Игорь Николаевич Гриньков

Откровения судебного медика

Об авторе

Игорь Гриньков пришел в судебную медицину в 1980 году, пройдя путь от рядового врача судебно-медицинского эксперта до Начальника Бюро СМЭ Минздрава Республики Калмыкия, имеющего высшую квалификационную категорию, награжденного званием «Отличник здравоохранения Российской Федерации».

Богатый профессиональный опыт, контакты с лучшими судебными медиками страны позволили ему воссоздать на страницах своих книг многие необычные и интересные эпизоды прошлого. Первые две книги врача-писателя, выпущенные в Элисте в АПП «Джангар» в 2005 и 2006 годах («Очерки судебного медика, (опыты эксгумаций)», «Хроники судебного медика — 2»), были посвящены практической работе судебных медиков и описывали подлинные события, в которых автор принимал личное участие.

С 2007 года Игорь Гриньков перешел на создание художественной прозы (книга «Белый пиджак»), но во многих своих беллетристических произведениях он или прямо использует судебно-медицинскую и криминальную тематику, или берет за основу сюжета реальное уголовное событие.

В 2008 году Игорь Гриньков принят в Союз российских писателей. В этом же году его рассказ «Люди из тени» был включен в 6-томную антологию «Современная литература народов России» (издательство «Пик», Москва), охватывающую обширную литературную географию нашей страны.

В калмыцком книжном издательстве он опубликовал пять книг: кроме трех, перечисленных выше, — «Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман», 2009 год, «Криминальная история», 2012 год. Регулярно печатается на страницах калмыцкого литературно-художественного и общественно-политического журнала «Теегин герл» — «Свет в степи», других газетах Элисты. Произведения Игоря Гринькова появлялись на литературной странице «Медицинской газеты» (Москва), в литературно-художественных журналах «Агизел» (Уфа) и «Дон» (Ростов-на-Дону).

В настоящее время врач и писатель Игорь Гриньков продолжает работать в двух своих ипостасях: врачом, судебно-медицинским экспертом КУ РК МЗ «РБСМЭ», а также готовит к публикации шестую книгу.

Перед вами реальные истории из практики судебного медика, которые будут интересны не только специалистам, но и широкому кругу читателей.

От автора

Человека всегда, в силу природного любопытства (стремления познать окружающий мир, а также самого себя), интересовало внутреннее устройство собственного организма.

Высочайшего искусства в этой сфере достигли древние египтяне, где бальзамированию царственных особ — фараонов придавалось ритуально-мистическое значение, но при этом не преследовались какие-либо научные цели. Были созданы уникальные технологии, не разгаданные и по сей день, секреты которых цепко держали в своих руках посвященные жрецы. Также хорошо было развито бальзамирование и у некоторых других древних народов, в частности у скифов.

Но, по общему мнению специалистов, родиной судебной медицины считается Древний Китай, где обнаружены выполненные на бамбуке около двух тысяч лет назад сведения судебно-медицинского содержания.

С приходом христианства на посмертное вторжение в человеческое тело было наложено строжайшее табу, вытекающее из религиозной догмы и идеологических доктрин.

Раннее христианство и средние века весьма надолго, но всего лишь притормозили стремление человека познать запретное, в эпоху Ренессанса (да и ранее) религиозно-идеологический диктат хотя и не стал мягче или либеральнее, но в его мощной крепостной стене запретов появились серьезные трещины и бреши.

Это было обусловлено в основном двумя причинами: бурным развитием естественных наук, в частности медицины, и стремлением художников и скульпторов постичь то непонятное и неизведанное, скрытое под покровом прекрасной внешней плоти. Поэтому часто эти побудительные мотивы возникали у опережающих свое время исследователей, каким был, например, великий Леонардо да Винчи — механик, инженер, естествоиспытатель, мыслитель, поэт, медик и художник.

Даже в мрачные времена инквизиции, когда за «секцию» (вскрытие мертвого человеческого тела) — еретическое вторжение в «обиталище души» — полагался костер, это суровое обстоятельство не останавливало энтузиастов-естествоиспытателей, среди которых — упомянутый Леонардо и Амбруаз Парре, Гален и Везалий и многие другие.

Из этого стремления — изучать внутреннее строение человеческого организма — выросло большинство медицинских наук, таких как нормальная и патологическая анатомия, естественно, хирургия и множество других.

Среди них особое место занимает судебная медицина — полиморфная дисциплина, стоящая на стыке многих наук: непосредственно медицины, антропологии, криминалистики, химии, физики, молекулярной генетики, уголовного права и других областей человеческих знаний. Недаром «эксперт» в переводе с латыни означает «сведущий».

Мне по мере своих скромных сил и возможностей хотелось бы показать в данных записках сложную работу врачей этой редкой специальности (хотя бы часть ее аспектов) и попытаться развеять множество мифов, сложившихся у читателя после некоторых опусов недобросовестных газетчиков — любителей «жареных» сенсаций. Ведь во многом благодаря их нечистому перу в перестроечную и постперестроечную эпоху сложились ложные стереотипы о судебных медиках, весьма далекие от действительности.

Безусловно, большая часть очерков, вошедших в этот сборник, — уже история, иногда, достаточно давняя. Казалось бы, кого могут привлечь воспоминания о некоторых криминальных делах, происходивших когда-то в далекой Калмыкии?

Но жизнь учит одной простой истине, что пренебрежение к собственному прошлому оборачивается неверным пониманием настоящего, ложной оценкой своего положения в этом настоящем, разрывает непрерывность времени. День сегодняшний не может существовать без «вчера», «позавчера», и знание этого «вчера» не только полезно, но и необходимо.

Годы, прошедшие с момента выхода первых двух книжек в местном Элистинском издательстве (2005 и 2006 гг.), принесли достижения и утраты. Трагически погибла в дорожно-транспортном происшествии Кема Бадмаева, называвшая меня своим учителем. Ушел из жизни светлый человек, ученый и эксперт-практик доктор медицинских наук профессор Сергей Сергеевич Абрамов. Многие мои коллеги-одногодки в силу обстоятельств и болезней отошли от активной экспертной деятельности. Врач ортопед-травматолог из Калмыкии Валерий Хонинов осуществил-таки свою мечту: он переведен в Элисту, на эндопротезирование суставов выделено финансирование и закуплено оборудование; теперь он ставит на ноги жителей Республики, насколько позволяют силы и время. Мы с экспертом Ткаченко Людмилой Ефимовной да еще экспертами-«биологами» Гулевской Элизой Пюрвеновной и Бачаевой Зинаидой Нохаевной вдруг оказались самыми возрастными специалистами в Бюро. Вокруг нас молодежь. Это нормально: течение жизни, ротация поколений.

С молодыми не соскучишься. Общение с ними заставляет забыть о грузе прожитых лет и не позволяет почувствовать себя мудрым. Ведь «мудрость», как я писал в свое время в «Белом пиджаке», — это, на мой взгляд, «дряхлость, когда немощь и физическая обветшалость не дают возможности творить глупости». Сейчас я добавил бы: не только физическая, но и интеллектуальная, и эмоциональная.

Я никого специально не учу по разработанной программе. Мне любопытны те из них, кто не считает себя самодостаточным в профессии, не считает, что уже знает все. С этой категорией я могу совместно изучать переломы костей, исследовать рентгенограммы, обсуждать те или иные экспертные вопросы, давать читать им старые, потрепанные тетради — лекции, записанные мной в Киеве, Барнауле, Москве, Красноярске, Ростове-на-Дону, Владимире, Пушкинских горах, Ярославле, Суздале, Новороссийске и в Астрахани.

Мой атеистический максимализм значительно смягчился. Это не означает, что я стал религиозен, но прежнего радикализма вы сейчас не увидите.

За эти годы в судебной медицине (а я пишу о ней) многое изменилось. Появились новые законы, приказы и нормативные акты, регламентирующие работу врача судебно-медицинского эксперта. Разработаны и внедрены в широкую практику методы, казавшиеся людям моего поколения пределом мечтаний: компьютерные технологии с пакетом сертифицированных экспертных программ; геномные, биохимические, микроостеологические исследования. От нового оборудования глаза разбегаются — были бы деньги на его приобретение. У нынешней молодежи, без сомнения, вызовет саркастическую или снисходительную усмешку эпизод идентификации личности по черепу и прижизненной фотографии с помощью допотопной павильонной фотокамеры, которую сейчас можно увидеть разве что в музее. Но я не устаю повторять: к любому, самому совершенному прибору требуется еще и голова, желательно — толковая, способная к анализу.

Голова, к счастью, по-прежнему остается самым важным и основным «инструментом» судебно-медицинского эксперта.

Это записки провинциального судебного медика, но в данном контексте прилагательное «провинциальный» не несет в себе отрицательного оттенка. В России семьдесят процентов судебно-медицинских экспертов трудится именно в провинции, и их высокая профессиональная квалификация не вызывает сомнений.

Читатель должен заметить, что первые четыре раздела книги относятся к эксгумациям трупов, остальные касаются других видов экспертной деятельности.

Под этим термином, дошедшим к нам из латыни (exhumatio; ex — из, humus — земля), подразумеваются исследования тел, извлеченных из могил, земли, других мест захоронений. Как правило, это наиболее сложные в экспертном отношении исследования, поскольку частое отсутствие мягких тканей в результате длительного пребывания трупов в грунте и разрушение костей крайне затрудняют эксперту возможность отвечать на многие вопросы, в том числе и на вопросы об отождествлении личности.

Исторические сведения об эксгумациях в судебно-медицинских целях в древние времена крайне скудны. Достоверен факт, относящийся к X веку н. э., о случае эксгумации тела царя Смбата II в средневековой столице Армении Аии. После смерти царя по всей стране стали распространяться слухи, что царь умер не естественной смертью, а был отравлен. Назначенная его наследником эксгумация установила, что смерть царя была не насильственная, а слухи, следовательно, ложными. Материалы об этом хранятся в библиотеке древних рукописей в Матенадаране в Ереване.

В дохристианскую эпоху у многих языческих народов существовал культовый обычай вскрытия могил (по сути — та же эксгумация), правда, не имеющий отношения к судебной медицине, а густо замешанный на мистическом мироощущении. Так, у аланов — предков современных осетин, в V–VIII веках н. э. этот ритуал этнографы обозначили как обряд обезвреживания погребенных, который заключался в том, что через некоторое время после захоронения могилы раскапывались, а находящиеся в них скелеты разрушались (кости хаотично перемешивались). Цель — не дать возможности мертвецу превратиться в злого духа, вредящего живым. Могильники со следами обезвреживания погребенных обнаружены, кроме Алании, на территории Хазарского каганата, на Балканах (Болгария и Югославия), в Венгрии, Приуралье, в бассейнах Дона и Волги. Подобные действия были направлены против «вампиризации» умерших и якобы лишали их возможности «оживать» и выходить из могил.

Подобные ритуалы были широко распространены и у древних славян даже после принятия христианства. Вот как описывает их знаток вопроса, исследователь Виноградова Л. Н., в своей публикации «Чтобы покойник не ходил» (1993 г.): «По данным славянской традиции, к категории опасных покойников, которые приходят к живым после своей смерти, относятся умершие „до срока“, насильственной, преждевременной смертью, самоубийцы, некрещеные дети, колдуньи и ведьмы, а также те, кто не разорвал окончательно связь с живыми (умершие роженицы…)»; «…люди, не изжившие полного века на земле, остаются и после смерти активной вредоносной силой, вторгаются в мир живых. Чтобы предотвратить „хождение“ таких покойников, их хоронили со связанными ногами или босиком; подрезали сухожилия под коленями…»

«…Еще более решительные меры предпринимались в тех случаях, если в селе стало известно, что покойник все-таки „приходил“. Чтобы избавиться от вредоносных визитов (способных вызвать несчастья, эпидемии, мор скота, стихийные бедствия), древние славяне, как об этом свидетельствуют исторические источники и этнографические данные, выкапывали подозреваемого умершего, калечили труп, отсекая конечности или голову; отсеченную голову помещали между ног;…переворачивали тело лицом вниз. Подобного рода факты фиксировались и в южнославянской традиции; выкапывали умершего, проверяли его позу в гробу, при малейшем подозрении на вампирические признаки отсекали голову…»

В XVII и начале XVIII веков отношение к эксгумациям врачей, занимающихся вопросами судебной медицины, было более чем осторожным. Тогда господствовала гипотеза (разумеется, ложная), что при разложении трупов животных и людей образуются губительные для здоровья и жизни соединения и испарения, которые даже при вдыхании опасно действуют на человека и нередко вызывают смерть. Этот миф о некоем особом «трупном яде» до сих пор живуч в сознании обывателей.

Большое значение приобрели так называемые антропологические эксгумации останков человекообразных приматов и пещерных людей после появления теории Чарльза Дарвина о значении естественного отбора в эволюции, а особенно после его трудов «О происхождении видов путем естественного отбора» (1859 г.) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871 г.).

В XX веке известный русский советский антрополог М. М. Герасимов разработал метод пластического (скульптурного) восстановления облика человека по строению костей черепа. Для своего времени эта методика была поистине революционной, тем более что создавалась она без применения высоких технологий. Обыкновенной иголкой на сотнях и сотнях трупов делались проколы-промеры с целью установления среднего соотношения толщины мягких тканей каждого участка лица с аналогичным участком подлежащего костного рельефа; для определения зависимости внешнего облика человека от незначительных, в пределах анатомической вариабельности, изменений строения лицевого скелета.

Были эксгумированы костные останки многих выдающихся исторических деятелей прошлого, места захоронений которых считались заведомо известными. Так Герасимовым были созданы скульптурные портреты русских князей и царей, таких как Ярослав Мудрый, Иван Грозный, а также великого завоевателя мира Железного Хромца — Тамерлана и многих других. Но эти эксгумации носили чисто научный характер и не имели отношения к уголовной практике, что является предметом наших очерков. Кроме того, метод страдал одним недостатком, мешавшим его широкому внедрению в экспертную практику: он был эксклюзивным, требовал наличия таланта скульптора и был трудоемкой «штучной» работой.

Кстати, М. М. Герасимов известен в среде судебных медиков и как автор другого, более универсального, доступного и простого метода — определения возраста человека по степени стирания зубов.

Бумом эксгумаций стал XX век — неожиданный провал в варварство после «золотого» XIX века, окрашенного флером гуманизма. Сюда можно отнести раскопки мест захоронений жертв массовых расстрелов и других способов уничтожения людей немецкими нацистами, расстрел польских офицеров в Катыньском лесу во Вторую мировую войну, многочисленные могильники, окаймляющие контуры «Архипелага ГУЛАГ», тайные захоронения, обнаруженные практически во всех «горячих точках» Европы и на других континентах, экспертизу останков членов семьи последнего русского императора Николая II Романова и др.

Исследование эксгумированных трупов, бесспорно, один из самых сложных разделов судебной медицины; если хотите — ее «высший пилотаж». Даже когда речь идет о заведомо известном эксгумированном трупе, не всегда просто бывает установить причину смерти, определить механогенез повреждений и переломов, прижизненность или посмертность их образования. Когда же эксперт сталкивается с неустановленным трупом, то сумма вопросов резко возрастает: необходимо, кроме перечисленного выше, определить расу, пол, возраст, рост, давность нахождения останков в грунте или других внешних средах, наличие имевших место врачебных вмешательств, различные аномалии развития, индивидуальные приметы и особенности, с помощью которых можно идентифицировать (опознать) конкретную личность. И, наконец, если следственные органы располагают прижизненными фотографиями потенциального потерпевшего — апофеоз — наступает очередь компьютерной кранио-фациальной диагностики, а проще — совмещение прижизненных фотографий с трехмерными моделями черепа по диагностическим точкам и контурам с целью отождествления личности. К финальному этапу идентификации личности относятся и наиболее достоверные молекулярно-генетические экспертизы.

В следственной практике эксгумация трупов — это процессуальное действие для дальнейшей судебно-медицинской экспертизы. Она назначается в строго определенных законодательством случаях:

а) когда труп, заведомо подлежащий судебно-медицинскому исследованию, оказался захороненным без вскрытия;

б) когда труп, хотя и подвергался судебно-медицинскому исследованию, но экспертиза свидетельствует о неполном и некачественном исследовании;

в) когда труп, хотя и был исследован судебно-медицинским экспертом, но ряд положений и выводов в экспертизе находятся в серьезном противоречии с материалами следствия и вызывают сомнения;

г) хотя исследование трупа было произведено качественно и тщательно, но спустя некоторое время у следствия возникли вопросы, на которые можно дать ответ, только произведя дополнительное исследование;

д) когда труп или его части были тайно захоронены с целью сокрытия следов бывшего преступления;

е) при случайном обнаружении трупа или его частей во время земляных работ и т. д.

В свое время мне было интересно писать именно об этом аспекте экспертной работы…

В 2003 году произошла неприятность: в автомобильной аварии у меня оказались переломанными кости левой ноги. Кости мне сложил ювелирно уже не раз упомянутый травматолог Валерий Хонинов, да так удачно, что сейчас я могу даже рок-н-ролл танцевать. Сильно подозреваю, что во время аварии я повредил и голову, ибо с этого момента начал писать книжки, что является признаком явного нездоровья. В результате дописался до принятия в члены Союза российских писателей и продолжаю «ваять» по сей день (отдаленные последствия травмы не прогнозируемы).

В этих записках я постарался не собирать леденящие души подробности убийств и так называемые громкие дела (не будем отнимать хлеб у журналистов), а хотел показать в чем-то рутинный, будничный, но требующий высокого профессионализма труд судебных медиков, не купающихся в лучах софитов, а скромно стоящих в глубине сцены, позволяя красоваться у огней рампы виртуозным сыскарям, вдумчивым следователям, справедливым прокурорам, блистательным адвокатам и мудрым судьям. На то он и театр!

Я умышленно описывал эпизоды из далекого прошлого, чтобы не затрагивать свежие чувства людей, утративших своих близких. Горечь утраты, разумеется, остается на всю жизнь, но острота боли с течением времени несколько притупляется. Поэтому о делах стародавних мне легче было писать как с психологической, так и с моральной точки зрения.

Желание показать «кухню» расследования изнутри, особенно ту его часть, которая связана с экспертными исследованиями, объясняется тем, что этот аспект мне хорошо знаком, известен досконально. В книжном детективе, когда речь идет, скажем, о разгадке убийства, все зависит от смекалки сыщика, от его дедуктивных способностей. Экспертные службы маячат где-то на заднем плане, словно придаток, который иногда может быть полезен, но всегда второстепенен. Между тем, очень многие уголовные деяния, особенно совершенные при неочевидных обстоятельствах, получают перспективу раскрытия исключительно благодаря экспертным исследованиям. Иногда экспертиза является единственным и основным доказательством по делу.

Мне хотелось работать для думающего читателя, которому надоели высосанные из пальца, «захватывающие» детективные истории, содержание которых напрочь забываешь наутро, для читателя, которому суть дела и правда жизни важнее внешне броского, но ненатурального антуража.

Игорь Гриньков

Я грязен, я тощ, моя шея тонка,

Свернуть эту шею не дрогнет рука у тебя…

Я самый плохой, я хуже тебя,

Я самый ненужный, я гадость, я дрянь —

ЗАТО Я УМЕЮ ЛЕТАТЬ!!!

Петр Мамонов и группа «Звуки МУ». Серый голубь

Покойному другу и наставнику, одному из основателей судебной медицины в Калмыкии Ивану Максимовичу Кирюхину посвящается

Первый экспромт

1981 год. Мой второй год работы в судебно-медицинской экспертизе, период, когда самонадеянности и апломба куда больше, чем реальных навыков и знаний. Каждый эксперт, по моему мнению, впрочем, как и любой другой врач, проходит в своем становлении примерно 3–4 этапа.

Придя впервые в профессию, чувствуешь себя щенком, выброшенным в воду. Хорошо, если рядом с тобой опытный и мудрый наставник, каким был для меня Иван Максимович Кирюхин — начальник Бюро судебно-медицинской экспертизы Калмыкии с 1964 по 1998 год; к нему всегда можно было обратиться за практическим советом и помощью.

Затем, пройдя первичную специализацию, наслушавшись лекций столичных профессоров, наставлений более искушенных коллег, начитавшись специальной литературы, начинаешь ощущать себя этаким мэтром, для которого в избранной специальности не существует «потаенных» уголков. Этот период очень опасен, недаром его называют «звездной болезнью». Чем быстрее он проходит, тем лучше и для врача (эксперта в данном случае), и для пациента. Если он затягивается надолго (иногда до пенсии), то неприятности ожидают всех, кто вольно или невольно попадает в «орбиту вращения» такого доктора. Во время третьего этапа (к сожалению, он посещает далеко не всех) сложность избранной профессии, ее нюансы и хитрые секреты снова возвращают тебя в состояние профана, знакомого лишь с азами ремесла. Этот период обусловлен причинами скорее психологического свойства.

Потом, если ты благополучно миновал период «звездизма», наступает спокойное осознание своих действительных возможностей; ты видишь эталон, к которому следует стремиться, и пути продвижения к поставленной сверхзадаче. Если человек не лишен здорового (я подчеркиваю — здорового) честолюбия, то он начинает понимать, что предела совершенствованию нет, и вся оставшаяся профессиональная жизнь — это постоянная учеба. В противном случае мы будем иметь дело с напыщенным недоучкой, остановившимся в своем развитии, но преисполненным необоснованных амбиций, что для больного не сулит ничего положительного.

Мой отец, старейший врач-рентгенолог Калмыкии Н. Н. Гриньков, говорил, что по-настоящему почувствовал себя врачом, проработав не менее пяти лет. В связи с этим мне трудно согласиться с Приказом МЗ РФ о присвоении аттестационных категорий старшим медицинским работникам, согласно которому врач, проработавший в одной специальности не менее трех лет, имеет право на вторую категорию; не менее пяти лет — на первую; не менее семи лет — на высшую.

Медицина — наука консервативная, и высшая категория по определению предполагает, что речь идет о специалисте (враче, эксперте), в совершенстве владеющем не только основательным теоретическим багажом, традиционными методами лечения (или методиками экспертных исследований), но и внедряющем в практику новейшие прогрессивные технологии, которые им тоже досконально освоены и применение которых не по плечу работнику средней руки. Стаж как таковой и две-три поездки на курсы усовершенствования представляются крайне сомнительным критерием, в лучшем случае, не вполне убедительным.

Скоропалительное присвоение высших категорий только дискредитирует само это понятие, не всегда подкрепленное полноценными знаниями и практическими навыками. И совсем уж не учитывается, увы, на мой взгляд, основополагающий принцип врачебной профессии — милосердное отношение к больным, искреннее желание помочь, облегчить их страдания, уважительное и тактичное отношение к их родственникам. Контраргумент о жалкой, унижающей достоинство медика, зарплате не выдерживает никакой критики. Мы сами добровольно, без принуждения со стороны выбрали эту профессию, в противном случае следует уходить из медицины и открывать лавку по продаже пива и сигарет. Мы врачи, а не лавочники…

Судьба явилась ко мне 4 августа 1981 г. в виде свежелицего помощника прокурора Черноземельского района (в те времена КАССР) Александра Павловича Коженбаева. Небольшая разница в возрасте давала нам возможность обращаться друг к другу на «ты». Исключительная свежесть Сашиного лица была слегка подпорчена бросающейся в глаза озабоченностью, для которой имелись веские основания. 16 июня на вверенной ему территории случилось убийство, в общем-то банальное (если такое определение уместно для серьезного преступления), но с определенными нюансами, делающими проведение расследования достаточно трудноразрешимым мероприятием. Суть его сводилась к следующему.

Александр Павлович Коженбаев, помощник прокурора Черноземельского района

В поселке Адык существовал откормочный комплекс, куда на сезонные работы регулярно приезжали рабочие-стригали, преимущественно с Северного Кавказа. В тот злополучный день между сезонниками-кавказцами и местными жителями, как и водится в подавляющем большинстве случаев — под влиянием винных паров, произошла драка. В ходе драки, пока еще с применением доступных средств, таких как руки и ноги, один из местных (назовем его Аркадием) почувствовал себя уязвленным. Сбегав домой за дробовиком, он, не мудрствуя лукаво, разрядил ствол в бригадира рабочих И. Мыркакова, который, кстати, всячески пытался остановить побоище.

Смертельно раненный Мыркаков был доставлен в Яшкульскую ЦРБ (районный центр Черноземельского района п. Комсомольский расположен от Адыка дальше, чем п. Яшкуль, да и дорога туда была скверная). В больнице потерпевший, не приходя в сознание, скончался на операционном столе от полученного огнестрельного ранения, а под покровом ночи родственники выкрали тело из морга и без судебно-медицинского исследования увезли его в Карачаево-Черкесскую АССР.

Тут мне хотелось бы остановиться на двух моментах.

Первый. Любой, кто занимается судебно-медицинской практикой, рано или поздно сталкивается с противодействием вскрытию трупов умерших или погибших мусульман со стороны их родственников. Иногда это вежливые, но тягостные уговоры, основанные на постулате: «вера не позволяет», с предложением соответствующего вознаграждения за выдачу трупа без вскрытия; порой это довольно агрессивные действия и угрозы физической расправы над экспертом, которые пресекаются или твердой принципиальной позицией врача, или вызовом наряда милиции. Имел место трагикомический эксцесс, когда весьма тучный эксперт С., путаясь в полах длинного халата и клеенчатом фартуке, не выпуская при этом из руки скальпеля, одышливо семенил вокруг секционного стола, на котором лежал уже вскрытый труп, а за ним с криком: «За-рэ-жу!!!» носился разъяренный кавказец — родственник покойного. Но самое чрезвычайное — это кража тела из морга или больницы.

Меня всегда интересовало, так ли это на самом деле. Прямых запрещений на судебно-медицинские исследования в Коране, священной для всех мусульман книге, не существует, да и существовать не может. Это слишком мелкий и неактуальный вопрос для такого фундаментального религиозно-философского трактата. Различные его положения или суры по-разному интерпретируются богословами различных течений, да и время вносит свои неумолимые коррективы.

Действительно, существует заповедь Корана, гласящая: «не тревожь дух усопших», которая трактуется буквально: тело умершего неприкосновенно за исключением омовения. В странах с фундаменталистскими исламскими режимами (Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты) эта заповедь исполняется неукоснительно. В светских мусульманских государствах (Турция, Пакистан, Сирия) закон разрешает судебно-медицинское вмешательство с целью установления истины в случаях смерти от криминальных причин. Но основная причина вскрытия и дальнейшего судебного разбирательства, как пояснили мне сведущие в этом вопросе богословы, — недопущение кровной мести, которая, как цепная реакция, может выкосить целые роды. Это разумно, поскольку сочетает компромисс между религиозными традициями и требованиями судебной власти. Даже Джохар Дудаев, придя к власти и вознамерившись создать Исламскую Республику Ичкерия, издав под предлогом несоответствия религиозным нормам и народным традициям два одиозных указа (о запрете акушерско-гинекологической практики врачам-мужчинам и о запрете патологоанатомических вскрытий трупов больных, умерших в больницах и на дому), не покусился на исследования судебно-медицинского характера. Насколько реально исполнялась третья часть указа, автору этих строк неизвестно. Но думаю, что под стволами вооруженных людей эксперты не очень настаивали на непременном исполнении своих профессиональных обязанностей. Как говорил Цицерон: «Inter arma silent leges» — «среди оружия законы молчат».

Второе. Согласно существовавшим в СССР и Российской Федерации Уголовно-процессуальным кодексам (и нынешнему Российскому), в делах по убийствам и причинению вреда здоровью единственным медицинским доказательством является заключение судебно-медицинского эксперта. Не история болезни, не амбулаторная карта, не консилиум врачей, не какая-либо справка или выписка, а процессуальный экспертный документ, выполненный в соответствии с установленными УПК нормами, где эксперт дает подписку о том, что предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Заключение эксперта может быть выдано только после наружного и внутреннего исследования трупа (т. е. обязательного вскрытия). Вот почему кража покойного из Яшкульского морга могла превратиться в очень серьезную проблему.

Другое дело, что в прежнем УПК не учитывались интересы верующих, тех же мусульман, и на секционный стол эксперта попадали практически все трупы без разбора (а сейчас еще в большем количестве): пожилых людей, иногда глубоких стариков, без признаков насильственной смерти, умерших на руках родственников (прокуратура направляет их на вскрытие в морг только лишь потому, что поликлиники, обязанные вести активный патронаж на дому этой категории населения, отказываются выписывать медицинское свидетельство о смерти, мотивируя тем, что данные лица на прием к врачу не являлись); утонувших на глазах многочисленных незаинтересованных свидетелей (в подобном случае, как мне представляется, достаточно наружного осмотра для выявления возможных повреждений и забора крови шприцем из бедренной вены для определения наличия алкоголя или наркотиков).

Новый Уголовно-процессуальный кодекс буквально связал по рукам и ногам работников правоохранительных органов и экспертные службы, сделав их заложниками норм, прописанных в законодательствах западноевропейских стран, на которые мы равняемся с не подобающим нам рвением, с другой стороны, он ввел некоторые статьи, которые отсутствуют в законах наших «бледнолицых старших братьев по разуму», в результате чего прокуратура и судебная медицинская экспертиза превратились в некий орган по санитарной очистке города от трупов.

Язвительные старые юристы недвусмысленно (полушутя, полусерьезно) говорят в своих кругах, что новые УПК и УК РФ задумывались по заказу международной мафии, шлифовались в тиши кабинетов ведущих знатоков уголовного права России, были успешно пролоббированы в Государственной думе и теперь творят закон в городах и весях страны, усиленно приближающейся к «европейским стандартам».

Экономическая суть проблемы заключается еще и в том, что судебно-медицинская служба находится на скудном бюджетном финансировании Минздрава (да и финансирование это производится не в полном объеме), а основные заказчики экспертиз (МВД, прокуратура, суды) ничего не платят за конечный продукт. Между прочим, производство судебно-медицинской экспертизы дело дорогостоящее, требующее подключения множества различных специалистов, использования разнообразных приборов и аппаратуры, расхода химических ингредиентов, сывороток, реактивов и красителей. Когда заказчик будет платить адекватную сумму за проделанную работу, он десять раз подумает, назначать ему то или иное экспертное исследование, иногда совершенно бесполезное; тогда исчезнет практика бездумного назначения экспертиз с использованием выражения «для чистоты дела», то есть на всякий случай. А почему бы и не назначить, ведь его ведомство не несет никаких материальных расходов.

Это предложение дискутабельное. Печальный опыт приватизации породил у людей ряд сомнений. Появились опасения, что таким же образом могут быть «приватизированы» суды, прокуратура, милиция. Другой выход — чтобы бюджетное финансирование государственной судебно-медицинской службы строжайше соблюдалось и соответствовало в полном объеме трудозатратам.

Но вернемся к нашей истории.

Вердикт тогдашнего прокурора Черноземельского района КАССР Бембеева Николая Манджиевича был строг, но справедлив:

— Как вы труп проворонили, так и находите!

Перед свежелицым Александром Павловичем Коженбаевым замаячила первая в жизни эксгумация, мероприятие обременительное, достаточно сложное; одним словом, сплошная головная боль для следователя, тем более что касалось оно столь специфического региона, как Северный Кавказ, а Кавказ — хоть и не совсем Восток, но все равно дело тонкое, как заметил еще красноармеец Сухов. Не имея опыта в подобного рода делах, Саша не провел в полном объеме подготовительную работу: не созвонился с карачаевской прокуратурой и милицией, не провел телефонные переговоры с родственниками убитого и тамошними священнослужителями (может быть, этот налет самоуверенности и дилетантства и привел к конечному «успеху» — мы «упали» на Карачаевск, как снег на голову).

И вот в «исторический» день 4 августа 1981 г. А. П. Коженбаев появился в морге Бюро судебно-медицинской экспертизы (старожилы помнят, что он находился в 101-м квартале, на территории противотуберкулезного диспансера). В распоряжении помощника прокурора имелись: старый потрепанный 8-местный «УАЗ» в хорошем рабочем состоянии, за рулем которого поочередно восседали два водителя-даргинца — небритые субъекты с внешностью абреков; милиционер Черноземельского РОВД (для обеспечения нашей безопасности); для пущей убедительности на филейной части стража порядка висел в кобуре табельный «Макаров»; папка с бланками и документами, авторучка и удостоверение Прокуратуры КАССР.

Иван Максимович Кирюхин, начальник Бюро СМЭ МЗ Калмыкии с 1964 по 1998 год

До этого случая в командировки для эксгумаций (а они происходили довольно часто на Кавказе) ездили эксперты И. М. Кирюхин (он же Шеф) и В. Ф. Громов (заведующий отделом экспертизы трупов — моргом). Теперь настала пора моего «боевого крещения». Выехали мы под вечер того же дня, едва успев оформить командировочное удостоверение и приказ. Шеф, хотя и был настроен скептически в отношении того, что нам удастся провести эксгумацию, напутствовал меня словами:

— Не волнуйся, делай так, как на обычном трупе. Главное — найти дробь.

Однако найти огнестрельный снаряд даже в свежем трупе дело далеко не такое элементарное, как может показаться на первый взгляд. С дробовыми повреждениями проще, но с пулями иногда возникают различного рода затруднения. Во-первых, огнестрельное ранение может оказаться сквозным, и тогда, как говорится, ищи ветра в поле. Но и в случаях со слепыми «огнестрелами» выудить из трупа пулю — задача при некоторых обстоятельствах чрезвычайно сложная. При прохождении через мягкие ткани и органы тела она (пуля) может столкнуться с костью и немыслимым образом изменить первоначальную траекторию, в результате чего способна оказаться в самом невообразимом месте, где без рентгенконтроля ее не отыщешь. А рентгеновской установки в морге нет, я уже не говорю о работе в «полевых» условиях.

