Владимир Григорьев

Помиловка и электрон

Когда в 1967 г. любители фантастики прочитали только что появившуюся на книжных прилавках книгу Владимира Григорьева «Аксиомы волшебной палочки», они поняли, что их любимый жанр пополнился именем первой величины. И это отнюдь не преувеличение. Рассказы, составившие сборник, отличались оригинальностью сюжета, а их язык — неподражаемым колоритом. Не тем, который достигается использованием редко употребляемых слов и выражений или нарочитой стилизацией, но особым построением фразы, когда обычные слова выстраиваются в некий волшебный ряд, имеющий второй, собственный смысл.

Редакция «ТМ» познакомилась с Владимиром Васильевичем за несколько лот до этого — когда он заявился прямо из сибирской глухомани, с реки Тунгуски, где участвовал в экспедиции по раскрытию тайны упавшего там в 1908 г. гигантского метеорита. Атлетически сложенный, смахивающий на флибустьера, он поразил своими рассказами об экспедиции, а более всего — необычайно острым, парадоксальным умом, которым с кажущейся легкостью препарировал всевозможные научные головоломки.

Тогда и выяснилось, что Владимир — выпускник МВТУ им. Баумана и одновременно человек, одержимый самыми причудливыми литературными идеями. Их он и начал воплощать в жизнь именно в «ТМ», где опубликовал множество статей. А в перерывах между творческими исканиями куда-то исчезал. Например, на сибирское озеро Лабынкыр, где, по слухам, водилось некое чудовище наподобие шотландской Несси. Подкараулить ящера Григорьеву так и не удалось, зато он обнаружил его следы в местном фольклоре, а это уже факт, а не простое предположение.

Ожидания поклонников фантастики познакомиться с новыми сочинениями Владимира Григорьева полностью оправдались: в течение десяти лет писатель издал три книги своих рассказов, и все они в условиях тогдашней цензуры пробивались к читателям чрезвычайно тяжело: цензоров не устраивал острый язык Григорьева, а главное — его необыкновенная способность из обыденного факта сделать чрезвычайное событие, довести его до шаржа, гротеска, когда вдруг становилась очевидной подлинная суть тех или иных вещей. И в эту орбиту нередко попадали понятия, которые охраняло идеологическое табу. Например, «беззаветный трудовой энтузиазм», «славные традиции рабочих династий»… Под пером Григорьева (рассказ «Реконструкция») они превращаются в свою противоположность, если ставится изначально нелепая, бессмысленная цель.

Как известно, в своем отечестве пророков нет — насколько трудно пробивались к свету произведения Владимира Григорьева на родине, настолько же быстро и легко публиковали их в США, ФРГ, Японии… Без всяких преувеличений можно сказать, что имя Владимира Григорьева в 60 — 70-х годах котировалось за рубежом наряду с именами Айзека Азимова, Каттнера, Брэдбери.

Походы и экспедиции молодости подорвали железное здоровье Владимира Григорьева, и ныне он вынужден свое время проводить в четырех стенах. Но, несмотря на невзгоды, он по-прежнему творчески связан с редакцией «ТМ» и порой радует нас новыми рассказами.

И помилует тебя, грешного, Господь, коли возлюбишь Его безбоязненной душой, но не лукавством корысти разума твоего.

Святое Писание

Отнимите у христианина страх перед адом, и вы отнимете Веру его.

Дени Дидро

Прежде чем в лоб запустить детективную интригу удивительной, пусть и не для каждого, истории, автор считает необходимым увертюрой разыграть ряд соображений, побудивших дать ход картине этого приключения. Потому что суть рассказа весьма абстрактна и интимна: отношения каждого из нас с Бесконечностью, которая на самом деле вполне конечна, и таинством Бога, присутствие коего я лично бездоказательно чувствую, а многие же и вообще не представляют, как с Ним быть и обходиться. Ясно, что перед Вами, к прискорбию, не бестселлер, то есть обожаемый нами всенародно ширпотреб вроде мороженого, а нечто, требующее огорчительных усилий воображения или рассудка. Иначе Потустороннего лучше и не касаться…

Поскольку утилитарные успехи науки дали ей статут вездесущности, не может быть, чтобы она не впуталась в тончайшую паутинку незримых отношений Всевышнего с «хомо сапиенсом», вмешалась беззастенчиво, при внешних манерах интеллигентности. И прежде всего — напором потока помеси электроники с кибернетикой.

Страх и Вера

Расширение круга поклонников религий и фанатиков сект всевозможного назначения ставит в тупик здравомыслящих материалистов. Даже районные идолопоклонники, в рамках семейного подряда, вроде Пхай-Маммуш, размножаются в качество тотемных верующих беспечно в той же бешеной прогрессии, что и само тропическое население атолла Пхай.

В истоках нашего атомного века таковых беспечных островитян насчитывалось под роскошными пальмами штук пятьсот. В первой пятилетке следующей эпохи, века кварков, ООН планирует кормить миллион особей Пхай-Маммуш, преданных Идолу атолла. Гуманисты завалили несчастных, по их мнению, безработных лежалой американской тушенкой, вопия о высокой детской смертности верующих, те и расплодились сами собой. Теперь головная боль экспертов ООН — проблема скорого расселения аборигенов в Париже и Лондоне. На Таймыр или Колыму те в упор не соглашаются, ссылаясь на табу Идола. Но и крещенных в христианских купелях заметно прибыло. Одна неприятность — качество верующих!

