотреть спортивную передачу тихим субботним деньком, наверное, испытает страшный шок. Может быть, было бы лучше заявить: «Я человек, которому твой отец задолжал деньги. Сумму не назову, но деньги мне нужны, поэтому ты, пожалуйста, передай отцу, чтобы он послал мне дневники моего отца»? Что будет, если я признаюсь: «Мне действительно не хочется это говорить, но ведь неизвестно: возможно, одежда на тебе и еда на твоем столе хотя бы частично были куплены на деньги, причитавшиеся моему погибшему отцу»? Не зная, что ответить, мысленно ругаясь, я медленно дышал и считал про себя: один, два, три…

— Меня зовут Ким Чжонхун. Если назвать имя полковнику Квону… возможно, он вспомнит меня, — произнес я, но этот слабый голос совсем не походил на тот, что звучал в моем воображении.

— Хорошо. Когда отец придет, я скажу ему, — пообещал он и подумал: «Быстрей заканчивай, прошу тебя!»

Возможно, как раз в это самое время по телевизору показывали, как дзюдоист из Кореи, перебросив через себя соперника из Японии, готовился победить его уже в первой схватке. Я быстро добавил:

— Приятно было познакомиться.

— Что… — начал мальчик, в его мыслях мелькнуло: «Почему со мной?» — но вслух он ответил: — Да, мне тоже.

Так неловко я закончил свой телефонный разговор. Даже в самом страшном сне я не мог представить, что у такого человека, как полковник Квон, может быть сын. Положив трубку, я не вышел из телефонной будки, а остался там и некоторое время бился головой о стенку от злости на себя. Откуда вдруг взялись слова «Приятно было познакомиться»? Это невозможно было понять. Я решил, что больше не надо звонить полковнику Квону. Я не знал почему, но у меня возникло ясное ощущение, что, если я еще раз позвоню, его мирная семья разрушится. Я вообразил дом полковника Квона. Зал, стены которого обшиты деревом с сохранившейся текстурой, маленькая люстра, телевизор с большим экраном, старинный телефон и другие вещи, похожие на те, что я видел когда-то в одной телевизионной драме в гостиной богатого человека. Я представил, как, усевшись на мягкий диван в той гостиной, смотрю спортивную передачу. Обо всем этом я размышлял в течение пяти-шести секунд, пока стоял в телефонной будке.

Вдруг подул ветер, да с такой силой, будто хотел поднять меня в воздух, и тут в моей голове возникла картина абсолютного спокойствия. Вокруг стало тихо, не было слышно ни ветра, ни других звуков. Я словно своими глазами видел, как волна, огромная, будто цунами высотой с гору, готовится накрыть меня с головой. И я был беспомощен перед ее мощью. Я погрузился в воды, в которых без всякой на то причины скопилась одна печаль, и начал медленно тонуть.

Печаль, меланхолия поглощает тебя совсем иначе, нежели отчаяние. Если считать, что отчаяние подобно погружению в реку, когда, проплыв немного, можно снова нащупать почву, то меланхолия сравнима с падением в глубокое море, у которого трудно даже представить дно.

Печаль + Печаль = Утешение?

Закончив говорить по телефону, я шагал по тропинкам между поливными рисовыми полями, стараясь держаться дороги вдоль низкого забора, и думал о том, куда мне теперь идти. Я не знал, стоит ли возвращаться в низкий, с покрытой шифером крышей домик фермера, и спрашивал себя, сможет ли ферма стать моим домом. Иногда останавливаясь, я молча смотрел, как ветер с запада, вызывая рябь на поверхности воды заливного поля, гонит волны в одну сторону.

Вспомнив, что, если перейти через гору, стоящую перед деревней, и постоянно идти прямо, можно добраться до моря, я принял решение пойти и посмотреть на него и, не думая ни о чем, начал взбираться по склону. Когда я одолел примерно половину пути, у меня перехватило дыхание и обмякли ноги.

Там, где я остановился, росла бамбуковая роща. Над головой от порывов ветра шелестели листья бамбука. Юные побеги словно тянулись в сторону того шума. Из-за высоких растений небо казалось еще более далеким, чем обычно. В этой роще все мы — бамбук, ветер и я — были одиноки. Куда бы я ни пошел в этом мире, я был один, словно солнце или луна.

Я был так одинок, что не осталось не только места, куда можно было пойти, но и места, куда пойти было нельзя. Конечно, у меня существовал выбор: прозябая как-нибудь, прожить долго или, прожигая жизнь, умереть молодым. Но это не являлось свободой. Я был настолько слаб, что, кажется, мог свалиться от порывов ветра, играющего листьями бамбука. Пошатываясь, я устало сел на землю.

В этой бамбуковой роще я думал о четком контуре корейского полуострова, увиденном в учебнике на карте Северо-Восточной Азии; об Азиатском континенте, широко раскинувшемся над ним; о длинных-предлинных реках, бегущих через континент в сторону морей; о горных хребтах, вот уже нескольких десятков тысяч лет медленно разрушающихся из-за эрозии; о поднимающихся и опускающихся материках и красной мантии Земли, двигающей их; о наклонившейся Земле, путешествующей в космосе Земле; о бесконечно разворачивающейся галактике, Вселенной и обо всем, что лежит за ее пределами.

В этом бесконечно огромном пространстве я был одинок. Но, даже будучи один, я не мог стать свободным, потому что даже в пространстве безгранично большем, чем это, не существовало места, куда я мог бы пойти.

Наблюдая за ветром, крылатыми насекомыми и белками в бамбуковой роще в ту субботу, я думал: «Надо было лучше слушаться отца, когда он был жив, больше разговаривать, чаще играть с ним, больше обнимать его». Раздавленный чувством вины, я задавался вопросом: а есть ли мне смысл жить? У меня было предчувствие, что теперь уже никогда в моей жизни не будет обычного, спокойного субботнего денька, когда можно, никуда не торопясь, смотреть спортивную телепередачу.

Мои печальные размышления были прерваны, когда я услышал, что меня ищет брат Кантхо. Он звал меня своим нежным голосом. Я подумал: «Кто знает, не тот ли это голос, что я должен был слышать с очень давних пор, когда был еще младенцем, в сумерках, когда отец уходил на работу, когда я смотрел на удлиняющиеся тени, сидя один в переулке, когда так нуждался в матери?» Его голос постепенно приближался. Сначала у меня мелькнула мысль: «Не спрятаться ли мне?» — но желание увидеть брата Кантхо было сильнее.

Я вышел из бамбуковой рощи. Далеко, на противоположной стороне, за горой, находящейся позади деревни, раскрашивая вечернее небо, разгорался алый закат. На небосклоне ярко светила Венера. Я склонил голову, точно подданный страны, которой она правила.

Брат Кантхо, взобравшись по тропинке, проложенной рядом с бамбуковой рощей, поднялся на гору. Он спросил: «Почему ты здесь?» Когда я ответил, что не знаю, он промолчал.

Я сказал, что не только не знаю, почему нахожусь здесь, но и не знаю, где я еще могу находиться. В этот момент он, спокойно взяв меня за руку, произнес: «Тебе достаточно быть рядом со мной». Я устремил взгляд на наши сцепленные руки. Через эту связь передавалось тепло и моя печаль. Когда он сжал мою руку крепче, я почувствовал его боль и одновременно узнал о том, кто он, что он хочет и чего сейчас ему не хватает. Когда наши чувства слились, я должен был бы ощутить страдание, но, как ни странно, в это мгновение я обрел утешение.

Июль, смерть в Венеции

Мчавшийся поезд прошивал насквозь июльскую дождливую ночь. По оконному стеклу, отражавшему мое лицо, беспрестанно скользили вниз капли дождя, оставляя за собой косые линии.

Я возвращался в Сеул спустя три месяца. Когда я спасался от близнецов в черных костюмах, я был самым жалким брошенным сиротой в этом мире, но сейчас жизненные силы переполняли меня.

Так же, как тогда в Институте, меня охватывали печаль, страх, радость и восторг — чувства, о которых я не мог точно сказать, были ли они моими или принадлежали другим людям. Однако теперь одна часть меня была объята пламенем эмоций, другая — могла разглядывать его.

Было такое ощущение, словно у меня появилось два новых глаза. Первый был молодым глазом, ярко пылавшим страданием, гневом, счастьем, удивлением, второй — старым глазом из будущего, сначала приблизившимся ко мне незаметно, словно дыхание, а затем отдалившимся на огромное расстояние, чтобы со стороны наблюдать мир, окружавший меня.

Когда я смотрел на жизнь этими глазами, события, происходившие вокруг меня, начинали напоминать яркую драму. Это напомнило мне о том, что говорил дядя Мугон: «Гора становится высокой горой, а вода становится чистой водой». Если он был прав, то что я должен сделать в этой жизни? И тут я понял, что должен стать самим собой.

— Возможность читать Томаса Манна в теплом вагоне в дождливую ночь — действительно большая удача. Большинство людей умирает, не испытав такого наслаждения, — сказал брат Кантхо, садясь рядом со мной.

Я в самом деле читал книгу, которую нашел на ферме дяди Мугона. Автором был Томас Манн.

— Этот рассказ больше похож на снотворное, чем на удачу, — пошутил я. — Хотя я должен признать, что название зацепило меня.

— Почему именно название? Из-за слова «смерть»?

— Нет, просто мне стало любопытно, что это за место — Венеция?

— Венеция — это такое место… где ты, обдуваемый ветерком от вентилятора фирмы «Сирокко», можешь сидеть на мягком стуле, закрыв глаза и ни о чем не волнуясь, наслаждаться бездельем, вырвавшись за пределы обычной жизни, и думать: «Какое сладкое ощущение, словно только что вышел из гондолы. Как хочется, чтобы это время не кончалось», — процитировал брат Кантхо.

— Вы были в Венеции? — спросил я.

— Нет, это просто отрывок из книги, — ответил брат Кантхо.

Отобрав у меня томик и немного полистав страницы, он нашел какую-то фразу и произнес:

— Вот здесь есть такие слова: «Молодой интеллигентный юноша, даже в тот позорный момент, когда в его тело вошли меч и копье, молча стоял, крепко стиснув зубы, и не подавал вида, что ему больно». Каждый раз, когда вспоминаю эту фразу, — поделился брат Кантхо, — я ясно чувствую холодный металл меча и копья, разделяющий плоть и кости. Конечно, именно таким должен быть герой — безмолвно терпящим прикосновение ледяного лезвия. Однако даже такое сильное тело в конце концов стареет и слабеет. Тут есть еще такой эпизод, когда в лифте гостиницы герой, которого зовут Асенбах, случайно сталкивается с мальчиком по имени Тадзио. В эту секунду Асенбах говорит: «Красота заставляет меня стыдиться». Прочитав эти строки, я решил стать человеком, который до самой смерти будет знать стыд.

Снова пролистав страницы и найдя другой отрывок, брат Кантхо принялся читать:

— «Когда сменили направление водного пути, показались великолепные мраморные арки Риальто. Путешественник Асенбах не спеша разглядывал их. В это мгновение ему стало так грустно, что, казалось, разрывалась грудь. Он глубоко вдохнул воздух города, запах свежей рыбы, доносящийся от моря, и болотный запах, который гнал его прочь. Это был вздох, полный боли, от которой не получалось избавиться. Асенбаху было так горько, что на глаза навернулись слезы, и он стал ворчать про себя: „Я не знал, что так случится“. Эти слезы рождались от непереносимой мысли, от осознания того, что теперь он не сможет снова увидеть Венецию, оттого, что теперь он, возможно, навсегда расстается с ней».

Пока брат Кантхо читал книгу, я пристально изучал его лицо. Маленький прямой нос, темные тонкие брови, волосы, наполовину закрывающие лоб. Каждый раз, когда я смотрел на его лицо, оно менялось. Каждый раз, когда я удерживал его взгляд больше трех секунд или когда он подходил ближе, я видел в его глазах незнакомый блеск, замечал изменившуюся форму губ или мочки уха, хотя ни разу не касался их. Каждый раз, когда я обнаруживал такие детали, его лицо снова становилось чуть иным.

— Хватит смотреть, — попросил брат Кантхо, улыбнувшись, и закрыл книгой мое лицо.

Убирая книгу, я сказал:

— Я знаю, что вы женщина. Я знал это с самого начала, с тех пор, как встретил вас.

Брат Кантхо, глядя на меня, принялся задумчиво поглаживать губы кончиками пальцев.

— Ты понял неправильно. Внутри меня нет ничего, что напоминало бы женщину.

— Имя Кантхо тоже фальшивое?

— Сейчас я Кантхо.

— Ваше настоящее имя Хисон?

— Человек, который носил это имя, давно умер. Очень давно. Прошло уже шесть лет, как его не стало.

Он повернулся лицом в сторону окна, и я невольно залюбовался его профилем.

— Хорошо, — согласился я. — Допустим, что она умерла. Каким человеком был ее жених? Почему она умерла?

— А ты как думаешь? — спросил он, не отвечая на мои вопросы. — Как ты думаешь, почему умер твой отец?

— Я знаю только то, что он умер. Когда меня выписали из отделения интенсивной терапии, те люди отвели меня в морг, находящийся на какой-то военной базе в провинции Кёнгидо. Там они показали мне фарфоровую урну, в которой лежал пепел отца. Сначала я не поверил, поэтому открыл крышку и посмотрел. Внутри действительно был пепел. Это был отец, точнее, то, что осталось от него. Заметив мое недоверчивое выражение лица, полковник Квон сказал, что мне придется поверить. Я не видел, как умер отец, и подумал, что мне остается лишь верить в это. Но эта вера была равносильна вере в силу креста. Поэтому я не знаю причины, по которой отец должен быть умереть.

— Для тебя смерть — это проблема веры, для меня же — это проблема понимания. Я видела, — тут брат Кантхо преобразился на минуту в женщину, — труп того человека. Разумеется, я не видела его лично, но мне показали фотографию. Это было действительно ужасно. Но я была вынуждена принять тот труп за тело человека, которого когда-то любила. Спустя какое-то время, изучая буддийские писания, я обнаружила в них следующие строки: «Это тело, словно песочный замок, вскоре рассыплется и исчезнет. Это тело, словно разбитая посуда, не соберется воедино. Это тело, словно чеснок, обжигает горечью плоть и душу. Это тело, словно увядающий цветок, быстро стареет. Это тело, словно дом, является прибежищем для всех болезней. Это тело, словно пустая рука, обманывает ребенка». Я жила, повторяя эти слова по несколько раз в день. Но он все равно возникал передо мной по ночам, живой и здоровый, как в то время, когда мы любили друг друга, а не сломанный и изуродованный, как на той фотографии. Когда я видела его, то шептала раз за разом: «Это тело, словно песочный замок, вскоре рассыплется и исчезнет. Это тело, словно разбитая посуда, не соберется…» Однако я не могла долго продолжать и каждый раз спрашивала его: «Почему ты должен был умереть?» Разумеется, он ничего не отвечал, потому что человеком, который должен был ответить, был не он. Он умер, поэтому не мог знать о причине своей смерти. Почему он умер, могу выяснить только я. Аналогично на вопрос «Почему твой отец вынужден был умереть?» должен ответить не твой отец, а ты. Это и есть «понимание», о котором я говорила. Понимание — это когда кто-то рассказывает о мертвых вместо них, а ты через эти рассказы снова любишь их. Его образ, который я вижу каждую ночь, это всего лишь картинка из прошлого, ей уже несколько лет. Даже если протянешь руки, ее нельзя ни схватить, ни погладить, ни обнять, смогу ли я ее понять? Если я не смогу ее понять. Смогу ли я тогда действительно понять его смерть? — Сказав это, она замолчала, снова превратившись в брата Кантхо.

Мокрая от дождя темная ночь проносилась за окном. Я подумал: «Может быть, ночи такие темные, потому что их тоже нельзя понять». Снова раскрыв книгу, переданную мне братом Кантхо, я прочитал несколько строк и встал со своего места. В поезде, который шел по своему обычному маршруту, стояла ночная тишина. Когда я вышел в тамбур и открыл окно, внутрь ворвался влажный воздух, обдув мне лицо. Я высунул голову наружу и стал разглядывать окрестности. Лицо мгновенно стало мокрым от дождя. Вернувшись на место, я вытерся и пошел в туалет. Меня качало. Глядя на свое отражение в зеркале, я начал справлять малую нужду; струя мочи билась о стенки унитаза. В зеркале виднелся несовершеннолетний сирота, застрявший между мальчиком и юношей, смущающий и стыдливый неокрепший организм, иногда покачивающийся из стороны в сторону и не имеющий пока определенных желаний.

Когда я вышел из туалета, брат Кантхо курил. Увидев меня, он протянул сигарету со словами:

— На, возьми, раз ты настаиваешь, что у тебя голова кружится вовсе не из-за сигарет.

— Конечно, — подтвердил я, но только сделал одну затяжку, как снова зашатался и плюхнулся на свое место.

— В этот раз голова снова кружится из-за того, что тебе нравятся мои рассказы? — с улыбкой спросил он.

— Нет, не из-за этого, — буркнул я.

— Тогда из-за чего?

Но на сей раз я не смог ответить.

— Такая же прохладная ночь была в семьдесят шестом, — тихо произнес брат Кантхо, опять преображаясь в женщину.

Я уже знал, что она собиралась рассказать мне об умершем женихе. На самом деле меня вело именно из-за этого рассказа.

ДАЙТЕ ОТВЕТ СЕЙЧАС МНЕ, НЕ МОИМ ГУБАМ

Я снова встретила его весной 1980 года. Это время позже назвали сеульской весной. Это была весна, когда диктатор, правивший в течение почти восемнадцати лет с помощью запугивания и репрессий, был убит пулей своего подчиненного[36].

Пришла новая эпоха, казалось, надо было жить с надеждой на лучшее, но, странное дело, неизвестно почему все жили в постоянной тревоге. Еще позавчера властвовала суровая зима и люди ходили в толстых, теплых одеждах, а сегодня, кажется, подул теплый ветер.

Люди с растерянными лицами, на которых был написан страх, осторожно выглядывали из окон домов. Улицы были тихими и пустынными. «Пока еще нельзя выходить! — кричали взрослые нам, собравшимся выбежать на улицу и радостно встретить весну. — Пока еще нельзя доставать и надевать весеннюю одежду. В такое время нельзя никому и ничему верить, даже мягкому ветру, даже теплому солнцу».

Когда я думаю об этом сейчас, понимаю, что они были во всем правы. Весна пришла, но она не была похожа на настоящую. Она походила на теплые декабрьские дни. Настоящая весна еще даже не начиналась.

Однажды весной того года, когда я, стоя перед похоронным бюро Чжонно, ждала смены света светофора, я увидела его, замершего на противоположной стороне улицы. Трудно выразить словами, как я была рада. Подождав, пока он пройдет все расстояние пешеходного перехода, я поздоровалась с ним, как со старым знакомым, но он не узнал меня. «Кто вы?» — удивился он. Тогда я назвала свое имя и добавила: «Это я — Хисон», но он не смог вспомнить меня. Он совершенно забыл меня! Как такое могло случиться?! Как он мог напрочь забыть меня всего лишь за три года?! Я спрашивала себя: «И это парень, который нагло заявлял: „Теперь ты моя девушка, поэтому я буду ждать, пока тебе не исполнится двадцать лет!“?» Услышав те слова, я уже не могла выкинуть его из головы. И я была не тем человеком, чтобы терпеливо ждать, пока к нему вернутся воспоминания.

Схватив его за руку, я пошла в близлежащий хлебный магазин «Мугвасу» и там объяснила ему, кто я. Я рассказала ему о том, как три года назад он каждую неделю приходил к моему отцу и разговаривал с ним. Однако у него по-прежнему было смущенное лицо. Говоря об отце, я даже снова объяснила, какую работу он выполнял в Министерстве внутренних дел, а также упомянула о давней дружбе между ним и отцом юноши.

Когда в моем рассказе всплыло имя его отца, он вдруг, выкрикнув одно слово, обхватил обеими руками голову, а из его глаз потекли слезы. Наконец он узнал меня. В том году тоже во всех переулках Сеула распускались весенние цветы — азалии, кэнари, магнолии… Но почему ничего не сохранилось в его памяти? Почему пытаясь мысленно возвратиться в ту весну, когда встретила его, я вспоминаю только то, что тогда было холодно?

Я помню, как замужние женщины с лицами, говорившими, что их обладательницы совершенно не знакомы со страданиями, демонстрируя изысканные манеры, кушали куриные крокеты и печенье, громко говорили об отметках своих детей и успехах мужей и неприязненно косились на то, как он плакал. Но он все продолжал, не обращая на них внимания.

Я хорошо знала, почему он плакал. Причиной было дело, из-за которого его отец покончил с собой. Но почему я плакала вместе с ним? Почему я плакала, до хрипоты в горле, склонив свою голову к его голове? Может быть, из-за жестокого века, в котором у каждого из нас в душе скопилась печаль? Быть может, я тогда плакала, думая о своих тревогах? Хотя нет, вряд ли. Я думаю, что плакала из-за того, что его боль полностью, без каких-либо изменений передалась мне. Я плакала из-за него. И я сознавала, что это было доказательством того, что я любила его.

Когда я его полюбила? Может быть, когда мне было пять лет и я до бесконечности разглядывала опадавшие от дуновения теплого летнего ветра белые лепестки цветов вишни в саду Чхангёнвон? А может быть, когда училась в начальной школе и частенько, поболтав ногами в холодной воде речки Чхонсучжан, взбегала с братом на холм напротив дома, чтобы поглядеть на него сзади?

Когда я думаю о том времени, мне приходит на память только круг яркого желтого света из прожектора, отделяющий от остального мира меня с семьей, и окружавших нас людей, которых всегда, в любое время, можно было найти, полистав альбом. Среди тех людей был и он. На одной фотографии он отдавал честь правой рукой, стоя в подвернутых вверх штанах на небольшом валуне. На другой фотографии он смотрел в объектив камеры, одиноко застыв позади отцов, матерей и детей, которые обедали, усевшись кругом.

Мой отец стал работать в Министерстве внутренних дел после того, как успешно сдал экзамены по управлению, а его — трудился журналистом в одной из газет. Они окончили один и тот же факультет университета по специальности «Политика», поэтому между ними существовали отношения «сонбэ-хубэ»[37]. Что касается нас, то в детстве мы часто играли вместе. В то время я его еще не любила, чувство, которое я тогда испытывала, было всего лишь симпатией. Просто мне нравилось смотреть на него.

С какого времени я полюбила его? Может быть, это случилось, когда я училась в шестом классе? А может быть, тогда, когда мы с матерью стояли перед универмагом «Хвасин» и ждали автобус, и он, узнав ее, поздоровался, а затем пошел вместе с друзьями дальше по дороге.

Он был старше меня на три года и тогда учился в девятом классе. Я до сих пор помню, как моя мать с беспокойством на лице спросила его: «Как поживает твой отец?» Я помню даже тот шелестящий звук, который раздавался каждый раз, когда двигалось пятно на рукаве ханбока, который в тот день надела мать. Когда он услышал вопрос, его лицо сразу потемнело, он ответил, что отец дома.

Расставшись с ним, мы ехали с матерью в автобусе, она сказала, что их семья стала бедствовать с тех пор, как его отец оставил издательство. Мне было любопытно, почему издательство уволило такого хорошего журналиста, но мать настаивала, что она не знает причины. На самом деле она знала, но предпочла промолчать. Лишь позже я выяснила, что его отца уволили за то, что он выступал за предоставление СМИ свободы слова.

В тот день я услышала от матери, что, возможно, именно поэтому он решил участвовать в «Студенческой викторине», которая предлагала участникам шанс получить стипендию. Говорят, что его отец везде ходил, с гордостью повторяя: «Вы можете представить, насколько у меня умный сын», хотя речь шла всего лишь о решении выступить на TB-викторине, чтобы заработать денег на оплату обучения. Без этой суммы он не мог посещать занятия.

О том, что он обладал феноменальной памятью, я узнала намного позже. Оказалось, он запоминал документ, словно копировальная машина, не ошибаясь даже в запятых; словно записывающее устройство, он мог в точности повторить беседу нескольких человек; словно видеомагнитофон, был способен детально воспроизвести все, что видел за короткое время.

Я изучила, как в его голове укладывалась сложная информация. Сначала он разделял цифры по цветам, например, 1 — черный цвет, 2 — желтый, 3 — коричневый, 4 — белый. Конечно, отвратительно, что цифра 3 обозначалась цветом дерьма, но загвоздка была в особенностях корейского алфавита: только в цифре 4 вместо редко используемой буквы «ㄹ» писали — «ㅎ».

Тогда получалось, что каждой цифре от 1 до 10 соответствует своя буква:

После распределения цифр таким образом для лучшего запоминания их надо связать с каким-нибудь образом и сохранить в воображаемом пространстве в голове. Например, 1592 год, год японского вторжения, можно представить в виде картины

[38], по первым буквам слов можно составить нужное число: [39]. Если вы хотите встретиться с кем-то четвертого ноября 1974 года, в два часа дня, то это можно вообразить в виде следующей сцены: [40].

Что касается него самого, то для выступления по телевизору он выучил число π с тысячей цифр после десятичной запятой. Я думаю, что оно, вероятно, было самым красивым числом в мире[41].

[К сожалению, в переводе не удалось сохранить картину, соответствующие тем цифрам, которые есть в корейском тексте, где первая буква каждого слова в стихотворении обозначает какую-нибудь цифру.

Пальмовое дерево, смутно вырисовывающееся во дворе в виде тени зяблика. Эй, душа, тянущаяся всей длиной к голосу ночи! Давным-давно кто-то шел по лесной тропинке и, слушая печальный свист, гладил свои красные брови, вспоминая далекое жаркое лето. В водах медленно текущего ручья, треща, собираются кряквы и пустельги и смотрят вверх мутным взглядом. Темно-синее внимательное время обходит темный круг глубокой ночи, словно в дреме. Первые слова беззаботно летящих облаков: «Недобрые глаза плачут холодом…» Бесполезное сожаление — след ушедшей надежды. На карте души, разбросанной как попало, сорвавшееся ледяное дыхание. На скамейке летнего парка одна, опьянев, поет песню: «Вчера выпал дождь, я с бывшей любимой расстался навсегда». Вспоминая снова ночной поцелуй, рукой, испачканной в земле, коснулся твоего лба. Снова выпавший стойкий осенний белый иней. Усердие первого снега и честность нового года…]

Так как в каждом слове первая согласная буква означает цифру, то выучить такую строку равносильно тому, чтобы выучить первые сто цифр π после десятичной запятой. Например, первые одиннадцать цифр числа π 3,1 415 926 535 представлены фразой

Поэтому, чтобы запомнить тысячи цифр после десятичной запятой, ему требовалось не больше десяти минут. Числа, образованные таким образом, он размещал по порядку в организованном в сознании пространстве памяти.

В случае необходимости можно было создать несколько подобных зон. Например, дела, которые надо было выполнить, он сохранял в своем воображаемом доме. А чтобы не забыть страницу, на которой остановился, он придумывал такую вот картину: [42]. Когда стихнет тот шторм? Вероятно, он стихнет, когда я дочитаю до конца «Холм штормов» со сто шестьдесят седьмой страницы, на которой закончил читать, закрыв книжку.

Если таким способом передвигаться по воображаемому дому, становятся видны разные дела, которые ждут своего выполнения. Например, напоминание о том, что следует заняться английским языком, он представлял в таком образе: [43] Выучив ежемесячное расписание поездов национальной железной дороги и очередность всех тридцати одной станции метро, находящихся на первой ветке, он сохранил все это в том же воображаемом доме. Когда у него появлялось время, он, одетый в яркую одежду, ехал на поезде в построенном сознанием пространстве, разглядывал людей, стоящих на платформе, и просматривая список дел.

Самой сложной в его мире воспоминаний была улица «Памятный Сеул 1974 года». На ней он расположил все уголки города, выученные в деталях — от перекрестка Кванхвамун до улицы Чжонно 5. Это была воображаемая улица, с трудом построенная им в течение одного года. Все, включая вторые и третьи этажи зданий, магазины, дома, деревья, пешеходные переходы, продавцов киосков и даже уличных торговцев вразнос, которых всегда можно было там увидеть, — разместилось у него в голове.

После того как он выучил Сеул 1974 года, какой бы длинной ни была фраза или беседа, он мог точно воспроизвести ее, не ошибаясь даже в окончаниях слов. Когда он заполнил эту воображаемую улицу образами, он получил возможность в любое время бродить по ней. Занять первое место в «Студенческой викторине» для него было проще пареной репы.

Начиная с 1975 года он стал бывать у нас дома субботними вечерами. Когда он приходил, отец уводил его в библиотеку. Я всегда удивлялась: как может так долго длиться разговор между учеником десятого класса средней школы и высокопоставленным правительственным чиновником?

Обычно их беседы продолжались более двух часов, но однажды они общались, не прерываясь, до глубокой ночи. То, что он столько времени проводил в разговорах с отцом, который в обычное время был холодным и неприветливым, делало его выдающимся человеком в моих глазах.

Однажды отец, поднявшись в мою комнату на втором этаже, велел мне, чтобы я спустилась. Когда я сошла вслед за ним, то увидела того самого юношу, стоявшего во дворе.

— Вон твой приятель хочет что-то сказать тебе, выйди и поговори с ним, — попросил отец.

Надев шлепанцы, я вышла во двор.

В те дни долгое и жаркое лето уже подходило к концу. Ночи уже захватила осень.

— Двадцать четыре градуса по Цельсию, — сказал он.

— Что? — переспросила я.

— Я говорю, что ночь совсем не жаркая — всего двадцать четыре градуса, — ответил он. — Ты помнишь, мы встретились в прошлом году у похоронного бюро?

Я кивнула.

— Тогда со мной были друзья, ты помнишь это? — уточнил он. Я снова кивнула.

— Ты помнишь, сколько тогда было человек? — продолжил он, смущаясь.

Я ответила, что у меня не настолько хорошая память. Он объяснил, что у одного из его друзей, которые видели меня тогда, есть просьба ко мне.

— Что за просьба? — удивилась я.

Вместо ответа он, произнеся: «Посвящается Хисон», начал невнятно читать вслух чье-то письмо. Оно было словно написано ребенком: в нем встречались строки, списанные с чьих-то стихов, отрывки из какого-то рассказа, в котором автор не мог точно выразить свои чувства и путано, как умел, писал о любви.

Не знаю, что я испытывала бы, если бы сама читала письмо, но на слух оно показалось мне каким-то глупым. Честно говоря, я была разочарована. Продекламировав весь текст, он добавил:

— Письма у меня нет, я не взял его с собой. Ответ можно дать мне сейчас, здесь. У меня хорошая память, поэтому неважно, насколько длинным он будет.

— Нет необходимости запоминать. Ответа не будет. Я слышала, что вы обладаете феноменальной памятью, но не знала, что вы тратите ее на заучивание писем каких-то детей, — сказала я и отвернулась.

В тот момент он, быстро схватив мою руку, произнес:

— Меня зовут Ли Сухён. Тебе надо запомнить только мое имя.

— Зачем? — поинтересовалась я.

— Потому что я стану знаменитым, — ответил он хвастливо.

— Станете знаменитым? — переспросила я.

— Да, — подтвердил он гордо, — люди всего мира запомнят мое имя. Его напечатают в каждой газете. Не будет в мире человека, которому не будет известно мое имя. Именно такой мужчина может соответствовать тебе. Поэтому ты должна будешь всегда помнить меня.

Он прижал меня к стене дома. Я подумала: «В будущем ко мне будут подходить десятки таких глупых парней. Всякий раз они будут вести подобные речи. Попробуй тут запомни каждого» — и, отвернувшись, прыснула в кулак. Действительно, все это было как-то по-детски.

— Если в газете появится хотя бы одна строчка с вашим именем, тогда, быть может, я поверю вашим словам. Честно, я обещаю, — сказала я.

— В конце концов ты поверишь моим словам. Обязательно поверишь. Потому что мы постепенно будем становиться похожими. — Произнеся эту таинственную фразу, он быстро поцеловал меня в губы.

Отец все еще был в гостиной. Я думала, что мое сердце остановится.

Затем он заявил:

— Теперь ты моя девушка, я буду ждать, пока тебе не исполнится двадцать лет.

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ,

ОБЕЩАНИЕ ПОД ДЕРЕВОМ ГИНКГО

Когда я стоял у входа в подземный переход на станции «Сеул», собираясь направиться к выходу из метро, на моих глазах толпы людей, точно вода во время наводнения, хлынули на ступеньки лестниц.

Сеул, в который я снова вернулся, окутанный, словно паутиной, многочисленными людскими бедами, желаниями, радостью, печалью, гневом, был похож на бушующий океан. Теперь я понимал, в чем заключалась причина того, что миллионы людей, тонущих в безжалостных волнах городской жизни, не отказывались от борьбы, несмотря на усталость. Все эти люди были очень слабыми, но их чувства: вера, надежда и любовь — придавали им сил, делали их выносливыми.