Валерий Федорович Громов, заведующий отделом экспертизы трупов БСМЭ

У того же Ивана Максимовича в практике был случай исследования нетривиального огнестрельного ранения в голову, поставивший в тупик и заставивший изрядно помучиться этого видавшего виды эксперта. Пуля вошла в затылок чуть выше основания черепа (почти на границе с шеей), выходное отверстие отсутствовало, так что кроме черепной коробки ей просто негде было, по логике, находиться. Шеф тщательно исследовал мозг, буквально протирая его ткань сантиметр за сантиметром между пальцами, внимательно изучил полость черепа изнутри в надежде, что пуля застряла в костных структурах. Но, хоть плачь, ее нигде не было. Пришлось обратиться за помощью к рентгенологам соседствующей с моргом Республиканской больницы, которые встретили, понятное дело, без энтузиазма необходимость делать снимки с такого нетипичного для них объекта (вопрос был решен, кажется, на уровне прокурора и главного врача). В конечном итоге выявился казус, описанный, кстати, в некоторых руководствах по судебной медицине. Пуля, отрикошетив от внутренней стенки черепа, угодила в большое затылочное отверстие, через которое проникла в спинномозговой канал позвоночника, где и была зафиксирована где-то на уровне верхних поясничных позвонков.

В прошлом году мне довелось исследовать труп элистинского предпринимателя П., застреленного волгоградскими киллерами и закопанного в лесополосе. На голове убитого имелись следы двух пулевых выстрелов в голову. Одно повреждение было сквозным с типичным входным отверстием в правой части затылка и выходом через тонкие кости левой глазницы. Второе входное отверстие было расположено слева и значительно ниже затылочного бугра, почти у места соединения головы с позвоночником. Раневой канал проникал в полость черепа, где имелись значительные разрушения; у правого передненаружного края большого затылочного отверстия пуля выходила из черепной коробки и следовала под костями основания черепа, далее след ее неожиданно обрывался. Лишь более детальный осмотр выявил следующую картину: на задней поверхности правой верхнечелюстной кости имелся неопределенной формы дефект размером 34 × 13 мм (без повреждения наружной стенки верхней челюсти), в просвете которого застряли стальной наконечник пули и фрагмент разорвавшейся оболочки из металла зеленоватого цвета. Таким же цветом была прокрашена окружающая дефект кость. Ионы меди, входящей в состав металлов оболочки пули, диффундировали таким образом в костную ткань.

Автор в начале экспертной карьеры

Столь пространное отступление от магистральной темы связано с тем, что на момент выезда на свою первую эксгумацию я мог лишь приблизительно предполагать и догадываться о тех препонах экспертного характера, которые ожидают любого нашего специалиста в ординарных, казалось бы, ситуациях…

Помню, что находился я в слегка возбужденном состоянии, обусловленном ответственностью задания, «романтическим» ореолом поездки на Кавказ, который со времен русских классиков всегда манил к себе и поэтов, и воинов, и авантюристов, и просто любителей пошататься по заповедным местам. Вероятно, из-за этого возбуждения я забыл погрузить в «УАЗ» «походный» чемодан с инструментами, униформой, посудой и пакетами для объектов, которые предстояло извлечь из трупа. А самое главное, что очень огорчило моих попутчиков, — находящаяся на дне чемодана объемистая бутыль чистого медицинского спирта, предназначенного для обработки рук, также была оставлена.

Поужинав в ресторане «Степь» на улице Хомутникова, мы отправились в путь. В народе в то давнее время ресторан-забегаловка «Степь» имел дублирующее название — «Вдали от жен», что было связано с его относительной удаленностью от центра и малой вероятностью встреч с этими нежелательными лицами.

Сгустившиеся сумерки постепенно поглотили серовато-бурую, с палевыми оттенками калмыцкую степь, и нас окружила тьма. Какие-то крупные ночные белые птицы в свете фар бесшумно пересекали дорогу, едва не касаясь крыльями лобового стекла. А. Коженбаев и остальные дремали на заднем сиденье. Водитель, испытывая ко мне непонятное почтение (он, видимо, посчитал меня значительной фигурой), кося диким глазом, поддерживал деликатный разговор, терзая при этом мой слух громкими звуками восточных мелодий, извергающимися из портативного кассетного магнитофона. Поскольку кассет с другими записями в запасе не имелось, пришлось пожертвовать своими эстетическими вкусами и продолжать беседу под своеобразные кавказские ритмы и гортанное пение.

Утро застало нас во всем великолепии палитры Поля Гогена. Сдержанные пастельные тона сменились сочной, почти неестественной зеленью, среди которой ярко желтели квадраты кукурузных полей. Под нами расстилался Карачаевск, небольшой городок тысяч на 40–60 жителей, пересеченный надвое рекой Теберда. Вокруг возвышались темные горы, поросшие смешанным реликтовым лесом, а венчала всю эту красоту двугорбая зефирная шапка Эльбруса.

Утренний Карачаевск встретил нас пустынными улицами и дверьми обшарпанной прокуратуры, на которых висел внушительный замок. Мы успели выкурить не по одной сигарете, прежде чем на крыльце появилась долговязая фигура прокурора города, мужчины средних лет с сильно помятой физиономией. Без намека на радушие он впустил меня с Коженбаевым в кабинет и молча выслушал робкий доклад о цели нашего визита. Отсутствующий мутный взгляд, мучнистое отечное лицо, характерные мешки под глазами и крупноразмашистый тремор пальцев рук смутно наводили меня на мысль, что хозяин кабинета находился в состоянии, именуемом в научной наркологии похмельным синдромом. По наивности мы с Александром не воспользовались этим обстоятельством, чтобы сделать из прокурора единомышленника и союзника, да и разница в возрасте и чинах помешала нам дерзко предложить человеку поправить здоровье.

Угрюмо и отстраненно выслушав нас, прокурор изрек безнадежно-глухим голосом:

— Ребята, я работаю здесь уже 20 лет и не помню ни одного случая, чтобы карачаевцы выдали на экспертизу покойника, тем более из могилы. Мой вам добрый совет: отправляйтесь подобру-поздорову к себе в Калмыкию.

Выдавив из себя эту фразу, которая утомила его до чрезвычайности, он, исчерпав остаток сил, вяло откинулся на спинку кресла и полуприкрыл веками желтоватые, в красных прожилках глаза. Аудиенция, таким образом, могла считаться законченной; разговор получился малопродуктивным. Мы с Александром почувствовали, что наши проблемы только начинаются, но сдаваться не собирались.

На прощанье Коженбаев спросил, сможет ли прокурор в случае необходимости выделить нам взвод местной милиции. По-моему, тот готов был предоставить хоть весь личный состав ОВД, лишь бы избавиться от докучливых посетителей. Сильно подозреваю, что после нашего ухода он непременно направил бы свои стопы к холодильнику, где наверняка была припасена спасительная бутылка пива с капелькой влаги на темном толстом стекле; недаром же он раньше всех пришел на работу. Осуществлению этой святой цели мешали желторотые мальчишки из Калмыкии, приехавшие с абсолютно абсурдным намерением произвести какую-то эксгумацию, которую в этих местах отродясь не производили, а если и «делали», то на «бумаге». Но заветным надеждам бедолаги-прокурора не суждено было сбыться; зазвонил телефон, и дежурный Карачаевского ГОВД сообщил, что ночью в Домбае было совершено убийство — какому-то туристу нанесли смертельное ножевое ранение.

Пробурчав что-то типа:

— Наверное, опять карачаевцы зарезали, — он, мгновенно преобразившись из полуживой биомассы в сравнительно энергичного человека, начал деловито отдавать дежурному приказы по выезду на место происшествия оперативно-следственной группы.

Теперь у прокурора появились вполне конкретные заботы и формальная возможность не ввязываться в нашу сомнительную авантюру; я, мол, и рад бы помочь вам, дорогие друзья, но сами видите…

Нам оставалось полагаться только на собственные силы и везение. Прежде всего, мы направились в морг, чтобы позаимствовать у здешнего коллеги — судебно-медицинского эксперта — кое-что из инструментария, перчатки и прочий реквизит, забытые мной в спешке. Мы застали его погруженным в работу: на каменных секционных столах лежало два или три трупа, выловленных за ночь из Теберды, речки хоть и немноговодной, но буйной и своенравной, как некоторые горянки.

Получив необходимое, мы помчались по проселку, разбрызгивая щебень, к аулу Нижняя Теберда, где проживали родственники убитого, а на кладбище покоился его прах. К нашей удаче, отец и старший брат покойного находились дома, занимаясь мирным крестьянским трудом.

Сказать, что разговор с родственниками погибшего был трудным, значит ничего не сказать. Все наши доводы в пользу эксгумации разбивались о ледяное «нет». Мы говорили, что преступник должен понести заслуженное наказание, а без экспертизы трупа ни один суд не возьмет это дело в свое производство; что, пока убийца находится в СИЗО, да еще за пределами Карачаево-Черкессии, никакая рука «кровника» не достанет его там. Чаша весов колебалась то в одну, то в другую сторону. И когда после 2–3 часов упорных переговоров все аргументы, казалось, были исчерпаны (мы с Александром поочередно сменяли друг друга), наметился позитивный сдвиг; самым весомым оказалось следующее — у 28-летнего погибшего Мыркакова осталось двое несовершеннолетних детей, а без медицинского свидетельства о смерти, которое опять же мог выписать только судебно-медицинский эксперт после вскрытия, социального пособия по потере кормильца они не смогли бы получать.

Наконец в знак согласия отец махнул рукой. Но были поставлены следующие условия: эксгумацию надо было сделать быстро, пока в аул не вернулись старейшины, у которых могла быть иная точка зрения на этот предмет; вскрытие я должен произвести непосредственно в могиле, без подъема тела на поверхность.

Мы были готовы на любые условия, еще не веря окончательно в свой успех.

Старший брат убитого с двумя-тремя товарищами, вооруженные заступами и лопатами, направились вверх по склону горы (кладбище находилось километрах в 1,5 от окраины аула) и споро начали копать влажную, еще не уплотненную землю. Очень быстро все было готово. Я облачился в резиновые, позаимствованные у местного населения, сапоги, старую поношенную куртку и натянул резиновые медицинские перчатки. Тощую историю болезни я изучил накануне.

Согласно сделанным там записям, больной поступил 16 июня 1981 года, в 16 часов 15 минут, в крайне тяжелом состоянии и спутанном сознании. Пульс практически не определялся, артериальное давление держалось на предельно низких, критических цифрах. На передней поверхности груди слева (в верхних отделах) имелась рана 5 × 4 см, по краям которой хирургом были зафиксированы следы осаднения кожи, участки ожога и закопчение пороховыми частицами. Из раны обильно выделялась пузырящаяся кровь, в просвет ее выступали отломки ребер и размозженные мышцы. По экстренным показаниям больной был взят в операционную, где ему была удалена верхняя доля левого легкого и остановлено кровотечение. Но, учитывая тяжесть травмы, большую потерю крови (только из левой плевральной полости хирургом во время операции было эвакуировано свыше 1,5 литра жидкой крови со сгустками), несмотря на проводимые реанимационные мероприятия, от нарастающей сердечно-сосудистой недостаточности на фоне шока от кровопотери в 22 часа 15 минут того же дня больной экзитировал, что в переводе на общедоступный язык означает — умер.

Мусульманское захоронение оказалось узким и неглубоким (не более 2 метров) с нишей-подкопом для тела. Презрев правила гигиены и санэпидпредписания, я нарочито бодро спрыгнул в могилу. Теснота мешала маневрированию, к тому же крайне досаждали мелкие комочки земли, обсыпающиеся с края бруствера и попадающие аккуратно за шиворот. К положительным моментам можно отнести отсутствие одежды на трупе, которая всегда создает дополнительные хлопоты. Тело, по обычаю, было лишь завернуто в саван и одето в длинную холщовую рубашку, слегка тронутые тленом. Кожа сохранилась достаточно хорошо, лишь приобрела грязновато-землистый оттенок и покрылась местами налетом белой пушистой плесени. На передней поверхности груди имелись два разреза, ушитые хирургическими швами. Нижний — явно результат операции, учитывая его длину, линейную форму и вставленную дренажную трубку. После удаления швов на верхнем разрезе он сразу трансформировался в рану почти округлой формы, диаметром 5,6 см, с четко выраженным дефектом кожи в центральной части (положительная «минус-ткань», как говорят судебные медики, что является диагностическим признаком входной огнестрельной раны). Края ее были слегка уплотнены и имели визуально почти ровный характер, без так называемой фестончатости, следовательно, огнестрельный снаряд вошел в тело кучно (компактно), не рассеиваясь (один из признаков выстрела с близкой дистанции). Конечно, в результате хирургической обработки в больнице и гнилостных изменений следов копоти вокруг раны мне выявить не удалось, но я обнаружил по краям раны отслойку кожи от подлежащих мягких тканей, что бывает при действии пороховых газов и свидетельствует о выстреле с очень небольшой дистанции, близкой к упору. На свежих трупах окраска начальных отделов раневого канала в подобных случаях имеет ярко-красный цвет за счет взаимодействия окиси углерода, содержащейся в пороховых газах, с гемоглобином крови, но пытаться обнаружить этот признак через 1,5 месяца после огнестрельной травмы — дело бессмысленное.

При внутреннем исследовании было установлено, что передние и задние отделы левых верхних ребер представляли собой сплошное крошево, среди которых попадались более крупные осколки и фрагменты; левая верхняя доля легкого была резецирована во время операции; сердце задето не было, но для потерпевшего это обстоятельство не имело никакого существенного значения; в мягких тканях левой половины спины, а в некоторых местах — непосредственно под кожей прощупывались округлые инородные тела металлической плотности. Извлечь их не составило большого труда. Это оказалась картечь диаметром 5,5 см в количестве 5 штук, слегка деформированная, тускло поблескивающая на перчатке в лучах солнца, увесистая и такая безобидная на вид.

Вырезав входную огнестрельную рану, изъяв хрящевую часть одного из ребер (для дальнейшего группового определения крови), поместив картечь в стеклянный флакон с притертой пробкой, я сбросил перчатки и с помощью Саши выбрался из ямы, после чего безуспешно попытался вернуть остатки респектабельности измазанному землей костюму.

Передав изъятое Коженбаеву, я быстро надиктовал ему набросок предварительного заключения, который для следователя не являлся официальным документом, а служил лишь ориентиром для дальнейших действий (для выпуска окончательного заключения необходимо 2–3 недели):

«Огнестрельная травма. Проникающее слепое огнестрельное ранение картечью в левую половину грудной клетки с повреждением по ходу раневого канала ребер и верхней доли левого легкого. Острая кровопотеря. Геморрагический шок. Состояние после операции — торакотомии, резекции верхней доли левого легкого.

Выстрел произведен из гладкоствольного огнестрельного оружия картечью с близкой дистанции. Направление раневого канала спереди назад и под небольшим углом наклона сверху вниз и справа налево. Между полученными телесными повреждениями и смертью потерпевшего имеется прямая причинная связь. По признаку опасности для жизни в момент травмы телесные повреждения в виде огнестрельного ранения картечью левой половины грудной клетки характеризуются как тяжкие».

— Более подробный отчет получишь, когда закончим все лабораторные исследования, — добавил я следователю.

Отношение отца погибшего к нам после получения медицинского свидетельства о смерти сына заметно изменилось в лучшую сторону. Нас пригласили в дом, угостили ужином, уговаривали остаться ночевать, чтобы с утра отправиться поохотиться на туров, изобиловавших в ближайших горах. До сих пор искренне сожалею, что мы отказались от этого предложения. Никогда нельзя отказываться от того, что может не представиться в будущем.

Изрядно утомившись за последние сутки, мы решили переночевать в Карачаевске, чтобы наутро отправиться домой. В затрапезной гостинице не оказалось даже простыней, и это обстоятельство сильно покоробило нашего небритого водителя, у которого неожиданно появились замашки английского джентльмена. Зато на первом этаже имелся ресторан, откуда доносилась все та же громкая восточная музыка.

Несмотря на плотный ужин у Мыркаковых, нам необходимо было немного расслабиться, и мы спустились в ресторан. Отличительной особенностью питейного заведения было абсолютное отсутствие женщин-аборигенок (народная традиция). Релаксация (расслабуха — по-простому) получилась полной. Попивая хорошего качества кизлярский коньяк, мы лениво наблюдали, как смуглые потные джигиты азартно отплясывали «зажигательную лезгинку» с заезжими белокурыми туристками. Плотоядные взгляды местных «мачо», фиксируемые на круглых коленках своих спутниц, излучали столько энергии, что казалось, они в состоянии были прожечь колготки. Девицы действовали на горячих парней, как красная тряпка на быка.

В душе у нас с Коженбаевым царило удовлетворение. Первый совместный экспромт, несмотря на множественные огрехи и отсутствие планомерной предварительной подготовки, полностью удался. В противовес известной поговорке первый блин не оказался комом. Это называется везением, которое, как известно, сопутствует новичкам. Как бы там ни было, а цель была достигнута. Саша мог спокойно продолжить следствие, которое уже приобрело судебную перспективу, а я получил первый урок самостоятельного исследования эксгумированного трупа, дающий эксперту бесценный опыт…

Утреннее солнце растворяло постепенно удаляющиеся декоративно красивые синеватые горы. На людей, постоянно живущих на равнине, горы, при всей их бесспорной живописности, подсознательно действуют подавляюще, создают ощущение неосознанного дискомфорта. Заложенная с раннего детства глубоко в подкорку картина окружающего родного ландшафта воспринимается как естественная, а самое главное, безопасная. Глазу приятно, когда обозримое пространство беспрепятственно просматривается в радиусе 10–15 километров, глаз-бусинка суслика различим с нескольких метров, а на горизонте клубится пыль от бесчисленных в те времена стад сайгаков.

Не прошло и нескольких часов, как за окнами «уазика» потянулись столь приятные глазу бескрайние серовато-бурые, с палевым оттенком калмыцкие степи. Мы приближались к дому.

Грозненский дневник

Перестройка, начатая Михаилом Горбачевым в 1985 году, по заявлениям ее закоперщиков, характеризовалась резким подъемом национального и духовного самосознания населяющих СССР народов. Но направляемое твердой и умелой рукой «кукловодов» пресловутое самосознание проявлялось преимущественно в форме межнациональной резни: Нагорный Карабах, Фергана, Сумгаит, Тбилиси, Баку — вот далеко не полный перечень кровавых вех, ознаменовавших конец «великой дружбы народов СССР», которые среди прочих причин привели к распаду нашей бывшей Родины.

Либерально-демократические средства массовой информации иногда с искренним недоумением, иногда с попыткой серьезного анализа (не всегда точного и объективного) описывали эти страшные события, не укладывающиеся в сознание нормального человека. При этом «культурное» преследование русских в республиках Прибалтики и не столь культурное — в Средней Азии и на Кавказе преподносилось чуть ли не как восстановление исторической справедливости, как естественная реакция на засилье не титульной нации («оккупантов», «мигрантов»), подавлявшей права и свободы коренного населения. В таких случаях наши правозащитники хранили глубокое (инспирируемое сверху — читай Госдепом США) молчание. Но стоило на стене дома в заштатном российском городишке появиться свастике, начертанной рукой какого-то дурака или маргинала, как дней пять это событие раздувалось до вселенских масштабов и становилось новостью номер один.

Основная мощь перестроечных печати и телевидения была направлена на раздувание искусственной истерии вокруг кучки национал-патриотов и прогнозирование в связи с этим антисемитских погромов, которые преподносились как нечто уже предрешенное. Результат этих виртуальных «погромов» виден сейчас любому трезвомыслящему и неангажированному человеку; достаточно включить любой канал российского телевидения или посмотреть фамилии богатейших людей России.

Поэтому неудивительно, что некоторые реальные конфликты на межнациональной почве прозвучали в прессе вскользь, как не заслуживающие внимания по сравнению с угрозой «великодержавного» шовинизма.

Началом очередного такого конфликта явилось убийство двух граждан Казахстана, казахов по национальности, в одной из гостиниц г. Шевченко Казахской ССР. Убийцами оказались чеченцы. Имело ли это убийство национальную подоплеку, или в основе лежали какие-либо другие причины, сейчас об этом толком сказать никто не может, но оно буквально всколыхнуло весь Казахстан. Известно, что в феврале 1944 года чеченцы и ингуши по личному распоряжению Сталина и Берии были депортированы в Казахстан и Среднюю Азию, как и некоторые другие народы, в том числе калмыки, сосланные двумя месяцами раньше в основном в Сибирь. После реабилитации и восстановления ЧИАССР не все чеченцы вернулись на родину, а многие из них по укоренившейся в послевоенные годы традиции отправлялись на заработки за пределы своей республики.

Таким образом, на момент событий в городе Шевченко несколько тысяч чеченцев и ингушей постоянно или временно проживали на территории Казахстана. Убийство в гостинице сыграло роль детонатора националистического взрыва; по всему Казахстану прокатилась волна митингов, имели место натуральные погромы и внесудебные расправы. Чеченцы, побросав дома и имущество, вынуждены были бежать из когда-то приютившей их республики. К середине лета 1990 года в городах Грозный и Назрань скопилось, по одним данным, 17, по другим — 36 тысяч беженцев (точную цифру проверить невозможно), людей, лишенных крова и средств к существованию, оскорбленных и обозленных, готовых буквально на все.

Это была большая проблема для Грозного, поскольку они вносили ощутимый элемент дестабилизации и деструктивности в и так далеко не спокойную республику. Стоит напомнить, что сепаратистские настроения в Чечне уже тогда давали о себе знать. Забегая вперед, скажу, что до съезда чеченского народа (27 ноября 1990 г.), принявшего декларацию о суверенитете, оставалось несколько месяцев, а до прихода к власти Джохара Дудаева — около года.

Кроме того, уже в то время практиковалось использование в домашнем хозяйстве рабов (как правило, деклассированных элементов не титульной национальности), еще не как вид бизнеса с целью получения выкупа и далеко не в таких масштабах, как в последующие годы, а иноязычные жители (русские, украинцы, армяне, евреи и другие) пока «мягко» выдавливались за пределы Чечни. Это позже казачьи станицы будут вырезаться под корень. Сильны были антиармейские настроения.

Одним словом, к лету 1990 года обстановка в республике вызывала обоснованную тревогу, но население страны практически не было информировано об этом, так как газеты и телевидение обходили молчанием назревавшую проблему. Должен справедливости ради сказать, что и автор этих строк находился в полнейшем неведении относительно того, что творилось у наших соседей.

В это время в Калмыкии произошло убийство, которое, несмотря на многонациональный состав участников, никак не попадало в разряд межнациональных конфликтов, а являлось чисто уголовным деянием с совершенно определенными мотивами.

3 июня 1990 года в Бюро СМЭ поступило постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы, вынесенное прокуратурой Целинного района КАССР по делу, возбужденному по ст. 103 (умышленное убийство) действовавшего тогда Уголовного кодекса РФССР в отношении Сангинова А. В.

Текст его гласил:

«…23.04.1990 года на животноводческой точке старшего чабана Хунарикова (родственника погибшего. — Авт.), в совхозе „Балковский“ Целинного района Калмыцкой АССР, примерно в 21 час, гражданин Сангинов выстрелом из охотничьего ружья ИЖ-27 смертельно ранил гражданина Хунарикова Мухида в левую часть грудной клетки и верхнюю часть живота. Хунариков скончался на месте происшествия…»

Далее следовал перечень вопросов, которые следовало разрешить эксперту.

Но труп так и не был доставлен в морг для исследования. Зато 06.06.1990 года поступило постановление о производстве эксгумации трупа, в обстоятельствах дела которого указывались факты, изложенные в первом постановлении, а далее следовало:

«…Родственники убитого, несмотря на предупреждения работников Целинного РОВД и прокуратуры о необходимости производства судебно-медицинского исследования трупа Хунарикова Мухида, самовольно вывезли труп на место своего жительства в село Алхазуров Урус-Мартановского района Чечено-Ингушской АССР, где произвели захоронение.

Для установления непосредственной причины смерти Хунарикова Мухида, направления раневого канала, установления вещественных следов выстрела (наличие дроби, пыжей, ободков осаднения и т. д.), наличия других телесных повреждений, определения группы крови для производства сравнительных биологических исследований необходимо производство судебно-медицинской экспертизы…»

В постановлении предписывалось произвести эксгумацию трупа потерпевшего, копии его были направлены начальнику Целинного РОВД Калмыцкой АССР для выделения работников милиции за соблюдением порядка при эксгумации и начальнику Урус-Мартановского района ЧИАССР.

Учитывая сложность дела, будучи осведомленным о положении дел в Чечено-Ингушетии, руководство прокуратуры республики поручило вести следствие помощнику прокурора Октябрьского района Бадаеву Александру Большаевичу, человеку с большим житейским и юридическим опытом, знакомому не понаслышке с менталитетом и обычаями горских народов, который отличался скрупулезностью и чувством ответственности за порученное дело.

И он приступил к нему без суеты и спешки, тщательно составив план мероприятий по разным направлениям. Прежде всего, Александр Большаевич приехал к нам в Бюро и подробно изложил мне предварительные следственные данные, так как Иван Максимович Кирюхин определил, что на эксгумацию в Грозный поеду я; уровень практической и теоретической подготовки, в том числе и для производства судебно-медицинских экспертиз медико-криминалистического характера, вполне позволяли мне заняться этим делом. Кроме того, я был сравнительно молод, мобилен и имел вкус к экспертной работе, особенно к неординарным случаям. Поездка в Чечню представлялась мне увлекательным путешествием, позволяющим прервать на какое-то время ежедневную будничную рутину; о предстоящих сложностях я, конечно, не только догадывался, но и знал наверняка, но о реальном риске не имел ни малейшего представления.

Александр Большаевич Бадаев, помощник прокурора Октябрьского района

Краткая фабула самого уголовного дела была такова. Это произошло в конце сакмана — массового окота овец. Что такое сакман, жителям Калмыкии объяснять не надо. При советской власти, на рубеже 80-х — 90-х годов, поголовье овец всех форм собственности (общественное и личное), по данным Госкомстата, составляло в республике 3 миллиона 100 тысяч, а после окота и отбивки достигало 5 миллионов. Чтобы справиться с уходом за молодняком, в село на период окотной кампании в помощь животноводам направлялись сакманщики — студенты вузов и техникумов, учащиеся училищ и даже школьники. Они распределялись по фермам и чабанским стоянкам, ухаживали за маленькими ягнятами. На животноводческой стоянке старшего чабана Хунарикова, кроме основных работников (в основном, родственников из Чечни и «бомжей», пасших скот), в качестве сакманщиц работали молодые девушки — студентки Элистинского педагогического училища.

22 апреля, накануне трагедии, на чабанскую точку к столичным барышням из центральной усадьбы совхоза с визитом пожаловали трое местных молодых людей. И вот извечный женский вопрос стал яблоком раздора между этими ребятами и работниками стоянки, в основном, чеченцами. Хозяин стоянки прекратил назревающий скандал. «Наши», сильно обиженные, как им показалось, не очень радушным приемом, ретировались, пригрозив при этом, что еще вернутся.

Приехав на центральную усадьбу совхоза (12 километров до стоянки Хунарикова), они поделились нанесенной обидой со старшими товарищами, и к вечеру следующего дня группа «возмездия» числом около 15 человек, очень интернациональная по составу (калмыки, русские и даже один татарин), на грузовике, тракторе и двух легковых автомашинах двинулась в путь. Огнестрельное оружие — дробовик имелся только у некоего Сангинова, остальные были вооружены различными подручными средствами.

На чабанской стоянке возникло опасное противостояние: два ряда разгоряченных предстоящей схваткой людей, у части которых на руках имелись ружья, разделенные некоторым расстоянием, готовы были начать побоище. Видя, что дело принимает серьезный оборот, хозяин стоянки произвел выстрел из ружья в воздух, пытаясь остановить противоборствующие стороны. Но события уже развивались по своей особой логике, мало зависящей от воли и сознания участников инцидента. В это же время племянник хозяина, 22-летний Хунариков Мухид, выстрелил из охотничьего ружья под ноги нападавшим, при этом ранив одного из них в ногу. Рассеявшийся дробовой снаряд взметнул сноп пыли, одна дробинка, срикошетив, на излете угодила в колено этому парню, застряв неглубоко под кожей и не причинив ему особого вреда. Одновременно Сангинов из своего охотничьего ИЖ-27 прицельно (по версии следствия) выстрелил в Хунарикова, сразив последнего наповал. Скверный трагический исход мгновенно отрезвил дерущихся; наши земляки быстренько погрузились в свой транспорт и покинули «поле брани».

Исходя из изложенного Бадаевым А. Б., предстояла интересная (да простит меня читатель за подобную формулировку) работа: нужно было экспертным путем закрепить (или опровергнуть) версию следствия — определить дистанцию выстрела, что при ранении осыпью дроби, а не пулей, сделать вполне реально; установить направление раневого канала и вероятную позу Хунарикова в момент получения огнестрельного ранения; определить траекторию выстрела, что было достаточно важно (дело в том, что Сангинов во время допросов дал показания, что выстрел произошел случайно, когда он поднимал упавшее на землю ружье).

Дело оставалось за малым — исследовать эксгумированный труп потерпевшего Хунарикова М. Многоопытный Александр Большаевич начал кропотливую работу по организации эксгумации. Для этого ему потребовалось ровно 3 месяца, но действовал он наверняка. Для начала Бадаев пытался получить согласие у священнослужителей и родственников, как проживающих в Калмыкии, так и находящихся в Чечне. Кроме того, он связался с Саидом Магомедовичем Пашаевым — сотрудником Республиканской прокуратуры ЧИАССР, который на месте также много сделал, чтобы эксгумация состоялась. Саид Пашаев, выходец из Чечено-Ингушетии, около 10 лет проработал в следственном отделе Республиканской прокуратуры Калмыкии и лишь незадолго до описываемых событий перебрался в Грозный, поэтому с удовольствием готов был оказать услугу бывшим товарищам по службе. О его дальнейшей роли в самом Грозном будет сказано ниже.

Как ни странно, первая препона была не со стороны служителей культа, а со стороны родственников погибшего. Оказалось, что на совете старейшин тейпа было принято решение о кровной мести убийце. Разумные доводы о том, что он содержится под охраной в СИЗО, оказались на первых порах бесполезны. Ответ звучал так: «Мы достанем его и в тюрьме»…

Впервые с фактом кровной мести я столкнулся по службе, уже работая в Бюро СМЭ. Тогда в Калмыкии было совершено преступление, жертвой которого оказался чеченец. Исполнить акт кровной мести было поручено старшему брату потерпевшего, действующему майору Советской армии, служившему где-то в средней полосе России. Он специально подал в отставку, уволился со службы и прибыл в нашу республику для исполнения своей миссии. Убить обидчика ему не удалось, тот получил тяжелую черепно-мозговую травму (пуля скользнула по голове, повредив кости свода черепа, но не задев непосредственно головной мозг). Бывший майор был задержан и предстал перед судом. Тогда этот случай произвел на меня сильное впечатление; мне и в голову не приходило, что родовые традиции могут оказаться сильнее, чем воинская присяга и убеждения коммуниста (еще один миф, вдолбленный в наше «сумеречное» сознание пропагандой, — наивность, граничащая по сегодняшним меркам со скудоумием); майор, разумеется, был членом коммунистической партии Советского Союза…

Здесь я вынужден сделать небольшое отступление. Достаточное число неосведомленных людей связывают кровную месть с чисто мусульманской (в данном случае — горской, кавказской) традицией, расценивая ее как признак дикости и варварства. Между тем, это далеко не так; вернее, не совсем так.

Институт кровной мести имеет древнюю историю; он существовал практически у всех народов (а кое-где существует и до сих пор), у которых преобладали родоплеменные отношения, а государственные структуры или еще не были сформированы, или не были развиты в достаточной мере. Несмотря на различия в формах осуществления и способах мести, свойственных разным народам, общим является убеждение в том, что без мести нет вечного покоя убитому. Кровная месть основана на архаической мифологии крови, на представлении о непрерывном ее течении в жилах наследников, что дает повод для мести им. Вот почему объектами актов мести мог быть не только обидчик, но и все его родичи, связанные единством кровного происхождения. Ранние формы кровной мести строились на принципе возмездия за злодеяния не отдельной личности, но роду, сообществу, основанному на кровном единстве.

На этом же принципе основывалась месть в ветхозаветные времена. Так, Симеон и Левий, сыновья Иакова, безусловно, обязаны были кровно мстить за насилие, учиненное над их сестрой Диной («Бытие»).

«…И на третий день… два сына Иакова, Симеон и Левий, братья Динины, взяв каждый свой меч, и смело напали на город, и умертвили весь мужской пол;

И самого Еммора (отца насильника) и Сихема, сына его, убили мечом; и взяли Дину из дома Сихемонова и вышли;

Сыновья Иакова пришли к убитым и разграбили город за то, что обесчестили сестру их;

И все богатство их, и всех детей их, и жен их взяли в плен, и разграбили все, что было в домах…»

Бог делает своим Закон Возмездия: «Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу».

Однако Каину, убившему своего брата Авеля, Бог избирает более изощренную кару; не лишает жизни, а проклинает, сделав вечным скитальцем и изгнанником (что хуже физической смерти). И чтобы продлить мучения, Бог пророчествует:

«…И сказал ему Господь, за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его…» («Бытие»).