В узких кругах патеров и отшельников завелись шаткие пересуды, не для печати и при снятых облачениях:

— Да, формально верующих больше и больше. Обслужим! Но преступно меньше и меньше вкладчиков лепты, дароносцев. Не идет в Храм их трудовая копейка, как полагалось от Матфея и Петра. А что улей без меда? Пустое дупло! Штат служек сокращать приходится по собственному желанию. И не скупость обуяла грешников-толстосумов. Животный страх! Тайна исповеди рухнула в тартарары. Из-за сыскной кибернетики Органов, не на ночь сказано будет. Ведь у нас в сутанах, в рясах ли жучки агентами подклеены. Ми-кро-ско-пи-чес-кие. Жуть! Радиоволна с покаянием сквозит с жучка куда надо, ну и… Вот и сболтни патеру чего лишнего для неба. Позабыли клиенты дорогу в Храм, шарахаются от исповеди-покаяния! Таково положение риз.

…Вот, вкратце, причины, почему святая паперть начала прогорать, задымилась. Не один и не другой прихожанин погорел таким путем на электростуле. А ведь исповедь от века слыла признаком хорошего тона. Наше православное ЦСУ пока открещивается в вопросе баланса количества и качества подследственных верующих. «Хаос неразберихи». — говорят. Однако все наши сотрудники крепко веруют в вызубренный закон диалектического переползания количества в превосходное качество. А сколь там подсудных среди святых — их личный аминь! Да что уж лепетать самим о себе, когда даже всезнайкам ихнего ЦРУ и Рэнд Корпорейшен темнится это наше отечественное белое пятно. Махнули рукой:

— Со своими-то рясами да жучками забот полон рот!

— Есть такое мнение, — не согласуясь с авторитетами из ЦРУ и Госдепа, декларировал однажды один пресвитер среди своих. — Мнение такое, что компетентные органы никак не откажутся от смакования откровений населения устаревшими жучками. Плевать им, что тайна недоносительства, прости, Боже, порушена. Но! Девственницы и джентльмены, мы поставим эту бесовскую электронику на свое же вооружение. Поставим ее на попа. Чтобы наш католицизм, протестантизм и пуританизм не сыграли в черный ящик. И сотворим действо электронной исповеди предельно секретным, бесстрашным для самых отпетых негодяев аж.

— Так ставишь вопрос, отче? — утвердительно спросил другой божий сановник, потупя взор.

— Только так! Мы воздвигнем Киберию. Много Киберий, Исповедальни на суперэлектронных уровнях. Навстречу пожеланиям верующих. С абсолютной чисткой совести и души. С мгновенной аннигиляцией записей покаяний. Стерильной! И никакой утечки в никакие Органы.

— Неужели? Как это?! — присутствующие иезуиты, францисканцы и отшельники оторопели.

— А так! Научный проект разработал наш вкладчик, нобелевский лауреат, молитвами нашими. А сволочным сексотам шиш выйдет. На их допотопные жучки будем фиктивные покаяния гнать. Дезуху. Аминь!

Врата «Святого Греха»

Закатный вечер наливался ласковой синевой, покоем, звал к размышлению, а веруешь — то и к молитве. Прибой вечернего оживления несет толпы в пространства ресторанов, роскошных и подемократичней, удалых кабаре, необъятных ангаров кончерто, валит публику к подмосткам фабрик бизнеса шоу-ноги и закоулки притонов казино с рулеткой.

Волны сумеречного оживления омывают также стертые, но спрыснутые освященной росой ступени паперти храма «Святой Грех». Построенный в стиле «Вскрик», храм популярен в округе своей персональной Киберией: патентованное отпущение грехов, сколь угодно громоздких. Прослушав проповедь с кафедры, утонувши в накатах октав стозевого органа, каждый из нас, делая весьма интеллигентное выражение лица, а глядишь, и морды лица, каждый направляется в холл ожидания, напрягшись к пыточной чистке души от скверны бытия за период с предыдущей чистки. А затем — страшновато, конечно! — замыкается в Камере электронного самоочищения. Хочешь быть красивым, надо помучиться. Ни один шаман или экстрасенс не выметет душу поганой метлой так, как Исповедальня Киберии. При абсолютной неразгласке!

Суровый лицом, чуть взопревший на покаянной экзекуции, еще час назад дрянь-человек вываливается из Камеры в зал Бодрости, где приятно перемочься, испаринку просушить на спине.

— Пронесло! Тысчонку в Бочку отвалил, уговорили кровные. Кнопку откровений отжал, секреты аннигилировал. Помиловка оформлена! Закусить и на волю, на воздух — куда он вылетит с личиком ангельским, умильным. В зале Бодрости достаточно столиков, заманчивый бар вдоль стены. Найдется чем закусить. Балычок, икорка, крабы чукотские, столичная, селедка керченская. Но о закусках потом…

* * *

Джон Смит меланхолически одолел мраморные ступеньки входа в сумеречные покои Храма. В русских фонетических условиях Джон соответствует Ивану, как в солдатской песенке «По-грузински он Вано, а по-русски — Ваня». В еще непоздний час праздности Джон Смит, аналог Ивана Кузнецова, для понятливости, оказался не в нарядной ресторации или каком притоне азарта, о, нет, как видим. Приштормило его в декорации «Святого Греха» в настроении вполне деловом, но, надо заметить, далеко не пасхальном, муторном. Все вроде при себе для организации очередной помиловки, и каяться страсть как необходимо, да никак не может припомнить, закрыл он прошлым визитом одно свое делишко или как? Раз покаялся, считай дело закрытым. Баста, была вина, теперь же всего-навсего твоя беда.

