Диан Дюкре

В постели с тираном

Книга 2

Опасные связи

Нет в мире ничего более неотразимого, чем улыбка мужчины, поддавшегося своей свирепости – если не считать улыбки женщины, которая его любит.

© Perrin, 2012

© DepositPhotos.com Michele Piacquadio Anastasia Meleshkina, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2012

* * *

Предисловие с пристрастием

В глазах кубинцев Кастро – супермен, недаром он получил на острове прозвище Жеребец. Но одновременно он и тиран-любовник, вот уже четыре десятилетия обладающий своей страной как женщиной. Фидель приходит в неистовое возбуждение от того, что использует свой народ как самку. Может быть, ни один латиноамериканский диктатор не испытал это чувство так сильно, как кубинский вождь.

Из воспоминаний кубинского писателя-диссидента, чудом избежавшего расстрела и сбежавшего с Острова Свободы Карлоса Монтанера

Книга Диан Дюкре «Femmes de dictateur» («Женщины диктаторов»), получившая в русском издании иное название («В постели с тираном. Книга 2. Опасные связи»), напомнила мне эту цитату из публицистики непримиримого оппонента кубинского вождя. Возможно, потому, что вторая часть книги мадам Диан начинается с повествования о личной жизни Фиделя Кастро…

Велико притяжение символов! Люди-символы заставляют нас думать о них, словно мы были лично знакомы с ними. Фидель Кастро (доживший до XXI столетия в отличие от прочих коммунистических диктаторов такого масштаба) – фигура, обладающая магической притягательной силой, точно так же, как Ленин, Сталин…

Иногда одиозные исторические персонажи непостижимым образом возникают в нашем сознании, как во время сеанса спиритизма. Они появляются под влиянием фильмов, книг. Мы видим их такими, какими они запомнились нам в кинематографе, публицистике и беллетристике. И в этом смысле мы смотрим на них глазами летописцев: журналистов, писателей, кинематографистов, историков…

Перефразировав известное выражение, можно сказать, что одни книги освобождают нас от мыслей, другие делают нас свободомыслящими. Я думаю, что книга «В постели с тираном» Диан Дюкре – это яркий образный художественный манифест в защиту человеческих прав и свобод. Этот роман как бы побуждает читателей задуматься о вечных общечеловеческих ценностях, ставших культовыми в привлекающем нас завидным качеством жизни демократическом и правовом Евросоюзе.

Великий француз Александр Дюма-сын когда-то заметил: «Произведение, которое читают, имеет настоящее; произведение, которое перечитывают, – имеет будущее». Рискну предположить, что роман «В постели с тираном» будут читать и перечитывать.

Очень интересен женский взгляд на тиранов-мужчин моей фантастически литературно одаренной коллеги – журналиста с европейским менталитетом Диан Дюкре. Я, как журналист и писатель, долгое время работавший в условиях официальной советской цензуры, прочитал роман Диан Дюкре «В постели с тираном» с особым пристрастием. Тирания, диктатура – темы до сих пор болезненные, чрезвычайно чувствительные для всех стран бывшего Союза ССР.

Многие из нас очень хорошо помнят времена коммунистических вождей, знают о тирании и тиранах не понаслышке, поэтому книга Диан Дюкре, что называется, обречена на успех. Она не отпускает после прочтения, оставляет послевкусие, как хорошее вино. Несмотря на шероховатости в подборе фактического материала, отход от документалистики, она заставляет думать, рассуждать и делиться своими мыслями…

Тираны ХХ века – это часть нашей истории, в которой было все: и кровь, и слезы, и любовь. Как в романе «В постели с тираном. Книга 2. Опасные связи» Диан Дюкре, потенциальным бестселлером «Книжного клуба семейного досуга»…

Григорий Долуханов,

журналист

Фидель Кастро

Дон Фидель, или Каменный пир

Если он такой же руководитель, какой он отец, – горе Кубе!

Мирта Диас-Баларт, супруга Фиделя Кастро

Развод по-кубински

Сантьяго-де-Куба, 1944 год. На внутреннем дворе иезуитского колледжа «Вифлеем» разгорается ожесточенный спор.

– Я запрещаю тебе с ней видеться!

– Это, старина, мне может запретить либо ее отец, либо она сама, но отнюдь не ты![1]

Это уж слишком! Наглец явно заслуживает наказания, а потому Фидель – вспыльчивый и влюбленный – решает приструнить хама прямо сейчас. Однако соперник по фамилии Сан-Педро не ограничивается оскорблениями, он наносит несколько ударов «по-взрослому» – кулаками, и грубо отталкивает юного семнадцатилетнего поклонника прекрасной барышни. Унизительное поражение! Фидель, ослепленный яростью и подстрекаемый насмешками товарищей, которых все это очень сильно забавляет, куда-то убегает и затем появляется, выкрикивая угрозы, с пистолетом в руке, наводит оружие на второго поклонника той же красавицы… Но тут его – юношу, к которому давным-давно прицепилось прозвище «El loco», что означает «Сумасброд», – бесстрашно сваливает на землю один из преподавателей.

Фиделю – сыну крупного землевладельца, выращивающего сахарный тростник – с трудом удалось привыкнуть к нравам городской буржуазии. Он родился в 1927 году в семье галисийца, который приехал в процветающую бывшую колонию на поиски счастья. Фидель терпеть не может насмешек. Семейное поместье в местечке Биран малозаселенной провинции Орьенте, что в восточной оконечности острова, с детства было для него местом беспрестанных издевательств со стороны братьев и сестер. Четыре сестры то и дело объединяются против Фиделя, ведут себя по отношению к нему вызывающе, дают брату самые что ни на есть нелепые клички. Они развлекаются, заставляя его злиться, а он молча подолгу плачет.

Ситуация существенно не меняется и после того, как Фиделя отправляют учиться в Сантьяго-де-Куба. Он конфликтует с семейной парой, на попечение которой его отдали, и пишет в своих письмах: «Нам ничего не дают есть, мы постоянно голодны, дом очень некрасивый, хозяйка в нем какая-то апатичная; мы попусту тратим свое время»[2].

Фидель Алехандро Кастро Рус, тем не менее, в июне 1945 года блестяще оканчивает колледж – к превеликой радости своей матери. Лина Рус (типичная кубинка, которая робкой шестнадцатилетней девушкой устроилась на работу к Анхелю Кастро) к моменту выпуска сына почти утратила надежду на то, что ее неугомонный Фидель, которого несколько раз выгоняли из школы, наденет костюм абитуриента колледжа. Она, пожалуй, еще никогда не была такой жеманной, такой лучезарной, а еще столь тщательно причесанной и подкрашенной, столь элегантной в своем темном кружевном платье, – как в день, когда Фидель получал диплом. Вскоре сын даст ей еще один повод для радости – твердо решив изучать право, Фидель поступает в Гаванский университет.

В университетском городке, расположенном на возвышенности, отделенном от остальной части кубинской столицы, словно в недоступном для простых смертных святилище, Фидель быстро обретает свободу, которой ему так не хватало в иезуитском колледже. Жизнь здесь бурлит, что проявляется прежде всего в конфликтах, потрясающих Федерацию студентов, которая является своего рода преддверием властных структур и в которой толковым юношам без труда удается начать политическую карьеру. В ходе этих конфликтов участники обмениваются порой не только репликами, но и такими аргументами, как револьверные выстрелы, убийства и похищения людей. Причем расследования подобных преступлений обычно заканчиваются ничем. В этом беспределе крушатся надежды многих амбициозных молодых людей. Фидель – к его счастью – может рассчитывать на помощь нового друга, приехавшего в столицу из той же самой провинции, – Рафаэля Диаса-Баларта.

Этот студент, приближенный к диктатору Фульхенсио Батисте, готов оказать товарищу какие угодно услуги: как-то раз он даже прячет Фиделя в имении своих родителей после того, как слишком уж резкий выпад Кастро против существующей власти приводит к тому, что вольнодумца начинает разыскивать полиция. Пытаясь использовать энергию и безграничное нахальство этого не имеющего себе равных подстрекателя, Рафаэль предлагает ему встретиться со своим покровителем Батистой, доминирующим в политической жизни Кубы с 1940 года. «Он уж слишком демократичен», – отвечает Фидель, который во время своего пребывания в колледже «Вифлеем» попал под влияние иезуитов, в то время являвшихся ярыми приверженцами генерала Франсиско Франко. Фидель предпочитает использовать общительность своего друга для организации гораздо более важной встречи – встречи с сестрой Рафаэля, светловолосой Миртой. Эта красивая студентка, изучающая в университете философию, привлекла внимание молодого человека и заставила Фиделя поставить крест на образе жизни монаха-воина, который юноша вел с момента поступления в университет, полагая, что ему не следует тратить время на амурные дела: любовь подождет.

Пылкого вольнодумца, возможно, подкупило свойственное ее лицу задумчивое и слегка печальное выражение. «Она была очень красивой, но представляла собой девушку североевропейского типа, непохожую на обычную кубинку»[3], – вспоминает один из университетских друзей сеньориты Диас-Баларт. Мать Мирты и Рафаэля умерла, когда дети были совсем маленькими, и их отец – могущественный мэр города Банес – женился во второй раз, причем на женщине, которая повела себя как настоящий тиран. Мачеха стремилась держать под полным контролем буквально все аспекты жизни Мирты, и та – в отличие от трех своих братьев – смогла вырваться из-под этого контроля только тогда, когда нашла себе мужа. Если верить словам одного из ее соседей (явно влюбленных в очаровательную сеньориту), подыскать себе супруга ей было совсем не трудно: «Со светлыми волосами и зелеными глазами она была самой красивой из всех девушек, ну просто душечкой. Да, она была настоящим ангелом, а ее улыбка казалась лучом солнца… А еще она обожала танцевать»[4]. Мирта приглядывается к университетским друзьям Рафаэля. Добродушный и общительный брат знакомит ее с множеством потенциальных женихов, подходящих ей по социальному статусу. «Я даже познакомил ее с молодым и очень красивым инженером, который впоследствии стал мультимиллионером в Венесуэле», – вспоминает Рафаэль. Однако сестре никто не нравится.

В тот период Фидель еще толком не определился, какой тип женщины наиболее привлекателен для него. «Я и в самом деле не могу решить, кто же мне нужен – блондинка или брюнетка»[5], – констатирует он. Первые душевные волнения вызывают у него девушки, внешность которых является прямой противоположностью внешности Мирты. «Наши вкусы тянули нас скорее к девушкам довольно плотного телосложения, с хорошо развитыми бедрами. Мы были уж слишком примитивными в том, что считается эстетическим. Мы подходили к этому вопросу скорее с количественной, нежели с качественной точки зрения. В ту эпоху мы вряд ли стали бы восхищаться Венерой Милосской», – признается сам Фидель. Во время бесконечно долгих занятий в колледже «Вифлеем» он даже начал писать стихи, причем «El loco» на это вдохновили мысли об одной знакомой, у которой были большие ягодицы. Увлекшись сочинением панегирика, посвященного упитанной заднице, Фидель не заметил, как к нему подошел священник, бывший директором колледжа. Священник отобрал у юного поэта «произведение» и затем добрую четверть часа читал его. «Я почувствовал такой большой стыд и такие душевные муки, я был так сильно уязвлен этим вторжением священника в мои самые потаенные мысли, что уже никогда больше не писал стихов […]. То стихотворение имело отчасти эротический характер. Но в нем не было пошлости».

Фидель не станет поэтом. И в университете его ничуть не заботят юношеские разочарования: неожиданно для себя он влюбляется. «Мне, кстати, кажется, что это была любовь с первого взгляда», – вспоминает сестра будущего команданте, Хуанита. Обаяние юноши сразу же вскружило Мирте голову. «Я думаю, что она была им покорена, потому что он действительно был очень красив», – считает Хуанита. Впрочем, этому имеется и другое возможное объяснение. «Я склонен полагать, что она выбрала именно Фиделя только ради того, чтобы позлить нашу мачеху», – заявляет Рафаэль. Обручившись с Фиделем в октябре 1946 года, восемнадцатилетняя Мирта наконец получает возможность вырваться из-под обременительного контроля со стороны мачехи.

Фидель, пусть и влюбленный, отнюдь не спешит вести Мирту под венец. Лишь на следующий год он знакомит невесту со своими зловредными сестрами. Встреча происходит в колледже урсулинок, в котором Хуанита и Эмма принимают участие в представлении, посвященном греческим танцам. Фидель и Мирта приезжают им поаплодировать и хотят пригласить их на обед в город, чтобы познакомиться поближе.

– Мне жаль, Мирта, но я не могу пойти в ресторан в костюме гречанки, – качает головой Эмма.

– Не переживай, мы заедем к моему дяде и я дам тебе одежду. Придется, правда, остаться в греческих сандалиях, потому что моя обувь тебе не подойдет, – говорит в ответ Мирта.

Эти первые доброжелательные слова станут прологом к прекрасным отношениям между будущими родственницами. Эмма, одетая в шикарный сине-белый дамский костюм, одолженный Миртой, садится за стол вместе с молодой парочкой. Обе – и Эмма, и Хуанита – покорены новой знакомой, и число представителей семьи Кастро, оказавшихся под влиянием чар Мирты Диас-Баларт, возрастает до трех. Заручившись поддержкой сестер, Фидель подумывает о том, как официально представить Мирту родителям.

Наступают каникулы, и Фидель, его сестры и Мирта решают отправиться на поезде в Биран. Будущие свекор и сеньориты Диас-Баларт присылают Фиделю денег на дорогу. Однако он, погруженный в напряженную студенческую политическую борьбу, забывает своевременно забронировать билеты. В результате удается приобрести для невесты и сестер лишь жесткие места, расположенные рядом друг с другом. А сам он располагается вообще в другой части вагона. «Это было, конечно, настоящим мучением: уснуть мы не смогли, а потому прибыли в Биран изнуренными. Мирта тоже измучилась, но, будучи хорошо воспитанной, не жаловалась», – вспоминает Хуанита.

Лина Рус с радостью знакомится с Миртой – любезной студенточкой с изысканными манерами. Сеньора Рус пылает надеждой, что девушка отвлечет сына от сумасбродных идей: Фидель только что заявил матери, что хочет отправиться в Санто-Доминго и свергнуть тамошнего диктатора Трухильо. Революционер даже заявляет, что готов умереть ради этого. «Я знаю, что ты влюблен в Мирту – так же, как и она в тебя. Вы молодые, пришло время создать семью. Почему бы вам не пожениться?» Бракосочетание вместо смерти – ну чем не прекрасная альтернатива?

Получить согласие родителей Мирты намного труднее. Когда невеста, благосклонно принятая семейством Кастро, сообщает Рафаэлю Хосе Диасу-Баларту о помолвке, того охватывает неудержимая ярость. Функционеру кубинского политического режима прекрасно известно, по какой извилистой и опасной дорожке идет студент, возглавляющий университетский профсоюз. Шаткость положения Фиделя и его необычайная желчность не позволяют рассматривать молодого человека в качестве потенциального зятя, тем более что смутьян якшается с уличными шайками, а такие связи превращают студента в субъекта, от которого лучше держаться подальше. В общем, отец Мирты решительно настроен против ее брака. Уже открывшаяся было для Мирты клетка вот-вот может снова захлопнуться. Юная сеньорита начинает шантажировать своего несговорчивого родителя. Она заявляет, что, если он не согласится на ее брак с Фиделем, она удерет с первым встречным в Соединенные Штаты. Однако даже брат Мирты отказывается ее поддерживать. Рафаэль признает ораторский талант товарища, но успел заметить слабые стороны его личности: «Мирта, ты знаешь его очень хорошо, он человек талантливый, он обладает незаурядными способностями, но тебе известно и то, что он параноик! Он может подарить тебе меховое манто, но при этом буквально на следующий день сбросить тебя в проем лестницы с девятого этажа!»[6]

К счастью, подруги Мирты всячески поддерживают ее в выборе жениха. Они все ей открыто завидуют. Одна из девиц объясняет почему: «Он был очень красивым. Эдакий настоящий кубинский мужчина. Он был юным и производил на нас, юных, очень сильное впечатление»[7]. Преподавательнице английского языка этой сеньориты доводилось встречать Фиделя и Мирту в доме семейства Диас-Баларт: «Он и в самом деле был очень привлекательным. Он уделял много внимания Мирте, а нас попросту игнорировал».

Фидель сделал свой выбор и не станет от него отступать. Молодой человек проявляет настойчивость и ради осуществления своего замысла даже готов погрузиться в чуждый ему мир, – мир, в котором живет невеста. Он посещает «Американский клуб» и «Кубинский клуб», где собираются сливки общества. «Он приходил, чтобы потанцевать, но не танцевал»[8], – вспоминают его тогдашние друзья. Объяснение этому?.. Очень простое: «Он не был ни танцором, ни гулякой, слабо разбирался в народных танцах, а потому не любил ни румбу, ни пачангу»[9]. Он ограничивается лишь тем, что сопровождает Мирту к танцполу, а затем сразу же усаживается и вступает в разговоры о политике с мужчинами.

После долгих месяцев пребывания Фиделя в статусе жениха и надлежащего ухаживания за невестой напряженность в отношениях Фиделя и его будущего тестя неожиданно и резко ослабевает. Этому, возможно, немало способствовало следующее обстоятельство – хотя представители семейства Диас-Баларт и были самыми известными и уважаемыми в Банесе, денег у них имелось маловато, тогда как Анхель Кастро, пользующийся репутацией человека грубоватого и беспардонного (так сказать, деревенщина), был при этом весьма зажиточным сеньором.

Одиннадцатого октября 1948 года Мирта Франсиска де ла Каридад Диас-Баларт-и-Гутиеррес и Фидель Алехандро Кастро Рус венчаются, а затем проводят церемонию гражданского бракосочетания в доме родителей невесты. Сеньор Диас-Баларт, сопротивление которого было в конце концов сломлено, воспрял духом после того, как узнал, что новобрачным потрудился прислать роскошный свадебный подарок сам Батиста. «Это была парочка импозантных алебастровых светильников», – вспоминает Лина. «Они, должно быть, стоили Батисте немалых денег. Он, видимо, прислал их, чтобы вызвать к себе уважение. Однако вообще-то светильники были не очень-то и красивыми», – хмыкает она.

Батиста в то время живет в США. Этот настырный военный и его сторонники некоторое время назад установили на Кубе проамериканский режим. Более того, буквально списали новую кубинскую конституцию с конституции США. Заняв в начале 1930-х годов пост начальника генерального штаба кубинской армии, Батиста был своего рода серым кардиналом при быстро сменявших друг друга президентах, пока наконец – в 1940 году – не победил на выборах и не стал президентом сам. Проиграв выборы четыре года спустя, он удалился в покровительствовавшие ему Соединенные Штаты. Однако влияние, которое он приобрел, находясь в течение целого десятилетия у власти, перечеркнуть результатами всего одних выборов было невозможно, а потому в 1948 году его избирают в сенат Кубы. Батиста рассчитывает вернуться в верхние эшелоны власти и снова занять наивысший пост, которого, по его мнению, он очень даже достоин.

Отец жениха на свадьбу не приезжает: врач прописал постельный режим, и Анхель Кастро Аргис сетует на то, что у него нет возможности присутствовать на свадьбе своего щедрого на свадебные расходы сына. «Кастро, дорогой, не делай такое лицо, – увещевает супруга Лина. – Ты сам ухудшаешь свое самочувствие. Скажи себе, что это всего лишь еще одна поездка, о которой мы все будем помнить, что ее оплатил ты. Я отвезу десять тысяч долларов, которые ты подарил на свадьбу детям. Вот увидишь, это им очень понравится».

Свадьбу празднуют в «Американском клубе», на глазах у цвета гаванского общества. «Я была очень довольна. Впервые за долгое время видела Фиделя таким счастливым и влюбленным», – вспоминает Лина. Матери кажется, что в этот день ей удастся осуществить свой тайный замысел. Гвоздь программы – сообщение, что новобрачные вскоре отправятся в США проводить свой медовый месяц. Лина передает Мирте и Фиделю шкатулку с подарком мужа и ставит тем самым финальную точку в своих попытках отвадить сына от участия в политической жизни.

– Десять тысяч долларов! – изумленно восклицает Фидель. – Нет, мама! Папа сошел с ума! Я не могу взять такие большие деньги.

– Замолчи и возьми, Фидель. Твоему отцу ничуть не жаль для вас этих денег. Вы сможете отправиться в Нью-Йорк и поучиться там.

Мирта бросается на шею свекрови: «Это самый лучший из всех подарков, которые мы получили, и от него будет больше всего пользы».

К этим деньгам добавляется чек на тысячу долларов, который Батиста присылает в качестве своего рода благословения брачному союзу (о презенте трубят все местные газеты, посвященные светской жизни). Мирта и Фидель, одурманенные таким неожиданным наплывом подарков, сияя от радости, отправляются в маленький гаванский аэропорт. Их сопровождают двое вооруженных людей. Проблема в том, что Фиделя разыскивает главарь одной из шаек, с которой у студента имелись уж очень тесные отношения и с которой новоиспеченный супруг рассорился. Во всех ближайших аэропортах Фиделя наверняка поджидают люди этого главаря. Задача – свести со студентом счеты. Однако Мирта ничего об этом не знает[10].

Чета улетает в Майами-Бич, где поселяется в отеле «Версаль». Там они открывают для себя ранее неведомые им удовольствия. «Я впервые в жизни ел стейк на косточкe и копченого лосося – то есть то, чему радуется молодой человек с хорошим аппетитом»[11], – вспоминает будущий команданте. Первой совместной покупкой супругов становится легковой автомобиль «Линкольн» голубого цвета, на который они тратят две тысячи долларов и на котором решают отправиться в Нью-Йорк. «Не переживайте за нас, нам тут очень весело, – пишет Мирта родственникам со стороны мужа. – Мы тут не одни, Фидель предложил моему брату Рафаэлю и его жене присоединиться к нам […]. Когда Фидель устает, за руль садится Рафаэль, и все идет хорошо». Следует отметить, что это путешествие они совершают с шиком: например, останавливаются в отеле «Уолдорф-Астория». Супружеская жизнь начинается для Мирты весьма многообещающе, и ей кажется, что она приобрела не только долгожданную свободу, но и родственников, которые любят ее, как родную. «Твой отец – самый щедрый из всех людей. Мне никогда не давали столько денег», – не перестает восхищаться она.

Приезд в Нью-Йорк сопровождается всевозможными увеселениями и интересными открытиями. Кубинцы разъезжают по улицам, разбивающим город на идеальные квадраты. Фидель забавляет супругу тем, что ведет себя, словно ребенок у огромной рождественской елки. Интенсивность дорожного движения и динамизм жизни большого города вызывают у него восторг. Будущий команданте и его спутники останавливаются у Рафаэля на 82-й улице в Манхэттене. Фидель и Мирта, однако, приехали в Америку не только ради развлечения: они сразу же подают документы в университет.

Одно из открытий, которое в Нью-Йорке делает для себя молодой (ему 21 год) Фидель, – существующая в США свобода слова. Кубинец покупает в одном из книжных магазинов «Капитал» Маркса на английском языке, удивляясь при этом, как антикоммунистическое государство разрешает продажу на своей территории произведения, призывающего к уничтожению собственной экономической системы. Бытующие у американцев нравы кажутся революционеру очень странными. На территории Принстонского университета он ошеломленно наблюдает, как парочки студентов и студенток страстно обнимаются у всех на виду.

После пребывания в США в течение двух месяцев, полных открытий для Мирты и разочарований для Фиделя, чета отправляется на своем «линкольне» обратно на Кубу, отказавшись от мечты стать студентами американского университета. Однако поучиться в заграничном университете они по-прежнему хотят. Что там Нью-Йорк – Фидель заговаривает со своей супругой о Париже! «Следующий этап, Мирта, – это Сорбонна. Я намереваюсь ходатайствовать о выплате мне стипендии, чтобы мы смогли отправиться в Париж», – гордо заявляет он. Мирта, чувствуя себя на седьмом небе, тут же пишет родственникам мужа, твердо веря, что неординарные интеллектуальные способности ее супруга помогут Фиделю и ей оказаться в Европе: «Представьте, ему будет совсем не трудно выхлопотать стипендию. Я прыгаю от радости, думая о том, что скоро окажусь во Франции». Лина разделяет энтузиазм невестки. «Не переживай, даже если он и не получит стипендию, Мирта. Я поговорила со своим мужем, и мы поможем вам деньгами, чтобы вы могли осуществить эту мечту».

Однако после возвращения молодоженов в Гавану надежды женщин на то, что Фиделя удастся отвлечь от политической борьбы, быстро сходят на нет. Фидель предоставляет Мирте решать вопросы размещения их маленькой семьи в одном из отелей на улице Сан-Ласаро, сам же окунается с головой в деятельность так называемой Партии ортодоксов. Ее представители, стремясь к власти, делают ставку на высокую нравственность и надеются очистить кубинскую политическую систему от коррупции. Мирта не из тех женщин, которые будут вмешиваться в политическую деятельность мужа, а потому, когда он устраивает митинги и выступает с речами в кубинских провинциях, супруга сидит одна в автомобиле и ждет – ждет по нескольку часов[12].

Фидель и Мирта наконец находят себе жилье в квартале Ведадо на углу 2-й и 3-й улиц, и Фидель посещает занятия в университете как вольный слушатель. Он учится с фанатической настойчивостью. Мирта беременна. Она делится своими переживаниями с сестрами супруга, приезжающими к молодой чете в гости едва ли не на каждые выходные.

Лето 1949 года становится для Мирты идиллическим. Она проводит его вместе с мужем, свекром и свекровью в Биране. Все радуются, глядя на постепенно увеличивающийся живот, ожидая появления на свет маленького человечка. Будущий папа неустанно работает, чтобы обеспечить – как надеется Мирта – своей семье радужное будущее. Вечерами молодая чета отправляется на пляж, где их ждут Рафаэль и его приятели. Они пьют пиво, курят сигары и, играя в домино, беседуют о политике. Фидель горячится, кричит, спорит, а Мирта терпеливо слушает его – слушает до глубокого вечера. Лето завершает громаднейшая радость: первого сентября на свет появляется Фиделито. «Фидель буквально сиял от счастья», – вспоминает Хуанита. Все женщины, окружающие будущего команданте, а сейчас незаурядного студента, думают, что уж теперь-то у него наверняка пропала охота заниматься политикой. «Чего нам еще желать, Кастро? – спрашивает Лина у своего мужа. – У Фиделя есть сын, Фидель скоро получит диплом, он не проявляет интерес к политической жизни университета […]. Разве у нас нет всего, что нужно для счастья?»

Фидель так умело скрывал свои истинные пристрастия, что мать и в самом деле верила, что он только тем и занят, что сидит над книгами в библиотеке. В действительности же он даже умудрился подбить своего брата Рауля посещать заседания марксистских кружков университета и вступить в Союз молодых коммунистов. Будущий команданте проявляет все большую нетерпимость по отношению к режиму Батисты, он не позволяет Мирте принимать презенты от семейства Диас-Баларт, хотя такие подарки вообще-то пришлись бы молодой матери весьма кстати. Ей отчасти и импонирует чрезмерная порядочность этого мужчины, который ставит мораль превыше всего, однако приходится мириться с тем, что она может кормить своего ребенка лишь благодаря подачкам, получаемым от семейства Кастро.

Ты хотела увидеть Париж, и мы… не увидели Парижа

– Мирта, в Париж я не поеду. Моя судьба – не там. Я решил не поступать в Сорбонну и остаться здесь, на Кубе. Я выдвину свою кандидатуру для участия в выборах в парламент от Партии ортодоксов, я буду вести политическую борьбу и когда-нибудь приду к власти.

– Но, Фидель, ты не можешь вот так поставить крест на всех наших планах! Ты обещал нам – своим родителям и мне, – что мы поедем в Париж, чтобы ты закончил там магистратуру! Ты не можешь так поступать, Фидель… Послушай меня…[13]

Мечта о жизни в Париже в обстановке роскоши и свободы становится для Мирты неосуществимой. Заявление Фиделя для нее, как гром среди ясного неба. Разрыдавшись, она отчаянно пытается переубедить супруга. Однако эта попытка бунта в семье пресекается очень быстро: Фидель хватает один из светильников, подаренных Батистой, и с силой швыряет его об пол. Не дожидаясь, когда высохнут слезы его молоденькой жены, он оставляет Мирту одну и отправляется делать заявления для прессы и участвовать в митингах. «Фидель почти не приходит домой, его жизнь посвящена исключительно политике и деятельности Партии ортодоксов. Я чувствую себя брошенной. Мы с ним почти не общаемся, он проводит целые дни вне дома. Не знаю, как без ваших денег мы вдвоем с Фиделито смогли бы прожить», – пишет Мирта свекру и свекрови. Лина открывает для невестки кредит в нескольких магазинах Гаваны. Женщины даже отправляются вместе в один из них и покупают для молодой семьи кухонную мебель перламутрового цвета, которая приводит Мирту в восторг и на некоторое время отвлекает от тревожных мыслей.

Они с Фиделем больше никуда не ходят вдвоем: их постоянно сопровождают многочисленные друзья политика и – в еще большем количестве – его многочисленные подруги (такие, как, например, Марта Фрайде – богатая студентка, изучающая медицину и решившая стать соратницей этого харизматического молодого человека в политической борьбе). «В общении с женщинами он умел быть ласковым и очаровательным»[14], – благосклонно отзывается сеньорита Марта о будущем команданте. Фидель водит свой маленький «отряд» в «12 и 23» – кафе, которое пользуется большой популярностью в Гаване. Там его приверженцы обычно съедают по несколько бутербродов, а Фидель выступает перед ними с эмоциональными речами. Когда начинаются танцы, молодой политик продолжает сидеть на стуле, не выказывая ни малейшего желания пригласить супругу на танец. Они иногда посещают вдвоем кинотеатр «Рекс», однако и тут не обходится без политики: Фидель снова и снова водит Мирту смотреть фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор» – «свой любимый фильм»[15].

Великодушие революционера позволяет ему собрать вокруг себя множество почитательниц из числа девушек, решивших принять участие в политической борьбе. Его обаяние сразу же пленяет и юную Кончиту Фернандес: «Он произвел на меня очень сильное впечатление, причем во всех смыслах этого слова […]. Он очень притягивает к себе, даже если и стоит к тебе спиной»[16]. Фидель научился быть привлекательным, и не только как интересный собеседник, но и внешне. Кончита покорена этим мужчиной, одетым в «пиджак и рубашку с большим полосатым галстуком». Будущий команданте интересуется женщинами и их судьбой в новом обществе, которое он хочет построить. Причем интересуется прекрасным полом так сильно, что в начале 1950-х годов от него рождаются два внебрачных ребенка. Оправдываясь за этот свой «грешок» перед матерью, Фидель ссылается на некую сверхъестественную силу: «Я почувствовал влечение к ней, едва только увидел, как она переходит улицу. Это было подобно удару молнии».

Последующие вскоре события придадут новый импульс и политической карьере Фиделя Кастро, и его семейной жизни. Шестнадцатого августа 1951 года лидер Партии ортодоксов, в рядах которой пытается выбиться в люди Фидель, стреляет себе в живот сразу же после своего поражения в прямом эфире на радиодебатах. Этот человек был своего рода крестным отцом Фиделя в политике, и надежды последнего стать депутатом парламента разлетаются в прах. Десятого марта следующего года, за несколько месяцев до президентских выборов, Фульхенсио Батиста и его сторонники-военнослужащие вступают – под радостные крики солдат – в главную казарму страны. В стране вводят режим чрезвычайного положения. В результате Батиста, не встречая сопротивления с чьей-либо стороны, оказывается в президентском дворце. Рафаэль Диас-Баларт звонит зятю и сообщает, что вошел в состав сформированного Батистой правительства. Сеньор Диас-Баларт предлагает Фиделю принять сторону Батисты. Молодой политик в ярости бросает телефонную трубку на пол и выбегает из дому, оставляя Мирту целую ночь мучиться бессонницей и переживать. Утром он пишет ей письмо в безапелляционном тоне:

Моя дорогая Мирта!

То, что произошло в течение последних нескольких часов, наглядно демонстрирует позицию твоей семьи – позицию, которая не соответствует тому, за что я борюсь. Я не могу позволить себе жить под одной крышей с врагами. Поэтому я решил не возвращаться до тех пор, пока не уедут твои братья.

В течение августа Фидель распространяет листовки, призывающие к всеобщей борьбе с Батистой. Подруги Мирты, посещающие двадцатитрехлетнюю домашнюю хозяйку, шокированы условиями ее жизни. Как-то одна из них интересуется, мол, нельзя ли пообщаться с Фиделем. Мирта отвечает: «Он проедет мимо тебя на машине и помашет тебе ручкой»[17]. Именно этим зачастую и ограничивается ее, Мирты, общение с супругом в течение дня. Свойственная молодой женщине веселость и оптимизм испарились, она больше не общается со своими родственниками. «Я целыми днями сижу дома с Фиделито, – пишет она свекрови, – а мой муж тем временем борется со всем тем, что олицетворяют собой мой брат и мой отец».

Соратницы по штурму казарм Монкада

Двадцать шестое июля 1953 года венчает чудесный кубинский вечер. Марта Фрайде дома и не ждет гостей. Девушка наблюдает, как несколько военных джипов проехали мимо, но вообще в Гаване спокойно. Неожиданно раздается настойчивый стук во входную дверь. Открыв, сеньорита Фрайде обнаруживает на пороге Мирту с сынишкой на руках. Она в состоянии шока. Бледная, не произнося ни слова, она протягивает Марте вечернюю газету. В ней написано, что Фидель и его товарищи попытались взять штурмом казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба, втором по значению городе страны.

Судя по первым сообщениям с места событий, штурм был неудачным, и нападавшие понесли большие потери. Зная о бедственном положении, в котором вот уже несколько месяцев по вине Фиделя находится его жена, Марта с тревогой спрашивает у подруги: «Он хотя бы делал взносы в кассу социального страхования, чтобы ты в случае его гибели могла получать пособие?» Мирта с грустью признается, что ей об этом ничего не известно. Фидель ничего не сказал о готовящемся штурме, и она уже несколько дней не получает от супруга никаких известий. Затем женщины решают навестить семьи тех, кто вместе с Фиделем штурмовал казармы Монкада. Однако встречают их отнюдь не дружелюбно. Приходится выслушивать обвинения: «Фидель – убийца, из-за него погиб наш сын!» Кое-кто из матерей и невест соратников будущего команданте угрожает женщинам побоями.

Мирта с ужасом узнает из сообщений по радио, что некоторых участников штурма убили после ареста. Остается лишь надеяться, что Фидель остался в живых. Мирта решает облегчить судьбу революционеров. Заставить военных смилостивиться способен только священник, а потому Мирта организует сбор средств, чтобы снискать благосклонность архиепископа города Сантьяго-де-Куба и убедить его воззвать о милосердии к участникам штурма. Однако этого оказывается недостаточно. Решительные поиски выживших революционеров продолжаются. Единственное, чего удается добиться Мирте (по ходатайству ее отца) – обещания Батисты, что Фиделя не убьют при аресте.

Мирта с радостью демонстрирует родственникам со стороны мужа инструкцию, разосланную всем командирам: «Воинским подразделениям, разыскивающим участников нападения на казармы Монкада и прилегающие постройки. Фидель и Рауль Кастро должны быть схвачены и доставлены живьем».

Двух женщин, которые вместе с Фиделем участвовали в штурме и сумели выжить, тоже объявляют в розыск. Айде Сантамария некоторое время назад убежала из родительского дома и нашла пристанище в Гаване. Сеньорита сразу же прониклась симпатией к пылкому Фиделю Кастро и его борьбе за угнетенных. Квартира молодой революционерки вскоре становится одним из мест тайных собраний сторонников неугомонного Фиделя[18]. Айде познакомила своего нового политического кумира с лучшей подругой, и ту Кастро мгновенно очаровал. Лучшей подругой оказалась Мельба Эрнандес, закончившая университет и получившая диплом юриста. Эта сеньорита занимала в судебном ведомстве довольно высокий пост. «Еще когда вы в первый раз пожимаете руку Фиделю, он уже производит на вас незабываемое впечатление […]. Это необычайно сильная личность. […] Когда он со мной заговорил, я, будучи не в состоянии ему что-либо возражать, стала просто его слушать»[19].

Фидель Кастро умеет беседовать с людьми, а особенно с женщинами. Свои политические цели очевидно экстремистского характера он пропагандирует бархатным голосом. «Фидель говорил очень тихо, при этом он ходил туда-сюда, а затем, продолжая говорить, подходил к вам с таким видом, как будто сообщал что-то секретное», – вспоминает Мельба Эрнандес, которой Фидель скоро станет давать советы о том, что девушке следовало бы прочитать, ориентируя ее на «буржуазных» философов. Не обходится, конечно, и без обычного для таких случаев предупреждения: «Обязательно старайся думать собственной головой, потому что ты будешь находить то у одного, то у другого из них доводы, которые покажутся тебе убедительными, но ты должна, используя свой ум, давать им отпор».

За три дня до штурма казарм Монкада Фидель предупредил свою новую сторонницу о том, что скоро произойдет нечто значительное: «Мельба, собери самые необходимые вещи – вещи, которые ты можешь унести с собой. Ты будешь очень довольна, потому что там, куда мы направимся, ты снова встретишься с Айде. А теперь главное: ты возьмешь с собой вот это». Фидель показывает ей пальцем на ящик для цветов, в котором они спрячут ружья. Накануне штурма картина предстоящих событий немного проясняется. «Как только мы закончили гладить униформу, мужчины начали упражняться с оружием. Мы с Айде подошли к Фиделю, чтобы узнать, что делать дальше. Он сказал ждать […] до тех пор, пока не услышим новости. Мы почувствовали сильное разочарование. Мы были уверены, что пойдем с ними, и теперь казалось, что нас отодвинули на второй план. Я стала протестовать, говоря Фиделю, что мы такие же революционеры, как и они, и что несправедливо дискриминировать нас только потому, что мы – женщины. Фидель засомневался: я уколола его в уязвимое место»[20].

Чего хочет женщина, того хочет Кастро. Фиделя, Рауля, Айде и Мельбу задерживают и бросают в тюрьму для особо опасных преступников на острове Пинос. Здесь преданность двух революционерок своим идеалам подвергается суровым испытаниям. Как-то один из сержантов – человек явно садистских наклонностей – заходит в камеру и, демонстрируя женщинам только что вырванный человеческий глаз, заявляет: «Этот глаз принадлежал твоему брату. Если ты не признаешься и не скажешь, о чем он умалчивает, мы вырвем ему и второй глаз». Айде, которая очень любит брата, с гордым видом отвечает: «Если вы вырвали ему глаз, но он так ничего вам и не сказал, то и я не стану этого делать».

Тогда сержант хватает ее за руку (на руке Сантамарии следы от сигарет, которые сержант тушил о кожу девушки) и кричит: «У тебя больше нет жениха, мы его убили!» Айде невозмутимо отвечает: «Он не умер, потому что умереть за Родину – это значит жить вечно». Фидель, восхищенный ее стойкостью, видит в ней идеальную женщину: «Никогда раньше героизм и достоинство кубинок не достигали таких высот»[21].

Айде в тюремной камере снова и снова подтверждает свою преданность мужчине, который уже вошел в историю: «Я не помню ничего четко, но, начиная с этого момента, я не думала ни о ком, кроме Фиделя. […] Все остальное представляло собой облако из крови и дыма»[22].

Мирта не может сравниться с этой революционеркой, и правом на посещения заключенного супругой команданте почти не пользуется. Мирта, тем не менее, решила сделать все возможное для того, чтобы помочь мужу. Она, в частности, ходатайствует за него перед судьей Ньето, которому в сентябре 1953 года поручают заниматься делом Фиделя Кастро. «Единственное, о чем я прошу, – так это чтобы его не убивали, – умоляет она, – и тогда не важно, какой приговор вы ему вынесете – пусть даже сто лет, если хотите»[23].

Шестнадцатого октября 1953 года будущий председатель Госсовета предстает перед судом и, выступая с защитной речью, произносит свои легендарные слова «История меня оправдает!» История его, возможно, и оправдала, а вот судья Ньето – нет: он приговаривает революционера к двадцати годам тюремного заключения. Мирта охвачена горем: она отныне мать-одиночка, муж которой устроил большую бойню и теперь смывает в тюрьме кровь со своих рук.

Лучше бы почтальон вообще не приходил

Находясь в тюрьме, Фидель поддерживает обширную переписку со своими стойкими приверженцами. Ничуть не опасаясь, что его любовные письма станут достоянием гласности, он отправляет пылкие послания некой красотке. Эта влюбленная в него сеньора присылает в ответ роман Сомерсета Моэма «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу». Внутри книги она прячет фотографию, на которой она запечатлена в декольтированном вечернем платье, причем в очень привлекательном ракурсе. Фидель не может сдержать чувств, и если письма товарищам по партии и революции посвящены исключительно политике, то для этой своей знакомой он разражается бесконечно долгими и страстными посланиями, в которых находит выход его потребность в пылкой любви.

Однажды письмо, адресованное любовнице Фиделя, приходит не страстной сеньоре, а Мирте. Фидель, в письмах обычно критикующий Мирту за методы воспитания сына, оставляющий без внимания проблемы бытового характера, с которыми сталкивается супруга, в этом письме изливает свою нежность и романтические чувства. Прекрасная незнакомка, которой досталось письмо, адресованное Мирте, не может удержаться от насмешек. «Вы только представьте, что Мирта за женщина! Фидель написал ей письмо, в котором нет ни романтики, ни даже юмора… А вот в строках, адресованных мне, все совсем наоборот…» – кичится она. Кто-то решил спровоцировать крупный скандал и умышленно поменял письма, тем самым вызвав у законной супруги приступ еле сдерживаемой ярости.

Ее гнев становится еще сильнее, когда она узнает имя таинственной незнакомки, которая оказывается ей очень даже близка. «Я поговорила с этой дрянью, я ей нагрубила, – сообщает Мирта родственникам мужа. – И как у нее хватает наглости цепляться за женатого мужчину? Самое же худшее – это то, что она тоже замужем!»[24]

Фидель, чтобы спасти брак, вынужден изъять у супруги вышеупомянутое письмо. Выполнение этой задачи он возлагает на преданную ему Мельбу Эрнандес. Когда Мирта приезжает к команданте в тюрьму, тот прилагает всяческие усилия, чтобы как можно быстрее добиться прощения. Эта встреча супругов необычайно волнительна. Мирта покидает Пинос в полной уверенности, что брак спасен и что в отношении к ней со стороны мужа что-то изменилось к лучшему. Однако в ближайшую субботу новость, прозвучавшая по радио, заставляет ее остолбенеть: она уволена со своей должности в правительстве Батисты за то, что брала взятки. В действительности она никогда даже и ногой не ступала во дворец диктатора. Фидель, который тоже услышал информационное сообщение, пишет ей: «Мирта! Я только что узнал из выпуска радионовостей, что «министр приказал уволить Мирту Диас-Баларт»… У меня в голове не укладывается, как тебя могло угораздить оказаться в числе служащих этого министерства».

Он подбивает ее напечатать в прессе язвительное опровержение и даже начать преследование в судебном порядке ее собственного брата, поскольку за данным инцидентом наверняка стоял именно он. «Действуй решительно и не пасуй перед сложившимися обстоятельствами […]. Я понимаю, что твоя боль и твоя тоска огромны, однако ты, безусловно, можешь рассчитывать на мое доверие и мою любовь». Революционер в интервью сообщает, что он в полном замешательстве, и говорит журналисту, пришедшему в тюремную камеру: «Передайте Рафаэлю, что я покончу с собой».

В тот же самый день отец и брат Мирты приезжают к ней с ультиматумом. «Шутки в сторону, Мирта. Бросай все это. Выбирай: или ближайшие кровные родственники, или муж». Загнанная в угол Мирта решает вернуться в свою среду и впоследствии покидает Кубу. Супруга команданте перебирается вместе с сыном Фиделито, которому уже пять лет, в Соединенные Штаты. Фидель в ответ брызжет от злости желчью: «Я не хочу даже думать о том, что мой сын проведет хотя бы ночь под одной крышей с моими самыми ненавистными врагами, что его невинные щечки будут целовать эти презренные Иуды». Между Миртой и Фиделем начинается открытая вражда.

Ожидание рассвета

Десятого марта 1952 года Наталия Ревуэльта оделась в черное. Услышанное этой идеалисткой по радио сообщение о перевороте Батисты заставило ее надеть траур, какой надевают вдовы, хотя муж этой юной зеленоглазой женщины – доктор Орландо Фернандес Феррер – жив и здоров. Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных мер. Поэтому Наталия Ревуэльта отправляется в слесарную мастерскую и заказывает три копии ключа от входной двери своего дома. Один ключ она отсылает руководителю Партии ортодоксов, второй – кандидату в президенты, третий – некоему Фиделю Кастро. «Я немедленно получила ответ от первых двух. Они были явно мне благодарны. А вот от Фиделя я такого ответа, конечно, не получила»[25].

Отчаянно подыскивая человека, который помог бы ей реализовать патриотические идеи, Наталия (Нати) обращает внимание на харизматического Кастро. Она отправляет ему ключ от входной двери своего дома после того, как лишь однажды (во время студенческой демонстрации) виделась с ним. Примерно годом позже – в январе 1953 года – Фидель наконец-таки принимает ее косвенное предложение о сотрудничестве и стучит в дверь дома сеньоры Ревуэльты. Он предстает перед ней в наглаженных брюках и самой красивой своей гуаябере – традиционной кубинской рубашке. Едва Нати появляется в дверном проеме, как между ними тут же вспыхивает «любовь с первого взгляда, которая делает их глухими и слепыми»[26].

Нати угощает команданте ветчиной, зажаренной в ананасе – блюдом, которого тот не забудет никогда[27], – а политик рассказывает хозяйке, каким образом он намеревается организовать революционное движение. Фидель не может больше мириться с тем, что оппозиция оказывает лишь пассивное сопротивление режиму Батисты, и поскольку военный лидер пришел к власти насильственным путем, отнять эту власть у него следует таким же образом. Оживленную беседу прерывает приход Орландо, который вернулся домой из клиники.

Немного послушав энергичного идеолога, супруг Нати понимает, как ему в данной ситуации выгоднее поступить. Засунув руку в карман, доктор достает сотню долларов и протягивает ее умеющему быть убедительным политическому деятелю. Орландо догадывается, что гость сумел очаровать его порывистую Наталию и что ему, Орландо, лучше придерживаться одинаковых с Фиделем взглядов. «Если я вам понадоблюсь, можете на меня рассчитывать», – заявляет сеньор Фернандес Фиделю – мужчине с элегантными усиками – и покидает комнату.

Нати приглашает революционера в свой теннисный клуб, а Фидель в ответ зовет сеньору на студенческую демонстрацию. В клуб команданте, разумеется, не идет – он достаточно шастал по различным клубам с Миртой, чтобы угодить супруге. Зато Нати откликается на приглашение политика. Фидель через огромную толпу тащит ее к импровизированной трибуне, с которой произносит речь. Пока Орландо дежурит в больнице, Нати слушает Фиделя, пьянея от предвкушения бунта и необыкновенных приключений. Для жены Фиделя Мирты – как и для многих других – этот вечер становится вечером тревог. Фидель, возвратившись домой очень поздно, видит, что супруга возится с Фиделито, которого терзают приступы рвоты.

Несколькими неделями позднее дом Нати превращается в место собраний для Фиделя и его людей, поскольку у Айде Сантамарии деятельным и шумливым активистам собираться небезопасно. В этом «улье», где Нати что-то вроде пчелиной королевы, сеньора Ревуэльта начинает жить полнокровной жизнью. Она с самого начала полагает, что Фидель рано или поздно погибнет в ходе борьбы, и напряженность, создаваемая подобным ожиданием, вызывает у нее своего рода роковую страсть. Они вдвоем разрабатывают план: как только казармы Монкада падут, по радио будет оглашен манифест, а затем листовки с текстом раздадут населению. Нати тайно печатает манифест и держит копии наготове, чтобы в нужный момент лично распространить их по всей Гаване.

Именно она подбирает музыку, которая будет звучать до и после программной речи Фиделя: третья, «Героическая», симфония Бетховена, отрывки из произведений Прокофьева, Малера и Берлиоза. Главное же – супруга врача существенно помогает революционеру материально: она продает свои драгоценности за шесть тысяч песо и запускает руку в сбережения мужа по малейшей прихоти Фиделя. Нужна ли команданте комната, чтобы укрыться, или же машина, чтобы тайно куда-нибудь отправиться – Нати немедленно достает чековую книжку и удовлетворяет потребность Кастро в деньгах.

Перед отправлением в Сантьяго-де-Куба утром 24 июля будущий герой заходит к Нати с последними инструкциями: «Ты не должна покидать свой дом до рассвета в воскресенье. На это время назначен штурм. Если тебя до этого времени арестуют, нас всех разоблачат и затем схватят». Фидель ведет себя как никогда ласково по отношению к этому преданному ему «идейному единомышленнику». «Знаешь, мне будет очень трудно расстаться с тобой. Ты стала для меня очень близким человеком. Я не знаю, что будет с нами, но мне хочется, чтобы ты знала: я ставлю тебя на пьедестал в своем сердце». Команданте дает ей очень важное задание: если он, Фидель, во время штурма погибнет, она должна позаботиться о Мирте и о Фиделито. И среди революционной лихорадки в конце июля 1953 года Наталия Ревуэльта влюбилась в этого неугомонного борца.

В воскресенье в три часа ночи Нати, будучи не в силах подавить волнение и уснуть, курит сигареты и пьет черный кофе, чтобы дождаться рассвета. Она мысленно повторяет список политиков, оппозиционеров, издателей и журналистов, которым должна передать манифест – предмет своей особой гордости. Однако в десять часов утра она, как и другие приверженцы Фиделя Кастро, узнает о провале операции. Она бежит в ближайшую церковь и падает на колени перед алтарем, а затем в отчаянии идет на исповедь и рассказывает о своих опасениях священнику. Нати считает, что должна получить благословение и для себя, и для своих друзей, у которых, наверное, возможности его получить уже не будет. Доктор Феррер, догадавшись, что охватившее супругу волнение связано с причастностью к прогремевшим на всю страну событиям, нанимает своей бунтарке шофера и дает последнему поручение всячески оберегать Наталию.

Но чувство революционного долга по-прежнему будоражит пылкую сеньору. Переживая за судьбу мужчины, которого она любит и которого еще очень мало знает, Нати передает манифест персонам, фигурирующим в вызубренном ею списке. Люди, которых заговорщица пытается привлечь на свою сторону, принимают ее очень вежливо, однако советуют ей уехать куда-нибудь подальше и порвать отношения с этим никудышным политиканишкой, которого упрятали за решетку. Но Фидель вовсе не собирается допустить, чтобы эти прекрасные зеленые глаза удрали от него. Он срочно пишет письмо очаровательной мятежнице:

Нати, мое первое письмо (то, с которого мы начали эту замечательную переписку) было очень коротким, потому что мне нечего было сказать. Я был честным и не ожидал ничего в ответ. Я был твоим должником и отнюдь не твоим кредитором. Я не ждал ничего, а, наоборот, предлагал себя целиком и полностью[28].

Нати передает Фиделю перевод стихотворений Редьярда Киплинга, которые команданте обожает. А чтобы его глаза могли созерцать нечто не столь серое, как тюремные стены, она присылает ему калейдоскоп. «Мне становилось очень грустно при мысли о том, что он не может видеть солнце, небо и деревья». Нати удается привнести немного цвета в камеру с помощью статей о литературе и возрождении итальянского кинематографа, которые она частенько присылает Фиделю. Их переписка своего рода проявление невинной любви между женатым мужчиной и замужней женщиной. Они параллельно читают произведение Ромена Роллана «Жан-Кристоф» – очень популярный роман о пылком юном музыканте – и обмениваются впечатлениями об этом идеалисте, о целом ряде испытаний, через которые ему пришлось пройти, прежде чем он достиг столь желанной им гармонии. Произведение, весьма удачно подобранное Нати, взяло за душу Фиделя. Команданте проникается взглядами этого персонажа, предпочитающего одиночество заурядности и черствости окружающего мира. Для Нати же и Фидель, и Кристоф – «люди высочайшей духовности».

Зеленоглазая сеньора так близка революционеру психологически, что он изливает ей душу по поводу проблем в семейной жизни. «Я сказал Мирте, что тюрьма позволяет мне жить в стороне от мелких неурядиц и дает немного покоя. Я собираюсь написать в суд и обвинить его в том, что меня осудили только на двадцать лет, а не на двадцать пять»[29]. Из всего этого Нати делает вывод, что Мирта никак не заботится о муже, и передряги в супружеской жизни кумира-бунтаря дают сеньоре Ревуэльте надежду на счастье. Мирта ведь совсем не понимает своего талантливого супруга, а потому не может стать для него родственной душой.

Читая произведение Ромена Роллана, Фидель видит своим мысленным взором улыбку и сияющие зеленые глаза Нати: «Ты – на каждой странице, в каждой фразе, в каждом слове. Я хочу делить с тобой удовольствие, которое нахожу в этой книге. Значит ли это, что ты моя близкая подруга и что я никогда не останусь один?» Революционеру нравится ее находчивость, ее манеры. «Я вижу твои жесты и слышу твой голос. Скажи, откуда ты так много знаешь?» Фидель обнаружил в Нати прямую противоположность Мирте, хотя супруга, когда они познакомились, тоже страстно увлекалась философией. Прекрасная бунтарка не испытывает страха перед оружием, ее не пугают смелые идеи революции. Она думает, что нашла идеального, одаренного и высокоморального мужчину, который очень сильно отличается от ее мужа – постоянно занятого и равнодушного к ней. «Ты видишь людей такими, какие они есть, а не такими, какими они хотели бы быть», – пишет она Фиделю.

У них появляются планы на будущее, пусть даже это будущее и очень туманно: они вдвоем завоюют мир. «Мы изучим все и теоретически, и на практике. Я – терпеливо и спокойно – подберу самые лучшие произведения испанской, французской и русской литературы. Я сделаю то же самое применительно к литературе английской. Я займусь рутинными административными вопросами, экономикой и учениями об устройстве общества. Ты займешься музыкой. Тебе нравится такой замысел? У меня имеется пятнадцать лет – больше, чем нужно для того, чтобы все это осуществить». Бескорыстная любовь начинает трансформироваться в мечту о завоеваниях и господстве. Превосходство их идей станет очевидным для всего человечества – пусть даже Фиделю придется закрыть глаза на некоторые буржуазные неувязочки. Когда наступает Рождество, Нати пишет команданте, что купила для Фиделито игрушечную машину с проводным дистанционным управлением и зажигающимися фарами, коробку с игрушечными ковбоями и индейцами и ползунки. «Я пыталась найти точно такое же, но побольше, и для тебя, чтобы у вас с ним были аналогичные подарки», – шутит она. Известно ли зеленоглазой сеньоре, что Фидель в случае прихода к власти намеревается отменить празднование Рождества?

Ее роман с команданте, которому она всецело посвящала себя в течение зимы, вынудил ее запустить свою работу в компании «Эссо». Тайная страсть Нати и ее периодическая неявка на работу не остаются незамеченными со стороны ее коллег. Поскольку содержание конфиденциальных финансовых отчетов является тайной фирмы, начальники романтичной бунтарки решают доверить их кому-нибудь другому: Нати уж слишком радикально настроена и, по их мнению, не может оставаться честной.

У нее вызывает ревность тот факт, что Фидель отправляет из своей тюремной камеры превеликое множество писем другим женщинам. Однако команданте не собирается обсуждать с ней вопросы верности в переписке, и Нати взрывается. Фидель останавливает разразившуюся было бурю шуткой: «Если бы поддержание мира на земле поручили тебе, началась бы война». Он обещает, что будет всецело предан своей зеленоглазой соратнице. «Это письмо придет к тебе в день Рождества? Если ты мне и вправду верна, не забудь обо мне во время ужина. Выпей бокальчик, думая обо мне, и тогда я составлю тебе компанию, потому что тот, кто любит, не забывает». Год завершается взаимными заверениями в вечной любви.

Однако уже в начале нового года Фиделю начинает действовать на нервы изоляция от внешнего мира. Он ревнует и злится из-за того, что Нати проводит время не с ним, а, возможно, с другими мужчинами: «27 февраля 1954 года. Моя дорогая Нати! Мне не нравится читать, что твои письма коротки потому, что ты очень занята. Неправда! Неправда! Неправда! Это похоже на жестокую месть по отношению ко мне».

Эта – пусть и довольно послушная – вздыхательница не из тех женщин, которые будут во всем проявлять покорность, а потому вскоре сеньора начинает огрызаться. «Вспомни о том, что тебе пишет современная женщина – женщина с характером, родившаяся в эпоху атома и промышленной революции; женщина, принадлежащая к странному поколению, представительницы которого, чтобы поддержать свою экономическую свободу, почему-то обрекают себя на рабство тем, что устраиваются работать в какую-нибудь контору».

Продолжая свою игру в соблазнение, она пишет Фиделю, что общается с женщиной, которую тот хорошо знает, – с его собственной женой Миртой. «Ей всегда есть о чем мне рассказать, пусть даже она и держится по отношению ко мне, как того и следовало ожидать, сдержанно. Но кто бы мог ее в чем-то упрекнуть? Она добрая, нежная и никогда не говорит – по крайней мере в мой адрес – ничего такого, что можно было бы счесть оскорбительным. Если бы такое произошло, я, как ты прекрасно знаешь, тебе бы об этом сообщила. А может, и не стала бы никому об этом сообщать». Заставить объект своей страсти злиться – прием неизменно эффективный. «Я заказала элегантное шелковое платье», – приписывает Нати, прежде чем вывести: «Наташа».

Действительность же весьма далека от идиллии их взаимных заигрываний. Он – женат, она – замужем. Вышеупомянутый эпизод с обменом писем, достойный бульварных шуточек, позволяет Нати сделать вывод: ее личный интерес заключается в сохранении брака Фиделя. Для нее очень опасно навлекать на себя гнев семейства Диас-Баларт. Более того, развод Фиделя понудил бы Орландо в свою очередь потребовать развода у нее, Нати. Она советует своему возлюбленному быть по отношению к Мирте «добрым и ласковым»: «Если ты еще не писал ей письма с извинениями, сделай это прямо сейчас, чтобы ослабить чувство горечи и тоски, которое она испытывает. Пожалуйста, сделай это ради меня».

Мирта звонит ей по телефону, и это еще больше пугает Нати, а потому ее инструкции становятся более конкретными. «Прошу тебя прояснить для нее ситуацию, продемонстрировать ей, как она для тебя важна, заставить ее понять, что она была несправедлива. Я рассчитываю на то, что ты изменишь ее отношение ко мне, погасишь ее злость». Хорошо зная женскую душу, сеньора Ревуэльта дает Фиделю обстоятельные инструкции о том, как следует манипулировать супругой: «Вспомни, что гордость Мирты уязвлена и что она защищает то, что ей принадлежит. […] Все будет зависеть от твоего терпения, а потому самое главное – будь очень спокойным». Зеленоглазая бунтарка предлагает команданте своего рода краткое пособие мужа-обманщика: «Веди себя так, будто ты никогда даже и не слышал обо мне. Если вслед за мужчиной идет аж целая тысяча женщин, его жена простит это, если он не обращает на них внимания. Если же мужчина похвалит даже самую невзрачную из этих женщин, супруга воспылает ненавистью. Не заступайся за меня. Одна лишь мысль о том, что твоя любовь к ней не изменилась, может оказаться для нее вполне достаточной». Несмотря на все эти усилия Мирта несколькими месяцами позже подает на развод.

Май 1955 года. Поселившись во Флориде, в городе Форт-Лодердейл, Мирта, чтобы прокормить себя и сына, вынуждена работать на двух работах – официанткой в ресторане и на полставки преподавателем в частной школе[30]. Нати же по-прежнему живет в Гаване и с нетерпением ждет освобождения Фиделя, которого должны выпустить из тюрьмы через несколько часов. В ходе скандала, связанного с разводом Фиделя, брак сеньора Фернандеса и сеньоры Ревуэльты устоял, однако Нати стала вести себя более осмотрительно.

В юбке с широким подолом и белой кофточке с открытыми плечами, подчеркивающей тонкую талию, она отправляется встречать Фиделя, амнистированного Батистой благодаря вмешательству Лины. Фидель просидел в тюрьме на острове Пинос всего двадцать один месяц. Чтобы не вызывать подозрений у Орландо, Нати поднялась в этот день очень рано, но встречать Фиделя она пошла непосредственно перед его прибытием в порт Батабано. Сладкое предвкушение встречи сменяется горьким разочарованием: Фидель окружен фотографами и шумливыми студентами, выкрикивающими его имя. Организуется импровизированная пресс-конференция. Фидель, выступая перед объективами фотоаппаратов, обещает устроить в стране революцию. Сестры команданте провожают его к поезду, на котором он уедет в Гавану. С Нати он в этот день не встречается.

После долгих месяцев страсти на расстоянии Фидель и Нати наконец встречаются в Гаване – встречаются в скромной квартирке, которую сняли для Фиделя его сестры. И наконец они становятся любовниками. Однако чтобы удержать возле себя Фиделя, физической любви недостаточно. Вскоре возникают различные любовные интрижки, команданте активно компенсирует воздержание, на которое он был обречен во время многомесячного пребывания в тюрьме. Как-то днем сестра Кастро Эмма решает зайти к брату без предупреждения. Лучше бы она этого не делала. Она видит, что Фидель сидит на диване, а к его ногам прильнула женщина! И эта женщина страстно смотрит на Фиделя… Сцена кажется Эмме столь отвратительной, что она стремительно убегает прочь. На следующий день Фидель спрашивает сестру:

– Почему ты проявила подобную невоспитанность? Ты убежала, даже не поздоровавшись с моей гостьей.

– Я считаю неправильным то, что эта женщина, будучи замужем и имея детей, бросается к твоим ногам в знак своего преклонения перед тобой.

– Ты ошибаешься. Я – джентльмен. Между нами ничего не было и нет.

Фидель, по словам его сестры Хуаниты, чаще всего оправдывался именно таким образом: «Когда мы заставали его с влюбленными женщинами, он обычно увиливал именно так». Однако правда была такова: комната, обстановка которой состояла из стола и кровати, вскоре стала самой широко известной холостяцкой квартирой Гаваны. Через два месяца после освобождения Фидель покидает кубинскую столицу и Нати и отправляется за границу. Это не единственный сюрприз, который ждет зеленоглазую сеньору в этом году: она забеременела. «Я не говорила ни одной живой душе о том, что мы с Фиделем ждем ребенка. Я была уверена, что родится мальчик – своего рода олицетворение бессмертия Фиделя».

Мексиканский герой

Седьмое июля 1955 года, гаванский аэропорт Ранчо Боэрос.

Фидель вот-вот поднимется на борт самолета рейса 566, вылетающего в Мехико. Он настоял на том, чтобы его провожал Фиделито, хотя мальчик и не может улететь вместе с отцом в мексиканскую столицу. Поскольку Мирта боялась, что этот непредсказуемый вольнодумец может увезти ребенка силой, было заключено соглашение: Фиделито будет сопровождать адвокат под видом воспитателя. Стоя у самолета, Фидель в последний раз крепко обнимает сына и обещает, что когда-нибудь его, Фиделито, привезут к папе в Мексику. Обещание представляется довольно эфемерным, поскольку звучит из уст человека, который отправляется в неизвестную страну и который не имеет ни малейшего понятия о том, что с ним станет по приезде. В огромной мексиканской столице у команданте нет ни жилья, где он мог бы остановиться, ни каких-либо знакомых, если не считать брата Рауля, который ждет гостя. Есть лишь одно – твердое намерение начать «партизанскую войну».

Однако предполагать, что Мексика станет для Фиделя Кастро страной «ста лет одиночества» – значит глубоко ошибаться. Куда бы ни отправился Фидель, его там ждут женщины.

Мексиканский постоялый двор

Фиделя встречает Мария Антония – кубинская диссидентка, принимающая у себя в доме номер 49 по улице Эмпаран всех проживающих в Мехико противников Батисты. Эта ниспосланная Фиделю судьбой благодетельница замужем за бейсбольным игроком и посвящает свое время не какой-нибудь ерунде, а политике. Известие о приезде выдающегося человека, и к тому же верзилы ростом один метр девяносто сантиметров, распространилось с быстротой молнии, и два дня спустя небольшая группа людей собралась на «мексиканском постоялом дворе» Марии, чтобы послушать Фиделя. В этот вечер он, что вообще для него характерно, монополизирует и право выступать, и всеобщее внимание, причем разглагольствует с восьми часов вечера и аж до рассвета.

Вместе с остальными присутствующими его очень внимательно слушает молодой человек двадцати семи лет. Это Эрнесто Гевара, аргентинский врач-аллерголог, протопавший в своих «революционных ботинках» по горам от Аргентины до Мексики. Его покоряет ораторский талант Фиделя. Затем сеньор Гевара и его новый кумир беседуют вдвоем десять часов подряд. Аргентинец не может сдержать своего энтузиазма. Он признается одной из своих подруг: «Фидель – выдающийся политический лидер, причем лидер нового типа, скромный, знающий, к чему он стремится, отличающийся упорством и решительностью […]. Он сделает революцию. Мы с ним во всем друг с другом согласны. Только такому человеку, как он, я мог бы отдать все»[31]. Эта внезапная симпатия перерастает в тесную дружбу. Фидель и Эрнесто отныне общаются почти каждый день. Фиделю для его революции нужны врачи, и он сразу же предлагает Эрнесто участвовать в подготовке социалистического восстания, которое он хочет поднять не только на Кубе, а и во всей Латинской Америке.

Однако рвения нового друга оказывается недостаточно, чтобы поддерживать бодрость духа Фиделя. Пусть команданте удалось превратить поражение при штурме казарм Монкада в победу, он не может проделать такой же трюк по отношению к разводу с Миртой. Революционер снимает довольно убогое жилье в центре Мехико. Он пребывает в подавленном состоянии – состоянии, которое он пытается преодолеть при помощи посещений Марии Антонии. Она почти каждый день сажает за обеденный стол кубинца, который превратился в слабое подобие прежнего Фиделя.

К счастью, новый друг Эрнесто прилагает неимоверные усилия, чтобы вытащить кумира из самоизоляции, которую команданте заполняет изучением мексиканской революции, и перенаправить его внимание на Кубу. Кубинский политик может рассчитывать на присутствие трех молодых и красивых бунтовщиц, чтобы снова воспрянуть духом и взяться за дело. Гевара наведывается к Ильде Гадеа, метиске, в жилах которой течет перуанская и китайская кровь и которая снимает квартиру вместе с венесуэльской поэтессой Лусилой Веласкес. Мирна Торрес, дочь никарагуанского политолога и подруга Ильды, – третья и последняя женщина в этой маленькой, но очень сплоченной группке подруг Эрнесто Гевары[32].

Эрнесто предлагает организовать вечеринку у своих подруг. Однако приглашенный Фидель заставляет себя долго ждать, чем выводит из равновесия одну из трех женщин. Потеряв терпение, Лусила удаляется в свою комнату. Когда Фидель наконец появляется, две подруги пытаются заставить третью вернуться и развлечь гостя чтением отрывков из стихотворений, которые вскоре должны опубликовать. «Но она даже и слушать не захотела, когда мы попросили ее выйти к нам!» – вспоминает Мирна. «Ты прочтешь мои стихи, когда они будут опубликованы!» – кричит Лусила из своей комнаты.

Фидель не обращает внимания на то, что третья женщина не появилась. Команданте производит сильное впечатление на двух приятельниц. «Он был молодым, […] со светлой кожей, высоким и крепко сложенным, – вспоминает Мирна. – Волосы у него были блестящими и волнистыми, черного цвета. Он носил усы. Его движения были быстрыми, ловкими и решительными. Он не был похож на того лидера, которым его знали. Он больше напоминал какого-то чудаковатого буржуазного туриста. Однако когда он что-то говорил, его глаза страстно блестели и тем самым демонстрировали его революционный пыл».

В конце вечеринки Мирна, покоренная личностью Фиделя, загорается желанием примкнуть к числу его соратников. «Я спросила у Эрнесто, возьмет ли Фидель с собой женщин. Он посмотрел на меня и сразу же понял, что это означало. “Наверное, возьмет таких женщин, как ты, но это будет очень трудно. Почему бы тебе не поговорить непосредственно с ним?”» Однако она не осмеливается. Зато Ильда проявляет воинственность по отношению к напыщенному красноречивому кубинцу и не отказывает себе в удовольствии его кольнуть:

– Скажи, а почему ты находишься здесь, если твое место на Кубе?

– Очень хороший вопрос. Я сейчас вам все объясню[33].

Он отвечает в течение четырех часов, по истечении которых невеста Че тоже проникается его настроениями и выражает готовность присоединиться к вооруженной борьбе. Несколько дней спустя Гевара, в голове которого все еще звучат приведенные Фиделем Кастро доводы, беседует со своей юной подружкой о будущем. Сеньор Эрнесто спрашивает ее очень серьезно: «Что ты думаешь о безумной идее, которая засела в голове у этих кубинцев – вторгнуться на остров, полностью защищенный береговой артиллерией?»

Ильда прекрасно понимает, что ее жених спрашивает, следует ли ему участвовать в готовящейся операции. «Я понимала, какой риск представляла собой наша разлука и насколько это все было опасно». Тем не менее Ильда не может узурпировать Эрнесто для одной лишь себя. «Это, безо всякого сомнения, полное безумие, но именно поэтому мы должны это сделать», – смело отвечает ему невеста. Че обнимает ее, не скрывая радости. «Я-то согласен, но мне хотелось знать, что скажешь ты. Я решил присоединиться к тем, кто будет участвовать в операции. Мы находимся пока что на этапе планирования, но вскоре начнем практическую подготовку. Я отправлюсь туда в качестве врача». Заручившись одобрением Ильды, Гевара решает связать свою жизнь с жизнью возлюбленной навсегда.

Раньше они рисовали свое совместное будущее совсем по-другому: он намеревался изучить паразитологию, они планировали посетить сначала Европу, а затем Китай. А еще – Индию, о поездке в которую она мечтала с детства. Все эти планы, разумеется, были позабыты в тот момент, когда состоялась встреча с Фиделем. Начиная с достопамятного вечера, посвященного идеологическим вопросам, планы Фиделя становятся и для Эрнесто, и для Ильды их планами.

Женщина Че

Роман Эрнесто Гевары и Ильды Гадеа начинается отнюдь не идиллически. Двадцатого декабря 1953 года в Гватемале эта юная перуанка оказывается среди встречающих некоего аргентинца – двадцатипятилетнего врача, едва не погибшего в ходе боливийской революции. Гевара, констатировав, что важные демократические инициативы, за которые ратовало Национальное революционное движение Боливии, не затронули местных индейцев, открыто высказал свое несогласие с политикой нового режима и решил продолжить борьбу, но уже в Гватемале. Эта страна, большинство населения которой составляют индейцы, на тот момент переживала период глубоких социальных преобразований, которые привлекали множество политических активистов. Ильда – одна из активных участниц социалистического движения – имеет обширные связи в его крайнелевом крыле. Она – убежденная марксистка троцкистского толка. Эрнесто же – мечтатель, влюбленный в поэзию и очень мало интересующийся политикой как таковой.

Гевара, тем не менее, привлекает юную метиску. «У него были темно-каштановые волосы, обрамлявшие очень бледное лицо с красивыми чертами, которые делали еще более выразительными горящие черные глаза. […] Голос у Гевары был властным, но внешне он казался легкоранимым. […] Я заметила, что взгляд у него умный и проницательный, а его выступления – дельные». Их первая встреча, однако, оставляет у нее на душе неприятный осадок. Ильде кажется, что он «поверхностный, эгоистичный и закрепощенный». Ее мнение меняется после того, как она узнает у одного из своих друзей, что Гевара ненавидит просить помощи у посторонних и что в день их встречи он мучался от сильного приступа астмы. Ильда проникается определенной симпатией и сочувствием к чудаковатому аргентинцу, но, тем не менее, решает держаться от него подальше.

Геваре же молодая особа сразу очень понравилась. Он регулярно ей звонит и раз в три дня приходит в многоквартирный дом позади президентского дворца, в котором она снимает комнату. Как-то вечером в середине марта 1954 года он звонит ей по телефону, полагая, что она дома одна. Свойственный его голосу торжественный тон становится откровенно суровым, когда по раздающимся в трубке звукам Че осознает, что там какая-то вечеринка. Эрнесто хочет выяснить, что к чему, и отправляется к Ильде. Прибыв на место, он, к своему удивлению, видит, что женщина, за которой он настойчиво ухаживает в течение нескольких месяцев, танцует с другим мужчиной. Танцует с другим мужчиной! Он наблюдает за Ильдой из противоположного конца комнаты и затем громко говорит ей с сарказмом: «Не знал я, что ты такая фривольная… Ты и в самом деле любишь танцевать!» Тем не менее сеньор Гевара смело вручает ей написанное от руки стихотворение, в котором он делает метиске предложение выйти за него замуж. Поступок выглядит очень даже бестактным. Гевара, похоже, плохо разбирается в женщинах. «Это произвело на меня сильное впечатление, но я не смогла это продемонстрировать, потому что при этом он мне заявил, что у него были отношения с какой-то медсестрой в больнице». Ответ Ильды звучит оскорбительно: «Я сказала, что если он предпочитает эту свою медсестру, то может проваливать вместе с ней». Гевару такое заявление откровенно смешит. Он обещает Ильде бросить любовницу и просит метиску стать спутницей его жизни. В своей попытке оправдаться он совершает рискованный шаг, заявляя, что его слова о медсестре всего лишь выдумка, цель которой – «посмотреть, как она отреагирует». И Че выигрывает эту амурную схватку: Ильда в конце концов капитулирует и признается в своих чувствах. Однако она еще морально не готова к замужеству. Значение для нее имеет только политическая борьба. Эрнесто не сдается, он пускает в ход тяжелую артиллерию: заявляет, что Маркс и Ленин считали, что брак ничуть не мешает политической борьбе. Более того, жены этих коммунистов поддерживали революционную деятельность супругов.

Продолжая настаивать, Эрнесто приглашает Ильду перекусить, а затем отправиться в кино – исключительно чтобы посмотреть какую-нибудь комедию или же снятый на кинопленку балет «Ромео и Джульетта» в исполнении советской балетной труппы. Молодые люди усаживаются рядом на стулья и беседуют о многогранности творчества Шекспира. Однако их отношения станут более близкими не в Гватемале, а в Мексике. Через шесть месяцев после приезда Гевары в Гватемалу страна, вступившая на путь умеренных реформ, 27 июня 1954 года обрушивается в пропасть репрессий после того, как ЦРУ удается свергнуть ее президента Хакобо Арбенса. На политических активистов, приехавших в Гватемалу со всей Латинской Америки, устраивают грандиозную облаву.

Эрнесто спешно уезжает в Мексику и оттуда заваливает Ильду письмами, в которых просит девушку приехать. Ильда несколько раз откладывает путешествие, но в конце концов приезжает в мексиканскую столицу. Там она знакомится с молодой незамужней венесуэлкой, Лусилой Веласкес. Две одинокие женщины, оказавшиеся вдали от родного дома, решают поселиться вместе. Они подыскивают небольшую квартирку. Именно сюда частенько приходит Эрнесто. Он развлекает их рассказами о своих приключениях в качестве уличного фотографа. А еще он вместе с Лусилой читает стихи, и вообще троица неплохо проводит время. Однако любой их разговор рано или поздно сводится к революции.

Вечером 31 декабря 1954 года Лусила приглашает Ильду и Эрнесто встретить Новый год вместе. Эрнесто сообщает, что не придет, отговариваясь работой, и ограничивается лишь ужином с девушками между девятью и десятью часами вечера. Однако с Ильдой шутки плохи: она воспринимает уход Че как отсутствие интереса к ее персоне и решает порвать отношения. Метиска заявляет Геваре, что в любом случае пойдет на танцевальную вечеринку, которую устраивают ее друзья. «Очень хорошо, никаких проблем… Иди вместе с Лусилой», – вот и весь ответ Эрнесто. «Это обидело меня еще больше», – вспоминает Ильда. В перерыве между двумя танцами она знакомится с венесуэльским поэтом, который ведет себя по отношению к девушке гораздо более внимательно, чем надменный аргентинец. Венесуэлец предлагает встретиться на следующий день, и сеньорита Гадеа соглашается. Однако этой ее «измене» не суждено осуществиться: в девять часов утра в ее дверь стучит Эрнесто. Он принес новогодний подарок. После совместного завтрака он протягивает ей небольшую книгу в зеленой кожаной обложке с написанным его рукой специфическим посвящением:

Ильде, на случай, если мы когда-нибудь расстанемся: пусть квинтэссенция моих надежд и моей будущей борьбы останется рядом с тобой.

Эрнесто, январь 1955 года

Она сильно тронута. После того как Лусила покидает комнату, молодые люди дают волю чувствам. Недавняя ссора забыта. Ильда соглашается выйти за Эрнесто замуж, однако при условии, что это произойдет в марте, то есть примерно через год после первой встречи в Гватемале. «Ох уж мне эти твои даты! Почему нужно, чтобы это произошло ровно через год? Это ведь можно устроить прямо сейчас или в конце этого месяца!» – усмехается он, полагая, что одержал победу. Однако Гевара случайно оставляет у девушки небольшую книгу Эйнштейна, которую переводит. В книге лежит забытая Че фотография какой-то девушки в купальнике. «Я не знала, что это за девушка, однако очевидно это была не я», – в гневе констатирует Ильда. Она – без пяти минут невеста – возвращает фотографию своему ветреному жениху и заявляет, что окончательно порывает с ним. Однако и на этот раз Эрнесто удается отшутиться. В начале августа Ильда беременеет. Больше смысла откладывать свадьбу уже нет.

Свадьба лучшего друга

Восемнадцатого августа 1955 года в городке Тепотцотлан Фидель присутствует на свадьбе Эрнесто и Ильды. Несколько диссидентов, объединившихся под знаменем нового движения – «Движения 26 июля», которое Фидель основал незадолго до своего отъезда в Мексику, – тоже присутствуют на этой веселой и шумной вечеринке, любуясь новобрачными. Фиделя же больше всего интересует в данном мероприятии присутствие поэтессы Лусилы Веласкес. Он просит Ильду познакомить его с девушкой. Вернувшись со свадьбы, Эрнесто, чувствуя себя счастливым, готовит для маленькой компании жаркое. Фидель и Лусила оживленно болтают друг с другом.

Случай увидеться снова подворачивается им в октябре. Эрнесто и Ильда устраивают прощальную вечеринку для Фиделя, которому предстоит отправиться в Соединенные Штаты. Ильда готовит перуанское кушанье, а Лусила в свою очередь ставит на стол венесуэльское блюдо. Молодая чета приглашает на вечеринку и Мельбу Эрнандес, сдружившуюся с Фиделем со времен подготовки штурма казарм Монкада. Фидель благодарит искусных кулинаров, он восторгается гвоздем программы – проигрывателем виниловых пластинок. Команданте ведет себя по отношению к Лусиле с явным равнодушием и тем самым попадает в самую точку.

«Лусила очень сильно интересовалась Фиделем, – признается Ильда. – Мы думали, что между ними обязательно что-нибудь произойдет, потому что после того, как они снова встретились, они не раз ходили куда-то вдвоем. Однако у него так много времени стала отнимать политика, что все остальные вопросы отошли на второй план». Она лукаво добавляет: «А может, у него имелись и другие подружки».

В ходе вечеринки Лусила, решив проявить чуть больше решительности, спрашивает свою лучшую подругу: «Скажи, Ильда, а как тебе удалось захомутать Эрнесто?» Эта ее смелая фраза вызывает у всех присутствующих взрыв смеха. Все поняли, на что она намекает. Однако отвечает ей на ее вопрос не Ильда, а сам Эрнесто: «Ну, это произошло следующим образом: меня должны были арестовать и посадить в тюрьму, но она отказалась сообщать, где я нахожусь, а потому угодила за решетку вместо меня, и я потом из чувства благодарности на ней женился». Его шутка вызывает еще один взрыв смеха. Польщенный Эрнесто решает снова позабавить присутствующих. Он поворачивается к Ильде и с серьезным видом спрашивает:

– Скажите, а кто ваш дружочек?

– Это вы.

– Ну конечно же это я. Я – ваш дружочек на вечные времена, не забывайте об этом.

Отношения Фиделя и Лусилы становятся более близкими. Она все чаще видится и с Фиделем, и с его другом Че. Поэтесса отмечает, насколько крепки связи, которые соединяют двух мужчин: «Фидель без Че никогда не стал бы коммунистом, а Че без Фиделя остался бы марксистом-теоретиком, интеллектуалом-идеалистом»[34].

Отношения команданте и Лусилы могли бы стать идиллическими, однако прежние любовные связи Фиделя шлейфом тянутся за ним даже за границей. Через несколько недель после той чудесной вечеринки Фидель получает в посольстве США в Мехико туристическую визу и готовится активно заняться новым сбором средств в Северной и Южной Америке. Будущий председатель Госсовета Кубы рассчитывает по дороге в Нью-Йорк сделать остановку в Майами, чтобы встретиться с Миртой и Фиделито: он не видел их уже два года. Революционер надеется, что разговор с бывшей супругой с глазу на глаз поможет пролить свет на ту темную историю с взятками, которая привела к разрыву отношений. «Это была политическая уловка, Фидель, поверь мне, – умоляет его Мирта. – Я стала жертвой заговора со стороны своих ближайших родственников, воспользовавшихся сложившейся ситуацией. Но я по-прежнему тебя люблю».

Фидель за несколько дней восстанавливает отношения с женщиной, которая была для него его самой большой любовью, и предлагает ей улететь с ним в Мексику. Мирта, ничуть не колеблясь, соглашается воссоединиться с ним сразу после того, как он вернется из поездки[35]. Двадцатого ноября 1955 года в Майами Фидель выступает возле театра перед толпой кубинских иммигрантов, которые видят в нем своего спасителя, и с гордостью выставляет напоказ «трофей», захваченный в ходе внутрисемейной «войны», – шестилетнего Фиделито.

Вернувшись в Мексику, он ликует: «Мы с Миртой друг другу все объяснили. Она была жертвой своих ближайших родственников, и я ей верю. И я, вопреки всему, решил снова на ней жениться». Однако другая женщина, с которой в прошлом у Фиделя имелись отношения в Гаване, вдруг вторгается в его жизнь. Нати Ревуэльта присылает письмо, в котором сообщает, что он скоро станет отцом. Когда Фидель читает послание от сеньоры бунтарки, от которой не получал известий уже несколько месяцев, он поначалу чувствует волнение и растерянность, которые сменяются радостью по поводу приближающегося рождения ребенка: «Он хотел сына – сына, которого он смог бы воспитать так, как сам считает нужным»[36].

Поскольку Мирта так и не приехала, Фидель предлагает Нати перебраться к нему в Мексику и обещает на ней жениться. Однако она вынуждена отказаться: какая замужняя и при этом еще и беременная женщина бросит все ради своенравного любовника? Кроме того, Нати не сообщает Фиделю о том, что ее беременность сопряжена с риском как для матери, так и для вынашиваемого ею ребенка, и врачи потребовали, чтобы в предродовой период она пребывала в полном покое.

Девятнадцатого марта 1956 года у Нати рождается девочка, которой она дает имя Алина. Едва придя в себя после родов, она пишет Фиделю об этом радостном событии, а затем открывает бутылку шампанского и пьет вместе со своей матерью за славное будущее новорожденной. Фидель же, который находится в Мексике, не очень-то торопится праздновать: он опасается, что ребенок не от него. Команданте просит сестру Лидию (прозвище которой Perfidia – по-испански значит «коварство») отправиться домой к семейству Ревуэльта, чтобы определить, на кого же похожа новорожденная. Данный визит носит не совсем дружеский характер, однако Нати рада хотя бы тому, что процесс признания вроде бы начался.

– Как вы назвали малышку?

– Алина. Это имя похоже на имя «Лина», то есть на имя ее бабушки.

– А можно мне на нее взглянуть? Фидель попросил ее хорошенько осмотреть.

Лидия внимательно разглядывает девочку и узнает в ней черты Кастро. Глядя на ручки девочки, она заявляет: «Здесь, по крайней мере, есть три родинки, образующие треугольник». Затем, перевернув кроху на животик, она осматривает ее левую ножку. Все сомнения развеиваются: «Вот здесь, с тыльной стороны коленного сустава, есть пятнышко. Эта малышка – отпрыск рода Кастро».

Нати молчит с торжествующим видом. Посланница Фиделя протягивает ей – матери отныне признанного ребенка – пакет. «Держи, это подарок, который прислал тебе Фидель». В пакете – браслет из мексиканского серебра для матери и маленькие платиновые сережки для новорожденной девочки. Подарок этот пустяковый, однако он дает Нати надежду на то, что ее отношения с Фиделем будут восстановлены.

Но кубинский политик, по-прежнему находясь в Мексике, с нетерпением ждет новостей не от Нати, а от Мирты. Через год после их мимолетного примирения – в октябре 1956 года – в одной из гаванских ежедневных газет появляется объявление о том, что Мирта Диас-Баларт вышла замуж во второй раз. Фидель прячет боль за своим гневом и кричит всем, кто согласен слушать: «Я больше никогда не дам свою фамилию ни одной женщине, больше никогда! То, что совершила эта Мирта, – измена! Самая настоящая измена!» Снова используя одну из своих сестер в качестве посланницы, он добивается от бывшей жены согласия отправить Фиделито в Мексику, прежде чем Мирта уедет в свадебное путешествие в Париж[37].

Суровые будни

Фидель никак не может в это поверить. Восстание внутри его собственного восстания! Все явно стремятся его предать. И на этот раз один из его бойцов захотел покинуть команданте. Этот бедный крестьянин, беспрекословно – как и остальные – повиновавшийся Фиделю и молча сносивший тяготы многодневных маршей, которые заставляет совершать маленькую группу соратников кубинский революционер, сидит сейчас на камне и спокойненько курит сигарету. Боец устал до изнеможения и отказывается идти дальше. После предательства Мирты Фидель устроил для своих последователей самую настоящую – и весьма изнурительную – военную подготовку. И горе тому, кто захочет покинуть ряды борцов.

Столкнувшись с подобным слабоволием одного из своих людей, Фидель решает немедленно осудить изменника. «Предателя» сначала «заключают под стражу», затем он предстает перед «судом», но других оправданий, кроме усталости, он предъявить не может. Кастро произносит бесконечно долгую речь о том, что революция требует абсолютной дисциплины. Того, кто не способен ее соблюдать, следует уничтожить. Фидель настаивает на смертной казни. Брат Фиделя Рауль, выступая в роли прокурора, поддерживает команданте и требует казнить предателя, чуть не скатываясь до истерики. «Подсудимому» удается выжить лишь потому, что большинство товарищей проявляют по отношению к нему сострадание, а организаторы «суда» побаиваются в случае совершения убийства попасть под полицейское расследование.

Второй жертвой борьбы Фиделя за «чистоту рядов» становится его давнишняя соратница – Мельба Эрнандес. Ей как-то пришла в голову весьма опрометчивая и вредная идея покритиковать Че в тот момент, когда Фиделито находился с ними в одной комнате. Мальчик запомнил все слова, которые он услышал, и затем не преминул повторить их отцу. Фидель решает устроить для Мельбы «закрытый процесс». Он обвиняет ее в «происках». Суд проходит ночью, а именно между девятью часами вечера и семью часами утра. Выслушав защитительную речь обвиняемой, все присутствующие дружно объявляют ее виновной. Ей еще очень сильно повезло – поскольку она женщина, ее решают не расстреливать. «Однако имейте в виду, что Мельба в настоящее время исключена из всех наших планов», – заявляет Фидель.

Женщина, сочувствующая несчастным борцам

Мехико, 21 июля 1956 года.

Тереза Касусо – кубинская диссидентка, проживающая за границей – узнает из утренней прессы, что группу ее молодых соплеменников посадили в городскую тюрьму для иммигрантов. Их арестовали на одном из ранчо во время подготовки к операции, которая должна освободить Кубу от власти Батисты. Прочитав это сообщение, Тереза – идеалистка, сочувствующая несчастным борцам, – грустно улыбается. Изнывая от нетерпения, она ждет возвращения своей юной сонанимательницы Лилии, ночевавшей в прошедшую ночь где-то в другом месте. Сеньоре Касусо взбрело в голову встретиться с этими мужественными людьми. Однако посетителей к кубинцам не пускают. Лилия, к счастью, провела ночь не с кем-нибудь, а с фотографом, которому на следующий день как раз предстоит фотографировать угодивших за решетку кубинцев.

Лилия, элегантно одетая, отправляется вместе со своим парнем в тюрьму. Девушка похожа на манекен: ее «ресницы подкрашены, а взгляд выразительных зеленых глаз подчеркнут одеждой черного цвета, скроенной в той манере, которую она называет “итальянской модой”»[38]. Не поленилась она и сделать модную прическу. Тереза, в свою очередь, надевает платье – надевает его «впервые за много месяцев». Этих двух раскрасавиц встречают на большом центральном внутреннем дворе человек пятьдесят кубинцев. Один из заключенных отделяется от общей толпы и подходит к ним. «Он производил впечатление существа благородного, уверенного в себе, решительного – как огромный ньюфаундленд». Однако внимание женщин к этому человеку привлекает отнюдь не только манера поведения, которая почему-то напомнила подругам манеру поведения животного. «У него был в высшей степени невозмутимый вид, он внушал доверие и производил впечатление человека, с которым не пропадешь». Несмотря на одеяние каторжника, они угадывают в нем настоящего джентльмена. «Его голос был спокойным, выражение лица – серьезным, а манеры – приятными и обходительными. Я заметила, что он имеет привычку покачивать головой – так, как это делает чистокровная породистая лошадь».

Фидель заявляет, мол, для него большая честь, что две выдающиеся кубинки нашли время его навестить. Из сложившейся ситуации он пытается извлечь для себя выгоду и не упускает из зоны внимания самого интересного. «Когда он представлял мне одного за другим членов своей группы, он то и дело бросал долгие взгляды на Лилию. Я мысленно улыбнулась, подумав, что, несмотря на свою показную серьезность, он вел себя как какой-нибудь молодой человек, попавший под чары девушки». К несчастью для команданте, юная Лилия Амор привыкла к вниманию со стороны представителей сильного пола, а потому не проявляет ни малейшего интереса к взглядам, которые бросает на нее Фидель.

Но это не так уж и важно: найдется немало женщин, которые заставят команданте быстро позабыть об этой обиде. Тереза замечает среди узников Эрнесто Гевару, одетого в водолазку. Он углублен в чтение какого-то медицинского трактата. Сильно заинтересовавшись «доктором Геварой», Тереза завязывает с ним шутливый разговор, но тут неожиданно вмешивается «полная женщина с индейскими чертами лица». Ильда и их – ее и Эрнесто – дочь Ильдита тоже арестованы. Че тут же оказывается вовлечен в роль мужа и отца, а потому отправляет Терезу беседовать с Фиделем. Однако время приема посетителей заканчивается, и Тереза успевает лишь сунуть Фиделю свою визитную карточку, бормоча при этом, что, если команданте потребуется помощь, он может считать ее дом своим.

Двумя днями позже в пять часов вечера Тереза Касусо, открыв входную дверь и войдя в дом, видит, что на диване в ее гостиной сидит Фидель Кастро. Он с укоризненным видом качает головой: он ждет больше часа. Затем, восполняя потерянное время, он разглагольствует аж до одиннадцати вечера. В течение шести часов Тереза имеет хорошую возможность рассмотреть лицо революционера, проанализировать его лексикон, вдуматься в произносимые им фразы. У женщины появляется твердая уверенность, что этот человек освободит Кубу. На этот раз команданте ничего у нее не просит, он хочет всего лишь узнать мнение Терезы (сеньора старше Фиделя на пятнадцать лет) относительно сказанного за вечер. Жизненный опыт помогает Терезе догадаться, что у этой «наивной души» нет никакого конкретного плана и что команданте руководят лишь мимолетные порывы. «Я попыталась убедить его придумать какой-нибудь другой план освобождения Кубы, но он в конце концов меня переубедил». Что вызывает у хозяйки дома еще большую настороженность – так это детская наивность гостя. Фидель умышленно затягивает разговор, намереваясь дождаться прихода Лилии. Он выражает сожаление, что сеньориты Амор здесь нет. Наконец кубинский революционер уходит, и Терезу охватывают мечтательные и патриотические настроения, спровоцированные восторженными словами Кастро.

На следующий день Фидель приходит снова, но уже с одним из своих товарищей. Он хочет, чтобы Тереза взяла на хранение «два-три предмета». Не зная, во что она ввязывается, женщина ведет команданте на второй этаж и открывает один из шкафов своей спальни. Хозяйка спрашивает, подходит ли шкаф. «Вполне», – отвечает Фидель, расплываясь в широкой улыбке. Через несколько часов он, по ее словам, «с встревоженным, нетерпеливым и очаровательным видом» буквально «захватывает» ее жилище.

В этот вечер он возвращается в дом Терезы с целым арсеналом и десятком бойцов-партизан. Будущий председатель Госсовета Кубы заваливает спальню женщины оружием и боеприпасами. Тереза еще никогда не видела такого: револьверы, пистолеты, карабины с оптическим прицелом и штыком и другие типы вооружения. Все это привозят на семи нагруженных до предела пикапах. Лилия включает проигрыватель на полную громкость, чтобы соседи думали, будто здесь устраивают какую-то вечеринку. После того как люди Фиделя выгрузили и занесли все в дом, они уезжают, но сам Фидель просит убавить громкость, остается и до глубокой ночи беседует с сеньоритой Амор.

Тереза же, уже почти уснувшая, неожиданно просыпается от грохота: дно шкафа не выдержало тяжести и развалилось на части. Сеньоре Касусо приходится вытягивать предметы одежды, застрявшие между клинков и прикладов. Необходимо заново разложить тридцать тысяч патронов, ожидающих, когда ими в кого-нибудь выстрелят. Тереза направляется в гостиную и видит полусонную Лилию, которая слушает Фиделя, ораторствующего даже более воодушевленно, чем обычно.

Лилия в свои восемнадцать лет удивительно красива. Она для Терезы почти как дочь. Сеньорита Амор хорошо знакома с классической музыкой – прежде всего с произведениями таких композиторов, как Бах, Вивальди и Моцарт, – однако почему-то отдает предпочтение самой заурядной поп-музыке, чем сильно раздражает Терезу. Лилия каждый вечер приносит все новые и новые диски из музыкального магазина, в котором работает, и вынуждает подругу слушать испанские, французские и мексиканские песни о любви, часами рассуждая о том, насколько приятно получить от мужчины горячий поцелуй и насколько приятно танцевать, прижавшись щекой к щеке.

Оставив Лилию в объятиях Морфея, Фидель начинает диктовать статью, которую хочет опубликовать на следующий день. В ней команданте сильно расхваливает собственную персону, называет себя «величайшим руководителем» и «великим вождем». Тереза пытается уговорить будущего Героя Советского Союза не писать подобных вещей, не перегибать палку. «Поначалу он, похоже, разозлился, но затем взял себя в руки и объяснил, что это нужно для того, чтобы привить населению веру в одну личность. Он сказал, что ему и самому это не нравится, но что это необходимо сделать…» После описанных событий Фидель и его люди приходят в дом Терезы и покидают его, когда им вздумается, причем порой в самое вроде бы неподходящее время суток.

По мере того как текут недели, между Лилией и Фиделем завязываются и развиваются романтические отношения. Свойственная Лилии независимость и самоуверенность одновременно и очаровывают, и раздражают Фиделя. Команданте не выносит людей, которые ему сопротивляются. Он водит обеих женщин – и Лилию, и Терезу – в уютные и красиво обставленные рестораны, однако после захода солнца куда-то исчезает вдвоем с Лилией, оставляя старшую подругу ужинать в одиночестве.

Тринадцатого августа – в день тридцатилетия Фиделя – Тереза преподносит своему неугомонному бунтовщику дорогой подарок – немецкую бритву. Никогда еще поговорка «подарить расческу лысому» так наглядно не реализовывалась на практике. Фидель делает вид, что растроган, и говорит, что это единственное, что ему подарили, и что он будет хранить этот подарок до конца своих дней. Тереза отнюдь не ограничивается тем, что преподносит Фиделю ненужные подарки: связи позволяют ей обсуждать с Карлосом Прио Сокаррасом – бывшим президентом Кубы, свергнутым Батистой в 1952 году – вопросы финансирования операций, запланированных повстанцами. Обсуждение, правда, проходит нелегко, потому что Фидель обычно не жалел желчи в адрес этого политика, называл его «продажным» и призывал с ним покончить. Терезе, тем не менее, удается уговорить Карлоса Прио позабыть о старых обидах, она называет свергнутого президента своим «самым лучшим другом». Эти ее слова вызывают у Фиделя гнев, ведь ему необходимо всегда и во всем быть первым. «А как же я? – негодует он. – Кто теперь я? Второй самый лучший?»

Фидель и Лилия частенько встречаются в бассейне, чтобы вместе поплавать. Лилия входит в труппу водного балета клуба «Чапультепек». Девушкам этой труппы кто-то подарил открытые купальники «Каталина», переливающиеся в воде. Купальники были разработаны самыми лучшими французскими кутюрье. Когда Фидель видит свою юную подружку, выходящую из раздевалки в купальнике, который скрывает очень мало, у команданте перехватывает дух. При следующей встрече Кастро протягивает сеньорите Амор пакет: «Надеюсь, тебе это понравится. Меня уверяли, что это последний крик моды». Лилия заглядывает в пакет, и ее одолевает досада: подарок представляет собой закрытый купальник, причем скрывающий значительную часть тела. Намек Фиделя вполне понятен.

Тереза ведет напряженные переговоры с Карлосом Прио, а Фидель делает Лилии предложение руки и сердца, причем ловко подкрепляет слова подарками: абсолютно новый платяной шкаф и большой флакон французских духов.

Однако новые планы по части женитьбы отнюдь не перечеркивают намерение команданте вторгнуться на Кубу, и за весь сентябрь он проводит возле своей невесты не более нескольких минут в день. После месяца такого общения Лилия осознает, что у нее нет ни малейшего желания участвовать в военной операции, в ходе которой она может расстаться с жизнью. Фидель пытается удержать сеньориту Амор: в обществе собратьев по оружию он называет девушку «будущей первой дамой Кубы», теша тем самым ее тщеславие.

На следующее утро Тереза обнаруживает подругу с чемоданчиком, одетую для путешествия. Выясняется, что на Лилии намеревается жениться (причем немедленно!) ее бывший жених. Девушка поручает Терезе сообщить Фиделю о том, что она, Лилия, избрала другого. Эта новость для команданте все равно что ведро ледяной воды на голову. Однако Фидель уж в который раз сохраняет хорошую мину при плохой игре и выслушивает новость с нарочитым хладнокровием. «Он заставил меня прикоснуться к его ладоням, чтобы продемонстрировать, что они не похолодели и не дрожат. Он сказал мне, что уже понял, что Лилия не для него и что им лучше расстаться», – вспоминает Тереза. Эти заявления Кастро перебивает телефон. Звонят из аэропорта: Лилию вдруг охватили сомнения. Фидель берет трубку, слушает и спокойно просит ее о последнем одолжении – никогда не выдавать тех тайн, которые ей известны. На следующий день Лилия улетает вместе с бывшим женихом.

Цветок зла

Лилия Амор покинула дом Терезы Касусо, оставив после себя запах фиалки – запах своих духов. Девушка, создавшая из своей любви к цветам псевдоним[39], скрыла таким образом настоящие имя и фамилию. С тех самых пор под этим псевдонимом – «Лилия Амор» – истории и известна та единственная, кто на предложение Фиделя Кастро выйти за него замуж ответила отказом. От нее автору данной книги – уже в нынешнее время – удается узнать всю подноготную о жизни в Мексике (Тереза рассказала о Лилии отнюдь не все). «Меня зовут Исабель, и это не такое уж и плохое имя, но я предпочла бы, чтобы меня звали Клелия – как героиню романа Стендаля «Пармская обитель», олицетворяющую собой женственность; героиня эта – покладистая, скромная, непорочная и влюбленная»[40]. Единственную женщину, отказавшуюся выйти замуж за Фиделя Кастро, зовут Исабель Кустодио. На почти идеальном французском она рассказывает автору этой книги о том, что родилась в зажиточной испанской буржуазной семье, покинувшей Испанию, чтобы избежать ужасов войны между фашистами и республиканцами. И что стала в Мексике студенткой факультета философии и увлеклась Фиделем Кастро.

Тереза раскрыла далеко не все секреты не только об Исабель, но и о себе самой. Перед тем как уехать в Мексику, Касусо работала на Кубе комедийной актрисой и играла роли в написанных отцом Исабель пьесах, имевших определенную политическую направленность. Жизнь у подруг в те времена была совсем другой. «Тереза жила в квартале Ведадо. У нее был дом с садом и бассейном, были две собаки, шесть слуг, два автомобиля и множество часов, инкрустированных брильянтами. А вот детей у нее не было». Тереза, проникнувшись симпатией к юной Исабель, возила ее на своем автомобиле с личным шофером на бульвар Малесон, на котором имелось множество магазинов, и предлагала девушке купить все, что та захочет. «Но что мне нравилось больше всего – так это она сама, ее духи и ее большой портсигар из слоновой кости». Тереза отправилась вслед за этой девушкой модельной внешности в Мексику, и в 1956 году они стали жить в столице вместе. Однако Исабель совершила по отношению к подруге «грех упущения»: она забыла поставить сеньору Касусо в известность о зарождающихся чувствах между ней и Фиделем. Облаченная в красное шелковое платье с узором в виде цветов, с ярко-красными губами, в туфлях на каблуках того же цвета, с обильно накрашенными тушью ресницами и подрисованными бровями, Тереза – которая обычно ведет себя очень тактично – как-то раз устраивает подруге самый настоящий допрос.

– А что тут такого? – пожимает плечами Исабель в ответ на поток восклицаний со стороны подруги. – Я не понимаю, почему ты так злишься.

– А-а, ты не понимаешь? Я веду речь о твоих близких отношениях с Фиделем. Так вот, значит, что происходит!

Исабель, не имея ни малейшего желания давать пояснения, прошмыгивает мимо Терезы и убегает прочь. В конце концов, сеньора Касусо тоже думает только о Фиделе! «Она тоже все время находилась рядом с ним, поэтому следовать за ним означало следовать за революцией»[41], – вспоминает Исабель.

Нужно отметить, что Исабель приходилось подолгу сидеть у себя комнате в компании одних только книг, дожидаясь, когда же Фидель соизволит прийти. Он с самого начала их отношений расставил все точки над «i». «Я посвящаю себя революции, свержению тирана, а потому у меня нет возможности ухаживать за тобой по-настоящему. Поэтому вот мое предложение относительно бракосочетания: перед тем как отправиться на Кубу, мы поженимся. А до того, как это произойдет, мы… скажем так… будем заниматься здесь революционной работой».

Исабель, изучая в университете труды Руссо, Гоббса и Чорана, прониклась симпатией к бунтарям. «Он мне никогда ничего не навязывал. Наши революционные идеи всегда звучали в унисон». Встречается она с Фиделем нечасто, а если и встречается, то вынуждена выслушивать его долгие разглагольствования. «Но будьте уверены, что его речи тогда не были столь длинны, как те выступления, которые сделали его знаменитым после прихода к власти!»

Их отношения развиваются на фоне обысков, стычек с полицией и подпольных собраний. «Ощущение, которое, должно быть, испытывал Гермес, мчась в своих сандалиях с крылышками, – это как раз то ощущение, которое испытывала я, когда за нами гнались полицейские».

Однажды, когда Фидель в очередной раз разглагольствует перед своими приверженцами, раздается какой-то шум. Фидель хватает Исабель за руку, и они вдвоем бегут вверх по лестнице дома, где проходило собрание. Исабель даже понятия не имеет, почему они это делают. «На нас донесли. Кто-то рассказал, что мы прячем здесь оружие. Нужно разбежаться, пока нас не схватили полицейские». Фидель увлекает Исабель за собой на крышу. Как они смогут убежать? Перепрыгивая с крыши на крышу. Однако у Исабель начинается головокружение, высота ее пугает. Очень побледнев и задрожав, она изо всех сил кричит, что не сможет больше сделать и шага. Ее крики едва слышны из-за адского рева сирен и мегафонов, объявляющих о прибытии колонны машин. Фидель мечется между желанием дать деру и необходимостью помочь девушке, он обхватывает ее и пытается успокоить. Ничего не поделаешь, их схватят обоих. Исабель, полагая, что ее молодость и нахальство помогут ей выбраться из переделки, уговаривает Фиделя спасаться в одиночку и дает номер телефона одной из своих подруг, у которой он сможет ее найти. «Мы обнялись, и он очень пристально посмотрел мне в глаза – как будто спрашивая, приду ли я туда. Мои глаза ответили ему, что приду».

В другой раз, когда они едут в автомобиле, Фидель неожиданно заставляет ее с ним поцеловаться. Затем стаскивает ее на пол и накрывает своим телом. Грохот раздавшейся автоматной очереди кажется ей бесконечно долгим. Она, тем не менее, получает небольшое ранение. Ей приходится удирать вместе с Кастро по запруженным автомобилями улицам. Важная подробность: они никогда никуда не ходят без своей автоматической винтовки М16, а потому им трудно сойти за обычную парочку.

Однако наибольшие проблемы вызывают у нее не преследования со стороны полиции, а взаимоотношения с некоторыми людьми из ближайшего окружения Фиделя. Доктор Гевара относится к ней как к товарищу по борьбе довольно недружелюбно. Она, с его точки зрения, слишком буржуазна, использует слишком много духов, запах которых ему, астматику, вынести трудно. Че периодически выражает Фиделю свое мнение относительно Исабель.

– Я признаю, что в том, что ты говоришь, может быть немного правды. Я не могу этого отрицать…

– Ты не можешь отрицать… Ты не можешь отрицать!

– Да, я не могу отрицать. На меня обрушилась любовь, пусть даже я знаю, что момент неподходящий. Однако никто не имеет возможности выбирать, когда… и где…

– Это верно, что никто не имеет возможности выбирать, когда и где, но вполне можно выбрать, с кем! Она не настоящая революционерка! Она не собирается полностью отдать себя нашему делу, как это собираемся сделать мы!

– Хватит! Она станет моей женой, а значит, ей придется идти дорогой революции, как и всем остальным. […]

– Это пахнет предательством! Да еще и с девушкой из буржуазной среды! Она и секунды не продержится под потоком тех проклятий, которые обрушатся на нас…

– Хватит! Мы разговариваем на эту тему в последний раз. Мы будем поступать так, как решу я, и я не позволяю никому ни вмешиваться, ни даже высказывать свое мнение. Это моя жизнь и мое решение.

Исабель слушает стоя за дверью, а затем заходит с торжествующим видом и не отказывает себе в удовольствии бросить злорадный и надменный взгляд на Гевару. Эрнесто, пытаясь взять реванш, энергично рассказывает о том, как много молодых женщин влюбляются в Фиделя и следуют за ним едва ли не по пятам. Однако ревность в «военное время» считается недопустимой, и Исабель вынуждена молча терпеть этих невыносимых поклонниц Фиделя. «Одна лишь Мельба Эрнандес […] относилась ко мне по-человечески. […] Она улыбалась, когда разговаривала со мной, и всегда произносила мое имя ласковым голосом».

Приезд родителей Исабель внесет изменения в ее представления о своем будущем и посеет в ее сознании сомнения относительно того, действительно ли она хочет провести жизнь рядом с Фиделем. Мать рассказывает девушке о том, как после ареста ее мужа и отца Исабель она осталась в Барселоне одна-одинешенька и, чтобы скрыться от агентов Франко, была вынуждена нацепить на себя одежду убитого солдата. «Дочь моя, я сообщила тебе об этом эпизоде своей жизни, чтобы ты подумала, что это значит – идти вслед за мужчиной, который борется за свои идеалы и которого ждут тяготы и лишения».

Исабель вскоре ощущает это на собственной шкуре. В один прекрасный день ее похищают. К девушке подъезжает автомобиль, она вдруг чувствует запах хлороформа, и затем ее сознание затуманивается. Тереза звонит Фиделю и сообщает, что подругу похитили. Фидель тут же спрашивает, не звонили ли похитители и не требовали ли они какого-нибудь выкупа. Известие о похищении Исабель приводит всех в уныние. Один лишь Фидель ведет себя хладнокровно и пытается успокоить друзей своей нарочитой беззаботностью. Гевара же вновь начинает бурчать:

– Я всегда говорил, что эта девица навлечет на всех нас серьезную опасность…

– Хватит, Эрнесто, это нам уже известно, – перебивает Рауль. – Вспоминать об этом нет смысла. Что нам необходимо – так это найти какое-то решение.

– Какое еще решение? Мы что, передеремся друг с другом ради того, чтобы ее вернуть? Если мы и найдем ее, то уже мертвой…

– Замолчи! – кричит Фидель. – Нет никакого толка в том, чтобы трепать языком. Подождем новых известий, причем, если возможно, молча…

Когда похитители наконец звонят, Фидель, игнорируя мнение Гевары, едет вместе с двумя из своих людей забирать невесту. Он наталкивается на засаду, начинается перестрелка. Выйдя из нее победителем, он обнаруживает Исабель в бессознательном состоянии на земле: похитители вкололи ей сильный наркотик. Друзья Фиделя, прекратив все распри, пять дней подряд дежурят у изголовья ее кровати.

Придя в себя, девушка видит над собой осунувшееся лицо Фиделя. «Он приблизился и пристально посмотрел мне в глаза – так, как будто хотел что-то увидеть в их глубине. Мы несколько минут смотрели друг на друга […] молча. Затем он повернулся и вышел из комнаты, не произнеся ни слова». Любовь между ними больше не была безмятежной, и Исабель пришлось уехать. Цветок очень быстро завял на враждебной почве революции.

На следующий день после отъезда Исабель Тереза заходит в пустую комнату подруги и видит там Фиделя: команданте стоит возле лежащего на полу оружия и разглядывает автомат с таким восторженным видом, с каким мальчик разглядывал бы новую игрушку.

– Вот теперь у меня очень красивая невеста, – шутливым тоном говорит он.

– Другая невеста?

– Да! Революция.

Однако революция – невеста очень капризная. В начале ноября Терезу арестовывают. Ее держат за решеткой в течение недели и постоянно допрашивают. Но она скорее умрет, чем выдаст Фиделя, а потому женщина молчит. В тюрьме для иммигрантов, где она когда-то впервые увидела Фиделя, сеньора Касусо читает в одной из газет сообщение, и кровь в ее жилах стынет сильнее, чем от холода в жуткой тюремной камере, температура в которой – минус пять градусов Цельсия: «На Кубе началась революция». Когда Тереза выходит на тюремный двор, к ней приближается Мельба Эрнандес. Она улыбается и со слезами на глазах говорит: «Ну все, началось. Они уехали в воскресенье».

Куба – остров партизан и шпионов

Двадцать пятого ноября 1956 года Фидель выходит в море на борту яхты «Гранма» вместе с отрядом, состоящим из 81 бойца, который он сформировал в Мексике. Яхта направляется к Кубе. После нескольких дней пребывания в неизвестности и переживаний супруга Гевары не выдерживает. Она, ранее никогда не дававшая слабину, не пасовавшая перед трудностями, заливается слезами. Она уже не может сдерживаться. Ее муж считается погибшим. Она готовится уехать в Перу вместе с маленькой Ильдитой, думая, что Че исчез навсегда[42].

На другом конце планеты, в Париже, сердце Мирты тоже сжимается. О Фиделе сообщают, как о погибшем, и ей неизвестно, где находится Фиделито. Она прерывает свадебное путешествие и возвращается на Кубу. Она не знает, что Фиделито, который тоже должен был подняться на борт «Гранмы», остался на пристани под присмотром теток. «Не плачьте, – пытается утешить их семилетний мальчик, – мой папа не погиб. А если он и погиб, я убью Батисту, когда стану большим»[43].

Прежде чем подняться на борт «Гранмы», Фидель составляет письмо-завещание, в котором определяется судьба Фиделито. «Если при освобождении Кубы я умру, я хочу, чтобы мой сын […] жил в Мексике. […] Я хочу, чтобы он не возвращался на Кубу до тех пор, пока эта страна не обретет свободу или пока он не станет достаточно взрослым для того, чтобы за ее свободу бороться». В конце письма даются весьма конкретные инструкции: «Своим сестрам я даю поручение: они должны спрятать моего сына – если возникнет необходимость, то в горах. Его не следует отдавать Мирте».

Прозвище – Норма[44]

Тридцатое ноября 1956 года. Женщина по имени Селия Санчес в маленьком порту Никеро ожидает прибытия Фиделя Кастро на борту «Гранмы». Однако на горизонте пусто. Тело этой хрупкой тридцатисемилетней революционерки такое же угловатое, как и ее характер. Это она, сама находясь на Кубе, посоветовала живущему в Мексике Фиделю купить какое-нибудь небольшое старое судно и добраться на нем к условленному месту в юго-восточной части побережья острова. Она выбрала именно этот тихий прибрежный городок, заверяя, что будет ждать его там с небольшой группой, готовой к любому развитию событий.

Однако «Гранма», которую приобрел Фидель, предназначена для перевозки пятнадцати человек пассажиров, а отнюдь не восьмидесяти двух вооруженных бойцов. Селия ждет ночью вместе с повстанцами, джипами и оружием. В нескольких десятках миль от берега «Гранма», давно выбившись из графика движения и израсходовав почти все топливо, постепенно приближается к острову. Радиопередатчик на судне не работает. «Гранму» вскоре замечают с одного из разведывательных вертолетов Батисты. Фидель и его люди срочно – с опозданием на два дня – высаживаются на берег в двадцати пяти километрах от запланированного места рандеву и вскоре оказываются под огнем солдат Батисты, в результате только двенадцати революционерам удается остаться в живых. Они пытаются скрыться в труднопроходимых мангровых зарослях. Там их ждет новая напасть – тучи москитов, которых в этой местности полным-полно.