Но наступает момент, когда это генетическое наследство (кровная месть) становится враждебным самой жизни, так как в силу вступает закон больших чисел, начиная с которого мертвые уже не могут быть принципиально освобождены исполнением закона кровной мести. Ибо нет больше живых.

В священной истории перелом в отношении к кровной мести за насилие и обиду приходит с «Новым Заветом», который прекращает кровавые жертвоприношения древнеиудейского культа и отменяет предписания закона, относящегося к кровной мести, так как в новом христианском учении речь идет о крови «непорочной», крови «драгоценной» («Первое соборное послание святого апостола Петра»), пролитой во искупление людей.

Широко была распространена кровная месть у древнегерманских племен (а также у древних кельтов и славян); она занимала у них едва ли не первое место среди всех других человеческих чувств благодаря традиции и соответствующему воспитанию. Старинные хроники и рыцарские романы раннего германского средневековья изобилуют сценами насилия и жестокостей, совершаемых из мести.

Подтверждением сказанному является так называемая «Салическая правда» (правильнее — «Салический закон» — Lex Salica, римское название — «Варварские правды» или «Германские правды») — записанный свод законов, регламентирующий практически все стороны жизни: собственность, брак, сделки, кровную месть, убийство и увечье, судебную власть и судебный процесс. Время возникновения «Салической правды» — конец V века н. э., то есть этап появления раннефеодальных государств на местах расселения франков на завоеванных землях с переходом завоевателей к оседлости.

Это был период, когда кровная месть уже становилась пережитком, находясь в явном противоречии с государством. С переходом к оседлому образу жизни, с усовершенствованием оружия, с распадом старых родовых коллективов она стала особенно страшной и анахроничной. «Салическая правда» хоть и ограничивает, но вовсе не запрещает кровную месть (правильнее будет сказать, что она не поощряет ее, заменяя часто пролитие крови выкупом за причиненный вред). Если преступник настолько беден и настолько безроден, что не может собрать денег для своего выкупа, «он должен уплатить своей жизнью». Она запретна во всех без исключения случаях, когда на убийство не было умысла, а, стало быть, и вражды. Где нет вражды, там достаточно возмещения ущерба. Наряду с этим запрещается кровная месть за ранение, а затем — обычай убивать лучшего в роду. «Салическая правда» подробно определяет, какая сумма подлежит выплате за тот или иной вид ущерба. Убийство свободного франка искупалось уплатой 200 солидов (за эти деньги можно было приобрести не менее 100 быков); за убийство мальчика и свободной женщины, которая может рожать, выкуп (вергельд — «цена человека») повышался в три раза.

Затем функции самосуда постепенно переходят в руки государства, его судебной власти.

Из сказанного выше следует, что кровная месть не является специфическим феноменом мусульманского мира и не свидетельствует о его духовной ущербности, как о том любят разглагольствовать некоторые «знатоки».

И сегодня в просвещенной, кичащейся цивилизацией Европе можно наблюдать рецидивы кровной мести: на Сицилии и Корсике (христианское население), в Албании (мусульмане).

У горских народов Северного Кавказа и в соответствии с адатами — нормами обычного права доисламского периода, и по законам шариата совсем не обязательно надлежало убивать обидчика; существовала система гибких штрафов, обидчик мог быть изгнан из селения навечно или на четко определенный срок и т. д.

Полагаю, что короткий исторический экскурс достаточен, чтобы вернуться к теме нашего повествования.

Наконец подготовительные работы и все согласования были закончены, и 19 июля 1990 года оперативно-следственная группа в составе следователя, пом. прокурора Октябрьского района КАССР А. Бадаева, судебно-медицинского эксперта БСМЭ И. Гринькова, оперативного работника Целинного РОВД В. Сангаджиева и водителя В. Македонского на отремонтированной специально для командировки «шестерке» двинулась в путь по маршруту Элиста — Комсомольский — Артезиан — Грозный.

На голове Александра Большаевича красовалась круглая шапочка из тонкого серого войлока, какие обычно носят горцы. Это почему-то вселяло уверенность: наш командир был мобилизован как внутренне, так и внешне. Дорога от Яшкуля до Артезиана в те годы меньше всего напоминала немецкие автобаны; единственная основная грунтовка состояла из рытвин и глубоких колей, прорытых мощными колесами большегрузных автомашин — «КамАЗов». Поэтому даже в хорошую погоду для того, чтобы преодолеть на «легковушке» эти 200 км, требовалось от 3 до 6 часов. А в распутицу для этого мог потребоваться целый световой день (да и то безо всякой гарантии в благополучном исходе), с риском увязнуть по самое днище; тогда оставалось ждать спасения — гусеничного трактора. Впрочем, случалось, что и эти мирные родственники танков безнадежно застревали в непролазной грязи.

Поэтому вдоль основной «трассы», словно паутина, змеились десятки (а может, и больше) объездных путей, накатанных водителями прямо по целине. Крайне низкая скорость автомашин на этом участке вводила в искус неустойчивое сознание некоторых наших сограждан. В одно время под Артезианом орудовала преступная шайка, снимавшая подчистую грузы с застрявших или едва передвигавшихся грузовиков, направлявшихся из Калмыкии в Дагестан…

Без происшествий миновав этот тернистый участок дороги (не считая плотного слоя мелкодисперсной пыли, осевшей на наших лицах и одежде и противно скрипевшей на зубах), мы вышли на хорошую асфальтированную трассу и буквально через несколько минут двигались уже по территории Дагестана.

Дозаправившись в Кизляре, через какое-то время мы пересекли административную границу Чечено-Ингушетии. В первом попавшемся селении решено было пообедать. В прокуренном помещении хинкальной посетители вели себя по-свойски: сандалии или домашние шлепанцы на босу ногу, трикотажные, пузырящиеся на коленях спортивные брюки, затрапезные несвежие майки — таков был основной наряд завсегдатаев заведения. Они пили водку и пиво, играли в карты и в нарды, о чем-то разговаривали. При нашем появлении воцарилась гнетущая тишина, которая, если честно, сильно подействовала на нервы. Десятки глаз изучающе и не очень дружелюбно разглядывали наши физиономии. Кто-то отлучился на улицу, возможно, чтобы проверить номера нашей машины. Складывалось такое впечатление, что все мужское трудоспособное население собралось в этом придорожном «шалмане»; не было только детей, подростков и пожилых людей. Как бы там ни было, но наш обед прошел без происшествий, никто не подходил к нашему столику с желанием познакомиться или выяснить цель маршрута; но тем не менее чувство легкого беспокойства засело где-то в глубине подсознания…

В Грозном, в прокуратуре ЧИАССР, нас уже ожидал Саид Магомедович Пашаев, невысокого роста, в очках, скромный и немногословный. С этой минуты он буквально взял нас под свою опеку. Для нас был забронирован 4-местный номер в гостинице «Колос», что рядом с колхозным рынком, местом бойким и многолюдным. Саид все заранее продумал и сделал так, чтобы члены группы находились постоянно вместе и под его контролем. Местными «страшилками» он нас не пугал; не исключаю, что лишь А. Бадаев как руководитель был посвящен в некоторые особенности текущего момента. Пашаев только однажды довольно твердо и настоятельно попросил, чтобы мы не выходили в город поодиночке и с наступлением ночи.

Он появлялся в нашем номере ранним утром, когда мы еще находились в постелях, терпеливо ждал окончания туалета и вел завтракать. Затем он следовал за нами неотступно, словно тень. Когда Саид успевал делать свою непосредственную работу — для меня осталось загадкой. Вечером, после совместного ужина в ресторане, он поднимался к нам в номер, и они с Бадаевым обсуждали планы на завтрашний день. Посидев минут 5–10 и пожелав всем доброй ночи, Саид покидал нас. Вначале я принимал это за проявление чисто кавказского гостеприимства, но спустя время понял, что он чувствовал персональную ответственность за нашу безопасность.

Саид Магомедович Пашаев, сотрудник прокуратуры ЧИАССР

А между тем в дневном Грозном внешне ничто не предвещало грядущих событий. Почти 900-тысячный город внешне жил своей обыкновенной жизнью: партийные и государственные учреждения работали в обычном режиме; по дорогам катил поток легковых машин, среди которых часто попадались «иномарки»; на базаре шла шумная торговля фруктами, овощами и зеленью; полки магазинов, как и по всему Союзу, являли собой жалкое зрелище, зато на прилавках многочисленных кооперативных киосков громоздился традиционный набор «колониальных» товаров; винные лавки и пивные были полны народу, и туда беспрепятственно заходили советские офицеры по окончании службы; на перекрестках группировались люди в папахах и кепках (обрывки бесед не проливали свет на содержание разговоров — надо было знать чеченский); молодежь волочилась за проходившими одинокими девушками, причем только за славянками, и делалось это исключительно дерзко и напористо; по вечерам в ресторанах трудно было отыскать свободный столик, и в отличие от провинциального Карачаевска 8-летней давности в столичных ресторанах можно было увидеть чеченок или ингушек в компании друзей, а их головные платки выглядели скорее деталью кокетливого декора от кутюр, но отнюдь не исполнением предписаний шариата. Но этому угару эмансипации не суждено было длиться долго; через пару лет господин Удугов, строгий ревнитель исламских ценностей, заготовит для всех чеченских женщин паранджу.

Отношение простых чеченцев к людям не титульной нации (в частности к солдатам) было в целом доброжелательным, об этом я могу судить по моему прошлому личному опыту. В 1975 году, по окончании 5-го курса Астраханского медицинского института, мы перед сдачей государственного экзамена по военному делу проходили 2-месячные, так называемые «офицерские сборы» на базе танкового учебного полка, дислоцировавшегося близ п. Шали. Нам, курсантам, выдали со складов обмундирование старого образца, видимо, залежавшееся в каптерках с послевоенных лет. Неудобные, обручеобразные фуражки, постоянно сползающие на уши; гимнастерки, стоящие колом, с высоким воротничком-стойкой, подпоясанные жестким ремнем; широченные галифе; грубая кирза, в голенищах которой наши тощие голени напоминали палец, вставленный в стакан. Одним словом, пародия на защитника Отечества! Самым полезным предметом амуниции считалась алюминиевая фляжка для воды, обтянутая сукном, куда мы наливали водку, купленную в магазине военного городка. Продавщица, пышнотелая платиновая блондинка неопределенного возраста, очень натурально изображала возмущение, но, убедившись, что поблизости нет офицеров, удалялась в подсобку, где и происходила замена одной жидкости на другую.

В «самоволке», блуждая по улицам Шали, часто можно было услышать из-за забора:

«Солдат, подожди, — и радушный хозяин высыпал в подол гимнастерки полное ведро яблок или ягод. — Кушай на здоровье!»

У каждого из них кто-то где-нибудь служил «срочную» в армии: в России ли, в других республиках Союза. Так было…

Вечером 20 июля в нашем гостиничном номере состоялось подобие совета в Филях. Все формальности были выполнены, и на 4 утра была назначена эксгумация. За нами должны были заехать. Как обычно в подобных случаях, не обошлось без условий, на непременном соблюдении которых настаивала потерпевшая сторона. Первое, что исследовать труп надлежало не на кладбище, а в морге Бюро СМЭ ЧИАССР, меня устраивало во всех отношениях. Чем копаться в антисанитарных условиях в грязи, лучше сделать это в специально оборудованном для подобных целей помещении. Второе, что при исследовании трупа обязательно должен присутствовать эксперт-чеченец (видимо, для контроля), тоже не слишком задевало мое профессиональное самолюбие. Ну, не доверяют нам здешние жители, полагают, очевидно, что при огнестрельной травме «чужие» эксперты зарегистрируют смерть от инфаркта миокарда. Не вешаться же теперь из-за этого!

Ровно в назначенный час раздался стук, и в дверном проеме обозначилась колоритная фигура «человека из Палермо» (тип босса мафии в дурном кинематографическом варианте). Темная шляпа с круглыми твердыми полями, такого же цвета добротный костюм, на внушительном носу черные очки, холеное мясистое лицо с надменно-непроницаемой маской, аккуратно подбритые небольшие усы, перстень на безымянном пальце, скупые жесты и подчеркнутая немногословность. Крутой man, как выразились бы сейчас!

Во дворе стоял новенький черный «ГАЗ-24», поблескивающий никелированными деталями. Устроившись на мягких кожаных креслах (роскошь по тем временам), мы мягко зашуршали шинами по асфальту. За всю дорогу наш сопровождающий так и не проронил ни звука, его «сицилийский» профиль, подсвеченный красноватыми лампочками приборной доски, имел какой-то зловещий, почти люциферовский вид.

В предрассветном тумане на Алхазуровском кладбище все уже были наготове, ждали только появления оперативно-следственной группы, без которой процессуально производство эксгумации невозможно. Молодые парни в войлочных шапочках и мягких сыромятных чувяках, надетых на толстые домашние носки, очень быстро и осторожно извлекли тело из вырытой могилы и переместили его в автофургон. Бадаев едва успевал заполнять протокол.

Когда кавалькада из трех машин добралась до грозненского морга, солнце поднялось довольно высоко и начало припекать. Был субботний день, и в морге, кроме младшего и среднего персонала, находился лишь эксперт Ахметханов Руслан Адуевич, специально приглашенный родственниками убитого для осуществления «независимого контроля». Он сразу расположил меня к себе, когда деликатно произнес:

— Коллега! Я не буду вам мешать. Сам не люблю, когда у меня стоят за спиной. Делайте все, что сочтете нужным. Когда закончите, я выйду на крыльцо и скажу родственникам, что все было сделано по всем правилам. — И добавил: — Если нужна будет помощь, зовите меня без стеснения.

С этими словами он ушел в глубь секционного зала и погрузился в бумаги, грудой лежащие на столе…

Дабы не шокировать читателя описанием того, что находилось на моем секционном столе и когда-то было живым человеком, я вынужден опустить некоторые не слишком эстетические детали и подробности. Но должен заметить, что полуразложившийся труп оказался куда более «сохранным», чем я предполагал; видимо, разница в климатических условиях и составе почвы сыграла свою «положительную» роль.

На фоне гнилостно измененных кожных покровов были четко различимы небольшие отверстия правильной округлой формы диаметром от 0,2 до 0,3 см, в количестве свыше 30 штук, рассеянные на левой передней и боковой поверхностях грудной клетки, а также в области левого подреберья. Они располагались на участке неправильной овальной формы размером 30 × 16 см. Расстояние между отдельными ранами составляло от 0,5 до 4 см с максимальной кучностью чуть выше левой реберной дуги. Все раны были идентичны по форме, размерам и другим признакам (они имели дефект ткани в центре и визуально относительно ровные края с наличием кольцевидных кровоизлияний более темного цвета).

Не вызывало никакого сомнения, что диагноз — «ранение осыпью дроби» — очевиден. Тем более что не все раны оказались проникающими в плевральные и брюшную полости; в проекции грудинной кости под кожей прощупывалось плотное шаровидное образование, которое после извлечения из разреза оказалось слегка деформированной, округлой дробинкой светло-серого цвета, диаметром 0,3 см.

При внутреннем исследовании были выявлены множественные (сквозные и слепые) повреждения внутренних органов: сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, печени, желудка и др. В концевых отделах раневых каналов, имеющих прямолинейный характер, находилась дробь, аналогичная извлеченной из грудины. Доказательством прижизненности огнестрельного ранения служили остатки крови в виде загустевшей красноватой массы, скопившейся в правой плевральной полости.

Но не все укладывалось в версию одного выстрела. На задневнутренней поверхности левого предплечья, почти у локтевого сустава, были обнаружены три округлые ранки диаметром 0,3 см с типичными признаками входных огнестрельных повреждений. Ранения были слепыми, короткие прямолинейные раневые каналы располагались подкожно, кнутри от локтевого сустава и, не задевая его, точнее, кости сустава (сама суставная сумка оказалась частично поврежденной), и при опущенной вниз руке имели направление снизу вверх. В конце этих каналов находилась дробь такого же диаметра.

Локализация входных огнестрельных дробовых повреждений на передней поверхности тела трупа Хунарикова М.

Локализация входных огнестрельных дробовых повреждений на задневнутренней поверхности левой руки при опущенной вниз конечности. Белые кружки — огнестрельные раны. Пунктирные линии — раневые каналы. Черные кружки — дробь в мягких тканях руки

Совпадение направлений раневых огнестрельных каналов в теле Хунарикова и в мягких тканях левой руки, которое достигается при положении левой руки с согнутым локтевым суставом под углом около 90 градусов и отведенным от тела плечом под углом около 30 градусов, слегка выдвинутым вперед (поза стреляющего)

Таким образом, мы имели разное направление раневых каналов в теле (почти горизонтальное) и в левой руке, что требовало устранения и объяснения возникшего противоречия. Для достижения единого направления раневых каналов в теле и левой руке положение ее на трупе изменялось при различных углах сгибания в локтевом и плечевом суставах и при отведении ее от туловища. Совпадение направлений раневых каналов было достигнуто при следующем положении руки: левый локтевой сустав согнут под углом около 90 градусов, левое плечо отведено от туловища под углом около 30 градусов и слегка выдвинуто вперед. Это как раз поза стреляющего из ружья человека, левая рука которого удерживает ложе оружия. А как нам было известно из следственных данных, Хунариков в момент ранения или за несколько секунд до него сам стрелял из ружья. Теперь все стало на свои места…

Я сидел в ординаторской, заполняя врачебное свидетельство о смерти, когда туда вошел Руслан Ахметханов. В руке у него была 5-литровая пластиковая канистра с домашним вином. Не надо доказывать, что ничто так не сближает двух мужчин, как совместная работа, совместная трапеза и совместная выпивка. У 58-летнего Руслана было изможденное, нервическое лицо, на котором, как два агата, блистали грустные до боли глаза. Мы разговорились.

— Я очень благодарен своей профессии, — говорил Руслан, — объездил, бывая на семинарах, совещаниях и курсах повышения квалификации, весь Союз, лично знаком со всеми корифеями нашей науки; многие из них были моими учителями. Да и сам я кое-что умею. Мне осталось 2 года до пенсии, в первый же день напишу заявление об увольнении. Я так устал.

Усталость его, на мой взгляд, не была связана с физической немощью. Несмотря на худую, хрупкую фигуру, он не производил впечатления ветхого старца; руки его были жилистые и сильные. Причина могла быть только одна — тот нестерпимый моральный прессинг, который испытывали судебные медики со стороны богословов, откровенных бандитов, высокого начальства и остальных «добропорядочных» граждан, усиливающийся с каждым годом.

— Такого раньше не было, — печально продолжал Руслан.

— К уговорам, угрозам и «рекомендациям» высших чинов мы давно привыкли. Но когда уголовные дела в милиции, прокуратуре и судах стали продаваться и покупаться на корню, руки опускаются. Если экспертиза «мешает» делу, на нее просто никто не обращает внимания. Мы делаем здесь никому не нужную работу. Выйду на пенсию, займусь виноградником, буду давить вино.

И он с откровенной завистью посмотрел на меня, 38-летнего, обладавшего «роскошью» делать дело как надо, без какого-то давления со стороны.

О его дальнейшей судьбе я узнал гораздо позже от Саида Пашаева. Не желавший иметь ничего общего с новым дудаевским режимом Руслан уже в начале 1-й чеченской кампании уехал в Подмосковье, где получил должность заведующего одним из районных Бюро судебно-медицинской экспертизы. Таким образом, он не оторвался от любимой работы и не стал по ту сторону «баррикад» в грядущих событиях.

Трагична судьба тогдашнего начальника БСМЭ ЧИАССР Филимендикова, рафинированного, всегда уверенного в себе мужчины, манерами и безукоризненными костюмами напоминавшего английского денди. Изгнанный с должности, лишенный работы и квартиры, надломленный морально, находящийся на грани нервного и психического срыва, прошедший все круги унижений, он наконец нашел «отдохновение» в должности рядового эксперта в одном из областных Бюро СМЭ РФ. Мир, как говорится, не без добрых людей.

С Саидом Пашаевым я встретился случайно в п. Комсомольский незадолго до начала первой чеченской войны. Он по-прежнему работал в прокуратуре Чечни. Уже заканчивая эти очерки, я узнал от сотрудников прокуратуры Республики Калмыкия, что Саид Магомедович Пашаев в настоящий момент является заместителем прокурора Чеченской Республики, а 9 января 2004 г. был опубликован Указ Президента Российской Федерации В. В. Путина за № 6 о награждении С. М. Пашаева медалью ордена «За заслуги перед Отечеством 2-й степени». Как не порадоваться за человека, который когда-то помог тебе!..

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЭКСПЕРТА № 185 от 21.07.90

(ЭКСПЕРТИЗА ЭКСГУМИРОВАННОГО ТРУПА ХУНАРИКОВА М., 1968 г. р.):

(Титульный лист, разделы «Обстоятельства дела», «Наружное и внутреннее исследование» опущены за отсутствием необходимости).

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ДИАГНОЗ.

Основной: Огнестрельная травма. Слепое огнестрельное дробовое ранение (осыпью дроби) грудной клетки и передней брюшной стенки, проникающее в плевральные и брюшную полости, с повреждением внутренних органов: сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка.

Слепое огнестрельное дробовое ранение мягких тканей левой верхней конечности.

Осложнения основного диагноза: Внутреннее кровотечение. Травматический и геморрагический шок.

Сопутствующий диагноз: Резко выраженные гнилостные изменения трупа.

ВЫВОДЫ:

На основании судебно-медицинского исследования эксгумированного трупа, лабораторных данных и в соответствии с вопросами постановления следователя прихожу к следующим выводам:

1. Смерть Хунарикова Мухида наступила от слепого огнестрельного дробового ранения грудной клетки и передней брюшной стенки, проникающего в плевральные и брюшную полости, которое сопровождалось повреждением внутренних органов (сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка), осложнившегося внутренним кровотечением и развитием травматического и геморрагического шока.

Этот вывод подтверждается наличием множественных (свыше 30) входных огнестрельных повреждений (округлая форма, одинаковые размеры, выраженная «минус-ткань») на левой переднебоковой поверхности груди и в левом подреберье; прямолинейным характером отдельных раневых каналов; наличием в их концевых отделах дроби диаметром 0,3 см.

2. Судя по характеру и степени выраженности гнилостных изменений трупа и с учетом погодных и климатических условий, смерть Хунарикова М. могла наступить в срок, указанный в обстоятельствах дела.

3. На трупе обнаружены следующие телесные повреждения: множественные входные огнестрельные дробовые ранения передней поверхности груди и правой подреберной области, проникающие в виде прямолинейных раневых каналов в плевральные и брюшную полости, с повреждением сердечной сорочки и сердца, правого легкого, левого купола диафрагмы, большого сальника, печени и желудка; 3 (три) слепых входных огнестрельных дробовых раны мягких тканей левой руки.

4. Телесные повреждения в области груди и живота были опасными для жизни в момент причинения, повлекли за собой смерть потерпевшего, поэтому квалифицируются как тяжкие телесные повреждения.

Повреждения мягких тканей левой руки не были опасными для жизни в момент причинения, и по признаку длительности расстройства здоровья (более 21 дня применительно к живому лицу) их следует отнести к менее тяжким телесным повреждениям.

5. Указанные телесные повреждения причинены в результате выстрела из гладкоствольного огнестрельного оружия дробовым снарядом, о чем свидетельствует множественность идентичных по размерам и другим морфологическим признакам ран на трупе, наличие в концах раневых каналов дроби диаметром 0,3 см.

6. Судя по большому рассеиванию дроби, выстрел был произведен с дальней дистанции, уточнение которой возможно после медико-криминалистической экспертизы одежды потерпевшего с последующими экспериментальными отстрелами из представленного оружия.

7. Общее направление раневых каналов в трупе потерпевшего — спереди назад и под углом слева направо. Центральная ось движения дробового снаряда по отношению к телу потерпевшего имела направление, близкое к горизонтальному (при вертикальном положении его тела). Следовательно, в момент выстрела Хунариков мог находиться в вертикальном положении, вполоборота (левым боком) к дульному срезу оружия. В момент причинения огнестрельного ранения левая рука его была согнута в локтевом суставе под углом около 90 градусов, плечо отведено в сторону от туловища под углом около 30 градусов и слегка выдвинуто вперед.

Этот вывод сделан на основании совмещения общего направления раневых каналов в теле и в мягких тканях левой руки.

8. Ответ на вопрос № 6 постановления следователя (о соответствии ран на трупе с повреждениями на одежде) будет дан после исследования одежды в физико-техническом отделении БСМЭ (в настоящее время «отделение медицинской криминалистики» — примеч. автора).

9. При судебно-химическом исследовании крови и мышцы из эксгумированного трупа Хунарикова М. обнаружено: 0,7 % этилового алкоголя в крови; 0,6 % — в мышце.

По данной концентрации этанола нельзя сделать категоричный вывод о наличии алкогольного опьянения у потерпевшего в момент смерти, поскольку на концентрацию этилового алкоголя повлияли резкие гнилостные изменения трупа.

Когда мы вернулись из Грозного домой, нам с А. Бадаевым предстояло решить еще ряд вопросов, среди которых важным являлось определение конкретной дистанции выстрела. Дело в том, что судить о дистанции по площади тела, пораженной дробью, было бы методологически неправильно, поскольку периферическая часть рассеянного дробового снаряда при значительном расстоянии могла пролететь мимо (в результате превышения площади осыпи фронтального контура тела). Кроме того, плотная многослойная одежда задерживает часть дроби, и реальная картина поражения может быть выявлена только на наружной поверхности одежды. Поэтому Александр Большаевич поручил мне производство экспертизы одежды потерпевшего, предоставив старый, поношенный и сильно засаленный стеганый ватник, который был на Хунарикове в момент убийства.

У читателя может возникнуть резонный вопрос: а что за «универсальный» эксперт рассказывает нам тут байки о том, что он делает и то, и другое, и третье. Все объясняется очень просто. Когда некоторые мои коллеги отказывались от поездок на курсы усовершенствования (причины могли быть чисто семейными или финансовыми), я, считая, что лишних знаний, как и денег, не бывает, цеплялся за каждую возможность съездить на учебу по любой интересующей меня тематике. Со временем у меня сложились прекрасные отношения с нашими шефами из Главного Бюро судебно-медицинской экспертизы МЗ РСФСР, и я практически ежегодно бывал в Москве по 1–2 недели, занимаясь по индивидуальной программе. То было время, когда «долларовая зелень» еще не затмила глаза многих врачей, и со мной занимались из «интереса к искусству» такие крупные и талантливые судебные медики России, как Сергей Сергеевич Абрамов и Исхак Ахмедович Гедыгушев. Сергей Сергеевич вообще хотел, чтобы в каждом регионе были сильные, а то и классные эксперты, поэтому жертвовал своим личным временем, не получая в качестве компенсации никакого денежного эквивалента. В Главном Бюро СМЭ на ул. Пятницкой постоянно можно было увидеть то камчадалов, то бурят, то калининградцев, приезжавших в первопрестольную набраться ума-разума. Доходило до такой «демократии», что некоторые ребята ночевали на кожаном диване в кабинете Главного судебно-медицинского эксперта Российской Федерации Владислава Олеговича Плаксина.

За первые 10 лет работы я освоил «общие» виды экспертиз (экспертизу трупов, живых лиц, экспертизу по медицинским документам), а также лабораторные методы исследования: отождествление орудий травмы по следам на биологических объектах от трупов (коже, костях и т. д.), экспертизу огнестрельной травмы, следов крови, остеологические экспертизы, то есть исследование полностью скелетированных трупов для определения пола, расы, роста, возраста и прочих вопросов. В 1989 году на факультете усовершенствования врачей в г. Барнауле (зав. кафедрой доктор медицинских наук, профессор Баграт Амаякович Саркисян) занимался определением механизма образования переломов при различных видах травматических воздействий, а в 1991 году там же прошел курс «Определение механизма образования переломов по рентгенограммам», что позволило мне анализировать многие снимки, не прибегая к помощи специалистов-рентгенологов. Спустя несколько лет мне повезло: И. А. Гедыгушев пригласил меня в группу, собиравшую черновой материал для методического письма по производству экспертиз ситуационного характера, реконструирующих события преступления. А с 1995 года я стал практически применять компьютерную программу по идентификации личности по черепу и прижизненным фотографиям.

Кроме того, постоянное общение с ближайшими по региону коллегами (доктором медицинских наук профессором Георгием Павловичем Джуваляковым, г. Астрахань; ныне покойным к. м. н. Константином Ивановичем Кильдишевым, г. Ставрополь) позволяло постоянно пополнять профессиональный багаж и держать себя в соответствующем тонусе. Не следует забывать и первых моих академических учителей из г. Киева — профессора Юрия Платоновича Шупика и к. м. н. Олега Владимировича Филипчука (ныне профессора, главного судебно-медицинского эксперта Украины). Всем этим людям я искренне благодарен за свое становление как эксперта!

Такая, на первый взгляд, «разбросанность», по моему глубочайшему убеждению, не только не вредит делу, но помогает увидеть экспертную проблему в целом, не дробя ее на мозаику фрагментов.

Мои пространные рассуждения, конечно, влияют на чистоту жанра, но, надеюсь, помогают читателю ориентироваться в специфических, не всем понятных вопросах нашей профессии…

Исследование ватника Хунарикова (заключение эксперта № 63 от 31.07.90–09.08.90), как и предполагалось, дало дополнительную информацию, существенно приблизившую следствие к конечному результату. На наружной поверхности левой полы имелось 53 входных дробовых отверстия (из них 49 сквозных), занимающих участок размером 43 × 25 см. Наибольшее скопление повреждений локализовалось чуть правее прорезного кармана ватника — центральная часть снопа дроби. На задневнутренней поверхности левого рукава (у локтевого сгиба) на участке размером 26 × 14 см располагалось 19 огнестрельных дробовых повреждений (как известно из экспертизы трупа, только три дробины повредили мягкие ткани руки). Этот факт служил дополнительным подтверждением наших выводов о положении левой руки потерпевшего в момент ранения. Зато на правой поле ватника, на его внутренней поверхности, имелось 17 входных огнестрельных отверстий (на площади 13 × 37 см), из которых 4 оказались сквозными; остальная дробь застряла под наружным слоем ткани и в толстой прокладке из ватина. Таким образом, было установлено, что в момент ранения ватник на Хунарикове был расстегнут и правая его пола отведена от тела, ведь правая рука потерпевшего, по логике вещей, находилась на спусковом крючке ружья.

С учетом экспертизы трупа и одежды было детализировано и уточнено положение тела потерпевшего к дульному срезу оружия (левым боком, под углом 45–55 градусов) и направление траектории выстрела (практически горизонтальное по отношению к вертикальной оси тела).

При использовании контактно-диффузионного исследования (с применением контактограмм и специальных реактивов) по краям входных отверстий была выявлена металлизация свинцом в виде тонких неравномерных «поясков обтирания» бледного красновато-фиолетового цвета. Остальной фон ткани ватника был свободен от свинцовых частиц.

А главное — мы теперь имели площадь повреждения осыпью дроби (примерно 82 × 76 см), которая с определенным допуском максимально приближалась к реальной окружности рассеянного дробового снаряда и позволяла экспериментальным путем определить дистанцию выстрела. С этой целью из ружья Сангинова патронами той же серии были произведены отстрелы по мишеням с различных расстояний. Мишени были не плоскостными, а объемно смоделированы на манекене в состоянии, наиболее приближенном к тому, в котором ватник находился на Хунарикове. При сравнительном исследовании (сопоставлении) ватника и мишеней максимально сходная картина по площади и характеру рассеивания наблюдалась при выстреле с дистанции 25 метров, что не противоречило следственным данным.

Хотя версия Сангинова о случайном выстреле при попытке поднять упавшее с земли ружье была явно несостоятельна (в таком случае направление раневого канала в теле потерпевшего имело бы не горизонтальное направление, что установила экспертиза трупа, а выраженный угол наклона снизу вверх), дотошный Александр Большаевич не удовлетворился этим и решил провести следственный эксперимент. В чистом поле, то бишь на реальном месте происшествия — стоянке Хунарикова, используя статиста и самого Сангинова, с помощью двух специалистов, «вооруженных» геодезическими приборами — теодолитами, Бадаев отследил траектории выстрелов при двух вариантах: по версии Сангинова и при прицельном выстреле в Хунарикова. Этим самым он еще более усилил доказательную базу обвинения. Он полностью исключил шанс отправить дело на дополнительное расследование и подтвердил древнюю латинскую поговорку — «Non numeranda, sed ponderanda argumenta» — «доказательства ценятся по качеству, а не количеству».

Я далек от мысли, что расследование убийства, о котором я рассказал в этом очерке, войдет в анналы следственной практики. Мне оно запомнилось четкой связкой следователь — судебно-медицинский эксперт, продуманностью и целесообразностью следственных действий, где каждый пункт обвинения подкреплялся не только свидетельскими показаниями или работой розыскников, но и объективными экспертными исследованиями. Даже сейчас, спустя много лет, помню, что работать с Александром Большаевичем Бадаевым было интересно и приятно.

Раскопки в хуторе Ажинов

Эксгумация, описанная в этом очерке, хотя и не связана с расследованием уголовного дела, но стоит на особом месте в моей профессиональной биографии. Участие в ней знаменательно для меня по многим причинам.

Речь идет о раскопках останков воинов 110-й Отдельной Калмыцкой кавалерийской дивизии (ОККД) в хуторе Ажинов Багаевского района Ростовской области в конце сентября — начале октября 1991 года.