Да, был грешок, оступился и не то чтобы придушил кого или с чьим сейфом нашалил. Но-но, куда мельче, вроде как не извинился перед тещей, когда с лестницы спустил. Мелкая неучтивость. Но вторично мучить Небо по пустяшному, но все же вопросу никак нельзя. Чревато вирусом для электроники, осквернением общей Программы. Вроде СПИДа для электроники. Могут и от Прихода отлучить…

Обворожительная проповедь и фуга си-минор «Спаситель на кресте» смягчили складки настроения, чуть приблизили к Вечности, однако не настолько уж, чтобы прижимистый Джон вдруг размягчился на удвоение окончательной платежки, гонорара за всю обслугу под финальный код на хорал «Ныне отпущаеши». Хотя душевная смута и нагнеталась необъяснимо мрачными предчувствиями, сумятицей сомнений.

— Отменить, что ль, нынче Киберию? Прошвырнуться по притонам? По гадюшникам? — Джон сегодня что-то несвойственно трухал и явно малодушничал. Ох, не ходил бы сегодня Джон, а по фирменным бумагам и счетам — Чарльз Диллон, не ходил бы сегодня дальше паперти. Напрасно упрямец не поддался скверным предчувствиям. НЕВЕРОЯТНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ уготовил ему сегодняшний час заката. Час, превративший несчастного в человека-легенду, почти национального героя и святого.

* * *

По сей день дух захватывает у падких на чертовщину слушателей, когда живые свидетели конкретной чертовщины в стенах Храма пересказывают ротозеям детали сенсации. В лицах пересказывают, хоть и с оглядкой: преподобный настоятель суперхрама лично наложил печать молчания на уста очевидцев скандального прецедента. Дабы не пошатнулась рекламная пропаганда всемогущества электроники, столь прибыльной для дипломированных иллюзионистов-кибернетиков, сколь и для бизнеса неприкасаемо богоугодного.

…Прошагав в холл ожидания, Чарльз Диллон сумрачно огляделся. Что ж, привычная публика, все достаточно приличные, явились с повинной по грешным делишкам с переплатой за аннигиляцию интимности. Нормально. Вон в углу под витражами табунится благостная компашка, сицилийская братва с крестным отцом — смокинги по протоколу, проборы под лаком.

— Кокаин, рэкет, компрачикос? — нейтрально задумался Смит-Диллон. — Да нет, контрабанда. Необандероленные макароны плюс неореализм видеопиратства. Их же грузовичок припаркован у газона, при аншлаге: «Киносериал „Ромео и Джульетта“, кинозвезды любят только друг друга и только спагетти! Секрет волшебного неоспагетти гарантирует семейство „Монтекки и Капулетти“!»

— Пустое, — посочувствовал Джон Смит милым гангстерам. — Молись не молись, от вендетты все одно не уйдешь.

В другом уголке чопорно ожидали вызова на коллективное покаяние юные леди: профессиональные проститутки с первого взгляда. Томились в прихожей и респектабельные джентльмены вроде депутатов, биржевики, ну и сошка помельче — герои труда, общественники. Очередь, но никакой склоки. Скукота! Джон переключил внимание на очередника в чалме и бурнусе.

— Вот чей верблюд пасется на газоне… Ухо верблюд пялит на витражи, фугу ловит чутким ухом, Башка-чалма! Аллаху грехи отпускать не положено, а здесь как-никак шанс. Не упускай, чалма, шанс, однова живем!

Освоившись, Смит-Диллон упруго шагнул к пульту заказов сеанса покаяния, набрал клавиатурой: Чарльз Диллон, урожденный Джон Смит, должность — грешник.

Деловой псевдоним для бизнеса Джон подобрал себе, когда офисом обзавелся, подобно деловым сверстникам со дна жизни. Рокфеллеру или какому принцу крови псевдонимы не треба, а вот Смитам престижно необходимы, для визитки с виньетками. Он давно свыкся с перелицовкой на Чарли, даже в сновидениях на свиданиях с бабушкой — а он боготворил покойную бабушку-хипесницу — он слышал от нее ласковое: «Чарли, внучок…» Привык к новому обличью. Юридическая документация вплоть до водительских прав — все скопом узаконивалось теперь на уважаемого Диллона. Но в общении с Небом и Всевышним он суеверно рекомендовался двояко, не зная верняком, какое из имен созвучнее Небу. Что же касается набора ФИО на калькуляторе для бухгалтерского учета посетителей, так это, в общем, не обязательно, однако неукротимый Джон упрямо отмечался в памяти кибера. Пусть служивый синклит зрит его богобоязненность и платежеспособность. Жизнь припрет, учетная карточка сгодится.

* * *

Мутный этот джентльменский набор предчувствий и сомнений Чарльз Диллон втащил с собой в Камеру Откровений, как только могучий вентилятор выкачал из помещения спертые одухотворения предыдущего грешника. Компрессор мигом закачал в камеру озонированного свежака, вышибая нечистый дух предшественника. Попахивало портянкой лишь самую малость.

— Навонял, однако, каналья, — процедил сквозь зубы Джон-Чарли, распиная пиджак на казенных плечиках. — Видать, было из-за чего мучиться-каяться до пота цыганского. По ароматам — душегуб, точно.