Селия, узнав обо всем от местных крестьян, спешит со своими людьми к месту событий, чтобы дать отпор солдатам Батисты и спасти выживших. Одним из первых она обнаруживает истекающего кровью и задыхающегося Эрнесто Гевару, который получил два пулевых ранения и у которого начался приступ астмы. Селия все предусмотрела: у нее с собой бинты и различные медикаменты, в том числе и лекарство для астматиков. Гевару удается спасти, но какова же судьба Фиделя?

Тревожное ожидание продолжается четыре дня, в течение которых представители режима Батисты заявляют, что лидер повстанцев уничтожен. Однако в конце концов Селии приносят радостное известие: Фидель жив и горит желанием с ней увидеться. «Селия закрывает лицо ладонями и плачет»[45]. Восемнадцатого декабря у подножия одной из гор массива Сьерра-Маэстра Селия Санчес впервые в жизни видит лицо Фиделя Кастро. «Я никогда не чувствовала ни волнения, ни смятения во время вооруженных схваток, – пишет она позднее одной из своих подруг, – но меня охватили именно такие чувства, когда я посмотрела на Фиделя […] и когда его сильные ладони схватили меня за плечи. Я от волнения не смогла произнести ни единого слова, он – тоже». В действительности же этот мужчина, отличающийся словоохотливостью, произносит единственное слово: «Наконец-то».

– Наконец-то что? Наконец-то ты можешь ко мне прикоснуться и… помочь мне в моей борьбе?

Фидель кивает и больше уже ничего не говорит. Он ошеломлен масштабностью работы, которую выполнила эта женщина. Селия создала целую сеть снабжения, благодаря которой он и его люди смогут выжить в гористом регионе Кубы, где команданте намеревается разместить свой штаб.

Мирта, примчавшись из Парижа, немедленно требует у оставшихся в Мексике сестер Фиделя вернуть ей Фиделито. Получив отказ, она не останавливается ни перед чем и организует похищение собственного сына. Как-то утром, когда ребенок гуляет с тетками по парку Чапультепек в Мехико, им преграждает путь черный автомобиль. Из него выскакивают вооруженные люди. Они хватают мальчика и за несколько секунд исчезают вместе с ним. Тетки обращаются в полицию, и им через некоторое время звонят из Министерства внутренних дел Мексики и сообщают, что Фиделито находится вместе со своей матерью в посольстве Кубы и что, следовательно, данное похищение не попадает под их юрисдикцию. На следующее утро в кабинете посла организуется встреча, цель которой – отобрать у теток документы мальчика. Мирта встречает сестер Фиделя резкими возгласами: «Бедные девочки! Несчастные! Видите, как все обернулось! Теперь вы проиграли, а я выиграла!» Послу приходится вмешаться, чтобы угомонить расшумевшуюся мать.

Фидель же может рассчитывать только на Селию. Эта дочь врача, которая старше Фиделя на семь лет, благодаря своей преданности общему делу и личному мужеству за очень короткое время завоевывает уважение повстанцев и – в первую очередь – их лидера. Он поселяется с ней в хижине, сооруженной на вершине горы. Стены хибары из глины, а крыша из пальмовых листьев. Внутри – кровать с соломенным тюфяком и единственный стул. Фидель спит на этой малюсенькой лежанке, а Селия – в натянутом прямо над нею гамаке. Еще в хижине имеется небольшая кухня и комнатка, кабинет Селии. Эта женщина становится для Фиделя личным секретарем, адъютантом и доверенным лицом. Узнав, что Батисте оказывает помощь правительство США, Фидель пишет ей:

5 июня 1958 года

Селия, я поклялся себе, что американцы заплатят за то, что сейчас делают. Когда эта война закончится, для меня начнется более масштабная война – война, которую я начну против них. Я осознал, что это и станет моим настоящим предназначением. Фидель[46].

Ему представляется возможность продемонстрировать свою решимость во время одного из крупных сражений, длящегося десять дней. В ходе схватки он отбивает яростные атаки войск Батисты, вознамерившегося положить конец росту численности, а заодно и влияния этих повстанцев левацкого толка, засевших в горах. И в самом деле, за двадцать пять месяцев ряды революционеров увеличились на пятьсот человек – и мужчин, и женщин. Впервые бунтари, возглавляемые Фиделем Кастро, дают отпор железному натиску войск Батисты и не отступают. На Селию производит огромное впечатление эта борьба, чем-то похожая на схватку Давида с Голиафом. Она пишет одной из своих подруг: «Ни один боец не был храбрее и великолепнее, чем Фидель во время сражения при Хигуэ. […] Я поняла еще тогда, что мы пойдем на Гавану! Маленькая революция стала революцией большой».

Ядовитая змея

Восьмого января 1959 года Фидель Кастро торжественно въезжает в Гавану на джипе, приветствуя толпы встречающих его людей. Ближайшие соратники тоже участвуют в этом торжественном въезде, расположившись справа и слева от него. Селия Санчес, сидя на заднем сиденье, ликует молча. Мирта наблюдает за происходящим вместе с несколькими друзьями и двумя маленькими дочками, которых муж позволил ей взять с собой. Новый супруг Мирты живет в собственном доме в квартале Арт-Деко неподалеку от пляжа Тарара. А когда Фидель поднимается в автомобиле и демонстрирует Фиделито, словно это часть его победы, она горестно восклицает: «Ах, бедная Куба! Если он такой же хороший руководитель, какой он хороший отец, – горе Кубе![47]»

Бывший штаб партизан, после бегства Батисты 31 декабря принявший на себя обязанности временного правительства Кубы, обосновывается в Гаване в номере люкс 2406 отеля «Хилтон». Это огромный небоскреб, возвышающийся над городом. Покидая Мексику, Кастро категорично заявил: как только Батиста будет свергнут, Терезе Касусо надлежит ближайшим авиарейсом прилететь к Фиделю. Однако когда Тереза приезжает в «Хилтон», ей приходится два дня блуждать по этажам в поисках команданте, а затем сидеть в ожидании в приемной перед его кабинетом. Из-за двери, за которую ее не пускает косматый, свирепого вида, охранник, до нее время от времени доносится голос Фиделя.

Тереза осознает, что утратила статус ближайшей соратницы и теперь, чтобы встретиться с кубинским революционером, ей нужно убедить в необходимости этой встречи некую Селию Санчес. Первый контакт с новой «ключницей» вызывает у нее недоумение: «Она – миниатюрная женщина непонятно какого возраста, манера поведения которой медлительная и уравновешенная». Селия благодарит Терезу за то, что та заботилась о Фиделе в трудные для него годы его жизни. «Думаю, что еще до встречи со мной она знала о моей привязанности к нему, которая имела исключительно братский […] и невинный характер». Глядя на выражение лица этой революционерки, Тереза чувствует, что лезть в чужой огород не следует.

На третье утро, пройдя своего рода проверку в ходе встречи с Селией, Тереза наконец может зайти в президентский номер на двадцать третьем этаже. Внутрь ее сопровождает лично Селия. Когда дверь открывается, Тереза видит Фиделя в униформе, раздающего распоряжения людям, стоящим рядом с Че Геварой. Она взволнованно смотрит на Фиделя, пытаясь узреть в его глазах выражение благодарности за те два года, которые ей пришлось из-за него провести в тюрьме. Фидель же лишь бросает на нее беглый взгляд («Так, как будто он видел меня не далее как вчера», – отмечает она). «Не уходи, я сейчас к тебе подойду», – говорит он, отворачиваясь, через плечо.

Затем он кричит мужчинам, замершим перед ним, «пойти и образумить торговцев» Гаваны. Тереза не узнает идеалиста и романтика, каким она знала Фиделя в Мексике. «Выражение его лица было жестоким и почти безумным […]. Затем он повернулся ко мне с трагической гримасой, которая, начиная с этого дня, станет его эквивалентом улыбки. Он надеялся получить у меня одобрение». Тереза, оторопев от происходящего и не сумев ответить на эту «почти улыбку», не знает, что и сказать. Фидель снова начинает отдавать распоряжения. Тереза, притворившись, что заинтересовалась видом из окна, выходит на балкон. Гевара, ощутив ее разочарование, идет вслед за ней и, улыбнувшись, обнимает за плечи. Тереза мысленно отмечает, что изменился не только характер Фиделя – изменилась и его внешность: нижнюю часть его лица скрывает борода, у него появилось брюхо, он кажется ей обрюзгшим. Более того, «за два года пребывания в горах Сьерра-Маэстра его зубы стали гнилыми».

На следующий день Фидель, облаченный в свою любимую полосатую пижаму, настоятельно просит Терезу рассказать о том, что происходило в последнее время в Мехико, а затем лично звонит в министерство иностранных дел и – в качестве первой награды за былые заслуги – просит назначить Терезу Касусо послом по особым поручениям. Он заявляет, что отныне она будет его советником по иностранным делам. Ее кабинетом станет ее номер в отеле «Хилтон», а ее служебным автомобилем – «Кадиллак», подаренный мэру Гаваны незадолго до того, как последнему пришлось срочно дать деру.

Команданте также предлагает Терезе заняться иностранными журналистами, которые – целой толпой – ждут в коридоре возможности взять у него, Фиделя, интервью. Селия одобряет эту идею, и Кастро поручает соратнице-секретарю помочь старой подруге Терезе переехать на этаж, на котором расположился сам Фидель. Однако гостиничные номера, находящиеся ближе всего к номеру революционера, заняты сестрами Селии (сама она спит в одном номере с Фиделем). Просьб об интервью появляется все больше, журналисты буквально не дают Терезе прохода. Выполнять возложенные на нее функции вскоре становится просто невозможно: команданте то и дело меняет свой распорядок дня, назначает встречи, но не приезжает на них, а если и приезжает, то зачастую с опозданием на несколько часов, не утруждая себя при этом извинениями. «В его номере люкс всегда царят беспорядок, напряжение и раздражительность», – отмечает Тереза. У нее нет возможности знать наверняка, придет ли он на встречу или нет. «Он был для нас капризной примадонной. Утром Селия давала мне своего рода метеосводку его настроения на этот день. Почти всегда – грозовое предупреждение».

Отель «Хилтон» в Гаване штурмуют не только журналисты, но и другие категории людей – в частности американские специалисты рекламного дела, предлагающие свои услуги по «созданию» образа Фиделя Кастро. Однако в этот период – февраль 1959 года – команданте, возглавившему вооруженные силы страны и ставшему премьер-министром, уже не нужно искусственно создавать себе имидж. Пост президента он отдал Мануэлю Уррутиа – юристу, который до этого был послом в Вашингтоне и который знает, как угодить американцам. Фидель в присутствии Терезы упрекает Селию в том, что она заставила его согласиться занять пост премьера, хотя он сам был против. Роль Селии после прихода повстанцев к власти существенно изменилась: она уже не адъютант, а заведующая канцелярией и даже первая леди.

Лину, мать Фиделя, беспокоит влияние, которое имеет на ее сына эта мало известная ей особа. «Кто-то пришел ко мне и сказал, что Фидель и Селия Санчес – это нечто гораздо большее, чем начальник и подчиненная. Он, похоже, женился в горах Сьерра-Маэстра in articulo mortis[48]». Кубинские законы и в самом деле позволяли обычному гражданину, которому угрожает смертельная опасность, провести импровизированную церемонию бракосочетания, и она должна быть признана законной. Поэтому женщины из окружения Кастро опасались, что Фидель в какой-нибудь очень опасный для его жизни момент связал себя подобным образом брачными узами с Селией.

Однажды, когда Хуанита, решив повидать брата, стучит в его дверь, ей открывает Селия. Фидель в этот момент находится в душе. Хуанита слышит, как он кричит на весь свой люкс: «Се-е-е-лия-а-а, принеси мне трусы!» Селия оставляет гостью одну и удаляется, чтобы принести Фиделю нижнее белье.

Сестры Кастро горят желанием вывести эту незнакомку из гор Сьерра-Маэстра на чистую воду. «Достаточно всего лишь увидеть ее, чтобы уяснить, что это непонятная и загадочная женщина. Что привлекло мое внимание, так это то, что она немногословна […]. Она не из тех, кто позволяет безнаказанно наступать себе на ногу», – замечает Хуанита.

Хотя Селия прекрасно говорит по-английски, она поручает Терезе отвечать на вопросы, задаваемые на этом «чуждом ей» языке: «Я не использую язык своих врагов».

Ревность всех женщин из окружения Кастро вскоре сконцентрируется именно на Селии Санчес, поскольку эта сеньора, которую Хуанита считает «лишенной какой-либо физической привлекательности», очень быстро превращается в цербера, решающего, кому встречаться с Фиделем Кастро, а кому – нет. «Она хотела, чтобы он принадлежал лишь ей одной и чтобы любой другой человек, желающий повидаться с ним, должен был испрашивать разрешения у нее», – сетует Хуанита. Вскоре начинаются склоки. Селия курит «Честерфилд» – американские сигареты, запрещенные новым режимом – и чувствует себя неловко, когда видит, что точно такие же сигареты курит и Хуанита. Хуаниту это забавляет, и она провоцирует эту свою «почти родственницу». «Я, чтобы ослабить напряженность, всегда предлагала ей пачку сигарет. Она смотрела на нее и мяла ее в руках, прежде чем сказать мне «спасибо». Затем она, стараясь даже не показывать вида, что злится, спрашивала меня тихим голоском: “А откуда это у тебя?”»

Держать под контролем женщин из окружения Фиделя – дело нелегкое. После торжественного вступления повстанцев в Гавану ежедневно происходит одно и то же забавное явление: исступленные женщины рвутся к мужчине, которого они считают своим героем. «Они кричали: “Я хотела бы провести с ним ночь и родить ему ребенка!”», – вспоминает Хуанита. Селия на всякий случай прилагает усилия к тому, чтобы ликвидировать все прежние связи Фиделя с женщинами. Однако она не может помешать поклонницам обитателя номера люкс 2406 окрестить Фиделя «кроликом». Объяснение этому самое простое: «Говорят, что он занимается любовью в такой же манере, в какой мочится, – не снимая ботинок, очень быстро, без ласк, и перед дверью при этом стоят сопровождающие его повсюду охранники», – вспоминает один из приближенных к Фиделю людей[49].

Фидель считает, что каждая минута его времени, потраченная на то, чтобы доставить физическое удовольствие этим интриганкам, – это проявление слабости, это неверность по отношению к революции.

Селия закрывает на это глаза и лишь пытается не допустить каких-либо связей команданте с женщинами, которые длились бы дольше, чем нужно для физического обладания. Как-то Хуанита приходит в кабинет Фиделя с одной из своих подруг. Фидель тут же – в очередной раз – становится жертвой «любви с первого взгляда». Через два дня подруга рассказывает Хуаните нечто весьма странное. Команданте во второй половине дня отправил своих охранников отыскать и привезти к нему эту женщину, однако между ней и Фиделем ничего не произошло. «Мы всего лишь поездили туда-сюда по Гаване! Мне казалось, что он от чего-то убегает». Хуанита прекрасно понимает, от кого Фидель в тот день пытался убежать: один из охранников сообщил Селии о том, что Фидель собирается тайно встретиться с какой-то сеньорой. «Зная, на что способна Селия, Фидель не захотел рисковать».

Однако больше всего хлопот Фиделю доставляют его прежние связи. Красивая и аристократичная Нати Ревуэльта – женщина с характером. Впрочем, ей есть из-за чего сердиться. Когда их – ее и Фиделя – дочери Алине исполняется три года, команданте является на празднование дня рождения малышки с парой чехословацких двухцветных туфелек и куклой в качестве подарка. «Вообще-то я подготовил аж два чемодана подарков, однако Селия – весьма некстати – что-то перепутала и раздала эти подарки детям солдат», – объясняет он в ответ на вопросительный взгляд детских глаз.

Нати довольно часто донимает Кастро – пытается с ним встретиться. Когда Фидель болеет, она вместе с дочуркой стремится навестить команданте в бункере, который соорудили на Первой улице. Однако несговорчивая Селия не пускает зеленоглазую сеньору Ревуэльту. И мать с дочерью остаются стоять – униженные – на тротуаре. Алина прекрасно помнит женщину, которую ненавидела в детстве, – женщину с «лошадиным хвостом, ниспадающим с ее маленькой головы».

От Нати Селия пытается избавиться при помощи подготовленного ею декрета: Нати дают поручение, для выполнения которого ей предстоит отправиться в Париж. Это, по замыслу Селии, отдалит сеньору Ревуэльту от Фиделя. «Это наверняка происки Селии», – комментирует Лина. Нати, формально став первым секретарем посольства Кубы в Париже, должна будет выведать секреты французской химической промышленности. Однако, хотя Фидель ее покинул, а Селия спровадила за океан, преданность идеалам имеет для самоотверженной Нати даже большее значение, чем раньше. С пятьюстами долларами в кармане и кое-какой одеждой в чемодане сеньора Ревуэльта вселяется со своей дочерью Алиной в один из отелей на улице Акаций. В течение нескольких месяцев она пытается убедить Андре Вуазена, специалиста по интенсивному скотоводству (этот метод привлек внимание команданте), посетить Кубу и создать на острове передовое сельское хозяйство.

Проведя год в Париже, маленькая Алина совершенно отвыкла от кубинской жизни. Между бывшими любовниками завязываются ожесточенные споры о том, как следует воспитывать девочку. Фидель ругается на чем свет стоит. Он настаивает, чтобы Нати покинула Францию. Чтобы хоть как-то утешить дочь, Нати везет ее отдохнуть на недельку в поместье в Биране, в котором родился Фидель. Однако тень Селии маячит и здесь. «Нам не разрешили туда войти. Туда теперь можно было попасть исключительно по официальному приглашению, выдаваемому Селией Санчес».

Сеньора Санчес подозревает всех поголовно женщин в том, что они хотят украсть у нее Фиделя. Как-то утром Тереза Касусо просыпается от громкого стука в дверь: это Селия, сильно нервничая, ищет Кастро. Санчес решила, что команданте может находиться у Терезы. Она заходит в комнату, чтобы лично убедиться, что сеньора Касусо одна, а затем, яростно перевернув все вверх дном, удаляется без объяснений. «Хотя все это выглядело довольно комичным, меня отнюдь не позабавили эти ее подозрения», – сетует Тереза.

Фидель не может обойтись без поддержки и одобрения со стороны этих сильных женщин. После очередной длиннющей речи Фиделя на телевидении Тереза периодически оставляет в его комнате розу, однако цветок появляется только в случае, если сеньора Касусо считает, что речь была успешной. Фидель радуется такому подарку как «ребенок, получивший хорошую отметку в школе». Если же выступление, по мнению Терезы, было неудачным, ваза остается пуста, и будущий Герой Советского Союза ходит мрачнее тучи.

Марта Фрайде, с которой Фидель дружил еще в университете, тоже становится жертвой всемогущей Селии. Сеньоре Фрайде в новом правительстве поручено заниматься вопросами здравоохранения. Однажды после рабочего дня она отправляется покататься вместе с Фиделем и Селией на лодке. Обнаружив, что Фидель, утомленный бессонной ночью, мирно спит, Марта, через некоторое время потеряв терпение, решает разбудить своего старого приятеля и начинает трясти его с фамильярностью, которая тут же вызывает недовольство у Селии.

– Как ты смеешь его будить? – возмущается она.

– Я пришла не для того, чтобы охранять сон Фиделя, а для того, чтобы побеседовать с ним о делах.

Марта, естественно, становится для Селии персоной нон грата. Впоследствии ее обвинят в шпионаже и посадят на три года в тюрьму. Однако к концу 1959 года натиск женщин, стремящихся пробиться к Фиделю, выходит из-под контроля Селии. Продавщицы магазина, в котором Тереза покупает себе одежду, хватают сеньору Касусо кто за руки, кто за плечи и бормочут: «О-о, позвольте к вам прикоснуться, вы ведь так близки к нему». Тереза характеризует первый год пребывания Фиделя у власти как год «сексуального недержания», а некоторые журналисты описывают сам приход Фиделя к власти как «сладострастную революцию».

Тридцать первого декабря 1959 года в десять часов вечера сеньора Касусо является со своими новогодними пожеланиями к Фиделю в его люкс в «Хилтоне». Фидель – в одной из комнат и, конечно, в компании с женщиной. Несколько минут она ждет, пока команданте закончит возню с гостьей. Затем он появляется с раскрасневшимся лицом и кричит Терезе: «Пошли, пошли со мной!» – и увозит сеньору Касусо в дом, где с некоторых пор обосновалась Селия со своими сестрами и где Кастро хранит свою самую лучшую униформу. Он хочет переодеться, прежде чем снова отправится в «Хилтон». Там уже готовится праздничный ужин. Селия отказывается ехать на торжество («Хотя она и надела уже вечернее платье, – вспоминает Тереза. – Она, видимо, ждала, когда он вернется»). Не выказывая явного недовольства, Селия спрашивает у Терезы, что стало с теми планами выйти замуж, которые у нее когда-то имелись. «Когда я ей сказала, что я их аннулировала, она ответила, что я права в том, что решила не выходить замуж, и что свобода – это самое лучшее из всего, что есть».

В этот вечер Терезе Касусо доведется стать сообщницей неверного Кастро, и через несколько месяцев на ней будет поставлен крест.

Юная Марита

Май 1960 года. В американской газете «Конфиденшл» опубликована статья, которая для Кубы равнозначна фитилю, поднесенному к пороховой бочке. «Фидель изнасиловал мою дочь»[50], – говорится в ней. Под статьей подпись: Элис Лоренц. Женщина рассказывает в статье о том, как ее двадцатилетнюю дочь Мариту похитил и изнасиловал Фидель Кастро. Первые же слова безутешной матери заставляют содрогнуться всю Америку. «Нет, Фидель, нет! Не позволяй им убивать нашего ребенка, не позволяй им убивать нашего ребенка!» Элис Лоренц пишет, что именно такие крики непроизвольно срывались с уст ее дочери, когда та – с 20 января – находилась в нью-йоркской больнице имени Рузвельта, восстанавливая здоровье после операции кюретажа[51], сделанной с целью предотвращения заражения крови. По утверждению Элис Лоренц, некий доктор Феррер по требованию Фиделя Кастро сделал аборт юной Марите, которая находилась уже на шестом месяце беременности. Однако несговорчивый доктор, согласившийся проделать эту процедуру лишь с дулом револьвера у виска, что-то напортачил, и девушку бросили в одном из номеров отеля, сочтя ее мертвой. Элис Лоренц в конце статьи обвиняет Фиделя Кастро – этого «преступника» – в том, что он угрожает ее дочери, что он «убьет ее и тем самым пытается помешать ей сообщить в прессе о том, что с ней произошло».

Элис Лоренц в юности жила во Франции, надеясь стать там комедийной актрисой. Она познакомилась с немецким моряком, капитаном Генрихом Лоренцем, и они обосновались вдвоем в Бремене. И как только молодому офицеру могло прийти в голову в Германии в середине 1930-х годов жениться на американке? В 1936 году Генрих Лоренц сидел на трибуне для почетных гостей во время церемонии открытия Олимпийских игр в Берлине, когда его подозвал Адольф Гитлер и спросил, не лучше ли подошла бы немецкому офицеру жена-немка. «Мой фюрер, я до сего дня еще не встречал в Германии женщин, которые были бы такими же красивыми и такими же умными, как моя супруга. Кроме того, она уже беременна»[52]. Такой шутливый ответ позабавил фюрера, и инцидент был исчерпан. Началась война. Однажды утром гестаповцы арестовывают Элис и ее пятилетнюю дочь Мариту и отправляют в концлагерь Берген-Бельзен. Обеим каким-то образом удается выжить, затем семья снова воссоединяется, и со временем Генрих Лоренц становится капитаном трансатлантического лайнера.

Двадцать седьмого февраля 1959 года втроем они совершают круиз по Карибскому морю на борту теплохода «Берлин»: Генрих и Элис решили побаловать дочь перед поступлением в Гейдельбергский университет. «Когда теплоход «Берлин», капитаном на котором был мой муж, зашел в Гаванскую бухту, его внезапно окружили кубинские катера, и на борт поднялись Фидель Кастро и вооруженные barbudos[53] – человек сорок», – вспоминает Элис. Капитан, не желая допустить каких-либо инцидентов, предлагает свое место за столом и свой ужин Фиделю Кастро. Он также представляет команданте супругу и дочь. После ужина Фидель уводит Мариту за руку на мостик, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Генрих Лоренц не может этому помешать. Стоя с Маритой на мостике, Фидель показывает ей огоньки, высвечивающие контуры ночной Гаваны. «Все это принадлежит мне, – шепчет он девушке на ломаном английском языке. – Куба принадлежит мне. Она очень красивая, не так ли? Тебе нравится то, что ты сейчас видишь?» Затем, прижав Мариту к себе, он решительно заявляет: «Я – Куба».

Страхи родителей Мариты развеялись, когда после нескольких дней отдыха у берегов Кубы они наконец-то отплыли в направлении Нью-Йорка. Однако они недооценили настырность Фиделя. «Кастро постоянно звонил по телефону из Гаваны. […] Он обещал ей золотые горы».

Любовь с первого взгляда посреди моря

Двадцать седьмого февраля 1959 года Марите Лоренц довелось познакомиться с руководителем Кубы гораздо ближе, чем могла предположить ее мать. Девятнадцатилетняя девушка стоит на мостике теплохода «Берлин». Она в приподнятом настроении и чувствует в себе смелость, которая раньше была ей неведома. «Я завела его в пространство между шлюпками, сказав, что хочу полюбоваться выстроившимися вереницей великолепными зданиями Гаваны […]. Мы обнялись, он зажал мое лицо в своих ладонях, а затем сказал: “Te quiero, mi cielo”[54]».

Прежде чем отпустить Мариту, Фидель узнал номер телефона в ее квартире на 87-й улице в Нью-Йорке и приказал принести ей десять стаканчиков мороженого со вкусом кокоса. Свою романтическую встречу с ней он закончил короткой заманчивой фразой: «Ты будешь королевой Кубы». Однако в этом даже не было необходимости.

Менее чем через две недели после этих событий Фидель отправляет свой самолет в Нью-Йорк. «Я была ошеломлена: почему он выбрал именно меня? Ведь стоит ему только захотеть – и любая женщина будет у его ног!» В аэропорте Гаваны Мариту ждут двадцать человек в униформе. Они отвозят ее в уже ставший знаменитым номер 2406 в отеле «Хилтон». Марита заходит в пустой люкс и видит густой туман из сигарного дыма. На полу – письма, документы и пластинки. Однако больше всего Мариту удивляет то, что повсюду разбросаны маленькие игрушечные танки и бронеавтомобили. Вскоре девушка понимает причину: «Фидель всегда оставался большим ребенком, он любит играть с миниатюрными моделями автомобилей и танков». Марита, все больше волнуясь, ждет более часа, когда же Фидель соизволит прийти, – ждет в том же коридоре, в котором несколькими неделями раньше Тереза ждала, когда ее примет команданте. Когда Фидель наконец появляется, он ставит пластинку с романтической музыкой и берет Мариту за руку. Более пятидесяти лет спустя Марита говорит об этой встрече, как о чем-то идиллическом: «Это самое лучшее из моих воспоминаний о пребывании рядом с ним. Я была в его руках, я лежала в кровати в отеле «Хилтон», я слушала песню “Piano Magico”[55]»[56].

Музыка была прервана пятью часами позже, когда в дверь забарабанил Рауль: он счел, что брат срочно нужен для решения государственных дел. «Не выходи из комнаты, жди здесь. Я тебя люблю», – шепнул Марите Фидель, прежде чем уйти. Однако день подошел к концу, а он так и не вернулся. На следующее утро Марита снова ждет Фиделя… Кастро в очередной раз использует чувства, которые он вызывает у представительниц прекрасного пола. Он назначает девушку своим личным секретарем. Длинные часы ожидания сменяются сортировкой писем, причем Марите – без особого энтузиазма – приходится читать восторженные письма женщин, адресованные Фиделю.

Марита пытается наладить отношения с Селией Санчес. Девушку интересует, бывают ли в распорядке дня ее любовника «бреши». «У него очень много работы», – вежливо, но уклончиво отвечает Селия. «Селия Санчес вела себя по отношению ко мне очень любезно, вежливо и очень учтиво. Единственной, кто когда-либо вел себя по отношению ко мне скверно, была американская актриса Ава Гарднер».

Марита и в самом деле перехватывает письмо Авы Гарднер – профессиональной голливудской актрисы. Красавица Ава приехала на Кубу вскоре после революции и поселилась на третьем этаже отеля «Насиональ». Весной 1959 года для нее была организована встреча с Кастро. Фидель вел себя более чем любезно. Он провел американку по всей своей штаб-квартире. Затем Кастро и Гарднер пили на балконе коктейли. Ава чувствовала себя польщенной. «Она с пафосом рассказывала о нем после своего возвращения, – вспоминает ее подруга Бетти Сикр. – Он произвел на нее очень сильное впечатление. Она говорила, что он полон хороших идей»[57].

Марита не может вынести того, что эта «женщина определенного возраста»[58] увлеклась Фиделем. Как-то раз утром, спустившись на лифте в вестибюль отеля, она видит сильно подвыпившую женщину, которая нажимает на все кнопки лифта подряд. Эта женщина поворачивается и заговаривает с Маритой напыщенным тоном. «Она подошла, пошатываясь, ко мне и сказала: «Так это ты та собака, которая живет с Фиделем и которая никого к нему не подпускает?» Затем она ударила меня ладонью по лицу!»[59]

Состояние алкогольного опьянения, возможно, не позволило Аве запомнить данное событие, зато Марита не может позабыть о нанесенной ей обиде. Когда во время следующего визита Авы к Кастро тот приносит для нее букет орхидей, Марита угрожает покинуть Фиделя. Однако Кастро умеет успокаивать разгневанных женщин. «Мы вскоре поженимся, ты согласна, моя маленькая немочка?» – спрашивает он у Мариты, вытирая ей слезы. Неделей позже он дарит ей золотое кольцо (18 карат) – своего рода подтверждение его обещания.

Однако при этом Фидель всячески волочится за иностранными актрисами, приезжающими на Кубу. Сильвана Пампанини – молодая, популярная и очень энергичная итальянская комедийная актриса – пользуется щедростью Фиделя: «Он приглашал меня везде и прислал такой огромный букет роз, что тот попросту не пролез в дверь фантастического номера люкс, который он предоставил в мое распоряжение. Когда же он понял, что я… что я в отношениях с ним была готова дойти до определенного рубежа, но не переступать его… он повел себя гораздо менее любезно. У меня всегда перед дверью стоял бородач с автоматом…» Кроме богатства, у Фиделя еще много козырей, с которыми он может заставить любую женщину почувствовать себя уникальной. «Он, разумеется, никогда не приглашал ни одну женщину с собой в горы Сьерра-Маэстра. Кроме меня. Во мне, по-видимому, имелось что-то такое, что тронуло его за душу»[60].

Не только одна Марита чувствует, что на нее давит тяжкий груз. Фидель, похоже, и сам придавлен грузом политической ответственности. Как-то раз ночью он будит свою юную подружку до наступления рассвета и отправляется вместе с ней куда-то на своем джипе.

– Что происходит? Куда мы едем?

– Понятия не имею. Мне просто захотелось куда-нибудь удрать.

Они едут до самых болот возле местечка Хирон, находящегося примерно в двухстах километрах от столицы. Фиделю приходится остановить автомобиль. У него, похоже, шалят нервы: он закрывает лицо ладонями. Наконец, нарушая тягостное молчание, он признается: «Я уже не знаю, что делать дальше». Марита молча его слушает. «Проблема заключалась в том, что врачи, учителя и экономисты драпали в Майами тысячами. Вся элита общества постепенно покидала Кубу, деловые круги относились к Фиделю враждебно». Марита советует команданте позвонить ее отцу и попытаться наладить диалог с властями США. Ответ Фиделя был довольно выразительным: «Он взял револьвер и выстрелил в аллигатора». Марита, зайдя в воду по колено вслед за Фиделем, пытается его образумить. «Это самое худшее из всего, что я помню. Он хотел заняться рыбной ловлей в этом местечке, называемом Сьенага-де-Сапата. Там очень много болот, которые кишели аллигаторами. Я очень сильно за него испугалась. Я боялась, как бы с ним чего-нибудь не случилось»[61].

Ночью у Мариты еще больше поводов для беспокойства, чем днем. «Когда он спал, я часами его разглядывала. Он мог в течение некоторого времени спать абсолютно спокойно, а затем вдруг – весь в поту – резко приподнимался и вскрикивал: «Где я?» Ему постоянно снились кошмары». Марита утешает его, как ребенка. Однако вскоре все ее внимание переключится на другое – совсем еще крошечное – существо: она беременна уже несколько месяцев.

Двадцать первого апреля Фидель приезжает в Нью-Йорк: его пригласили на международную конференцию. На всем пути от Центрального вокзала до отеля «Статлер» в районе Гарлем его машину сопровождает толпа, скандирующая его имя. Однако – всего после нескольких месяцев пребывания у власти на Кубе – американские власти встречают его довольно прохладно. Президент Эйзенхауэр не соизволил отложить партию в гольф для того, чтобы с ним встретиться, а потому выслушивать многочасовые разглагольствования команданте Кастро приходится вице-президенту Никсону. «Как бы ты ни старался, они все равно не станут тебе доверять», – заблаговременно предупредила его Марита. Сидя в своем номере в отеле, она терпеливо ждет возвращения Фиделя с конференции. Кастро возвращается, можно сказать, не с пустыми руками: вместе с ним в отель приезжают двадцать шесть симпатичных журналисток. «Он излучал энтузиазм. “Они все меня любят!”» Затем, глядя на себя в зеркало, он с явным воодушевлением добавляет: «Я похож на Иисуса. Я ношу бороду, у меня такая же походка, как у него, мне тридцать три года, как и ему». Марита же раздираема чувствами – любовь и страх от неожиданно нахлынувшего ощущения, что она сходит с ума. Другим женщинам удается тем или иным способом добиться возможности переговорить с Фиделем по телефону, и она не выдерживает, начинает ревновать. Провоцируя ссоры и горя желанием разорвать на части всех красоток, пытающихся переступить порог гостиничного номера, в котором обосновался Фидель, она орет ждущим в коридоре репортерам: «В этот люкс не зайдет ни одна! Здесь решаю я. Я – Марита. Фидель находится здесь в своих личных апартаментах. Это понятно?»

По произношению один из агентов американских спецслужб догадывается, что эта подружка Кастро – американка. Некоторое время спустя – в августе – с Маритой как бы случайно знакомится некий Фрэнк Стурджис. Этот агент ЦРУ, выполняющий особые поручения в Латинской Америке, уже успел поработать в Мексике, Венесуэле, Коста-Рике, Гватемале, Панаме и Гондурасе. Его главная задача – подрывная деятельность против режимов, которые могут угрожать господству США в Латинской Америке. В 1956 году он побывал на Кубе. Фрэнк вращается среди людей из ближайшего окружения Фиделя и Рауля. Однажды он, увидев, что рядом с Маритой никого нет, подходит к ней и шепчет на ухо: «Я могу тебе помочь, я знаю, кто ты такая…» Род занятий агента заставляет его поддерживать – пусть даже и грозящие всякими неприятностями – отношения с мафией (он даже фигурировал в записной книжке Ли Харви Освальда, предполагаемого убийцы президента Кеннеди). Специализируясь на различных темных делишках, мистер Стурджис также будет причастен к событиям, в результате которых в 1972 году разразится Уотергейтский скандал.

В один из вечеров в августе 1959 года в баре отеля «Ривьера» молоденькая любовница Фиделя Кастро встречается с одним из самых ушлых агентов американских спецслужб. У американца несколько иная версия относительно того, какой разговор состоялся у него с Маритой. По его словам, Марита тихонько спросила: «Вы можете помочь мне отсюда выбраться?»[62] Стурджис приступает к организации побега, и, конечно, он получает прямой доступ к Фиделю Кастро, который ему отныне обеспечивает Марита Лоренц. «Фрэнк сказал: «Возьми все документы, какие только сможешь». И я это сделала»[63], – признается Марита.

Пятнадцатого октября, когда Фидель находится в отъезде, Марита распоряжается подать ей завтрак в номер. После еды она вдруг чувствует слабость, ее движения замедляются, мысли – тоже. Находясь в полусонном состоянии, она понимает, что ее везут куда-то в автомобиле, что к ней подходит врач. Затем она – опять же как во сне – чувствует сильную боль и вскрикивает… Марита приходит в себя несколькими днями позже в номере отеля «Хилтон», но не в своем, а в каком-то другом. «Мой живот стал плоским и пустым, в нем уже не было ребенка». Один из самых близких товарищей Фиделя – Камило Сьенфуэгос – обнаруживает, что молодая женщина лежит в луже собственной крови. Не зная толком, как помочь, он со слезами на глазах пробует остановить кровотечение при помощи своих платков. Затем дает Марите поесть, время от времени пытаясь связаться по телефону с Фиделем. Он находит антибиотики и вызывает врача. У Мариты заражение крови. Ее отправляют в США и кладут в больницу. Почти в то же время Фрэнк Стурджис покидает Кубу и уезжает в Соединенные Штаты.

Именно тогда Элис Лоренц узнает, что ее дочь при смерти. Марита, закончив лечение, улетает в Германию – страну, где прошло ее детство, – чтобы обрести душевный покой. Однако она с ужасом наталкивается на статью своей матери, в которой та пытается изобразить ее жертвой жестокости и тирании нового хозяина Кубы. Марита неожиданно для себя оказывается в центре психологической войны между США и их бывшей колонией, решившей пойти по пути строительства коммунистического общества. Несколькими днями позже Камило Сьенфуэгос исчезает. Самолет, на котором он летел, сбивает одна из зенитных установок кубинской армии.

Опасное задание

Октябрь 1960 года. Джон Эдгар Гувер, директор ФБР, отправляет письмо Ричарду Бисселу, высокопоставленному работнику ЦРУ:

Во время разговоров с кое-какими друзьями Сэм Джианкана заявил, что Кастро скоро будет устранен. По его словам, он лично уже три раза встречался с теми, кто его убьет. Все приготовления завершены, вышеуказанные люди договорились с кем-то, чтобы тот положил смертельный яд в стакан или в еду Кастро»[64].

Марита Лоренц отдает себе отчет в том, что ей не удрать ни от ЦРУ, ни от Фиделя Кастро. Весной 1960 года ее завербовывает агент, которого зовут Алекс Рорк и который проводит очень большую работу по психологической обработке девушки. Ее привозят в учебный центр во Флориде и учат там обращаться с огнестрельным оружием. Ее подготовка проводится в рамках операции «40», цель которой – сдержать распространение коммунистических идей и усиление влияния коммунистов в странах, окружающих США, причем если надо, то и посредством физического устранения конкретных людей. Вскоре Марите сообщают ее задачу: она должна отравить Фиделя Кастро.

Для Мариты это злодейство имеет особую цену: ей обещают перевести на швейцарский счет два миллиона долларов. А еще из нее сделают героиню. Марита, уверенная в том, что Фидель ее бросил и что по его приказу был убит их ребенок, соглашается выполнить задание. Она уже на борту самолета авиакомпании «Кубана де авиасьон», когда ее охватывает тревога: ей ведь придется позвонить Селии Санчес и сообщить, что она, Марита, хочет увидеться с Фиделем. Селия наверняка подвергнет ее подробному допросу и постарается к Фиделю не допустить.

В ожидании встречи с Фиделем в номере отеля «Колина» Марита чувствует, как голова у нее идет кругом. «Если бы я увидела его в его люксе вместе с какой-нибудь женщиной, я, конечно, почувствовала бы такую ревность, что пристрелила бы обоих на месте, а затем выстрелила бы в себя». Возможно, «витамины», которыми ее пичкали в течение нескольких недель, имеют какое-то отношение к этим ее мыслям: «Это своего рода наркотик, от которого вы становитесь абсолютно аморфным. Не знаю, как вам объяснить… Вы становитесь не таким, каким были раньше… Вас все время уносит куда-то в сторону»[65].

Однако как только она оказывается лицом к лицу с Фиделем, месяцы тренировок, страхи и опасения тут же куда-то улетучиваются. В номере люкс 2406 она решает выбросить пилюли с ядом в унитаз. Марита снова попадает под действие чар своего любовника и со слезами на глазах бросается в его объятия. Проведя с Кастро последнюю ночь, она прощается с Гаваной и возвращается в Майами. Героини из нее не получилось.

– Вы в самом деле смогли бы это сделать, Марита?

– Нет, мои чувства были уж слишком сильными… Как бы я смогла его убить, если он не давал мне для этого никаких оснований? Я никогда не смогла бы этого сделать, я ведь не убийца… Я его любила.

Прощай, Гевара

Куба, октябрь 1967 года.

Куда я могу отправить тебе мое письмо? Ты ответишь, что я могу отправить его куда угодно, адресуя его какому-нибудь боливийскому подростку или какой-нибудь перуанской матери […]. Я все это знаю, Че, ты сам меня этому научил, и это письмо будет не для тебя. Как тебе сказать, что я еще никогда так не плакала […]. Я не могла в это поверить. […] Это невозможно, пуля не может прикончить то, что еще не завершено. Вы с Фиделем должны жить. Если вы не будете жить, то как же тогда смогу жить я? Вот уже четырнадцать лет, как умерли те, кого я очень сильно люблю, и сегодня я чувствую себя уставшей от жизни. Мне кажется, что я жила слишком долго, солнце больше не кажется мне таким красивым, как раньше, я больше не испытываю удовольствия от того, что вижу пальмы. Иногда […] мне хочется, чтобы мои глаза закрылись навсегда – так, как твои глаза[66].

Айде Сантамария не знает, куда отправить письмо, в котором излиты все ее страдания. Несколькими днями раньше – девятого октября – Эрнесто Че Гевара был убит боливийскими военными в маленькой школе деревни Ла-Игера. Геваре не удалось создать новый очаг революции в Боливии, он – преследуемый и без какой-либо поддержки – попал в засаду и не смог прорваться. ЦРУ и боливийская армия использовали шанс избавиться от неистового Че, стремившегося разжечь огонь партизанской войны по всей Латинской Америке. Он был схвачен и немедленно казнен. Чтобы иметь подтверждение личности убитого, палачи, прежде чем бросить труп в общую могилу, отрезали ему кисти рук.

Для Айде это страшный удар. Она, пережившая смерть брата и жениха во время штурма казарм Монкада, не могла выдержать этой последней потери: «Я не могу представить революцию без него. Как Фидель сможет обойтись без поддержки Че?»[67] – сетует она, беседуя со своей четырехлетней дочерью. Вскоре уйдет из жизни еще один из дорогих сердцу Айде людей: неисправимая курильщица сигарет «Честерфилд» Селия Санчес умирает 11 января 1980 года от рака легких. Фидель прилагает все усилия, чтобы спасти товарища по оружию. По распоряжению команданте Селию в обстановке строжайшей секретности везут в известную американскую клинику. Чтобы спасти соратницу и спутницу жизни, Кастро вынужден обратиться к своему вечному врагу.

Айде будит дочь, рыдая сильнее, чем в 1967 году, когда узнала о смерти Че: она подходит к кровати девочки, всхлипывая и проливая потоки слез. «Эх, Фидель… Дочь моя, кто теперь позаботится о Фиделе?»[68] Дружеские чувства Айде по отношению к Селии оставались неизменными на протяжении многих лет. Она постоянно повторяла своей малышке: «Если люди будут называть тебя по фамилии, говори, что твое имя важнее, что тебя зовут Селия в честь Селии Санчес и что именно так тебя и следует называть. Твое имя – самый прекрасный из всех подарков, которые я тебе дарила».

После утверждения на Кубе нового политического режима Селия становится доверенным человеком Фиделя. Платить по счетам, выставляемым отелем «Хилтон» (то сто тысяч долларов… то пятьдесят тысяч…), уже невозможно, и неразлучные Фидель с Селией обосновываются в одном из домов на 11-й улице. Это их секретное жилище превращается в настоящий рабочий кабинет. Самые важные документы обсуждаются именно здесь, причем иногда заседания затягиваются до рассвета. Обычно Селия отличается скромностью в одежде. Но грандиозные официальные церемонии, которые Санчес организует с целью представить Фиделя публике в наилучшем виде, скромностью не отличаются. Готовясь к таким действам, на которых Селия играет роль первой леди, женщина надевает роскошные вечерние платья и использует легкие духи – «Рив Гош».

За более чем два десятилетия совместной жизни в отношениях команданте и его доверенной особы только один раз случился кризис, да и то не из-за женщин, а из-за политики. Попытка Советского Союза прибрать к рукам Кубу, предпринятая в конце 1962 года, на некоторое время отдалила Селию от Фиделя. Накануне размещения на Кубе ядерных ракет средней дальности, нацеленных на Соединенные Штаты, могущественные покровители Фиделя потребовали замены личного секретаря Кастро на кого-нибудь из просоветски настроенных соратников. Команданте, однако, не стал мириться с попытками превращения Кубы в вассала СССР. Он заверил «старшего русского брата» в своих марксистских устремлениях, а затем, начиная с марта 1962 года, постепенно удалил из ближайшего окружения лица, навязанные Москвой. Фидель не может править без Селии, и он приблизил ее снова. С ней команданте пережил опаснейший кризис, который привел к противостоянию с президентом Кеннеди и который подверг нешуточной опасности мир во всем мире. Лишь Селия в столь тяжелой обстановке смогла дать Кастро разумные советы и оказать ему моральную поддержку.

Селия в последних письмах подруге Норе Петерс сбрасывает маску непоколебимо сильной женщины и признается, что отравляло ей жизнь в течение двух десятилетий, – это любовницы Фиделя. Марита Лоренц, по ее словам, была не более чем тривиальной «игрушкой». Тереза Касусо представляла собой секретаршу, которая была «достаточно умна и достаточно красива для того, чтобы претендовать на первое место, если бы только она не пресытилась его и нашей политикой». С этими и другими женщинами Селия знала, как следует себя вести. У нее была соперница, которой Санчес боялась. «Я ревновала к одной-единственной из женщин, встретившихся Фиделю на жизненном пути. Женщина эта – Нати. Эти индюшки у меня беспокойства не вызывали, а вот Нати – еще как. Мне даже кажется, что она заслуживала, чтобы он принадлежал только ей одной. И я ее тоже любила, я ее очень уважала. Однако я не могла его отпустить. Я его люблю. Более того, я не мыслю своей борьбы за будущее Кубы без него».

Любовь к Фиделю смешалась у Селии с любовью к революции, и ей пришлось избавиться от Нати и от других соперниц, чтобы сохранить идеал для себя. Однако цену за это она заплатила огромную. «Эх, Нора! Я не горела желанием стать революционеркой и, конечно, не горела желанием стать политиком […]. Мне кажется иногда, что бороться с Батистой, мафией и американским правительством было намного легче, чем совместить мою любовь к Кубе и мою любовь к Фиделю. Женщина не пресмыкается ни перед властью, ни перед деньгами, и ее, как это произошло со мной, не следует принуждать становиться революционеркой и политиком»[69].

Воспоминания о Селии в течение нескольких месяцев преследуют Айде. Однажды апрельским днем некий водитель врезается на своем автобусе в крыльцо посольства Перу. Он и несколько пассажиров, мгновенно выскочив, оказываются на территории посольства, то есть вне юрисдикции Кубы, они уже недосягаемы для Фиделя. Этот поступок – пример для других кубинцев, горящих желанием покинуть остров: они начинают в массовом порядке прорываться в посольства иностранных государств. Кастро, оставшись без Селии, неспособен помешать этому нарастающему бунту, в ходе которого кубинцы впервые осмеливаются поднять на смех «дядюшку Фиделя». Несчастных бьют кулаками и дубинками и издеваются прямо на улице. Данное событие шокирует Айде. Фидель уже не тот, каким она его знала. Сантамария пытается выступить в защиту недовольных кубинцев и ходатайствует о них перед братьями Кастро. Однако ее никто не желает слушать.

Двадцать шестого июля 1980 года, в годовщину штурма казарм Монкада, Айде Сантамария в своем кабинете засовывает ствол автоматической винтовки себе в рот и нажимает на спусковой крючок. Революция теряет последнюю «чистую душу».

Годом позже, в сентябре 1981 года, Фидель в последний раз встречается с Маритой Лоренц. После разрыва отношений с команданте она становится подружкой венесуэльского диктатора Маркоса Переса Хименеса. От этой связи у нее рождается ребенок. «Фидель был человеком ласковым и предупредительным. Маркос занимался любовью более эгоистически. Как только дело сделано, он говорил: “Большое спасибо, я чувствую себя уставшим, мне нужно уйти”», – вспоминает Марита, сравнивая этих двух мужчин. После двух десятилетий молчания она нашла в себе силы приехать на Кубу, чтобы повидать Кастро еще раз. Фидель сжимает ее в своих объятиях – не потому, что он испытывает какие-то чувства, а потому, что так положено по дипломатическому протоколу. Он давно ведет себя так, как принято в Советском Союзе. Марита заговаривает о том, как могли бы сложиться их отношения, если бы ее беременность не была прервана. Однако Фидель не хочет даже слышать о давнишних историях. Он предлагает Марите переехать на Кубу и наконец найти себе подходящего мужа. Пока он разглагольствует, Мариту охватывают ностальгические настроения. «Ты помнишь, Фидель?» Однако он на ее слова никак не реагирует. «Ты отдаешь себе отчет в том, что я сделала из любви к тебе?» Она кладет руку на его плечо, но ему пора уходить. Она задается вопросом, зачем она сюда приехала.

Секретная жена

Мирта, Нати, Тереза, Марита, Исабель и Селия исчезли из жизни Фиделя. Однако у Кастро всегда будет женщина, которая о нем позаботится. Однажды Фидель сказал своему другу Максу Леснику: «Мужчина, который, разведясь, снова женится, – не иначе как дурак»[70]. Тем не менее команданте все же решает жениться на женщине, которая живет в его тщательно оберегаемой от посторонних глаз резиденции уже около двадцати лет. «Только после смерти неразлучной с ним Селии – то есть после непоправимой утраты его жизни – в 1980 году он решает жениться», – рассказал автору этой книги бывший телохранитель Фиделя Кастро – Дельфин Фернандес[71].

Фидель познакомился с Далией Сото дель Валье в конце октября 1959 года, то есть тогда, когда произошел инцидент с самолетом, на борту которого находился революционер Камило Сьенфуэгос – тот самый Сьенфуэгос, который оказал первую помощь Марите, брошенной и истекающей кровью в одном из номеров отеля «Хилтон». Самолет рухнул в море неподалеку от прибрежного кубинского города Тринидад. На поверхности моря было обнаружено большое масляное пятно, и близкие Сьенфуэгоса срочно примчались в этот район в надежде отыскать самолет и его пилота. Далия – племянница чиновника, которому поручили руководить поисками – была прекрасной ныряльщицей. Высокая, с белоснежной кожей, она немедленно вошла в состав поисково-спасательной экспедиции в качестве водолаза. «Когда Фидель приехал в Тринидад, его познакомили с этой девушкой, и он сразу же в нее влюбился»[72].

Дельфин Фернандес сообщает более подробную информацию об этой загадочной спасательнице: «Далия представляла собой заурядную школьную учительницу, с унылой и запущенной внешностью. Ее волосы были плохо причесаны, а ногти – неухожены». Фидель после трех десятилетий безбрачия снова готов жениться, но не может быть и речи о том, чтобы делать из Далии первую леди: «Ей всегда приходилось находиться на втором плане. Она по требованию своего мужа избегала появляться на публике, тем самым являясь своего рода тайной Фиделя». Об их отношениях ничего никому не сообщалось вплоть до лета 2001 года, когда в газетах были напечатаны фотографии, на которых во время одного из официальных приемов рядом с Кастро маячила голубоглазая блондинка. «До этого никаких фотографий Далии не делалось. Именно мне поручили обнародовать эти фотографии и сообщить прессе, что у них пятеро детей», – рассказывает вышеупомянутый бывший телохранитель Фиделя Кастро.

Официальная пресса изображает таинственную Далию опытной садовницей, выращивающей экзотические розы в своем доме в Хайманитасе – престижном пригороде к западу от Гаваны. В этом жилище, окруженном со всех сторон тропическим садом, нет никаких излишеств. Обстановка состоит из комфортабельных диванов и простенькой деревянной мебели. Комнаты украшены приятными для глаза Фиделя картинами. По распоряжению команданте рядом с домом построили теннисный корт и баскетбольную площадку для пятерых его детей. Только лишь по имеющейся бытовой технике, которая на Кубе в большом дефиците, видно, что здесь живет кто-то очень важный.

Супруга Фиделя Кастро – женщина своенравная. «Она отправляет курьеров, чтобы те привезли ей одежду из самых лучших магазинов Парижа – «Шанель» или же «Диор». Она носит драгоценности и пользуется духами, хотя общается только со своими детьми и прислугой, потому что никогда не выходит на улицу», – рассказывает Дельфин Фернандес. Однако эта ее клетка не такая уж и золотая, какой может показаться: «Ей приходится молча сносить измены Кастро, о которых, к счастью, известно лишь очень узкому кругу близких людей». Этот брак отнюдь не заставил пылкого Фиделя остепениться. Подустав от спонтанных соблазнений и неуступчивых любовниц, он придумал для себя механизм получения удовольствия, о котором автору этой книги рассказал его вышеупомянутый бывший телохранитель. «Когда он видит на улице женщину и она ему нравится, он показывает на нее начальнику своей охраны – как показывают на рыбу на рынке, – и тот подает знак какому-нибудь из подчиненных, находящихся в автомобилях, едущих сзади. С этого момента начинается процесс предварительной проверки «жертвы». За ней начинают следить. После того как адрес установлен, выясняют, замужем ли она, и если замужем, то кто супруг. Если последний – член партии, ему поручают какое-нибудь ответственное задание, например отправляют в командировку за границу. После того как муж нейтрализован, к женщине с «обычной проверкой» являются сотрудники министерства здравоохранения. Под предлогом того, что на Кубе якобы начинается какая-то эпидемия, ее заставляют сдать анализ крови и сделать флюорографию. Если результаты удовлетворительные, ей сообщают – вдаваясь в красноречивую демагогию, – что руководитель страны выбрал ее в качестве близкой подруги. Все ее повседневные бытовые проблемы тут же решаются, ее материальные запросы удовлетворяются».

Фидель принял все необходимые меры для того, чтобы уберечь свою интимную жизнь от вмешательства извне – в том числе и от вмешательства его собственной жены, если та вдруг вздумает его ревновать: «У него есть в доме потайное помещение, известное под названием «комната 160», в которое не имела доступа даже Далия и в которой его всегда ждала красивая девица, готовая его удовлетворить».

Именно в этой резиденции Фидель и спасается от гаванской суеты, чтобы отдохнуть рядом со своей живущей в изоляции от внешнего мира женой. «Она, однако, очень коварная и терпеливая женщина, которая ждет подходящего момента для того, чтобы вырваться из его лап и начать командовать. Это наконец произошло во время болезни Фиделя в середине 2000-х годов», – рассказывает Дельфин Фернандес. Фидель, тем не менее, запрещает кому-либо называть Далию его супругой, то и дело повторяя, что он в своей жизни женился только один раз, но не уточняя при этом, на ком – на Мирте, на Селии или на революции.

Саддам Хусейн

Нефть в обмен на продовольствие

Я доверяю женщинам. Не верь мужчинам, они могут тебя предать. А вот женщины – преданные друзья, на которых можно рассчитывать. Если твоим другом является женщина, она тебя никогда не предаст.

Саддам Хусейн

Невеста «Тигра»

Багдад, зима 1993 года. Дворец Саддама Хусейна на правом берегу реки Тигр. В маленькой комнате, превращенной в медицинский кабинет, готовят инструменты для очень рискованной операции. Первая леди ждет. Вид у нее – решительный. Она непоколебима и не желает, чтобы ее руку уродовало это некрасивое родимое пятно. Скальпель тщательно стерилизуют, пятно вскоре будет удалено, шприц с обезболивающим средством уже на столе. Внимательно следя за тем, чтобы для высокопоставленной пациентки все было подготовлено идеально, доктор Ала Башир, тем не менее, забывает об одной маленькой детали. Операция проходит быстро и вроде бы легко. Однако врача смущает то, что из разреза уж слишком обильно сочится кровь. «Я забыл сделать ей местную анестезию, прежде чем начинать резать»[73].

Данный нюанс смущает его еще больше оттого, что Саджида ничего по этому поводу не сказала. «Она не издала ни малейшего крика, ни малейшего стона». Переживая за пациентку – и, возможно, уже волнуясь за свою собственную судьбу, – личный врач семьи Саддама Хусейна, как бы извиняясь, спрашивает:

– Было очень больно?

– Да… Однако если удается выдерживать общение с Саддамом, то можно выдержать и это.

Саджиде Тульфах, конечно, удалось выжить в ходе войны в Персидском заливе, которая постепенно подходит к концу. Американские бомбы почти год не падают на Багдад, войска сумели оказать агрессорам достойный отпор, хотя иракские потери живой силы составили двести тысяч, когда американцы вытесняли войска Хусейна из Кувейта. За безуспешную попытку превратить Кувейт в девятнадцатую провинцию Ирака пришлось заплатить очень высокую цену. Однако с завершением «Бури в пустыне» военные действия в Ираке не прекратились: вооруженные силы страны были брошены на подавление восстания шиитов на юге, а затем им пришлось сражаться с курдскими повстанцами на севере.

Третья война за четырнадцать лет пребывания у власти Хусейна сделала Саджиду невосприимчивой ни к каким мукам. Чтобы выжить, женщина превратила отречение от земных благ в повседневную процедуру, однако она никогда не отречется от Саддама, с которым знакома с детства.

Двоюродный брат Саджиды

Тикрит, 1947 год. Саддам Хусейн аль-Тикрити покидает родительский дом и находит пристанище у дяди по матери – Хейраллаха Тульфаха. Он твердо решил, что домой никогда не вернется. Десятилетний мальчик, еще до своего появления на свет оставшийся без отца, бежит из дому главным образом из-за отчима. «Моя мать снова вышла замуж. […] Но ей не повезло: Ибрагим аль-Хасан обращался с ней очень сурово. Конечно, так проявлялся менталитет этого сельского жителя […]. Я вставал очень рано и тут же отправлялся собирать хворост; это была моя ежедневная задача, как летом, так и зимой, какой бы ни была погода. Я также помогал матери пасти несколько имевшихся у нас коров и овец. Я старательно выполнял распоряжения Ибрагима аль-Хасана»[74]. Однако отношения между мальчиком и отчимом, частенько колотившим пасынка тростью, – отнюдь не идиллические, и у юного Саддама остается единственный выход: каждый день он старается как можно дольше находиться вне дома, чтобы избегать проявлений тирании отчима.

Сабха Тульфах – весьма энергичная женщина, которая всегда стремилась доминировать в семье. Она – бедуинка, перешедшая к оседлому образу жизни, но по-прежнему придерживающаяся обычаев кочевников. Сабха, например, гордится своими татуировками в виде маленьких кругов на щеках и носу. Она без тени смущения может пройтись по улице с обнаженными руками, хотя в сельской глубинке Ирака это считается бесстыдством. Когда-то даже ходил слух, что первый муж Сабхи – отец ее единственного ребенка – сбежал от нее, не сумев подчинить своей воле эту сильную женщину, которая получила в наследство от матери и бабки матриархальное мировоззрение. Сабха никогда не носила западную одежду, отказывалась фотографироваться. И была непреклонна в этом. Саддаму впоследствии не удалось даже уговорить тетку обессмертить себя на глянцевой бумаге, и племяннику пришлось пойти на хитрость: он разослал эмиссаров с целью отыскать художника, способного создать портрет человека без обязательного позирования. «Художник работал, спрятавшись за зеркалом, прозрачным с обратной стороны, чтобы Сабха даже и не подозревала, что ее рисуют», – вспоминает начальник протокольного отдела при Саддаме[75].

В доме дяди Тульфаха будущему премьеру Ирака живется гораздо лучше, в частности и потому, что там есть другие дети его возраста: девочки Саджида и Ильхам и их брат Аднан. Старшей из двух сестер как раз исполняется десять лет. Она вовлекает Саддама в свои детские игры, а вскоре они сделают вместе первый в своей жизни важный шаг – пойдут в школу.

Школа вызывает у маленького Саддама восторг, и вскоре он становится хорошим учеником. Однако за ним также закрепляется репутация заводилы, верховодящего среди одноклассников – детей именитых граждан. Саддам впоследствии расскажет одной знакомой семейной паре о своем первом дне в школе и о том, как он волновался относительно нижнего белья, которое на него надели в первый раз. «В тот день в школе он то и дело задирал свою дишдашу – традиционную арабскую долгополую рубаху с длинными рукавами, – чтобы продемонстрировать товарищам нижнее белье. Он думал, что это самое лучшее, что может быть у человека, и хотел его показать»[76].

Саджида тоже испытала, каково это – жить без отца. Хейраллах Тульфах – молодой, националистически настроенный военнослужащий, участвовал в борьбе против установленного в 1920 году протектората Великобритании над Ираком. Когда девочке идет шестой год, Хейраллах, пользуясь временным ослаблением англичан, пытается вместе с группой офицеров создать пронационалистическое правительство, ставя целью выдворить англичан из Ирака. Его арестовывают, и затем он пять лет сидит в тюрьме. Семье очень недостает отца, не хватает его зарплаты младшего лейтенанта, и Сабха едва сводит концы с концами в течение нескольких лет, что, однако, не сломит ее гордый дух.

Уволившись после освобождения в 1946 году из армии, Хейраллах Тульфах находит в Багдаде работу учителя. Он принимает в семью Саддама, своего племянника (мальчик – это все-таки рабочая сила), и в начале 1950-х годов обосновывается в квартале Аль-Харах, где соседствуют представители различных конфессий. Саддам по возможности подрабатывает – то продает сигареты, то зазывает клиентов для таксиста, то трудится официантом в кафе. Он хрупкий симпатичный подросток, которому иногда приходится отбиваться от приставаний мужчин, испытывающих физическое влечение к мальчикам.

Саджида ходит в христианскую школу Рахибат аль-Такдомах. Девочка учится очень хорошо. Сестры Тульфах растут суровыми девушками, поскольку Хейраллах воспитывает из дочерей настоящих бойцов. Они с детства заслушиваются рассказами своего героического отца, автора трактата под названием «Три вида существ, которых Аллаху не следовало создавать: персы, евреи и мухи» – настоящий программный документ юных иракских националистов. Иракцы, эти «пруссаки Аравии», должны, по его мнению, объединить арабский мир так, как пруссаки объединили всех немцев. Персы в этом трактате описываются как «животные, которых Бог создал похожими на людей», а мухи – как существа, глядя на которых «непонятно, зачем Бог их вообще создал»[77].

Дело жизни дяди Тульфаха

Саджида – свидетель первых политических порывов своего энергичного двоюродного брата. Саддам очень внимательно слушает поучения человека, заменившего ему отца. В 1952 году племянник участвует вместе с дядей в восстании против военного присутствия британцев в Ираке. Борьба за независимость считается у мужчин в доме дяди Тульфаха делом их жизни.

Стремясь идти по стопам своего наставника, Саддам двумя годами позднее пытается поступить в военную академию, но безуспешно. Саджида, мечтающая стать учительницей, продолжает учебу, а Саддам, махнув рукой на несбывшиеся надежды, становится главарем одной из подпольных молодежных группировок. В октябре 1959 года ему наконец предоставляется возможность отличиться. Прыткому юноше, не гнушающемуся вооруженных нападений, предлагают выполнить кое-какую грязную работу: пришедший к власти Абдель Керим Касем отказался от участия Ирака в предложенном Гамалем Абделем Насером проекте панарабской республики, тем самым нажив себе немало врагов. На него готовят нападение, для чего подбирают смелых людей. Задача Саддама – вести наблюдение и в нужный момент подать сигнал к началу. Покушение заканчивается полным провалом. Саддам – единственный, кому удается удрать (хотя пуля угодила в мягкие ткани голени). Переодевшись в женское платье, он покидает Багдад и отправляется в долгое путешествие через пустыню. Его путь лежит в Сирию. Саджиде уже не в первый раз доводится наблюдать, что мужчина вынужден покинуть дом из-за убеждений.

Некоторое время Хусейн кочует с бедуинами и вскоре добирается до Каира. В столице он живет на небольшие подачки сочувствующих идеям Насера. Он возобновляет учебу и поступает в лицей в очень престижном районе Докки. Позднее ему удается поступить на юридический факультет Каирского университета. Период подпольной деятельности, похоже, остался позади, и новоиспеченный студент проводит свободное время, попивая чай на летних площадках кафе «Индиана» и «Триумф», за шахматами разглагольствуя о социализме и арабском единстве. В эту пору своей жизни, как вспоминает один из близких Саддаму людей, он был тихим, робким, не склонным к общению с незнакомыми людьми[78]. За ним не замечалось никаких амурных делишек. «Я очень редко ходил на увеселительные мероприятия и тратил все свое время на чтение», – скажет он впоследствии. Впрочем, будущий премьер Ирака считает, что пора бы налаживать отношения с противоположным полом. Через несколько месяцев после приезда в Каир он пишет отчиму, что намерен жениться. Саддам сообщает, что решил, кто станет его супругой, – двоюродная сестра Саджида Тульфах. Реакция отчима на это известие более чем восторженная: «Слава Богу, мальчик поступил замечательно! Ведь брак во всех семьях, придерживающихся религиозных норм, во всей нашей стране – а тем более брак, заключаемый в юном возрасте – предотвращает распутство и защищает от искушения»[79]. Счастливый отчим немедленно отправляется к Хейраллаху, чтобы передать предложение Саддама, которое сразу же принимается.

Причины такой поспешности заключаются в следующем. Саддам влюблен в другую свою двоюродную сестру, которую пообещали другому мужчине. «Он говорил и думал о том, что женится на ней, это была его юношеская любовь. Саджида же была для него все равно как сестра. Ему было тяжело любить ее как женщину»[80], – вспоминает один из друзей Саддама. Это влечение Хусейна могло привести к распрям среди родственников. Согласно бедуинскому обычаю, называемому «подарок отца», Хейраллах пообещал старшую дочь своему приемному сыну еще когда те были детьми. Было бы предательством и оскорблением по отношению к щедрому опекуну Саддама, если бы юноша отверг «подарок» и предпочел другую девушку.

Этот брак, можно сказать, заключен «по почте», однако при этом имеется и западный элемент: будущий премьер прислал невесте обручальное кольцо. Поскольку их разделяет расстояние в 3000 километров, о брачной ночи, конечно, не может быть и речи. Тем не менее один из близких Саддама организует празднество по поводу помолвки, пусть и без участия невесты. Такого рода мероприятия не редкость в среде иракцев, вынужденных покинуть родину и жить за границей[81]. Затем Саддам устраивает для себя самого что-то вроде медового месяца: он едет в одиночку поглазеть на пирамиды, а потом совершает прогулку на судне по Нилу.

Саджида находится в Багдаде. Она присутствует при ссоре, которая приводит к распрям внутри клана Тикрити и даже к его расколу: Хейраллах и его двоюродный брат Хасан аль-Бакр оспаривают друг у друга пост главы новой партии «Баас» (Возрождение), занимающей лидирующие позиции в стране. В феврале 1963 года государственный переворот, подготовленный и совершенный совместными усилиями партии «Баас» и ЦРУ, положил конец правлению Касема – «предателя интересов арабов». Саддам возвращается на родину, чтобы «по-настоящему жениться на Саджиде».

Они наконец празднуют заключение брачного союза, причем по западному образцу, и позируют перед нанятым фотографом. Саджида украсила свой наряд брошью и сережками. На ее лице легкий макияж, темно-коричневые волосы подстрижены довольно коротко и свободно спускаются к плечам. Саддам слегка улыбается. Он ради такого случая сбрил усы. Шею будущего лидера сжимает классический галстук.

Молодожены селятся в квартале Рагиба-Хатун, в очень современном маленьком доме с решетками на окнах, с крытой террасой и клумбой с розами. Однако совместная жизнь длится недолго: в ноябре Саддама арестовывают. Военные решили, что обойдутся без партии «Баас». Если изгнание в Каире было для Саддама не очень-то обременительным, то теперь приходится маяться в настоящей тюрьме. Саджида уже вынашивает их первенца. Саддам вынужден общаться с молодой женой через прутья решетки. Саджида часто приходит навестить супруга и приносит ему то, в чем он нуждается больше всего, – книги. Однако главная ее задача – помогать Саддаму поддерживать связь с Мишелем Афляком и Хасаном аль-Бакром, которые разработали план побега Саддама. Проявляя мужество, достойное бойца, и изобретательность, Саджида прячет сообщения, адресованные мужу, в одежду новорожденного Удея, а наиболее важную информацию – в его пеленки.

Саддаму удается сбежать из тюрьмы в июле 1966 года – после того, как он пробыл за решеткой около двадцати месяцев. На этот раз будущий премьер обходится без помощи жены. Когда его везут из тюрьмы в здание суда, он приглашает своих охранников позавтракать в кафе. Дождавшись, когда они сконцентрируют все свое внимание на поглощении щедро предложенной им еды, он выскальзывает из кафе через заднюю дверь[82].

Саддам в подполье. Его задача – помочь Хасану аль-Бакру подготовиться к путчу с целью захвата власти. На этот раз будущий премьер со своей задачей справляется: в 1968 году его дядя захватывает власть в стране. Саддам становится министром образования и пропаганды, а также председателем Совета революционного командования (это был очень важный пост: тот, кто его занимал, считался потенциальным преемником руководителя страны). Саддам всецело отдается работе, уделяя очень мало внимания Саджиде и трем своим детям (в 1966 году у Саджиды рождается сын Кусей, а в 1968 году – дочь Рагад).

Хотя финансовое положение семьи Саддама значительно улучшилось, Саджиде приходится одной заниматься домашним хозяйством. Она сама покупает электробытовые товары. «Она, очень робкая и немногословная, заходит в магазин в черной абайе[83] – одеянии, скрывающем все тело – и ограничивается лишь тем, что показывает пальцем на предметы, которые она хочет приобрести, говоря при этом, что Саддам придет и заплатит за них позже», – вспоминает шурин продавца[84].

Всецело посвящая себя политической карьере, Саддам вскоре начинает добиваться в этой новой для него роли больших успехов. Он стремится завоевать репутацию лидера, исповедующего передовые идеи. Его манера одеваться становится образцом для окружающих: он обычно носит костюм с галстуком, а еще уделяет особое внимание своей обуви, неизменно изысканной, которая всегда начищена. В вопросах моды Саддам грамотно уделяет внимание деталям: он надевает то светлый в полоску костюм, то пиджак с четырьмя пуговицами, то костюм из ткани «пепита», то темный пиджак и запонки. Все это дополняется целой коллекцией галстуков, которые он меняет в зависимости от того, с кем предстоит беседовать, причем он не стесняется надевать галстуки самых ярких расцветок. «Он всегда был очень элегантным. Он питал особое расположение к изделиям французских кутюрье. Он гордился тем, как подбирает галстуки к своим рубашкам. Его обувь обязательно была кожаной. А еще он, нарядившись, использовал немного одеколона», – вспоминает его архитектор-ливанец Фавзи Чалхуб[85], отмечая при этом, что Саддам «мог менять одежду по три раза на день». Со стороны это могло казаться обыкновенным стремлением к элегантности, однако в действительности Саддам ведет себя так умышленно, противопоставляя свою внешность и манеру одеваться традиционной внешности и костюму власть имущих на Ближнем Востоке. Тем самым будущий премьер пытается создать себе имидж, более привлекательный для зарубежных дипломатов.

Дендизм и панарабизм

Дядя и отец будущей супруги Саджиды дал Саддаму возможность получить образование и обрести высокий социальный статус. Теперь Хусейн взрослый, и ему нужно создать имидж примерного мужа и отца. Рождение в 1972 году Халы дает ему возможность выставить себя напоказ в роли современного главы семьи. Редакции газет не скупятся на хвалебные статьи по поводу того, что у лидера социалистической революции родилась дочь, и даже публикуют на всю газетную страницу фотографии молодых родителей и малышей. Саджида – женщина скромная, высокообразованная, заботливая по отношению к своим детям и трудолюбивая – преподносится иракским женщинам, живущим в условиях нового политического режима, установленного в стране Хасаном аль-Бакром, в качестве примера для подражания. «История наших отношений такая же, как и у многих других людей», – говорит, однако, Саддам Хусейн о своей семейной жизни, давая интервью газете «Аль-Мара».

Саддам не забывает о том, что он выходец из среды бедных крестьян. Недостаточно быть добропорядочным главой семьи – нужны крепкие связи с видными молодыми людьми из высших слоев багдадского общества. Вскоре после рождения Халы Саддам решает расширить круг своих знакомых. Как-то раз некая парочка молодоженов устраивает вечеринку на реке Тигр. Они нанимают судно, танцуют, хохочут и пьют спиртное… Кто-то из гостей просит капитана причалить к острову.

«Когда мы сошли на песок, – вспоминает одна из приглашенных женщин, – мы с удивлением обнаружили молодого мужчину, который нас там ждал и двинулся нам навстречу. Он был одет в белый костюм. Его рубашка и обувь тоже были белыми. Он весь буквально сверкал при свете луны. Мы начали спрашивать друг у друга, кто это такой. […] Позади него стояли двое мужчин, которые ответили: «Это Саддам Хусейн». Мы все переглянулись, но никто из нас его не знал. В конце концов только я одна решилась задать вопрос громким голосом: “А кто такой Саддам Хусейн?”»[86]. Один из мужчин выводит эту группу из затруднительного положения, сообщив им, что перед ними – вице-президент Ирака. Саддам был прав: он еще неизвестен золотой молодежи страны, и ему необходимо превратить ее в своего союзника.

Он пожимает всем руки и предлагает выпить несколько бокалов. Их быстро приносят с одного из речных судов, которые будущий премьер разместил по всему периметру острова. Вскоре шампанское льется рекой. «Его очарование вскоре пленило каждого из нас, и мы замечательно провели вечер», – вспоминает Алия Сальби, жена того, кто в результате этой встречи станет несколькими годами позже командиром президентского самолета Саддама. Хусейн побеседует с каждой из парочек, познакомится со всеми лично. Его тактика сближения весьма специфическая: «Он начал с парочек, в которых женщины были особенно красивы. Он потанцевал в первую очередь со всеми имевшимися в нашей группе блондинками». Вице-президент постарался подружиться с каждым из мужчин, не забывая при этом об их женах: «Он никогда не проникался доверием к мужчине, если перед этим у него не получалось проникнуться доверием к жене этого мужчины». Дружба с Саддамом – это подарок, отказываться от которого нельзя. Хусейн очень часто устраивает встречи. Своих друзей он приглашает в яхт-клуб, куда он иногда приходит с Саджидой, хотя она, как вспоминает Алия, «была не очень-то общительным человеком».

Как-то вечером Саддам и Саджида, побывав на ужине, примерно в одиннадцать часов заходят в дом одного из своих друзей. Саддам усаживается в гостиной и, балагуря, в течение трех часов рассказывает о своих увлечениях – в частности об охоте – и о своих идеалах. Однако главный смысл такого общения не в словах: «Я всегда буду помнить его глаза. Они всматривались в каждого из нас, они внимательно нас разглядывали». В тот же вечер он присылает терпеливо слушавшим его коллекционное охотничье ружье – присылает в знак своей дружбы. По мнению Саддама, ружья – это нечто такое, что наиболее близко сердцу мужчины-араба. Только на втором месте его жена, а следом – его лошадь. Саддам, это доподлинно известно, приходил на вечеринки со своим ружьем чаще, чем со своей женой.

Подобные ночные прогулки Хусейна – повод пообщаться с любовницами. Как-то вечером он рассказывает новым друзьям о своей последней любовнице – Ханахе. «Она была для него не просто его подругой, а той, о ком он говорил, что она исполнит все его желания. Он поведал нам, как он ее убил. Она встретила другого мужчину, и Саддам стал ревновать. Он явился к ней домой и лично убил ее из своего пистолета, а еще убил ее мать, которая спала в своей кровати». Хотя не было обнаружено малейших следов этого – предполагаемого – убийства, Саддам любит о нем рассказывать: его друзья ведь должны его не только любить, но и бояться, и вышеизложенное становится одной из легенд его жизни, которой он пичкает людей так же щедро, как и подарками.

В июле 1979 года вице-президент Хусейн, войдя во вкус элитарной жизни, начинает вести себя еще активнее. Он расхаживает по улицам ночного Багдада, заходя в гости то к одним знакомым, то к другим. Еще он частенько звонит друзьям посреди ночи с сообщением, что скоро зайдет в гости, и просит при этом срочно пригласить каких-нибудь общих друзей. Он много пьет: «Его любимым брендом виски был «Чивас Ригал». Он прихватывал с собой несколько ящиков этого напитка каждый раз, когда отправлялся на какой-нибудь праздник». Саддам обожает танцевать, а особенно под западную музыку. «Он никогда не уставал танцевать, хотя и не был очень хорошим танцором», – вспоминает Алия.

Однажды июльским вечером Саддам является в гости к своим друзьям и, пребывая в игривом настроении, заявляет им: «Этот старик мне уже надоел» (имеется в виду Хасан аль-Бакр). Хусейну не нравится, что его дядя по поводу каждого своего политического решения советуется со слепой предсказательницей. Факт, что эта женщина, живущая в квартале Аль-Дубдже, по этой причине обладает огромным политическим влиянием, выводит будущего премьера из себя. «Он заявил, что приказал привести ее из дворца и лично ее убил». Правда это или выдумка, но Саддам умеет пощекотать нервы близким людям, он знаток человеческой психологии. «Она знала слишком много секретов», – мрачно добавляет Хусейн. Такими заявлениями вице-президент добивается нужного эффекта: «Мы любили его, он был обворожительной личностью, но при этом еще и боялись, а потому не могли ответить отказом ни на одну его просьбу».

Феминист по имени Саддам

Саддам уверен: успех у жен его друзей ему обеспечен, а поэтому он активизирует усилия по завоеванию политических симпатий представительниц прекрасного пола. Выставляя напоказ свой благополучный брак с Саджидой, он пытается утвердиться в роли советника иракцев по вопросам семейной жизни. Свои советы относительно семейного счастья он излагает в газетных статьях. «Самое важное в браке заключается в том, что мужчина не должен допускать, чтобы женщина чувствовала себя угнетенной только потому, что она – женщина, а он – мужчина», – заявляет он в газете «Аль-Мара» в 1978 году.

Саддам хочет завоевать сердца иракских женщин, поднимая вопросы эмансипации: «Полное и окончательное освобождение женщин от всех ограничений, наложенных на них в прошлом в эпоху мракобесия и гнета, – одна из фундаментальных целей нашей партии и революции […]. Женщины ведь составляют половину общества. Если женщина не будет свободной, высокосознательной и образованной, наше общество останется недоразвитым и не будет свободным»[87]. Он подытоживает свои размышления на данную тему в одном решительном заявлении: «Презирать женщину – это значит предавать революцию». На одном из своих первых митингов он провозглашает, что пытаться быть «опекуном женщин» означает «вредить родине и народу». Саддам редко использует слово «женщина», не добавляя при этом ласковые определения, как «обожаемая», «уважаемая», «возвышенная», «самоотверженная».

Этому явному феминисту удается создать в сознании многих иракских дам культ своей личности. Он для них не просто политический лидер, а их близкий родственник. Поэтесса Сагида аль-Мусави воспевает эту зарождающуюся привязанность: «Он – друг и образец для подражания, он – домашний очаг, он – сын страны. Саддам – это сердце, зажженная свеча, воспоминание, слеза, земля и ее народ из чистой воды, украшенной розами. Саддам – это весь Ирак»[88].

На съезде Всеобщего союза иракских женщин Саддам произносит пламенные речи, настойчиво призывая мужчин «уважать своих супруг и принимать во внимание их нужды». Неожиданно прилетев на вертолете к одному из местных руководителей, он видит, что тот – растолстевший, плохо побритый и – самое ужасное – не очень-то заботящийся о гигиене рта. Вице-президент реагирует мгновенно, он собирает всех и торжественно заявляет: «Нужно посадить вас на диету, побрить и почистить вам зубы. Подумайте о своих женах – иракские женщины не должны терпеть такое![89]» Всем партийным функционерам и в самом деле незамедлительно предписывается соблюдать диету, причем первым начинает это делать сам Саддам. Через некоторое время вышеупомянутый местный руководитель сбросит тридцать килограммов, Саддам – двенадцать.

Хусейн дает и другие советы относительно гигиены тела. Как-то, выступая по иракскому телевидению, он заявляет: «Мужчина не может являться ни на партийное, ни на семейное собрание, если от него пахнет потом! Пусть ежедневно принимает ванну! Женщины же должны принимать ванну дважды в день, потому что их запах более тонкий, чем у мужчин, и более заметный. А если женщина не умеет пользоваться зубной щеткой, то пусть чистит себе зубы пальцем».

Однако затем Саддам – какими бы ни были его взгляды – ведет себя менее прогрессивно в вопросах как равенства, так и гигиены. Его заявления в течение года становятся более умеренными. Внедрение революционных принципов в жизнь откладывается на более поздний срок. Саддам, готовящийся встать во главе государства, не может позволить себе, заигрывая со слабым полом, отвернуться от пола сильного. Он высказывается уже в более традиционном стиле: «Женщина должна подчиняться своему мужу, поскольку он является главой семьи и опорой дома, и в данных его ипостасях последнее слово за ним». Консерватизм теперь звучит и в его заявлениях относительно роли женщины в обществе: «Если мужчина проявляет себя в армии, то женщина проявляет себя в воспитании детей. Эти две задачи являются взаимодополняющими и относятся к фундаментальным обязанностям человека по отношению к обществу». Требование усиления «опеки над женщиной» – это надуманная проблема. Это может «исказить понимание правовых вопросов, и тогда агентам империализма будет к чему придраться». С другой стороны, если быть слишком щедрым по отношению к женщинам, то это может парализовать революцию.

И цель достигнута. Шестнадцатого июля 1979 года Саддам Хусейн становится главой государства, совершив дворцовый переворот и отстранив своего дядю Хасана аль-Бакра от власти. Заигрывания Саддама с иракскими женщинами отныне проходят на самом высшем уровне.

Саддам и его почитательницы

«Вы всегда в моем сердце: я слушаю ваш красивый голос, и мне кажется, что вы находитесь рядом со мной. Я вижу ваши глаза и вашу улыбку, и мне кажется, что вы смотрите на меня и улыбаетесь […]. Не проходит и дня, чтобы я не подумала о вас, – и утром, когда я просыпаюсь, и вечером, когда я ложусь спать. Своими успехами я обязана вам: вы ведь настоятельно порекомендовали нам, школьницам, хорошо учиться. В этом году меня объявили лучшей ученицей класса»[90].

Эта юная ученица лицея Ашти Марбен пишет новому президенту о своей любви и преданности. Как и многие иракские женщины, девушки и девочки, она 16 июля 1979 года видит на экране телевизора лицо нового сильного лидера страны. Представительницы прекрасного пола, собравшись перед черно-белыми телевизорами, живо комментируют высокое качество сшитой на заказ одежды Саддама. Этот мужчина с «такими блестящими глазами, с улыбкой вступающий в конфронтацию с великими державами мира, чтобы отвоевать наши богатства, сразу же покорил мое сердце», – отмечает Ашти.

Заигрывания Саддама со слабым полом не оставляют равнодушными юных телезрительниц, и те ждут его выступлений по телевидению с бóльшим нетерпением, чем очередной серии популярных сериалов. Он ежедневно появляется на экранах телевизоров, обращаясь к иракцам «медленным, бесстрастным, мелодичным» голосом[91].

Политические симпатии смешиваются у Ашти с другими, более романтическими чувствами. Она сравнивает самых могущественных мужчин планеты: «Среди моих кумиров был Фидель Кастро, потому что он вел себя очень скромно и ездил по своей стране на джипе, вступая в разговоры с простыми людьми. Мне также нравились германский канцлер Вилли Брандт и французский президент Валери Жискар д’Эстен. Он выиграл президентские выборы, и я этому ничуть не удивилась, потому что он был гораздо элегантнее своего соперника. Тем не менее моим абсолютным кумиром был наш президент Саддам Хусейн, который далеко превзошел всех государственных деятелей, а особенно в том, что касается элегантности и обаяния».

Саддам Хусейн очень силен по части завоевания симпатий прекрасной половины населения страны. Возможно, тайна его привлекательности кроется в его взгляде: «Он – хищник! У него самые красивые в мире глаза: они нежные, как шелк», – восторгается вышеупомянутая почитательница Саддама. Другая представительница прекрасного пола – Сельма Мушин, супруга иракского политического деятеля и гуманиста, – познакомившись с Саддамом еще во время его пребывания в Египте, тоже впоследствии обратит внимание на «сногсшибательные глаза» президента Ирака: «Его улыбающиеся глаза контрастировали с его униформой. Он смеялся вместе со всеми, но не сводил взгляда с меня. «Он не может быть плохим», – сказала я себе. Под его взглядом, однако, человек чувствует себя уязвимым»[92].

Мужчины робеют под этим взглядом, который очень трудно вынести и который пронизывает насквозь. «Невозможно было смотреть ему прямо в глаза. Они были очень красивыми, женскими, однако в них имелось что-то необычное, делавшее их жуткими – даже когда он улыбался»[93], – вспоминает Фавзи Чалхуб.

Не только его глазам, но – еще даже в большей степени – всему его лицу вскоре приписывается очень много необычного. «Солнце светило на нашего президента […]. Меня вдруг так очаровал вид его ушей, что я уже больше не слушал, о чем он говорит. При свете солнца мочки его ушей стали прозрачными – как будто были сделаны из серого воска», – вспоминает его личный врач Ала Башир. Саддам очень много внимания уделяет своей внешности. Когда президент начинает седеть, его личный врач не придумывает ничего умнее, кроме как посоветовать ему сбрить усы и бакенбарды. «Саддам пристально посмотрел на меня […]. Уж лучше бы я вообще ничего не говорил, тем более что мне ведь было известно, что он красит свою шевелюру и свои усы».

Но, может, истинная причина привлекательности Хусейна кроется в его обостренном ощущении моды, его четырех сотнях брючных ремней, его кожаной обуви – такой узкой, что у него появляются мозоли, прежде чем она разнашивалась. Саддамом восхищаются даже не склонные к похвалам политики: Жан-Мари Ле Пен очарован этим «арабским де Голлем»: «Каждый раз, когда я его видел, он неизменно был шикарно одет – в мягкий, как шелк, голубой льняной костюм с идеально подобранным галстуком. Он всегда был очень элегантным и отличался весьма изысканной учтивостью»[94]. Гардероб Саддама – такой же неисчерпаемый, как и его нефть – дал повод для «обвинений в дендизме». Его личный портной – армянин Саркис – организует доставку из крупных европейских столиц одежды самых модных фасонов.

У Саддама имеются свои правила относительно того, как следует обращаться с женщинами и им угождать. Он доводит эти правила до уровня философии: «Женщины любят иметь больше, чем им реально нужно. Зайдите на рынок в любой день – и вы это заметите. Они никогда не бывают довольны тем, что нашли. Это у них нечто врожденное, причем не имеет значения, глупые они или умные, из деревни они или из Багдада. И пытаться заставить их измениться – бесполезно»[95].

О том, насколько привлекательным Саддам Хусейн сумел быть для женщин, можно судить по шутливой фразе его близкого друга Абу Худы аль-Кобейси: «В него влюбилась даже его собственная сестра!»[96]

Саддам выставляет себя в самом лучшем свете, и его обаянием восхищаются не только в Ираке, но и за его пределами. «Ему очень нравилось находиться в окружении женщин. Как-то вечером в конце 1979 года его начальник канцелярии позвонил мне и сказал, что они организуют вечеринку. Шофер отвозит меня во дворец, и я вижу там семерых великолепных женщин-бразильянок. Одна из них некоторое время назад послала нашему президенту письмо, в котором написала, что ей очень нравится все то, что он делает в Ираке, и что ей хотелось бы с ним встретиться. Саддам в ответ пригласил в Ирак и ее, и всех ее подруг и позаботился о том, чтобы для них устроили туристические экскурсии», – вспоминает Фавзи Чалхуб.

В кабинете Саддама

Но не все иракские женщины имеют возможность познакомиться со своим новым президентом настолько близко. В феврале 1979 года обстановка в соседнем Иране становится неспокойной. Шаха Мохаммеда Резу Пехлеви сменяет воинственный аятолла Хомейни, намеревающийся экспортировать соседям свой вариант революции, причем иранские революционеры на эмансипацию женщин смотрят совсем по-другому.

Саддам, частенько посещавший элитные охотничьи клубы столицы вместе с Саджидой, изменит свою ночную жизнь. «С той поры он будет предаваться развлечениям исключительно в семейном кругу, внутри дворцов, и с гораздо более узким кругом участвующих. Саддам не хотел давать исламистам повод для нападок на его слишком либеральные и прозападные нравы»[97], – вспоминает Ияд Афляк, советник президента Ирака и сын идеолога и одного из основателей партии «Баас» Мишеля Афляка. Поэтому оказаться в непосредственной близости от Саддама Хусейна женщины могут только лишь в его личном кабинете во Дворце республики.

Ашти Марбен – юная почитательница Саддама Хусейна, написавшая ему письмо – неожиданно получает возможность приблизиться к своему идолу. Она моет голову, обливается духами, делает легкий макияж. Девушке известны вкусы Саддама: он любит, когда от женщин пахнет духами, но неодобрительно относится к тем, кто использует слишком много косметики. «Стоя в трех или четырех метрах от него, я пожирала его глазами. Он был намного красивее, чем на фотографиях! Он был таким элегантным! […] У меня по телу побежали мурашки – как будто разделявший нас воздух был наэлектризован. От него исходила, достигая меня, неукротимая сила. Эта огромная сила притягивала, пронизывала меня и заставляла вибрировать каждую клеточку моего тела». Неожиданно Саддама заслоняет от нее какая-то женщина. Супруг этой дамы хочет жениться на другой. «Только вы один можете вернуть мир в мою семью», – умоляет она президента. «Я с ним поговорю», – великодушно отвечает Хусейн. Снова оказавшись лицом к лицу с Саддамом, Ашти не в силах пошевелиться. «Подойди поближе и поприветствуй меня», – бодро говорит он, вставая и выходя из-за стола. Саддам приближается и заключает девушку в свои объятия. «Я положила голову на его плечо и почувствовала, как моя щека коснулась ткани его костюма, – вспоминает Ашти. – Я вдохнула запах его духов. Это были райские духи!.. Это были не какие-нибудь обычные благовония и не лосьон, используемый после бритья, а настоящие райские духи, от которых я опьянела. Мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок от удовольствия». Саддам пускает в ход свое обаяние.

– Я получил твое письмо. Ашти – это курдское имя?

– Я не курдянка, я христианка.

Саддам – с плохо скрываемой досадой – заявляет в ответ:

– Курды, христиане и арабы – мы все иракцы, между нами нет никакой разницы.

Прежде чем выпроводить Ашти, Саддам дарит ей фотографию, на которой он указывает дату их встречи: 18 сентября 1980 года. Впрочем, это был не единственный его подарок: по его распоряжению для нее подготовили небольшую коробку с надписью позолоченными буквами: «За особые заслуги». Внутри лежат швейцарские позолоченные настенные часы с черным циферблатом, на котором изображен портрет Саддама. Он также положил в коробку тысячу динаров банкнотами.

Саддам, принимая у себя в кабинете женщин, ведет себя с ними гораздо терпеливее, чем с мужчинами. Единственное нерушимое условие – не следует обсуждать его политику. «В его кабинете позволялось и плакать, и повышать на него голос. Он относился к этому спокойно», – вспоминает Сельма Мушин, у которой, надо отметить, о визите в кабинет президента осталось горькое воспоминание. В просьбе, с которой она обратилась к Хусейну, не было ничего романтического: ее мужа – политического деятеля, которого предшественник Саддама собирался назначить на пост министра иностранных дел – посадили в тюрьму, ничего не сообщив его родственникам. Молодая супруга узника слегка подкрасила губы и напудрилась перед тем, как ходатайствовать за своего мужа.

– Я знаю, зачем ты пришла – просить за своего мужа, – говорит Саддам. – Он – никчемный человек, он не заслуживает того, чтобы быть на свободе.

– Это ваше мнение, Ваше Превосходительство. Что бы вы ни сказали, я соглашусь с вами и подчинюсь вам.

– Я считаю, что твой муж ведет себя надменно. Он думает, что все знает.

Саддам встает и, обогнув письменный стол, подходит к собеседнице. То, что происходит потом, похоже на страшный сон, который все никак не удается забыть. «Он грубо обхватил меня за талию и принялся обнимать и ласкать. Он непрерывно меня везде щупал, в том числе и мои интимные места – грудь, бедра. Затем он мне сказал: “У тебя хорошее тело, береги его, заботься о нем, ты – красивая”». Он произносит эти слова тихим голосом. На протяжении десяти минут Сельме приходится терпеливо переносить то, что ее тискает Саддам.

– Вы знаете, кто я такая? – бормочет Сельма, пытаясь его отвлечь.

– Конечно. Саддам Хусейн знает каждого иракца, – говорит он, смеясь.

Она обещает отдаться ему, если он прикажет выпустить ее мужа из тюрьмы.

– У меня нет необходимости испрашивать у тебя разрешения, чтобы взять тебя, если я тебя захочу. Будет ли он в тюрьме или на свободе, как только я захочу тебя, я овладею тобой, – говорит в ответ Саддам.

Впрочем, он оставляет гостью в покое, а, решив проявить милосердие, отпускает. Он даже приказывает отвезти Сельму домой на белом президентском «Мерседесе». Шофер ограничивается тем, что с понимающим видом говорит пассажирке: «Ты можешь курить». Мужа Сельмы вскоре – неожиданно для самого узника – освобождают. «Саддам в действительности не хотел мною овладевать – он хотел всего лишь унизить меня из-за моего мужа и заставить меня и моего мужа почувствовать, что он, Саддам, обладает властью и над ним, и надо мной»[98], – вспоминает Сельма. «Я была не в его вкусе – маленькая, черноволосая. Ему нравились высокие блондинки», – добавляет она.

Саддам Хусейн умеет использовать женщин. Они, иногда выступая в роли орудия его дипломатии и пропаганды, являются верными союзниками. Он любит окружать себя сотрудницами, доверяет им ключевые посты. Как-то в министерство здравоохранения, деятельности которого Саддам уделяет большое внимание, обратилась некая женщина-врач по имени Мабуза. Она заявила, что изобрела мазь, излечивающую болезнь, от которой умирает много солдат на фронте, – гангрену. Ее не восприняли всерьез и стали над ней насмехаться, и она решила обратиться к самому президенту. Саддам поспешно ей отвечает: «Я по своему опыту знаю, что очень много новых и прогрессивных идей – таких, как ваша, – с трудом преодолевают бюрократические барьеры, имеющиеся в нашей стране»[99]. Он приказывает секретарю оказать всяческое содействие этой «ученой», чтобы как можно быстрее начать извлекать пользу из ее изобретения.

Мабуза, сопровождаемая личным телохранителем президента, отправляется в кардиологический центр, который носит имя Саддама Хусейна и которым руководит профессор Салех. Она мажет своей мазью национального героя – генерала, у которого обе ноги омертвели. Руководитель центра относится к изобретению очень настороженно и втихаря отдает мазь на анализ, в ходе которого выясняется, что препарат не только не дает никакого эффекта, но еще и представляет собой питательную среду для различных вредоносных бактерий. Шарлатанку тут же выдворяют из центра, но она, не угомонившись, идет жаловаться прямо во Дворец республики. Директора кардиологического центра вскоре увольняют, и Мабуза получает собственную исследовательскую лабораторию. Ноги генералу ампутируют.

Когда женщины не приходят к Саддаму сами, он «вербует» преданных сторонниц во время своих многочисленных визитов в университеты и в партийные органы. Он находит применение их талантам и назначает их на должности в соответствии с их способностями. Кроме восхищения, которое они выражают по отношению к президенту, Саддам пытается добиться от них каких-либо дел на пользу государства.

Год 1980-й начинается для Саддама весьма благоприятно. Президент считает, что Хомейни попытается захватить иракские территории, на которых проживают шииты – в том числе и святой город Надаф. Поэтому, воспользовавшись временным ослаблением иранских вооруженных сил, вызванным устроенными Хомейни «чистками», Саддам решает нанести упреждающий удар. Двадцать второго сентября 1980 года Саддам объявляет войну извечному врагу иракцев – Ирану, используя в качестве повода давнишний территориальный спор относительно реки Шатт-эль-Араб, образованной слиянием Тигра и Евфрата. Как ни странно, период первых месяцев войны с Ираном был в жизни Хусейна одним из самых счастливых. Он почти каждый вечер отправляется куда-нибудь развлекаться. На увеселительных мероприятиях для него изо всех сил стараются и танцовщицы, и певицы. Певицы, надрывая легкие, садятся ему на колени и исполняют традиционные крестьянские меланхолические песни, которые берут президента за душу. «Мы уходили с его увеселительных мероприятий с мигренью, вызванной бедуинской музыкой и жаркими спорами о войне […]. Ему хотелось, чтобы в такое время все находились вокруг него», – вспоминает Алия Сальби.

После начала войны с Ираном все больше иракцев призывают в армию и отправляют на фронт. Эта война станет еще одним поводом для активизации заигрываний президента Саддама Хусейна с иракскими женщинами. Чтобы крепко удерживать страну, втягивающуюся в беспощадную войну, ему необходимо найти многочисленных сторонниц и провести с ними соответствующую работу. К мерам, направленным на искоренение многоженства, и к предоставлению женщинам права на развод добавляется право голоса на выборах. Идеализация женщины найдет свое проявление при создании Музея мучеников: одна из экспозиций в нем посвящена женщине, погибшей от иранской ракеты вечером того же дня, когда она вышла замуж. Платье новобрачной и ее обувь являются частью этой экспозиции. Погибшая изображена устремляющейся в рай. Заигрывания Саддама с прекрасным полом Ирака дают свои результаты. Поэтесса Сагида аль-Мусави восхваляет руководителя страны: «Саддам подобен реке, текущей, неся добро, между огнем и светом, Саддам – это наш ключ от рая». Внимание хозяина Ирака обращено уже не на западные державы, а на иракские границы. Он меняет костюмы, сшитые в соответствии с самыми последними веяниями западной моды, на одеяние, в котором он будет ходить вплоть до того момента, когда его свергнут, – оливково-зеленую полувоенную униформу партии «Баас».

Президент сильно занят проблемами, связанными с ведением изнурительной войны с Ираном, поэтому уделяет все меньше внимания делам клана Тикрити. Обязанности главы семьи все чаще приходится исполнять Саджиде.

Образцовые девочки

Хотя Саджида и не мелькает рядом с супругом во время его ночных прогулок и на прочих мероприятиях, на которых спиртное льется рекой, она, тем не менее, является значимой фигурой в процессе восхождения Саддама к вершинам власти. Эта бывшая образцовая ученица стала сначала учительницей, а затем директрисой одной из школ совместного обучения[100], и занимала эту должность вплоть до захвата Хусейном власти в стране. Саджида оставляет пост руководителя учебного заведения, которое пользуется авторитетом у багдадской элиты и в котором обучаются отпрыски лучших семей страны, только для того, чтобы помогать супругу выполнять его новые функции. Она пытается придать убедительность смелой политике, проводимой Саддамом относительно образования женщин. Одна за другой вырабатываются и реализуются программы ликвидации безграмотности, ими вскоре охвачены девяносто пять процентов населения. Все девочки должны ходить в школу. Женщинам открывается доступ в вооруженные силы и в военные академии, а некоторые даже становятся летчиками-истребителями.

По мере того как Саддам отдается своей безудержной страсти к политике, Саджида посвящает себя своим дочерям и жизни во дворце, где она решительно и властно распоряжается на официальных приемах. Разнообразные шикарные мероприятия устраивают часто. Гости, приглашенные на грандиозные танцевальные вечера во дворце, с почтительным видом подходят к первой леди, и та приветствует их легким кивком головы и равнодушной улыбкой. Оркестры играют национальные мелодии, под которые жены министров танцуют вокруг Саджиды. Они стараются показать ей своих дочерей, достигших брачного возраста, в надежде на то, что она заприметит их в качестве невест для двух своих сыновей – Удея и Кусея, – самых видных женихов Багдада.

Пока дамочки из высшего общества толкутся вокруг Саджиды, их дочери танцуют вокруг Рагад и Раны. Старшая из дочерей Саджиды – решительная молодая женщина, преподающая идеологию партии «Баас» в школе при дворце. Дочь командира президентского самолета Саддама – Зайнаб Сальби – вспоминает об «образцовых девочках» Хусейна: «Рана, очаровательная средняя сестра, была моложе меня на два года. Хала была моложе на семь лет, она представляла собой избалованного ребенка, и все знали, что она любимица Саддама». Во время устраиваемых в президентском дворце увеселительных мероприятий девочки дурачатся и наблюдают за всем, что происходит вокруг. «Я помню, как Рагад шла по залу, излагая свое мнение о таких пустячных вещах, как мода. Я вместе с другими девочками шла, семеня, вслед за ней – так, как будто она была Саддамом, а мы были ее телохранителями».

Мода наряду с различными сплетнями является излюбленной темой разговоров. Латиф Яхиа, одноклассник Удея, вспоминает, как выглядела первая леди, появляясь на публике во время организуемых во дворце увеселительных мероприятий: «Единственное, что заботило эту женщину больше, чем ее одежда, – так это как бы приобрести побольше драгоценностей. Во время ее редких появлений на подобных мероприятиях драгоценности были главной темой ее разговора. Она могла подолгу восторженно рассказывать о том, откуда у нее появилось то или иное кольцо и в каком городе, возможно, были куплены те или иные серьги»[101].

Дочерям Хусейна в период войны запретили покидать территорию страны. Они не могут ездить за покупками в Лондон и Париж. Чтобы как-то утешить девиц в таком горе, им привозят каталоги с четырех сторон света: нужно всего лишь ткнуть пальцем в какой-либо фигурирующий в каталоге предмет, чтобы его срочно доставили. В президентском дворце происходят какие-то странные события, связанные с платьями. «Одна из самых модных женщин – Тамара – часто замечает, что кто-то берет ее одежду, иногда возвращая, а иногда и нет. Одно из платьев уже нельзя больше надевать, потому что портной распорол его по швам, а затем снова сшил, так как ему приказали изготовить точь-в-точь такое же». Каждый приход тех или иных женщин в гости к дочерям Саддама становится своего рода показом мод, и каждый наряд активно обсуждается. «Это был просто скандал, если кто-то надевал одно и то же два раза подряд», – вспоминает Зайнаб.

Супруга президента

Саджида тоже стремится не отставать от моды. Она заказывает для себя наряды тем женщинам, которые имеют возможность отправиться куда-нибудь за границу – например, жене командира президентского самолета Алие Сальби. Некоторые из дам, покупавших что-то для Саджиды, жалуются, что первая леди не очень-то торопится вернуть потраченные деньги. Наконец в один прекрасный день Хусейн дает супруге разрешение съездить за границу в компании двух своих тетушек. Он выдает каждой десять тысяч долларов на то, чтобы они себе что-нибудь купили, а заодно и поразвлеклись. Саджида со «своими подкрашенными ресницами, которые у нее очень сильно изогнуты и которыми она совсем не моргает», хочешь не хочешь, а должна поддерживать авторитет. И поддерживает она его при помощи собственных шикарных нарядов и драгоценностей, а также при помощи регулярных подарков своим любимицам.

В начале 1981 года жена президента прилетает в Лондон в компании двух десятков приближенных и совершает «набег» на фешенебельные магазины Бонд-стрит (прежде всего «Гермес»), тратя при этом сотни тысяч фунтов стерлингов. Вроде бы утолив свою жажду по части нарядов и украшений, она, тем не менее, в следующем месяце летит в Америку в компании с представителем Ирака в ООН[102] на борту великолепного самолета «Боинг-747», недавно купленного в США для президента Ирака. Пол в салоне украшает бело-зеленая ковровая дорожка с президентскими эмблемами. В самолете две раздельные спальни, обставленные современной мебелью. В президентском люксе огромная кровать, большой стол со стульями для совещаний, личный письменный стол президента и ванная. На таком самолете Саджида вылетает в Нью-Йорк, и на этот раз с тремя десятками спутников и спутниц, верховодит в компании ее очередной любимчик – Хусейн Камель аль-Тикрити. Саджиде в Нью-Йорке приходится весьма по вкусу магазин «Блумингдейл», и она тратит в нем баснословные суммы.

Разлука, по-видимому, сближает высокопоставленных супругов, и Саддам с Саджидой беседуют по телефону каждый день. Возможно, Саддам подобным образом просто выведывает о поведении Хусейна Камеля, цель поездки в Нью-Йорк которого – тайно закупить боеприпасы для войны с Ираном, поскольку боевые действия затягиваются на непредвиденно долгое время, а имевшиеся у Ирака арсеналы быстро опустели. С американскими подставными фирмами подписываются контракты, по которым в Ирак – несмотря на наложенное властями США эмбарго – будут поставлять оружие и боеприпасы. Хотя Саджида и не руководит данными переговорами, она, тем не менее, находит неплохое применение тем щедрым взяткам, которые платят иракской делегации американские фирмы, горящие желанием получить выгодные контракты[103].

Эти вроде бы нелепые поездки за «шикарными шмотками» дают Саддаму возможность отправить свою супругу куда-нибудь подальше и воспользоваться одиночеством. Именно в это время разражается первый скандал по поводу внебрачных связей Саддама. Президент изменяет жене с сотрудницей Министерства информации и связи – чувственной женщиной, любительницей тенниса.

Попытки Саджиды стать обычной домохозяйкой, как другие женщины, оканчиваются ничем. Как-то она, например, решила выращивать дома помидоры. Однако очень неудачно выбрала место и посадила рассаду под открытым солнцем – там, где вообще не бывает тени. Напрасно шесть телохранителей, которым она поручила ухаживать за растениями, поливали ростки – помидоры скоро завяли. Саджида, разгневавшись, засадила телохранителей, ничего не соображающих в огородничестве, на десять дней под арест.

Клан Тикрити

А вот другая рассада – но скорее сорняки – во дворце росла быстро. Дочери Саддама и Саджиды ведут себя, как образцовые девочки, зато Удей и Кусей доставляют окружающим очень много беспокойства, и Саджида мучается с сыновьями, которых она воспитывает одна. Саддам, по-видимому, довольно сильно подорвал душевое равновесие мальчиков, заставляя их присутствовать еще с пятилетнего возраста при казнях неугодных режиму людей.

Удей всячески пытается произвести сильное впечатление на своих школьных товарищей. Приезжая в школу на самых шикарных машинах – например на «Порше», – он иногда заставляет шофера припарковать автомобиль прямо посреди школьного двора, а то и приказывает ему заехать ступенек на десять вверх по лестнице, потому что ему лень по ней подниматься.

Учителя думают не столько о дисциплине школьников, сколько об обеспечении безопасности Удея. Один из школьных товарищей сына президента описывает обстановку в классе: Удей и Кусей «охранялись уж слишком тщательно, и это стесняло остальных учеников, причем их родители не могли даже и подумать о том, чтобы перевести своих детей в другую школу»[104], потому что это было бы воспринято как личное оскорбление. «По части разгильдяйства они всегда были самыми первыми», – вспоминает о детях Саддама их школьный товарищ.

Однако эксцентричность сыновей Хусейна не ограничивается обычным нежеланием учиться. В строгом учебном заведении, в котором ученики обязаны носить школьную форму, соблюдение дресс-кода – самое последнее, что волнует президентских отпрысков. Удей иногда заменяет свой ремень банданой, в которую он кладет пистолетные пули. «Как-то он даже явился на занятия в шляпе из стеблей бамбука. Учитель, естественно, ничего не сказал, а мы сделали вид, что ничего не замечаем»[105], – вспоминает бывший одноклассник Удея. Во время экзаменов Удей командует в классе: «Учитель был вынужден ему подчиниться и дал классу еще пятнадцать минут на подготовку. Удей закончил за шесть минут и потребовал, чтобы другим не позволили больше готовиться».

Первенец Саджиды растет, видя перед собой пример своего отца и уже с юных лет пытаясь ему подражать. В 15 лет мальчик начинает курить сигары и требует, чтобы у него был точно такой же письменный стол, как у его отца. Он поступает в Багдадский университет. Учебой он себя не утруждает, но, тем не менее, легко получает диплом, достигнув прекрасных показателей: 98,5 балла из ста возможных. Тем немногим преподавателям, которые не поставили ему наивысшую отметку, приходится затем иметь дело с иракской службой безопасности.

Именно в эту пору, в силу существующей внутри клана Тикрити этики и учитывая «шалости» Удея, принимается решение о заключении брачного союза: Удей должен жениться на дочери Барзана – брата Саддама. Брак с двоюродной сестрой, однако, очень быстро покатится по наклонной плоскости. Вместо того чтобы проводить вечера с молодой супругой, непослушный сын Саддама увлеченно гоняется по улицам за симпатичными девицами. Удей весьма далек от того, чтобы быть идеальным зятем. «Он не хотел жениться. У него в голове была совсем другая девушка»[106], – вспоминает один из близких к сыну президента людей. Удей очень часто бывает сильно пьян, и у него имеются свои любимые «охотничьи угодья» – в частности дискотека на крыше отеля «Мелия-Мансур» и окрестности одного очень популярного в Багдаде заведения, в которое захаживает багдадская золотая молодежь и вокруг которого он накручивает круги в своих нарочито роскошных автомобилях. У него на реке Тигр имеется баржа, богато украшенная древесиной деревьев ценных пород в викторианском стиле (эту баржу бросили английские войска, когда им пришлось покинуть Ирак после провозглашения независимости страны). Он использует ее в качестве своего частного клуба, в который приводит всевозможных девиц легкого поведения. Чтобы произвести на них впечатление, он стреляет из автомата Калашникова в воздух. Вечеринки далеко не всегда заканчиваются мирно: то и дело поступают сообщения о драках, стрельбе и даже похищениях и изнасилованиях девушек.

После всего лишь трех месяцев семейной жизни несчастная супруга – Саджа – находит себе убежище у своей свекрови Саджиды. Ее быстренько отправляют в Швейцарию, где ее отец занимает пост представителя Ирака в ООН. Саджида решила, что пусть уж лучше невестка живет подальше от Удея. Мать теперь знает, что ее сын попросту не способен быть хорошим мужем, и больше не пытается его ни на ком женить, тем более что у супруги ее второго сына – Кусея – родился ребенок, а значит, у Саддама и так уже есть внук.

Младший сын не допускает никакой эксцентричности в одежде: он носит строгие английские костюмы, сшитые на заказ. Раньше казалось, что из двух сыновей Саддама и Саджиды этот более эгоистичный, но теперь складывается впечатление, что он способен стать достойным преемником отца. Удей и Кусей ведут себя абсолютно по-разному. Женившись на девушке из уважаемого и не опозорившего себя никакими скандалами клана, Кусей вскоре получает диплом специалиста по праву и политическим наукам. Если ему на каком-нибудь занятии становится скучно, он, в отличие от Удея, просто молча встает и с надменным видом покидает аудиторию. Саддам уделяет больше внимания своему младшенькому, тем самым провоцируя между двумя братьями соперничество. «Кусей знал, что он любимец, ему не нужно было искать этому подтверждения», – вспоминает Латиф Яхиа.

Тем не менее и Кусей может отчебучить что-нибудь из ряда вон выходящее, тем самым приводя в уныние своих родителей. Однажды ночью в 1984 году пьяный Кусей в одном из столичных отелей вступает в ссору с подвыпившим дипломатом из Саудовской Аравии. Саддам отнюдь не в восторге от этой стычки сына с представителем могущественного южного соседа, и президент сажает младшего сына в тюрьму. Удей, забыв о соперничестве с братом, лично приходит в кабинет начальника тюрьмы и требует освободить Кусея. Получив отказ, старший брат выпускает из автомата Калашникова длинную очередь в пол – прямо под ноги чиновника. Начальник тюрьмы, ставший гораздо более сговорчивым, немедленно освобождает Кусея. Братья побаиваются отца, оба находят убежище у ближайших кровных родственников Саджиды и ждут, когда гнев Саддама утихнет. Для надежности они, дожидаясь прихода родителя, решают забаррикадироваться при помощи мешков с песком, а Удей еще и держит наготове свой автомат.

Саджиде внутри клана постоянно приходится выступать в роли примирительницы. Она, к примеру, часто заступается перед мужем за своих все более неуправляемых сыновей, пытаясь защитить их от отцовского гнева. Однако вмешательства матери не достаточно для прощения юных дикарей. Однажды Луай – сводный брат Саджиды – в ответ на какое-то замечание своего преподавателя очень сильно разозлился и, схватив руку требовательного педагога, сломал ее. Реакция со стороны Саддама была незамедлительной. «Он вызвал к себе Луайя и приказал в качестве наказания сломать руку и ему», – вспоминает Ияд Афляк. Руководствуясь собственным пониманием справедливости, Саддам идет еще дальше: «Я наблюдал на видео: трое мужчин его били, а врач следил за тем, чтобы рука у него была поломана именно в тех местах, в которых он сломал руку преподавателю».

Могущественный президент Ирака иногда уже даже и не знает, каким же образом ему восстановить дисциплину своих распоясавшихся родственников. «Если ваша собачка юная и маленькая, вы можете ее отшлепать и наказать различными способами. Однако когда она уже выросла и стала большой, вам следует хорошенько подумать перед тем, как вы начнете ее бить. Она ведь может вас укусить. А теперь представьте себе ситуацию, когда вокруг вас целая сотня собак», – скажет как-то раз Саддам своему личному врачу.

Однако именно Саджида станет причиной первой распри, которая подорвет единство клана Тикрити. Личный секретарь Удея рассказывает об одном эпизоде, произошедшем в том же 1984 году. Предметом ссоры на этот раз была рука Рагад. Барзан – брат Саддама Хусейна и, кстати, глава наводящей на всех ужас службы безопасности «Мухабарат» – пришел просить руки старшей дочери Саддама для своего сына. Получив отказ, Барзан тут же заявляет, что уйдет со своего поста. Ему прекрасно известно, что такое решение Саддама вызвано упорным сопротивлением Саджиды, желающей выдать дочь за одного из своих любимцев. «Саджида хотела, чтобы это был Хусейн Камель, который тогда входил в ее ближайшее окружение. Она предпочитала его любому другому кандидату со стороны Барзана»[107], – вспоминает один из секретарей Удея. Всем ближайшим родственникам известно о весьма благосклонном отношении первой леди к этому молодому человеку. Ильхам отмечает, что Хусейн Камель «околдовал Саджиду». По ее словам, он «сумел вызвать к себе симпатии жены президента, да так, что он вскоре стал ее протеже и предметом споров между нами […]. Я несколько раз пыталась предупредить сестру, что этот тип очень опасный, но толку от этого не было»[108].