Кто-то из писателей-фронтовиков в одном из интервью сказал, что Великая Отечественная война не может считаться оконченной, пока прах последнего советского солдата не найдет своего успокоения, то есть не будет погребен с соблюдением всех воинских почестей.

В нашей стране этот вопрос, к сожалению, был актуален в то время (да и сейчас не меньше), как нигде в цивилизованном мире. Я и сам по молодости считал национальным позором то обстоятельство, что истлевающие останки погибших воинов прошлой войны и по сей день лежат по лесам, болотам и степям, там, где их застала смерть.

Но постепенно мой максимализм был несколько смягчен; достаточно вспомнить первые два года войны, когда в немецкое окружение попадали не только отдельные дивизии, но и целые армии. Говорить о захоронении погибших при таких экстремальных условиях просто некорректно. Кстати, после перелома в ходе Великой Отечественной войны, когда наши войска погнали фашистов на запад, похоронные команды работали четко и со своими функциями справлялись, о чем мы находим подтверждение у военных историков.

Тем не менее проблема остается, и хотя она постепенно решается, но слишком уж медленно.

В стране существует множество самодеятельных и организованных под вывесками самых различных ведомств поисковых групп, отрядов и клубов, куда входят люди различных возрастов и профессий; самое отрадное, что в них немало молодежи. Эти поисковики-энтузиасты заслуживают самых хороших слов за то доброе дело, которое они делают практически за свои деньги и в свое личное время, используя отпуска для полевых изысканий. Они ведут настоящую патриотическую работу по увековечению памяти тех, кто погиб, защищая нашу Родину.

Но есть и определенные минусы в их деятельности, которые ни в коей мере не снижают общего пафоса этого движения. Просто, не являясь в полном смысле профессионалами, не владея научной методикой раскопок и консервации находок, они в ходе поисковых работ утрачивают много ценного материала (вещевых находок, документов, превратившихся за долгие годы в труху), не анализируют причину смерти погибших (или делают это на глазок), не имеют возможности систематизировать скелеты при их массовом обнаружении. Я сам видел кадры хроники, где были показаны ящики, набитые черепами и костями, а голос диктора за кадром, комментировавшего видеосюжет, на котором один из поисковиков держал в руках бедренную кость человека, с маниакальным упорством называл эту кость берцовой. Казалось бы, мелочь, не имеющая существенного значения, но неприятный осадок от подобного дилетантства в душе остается.

Но, повторяю, эти огрехи не умаляют ни на йоту тот позитивный заряд, заложенный в идею, которую они осуществляют на практике, а не на словах. По сути, они единственные, кто хоть что-то делает в этом направлении.

Не хочется, но придется сказать несколько слов и об их антиподах, так называемых «черных копателях» — «энтузиастах» другого рода. Эти алчно рыщут по местам былых сражений в поисках сохранившихся снарядов, оружия, предметов амуниции, орденов, медалей, немецких крестов. Найденное они приводят в состояние пригодности и продают на нелегальном рынке, где все имеет свою твердую цену. Оружие и взрывчатка от снарядов нередко уходят в руки преступных группировок. Советские ордена, медали и другая символика пользуются большой популярностью у иностранных туристов. Определение этим людям существует со времени оно — мародеры! Воистину, — «all fore the sale» (англ.) — «все на продажу»!

За всю послевоенную историю СССР к раскопкам останков павших лишь дважды привлекались специалисты-археологи, которые по полной научной методике отрабатывали места захоронений. Первый случай — раскопки в трагически известном селе Куропаты в Белоруссии, где в полном объеме были изучены обстоятельства уничтожения жителей целого населенного пункта. Второй (правда, не в таких масштабах) — раскопки калмыцких археологов в хуторе Ажинов.

Конечно, не вызывает сомнений, что такой способ поисковых работ наиболее оптимален с точки зрения полного и объективного получения информации об исследуемых объектах, но он требует значительных финансовых вложений. Государству дешевле и сподручней, если то же самое (пусть и на уровень ниже) будут делать почти даром энтузиасты-бессребреники. Но это не упрек в скаредности. Разумеется, нецелесообразно при масштабных раскопках, подобных тем, что проводятся в районе поселка Хулхута, использовать ажиновский метод; слишком велики материальные затраты. Но при локальных поисковых работах ажиновский вариант, на мой взгляд, предпочтительней.

Но сначала вкратце о самой 110-й ОККД и о причинах раскопок. Боевой путь дивизии подробно описан в книге «В годы суровых испытаний», изданной группой авторов в Калмыцком книжном издательстве в 1976 году. Желающих детально ознакомиться с историей 110-й кавдивизии я отсылаю именно к этой книге.

С первых дней войны каждые союзная и автономная республика, край и область по решению Государственного Комитета Обороны формировали на своих территориях дивизии, бригады, отдельные полки, части и подразделения специального назначения, тыловые военные базы и склады. Некоторые соединения и части полностью укомплектовывались за счет населения республик Кавказа, Средней Азии, Прибалтики.

В ноябре 1941 года по инициативе генерал-инспектора кавалерии Красной Армии генерал-полковника О. И. Городовикова ГКО издал постановление о создании в Калмыцкой АССР двух кавалерийских дивизий.

На основании приказа командующего Северо-Кавказским военным округом от 25 ноября 1941 года Калмыцкий обком ВКП (б) и Совнарком Калмыцкой АССР постановлениями от 26 ноября и 2 декабря 1941 года определили основные организационные и хозяйственно-технические мероприятия по формированию 110-й и 111-й калмыцких кавалерийских дивизий.

Одним из моментов этих мероприятий явилось укомплектование рядового состава путем мобилизации военнообязанных в возрасте от 18 до 40 лет и приема добровольцев этих возрастов.

Продовольствие, фураж, обмундирование и снаряжение обеспечивались за счет средств колхозов и совхозов, сдаваемых сверх государственных планов.

Совнаркомом КАССР была утверждена смета расходов на обмундирование и содержание кавалерийских дивизий за счет народных средств в сумме 16 190 600 рублей.

Командармом 110-й ОККД был назначен полковник В. П. Панин (комиссар С. Ф. Заярный). В марте 1942 года двухполковый состав 111-й кавдивизии был расформирован решением Ставки; часть личного состава, лошадей и вооружения пошла на пополнение 110-й кавдивизии.

Таким образом, 110-я Отдельная кавалерийская дивизия была сформирована в составе 273-го (Сарпинского), 292-го (Малодербетовского) и 311-го (Приволжского) кавалерийских полков, 110-го отдельного конно-артиллерийского дивизиона (ОКАД), 99-го артиллерийского парка, отдельного разведывательного кавалерийского эскадрона, 81-го отдельного полуэскадрона связи, 94-го медико-санитарного эскадрона, 110-го эскадрона химзащиты, 374-го дивизионного лазарета, 360-й полевой почтовой станции и других подразделений.

Численный состав дивизии достиг 4,5 тысячи сабель.

В артиллерийском дивизионе имелось три батареи: одна пушечная и две минометные (120-мм минометы).

В феврале 1942 года дивизия получила около 70 процентов штатной потребности стрелкового и личного оружия и все артиллерийско-минометное вооружение; 45-мм пушки образца 1939 года, 76-мм пушки образца 1927 года, 88-мм и 120-мм минометы.

В период с февраля по март 1942 года кавдивизия проводила полевые занятия (или учения), в ходе которых выполнялась основная цель — сплачивание подразделений в масштабе взвод, эскадрон и отработка взаимодействия между ними. В марте были осуществлены проверки соединений, входящих в состав кавдивизии.

3 мая 1942 года из округа поступил приказ о включении дивизии в ближайшее время в состав действующей армии, и 110-я кавдивизия передислоцировалась в район Зимовники — Куберле. Дивизии предстояло совершить марш протяженностью 325 километров по открытой пересеченной местности. Выдвижение к фронту, согласно приказу, началось 17 мая с прибытием в указанный район в конце мая; ежедневно дивизия продвигалась на 45–50 километров.

26 мая, завершив марш, 110-я ОККД расположилась в районе станицы Кутейниковской. Затем перед дивизией была поставлена задача — к 5 июня выйти на рубеж реки Дон между станицами Семикаракорская и Багаевская. 200-километровый марш предстояло совершить по территории, контролируемой авиацией противника, поэтому передвижение совершалось только ночью. На рассвете 5 июля дивизия вышла в назначенные районы сосредоточения: 273-й кавполк — хутор Карповка, 292-й кавполк — хутор Ажинов, 311-й кавполк — хутора Верхне-Соленый и Нижне-Соленый, 110-й отдельный конно-артиллерийский дивизион — хутор Кудинов. Штаб, политотдел и спецподразделения размещались в хуторе Верхне-Соленом. Позднее штаб и политотдел дивизии были перемещены в хутор Ажинов, ближе к переднему краю. Здесь же находился командный пункт командира дивизии, а поближе к Дону — наблюдательный и передовой пункты.

Линия обороны 110-й кавдивизии проходила в 30 километрах от основного русла Дона, на его левом берегу. Немецкие войска были сосредоточены на правобережье Дона.

Перед началом основных боев 110-я ОККД была почти полностью вооружена и экипирована. Входя в состав 51-й армии, она выполняла стратегическую задачу — не допустить продвижение вражеских войск на Кавказ и Сталинград и занимала фронт протяженностью 80 километров и глубиной 40 километров.

Из военных документов очевидно, что положение дивизии было тяжелым. Растянутый передний край обороны, большие разрывы между полками, а в полках — между эскадронами усложняли управление частями и подразделениями, затрудняли бесперебойную связь и своевременный подвоз боеприпасов. На языке военных такая оборона называется рыхлой. К тому же немцы, занимая стратегические высоты на правом берегу Дона, беспрепятственно просматривали наши позиции на глубину до 15 километров, тогда как позиция противника просматривалась всего на 400–500 метров от берега. Это обстоятельство не позволяло скрыто маневрировать силами дивизии, ведь левый берег Дона — это совершенно открытая степь.

15 июля немецкая авиация нанесла первый массированный бомбовый удар по позициям дивизии, с концентрацией на переправы, особенно в станице Багаевской, через которые отходили части войск Южного фронта. Фактически с 16 по 27 июля 1942 года 4579 бойцов-кавалеристов 110-й ОККД вели упорные и ожесточенные бои на 40-километровом участке обороны. Массовый героизм наших земляков, в том числе подвиг Эрдни Деликова, описан во многих книгах, поэтому нет нужды загромождать короткий очерк подробным описанием боев, которые день ото дня становились все кровопролитнее.

Стоит только сказать, что за 12 дней боев 110-я ОККД уничтожила 4 батальона живой силы врага (около 2000 солдат), 30 танков, 55 бронемашин, 20 орудий, 38 пулеметов, 5 самолетов.

Но и 110-я кавдивизия понесла ощутимые потери в личном составе и технике: 600 — убитыми (эти данные не могут быть признаны абсолютно достоверными, хотя и являются официальными), 700 — ранеными, 200 — пропавшими без вести, из техники осталось 12 пушек и минометов, 13 противотанковых ружей.

Наиболее тяжелые бои прошли 26 июля 1942 года в хуторе Ажинов. В ожидании сражения в Ажинов были частично подтянуты тылы дивизии, а остальные тыловые подразделения отведены за реку Маныч. В ответственный момент командир дивизии В. П. Панин, военком С. Ф. Заярный, заместитель командира В. А. Хомутников и другие находились среди бойцов, чтобы личным примером мужества повысить стойкость солдат в активной обороне.

26 июля, в 10 часов, началась танковая атака немцев на хутор, но она была отбита. 9 горящих танков остались на подступах к оборонительным рубежам. Несмотря на громадный численный перевес гитлеровцев в живой силе и технике (главным образом, в танках), оборона держалась стойко; сражались все, кто мог держать в руках оружие. Но уже к 15 часам 35 минутам колонна немецких танков в обход прорвалась в Ажинов, хотя сам бой продолжался до 17 часов.

Тяжелые гусеницы танков и колеса БТРов давили расчеты артиллерийских орудий, минометные батареи и бойцов-кавалеристов, находящихся в окопах. По данным книги «В боях за Дон», в окопах и траншеях хутора Ажинов лежит 71 боец 110-й ОККД.

Но знамена дивизии не попали в руки врага. Вместе со штабными документами их удалось вывезти из окружения. Это позволило сохранившимся полкам кавдивизии, включенным в другие части и соединения, воевать под своими знаменами на Северном Кавказе.

Память о погибших в годы Великой Отечественной войны земляках никогда не оставляла жителей республики. Уже с 1967 года (правда, нерегулярно) стали совершаться поездки и мотопоходы по местам боевой славы, в которых участвовали ветераны и молодежь. Эти поездки организовывались Советом Министров КАССР и Советом ветеранов.

Алексей Иванович Иванов

После одной из таких поездок, проходившей по местам боев 110-й ОККД в 1988 году, у журналиста и кинооператора Калмыцкого телевидения Алексея Иванова, посетившего хутор Ажинов и беседовавшего с местными жителями, появилась вполне естественная и достойная идея — увековечить память погибших воинов 110-й ОККД, похоронив их в одном месте, на котором поставить мемориал или памятную стелу. В Ажинове уже имелся памятник трем погибшим кавалеристам калмыцкой дивизии, личности которых были установлены, стоящий напротив здания сельского совета, рядом с мемориальной доской в честь хуторян-ажиновцев, сложивших головы в ту войну. Но сколько останков калмыцких бойцов лежало в ажиновской земле, и в каких местах они находились, наверняка не знал никто. Цифры, приводившиеся в различных источниках, варьировали от 71 солдата до 500.

А. Иванову удалось найти старожила, очевидца трагических событий 42-го года, Алексея Афанасьевича Колесникова, который поведал пытливому журналисту много интересного. В июле 1942 года он был 15-летним мальчишкой, но отлично запомнил многие подробности боя за Ажинов, и в особенности события 26 июля. Линия обороны советских солдат проходила рядом с домом, в котором проживала семья Колесниковых. В этом окопе располагалась пулеметная точка. Алексей Афанасьевич рассказал, что прорвавшиеся со стороны степи немецкие танки давили людей прямо в окопе и за его пределами. Когда неравный бой закончился, а улицы хутора были сплошь усеяны телами убитых, местные жители, среди которых был и сам Колесников, под присмотром немцев стали стаскивать мертвые тела и сбрасывать их на дно траншеи. Подававших признаки жизни красноармейцев фашисты добивали выстрелами в голову. Одному парню-калмыку выстрелили в затылок прямо на бруствере окопа. Немцы запретили брать у погибших документы и солдатские медальоны. Всего, по словам Алексея Афанасьевича, в окопе захоронено не менее 27 солдат-калмыков.

После войны Алексей Колесников поставил на этом месте самодельную красную звезду и обнес ее оградкой. Всю остальную жизнь Колесников стерег и оберегал святое для него погребение в надежде, что когда-нибудь придут люди — земляки погибших, чтобы по-человечески похоронить тех, прах которых лежал в этой, обильно политой кровью, земле.

Кроме того, он рассказал Алексею Иванову, что участвовал в захоронении еще одной группы погибших солдат 110-й кавдивизии (примерно 37–40 трупов), но указать точное место не смог: человеческая память — инструмент несовершенный.

Нашлось еще несколько свидетелей, рассказавших о расстрелах калмыцких солдат (по 2–3 человека), но конкретизировать места захоронений не могли: слишком много времени прошло с тех пор.

Вернувшись в Элисту, Алексей Иванов, человек настойчивый и целеустремленный, начал осуществлять свою идею. Больше года ушло на переписку с различными инстанциями: Архивом Вооруженных Сил СССР (г. Подольск, Московская область), Институтом судебной криминалистики (г. Ростов-на-Дону), Багаевским районным военкоматом. Энтузиасту-одиночке пришлось столкнуться лоб в лоб с железобетонным советским бюрократизмом. Ему вежливо отвечали, но это были либо формальные ответы, либо откровенные отписки.

Архив Вооруженных Сил любезно докладывал, что не располагает точными данными о количественном составе потерь, тем паче списочным составом погибших солдат 110-й ОККД, воевавших на участке фронта между станицами Багаевская и Семикаракорская.

Институт судебной криминалистики сообщал любопытствующему гражданину, что эксгумации трупов производятся только при возбуждении уголовных дел правоохранительными органами. Здесь был элемент лукавства: речь не шла о возбуждении уголовного дела; это вопрос общегражданского значения, и принять решение о вскрытии беспорядочных и безымянных погребений солдат, погибших в годы Великой Отечественной войны, для перезахоронения и установки памятника мог орган исполнительной власти Ростовской области.

Багаевский районный военный комиссар в ответе от 3 января 1989 года информировал, что считает «…перезахоронение воинов из братской могилы в хуторе Ажинов или эксгумацию могилы с целью поиска каких-либо сведений нецелесообразным…»

Но упорный Иванов бил в одну точку, справедливо полагая, что капля воды камень точит. В апреле 1990 года официальные власти Багаевского района Ростовской области, наконец, дали согласие на проведение раскопок безымянных братских могил в хуторе Ажинов для перезахоронения и установки мемориала.

Получив «добро», А. Иванов вышел на Республиканский Совет ветеранов войны, труда, Вооруженных сил и органов внутренних дел КАССР, председателем которого был Илья Евгеньевич Намсинов (личность в республике авторитетная), в прошлом работавший на высоких постах в советских и партийных органах. И. Е. Намсинов согласовал с Советом Министров Калмыкии детали будущего проекта. Результатом явилось решение Совмина об утверждении состава инициативной группы по созданию памятника воинам 110-й ОККД, погибшим на донской земле.

Руководителем группы был назначен Алексей Акимович Сальков, представитель Совета ветеранов республики (общее руководство проектом, координация действий с Совмином и Советом ветеранов). В составе группы были: Максим Габунович Джунгуров, член Совета ветеранов (официальные переговоры с представителями Ростовской области, сбор средств на памятник, решение оперативных вопросов), архитектор Геннадий Аслинович Джальчинов (изготовление эскиза и макета памятника), археолог Евгений Васильевич Цуцкин (составление сметы расходов на раскопки, подготовка поисковой археологической экспедиции), председатель Калмыцкого отделения Всесоюзного общества охраны памятников Лидия Батаевна Зулаева.

Идея А. Иванова постепенно теряла смутные очертания и приобретала все более определенные и четкие контуры. Совмин Калмыкии выделил денежные средства в сумме 30 тысяч рублей на изыскательные работы и строительство мемориала — деньги по тем временам немалые, но все же явно недостаточные для финансирования всего комплекса мероприятий. Кроме того, в банке был открыт специальный счет, на который поступали пожертвования от частных лиц, предприятий и общественных организаций.

А. А. Сальков и М. Г. Джунгуров побывали в хуторе Ажинов, где встречались как с представителями властей, так и с местными жителями. Было выбрано место для будущего мемориала.

В 1990 и в 1991 годах Иванов провел на Калмыцком телевидении две передачи. Первая была посвящена этапу сбора документов о местах гибели воинов 110-й ОКВД, в ней приводились свидетельские показания хуторян-ажиновцев. Во второй — с телезрителями встречались участники инициативной группы, рассказавшие о проделанной работе и ближайших планах на будущее.

Затем была выбрана строительная организация, с которой заключили договор на возведение памятника. Строители тут же приступили к работам.

В это время Е. Цуцкин, заведующий сектором археологии института общественных наук КАССР, определил состав археологической экспедиции, которой предстояло выехать на раскопки в хутор Ажинов. В состав вошли:

1. Цуцкин Е. В. — начальник экспедиции;

2. Соспинов А. Н. — заместитель начальника экспедиции, на него были возложены все административно-хозяйственные вопросы;

3. Дорджиева Г. Б. — сотрудник института, специалист по консервации вещественного материала;

4. Бедляев Ц. Б.;

5. Серебряков С. Ф.;

6. Арапов С. В.;

7. Саральдинов С. В., сотрудники института, археологи.

В состав экспедиции обязательно должен был быть включен судебно-медицинский эксперт, знакомый с основами антропологии, для решения сугубо специфических вопросов. Сначала планировалось пригласить московского именитого эксперта, но столичный спец запросил такую зубодробительную сумму в качестве гонорара, что от его услуг пришлось сразу же отказаться, иначе бюджет проекта был бы безнадежно подорван. Сейчас я думаю, что он назвал вполне нормальную цену, соответствующую реальной стоимости экспертизы. Но когда у нас платили по труду, да и собранных денег было явно маловато.

Руководители археологической экспедиции Евгений Васильевич Цуцкин (справа) и его заместитель Александр Наминович Соспинов

23 сентября 1991 года Е. Цуцкин, каким-то образом узнавший обо мне, лично приехал в Бюро судебно-медицинской экспертизы и изложил суть дела. Вопроса, соглашаться или нет, у меня не возникало. Не очень люблю (вернее, очень не люблю) напыщенность и дешевую патетику, но мне — уроженцу республики — это предложение показалось почетным и ответственным (делом чести, если выражаться высоким штилем). Не говорю уже о чисто профессиональном интересе.

Но необходимо было утрясти кое-какие формальности. Иван Максимович Кирюхин не возражал против поездки, но отправить меня в командировку за пределы республики, к тому же по делу, формально не связанному с моими прямыми обязанностями, не имел права. Тогда Цуцкин составил письмо на имя министра здравоохранения Калмыкии А. Б. Эрендженова с просьбой откомандировать судебно-медицинского эксперта Республиканского Бюро СМЭ Гринькова И. Н. для участия в археологической экспедиции в Ростовской области. Александр Бульчаевич, как мне показалось, был слегка польщен тем обстоятельством, что врача из возглавляемого им министерства приглашают для участия в столь общественно значимом мероприятии, и тут же подписал приказ о моей командировке с 28 сентября по 4 октября.

Моя работа в последующем состояла из двух этапов. С 28 сентября по 4 октября (период командировки) я отрабатывал «материал» в «полевых» условиях, непосредственно в хуторе Ажинов. Те объекты, которые требовали более тщательного исследования в лаборатории, были отобраны, промаркированы, упакованы и доставлены в Элисту. Две недели (по вечерам и в выходные дни) я микроскопировал костные останки, реконструировал раздробленные и раздавленные черепа, проводил векторно-графический анализ, фотографировал наиболее информативные следы травм (в частности, пулевые отверстия), после чего сел за распечатку отчета, который занял более 25 машинописных листов. Забегая вперед, должен сказать, что, когда работа была завершена, отчет с фотографиями, схемами и промаркированные костные останки, уложенные в ящики и картонные коробки, были переданы по описи Евгению Цуцкину…

Когда 27 сентября 1991 года на экспедиционном «уазике» я прибыл в Ажинов (350 километров от Элисты), раскопки уже шли полным ходом. Окоп, располагавшийся неподалеку от дома А. Колесникова, был разрыт почти на всю глубину; на дне его проступали человеческие скелеты и детали амуниции (металлические и кожаные предметы), с которых археологи осторожно, слой за слоем, сантиметр за сантиметром, с помощью кисточек и других специальных инструментов снимали напластования грунта, стараясь не повредить любую мелочь, будь то костные останки или вещевые находки, сохраняя топографию (расположение) обнаруженных объектов. Каждый этап фиксировался графически на схемах и рисунках, снимался на фото. Буквальное следование канонической археологической методике позволяло не только максимально выявить и сохранить материал, но при известных условиях попытаться восстановить событийный ряд захоронения.

Стояла пора чудесного «бабьего» лета, когда солнце ощутимо припекало, в неподвижном, как бы расплавленном воздухе серебристо поблескивали тонкие нити паутины. Молодые ребята-археологи Сергей Серебряков, Церен Бедляев, Сергей Арапов и Санал Саральдинов по причине жары работали с обнаженными торсами или в майках; Галина Дорджиева, напротив, оберегая лицо от солнца, плотно обмотала его платком, оставив лишь прорези для глаз. Евгений Цуцкин, со своей роскошной бородой и гривой спутанных волос напоминавший то ли православного батюшку в мирском одеянии, то ли хиппующего Аллена Гинзберга, зорко наблюдал за процессом раскопок, внося по ходу необходимые коррективы. Здесь же находился вездесущий Алексей Иванов с видеокамерой в руках, снимавший хронику для истории. Но он не чурался и «черной» работы, лично принимал участие в зачистке окопа. За ним как тень следовал его помощник и фотограф Иван Хоречко. Всю эту живописную группу плотно окружала толпа ажиновских мальчишек, сбежавшихся, казалось, со всего хутора. Это были самые заинтересованные и благодарные зрители.

Поисковая группа на дне расчищенного окопа

Но эти же зрители и создавали дополнительные хлопоты по сбережению находок; каждый норовил оставить себе на память что-нибудь из «трофеев», находящихся в траншее (все, кто был мальчишками, прекрасно понимают мотивы этих ребят). Хитроумный Цуцкин нашел выход из положения. С помощью директора школы он провел торжественно обставленную встречу со школьниками, перед которыми выступили все члены группы, объяснили ребятам цель и задачи раскопок, рассказали об истории дивизии, защищавшей их хутор от захватчиков, о самом бое, показали наиболее ценные находки. Напоследок Цуцкин лично провел каждого ученика по дну окопа (осторожно, дабы не повредить скелеты и различные предметы). Таким образом, было «убито два зайца»: прекратилось мелкое незлонамеренное «мародерство», а ребята превратились в самых бдительных охранников; удалось совместить воспитательно-патриотический элемент работы (как ни пытаешься, а избежать известных штампов не удается) с удовлетворением обыкновенного детского любопытства.

Раскопки находились на такой стадии, что со следующего дня предстояло поэтапное извлечение останков из окопа. Следовательно, назавтра я мог приступать к своей части исследования. К концу рабочего дня окоп герметично укрывался полиэтиленовой пленкой на случай неожиданного дождя и от посягательств собак и кошек, а в начальном периоде — и от «набегов» юных хуторян.

У здания сельсовета строители уже закончили заливку фундамента мемориала и сооружение нижних ступеней постамента; были готовы и бетонные ямы, в которые по проекту должна быть установлена стела.

Меня поселили в жилом домике, где были размещены члены экспедиции, в комнату с Е. Цуцкиным и А. Ивановым. Включать телевизор не было никакого резона. Как правило, программы не отличались разнообразием; расхристанные ведущие, кривляясь и гримасничая, что по новой эстетике ТВ якобы выражало высшую степень раскрепощенности и «продвинутости», бойко тараторили на чудовищном «новорусском» слогане, от чего хотелось тихо заплакать, пойти в церковь и поставить скорбную свечку за упокой души когда-то Великого и Могучего…

Во многом благодаря этой проповедуемой «эстетике» речь современной молодежи превратилась в нечто монотонно-убогое, густо перемежаемое «бля» и «блин». Оторванные от хороших книг, воспитанные на видеопродукции весьма сомнительного качества, образчиках «нового телевидения» и жаргоне подворотен, эти бедные ребята при потугах связно выразить словами какую-нибудь элементарную мысль внушают искреннюю жалость.

Гораздо интереснее было слушать своих собеседников, людей интеллектуальных и по-настоящему культурных. У Иванова, хотя он и пытался казаться сдержанным, спокойным и даже ироничным, глаза горели под стеклами очков: его мечта претворялась в жизнь. Цуцкин рассказывал о раскопках скифских и сарматских курганов. У меня самого в загашнике тоже имелась случайная эпизодическая «археологическая» история.

Однажды, дежуря в составе оперативно-следственной группы, мы получили сигнал, что на вершине холма за зданием детской республиканской больницы «юные красные следопыты» обнаружили выступающий из земли череп. Тут же следователь прокуратуры, эксперт-криминалист МВД, судебный медик и оперативный работник выехали на место обнаружения потенциального трупа. Время было ночное, и когда мы прибыли на место, то увидели следующую картину: при свете фар от двух автомашин «мелкачи» — то есть привлеченные за мелкое хулиганство — из КПЗ (ныне это почтенное заведение именуется ИВС — изолятор временного содержания) с необъяснимым рвением вгрызались лопатами в твердую землю, круша при этом ребра скелета и находящуюся рядом керамическую посуду, а прокурор города Юрий Бирюков костерил их страшными словами за излишнее усердие.

Представленные на экспертизу кости были очень сухие, шероховатые и ломкие, с наличием множественных мелких и более глубоких продольных трещин, достигающих костномозгового канала. Швы свода черепа не были заращены, так что кости головы легко отделялись по ходу швов от длительного нахождения в земле. Состояние костей давало основание думать об их древнем происхождении. Лицевой скелет был разрушен, так же как и ребра, некоторые позвонки и кости таза, на отдельных костях конечностей имелись свежие линейные разрубы — результат действия лопат в похмельных руках «мелкачей». Скелет принадлежал хрупкому молодому мужчине 18–25 лет, ростом 161–163 см. Вопрос о его расовой принадлежности «повис в воздухе». Прижизненных повреждений, которые могли быть причиной смерти, выявлено не было. В пользу древнего характера захоронения свидельствовали черепки от посуды, кости ритуального жертвенного животного — барана — в полном комплекте и костяная пластинка от колчана для стрел. После относительно успешных попыток восстановить посуду удалось выяснить, что это были два кувшина, в одном из которых мог находиться какой-то напиток (вода, вино, молоко), в другом — баранья похлебка (среди осколков керамики торчала высохшая обрубленная баранья кость).

Заинтересованный необычной находкой, я попросил свою лаборантку Веру Торикову отнести на консультацию к археологам керамический хлам. Те пришли в ужас: раздолбленная утварь оказалась, по их предварительным прогнозам, частью погребального комплекса VIII–IX веков н. э., относящегося к хазарскому периоду. Было от чего прийти в отчаянье: сам могильник оказался настолько разрушенным, что стал не пригодным для исследования («Какие вандалы сделали это?!» — вопрошали бедные археологи), а жалкие остатки посуды не представляли теперь никакого научного интереса. Огорчение усиливалось тем, что захоронение находилось буквально под носом, не надо было ехать к черту на кулички. Кстати, материалы консультации были подписаны зав. сектором археологии Евгением Цуцкиным, так что наше заочное знакомство с ним состоялось за 8 лет до ажиновских раскопок…

Наутро, позавтракав в столовой (надо отметить, что сельсовет организовал нам отличные бытовые условия), мы немедленно приступили к работе. Окоп длиной около 15 метров, шириной не менее 2 метров (он был расширен для удобства работы археологов) и глубиной примерно на уровне груди взрослого человека, в одном из концов имел пологий скат для спуска членов экспедиции. На дне его лежали 14 человеческих скелетов в самых разнообразных позах, в основном — лицом вниз. Большинство из них при жизни были невысокими, коренастыми, со слегка кривоватыми ногами — классические всадники-степняки. Оружия при них никакого не было. Лишь один скелет в восточной части окопа находился лицом вверх, и рядом с ним лежал карабин, металлические части которого были обильно покрыты буровато-рыжим налетом коррозии. Среди останков археологи находили и осторожно извлекали саперные лопатки, фляжки, истлевшие ремни, подсумки с проржавевшими патронами к карабинам, котелки, противогазы с противогазными коробками, устанавливая принадлежность каждого предмета к определенному скелету. Все это заносилось в специальный дневник экспедиции, пронумеровывалось, фотографировалось и помещалось в специальные упаковки.

Среди находок были и бытовые вещи: мыльница, огрызки карандашей, которыми бойцы писали письма родным, индивидуальные пакеты, свернутые газеты и записные книжки, что представляло особую ценность. Но под действием времени и влажного грунта бумага фактически превратилась в труху, к ней нельзя было прикасаться (50 лет в земле — срок немалый). У одного из погибших солдат был обнаружен бумажник, в котором находились документы, но в таком же плачевном состоянии, да еще склеенные в плотный пресс; при малейшей попытке отделить листок бумаги он, быстро подсыхая на воздухе, начинал давать трещины и рассыпался на глазах.

Ни у одного из погибших не оказалось солдатского медальона. Это аналог солдатской книжки, но более приспособленный к боевым условиям. Медальон представлял собой пластиковую герметически закрытую патронную гильзу, внутри которой находилась бумага с текстом, написанным обычным карандашом (практика показала, что записывать чернилами гораздо хуже: буквы под воздействием попавшей влаги расплывались, и прочесть что-либо потом было невозможно). Текст содержал полные сведения о бойце: анкетные данные, время и место призыва, номер боевой части и тому подобное. Отсутствие солдатских медальонов объяснялось тем, что окончательное укомплектование всеми положенными атрибутами 110-я ОККД получила не более чем за 2 недели до начала боев.

Это сильно осложняло вопрос с отождествлением конкретных личностей. Теперь вся надежда была на Галину Балзыровну Дорджиеву — специалиста по консервации вещественного материала, в том числе и такого нестойкого, как бумага. Была договоренность с лабораторией судебных экспертиз г. Ставрополя для тщательного прочтения предоставленных документов. Но, заваленные экспертизами по уголовным делам (а, может быть, по иным более прозаическим и меркантильным причинам, связанным с оплатой дополнительной работы), ставропольчане не провели исследование ажиновских документов, обнаруженных при раскопках. Поэтому, как ни горько об этом говорить, ни у одного из 14 солдат так и не были установлены фамилия, имя и отчество. Они остались безымянными.

Общее положение скелетов на дне окопа, их характерные позы, отсутствие оружия, характер некоторых повреждений давали основание думать, что в данном случае имело место хаотичное захоронение погибших, а не их гибель в результате активной обороны непосредственно в окопе.