Крест и Бочка

Изобразив перед ожемчуженным распятием позу блудного сына, Чарльз на карачках приступил к исполнению искренних формальностей. Распятие-микрофон сперва бдительно заглотило его расширенные данные анкетной жизни: ФИО, соцпроисхождение, был ли в плену, или за границей, или на лесоповале, сколько раз холост, исключался ли из партии, не реабилитирован ли посмертно и прочие позиции закрепления личности во Вселенной. Распятие хищно заглатывает, как удав кролика, сухой паек данных, продавливает их в желудок компьютера, аж урчит в потрохах электроники, где исповедальные разглагольствования прессуются в таблетку-сигнал размерами в микроскопический кварк. Затем — шварк! — шарашат этим гравитоном точно во врата канцелярии преемника Всевышнего. Пенальти!

Шарашат-то лазерной накачкой, на всю катушку, прицельно, вдоль спиралей галактических межзвездных силовых полей, быстрее света… Светопреставление!

Раб Божий нашептывает распятию постыдные мерзости о себе, а лента крутится, пишет… Анкетные данные Чарли выдал скоропалительно, заботясь лишь о дикции, дабы в небесной канцелярии саморазоблачения не приписали бы чужому Джону Смиту, еще хуже — дикарю какому Ивану Кузнецову (на небесном языке сие один черт), о нет. Покаяние позарез должно быть пришито именно тому Смиту, который платежный Чарли Диллон!

Закруглив официоз, Чарльз вдохнул и пробежал взглядом огненные строчки во всю ширь экранной стены — нумерованный перечень замысловатых проступков, заявленных к чистке. Любой из номеров покаянного аттракциона самый продажный суд присяжных заклеймил бы: «Преступно виновен!» Теперь же, после электронной самообработки и соразмерного куша-вклада в кассовую Бочку, как при термообработке завшивленного белья, рубиновые признания на экранах сбледнут всего лишь на беду по глупости, а пронесет — так и на детскую шалость по недосмотру разини-няньки. И длань на Библию, коли Закон потребует, возложит при полном алиби пусть и самоновейшего детектора лжи. Хоть трава не расти.

Желваки на скулах Диллона от полыхающих кровью слов экрана набухли, шевелясь, взгляд стал кинжальным — Джон припоминал личины вражин, загубленных им в схватках за кусок жизни послаще. Дискета с поименовкой последних художеств нашего авторитета была им любовно заправлена в аппарат. Оставалось поочередно разделаться с каждым параграфом унизительной процедурой методом чистосердечных признаний, душераздирающих проклятий самое себя, кликушеством грязного самоуничижения. И без надувательства чтоб! Пафос рыданий, биение кулачищами в грудь, экстаз шепота со слезой и мольбы — вакханалия терзаний обязана быть на духу всенепременно исключительно первой свежести. Хорошо бы — с истерикой, еще краше — припадочной. Иначе балаган вызовет у канцелярских ангелов зевоту, не зачтется. Ангелы-хранители только с первого взгляда простачки, а с третьего — прожженные инженеры человеческих душ. Лучше не косить.

В таком умопомрачительном бизнесе, где под заклад сделки ставится личная душонка, не только фальшивая, но и подлинная ассигнация хождения не имеет. Только чистоган золота искренности дает шанс на снисхождение. Половодье смрадных чувствий, горный сель ужаса за прошлое — только такая обвальная стихия способна снести своим помоечным потоком препоны сомнений в ответчике, чуток позабавив ангелов неким правдоподобием подарочного фильма ужасов. Исполнители мужских ролей обязаны были мало-мала тронуть потусторонних снобов виртуозным трансом, затменным бредом, судорогами припадков, а бабье прекрасного пола — выказывай артистизм истерик, врожденной лживости, кликушества — уж само собой. Бабью, конечно, проще играть, они и в реальном быту не выходят из такого лицедейства для реабилитации личной агрессивности в акциях удовлетворения всеочевидной корысти.

Чарльз Спенсер Диллон, подумывающий о прикупке к своим магазинам и казино баронского титула, всегда был готов, будучи вспыльчивым, на транс, экстаз с обмороком, потому что в пакостях социальной жизни не научился блюсти смиренность заповедей Христовых. Притом он смертельно ужасался Ока Всевышнего, и понятно — не любовного взора Его, отпускаемого приятственным Оку законопослушникам. К Божьему он относился с грубейшим суеверием, как к обычной нечистой силе. В общем, ужасался. А придерживайся Заповедей, так в пух разоришься на своем черном и белом бизнесе. Выбора нет.

Еще вздохнув, Диллон зажмурился. Слепило со стены. Страхолюдством слепило. Все же собрался, выше поднял голову и ясно, звучно заявил Кресту:

— Господь всемогущий и милостивый! Раб твой всегрешний Чарли Диллон, в родовых муках Джоном Смитом реченный, к стопам твоим ниц припадает с клятвенным покаянием в деяниях богомерзких, человецких. С дюжину чертову делов таких наломилось и каждое доложу изнывшей душой в корчах страдания. Сам, Господь, узришь — на многое чего бес попятил! Сокрытие доходов, жену ближнего снасильничал, изолгался серебреников иудиных ради, ворую и прочее. Одного, Боже, не преступил — богохульства ни грамма не найдешь во мне.