Рагад ничуть не сетует, когда ей объявляют имя будущего супруга. Она позволяет себе поставить всего лишь одно условие: жених должен позволить ей закончить учебу. Ее будущий муж тоже ставит условие: по ребенку за каждый год учебы.

Несколько месяцев спустя начинаются приготовления к свадьбе Рагад. В результате будет заключен один из самых удачных брачных союзов. «Ее платье было образцом высокой моды, пошитом в ателье Нины Риччи. Я лично сопровождал Рагад, когда она ездила заказывать его в Париж, – вспоминает бывший начальник протокольного отдела президентской администрации. – Это было великолепное платье, расшитое мелкими жемчужинами, причем шили его вручную тридцать пять портних». Платье платьем, но нужны еще и украшения, достойные дочери президента. «Ей понадобилось всего лишь три минуты на то, чтобы выбрать себе у ювелира Аль-Арбаша, являвшегося поставщиком всех монарших семей стран Персидского залива, ожерелье из изумрудов, рубинов и светло-желтых бриллиантов». Остальные детали наряда – повод для трехдневной поездки в Кувейт, во время пребывания в котором Рагад и ее спутники живут в столичном отеле «Меридиан».

Хусейн Камель, сочетаясь законным браком со старшей дочерью Саджиды, добивается того, чтобы ее младшая дочь Рана вышла замуж за его родного брата. Благодаря этим брачным союзам он становится одним из наиболее влиятельных людей страны. Его, зятя первой леди, вскоре ставят во главе вооруженных сил, хотя у него почти никакого образования, а уж тем более образования военного.

Происки Саджиды приведут к более кардинальным перестановкам в правящей элите страны. Барзана, некогда являвшегося одной из ключевых фигур в вездесущей службе безопасности, изгоняют. «Меня полностью от всего отстранили, причем не только в политической жизни, но и в жизни социальной и семейной»[109], – сетует он одному из близких ему людей. Долгое время ему приходится скрывать от Хусейна свое намерение заново жениться: он собирается сочетаться законным браком с красавицей Дженан. Она – вдова бывшего руководителя службы разведки, которого в свое время обвинили в связях с ЦРУ[110]. Во время церемонии Саддам ведет себя невозмутимо, однако Саджида не выдерживает и выражает свое неодобрение. «Это тяжелый удар для всей семьи, потому что он женится на вдове предателя», – сердито говорит она свидетелю жениха. Однако недовольство первой леди вызвано не только этим. Новая жена Барзана критически относится к правительству страны. Ее откровенно прозападные и проевропейские взгляды и заявления делают ее чуждой существующему в стране режиму. Хусейн, решив разобраться с этой проблемой, вызывает троих своих братьев и предъявляет Барзану ультиматум: «Или развод, или ты больше не будешь нашим братом»[111]. Барзан упрямится.

Его отправляют на несколько лет в своего рода ссылку, назначив представителем Ирака в ООН в Женеве. Затем Саддам возвращает своего несговорчивого брата в Багдад и назначает его министром иностранных дел. Однако у его жены обнаружен рак, а потому она вынуждена остаться в Швейцарии, где ей оказывают медицинскую помощь. Барзан просит у Хусейна разрешения вернуться к супруге, но он нужен и самому Саддаму. Супруга Барзана умирает в одиночестве на берегу озера Леман. «Барзан обиделся на президента за то, что тот не дал ему возможности находиться у ее изголовья», – вспоминает один из близких к Барзану людей[112].

Маленькая победа над врагами

Конец лета 1988 года. Саджида видит мужа в таком эйфорическом настроении, в каком не помнит его со времен его первых успехов на посту главы государства, то есть почти десять лет. Узнав, что 20 августа мирный договор с Ираном наконец подписан, Саддам ликует. Ему удалось сдержать натиск иранцев на Басру и вынудить Хомейни заключить мир на условиях, согласно которым все возвращалось к довоенным границам. Эту маленькую победу Саддам изображает как триумф. Он постоянно улыбается, важничает и то и дело принимает у себя представителей других арабских стран, приезжающих засвидетельствовать свое почтение. Несколько раз он даже присоединяется на улице к толпе и танцует народный танец, который исполняют только по праздникам[113]. Его роль спасителя Ближнего Востока, похоже, укрепляет и его супружеские связи: никогда еще Саджида не пользовалась таким авторитетом в мире.

В августе Саддам устраивает в своем дворце официальное празднование «победы». В дворцовых садах по традиции организуются одновременно два праздничных мероприятия, на которые приглашены гости: одно, на котором верховодит сам Саддам, – для мужчин; второе, на котором в роли хозяйки выступает Саджида, – для женщин. На лужайках столы ломятся от мяса, иракских национальных блюд и экзотических фруктов. В изголодавшемся Багдаде таких банкетов не устраивали несколько лет. На сцене поют и танцуют цыганки в ярких пестрых платьях зеленого, красного, желтого и фиолетового цветов. Их черные до талии волосы подрагивают в такт барабанам оркестра. Вырядившиеся по поводу праздника цыганки – с оголенными руками, накрашенными ярко-красной помадой губами, щедро напудренными щеками и подведенными черной тушью глазами – оглушительно звенят огромными серьгами и импозантными браслетами. Как только их выступление, предназначенное для дам, заканчивается, они тут же направляются туда, где находятся мужчины. Саджида отличается завидным самообладанием и, глядя на это, остается спокойной.

– Одному только Аллаху известно, что они там сейчас будут делать, – ироническим тоном говорит Рагад.

– Может, петь и танцевать? – спрашивает Зайнаб Сальби.

– Мужчинам нравятся цыганки, а мой муж сейчас там, на празднике, устроенном для мужчин[114].

Зайнаб удивляет подобная откровенность, отнюдь не свойственная ее собеседнице. Она очень хорошо знает Рагад: они когда-то учились в одном классе. Дочь научилась от своей матери Саджиды никогда ни на что не жаловаться. Ей всего лишь 20 лет, а у нее уже трое детей.

Дядя Саддам

Саддам не отказался от стремления к семейному счастью. По телевидению демонстрируют, как он – отец семейства – идет к детям со слезами умиления, которые, возможно, не являются притворством. Саддам воссоздает вокруг себя – как только у него появляется такая возможность – утраченное семейное единство.

Президент дарит близким друзьям «дачи» рядом с одним из своих жилых комплексов, стремясь, чтобы его окружали только наидостойнейшие. Семья командира президентского самолета, Сальби, входит в число избранных. В полукилометре от «дач» находится обнесенная по всему периметру высокой стеной резиденция самого Саддама. Он частенько приезжает сюда в конце дня, чтобы выпить пару стаканчиков. Соседи в любой момент вынуждены быть готовы принять его в качестве гостя, соответствующим образом одевшись, хотя ожидание президента зачастую оказывается напрасным. Инструкции относительно такого общения «в кругу родственников и друзей» весьма строгие: следует встречать Саддама восторженно, обнимать его и говорить ему приятные слова, усаживаться рядом с гостем и всячески демонстрировать свою радость – огромную радость! – по поводу приезда. Еще необходимо пытаться вызвать у него смех. «Иногда он был очень печален, и нам тогда приходилось выражать сочувствие по поводу его грусти сразу же, как только мы замечали в его глазах слезы. Это обычно случалось с ним, когда он говорил о своей любви к Ираку», – вспоминает Зайнаб, дочь четы Сальби. Саддаму никогда не удавалось заставить так же радушно вести себя по отношению к нему членов собственной семьи.

Хусейн иногда выступает в роли организатора досуга подростков из избранных семей. Он устраивает выступления пианистов и соревнования по рыбной ловле, в ходе которых присуждает баллы юным участникам, награждает победителей и, конечно, аплодирует им. Некоторые музыкальные произведения, как например вальс «На прекрасном голубом Дунае», могут растрогать его до слез. «Когда кто-то делал что-то такое, что вызывало у него восхищение, он пристально смотрел на него своими блестящими глазами», – вспоминает Зайнаб.

Однажды Саддам приезжает к Сальби за рулем красного спортивного автомобиля. На голове гоночный шлем. Пока родители Зайнаб и ее подружек отдыхают, Хусейн предлагает прокатить девчонок. Те быстро усаживаются на сиденья, Саддам включает радиоприемник на полную громкость и мчится по пустынным дорогам с такой скоростью, что у девочек захватывает дух. Он ведет себя раскованно, то увеличивая, то уменьшая скорость автомобиля в такт музыке. «Он – вежливый и дружелюбный – был очень гостеприимным, он нас веселил и уделял нам все свое внимание, когда мы были подростками», – вспоминает Зайнаб. Президент показывает девочкам свои рыбацкие домики, свои бункеры, которые построены «на всякий случай» и в которых он угощает их фруктовыми соками и содовой. Гвоздь программы – посещение одного из самых больших его судов. «Девочки, вспомните об этом месте, когда будете выходить замуж, – говорит он им. – Вы сможете использовать его для своей брачной ночи».

Иногда Саддам объявляет во второй половине дня, что хорошо бы поплавать, и, разумеется, все должны открыто выражать по данному поводу восторг и составить ему компанию. Саддам – хороший пловец, и он любит это демонстрировать. Ничто не может помешать ему покрасоваться. Даже если одна из девочек забыла свой купальник. «Ничего страшного, поднимись в мою спальню и надень какой-нибудь из моих купальных костюмов, а потом надень футболку, – тут же предлагает он. – А если ты стесняешься надевать мой купальный костюм, надень мою дишдашу! Здесь ведь очень-очень красиво, ну же, иди!» – настаивает он. Идиллия должна быть полной, никто не должен отлынивать!

Саддам так и не сумел положить конец распрям в собственной семье и тем не менее активно выступает в роли примирителя в семьях приближенных к нему людей. Как-то, когда в семействе Сальби между мужем и женой разгорается ожесточенный спор, их дочь выбегает из дома и находит себе убежище в мечети. Заметив, что девочка выскочила, Саддам подзывает к себе вспыльчивых супругов: «Зайнаб попыталась заставить вас кое-что понять. Она ушла и своим уходом хочет привлечь ваше внимание. Она хочет, чтобы вы помирились. Вы должны сделать это хотя бы ради нее», – советует он.

Строптивый сын

Восемнадцатого октября 1988 года, когда в Ираке еще празднуют «победу» над Ираном, в президентский комплекс приезжает Сюзанна Мубарак, в ходе официальных встреч ставшая подругой Саджиды. Хосни Мубарак отправил супругу с визитом в Багдад, посланница передает президенту и его семье наилучшие пожелания. На протяжении всего времени ее пребывания в Багдаде она и Саджида живут в одном из покоев Дворца республики. Однажды ночью дворецкий и личный дегустатор Саддама Хусейна Камель Ханна, изрядно захмелев на очередной массовой попойке, решает отпраздновать день рождения кого-то из своих друзей в одном из особняков поблизости от загородной резиденции Саддама Хусейна. У Камеля Ханны с Саддамом особые отношения, дворецкий уверен: его не будут ругать за эту маленькую вольность. Ему, христианину, родившемуся в окрестностях Тикрита, Саддам доверяет целиком и полностью, а это в Ираке большая редкость.

По обычаю ликование участников празднества находит свое выражение в беспорядочной пальбе в воздух из автоматов Калашникова. Это вызывает недовольство у Удея, считающего, что подобное развлечение позволительно только ему. Сын президента присылает к Камелю Ханне одного из своих людей с требованием прекратить стрельбу под предлогом того, что шум мешает спать Сюзанне Мубарак. Гуляки, выслушав посланца, попросту выдворяют его и продолжают стрелять в воздух. Удей в этот вечер сильно пьян, он решает лично восстановить тишину и спокойствие. Отпрыск Хусейна неожиданно появляется перед веселой компанией в черной дишдаше и с тростью из слоновой кости, на конце которой массивный серебряный набалдашник в виде головы змеи с разинутой пастью. Кутилы мгновенно замолкают, воцаряется тишина. «Этот праздник – дело частное, вы вмешиваетесь буквально во все. Не могли бы вы побыть где-нибудь в сторонке хотя бы одну ночь?» – заявляет Камель Ханна в ответ на оскорбления со стороны президентского сына. «Ты, пес, как ты смеешь так со мной разговаривать?» Удей замахивается тростью и наносит Камелю сильный удар по голове. Верный друг и слуга Саддама падает замертво. Удей, еще даже не поняв, что натворил, уходит прочь, угрожая, что сообщит о дерзости дворецкого отцу.

Лишь на следующее утро первенец Хусейна осознает всю тяжесть содеянного. Отец звонит сыну по телефону и расспрашивает о событиях прошедшей ночи. Удей с трудом пытается что-то вспомнить, но Саддам перебивает его и говорит: «Ты его убил. Ты сдашься полиции и получишь то, чего заслуживаешь». Хотя президент говорит это спокойным голосом, Удей осознает, что ему впервые в жизни придется испытать на себе гнев отца по-настоящему. «Я задушу его собственными руками!» – крикнул Саддам супруге, узнав о том, что его сын убил Камеля. Саджида, поняв, что гнев Саддама сам по себе не угаснет, действует очень быстро. Не зная, на кого можно было бы рассчитывать в Ираке, она немедленно звонит королю Иордании Хусейну и вопит в телефонную трубку: «Удей убил Ханну, и теперь Саддам хочет убить Удея!» Участливый король Иордании срочно летит в Ирак, чтобы уладить конфликт, разразившийся в семействе президента. Удей, понимая, что над ним сгущаются тучи, теряет самообладание и всячески пытается избежать наказания. Для начала он проглатывает целый пузырек снотворного и падает на пол на глазах охранников. Те отвозят сына главы государства в бессознательном состоянии в больницу. Удею делают промывание желудка, и он быстро приходит в себя. Выйдя из больницы на следующий день, непутевое чадо Саддама запирается у себя дома и открывает огонь по любому, кто пытается приблизиться. Лишь приход Саджиды без телохранителей и в сопровождении одного лишь Кусея заставляет его успокоиться.

Удея сажают за решетку. Хусейн всячески пытается загладить вину своего сына перед ближайшими родственниками Ханны: он, в частности, принимает их в президентском дворце со всевозможными почестями. Саджида же каждую ночь спит в камере Удея. Впрочем, Саддам и сам хочет продемонстрировать своему сыну, что он от него не отказался, и в подтверждение этого проводит целую ночь перед дверью его камеры. Хусейн строит из себя сурового отца сорок шесть дней, а затем Удея выпускают и отправляют в Швейцарию в качестве представителя Ирака в ООН. От него требуют, чтобы он пробыл в Европе по крайней мере несколько лет. Удей в очередной раз поступает так, как ему вздумается – он возвращается в Ирак через три месяца, делая по дороге остановки в Париже и Стамбуле, где ведет себя весьма развязно и где у него возникает множество конфликтов с полицией.

Саддам тем временем понял, почему Удей ненавидел Камеля Ханну. Причина та же, по которой Ханну ненавидела Саджида и вся семья Тульфах. Именно он, Камель, представил Хусейну женщину, которой в течение нескольких лет Саддам оказывал знаки внимания и благоволил и которую он недавно взял к себе в качестве второй жены. Эта женщина – блондинка и шиитка по имени Самира Шахбандар.

Война блондинок

Багдад, 1984 год.

Саддам на протяжении нескольких недель не думает ни о ком другом, кроме молодой женщины, которую увидел на приеме, устроенном авиакомпанией «Иракские авиалинии» в связи с прибытием купленного в США самолета «Боинг-747». Эта молодая авиакомпания, созданная на нефтедоллары Саддама, организует грандиозные торжественные мероприятия. Главный инженер компании Нуреддин аль-Сафи, желая продемонстрировать всем и каждому свой успех, настаивает на том, чтобы на мероприятии присутствовала его жена Самира. Президент Ирака лично приезжает осмотреть «Джамбо Джет», являющийся своего рода символом экономического взлета страны. Однако торжества как таковые вскоре перестают интересовать Саддама: он увидел нечто гораздо более интересное.

Его и раньше привлекала красота сестер Шахбандар. В 1982 году ему пригнали из США только что купленный президентский «Боинг-747», и Саддам отправился осматривать новенький самолет. Заметив среди находившихся на борту людей светловолосую и голубоглазую молодую женщину – Амель, сестру Самиры, – он пришел в восторг: «А вот это – настоящая красавица». Ее муж, авиационный инженер, такому комплименту в адрес супруги отнюдь не обрадовался: страсть Хусейна к блондинкам была широко известна.

Обе сестры происходили из семьи торговцев-шиитов, некогда приехавших из Ливана в Ирак и обосновавшихся в Багдаде. Они были прямой противоположностью семье, из которой происходил Саддам, – семье бедных крестьян-суннитов. Обе женщины очень удачно вышли замуж за военных летчиков, которые затем уволились из военно-воздушных сил и заняли должности высокопоставленных инженеров в недавно созданной авиакомпании. Красивые и изысканные, ухоженные, с европейскими прическами и нарядами и аристократическими манерами, эти две дамы представляют собой нечто такое, чего у Саддама еще никогда не было.

Хусейн начинает ухаживать за Самирой – красивой сорокалетней особой, с которой он почти незнаком (хотя «Саддам знает всех иракцев»). Он присылает в подарок своей пассии духи, предметы одежды, драгоценности, автомобили. Самира поначалу отказывается от подарков, которые представляют собой очевидные намеки. Однако несколькими неделями позже, во время пребывания ее мужа где-то за границей, она уже не может устоять перед настойчивыми проявлениями знаков внимания со стороны президента страны: «Это был самый могущественный в Ираке человек, и он держал в руках букет цветов и коробку шоколадных конфет. Он не мог вымолвить ни слова. Когда я увидела все это, я сказала себе: “Этот человек меня по-настоящему любит”»[115].

По словам этой дамы, к тому времени являвшейся матерью троих детей, ее сердце дрогнуло именно от цветов, а не от автомобилей и других шикарных подношений. Воспоминание, которое осталось у нее о той ее встрече с Саддамом, самое что ни на есть идиллическое. По словам приближенных, Саддам обратил внимание на Самиру и был покорен ее красотой во время пикника, организованного для младшей дочери президента Халы. Разумеется, Хусейна пленила не одна только внешность женщины: Саддам любит женщин образованных и независимых. В этом Самира – на высоте: она – офтальмолог и обучает своей профессии студентов.

Саддам и Самира начинают встречаться с невероятными предосторожностями, скрывая отношения от вспыльчивых родственников Саддама. Хусейну нравится ощущение того, что он малоизвестен для партнерши. Президент вырос вместе с Саджидой, она для него как сестра и потому знала его как облупленного. Ему трудно поддерживать интимные отношения с женщиной, которую он знает с детства.

Саддам, впрочем, не боится представлять Самиру ближайшим соратникам и друзьям. Через некоторое время после первой встречи с Самирой он загорается желанием привести свою возлюбленную в гости к чете Сальби. Зайнаб становится свидетелем запомнившегося ей на всю жизнь спора между президентом Ирака и собственной матерью. Та, проявляя верность Саджиде, отказалась приглашать к себе любовницу Саддама. «Я услышала, как она произнесла имя – «Самира». Ее голос при этом был острым, как нож мясника. «Джурба!» – крикнул он, и его рык прогремел на весь дом. Это было ужасное слово, грубый эпитет по отношению к чужаку». «Джурба» вообще-то означает «экзема». Саддаму было из-за чего повышать голос: «Мама сказала, что Самира сейчас подружка дяди Саддама и что он хочет, чтобы мы все были друзьями. Однако мои родители терпеть не могли Самиру».

У сестер Шахбандар, по правде говоря, была очень неприятная привычка говорить слащавым и неестественно детским голоском. Однако даже кротким голосом вполне можно произносить ядовитые фразы, и Самира произнесла именно такие, грубые, фразы, узнав, что ее не хотят приглашать в гости. Фразы были настолько оскорбительными, что Саддам отправляет ее лично извиниться перед четой Сальби. Однако «папа был так сильно возмущен, что он даже не захотел открыть дверь. Он отказывался впускать Самиру в наш дом». Саддам, позвонив чете Сальби, «вправил им мозги», и пара согласилась приехать к нему во дворец на ужин, который он устраивал для Самиры.

После ужина на лужайке были расставлены большим кругом стулья, и к каждому из приглашенных был приставлен слуга в военной форме на тот случай, если кому-нибудь вдруг захочется еще чего-нибудь съесть или выпить. «Дядя Саддам в этот вечер пребывал в очень веселом настроении, Самира находилась рядом с ним. Она смеялась и всячески перед ним заискивала, наглядно демонстрируя моим родителям, какие у нее отношения с ним […]. Когда мы смотрели на нее, она флиртовала с ним и, чтобы показать, что стоит выше всей этой так называемой элиты, шептала что-то на ухо Саддаму и проводила пальцами по его бедрам». Чета Сальби чувствовала себя очень неловко, тем более что среди присутствующих были дети Самиры. Сама же Самира вполне раскованна: она единственная, кто называет Хусейна по имени, и только ей одной позволено присутствовать, когда он выпивает с друзьями-мужчинами. Как-то раз она в шутку шлепнула его, отчего головной убор президента упал на пол – поступок, который у арабов считается оскорбительным. «Он начал лупасить ее изо всех сил своим головным убором, который, возможно, был таким же твердым, как кожаный ремень. Она же принялась целовать его ладони и его ноги, что доставило ему много удовольствия. Он продолжал ее лупасить, а она продолжала его целовать, а мы стояли и смотрели», – вспоминает Зайнаб. Саддам обожал подобные невинные игры, дававшие ему возможность на время забыть о клане Тикрити и о своей супружеской жизни. «Он часто говорил о том, насколько сильно ему нравится, что иногда она ведет себя, как девушка-подросток, а иногда – как зрелая женщина. Он говорил, что ему с ней очень легко», – вспоминает начальник протокольного отдела.

Вскоре Саддам перестает скрывать свое увлечение Самирой от всех и даже от ее мужа, которому не остается ничего, кроме как закрыть на все глаза. «Каждый раз, когда приезжал Саддам, ему приходилось покидать дом, освобождая место Саддаму, – вспоминает одна из подруг Самиры. – Он говорил, что не хочет больше жениться на красивой женщине, а то у него ее потом украдут».

Саддам, опасаясь не столько возможных соперников, сколько покушений с использованием бактериологических средств, заставляет свою новую подружку пройти всестороннее медицинское обследование: «Он развлекался только с иракскими женщинами и всегда сторонился женщин из западных и других арабских стран. Он опасался, что ЦРУ, КГБ или какая-нибудь другая разведывательная служба подошлют к нему шпионку или, хуже того, женщину-носительницу вируса СПИДа, которого он ужасно боялся», – вспоминает начальник протокольного отдела президентской администрации.

В 1986 году Саддам берет в качестве второй жены женщину, к которой он не может отнестись как к мимолетному увлечению. По словам Самиры, развестись с мужем-инженером ее заставил Саддам. Он, утверждает Самира, приказал выкрасть несчастного супруга и держал его под замком в течение нескольких дней – ровно столько, сколько нужно для оформления развода. Компенсацией для отставленного мужа стала должность директора авиакомпании «Иракские авиалинии». Бытует мнение, что брак Самиры не был счастливым и что она делала все возможное, чтобы стать женой Саддама[116]. Однако зачем Саддаму узаконивать свои отношения с ней, тем самым рискуя навлечь на себя гнев клана Тикрити?

После прихода Хомейни к власти и развертывания исламской революции в Иране Саддам начал опасаться вероятных последствий сунно-шиитской разобщенности. «Это, возможно, и подтолкнуло его к тому, чтобы жениться на Самире – чтобы подать пример сближения», – вспоминает один из близких к Саддаму людей[117].

Тайна, ставшая явью

«Это был хороший муж, – вспоминает Самира, – он любил покупать мне золото и драгоценности». Ее материальные запросы выполняются еще до того, как они сформулированы. Любовь, естественно, не исключает корысти, но по поводу нежных чувств вторая супруга Саддама почему-то помалкивает. «Я знала, что, если бы я сказала Саддаму «нет», он бы меня убил», – говорит она.

Еще до того как Саддам познакомился с прекрасной шииткой, он пытался подражать элите страны и заигрывать с этой элитой, стараясь не ругаться на людях и искоренить свой простонародный крестьянский акцент. Однако после знакомства с Самирой Саддам меняется: «Он прекратил свои усилия и стал разговаривать на простонародном языке и тогда, когда общался с ней, и тогда, когда обращался к своему окружению», – вспоминает Зайнаб.

Его вкусы по части внутреннего убранства помещений также претерпевают значительные изменения. Он избирает местом для резиденции фешенебельный район в центре Багдада, где живут генералы и ответственные партийные работники. Его новый двухэтажный дом, окруженный садом из пластиковых деревьев и с комнатой для прислуги, весьма своеобразен и выдержан в стиле 1960-х годов. Бар забит бутылками красного итальянского вина высших марок, коньяка и виски, которые он обожает. На втором этаже находится гостиная с телевизором и диванами. На диванах желтые, розовые и голубые подушки. В ванной комнате – джакузи. Огромная кровать, частично скрытая в алькове, с зеркалами по обеим сторонам[118] и со светильниками, которые поддерживают женские изваяния. На стене картина – светловолосая женщина с оголенным бюстом, которой угрожает зеленый демон и которая указывает пальцем на усатого мифического героя. На стенах также фотографии, где Саддам Хусейн запечатлен со светловолосой женщиной: они стоят рядом друг с другом и улыбаются.

Внутри клана Тикрити кое-кто уже некоторое время подозревает, что Саддам тайно женился. Обсуждать данную тему запрещено. Только сестра Саджиды, Ильхам, вышедшая замуж за Ватбана, второго брата Саддама, кое о чем, похоже, знает. Она пытается открыть Саджиде глаза, но… «но Саджида отказывается меня слушать», – откровенничает она с Ала Баширом. Сам же Саддам все отрицает. В конце концов в 1986 году Саджида признает, что между Саддамом и Самирой Шахбандар имеются близкие отношения, но при этом слухи о женитьбе не подтверждает. Она не хочет в это верить, хотя весь Багдад в курсе дела. Ильхам набирается мужества: «Я рассказала все своей сестре, поскольку ни один из моих братьев не осмеливался этого сделать. Саджида, слушая то, что я ей говорю, стояла молча, как мраморная статуя. В конце она ответила, что нет никаких подтверждений того, что ее муж женился во второй раз, хотя Самира раздавала приглашения, которые она подписывала как супруга Хусейна».

Попытки Саджиды выведать что-нибудь по этому поводу у Саддама ни к чему не привели, однако тайна все равно раскрыта. Саджида чувствует себя униженной. Она подавлена и пренебрегает собственным здоровьем. По словам бывшего начальника протокольного отдела президентской администрации, Саджида, чтобы выразить свое неодобрение к происходящему, «удаляется в свой дворец в шестидесяти километрах от Багдада». Саддам вынужден публично покаяться, потому что он не может позволить себе потерять женщину, которая находилась рядом с ним практически всю его жизнь. Президенту как никогда раньше необходимо сохранить иллюзию, что его семья сплочена, поэтому он отправляется со своими ближайшими родственниками на север Ирака. Журналистов приглашают запечатлеть, как он и его супруга в черных меховых пальто шагают по снегу, держась за руки, и как он, Саддам, поддерживает Саджиду, когда супруга оскальзывается на льду. Однако эта совместная «прогулка» не искупает его вины в глазах спутницы жизни. Ревность первой леди усиливается.

Обнаружив, что Саддаму нравятся золотистые кудри, Саджида немедленно красится и делает прическу а-ля Мэрилин Монро. Новый, золотисто-желтый цвет ее волос своего рода вызов Хусейну: она знает[119]. Супруга номер один объявляет войну тем, кто за ее спиной принимал коварную соперницу. Вскоре после того, как чета Сальби согласилась встретиться с Самирой, Саджида напрашивается к ним на ужин, причем вместе с дочерьми. Алия проводит целый день у плиты, готовя сабази – восточное блюдо, своим умением стряпать которое она очень гордится. Хозяйка подает кушанье в первую очередь Саджиде. Взгляд первой леди становится суровым. «Хм, Алия, ты приготовила сабази так, как его готовят в Иране», – сердито заявляет она. От такой фразы вполне может похолодеть кровь в жилах, если живешь в стране, в которой можно пропасть бесследно и за гораздо меньшую провинность. Саджида напоминает Алие, что та родом из Ирана и что в Ираке ее всего лишь терпят.

Саджида уязвлена поступком Саддама, ее статус первой леди шатается. Ранее единственная супруга президента частенько упоминалась во время президентских приступов самовосхваления, она неизменно пользовалась исключительным вниманием и покровительством со стороны Саддама. Она привыкла к тому, что с супругой Хусейна не шутят, и не переносит выпадов в свой адрес. Сабихе аль-Мударрис доводится ощутить это на себе. «Моей золовке было семьдесят лет, и она являлась одним из самых пожилых адвокатов и телеведущих страны»[120], – вспоминает Амаль аль-Мударрис. Саджида повадилась звонить этой заслуженной журналистке по малейшему поводу и делать замечания: то ее тон был уж слишком категоричным, то рассуждения скучноватыми. Сабиха несколько раз пошутила по этому поводу, беседуя в коридоре с коллегами, с которыми она давным-давно работала. Женщина при этом имела неосторожность сказать, что Саджида «не достойна быть первой леди Ирака»[121]. Одна из ее сослуживиц не преминула донести. Реакция следует незамедлительная: все готовящиеся Сабихой передачи отменяются, а саму ее увозят агенты службы безопасности. «Они арестовали ее за то, что она критиковала Саджиду, и подвергли ее пыткам. В ходе допроса она снова обругала Саджиду». Журналистке воздалось за эту критику: «Ее повесили, а ее язык отрезали и отправили ее родственникам».

Самира, конечно, тоже вызывает у Саджиды гнев. Первая леди – осмеянная жена – решает обратиться к самому старому и весьма уважаемому мужчине клана – Хейраллаху, – чтобы попросить его повлиять на своего зятя. Саддам отвечает Хейраллаху решительным отказом: его вторая жена останется с ним, и он не потерпит давления со стороны назойливых родственников. В лице Самиры он обрел тихую гавань, рядом с ней можно отдохнуть от политики, и он не позволит отнять у него новую супругу из-за каких-то там бедуинских обычаев. Хейраллах советует дочери покинуть семейный очаг, и та поселяется неподалеку от жилища своих дочерей. Так начинается своего рода окопная война. Все дружно ненавидят Самиру.

Брат Саджиды Аднан, также знакомый с Саддамом с детства, выражает свое неодобрение его поведения. Эти двое мужчин всегда были близки друг другу. При содействии именно этого толкового офицера Саддам постепенно взял под контроль вооруженные силы страны после того, как двадцать лет назад вышел из тюрьмы. Аднан привил Саддаму вкус к виски «Олд Парр». В самый разгар войны с Ираном брат Саджиды был переведен в Генеральный штаб и затем попал в число тех, кого восхваляли после «победы» над Ираном. Во время проведения послевоенной демобилизации его программы реадаптации военнослужащих, получивших серьезные ранения, сделали из него национального героя[122]. Теперь же ему следует оказать поддержку сестре, и он навещает ее каждый день. Ни Саджида, ни ее отец уже больше не появляются на еженедельных собраниях клана. А тут еще Удей убивает Камеля Ханну, и это вносит полный разлад во внутриклановые отношения.

Хусейн, зная о вспыльчивости, свойственной представителям его клана, боится за Самиру. Он отправляет ее в Европу, опасаясь, как бы с ней не свели счеты в Ираке. Однако он и сам жаждет мести, а потому решает наказать своего тестя: он конфискует все предприятия, которыми тот завладел путем мошенничества. Саддам ставит крест на экономической империи Хейраллаха, однако уже на следующий день, выступая по телевидению, президент с иронией восхваляет этого человека как самого выдающегося бизнесмена страны.

Несколькими месяцами позже все ближайшие родственники Саддама усаживаются в вертолеты и отправляются на север Ирака на очередное празднование победы над Ираном. Каждая группа родственников летит на отдельной машине. Данное событие освещает телевидение. Вскоре после взлета вертолет, в котором находится Аднан, по непонятной причине падает и разбивается, в результате Аднан – знаменитый герой – погибает. В ходе назначенного расследования выясняется, что причиной катастрофы были технические неполадки. Во время похорон, превратившихся в событие общенационального масштаба, ощущается большая напряженность. Удей с искаженным лицом несет гроб. Церемония похорон заканчивается скандалом. По словам Латифа Яхиа, Хейраллах бросил в лицо Саддаму: «Ты сломал жизнь моей дочери и убил моего сына. Я обещаю тебе, что месть моя будет ужасной»[123]. Но все изменится во время войны с Кувейтом.

«Буря в пустыне»

Багдад, второе августа 1990 года.

Саддам, пьянея от того, что официально называется триумфальной победой над Ираном, начинает новую военную кампанию, цель которой – аннексия Кувейта. Он руководствуется впечатлениями, оставшимися у него от недавних переговоров с послом США в Багдаде Эйприл Гласпи. Двадцать пятого июля хозяин Ирака тайно встречается с представительницей страны, оказывавшей ему наибольшую поддержку во время конфликта с Ираном. В ходе встречи Саддам задает множество вопросов, намереваясь прощупать свою собеседницу. Используя личное обаяние, он пытается побольше у нее выведать. Когда он открыто и прямо спрашивает посла, положительно ли воспримут Соединенные Штаты вторжение иракских войск в Кувейт, на лице Эйприл Гласпи появляется выражение, которое кажется Саддаму одобрительным – и это определяет дальнейший ход событий в регионе. Саддам думает, что гримаса посла выражает согласие и поддержку. Возможно, он привык трансформировать свои вопросы в утверждения.

Хусейн развязывает вторую за время своего правления войну, представляемую иракской и мировой общественности как оборонительную операцию, направленную на защиту чести иракских женщин. Саддам излагает свои цели в этой войне в открытом письме президенту Египта Мубараку, пытающемуся выступить в роли посредника: «отстоять честь арабских женщин» в отношении «лидеров с беспутным поведением»[124]. Кувейтцы, по его мнению, проявили крайнее неуважение к иракским дамам, обозвав их «шлюхами». Саддам, по-видимому, и в самом деле очень сильно переживал за честь и благополучие иракских гражданок. Он впоследствии даже посвятит им роман, в котором сплетутся эротика и политика, – «Забиба и царь».

В древние времена в Месопотамии Забиба – «дочь народа» – встречает царя, «страдающего от одиночества». Царь этот правит страной, простирающейся от Тикрита до Мосула. Юная Забиба покоряет его красотой и красноречием: «Он, живший в своем дворце, в котором все происходило в соответствии с определенными утомительными ритуалами, был прельщен простотой поведения этой молодой женщины. Это была, как ему показалось, женщина, созданная самой жизнью, хорошо знающая окружающие ее реалии и наделенная от природы острым и незаурядным умом». Царь страстно влюбляется в Забибу. Ему нравится в ней буквально все: «Это нормально, что муж с ревностью относится ко рту своей жены, потому что он – объект желания, – пишет он. – Это одна из прелестей, привлекающих мужчину или же его отталкивающих. Умная женщина пользуется ртом для того, чтобы привлечь к себе мужчину, установить над ним свое влияние и удерживать затем его в своих сетях!»

Забиба жалуется царю, что ее муж относится к ней так, как будто «она нанялась к нему удовлетворять его сексуальные потребности», и ведет себя так, «как ведет себя баран посреди стада овец». Великодушный царь отвечает ей, что «желание женщины должно приниматься в расчет. Без женщины нельзя ничего сделать. Разве женщины не составляют половину общества? […] Что произошло бы, если бы они попытались выступить против второй половины, на которую они оказывают большое влияние?» Общаясь с этой простолюдинкой, которая согласилась выйти замуж только ради того, чтобы перестать быть бременем для своего отца, царь проявит свои мужские слабости. «Она прижмет его голову к себе и покроет его макушку, лоб и ладони поцелуями. Когда она попытается наклониться, чтобы поцеловать ему ноги, он ее удержит и заставит выпрямиться. Их тела прижмутся друг к другу, почти сливаясь в единое целое. Он поцелует ее переносицу. Она заплачет, и ее слезы станут стекать на щеки царя». Царь избавит эту женщину от ее скверного мужа… Увы, где-то неподалеку от любви всегда находится политика. Забибу изнасилуют варвары – изнасилуют ее семнадцатого января. Царь станет неустанно мстить им за то, что они надругались над этой «дочерью народа»[125].

Семнадцатого января 1991 года в небе над Ираком появляются американские бомбардировщики. Начинается операция «Буря в пустыне». Узнав о том, что Соединенные Штаты отправили войска на помощь Кувейту, Саддам негодует по поводу такого, как он считает, предательства. Президент укрывается в одном из своих дворцов.

Вечером первого февраля 1991 года американцы в очередной раз бомбят Багдад, постепенно превращая его в руины. Саддам, пытаясь добраться на автомобиле до бомбоубежища, попадает в аварию. Личный врач Хусейна, прибыв посреди ночи в больницу, видит, что Хусейн бледный и весь в крови: его автомобиль столкнулся с другим автомобилем в темноте, в которую погружается город во время американских авианалетов. У Саддама изранено лицо: под левым глазом виднеется глубокий до скуловой кости порез. Порез есть и на подбородке (усы, к счастью, не задеты). А еще подушечка одного из мизинцев держится на одной лишь коже. Врач производит операцию под местной анестезией, стараясь выполнить выдвинутое Саддамом одно-единственное требование – не накладывать повязок на лицо. «Понимаете, я завтра встречаюсь с Примаковым, и мне не хотелось бы выглядеть израненным на фото, которые будут транслироваться телевизионными компаниями всего мира». Президент Ирака не должен выказывать ни малейших признаков уязвимости, а особенно перед членом Президентского Совета СССР, занимающимся в этом Совете вопросами внешней политики.

Однако Хусейна в данной ситуации волнуют не только политические проблемы. Как только необходимые швы были наложены, президент отводит своего хирурга в сторону и просит срочно отправиться еще в одну багдадскую больницу. «Там находится гражданка, которая тоже пострадала во время столкновения автомобилей. Прошу вас сделать для нее все, что только можете», – говорит он. Перелом правой скулы, порез на левой стороне лица – примерно такой же, как у Саддама – эти подробности дают врачу возможность понять, кто находился вместе с Хусейном в машине. Принимается решение сделать операцию на следующий день, однако тут же возникает проблема с бензином: в баке автомобиля врача осталось слишком мало горючего, и он не может вернуться домой. «Раздобудьте ему пятьдесят литров бензина», – приказывает не называющая своего имени «гражданка» охраннику Хусейна. Эта деталь позволяет сделать вывод о том, что отношения между этой женщиной и Саддамом были весьма близкими. Когда Самира Шахбандар возвращается к себе домой – с перевязанной головой и в сопровождении охранника президента, – ее соседям тоже все становится понятно. Один из них сообщает о произошедшем Удею, и тот тут же делится новостью со своим братом, злясь по поводу того, что ему опять приходится слышать об этой женщине, захомутавшей его отца. «Не болтай об этом, – говорит в ответ Кусей. – Вообще ничего об этом не говори».

Несмотря на то что отношения Саддама и Самиры не афишируются, внутри клана то и дело вспыхивает пламя ненависти. Удей несколько раз пытается напасть на сына шиитки от первого брака. «Как только он выходил из дому, за ним начинал слежку один из людей Удея», – вспоминает Ала Башир. Самира стремится решить эту проблему кардинально: «Я сказала Саддаму, что хочу, чтобы мой сын на некоторое время уехал куда-нибудь далеко, чтобы он отправился на отдых за пределы Ирака». Однако Хусейн знает, что разлука с сыном будет действовать на Самиру угнетающе. После долгих обсуждений и споров он ставит ей свои условия: «Если он покинет Ирак, то никогда даже и не хнычь при мне по поводу того, что его нет рядом с тобой». Чтобы заставить ее осознать, какое ощущение пустоты впоследствии охватит ее, если она настоит на своем, он идет еще дальше: «Это был самый ужасный день моей жизни. Мой муж сказал мне, что я уже никогда больше не смогу ни поговорить со своим сыном, ни увидеть его».

Двадцать третьего февраля США переходят к завершающей стадии своего натиска на Ирак – операции «Сабля пустыни». Наземное вторжение американских военных длится сто часов. Саддам оказывается в безвыходном положении. Он потерпел поражение. Иракские войска обстреливают врага ракетами «Скад». Но Хусейн предпринимает это скорее, чтобы как-то спасти свою честь, а не для того, чтобы реализовать мечту о собственном величии. Вторжение в Кувейт обошлось Саддаму очень дорого: Ирак потерял около двухсот тысяч солдат и впервые на международной арене вынужден признать свое поражение. Однако Саддам рискует потерять и Самиру: она после отъезда сына замыкается в себе и сильно худеет. Перед своим мужем она старается выглядеть бодрой, но, общаясь с личным врачом Хусейна, она не выдерживает и начинает откровенничать: «Когда я с ней виделся, она неизменно говорила мне о нем. Она так никогда и не смогла свыкнуться с тем, что он уехал»[126].

Саддам сделал Самиру несчастной, выполнив то, о чем она его просила. Он пытается ослабить душевные муки женщин щедрыми подачками и осыпает подарками и жен, и дочерей: «Если они хотели сделать себе пластическую операцию, то, пусть он поначалу был против, но, если они настаивали, в конце концов он им уступал. Он всегда уступал своим дочерям», – вспоминает личный врач Саддама. Заставлять женщин улыбаться Саддаму нравится даже больше, чем одерживать военные победы. Он полагает, что использует для этого безошибочные приемы. «Когда я уходил от него, он давал мне рыбу, цыплят и множество других продуктов, заставляя меня все это взять и приговаривая при этом: “Женщинам всегда нравится, когда им дарят подарки. Даже если у них дома полно всякой всячины, приноси им подарки – и они будут счастливы”». Преданный врач Саддама как-то раз спрашивает у своего хозяина, какое место занимают женщины в его жизни, и получает однозначный ответ: «Я доверяю женщинам. Не верь мужчинам, Ала, они могут тебя предать. А вот женщины – преданные друзья, на которых можно рассчитывать. Если твоим другом является женщина, она тебя никогда не предаст».

Пакостные родственники

Появление у президента Ирака второй жены слегка подорвало имидж и ослабило статус Саджиды, потому что теперь президент заботится не только о ней одной. Однако эта женщина, роль которой, казалось, ограничивается тем, что она фигурирует на официальных фотографиях или же организовывает для своего мужа пышное празднование дня рождения 28 апреля каждого года, в действительности старалась избавиться от той исключительно символической роли, которую ей хотели навязать. Она в течение двух десятков лет активно выступала как миротворица внутри клана, и иногда ей даже приходилось резко одергивать родственников, особенно в тех случаях, когда дело касалось ее статуса и ее прав.

Одна почтенная тетушка Саддама умудрялась навязывать свою волю во всех вопросах, касающихся организации жизни во дворце, и чаще всего добивалась исполнения абсолютно всех своих желаний. Будучи в преклонных летах и превратившись в параноика, она вбила себе в голову, что ее хотят убить, и заставила охранников перекрыть улицу, на которой жила. Допускались только те, кто представлял обоснованное объяснение своему маршруту. В результате автомобилистам приходилось делать большой крюк, и так продолжалось до тех пор, пока по улице не решила проехать Саджида. Когда охранники старой тетушки преградили ей путь, ее охватила безудержная ярость. Она пригрозила беднягам, что, если они не уберутся с ее пути, их запихнут в багажник ее автомобиля и затем отвезут под ее личным контролем в тюрьму. Охранники, испугавшись, позволили ей проехать, но на них обрушился гнев престарелой тетушки Саддама. Взволновавшись по поводу того, что она больше «не защищена», она набросилась на охранников, и им пришлось снова перегородить улицу. Саджида возвращалась по этой же улице, и ей снова преградили путь. Первая леди держала свое слово и привела угрозу в исполнение, и ее телохранители тут же запихнули незадачливых охранников в багажник, а затем несчастным пришлось помаяться недельку в тюрьме. Больше никому не запрещали проезжать по улице, на которой жила престарелая тетушка Саддама.

Саджида и ее сестра Ильхам после нескольких десятилетий пребывания в среде высокопоставленных сановников, в которой процветает коррупция и постоянно сталкиваются чьи-то личные интересы, решают и сами заняться кое-каким «бизнесом» в сфере здравоохранения. Повод для этого – решение Саддама снабдить иракские больницы оборудованием для магнитно-резонансной томографии. К Ильхам обращается некая американская компания-производитель с просьбой надавить на соответствующие иракские инстанции, чтобы те сделали заказ именно у них. Оборудование предлагается поставлять по очень высокой цене – из расчета, что обе сестры получат немалые комиссионные. Хотя Ильхам и Саджида отнюдь не страдают от недостатка денег, но все же ввязываются в эту авантюру. Непонятно, зачем дамам, у которых имеется прямой доступ к нефтедолларам президента Ирака, все это нужно. Может, у Саджиды внезапно случился приступ алчности. А может, Саддам урезал финансирование первой леди, которая теперь для него хотя и первая, но уже не единственная жена…

Чтобы окончательно оформить данную сделку, им нужно положительное заключение какого-нибудь из приближенных к Саддаму врачей. Ала Башир, преданный Хусейну и за много лет работы завоевавший полное доверие президента Ирака, получает от сестер предложение выступить в роли неподкупного эксперта. Однако, несмотря на настойчивость дам, подготовивших от его имени рекомендательное письмо, которое нужно всего лишь подписать, Башир даже под угрожающим взглядом телохранителя Саджиды отказывается принимать участие в махинации. Поживиться за счет комиссионных от такой сделки первой леди и ее сестре так и не удается: авантюра заканчивается ничем.

Внутри президентского дворца Саджида руководит жизнью ближайших родственников Хусейна, поскольку ее супруг очень занят государственными делами и войной и возложил решение многих внутриклановых вопросов на нее. Унаследовав от отца непреклонный нрав и настойчивость, она остается верна своим принципам и бедуинским традициям клана Тикрити и заставляет соблюдать порядок всех обитателей дворца. Она – хранительница обычаев. Последний из инцидентов, возникших по этому поводу, явно затмевает собой все предыдущие.

Как-то вечером 1995 года во время одной из оргий, организованных на личной барже Удея, этот своевольный сын Саджиды, расстреляв за вечер из новенького автомата немало патронов, сильно опьянел не только от алкоголя, но и от запаха пороха. После нескольких лет мира и спокойствия, последовавших за подавлением восстания шиитов и курдов (подавления, спасшего режим Хусейна от краха после поражения в войне с Кувейтом), единственная вечеринка приводит к новой вспышке взаимной ненависти и вражды.

Один из братьев Саддама, Ватбан, пародирует своего племянника, изображая его сильно выдающуюся вперед челюсть и копируя его всем известное косноязычие. Буквально несколькими секундами позже между многочисленными телохранителями Удея и Ватбана начинается перестрелка. Ватбан (он вообще-то министр внутренних дел Ирака) получает серьезное ранение, в результате которого у него отнимается нога. Наблюдая это безумие, Рагад и Рана решают покинуть баржу вместе со своими мужьями. Позднее два зятя Саддама и их супруги объявляют, что уезжают на конференцию в Болгарию. В действительности же они направляются в соседнюю Иорданию, остановить на границе их никто не решается. Прибыв в Амман, они бросают сопровождающих их людей, берут такси и приезжают в один из отелей, в котором их уже ждут сотрудники ЦРУ. Это предательство, совершенное «образцовыми девочками», приводит к грандиозному скандалу.

Своим поступком дочери Хусейна и их мужья предают не только конкретных политических деятелей, но и государство в целом. Хусейн Камель, муж Рагад, возглавлял могущественное Министерство военного строительства, а потому ему известны все тайны реализуемых по распоряжению Саддама программ перевооружения. Его брат – муж Раны – был начальником президентской охраны. Он был настолько близок к президенту Ирака, что несколько лет назад после автомобильной аварии во время хирургической операции держал руку Саддама.

После бегства дочерей Саджиды ее здоровье, по словам Ильхам, ухудшилось. «Из-за этого я даже не осмелилась ее упрекать, поскольку в нашей семье было принято прощать, и внутрисемейные связи считались для нас очень важными независимо от того, что мы занимали в своей стране очень высокое положение». Однако Саджида старается не подавать виду, хотя Саддаму известно, какие душевные муки испытывает его супруга. «Она склонна держать все внутри себя. Она ни о чем не рассказывает, а особенно когда дело касается ее семейной жизни».

Вышеописанное бегство приносит страдания всем, в том числе и самим беглецам: пребывание за границей оказывается для них не таким приятным, каким они его представляли. Зятья Саддама, привыкшие жить на широкую ногу и абсолютно не ограничивать себя в расходах, недовольны. После того, как ЦРУ выжало из бывших иракских чиновников все ценные сведения, к ним начинают относиться в Иордании, как к прокаженным. Кровь, которой они замарали руки во время подавления восстания шиитов и курдов, не позволяет сделать из них мучеников, пострадавших от существующего в Ираке режима. Разница между их прежней и нынешней жизнью настолько велика, что у Хусейна Камеля через несколько месяцев начинаются серьезные психические расстройства. Саддам направляет беглецам множество посланий, уговаривая их вернуться и обещая их не наказывать. В конце концов те решаются.

Двадцатого февраля 1996 года Рагад, Рана и их мужья пересекают иордано-иракскую границу. Пограничник впоследствии вспоминает, что увидел «плохо выбритого мужчину, который был одет в пижаму и вел себя так, как будто спал на ходу». Такое состояние не помешало зятю Саддама Хусейна прихватить из Аммана пистолет, который у него при пересечении границы конфисковывают. Удей встречает беглецов и забирает обеих сестер, тогда как мужей Рагад и Раны привозят – каждого отдельно – в президентский дворец, где их ждет Саддам для серьезного разговора. Он подтверждает свое намерение простить родственников, но ставит условие: они должны немедленно развестись с его дочерьми. Зятья, несмотря на снисходительное отношение к ним, отвечают категорическим отказом.

Двумя днями позже, во время религиозного праздника, Саддам заявляет: «Я дал обещание не подвергать их наказанию». Тем самым он подтверждает свое предыдущее решение перед лицом клана. Однако ситуацию меняет фраза, которую произносит Али Хасан аль-Маджид – соратник Хусейна с самого начала политической карьеры президента: пусть Саддам простил предателей, «но ведь это дело семейное». Клан в который раз навязывает свои правила.

Удей приводит Рану и Рагад к матери, встреча получается не очень-то радостной. «Я помню, как моя мать внезапно ссутулилась, как будто на ее плечи навалился тяжкий груз. Она попыталась взять нас за руки и что-то нам сказать. «Девочки мои, меня подкосило горе», – машинально повторяла она[127]», – вспоминает Рана. После завершения встречи с Саддамом зятья отправляются к своей сестре в пригород Багдада, прихватив множество всякого оружия, которое они берут с собой не зря: после того как Саддам выражает одобрение «приговору», вынесенному Али Хасаном аль-Маджидом, принимается решение напасть на «предателей» ближайшей ночью.

В пять часов утра дом со всех сторон окружают готовые напасть вооруженные люди. Братья отвечают на требование сдаться тем, что бросают в осаждающих свои национальные головные уборы, которые они надели, готовясь умереть. В арабском мире это считается жутким оскорблением – оскорблением еще более ужасным, чем швырнуть в человека обувь. Наказание за это – смерть. Братья не желают отдавать свои жизни задешево, и штурм длится более трех часов, в течение которых Удей и Кусей, зная, что отец их все равно простит, наблюдают за сведением счетов через окошко припаркованного неподалеку автомобиля. Впоследствии во время похорон предателя Хусейна Камеля «Саддам запретил всем плакать, сказав, что тот, кто прольет хотя бы одну слезу, будет убит»[128], – вспоминает один из близких к Саддаму людей. Рана, страдая кататонией, целую неделю не может ни есть, ни пить, ни даже разговаривать. Она лежит неподвижно на диване своей матери, способная лишь дышать и плакать. «Избалованные дочери, никогда не несшие никакой ответственности, и любимые супруги, желания которых исполнялись столь же поспешно, как приказы Саддама, – это закончилось для нас навсегда», – вспоминает она.

Рагад и Рана привыкают к нелегкой судьбе вдов, но самой подавленной из всех выглядит, пожалуй, Саджида: «Начиная с этого дня моя мать уже никогда не была такой, какой она была раньше», – приходит к печальному выводу Рана. Убить ее любимца – человека, которого она выбрала в качестве мужа для старшей дочери, – это значит серьезно опозорить ее перед кланом, и виноват в этом ее позоре ее муж. Саджида чувствует себя брошенной. У нее начинаются проблемы с психикой, а несчастья продолжают сыпаться.

Когда неполных шесть месяцев спустя в Удея, в очередной раз отправившегося на «охоту за девушками», стреляют из автомата Калашникова перед входом в одно из злачных заведений, Саддам обвиняет Саджиду. Узнав о случившемся от Ала Башира, первая леди прибегает к лежащему на больничной койке сыну. Она, всегда степенная с безупречной прической, бежит растрепанная по коридору больницы и вопит: «Он убьет моего сына!» Она считает, что супруг виноват в том, что иракцы ненавидят Удея. «Я знаю, что это закончится плохо», – снова и снова повторяет она врачу[129].

Саддам и Кусей приезжают навестить выздоравливающего Удея. Когда Кусей спрашивает о самочувствии брата, Саддам заявляет: «Ты должен быть морально готов к самому худшему». Преданность Саддама общенациональным интересам вполне может заставить его пожертвовать многим. «Это была умная мать, она знала, что жизни ее детей угрожает опасность и что в Ираке уже больше никто не может чувствовать себя в безопасности, – вспоминает Ала Башир. – И она предпринимала немало усилий для того, чтобы скрыть свое горе».

Саджида, похоже, больше не в состоянии держать под контролем клан Тикрити. Уследить за Удеем становится все труднее и труднее. «Как-то раз он попросил меня составить документ, осуждающий одного из высокопоставленных чиновников, но я отказался это сделать, – вспоминает доктор Башир. – На следующий день в газете, которой он руководил, целая страница была посвящена критике в мой адрес. Там рассказывалось о том, какой я плохой человек. Мне не хотелось на это как-либо реагировать, однако неделей позже, когда я пришел к Саджиде, она была очень сильно взволнована. Она сказала мне: “Я спросила Удея, и он ответил, что он тут ни при чем. Зачем так поступать? Зачем вести себя подобным образом по отношению к людям, которых уважают и ценят?”»

Судьба «образцовых девочек» трагична. И это результат политики их отца, который ведет себя по отношению к своей стране так, как ведет себя по отношению к своей семье отец, а по отношению к своей семье – так, как ведет себя человек с железным характером. Если бы Рагад имела возможность выбирать себе судьбу, то она, по ее словам, все бы изменила. «Мой отец Саддам был бы обычным адвокатом, а моя мать Саджида – учительницей. Я росла бы рядом с ними так, как растут обычные дети. Мне были бы чужды и эгоизм, и все те проблемы, которые возникают у человека, имеющего власть. Мы были бы счастливой семьей, сталкивающейся только с теми трудностями, с которыми сталкиваются все другие семьи».

Семейная иллюзия

Саддам, которого иногда считают предателем интересов своего клана и которому очень часто доставляет большие хлопоты и этот беспокойный клан, и его, Саддама, упрямая жена, нашел в Самире отдушину. Он очень дорожит второй женой.

Годы войны оставили свой отпечаток не только на поврежденных взрывами зданиях Багдада. С тех пор как ближайшие родственники Хусейна узнали о появлении рядом с ним Самиры, ее жизнь стала жизнью цыганки: у двери постоянно стоят чемоданы с вещами. В начале 2000-х годов ей наконец удается обосноваться в простеньком доме с незатейливой меблировкой возле подвесного моста через Тигр.

Ее встречи с Саддамом непродолжительны. «Он никогда не проводил целую ночь с женщиной – будь то со своей женой, будь то со своей любовницей», – вспоминает бывший начальник протокольного отдела президентской администрации. Самира скрашивает свое одиночество тем, что с утра до вечера смотрит передачи по спутниковому телевидению. Однажды она смотрит сюжет о пластических операциях. «У меня начало появляться много морщин на лице и шее», – вскоре жалуется она Ала Баширу. На следующую пятницу ей назначают операцию. Поскольку пятница на Ближнем Востоке является нерабочим днем, операцию проводят, можно сказать, тайно, и пациентку сразу же после приезда в больницу быстро отводят в палату, предназначенную для Саддама и его ближайших родственников. После процедуры врач задает обычный для данной ситуации вопрос:

– Ваш муж об этом знает?

– Нет.

Правило в подобных случаях действует простое: Саддама необходимо немедленно информировать о любой медицинской манипуляции для членов его семьи. Врач, предполагая большие неприятности, не успевает даже придумать оправдание, как вдруг в коридоре раздаются шаги президента Ирака. В палату заходит очень взволнованный Саддам. Он начинает расспрашивать Ала Башира, и тот, лукавя, говорит, что Самира пришла удалить жировик, появившийся у нее за ухом. «Это был всего лишь небольшой жировик», – врет добросердечный врач, объясняя, почему он удалил немного кожи, а заодно говорит, что ему пришлось сделать то же самое и с противоположной стороны шеи, чтобы впоследствии не было ничего заметно. Саддам, успокоившись, улыбается врачу, но не произносит при этом ни слова.

Самира пользуется послеоперационными посещениями врача как поводом хоть с кем-то общаться. «Я все еще не понимаю, как ему удалось достичь того, что он достиг, если принять во внимание те примитивные и убогие условия, в которых он вырос», – говорит она врачу, расчувствовавшись и восхищаясь мужчиной, за которого вышла замуж. Два ее старших сына и бывший муж живут у нее дома, однако делиться своими чувствами она с ним, конечно, не может. Еще у нее есть внучка, которую Самира очень любит и постоянно требует, чтобы ей давали возможность видеться с малышкой. Бабушка при встрече обожает подбрасывать ребенка в воздух, чтобы заставить его смеяться. Но летом 2000 года их встречи становятся редкими. Два красных чемодана, постоянно находящиеся возле входной двери, напоминают Самире о том, что она является женой Саддама Хусейна лишь время от времени. «Я должна каждый вечер быть готова к тому, что за мной приедет охранник. Мне неизвестно, когда именно он захочет меня увидеть и в каком доме мне предстоит провести ночь. Люди считают меня хорошо устроившейся в жизни женщиной, но в действительности моя роль ограничивается всего лишь этим».

Режим Хусейна под угрозой. После первых ударов, нанесенных Биллом Клинтоном в декабре 1998 года с целью уничтожения военных объектов, иметь которые Ираку запрещено после войны в Персидском заливе, президент Джордж Буш-младший решает вторгнуться в Ирак 19 марта 2003 года. Саддам сопротивляется всего лишь несколько недель. На этот раз ему не удастся превратить свое поражение в победу.

Дальнейшая судьба Саддама и Самиры во многом определится девятого апреля – в день падения Багдада. Саддам впервые откровенничает с Самирой и признается, что его предал один из его близких людей. «Он приехал туда, где я пряталась, очень подавленный и грустный. Он отвел меня в боковую комнату и расплакался». Саддам призывает ее не бояться, однако эти слова – слова плачущего мужчины, пустившегося в бега – вряд ли могут подействовать на нее убедительно.

С колонной автомобилей Самира уезжает к сирийской границе. Маленький ресторан и маленькая мечеть станут местом их последней встречи. Прятаться женщине не в новинку – она, будучи женой Саддама на протяжении многих лет, только то и делала, что пряталась. Саддам приходит к ней, переодевшись бедуином. «Не спрашивай меня о том, что будет со мной. Я хочу, чтобы ты была в безопасности». Эта встреча длится недолго. Прощальный подарок – пять миллионов долларов наличными и чемодан с драгоценностями («на тот день, когда они будут тебе действительно нужны»). Он в последний раз берет ее за руку и прижимает ее ладонь к своей груди… Самира проплачет всю дорогу до Дамаска. Она утешится лишь тогда, когда откроет чемодан: в нем – десять килограммов золотых слитков. По ее мнению, это доказательство его любви к ней. Саддам «сделал» ей новый ливанский паспорт – на имя «Хадиджа».

Что касается Саджиды, то она никогда больше не увидит Саддама. «Этой женщине довелось увидеть, как убивают ее братьев, ее сыновей, ее внука и ее мужа… Я сомневаюсь, что у нее хватало смелости заниматься какими-либо преступными делами, – вспоминает Ияд Афляк. – За свой брак с Саддамом она заплатила слишком высокую цену. Нет такого траура, который в полной мере соответствовал бы ее горю». Эта шекспировская героиня ушла со сцены публичной жизни и вернулась к жизни в глуши – вдалеке от дворцов.

Греческая любовница

После падения режима Саддама Хусейна ЦРУ и Пентагон пререкаются друг с другом относительно таинственной греческой любовницы Саддама. ЦРУ относится к слухам о ней скептически (все известные американской разведке любовницы Саддама были родом из Ирака), но Пентагон, наоборот, заявляет, что существование этой любовницы «является подтверждением полной неспособности ЦРУ добывать разведывательные данные, которые находятся у него прямо перед глазами»[130]. Этим службам не удается прийти к единому мнению о том, действительно ли существовала эта женщина – женщина, с которой автор данной книги встретилась в одном из населенных пунктов Швеции и которая живет вдалеке от посторонних глаз. Она, предмет неутихающих споров, касающихся режима Хусейна, открыла автору дверь своей маленькой квартирки, по обстановке которой и не скажешь, что ее обитательница когда-то жила в роскошном президентском дворце Саддама.

«Я не знаю, почему наши отношения продлились так долго. Саддам не знал, что такое любовь, его никто не любил даже тогда, когда он был молод. А вот меня он любил, и именно это и придавало мне силы. Власть, конечно, сыграла свою роль […]. Я не принадлежала к числу его ближайших родственников, к его клану, и именно поэтому, как мне кажется, он чувствовал себя рядом со мной в безопасности»[131].

Об этой женщине, которая называет себя «гречанка Мария», неизвестно никому из тех некогда близких Хусейну людей, которых удалось опросить автору этой книги. Они все как один заявляют, что такой женщины в жизни Саддама попросту не существовало. Однако президент, как известно, всячески скрывал, что у него есть любовницы. «Гречанка Мария» выглядит уверенной в себе и много пережившей женщиной, которая не ищет личной славы, а просто хочет рассказать историю своей жизни – историю, правдивость которой все еще подвергается многими людьми сомнению. «Ни один из членов семьи Саддама не явился, чтобы заявить мне прямо в лицо, что я – лгунья».

Бывший начальник протокольного отдела президентской администрации Ирака сообщает в своих воспоминаниях о существовании тайной любовницы, которую Саддам «называл всегда не иначе как “шакра”, что означает “блондинка”».

Суматоха в субботу вечером

Багдад, 1969 год.

«Начиная с этого момента она принадлежит мне, и никто другой не имеет права смотреть на нее с интересом»[132], – заявляет Саддам сопровождающему его Барзану. Братья шумно ворвались на танцевальную вечеринку, устроенную в доме Арута аль-Хайата – портного-армянина, обслуживающего багдадскую элиту. Саддам сразу же обращает внимание на импульсивную светловолосую девицу – Парисулу Лампсос.

Жена портного решила на славу угостить в этот вечер пришедших в ее дом. Она рассчитывает удивить их табуле[133], которое прекрасно готовит Елена – ее соседка-гречанка. Одна она обслуживать гостей не успевает, а потому просит свою услужливую соседку дать ей в помощь свою дочку. Юная Парисула – ей шестнадцать лет – охотно соглашается помочь: ей хочется посетить вечеринку. Она надевает платье в розовую клетку – обтягивающий лиф, расклешенная юбка. Это платье – последний писк западной моды 1960-х годов. Парисула повязывает волосы лентой и дополняет наряд золотыми браслетами на запястья и лодыжки и серебристыми туфельками. Капля любимых духов – и девушка демонстрирует результат матери. Та недовольна: «Чтобы подавать табуле, ты так вырядилась? Это нехорошо, такой наряд не годится»[134]. Однако девушка, взяв блюдо с табуле, поспешно перепрыгивает через низенький заборчик в своем легоньком платье.

Затем она, подчиняясь указаниям хозяйки дома, аккуратно раскладывает еду по тарелкам. Арут в ожидании гостей включает проигрыватель, и по всему дому разносится «Strangers in the Night»[135]. Кто-то приглашает Парисулу танцевать и затем начинает кружиться с ней в вальсе. Вечеринка начинается как нельзя лучше. И тут вдруг появляются два брата Тикрити. Арут бросается встречать уважаемых гостей. Саддам, недолго думая, хватает зависшую в воздухе руку девушки, которая только того и ждет. Он, танцуя, делает с ней круг по залу.

Из двух братьев ей понравился Саддам. Она сразу же обратила внимание на его голубой шелковый костюм, белую как снег рубашку, на фоне которых его черные волосы кажутся еще более черными. «Я никогда раньше не видела таких невероятных карих глаз. Они блестели, как металлические». Она осмеливается поделиться с ним своими впечатлениями: «У вас дикие глаза и очень холодный взгляд». Перед ней не кто иной, как Саддам Хусейн, но она об этом не знает, и Саддам смеется. Ему нравится дерзкое поведение этой светлоглазой девушки, которая не боится его – не боится человека, которого боятся все. Она не боится ничего – ничего, кроме того, что ее мать узнáет, что она танцует с незнакомцами.

Он обхватывает ее руками и прижимает к себе. Она вскрикивает. «Я была одновременно и испугана, и возмущена». «У тебя красивые глаза», – говорит он Парисуле, выпуская ее. Однако эта блондинка не Мишель Морган, и она заносчиво отвечает, что ей больше не хочется танцевать. Саддаму в этот раз не удалось подчинить ее. Он подзывает Арута в надежде, что тот будет более многословным, и расспрашивает его о незнакомке и ее ближайших родственниках.

В этот вечер гостям подают одно из самых изысканных блюд – карпа. Задняя часть головы рыбы считается у арабов самой вкусной, ее называют «подарком рыбака». Предложить кому-нибудь отведать ее – значит почтить этого человека. Саддам отрывает рыбе голову и, повернувшись к Парисуле, говорит: «Открой рот». Этот символический поступок удивляет присутствующих. Хозяйка дома, начиная сердиться, смотрит на юную девицу взглядом, говорящим, что той пора убираться. Парисула и в самом деле встает, чтобы уйти, но Саддам пытается ее удержать. «Вы мне не муж и не жених, я не обязана вас слушать», – отвечает она в воцарившейся гробовой тишине. Лишь смех Саддама позволяет присутствующим вздохнуть спокойно и не подавиться с перепугу костью.

Саддам – дерзкий щеголь – идет вслед за девушкой до двери ее дома.

– Если моя мать там, она тебя убьет, – предупреждает его Парисула.

Он в ответ смеется и заявляет:

– Не переодевайся, оставайся в том, в чем ты сейчас […]. Возвращайся быстрее, пока я не передумал.

Бросив последний взгляд на нахала, Парисула поспешно входит в дом.

Смеющиеся усы

Парисула все еще не знает, что мужчиной со смеющимися усами, который произвел на нее сильное впечатление, был Саддам Хусейн. Ее родители – греки по национальности – переехали в Ирак из Ливана в 1956 году, когда дочери было три года от роду. Ее отец – Ставрос Парисис Лампсос – обосновался вместе с женой и восемью детьми в зажиточном багдадском квартале Аль-Садун: поскольку его работа связана с нефтяным бизнесом, ему удобнее жить именно здесь. Парисула получает хорошее образование в имеющихся в иракской столице интернациональных частных школах, изучает французский.

Несмотря на весьма «прозападное» образование и воспитание, она выходит из дому не иначе как в сопровождении двух из семи своих братьев. Они втроем частенько захаживают в частный клуб «Аль-Вийа», клиентуру которого составляют представители золотой молодежи Ирака – страны, переживающей период очень быстрого развития. В этом клубе пьют спиртное, танцуют и даже купаются в бассейне. Девушки приходят туда для того, чтобы обратить на себя внимание видных молодых людей.

Саддам, ничуть не стесняясь, звонит Парисуле домой. Она, сказав, что он набрал не тот номер, кладет трубку. Вскоре он звонит во второй раз. На этот раз трубку поднимает мать Парисулы. Саддам тут же придумывает повод для этого своего звонка: он говорит, что является членом клуба, в который ходит Парисула, и что хочет вернуть ей книгу, которую девушка якобы там забыла. Голос мужчины, который не называет своего имени, вызывает у матери Парисулы кое-какие подозрения, и она с нескрываемой тревогой передает трубку дочери. «Мы скоро снова увидимся, – говорит Саддам девушке. – Твоя подружка Фариаль заедет за тобой и привезет тебя ко мне». И в самом деле, несколько часов спустя – как будто случайно – Фариаль заходит к семейству Лампсос и предлагает Парисуле отправиться вместе в клуб и выпить там кока-колы. Направляются же девушки совсем в другое место. Они вскоре оказываются возле шикарного дома в центре Багдада и проходят через гараж в сопровождении следующих за ними по пятам телохранителей. Затем подружка Парисулы оставляет ее одну перед огромной деревянной дверью, украшенной богатой резьбой. За этой дверью – гостиная, в которой «восседает» Саддам. «Я нервно и смущенно улыбалась», – вспоминает Парисула.

– Не клади больше трубку, когда я звоню, – говорит ей человек со смеющимися усами.

– А кто вы такой, чтобы мне приказывать?

– Я – Саддам.

Парисула вспоминает, что ее при этой встрече охватили смешанные чувства. «Когда я об этом вспоминаю, я краснею, потому что я вела себя очень глупо. Единственное, что имело значение, – так это то, как он на меня смотрит и прикасается ко мне. От каждого его ласкового прикосновения меня охватывала дрожь». Он снова говорит ей: «Я – Саддам, и этого для тебя достаточно. Тебе нет необходимости знать что-то еще. Тебе вскоре станет известно, что Саддам находится везде, куда ты идешь, и что бы ты ни делала, я об этом узнáю». Он, наклонившись, целует ее в щеку и говорит ей: «Теперь ты можешь идти, мне всего лишь хотелось с тобой увидеться». Он гладит девушку ладонью. Воспоминание об этом прикосновении навсегда врежется в память Парисулы.

В течение двух последующих месяцев девические чувства Парисулы укрепляются – чему способствуют трудности, связанные с организацией ее встреч с Саддамом. Саддам устраивает свидания через посредничество Фариаль, которая усыпляет материнскую бдительность при помощи подарков, в том числе тортов и прочих сладостей. Подруги как-то оказываются в резиденции вице-президента, хотя Парисула все еще не осознает, с кем она имеет дело. Она всего лишь видит интерьер в европейском стиле, а также виниловые пластинки, которые они с Саддамом слушают на проигрывателе «Пионер» возле мини-бара, где полно всякой всячины. В этот вечер хозяин устраивает небольшую вечеринку. Звучат песни Элвиса Пресли и Пола Анки. Гости наконец уходят, и Парисула остается наедине с Саддамом. Становясь более настойчивым, он обхватывает ее за талию и уводит в соседнюю комнату. Девушка с восхищением смотрит на белоснежную кровать, на которой лежит алая роза. «Мне хотелось, чтобы все было настолько идеальным, что понравилось бы европейке. Тебе это нравится?» Все и в самом деле идеально. Роза помогает Саддаму сломить последнее сопротивление Парисулы. «Я никогда не забуду эту ночь. Это было все равно как пересечь границу между двумя мирами».

Он ведет себя по отношению к ней очень нежно и даже говорит, что любит. «Я думала, что покорила его сердце, но сердца-то у него и не было». Она осознает, что отдалась мужчине, который отнюдь не собирается на ней жениться. Более того, никто другой не захочет вступать в брачный союз с девушкой, которая потеряла девственность. За этой ночью следуют другие подобные ночи. В клубе ходят слухи об их связи, которые некоторое время спустя достигают и семейства Лампсос. Отец Парисулы напрямик у нее спрашивает:

– Это правда, что ты встречаешься с Саддамом Хусейном?

– Нет.

– Ты знаешь такого политического деятеля – Саддама Хусейна?

– Нет, я знаю другого Саддама, обычного офицера.

– Тебе известно, какая репутация у этого человека? Его руки в крови.

– Нет, он не такой…

– Твой самолет вылетает завтра рано утром. Ты отправишься к нашим родственникам в Ливан, будешь ходить в школу в Бейруте. Собирай чемоданы.

Прыжок волка

Наказание длится не более года. Родители Парисулы, полагая, что ее шашни с Саддамом в прошлом, разрешают вернуться в Багдад. Она снова частенько захаживает в клуб, где собирается молодежь из среды буржуазии, и ей – блондинке – удается вскружить там не одну голову. Сиропу Искандариану – молодому богатому повесе, владеющему миллионным состоянием – посчастливилось сломить ее стремление к свободе: он делает предложение, и родители уговаривают девушку это предложение принять. Вскоре у нее рождаются две девочки. Личное состояние Сиропа позволяет ему и жене жить на широкую ногу: они ездят на белых «Мерседесах», дома у них целый штат прислуги. «Я в то время жила как принцесса», – вспоминает Парисула.

Саддама она, похоже, позабыла. «Он всегда делал прыжки, как волк», – вспоминает гречанка уже в нынешнее время. Однажды вечером Сироп и Парисула смотрят вместе со своими девочками телевизор и видят на экране перечень имен и фамилий тех, имущество кого по решению иракских властей подлежит конфискации. Один из первых в этом списке – Сироп Искандариан. Чуть позже Сироп узнает, что за ним должны прийти сотрудники «Мухабарат». Ему приходится срочно покидать Ирак. Однако при Саддаме бегство из страны равносильно признанию своей вины. «У тебя должны быть синяки, Пари, чтобы мой отъезд выглядел обоснованным. Ты позвонишь своему отцу и скажешь, что я тебя избил. Он заберет тебя, ты поедешь к нему». Прежде чем ударить Парисулу, Сироп просит у нее прощения. «В эту ночь мой муж уехал навсегда», – вспоминает Парисула. Обосновавшись в Ливане, он занимается подготовкой развода, и Парисула получает по почте документы, в которых ей нужно всего лишь поставить свою подпись.

Несколькими месяцами позже в дверь Парисулы стучится телохранитель Саддама. Ему приказано доставить светловолосую гречанку в президентский дворец. «Я знала, что этот момент когда-нибудь наступит». Отправляясь к человеку, который вообще-то сломал ей жизнь, она, сама не зная почему, надевает платье, которое ей очень идет. Подойдя к автомобилю, она останавливается и ждет до тех пор, пока телохранители не выходят из машины и не открывают ей дверцу. Это ее маленькая победа над Саддамом. Прибыв в президентский дворец, она останавливается перед входом: «Если ты хочешь, чтобы я вошла, тебе придется подойти к двери и пригласить меня». У телохранителей перехватывает дыхание. Саддам пристально смотрит на нее, а она избегает его взгляда и старается при этом выглядеть как можно более самоуверенной. Он пытается задобрить ее комплиментом, громко говоря ей из дальнего конца комнаты:

– Шакра, ты еще красивее, чем раньше.

– Так многие считают.

Саддам, решив пойти на уступки, пересекает комнату под взглядами своих телохранителей:

– Добро пожаловать, Парисула. Может, зайдешь?

Парисула в ответ улыбается: на Саддаме прекрасно подогнанный форменный китель. Она мысленно говорит себе, что будет сопротивляться. Эта их игра – своего рода шахматная партия – обещает быть напряженной. Саддам делает первый ход по диагонали: он предлагает ей перекусить. Однако есть ей совсем не хочется. Саддам делает второй ход: он предлагает что-нибудь выпить. Парисула с лукавой усмешкой просит «Мартини-Драй» – напиток, который она пила во время их последней встречи. Она пытается перехватить инициативу, замышляя поставить Саддаму мат при помощи хода, который затронет одну из его слабостей – семью: «У меня двое детей, они ждут меня у моей матери». Саддам, загнанный этой фразой в тупик, переходит в контрнаступление: он неожиданно прижимает ее к себе. Она чувствует себя в его объятиях маленькой и побежденной. Кроме того, ее очаровывает его запах. Саддам понимает, что преимущество снова на его стороне. «Ты сюда вернешься», – говорит он ей. Это не вопрос, это утверждение, после которого ставится точка. Степень свободы женщины иногда определяется всего лишь знаком препинания. Их интимные отношения возобновляются, но наивностью с ее стороны уже не пахнет. Чувства уже не бесплатные. Ненависть и страсть породили страх.

Трудная судьба любовницы

Став объектом тайной слежки со стороны иракских спецслужб, не имея больше возможности покинуть страну и переживая за жизнь близких, Парисула понимает, что она должна быть неизменно привлекательной для Саддама и постоянно его чем-то удивлять. Прежде всего, ему необходимо знать, что она ему принадлежит, но при этом чувствовать, что она оказывает ему сопротивление. «Все другие, услышав фразу «Я – Саддам», падали к его ногам. Я же могла сказать в ответ: «Да, ты – Саддам, ну и что из этого? Я – Парисула». Это заставляло его рассмеяться, он становился более раскованным». Парисула играет роль матери, любовницы и доверенного лица Саддама в зависимости от того, что ему в тот или иной момент нужно – чтобы его утешили, приласкали или выслушали.

Вскоре начинается война с Ираном. Женщинам, проживающим в Ираке, но не являющимся его гражданками, предписывается либо покинуть территорию Ирака, либо принять иракское гражданство. Это жесткое требование вынуждает Парисулу уехать в Грецию. Оставив в Ираке кое-какое имущество, она обращается в иракское посольство в Афинах с целью предпринять шаги, которые позволят ей вернуть это имущество. «Ее тогда вызвали для беседы с двумя офицерами службы безопасности «Мухабарат». Те дали ей денег и сообщили, что Саддам поручил им организовать ее поездку в Багдад», – вспоминает начальник протокольного отдела Хайтам Рашид Вихейб. Двумя днями позже она опять оказывается в постели Саддама. «Бывали вечера, когда я не говорила ни единого слова, давая ему возможность отдохнуть. Находясь рядом со мной, он мог быть самим собой, мог хлопать в сердцах дверьми, мог класть голову мне на колени. Я просто спрашивала у него, не хочется ли ему виски».

Саддам поселяет ее вместе с ее дочками – уже превратившимися в очаровательных девочек-подростков – в богатых покоях в самом центре своего дворца. «В течение шести месяцев она вела роскошную жизнь любовницы президента. Автомобили, драгоценности, красивая одежда – у нее не было недостатка ни в чем, кроме свободы», – вспоминает Хайтам Рашид Вихейб. Однако так Парисула может вызвать недовольство клана Тикрити. Нет ничего труднее в Ираке, чем быть любовницей Саддама. Тень Хусейна следует за ней повсюду. Однако к ней никогда так и не придет та, кто верховодит в этом клане, будучи «матерью семейства». «Саджида обожала свой статус первой леди, – вспоминает Парисула. – Самира хотела заполучить для себя больше власти, она пыталась занять место Саджиды, потеснить ее в сердце Саддама».

Жены Саддама ведут себя по отношению к Парисуле очень настороженно, зато мужчины из числа ближайших родственников частенько навещают ее, хотя это и связано для женщины с определенным риском. «Если с одним из них у меня произошло бы что-нибудь плохое, виновата была бы я». Как бы там ни было, взбалмошные сыновья Саддама частенько к ней захаживают. «Кусею нравилось, как я готовлю. Он обожал заходить ко мне поболтать. Он мог прийти прямо посреди ночи, без телохранителей и без Арута, своего неизменного спутника, и сказать: “Пари, пожарь мне два яйца”».

Как-то вечером один из сводных братьев Саджиды просит, чтобы повар Парисулы приготовил для него традиционные блюда. Опасаясь, как бы он не заболел, Парисула организует доставку всех необходимых для этого продуктов из кухни дворца, в том числе и воду. Полагая, что с блеском выдержала испытание, она, уставшая, возвращается в свою комнату. Однако не успевает она прилечь, как в дверь звонят. Открыв замок трясущимися руками, она видит, что на пороге стоит встревоженный охранник. Он сообщает, что ее гостя увезли в больницу. Не успевает она толком прийти в себя, как ей говорят, что он уже вернулся: у него было всего лишь несварение желудка.

Как-то раз пьяный Удей приезжает к ней в половине второго ночи, без телохранителей, и заявляет, что хочет прокатить ее вместе с дочерями на берег Тигра. Отказывать старшему сыну президента ни в коем случае нельзя, пусть даже он, будучи вдрызг пьяным, порывается лично сесть за руль. «Пожалуйста, не делай этого. Ты ведь знаешь, что твой отец придет в ярость, если он тебя сейчас увидит!» Ей удается уговорить его отказаться от затеи. Удей высоко ценит эту женщину, которая способна его образумить, и он устраивает ее на работу в Национальный олимпийский комитет Ирака.

Неустойчивое равновесие в отношениях Парисулы с взбалмошными сыновьями Саджиды рушится, когда Элизабет – дочь Парисулы – признается матери, что Удей ее изнасиловал. «Ты хочешь, чтобы я его убила? Ты хочешь, чтобы я его убила?» Парисула не знает, что делать. Ее молоденькая дочка в течение нескольких дней отказывается идти в школу и неподвижно сидит на стуле. У нее не было ни белоснежных простыней, ни розы: это произошло, когда она находилась на барже Удея во время какого-то праздника. Сын президента затащил ее в темный угол и лишил девственности самым гнусным образом. Необходимость обеспечить безопасность своих детей связывает руки безутешной матери, и ей не остается ничего другого, кроме как просто игнорировать Удея. Однако он не из тех, кто позволит относиться к себе пренебрежительно. «Скажи мне что-нибудь!» – орет он как-то раз ей в лицо. Она теперь видит в нем всего лишь истязателя ее дочери. «Ты для меня больше не существуешь. Я разговариваю только с настоящими мужчинами […]. Я расскажу о том, что произошло, твоему отцу». Саддам в очередной раз наказывает Удея за его развязное поведение: он сажает его за решетку, причем сидеть Удею приходится так долго, что он даже успевает тщательно продумать план мести. Вскоре после освобождения он устраивает карательную операцию в доме Парисулы: вернувшись с работы, она видит, что ее слуги столпились в одном углу гостиной, а в противоположном углу находится Удей. Затем его охранники избивают «доносчицу». Это произошло в начале 2001 года. Парисула понимает – ей необходимо уехать, ибо она может лишиться не только собственной жизни, но и навсегда потерять свою дочь. Однако уехать вдвоем явно не получится. Ей нужно оставить дочь в Ираке и уехать одной, не говоря ей ни о чем, чтобы обеспечить и свою, и ее безопасность. Но она не может уехать, не повидавшись в последний раз с Саддамом.

– Пари, ты изменилась, – говорит ей он.

– Нет, это ты изменился, Хабиби.

– Я все вижу, ты уже не та Пари, которую я знал. Я тебе уже сколько раз говорил, что ты должна оставаться такой, какой была.

Парисула смотрит на Саддама. Вообще-то они оба изменились. Да и ситуация изменилась: скоро американцы начнут бомбить Багдад. Удея убьют, Саддам угодит за решетку, «образцовые девочки» ударятся в бега, их будут искать. Могущественный клан Тикрити будет уничтожен.

Алиса в стране Саддама

Багдад, военная база Кемп-Кроппер, январь 2004 года.

Джордж Пиро – агент ФБР, которому поручено наблюдать за заключенным Саддамом Хусейном и допрашивать его – ломает голову: кто такая эта Элис (так по-английски звучит имя «Алиса»), которую Саддам то и дело упоминает в своих письмах?

С тех пор как Хусейн был арестован в декабре 2003 года американскими военными, его местонахождение – один из наиболее тщательно оберегаемых секретов. Никто на военной базе – кроме тех, кто непосредственно за него отвечает – не знает, что бывший президент и премьер находится именно здесь. Ему дали кодовое имя – «Виктор». Имя это звучит уж слишком по-британски, чтобы быть Саддаму по вкусу, и уж слишком по-французски, чтобы хотя бы чуть-чуть ему нравиться.

Джордж Пиро ежедневно просматривает письма «Виктора», надеясь отыскать какой-нибудь элемент психологического давления, при помощи которого можно было бы приподнять завесу над тайными мыслями подопечного. Из письма в письмо он наталкивается на упоминания некой Элис. Она единственная личность, которая дает Саддаму Хусейну возможность смеяться, разговаривать, проявлять оптимизм. Она его выслушивает и утешает. Между Саддамом и этой Элис складываются теплые, душевные отношения, и этому не мешают даже толстые стены камеры, в которой находится Саддам. Главная задача Джорджа Пиро – определить, существует ли эта женщина на самом деле (и, значит, она как-то умудряется проникать к сидящему за решеткой Саддаму) или же Саддам пытается передавать за пределы камеры сообщения при помощи кодового имени, расшифровать которое пока еще не удалось.

Джордж Пиро снова и снова всматривается в сообщения, написанные каракулями в самой тщательно охраняемой тюремной камере Ближнего Востока, и ему наконец удается разгадать загадку, над которой он ломал себе голову в течение нескольких недель: в посланиях Саддама имеется в виду не Элис, а Эллис – старший сержант Роберт Эллис. Упоминаемая Саддамом таинственная «Элис» в действительности является статным американским негром, уроженцем штата Миссури, санитаром, проходящим военную службу в воинской части № 439.

Военная база, на которой заточен Хусейн, представляет собой огромное скопление построек, включающее три зала для допросов, казармы, административные помещения, а также спортивный зал. Общая площадь базы – около семи квадратных километров (точные данные – секретная информация). Зону, в которой находятся арестованные, называют «лесом»[136].

Роберту Эллису, прибывшему в «лес» на смену другому сержанту, объясняют, в чем заключается его главная задача – всячески добиваться того, чтобы арестованный «Виктор» пребывал в добром здравии. Бывший президент Ирака не должен умереть, находясь в американском плену, его необходимо доставить живым и здоровым на предстоящий судебный процесс. На него имеется медицинская карточка, в которой указано, что у данного пациента повышенное артериальное давление, доброкачественная гипертрофия предстательной железы и воспаление лодыжки, на которое он никогда не жалуется. Когда Роберт Эллис подходит к камере, его предшественник дает ему последний совет: «Будь внимателен, этот тип слишком хитер для того, чтобы по его мимике и жестам можно было что-то понять. Он тонкий психолог».

Саддам откладывает книгу, которую увлеченно читал, и встает, чтобы поприветствовать нового санитара. Его внешность производит на американского сержанта сильное впечатление: его черные с проседью волосы аккуратно причесаны, темно-коричневые сандалии начищены, а дишдаша без единого пятнышка. Роберт будет заходить к «Виктору» дважды в сутки – в восемь часов утра и в восемь часов вечера.

К его превеликому удивлению, Саддам оказывается образцовым пациентом, хотя с ним и пришлось бы тяжко любому врачу: он никогда не жалуется, а потому очень трудно определить, имеются ли у него какие-нибудь недуги. Считая для себя делом чести скрывать физические слабости, он предпочитает делиться лишь своими внутренними переживаниями с тем, кого он называет в своих письмах «Элис». Когда Роберт пытается заставить упрямого пациента пройти процедуры профилактики гипертонии, Саддам, перебивая, говорит: «Я знаю, что вам это непонятно, но я хотел бы прочесть вам вот это». Он достает блокнот и начинает монотонно читать на арабском языке стихотворение, которое совсем недавно написал. После трех или четырех минут чтения Саддам с самодовольным видом смотрит на санитара, ожидая услышать от него одобрительное высказывание. Роберт улыбается, не скрывая того, что он ничего не понял. Однако он слушал, и этого Саддаму достаточно. «А вот теперь я готов пройти процедуры», – наконец соглашается узник. Роберта очень удивляет такое поведение. Впоследствии Саддам с блокнотом в руке каждый вечер терпеливо ждет Роберта и затем читает ему стихи, которые написал в течение дня и которые посвящены его идеалам, а также цветам, женщинам и летающим над местом его заключения птицам.

Птицы, щебеча и чирикая, в большом количестве слетаются к Саддаму, как только тот появляется на пыльной площадке, служащей местом для прогулок. При каждом приеме пищи Саддам засовывает в карманы куски хлеба, которыми затем подкармливает пернатых знакомых, с нетерпением ждущих его прихода. Выйдя наружу, он, словно дирижер, поднимает руку, давая птицам понять, что пора прилетать, и, повернувшись к санитару, широко улыбается и говорит: «Смотри, они летят сюда».

Однако как-то раз птицы не прилетели. «Они, должно быть, поели раньше», – говорит Саддам. Ему становится так грустно, что он предпочитает отказаться от прогулки и вернуться в камеру. Твердо решив снова завоевать привязанность пернатых друзей, он пытается разбить на площадке для прогулок крохотный садик. Благодаря помощи одного из охранников, который просит у своей матери прислать семена, в углу площадки вскоре появляется покрытый травой участок, который Саддам объявляет «своим садиком». Птицы больше не игнорируют Саддама.

Чтение стихов сближает этих двух людей, и вскоре они начинают друг с другом откровенничать. Роберт рассказывает Саддаму, что, прежде чем поехать в Ирак, он во второй раз женился. Бывший иракский президент оживляется:

– У вас две жены?

– Да, но не в одно и то же время, – усмехается санитар. – Такое у нас запрещено законом.

Саддам смеется в ответ и с гордостью сообщает, что у него было несколько жен. Он рассказывает американцу и о том, благодаря чему удавалось справляться со всеми женщинами: благодаря финикам. По мнению Хусейна, они усиливают половое влечение. «Если ты их ешь, позаботься о том, чтобы рядом была женщина», – шутит Саддам, а затем просит санитара показать свадебные фотографии.

Вечером того же дня Роберт приходит к Саддаму с этими фотографиями. Саддам внимательно разглядывает супругу Роберта. «Он пообещал мне сочинить красивую историю для моей супруги». На следующий день Саддам и в самом деле с гордостью представляет обещанное стихотворение, в котором он сравнивает миссис Эллис со звездами:

Ночь в конце концов побеждена,

Звезды блекнут и исчезают,

Но наступающий вокруг тебя рассвет сделан из радости.

Мое сердце ликует оттого, что его мечта сбылась.

Меня охватывают приятные чувства, тоска уходит.

Моя душа расцвела, ее цветок распускается,

И Бог благословляет нас на всю нашу оставшуюся жизнь[137].

Саддам часто сравнивает женщин с цветами. Он ведь любит женщин так, как любит цветы: ему нравится, когда они душистые и свежие. «Когда он об этом говорил, его голос и жестикуляция менялись, становясь более спокойными».

Поскольку у арестованного «Виктора» появляется грыжа, которая доставляет ему немало мучений, его перевозят – в сопровождении целого батальона солдат и нескольких вертолетов – в больницу, где узника должны оперировать. Пациента ничуть не волнует его собственная судьба. «Он заглядывался на медсестру-анестезиолога. У нее были красивые ягодицы, и Саддам это заметил. Он не сводил с нее взгляда все то время, в течение которого она пребывала в палате. Мы находились в операционном блоке, он сидел на хирургическом столе, но при этом все время строил ей глазки».

– Понимаете, я уже пять месяцев не видел ни одной женщины, – начинает затем оправдываться Саддам.

– Ну да, я тоже, – говорит в ответ Роберт.

– Вы тоже?

Саддаму не верится, что его санитар находится в данном смысле в такой же ситуации, в какой находится и он, узник.

Хусейн надеется выпросить у американских властей разрешения встречаться со своими супругами. Возможно, рождение новых детей хоть немного развеет его тоску. Однако возраст его жен делает это желание неосуществимым. Роберт вместе с соответствующим специалистом объясняет бывшему правителю Ирака, к каким изменениям в организме женщины приводят время и климакс. Саддам, удивляясь этой новой для него информации, испытывает чувство разочарования.

Он скучает по «образцовым девочкам». Ностальгические воспоминания у него могут спровоцировать даже самые заурядные предметы: как-то вечером Саддам узнает в обезболивающем средстве, которое ему приносит санитар, лекарство, которое он иногда давал младшей дочери Хале, когда у той болел живот. «Я разламывал для нее таблетку надвое», – с тоской вспоминает он.

Рагад накануне американского вторжения не покинула Ирак и осталась рядом с отцом. В разгар войны в 2003 году Саддам сам запретил ей уезжать из страны. «Я ответил отказом, – говорит он своему адвокату. – Она снова обратилась ко мне с той же просьбой, когда бомбардировки усилились и противник начал гонять нас из одного дома в другой. Я сказал «нет». Вы наслаждались властью в течение тридцати лет и пользовались благами, которые она давала. Теперь вам надлежит сгореть […] в том огне, который пожирает вашу страну»[138].

В день рождения своего отца – 28 апреля – строптивая дочь присылает на военную базу Кемп-Кроппер букет цветов, но его немедленно конфискует администрация. Возмущенный таким поступком, адвокат Саддама Хусейна вызывается тут же съесть этот букет, чтобы доказать, что он абсолютно безобидный. «Это была весьма решительная женщина! – вспоминает бывший начальник военной базы Уэйн Сильвестр[139]. – Как только ей разрешили переписываться с Саддамом, она стала регулярно присылать ему письма. Она ежемесячно отправляла ему много всякой всячины, нужной как для укрепления его здоровья, так и поддержания его психики. В ее посылках лежали сигары, еда, одежда и домашние безделушки». Подарки Рагад одобрялись американскими военными, а вот к подарку Раны они отнеслись крайне негативно: она прислала пакетик с зернышками кардамона, которые, по их мнению, были очень опасными.

Месяцы проходили один за другим, а об освобождении Саддама не было и речи. «Я тебя люблю, и мне тебя не хватает», – заявляет Рагад по всем телевизионным каналам, заочно обращаясь к своему отцу. Эта верная отцу дочка фигурирует отнюдь не на последнем месте в списке лиц, разыскиваемых Интерполом и командованием войск, оккупировавших Ирак. В данном списке 41 фамилия, и под номером 16 в нем значится Рагад Хусейн, обвиняемая в «существенной финансовой поддержке мятежников». В обвинении говорится, что она, будучи «бывшим активным членом партии «Баас», содействовала переводу денежных средств мятежникам». В документах Интерпола фигурируют еще более суровые обвинения: «Разыскивается Аль-Маджид Рагад Саддам Хусейн. 2006/54606 АЛЬ-МАДЖИД РАГАД. Основания: подстрекательство к совершению преступлений, посягающих на жизнь, терроризм».

Под номером 17 в этом списке фигурирует ее мать Саджида, которая, по мнению руководства Интерпола, играла «ключевую роль в руководстве, материально-технической поддержке и финансировании иракских мятежников». Саджида не отвернулась от Саддама после его свержения, и, по мнению новых хозяев страны, она виновна в поддержании крепких связей с лицами, руководящими мятежами, которым она, по имеющимся сведениям, обеспечивала финансирование, поскольку имела доступ к материальным ценностям, награбленным Саддамом Хусейном. Главный адвокат Хусейна отсылает к этой женщине всех тех, кто вызывается устроить побег бывшему президенту.

Несмотря на неизменную поддержку, оказываемую Саддаму Саджидой, он еженедельно звонит не ей, а Самире Шахбандар – своей второй жене, удравшей в Ливан. «Если он не может рассказать мне что-то подробно по телефону, я знаю, что двумя или тремя днями позже я получу письмо, в котором он объяснит мне все»[140], – говорила Самира.

Время суда приближается. Саддам хочет произвести в эти последние дни хорошее впечатление – совсем не такое, какое складывалось о нем после просмотра видеозаписи его ареста. Костюм, который ему выдают, пошит плохо и, по его мнению, уж слишком темный. Такой костюм ему не подходит. Полк, в котором служит Роберт Эллис, оказывает бывшему главе Ирака последнюю услугу: Саддам предстанет перед судом в костюме от Кристиана Диора.

Пятого ноября 2006 года оглашается приговор: смертная казнь. Когда заходит разговор о том, что ему, Саддаму Хусейну, непосредственно перед казнью дадут успокоительные средства, бывший президент Ирака категорически от них отказывается и заявляет: «Горé успокоительные средства не нужны». Чуть позже, в последний раз демонстрируя свою силу воли, он – «чтобы показать истинную сущность араба, руководимого своей верой» – беззаботно рассказывает о том, что когда-то занимался дома на велотренажере: «Я в свои тридцать пять лет ежедневно занимался по двенадцать минут».

Когда наступает день казни, он собирает свои несколько белых рубашек и черных курток, коробку с сигарами «Коиба» и блокнот со стихами и просит, чтобы все это было передано Рагад. Он также просит охранников, чтобы ей сообщили, что он отправляется в рай со спокойной совестью и чистыми руками.

«Они не дали мне с ним поговорить. Единственное, что я хотела, – это сказать ему, что мне его недостает и что я его люблю. На мою просьбу ответили отказом», – говорит, обливаясь слезами, Рагад. Однако отказано было не теми, кто вместе со старшим сержантом Эллисом охранял Хусейна и присматривал за ним, а самим Саддамом. «У меня нет желания встречаться со своими ближайшими родственниками в сентиментальных целях. Мои дочери могут при этом расплакаться»[141]. Он пишет еще одно, последнее, стихотворение, посвящая его первой жене – Саджиде. «Мое сердце еще нежное, и я все еще могу любить»[142].

Хомейни

Имам для своей мадам

Я был влюблен, моя милая, и в твою родинку, и в твои губы. Я видел твой томный взгляд и сам начинал томиться.

Рухолла Хомейни

Дама без камелий

Второе июня 1963 года, священный город Кум, север Ирана.

Чета Хомейни спит в простеньком домике, который служит пристанищем им и их детям уже полтора десятка лет. Из внутреннего дворика можно попасть в любую из четырех больших комнат со скромным убранством. Единственной ценностью являются несколько персидских ковров ручной работы, на которых сидят посетители и неброские узоры которых отнюдь не притягивают к себе взгляд. Несмотря на всю бедность, дом в глазах хозяина имеет одно ничем не заменимое преимущество: его фасад обращен в сторону Мекки.

Как и в любой другой вечер, ужин сегодня был скромным. Рис, забродившее молоко, чечевица, немного фисташек и фруктов – вот и все «лакомства», которые составляют рацион аятоллы Рухоллы аль-Мусави аль-Хомейни. Выполнив ритуал вечерней молитвы, семья легла спать в строго определенное время – как это происходило на протяжении уже тридцати лет.

Незадолго до трех часов ночи идеальный покой этого дома, в котором, похоже, никогда не происходило ничего чрезвычайного, нарушает ужасный грохот: через крышу в дом проникают сотрудники тайной полиции шаха – САВАК. От грохота просыпается супруга Рухоллы – Хадижа Сагафи. Несколькими часами раньше полицейские укрылись в находящемся за домом фруктовом саду для наблюдения за происходящим в доме и вокруг него… Раздается шум вышибаемых дверей, слышатся женские крики. Полиция мгновенно берет весь дом под свой контроль. В каждой из комнат производят тщательный обыск: ищут хозяина дома. Полицейские сгоняют слуг – их всего семнадцать – и допрашивают, пытаясь заставить признаться, где скрывается аятолла. Проходит три четверти часа, но никто из обитателей дома так ничего и не говорит полиции. Однако шум привлек внимание соседей, и они собираются перед домом.

Хомейни, услышав незадолго до вторжения подозрительные звуки, укрылся вместе со старшим сыном Мустафой в доме напротив. Сюда доносятся крики слуг и жены. В конце концов аятолла возвращается к себе во двор, превратившийся в своего рода поле битвы. Подойдя к полицейским, он кричит: «Арестовывайте! Я – Рухолла Хомейни. Если вы ищете меня, то перестаньте терроризировать этих бедных людей»[143]. Когда полицейские ведут его к припаркованному неподалеку «фольксвагену», сыновья Хомейни пытаются вмешаться. Восемнадцатилетний Ахмад преграждает им дорогу, требуя, чтобы арестовали и его. Упрямство юноши вынуждает одного из офицеров выхватить свое оружие, и это охлаждает сыновний пыл[144]. Старший сын Хомейни, Мустафа, по совместительству личный секретарь отца, решает спровоцировать беспорядки, чтобы не позволить полицейским увезти аятоллу. Взобравшись на крышу, он пытается науськать толпу на полицейских и взывает к правоверным: «О народ ислама, проснись!» Некоторые из зевак, завидев Хомейни, бросаются к нему и целуют его ноги и ладони. Полицейские с невозмутимым видом уводят шестидесятилетнего имама. Перепрыгивая с крыши на крышу, Мустафа следует за отцом вплоть до места парковки автомобиля, на котором Хомейни должны отправить в Тегеран. Видя, что аятоллу вот-вот увезут, Мустафа угрожает: «Если вы не отпустите отца, я брошусь в пропасть!» Хомейни, услыхав слова сына, приказывает ему вернуться домой, к матери.

Хадижа чувствует себя подавленной. Впервые в ее жизни арестовали человека, с которым она не расстается уже не одно десятилетие. Не зная, что теперь предпринять, она звонит подруге. «Она плакала и говорила, что они приехали из Тегерана, чтобы разыскать ее мужа, что они связали ему руки и увели под вооруженным конвоем. Я, чтобы ее успокоить, сказала, что приду к ней утром. Однако утром все дороги перекрыли, закрыли школы и университеты»[145].

Рухолле приходится провести месяц в тюрьме. За публичные высказывания против шаха его хотят наказать. В последнее время отношения между шахом и аятоллой стали очень напряженными. Мохаммед Реза стремится избавить Иран от влияния религиозных деятелей, которые, по его мнению, препятствуют проводимой им политике кардинальной модернизации страны. Шах считает, что клирики упорно толкают Иран в «эру ишака», тогда как он, Мохаммед Реза Пехлеви, стремится к тому, чтобы его народ шагал в эру реактивных самолетов. Поэтому шах без колебаний разворачивает оголтелую кампанию, направленную против этой привилегированной касты. В принадлежащих ему газетах священников называют «содомитами и агентами, работающими на англичан». Незадолго до ареста шах направил личное послание Хомейни (это послание ему вручит прямо в мечети одетый в униформу полицейский): «Ведите себя тихо, или мы переломаем вам кости». Рухолла невозмутимо ответил: «У нас тоже есть силовые структуры, и пусть Его Императорское Величество примет это к сведению». Тем самым была объявлена война между этими двумя людьми, имеющими диаметрально противоположные взгляды на будущее своей страны.

Первая атака со стороны Хомейни состоялась во второй половине того же дня – пламенная речь, произнесенная во время лекции. «Жалкое существо […]. Почему САВАК не хочет, чтобы вы говорили о шахе и Израиле? Может, шах израильтянин? Может, шах еврей? Должен ли я, господин шах, объявить, что вы язычник, и изгнать вас из нашей страны? Разве вы не осознаете, что в тот день, когда ваш народ восстанет, будет перевернута страница истории, и ни один из ваших друзей не придет вам на помощь?» Реакция шаха на такие заявления была отнюдь не словесной.

Хадижа ждет возвращения мужа из тюрьмы, она не получает от него никаких известий. За прошедшие более чем тридцать лет они расставались всего лишь один раз – когда Хомейни совершал паломничество в Саудовскую Аравию, в Мекку, в результате которого он стал хаджи. Это было еще в 1937 году. Находясь в порту Сайда в Ливане, «он сфотографировался в фотоателье рядом с цветочной вазой, а затем написал на обратной стороне фотографии: “Я мечтаю о тебе”»[146]. Он тогда около шести месяцев пребывал в разлуке с той, которая когда-то отказывалась выйти за него замуж.

До встречи с Хадижой Хомейни был прилежным – иногда даже слишком прилежным – студентом, который вызывал в Куме уважение своих преподавателей теологии. Однако его усердие по части учебы привело к тому, что он упустил один из важных моментов жизни мужчины: Рухолла, которому исполнилось 27 лет, не женат и не планирует обзаводиться семьей. Лавасани, один из его товарищей по духовной школе, полагая, что Рухолла потерял довольно много времени, как-то раз спрашивает его:

– Почему ты не хочешь жениться?

– Мне еще никто не приглянулся, и я не хочу жениться на девушке из моей деревни, – отвечает Хомейни.

– У господина Сагафи есть две дочери, которые, как говорит моя невестка, вполне годятся для того, чтобы на них жениться[147].

Сагафи – богатый аятолла из местечка Шахр-е-Рей, который, кроме того, является, как и Хомейни, Сеидом – потомком пророка Мухаммеда. Если эти два человека породнятся, будет замечательно. Более того, Хомейни значительно улучшит свое материальное положение и повысит социальный статус. Основу для этого он уже заложил: зарекомендовал себя как безупречный студент.

Приняв решение, товарищи отправляются в дом идеально подходящего для Хомейни тестя. Рухолла покупает шафран, бирюзу, лазурит, коврик для молитв, а также четки, бусины которых не совсем обычные: они сделаны из глины, взятой у могилы шиита, считающегося святым[148].

С этими подарками студенты приходят к почтенному Сагафи и рассказывают ему о цели прихода. Сагафи, пообщавшись с Хомейни, приходит к выводу, что тот «образованный, целомудренный, умный и набожный». Дело улаживается очень легко. Рухолле вскоре показывают хрупкое создание, укутанное большим толстым черным платком, позволяющим рассмотреть лишь глаза: эта девушка молча приносит чай. Хадижа, которой едва исполнилось 13 лет[149], украдкой поглядывает на кандидата в женихи. По внешности и поведению в данный момент еще ни о чем нельзя судить: девушка, принадлежащая к элите страны, воспитывается не как служанка, а как женщина, которой предстоит быть хозяйкой дома, где полно прислуги. Привыкнув к тому, что ее отец пользуется большим уважением, она, несмотря на юный возраст, тонко чувствует все то, что относится к вопросам иерархии и взаимоотношениям между людьми. Она и Хомейни не обмениваются ни единым словом: по существующим обычаям, хорошо воспитанная девушка не должна давать незнакомцу возможность услышать ее голос – чтобы не пробудить в нем через слух желание, которого не смогло вызвать то, что он видит.

Однако Хадижа отнюдь не стремится выходить замуж за муллу: ей хочется связать себя брачным союзом с государственным служащим и жить в столице[150]. Она заявляет, что не принимает его предложение выйти за него замуж. «Потребовалось целых десять месяцев для того, чтобы она в конце концов дала согласие»[151], – вспоминает один из близких родственников. Рухолла умеет быть настойчивым и почти каждый день присылает своего «эмиссара» к Сагафи. Ведение переговоров поручено матери его друга Лавасани, однако согласиться девушку заставит вмешательство кое-кого посолиднее.

Хадижа видит во сне нечто такое, что заставляет ее прекратить сопротивление: пророк Мухаммед, его дочь Фатима и его зять Али пришли к ней в гости. Кто-то четвертый показывает на них пальцем и говорит: «Ни один из этих троих тебя сейчас не любит». Она спрашивает почему и слышит в ответ: «Потому что ты отвергла их сына». На следующий день она «делает поворот на сто восемьдесят градусов»: «Я сказала родителям, что изменила свое мнение»[152]. Она наводит кое-какие справки и выясняет, что Рухолла вообще-то родился в тот же самый день, в который родилась Фатима. Смысл увиденного сна становится понятен. Фатима явилась ей в точно таком же доме, какой они снимут позднее, как раз в их будущей спальне, в которой она затем даже узнает занавески. «Просветленная» видением девушка, однако, ставит будущему жениху одно условие: он должен позволить ей закончить учебу. «Но поскольку жена священника не могла ходить в школу одна, она предложила ему стать ее преподавателем, на что он согласился», – вспоминает аятолла Мохаджерани, будущий министр культуры и исламской ориентации[153].

Вскоре после этого, радостного для Хомейни, поворота событий, а именно в конце лета 1929 года, друг Рухоллы Лавасани организует небольшую церемонию, в результате которой Рухолла и Хадижа становятся супругами. На Хадиже черно-белое одеяние с тонкой узорной вышивкой. Хомейни, прежде чем вернуться в Кум, где ему необходимо подыскать дом, наконец получает возможность увидеть лицо молодой супруги. Она спрашивает у него, чего он ждет от нее как от жены. Его ответ прямой и откровенный. «Он сказал, что он не мракобес, который стал бы требовать от меня, чтобы я полностью взяла на себя всю работу по дому. Единственное, что он от меня хотел, – так это чтобы я соблюдала правила ислама», – вспоминает Хадижа.

Рухолла, женившись, всячески старается обеспечивать семье тот уровень жизни, к которому с детства привыкла его супруга. Она не должна работать, а только руководит прислугой. Сейчас она для него таинственная девушка, вдохновляющая на написание стихов, которые вряд ли кто стал бы ожидать от этого сурового священника; она для него – «невеста сада».

Наступила весна,

и миндальное дерево начало цвести.

Конечно, невестой сада является миндальное дерево.

Вид, который дает отдых усталым глазам […].

Миндальное дерево – послание Создателя,

В котором говорится: красота и жизнь рождаются

Из грязи, несущей на себе зловещий отпечаток зимы.

Молодежь и старики беззаботно и радостно

устремляются в сад,

Наивно полагая, что цветы вечны[154].

Рухолла женится 27-ми лет от роду. Хадижа же дарит ему весну своей жизни. Земная любовь, которая описывается в стихотворении, всего лишь отражение любви, которую вызывает у него Бог. Цветок миндального дерева, как и любовь, становится вечным лишь в Боге, и горе тому, кто думает, что лепестки никогда не увянут! Хомейни осознает, что любовь – даже самая романтическая – мимолетна.

Вдруг небо мрачнеет, надвигается гроза,

На миндальное дерево обрушивается дождь,

заставляя осыпаться его цветы.

Невеста сада стоит обнаженная и дрожащая,

Как старая нищенка, которую прогоняют с улицы.

Момент забвения, момент неблагодарности,

И Бог гонит прочь тех, кто забывает.

Семейный роман

В январе 1930 года Хадижа приехала в Кум. Она рассталась со своими близкими, но вскоре у нее появятся новые близкие: она беременеет через некоторое время после своего прибытия в этот город, где живут самые что ни на есть консервативные люди. В Куме нет ни кинотеатров, ни каких-либо других мест, где можно развлечься, и вся жизнь города концентрируется исключительно на изучении исламских традиций. По состоянию на начало 1930-х годов в Куме имеется множество медресе – мусульманских духовных школ, в которых ученики – талибы – объединены вокруг наставника – аятоллы. Вся общественная жизнь города крутится вокруг святилища сестры восьмого имама. Сторожа мавзолея день напролет окропляют его розовой водой. Женщины приезжают в священный город Кум, чтобы вымолить семейное счастье и плодовитость. В этом городе, построенном на высохшем соленом озере, имеется недостаток воды, а потому на санитарно-гигиенические цели – например, на поддержание чистоты улиц – ее расходуется очень мало. Система водостоков здесь архаическая: использованная вода вместе с жидкими бытовыми отходами попросту течет по центральной части извилистых улиц – улиц, на которых можно увидеть всевозможных приезжих. Горбатые, слепые, хромые, психически больные и просто немощные приезжают за чудесным исцелением в этот иранский аналог Лурда[155].

Нетрудно понять, какие сомнения охватили молоденькую девушку из зажиточной семьи, когда она приехала в это место, находящееся на расстоянии ста пятидесяти километров от столицы. Ее отец заботился об образовании дочери до того, как та вышла замуж, и девушка успела доучиться до четвертого класса школы. Рухолла пообещал, что супруга не будет отставать от сверстниц, и он это обещание выполняет: на протяжении первых восьми лет супружеской жизни он лично обучает жену, что дает Хадиже возможность достичь такого уровня образованности, который отнюдь не характерен для иранских женщин той эпохи.

Рухолла во многих отношениях проявляет себя как муж, заботящийся о благополучии своей половины. «Он всегда предлагал мне самое лучшее место в гостиной и не ел сам до тех пор, пока и я не садилась за стол. Он проявлял ко мне большое уважение и не хотел, чтобы я выполняла работу по дому. Он повторял мне: «Не подметайте!» Когда я хотела постирать одежду в тазу, он подходил ко мне и говорил: “Не надо, вы не должны этого делать”». Как ни странно, этот имам считает, что работа по дому недостойна его жены. «Если я в силу необходимости иногда делала такую работу, он всегда смущался, поскольку считал, что это является проявлением несправедливости по отношению ко мне». Чтобы его беременная жена не утомлялась, он не позволяет ей даже чуть-чуть напрягаться: «Даже когда я заходила в комнату, он никогда не говорил мне «Закройте за собой дверь». Он дожидался, когда я сяду, а затем вставал и закрывал дверь сам»[156]. Сомнения, поначалу терзавшие Хадижу относительно замужества, быстро развеиваются, и ее брачный союз кажется ей очень гармоничным: «Я чувствовала себя свободной, как птица»[157].

Забота, которой Рухолла окружил супругу, не спасла ее от беды. Молодой женщине пришлось пережить удар несколько месяцев спустя: Хадиже не удается благополучно выносить и родить их первенца. Духота, царящая в Куме в теплое время года, рои надоедливых мух и плохая питьевая вода подточили ее физические и духовные силы. Она оказывается в исключительно сложной ситуации, поскольку женщина, которой не удается родить, считается обузой, к ней прилепляется ярлык «бесплодная». К женщинам, которые рожают только девочек, относятся немногим лучше, их называют «производительницами девочек». Только женщины, родившие двух мальчиков, пользуются большим уважением и занимают привилегированное положение среди других жен. В те времена каждый ребенок должен участвовать в работе по дому и тем самым облегчать жизнь родителям, поэтому женщины стремятся рожать как можно больше детей. Не рождающая детей воспринимается как бесполезное существо. Если же рождаются девочки, то им рано или поздно предстоит покинуть родительский дом и перебраться вместе со всем, что имеется ценного, в дом мужа, в котором они становятся домашними хозяйками.