Об источнике той силы говорилось и в историях, которые Хисон рассказывала мне в поезде. Среди тех историй был рассказ об одной девушке. Все у этой девушки было как у всех: она в положенный срок появилась на свет и до поры до времени жила самой обычной жизнью, пока однажды случайно, словно судьбу, не встретила особенного человека. Часто вспоминая его, она сама не заметила, как влюбилась, и, подобно человеку, получившему ожог, шрам от которого не в силах убрать, так до самой смерти не забывала о нем.

Стоя на ступеньках подземного перехода и разглядывая черные, белые, временами серые головы, шляпы, шарфы, лысины и прически, я подумал, что, возможно, у каждого из этих людей есть хотя бы одна такая история. Я теперь тоже знал, что рассказы о вере, надежде и любви заставляют нас жить не останавливаясь. Теперь я понимал, что имел в виду полковник Квон, когда говорил: «Если даже из такой великой троицы, как вера, надежда и любовь, убрать любовь, человеческая жизнь в тот же момент закончится». Возможно, именно поэтому с тех пор, как я осознал, что отец умер, я сам был словно мертвый.

Однако в ту ночь, когда я прибыл в Сеул, я превратился в сильного человека. Потому что с того мгновенья начался совершенно другой «рассказ». Это был рассказ о женщине, которую все звали «брат Кантхо» и только я называл Хисон. Но тогда она не хотела никому показывать свой истинный облик, поэтому, уважая ее желание, я решил, что какое-то время тоже буду обращаться к ней как к «брату Кантхо».

В декабре 1984 года, наблюдая за моим выступлением в «Специальном новогоднем параде чудо-мальчиков», брат Кантхо поймал себя на такой мысли: «Действительно ли я понимала его до конца? Понимала ли я его, когда он каждую ночь возникал передо мной и с приветливой улыбкой на лице произносил вслух такие слова, как автобусная станция „Санбон“, междугородний автобус, музей народного творчества, музей и картинная галерея Окчхон, храм Наксанса, город Кёнпходэ, гора Сораксан?»

Иероглифы, напечатанные в книге «Вольное жизнеописание великих людей», какими бы трудными они ни были, в конце концов можно было расшифровать, поискав перевод в иероглифическом словаре. Но разве скажешь подобное о словах, которые раз за разом повторял призрак ее жениха? И если такие названия, как Кёнпходэ или Сораксан, были хотя бы как-то связаны с ее умершим любимым, то некоторые другие не имели к нему никакого отношения. Что заставляло его произносить их? Понять это было так трудно.

Брат Кантхо, стараясь уснуть, каждую ночь читал оригинал «Вольного жизнеописания великих людей», чтобы не видеть больше любимого, твердившего свои непонятные речи. Однажды, на границе сна и реальности, он разглядывал одну фотографию, с которой смотрел жених в красочных одеждах из сотен шелковых лоскутков и с вышитыми шелковыми узорами. Внизу того снимка была надпись: «В память о любви. 1945–1987».

Брат Кантхо видел ту фотографию во сне в течение нескольких дней и позже, размышляя о ней, невольно вспомнил книгу, при чтении которой всегда испытывал острую боль. Книгу, в которой без исправления и редактирования были записаны рассказы людей, побывавших в состоянии клинической смерти. Все они отвечали на один вопрос: «Что такое смерть на самом деле?»

В 1985 году в то же время, когда я читал мысли несчастных, мучившихся в камере для допросов, брат Кантхо находил тех, кому повезло дойти до самого порога смерти и вернуться обратно, и брал у них интервью. Их беседы были записаны на шестидесяти двух 90-минутных магнитных кассетах.

Они хранились в редакционном отделе издательства «Дзэн-мысль», которое находилось в переулке за улицей Чжонно. Владельцем того издательства был монах из буддийского ордена Чхонтхэчжон по имени До Сони, а редактором — человек, которого звали Кан Чжэчжин.

Дядя Чжэчжин считался уволенным журналистом, но на самом деле его опыт работы по этой специальности составлял всего лишь шесть месяцев. Он числился учителем биологии в средней школе, но, увидев как-то в рекламном сообщении объявление, что идет отбор на вакансию профессионального журналиста, разбирающегося в науках, он тут же предложил свою кандидатуру. После прохождения месячного испытательного срока он написал одну статью и был арестован по обвинению прокурора. В той статье приводились правила:

На однажды пройденной дороге ни в коем случае нельзя спать.

Нос выдается вперед сильнее, чем глаза, поэтому больше верь носу, чем глазам.

Бежать в сторону, куда дует ветер, — глупое занятие.

Проточная вода в речке лечит многие болезни.

Если нужна нора, где можно скрыться, не стоит выходить на открытое место.

Не оставляй явные следы, иначе тебя поймают.

Незнакомца сначала считают врагом.

Пыль и вода избавляют от запаха.

Нельзя охотиться на мышь в лесу, где живет заяц, или охотиться на зайца там, где гуляет курица.

На широкий луг не заходят.

Прокурор, по обвинению которого его арестовали, гневно спросил его, не является ли эта статья прославлением деятельности вооруженных партизанских отрядов и призывом к действиям. Потом он зачитал предложение: «Если враг будет преследовать — убегай, если он отдыхает — мучай его, если он убегает — преследуй его» — и поинтересовался, что обвиняемый думает по поводу этой фразы. Дядя Чжэчжин, не став озвучивать собственные мысли, только заметил, что это древняя истина. Но позже я узнал, что в этих словах описывалась тактика партизан, приведенная в знаменитой книге коммуниста Мао Цзэдуна.

В результате, по мнению прокурора, дядя Чжэчжин стал радикальным левым элементом, который считает коммунизм истиной. Подсудимый несколько раз повторил, что золотые правила, процитированные им в статье, являются не описанием тактики партизан-коммунистов, а закономерностями поведения, подсмотренными Эрнестом Сетон-Томпсоном[44] у лисицы-матери, но прокурор совершенно не прислушивался к тому, что ему говорили. «Кем подсмотрены?» — переспросил прокурор, видимо не зная, кто такой Эрнест Сетон-Томпсон. «Эрнест Сетон-Томпсон — писатель, автор восьмитомного труда „Жизнь диких животных“», — ответил дядя Чжэчжин.

Он также рассказал, что, когда его допрашивали, в соседней комнате такому же допросу подвергали брата Кантхо, который страдал как от пыток, как и от видений чужих смертей. Жених, арестованный вместе с ним и также подвергнутый истязаниям, в конце концов, без сомнения, умер, но его труп был обнаружен не в комнате для допросов в Сеуле, а в провинции Чхунчхоннамдо. Все тело было покрыто синяками и кровоподтеками, но полиция, даже не сделав вскрытия, оформила его смерть как самоубийство и кремировала без согласия семьи. Это случилось спустя несколько месяцев после того, как поднялось восстание в защиту демократии в городе Кванчжу, для подавления которого солдаты открывали огонь по жителям, и примерно в то же время, когда дядя Мугон, сидя в следственном изоляторе, колебался, думая о том, раздвигать ли прутья железной решетки или нет.

Адвокат дяди Чжэчжина не был готов ответить на выдвинутые обвинения. Он вошел в здание суда, держа в руке лишь один том из восьмитомного труда Эрнеста Сетон-Томпсона «Жизнь диких животных». Он считал, что одной этой книги будет достаточно, чтобы оправдать дядю Чжэчжина. И хотя прокурор изо всех сил старался представить Сетона приверженцем коммунизма, это было равносильно тому, что призвать к ответу в суде курицу.

Дядя Чжэчжин получил оправдательный приговор. Вернувшись в издательство, он написал статью под названием «Метод классификации утопленников», поместив ее в разделе под заглавием «Жизненная мудрость». В этой статье он разделил трупы, найденные в воде, на группы в зависимости от того, как именно эти люди умерли: утонули, умерли от побоев, покончили жизнь самоубийством или погибли из-за того, что их накачали наркотиками. Позже, заявив, что он хотел бы отдельно рассмотреть способ классификации тел людей, утонувших в результате несчастных случаев, он выпустил статью, где подробно описал особенности покойников такого рода. В качестве последнего примера он привел случай жениха брата Кантхо.

Содержание статьи и реальная ситуация отличались, поэтому любой, кто читал заметку, отмечал в ней наличие множества противоречий. Когда статья была напечатана, редакционное бюро было завалено многочисленными письмами с протестами, но дядя Чжэчжин не смог принять ни одного звонка. Потому что в то утро, когда статья появилась на страницах газеты, он был арестован детективами, пришедшими в его дом.

В этот раз его снова допрашивал тот же самый прокурор. Он словно пережевывал дядю Чжэчжина, то и дело угрожая, настойчиво расспрашивал о том, с каким намерением была написана такая статья. Дядя тут же отвечал, что эта статья лишь предоставляет читателям элементарные научные знания и другого смысла не имеет. Он сказал, что в его разделе все это время выходили разбитые на несколько частей статьи, сообщавшие простейшие сведения из разных областей, а именно: «Что делать в начале лета, когда пиво теплое? Его лучше пить со льдом?» или «Когда еда пресная, надо добавить немного соли».

Когда дядя Чжэчжин так ответил, прокурор указал на противоречия, имевшиеся в статье: то, что особенности тела настоящего утопленника и тела, которое дядя Чжэчжин привел в качестве примера, не совпадают.

— Разве ты не знал, что нельзя писать статью таким образом! — кричал прокурор.

Дядя признал свою вину, сказав:

— То, что я написал статью, не проверив всех фактов, — полностью моя ошибка, — и добавил: — Поэтому я думал выпустить отредактированную статью. Вероятно, она уже вышла в сегодняшнем номере газеты.

Прокурор, просмотрев газету, принесенную следователем, увидел приписку к той статье, на основании которой дядя был арестован.

Использованный в качестве последнего примера в статье «Жизненная мудрость — метод разделения трупов утопленников» случай 23-летнего студента Ли Сухёна не может считаться показательным, поскольку обнаружилось, что покойный не является утопленником. Это недоразумение возникло из-за того, что в последнее время стали частотны случаи обнаружения в море тел без ярко выраженных особенностей, по которым устанавливается причина смерти. В будущем я обещаю писать после тщательной проверки.

Но в этот раз прокурор решил: ни в коем случае не отступать. В конце концов дяде Чжэчжину было предъявлено обвинение в клевете об утопленнике, раз он в своей статье назвал утопленником человека, который таковым не являлся. Дядю Чжэчжина осудили, и он отбыл срок в тюрьме.

Из-за этой статьи он был уволен из того издательства. Потеряв работу, он собирался открыть свое издательство и распространять с его помощью свои мысли, но с 1981 года регистрация издательств в Сеуле была запрещена по закону. Дядя Чжэчжин успел зарегистрироваться, но право выпускать книги он потерял из-за дела со статьей, поэтому ему пришлось публиковать «Жизнь диких зверей Сетона», используя название закрывавшегося издательства «Дзэн-мысль».

Насколько я знаю, такова история выпуска книги «Жизнь диких зверей Сетона» в издательстве «Дзэн-мысль». Что касается дяди Чжэчжина, то для него не существовало особой разницы при выборе издательства: даже если бы оно звалось не «Дзэн-мысль», а «Полное Евангелие», он не возражал бы. И поскольку в его случае в название даже входило слово «мысль», он считал его вполне достойным.

Возможно, причина того, что брат Кантхо пришел выразить благодарность за написанную статью в неизвестное никому издательство, где работал всего один сотрудник, спустя два года после ее выпуска, состояла в том, что когда-то эти два человека прошли мимо друг друга в комнате для допросов. Дядя Чжэчжин признался, что он сначала не узнал «брата Кантхо», потому что тот по сравнению с первой встречей стал совершенно другим человеком. Ведь он не только был одет в мужскую одежду и носил короткую стрижку, но еще и просил называть его Кантхо — именем, взятым из одной известной карикатуры. «После того как увидел яркий свет, я заново родился. Сейчас у меня вторая жизнь», — объяснил брат Кантхо. У дяди Чжэчжина отчего-то стало тоскливо на душе после этих слов. Потому что он теперь хорошо знал, что было бы лучше, если бы не было второй жизни. Я понимал, почему брат Кантхо сказал, что мы похожи. Ведь бессонными ночами мы оба спали с открытыми глазами.

Оказывается, каждую ночь Кантхо видел во сне, как его жених безропотно входил в ослепительно-яркий свет. Каждый раз в такие моменты Кантхо громко кричал от ужаса: «Не умирай, не умирай, не умирай…» Но каждый раз, несмотря на этот зов, жених, махнув ему рукой в последний раз, исчезал в том ярком свете.

Так продолжалось до тех пор, пока не исполнилось то самое заветное желание. Наконец однажды ночью время словно остановилось.

Глядя на Кантхо, который мне все это рассказывал, я задумался. Странно, у меня почему-то совершенно не возникало чувства, подобного жалости или грусти. Я думал о возможности остановки времени, о существовании пространства, где уже умерший человек и пока еще живой человек могли бы встретиться.

Тогда Кантхо внезапно посмотрел на меня и сказал: «Спасибо, что так подумал. Спасибо, что выслушал мой рассказ. Спасибо, что размышлял о таких возможностях». В то время я вспоминал о докладе доктора Раймонда Моуди «Жизнь после смерти», где он приводил истории людей, дошедших до границы жизни и смерти и вернувшихся обратно. Эти выжившие рассказывали о ярком свете, похожем на тот, что видел Кантхо. В работе также были представлены факты, с научной точки зрения не доказанные, но говорящие о том, что такие люди также приобретали способность читать мысли или, словно охваченные лихорадкой, часто испытывали чувство необъяснимого восторга, после того как видели тот свет. Поэтому даже если Кантхо прочитал мои мысли, вряд ли он удивился. Он поделился, что хочет стать сильным, совершенным существом без недостатков. А в ответ я сказал: «Вы уже совершенны. Мы живем в этом мире потому, что мы совершенны. Потому что жизнь изначально — совершенство».

* * *

В тот день, когда мы приехали в Сеул, по протекции Кантхо я стал мальчиком на побегушках в издательстве «Дзэн-мысль». Пытаясь решить проблемы питания и проживания в офисе, я учился у Кантхо, как записывать на магнитофон, печатать на пишущей машинке, а также конспектировать содержание телепередач. Для меня, у которого не было ни ночлега, ни денег, не существовало лучшей работы, чем эти дела. Я решил, что, когда немного налажу быт, продолжу учиться и, сдав выпускной экзамен, получу диплом об окончании школы. Надо сказать, что все эти изменения произошли благодаря брату Кантхо. Но, несмотря на то что я испытывал к нему благодарность, у меня все еще были вопросы.

— Почему вы так помогаете мне? — спросил я.

Брат Кантхо, пристально глядя на меня, взял мою руку. Он довольно долго не отпускал ее, а потом спросил:

— Теперь ты понял, что у меня на сердце? Что заставляет меня помогать тебе? Ты ведь уже понял.

— А, поэтому… — невнятно промычал я.

Раскрыв рот, с глупым видом, словно только сейчас все осознал, я кивал и думал про себя, что на самом деле не знаю, что творится у «него» на душе. Все, что я мог почувствовать, когда его рука касалась моей, это острую, пронизывающую все тело боль, словно от удара электрическим током.

Временами, когда я возвращался из издательства, брат Кантхо молча обнимал меня, и тогда я уже не чувствовал электрический разряд — я словно пережидал резко налетевший ураган цветочных ароматов. Сначала я считал, что так и должно быть, поэтому старался держаться, но позже я перестал понимать, почему должен терпеть этот удушающе сладкий вихрь. А если даже и думал, что понимаю, выдерживать напор этих хорошо известных человеческих чувств все равно было трудно.

Когда все уходили из офиса, я оставался в нем один. Решив сначала показать, что хорошо работаю, даже по ночам я слушал магнитофонные кассеты, записанные братом Кантхо. Однажды, прослушивая очередную запись, я немного промотал кассету вперед, и из динамика вдруг раздались голоса.

Сейчас я ничего не помню, что я делал раньше… Хотя нет. Я даже внукам никогда об этом не говорю… Даже со своими детьми я не смог поделиться этим. Зачем рассказывать такие вещи, от которых даже кости болят? Я даже сыну не стал ничего говорить. Я должен страдать один, зачем страдать еще и детям? Я не хотел этого, но мой младший брат рассказал моему сыну, поэтому он знает. Я не улыбался. Даже сыну… До сих пор я не сказал сыну ни слова о том, как умирал его отец, как выжил для того, чтобы, выжили дети, как ходил с большой миской и, отыскав еду, кормил их. Я никогда не рассказывал об этом и не расскажу.

После того как умер отец, я собрался идти в среднюю школу, но не смог подать заявление о приеме. Оказалось, из-за того что не нашлось свидетельства о моем рождении, я не был зарегистрирован в хочжоге — семейной регистрационной книге. Мать тогда уже вторично вышла замуж, поэтому, для того чтобы записать меня туда, ее имя снова внесли в хочжог моего дома, а затем в клан Кимов, откуда был ее второй муж. Мне было обидно. Я потерял все имущество отца. Как можно передать это словами?! Как же я был расстроен, что меня не записали в хочжоге. За то время, пока я там не числился, все исчезло. Ничего не осталось. А мне было бы достаточно того, чтобы, мои дети не испытывали унижения.

В здании напротив издательства был бар под названием «Ёнгун»[45], построенный в западном стиле. На его вывеске по очереди, начиная с самого верха, мигали выстроенные в вертикаль буквы. Заложив бумагу в пишущую машинку, я печатал, только временами останавливаясь на середине таких предложений, как «Я даже сыну не стал ничего говорить. Зачем рассказывать такие вещи, от которых даже кости болят?» или «Как можно передать это словами?!», я смотрел на мигающую вывеску.

Иногда, выключив магнитофон, я читал книги, сняв их с книжной полки. Это были романы Гёте «Страдания молодого Вертера», Стендаля «Красное и черное», Эмили Бронте «Грозовой перевал». Они привлекали меня куда больше рассказов людей с тех кассет. Те мужчины и женщины не хотели говорить о многих вещах и были не в силах никому ничего передать, ведь, естественно, никто не мог записать их невысказанных слов. Совсем другим делом были строки из произведений, например:

Нет, хорошо! Все хорошо! Если бы я был ее мужем! О, Господь, создавший меня, если бы Вы уготовили мне такое счастье, моя жизнь превратилась бы в неустанную молитву, в которой я бы благодарил, не разбирая, где истина, а где ложь. Например, такую молитву: «Боже, простите мне эти слезы, простите мои такие несбыточные желания! Если бы она была моей женой! Если бы я только мог прижать ее к своей груди — самую очаровательную женщину на этой земле под этим солнцем!» или «Я буду молиться лишь об одном. Я буду повторять молитву до тех пор, пока мой язык не занемеет. Кэтрин Эрншо! Пока я жил рядом, вы не могли обрести покой! Вы сказали, что это я вас убил. Возможно, поэтому вы приходите ко мне после смерти, превратившись в духа! Мертвый человек приходит к убившему его человеку в образе духа! Я знаю, что ваш призрак бродит по Земле. Будьте всегда вместе со мной. Неважно, в каком виде, лучше сделайте меня сумасшедшим, чем одиноким!»

Словно безумный, я прочитал залпом весь роман, не заметив, как наступила тропическая ночь. Непонятно от чего — от возбуждения или от духоты, но у меня поднялась температура, и, не в силах терпеть жар, я выбежал на улицу. Когда я дошел пешком до улицы Чжонно 4, температура немного спала. Я возвращался обратно, не торопясь шагая по дороге.

Ночная летняя улица Чжонно — это республика шатающихся людей, опьяневших от водки. Магазины закрыли двери, и теперь только заведения, вывески которых мигали в темноте, были предназначены для них.

Я медленно брел по улице. В глаза бросалось сразу все: огоньки пивного бара, крытые лавки, рестораны, где продавали отварной рис в бульоне; ощипанные куры, висящие вверх ногами в духовке; морские угри, которых живьем жарили на сковороде; отваренные рыбы со странным названием «морские дьяволы»; владельцы лавок, помешивающие ярко-красный бульон; холодный свет мигающих ламп на вывесках, рассеивающих темноту; теплый свет фонарей, висящих на телефонных столбах вдоль переулка; нетерпеливые глаза людей, ждущих последнего автобуса…

Люди бродили по улице в темноте этой летней ночи, словно бездомные сироты. Они шли по направлению к улицам Чжонно 5 или Чжонно 1, а также улицам Ыльчжиро и Юльгонно. Прогуливаясь вот так, пешком, можно было увидеть пьяниц, которые толкались, схватив друг друга за шиворот, или продавца киоска, который, собрав мужчин среднего возраста и мальчиков старше десяти лет, расхваливал стимуляторы, повышающие сексуальную активность. Из ручной тележки, переделанной под прилавок, до поздней ночи доносились популярные песни с пиратских кассет. Во мраке виднелись фигуры женщин, которые хватали за рукава проходящих мужчин и не давали им пройти, силуэты нищих, спящих на гофрированном картоне, постеленном прямо на земле.

Однажды, прогуливаясь так до парка «Пагода», я остановился и, вдыхая теплый ночной воздух, посмотрел на дерево гинкго, стоявшее за воротами, установленными в честь первомартовского движения за независимость страны. В ту летнюю ночь, глядя на то дерево, я дал себе множество обещаний: «Я буду изучать разные вещи — снова и снова! Я буду учиться и еще раз учиться! Я сдам выпускные экзамены и поступлю в университет! Я обязательно стану замечательным человеком! Я заработаю много денег! Я тоже буду жить, помогая другим людям!» Среди моих обещаний были и те, которые, как я понимал в душе, выполнить было почти невозможно: «Я найду мать! Я встречусь с матерью! Я хотя бы один раз назову ее мамой!» Хотя, конечно, я не мог пообещать: «Я стану ее мужем!»

В то время я уже открыл, что у всех людей где-то глубоко внутри бывают такие мысли, о которых они никому не могут рассказать. Также я осознал, что понять те мысли чрезвычайно трудно.

* * *

В конце лета 1979 года на Корейский полуостров обрушился тринадцатый тайфун «Биро». В каждой телепередаче предупреждали, что на Корею придется его самый сильный удар. И действительно, в тот день с утра дул ураганный ветер, в издательстве сильно дребезжали стекла в окнах, сломалась телевизионная антенна, по городу были случаи, когда ветром вырывало деревья, которые росли у дороги.

В то время я уже закончил обрабатывать интервью, поэтому у меня не осталось никаких дел. Теперь я выполнял мелкие хозяйственные работы, прибирался в офисе и туалете, ходил по разным поручениям, например в Национальную центральную библиотеку, где делал копии статей и куда приносил их оригиналы, полученные от авторов.

В тот день, когда налетел тайфун «Биро», я находился в книжном магазине, расположенном на улице Чжонно. Внезапно отключилось электричество, и работники магазина везде зажгли свечи. Когда я, со свечой в руке с трудом отыскав нужные книги и рассчитавшись за них, вышел на улицу, часы показывали около четырех, но вокруг было темно.

За то короткое время, пока я возвращался в издательство, я промок до нитки. Держа в одной руке зонт, с которого капали крупные капли дождя, в другой — связку книг, я вошел в переулок, находившийся за улицей Чжонно 2. Когда я поднялся на второй этаж издательства, входная дверь была приоткрыта, а из комнаты доносился голос брата Кантхо:

— Я в отчаянии. Рядом умирают люди, но никто не мучается от этого. Люди, трепеща от страха перед насилием безжалостной власти, стараются закрыть глаза на это. Потому что в этой стране даже сочувствие к чужой боли является поводом для репрессий и считается действием в интересах врага. Поэтому страдающим людям ничего не остается, кроме как становиться еще более одинокими. Как могло такое случиться? Почему правительство считает врагами тех, кто прямо заявляет, что в этой стране живет страдание? Почему сочувствие к мучениям бедных и притесняемых людей стало достаточной причиной, чтобы тебя назвали предателем?! Разве у нас нет права выбрать другое правительство? Если у нас нет такого права, что же мы можем на самом деле сделать для тех храбрецов, которые, не боясь агрессии со стороны государства, обращают внимание на проблемы других людей? Мы должна заставить людей чувствовать чужую боль сильнее, чем свой ужас. В этом состоит суть той работы, что мы можем выполнить собственными силами.

— Что означают твои слова о том, чтобы заставить людей чувствовать чужую боль сильнее, чем свой ужас? — раздался голос дяди Чжэчжина.

— Душевная боль всегда сильнее, чем ужас. Но речь идет о собственной боли. Потому что, какой бы мучительной ни была моя боль, не было случая, чтобы другой человек ощутил ее точно так же, как ощущаю ее я. Это наш недостаток, из-за него нам приходится выбирать такое правительство. Если бы мы могли воспринимать чужое страдание, как свое, никакая власть не смогла бы притеснять личность. Вот такое значение имеют слова «заставить чувствовать чужую боль сильнее, чем свой ужас». Если мы желаем другую власть, отличную от нынешней, нам надо найти способ сделать так, чтобы для членов правительства муки народа стали равнозначны собственным мукам. Если не получится, вероятно, стоит пойти на иные меры — показать людям нечто, что превосходило бы их страдания, — сказал брат Кантхо.

— Например? — спросил дядя Чжэчжин.

Их беседа ненадолго прервалась, поэтому я собрался войти, но брат Кантхо вновь заговорил:

— Например, самосожжение.

«Самосожжение? — мелькнуло у меня в голове. — Что означает самосожжение? Может быть, они имеют в виду трюк по перевоплощению?»[46]

— О, это сумасшествие! Об этом не может быть и речи.

Внезапно дядя Чжэчжин стал говорить очень быстро:

— Это далеко от понимания страданий другого человека. Это значит превратить страдания человека в зрелище. Это значит сделать жертву материальной. Такие вещи, как страдание и жертва, ни в коем случае не должны становиться зрелищем. Потому что в тот момент, когда они станут зрелищем, все остальные станут зрителями. Сделав их невольными зрителями, не следует требовать от них платы за представление. Это будет уже не боль, которая сильнее, чем ужас, это будет всего лишь страх, который страшнее, чем ужас.

— Нет необходимости всем людям испытывать подобное воздействие, — сказал Кантхо. — Но если под влияние попадет слишком малая часть, ничего не произойдет. А вот когда будут постоянно появляться люди, в сердцах которых сострадание победит страх перед репрессиями правительства, тогда будет эффект.

Дядя Чжэчжин, тяжело вздохнув, сказал:

— Поэтому ты привел сюда такого ребенка, как Чжонхун? Потому что у него есть способность заглядывать в души других людей и читать их мысли? Поэтому ты хочешь заставить его совершить перевоплощение?

«Нет, в конце концов, что такое перевоплощение? — подумал я, мне стало еще любопытней. — Что, из меня сделают еще одну мою копию?»

— Перед ним стоит иная задача, которую он должен выполнить, — ответил брат Кантхо. — Потому что он может не только чувствовать страдание и боль других людей точно так же, как это чувствуют они, но и передавать эмоции окружающим.

— Но, на мой взгляд, Чжонхун не особо отличается от других детей. Впрочем, есть у него дар или нет — не важно. Вот посмотри. Это его работа. Он не сумел даже как следует понять содержание тех записей и сделал довольно много неверных выводов. Если внимательно послушать свидетельские показания, прокрутив запись два-три раза, можно составить хотя бы приблизительно правдивое описание, но здесь какие-то совершенно другие рассказы. Если верить твоим словам, у него есть способность улавливать чувства и мысли других людей, словно тюнер настройки частоты у радио. Но даже если допустить, что ты права, пока мы не поймем, что он за человек, его способность будет абсолютно бесполезна. Даже если считать, что он может досконально рассмотреть душу, из-за молодости и недостатка жизненного опыта он не сможет понять ее.

Беспокоясь, что дядя Чжэчжин скажет, что надо отпустить меня, раз от меня нет пользы, я резко открыл дверь и громко крикнул:

— В будущем я постараюсь сделать лучше. Я заново перепишу те интервью!

Из-за отключения электричества в темной комнате офиса выделялись только силуэты двух людей. На миг слившись в одну фигуру, они уставились на меня, а затем снова разделились. Я положил зонт и связку книг на пол и, развернувшись, выбежал на улицу. Мне показалось, как будто кто-то позвал меня, но, когда я добрался до лестницы, вокруг меня слышался лишь шум падающего дождя.

«Надо бы сходить за зонтом…» — мелькнуло в голове. Хотя в любом случае из-за тайфуна он был бы бесполезен — потоки дождя падали косыми линиям. Все-таки надо было спросить о том, что такое перевоплощение… «Ладно, — подумал я, — спрошу об этом позже». Я побежал, но мне все равно было стыдно. Из-за этого чувства мне казалось, что я не смогу вернуться в офис до тех пор, пока все люди не уйдут оттуда.

Когда я бежал под дождем, неизвестно откуда у меня вдруг взялось чувство, что я нахожусь в центре бушующего тайфуна и пытаюсь вытерпеть его натиск. Я не знал, почему должен стоять там, сражаясь с этой силой, ведь я четко осознавал, что не смогу выдержать долго.

* * *

Меня мучила лихорадка. Она началась с того, что одна сторона головы стала казаться тяжелее, чем другая. Появилось ощущение, что внутри засел кусок металла весом примерно в десять грамм.

Мысль о том, что он может быть живым организмом, возникла вечером; тогда все уже покинули офис, а я лежал на диване. «Кусок металла» уже почти спустился в область левой брови и, независимо от моих движений, острым концом колол нежную плоть внутри головы. Но страшнее, чем эта предсказуемая головная боль, был тот факт, что «кусок» постепенно увеличивался в размерах; пропорционально его объему росла и температура тела. Я тщательно укутался в одеяло и забылся в бреду.

Сейчас я ощущал близость смерти совершенно иначе, чем тогда, в автомобильной аварии. В тот раз она была белой и наполненной восторгом, эта же казалась черной, окруженной темнотой. Когда я попал в аварию, я не испытывал ничего похожего на сожаления, однако, пока я лежал с температурой, меня не покидало чувство раскаяния и вины.

Больше всего я сожалел о том, что не мог вспомнить мать. Когда я родился, безусловно, хотя бы один раз я видел ее лицо. Но, несмотря на это, я не мог воскресить его в своей памяти, поэтому чувствовал вину перед матерью и просил у нее прощения. Когда я мысленно сказал: «Простите меня. Я искренне прошу прощения», из глаз хлынули слезы. Я почувствовал, как в уши затекает какая-то жидкость: не то пот, не то слезы.

Сколько еще мне лежать с этим жаром? В ушах раздался неясный звук барабана, доносившийся откуда-то издалека. Это был очень слабый звук, словно в барабан били лягушки. Бой постепенно становился громче, пытаясь расслышать его лучше, я с трудом вырвался из сна.

Когда я внимательно прислушался, оказалось, что кроме боя барабанов в общую мелодию вплетались также звуки флейты, труб и смеха. Вслушиваясь в эту разноголосицу, я ощущал скребущее в груди беспокойство и боль в душе. Мне казалось, что у меня, не прекращаясь, льются слезы, а все тело чешется.

Открыв глаза, я увидел, что по-прежнему нахожусь в офисе издательства, через окно которого виднелась вывеска бара «Ёнгун» с мигавшими на ней буквами. Черный кожаный диван и одеяло были влажными от моих слез. Отчего-то во мне поселилась странная уверенность, что за окном было светло.

Желая узнать, в чем дело, я с трудом встал с дивана. Из-за влажной, липнущей ткани одеяла мне показалось, что мое тело — это тело совершенно другого человека. Ясно, словно мое тело — это новый, впервые надетый костюм, я ощущал кожей ласкающий воздух. Подняв правую руку, чтобы проверить температуру, я приложил ладонь ко лбу, но так и не смог понять, горячий он или нет. Звуки музыки постепенно становились ближе. Я попытался быстро подняться с места, но не было сил; зашатавшись, я сел на диван. Внезапно хлынули слезы. Я снова встал.

Когда я, едва переставляя ноги, подошел к окну и, открыв его, выглянул наружу, то увидел, как по безлюдному переулку, находящемуся за улицей Чжонно 2, глубокой ночью проходит парад.

Возможно, шествие было устроено в честь рождения ребенка, потому что какая-то женщина шагала впереди толпы, прижав к груди бедного малыша, завернутого в пеленку. Позади нее шел отряд тамбурщиков, исполнявших тихую песню, в которой воспевалось рождение новой жизни. Насколько же было утомительно путешествие ребенка в эту жизнь, что даже сейчас он сладко спал, не обращая ни малейшего внимания на шум вокруг!

Все они — женщина с ребенком, отряд тамбурщиков со своей негромкой поздравительной песней и люди, шагавшие вслед за ними, — проходили мимо меня. Стоя у окна, я разглядывал их. Кто-то из них смеялся, кто-то плакал. Пара влюбленных шагала, крепко держась за руки. Какой-то мужчина двигался, наклонив голову и бормоча что-то вполголоса. Прошел молодой парень с измазанным в крови лицом, а за ним плачущая девушка. «Сколько же надо проплакать, чтобы косметика так размазалась по лицу, что превратила хорошенькую девушку в уродку?» — подумал я, глядя на нее.