Уже при формальном изложении злодейской подотчетности с экранных стен Камеры Киберии, с мохнатого паласа и потолка, от неба не отличишь, взыграли тончайшие, слышимые едва колыхания ангельского пения при неуловимой увертюре скрипок и отдаленных флейт с фаготами. Еще бы! Чарли первым делом, не скинув клифта, мигом сунул в щель Бочки тысячную купюру натурой, не чеком каким. Он уловил ломкий хруст купюры, когда чуткие резиновые пальчики автокассира щупали получку в утробе Бочки на предмет достоинства и подлинности. Чарли усмехнулся.

Баста, раскошелился для паперти, обслуга сыграется в полном объеме. Усмехнулся. Вот уже заклубилась пуховая кудель облаков под ногами от стены до стены по паласу, можно прогуляться, шевеля прядями туманов. Солнышко ласково пригревает с небес потолка, а сквозь пряди партизанского туманца со стены уже желтеют пески отшельной пустыни, а среди них близко-близехонько, вон они, тенистые пальмы оазиса вкруг застенчивого фонтанчика родникового источника. Кущи, приветный Эдем! Она, она, близость к Творцу, Духу Святому, — осязаема, рукой подать. Распахни душу настежь и принимай библейскую благодать. Не таись, распахнись, снизойдет…

По мере углубления в дебри ветвистых прегрешений голос претендента на барона сбавлял природную упругость. Генеральское высокомерие тона луженой глотки молодчаги Чарли, привычное для сошки подчиненных, чуть осипло, местами срываясь на жалкое блеяние и малодушное заикание, особенно в момент всемилостивейшей просьбишки насчет баронского титула. Кровь в жилах стыла у нижестоящих и подручных от армированного нержавейкой рыка босса Диллона, а тут на тебе. И не единого площадного выражения по фене! Да что клерки, крутых гангстеров-чужаков в пот кидало его жесткой словесностью!

Поначалу осипший бедолага делился с Крестом и Бочкой грешками второсортной продукции, эрзацами недоразумений вроде непорядка с тещей, которую с лестницы спустил. Увертюра его сольного концерта для сонма ангелов-ревизоров отзвучала весьма благопристойно. Он пропел домашнюю заготовку партитуры слез в три ручья как по нотам. Декорации театра теней на стенах вокруг пока продолжали радовать глаз: кучерявые барашки облаков под каблуками, солнышко на месте, пальмы оазиса чуть приблизились, маня в свою прохладу. Любуясь окрестностями, налогоплательщик Диллон вкрадчиво приступил к более существенному: финансовым махинациям, сокрытиям и хищениям, подчисткам двойной итальянской бухгалтерии. Тут крахмальные облака под ногами слегка обуглились, солнышко, потускнев, попятилось в дальний угол, пальмы капризно перекорежились в корявый саксаул. Вдобавок в райское пение гнусаво вплелся саксофон, и раз-другой ухнул турецкий барабан. Бам! Бум-м-м-м…

По фронтовому рефлексу, по окопному, Чарли мгновенно пригнулся, «Никак артобстрел, — почудилось бывшему окопнику. — Но попадание не прямое. Наплевать!»

Он слишком глубоко нырнул в пучину переживаний содеянного. Память без всякой натуги высветила слайды криминальных ночек и деньков. Высветила свежо и ярко. Даже подмена курортных пальм с певучим фонтанчиком на безобразный саксаул ускользнула от его внимания. Внутренний кинофестиваль затмил внешний, показушный.

Так уж был устроен этот Чарльз. С диких времен, когда он еще числился никчемным Джоном Смитом, страстная способность с головой уходить в затеянное дело, будь то по малолетству распродажа экстренных газет или жвачки, купленной оптом по дешевке, не говоря уж о фундаментальных операциях происков власти и наживы в зрелые лета, не брезгуя в выборе средств. На любое, даже мокрое, дело Джон выходил с высоко поднятой головой, потому что не гнушался этой крепкой черепушкой заране с дотошностью вникнуть в чертеж замысловатой операции. Ну, меченые головы и летели, что твои кочаны с грядки. Так что не от фонаря достиг недвижимости, счета в банках под шифром, страха и почтительности от равных себе, вообще престижа. Потому и замаливать было чего олдермену Чарльзу Диллону.

Антураж окружающей среды по ходу покаяния менялся круто. Как только в микрофон Распятия повалил наконец авторский текст открыто кошмарного содержания, электроника Киберии сенсорно аукнулась раскатами зловещего грома из грязно-багровых туч под распростертым на них ниц беднягой. Потолочные тучи хмурились и сгущались, предвещая гром и молнию. Чахлый саксаул и щетинистые хари кактусов угрюмо сменились провальным пейзажем зловонных ущелий, заваленных отбросами производства пищевых и ширпотребных консорциумов.

«Кажись, в Россию занесло», — мелькнуло у Джона-Ивана.

Солнышко, загнанное электроникой в пятый угол Исповедальниц, разыграло из себя астрономическое солнечное затмение. Над тыквой Хозяина распростерся полуночный мрак созвездий — тоже перхоть бросового пошиба. Да плевал Чарли на затмения. На помойке родился, пропитание в отбросах добывал. Ну а в данный момент — транс, транс, нервическая отключка. Но пена изо рта покуда не пузырится. Подождем. Главный транс — впереди.