К счастью, менее чем через год у Хадижи рождается сын, и это избавляет ее от незавидного статуса. Рухолла дает первенцу имя «Мустафа»: так звали его отца, которого он никогда не видел. Предки отца аятоллы участвовали в завоевании Индии персами в XVIII веке и обосновались в Кашмире, где дед Рухоллы впоследствии создал медресе. Им пришлось вернуться в Иран после завоевания Индии англичанами. Обосновавшись в небольшом городке под названием Хомейн, отец Рухоллы Мустафа занимается сельским хозяйством на небольшом участке земли, унаследованном от одного из доблестных предков. Он живет со своей женой Садиккой и четырьмя детьми в маленьком глинобитном домике, зажатом между другими такими же домами.

В марте 1903 года – через шесть месяцев после рождения Рухоллы – Мустафу убивают в стычке с другими землевладельцами, начавшейся в ходе дележа урожая. Косвенно виновным в этом преступлении признают ребенка: вскоре распространяется слух, что Мустафа получил шесть ножевых ударов, что соответствует возрасту его маленького сына – шесть месяцев. Тут же делается вывод о том, что малыш приносит несчастья. С этого момента ближайшие родственники начинают относиться к будущему аятолле кто настороженно, а кто и враждебно. Малыша принимает его тетя. Рухолла проводит бóльшую часть времени вне дома, на улице. Он часто приходит измазанный в грязи, покрытый пылью и царапинами. Будучи проворным и физически крепким, мальчик постоянно выигрывает в местных состязаниях по борьбе и лучше всех играет в чехарду. Однако больше всего ему нравится игра «в вора и в визиря»: вора хватает стража, и его приводят к визирю, который должен наказать преступника. С самого раннего детства родственники Хомейни узнают в нем черты характера, которые были свойственны его погибшему отцу: он вспыльчивый, бескомпромиссный, злопамятный, легко выходит из себя по любому пустяку. Будучи от природы непритязательным в быту и суровым по отношению к самому себе, он с юных лет очень стремится к одиночеству и не жаждет быть среди людей, поскольку те, по его мнению, погрязли в пороках.

Рухолла, которого его тетя согласилась взять к себе лишь на несколько месяцев, живет в доме своей второй матери до пятнадцати лет. Когда подросток собирается отправиться в Кум, рассчитывая получить образование, его мать и тетя умирают одна за другой с перерывом в месяц. В результате Рухолла становится полным сиротой, его уже ничто не связывает с городом Хомейн, в который он никогда больше не возвратится. Пережив смерть близких и поневоле привыкнув переносить подобное горе, Хомейни наряду с тягой к изучению религии будет стремиться отрешиться от земного мира. Смерть становится частью его повседневной жизни. Вскоре она станет таковой и для Хадижы.

Ее сын Али и две дочери умирают в раннем детстве у нее на руках. Лишь с рождением в 1936 году Ахмада несчастной матери удается снова обрести душевный покой. Вслед за Ахмадом – с интервалом в один год – рождаются три девочки. Однако судьба еще раз заставит Хадижу пережить горе: в 1944 году она потеряет еще одну дочь, та утонет прямо у нее на глазах. Один из друзей семейства Хомейни вспоминает эти события: «Жена Хомейни в отчаянии рвала на себе волосы. Когда пришел муж, он спокойно помолился над телом погибшей дочери – самой младшей из детей. Я всмотрелся в его лицо и не смог увидеть на нем ни малейших признаков скорби. Мне было известно, что он очень любил этого ребенка. Тем не менее он не выказал ни малейших эмоций, ни малейших страданий»[158]. Помолившись, Рухолла спокойно говорит: «Бог дал мне этого ребенка, а теперь Он его забрал». Рухолла воспринимает смерть с удивительной невозмутимостью. В одной из речей он рассказывает о своей отрешенности от земной жизни: «Этот мир всего лишь переправа, это не тот мир, в котором мы должны жить. Это всего лишь дорога, всего лишь узкая дорога. То, что называют жизнью в этом мире, – не жизнь, а смерть. Лишь в потустороннем мире возможна настоящая жизнь […]. Никто не может стать человеком, не пройдя сначала по узкой дороге»[159].

Сталкиваясь с суровыми реалиями жизни, Хомейни создает «семейный роман» в соответствии со своим идеалом. Он стойко переносит все трудности, сравнивая свою семью с семьей пророка и уподобляя свою жизнь жизни Али. Пророк Мухаммед испытывал большую привязанность к Али, двоюродному брату, который жил в его доме. Отец Али – Абу Талиб – умирает и оставляет сына сиротой всего в шесть лет. Али поселяется в доме пророка, который воспитывает его и делает из него первого человека, «приобщенного» к новой зарождающейся религии. Поскольку Али герой военных побед ислама, демонстрирующий огромное мужество, многие видят в нем преемника Мухаммеда. Али известен своей борьбой с несправедливостью, которая вызывает восхищение у всех шиитов. Брату пророка с детства приходится очень туго, поскольку он был лишен отцовской любви.

Хомейни узнает в Али себя. Он, как и Али, сирота. Отличаясь безупречной набожностью и бескомпромиссностью по части моральных ценностей и принципов, он живет очень скромно, без роскоши, презирая земные удовольствия. Как и Али, Хомейни убежден в том, что он следует путем, указанным пророком, с наибольшим рвением и наиболее последовательно. Будучи учеником Мухаммеда, Али с детства буквально купался в потоке изречений пророка, а он, Хомейни, в шесть лет уже знал наизусть весь Коран. Желая продемонстрировать свою отрешенность от мирской суеты – как от радостей, так и от горестей, – Рухолла произносит после гибели дочери: «Даже если бы он взял моего сына, моего маленького Ахмада, и если бы он его убил, я не сказал бы ни слова»[160]. Его аскетизм должен стать нормой жизни и для всей семьи. Рухолла неоднократно приводит примеры из жизни Али – образцового верующего: «Он заявил своей дочери, втихаря взявшей из шкатулки ожерелье: “Я тебе гарантирую, что ты будешь первой женщиной, которой отрубят руку”»[161]. Этот пример достаточно убедителен для того, чтобы задать нормы поведения в доме аятоллы.

Дом семейства Хомейни в Куме был поврежден в результате урагана. Каменщик советует Рухолле заменить потертые кирпичи в имеющейся во дворе лестнице, но аятолла отвечает очень коротко: «Отнеси эти потертые кирпичи обратно и положи туда, где они лежали»[162]. Его аскетизм обращает на себя внимание всех, кто к нему приходит. Один из его приверженцев вспоминает, что Хомейни преподал ему настоящий урок бытовой экономии: «Однажды он увидел, что два зернышка граната упали в раковину. Он тогда сказал мне, что не следует понапрасну разбрасываться пищей»[163].

Хомейни перенимает у Али не только его высокие нравственные качества, но и подражает ему в личной жизни. Он, как и Али, всю свою жизнь остается одноженцем, хотя ему как мусульманину разрешается иметь четыре жены. Али женился на Фатиме – единственной дочери Мухаммеда, которая повсюду следовала за ним. «Фатима – часть меня, и тот, кто ее разозлит, разозлит и меня»[164], – говорил Али. Хадижа тоже является частью Хомейни, и даже ее собственные дети не должны никогда ее обижать. «Он был так сильно привязан к супруге, что сажал ее с одной стороны от себя, а своих детей – с другой», – вспоминает его дочь, Садиге Мостафави. Еще одна дочь Рухоллы и Хадижи – Фариде – рассказывает: «Он считался с ней и всегда спрашивал ее мнение относительно семейных проблем. Он установил правило: никогда не начинать есть, пока не начнет есть она. Вся семья должна была ждать ее».

Фатима давала отпор противникам своего мужа. Она – женщина с сильным характером – отказалась разговаривать с первым халифом Абу Бакром после инцидента, связанного с наследством. Халиф приказал захватить земли, которые она унаследовала от Мухаммеда. Считая этот поступок несправедливым, Фатима решила никогда больше не разговаривать с Абу Бакром. Хадижа, как и Фатима, всегда поддерживает своего мужа в его борьбе. В 1936 году шах Реза-хан, следуя примеру Турции, превращенной из мусульманской в светскую страну, решает активизировать усилия по проведению в Иране кардинальных реформ. Он появляется на церемонии вручения дипломов в Тегеране с супругой и дочерью-принцессой. И жена, и дочь – в дамских костюмах и шляпках, привезенных по заказу из Парижа и Лондона. Шах призывает иранских женщин последовать их примеру и снять с себя чадру – «символ несправедливости и стыда»[165]. Через несколько дней выходит закон, запрещающий ходить в чадре в общественных местах. Нововведения внедряются силовыми методами: с любой женщины, которая осмелится нацепить на себя этот символ мракобесия, чадра будет сорвана полицейскими, а сама женщина в случае сопротивления угодит в тюрьму.

Некоторые женщины воспринимают это в штыки. Хадижа выражает свой протест тем, что не выходит из дому в течение почти целого года. Она считает, что уж лучше обходиться без общественной бани, чем ходить по улицам с непокрытой головой. Когда тучи рассеиваются, она, решив наконец выйти из дому, в знак своей неуклонной приверженности традициям надевает не одну, а две чадры. Хомейни по поводу этого нововведения пишет: «У наших женщин не было выбора: либо стать проститутками, либо сидеть дома». Хадижа, конечно, не имела права прослыть в глазах своего мужа и других иранцев «проституткой». Жена аятоллы должна давать всем правильный пример. Ей не следует демонстрировать чужим людям свои волосы, выкрашенные хной так, как нравится мужу. Ее прическа вообще-то вполне может вызвать удивление: под чадрой супруга Хомейни скрывает рыжеватые локоны.

В дом аятоллы теперь приходит множество учеников, с которыми он проводит занятия. Проповеди Рухоллы слушаются очень внимательно, и властям поневоле приходится считаться и с ним, и с другими клириками. Хомейни направляет свой гнев на американских офицеров, прибывших в качестве советников в вооруженные силы Ирана. «Если наша страна оккупирована американцами, скажите об этом. Если это и в самом деле так, арестуйте нас и вышвырните за пределы нашей страны», – провокационным тоном заявляет он. Эта его «просьба» вскоре будет выполнена.

Четвертого ноября 1964 года – через неделю после этого смелого заявления – Рухоллу арестовывают в собственном доме. Хадиже снова приходится столкнуться с сотрудниками САВАК, ее дом окружают солдаты. Однако на этот раз нет никакого насилия и никто не проникает в дом через крышу. Ее муж позволяет себя арестовать на ее глазах без какого-либо сопротивления. Как ни странно, когда ему предлагают взять с собой в изгнание кого-нибудь из членов семьи, он категорически отказывается. Хадижа хочет разделить с супругом его судьбу, но Рухолла запрещает даже пытаться отправиться вслед за ним. Однако просить об этом – значит плохо знать, какой решительной может быть Хадижа. Когда супруга увозят в сторону турецкой границы, она поспешно собирает вещи и покидает Иран вместе с несколькими детьми[166].

Иранский офицер увозит Рухоллу Хомейни в Турцию, в город Бурсу. Там он передает его офицеру турецких спецслужб по имени Али. Придя домой к турку, Хомейни с ужасом видит, что головы жены и дочери этого офицера непокрыты. Рухолла бурно негодует по поводу такой легкомысленности. «Вся жизнь Хомейни была связана с его стремлением создать себе определенный имидж, и я думаю, что […], если бы там не было иранского полковника, он не повел бы себя так грубо по отношению к моей дочери»[167], – вспоминает турецкий офицер. В Турции Рухолле приходится столкнуться с различными неприятностями. Он мучается там от холода. Его сын Ахмад вспоминает, что Рухолла чувствовал себя на чужбине как «рыба, которую вытащили из воды». Хомейни пишет Хадиже, мысли о которой позволяют ему преодолевать трудности.

«Я сейчас страдаю от того, что Вас нет рядом со мной. Вы – свет моих глаз и сила моего сердца. Я постоянно говорю о Вас, и Ваше красивое лицо отражается в зеркале моего сердца. Моя драгоценнейшая, я надеюсь, что Аллах благословит Вас и позаботится о том, чтобы Вы пребывали в безопасности и были счастливы. Моя жизнь течет наихудшим образом. Тем не менее все, что произошло до сего момента, меня устраивает. Я сейчас нахожусь в красивом городе Бурсе. По правде говоря, мне очень не хватает Вашего присутствия рядом. Хотя перед моими глазами открывается удивительная панорама города, а море вызывает радость, я с глубоким сожалением констатирую, моя дорогая любовь, что Вас нет рядом со мной, и это мешает мне наслаждаться и панорамой города, и морем. […] Если Вам захочется написать господину V и госпоже VI, заверьте их в моем к ним уважении и передайте привет […] доктору VIII».

Пребывая в изгнании, Хомейни часто посылает письма двум своим сыновьям, и в каждом он просит их хорошенько заботиться о матери. Через два месяца после прибытия в Бурсу он получает разрешение перебраться в Анкару, где проводит долгие месяцы в разлуке с Хадижой. Она, чтобы ему не было одиноко, присылает в Турцию их сына Мустафу.

Я могу возблагодарить Аллаха за то, что Мустафа прибыл целым и невредимым и что дела у нас обоих идут очень хорошо. Пожалуйста, не переживайте. Пишите каждому из нас отдельно, своей собственной рукой, и рассказывайте нам о себе. Погода здесь очень хорошая. Надеюсь, что у вас все хорошо – настолько хорошо, насколько это угодно Аллаху. Сообщите мне новости о здоровье всех наших домочадцев и передайте им от меня привет […].

«Старая акула лишилась своих зубов»

Эн-Наджаф, ноябрь 1965 года. Рухолла рад, что Хадижа ему не подчинилась. После почти года, проведенного в ссылке в Турции в разлуке с супругой, ему разрешают переехать в гораздо менее чуждый для него город, а именно в самый священный для шиитов город Эн-Наджаф, где его ждут могила Али и упрямая Хадижа, которой удалось самостоятельно пробраться в Ирак.

Здесь они пытаются снова наладить семейную жизнь, для начала сняв небольшой домик из двух комнат, который им по карману. Хадиже впервые приходится обходиться без помощи прислуги. Кухня очень маленькая. Именно на крохотной кухне и будет теперь в основном проходить жизнь Хадижи, ставшей обычной домашней хозяйкой. В городе она никого не знает, здесь она всего лишь жена одного из бесчисленных мулл. Атмосфера в городе, как в каком-нибудь святилище. Или нет, хуже – как на каком-нибудь кладбище. Шииты платят огромные деньги за возможность похоронить своих усопших родственников поближе к праху Али. Тот, кого хоронят в этом месте, наверняка попадет в рай, и ему даже не придется представать перед судом Аллаха.

Эн-Наджаф как город производит удручающее впечатление: культ смерти довлеет над жизнью. Хадижа пишет множество писем своему сыну Ахмаду, который пока остается в Иране. «Она очень болезненно воспринимала эту разлуку, поскольку была сильно привязана к своим детям», – вспоминает один из близких знакомых семьи Хомейни[168]. Как только Хадиже предоставляется возможность, она на время удирает из этого города-кладбища и едет в Багдад. У Рухоллы же очень строгий распорядок дня, и он не может позволить себе даже таких развлечений. Он встает примерно в пять часов утра, чтобы помолиться на рассвете, а затем снова ложится, чтобы еще немного поспать. Хадижа ставит завтрак супруга, состоящий из хлеба и небольшого количества меда, возле его простенькой циновки, которая положена прямо на пол. В одиннадцать часов она приносит ему фруктовый сок, в полдень – немного риса с чечевицей или простоквашу, иногда сыр. После этого он ложится спать, просыпаясь во второй половине дня, чтобы помолиться. Он ежедневно совершает две двадцатиминутные прогулки – одну утром и одну с наступлением темноты. В течение дня он преподает небольшой группе учащихся, принимает посетителей, пишет письма. Спать он ложится всегда в одно и то же время. Все в его жизни происходит согласно распорядку, который он никогда не меняет[169].

В 63 года Рухолла выглядит еще более суровым и мрачным, чем раньше. Он страдает от сердечной недостаточности, у него проблемы с почками, его регулярно мучают головные боли. В Тегеране все думают, что его жизнь подходит к концу и что он скоро умрет. Агенты САВАК, навещающие изгнанника, обосновавшегося в Эн-Наджафе, сообщают шаху, что «старая акула лишилась своих зубов». Хомейни и в самом деле только тем и занимается, что ругает «аморальность этого развращенного мира». У него мало приверженцев, и к нему мало кто приезжает. Даже в этом городе, который он выбрал в качестве места изгнания, его прибытие не вызвало у населения абсолютно никакого энтузиазма. Полагая, что о нем здесь наслышаны, он целую неделю ждал в своем новом доме, что самые уважаемые аятоллы города придут его приветствовать. В конце концов ему пришлось, подавив самолюбие, первому сделать шаг навстречу. Это стало еще одним унижением для человека, едва не впадающего в депрессию.

Рухолла и Хадижа живут практически в изоляции. Если местные религиозные лидеры не захаживают в его дом, то так же поступает и остальное население. «Когда он в первый раз пришел на могилу Али, его охватило разочарование от того, что никто – или почти никто – не обратил на него внимания. Люди не подходили его приветствовать и не собирались толпой вокруг него»[170], – вспоминает Абольхасан Банисадр, будущий президент Ирана. Ситуация внутри семьи отражает эту тяжкую утрату престижа и отсутствие финансовых поступлений. У них нет слуг. В роли личного секретаря Рухоллы приходится выступать его сыну Мустафе. Ахмад, приехавший к родителям и брату в Эн-Наджаф, пытается было поступить на химический факультет университета, но отец – к превеликому горю Хадижи – запрещает это и заставляет его переписывать от руки листовки, текст которых сочиняет сам Рухолла, и затем раздавать их жителям города.

Младший сын Рухоллы и Хадижи всегда отличался от своего брата. Если Мустафа унаследовал от своего отца вспыльчивый и несгибаемый характер, то Ахмад относится к маленьким человеческим слабостям более терпимо. В ответ на отказ отца признавать эмансипацию женщин он полностью отвергает религиозную культуру, а вместе с ней и арабский язык, лишь азы которого он успевает освоить. Он посвящает себя изучению персидской литературы, а также французского и английского языков. Тем не менее он понимает, что по вине отца ему пришлось пожертвовать своими личными амбициями. Ахмаду остается утешаться тем, что отца удалось заставить прочесть несколько европейских романов, в том числе и произведение Достоевского «Братья Карамазовы». Не намек ли со стороны Ахмада? Роман описывает аморального и грубого человека, которого убивает один из его сыновей, ведущий разгульную жизнь и отвергающий веру…

Членов семьи Хомейни не косит поголовно депрессия только благодаря Хадиже, чей непоколебимый моральный дух не позволяет сломить душевное равновесие ее удрученных ближайших родственников. Она занимается не только приготовлением пищи, но и выполняет вообще всю домашнюю работу. Ей помогает только муж – он, в частности, возложил на себя мытье посуды. Рухолле теперь также приходится самому заправлять свою постель и самому готовить себе чай, который он пьет на протяжении дня. Единственный предмет роскоши, который попал в дом Хомейни, – это флакон лосьона после бритья «Пако Рабан», купленный Ахмадом непонятно зачем: все мужчины в семье носят бороды. Придя, тем не менее, в восторг от экзотического и абсолютно безобидного запаха, Рухолла и его сыновья брызгают себе на бороды. При этом Рухолла устанавливает жесткие правила использования лосьона. «Он часто подчеркивал, что никакие благовония не должны использоваться вне дома, – вспоминает одна из внучек. – Мне помнится, что как-то раз имам подарил другой своей внучке пузырек духов, а мне – что-то другое. «Вы ведь еще не замужем, и поэтому у вас нет необходимости использовать духи!» – сказал он мне»[171].

Только Хадиже разрешено приезжать в Иран. Она пользуется этими поездками для того, чтобы встретиться со своими детьми и рассказать им о том, как живет Рухолла, а также – и даже в большей степени – для того, чтобы побывать на религиозных занятиях в Куме. Ее муж очень серьезно относится к ней как к своему «эмиссару»: благодаря посещениям Кума Хадижа держит его в курсе ситуации в этом невралгическом центре новых религиозных идей. После каждой поездки в Иран Хадижа возвращается в Эн-Наджаф с огромным грузом новой информации, которую Рухолла ждет с большим нетерпением.

Но несмотря на то что Хадижа ездит в Иран по очень важным, можно сказать, политическим делам, каждое расставание воспринимается и ею, и Рухоллой болезненно. В 1972 году она катается туда почти ежемесячно, оставляя Рухоллу тосковать и переживать в Эн-Наджафе. В августе 1972 года он ей пишет:

Весьма уважаемой матери Мустафы.

Надеюсь, что у Вас все в порядке. Лично у меня, слава Аллаху, все хорошо. Не переживайте за меня, потому что все, что происходит по воле Аллаха, – это все абсолютно правильно […]. У Мустафы тоже все хорошо, переживать не о чем. Я только немножко обеспокоен из-за того, что не получаю от Вас известий[172].

В сентябре, наконец-таки получив письмо от Хадижи, которая только что стала бабушкой, он шутит по поводу того, что внешность у новорожденного внука весьма своеобразная. «Ахмад сказал, что его ребенок «и в самом деле уродливый». Вы же сказали, что он похож на Ахмада, так что тут нет ничего удивительного. Однако в своем втором письме он написал, что «глаза у ребенка, как у его матери», и это забавно. Напишите мне, как Вы поживаете».

В Иране у Хадижи много дел, касающихся ее детей. Ее дочь Фариде страдает от депрессии, и Хадижа делает все, что можно, для того, чтобы вывести ее из кататонического состояния. Несколькими неделями позднее Рухолла присылает письмо, тон которого довольно мрачен.

Самой уважаемой и самой великой из женщин.

Во-первых, все то, что Вы написали мне о нашей дочери Фариде, которую Вы привезли в Мешхед[173], чтобы вывести из депрессии, вызвало у меня большое беспокойство. Кроме того, тот факт, что Вы отправили мне письмо из Тегерана, а сама она не написала мне даже и одного словечка, вызвал у меня обиду и встревожил меня. Похоже, что ее дочь Фереште не была вместе с Вами во время этой поездки, и я не понимаю почему. Сообщите мне, нет ли у нее каких-либо проблем со здоровьем или же возникли проблемы взаимоотношений внутри семьи. Я по этому поводу очень сильно переживаю. […] В-третьих, не пишите мне больше того, чего Вы сами точно не знаете, потому что меня это раздражает. В-четвертых, я надеюсь, что Ваша поездка в Мешхед была для Вас приятной. […] Расскажите мне о своих делах подробнее, чем обо всем остальном, потому что Ваши рассказы о самой себе для меня очень приятны.

В течение нескольких месяцев он получает сведения о событиях в Иране и о политической ситуации в стране только через свою жену, причем в ее интерпретации. В этом же 1972-м году, после семи лет материальных затруднений, Рухолле и Хадиже становится немного легче благодаря тому, что аятолла снова начинает получать финансовую помощь от своих приверженцев. Хомейни снимает соседний дом, у него появляются помещения, в которых он может проводить занятия со своими учениками. Он выплачивает ученикам стипендии. Снаружи вид дома оставляет впечатление зажиточности, однако его внутреннее убранство и на этот раз соответствует традициям Хомейни: в зале для приема посетителей – дешевенький персидский ковер, символ бедности, мебель как таковая отсутствует, на потолке – самый простой вентилятор. В общем, ничего из ряда вон выходящего. Обстановка рабочего кабинета Рухоллы на втором этаже тоже довольно незатейливая: низенький столик, ковер, несколько книг.

Мустафа переехал вместе с женой и тремя детьми в более солидный дом, находящийся неподалеку, на той же улице. Рухолла чувствует себя одиноким, тем более что Хадижа в ходе своих бесконечных переездов уже не так усердствует в написании писем, как раньше. «Я получил Ваше письмо, прождав его долгое время. Мне кажется, что Вы покинули Эн-Наджаф для того, чтобы полностью меня забыть, не думая о том, что если я не буду получать известий, то это может меня встревожить. Но это не важно, и я надеюсь, что у Вас все хорошо», – пишет он ей в июле 1974 года.

Похоже, в жизни аятоллы скоро произойдут изменения к лучшему – произойдут после нескольких лет бедности, изгнания и разочарований. Однако 21 октября 1977 года сердце Хадижи снова обливается кровью: Мустафа умирает у себя дома в возрасте 45 лет. Внезапность этой смерти шокирует всех родственников. Сердечный приступ, ставший для Мустафы смертельным, возможно, являлся следствием склонности старшего сына Хомейни к обжорству и, как результат, его чрезмерной дородности. Хадижа чувствует себя подавленной. Рухолла, в своих письмах супруге сетующий по поводу разлуки с ней и постоянно заявляющий о своей любви, не может позволить себе отнестись к смерти сына столь же эмоционально. «Бог его нам дал, Бог его у нас забрал», – мрачно твердит он. Эти слова Хадижа слышит во второй раз, и они, возможно, больше не имеют для нее прежней силы.

Рухолла, верный своему стоицизму, отправляется в мечеть, чтобы присутствовать на церемонии похорон. «Когда мы пришли в мечеть, толпа стонущих и плачущих людей расступилась перед ним. Однако люди начали с удивлением перешептываться: “Что происходит? Имам даже не плачет?”»[174]. Представляя, насколько сильные страдания испытывает в душе Хомейни, священник, руководящий молитвой, пытается облегчить их и поэтому очень громко выкрикивает имя Мустафы, чтобы заставить Рухоллу заплакать. Однако имам остается абсолютно невозмутимым. «Когда он читал строки из Корана, он посмотрел на меня, и я испугался, – признается впоследствии Хомейни, – потому что если бы я заплакал, это стало бы проявлением тоски по моему сыну, но это отнюдь не было бы угодно Аллаху».

По Тегерану ходят слухи, что Мустафу убили сотрудники САВАК, и это вызывает симпатии к его отцу со стороны многих людей. Сочувствие находит свое отражение в спонтанных манифестациях, которые проходят по всему Ирану. Хомейни получает по спецпочте репортажи, фотографии, аудиозаписи, молитвы и видеозаписи, на которых толпы людей, воспользовавшись данным поводом, собираются на улицах и бросают вызов правоохранительным органам. Рухолла понимает, что он вновь представляет угрозу для власти шаха и большинство оппозиционеров теперь воспринимают его как лидера всех разобщенных движений, выступающих против «Царя царей». У старой акулы снова появились зубы.

Саддам – сосед, который желает добра

Тегеран, сентябрь 1978 года.

Самолет «Боинг» авиакомпании «Иракские авиалинии», садясь на взлетно-посадочную полосу международного аэропорта иранской столицы, поднимает облачко пыли. Появление авиалайнера провоцирует множество вопросов. Его единственному пассажиру поручено выполнить миссию, которая определит судьбу всего региона. Барзан Тикрити, брат Саддама Хусейна и глава иракской службы безопасности, – первый иракский чиновник, посещающий эту страну за прошедшие несколько десятков лет. Саддам, который вот-вот станет абсолютным хозяином Ирака, желает решить очень важную проблему Ирака и Ирана, а именно избавить страны от «фанатика» Хомейни, угрожающего как трону шаха, так и молодой иракской республике.

Барзана немедленно берут под опеку агенты шаха: они везут его через ночной Тегеран в шахский дворец «Ниараван». Дворец этот уже не тот, каким бывал раньше во время официальных приемов. Это скорее осажденная крепость, поскольку здание погружено в темноту: сторонники Хомейни перерезали по его требованию провода по всей столице, чем вызвали немалый гнев шаха. Однако особой помпезности для того, чтобы передать послание Саддама, вовсе и не требуется: «Пусть Его Величество стоит на своем, а уж иракские власти сделают все, что в их силах, для того, чтобы ему помочь». Барзан дает шаху понять, что единственно возможным решением проблемы является физическое устранение аятоллы и что для этого нужно всего лишь его, шаха, согласие. «Мы ответили отказом, полагая, что иначе его начнут считать мучеником»[175], – вспоминает Фарах Диба, супруга шаха. Саддам прекрасно понимает, что Хомейни вполне может стать в будущем хозяином Ирана, и его очень пугают политические проекты аятоллы: «Сукин сын! У Хомейни есть план, он хочет объединить шиитов Ирана, Сирии и Ливана и тем самым взять меня в кольцо! Он хочет взорвать мир суннитов! Неизвестно, к чему это может привести. Я не знаю, куда мы катимся», – говорит Саддам в ту пору одному из своих архитекторов – Фавзи Чалхубу[176].

Когда руководитель иранских спецслужб приносит Хомейни письменный отчет об операции, осуществляемой против него Саддамом, тот реагирует совершенно неожиданным образом: он просто берет листок, на котором написан отчет, переворачивает его и пишет на обратной стороне листка стихотворение. Десять четверостиший весьма мистического содержания – вот и весь ответ Хомейни человеку, спрашивающему у него, какие ответные меры следует принять против Саддама[177].

А вот Саддам Хусейн отнюдь не отличается выдержкой. Он знает, что аятолла, пребывая в Эн-Наджафе, является подстрекателем различных шаек, которые, действуя скрытно, сеют хаос по всему Ирану. Уже более года антишахская оппозиция сплачивается вокруг Хомейни после манифестаций, спровоцированных известием о смерти его сына Мустафы. Эта смерть не только приносит горе матери умершего, но и предоставляет хороший шанс семидесятишестилетнему политику, который видит, что узкая дорога перед ним наконец начала расширяться. Толпа сделала из Мустафы мученика, а из Хомейни – лидера «партизанской войны», которая началась в иранских городах.

Месяцем раньше, 19 августа, в фешенебельном кинотеатре «Рекс» богатого нефтяного города Абадан демонстрируют документальный фильм, посвященный шаху, а затем – художественный фильм, снятый популярным в те времена иранским кинорежиссером. Зрители – а их тысяча человек – посреди сеанса замечают, что в здании начался пожар, распространяющийся с молниеносной скоростью. Буквально через несколько секунд весь зал охвачен пламенем. Все бросаются к выходу, однако, к своему ужасу, обнаруживают, что все заперто. Вышибить двери не удается. Пожарные, которых поставили в известность о бедствии с некоторым опозданием, через пятнадцать минут приезжают на место, но ничего не могут сделать: в водопроводах Абадана нет воды, поскольку все рабочие системы водопроводов объявили по указанию Хомейни забастовку. Наконец пожарные пробиваются в пылающее здание, но спасти удается только половину зрителей: в пожаре гибнут 477 человек. Через несколько часов после несчастья Хомейни публикует коммюнике: «В этом бесчеловечном и противоречащем законам ислама акте, конечно, нельзя обвинять противников шаха. А уже появились кое-какие признаки того, что в этом злодеянии могут обвинить исламское движение». Существующие в Иране и противоборствующие друг с другом революционные движения всячески пытаются снять с себя подозрения и свалить вину на своих соперников. Подозрение падает прежде всего на Хомейни. Тот защищается и оправдывается так яростно, что даже начинает обвинять в этом поджоге официальные власти. Коммунистическая партия Ирана использует данное обвинение для того, чтобы присоединиться к Хомейни, намереваясь воспользоваться в своих целях назревающей в стране нестабильностью.

Однако уже в самом начале расследования выяснится, кто на самом деле виноват в трагедии. По заявлениям следователей, поджог кинотеатра был задуман в маленьком тихом домике, в котором живут в Эн-Наджафе Рухолла и Хадижа. Джавад Бишетаб, иранец, живущий в изгнании во Франции, рассказывает, как все происходило: по его словам, аятолла Джами из Абадана должен был доставить три бидона с керосином, которые затем надлежало поджечь троим его подручным, слившимся с толпой. Аятолле также помогал еще один человек: он должен был запереть двери снаружи, обрекая на гибель в огне не только обычных кинозрителей, но и своих сообщников[178].

Мохсен Резайи, возглавлявший Корпус стражей исламской революции, объясняет, почему именно кинотеатр «Рекс» стал объектом нападения: «Движение исламского толка принципиально несовместимо с местами разврата – такими как кабаре, танцплощадки, кинотеатры, банки, магазины, в которых продают продукцию порнографического характера, – и вообще со всеми проявлениями загнивающей западной цивилизации. Именно по этой причине во многих кинотеатрах были совершены поджоги»[179]. Цель данного поджога, чем-то напоминающего поджог Рейхстага, была достигнута: был посеян хаос, а вину за преступление возложили на шаха.

Нападения на символы загнивающей западной цивилизации принимают совершенно неожиданные формы: в Тегеране небольшие группы боевиков на мотоциклах, «мотоциклистов Аллаха», которые, чтобы узнавать друг друга, носят зеленые нарукавные повязки, совершают тщательно подготовленные, разрушительные и непредсказуемые налеты на банки и государственные учреждения. Однако тактика, которую пытается использовать Хомейни, не всегда столь примитивна и отчаянна. Аятолла рассчитывает привлечь все население к своей борьбе в той или иной форме.

Его замысел прост: чтобы не угодить в лапы органов охраны правопорядка, его боевики не должны вступать с полицией в прямое противостояние. Более разумно – выставлять перед собой «заслон» из женщин, детей и стариков, чтобы полицейские поневоле сталкивались с трудным выбором: или стрелять в беззащитных людей, или вообще не предпринимать никаких действий. Настоящие боевики в этом случае будут действовать под «прикрытием», в результате чего эффективность действий повысится. «Смерть ребенка приобретает особое значение. Она разоблачает истинную сущность этого сионистского режима», – заявляет Хомейни. Он призывает женщин выйти из домов и внести свою лепту в освобождение страны. Однако когда они с чрезмерным рвением устраивают демонстрации в защиту своей свободы и своих прав, боевики Хомейни без колебаний набрасываются на них и обезображивают их лица при помощи лезвий и кислоты[180].

Предложение Саддама поступает к шаху слишком поздно: он понимает, что общественное мнение отныне на стороне Хомейни, а потому не может дать согласие на его физическое устранение. В ходе переговоров в конце концов достигается компромисс: иракское правительство изгонит ставшую опасной «акулу» за пределы страны.

За несколько месяцев Хомейни стал главным врагом существующего в Иране режима. Верная Рухолле Хадижа, однако, знает его только как заботливого мужа, который сам встает ночью, чтобы потушить свет в гостиной, который забыли выключить, вместо того чтобы заставить жену. Она с беззаветной преданностью заботится о нем уже пятьдесят лет, а теперь ей приходится стать для него медсестрой: состояние здоровья Хомейни за время его пребывания в Ираке ухудшилось, и она боится, что его постепенно слабеющее сердце не выдержит такого напряженного ритма жизни. Она мало что знает о политических авантюрах аятоллы, а ведь именно политика их и разлучит.

Парижские каникулы

Прошло несколько недель с момента, как Рухолла улетел в Париж вместе со своим телохранителем и сыном Ахмадом. Хадижа остается одна в Эн-Наджафе, к которому она питает отвращение. К тому же отсюда она защитить своего мужа не может. Никогда расстояние между ними не было таким огромным. Их разлука усугубляется еще и тем, что Рухолла категорически отказывается пользоваться телефоном. Они попрощались друг с другом 12 октября 1978 года. Несколькими часами позже он приземлился во французской столице, а затем проехал весь путь от аэропорта до Кашана с опущенными глазами, чтобы не осквернить себя лицезрением окружающей его развращенности. Кашан, ничем не примечательный маленький городок, был выбран комитетом по встрече Хомейни, возглавляемым Абольхасаном Банисадром – иранским интеллектуалом, учащимся в Сорбонне. «К приезду Хомейни один из друзей освободил свою квартиру в Кашане. Однако через четыре дня после того, как Хомейни в ней обосновался, его сын Ахмад пришел ко мне и сказал, что аятолла хочет переехать в какой-нибудь особняк, так как желает, чтобы к нему приехала его жена»[181].

В этом новом командном пункте Рухолле Хомейни не хватает Хадижи. Чтобы она – жена руководителя – могла приехать, срочно подыскивается резиденция, в которой было бы не стыдно ее поселить. Банисадр вскоре находит особняк в городке Нофль-ле-Шато: его уступает смешанная франко-иранская семья. Однако приготовления к переезду неожиданно омрачаются неразрешимой проблемой: Рухолла с ужасом обнаруживает, что туалеты в особняке сделаны как в европейских странах, а не как в Турции. Он категорически отказывается пользоваться такими туалетами. Их приходится переделывать, причем срочно – чтобы успеть к приезду Хадижи. Кое-какие изменения вносятся и в общую компоновку особняка: его часть, предназначенная для женщин, будет полностью изолирована от остальных помещений.

Хадижа приезжает в октябре 1978 года в квартиру в Кашане, а затем едет к мужу в его новую штаб-квартиру в городке Нофль-ле-Шато. Один из тех, кому довелось в этой квартире побывать, кратко описывает ее внутреннее убранство следующим образом: «В главной комнате имелись деревенская печь и швейцарские стенные часы с кукушкой, которые давным-давно не работали. Обои в бледный цветок и темно-красные шторы, освещенные тусклой лампочкой, – вот и все, что было в этом незатейливом интерьере»[182].

Семейная жизнь Рухоллы и Хадижи мало-помалу возвращается в свое привычное русло. Они живут, огороженные от той шумихи, которую вызвал их приезд сюда: ставни на окнах их особняка всегда закрыты. Хадижа выступает в роли самой настоящей домохозяйки, терпеливо готовя чай для десятков приверженцев ее мужа, которые постоянно толкутся в этом доме и называют ее теперь «Кодси», что является сокращением от «Кодс-е Иран» и означает «мать Ирана». Поскольку Рухолла категорически отказывается есть какую-либо французскую пищу, она готовит ему и его «воинству» национальное блюдо, которое представляет собой пюре из турецкого гороха и картофеля, помещенное в душистый бульон. Хадижа постоянно крутится у двух предметов современной бытовой техники – газовой плиты и стиральной машины.

Однако Рухолла не хочет, чтобы только на плечи супруги падала тяжесть обслуживания этого «революционного гнезда», в котором замышляют свергнуть иранского шаха. Как-то она замечает, что ее педантичный муж уж слишком долго находится в недавно отремонтированном и переоборудованном на турецкий лад туалете. Четверть часа спустя она видит, как он выходит с засученными рукавами и с ведром в руке. Когда она устремляется к нему навстречу, чтобы помочь ему опорожнить и вымыть это ведро, он заявляет: «Люди, которые приходят сюда и пользуются здесь туалетом, – мои гости, и это мой долг – помогать тебе поддерживать везде чистоту»[183].

Вообще-то Хадиже и в самом деле приходится прилагать немало усилий, чтобы поддерживать порядок в особняке. Здесь развернута весьма бурная деятельность. Дом не пустеет даже ночью. Сейчас, в октябре, когда еще тепло, телохранители и боевики аятоллы спят вповалку прямо на полу в гостиной. Командный пункт в городке Нофль-ле-Шато, по изначальному замыслу, должен был вмещать не более двенадцати человек. Однако вскоре – после прибытия из Тегерана пятидесяти телохранителей – маленький особнячок переполняется. Помещения используются по максимуму, и в одном из них – примыкающем к кабинету аятоллы – даже размещается импровизированная школа для племянников и внуков Рухоллы и Хадижи. Однако после того как по заказу аятоллы местная телефонная компания устанавливает в особняке шесть телефонов и два телекса, проводить занятия и предаваться размышлениям под беспрестанные телефонные звонки становится трудно. Поэтому Рухолла использует в качестве импровизированной мечети находящийся напротив его особняка сине-белый полосатый шатер цирка шапито, в котором уже давно не проводят представления.

Подношения приверженцев аятоллы и иранской диаспоры вскоре позволяют Хадиже перебраться в более спокойное место: чета Хомейни снимает находящийся рядышком с особняком коттедж, чтобы им и их детям можно было обрести немного покоя. Рухолла как никогда раньше рассчитывает на то, что его суровость и педантичность не позволят ему поддаться влиянию того хаоса, который он сам и посеял: движение сопротивления власти шаха приобретает в Иране огромные масштабы и становится неконтролируемым. Пунктуальность аятоллы, доведенная до крайности, является объектом шуточек сотрудников французских спецслужб, которым поручено обеспечивать безопасность имама. Если у них появляются сомнения насчет того, правильно ли идут часы, они могут проверить это, следя за аятоллой, который выходит из дому и вообще совершает те или иные ежедневные процедуры строго в определенное время – минута в минуту.

Данный период бурной деятельности в чуждой аятолле зарубежной столице все-таки внесет кое-какие изменения в уклад жизни весьма консервативной четы Хомейни. Определенное любопытство, которое вызвал у Рухоллы и Хадижи окружающий их незнакомый мир, подтолкнет иранцев к кое-каким – не очень-то характерным для них – вольностям.

Однажды вечером Рухолле приходит в голову удрать от окружающих его многочисленных охранников и журналистов и прогуляться в одиночку по городку Нофль-ле-Шато, названия которого он еще ни разу не произносил. Этот человек, проехавший с опущенными глазами все расстояние от аэропорта до своей квартиры, чтобы не поддаться «соблазнам Запада», выскальзывает из особняка и отправляется на прогулку по ночному городку, воспользовавшись тем, что телохранители и дежурящие перед особняком французские полицейские на что-то отвлеклись. Телохранители и полицейские, в конце концов заметив, что Хомейни куда-то запропал, поспешно прерывают развлекательную прогулку аятоллы.

Для жителей городишка это была отнюдь не единственная возможность наблюдать молчаливого имама. Началась зима, и приближается Рождество. Рухолла в качестве извинения за то, что он и его приверженцы своим появлением в городке нарушили его тихую и размеренную жизнь, решает преподнести местным детям рождественские подарки. Возле нарядной ели дети видят щедрого старика с большой белой бородой, однако это никакой не Пер Ноэль (французский аналог Санта-Клауса), пусть даже окружающие его переводчики и утверждают обратное.

Хадижа утоляет терзающее ее любопытство, совершая поездки в столицу и посещая там красиво оформленные и заваленные товарами магазины. Она расхаживает по Парижу в сопровождении давних приверженцев Хомейни, и среди свиты Судабе Содейфи, которая теперь учится во Франции. Именно она и ее муж – Ахмад Газанфарпур – предоставили Хомейни, когда тот приехал во Францию, свою квартиру в Кашане. Во время пребывания четы Хомейни во Франции эта молодая женщина становится довольно близкой знакомой Хадижи и сопровождает ее в прогулках по парижским магазинам, когда бы та ни пожелала.

Здесь, во Франции, супруга Хомейни в полной мере приобретает статус аристократической дамы, которой оказывается всяческое уважение. Она верховодит в обществе женщин, составляющих штат ее собственной «штаб-квартиры» как первой леди будущей исламской республики, – в обществе жен будущих депутатов, министров и руководителей Корпуса стражей исламской революции.

В Париже у нее появляется возможность обрести то, чего ей очень не хватало в захолустном Эн-Наджафе: она может потешить свой вкус и завоевать репутацию элегантной и изысканной женщины. «Она и в самом деле понимала толк в элегантности»[184], – вспоминает Фируза Банисадр, дочь будущего президента Ирана. «Это была весьма далекая от политических реалий и очень поверхностная женщина», – высказывается в адрес Хадижи Огра Банисадр, мать Фирузы. Она вспоминает о том, как как-то раз ходила вместе с Хадижой по парижским магазинам. «Она пришла ко мне и предложила пойти прогуляться. Она хотела пройтись по магазинам, чтобы купить какую-то обувь. Шофер отвез нас в квартал Алезия, и мы прошлись пешком до площади Данфер-Рошро. Поскольку она останавливалась у очень многих витрин, мужчина, который нас сопровождал, потерял терпение и, бросив нас, ушел. Он сказал, что будет нас ждать в 18 часов в кафе, чтобы отвезти домой. Но в оговоренное время его там не оказалось. Она очень разозлилась. Я предложила ей присесть в теплом уголке и чего-нибудь поесть или выпить, но она тут же отказалась, заявляя, что пить что-то в иностранном кафе – это значит запятнать себя грязью. Однако я слышала еще раньше от другой своей подруги, что она, Хадижа, как-то раз согласилась поесть пирожных в “Галери Лафайет”»[185].

Рухолла же по-прежнему не хочет и смотреть на окружающие его предметы, являющиеся, по его мнению, символами развращенности и легкомысленной жизни. Он, в частности, категорически отказывается приближаться к современной «Вавилонской башне», построенной Гюставом Эйфелем. «Как-то раз, когда ему пришлось согласиться на операцию, он попросил, чтобы автомобиль, на котором его везли домой, сделал большой крюк, потому что он опасался, что его могут сфотографировать где-нибудь неподалеку от Эйфелевой башни»[186], – вспоминает один иранский интеллектуал. «Это полностью испортило бы мой имидж», – сказал Хомейни своему шоферу.

Этот свой имидж ему удается мало-помалу улучшать вопреки подозрениям, что именно по его указанию был устроен поджог кинотеатра «Рекс», в результате которого погибло много людей. Президенты Джимми Картер и Валери Жискар д’Эстен постепенно начинают с ним считаться, полагая, что только он может навести порядок в Иране, но требуют от него кое-каких гарантий: американцы – в том, что обеспечит политические свободы; французы – в том, что он не станет притеснять религиозные меньшинства. Франсуа Шерон – один из трех адвокатов, на которых возложена задача позаботиться о законности всех действий, совершаемых во Франции приверженцами Хомейни, – слышит от личного переводчика аятоллы неожиданное признание[187]. После встречи на высоком уровне в городке Нофль-ле-Шато он сообщает ему, что должен поехать в Париж и купить там кое-что для аятоллы, причем это «кое-что» не что иное, как одеколон.

– Ему нравится одеколон «О соваж» компании «Кристиан Диор», – добавляет переводчик.

Адвокат от изумления начинает громко смеяться.

– Хомейни? «Кристиан Диор»? – переспрашивает он, не в силах скрыть удивление.

– Ну конечно, а почему бы и нет? Нет такого закона, который запрещал бы хорошо пахнуть. Вы знакомы с супругой Хомейни? Бóльшую часть времени она проводит в Париже, причем покупает одежду в магазинах компании «Кристиан Диор», – отвечает, оправдывая своего шефа, преданный переводчик.

– Я не знал, что в ее бюджете предусмотрена такая статья расходов. Она, наверное, под своей длинной черной чадрой выглядит очень элегантно, – ухмыляется Шерон.

– Именно так, – с самым серьезным видом кивает переводчик[188].

Шестнадцатого января 1979 года, после того как Рухолла закончил свою утреннюю молитву, один из его боевиков сообщает ему новость, которую он ждал в течение всех своих пятнадцати лет пребывания в изгнании: «Наши братья говорят, что шах покинул страну, и об этом сообщило тегеранское радио». Хомейни, сидя со скрещенными ногами с невозмутимым видом, несколько секунд молчит, а затем спрашивает: «Какие еще новости?» Поскольку его взволнованному собеседнику добавить нечего, разговор закончен. Обитатели особнячка в городке Нофль-ле-Шато в скором времени смогут вернуться в Иран.

Супруга правителя

Первое февраля 1979 года, Тегеран.

Сторонники Хомейни заполонили столичный аэропорт. Все население готовится к возвращению в Иран святого человека. Налево и направо раздаются кассеты с ранее запрещенной песней «Хомейни эй Имам» (что означает «Хомейни – наш имам»), которую теперь слушают в иранских домах с утра до вечера. Женщины, видящие в нем защитника их чести и впервые в жизни собирающиеся толпами на улицах, с нетерпением ждут возвращения супруги Хомейни, надеясь, что она их примет и выслушает.

Рухолла прибывает в Иран на борту самолета авиакомпании «Эр Франс», в котором вместе с ним прилетает и добрая сотня журналистов – ну… чтобы этот самолет не вздумали сбить последние верные шаху воинские подразделения. Рухолла в очередной раз требует от Хадижи, чтобы она не возвращалась в Иран ни с ним, ни сразу же вслед за ним: он не хочет подвергать ее какой-либо опасности. Поэтому иранкам приходится ждать еще несколько дней, прежде чем появляется возможность воочию увидеть лицо новой героини.

Прибыв в Иран, Хадижа чувствует, что ее жизненная ситуация кардинально изменилась. Задача ее мужа и ее самой уже не в том, чтобы руководить мятежами издалека, а в том, чтобы создать в Иране первую в мире исламскую республику. Вместо ничем не примечательного и надежно охраняемого пригородного особнячка чете Хомейни теперь – по их собственному выбору – предстоит жить в весьма странном «дворце», из которого они и будут осуществлять революцию, отбрасывающую иранское общество в его историческом развитии назад. «Дворец» этот – школа для девочек, расположенная в южной части Тегерана, в нескольких сотнях метров от парламента (меджлиса). Способное вместить в себя три сотни учащихся вместе с их преподавателями, это здание дает Хомейни возможность разместить в нем, кроме своей семьи, весьма многочисленных соратников и – пребывающие пока еще в зачаточном состоянии – органы «идеальной республики», которую он собирается создать.

К супруге нового руководителя страны через несколько часов после ее приезда приставляют более восьми сотен боевиков «Хезболлы» – так называемой партии Аллаха, созданной в Ливане и ставшей милицией радикальных мусульманских священнослужителей. Весь квартал вокруг дворца оцеплен и тщательно охраняется. Хомейни настоял на том, чтобы все его ближайшие родственники жили либо вместе с ним во дворце, либо хотя бы на той же улице, и поэтому дети и четырнадцать внуков Рухоллы и Хадижи обосновываются рядышком со своей любящей матерью и бабушкой. «Она предпочла бы поселиться в доме поизысканнее, к которому привыкла. Однако она примирилась с тем, что ей придется жить в грубоватом жилище, поскольку этого от нее требовала сложившаяся ситуация», – вспоминает одна из близких знакомых четы Хомейни[189].

Ее мужу и ей самой постоянно угрожает опасность, покушения на них совершаются едва ли не ежедневно. Рухолла, пользуясь тем, что в здании полно помещений, никогда не спит две ночи подряд в одной и той же комнате. Вскоре по его распоряжению дворец соединяют подземными ходами с соседними зданиями, и у него появляется больше возможностей для безопасного отдыха. Бывшая школа для девочек очень быстро превращается в место паломничества тысяч людей, ежедневно собирающихся толпами за ее металлической оградой.

Хадижа не горит желанием постоянно находиться в центре этой шумной возни. Она размещает свою «гостиную» в особняке, расположенном в тихом и фешенебельном квартале в северной части Тегерана. Там она принимает жен высокопоставленных чиновников формирующихся органов власти, а также встречается с различными группами иранских женщин, которым взбрело в голову, что они обязательно должны увидеть супругу святого человека. Одна из тех, кому посчастливилось встретиться с Хадижой, вспоминает о том, как это происходило: «Моя бабушка привела нас к ней, чтобы мы выразили ей свое уважение. Когда пришла наша очередь ее приветствовать, она уже села на пол. Мы опустились на колени, чтобы поцеловать ее в щеки и пожелать ей, чтобы у нее после ее возвращения в Иран все было хорошо. Моя бабушка слегка подтолкнула меня к ней, в результате чего я упала прямо на колени госпожи Хомейни. После этого бабушка посмотрела на меня и сказала, что я только что получила подобным образом благословение»[190].

Однако засвидетельствовать почтение новой первой леди приходят не только женщины – у ее двери толкутся и чиновники нового режима, в том числе и сам Али Хаменеи, будущий высший руководитель Ирана. Этот политик так часто захаживает к чете Хомейни, что Хадижа начинает называть его «другом». Это весьма символично для женщины, чурающейся мужчин.

Рухолла замечает, что его, как ни странно, стали считать чудотворцем. Перед его дворцом теперь толкутся и женщины, и один только вид непреклонного мстителя Божьего вызывает у них бурное ликование. Впрочем, обещания Хомейни таковы, что прельстить ими женщин совсем не трудно: он намекнул в одной из своих речей, что собирается сделать бесплатными воду и электричество и даже отменить квартплату. «Собралась большая толпа, и, насколько известно, 817 женщин в этот день упали из-за начавшейся давки в обморок», – вспоминает один из очевидцев. При этом приходится прикладывать усилия для сохранения приличий. «Когда они падали в обморок, у нас не было другого выбора, кроме как класть их на носилки и принимать меры к тому, чтобы не было видно их волос и ступней. Мы сообщили об этом ему и сказали: “Дайте нам разрешение арестовывать женщин, которые рвутся с вами встретиться”». Однако ответ Хомейни категоричен: «Вы думаете, шаха свергли с престола мои призывы и мои речи? Нет, его свергли вот эти женщины. Относитесь к ним с уважением!»[191]

Однако свергнуть монарха – это всего лишь полдела. Нужно еще создать новую систему власти и сделать ее легитимной. Даже в среде священнослужителей многие муллы выступают за терпимое отношение к политическим противникам и диалог с ними. К таким священнослужителям относится, в частности, Мухаммед Сагафи, отец Хадижи. Игнорируя неодобрение своего уважаемого тестя, Рухолла обещает в своих речах «выбить зубы» всем, кто встанет на его пути, и посылает недавно сформированные отряды боевиков сжечь дотла штаб-квартиры оппозиционных политических партий, а заодно и жилища последних сторонников монархии. Выражать неугодные новому режиму мнения становится опасно: на редакции и типографии, печатающие газеты с критическими статьями, да и вообще на всех противников Хомейни совершают нападение молодчики, вооруженные ножами, цепями и топорами. Летом 1979 года Хомейни становится полноправным и единственным правителем Ирана.

После нескольких месяцев всеобщего хаоса чета Хомейни решает позволить себе – вполне заслуженно – отдохнуть в городе Куме, где Рухолла и Хадижа снова погрузятся в атмосферу набожности и благочестия, в которой они пребывали в течение первых сорока лет супружеской жизни. Однако среди родственников, которые собрались – и мужчины, и женщины – в одной комнате, чтобы поговорить об отъезде, возникают разногласия. Одни хотят выехать пораньше, другие – попозже, и все спорят по поводу того, сколько нужно автомобилей. Спор затягивается, никакого решения… Хадижа, с самого начала спора молча выслушивавшая различные мнения, неожиданно удивляет всех собравшихся. «Она сильно ударила себя по колену, крикнула «Мы поступим так!» и сразу же заставила всех согласиться с тем, что она затем предложила», – вспоминает Аднан Табатабаи. «Она говорила мало, но когда она говорила, все замолкали».

Хадижа чувствует себя в Куме в большей безопасности, да и у Рухоллы там больше нет потребности в телохранителях. Хадижа в течение одного лета воссоздает «двор», который был у нее во время пребывания в изгнании во Франции. Жены многочисленных ближайших соратников ее мужа являются к ней домой на обед. Она принимает их, надев безукоризненную разноцветную чадру, которую носит только в обществе близких людей, тем самым подчеркивая эту их близость к ней. Официальных же посетителей, желающих выразить ей свое почтение, она принимает, сидя за занавесом и не позволяя подходить близко.

Однако имеется и обратная сторона этой новой медали: ее муж ежедневно занимается насаждением исламских традиций, выставляя напоказ свое праведное поведение, и Хадиже приходится вслед за ним являть собой «поучительный пример» того, как следует вести себя женщинам. Пятнадцатилетняя Фируза Банисадр одна из тех, кому довелось с этим столкнуться.

«Моя мать перевела одну из книг Хомейни, и издатель отправил француженку получить разрешение аятоллы на публикацию. Мы все трое пришли к ним обедать – в ту часть дома, которая была отведена для женщин. Когда слуги принесли фрукты, тарелок для всех не хватило. Я сказала, что это пустяки и что я буду есть из одной тарелки с моей соседкой по столу, француженкой. Хадижа тут же меня с суровым видом упрекнула: “Почему ты так поступаешь? Она же не мусульманка!”»[192] В доме Хомейни больше нет места религиозной терпимости, и Хадижа вынуждена заставлять своих гостей соблюдать мусульманские традиции.

Осень – время триумфа исламской республики. Власть разделена на две ветви: «Высший руководитель» остается настоящим руководителем страны, однако грядут президентские выборы, которые поставят во главе политических институтов мирянина – человека, не являющегося священнослужителем. В январе 1980 года верный сторонник аятоллы Абольхасан Банисадр становится президентом Ирана. Он побеждает на выборах при помощи Хомейни, который, однако, чтобы ограничить свободу его политического маневра, учреждает в стране должность премьер-министра.

Жена, предпочитающая не вмешиваться в дела мужа

Год 1980-й начинается для Хомейни, которому скоро исполнится 80 лет, очень благоприятно. Наконец-то полностью прибрав к рукам власть в стране, он не может допустить предательства со стороны соратников. Самый лучший способ обеспечить неизменную преданность человека – это его запугать. Поэтому Хомейни устраивает целую серию арестов и казней людей из своего ближайшего окружения. Переводчика, находившегося с ним во Франции, арестовывают. Банисадр заступается за беднягу. Его жена Озра звонит Хадиже и просит замолвить слово за переводчика перед Рухоллой. Ответ Хадижи робкий и расплывчатый: «Он сказал, что ему пойдет на пользу, если он посидит немного в тюрьме»[193].

Тех, кто пытается обратиться к госпоже Хомейни с просьбой о пощаде для них или для их близких, она выслушивает с сочувствием, но ни за кого не заступается. Ее вера в непогрешимость мужа безгранична, и поскольку она считает, что его решения всегда верны и направлены исключительно на всеобщее благо, у нее не хватает решимости их оспаривать. Один из активистов, узнав, что его вроде бы собираются арестовать, пустился в бега. Его родственник, являющийся также и родственником госпожи Хомейни, пришел к Хадиже, чтобы получить от нее обещание, что активиста не тронут. «Пусть он придет и сдастся, его отпустят на свободу»[194], – отвечает Хадижа. Активист так и поступил, но его посадили в тюрьму.

Однажды к супруге аятоллы приходит женщина, которая хочет поговорить с ней по поводу предстоящей казни некоего чиновника бывшего режима. По мнению этой женщины, данный человек ни в чем не виновен. Хадижа же, не моргнув глазом, отвечает, что «если он невиновен, то он сразу отправится в рай, так что тут нет никакой проблемы». Власть, похоже, затуманила глаза верной супруге Рухоллы.

Когда Озра – формально первая леди страны – попыталась навестить госпожу Хомейни, ей преградили путь охранники. «Я – супруга президента», – говорит Озра, полагая, что ее немедленно пропустят. «Это ничего не значит», – отвечают ей охранники. Ей приходится связываться по телефону с самой Хадижой, чтобы та вмешалась и чтобы супругу президента пропустили. Когда совершается попытка военного переворота, множество жен священнослужителей приходят к Хадиже, чтобы высказать свое осуждение этого события. «Они ругали этих мятежников, заявляя, что те в качестве наказания заслуживают смерти. Я ужаснулась грубости их высказываний», – вспоминает Озра.

Тех, кто пытается открыть Хадиже глаза на происходящее вокруг, она резко одергивает – то ли потому, что видит эти события совсем в другом свете, то ли потому, что осознанно закрывает на них глаза. «Как-то раз она пришла к моей тете, – вспоминает Фируза Банисадр. – Я была сердита и сказала ей: «Что означают все эти казни, спровоцированные священнослужителями?» И я сделала рукой жест, изображающий головной убор мулл. Она восприняла это очень болезненно и сказала мне: “Твой дедушка был аятоллой, ты должна уважать священнослужителей! А твой отец, между прочим, главнокомандующий вооруженными силами, почему он сам все это не прекратил?”». Напряжение в разговоре этих двух женщин – пожилой и молодой – нарастает. Фирузе хорошо запомнился этот их спор. «Она упрямо спорила со мной, однако как только спор закончился, сразу же успокоилась», – вспоминает Фируза.

Даже когда «чистки» затрагивают непосредственное окружение Хадижи, она не пытается ни во что вмешиваться. Десятого июня следующего года очередь доходит и до Банисадра: его смещают с поста президента, на котором он успел пробыть всего лишь несколько месяцев. Смещает его лично Хомейни, который тем самым демонстрирует, кто настоящий хозяин в стране. Судабе Содейфи и Ахмада Газанфарпура – тех самых, которые предоставили Хомейни свою квартиру в Кашане – арестовывают и сажают в тюрьму. Судабе, ходившую по шикарным парижским магазинам с госпожой Хомейни, пытают, и жена аятоллы не может ей ничем помочь[195].

Озру Банисадр тоже арестовывают и допрашивают. Прислужники Хомейни хотят узнать, где скрывается ее муж, который дал деру из страны, переодевшись в женщину и, при содействии своих сторонников, улетевший из Ирана на борту угнанного им самолета «Боинг-707». В ближайшем окружении четы Хомейни происходит раскол.

Раздоры в семье

Хадиже – сдержанному человеку, ненавидящему конфликты – всегда удавалось оставаться в стороне от политических авантюр мужа. Кровавое рождение новой республики заставляет ее изменить линию поведения. Отныне ей приходится удерживать вместе родственников, мнения которых прямо противоречат друг другу.

Еще в ходе пребывания в изгнании в Ираке между членами семьи Хомейни возникло сильное напряжение. Не испытывал ли Мустафа – старший сын Рухоллы – опасений относительно политических намерений своего отца? «Я не хочу, чтобы шаха сменил мой отец, он будет хуже шаха»[196], – сказал как-то старший сын Мустафы Хосейн Банисадру, повторяя слова своего отца. Следует ли видеть в подобных речах полное непринятие политики Рухоллы его внуком, который с 1980 года находится в оппозиции? В июне 1980 года он публично заявляет перед толпой в Мешхеде, что правление его дедушки будет «восстановлением религиозного фашизма, самым плохим из всего, что только может быть»[197]. Хомейни вызывает к себе этого внука, выступающего против него, Рухоллы, и бросает за решетку почти на шесть месяцев. Его мать, жена Мустафы, рассказывает одной из подруг о том, почему Хосейна в конце концов выпустили: «Госпожа Хомейни спасла моего сына, выступившего против своего дедушки. Она позаботилась о том, чтобы с ним ничего не произошло»[198].

В результате этого ареста в число отступников попадает не только сам арестованный, Хосейн, но и его мать – невестка Рухоллы. К их числу уже относятся старший брат Хомейни, Мортеза, а также сын Мортезы Реза, который отнюдь не испытывает симпатий к своему дяде. Следует отметить, что Мортеза был для Рухоллы не просто братом, а еще и активнейшим участником политической борьбы аятоллы. Когда Рухолла в 1964 году отправился в изгнание, Мортеза взял на себя заботы о его семье, оставшейся в Иране. Он передавал священнослужителям в Куме тексты выступлений своего брата, направленные против шаха. Он также занимался сбором денег от имени Рухоллы и пересылал эти деньги мечетям и учащимся. Мортеза тем самым в какой-то степени подготовил восхождение брата к высотам власти и его триумфальное возвращение в Иран, хотя в области политики был гораздо более либеральным, чем Рухолла.

Чрезмерно жестокие и зачастую неправомерные решения, принимаемые в ходе судебных заседаний, проводимых во дворце Рухоллы, навсегда разобщат двух братьев: Мортеза неоднократно публично выражает свое недовольство судьей Халхали – безжалостным законником, способным за какие-нибудь полчаса вынести обвинительные приговоры шестидесяти курдам. Судья отправил тысячи иранцев на казнь через повешение (за что его даже прозвали «судьей-вешателем»). В телеграмме президенту Банисадру Мортеза пишет: «Я с сожалением констатирую, что никогда в истории таких действий еще не совершалось. Люди не ожидали, что исламское правительство будет действовать подобным образом».

Способности Хадижи примирять людей подвергаются серьезному испытанию. Дело касается ее младшего сына. Ахмад оказывается в сложной ситуации. Он заменил Мустафу в роли личного секретаря Рухоллы и затем стал, по сути, начальником канцелярии. Однако его мнение по очень многим вопросам не совпадает с мнением его отца. У него хорошие отношения с умеренными политиками и даже с демократами. Поддержав Банисадра в его попытке ограничить власть священнослужителей, он подружился с весьма образованным и авторитетным министром культуры и будущим реформатором Мохаммадом Хатами, а также с аятоллой Монтазери. Монтазери был признан в качестве официального преемника Хомейни, однако он начал все более активно выступать в защиту прав человека вообще и прав женщин в частности, а потому в 1988 году его лишили статуса преемника Хомейни. Ахмад всячески поддерживает Монтазери и отказывается публиковать критическое письмо, которое написал относительно него уже угасающий Рухолла, поскольку Ахмад испытывает большую симпатию к Монтазери и его идеям. Он будет прятать это письмо вплоть до смерти своего отца.

К счастью для Хадижи, далеко не все ее ближайшие родственники выступают против ее мужа. Сын Ахмада Хасан относится к действиям Рухоллы более чем одобрительно: будучи религиозным фундаменталистом, он, как и его дедушка, становится аятоллой. На взгляды внука оказали очень сильное влияние взгляды Рухоллы. Захра Мостафави – дочь Рухоллы и Хадижи – тоже весьма одобрительно воспринимает отцовскую идеологию. Получив ученую степень доктора наук по философии и являясь главой Ассоциации женщин Ирана, она активно борется за то, за что боролся он: «Хиджаб защищает женщин от посягательств и способствует сохранению семьи. Мужчины при этом понимают, что никаких внебрачных связей с женщинами быть не может, и становятся более верными по отношению к своим женам». Хадижа тем самым может рассчитывать на помощь Захры в вопросе восстановления мира и спокойствия внутри семейства Хомейни.

Любезный дедушка

Рухолла кажется со стороны замкнутым человеком, появляющимся перед иранцами с неизменно серьезным, а то и сердитым лицом. Одна молодая женщина как-то сетует госпоже Хомейни, что ее муж выглядит уж очень «суровым». Ответ Хадижи довольно неожиданный: «Как раз наоборот. Когда рядом с ним находится Халхали, мой муж смеется и забавляется!»[199] Самый гнусный палач режима Хомейни является в какой-то степени шутом аятоллы. Рухолла смеется только тогда, когда рядом с ним «судья-вешатель». Даже внуки Рухоллы и те могут вызвать у него лишь улыбку.

«Когда я зашел в комнату, – вспоминает журналист, встречавшийся с аятоллой, – Хомейни сидел на полу скрестив ноги. Он не пожал мне руки и не поднялся, чтобы меня встретить. В течение тех сорока пяти минут, которые длилось интервью, Хомейни улыбнулся всего лишь один раз – когда его внук, зайдя в комнату и забравшись ему на колени, стал настойчиво требовать, чтобы он его поцеловал»[200].

Дочь аятоллы Фариде вспоминает, что Рухолла относился к своим детям «так, что каждый из нас чувствовал себя его любимцем». Однако она добавляет: «Мне, тем не менее, казалось, что он больше благоволит своим дочерям, нежели своим сыновьям». Другая его дочь Захра вспоминает, что ее отец иногда все-таки шутил и смеялся: «Он имел обыкновение позволять нам залезать под его длинные одежды, чтобы поиграть в прятки»[201]. Однако Фариде и ее сестры отдают себе отчет в том, что их детей – то есть своих внуков – Рухолла любит еще сильнее и позволяет им больше вольностей: «Позднее мы заметили, что наш отец по отношению к своим внукам был гораздо более открытым и дружелюбным, чем по отношению к своим детям»[202].

Его внимательность по отношению к внукам охватывает буквально все возможные аспекты. Как-то раз жену Ахмада Фатеме угораздило привести к Рухолле своего сына Хасана в штанишках с заплаткой на колене. Это сразу же вызвало недовольство у имама.

– Почему он так одет? – спрашивает Рухолла у Фатеме.

– Такова уж жизнь у бедных людей, у которых нет ни гроша, – отвечает она шутливым тоном.

Лицо Рухоллы морщится.

– Будьте благоразумны, не относитесь небрежно к внешнему виду, чтобы угождать тому или иному человеку, вместо того чтобы угождать Богу.

Рухолла вообще не скупится на советы своим невесткам и дочерям. Одна из них вспоминает о том, какой последний совет он дал ей перед свадьбой: «Если твой муж нервничает или если он упрекает тебя, какими бы ни были его мотивы, или если он поступает плохо, не говори ему в этот момент ничего, даже если ты права. Не трогай его, пока он не успокоится, а тогда ты уже выскажешь ему то, что у тебя на душе». Рухолла дает аналогичный совет своему будущему зятю, проявляя себя знатоком человеческой души и прежде всего души женщины.

«Вы – женщины, вы – шарм»… революции

Свою главную задачу в отношении женщин Хомейни видит в том, чтобы не позволить иранкам развратить себя гнусными нравами, царящими в странах Запада. Женщинам, считает он, «не следует думать, что быть женщиной – это значит разукрашивать себе лицо косметикой, чтобы выглядеть красивее, и появляться на улицах без хиджаба […]. Роль женщины заключается не в этом, и вести себя так – это значит играть в куклы»[203].

Одна из таких «кукол», «изготовленных» в Италии, – журналистка Ориана Фаллачи. Первой из западных журналисток получив возможность взять интервью у нового хозяина Ирана в Тегеране, она задает ему злободневный вопрос о том, следует ли женщинам скрывать свое лицо. Ответ она получает довольно резкий: «Женщины, которые совершили революцию […], это не элегантные и накрашенные – такие, как вы – женщины, которые прогуливаются, не скрывая своего тела, и тащат за собой целый вагон мужчин. Шлюхи, которые красятся и ходят по улицам, выставляя напоказ свою шею, свои волосы и свои женские формы, не боролись против шаха […]. Они не умеют приносить пользу – ни в социальном, ни в политическом, ни в профессиональном плане»61.

Журналистка, которую отнюдь не убедили эти эмоциональные заявления, весьма далекие от реальных повседневных нужд женщин, не унимается и, продолжая провоцировать аятоллу по части его идеологических взглядов, вынуждает его проявить такую неучтивость, какой он, пожалуй, по отношению к женщинам еще никогда не проявлял.

– Я лично вижу в подобном одеянии проявление дискриминации по отношению к женщинам […]. Вы можете объяснить мне, как можно плавать в чадре?

– Это вас не касается […]. Если вам не нравится исламская одежда, никто не принуждает вас ее носить. Она предназначена для молодых и порядочных женщин.

Эта его неучтивая реплика больно задевает пятидесятилетнюю журналистку.

– Очень любезно с вашей стороны. Поскольку вы сами мне это предложили, я немедленно снимаю с себя эту дурацкую средневековую тряпку. Однако скажите-ка мне вот еще что: если бы такая женщина, как я […], пошла на войну и переспала на фронте с солдатами, она, по-вашему, аморальная женщина или старушенция с подозрительным поведением?

– Об этом известно только вашей совести. Я не сужу конкретных людей.

Ориана Фаллачи, сама того не ведая, затронула в этом интервью то, что после исламской революции станет ключевым моментом «хомейнистской» пропаганды, – «женский вопрос». Женщины в глазах Хомейни – первостепенные политические союзники, важнейшие колесики и винтики в механизме того общества, которое он задумал создать. «Женщина – воплощение самых фундаментальных чаяний мужчины. Она – кормилица пожилых женщин и мужчин. Именно в утробе женщины человек начинает свое духовное восхождение»[204].

По мнению Хомейни, без созидательной роли женщин народы стали бы деградировать. На женщинах лежит задача воспитания детей, и они первыми получают возможность обратить в истинную веру будущие поколения.

Фатеме Табатабаи, супруга Ахмада, вспоминает, как однажды она спровоцировала своего свекра на высказывания по данному вопросу. «Иногда мы шутили, говоря ему, что женщина должна все время сидеть дома. Он нам отвечал: “Не умаляйте значение дома! Воспитание детей – это не пустяки! Если женщина сумела надлежащим образом воспитать личность, она тем самым оказала обществу большую услугу!”».

По мнению Хомейни, мужчины вообще не способны воспитывать детей. Только женщины обладают нежностью, правильным пониманием семейных ценностей и способностью любить, необходимыми для надлежащего воспитания детей. Ставки здесь высоки: одна-единственная развращенная женщина может развратить целый мир. «Он считал чадру символом революции», – вспоминает Фатеме. Не нарушая своего правила служить «примером для подражания» для своего народа, Рухолла уделяет очень большое внимание одежде окружающих его женщин: «Если во время ужина наши ладони высовывались из рукавов больше, чем дозволяется, он непременно делал нам замечание».

Пропаганда нового режима всячески пытается привлечь на сторону Хомейни тех женщин, которые особой симпатии к нему не испытывают. Рухолла первым делом уравнивает женщин в статусе с мужчинами, что является первым шагом к социальному равенству. «Ислам поставил женщину лицом к мужчине и при этом даровал им равенство по отношению друг к другу», – говорит он, хотя и уточняет потом, что, «конечно же, есть заповеди и предписания, касающиеся исключительно женщин». Он также предоставляет женщинам право на развод, но только в том случае, «если их муж совершает аморальные поступки, если он ведет себя по отношению к ним плохо и обращается с ними грубо». Хомейни в конце концов открывает женщинам путь в политику, подчеркивая, что это «их долг», но при этом не подпуская их к ключевым постам, поскольку, по его заявлению, на которое обращает внимание Абольхасан Банисадр, женщины «ни в коем случае не могут стать правителями и не могут властвовать над народом».

Образцовая женщина

Среди всех женщин одна обращает на себя особое внимание Хомейни. Ее безукоризненность то и дело вызывает похвалы с его стороны. «Все положительные качества, какие только можно вообразить в женщине и в человеке, имелись у Фатимы. Она не была обычной женщиной – она была женщиной высокодуховной, ангельской. Она была совершенным существом, точным подобием существа идеального. Она была воплощением сущности женщины, воплощением сущности человека»[205].

Это воплощенное в конкретном человеке совершенство отнюдь не плод воображения. У Хомейни в течение всей его жизни имеется такой совершенный человек – Хадижа. В его «семейном романе» Хадижа – женщина стойкая и скромная – с течением лет приобретает черты преданной супруги Али – Фатимы. Как и его высочайший идеал, Хомейни всю свою жизнь отказывается брать себе еще одну жену и остается верным той, которая была для него, по словам будущего президента Рафсанджани, «самым близким и самым терпеливым помощником своего мужа»[206].

Хадижа оставляет супруга одного в Тегеране только раз – когда она совершает самое святое из всех паломничеств, а именно отправляется в Саудовскую Аравию, в Мекку. Эта поездка оказывается тяжелым испытанием для обоих, оказавшихся вдали друг от друга, супругов. В 1987 году вражда между суннитами и шиитами достигает своего апогея. Одним из проявлений является вовсю громыхающая война между Ираком, в котором правят сунниты, и Ираном, в котором у власти шииты. Иранские фанатично настроенные паломники пытаются захватить главную мечеть Мекки, выкрикивая лозунги в поддержку Хомейни. Они заполоняют узкие улочки города, из которого пророк отправился на завоевание Ближнего Востока, но затем их отбрасывают воинские подразделения Саудовской Аравии. На мостовой остаются четыре сотни трупов. Рухоллу беспокоит не только данный инцидент, имеющий политический характер, но и судьба оказавшейся в тот момент в Мекке Хадижи. Политика впервые смешивается для него с личной жизнью. Дочери Рухоллы и Хадижи, находящиеся рядом с отцом, пытаются поднять его моральный дух, подшучивая над ним. «Когда мама находится здесь, наш имам смеется, а когда ее нет, наш имам грустный и пребывает явно в плохом настроении», – говорит ему одна из них. «Как мы над ним ни подтрунивали, он все равно хмурил брови». Видя, что он и в самом деле серьезно переживает и ничто не может отвлечь его от беспокойства за Хадижу, она затем говорит ему:

– Как сильно повезло нашей матери в том, что вы ее так любите!

– Как сильно мне повезло в том, что у меня такая жена! Ни одна женщина не пожертвовала бы в своей жизни ради меня стольким, скольким пожертвовала она! Если вы будете такими же, как ваша мать, ваши мужья будут вас очень любить!

Насмехаться над привязанностью Рухоллы к Хадиже не позволяется – не позволяется даже тем, в ком течет его кровь. К счастью, когда он грустит, среди его ближних всегда найдется кто-нибудь, кто отвлечет его от печальных мыслей. Аднан Табатабаи вспоминает, что в один из тех дней, когда почти все ближайшие родственники Рухоллы собрались у него дома, его сестра зашла в комнату, держа в руке новехонькую сумочку. «Эта сумка была явно очень высокого качества, нечто весьма изысканное и очень женское. Моя мать спросила у нее, где она это купила. И тут вдруг Хомейни посмотрел на сумку и, перебивая нас, с усмешкой сказал: “Эх, как жаль, что все красивые вещи предназначены только для женщин!”»[207]

Благоговейность, к которой располагает паломничество в Мекку, и вид множества погибших в ходе беспорядков людей вызывают у супруги Хомейни желание ослабить распри, разобщающие ее родственников и близких знакомых. Она отправляет из Мекки послание Банисадру, который находится в изгнании во Франции. «Она просила меня простить и не держать зла на ее мужа за то, что произошло. Она призывала меня к примирению во имя Ирана. Я подумал, что это обман», – вспоминает Банисадр.

Рухолла, дожидающийся Хадижу в Тегеране, очень болен: рак в последней стадии, сердце слабеет. Зрение резко ухудшилось, и аятолла почти не участвует в управлении страной. Он отказывается показываться на людях в очках, опасаясь выдать свою слабость, это стало бы для него концом его политической карьеры. После ужасного покушения, которое было совершено на Хомейни 28 июня 1981 года и после которого были казнены 70 высокопоставленных функционеров Партии исламской республики (в том числе 10 членов правительства), он живет как в монастыре в квартале Джамаран, в котором один из его последователей подарил ему дом.

Видя, что новый политический режим в Иране ослаб, Ирак – давнишний враг Ирана, управляемый Саддамом Хусейном – начинает вести боевые действия гораздо более активно и оказывает беспрецедентное давление на Тегеран. Жители квартала Джамаран постепенно выдворяются из своих домов бойцами Корпуса стражей исламской революции, и в 1984 году в нем не остается уже никого, кроме имама и близких к нему людей. Квартал отныне предназначен только для Хомейни, который живет в нем, словно пленник: он никогда его не покидает.

Хадижа благополучно возвращается из своего путешествия. Рухолла ее наконец дождался. Однако для обоих эта разлука была серьезным испытанием, которое оставило свои следы. Когда в 1988 году война с Ираком прекращается, Хомейни воспринимает такой мир как ужасное унижение, потому что после восьми лет сражений стороны вернулись к тому же положению, в котором они находились на момент начала боевых действий. Давая согласие на заключение соглашения о перемирии, аятолла подумывает о том, чтобы покончить с собой, приняв яд[208]. В очередной раз лишь присутствие рядом Хадижи утешает его и позволяет побороть уныние.

Состояние здоровья этого «ниспровергателя авторитетов» становится безнадежным. Хомейни медленно угасает в кругу близких людей – и от болезни, и от старости. Выходя из бессознательного состояния, в которое он время от времени впадает из-за мучающей его боли, он тут же задает какой-нибудь вопрос о своей дорогой Хадиже. «Каждый раз, когда открывал глаза, он, если мог говорить, спрашивал у нас: “Как себя чувствует ваша мама?”» – вспоминает одна из дочерей четы Хомейни.

– Она чувствует себя хорошо. Вы хотите, чтобы мы позвали ее?

– Нет, у нее болит спина. Пусть она отдыхает, – вот и все, что он говорит в ответ.

Третьего июня 1989 года родственники аятоллы собрались у постели имама. Он умирает. Атмосфера в комнате напряженная, все молчат. Некоторые из присутствующих едва сдерживают слезы. Рухолла, хотя очень ослабел, заставляет себя улыбнуться в последний раз и затем, медленно произнося слова, дает последние рекомендации. Его невестка Фатеме вспоминает, что он сказал следующее: «Я уже не поправлюсь. Я не хочу, чтобы вы выказывали горе или страх, и я прошу Бога, чтобы он дал вам терпение. Постарайтесь не плакать и не причитать». Последний диалог состоится между ним и женщиной, на которой женился его сын Ахмад и к которой он питает особое расположение.

– Вы, если этого возжелает Аллах, выздоровеете, – пытается она его подбодрить.

– Я уже не поправлюсь… Позвольте мне сказать вам вот это: переход в иной мир очень труден… Переход в иной мир очень труден.

– Если вы будете говорить так, мы утратим всякую надежду […]. Если он труден для вас, то как же быть нам? Мы испытываем страх и замешательство.

– Я не сделал ни одного доброго дела, которому мог бы порадоваться. Я надеюсь только на милость Аллаха, и поскольку я не сделал ни одного доброго дела, я чувствую себя неуверенно. […] Переходить в иной мир трудно. Переходить в иной мир трудно, – говорит он, а затем врачи просят всех покинуть комнату, чтобы никто не мешал имаму делать свои последние шаги по «узкой дороге».

Хадижа в очередной раз надевает траур. Она, провозглашенная «матерью революции», после смерти мужа напомнит всем свое настоящее имя. Когда Хомейни пришел к власти, все стали называть ее «Батул», что означает «Дева». Ее дочь Захра вспоминает, что причиной этому стало недоразумение, достойное бульварной комедии: «Как-то раз кто-то по ошибке написал, что ее зовут Батул, хотя в действительности так звали ее служанку. Моя мать ненавидела это имя»67. Тем не менее имя прижилось, так как аятолла не хотел привлекать внимания к своей жене, а потому не стал требовать исправить эту ошибку.

Вдова

По иронии судьбы супруга Рухоллы Хомейни лишь в возрасте 73 года предстает перед народом под своим настоящим именем – Хадижа Сагафи, – причем происходит это тогда, когда она становится вдовой. Она больше не красит волосы хной, и с каждым новым месяцем, который она проводит в одиночестве, без своего покойного мужа, седые участки волос у корней становятся все более длинными. В том же доме, в котором они раньше жили вместе, Хадижа продолжает принимать тех, кто хочет с ней увидеться: вдова аятоллы хочет играть роль супруги духовного лидера Ирана до самой своей смерти.

Позабыв о своем аристократическом происхождении, она воссоздает ту обстановку бедности и аскетизма, в которой некогда жил ее супруг. Посетителям дают странные пластиковые тарелки, украшенные утками. На эти тарелки она кладет финики и ломтики арбуза – кушанья, которые обожал Рухолла. «Мне жаль, что я принимаю вас вот так по-простецки, – оправдывается она, – но в течение восьмидесяти семи лет своей жизни мой муж всегда отдавал предпочтение простоте».

Политика снова настигнет ее в этой новой ипостаси, которая вроде бы должна обеспечить ей покой. Ее младший сын Ахмад, полагаясь на тот опыт, который он получил на посту начальника канцелярии при своем отце, через несколько месяцев после его смерти пытается стать президентом Ирана. Однако на этот пост выбирают не его, а его соперника Рафсанджани. Ахмад продолжает борьбу против могущественного аятоллы, но у него нет той поддержки со стороны народных масс и того авторитета, которые имелись у отца. В 1995 году он неожиданно умирает от сердечного приступа в возрасте чуть более пятидесяти лет. Хадижа теряет своего второго и последнего сына и впадает от этого в глубокую апатию. «Она не смогла ничего сказать. Рафсанджани настоятельно порекомендовал ей и ее близким родственникам не устраивать широкомасштабного траура, чтобы не причинить вред существующему режиму»68, – вспоминает Фируза Банисадр.

Ничто так не старит женщину, как похороны тех, кого она родила и вырастила.

Чувствуя себя очень ослабевшей, Хадижа попытается сплотить вокруг себя всех ближайших родственников – даже самых своенравных и непокорных. Она зовет к себе Хосейна – внука, неоднократно выражавшего несогласие с политикой Рухоллы Хомейни и даже ездившего в США, чтобы пожать там руку Резы Пехлеви Второго, сына свергнутого шаха. Приехав из США в Ирак, Хосейн получает срочное послание от матери, в котором та просит его вернуться ради блага всей их семьи и заверяет, что иранские власти не причинят никакого вреда. Ей удалось вырвать у преемников мужа обещание сохранить жизнь ему, Хосейну, – одному из последних мужчин в ее семье. Отправляя письмо Хосейну, она знает, что Али Хаменеи, которого она принимала у себя как друга и которого ее муж называл «мой дорогой сын», не нарушит данного ей обещания. Он будет держать свое слово вплоть до того момента, когда она присоединится в 2009 году к своему мужу в мавзолее на кладбище Бехеште-Захра.

Песнь песней

Даже после смерти Хомейни умудряется удивить иранцев. Он, всегда производивший впечатление человека сурового и заставлявший сдирать со стен домов Тегерана свои портреты, на которых он был изображен улыбающимся (потому что такие изображения, по его мнению, были уж слишком «женоподобными»), втайне от всех писал романтические и сентиментальные стихи, и источником вдохновения была женщина.

Развязался узелок на косе, заплетенной Возлюбленной.

Словно молодой любовник,

старик аскет припадает к ее ногам.

Из чаши твоей прелести я выпил каплю вина,

И поэтому моя душа погрузилась в волну твоей печали […].

К весельчакам из таверны

пришло известие о бракосочетании,

И это сразу же спровоцировало суматоху,

танцы и всеобщую радость[209].

О какой же косе идет речь в данном эмоциональном стихотворении? В возрасте 85 лет Хомейни сохраняет в своей манере написания стихов юношеский пыл и сентиментальную утонченность, в которой вряд ли кто мог его заподозрить после того, как он, десять лет находясь у власти, насаждал неукоснительное соблюдение предписаний ислама и то и дело выступал с пламенными речами, направленными против сатаны. Хомейни ассоциировался у иранцев скорее с фетвой[210], чем со стихосложением. Однако в стихосложении он далеко не новичок: еще пятьдесят лет назад аятолла начал писать романтические стихи, посвящая их Хадиже.

Хомейни почти забыл время миндальных деревьев, когда начал свой долгий путь к вершинам власти. Когда же измученный и больной организм вынуждает аятоллу полностью отдать себя заботам дочери Захры и сына Ахмада, живущих с ним под одной крышей, старик обнаруживает, что в одном доме с ним находится настоящий бриллиант. Его невестка Фатеме ежедневно читает ему газеты, официальные отчеты и иногда книги, поскольку сам он уже почти слеп и читать не может. Он узнает ближе ту, кого пятнадцать лет назад выбрал в качестве невесты для своего сына в знатном роде Табатабаи, представители которого тоже являются Сеидами – прямыми потомками пророка. Он заметил ее во время пребывания в Эн-Наджафе, когда Ахмад еще находился в Иране. Его сразу поразила ее изысканность, и он решил в ближайшем будущем сделать ее своей родственницей.

Во время их ежедневных прогулок разговоры становятся все более и более откровенными, хотя и абсолютно безобидными. В 1984 году Рухолла пишет Фатеме длинное письмо по поводу ее недавней просьбы: невестка захотела, чтобы он лично преподавал ей философию. Эта просьба вызвала у Рухоллы большое любопытство. Желая проверить, насколько сильнó ее стремление изучить философию, он первым делом предостерегает ее: «Фати, ты вдруг возжелала изучать философию, о которой ты еще не знаешь ничего, кроме самого названия. Я надеюсь, волею Аллаха ты сможешь уберечь себя от философии». Он также указывает на сложность задачи, которую она ставит перед ним своей просьбой: «Требуя у меня научных религиозных знаний, Фати тем самым требует трон Соломона у обычного муравья».

Однако желание Фатеме приобщиться к философии искреннее, и это в конце концов развеивает сомнения почтенного старца. Он начинает поспешно составлять своего рода сборник наставлений для всех тех, кто стремится достичь совершенства через ислам, молитвы и медитацию. Уроки философии Рухолла – в аристотелевской манере – дает Фатеме во время тех прогулок, которые совершает ежедневно вот уже семьдесят лет. Иногда в конце занятий прилежная ученица получает от него стихотворение. В нем описывается радость Рухоллы по поводу того, что он сопровождает на пути интеллектуального развития такую красавицу, помогая ей. «Фати, нам следует двигаться навстречу Другу, мы должны преодолеть свой собственный эгоизм. Всякое знание, которое увлекает тебя к тебе самой, – это демон, которого ты должна побороть любой ценой».

В ответ на это Фатеме дарит свекру тетрадь, в которой тот дает волю своей сентиментальности и снова начинает писать стихи. До этого Хомейни писал на всем, что попадалось под руку, – на уголке газетного листа, на обратной стороне конверта… Простенький, но трогательный подарок Фатеме пробьет последнюю брешь в сердце аятоллы:

Искать наслаждение нужно на пути к Любви,

И когда дано обещание, его нужно выполнять!

Пока ты занят только собой,

не связывай себя союзом с возлюбленной!

На пути к возлюбленной свое «я» нужно подавлять.

Возвращаясь к сравнению, которое он делал пятьдесят лет назад, между любовью земной и любовью божественной, Хомейни видит в Фатеме свою нимфу, видит в ней земное воплощение своей божественной любви:

Виночерпий, держа в руке чашу,

разбудил мою душу:

Я стал слугой в таверне для влюбленных.

Этот хмельной влюбленный

превратил меня в слугу на этом дворе.

Теперь даже речи нет об уроках философии. Интеллектуальный обмен и диалог приводят к рождению стихов одновременно и религиозного, и любовного характера, двусмысленность которых основывается на отсутствии понятия рода – мужского и женского – в персидском языке. На закате своей жизни Хомейни охотно выражает те чувства, которые он раньше старался не выставлять напоказ. К кому бы ни была обращена любовь Рухоллы – к Богу или к Фатеме, ясно одно: теперь им руководит именно любовь.

Если бы Возлюбленная позволила мне сделать

глоток из кувшина любви,

Я, опьянев, разорвал бы путы,

угнетающие мое существование.

Хотя я и старый, сигнал надежды, увиденный

в ее глазах, сделал бы меня снова молодым.

Слободан Милошевич

Розовая жизнь Миры Маркович

Мой муж станет отцом нашей страны?

Нет. Для него вполне достаточно и того, что он – отец наших детей.

Мира Маркович

Слобо и Мира

Белград, поздний вечер 31 марта 2001 года.

Семье Милошевичей, проживающей в своем особняке – улица Ужичка, дом 15, – по ночам уже не до сна. После более десяти лет пребывания у власти Мира и Слободан загнаны в тупик. Им, бывшей президентской чете, не удастся с честью выпутаться из пылающей на Балканах войны. Они проиграли на выборах, им отнюдь не благоволит международная общественность, остаются считанные часы до расставания.

Половина третьего ночи. На особняк-крепость совершают нападение люди в масках. По сербским спецназовцам открывают огонь изнутри дома. Рядом с Милошевичем лишь самые последние из его приверженцев, жена и двое его детей.

Снаружи сотни сторонников выкрикивают его имя – имя бывшего президента. Десятки журналистов вместе с телеоператорами ведут прямой репортаж с места событий. Сидя перед телевизором, американские официальные лица опасаются, как бы Слободана Милошевича и его жену во время штурма не убили: они хотят, чтобы Милошевича судил Международный суд в Гааге. Толпу перед особняком вскоре разгоняют спецназовцы, решившие приступить к штурму после двадцати шести часов переговоров и взаимных запугиваний.

В четыре часа утра первого апреля Слободан Милошевич, держа в руке пистолет, говорит ворвавшимся в особняк спецназовцам: «Я всю жизнь провел на ногах, и умру я тоже стоя!» Мира безучастно смотрит на него. Ее мир только что рухнул.

Сиротинушка Мира

«Я родилась “в лесу”»[211], – с таинственным видом говорит автору этой книги Мирьяна Маркович. «Это партизанское выражение… – поясняет она. – Я родилась там, где находились мои родители, с бойцами Сопротивления, возле реки Морава». Тогда, в конце июня 1942 года, небольшие группы партизан, укрывшись в лесу в центральной части Сербии, пытались уклониться от прямого вооруженного столкновения со стремительно приближающимися войсками вермахта. Сторонники Тито, боровшиеся вместе с ним за коммунистические идеи, были вынуждены покинуть города и продолжить борьбу здесь, в лесах – борьбу, направленную как против нацистов, так и против тех, кто все еще оставался верным королю Петру II.

Вере Милетич – молоденькой студентке с длинными черными волосами, изучавшей французскую литературу, очень трудно вести партизанскую жизнь, так как она беременна. Противостояние, разделившее на части Сербию, внесло разлад и в среду ее ближайших родственников. Она, порывистая двадцатидвухлетняя девушка, – ярая коммунистка, тогда как ее отец заведует имением, принадлежащим одному из богатейших людей Югославии. Он, Драгомир Милетич, – один из самых убежденных монархистов. От буржуа, которому он служит, он перенял манеру поведения, обычаи и европеизм. Его лицо с большими бакенбардами и характерная шляпа делают его похожим на дворянина, любящего французских поэтов. К сожалению, поэты-романтики оказали очень мало влияния на Веру и ее братьев: «Я пытался воспитывать детей на семейных традициях, уроках фортепьяно и поэзии Бодлера, но произошло так, что рядом со мной появились четыре коммуниста с бомбой в руках, скрывающиеся на чердаке моего дома»[212]. Этому сентиментальному и тоскующему по прежним временам отцу было от чего прийти в отчаяние: Сербия оккупирована, Тито зажат в Боснии, а его, Драгомира, собственная дочь стала партизанкой, скрывающейся от оккупационного режима где-то в лесу.

Сотрудники гестапо уже нанесли несколько не очень дружественных визитов в имение местного «Ротшильда», где управляющим был Драгомир, и перевернули в нем все вверх дном. Это дало Драгомиру понять, что его дочь не обычный рядовой боец Сопротивления, а активистка, которую вовсю разыскивают. Однако он еще не знает, что его дочь беременна. Год назад она встретила в Белградском университете Мому Марковича – студента, также коммуниста, причем твердо вознамерившегося спровоцировать восстание в районе небольшого городка Пожаревац к юго-востоку от сербской столицы. Когда Мома внезапно исчез куда-то ради новых политических, а заодно и амурных авантюр, Вера, поняв, что она беременна, снова наладила контакт с отцом.

Десятого июля 1942 года у Веры, получившей псевдоним «Мира», рождается дочь – Мирьяна Маркович. Мому, похоже, это не очень-то и волнует. «Я узнал об этом от одного из партизан, который с опозданием в несколько недель иронически сказал мне: “Поздравляю, папа!”» – говорит по этому поводу он. В течение нескольких месяцев ребенка скрывают у дедушки. Однажды к нему является вооруженная группа партизан, выступающих против коммунистов и за монархию (их называют четники). Они пришли, чтобы забрать девочку, но отнюдь не для того, чтобы отвезти ребенка к матери. Дедушка, издалека завидев четников, поспешно заворачивает малышку в покрывало и кладет ее в ничем не примечательный сундук, в котором обычно хранится хлеб. Командир отряда, устраивая Драгомиру допрос, усаживается именно на этот сундук. Четники, куря и допрашивая Драгомира, так шумят, что дедушке остается только мысленно молиться о том, чтобы Мирьяна не начала громко плакать… Драгомир впоследствии всецело посвящает себя внучке. Он, в частности, развлекает ее тем, что наряжается мимом, делая себе соответствующую прическу и даже раскрашивая лицо.

Следующей осенью – а точнее, пятого октября 1943 года – полиция наконец выясняет, где именно находится скрывающаяся от властей Вера: ее арестовывают в одной из квартир в доме № 9 по улице Ластина в Белграде. Затем ее отвозят в управление специальной полиции и передают в ледяные руки людей, подчиняющихся непосредственно Гансу Гельму, руководящему деятельностью гестапо на Балканах. В течение восьми месяцев Вера старается стойко переносить пытки, самая изощренная из которых – когда плоть узника рассекают до кости, и затем по этой кости елозят старым напильником. Она выдает несколько своих товарищей, но это не спасает ее от концлагеря Баньица.

Драгомир то и дело отправляет туда какого-нибудь «своего человечка», распродавая имущество из вверенного ему имения и пытаясь на вырученные деньги подкупить охранников, чтобы они дали его дочери возможность сбежать. Как-то раз он подходит к мрачной металлической ограде лагеря вместе с маленькой Мирьяной, чтобы попытаться увидеть за этой оградой свою дочь-узницу, но это ему не удается. Седьмого сентября 1944 года Веру Милетич расстреливают и затем хоронят в общей могиле. Перед смертью она выражает желание, чтобы ее дочь носила ее партизанское имя – «Мира».

Мирьяна Маркович сохранит имя Мира, а также розу в волосах, которую она будет носить так, как это делала ее героически погибшая мать. У девочки не остается из близких родственников никого, кроме бабушки и дедушки. «Едва я научилась читать, как стала отожествлять своего дедушку с романтической личностью Тараса Бульбы. Однако мне мой Тарас Бульба не оказывал никакого сопротивления. Этот дедушка-богатырь меня обожал, он общался со мной часами, вплетая мне в косы цветы и маленькие жемчужины», – с нежностью вспоминает Мира.

Внутри большой усадьбы, которая была построена в конце XIX века и на территории которой есть древнеримские развалины и парк, насчитывающий множество различных пород деревьев, жизнь постепенно возвращается в обычное русло – с ее радостями и ее хлопотами. «Это было очень романтично […]. Атмосфера там была необычайно приятной. Мне уделялось много внимания»[213], – вспоминает Мира.

Мома Маркович появился в жизни дочери вскоре после окончания войны. Вступив в коммунистическую партию еще в 1933 году, он находился в центре пролетарского движения. Когда в 1941 году Югославию захватывают гитлеровские войска, он становится подручным Тито по «военным вопросам», а точнее, организатором восстания в Сербии. Когда на Балканах наконец наступает мир, Мома становится министром в новоиспеченной югославской республике, возглавляемой маршалом Тито. Новая должность позволяет ему потребовать от бабушки и дедушки Миры передать ему опеку над дочерью. Однако в семье Милетичей жива память о Вере. «У него уже имелись отношения с другой женщиной, на которой он рассчитывал жениться, и мой дедушка стал противиться ему всеми возможными способами», – вспоминает Мира.

«Тарасу Бульбе» до смерти надоела борьба за коммунистические идеалы, отнявшая у него его дочь. Когда все вокруг начинают вести разговоры об обществе социального равенства и о самоуправлении, он то и дело задается вопросом: «Неужели они и в самом деле верят, что на фабрике или на заводе самый последний из идиотов может быть начальником и может командовать?» Одного из его сыновей – Михайло – ликвидируют его же вчерашние соратники, когда после победы над нацистами начнется сведение счетов среди «своих». Бабушка и дедушка Миры видят в этих шумливых, строптивых и сомнительных личностях ответственных за гибель дочери. Главное, в чем Драгомир и его жена теперь видят свою задачу, – не допустить, чтобы Мира пошла по тому же пути. Однако Мома Маркович снова предъявляет претензии на Миру, хотя его жена вот-вот и родит ребенка. Мома и Драгомир приходят к соглашению: Мира будет жить в Пожареваце, пока не окончит школу, но ее будут привозить к отцу в Белград на время летних каникул.

В одиннадцатилетнем возрасте Мира впервые в жизни покидает Пожаревац и приезжает к отцу в столицу. Несмотря на доброжелательность, которую все стараются проявлять по отношению к ней, встреча с новыми родственниками для Миры отнюдь не радостна. «Я там познакомилась со своими братом и сестрой, отношения с которыми у меня потом были корректными, но вовсе не задушевными», – вспоминает она. Эта, так и не ставшая по-настоящему единой, семья покидает столицу и отправляется – вместе с Тито и его приближенными – на остров Большой Бриун, в летнюю резиденцию маршала.

Абсолютно не затронутый Первой мировой войной, этот хорватский остров стал в межвоенный период излюбленным местом отдыха югославской аристократии, комфортным, вполне устраивающим даже самых требовательных клиентов. На этом маленьком райском островке, отныне предназначенном исключительно для одержавшего победу Тито, происходят быстрые изменения: сюда проводят электричество, сооружают водопровод, а затем сносят старые виллы и коттеджи и на их месте сажают тропические деревья, оборудуют площадку для игры в гольф, размещают зоопарк и даже казино. Юная Мира из скуки захолустья ныряет в роскошь жизни рядом с первыми лицами молодой республики.

Однако ее отношения с отцом быстро портятся. Она в течение дня редко видит этого героя партизанской войны и отнюдь не ценит свое пребывание «где-то поблизости» от него. Мома как отец ведет себя по отношению к дочери отчужденно, предпочитая заниматься политикой. Знакомство Миры с мачехой не стало для девочки чем-то приятным. Мома создал новую семью, о которой дочь Веры ничего не знала. Новая жена родила ему двоих детей, и кратковременных приездов Миры к отцу недостаточно для того, чтобы у нее возникли к ним родственные чувства. Ее сестра Любица моложе Миры на шесть лет. Она так вспоминает об их первой встрече: «Она вдруг появилась неизвестно откуда, и нам сказали: «Смотри, это твоя сестра». Это был шок, к которому мы были абсолютно не готовы. Я упрекнула в этом своего отца, потому что он не познакомил нас с ней так, как следовало бы». Тем не менее некоторое время спустя Мира становится для Любицы старшей сестрой, и та поневоле пытается восполнить пробел общения. «Мне хотелось ей подражать, одеваться и разговаривать так, как это делала она, но я была слишком маленькой».

Хотя Мира и держится на расстоянии, она находится в центре всеобщего внимания. Еще в школе в Пожареваце она прониклась любовью к творчеству Достоевского. Дедушка радуется, видя, что она открывает для себя великую литературу, но Мома Маркович вознамеривается помешать дочери развивать страсть к романам, отнюдь не способствующим правильному воспитанию будущей коммунистки. Она придумывает, как ей оставаться наедине с произведениями своего любимого писателя. «Когда я находилась дома у отца, я читала Достоевского, запершись в туалете. Мома при этом делал вид, что ничего не замечает, а его жена иронизировала по поводу того, как долго я сижу в туалете», – вспоминает Мира.

Споры между дедушкой и отцом Миры относительно того, кто должен быть опекуном ребенка, не мешают Мире и Любице дружить и всячески тянуться друг к другу. «Я спросила у своей матери, почему Мира не живет с нами […]. Она мне ответила, что она попросила разрешения у ее бабушки и дедушки, но те не захотели ее отдавать. Они сказали, что она получает всю ту любовь, в которой испытывает необходимость. Моя мать не стала настаивать, решив, что свой моральный долг она выполнила […]. Я думаю, что Мира, которая была еще ребенком, воспринимала все это болезненно»[214].

Зарождение союза

Зима 1958 года. В Пожареваце ветер и снег. Школьница Мира с разочарованием узнала, какую оценку ей поставили за последнюю контрольную работу. «Я получила тройку по истории. Я вообще получала только пятерки, а тут вдруг по истории – тройка… Меня охватило отчаяние. Я ведь хотела быть не просто отличницей, а самой лучшей ученицей»[215].

История была предметом, который принес ей немало разочарований. Когда Мире едва исполнилось двенадцать лет, ее учитель сказал при всем классе, что ее мать была предательницей. «Это ее шокировало, потому что она была убеждена, что ее мать была мужественным человеком»[216], – вспоминает ее дядя Дража.

Юная Мира удручена. В это время она знакомится со Слободаном, который учится в той же школе, но на год старше. Он всегда вел себя вежливо и был хорошо одет: носил костюм с галстуком, что отнюдь не характерно для учащихся провинциальной школы. Хотя они и учились вместе, до этого дня они еще ни разу друг с другом не разговаривали. Слободан – робкий, она – необщительная. «Он был мальчиком, обращавшим на себя внимание, но я не могу сказать, что он произвел на меня сногсшибательное впечатление», – вспоминает Мира. Вообще-то Слободан даже очень нравился девочкам. У него имелся важный козырь, позволяющий покорять сердца девочек-подростков, – «стрижка, придававшая ему романтический вид». Если Слобо не очень-то привлекает внимание Миры, то одна из ее одноклассниц не сводит с него глаз. «Она была без ума от него и частенько просила меня прогуляться вместе с ней по Пожаревацу, надеясь встретить его».

В этот день Мира решает развеять свою тоску в библиотеке чтением трагедии Софокла «Антигона». Антигона, отважная дочь Эдипа, не подчинившаяся царю Креонту, запрещавшему ей похоронить должным образом ее погибшего брата, – представляет собой ставшую близкой сердцу Миры героиню, отвергнутую своим отцом и столкнувшуюся лицом к лицу со смертью, которой она смело бросает вызов. Мира сравнивает себя с Антигоной. Однако героини тоже бывают жертвами обстоятельств: читательский билет Миры просрочен. На крыльце девочка наталкивается на Слободана, направляющегося в читальный зал. «Что с тобой?» – покровительственным тоном спрашивает он, глядя на ее печальное лицо.

Они вместе идут по улице, но эту их прогулку прерывает снег, вдруг поваливший большими хлопьями. Они укрываются под козырьком, нависающим над какой-то входной дверью, встав совсем рядом друг к другу. Их разговор становится более оживленным. На Слободана обрушивается целый поток слез и отчаяния. Злая библиотекарша, Креонт и Антигона, тройка по истории – Мира выплескивает все сетования на него. «А еще я говорила ему об охватившем меня чувстве одиночества и о холоде, остужающем и мои ладони, и мои мысли. Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал в ответ: “Почему бы тебе для начала не надеть перчатки?..”» Невинная прогулка сближает их. Это было, как вспоминала впоследствии Мира, взаимным открытием и признанием двух людей, которые «идеально гармонировали друг с другом и дополняли друг друга». Прагматичный Слободан сумел в одну секунду решить ее проблему. «Если я хочу жить, мне нужно находиться рядом с ним», – сразу же подумала она. Двух новоиспеченных влюбленных окружающие тут же начинают называть «Ромео и Джульеттой номер два». Мира уже не боится ни холода, ни темноты, ни плохих оценок. Робкий и сдержанный Слободан неожиданно становится своего рода чудотворцем, специализирующимся на комплексах девочки-подростка.

Слободан Милошевич родился в августе 1941 года в том же городке Пожаревац. Ребенок пережил расставание родителей в самом конце войны. Отец Светозар Милошевич – черногорец, дьякон православной церкви и преподаватель религии, русского и сербохорватского языков в школе – бросил семью и возвратился в свою родную деревню. Увы, этот дьякон не выносил ни семейной жизни, ни воспоминаний о войне. Когда Слободан в 1962 году в составе студенческой группы находится в Советском Союзе, в Пожаревац приходит известие о самоубийстве его отца, который ему уже давным-давно не отец.

Одиночество и чувство вины нарушили душевное равновесие Светозара. Плохая оценка, поставленная им одному из учеников, ровеснику его сына, подтолкнула этого ученика к самоубийству. Чувствуя себя виновным за гибель юной души, Светозар накладывает на себя руки. Слободан узнает об этом только после возвращения из Советского Союза. Похороны уже состоялись, и мать Слободана, Станислава, не хочет даже слышать о том, чтобы еще раз приехать на могилу человека, который пятнадцать лет назад бросил свою семью на произвол судьбы. В тот же день Слободан звонит в дверь своей подружки и мрачно говорит ей: «Мне сообщили из Черногории, что мой отец совершил самоубийство». Мира удивляется тому, что Слобо не испытывает особых эмоций по этому поводу: «Он был, конечно, взволнован, но отнюдь не убит горем».

Станислава воспитывает сына в строгости, что вполне логично для работника школы. У нее очень много времени отнимает работа, но она сумела окружить маленького Слободана вниманием и заботой. Он мало общается со сверстниками, что не нравится ему, но зато нравится его матери. Она опасается, как бы он не огрубел, болтаясь с уличными мальчишками. Слобо не играет в футбол и не ходит купаться на Дунай: ему не нравится ни носить кеды, ни шлепать босыми ногами по прибрежному илу. Станислава, кстати, освобождает его от уроков физкультуры по причине «хрупкого здоровья». Мальчик отдает предпочтение тишине и порядку ее маленького кабинета. Слободан, будучи сыном директрисы, поневоле становится хорошим учеником, проявляющим особые способности в области математики. Мира захаживает в дом энергичной директрисы – единственное место, где можно найти Слободана после уроков. Конфликт поколений неизбежен. «Я высоко ее ценила, хотя между нами была большая разница во взглядах. […] Она, к примеру, сидела, запершись, у себя, когда ее дети просили ее выйти и иногда придумывали, что у них что-то болит. Она устроила у себя дома матриархат, причем довольно суровый по отношению к ее детям».

Мира изливает Слободану душу и по поводу того, какой суровой кажется ей его мать. Слобо и Мира частенько встречаются вдвоем под липой возле дома Слободана в Пожареваце. В тени этого дерева они клянутся друг другу в вечной любви и планируют будущую совместную жизнь.

Слободан, окончив школу, поступает в Белградский университет. Мире хочется, чтобы он стал архитектором, потому что, по ее мнению, это «самая красивая и романтическая из профессий». Но он станет изучать право. Самой Мире остается год до выпуска. Она с трудом переносит долгие месяцы разлуки со Слобо и почти каждый день наведывается к Станиславе. «У этой женщины было нечто такое, чего я не понимала, но в ней была также и решительность, которой я восхищалась. Именно она привила мне первые идеи относительно положения женщины в обществе».

На следующий год приходит время поступать в вуз и Мире, и она колеблется между философией и кинематографией. Вместо нее принимает решение Слободан: она будет изучать социологию. Мира открывает для себя Сартра и Камю и смотрит один за другим фильмы «Новой волны». «Экзистенциализм казался мне ответом на многие вопросы, оставленные в подвешенном состоянии коммунизмом […]. Я даже одевалась в экзистенциалистском стиле и сделала себе прическу каре. Короче говоря, социология явно не была для меня главной темой для размышлений». Школьные годы, проведенные в Пожареваце, ушли для нее в безвозвратное прошлое.

Начало студенческой жизни у прилежного Слободана было гораздо более упорядоченным. Как-то Мира не сдала вовремя реферат, посвященный произведению Карла Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», и обращается к Слобо. Он в ответ с невозмутимым видом заявляет: «Придумай тему, которую нужно осветить, и я этим займусь». На следующее утро он с гордостью протягивает девушке готовую работу. Его преданность Мире не вызывает сомнений, однако результат оказывается совсем не таким, какой ожидался. Преподаватель, просмотрев текст работы, интересуется у студентки Маркович состоянием ее здоровья и ее семейным положением. «Я встревожился потому, что такая способная студентка могла написать такой посредственный реферат только в том случае, если у нее имеются какие-то проблемы», – поясняет преподаватель.

Однажды Милошевич знакомится с Иваном Стамболичем. Первая встреча происходит на скамейке возле столичного университета. Иван и Мира будут единственными друзьями Слободана. Стамболич старше Милошевича на пять лет. Прежде чем возобновить учебу в университете, он в течение некоторого времени работал на одном из заводов в Косово. Если Милошевич стремится, как и Мира, получать по всем учебным дисциплинам «отлично», Иван довольствуется на экзаменах средненькими баллами. С первых лет знакомства контраст между этими двумя личностями бросается в глаза. Стамболич – пылкий и порывистый. Его общительность позволяет ему завоевать большую популярность. Милошевич же проводит все свободное время со своей подружкой.

Вечером 31 декабря 1964 года два университетских товарища-юриста празднуют в компании со своими девушками. Стамболич не может умолчать о своих впечатлениях от невесты его друга: он считает ее «странной»[217]. Но и Мира от Ивана отнюдь не в восторге. Когда все поднимают бокалы за наступление Нового года и за будущее, которое всем кажется радужным, Мира отказывается пить принесенный Иваном самогон. Комментарий, которым она сопровождает свой отказ, звучит как оскорбление: «Я не пью это плебейское пойло». Борьба между Мирой и Иваном за Слободана началась.

Отношения между ними улучшаются 14 марта следующего года, когда Мира и Слободан заключают брак. Иван выступает на свадьбе в качестве свидетеля жениха, в результате согласно существующей традиции он становится «кровным братом» Слободана. Мира на третьем месяце беременности. Она украсила свою короткую прическу каре белой бабочкой. Невеста выглядит очень элегантно в бежевом одеянии – кофточка, юбка до колен, прекрасно дополняющие костюм туфли-лодочки на шпильках. Жених облачен в черный костюм. Родственников и друзей на церемонию их бракосочетания приходит мало.

В скромной государственной квартире

Сентябрь 1965 года. Мира и Слободан наводят окончательный блеск в своем новом жилище, ожидая, что вот-вот начнут съезжаться гости. Молодожены живут в квартире на последнем этаже дома, в котором нет лифта и который находится в новом жилом квартале Карабурма на окраине Белграда. Их маленькая – сорок квадратных метров – квартира с лоджией находится в двадцати минутах ходьбы от ближайшей автобусной остановки – что, конечно, не нравится Мире. Слободан нашел работу в одном из органов коммунистической партии и теперь целый день пропадает там. «Я страдала от того, что мне приходилось быть одной, поскольку мне было трудно подниматься по ступенькам со своим большим животом […]. Утром я, быстренько приняв ванну, ложилась на кровать и лежала неподвижно, дожидаясь возвращения Слобы». Он снова выступает по отношению к ней в роли утешителя. Двадцать второго сентября у супругов рождается девочка, которой они дают имя Мария. Это маленькое существо вскоре всецело завоевывает внимание Слободана. «Между ней и ее отцом сразу же возникла любовь – любовь всеохватывающая, абсолютная, из-за которой мне иногда даже казалось, что я тут почти лишняя», – вспоминает Мира. Слобо, едва вернувшись домой, думает только о том, что предстоит купать малышку. В течение долгих часов, которые Мира и ее дочь проводят вместе, мать пытается завоевать симпатии своего чада и для этого читает ей вслух толстые книги, которые продолжает брать в университетской библиотеке.

Начало семейной жизни было для Слободана и Миры отнюдь не легким. Денег очень мало, и Станислава, частенько приезжая из Пожареваца, помогает им материально. «Мой отец Мома был, конечно, и более влиятельным, и менее бедным, но он никогда нам ничего не давал», – вспоминает Мира. Слобо решает подыскать своей семье более подходящее жилище и в конце концов договаривается с неким партийным функционером обменяться квартирами. Милошевичи переезжают в недавно возведенный квартал – Новый Белград, – где их ждет техническое новшество – телефон.

Им нравится принимать у себя молодых интеллектуалов, входящих в окружение мужественного маршала Тито, который во имя независимости южных славян сказал «нет» Сталину, попытавшемуся диктовать Югославии свою политику. В квартире очень уютно: она украшена со вкусом и согласно имеющимся средствам Миры и Слобо. Мире очень нравится часто переставлять мебель. Каким быть ее семейному гнездышку, решает она. «В доме все было такого цвета и вообще все было устроено так, как нравилось мне», – с гордостью вспоминает она о себе как о хозяйке дома[218].