Среди участников шествия была старуха, сидевшая в инвалидной коляске, потому что больше не могла ходить; слепой мужчина средних лет, передвигавшийся, постукивая посохом по земле, потому что не видел дороги; студенты, одетые в полосатые больничные робы, с бритыми головами и масками на лицах. За ними шли пингвины-джентльмены, орангутанги, северные скворцы, трясогузки, желтопоясничные бюль-бюли, сойки, дрозды, овсянки, кроме них — все умершие животные и наконец последним мимо меня проходил отец. Но теперь я не звал его и не протягивал к нему руки, а лишь молча смотрел вслед.

Я наблюдал за ними до тех пор, пока они не вышли из переулка, пока не стали слабее доноситься звуки песни, тихо наигрываемой отрядом тамбурщиков, шагавших на цыпочках, чтобы не разбудить младенца.

Когда до меня снова долетел затихающий бой барабанов, я попробовал сказать: «Мама». Я знал, что одно время был для нее всей радостью жизни и она, вероятно, шептала мне: «Что бы ни случилось, не болей, не поранься, не плачь, не грусти». Я позвал ее еще один раз, больной от жара, с льющимися ручьями слезами, я еще раз произнес: «Мама».

ВЗРОСЛЕНИЕ — ОБЫЧНОЕ ДЕЛО, А ЛЮБОВЬ — ОГРОМНАЯ ПОТЕРЯ ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ МОЩИ СТРАНЫ

Если бы кто-то встал передо мной и, преградив дорогу, спросил: «Что такое жизнь?» — я сначала показал бы ему себя: как сейчас мои пах и подмышки едва покрылись черными волосами; как на носу каждые три дня то с одной, то с другой стороны выскакивали прыщи; как из-за быстрого роста я стал нескладным и долговязым, точно обезьяна, раскинувшая передние и задние лапы. Возможно, такой вопрос мне могли бы задать из-за моего неказистого вида, но разве это не было бы равносильно тому, как если бы спросить молодую обезьянку, которая учится лазать по деревьям: зачем она так старается взобраться наверх?

Однако Ли Манги, которого я встретил снова, спустя полгода, казалось, всем телом швырнул мне этот вопрос — стремительный, словно бросок самого Чхве Донвона[47]. Неужели он задал его, заранее зная ответ? Не может быть, чтобы он знал. На мой взгляд, он не знал даже того, что одним лишь своим существованием поднимал такой вопрос. Неприятный мальчишка, который гнул ложки, делая их непригодными для использования, был самой великой тайной, встретившейся в моей жизни.

Если бы я был вынужден что-то ответить, я сказал бы: «Жизнь похожа на реку Ханган. Она так же, как та широкая река, течет в сторону, где заходит солнце, так же уходит в тот мир, где мигают отблески волн света. Чтобы достигнуть его, мы переходим границу между известной нам Вселенной и вселенной, которую не сможем узнать». Я знал, что при переходе той границы с нами что-то происходит. Я знал, люди будут говорить, что это всего лишь образы из сновидений, остающиеся в памяти после пробуждения, поэтому ни разу не рассказывал о них, так же, как и о бесчисленных снежинках, которые видел однажды в ночном небе. Но я знал, что со временем любой человек вырастает из ребенка во взрослого, а в последний миг своей жизни видит тот яркий свет.

Но когда полгода спустя перед детским парком «Босингак» я снова повстречал супермальчика Ли Манги — вечную головную боль компании по поставке столовой посуды, я был немного растерян от мысли, что мог ошибаться, и больше расстроился, чем обрадовался.

Я думал: чтобы стать взрослым, достаточно вырасти и дышать воздухом на несколько десятков сантиметров выше. Поэтому то обстоятельство, что Ли Манги, два года тому назад выступавший в телепередаче «Специальный новогодний парад чудо-мальчиков», полгода назад надевший европейский костюм, а сейчас стоявший передо мной, совершенно не изменился, словно жил вне времени, — стало для меня страшным шоком.

Я, словно пытаясь найти отличия между двумя картинками, сейчас сравнивал образ Ли Манги, который хранился у меня в памяти, с тем Ли Манги, который предстал передо мной у входа в парк «Босингак», — сравнивал и не мог обнаружить почти никакой разницы. Единственным отличием был черный костюм, копия тех, что были надеты на близнецах, стоявших позади Ли Манги, словно робкие отец и мать.

Оказывается, черный костюм был важен. Если бы я сам в свое время не последовал за полковником Квоном, не вошел бы во дворец Чхонвадэ и не получил бы грамоту, которую дали и мальчику, который не менялся, и не надел бы подаренный черный костюм, я подумал бы что-нибудь другое. Например, посчитал бы, что костюм был выдан ему государством, которое, по его словам, «бесплатно кормило и одевало», или что он занимался с близнецами в тренировочном лагере, где черный костюм был обязательной униформой.

На самом деле именно близнецов, одетых в те самые черные костюмы, я вспомнил, когда Ли Манги схватил меня за плечо. Я вспомнил их по одной простой причине: я больше не мог слышать их мысли. Я подумал, что теперь число людей, не способных читать мысли, увеличилось еще на одного человека. А ведь нас и раньше было всего четверо.

— Что, — шутливо спросил Ли Манги, когда я оторвал его руку от себя, — твоя сумасшедшая голова до сих пор жутко шумит, как сломанное радио, а?

— А ты сломал все ложки из той связки? Поэтому, я смотрю, и не можешь теперь есть как следует? — пошутил я в ответ, намекая на его маленький рост. — Что касается моей головы, то она все это время… — Тут я соединил ладони перед собой, словно хватая баскетбольный мяч, и развел руки в стороны, продолжив: — Росла только в ширину.

От моих слов он громко засмеялся, согнувшись в поясе и схватившись за живот. Одетые в черные костюмы близнецы, увидев смеющегося Ли Манги, тоже захохотали, показывая белые зубы. Я смотрел на них, когда Ли Манги, вдруг перестав смеяться, схватил меня за шиворот и начал толкать назад. Не успев отодрать от себя его руку, я оказался прижат к стене здания. Впрочем, даже если бы у меня было время, вероятно, мне бы просто не хватило сил.

— Ты знаешь, что за сумасшедшая обида есть у меня, почему я поступаю так с тобой, а? Я злюсь на тебя не из-за того, что не выступил на той сумасшедшей телепередаче, а просто хочу, чтобы ты закрыл свою вонючую пасть. Если ты еще раз заикнешься передо мной о сумасшедшем росте, я превращу тебя в сушеный спинорог, понял, а? — угрожающе прошипел он.

Говоря так, Ли Манги крепко сжал мое горло, будто собираясь убить меня немедленно. Когда я начал бороться с ним, отталкиваясь руками и ногами от стены, он ослабил хватку.

— Сушеный спинорог… — произнес я с трудом, задыхаясь, — наверно, хочется съесть… Но… это… ложь… Понял?

— Что за сумасшедшая ложь, а?

— В стране… всю жизнь… — говорил я, продолжая хрипеть, — тот разговор о том, что будут кормить… как следует… кормить… не будут… карлик…

При этих словах Ли Манги снова одной рукой с силой перехватил мое горло, а другой несколько раз ударил меня в грудь. Мой рот непроизвольно раскрылся, из него вырвался стон. Перед глазами потемнело, улица Чжонно, казалось, стала медленно отдаляться, пока наконец не исчезла. Несколько человек, проходивших мимо, остановились и стали глазеть на нас. Близнецы махали им рукой, чтобы они шли дальше, но толпа зевак, словно у них было ощущение, что здесь торгуют лекарствами или идет представление суперсилача, только увеличивалась.

Когда очертания улицы перед моими глазами окончательно растаяли, вместо них возникла картина бейсбольного поля: девушки из группы поддержки танцевали, поднявшись на трибуну, попивающие баночное пиво мужчины в масках льва поднимали руки, пытаясь изобразить букву «V», размахивали кулаками и громко ругались каждый раз, когда на поле подавали мяч. Вдруг мячик бросили как раз в ту сторону, где я сидел. Когда я вскочил, схватив сачок, чтобы найти его, то вспомнил, что подобное уже происходило. Тогда я тоже стоял с сачком в руке, дожидаясь поезда в метро и напрасно нервничая под взглядами окружавших людей и отца, который ругал меня, ворча: «Какое насекомое ты можешь поймать осенью?» Оглядываясь по сторонам, чтобы не столкнуться с кем-нибудь, и напряженно думая о том, куда мог упасть высоко взлетевший мяч, я побежал между сиденьями трибуны. Вокруг раздавались пронзительные крики зрителей.

В этот момент я понял, что все это вижу во сне. Я понял, что внезапно появившийся образ отца тоже был создан мной. Я вспомнил, что отец, несмотря на то что я часто упрашивал его, ни разу не отвел меня на бейсбольное поле.

* * *

Когда я снова открыл глаза, вокруг ничего не было видно, и я подумал, что по-прежнему сплю, но ошибся. Мои глаза были завязаны, а сам я оказался плотно зажат между молчаливыми близнецами в черных костюмах, словно слой масла в плохом гамбургере, сделанном недобросовестным работником.

Это был не легковой автомобиль, но в нем было тихо, словно в храме, который я должен обязательно найти в будущем, чтобы отдыхать там каждый раз, когда буду уставать телом и душой. Если исключить урчание работавшего мотора и шум ветра, проникавшего сквозь невидимую щель, в салоне не было слышно других звуков. Другими словами, в той машине ехали люди, которые ни о чем не думали.

В моих ушах и в голове царила тишина. Она была похожа на тишину, стоявшую в магазине, в который я однажды вошел купить банку сока с витрины. На банке была маленькая царапина, но она ничуть не помешала хозяину магазина выставить товар на продажу после небольшой уценки.

— Вообще-то, если я не посмотрю в окно, меня вытошнит… — сообщил я.

— Ты что, думаешь, это туристический автобус и мы едем любоваться цветами? — пошутил кто-то, и несколько человек рассмеялись.

Благодаря смеху, я смог определить, что Ли Манги едет на переднем пассажирском сиденье рядом с водителем.

Я представлял себе страшные сцены. Жуткие улицы Сеула после того, как на город сбросили атомную бомбу. Миллионы личинок, проделавших отверстие в голове, вползают туда сквозь липкую кожу, после чего выедают глаза, нос, рот. Полчища мышей и тараканов, словно спустившиеся сумерки, накрывают мое тело, лежащее среди мертвых уже людей, беспорядочно вползают внутрь через мой нос, рот… Шерсть мышей ощущается во рту твердой и жесткой, но жидкость, брызнувшая из лопнувших телец тараканов, мягкой волной проходит через горло, чуть щекоча его, спускается по пищеводу. Не удовлетворяясь этими отвратительными картинами, я вызывал в воображении множество других, не менее ужасных сцен.

Однако у всех этих экспериментов был неожиданный результат. Это случилось, когда я представил себе рот, вокруг которого росли усы и борода; рот с темными фиолетовыми губами и опухшими алыми деснами, выдававшими плохое состояние здоровья их владельца. Невидимый хозяин рта, вытащив застрявшие в щелях зубов кусочки мяса и снова прожевав их, подошел ко мне и сказал: «С этого момента я буду считать тебя своим сыном». Я мог хорошо рассмотреть, как гладкая кожа растягивалась и снова собиралась в морщины вокруг рта. Именно в этот момент я наконец смог выразить свое мнение в сторону невидимого пассажирского сиденья рядом с водителем. Выразил я его через рвотные звуки: «курык-курык, гок-гок».

— Машину, остановите машину! — завопили стереозвуком с обеих сторон близнецы. У них все еще были голоса детей. Не достигших периода полового созревания, голоса, которыми хорошо петь на трибуне стадиона песню группы поддержки.

— Я не собираюсь любоваться цветами — сказал я, обращаясь к Ли Манги, отрыгивая и продолжая издавать звуки подступающей рвоты. — Я просто не люблю близнецов, не разрешишь ли мне отойти куда-нибудь недалеко и прочистить желудок?

Из-за лихорадки я ничего не ел, поэтому меня вырвало лишь желтоватой жидкостью. Когда не осталось и ее, в животе стало спокойно.

— Каким же сумасшедшим врагом ты меня считаешь, что при каждой нашей встрече выкидываешь такое, а? — плаксиво жаловался Ли Манги, сидевший на пассажирском сиденье рядом с водителем.

— Я больше всего не люблю людей, которых тошнит в машине, — заявили близнецы хором.

Когда машина остановилась, они вытащили меня на воздух и сняли повязку с глаз. Я зажмурился от яркого света, а когда снова открыл глаза, увидел вдали реку, погружающуюся в сумерки. Ниже по дороге, проложенной по крутому склону, расположились роскошные элитные дома, за ними на фоне синего неба возвышалась телевизионная башня на горе Намсан. Я понял, что мы приехали к реке Ханган. Мысленно разворачивая в голове атлас, который нам давали на уроке социологии, я вспоминал карту Сеула. Если мое предположение было верно, мы находились в районе Ёнсангу, а точнее, в квартале Ханнамдон. Поскольку меня уже вырвало всем, что было в моем желудке, новых позывов я не испытывал, и у меня появилось время оглядеть близнецов, которые, вытерев остатки рвоты с моих губ, сидели рядом, склонив головы и стараясь справиться с подступающей тошнотой.

— Надеюсь, ты не обдумываешь снова сумасшедшую мысль о том, чтобы убежать, а? Если попробуешь, эти сумасшедшие близнецы, брат и сестра, изобьют тебя, — предупредил Ли Манги, глядя на меня сквозь черные солнцезащитные очки, похожие на глаза стрекозы.

— Этих близнецов мутит, — сказал я, — вряд ли они выдержат длительную поездку. Нам стоит пересесть в автобус, с тебя все равно возьмут только за детский билет.

— Что ты сказал, а? — закричал Ли Манги, как только услышал мои слова.

Он был похож на бегающего по разным закоулкам идиота, который только что получил черный пояс по тхэквондо и теперь искал кого-нибудь, к кому можно было бы придраться. Надо сказать, что все его действия указывали на это. Однако нельзя было забывать, что за прошедшие полгода Ли Манги действительно прошел курс изучения способностей чудо-мальчиков в Национальном институте развития талантов.

— Возможности сэкономить деньги, — наставительно заметил я, — надо радоваться.

— Жалкий мальчишка, ты говоришь так, а сам даже не знаешь, в чем смысл того, что растешь, — зло процедил Ли Манги, цокая языком.

— Если ты растешь, — гордо сказал я, — это значит, что становишься взрослым.

— Это означает, что твоя сумасшедшая голова, которая могла бесплатно слушать радио, постепенно становится обычной.

Близнецы в черных костюмах, с трудом протиснувшись между нами, тоже вставляли по одному слову, не прекращая рыгать и давиться рвотой, издавая характерные звуки «уве-е-е»:

— Уве-е-е, моложе меня много детей. Я, уве-е-е, еще девочка-подросток. Все без исключения, уве-е-е, уве-е-е, стали, уве-е-е, обычными. Уве-е-е, уве-е-е. Уве-е-е-уве-е-е, уве-е-е-уве-е-е.

Я пристально смотрел на свое отражение в солнцезащитных очках Ли Манги. Между регулярно доносившимися свидетельствами мучений близнецов в уши врывался только гул ветра. Только гул ветра.

* * *

За прошедшие полгода полковник Квон, видимо, как и Ли Манги, прошел ускоренный курс обучения в группе чудо-мальчиков в Институте развития талантов, потому что, едва завидев меня, он хвастливо заявил, что теперь стал всемогущим. Он сказал, что знает обо всем, что творится в стране, и что нет таких дел, которые он не мог выполнить ради защиты страны.

С нашей самой первой встречи я ни разу не думал, что он здраво мыслит, но теперь он и вовсе был похож на лохнесское чудовище, которое, изрыгая огонь, выползло на берег. «Интересно, — подумал я, — если мы все окружим такого монстра и станем драться с ним, кто больше всех будет страдать и мучиться?»

Полковник Квон вряд ли знал такое человеческое чувство, как страдание, поэтому в итоге пострадали бы только озеро и несчастное чудовище, у которого отняли бы даже его последнее место обитания. К счастью, такого не могло случиться. Я пристально смотрел на полковника, и мой взгляд не был мутным от пережитой боли, напротив, он горел искрами негодования и обиды. Но надо признать, что, когда я бросал взгляд на его губы, они по-прежнему заставляли меня содрогаться от отвращения.

— Суть того, что я хотел сказать, очень проста, — как можно спокойнее произнес я. — Вам надо вернуть записные книжки моего отца.

Когда я нанес упреждающий удар, полковник Квон сильно растерялся.

— Послушай, под замком здесь сижу не я, а ты, — сказал он.

— Но первый звонок тоже сделали не вы, а я. Записные книжки отца — единственная причина, по которой мы сейчас общаемся вот так, наедине, — возразил я, еле сдерживая себя.

Полковник Квон, словно пластический хирург, выискивающий несуществующие недостатки, пристально посмотрел на меня. И было видно, что он не собирался говорить мне, что мое лицо совершенно.

— Ты, случаем, не влюблялся в кого-нибудь в последнее время?

Внезапно полковник Квон, словно серийный убийца, говорящий в суде о своем уважении к жизни, заговорил о любви.

— Сейчас попробую вспомнить. Иисус сказал нам, чтобы мы возлюбили врага своего.

— Я говорю не о такой любви! — резко оборвал меня полковник Квон.

— В мире есть и такая любовь, и, наверное, другая. Я не знаю другой, потому что еще молод.

Мы находились в офисе полковника Квона. Позади стола, за которым он сидел, через огромное окно, занимающее всю стену, открывался чудесный вид на вечерний пейзаж района Ёнсангу. Окно было настолько большим, что можно было обмануться, подумав, что в кабинете просто отсутствует стена. Окно являлось показателем того, что полковник стал первым человеком в информационном отделе разведуправления. Таким образом, можно считать, что он тоже осуществил свою мечту. Его лицо было трудно разглядеть, потому что он сидел спиной к окну, а на столе горела настольная лампа. Полковник Квон, не читая, подписывал документы, сложенные на столе, механически ставя свое имя в колонке утверждения.

— Эй, мальчишка, я говорю о женщине, — пояснил он, не поднимая головы. — Я спрашиваю тебя: влюблялся ли ты в последнее время в какую-нибудь женщину, которая заставляла бы твой «перец» вставать вертикально?

— Я не понимаю, о чем вы… — пробормотал я и подумал: «Какое счастье, что в комнате стало темно! Иначе он уже заметил бы, что я покраснел».

— Хоть ты и валяешь дурачка, ты что, думаешь, я не знаю твою черную душу? Ты читал мысли других людей, а сейчас не можешь понять того, что произносят вслух? Почему? Ты оглох, что ли? — Тут он, перестав подписывать бумаги, поднял голову. — Спрашиваю еще раз. Любил ли ты в последнее время женщину?

— Честно говоря, я любил одного мужчину… — начал было я, но быстро замолчал, потому что, желая сказать совсем другие слова, неожиданно для себя ответил правду.

— Я говорю не о твоем отце, — раздраженно отмахнулся полковник Квон.

«Уф, какое счастье, что полковник Квон не может читать мои мысли!» — мелькнуло в голове.

— Что бы ты ни говорил, я все знаю, — хвастливо вещал полковник Квон. — А знаешь почему? Посмотри сейчас на себя. Волосы стали безобразно длинными, кадык резко выдался вперед, из горла вырывается хриплый голос. Я не глядя могу сказать, что у тебя в подмышках и в паху выросли черные волосы. Ты посмотри на свой неопрятный вид. Даже доклад близнецов рассматривать не надо, любому и так ясно, что ты стал обыкновенным человеком. Ты понимаешь, что это все значит? Это значит, что ты не сможешь читать мысли других людей. Когда ты теряешь чистоту, твой дар тоже постепенно исчезает. И все это из-за любви. Все из-за нее — проклятой любви!

Полковник Квон рассуждал, словно битый жизнью сорокалетний холостяк, сильно пострадавший от первой любви. Он поднялся и отбросил в сторону края стола подписанный документ. Такому старому холостяку лучше всего соответствовал фон в виде окутанной тьмой горы, за которой уже село солнце.

— Я так упорно искал тебя в течение этого времени именно потому, что беспокоился, что ты можешь совершить такую глупость, как влюбиться. Ну, скажи мне, что ты испытывал, когда влюбился в девушку? Откинув ногой счастье, само катившееся прямо в руки, не подозревая даже, что губишь свою жизнь своими же руками, ты, наверно, был возбужден. Как далеко зашли ваши отношения? Ты хоть поцеловал ее?

— Вы… сейчас ревнуете?

Услышав мой вопрос, полковник Квон вышел из-за стола, включил офисное освещение и подошел ко мне.

— Абсолютно безмозглый мальчишка. Я ударю тебя не из-за того, что ненавижу, а как твой старший брат, который хочет, чтобы ты пришел в себя. Сожми зубы. Я бью! — С этими словами, еще до того, как я успел сжать зубы, он дважды ударил меня по правой щеке.

Мне было так больно, что я почти потерял сознание, вместо того чтобы прийти в себя, как того желал полковник. У меня хлынули слезы. Я не мог даже представить, что полковник Квон был человеком, которого могло мучить такое сильное чувство ревности.

— Ты можешь считать себя лучшим в этом мире. Но ты должен знать, что было много людей с дарованиями более сильными, чем твои. Среди них был мальчик, который говорил, что, используя гравитационные силы, сумеет притянуть Луну к Земле. Но все, даже такие сильные, почти всемогущие мальчишки, бегая, как сумасшедшие кобели, с «перцами» размером не больше фаланги пальца, в конце концов становились обычными людьми. Знаешь ли ты, что означает для мужчины стать обыкновенным? Это означает потерять силу, потерять власть. Это значит, что всю оставшуюся жизнь тебе придется вкалывать, как рабу, чтобы в конечном счете наполнить чей-нибудь кошелек. Посмотри на нашего Ли Манги. Несмотря на то что он мал ростом и у него писклявый голос, в своем маленьком теле он таит такую силу, которую никто не может игнорировать, так что теперь даже следователи не смеют обращаться с ним как им вздумается. По сравнению с ним ты теперь стал совершенно бесполезным, самым жалким человеком в этом мире, просто мусором. Пока ты любил девушку, изменчивую и ветреную, пока ты мучился, потому что не мог поймать ее капризную душу, твои великие способности полностью исчезли. Теперь тебя нельзя назвать чудо-мальчиком, ты хоть понимаешь это, а, глупый мальчишка? Знаешь ли ты, какая это большая потеря для страны?

Возможно, высказавшись, полковник Квон еще раз ощутил всю тяжесть этой неожиданной потери для государственной мощи. Он поднял руку, чтобы снова ударить меня, но в этот раз я поймал его ладонь и сказал:

— Я помогу стране увеличить население.

То ли полковнику Квону понравились эти слова, то ли он потерял в отношении меня всякую надежду, но он опустил поднятую руку и, вернувшись за стол, произнес:

— А теперь убирайся. Поступай как знаешь. Мне теперь наплевать, что ты, как и другие сироты, будешь каждый день трудиться наемным работником, наплевать, выживешь ты или умрешь в крохотной комнате в приюте для бездомных. Помни, что ты уходишь, отвергнув теплые объятия страны. Это твое решение, так что живи и обдумывай свой легкомысленный поступок в течение всей оставшейся жизни.

Но я даже не шевельнулся. Полковник Квон посмотрел на меня:

— Ты что-то еще хочешь от меня?

— Да, — сказал я как можно спокойней. — Вы должны вернуть записные книжки отца.

— Ах да, записные книжки. Да, хорошо. Ты пришел забрать записные книжки отца. Где же они лежали? — Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда дневники отца, обвязанные желтым резиновым жгутом.

— Как ты знаешь, когда я сменил работу, мы переехали, и во время переезда большинство вещей твоего отца потерялось, осталось вот только это. Прошу тебя правильно понять. Во всяком случае, я их все прочитал. Если тебя что-то интересует, я постараюсь вспомнить. Из оставшихся вещей сохранилось только это, если хочешь, забери. Да, кстати, это письмо…

Сказав это, полковник Квон вытащил конверт, вложенный между записными книжками. Затем он достал зажигалку и поджег его прямо на моих глазах. В ужасе я подбежал к нему, но он оттолкнул меня. Я упал на пол, а когда оглянулся, письмо уже сгорело, превратившись в пепел.

— Это было письмо от твоей родной матери, но, как ты видишь, я ошибочно сжег его. Мне искренне жаль, извини. В последнее время у меня что-то с головой творится, — сказал он, бросил мне записные книжки отца и вызвал по интерфону подчиненного.

А я сидел и смотрел на записные книжки отца, рассыпавшиеся по полу, на их потрепанные углы, на толстые записные книжки, заполненные расплывающимися строками.

ГОЛОВА СТАЛА ЛЕГКОЙ, СЛОВНО ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Стихи из 25 строк, включая молчание

Снова

Пришло спокойное послеобеденное время

Я стоял на улице Чжонно,

Заполненной киосками и людьми,

Словно радиоприемник без батареек.

Полковник Квон сжег письмо моей матери. Полковник Квон сжег письмо моей матери. Полковник Квон сжег письмо моей матери.

Мне было страшно.

Я устал.

Я не мог читать мысли людей.

Я стал обычным человеком.

Обезьяна, повиснув на ветке дерева, сказала:

«Как ты не можешь знать истинные намерения людей, так и они не могут знать, что творится у тебя в душе.

Даже если бы ты стоял на перекрестке возле детского парка „Босингак“, на широком перекрестке, заполненном спешащими куда-то людьми, в мире не нашлось бы ни одного человека, кто попытался бы тебя разглядеть. Потому что ты одиночка и тебе не с кем связаться. Потому что, где бы ты ни стоял, там находится конец земли. Потому что ты теперь — сирота. В будущем у тебя будет возможность выбрать один вариант из двух: смеяться вместе со всеми или плакать одному».

Поэтому…

Даже когда взорвалась бомба с часовым механизмом в аэропорту Кимпхо,

Даже когда стало известно, что, если рухнет плотина Гымгансан, парламент полностью уйдет под воду,

Даже когда был арестован член парламента, говоривший, что наша национальная политика — не антикоммунизм, а объединение,

Даже когда были арестованы 1289 студентов Конгук университета, вышедшие на демонстрацию,

Даже когда был выпущен экстренный выпуск газеты, сообщавший о смерти Ким Ир Сена от сердечного приступа,

Я смеялся.

Даже когда все были серьезны,

Я смеялся один.

Потому что

Невозможно было плакать одному.

О ТОМ, О ЧЕМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО ОБ ЭТОМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ

Пришла неповторимая осень — семнадцатая в моей жизни. Я часто смотрел на небо. Оно постоянно менялось. Иногда оно было таким синим, что от него веяло холодом, иногда — белым из-за затянувших его высоких белоснежных облаков. Временами небо казалось размером с ладонь, если смотреть на него в просвет между крышами, или было совершенно пустым, если по нему только что пролетали стаи перелетных птиц. Но среди этого разнообразия мне больше всего нравилось низкое небо с кучевыми облаками, из которых, казалось, вот-вот должен был хлынуть дождь. Потому что, когда шел дождь, я мог слушать его шум.

Шум дождя тоже был разным: был шум, который можно было слушать с закрытыми глазами, стоя среди льющихся с неба струй, и шум дождя, падающего за окном, пока ты лежишь в комнате на полу, а еще шум, который доносится до тебя первым звуком, стоит тебе очнуться ото сна. Когда у меня возникало яркое ощущение, словно это первый дождь в моей жизни, все в этом мире выглядело красивым.

Все вокруг, что я мог увидеть, услышать, почувствовать, попробовать на вкус, словно разбитое на острые осколки стекло, словно четкий детальный рисунок, словно единственные в своем роде солнце и луна, было прекрасным. Лишь когда окружающая реальность снова становилась обычной, я начинал понимать, насколько красив этот мир и как его красота делает меня одиноким и несчастным мальчишкой.

Летние ночные прогулки плавно перешли в осенние. Словно красная стрекоза, я по-прежнему кружился на одном и том же месте. Я начинал идти от улицы Пилотов, рядом с детским парком «Босингак» и магазином «Пилот», шагал до входа в торговый центр «Сеунсан», находившийся на улице Чжонно 4 Га, и, перейдя дорогу, продолжал путь, пока не добирался до входа в здание YMCA, расположенное на улице Чжонно 2 Га.

Люди, встречавшиеся мне на осенней ночной дороге, выглядели более замкнутыми и менее разговорчивыми по сравнению с людьми, которыми были полны улицы летними ночами. У меня создавалось ощущение, будто я жил в стране, близкой к экватору, а потом приехал в страну, находящуюся выше по широте.

Часто, дойдя до входа в парк «Пагода», я ненадолго останавливался перед ним. Когда я смотрел на дерево гинкго, летние воспоминания о том, как я выкрикивал про себя разные обещания, становились тусклыми. Вместо того чтобы клясться, я задавал вопросы дереву: «Где сейчас находится отец? Вспоминает ли он меня так же, как я его? Мы с матерью живем в одной Вселенной? Где я буду в следующем году и что буду делать? А спустя десять лет? А спустя двадцать лет? Наступит ли действительно XXI век для нас? Почему брат Кантхо так редко приходит в издательство? Вспоминает ли он меня? А если вспоминает, то как? Что такое перевоплощение? Почему он хотел, чтобы я совершил перевоплощение? Она действительно любит дядю Чжэчжина? Что она ответит, если скажу, что я люблю ее по-настоящему?

Интересно, она, как и раньше, ответит, что в ее душе не осталось ничего от женщины? Если я успешно сдам выпускные экзамены, смогу ли я поступить в университет? Каким я стану человеком?» Возможно, на мои вопросы было трудно ответить, потому что каждый раз, когда я спрашивал о том, что меня интересовало, дерево гинкго становилось все желтее.

Пока гинкго, растущее в парке «Пагода», постепенно желтело, я читал записи отца, когда появлялось свободное время. Полковник Квон отдал мне всего пять оставшихся записных книжек отца. Записи в них относились к периоду с 1967 года, когда он демобилизовался из армии, и по 1971 год включительно. Иногда они перепрыгивали через несколько дней или несколько месяцев. Первые четыре книжки были исписаны полностью — от первой до последней страницы, но в пятой было заполнено всего десять страниц. Сначала отец со старательностью того, кто с наступлением нового года начинает писать новый дневник, аккуратно заносил в книжку все дела, возникавшие в течение дня, будто это не дневник, а кассовая книга. Но со временем содержание записей становилось более кратким, а позже они и вовсе превратились в короткие списки с именами и датами без дополнительных пометок.

Читая по порядку записные книжки отца, я узнал о его прошлом, которое до сих пор было скрыто от меня. Самым большим шоком для меня стал тот факт, что в молодости он был браконьером. Когда я читал об этом, в памяти всплыл орангутанг из Сеульского Гранд-парка, утонувший в канале, куда попал после драки с другим орангутангом. Я помню, как отец, прочитав статью, сделал печальное лицо, словно сам был тем орангутангом.

Из таких записей, как «Позвонить сержанту Ким Санхёку», «По рекомендации сержанта Ким Санхёка», «Согласиться с советом сержанта Ким Санхёка», я сделал вывод, что, после того как отца демобилизовали из-за смерти дедушки, он не стал восстанавливаться в университете, а по совету своего армейского знакомого сержанта Ким Санхёка, который был опытным браконьером, вступил на тот же путь. Эти двое, видимо, были очень дружны, потому что даже во время службы в армии, поймав фазана или змею, делили добычу пополам и съедали.

В дневнике были записи о приключениях, которые они пережили, когда на старом грузовике Ким Санхёка ездили в горы в провинциях Кёнгидо, Канвондо и Чхунчхондо. На страницах книжки встречались истории о том, как однажды их грузовик застрял в песках, о том, как у них прокололо шину, о том, как, пойманные во время облавы, они провели всю ночь в полицейском участке, и другие.

* * *

В середине октября издательство «Дзэн-мысль» опубликовало сборник воспоминаний «Даже сейчас нельзя сказать», в котором были собраны показания свидетелей о страшной жизни их семей во время корейской войны. Из-за этой книги у издательства отозвали разрешение на регистрацию. Дядя Чжэчжин подал заявление в сеульскую административную комиссию по обжалованию этого распоряжения. Решением суда распоряжение было подтверждено, уже напечатанная книга «Даже сейчас нельзя сказать» была запрещена к распространению, а дядя Чжэчжин получил разъяснение причин данного постановления. Причины были следующие:

1) Между Севером и Югом по-прежнему остаются идейные разногласия, а в показаниях очевидцев, собранных в книге «Даже сейчас нельзя сказать», в своем большинстве отсутствуют детальные, однозначно трактуемые описания того времени. Вместо них выжившие члены семей, уничтоженных войной, повторяют фразы типа: «Я вообще ничего не помню», «Я даже не раскрывал рта», «Как можно произнести такое вслух?», что может быть истолковано в пользу идеологического противника.

2) В книге «Даже сейчас нельзя сказать» представлены рассказы очевидцев войны, записанные без каких-либо исправлений и изменений даже во время редактирования.