Транс и амба

Да, кипение биополей плоти Чарльза сотрясалось вспышками картин тяжких воспоминаний, но пока закаленный организм его крайностей патологии наружу не плескал. Отработав по заявленному списку положенный раунд саморазоблачений, он позволил себе чуть передохнуть, косясь на стрелку психометра. Пока не зашкаливало. Группируя организм к следующему раунду схватки с Небом, Чарли огляделся. Снизу клоки багровых туч рвали зигзаги ослепительных молний. Солнца и в помине не было, да хоть бы месяц появился на утешение бытия. Куда! Даже звездная перхоть сгинула, оставив взамен пару крабовидных кровавых сверхновых. А справа и слева у плеч хмарь серных клубов роилась, густая, глаза ело. И из ядовитых испражнений лезли мерзкие хари с рогами, строили Диллону глазки со своих козьих морд. Апокалипсис, конец света!

Черт с ним, надо терпеть. Финиш близок. Чарли попытался размять коченеющие суставы. Ноги шевелились худо, вязли в магме громокипящих туч. Насупился, пихнул от себя какое-то сатанинское рыло, пробормотал:

— Ведьма на метле летит, черт копытами семенит. Тьфу тебя! — И нечистый дух усунулся, завоняв смрадом, во мрак тучи. Завопив, Джон рухнул, взвизгнул: — Убил, каюсь, кончил раба Божьего Билли. Овцу стада Твоего приделал! Да эта твоя сучья овечка покойная на меня чемодан улик напаковала. Конкурент дьявольский! Прекратил я его, о-о-о…

Стрелка индикатора транса поперла к смертельной отметке. Джо кувырнуло на спину в тучу, изогнуло дугой. Эпилепсия грянула внезапно, без теней симуляции Пораженный пароксизмом, Чарльз Диллон утонул в тучке, прошептав напоследок:

— Жена его затребовала своего благоверного укокошить. Блудила со мной, она, жена-то. Со всеми блудила… — Тут пена запузырилась в пасти поверженного, лепет оборвался. Последняя то ли звезда, то ли дыра черная лопнула гнойным пузырем во мгле мироздания, разразившись ослепительной молнией. Пространство мироздания пьяно зашаталось во всех измерениях, фиолетовый зигзаг, шипя в искрах, пронзил тело неживого супергрешника Чарли.

* * *

Нам, советским материалистам, отвратительны гримасы корч отвратного героя данной криминальной конкретики. Но мы горячо одобряем это наказание по заслугам. Доступный любой кухарке наш материализм, фабриковавшим наши души с малолетства, только приветствует самобичевания глубочайше ошибочного идеализма на случае пришибленного молнией то ли Джона Смита, не то Ивана Кузнецова, в общем — Чарли Диллона.

Нам, законченным материалистам, каяться и кривляться перед Небом нет ни малейшей необходимости. В официальном итоге совесть наша чиста абсолютно и относительно, как цифра ноль. Нервная душеэнергия каждого из нас — явление хоть и природное, но прежде всего — общественное. Эта энергия, как земля и ее недра, — недвижимая собственность государства.

В Госплане гласно предусмотрено: каждый индивидуальный запас психоэнергии любого гражданина неукоснительно состоит на учете и переучете Минздравэнерго. В случае болезной порушки любой личности при выдаче медицинской чиновницей бюллетеня об утечке психоэнергии больного его могут подкачать допингом тонуса. Но это только в нашей милой сторонке материализма.

У них же приведенный здесь образец покаянного идеализма — документ разбазаривания национальных припасов всеобщей системы психоэнергетики.

Наш же Кодекс морали зиждется на экономии нервной мощи всех и всея, и теперь даже извиняться друг перед другом нет нужды. И в этом крепкий залог нашей уравновешенности и общего веселья. Мы добродушны, а вот ихнего Джона Смита по имени Чарльз Спенсер Диллон пронзило электрической молнией!

Воскрешение покойника

Чарли чудом разлепил веки и уставился на небо. Ура! Двуспальная спина очнувшегося богатыря покоилась вновь под лазурным небосклоном при солнышке, аппетитном, как блин в масленицу. От гнилой звездищи и помину не было. Со стен приветливо кланялись пальмы. Чарли на радостях хотел вспрыгнуть, но не удалось. Тело ломило, в башке гудел шум. Все же он подполз к платежной Бочке, нашарив на ней склянку допотопной валерьянки, стакан минералки. Накапал, глотнул. Сумел приподняться и повернулся к зеркалу. На рубашке у сердца зияла обугленная дыра.

— Черт, сообразил хоть вовремя пиджак скинуть. Документы в кармане не прогорели, целы! — он легко вздохнул, усмехнувшись на валерьянку. Впереди ждал зал Неразгласки. Там-то он задаст перцу битому нутру по пиджаком. Мимо Неразгласки не пройдем, ангельски поправимся там.