Слобо пылесосит в квартире[219], стараясь не мешать «Малышке»[220], которая расчесывается, стоя перед зеркалом (этот ее «священный ритуал» мог продолжаться бесконечно долго). Милошевич знает, что она ужасно злится, если он прерывает это ее нелегкое занятие, в ходе которого она, по ее словам, погружается «в глубины своего собственного существования»[221]. Мира и в самом деле уделяет огромнейшее внимание своей густой черной шевелюре, составляющей прекрасное обрамление для ее лица с четкими чертами и с всегда полузакрытыми глазами, во взгляде которых обычно угадывается легкая грусть. Именно это и понравилось в ней Слободану – «чистая и искренняя грусть» во взгляде. Его прельстила эта миниатюрная девушка с неизменно решительной походкой и энергичными жестами, которая, впрочем, скрывает свои девические округлые формы, одеваясь почти исключительно в черное. Мира не хочет верить в Бога, который допустил, чтобы умерли ее ближайшие родственники, а потому она нашла себе гораздо более благосклонных к ней «покровителей»: она демонстративно носит кольцо из лунного камня, поскольку Луна – «планета, которая ее защищает»[222]. Эти ее женские заморочки раздражают прагматичного Слобо.

Однажды они, граждане общества, в котором доминируют пролетарские идеи, устраивают дискуссию о будущем трудящихся Социалистической Федеративной Республики Югославия и о победе коммунистических идеалов в стране. В беседе участвуют гости четы. Тон задает Мира: в семье Милошевичей хотя и царит абсолютное равенство, она все же находится в привилегированном положении. Готовясь к приходу гостей, Мира наряжается и делает прическу, однако она не носит драгоценностей – ее вполне устраивает и простенький пластиковый цветок. Один и тот же в любое время года. Цветок этот – роза, которую она аккуратно прилаживает к волосам в память о матери[223].

Детство Слобо и Миры прошло без отца и было отнюдь не беззаботным, и это усиливает их взаимную привязанность. Любая разлука друг с другом для них невыносима. Когда Слободана отправляют на шесть месяцев в армию (служить ему предстоит в городе Задаре на хорватском побережье), Мира, не удержавшись, бросает на целый день свой дом и своего ребенка и отправляется к Слобо. Поручив присматривать за Марией соседке, она в жуткую непогоду на поезде отправляется к месту службы мужа. Промокнув насквозь и дрожа от холода, она встречается возле казармы со своим супругом, однако встреча эта непродолжительная: через полчаса ей пора бежать на вокзал, чтобы не опоздать на обратный поезд.

Большие надежды

Слободан устроился работать советником в мэрию Белграда. Мира же тем временем, желая получить ученую степень, работает над диссертацией по социологии. Летом 1968 года Советский Союз ввел свои войска в Чехословакию. Слобо и Мира обычно проводят вечера за столиком в ресторане «Аца Деветка», где дискутируют о будущем региона с популярными молодыми журналистами. Лето проходит для Миры в интеллектуальном общении с друзьями и знакомыми, времени на семейную жизнь и учебу остается мало. Лишь когда наступает вечер, Мира, забравшись с ногами в кресло, возобновляет работу над диссертацией. «У нас еще не было письменного стола, а главное – в квартире было полно тараканов. […] Короче говоря, я занималась, сидя по-турецки».

Юная мать отнюдь не тратит много времени на стряпню, а Слободан хотя и моет посуду, но очень редко. Станислава, приезжая к ним, с ужасом наблюдает царящий в квартире кавардак, забирает посуду с собой, чтобы помыть ее у себя дома и затем привезти обратно чистой. Как-то раз она не выдерживает и с горечью заявляет: «В этом доме ничего не работает, и от тебя нет никакого толку!» Станислава после женитьбы младшего сына чувствует себя одинокой. Ее зрение постепенно ухудшается, и вскоре она уже не может развеять тоску чтением. Слободан, всецело погрузившись в новую жизнь, навещает ее очень редко, и она перестает приезжать в гости к Слободану и Мире. Ее отношения с невесткой не из лучших. «Когда Станислава приезжала в Белград повидаться со Слобо, Мира уходила из квартиры в ту же самую минуту, в которую Станислава в ее квартиру входила»[224], – вспоминает одна из подруг Миры.

После женитьбы детей Станислава не может обрести новый смысл жизни. Чувствуя себя покинутой, она в 1972 году через десять лет после смерти бывшего мужа оканчивает жизнь самоубийством: она вешается. Слободан, которого терзает чувство вины, как-то признается одному из друзей: «Она так никогда и не простила мне Миру»[225]. Он часто приходит на могилу, но всегда без жены. Гражданка Маркович придумала себе очередную причуду: она заявляет, что терпеть не может кладбищ.

Благодаря тому, что Мира получает ученую степень доктора наук, защитив диссертацию на тему «Социологические аспекты воспитания в самоуправлении», она начинает преподавать в университете. Отныне она с гордостью добавляет к своей фамилии звание доктора наук. Слободан же, наконец расставшись со своими неизменными «белыми и блестящими нейлоновыми рубашками»[226], которые являлись отличительной особенностью его имиджа в университете, поступает на работу в национальную газовую компанию. Его «сдержанная» манера поведения и «аристократический вид», дополненные постепенно выработавшейся у него необычайной аккуратностью и педантичностью, позволяют ему, уйдя из газовой компании, устроиться на работу в самый большой банк страны – «Беобанк».

Мира вполне довольна супругом. Они вскоре обменивают свою квартиру на более просторное жилище, находящееся в том же квартале – в доме № 187 по улице Юрия Гагарина. Слободан покупает красную «ладу», на которой во время отпуска едет с женой на отдых в Дубровник. Вскоре они нанимают няню, поскольку третьего июля 1974 года их семья увеличивается: у них рождается сын Марко. Все вроде бы идет хорошо, но у малыша обнаруживается проблема со здоровьем: прошло несколько дней после рождения, а один глаз младенца так и не открылся. Врачам нечем успокоить встревоженную мать. Находчивый Слободан шутит: «Не бойся, он ведь будет мужчиной, а мужчине нет необходимости быть красивым». Несколько дней спустя глаз, к всеобщему удивлению, открывается.

Вскоре в семье возникает еще одна проблема: нанятая няня – напористая крестьянка – относится к своей работе с чрезмерным рвением и начинает поучать Миру, как той следует обращаться с новорожденным. Когда наступает лето и Слободан собирается отправиться с семьей в Дубровник, няня дает последние наставления: ни в коем случае не допустить, чтобы ребенок, выходя из воды, простудился. Однако когда Слободан и Мира возвращаются вместе с Марко из Дубровника, ребенок простужен. «Чтобы избежать неприятного разговора с ней, мы не стали открывать ставни, делая вид, что дома никого нет», – вспоминает доктор наук, которая побаивалась няни. Однако суровая крестьянка разгадывает обман и является, кипя от гнева, к чете Милошевичей. «Я же тебе говорила, ты ходишь на пляж только для того, чтобы читать свои книги, а все остальное тебя не волнует… Посмотри, в каком состоянии ты мне его привезла!» – набрасывается няня на смущенную мать.

Слободан достигает больших успехов в работе, вызывая чувство гордости у супруги. «Хотя я мало что знаю о банках и совсем ничего не понимаю в финансировании, я заметила, что он, похоже, станет одним из великих банкиров мира», – вспоминает Мира. Слободан и в самом деле общается с самыми крупными финансистами планеты, и такая его работа открывает ему ворота на Запад. Став в 1978 году директором «Беобанка», он в конце года едет в Нью-Йорк, где открывается представительство этого учреждения. Слободан посещает университетский городок престижного Гарвардского университета и затем шутит по этому поводу: «Теперь, когда мне будут задавать вопросы о моем образовании, я смогу сказать, что провел некоторое время в Гарварде».

Однако долгая разлука между Слобо и Мирой невозможна, и вскоре Мира приезжает на две недели к мужу в Америку в составе туристической группы. Она посещает Нью-Йорк и Ниагарский водопад. Поглазев на нью-йоркскую суету и на бурление ниагарских вод, она заявляет: «Цивилизация, в которой не знают Достоевского […], мне понравиться не может». Дети Слободана с нетерпением ждут возвращения отца, завоевавшего немалую известность благодаря своим достижениям. Слобо не скупится на подарки для Марии и Марко. Мира с гордостью ставит на свой ночной столик фотографию, на которой Слободан запечатлен рядом с могущественным Дэвидом Рокфеллером.

«Атмосфера нашей жизни не очень отличалась от общей атмосферы, в которой жил мир», – полагает она. Однако вкусы четы Милошевичей все же изменились – и существенно – по сравнению с тем периодом, когда они еще только начали встречаться в тихом городке Пожаревац. Мира увлеклась средневековой музыкой. Слободан не упускает возможности послушать «Темную ночь» – популярную русскую песню, написанную для кинофильма «Два бойца», ставшего классическим произведением советского кинематографа. В его репертуаре, однако, не одни лишь русские песни: у себя дома он зычным голосом поет также французские и народные сербские песни.

В области литературы вкусы супругов отличаются. «Он предпочитал американскую литературу, а особенно американскую литературу второй половины XX века», – вспоминает Мира. Она же обожает русскую классику, которая ассоциируется у нее с «благородством и величием души, понять которые могут только славяне […]. Иррациональная эмоциональная жизнь и отсутствие равновесия между разумом и чувствами – это самое что ни на есть славянское». Она упрекает супруга за то, что он заставил ее изучать социологию, а не литературу, к которой ее тянет и умом, и сердцем.

Вкусы Слободана более заурядные. Он почти не проявляет интереса к шикарной и модной одежде, автомобилям, дорогостоящим украшениям. Зато ему очень нравится выпить после работы хорошего виски и выкурить при этом небольшую сигару. Еще он обожает продукты моря, которыми славится Югославия и к которым он умеет подобрать подходящее сухое белое вино. Что касается мяса, то он не устоит перед жареным ягненком и поросенком на вертеле. Однако что нравится ему больше всего, так это есть все это в хорошей компании. Мира, предпочитающая разглагольствовать о той классовой борьбе, которая будет, судя по всему, происходить в начале XXI века, отнюдь не отличается чревоугодием. Особенно ей нравятся веселые компании, которых как раз не любит ее муж. «У них были очень разные вкусы, – вспоминает Душан Митевич, дядя Миры. – Когда они были вместе, угодить им обоим одновременно было почти невозможно. Угостить ее чем-то – задача весьма сложная, потому что человек она очень тяжелый».

Когда Слободан становится банкиром, у четы Милошевичей начинается новая жизнь – богатая с материальной точки зрения и изысканная с точки зрения художественной. Время внутрисемейных разногласий далеко позади, Мира теперь – состоявшаяся в жизни супруга и мать. Успехи, которых добился Слободан, позволяют ей начать подумывать – не в ущерб своему самолюбию – о нормализации отношений с Момой. Все более-менее близкие родственники Момы Марковича собираются вместе, чтобы отметить день рождения этого «почтенного старца», которому исполняется шестьдесят восемь лет. Встреча эта, однако, не такая теплая, как планировалось. «Мария была еще подростком, но уже была очень сильно избалована, – вспоминает Любица Маркович. – На ней много косметики, на пальцах – золотые кольца. Она вела себя невежливо и даже не знала имен всех своих ближайших родственников».

Полное восстановление отношений с теми, с кем Мира была разлучена с раннего детства, оказывается невозможным. Из бывшей сироты нельзя сделать образцовую дочь. Встречи с отцом поэтому происходят нечасто – примерно раз в полгода, – и Мира всегда немного нервничает в присутствии Момы. Любица без особой радости ждет, когда она – раз в полгода – должна отправиться в гости к своей сестре. «Эта встреча была очень холодной. Мне не нравилось туда ходить, потому что я там чувствовала себя неловко. Мой отец и Мира часто ссорились».

Она объясняет, какие на то были причины: «Милошевич начинал свою политическую карьеру, и мой отец его критиковал. Мира не могла этого вынести, и она частенько едва не пускала слезу». С точки зрения Миры, никто не имеет права критиковать Слобо – ее надежную опору. Возможно, у него и есть недостатки, но он ведь единственный, кто ее никогда не бросал. Бесконечные споры Слободана и Момы действуют ей на нервы, и у нее даже появляется своего рода мания по части гигиены. «Она очень не любила здороваться за руку, потому что после этого ей приходилось протирать свои ладони спиртом», – вспоминает Любица.

Что бы там ни думали Марковичи, Мира всячески поддерживает политику, проводимую Милошевичем. Статус банкира-международника дает Слободану возможность обзавестись знакомствами, при помощи которых он поднимается по иерархической лестнице внутри Союза коммунистов Югославии. В роли его «крестного отца» при этом выступает не кто иной, как Иван Стамболич, в котором все видят будущего руководителя Югославии. Быстро шагая вверх по ступенькам, Слободан, к всеобщему удивлению, в 1984 году становится председателем белградского горкома Союза коммунистов Югославии, хотя ранее он был вроде бы всецело занят своей карьерой в сфере финансов.

Век левого движения и… женщин

Мира тем временем, пользуясь своим положением в университете, налаживает собственные связи посредством участия в бесчисленных конференциях и встречах иностранных делегаций. Также она пишет научные статьи, в которых излагает свои твердые марксистские – хотя и отнюдь не догматические – взгляды.

Ее стремление к свободе заключается прежде всего в обновлении отношений между мужчинами и женщинами, о которых она очень любит поразглагольствовать. Она выступает за открытый и толерантный феминизм, полагая, что нужно просто уравнять роли мужчин и женщин как в обществе в целом, так и внутри каждой семьи: «Феминизм возник как реакция на положение, в котором исторически оказалась женщина, и он не предполагает – по крайней мере, в своей сущности – агрессивного отношения к мужчинам. Как раз наоборот»[227]. По мнению Миры, «XXI век будет веком левого движения, науки и женщин». Доктор Маркович в свое время настояла на девичьей фамилии, являющейся, по ее мнению, важнейшим атрибутом ее индивидуальности наряду с национальностью, гражданством и датой рождения. Она не отвечает на письма, которые адресованы ей как «госпоже Милошевич». Слободан не возражает, заявляя, что никогда не женился бы на женщине, которая захотела бы сменить свою фамилию. В понимании Миры, сохранение женщиной ее девичьей фамилии – это не прихоть, а нечто весьма символическое: «Женщина, которая хочет взять себе фамилию мужа, никогда не будет личностью»[228]. Она также считает хорошим тоном, обращаясь к человеку, использовать не его фамилию, а слово «товарищ», и любит, когда к ней обращаются именно так.

Будучи убежденной марксисткой, Мира настойчиво борется за искоренение сохранившихся с далеких времен проявлений эксплуатации и притеснения слабого пола. «Эксплуатация женщин – самая долгая, самая жестокая и самая аморальная форма «порабощения человека человеком». Она является более аморальной, чем другие формы эксплуатации, потому что противоречит самым прекрасным человеческим эмоциям и чувствам»[229]. По ее мнению, так называемый сильный пол взял женщин под свою «опеку» на том основании, что дамы якобы «экономически зависят» от мужчин и «эмоционально привязаны к ним». К счастью, благодаря феминизму, пропагандируемому ею, Мирой Маркович, подобная форма несправедливости будет устранена. Если же мужчины будут сопротивляться, то «биология – или, точнее, природа – все равно скажет свое слово». Хотя Мира и далека от феминистских требований отмщения, ее собственный феминизм все же учение воинствующее, и она, похоже, полагает, что женщины будут отомщены за века эксплуатации. «Мужчины постепенно становятся слабым полом. Они легче заболевают, умирают раньше, они более уязвимые, они плохо переносят критику, они впадают в депрессию из-за материальных потерь и политических провалов. Когда они уходят на пенсию, они быстро стареют, а их авторитет падает».

Она, впрочем, не боится конфронтации лицом к лицу. Если женщина феминистка, то будь она замужем за президентом, скрипачом или охотником на белых медведей, есть только два варианта: «Или он будет восхищен ее идеями, или начнется война!» Любовь или война – эмоций в любом случае будет много. С юности Мира уверовала в силу женщины, и она готова к любым ораторским схваткам по вопросам феминизма. Немудрено, что доктор заявляет: «Женщины должны быть в ближайшие столетия не просто равными. Они должны доминировать. Тогда они смогут свести свои счеты[230]».

Однако терзания любви угрожают семьям даже самых рьяных феминисток. Мария, которая еще ходит в школу, как-то заявляет своей матери, что решила выйти замуж, причем, как она говорит, за «удивительного человека»: «Я еще не знаю, как его зовут, но я уже приняла решение. Он будет моим». Эта семнадцатилетняя девушка влюбилась в брата одного из своих соседей. Ее возлюбленный – дипломат, и его вскоре должны будут перевести в посольство Югославии в Японии. Слободан, по совету супруги, соглашается принять мужчину, возраст которого, как выясняется, как минимум тридцать пять лет. «Возможно, сударь, вам следовало бы попросить руки моей жены, потому что вы старше моей дочери на два десятка лет», – говорит Слободан в ответ на просьбу дипломата выдать за него Марию.

Мира, однако, через некоторое время узнает, что упрямый кандидат в мужья уже выбрал день свадьбы, – в следующую субботу. «Я не знала, как сказать об этом Слобо. Я удрала в Пожаревац вместе с сыном, который был против этого и говорил, что нечестно насмехаться подобным образом над его отцом». Слободан не из тех, от кого можно долго скрывать правду. Он срочно приезжает вместе с Марией – едва ли не таща ее за собой за шиворот – в Пожаревац и устраивает там что-то вроде общесемейного собрания. «Однако в конце концов, вместо того чтобы кричать и ругаться, он начинает ей сочувствовать и даже утешает. “Не бойся, – говорит он ей, – все будет хорошо”», – вспоминает Мира. Мария, все-таки выйдя замуж, через несколько дней улетает в Токио. Мать и дочь, обливаясь слезами, часами разговаривают друг с другом по международному телефону, и Слободан приходит в ужас, когда ему присылают счета за эти телефонные разговоры.

К вершинам власти

Тито умер в возрасте восьмидесяти семи лет после тридцати пяти лет нахождения у власти и оставил Югославию без хозяина. Любезность и умение правильно себя вести, свойственные Слободану, позволяют ему завоевать доверие партийных функционеров. Подобно тому персонажу Флобера, который заставлял собеседников поверить в то, что в его мозгу зреют великие идеи, благодаря своему абсолютно бесстрастному лицу, Слободан постепенно самоутверждается в партийной номенклатуре и становится «самым перспективным функционером» существующего режима.

Ивану Стамболичу, ставшему неустранимой фигурой в югославском политическом пейзаже, удается объединить югославских коммунистов вокруг себя. Победа позволяет добиться собственного избрания на пост президента страны. Этот политический деятель – человек довольно либеральный – оказывает содействие политической карьере своего друга Слободана. Двадцать пятого января 1986 года Слобо становится председателем Президиума Центрального комитета Союза коммунистов Сербии, сменяя на этом посту самого Ивана – вопреки жесточайшему противодействию со стороны тестя Момы Марковича.

Мира старается не появляться на людях рядом с мужем и даже не собирается согласовывать свой распорядок дня с распорядком дня Слободана (хотя подобное «согласование» обычное дело для жен политиков). «Я поступала так не потому, что была очень занята, а потому, что данный аспект политики меня совершенно не интересовал». Однако некоторые журналисты и амбициозные чиновники режима чувствуют, что «переговорить с Мирой» – это верный способ выхлопотать себе теплое местечко. Увы, эти умники поступают не совсем умно: они относятся к Мире Маркович скорее как к супруге высокопоставленного партийного руководителя, чем как к интеллектуалке, которая сама по себе является личностью. «Они просто спрашивали меня о том, что мне нравится готовить, и о том, каким блюдом я собираюсь попотчевать Слобо сегодня вечером. Это было унизительно». Тех же хитроумных низкопоклонников, которые пытались ей льстить, говоря, что ее муж скоро станет отцом страны, она обрывала словами: «Мой муж станет отцом нашей страны? Нет. Для него вполне достаточно и того, что он – отец наших детей».

В личных отношениях со Слободаном она является для своего мужа-политика его политической совестью. «Идеология никогда не имела для моего мужа такого значения, какое она имеет для меня. Он никогда не говорил: «Я мог бы умереть за социализм» или «Я мог бы умереть за интернационализм», а для меня такие порывы являются естественными»[231]. В партийных кругах ярые противники феминизма рвут на себе волосы, обсуждая влияние Миры на своего мужа: Милошевич способен руководить партией, но он не в состоянии руководить своей собственной женой.

Слободан пишет первые речи, сидя у себя дома в столовой, а Мира затем читает их и добавляет в них кое-что от себя. «Лирические и поэтические моменты его речей исходили от нее»[232], – вспоминает Бранко Ракич, адвокат и друг семьи Милошевичей. Слободан и Мира теперь так заняты своей политической деятельностью, что уделяют очень мало времени детям. Новый пост Слободана Милошевича не вызывает восторга у сына, которому непонятно, как отец мог согласиться на должность, при которой его кабинет будет находиться не в Нью-Йорке.

Жизнь, однако, сложится так, что первый в своей жизни «фурор» Слободан произведет ни в какой не в Америке, а в гораздо более прозаическом Косово. Православные сербы, живущие в этом регионе, заселенном преимущественно албанцами и прочими мусульманами, вот уже несколько недель устраивают бурные демонстрации: сербов пугает, что их становится все меньше на этой земле, исторически принадлежавшей христианам. Растерявшись от первых расовых и национальных распрей, коллегиальное руководство партии в апреле 1987 года отправляет Милошевича, «восходящую звезду», в центр бурных событий – в город Приштину, – для примирения враждующих и урегулирования ситуации. Слободан же руководствуется не столько указаниями из Белграда, сколько советами супруги. «Он со мной консультировался. Он хотел знать, как далеко он может позволить себе зайти. Я сказала ему, что пришло время выступить на стороне косовских сербов»[233], – решительно заявляет Мира – “товарищ Маркович”. Оставаясь в Белграде, она следит за действиями своего мужа по телевизору (в ее университетском кабинете имеется маленький телевизор). То, что она видит на экране, превосходит все ее ожидания: «Я думала, что хорошо знаю своего мужа, и я никак не ожидала, что он будет действовать подобным образом». Когда Слободан беседует в Доме культуры с лидером албанцев, его слова заглушаются доносящимися снаружи криками разъяренной толпы сербов: «Убийцы!» Чувствуя, что снимающие его телеоператоры берут его крупным планом, он поспешно выходит на крыльцо и пытается угомонить людей: «Успокойтесь, партия решит все ваши проблемы». Послышавшиеся затем оскорбления и крики заставляют его преобразиться. «Его взгляд загорелся. […] Он сменил позу и – неожиданно гораздо более громким голосом – сказал: “Вас никто больше и пальцем не тронет. Никогда!”»

Стамболич и другие югославские руководители, узнав об этом, очень удивляются. Получается, что в стране, в которой проповедовались атеистические идеи и братство между нациями, впервые было сделано политическое заявление в защиту людей какой-то одной национальности и какого-то одного вероисповедания. Слободан отправлен в Косово, чтобы найти выход из кризиса, вызванного противостоянием албанцев и сербов в этом спорном регионе, и он впервые поднимает тему православных сербов, лишенных прав в преимущественно мусульманском Косово – на земле, которая досталась сербам от их предков. Той самой земле, на которой они шесть столетий назад героически отражали натиск турецких завоевателей. Милошевич предстает перед этими сербами как мессия, символизирующий борьбу за единство страны, которому угрожают сепаратистские настроения воинственно настроенных албанцев. Однако в Белграде его заявления в Косово вызывают большую настороженность.

Мира все еще сидит перед телевизором в своем университетском кабинете, когда один из ее друзей выводит ее из оцепенения весьма неожиданными словами: «Что ты сидишь, как какая-нибудь дура? Быстрее вызывай полицию!» Полицейские, зайдя в квартиру четы Милошевичей, тщательно проверяют, не установили ли в ней взрывные устройства. Вечер проходит в напряженной обстановке. «Слободан вернулся очень поздно и не хотел ни о чем разговаривать. Он и сам был шокирован своими заявлениями». Он отмалчивается до конца недели. На субботу и воскресенье он и Мира уезжают в Пожаревац. Возле липы, в тени которой супруги любят сидеть вдвоем, он наконец решается ей что-то объяснить и принимается тараторить: «Я говорил и как личность, и как серб». Мира все еще не может прийти в себя: ее всегда такой сдержанный Слобо всего лишь несколькими своими фразами привлек к себе внимание стоявшей перед ним толпы и вообще всей страны.

Стамболич и другие высшие руководители не одобряют действий Милошевича, но ему на это наплевать: у него есть Мира, и она подскажет, что делать дальше.

Мира и Слобо устраивают небольшие вечеринки, на которые приглашают ближайших сослуживцев Милошевича. Его советник по экономическим вопросам Михайло Црнобрня вместе с женой Гоцей весело проводят с Милошевичами вечер в театре, затем ужинают в городе и отправляются к Слободану домой – выпить по стаканчику. Пребывая в игривом настроении, Слобо ставит пластинку и, усевшись на диван, возвращается к отставленному бокалу с вином, не замечая, что гостья начала слегка притопывать в такт музыке. «Дорогой, ты разве не видишь, что Гоца хочет танцевать? Почему бы тебе с ней не потанцевать?» – весело предлагает Мира, которой противна даже мысль о том, что муж может повести себя негалантно. Милошевич тут же, поднявшись, по словам своего советника, как робот[234], исполняет волю супруги.

Политика – это тоже своего рода импровизированный танец. Двадцать третьего сентября 1987 года Ивана Стамболича выводит из большой политической игры его протеже и друг. На заседании Центрального комитета Союза коммунистов Югославии, продлившемся около тридцати часов, Милошевич зачитывает конфиденциальное письмо, обвиняющее одного из ближайших сослуживцев Ивана в обмане и коррупции. Стамболич слышит, как друг произносит слова, двусмысленность которых дискредитирует его, Ивана: «Я искренне надеюсь и твердо верю, что товарищем Стамболичем манипулировали и что сам он ни в чем не виноват».

Мире снова приходится столкнуться с полицией: стражи порядка, получившие приказ отвезти доктора социологии домой, являются к ней в университет и заставляют сесть в их автомобиль. Дома она видит сильно нервничающих Марко и Марию, которых почему-то тоже схватили и насильно привезли домой. Цель подобного вмешательства силовых структур вполне понятна: Стамболич и его ближайшие приспешники хотят отомстить Слобо за предательство и начинают терроризировать семью Милошевича. Однако ничего по-настоящему ужасного в этот день не произошло. «Он вернулся домой счастливым, и вместе с ним приехало машин двадцать с его друзьями. Я не отдавала себе отчета в том, насколько важен этот политический момент, потому что единственное, что меня интересовало, – это чтобы Слободан остался в живых». А вот Стамболича ждут большие неприятности: два месяца спустя он теряет свою должность.

Слободан, завоевав симпатии экстремистски настроенных сербов своими заявлениями в Косово, активно прибирает к рукам власть в Белграде. Мира вскоре начинает одеваться очень строго, хотя и по-прежнему элегантно. Когда корреспондентка газеты «Таймс» Десса Тревизан приглашает чету Милошевичей отужинать в ресторане на роскошной барже, оформленной в стиле 1930-х годов, Мира является на встречу с видом триумфатора и производит впечатление «своим черным платьем, своими черными чулками, своими туфлями на высоких каблуках и своей черной шевелюрой». У нее в волосах неизменный цветок. Костюм дополняет желтое пальто. После нескольких банальных фраз и обмена любезностями молодая журналистка жалуется гостье, что ей было очень-очень трудно найти икру для этой встречи. «Я не ем икру», – торжественно отвечает Мира. Журналистка, сказав затем, что ресторан на барже, в котором они находятся, вообще-то специализируется на рыбе, получает тот же ответ: «Я не ем рыбу». Журналистка, по-видимому, не удосужилась выяснить, что любимое блюдо Миры, которое она ест, находясь «на людях», – мясные фрикадельки.

Однако Мира – товарищ Маркович – отнюдь не обижается. Она неутомима и энергична. «В течение всего вечера она непрерывно болтала… Она делала заявления вроде вот такого – «на Западе уже больше нет частной собственности». Я тем временем поглядывала на Слободана. Он ел свою рыбу и почти ничего не говорил. Он ограничивался лишь тем, что то и дело кивал»[235]. Мира умеет произвести впечатление на аудиторию, и в этот вечер она демонстрирует, что на политической арене с ней придется считаться.

За четыре года Слободан кардинально меняет взгляды на многие политические проблемы. Происходят резкие изменения: коммунистическая партия становится партией социалистической. Однако чтобы Мира чувствовала себя рядом с мужем уверенно, нужно избавиться от одного – самого последнего – пережитка ее прошлого. Восхождение ее дорогого Слобо к вершинам власти приводит к открытой вражде с Момой Марковичем, с которым и раньше случались перебранки. Теперь же таким, как он, ветеранам партизанской войны, настроенным весьма консервативно, очень трудно согласиться с проводимыми реформами. Мира просит этого «знаменосца» коммунизма поддержать ее мужа в кардинальном реформировании партии. Мома предпочитает ответить дочери отказом и открыто выступает против модернизации политических институтов, затеянной Слободаном. Это самое настоящее оскорбление. Мира не простит отцу унижения, которое испытала. Неприязнь, возникшая у Миры к Моме, так сильна, что когда он два года спустя, в августе 1992 года, умирает, она отказывается идти на похороны. Он для нее больше не отец: он превратился в ее врага. Старшая дочь Момы отнюдь не забыла обид детства: Мира затевает долгую судебную тяжбу с женщиной, отдалившей дочь от отца, – со своей мачехой – за наследство, оставленное Момой. Удары, наносимые друг другу противоборствующими сторонами, так сильны, что брат Миры прокомментирует происходящее следующим образом: «Я не пожелаю и своему злейшему врагу иметь такую сестру…»[236].

Балканская Антигона

Чета Милошевичей пришла к власти в десятилетие, отмеченное деятельностью польского движения «Солидарность» под руководством Леха Валенсы. Эта деятельность вызывает цепную реакцию в других странах социалистического лагеря и приводит к постепенному ослаблению коммунистических режимов. Югославия, несмотря на проведенные Милошевичем реформы, не остается незатронутой этим ветром перемен. В городе Нови-Сад, например, выражение недовольства приобретает неожиданную форму: сто пятьдесят тысяч человек собираются вокруг здания местного органа власти и бросают в него тысячи стаканчиков с йогуртом, что приводит к его роспуску. Это – «революция йогуртов». После того, как аналогичные события происходят в Косово и Черногории, высшее руководство в Белграде уходит в отставку. И Милошевич, получив поддержку партийной номенклатуры, в мае 1989 года становится президентом Сербии.

В следующем месяце происходит событие, которое снова привлекает к Милошевичу внимание средств массовой информации: двадцать восьмого июня Слободан произносит на Косовом поле речь, которую слушает едва ли не миллион человек. Ситуация, в которой оказался новый президент, нелегка: он впервые заговаривает о возможности «вооруженного конфликта». Данная демонстрация силы в публичной речи приводит к разногласиям в семье Милошевичей. Слободан пытается убедить Миру, что он этим заявлением укрепил свой контроль над событиями внутри Югославии и припугнул тех, кто хотел бы развязать вооруженный конфликт. Мира же совсем по-другому интерпретирует его заявления, а также то, что он прибыл на Косово поле не на чем-нибудь, а на военном вертолете. «В своих разговорах с ним я много критиковала такой сценарий, а он мне отвечал, что главная задача отныне состоит в том, чтобы разделаться с монархистами, традиционалистами и фашистами и что он уже больше не может позволить себе быть слишком дипломатичным».

Никто в Сербии так сурово не критикует Слободана, как Мира, однако она дает ему при этом и много полезных советов. Новый президент решает ослабить социальную напряженность и для этого изменяет конституцию: теперь уже можно будет проводить многопартийные выборы. Милошевич, проводя предвыборную кампанию, ратует за стойкий патриотизм и экономику, управляемую сильной властью. В сентябре 1990 года его партия добивается на первых многопартийных выборах очень высоких результатов. Совсем не амбициозный Слободан, который, по мнению его школьных товарищей, мог стать в лучшем случае начальником вокзала, и его «Антигона» отныне являются хозяевами Югославии. В отличие от бывших «сателлитов» СССР, сотрясаемых демократическими преобразованиями, в Югославии утверждается режим, страдающий левизной и ксенофобией.

Муж под каблуком

«Понаблюдав за внутрисемейным, публичным и социальным поведением четы Милошевич, ни один врач – ни в Сербии, ни за границей – не решился бы заявить, что это нормальная семейная пара», – утверждает Вук Драшкович, бывший министр иностранных дел Сербии. В чрезмерно взаимозависимую чету тычут пальцем не только их противники. Родной дядя Миры Душан Митевич о своих впечатлениях от племянницы и ее могущественного мужа: «Отношения Слободана и Миры были очень прочными и довольно странными. Милошевич – весьма умный человек, но Мира привила ему любовь к власти и амбициозность. Она сделала его таким, каким он стал»[237].

Мира Маркович, однако, охотно изображает из себя преданную супругу, всецело посвящающую себя мужу и переживающую оттого, что на нем лежит огромный груз ответственности. «Ему хочется вернуться домой и поговорить о чем-нибудь другом. Не о политике. Я не знаю, откуда появились слухи о том, что мы все планировали вместе. Это просто смешно». Мира так страстно любит Слобо, что ради его благополучия даже готова отказаться от своей борьбы за общественное благо. «Когда он возвращается домой, мы разговариваем на самые обычные темы […]. Разве вообще возможно, чтобы мужчина, который общается с надоедливыми политиками по десять часов в день, разговаривал о политике еще и со мной? Даже если бы я этого и захотела, у него не было бы сил это делать». Однако, пожеманившись, Мира в конце концов признается: «Возможно, в первый год мне и было интересно… Но вскоре мне стало уже трудно найти себе в этом применение, и я его больше не расспрашивала».

Любопытство, безусловно, очень серьезный недостаток, разрушивший много семейных пар. Однако Мира и Слобо и сами друг другу обо всем рассказывали. «Если бы я вам сказала, что два таких человека, как мы, прожив вместе тридцать лет, не оказывают друг на друга влияния, я бы соврала. Слобо обожает меня еще со школы», – пишет Мира в своем дневнике. Своим хулителям, насмехающимся над тем, какое влияние она оказывает на мужа, товарищ Маркович отвечает с иронией: «Я оказываю влияние на него, а он оказывает влияние на меня. Но что это вообще значит – «оказывать влияние»? […] Если мы с вами обедаем вместе три раза подряд, уже можно сказать, что вы оказываете влияние на меня, а я – на вас». Для Миры не важна собственная репутация женщины-политика: главное для нее – сохранить имеющийся у Слобо имидж сильного человека. А тем, кто замышляет высмеять супруга, намекая на то, что он в семье отнюдь не главный, она напыщенно отвечает: «Эти люди, критикующие меня, происходят из среды, в которой бытуют средневековые понятия. Эти умники считают, что женщина должна сидеть дома. Это какое-то крестьянское мышление».

Среди белградской оппозиции ходит анекдот о том, как Мира однажды встретила булочника, который в юности за ней увивался.

– Знаешь, а ведь ты могла бы быть сейчас женой булочника, – с иронией замечает Слободан, узнав об этой встрече.

– Ошибаешься, это ты мог бы стать булочником, если бы не встретил меня[238], – отвечает Мира.

В жизни семейной четы у Миры, как у сильной личности, преимущество над мягким Слободаном. Когда она не в духе и начинает чертыхать и людей, и вообще весь мир, то может сказать любимому мужу не очень любезные слова. Слободан предпочитает никак на это не реагировать и просто отмалчивается, а когда тучи рассеиваются, принимается ее утешать. Тем, кому доводилось присутствовать при таких сценах, становится ясно: Мира Маркович – думающая голова этой двухголовой гидры[239]. Именно она, с жадностью читая книгу за книгой, выдвигает великие идеи, которые должны возродить югославскую землю. Ее подруга Лиляна Хабянович-Джурович вспоминает, что Мира с гордостью говорила, мол, без нее, Миры, Слободан был бы совсем другим, во всех отношениях хуже и «что все то, что есть в нем хорошего, пришло от нее, а все то, что есть в нем плохого, – это то, на что она не смогла оказать влияния»[240].

Ясновидение на дому

Благодаря супругу Мира наконец стала политической и общественной фигурой, с которой следует считаться в Югославии. Возможно, с ней скоро начнут считаться и в Европе, потому что, по мнению доктора социологии, взаимопонимание, достигнутое между народами Югославии, может стать хорошим примером для дальнейшего развития Европейского союза.

Мало кому известная интеллектуалка, до недавнего времени писавшая статьи, которые мало кто читал, неожиданно становится женой президента. Ей завидуют, к ней прислушиваются, она способна влиять на этого президента. Ее методы генерации идей весьма своеобразны. «Я говорю себе: «Все пойдет хорошо, как только метеоритный дождь закончится, как только звездная пыль осядет, как только скопление комет продолжит свой вечный полет». […] Я размышляю над воздействием таинственных и непонятных космических сил, управляющих нашей планетой и определяющих, какие события будут происходить в Кремле или в Приштине»[241], – пишет она в своем дневнике.

Мира Маркович позаимствовала такой – довольно неожиданный – подход к организации собственных размышлений во время поездки в Индию, где она презентовала одно из своих произведений. Она открыла для себя астрологию благодаря Индире Ганди. Индира настояла на том, чтобы Мира встретилась с ее астрологом, который смог точно предсказать тот день, в который умрет ее отец[242]. Астролог предсказал, что товарища Маркович ждут годы радости, богатства и любви, и это Мире очень понравилось. «Мое отношение к астрологии такое же, как и у большинства других людей: хоть и не очень верится, но все же верится. Я знаю, что родилась под знаком Рака, я прочла про какие-то из качеств, приписываемых людям, родившимся под этим знаком, и если мне попадается в руки гороскоп, предвещающий что-то хорошее, я думаю: «Если только…». Если же мне в руки попадается гороскоп, предвещающий что-то плохое, я думаю: “Глупости”»[243].

Будучи социологом, коммунистом и политиком, она защищает себя от тех, кому хотелось бы свести ее роль до роли древнегреческой пифии[244], и заявляет при этом, что в основе ее политики лежит иррациональное, точно так же, как иррациональное – краеугольный камень русской литературы: «Мы – я и мои дети – уже давно интересуемся астрологией. Она в каком-то смысле составляет часть нашей жизни. […] Я часто говорю – немного с грустью и немного с иронией – что звезды, возможно, способны решить те проблемы, которых не могут решить то или иное правительство или то или иное министерство…»[245]

Причины и обоснованность этих поисков «помощи из космоса» кроются в реально существующих недостатках общества, которым так не повезло руководить ее мужу. «В эти трудные времена, когда люди больше не чувствуют себя в безопасности – ни в экономическом, ни в социальном, ни даже в экзистенциальном смысле, – когда безопасность больше не гарантируется общественными институтами […], когда наука уже не дает ни ответов на вопросы, ни надежды, люди обращают свой взор на иррациональное»[246].

При поддержке Миры ясновидцы и парапсихологи становятся постоянными фигурантами в средствах массовой информации. Мира осознала, какой большой потенциал заложен в оккультных науках, и рассчитывает этот потенциал использовать – так, как его использовал Геббельс. «Мы должны внедрить в нашу пропаганду оккультные науки […]. Мы должны оказывать давление на всех ясновидцев, чтобы они работали на нас», – пишет Мира в своем дневнике.

Начиная с 1994 года медиагруппа «Политика», владеющая несколькими иллюстрированными журналами, посвященными магии, выступает в роли своего рода трамплина для по меньшей мере сотни ясновидцев, которых, по словам одного из белградских агентств предсказаний, власть имущие просят «не злословить в адрес правительства, а, наоборот, распространять позитивную энергию». Например, «Третий глаз» – один из старейших журналов, посвященных магии – заявляет, что «звезды благоволят Милошевичу […]. Он лучший из людей, и поэтому неудивительно, что многие хотят, чтобы он находился у власти. Он родился под знаком Льва, а Югославия – под знаком Тельца, и это доказывает, что они не могут быть разделены»[247].

Телевизионную программу «Гороскоп от Мили» ведет Миля Вуянович – астролог, историк и, кроме того, победительница конкурса «Мисс Югославия». Она прославилась благодаря фотографиям в полуобнаженном виде, а затем «переквалифицировалась» в «знатока древней сербской магии». Поскольку теперь Миля специалист в области оккультизма, ей выделяют в программе самое лучшее время: ее передача выходит в эфир во вторник в 20 часов 15 минут. Госпожа Вуянович прославляет сербский народ и говорит о сербах как об «избранниках небес»[248]. Она также разглагольствует о «сатанизме» западных держав. Эта «мисс астролог» в течение целого десятилетия «священнодействует» при проведении официальных церемоний в Белграде, совершая энергичные мистические ритуалы. Во время американских бомбардировок в 1999 году она, основываясь на гороскопе Мадлен Олбрайт, предскажет, что американцы потерпят поражение. Светила не допускали двусмысленности: взору Мили предстало число «666», не предвещающее для американской женщины-дипломата ничего хорошего.

Едва только Мира появляется в качестве официального лица на публике, как ее тут же окружают интеллектуалы. Девятнадцатого ноября 1990 года, то есть всего лишь за две недели до президентских выборов, Мира собирает в пресс-центре в Белграде более пяти тысяч коммунистов, которых она намеревается сделать сторонниками новой политической концепции мужа. Став, можно сказать, официальным идеологом предвыборной кампании Слободана, она успешно привлекает на сторону «финансиста» Милошевича представителей левых политических сил, взгляды которых разделяет и открыто поддерживает. Первый этап пройден: благодаря помощи Миры Слобо одерживает убедительную победу на выборах и становится президентом Республики Сербия (за него проголосовали 65 % избирателей).

Головы врагов

Товарищ Маркович мечтает о новой Югославии, о многонациональном союзе, о федерации, сплотившейся под знаменами Сербии: «Я думаю, что стремление жить вместе соответствует интересам югославских народов, не говоря уже о том, что это их историческая судьба»[249]. Однако доктору социологии известно о существующем риске кровавого распада страны, между отдельными частями которой имеется немало противоречий. Мир еще может быть спасен, но при одном условии: «Прекращение борьбы за исторический, экономический, культурный и политический престиж. Каждый югославский народ был – в том или ином аспекте и в тот или иной период – более развитым, чем все остальные».

Двадцать пятого июня 1991 года Хорватия провозглашает себя независимой и тем самым сводит на нет идею сохранения единства Югославии мирным путем. Весной следующего года вспыхивает война между Сербией и Боснией – вспыхивает из-за сербских анклавов, разбросанных по всей территории некогда единой Югославии.

В это трудное военное время союзы при необходимости заключаются даже и с недавними непримиримыми врагами – к великому неудовольствию бескомпромиссной Миры. Воислав Шешель, возглавляющий Сербскую радикальную партию, является политическим противником Милошевича и – в еще большей степени – идеологическим противником Миры. Едва только взорвалась балканская пороховая бочка, как Шешель начинает разжигать конфликт: «Албанцы должны жить в Албании; в Косово же должны жить только те, кто признает власть сербов». В еще более выразительных формулировках он отзывается о товарище Маркович. «Осыпая меня усиливающимся градом оскорблений, он дает мне прозвище «красная ведьма», – вспоминает Мира. Слободан, безуспешно пытаясь сгладить межэтнические противоречия, существующие на территории самой Сербии, решает использовать начавшуюся стихийную и очень жестокую полупартизанскую войну для того, чтобы произвести этнические чистки и тем самым высвободить территории для своих соплеменников. Когда Мира заявляет Слобо о своей неприязни к Воиславу Шешелю, он, оправдываясь за свои «политические заигрывания» с этим человеком, говорит: «Я ценю Шешеля больше всего. Ценю его потому, что он отличается последовательностью в выражении своих политических взглядов». Эта оппортунистическая поддержка политика, которого хорваты и боснийцы считают кровожадным психом, не только не помогает Милошевичу убавить взаимную ненависть противоборствующих сторон, но и, наоборот, способствует дальнейшему разжиганию войны.

Мира удерживается от того, чтобы официально осудить экстремистскую политику Шешеля и тем самым выступить против супруга. Она знает, что один из законов политики гласит, что нельзя в одно и то же время пытаться одолеть более чем одного врага. «Нет необходимости бороться с Шешелем. В данный момент мы должны бороться с Вуком Драшковичем»[250]. Этот человек, возглавляющий правую оппозицию и являющийся более опасным, чем националисты, совершил, с точки зрения Миры, нечто непростительное: он выступил против коммунистов. Вскоре после избрания Милошевича президентом в 1991 году Драшкович дошел до того, что вступил в сговор с политическими противниками Слободана в Хорватии с целью борьбы с «неокоммунизмом», проповедуемым находящимся у власти Милошевичем и его супругой. Это Драшкович сделал, безусловно, зря, потому что позднее – в 1993 году – он был схвачен вместе с супругой Даницей. Их обоих жестоко избили, а затем бросили в тщательно охраняемую тюрьму (убить не решились – уж слишком известные люди). Однако недовольство подобными действиями властей растет, Слободана и Миру обвиняют в сталинизме, средства массовой информации осуждают бесчеловечное обращение с людьми. «Двумя или тремя годами раньше, во время своей поездки в Париж, я присутствовала при массовых манифестациях и видела, как жестко действовала полиция, – вспоминает Мира. – Чтобы не видеть некоторых сцен, я закрывала себе глаза. После подобного насилия никто не спросил у Миттерана: “Что ты делаешь?”» Следует отметить, что Вук Драшкович весьма специфически наставлял группы молодых боевиков, отправляющихся в Боснию. Приветствуя на площади этих добровольцев, он кричит им в лицо: «Отрежьте безымянный палец и мизинец всем мусульманам, которые вам встретятся. Тогда они всю свою оставшуюся жизнь будут вынуждены приветствовать друг друга по-сербски»» (то есть тремя пальцами, символизирующими Троицу).

Три недели пребывания в тюремной камере поубавили пыл Вука Драшковича, но отнюдь не уменьшили его решительность. Драшкович объявляет голодовку. Он твердо намерен умереть от голода, если не освободят его супругу. Чтобы добиться цели, он даже готов обратиться со слезным прошением к Мире Маркович. «Она для меня – моя жена и мой ребенок, она – вся моя семья. Если она находится в тюрьме, то, значит, и вся моя семья находится в тюрьме. Помогите ей, госпожа Маркович, и Вы тем самым поможете также и мне. Я буду признателен Вам за это до конца своих дней». Даницу немедленно освобождают, зато ее мужу придется просидеть за решеткой аж до самого конца войны.

Впереди Миру еще ждут схватки с женщинами, которые станут с ней соперничать на политической арене. Биляна Плавшич, которая стала одним из президентов Боснийской Республики Сербской и которую избрали осенью 1990 года, решила применить силовые методы и провозгласила новую республику – исключительно сербскую и православную – на территории, большинство населения которой составляют мусульмане. Благодаря данному поступку она становится в Сербии, ведущей завоевательную политику, одной из самых влиятельных женщин. Она, возможно, даже может потеснить саму Миру. Экстремистские взгляды Биляны позволяют ей завоевать симпатии толпы. «Нас, сербов, двенадцать миллионов. Шесть миллионов из нас могут умереть ради того, чтобы остальные шесть миллионов могли жить свободно», – заявляет она на митинге перед толпой людей, собравшихся, чтобы выразить ей свою поддержку.

В данном регионе, в котором сербы составляют 40 % населения, она активно проводит этнические чистки, которые считает «естественным явлением», оправданным расовым превосходством православных сербов над боснийцами-мусульманами. «Я – биолог, и я знаю, что […] в ислам обращались люди с генетическими отклонениями, и затем с каждым новым поколением эти отклонения становились все более выраженными. Ситуация все больше ухудшается. […] И за несколько веков их гены деградировали еще сильнее»[251]. Если ее бескомпромиссность может сравниться с бескомпромиссностью Миры, то ее откровенно националистическое мировоззрение делает из нее главного оппонента Миры. Мира – первая леди Сербии – то и дело называет ее прилюдно «доктор Менгеле[252]»[253] и дает понять, что на роль «сербской императрицы» вообще-то претендует она, Мира.

Однако товарищ Маркович не забыла о своем личном враге и идеологическом противнике – Шешеле. Двадцать восьмого сентября 1993 года он объявляется вне закона. Постановление о его аресте похоже на обвинительную судебную речь, в которой его называют «преступником фашистской войны», «политическим чудовищем» и «примитивным националистом». Текст постановления заканчивается безапелляционным осуждением. Бывший союзник становится не более чем «никудышным политиканишкой из Сараево, злоупотребившим гостеприимством Белграда».

Реакция Воислава Шешеля более чем бурная. Главным объектом нападок в его оголтелых пропагандистских кампаниях становится Мира Маркович. В одной из передач телевизионного канала «Политика» он намекает на то, что Мира вообще-то и не женщина. Он также заявляет телезрителям, что Милошевич не капитан на своем корабле, и даже выступает по этому поводу со своего рода лозунгом: «Милошевич может позволить себе, чтобы им командовали дома, но не должен позволять, чтобы им командовали в Республике Сербия». После подобного оскорбительного заявления депутатов от партии Шешеля выдворяют manu militari[254] из парламента. Око за око, оскорбление за оскорбление: Мира через средства массовой информации обвиняет своего хулителя в том, что он – «примитивный турок, который не умеет сражаться, как мужчина, и который вместо этого оскорбляет чужих жен». Бесстрашный Шешель продолжает ее оскорблять, но… уже из тюремной камеры.

Мира не покладая рук работает над благим делом «оздоровления» политического имиджа своего мужа. В конце года, когда Милошевич как-то затевает у себя дома спор с Душаном Митевичем – дядей Миры, ставшим директором сербского государственного телеканала, – раздается телефонный звонок. Мира берет трубку и, громко произнеся следующие слова: «Пожалуйста, не звоните больше ему домой, звоните ему в его кабинет», – тут же кладет ее. Затем она поворачивается к своему супругу и говорит: «Звонил этот четник Караджич, не бери больше никогда телефонную трубку». Мира не позволяет четникам, которых она считает предателями, посещать ее и Слободана дома. «Только общим друзьям разрешалось приходить к ним в гости, или же друзьям одной ее, Миры, но отнюдь не друзьям одного только Слободана»[255], – вспоминает Митевич.

После черт знает какой по счету встречи с боснийскими лидерами в Белграде Милошевич решает ослабить напряженность, сменив стол переговоров на обеденный стол в своем особняке на улице Толстого. Мира в очередной раз накладывает свое супружеское «вето»: «Не приводи в дом этого дикаря!» Слободан не может отказать ей. Караджич кажется ей, женщине и социологу, необычайно жестоким человеком. Когда в Боснии снова появляются публичные дома, она узнает, что у этих домов есть одна новая особенность. «Женщины в этих борделях прошли этническую чистку, потому что в них якобы следует находиться только женщинам, принадлежащим к враждебному народу. Это еще один – возможно, самый ужасный – способ истребления других национальностей», – констатирует Мира.

В следующем году она публично осуждает Караджича и его приспешников, браня на чем свет стоит их идеи – идеи «психопатов». Пропаганда национализма, по ее мнению, ведет к войне, усугубляя распри между соседними государствами. «Задолго до начала военных действий, – заявляет она, – я боролась с национализмом, чтобы предотвратить войну. Национализм – это наихудший из пороков, способных возникнуть у нации»[256]. В этой связи она однажды заявляет одному американскому чиновнику, что ее супруг в действительности не может быть националистом: если бы он им был, она никогда бы не вышла замуж за «такого фашиста»[257].

Она убеждена в том, что хорваты, словенцы, македонцы, сербы и мусульмане станут в будущем частями единого народа. Доктора наук Маркович не пугает цена, которую, возможно, придется заплатить за осуществление этой экстравагантной мечты: «Югославия родится из пламени, в котором сгорят все идеологи и подстрекатели, жаждущие уничтожения югославских народов».

Один из таких идеологов не кто иной, как Караджич, не видящий в федерации ничего, кроме возможности удовлетворения низменных желаний. Один из его друзей детства вспоминает об успехе, которым Караджич пользовался у прекрасного пола и благодаря которому к нему прилипло шутливое прозвище «межэтнический ловелас»[258]. Следует отметить, что в вопросе завоевания женских сердец Караджич проявляет гораздо больше терпимости к межрасовым смешениям, чем в вопросе политики. «У него имелись подружки из числа хорваток, сербок, мусульманок. Секс был для него своего рода наваждением». Поскольку он был врачом и поэтом, козырей у него имелось много. Несмотря на эти свои многочисленные «шалости», Караджич продолжает состоять в браке, и, по словам одного из его друзей, «единственным человеком, способным на него повлиять, была его жена».

Лиляна Караджич, профессор психиатрии, происходит из зажиточной семьи, жившей в Сараево. Так же как и семья Марковичей, Караджичи сильно пострадали во время Второй мировой войны. Радован соблазнил Лиляну, девочку из хорошей семьи, и когда та забеременела, ее отец, узнав об этом, в ярости бегал за соблазнителем с пистолетом в руках по всему Сараево, пытаясь заставить его жениться. За Караджича пришлось вступиться Абдуле Сидрану – мусульманскому писателю и сценаристу фильмов Эмира Кустурицы: он обратился к разгневанному отцу с открытым письмом. Приятели Радована, узнав о случившемся, загорелись желанием увидеть ту, о которой Радован говорил, как о «необыкновенной красавице креолке». Их, однако, ждало разочарование: перед их взором предстала самая обычная девушка с постной физиономией.

Именно такие националисты, подчас склонные к женоненавистничеству, по словам Миры, и оказали крайне негативное влияние на Слободана во время войны. Эти грубые люди таскали его на свои мужские попойки, вызывая резкое неудовольствие Миры. По мнению доктора социологии, отнюдь не на ее мужа, а на Караджича и Младича следует возложить ответственность за конфликт, раздирающий Балканы и вообще всю Европу. «Их следует привлечь к ответственности в их странах. Все должны стремиться привлечь к ответственности тех, кто обвиняется в совершении преступлений. […] Караджич виноват в агонии своего народа». Мира, конечно же, выполняет при Милошевиче функцию идеолога, однако в вопросах тактики заправляет все же Радован, и именно он руководит практическими действиями.

Госпожа президентша

Мира пользуется поддержкой мужа при любых обстоятельствах, а элита страны прислушивается к ней и восхваляет ее. Давая многочисленные интервью и частенько публикуя в газетах собственные передовые статьи, она буквально заполоняет собой средства массовой информации. Она также публикует множество книг, которые пользуются популярностью и раскупаются, как товары первой необходимости. Товарищ Маркович даже подыскивает в Белграде литературных критиков, которые подтверждают, что ее последнее произведение – «Ночь и день» – является одной из любимых книг президента Клинтона. Некоторые робкие голоса, однако, заявляют, что ее opus magnum[259] производит не очень сильное впечатление, поскольку представляет собой «смесь китча, неврозов и галлюцинаций нарциссической женщины».

В статьях доктора социологии затрагивается превеликое множество тем – от международной политики до цветов, не говоря уже о модных телесериалах. Она пишет в журнале «Дуга»: «У меня цветы везде. На коврах, на люстрах, на лампах, на обуви, на юбках, на сигаретах, в волосах, в саду… Я никогда не увязывала цветы с каким-то конкретным временем года. Если бы я это делала, я носила бы их, конечно, весной. Или летом. Я воспринимаю цветы как нечто вневременное, я никогда не считала, что они умирают осенью или что они вообще могут когда-либо умереть. Цветы, возможно, просто исчезают – как в каком-нибудь сне». Нетрудно себе представить, насколько интересно было читать подобную белиберду жителю Косово в бурные и кровавые 1990-е годы. В то время, когда в ходе войны совершаются дикие зверства, она пишет о том, как в ее саду увядают цветы.

После боснийских событий заявления Милошевича не имеют безоговорочного одобрения, и Мира решает оказать супругу более активную поддержку. Она вводит в журнале «Дуга» рубрику, в которой дает объяснение и обоснование политическим решениям, принимаемым президентом. И противники, и сторонники Милошевича внимательно прочитывают это еженедельное издание, пытаясь по публикуемым материалам догадаться, какие новые инициативы могут в ближайшее время быть выдвинуты президентом.

Миру Маркович ждет серьезная неудача в 1993 году на выборах в законодательный орган власти, на которых она впервые выставляет свою кандидатуру. Она не расстраивается, заявляя, что выборы, на которых она проиграла, – это вообще уже вчерашний день. «Эпоха парламентских демократий вот-вот закончится, и поэтому жизненно необходимо найти новые формы политической организации, которые были бы более демократичными, чем парламентская система буржуазного общества»[260]. И если никто не захочет этим заниматься, она найдет эти формы сама, потому что Мира не та женщина, которая станет присоединяться к какому-либо политическому движению. Она сама – политическое движение.

Это заявление обретает политическую форму в следующем году. Двадцать третьего июля 1994 года проходит помпезная церемония создания партии «Югославские левые», официальным основателем которой становится она, Мира. Товарища Маркович невозможно обвинить ни в том, что название партии уж слишком незатейливое, ни в том, что оно лишено символизма. Аббревиатура данной партии на сербском языке совпадает со словом «июль», а это «исторический месяц для югославского движения Сопротивления во время Второй мировой войны. […] Однако это также и месяц, когда дни самые долгие, а солнце находится в зените, это месяц свободы». Данное слово в сербском языке звучит почти как слово «джоуль» – единица измерения энергии.

При создании новой политической организации Мира делает сильный ход: в ее партию вливаются двадцать три существующие мелкие партии. Товарищ Маркович сумела подыскать убедительные аргументы для того, чтобы объединить недовольных всей страны. Она приманила их давно известным лозунгом: «Ни влево, ни вправо». Мира достигла пика власти. В обществе, коллективное подсознание которого деформировано бурными событиями этого жестокого десятилетия, появляется слух о том, что она незаконная дочь Тито, и поэтому именно она наиболее достойная преемница маршала, способная снова повести югославский народ по пути к истинной свободе.

Партия «Югославские левые» создает ячейки во всех государственных структурах – в полиции, армии, органах власти. Идеи Миры получают широкое распространение: двести тысяч членов созданной ею организации без устали дерут глотки, пропагандируя тезисы супруги Милошевича. Мира размещает штаб-квартиру своей партии в достойном месте – в импозантном двадцатиэтажном здании, ранее принадлежавшем единственной существовавшей в Югославии партии. Поскольку «Югославские левые» протягивают свои щупальца везде и всюду, вскоре членство в этой партии становится необходимым условием успеха тех, кто хочет чего-то для себя добиться в сербском обществе. Не принадлежать к партии «Югославские левые» – это значит выступать против Великой Югославии, быть контрреволюционером и, следовательно, находиться под повседневным пристальным вниманием полиции и правоохранительных органов вообще.

Финансовое положение партии замечательное. Мира буквально создана для руководства. Все члены партии обязаны отчислять часть своих доходов, а еще их принуждают «делиться» прибылью, которую они при помощи партии получают. Руководителей предприятий, принадлежащих государству, подвергают шантажу: либо они платят, либо их снимают с должности и публично обливают грязью. Все восхищаются деловыми качествами товарища Маркович, и вскоре о ней начинают говорить, как о «матери Терезе рвачей, подхалимов и трусов».

Впрочем, чистота идеологии «Югославских левых» находится на уровне наивных воззрений группы провинциальных школьников. «Левое движение древнее политики и политических партий, древнее всех наук», – почти с мистическим видом заявляет Мира, лидер этого движения в своей стране. Превосходство ее сторонников над приверженцами других политических движений не вызывает у нее ни малейших сомнений, потому что «представители левого движения – это самые лучшие, скромные и мужественные люди».

Первая леди страны позволяет себе кое-какие лирические порывы, когда, общаясь со студенческой молодежью, она обращается к тем, кто не может «прогуляться по Белграду в роскошной одежде, смоделированной знаменитыми кутюрье Рима и Парижа»[261]. Считая себя романтиком и тонким знатоком моды, она добавляет, что нет «ничего более красивого, чем платье, которое вам сшила ваша мама, и нет ничего более романтического, чем вечер, проведенный под звездами, падающими с майского неба, в парке, возле реки, в старой обуви, а точнее – в белых босоножках на босу ногу, на цветном покрывале»[262].

Заигрывая с народом, «госпожа президентша» не только вдается в подобные своеобразные лирические подробности, обращаясь к студентам, но и пытается всяческими путями привлечь на свою сторону известных людей, находящихся в другой части политической арены. Одним из первых, кого покорила энергичная создательница партии «Югославские левые», был артист Любиса Ристич. Этот диссидент и бунтарь, до недавнего времени неустанно критиковавший власть имущих Югославии на театральных фестивалях, шокирует интеллигенцию страны, появившись на одной из пресс-конференций рядом с Мирой Маркович. «В Боснии произошла ужасная война, и даже просто говорить о какой-либо Югославии стало своего рода табу […]. Я никогда не вступал ни в одну политическую партию. Однако когда Мира позвонила мне и сказала, что ее цели – мир и антинационализм, я решил пойти вслед за ней», – оправдывается он. Актер никогда не встречался с товарищем Маркович ранее. Но как-то раз утром супруга президента ему позвонила. Он не смог устоять перед этим тоненьким голоском и решимостью Миры создать нечто грандиозное.

– Вам нужна моя помощь? – спрашивает он у нее.

– Да. Мой муж – президент, и поэтому мне с трудом удается руководить этой партией самой, – отвечает она, намекая, что хотела бы предложить ему ответственный партийный пост[263].

С тех пор Ристич становится постоянным гостем Милошевичей и ежедневно встречается с Мирой. «Я никогда не видел такой сплоченной семейной пары, как эта, – через некоторое время заявляет он. – Они излучают такую гармонию, с которой я никогда не сталкивался. Манера, в которой они друг друга слушают, хвалят достоинства друг друга, глядят друг на друга, любуются друг другом… это нечто необыкновенное». Эти две личности и в самом деле прекрасно дополняют друг друга. Пока Милошевич готовит для гостя супруги «восхитительные бутерброды», купает своих внуков и затем читает им стишки и поет песенки, Мира рассказывает гостю о том, что она недавно прочла. «Домашним хозяйством занимается он, – замечает Ристич. – Мира же – мыслитель». Милошевичи приходят к артисту в театр. Он внимательно рассматривает конструкцию здания и делает относительно нее какие-то комментарии, а Мира, к радости Ристича, «заводит разговор о своих впечатлениях от произведений Шекспира». Мире очень нравится поставленный самим Ристичем спектакль «Юлий Цезарь», в котором римляне – это американцы, беспрерывно жующие жевательные резинки и вознамерившиеся уничтожить египетскую культуру (точно так же, как американцы вознамерились уничтожить все сербское).

Первый год пребывания Миры во главе созданной ею – и разрастающейся – политической коалиции был весьма успешен. Ее поездки отныне широко освещаются прессой, а если она едет за рубеж, то к ней там относятся так, как относятся к самым высокопоставленным официальным лицам. Ее, в частности, принимает у себя глава Венгерской социалистической партии, а из Венгрии она отправляется в Россию, где ее ждет помпезный прием. Патриарх Русской православной церкви Алексий II дарит ей икону святого Николая на золотом листе, после того как она говорит патриарху, что святой Николай был покровителем ее матери. Миру первой из иностранок собираются избрать членом Российской академии наук. Однако на пути в это престижное научное сообщество у нее появляется непредвиденное препятствие.

Препятствие это не кто-нибудь, а посол Сербии в Москве. Когда-то он был преподавателем и научным руководителем Миры в Нишском университете, в котором она защищала докторскую диссертацию. В те времена он всячески помогал Мире в учебе и научной работе, и она впоследствии отблагодарила его тем, что неизменно добивалась назначения его на высокие посты – например, на должность посла. Однако доброжелательное отношение к человеку не всегда превращает его в союзника. Когда посол узнал, что его бывшую студентку собираются избрать членом Российской академии наук, он отправил президенту академии письмо, в котором предупредил, что данное решение «может иметь негативные последствия»[264]. Это предупреждение было воспринято всерьез, и за два дня до своего отъезда в Москву Мира получила сообщение, что избрание ее членом Российской академии наук отложено на неопределенный срок. Милошевич лично позвонил послу, и тот двумя днями позже приехал в аэропорт и со слезами на глазах стал просить Миру его извинить. Мира, видя своего бывшего преподавателя таким перепуганным, чувствует себя потрясенной до глубины души. Однако ее дядя Душан Митевич, сопровождающий ее, тихонько говорит племяннице, чтобы она взяла себя в руки: «Уж лучше пусть плачет он, чем мы». «Плаксивый» посол вскоре подает в отставку. «Возможно, он был просто взволнован той честью, которую мне оказали в Москве», – цинично заявляет Мира.

Кресло на двоих

Дейтон, штат Огайо, декабрь 1995 года.

Президент США Билл Клинтон приглашает основных фигурантов гражданской войны, раздирающей Балканы. Слободан собрал все свои козыри. За столом переговоров разыгрывается напряженная партия, блефовать почти невозможно. Дипломаты удивлены поведением Милошевича: при каждом новом повороте в ходе переговоров он звонит супруге, чтобы проконсультироваться, не делает ли он слишком серьезных уступок противоположной стороне. Клинтон все рассчитал правильно, и переговоры завершаются подписанием соглашения о перемирии. Однако геополитическая карта региона будет переиначена, и Сербии откажут во всех ее территориальных претензиях. Мир, достигнутый in extremis[265], подрывает репутацию Милошевича, его имидж сильного человека бледнеет.

Президенту необходимо одержать убедительную победу во время выборов в местные органы власти в следующем году. В ноябре 1996 года – через три десятка лет после своего бракосочетания – Мира и Слободан снова выступят на политической сцене вдвоем: они решают объединиться, чтобы пойти на предстоящие выборы вместе. Разделение труда между двумя супругами вполне понятно. Милошевич и его социалистическая партия станут взывать к «простолюдинам», а Мира начнет диалог с разношерстной плеядой функционеров и интеллектуалов, которых можно завлечь обещаниями тех или иных государственных постов. После заключения политического союза Милошевич рискует утратить свою руководящую роль. В промежутке между двумя турами выборов Мира публикует в журнале «Дуга» статью, где рассуждает о «трех символах нынешнего времени», которые «воплощают в себе сербский дух, сохранившийся на протяжении веков». Эта новая «Троица» включает в себя святого Николая, ее мать Веру Милетич и ее сына Марко.

Утром третьего ноября Мира и Слободан отправляются на избирательный участок, чтобы принять участие в референдуме, который проводится между двумя турами голосования и который дает им возможность проверить на избирательных участках прочность коалиции их двух партий. Телекамеры запечатлевают момент, когда президента просят предъявить документы. Мира, не удержавшись, с усмешкой говорит: «Как вы сами видите, тут ни у кого нет привилегий».

Каким бы важным ни было то или иное политическое событие для Слободана, оно имеет не меньшее значение и для Миры. Накануне второго тура выборов, который проводится 17 ноября, первая леди устраивает в Белградском книжном салоне презентацию своего нового произведения – «Между Востоком и Западом». Прямо напротив трибуны, в первом ряду, с гордым видом сидит Милошевич. Он берет слово сразу же после того, как ведущий заканчивает свою речь, восхваляющую автора произведения.

Социалистическая партия Сербии, возглавляемая Слободаном Милошевичем, и партия «Югославские левые», возглавляемая Мирой Маркович, выигрывают выборы в 154 населенных пунктах из 189-ти. Им «не покоряется» не так много населенных пунктов, однако в их числе крупнейшие города. Белград остается в руках оппозиционной партии, возглавляемой Вуком Драшковичем, освободившимся из тюрьмы всего несколько месяцев назад, но отнюдь не пресытившимся политикой. Этот несносный человек портит вкус победы, и Милошевич с Маркович объявляют результаты выборов в 14 городах недействительными[266]. Вскоре после этой сомнительной акции, во время которой роль Миры показалась оппозиционерам чрезмерной, в сатирическом журнале «Нача крмача», цитируя фразу из речи Милошевича, его упоминают как «Слободана Милошевича, супруга Мирьяны Маркович».

Холодные зимние белградские улицы заполняют протестующие студенты. Наибольшей критике они подвергают Миру Маркович: некоторые из манифестантов-парней цепляют на себя женскую одежду, похожую на черное платье, в котором обычно ходит Мира, засовывают себе под одежду пару искусственных грудей и вставляют в свои волосы цветы. Для ясности они носят флаг с надписью: «Я – самая красивая из русских женщин-академиков»[267]. Другие громко называют ее «Баба Юля» (имя похоже по звучанию на аббревиатуру партии «Югославские левые»). Демонстрацию очень быстро разгоняют. Около сотни студентов получают ранения. Манифестанты обвиняют Миру в том, что она отдала приказ применить силу к этим «безобидным философам». Она же заявляет, что не приемлет тирании и ей претит атмосфера насилия, царящая в сербской столице. «Город превращен в хаос, два человека погибли, витрины разбиты, вазоны с цветами перевернуты. Это настоящий сумасшедший дом! Половина манифестантов находилась в состоянии алкогольного опьянения. Они убивали полицейских собак и набрасывались на лошадей! Ужас!»[268]

Непримиримый Драшкович тем временем призывает к свержению существующего режима. Между его супругой и Мирой начинается забавная борьба. После серии легких заочных словесных перепалок Мира отзывается о Данице – которую, кстати, из тюрьмы выпустили по ходатайству товарища Маркович – как о «человекоподобном роботе с женоподобным лицом и с головой, достойной плохо продающегося скандального еженедельного издания», и как о «неполноценной женщине с манерой поведения, присущей скотоводам и полудиким разбойникам». Даница отвечает супруге президента в том же оскорбительном стиле. Она заявляет, что госпожа Маркович похожа на «монголоидов и на людей с деформированным лицом и помутневшим рассудком». Более того, Даница провозглашает Миру своим личным врагом, ненавистным ей «янычаром». «Пусть каждый убьет своего врага-янычара», – заявляет она. Госпожа Драшкович идет еще дальше и провозглашает Слободана человеком, которого необходимо одолеть, объявляет его личным врагом и врагом всех своих родственников. Она пишет, что как только с этим предателем национальных интересов будет покончено, «Сербия очистится, и мы все сможем возрадоваться»[269].

В начале 1997 года первая леди наносит несколько визитов вежливости в социалистические страны, надеясь почерпнуть в них те или иные новые идеи. Она посещает (без мужа) Кубу и Северную Корею. Перед тем как подняться на борт самолета, она перед объективами телекамер крепко обнимается с провожающим ее Слобо. Расставание выглядит особенно болезненным, когда она отправляется в Китайскую Народную Республику. Товарищ Маркович уже давно восхищается реформами, которые проводят китайские власти под руководством Дэна Сяопина. Китайские высокопоставленные чиновники объясняют Мире, каким образом функционируют университеты и органы печати, тщательно контролируемые партийными и государственными органами. Наконец госпожа доктор видит перед собой людей, разделяющих ее взгляды! Растрогавшись, лидер «Югославских левых» пускает слезу – к превеликому удивлению остальных членов сербской делегации.

Вернувшись домой, Мира замышляет внедрить в Сербии методы управления страной, применяемые в Китае. Зачем нужна существующая в Сербии автономность университетов? «Не следует думать, что университет имеет одновременно и право, и обязанность влиять на общество и его развитие, тогда как общество не имеет права влиять на университет», – заявляет она. Итак, решено: преподаватели будут назначаться на свои должности непосредственно министерством образования. Вузы начинают возмущаться. Товарищ Маркович в ответ заявляет, что будет внедрена схема, используемая во Франции или Швеции. Звучит неубедительно, но у недовольных нет возможности противостоять непреклонной Мире.

Первая леди желает добиться того, чтобы журналисты прекратили столь охотно публиковать оскорбления в адрес ее персоны со стороны различных общественных деятелей. Свобода слова в печатных изданиях резко ограничивается. Некто Славко Чурувия в свое время был известным редактором, подписывавшим политические статьи во всех влиятельных изданиях, принадлежавших тогда исключительно государству. После прихода Милошевича к власти Славко подружился с Мирой, и ему удалось добиться немыслимого: он убедил супругу главы государства в том, что в стране должна существовать независимая пресса. Дружба редактора с супругой главы государства привела к появлению в Сербии первой за последние пятьдесят лет частной ежедневной газеты «Дневни телеграф» – эквивалента газеты «Дейли телеграф». Затем появляется выходящее два раза в неделю издание «Европеец», созданное по образцу немецкого журнала «Фокус» и сотрудничающее с лучшими эссеистами страны.

У каждого в этом свой интерес. Маркович может похвастаться тем, что режим стал более открытым. Позволять независимому изданию смело критиковать отдельные недостатки политики, проводимой главой государства и его супругой, – это значит демонстрировать свою терпимость. Чурувия же получил «заповедное поле», в пределах которого он может спокойненько изобличать коррумпированность правительства. Правила вполне однозначны: Мира будет терпеть его критическую болтовню, поддерживая иллюзию свободы слова в стране, а Славко не будет открыто критиковать непосредственно первую леди. «Что обращает на себя внимание в Мире, так это ее эмоциональная уязвимость», – как-то скажет о ней Славко, нарушая их неписаное соглашение.

В октябре 1998 года американцы начинают бомбить Сербию. «Дневни телеграф» закрывают. Выходит закон, ставящий крест на деятельности независимых средств массовой информации. Чурувия ходатайствует о рандеву с Мирой. Встреча состоится в штаб-квартире партии «Югославские левые».

– Что, черт возьми, вы задумали? Если вы и дальше будете продолжать подобное безумие, то можете быть уверены, что вскоре будете болтаться на фонарных столбах в Теразие, – пытается урезонить Миру Чурувия (Теразие – центральный район Белграда).

– Как вы можете такое говорить, Славко, после всего, что мы для вас сделали? – возмущается первая леди.

Мира не понимает, что этот свободный человек вполне может не испытывать признательности по отношению к той, которая дала ему возможность жить нормальной жизнью.

– Передайте от меня привет своему супругу, – говорит Чурувия, собираясь уходить.

– Я не стану этого делать. Но я скажу ему все то, что вы сказали мне.

Слова Миры звучат, как приговор. Через год Славко Чурувия будет найден мертвым у себя дома: его убьют люди в масках.

Guns & Roses[270]

Улица Толстого, Белград, ноябрь 1998 года.

Слободан теперь руководит страной, которая находится в состоянии войны и в которой феминизм Миры и ее устремления по части переустройства общества в соответствии с марксистскими идеалами уже не в чести. Авторитетом пользуются скорее самые суровые руководители – такие как Караджич и Младич. Товарищ Маркович ненавидит фешенебельный квартал Дединье, в котором на улице Толстого находится их особняк. «Здесь все равно что за городом. Не слышно, ни как тренькают трамваи, ни как булочник открывает утром свою лавку». Марко тоже ненавидит этот чистенький жилой квартал и навещает родителей отнюдь не часто. Мария вместе с группой друзей создала небольшую радиостанцию и, похоже, очень занята пропагандой рока на территории Балкан.

Эти непослушные дети четы Милошевичей с молоком матери впитали коммунистические идеи. Еще в детстве им объяснили, что за эти идеи нужно бороться – бороться путем убеждения, но если потребуется, то и при помощи пушек. Им обоим идет уже третий десяток и оба являются яростными защитниками социальных взглядов своей матери. Марко и Мария в детстве с благоговением читали газетные статьи Миры: их заставлял это делать отец, который очень гордился супругой.

Марко повесил коммунистические флаги над входом в принадлежащий ему скромный ночной кабачок «Мадонна Диско» в Пожареваце. Роль владельца провинциального ночного заведения его уже не устраивает, и он начинает приобщаться к незаконному бизнесу. Сын Слобо и Миры мало-помалу прибирает к рукам различные виды незаконной торговли и все больше погрязает в насилии. Однажды он заходит в кафе в центре Белграда, и ему кажется, что какой-то молодой парень, выглядывая из-за кухонной двери, насмехается над ним. Марко тут же выхватывает автомат и наводит его на хозяина заведения. Когда все вокруг испуганно замирают, Марко заставляет «виновного» выйти из-за двери и… и выясняется, что «ухмылка» на устах этого человека – результат автомобильной катастрофы, изуродовавшей его лицо.

После нескольких инцидентов подобного рода активисты партии, которую возглавляет Слободан, подустав от «шалостей» Милошевича-младшего, обращаются с открытым письмом к могущественному главе государства, призывая угомонить сына и не ставить своих детей выше закона. Мира воспринимает это как оскорбление. Она с мужем и их дети чересчур высокоразвитые личности, чтобы их могли понять заурядные сербы. В ответе, который дал Марко на это письмо, отсутствуют даже следы извинения: «Со своим отцом или без него, я представляю собой молодого, одаренного, умного и деятельного человека»[271].

В возрасте двадцати с лишним лет Марко становится руководителем экспортно-импортной компании, зарегистрированной в Афинах. В этом городе он вскорости приобретает широкую известность благодаря своему поведению прожигателя жизни. Трудно и сосчитать, сколько автомобилей разбито вследствие его страстного увлечения гонками. «Папа был вне себя от ярости после каждого из первых пятнадцати автомобилей, которые я разбил. Однако затем он перестал об этом переживать»[272], – рассказывает Марко одному из своих друзей. Его выходки заставили министра иностранных дел Греции вмешаться и попросить сына президента Югославии во время пребывания на греческой территории вести себя потише. Следует отметить, что последнее приобретение Марко дало хороший повод для различных пересудов: он купил итальянскую яхту длиной 25 метров и стоимостью три миллиона долларов[273].

Вернувшись в свою «вотчину» – Пожаревац, – юный денди приходит к выводу, что в этом городе слишком скучно, и решает построить там небольшой парк с аттракционами. В этом «Бембиленде» есть площадка для катания на скейтбордах, карусель, качели и несколько других аттракционов, достойных какой-нибудь сельской ярмарки. Очень быстро охладев к своим качелям, желающих покататься на которых не так уж много, Марко решает заняться чем-то более «солидным» и прибирает к рукам контрабанду сигарет, которых катастрофически не хватает из-за наложенного Соединенными Штатами еще в 1992 году эмбарго. Марко кооперируется с Владаном Ковачевичем – бывшим автогонщиком, который в свое время финансировал затею Марко по созданию конюшни скаковых лошадей. Самым рентабельным их предприятием является сеть приграничных магазинчиков «дьюти-фри», дающая им доход в размере нескольких миллионов долларов в год.

Этот успех сына радует Миру, и та расхваливает своим друзьям деловую хватку ее чада. Однако Владана Ковачевича вскоре среди бела дня убивают конкуренты. Слободан и Мира в шоке. Марко улетает в Грецию на следующий день после похорон своего друга. Мария переезжает к родителям и живет с ними до тех пор, пока семья не приходит в себя после этой трагедии.

Всего лишь несколькими неделями спустя люди в масках убивают в одном из ресторанов Белграда генерала полиции Радована Стоичича. Стоичич был близким другом Марко (и закрывал глаза на то, что Милошевич-младший занимается незаконной торговлей) и являлся начальником охраны президентской четы. Его смерть приводит всю семью в уныние. Во время похорон Слободан, стоя рядом со своими детьми, сильно нервничает. Мира на похороны не приходит: по-видимому, из-за того, что – как она сама не раз говорила – не выносит кладбищ. Приходя в ужас от одной мысли, что она уже не может чувствовать себя в безопасности, товарищ Маркович окружает себя целой сворой телохранителей и пишет в своем актуальном дневнике, публикуемом в журнале «Дуга», что боится закончить жизнь так, как ее закончил Сальвадор Альенде.

К счастью, первая леди может рассчитывать в вопросах борьбы за права женщин на свою дочь. Маленькая радиостанция Марии преобразуется в крупный телевизионный канал, которому дают название «Косава». Когда после начала войны в эту студию стали поступать угрозы в адрес владелицы, она отнюдь не испугалась, а просто купила пистолет и стала постоянно носить его при себе. Участвуя в избирательных кампаниях матери, Мария одновременно пропагандирует появившийся на Западе новый музыкальный стиль данс-мьюзик и открывает для юных сербов драм-машины и синтезаторы нового поколения[274]. Мира возлагала на дочь большие надежды, но та тянется к отцу. «Он был целиком моим, он был моей самой большой любовью», – говорит Мария. Когда товарищ Маркович сообщила ей, что Советский Союз распался, она расплакалась и с горечью сказала: «Теперь остался только Китай». Вернувшись в Сербию после своего «пребывания замужем» в Японии, Мария привлекает внимание журналистов и телеоператоров, когда во время закрытого показа фильма Эмира Кустурицы «Андеграунд» вдруг резко встает и выходит из зала, потому что содержание этого фильма – «антикоммунистическое».

Мира может рассчитывать на безоговорочную поддержку по-настоящему преданных ей людей, в числе которых и самые солидные толстосумы Югославии. Боголюб Карич, который считается самым богатым человеком страны, владелец торгово-промышленной империи, базирующейся в основном на металлургии, видит в первой леди «будущее Сербии».

Карич быстро сообразил: хочешь, чтобы бизнес процветал и был в безопасности от капризов рынка – обращайся не к Слободану, а к Мире. Олигарх в начале 1990-х годов ходатайствует о встрече с супругой Милошевича. Войдя в кабинет, он замечает, что над креслом Миры на стене висит портрет маршала Тито. Карич тут же начинает восхищаться ее приверженностью старым ценностям, которые, по его словам, сейчас более чем актуальны. Этот подхалимаж приходится Мире по вкусу, и вскоре чета Каричей составляет компанию чете Милошевичей на различных вечеринках и в различных развлекательных поездках. У каждого в этой дружбе – столь своевременно возникшей – свой интерес. Однако Милошевич очень быстро осознает, что амбиции Карича не ограничиваются экономикой. Олигарх стремится на политическую арену, а человек его масштаба в таком деле может метить не меньше чем в президенты. Решив прощупать Карича, осмотрительный Слободан однажды как бы между прочим заявляет этому человеку, ставшему его доверенным лицом: «Я начинаю задаваться вопросом, кому я оставлю Сербию. Почему бы тебе не подхватить знамя?» Любой другой был бы ошеломлен подобным предложением, сделанным со свойственной Милошевичу невозмутимостью, а вот Карич с апломбом отвечает:

– Я смог бы. Но только в 2005 году.

– А почему так поздно?

– Потому что мне тогда исполнится пятьдесят. Да и свою империю мне еще нужно укрепить.

– Это будет еще так нескоро, Боголюб. Так нескоро. Я не могу ждать так долго, я устал.

Милошевич делает вид, что его утомил медленный процесс самоубийства югославов как единого народа и что он устал от власти. Что касается Миры, то она знает, что ее повседневная жизнь существенно улучшается благодаря «одолжениям» со стороны этого дорогого друга: она путешествует на личном реактивном самолете Боголюба, а еще он оплачивает из своего кармана ее отдых на Кипре.

Карич материально поддерживает и амбициозных детей Слободана и Миры. Белградская квартира Марии ремонтируется полностью за счет олигарха, а еще он финансирует ее телевизионный канал, не получая ничего взамен. Марко тоже пользуется щедростью этого своего нового «спонсора». Хотя сын президента так и не окончил школу, он получает диплом университета, принадлежащего Каричу. Боголюб не жалеет денег на благое дело поддержки интеллектуалов: он оплачивает перевод более двадцати произведений Миры на иностранные языки.

Тем не менее Карич допускает непростительную ошибку: в ответ на предложение, сделанное ему Слободаном несколько лет назад, он предлагает Милошевичу стать при нем премьер-министром, аргументируя свою инициативу тем, что Слободан «конституционно ограничен двумя сроками пребывания на посту» президента. Милошевич, похоже, реагирует позитивно, однако по его невозмутимому выражению лица трудно понять, что он на самом деле думает. Слободан предлагает олигарху обсудить все это как-нибудь наедине за обедом или ужином. Каричу кажется, что его время не за горами. Однако когда он вскоре ходатайствует об очередной встрече с Милошевичем, в секретариате президента ему сообщают, что Слободан очень занят. Пару недель спустя, так и не добившись встречи, Карич осознает, что больше не входит в число близких друзей Слобо и Миры.

Карич осмелился подвергнуть сомнению не только легитимность пребывания Милошевича на посту главы государства в будущем, но и правильность идей Миры: чуть раньше он посоветовал ей отказаться от своих коммунистических взглядов. Первая леди тут же расплакалась и поспешно вышла из помещения, обвинив незадачливого реформатора в том, что он… «негуманный». Карич невольно оказывается в оппозиции и с энтузиазмом создает собственное политическое движение, припомнив, что астролог, у которого он консультировался в Индии вместе с Мирой, предсказал Боголюбу, что все его начинания увенчаются успехом.

Война между Сербией и Хорватией закончилась, подписан мирный договор. Однако Косово становится неразрешимой проблемой. Прошло четыре года после подписания Дейтонского соглашения, а в Косово продолжает литься кровь. Американцы снова решают вмешаться. Когда в 1999 году в Белграде вновь раздается топот солдатских сапог, доктор наук Маркович берет на себя защиту политики супруга в прессе. После начала натовских бомбардировок Белграда она общается с корреспондентами иностранных средств массовой информации и делает заявления о том, что ее народ ни в чем не виновен. Она, в частности, дает интервью журналисту Дэну Ратеру из телекомпании «Си-би-эс».

– Вы говорите, что Запад и Америка не понимают того, что происходит в Косово. Разве в Косово не проводятся этнические чистки?

– Нет.

– Вообще?

– Вообще.

– И сербы не совершают в Косово зверств?

– Нет, сербы защищают свою территорию.

Мира не может довольствоваться только лишь защитой Милошевича. По ее мнению, нужно защищать мосты в столице. Во время одного из совещаний руководителей партии «Югославские левые» ей приходит в голову блестящая идея: нужно уговорить всех пацифистов страны собраться на мостах и организовать на них рок-концерты. «Это была затея, отражающая мой темперамент. В людях, которые собираются на мостах, чтобы защитить их от американских бомб, я видела скорее идею […] самопожертвования ради своей страны, чем просто пропагандистскую шумиху. И это сработало»[275].

Слободан ежедневно отправляется на работу без охраны, а Марко хочет записаться в добровольцы. Мира пытается отговорить сына, заявляя, что в зоне боевых действий в Косово стрелять будут в первую очередь по нему. Когда Марко становится отцом, ему вместе со своей последней сожительницей и с новорожденным ребенком приходится под контролем спецслужб каждую ночь менять дом. Редакция телеканала «Косава» входит в число объектов, которые подвергаются бомбардировке. Полицейские вынуждены силой вытащить Марию из здания: они буквально выносят ее оттуда на руках. Спецслужбы также настаивают на том, чтобы президентская чета покинула «Белый замок» – бывшую резиденцию Тито, – однако Слобо и Мира категорически отказываются это сделать.

На Милошевича и Маркович со всех сторон сыплются обвинения, в них тычут пальцами их европейские соседи. Министру иностранных дел Великобритании Робину Куку, обвиняющему доктора Маркович в том, что она укрылась вместе с детьми в одной из своих заграничных резиденций, Мира отвечает резким письмом:

Вы хотели дезинформировать весь мир, заявляя, что я и мои дети – люди бесчестные и трусливые. К Вашему великому сожалению и к нашей великой удаче, Ваши усилия не увенчаются успехом – ни относительно моей семьи, ни относительно моей страны[276].

Подвергнуть критике членов семьи Миры – это значит нанести оскорбление ей лично.

У моих детей хорошо развиты патриотические чувства, они очень мужественные, умные и красивые люди…

Продолжая свое письмо, Мира приводит яркие примеры.

Марко уже облачен в военную форму, он заботится о своей новой маленькой семье.

Сын четы Милошевичей и в самом деле появился перед телекамерами в военной форме: по телевидению показали, как он ходит по улицам Пожареваца с автоматом Калашникова (хотя тот и не является основным вооружением сербской армии). Завершает свое письмо Мира следующими словами:

…с большим уважением, Ваша Мира.

P. S. К Вашему сведению. Вы сказали, что у нас имеются виллы за границей. В действительности их у нас, конечно, нет. Их у нас нет отчасти по финансовым причинам. Однако главное заключается в том, что они нам вообще не нужны, даже если бы мы и могли ими обзавестись. Для нас и наша страна достаточно красива.

Двадцать четвертого марта в Белграде начинают грохотать натовские бомбы. Свойственные Мире предусмотрительность и настойчивость оказываются в данной ситуации спасительными. В ночь, предшествующую встрече с русским эмиссаром с целью начала переговоров, Милошевич предлагает Мире спать дома, а не уезжать, как они обычно делали, на ночь из города. «Но Мира не соглашается с ним, и он ей уступает»[277], – вспоминает друг Милошевичей Любиса Ристич. Еще раньше Слободан получил от своей охраны едва ли не ультиматум: покинуть президентскую резиденцию в Белграде. Дурные предчувствия Миры и настояния охранников сломили упрямство Милошевича, и Слобо с Мирой, прихватив кое-какие личные вещи, уезжают из «Белого замка». Однако чета не собирается опускаться до статуса беженцев. Мира в элегантном платье, Слобо – в смокинге. В эту ночь «Белый замок» подвергается авиаударам.

Вернувшись утром в Белград, чета Милошевичей обнаруживает «Белый замок» в жутком состоянии. «Я увидела спальню, через которую насквозь пролетела ракета, и кабинет, который разнесла в щепки другая ракета», – вспоминает Мира. Это ужасное зрелище едва ли не доводит товарища Маркович до истерики, когда она обнаруживает одну из своих ночных рубашек на ветках сосны, а несколько туфель в траве рядом с развороченной кроватью. Мира и Слобо стоят в парке возле разбомбленного замка. Слободан берет супругу за руку, но при этом не может справиться со своими дрожащими пальцами. Мира начинает всхлипывать и вопить: «Ты видел? Вот они, твои американцы! Ты говорил, что они никогда не станут бомбить дом президента? Смотри, что они сделали… И какие теперь носки я надену? Во что я завтра оденусь?» Слободан, утешая Миру, как ребенка, обнимает ее и осмеливается произнести несколько слов: «Не переживай, сокровище, мы все себе вернем, и если у тебя что-нибудь пропало, я куплю тебе это лично». Во время следующего съезда партии «Югославские левые» друг Миры Любиса Ристич насмехается над этим ее проявлением слабости, встречая ее ехидными словами: «Вот идет коммунистическая Золушка! Кто-нибудь может одолжить ей парочку туфель?»

Мира предпринимает невероятные усилия для того, чтобы спасти своего мужа, и выражает готовность вести переговоры со всеми заинтересованными сторонами. Через три недели после начала бомбардировок товарищ Маркович встречается в штаб-квартире своей партии с американским врачом Роном Гатчетом. Гатчет хочет добиться освобождения троих американских военнослужащих, плененных сербскими войсками. После нескольких безрезультатных встреч представителей вооруженных сил ведущих западноевропейских стран с высокопоставленными чинами вооруженных сил Сербии он пришел к выводу, что помочь сможет только Мира Маркович. «Данная встреча носила исключительно профессиональный характер и обосновывалась тем, что она является руководителем одной из самых влиятельных политических партий Сербии»[278], – вспоминает доктор Гатчет.

Разговор с глазу на глаз получается весьма напряженный. Мира с первых своих фраз ведет себя недружелюбно, не скрывает своей ненависти к Соединенным Штатам за то, что те организовали нападение войск НАТО на Сербию. «Она, похоже, была ошеломлена тем, что Соединенные Штаты и НАТО предприняли подобные действия, тогда как сами США и многие другие страны отреагировали бы точно так же, как Сербия, если бы на их границе какое-нибудь этническое меньшинство организовало «сепаратистское террористическое» движение»[279], – вспоминает Гатчет. В течение целого часа Мира жалуется врачу на неправомерность бомбардировок, с горечью повествуя о многочисленных жертвах среди гражданского населения. «Когда я ей сказал, что мне понятно ее разочарование и что я даже разделяю некоторые из ее взглядов на необоснованность действий НАТО, она повела себя по отношению ко мне более дружелюбно, хотя и не могла скрыть огромной обеспокоенности».

Однако Миру тревожат не одни лишь политические проблемы. «Ее прежде всего явно беспокоили безопасность и будущее ее мужа. Ее нежные чувства к Слободану сквозили в ее манере говорить о нем. Она описывала мне его как патриота, который делал все, что мог, чтобы сохранить единство своей страны и своего народа, и давал отпор несправедливому нападению западных держав, руководимых победителями в холодной войне, вознамерившимися уничтожить остатки марксизма в Европе».

Американский врач настойчиво просит Миру организовать ему встречу с Милошевичем, и доктор Маркович в конце концов поднимает телефонную трубку. Слобо сразу же отвечает на ее звонок. Мира уговаривает его встретиться с Роном Гатчетом на следующий день. «Она была очень ласкова с ним, но проявила профессионализм, убеждая его в том, что он должен со мной встретиться», – вспоминает Гатчет. Американский гость хочет помочь Слободану и Мире улучшить их имидж, который очень испортился в глазах западных держав, и в этих целях он предлагает устроить телевизионную встречу с американскими журналистами. «Она повторила все это Слободану, и из их разговора было понятно, что Слободан воспринимает мнение Миры как мнение компетентного политического советника».

На следующий день, как и было договорено, Слободан принимает доктора Гатчета в президентском дворце. После переговоров, снятых на телекамеру, Милошевич и Гатчет разговаривают с глазу на глаз. «Он никогда прямо не упоминал имя своей жены, но уже с ответа на мой первый вопрос он повторил почти verbatim[280] все то, что Мира накануне сказала ему по телефону в моем присутствии», – вспоминает Гатчет. Милошевич слушает очень внимательно, когда Гатчет рассказывает ему о реальных возможностях американской военной машины: Клинтон использовал лишь незначительную часть ударного потенциала вооруженных сил США. Гатчет советует Милошевичу позволить албанским беженцам вернуться на свои земли и восстановить автономию Косово, пока американский президент не решил задействовать все военно-воздушные силы. Милошевич принимает условия соглашения. На следующий день Гатчет возвращается в Соединенные Штаты и сообщает о своем разговоре с Милошевичем лично хозяину Белого дома.

Однако интенсивные бомбардировки Белграда не прекращаются. Жители города выходят на демонстрации протеста, сжимая в руках плакаты с гневными надписями: «Верните нам наших сыновей, нам не нужны гробы!» Серьезность обвинений, выдвигаемых чете Милошевичей, правящей страной вот уже десять лет, шокирует Миру. Теперь, когда от взрывов задрожали стены «Белого замка», вместе с ним дрожит и товарищ Маркович. Диагноз врачей: сильная нервная депрессия. Миру нужно класть в больницу. Пациент Мира Маркович приходит в неудержимую ярость и набрасывается на тех, кто поднимает вопрос о ее психическом состоянии. Вскоре она уже набрасывается и на медсестер военного госпиталя, которым поручено ее успокаивать. Они в ее глазах – предатели и гадюки, которые находятся в услужении у Запада и которым поручено организовать против нее заговор[281].

Мира вспоминает предсказание, которое несколько лет назад ей сделал индийский ясновидец: «Твой муж делает важную работу, но он прекратит ее делать в 2000 году». Однако в данном предсказании подразумевалось, что Слободан уйдет со своего поста добровольно.

Крах

Иван Стамболич, бывший покровитель Слободана, исчезает во время своей ежедневной прогулки. В Сербии в этот период идет ожесточенная предвыборная борьба: грядут президентские выборы. Милошевич чувствует, что после двух катастрофических лет войны он потерял поддержку народа. Стамболич полностью отошел от политической деятельности и занимается банковским делом, возглавляя одно из крупнейших сербских акционерных обществ. Не может быть и речи о его участии в выборах. Тем не менее он исчезает. Это станет последней сценой трагедии из трех актов.

Акт первый, апрель 1988 года. В результате разрыва шины автомобиль Миры Маркович – жены восходящей политической звезды Сербии – слетает с дорожного полотна и переворачивается вверх колесами. Люди, сидевшие в машине, не столько пострадали, сколько испугались: все остались живы и здоровы. Полицейский отчет развеивает все сомнения относительно причин аварии: она не являлась результатом покушения. Однако Мира не желает верить ни одному слову. В один из ближайших дней – 28 апреля – дочь Ивана Стамболича Бояна не справляется с управлением и в результате последовавшей автокатастрофы погибает. В день похорон у гроба молодой женщины не видно Миры Маркович, хотя она вообще-то была с погибшей очень хорошо знакома. Милошевича встречают на похоронах с презрением: когда он подходит поздороваться с матерью Бояны, несчастная, смерив его ледяным взглядом, игнорирует протянутую руку. Женщина уверена: в смерти дочери виноват именно он. Она унижает Слободана своим публичным поступком. На лице Милошевича не дрогнул ни один мускул. Находящиеся вокруг него люди тоже делают вид, что ничего не заметили. Средства массовой информации замалчивают этот инцидент.

Акт второй, март 1991 года. Стамболич пишет своему бывшему товарищу слезное письмо.

Ты упрятал меня за стену молчания, хотя я виноват лишь в том, что дал тебе возможность добраться до моего горла […]. Единственное, что еще оставалось – это чтобы я сам протянул тебе нож. И я тебе его протянул. Ты не колебался ни одного мгновения. Ты воспроизвел – и не только в данном случае – самые худшие страницы сербской истории, полагая, возможно, что у нас, сербов, другой истории не бывает. Иногда кажется, что ты любишь в Сербии только ее самую мрачную сторону.

Акт третий, 28 апреля 2000 года. Через три дня после исчезновения Ивана Стамболича его тело находят в северной части Белграда. Гибель бывшего политика вызывает возмущение у людей. Полицейское расследование заканчивается ничем. Хотя подозрение падает на бывших бойцов спецназа службы госбезопасности Сербии «Красные береты», данное убийство становится поводом для пропагандистской шумихи, направленной против Милошевича.

Это имеет отклик на выборах, проводимых 24 сентября: Милошевич, получив лишь тридцать семь процентов голосов и тем самым проигрывая, теперь должен уступить свой пост. Однако он заявляет, что не сделает этого. Выступление Слободана приводит к массовым демонстрациям протеста, которые начинаются пятого октября и заканчиваются захватом здания парламента. Один из самых популярных в то время лозунгов направлен против супруги экс-президента: «Органы власти должны выбираться народом, а не Мирой!»

Маленькое заведение «Мадонна Диско», принадлежащее Марко, сжигают дотла. Вечером того же дня сын сообщает своим родителям о том, что он решил уехать из Сербии. Мира, приходя в отчаяние, пытается убедить его в том, что бегство за границу – поступок неприемлемый. «Мама, многопартийность по-сербски заключается в том, что если кто-то выигрывает, то его противник должен убраться за границу. То, что они до сих пор не сварили нас в каком-нибудь котле, – это уже очень хорошо». Не желая больше бороться, Марко поспешно собирает какие-то вещи, еще даже не зная, куда он поедет. «Мое сердце было разбито», – вспоминает Мира. В этот день – пятого октября – капитулирует не только Слободан, но вообще чета Милошевичей. Руководство НАТО в ультимативной форме требует их немедленного ареста. Срок действия ультиматума истекает первого апреля.

Бой на улице Ужичка

В ночь с 31 марта на первое апреля семье Милошевичей, находящейся в своем особняке – доме № 15 по улице Ужичка, – не до сна.

Слободан пытается блефовать, заявляя, что живым не сдастся. Он, всегда умевший отыскать поддержку и в бюрократических структурах, и среди населения, не теряет надежды, что может вернуть власть.

Тремя годами раньше Слободан и Мира въехали в этот жилой комплекс, находящийся в том же районе на холме Дединье, в котором высится «Белый замок». Главным компонентом комплекса является великолепный особняк, построенный в начале XX века. В свое время он был выбран в качестве резиденции среди других зданий района Дединье – этого белградского Нёйи-сюр-Сен[282] – командующим немецкими войсками. Тито впоследствии построил рядом второй особняк – ослепительно-белый и современный – и несколько небольших домиков. Два главных строения, доминирующие над остальными, окружены роскошными ландшафтными садами, которые Тито обожал.

Мира проследила за тем, чтобы к моменту их переезда все было в идеальном состоянии, и, опасаясь, что в помещениях могли быть тайно установлены подслушивающие устройства, приказала вынести всю мебель. Рояль разрубили на дрова, которые затем сожгли в саду вместе с персидскими коврами. Один из рабочих спросил, нельзя ли ему забрать ковры себе. Охранники ответили, что ни в коем случае нельзя: распоряжения Миры не подлежали обсуждению… И вот теперь эта резиденция превратилась в своего рода маленькую крепость, которую по распоряжению нового руководства страны окружили спецназовцы.

Посредник, которому поручили договориться с четой Милошевичей, начинает переговоры не очень-то дипломатично: «Эй, Слободан Милошевич! Сдавайтесь там, внутри дома, или же вы все будете убиты!» Спецназовцы, проникнув в сады, окружающие дом, находятся уже в нескольких метрах от окон. Внутри дома царит тишина. Нападающие надеются, что Милошевич сдастся. Мария советует ему поступить иначе: «Пусть эти собаки нас убьют, если у них хватит на это мужества». Мира хочет, чтобы ее муж принял решение исключительно самостоятельно, и уходит вместе с дочерью на верхний этаж.

Половина третьего ночи. Спецназовцы в масках пытаются взять особняк штурмом. Начинается самый настоящий бой, грохочут выстрелы. Телохранителям Милошевича удается отбить две атаки. Власти присылают элитное подразделение спецназа, специализирующееся на операциях по освобождению заложников.

Когда элита спецназа окружает дом, по городу уже ползут слухи об аресте Милошевича, и это вызывает большое волнение. Вскоре перед резиденцией собирается толпа тех, кто испытывает ностальгию по прежним временам. Они громко кричат о своей преданности бывшему президенту, чем сильно мешают проведению спецоперации. Десять белградских телеканалов и все радиостанции транслируют штурм в прямом эфире. Весь город взбудоражен. Американские официальные лица начинают опасаться, что чета Милошевичей в ходе штурма может погибнуть, а это их никак не устраивает, ибо они желают, чтобы Слободана Милошевича обязательно судил Международный трибунал в Гааге. Раздается телефонный звонок. Марко, который находится за границей, наблюдает за происходящими событиями по телевизору.

– Мама, то, что они тут говорят, – это правда?

– Да, мое сокровище.

– Позаботьтесь о моей жене и моем сыне, я вас люблю.

Уверенная в том, что Слободан не рискнет ее жизнью, Мира поднимается с кресла и начинает собирать чемодан. Мария вскоре перестает сдерживать свои эмоции: «Куда, по-твоему, он должен отправиться? Сдаваться нельзя! Уж лучше умереть! Уж лучше нам всем умереть!» Слободан приходит к двум заплаканным женщинам. Решение им принято: он сдастся. Толпу, собравшуюся перед домом, вскоре разгоняют спецназовцы, решившие после нескольких часов переговоров и взаимных запугиваний приступить к штурму.

Когда в четыре часа утра первого апреля, после двадцати шести часов осады, спецназовцы врываются в дом, они видят стоящего с пистолетом в руке Милошевича, решившего сдаться. Испуганная Мира наблюдает эту сцену. Слободан, придя в себя, надевает плащ и направляется к выходу в сад. Мира молча следует за ним.

Видя, как уводят отца, Мария, которая выпила целую бутылку коньяка, «закусывая» только таблетками снотворного, и которая держит при себе аж три пистолета, пытается вмешаться. «Я увидела людей в масках и подумала, что они наемные похитители, явившиеся, чтобы насильно увезти с собой моего отца»[283]. В панике она стреляет в направлении увозящей ее отца машины, вопя «Наложи на себя руки!» Выпущенные ею пули едва не попадают в полицейских. Впоследствии Мария будет утверждать, что она просто хотела «выстрелить в небо от отчаяния». Спецназовцам остается лишь радоваться тому, что сильное алкогольное опьянение не позволило этой решительной молодой женщине оказать им более серьезное сопротивление: они обнаружили в доме настоящий арсенал, состоящий из двух бронеавтомобилей, тридцати автоматов, двух ящиков с гранатами и множества пистолетов. Слободан ведет себя спокойно. «Он меня обнял и сел в автомобиль. Он не стал в этот момент просить меня о помощи. Таков его характер», – вспоминает Мира.

Колонна из пяти машин перевозит его под охраной в главную тюрьму Белграда. Двадцать шесть часов напряженного противостояния заканчиваются крушением мира, в котором жила товарищ Маркович. Балканская Антигона становится персонажем трагедии – трагедии власти. Она терпит поражение.

Когда Слободана привозят в Гаагу, он хладнокровно заявляет, что ни в чем не виновен и что сам – без адвокатов – будет защищать себя перед трибуналом. Мира же не может оставаться спокойной, когда речь идет о жизни Слобо. «Она в бешенстве, она выражает негодование по поводу несправедливости, которую проявляют по отношению к ним, и последствий, которые эта несправедливость повлечет для их страны. Преступников и дезертиров восхваляют, а защитников народа смещают с должностей, как предателей»[284], – рассказывает друг Миры и Слободана Любиса Ристич. Мира опасается, что «они» никогда не соберут доказательств вины Слобо и что «они» поэтому попросту его убьют, чтобы не выносить позорный для них оправдательный приговор. У Миры конфисковывают паспорт, ей не разрешают навещать мужа в тюремной камере[285]. Сербская Антигона вынуждена отправиться в одиночку в изгнание, в Россию. «Возможно, он знает, где она находится, а возможно, даже и не знает», – говорит Ристич, которому Милошевич звонит в то время довольно часто.

После пяти лет пребывания в тюрьме в Гааге, в которой он лежит почти целыми днями в камере и слушает песни в исполнении американского певца Фрэнка Синатры, Слободан внезапно умирает от сердечного приступа, так и не дожив до приговора. Мира и Слобо, еще находясь у власти, никогда не задумывались над тем, что они будут делать, если все вдруг покатится в тартарары. У них не было «плана спасения». Они не видели для себя жизни друг без друга и за пределами Югославии. Когда у Миры однажды спросили, чем она займется после того, как отойдет от дел, она ответила, что представляет себе, как сидит со Слободаном где-нибудь в кафе в швейцарском городе Лугано – с мороженым в руке и с цветком в волосах[286]. «Но в какой вообще степени человек властен над своей жизнью?» – задается она вопросом, который возвращает ее к реальной действительности.

«Говорят, что за каждым выдающимся человеком стоит его возлюбленная. Ну что ж, я думаю, что это означает, что я никогда не буду великим лидером», – сказал как-то раз Милошевич Ричарду Холбруку, специальному представителю США на Балканах. Эти слова – подтверждение своей преданности женщине, пусть даже оно и сопряжено с признанием своей собственной посредственности. Милошевич и Маркович существовали, как нечто целостное. Мира начала свою жизнь сиротой и вновь осиротела в конце жизни. Эта женщина, ненавидевшая кладбища, не сможет присутствовать на церемонии последнего прощания со Слобо. Именно она, однако, выберет место, в котором навсегда упокоится тот, кто был ее спутником жизни. Его похоронят в Пожареваце под липой, в тени которой Мира и Слобо клялись друг другу в вечной любви. В день похорон отсутствующая на них Мира пришлет записку одному из близких друзей, чтобы тот прочел ее собравшимся: «Я долго ждала тебя под этой липой, а теперь ждать меня под ней будешь ты»[287].

Ким Чен Ир

Три грации Руководителя

Красная мадонна с младенцем

Пхеньян, февраль 1948 года.

Долгожданный день для семьи Ким. Проспект, ведущий к трибуне, на которой будет выступать великий революционер и освободитель страны генерал Ким Ир Сен, до отказа заполнен.

Сидя в автомобиле, его супруга Ким Чен Сук пытается успокоить своего сына Ким Чен Ира, которому через несколько дней исполнится шесть лет. Ему предстоит стоять с гордым видом рядом со своими отцом и матерью во время этого первого массового митинга освобожденной Кореи, на котором будут приветствовать новых лидеров корейского народа. Ким Чен Сук приложила все усилия для того, чтобы ее сын тоже стал участником данного триумфального мероприятия и чтобы толпа несколько раз приветствовала аплодисментами этого маленького упрямца в коротеньких штанишках.

Однако основное внимание Чен Сук уделила тому, чтобы ее муж выглядел импозантно: она почти всю ночь приводила в порядок его военную форму. Супруга сшила ее собственными руками при свете керосиновой лампы в секретном лагере, находившемся в непроходимых горах на границе между Китаем и Россией (а точнее, на горе Пэкту), – в лагере, из которого они вместе организовывали сопротивление японским захватчикам во время войны.

В начале XX века Корея была не более чем придатком японской державы, находившей в новой провинции дешевую рабочую силу для бурно развивающейся промышленности. В 1910 году этот – дающий немалые прибыли – придаток был аннексирован и превратился в один из лакомых кусочков в войне на Тихом океане. Когда Страна восходящего солнца после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки капитулирует, все мощные державы Тихоокеанского региона тут же пытаются наложить лапу на этот промышленно развитый регион посреди слаборазвитого Дальнего Востока.

В начале 1930-х годов в горах Маньчжурии – к северу от Кореи – один из народных лидеров сказал иностранным захватчикам «нет». Звали его Ким Ир Сен. Присоединившись к коммунистическим силам сопротивления японским оккупантам, он попытался объединить разрозненные и не отличающиеся строгой дисциплиной отряды, поднимающиеся то в одном, то в другом месте на борьбу против беспощадной японской администрации и против организуемых ею принудительных работ. Под натиском наседающих на повстанцев японских солдат Ким Ир Сену вскоре пришлось отступить в покрытые густыми лесами горы. Воюя плечом к плечу с самой преданной из всех своих товарищей, он в течение более чем десяти лет занимался диверсионными операциями, пока наконец не наступил этот день – день его триумфа.

Чен Сук с почти религиозным благоговением смотрит на почетный караул, выстроившийся в ожидании ее мужа. Ким Ир Сен поднимается на огромную трибуну, сооруженную на площади на берегу реки Тэдонган. Отныне площадь будет носить его имя. Чен Сук становится рядом с супругом. Дивизии солдат с винтовками с примкнутыми штыками проходят маршем перед командующим, которому они беспрекословно подчиняются. Великий командир поднимает руку в ответ на приветствие, которое дружно выкрикивает каждое из проходящих перед трибуной подразделений. Глаза его супруги, как вспоминает один из товарищей Ким Ир Сена, стоявший тогда на трибуне, «увлажняются теплыми слезами»[288].

Эта женщина, которой недавно исполнился 31 год, испытывает чувство глубокого удовлетворения. Ее сын тоже, похоже, впечатлен грандиозностью происходящего. Когда какая-то девушка наивно спрашивает маленького Чен Ира, чем он собирается заниматься, когда станет взрослым, он гордо отвечает: «Я стану командующим народной армией – как мой отец». Ким Чен Сук бросает на своего драгоценного отпрыска взгляд, исполненный гордости.

Рождение звезды

Шестнадцатого февраля 1942 года жилище Ким Ир Сена и Ким Чен Сук в военном лагере стало местом богоявления. В бревенчатом домишке с единственным окном у Чен Сук родился мальчик.

Известие о том, что у супруги великого командира родился наследник, распространяется по лагерю с быстротой молнии. Все ликуют, полагая, что счастливое будущее для страны теперь гарантировано – на небе над горой Пэкту только что зажглась яркая звезда, свидетельствующая о том, что дело великого Ким Ир Сена будет кому продолжить. Хотя Чен Сук и против распространения новости, ее товарищи не могут сдержать радости: сейчас, в суровую зиму, рождение малыша наполнило их сердца надеждой.

Когда Ким Ир Сен возвращается в лагерь, его ждет радость и всеобщее ликование. К вождю сбегаются бойцы, а вслед за ними подходит с младенцем на руках и Чен Сук. Она протягивает малыша супругу, и тот под громкие приветственные крики поднимает его, укутанного в пеленки, над головой. Однако если ты революционерка, то отпуска по беременности и уходу за ребенком у тебя быть не может. В мирное время действуют одни правила, а в военное – другие.

Однажды холодным февральским вечером в лагере начинается снежная буря. Чен Сук укутывает малыша в армейское одеяло, борясь с холодом, который в течение ночи усиливается, снимает с себя куртку, от которой «еще пахло порохом»[289], чтобы укрыть малютку. Видя, что она осталась без теплой одежды, другие девушки отряда решают ей помочь.

В тот же вечер одна из них предлагает сшить теплое покрывало из обрезков шерстяной материи, которая идет на изготовление рюкзаков. Утром несколько девушек направляются к домику Чен Сук. «Я всегда буду помнить о вашей доброте, – благодарит она товарищей. – Когда наша страна будет освобождена, мы поговорим об этом и посмеемся над этим случаем как над каким-то давнишним событием»[290]. Она заворачивает ребенка в покрывало, и все с радостью и надеждой смотрят на это новое светило, которое должно будет сделать их всех счастливыми. Чен Сук поет колыбельную:

Спи, спи крепко, мой малыш,

Расти быстро и заряжай свою винтовку,

И давай будем сражаться, ты – на фронте,

я – позади тебя,

Призывая своими криками

к национальному освобождению.

Спи, спи крепко, мой малыш,

Расти быстро и держи высоко красное знамя,

И давай будем сражаться, ты – на фронте,

я – позади тебя,

Чтобы утвердить коммунизм во всем мире.

Молодая мать пытается вести себя, как «настоящая принцесса»[291], хотя ее окружает нищета. На ее красивую кожу и привлекательные женские формы невольно засматриваются бойцы ее мужа. Ее черные-пречерные брови и очень длинные ресницы придают облику Чен Сук кротость, отнюдь не свойственную ее характеру. Ее мать была убита во время японской военной операции. Пережитое горе трансформировалось в желание отомстить. Она пошла в партизаны в возрасте пятнадцати лет, вступив в батальон, которым командовал один из самых многообещающих военачальников – двадцатилетний Ким Ир Сен.

Этого молодого командира впечатлила стойкость и решительность Чен Сук, проявленные ею, когда летом 1937 года ее арестовали за участие в партизанском движении. Ким Ир Сену запомнились слова этой малознакомой девушки, отправляющейся на очень опасное задание и полагающей, что живой она не вернется: «Не переживайте. Меня убьют, но наше движение должно существовать. Я оставляю два юаня – все мое богатство. Пожалуйста, используйте их для финансирования нашей организации»[292].