3) Книга «Даже сейчас нельзя сказать» заключает в себе рассказ о событиях, о которых нельзя говорить. Рассказ, по существу составленный из признаний людей в том, что они не могут говорить об этом.

4) Книга «Даже сейчас нельзя сказать» является изданием, выпущенным с целью пособничества врагу, поскольку неверно истолковывает реальные отношения людей и неправильно освещает действия властей.

Вот такие причины назвал суд. Из мэрии Сеула по этому делу ответа не поступало. Однако, по словам дяди Чжэчжина, какой-то чиновник, попросивший не называть его имя, шепнул ему, что то, о чем он не может говорить, касается подозрений в содействию врагу. Как бы то ни было, из-за этого случая мне не повезло: я не только был уволен, проработав всего четыре месяца в своей первой фирме, но и попал в отчаянное положение, потому что должен был искать новое место проживания.

В тот день, когда закрылись двери издательства, многие хубэ[48] дяди Чжэчжина приходили к нам, утверждая, что они хотели ему посочувствовать. Поток гостей не ослабевал до самой поздней ночи. В соседнем офисе не знали всех обстоятельств и, глядя на такой наплыв людей, даже поинтересовались: не сорвали ли мы джекпот, выпустив какой-то бестселлер? Когда закончилась водка, я отправился за макколи, а когда вернулся, в офисе находился брат Сончжэ.

— Чудо-мальчик! Говорят, что однодневный щенок спустя три года становится участником программы «Долгожители»! Я смотрю, ты действительно сильно вырос, давай-ка измерим твой рост, — сказал он, обняв меня.

Вероятно, он пришел, уже выпив где-то, — от него несло перегаром.

— Брат, как вы жили это время? — задыхаясь, пропыхтел я, удивленно глядя на него.

Брат Сончжэ, разжав объятия, долго смотрел на меня, а потом произнес:

— А ты что, не знаешь? Ты теперь не читаешь мои мысли? Это действительно… я не могу говорить о том, о чем нельзя говорить, потому что нельзя. Я последовал за другом в университет Конгук и был арестован, но там случайно встретил полковника Квона. Да, кстати, он говорил о тебе.

Я осмотрелся по сторонам и, убедившись, что брата Кантхо рядом нет, притянул к себе брата Сончжэ.

Я беспокоился, что брат Кантхо случайно услышит разговор о том, что у меня исчезли мои способности. К счастью, он, увлеченный беседой с дядей Чжэчжином, не обращал на нас никакого внимания.

— О чем говорил полковник Квон? — спросил я, понизив голос.

— Он сказал, что у тебя уже, кажется, появился ребенок. Это правда?

— Что?

— Как что? Он сказал, что ты поможешь государству увеличить численность населения. После ареста прокурор пообещал, что отпустит меня на свободу, если я тоже дам такое обещание. Я дал и был освобожден. Нам нельзя теперь спокойно сидеть, — шутливо заметил брат Сончжэ. — Давай быстрей увеличивать население страны.

— Эй, — буркнул я, смутившись, и слегка стукнул брата Сончжэ.

* * *

С наступлением глубокой ночи в офисе остались только брат Сончжэ, брат Кантхо и я. Сначала я бегал, выполняя поручения, затем по инициативе брата Сончжэ («После такого неприятного зрелища надо бы горло смочить») мы пили в магазине «Гоманду» до тех пор, пока нам не сказали: «Хватит пить!» — и не выпроводили на улицу. Я с удовольствием опрокинул в себя несколько рюмок. Действительно, чей я сын, чтобы пить водку без удовольствия?! Я быстро проглатывал все то, что мне наливали, и, естественно, спустя какое-то время был уже вдрызг пьян. Я спокойно сидел, когда лицо устроившегося напротив меня брата Сончжэ вдруг разделилось на три лица и все они стали вращаться вокруг невидимой оси.

— Смотрите, брат Сончжэ только что превратился в трех людей! Здесь один! Там второй! А вот здесь еще один! — закричал я пьяным голосом, указывая пальцем в воздух, и громко рассмеялся: — Ха-ха-ха!

— Я превратился в троицу! Именем сочжу, пива и макколи, аминь! — воскликнул брат Сончжэ и тоже громко рассмеялся: — Ха-ха-ха!

— Сколько человек вы видите сейчас? — сказал я, тыкая в себя пальцем. — Я тоже стал троицей?

— Нет, ты пока еще один человек.

— Черт, брат перевоплотился, а я не смог.

— Ха-ха-ха! Но что за страшные слова? Почему это я перевоплотился?

— Брат Сончжэ, вы же превратились в трех людей, значит, совершили перевоплощение.

— Ха-ха-ха, ты о таком перевоплощении?

— Значит, есть другие перевоплощения? — полюбопытствовал я. — Брат Кантхо, кажется, тоже хочет перевоплотиться, — сказал я, указывая пальцем на брата Кантхо.

— Что ты говоришь, брат Кантхо тоже? — пробормотал брат Сончжэ, протирая сонные глаза.

— Может, хватит говорить об этом? — встрял в разговор брат Кантхо, до этого молча куривший сигарету.

Передо мной было три сигареты, три струи дыма, три брата Кантхо.

— Ты станешь писателем, — заявил брат Кантхо, глядя на меня.

Брат Сончжэ встал со своего места и уложил на диван дядю Чжэчжина, который с некоторого времени задремал.

— У тебя есть чудесный дар сопереживать людским страданиям, — продолжил говорить брат Кантхо, — это значит, что ты уже наполовину писатель. Однако более важным, чем этот дар, является талант точно передавать читателям то, что ты видел, слышал, ощущал, пережил. Ты обладаешь такой способностью.

Я, отрицательно покачав головой, возразил:

— У меня ее нет.

— Она у тебя есть, — произнес брат Кантхо решительно.

Но это было не так. Он держал меня рядом с собой из-за моих способностей, и если скажу ему, что теперь я обычный мальчик, который не может даже перевоплотиться, то он ответит, что я больше ему не нужен, и мне придется смириться с этим. Раньше, будучи чудо-мальчиком, я мог читать мысли, но теперь я был всего лишь обыкновенным, одиноким, бедным мальчишкой. Я собрался сказать все это, но брат Сончжэ начал говорить раньше, чем я успел открыть рот.

— Писатель обязательно должен быть стойким, как балка, поддерживающая крышу, но наш чудо-мальчик чересчур мягкий. Хотя, когда он сказал, что к осени напишет письмо, я не поверил, а теперь думаю, что любой из вас захотел бы прочитать его послание, — сказав это, брат Сончжэ стал громко декламировать:

После того как осень спустилась со сцены года, словно Пьеро с невыразительным лицом, вышедший после антракта, наступил ноябрь. Если проснуться на рассвете, когда изо рта еще вырывается белый пар, и подняться на гору, что сзади дома, будет видно, как густой туман накрывает дома, находящиеся на той стороне долины, словно плотный занавес, опустившийся на сцену. Глядя, как во владениях наступающей зимы внезапно показывается проблеск уходящей осени, я испытываю безграничную печаль, точно кузнечик, который должен умереть. Вас здесь нет, и я становлюсь одиноким, словно печаль, которой можно коснуться на самом дне моей души, словно ноябрьские деревья, сбросившие все листья, словно горы, потерявшие из-за этого зеленый свет, словно одинокий столбик дыма, поднимающийся из дымохода в фермерском доме в сгущающихся сумерках. Поток моих слов иссякает, как высыхающий ручей. В моем бедном словарном запасе остались лишь слова «я хочу вас видеть». Сегодня я снова выпустил птиц на свободу в вечернее небо, озаренное ярко-красным закатом. Вы не возвращаетесь, что мне делать с ними, зачем ловить? Возвращайтесь быстрей. Я буду ждать вас в городе Ёнчхон.

— Это письмо ты написал? — спросил брат Кантхо. Но от растерянности я не знал, что ответить ему. Потому что, пока брат Сончжэ читал письмо, я отчаянно пытался и не мог вспомнить лицо отца. Я никак не мог восстановить в памяти, как он выглядит. Его лицо не вспоминалось, но зато вспомнились его слова о том, что, когда он хотел забыть чье-то лицо, он пил водку. Теперь я точно знал, почему он так делал.

* * *

Это письмо написал не я. Чтобы узнать имя автора, надо снова перечитать записные книжки отца. Он писал в дневнике, что сержант Ким Санхёк прекрасно, как свои пять пальцев, знал места, где было много птиц, поэтому приятели объезжали на грузовике все природные уголки, останавливаясь в одном месте на несколько дней и вылавливая всех птиц. Само собой, они без разбору ловили птиц, которых можно было есть: фазанов, уток, диких голубей, куропаток, чибисов, — но они охотились также и на маленьких пичуг, на которых больших денег не заработаешь, таких как сойка, корейский дубонос, бюль-бюль, желтый дрозд, черный дрозд, овсянка… Им случалось отлавливать даже такую природную редкость, как японский журавль. Пойманных птиц отвозили на улицу Чжонно 5 Га и в район Сыниндон, где мешками продавали их контрабандистам.

Сержант Ким Санхёк был профессиональным птицеловом, вместо оружия он использовал сетки и ядовитые вещества. Отец, следуя за ним, старательно учился у него технике ловли птиц и спустя год полностью погрузился в браконьерский мир. В те дни он записал в дневнике следующие слова: «Самое важное при ловле птиц — это найти правильное место и набраться терпения, только терпения», «Это было прекрасное время». Возможно, аккуратные и подробные записи как раз и указывали на то, что у отца было много времени, чтобы проявлять терпение таким образом.

Однако в том году отец заработал не так много денег из-за небольшого размера своей доли (если верить его заметкам, из-за того, что он находился в статусе ученика, они делили с Ким Санхёком доход в отношении 2:8). Со временем эти двое начинали все чаще спорить о распределении выручки.

Люди, которые избрали своим ремеслом незаконную браконьерскую деятельность, в таких случаях часто не вступали на путь переговоров, а решали проблему кулаками. Скорее всего, сержант Ким Санхёк, обучавший в армии солдат рукопашному бою, побеждал в тех драках, и на этом спор прекращался.

Но однажды, почти год спустя после начала их совместной работы, отец снова поднял вопрос о дележе дохода. Разговор состоялся в районе Янпхён, в парнике из полиэтиленовой пленки, служившем им укрытием и складом, где они хранили оборудование и снасти для ловли птиц. В ходе драки, которая завязалась, поскольку сержант Ким Санхёк по-прежнему пытался решать вопросы кулаками, отец ударил своего подельника ведром по голове, и тот потерял сознание. Отец, воспользовавшись этим, убежал, забрав с собой 37 650 вон, самые лучшие сети и несколько бутылок с ядовитыми веществами, и успешно начал самостоятельную деятельность в браконьерском мире.

С того времени записи становятся странными. Они идут в дневнике начиная с сентября 1968 года. Из них ясно, что самой большой проблемой для отца было то, что, как бы много птиц он ни поймал, у него не было возможности вывезти их в Сеул для продажи контрабандистам.

В течение предыдущего года отец молча работал, словно раб, и в итоге даже не получил полностью своей доли, поэтому он посчитал справедливым забрать в качестве выходного пособия грузовик сержанта Ким Санхёка. Поэтому отец выбрал следующий способ зарабатывания денег: колеся по всей стране и потихоньку отлавливая птиц, он продавал их торговцам на близлежащих рынках или в кафе и питейные заведения.

В любом случае тогда спрос на птиц был ограниченным, поэтому невозможно было получить большие деньги. Его выручки едва хватало на то, чтобы питаться каждый день. Вероятно, именно тогда отец написал в дневнике: «Молодость — это время, когда у тебя ничего нет, а твои желания выше неба. Надеюсь, что завтра будет лучше, чем сегодня. Я буду бороться до конца своих дней и добьюсь успеха». Такое положение вещей сохранялось долгое время, пока внезапно дела отца не пошли резко в гору и он не начал зарабатывать много денег. Причиной такой перемены была встреча с одной девушкой, произошедшая в кафе городка Чжонгок уезда Ёнчхон.

На территории вдоль реки Имчжинган и ДМЗ [49] всегда находилось много солдат, охранявших государственные границы, поэтому была велика вероятность быть пойманным во время браконьерства или подорваться на мине или ином взрывном устройстве. Однако, с другой стороны, в том районе легко можно было поймать дорогостоящих птиц, потому что на эти земли редко забредали другие браконьеры и там сохранилось многообразие, отсутствующее в прочих местах.

Однажды, когда отец сидел в кафе и пил кофе, в помещение вошла девушка и стала расспрашивать официанток о том, где можно найти профессионального браконьера-птицелова. Отец услышал их разговор и подумал про себя: «Для полицейской она слишком красива, но даже если допустить, что она полицейская, для начала надо поговорить с ней». Будучи уверенным в том, что является самым известным птицеловом на юге страны, он вступил в разговор.

Он сказал ей, что знает такого птицелова. Девушка сильно обрадовалась и объяснила, что она находится в трудном положении и ей требуется помощь, и попросила его устроить им встречу. Заводя беседу, отец думал, что в крайнем случае познакомит ее с сержантом Ким Санхёком. Но, влюбившись с первого взгляда в ее яркие глаза, тут же неожиданно для себя ответил, что он сам и есть тот, кто ей нужен. «Яркий человек. Открытый и яркий человек» — это была последняя запись в дневнике в тот день.

После того как отец встретил ту девушку, он стал очень педантичным. Это можно было понять по записям о видах и количестве птиц, которых удалось поймать двум людям в течение одного дня. Например, заметка, сделанная 19 сентября 1968 года, была такой:

Белая трясогузка — 153.

Ласточка — 203.

Рыжий воробей — 31.

Овсянка — 251.

Овсянка с белой грудью — 51 и т. д.

До встречи с ней отец был простым охотником-браконьером, поэтому вряд ли он хотел вести такие записи. Но после он стал так точен, что невозможно было придраться. Запись каждого дня была похожа на ту, что приведена выше, поэтому, если сложить все числа, которые указывались в дневнике начиная с того дня и в течение последующих двадцати, получится, что общее количество пойманных птиц превышало десять тысяч. Местные птицы и перелетные птицы, часто пересекавшие ДМЗ, наслаждавшиеся спокойствием и миром на территории, близкой к зоне, управляемой гражданскими властями, могли неожиданно попасть в более страшную беду, чем во времена корейской войны.

Это была его молодость — когда у него ничего не было, а желания были выше неба, когда он, вероятно, считал, что сможет исполнить их, поймав как можно больше птиц.

В ноябре девушка вернулась обратно в Сеул. В записной книжке отца была страница, на которой помимо названий птиц и их числа на полях была видна надпись, видимо сделанная уже позже: «Если бы я знал, что тогда я провел самое счастливое, полное романтики, время в своей жизни!» Также там, в закладках, сохранилось письмо, которое он не смог отослать ей. Когда я читал то письмо, ничего не мог поделать с льющимися против моей воли слезами. Я думал, что было бы лучше, если бы я жил, не зная о таких вещах.

Я ненавидел полковника Квона. Как было бы хорошо, если бы я исчез вместе с письмом и его содержанием, когда полковник сжег его. Было бы лучше, если бы тогда в больнице я выпил яд и умер, как птица. Тогда бы я не знал истории, открывшейся мне из последних страниц записной книжки. Мать и отец, о котором я так тосковал во сне каждый день, оказывается, были супругами-браконьерами. Лучше бы я не знал об этом никогда.

КАК ЖЕ ПТИЦЫ СМОГЛИ СВОБОДНО ЛЕТАТЬ В ТОМ НЕБЕ?

Было начало зимы. То зимнее утро, с его холодным воздухом, навсегда осталось в моей памяти ярким впечатлением: мне вспоминаются окна автобуса, запотевшие от пара изо рта, толпа работников, ожидающих смены красного света светофора на зеленый, утренние газеты с примерно одинаковыми заголовками, аккуратно уложенные за окошком газетного киоска, небольшие ларьки, где продаются сэндвичи, от которых поднимается, клубясь, белый пар, птицы, черными галочками пересекающие синее небо… Эта картина в моей памяти ни разу не была туманной или неясной.

Думая о разных вещах, я вспомнил то обычное декабрьское утро, когда отец, сидя на кровати в нижнем белье и что-то мыча сквозь зубы, будил меня, еще ничего не соображающего со сна. Сейчас мне ужасно любопытно, что же он тогда говорил, зажав в зубах зубную щетку. Наверное, ничего важного. Не могу поручиться, но, вероятно, что-нибудь вроде «Не ленись учиться», «Так будешь спать, опоздаешь в школу» или «Я тут с утра мучаюсь, чтобы пойти на работу, а мой любимый сын беззаботно дрыхнет без задних ног». Если бы мог вернуться в тот день, я бы быстро вскочил и, отобрав у него зубную щетку, сказал бы ему, чтобы он говорил внятно. Я бы точно так поступил, если бы знал, что буду сожалеть даже о таких незначительных вещах.

— Это у тебя оттого, что ты не можешь читать записи, — объяснил брат Кантхо.

Когда по его совету я показал дяде Чжэчжину пять записных книжек отца, он, быстро прочитав их, состроил такое выражение лица, словно понял, о чем идет речь, и сказал мне, что есть одно место, куда нам надо сходить. Пока мы ждали зеленого сигнала светофора, стоя перед пешеходным переходом, я вдруг вспомнил слова брата Кантхо и спросил:

— Это же записные книжки моего отца, так почему мне, в отличие от дяди Чжэчжина, ничего не понятно?

— Когда увольняют, всегда есть какая-то причина, — бормотал дядя Чжэчжин. — Но разве плохо, когда пишешь искренне? — Тут он запнулся и обратил на меня внимание. — Хм, там ведь не испанский язык и не мексиканский, почему ты не можешь прочитать записи?

— Я тоже об этом говорю. Если бы испанский язык или мексиканский… Там же на корейском. Так почему я ничего не понимаю?

— А, ну то, что записи сделаны на корейском, не гарантирует, что ты разгадаешь их смысл. Это ведь ты должен хорошо понимать. Ты можешь заглянуть в душу человека, прочитать его мысли, но это не значит, что ты также сумеешь узнать, чего он хочет. А знаешь почему? По одной-единственной причине: большинство людей живут, не зная, чего они хотят. Для начала было бы неплохо, если бы ты научился способу быстро читать книги. Чтобы узнать этот способ, тебе пришлось бы в качестве платы десять лет готовить мне еду и убираться в доме, но сейчас ты находишься в таком тяжелом положении, что готов даже ненавидеть за это своих родителей, поэтому я научу тебя бесплатно. Я посвятил разработке метода быстрого чтения всю свою жизнь, — сказал дядя Чжэчжин, пока мы переходили дорогу.

— Мне не нравится такое… — протянул я. — Я имею в виду, что чему-то приходится посвящать всю жизнь. Я не знаю насчет двух-трех лет, но посвящать целую жизнь — не слишком ли это скучно?

— Если занимаешься тем, что не нравится, жизнь укорачивается, — заметил дядя Чжэчжин глубокомысленно.

— Удивительно, — недоумевал я. — Получается, что, если у тебя много дел, которые тебе нравятся, тогда жизнь не укорачивается? А если только одно, она и вовсе становится до утомительности длинной.

— Я вот к чему веду: если у тебя недостаточно знаний, даже написанное по-корейски будет казаться непонятным. В любом случае это имеет прямое отношение к тому, что мы должны сделать сегодня, поэтому попрошу внимательно слушать меня. Итак, первый способ, позволяющий правильно понять прочитанную книгу. Перед тем как начать читать книгу, ты сначала должен хорошенько разобраться, что ты знаешь и чего ты не знаешь, — сказал дядя Чжэчжин, подняв указательный палец правой руки.

— То, что ты знаешь, — это как хлеб: можно есть хоть лежа, а то, что не знаешь, — это как жвачка: жуешь-жуешь, а толку никакого, так? — сказал я.

— Судя по тому, что все сравнения у тебя сводятся к еде, ты сейчас, видимо, очень голоден. Подожди немного. Я накормлю тебя самым вкусным сундэгуком[50]. Вернемся к разговору о том, что надо сделать, чтобы хорошо понять содержание книги. Прежде чем начать ее читать, надо как минимум знать о том, чего ты не знаешь. Но если ты даже этого не знаешь, ты — дурак. Итак, допустим, есть три человека: дурак, образцовый студент и гений.

— Значит, это брат Сончжэ, дядя и я — гений, — пошутил я, улыбаясь.

— Ладно, пусть так, — согласился дядя Чжэчжин, тоже улыбнувшись. — Когда этим людям в руки попадает книга, дурак читает только часть, которую он знает, образцовый студент читает даже то, чего не знает, но что касается гения…

— Поскольку он все знает, даже не читая, — прервал я его, продолжая улыбаться, — он в это время спит.

Несмотря на то что я все время перебивал его, дядя Чжэчжин не сердился, давая мне выговориться, и продолжал говорить:

— …То он читает даже то, о чем не писал автор. Он видит то, что не видно глазами, слышит то, о чем не сказано в книге.

— Да, я вижу, что у вас с братом Кантхо слишком большой интерес к паранормальным способностям, — сказал я с долей иронии, — словно к фильму «Мужчина стоимостью шесть миллионов долларов» или «Сомерс».

— Речь идет не об этом, — спокойно сказал дядя Чжэчжин, не обращая внимания на мой тон. — Речь идет о том, как нужно читать книги. Когда перед тобой оказывается книга, сначала ты прикасаешься к ней, затем вдыхаешь ее запах и даже пробуешь на вкус, оторвав уголок страницы. Если сделать так, разве не придет ощущение, что это за книга? После этого, раскрыв книгу, ты читаешь вступительное слово автора и просматриваешь оглавление. Обычно в изданиях на передней и задней обложках печатают какие-либо сведения. Если прочесть находящийся там текст, в большинстве случаев можно на 90 % процентов узнать о содержании произведения. После этого закрываешь книгу и спрашиваешь себя: что я знаю о том, что связано с проблемами и мотивами этой книги, и чего не знаю? Если ты прочитаешь книгу после такого анализа, сможешь яснее понять то, чего не знаешь. Основной целью чтения подобным способом является четкое выявление пробелов в твоих знаниях.

Когда мы прошли через кордон спецназовцев, стоявших со щитами в руках, дядя Чжэчжин замолчал и стал рассматривать дорогу. Вскоре мы свернули в переулок, примыкавший к большой дороге.

— После этого, — продолжил он, — ты читаешь, несколько раз перечитывая ту часть книги, которую не понимаешь. Так ты читаешь, не пропуская ни одной буквы, ни одной запятой, до тех пор, пока полностью не поймешь, о чем идет речь. Так читают книги образцовые студенты. Однако есть великие книги, при чтении которых невозможно применить данный способ. Это произведения, в которых раскрывается наша культура. Ведь не зря же говорят, что даже среди авторов, имеющих некоторый писательский опыт, есть те, которые потерпели неудачу при написании книг по культуре. Но если поднимешься на следующую ступень, при чтении даже таких книг не возникнет никаких проблем с их пониманием. Так читает гений. Он читает не только то, что написал автор. Нет, он читает, что было написано, а затем стерто, или что писатель хотел передать, но не смог точно выразить, или даже то, что с самого начала было сознательно исключено из текста. Когда прочитаешь все это, можешь считать задачу выполненной. Обычно достаточно одного дня, чтобы прочитать книгу. Однако в этом мире некоторые книги не могут быть прочитаны, даже если их читать всю жизнь, и происходит это по одной причине: их не умеют читать гениально.

— Тогда книга «Даже сейчас нельзя сказать» тоже ждет своего гениального читателя.

— Теперь я вижу, ты понимаешь, о чем идет речь, — сказал дядя Чжэчжин, улыбнувшись.

Мы довольно долго шагали по переулку, пока не остановились перед неказистым с виду старым рестораном, который находился сзади офиса, расположенного на улице Чжонно. В этом ресторане продавали лишь суп сундэгук и корейские блинчики пхачжон[51]. Сотрудники фирм, рано пришедшие позавтракать, сидели на стульях, развалившись в странных позах, словно помятые галстуки, читали газеты или слушали радио. Дядя заказал две порции сундэгука.

— Ну что ж, давай почитаем дневник твоего отца. Дай-ка мне книжку за 1968 год.

Когда я передал дневник, он раскрыл его примерно на середине.

— Сначала я попробую прочитать написанное здесь способом дурака. Например, вот эту часть под заголовком «HONGKONG С7655»: «Рыжий воробей — 31 экземпляров, из HONGKONG С7655». Как ты думаешь, что это может означать?

— Может, это означает, что этих воробьев поймали и продали в Гонконг? — предположил я.

— Конечно, по слухам, чего только не продается в Гонконге, но я не думаю, что там настолько плохое положение с птицами, чтобы импортировать воробьев из Кореи, — заметил он, улыбнувшись.

— Тогда что это означает? — спросил я удивленно. — Может быть, эти воробьи были тайно проданы в какой-нибудь китайский ресторан в Гонконге? В любом случае я уверен, что отец что-то продавал. Это я хорошо знаю.

Услышав мои слова, дядя Чжэчжин, громко рассмеявшись, сказал:

— Я знаю, что это такое, поэтому расскажу, не буду тебя томить. Речь идет об алюминиевом кольце.

— Алюминиевое кольцо? — удивился я. — Что это такое?

— Проще говоря, это можно назвать идентификационным номером перелетных птиц. Орнитологи прикрепляют такие кольца к лапкам перелетных птиц, чтобы изучить их миграционные пути. Откуда ты прилетел и куда летишь? Работа ученых как раз состоит в том, чтобы таким образом получить ответы на вопросы, раз уж самим птицам их не задать, разве не так? Если прикрепить кольца, то при следующей смене сезона, куда бы стаи ни перелетели, можно будет отследить их путь перемещения. Когда орнитологи, наблюдая за птицами, обнаруживают особь с кольцом, прикрепленным к лапке, они сообщают человеку, который прицепил этот знак, куда она прилетела. Если кольцо имеет обозначение HONKONG и его прикрепили во второй половине 1960 года, это означает, что произошло это в Корее. В то время в Гонконге для облегчения связи с учеными из социалистического лагеря был установлен почтовый ящик, куда клали снятые с птиц кольца. То есть твой отец не занимался браконьерством в партнерстве с той женщиной, которую ты считаешь своей матерью, а, поймав перелетную птицу, прицеплял к ее ноге кольцо. Это все, что мы можем узнать, читая записи способом дурака, — закончил дядя Чжэчжин и, увидев перед собой тарелку, воскликнул: — О, а вот и еда!

— Если это способ чтения дурака, то как же тогда читают образцовый студент и гений? — спросил я, широко раскрыв глаза, довольный, что мои родители не были браконьерами.

Перед моими глазами предстала картина, где бесчисленное множество птиц с алюминиевыми кольцами на лапках, оттолкнувшись от земли, взмывали в небо: трясогузка, ласточка, рыжий воробей, обыкновенная овсянка, полевой жаворонок, малиновка с белыми бровями и другие. А внизу, наблюдая за летающими птицами, стояли два молодых человека, девушка и парень, словно давно договорившиеся встретиться в это раннее утро.

— Давай для начала набьем животы, а потом постараемся перейти на уровень чтения образцовых студентов и гениев.

— Вы действительно необычный человек, — сказал я, шокированный услышанным.

* * *

В тот год весна тоже пришла вовремя и заставила пышно распуститься цветы вишни. Нет, если быть точнее, должна была заставить. В тот день Пол Маккартни, подготовивший соло-альбом, официально объявил, что группа «Битлз» окончательно распалась, а на следующий день с космодрома Кеннеди взлетел американский космический корабль «Аполлон-13» и направился в сторону Луны, и никто еще не предполагал, что с ним случится страшная аварии. Что же еще происходило тогда? Израильский военный истребитель сбросил бомбы на начальную школу, находившуюся в районе Суэцкого канала, умер доктор Фрэнк Шеффилд, канадский врач, который был приглашен корейской больницей Severance Hospital во времена японского колониального правления и всю оставшуюся жизнь прожил в Корее, помогая простым людям.

Пока в мире происходили такие события, я спокойно проводил время, день за днем ворочаясь в животе у матери, но потом пришло время, и я появился на этот свет, выталкивая из себя амниотическую жидкость, заполнившую мой рот, и разразился первым криком в этой жизни. Затем мои легкие наполнились чудесным земным воздухом. Обладающий огромной жизненной силой, состоящей из азота, кислорода, двуокиси углерода и других химических элементов, он ворвался в меня через рот в виде атомов и молекул. Естественно, я не помню вкус первого глотка воздуха, так же, как не помню свои первые слезы, свой первый смех, а также впервые увиденный образ матери.

На это раз мне снился какой-то стадион. Он был невообразимо огромным. Все, что я помню, что он был сверхгигантским сооружением. Его колонны были великолепными, полными достоинства исполинами, а потолок, казалось, подпирал собой небо. На его просторных, словно земля, трибунах сидят все существа, когда-либо жившие на земле, и наблюдают за играми.

Все живущие сейчас в нашем мире люди, собравшись на стадионе, готовятся бежать эстафету. Я стою среди детей, которые делают свой первый вздох. К ребенку, стоящему рядом со мной, приближается не кто-нибудь, а канадский врач, носивший корейское имя Сок Хопхиль, умерший примерно в то же время, когда я родился. Его 81-летнее тело, испытавшее все радости, печали, счастье и страдания обычной жизни, передав эстафетную палочку тому ребенку, теперь постепенно успокаивается.

Вытянув голову, я осматриваюсь, гадая: кто же передаст мне эстафетную палочку, кто же тот человек, который тоже вручит мне радости, печали, счастья и страдания обычной жизни? «О, быстрей, быстрей, быстрей! Бегите чуть быстрее!» — кричу я. И тут, словно услышав мои крики, ко мне приближается одна женщина со странным выражением на лице: не то смеющимся, не то плачущим. Наконец она счастливо улыбается, словно радуется тому, что увидела меня, но одновременно ее черты искажает страдание, потому что она осознает, что мое лицо — лицо, которое она видит в последний раз в этой жизни. Я понимаю, что это она — моя мать!

— Нет! — закричал я, тряся головой, — я не желал, чтобы она исчезала.

Дядя Чжэчжин, сидевший рядом со мной, вздрогнув, посмотрел на меня испуганными глазами. Мы сидели в архиве издательства и просматривали журналы, выпущенные в нем примерно в то время, когда я родился. По словам дяди Чжэчжина, мы читали дневники способом образцовых студентов. В этот момент я ясно понял, почему среди них так распространена мода носить очки с толстыми линзами. Я решил, что, похоже, никогда не стану одним из тех образцовых студентов, у которых зрение +2, поэтому, пропустив эту ступень, собрался сразу перейти к чтению дневника способом гения.

Я начал разбираться в записях отца, которые он сделал, а затем стер; записях, которые он хотел сделать, но не смог адекватно сформулировать; записях, которые он исключил с самого начала, и тех, которые он, видимо, не собирался делать, но все-таки записал. Я начал читать рассказы, которые можно было слушать только душой, которые можно было прочитать только во сне, которые были похожи на стадион, где собралось все человечество, чтобы провести эстафету. Съев за обедом всю свою порцию и даже сундэ дяди Чжэчжина, я принялся изучать старую газету, написанную на ханмуне, пытаясь таким образом практиковаться, чтобы прочитать записи отца способом гения.

— Видно, что ты не выспался, — отметил дядя Чжэчжин, глядя на меня.

— Нет, не то чтобы… — смущенно промямлил я и, зевая, указал глазами на старую газету со следами слюны.

— Здесь написано, что израильский истребитель бомбил египетскую начальную школу. Если чтение записей способом образцовых студентов подразумевает, что мы ищем вопросы, на которые уже знаем правильные ответы, то что это за вопрос, если ответом на него является такое жуткое событие? Скажите что-нибудь, образцовый дядя.

— Хорошо… — задумчиво протянул дядя Чжэчжин. — Как бы это тебе объяснить точнее? Например, мир, в котором мы живем, сам по себе является ответом на некоторые вопросы. Если однажды над нашими головами пролетит истребитель и сбросит бомбу и нам придется наблюдать, как гибнет наша семья или друзья, тогда мы наконец узнаем ответ на вопрос: действительно ли мир, в котором мы живем, единственный, а все разговоры о существовании других миров — всего лишь фантазии? Для нас существует только этот мир.

— Голова что-то раскалывается, — пожаловался я, морщась.

— Наверное, это из-за того, что ты уснул. Поэтому я вообще не верю в такую вещь, как паранормальные способности. Когда Кантхо, увидев твое выступление по телевизору, пришел ко мне и рассказал о тебе, мне стало интересно: почему у людей, бывших при смерти, наблюдается что-то общее в том, как изменяются их чувства? Например, ослепшие люди говорят, что, даже после полной потери зрения, все время видят что-то. Я думаю, это происходит потому, что, даже если исчезают органы, отвечающие за наши ощущения, сохраняется потребность использовать их. Ведь даже если наш рот закрыт, мы продолжаем говорить что-то про себя. И здесь то же самое. Например, считается, что у великого композитора Шостаковича в области височного рога левого бокового желудочка мозга находились осколки от пули, поэтому каждый раз, когда он наклонял голову, он слышал разные звуки. Слушая их, он создавал свои неповторимые музыкальные композиции, — сказал дядя, сдвинув вверх очки с толстыми линзами.