Еще до выезда на раскопки мы договорились с Евгением Цуцкиным, что судебно-медицинскую экспертизу я буду проводить не в усеченном варианте (выявление повреждений, установление причин смерти, определение механизма и условий образования повреждений на костях), но с полным определением расовой принадлежности (среди бойцов 110-й кавдивизии были и славяне — жители республики), возраста (по степени заращения швов черепа и состоянию зубочелюстного аппарата) и пола (а вдруг там окажется женщина — мединструктор или просто жительница хутора).

Рабочий момент раскопок

Уже начало работы начало приносить результаты. Скелет № 1, лежавший у покатого конца окопа, принадлежал молодому человеку 20–25 лет, с убедительно выраженными признаками монголоидной расы. Каких-либо повреждений на костях не имелось, за исключением типичного входного огнестрельного пулевого повреждения в задней части черепа. При выходе пуля частично разрушила кости лица. Размеры и форма входного отверстия свидетельствовали о том, что выстрел был произведен из пистолета, причем пуля вошла в голову боком (входное отверстие имело форму продольного сечения пули). Это сходилось со многими свидетельскими показаниями, из которых вытекало, что один молодой солдат-калмык, видимо, контуженный и брошенный в окоп с остальными, пришел в себя и начал выбираться на бруствер, где и стоял некоторое время, оглушенный и окровавленный, пока подошедшие немецкие солдаты не выстрелили ему в затылок и не столкнули в окоп.

Общий итог экспертной работы выглядел так.

Из 14 обнаруженных скелетов все оказались мужчинами в возрасте от 18 до 40–50 лет (но последних было всего двое). Основные возрастные группы составляли 20–25 лет и 25–30 лет (то есть люди призывного возраста).

По расовым признакам они распределились следующим образом: монголоидов — девять (9) (по предвоенной переписи населения в Калмыкии проживали в основном калмыки и славяне, то есть русские и украинцы; представителей других национальностей было крайне мало, особенно в районах, где формировалась 110-я ОККД, поэтому наиболее вероятным было предположение, что 9 монголоидов являлись именно калмыками); европеоидов — двое (2); у одного (1) были выявлены смешанные расовые признаки — монголоидные и европеоидные без преобладания каких-то определенных (это был, скорее всего, метис, или, как говорят в Калмыкии, — балдыр); у двух (2) расу определить не представилось возможным из-за массивного разрушения костей лицевого скелета. Дело в том, что расовые признаки наиболее четко и достоверно выражены на лицевых костях. Это, прежде всего, строение верхнечелюстной и скуловых костей, форма и тип глазниц, профилировка лица, а также некоторые другие особенности.

В четырех (4) случаях причина смерти не была установлена. Это совсем не означает, что бойцы умерли ненасильственной смертью. Огнестрельные снаряды (пули или осколки) могли повредить крупные кровеносные сосуды или брюшную полость, не задев при этом кости скелета и не оставив, таким образом, следов на костной ткани.

В четырех (4) случаях причиной смерти явились огнестрельные ранения в голову, в том числе в двух — пулевые.

В остальных шести (6) случаях имелась грубая (тупая, как говорят в судебной медицине) травма головы с массивным повреждением костей черепа. Механизм этих черепно-мозговых травм был различен: от сдавления головы (компрессия) и переезда через голову и шейный отдел позвоночника колесом транспортного средства (возможно, колесом бронетранспортера) до мощных ударов в лицо твердыми тупыми предметами с ограниченной травмирующей поверхностью, какими могли быть приклады автоматов или иного оружия.

На некоторых моментах мне хотелось бы остановиться подробнее. Дабы не утомлять читателя скучным и малопонятным описанием с применением анатомических терминов, перечислением морфологических признаков огнестрельных повреждений и переломов, постараюсь вкратце изложить суть.

Кроме скелета № 1, очень информативным оказался скелет № 7, принадлежавший монголоиду в возрасте 20–25 лет. Череп находился в сильно проржавевшей каске, сдвинутой на левую сторону головы. На самой каске повреждений не имелось. На темени, затылке и висках хорошо сохранились короткие, прямые, темные и густые (типично калмыцкие) волосы, прокрашенные бурой ржавчиной. При первичном осмотре черепа появилось подозрение на наличие огнестрельного ранения в голову. И действительно, при осторожном просеивании земли из полости черепа и каски в голове была обнаружена свинцовая пуля, сплющенная с боков, имеющая коническую форму и размеры 17 мм (длина) и толщину у основания (или донышка) — 11,5 мм. Пуля после замеров и фотографирования была передана археологам для назначения баллистической экспертизы. Входное отверстие располагалось в правой височной кости. Выходное отверстие с противоположной стороны не сформировалось из-за сдвинутой налево каски, плотно прилегающей к голове. Из-за этой фиксации каской с внутренней поверхности черепа, там, где должно быть сквозное выходное отверстие от пули, образовался лишь оскольчатый перелом левой височной кости. Выстрел был произведен справа налево строго в горизонтальном направлении.

Скелет № 8. Боец монголоидной расы в возрасте 25–30 лет. Комбинированная травма: огнестрельное пулевое сквозное ранение в грудную клетку с характерным входным отверстием в верхней части правой лопатки (выходное отверстие на костях не отобразилось — пуля, по всей видимости, прошла через мягкие ткани межреберных промежутков) + черепно-мозговая травма с повреждением костей лица и свода черепа — два так называемых «паутинообразных» перелома, расположенных симметрично на боковых поверхностях черепа. Такой вариант возможен только при боковом сдавлении головы, когда потерпевший лежал на твердом грунте левой половиной головы, а с противоположной стороны на его череп оказывалось сильное давление (компрессионный механизм).

Скелет № 12, относящийся к лицу монголоидной расы в возрасте 18–25 лет. Грубых повреждений костей этого скелета не было выявлено, поэтому установить причину смерти не представилось возможным; лишь в предположительной форме я заключил, что смерть, вероятнее всего, наступила от пулевого или осколочного ранения в шею, живот или другие отделы тела, не сопровождавшегося травмой костей. Но на правой скуловой кости (в области правой щеки погибшего) имелось линейное рубленое повреждение, постепенно углубляющееся в костную ткань на 18 мм в направлении сверху вниз. Орудие, причинившее это повреждение (разруб кости), имело острую кромку; это могли быть палаш, сабля, рабочая часть саперной лопатки. Конечно, от этого разруба на лице солдат не погиб, но данный факт подтверждает ожесточенный характер боя, когда противники бились фактически врукопашную.

Скелет № 14. Мужчина монголоидной расы в возрасте 18–25 лет. На остистых отростках шейного и грудного отделов позвоночника (начиная с 4-го шейного и заканчивая 4-м грудным позвонком) имелись поперечные переломы, морфологические признаки которых указывали на то, что травмирующий предмет действовал в направлении сзади наперед и справа налево (при условии вертикального положения тела погибшего). Тела 4–7-го шейных и 1-го грудного позвонков были фрагментированы (то есть раздавлены на мелкие части). На левой половине грудной клетки были выявлены сгибательные конструкционные переломы 2–4-го ребер, образовавшиеся не в месте воздействия травмирующего предмета, а на удалении от него в результате общей деформации ребер в месте их наибольшего сгибания. Череп представлял собой разделенные по ходу швов кости. На лице имелся перелом, который в судебной медицине имеет название ФОР-2 (такой перелом образуется от сильного удара тупым предметом в хрящевую часть носа). Анализ всей совокупности выявленных повреждений позволял с полной определенностью говорить о том, что боец лежал на твердом грунте лицом вниз, когда через его шею и верхнюю часть груди в направлении справа налево переехало колесо тяжелого транспортного средства, вероятнее всего, БТРа. При этом была задета и голова. Кроме этого, имел место сильный удар в лицо, скорее всего, до получения смертельной травмы.

Возможно, это натуралистическое описание вызовет у кого-то неприятные ощущения, но такова профессия. Нам важно было разобраться с каждым погибшим, а не просто сложить кости в ящик.

29 октября 1991 года Алексей Иванов записал на Калмыцком телевидении (эфир состоялся 4 ноября 1991 г.) третью передачу из цикла «Увековечить память», в которой принимали участие почти все члены археологической экспедиции. После просмотра я сделал вывод, что она удачна как с познавательной, так и с чисто зрелищной точек зрения. Выступления участников раскопок гармонично чередовались с «живыми» кадрами, заснятыми в Ажинове непосредственно во время проведения археологических работ, и с не выглядевшими явно «постановочными» интервью свидетелей событий во главе с основным «хранителем» Алексеем Колесниковым. Надо отдать должное Иванову, нашедшему органичную форму подачи материала, когда «говорящие головы» не доминировали над структурной тканью передачи; работа археологов была показана с этапа определения места будущих раскопок до момента тонкой доводки, с демонстрацией обнаруженного вещественного материала, будь то простреленные черепа, пули, бумажник с документами и многое другое…

Эпилог

В 1992 году прекратилось финансирование строительства мемориала, иссяк источник денежной подпитки проекта.

Весь 1994 год ушел на переговоры и поиски средств для завершения начатых работ. Наконец необходимая сумма была изыскана, памятник изготовлен, и к годовщине боев за Ажинов (июль 1995 года) все было готово для проведения торжественного перезахоронения и установки мемориала: утверждены составы делегаций от Калмыкии и Ростовской области, определен порядок мероприятия и решены организационные вопросы, подготовлены речи, соответствующие торжественности момента, начищены сапоги и надраены до блеска боевые ордена и медали ветеранов, но… в последний момент произошло то, что происходило и происходит в нашей стране ежедневно и ежечасно, — как-то: конфуз с приземлением Бориса Ельцина в Рейкьявике, «Краснодарский край» в предвыборной речи генерала Лебедя, баллотировавшегося на пост губернатора Красноярского края, «зомбирование» в Киеве «известного писателя» и кандидата в Президенты России Ивана Рыбкина и многое другое.

Все вдруг спохватились… а кого же хоронить, а куда же девались кости? Официальные лица, комиссии, подкомиссии, почетные представители, члены делегаций оказались в состоянии легкой прострации и полнейшего душевного смятения. Когда пропадает аппетит, наступают нарушения сна и другие функциональные расстройства, крайняя нервозность, и возникает справедливое желание найти «стрелочника». В России любое событие приобретает или форму трагедии, или оттенок анекдота. Таков наш удел.

Потом кто-то вспомнил, что костные останки погибших воинов с конца 1991-го лежат в подсобках сектора археологии и терпеливо дожидаются своего часа.

Но эта мелкая нестыковка не смогла омрачить торжества. Теперь на Ажиновской земле стоит памятник 17 бойцам 110-й отдельной калмыцкой кавалерийской дивизии (трем известным и четырнадцати безымянным)…

P. S. Археологическая группа под руководством Евгения Цуцкина сейчас находится, если можно так выразиться, в положении полной боевой готовности. В любой момент они готовы выехать в Ажинов для продолжения работы, ведь там до сих пор не обнаружены и не перезахоронены многие наши земляки-солдаты. Перелопатить весь хутор, разумеется, невозможно, но имеются достаточно достоверные сведения еще об одном массовом захоронении, где могут оказаться от 20 до 30 погибших, не считая мелких одиночных могил.

Археологическая экспедиция провела настоящее научное исследование, грамотное и квалифицированное, которое не идет ни в какое сравнение с работой астраханской поисковой группы, производящей в районе Хулхуты раскопки погибших бойцов 52-й армии. Эти ребята, действующие от Астраханского департамента по делам молодежи, с привлечением поисковиков из Калмыкии, бесспорно, молодцы. Им удается находить и солдатские медальоны, по которым устанавливают личности воинов, и многое другое. Но элементарный общий подход, крайне низкая сортировка останков (вспомните картину известного художника Верещагина «Апофеоз войны»), отсутствие анализа повреждений и причин гибели позволяют мне утверждать, что элистинско-ажиновский вариант в своем роде уникален. Говорю об этом объективно, а вовсе не потому, что сам был участником этой экспедиции (на моем месте мог оказаться любой другой).

Глубоко убежден в том, что, когда все мы без исключения начнем работать в стиле «профи», а не по известному принципу «тяп-ляп», вот тогда и наступят в нашей стране позитивные перемены, которых все ждут.

Уголовное дело № 3222010/3222013

Целый ряд эксгумаций трупов происходит не вследствие того, что первичное исследование тел умерших не производилось (как в случаях с убийствами Мыркакова и Хунарикова, описанных в предыдущих двух очерках), а по другим причинам: например, по вновь открывшимся обстоятельствам, не известным следствию на первых этапах, или по причине ошибки эксперта, производившего первичную экспертизу, что, к сожалению, тоже иногда бывает. Не всякая ошибка является результатом злонамеренного умысла, иногда она обусловлена крайней сложностью случая или искренним заблуждением, поэтому не будем излишне строги к своим коллегам (да и к себе самим, так как почти каждому из нас тоже доводилось допускать ошибки, хотя ошибка ошибке — рознь).

Рассказ пойдет о расследовании довольно сложного дела (убийства), когда при минимальном количестве следственных данных путем серии экспертных исследований удалось изобличить преступников и восстановить, хотя бы частично, картину преступления. В этом нет ничего исключительного; ведь по целой категории уголовных дел основным, а иногда и единственным доказательством является судебно-медицинская экспертиза. Поэтому толковые следователи всегда пытаются найти нормальный деловой контакт с экспертами, а про бестолковых и говорить не стоит.

14 мая 1993 года в пруду балки «Аргамджа» (бывший совхоз «Родина») Целинного района был обнаружен труп неизвестного мужчины, плававший на мелководье в уже хорошо прогретой солнцем воде. Помощник прокурора Целинного района Василий Ильжиринов и заместитель начальника Целинного РОВД по криминальной милиции майор Юрий Огурцов, раздевшись до трусов, самолично залезли в воду (а говорят, что атрибутами начальников являются исключительно наличие кабинета, телефона, автомобиля, секретарши и прерогатива отдавать приказы подчиненным, самому при этом ничего не делая) и, подведя под тело мешковину, вытащили его на берег. Моцион мог оказаться из разряда приятных (теплая вода ласкала кожу), если бы не резко выраженные гнилостные изменения трупа и ни с чем не сравнимый специфический запах, сразу превращавшие эту процедуру в акт на выживание.

Характер разложения указывал на пребывание бренного тела в воде примерно с зимы, а полное отсутствие на нем одежды (как известно, даже «моржи», купаясь в лютые холода, надевают плавки) явно наводило на предположение о вероятной насильственной категории смерти, что не способствовало улучшению настроения у В. Ильжиринова и Ю. Огурцова: «подснежники» — послезимние трупы, как правило, таят в себе массу неприятных для прокуратуры и милиции сюрпризов.

Разложившийся труп, по правде говоря, не вызывает особого воодушевления даже у видавших виды судебных медиков, но от судьбы не уйдешь (работа есть работа); утешением служит то, что такие «объекты» попадаются не так уж часто (я хотел сказать, не ежедневно). Поэтому реакция рядового обывателя на наш труд вполне закономерна и понятна. Но снобистско-высокомерное отношение некоторых наших коллег-медиков, врачей других специальностей, совершенно необъяснимо:

— Как вы можете возиться с такими трупами?

Простите, а как вы, господа-инфекционисты, визуально изучаете консистенцию «стула» в ночной вазе? Или вы этого уже не делаете?

Или: как вы, уважаемые господа-проктологи, с глубочайшим интересом исследуете слизистую оболочку прямой кишки, используя ректороманоскоп — специальный оптический прибор, вставляемый известно куда?

Или: как вы, многоуважаемые господа-стоматологи, целый день ковыряетесь в кариозных зубах пациентов, которые, кстати, не фиалками пахнут? Чем ваши манипуляции чище и благороднее?

Справедливости ради надо отметить, что это касается небольшого процента врачей; большинство вменяемых коллег совершенно адекватно воспринимают работу судебно-медицинских экспертов и не считают нас париями медицины.

Практическая медицина вообще деятельность довольно грязная и малоромантичная. Заниматься ею должны люди особого склада, не впадающие в истерику от вида крови, гноя, мокроты, разлагающихся тканей человеческого организма. Гиппократ называл их врачами и отбирал себе в ученики молодых людей не столько по интеллектуальному уровню, сколько по заложенному в них гуманистическому заряду.

Лишь незначительная часть медиков «лишена» возможности лицезреть перечисленное выше: это организаторы здравоохранения (медицинские чиновники), сотрудники оргметодотделов, работающие с бумагами, а не с людьми (те же клерки, только помельче калибром), и представители отдельных медицинских специальностей.

Существует миф о сверхвысоких доходах судебно-медицинских экспертов (поэтому, дескать, и идут в эту профессию). Вынужден огорчить наивных любителей считать чужие заработки. У судебно-медицинского эксперта обычная врачебная ставка плюс 30 % доплаты за профессиональную вредность. Имеются, правда, доплаты за стаж, квалификационную категорию, за выезды на места происшествий. А любая дополнительная надбавка за увеличение объема выполняемой работы или за расширение зоны обслуживания вызывает неодобрительную, мягко говоря, реакцию планово-экономического отдела Минздрава. В итоге сумма зарплаты получается более чем скромная. На эти деньги не построишь особняк с лифтом, не купишь 200-й «мерс», не удостоишься чести стать бой-френдом эбеновой Наоми Кэмпбелл.

Что касается лично меня, если это кого-то сильно интересует, то проживаю в стандартной «хрущобе», на службу езжу на обычной «маршрутке» (подержанный «жигуленок» при желании мог бы позволить себе купить, но никогда к этому не стремился — не хочется быть рабом бывшей в употреблении машины), Канары и Багамы видел только в кино. Не думаю, что такое положение дел нормально, но пока в стране существует тарифная сетка оплаты труда, которую, кроме как идиотской, никак не назовешь и по которой начисляется зарплата, медики, включая судебных экспертов, никогда не станут представителями среднего класса и не будут жить достойно…

Неприятный труп препроводили в морг Бюро СМЭ, где он был подвергнут тщательному исследованию. Экспертизу поручили провести очень квалифицированному специалисту, к сожалению, справившемуся с поставленной перед ним задачей не в полной мере, допустившему одну концептуальную ошибку в формулировании выводов, которая повлекла за собой цепь дополнительных, уточняющих исследований и мероприятий.

Чтобы не вводить в состояние транса читателя, не стану описывать общее состояние тела, к тому же основательно подпорченного обитателями водоема — рыбами и раками, что еще более осложнило работу эксперта.

Дурные предчувствия и предварительные прогнозы следствия сбылись: на трупе были выявлены множественные раны (на шее, груди, животе, левой руке — общим числом 15), часть из которых проникала в полость грудной клетки, повреждая легкие, сердце и аорту — самый крупный кровеносный сосуд. Длительное пребывание трупа в воде (наш коллега определил этот срок в промежутке от 3 до 6 месяцев) сделало свое «черное» дело; края и концы ран были разрушены гнилостным процессом, поэтому высказаться однозначно об орудии (или орудиях) травмы было крайне сложно, хотя эксперт справедливо склонился в пользу действия колюще-режущего предмета типа ножа.

Ко всему прочему, при вскрытии им были отмечены множественные двусторонние переломы ребер с обеих сторон, которые располагались в различных местах и концами своих отломков повреждали плевру. Но этот очень существенный факт почему-то не нашел отражения ни в судебно-медицинском диагнозе, ни в «Выводах» (очередной необъяснимый «прокол» опытного специалиста).

В легких и почке, изъятых для лабораторного исследования, был обнаружен диатомовый планктон, что и дало основание эксперту (по его мнению) поставить основной диагноз — «Утопление в воде. Наличие диатомового планктона во внутренних органах…» — далее следовало перечисление всех травматических изменений — то есть ран, в том числе и смертельных, за исключением переломов ребер.

Исходя из концепции утопления в воде, в «Выводах» эксперт в категоричной форме утверждал: «В воду был брошен живой человек, а не труп». Далее следовал пункт, в котором отмечалось, что промежуток времени между причинением ранений и смертью был очень короткий. Этот вывод был не очень логичен в свете версии утопления в воде живого человека.

Следуя такой трактовке, исколотый (предположительно ножом) потерпевший был уже предварительно раздет донага и сразу же брошен в ледяную воду, не успев умереть от ранения сердца и аорты. Ибо, будь он одет по-зимнему, то за время, которое требуется для снятия одежды, он уже благополучно бы скончался от острой кровопотери, вызванной повреждением аорты, повторяю, самого крупного кровеносного сосуда.

Диатомовый планктон, используемый при экспертизе утопления в воде, представляет собой микроскопические, невидимые глазу водоросли, характерной особенностью которых является наличие твердого, не разрушающегося под действием окружающей среды створчатого панциря, состоящего из кремнезема или опала, материала прочного, как алмаз. Диатомовый или фитопланктон встречается практически во всех водоемах не только в период своего размножения, но, хотя и в меньшем количестве, в зимнее время. Бывают случаи, когда его обнаруживают в обыкновенной водопроводной воде. Вот поэтому забор некоторых органов из трупа требует соблюдения определенных правил.

На относительно свежих трупах выявление диатомей в легких и почках является доказательством прижизненности утопления. Правда, существует так называемый «сухой» тип утопления, когда при резком спазме гортани вода вообще не попадает в легкие. Но, повторяю, эта книжка предназначена не для судебно-медицинских экспертов, а для широкой публики, и я сознательно упрощаю некоторые экспертные аспекты, не имея желания превращать ее в некий учебник или пособие. Это — всего лишь случаи из практики.

Наличие планктона только в легких вообще не может служить доказательством утопления. Вода, попадая в легкие механическим путем через верхние дыхательные пути, заносит туда в огромном количестве эти мельчайшие водоросли, что может произойти и с мертвым телом, погруженным в воду. Гораздо более надежным является обнаружение планктона в почках, куда он попадает только вместе с циркулирующей кровью. Но абсолютным подтверждением утопления человека при жизни считается обнаружение диатомового планктона в пазухах (особых полостях) основной кости черепа и в костномозговых каналах длинных трубчатых костей.

Поскольку кремниевые панцири диатомей не разрушаются даже под действием едких кислот и щелочей, то выявить их можно и на сильно разложившихся, и на скелетированных трупах.

По состоянию зубов и некоторым другим признакам эксперт констатировал (правда, у секционного стола это сделать можно только приблизительно), что возраст неизвестного 28–33 года. Длина тела составляла 177 см.

Так как доставленный в морг труп принадлежал неустановленному человеку, а лицо его было обезображено до неузнаваемости гнилостным процессом и другими факторами и визуальному опознанию однозначно не подлежало, то следствие, имея в виду возможность отождествления личности погибшего в будущем, вынесло постановление о проведении дактилоскопии (снятия отпечатков пальцев) и о декапитации. Дактилоскопия, разумеется, ничего положительного не дала. Сморщенный эпидермис в виде «перчаток смерти» вместе с ногтевыми пластинками, словно чешуя змеи во время линьки, сползал с кистей; при этом был сильно поврежден и сосочковый слой кожи, так что папиллярный узор с пальцев рук экспертам-криминалистам МВД получить не удалось.

Декапитация в буквальном переводе с латыни означает отсечение головы от туловища (caput — голова). В средние века в Западной Европе так изысканно называли смертную казнь — вульгарное отрубание головы. Декапитация трупа — это нормальное следственное действие, предусмотренное законодательством, когда того требуют обстоятельства, как в данном случае.

В этой связи мне вспоминается анекдотичный случай, когда очень «эрудированный» следователь, видимо, желая блеснуть экзотическим словом (как Фима Собак из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», щеголявшая словечком «гомосексуализм»), вынес постановление о «декапитации кистей рук». Забавно, не правда ли? Вообще, с некоторыми грамотеями-следователями происходят курьезнейшие истории. Однажды наши эксперты-биологи получили постановление и кучу вещественных доказательств, включая брюки, где следователь, не рассчитывая на такую же эрудицию экспертов, популярно написал, что подозрительные следы расположены на гульфике-мотне 1. Чтобы знали, где искать…

Обезглавленный труп неизвестного мужчины был захоронен под соответствующим номером в безымянной могиле для «бомжей» на новом Элистинском кладбище, что близ села Вознесеновка, а его обработанный череп (лишенный остатков мягких тканей, слегка вываренный, обработанный раствором эфир + + спирт и высушенный при комнатной температуре) занял место в отделении медицинской криминалистики Бюро СМЭ, дожидаясь своей участи.

Уголовное дело принял к своему производству старший следователь прокуратуры Целинного района Валерий Эрдниевич Бамбаев. Оперативники сразу же начали планомерно и тщательно «прочесывать» близлежащие чабанские точки в радиусе до 10–15 км от балки «Аргамджа».

Валерий Эрдниевич Бамбаев, старший следователь прокуратуры Целинного района

Не требуется делать особого секрета из того, что оперативная работа требует постоянной агентурной информации, поэтому каждый сотрудник уголовного розыска имеет сеть своих осведомителей из разных слоев общества, в том числе и деклассированных — «бомжей». «Бомж» для сотрудника угро — вообще бесценный кадр; без документов и со шлейфом старых грешков, иногда значительных (к нему всегда можно по тому или иному поводу применить репрессию), запуганный, голодный и мучимый похмельем, он выложит любую информацию безо всякого давления, не заставляя прибегать к шантажу и другим, более деликатным и изощренным методам воздействия. И вербовать их крайне просто, и последующие материальные издержки ничтожны, и сведениями о фактах происходящего на «дне общества» они располагают уникальными.

Не без содействия таких «помощников» удалось установить, что на одной из чабанских точек, на которой работали братья Салыновы, Алексей и Юрий, примерно в декабре обретался в качестве подпаска «бомж» по имени Петро. Но с того времени его никто больше не видел. Оперативники нагрянули на эту животноводческую стоянку. Путаное объяснение братьев Салыновых и другого подпаска Сокова по кличке Пуня, что Петро действительно около месяца, в декабре прошлого года, проработал на точке и среди зимы неожиданно ушел в неизвестном направлении, не удовлетворило «оперов», а еще более насторожило, ведь оба братца были в прошлом судимы и по складу характера склонны к агрессивным действиям. Тем более что на других стоянках известные уголовному розыску «бомжи» наличествовали в полном комплекте.

Салыновых задержали на одни сутки, поместили в разные камеры изолятора временного содержания, дабы предотвратить любую возможность общения, и подвергли жестким допросам. Одновременно допрашивали Пуню, имевшего элистинскую прописку, но не входившего в штат бригады, горбатившегося у Салыновых в качестве батрака не за зарплату, а за пайку, сигареты и за редкую бутылку водки, которую хозяева позволяли распить работникам-«бомжам».

Официальное следствие представило следующую версию событий. В ноябре 1992 года Салынов Алексей, находясь по делам в Элисте, встретил на городском рынке русского мужчину около 40 лет, небритого и неряшливо одетого («зачуханного» — по показаниям Салынова). «Бомж» представился Груфановым Петром, родом из Волгодонска. В Элисте он оказался по воле случая, уехал из дома, по его словам, так как жена стала сожительствовать с другим мужчиной. В Калмыкии он уже бывал, шабашил на строительстве дома в поселке Кетченеры. Паспорта при себе у Петра, разумеется, не оказалось.

После короткого знакомства Алексей предложил Петру поехать с ним и поработать зиму на чабанской точке. И о крыше над головой не надо думать в суровую зимнюю пору, и харч обеспечен, и сигареты будут давать, а за ударный труд могут и налить стакан-другой. Что еще «бомжу» надо: перекантоваться в холодное время в тепле и сытости, а по весне, как вольная птаха, опять — на все четыре стороны света.

Об этой категории людей, подобных «бомжу» Петру из Волгодонска, следует сказать отдельно.

Бродяги и странники существовали на Святой Руси испокон веков. Среди них были и «божьи люди», и психически неуравновешенные личности, и дромоманы (дромомания в психиатрии — патологическая страсть к перемене мест). Явление это чисто интернациональное и обусловлено в большей мере социальными причинами: отсутствием собственности и отторжением этих людей существующими социально-экономическими системами (приплюсовываем сюда личностей со слабым характером — без внутреннего стержня, которые под влиянием тяжелых жизненных обстоятельств «ломаются», прекращают борьбу за место под солнцем, опустившихся алкоголиков и наркоманов, людей с ущербной психикой и незначительный лже-протестный элемент, в такой экстравагантной манере выражающий свое несогласие с любыми официально царящими порядками, а также вполне нормальных людей — так называемых истинных бродяг, у которых в крови стремление к скитаниям и неоседлости).

Но аббревиатура «бомж» — «лицо без определенного места жительства» — феномен чисто совдеповский (то бишь советский). Тотальная прописка и лозунг: «Кто не работает, тот не ест» сделали из многих людей парий общества, в котором им приходилось в буквальном смысле выживать. При «усатом Вожде» прописка «бомжей» была решена просто и радикально — в тюрьмах и лагерях. После смерти «Отца народов» и хрущевских послаблений они вновь появились на советских просторах как некий символ, одним своим гнусным существованием ставящий под сомнение светлый идеал — возможность построения коммунизма в ближайшие 20 лет (до 80-го года). Когда в пресловутом 80-м году Москва готовилась к приему гостей на Олимпиаду, то эти «отбросы общества»: «бомжи», пьянь, «фарца», побирушки, воры и проститутки — за неимением возможности за оставшийся столь короткий срок усвоить Кодекс строителя коммунизма, были высланы за 101-й километр, чтобы в глазах всего мира не портить облик города, который вот-вот станет коммунистическим (хотя после смещения Хрущева идея о построении в СССР коммунизма как-то потускнела, пожухла и поблекла; вожди партии стали говорить о ней все реже и реже, осознавая или утопичность таких нереальных сроков, или утопичность самой идеи вообще).

Образ жизни наложил отпечаток на внешний вид этих людей. Замызганная одежда и разваливающаяся, стоптанная обувь, запах давно не мытого тела, целлофановый пакет, в котором умещалось все личное имущество бродяги, внешние признаки вырождения, сырая ширинка — резко отличали «бомжей» от остальных добропорядочных граждан. Большинство из них, что называется, потеряли божеский вид и приобрели стойкое отвращение к любому виду труда.

Расцвет горбачевщины, в период которой рука об руку действовали лучшие друзья России Э. Шеварднадзе — Бейкер (для справки — госсекретарь США по национальным вопросам) и многие другие добрые друзья нашей страны, выплеснул целое половодье новоиспеченных «бомжей поневоле» из бывших союзных республик, закрывающихся заводов, фабрик, КБ, рудников, колхозов и совхозов, из сокращающейся армии. Это были люди самой различной судьбы.

Один из бывших начальников Черноземельского РОВД рассказывал не без искреннего сочувствия, что на его территории обитал «бомж» — бывший военный летчик, командир эскадрильи из Западной группы войск. Сначала спешный (безусловно, стратегически необходимый) вывод летного полка из Германии в Россию (натурально в чисто поле), отсутствие жилья, затем увольнение из Вооруженных сил и невозможность элементарно содержать семью. Что-то в человеке надломилось (ведь кроме управления современными военными самолетами, он ничего не умел), и пошла жизнь под откос. Сердобольный милицейский начальник даже подкармливал иногда бывшего летчика и, чего греха таить, порой давал на опохмелку.

Ельцинские «экономические реформы» добавили к этому длинному списку обманутых вкладчиков финансовых пирамид, престарелых одиноких людей, ставших жертвами квартирных жуликов, армию беспризорников (феномен, забытый с 20-х годов советской власти).

Двое таких «бомжей» обитали некоторое время назад на чабанской точке, куда след вывел работников уголовного розыска Целинного района.

Тем временем Валерий Бамбаев вынес постановление о назначении судебно-медицинской (медико-криминалистической) экспертизы черепа для определения возраста неустановленного мужчины, его расовой принадлежности и каких-либо индивидуальных примет, которые помогли бы следствию продвинуться хотя бы на шаг вперед. В сентябре 1993 года такая экспертиза была мной выполнена.

Когда вопрос стоит об определении возраста по костям скелета взрослого человека, принимается во внимание вся совокупность выявленных изменений: степень зарастания швов черепа (по разным авторам), состояние зубочелюстного аппарата, включая степень стирания зубов (методика того же М. М. Герасимова), состояние эпифизов (концевых отделов) длинных трубчатых костей, позвонков, фаланг пальцев рук. Только комплексная оценка этих изменений дает основание эксперту сделать вывод о возрасте потерпевшего, да и то с допустимым интервалом в пять лет. Дело в том, что разница между календарным возрастом человека и его «биологическим возрастом» составляет в среднем 7 %, и с прожитыми годами этот «семипроцентный» промежуток пропорционально возрастает. С детскими и юношескими скелетами дело обстоит проще, но не о них сейчас разговор.

Так как мы имели в наличии не весь комплекс, а только череп с нижней челюстью, то точность установления возраста снижалась, мы определили его в 30–40 лет.

Сами видите, какой получился разброс; эксперт-танатолог дает возрастной промежуток — 28–33 года, экспертиза в лаборатории — 30–40 лет. Но вины танатолога здесь нет никакой, оценка происходит у секционного стола, некоторые признаки невозможно отчетливо увидеть. В лабораторных условиях для этого имеется все — и приборы, и методики, и, главное, время.

Что касается расы, то на исследуемом черепе были обнаружены смешанные, без какого-либо существенного преобладания, расовые признаки (европеоидные и монголоидные).

Здесь я снова вынужден сделать небольшое отступление. Всегда существовала, да и сейчас существует группа «ученых» (и их многочисленных полуграмотных последователей), предлагающих обществу различные теории о «чистоте расы» и «чистоте крови». Если расовые признаки, формировавшиеся на протяжении нескольких десятков тысяч лет, являются все же более устойчивыми и определяющими, то «чистота крови» в научном понимании является полнейшим маразмом.