Тем не менее она для Ким Ир Сена – одна из очень юных активисток, каких вообще-то много. Военачальнику некогда обращать внимание на каждую. Он вообще очень занят. Даже когда он женится на ней, у него нет времени на романтические аспекты семейной жизни – даже в мелочах. В 1941 году он, однако, – по настоянию находящихся в его лагере девушек – соглашается позировать вместе с женой перед фотографом, чтобы тот, сделав несколько фотографий, запечатлел на них, какими были Ким Ир Сен и его супруга во времена партизанской борьбы.

«Когда она об этом узнала, то очень сильно покраснела и спряталась за спины других девушек. Они, улыбаясь, вытолкнули ее вперед, ко мне. Чтобы не упустить этот момент, одна из девушек нажала на спусковой механизм фотоаппарата. Это был, конечно, первый случай в моей жизни, когда я лишь вдвоем с девушкой позировал перед фотографом. Для меня и Чен Сук это было то же самое, что свадебная фотография […]. Я часто буду вспоминать эту весну, и я написал на обратной стороне фотографии: “Добро пожаловать в весну в зарубежной стране, 1 марта 1941 года, Лагерь Б”»[293].

Чен Сук очень сильно хочет выделиться среди других, пытаясь развивать у себя всевозможные таланты и умело используя свою красоту для того, чтобы развлекать командира отряда и прославлять подвиги его самого и подвиги его юных бойцов. Для этого она, в частности, придумывает танцы. Самое популярное ее хореографическое произведение – танец «белой чайки», посвященный двум представителям этих пернатых – брату и сестре, – которые, попав в ужасную грозу, вынуждены прервать свой полет на юг и приземлиться на пляже. В танце показывается, как они пытаются выжить, борясь с охватывающим их отчаянием и дожидаясь того дня, когда благотворное солнце прогонит зиму и приведет весну. Добавляя к движениям слова, Чен Сук пишет песню, которой должен сопровождаться этот танец:

Пытаясь улететь в южную страну, мы упали,

Мы потеряли отца и мать, и мы о них заплакали.

Если мы с тобой выживем в эту суровую зиму,

Солнце встретит нас своим желанным теплом.

Чен Сук устраивает выступления в соседней деревне, чтобы подбодрить тамошних жителей. Одна из тех, кому довелось при этом присутствовать, вспоминает: «Когда она заставляла нас репетировать, она нам говорила: “Ну, давайте! Давайте попрактикуемся в этом танце и немножечко порадуем людей, живущих там, где идет партизанская война”»[294].

Однако хорошая боевая подруга не может ограничиваться лишь тем, что разыгрывать из себя Мэрилин Монро в зоне военных действий. Ее героический путь отмечен множеством других подвигов. Узнав, что мужчины учатся прыгать с парашютом, Чен Сук предлагает девушкам заняться тем же. Первое упражнение – прежде чем и в самом деле сигануть с парашютом – заключается в том, что новичка ставят на вращающийся вокруг своей оси стул, чтобы он научился бороться с головокружением. Следующее упражнение – прыжки с высокого склона. Прыгать надо так, чтобы правильно приземлиться на ноги. Все девушки мужественно прыгают, однако Чен Сук замечает одну встревожившую ее деталь, которая никак не совместима с настоящим патриотизмом: некоторые прыгают с закрытыми глазами. Она незамедлительно одергивает малодушных. «Вы считаете, что в этой тренировке нет нужды? Подумайте о тех, кто будет находиться там, внизу, на земле, когда вы будете прыгать. Там будут ваши враги, но также еще и ваши родители, ваши братья и сестры, изнывающие под тиранией врагов. Как вы можете закрывать глаза?..» Наконец наступает день, в который группа этих сорвиголов женского пола должна десантироваться с самолета. Чен Сук подбадривает «подопечных»: «Товарищи, мы увидимся на земле!» – и прыгает первой. Мужчины ждут на земле девушек с букетами, насмешливо улыбаясь.

О жене Ким Ир Сена ходят легенды. «Я ожидала увидеть женщину с экстраординарной внешностью, – рассказывает одна девушка после первой встречи с Ким Чен Сук, – однако когда она оказалась лицом к лицу со мной, она выглядела как самая обыкновенная женщина»[295].

То агитатор, то стрелок

Чен Сук не забывает о своей главной цели – помогать удивительному командиру Ким Ир Сену освобождать Корею – страну, которую она никогда не видела, но которую считает своей. Партизанка относится к этому едва ли не с религиозным фанатизмом. Чен Сук – самая радикальная среди всех радикалов, в ее лозунгах нет места терпимости: «Предатель! Один-единственный предатель в наших рядах опаснее, чем тысяча приближающихся к нам вражеских солдат. Чтобы совершить революцию, мы должны максимально повысить бдительность по отношению к предателям».

На один из летних дней 1944 года были запланированы учения по переправе через реку. Прыгать с парашютом – этого мало: нужно уметь плавать в реке с быстрым течением. Задача эта не очень простая для солдат в униформе с оружием. Когда девушки пытаются увильнуть от участия в учениях, Ким Чен Сук заявляет: «Чтобы быть готовыми к великому делу освобождения страны, мы должны уметь пересекать не только реки, но и океаны. Плавают вообще-то обычно только мужчины, но это не должно быть неосуществимой задачей для девушек». Затем она идет к реке одна и первой входит в воду. На середине реки одна из девушек, не справляясь с волнами, начинает отставать. Чен Сук разворачивается и приближается к бедняжке, чтобы подбодрить ее в своей особой манере: «Ни в коем случае не бросай винтовки. Не бросай своего оружия. Это было бы позором для революционного солдата».

Бескомпромиссная и неутомимая, Чен Сук не ограничивается упражнениями, требующими физической силы. Она умеет добывать жизненно важные сведения и расставлять своих людей в стратегически важных местах. «Она лично проверила ширину и глубину реки Амнок, быстроту ее течения, а также определила наиболее подходящее место для того, чтобы пересечь реку туда и обратно. Затем она нарисовала схему и прислала ее нам»[296], – с удивлением вспоминает Ким Ир Сен.

Следует отметить, что Чен Сук к тому времени еще не проявила свой самый большой талант – способность очень метко стрелять. Об этом ее таланте все узнают в тот же год во время соревнований по стрельбе, организованных Ким Ир Сеном. Эти соревнования заключаются в стрельбе из винтовки поочередно по трем мишеням, установленным соответственно на расстоянии 100, 200 и 300 метров. Когда Чен Сук выходит на линию огня, ее муж дает приказ открыть огонь. Она делает три выстрела, и все три пули попадают в центр мишени. Чен Сук занимает на состязаниях первое место. Одной из девушек, спросившей у нее, в чем заключается секрет ее меткой стрельбы, она отвечает: «Я никогда не расстаюсь со своим пистолетом, ни на секунду».

Маленький Ким Чен Ир наследует от своей матери все ее таланты, в том числе и меткость. В пятилетнем возрасте он видит, как его мама стреляет в тире, и кричит, что и ему тоже хочется. Чен Сук вынимает из пистолета патрон и показывает сыну, как целиться и как нажимать на спусковой крючок. «Прежде чем ты начнешь стрелять, ты должен найти для себя достойную цель, – учит его она. – Ты должен быстро вырасти, чтобы защищать своего отца с помощью этого пистолета, а еще уважать его в высшей степени. Надеюсь, что ты станешь, как и твой отец, великим полководцем»[297].

Как-то в октябре, когда уже свирепствовала зима, отважный отряд после долгого и трудного марша останавливается в горах на ночлег. После того как все засыпают, Чен Сук спускается к ручью и, опуская ладони в ледяную воду, начинает стирать одежду своего любимого товарища. Однако не успевает она ее высушить, как поступает приказ продолжить марш. Она не может позволить себе нести в вещмешке мокрое белье командира и уж тем более не может дать ему подштанники, которые не высушены должным образом. Она расстегивает куртку своей униформы и прижимает влажное нижнее белье к груди. Начинается марш, холод тут же пронзает Чен Сук, проникая до костей. Однако она продолжает гордо идти вперед, прижимая влажные подштанники Ким Ир Сена к груди. Во время одного из привалов она с торжествующим видом подходит к мужу, держа в руках его сухое нижнее белье. Посмотрев на него, Ким Ир Сен прокашливается и говорит, что он ее об этом не просил. Чен Сук стоит перед ним с понурым видом, а он поворачивается и уходит. Сделав несколько шагов, он останавливается, оборачивается и бросает взгляд на ее руки: от стирки в ледяной воде ее пальцы покраснели, кожа потрескалась. Ему становится стыдно, к его глазам подступают слезы, но он очень быстро их подавляет.

Самопожертвование Чек Сук простирается еще дальше. О нем свидетельствуют не только покрасневшие ладони и промерзшая грудь, но и ее волосы. Супруга великого военачальника одержима идеей сохранения здоровья и обеспечения комфорта товарища командира. Накануне отъезда Ким Ир Сена в командировку она замышляет изготовить стельки, которые можно было бы положить в его обувь, чтобы ее кумиру было удобнее идти. Не имея под рукой материала, который был бы достоин касаться божественных ступней, она отрезает свои длинные локоны.

– Ого! Зачем ты их отрезала? – удивленно спрашивает одна из девушек.

– Командир готовится отправиться в дальний путь. У него не будет времени сушить свои ботинки. Как будет замечательно, если эти волосы смогут утеплить его ботинки и согреть его ступни!

Неизвестно, как отреагировал Ким Ир Сен, когда обнаружил в ботинках такие необычные стельки. Чен Сук удалось стать тенью Ким Ир Сена, частью его самого. «Она выражает все то, что есть у меня на уме и что мне хотелось бы сказать. […] Она тесно общается с людьми и прилагает большие усилия к тому, чтобы решить проблемы, которые мне хотелось бы решить»[298], – признается Ким Ир Сен.

Ее страстное желание видеть в муже «восходящее солнце» – так дословно переводится «Ир Сен» – в конце концов осуществляется. Пятнадцатого августа 1945 года незабываемая (и весьма неожиданная) капитуляция Японии становится для Ким Чен Сук событием, символизирующим завершение многолетнего периода тягот и лишений. Войска Советского Союза, вступившего в войну неделей раньше, вторгаются в ту часть Кореи, в которой поддерживают коммунистические идеи. Они беспрепятственно входят в Пхеньян и другие крупные города к северу от тридцать восьмой параллели. Сталину нужно срочно найти надежного человека, которому можно было бы доверить управление страной. В роли своего рода «охотника за головами» поручают выступить Лаврентию Берии. Кандидатура Ким Ир Сена им поначалу отвергается: русские хотели бы подыскать видавшего виды человека с представительной внешностью, а потому недоверчиво относятся к молодому (тридцатитрехлетнему) и чрезмерно амбициозному мужчине. Он не подходит прежде всего потому, что, по словам некоего дипломата, у Ким Ир Сена прическа «как у официанта в китайском ресторане»[299].

Проанализировав данные нескольких «кандидатов», Берия в конце концов выбирает все-таки Ким Ир Сена[300]. Двадцатисемилетняя Чен Сук становится женщиной номер один. Однако она отнюдь не чувствует умиротворения. Годы, которые она провела среди партизан, научили ее, что войну следует вести до полной и окончательной победы. В последующие месяцы американцы высаживаются на Корейском полуострове и создают на его южном побережье военные базы. «Похоже, что нам придется вступить с американцами в смертельную схватку», – констатирует Чен Сук.

Мечты Ким Ир Сена сбываются: Сталин вооружает недавно созданную Корейскую народную армию танками и артиллерией, снабжает грузовиками. Благодаря Сталину существенно улучшается и материальное положение Чен Сук: советский «крестный отец» Ким Ир Сена, конфискуя дома, ранее принадлежавшие японским оккупантам, передает их новым правителям страны, и Ким Ир Сену с Ким Чен Сук достается огромный роскошный особняк с бассейном.

Настает подходящий момент, чтобы обзавестись вторым ребенком. Вскоре по новому комфортабельному жилищу Чен Сук шагает маленький мальчик, которому дают русское имя – Шура. На следующий год рождается еще и маленькая девочка – Гён Хи.

Однако в 1948 году в семье происходит трагедия. Когда Шура играет возле дома, его мама на какое-то время отвлекается и… и затем находит ребенка захлебнувшимся в бассейне. Для Чен Сук удар оказался очень сильным. Вместе с этим своим ребенком она теряет и свое здоровье.

«Никто не скажет, что Чен Сук посвятила свою жизнь лично мне, – пишет ее супруг. – Даже после нашего бракосочетания она воспринимала меня как своего командира, руководителя, верховного лидера. Наши отношения были отношениями начальника и подчиненного, отношениями двух товарищей»[301].

Великая иллюзия

Пхеньян, утро 21 сентября 1949 года.

Чен Сук наблюдает, как ее муж готовится выйти из дому на встречу с трудящимися. Она помогает ему накинуть на плечо рюкзак, но при этом ее лицо искажается. Безграничная самоотверженность подорвала силы этой молодой женщины. Супруга не отрываясь смотрит на автомобиль, который увозит Ким Ир Сена прочь. Маленький Чен Ир вдруг замечает, в сколь тяжелом состоянии мама. Он – семилетний мальчик – решает, что ему следует заботиться о своей матери, и он твердо заявляет ей, что в школу не пойдет.

Чен Сук очень хорошо разбирается в детской психологии. Она быстро убеждает сына, что ей станет намного лучше, если он будет прилежно делать уроки. Чен Ир с неохотой подчиняется. Затем ребенок видит, как она, по обыкновению, вяжет шерстяное нижнее белье для мужа, однако выражение ее лица лишено былого энтузиазма, и очевидно, болезнь ее мало-помалу одолевает. «Твой отец – великий человек, – говорит она сыну, с нежностью глядя на него. – Он привел нашу страну к победе, а теперь ведет наш народ к счастью. Ты должен хорошо заботиться о своем отце».

Женщина чувствует, что ее сознание затуманивается, но находит в себе силы дать сыну еще несколько наставлений: «Ты должен быть верным нашему лидеру и бороться за его революционное дело до победного конца». После этого материнского совета она теряет сознание, и ее увозят в больницу в критическом состоянии. Тремя часами позже – в два часа сорок минут ночи – ее сердце перестает биться. На ее похороны собираются огромные толпы людей, вся страна в трауре.

Двадцать четвертого сентября боевые товарищи Чен Сук несут ее гроб к месту последнего упокоения. Колонна, начав движение по городу от здания центрального комитета партии, останавливается возле моста перед домом, где она жила. Вдоль всего пути, ведущего к Холму пионов, стоит сплошная вереница заплаканных людей.

Чен Ир со слезами на глазах навсегда прощается со своей матерью. Вернувшись домой, он бежит в комнату усопшей, но находит там в качестве памятного предмета лишь маленький пистолет, который она положила на ночной столик непонятно зачем. Он хватает его и, направив ствол себе в грудь, клянется, что будет жить только ради того, чтобы выполнить заветы матери. Воображаемый выстрел из этого пистолета – вот и весь салют по усопшей Чем Сук. Несколько дней спустя Ким Ир Сен и его дети придут на могилу Чен Сук, чтобы почтить ее память. Чен Ир держит за руку трехлетнюю Гён Хи. Он надеется, что мама поднимется из могилы, чтобы обнять и его, и его маленькую сестру. Они кладут на могилу несколько букетов цветов, а затем начинают громко всхлипывать. Их отец тоже не может сдержаться, но он все же вытирает лица детей своим платком. «Вы должны никогда не забывать свою маму. Она была замечательной дочерью Кореи. Она очень рано взяла в руки оружие, чтобы освободить нашу страну, и сражалась рядом со мной в течение более чем десяти лет. На тропинках нашей страны еще, должно быть, остались окровавленные следы ног вашей матери»[302].

Такие слова утешили бы идеологически подкованного взрослого человека, но отнюдь не ребенка. Хотя Корея и освобождена от японцев, он, Чен Ир, остался без матери. Отныне мальчик каждый вечер садится на скамейку в саду и ждет возвращения отца. Когда охранники говорят, что сыну следовало бы ждать отца внутри дома, он отвечает, что его мама обычно ждала его отца именно здесь и что он пообещал себе, что будет поступать так же, как поступала его мама, желавшая, чтобы отец был доволен.

Некоторое время спустя Гён Хи заболевает. Чен Ир, опасаясь, как бы ему не пришлось потерять еще одного дорогого для него человека, невольно пытается обратиться за помощью к маме. Повернувшись к холму, в котором покоится Чен Сук, он, всхлипывая, кричит: «Мама! Мама!» Однако холм отвечает молчанием. Чен Ир, которого считали спасителем нации и рождению которого радовался весь народ, не смог спасти свою маму – выдающуюся революционерку, которая совсем недавно стояла рядом с ним, своим сыном, на самой большой площади во время празднования освобождения страны. Чен Ир, вспомнив об этом, еще долго выкрикивает, плача, имя своей матери.

Двадцать второго сентября 1949 года официально объявляется причина смерти: «сердечный приступ». Сын бывшего премьер-министра Северной Кореи, сбежавший из своей страны, выдвигает другую версию: у Чен Сук произошел выкидыш, и затем началось сильное кровотечение. Она умышленно не вызвала врача, решив сначала дождаться возвращения мужа. Ким Ир Сен, которого, по его словам, задержали на работе важные дела, вернувшись домой, обнаружил там безжизненное тело супруги в луже крови[303]. Неутомимую Чен Сук, получается, попросту бросили умирать. Умерла ли она от безутешного горя матери, лишившейся ребенка, или же от отчаяния жены, брошенной мужем?

После возвращения на «землю обетованную» – в Корею – Ким Ир Сен пытается решать не только политические задачи. Первым делом он пытается разыскать одну из своих прежних любовниц, товарища Хан Сон Хи, с которой недолго сожительствовал во время партизанской войны. Ее в апреле 1940 года арестовали японцы, и она тогда с гордостью заявила, что она – жена Ким Ир Сена. Отыскав ее, Ким Ир Сен тайно поселяет ее в импозантный дом, находящийся в деревне неподалеку от столицы, и проявляет заботу о ней и двух детях, которых она родила от него, но которых он не захотел признавать своими[304].

Однако внимание Ким Ир Сена к этой женщине быстро ослабевает. Он ведь уже не просто влиятельный человек, а, можно сказать, бог, создатель Северной Кореи, и женщины покоряются ему одна за другой. Его «удивительно выразительная улыбка» (именно так выразился его официальный биограф[305]) соперничает по чувственности с его голосом. «Он очаровательный […]. Когда вы обедаете с ним за одним столом, он ведет себя очень щедро и радушно. Это очень красивый мужчина, если не обращать внимания на утолщение на его шее. Его голос весьма специфический: большинство людей говорят при помощи своего горла, а он говорит при помощи своего живота – как оперный певец», – вспоминает один из северокорейских чиновников, удравших за границу[306]. Для тех, кого не впечатляет этот его талант чревовещателя, у Ким Ир Сена есть еще один козырь: «Его черты лица были идеально симметричными. Он был очень привлекательным, и на левой щеке у него имелась ямочка»[307].

Его шарм заметен и далеко за пределами границ Северной Кореи. Знаменитая немецкая писательница Луиза Ринзер изрядно попотчевала европейских читательниц воспоминаниями о своих многочисленных встречах с Ким Ир Сеном. Преподнося как-то раз ему в качестве подарка букет цветов, она тихонько говорит: «Я еще никогда не дарила цветов Богу, хотя и усердно молюсь Всевышнему. Мне сейчас хотелось бы подарить вам этот букет. Я уверена, что вы его заслуживаете, потому что вы создали общество всеобщего равенства, а это было не под силу даже Богу»[308]. В ходе своей более ранней встречи с Ким Ир Сеном эта женщина – в свое время, кстати, устоявшая перед обаянием Гитлера – подарила северокорейскому лидеру кольцо, как бы навсегда связывая свою судьбу с его судьбой.

Еще в 1930-е годы Ким Ир Сен нашел для себя красавицу Хан Ён Э. Она не давала ему грустить долгими ночами во время поездки в Страну Советов на конгресс Коминтерна. Эта энергичная девушка помогает ему пересечь советскую границу, переодев его в китайского крестьянина. До самых последних мгновений жизни он будет хранить фотографию этой необыкновенной девушки, время от времени разглядывая ее влюбленными глазами и вспоминая обо всех услугах, которые она ему оказала «в силу возвышенных любовных чувств и чистой дружбы, лишенной какого-либо эгоизма»[309].

Однако ей не удалось навсегда заполнить сердце Ким Ир Сена. Ей на смену пришла Чхве Кум Сук – доброжелательная подруга, «великодушная, как мужчина, и пылкая […]. Женщина с принципами, верная делу революции. Она направила бы корабль на песчаный пляж, если бы я попросил ее это сделать»[310], – вспоминает славный командир. Она ухаживает за ним, когда его сваливает тиф. Ему нравится подражать ее «забавному» северному акценту или же подсмеиваться над ее внешностью: «Она не была женщиной, отличающейся большой красотой. Однако для меня эти женщины, находившиеся в зоне ведения партизанской войны, какими бы они ни были, казались более благородными и красивыми, чем женщины из больших городов». К сожалению, эта пухленькая подружка будущего генералиссимуса погибает во время одной из японских атак. Возможно, Ким Ир Сен в конце концов выбрал Чен Сук потому, что другие девушки, находившиеся рядом с ним, погибли, а она сумела выжить…

Через несколько недель мир вокруг Ким Чен Ира рушится: его маму, любившую отца такой чистой любовью, похоронили совсем недавно, а ее место возле Ким Ир Сена уже хочет занять другая женщина. Великий лидер в течение многих месяцев поддерживает весьма тесные отношения с молодой машинисткой, которую заметил в министерстве внутренних дел и которую по его распоряжению перевели в его канцелярию на должность его личного секретаря. Идеальная с точки зрения революционной морали семья Ким Ир Сена перестает быть идеальной.

Согласно данным советских архивов, Ким Чен Ир родился в Сибири, возле города Хабаровск, расположенного на берегу реки Амур[311]. Получается, что он родился на убогом крестьянском дворе в России, а вовсе не на заснеженной горе Пэкту. Роды у Чен Сук были необычайно долгими и болезненными, тем более что квалифицированного врача поблизости не нашлось. В конце концов – после нескольких часов мучений, когда она была уже едва не при смерти – роды у нее принял подвернувшийся русский ветеринар. Чен Ира назвали по-русски – Юрий Ирсенович Ким. Мистическое повествование о том, что он появился на свет под свист японских пуль и что в небе при этом засияла новая звезда, не более чем миф.

Его отец вовсе не был прославленным командиром народной армии, отступившей в маньчжурскую тайгу. Он был обычным командиром батальона, состоявшего из китайцев и корейцев и входившего в состав 88-й бригады Красной Армии, которой командовал Чжоу Баочжун. Сталинская администрация остановила свой выбор на Ким Ир Сене за его податливость. В те времена никому даже и в голову не приходило, что политический режим, который он установит в Северной Корее, переживет и СССР, и развал мирового социалистического лагеря. Ким Ир Сен, выступив сначала в роли освободителя страны, затем установил режим, при котором проводились безжалостные чистки и были распущены все профсоюзы и все партии, входившие в «Демократический фронт объединения Родины». Единственным неизменным светилом в этом грозовом небе для маленького Чен Ира остается преданная своему мужу Чен Сук – идеальная женщина, ставшая для него образцом материнской любви.

Бал актрисы

«Моя мать, которую я утратил в раннем детстве, была революционеркой. Как и все другие матери, она хотела, чтобы ее сын во всем преуспевал. Но ей, возможно, даже и в голову не приходило, что я стану тем, кем я являюсь сейчас»[312].

После смерти Чен Сук маленький Ким Чен Ир, семилетний ребенок, замечает, что к ним домой все чаще и чаще приходит какая-то женщина. Эта женщина – Ким Сон Э, которая работает в канцелярии отца[313] и теперь становится новой хозяйкой в его доме. В 1952 году наконец-то приподнимается завеса над характером отношений между этой женщиной и отцом Ким Чен Ира: Ким Ир Сен представляет своим близким родственникам и друзьям новую супругу. Сон Э родилась в сельской местности к югу от Пхеньяна в 1928 году. В последние месяцы жизни Чен Сук она уже работала личным секретарем Ким Ир Сена.

Ким Сон Э ненавидит Чен Ира, поскольку статус первого ребенка Ким Ир Сена, по существующим у корейцев традициям, делает из него наследника отца. Ее неприязнь к нему проявляется регулярно и выражается, в частности, в наплевательском отношении к тому, во что мальчик одет и как он питается. «Как-то раз Чен Иру приготовили торт на день рождения, на котором присутствовал его отец. Однако как только он ушел, еще до того, как ребенок успел попробовать этот торт, Ким Сон Э забрала его и отправила своим родственникам», – вспоминает один из друзей семьи[314].

Чен Ир находит пристанище у своего дяди по отцовской линии. Он не может смириться с тем, что эта злая женщина теперь является его матерью и что он – как того требует отец – должен называть ее «мамой». Не очень-то переживая по поводу такого «бегства» малыша, Сон Э через некоторое время рожает двух мальчиков и двух девочек. У Ким Ир Сена теперь уже отнюдь не один потенциальный преемник и продолжатель его великого дела.

Поклонник актрисы

В 1960 году на киноэкраны Северной Кореи после тщательных проверок компетентными органами выходит сенсационный фильм под названием «В деревне у демаркационной линии». Участие в нем новой местной Брижит Бардо – Сон Хе Рим – будоражит тысячи корейцев.

Двадцатитрехлетняя студентка последнего курса Пхеньянской артистической школы производит очень сильное впечатление, играя в фильме женщину, которая, несмотря на то, что ее муж удирает в Южную Корею, решает остаться на Родине, так как полностью доверяет правящей в стране партии. Сон Хе Рим расхваливает официальная критика, и она вскоре становится образцом Новой Женщины. Северокорейские юноши трепещут под взглядом красавицы, которая смотрит на них с экрана, и делают из нее своего идола. Повсюду слышно: «Уж чего бы хотел, так это жениться на Сон»[315].

Ким Чен Ир (которому уже 18 лет), сидя перед экраном в своем личном кинозале, тоже пришел в восторг от очаровательной Сон Хе Рим. Он не в силах удержаться и решает лично засвидетельствовать свое почтение актрисе, приглашенной на работу в «Центр создания художественных фильмов Северной Кореи» – группу амбициозных киностудий, руководимых режимом и призванных составить конкуренцию Чинечитте[316].

Являясь контролером всех кинолент, создаваемых в стране, Чен Ир проводит много времени в киностудиях и с любопытством смотрит на все, что снимается, – даже на самые незначительные эпизоды. Он настаивает на том, чтобы Сон Хе Рим села рядом с ним и чтобы их сфотографировали вместе на память. Как ни странно, кинозвезда ведет себя очень робко. «Она не умела ни красиво одеваться, ни накладывать макияж… Она даже не ходила к парикмахеру. Она сама зачесывала свои волосы назад – как хвост у петуха – и закрепляла их шпилькой», – вспоминает ее сестра в своих мемуарах[317]. Когда на киностудии появлялся Чен Ир, «она всегда за что-нибудь пряталась и ничего не говорила».

Неважно, что она предпочитала помалкивать – красота этой актрисы приводила в восторг целое поколение людей. Она высокого роста, у нее изящный силуэт, покатые плечи, красиво очерченные губы и «тоненький эффектный нос, который режиссерам всегда хотелось запечатлеть в профиль». А еще в линии ее бровей и ее туманных глазах есть что-то меланхолическое, и это делает ее лицо очень выразительным.

«Моя тетя в 1955 году начала учиться в Пхеньяне на режиссера, но ее из-за яркой внешности перевели в актрисы. В ней не было ничего вульгарного. Ее безмятежное выражение лица свидетельствовало о ее большой внутренней красоте, а аристократическая осанка привлекала к себе внимание», – вспоминает ее племянница Ли Нам Ок в своих мемуарах[318]. Однако красавица Хе Рим, привлекающая к себе столько мужского внимания, уже замужем. «Это был традиционный брак по расчету», – вспоминает Ли Нам Ок. Муж Хе Рим происходил из влиятельной южнокорейской семьи: его отец – будущий свекор Хе Рим – знаменитый писатель, переехавший во время войны на север страны. «Он был знаком с семьей моего дедушки и уже давно понял, что моя тетя не будет долго оставаться незамужней девушкой […]. Он договорился о браке, когда она была еще ребенком». Это свидетельство относительно того, что Хе Рим вышла замуж по расчету, лишено каких-либо домыслов: «Я перешла мост и стала замужней. Все, что у меня имелось с собой, – это гребень для волос». В возрасте 18 лет она перешла через реку Тэдонган и ступила на берег, на котором жили видные люди столицы. Возможно, она потому и вкладывала в своих героинь столько любовной страсти, что у нее самой в реальной жизни такой страсти не было.

Начинающая киноактриса вовсе не является для Чен Ира незнакомкой. Когда он был подростком, он захаживал в дом этого популярного писателя. Причем чтобы быть заметным, он подъезжал к зданию на мотоцикле. Однако он ни разу не сидел за одним столом с его красивой невесткой. Завершив очередные ежедневные съемки и сфотографировавшись на память, актеры и прочие участники устраивают небольшой импровизированный ужин. Сестра Хе Рим вспоминает, что Чен Ир пожирал глазами актрису: «Я несколько раз заметила, что он пристально смотрит на затылок Хе Рим. Ему, должно быть, понравилась ее застенчивость, в силу которой она пряталась на кухне или на чердаке, когда появлялся какой-нибудь незнакомец, а также ее доброта: она относилась к нему с таким почтением, как будто он был принц».

Однако этот принц не читал трудов Макиавелли, а потому тоже ведет себя по отношению к Хе Рим очень застенчиво: «Уже будучи сильно влюбленным в мою тетю, он признался ей в своих чувствах далеко не сразу». Во время праздников на киностудии он дарит телевизоры, холодильники и швейные машины всем актерам и актрисам, но только не ей. «Не было ни одного подарка, свидетельствовавшего о его увлеченности ею. Однако она знала, что они будут вместе», – вспоминает Ли Нам Ок.

Благодаря устойчивому интересу, который проявляет к Сон Хе Рим Наследник, она всего лишь через несколько лет получает титул почетной актрисы страны. Ей также даруется почетное право сопровождать Ким Чен Ира в 1968 году в Камбоджу, чтобы вместе с ним представлять на проводимом в Пномпене кинофестивале северокорейский фильм. Улыбающаяся Хе Рим – вот самый лучший из дипломатов. Благодаря ей Чен Ир производит впечатление на короля Сианука и тем самым зарабатывает себе очко в весьма азартной игре, которую он тайно ведет против мачехи, пытающейся дискредитировать его в глазах Ким Ир Сена и вырвать у него «трон», дабы усадить на него собственного отпрыска. Восторг, который вызывает у Чен Ира и Хе Рим их пребывание в Пномпене, и отдаленность этого места от зоны родительского контроля приводят к сближению между ними, в результате чего, по словам сестры Хе Рим, создается «атмосфера полной интимности»[319]. Хе Рим соизволяет отдать одну пару туфель из подаренных Наследником своей племяннице – Ли Нам Ок.

Когда они возвращаются в Пхеньян, ситуация меняется и уже никогда не будет такой, как прежде. Ким Чен Ир наконец нашел ту самую женщину, которой ему так не хватало.

За бетонной оградой

В конце следующего года Хе Рим сообщает одной из своих подруг о радостных изменениях в своей жизни: она переезжает в одну из резиденций семейства Ким. Актрису будут окружать сто человек челяди, к ее услугам восемь поваров, ее будут беречь пятьсот охранников. У подруги невольно возникает вопрос: а что произойдет с мужем Хе Рим? Хе Рим в ответ ограничивается лишь тем, что решительно заявляет: «Я тебя, возможно, уже никогда не увижу»[320]. У этой, уязвленной последней репликой актрисы, подруги уже не будет возможности глядеть на ее «красивое детское лицо, которое было не таким уж и красивым, потому что его челюсти были уж слишком квадратными, а само лицо было недостаточно овальным».

Годы 1970-е начинаются как нельзя лучше для интимной жизни Чен Ира. Он, рискуя получить нагоняй от сиятельного папы, после совершенной двумя годами ранее романтической поездки в Пномпень приложил немалые усилия к тому, чтобы соорудить уютное и скрытое от любопытных посторонних глаз гнездышко, в котором можно было бы приютить возлюбленную. Строительство «резиденции № 15» заканчивается в начале года. Залы для игр, библиотеки, семейные спальни, залы для приемов и кладовые – все это занимает в общей сложности площадь 2650 квадратных метров. Обслуживающий персонал живет рядом – в двухэтажном доме, представляющем собой своего рода пристройку. Резиденция защищена двойной бетонной оградой.

Почетным гостям в этом жилом комплексе предоставляется возможность взглянуть на аквариум высотой в три метра и длиной восемь метров. Список таких гостей составляет сам Чен Ир. Избранных счастливчиков ждет немало развлечений. Здесь имеется открытый бассейн, зал для игры в маджонг – китайское домино – и зал с рулеткой (единственное казино во всей стране). Ресторан площадью 65 квадратных метров дает Чен Иру и его возлюбленной возможность принимать пищу как в компании с друзьями, так и вдвоем – восемь поваров в любое время суток приготовят для них и легкую закуску, и блюда поплотнее. Каждый из них прошел особую подготовку, в ходе которой его научили готовить любимые лакомства старшего сына руководителя страны. На втором этаже – зал приемов, где имеется сцена для спектаклей и концертов. В этом зале можно устраивать и танцы. Высота потолка в помещениях достигает семи метров, и поэтому Хе Рим, чтобы достать ту или иную книгу из высоченного книжного шкафа, иногда приходится пользоваться лестницей.

Личная парикмахерская Чен Ира открыта у него дома круглые сутки: Наследник заботится о своей внешности. «Его рост – 165 сантиметров […]. Поскольку он склонен к полноте, он заставляет себя заниматься физическими упражнениями и уделяет особое внимание своей прическе и своей одежде. Он носит такую форменную куртку, которая позволяет скрыть его кругленькое брюшко», – делится своими впечатлениями о нем его личный телохранитель[321]. Для Чен Ира и Хе Рим наняты массажисты, прошедшие интенсивное шестимесячное обучение в Гонконге и Таиланде. Шесть шоферов готовы в любое время суток повезти их туда, куда им взбредет в голову отправиться, – например, в летнюю резиденцию. Доступ к этому месту отдыха, расположенному на высоте 2300 метров, защищен: добраться к нему можно только по пробитому в скале туннелю.

Ким Чен Ир, уже давным-давно позабывший о том, как в детстве он жил в советских военных лагерях, отнюдь не отличающихся комфортом, всецело отдается своей страсти к кинематографу, подогреваемой любовью к Хе Рим. Его готовили к армии, но он предпочитает говорить о киносъемках и фотографировании. «Я наверняка стал бы артистом, если бы родился в какой-нибудь другой семье», – частенько повторяет он сестре своей возлюбленной. Рядом с этой актрисой он находит для себя радость жизни и в течение целых четырех лет не фигурирует на официальных фото семейства Ким. В эту эпоху Ким Чен Ир предпочитает фотографироваться с Хе Рим, которая позирует в купальнике на пляже или чокается с Наследником бокалами в автомобиле. «Судя по фотографиям, они проводили время в особняках семейства Ким, разбросанных по всей стране», – вспоминает хорошо информированный родственник Ким Чен Ира[322]. Чен Ир и Хе Рим столь сильно стараются защитить свое счастье от угрозы извне и сохранить отношения в секрете, что держат все до одной совместные фотографии в закрывающемся на ключ чемодане дома у одного из своих друзей.

Это был период политического забвения Ким Чен Ира. Даже поговаривали, будто его заточили в какую-нибудь темницу под президентским дворцом.

Счастливая жизнь Хе Рим

Пхеньян, 10 мая 1971 года.

Сидя за рулем своей роскошной «Волги», Ким Чен Ир лихорадочно сигналит под окнами «свояченицы», которой его официально еще не представляли. Хе Ран, проснувшись, выглядывает в окно и различает в ночной темноте черную машину новейшей модели. Выйдя на улицу и робко подойдя к автомобилю, она видит, как опускается стекло дверцы, и узнает «зятя». «Садитесь! – громко говорит он ей. – Хе Рим родила мальчика!»[323]

Хе Ран, ошеломленная неожиданным появлением Ким Чен Ира и новостью, хорошо запомнила свою первую встречу с «внуком Неба». «Он вдруг начал говорить со мной на «ты». Его лицо было одухотворенным и излучало радость». Чен Ир, едва только сообщив счастливое известие, не может усидеть и, надавив на педаль газа, срывается с места.

Когда Хе Рим – втайне от родственников и знакомых – ложится в государственную больницу, она и Чен Ир кое о чем договариваются. Поскольку он не может войти в родильное отделение незамеченным, Хе Рим придумала, каким образом она сообщит пол ребенка сразу после того, как тот родится: она будет определенным образом включать и выключать свет в своей палате, когда Чен Ир приедет на машине под ее окно и посигналит ей фарами. Как только Ким Чен Ир по миганию света понял, что родился мальчик, он принялся разъезжать по улицам столицы, беспрерывно сигналя. «Наследнику было не с кем поделиться этой радостью. Позднее я узнала, что он поэтому сразу же приехал ко мне», – вспоминает Сон Хе Ран.

Молодой отец кладет на спину ребенка, отказывающегося спать, и – как это сделала бы мать – сюсюкает с ним до тех пор, пока он не перестает плакать. «Трудно даже и выразить словами, как он любил своего сына», – вспоминает его «свояченица». Данная сцена заставляет Хе Рим растрогаться: она знает, каким было детство Чен Ира. Она испытывает огромное сострадание к этому мужчине, выросшему без матери и без семейного тепла, и юность которого прошла под чересчур пристальным вниманием требовательного отца.

Из-за стресса, перенесенного во время родов, проходивших в очень напряженной обстановке, у Хе Рим нет молока. Она не может кормить своего малыша, а потому для маленького Чен Нама приходится найти в Пхеньяне кормилицу. В последующие годы Чен Ир ведет себя как весьма заботливый отец, он даже лично (в нижнем белье) отводит ночью свое чадо в туалет. Он также очень рано усаживает Чен Нама за стол, чтобы иметь возможность говорить с ребенком, который уже начинает фамильярно называть его «папой», хотя в Корее не принято обращаться подобным образом к главе семьи, ибо главу семьи здесь дóлжно уважать и почитать.

К появлению на белый свет «наследника наследника» Ким Чен Ир готовился заранее. Главная резиденция была увеличена с 2650 до 6600 квадратных метров. Для малыша поспешно строится персональный зал для игр площадью 1000 квадратных метров, в который затем ежегодно будут привозиться из стран Запада самые современные игрушки. Посередине зала – бильярдный стол, на стенах – экраны для видеоигр. Чен Ир очень привязывается к первенцу, обделяя вниманием Хе Рим. Он любит одевать малыша в военную форму – советскую или корейскую. У него в гардеробе есть маленькие копии формы солдата, матроса и летчика обеих держав. Прицепив ребенку на пояс саблю, он учит его отдавать распоряжения и заставляет командовать маленьким «войском», имеющимся в резиденции. На каждый день рождения Ким Чен Ир дарит ему знаки отличия, соответствующие более высокому воинскому, чем в предыдущий год, званию, и эти знаки различия прикрепляются к его курточке. Ежегодно за границу отправляются группы людей, которым ставится задача купить подарки на день рождения Чен Нама, причем стоимость подарков составляет около миллиона долларов. Десятого мая каждого года в резиденции № 15 совершается один и тот же ритуал: утром специальная бригада упаковывает и уносит все, что находится в зале для игр – одежду, обувь, часы, украшенные бриллиантами, уменьшенные копии стрелкового оружия и, конечно же, всевозможные электронные игры. Затем они приносят новые предметы, приобретенные по всему миру. Ким Чен Ир буквально лезет из кожи вон, лишь бы угодить своему ребенку, и тот очень быстро становится избалованным. Когда наступает время вырвать первый из молочных зубов, мальчик плачет так громко, что отцу приходится использовать свои таланты дипломата:

– Что я должен сделать, чтобы ты позволил нам вырвать этот зуб?

– Мне хотелось бы иметь такую машину, как у тебя.

Если Чен Нам чего-то хочет, его желание исполняется: на следующий день Ким Чен Ир дарит сыну «Кадиллак» темно-синего цвета. У семьи Чен Ира вообще-то имеется довольно большой парк автомобилей: несколько «Мерседесов-450» различных цветов, несколько «Кадиллаков», «Роллс-Ройс» и «Мерседес-600», а также «Мерседес» для Чен Нама и «Мерседес» для Сон Хе Рим.

Тем не менее в резиденции так грустно и одиноко, что порой это очень трудно вынести. Хе Рим просит разрешения поселить здесь свою мать, сестру и двоих детей сестры, чтобы не чувствовать себя изолированной от внешнего мира. Кроме того, Чен Наму в возрасте двух лет лишь каким-то чудом удалось остаться в живых после пищевого отравления, а потому будет отнюдь не лишним, если за ним станут приглядывать несколько пар глаз. Вскоре в резиденцию и в самом деле привозят мать Хе Рим, и та всячески пытается подбодрить свою дочь, которой такое ее полулегальное существование сильно давит на психику и нарушает душевное равновесие. «Чтобы сохранять все в тайне, Чен Нама растили внутри семьи и никогда не показывали посторонним», – вспоминает Сон Хе Ран, которой вскоре поручают воспитывать ребенка. Единственное место, куда разрешается возить мальчика, – в больницу, да и то в обстановке строжайшей секретности: окна автомобиля закрыты матерчатыми шторками. Для ребенка организуются занятия: его заставляют учить корейский и русский языки, математику, историю, а также обучают игре на фортепьяно. Не забывают приобщить к учению его выдающегося дедушки. Такое обращение Ким Чен Ира со своим сыном вызвано исключительно большой любовью к нему.

После прибытия в резиденцию «подкрепления» в лице матери и сестры Хе Рим обстановка становится менее напряженной. Ким Чен Ир принимает пищу «в кругу семьи». Он внимательно слушает, как родственники рассказывают о прошлом и видах на будущее, и постепенно завоевывает их симпатии. «Наша мама полагала, что Ким Чен Ир – простодушный и ласковый человек, не способный причинить какого-либо вреда бедняку», – вспоминает Хе Ран. Впервые в жизни его оценивают не как будущего руководителя государства и не как сына великого полководца: эти женщины, проникнувшись к нему симпатией, оценивают его, исходя из его личных качеств. Они считают его щедрым, весьма обаятельным и внимательным.

Чен Ир и Хе Рим проводят следующий год в обстановке безмятежного счастья. Бывают, правда, и курьезы. Отправившись как-то раз утром на целый день на охоту, Чен Ир всего лишь через несколько часов возвращается и еще с порога кричит: «Дорогая, дорогая! Произошел несчастный случай!» Он подходит к телефону. Хе Рим, стоя поодаль, не решается спросить, что случилось. «Это больница «Намсан»? Соедините меня с гинекологическим отделением… Она родила? С малышом все в порядке? А с матерью? Они живы?» Хе Рим не на шутку пугается: неужели Чен Ир на автомобиле сбил беременную женщину? «Дорогая, они живы!» – восклицает Чен Ир, ища взглядом возлюбленную, но та уже выбежала из комнаты, перепуганная ужасными предположениями, которые у нее возникли. «Вот ведь негодяи! Им следовало мне сказать, что сейчас период рождения детенышей у оленей! Они должны были меня предупредить, что охотиться сейчас запрещено!» – громко возмущается Чен Ир. Хе Рим наконец осознает, что он ранил не человека, а животное. «Стрелял я! После того как я нажал на спусковой крючок, олениха упала и не смогла побежать прочь… Было уже слишком поздно…» Чен Ир, стыдясь своего поступка, приказал гинекологическому отделению одной из пхеньянских больниц принять у животного преждевременные роды (в Северной Корее тогда еще не было ветеринарных клиник).

И Чен Ир, и Хе Рим принялись смеяться над тем, как оба перепугались. У этой парочки имеются свои секреты, которые чаще всего проявляются в манере друг друга смешить. Хе Рим очень робкая, однако умеет выступать перед Чен Иром в роли шута, и особенно хорошо ей удается кого-нибудь пародировать. «Я иногда не понимала, почему они вдруг оба начинали хохотать, подмигнув друг другу или просто пожав плечами», – вспоминает сестра Хе Рим. Когда выходит новый фильм, но они не могут посмотреть его вместе, Чен Ир возлагает на Хе Рим «обязанность» посмотреть его самостоятельно и затем поделиться с ним впечатлениями. Он хочет знать ее мнение относительно всех аспектов: место съемок, игра актеров, музыка. Мнение Хе Ран касательно этой парочки – однозначно: «Они были созданы друг для друга. Если бы они были обычной семейной парой, у них была бы очень счастливая жизнь».

Однако счастливая жизнь Чен Ира и Хе Рим за высокими стенами резиденции будет продолжаться недолго: к ним в дверь уже стучит большая политика. За пределами резиденции № 15 начинают догадываться, что Ким Чен Ир живет за внушительными бетонными стенами отнюдь не один. Несмотря на то что он и безумно влюблен в Хе Рим, он не может представить ее отцу и тем самым подвергнуть ее большому риску. При прежнем политическом режиме сожительство мужчины и женщины без брака разрешалось, а вот теперь это строжайше запрещено. Сейчас «священные брачные узы» всячески восхваляются и идеализируются, и супружеская верность считается одним из главных положительных качеств человека. Вопреки усилиям Ким Чен Ира самая большая тайна Северной Кореи постепенно перестает быть тайной. Секретные агенты выслеживают маленькое семейство, и начинают бродить слухи относительно того, куда же это исчезла с экранов подававшая большие надежды киноактриса. «Моя тетя была кинозвездой, пока не покинула мир кино в 1968 году. После этого, когда кто-то произносил ее имя, в ответ всегда говорили: “Tc-c! Не упоминайте о ней!”» – вспоминает Ли Нам Ок.

Ретивая мачеха

Положение Сон Э с годами упрочнилось, круг ее родственников расширился. «Ким Чен Ир часто спорил со своим братом Ким Пхен Иром, который был у Ким Ир Сена любимцем. Кроме того, он неизменно отказывается относиться к Сон Э как к матери. Он, бесспорно, почитал Ким Ир Сена как «Солнце в Небе», однако за его спиной пытался прибрать побольше власти к своим рукам»[324], – вспоминает его телохранитель. Хитрая мачеха Ким Чен Ира не участвовала в движении Сопротивления (а участие в нем – необходимое условие для того, чтобы иметь шанс сделать себе политическую карьеру в Северной Корее), однако это ее не смущает: она тоже попытается захватить власть. «Являясь супругой Ким Ир Сена, Сон Э была в стране человеком номер два, и, начиная с 1960-х годов, ее влияние было значительным», – отмечает Ли Нам Ок.

Напористая мачеха становится главой Демократического союза женщин. Она организовывает собственные политические встречи и митинги, поначалу ограничиваясь вопросами, относящимися к женщинам, а затем уже затрагивая и различные политические проблемы. «Постепенно формируется культ ее личности: появляются подписанные ею книги, она посещает заводы и различные организации без своего мужа», – рассказывает Ли Нам Ок. По мере того как она все чаще и чаще выступала с различных трибун, статус некогда весьма почитаемой матери Ким Чен Ира постепенно понижался, а статус Сон Э и ее кровных родственников повышался.

Между приверженцами Сон Э и приверженцами Чен Ира начинается напряженная борьба, в ходе которой далеко не один чиновник полетит со своего поста. Когда председателя Кабинета министров отстраняют от власти, Сон Э пользуется возникшим политическим вакуумом и становится своего рода вице-премьером при своем муже. Используя имеющиеся в ее распоряжении методы марксистской пропаганды, она организовывает распространение сборника цитат из произведений Ким Ир Сена среди членов партии. Сон Э сравнивают с Цзян Цин – могущественной супругой Мао Цзэдуна. Ким Ир Сен, чувствуя, что между его второй женой и его старшим сыном нарастают разногласия, вскоре показывает, на чьей он стороне: «Слова Ким Сон Э должны восприниматься как мои слова»[325]. Топор войны теперь выкопан.

В августе 1971 года не где-нибудь, а в официальной газете Трудовой партии Кореи на первой странице появляются две раздельные фотографии Ким Ир Сена и его жены в связи с их визитом к королю Сиануку. Тем самым подчеркивается разделение власти в стране между двумя супругами. Чен Ир, являясь секретарем Трудовой партии Кореи, отвечающим за пропаганду, реагирует на возвышение Сон Э сдержанно, но прямолинейно. «Товарищ Ким Чен Сук заботилась о вас еще во времена сопротивления японской оккупации и скончалась после освобождения, а потому именно с нее должны брать пример корейские женщины, – заявляет он Ким Ир Сену. – Идеализировать следует ее, а не Ким Сон Э»[326]. Функционеры Демократического союза женщин, однако, теперь уже имеют статус, равный статусу членов Центрального комитета Трудовой партии Кореи, и во время собраний, устраиваемых Великим Вождем, имеют право сидеть в президиуме. Их начальница требует от мужа построить новое здание, которое было бы достойным вместить руководящие органы возглавляемой ею организации.

Последний этап ее «возведения на престол» – самый рискованный: она пытается полностью удалить Чен Сук из всех пропагандистских материалов. Сон Э начинает с того, что снимает все портреты этой мужественной девушки-бойца, висящие на стенах домов в столице. Затем льстецам, пропагандирующим легенду о героической матери и дополняющим ее новыми выдумками, предлагается больше этого не делать. В дополнение к этому она решает урезать привилегии, имеющиеся у бывших бойцов антияпонского Сопротивления: предоставляемое им государством пособие уменьшается, а их роль в обществе снижается до уровня обычных солдат. Она привлекает двух своих братьев к работе вместе с ней, и они устраивают настоящее damnatio memoriae[327] – уничтожение всех упоминаний о сопернице Сон Э. Этого ее сын Чен Ир не выдерживает: он называет Сон Э и ее детей «лишними ветками». Вынужденный из уважения к отцу не делать резких публичных заявлений, он находит архимедову точку опоры, позволяющую ему «свалить» зарвавшуюся супругу вождя. «Его довод состоял в том, что власть должна концентрироваться в руках одного человека», – вспоминает Ли Нам Ок. Ему удается убедить в этом своего отца, и в феврале 1974 года его официально провозглашают преемником Ким Ир Сена.

Время для перехода в контрнаступление пришло. Сторонники молодого – тридцатидвухлетнего – Ким Чен Ира организуют целую серию разбирательств, посвященных злоупотреблениям всех тех, кто входит в окружение его мачехи, и в первую очередь ее братьев. В июне проходит съезд Трудовой партии Кореи, на котором всех самых верных приверженцев Сон Э изгоняют из партийных рядов, а ее собственный статус понижают. Она сделала для себя должный вывод: годом позже она, выступая публично, говорит, что Чен Сук – «невидимый революционный коммунист и выдающийся деятель». Затем сын «Дорогого Руководителя» начинает кампанию по восстановлению памятников, посвященных его покойной матери. В ее родном городе, в столице и в местах, где она сражалась, вскоре появляются статуи и бюсты Чен Сук – героической участницы Сопротивления. Сон Э даже приходится лично открывать музей, посвященный ее сопернице.

Отец Чен Ира не был верен Чен Сук, но сын революционерки сумеет добиться, чтобы память матери чтили, и поможет ему в этом верный союзник Чен Сук – ее дочь. Гён Хи, как и Чен Ир, с детских лет то и дело вспоминала тот ужасный день 1949 года, в который она вместе со своим братом положила несколько букетов на могилу их дорогой матери. Сестра Чен Ира, двадцатишестилетняя женщина, унаследовала от своей матери непреклонность, а от отца – запальчивость характера. «Он был ближе к ней, чем к кому-либо другому, – вспоминает его охранник. – Когда братья Ким Чен Ира приходили его навестить, он говорил своим охранникам, чтобы те сказали, что его нет. Однако когда приходила Гён Хи, он звонил своим телохранителям и говорил немедленно ее к нему пропустить. […] Будучи обычно довольно эмоциональным, он никогда не выражал ни малейшего неудовольствия, если Гён Хи приходила в его кабинет или приезжала к нему в какую-нибудь резиденцию без предупреждения».

В апреле 1972 года, когда празднуется шестидесятилетие Ким Ир Сена, устанавливается строгий ритуал поклонения Великому Вождю: все высокопоставленные чиновники и военачальники приходят поклониться и подать ему бокал некрепкого и подсахаренного алкогольного напитка. Когда очередь доходит до его дочери, она сначала кланяется своему ласковому отцу, а затем вдруг начинает громко всхлипывать. На некоторое время среди присутствующих воцаряется гробовое молчание, а затем один из них, выйдя из охватившего его оцепенения, спрашивает у Гён Хи, почему она плачет. Гён Хи, перестав всхлипывать, отвечает: «Потому что моя мама покинула нас и не может увидеть это празднество». Затем она начинает взывать к небу, произнося имя Чен Сук. Глядя на эту трогательную сцену, женщины-ветераны, когда-то сражавшиеся вместе с Чен Сук, тоже пускают слезу, и вскоре уже и их мужья и даже сам Великий Вождь начинают плакать так, что выливается целое «море слез»[328]. Чен Ир пытается успокоить свою сестру, но та предпочитает просто отойти в сторону.

Идеолог режима – Хван Чжан Ёп – частенько наталкивается на своеволие детей Ким Ир Сена. Этому местному Геббельсу, приложившему руку к созданию учения «чучхе», соединяющего в себе самые жесткие базовые положения марксизма-ленинизма и радикальную теорию автаркии и самодостаточности, реализация которой на практике привела к изоляции страны от остального мира, приходится понервничать, общаясь с упрямой сестрой Чен Ира. Гён Хи познакомилась в университете имени Ким Ир Сена с молодым человеком, который, как и она, изучает экономику. О возникшем между ними не очень-то невинном флирте становится известно «Дорогому Руководителю», запрещавшему ей общаться с теми, кто не входит в круг достойных доверия людей, который он сам и определяет. Сильно разгневавшись, Ким Ир Сен тут же требует от дочери разорвать все отношения с этим «чужаком», и поручает Хван Чжан Ёпу проконтролировать, будет ли выполнена его воля. Однако Гён Хи знает, на кого ей следует надавить.

«Как-то раз она пришла ко мне в мой кабинет и начала бурчать, спрашивая у меня, почему я вмешиваюсь в ее личную жизнь. Я до этого всегда считал, что она все еще маленькая девочка, однако данный случай заставил меня понять, что она очень решительная и умная. Поэтому я встретился с ее дядей, чтобы поговорить о ней. Он с досадой сказал мне, что Гён Хи такая своевольная, что даже ее брат Ким Чен Ир не в состоянии ее контролировать. Я тогда понял, что не смогу воспрепятствовать тому, чтобы они вскоре снова встретились, и, как я и предполагал, они в конце концов поженились»[329], – вспоминает Хван Чжан Ёп в своих мемуарах.

Дерзость Гён Хи и безусловная взаимная поддержка, существующая между нею и Чен Иром – двумя отпрысками Чен Сук, – помогли ей настоять на своем. Она нашла свою любовь, осознанно пойдя наперекор отцу и вызвав его гнев, однако она рассчитывает сохранить хорошие отношения с Чен Иром и оградить его от самой большой опасности – женщин.

Месть отца

«Отношения между Ким Чен Иром и Ким Гён Хи очень тесные. Эти двое – двойная упряжь северокорейской политики. Он относится к ней не столько как к своей младшей сестре, сколько как к своему коллеге в системе власти», – считает президентский охранник.

Сон Хе Рим хотя и обладает всеми талантами, позволяющими сделать Ким Чен Ира счастливым, имеет недостаток, который вряд ли простит Ким Ир Сен – Великий Полководец и основатель династии Ким: она замужем, и у нее уже есть дочь.

В течение трех лет Чен Иру удавалось скрывать от отца существование самого молодого представителя этой династии – маленького Чен Нама, плода его романтической любви. Поскольку уже не за горами то время, когда Чен Ир сменит на посту главы государства своего отца, ему, раздираемому жаждой сладкой жизни и идеологической чистоты, становится в тягость собственная самоизоляция от внешнего мира. Пытаясь прийти на помощь брату и горя желанием прогнать куда-нибудь подальше женщину, из-за которой он рискует себя опорочить и тем самым поставить крест на династии, Гён Хи однажды предлагает Хе Рим такой «уход со сцены», который, по мнению Гён Хи, был бы «почетным».

– Вы старше моего брата, и, более того, вы замужем, а потому вам нужно уйти. Я займусь Чен Намом, и я обещаю вам, что вы будете хорошо обеспечены материально.

– Я никогда этого не сделаю. Это мой сын. Я никогда не отдам вам своего сына.

Хе Рим, чувствуя, как у нее сжимается горло, и пользуясь тем, что Чен Ир не может объявить официальные розыски ее, Хе Рим, и Чен Нама, решает сбежать из резиденции вместе со своим сыном. Она и раньше угрожала Чен Иру: «Я сумею вырастить Чен Нама сама. Я никогда не отдам его твоей сестре. Если потребуется, я принесу Чен Нама к своему свекру на спине и скажу ему всю правду»[330]. Ким Чен Ир попытался ее успокоить и сказал, что подходящий для этого момент еще не наступил. Видя, что она упрямится, он даже прибегнул к своему специфическому приему убеждения – заявил, что, если она будет настаивать, он ее убьет. Хе Рим все же убегает вместе с сыном, однако ее находят всего через несколько часов и привозят обратно.

Давление, оказываемое на нее властной сестрой Ким Чен Ира – настоящей «железной леди» – становится уж слишком сильно. Хе Рим не может выносить инквизиторского тона, которым она разговаривает с ней, когда приходит в гости, и начинает испытывать сильное волнение, которое мучает ее даже ночью. Ей все чаще снятся кошмары. От хронического недосыпания она становится едва ли не одержимой. С ней случаются истерики, во время которых она кричит своим гостям: «Меня могут выкинуть отсюда в любой момент! Они когда-нибудь отнимут у меня Чен Нама!» Диагноз, который ставят врачи, однозначен: она страдает от депрессии и неврастении.

Сохранять все в тайне становится очень тяжело, однако если тайна раскроется, это даст Сон Э хорошие козыри против пасынка. «Старший сын Ким Ир Сена пошел против социальной революции своего отца. Существовала также опасность, что мальчика могут убить, или что Сон Э захочет забрать его к себе, чтобы воспитывать самой. Чен Ир не хотел давать своей мачехе ни малейшей возможности пошатнуть его положение или причинить какой-нибудь вред его сыну», – вспоминает Ли Нам Ок. Вмешательство родителей кладет конец этому неустойчивому равновесию: Ким Ир Сен и Сон Э требуют, чтобы Чен Ир женился. Мужчина не может править государством в одиночку, ему нужна первая леди и официальный наследник.

Хе Рим, понимая сложившуюся ситуацию, готова пожертвовать собой и советует Чен Иру выполнить данное требование. Однако как-то раз, когда она прогуливается по саду со своим сыном на спине, Гён Хи приходит забрать брата manu militari: ему надлежит встретиться с будущей супругой – той, которую выбрал для него его отец. Чен Ир знал, что это произойдет именно в этот день, но не решился рассказать об этом Хе Рим. Однако он уже лег поспать (возможно, не без задней мысли), а потому в ответ на требования сестры пойти с ней просто поворачивается к ней спиной. «Пойдем, брат, пойдем», – продолжает настаивать Гён Хи, пытаясь силой вытащить Чен Ира из кровати. Хе Рим, полагая, что предстоящий брак по расчету ничего не изменит в отношениях между ней и Чен Иром, спокойно смотрит, как Гён Хи уводит Чен Ира. «Хе Рим, которая была податливой и бесхитростной, долго выдержать не смогла. Бессонница, невроз, истерики… Наша мать увезла ее в Москву на лечение», – вспоминает ее сестра. Во время пребывания Хе Рим в советской столице Чен Ир организовал все наилучшим образом: ей были предоставлены две квартиры, группа охранников и доступ ко всем медикаментам, какие только имелись в клинике. Не успела она сообщить Чен Иру, что носит их второго ребенка, как у нее резко ухудшилось состояние здоровья, и нормальное развитие плода нарушилось. У Хе Рим произошел выкидыш, и ей пришлось затем пролежать в больнице целых два месяца.

Ким Чен Ир тем временем делает первые шаги в качестве мужчины, «женатого» на идеологически подходящей для него женщине, которую подобрал Великий Полководец. Эта женщина работает машинисткой в Центральном комитете Трудовой партии Кореи. Зовут ее Ким Ён Сук. «Она – красивая девушка из сельской местности, навязанная его отцом. […] Ничтожная девушка, которая приходила жаловаться, когда Ким Чен Ир разозлился из-за того, что от нее пахнет навозом», – вспоминает один бывший партийный функционер. Вскоре у молодоженов рождается дочь. Ким Ир Сен игнорирует все то, что касается бывшей сожительницы и сына Чен Ира[331]. Он как будто мстит Хе Рим за то, что она украла у него его сына. Известие об этом очень сильно ранит сердце несчастной женщины, и ее здоровье непоправимо ухудшается.

Ким Чен Ир и его жена поселяются в резиденции № 16. «Это двухэтажное здание с садом, фонтаном, прудом и оборудованием для отдыха. Хотя здание выглядит как незатейливая симпатичная постройка, подвал в нем построен очень прочно и оборудован тайным подземным ходом, ведущим наружу», – вспоминает телохранитель. Беспрепятственно туда зайти не мог никто: безопасность обеспечивали около 180 охранников. «Ким Чен Ир жил там со своей женой Ким Ён Сук. Официально это была его главная резиденция, но он приезжал туда нечасто. Его настоящая жена жила в другом месте», – вспоминает все тот же телохранитель.

На протяжении целого десятилетия Сон Хе Рим периодически подолгу находилась в Москве, где проходила курс лечения. Одиночество сыграло свою роль: у нее возникают неконтролируемые неврозы, и она, лежа ночью в постели, ни с того ни с сего кричит, как сумасшедшая. Еще она часто бредит и ругает при этом новую супругу своего мужа. В своей комнате она повесила портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Иногда она начинает разговаривать с портретом последнего: «Бабник! Я помню о том, что мне сделала Гён Хи! Если ты ее так сильно любишь, живите только вдвоем друг с другом – брат и сестра!»

Состояние ее здоровья ухудшается настолько, что она составляет завещание и передает его своей сестре. Чен Ир присылает ей деньги и продукты питания и направляет к ней телохранителей, которые должны обеспечить ее безопасность. Она покидает больницу в Москве только для того, чтобы посетить больницу в Пхеньяне. Чен Ир приезжает туда ее навестить и часами смотрит на нее. Возлюбленная замыкается в себе, и он не в силах что-то изменить. Трагедия, которую переживает Хе Рим, угнетает Чен Ира.

Идеолог Хван Чжан Ёп вспоминает, что среди северокорейских студентов, отправленных в Москву, стал расползаться слух о том, что настоящая жена Ким Чен Ира якобы удрала из Северной Кореи и теперь находится в советской столице, где ее лечат в какой-то больнице. Этот слух заставляет Чен Ира не на шутку разозлиться. Пытаясь держать свою личную жизнь в строжайшей тайне, он заставляет регулярно допрашивать студентов, возвращающихся в Северную Корею. Тех из них, кто говорит, что что-то слышал об этой измене, казнят[332]. Однако каждый раз, когда Хе Рим приземляется в аэропорту Сунан, Чен Ир приезжает ее встречать.

Годы болезни возлюбленной Чен Ира кардинально изменили его характер: «Ложась спать в одной комнате только лишь с Чен Намом, словно вдовец, он никогда не покидал нашу резиденцию с начала 1970-х годов, когда Хе Рим начала летать в Москву по несколько раз в год», – вспоминает Сон Хе Ран. Его отношение к женщинам теперь насмешливо-циничное. В феврале 1978 года он заявляет Хе Рим, приехавшей на празднование его дня рождения, что «женщина – это существо, которое заботится о детях и выполняет работу по дому»[333].

«Ким Конг»

Чен Ир год за годом все больше и больше злится на женщину, которая его… бросила. Его бывшая тайная любовь бросила его, впав в безумие и тем самым сделав «сиротами» и его самого, и северокорейский кинематограф. Хе Рим была для него благодарным слушателем, с которым он делился своими самыми сокровенными мыслями относительно кинематографа, а потому без нее создался вакуум, который нужно побыстрее заполнить. Чен Иру необходимо найти если не новых любовниц, то по крайней мере новую «родственную душу», которая разделяла бы его взгляды на кинематограф. Надо сделать так, чтобы Хе Рим забыли зрители, и затем устроить по ней траур. Как это осуществить – вполне понятно: его кинематограф нуждается в новой звезде, вместе с которой он реализует свою мечту снимать фильмы не хуже южнокорейских.

Четырнадцатого февраля 1978 года самая популярная южнокорейская актриса – пятидесятидвухлетняя Чхве Ын Хи – участвует в съемках фильма в Гонконге. Сыграв более чем в семидесяти фильмах, эта бывшая супруга знаменитого режиссера Син Сан Ока пытается использовать Гонконг – азиатскую столицу кинематографа – для того, чтобы снова заявить о себе. Ее там похищают какие-то таинственные люди в масках. Двумя днями позже – шестнадцатого февраля – в комнате в одном из домов Пхеньяна, где находится похищенная актриса, звонит телефон.

– Госпожа Чхве, это Ким Чен Ир. Чем вы сейчас занимаетесь?

– Я почитала книгу, а теперь собираюсь вязать.

– Вы не могли бы приехать ко мне? Я пришлю за вами машину менее чем через час. (Чен Ир говорит торжественно, слегка пьяным голосом.)

– А в связи с чем?

– Вообще-то сегодня мой день рождения. Мы не готовили ничего грандиозного, но соберется вся семья… Приезжайте.

Чен Ир встречает актрису у входа в свою резиденцию: «Госпожа Чхве, как вы себя чувствуете? Я слышал, что вам уже лучше…» После того как ее – южнокорейский аналог Хе Рим – по его распоряжению похитили среди бела дня с применением силы, Чен Ир очень обеспокоен состоянием ее здоровья. Он старается быть любезным и обращает внимание даже на самые незначительные мелочи.

– Госпожа Чхве, это – одежда, которую сшили по моему распоряжению для вас. Она очень красива. Корейская одежда идет вам больше всего.

– Спасибо. Вы делаете мне изысканные комплименты.

– У вас есть какие-нибудь проблемы? Если есть, не стесняйтесь, скажите мне об этом.

– Нет, никаких проблем. Наоборот, вы так доброжелательны, что я даже не знаю, как вас благодарить.

– Хм… В самом деле? Я не делал ничего особенного.

– Дорогой руководитель…

– Ну же, говорите.

– Мне искренне жаль говорить об этом в такой радостный день, но… не могли бы вы отправить меня домой? У меня ведь есть семья и семьсот студентов, которых я должна обучать. Я так много думаю о том, сколько у меня там незаконченных дел, что не могу ночью заснуть…

– Да, я вас прекрасно понимаю, но вам придется немножечко потерпеть. Ситуация скоро изменится.

Чхве Ын Хи, будучи продюсером и преподавателем в прославленной школе кинематографического искусства, является весьма желанным союзником для такого признанного деятеля киноискусства, каким считает себя Ким Чен Ир. Ее, конечно, приглашают не для того, чтобы она украсила своим присутствием празднование дня рождения будущего руководителя Северной Кореи, а для того, чтобы она помогла ему создать киноиндустрию, сопоставимую с киноиндустрией Голливуда. Чхве Ын Хи чувствует себя на праздновании дня рождения Ким Чен Ира как в плохом научно-фантастическом фильме. «Познакомьтесь с моей супругой. Дорогая, это госпожа Чхве. Поздоровайся с ней». Хе Рим, безмолвно присутствуя при этой сцене, видит южнокорейское подобие самой себя и пытается вежливо улыбаться. Две кинозвезды впервые в жизни оказываются рядом. Однако Чен Ир знакомит с Чхве Ын Хи не Хе Рим, а Ким Ён Сук – свою законную супругу, которую подобрал для него отец. Супруга эта стоит рядом с Чен Иром в платье, расцветка которого – яркие цветы на черном фоне. «Спасибо за то, что пришли», – говорит она Чхве Ын Хи. Затем, повернувшись к Чен Иру, она бормочет: «Я не знаю, что мне делать… Вы организовали все так внезапно…» Чен Ир знает, что сказать в ответ: «Так ведь госпожа Чхве – случай особый. Она пришла на правах члена нашей семьи…»[334]

Чен Ир использует все имеющееся у него обаяние для того, чтобы задобрить свою пленницу, которая еще толком не знает, что ее ждет. Ее присутствие на праздновании его дня рождения официально предусмотрено не было. Однако Чен Ир, опьянев, внезапно решил пригласить и ее. Ён Сук ходит туда-сюда, следя за тем, чтобы многочисленных гостей хорошо обслуживали. Гвоздем программы является живой карп, из которого повар делает суши, вырезая куски мяса из еще трепещущего тела. Комментируя жестикуляцию своей супруги, Чен Ир, чтобы разрядить обстановку, пытается шутить в женоненавистническом стиле: «Она не умеет себя вести. […] Вот ведь деревенщина!» А еще он рекомендует своей супруге сходить вместе с гостями в баню: «В следующий раз, когда ты пойдешь принимать гидромассажную ванну, возьми с собой госпожу Чхве, у нее тоже хрупкое сердце».

Вернувшись в свое жилище, Чхве Ын Хи наконец узнает, что Ким Чен Ир для нее приготовил: в ее комнате установлен телефон красного цвета, по которому она может звонить ему напрямую, минуя секретаря. При этом он заявил, что актриса может звонить ему, когда захочет, – в любое время суток. После этого первого обмена любезностями Чен Ир посылает к своей пленнице одного из своих приближенных, чтобы тот вручил ей от его имени несколько подарков. Этот посыльный, доброжелательно улыбаясь, приносит косметические изделия «Шисейдо», а также бутылку шампанского и бутылку коньяка. Несколько дней спустя, придя к Чхве Ын Хи лично, Чен Ир произносит фразы, которые действуют на госпожу Чхве отнюдь не успокоительно.

– Госпожа Чхве, вы спите с открытой дверью?

– Я просто не знала, как ее закрыть.

– Правда? Это нужно делать вот так. Не забывайте закрывать дверь перед тем, как ложитесь спать.

Вскоре Ким Чен Ир объяснит своей гостье, зачем ее сюда привезли. Он интересуется ее мнением обо всех снимаемых в стране кинофильмах, а также о цирковых представлениях и театральных постановках. «Везде, куда он приезжает, имеется оборудованный кинозал, и он каждый вечер смотрит фильмы, которые берет из кинематографических архивов. В списке, состоящем примерно из 1000 страниц, отмечено, есть ли дублированные или переведенные на корейский язык версии. Половина из них была дублирована или переведена специально для него», – рассказывает Чхве Ын Хи. В стране, в которой правит «Дорогой Руководитель», кино не является ни развлечением, ни – тем более – удовольствием. Кино – политический инструмент, при помощи которого создаются мифы о семействе Ким.

Чен Ира прежде всего интересует мнение Чхве об одном из снимаемых кинофильмов, который называется «Море крови» и в котором говорится о массовых казнях, совершавшихся во время японской оккупации. Этот фильм считается одним из «пяти классических революционных произведений Северной Кореи». Госпожа Чхве советует Чен Иру добавить «романтики». «Сделайте из него красивый фильм, когда приедет режиссер Син Сан Ок». Эти слова Ким Чен Ира действуют на Чхве Ын Хи, словно внезапный оглушительный раскат грома. Что будет делать ее бывший супруг в Северной Корее? В июле 1978 года – через несколько месяцев после ее исчезновения – Син Сан Ок приехал в Гонконг, чтобы выяснить, куда она пропала. Увидев в этом возможность объединить двух талантливых деятелей кино, Ким Чен Ир приказывает выкрасть заодно и этого – чрезмерно любопытного – бывшего мужа Чхве Ын Хи. Взбодрившись после своего заявления о предстоящем приезде Син Сан Ока, Ким Чен Ир предлагает Чхве Ын Хи принять участие вместе с ним, Чен Иром, в политическом мероприятии.

– Госпожа Чхве, вы хотите участвовать вместе со мной в следующей встрече «Север-Юг».

– Э-э… А когда это будет?

– Скоро.

– И что я там буду делать?

– Будет очень здорово, если вы выступите с речью о превосходстве нашей социалистической родины над Южной Кореей. У вас ведь много поклонников в Южной Корее, да?

Госпожа Чхве раскрывает от удивления рот. Она пробудет в Северной Корее несколько лет, и раскрывать рот при «дворе» Ким Чен Ира ей придется еще не раз.

Хотя «Дорогой Руководитель» и тратит много времени на кинематографическое искусство, при этом он не забывает о том, что он отец. Чен Ир окружает своего сына с самого момента рождения вниманием и заботой. Думая о его будущем, он решает отправить его учиться за границу. Это решение всецело поддерживает Гён Хи. Получив ее согласие, бабушка и тетя Чен Нама увозят его в Москву. Однако всего лишь через несколько недель они возвращаются «по причине санитарной несовместимости». «Чен Нам не захотел больше ходить в школу после первого же пробного дня из-за того, что туалеты в этой школе были грязными», – вспоминает одна из его спутниц. Мужу Гён Хи поэтому приходится подыскивать другую страну и другую школу. Женева – это место нейтральное. Чтобы никто не узнал, кем является Чен Нам, и чтобы тем самым обеспечить его безопасность, придумывается легенда: его будут выдавать за сына одного из корейских дипломатов.

В день отъезда Ким Чен Ира охватывает глубочайшая грусть. По словам Хе Ран, эта грусть была даже «хуже, чем та грусть, которая охватывает мать, выдающую замуж свою дочь. Он плакал, как ребенок, хлебнувший алкоголя». Чен Ир – безутешный и напившийся с горя отец – все время повторяет: «Я все знаю! Я знаю, что вы хотите отнять у меня Чен Нама!» Как только опьянение проходит, он берет себя в руки. «Ким Чен Ир призывал нас узнать побольше об окружающем нас мире и получить жизненный опыт», – вспоминает Ли Нам Ок.

Делегация прилетает в Женеву в марте 1980 года. Однако отдыхать им пришлось недолго, поскольку в резиденции начал то и дело звонить телефон: Чен Ир постоянно звонит сыну. Они разговаривают – каждый на своем конце линии, – проливая целые реки слез. Бабушка Чен Нама, его тетя и Ли Нам Ок прилетели вместе с Чен Намом в Женеву, а Хе Рим тем временем снова в Москве. Пребывание некоторых родственников Ким Чен Ира в Женеве – одна из самых тщательно охраняемых в Северной Корее тайн. «Но он скучал по папе и просил отвезти его обратно в Пхеньян. Он записал на видеокассету, как он снова и снова кричит: «Папа, забери меня домой!» Он хотел, чтобы бабушка отправила его домой, но она этого не сделала. Если бы Чен Ир заполучил его обратно, он, возможно, больше уже никогда не отпустил бы его в Женеву», – вспоминает Ли Нам Ок. Бдительные бабушка и тетя Чен Нама перехватывают видеокассету, и она до адресата не доходит. Если бы она до него добралась, то наверняка подействовала на тоскующего по сыну отца.

Шестого марта 1983 года, проведя пять лет в качестве пленницы «Дорогого Руководителя», Чхве Ын Хи наконец снова видит своего бывшего мужа. Они оба растерянно смотрят друг на друга. К счастью, при их встрече присутствует Ким Чен Ир, и он начинает их подбадривать: «Почему вы так стоите? Поцелуйтесь!» Бедняги неуклюже прижимаются губами, а их тем временем фотографируют. Чен Ир с радостным видом хлопает в ладоши и становится рядом с ними. Он успокаивает их в своей характерной манере: «Не переживайте, эти фотографии не напечатают в южнокорейских газетах. А теперь перестаньте целоваться и пойдемте». Господина Син Сан Ока только-только выпустили из тюремной камеры, в которой он, после того как его похитили, провел несколько месяцев, но уже официально объявляют советником по вопросам кинематографии. Следующая новость еще более удивительная: «Вы снова поженитесь здесь 15 апреля». Данная дата имеет символическое значение: 15 апреля – день рождения Ким Ир Сена.

Щедрый Ким Чен Ир решает сделать весьма оригинальный свадебный подарок. Во время одного из празднеств, проходивших тремя годами раньше, его сестра Гён Хи сказала, что обожает собак, и похвасталась, что у нее их уже несколько. Чхве Ын Хи, чувствуя себя одинокой, заявила, что и она тоже любит маленьких собачек. Ким Чен Ир тогда попросил сестру подарить актрисе щенка. Этот эпизод был уже давным-давно позабыт. Но на следующий день после свадьбы госпожа Чхве очень удивилась, когда увидела перед своей дверью двух щенков.

Чхве Ын Хи и Син Сан Ок проработают под началом Ким Чен Ира несколько лет, сняв при этом за его счет различные шедевры – такие, как «Пульгасари» (пролетарская версия «Годзиллы»). Воспользовавшись в 1986 году тем, что очередные съемки проходят в Вене, супруги – неожиданно для самих себя – совершают побег, достойный их лучших фильмов: обдурив свой северокорейский «эскорт», они укрываются в посольстве США.

Война танцовщиц-звезд

Опасаясь, что его внутрисемейная тайна может быть раскрыта, Чен Ир в начале следующего десятилетия возвращает сына в Пхеньян. Хотя тот и пробыл довольно долго вдали от отца, он по-прежнему его горячо любит. Однако теперь ребенок чувствует себя чужаком в своей собственной стране, да и «Дорогой Руководитель» уделяет ему уже гораздо меньше внимания. Чен Ир окончательно утратил первую в своей жизни любовь – Хе Рим, – и ему остается только тосковать по ней и по ее, уже поблекшей, красоте. Он будет с нежностью вспоминать не ее изящные черты, а ее стройные ноги, очертания которых он мог оценить как никто другой. Хотя он и потерял свою возлюбленную, но у него имелось небольшое утешение: «он был очень доволен длинными ногами, которые Чен Нам унаследовал от своей матери»[335].

Будучи большим ценителем стройных ножек, Чен Ир чувствует себя в своем доме революционером по части одежды. «Как-то раз он высказался по поводу юбки моей дочери: “А почему она опускается так далеко ниже колен?”» – вспоминает его бывшая «свояченица». Ему хочется любоваться стройными девическими ножками даже в кругу домочадцев. Более того, будущий глава династии Ким подбирает себе сотрудников, исходя из длины их ног. «Он уделял особое внимание ногам. Не знаю, заметил ли кто-нибудь, кроме меня, что кадровые работники были постепенно заменены теми, у кого длинные ноги», – вспоминает все та же его бывшая «свояченица». Будущий руководитель страны – большой эстет: иметь красивые ноги – этого мало, нужно еще и уметь совершать грациозные движения. Отдаваясь своей страсти к искусству и танцам, привитой матерью в самом раннем детстве, Ким Чен Ир занимается еще одним видом творчества – он является главным хореографом страны.

«Две маленькие мягкие туфли из белого атласа на сердце диктатора танцевали весело…»

Ким Чен Ир финансирует деятельность элитного танцевального коллектива, который называется «Мансудай», и лично руководит им в течение уже двадцати лет. Этот ансамбль представляет собой настоящую «фабрику» по производству талантов, репетирует в здании собственной танцевальной школы, расположенном неподалеку от реки Тэдонган. В ансамбль отбирают по всей стране самых лучших танцоров и актеров-комиков, которым затем обеспечивается уровень жизни, намного превышающий уровень жизни простого народа. В их жилища по водопроводу круглосуточно подается холодная и горячая вода, хотя в остальные дома она подается только утром и вечером. Питание у них особое – их кормят импортным шоколадом и поят колой. Одна из этих привилегированных танцовщиц вспоминает про кое-что невообразимое: «Нам дарили все: одежду, нижнее белье и даже косметику»[336]. Участники коллектива имеют возможность «заглядывать» в извращенный мир, находящийся за пределами Северной Кореи: раз в неделю им показывают какой-нибудь «буржуазный» фильм для развития их «общей культуры и для вдохновения». Ким Чен Ир ежедневно присутствует на репетициях, заставляя снимать на кинокамеру, как он дает указания и как ученики танцевальной школы благодарят друг друга после репетиции. Организуются собрания, на которых танцоры занимаются самокритикой. Их заставляют давать клятвы: «Я, будучи участником коллектива, которым руководит Ким, дала себе клятву сделать все, что смогу, для артистической жизни страны, чтобы отблагодарить его за его доброту». В благодарность за такое привилегированное положение танцорам надлежит очень хорошо выступать перед зарубежными высокопоставленными лицами, а также развлекать «Дорогого Руководителя» во время устраиваемых им частных вечеринок.

Ким Чен Ир всячески стремится облегчить жизнь этим юным красавицам, лезущим из кожи вон ради того, чтобы он был доволен. В течение двух десятилетий, находясь в стороне от своей супруги, навязанной ему отцом, и от своей больной сожительницы, Ким Чен Ир приглядывается к молоденьким девушкам, а в творческом коллективе «Мансудай» есть на кого посмотреть. В 1972 году состоялась премьера «Юной цветочницы» – представления, актерский состав для которого был подобран в соответствии с выдвинутыми Чен Иром жесткими требованиями. Чтобы получить право участвовать в этом представлении, нужно было иметь миловидное личико и рост 160 сантиметров. Распределение ролей осуществлялось исходя скорее из внешности, чем из способностей. Данный «шедевр» посвящен временам партизанской борьбы с японцами. В нем рассказывается о деревенской девушке, которая ежедневно ходила на гору собирать цветы и затем продавала их на рынке, чтобы заработать немного денег, позволяющих ей кормить и одевать больную маму и слепую сестру.

Ким Чен Ир, руководя ансамблем, знакомится с Ко Ён Хи. Эта девушка – одна из наиболее популярных танцовщиц коллектива, хотя ее и слегка подводит ее происхождение: она наполовину японка. Ее родители приехали вместе с ней в Корею, когда ей было восемь лет от роду. После установления в Северной Корее нового политического режима все, в чьих жилах течет хоть немного японской крови, всячески дискриминируются, и их даже и близко не подпускают к органам власти. Однако девушка знает, как привлечь к себе внимание «мэтра», который частенько приходит посмотреть на то, как она репетирует. Ее изящные черты лица и фарфорово-белая кожа не остаются незамеченными. Она высокая, стройная, с фигурой гимнастки. Но это еще не все. «О ней хорошо отзывались, потому что танцевала она замечательно, да и вообще, находясь на сцене, излучала много обаяния», – вспоминает одна из тех, кто танцевал вместе с ней в ансамбле.

Как-то раз утром одна из танцовщиц узнает, что ее – непонятно, по какому признаку – отобрали вместе с Ко Ён Хи для участия в каком-то особенном представлении. Вечером того же дня самых лучших танцовщиц собирают в большом репетиционном зале. Им выдают костюмы, в которых им предстоит участвовать в этом загадочном представлении. «Этот бледно-розовый костюм представлял собой нейлоновое платье, доходившее внизу до щиколоток. У него не было рукавов, лиф был скроен очень откровенно, и вообще оно сильно отличалось от национальных костюмов, в которых мы привыкли выступать».

Поступает приказ: они должны быть готовы к шести часам вечера. В указанное время Ко Ён Хи и ее партнершу привозят на автомобиле в дом, в который обычно приглашает гостей министр иностранных дел. Танцовщицам наконец-то говорят, что от них требуется: «Вечеринка, в которой вы будете участвовать, подготовлена для «Товарища Руководителя» Ким Чен Ира. […] Вы сделаете все, что только сможете, для того, чтобы ему было приятно». А еще им дают строгие инструкции: «Не забудьте, что эта вечеринка должна быть тайной, известной только тем, кто в ней участвовал. Обо всем том, что вы увидите и услышите, не должны узнать посторонние». Когда они заходят в танцевальный зал, у них едва не открываются от удивления рты. На всех четырех стенах висят зеркала, окон нет. От роскошных люстр исходит тусклый цвет. Затем у одной из стен танцовщицы замечают маленькую и очень низенькую деревянную сцену, на которой им и придется выступать. Им передают маленький листочек, на котором указано, какие гости будут присутствовать в этом необычном концертном зале и где именно они будут сидеть.

В восемь часов вечера появляется Ким Чен Ир. На нем – традиционная серая коммунистическая униформа. Впрочем, есть в его внешности и одна бросающаяся в глаза особенность: «Обувь на очень высоком каблуке – возможно, в связи с тем, что роста он был небольшого». Когда он садится на почетном месте, расположенном прямо перед сценой, все поднимаются и начинают громко аплодировать. Едва усевшись, он поворачивается к хореографу, руководящему танцовщицами, и спрашивает его, кто эти две милашки. Вскоре их беседа прерывается музыкой. Всеобщее внимание приковывают к себе юные танцовщицы. «Ансамбль «Пэкту» состоял из юных красавиц, возраст которых, похоже, не превышал двадцати лет. Их невысокий рост и изящный силуэт подчеркивали длинные серые платья и голубые шляпки», – рассказывает уже упоминавшаяся выше танцовщица.

Вскоре на столы начинают ставить различные лакомства, от одного красочного вида которых всем становится еще веселее. Гости много едят и пьют, все начинают оживленно разговаривать. Когда выступление заканчивается, Ко Ён Хи вдруг слышит нечто такое, что заставляет ее напрячься: она узнает провокационные слова запрещенной южнокорейской песни, за прослушивание которой вообще-то сажают в тюрьму. Однако все гости почему-то беззаботно веселятся, и даже сам Ким Чен Ир то и дело повторяет: «Прекрасно, прекрасно!» Ко Ён Хи и ее коллеге неожиданно говорят, что им предоставляется честь подать бокал «Товарищу Руководителю». Ким Чен Ира интересуют прежде всего ножки юной Ко Ён Хи, и он впивается взглядом в нижнюю часть ее красивого платья. И вдруг замечает, что на нем есть пятнышки крови.

– Откуда здесь эта кровь?

– У меня на колене бородавка, и во время выступления она треснула.

– Это та кровь, которая бывает только у женщин?

– Нет, это совсем другое. У меня на колене бородавка… Во время представления…

Девушка, перепугавшись, не может произнести больше ни слова. Один из гостей, уже успев захмелеть, начинает громко смеяться: «В самом деле? Кто бы мог подумать!» Ким Чен Ир теряет интерес к Ко Ён Хи. Он ограничивается тем, что благодарит ее и обращает свой взор на ее напарницу.

Наступает очередь другого ансамбля выступать на сцене. Ко Ён Хи с удивлением смотрит на то, как этот ансамбль танцует. «Их выступление нельзя было назвать танцем. Оно состояло из одних лишь неприличных движений. Они то изгибали в такт музыке свое туловище, то поднимали ногу так высоко, что было видно их трусики. Они то и дело совершали резкие движения, при которых обнажались их груди… Я посмотрела на лицо Ким Чен Ира. Он широко улыбался и, казалось, был очень доволен».

Этот бесстрашный руководитель приглашает Ко Ён Хи и ее напарницу потанцевать с ним. «Станцуйте для меня замечательный танец из «Юной цветочницы»», – с игривым видом просит он. Когда они, выполняя его просьбу, начинают совершать танцевальные движения, «Дорогой Руководитель» – к их превеликому удивлению – быстрым шагом заходит на сцену. «Станцуйте танец гибискуса!» – просит он, показывая лично, как нужно танцевать, с увлеченностью настоящего педагога.

Несколькими месяцами позднее Ко Ён Хи перемещают в иерархии ансамбля на более высокое место. А еще ее – как «юную талантливую танцовщицу» – поощряют поездкой в Японию. Один из высокопоставленных чиновников, участвовавших в этой поездке, вспоминает, что «ее поездка в Японию была подарком Ким Чен Ира. Он сказал ей, чтобы она съездила в страну, в которой родилась, и купила там себе то, что хочет. Отношение к ней было очень почтительным, и те, кто находился рядом с ней, очень нервничали и старались ей не перечить»[337].

Летом 1979 года наконец реализуются замыслы, возникшие у Ко Ён Хи несколькими годами раньше. «Как-то раз она перестала появляться, и мы узнали, что она и Ким стали жить вместе», – вспоминает ее напарница по танцам. По словам личного повара Ким Чен Ира, флирт между ними начался «за рулем автомобиля». Ким Чен Ир приехал за Ко Ён Хи в дом, в котором располагался ансамбль, и затем всю ночь катал ее по городу на своей гоночной машине под корейскую музыку[338]. Ко Ён Хи, с ностальгией вспоминая об этой встрече, часто поет своему шеф-повару Кендзи Фудзимото шлягер этого – 1979-го – года, который начинается словами в стиле девической романтики: «Дождь заставляет меня думать о нем…» Вскоре у Ким Чен Ира и Ко Ён Хи рождаются два мальчика, а позже девочка.

Однако женщины из семейства Сон – ближайшие родственницы Сон Хе Рим – с осуждением относятся к его сожительству с этой женщиной. «Она страстно ждала его в течение десяти лет, – вспоминает Сон Хе Ран. – Ко Ён Хи… Тот факт, что все знали о ее японском происхождении, ставил под сомнение легитимность пребывания у власти революционной семьи Ким, родившейся из священной горы Пэкту».

Память о Хе Рим становится уж слишком обременительной. Чен Ир начинает относиться подозрительно ко всем тем, кто был так или иначе связан с его первой любовью. Как-то раз утром его агенты врываются в жилище танцовщицы, которая была ее лучшей подругой в школе. Они отвозят ее и всех ее домочадцев в печально известный концлагерь Ёдок. Ее родители умрут там от недоедания, а ее девятилетний сын утонет, пытаясь напиться из реки. После девяти лет пребывания этой танцовщицы в лагере Ёдок ей наконец объяснят, почему она туда попала: «Один охранник сказал мне: “Сон Хе Рим не является женой Ким Чен Ира и у них нет детей. Это все ничем не обоснованные слухи. Если ты будешь утверждать обратное, тебе этого никогда не простят”»[339].

Ким Чен Ир начисто стирает свое прошлое и однозначно дает понять, на чьей он стороне в начавшейся войне между родственницами Сон Хе Рим и «чужачкой» Ко Ён Хи. Ко Ён Хи прилагает всевозможные усилия для того, чтобы Ким Чен Ир забыл о других своих двух женщинах. Она знает, что путь к сердцу мужчины лежит через кухню. У Чен Ира есть своя гастрономическая слабость: он обожает карликового сомика. Чен Ир, в частности, дает своему повару серьезнейшее задание: «Фудзимото, в Японии наверняка есть карликовые сомики. Разузнайте об этом». Узнав, что в Японии имеется один-единственный ресторан, в котором делают фондю из мяса карликового сомика, Чен Ир тут же отправляет на стажировку в этот ресторан четырех своих поваров. Ко Ён Хи решает не оставаться в стороне и напряженно учится готовить вкусное блюдо из карликового сомика, которого обожает Ким Чен Ир. Она добавляет к этому блюду гарнир в виде каши из толченой кукурузы, который умеет очень хорошо готовить.

Однако не может быть и речи о том, чтобы подавать своему сожителю рыбу, купленную на каком-нибудь обычном рынке. Ко Ён Хи готова на что угодно, лишь бы всецело завладеть сердцем Ким Чен Ира, а потому она отправляется вместе с ним и их поваром на рыбалку. Ким Чен Ир, будучи азартным человеком, предлагает своей сожительнице соревнование, кто выудит больше рыбы. «Завтра мы разделимся на две группы и устроим состязания в рыбной ловле. На обед мы будем есть пойманную рыбу», – заявляет ей Чен Ир.

Ко Ён Хи не какая-нибудь смазливая дурочка. Родившись 16 июня 1953 года в Осаке, она, переехав с родителями в Корею и повзрослев, сумела проявить железную волю и заставить себя подчиняться строгим правилам, существующим в ансамбле «Мансудай». Пребывание на чужбине и нелегкая жизнь, однако, не испортили ее веселый и добродушный нрав. «Она очень красивая и очень терпеливая и никогда не перебивает других. Короче говоря, она – идеальная жена», – едва ли не с завистью вспоминает ее повар. Благодаря этой женщине мечта Ким Чен Ира об идеальной семье снова осуществилась. У сожителей и их детей есть по белой лошадке. Они любят скакать вместе: впереди – Чен Ир, вслед за ним – все остальные. Следует отметить, что Чен Ир любит верховую езду и не упускает ни единой возможности усесться на своего коня – и когда его снимает телевидение, и когда он участвует в съемках какого-нибудь художественного фильма.

Однако в 1992 году, когда он пытается заставить животное сделать резкий поворот на улице, на которой проводятся строительные работы, конь теряет равновесие и падает. «Дорогой Руководитель» кубарем летит на мостовую. Его сразу же отвозят домой, но он приходит в сознание лишь ночью. У него серьезные раны на плече и на голове, и ему приходится валяться в постели в течение нескольких недель. Когда к нему приходит Ко Ён Хи, она замирает от изумления и растерянно смотрит на его бинты и огромные синяки вокруг его глаз, из-за которых ему приходится надевать солнцезащитные очки. Однако государственные дела не ждут. Ким Чен Ир зовет к себе свою новую спутницу жизни и говорит, что теперь она будет его секретарем. Ей вменяется в обязанность читать ему многочисленные документы, которые приносят в его кабинет. Ким Чен Ир устраивает любопытный ритуал. Чтобы не оставаться в одиночку в оцепенении, вызванном морфием, и опасаясь попасть в зависимость от этого коварного противоболевого средства, он каждый раз перед тем, как ему делают укол, вызывает к себе шестерых своих близких людей, в том числе и свою сожительницу. Каждый вечер в десять часов эти несчастные должны вколоть себе такую же дозу, какую вкалывают ему. Когда морфий начинает действовать, они могут отправляться спать. Успешно пройдя через это первое испытание, Ко Ён Хи завоевывает в глазах Чен Ира репутацию хорошей спутницы жизни. Чен Ир отныне ей полностью доверяет. Он даже поступается по отношению к ней своим принципом, в соответствии с которым женщине нельзя доверять никакой роли, кроме роли домохозяйки. Его даже забавляют ее самые вроде бы неуместные выходки: она, в частности, включает ему японские военные песни.

Июль 1994 года. Пробыв у власти около пятидесяти лет, Ким Ир Сен – высокочтимый отец Ким Чен Ира – умирает от сердечного приступа. Милиция предпринимает целую серию «рейдов» по столичным пивным, хватая тех, кто имеет наглость развлекаться в этот траурный день. Ким Чен Ир официально становится вторым правителем страны из династии Ким. Хотя его с детства готовили к тому, что он станет преемником Великого Вождя, его отнюдь не радует, что теперь он единоличный хозяин страны. Более того, он становится таким мрачным, что Ко Ён Хи начинает всерьез беспокоиться о психическом состоянии своего сожителя, на которого, похоже, очень сильно подействовало известие о смерти отца. Заметив, что он подолгу сидит в одиночестве в своей комнате, она опасается, как бы с ним не произошло что-нибудь ужасное, а потому как-то раз она решается зайти без спроса в его комнату. Она видит, что он сидит, уставившись на свой пистолет. Не удержавшись, она вскрикивает. «Дорогой, что это вы задумали?» – спрашивает затем она, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей. Он молчит в ответ.

Ким Чен Ир делает шаг к полному доверию: он доверяет Ко Ён Хи нечто такое, что сделало его знаменитым на весь мир, – свою прическу. Их повар, гуляя по пляжу, становится свидетелем неожиданной сцены. «Я увидел, что он сидит на стуле. Ко Ён Хи подстригала ему волосы. Это было так мило, что и я попросил свою жену подстричь мне волосы».

Следует заметить, что Ким Чен Ир обычно не доверяет никому – даже женщинам, которые его окружают. «Машинисткам и телефонисткам, работающим рядом с ним, не разрешалось приносить с собой металлические предметы. Они также не могли носить в волосах заколки – им приходилось их снимать», – говорит телохранитель Ким Чен Ира. «Дорогой Руководитель» идет в своих требованиях еще дальше. «Обычно телефонистками в Центральном комитете партии были женщины. Он приказал заменить их мужчинами, потому что “женщины не способны хранить тайну”», – вспоминает телохранитель.

После прихода Ким Чен Ира к власти у Ко Ён Хи появляется гораздо больше времени и свободы, она может куда-нибудь ездить. Она частенько шатается в слегка подвыпившем состоянии по европейским столицам или же по Диснейленду в Токио. Для таких ее многочисленных поездок есть одна невеселая причина: ее пошатнувшееся здоровье. У нее еще несколько лет назад обнаружили рак груди. Когда она стала чувствовать себя плохо, к ней пригласили врачей из Лиона и Парижа, и те обнаружили у нее страшную болезнь. Возможно, на ней сказалось нервное напряжение, которое возникало, когда она видела, насколько болезненно Ким Чен Ир воспринимает свой новый статус. В 1995 году Ко Ён Хи делают операцию во Франции, в городе Лионе.

Ох уж эти японцы

Чен Нам стал взрослым, и между ним и его отцом теперь уже отнюдь не такие нежные отношения, какие были раньше. Причина этому очень простая. «Он [Чен Ир] стал жить с другой женщиной и одаривал теперь уже своих новых детей всей той «трогательной любовью», которой раньше одаривал Чен Нама», – вспоминает Сон Хе Ран, тетя Чен Нама. Чен Нам стал «чужаком», которому теперь уделяют столько же внимания, сколько и другим корейцам – выделяют продукты питания по карточкам, – ровно столько, сколько положено, не больше. С ним поэтому случаются припадки, во время которых он открывает огонь в общественных местах. Он, которого Хе Рим всячески лелеяла и в котором она видела законного и неоспоримого преемника Ким Чен Ира, очень сильно разочаровывает «Великого Руководителя» в 2001 году: Чен Нама арестовывают в Японии с поддельным паспортом на руках. У него при этом нет с собой ничего, кроме билета в парк с аттракционами. Он всего лишь хотел побывать в Диснейленде.

Этот арест Чен Нама в аэропорту Токио сказывается на дальнейшей судьбе первой семьи «Дорогого Руководителя». Ближайших родственниц Сон Хе Рим – бабушку и теток Чен Нама – можно сказать, «лишают гражданства» в доме у Ким Чен Ира. Мать Чен Нама – бывшая кинозвезда – хиреет в Москве и умрет в одиночестве в следующем году. Ее хоронят, установив над ее могилой плиту из черного мрамора.

Восемью месяцами позже в главной газете партии появляется статья с заголовком «Я хочу жить как человек, как женщина». В ней описывается печальный конец, постигший одну несчастную гражданку Южной Кореи: она погибла во время огромного пожара. Автор статьи негодует по поводу этой смерти, не называя, однако, имени погибшей, и делает из нее символ определенного образа жизни, который приводит женщин в капиталистическом обществе к погибели. «Вынужденные вести в этом обществе гнусный образ жизни […], женщины, которых следовало бы любить и оберегать, как главную ценность семьи и даже всей страны, вынуждены блуждать по извилистым улочкам гнусного образа жизни только потому, что они родились в плохой системе»[340]. В ежедневной пропаганде, проводимой северокорейскими властями, обычно нет ничего оригинального, однако данная статья примечательна тем, что имя ее автора абсолютно незнакомо корейцам: ее подписала некая Ко Ён Хи. Это имя впервые упоминается в средствах массовой информации Северной Кореи – страны, в которой в принципе отсутствует желтая пресса.

Затем появляются еще две статьи, подписанные тем же автором. В первой из них осуждается хаос, посеянный на международной арене Соединенными Штатами, а также стремление США доминировать в мире благодаря имеющейся у них водородной бомбе. Во второй статье содержится призыв уничтожить все ядерное оружие. В этой статье Ко Ён Хи раскрывает читателям тщательно охраняемую американцами тайну: все призывы администрации Буша к сокращению ядерных арсеналов в действительности являются лишь уловкой, при помощи которой США пытаются укрепить доминирующие позиции в мире. Двенадцатого марта 2002 года Ко Ён Хи в очередной статье осуждает политическую шумиху, которую устроили Соединенные Штаты после событий 11 сентября 2001 года. По ее мнению, американское правительство перекладывает на другие страны свои проблемы по части «внутренней безопасности», чтобы посеять повсюду страх. Ко Ён Хи без ложной скромности дает президенту Бушу несколько советов: «Попытайтесь больше не поступать так странно по отношению к другим народам и делайте для человечества что-нибудь хорошее […]. Также обращайте должное внимание на настроения в мире и на современные тенденции и ведите себя благоразумно»… Вот таким вот образом Ким Чен Ир знакомит свой народ со своей супругой, которая, возможно, станет матерью будущего руководителя народа Северной Кореи – народа, который, конечно же, приветствует тот факт, что эта женщина понимает, какие международные проблемы волнуют простых корейцев.

Еще один шаг по части знакомства населения Северной Кореи с Ко Ён Хи делается в августе: публикуется официальный военный документ, в котором новая супруга Ким Чен Ира упоминается как «уважаемая мать и самая преданная из всех преданных»[341]. Ко Ён Хи, неизменно находясь рядом с Ким Чен Иром во время инспекционных поездок и военных парадов, играет бесценную роль в вопросе сохранения здоровья и обеспечения безопасности руководителя страны. Люди, хорошо знакомые с правилами, существующими в северокорейской пропаганде, сразу же замечают, что термины «уважаемая мать» и «мать Кореи», которые используются при упоминании Ко Ён Хи, раньше использовались при упоминании Ким Чен Сук, покойной матери Ким Чен Ира. К Ко Ён Хи теперь следует относиться с огромным уважением. За несколько лет ей удалось захватить власть внутри семейства Ким, и у нее, возможно, даже есть шанс сделать преемником Ким Чен Ира одного из своих сыновей, отодвинув в сторону сына Сон Хе Рим.

Помимо того, что Ко Ён Хи уже приобрела высокий статус в глазах народных масс благодаря своим «более чем выдающимся» личным качествам, она еще и умеет, оставаясь наедине с Ким Чен Иром, навязать ему свою волю. Их персональный повар вспоминает об одном особенном разговоре, состоявшемся восьмого августа 2002 года.

– Фудзимото, я уже давно хотела с вами поговорить, но мне не предоставлялось подходящего случая. Я благодарю вас за то, как вы готовите. У вас есть способности к спорту, и я благодарю вас за ваши импровизации на саксофоне. Мы по-настоящему наслаждались угрем, зажаренным в масле на сильном огне, который вы готовили для нас и подавали с рисом. Но… скажите, вам никогда не хотелось съездить к себе на родину, в Японию?

– Это было бы обманом, если бы я сказал, что не хотелось. Я хотел бы видеться со своими дочками и выпивать по стаканчику со своим братом раз в год.

– Понимаю. Я поговорю об этом с Великим Руководителем.

Через неделю искусному повару звонит «Великий Руководитель». Он говорит, что разрешает ему съездить в Японию. Однако он дает повару несколько наставлений, которые тот обязательно должен выполнить. «Я даю вам две недели. Получите свой паспорт и привезите из Японии мяса тунца. Главное же – никогда не звоните из Японии в Китай»[342]. Две недели прошли, но повар не вернулся. Ким Чен Ир, ужасно разозлившись то ли из-за того, что «дезертирство» повара лишило его, Чен Ира, возможности лакомиться вкуснейшим угрем с рисом, то ли из-за того, что повар дал деру с деньгами, которые ему доверили, чтобы он кое-что купил и привез в Пхеньян, приказывает убить своего старого приятеля, как только узнаёт, что тот нашел пристанище на Окинаве. Однако Ко Ён Хи в очередной раз смягчает гнев своего мужа. «Фудзимото остался в Японии, потому что он любит эту страну. Не могли бы вы оставить его в покое?»

В лице этого повара первой леди вообще-то пришлось расстаться с очень близким товарищем. Он был единственным среди окружения Ким Чен Ира, с кем она могла поделиться своими воспоминаниями о Японии и поговорить о ее культуре – конечно же, быстренько меняя тему разговора, как только поблизости появлялся Ким Чен Ир в своем кителе с характерным – как у Мао Цзэдуна – воротником. Фудзимото в какой-то степени стал свидетелем того счастливого времени, которое Ко Ён Хи и Ким Чен Ир проводили вместе. «Ким любил Ко всей душой. По моему мнению, она – его последняя жена».

В лице повара-японца Ким Чен Ир теряет человека, очень умело составлявшего меню «Великого Руководителя», а это было делом немаловажным: его репутация гурмана всем известна. Чен Ир заводит себе добрых полдесятка поваров, каждый из которых специализируется на чем-то конкретном. По словам Фудзимото, после его отъезда у Ким Чен Ира появился повар-француз, умеющий искусно готовить одно из его любимых блюд – жареный антрекот. В лице повара Чен Ир теряет также и хорошего партнера по играм и всяким шалостям. Во время одного из неформальных ужинов Чен Ир говорит жене Фудзимото: «Я дам вам тысячу долларов, если вы выпьете в одиночку целую бутылку коньяка».

Пхеньянские вечеринки

Вечеринки, в которых участвует Ким Чен Ир, всегда проходят по одинаковому сценарию. Ко Ён Хи, первая леди, входит вместе с Чен Иром, и он лично снимает с нее, слегка располневшей после двух беременностей, пальто. Затем она садится рядом с ним и делает вид, что интересуется происходящим на вечеринке. Представление иногда заканчивается не совсем так, как планировалось. «Чиновники, хорошо подвыпив, обступили девушку и начали ее тискать. Ким Чен Ир относился терпимо ко всему, что происходило на вечеринках, в которых он участвовал, и не задавал никаких вопросов»[343], – вспоминает один из участников таких вечеринок. Если в присутствии своей жены Чен Ир старается вести себя прилично, то когда она отсутствует на увеселительном мероприятии, он не отказывает себе в участии в грубых утехах. Когда Ко Ён Хи уезжает во Францию, где ей сделают операцию по удалению раковой опухоли в груди, во дворце ее мужа начинается настоящий марафон сладострастия.

На одной из вечеринок пять девушек, входящих в «группу удовольствия», развлекают высокопоставленных чиновников, собравшихся вокруг руководителя страны. И тут вдруг с места для самого почетного гостя раздается приказ: «Разденьтесь!» Танцовщицы, оробев, выполняют этот приказ, но к нему тут же следует уточнение: «Лифчики и трусы тоже снимите!» Девушек заставляют танцевать обнаженными. Впрочем, их вполне могут заставить делать и не только это. Ким Чен Ир, весело улыбаясь, руководит ходом увеселительного мероприятия, тыкая пальцем в своих коллег: «Ты – будешь танцевать вон с той!» Он, правда, устанавливает и определенные ограничения: «Вы можете с ними танцевать, но прикасаться к ним нельзя. Прикоснуться – это значит попытаться совершить преступление»[344].

Подобные увеселительные мероприятия дают Ким Чен Иру возможность поощрить тех, кто ему чем-то обязан, и сделать их еще более зависимыми. Одним из самых секретных «учреждений» режима являются эти так называемые «группы удовольствия». Две тысячи девушек периодически подбирают среди выпускниц школ и во всех художественных училищах столицы. Главные требования при таком отборе: не больше 18 лет, девственницы, абсолютно здоровые. Тех, кого выбрали, делят на три группы, каждая из которых затем используется на вечеринках, проводимых во дворцах Ким Чен Ира, в определенных целях: группа удовлетворения, предоставляющая сексуальные услуги, группа счастья, делающая функционерам массаж и расслабляющая их, и группа песни и танца.

У Чен Ира нет постоянной партнерши. Рядом с ним всегда находятся две или три девицы, готовые доставить ему должным образом удовольствие. Очень быстро проникнувшись неприязнью к развлечениям своего мужа, Ко Ён Хи все реже посещает эти вечеринки, предпочитая оставаться в подаренной ей Чен Иром резиденции.

Как только она туда уезжает, сразу же появляются «группы удовольствия». Кроме того, на регулярной основе они являются – обычно по средам и субботам – в главную резиденцию Руководителя. Гости приходят всегда в одно и то же время – в половине восьмого. Им предлагают выпить, и они ждут Ким Чен Ира, который появляется в восемь. Пить принято очень много, и к десяти вечера все уже сильно пьяны. Затем Чен Ир назначает тех, кто будет петь в караоке с использованием имеющейся у него самой современной аппаратуры.

При общении с гостями он старается выглядеть как можно красивее. Как-то раз он сильно удивляет мать одного из своих товарищей следующим заявлением, которое он произносит с очень серьезным видом: «У меня есть средство для перманентной завивки, хотите его попробовать?» Дело заканчивается тем, что это средство испытывается на одном из его коллег. Затем «подопытного кролика» приглашают на очередную вечеринку. «На этот раз такое средство оказалось по-настоящему хорошим. Я тоже им воспользуюсь!»[345] – восторженно восклицает Чен Ир. Он старается выглядеть так, как будто пребывает в прекрасной физической форме, а потому ест блюда, известные своим омолаживающим и общеукрепляющим действием. Как-то раз, когда ему доставляют пенис морского льва, он приказывает подавать его на стол маленькими кусочками и заставляет своих гостей попробовать. При этом он дает им инструкции: «Поешьте пенис морского льва и затем скажете мне, сколько раз вы это сделали, когда вернулись домой!»

Один из участников этих вечеринок вспоминает, что «такое празднество могло продолжаться целую неделю»[346]. Руководителя развлекают танцами молоденькие девицы. Их первое выступление представляет собой индийский танец, исполняемый в традиционном наряде, оставляющем пупок открытым и предполагающем широкие штаны. На лодыжках у танцовщиц – браслеты с бубенчиками, а их тела обернуты бледно-голубой шалью. «Когда на лице Ким Чен Ира появляются признаки опьянения, а остальные гости начинают вести себя уже более оживленно, на сцене появляется группа акробаток. Груди у них едва прикрыты, а штаны сшиты из полупрозрачной материи. Трусиков на них нет. Они поднимают ноги и совершают странные движения, изгибаясь всем телом». Пьяные чиновники, которые уже не могут больше пить, поднимаются на сцену, чтобы «приподнять шаль и пощупать интимные места». Чен Ир, разгорячившись, поднимает свой бокал и просит танцующих перед ним красавиц спеть «Я плохой» – южнокорейскую песню.

На следующий день группа танцовщиц снова выходит на сцену, но уже в более вызывающих костюмах – они одеты в маленькие жилеты, оставляющие открытыми их лифчики, и очень узенькие трусики. «Они танцевали, как развратницы. Ким при этом делал им комплименты по поводу их беззаветной преданности».

Шокирующей непристойности костюмов и танцев этой группы имеется свое объяснение. Коллектив совсем недавно вернулся из продлившейся месяц поездки в Европу. Эту поездку им оплатил Ким Чен Ир. Ездили они, собственно говоря, в Париж, в кабаре «Лидо». Запомнив выступления, которые они там увидели, и приобретя аналогичные костюмы, они стали устраивать представления, приводящие их «спонсора» в восторг. «Они выступали, прикрыв полосками блестящей материи лишь соски своих грудей и свои самые интимные места». Растрогавшись из-за такой их преданности партии, Чен Ир вызывает к себе и самих танцовщиц, и их хореографа и приказывает своим чиновникам уравнять их в статусе с ветеранами партизанского движения. Ему так нравится этот экзотический танец, позаимствованный в Париже, что он решает лично выступить в роли хореографа аналогичного выступления. Он с гордостью рассказывает об этом своем амбициозном проекте госсекретарю США Мадлен Олбрайт, приехавшей к нему с официальным визитом в октябре 2000 года: он лично занимался хореографией грандиозного – в стиле Лас-Вегаса – шоу, которым его гостью будут развлекать вечером[347].

Однажды среди девушек из «групп удовольствия» устраивают соревнования: кто больше выпьет пива. По шесть девушек из каждой группы, облачившись в военно-морскую форму, держат каждая в руке бокал. По установленному сигналу им начинают открывать бутылки. Однако им всем в конце концов становится так смешно, что они просто начинают обливать друг друга пивом.

На шестой день Ким Чен Ир замечает, что одна из девушек куда-то подевалась. Выясняется, что она, не выдержав назойливости гостей, убежала. Чен Ир тогда объявляет всеобщую облаву на дезертирку, тем самым прерывая все развлечения. Объезжая вокруг построек резиденции на автомобиле, он орет своим людям: «Как? Еще не нашли? Немедленно приведите ее ко мне!» Беглянка, как выясняется позднее, попросту спряталась на кухне, а потому ее в конце концов находят и затем выгоняют в шею. Однако гораздо больше эмоций – причем приятных – у «Дорогого Руководителя» вызовет совсем другая танцовщица.

Последняя танцовщица на дорожку

«Кто отвечает за организацию этого представления? Я вам ясно сказал сегодня утром, что я пришел сюда, чтобы увидеть новенькую, а вы заставляете меня ждать!» – сердится Ким Чен Ир, держа в руках пульт дистанционного управления, при помощи которого он может переместить подвижную сцену поближе к себе. Наконец танцовщица появляется. Как вспоминает один из партийных функционеров, «Ким, когда она с ним здоровается, внимательно рассматривает ее длинные ноги и затем сухим тоном говорит: “Какая-то она уж слишком высокая”»[348]. «Его взгляд, чиркнув по выпуклостям ее грудей, охватывает ее фигуру в целом, а затем он взглянул на ее лицо и сказал: “Раз она такая красивая, то и поет наверняка хорошо”». «Дорогого Руководителя» впечатляют стройные ножки, двигающиеся прямо перед ним. «При первом куплете его спина оторвалась от спинки дивана, при втором он наклонился вперед, а при третьем он подался всем телом поближе к сцене». Будучи весьма довольным выступлением танцовщицы, он дает ей конверт, в котором лежат десять тысяч долларов.

Девушку, очаровавшую его в этот вечер, зовут Юн Хе Ён. У нее «блестящие волосы, доходящие до талии», изящная шея и «похожие на персики колени». А еще у нее имеется дружочек – пианист из музыкального ансамбля, пользующегося в Северной Корее огромной популярностью. Входить в состав данного ансамбля – это значит быть известным на всю страну. Есть, правда, и свои трудности: «Если вы стали участником музыкального ансамбля Его Превосходительства, уйти из этого ансамбля вы уже не сможете. Таков принцип безопасности, установленный Ким Чен Иром».