— Действительно, — пробормотал я, не совсем понимая, о чем он говорит, — голова, кажется, сейчас расколется пополам.

— Я много раз слышал рассказы людей о тебе. Твоя способность называется сверхчувствительностью. Та же чувствительность, что у обычного человека, просто в несколько раз выше. Это значит, что ты слышишь не произнесенные вслух слова, причем слышишь не ушами. Ты чувствуешь их, не используя органы чувств. Люди говорят, что это — паранормальные способности и что в определенных условиях они могут проявиться у каждого человека. Любой, кто темной ночью пойдет на кладбище, обязательно что-нибудь услышит или увидит. Это происходит потому, что наши рецепторы, парализованные страхом, начинают хаотично и энергично работать в сверхчувствительном режиме. Но если на основе опыта принять тот факт, что этот мир является единственным, можно освободиться от таких воображаемых ощущений.

— Вот, кажется, вы не били меня ничем вроде журнала для регистрации присутствующих, а голова все равно сейчас лопнет. Может быть, вы обладаете способностью раскалывать головы пополам на расстоянии? Вы хотите сказать, что такая боль тоже является иллюзией?

— С чего у тебя болит голова, ведь я ни о чем таком и рассказать не успел?

— Я был не прав, — повинился я. — Лучше я прочитаю эту газету, не пропуская ни одной буквы.

— Хорошо. Тогда я объясню позже. В любом случае рано или поздно ты задашь вопрос о том, почему родился на этот свет, верно? — спросил он.

Выуживая гущу и сундэ из супа, дядя Чжэчжин говорил о том, что надо читать записи способом образцовых студентов, для того чтобы найти не ответ на вопрос, а вопрос на ответ. О боже, эти туманные речи были словно звук, издаваемый духом, когда он грызет рисовые зерна, все семнадцатилетние жители страны должны были бы запротестовать, требуя излагать все яснее. Но даже если бы дядя Чжэчжин уступил их требованиям, те ребята не получили бы ничего, кроме раскалывающей голову боли.

Если дословно передать объяснения дяди, они были следующими: «Правильные ответы разбросаны по миру. Даже в записной книге твоего отца они уже есть. Твоя мать и отец впервые встретились в 1968 году, поэтому родился ты. Это правильный ответ. Часто мы не знаем как раз вопрос, связанный с правильным ответом. Если то, что ты родился, является правильным ответом, то что представляет собой вопрос, связанный с этим событием? Возможно, все пароли мира можно будет разгадать таким способом: ища не ответ на вопрос, а, наоборот, вопрос на правильный ответ».

Значит, правильные ответы разбросаны по миру? Что же тогда означают те бесчисленные вопросы в экзаменационных билетах? Что означают те многочисленные проблемы, с которыми я сталкивался на протяжении моих коротких семнадцати лет? Что значат для меня полковник Квон, который увез все мои вещи, сказав, что все это он делает ради страны и народа, или близнецы в черных костюмах, у которых речь все равно что стереозвук, или Ли Манги, который считал, что он не может поехать учиться в США лишь потому, что до сих пор не говорит по-английски свободно? Вдобавок к этому что значит для меня существование «брата Кантхо», который теперь считает, что в нем не осталось ничего женского, но независимо от этого становится красивее с каждым днем? Каково истинное лицо дяди Чжэчжина, который в сундэчжиб-ресторане, где готовят самый вкусный сундэгук, вылавливал из тарелки гущу и сундэ и выпивал только бульон?

А самым важным вопросом, на который я не нашел бы ответа, даже если бы подключил к поискам всю передовую часть человечества, был вопрос: кто же моя мать? Но даже если оставить в стороне все эти вопросы, включая самый важный, остается последний: зачем я вообще родился на этот свет? Потому что, черт возьми, это не ответ, а вопрос.

— Если мое рождение можно считать вопросом, — сказал я в шутку, — который одновременно является правильным ответом, то все очень просто.

— И что же это означает?

— Представьте, что много невообразимо красивых девочек, собравшись вместе, кричат: «Кто тот мужчина, кого я полюблю в будущем?» А я кричу им: «Правильный ответ — это я, только что родившийся», — пошутил я.

— Хм, если считать твое рождение ответом… — задумчиво начал дядя Чжэчжин, не обращая внимания на мою шутку. — Способность рассуждать, что же является вообще вопросом, совершенно точно не относится к паранормальным, но с другой стороны, ее можно использовать так же, как ты пользуешься своей сверхчувствительностью, чтобы слышать не произнесенные вслух слова не ушами, а головой…

— О, да ради Бога, прошу вас, умоляю, я был не прав. Это была шутка. Вопрос, о котором я действительно думал, таков: «Почему отец и мать были так несчастны в жизни?» — сказал я, погасив улыбку.

— А что насчет вопроса, являешься ли ты плодом любви?

— Фу, — протянул я, сделав кислое лицо, — плод любви. Если я плод, то, видимо, горький и неспелый плод. Наверно, нет ребенка, который хотел бы родиться, чтобы стать таким.

— Когда ты говоришь «стать таким», что ты имеешь в виду?

Глядя на дядю Чжэчжина, я состроил плаксивую гримасу и сказал:

— Это значит, что человек, потерявший мать сразу после рождения и проживший ровно четырнадцать лет с отцом, который всю жизнь, стоило ему напиться, размахивал перед сыном флаконом с ядом и кричал, что пойдет искать мать на том свете, — упавший с дерева незрелый плод.

— Значит, это неправильный ответ. Потому что нет такой матери в этом мире, которая рожает ребенка, зная, что он останется незрелым плодом.

— Верно. Моя жизнь была сплошь усеяна неправильными ответами. Этот факт я особенно остро, до боли в костях чувствовал во время каждого экзамена, — горько произнес я.

— Скорее всего, неправильным был не ответ, а вопрос.

— Тогда о каком вопросе думает образцовый дядя?

— Вот посмотри сюда, я сейчас как раз читаю кое-что интересное. Текст кажется знакомым, поэтому я почти уверен, что когда-то давно уже читал эту статью. По мнению ее автора, правильный вопрос следующий: почему цветут вишни? — сказал дядя, указав глазами на журнал перед собой.

— Почему цветут вишни? Потому что знают, что я появлюсь на свет. Я правильно говорю, об этом идет речь? Духовный мир образцовых студентов на самом деле лежит за пределами моего воображения, — сказал я, но…

* * *

Почему так красиво цветут вишни? Чтобы дать ответ на этот вопрос, надо было знать следующие факты. Когда от дуновения весеннего ветра белые цветы вишни падают, словно снежинки, лес одевается густой зеленью. Многочисленные живые существа делают свой первый вдох под той зеленой тенью.

Среди них и северные скворцы, которые проводят лето в северной части Кореи. Преодолев далекое море, находящееся в южной части полуострова, северные скворцы прилетают в Южную Корею в середине мая. Самец и самка северных скворцов, построив вместе гнездо, откладывают туда яйца. Когда к концу мая самка высидит яйца, на этот свет один за другим начинают вылупляться птенцы. Самка и самец, объединив силы, выкармливают их в течение примерно восемнадцати дней.

Потом приходит время перевернуть лист календаря, и наступает июнь, когда прохладный дождь то и дело сменяется горячим солнцем, под которым растут и наливаются силой большие и маленькие деревья. Однако с этого момента воспитание птенцов северного скворца является полностью обязанностью самки. Она подлетает к гнезду, удерживая в клюве личинки моли и прочих насекомых, и кладет их в широко открытые клювики птенцов, которые настойчивым писком показывают, что они голодны. Если какой-нибудь любопытный в это время захочет узнать, сколько птенцов находится в гнезде, и полезет на дерево, хорошо бы в этот момент стащить этого любознательного товарища на землю и посоветовать, чтобы он лучше любовался вишней.

Если плоды вишни начинают краснеть, значит, приходит время, когда птенцы достаточно повзрослели, чтобы покинуть гнездо. Теперь самка начинает приносить в клюве ягоды, которые птенцам предстоит искать в будущем самим. Голодные птенцы пищат, раскрыв желтые клювики, чтобы их мать быстрее прилетела и накормила их. Но ее усилия направлены на то, чтобы, используя пищу, выманить их из гнезда. Эта уловка почти всегда срабатывает. Таким способом самка заставляет птенцов делать первые взмахи крыльями.

Наконец, оторвавшись от гнезда, птенцы учатся самостоятельно летать и находить ягоды вишни, которые до этого приносила в клюве мать. Подобно ей они завершают подготовку к перелету на север, преодолев южные моря. Они готовятся к долгому пути, поедая спелые вишни, созревшие на дереве, которое так красиво цвело весной.

Дядя Чжэчжин не был тем человеком, который раскрыл мне причину прекрасного цветения вишни. Она цвела, чтобы сделать крепкими летних птенцов северных скворцов, чтобы те смогли выдержать длительный перелет. Все это я узнал благодаря одной аспирантке, лицо которой казалось размытой точкой на черно-белой фотографии в журнальной статье, которую вспомнил дядя.

Это была молодая девушка, которая в 1968 году занималась окольцовыванием многочисленных перелетных птиц, включая северных скворцов, в окрестностях уезда Ёнчхонгу. Я стал бездумно разглядывать фотографию, которую протянул мне дядя. На ней та девушка, застенчиво улыбаясь, протягивала в сторону объектива фотокамеры ладони, на которых сидели три птенца северного скворца, вытащенные из гнезда. На снимке птенцы поднимали к небу закрытые глаза и раскрывали клювы. Я подумал, что, возможно, как раз в это время их мать летала над головой девушки и жалобно плакала, будучи не в силах покинуть то место.

Я снова и снова смотрел на эту фотографию и без конца гладил ее кончиками пальцев, словно лицо той девушки было передо мной во плоти. Я трижды перечитал статью, не пропуская ни одной буквы, ни одной запятой. После этого я молча встал и, открыв дверь, вышел из комнаты. Коридор, пока еще не освещенный лампами, был темным. В его конце, у окна, стоял какой-то человек и курил, глядя в окно.

Оглянувшись по сторонам и открыв дверь аварийного выхода, я вышел на лестничную площадку. С нее подул холодный ветер. Я сел на лестницу и, обняв руками колени, просунул голову между ними. Временами было слышно, как внизу или наверху лестницы открывалась дверь и кто-то поднимался или спускался по ступенькам. Затем снова раздавался характерный хлопок. Каждый раз, когда где-то открывались или закрывались двери, та дверь, через которую я вошел, тряслась, словно связанная с ними невидимой веревкой. Звуки доносились до меня вместе с порывами ветра. Слушая их, пока они незаметно не исчезали, я сидел, опустив голову, и думал о падающих белых комочках, похожих на белые лепестки цветов. Я сидел так до тех пор, пока наконец дядя Чжэчжин не пришел за мной.

— Вы меня извините, что добавил вам хлопот, но эта женщина, — начал я, имея в виду девушку на фотографии, — совершенно не похожа на меня. Я не умею так улыбаться, я намного чаще плачу, чем смеюсь. К тому же, если говорить о птицах, я их ненавижу во всех видах, за исключением блюда тхондаг[52], — выдал я, подняв голову. Голос слушался меня с трудом. — И все же у вас сейчас чешется язык сказать мне, что она моя мать, так ведь?

— Для начала возьми вот, — спокойно произнес дядя Чжэчжин и, вытащив из заднего кармана носовой платок, протянул мне.

Я вытер им лицо. В нос ударил резкий запах. Носовой палаток был пропитан потом.

— Сейчас я не могу с уверенностью утверждать, что она твоя мать, я только знаю, что у нее была точно такая же подзорная труба, как та, что ты мне показывал раньше. Просто эта мысль пришла мне в голову, когда я прочел дневник твоего отца и вскоре после этого увидел ту статью. Я встречал эту девушку один раз, когда учился в университете.

Я больше ничего не мог сказать. Это не значило, что у меня не было слов, просто в этой ситуации остался лишь один вопрос, который мне хотелось задать. Этот вопрос так давил на меня, что трудно было утерпеть и не произнести его.

— Хотя университеты у нас были разные, — продолжил говорить дядя Чжэчжин, — в то время я тоже был студентом и участвовал в составлении иллюстрированного справочника по птицам. Это был первый иллюстрированный справочник по птицам Кореи, который мы создавали своими силами, поэтому все горели желанием сделать действительно отличную книгу. Я не слишком хорошо помню других студентов, принимавших участие в той работе, но она мне запомнилась прекрасно, потому что у нее была подзорная труба немецкого производства. Человеку, который гонялся за птицами, хотелось заполучить такое устройство в свои руки, сколько бы оно ни стоило. Позже, когда я поступил на работу в университет, я тоже в конце концов смог купить такую же подзорную трубу, отдав за нее все деньги, скопленные в течение целого года. Одно время по выходным я садился в междугородний автобус и отправлялся наблюдать за птицами. Поставив палатку в лесу, я следил за ними через подзорную трубу и не замечал, как течет время.

Видя, что я молчу, дядя продолжил вполголоса рассказывать разные истории. Он рассказывал, как однажды бродил один по лесу с подзорной трубой в рюкзаке и в итоге попался военной полиции, которая во время проверки по ошибке приняла его за шпиона, как просидел сутки в полицейском участке и как, неожиданно даже для себя, разрыдался, когда в завершение его злоключений снимки розовой цапли вышли совершенно белыми при распечатке. Еще он рассказывал о днях, которые проводил в своей спальне, сортируя фотографии птиц по категориям, чтобы составить иллюстрированный орнитологический альбом.

Я молча слушал его рассказы, пока в конце концов не выдержал и спросил:

— А какой у нее был голос?

— Голос? — недоуменно переспросил дядя Чжэчжин.

Было видно, что он немного растерялся от моего вопроса.

— Хм, — промычал он, словно подыскивая слова, — как бы это тебе сказать, даже если она просто говорила, казалось, что она поет, правда, немного высоким голосом.

Я внимательно посмотрел ему в глаза.

— Оказывается, ее голос я тоже помню не очень хорошо, — смущенно, словно оправдываясь, сказал он. — Прости. Я не уверен, стоит ли за это извиняться, но в любом случае я тоже не знаю точно, является ли она твоей матерью или нет. Но, к счастью, есть способ проверить это. Для начала мы знаем имя человека, о котором говорится в той статье. Кроме того, твоя мать и отец, объединив усилия, оставили пароль, по которому ты смог бы найти ее, несмотря на то что прошло много времени.

— Пароль? — спросил я удивленно. — О каком пароле вы говорите?

— Я говорю о надписи «HONGKONG С7655», выгравированной на кольце. Я имею в виду идентификационный номер, прикрепленный к лапке рыжего воробья. Такие номера регистрируются в Международной ассоциации по защите и охране птиц для отслеживания их перемещений. Вместе с номером в реестр заносится и имя человека, прикрепившего кольцо. Если имя человека, зарегистрировавшего этот номер, совпадет с именем, упомянутым в статье, значит, скорее всего, это один и тот же человек.

Он продолжал говорить, я слушал, но даже тогда в моей голове не было ничего, кроме летящих белых лепестков цветов, ничего, кроме лепестков цветов.

* * *

Мне все время приходится говорить о белых лепестках цветов. Неважно, была ли она моей матерью или нет, но после того, как я увидел фотографию, где она смущенно улыбается, положив на ладонь птенцов северного скворца, меня вдруг охватило чувство одиночества. Несмотря на то что у меня были глаза, уши, нос и рот и все конечности оставались на месте, мне чего-то не хватало.

Не успел дядя Чжэчжин выставить офис, который раньше занимало наше издательство, в будонсан — агентство по недвижимости, как тут же какое-то бюро по переводам составило новый контракт на аренду помещения и нам наказали съехать до двадцатого декабря. Теперь, по словам брата Кантхо, мы с дядей, который стал бездомным, как и я, могли открывать общество совместно проживающих «мальчиков».

В последние дни перед выездом у нас не было работы, поэтому мы с дядей Чжэчжином, сидя за столом, часами читали книги или занимались. Наше издательство находилось в трехэтажном здании, расположенном примерно посередине узкого переулка, до которого можно было добраться, если пройти по дороге перед зданием YMCA, а потом на первом повороте свернуть направо.

В этом переулке было много ресторанов, где в любое время дня жарили говяжьи и свиные ребра, самгёпсаль[53]или что-нибудь вроде биндэтог[54], поэтому здесь всегда витали манящие запахи. С наступлением вечера, примерно в пять часов, неизменно приходилось глотать слюни и терпеть урчание в животе. Но если мне и удавалось уговорить дядю Чжэчжина, и без этого испытывавшего трудности с деньгами, пойти в ресторан, то я все равно сидел там, потеряв всякий аппетит, опустив ложку и не притрагиваясь к еде, чем сильно расстраивал его.

В такие вечера я пил виски, спрятанное дядей Чжэчжином в офисе, и вспоминал слова отца о том, что он пил, потому что хотел забыть чье-то лицо. Интересно, лицо, которое он так сильно хотел забыть, было тем же лицом, которое теперь хотел забыть я?

Одна лишь мысль, что я, кажется, понимаю отца, хотя бы одну миллионную долю чувств, которые он испытывал, когда не мог избавиться от образа матери в своей памяти и кричал, что хочет умереть, хотя сын, схватив его за ноги, умолял успокоиться, — одна лишь эта мысль причиняла мне боль. Все это было из-за улыбки на фотографии. Мир, в котором я жил, после того как увидел тот снимок, был намного ясней, очевидней, четче, чем прежний, и мои чувства стали такими же острыми и колючими, словно я опустил руку в ледяную воду.

Когда я шагал по переулку, запах еды дразнил мой нос, а холодное зимнее небо, ясно видневшееся между черными крышами, холодило мою грудь. А когда я лежал, пытаясь уснуть, то отчетливо слышал, как ветер треплет полиэтиленовую пленку, которую повесили на окно, чтобы в комнату не проникал холодный воздух с улицы. В таких случаях я рассеянно смотрел сквозь окно, завешенное пленкой, на мигающие буквы вывески бара «Ёнгун» и слушал, как ветер терзает полиэтилен. Пока я валялся вот так, видневшаяся за окном картина и доносившиеся звуки постепенно отдалялись и исчезали, а перед глазами всплывало лишь одно лицо.

Спустя несколько дней после нашего посещения архива газеты мы с дядей Чжэчжином сочинили письмо на английском языке, чтобы отправить его в Международную ассоциацию по защите и охране птиц. Когда мы писали письмо, я узнал, что у этой ассоциации есть английское название «Bird Life International». Смысл слов «Bird Life» я еще мог объяснить, но значение слова «International» было непонятно, поэтому я спросил дядю, и он объяснил, что оно означает «международный», другими словами, объединяющий множество разных стран. Для себя я перевел название ассоциации как «Жизнь птиц, летающих через разные страны» и подумал, что это звучит красиво: «Жизнь птиц, летающих через разные страны, жизнь птиц, не знающих границ».

Для меня составление предложений на английском было равносильно попытке сделать автомобиль из дерева, тем не менее я все-таки решился написать срочное письмо. Но, когда дошло до дела и надо было сочинить простейший текст, даже дядя, который считал себя эрудированным человеком и гордился этим, оказался почти в таком же положении, как и я. Сидя за столом, пыхтя и выписывая кривые буквы алфавита, он бурчал:

— Вот всегда так: когда она так нужна, ее нет.

— Чего вы сказали? — спросил я.

— Я говорю о Хисон. Она знает английский язык как свой «нейтив».

— А что означает «нейтив»?

— Что? А, это означает «родной».

Для меня же оба эти слова, «нейтив» и «родной», были совершенно незнакомыми.

— Значит, это письмо должен написать человек, знающий английский язык как свой родной? А кто такой этот «человек, знающий английский язык как свой родной»? Иностранец? Путешественник?

— ET[55], вот кто это такой, — сказал дядя Чжэчжин и, видимо, решив, что это смешно, захихикал.

— У вас тоже голова «большая»[56], — невпопад польстил я ему. — Дядя, вы только что сказали «Хисон»? Верно?

— Черт возьми, я так сказал? Я имел в виду Кантхо.

— Знаю.

— Да? — уронил дядя, сделав равнодушный вид. Содержание письма, составленного им на английском языке и переписанного мной, было следующим:

Уважаемому директору программы «Жизнь птиц, летающих через разные страны»

Здравствуйте.

Меня зовут Ким Чжонхун. Я мальчик из Кореи. Мне семнадцать лет. Мой отец погиб два года назад в автомобильной катастрофе. Что касается матери, то я думал, что она умерла намного раньше. Мой отец сказал мне, что она умерла при родах. Но недавно я случайно обнаружил дневник отца. Из него я узнал, что, возможно, моя мать жива. Она могла когда-то участвовать в вашей программе «Жизнь птиц, летающих через разные страны» и окольцовывать птиц. Я так думаю, потому что в записях был указан номер кольца. Этот номер — HONKONG С7655. Если это возможно, мне хотелось бы как можно скорее узнать все о человеке, который окольцевал птицу с таким номером.

Когда я дошел до этого места, дядя высказал мнение, что надо написать более жалостливо, тогда, мол, те люди ответят быстрее. Выслушав его и решив, что он прав, я дописал следующие строки:

Я не хочу быть сиротой. Я верю, что моя мать жива. Я хотел бы как можно скорее узнать о человеке, который окольцевал птицу с таким номером. Прошу вас обязательно дать ответ.

Искренне ваш, Ким Чжонхун.

Дядя сказал, что английское письмо, в котором нет приписки в виде «PS», похоже на блюдо объект без десерта, поэтому в самом низу письма он поставил «PS», дату «15 декабря» и адрес дома святого Петра, находившегося на окраине Сеула.

На следующий день, найдя центральное отделение почты, мы отправили письмо авиапочтой, чтобы хоть на немного сократить время доставки. Сотрудница почты сначала положила письмо на весы, потом убрала его в ящик и выдала нам квитанцию.

Все время, пока мы, выйдя из почтового отделения, шли в направлении улицы Чжонно, я вспоминал тот конверт, окаймленный красными и синими полосками. Я спросил дядю: «Почему по краям конверта были напечатаны такие полоски?» — «Потому что это авиаконверт», — ответил он.

Я подумал, что если бы у меня была одежда с чередующимися красно-синими полосками, наверное, было бы интересно. Как было бы здорово, если бы, надев такую одежду, мы могли подняться в небо; если бы могли перелететь море, как птицы; если бы могли летать в разные страны; если бы это было нашей жизнью. Я посмотрел в небо. С него, словно из бесконечности, падали бесчисленные белоснежные комочки.

— О, снег идет! Ух ты! — невольно вырвалось у меня.

— У тебя сейчас вид щенка, который впервые увидел снег, — улыбнувшись, сказал дядя.

— Правда! Нет, правда! Такое чувство, словно впервые вижу снег.

На мое лицо падали снежинки и тут же таяли. Я ясно чувствовал, как они из кристалликов превращались в воду.

— Сейчас было бы здорово выпить большую чашку чистого японского саке.

— Что? Выпить большую пушку? Чистую большую пушку?[57]

Произнеся это вслух, неожиданно для себя я взорвался громким смехом, запрокинув голову, уставился на небо и стал не отрываясь глядеть на эти белоснежные льдинки. Снежинки мягко падали сверху, но стоило подуть ветру, они снова взмывали ввысь. Они были похожи на белые лепестки цветов вишни, которые кружатся в весеннем воздухе; на июньских птенцов северного скворца, впервые взлетевших в небо; на летающие авиаконверты, которые, преодолев море и многие страны, находили птиц. Восхищаясь снежинками, я шагал, выпуская пар изо рта и не сводя глаз с неба.

«Здравствуйте. Меня зовут Ким Чжонхун. Я мальчик из Кореи. Мне семнадцать лет — так я здоровался с каждой снежинкой. — Я не хочу быть сиротой. Я верю, что моя мать жива. Я обязательно хочу найти ее. Ради Бога, прошу вас, помогите мне. Ради Бога».

ВИДЕТЬ ГЛАЗАМИ, СЛЫШАТЬ УШАМИ, ГОВОРИТЬ ОТКРЫТО

Нужен ли я этому миру?

В тот день, когда я вошел в дом Святого Петра, была суббота. Все, что я мог забрать с собой из вещей, — это одежда, подушка, подзорная труба, не прочитанная до сих пор книга «Танцы Венеции», подаренная на память дядей Чжэчжином книга «Даже сейчас нельзя сказать» и справочник.

Уложив вещи в дорожную сумку, тоже подаренную дядей Чжэчжином, я уселся на диван и стал ждать брата Кантхо. Дядя Чжэчжин вынес из офиса всю мебель и книги, поэтому в нем было пусто. Я лег на диван и стал рассматривать вывеску бара «Ёнгун», видневшуюся через окно. Когда я смотрел на нее днем, она, точно лицо женщины из бара, смывшей косметику, выглядела блеклой, местами темной.

Каждую ночь в течение пяти месяцев моей жизни в офисе я засыпал, глядя на ту вывеску, мигавшую через равные промежутки времени. Сейчас я беспокоился лишь о том, смогу ли нормально спать в другом месте, где, возможно, не будет такого освещения, зато будут незнакомые ребята.

Размышляя так, я, еще не уехав, уже скучал по вывеске бара «Ёнгун». Я подумал: каким же все-таки прекрасным было время в моей жизни, когда я мог засыпать, глядя на мерцающий свет той вывески? Я понял, что отныне вернуться в это прекрасное время я смогу только в своих воспоминаниях. С этими мыслями я незаметно уснул.

Я проспал недолго, возможно минут пять. Проснувшись оттого, что меня трясли за плечо, я увидел брата Кантхо. Он был одет не как обычно — в брюки из хлопчатобумажной материи и широкую футболку, сейчас на нем были джинсы и коричневый свитер, а поверх него полупальто ультрамаринового цвета. Последний раз мы виделись с ним примерно две недели назад, поэтому я чувствовал себя неловко. Мне было грустно оттого, что мы расстаемся. Когда я вышел, закрыв за собой дверь офиса, то внезапно ощутил, как на сердце наваливается тяжкий груз.

— Если бы я знал, что так случится, то постарался видеться с вами чуть чаще, — сказал я, таща за собой дорожную сумку, пока мы шли прочь от запертой двери.

— Что значит «если бы я знал, что так случится»? — спросил брат Кантхо.

— Это значит, что теперь, если я перееду в дом Святого Петра, нам будет трудно встретиться снова. Вы создали книгу и теперь не нуждаетесь во мне. Наши лица тоже не то что не стали похожими, а даже наоборот: они постепенно изменяются и отличий становится все больше. В конце концов вы не сможете даже вспомнить, как я выглядел.

Когда я произнес эти слова, он остановился и обеими руками схватил мои плечи.

— Я не тот человек, который легко забывает окружающих. Все, кого я встречал в своей жизни, очень дороги мне, и я никого из них не забуду. Тебе же мне хочется сказать спасибо. Потому что ты помог мне понять, что я не один.

— Что я помог понять? — переспросил я.

— Я говорю о том, что страдала, — начал брат Кантхо, внезапно на минуту преобразившись в Хисон, — забыв любимого человека. У тебя есть способность передавать другим людям то, что ты чувствуешь, поэтому ты обязательно будешь нужен этому миру. Этот дар поможет многим. Даже если меня не будет… ты должен будешь отправиться в дом Святого Петра. Когда придешь туда, студенты, которые там живут, станут учить тебя. Набравшись от них знаний, обязательно поступи в университет. После этого измени этот мир с помощью своего умения читать в чужих сердцах. Построй другой мир, совершенно отличный от этого…

У меня исчезли мои способности, и я не мог понять, с каким чувством брат Кантхо говорил все это, но все равно ответил, что так и поступлю. Я еще не очень хорошо знал, что за мир он просил меня изменить, но слова «другой мир» не оставили меня равнодушным. Для меня они звучали как «другая вселенная», о которой говорил отец, вселенная, где могли произойти события, невозможные в этом мире. Я подумал, что создание нового мира, вероятно, похоже на путешествие в другую вселенную, когда летишь через бесконечное темное пространство.

— В переодевании в мужчину, — сказала Хисон, снова превратившись в брата Кантхо, — есть только одно преимущество — когда ты идешь по дороге и куришь, никто не сделает тебе замечание. Мужчины, в отличие от женщин, могут курить на улице, не оглядываясь ни на кого. Ты тоже мужчина, поэтому тебе сложно понять, что свобода бывает и такой. Ну, что, насладимся в последний раз нашей свободой? — предложил он, когда мы вышли из переулка на главную улицу.

Он протянул мне пачку сигарет. Мы остановились и стали курить.

— Теперь тебя не будет шатать.

— Перед любимым человеком нельзя показывать себя слабым.

Брат Кантхо выпустил сигаретный дым.

— Это вкус свободы, который можно ощутить только в 1986 году. Но скоро настанет такой день, когда никто ничего не скажет, если женщина закурит — пусть даже на середине улицы Чжонно. Твоя свобода тоже скоро закончится, потому что через год ты станешь взрослым. Поэтому теперь, сколько бы времени ни прошло, нам нельзя забывать, что мы наслаждались свободой в 1986 году, когда стояли на улице Чжонно 3-Га и курили сигареты перед зданием YMCA[58].

— Ну, стоит захотеть, всегда можно закурить еще раз, — заметил я.

— В любом случае эта сигарета — последняя из тех, что ты выкурил вместе со мной, — произнес брат Кантхо с легкой грустью в голосе.

— Почему вы все время говорите: последняя? — спросил я тихо; мне передалось его настроение. — Вы действительно больше не увидитесь со мной?

— Как бы это тебе сказать… я решился, — признался брат Кантхо.

— На что вы решились?

— Тебе не кажется, что я в чем-то немного изменился? — спросил меня брат Кантхо вместо ответа.

Я внимательно посмотрел на него и сказал:

— Я не знаю.

Было ясно, что брат Кантхо действительно в чем-то изменился. Но я ответил так, потому что отчего-то эти изменения рождали во мне нехорошее предчувствие.

Обгоревший черный крест

С приближением к станции поезд начал постепенно снижать скорость. Пассажиры, сидевшие в вагоне, с облегчением вздохнули. Но в то же время сквозь просветы между столбами, стоявшими вдоль железной дороги, стала видна деревня, лежащая в руинах, словно после ковровой бомбардировки. В некоторых местах вился дым, и от этого местность напоминала поле боя. Лишь телеграфные столбы стояли нетронутыми. Оборванные провода, скрученные как попало, лежали на земле. Брат Кантхо, раскрыв рот, рассматривал эту картину.

Когда мы сошли с поезда, полицейские, выстроившись в ряд, недоброжелательно посмотрели на нас. Я зашагал вслед за братом Кантхо по дороге, таща за собой сумку с вещами. Под моими ногами перекатывались камешки. Когда мы прошли чуть дальше, полицейский, державший в руке рацию, громко закричал: «Эй, девушка, куда вы идете?» Брат Кантхо, остановившись, перевел на него взгляд. Девушкой, к которой обратился полицейский, оказался сам брат Кантхо.

Полицейский объяснил, что все, кто был в доме Святого Петра, теперь ушли отсюда. Когда брат Кантхо сказал: «Еще несколько дней назад было известно, что здесь можно находиться до следующей весны», полицейский, повторив слова: «Находиться здесь до следующей весны…», отрицательно покачал головой и произнес:

— Из тех, кто противился закону, здесь остались только красные.

— Куда же тогда ушли сироты, которые жили в доме Святого Петра? — поинтересовался брат Кантхо.

— Я этого не знаю, — грубо ответил полицейский. — Нас волновало только то, что они находились здесь без законных оснований. А теперь, когда они ушли, зачем нам знать, куда именно они отправились?

Затем, указав на меня подбородком, он спросил:

— Этот ребенок тоже сирота?

Я посмотрел на брата Кантхо, но он, словно не расслышав вопроса, двинулся вперед. Спецназовцы со щитами преградили нам путь.

— Отойдите! — громко сказал брат Кантхо, но они даже не шевельнулись. — Отойдите!

Они расступились лишь после того, как полицейский с рацией приказал им пропустить нас.

Когда образовалась щель, стали видны шлемы членов бригады по сносу зданий. Рабочие стояли позади экскаватора. Вокруг я увидел обломки кровли из шифера, лежащие у дороги, куски стен, валявшиеся в беспорядке, разрезанную палатку, перевернутый стол, разорванный диван, сломанный обеденный столик, расколотое на несколько частей зеркало, превратившуюся в лохмотья одежду, разбитые плитки, осколки кувшина, бутылку макколи, разбросанную еду, в том числе и недоеденный рамён, и прочий мусор. Когда я глядел на этот хаос, мне становилось любопытно: что же здесь случилось?