Мы, всеобщие россияне, привыкли понимать под ангельским даром по утрянке любую адскую смесь под соленый огурец, мы с сочувствием вообразим, пожалуй, что и Чарли в своем зарубежье пригрозил своей утробе подобием чудовищного российского рецепта. Ну, не самогонкой, прости, Боже, пугнул битый громом и молнией мятый организм, а скажем, шампанским пополам с виски. А вдогонку фужером боржома! С салатом из краба. И тут наше простецкое понимание выздоровления поставило бы больного Чарли в тупик. Не сама заурядность пожелания дернуть стаканчик-другой замутила бы подсознание Чарли. Но при чем тут эта муть? Здесь же в наличии эликсир «Далай-Лама», атомный декохт с моментальным полураспадом «Воскресенье», извлечения из философского камня, капельки «Пот Анаконды»: изыски лазерной фармакологии в миллиграммах пыльцы. Вот это да, свежит насквозь, замолаживает моментом. Куда там варенухе, самогонке, бишь, или «Кристаллу» из техспирта. В зале Неразгласки выходец из мучительной Исповедальни под умным наблюдением бармена, по совместительству бакалавра наук, под наблюдением выходец становится бодр, шутлив и сыт. Ты отведаешь унцию омаров, блюдо крабов, зажуешь рябчиком. Моложавостью и благоуханьем разит от безгрешного теперь клиента на выходе из Киберии. Но пока что Диллона мутило. Напяливши на себя смокинг с плечиков, бывший покойник припомнил о кнопке уничтожения личной записи. Ткнул пальцем, промахнулся, получилось фрагментарное воспроизведение самого себя. Выслушал. Прелестно! Сойдет. Но желудок свело спазмой, и он, пришлось, наведался в туалет. Ну, сходил, вернулся и нервно ткнул куда-то на пульте в кнопку аннигиляций показаний. Тут же изъял стертую дискету выкинуть в помойку. И тут же рванул праздничный аккорд марша с выходной двери. И Джон под марш шагом бывшего морского пехотинца замаршировал на свободу.

Автоматика в Киберии безгрешна, тыкай только пальцем в кнопку по желанию. Хоть дубль поминальный заказывай. Но Джон ткнул куда-то и теперь хотел только вон, где кабак «Неразгласка» с драгоценными коктейлями.

Над головой полыхнуло документальное помилование «ПРОЩЕН!», а среди пальмовых куще родничком кроется калитка на выход. Очищен! Чарли нашарил на стене с пальмами, нажал, фонтан отвалился наружу, и он вывалился наружу.

Не каждому пациенту Киберии светит «Прощен!» и дует в спину прощевальный марш. У какого грешника вошь на аркане, тот и без музыки отбрящется. Козью морду из угла, может, и посунут бессеребренику, а если музыку дадут — только погребальную, реквием какой. Но побирушек почти не водилось среди прихожан. Небогаты только приличные. А вот те, у кого всего барахла навалом, — от них Бочка Помиловки и трещит по швам.

За фонтаном и пальмами

Чарли крепко хлопнул за собой родниковым фонтанчиком с пальмами, замок двери щелкнул оглушительно. В просторах кабака Неразглашенки сегодня табунилось много пришлых. Зевак. Свободных столиков с десяток всего. А «Неразглаской» ресторан поименовался потому, что здесь никто уж не болтал о криминальном, вывернув душу в Исповедальне. Посторонние же располагались за столиками как в кинозале: поглазеть на подлинных персонажей, дающих Голливуду сюжеты, доходы и образы для лепки своих неотразимых кинозвезд.

— Давка. Автобус! — хворый Чарли поморщился и взгромоздился на стул у прилавка. Тут же возник бармен-бакалавр.

— «Ламу» мне. «Далай-Ламу», наперсток. «Анаконду», ну и еще, сами смекайте. Все грехи мне аннулированы. Да, черт, первым делом фужер шотландского…

Мигом распорядившись с фужером, бармен повозился с замком массивного сейфа, изъял капсулу и выплеснул дозу сокровища в рюмашку. Чарли торжественно, парадно просмаковал атомное зелье на сотню тысчонок за наперсток, наполнился мощью и хладнокровно огляделся. Да. прорва праздношатающихся, охочих до чужого горя. Наслаждение тонкое! И тут еще важная деталь: некоторые из платных прихожан в припадках разгульного гурманства на свое усмотрение выдергивают из дискет саморазоблачений фрагменты своего чистосердечия — юридически нейтральные — и пускают записи в динамики Неразгласки. Нате! И сами слушают за столиками, погружаясь в воспоминания, и зал вместе, пресытившийся голливудской дешевкой видиков, внимает молча.

В этой богемной обстановке оживленный Джон преобразовывался в респектабельного Чарльза Диллона. Его ухо начало различать аляповатые врубки рекламы, восклицания соседей по столикам. А затем, затем… он услышал собственный голос! Полное изложение всех грехоизвержений вкладчика Киберии. Не ту кнопку нажал, простофиля!

Теперь золотая молодежь вокруг пялилась на него с неотразимой дерзостью восхищения. Чарли заметил внимание дерзкой шоблы, но остался равнодушен. Его правая булда и так широко известна населению и левая не лишена популярности. Но некий нагловатый юноша со столика крутых парней поднялся в сторону Чарли в сопровождении ухмылок компании.

— У Вас, сэр, ширинка на штанах расстегнута. Сэр Чарли…

«Шустрый щенок, — мелькнуло у сэра, — их пятеро, вон лыбятся, сопля зеленая. Простим. Сам скаутом был».

Чарли Диллон просиял роскошной улыбкой наглецу:

— Ширинку, бой, я застегнул навсегда месяц назад. Сломалась. Навсегда. Хочешь, расстегни. В общем, проваливай, сопляк!

Тот мигом провалился, а Чарли все же застегнулся, но в башке стукнуло: «Им ИЗВЕСТНО МОЕ ИМЯ!»