Лев Николаевич Гумилев в своих работах по проблемам этногенеза (я не касаюсь здесь его гипотезы о пассионарном толчке) убедительно доказал, что все существующие суперэтносы (большие народы) становились таковыми, когда на периферии ареала их обитания начиналась активная ассимиляция с проживающими соседними народами. Вливание «свежей» крови давало толчок для дальнейшего развития и формирования нации. Да вся всемирная история — подтверждение вышесказанному. Великое переселение народов, походы Древнего Рима в Европу, а потом наоборот — варваров на Рим; походы Александра Македонского, гуннов Аттилы, орд Чингисхана и войск Тамерлана, завоевание Англии норманнами в Средние века, Северной Америки бледнолицыми англосаксами, а Южной — португальцами и испанцами оставляли по пути следования завоевателей генетический материал; ко всему прочему, они брали себе в качестве жен, наложниц и рабынь женщин других племен и народов, что также способствовало смешению крови. И это только на уровне крупных исторических событий, а в повседневной жизни многих племен — постоянные мелкие набеги на соседей с угоном скота, детей и обязательно женщин.

Александр Куприн писал, что если поскрести любого русского, то обязательно обнаружишь татарина. Народы, сохранившие «девственность» своей крови, пребывают в состоянии гомеостаза — естественного равновесия с природным ландшафтом, их питающим. Это находящиеся на грани вымирания некоторые племена Экваториальной Африки, Амазонии, островных стран Тихого океана, в какой-то степени — народы Крайнего Севера, большинство из которых ведут еще первобытный образ жизни. Они, возможно, по-своему счастливы, пребывая в «детском» периоде развития, но перспектив на будущее у них нет абсолютно никаких.

Когда в качестве контраргумента приводят пример Японии и Китая, то с этим нельзя согласиться. В Японии, при всей ее внешней закрытости для цивилизованной Европы вплоть до середины XIХ века, в этническом отношении издавна имели место окинавский, корейский и китайский компоненты. Про многонациональный, этнически неоднородный Китай и говорить не приходится. Поэтому я только могу рекомендовать читать Льва Гумилева, а не Адольфа Шикльгрубера.

Столь активное смешение крови разных народов стало приводить к тому, что и более устойчивые расовые признаки в некоторых случаях подвергаются трансформации, что мы и увидели на «нашем» черепе. Из индивидуализирующих внешность признаков мы отметили выраженность подбородочного выступа и подбородочных бугорков на нижней челюсти, что на лице человека соответствует выступающему вперед подбородку; соотношение высоты верхней челюсти и тела нижней челюсти равно 1: 1,5, то есть на лице высота носогубного треугольника в 1,5 раза меньше подбородка; довольно широкие и слегка уплощенные скуловые кости; надбровные дуги широкие, хорошо развиты, с приподнятыми вверх височными концами (на лице им должны соответствовать достаточно широкие брови с приподнятыми наружными концами — хвостами); углубленная лобно-носовая точка.

Явно недостаточная информация для поиска пропавшего человека, которого могло занести в Калмыкию из любого региона России и СНГ.

31 января 1994 года следователь В. Бамбаев вынес постановление о назначении судебно-медицинской (медико-криминалистической) экспертизы по установлению возможного орудия убийства и для решения некоторых других вопросов.

В фабуле дела он излагал: «…6 января 1993 года, примерно в 17 часов, на животноводческой стоянке экспериментального хозяйства КНИМСа Целинного района Салынов Алексей из хулиганских побуждений нанес три удара ножом в область грудной клетки „бомжу“ Груфанову Петру Михайловичу (хотя ни следственным, ни экспертным путем еще не было доказано, что убитый и есть Груфанов Петр Михайлович). От полученных повреждений последний скончался на месте происшествия (как мы помним, первичная экспертиза трупа утверждала, что смерть наступила от утопления в воде, несмотря на наличие смертельных ран, и что в воду был брошен живой человек, а не труп).

Допрошенный в качестве обвиняемого Салынов А. показал, что удары наносились им в левую половину груди (потерпевшего) в направлении снизу вверх, и при этом взаиморасположение между ними было стоя, напротив друг друга.

Очевидец происходившего события Соков (Пуня) показал, что удары Салыновым наносились в момент, когда Груфанов пытался спастись от него ползанием (текст постановления приводится дословно. — Авт.), и в это время ему было нанесено три удара в область спины.

В последующем, с целью сокрытия совершенного преступления, Салынов со своим братом Ю. на телеге отвезли труп в пруд балки „Аргамджа“, где с помощью топора прорубили лунку и опустили труп…»

Салынов А., пытаясь выставить себя в более благоприятном свете, неоднократно изменял свои показания. Так, во время допроса от 25 декабря 1993 года он продиктовал следователю:

«…6 января 1993 г., примерно в 16 часов, когда уже начало смеркаться, я вошел в жилое помещение точки и застал Петра, шарящего по моим карманам (потерпевший, конечно, не был ангелом, но дальнейшие действия Салынова никак не соизмерялись с проступком „Петра“, да и не соответствовали реальной картине убийства. — Авт.)…

…Он („Петр“) толкнул меня в грудь. От удара я упал на пол рядом со столом, где лежал нож. Я схватил (нож) и, помню, как нанес ему три удара[1] ножом правой рукой в область груди…

…Около 19 часов вечера я запряг коня и, взяв с собой топор, загрузил труп и поехал в „Аргамджу“…»

При первичной экспертизе трупа, проведенной сразу после обнаружения, кроме фотографирования, дактилоскопии и отсечения головы (вспомним красивое слово — декапитация) для возможного опознания личности, были иссечены участки кожных покровов с ранами и часть грудной кости со сквозным повреждением (для дальнейшей идентификации орудия, которым были нанесены травмы).

Надо сказать, что в судебно-медицинской практике существует дешевый и довольно простой в техническом отношении метод, позволяющий восстанавливать высушенные и находящиеся в архиве препараты кожи с повреждениями таким образом, что раны приобретают свой первоначальный вид, позволяющий судить о предметах, которыми они были причинены. В некоторых случаях удается довольно неплохо восстановить первоначальный вид ран (их форму и характерные особенности) и на загнивших трупах. Но в нашем случае гнилостный процесс зашел настолько далеко, что сделать это на кожных ранах не удалось; края и концы их были безнадежно деформированы и разрушены, а на некоторых участках просто изъедены рыбами и раками.

Положение дела спасла грудина (кость в средней части грудной клетки, к которой крепятся ребра). Костная ткань, что и говорить, более прочный материал, нежели нежная кожа. На грудинной кости имелось сквозное отверстие щелевидно-линейной формы, длиной 24 мм, которое по всем диагностическим признакам являлось колото-резаным повреждением, то есть причиненным колюще-режущим предметом — ножом. Здесь оказался прав эксперт, проводивший первичную экспертизу и пришедший к аналогичному выводу.

Исследование раны на грудине при различных увеличениях стереомикроскопа (как с обеих сторон кости, так и на ее распиле) позволило выявить некоторые конструктивные особенности клинка этого ножа: он имел плоские щечки, одно остро заточенное лезвие и обушок (противоположная, не заточенная часть клинка) толщиной около 2 мм, который в своем поперечном сечении приближался к П-образной форме. Ширина клинка на уровне его погружения в тело жертвы составляла около 24 мм. Конечно, это были только общие и частные признаки; индивидуальных признаков, присущих только одному конкретному ножу, в повреждении на грудине не оказалось.

Следователем был также представлен на исследование нож, обнаруженный в доме подозреваемого, хотя никакой уверенности, что именно этим орудием был зарезан потерпевший, не имелось. Слишком много времени прошло с момента происшествия, и у Салынова А. имелись возможности избавиться от улик.

Тем не менее было проведено сравнительное исследование раны на грудине с экспериментальными следами на биоманекене — трупе такого же несчастного «бомжа». Один из законов криминалистики гласит, что сопоставлять (проводить сравнительное исследование) можно только следы на однородных объектах: не рану и представленный нож, а ту же рану и ее экспериментальные аналоги, полученные этим ножом; если реальное повреждение, к примеру, находится на хлопчатобумажной рубашке, то и экспериментальные повреждения должны наноситься на этой же рубашке; если рана иссечена из трупа, то эксперименты проводятся на кадавре (трупе — по латыни). В этих случаях неоценимую помощь оказывают судебным медикам трупы «бомжей»; единственным условием является указание в акте вскрытия о проделанных дополнительных манипуляциях, дабы в случае возможной гипотетической, хотя и маловероятной, эксгумации другой эксперт не ломал себе голову над «необъяснимыми секционными находками».

Полученные экспериментальные повреждения иссекаются из трупа, а вырезанные препараты кожи или кости проходят все этапы восстановления по методике, упомянутой выше, чтобы идентичность сравниваемых объектов была максимальной.

Сравниваемые раны (реальная на грудине и экспериментальные) оказались практически «близнецами», но говорить, что был использован именно этот нож, эксперт не имеет права, поскольку категоричный вывод возможен только при наличии индивидуальных признаков, позволяющих утверждать, что только это орудие (или оружие), и никакое иное, было агентом травмы.

В проведенной экспертизе указывалось также, что наличие множества повреждений (15) на различных участках тела потерпевшего противоречит версии обвиняемого, где он скромно упоминает всего лишь о трех ударах, нанесенных в грудь.

В связи с тем, что в уголовном деле возникли серьезные противоречия между показаниями Салынова об убийстве им человека предположительно по фамилии Груфанов (множественные ножевые раны на теле, включая переднюю поверхность грудной клетки, с повреждением сердца; длительное нахождение тела в холодном сарае перед вывозом в балку «Аргамджа») и первичным заключением эксперта о причине смерти потерпевшего («Утопление в воде»….. «В воду был брошен живой человек, а не труп…»), следователем было принято решение об эксгумации.

30 марта 1994 года вместе со следователем Валерием Бамбаевым, экспертом-криминалистом Целинного РОВД Геннадием Гончаровым, фотографировавшим процесс извлечения трупа из могилы, и двумя понятыми я выехал на новое Элистинское кладбище.

Погода стояла хотя солнечная, но холодная и ветреная и, по меткому народному выражению, буквально «вышибала соплю». Моя экспертная функция была чрезвычайно проста: изъять от трупа для дальнейшего лабораторного исследования несколько длинных трубчатых костей. Для этого совсем не обязательно везти останки в морг, все можно сделать на месте, даже не извлекая их из гроба. Кладбищенский служитель помог нам найти нужную могилу — жалкий холмик земли с табличкой, на которой был указан номер.

Не хотелось быть захороненным в подобной могилке, где портрет на мраморной плите с датами начала и конца славного жизненного пути и проникновенными словами от родных и друзей заменяет растрескавшаяся дощечка с полустертыми цифрами. Хотя, по большому счету, не все ли равно!

Пока посиневшие от холодного ветра два «указника» (Бамбаев предусмотрительно прихватил их из ИВС) копали землю, поддерживая силы и моральный дух предвкушением обещанной в качестве награды бутылки водки, мы грелись в «уазике».

Наконец гроб, сколоченный из грубо обструганных и плохо подогнанных досок, был извлечен из могилы, крышка его вскрыта, и подошла пора вступать в дело мне. В традиционных резиновых сапогах (грязь по колено), в полосатой «бухенвальдской» пижаме, натянутой для тепла и гигиены поверх свитера и брюк (все равно ветер пронизывал насквозь), в медицинских перчатках, с пинцетом и секционным ножом в руках, я опустился на корточки рядом с раскрытым гробом. Представшая взору картина хотя и не вызывала никаких особых эмоций, так как была привычной и заурядной, но все же напоминала о бренности бытия и о нашем кратковременном пребывании в качестве гостей в этом «лучшем из миров».

То, что мы не ошиблись с трупом, свидетельствовали цифры на табличке и «амбарная» книга в руках кладбищенского служителя, а также отсутствие у трупа головы (результат все той же декапитации) и грудины, иссеченных экспертом при вскрытии. Все равно мы убедились, что пол и рост соответствуют аналогичным параметрам прошлогоднего трупа. Кожа, мягкие мышечные ткани и внутренние органы были полностью уничтожены процессом гниения, лишь на некоторых костях скелета сохранились остатки связочного аппарата и суставные (гиалиновые) хрящи. Каких-либо повреждений на костях не имелось, за исключением множественных переломов ребер с обеих сторон и в различных отделах: справа — со 2-го по 5-е спереди и сзади — двойные); слева — со 2-го по 4-е в передних отделах; с 5-го по 10-е в боковых отделах. Большинство переломов имели значительное угловое смещение с прогибанием концов отломков в полость грудной клетки (недаром экспертом при первичном исследовании трупа были зафиксированы разрывы пристеночной плевры). Внимательное изучение концов переломов с помощью сильной лупы убедили меня в том, что никаких царапин на плотном веществе кости и так называемой «завальцованности» (признаков, свидетельствующих, что после травмы и до наступления смерти потерпевший какое-то время дышал) не имелось. Следовательно, после ножевого ранения в сердце смерть наступила очень быстро — экскурсии легких (дыхательных движений) практически не было. Значительная часть переломов имела разгибательный характер, то есть они образовались от сильных локальных ударов предметом (или предметами) с ограниченной травмирующей поверхностью, а не при падении, что очень любят безосновательно доказывать некоторые адвокаты. И таких ударов было нанесено в грудную клетку потерпевшего не менее 4–5.

Версия Салынова А. становилась все более уязвимой. Мало того, что он фактически «нашинковал» ножом тело потерпевшего, тот был еще забит (вероятнее всего) ногами, так что на грудной клетке не оставалось живого места. Вот вам и застенчивые показания о трех ударах ножом.

Мой личный опыт в судебной экспертизе научил не слишком доверять показаниям свидетелей, подозреваемых и обвиняемых. Многим из них цена — пятак в базарный день. Подозреваемые и обвиняемые, по вполне понятной логике, стараются преуменьшить свою роль в содеянном; кому же хочется сидеть «лишний» срок в ИТК (или «на зоне», как у нас повсеместно выражаются). Свидетели — тоже люди; некоторые могут внезапно получить ретроградную амнезию (потерю памяти на прошедшие события), совсем как в мексиканских сериалах, с ними могут задушевно поговорить родственники обвиняемых, как сами, так и через хороших друзей; да мало ли факторов, влияющих на такой субъективный феномен, как человеческая память…

Мне осталось выполнить кое-какие формальности, из-за которых и была назначена эксгумация. Почти беспрепятственно я вылущил из суставов правые плечевую и бедренную кости и уложил их в целлофановый пакет. Эта эксгумация оказалась самой простой в техническом смысле в моей практике.

Доставленные в лабораторию Бюро кости были обработаны: освобождены от остатков мягких тканей и связок, тщательно промыты дистиллированной водой и высушены, после чего были произведены их циркулярные распилы, а костно-мозговые каналы промыты дистиллированной водой с добавлением азотной кислоты, разрушающей костные балки губчатого вещества костей, но не затрагивающей сверхпрочный кремниевый панцирь диатомового планктона. «Промывные» воды, помещенные в стерильную посуду, были переданы в судебно-химическое отделение (заведующий Николай Васильевич Авдеев), где по специальной методике приготовили так называемый минерализат, из которого в гистологическом отделении (заведующая Тамара Петровна Громова) были изготовлены препараты на стеклах для микроскопии. Как и следовало ожидать, ни в одном из 40 полей зрения диатомовый планктон обнаружен не был.

Поэтому судебно-медицинский диагноз и «выводы» в моей экспертизе были предельно кратки: «Основной диагноз — Скелетированный труп мужского пола. Закрытая тупая травма грудной клетки с множественными (локальными разгибательными) переломами ребер с обеих сторон. Отсутствие диатомового планктона в костномозговых каналах длинных трубчатых костей.

Сопутствующий диагноз — отсутствие головы и грудины (результат изъятия при первичном исследовании трупа 17.05.03).

ВЫВОДЫ: На основании судебно-медицинского исследования эксгумированного трупа и лабораторных данных прихожу к следующему: 1) Диатомовый планктон в костномозговых каналах длинных трубчатых костей (правых плечевой и бедренной) не обнаружен».

Наконец-то Валерий Бамбаев оперативным и следственным путем отыскал документы, принадлежащие некоему Груфанову Петру Михайловичу, 1950 года рождения, уроженцу и жителю г. Волгодонска, без прописки и определенного места жительства, которого злодейка-судьба занесла в Калмыкию, где ему удалось устроиться помощником чабана на животноводческой стоянке старшего чабана А. Салынова (экспериментальное хозяйство КНИИМСа) и где ему в буквальном смысле пришлось сложить буйную голову.

Мне были предоставлены военный билет с фотографией 3 × 2 см, паспорт с фотографией 6 × 5 см, три любительские фотографии различных размеров (одна из них групповая), на которых было изображено лицо одного и того же человека. Фото на военном билете пришлось забраковать из-за малых размеров (при увеличении все тени и артефакты вылезут наружу, что крайне затруднит работу). Та же выбраковка постигла и три любительских снимка; качество их оставляло желать лучшего, а в двух случаях меня не устраивал ракурс съемки — лицо на них было зафиксировано вполоборота. Лучшим вариантом для таких целей служат снимки, выполненные в профиль и строго в положении анфас, то есть паспортные и тюремные документы.

Оптимальной оказалась фотокарточка на паспорте, четкая, достаточно контрастная, с удовлетворительной проработкой деталей лица. С фотографии смотрело лицо мужчины явно славянской внешности с почти неуловимыми азиатскими чертами (а ведь на черепе расовые признаки распределились почти равномерно). При составлении словесного портрета по фотографии отмечалось: волосы на голове густые, средней длины, слегка прикрывают верхнюю часть ушных раковин и козелок (анатомическое образование перед ухом); лоб средней высоты; брови широкие, густые, прямые, с приподнятыми наружными концами; разрез глаз слегка косо-наружный; нос массивный, широкий, корень носа различим; скулы довольно хорошо обозначены; губы средней ширины; соотношение высоты носогубного треугольника с высотой подбородка — 1: 1,5; подбородок массивный, выступающий вперед, углы нижней челюсти развернуты.

Сходились определенные признаки на черепе и фотографии. Ко всему прочему, возрастной интервал, определенный при исследовании черепа в лаборатории, не противоречил дате рождения, указанной в паспорте; фотография была опознана братьями Салыновыми и свидетелем Соковым-Пуней. Но требовалось экспертное подтверждение тождества.

К началу 90-х годов Главное Бюро судебно-медицинской экспертизы МЗ РСФСР под руководством моего учителя Сергея Абрамова разработало компьютерные экспертные программы для отождествления личности по черепу и прижизненным фотографиям. Бывая на семинарах и совещаниях в различных городах СССР, а затем — России, я вполне овладел этой методикой. Мешало только одно обстоятельство: в нашем Бюро не было ни компьютерного комплекса с видеоадаптером для подключения видеокамеры, ни самих этих программ. Иногда даже зло брало: владея прогрессивной по тому времени экспертной технологией, я был лишен возможности применять ее практически, хотя большинство наших соседей (астраханцы, волгоградцы, краснодарцы, ростовчане) вовсю занимались этим делом, и довольно успешно.

Мне же до 1995 года приходилось довольствоваться «древним» способом фотосовмещения с использованием павильонной фотокамеры, которыми до 70–80-х были оснащены все фотоателье страны.

В нашу эпоху цифровой фототехники современной молодежи даже трудно себе представить эти реликты фотографического оборудования первой половины XX века, хотя должен, справедливости ради, отметить, что оптика на них стояла отменная и фотографии получались великолепными, особенно в руках мастеров. Камера представляла собой деревянный ящик, установленный на треноге, в передней части которого имелись меха (так называемая «гармошка» — для грубой наводки на резкость), увенчанные оптической системой (для диафрагмирования и более тонкой доводки резкости). В задней части камеры располагалось матовой стекло, на котором в перевернутом виде виднелось изображение снимаемого объекта. В эту же заднюю часть в специальный паз вставлялась кассета с фотопленкой (большие листы, в зависимости от размеров камеры, а не современная перфорированная лента). Экспозиция производилась вручную плавным, округлым движением руки, снимавшей с объектива колпачок и так же плавно и картинно возвращавшей его на место. Помните: «Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка!»

Сама процедура была муторной, так как требовала чрезвычайного терпения и скрупулезности. К тому же мешали проекционные искажения; ведь сравнивались объемный череп и плоская фотография. Ориентирных точек (одинаковых по расположению на черепе и лице), а также сравниваемых контуров было немного, что снижало объективный компонент исследования, чуть ли не на первый план выступали профессиональные навыки эксперта и его добросовестность.

Это уже на первых российских компьютерных программах TADD 2 и TADD pnt появилась возможность создания трехмерной модели черепа, позволяющая на подготовительном этапе «отсеивать» заведомо непригодные для работы черепа; для положительного результата фотосовмещения необходимо было добиться совпадения 16 ориентирных точек и 11 контуров. В более современных модификациях этих программ точность выводов стала неизмеримо выше.

С представленной фотографии Груфанова был изготовлен негатив, с которого отпечатались прозрачные, контрастные диапозитивы размером 9 × 12 см, различной плотности. На них были размечены ориентирные точки, такие как носолобный угол, углы глаз, корень носа, а также нижние края бровей, контур подбородка и предположительный абрис купола черепа.

Непосредственно на черепе были размечены константные (или ориентирные) точки, а сам он плотно укреплен на приспособленном для подобных целей штативе из-под фотоувеличителя соответственно ракурсу фотографии. Фотокамера располагалась примерно в 2 метрах от черепа, на ее матовом стекле находился перевернутый прозрачный диапозитив фотографии Груфанова с уже произведенной разметкой точек и контуров.

Череп от трупа неустановленного мужчины, предположительно Груфанова Петра

Прижизненная фотография П. М. Груфанова (переснято с паспорта)

Фотосовмещение черепа и прижизненной фотографии Груфанова с помощью павильонной фотокамеры

Начались трудоемкие манипуляции, занявшие не менее 1,5–2 часов, результатом которых было достижение совпадения всех сравниваемых объектов, как по размерам, так и по анатомическим ориентирам и изгибам контуров (на сленге судебных медиков: череп «вписался» в фотографию). Такой результат фотосовмещения считается положительным, что при соответствии возраста и сходстве словесного портрета позволило прийти к категоричному заключению.

«Выводы» звучали так: «Череп от трупа неустановленного мужчины (Заключение эксперта № 40 от 23.09.03) принадлежал человеку, изображенному на представленной фотографии, — Груфанову Петру Михайловичу, 1950 года рождения».

Это была моя последняя идентификационная экспертиза, выполненная столь архаичным полукустарным способом; в начале 1995 года, приобретя японский компьютерный комплекс, видеокамеру и отечественные программные продукты, мы стали работать как нормальные люди.

Первой в ряду таких экспертиз была идентификация личности известного в городе заготовителя Ч., человека не бедного, бесследно исчезнувшего при странных обстоятельствах еще в конце 80-х годов, костные останки которого были обнаружены в районе дач близ Элисты лишь весной 1995 г. Затем последовало отождествление двух граждан КНР и одного нашего земляка (по поручению Генеральной прокуратуры РФ) и другие аналогичные исследования.

Теперь предстояло связать все воедино, и следователь В. Бамбаев назначил комиссионную судебно-медицинскую экспертизу, которую с 7 по 11 апреля 1994 года провели И. М. Кирюхин, председатель экспертной комиссии, эксперты (автор этих строк — секретарь и докладчик по делу) и Л. Е. Ткаченко.

Следователя по существу интересовал один вопрос — мог ли диатомовый планктон попасть во внутренние органы через раневые каналы? То есть основной вопрос сводился к следующему: попал в воду живой человек или труп?

Проанализировав результаты всех проведенных по данному случаю многочисленных экспертиз, изучив материалы многотомного дела, которые экспертами должны учитываться, но не быть самодовлеющими (материальная часть доказательств имеет большое значение, но протоколы допросов, меняющиеся день ото дня, должны оцениваться критически, пока не подкреплены частоколом неопровержимых улик), экспертная комиссия предварила «Выводы» резюмирующей частью:

«…Характер и глубина колото-резаных повреждений, имеющихся на трупе Груфанова П. М. (проникающие в полость грудной клетки с повреждением сердца и дуги аорты), позволяют считать, что смерть потерпевшего наступила достаточно быстро после причинения данных телесных повреждений (в течение нескольких минут), о чем говорится в первичном заключении эксперта Х. № 152 от 17.05.93. (Тогда как же быть с „утоплением в воде“, ведь чтобы довезти тело через степь до балки и прорубить топором прорубь в толще льда, требуется несколько десятков минут, а то и более? — Авт.)

Тело потерпевшего было брошено в воду в холодное время (январь), в период диатомового „минимума“, то есть в период, когда наличие диатомового планктона в естественных водоемах минимальное…..Выявленное при первичном исследовании трупа большое количество планктона во внутренних органах (легких и почке) связано с тем обстоятельством, что труп свыше 4 месяцев находился в воде. За этот период вегетация и размножение планктона в воде достигли своего максимума, а гнилостные изменения с разрушением и распадом мягких тканей, а также наличие проникающих в полости организма множественных раневых каналов привели к попаданию диатомового планктона во внутренние органы (я лично не исключаю еще один путь „обсеменения“ почки диатомеями — технически неправильное ее изъятие из трупа уже загрязненными инструментами, но это ни доказать, ни опровергнуть, к несчастью, уже невозможно. — Авт.).

В костном мозге длинных трубчатых костей планктон мог оказаться только при наличии кровообращения, то есть при попадании в воду живого человека. Следовательно, в воду был брошен труп…»

Пришлось кардинально изменить судебно-медицинский диагноз, который в новой окончательной редакции выглядел следующим образом:

«Основной: Проникающие колото-резаные ранения грудной клетки с повреждением легких, сердца, дуги аорты. Колото-резаная рана шеи с повреждением ветви сонной артерии. Множественные поверхностные раны грудной клетки, передней стенки живота, левой руки.

Множественные двусторонние переломы ребер с повреждением пристеночной плевры.

Сопутствующий диагноз: Гнилостные изменения трупа. Признаки длительного пребывания трупа в воде (мацерация кожи, наличие диатомового планктона в легких и почках). Отсутствие диатомового планктона в костномозговых каналах длинных трубчатых костей. Алкоголь в трупе (результаты лабораторных исследований)».

Теперь на первое место в «Выводах» выходили множественные ножевые раны с повреждением жизненно важных внутренних органов — как непосредственная причина смерти потерпевшего. Двусторонние переломы ребер с повреждением пристеночной плевры расценивались комиссией как тяжкие телесные повреждения, причиненные в результате не менее 5 ударов в различные отделы грудной клетки твердыми тупыми предметами с ограниченной контактной поверхностью. А самое главное — в воду был погружен не живой человек, а труп.

Таким образом выглядела экспертная часть расследования, как видите, не очень простая.

Не менее тернистыми были и сам процесс следствия, а также прохождение уголовного дела в суде. Я хоть и не ставил перед собой цели описывать нюансы следственной работы, все же вкратце должен коснуться этого аспекта.

Еще с момента взятия Салыновых под стражу у следствия были серьезные основания подозревать Алексея в совершении еще одного преступления — убийстве с целью разбойного завладения наличностью таксиста С. 20 июня 1993 г. вблизи поселка Верхний Яшкуль, в злополучной балке «Аргамджа», был обнаружен сгоревший автомобиль ГАЗ-24 — такси, в салоне которого находился поврежденный пламенем труп мужчины. В нем опознали таксиста С., который накануне вечером взял пассажира, вышедшего из ресторана «Элиста». А. Салынов первоначально даже дал признательные показания, но потом ушел, по выражению криминалитета, «в глухую несознанку». Дело было выделено в отдельное производство, но потом прекращено из-за отсутствия веских, неопровержимых улик.

Что касается убийства на чабанской стоянке, то, как говорилось в начале очерка, Алексей Салынов мотивировал совершенное преступление тем, что был возмущен вероломным поступком неблагодарного «бомжа» Петра, ответившего черной изменой своему благодетелю, совершив кражу из карманов его одежды. Он, правда, не особо вдавался в подробности самого убийства, но обстоятельно рассказывал о том, как прятал «концы в воду»: приготовил топор, груз в виде металлического швеллера, сложил все это вместе с трупом на телегу и отвез к пруду балки «Аргамджа». Алексей даже пояснил, почему выбрал расположенный поблизости пруд: «Долбить лунку во льду легче, чем мерзлую землю». Прибыв на место, он прорубил топором во льду прорубь, предусмотрительно раздел убитого, чтобы исключить возможность опознания, на случай, если труп всплывет по весне, привязал к нему проволокой швеллер и опустил мертвое тело в воду. Одежду затем сжег. Нож — орудие убийства — отдал Юрию, чтобы тот выбросил его на свалку.

Но позже, после дачи показаний свидетеля-очевидца Сокова (Пуни) стал вырисовываться иной мотив преступления — сексуальный. Ко всему прочему, бойцы-братья Салыновы использовали Петра в качестве живой «макивары», отрабатывая на нем приемы карате.

И тут свидетель стал подвергаться жестокому прессингу со стороны незнакомых людей, несомненно, гулявших на свободе друзей и знакомых братцев-душегубов, был неоднократно избит, после чего у него окончательно пропала охота являться на допросы в прокуратуру.

В связи с этим в середине января 1994 года прокурором Целинного района И. Ч. Аксеновым было направлено 2 письма на имя министра внутренних дел республики. В первом он просил об активизации оперативной работы и о недопущении контактов между Алексеем и Юрием. Во втором требовал обеспечения безопасности свидетеля Сокова.

В мае 1994 года обвинительное заключение было предъявлено. Согласно ему, 6 января 1993 г. после распития самогона в жилой комнате чабанской точки Алексей Салынов, что называется, «положил глаз на своего работника», выбрал его в качестве нетрадиционного сексуального объекта, для чего уединился с ним в соседней комнате. Выйдя через некоторое время из опочивальни, Алексей с бахвальством рассказал подробности. Петра, по показаниям Пуни, всего трясло от унижения и бессилия. Наступила очередь возжелать Юрию, но он получил отказ. «Отвергнутый» Юрий сбил Петра с ног и стал избивать лежащее на полу тело руками и ногами. Озверевший Алексей схватил нож и завершил дело — нанес множественные ножевые удары в тело Груфанова, в том числе и в места расположения жизненно важных органов.

Алексей Салынов обвинялся в убийстве (нанесении множественных ножевых ранений, повлекших смерть потерпевшего).

Юрий — в причинении тяжких телесных повреждений, опасных для жизни (переломы ребер, образовавшиеся в результате ударов ногами в грудную клетку жертвы).

В сентябре 1994 года Верховный суд Республики Калмыкия — Хальмг Тангч после долгих проволочек, вызванных упорным нежеланием свидетеля-очевидца Сокова являться в судебные заседания, вынес решение о направлении дела на дополнительное расследование, удовлетворив ходатайства адвокатов, усмотревших процессуальные нарушения, допущенные при расследовании.

Второе рассмотрение этого уголовного дела в Верховном суде республики закончилось, по уже устоявшейся традиции, отправлением его на очередное дополнительное расследование (как посчитала прокуратура РК-ХТ в своем частном протесте — необоснованно и незаконно).

Кроме необходимости устранения нарушений чисто процессуального характера, председательствующий счел:

— недоказанным факт, что труп, выловленный в пруду балки «Аргамджа» в мае 1993 года, и отождествленный экспертизой как Груфанов П. М., является именно этим лицом, и рекомендовал проведение идентификации личности по методу Герасимова;

— с целью обнаружения «истинного» трупа Груфанова П. М. предписывалось тщательное исследование дна всей акватории пруда с привлечением водолазов.

Мне не хотелось бы комментировать решение Верховного суда республики, но при всем моем уважении к этому органу правосудия, да и за давностью событий, я должен кое-что пояснить.

У меня как у эксперта лично проводившего исследование по отождествлению личности Груфанова П. М., не вызывает даже тени сомнения положительный результат идентификации; мы старались делать все методологически корректно и грамотно. Если уж рассеивать сомнения ВС и предположить, что наше заключение оказалось ошибочным, то целесообразно было назначить портретно-идентификационную компьютерную экспертизу в Главном Бюро судебно-медицинской экспертизы в Москве. Там уже вовсю обкатали подобные программы и в штате имелись высококлассные специалисты. Обошлось бы это удовольствие, правда, недешево.

А маленькая «герасимовская» московская лаборатория, заваленная материалом со всей России, где по черепам реконструировались облики потерпевших, почти не работала по уголовным делам, пропускная ее способность равнялась чуть более 30 «головам» в год, да и стоимость работы была на порядок выше.

К тому же в экспертных кругах давно ходили небезосновательные утверждения, что после смерти самого Герасимова — отца метода, владевшего им виртуозно, портретное сходство, которого добивались его ученики и последователи, оставляло желать лучшего.

Метод оказался хорош для воссоздания ликов исторических персонажей, которых никто никогда в глаза не видел, но был мало пригоден для реальной уголовной практики. По сути дела, Верховный суд рекомендовал следствию обратиться к самому субъективному способу идентификации.

Что до водолазов, то, конечно, не мешало бы обнаружить на дне водоема металлический швеллер и проволоку. Грузы, прикрепленные к трупам, часто отвязываются в силу различных причин: проржавевшая проволока, неплотность крепления и т. д. Но как осуществить этот поиск практически в середине декабря?

Я глубоко убежден, что если досконально исследовать любой маломальский крупный водоем Калмыкии (как, впрочем, и по всей стране), то всегда есть шанс обнаружить в нем пару притопленных трупов — немых свидетелей и жертв преступлений прошлых лет.