Подойдя ближе, мы заметили обгоревший в огне черный крест, сделанный из стропил. Он возвышался на горе из мусора, набросанного в виде гробницы. Члены бригады по сносу зданий стояли, уставившись на этот крест, но, когда мы приблизились, они повернулись к нам. Я испугался, подумав, что сейчас они начнут избивать нас кувалдами, что держали в руках. Перед ними занимался огонь, но даже это не заставило их оторвать от нас взгляда. Но, видимо, в тот день они закончили все дела, поэтому оставили нас в покое. Мы прошли мимо креста. Когда мы оставили его позади, перед нами внезапно показались около двадцати сделанных из полиэтиленовой пленки палаток, разбитых прямо на руинах.

Если бы над нами было только небо

— Ты ничего не слышишь? — сказал брат Кантхо, внезапно остановившись и прислушавшись к чему-то.

Это случилось, когда мы, следуя в направлении, указанном переселенцами, искали временное обиталище мальчиков, живших в доме Святого Петра. Я тоже остановился и прислушался. От того места, где обугленный черный крест высился между противостоящими друг другу лагерями переселенцев и членов бригады по сносу зданий, и до поселка, куда должны были переехать люди, можно было добраться меньше чем за час, но там был совершенно другой мир.

Близился Новый год, и улица Мёндон казалась очень шумной из-за рождественского гимна, несущегося из динамика в музыкальном магазине; громких голосов продавцов, старающихся перекричать друг друга, чтобы привлечь внимание семей и влюбленных парочек; звуков оловянных барабанов, в которые били игрушечные зайцы и обезьянки; хорового пения, доносящегося от группы людей вдали.

— Вы говорите о той песне? — уточнил я, имея в виду пение хора.

— Нет, не о ней, прислушайся хорошенько. Ты не слышишь тихую мелодию, похожую на звуковой сигнал?

Я снова напряг слух. Действительно, моих ушей коснулся слабый звук, напоминавший непонятные сигналы. Он был настолько слабый, что стоило подумать о чем-то другом, как ты тут же переставал его слышать. Эта мелодия доносилась с правой стороны, с лотка, установленного на ручной тележке, на которой были выложены заранее выложены рождественские и новогодние поздравительные открытки. Мы подошли к лотку.

На прилавке лежали разнообразные открытки. В основном это были обычные на вид почтовые карточки со смешным Санта-Клаусом и волшебным говорящим оленем Рудольфом Красным Носом, с соснами или журавлями, с надписью: «С Новым годом!» Но среди них попадались и трехмерные голографические открытки с большой рождественской елкой, которая появлялась, когда их открывали. Также там были открытки с Санта-Клаусом и запряженными в сани оленями, которые быстро перебирали ногами каждый раз, когда открытку поворачивали вправо или влево. Мелодия лилась из открытки, стоящей на прилавке в раскрытом состоянии. Когда мы посмотрели на нее, продавец, на голове которого была шапка с ушами, схватил ее и закрыл. Музыка тут же прекратилась. Стоило ему раскрыть ее снова, как звучание возобновилось.

— Это популярные в последнее время поющие открытки. Посмотрите, — сказал продавец и протянул нам карточку.

Брат Кантхо, взяв открытку, с растерянным видом стал слушать мелодию. Я схватил такую же открытку. На картоне был нарисован мирный пейзаж деревни, на которую падает снег. Окна в кирпичных домах с треугольной крышей светились желтым огнем. Мне показалось, что любой человек, погуляв под снегопадом, был бы счастлив, обнаружив такой дом, немного в нем отдохнуть. Когда я развернул открытку, из нее тоже полилась та же самая мелодия. Секрет был в прикрепленном к бумаге круглом устройстве, находившемся внутри открытки; оно-то и воспроизводило мелодию.

Когда с видом, словно открыл нечто невероятное, я повернул голову в сторону брата Кантхо, то ничего не смог сказать — я просто смотрел на него. Он в чем-то неуловимо изменился, и только в тот момент я, кажется, понял, в чем именно. Я разглядывал его лоб и глаза. Теперь он не был больше братом Кантхо.

Он вернулся к своему образу Хисон. Она протерла глаза правой рукой и спросила продавца о цене открытки. Купив две штуки, одну она протянула мне. Но мне некуда было ее посылать.

— Ветер был горький, — сказала Хисон, хотя я ни о чем не спрашивал.

— Кто-то бросил в ветер молотый перец? — предположил я в шутку, как будто не понял ее слов.

— Наверно, воздух вдоль дороги был отравлен слезоточивым газом. Ты слышал раньше эту песню? — спросила меня она.

— Это ваша любимая песня?

— Это песня английского певца Джона Леннона, она называется «Imagine». «Imagine» означает «Вообрази». Он был убит в Нью-Йорке, когда я училась на первом курсе университета. Это случилось примерно в то же время. Когда он входил в свой дом, в него выстрелили пять раз, он умер на глазах у своей любимой.

Я представил себе сцену, которую она описала, сцену, где некий мужчина, возвращавшийся домой с любимой женщиной, падает от пяти выстрелов в спину; сцену, где женщина, прижавшись губами к уху потерявшего сознание мужчины, страстно шепчет, что любит его, что действительно любит его.

— Я не говорила, чтобы ты вообразил эту картину, а просто сказала, что название песни «Imagine» переводится как «Вообрази». Сейчас я и не помню, как долго рыдала, услышав известие о его смерти.

— Он ваш знакомый? — спросил я.

Хисон пристально, немигающим взглядом посмотрела на меня и пояснила:

— Я знала его, но он вряд ли знал меня. Да и я сама, хотя и сознавала, что в этом мире живет такой человек, никогда не думала, что буду плакать из-за него. Просто было жалко, что умер еще совсем молодой мужчина, вот я и расчувствовалась. Но вечером того дня я услышала по радио эту песню в его исполнении, прозвучавшую в передаче, посвященной его трагической смерти. Неожиданно для самой себя я стала подпевать, повторяя строку: «Imagine there’s no heaven». Внезапно у меня хлынули слезы. Я подумала тогда: «Если нет рая, а над нами — лишь небо, куда же он ушел?» Я подумала, что он теперь человек, ушедший в никуда. Я подумала, что теперь никогда не встречу этого человека. Смерть оказалась такой печальной вещью. Только тогда я действительно поняла, что означает, когда умирает человек. Это случилось в декабре 1980 года.

— Ух ты, если это был декабрь 1980 года… — не договорив, я замолчал.

Если это был 1980 год, значит, это был тот год, когда Хисон впервые встретила дядю Чжэчжина, которого вели в комнату для допросов. В тот день, когда убили Джона Леннона, тело жениха Хисон всплыло на одном из участков Желтого моря.

Мне не нужно было слушать дальше, я и так знал, что смерть, о которой она говорила, не имела отношения к убитому английскому певцу. Я знал, что она плакала не из-за новости, услышанной в тот день по радио. Также я знал, что, хотя с того момента прошло много времени, каждый раз, когда она слышит эту песню, у нее краснеют глаза, как это было несколько минут тому назад. «Imagine». Так я представил и прочитал душу Хисон декабря 1980 года. Возможно, если бы дядя Чжэчжин был рядом, он сказал бы, что это работа именно для гения.

— There’s no heaven. It’s easy if you try. No hell below us. Above us only sky… — пела Хисон. — Но что это с твоим лицом… — внезапно прекратив петь, произнесла Хисон, глядя на меня.

— Моим лицом? — переспросил я. — А что с ним?

Когда я притронулся к лицу рукой, то почувствовал, что по щекам текут слезы. Я остановился и посмотрел на свое отражение в зеркале витрины. В ярком свете торгового центра виднелось мокрое от слез лицо. И тонкие ручейки, бегущие по щекам без всякой причины.

— Ха-ха-ха, что все это значит? — фальшиво рассмеялся я. — Почему это я плачу?

И хотя я говорил смеясь, слезы лились без остановки.

Парад прошел еще раз

Возможно, мои воспоминания отличаются от того, что было в действительности. Я помню, что в том году декабрь стоял теплый. Это совсем не было похоже на зиму: ничего не замерзло, не было даже висящих под карнизом сосулек.

Я помню магазины, продававшие американские и европейские чемоданы с прикрепленными к ним бирками известных фирм, помню, как холодный ветер трепал эти ярлычки. Помню переулки со стоящими в ряд прилавками под ярким, слепящим глаза освещением; заполнивших улицы женщин, продающих украшения, ленты для волос и серьги; старушек, сидящих в ряд на корточках, поставив перед собой кимбабы, завернутые в полиэтиленовую пленку; покрытые сахаром пончики, выложенные друг на друга слоями; дребезжание колес тележек, которые мелкие торгаши тащили по неровной дороге, нагрузив их термосами с горячей водой, с растворимым кофе, напитками ючжичха и юльмучха для продажи перекупщикам и прохожим; белый дым, неизменно поднимающийся над оранжевого цвета прилавком, внутренняя часть которого не была видна из-за пара, осевшего на пластиковых окнах.

В декабре 1986 года я шел, напевая про себя песню «Imagine» и разглядывая прохожих с надетыми на лицо масками и со шляпами на голове. Для них, как и для меня, зима 1986 года тоже была единственной в жизни. И я не знаю, как для них, но для меня она, пожалуй, была жаркой. «Интересно, — думал я, — такой же жар чувствует молодой верблюжонок, который впервые шагает по бесконечным пескам в самом конце растянувшегося каравана, следуя за хвостом последнего верблюда?» Ему, находящемуся немного в возбужденном состоянии, пустыня, вероятно, кажется горячей, кипящей. Конечно, в будущем у него будет множество поводов, чтобы снова пересечь эти бескрайние просторы, но в этот миг — именно в этот миг он в первый раз ощущает настоящий жар пустыни.

Начало и конец — похожие слова. Мы не можем дважды испытать первое ощущение. Декабрь 1986 года вызвал у меня такое же чувство: он был для меня первым и последним. Не знаю, можно ли меня назвать мечтателем, но я был не единственный, кто так думал. «Вы тоже когда-нибудь, как мы…» — напевал я, а навстречу нескончаемым потоком шли люди.

Они шли как на процессии молчания: не было слышно ни разговоров, ни песен, ни криков. Они, словно молчаливые тени, проникали сквозь шум и красочные огни Мёндона, где из-за толпящихся людей, казалось, некуда было ступить. Сначала я думал, что это какое-то мероприятие Католической церкви, готовящейся к празднованию Рождества, которое вот-вот должно было наступить. Я решил так из-за мужчин, облаченных в длинные монашеские одеяния, шагавших впереди толпы. Когда молчаливая процессия, точно поток, протекающий через широкое поле, прошла сквозь людское скопление, раскрылась дорога, словно устье реки.

Я двинулся вслед за людьми с мрачными лицами и потрепанным видом, за священниками и монашками. Мимо меня шагали мужчины небольшого роста, с морщинами на лице и шее; женщины в траурных одеждах, с глазами, полными тревоги и беспокойства; старушки, часто семенившие ногами, опиравшиеся на палки тощими, искривленными, словно ковш, руками; дети, шедшие по обе стороны колонны, равнодушно рассматривавшие окружающих с видом, словно не плакали с самого рождения. Впереди всех шел мальчик моего возраста, он с бесстрастным выражением нес траурный портрет, обрамленный сверху двумя черными лентами. Лицо на портрете, с застывшим, как у того мальчика, выражением, смотрело вперед и словно сожалело, что в этом важном шествии не участвует только оно.

Я раньше уже видел подобный парад, когда однажды слег с лихорадкой и находился в бреду; когда очень тосковал по отцу; когда, больной, не различающий сон и явь, я пытался вообразить лицо матери, которую никогда не встречал; когда, словно объятый горячим воздухом, не в силах был поверить тому, что вижу. Но тогда я не мог с уверенностью сказать, что этого шествия не существует в реальности.

Я помню, как просто смотрел, пока мимо не прошли пингвины породы «джентльмен», орангутанги, азиатские маленькие жаворонки, трясогузки, рыжеухие буль-були, сойки, черные дрозды, рыжие воробьи… Я смотрел на умирающих животных, участвовавших в процессии, в самом конце которой в последний раз проходил мой отец.

Также я слышал…

Стояло ранее утро, когда Иисус, шагая по воде, направился к лодке, где сидели его ученики. Это было время суток, когда обычно еще очень темно. Возможно, что тогда было так же темно, как сейчас. Ученики, хотя они собственными глазами видели, как несколько часов тому назад Иисус совершил чудо, накормив пять тысяч человек пятью буханками хлеба и двумя рыбами, увидев, как он шагает по воде, закричали: «Призрак!» — и задрожали от страха.

Возможно, это произошло потому, что в потемках не было хорошо видно, Иисус это или кто-то другой. Тогда Иисус сказал им: «Успокойтесь. Это я. Не бойтесь. Не бойтесь», — повторил он, когда поднялся на высокую гору, забрав с собой только Петра и Иакова с его младшим братом Иоанном. Там Иисус изменил внешность — его лицо засияло ярко, словно солнце, а одежда стала ослепительно-белой, точно свет.

Когда Иисус предстал перед Моисеем и Илией, они завели с ним разговор. Вперед вышел Петр и сказал Иисусу, что построил три шалаша: один для него, другой для Моисея, а третий для Илии. Но еще до того, как Петр закончил говорить, их накрыло сияющее облако и голос, раздавшийся из него, произнес: «Иисус — мой любимый сын, слушайтесь его». Ученики Иисуса, услышав те слова, страшно испугались и пали ниц, не осмеливаясь поднять свои лица.

В этот момент Иисус протянул руки и, коснувшись распростершихся на земле людей, сказал: «Встаньте. Не бойтесь. Страх означает бездействие. Как сейчас, когда вы пали ниц, склонив голову к земле. Когда глаза не видят, уши не слышат, рот не говорит, мы находимся в плену у страха. Поэтому, когда я говорю „не бойтесь“, это не просто слова. Это значит, что надо действовать: смотреть, слушать, говорить. Это значит проявить смелость и встать с колен. Какая бы тьма ни виднелась впереди, не бойтесь. По крайней мере, мы можем наблюдать за тьмой. Проявите смелость перед ней. Для начала просто встаньте».

1980 ГОД, СЕУЛ, КОТОРЫЙ МЫ ПОМНИМ

Иногда даже одно произведение, изданное в виде маленькой книжки, может совершенно изменить нашу жизнь.

Именно так мою жизнь изменила маленькая книжка, написанная молодым поэтом, который поведал в ней, что видел или слышал в тюрьме. Там он встречал людей, арестованных по обвинению в призывах к свержению правительства и попытках совершить революцию.

Среди заключенных были школьные учителя, журналисты, бизнесмены. Это были люди, которых обычно можно было встретить в субботу после обеда, если прогуляться по улице Чжонно. Они говорили ему, что не знают, не понимают, за что их арестовали и почему держат здесь; они говорили, что, когда их избивали, они вынуждены были признаваться в преступлениях, которых не совершали.

Все они говорили ему, что невиновны. Несмотря на то что в газетных статьях и в телепередачах их призывали казнить, они говорили, что, видит Бог, они невиновны, что об этом знают даже их мучители. Они говорили, что их подвергали таким страшным пыткам, что казалось, их внутренности вываливались из живота. Они также говорили, что, по слухам, их скоро отпустят на свободу.

Однако Верховный суд, не оправдав их надежды, приговорил их к смертной казни. На следующий день после оглашения приговор был приведен в исполнение. Образованные судьи, изучавшие законы всех стран мира, основанные на принципах гуманизма, судьи, объявившие, что вынесут независимое решение, руководствуясь лишь конституцией, законом и собственной совестью, эти судьи убивали людей, словно палачи, по указке диктатора, боясь произнести слова, которые могут прийтись ему не по душе.

После того как те люди были казнены, молодой поэт сделал все возможное, чтобы не дать их именам пропасть в забвении. Он бесконечно повторял про себя слова, услышанные от них, пока не выучил их наизусть. Позже, когда его отсылали на работы в издательство, он сохранял выброшенные как мусор бумаги, и записывал на них все, что запомнил. Некоторые люди пытались передать его записи наружу, за стены тюрьмы, но в конечном счете в большинстве случаев их попытки заканчивались тем, что заметки перехватывали сотрудники разведуправления, которые таким образом хотели похоронить истину. Но, несмотря на все усилия последних, спустя три дня после казни записи поэта были опубликованы на страницах одной из газет.

В разведуправлении всерьез думали, что это не иначе как проделки духов, потому что десять листов бумаги, перехваченные ими, ни разу не были скопированы и не было случая, чтобы их выносили за стены данного учреждения. В разведуправлении, перевернутом вверх дном по указанию сверху, было произведено расследование. Среди допрашиваемых людей оказался и начальник отдела разведуправления, присланный из Министерства внутренних дел. Протокол его допроса был следующим:

Вопрос: Это правда, что некоторое время назад Ли Сухён — учащийся 7-го класса N-й средней школы, посещал вас?

Ответ: Да, это правда.

Вопрос: Зачем приходил к вам Ли Сухён?

Ответ: Ли Сухён — талантливый ученик, сын моего друга, который учился в том же университете, что и я, но курсом позже. Мальчик является гордостью N-й средней школы. У него есть намерение: в будущем, после окончания университета, работать в государственных органах. Поэтому мы часто общались, я давал ему много советов. Когда мы встречались, он просил меня подробнее рассказать о разведуправлении: по его словам, он хотел немного больше знать об этом месте. Поэтому однажды я пригласил его к себе и разъяснил некоторые вещи, касающиеся нашего учреждения.

Вопрос: О каких вещах конкретно вы рассказывали?

Ответ: Насколько я помню, в то время у меня появилась срочная работа и мне надо было выйти из офиса. Я, кажется, спросил его: «Почему ты пришел именно сейчас?» Из-за нехватки времени мы разговаривали не больше пятнадцати минут. У меня не хватило времени объяснить ему что-то более подробно. Я сообщил ему стандартные, и так всем известные сведения о разведуправлении и дал некоторую информацию об оплате труда.

Вопрос: Какова была реакция Ли Сухёна на ваши разъяснения?

Ответ: Реакция? Реакции не было. Он просто слушал. Он вообще такой ученик: умеет хорошо слушать, когда другие говорят.

Поскольку ничего особо подозрительного в ходе допроса не обнаружилось, в отношении начальника отдела разведуправления решили прекратить расследование.

Это случилось, когда расследование, не давшее никаких результатов, подходило к концу. Руководитель группы расследования, которого не оставляла смутные подозрения, что тут что-то не так, спросил: «Почему в стихах, в самых первых строках, в первых буквах слов первого предложения были обнаружены опечатки?» Он утверждал, что ему кажется немного странным одно обстоятельство. Конечно, можно допустить, что наборщик совершил ошибку, буквы могли быть перевернуты вверх ногами и так могли появиться опечатки. Но подозрительным было то, сказал он, что при формировании печатного клише опечатки не были выявлены.

Он продолжил расследование в отношении начальника отдела разведуправления, утверждая, что в этих сомнениях есть резон. Однажды в ходе расследования сотрудники службы внезапно пришли в дом начальника с обыском. Большинство считало, что даже при внезапном обыске ничего необычного все равно не обнаружится, но в совершенно неожиданном месте следователи наткнулись на нечто странное.

Это была газетная статья, найденная на втором этаже, в комнате дочери начальника разведуправления. Когда возглавляющий группу расследования пригляделся к ней внимательно, оказалось, что это та самая статья, написанная именно тем молодым поэтом. Лишь только тогда начальник группы увидел, что в тексте, который создавался частями в течение трех дней, опечаток не одна и не две, а гораздо больше. Он открыл этот факт благодаря тому, что кто-то обвел все ошибки красным фломастером. Первая опечатка содержалась во фразе: [59], вторая — в строке [60], третья — в строке  [61].

Начальник группы расследования с подозрением отнесся к тому, что газетную статью сохранили, поэтому он вызвал дочь начальника отдела разведуправления и спросил ее о причине, по которой она оставила заметку. Та, выслушав его, улыбнувшись, сказала:

— Это же очень по-детски.

— Что по-детски? — недоуменно переспросил он.

— Он сказал, что, если их соединить, выходит его имя, поэтому и прислал мне эту газету.

— Кто прислал?

Тут руководителю группы расследования стало ясно: если соединить буквы, в которых сделаны ошибки, — «ли», «су» и «хён», то вместе они образуют имя Ли Сухён.

— Ли Сухён? Кто такой Ли Сухён? — переспросил он вслух, и было непонятно, к кому он обращается — к ней или к себе.

В этот момент его осенило, что Ли Сухён — это тот самый ученик средней школы, посещавший начальника отдела разведуправления. Конечно, теперь можно говорить откровенно. Это я была тем человеком, дочерью начальника отдела разведуправления, которая подсказала следователю, что, если соединить опечатки в газете, получится имя человека. Ведь начальник отдела разведуправления был моим отцом, а Ли Сухён — мужчиной, которого я в конце концов полюбила.

Если бы не произошло того случая, что было бы с нами сейчас? Поженились бы мы, как он обещал с такой наглостью? Родились бы у нас дети? Эти вопросы я задавала себе бесконечное число раз на следующий день после обыска. Что было бы, если бы в ту прохладную ночь поздним летом я не сказала, что подумаю о его предложении, если его имя появится в газете? Что было бы, если бы он передал в издательство стихи того молодого поэта, выученные им в офисе отца за пятнадцать минут, не исправив их? Что было бы, если бы, когда руководитель группы расследования спросил о той газетной статье, я сказала с видом, будто ничего не произошло, что это — всего лишь небрежно набранные стихи, написанные одним из миллионов молодых людей на этой земле? Если бы было так, как бы все изменилось? К сожалению, теперь это стало вопросом, на который уже никто не даст ответ, потому что к прошлому невозможно вернуться.

Знаешь, что оказалось самым страшным тогда? Это было воспоминание о Сеуле 1975 года, хранившееся в его голове. В его памяти информация находилась в том виде, в каком ею обменивались наши отцы. В его голове хранились срочные сведения, поставляемые силам оппозиции; списки правительственных чиновников и массивы данных, которые просочились через них; досье на религиозных деятелей, укрывающих разыскиваемых беглецов и бизнесменов, дающих им капитал, и другая колоссальная по объему информация.

Стоило руководителю группы расследования узнать о феноменальной памяти Ли Сухёна, первом месте в «Студенческой викторине» и субботних встречах с моим отцом, как он тут же увел его в разведуправление. Ли Сухёна заключили в ту страшную комнату, откуда временами доносились ужасные вопли, где от слабо горящей лампы мутно отсвечивала чисто побеленная стена без какого-либо орнамента. Его охватил страх.

Руководитель группы расследования, вызвавший его в комнату для допросов, попросил его назвать по памяти число π. Но от страха Ли Сухён не мог даже раскрыть рта. Тогда дознаватель сказал ему мягким голосом:

— Не бойся и постарайся вспомнить.

— 3,14 159 265 358 979.

Он произнес это число, но дальше он не мог вспомнить.

— Эй, а сколько цифр после десятичной запятой ты выучил в числе π? — Руководитель группы обернулся к следователю, стоявшему сзади него.

Тот ответил:

— Вы говорите о числе π? Вы имеете в виду 3.14?

— Вот видишь? Для нас число π — это просто 3,14. Однако ты можешь выучить тысячи цифр после десятичной запятой и даже более. Так почему ты не можешь вспомнить? Я не буду тебя бить за это, но подумай хорошенько. Представь, что ты выступаешь на «Студенческой викторине» и говоришь перед камерой.

— 3,14 159 265 358 979.

Он по-прежнему не мог вспомнить последующие цифры. Внезапно тон руководителя группы расследования стал угрожающим.

— Я вижу, этот щенок не понимает хороших слов. Эй ты, что, не понимаешь человеческую речь? Назови число π! Так же, как ты называл его на «Студенческой викторине»! Так же, как ты говорил тогда перед камерой! Быстро говори, «красный» щенок[62]!

Он отчаянно вспоминал. Что же он вспоминал? Стихотворение, наверное, то самое стихотворение. Он вспоминал самое красивое в мире число — π:

В комнате допросов он рассказал обо всем, что помнил: всю накопленную информацию о Сеуле 1974 года. Он рассказал все, что знал, ничего не утаивая. Это было ужасно, потому что на основании его слов множество людей были схвачены разведуправлением и подвергнуты пыткам.

Я слишком хорошо понимала, как велики были их страдания. Потому что связующим звеном двух событий был мой отец. Он до сих пор не смотрит телевизионные шоу; даже песен не поет. У него вечно хмурое лицо. Какое бы ни было радостное событие, отец никогда не смеется. Потому что когда его направили в разведуправление, одна часть его там умерла. Но, если даже так, можно ли сравнивать отца с ним? Можно ли сравнить боль отца с его болью?

Спустя два месяца Ли Сухён был освобожден, но его ждало сообщение о том, что его отец умер. Его отец, видевший, как всех его друзей и коллег по работе уводили в разведуправление и там пытали, как они теряли работу и попадали в тюрьму, покончил с собой, оставив предсмертную записку, в которой написал: «Всем приношу извинения».

Теперь Ли Сухён начал проклинать свою память — ту самую память, которой одно время так гордился его отец. Он начал разрушать «памятный Сеул 1974 года». Все, начиная от перекрестка Кванхвамун и заканчивая улицей Чжонно 5, не оставляя ни одного здания. Он уничтожал их до тех пор, пока от них не осталось никакого следа. «Памятный Сеул 1974 года», постепенно разваливаясь, в конце концов полностью превратился в руины.

Каждый день Ли Сухён проводил, напиваясь до потери пульса. Когда его уводили в полицейский участок из-за очередной драки и полицейский спрашивал, как его зовут, он утверждал, что не может вспомнить. Лишь только после того, как полицейский взрывался и набрасывался на него с кулаками, он, немного придя в себя, осознавал, где сидит и кто он такой.

Весна 1980 года — время, когда мы снова встретились с ним. Я была единственным человеком, который остался в его разрушенном Сеуле памятного 1974 года. Я была единственной среди его знакомых из прежней жизни — до разведуправления и комнаты для допросов, — кого он изо всех сил старался не забыть.

После того как мы выплакались, склонив друг к другу головы в хлебном магазине «Мугвасу», я сказала: «Давай начнем все сначала». Я сказала ему: «Давай в этот раз мы превратим Сеул, который ты помнишь, в совершенно новый памятный Сеул 1980 года». Он проклинал свою память и боялся той ее части, которая ничего не забывала.

Он объяснил, что его нынешняя жизнь, в которой он может забыться, удовлетворяет его. Однако я убедила его в обратном, доказав, что это не так. Я сказала ему, что такой жизни недостаточно, что для меня такого мужчины недостаточно. Я сказала, что мне нужен мужчина, который все помнит. Он посмотрел мне в глаза. В его глазах теперь всегда стояла цифра 76, словно в ту памятную прохладную ночь.

В конце недели мы снова встретились на перекрестке Кванхвамун. Я записывала в блокнот все подряд, не пропуская ни одного названия дома или вывески, и внимательно разглядывала их все: здание издательства газеты «Дон-А-Ильбо», вывеску «Почтовое отделение Кванхвамун», отель «Стар даст», ресторан «Ючжоннакчжи»[63], кафе «Ренессанс», вывеску «Отделение общественной полиции», банк «Чжун-со-гиоб-ынэн»[64], детский парк «Босингак», «Босинчжудан», отель «Pine hill», ювелирный магазин «Богымчжан», книжный магазин «Чжонносочжок», «Дом священной книги» и так вплоть до улицы Чжонно 5.

Затем, за неделю выучив наизусть все названия зданий, записанные в блокноте, мы встретились и стали проверять выученные слова. Мы хорошо помнили все до полицейского участка напротив универмага «Синсин», но там, перейдя дорогу и встав напротив детского парка «Босингак», немного запутались.

В субботу, в любое время дня, вблизи станции метро «Чжонгак» бурлили толпы людей. Мы выходили, рассекая волны людей, схватившись за руки и прикладывая силы, чтобы не потерять друг друга. Что я тогда думала о любви? Все, что я знала о ней в то время, — это вены, мышцы и кости, дававшие нам силу, чтобы мы не отпустили руки друг друга, когда протискивались сквозь людские массы. Если это не любовь, то какой она еще может быть?

Добравшись пешком до улицы Чжонно 5, перейдя там через дорогу, мы опять возвращались к Кванхвамуну. На обратном пути мы всегда чувствовали себя уставшими, поэтому, вместо того чтобы учить надписи на вывесках, мы много говорили о себе. Проходя мимо парка «Пагода», мы делились рассказами о радостных или грустных событиях, произошедших в течение недели, о своих снах, о местах, куда хотели бы сходить.

Кажется, это случилось после того, как мы договорились, что этим летом обязательно съездим погулять в Каннын. Наверно, если бы не то обстоятельства, то примерно к лету мы сохранили в памяти полный образ Сеула 1980 года и поехали бы на прогулку в Каннын.

Он снова стал бы мужчиной, который все помнил и был способен выучить тысячи цифр после десятичной запятой. А выучив больше цифр, чем в числе π, которое он уже знал, он стал бы известным, прославившись своей гениальной памятью, и его имя напечатали бы на первых полосах во всех газетах.

На следующий год были запланированы выборы президента, и, вероятно, кто-то из трех кандидатов — Ким Дэчжун, Ким Ёнсам или Ким Чжонпхиль — должен был занять этот пост. Но Ким Дэчжун был арестован, а уже два дня спустя, в день рождения Будды, я смотрела на первую страницу газеты, что принесли утром, и читала заголовок, напечатанный белыми буквами на черном фоне: «О демонстрации в Кванчжу». Рядом с заголовком была статья, в которой приводилось сообщение штаб-квартиры по военному положению о том, что ситуация, возникшая в Кванчжу, не была взята под контроль.

Сколько бы я ни листала газету, там были только материалы об операциях, родах и статья о том, что из-за телевизора сократилось время для игр детей. Помимо этого там нашлась лишь заметка о фестивале в городе Намвоне в честь Чхунхян[65].

Когда наступали выходные, я шла в Кванхвамун в надежде встретить его, но он не появлялся. Кроме того, там резко поредели толпы прохожих, а в узких переулках за улицей Чжонно ходили лишь страшные слухи о том, что убиты не то тысяча, не то две тысячи человек и что они не то расстреляны из пулеметов, не то заколоты штыками. Таким запомнился мне Сеул 1980 года.

После этого я не видела его. Я посылала письма, но ответ не приходил. Я сходила один раз в его школу, но вернулась, уже издали увидев в школьном дворе вооруженные войска, готовые к отправке в зону военного положения, и бронетехнику. Я тогда думала, что наши судьбы на этом навсегда разошлись. Но все равно каждую субботу, уже не надеясь встретить его, я по-прежнему шагала по улице Чжонно.

Когда я ходила там, то видела, как в целях перепланировки окрестностей района Конпхёндо рабочие сносили двухэтажные здания. Когда я смотрела на это, на душе у меня становилось тоскливо. Знаешь ли ты, насколько хрупким является все то, во что мы верим, на что надеемся и что любим? Все это способно исчезнуть в один миг. В любой момент оно может погибнуть, разбившись и рассыпавшись.

Так или иначе, Сеул 1980 года, воспоминания о котором мы восстанавливали каждые выходные, тоже когда-нибудь, полностью разрушившись, как Сеул 1974 года, превратится в руины. Вместе с ним без следа исчезнут даже воспоминания о том, какими мы были людьми в то время; о том, чего так боялись и страстно желали; о том, как мы шли, подхваченные толпой, крепко схватившись за руки, чтобы не потерять друг друга. Если когда-нибудь так случится, все, что останется нам, — это печаль и уныние.

Когда новая армейская группировка захватила власть после мая 1980 года, во мне умерли все страхи, восторги, отчаяние и мгновенья безмерного счастья, а туманное пространство позади меня было царством бесцветной тоски и меланхолии.

Сейчас снова пойдет рассказ о хлебном магазине «Мугвасу». Стоял июль, начало лета, когда горячее солнце заставляет наливаться ярко-зеленым цветом листья деревьев, стоящих вдоль дороги. В тот июль я снова встретила его. Однако, вместо того чтобы обрадоваться, я почувствовала ненависть. Но у меня все равно даже не хватило смелости посмотреть ему в лицо, я просто схватила его руку.

Он узнал меня и с таким видом, словно из него вышло полдуши, сказал: «Давай поговорим позже» — и сжал мою ладонь. В тот же момент внезапно, словно чудо, в небе начали летать куски бумаги. Увидев это, он побежал по дороге тоски и печали, увлекая меня за собой, а в воздухе беспорядочно летали обрывки белой бумаги.

Он бежал, словно генерал-победитель, словно медалист Олимпийских игр. Пробежав довольно большое расстояние, он свернул в какой-то переулок и, обхватив мое лицо двумя руками, крепко поцеловал меня. Мне показалось, что мое сердце замерло, превратившись в лед. Это был такой решительный поцелуй, я ни разу в жизни не испытывала подобного. В это мгновенье я совершенно потеряла голову.

— Что это за бумаги летали только что? Надо было принести хотя бы один листок.

В ответ на мои слова он, словно умный школьник, указал пальцем на свою голову.

— Все, что надо, находится здесь. Эти были бумаги, которые мы напечатали. Мы не будем сидеть в бездействии. Мы что-нибудь придумаем. Мы не будем сидеть сложа руки. Мы не одни, — лихорадочно шептал он.