«Дорогой Руководитель» в этот вечер очень разволновался после того, как поглазел на новую танцовщицу. «Хотя было уже за полночь, он открыл альбом, в котором находились фотографии женщин, с которыми он сожительствовал […]. От фотографии к фотографии он становится все более старым, а запечатленные рядом с ним женщины – все более молодыми», – вспоминает один из свидетелей этой сцены, перед глазами которого мелькали портреты, вызывающие у Ким Чен Ира множество воспоминаний: Сон Хе Рим – «женщина, которую он выкрал, потому что она заставляла его чувствовать биение своего сердца»; Ко Ён Хи – «красивая женщина с прозрачной кожей, через которую даже видно сосуды». Глядя на запечатленные на глянцевой бумаге миловидные лица, Ким Чен Ир и его собеседник приходят в своем разговоре к одному выводу: «Он никогда не владел женщиной так, как ему хотелось бы. Он – деспот в любви, который отнимал женщин у других мужчин».

Чен Ир откладывает альбом, когда ему сообщают, что пришла понравившаяся ему танцовщица, все еще облаченная в свой сценический костюм. Как только открывается дверь, он идет к ней навстречу в своей шелковой пижаме цвета хаки и начинает ласкать ее и взглядом, и рукой. «Вблизи ты еще красивее. Ах! Какие длинные волосы!..» В интимной обстановке Ким Чен Ир выглядит совсем другим, и танцовщица с трудом узнает идеализируемого руководителя страны в этом человеке с «его пижамой, оставляющей частично открытой грудь, его глазами, которые без очков воспринимаются совсем по-другому, маленьким ростом и охрипшим голосом».

Чен Ир, чтобы разрядить напряженную обстановку, с улыбкой наливает в бокалы коньяк и, отхлебнув из своего и слегка захмелев, начинает разглагольствовать. «Тебе было бы труднее оказаться рядом с такой бутылкой, чем оказаться рядом со мной. Это одна из ста бутылок, изготовленных в связи со столетием Киллиана Хеннесси. Она стоит двести тысяч долларов. В последнее время из-за своего состояния здоровья я пью очень мало. Однако твое лицо и твоя песня вызвали у меня желание выпить этого коньяка. Благодаря этому коньяку ты окажешься в числе тех привилегированных людей, которых в мире всего-то сотня. Поэтому не просто пей, а смакуй каждую каплю».

Разговор постепенно переключается на другие темы.

– Ты правильно сделала, что отпустила такие длинные волосы. Чем занимаются твои родители?

– Мой отец работает на факультете педагогических наук. А моя мама… Она в прошлом году умерла.

– У меня тоже умерла мама, когда я был еще совсем юным. Я чувствую себя самым слабым из людей, когда думаю о ней. Я хочу попросить тебя об одном одолжении, Хе Ён. Если ты уважала меня как руководителя страны, то теперь начни уважать меня как мужчину. Тебе двадцать два года, мне – шестьдесят один. Если мы найдем общий язык, я достану нечто такое, что позволит преодолеть разницу в возрасте. Обычное послушание в данном случае меня не интересует. Я не хотел бы, чтобы ты стала моей по приказу. Я буду пытаться. Я буду ждать. Если, как бы я ни старался, у меня ничего не получится, я уйду.

В конце вечеринки эту молодую женщину заставляют подписать документ, в котором она обязуется не сообщать никому о том, что она здесь видела, чувствовала и делала. Она и сама отнюдь не горит желанием рассказывать об этой встрече никому, а особенно своему жениху. Однако охранник, доставивший девушку в ее комнату, замечает цветок магнолии, который жених поставил в знак своей любви. «Изменницу» приводят в кабинет Ким Чен Ира. Он ждет ее с чемоданом и с письменным приказом об увольнении. И то и другое предназначено для ставшего неугодным пианиста. «Во всем виновата я. Это мне захотелось, чтобы у меня был цветок магнолии, это я попросила его принести цветок в мою комнату. Увольте нас обоих!» – тараторит Юн Хе Ён. Чен Ир, держа в руке бокал, сильно ударяет им по столу (отчего бокал трескается и режет острым краем ему пальцы), а затем угрожает ей окровавленным пальцем. «Ты видишь эту малюсенькую каплю крови, которая сейчас растворится в содержимом этого бокальчика? Она полностью исчезнет, как исчезает капля в реке. Никто ее даже и не заметит. Не впадай в заблуждение. То, что ты только что сказала, – это самоубийство. Желание быть уволенной равносильно государственной измене, за которую наказывают смертной казнью и ликвидацией трех поколений родственников».

Проявляя великодушие, он решает in extremis[349] помиловать несчастного музыканта и организовать псовую охоту, чтобы все друг с другом помирились. Данное мероприятие позволяет ему полюбоваться формами и движениями Хе Ён, облаченной в костюм наездницы. «При следующем своем выступлении на сцене надень костюм для верховой езды, – говорит он ей. – Это подчеркнет длину твоих ног – одно из твоих достоинств». Девушка начинает было благодарить, но Чен Ир ее тут же перебивает: «Тебе не нужно меня благодарить, эта охота еще и для того, чтобы утешить твоего жениха, которому придется с тобой расстаться. Второго шанса у него не будет».

После целого града угроз Чен Ир снова сыплет комплиментами.

– Коньяк, который мы пили тогда с тобой, был еще более вкусным благодаря тебе. Ты помнишь его вкус?

– Я так и не поняла, почему он так дорого стоит, и поскольку я еще очень молода, мне не хватает жизненного опыта для того, чтобы я могла объективно судить о его вкусе.

– Ты права. Нужно знать сладко-горький вкус жизни, чтобы быть способным оценить вкус коньяка. Я позволю твоей невинности и твоей чистоте созреть – так, как дают созреть коньяку.

Тут вдруг появляется олень, и Ким Чен Ир выхватывает ружье. Лошадь Хе Ён, испугавшись прогремевшего выстрела, пускается в галоп, и вскоре всадница вылетает из седла. Ее бывший жених, помилованный Ким Чен Иром, устремляется к ней на помощь, но тоже падает с лошади. Обливаясь кровью, он заключает Хе Ён в объятия. «Ты с ним так и не рассталась?» – спрашивает Чен Ир, глядя на них обоих пронизывающим взглядом. Однако все другие участники охоты дружно хвалят самоотверженность юноши. Прежде чем удалиться, «Дорогой Руководитель» утешает свое самолюбие тем, что разряжает ружье в брюхо лошади дерзкой танцовщицы.

В день рождения Хе Ён он приезжает за ней на бронированном лимузине. После часового разговора о том и о сем металлическая дверь открывается и слуга вносит поднос со свежей рыбой. «Это блюдо называется «сашими из дорады». Угадай, почему оно стоит один миллион долларов… Дело в том, что мне пришла в голову идея кое-что сделать, кое-что выразить… Смотри, чем я заменил глаз дорады». Он заменил глаз рыбы бриллиантом. «Подарок на твой день рождения, который стоит миллион долларов», – восторженно говорит Чен Ир. Затем он закатывает рукава и, вытащив драгоценный камень, впивается взглядом в Хе Ён. Ему интересно, как она будет реагировать. Однако вместо ожидаемых криков радости он слышит от нее просьбу.

– Дорогой Руководитель, я хочу попросить вас об одном одолжении.

– Ну конечно, сегодня ведь твой день рождения, – говорит он, смеясь.

– Раз уж у меня день рождения, мне хотелось бы повидаться со своим отцом.

Смех Ким Чен Ира резко обрывается. Он залпом выпивает вино.

– Хорошо, я тебе это разрешаю. Но сначала следовало бы сказать хотя бы одно слово по поводу этого бриллианта.

Хе Ён увозят на служебном автомобиле, зарегистрированном под номером «2.16555». Однако она едет не к отцу, а к бывшему жениху. Когда на следующий день она возвращается, ее везут в другую резиденцию Ким Чен Ира, где он ждет ее с мрачным выражением лица. Удивляясь такой непокорности, он рассказывает девушке, почему он так к ней привязался. «Я пожертвовал собой ради Родины и ради народа… Мне хотелось бы снова обрести свою молодость и свои юношеские ощущения, утешить себя благодаря тебе, глядя на тебя. Многого мне от тебя не нужно. Просто самые обычные атрибуты жизни – твоя улыбка, твои слезы и твое счастье». Он показывает ей фотографии, которые были сделаны днем раньше и на которых она обнимается со своим пианистом. Когда он затем, вдруг рассердившись, начинает срывать с нее одежду, она вскрикивает: «Нет, нет… Мама!..» Этот крик, донесшийся словно бы из его прошлого, заставляет его оцепенеть. Девушка понимает, что ей из этой ситуации подобру-поздорову не выпутаться, и она решает встретиться с бывшим женихом в доме, в котором живут такие, как они, артисты. Им проще умереть вместе, чем добиться права на любовь.

Июль 2003 года. Хе Ён увозят в правительственную клинику «Намсан». Ким Чен Ир приказал спасти ее любой ценой, чтобы затем можно было публично казнить. Однако даже и после двух месяцев пребывания в клинике она все никак не может прийти в сознание. Ее коронная песенка – та самая, которую она исполнила, впервые выступая перед «Дорогим Руководителем», отныне входит в перечень официальных национальных песен. Прежде чем умереть, она кладет в свою газету несколько написанных ею стихотворных строчек, на которые ее вдохновила несчастная любовь.

Любовь – это стакан воды,

Который наполняют очень тщательно,

но который легко переворачивается.

Он наполняется из сердца – капля за каплей, —

он наполняется из души.

Страсть приводит к грусти.

Становится страшно, что не хватит жизни,

чтобы его наполнить,

Но когда его берут в руки, он тяжелее целого моря.

Человек ничтожен.

Я, наивно погружающаяся в этот полный стакан,

Представляю собой стакан,

наполненный всего лишь наполовину.

Ко Ён Хи, находясь в резиденции на горе Чан-Кван, наблюдает со стороны за всеми этими «шалостями». Нравы, царящие в окружении Ким Чен Ира, уже не трогают эту женщину. Ей около пятидесяти лет, и здоровье ее хиреет. Операция, сделанная ей в 1995 году во Франции, позволила Ко протянуть еще почти целое десятилетие, однако болезнь, увы, отступила лишь на время. Ён Хи заставляет относить ее на руках на все официальные приемы, стараясь не оставлять мужа «без присмотра». А еще она находит, кем заменить себя рядом с Ким Чен Иром. «Когда Ко Ён Хи отсутствовала, рядом с Ким Чен Иром сидела Ким Ок, одна из участниц «групп удовольствия» […]. Она была невысокой, с круглым миловидным лицом»[350], – вспоминает одна из привилегированных танцовщиц.

Ко Ён Хи полагает, что даже когда отсутствует, все равно будет обо всем знать благодаря этой секретарше, вступившей в Трудовую партию Кореи в конце 1980-х годов. Принятая на работу в частную канцелярию руководителя страны, она бывала у него дома уже достаточно много раз для того, чтобы с ней хорошо познакомились и прониклись к ней симпатией двое сыновей Ким Чен Ира и Ко Ён Хи, при рождении которых она присутствовала. Обеспечить им хорошее будущее, сделав их наиболее вероятными преемниками их отца, – вот в чем теперь главная цель Ко Ён Хи. Однако у Ко Ён Хи снова обнаружили раковую опухоль и она вынуждена отправиться в Париж, в Институт Кюри. Она умирает вдали от семьи 27 августа 2004 года.

Пока простому народу внушают, что «уважаемая мать» пребывает в коме после аварии на «мерседесе», северокорейские дипломаты, работающие в Париже, занимаются организацией перевозки трупа на родину. По их просьбе в обстановке строжайшей секретности по индивидуальному заказу изготавливается очень дорогой гроб, и затем его отправляют рейсовым самолетом в Пхеньян. Первая леди не может быть объявлена умершей, пока не вернется на «священную землю», а иначе ее, чего доброго, еще заподозрят в стремлении удрать от «Уважаемого Вождя». Даже после смерти она должна быть всецело ему преданна. Ко Ён Хи думала, что пристроила рядом с Ким Чен Иром верную помощницу, которая позаботится о том, чтобы память о ней чтилась и чтобы преемником руководителя страны стал ее отпрыск. Однако она упустила из виду одну деталь: у Ким Ок круглое и красивое личико, а Ким Чен Иру «вообще нравятся красивые круглые лица».

Бронепоезд, о котором можно только мечтать

Двадцать шестое июля 2001 года, Пхеньян.

Российский дипломат Константин Пуликовский получает от президента России Владимира Путина особое задание – сопровождать руководителя Северной Кореи Ким Чен Ира во время его поездки на поезде через Сибирь. Прибытие поезда в Москву запланировано на третье августа. Встреча двух глав государств, проводимая в обстановке секретности, должна закончиться подписанием трех очень важных договоров. Кремль поставил Пуликовскому – человеку весьма расторопному – задачу поддерживать у непредсказуемого северокорейского лидера наилучшее расположение духа и позаботиться о том, чтобы у него не возникало ни в чем нужды ни на одном из этапов его поездки[351].

Поезд, включающий пять северокорейских и семь российских вагонов, покидает железнодорожный вокзал Пхеньяна рано утром. Главное помещение для встречи глав государств находится в вагоне, подаренном Сталиным Ким Ир Сену во время создания Корейской Народно-Демократической Республики. В нем есть стол для переговоров, где могут разместиться более двадцати человек, а также два плоских экрана, на которых можно демонстрировать фильмы или показывать пассажирам местонахождение поезда при помощи спутниковой навигационной системы. В поезде имеется выход в сеть Интернет, что позволяет Ким Чен Иру удовлетворять свою страсть к информационным каналам и контролировать в режиме реального времени события, происходящие в Пхеньяне. Безопасность поезда обеспечивается бригадой телохранителей. Кроме того, на крыше постоянно дежурят пятьдесят снайперов. Днище главного вагона защищено броней, выдерживающей взрывы огромной мощности. Кроме того, чтобы не зависеть от российской электросети, поезд оснащен собственной силовой установкой. К услугам пассажиров имеется ресторан. В одном из вагонов, превращенном в гараж, находятся два бронированных «мерседеса» Ким Чен Ира. Впереди официального поезда едет состоящий всего из одного вагона «поезд-разведчик», опережающий правительственный в графике движения на семь минут. В общем, 26 июля в путь по направлению к Москве отправляется целый подвижной город.

Беспокоясь, несмотря на все меры предосторожности, за свою безопасность, Ким Чен Ир вовсе не такой любезный и улыбчивый, как обычно: «В начале пути Ким Чен Ир не проявлял особых эмоций и, как мне казалось, чувствовал себя напряженно». Внимание русского дипломата привлекает один член этой весьма официальной делегации: «Обращала на себя внимание очаровательная молодая женщина – советник Ким Чен Ира. Она присутствовала при всех наших встречах». Эта таинственная женщина на всех переговорах сидит не где-нибудь, а рядом с «Дорогим Руководителем», что наглядно свидетельствует о том, какие между ними близкие отношения.

После того как состояние здоровья Ко Ён Хи резко ухудшилось, ее коллега по «группе удовольствия» Ким Ок тут же заполнила возникший возле Ким Чен Ира вакуум. Ее умение хорошо играть на фортепьяно привлекло внимание Чен Ира, которому, возможно, уже надоело слушать смесь музыки диско и вальсов, звучащих на его вечеринках.

Имея репутацию человека благоразумного и сообразительного, тридцативосьмилетняя Ким Ок еще в 1985 году стала участником музыкального коллектива, созданного и финансируемого самим Ким Чен Иром. Ее довольно быстро заметили и в конце восьмидесятых годов перевели в самый что ни на есть личный секретариат «Великого Руководителя», в котором на нее возложили задачу следить за его здоровьем, а также заниматься административными вопросами.

«Она – женщина, в нахальстве которой, не соответствующем ее статусу, заключалось ее главное очарование. Ей довелось поездить, потому что Ким Ир Сен отправил ее на некоторое время в Макао, поскольку не смог терпеть этого «командира» в юбке»[352], – вспоминает один из партийных функционеров. Став, несмотря на неодобрение со стороны отца, любовницей Ким Чен Ира, она решает, кого пускать к «Великому Руководителю», а кого нет, и составляет его распорядок дня. Ее присутствие теперь обязательно на всех встречах с иностранными делегациями. Она становится столь важной особой, что члены Центрального комитета партии вскоре, здороваясь с ней, называют ее «товарищ Ок-и» (так в среде номенклатуры обращаются к тому, кто занимает более высокое положение)[353].

Ее восхождение к вершинам власти наглядно проявляется во время официальных поездок. В 2006 году, когда Ким Чен Ир совершает секретную поездку в Китай, она появляется на переговорах относительно северокорейской ядерной программы в качестве первой леди. В августе 2011 года она снова оказывается рядом с «Великим Руководителем» во время его второй поездки по Сибири, которая заканчивается подписанием соглашений в сфере электроэнергетики и поставок нефтепродуктов.

Ким Ок удалось достичь успеха там, где у других этого не получилось. Для этого ей пришлось добиться ослабления влияния Ким Гён Хи, своевольной и упрямой сестры Чен Ира. Ключевой шаг в этом направлении делается в 2004 году. Когда роскошная свадебная церемония одного из высокопоставленных чиновников приводит к скандалу, Ким Чен Ир внезапно решает подвергнуть «чистке» своего зятя, являющегося также и человеком номер два в Северной Корее: зять, несмотря на попытки вмешательства со стороны Гён Хи, получает гораздо менее почетную должность внутри Трудовой партии Кореи. Когда Чен Ир в 2006 году тяжело заболевает и не может заниматься текущими делами лично, Ким Ок подписывает официальные документы вместо него, что свидетельствует о частичном переходе власти от Ким Чен Ира к Ким Ок[354].

Сестра «Дорогого Руководителя» разделяет с ним конфуцианские взгляды на жизнь, в соответствии с которыми желания индивида не значат ничего в сравнении с интересами и честью семьи. Они вдвоем залечили вместе полученные еще в детстве душевные раны, и он стал блистательной звездой Северной Кореи, а она – единственной женщиной, носящей на своих плечах генеральские погоны с четырьмя звездами. Хе Рим – женщина, у которой имелся другой муж – и «японка» Ко Ён Хи представляли для династии угрозу. Только безгранично преданная партии Ким Ок ничем не нарушит политическую этику, существующую в семействе Ким. Гён Хи теперь может ослабить бдительность, нет больше необходимости защищать брата от опасностей, связанных с его неравнодушным отношением к актрисам и танцовщицам. В течение сорока лет Гён Хи принимала различные меры к тому, чтобы увлечения ее брата не повредили его преданности революционному делу родителей. Пианистка Ким Ок положила конец ее треволнениям. Музыка, похоже, смягчает суровые нравы.

Усама бен Ладен

Война и мир между супругами

Мне казалось, что я одна во всем мире, что я – женщина в парандже, забытая всеми. Немногим людям на земле было известно о существовании Наджвы Ганем бен Ладен. Тем не менее кто смог бы оспорить то, что я жила?

Наджва бен Ладен

Усама и Наджва

Соблазнитель поневоле

Брюссель, 2000 год.

В своей квартире Малика и ее муж Абдесатар спокойно смотрят телевизор. И вдруг на экране появляется лицо, от лицезрения которого обоих супругов неожиданно охватывает сильное волнение. «Посмотри на эти черты. Ну не великолепны ли они?» – невольно вырывается у Абдесатара. Снова на минуту-другую всмотревшись в экран телевизора, Абдесатар осознает, что этот человек с замечательной внешностью и в самом деле вызывает у него огромную симпатию. «Мне он тоже нравится», – отвечает его жена. «В этот момент Усама и мой муж стали сливаться в моей голове в единое целое […]. Какую одухотворенность я узрела в их чертах! Я переводила взгляд с лица своего мужа на лицо руководителя исламистов, который, взятый телеоператором крупным планом, призывал дать отпор агрессии против бедных и безоружных»[355].

Речь и внешность Усамы бен Ладена производят на эту тунисскую семейную пару, обосновавшуюся в Бельгии, неизгладимое впечатление. Малика и Абдесатар им буквально околдованы. Через год после появления Усамы бен Ладена на телеэкране – а именно девятого сентября 2001 года – Абдесатар Дахмани, все еще находясь под впечатлением от увиденного им одухотворенного лица, представляется журналистом и взрывает себя в одной из провинций на северо-востоке Афганистана с помощью взрывчатки, спрятанной в телекамере. Он тащит с собой на тот свет «Панджшерского льва» – человека, который в течение нескольких лет оказывал сопротивление движению Талибан и которого зовут Ахмад Шах Масуд.

Месяцем позже человек, который одним лишь выражением своего лица превратил Абдесатара Дахмани в фанатика, начинает регулярно появляться в телевизионных выпусках новостей по всей планете. После трех недель сомнений Усама бен Ладен заявляет, что он организатор террористических актов, потрясших Соединенные Штаты 11 сентября, и снова призывает к войне с Западом. Отныне он становится для западных стран олицетворением фанатизма, ужаса, безумия. Всего лишь за несколько часов этот почти никому не известный сорокачетырехлетний мужчина окажется в центре внимания едва ли не всей планеты. Однако он останется загадочной личностью, относительно которой ходит много слухов.

Начиная с октября 2001 года личность Усамы бен Ладена оказывает гипнотическое воздействие не только на мужчин, но и на женщин по всему миру. Даже если они никоим образом не разделяют целей священной войны, направленной на подрыв влияния Соединенных Штатов на Ближнем Востоке, весьма многие из них покорены проницательным и невозмутимым взглядом этого мужчины, облаченного в белые одежды. Сколько их таких, очарованных Усамой и проникнувшихся симпатией к нему, – трудно даже и предположить.

Молодые женщины из исламистской организации «Хофстад», штаб-квартира которой находится в Гааге, начинают испытывать кое-какие трудности с разнообразием их вымышленных имен: «Умм Усама», что в дословном переводе означает «мать Усамы», с конца этого года становится самым почетным и самым «модным» псевдонимом. «Как только он появился на телевидении, они все захотели называть себя “Умм Усама”»[356], – рассказывает одна из них. Когда эти молодые женщины, живущие на Западе и ищущие для себя новые моральные ценности, видят на экране телевизора улыбающееся лицо бен Ладена и слышат его твердый металлический голос, воинственность исламиста приобретает для них романтический оттенок.

«Это так здорово – иметь фотографии Усамы бен Ладена на своем компьютере», – восторженно заявляет некая юная девушка. «Мои родители не запрещают мне хранить видеозаписи о нем и его фотографии в моей комнате, мне не приходится их прятать»[357], – говорит молодая женщина, работающая в школе учительницей младших классов. Женщины, поддерживающие его идеи, занимаются распространением видеокассет с записями, сделанными этим новым кумиром, и обсуждают между собой, какой он решительный и какой у него «стальной» взгляд. Для некоторых из них он олицетворяет собой полубога, спасителя.

Но до того, как Усама стал «бен Ладеном», одна из них узрела в нем то, что в этом человеке есть замечательного. Наджва Ганем еще подростком обещает себе до самой смерти любить этого юного жителя Саудовской Аравии: «Каждый раз, когда я его видела, мои глаза говорили мне, что его внешность – олицетворение совершенства»[358].

Сирийские каникулы

Латакия, лето 1966 года.

В гости к семейству Ганем, как обычно, приехали родственники из аравийского города Джидда. Хозяйке дома – искусной поварихе – и без того приходится много возиться со своими тремя сыновьями и двумя дочерями, но она, тем не менее, хочет, чтобы к приезду золовки все было подготовлено идеально. Стоя за плитой, она занимается приготовлением пюре из турецкого гороха, хумуса со специями и прочих угощений. Время от времени она выходит на огород, чтобы нарвать помидоров, огурцов и баклажанов, которые затем начиняет мятой и орехами.

Придерживаясь консервативных взглядов, она всегда накрывает платком свои волосы и носит одежды, скрывающие тело до щиколоток. Ее сестра Алия пользуется своими «сирийскими каникулами» и имеющимся здесь садом для того, чтобы продемонстрировать свои самые модные наряды. Она носит элегантные – но при этом тщательно скрывающие тело – платья, не забывая надевать на голову и легкий платок. Эта модная тетя организует семейные вылазки в горы и на море. Наджва, восьмилетняя дочь хозяйки дома, снова встречается со своим двоюродным братом Усамой, который старше ее на год и приезда которого она ждет с нетерпением каждое лето. После таких вылазок детишки бегут на пляж, играют в прятки и качаются на качелях. Усама услужливо срывает сочные виноградинки и протягивает их девочке, чтобы та съела их, пока они еще свежие. Они запускают руки в ветви кустов и срывают эти, уже созревшие под жарким солнцем, ягоды. А еще Усама помогает своей двоюродной сестре забраться по стволу на яблоню, на которой ее ждут большие и сладкие яблоки. Этот портовый город, который обдувают средиземноморские ветра и который называют «маленьким Лазурным берегом», дает детям возможность предаваться невинным увеселениям вплоть до обеда.

Наджва Ганем – прилежная ученица. А еще она очень хорошо умеет играть в теннис. Надевая юбку, достаточно длинную для того, чтобы при смелом прыжке не обнажались ноги, она тренируется по нескольку часов подряд, чтобы научиться делать подачу с такой же силой, с какой ее делают мальчики. Когда же Наджва не орудует теннисной ракеткой, она рисует портреты и пейзажи или разрисовывает глиняную посуду. Ее старший брат Наджи пророчит ей карьеру художницы и мировую известность. В семействе Ганем не жалеют времени и денег на искусство, пусть даже и любительское. Наджва играет на гитаре, а Наджи дарит ей еще и аккордеон. Творческую натуру очень быстро очаровывает спокойствие, обходительность и вежливость ее двоюродного брата из Саудовской Аравии. «Его поведение кардинально отличалось от поведения моих шумливых братьев, которые постоянно – по поводу и без повода – надо мной насмехались».

Еще один брат Наджвы – Солиман – вспоминает: «Он обожал природу! Больше всего он любил плавать, охотиться и ездить верхом на лошади»[359]. Двоюродный брат из Саудовской Аравии также обладает непреклонной волей. Как-то раз утром он решает нарушить вместе с Наджи существующий внутри семьи запрет и съездить без взрослых – лишь вдвоем – в столицу. Усама обожает долгие путешествия, и он увлекает Наджи в прогулки быстрым шагом по улочкам Дамаска в компании с какими-то местными повесами. Однако его скорость вскоре оказывается непосильной для его спутников. Они – уставшие и проголодавшиеся – с радостью замечают неподалеку яблоню. Они забираются на дерево, оставив Усаму стоять на земле и наблюдать, не приближается ли хозяин дерева: Наджи знает, что юный саудовец не станет рвать плоды с дерева, которое ему не принадлежит. Усама, не решившийся воровать яблоки, вскоре услышал, как по направлению к нему бегут, размахивая ремнями, какие-то разъяренные мужчины. Не имея возможности удрать, мальчики с жалким видом начинают спускаться с дерева, чтобы получить по заслугам. Наджи при этом кричит двоюродному брату: «Спасайся! Беги отсюда как можно быстрее!»

Алия считает своего первенца самым дорогим из всего, что у нее есть на свете, и Наджи не может допустить, чтобы Усама влип в какие-либо неприятности. Усаму, тем не менее, очень быстро догоняет и хватает один из этих разъяренных мужчин, который начинает лупасить его как сообщника. «Он наклонился вперед и укусил его руку так сильно, что у него потом от этого укуса остался шрам». Посмотрев на этих мужчин сердитым взглядом, Усама заявляет: «Вам лучше меня не трогать, я не здешний. Я приехал в вашу страну в гости, и я не позволю вам меня бить». Можно себе представить, насколько действенными могли оказаться эти слова, произнесенные девятилетним мальчиком. Однако рассказ о том, что произошло в этот день с Усамой и Наджи, производит сильное впечатление на восьмилетнюю девочку. «Взгляд Усамы заставил тех мужчин остановиться. Они опустили свои ремни», – восторженно твердит она.

Будучи одновременно и впечатлительным, и смелым, Усама предстает в ее воображении в образе рыцаря Востока, хотя Наджва еще и слишком юна, чтобы разобраться в неожиданно охвативших ее чувствах. «Я не понимала того, что происходит, но я знала, что между мной и ним складываются странные отношения. Усама, конечно, мне никогда об этом ничего не говорил, но его карие глаза начинали блестеть от удовольствия каждый раз, когда я входила в комнату. Я же дрожала от волнения, когда чувствовала, что он уделяет мне много внимания».

Однако делать заявления типа «Не хочу учиться, а хочу жениться» Усаме еще рано. А сейчас нужно именно учиться. Большинство его родственников отправляли в детские годы учиться в престижное учебное заведение Бейрута – школу «Бруммана». Эта школа была основана в середине XIX века миссионером-протестантом, и в ней получали образование отпрыски самых видных семей Ближнего Востока – таких, как семья короля Ливии Идриса I и семья президента Ливана Эмиля Лахуда, а также семья короля Саудовской Аравии. Эта школа совместного обучения использовала педагогические методики, позаимствованные на Западе, она пытается привить отпрыскам семейства бен Ладен любовь к наукам, а они – юные прожигатели жизни – предпочитают предаваться наслаждениям в ливанской столице. Их учитель физкультуры, превратившийся для них в поставщика предметов поп-культуры после того, как открыл магазинчик грампластинок напротив здания школы, вспоминает о «пятерке бен Ладенов»: «Они очень любили музыку в стиле андеграунд, а особенно «Битлз», «Чикаго», Джими Хендрикса и Мика Джаггера»[360]. Иногда они едут на собственном автомобиле в Бейрут, чтобы посмотреть в тамошних кинотеатрах что-нибудь интересное: «Элвис, Брюс Ли, никаких арабских фильмов». Как только эти любители высокой скорости замечают в каком-нибудь фильме гоночный автомобиль и он им нравится, они подбивают некоторых своих товарищей отправиться с ними на самолете в Соединенные Штаты, чтобы купить автомобиль прямо там.

Им также по душе охота, но большей частью охота на роскошную одежду. Брюки клеш, цветастая рубашка, застегивающаяся лишь в районе пупка, шапка курчавых мелкозавитых волос – последний писк моды. Их фантазии и их деньги, счета которым нет, оживляют ночную жизнь Бейрута, в которой они постоянные действующие лица. «Они были по-настоящему экзотическими», – вспоминает Ширли Боуман, английская подружка одного из братьев Усамы[361]. Некоторые из них флиртуют с дочерями выходцев из Европы, которые учатся вместе с ними в школе.

Приехав в конце 1966 года в эту школу, Усама предпочитает заниматься учебой и очень мало общается с родственниками. «Он не был первым учеником в своем классе, – вспоминает его мать, – и получал на экзаменах средненькие оценки». Западная музыка у него интереса не вызывает, и единственное его удовольствие – это смотреть кинофильмы про ковбоев и каратистов[362]. Однако горе, ворвавшись в жизнь Усамы, поставит крест на его пребывании в полном различных соблазнов Бейруте.

Третьего сентября 1967 года небольшой самолет, на борту которого находится отец Усамы – Мухаммед бен Ладен – разбивается. Это сильный удар для многочисленной родни. Благодаря дружбе с королем Абдом аль-Азизом ибн Саудом Мухаммед бен Ладен некоторое время назад стал одним из самых могущественных и преуспевающих людей страны. Эмигрировав еще в раннем возрасте из Йемена из-за одного темного дельца (он вроде бы купил быка в кредит, а затем, еще до того как покупатель уплатил долг, продавец был убит), он отправился в город Джидда и устроился там работать каменщиком. Выполняя на строительных площадках все более и более сложную и ответственную работу, он в конце концов в 1930 году решил основать собственную строительную фирму. В последующие годы он постепенно прибрал к рукам заказы на самых значительных стройках Саудовской Аравии, в которой вскоре откроют самые крупные в мире запасы нефти. Как и его друг и покровитель король Абд аль-Азиз, он живет на широкую ногу и заключает множество брачных союзов. У него 20 жен и по меньшей мере 55 детей (точного учета им никто не вел). Мухаммед бен Ладен создал «империю», которая вскоре будет носить его имя. Каждый из его сыновей получает после смерти этого почтенного старца около 330 миллионов долларов, а дочери, по существующей традиции, вдвое меньше.

Усама отдалился от отца задолго до смерти последнего. Супружеская жизнь Мухаммеда бен Ладена с матерью Усамы, Алией, продлилась недолго: эта эмансипированная женщина потребовала развода после рождения их единственного сына Усамы. «Она была всем, что у него имелось, и он ее всегда слушался», – вспоминает их близкий знакомый Халед Батарфи. Алия окружила ребенка, оставшегося без отца, особой нежностью и заботой. «Он был робким, очень послушным и очень податливым мальчиком, – вспоминает Алия. – Он всегда был услужлив. Я попыталась привить ему страх перед Богом и любовь к нему, уважение к родственникам, соседям и учителям»[363].

Разойдясь с Мухаммедом бен Ладеном, Алия – по настоянию своего первого мужа – вышла замуж за Мухаммеда аль-Аттаса, работающего в компании «Сауди бен Ладен груп». Аль-Аттас проявил себя как внимательный супруг и доброжелательный отчим, но, тем не менее, не смог – в глазах Усамы – стать адекватной заменой выдающегося отца. Усама находит пристанище в семействе Ганем. В течение двух лет он учится в начальной школе в Латакии. Его учитель английского языка вспоминает, что Усама был мальчиком, «очень удрученным гибелью своего отца», и отмечает, что он был «очень одиноким»[364]. Наджва наблюдает за серьезными изменениями, происходящими с Усамой, которому всего-то 10 лет от роду. «Будучи от природы сдержанным и неизменно немногословным, […] он стал еще более молчаливым. Однако по мере того как текли годы, он волей-неволей реже вспоминал об этом несчастном случае». Солиман, преданный брат Наджвы, дает ему первые наставления по части религии, позволяющие подавлять в себе меланхолические настроения. «Он всегда говорил, что хочет вырасти, чтобы продолжить дело своего отца. Ему очень не терпелось начать работать»[365].

У Наджвы, уже превратившейся из ребенка в подростка, возможно, имеется средство, при помощи которого можно развеселить двоюродного брата. Вопреки настояниям матери, она отказывается носить традиционную женскую одежду и предпочитает одежду современную и разноцветную. Когда снова наступает лето, она не хочет надевать кофточки с длинными рукавами и юбки, скрывающие ноги до щиколоток. Она доходит даже до того, что отказывается прикрывать волосы платком. «Мое сердце сжималось при мысли о браке с Усамой. Я мало что знала о взрослой жизни. Мне нравилось в нем все – от внешности до учтивости и силы его характера». Однако Усама по-прежнему отличается молчаливостью: «Мы никогда не разговаривали открыто и откровенно ни о наших чувствах, ни о браке».

Ситуация остается такой же из года в год. Робость Усамы мешает установлению между ним и Наджвой более тесных отношений, к которым Наджва стремится всей душой. Когда Усама заговаривает с ней, он зачастую тут же смущается и начинает бормотать что-то несвязное. «Я помню, как я отвечала пристальным взглядом на его робкий взгляд, думая про себя, что мой двоюродный брат более боязливый, чем “прикрывающая лицо платком девственница”». Усама, похоже, нашел в Латакии душевное спокойствие и безмятежность. Он частенько отправляется на маленький остров, расположенный посреди озера, которое находится неподалеку от дома его тети. Ему очень нравится этот «оазис». «А смогу ли я его купить и жить на нем?» – спрашивает он как-то раз у Солимана[366].

Приходит время «узаконить» отношения между Усамой и Наджвой. В 1973 году, когда Наджве исполняется 15 лет, это решенное дело. Если Алия радуется предстоящему заключению брака между ее сыном и дочерью брата, то мать Наджвы выступает против. «Прошу тебя, не соглашайся на этот брак. Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Если ты уедешь в Саудовскую Аравию, твои приезды домой станут такими же редкими, как драгоценные камни», – умоляет мать Наджвы свою дочь. Наджва знает, что ее мать права: ей, Наджве, отказывавшейся носить слишком длинные платья, придется, если она выйдет замуж за Усаму и переедет в Саудовскую Аравию, надевать, как подобает саудовским женщинам, никаб[367], и жить, можно сказать, взаперти. «Это моя жизнь, мама, и решать буду я. Я его люблю, и я выйду за него замуж».

В 1974 году в Латакии устраивают свадьбу, невеста на которой выглядит, как принцесса. «Мое белое платье невесты было элегантным. Мне сделали самую модную прическу. Я знала, что была такой красивой, какой только можно быть. Мне очень хотелось, чтобы моя внешность пришлась по вкусу моему будущему мужу». Празднование свадьбы в скромном особняке семейства Ганем проходит без лишнего шума и гама. Женщины и мужчины находятся в разных сторонах помещения, и после короткой церемонии бракосочетания всех гостей приглашают на традиционный торжественный ужин, на котором, в частности, подают жареное мясо и блюда из злаковых культур. «Было много десертов, но мне есть не хотелось, и я ела совсем чуть-чуть. Весь вечер я чувствовала себя как в сладком сне: я вышла замуж за юношу, которого любила».

Однако восторг, который испытывает молодая жена, она никому не показывает. Любые проявления радости и веселья на этой свадьбе запрещены. Музыкантов просят убрать инструменты, а гостей – удерживаться от танцев. Всех также просят громко не смеяться. «Хотя свадьбы в Сирии обычно проходят с размахом, моя свадьба была скромной. […] Я, тем не менее, чувствовала себя счастливой, поскольку могла видеть по довольному выражению лица Усамы, что я ему нравлюсь и что мои поступки соответствуют его желаниям».

Близкие друзья жениха видят для данного брачного союза гораздо менее романтические причины. К числу таких друзей относится, в частности, Халед Батарфи. По его словам, Усама, будучи еще очень юным, но при этом чувствуя, что постепенно становится мужчиной и испытывает все большее влечение к женщинам, решил побыстрее жениться, чтобы удовлетворить похоть, начавшую мучить его, самым что ни на есть пристойным способом[368]. Брачная ночь проходит, как положено, однако похоть не может долго удерживать Усаму возле его молодой жены. Он возвращается к своей матери в Джидду и живет там около года. Месяцы проходят для Наджвы один за другим в ожидании писем от Усамы, в которых он пишет о том, как сильно жаждет снова ее увидеть. Ее вещи уже давно собраны, и наконец она получает радостное известие: ее муж в конце года приедет и увезет ее к себе.

Расставаясь с родительским домом и со своей страной, Наджва тем самым расстается, в общем-то, с почти светским образом жизни, который распространился в Сирии в результате присутствия в ней французов между Первой и Второй мировыми войнами. «Отныне в моей жизни появится много ограничений. Мне уже нельзя будет водить машину и работать за пределами собственного дома», – констатирует Наджва. Алия, заботясь о хорошей репутации своей невестки, подарила ей просторное черное платье – абайю, черный платок, который надевают на голову, чтобы скрыть волосы, а также еще один платок, которым закрывают лицо. Едва только вылетев на самолете в Саудовскую Аравию, Наджва тут же переодевается. «В этот день я впервые в жизни скрыла свое лицо большим черным платком и облачилась в черное одеяние […]. У меня внезапно появилось чувство, что я задыхаюсь, и мне стало страшно при одной только мысли о том, что будет происходить, когда мне придет время выходить из дома. Смогу ли я достаточно хорошо видеть сквозь платок, скрывающий лицо, чтобы суметь пройти через толпу людей? […] Я посмотрела на Усаму. Он улыбался. У моего мужа был очень довольный вид, хотя и было как-то странно, что я разговариваю с ним о самых обыкновенных вещах через маску».

Идя по улице среди других саудовских женщин, Наджва чувствует себя неповоротливой и неловкой. Всячески стараясь не позволить своей абайе за что-нибудь зацепиться, она вдруг вспоминает басню о большой черной птице, которую обманывают и у которой в результате этого выпадает из клюва сыр. Ее первые путешествия по улице среди массы других женщин, скрывающих свои лица, сопряжены в ее сознании с этой басней Лафонтена, которую она, сама того не желая, то и дело мысленно цитирует.

Невеста моря

«Я никогда еще в своей жизни не видела раньше так много подъемных кранов», – вспомнит впоследствии английская королева Елизавета II о посещении Джидды, состоявшемся примерно в то же время. Нефтяной бум превратил синее море в оживленную транспортную артерию, по которой снуют одно за другим суда, привозящие в Саудовскую Аравию все то, что взбрело в голову закупить за границей местным властям. Скромный порт, обслуживавший раньше большей частью паломников, направляющихся в священный город Мекку, трансформировался в космополитический город с населением более миллиона человек. Джидду стали называть «невестой Красного моря». Усама вырос здесь в доме своей матери, Алии, расположенном в богатом квартале, в котором есть несколько мечетей и полно магазинчиков. Заботливая мать переоборудовала свой симпатичный – хотя и немного простоватый – особняк так, чтобы у молодоженов имелся в распоряжении целый этаж.

«Точно так же как прочная морская раковина защищает драгоценную жемчужину, я стану для тебя прочной раковиной, которая защищает тебя», – заверяет Наджву Усама. Он в первую очередь заботится о том, чтобы у Наджвы имелась прислуга, и нанимает ей в служанки симпатичную эфиопку. Наджва, позабыв о теннисных ракетках и кистях, часами сидит в саду возле дома и читает Коран. Муж выступает в роли ее учителя по вопросам религии, в которых он является большим специалистом. Он вызывает у Наджвы восхищение тем, что, обладая удивительной памятью, цитирует наизусть из Корана высказывания пророка целыми абзацами. Молодожены ежедневно в одно и то же время молятся, причем делают это с удовольствием.

Наджва очень быстро приучается любить то, что любит Усама. Например, кабачки, фаршированные костным мозгом. «Все убеждения ее мужа стали и ее убеждениями», – вспоминает Лейла Ганем, младшая сестра Наджвы[369]. Хотя ей самой вполне хватило бы в качестве еды и хлеба с оливковым маслом, она старается кормить разнообразной и полезной пищей супруга, который с утра до вечера очень занят. Усама все еще учится в лицее. Каждое утро он облачается в школьную форму и отправляется в весьма престижный лицей «Аль-Тагр», созданный самим королем Файсалом. А еще Усама работает на семейном предприятии и в свои 18 лет уже руководит возведением первых сооружений, в то время как многие из его братьев пребывают в праздности. После того как он в 1976 году оканчивает лицей, ему доверяют строительство объекта в нескольких часах езды на юг от Джидды. Чтобы не ездить в такую даль по знойной пустыне, он летает туда на самолете. Усама при этом даже и слышать не хочет об авиакатастрофе, которая унесла жизнь его отца. Садясь за руль гоночных автомобилей последних моделей (несколько он уже разбил), он бьет рекорды скорости. «Не переживай, эта езда легкая и безопасная. Мой отец лично наблюдал за строительством этой дороги, а значит, она лучшая из всех, какие только есть».

Женщины в доме матери Усамы занимаются в основном тем, что обсуждают за чашкой чая последние сообщения о королевской семье и переживают по поводу трех бесшабашных парней из числа их родственников. Вернутся эти сорвиголовы целыми и невредимыми сегодня вечером или же нет – вот что больше всего волнует этих женщин, которые живут, по сути дела, взаперти и утешают себя коллективным чтением священной книги. Однако отвлекаться от всех своих треволнений при помощи одной лишь религии у них не получается. Нужно что-то еще. Например, мода. Наджва пробует себя в качестве портнихи и дизайнера. «Мои платья были довольно незатейливыми. Мне нравилось просматривать журналы мод и отбирать приглянувшиеся модели, а затем аккуратно рисовать выкройку на бумаге». Однако с поставкой тканей возникают проблемы. Поскольку ей не дозволяется ходить одной по магазинам, она вынуждена отправлять за тканями водителя, предварительно излагая свои воззрения в области одежды. «Было непросто втолковать нашему несообразительному шоферу, прожившему бóльшую часть жизни в маленькой деревне в Йемене, насколько важна для женщины плотность и расцветка тканей». Но уж лучше пользоваться услугами этого бестолкового курьера, чем лишать себя возможности творить. Вот так и проходит день Наджвы – «идеальной жены». Вечером домой приходит Усама. Непосредственно перед его приходом она быстренько приводит себя в порядок, и затем они за ужином рассказывают друг другу о том, чем каждый из них занимался в этот день.

После года семейной жизни юная Наджва замечает, что в ее организме начали происходить изменения. В возрасте 17 лет она уже ждет рождения первого ребенка. Усама, узнав об этом, приходит в восторг. Он надеется, что родится мальчик. Наджва тоже заявляет, что ей хочется, чтобы у нее родился сын, однако в глубине души она лелеет другие надежды: «Я всегда хотела родить девочку, чтобы я могла одевать ее в красивые платья и заплетать ее длинные волосы в косы». Стараясь проводить побольше времени рядом с женой, вынашивающей первенца, Усама руководствуется существующими у бен Ладенов правилами: роды должны пройти не в больнице, а дома. Однако боли, которые испытывает при родах Наджва, столь сильны, что он, опасаясь, что она, рожая, умрет, вводит – хотя и скрепя сердце – новое правило: «В дальнейшем Наджва будет рожать наших детей в больнице».

В 1976 году рождается сын – Абдулла бен Ладен, – и Наджва вскоре опять беременеет. Несколько месяцев спустя на свет появляется еще один сын. В 1979 году рождается еще один мальчик. Усаме теперь есть чем гордиться перед родственниками: он – отец троих сыновей. Ему – молодому отцу – едва исполнилось 22 года, он изучает менеджмент и экономику в университете, носящем имя короля Абда аль-Азиза. Трое мальчиков, отличающихся крепким здоровьем, хорошие отношения между супругами и достаточно денег для того, чтобы удовлетворить их запросы, – все это подтверждает, что Наджва сделала правильный выбор. «Как бы мне хотелось, чтобы мы пребывали в этом счастливом состоянии всегда», – мечтает она.

Однако за этими заявлениями об идиллической семейной жизни скрывается, безусловно, совсем другая реальность. Кармен бен Ладен – швейцарка, вышедшая замуж за одного из братьев Усамы – вспоминает, что Наджва иногда едва не впадала в истерику. Первый ребенок Наджвы и Усамы, мучаясь от изнурительной жары, беспрерывно плачет. «Ему хотелось пить. Наджва пыталась давать ему воду в маленькой ложечке, но он был еще слишком маленьким, чтобы из нее пить»[370]. Дочка Кармен охотно сосет воду из бутылочки с соской, и Кармен, видя это, предлагает такую бутылочку Наджве, но та, едва не заливаясь слезами, отказывается ее брать. «Ему не хочется пить», – вот и все, что она говорит в ответ. «Моя свекровь объяснила мне, что Усама не разрешал кормить своего сына из бутылочки с соской, и Наджва не осмеливалась его ослушаться». Не зная, что делать, она качает ребенка на руках. Кармен звонит своему мужу и просит его повлиять на молодого отца, но очень быстро убеждается, что такие ее попытки ни к чему не приведут. Заставить Усаму изменить свое мнение невозможно.

В мире, в котором живут эти женщины, существует превеликое множество правил и традиций. Среди сестер Усамы самой плодовитой является Шейха. «Она была почти копией Усамы, но только женского пола», – вспоминает Кармен. Очень трудно противостоять этой упрямой женщине, рядом с которой «Наджва в своих невзрачных одеждах и с опущенными глазами казалась невидимой». Во время женских собраний в помещении женщины снимали с себя свои абайи. «Это было самым настоящим соревнованием по части того, у кого на лице больше макияжа, драгоценностей, у кого самое изысканное и дорогое платье».

Незатейливые платья, сшитые Наджвой, выглядят довольно убого по сравнению с теми нарядами, которые стали покупать себе в больших количествах некоторые представительницы семейства бен Ладенов с тех пор, как в Джидде появился большой универсальный магазин. «Мы ходили туда группами по несколько женщин в сопровождении шоферов. Там мы останавливались с разинутыми от восхищения ртами перед полками, заваленными западными товарами, и затем покупали их столько, сколько душе угодно»[371]. Однако этот универмаг был только началом. Женщины начинают заниматься улучшением интерьера. «Они приходили в восторг от самой обыкновенной ярко раскрашенной мебели […]. Все имело напыщенный вид и было украшено невянущими пластмассовыми цветами».

Повседневные заботы становятся для Наджвы незаметными мелочами, когда рядом с ней Усама. Он вскоре везет свою «жемчужину» в священную Мекку, находящуюся от Джидды на расстоянии 80 километров. Вид города, привлекающего к себе паломников со всех четырех сторон света, приводит Наджву в восторг, и Усама не скрывает своего энтузиазма по поводу того, что он дал ей возможность испытать благоговейные чувства. «Мои ноги ступили на эту землю, и я пошла по направлению к большой мечети, чувствуя, что я лечу, как во сне».

1979 год: ларец Пандоры

Поездка в Мекку для Усамы – нечто гораздо большее, чем просто способ поразвлечь себя и жену. Сейчас, в 1979 году, в его политическом восприятии мира кое-что изменяется: он теперь считает, что Аравийский полуостров следует защищать от «захватчиков». «Я заметила, что он начал воспринимать окружающий мир по-новому и как-то более широко». Усама проявляет все больше и больше недовольства по части международной политики.

В январе происходит первое из целой серии событий, которые очень сильно отразятся на судьбе Усамы бен Ладена. В начале года шах Ирана после нескольких недель массовых уличных беспорядков вынужден покинуть страну под давлением бунтарей, которыми руководит имам Хомейни. В Иране произошла исламская революция, и Усама наблюдает с удовольствием, смешанным с недоверием, за этими событиями, призванными направить Иран на «истинный путь» религии. Правители Саудовской Аравии поеживаются от страха. Их режим, выступающий за диалог с могучими западными державами – такими, как США, – делает их потенциальной целью атак исламистов.

Поскольку влияние последних на улицах городов Саудовской Аравии становится заметным, королевская семья пытается их «нейтрализовать», претворяя в жизнь требования религиозных идеологов от своего имени. На рынке в Джидде развешаны плакаты, грозящие суровой карой тем, кто будет одеваться не так, как положено. Религиозная полиция – мутава – размахивает дубинками, угрожая бесстыжим женщинам. Черные непрозрачные чулки становятся еще одним элементом одеяния женщин, чтобы у тех была скрыта вся – до единого квадратного сантиметра – кожа. Однако женщины из клана бен Ладенов решают пойти в этом вопросе еще дальше. «Многие по примеру Наджвы и моих золовок Рафы и Шейхи добавляют к своему одеянию еще и перчатки», – вспоминает Кармен. Куклы, алкогольные напитки и проигрыватели с высокой точностью воспроизведения внезапно исчезают по всей стране и становятся предметами контрабанды. Сотрудники мутавы врываются в жилища и уничтожают эти атрибуты безбожности, а виновных затем ждет кулачная расправа и тюрьма. Женщины из числа родственниц Усамы приветствуют эти благотворные изменения. «Они полагали, что мутава делает свою работу – работу почетную и справедливую. Они были убеждены, что религия слишком строгой быть в принципе не может». Лейла, которая на пять лет моложе Наджвы, вспоминает о трансформациях, произошедших с ее сестрой: «Ей не нравился мой образ жизни. Я не носила платка, скрывающего лицо, и это ей очень не нравилось. Она то и дело пыталась уговорить меня его носить»[372]. Как-то раз Кармен, разговаривая с Рафой, отличающейся своей большой набожностью, задает ей вопрос: неужели мужчины так слабовольны и так одержимы плотскими наслаждениями, что один лишь взгляд, брошенный мужчиной на лицо женщины, может понудить его совершить грех? Реакция Рафы очень даже выразительная: «Рафа посмотрела на меня с таким видом, как будто я заговорила по-китайски».

Как-то раз вечером Усама заявляет своей жене: «Наджва, мы поедем в Соединенные Штаты». Вскоре Усама, Наджва и их дети вылетают на самолете в Индиану. Там их ждет встреча с человеком, имени которого они еще не слышали. Абдулла Аззам – палестинский теолог, уверенный в неизбежности ожесточенного столкновения между мусульманским миром и Западом. Он прославился своим участием в вооруженных операциях, направленных против оккупации Палестины Израилем и организованных Ясиром Арафатом. Однако вместо следования социалистической философии национального освобождения Аззам станет разрабатывать идею панисламистского и транснационального движения, которое, как он надеется, перекроит карту мусульманского мира, оставшуюся в наследство от колонизаторской эпохи, и свергнет коррумпированные светские правительства.

Наджва, весьма далекая от подобных идей, переживает за одного из своих детей, который во время поездки заболел. Ей и ее мужу приходится обратиться в Индианаполисе к врачу. «К моему великому облегчению, любезный доктор заверил нас, что малыш […] вскоре поправится». Усама и Наджва проводят в Индианаполисе целую неделю, а затем Усама уезжает на неделю в Лос-Анджелес, оставив Наджву на одну из ее подруг. «Исходя из того, что я увидела во время этих коротких прогулок, я пришла к выводу, что американцы – добрые и любезные люди, отношения с которыми простые и приятные», – как-то раз заявляет Наджва. Она делает и другое интересное заявление: «Мы с Усамой не питаем ненависти к Америке, пусть даже мы ее и не очень-то любим».

Однако один эпизод ставит под угрозу установление «теплых отношений» с Америкой. Когда они уже покидают эту страну, какой-то невоспитанный пассажир много-много раз ходит туда-сюда перед Наджвой. Этот человек никогда не видел женщину, скрытую одеждой с головы до ног, и смотрит на нее с разинутым от удивления ртом. Более того, он разглядывает едва ли не каждый шов и каждую складку ее одежды. «Я задавалась вопросом, что же сейчас думает мой муж. Я покосилась на него и увидела, что он внимательно разглядывает этого любопытного зеваку». Друг Усамы Халед Батарфи вспоминает, что, следуя примеру этого бестактного мужчины, несколько пассажиров начали глазеть на Усаму и Наджву и даже фотографировать их[373]. Реакция Усамы на это довольно неожиданная. Как только он и Наджва заходят в самолет и, сев на свои места, начинают обсуждать только что произошедший инцидент, он шутит по поводу бестактности этого мужчины, предпочитая не возмущаться, а смеяться.

В этом же 1979 году в Саудовской Аравии происходит гораздо более драматическое событие. Пока Наджва возится со своими тремя детьми (вспоминая о том времени, она говорит: «Я в тот год почти не замечала всего, что происходило за пределами четырех стен моего дома»), в ноябре предпринимается отчаянная попытка «экспорта» произошедшей в Иране революции.

Мечеть Аль-Харам в Мекке, утро 20 ноября. Несколько сотен вооруженных людей захватывают самое большое религиозное сооружение Ближнего Востока. В этом священном месте, в которое ежегодно приезжают сотни тысяч паломников, уже в течение некоторого времени проводятся реставрационные работы. Их проведение доверено одной из лучших строительных компаний Саудовской Аравии – «Сауди бен Ладен груп». Пятьдесят тысяч человек собираются отметить наступление первого дня 1400 года – в летоисчислении от хиджры[374] – но неожиданно террористы достают оружие, спрятанное в гробах. Хотя в Мекке строго запрещено и ношение оружия, и какое-либо кровопролитие, это не мешает террористам убить одного из охранников. Это святотатство станет прологом к двухнедельной вооруженной борьбе между иранскими экстремистами и силами охраны порядка Саудовской Аравии. Террористы стремятся свергнуть правящую в этой стране династию, которую они обвиняют в том, что она «развращенная, поскольку ведет нарочито роскошный образ жизни», а также в том, что она «уничтожила саудовскую культуру посредством политики насильственного привития западноевропейского образа жизни».

После нескольких попыток освобождения заложников, приведших к гибели более чем ста человек, саудовцам приходится признать свое бессилие. Не имея возможности обратиться за помощью к своим соседям без риска утратить региональный статус и престиж, руководители Саудовской Аравии просят помочь Соединенные Штаты. Однако президент Картер пропускает их обращения мимо ушей. А вот Франция готова помочь. Французскому президенту Валери Жискар д’Эстену приходится действовать быстро, и он срочно отправляет в Мекку трех молодых сотрудников недавно созданного элитного антитеррористического подразделения французской жандармерии. После первого неудачного штурма люди, захватившие заложников, прячутся в подвалах и огромных катакомбах этого священного места, чертежей или просто планов которых ни у кого нет. Ни у кого, кроме, пожалуй, реставраторов. Прибыв на место проведения операции, французские спецназовцы видят растерявшихся саудовских офицеров, один из которых вопит перед стенами мечети: «Где бен Ладен? Где бен Ладен?»[375]

Салéма – старшего брата Усамы, ставшего главой семьи после смерти отца, – просят принести драгоценные документы. Вместе с французскими военнослужащими офицеры Саудовской Аравии выясняют, в каких именно местах подземные ходы выходят на поверхность. Затем они устраивают штурм, который – несмотря на 250 жертв – увенчивается успехом. Шестьдесят двух взятых живьем террористов приговаривают к смертной казни: им отрубают головы. Усама, которому 22 года, все еще является ярым противником любого проявления насилия. Как-то раз, когда какой-то молодой человек во время футбольного матча, сжав кулаки, выкрикивает в его адрес оскорбление, друг Усамы Халед Батарфи, вмешиваясь, набрасывается на обидчика и с силой отталкивает его. Усама тут же выражает свое неодобрение: «Если бы ты подождал пару минут, я решил бы эту проблему мирным путем»[376].

Усама хотя и не возражал против освобождения заложников, но он не одобряет методы, которые для этого использовались. «Они могли бы разрешить этот конфликт, не сделав ни одного выстрела. […] Что им было нужно, так это время. [У террористов] имелось только стрелковое оружие и очень мало съестных припасов. А еще они были окружены». Он винит в произошедшем прежде всего наследного принца Фахда: «Он, упорствуя, применил грубое насилие, после которого на выложенном плитками полу мечети остались следы бульдозеров и бронированных машин»[377]. Эти апокалипсические картины снова и снова мелькают перед мысленным взором молодого студента. «Все помнят, как минареты покрылись копотью после того, как танки открыли огонь».

Если данные события вызвали у Усамы неприязнь к правящей в Саудовской Аравии королевской семье, которую он считает косвенно виновной в смерти нескольких сотен верующих, то еще одно событие заставит его вскипеть негодованием и тем самым поставит крест на пока что тихой и спокойной семейной жизни Наджвы. В следующем месяце – в декабре – Советский Союз решает оказать вооруженную поддержку прокоммунистическому режиму, утвердившемуся в Кабуле, и посылает войска в Афганистан. Усама постоянно интересуется новостями из зон военных действий. Он становится обеспокоенным и нервным, его мучает бессонница. «Я не имела ни малейшего представления о том, что могло происходить в этой далекой стране, а вот мой муж очень этим интересовался».

Наджва и Усама когда-то без слов достигли своего рода соглашения: она никогда не расспрашивает его о политике. Однако на этот раз его состояние становится таким настораживающим, что она набирается мужества и нарушает договоренность. «Он был таким ошеломленным, каким я его еще никогда не видела. Его шокировали рассказы о том, как невинных мусульманских женщин и детей бросают за решетку и пытают до смерти». Ему очень захотелось что-то предпринять. Он начинает собирать средства среди своих родственников. В этом ему помогает сестра Шейха. Наджва видит, что по вечерам домой возвращается не ее муж, а скорее его слабое подобие, изнуряемое горящим внутри него огнем. «Война в Афганистане начала завладевать жизнью моего мужа». Он планирует отправиться в Афганистан, где уже собираются многочисленные правоверные, желающие принять участие в партизанской войне. Усама, когда-то обещавший защищать ее, Наджву, теперь говорит только о закупках продовольствия, медикаментов и вооружений, которые он собирается доставлять из Пакистана в Афганистан на грузовиках, чтобы затем раздавать тем, кто поднялся на вооруженную борьбу с существующим в Афганистане режимом.

Абдулла Аззам сразу же начинает помогать афганцам и усиленно подбивает Наджву поехать вместе с мужем в Пешавар – город неподалеку от афгано-пакистанской границы, используемый в качестве базы антикоммунистического сопротивления. Муж Наджвы всецело занят заботами, которые не имеют никакого отношения к его семье и которые, в общем-то, непонятны Наджве. Она поддерживает ту борьбу, которую он ведет в Афганистане, исключительно из личных соображений. «Хоть бы мой муж смог вернуться домой так, чтобы мы снова зажили своей прежней жизнью».

Усама, прежде чем уехать на три месяца из Саудовской Аравии, заботится о том, чтобы его семья могла жить как можно лучше. Он покупает в Джидде для Наджвы большой каменный дом из двенадцати квартир, находящийся неподалеку от дома его матери. «Я была удивлена размерами этого дома и подумала про себя, что у меня никогда не будет столько детей, сколько нужно для того, чтобы заполнить это здание». Пустые комнаты с голыми стенами вызывают у нее предчувствие одиночества, которое ее, по-видимому, ждет. Она находит в этом своем новом и пока еще холодном жилище лишь несколько традиционных персидских ковров и несколько подушек, лежащих в ряд у стен. Она чувствует одновременно разочарование и беспокойство, но пытается подавить в себе оба эти чувства. «Мне всегда хотелось, чтобы в нашем доме стояла красивая мебель, однако только Богу было известно, когда Усама вернется из Пакистана». Это огромное здание никогда не станет тем элегантным домом, о котором она мечтает с первых лет супружеской жизни. Усама и Наджва никогда больше не вернутся к обычной жизни, ибо отныне бен Ладен будет проводить больше времени за границей, чем в родной Саудовской Аравии.

Наджва не единственная, у кого судьба пытается отнять дорогого ей человека. Настораживающие перемены в поведении Усамы угнетают и его мать Алию. Отправившись в поездку всего лишь с целью оказать материальную помощь бойцам сопротивления, Усама затем решает лично принять участие в вооруженной борьбе. «Ей и так было плохо, а тут стало еще хуже. Позднее она услышала о том, что русские используют против моджахедов какой-то газ. С этого момента она все время смотрела телевизор и слушала радио, со страхом ожидая, что услышит страшную для нее новость», – вспоминает Халед Батарфи[378]. После нескольких недель тревожных ожиданий Алия пытается вмешаться. «Она попыталась его остановить, – вспоминает одна из сестер Наджвы. – Она хотела, чтобы он вернулся в Саудовскую Аравию, но он ее не послушал. Когда она поняла, что он поступает так в силу своих убеждений и что он не повернет назад, она сказала: “Да хранит его Бог”»[379].

Пока муж Наджвы сражается, супруга чувствует, как в ней опять зарождается новая жизнь. Ей удается заранее сообщить Усаме об этом и о предполагаемой дате родов. Она таким образом пытается заставить его вернуться домой. «Когда я сказала Усаме, что мне необходимо лечь в больницу, он разволновался так, как будто речь шла о рождении нашего первого ребенка. Он усадил меня в свой автомобиль и затем быстро повез в больницу “Букшан”». Он не нарушил своего обещания. Он снова находится рядом с ней, и, несмотря на трудные роды, Наджва чувствует себя сейчас – в начале 1980-х годов – «самой счастливой женщиной в мире». Усама тоже безумно рад рождению четвертого сына, которому дают имя Омар. Он часто повторяет своей супруге, что рождение детей – это настоящее благословение. Однако радости этого маленького Эдема не могут больше удержать человека, которого горы Афганистана превратили в бойца, в моджахеда.

Наджва, оставшись одна, без мужа, со своими четырьмя сыновьями, очень сильно скучает. Как-то раз обратив внимание на то, что у их последнего малыша светлые волосы, она видит в этих волосах возможность хоть как-то удовлетворить свое желание иметь дочку. «Я, долго не раздумывая, начала заплетать его волосы в косы и пытаться делать ему различные модные прически – например, похожие на косы, которые были заплетены на хвостах лошадей моего мужа». Дальше – больше. «Вот тогда-то я и начала делать выкройки и шить платья для маленькой девочки, используя Омара в качестве манекена, на который я эти платья примеряла».

Вскоре у нее уже не поднимается рука снимать с него эти прелестные одеяния. Наджва уже не может остановиться. «Потребовалось совсем немного времени на то, чтобы я сшила целый гардероб одежды для девочки». Она, оправдывая это свое увлечение, говорит себе, что Омар еще всего лишь младенец и что он все равно об этом забудет. Все будет хорошо, если только об этом не узнает Усама. Однако, проведя еще один месяц в Пакистане, пешаварский вояка совершенно неожиданно приезжает домой. Омар заходит в комнату и ковыляет к отцу. У него длинные, заплетенные в косы волосы, на нем девчоночья одежда. «У меня замерло сердце, и я уставилась на своего мужа в ожидании того, что же он сейчас скажет или сделает». Усама настороженно наклоняется над своим сыном и проводит пальцами сначала по его одежде, а затем и по его – заплетенным в причудливые косички – волосам. Он с нерешительным видом смотрит сначала на Омара, затем на Наджву, затем опять на Омара и снова на Наджву. Видимо, должным образом оценив портняжные таланты своей супруги, он реагирует совершенно неожиданно. «Его длинные пальцы ласково погладили красивое платье нашего сына, а затем он спокойно сказал: “Омар, на тебе одежда девочки, а ты ведь мальчик”». Наджве, которая еще никогда не вызывала недовольства у своего мужа, кажется, что секунды длятся так долго, как будто это не секунды, а часы. «Вообще-то я всегда была самой что ни на есть послушной женой», – думает Наджва, ожидая, что муж ее сейчас накажет. Однако Усама даже не повышает на нее голоса: он понимает, насколько хрупкой психологически стала его жена в результате того, что он то и дело оставляет ее надолго одну. Еще более ласковым голосом, чем обычно, он пытается заставить ее вернуться в реальную действительность. «Наджва, Омар – мальчик. Переодень его в мальчишечьи одежды и подстриги ему волосы».

Страх, который она испытала, послужил ей хорошим уроком, и она отныне будет вести себя надлежащим образом. По крайней мере, тогда, когда ее муж дома. Когда же он вскоре снова уезжает в Пакистан, Наджву опять – и еще даже с большей силой – охватывает страсть к пошиву девчоночьей одежды, и она вновь начинает этим заниматься. «Мой муж неожиданно вернулся и увидел, как я любуюсь красивым розовым платьицем, надетым на Омара, волосы которого ниспадали длинными кудрями». Усама молчит, но его взгляд становится угрожающим. «На этот раз я предпочла больше не испытывать судьбу». Маленькие платьица кладутся в чемодан – им предстоит лежать в нем до тех пор, пока не родится дочь.

Наджве необходимо найти для себя новые развлечения. Следует отметить, что коротать время просмотром телевизионных программ у Наджвы возможности нет. Усама считает, что его семья не должна развращать себя подобным времяпрепровождением. Кроме того, после введенного в Саудовской Аравии запрета на трансляцию мультфильмов, созданных студией Уолта Диснея, и «Маппет-шоу» по телевизору можно посмотреть разве что выпуски новостей. Детям вменяется в обязанность смотреть эти выпуски, но они все время норовят включить какой-нибудь другой канал, уменьшая при этом уровень звука, чтобы не услышали взрослые.

Мучающая Наджву скука часто перерастает в тревогу. Тревога эта отнюдь не является необоснованной: из очередной поездки в Афганистан Усама возвращается весь в шрамах. Встретившись с мужем после долгой разлуки, Наджва едва не впадает в состояние оцепенения, когда Усама признается ей, что научился управлять вертолетом. Когда она начинает его расспрашивать, он приказывает ей: «Наджва, перестань об этом думать».

Усама – отец заботливый, но он редко бывает дома. Когда настроение у него хорошее, он, усадив перед собой сыновей, рассказывает о своих боевых подвигах. Человек он очень серьезный, но вполне может и слегка приукрасить выдумками рассказы для маленьких мальчиков, которые смотрят на него снизу вверх, как на великана. Повествуя им об одной из своих очень рискованных вылазок, он подробно описывает, как они вдвоем с Абдуллой Аззамом спасались от ракет грозных советских вертолетов. Заметив в последний момент в склоне горы небольшую пещеру, они заскочили туда. Однако русские вертолетчики обнаружили ее и открыли по ней огонь ракетами. Усама успел выскочить из этого убежища еще до того, как разрыв ракеты заставил обвалиться вход. В результате обвала его товарищ оказался запертым в каменном мешке. Будучи хорошим рассказчиком, Усама умеет выдерживать паузы, заставляющие слушателей изнывать от нетерпения, когда же он продолжит. «Знаете, что произошло потом? Я увидел чудо. Аллах направил еще одну ракету прямо в завал, преградивший выход из пещеры Абдулле Аззаму. В результате второго взрыва в завале образовался такой ровный проход, как будто его сделали опытные землекопы». Он поднимает голову, делая вид, что погрузился в свои воспоминания. «Абдулла Аззам выбрался через эту щель, сделанную дланью Аллаха, с таким же спокойствием, с каким человек отправляется на пикник».

Однако в остальное время Усама проявляет гораздо меньше терпения по отношению к сыновьям, чем по отношению к своей жене. «Я никогда не слышал, чтобы он кричал на свою мать, своих сестер, мою мать или своих дочерей. Я никогда не видел, чтобы он ударил женщину. Если он кого и бил, так это своих сыновей», – вспоминает Омар, для которого отец был человеком, «не проявлявшим отцовской любви». Самый младший из отпрысков Усамы и Наджвы скучает по отцу, а потому, как только тот переступает порог дома, мальчик старается находиться поближе к бен Ладену и дурачится, тем самым пытаясь привлечь к себе его внимание.

Усама, которого отнюдь не радуют эти детские проказы, для таких случаев всегда держит под рукой трость. По мере того как его сыновья растут, он начинает их все больше и больше лупить: «он взял себе за правило бить тростью меня и моих братьев из-за малейшего пустяка». Не имея права пользоваться ни кондиционером – хотя в Саудовской Аравии очень жарко, – ни даже холодильником (да и на пользование электричеством наложены определенные ограничения), сыновья Усамы и Наджвы начинают ненавидеть эти дурацкие правила, пусть даже их мать никогда по поводу этих правил и не жалуется. Однако их протесты очень быстро подавляются ударами трости.

Единственные счастливые моменты в жизни семьи бывали только тогда, когда они все вместе находились в поместье Усамы к югу от Джидды. Поместье огромно: конюшни и множество других построек, в том числе и мечеть. На свежем воздухе Усама наконец чувствует умиротворение. Он сажает сотни деревьев, в том числе и различные пальмы, и ухаживает за садом. Он также создает искусственный оазис с камышами и водными растениями. «При виде красивого растения глаза моего отца сверкали от счастья. Когда же он бросал взгляд на какого-нибудь из своих жеребцов-производителей, его глаза сверкали от гордости», – вспоминает Омар. Поскольку игрушки в семье Усамы запрещены, он дарит детям коз, чтобы им было с кем играть. Однажды он приезжает в поместье с находкой, которая выводит Наджву из себя, – с детенышем газели. Наджва запрещает детям заводить детеныша в дом, но они затаскивают его туда через окно. «Следы преступления» обнаруживаются очень быстро: на мебели во многих местах прилипли характерные коричневатые волоски. «Правонарушителей» незамедлительно наказывают.

Одна из редких игр, которые по нраву строгому хозяину дома, – футбол. «Я помню тот день, когда он принес домой мяч. Я очень удивился, когда увидел, как он улыбнулся, заметив, что мы обрадовались. Он признался нам, что ему нравится играть в футбол, и он стал играть с нами, когда у него было свободное время», – вспоминает Омар. Впрочем, есть еще одна игра, дающая Усаме возможность провести время со своими сыновьями и заодно проверить их ловкость: они играют в мини-регби, используя вместо мяча шляпу. Как-то раз Усама с удивлением замечает, что его младший сын его обогнал. Резко бросившись вперед, Усама хватает его за щиколотки, однако Омару удается вырваться. Усама шлепается на землю. «При падении он содрал себе кожу на локтях и вывихнул правое плечо. По его искаженному лицу я понял, что ему очень больно». Усаму отвозят в больницу, где ему делают уколы кортизона, а также лечат вывихнутое плечо. В результате всего этого ему приходится отложить очередную поездку в Пакистан и пробыть шесть месяцев дома. Если Наджву это радует, то ее дети испытывают совсем другие чувства. «Мои братья на меня разозлились, потому что они не могли выносить присутствия нашего отца в Джидде. Они хотели, чтобы он уехал в Пакистан». Именно это он и собирается вскоре сделать, грозясь на этот раз взять Наджву с собой.

Если не считать отъезды Усамы в Афганистан, Наджва своей семейной жизнью довольна. «Я была более чем счастлива с ним, и его поведение говорило о том, что и он был счастлив со мной». Однако со следующим сюрпризом, который Усама привезет, ей будет смириться гораздо труднее, чем с детенышем газели: в доме Усамы вскоре появится еще одна женщина.

Новая женщина в доме

«Наджва, если твое сердце возрадуется тому, что я беру вторую жену, тебе за это воздастся на небесах. Ты наверняка попадешь в рай». Когда Усама заявляет своей жене об этом, она ждет пятого ребенка. Идиллическая семейная жизнь Наджвы дает трещину. «Мало какие женщины станут плясать от радости, если им сообщат, что им придется делить своего мужа с другой», – полагает Наджва.

Ее охватывают сомнения: а может, он вовсе не испытывал такого счастья рядом с ней, какое испытывала рядом с ним она?.. Еще учась в университете имени короля Абда аль-Азиза, Усама договорился со своим другом и будущим зятем Джамалем Халифой, что оба будут многоженцами. Вообще-то многобрачие уже стало в их стране чем-то почти недопустимым. Вина за это, пришли к выводу Усама и Джамаль, лежит на их отцах. «Их поколение не использовало должным образом возможность иметь несколько жен. Они не относились к своим женам одинаково, – говорят они себе. – Иногда они женились и разводились в один и тот же день! Давай будем многоженцами и покажем им, что право на многобрачие можно использовать должным образом»[380].

Усама умело подыскивает нужные слова, снова и снова повторяя жене, что он женится второй раз только в том случае, если она даст свое согласие. Они оживленно спорят в течение нескольких месяцев, пока наконец Усама не выдвигает свой окончательный аргумент: его цель заключается всего лишь в том, чтобы родилось побольше правоверных.

Убедив самого себя в том, что поступает правильно, он начинает подыскивать вторую жену. Его выбор останавливается на Хадидже Шариф – саудовке, происходящей из очень уважаемой семьи, относящейся к числу потомков пророка Мухаммеда. Будучи на девять лет старше Усамы, она получила образование, позволяющее ей работать учительницей в школе для девочек в Джидде. Наджва не сразу знакомится с той, которая станет ее спутницей в жизни: Усама не пригласил ее на свадьбу. В просторном многоквартирном доме, в котором живет семья Усамы, одну из квартир выделяют для его новой жены.

Наджву ждет еще один сюрприз. Усама решил, что отныне будет соблюдать предписания ислама, касающиеся семейной жизни, а это означает, что он будет поровну «делить себя» между своими женами. Его любовь, его время, его слова и его забота будут распределяться в равной степени. Наджва, пытаясь увидеть для себя в происходящем хоть что-нибудь хорошее, радуется хотя бы тому, что взамен своего семейного рая она получит нечто гораздо более существенное: «А иначе я никогда бы не получила вознаграждение на небесах».

Усама вскоре опять уезжает. Наджва снова остается одна, без мужа, и это ее одиночество, сопряженное с тревожным ожиданием, вызывает у нее невыносимую тоску. Единственный способ восстановить душевное спокойствие – это наладить отношения с той, кого ее дети должны будут называть «своей тетей». Обе женщины, страдая от одиночества, ежедневно общаются, вместе читают и даже вместе принимают пищу. Наджва вскоре начинает ждать возможности пообщаться с Хадиджой с таким же нетерпением, с каким она раньше ждала прихода супруга.

Появление в доме такой «подруги» – это, возможно, даже и к лучшему: Усама в конце концов принимает решение, которого Наджва ждала с тревогой в течение нескольких лет, – он решает увезти всю семью с собой в Пакистан. В 1983 году он сам, две его жены и дети садятся на самолет, вылетающий в Пешавар. Наконец-то Наджва сможет увидеть то – абсолютно неведомое ей – место, в котором ее муж проводит по нескольку месяцев в году в течение вот уже четырех лет. После быстрой «экскурсии» по пестрому городу, ставшему пристанищем для беженцев из Афганистана, она оказывается в красивом особняке, снятом Усамой. За его оградой жены и дети Усамы будут защищены от городской суеты. Проходят три месяца лета – первые месяцы пребывания семьи бен Ладена в Пакистане, – но ни Наджва, ни Хадиджа так и не узнают ничего о том, в каком же мире вращается здесь Усама бен Ладен. Он, по крайней мере, с пониманием относится к тому, что его сыновьям уже пора возвращаться домой, в Джидду: скоро начнется новый учебный год в школе. Усама принимает решение: его семья возвратится в Саудовскую Аравию, но будет ежегодно проводить лето в Пешаваре.

Поездка домой не из приятных. Наджва чувствует себя очень плохо: она уже в шестой раз беременна. У нее снова родится мальчик. Однако соотношение представителей мужского и женского пола в доме Усамы слегка уравновесит еще одна женщина: Усама хочет взять третью жену.

На этот раз в данном деле активное участие принимает Наджва. Именно она подбирает Усаме подходящую женщину. «Мое сердце говорило мне, что моя любовь только усилится, если я это сделаю». Вскоре она обращает свой взор на саудовку, живущую в Джидде, – Хайрию Сабар. Эта женщина имеет ученую степень доктора наук в области детской психологии и преподает в Джидде в Женском университете имени короля Абда аль-Азиза. Наджва тем самым выбирает в качестве третьей жены для Усамы женщину, которая старше его на семь лет и которая в свои 35 еще не была замужем. «Как только мой взгляд остановился на очаровательном личике Хайрии, она мне сразу же понравилась», – вспоминает Наджва. Она начинает выступать в роли своего рода посредника на переговорах между Усамой и родственниками его будущей жены. Наджва весьма довольна своим умением вести переговоры, которое позволяет ей достичь соглашения и относительно имущественных вопросов, и относительно даты свадьбы.

В 1985 году в огромном доме Усамы живут уже три жены и семеро шумливых детей. Домашних дел у него и его жен – по горло. Нужно, в частности, следить за распорядком дня тех, кто уже ходит в школу, а также организовывать работу слуг, нянь, поварих и шоферов. Поскольку в доме Усамы работают выходцы из Филиппин, Шри-Ланки, Йемена, Египта и других африканских стран, его дом становится чем-то похож на своего рода миниатюрную штаб-квартиру Организации Объединенных Наций, в которой сам Усама является генеральным секретарем, постоянно находящимся в разъездах. Жизнь в его доме бьет ключом. «Эти люди, бегающие то в одну сторону, то в другую, чтобы выполнить даваемые им многочисленные поручения, производили очень много шума». Будучи первой женой главы семьи, Наджва является своего рода царицей в этом маленьком, но суетливом царстве, и ей должны подчиняться две другие жены Усамы. Тем не менее, по ее словам, она никогда не чувствовала своего превосходства над Хадиджой и Хайрией. «Они стали моими подругами. Между нами не было никакого противостояния».

Однако установившееся равновесие не является устойчивым, и в 1986 году эта супружеская Вавилонская башня рушится. Хайрия все никак не может забеременеть, и Усама объявляет о своем намерении взять четвертую жену. На этот раз он обойдется без одобрения и без содействия Наджвы, которая, выступив в роли свахи, подсунула ему женщину, не способную рожать.

Усама останавливает свой выбор на Сихам Сабар – преподавательнице грамматики арабского языка и сестре одного из его товарищей по Афганистану. Сихам – женщина спокойная и отличающаяся высокой самодисциплиной – родилась в Медине – священном городе, к которому Усама питает большое расположение. Наджва размещает чужачку в желтовато-сером доме, снабженном кондиционерами. Окна этого дома выходят на улицу, которую простой люд Джидды называет Макаронной: на ней когда-то находилась макаронная фабрика. Рассуждая по поводу своего многобрачия, Усама говорит: «Одна – вполне нормально, это как идти пешком. Две – это как ехать на велосипеде: быстро, но можно потерять равновесие. Три – это как трехколесный велосипед: равновесие не потеряешь, но и едешь медленно. Когда же доходит до четырех, это идеально. Я при этом могу обогнать кого угодно»[381]. До сего момента он еще не нарушал обещания относиться ко всем своим женам одинаково, которое он и Джамаль Халифа дали себе много лет назад. У каждой из его жен имеется своя квартира, и все они ведут такой образ жизни, который он им навязывает.

Абдулла Аззам – палестинский идеолог, с которым Усама когда-то познакомился в Соединенных Штатах, теперь проводит бóльшую часть своего времени в Пешаваре. Однако он часто приезжает к своему другу в Джидду. Усама считает его образцом для подражания, и Аззам отнюдь не разочаровывается в своем последователе. «Он живет у себя дома очень скромно, – восхищается Аззам. – Я никогда не видел у него ни одного стола и ни одного стула. Но при этом если вы попросите миллион риалов, он тут же выпишет вам чек»[382]. Впрочем, кое-что гостю Усамы у него все-таки не нравится: хотя в Саудовской Аравии и очень жарко, Усама, обливаясь потом, упрямо отказывается включать кондиционер. «Если он у тебя есть, то почему ты им не пользуешься?» – спрашивает Аззам у своего друга. Усама что-то недовольно бурчит себе под нос, но, подчиняясь настояниям гостя, включает кондиционер.

Наступает лето – а значит, приходит время снова встретиться в Пешаваре с этим героем арабского возрождения, лозунги которого звучат на весь мир: «Только джихад и винтовка. Никаких конференций, никаких переговоров, никакого диалога». Там, в Пакистане и Афганистане, вооруженная борьба стала для этого идеолога, по словам жены Аззама Умм Мухаммед, «тем, чем является вода для рыб». «Тот, кто участвовал в джихаде, брал с собой свою жену. Он оставлял ее в тылу, в Пешаваре, и мы жили все, как одна семья. Другие женщины относились ко мне почти как к своей матери»[383], – вспоминает Умм Мухаммед. Абдулла Аззам сделал ей предложение выйти за него замуж, когда ей было 12 лет, а он только что вернулся из Университета Дамаска, в котором изучал исламское право. Этот человек, теперь являющийся духовным наставником Усамы бен Ладена, – суровый и опытный воин, привыкший к жизни в бесплодных горах Афганистана. Поесть хорошего хлеба ему удается нечасто, он принимает пищу не больше одного раза в день, и у него всего только двое штанов. «Он носил одни из них, а другие в это время находились в стирке, – рассказывает его жена. – Несмотря на это, он всегда был чистым и ухоженным». Хотя в лагере подготовки моджахедов жизнь у жен участников джихада и нелегкая, преданные женщины умеют сплачиваться: «Я никогда не видела, чтобы хотя бы одна из сестер, находившихся с нами в Пакистане во время джихада, испытывала грусть».

Энтузиазм супруги Абдуллы Аззама не очень-то разделяет первая супруга Усамы бен Ладена – Наджва. Хотя она и рада снова встретиться с Умм Мухаммед, к которой она частенько захаживала в гости в Джидде и о которой она высокого мнения, она все никак не может привыкнуть к тому, что в их дом – старинную двухэтажную колониальную постройку с арками, находящуюся в зажиточном квартале неподалеку от университета – каждый день приходит множество вооруженных людей. В этом – 1986-м – году в их доме впервые появляется еще один человек – Айман аз-Завахири. Этот египетский хирург с радикальными политическими взглядами сопровождает Усаму бен Ладена и Абдуллу Аззама в их летней кампании, оставив свою жену в Пешаваре, в обществе «матерей джихада».

Абдулла Аззам – олицетворение воина-святого. Он – народный герой, хорошо запечатлевшийся в коллективном сознании благодаря своей длинной седой, с прядями черных волос, бороде. Как только он заговаривает о войне, его взгляд загорается – он как будто бы видит своим внутренним взором что-то величественное. Однако появившись в Пешаваре, Айман аз-Завахири, этот новичок, отнюдь не славословит по адресу многоуважаемого шейха Абдуллы: едва приехав, он пытается сблизиться не с ним, а с Усамой бен Ладеном, публично заявляя, что будущее мусульманского движения находится в руках этого «посланца небес».

Айман аз-Завахири придумывает, как и ему самому стать «незаменимым»: «У Усамы было низкое кровяное давление, и с ним случались головокружения, от которых он иногда валился наземь. Завахири при этом бросался помогать ему прийти в себя и подняться на ноги»[384], – вспоминает один из близких к Усаме людей. Завахири сумел расставить преданных ему людей на ключевых местах в окружении Усамы, а главное – «приобщиться» к финансовым потокам, источником которых является доставшееся Усаме наследство. Между Усамой бен Ладеном и Абдуллой Аззамом все чаще вспыхивают споры. Если Абдулла отвергает идею вооруженной борьбы с другими мусульманами, то Усама уже подумывает о создании вооруженных формирований, которые перенесли бы пламя священной войны в Саудовскую Аравию и Египет. «Шейх Абдулла не достиг согласия с бен Ладеном», – вспоминает все тот же близкий к Усаме человек. Завахири пытается дискредитировать Аззама: он заявляет, что тот шпион, работающий на американцев. Бен Ладен все больше и больше попадает под влияние египетского экстремиста.

«В его характере произошли изменения, – рассказывает супруга Абдуллы Аззама. – Шейх его очень любил и отзывался о нем как о хорошем человеке […]. Мы [после этого] разорвали с ним все отношения». Теперь уже никто не стоит на пути Завахири. Его жена рожает в этом же году в Пешаваре, благодаря чему он приобретает статус уважаемого главы семьи.

А не разобщила ли и жен борцов междоусобица за право стать новым «генератором идей» при самом щедром «спонсоре» исламистского движения?

Если Умм Мухаммед уже не является желанной гостьей в доме Усамы бен Ладена, то другую женщину – Аззу Новаир, жену Завахири – там теперь принимают с радостью. Айман аз-Завахири разменивает третий десяток. Он в 1974 году получил диплом врача, но у него все еще нет ни спутницы жизни, ни даже подружки. Однако время жениться уже пришло, и одной из кандидаток, представленных ему родственниками и знакомыми, была Азза – девушка из большой каирской семьи. И ее отец, и ее мать работали адвокатами. Эта девушка отказывалась ходить на увеселительные мероприятия, устраиваемые представителями каирского высшего общества, а в университете, в котором она изучала философию, она носила хиджаб. Затем она пошла еще дальше и стала полностью скрывать лицо. Возможно, она делала это для того, чтобы от нее отвязались многочисленные вздыхатели, все как один настаивавшие, чтобы она отказалась от своего консерватизма. «Она хотела себе того, кто принял бы ее такой, какая она есть. И это был как раз тот тип женщины, который искал для себя Завахири», – рассказывает его брат Эссам[385].

Свадьба устраивается в феврале 1978 года в отеле «Континенталь-Савой» – по пожеланию обоих молодоженов, без музыки и без фотографирования. Однако спокойная семейная жизнь через некоторое время будет нарушена. Убийство президента Садата во время военного парада шестого октября 1981 года провоцирует целую серию облав на членов нелегальных организаций. Завахири решает удрать в Пакистан. Когда он уже едет в аэропорт, его на окраине Каира останавливают и арестовывают полицейские, действующие по указанию нового хозяина страны – Хосни Мубарака. «Они отвезли его в комиссариат, он был окружен полицейскими, – рассказывает один из его знакомых. – Полицейский, командовавший этой группой, дал ему пощечину, и он ответил ему тем же!» Этим поступком Завахири заработал себе репутацию человека, который «отвечает ударом на удар». Выйдя на свободу в 1984 году, он становится еще более суровым. О нем начинают ходить легенды.

Отправившись в паломничество в Мекку, Завахири и его жена решают остаться в Саудовской Аравии. Азза, пока ее муж сидел в тюрьме, родила дочь, а теперь ожидает рождения еще одного ребенка. Она жалуется своей матери, что очень скучает по Египту. «Она написала мне, что должна отправиться вместе с мужем в Пакистан. Мне не хотелось, чтобы она туда ехала, но я знала, что никто не сможет этому помешать. Она прекрасно знала, какими правами по отношению к ней обладает ее муж и какие обязанности по отношению к нему есть у нее, а это означало, что она была готова последовать за ним хоть на край света»[386].

Решив поднять моральный дух своей дочери, мать Аззы как-то раз приезжает к ней в гости в Пакистан и привозит коробки с игрушками «Фишер Прайс», которые хочет подарить внукам. Такие подарки, конечно, вызывают раздражение у ее зятя. Она констатирует, что ее дочь и муж дочери – «необычайно сплоченная семья, которая всегда катится по жизни как единое целое – словно один круглый камень». Тем не менее Завахири обрекает свою жену и своих детей на все более и более опасное существование. Их жизнь теперь неразрывно связана с Пакистаном и с городом, в котором вскоре появится организация «Аль-Каида» (что означает «Основа»).

С 11 по 20 августа 1988 года в доме, в котором живет со своей семьей Усама бен Ладен, проходит собрание, в ходе которого и принимается решение создать «Аль-Каиду». Завахири и бен Ладен, посовещавшись с тринадцатью единомышленниками, закладывают основы могущественной подпольной панисламистской организации, тем самым реализуя на практике свое давнишнее желание создать управляемые из единого центра арабские вооруженные формирования, цель которых – бороться со всеми, кто посягает на исламский мир. Абдуллу Аззама на это собрание не приглашают. Двадцать четвертого ноября 1989 года, когда этот бывший «образец для подражания», ставший политическим противником, едет вместе со своими двумя сыновьями в городскую мечеть, их автомобиль подрывают, и все трое погибают. Никто не берет на себя ответственность за это убийство. Завахири – по собственной инициативе – произносит надгробную речь.

Веселая семейка уезжает…

Поскольку последней женой Усамы стала преподавательница из Медины, это вызвало у него желание пожить в этом священном городе, извращенном, по его мнению, чрезмерной терпимостью и наплевательством правящей в стране семьи. Усама решает, что будет лично контролировать строительные работы, которые проводит в этом городе компания «Сауди бен Ладен груп». Его четыре жены приходят в замешательство, когда он сообщает, что им предстоит переехать в Медину, находящуюся на расстоянии 300 километров от Джидды. Упаковать все вещи, пусть даже их и не очень много, – задача не из легких. Усама же весьма доволен тем, как управляется его маленькое «королевство»: «Я не понимаю, почему некоторые мужчины отказываются заводить себе нескольких жен. Ты берешь себе четыре жены – и живешь, как король»[387].

Переезд в Медину отнюдь не сулит семье Усамы улучшения условий жизни – наоборот, он является для него своего рода бегством подальше от роскоши и соблазнов. Кроме того, Усама чувствует, что все больше и больше вызывает неприязнь у властей своей родной страны. «В начале нашей супружеской жизни Усама был весьма щедрым, но затем он постепенно стал скаредным».

Меблировка нового трехэтажного просторного особняка – незатейливая, пища – простенькая, одежда – скромная. Единственное, на что бен Ладен может тратить деньги, не считая, – это автомобили. Ему нравится, чтобы они были абсолютно новыми.

Наджва очень расстроена из-за того, что ей придется покинуть Джидду – «невесту Красного моря», – расстаться с Алией, а также распрощаться с семейным поместьем и развлечениями тех времен, когда она была единственной женой. Однако она опять беременна, и это порождает у нее новые надежды: возможно, она родит девочку. Как бы там ни было, на этот раз, если опять родится сын, она не станет наряжать его, как девочку. «Я приучила себя даже и не думать о светлых девчоночьих одеждах, хранящихся в запертом на замок чемодане». Усама, снова уехавший было в Афганистан, к моменту родов возвращается домой. О чудо! – после тринадцати лет брака и рождения шести сыновей у Наджвы наконец-таки рождается девочка – Фатима. Усама выглядит почти таким же довольным, как и его супруга, однако он заявляет, что просто радуется тому, что его жена счастлива.

Пятнадцатого февраля 1989 года – в день, когда ему исполняется тридцать два года, – советские войска после десяти лет безрезультатной борьбы с моджахедами уходят из Афганистана. При проведении реформ, затеянных Михаилом Горбачевым, становится невозможным продолжать вооруженный конфликт, успешным завершением которого еще даже и не пахнет. Поддержка, оказываемая моджахедам американцами, и поставка им зенитных ракет «Стингер» постепенно истощили советскую армию, и она уходит, оставляя после себя обескровленную страну, инфраструктура которой разрушена, а население разделено на враждующие фракции. Усама перестает ездить и в Афганистан, и в Пакистан, что вызывает большую радость у его жен. «Для меня самым значительным подарком было то, что мой муж мог снова начать свою жизнь делового человека, всецело занятого бизнесом. Усама уже больше не будет воевать. […] Я не буду больше сидеть в бесконечно долгом и мучительном ожидании», – надеется Наджва.

Повседневные заботы и хлопоты постепенно берут верх, и в начале 1990-х годов Наджва снова беременеет – беременеет примерно в то же время, что и Сихам, четвертая жена, у которой это будет третий ребенок. Когда у Наджвы начинаются первые схватки и ее уже собираются везти в больницу, из квартиры Сихам неожиданно выбегает одна из служанок: она кричит, что и Сихам уже вот-вот начнет рожать. Усама – суровый мужчина, прошедший через войну в Афганистане – оказывается в комическом положении. «Если бы меня не мучили боли, я бы улыбнулась при виде того, как Усама лихорадочно пытается разместить двух беременных женщин на заднем сиденье своего нового “мерседеса”». Усаженные вплотную друг к другу, эти две женщины очень тяжело дышат и корчатся от боли, а он, сидя за рулем и рискуя угодить в аварию, мчится на огромной скорости в родильный дом. В этот день семья Усамы бен Ладена увеличивается на двух девочек.

Несмотря на отдельные забавные происшествия, повседневная жизнь Наджвы отнюдь не веселая. Ей приходится наталкиваться на многочисленные запреты, установленные Усамой применительно к воспитанию и обучению детей. С самого младенчества своих отпрысков отец требует, чтобы им давали очень мало воды, и настаивает, чтобы они пили ее только в случае крайней необходимости. Он считает, что его дети должны быть выносливыми и терпеливыми, хорошо знать законы пустыни. Аналогичные правила действуют и применительно к девочкам, однако следить за их соблюдением он поручает Наджве. Наджва же, по словам Омара, «неспособна выдержать крики малышей, требующих, чтобы им дали воду или еду». Усама заставляет своих сыновей совершать вместе с ним долгие путешествия по знойной пустыне, во время которых он не позволяет им выпить и капли воды. «Он заявлял нам, что мы должны запретить самим себе даже и думать о воде».

Иногда к этим путешествиям он добавляет еще одно упражнение – лазанье по горам. «Я выбрал район, в котором имеется много холмов с обрывистыми склонами, – говорит он как-то раз, слегка понижая голос. – Пить мы не будем до тех пор, пока не закончим спуск». Тем не менее он берет с собой небольшую флягу – на тот случай, если кто-то из них потеряет сознание. Его юным сыновьям трудно угнаться за своим отцом. «Он, безусловно, обладал мощной мускулатурой, а потому карабкался вверх по склону с такой непреклонной настойчивостью, с которой ничто не могло сравниться».

Если Наджва может скрыть некоторые вольности, которыми она балует дочерей, то по отношению к сыновьям она может разве что констатировать, что в них нарастает недовольство авторитаризмом отца. Абдулла, их старший сын, при первой же возможности прыгает на мотоцикл и исчезает на несколько часов. Второй по счету сын частенько сидит неподвижно в своем углу, уставившись куда-то в пустоту. За этим его внешним спокойствием скрывается свирепый нрав, который иногда дает о себе знать, вызывая беспокойство Усамы. «Я помню, как пришел к своей матери, когда он был совсем маленьким. В комнату зашла кошка моей матери. Он подбежал к ней, схватил и очень сильно сжал ее своими ладонями. К моему большому удивлению, он эту кошку еще и укусил. Бедное животное тоже укусило твоего брата и, вырвавшись, убежало. Мы подумали, что это был всего лишь случайный инцидент, однако позднее вечером я увидел, как он гоняется за кошкой. […] Ему снова удалось ее схватить, и он укусил ее так, что она взвыла от боли», – как-то раз рассказывает Усама Омару.

Третий по счету брат – Саад – имеет другой недостаток: его ноги движутся так же быстро, как его язык. Будучи большим непоседой, он постоянно носится туда-сюда. Его мать попросту не может за ним уследить. Однажды, мчась что есть сил, он сталкивается с автомобилем.

Омар предпочитает проводить время, занимаясь верховой ездой. Наджве тоже нравятся подобные развлечения. Однако еще один запрет, наложенный Усамой, не позволяет матери и сыну заниматься этим вместе: не может быть и речи о том, чтобы ее увидел верхом на лошади мужчина не из числа близких родственников. Усама разрешает сыну ездить лишь на самых спокойных лошадках, тогда как тот мечтает подчинить своей воле самых горячих жеребцов из отцовских конюшен. Участвуя как-то раз в конной прогулке, которую Усама организовал в пустыне вместе с несколькими своими знакомыми, Омар начинает так настойчиво уговаривать отца, что тот в конце концов сдается. Конь – видимо, удивившись тому, что его наездник так мало весит – бросается в галоп. Омар, испугавшись, выпускает из рук поводья, и вскоре конь скидывает его на землю. Отец Омара тут же скачет ему на помощь, переживая, как бы с его сыном что-нибудь не случилось. Омар рассказывает ему о том, что произошло. Усама реагирует в совершенно неожиданной манере. «Мой отец начал смеяться – что он вообще-то делал очень редко, – тем самым провоцируя моих братьев тоже начать хохотать так сильно, что стали видны их зубы, а такого в нашей семье вообще-то не дозволялось».

Как-то раз Омар решает зайти в один из магазинов, чтобы купить себе журналы. Для этого он берет тайком несколько из тех золотых монет, которые Наджва хранит в комоде, стоящем рядом с его кроватью. Он выжидает момент, когда мать будет чем-нибудь занята, и затем втихаря тащит из комода две большие золотые монеты, соответствующие по своей покупательной способности примерно трем сотням долларов.

Скука, царящая в Медине, вынуждает сыновей Усамы самим придумывать себе развлечения и устраивать различные проделки. К ним редко приходят гости, и когда как-то раз раздается стук во входную дверь, мальчики дружно бросаются ее открывать. Перед дверью стоят три женщины с закрытыми лицами. Они собирают пожертвования беднякам. Увидев, что им открыли дети, они поворачиваются, чтобы уйти прочь. Однако Сааду приходит в голову, каким образом их можно задержать, и он кричит: «Не уходите! Наш отец хочет на вас жениться!» Широко распахнув дверь и жестами приглашая этих женщин войти, Омар с самым серьезным видом советует им отдохнуть в доме отца перед свадьбой. «Вспомнив о том, что моему отцу очень нравилось, что у него несколько жен, я подумал, что идея Саада очень даже разумная». Три почтенные женщины, перепугавшись, убегают прочь настолько быстро, насколько им это позволяют их длинные абайи. «Зная, как нашему отцу понравилась бы мысль жениться на трех женщинах сразу, я решил не позволять им удрать». Оба мальчика бросаются вдогонку, и Саад пытается преградить им путь.

Во второй половине 1990 года дурные предчувствия Наджвы сбываются: второго августа войска Саддама Хусейна вторгаются в Кувейт. Эта новая военная авантюра опять лишит Наджву супруга, который в душе воин. В тот же самый день Усама говорит своим женам и детям, что «как только иракские войска завершат завоевание Кувейта, Саддам нападет на Саудовскую Аравию, чтобы завладеть имеющимися на ее востоке нефтяными месторождениями». Будучи уверенным, что правильно разгадал замыслы Саддама, Усама готовит к войне свой дом. Он – единственный во всем городе гражданский, который ходит с пулеметом за спиной. В семье бен Ладена начинаются напряженные приготовления.

Усама приносит клейкую ленту и заставляет своих домочадцев приклеить ее на оконные стекла, чтобы те не вылетели от ударной волны, если начнется бомбардировка. Он также запасается продуктами питания, свечами, керосиновыми лампами, портативными переговорными устройствами, радиоприемниками и – для всех членов семьи – противогазами. Он абсолютно уверен, что Саддам вскоре применит химическое или бактериологическое оружие. Еще он покупает несколько четырехколесных полноприводных автомобилей, которые размещает в своем поместье и держит наготове. Усама уверен: королевская семья непременно захочет использовать его военные способности для того, чтобы отразить нападение иракцев. Семейное поместье превратится в военную базу. У пристани в порту Джидды появляется новенькая моторная лодка, на которой Усама собирается эвакуировать своих жен в случае начала военных действий.

Угроза, возникшая со стороны Саддама, заставляет правящие круги Саудовской Аравии обратиться за помощью к правительству США. В Эр-Рияд прибывают американские эмиссары, которые пытаются убедить королевскую семью разрешить войскам США напасть на Саддама Хусейна с территории Саудовской Аравии. Из средств массовой информации Усама узнает о создании военной коалиции, которой руководит Организация Объединенных Наций. «Моего отца задело за живое, когда он понял, что его услугами пренебрегли».

В сентябре в Саудовскую Аравию начинают прибывать американские военнослужащие. Усама бен Ладен шокирован тем, что среди них есть женщины. «Женщины! Саудовских мужчин защищают женщины!» Он отправляет Наджву к родителям в Сирию и приказывает ей не спешить возвращаться. «Возможно, пройдут еще многие годы, прежде чем ты снова сможешь увидеть своих родителей, своих братьев и свою сестру».

В ходе операции «Буря в пустыне» иракской армии наносят поражение всего за несколько недель. В конце февраля 1991 года военные действия прекращаются. Однако во вражде, которая началась между Усамой бен Ладеном и королевской семьей, правящей в Саудовской Аравии, перемирий быть не может. Наджва возвращается из Сирии, но не обнаруживает супруга дома. Он исчез, ничего никому не сказав. Один из сотрудников Усамы позднее сообщил его семье, что тот уехал за границу по делам. «Он сказал нам, что он не вернется никогда и нам тоже придется уехать. Нам предстояло отныне жить в Африке». Наджва оглядела комнату, и вдруг те немногочисленные и незатейливые предметы домашней обстановки, которые накопились у нее за семнадцать лет супружеской жизни, показались ей чем-то зловещим.

…и поселяется на Ниле

Хартум, пятое февраля 1994 года.

В пять часов вечера Усама бен Ладен открывает дом для посетителей – как и в любой другой день после своего приезда в суданскую столицу, расположенную на берегу Нила. Когда люди, которых он ждет, переходят улицу, чтобы зайти, раздается пистолетный выстрел. «Затем в доме происходит несколько взрывов»[388]. Усама достает из карманов два пистолета и протягивает один из них своему старшему сыну Абдулле. Наемные убийцы, остановив автомобиль между двумя домами, начинают стрелять. Они целятся туда, где Усама обычно сидит в своем кабинете. Бен Ладен и его сын открывают ответный огонь. Некоторые из посетителей, а также несколько охранников получают ранения. Двое из нападающих, угодив под пулю, погибают.

Два года назад Усама бен Ладен обосновался в Хартуме, купив там четыре комфортабельных дома в пригородном фешенебельном квартале, в котором полно новых красивых жилых домов. Он занимается исключительно бизнесом – как того давно желает Наджва, – и вкладывает большие деньги в строительство. Усама оправдывает этот переезд в Африку тем, что компания «Сауди бен Ладен груп» получила контракт на строительство аэропорта в городе Порт-Судан. Прибыв в Судан с бульдозерами и экскаваторами, он – в знак благодарности главе этого государства Хасану аль-Тураби за гостеприимство – пообещал построить бесплатно дорогу, соединяющую центр страны с ее восточной частью. Хасан аль-Тураби, окончив Лондонский университет и Сорбонну, является идеологом высокого полета, который намеревается утвердить в Судане исламские законы – шариат – и превратить страну в ту идеальную республику, которую мечтают создать – каждый в своей стране – Усама бен Ладен и Айман аз-Завахири. Покушение, совершенное на Усаму, дает возможность Завахири, нашедшему себе пристанище у Хасана аль-Тураби, снова оказаться в ближайшем окружении Усамы бен Ладена.

Он отправляет одного из своих подручных провести расследование совершенного покушения. Усама постоянно носит с собой автомат Калашникова – АК-47. Супружеская жизнь Наджвы отнюдь не похожа на долгое и спокойное течение Нила…

Через некоторое время после исчезновения Усамы из дома, в котором он жил с семьей в Джидде, Наджве как-то утром пришлось подняться на борт грузового самолета, чтобы отправиться на неведомый ей континент. Все жены – Наджва, Хадиджа, Хайрия и Сихам – сели каждая рядом со своими детьми. Они то и дело вертят головами по сторонам, переглядываясь друг с другом через материю, скрывающую их лица. Это помогает им подавлять охватывающее их волнение.

Первое, что они видят, выйдя из самолета на африканской земле, – это высокий силуэт Усамы. Супруг стоит перед длинным черным лимузином с затемненными стеклами в окружении целой толпы вооруженных до зубов телохранителей. Чуть дальше припаркована вереница других машин, на которых жен Усамы отвезут в их новый дом. Наджва, чувствуя, как сжимается сердце, идет к Усаме. «Я знала его достаточно хорошо для того, чтобы, даже и не заговаривая с ним, понять, что его охватило облегчение, когда он увидел нас живыми и здоровыми». Тем не менее Усама, встречая жен и детей, ведет себя сдержанно и ограничивается лишь тем, что в знак приветствия кивает головой и произносит какие-то банальнейшие фразы.

Усама ведет себя в этой недружественной для него стране настолько настороженно, что даже отказывается нанимать в дом прислугу. Наджве на этот раз приходится одной заботиться о восьмерых детях. Однако через некоторое время ей удается убедить его изменить свое решение: «В конце концов он уступил и нанял двух очаровательных суданок, которые оказались очень расторопными». Ободренная тем, что ее муж вернулся к своей обычной деятельности, Наджва даже уговаривает его отдать старших детей в очень хорошую частную школу. В Судане у Усамы снова появляется вкус к шуточкам. Как-то раз, разглядывая мужчину с очень темной кожей, он, усмехнувшись, говорит ему: «Если бы женщины в раю были похожими на тебя, никто не захотел бы туда попадать»[389].

Когда Усама находится на своих строительных площадках, служанки – возле плиты, а дети – в школе, Наджва наконец может заняться самой собой. Она делает кое-какие физические упражнения, а затем берет карандаши и рисует в альбоме портреты. Затем она идет к трем другим женам мужа, чтобы немного поболтать с ними и почитать религиозные книги. В их распоряжении огромный сад с лужайками, цветочными клумбами и деревьями, в тени которых их дети играют и строят из веток небольшие хижины. Жизнь в Хартуме похожа на маленький семейный рай, в котором у Усамы находится время для общения со своими отпрысками. «Он часами объяснял им, как важно выращивать высококачественные овощи и другие сельскохозяйственные культуры». Вскоре в саду появляется еще и огород, в котором растет фасоль. Когда она созревает, мальчики сами собирают ее и готовят из нее блюда.

Усама разворачивает в области сельского хозяйства очень бурную деятельность: выращивание самой лучшей пшеницы и самых крупных подсолнечников становится для него его новой страстью. «Он буквально лез из кожи вон, пытаясь придумать, как ему получить самые большие подсолнухи в мире», – вспоминает Наджва. Он создает настоящее сельскохозяйственное предприятие и руководит им, привлекая жен и детей к сбору урожая. Вооружившись огромными ножницами, он дает каждому из этих его «работников» такое задание, при выполнении которого тот может достичь наибольшей эффективности, и следит при этом, чтобы никто из чужаков не мог случайно их увидеть. При сборе урожая подсолнечника жены бен Ладена чувствуют себя так раскованно, как они себя еще никогда раньше не чувствовали. «Мы снимали головные уборы, чтобы было удобнее срезать подсолнухи». Деятельность Усамы в области сельского хозяйства не ограничивается амбициями агрария-любителя: ему удается добиться высоких урожаев различных сельскохозяйственных культур, и он пытается реализовать в Судане крупномасштабную сельскохозяйственную программу, цель которой – обеспечить продовольственную независимость страны и подать в этом пример всем другим мусульманским странам.

Вскоре его семья переезжает на ферму, расположенную к югу от Хартума. Они живут там в хижинах – маленьких круглых домиках с крышами из соломы. Вокруг них по ветвям деревьев прыгают обезьяны. Здесь можно побаловать себя плодами мангового дерева и купанием в пруду. Имеются и другие места для купания. Приехав как-то раз на берег Голубого Нила, мальчики подстрекают друг друга перебраться на другую сторону по его темным водам вплавь. Усама решает пересечь реку на быстроходной лодке, которую для него изготовил один из его работников. Однако эта утлая лодка неожиданно дает сильный крен, и Усама сваливается в воду. К нему на помощь подплывает еще одна лодка, но Усама не может в нее забраться. Ухватившись за кормовую часть, он прячет свое лицо, чтобы никто не видел, в каком унизительном положении он оказался.

Наджва полагает, что Усама наконец избавился от своих «причуд». Но она ошибается. Как-то раз бен Ладен приехал со своими женами и сыновьями в какое-то пустынное место и заявил, что собирается выработать у них силу воли и физическую выносливость. «Откуда ему пришла в голову подобная идея – это остается для меня загадкой», – рассказывает Омар. Усама не разрешил взять с собой личные вещи, а потому всем приходится спать прямо на земле под открытым небом (Усама говорит им, что устроит для них «школу выживания»). Мальчики выкапывают в земле неглубокие ямы и ложатся в них. Когда одна из жен Усамы начинает жаловаться ночью, что ей холодно, Усама советует ей «присыпать себя землей или травой». «Ищите тепло в том, что вам предоставляет природа», – говорит он.

Как ни странно, его суровость по отношению к детям порою сочетается в нем с либерализмом по отношению к некоторым своим женам. Хайрии, преподававшей детскую психологию, Сихам, преподававшей арабскую грамматику, и Хадидже он разрешает продолжать работать на прежних местах, а для этого регулярно ездить из Судана в Саудовскую Аравию и обратно. Визаль аль-Тураби, жена Хасана аль-Тураби, несколько раз принимала у себя на обеде этих «женщин-путешественниц». Ее особенно поражает свобода, которой пользуется Хадиджа, а также то, что ее жилище меблировано на европейский лад. «Она была очень образованной, потому что училась в Саудовской Аравии. Она продолжала работать в этой стране и приезжала в Хартум лишь во время каникул»[390], – вспоминает Визаль аль-Тураби. Богатым семьям, которых она принимает в своей комфортабельной гостиной, Хадиджа разъясняет нюансы законов, установленных Кораном. «Я один раз пошла послушать, – продолжает Визаль аль-Тураби. – Она рассуждала о связи между исламом и статусом женщины внутри семьи».

Однако если трех своих вышеупомянутых жен Усама осыпает «милостями» и с пониманием относится к их потребности в определенной независимости, то Наджве приходится постоянно сидеть дома. Может, потому, что она еще с детства была для Усамы самым близким человеком? У Визаль аль-Тураби, похоже, имеется ответ на этот вопрос: «Этих трех женщин он взял в жены потому, что они были старыми девами. Шансов найти мужа в той среде, в которой они вращались, у них не было. Поэтому-то он на них и женился – из милосердия».

Хайрии тоже дозволяется принимать у себя женщин, с которыми она проводит занятия, а также просвещает их по религиозным вопросам. Это вообще-то странно, потому что Усама выступает против того, чтобы женщины получали образование. «Его собственным дочерям не разрешалось ходить в школу, – рассказывает Омар, – и тетя Хайрия давала им элементарные знания дома».

Однако даже и «выборочного» либерализма Усамы оказывается недостаточно для того, чтобы он мог прочно удерживать возле себя всех своих жен. Хадиджа требует развода. «Между нами никогда не было хороших отношений», – признается Усама своему другу и зятю Джамалю Халифе[391]. Второй жене Усамы, похоже, надоело терпеть суровость существующих у него в семье порядков. Он, впрочем, даже и не пытается помешать ей с ним расстаться. Поэтому Хадиджа беспрепятственно возвращается со своими тремя детьми, хотя это и противоречит мусульманским обычаям. Ее уход очень сильно подрывает равновесие внутри семьи Усамы.

По-прежнему считая, что у мусульманина должно быть четыре жены, Усама через год после развода снова женится. О его новой жене – загадочной женщине – никому ничего не известно. Причина этого проста: брак почему-то расторгается через двое суток после его заключения, причем Усама даже не успевает хотя бы раз переспать с этой своей женой. Насер аль-Бахри – личный телохранитель Усамы бен Ладена – приподнимает завесу над этой тайной. «Это была йеменка из племени йафии, проживающем на востоке Йемена. Она не жила в Судане, и за ней поехали в ее страну. По ее словам, ее насильно заставили выйти замуж за Усаму бен Ладена. Когда он осознал, что она не хочет быть его женой, он расторг этот брак»[392].

Вопреки своему показному добродушию Усама реагирует довольно нервно на то, что одна из его жен с ним развелась. «После ее отъезда из Судана мой отец стал вести себя так, как будто она никогда не была частью нашей семьи. Впрочем, ничто уже не происходило так, как раньше», – вспоминает Омар.

Хотя Усама бен Ладен вроде бы и доволен жизнью, в глубине души его раздражает тот факт, что ему пришлось уехать из Саудовской Аравии. Он считает, что в этом виновата правящая в стране королевская семья. Усама полагает, что Хасан аль-Тураби, принявший его, никогда его не выдворит – даже под давлением американцев. Ведь он, Усама, в знак благодарности построил в Судане заводы и дороги. Однако бен Ладен, находясь в Судане, занимается прежде всего тем, что руководит военизированным крылом «Аль-Каиды», которую он создал несколько лет назад в своем доме в Пешаваре вместе с доктором Завахири. Будучи уверенным, что в Хартуме ему ничего не угрожает, он организует в Судане первые лагеря по подготовке воинов для священной войны, и желающие стать такими воинами приезжают в эти лагеря в больших количествах.

Усама продолжает враждовать с правителями Саудовской Аравии: обе стороны поливают друг друга грязью, обмениваясь посланиями в высоком эпистолярном стиле. Усама обвиняет короля в том, что тот привел страну к упадку. «Как Вы можете требовать от народа экономить энергию, если все могут видеть, что Ваши роскошные дворцы ярко освещены и ночью, и днем? Мы имеем право спросить у Вас, о король, куда ушли все деньги? […] Они оказались в Ваших карманах». Затем Усама выдвигает свой главный аргумент: король отдал свою страну во власть американским военнослужащим: эти вояки «истоптали все вокруг своими гнусными ногами», причем единственная цель их пребывания в Саудовской Аравии – «защищать Ваш трон и Ваши нефтяные ресурсы». И наконец следует заключительное обвинение: «Вы привели наш народ к богохульству и нищете. Наш Вам сейчас самый лучший совет – это подписать свое отречение»[393].