По всеобщему мнению работников следствия, отправление уголовного дела судом на дополнительное расследование — первый шаг к его окончательному развалу. В случае с убийством Груфанова следствие изначально было поставлено в положение догоняющей стороны. Временной фактор, очень важный в подобных делах, был упущен не по вине следствия: напомним, само убийство было совершено 6 января 1993 года, а труп был обнаружен лишь 14 мая 1993 года.

У подельников было достаточно времени, чтобы уничтожить большинство улик: замыть следы крови в комнатах; сжечь одежду убитого; выбросить на свалку орудие убийства — нож, который хоть и был впоследствии обнаружен, но на клинке его, кроме обильных пятен ржавчины, ничего уже не имелось.

Теперь Алексей все брал на себя, утверждая на допросах, что в комнате, кроме него и Груфанова, никого больше не было, а поводом для убийства явился факт кражи Груфановым личных вещей из карманов его одежды. Опровергнуть эти показания было почти невозможно. Сексуальный мотив убийства не докажешь экспертным путем на основательно загнившем трупе, пробывшем в воде полгода.

Свидетель и «бывший» очевидец преступления Соков (Пуня), замордованный со всех сторон, отказался от своих прежних показаний и твердо стоял на своем: на момент происшествия он и Юрий находились на улице, вне помещения. Не пытать же его на дыбе или каленым железом; Уголовно-процессуальный кодекс такую форму добычи показаний пока еще не предусматривает.

Так как действия подсудимых пришлось переквалифицировать на другие статьи УК РФ, то они «ушли» из-под юрисдикции Верховного Суда Республики Калмыкия — Хальмг Тангч.

В июне 1995 года суд Целинного района РК вынес окончательный приговор.

Салынов Алексей был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ст. 103 УК РФ (умышленное убийство), и приговорен к 7 годам 6 месяцам лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК строгого режима.

Суд посчитал установленным факт избиения потерпевшего Груфанова Салыновым Юрием, но не добыл доказательств, что тяжкие телесные повреждения (множественные переломы ребер) причинены именно действиями Юрия.

Поэтому Салынов Юрий был осужден по ст. 206 ч. 2 УК РФ (злостное хулиганство) и приговорен к 3 годам лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК общего режима.

Вот так завершилось очередное многострадальное дело по факту убийства, дело локальное, без соответствующего резонанса, очередное в бесконечном ряду подобных (бывших и грядущих), но потребовавшее напряженной работы оперативно-следственного аппарата и проведения массы экспертных исследований, часть из которых напрямую была связана с допущенными при первичной экспертизе ошибками, что повлекло значительные материальные и временные затраты.

На этом примере можно всласть поморализировать над природой человека (хотя это не входит в мою задачу), природой далеко не совершенной, хотя сам человек и провозгласил себя самонадеянно «венцом земного творения». С этим утверждением можно поспорить, несмотря на легион пророков, идеалистов и всяческих «устроителей жизни» и «улучшителей» человеческой натуры.

Все эти «устроители» и «улучшители», двигаемые, хочется думать, самыми благородными побуждениями и благодетельными порывами, почему-то постоянно сталкиваются с одним-единственным непреодолимым барьером — упорным нежеланием этой неблагодарной натуры радикально изменяться (в лучшую, естественно, сторону).

У меня создается впечатление, что за последние 2–3 тысячи лет, да и гораздо более, едва ли не с ветхозаветных времен, сознание человека (то есть процессы, происходящие в головном мозге) не претерпело каких-либо существенных изменений, хотя внешняя сторона жизни выглядит совершенно по-другому. Но неужели благодаря наличию «цацок прогресса» в виде Интернета, автомобиля «альфа-ромео», ядерного оружия и тряпок от Диора и Кардена в глубине нас с вами перестал таиться тот самый пещерный предок, опоясанный шкурой бизона, с увесистой суковатой дубиной в лапе-руке, жадно, со страхом и любопытством всматривающийся в окружающий его мир, прельстительный, внушающий одновременно надежду и страх?

Покров цивилизации, как показал XX век и начало нынешнего, оказался тончайшей пленкой, мгновенно испаряющейся при наступлении любых катаклизмов. Под этой пленкой по-прежнему проступает звериный оскал нашего пращура, движимого инстинктами, перед которыми бессильны любые религиозные, культурологические, социальные и экономические теории и реформы.

Разумеется, во все времена существовала горстка людей (крайне малочисленная количественно) — истинных «носителей духа», которые своим подвижничеством, служением и личным примером шаг за шагом пытались вывести самонадеянных «gomo sapiens» из состояния перманентной «первобытности» к более высоким вершинам.

Не думаю, что они сильно преуспели на этом поприще; основная масса человечества не вызывает у меня состояния неумеренного восторга. Люди — они и есть люди, и, может, желание превратить их в «полубогов» заранее обречено на неудачу. Поэтому будем принимать их такими, какие они есть; мы сами из их числа.

«Великий пролетарский писатель» говорил устами своего героя: «Человек — это звучит гордо!» Но как-то мало верится этому гуманисту после его апологетической книжки (с такими же достойными соавторами), где с благоговением описывались опыты воспитания «нового человека» при строительстве Беломоро-Балтийского канала.

Не менее достойный человек, Николой Амосов, в давнишней статье в «Литературной газете», посвященной общегуманистическим вопросам, а не проблемам кардиохирургии, которой он занимался всю жизнь и реально спас от смерти несколько десятков тысяч человек, писал, что, на его взгляд, человечество — это высшая раса приматов, отличительной чертой которой являются себялюбие и самолюбование, похотливость, агрессивность в сочетании с трусостью, непомерная алчность, стремление удовлетворять свои неумеренные потребности, умение легко адаптироваться (приспосабливаться) к окружающей среде и самоорганизовываться (при обязательном подчинении окружающих группе наиболее активных индивидов), легковерие, что объяснимо фактом, когда различные прохвосты и проходимцы увлекают своими лже-идеями целые народы, хорошо развитый мозговой аппарат, стремление к играм и самовыражению (отсюда проистекает искусство) и некоторая доля любопытства в сочетании с жаждой деятельности, за счет чего и происходит развитие науки и так называемый прогресс.

Лично мне ближе точка зрения умного, циничного врача, чем «буревестника революции».

(Фамилии и имена обвиняемых, потерпевшего и свидетеля изменены.)

Золотой Ваня

Замысел написания этой книги давно вызревал в мой голове, но имел вид сырой и аморфный, не принимая, к счастью, характер графоманского зуда. Какие-то заметки и наброски беспорядочно валялись в ящике письменного стола даже не в качестве потенциального материала для будущих очерков, а как-то так, на всякий случай. Четкой концепции предстоящей работы тоже не было.

Побудительных мотивов для перехода от идеи к ее практическому воплощению оказалось три.

В последнее время появилось довольно много книг наших собратьев-экспертов из различных регионов страны (не учебников и монографий, а публикаций, скорее, тяготеющих к документальной тематике, иногда — к почти художественному жанру), разных по уровню, содержанию и остроте пера. Вот меня и посетила мысль написать «что-то» о делах наших экспертных. Конечно, осознавая ограниченность своих литературных способностей, я не претендую на появление бестселлера всероссийского значения или некоей «нетленки», но желание написать о людях, с которыми проработал бок о бок около 25 лет, имелось. Они этого заслуживают.

Вторым мотивом был долг перед Иваном Максимовичем Кирюхиным, моим непосредственным шефом с 1980-го по 1998 год, память о котором я давно каким-то образом хотел увековечить (да простит меня читатель за такое самомнение и нелюбимый мной «высокий стиль»).

Третий мотив оказался самым прозаическим и банальным — у меня неожиданно появилась масса свободного времени, к сожалению, вопреки моему собственному желанию. Получив в начале октября 2003 года в результате дорожно-транспортного происшествия травму левой ноги и находясь в гипсовой колодке, с кучей металла эпохи раннего конструктивизма в голеностопном суставе, я предавался философским размышлениям о превратностях человеческой судьбы, сопровождаемым туповатым разглядыванием потолка, пока меня не осенило — теряю время.

Поэтому, с трудом преодолев природную лень, я взялся за дело: запросил из архива Бюро старые экспертизы по некоторым делам и начал созваниваться со следователями, многие из которых уже вышли в отставку, но в свое время занимались интересующими меня расследованиями, чтобы получить дополнительную информацию и быть точным в каждой цифре и дате. Больше всего я опасался какой-либо путаницы и непредвиденного «ляпа», во избежание чего перепроверял все сведения «перекрестным» путем. Под рукой телефон с записной книжкой (звонки были и в МВД, и в прокуратуру РК, судьям, друзьям, имеющим доступ в «закрома» Госкомстата, в п. Большой Царын — А. Б. Бадаеву, позже в г. Грозный — С. М. Пашаеву, на телевидение — А. Иванову, археологам, юристам). Многие приезжали ко мне на квартиру, привозя с собой нужные документы, книги, фотографии. Всем этим людям — моя большая благодарность!

По другую руку — кофе, чай, сигареты (для стимуляции умственной деятельности), толстые, покрытые архивной пылью папки со старыми экспертизами. Наезжающая временами из Волгограда дочка Юля, студентка-медик, была на первых порах моим главным критиком, рецензентом и, если хотите, музой-вдохновительницей.

В некоторые периоды болезни наступала хандра, когда хотелось все бросить, но так как в круг моей затеи прямо или косвенно оказались вовлеченными немало людей, я просто не имел права останавливаться на половине пути.

Постепенно погружаясь в работу, я ограничил количество и тематику сюжетов, резко сузив задачу, поскольку первичный материал оказался поистине безграничным. Темы очерков отбирал по принципу, чтобы читать было интересно неподготовленному человеку, то есть не обязательно медику или юристу. Поэтому имеются некоторые упрощения специальных вопросов, сделанные сознательно.

Участвуя за свою профессиональную деятельность примерно в двух десятках эксгумаций (я считаю только те эксгумации, которые проводились как официальное процессуально-следственное действие; исследованных трупов, извлеченных из земли, было на несколько порядков больше), я выбирал случаи по нескольким критериям:

— писать только о том, в чем сам принимал непосредственное участие. Комментировать чужую работу не совсем этично, да и не знаешь всех подробностей и нюансов дела;

— брать не обязательно увлекательно закрученные в следственном плане эпизоды, меня больше привлекала возможность показать читателю экспертную «кухню» при расследовании убийств;

— попытаться показать движение от простого к более сложному.

Что касается фактологической стороны сюжетов, то здесь я старался быть безупречно точным, без малейшего намека на домыслы, натяжки и преувеличения. Мои же рассуждения по поводу УПК и УК РФ, политики Минздрава России и средств массовой информации, оценка некоторых персонажей — это сугубо личная точка зрения, которая может не совпадать с официальными трактовками.

Теперь я хотел бы перейти к короткому рассказу о человеке, которого уже нет среди нас, но который оставил глубокий след в моей жизни и кому посвящена эта книжка. Это Иван Максимович Кирюхин. К нему как нельзя больше подходит древнее латинское изречение: «Aliis inserviendo consumor» — «служа другим, сгораю» (девиз свечи, эмблемы врачевания). Действительно, в 2000 году, в свои 64, он «сгорел» от рака.

Возможно, это самая ответственная для меня часть работы, потому что так не хотелось, чтобы слова о нем напоминали недавние передовицы в советской печати о замечательных людях и передовиках производства. Давно замечено, что написать что-нибудь хорошее гораздо сложнее, поскольку трудно избежать затасканных фраз-клише, отдающих лакированной фальшью, чем откровенно сатирический материал. Наверное, поэтому положительные персонажи в мировой литературе выглядят куда бледнее, чем более рельефные, по-своему обаятельные, негодяи, мерзавцы и жулики.

Шеф — Иван Максимович Кирюхин

…Огненно-рыжеволосый пензенский парень, окончив в 1957 году Ставропольский медицинский институт, приехал по распределению в Калмыкию, которая возрождалась после войны и хрущевской реабилитации, да так и остался тут. Сначала он работал в Приозерном районе (ныне Кетченеровский) и дослужился до должности главного врача. В 1964 году приказом Минздрава КАССР он был переведен экспертом в Бюро судебно-медицинской экспертизы республики и в этом же году возглавил эту службу (должность руководителя Бюро СМЭ называется не главный врач, а начальник).

Первые встречи с Иваном Максимовичем произошли еще в мои студенческие годы. Он дружил с моим отцом и иногда приезжал к нам домой или просто по случаю, или по делу — привозил для консультации рентгенограммы по экспертизам, связанным с костной травмой, либо по особо сложным (комиссионным) экспертизам. Не стану скрывать, что совместный анализ рентгеновских снимков и написание заключений обычно заканчивались ритуальным застольем, правда, с весьма умеренным количеством спиртного и большим числом закусок. Что касается нормы выпитого, то старики соблюдали в этом интимном деле строжайшую меру и крайне редко ее превышали.

Следующим эпизодом, врезавшимся в память, был районный центр Ики-Бурул, куда я в 1977 году приехал в составе городской ВТЭК, где подвизался в то время в должности хирурга-эксперта. Стояла ненастная осенняя погода, поселок был погружен в непролазную грязь и непроглядную темень. Наша комиссия проработала весь световой день и перед отъездом в Элисту нас повели покормить ужином в отдельный кабинет столовой-ресторана при местной гостинице. Ужин был в полном разгаре, когда в кабинете появился Иван Максимович Кирюхин, в теплом пальто и высоких резиновых сапогах, одетых по причине непогоды и грязи, в сопровождении судьи Ики-Бурульского района Александра Мутуловича Мухлаева. Мой будущий шеф приезжал в Ики-Бурул то ли для вскрытия трупа, то ли на судебный процесс (сейчас не припомню). Вновь прибывших сразу усадили за общий стол. Я обратил внимание, что вне служебной обстановки, особенно в условиях «выпить-закусить», Максимович очень не любил разговоры деловые, на профессиональные медицинские темы, предпочитая общий «треп», анекдоты и случаи из жизни. При этом его отношение к нам, младшим по возрасту и должности коллегам, было ровным, уважительным и дружелюбным, без малейшего намека на начальственное превосходство. Спесь и чванство были совершенно противоестественны для этого человека. Этим он и подкупал людей.

Мой приход в Бюро судебно-медицинской экспертизы в 1980 году был в достаточной степени случаен, хотя, как потом выяснилось, выбор будущей профессии оказался попаданием в «десятку». В тот не самый лучший период жизни я в течение почти 2 лет прозябал в должности врача медицинской части Элистинского следственного изолятора (официально — учреждения ИЗ 5/1), то бишь — в должности тюремного врача. Унылая обстановка режимного корпуса, где располагались камеры и медчасть, ничтожное финансирование по статье «медикаменты» (100 рублей в месяц на 250–300 душ; выручал только бесплатный, так называемый «противотуберкулезный фонд», пополняемый исправно), малоинтеллигентная в основной массе публика действовали угнетающе. Пенитенциарная система во всей своей красе быстро окутывала меня своими разлагающими флюидами: я постепенно разучился нормально разговаривать, хорошо освоил блатную «феню», регулярно пил и мало-помалу стал потихоньку деградировать и в личностном, и в профессиональном плане. Да и настоящей медицинской профессии, по сути дела, у меня еще никакой не было. Что это за специальность — «лепило» (врач — на тюремном жаргоне)? Я как механизатор широкого профиля делал все, что мог в данных условиях: удалял зубы (не дожидаться же целую неделю планового визита стоматолога поликлиники МВД), вскрывал панариции и мелкие абсцессы, осматривал водворенных в СИЗО дам на предмет наличия женских недугов, пытался назначать по схеме лечение больным серьезными заболеваниями, за что получал нагоняй от «хозяина» (начальника заведения), говорившего назидательно: «Запомни, это тебе не клиника, а медпункт».

Единственное, на что я еще не сподобился, — это разламывать таблетку надвое и первую часть вручать одному пациенту — «от головы», а вторую — другому — «от живота». Противна была атмосфера всеобщего наушничества и стукачества. Душевный разговор во время выпивки с «кумом» (начальник оперчасти) или другим сотрудником, с провокациями на откровенность, наутро в стенографически точном изложении становился известен «хозяину». Любое неосторожно сказанное слово могло быть причиной крупного конфликта. Безотказно действовал лагерный постулат — «базар надо фильтровать».

Подспудно созревала мысль: «Люди сидят здесь не по своей воле. Многие из них совершили различные преступления. А с какой стати я совершенно добровольно обрекаю себя на бессрочную отсидку?» Медчасть, как упоминалось выше, была расположена в режимном корпусе (в здании, где находились камеры с узниками), попасть в который можно было только в сопровождении контролера через мрачный, сырой подвал-тоннель, разделенный на секции малоэстетичными решетками, издающими зловещее лязганье при захлопывании. Помню, как один впечатлительный доктор, вызванный на консультацию, шествуя по этому тоннелю, нервно вздрагивал, пугливо озирался по сторонам и бормотал под нос «антивиевское» заклинание: «Чур меня, чур меня!»

Рабочий день начинался в 8 утра, заканчивался в 6 вечера, так что практически все свое время медперсонал проводил в узилище вместе со спецконтингентом.

Я начал серьезно подумывать о смене деятельности. В начале 1980 года судебно-медицинский эксперт физико-технического отделения (сейчас называется отделением медицинской криминалистики) Бюро СМЭ Александр Михайлович Сабадаш уволился и переехал на жительство в город Геленджик. Решение мое было спонтанным, почти автоматическим. Мне было безразлично — чем заниматься, лишь бы вырваться на волю из тюрьмы. Звонок И. М. Кирюхину моментально решил проблему. Я был принят на освободившуюся вакансию, и с тех пор судьба моя оказалась связанной с профессией судебного медика, а до 2000 года (года смерти Ивана Максимовича) — с этим замечательным человеком.

Все, кто знал и любил Максимовича, называли его Золотой Ваня: и за цвет волос, и за остальные качества. В моем представлении он был настоящим русским мужиком — интернационалистом по сути (хотя слово это сейчас изрядно замарано). Среди его друзей были и калмыки, и русские, и выходцы с Кавказа, и татары, и евреи; главным критерием служил сам человек, а не известная 5-я графа.

Молодые тогда следователи и судьи, ныне убеленные сединами ветераны, рассказывали, с каким терпением и доброжелательностью он учил их работать с экспертами (слово «учил» в применении к Максимовичу кажется мне неуместным; он никого не наставлял, никогда не говорил назидательно-менторским тоном; процесс «обучения» проходил органично, естественным путем).

Коллеги из практического здравоохранения с большим уважением относились к Ивану Максимовичу. А заслужить уважение среди наших коллег, поверьте, дело совсем не простое; у нас каждый себе и профессор, и академик со своим особым мнением как по отдельным медицинским вопросам, и о своем личном вкладе в здравоохранение (как правило, недооцененном начальством), так и о собратьях по профессии. Главный хирург Министерства здравоохранения Республики Калмыкия Марк Андреевич Бочаев, кстати, принципиальный антагонист табака, вспоминает, что единственный человек, которому он позволял курить в своем кабинете, был Кирюхин. Пустяк, казалось бы, но он о многом говорит.

В чисто профессиональном плане у меня были учителя, как сейчас модно говорить, и покруче (они упоминаются в очерке «Грозненский дневник»). Но меня, начинающего тогда эксперта, именно Иван Максимович посвящал в основы судебно-медицинской деонтологии, науки, которой по-настоящему нигде не учат.

Деонтология буквально — наука о долге врача. В практической медицине деонтология включает в себя систему отношений врача и больного, отношений между медиками различных звеньев. В судебной медицине — это отношения эксперта и следователя, эксперта и судьи, эксперта и потерпевшего (если речь идет о живом лице), эксперта и родственников погибшего, эксперта и адвоката. В отличие от остальных врачей, эти отношения регламентированы процессуально, но реальная жизнь не всегда вмещается в прокрустово ложе законов. Некоторые вещи представляются как сами собой разумеющиеся, но если бы все мы следовали им в жизни и работе…

Вот некоторые из тезисов моего Шефа, которых я старался придерживаться, так что они иногда кажутся мне своими собственными.

— Если к тебе обратился коллега-медик за помощью, сделай все, что от тебя зависит, чтобы помочь ему (корпоративность в лучшем понимании этого слова была для Ивана Максимовича понятием не обсуждаемым).

— В уголовном деле всегда существуют две конфликтующие стороны: потерпевший и обвиняемый. «Помогая» одной стороне, ты ровно пропорционально «вредишь» другой. Ты не Бог и не судья, чтобы брать на себя такую ответственность.

— В разговоре с посетителем, кем бы он ни был, удели ему максимум своего «драгоценного» времени, тактично растолкуй ему все, что его интересует (за исключением того, что составляет тайну следствия). 90 % жалоб рождаются на пустом месте, из-за неумения или нежелания разговаривать с людьми.

— Будь терпелив в разговоре с потерпевшими, родственниками погибших и потерпевших, у них и так большое горе.

— Не строй из себя умника, всегда найдутся люди не глупее тебя.

— В экспертизах по «врачебным делам» будь особенно осторожен и не руби сплеча; всегда старайся поставить себя на место врача, к которому предъявляются претензии; медицина — не всесильна, а уж возможности районного специалиста ограничены рядом объективных причин (речь, конечно, не шла о явном выгораживании человека, допустившего халатность или серьезную, непростительную врачебную ошибку; при этом Максимович приходил в настоящую ярость, если встречался с фактом фальсификации истории болезни).

— У танатологов (экспертов морга. — Авт.) самая тяжелая в физическом и психологическом плане работа, поэтому относись к ним более снисходительно. Принимай меры только в случаях, когда ситуацию начинает «зашкаливать».

— К коллегам относись одинаково ровно, не выделяй фаворитов.

— Никогда не чурайся советоваться с экспертами, даже если ты считаешь, что уровень их подготовки еще недостаточно высок; ты можешь глубоко ошибаться в своей оценке.

— Лаборанты, медицинские сестры и санитарки такие же полноправные и важные работники, как и эксперты; спесивое отношение к ним не только не достойно руководителя и врача, но и свидетельство человеческой и умственной неполноценности.

— Не стремись стать начальником; если этому суждено сбыться, то это случится. Лучше стань хорошим экспертом, которого будут уважать и дознаватели, и следователи, и судьи, и медицинская общественность.

— Начальственное кресло эфемерно (Шеф, разумеется, не употреблял этого изящного нерусского слова, заменяя его на более народное — «херня», он вообще был немногословен), а секционный нож и микроскоп — это твой кусок хлеба.

Это лишь немногое, что особенно врезалось в память в ходе ежедневных обсуждений различных вопросов.

Коллектив морга в 1994 году

Сотрудники морга. 2006 год

Существует категория главных врачей, к которым в их коллективах относятся индифферентно (раз назначили, наше дело подчиняться, лишь бы не мешал работать). Моральное право быть руководителем в нашем коллективе у Ивана Максимовича не оспаривал даже мысленно практически никто. Трудно было представить на этом месте другого человека.

Несмотря на внешне суровый вид, Иван Максимович был добрейшей души человек, но не мягкотелый «добрячок», а тонко чувствующий, когда и кому нужна его конкретная помощь. Я тому свидетель. Когда в 1984 году на фоне семейного кризиса, по укоренившейся народной традиции я стал заливать свое «мировое горе» вином и, буквально следуя российской поговорке, гласящей: «если пьянка мешает работе, то брось работу», — выбрал второе, то практически единственным человеком, подставившим мне свое плечо, оказался Шеф. Отличительной чертой русской (а нынче — российской) интеллигенции было стремление посильнее лягнуть ближнего, поглубже пихнуть его в грязную лужу, при этом изображая на лице неподдельную скорбь и сострадание. Иван Максимович, к счастью, «интеллигентом» не являлся и дал мне шанс. Поэтому я стал тем, кем стал. Такое не забывается. Любому человеку необходимо дать шанс.

Имея простецкую внешность, без всяких претензий на некую имиджевую псевдоинтеллектуальность, не применяя заумных терминов, он был тем не менее по-настоящему умным человеком, что встречается гораздо реже, чем это кажется на первый взгляд, и очень квалифицированным экспертом, ценящим именно практическую работу. Его можно было чаще застать в секционной морга, на приеме потерпевших или в командировке в очередном районе, на эксгумации где-нибудь в Баку или Дагестане, чем в начальственном кабинете, представлявшем собой маленькую комнатушку со стандартной канцелярской мебелью, без всякой вычурности и помпы.

Он справедливо считал, что эксперт общего профиля (лабораторные службы не в счет, там нужна особая подготовка) обязан уметь делать все: качественно исследовать труп, дать правильную оценку гистологическим и химическим данным, произвести эксгумацию трупа, экспертизу живого лица, разобраться в хитросплетениях комиссионной экспертизы, аргументировано выступить в суде, умело действовать на местах происшествий. Для него не существовало понятий — «хирург по правой руке», «хирург по левой руке». Мы должны быть универсалами.

Несмотря на бесконечные обсуждения, споры и дискуссии по чисто экспертным вопросам, в одном мы были с Шефом единодушны. Судебному медику при экспертизе трупа важно не пропустить насильственную смерть (особенно криминального характера). Что касается смерти ненасильственной, то какая, по большому счету, разница, от чего скончался человек: от острой коронарной недостаточности на фоне ишемической болезни сердца или от миокардиодистрофии. Но уж если ты установил насильственную причину смерти, будь любезен разобраться с этим случаем досконально — на то ты и эксперт. Я согласен, что такой точки зрения придерживаются не все судебные медики, но вот профессор Г. П. Джуваляков из Астрахани тоже разделяет подобный подход и убедительно доказывает его как с профессиональной, так и с финансовой стороны.

Если говорить о «врачебных делах», то существует твоя общемедицинская подготовка, гора специальной литературы, возможность привлечь клинических врачей самого высокого уровня.

Это было время, когда понятие «санавиация» полностью соответствовало своему названию и назначению. На «анах»-«кукурузниках» мы (Валерий Громов, Яков Шаринов, позже — и я) не раз вылетали на вскрытия и в Каспийский (ныне Лагань), и в Цаган-Аман, и в Малые Дербеты. Сейчас это кажется просто фантастикой! Нередко в утлый самолетик для проведения экспертизы с трудом погружалась габаритная внушительная фигура Ивана Максимовича. Порой казалось, что занятие конкретными экспертизами идет в ущерб его административной деятельности, но это был его стиль, с которым нельзя было ничего поделать. Он был экспертом, а это не профессия, а диагноз (опять банальный штамп!). Бесплодные совещания он считал пустой тратой времени и, простите, бездарным протиранием штанов.

При нем функциональные подразделения Бюро СМЭ, ранее разбросанные по всему городу (биологическое — отделение по исследованию вещественных доказательств, гистологическое, судебно-химическое, амбулатория — отделение по освидетельствованию потерпевших и других лиц, физико-техническое — ныне отделение медицинской криминалистики, канцелярия), объединились под одной крышей — в одном из зданий бывшего медицинского училища имени Тамары Хахлыновой на ул. Правды, 4, а морг (жалкое строение на территории противотуберкулезного диспансера) переехал в часть помещения патологоанатомической службы Республиканской больницы. По тем временам, более 20 лет назад, это было для нас благом, в буквальном смысле манной небесной. Это сейчас обветшавшая до крайней степени постройка, забывшая о том, что существует понятие «капитальный ремонт», не вмещающая выросший штат сотрудников, оборудование и аппаратуру, внушает ужас своим убожеством, теснотой и прямой угрозой обрушения крыши и стен.

В середине 90-х годов значительно расширился парк специальной аппаратуры: мы получили новые микроскопы, в том числе люминесцентный, а отделение медицинской криминалистики — первый компьютерный комплекс с адаптированной к нему видеокамерой, что позволило значительно расширить количество применяемых методов исследования и повысить их качественный уровень.

Я прекрасно отдаю отчет в том, что общая ситуация в здравоохранении была совершенно иной, нежели сейчас, и приписывать все это лично Ивану Максимовичу глупо. Но это было при нем.

О личной скромности Шефа свидетельствует тот факт, что за свою почти 40-летнюю жизнь в судебной медицине, являясь настоящим экспертом[2] — профессионалом своего дела, он ни разу не подал в Минздрав заявление на присвоение ему аттестационной категории. Считал, что это суета сует. Сейчас, когда любой, проработав в медицине лет 5–7, ничтоже сумняшеся считает себя чуть ли не суперзвездой, это кажется невероятным. В наше время, не скрою, играет роль также и экономический фактор: имея нищенские оклады, врачи, получив незначительную надбавку за категорию, каким-то образом улучшают свое материальное положение. Но одновременно происходит девальвация самого понятия — квалификационная категория. Я не понаслышке знаю о некоторых регионах страны, где получить высшую категорию по судебной медицине бывает не проще, чем защитить кандидатскую диссертацию.

Когда в 60-е или 70-е годы (здесь я могу ошибиться) И. М. Кирюхину предложили квартиру на тогдашней улице Пионерской, Шеф был крайне смущен и отказался: он считал, что у него уже есть жилье — обыкновенный небольшой дом на улице Октябрьской (ныне им. Сергия Радонежского), принадлежавший его жене, где он и прожил всю жизнь с ней и двумя дочерьми. В наше время «подгребания» всего, что можно, под себя это выглядит каким-то инфантилизмом и даже глупостью, но внешне толстокожий Иван Максимович был крайне щепетилен в подобных делах. Такой он был человек.

С начала 90-х Максимович стал частенько болеть, и мне приходилось заменять его на периоды болезни и отпусков. Не скрывая того факта, что видит во мне своего преемника (при этом снимая при каждом удобном случае семь шкур — но только по делу), Иван Максимович постепенно вводил меня в круг судебно-медицинской элиты страны (упаси Господь, я себя к ней не причисляю — мозги пока на месте!); «по наследству» его друзья становились моими друзьями, и эта в правильном понимании профессиональная корпоративность сильно помогала в практической деятельности, когда по важному вопросу можно было связаться напрямую по телефону с любым из «великих мира сего» (имеется в виду, судебно-медицинского) и без проволочек получить любую консультацию и разъяснение, причем не на формальном уровне. При этом наши с ним отношения нельзя было назвать панибратскими; за любую промашку я получал от Шефа «по полной программе».

Когда ему в 1998 году пришлось по состоянию здоровья оставить должность начальника Бюро СМЭ и на меня взвалился груз руководства, одно его присутствие в коллективе вселяло уверенность; рядом был человек, толковый и дельный совет которого мог уберечь от ошибки и опрометчивого шага, подсказать правильное решение экспертной проблемы или принятие оптимального управленческого решения. Не будет преувеличением, если я скажу, что Иван Максимович — второй человек после отца, сыгравший основную роль в моем человеческом и профессиональном становлении.

Уверен, что под многими сказанными мной словами безусловно подпишутся те, кто не один десяток лет проработал бок о бок с Иваном Максимовичем Кирюхиным: врачи-эксперты Светлана Борисовна Савченко, Владимир Иванович Шангин, Валерий Федорович Громов, Николай Васильевич Авдеев, Элиза Пюрвеновна Гулевская, Владимир Степанович Остроухов, Тамара Петровна Громова, Людмила Ефимовна Ткаченко, Зинаида Нохаевна Бачаева. Вынужден извиниться перед многими средними и младшими сотрудниками Бюро; иначе список получился бы слишком длинным.

Прочитав написанное выше, я увидел, что случилось то, чего я опасался: получился какой-то панегирик, а ведь Максимович был обыкновенным человеком, не лишенным некоторых слабостей. Много курил, любил застолья с обильной выпивкой и закуской, не лез в карман за крепким словцом.

Памятных досок ему ставить не надо (да никто и не поставит, надо быть реалистом). Золотой Ваня и так заслужил людскую память, которую не заменят никакие мемориалы и барельефы…

Завершить мне бы хотелось, опять же используя бессмертную латынь (мы все-таки врачи): «Fect, guod potui, faciant meliora petentes» — «я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше».

Городничий

Эта криминальная история, произошедшая в Элисте в апреле 1990 года, взбудоражила и потрясла не только общественное мнение многих горожан; отголоски ее выплеснулись затем на страницы центральной печати. Так 12 февраля 1991 года, уже после вынесения приговора преступнику, в газете «Советская Россия» появилась статья — судебный репортаж «Нелюдь», рассказывающая о кровавой драме в столице Калмыкии.

Хочу напомнить, что в начале 1991 года, до скоморошного путча ГКЧПистов, «Советская Россия» была не сегодняшней оппозиционной и затурканной «савраской» с мизерным тиражом, а влиятельным официальным печатным органом ЦК компартии РСФСР, имевшим большой авторитет среди читателей и многомиллионный тираж. Газета распространялась не только в Российской Федерации, но и в остальных Союзных Республиках. Она была, не считая обязательного официоза, по-настоящему профессионально сделанной и интересной. И чтобы на ее страницах «засветилась» маленькая степная, автономная республика, должно было случиться нечто экстраординарное.

А случилось страшное. Была изнасилована и убита 7-летняя девочка А-ва Оля, причем… родным дядей.

14 апреля 1990 года, ближе к полуночи, в дежурную часть Элистинского ГОВД явился возбужденный гражданин Городничий Александр Егорович, тракторист мехлесхоза, мужчина невысокого роста в возрасте слегка за 30, с жидкой рыжеватой бородкой и белыми остекленевшими глазами свежемороженого судака, от которого явственно попахивало спиртным. Он принес заявление на имя начальника ГОВД о пропаже племянницы А-ой Оли, учащейся 1-го класса, которая «…ушла из дома к подружке 14.04.90 г., примерно в 18 часов…» и до сих пор не вернулась. К заявлению прилагалась цветная фотография девочки, с которой на вас доверчиво смотрела улыбающаяся симпатичная первоклассница со светло-русыми волосами, одетая в коричневую школьную форму с белым отложным, накрахмаленным воротником. На столе перед девчушкой строго симметрично лежал нераскрытый «Букварь», и эта трогательная, наивная деталь особенно подействовала на дежурных, которые отнеслись к заявителю с пониманием и сочувствием.