В тот день он, шагая рядом со мной, рассказал мне все, что выучил. Это были рассказы о событиях, произошедших в городе Кванчжу. Это были рассказы о страданиях, крови, слезах и смерти. Даже сейчас, проходя по улице Чжонно, можно увидеть следы депрессии и уныния того времени. Но тогда он, будто в лихорадке, рассказывал мне чужие истории, не меняя в них ни единого слова.

Это было жаркое лето. Я слушала его, словно тоже чем-то очарованная. Тогда я плавилась на горячем воздухе того жаркого лета и думала о вечности: о таких незыблемых вещах, как небо и море, время и пространство, космос. И может быть, я думала о таком вечном чувстве, как любовь.

СЛЕЗЫ, ЛЬЮЩИЕСЯ ПО ЩЕКАМ

— Сегодня я ходила в дом Святого Петра и видела на территории экскаватор, бригаду по сносу зданий и полицейских, — сказала Хисон. — Дома уже были разрушены, район опустел, а жители установили каркасы из найденных колонн и стропил, обмотали вокруг них полиэтиленовую пленку и сделали большую палатку. Я видела, как люди лежат внутри нее, тесно прижавшись друг к другу. Для того чтобы уничтожить этот последний оплот сопротивления, туда прибыли рабочие в шлемах и группа спецназовцев со щитами.

— Поэтому сейчас там, преградив им путь, стоят несколько наших братьев и сестер. Они стоят, не зная усталости, и, наверно, думают, что их труд никому не заметен, — сказал священник.

— И они правы. Мы действительно ничего не замечаем. По телевизору тоже не сообщается никакой информации об этих событиях. Я приехала сюда на метро, а когда вышла на улицу Мёндон, мне показалось, словно я попала в совсем другой мир. Если счастье всегда на виду, бросается в глаза, то страдание вечно оказывается скрыто в темноте. Причина того, что мы избиваем, ломаем, сажаем в тюрьму и сжигаем в огне, находится в ней, в темноте. Разве достаточно толкнуть человека во тьму и спрятать там его страдания? Это равносильно тому, чтобы вечно жить в холоде черной стылой ночи. Если чего-то не видно, мы думаем, что этого нет. А раз так, мы думаем, что людских страданий тоже не существует в этом мире. Отец, сумеем ли мы на самом деле показать всю эту боль другим людям?

— А ты уже, кажется, знаешь ответ?.. Иисус сказал, что «светильник для тела есть око». То, что ты видишь, — это то, что тебе показывают. Мы ясно видим, когда нам показывают, не таясь, — сказал священник Хисон и посмотрел в мою сторону.

— Мы пока еще не смогли найти место, куда можно будет переехать, поэтому все люди, которых выгнали из дома Святого Петра из-за принудительного сноса здания, перебрались сюда. Скорей всего мы сможем подготовить новый дом для них только после Рождества. А до тех пор придется жить в большой палатке, установленной на теннисном корте. Как ты на это смотришь? — поинтересовалась у меня Хисон.

— Я очень люблю отдыхать в палатке на природе, — ответил я, мельком взглянув на нее.

Она была погружена в какие-то свои мысли.

— Да, говорят, что трудности молодости не купишь ни за какие деньги. Если уж ты так силен духом, то с тобой, наверное, ничего не случится, даже если будешь спать на льду, постелив себе бамбуковые листья вместо одеяла. Значит, жизнь у тебя будет долгая, лет семьдесят — не меньше, возможно, еще не раз придешь по делам в эту церковь. И каждый раз, когда станешь вспоминать сегодняшние события, будет казаться, что нет ничего, с чем ты бы не справился, — мягко улыбнувшись, сказал священник.

Я стал в уме прибавлять по десять лет к этому году. 1996, 2006, 2016, 2026, 2036, 2046, 2056. «Действительно, — подумал я, — где я окажусь и что я буду делать тогда? С каким чувством я буду вспоминать себя в 1986 году?»

— Ты сказал, что тебя зовут Ким Чжонхун? — снова обратился ко мне священник, вырвав меня из моих мыслей.

— Да, — ответил я.

— У меня для тебя есть один подарок. До того как был разрушен дом Святого Петра, к нам с последней доставкой пришел почтальон. Он принес письмо, пришедшее на имя Ким Чжонхуна. Среди наших ребят не было мальчика с таким именем, поэтому я подумал, что оно доставлено неправильно, и хотел отправить его обратно, но из-за разных неотложных дел до сих пор держал его у себя. Вы тут недавно говорили между собой о каком-то письме. Теперь я вижу, что его прислали тебе — Ким Чжонхуну. Письмо сейчас принесут из пресвитерии, жилища священника, поэтому, Чжонхун, ты пока отнеси в большую палатку ту сумку и возвращайся сюда.

— Это правда? — неожиданно для себя переспросил я, крепко сжав от волнения кулаки.

Уверив священника, что все понял, я взял дорожную сумку и вышел наружу. Пройдя немного, я посмотрел на небо. На ночном сеульском небе, ярко освещенном огнями района Мёндон, мигала одна звезда. Я крикнул в ее сторону:

— Привет! Меня зовут Ким Чжонхун! Я мальчик из Кореи! Мне семнадцать лет!

Я сознавал, что вряд ли мой голос долетит до нее, а даже если и долетит, я не смогу увидеть никакой реакции, но, оттого что звезда мигала, становясь то ярче, то тусклее, мне казалось, что она понимает мои слова. Я шагнул на ступеньки, ведущие вниз к теннисному корту. Пока я стоял там, не только та звезда ярко сверкала, но и весь ночной Сеул тоже сиял ослепительными огнями. Ступая по лестнице, я начал спускаться вниз.

* * *

В палатке, обмотанной полиэтиленовой пленкой, была печка, растапливаемая углем, поэтому внутри было не так холодно, как я ожидал. В одном углу палатки лежали коробки с рамёном, поставленные друг на друга, а рядом с ними на длинной веревке висели постиранные вещи. Под тускло светящими электрическими лампами сидели дети. Некоторые из них смотрели телевизор, другие делали домашние задания. Когда я вошел, внутри было столько людей, которые сновали туда-сюда, что никто не обратил на меня внимания. Поставив в углу дорожную сумку, я вышел из палатки и, желая поскорее вернуться в культурный центр, стал быстро, бегом подниматься по ступенькам. Но на верху лестницы стоял какой-то человек. Я узнал его, лишь когда забрался на самый верх.

— Это действительно он. Чудо-мальчик, — сказал Ли Манги.

Я так удивился, услышав его голос, что даже сделал несколько шагов назад.

— Как ты узнал, что я нахожусь здесь? — спросил я изумленно.

— Разве есть что-то, что от меня укроется? — хвастливо произнес он.

Ли Манги указал глазами на вход в католическую церковь. Там виднелись две темные тени. Неожиданно на меня напала икота.

— Близнецы тоже пришли? И-и-к.

Когда я начал икать, Ли Манги отступил назад.

— Тебя что, — испуганно спросил он, — снова тошнит? Два раза я уже пострадал, в третий раз — ни за что.

— Нет, это… Просто холодно, поэтому…

Ли Манги с подозрением посмотрел на меня.

— Честно говоря, на самом деле я здесь по другому делу, а сюда пришел потому, что услышал чей-то голос, кричавший: «Мое имя Ким Чжонхун! И бла-бла-бла», — пошутил он, улыбаясь. — Но это действительно оказался ты. Я вижу, что наши судьбы и вправду накрепко связаны. Ну и каковы твои впечатления после долгой разлуки?

— Так хорош, что, боюсь, теперь сниться будешь, — пошутил я в ответ.

— Ты не замечаешь во мне изменений? Тебе не кажется, что я стал немного другим?

Когда я пригляделся к нему после этих слов, то он действительно показался мне немного странным.

— Да, есть такое. Теперь ты не повторяешь слова «сумасшедший» и «а».

— Мне тоже уже пора повзрослеть. До какого возраста можно жить и выражаться, словно ребенок? Теперь мне надо вести себя соответственно. В следующем году мне тоже уже исполнится семнадцать лет, — сказал Ли Манги на редкость холодным голосом, словно следующий год уже настал и ему исполнилось семнадцать.

— Когда-то ты упорно настаивал, что по годам мы равны, — напомнил я.

— На самом деле даже лучше, когда ты моложе, хотя бы на год. Так что, если ты хочешь быть старше, ладно, пусть будет так. Я уступаю. Но ты действительно ничего не видишь? Ты не видишь, в чем я изменился?

— Голос тоже немного изменился. Видимо, половая зрелость, — пошутил я снова.

— Поднимись сюда и посмотри, — позвал меня Ли Манги.

Я поднялся на ступеньки. Он велел мне, чтобы я развернулся и посмотрел назад. Немного волнуясь, я выполнил его просьбу. Когда я сделал так, он встал вплотную к моей спине и ударил рукой по затылку. Я быстро повернулся к нему.

— Теперь мы с тобой почти одинакового роста, верно? — сказал Ли Манги, держа на весу ладонь, которой измерял свой рост.

— Теперь я перестал расти, что ли? — предположил я шутливо. — Хотя ты явно растешь медленно по сравнению с другими.

— Мудрецы говорили, что великий талант не формируется за один день. Теперь мы полностью избавились от статуса развивающейся страны и вступили в ряды развитых государств.

— Но почему ты вдруг начал расти? Ты, случайно, в последнее время не влюблялся в девушку? — строго спросил я, имитируя интонацию полковника Квона.

— Где я мог встретить девушку? — отмахнулся Ли Манги, — я ведь живу в том учреждении.

— Да, верно, — согласился я с ним.

Но меня вдруг посетила мысль.

— Ты… да не может этого быть? Неужели ты воспылал чувствами к той близняшке? — Я указал глазами на одну из двух теней, стоявших у входа.

— Эй, эй, ты что, мегафон включил, что ли? — испуганно одернул он меня. — Чего ты орешь?

— Ты что, наконец сошел с ума? — сказал я, улыбнувшись. — О, боже мой.

— А ты что, снова можешь читать в человеческих душах? — спросил Ли Манги настороженно.

Я кивнул.

— Значит, ты знаешь, о чем я думаю сейчас?

— Конечно. Ты решил больше не пускать пыль в глаза, а просто жить обычной жизнью, — произнес я.

— Верно, а раз так, делать нечего. В любом случае я все решил.

— Теперь, если полковник Квон узнает об этом решении, он ударит тебя по щеке, чтобы ты пришел в себя. Когда он был молод, видимо, его не раз бросали девушки. Поэтому, если не хочешь получить от него пощечину, быстро скажи ему так: «Я помогу государству в деле увеличения населения».

— «Я помогу государству в деле увеличения населения», — пробормотал про себя Ли Манги.

— Ты правильно решил, — ободрил я его. — Но я тороплюсь, мне надо идти. Кстати, по какому делу ты тут очутился?

— Завтра здесь, в церкви, будет грандиозное представление. Поэтому мы пришли сюда. Тебе тоже желаю приятного просмотра.

— Что это за грандиозное представление?

— Нам поступило сообщение, что завтра какой-то человек совершит перевоплощение.

Когда я услышал эти слова, у меня вдруг проснулся интерес.

— Ух ты! Действительно, это будет большое представление.

— Конечно, большое, — подтвердил Ли Манги.

— Но как его делают? — спросил я.

— Что?

— Я говорю о перевоплощении. Ты знаешь, как это делается?

— Что, если узнаешь, хочешь попробовать разок?

— Что? Хотя… Если узнаю способ, то…

— Смотрите-ка, его назвали чудо-мальчиком, так теперь нет ничего такого, чего бы он не захотел выполнить, — весело рассмеялся Ли Манги.

* * *

Пакет, переданный мне священником, был отправлен авиапочтой. Внутри конверта размером с лист A4 находилось следующее письмо:

Здравствуйте!

Человека, о котором вы спрашивали и который прикрепил кольцо с идентификационным номером «HONGKONG С7655» к ноге воробья, принадлежащего к виду рыжих овсянок, зовут Ли Сэин. Она из Южной Кореи. Ее обратный адрес совпадает с надписью на кольце: Гонконг, почтовый ящик № С7655.

Пока я просматривал большой журнал регистрации номеров колец, я обнаружил на месте закладки вложенное ею письмо, которое и высылаю вам. К этому письму, которое она передала в Международную ассоциацию по защите и охране птиц, была приложена записка с просьбой — передать письмо тому, кто заинтересуется ее личностью. По просьбе Ли Сэин, после некоторого обсуждения, мы решили отправить это письмо вам. Пожалуйста, обратите внимание на то, что содержание данного письма совершенно не связано с деятельностью Международной ассоциации по защите и охране птиц.

Я желаю вам удачи.

Международная ассоциация по защите и охране птиц, генеральный секретарь Марк Ламбертини, PhD.

Когда я разорвал маленький конверт, лежавший внутри пакета, оттуда выпало письмо со следующим содержанием:

Моему отцу, о котором я тоскую.

Я пишу это письмо с горячей надеждой на чудо. Меня зовут Ли Сэин. Это необычное имя, не так ли? Это имя, которое дали мне вы, желая, чтобы я жила со свободной душой, словно птица. Вы помните?

Я много раз слышала от матери, бабушки, тетушек о том, какой вы прекрасный человек. Это были рассказы о том, как вы учились в Японии на правительственную стипендию, как, будучи еще молодым человеком, вернулись и стали учителем, как от вас неделями не было никаких сообщений, когда вы уезжали наблюдать за птицами.

Когда мне было пять лет, вы покинули нас, поэтому у меня не так много воспоминаний, связанных с вами. Мне вспоминается ясно лишь лицо мужчины в возрасте около сорока пяти лет, но видела ли я его своими глазами или создала этот образ в своем воображении по фотографиям, которые у нас сохранились, я не могу сказать точно.

Ваши брови и глаза всегда вспоминаются мне примерно одинаковыми. Но, например, каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить форму вашего носа, она предстает в моей памяти по-разному. Когда я спрашивала у матери: «Мама, у отца нос был с небольшой горбинкой?», она отвечала: «Ты все это помнишь?» Но я не могла до конца поверить ее словам, потому что, когда немного погодя я снова спрашивала ее: «Не был ли нос отца немного приплюснутым?», она отвечала: «Да, его нос был не так красив, как все лицо». Какие бы предположения я ни выдвигала, мать всегда соглашалась со мной. Она отвечала так не потому, что она хотела утешить ребенка, пытавшегося вспомнить своего отца, а потому, что она сама начинала потихоньку забывать черты вашего лица.

Интересно, а вы, отец, помните ли наши лица? Наши воспоминания тускнеют. Вы сказали нам, что скоро вернетесь, а сами не возвращаетесь и живете где-то уже двадцать первый год.

Даже после того, как вы уехали, в нашем доме, в том же состоянии, что и при вас, хранились свыше тысячи чучел птиц. Но потом пришла война, и Сеул превратился в руины.

В ходе войны экземпляры птиц в основном исчезли или были выброшены. Но несколько чучел осталось.

Среди них была одна маленькая сова с золотистыми глазами. Вы помните ее? Если посмотреть на подставку, то можно увидеть надпись, сообщающую, что сова была поймана в 1946 году в окрестностях города Саривон.

Я считаю, что золотистые глаза той маленькой совы указали мне будущий путь в жизни. Период полового созревания, в отсутствие отца, прошел сумбурно. Я никак не могла понять, почему именно со мной случилось такое несчастье?

Когда настало время окончания средней школы, женился самый старший брат, а второй брат устроился на работу, поэтому положение в семье чуть улучшилось. Благодаря советам и поддержке братьев я смогла поступить в университет и посещать занятия. Когда меня спросили, на какой факультет я хочу пойти, я, не раздумывая, ответила, что хотела бы изучать птиц, ведь это, кажется, изначально было моей судьбой.

Когда я поступила в университет, старший брат, пришедший на церемонию посвящения в студенты, со словами, что это может помочь, вручил мне вашу старую немецкую подзорную трубу. Когда я сжимала вещь, в которой, казалось, еще хранилось тепло прикосновений отцовских рук, мне чудилось, что это вы пришли на церемонию, и у меня ручьями лились слезы. Интересно, если бы знали, что ваша младшая дочь пошла по вашим стопам и теперь изучает птиц, вы гордились бы ею?

Мысль, что я должна написать такое письмо, возникла, когда я присоединилась к группе, работавшей над составлением атласа птиц.

Мой научный руководитель хорошо знает вас. Возможно, вы тоже знаете его. Он активно продвигал меня, поэтому я и смогла войти в эту группу. Работа была распределена между всеми участвовавшими университетами: каждый должен был предоставить снимки определенных птиц.

Наш университет стал ответственным за перелетных птиц, в первую очередь журавлей. Я вышла с вашей подзорной трубой, и хотя она была старой, все завидовали мне, потому что она была произведена в Германии. Наша работа шла в двух направлениях: мы делали фотографии для атласа и окольцовывали птиц. Хотя еще в университете я узнала, что для отслеживания миграции перелетных птиц нет более эффективного способа, чем окольцовывание, в действительности я выполняла эту работу впервые.

По настоянию профессора, я взяла на себя дополнительную обязанность ежедневно заполнять формы, в которые заносились сведения о местах обитания птиц во время перелета, их возрасте, видах, их научные на звания и т. д.

Переполненная желанием узнать, откуда, из каких дальних стран прилетели перелетные птицы, я позволяла им клевать свою руку и выпускала их в небо.

Глядя, как они перелетают демилитаризованную зону, я тоже чувствовала себя птицей, живущей со свободной душой. В такие минуты я вспоминала вас, назвавшего свою младшую дочь Ли Сэин. Если бы я была свободной, как птицы, то, следуя за ними, я перелетела бы эту границу. Я бы сразу нашла вас и расплакалась бы у вас на груди.

Один раз, когда я размышляла об этом, у меня возникла хорошая мысль. Я подумала: а что, если мне постоянно заниматься этой работой — окольцовывать птиц и отпускать их на волю?

Если отец, как шепнули на ухо матери, живет в КНДР и преподает в школе, значит, он по-прежнему изучает птиц. Если это так, когда-нибудь наступит день, когда он поймает птиц, которых я выпускаю. Такой день точно придет. Интересно, что вы почувствуете, когда вы узнаете, что человека, который окольцевал и выпустил этих птиц, зовут Ли Сэин? Черт, да это же моя младшая дочь! Вы наверняка подумаете так. Или, решив, что это случайное совпадение, выбросите эту мысль из головы? Или не испытаете ни капли сомнения и сразу поймете, что это я.

Если бы это было не так, то сейчас вы не могли бы читать это письмо. Возможно, то, что вы сразу узнали меня, означает, что вы и не забывали. От этой мысли мне становится очень приятно.

Отец, я тоже никогда не забывала вас. Из-за разделения на юг и север у нас нет возможности встретиться, нет, не то что встретиться, у нас даже нет возможности обмениваться письмами. Но теперь я точно знаю, что вы сейчас думаете о нас с матерью. Потому что у меня тоже появился человек, которого я люблю.

Муж, как бы это сказать, — он занимался работой, похожей на мою. Он не окончил университет, но о птицах знает много — примерно столько же, сколько я. И хотя он упрямо утверждает, что есть люди, которые знают намного больше его, он говорит так из скромности.

В прошлом, когда мы жили здесь, в Ёнчхоне, он ловил птиц, а я окольцовывала их. Прошедший год, который я провела вместе с ним, был самым счастливым временем в моей жизни. Каждый вечер мы прогуливались по полям и рассматривали звезды в небе. Глядя на них, мы по очереди загадывали желание.

Когда я говорила, что мое желание — объединение севера и юга, он смеялся. Он говорил, что у него нет желаний. Он сказал, что до недавнего времени он мечтал хотя бы один раз завести страстный роман с девушкой и умереть, а теперь у него есть я, поэтому больше нет никакого желания. Когда он говорил так, смеялась я.

В следующем году, когда наступит весна, у нас, вероятно, родится ребенок. Каким будет мир, в котором ему придется жить? В сегодняшнем мире ракеты долетают до Луны, поэтому, насколько его мир будет отличаться от нашего, даже трудно вообразить.

В мире, в котором станет жить этот ребенок, наверное, никогда не будет такого, когда отец и дочь, находясь так близко друг от друга, не могут даже обменяться письмами. Я искренне желаю, чтобы 1970 год, в котором будет расти этот ребенок, стал совершенно другим.

Отец, когда вы прочитаете это письмо, прошу вас сразу же ответить на него. Но даже если вы ответите много позже, ничего страшного. Когда очень ждешь, всегда кажется, что ответ приходит поздно, — это я тоже хорошо знаю. Я буду ждать вашего ответа, сколько бы времени ни прошло.

Отец, я люблю вас.

24 декабря 1969 года За день до Рождества. Еще раз с верой в чудо, Ваша младшая дочь Ли Сэин.

* * *

В тот вечер Хисон заявила, что она тоже будет спать в палатке. Я сказал ей, что если она хочет сделать это из-за меня, то не стоит беспокоиться. В ответ она сообщила, что остается из-за других дел, не связанных со мной, и попросила не волноваться об этом.

В течение всего вечера ее лицо оставалось мрачным. Когда я поинтересовался, что это за дела, она не ответила, а, фальшиво рассмеявшись, уклончиво заметила, что ей тоже нравится спать на открытом воздухе. Она утверждала, что ничего не случилось, но на самом деле это было не так.

Я не мог уснуть даже после того, как погасили свет в палатке. Отец, мать, ее лицо, которое я не помнил, Хисон, произносившая «наконец», глаза-светильники, о которых говорил Иисус, а вслед за ними ярко освещенное тело… Самые разные мысли кружились в моей голове.

Это случилось под утро следующего дня. Когда я должен был вот-вот проснуться, в уже распадающемся сновидении вдруг послышался чей-то голос:

— Не там, а здесь!

Я катался на велосипеде с человеком, лицо которого не мог различить. «Не там», про которое говорил тот человек, сверкало великолепными огнями, но если внимательно посмотреть, становилось ясно, что это светили не уличные фонари и не отблески оконных стекол, — это полыхал охваченный пламенем город. На противоположной стороне возвышалось «здесь» — мрачная горная вершина, укутанная тьмой. Когда я испугался той темной вершины, человек, смеясь, сказал:

— Достаточно просто положить туда!

Мне стало интересно, что же туда надо положить. Я услышал голос в голове: «Твою душу». Во сне я снова мог читать мысли. Оторвав руки от руля велосипеда, человек развел их в стороны, словно крылья. «Попробуй так раскрыть руки. Ты станешь легким, как лист бумаги», — мысленно сказал он.

Я раскрыл руки, следуя его совету. Велосипед немного повело в сторону. «Закрой глаза и почувствуй огромную силу, которая увлечет тебя вверх. Вообрази себе космический ветер, дующий в нескольких десятках километрах над нашими головами. Вообрази, что, оседлав его, ты перелетаешь через высокую горную вершину», — раздался в сознании его голос. «Оседлав космический ветер, дующий в нескольких десятках километрах над нашими головами…» — бормотал я, закрыв глаза.

Затем я взлетел. Нет, это не я взлетел, просто было ощущение, словно мое тело унес космический ветер. «Ты все сделал правильно, — одобрил голос в моей голове. — Не забывай, что все в этом мире зависит от твоего выбора. Достаточно оседлать ветер, который дует в ту сторону, куда ты хочешь попасть. Ни в коем случае нельзя думать, что ты один, своими силами, сможешь перелететь через ту высокую вершину. Помни, что никуда нельзя отправляться в одиночку. Помни, что ветер — это то, что заставляет тебя двигаться. Тебе надо лишь выбрать, какой ветер оседлать».

Далеко внизу велосипед, на котором я ехал, какое-то время катился без ездока, а потом свалился у обочины дороги. Когда я подлетел ближе, оказалось, что темная вершина была не совсем темной. Просто в ней слилось слишком много цветов. «Тот город, охваченный огнем, — снова услышал я, — это место, где застыли наши воспоминания, а с этой стороны находится вершина, куда мы взбираемся всю жизнь. Через эту темную вершину мы должны в конце концов перейти».

В этот момент я понял, что со мной говорил голос матери, который я ни разу не слышал. Раскрыв руки, я обнял ее. Ее тело было одновременно крепким, словно валун, мягким, словно хлопковое одеяло, и теплым, словно прибрежный песок. «Разожми руки, — услышал я ее слова, — иначе мы с тобой упадем вниз».

Но я не раскрыл руки, лишь крепче обнял ее. Я ни за что не потеряю ее. Я никогда не расстанусь снова с матерью. В этот момент я почувствовал, что ее душа, находясь на краю Вселенной, в одном из ее уголков, ни на минуту не забывая меня, думает обо мне. Обнявшись, мы упали вниз на горящий город Сеул. Падая, я развел руки в стороны, снова представив себе космический ветер, дующий в нескольких десятках километров над нашими головами. Стоило мне ослабить хватку, как мать отдалялась от меня, но я снова крепко обнимал ее. Так мы летали с ней, сжимая друг друга в объятьях, между полыхающим Сеулом и темными вершинами гор.

Когда я открыл глаза, все вокруг было как в белесом тумане, вероятно, солнце еще не взошло. Голоса, услышанные мной во сне, принадлежали каким-то людям, разговаривавшим снаружи палатки. По мере того как они отдалялись, я постепенно приходил в себя.

Не пробудившись еще до конца ото сна, я думал, что обнимаю мать, но это была Хисон. Ее свитер грубой вязки касался моего лица. Она обнимала меня, а я плакал, прижавшись к ее груди.

Эти слезы были не наследством отца, они принадлежали только мне. Сейчас я плакал не в одиночестве, а рядом с сердцем другого человека. Возможно, такого не случалось со мной уже многие годы. Вполне возможно, что это случилось со мной впервые за семнадцать лет.

Я ЕЩЕ РАЗ ЛОГИЧЕСКИ ОБЪЯСНЮ СВОИ ДЕЙСТВИЯ, СЛУШАЙТЕ ВНИМАТЕЛЬНО

Сначала посмотрите и попробуйте дать правильный ответ.

Если так много звезд, почему ночи такие темные?

Возможно, эта темнота окружает нас оттого, что мы живем на одинокой планете под названием Земля. Астрономы подсчитали, что в нашей галактике находится около 300 миллиардов звезд и других небесных тел. Из них в настоящее время только на планете Земля обнаружены живые существа, поэтому в этом смысле она одинока. Это одиночество одного из трехсот миллиардов небесных тел.

Если бы среди всех этих звезд хотя бы на одной существовали живые существа, это одиночество было бы в два раза меньше. Однако пока Земля одинока. Поэтому, сколько бы ни было звезд во Вселенной, ночь на Земле — одной одинокой планете из трехсот миллиардов космических тел — по-прежнему остается темной.

Когда я учился в пятом классе средней школы, мне нравилась учительница по научным дисциплинам. Она, видимо, недавно была назначена на эту должность. Когда я видел издали, как складки ее юбки покачивались при ходьбе, мое сердце бурно колотилось в груди. Но однажды она обнаружила, что мальчишки взяли привычку ходить позади нее и подсовывать ей под юбку зеркальце, пытаясь увидеть ее нижнее белье. Тогда она стала приходить на работу только в брюках. Я ненавидел тех ребят.

Когда она только приступила к работе, несмотря на то что она очень старалась интересно провести урок по умению вести диалог, реакция учеников была не очень хорошей. Она задавала вопросы, но ученики занимались в это время другими делами, и, видя это, я поднял руку и спросил:

— Скажите, а сколько людей родилось на Земле до сегодняшнего дня?

Учительница, то ли оттого, что вопрос был трудный, то ли еще по какой-то причине, задумавшись на несколько секунд, ответила не сразу:

— Хороший вопрос. Но, к сожалению, ответа на него даже я, учительница, не знаю.

Когда она открыто призналась, что не знает, мои одноклассники с силой застучали по школьным партам, стали громко кричать и смеяться. Она просила их успокоиться, они не слушались. Спустя некоторое время, когда все наконец утихли, она сказала:

— Я отвечу на этот вопрос на следующем уроке.

Когда спустя два-три дня после того урока я пошел в библиотеку взять книгу, там сидела эта учительница. Увидев меня, она помахала мне рукой, приглашая подойти ближе. Она показала мне абзац, который нашла в книге «Планета Земля». Там было написано:

Число хомо сапиенс, родившихся до сих пор на поверхности планеты Земля, составляет примерно сто шесть миллиардов пятьсот миллионов человек.

Стоя за ее спиной, я стал считать: один, десять, сто, тысяча, десять тысяч, сто тысяч, миллион, десять миллионов, сто миллионов, миллиард, десять миллиардов, сто миллиардов, сто шесть миллиардов пятьсот миллионов человек.

— Я с трудом нашла. Но почему ты заинтересовался этим? — спросила она.

Вопрос был неожиданным, я растерялся:

— Это… я тоже не знаю.

Когда она услышала это, выражение ее лица стало напряженным.

— Я тоже до следующего урока…

— Что? Мальчишка, ты разыгрываешь учителя? — Она стала смеяться, похлопывая меня по спине.

Когда она засмеялась, слегка показался ее кривой зуб.

— Если честно, в будущем я хотел бы стать ученым, — сказал я, мечтая, чтобы похлопывание длилось вечно….

— Правда? Это очень интересная мысль! Как бы там ни было, я буду желать тебе стать ученым, который получит Нобелевскую премию.

Тогда я впервые узнал.

Я впервые узнал, что до сих пор на Земле родилось примерно сто шесть миллиардов пятьсот миллионов человек.

Я впервые узнал, что так много людей жило до меня.

Но я также впервые понял, что единственной семьей для меня был мой отец.

Я также понял, что сейчас рядом со мной нет никого.

Я один.

Хотя я не так одинок, как Земля,

Но мне тоже ужасно одиноко.

Я одинокий человек — один из ста шести миллиардов пятьсот миллионов человек.

Если разделить единицу на сто шесть миллиардов пятисот миллионов, то получится следующее число: 0,0000000000093896713615023474178. Оно почти равно нулю.

Это равносильно тому, что я не существую.

Поэтому, видимо, моя ночь тоже, словно ночь Земли, была темна и остается темной.

Но то одиночество на секунду стало особенным.

Это случилось в тот миг, когда я попал под очарование кривого зуба учительницы.

Я подумал, что если получу Нобелевскую премию, то в своей речи все благодарственные слова посвящу тому кривому зубу.

Потому что мое желание стать ученым возникло из-за него.

Я подумал на секунду о том, сколько же всего было на Земле человеческих кривых зубов?

Если считать, что у каждого человека было по одному кривому зубу, то минимум сто шесть миллиардов пятьсот миллионов.

Среди них был кривой зуб, в который я впервые влюбился.

Он был выбран мною как минимум из ста шести миллиардов пятисот миллионов зубов.

Это был о-о-очень особенный кривой зуб.

— Уважаемые дамы и господа, причиной, благодаря которой я стою на этом месте, был выбор одного кривого зуба из ста шести миллиардов пятисот миллионов зубов.

Поэтому, даже если это один зуб из ста шести миллиардов пятисот миллионов,

Нельзя считать, что его нет,

Даже один зуб имеет свое значение.

Но если это так, оттого что ты один, ночь на Земле не может стать темной.

Этот относится и к моей ночи.

На следующий день, когда я открыл глаза, Хисон не было рядом. Я вспомнил ее слова о том, что сегодня у нее есть какие-то дела в католической церкви. Я вспомнил также слова Иисуса о том, что «светильник тела есть око». Я вспомнил слова священника: «Мы ясно видим, когда нам показывают, не таясь». И, наконец, я вспомнил слова Ли Манги, что в тот день от какого-то человека поступил секретный доклад о том, что кто-то совершит перевоплощение.

Я надел куртку и выбежал из палатки. Стояло утро, ярко-красным цветом разгорался рассвет, воздух был прохладным и свежим, словно его только что создали. Откуда-то доносились громкие команды людей, мимо прошла мусороуборочная машина, послышалась мелодия Бетховена «К Элизе».

Быстро пробежав по ступенькам, я на одном дыхании поднялся во двор католической церкви. Стоя там, я огляделся по сторонам, но Хисон нигде не было видно. Открыв дверь, я вошел в церковь. Внутри было темно. В темноте виднелись несколько фигур сидящих женщин с белой вуалью на голове. Продвигаясь вперед по правому проходу, я рассматривал их лица. Они молились, закрыв глаза, сложив ладони перед собой. Пройдя до первого ряда, я вернулся обратно. «Прошу тебя, Боже», — просил я. Я не знал, что перевоплощение может быть таким. Я шагал, стуча себя по голове. «Прошу тебя, Боже», — думал я снова и снова.

Если выделить основные теории, объясняющие эффект потемнения неба, и опровержения этих теорий, которые до сих пор высказывались учеными, картина получится следующая:

Теория 1. Небо темное потому, что Вселенная не является бесконечной, а звезды, число которых ограничено, разбросаны в ней неравномерно.

Опровержение. Если Вселенная была бы конечна, звезды, подчиняясь закону всемирного тяготения, должны были притягивать друг друга и в конце концов сжаться в одну точку.