Король и его приближенные решают отправить в Хартум своего лучшего эмиссара – Алию Ганем. Она привозит с собой известие, которое должно урезонить ее сына: правительство Саудовской Аравии заморозило активы Усамы бен Ладена, общая сумма которых составляет 200 миллионов долларов. Если он согласится добровольно вернуться в Саудовскую Аравию и заявить, что правительство правильно истолковывает и применяет нормы шариата, то король разморозит активы и даже удвоит их. Если же Усама откажется, то он уже не сможет пользоваться этими деньгами и его лишат гражданства Саудовской Аравии. Тем самым правительство пытается использовать свой самый лучший козырь: Усама, как и всегда раньше, почти ежедневно общается с матерью. «Он звонит ей по телефону почти каждый день и задает множество вопросов: чем она занимается, что она собирается сегодня приготовить, пойдет ли она куда-нибудь…»[394] Он никогда раньше не осмеливался повышать на нее голос – не осмеливался вплоть до этого дня. «Я пожертвовал бы ради тебя своей жизнью, но то, что ты сейчас говоришь, противоречит исламу. Я сражаюсь с врагами нашей религии, и ты думаешь, что мне следовало бы объявить перемирие?»[395]

Усаму лишают гражданства Саудовской Аравии. Представители клана бен Ладенов тут же публикуют заявление, в котором они дистанцируются от своего родственника, для которого пути назад уже нет: «От своего имени и от имени всех наших родственников мы выражаем сожаление, неприятие и осуждение по поводу всех действий, которые совершил Усама бен Ладен». Его манера поведения кардинально меняется. Если раньше он играл с детенышами животных, которых приносил своим детям, заводил овчарок и даже кормил бродячих собак Хартума, то теперь он уже не проявляет к четвероногим ни малейшего интереса. Им больше нет места в суровой жизни человека, занимающегося подготовкой боевиков.

Семья Усамы надеется немного поразвлечься на ферме, на которой у них в свое время было немало радостей и удовольствий – в частности купание в пруду. На этот раз всех – и взрослых, и детей – забавляет детеныш обезьяны. Однако вскоре один из подручных Усамы, поймав этого детеныша, переезжает через него на автоцистерне. Затем, оправдываясь, он заявляет, что задавил не детеныша обезьяны, а еврея, превращенного волею Аллаха в обезьяну. «Мое горе стало еще более тяжким, когда я узнал, что это мой отец надоумил своего подручного рассказать нелепую сказку о том, что еврей якобы был превращен в обезьяну», – вспоминает Омар. Он и его братья горько оплакивают погибшего детеныша обезьяны, который был единственным источником радости в их скучнейшей жизни. «Как такой образованный человек, как мой отец, причем с таким приятным голосом, мог выносить таких живодеров, пусть даже они и принимали участие в его борьбе?»

Двадцать шестого июня 1995 года на президента Египта Хосни Мубарака совершается покушение. К этому покушению причастно исламистское движение, которому из Судана оказывает содействие не кто иной, как Усама бен Ладен. Он отныне персона нон грата. Годом позже в квартире Наджвы проходит семейное собрание, имеющее огромнейшее значение. Усевшись кружком вокруг своей матери, сыновья Усамы бен Ладена с тревогой ждут появления отца. «Его лицо было таким перекошенным, что мне впервые в жизни стало его жалко», – вспоминает Омар.

– Я хочу вам кое-что сказать, – заявляет Усама. – Я завтра уезжаю. Омар поедет со мной.

Братья хором начинают возражать:

– А почему только Омар? Почему с вами не можем поехать все мы?

– Не задавайте мне вопросов. Омар, не бери с собой никаких вещей – даже зубную щетку и расческу. Ты просто встанешь и уедешь – вот и все.

Усама выходит из комнаты, жестом показав Наджве, чтобы она шла за ним в свою спальню. Он прощается с ней и дает ей последние инструкции. После утренней молитвы он куда-то уедет, но никто из его домочадцев не знает куда. На следующее утро, когда всех еще сильнее охватывает тревога, Наджва ведет себя невозмутимо, пытаясь успокоить детей. Прощаясь с сыном, она берет его за руку и улыбается ему: «Береги себя, Омар, и да хранит тебя Бог».

Кандагарские страдалицы

Протянутая рука муллы Омара

Сентябрь 1996 года, аэропорт города Джелалабад.

Длинная вереница микроавтобусов «тойота» стоит у аэродрома, ютящегося между гор, в ожидании прибытия очень важных гостей из Хартума, которых затем повезут в имеющийся в этом городе старинный белый дворец. Наджва, Хайрия, Сихам и их дети смотрят сквозь стекла на пока еще новые для них пейзажи Афганистана. «Мое сердце сильно билось, но мое беспокойство поубавилось, как только я вспомнил, что мне следует радоваться оттого, что наша семья снова объединилась, и совсем не важно, где это произошло».

Жены Усамы бен Ладена в течение четырех предыдущих месяцев были предоставлены самим себе, живя в страхе и неведении. В течение долгих четырех месяцев они не знали, где находится Усама. Сам же лидер «Аль-Каиды» не знал, что Наджва беременна их десятым ребенком. После того как они когда-то поженились, им приходилось расставаться довольно часто, но на этот раз Наджва чувствует, что их ждут какие-то необратимые изменения. «Смутное предчувствие, сравнимое с тем беспокойством, которое охватывает животных, когда из безмятежного на вид моря незаметно, но очень быстро приближается цунами».

Отсутствие Усамы и Омара больше всего угнетало именно Наджву. Однажды утром ее сердцу пришлось забиться еще быстрее: работники Усамы объявили ей, что на следующий день всей семье по решению бен Ладена предстоит покинуть суданскую столицу. Инструкции Усамы по этому поводу внесли мало ясности: он запретил женам и детям брать с собой какие-либо иные личные вещи, кроме двух комплектов запасной одежды на каждого. «Никаких предметов быта, даже швейной иглы», – уточнил он. Однако он не сообщил им самого главного – куда именно они отправятся. Все три жены уселись на сиденьях в передней части специально зафрахтованного самолета, а на остальных местах расположились люди одного из самых разыскиваемых террористов со своими семьями.

Ни у кого не было желания разговаривать. Когда самолет наконец садится, выясняется, что Усама впервые в жизни не встречает семью в аэропорту. Его жены и дети, сильно встревожившись, успокаиваются, когда их привозят в красивый особняк, находящийся неподалеку от реки Кабул и окруженный большим садом. В этом старинном сооружении с белыми стенами и плоской крышей имеются электричество и водопровод. Жилище принадлежит мулле, который благоволит Усаме и который предоставил особняк в распоряжение жен нового лидера, лишенного возможности распоряжаться своим собственным богатством. Однако Усама приехал в Афганистан не за роскошью и комфортом. «Друг мой, меня тревожит будущее. Я совершил тяжкие грехи. У меня большая семья. У меня много приверженцев, у которых тоже есть жены и дети. Все они зависят от меня», – сказал Усама мулле Омару при первой встрече с ним. Мулла Омар, показывая ему большой участок земли, ответил: «Я хочу, чтобы эта земля была твоей. Построй на ней дома, привези сюда своих друзей и свою семью». Он даже предложил ему взять себе целую гору, которая называлась Тора-Бора («черная пыль»).

Изгнанный из Хартума Усама прибыл в страну, которая охвачена гражданской войной и в которой талибы – участники движения Талибан – пытаются свергнуть бывшего полевого командира Ахмада Шаха Масуда, пришедшего к власти в 1992 году. Двадцать седьмого сентября столицу Афганистана – город Кабул – захватывает один из руководителей этого воинствующего религиозного движения – пока еще мало кому известный мулла Омар. Он провозглашает себя «повелителем правоверных». Бен Ладен уверен в силе этого упрямого пуштуна, который известен своей меткой стрельбой и который предпочел лишиться одного глаза, лишь бы не позволить иностранцам покорить его страну.

Однако мулла Омар не очень торопится принять у себя изгнанника из Саудовской Аравии. Лишь спустя четыре месяца через своих эмиссаров он приглашает Усаму приехать к нему и выпить с ним чаю. Усама улыбается и отвечает подручным муллы Омара, что приедет к нему, как только решит проблему жилья для своей семьи. Эта «протянутая рука», по его словам, – «ответ на все его проблемы». Ситуация складывается так, что ему наконец-то удается собрать свою семью на склоне «горы бен Ладена».

В течение вышеупомянутых четырех месяцев Усаме, находившемуся под неусыпным наблюдением со стороны муллы, удается установить более близкие отношения со своим сыном Омаром. Сильно обидевшись на то, что его изгнали из Судана, Усама предается ностальгическим настроениям и делится с ним своими приятными воспоминаниями о том, как он ездил в детстве в Сирию, на родину своей матери, – ездил туда в те времена, когда окружающий его мир еще не вызывал у него такого гнева, как сейчас. Теперь, в нелегкий период своей жизни, он вспоминает о своей матери Алие и об уникальных отношениях, которые были у него с ней. «По правде говоря, все в ограниченном кругу нашей семьи знали, что он больше привязан к своей матери, чем к своим женам», – вспоминает Омар. Усама даже рассказывает сыну об истинных причинах развода его родителей. Алия хотя и вышла замуж за одного из самых богатых мужчин Саудовской Аравии, но у нее не имелось дома слуг, которые помогали бы ей по хозяйству. Она гордилась тем, что у нее есть стиральная машина, в которой белье можно не только стирать, но и сушить. Однако как-то раз во время стирки одна из деталей этой адской машины с силой отскочила и, угодив в Алию, ранила ее в живот. Алия, будучи в то время беременной, упала на пол, и у нее произошел выкидыш. Ее второй ребенок, который был бы братом или сестрой Усамы, так и не родился.

Усама рассказывает Омару и многое другое о «дедушке бен Ладене» – человеке, которого он, Усама, никогда не отваживался называть «своим отцом». «Я помню, как моя мать призналась мне […], что у него была жуткая привычка выстраивать своих жен в одну шеренгу и, заставляя их затем приподнимать платок, скрывающий лицо, требовать от своих слуг – молодых мужчин – взглянуть на них и сказать ему, какая из них самая красивая. […] Жены твоего дедушки были, конечно же, шокированы тем, что он с ними так обращается, потому что в те времена женщины сами хотели скрывать свое лицо, и им казалось унизительным, что их выстраивают в одну шеренгу, словно проституток. Однако твой дедушка был в своем доме королем, и все ему повиновались». Усама, предаваясь воспоминаниям, становился все более и более откровенным. «Это, возможно, объясняет, почему незадолго до своей смерти он сделал одно странное признание. Он заявил, что единственное, о чем он жалеет в своей жизни, – так это о той несправедливости, с которой он относился к женщинам».

Те месяцы, в которые Наджва жила без мужа, стали для его сына Омара временем превращения его во взрослого мужчину и временем долгожданных отцовских откровений. Именно Омар на следующий день после прибытия Наджвы сообщает ей, что она находится в Афганистане, недалеко от пакистанской границы. «Нацепив на себя одежду афганского пуштуна, которая оказалась ему весьма к лицу, мой сын стал почти неузнаваем». Он, однако, сообщает ей плохую новость. Когда она спрашивает Омара, где его личные вещи, он сообщает ей, что они будут жить все вместе на горе Тора-Бора, где сейчас и находится Усама. «Я не понимала, почему мы должны отправиться именно туда, однако в ходе своей многолетней совместной жизни с Усамой я приучилась не задавать никаких вопросов».

Дорога, по которой можно добраться до «горы бен Ладена», представляет собой нечто ужасное, и всех трех жен Усамы охватывает такое сильное беспокойство, что его уже не спрятать и под скрывающим лицо платком. «Мама, я знаю, в первый раз тут страшновато, однако у нас самые лучшие водители. Никто еще никуда не сваливался», – пытается утешить мать Омар. Он пока что старается скрывать от нее то, в каких тяжелых условиях ей придется жить. Там, на горе, их всех ждет маленький тесный домик, состоящий из шести комнат. Он построен на склоне горы из гранитных блоков. Крыша – из соломы, уложенной на несколько деревянных балок. Хотя приближается зима, в этом доме еще нет ни окон, ни двери – не говоря уже об электричестве и водопроводе. Окна попросту завешены шкурами животных. На полу, представляющем собой утрамбованную землю, Усама положил несколько простеньких ковров, а также поставил для своих жен несколько газовых обогревателей и ведро, в котором можно носить воду из протекающего поблизости ручья. На этот раз это будет уже настоящая «школа выживания».

Когда вдалеке начинают прорисовываться очертания горы, Наджва с трудом пытается делать вид, что она настроена оптимистически. «Мысль о том, что мой муж проникся столь сильной симпатией к такой высокой горе, находящейся в такой далекой стране, отнюдь не вызывала у меня восторга». Однако главный «сюрприз» ждет впереди. «Когда он сказал мне, что этот дом будет моим новым жилищем, я ему не поверила. Он раньше никогда не извинялся за то, на что меня обрекал, и он не сделал этого и в этот день».

Усама не только не чувствует смущения, а, наоборот, начинает с таким восторженным видом расхваливать ей достоинства дома, как будто это не какое-нибудь убогое сооружение, а красивейший дворец. Этот «дворец» окружен проволочными заграждениями, которые защитят его от разбойничьих шаек (на помощь полиции в такой глухомани рассчитывать не приходится), и снабжен одним-единственным арыком, который служит одновременно и умывальником, и раковиной для мытья посуды, и канализацией[396]. Усама, некогда ежедневно убивавший ягненка, чтобы угостить мясом своих гостей, теперь будет вынужден довольствоваться финиками, медом и хлебом. Наджва вскоре узнает, что ее пища отнюдь не будет разнообразной. «Мы ели яйца, яйца, яйца или же […] рис, рис, рис».

Усама, раньше искренне радовавшийся появлению на свет каждого нового ребенка, реагирует на известие о том, что Наджва беременна, абсолютно спокойно. Его женам теперь приходится приспосабливаться к местной афганской моде: они меняют привычные им абайи на паранджу – «одеяние, похожее на палатку, с закрывающей лицо волосяной сеткой». Наджва с тоской вспоминает о своих красивых платьях, которые она с огромным удовольствием носила, когда находилась вдали от чужих глаз. В одеянии афганских женщин трудно научиться целиться из оружия и стрелять. Да-да, и стрелять тоже, потому что Усама лично обучает своих жен обращаться со стрелковым оружием – на тот случай, если их дом подвергнется нападению[397]. Они впервые начинают жить той жизнью, которой жил их муж-воин, и это вызывает у них немало разочарований. Наджва переживает за здоровье своих детей. Омар, как ей кажется, уже стал похож на «дышащий труп».

Она впадает в депрессию. Ее дети же начинают просить ее уговорить их вечно где-то шастающего отца, чтобы он проводил с ними побольше времени. «Дорогая мама, мы почти не видим своего отца. Не могли бы вы поговорить с ним и сказать ему, что мы нуждаемся в его заботе?» Наджва, никогда не перечившая Усаме и никогда не делавшая ему ни малейших упреков, обещает своим обеспокоенным чадам поговорить с супругом. Чувствуя, что ее конец уже близок, она, организовав своего рода «совет детей», обращается от его имени к мужу, находя при этом подходящие слова и проявляя смелость, о которой она будет затем помнить всю свою жизнь. «Вам следует понимать, что моя голова забита всевозможными мировыми проблемами, – оправдывается Усама. – Я не могу быть идеальным отцом, который целыми днями и ночами общается со своими детьми». Наджва, будучи очень хорошей матерью, отдает те немногие силы, которые у нее остаются, своим детям, развлекая их разговорами и пытаясь их хоть как-то утешить. Кроме того, она всячески пытается скрыть от них, что Усама уже давно не делится с ней своими планами на будущее. «Однако, живя буквально в двух комнатушках, что-то утаить от других членов семьи очень трудно. Я еще раньше заметил, что наш отец уже больше не откровенничает с ней так, как он это делал в начале их семейной жизни, – вспоминает Омар. – Его так сильно теребили со всех сторон, что его личная жизнь сократилась до размеров сухого инжира. […] Это не могло не сказаться на его – ранее очень нежной – любви к моей матери».

Наджва, все больше приходя в уныние, как-то раз вечером подходит к краю крутого обрыва и садится на холодный камень. «Мне казалось, что я одна во всем мире, что я – женщина в парандже, забытая всеми. Немногим людям на земле было известно о существовании Наджвы Ганем бен Ладен. Тем не менее кто смог бы оспорить то, что я жила?» В этот вечер любовь Наджвы к своим детям и ее несокрушимая вера в справедливость Аллаха удерживают ее от того, чтобы броситься в пропасть. Омар, некогда привезший Наджву на эту гору, покрытую черной пылью, вскоре сообщает своей матери спасительную для нее новость: они возвратятся в город. Остается только узнать, когда именно это произойдет и успеют ли они перебраться в город до того, как у нее начнутся роды, которые могут стать для нее фатальными.

Жизнь в лагере

К счастью, роды у Наджвы проходят не на горе, а в городе Джелалабаде, и она, несмотря на перенесенные ею лишения, рожает абсолютно здоровую девочку. Усама решает расположить свою новую «штаб-квартиру» рядом с Джелалабадом в месте, которому он дал название «Наджм-аль-джихад» – «Звезда священной войны». Около двухсот пятидесяти человек поселяются в этом настоящем жилом комплексе, в котором у каждой из семей есть собственный дом, защищенный от чужих взглядов высокой оградой. Бен Ладен занимает три дома – по дому каждой из его жен. Их материальное положение улучшается, а немалые размеры этого укрепленного лагеря позволяют позабыть то ощущение изоляции от внешнего мира, которое витало над «горой бен Ладена». У Усамы здесь есть настоящий командный пункт и лагеря подготовки молодежи – к радости его жен, которые видят во всем этом возможность наконец слить воедино борьбу их мужа за свои идеалы и его супружескую жизнь.

Когда лидер «Аль-Каиды» в начале 1997 года проводит свои первые военные акции, направленные против возглавляемого Ахмадом Шахом Масудом Северного альянса, Наджва, Хайрия и Сихам развеивают скуку, общаясь с женами других борцов. Они воссоздают что-то наподобие той небольшой общины, которая существовала ранее в Пешаваре, но уже без роскоши, которой они наслаждались, живя в зданиях, оставшихся от колониальной эпохи. Женам бен Ладена разрешается принимать у себя гостей не чаще одного раза в неделю. Исключение сделано для супруги боевика, прибывшего сюда из Канады. Супруга эта живет в дальней части города, зовут ее Маха эль-Самна. У нее есть дочь – Зайнаб. «Они не очень общительные, – вспоминает Зайнаб. – Точнее говоря, они весьма общительные, но у них много ограничений […]. Поэтому близких отношений с ними быть не может. И к ним нельзя беспрепятственно приходить и уходить от них, потому что им все время приходится быть настороже». Маха эль-Самна и ее дочь встречаются с женами бен Ладена на свадьбах, а чаще – во время занятий. «Эти двухчасовые занятия проводились нечасто. У них существовало столько ограничений, что увидеться с ними можно было только раз в неделю, потому что им позволялось выходить из своего дома именно раз в неделю»[398], – вспоминает Маха. Это свое право пойти куда-то раз в неделю жены Усамы используют для посещения занятий по изучению Корана, присутствие на которых позволяет им увидеться со всеми женщинами, проживающими в лагере. «Иногда они устраивали небольшой базар и продавали различные вещи, и мы пользовались этим поводом, чтобы увидеться с ними», – продолжает вспоминать Маха.

Их самоотверженность и их подчинение установленным мужем правилам, согласно которым они могли общаться с другими людьми лишь два часа в неделю, вызывают восхищение многих женщин, живущих в этой небольшой колонии. «Я их уважала, потому что знала, что они происходят из очень богатой семьи, но при этом ведут простой образ жизни. По сравнению с ними я жила как королева уже потому, что я жила в доме, в котором имелся водопровод и электричество», – отмечает Маха.

Однако не все жены Усамы пользуются одинаковой популярностью. Как почти и все остальные женщины этого лагеря, Маха и Зайнаб испытывают особое расположение к Хайрии. «С ней могли пообщаться все, кто хочет. Неважно, какого вы возраста и какая у вас проблема – она вела себя так, что вы никогда не испытывали в общении с ней неловкости»[399]. Она умеет выслушать рассказы других женщин об их проблемах – выслушать так, как будто эти проблемы имеют для нее бóльшее значение, чем ее собственные. «Мы знали, что окружающий нас мир может рухнуть, и это вызывало у нас уныние. Но ей удавалось подбадривать нас всех». Женщинам нравится приходить в ее дом, который она всегда поддерживает в чистоте и порядке – пусть даже условия в нем отнюдь не роскошные. Меблировка ее комнаты состоит из кровати и обычного ящика, где она хранит всю свою одежду. Хайрия – на случай, если придет супруг – всегда держит наготове афганское платье (оно висит возле двери), а в ванной два маленьких флакона с духами – один для нее, а второй для Усамы. Ничто не может нарушить безмятежность этой старшей по возрасту из жен – даже ее слабое здоровье, из-за которого у нее один за другим происходят выкидыши. Ее ближайшие родственники в свое время крайне негативно отреагировали на желание бен Ладена на ней жениться, ибо поскольку он уже был женат на Наджве, Хайрии отводилась роль лишь второй жены. Однако сама Хайрия с такой ролью согласилась, потому что ей хотелось выйти замуж за настоящего мужчину-воина.

Усама когда-то обещал, что между его женами будет существовать равенство и что они будут относиться друг к другу, как сестры. Однако всем видно, что Хайрия – его любимица, и это, конечно, вызывает ревность. Сихам кажется, что рядом с Хайрией – доктором наук – ее интеллект не получает должной оценки, и это вызывает у нее обиду. Хайрия, кроме всего прочего, поддерживает в своем доме тишину и порядок и пытается дать образование своим трем дочерям и сыну. Сын ходит в открывшуюся в лагере маленькую частную школу, а дочери учатся дома. Сихам, в свою очередь, обучает юную Зайнаб арабской грамматике и часто приглашает Хайрию пообедать с ее дочерями. Усама каждый день преподает им математику и другие точные науки и доходит даже до того, что иногда устраивает им письменные контрольные работы – чтобы заставить учиться прилежно.

Наджва же продолжает свой «бунт» по части внешнего вида, который она начала еще тогда, когда жила в Джидде и пристрастилась к красивой одежде. Приобретение новых нарядов и косметических средств является одним из основных проявлений этого «бунта», и по ее просьбе Маха и Зайнаб, частенько летающие в Канаду, привозят ей оттуда косметику и белье. Наджва прилагает всевозможные усилия для того, чтобы оставаться для своего мужа привлекательной, зная при этом, что она не может похвастаться ни образованностью в вопросах религии, ни хотя бы знанием арабской грамматики. Поскольку беременности у Наджвы следуют одна за другой, она использует имеющийся возле ее дома небольшой дворик для того, чтобы заниматься какими-то физическими упражнениями и тем самым поддерживать себя в более-менее хорошей форме: она частенько бегает по этому дворику в спортивном костюме. Однако ревность по отношению к другим женам Усамы – ее «сестрам» – в конце концов начинает отравлять внутрисемейные отношения. «Она все время ссорилась с Усамой, – вспоминает ее подруга Маха. – Я ей всегда говорила, что ее мужа могут отнять у нее в любой момент. “Тебе следует дорожить им, пока он находится рядом с тобой. Не докучай ему каждый раз, когда он к тебе приходит”». Телохранитель Усамы вспоминает, что среди жен бен Ладена «самой непокорной была Наджва. Она была также и самой избалованной, потому что была самой красивой. Только она одна знала наизусть, что он любит, а чего – нет. А самой верной была Хайрия».

Наджва, в отличие от Хайрии, не горит желанием жить в суровом лагере, наполненном вооруженными боевиками. Она пытается воссоздать в своем жилище теплую и доброжелательную атмосферу и украшает стены цветами, плакатами и цветными картинками для детей. «Когда возникает желание поразвлечься, нужно пойти к Наджве. А когда возникает потребность посоветоваться, нужно пойти к Хайрии», – вспоминают Маха и Зайнаб. Зайнаб замечает, что дочерям Наджвы приходится очень много возиться по хозяйству, потому что «их мать не приучена работать»[400]. Когда Зайнаб как-то раз развлекается вместе с одной из дочерей Наджвы – Фатимой, – та ей заявляет, что никогда не выйдет замуж за мужчину из окружения ее отца, потому что «его будут разыскивать по всему миру». «Его преступление будет заключаться в том, что он женился на тебе!» – говорит в ответ Зайнаб, вызывая этими словами у собеседницы смех. Когда в другой раз Фатима просит Зайнаб дать ей на время несколько аудиокассет, та соглашается, но при условии, что отец Фатимы не услышит записанные на них песни, потому что он, чего доброго, еще тут же захочет эти кассеты уничтожить. «Мой отец не станет их уничтожать, – возражает Фатима, – он не настолько суровый. Он ведет себя так только перед своими людьми». Зайнаб, удивившись, спрашивает, слушает ли он хотя бы иногда какие-нибудь песни. Ответ Фатимы удивляет ее еще больше: «Ну конечно, в этом для него нет ничего особенного».

Суровый Усама умеет проявлять терпимость по отношению к дочерям. Он даже хранит – в доме Хайрии, подальше от глаз своих бойцов – подборку книг и прочих печатных изданий, посвященных столь любимым им лошадям. В этой подборке есть альбомы и журналы с цветными фотографиями животных. А сыновьям бен Ладена удалось выпросить у него игровую приставку «Нинтендо», чтобы можно было как-то развеять скуку в укрепленном лагере[401]. Усама научился давать небольшие послабления после того, как его старший сын Абдулла удрал в Саудовскую Аравию и договорился со своими дядями и с королевской семьей о том, чтобы ему, Абдулле, отдали особняк, в котором прошло его детство.

Чтобы пообщаться поближе со своими женами и дочерями, Усама время от времени устраивает вечеринки за пределами лагеря. «Он часто ездит с ними куда-нибудь, прихватывая с собой оружие и лошадей, чтобы научить их стрелять и ездить верхом. Он не берет на эти мероприятия охранников, – рассказывает телохранитель бен Ладена. – В некоторых случаях он предлагает своим женщинам поучаствовать в расходах по организации пикников».

Подобные развлечения, однако, устраивают отнюдь не каждый день, а чтение религиозных книг оказывается недостаточным для того, чтобы обеспечить душевное спокойствие женщинам в обстановке большого психического напряжения. Как-то раз жена одного из приверженцев Усамы заговаривает с Махой о ее муже, который угодил за решетку в Пакистане: она обвиняет Маху в том, что та вышла замуж за предателя, специально спровоцировавшего свой арест. Похоже, что женщины, не имеющие никакой информации о сложившейся политической ситуации, пытаются искать виновных среди своего собственного окружения. Маха, разгневавшись, идет – со слезами на глазах – прямиком к Хайрии и в отчаянии заявляет ей: «Я не хочу, чтобы ко мне относились, как к прокаженной. Если я прокаженная, то скажи мне об этом прямо в лицо!» Хайрия, утешая ее, говорит, что это всего лишь слухи и что она уверена, что ее муж никакой не предатель. Этих простых слов вполне хватает для того, чтобы потушить возникший было конфликт.

«Все сходятся в том, что Наджва, конечно, красива. У Хайрии шарма поменьше, но ее все уважают, – рассказывает телохранитель бен Ладена. – Она в какой-то степени является матерью всех участников джихада и обучает Корану всех сыновей нашего шейха, а также и меня, когда у меня возникают вопросы относительно религии»[402]. Хайрия, похоже, пользуется в этой замкнутой общине репутацией человека, обладающего многими талантами. Следует отметить, что, поскольку она родила Усаме только одного сына, она может уделить больше времени другим людям. «Она решает проблемы, возникающие в семье, подготавливает религиозные мероприятия, общается с нашими женами», – вспоминает телохранитель. Он – Насер аль-Бахри – весьма нуждается в советах Хайрии по части семейной жизни. «Моей первой жене не нравилась жизнь в Афганистане, и поскольку я мечтал принять участие в джихаде и стать мучеником, я нашел себе другую жену, которая мечтала о том же». Усама тоже оказывает поддержку своим людям, когда у тех возникают семейные проблемы. «Когда я привез свою вторую жену – Умм Хабиб – в лагерь, я смог поприсутствовать на занятиях, которые Усама проводил с женатыми мужчинами, – вспоминает Насер аль-Бахри. – Он давал им советы по части супружеской жизни – например, говорил о том, каким образом должен повести себя мужчина, если у него возникает спор с женой. Он просил нас стараться не спорить со своими женщинами, если нас охватил гнев. Хотя у меня не было права приходить в гости к женам бен Ладена, я знал, что у него хорошие жены – знал это по чистоте и опрятности его одежды и по его довольной улыбке, которую он не мог скрыть от своего телохранителя».

Жена телохранителя Усамы – Умм Хабиб – рассказывает о жизни этих женщин, всецело преданных супругу: «Когда я прибыла в лагерь, единственной, к кому я пошла, была Хайрия. Каждое воскресенье она организовывала «собрание женщин», длившееся примерно с 15 до 18 часов. Она давала нам советы относительно того, как важно быть терпеливой и выносливой, если мы хотим умилостивить Аллаха»[403]. Все три супруги Усамы находятся рядом с женой его телохранителя, когда она рожает, однако Хайрия больше других учит ее искусству быть матерью: «Моя жена помнит ее как женщину суровую, но при этом очень добрую». Умм Хабиб идет в описании Хайрии еще дальше: «Когда я общаюсь с ними тремя, они даже и не говорят о нем. Когда же я общаюсь с одной Хайрией, у меня складывается такое впечатление, что я разговариваю с самим бен Ладеном». Хайрия объясняет своим ученицам, что ее супруг выбрал для себя жизненный путь и что он всегда сохраняет спокойствие, какая бы ни складывалась политическая ситуация. «Во время проводимых ею собраний чувствовалось, что она знает, в какой политической ситуации оказался ее муж, и что она оказывает ему очень большую поддержку». Умм Хабиб так описывает главные черты характера этих трех женщин, рядом с которыми ей довелось пожить в горах Афганистана: «Наджва: ревность, она всегда ведет себя, как первая жена. Сихам: раздражительность, хотя она и открыта для диалога в силу своей воспитанности и образованности. Хайрия: спокойствие».

Насер утверждает, что Наджва ревновала Усаму к Хайрии – его любимице – из-за того, что та хорошо разбиралась в теоретических вопросах ислама, и рассказывает, что в «афганском лагере» между этими двумя женщинами началось противостояние. «Психологическая обстановка довольно хорошая, если не принимать во внимание Наджву, линия поведения которой в конце концов пошла вразрез с линией поведения остальных женщин». Однако жены Усамы забывают о своих разногласиях и обидах, как только возникает необходимость проявить заботу об их мужчине. Когда он должен встретиться с журналистом или выступить с публичной речью, три пары женских рук дружно начинают действовать. «Перед каждой встречей все три его жены занимаются подготовкой его одежды. Одна из них занимается его головным убором, вторая – его одеждой, третья – его прической и бородой. Он всегда выглядит ухоженным благодаря заботе его жен. В подобных случаях с шейхом шутят, говоря ему: “Вы сегодня красивый, как грузовик”[404]»[405]. Когда же приходит время попотчевать мужа чем-нибудь вкусненьким, между его женами начинается серьезное соревнование. «Они соперничают друг с другом по части приготовления новых блюд, пытаясь улучшать их вкус при помощи того, что имеется у них под рукой, и даже пекут пирожные – особенно в течение месяца Рамадан. В этот месяц они буквально не отходят от плиты, стараясь насытить всех бойцов», – рассказывает Умм Хабиб.

Если своим сыновьям Усама преподает физику сам, то для других мальчиков в лагере открыты две школы. Есть еще и третья школа, в которой учат обращению с оружием. Поскольку талибы выступают против посещения школ девочками, жены бен Ладена пытаются оказать давление на руководителей «Аль-Каиды», чтобы те дали добро на подобное обучение и для девочек. Однако открыть школу для девочек на территории, контролируемой Талибаном, – нечто невообразимое. Тем не менее мужчины, хорошенько поразмыслив, решают такое заведение все же открыть, а руководить ею поручают Хайрии. При решении этой беспрецедентной задачи она может рассчитывать на помощь Аззы – супруги Завахири, которая по образованию преподаватель философии. Азза, надо сказать, прилагает немало усилий к тому, чтобы живущие в лагере девочки не отупели от безделья. «Она представляла собой неординарную личность и давала пример для подражания другим женщинам, – вспоминает одна из ее подруг[406]. – Она была очень умной, смешливой, умела остроумно и всегда по-доброму шутить. Могла заговорить с целой группой женщин в такой манере, что создавалось впечатление, будто она обращается лично к вам». Ее стремление организовать обучение дочерей участников джихада – нечто весьма неожиданное: ее муж не считает женщин пригодными к участию в вооруженной борьбе за идеалы ислама. Женщины, по его мнению, должны заниматься домашним хозяйством и воспитывать детей, которых они рожают своим мужьям-воинам. Азза принимает своих подруг только тогда, когда ее мужа нет дома. Одна из ее подруг вспоминает, что как-то раз она пришла к Аззе в гости и увидела, что та «одета так, как обычно одеваются арабские женщины, когда их муж находится дома – то есть так, как одеваются женщины в странах Запада, когда они выходят на улицу».

– Ваш муж дома? – с удивлением спрашивает она у Аззы.

– Нет, – вздыхает та.

– Вы сейчас ждете его прихода?

– Я всегда жду его прихода.

– Это, должно быть, трудно. Если он не придет, вы разве не почувствуете разочарования?

– Хм! Я считаю, что пусть уж лучше он не придет и я почувствую разочарование, чем он придет и подумает, что я похожа на мышь, которую он притащил к себе домой.

Азза также пытается подыскать спутников жизни для женщин, ставших вдовами.

– Кое-кто тобой сильно интересуется, – говорит она одной своей подруге.

Та в ответ разражается смехом:

– Я для этого уже слишком старая.

– Не говори глупостей! Мне столько же лет, сколько и тебе, но я отнюдь не считаю, что я для этого слишком старая…

Выдавая замуж свою дочь, Азза принимает у себя в гостях Маху и Зайнаб на традиционную неделю празднования данного события в кругу женщин. И Маха, и Зайнаб очарованы достоинствами, имеющимися у Аззы. «Азза очень терпеливая – в отличие от арабских женщин, которые быстро выходят из себя и начинают сердиться. Я никогда не видела никого, кто вел бы себя так же дипломатично и так же изысканно», – рассказывает Маха.

Супруга Завахири – единственная из женщин, способная потеснить Хайрию с того места, которое она занимает в сердцах живущих в лагере женщин. Некоторые видят в ней воплощение стойкости: эта миниатюрная дама никогда не жалуется на жизнь – даже тогда, когда у нее из-за гнойной экземы кожа на руках начинает краснеть и кровоточить. Она любит то и дело устраивать маленькие вечеринки, даже если не может предложить гостям ничего, кроме макарон и помидоров. «Ее дочки были избалованными. Она вела себя по отношению к ним очень нежно и ласково. Иногда у нее в доме царил беспорядок и повсюду стояла грязная посуда, но она никогда на них не кричала и даже не повышала голос». В течение недели предсвадебных увеселений женщины оживленно болтают аж до глубокой ночи и не обращают внимания на то, что муж Аззы тарабанит в дверь, тем самым требуя, чтобы они замолчали. «Я подумала, что этот человек приводит в ужас весь мир, но при этом он даже не попытался на нас прикрикнуть»[407].

Несмотря на бедность, Азза настаивает на том, что должна выглядеть хотя бы в какой-то степени элегантно. Она сама шьет себе платья классического покроя. Аззе удалось добиться, чтобы ей прислали выкройки из Ирана, и она затем самостоятельно освоила персидский язык настолько, что могла прочесть надписи на этих выкройках. Она также шьет на продажу домашние платья, чтобы заработать денег. Вместе со своими дочерями она делает цветочные гирлянды и хранит их в коробках из-под конфет, а во время каких-нибудь праздников достает и развешивает на стенах. В своем стремлении приукрасить окружающий ее мир она доходит даже до того, что раскладывает покрасивее крупные камни, лежащие на земле вокруг ее незатейливого жилища. В этом, 1997 году, Аззу ждет большой сюрприз: через десять лет после рождения ее последнего ребенка она снова беременна. Однако семью и приверженцев бен Ладена опять ждет переезд.

Кандагар – это вам не курорт

Весна 1997 года. Усама бен Ладен отдает приказ, который приводит весь его лагерь в движение: он принял решение перебазироваться в Кандагар. «Перебазироваться – это значит уехать. Уехать – это значит, что вы оставляете все свое имущество и берете только самое необходимое». Приказ Усамы еще долго звучит в ушах Зайнаб. Женщинам дают час на то, чтобы они присоединились к уже готовой тронуться в путь колонне. Ее же, Зайнаб, и ее мать на этот раз бен Ладен с собой не зовет. Маленькая группа женщин, вращающихся вокруг Усамы, тем самым лишается двух верных подруг.

Жены бен Ладена отправляются в путь. Им предстоит добраться до аэропорта Кабула, до которого 150 километров. Там их ждет самолет, на котором они преодолеют расстояние в 500 километров, отделяющее столицу Афганистана от расположенного на юге этой страны Кандагара. Даже в такой переломный момент Усама не может побороть в себе страх перед авиаперелетом. Он отказывается подниматься на борт самолета, заявляя, что тот уж слишком старый для того, чтобы он мог чувствовать себя в нем уверенно. Он предпочитает воспользоваться дорогой – если это можно назвать дорогой. Мулла Омар разрешил руководителю «Аль-Каиды» обосноваться в огромном комплексе, построенном советскими войсками во время их пребывания в Афганистане и расположенном в нескольких десятках километров от аэропорта. Этот комплекс представляет собой настоящий укрепленный лагерь – восемь десятков домов, окруженных стеной с караульной вышкой на каждом из углов. Следы от пуль и воронки от ракет напоминают о тех боях, которые когда-то здесь шли и закончились всего около десяти лет назад. В этом комплексе, конечно, не очень-то комфортно – ни водопровода, ни электричества.

Каждая из жен Усамы бен Ладена поселяется в отдельном доме, а двести пятьдесят других людей размещаются кто где сможет. Одна из задач, которые Усама в первую очередь ставит своим людям, – это построить вокруг каждого из домов, в которых живут его жены, высокий забор, чтобы никто не мог потревожить их покой. Желания съездить в Кандагар у них нет: этот город частично разрушен, он грязный, водостоки в нем открытого типа, и использованная вода течет прямо по тротуарам и проезжей части улиц.

У Аззы, которая была настроена весьма оптимистически, рождается девочка с синдромом Дауна, и Азза вынуждена резко сократить свое общение с другими людьми и помощь им, поскольку ей приходится ухаживать за больной дочкой. В новом лагере спокойная семейная жизнь становится почти невозможной: «страсть» Усамы к джихаду привлекает к нему множество людей, совершивших тяжкие грехи и надеющихся искупить их благодаря участию в священной войне, а потому в лагере полно всякого отребья. Усама становится человеком-легендой.

Летом 1998 года Усама чувствует беспрецедентный прилив энергии и оптимизма. Причина заключается в одном «внутрисемейном деле» (после прибытия Усамы и его приверженцев в Кандагар термин «внутрисемейное дело» стал использоваться в качестве кодового наименования применительно к любой операции, проводимой «Аль-Каидой»). Седьмого августа успешно проводится первая крупномасштабная операция за пределами Афганистана: два угнанных и начиненных взрывчаткой автомобиля взрываются одновременно перед американскими посольствами в Дар-эс-Саламе – столице Танзании – и Найроби – столице Кении. Умелая организация этих двух террористических актов, в результате которых пострадало более двухсот человек, сразу же убеждает спецслужбы в том, что они имеют дело хотя и с немногочисленным, но очень опасным противником. Усама после этих событий буквально воспрянул духом. «Я никогда не видел его в таком эйфорическом состоянии. Он светился от радости», – вспоминает Омар.

Всего лишь несколько лет назад он выступал против какого-либо насилия в отношении мирного населения, однако теперь не щадит уже никого. «Если враг выстроит перед своими военными или правительственными зданиями стену из гражданских лиц, эти люди должны быть уничтожены в первую очередь». Руководство США уже планирует кое-какие ответные действия, и Усама решает укрыться на некоторое время вместе с Омаром на севере страны. Когда его спрашивают, а что же будет с его женами, оставшимися в Кандагаре, он не выказывает никакого беспокойства: «Не переживайте, они в безопасности. Клинтон никогда не осмелится нанести удар по лагерю, в котором находятся женщины и дети». Наджва, Хайрия и Сихам такой его уверенности отнюдь не разделяют. Усама отсутствует целый месяц, а лагерь возле Кандагара тем временем становится для американцев объектом мести: по нему наносят многочисленные удары ракетами «Томагавк».

После того как бен Ладен, благоразумно удрав от этой первой карательной бомбардировки территории Афганистана, возвращается и убеждается, что его жены живы и здоровы, жизнь снова идет своим чередом. Усама возобновляет конные прогулки. Увидев, что и его сыновья тоже ездят верхом по территории лагеря, он решает устроить скачки. Однако поскольку его правый глаз уже почти ничего не видит, этот заслуженный кавалерист не замечает глубокой ямы, и его лошадь падает. Усама, вылетев из седла, с силой ударяется о землю. Побледнев и сморщившись от боли, он с трудом произносит лишь несколько слов: «Пусть к нам, в дом Хайрии, придет доктор Завахири». У него сломано несколько ребер, а потому ему придется очень долго оставаться в неподвижном состоянии. В течение целого месяца он лежит, не вставая, в постели – в окружении трех жен, готовых выполнить любое его желание. «Ни одна из них с самого дня своей свадьбы никогда не проводила так много времени рядом с ним», – усмехается Омар. Его отец, похоже, шокирован произошедшим с ним несчастным случаем и склонен видеть в нем небесную кару. «Соединенные Штаты, несмотря на свое могущество, не смогли причинить мне никакого вреда даже и при помощи своего самого разрушительного оружия, а какая-то там лошадка едва не привела меня к гибели. Жизнь – очень загадочная штука, сын мой, очень загадочная».

Однако его ждет гораздо более реальная кара. Некоторое время спустя угнанный и начиненный взрывчаткой грузовик взрывается перед домом муллы Омара в Кандагаре. Этот взрыв уносит жизни двух из трех его жен, а также жизни множества других людей, оказавшихся в момент взрыва рядом. Усама бен Ладен, находясь в Афганистане – то есть, можно сказать, у муллы Омара в гостях, – разозлил американцев, и теперь людям муллы Омара и его женам пришлось очень дорого за это заплатить. Мулла Омар решает избавиться от неблагодарного «гостя». Он приезжает во главе колонны из двенадцати «Лэнд-Крузеров» с затемненными стеклами к ограде лагеря бен Ладена. Усама радостно устремляется навстречу мулле, но руководитель движения Талибан, не поздоровавшись, поворачивается к нему спиной. Муллу отводят в сад, примыкающий к дому Наджвы. Там он требует, чтобы его усадили на стул и чтобы Усама остался стоять. Отказываясь общаться непосредственно с бен Ладеном, он обращается на языке пушту к своему переводчику. Мулла Омар наносит бен Ладену и гораздо более тяжкое оскорбление тем, что отказывается есть угощение, которое подносят ему по распоряжению Усамы и которое вообще-то ради такого случая пришлось отнять у его жен и детей. Мулле Омару, похоже, не до любезностей.

– Вам и вашей семье пришло время уехать из Афганистана.

– Шейх, я никогда не забывал этой страны, в которой я когда-то сражался, в которую я снова приехал, чтобы построить в ней деревню, и в которую я даже привез своих жен и детей. […] Куда я могу их увезти?

Наджва, находясь по другую сторону стены, с замиранием сердца думает о том, что ее судьба сейчас, по-видимому, решается этими двумя мужчинами, за которыми спецслужбы разных стран охотятся так, как ни за кем другим. Мулла Омар непреклонен: «Вы будете моим гостем еще полтора года. Используйте это время для того, чтобы подготовиться к своему отъезду. Найдите для своей семьи другую страну». И тут, словно по мановению волшебной палочки, приходит известие о том, что в Афганистан собирается приехать Алия Ганем – горячо любимая мать и благодетельница Усамы.

Он решает лично сесть за руль автомобиля и встретить ее в аэропорту. Однако своенравная Алия, выйдя из самолета, спускается по трапу с открытым лицом. Усама поспешно показывает ей жестами, чтобы она закрыла лицо. Алия, подчинившись, берет своего сына за руку, и лицо Усамы просветляется. Она просит отвезти ее к Наджве – ее племяннице и невестке. Та сообщает ей при встрече радостную новость: в свои сорок лет она уже в одиннадцатый раз ждет ребенка. Собирается вся семья. Алия угощает шоколадом детей, и те смотрят на нее с разинутыми ртами: они не пробовали подобных сладостей еще со времен своего пребывания в Судане.

Снова встретившись вечером, Алия и Наджва смотрят друг на друга взглядом, в котором чувствуется и нежность, и обеспокоенность ближайшей судьбой их обеих. Однако их разговор очень быстро переключается на веселые воспоминания о тех временах, когда они были юными. Усама, с улыбкой глядя на свою мать, спрашивает ее, помнит ли она о том, что он в детстве очень любил играть с козой. Выражение лица Наджвы становится счастливым: она рада видеть своего мужа улыбающимся. Он вдруг стал для нее самым обычным мужем, и годы, полные лишений, стираются из ее памяти одной лишь его – такой редкой – улыбкой.

Однако Алия приехала не только для того, чтобы вспоминать о прошлом. Ее прислал сам король Фахд – прислал для того, чтобы она еще раз попыталась уговорить Усаму прекратить вооруженную борьбу и вернуться в Саудовскую Аравию. Усаме снова приходится сказать своей матери «нет», и она с тяжелым сердцем уезжает домой. Наджва тоже чувствует разочарование из-за упрямства своего мужа. В ее уже немолодом возрасте, без нормального медицинского обслуживания и при не очень-то комфортном образе жизни роды обещают быть нелегкими.

В начале 1999 года Усама решает, что пришло время выдать замуж некоторых дочерей – Фатиму, которую ему родила в 1987 году Наджва и которая пообещала себе не выходить замуж ни за одного мужчину из окружения ее отца, и Хадиджу, которую ему родила в 1988 году Сихам. Обеим девочкам быстро подыскиваются женихи, проводятся свадебные церемонии. Наджву охватывает сильное беспокойство. «Моя невинная маленькая дочка всегда жила рядом со мной, возле моей юбки, и она не была знакома ни с кем за пределами нашей семьи».

Ее тревога и отчаяние беспокоят Омара, и он на следующий день после свадьбы пытается убедить мать, что ей нужно на время вернуться в Сирию, чтобы рожать именно там. Если Усама воспротивится, они попросту сбегут. Наджва соглашается. Она еще больше убеждается в правильности этого решения, когда несколько дней спустя у нее возникает спор с мужем. Собрав своих детей, он показывает им большой лист бумаги, прикрепленный к стене мечети. На этом листе должны написать свои имена те, кто хочет стать смертником-добровольцем. Усама с взором, полным надежды, призывает своих отпрысков участвовать. В течение десяти дней Омар снова и снова донимает отца, пока тот не разрешает Наджве уехать из Афганистана. В качестве гарантии того, что она вернется, он позволяет ей взять с собой в Сирию лишь двух из ее детей.

Многодетная мать Наджва, садясь в черный джип, едва не плачет. «Я почувствовала на себе взгляд Усамы. Я мысленно спросила сама себя, не пришел ли он со мной попрощаться». Усама ведет себя по отношению к ней отчужденно с того самого момента, как ему стало известно о ее намерении уехать. Дождавшись, когда Наджва усядется на заднем сиденье автомобиля, он подходит к ней и говорит: «Наджва, какие бы ни ходили слухи, я не имею ни малейшего намерения разводиться. Как только снова будешь в состоянии отправиться в путь, возвращайся сюда вместе с ребенком». Наджва в ответ кивает. Усама улыбается. Автомобиль трогается с места. Она оглядывается в последний раз, чтобы посмотреть на Усаму, но видит лишь своего маленького сыночка, который, плача, бежит по обочине вслед за удаляющимся от него автомобилем. Он громко просит ее забрать его с собой.

Вскоре у Наджвы рождается девочка – рождается абсолютно здоровой несмотря на то, что Наджве незадолго до родов пришлось перенести утомительное многодневное путешествие на автомобиле по территории Афганистана, в ходе которого она была вынуждена спать по ночам прямо на обочине. Проведя четыре месяца у родственников в Сирии, чтобы восстановить здоровье, Наджва приходит к выводу, что ей пора возвращаться в Кандагар, к мужу и детям. Омар, перебравшийся в Саудовскую Аравию, пытается ее отговорить. «До меня дошли кое-какие слухи. Готовится что-то ужасное. Вы должны остаться в стороне», – снова и снова повторяет он ей. Такое предупреждение лишь обостряет материнские чувства Наджвы. Если надвигается какая-то опасность, она, Наджва, должна находиться рядом с детьми. Однако там, куда она отправится, одного из ее сыновей уже не будет с нею: она поедет в Афганистан, к Усаме, без Омара. Тот решил начать новую жизнь – подальше от отца.

Волчица в овчарне

Кандагар, февраль 2000 года.

«Если бы я в один прекрасный день оказался в пасти льва, но у меня при этом была бы возможность еще раз жениться, я бы без каких-либо сомнений это сделал»[408], – частенько шутит Усама, разговаривая со своим охранником. Бен Ладен однажды вызывает к себе Насера аль-Бахри и дает ему «задание огромнейшей важности». Насер думает, что ему наконец пришло время стать мучеником, но Усама всего лишь вручает ему пять тысяч долларов наличными и приказывает отвезти их в Сану, вождю одного из йеменских племен. Эти деньги – калым, который Усама хочет передать родителям своей будущей жены. Он принял решение обзавестись четвертой женой, чтобы создать «идеальное равновесие». Его выбор пал на дочь вождя: он надеется, что тем самым он сумеет установить тесные связи с воинственными йеменскими племенами. «Если у «Аль-Каиды» когда-нибудь возникнут проблемы, мы все сможем перебраться в Йемен». По мнению Усамы, племя его будущей супруги, проживающее в районе города Таиз, в горах на юго-западе Йемена, предоставит ему убежище, если он об этом попросит. Насер прекрасно выполняет порученное задание. С родственниками невесты удается договориться, и даже куплены авиабилеты для самой невесты и для тех, кто повезет ее в Кандагар.

Двумя годами раньше шейх Рашад Мухаммед – «Абу аль-Фида» – получает самое важное в своей жизни задание. «Я когда-то воевал в Афганистане, и я часто езжу из Кандагара в Сану и обратно. В Кандагаре я познакомился с бен Ладеном, – рассказывает шейх. – Я был очень к нему близок. Как-то раз в 1998 году он сказал одному из моих друзей в лагере, что ему хотелось бы иметь жену-йеменку. Мой друг рассказал мне об этом, говоря, что обратиться непосредственно ко мне по данному вопросу Усама не решился. Поэтому я сам пошел к нему и поговорил с ним об этом»[409].

Усама хочет жениться в пятый раз и поручает Рашаду Мухаммеду подыскать невесту. Молодой шейх – ему всего-то третий десяток – слушает очень внимательно, когда Усама описывает, какая ему нужна невеста. «Она должна быть набожной, серьезной, молодой – предпочтительно в возрасте от 16 до 18 лет, – с хорошими манерами, из уважаемой семьи, но самое главное – она должна быть терпеливой. Она должна стойко выносить не совсем обычные условия моего существования»[410]. Вернувшись в Йемен, «проинструктированный» шейх наводит справки у своей жены. Может, она знает какую-нибудь девушку, которая подошла бы его сорокатрехлетнему знакомому. «Она тут же заговорила со мной про Амаль – девушку, которая уже два года посещала ее занятия по изучению религии и которая была родом из города Ибб. Она никогда не работала ни на полях, ни где-либо еще и начала ходить на эти занятия, когда ей было около 16 лет». Эта девушка отличалась большой скромностью, и именно данное ее качество и понудило супругу Рашада Мухаммеда прийти к выводу, что она будет хорошей спутницей жизни для бен Ладена. «Я могу охарактеризовать ее одним словом – “молчаливая”»[411], – говорит жена шейха.

Рашад Мухаммед решает незамедлительно взглянуть на юную Амаль аль-Садах, коротающую дни за чтением книг. «Я заговорил с ней о бен Ладене. Она попросила меня о времени, чтобы подумать, прежде чем она даст мне свой окончательный ответ и прежде чем я обращусь к ее отцу». Неделю спустя девушка дает согласие. «Я спросил у нее, уверена ли она в своем решении. Она сказала мне в ответ: «Этот брак поможет мне осуществить мою мечту». Я спросил у нее, что это за мечта. Она ответила: “Умереть почетной мученической смертью”». Оставалось еще убедить ее отца позволить ей уехать так далеко от родительского дома. «Поначалу ее отец ответил отказом. Однако затем, уступив настояниям своей дочери, согласился».

Когда девушке приходит время отправляться в путь, отец невесты провожает ее до йеменской столицы. Амаль и шейх Рашад, сопровождаемые сестрой и зятем невесты, едут сначала в Пакистан, а оттуда – в Афганистан. По прошествии всего лишь двух дней Амаль приходит время расстаться с сестрой и отправиться в одиночку навстречу своей супружеской жизни. «На следующий день после нашего приезда была организована церемония встречи будущей супруги Усамы и знакомства с ней: были накрыты праздничные столы – отдельно для мужчин и для женщин».

Шейх Рашад переживает по поводу того, понравится ли привезенная им девушка его другу, однако вскоре он успокаивается: «Через три дня после того, как я встретился с Усамой, он мне сказал: “Твой выбор – отличный”». Бен Ладен женится на Амаль в своем военном лагере возле Кандагара в июле 2000 года. Праздничные мероприятия по этому поводу длятся целый день – с утра и до вечера. Воздух сотрясается радостными криками и громкими песнями, иногда заглушаемыми пальбой в небо из автоматов Калашникова[412]. «Церемония бракосочетания проходила так, как проходят арабские свадьбы, в соответствии с мусульманскими традициями: женщины – в одной стороне, мужчины – в другой. Танцевали народные танцы, перерезали горло быкам. Мужчин было много, а вот участниц празднования, устроенного для женщин, насчитывалось около дюжины. В их числе были только те женщины, которые жили в лагере», – рассказывает шейх Рашад.

В блоке № 6 для Амаль оборудуется комната – с двуспальной кроватью, цветами и религиозными книгами. «Мы с женой расположились в другой комнате того же блока. Это было сделано для того, чтобы моя жена находилась рядом с Амаль в первые дни ее пребывания в лагере. Как и при любом другом бракосочетании, нужно было позаботиться о том, чтобы куда-то разместить постельное белье, одежду и все такое прочее».

Другие жены Усамы приветствуют невесту на церемонии его очередного бракосочетания. Однако нельзя сказать, что йеменку встречают с распростертыми объятиями те, кто в течение многих лет нелегкой совместной жизни с Усамой доказал свою преданность ему. «Наджва была разгневана, это вполне нормально, но она не обрушивала своего гнева на Амаль в день свадьбы. Она просто сказала, что виновата не она, Амаль, – виноват Усама». Наджва, Хайрия и Сихам ждали приезда молоденькой невесты их мужа, словно какого-то наказания. «Все они испытывали ревность по отношению к ней, а особенно Наджва, которая даже стала упрекать по поводу нее мою жену. Дело в том, что она думала, что это я нашел ее в Йемене», – вспоминает Насер, телохранитель бен Ладена. «Вам давали денег, вы благодаря нам жили хорошо, – возмущается Наджва. – И вот теперь твой муж подыскивает моему мужу новую жену! Он поступает нехорошо!» Сыновья Усамы тоже не в восторге: они косо смотрят на чужачку, которая моложе их. «Почему ты привез нашему отцу эту девушку, которой столько же лет, сколько и нам?» – набрасываются они на Насера, считая виноватым в происходящем именно его.

Усама, пытаясь успокоить жен и детей, заявляет им, что его новая жена – «зрелая» тридцатилетняя женщина, которая наизусть знает Коран. Он говорит, что йеменский имам, стараясь ублажить его, саудовского революционера, слегка ошибся в выборе невесты и соврал относительно ее возраста. Напряженность в отношениях между женщинами быстро возрастает, и, по наблюдению Насера, этот последний брак становится для Усамы тяжкой обузой.

Человеческие качества Хайрии в очередной раз позволяют восстановить в семье мир и спокойствие. «Все жены хорошо приняли Амаль, а особенно Хайрия. Амаль вела себя очень вежливо со всеми. Они ценили ее прежде всего за то, что она не была болтливой».

Амаль очень быстро интегрируется в жизнь лагеря. Жить в Кандагаре ей, похоже, очень нравится. Как-то раз она рассказывает шейху Рашаду, что Усама любит насмехаться над тем, что она режет лимоны не поперек плода, а вдоль – так, как режут яблоки. «Он говорил ей: “Это как-то по-йеменски”». Когда бен Ладен хочет провести с ней ночь, он заявляет перед всей семьей: «Сегодня вечером мне хочется съесть помидорчик», – причем произносит слово «помидорчик» на йеменском диалекте арабского языка, то есть так, как то и дело произносит сама Амаль.

«Я оставался там со своей женой в течение целого года, – вспоминает шейх Рашад. – Весь этот год к ней приезжал в гости ее отец. Когда он увидел свою дочь после девяти месяцев ее супружеской жизни, то удивился тому, в каких условиях она живет. Он даже предложил ей вернуться вместе с ним в Йемен. Амаль ответила, что такая жизнь наверняка позволит ей осуществить свою мечту и что ее жизнь будет очень короткой. Разгневавшись, он сказал дочери: “Ты сама этого захотела, а я возвращаюсь домой и никогда сюда больше не приеду”».

Ее двоюродный брат Валид, узнав о том, в каких нелегких условиях живет Амаль, решает приехать из Йемена к ней в Афганистан. Ему доводится стать свидетелем переломного момента. Усама – по-видимому, встревожившись из-за отъезда Наджвы – торжественно заявляет Сихам и Хайрии, что они могут поступить так, как хотят – либо остаться с ним, либо вернуться к себе на родину. Амаль – самая младшая из жен – сразу же решительно отметает предложенную им альтернативу. «Я хочу стать мучеником рядом с тобой, и до тех пор, пока ты жив, я не уеду», – говорит она. Он начинает их стращать, заявляя, что отныне «и его, и их в любой момент могут убить». Однако Амаль – к удивлению двоюродного брата – тут же говорит в ответ: «Я уже приняла решение»[413].

«Когда я жила с Усамой, он иногда приходил ко мне очень поздно ночью и, вытянувшись на кровати, лежал на ней часами. Он не хотел ни с кем разговаривать»[414], – вспоминает Амаль. Всецело посвящая себя своему «великому замыслу», он подолгу сидит с суровым видом в одиночестве и спит уже очень мало – не более двух-трех часов в сутки. «Он начинал злиться, если я пыталась с ним заговорить, и я тогда оставляла его в покое». Постоянно испытывая тревогу и чувствуя себя изнуренным, Усама, чтобы успокоить нервы, принимает различные лекарства и снотворные средства. К своей молодой жене он приходит лишь раз в неделю, а других его жен Амаль больше не видит. «Мы виделись лишь один раз […], когда он прислал одного из своих сыновей, чтобы собрать нас всех вместе».

К счастью для жен Усамы, один или два раза в сезон он позволяет им отправиться в Кабул и прогуляться по его улицам, где их ждет кое-какое общение с другими женщинами и возможность таращиться на витрины, имеющиеся у некоторых магазинов этого города. Они ездят туда вместе со своими детьми в автомобиле, за которым следуют другие автомобили, набитые охранниками, держащими автоматы стволами вверх. Находясь в Кабуле, жены бен Ладена иногда навещают Аззу Завахири, проживающую вместе со своим мужем в квартале Визир-Ахбан-Хан, в котором находятся посольства и министерства. Чета Завахири занимает красивый, но сильно поврежденный дом, построенный еще в колониальную эпоху. В этом доме они нашли для себя условия, позволяющие им заботиться о больной дочери. Живут они в этом доме, однако, не одни: второй этаж занимает еще одна семья. Причина, по которой они – к превеликому сожалению других женщин – покинули укрепленный лагерь возле Кандагара, заключалась в том, что после нападения террориста-смертника на американский эсминец «Коул» в октябре 2000 года бен Ладену пришлось реорганизовать свой «штаб» так, чтобы «яйца не лежали все в одном лукошке» и чтобы «Аль-Каида», превратившись в своего рода гидру, в случае нанесения американцами удара по ней не была полностью обезглавлена.

Месяцы мелькают один за другим, и Усама приходит к женам все реже и реже. «Он стал приходить ко мне лишь один раз в две или три недели, говоря при этом, что устал, что у него много проблем – прежде всего с муллой Омаром и с руководством Талибана», – вспоминает Амаль. Усама прекрасно помнит, что сказал мулла Омар, разговаривая с ним в саду. Отсчет времени до того момента, когда его, бен Ладена, вытурят из Афганистана, давно начался. «Как-то раз он сказал мне, что боится, что Талибан может выступить против него и попытается от нас избавиться, или же что Соединенные Штаты подкупят кого-нибудь из талибов, чтобы те от нас избавились». Мулла Омар установил бен Ладену срок, до наступления которого тот должен покинуть территорию Афганистана, и после нападения на американский эсминец «Коул» он вряд ли захочет этот срок переносить.

Августовская жара накаляет атмосферу в Кандагаре. Амаль с трудом удерживается от того, чтобы не кричать. Ей хочется кричать от боли, которую она испытывает, рожая своего первого ребенка. Условия, в которых она рожает, отнюдь не легкие, но она сама выбрала себе такую судьбу. Шейху Рашаду и его жене приходит время покинуть Афганистан. «Она попросила нас передать привет ее ближайшим родственникам и сказать им: “Обо мне не нужно беспокоиться, у меня все хорошо, и я осуществлю свою мечту”».

В воздухе и в самом деле уже буквально пахнет войной и смертью. Наджва, чувствуя, что больше не выдерживает, набирается храбрости и просит у своего мужа разрешить ей вернуться в Сирию. Усама с невозмутимым и задумчивым видом смотрит на нее.

– Ты хочешь уехать, Наджва?

– Да, я хочу вернуться в Сирию, к своей матери.

– Ты в этом уверена?

– Я хочу уехать в Сирию.

– Хорошо, Наджва, ты можешь уехать, – говорит Усама, и выражение его лица становится мрачным.

Однако условия, на которых бен Ладен ее отпускает, заставляют сжаться ее материнское сердце: Усама разрешает ей взять с собой лишь трех самых младших детей. Она, делая над собой усилие, соглашается. «Я займусь твоим багажом, – говорит ей Усама. – Ты уедешь через несколько недель». Уже повернувшись было, чтобы уйти, он приостанавливается и говорит: «Я никогда не потребую от тебя развода, Наджва. Даже если ты услышишь, что я якобы с тобой развелся, не верь этому».

В начале сентября 2001 года она дарит спутнику своей жизни кольцо – кольцо, символизирующее годы, которые они провели вместе. Затем она уезжает, направляясь в Пакистан. «Мое сердце матери едва не разорвалось, когда я увидела, как силуэты моих детей постепенно исчезают вдали». Усама уже не тот человек, за которого она вышла замуж двадцать семь лет назад. Его замысел начинает реализовываться, и остановить его не сможет никто. Он удаляет от себя и Амаль – женщину, нарушившую равновесие, существовавшее в среде его жен. «Он дал мне телефон и потребовал, чтобы я позвонила своим родственникам и сказала им, что мы переедем в какое-то другое место и что они не будут получать от нас известий очень долго». Амаль прощается со своей матерью, еще не предполагая, куда же потащит ее Усама бен Ладен. Усама пригоняет автомобиль и приказывает ей отправиться вместе с одним из своих сыновей и с небольшой группой охранников на юг, к пакистанской границе.

Одиннадцатое сентября стало для Усамы бен Ладена кануном его Великой революции – революции, в огне которой будет создан такой идеальный мир. Наджва, находясь в Латакии, берет трубку зазвонившего телефона и слышит голос своего сына Омара. Он так всхлипывает, что трудно понять, что он говорит.

Среди афганских гор начинают грохотать разрывы американских бомб – средства возмездия. Маха и Зайнаб слышат, как кто-то стучится в дверь дома, в котором они скрываются и который находится в провинции Логар, к югу от Кабула. Открыв дверь, они видят перед собой Аззу Завахири. Она – непричесанная и трудноузнаваемая – держит на руках свою маленькую больную дочь, а вокруг нее стоят, потирая мерзнущие босые ноги, ее дети. Ей удалось спастись от бомб, но ее мужа больше рядом с ней нет. Азза, нервничая, говорит нечто неправдоподобное. «Она сказала, что никогда раньше не осознавала того, кем на самом деле был ее муж». «Я не знала, что он – эмир. Я не могу в это поверить», – заявляет она Махе и Зайнаб. На следующий день Азза пытается найти пристанище в доме одного из верных участников движения Талибан в пятнадцати минутах ходьбы от дома, в котором приютились Маха и Зайнаб. Однако американские военные, полагая, что Айман аз-Завахири находится именно там, берут это место на прицел. Азза, погребенная заживо под обвалившейся бетонной крышей, умирает от ран. Ее четырехлетняя больная дочь умирает этой же ночью от холода, лежа рядом с безжизненным телом своей матери.

«О жены. […] С самого первого дня вы знали, что на этом пути вас ждет много трудностей и опасностей. Вы расстались с комфортными условиями, в которых живут ваши братья и сестры, и выбрали для себя трудную жизнь рядом со мной. Вы отказались от мирских наслаждений вместе со мной. Отказывайтесь от них и тогда, когда меня рядом с вами уже не будет. Не помышляйте о том, чтобы снова выйти замуж, ибо что вам нужно – так это заботиться о своих детях, жертвовать собой ради них и молиться за них»[415].

Примечания

1

См. книгу Сержа Раффи «Castro l’infidèle» (Париж, «Фэйяр», 2003).

2

См. книгу Хуаниты Кастро «Fidel et Raul, mes frères. L’histoire secrète» (Париж, «Плон», 2011).

3

Из интервью Макса Лесника, которое он дал Энн Луиз Бардач и которое приводится в написанной ею книге «Cuba Confidential: Love and Vengeance in Miami and Havana» (Нью-Йорк, «Винтидж букс», 2003).

4

См. вышеупомянутую книгу Энн Луиз Бардач.

5

См. книгу Карлоса Франки «Vie, aventures et désastres d’un certain Fidel Castro» (Париж, «Белфон», 1989).

6

Из интервью Рафаэля Диаса-Баларта, которое приводится в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

7

Из интервью Барбары Уолкер Гордон, которое приводится в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

8

См. там же.

9

См. вышеупомянутую книгу Карлоса Франки.

10

Со слов лейтенанта Фелипе Мирабаля, которые приводятся в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

11

См. вышеупомянутую книгу Карлоса Франки.

12

Из воспоминаний Макса Лесника, которые приводятся в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

13

См. вышеупомянутую книгу Хуаниты Кастро.

14

См. книгу Марты Фрайде «Ecoute, Fidel» (Париж, «Деноэль», 1987).

15

См. вышеупомянутую книгу Марты Фрайде.

16

Из интервью, которое взял Тэд Шульц 24 апреля 1985 г. Текст данного интервью имеется в библиотеке университета Майами (архивы документов, относящихся к Кубе).

17

Из интервью Барбары Уолкер Гордон, которое приводится в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

18

См. книгу Бетси Маклин «Haydée Santamaria» (серия «Жизни бунтарей», Нью-Йорк, «Оушен пресс», 2003).

19

Из интервью, которое взял Тэд Шульц 2 мая 1985 г. и которое приводится в вышеупомянутой книге Бетси Маклин.

20

Из книги Мельбы Эрнандес «Setenta y dos horas, “Granma”», цитируемой в книге Антонио Рафаэля де ла Ковы «The Moncada Attack: Birth of the Cuban Revolution» (Колумбия, издательство университета Южной Каролины, 2007).

21

Из речи Фиделя Кастро «История меня оправдает», которую он произнес на заседании суда 16 октября 1953 г.

22

См. вышеупомянутую книгу Бетси Маклин.

23

См. вышеупомянутую книгу Антонио Рафаэля де ла Ковы.

24

См. вышеупомянутую книгу Хуаниты Кастро.

25

См. книгу Уэнди Джимбел «Havana Dreams: A Story of a Cuban Family» (издательская группа «Кнопф Даблдэй», 1999).

26

См. книгу Алины Фернандес «Fidel, mon père. Confessions de la fille de Castro» (Париж, «Плон», 1998 г.).

27

Из интервью, которое Нати Ревуэльта дала Фернандо Гарси в Гаване 2 февраля 2009 г.

28

Из писем Фиделя Кастро, написанных им в тюрьме на острове Пинос («Cartas de amor»).

29

См. там же.

30

Из воспоминаний Джека Скелли, которые приводятся в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

31

Из воспоминаний Мирны Торрес, которые приводятся в книге Джозефа Харта «Che: The Life, Death, and Afterlife of a Revolutionary» (Нью-Йорк, «Тандерс маус пресс», 2003).

32

Об этом периоде жизни Эрнесто Че Гевары и о его дружбе с Мирной Торрес можно прочесть в его книге «Back on the Road: A Journey to Latin America» (Лондон, «Харвилл пресс», 2001).

33

См. книгу Ильды Гадеа «My Life with Che» (Нью-Йорк, «Даблдэй энд компани», 1972).

34

См. книгу Пьера Вейсьера «Fidel Castro, l’éternel révolté» (Париж, «Пэйо», 2011).

35

См. вышеупомянутую книгу Хуаниты Кастро.

36

Из интервью Нати Ревуэльты, которое приводится в вышеупомянутой книге Хуаниты Кастро.

37

См. статью Джека Скелли «How Fidel Snatched Fidelito from Mirta», опубликованную в журнале «Insight on the News» 14 февраля 2000 г.

38

См. книгу Терезы Касусо «Cuba and Castro» (Нью-Йорк, «Рэндом хаус», 1961).

39

Слово «амор» в переводе с испанского означает «любовь» (примеч. пер.).

40

Из беседы автора данной книги с Исабель Кустодио (октябрь 2011 г.). Также см. книгу Исабель Кустодио «No me Beses» (Мехико, «Терракота», 2009).

41

См. там же.

42

Из книги Мирны Торрес «Ernesto: a Memoir of Che Guevara», цитируемой в вышеупомянутой книге Джозефа Харта.

43

См. вышеупомянутую книгу Хуаниты Кастро.

44

Боевое прозвище Селии Санчес (примеч. пер.).

45

См. книгу Ричарда Хейни и Джона Ван Хоутена Диппела «Celia Sánchez: The Legend of Cuba’s Revolutionary Heart» (Нью-Йорк, «Алгора паблишинг», 2005).

46

Из писем, присланных Селией Санчес Норе Петерс, цитируемых в вышеупомянутой книге Ричарда Хейни и Джона Ван Хоутена Диппела.

47

См. вышеупомянутую книгу Энн Луиз Бардач.

48

На смертном одре (лат.) (примеч. пер.).

49

См. вышеупомянутую книгу Карлоса Франки.

50

См. статью «An american mother’s terrifying story», опубликованную в газете «Конфиденшл» в мае 1960 г.

51

Кюретаж – выскабливание кожи или внутренней поверхности какого-либо органа или полости тела при помощи инструмента – кюретки (примеч. ред.).

52

См. книгу Мариты Лоренц и Вилфрида Хьюисмана «Cher Fidel» (Париж, «Аршипель», 2001).

53

Бородачи (исп.) (примеч. пер.).

54

Я тебя люблю, радость моя (исп.) (примеч. пер.).

55

«Волшебное пианино» (исп.) (примеч. пер.).

56

Из беседы автора данной книги с Маритой Лоренц (ноябрь 2011 г.).

57

См. книгу Ли Сервер «Ava Gardner: love is nothing» (Нью-Йорк, «Сент-Мартинс пресс», 2006).

58

См. книгу Мариты Лоренц и Теда Шварца «Marita: One Woman’s Extraordinary Tale of Love and Espionage from Castro to Kennedy» (Нью-Йорк, «Тандерс маус пресс», 1993).

59

Из интервью Мариты Лоренц автору данной книги.

60

См. книгу Сильваны Пампанини «Scandalosamente perbene» (Рим, «Гремезе эдиторе», 2004).

61

Из интервью Мариты Лоренц автору данной книги.

62

См. книгу Гаэтона Фонзи «The Last Investigation» (Нью-Йорк, «Тандерс маус пресс», 1994).

63

Из интервью Мариты Лоренц Полу Мескилу, опубликованном в газете «Нью-Йорк дейли ньюс» 3 ноября 1977 г.

64

См. вышеупомянутую книгу Гаэтона Фонзи.

65

Из интервью Мариты Лоренц автору данной книги.

66

См. вышеупомянутую книгу Бетси Маклин.

67

См. статью Селии Марии Харт Сантамарии «Yeye’s Victory», опубликованную в журнале «Tricontinental Magazine» в 2004 г.

68

См. статью Селии Марии Харт Сантамарии «A butterfly against Stalin», опубликованную 14 января 2005 г. в связи с 25-й годовщиной смерти Селии Санчес Мандулей.

69

Из писем Селии Санчес Норе Петерс, цитируемых в вышеупомянутой книге Ричарда Хейни и Джона Ван Хоутена Диппела.

70

См. вышеупомянутую книгу Энн Луиз Бардач.

71

Из беседы автора данной книги с Дельфином Фернандесом (ноябрь 2011 г.).

72

Из воспоминаний Ласаро Асенсио, которые приводятся в вышеупомянутой книге Энн Луиз Бардач.

73

См. книгу Ала Башира «Le Médecin de Saddam» (Париж, «Ж.К. Латтэ», 2004).

74

См. книгу Халиля аль-Дулайми «Saddam, les secrets d’une mise à mort» (Париж, издательство «Санд», 2010).

75

См. книгу Хайтама Рашида Вихейба «Dans l’ombre de Saddam» (Париж, «Мишель Лафон», 2004).

76

Со слов Алии Сальби, которые приводятся в книге Зайнаб Сальби и Лори Беклунд «Between two Worlds: Escape from Tyranny, Growing up in the Shadow of Saddam» (Ньюйорк, «Готэм букс», 2005)

77

Националистическое движение в Ираке поддержал – помимо многих других известных деятелей – великий муфтий Иерусалима Мухаммед Амин аль-Хусейни, вынужденный в то время найти себе пристанище в Ираке, а затем отправившийся оттуда в Германию с целью убедить Гитлера признать независимость арабских народов, находящихся под протекторатом Франции и Великобритании.

78

Из воспоминаний Мухаммеда аль-Джабири, пересказанных его женой Сельмой Массон в беседе с автором данной книги (март 2011 г.).

79

См. книгу Амира Искандера, официального биографа Саддама Хусейна, «Saddam Hussein, le militant, le penseur et l’homme» (Париж, «Ашетт», 1980)

80

Из беседы автора данной книги с Ахмедом аль-Сабахом – бывшим сирийским подпольщиком, сочувствовавшим партии «Баас» (май 2011 г.).

81

См. книгу Абделя Карима Шайхали, возглавлявшего оппозицию в изгнании, «Saddam Hussein, the polities of revenge» (Лондон, «Блумсбери паблишинг», 2000).

82

См. вышеупомянутую книгу Ала Башира.

83

Абайя – длинное традиционное арабское женское платье с рукавами (примеч. пер.).

84

Из воспоминаний Мухаммеда аль-Джабири, пересказанных его женой Сельмой Массон в беседе с автором данной книги (март 2011 г.).

85

Из беседы автора данной книги с Фавзи Чалхубом (март 2011 г.).

86

Со слов Алии Сальби, которые приводятся в вышеупомянутой книге Зайнаб Сальби и Лори Беклунд.

87

Из речи Саддама Хусейна, произнесенной на III съезде Всеобщего союза иракских женщин 17 апреля 1971 г.

88

См. книгу Бернарда Кука «Women and War. A Historical Encyclopedia from Antiquity to the Present», том 1 («ABC–CLIO», 2006 г.).

89

Из вышеупомянутой беседы автора данной книги с Ахмедом аль-Сабахом.

90

См. книгу Ашти Марбен «Im Schatten des Diktators: mein Leben im Irak» (Берлин, «Ульштайн», 2003).

91

См. книгу Саида Абуриша «Le Vrai Saddam Hussein» (Париж, «Сен-Симон», 2003).

92

Из беседы автора данной книги с Сельмой Мушин. Также см. книгу Мишель Макдональд «Le Baiser de Saddam» (Париж, «Баллан», 2010).

93

Из беседы автора данной книги с Фавзи Чалхубом.

94

Из беседы автора данной книги с Жаном-Мари Ле Пеном.

95

Из беседы автора данной книги с Ала Баширом.

96

Из вышеупомянутой беседы автора данной книги с Ахмедом аль-Сабахом.

97

Из беседы автора данной книги с Иядом Афляком.

98

Из беседы автора данной книги с Сельмой Мушин (март 2011 г.).

99

См. вышеупомянутую книгу Ала Башира.

100

Имеется в виду школа «Аль-Хорх аль-Намутаджия».

101

См. книгу Латифа Яхиа и Карла Вендла «I Was Saddam’s Son» (Нью-Йорк, «Аркейд Паблишинг», 1994).

102

Им был Хасан Омар эль-Али, в настоящее время возглавляющий оппозицию.

103

См. вышеупомянутую книгу Ала Башира.

104

См. вышеупомянутую книгу Саида Абуриша.

105

См. там же.

106

Из беседы автора данной книги с Иядом Афляком, сыном идеолога и одного из основателей патрии «Баас» Мишеля Афляка.

107

Со слов Аббаса Аль-Джанаб, опубликованных в газете «Аль-Хаят» 18 октября 1998 г.

108

Из интервью, которое Ильхам Тульфах дала газете «Аль-Хаят» 1 июня 2003 г. (перевод для автора данной книги выполнила Уассила Айсса).

109

См. вышеупомянутую книгу Ала Башира.

110

Имеется в виду Фадхил Барак, руководитель «Мухабарат» в 1983–1989 гг.

111

См. вышеупомянутую книгу Ала Башира.

112

Из вышеупомянутой беседы автора данной книги с Иядом Афляком.

113

См. вышеупомянутую книгу Саида Абуриша.

114

См. вышеупомянутую книгу Зайнаб Сальби и Лори Беклунд.

115

Из интервью Самиры Шахбандар газете «Санди таймс» 15 декабря 2003 г.

116

См. вышеупомянутую книгу Зайнаб Сальби и Лори Беклунд.

117

Из бесед автора данной книги с Ахмедом Сабахом и Иядом Афляком.

118

Все это было обнаружено американскими солдатами, о чем доложил вышестоящему начальству капитан Крис Картер, командир роты «А» 3-го батальона 7-го мотопехотного полка.

119

См. вышеупомянутую книгу Саида Абуриша.

120

Из интервью Амаль аль-Мударрис периодическому изданию «Телеграф» 12 октября 2004 г. («Я не хочу быть ничьей марионеткой»).

121

Из интервью Амаль аль-Мударрис, невестки Сабихи аль-Мударрис, которое она дала Питеру Бомонту и которое было опубликовано в газете «Обсервер» 13 июня 2004 г. («Изготовитель бомб для Саддама: ужасы иракской ядерной программы…»).

122

Его статуи до сих пор украшают улицы Багдада: их никто не тронул, когда сносились статуи Саддама Хусейна.

123

См. вышеупомянутую книгу Латифа Яхиа и Карла Вендла.

124

См. подборку документов под общим названием «Saddam speaks on the Gulf Crisis», которую сделала Офра Бенгио и которая хранится в Центре изучения Африки и Ближнего Востока имени Моше Даяна (Тель-Авивский университет, 1992 г.).

125

См. роман Саддама Хусейна «Забиба и царь» в переводе Жиля Мюнье (Париж, издательство «Роше», 2003 г.).

126

Из беседы автора данной книги с Ала Баширом.

127

Из интервью Раны Хусейн, которое она дала Хале Джабер и которое было опубликовано в газете «Санди таймс» 7 января 2007 г. («Саддам был моим отцом»).

128

См. книгу Парисулы Лампсос и Лены Катарины Сванберг «Mitt lev met Saddam» (Швеция, «Форум бокфорлаг», 2010 г.).

129

Из беседы автора данной книги с Ала Баширом.

130

Данное высказывание Ричарда Перла, члена Консультативного комитета по оборонной политике Министерства обороны США, опубликовано в журнале «Ньюсуик» 23 сентября 2002 г.

131

Из беседы автора данной книги с Парисулой Лампсос.

132

Из беседы автора данной книги с Парисулой Лампсос.

133

Табуле – ливанское блюдо из размельченных зерен, мелко нарезанных томатов, лука и др., заправленных маслом и лимонным соком (примеч. пер.).

134

Из беседы автора данной книги с Парисулой Лампсос.

135

«Путники в ночи» (англ.) (примеч. пер.).

136

Из беседы автора данной книги с Робертом Эллисом. См. также книгу Роберта Эллиса и Марианны Райли «Caring for Victor» (Сент-Луис, «Риди пресс», 2009 г.).

137

Перевод выполнен автором данной книги. Текст стихотворения предоставлен автору данной книги Робертом Эллисом.

138

См. вышеупомянутую книгу Халиля аль-Дулайми.

139

Из беседы автора данной книги с Уэйном Сильвестром, состоявшейся при содействии Роберта Эллиса.

140

Из интервью Самиры Шахбандар, которое она дала в Бейруте газете «Санди таймс».

141

См. вышеупомянутую книгу Халиля аль-Дулайми.

142

Со слов Ахмеда Асседика.

143

См. книгу Амира Тахери «The Spirit of Allah: Khomeini and the Islamic Revolution» (Бетесда, «Адлер энд Адлер», 1986 г.).

144

Со слов Хадижи Сагафи, взятых из ее интервью журналу «Неда» (том III, 1993 г.) (на персидском языке).

145

См. книгу Тары Барампур «To See and See Again: a Life in Iran and America» (Нью-Йорк, Фаррар, «Страус энд Жиру», 1999 г.).

146

Из беседы автора данной книги с Ахмадом Саламатьяном, занимавшим в 1979 году пост государственного секретаря по международным делам Ирана.

147

См. книгу Бакера Моина «Khomeini: Life of the Ayatollah» (Нью-Йорк, «И.Б. Таурис», 1999).

148

Могила восьмого имама.

149

Относительно года рождения Хадижи Сагафи имеются определенные сомнения. В разных источниках указывается разный год ее рождения – от 1913-го до 1916-го. Официальное иранское информационное агентство в коммюнике в связи с ее смертью сообщило, что она родилась в 1916 году. В этом случае получается, что на момент ее выхода замуж ей было не больше 15 лет.

150

См. книгу Мухаммеда Хейкаля «Iran, the Untold Story» (Нью-Йорк, «Пантеон букс», 1982).

151

Из интервью, которое дала Хадижа и которое было пересказано одним из ее родственников (см. веб-сайт imam-komeini.org).

152

Из интервью Хадижи, которое она дала газете «Ресалат» 1 февраля 1994 г. в связи с пятнадцатой годовщиной возвращения Рухоллы Хомейни в Иран (на персидском языке).

153

Из беседы автора данной книги с аятоллой Мохаджерани (Лондон, июнь 2011 г.).

154

См. вышеупомянутую книгу Амира Тахери.

155

Лурд – город во Франции, являющийся одним из наиболее популярных в Европе центров паломничества (примеч. пер.).

156

См. книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man» (священный город Кум, июль 2005 г., перевод С. Мерали и М. Разы).

157

Со слов Хадижи Сагафи, взятых из ее вышеупомянутого интервью журналу «Неда».

158

Из интервью Мехди Хаири журналу «Тайм» 16 июля 1979 г.

159

Из речи Рухоллы Хомейни на седьмой день после смерти его сына Мустафы в Эн-Наджафе, в Ираке.

160

См. статью Брюса Мазлиша «The Hidden Khomeini», опубликованную в журнале «Нью-Йорк мэгэзин» 24 декабря 1979 г.

161

См. книгу Рухоллы Хомейни «Pour un gouvernement islamique» (Париж, «Фэйоль», 1979).

162

См. вышеупомянутую книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man» (случай, о котором рассказал аятолла Бани Фади).

163

См. книгу Джеральдин Брукс «Nine Parts of Desire, The Hidden World of Islamic Women» (Нью-Йорк, «Энкор», 1995).

164

См. сборник хадисов имама аль-Бухари, хадис номер 62.

165

См. книгу Элейн Шиолино «Persian Mirrors: The Elusive Face of Iran» (Нью-Йорк, «Фри пресс», 2001).

166

См. вышеупомянутую книгу Мухаммеда Хейкаля.

167

См. книгу Фахранга Раджаи «Islamism and Modernism: The Changing Discourse in Iran» (Остин, издательство Техасского университета, 2007).

168

Из интервью Аднана Табатабаи автору данной книги (Лондон, 2011).

169

См. книгу Сандры Маккей «The Iranians: Persia, Islam and the Soul of a Nation» (Нью-Йорк, «Пенгвин груп», 1996).

170

Из беседы автора данной книги с Абольхасаном Банисадром (апрель 2011 г.).

171

См. вышеупомянутую книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man» (случай, о котором рассказала Атифе Эсраги).

172

Из писем имама Хомейни, подлинность которых удостоверена семьей Табатабаи.

173

Иранский аналог Лурда.

174

См. вышеупомянутую книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man» (случай, о котором рассказал Ислам Фургани).

175

Из интервью, которое дала императрица Фара Диба при съемках документального фильма Дельфина Жодо «Iran and the West: the Man who Changed the World».

176

Из беседы автора данной книги с Фавзи Чалхубом, архитектором Саддама Хусейна (март 2011 г.).

177

Из интервью Мохаджерани автору данной книги (Лондон, 2011 г.).

178

См. книгу Джавада Бишетаба «Rexy» (Париж, издательство «Жиль Верн», 1996 г.).

179

Тегеран, 6 февраля 1982 г.

180

См. вышеупомянутую книгу Амира Тахери.

181

Из беседы автора данной книги с Абольхасаном Банисадром (май 2011 г.).

182

См. книгу Жерара Бофиса «Tous otages de Khomeiny» (Париж, «Сегье», 1987).

183

См. вышеупомянутую книгу Бакера Моина.

184

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр.

185

Из телефонного разговора автора данной книги с Фирузой Банисадр (ноябрь 2011 г.).

186

Из интервью Ахмада Саламатьяна автору данной книги.

187

Со слов Садега Готбзадега, находившегося в 1978 году рядом с имамом Хомейни во время его пребывания во Франции. Эти слова приводятся в книге Кэрол Джером «The Man in the Mirror: A True Inside Story of Revolution, Love and Treachery in Iran» («Унвин Хайман», 1988).

188

См. там же.

189

Из интервью Аднана Табатабаи автору данной книги (Лондон, 2011).

190

См. книгу Фарназ Фассихи «Waiting for an Ordinary Day» (Нью-Йорк, «Паблик афферс», 2008).

191

См. вышеупомянутую книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man» (воспоминания Мохсена Рафигдуста).

192

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр.

193

См. вышеупомянутую книгу Кэрол Джером.

194

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр (Париж, 2011 г.).

195

Со слов Абольхасана Банисадра. Об этом также говорится в интервью с Зиа Седги, записанном 21 мая 1984 года и содержащемся в курсе аудиолекций по истории Ирана, созданном в Гарвардском университете.

196

Из беседы автора данной книги с Абольхасаном Банисадром.

197

Из листовки, которая была напечатана сторонниками Абольхасана Банисадра в мае 1981 года и в которой приводятся высказывания Хосейна, сделанные им в 1980 году. Перевод выполнил Амир Тахери.

198

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр (ноябрь 2011 г.).

199

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр.

200

См. вышеупомянутую книгу Элейн Шиолино.

201

См. вышеупомянутую книгу Джеральдин Брукс.

202

См. вышеупомянутую книгу «Imam Khomeiny: The Complete Man».

203

10 февраля 1980 г.

204

См. «Сахифе е-имам», издание 1979 года, том 7, с. 341.

205

См. там же.

206

См. статью «Khadijeh Saqafi, Khomeini’s Wife, Is Dead at 93», опубликованную в газете «Нью-Йорк таймс» 23 марта 2009 г.

207

Из беседы автора данной книги с Аднаном Табатабаи (Лондон, июнь 2011 г.).

208

См. книгу Саида Абуриша «Le Vrai Saddam Hussein» (Париж, «Сен-Симон», 2003).

209

См. «Диван имама», с. 88.

210

Фетва – письменное заключение мусульманского религиозного авторитета, обычно муфтия, по богословско-юридическим вопросам (примеч. пер.).

211

См. книгу Адама Лебора «Milosevic, a Biography» (Лондон, «Блумсбери», 2003).

212

См. книгу Джузеппе Заккариа «Mira Markovic, Erinnerungen einer roten Hexe» (Франкфурт, «Цамбон эдиторе», 2005).

213

Из интервью, которое Мира Маркович дала Адаму Лебору в 2002 году и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

214

Из беседы Адама Лебора с Любицей Маркович (август 2001 г.). Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

215

Из интервью, которое Мира Маркович дала Адаму Лебору в 2002 году и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

216

Из интервью, которое Дража Маркович дал Адаму Лебору в Белграде в 2001 году и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

217

Из беседы Весны Перич-Жимоньич с Небойсой Поповым (Белград, апрель 2002 г.). Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

218

Из интервью Миры Маркович журналу «Жена» в июле 1993 г.

219

См. книгу Флоренс Хартман «Milosevic, La diagonale du fou» (Париж, «Деноэль», 2002).

220

См. книгу Видосава Стевановича «Milosevic, une épitaphe» (Париж, «Фэйяр», 2000).

221

Со слов Лиляны Хабянович-Джурович, подруги и биографа Миры Маркович.

222

См. книгу Славолюба Дюкича «Markovic and Milosevic: a Lust for Power» (издательство университета Макгилла, 2001).

223

«Он, она и мы» (на сербском языке). Славолюб Дюкич, «Радио Б92», Белград, 1997 г.

224

Из беседы Весны Перич-Жимоньич с Милицей Ковач (Пожаревац, март 2002 г.). «Милица Ковач» – это псевдоним.

225

См. статью «Milosevic family values», опубликованную в журнале «Нью рипаблик» от 30 августа 1999 г.

226

Из интервью, которые Душан Митевич дал Адаму Лебору в Будапеште в 2001–2002 гг. и которые приводятся в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

227

Из книги «Answer» («Кворри пресс», 1995 г.), в которой приводится интервью с Александаром Тияничем, взятое у него 26 ноября 1988 года и опубликованное в журнале «Старт».

228

См. вышеупомянутую книгу Славолюба Дюкича.

229

Из интервью Миры Маркович Гордане Самарджиски, опубликованном в периодическом издании «Новости плюс» в ноябре 1990 г.

230

Из интервью, которое Мира Маркович дала Адаму Лебору в Белграде в марте 2002 года и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

231

Со слов Миры Маркович, приводимых в вышеупомянутой книге «Answer».

232

Из интервью, которое взял в Белграде у Бранко Ракича для автора данной книги Патрик Барриот.

233

Из заявления, сделанного Мирой Маркович в документальном фильме «Yougolsavie, suicide d’une nation», снятом по заказу телерадиокомпании «Би-би-си» Брайаном Лэппингом.

234

Из интервью, которое Михайло Крнобрня дал Адаму Лебору в Белграде в марте 2002 года и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

235

Из интервью, которое Десса Тревизан дала Адаму Лебору в Лондоне в 2001 году и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

236

Из воспоминаний Момсило Селича, приводимых в книге Душко Додера и Луиз Брансон «Milosevic Portrait of a Tyrant» (Нью-Йорк, «Фри пресс», 1999 г.).

237

Из интервью, которое Душан Митевич дал Адаму Лебору и которое приводится в вышеупомянутой книге Адама Лебора.

238

См. книгу Массимо Навы «Milosevic: la tragedia di un popolo» («Риццоли», 1999).

239

См. книгу Луиса Селла «Slobodan Milosevic and the Destruction of Yugoslavia» (издательство Дюкского университета, 2002 г.).

240

См. статью «The First Lady of Serbia often has the Last Word», опубликованную в газете «Нью-Йорк таймс» 31 мая 1999 г.

241

См. книгу Миры Маркович «Night and Day: a Diary» («Минерва пресс», 1996 г.).

242

Из интервью, которое взял в Белграде у Бранко Ракича для автора данной книги Патрик Барриот.

243

См. вышеупомянутую книгу Джузеппе Заккариа.

244

Пифия – жрица-прорицательница в Древней Греции, находившаяся в храме Аполлона в Дельфах (примеч. пер.).

245

См. вышеупомянутую книгу Видосава Стевановича.

246

Из интервью Миры Маркович периодическому изданию «Политика интернэшнл» (июнь 1992 г.).

247

См. документ «Direct implication of the Milosevic couple», который Рено де ла Бросс представил Международному трибуналу по бывшей Югославии в Гааге в январе 2003 г. Имеется на веб-сайте Гаагского международного суда.

248

Из документов Гаагского международного суда за январь 2003 г. Также см. публикацию Елены Груич «Milosevic brandit l’arme parapsychologique» («Институт войны и мира», 6 июня 2000 г.).

249

См. журнал «Младина» за февраль 1991 г.

250

См. книгу Роберта Томаса «Serbia under Milosevic: Politics in the 1990s» (Лондон, 1999, с. 138).

251

См. книгу Майи Шатцмиллер «Islam and Bosnia: Conflict Resolution and Foreign Policy in Multi-Ethnic States» (издательство университета Макгилла, 2002).

252

Намек на Йозефа Менгеле, немецкого врача, проводившего опыты над узниками концлагеря Освенцим (примеч. пер.).

253

См. книгу Джанин ди Джованни «Madness Visible: a Memoir of War» («Кнопф», 2003).

254

«Воинской рукой», т. е. применяя силу, насильственно (лат.) (примеч. пер.).

255

См. вышеупомянутую книгу Адама Лебора.

256

Из интервью Миры Маркович Массимо Наве, которое приводится в его вышеупомянутой книге.

257

Со слов лорда Дэвида Оуэна, участвовавшего в переговорах с руководством Югославии от имени НАТО.

258

Со слов Марко Вешовича, приводимых в вышеупомянутой книге Массимо Навы.

259

Великий труд (лат.) (примеч. пер.).

260

См. вышеупомянутую книгу Роберта Томаса, с. 229.

261

Из речи Миры Маркович, произнесенной 28 июня 1989 г.

262

См. вышеупомянутую книгу Славолюба Дюкича.

263

См. книгу Осне Сейерстад «With their Backs to the World: Portraits from Serbia» (Лондон, «Вираго пресс», 2005).

264

См. вышеупомянутую книгу Славолюба Дюкича.

265

В последний момент (лат.) (примеч. пер.).

266

Из материалов заседания Парламентской ассамблеи Совета Европы.

267

См. книгу Младена Лазича «Protest in Belgrade: Winter of Discontent» (издательство Центральноевропейского университета, 1999).

268

См. книгу Видосава Стевановича и Труде Йохансон «Milosevic, the people’s tyrant» (Лондон, «И. Б. Таурис», 2004 г.).

269

См. книгу Марко Живковича «Serbian Dreambook: National Imaginary in the Time of Milosevic» (Блумингтон, издательство Индианского университета, 2011).

270

Пушки и розы (англ.) (примеч. пер.).

271

См. вышеупомянутую книгу Славолюба Дюкича.

272

См. вышеупомянутую книгу Луиса Селла.

273

См. книгу Стивена Хосмера «The conflict over Kosovo: why Milosevic decided to settle when he did» (Санта-Моника, «Рэнд», 2001).

274

См. книгу Кэтрин Бэйкер «Sounds of the Borderland: Popular Music, War and Nationalism in Croatia since 1991» (Суррей, «Эшгейт», 2010).

275

См. вышеупомянутую книгу Джузеппе Заккариа.

276

См. вышеупомянутую статью «The First Lady of Serbia often has the Last Word».

277

См. газету «Корриере делла сера» от 26 сентября 1979 г.

278

Из беседы автора данной книги с Роном Гатчетом (ноябрь 2011 г.).

279

Из беседы автора данной книги с Роном Гатчетом (ноябрь 2011 г.).

280

Дословно (лат.) (примеч. пер.).

281

См. вышеупомянутую книгу Луиса Селла.

282

Нёйи-сюр-Сен – предместье Парижа, в котором живут в основном состоятельные люди (примеч. пер.).

283

Эти слова Марии приводятся в газете «Индепендент» от 29 декабря 2001 г.

284

Из вышеупомянутых воспоминаний Любисы Ристич.

285

См. вышеупомянутую книгу Джеральдин Брукс.

286

Из беседы автора данной книги с Фирузой Банисадр.

287

Из интервью Патрика Барриота автору данной книги.

288

См. книгу Ким Ок Сун «Kim Jong Suk: the anti-japanese heroine» (Пхеньян, издательство литературы на иностранных языках, Чучхе 86 (1997)).

289

См. «Биографию», написанную Ким Чен Сук и опубликованную в связи с 85-й годовщиной ее рождения (декабрь, Чучхе 91 (2002)).

290

См. вышеупомянутую книгу Ким Ок Сун.

291

Из интервью, которое дал Ли Мин (он был близок к Ким Ир Сену и Ким Чен Сук в 1940-е годы) и которое приводится в книге Брэдли Мартина «Under the Loving Care of the Fatherly Leader: North Korea and the Kim Dynasty» (Нью-Йорк, «Сент-мартинс пресс», 2006).

292

См. мемуары Ким Ир Сена «Kim Il Sung: With the Century», том 5 (издательство литературы на иностранных языках, Пхеньян, 1992–1996 гг.).

293

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 8.

294

См. вышеупомянутую книгу Ким Ок Сун.

295

См. там же.

296

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 5.

297

См. книгу «Kim Jong Il Biography» (издательство литературы на иностранных языках, Пхеньян, Чучхе 94 (2005)).

298

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 5.

299

См. книгу О Ён Чин «An Eyewitness Report» (Пусан, 1952).

300

См. книгу Джаспера Бекера «Rogue regime: Kim Jong Il and the Looming Threat of North Korea» (издательство Оксфордского университета, 2005).

301

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 8.

302

См. вышеупомянутую книгу «Kim Jong Il Biography».

303

Из интервью, которое Кан Мён До дал Тэ Вон Ки и которое было опубликовано в южнокорейской газете «Чун ань ирбо» в апреле 1995 года. Информация о том, что у Ким Чен Сук произошел выкидыш, была обнародована 28 сентября 1949 г. в газете японских коммунистов «Акахата», а затем упомянута в книге Со Дэ Сука «Kim Il Sung» (издательство Колумбийского университета, 1995).

304

См. вышеупомянутую книгу Брэдли Мартина.

305

См. книгу Байка Бона «Kim Il Sung, Biography», 3-й том (Токио, «Мираиша», 1969–1970).

306

Из беседы Брэдли Мартина с Ким Чен Мином, приводимой в вышеупомянутой книге Брэдли Мартина.

307

Из письма Вон Тай Сона Брэдли Мартину, приводимом в вышеупомянутой книге Брэдли Мартина.

308

См. описание путешествия Луизе Ринзер по Северной Корее, озаглавленное «Another Motherland» (Франкфурт, «Фишер ташенбух ферлаг», 1981).

309

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 2.

310

См. вышеупомянутые мемуары Ким Ир Сена, том 3.

311

См. книгу группы авторов «North Korea: General Secretary Kim Jong Il» (Вашингтон, «Ю-эс-эй интернэшнл бизнес пабликейшнз», 2011).

312

См. книгу Чэ Чхон Лима «Kim Jong Il’s Leadership of North Korea» (Нью-Йорк, «Рутледж», 2009).

313

См. книгу Ким Сон Чхоля «North Korea under Kim Jong Il: from Consolidation to Systemic Dissonance» (Олбани, издательство Нью-Йоркского университета, 2006).

314

Из книги Ли Нам Ок и Имоген О’Нил «The Golden Cage: Life with Kim Jong Il, a Daughter’s Story as told by Li Nam Ok to Imogen O’Neil» (данная книга еще не опубликована).

315

Из воспоминаний Ли Ир Нама, племянника Ким Чен Ира (на корейском языке). Ли Ир Нам был убит неизвестными лицами на следующий год после того, как воспоминания были опубликованы. См. книгу Ли Хан Ёна «Taedong River Royal Family» (Сеул, «Donga Ilbo», 1996). Перевод с корейского языка для автора данной книги выполнила Сеолин Ха. Доступ к упоминаемым ниже воспоминаниям лиц, близких к руководству Северной Кореи, был обеспечен благодаря труду, терпению и талантам переводчицы Сеолин Ха, которая разыскала для автора данной книги несколько экземпляров этих редких документов, не имеющихся, как правило, в свободной продаже.

316

Чинечитта – киногород недалеко от Рима (примеч. пер.).

317

См. мемуары Сон Хе Ран «Wisteria house: L’autobiographie de Song Hye-rang», переведенные с корейского Сеолин Ха (Сеул, «Чисик нара», 2000). Несколько экземпляров данных мемуаров находится в библиотеках Южной Кореи.

318

Из вышеупомянутой книги Ли Нам Ок и Имоген О’Нил.

319

См. вышеупомянутые мемуары Сон Хе Ран.

320

Со слов Ким Ён Сона, уехавшего в Южную Корею и рассказавшего о данном случае в августе 2009 года в Сеуле Национальному агентству печати Южной Кореи.

321

См. книгу Ли Ён Гука «Я был телохранителем Ким Чен Ира» (Сеул, 2002 г.). Перевод для автора данной книги выполнила Сеолин Ха.

322

См. вышеупомянутую книгу Ли Хан Ёна.

323

См. вышеупомянутые мемуары Сон Хе Ран.

324

См. вышеупомянутую книгу Ли Ён Гука.

325

См. книгу Ким Ён Хо «In North Korean Foreign policy: Security Dilemma and Succession» («Лексингтон букс», 2001).

326

См. вышеупомянутую книгу Ли Хан Ёна.

327

Проклятие памяти (лат.) (примеч. пер.).

328

См. книгу Сон Кван Джу «Kim Chong-il lip’out» (Сеул, «Пада Пукс», 2003). Перевод выполнил Чэ Чхон Лим.

329

См. книгу «Hwang Jang Yop’s Memoirs» (Сеул, 2006).

330

См. вышеупомянутую книгу Ли Хан Ёна.

331

Ким Ён Сук считается единственной официальной женой Ким Чен Ира.

332

См. книгу Хван Чжан Ёпа «The Problems of Human Rights in North Korea» (Сеул, 2000).

333

См. книгу Чхве Ын Хи и Син Сан Ока «Je suis Kim Jong Il» (Сеул, «Хэнрим», 1994). Перевод с корейского для автора данной книги выполнила Сеолин Ха.

334

См. там же.

335

См. вышеупомянутые мемуары Сон Хе Ран.

336

См. книгу Син Ён Хи «Until Azaleas Bloom» (на корейском языке, Сеул, 1996).

337

Со слов очевидца, пожелавшего остаться неизвестным. На этого очевидца ссылается в статье, опубликованной в газете «Асахи» 1 декабря 2010 года, разговаривавший с ним Кийохито Кокита.

338

См. книгу Кендзи Фудзимото «I was Kim Jong-il’s Cook: True Stories from the Dear Leader’s Onetime Chef» (Япония, 2003).

339

Со слов Ким Ён Сона (см. выше), напечатанных в газете «Санди таймс» 9 августа 2009 года.

340

См. книгу Кена Гаузе «Korea under Kim Jong Il: Power, Politics, and Prospect for Change» («ABC–CLIO», 2011 г.).

341

«Мы будем до самой смерти защищать высшее руководство революции, возглавляемое великим товарищем Ким Чен Иром».

342

См. вышеупомянутую книгу Кендзи Фудзимото.

343

См. вышеупомянутую книгу Син Ён Хи.

344

См. вышеупомянутую книгу Кендзи Фудзимото.

345

См. вышеупомянутую книгу Ли Хан Ёна.

346

См. вышеупомянутую книгу Син Ён Хи.

347

См. книгу Мадлен Корбел Олбрайт и Уильяма Вудворда «Madam Secretary: a Memoir» («Мирамакс букс», 2005).

348

Из воспоминаний Чан Чин Сона, бывшего функционера Трудовой партии Кореи («Последняя жена Ким Чен Ира», май 2009 г.).

349

В крайнем случае (лат.) (примеч. ред.)

350

См. вышеупомянутую книгу Син Ён Хи.

351

Из воспоминаний Любисы Ристич, которыми он поделился в эфире радиостанции «Радио-4» телерадиокомпании «Би-би-си» 17 января 2002 года.

352

Из вышеупомянутых воспоминаний Чан Чин Сона.

353

См. статью «The truth about Kim Jong Il fourth wife» («Синдон-А», 1 сентября 2006 г.).

354

Из передачи «Kim’s consort, a key player in North Korea» агентства «Ассошиэйтед пресс» с участием Карли Петеш и Роберта Сиви (Нью-Йорк) и Джин Ли (Сеул), 18 сентября 2008 г.

355

См. книгу Малики эль-Аруд «Les Soldats de lumière» (Париж, издательство «Ла-Лантерн», 2004).

356

См. книгу Дженни Гроен, Аннике Краненберг и Роберта Нейборна «Women Warriors for Allah, an Islamist Network in the Netherlands» (Филадельфия, издательство Пенсильванского университета, 2010).

357

См. вышеупомянутую книгу Дженни Гроен, Аннике Краненберг и Роберта Нейборна.

358

См. книгу Наджвы бен Ладен, Джин Сэссон и Омара бен Ладена «Growing up Bin Laden: Osama’s Wife and Son Take Us Inside Their Secret World» (Нью-Йорк, «Сент-мартинс пресс», 2009).

359

Со слов Солимана Ганема, произнесенных им 15 ноября 2001 года в интервью агентству «Франс пресс».

360

Из интервью, которое дал Джо Ашкар и которое приводится в книге Стива Колла «The Bin Ladens: an Arabian Family in the American Century» (Нью-Йорк, «Пенгвин», 2006 г.).

361

Из беседы Стива Колла с Ширли Боуман, приводимой в вышеупомянутой книге Стива Колла.

362

Из беседы Дэвида Энсора с Ахмеддом аль-Аттой, сводным братом Усамы бен Ладена (передача телекомпании «Си-эн-эн», 19 марта 2002 г.).

363

См. статью Халеда Батарфи «An interview with Osama Bin Laden’s mother», опубликованную в газете «Мейл он санди» 23 декабря 2001 г.

364

Из беседы корреспондента агентства «Франс пресс» с Сулейманом аль-Катебом 15 ноября 2001 года.

365

См. каирскую газету «Аль-Ахрам» от 28 ноября 2001 г.

366

Из воспоминаний Солимана Ганема, цитируемых в газете «Аль-Кабас» 14 ноября 2001 года.

367

Никаб – мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз (примеч. пер.).

368

См. вышеупомянутую книгу Стива Колла.

369

См. статью Майкла Слэкмана «Bin Laden Kin Wait & Worry», опубликованную в «Лос-Анджелес таймс» 13 ноября 2001 г.

370

См. книгу Кармен бен Ладен «Le Voile déchiré» (Париж, «Мишель Лафон», 2004).

371

См. там же.

372

Из интервью Кармен бен Ладен, опубликованного в каирской газете «Аль-Ахрам» 28 ноября 2001 года («No man’s an island»).

373

См. книгу Питера Бергена «The Osama Bin Laden I know» (Нью-Йорк, «Фри пресс», 2006).

374

Хиджра – переезд пророка Мухаммеда из Мекки в Медину (примеч. пер.).

375

См. книгу Лоренса Райта «Looming Tower: al-Qaeda and the Road to 9/11» (Нью-Йорк, «Кнопф», 2006 г.).

376

Со слов Халеда Батарфи, приводимых в книге Томаса Мокайтиса «Osama Bin Laden: A Biography» («ABC–CLIO», 2009).

377

Из заявления Усамы бен Ладена, сделанного 16 декабря 2004 г.

378

См. книгу Питера Бергена «Ben Laden, l’insaisissable» (Париж, «Мишель Лафон», 2006).

379

См. вышеупомянутую статью Майкла Слэкмана.

380

Из беседы Лоренса Райта с Джамалем Халифой. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Лоренса Райта.

381

Из беседы Лоренса Райта с Махой эль-Самна, супругой Ахмеда Хадра. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Лоренса Райта.

382

См. книгу Абдуллы Аззама «The Lofty Mountain» (Лондон, «Аззам пабликейшнз», 2003).

383

Из интервью, которое Умм Мухаммед дала Наилю Шархури и которое было опубликовано в газете «Аш-Шарк аль-Авсат» 30 апреля 2006 года («Interview with Umm Muhammed, the wife of Ben Laden’s spiritual mentor»).

384

Со слов Эссама Дераза, цитируемых в статье «Al-Zawahiri, le stratège d’al-Qaïda», опубликованной в газете «Курье интернасьональ» 26 декабря 2002 года.

385

См. там же.

386

См. статью Чанаа Ростома «Al-Zawahiri’s latest victims», опубликованную в журнале «Ахер саа» 12 декабря 2001 г.

387

Из беседы Питера Бергена с Абдуллой Анасом. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Питера Бергена.

388

См. статью Халида аль-Хаммади «The inside story of al-Qa’ida» (часть 3, 21 марта 2005 г.).

389

См. книгу Насера аль-Бахри и Жоржа Мальбрюно «Dans l’ombre de Ben Laden: révélations de son garde du corps repenti» (Париж, «Мишель Лафон», 2010).

390

Из беседы Сэма Дили с Визаль аль-Тураби (июль 2005 г.).

391

Из передачи «Bin’s Laden Brother in law speaks», которую вели Ник Робертсон и Генри Шустер в эфире телекомпании «Си-эн-эн» 24 ноября 2004 года.

392

Из интервью для автора данной книги, состоявшегося в октябре 2011 года при содействии Башира аль-Мохаллеха. Поскольку в Йемене шла партизанская война, у автора данной книги не было возможности лично поехать на встречу с людьми, близко знакомыми с Усамой бен Ладеном. Данные интервью удалось взять исключительно благодаря настойчивости и изобретательности Башира аль-Мохаллеха.

393

Из беседы Тайзира Алуни с Усамой бен Ладеном в эфире телекомпании «Аль-Джазира» (октябрь 2001 г.).

394

Из беседы Питера Бергена с Халедом Батарфи. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Питера Бергена.

395

Из беседы Питера Бергена с Халидом Миром. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Питера Бергена.

396

См. статью Роберта Фиска «Small comfort in Saudi rebel’s dangerous exile», опубликованную в газете «Индепендент» 11 июля 1996 г.

397

См. 3-ю часть статьи «The story of the Arab Afghans from the time of arrival in Afghanistan until their departure with the talibans», опубликованной в газете «Аш-Шарк аль-Авсат» 10 декабря 2004 года.

398

Из беседы с Махой эль-Самна и Зайнаб Хадр, опубликованной 22 февраля 2004 года на веб-сайте www.pbs.com.

399

См. книгу Мишель Шефард «Guantanamo’s Child: the Untold Story of Omar Khadr» (Канада, «Джон Уайли энд санз», 2008).

400

Из беседы Лоренса Райта с Махой эль-Самна. Слова из данной беседы приводятся в вышеупомянутой книге Лоренса Райта.

401

Из беседы с Абделем Бари Атваном, приводимой в вышеупомянутой книге Питера Бергена.

402

См. вышеупомянутую книгу Насера аль-Бахри и Жоржа Мальбрюно.

403

Из интервью Умм Хабиб автору данной книги, состоявшегося при содействии Башира аль-Мохаллеха.

404

В Афганистане принято украшать грузовики (примеч. пер.).

405

Из беседы автора данной книги с Насером аль-Бахри.

406

См. книгу Сэлли Нейбор «The Mother of Mohammed: An Australian Woman’s Extraordinary Journey into Jihad» (издательство Мельбурнского университета, 2010).

407

См. вышеупомянутую книгу Мишель Шефард.

408

Из интервью Насера аль-Бахри автору данной книги.

409

Из интервью шейха Рашада Мухаммеда автору данной книги, состоявшегося в ноябре 2011 года при содействии Башира аль-Мохаллеха.

410

Из интервью шейха Рашада Мухаммеда Тому Финну, опубликованного в газете «Гардиан» 11 мая 2011 г.

411

Из интервью жены шейха Рашада Мухаммеда автору данной книги, состоявшегося в ноябре 2011 года при содействии Башира аль-Мохаллеха.

412

См. публикацию Халида Аль-Хаммади «The inside story of al-Qa’ida», 6-я часть, 24 марта 2005 г.

413

Из интервью Валида Хашема Абделя Фатаха аль-Садаха газете «Дэйли мэйл репортер» 12 мая 2011 г.

414

Из воспоминаний Амаль аль-Садах, напечатанных в газете «Аль-Маджала» 15 марта 2002 года.

415

См. книгу Брэда Бернера «Jihad. Bin Laden in his Own Words. Declarations, Interviews and Speeches» (Нью-Дели, «Пикок букс», 2007).

Content

Диан Дюкре
В постели с тираном
Книга 2
Опасные связи

Предисловие с пристрастием

Фидель Кастро Дон Фидель, или Каменный пир

Развод по-кубински

Мексиканский герой

Куба – остров партизан и шпионов

Прощай, Гевара

Саддам Хусейн Нефть в обмен на продовольствие

Невеста «Тигра»

Война блондинок

Греческая любовница

Алиса в стране Саддама

Хомейни Имам для своей мадам

Дама без камелий

Семейный роман

Супруга правителя

Песнь песней

Слободан Милошевич Розовая жизнь Миры Маркович

Слобо и Мира

Балканская Антигона

Крах

Ким Чен Ир Три грации Руководителя

Красная мадонна с младенцем

Бал актрисы

Война танцовщиц-звезд

Бронепоезд, о котором можно только мечтать

Усама бен Ладен Война и мир между супругами

Усама и Наджва

Новая женщина в доме

Кандагарские страдалицы

Волчица в овчарне

Примечания