Ошеломленный открытием, Чарли коснулся губами кромки хрусталя. Еще обернулся. Со всех столиков жгли взгляды. А с некоторых слышалось: «Неужто и в самом деле Диллон?! Но какова наглость! Сам о себе всю пленку Покаяний приказал прокрутить… Прямо царское хамство. Калигула!»

— Да, порода сатанинская. Видно! — слышал Диллон, не понимая пока своего рассекречивания. И чтобы разобраться, затребовал еще фужер.

— Чарльз, больше лучше нельзя, — отрезал бармен, — Вы хоть и супермен, но истины в вине почти нет. Давай десять капель «Анаконды»?

Да, молекулы этого суперэликсира, спрессованные миллионами атмосфер термояда в глубинной шахте полигона, да, наперсток этих оживляющих хоть труп миллиграммов котируется за чарку бриллиантов или пивную кружку чистого жемчуга. Но не термоядерные котировки озадачивали Диллона. И он в упор спросил бармена:

— Парень, кто я такой?! Почему все здесь меня опознают?

Бармен усмехнулся:

— Да послушай, миляга, что со всех мегафонов кричат. На всю катушку твои самоизобличения, милый!

С купола кабака «Неразглашенки», по российским понятиям — ресторан для самых-самых, гремела записная речуга Диллона: в будущем — обязательно барона. И звучало из-под купола так:

— Да, я раб Божий, червь твой, Вседержитель, Чарльз Спенсер Диллон, урожденный Джоном Смитом… — текст шел адаптированный электроникой, — повинен в сокрытии пары миллионов от налогов, в блуде прелюбодеяния грешен, смертоубийство ближнего содеял… — звуковой текст поехал трактором. Чарли-Джон, цепенея, слушал саморазоблачения, достойные Нюрнбергского процесса. Показаний хватит и на два электрических стула. На три. Но первый испуг он подавил мощным напряжением воли. Реклама в печати ему, конечно, выйдет грандиозная, но адвокатов придется ангажировать суперпрестижных. Но хоть чуток неопределенности, вызванной помутнением в Исповедальне.

— Отчего здесь, в кабаке, известно всей падле мое имя?

Бармен от души посочувствовал:

— Во первых строках твоей исповеди ты, Чарли, поименовался. И тобой все восхищены. Никто пока не отважился дать полное включение своих показаний! А с имени и начал…

Кусок омара с черной икрой застрял в луженой глотке Чарльза.

— Да никакой я не Диллон! Вот свидетельство рождения. Джон Смит.

Тут кто-то ядрено хлопнул пятерней по его спине, и застрявший в глотке омар моментом проскочил в желудок. А мог и подавиться насмерть. Чарли обернулся поблагодарить спасителя и тут обнаружил, что оцеплен кругом неизвестными. То ли служками, то ли патерами, в общем — в сутанах. Лица ряженых пылали благорасположением…

— Милый Чарльз! Джон! Из наших грешников, прощенных у нас в Киберии, ты самый великий и осветленный. Грехи твои обширны, но еще обширней — покаяние. Не доводилось стенам храмов крепким слышать дотоле откровения столь глобального, абсолютного. Рукоположение тебя, сын наш, просто неизбежно. В ранг мученика. В сан. А еще одно последующее такое же покаяние — и, не отвертишься, почетное звание святого неизбежно! Мощи твои, несомненно, узаконят чудотворными.

— Да кой мне ляд в должности святого?! И в этой сделке чертовой, где мой резон и ваш также, преподобные, или кто вы там еще?..

— А ляд твой, фарт, бишь, самой высокой котировки. Первосвятейшие адвокаты будут куплены нами вместе с верующими присяжными, оправдание, брат наш выйдет дистиллированным, Ты нам пока требуешься живым и на воле. А наш профит тоже незамысловат. Слава о приходе со своим персональным мучеником раскатится во все пределы. Завещание о твоих святых мощах оформим нотариально. Паломники рекой потекут. Высотный комплекс келий отгрохаем, странноприимный. Генеральный управляющий — на твое келейное усмотрение. Чарльз!

При таком благословении Чарли готов был сквозь землю провалиться со всеми своими потрохами и мощами. Бога боялся, святошам же нутром не доверял.

— Бог вам судья, джентльмены, премного благодарен за соболезнование. Адвокаты сами отыщутся, а вертолет ждет меня прямо у выхода, — Чарли внаглую задрал край сутаны ближайшего из соблазнителей, высморкался в его парчовый подол, еще проверил свою ширинку и, не оглядываясь, лихобродом устремился на воздух, к зафрахтованному вертолету. Хвостовое оперение компактного аппарата заманчиво светилось в полусвете вечера.

Парочка двухметрового роста дежурных полисменов беззаботно разминалась у выхода. Один из гигантов, звякнув стальными наручниками, лениво протянул их Чарльзу Диллону:

— Сам застегивай. Ордер на арест и в браслетах почитаешь.

Последнее, что услышал Чарли-Джон с воздуха свободной жизни, громоздясь в недра «черного ворона», было ему безразлично, как панихида покойнику. Так, зубоскальство развеселых стражей порядка, общий треп. А один из здоровенных гвардейцев, бездушно захлопнув за пленником зарешеченную дверь, невзначай, обыденно спросил дружка-гиганта:

— А ты сегодня провернул помиловку у Бочки?

— Да так, на самый чуток покаялся. Монет на десять. У нас же с тобой со скидкой грехи прощевают. По службе и льготы. Правильно я говорю, братишка, а?

Content

Владимир Григорьев
Помиловка и электрон