Теория 2. Небо темное потому, что между Землей и звездами слишком много пыли, поэтому их свет не доходит до нашей планеты.

Опровержение. Если пыль будет постоянно поглощать световую энергию звезд, ее температура повысится, и в конце концов она сама начнет излучать свет.

Теория 3. Небо темное потому, что с увеличением расстояния от Земли уменьшается сила света звезд.

Опровержение. Свет далеких звезд действительно иногда не достигает земной поверхности, но с расширением пространства становится видно большее количество звезд, поэтому в результате интенсивность света остается неизменной.

Первым человеком, который решил эту проблему, был американский писатель Эдгар Аллан По — автор детективных романов и поэт. Перед самой смертью он опубликовал поэму в прозе под названием «Эврика». В ней есть такой отрывок:

Если бы звезды были выстроены в одном месте в бесконечный ряд, ночное небо было бы настолько ярким, что ослепляло бы глаза. Но этого не происходит, потому что в огромном пространстве Вселенной нет отдельного места, где звезды не могли бы существовать, они распределены равномерно. Поэтому нам ничего не остается, как думать, что космические пустоты, которые мы видим в телескоп, возникают из-за того, что свет, излучаемый далекими небесными телами, пока еще не дошел до наших глаз.

Эта поэма По стала основным ключом к разгадке причины того, что наши ночи остаются темными. Свет, который мы видим сейчас, — это не излучение существующих сейчас звезд, а сияние звезд из далекого прошлого.

Свет распространяется со скоростью примерно триста тысяч километров в секунду. Несмотря на то что это громадная скорость, она тоже имеет предел. Если сейчас создать звезду на расстоянии одного светового года, свет от нее достигнет наших глаз спустя лишь год. Соответственно, если бы возраст Вселенной был равен всего десяти годам, то свет звезды, расположенной дальше десяти световых лет, был бы пока невидим нашими глазами.

Известно, что возраст нашей Вселенной составляет примерно 13 миллиардов 700 миллионов лет. Но мы видим свет звезд, идущий к нам более чем 13 миллиардов 700 миллионов световых лет, поэтому можно сказать, что наша Вселенная еще юная. К тому же она до сих пор расширяется. Звезды, словно точки, расположенные на поверхности раздувающегося шара, продолжают постепенно удаляться; они почти невидимы в телескопы. Наши ночи темные потому, что они наполнены пока еще невидимым светом, удаляющимся и исчезающим.

Таким образом, можно сделать следующее заключение:

Причина того, что ночью становится темно, заключается в том, что наша Вселенная все еще молода и по-прежнему находится в стадии роста.

В вестибюле культурного центра, куда не проник утренний солнечный свет, все еще было темно. Когда, прижав ладони к вискам, я заглянул внутрь, за стеклянной дверью смутно виднелся силуэт стоящего человека. Это была Хисон, она внимательно разглядывала стену. Простояв так какое-то время, она вытащила что-то из кармана, а затем вдруг загорелся свет. Это был свет от огонька зажженной зажигалки. Мне показалось, что у меня перехватило дыхание.

Открыв дверь, я подбежал к Хисон. Она, обернувшись, посмотрела на меня. Подскочив к ней, я обнял ее. Как может быть так тепло? До такой степени тепло? Как тело другого человека может казаться таким горячим? Возможно, дело было в том, что мы тогда были молоды и по-прежнему продолжали взрослеть.

— Что с тобой? — спросила она удивленно.

— А вы что делаете здесь? — произнес я запыхавшимся голосом.

— Эта картина. Я пришла посмотреть эту картину.

На стене, на которую указала Хисон, висела одна картина. На ней были изображены двое мужчин, которые, прижав руки к груди, быстро бежали куда-то. Когда Хисон снова щелкнула зажигалкой, на картине ясно высветились голубое небо и золотистого цвета поля, видневшиеся позади мужчин.

— Эти люди, — сказала Хисон, — услышали от Марии Магдалины, которая только что пришла с могилы Иисуса, что его тело исчезло. Поэтому, не поверив до конца в то, что он воскрес, они бегут убедиться в этом. Видишь, какое беспокойство написано на их лицах?

Хисон приблизила зажигалку и левой рукой показала на лоб и щеки мужчин.

— Посмотри сюда, а теперь сюда.

Их лица тоже были золотисто-желтоватого цвета.

— Сейчас утро, они бегут в сторону востока, значит, навстречу солнечному свету. Поэтому их лица ярко освещены.

Петр и Иоанн бежали навстречу утреннему солнечному свету. Два человека запыхались так же, как я. Их лица сияли под золотистыми лучами солнца. Вероятно, мое лицо сейчас тоже сияло, как и у этих двух людей. Возможно, это делало наши лица похожими.

Хисон погасила огонь зажигалки.

Мы еще какое-то время стояли там, продолжая разглядывать картину, и наши тела ярко освещало солнце.

ШОУ ДЕЛЬФИНОВ В СЕУЛЬСКОМ ГРАНД-ПАРКЕ

В 1987 году я многому научился.

Ради других детей я научился варить кашу.

Я научился клеить обои на потолке с помощью веника.

Я научился попадать в дырки сразу трех угольных брикетов, установленных друг на друга.

В тот год 4 апреля я семнадцатый раз справил свой день рождения и успешно сдал экзамены для поступления в старшие классы средней школы. Когда я сообщил эту новость Хисон по телефону-автомату, она радостно сказала, что поздравляет меня, и спросила, какой подарок я хотел бы получить. Подумав немного, я ответил, что хотел бы посмотреть шоу дельфинов в Сеульском Гранд-парке. Хисон пообещала, что с удовольствием выполнит мою просьбу.

Единственным днем, когда мы могли сходить на шоу дельфинов, было воскресенье. Потому что дядя Чжэчжин, выкупив имя издательства «Чжубуый бот»[66], развернул бурную деятельность по выпуску книг, посвященных научной социологии.

В первое воскресенье мая мы отправились в Сеульский Гранд-парк, чтобы посмотреть развлекательное шоу дельфинов. Насладиться зрелищем оказалось нелегко. И не потому, что дядя Чжэчжин пришел с нами, а потому что в тот день Сеульский Гранд-парк заполнила почти стотысячная человеческая толпа.

Стояла такая толчея, что было непонятно: люди рассматривали дельфинов или дельфины разглядывали людей? Однако, несмотря на все, я был безмерно счастлив, потому что в конце концов исполнилось мое страстное желание увидеть шоу дельфинов вместе с матерью и отцом. Конечно, Хисон и дядя Чжэчжин не были моими настоящими родителями, но эти два человека, поженившиеся в том году, вскоре могли стать моими отцом и матерью.

Когда в прошлом на моих глазах одно за другим исполнялись желания, об осуществлении которых я так мечтал, я думал о том, что однажды и сам стану взрослым. И вот теперь я стал им. В тот день я послал привет с пожеланием здоровья всем ста тысячам людей, пришедших в Сеульский Гранд-парк.

Когда настал 1987 год,

Братья, преподававшие гукёнсу[67] в доме Святого Петра, сказали нам:

Мир, в котором мы будем жить, станет совершенно другим.

Мы никогда не вернемся в прежнюю жизнь.

Если кто-то попытается возвратить нас туда,

Мы не станем это молча терпеть.

Мы сделаем все, чтобы этого не произошло.

Мы никогда не допустим этого.

Мы не одни.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Роман писателя Ким Ён Су «Чудо-мальчик» был опубликован в 2012 году и сразу приобрел популярность среди читателей разных возрастов. Люди старшего поколения, читая роман, вспоминали те трудные, страшные 70-е годы прошлого века — времена диктатуры военной хунты, а молодые корейцы после прочтения произведения ощутили, что нынешний благоустроенный мир, в котором они сейчас живут, не возник сам по себе, а был создан в тяжелой борьбе такими бесстрашными, готовыми умереть за справедливое общество людьми, как дядя Чжэчжин, дядя Мугон, Хисон.

Успех романа, по мнению переводчика, был основан еще и на том, что в нем нашла свое отражение проблема страха одиночества и отчужденности, которая растет в корейском обществе. Сегодня порой за проявление сыновней почтительности считается поместить состарившихся родителей в дом престарелых, где они вынуждены доживать последние годы в одиночестве. И это происходит в стране, где культ родителей в высшей степени развит. К сожалению, надо признать, что на сегодняшний момент эта проблема коснулась не только Кореи.

Роман уносит нас в мрачное время, когда человеческая жизнь в Корее ценилась не больше, чем жизнь мухи, а такие понятия, как свобода слова и права человека, безжалостно растаптывались правившей тогда военной хунтой.

Глядя на сверкающий фасад нынешней Кореи, трудно представить, что всего лишь 40 лет назад в этой стране люди страдали от диктатуры военных. Тысячи несогласных тогда покидали свою родину, давая клятву никогда не возвращаться.

Сегодня трудно представить, что тебя могли арестовать лишь за то, что кто-то назвал твое имя, и убить — лишь за то, что ты посмел сказать о несправедливости, существующей в этой стране. Сегодня нам трудно представить, что лишь за симпатии, проявленные к левым взглядам, тебя могли назвать красным, сочувствующим коммунистам, и на долгие годы упрятать в тюрьму или вовсе расстрелять.

Среди заключенных были школьные учителя, журналисты, бизнесмены. Это были люди, которых обычно можно было встретить в субботу после обеда, если прогуляться по улице Чжонно. Они говорили ему, что не знают, не понимают, за что их арестовали и почему держат здесь; они говорили, что, когда их избивали, они вынуждены были признаваться в преступлениях, которых не совершали.

Все они говорили ему, что невиновны. Несмотря на то что в газетных статьях и в телепередачах их призывали казнить, они говорили, что, видит Бог, они невиновны, что об этом знают даже их мучители. Они говорили, что их подвергали таким страшным пыткам, что казалось, их внутренности вываливались из живота. Они также говорили, что, по слухам, их скоро отпустят на свободу.

Однако Верховный суд, не оправдав их надежды, приговорил их к смертной казни. На следующий день после оглашения приговор был приведен в исполнение. Образованные судьи, изучавшие законы всех стран мира, основанные на принципах гуманизма, судьи, объявившие, что вынесут независимое решение, руководствуясь лишь конституцией, законом и собственной совестью, эти судьи убивали людей, словно палачи, по указке диктатора, боясь произнести слова, которые могут прийтись ему не по душе.

Роман «Чудо-мальчик» вызывает интерес не только благодаря занимательному сюжету, в нем привлекают и затронутые автором вопросы мировоззренческого характера: проблемы страха одиночества, философский аспект бытия в этом мире, проблемы личного счастья.

Роман «Чудо-мальчик» заставляет нас оглянуться, задуматься о том, о чем мы порой забываем в суете повседневной жизни — о смысле существования в этом мире.

Скажите, читатель, когда вы в последний раз смотрели на звезды? Что вы испытывали, глядя на них? Проводя аналогии с одиночеством небесных тел, автор пытается рассмотреть проблему человеческого страха перед одиночеством. Именно одиночеством, потому что то же самое уединение в той или иной мере необходимо каждому человеку на земле. Что такое страх одиночества? Можно ли его одолеть? Если да, то каким способом? Свои мысли по этим вопросам Ким Ён Су выражает через размышления пятнадцатилетнего мальчика Ким Чжонхуна, дяди Чжэчжина, Хисон, дяди Мугона, рассматривая поставленные проблемы через призму их мировоззрений, сомнений и переживаний.

Исследуя духовный мир своих персонажей, писатель заставляет нас заново находить смысл нашего бытия, утраченный нами в пылу погони за ложными целями и миражами удовольствий. Он заставляет нас остановиться на мгновенье и подумать над вечными вопросами. Зачем мы живем? Какова наша миссия в этом мире, Вселенной? Куда мы отправляемся после смерти? Может случиться такое, что мы попадаем в рай, а быть может, в другую вселенную, где мы счастливы и где исполняются все наши желания? Он как бы обиняком спрашивает нас: «А не пора ли сбросить „грязь“, прилипшую к нам, и стать Человеком с большой буквы?» Под словом «грязь» автор подразумевает все пороки общества: желание достичь своих целей за счет страданий других людей.

— У меня есть все, кроме денег, — сказал я. «Только меня увидел, а уже говоришь о деньгах, — мысленно укорил меня брат Сончжэ. — Я вижу, тыква полностью облеплена грязью общества».

Об этом же говорит и Хисон, предлагая Ким Чжонхуну, когда тот вырастет и выучится, изменить этот мир, сделать его более справедливым, превратить его в место, где люди будут чувствовать боль другого, как свою. И тогда никто не сможет заставить страдать невинного человека.

— Я говорю о том, что страдала, — начал брат Кантхо, внезапно на минуту преобразившись в Хисон, — забыв любимого человека. У тебя есть способность передавать другим людям то, что ты чувствуешь, поэтому ты обязательно будешь нужен этому миру. Этот дар поможет многим. Даже если меня не будет… ты должен будешь отправиться в дом Святого Петра. Когда придешь туда, студенты, которые там живут, станут учить тебя. Набравшись от них знаний, обязательно поступи в университет. После этого измени этот мир с помощью своего умения читать в чужих сердцах. Построй другой мир, совершенно отличный от этого…

Проблемы страха одиночества

Тема одинокого существа в огромной Вселенной — одна из главных тем данного романа. Одиночество охватывает человека, когда он перестает чувствовать чужую боль, когда у него отнимают самое дорогое — то, что он любит.

В то время отец был рядом со мной, но сейчас я был один. Я был так же одинок, как каждая из этих белых снежинок, плывущих в воздухе. Теперь отец покинул это небесное тело, быть может даже эту Вселенную. Из-за него я стал одиноким. Такое чувство, как одиночество, возникает, когда рядом нет того, кого ты любишь. Действительно, какой смысл в том, что в этой Вселенной, на такой планете, как Земля, ты становишься одиноким путешественником?

Это очень интересная мысль. Если ее развить, получится, что почти все беды в нашей жизни происходят из-за неумения чувствовать страдания другого человека.

— Душевная боль всегда сильнее, чем ужас. Но речь идет о собственной боли. Потому что, какой бы мучительной ни была моя боль, не было случая, чтобы другой человек ощутил ее точно так же, как ощущаю ее я. Это наш недостаток, из-за него нам приходится выбирать такое правительство. Если бы мы могли воспринимать чужое страдание, как свое, никакая власть не смогла бы притеснять личность. Вот такое значение имеют слова «заставить чувствовать чужую боль сильнее, чем свой ужас». Если мы желаем другую власть, отличную от нынешней, нам надо найти способ сделать так, чтобы для членов правительства муки народа стали равнозначны собственным мукам. Если не получится, вероятно, стоит пойти на иные меры — показать людям нечто, что превосходило бы их страдания, — сказал брат Кантхо.

Философский аспект бытия в этом мире

Надо признать, что роман написан непростым языком. Но писатель сам как бы подсказывает нам, как надо читать книгу. Читатель должен использовать «способ чтения гения», как называет этот прием один из героев произведения дядя Чжэчжин

Так читает гений. Он читает не только то, что написал автор. Нет, он читает, что было написано, а затем стерто, или что писатель хотел передать, но не смог точно выразить, или даже то, что с самого начала было сознательно исключено из текста. Когда прочитаешь все это, можешь считать задачу выполненной. Обычно достаточно одного дня, чтобы прочитать книгу. Однако в этом мире некоторые книги не могут быть прочитаны, даже если их читать всю жизнь, и происходит это по одной причине: их не умеют читать гениально.

Так автор посылает сообщение читателю, что в его книге тоже есть слова, которые надо уметь читать гениально. Возможно, эти «пропущенные строки» касаются религиозных воззрений, о сути которых он дает нам некие намеки и подсказки. Признавая, что в жизни есть место для разных религий, например христианства, писатель в то же время высказывает мысли о существовании миров и вселенных, не укладывающихся в систему существующих конфессий. Автор говорит с нами словами экстрасенса мистера Питера Джексона:

Тело у человека всего одно, но воспоминаний намного больше, а число душ — и вовсе бесконечно. Мы умираем один раз, живем несколько раз, существуем бесконечно. Та бесконечность — источник, которого ты касаешься. Мы умираем, сгорая в огне или утопая в воде, от удара ножом, от болезни или еще от чего-то. В любом случае все мы умираем лишь единожды. Однако живем мы несколько раз, чтобы потом существовать вечно. Если даже наша плоть под прессом превратится в воду или наши кости будут измолоты в муку или сотрутся в пыль, мы не исчезнем.

Не менее интересна парадоксальная мысль, высказанная дядей Чжэчжином, утверждавшим, что в самом вопросе содержится правильный ответ. Если развить это предположение, можно прийти к невероятным выводам. Если человечество способно задать вопрос, то оно уже располагает ответом на него и может найти его в самом вопросе. Потому что, как утверждает дядя Чжэчжин: «Правильные ответы разбросаны в мире, их надо просто увидеть». Например, в вопросе «Есть ли еще миры с разумными существами кроме нашего?» уже может скрываться правильный ответ. Иначе говоря, если человек задает вопрос, у него уже есть ответ на него, хотя сомнения в правильности этого ответа могут увести его в сторону. Согласитесь, подобное предположение интересно своей парадоксальностью. И таких порой неожиданных идей встречается в романе достаточно, чтобы вдумчивый читатель получил удовольствие, размышляя над ними.

Проблемы личного счастья

Даже живя на планете Земля с населением свыше 6 миллиардов людей, большинство из нас одиноки. Почему это происходит? Почему порой, даже имея все, что может желать человек, он все равно чувствует себя одиноким?

Автор, по мнению переводчика, дает следующий ответ на этот сложнейший вопрос: только любовь к близкому человеку способна избавить от одиночества. Лишь когда ты понимаешь, что это ты любишь кого-то, а не кто-то тебя, чувство одиночества может исчезнуть. Такой ответ, кажется, лежит на поверхности, но не все так просто. Открытие вечных истин и донесение их до читателя — одна из обязанностей писателя.

Если вчитаться в строки, можно найти скрытые послания писателя, которые надо расшифровать. Разгадывание таких закодированных сообщений может принести внимательному читателю массу удовольствия.

Пятнадцатилетний мальчик Ким Чжонхун, потеряв отца в автокатастрофе, чувствует себя настолько одиноким, что укоряет полковника Квона в том, что его вернули к жизни.

Если быть откровенным, то еще в тот момент, когда в палату вошел полковник Квон, я уже знал, как умер мой отец. Скорее всего, во время лобового столкновения двух машин руль вдавился в его грудь и его ребра сломались, словно стебли сорго. Сломанные ребра и их осколки, превратившись в острые иглы, разорвали его сердце, легкие и кишечник.

Меня вдруг охватило такое чувство, словно я брожу в больничной одежде в огромном парке среди толпы людей и наблюдаю, как в ночном небе с громкими хлопками разлетаются искры от праздничного фейерверка. Я понял, что непрерывно льющиеся слезы были отзвуком внезапно нахлынувшего чувства одиночества..

После аварии он приобретает способность читать мысли других людей. Автор как бы задает вопрос: может ли человек, обладающий паранормальными способностями, быть счастливым? К сожалению, даже владение таким редким даром не всегда приносит счастье человеку.

Почему? Потому что рядом сразу появляются такие люди, как полковник Квон, люди, которые стараются использовать обладателей необычных талантов в своих корыстных целях. Сначала полковник Квон манипулирует Ким Чжонхуном, чтобы стать начальником отдела разведуправления, вынуждая его солгать перед всей страной, что он полностью излечился после встречи с Президентом. Затем принуждает участвовать в странных экспериментах по получению информации о людях с помощью их личных вещей. На основании слов мальчика подчиненные полковника Квона арестовывают и подвергают пыткам людей, выбивая у них признания в преступлениях, которых они не совершали. Когда Ким Чжонхун догадывается обо всем, ему остается только сбежать.

Аналогичная история происходит с героем по имени Ли Сухён, человеком, обладавшим феноменальной памятью. На допросе в разведуправлении он рассказывает все, что сохранилось в его гениальной голове. На основании его показаний снова совершаются аресты, страдают многие невинные люди: друзья, коллеги его отца по работе. Его отец, не выдержав такого позора, совершает самоубийство.

Часто талантливые люди превращаются в таких, как мальчик-экстрасенс Ли Манги, который удовлетворяет свои желания и потребности, пробиваясь наверх за счет беспрекословного служения правительству, или как безмолвные близнецы, которые, словно роботы, выполняют приказы палачей вроде полковника Квона. Нормальным людям даже трудно представить, что у таких, как полковник, есть дети.

Так неловко я закончил свой телефонный разговор. Даже в самом страшном сне я не мог представить, что у такого человека, как полковник Квон, может быть сын.

Однако писатель дает нам понять, что личное счастье неотделимо от благополучия общества, от справедливого мира.

— Я говорю о том, что страдала, — начал брат Кантхо, внезапно на минуту преобразившись в Хисон, — забыв любимого человека. У тебя есть способность передавать другим людям то, что ты чувствуешь, поэтому ты обязательно будешь нужен этому миру. Этот дар поможет многим. Даже если меня не будет… ты должен будешь отправиться в дом Святого Петра. Когда придешь туда, студенты, которые там живут, станут учить тебя. Набравшись от них знаний, обязательно поступи в университет. После этого измени этот мир с помощью своего умения читать в чужих сердцах. Построй другой мир, совершенно отличный от этого…

Встреча с экстрасенсом мистером Питером Джексоном меняет жизнь Ким Чжонхуна. Тот вселяет в него веру в то, что его мать, возможно, жива. Теперь он живет с этой надеждой, и позже, встретив дядю Чжэчжина и расшифровав с ним записные книжки отца, он начинает поиски своей матери.

Сбежав от полковника Квона, Чжонхун ищет санитара Сончжэ, который когда-то по приказу полковника Квона круглосуточно находился рядом с ним на протяжении всего периода его болезни. Их вторая встреча ведет к новому открытию: оказывается, что Ким Чжонхуном интересуется человек по имени Кантхо. Так происходит знакомство героя с братом Кантхо, за маской которого прячется женщина по имени Хисон. Автор связывает этих двух персонажей: Хисон не только становится предметом искренней сердечной привязанности Ким Чжонхуна, но и, как намекается в финале произведения, его возможной приемной матерью в будущем.

Стояла такая толчея, что было непонятно: люди рассматривали дельфинов или дельфины разглядывали людей? Однако, несмотря на все, я был безмерно счастлив, потому что в конце концов исполнилось мое страстное желание увидеть шоу дельфинов вместе с матерью и отцом. Конечно, Хисон и дядя Чжэчжин не были моими настоящими родителями, но эти два человека, поженившиеся в том году, вскоре могли стать моими отцом и матерью.

Заканчивая вышеуказанными словами роман, автор как бы подводит итог всем своим размышлениям об одиночестве и путях его решения: неважно, какими гениальными способностями ты обладаешь, — если в тебе нет сострадания к другим людям и желания помочь им, избежать одиночества не удастся.

Когда дописывались эти строки, стояла глубокая ясная ночь. В небе тихо мерцали звезды. Они как бы говорили: «Чтобы не быть одиноким в этом мире, надо кого-то бескорыстно любить, так, как вас, людей, любят солнце, луна, звезды. И тогда вы не будете одиноки в этом мире и этой Вселенной…»

Г. Н. Ли

Примечания

1

Американский художник южнокорейского происхождения, которому приписывают изобретение видеоарта. Это произошло в первый день нового, 1984 года. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Здесь и далее, если не оговорено особо, под Кореей подразумевается республика Южная Корея.

3

Корейская широковещательная станция.

4

Тигренок Ходори был официальным талисманом Олимпийских игр в Сеуле в 1988 году.

5

Название корейских денег. На момент перевода 1 доллар США был равен 1100 вон.

6

Водонагревающее устройство в системе теплоснабжения и горячего водоснабжения.

7

Название корейской президентской резиденции.

8

Патриот Ан Чжын Гын — член корейского движения за независимость, который в октябре 1909 года застрелил в Харбине японского генерал-губернатора Кореи Ито Хиробуми, одного из инициаторов оккупации Кореи. Убийство было фактором, способствующим аннексии Японией Кореи в 1910 году.

9

Род однолетних и многолетних травянистых растений семейства злаков.

10

Корейская рисовая водка. Сегодня ее крепость достигает в среднем 20 градусов. Из истории известно, что в отдельных провинциях ее крепость достигала 45 градусов и выше.

11

Под кимчхи подразумевают квашеную китайскую капусту, которую в странах СНГ называют корейской, приправленную красным перцем, луком, чесноком и т. д.

12

Герои книги шотландского писателя Роберта Стивенсона «Странный случай доктора Джекила и мистера Хайда», которая была впервые опубликована в 1886 году в Лондоне.

13

В корейской культуре, когда умоляют простить, чувствуя вину, или просят о трудновыполнимом желании, встают на колени и трут ладони друг о друга.

14

В переводе на русский язык означает «Памятные записи».

15

Один из видов антарктических пингвинов. Слово «чженту» — производное от португальского gentio, что означает «джентльмен». Возможно, что пингвина назвали так, глядя на его раскраску, которая напоминает черно-белый фрак.

16

Малотоннажный автомобиль «Бонго» южнокорейской фирмы КИА.

17

Чхонвадэ иногда, по аналогии с Белым домом США, называют Голубым домом.

18

В Корее, когда говорят, что девушка надела резиновую обувь наоборот, это означает, что она решила бросить своего парня.

19

По-корейски это означает продолжать служить в армии.

20

Название игры, когда двумя раскрытыми руками ловят кулак соперника, говоря: «Сальбаб-борибаб».

21

Так в Корее говорят в ситуации, когда девушка отвергает ухаживания парня.

22

NG на жаргоне операторов означает «Стоп!» или «Прекратить съемку!»; производное от английских слов «No good».

23

Война между Северной и Южной Кореей (1950–1953).

24

Японское слово, означающее «помощница». Вошло в обиход во времена японского правления. Сегодня оно практически не используется в быту.

25

Название популярного в Корее китайского блюда. В данном случае означает «вернемся к нашим баранам», т. е. к первоначальному разговору, плану, сценарию.

26

Название молодежной телепередачи.

27

Спасибо, сэр (англ.).

28

Пожалуйста (англ.).

29

Нерафинированное рисовое вино.

30

В корейском языке звучание слова «прекрати» — «кымандо» созвучно с названием магазина «Командо».

31

Вода, настоянная на чуть подгоревшем рисе. Считается, что она улучшает пищеварение.

32

Учение об оздоровлении тела с помощью определенной системы дыхания.

33

Книга, в которой описаны биографии известных людей.

34

Название дома, в котором родился известный корейский философ Ли Юльгок. Дом находится в городе Каннын провинции Канвондо.

35

Когда в Корее говорят «животное с черной головой», обычно подразумевают сироту или человека, не соблюдающего мораль и этикет. В данном случае речь идет о сироте.

36

Речь идет о президенте Пак Чон Хи. Его фигура до сих пор неоднозначно оценивается как историками, так и простыми гражданами Кореи.

37

Отношения «старший-младший» — важный элемент корейской культуры. Обычно человека, раньше окончившего тот же университет, называют «сонбэ», а того, кто окончил позже, — «хубэ».

38

Черный конь, связанный пальмовым деревом.

39

Если взять первые буквы слов, получим, что соответствует цифрам 1592 соответственно.

40

Кашляющаяся старуха ложится, сердясь на черного медведя — яркий образ, позволяющий легко запомнить сцену и, соответственно, вспомнить цифры. К сожалению, в переводе не удалось сохранить порядок цифр, существующий в оригинале текста.

41

Для запоминания девяти цифр, следующих после запятой в числе π, 3,14 159 265, есть скороговорка: «Чтобы запомнить число „пи“ надо просто повторять: три, четырнадцать, пятнадцать, девять, два, шесть, пять, три, пять».

42

43

В том доме сидевшие на диване хризантемные хлеба размером с человеческий рост кричали, споря между собой о том, кто из них более горячий, а на кухне Оливия Хасси, известная британская киноактриса, в купальнике заучивала английские слова.

44

Эрнест Сетон-Томпсон — канадский писатель, художник-анималист, естествоиспытатель и общественный деятель британского происхождения.

45

Дворец морского дракона (кор.).

46

Здесь игра слов: в корейском языке слова «самосожжение» и «перевоплощение» пишутся одинаково.

47

Корейский бейсболист, известный своим сильнейшим броском.

48

Так называют тех, кто позже окончил то же учебное заведение.

49

Демилитаризованная зона разделяет Корейский полуостров примерно на две равные части, пересекая 38-ю параллель под небольшим углом.

50

Популярное в Корее блюдо — суп с кровяной колбасой, фаршированной рисом и свининой.

51

Тесто, приготовленное из пшеничной муки, обжаривается с длинно нарезанным зеленым луком. Кроме него иногда добавляется мясной фарш, моллюски и устрицы.

52

Популярное в Корее блюдо — жаренная в духовке курица.

53

Очень популярное в Корее блюдо. Представляет собой жареное свиное мясо, срезанное с ребер, особенностью которого является чередование слоев жира и мяса.

54

Популярный корейский блинчик из очищенного маша, прокрученного через мясорубку, который жарится на сковороде вместе с говядиной или свининой и овощами.

55

ET означает «English Teacher».

56

В Корее, когда говорят, что голова большая, имеют в виду наличие большого ума, эрудированности, образованности.

57

В корейском языке слова «большая чаша» и «большая пушка» пишутся и произносятся одинаково — «дэпхо».

58

YMCA — Young Men’s Christian Association — Ассоциация молодых христиан.

59

И то странное чувство, когда я, очнувшись ото сна, смотрел на столь ослепительно-белую стену, что от этого зрелища бегали мурашки по коже.

60

Сухая, впитавшая воду земля, которая не могла шелохнуть маленькую кучку трав.

61

В этот ад ты успешно пришла. Твое имя показывает твою твердость. В строках стихотворения есть опечатки. Если соединить слоги, которые на русском произносятся как «ли», «су» и «хён» соответственно, получается имя Ли Сухён.

62

После раскола Кореи на Север и Юг, южане стали называть северян «красными».

63

Название кафе «Любвеобильный осьминог».

64

Промышленный банк Кореи для малых и средних предприятий.

65

Чхунхэн — имя девушки, ставшей образцом добродетели и верности мужу.

66

«Друг домохозяйки» (кор.).

67

Название сокращенного курса по корейскому языку, по английскому языку, по математике, по социологии.

Content

Ким Ён Су
Чудо-мальчик

ВСПОМИНАЯ 1984 ГОД, КОГДА ВСЕ ЗВЕЗДЫ ВСЕЛЕННОЙ ЗАСТЫЛИ НА МИГ

СЕЙЧАС Я НАЧНУ ЛОГИЧЕСКИ ОБЪЯСНЯТЬ СВОИ ДЕЙСТВИЯ, СЛУШАЙТЕ ВНИМАТЕЛЬНО

ГЛУБОКАЯ НОЧЬ, СВЕТ ОТЦА ВСЕГДА РЯДОМ СО МНОЙ

«НАЧИНАЕМ СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОВОГОДНИЙ ПАРАД ЧУДО-МАЛЬЧИКОВ»

КАК МЕНЯ ВЫРВАЛО НА НОВЫЙ КОСТЮМ ЛИ МАНГИ?

КОГДА НАСТАНЕТ НЕВОЗМОЖНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ…

ТАЛАНТЫ, КОТОРЫХ Я НЕ ИМЕЮ, ТОЛКАЮТ МЕНЯ ВПЕРЕД

НАШИ ЛИЦА СТАНОВЯТСЯ ПОХОЖИМИ

ДЕЛО ЖИЗНИ — ГЛАВНОЕ ДЕЛО

ДАЙТЕ ОТВЕТ СЕЙЧАС МНЕ, НЕ МОИМ ГУБАМ

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ, ОБЕЩАНИЕ ПОД ДЕРЕВОМ ГИНКГО

ВЗРОСЛЕНИЕ — ОБЫЧНОЕ ДЕЛО, А ЛЮБОВЬ — ОГРОМНАЯ ПОТЕРЯ ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ МОЩИ СТРАНЫ

ГОЛОВА СТАЛА ЛЕГКОЙ, СЛОВНО ЛИРИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

О ТОМ, О ЧЕМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО ОБ ЭТОМ НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ

КАК ЖЕ ПТИЦЫ СМОГЛИ СВОБОДНО ЛЕТАТЬ В ТОМ НЕБЕ?

ВИДЕТЬ ГЛАЗАМИ, СЛЫШАТЬ УШАМИ, ГОВОРИТЬ ОТКРЫТО

1980 ГОД, СЕУЛ, КОТОРЫЙ МЫ ПОМНИМ

СЛЕЗЫ, ЛЬЮЩИЕСЯ ПО ЩЕКАМ

Я ЕЩЕ РАЗ ЛОГИЧЕСКИ ОБЪЯСНЮ СВОИ ДЕЙСТВИЯ, СЛУШАЙТЕ ВНИМАТЕЛЬНО

ШОУ ДЕЛЬФИНОВ В СЕУЛЬСКОМ ГРАНД-ПАРКЕ

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Примечания