Они даже не придали особого значения несколько преувеличенному возбуждению Александра Городничего, постоянно выкрикивавшего: «Если найдете, сам убью гада!» Человек в горе, мало ли что может сорваться с языка!?

На углу заявления о пропаже ребенка уже наутро следующего дня появилась резолюция начальника ЭГОВД Сулимина В. В.:

«ОУР Бургустинову С. А.

Прошу организовать розыск».

Маховик сыска начал набирать полные обороты. По местному телевидению и радио прошла информация об исчезнувшей девочке с указанием примет: «…рост примерно 105 см, худенькая, глаза голубые, волосы светлые, рыжие, длинные. На правом ухе виден шрам от укуса собаки. Девочка была одета в платьице синего цвета с красной вставкой на груди, коричневые колготки, на ногах тапочки-„мыльницы“ темно-синего цвета. Товарищи! Если кто-то из вас видел ребенка и знает о его местонахождении, позвоните, пожалуйста, по телефону 02…»

В 80–90-е годы в уголовном розыске города и в МВД служили крепкие телесно и развитые интеллектуально парни, которые умели работать не только руками и ногами, но и мозгами, и ели свой хлеб не даром. Они не лютовали в пыточных подвалах, подобно печально известным заплечных дел мастерам Малюте Скуратову и князю-кесерю Ромодановскому, а предпочитали действовать более тонкими способами, подбирая к каждому задержанному индивидуальный подход, с учетом его характера, морально-психологического состояния и других факторов. Уже на следующий день оперативники располагали информацией, что 14 апреля, около 15 часов пополудни, А. Городничий подъезжал к дому А-вых на своем синем тракторе «Беларусь» с экскаваторным устройством, известном среди специалистов под смешным названием «петушок». Были выявлены свидетели, видевшие трактор Городничего на улице Чернышевского, где проживал его родной брат с семьей. Нашелся также человек, подтвердивший, что примерно в это время видел А-ву Олю вместе с ее дядей Сашей в кабине трактора, ехавшего по улице Кирова.

Сергей Андреевич Бургустинов, оперативный уполномоченный Элистинского уголовного розыска

Сергею Андреевичу Бургустинову, получившего 15 апреля объяснение у Городничего, последний поведал:

«…в 15 часов я вышел из дома (брата. — Авт.), хотел поехать в лесхоз. На улице играла моя племянница А-ва Оля. Она попросила меня прокатить ее на тракторе. Я посадил ее в кабину и довез до улицы Кирова, всего проехал с ней около 20 метров. Оля вышла и направилась в сторону Кировского магазина. Она сказала, что пойдет к подружке. А я поехал в лесхоз. Где-то в 16 часов 30 минут я поставил трактор в гараж лесхоза…»

Оперативника сразу насторожили некоторые несостыковки в этом объяснении. При подаче заявления накануне ночью А. Городничий вообще не упоминал о том, что катал племянницу; ни у одной из своих подруг и одноклассниц Оля в тот день не появлялась; сторож Элистинского мехлесхоза показал, что Городничий приехал в гараж после 19 часов вечера, когда уже начало темнеть. Что-то тут было не так. Кроме всего прочего, некоторые эпизоды из прошлой жизни пока еще свидетеля Городничего, которые стали известны оперу, давали основания взять в разработку дядюшку пропавшей девочки и заняться с ним более тщательно.

И Бургустинов решил дожать своего визави. Глагол «дожать» в данном случае вовсе не означает каких-либо противоправных действий, связанных с физическим насилием: всяких там «слоников» (это когда на голову надевается противогаз, а кислородный шланг пережимается рукой, резко ограничивая доступ воздуха), «растяжек» и тупого мордобоя. Настойчивые опера могли психологически сломить волю оппонента, тем более такого бесхребетного, каким оказался Городничий.

И он начал понемногу «колоться», что переводится с милицейско-блатного жаргона на русский язык, как — «давать показания». То, что он стал рассказывать Сергею Бургустинову, привело этого сотрудника уголовного розыска, привыкшего по роду службы ко всяким мерзостям, в состояние легкого замешательства. Но на то, чтобы «расколоть» Городничего, потребовалось несколько дней.

Уже 16 апреля прокуратура г. Элисты возбудила уголовное дело, расследование которого было поручено старшему следователю Антону Санджиевичу Ольдееву…

Антон Санджиевич Ольдеев, старший следователь прокуратуры г. Элисты

Антон в те годы был худощавым красавцем с черной густой шевелюрой, тонкими щегольскими усиками над верхней губой и хитрым прищуром калмыцких глаз. Это на представленном фото он без своих неизменных усов; решил, видимо, на время сменить имидж. Кстати, сухопарости фигуры с годами он не утратил, поэтому со спины его и сейчас можно принять за молодого мужчину, но предательские седина, пробившаяся в смоляных волосах, сутулость плеч, усталость и озабоченность во взоре безошибочно выдают пожившего и много повидавшего на своем веку человека.

Прежде чем поступить в Саратовский юридический институт, очень престижное учебное заведение не только в РСФСР, но и в Советском Союзе, Антон, как и большинство его сверстников, отслужил 2 года в Советской армии (инженерные войска на Украине). Так что, если он и не понюхал пороху в буквальном смысле этого слова, то уж вкус солдатской пайки ощутил очень даже натурально. Потом еще 2 года работы в народном хозяйстве, где будущий прокурорский работник занимался животноводством, а попросту чабановал. А реальная и тяжелая работа на земле, знаете ли, очень хорошо формирует правильные взгляды человека на жизнь и ее проблемы.

Затем последовало поступление в Саратовский юридический институт, который славился своим профессорско-преподавательским составом и добрыми традициями подготовки кадров юристов разных специальностей. Таким образом, перед поступлением на юрфак у Антона Ольдеева уже имелся кое-какой жизненный опыт, приобретенный во время армейской службы и на гражданке. Наличие такого опыта просто необходимо будущим юристам, особенно прокурорам и судьям. Он помогает избегать огульного обвинительного экстремизма при расследовании уголовных дел, учит принимать во внимание все многообразные нюансы межличностных отношений, угадывать скрытые мотивы человеческих поступков. Ведь в руках практических работников юстиции человеческие судьбы, которые сломать проще простого, а найти взвешенное решение, соответствующее статьям УК, но также учитывающее многообразные жизненные коллизии, которые не в состоянии вместить в себя никакие законы и нормативные акты, чрезвычайно сложно.

У нормального следователя и судьи дух закона всегда выше его формальной буквы. Он должен видеть человека не в абстрактной, но в конкретной ситуации, а не просто подследственного, к которому при желании можно привязать любую статью. Очень хотелось бы, чтобы бездушный тезис: «Был бы человек, а статья найдется», — окончательно ушел в прошлое, но, увы, настоящее положение дел в стране не дает повода даже для осторожного оптимизма.

В советское время существовало золотое правило: принимать на юридические факультеты ребят, обязательно отслуживших в армии, и девушек при наличии двухгодичного трудового стажа. Это было очень дельное правило. Сейчас, когда требования к абитуриентам-юристам резко снизились, и в юристы идут зеленые мальчишки и девчонки прямо со школьной скамьи (сами ребята, разумеется, ни при чем, система сложилась такая), то по окончании вузов открывшиеся перед некоторыми из них (нестойкими в моральном отношении) возможности, связанные с определенной властью над человеком, служат плохую службу. У части этих выпускников от такой возможности начинает кружиться голова, что не сулит их потенциальным подозреваемым (подследственным, обвиняемым) ничего хорошего. Я уже не говорю о расплодившихся, словно грибы после дождя, многочисленных филиалах юридических «университетов» и «академий», со слабой материальной базой и средними по уровню подготовки преподавателями. Эти «филиалы» ежегодно пекут, как блины, юристов-недоучек, получающих после окончания в карман официальный диплом, но имеющих в голове полный вакуум.

Антон учился в то благословенное время, когда тотальная коррупция еще не проникла в стены наших высших учебных заведений, и оценки на экзаменах ставились в зависимости от конкретных знаний студента, а не от количества купюр, вложенных в зачетку. Но даже если бы дела тогда обстояли именно таким образом, то бывшему животноводу платить было бы нечем; материальное положение семьи сельского парня было более чем скромным и не располагало к излишествам. Антон на протяжении всех лет учебы постоянно подрабатывал то тут, то там, чтобы свести концы с концами. Зато полученные знания были надежны: природа не обделила Ольдеева ни усидчивостью, ни практической сметкой, ни цепким умом.

По окончании Саратовского юридического института в 1983 году Антон Ольдеев 5 лет отработал следователем в прокуратуре Городовиковского района — хорошая практическая школа, доложу я вам. В 1988 году он был переведен в аппарат прокуратуры КАССР, а в 1990 году, на момент описываемых событий, назначен старшим следователем прокуратуры города Элисты. Для справки: в настоящее время Антон Санджиевич работает в должности прокурора-криминалиста прокуратуры РК.

В те годы выделиться в профессиональной среде следователей прокуратуры было достаточно сложно, потому что в городе и практически в каждом районе республики работали настоящие профессионалы своего дела. В городе можно было отметить Станислава Самохина и Ивана Литвиненко, в следственном отделе прокуратуры «царствовали» Вячеслав Ильжиринов, Анатолий Мантыев и Сергей Нудной, в Целинном районе — Василий Ильжиринов (младший брат Вячеслава) и Бадма Садваев, в Ики-Буруле — Владимир Докуров, в Яшкуле — Сергей Бамбышев, в Комсомольском — Валентин Карсаев. Это были дотошные ребята, умеющие отделять главное от второстепенного, всегда имевшие тесные деловые контакты с судебными медиками. Я помню, как в каждом криминальном случае Василий Ильжиринов приезжал на перекладных из Троицкого и присутствовал на вскрытии трупа в обязательном порядке. Страдая от природы сильной близорукостью, он буквально елозил лицом по трупу, фиксируя каждую мелочь и повреждение. И не потому, что не доверял эксперту. Ему было важно составить свое личное мнение, чтобы потом проанализировать увиденное со специалистом, наметить дальнейший план исследований, исходя из принципа целесообразности и полезности для дела. Иван Литвиненко, например, наносил на схемы тела человека повреждения и обсуждал с экспертами возможные механизмы их образования. Даже прокурор города Юрий Станиславович Бирюков, несмотря на занимаемую высокую должность, не гнушался самолично приезжать к экспертам (у меня он бывал неоднократно), чтобы решить ту или иную следственную проблему, связанную с экспертным исследованием.

2000 год. Командировка в г. Астрахань. Автор вместе с А. Ольдеевым у замначальника Астраханского Бюро СМЭ Александра Николаевича Царева

На смену им пришли более молодые, способные следователи, такие как Давид Бальденкинов, Сергей Говоров, Батр Горяев, Олег Дорджиев, Шурган Кикеев, Анатолий Муниев, Басан Сергеев, Олег Чернявский, Валерий Чуб, всех и не перечислишь. Сейчас многие из них работают прокурорами, судьями, и такой рост закономерен. На этом элитном фоне Антон Ольдеев не затерялся, а занял свое достойное место.

В настоящее время также не перевелись смышленые парни с хорошими потенциальными возможностями, но появились и большие любители кабинетной работы и телефонов, не желающие оторвать свой откормленный барский зад от кресла для живого общения с экспертом. Полагаю, что хороших (путевых) следователей из них не получится…

Уже на первом допросе Городничего в качестве подозреваемого, после проведенного хронометража, который установил явные расхождения по времени с показаниями свидетелей, следователь Ольдеев услышал первую версию событий. Антон рассказывал мне, что Городничий был очень напряжен; взгляд исподлобья, враждебный, недоверчивый (взгляд зека, по выражению Ольдеева).

На вопрос следователя, где он находился в промежутке между 15-ю и 18-ю часами, А. Городничий рассказал, с кем пьянствовал в этот отрезок времени, а затем сообщил:

«…Где-то в 20-м часу я возвращался на тракторе к брату Володе. На Кировском мосту, на переходном мостике, я увидел Олю. Она увидела мой трактор и бросилась навстречу ко мне. Я посадил ее к себе в трактор и поехал дальше. Оля сидела в кабине и держалась за ручку (левой дверцы. — Авт.). Когда я стал поворачивать вниз (и влево, с улицы Островского на Кировский мост), то на повороте дверь распахнулась, и Оля выпала из кабины на асфальт. Я сразу остановил трактор, но не смог сразу нажать на тормоза, и трактор наехал на нее задним левым колесом.

Я выскочил из трактора. Оля лежала под колесом на спине, колесо наехало на ее левое плечо. Я испугался, даже не мог понять, мертвая она или живая, так как было не до этого.

Огляделся, никого вокруг не было. Я быстро забросил Ольгу в кабину, развернулся и поехал обратно в лесхоз, в какую-то лесополосу. До лесополосы надо было ехать по прямой на Аршань. Хотел ее спрятать в колодец, но колодца найти не смог.

Поехал обратно по лесополосе, потом передумал, поехал дальше мимо газовой станции, что под лесхозом, к башне, которая стоит недалеко от Ярмарочного пруда, где находятся теплицы.

Доехал до пруда, положил (тело Оли) в обычный мешок, закинул в воду. Она выплывает и выплывает. Тогда я вытащил ее из воды, там же разрубил Олю ковшом экскаватора на две половины: одна нога оказалась в одной части, другая нога вместе с головой на другой половине тела. Получилось, что я разрубил ее наискосок. Голова Оли еле-еле держалась на шкуре.

Я разделся и влез в воду по грудь. Бросил одну часть туловища в одну сторону, а другую часть — в другую сторону. Потом вышел, оделся, посмотрел на землю, где рубил Ольгу, заровнял след от ковша ногой. Крови не было. А мешок в крови я, приехав в лесхоз, бросил в горно кузницы, облил соляркой и сжег. А ковш трактора я вытирал, очищал о землю, когда ехал в лесхоз…»

В первой половине дня, 19 апреля, редкие рыболовы-любители наблюдали любопытную картину на южном берегу Ярмарочного пруда, что за 7-м микрорайоном. Два-три человека в штатском на резиновой лодке с помощью длинного щупа-металлоподъемника обследовали дно пруда в нескольких метрах от берега. Видать, что-то искали. Это оперативные работники уголовного розыска пытались в месте, указанном Городничим, обнаружить некий металлический предмет, который тот якобы бросил в воду вместе с трупом девочки. Городничий не конкретизировал, какое значение имел этот предмет. Сыскари поеживались от весенней свежести, исходящей от водной глади, но работали исправно, действуя на площади 6–8 квадратных метров с поправкой на возможное течение. На берегу стоял милицейский «воронок» и пара легковых автомобилей, рядом с которыми находились прокурор города Элисты Юрий Станиславович Бюрюков, старший следователь прокуратуры Антон Санджиевич Ольдеев, «герой» и виновник событий Александр Городничий в окружении сотрудников милиции и понятые. Все это действо снимали видеокамерой и фотоаппаратом эксперты-криминалисты ЭКО МВД В. И. Бондаренко и В. М. Ласков.

Когда оперативники продрогли от холодной воды и свежего воздуха (все же середина апреля, а не июль-август), на смену им пришли водолазы местной спасательной службы. Используя обыкновенный рыбацкий бредень, они прочесали все дно, где предположительно мог находиться труп Оли или его части, захватывая для верности и периферическую зону. Но все их усилия не дали никаких результатов. Один из водолазов, разодрав о корягу на дне пруда свой костюм, выбравшись на сушу, подступил к Городничему с совершенно искренним возгласом: «Я тебе сейчас яйца отрежу!»

Тот моментально юркнул за мощные спины оперативников.

На том месте берега, где якобы стоял трактор Городничего в тот день, следов колес и масляного пятна на почве обнаружено не было. Дело в том, что ранее в процессе расследования было установлено, что 14 апреля на тракторе Городничего была повреждена трубка маслопровода, из которой во время стоянок подтекало масло. При осмотре трактора на металлической трубке, ведущей от распределителя к цилиндрам поворотов, в месте раздвоения трубки, следователь увидел свежий электросварочный шов. По показаниям электросварщика мехлесхоза, он заварил трубку 17 апреля по просьбе Городничего.

Дальнейший осмотр трактора не выявил следов крови в кабине. Левая дверца закрывалась настолько плотно, что, для того чтобы открыть ее, даже взрослому мужчине надо было приложить определенные усилия. Что тут говорить о хрупкой 7-летней девочке. Самостоятельно дверца не открывалась, что было подтверждено экспериментально. Ко всему прочему, против версии Городничего работали элементарные законы физики. При левом повороте начинают действовать центростремительные силы, и тогда девочку должно было прижать к водителю трактора, а не к дверце кабины по левую руку. Но откуда у ограниченного тракториста могли иметься такие познания?

После посещения Ярмарочного пруда Антон Ольдеев пришел в ярость и готов был буквально растерзать Городничего. Но эмоции следователю всегда необходимо сдерживать, поэтому, допрашивая подозреваемого на следующий день, он холодно и жестко задал вопрос:

— Действительно ли вы бросили тело А-ой Оли в воду Ярмарочного пруда, или вы дали ложные показания?

Видимо, в глазах Антона Городничий прочел нечто такое, что начал монотонно и как-то безвольно свое жуткое повествование:

— Нет, я дал неправильные показания. Я в этой части врал. Помню, что еще в самом начале Оля выпала из кабины трактора, где я и говорил. Но, так как я ехал на 5-й скорости, то остановить трактор сразу не успел и наехал на Олю. Оля попала под колесо левой частью головы. Когда я выпрыгнул из трактора, то увидел, что колесо придавило ей голову с левой стороны…

Он даже нацарапал корявый рисунок, по которому для предстоящей экспертизы была нарисована схема предполагаемого наезда заднего левого колеса трактора на голову ребенка.

Городничий продолжал:

«…Я отъехал назад, подбежал к Оле. У нее левая сторона лица, где глаз и висок, посинели, налились кровью. Я сразу поднял ее и положил в кабину…

…выехал на проселочную дорогу и поехал по ней вдоль лесополосы. Проехал где-то 2–3 километра. Остановил по дороге трактор, вытащил Олю из кабины. Она еще билась в судорогах. Кровь была только чуть-чуть на голове с левой стороны. Я положил Олю на траву у лесополосы, снял с нее трусики и засунул указательный палец правой руки в ее половые органы, проткнул ей девственную плеву, а затем совершил с ней один половой акт. (Негодяй облегчил себе проникновение в тело несчастной девочки, разорвав ей девственную плеву пальцем. — Авт.). Затем встал, взял из кабины прямоугольную железку с двумя дырками, тяжелую, и ударил ее по голове в то место, куда наехал колесом. (Таким способом сердобольный Городничий прекратил мучения своей жертвы. — Авт.). Из головы сильно пошла кровь. И еще, когда я проткнул пальцем плеву, то из половых органов Оли пошла кровь.

Схема № 1. (Взята из экспертизы.) Положение тела и головы потерпевшей Оли А. по отношению к заднему колесу трактора — согласно показаний Городничего А. Е.

Судороги у Оли после удара железкой по голове прекратились. Тем же ковшом я вырыл яму, положил ее в яму вместе с трусиками и закопал. Потом навесной лопатой трактора загладил яму, чтобы было ровно…»

Вот так просто и буднично, словно цыпленка зарезал. Антон, играя желваками, заполнял протокол допроса, не поднимая головы от стола. Он чувствовал, что если посмотрит на сидящего перед ним человека (человека ли?), то последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Сразу же после допроса Городничего оперативно-следственная группа, к которой присоединились 1-й заместитель прокурора КАССР Анатолий Васильевич Корниенко и прокурор города Юрий Станиславович Бирюков, выехала в ту часть лесополосы, на которую указывал подозреваемый, — предполагаемое место происшествия. Это место оказалось поляной размером 2 × 20 метров, расположенной между проселочной дорогой и краем лесополосы на юго-западе от города. Поляна была густо покрыта пробившейся травой, за исключением прямоугольного участка размером 6 × 1,5 метра, полностью лишенного растительности. Почва на нем оказалась мягкой, взрыхленной, легко поддающейся удалению. Рядом с этим участком были хорошо видны рельефные отпечатки колес трактора и маслянистое пятно, пропитывающее грунт (то самое подтекающее масло из поврежденной трубки).

Когда с данного участка стали удалять влажноватый грунт, то уже на глубине 10 см стали проступать контуры тела маленького ребенка. Преступник, уничтожая следы, так торопился, что копнул землю всего на один ковш экскаватора, а, может быть, посчитал, что и этого достаточно.

Рыхлая почва была быстро вычерпана, и на дне небольшого углубления участники следственного действия увидели труп лежащей на спине девочки славянской внешности, лет 6–7, в такой же одежде, в которую по ориентировке была одета исчезнувшая А-ва Оля. В тот же день родители опознали в убитой свою дочь. Высокое начальство, или, как любит говорить один мой друг-криминалист, «Большие пацаны», убедившись, что цель достигнута, покинули место происшествия на служебной «Волге».

Пора было вызывать дежурного судебно-медицинского эксперта для осмотра трупа. Я прибыл на указанное место 20 апреля в 14 часов 40 минут.

Не хотелось бы прибегать к избитым и банальным штампам, говоря о контрасте между природой — началом весны — и тем, чем занимались мы, но тут уж ничего не поделаешь. В 90-м году юго-западная часть лесополосы, опоясывающей город, представляла собой очень густой лесной массив. Ветки деревьев (в основном мелколиственный вяз с небольшими вкраплениями акации) и кустарников (смородина) были сплошь усеяны свежей девственной зеленью, сквозь которую просматривалось чистое умытое небо. И это не ностальгия по прошедшим временам, когда и воздух был чище, и вода мокрее. В середине 70-х годов мне в руки попалась научная книжица о лесах России, изданная не где-нибудь в Урюпинске, а в Москве (названия ее, к сожалению, не помню), где зеленое рукотворное кольцо вокруг Элисты, места весьма засушливого, называлось настоящим чудом.

Это потом, спустя несколько лет, во время Ельцинско-Гайдаровских «экономических реформ», после прекращения финансирования почил в бозе и сам Элистинский мехлесхоз, и подведомственное ему уникальное хозяйство, то есть многочисленные лесополосы, которые требовали постоянного ремонта: вырубки и удаления сушняка, межрядной пропашки, подсадки молодняка и т. д.

Так вот, природа и погода в тот день составляли идиллическую гармонию, а мы занимались гробокопательством, точнее, извлечением из земли мертвого тела. И не просто трупа, а трупа маленькой девочки, над которой надругались, а затем зверски убили.

Лица у всех участников этой следственной процедуры были какими-то напряженно-суровыми. Не слышалось скабрезных шуточек, обычно сопровождающих подобные дела. Шуточки при таких обстоятельствах — не проявление крайней распущенности, как многие могут посчитать, а естественная реакция обычных людей, помогающая им держать себя в руках в непростой ситуации и продолжать работу.

Технический персонал, закончивший свое дело, находился с наветренной стороны метрах в 10–15 от импровизированной могилы. Нам с А. С. Ольдеевым, фотографу-криминалисту и работнику уголовного розыска, к запястью которого был прикован наручниками Городничий, деваться было некуда, и мы приступили к описанию места происшествия. Понятые предприняли неуклюжую попытку удалиться на почтительное расстояние, но Ольдеев сразу пресек эти вольности, заставив их вернуться в сектор обзора.

На стоящего чуть поодаль и сзади, закованного в наручники Городничего я не смотрел, так как был поглощен делом — недосуг. Но, со слов глазастого Антона Санджиевича, которому по роду его деятельности надлежало все замечать, будто какая-то тень пробежала по лицу подозреваемого, а зрачки глубоко посаженных глаз заметались в разные стороны.

В продолговатой ямке глубиной 30 см лежал труп девочки, в судорожно стиснутых пальцах левой кисти была зажата прядь волос русого цвета. Глазные впадины, носовые проходы и рот плотно забиты землей. Одежда на трупе находилась в беспорядке. Трусики и колготки были натянуты наспех, кое-как. Подол синего платьица с красной аппликацией на груди завернут вверх, само платье в области воротничка и груди сбилось в поперечные складки. На правой ноге обувь отсутствовала, синяя туфелька-«мыльница» лежала рядом со стопой. Почему-то в память врезалась совсем не существенная, но щемящая подробность: след от штопки на правом колене трикотажных колготок.

На левой ушной раковине имелся след от старой травмы — укуса зубами собаки, небольшой фрагмент хрящевой части уха отсутствовал. При осмотре одежды на ластовице трусиков было обнаружено расплывшееся бурое кровяное пятно, пропитывающее ткань. Мы с Антоном Ольдеевым тщательно описали все повреждения, обнаруженные на трупе, после чего он, предварительно изъяв одежду, прядь волос, зажатую в руке погибшей, образцы волос с головы трупа, отправил тело в морг для опознания и предстоящей экспертизы, которую мы условились провести на следующий день, 21 апреля.

Вид лежащего на секционном столе морга трупа маленькой девочки без одежды (ее накануне изъял следователь) не мог оставить равнодушным никого из работников морга. Даже не занятые в этой экспертизе сотрудники заходили в секционную, подолгу стояли у прозекторского стола и задумчиво качали головами; у многих имелись свои малые дети, так что поразмышлять было о чем.

Я не имел права на сантименты, так как от качества выполненной мной работы мог зависеть весь дальнейший ход расследования.

Достаточно длительное время с момента смерти ребенка и до начала вскрытия (7 суток) привнесло свои нежелательные коррективы, в характерных местах появилаcь зеленоватая окраска кожных покровов, на фоне которых явственно проступала гнилостная венозная сеть. На коже по всей поверхности тела виднелись слегка втянутые, рассеянные желтовато-серые участки пергаментной плотности — посмертные явления, обусловленные длительным контактом тела с частицами грунта. Головка ребенка была деформирована, уплощена с правой стороны, где в проекции теменной и височной костей определялись их патологическая подвижность и хруст (так называемая крепитация) за счет сцепления краев фрагментов костей. Кости в этом отделе напоминали раздавленную яичную скорлупу. Здесь же, в правой височно-теменной области с захватом ушной раковины и правой щеки имелось обширное кровоизлияние, пронизывающее всю толщу мягких тканей. Светло-русые волосы девочки были обильно испачканы кровью и землей.

Лобную область волосистой части головы в продольном направлении пересекала зияющая щелевидная рана с относительно ровными, слегка осадненными краями, длиной 7,5 см. В просвете раны хорошо просматривался линейный перелом лобной кости, расположенный в том же направлении. Твердая мозговая оболочка в проекции линейной раны и перелома была повреждена.

При исследовании головного мозга была выявлена обширная подоболочечная гематома объемом до 140 мл, обширный участок ушиба головного мозга в левой лобной доле с размозжением его вещества и прорывом крови в желудочковую систему головного мозга.

На костях черепа просматривались признаки минимум двух травматических воздействий: в лобную область волосистой части головы, где имелся линейный перелом, и в правую половину головы, где на обширном участке располагался оскольчато-фрагментарный перелом правой теменной и височной костей. Оба перелома соединялись между собой дополнительными переломами, часть из которых переходили на кости основания черепа. Голова несчастной девочки действительно походила на раздавленное яйцо.

Причина смерти — открытая черепно-мозговая травма — не вызывала ни малейших сомнений. Но, кто знает, какой еще фортель выкинет Городничий, поэтому было решено изъять раздробленные кости свода черепа для решения вопросов о точном количестве ударов, установления очередности их причинения, определения орудия травмы и для исключения (или подтверждения) версии наезда колесом трактора на голову ребенка при его выпадении из кабины.

При исследовании трупа было достоверно установлено, что после засыпания ее тела землей Оля еще совершала дыхательные движения (возможно, в агональном периоде); на слизистой оболочке бронхов были обнаружены мелкие частицы почвы, которые никак не могли попасть в разветвленное бронхиальное дерево механическим путем.

На половых органах трупа девочки имелись грубые, обширные, прижизненного характера разрывы, как девственной плевы, так и слизистой оболочки влагалища, переходящие на кожу промежности.

Светлана Борисовна Савченко, заведующая судебно-биологическим отделением БСМЭ, и Элиза Пюрвеновна Гулевская, эксперт-биолог

Естественно, с разрезов влагалища были взяты тампоны и мазки в отделение по исследованию вещественных доказательств или проще — в судебно-биологическое отделение (заведующая Светлана Борисовна Савченко, эксперт Элиза Пюрвеновна Гулевская). И здесь нас ждала удача. Шансов обнаружить сперму в половых путях загнивающего трупа, пробывшего несколько дней в земле, ничтожно мало, но она была обнаружена. А наличие спермы во влагалище потерпевшей является абсолютным и стопроцентным подтверждением произведенного полового акта.

Таким образом, следствие получило неоспоримое доказательство, что с А. Олей был совершен половой акт. Немного опережая события, я должен сказать, что и на колготках потерпевшей экспертом Элизой Гулевской была выявлена сперма, одногруппная с кровью подозреваемого А. Городничего.

Теперь мне предстояло изготовить фрактограмму переломов костей черепа и провести векторно-графический анализ.

Впервые я познакомился с этим методом исследования в ноябре 1986 года на представительном зональном недельном семинаре-совещании в городе Ростове-на-Дону, который проводился под патронажем специалистов Главного бюро судебно-медицинской экспертизы при Минздраве РСФСР и был посвящен вопросам судебно-медицинской травматологии. Там выступали с докладами наши новые шефы, 40-летние молодые, энергичные люди, некоторые еще не были обременены степенями, званиями и регалиями, но были полны решимости донести до широкой экспертной аудитории многочисленные наработки и методики, появившиеся или зародившиеся на кафедре профессора судебной медицины Алтайского медицинского института В. И. Крюкова.

Там я впервые познакомился со своими будущими учителями — С. С. Абрамовым, И. А. Гедыгушевым, профессором из Барнаула Б. А. Саркисяном (В. И. Крюков к тому времени уже перебрался в Москву). Среди выступавших были также профессора судебной медицины из Воронежа В. И. Бахметьев и из Ростова-на-Дону В. И. Акопов, одним словом, те ученые и практики, кто серьезно занимался вопросами экспертизы костной травмы. Мотором и мозговым центром этого научного ареопага был недавно назначенный на должность Главного судебно-медицинского эксперта Российской Федерации Владислав Олегович Плаксин.

Вообще, то время (с 1985 по 1995 год) многие наши специалисты справедливо считают «золотым веком» не только Главного БСМЭ МЗ РСФСР, но и всей российской судебной медицины. Ежегодно по каждой судебно-медицинской специальности (судебная химия, биология, гистология, медицинская криминалистика, называвшаяся в ту пору физико-техническим отделением, танатология, экспертиза живых лиц и т. д.) регулярно проводились совещания и семинары, куда приглашались эксперты-практики из всех регионов России; широким потоком издавалась и рассылалась методическая литература по различным экспертным вопросам. Здание Главного Бюро судебно-медицинской экспертизы в Москве, на улице Пятницкая, дом 1/2, стало чуть ли не вторым домом для каждого эксперта, приезжавшего в столицу из провинции.

Мои учителя по профессии:

Сергей Сергеевич Абрамов, доктор медицинских наук, профессор

Исхак Ахмедович Гедыгушев, доктор медицинских наук

Я и сам, помимо ежегодных официальных совещаний, практически каждый год приезжал на неделю-другую на улицу Пятницкую, где на рабочем месте осваивал различные методики, в том числе и векторно-графический анализ. И каждый раз получал радушный прием; Абрамов с Гедыгушевым удовлетворенно отмечали:

— А вот и наш калмык появился!

Всячески поощрялась инициатива, исходящая снизу, и региональный начальник, посылавший своих экспертов без всяких разнарядок, был на хорошем счету. Позитивную роль в данной ситуации играло то обстоятельство, что большинство из руководителей отделений Главного Бюро СМЭ не являлись коренными москвичами, и в них напрочь отсутствовал чисто московский прагматичный подход «Ты мне, я тебе». Это может показаться невероятным, но это факт. Когда в 1995 году я приехал в Москву для приобретения большого количества аппаратуры и оборудования, вывоз которого осуществлялся поездом, то Искак Ахмедович Гедыгушев, находившийся тогда в должности 1-го заместителя начальника главного Бюро судебно-медицинской экспертизы России, лично носился со мной по перрону Павелецкого вокзала, помогая загружать в вагон тяжелые ящики и коробки, чтобы я уложился в 30-минутный промежуток времени до отправления состава.

Катаклизмы начались в 1995 году с приходом нового министра здравоохранения СССР Нечаева, из бывших военных. Тогда без всяких убедительных оснований был освобожден от должности Главного судебно-медицинского эксперта и руководителя Главного бюро судебно-медицинской экспертизы МЗ РСФСР Владислав Олегович Плаксин, а на его место назначен бывший Главный судебно-медицинский эксперт Вооруженных сил Советского Союза В. В. Томилин, мужчина уже в годах, отягощенный болезнями и личными проблемами. Я лично присутствовал на заседании Координационного совета, на котором было объявлено о перемещениях и был представлен наш новый руководитель. Помню, как многие члены Совета, начальники региональных Бюро открыто выражали свое несогласие с таким решением министра.

Но это оказалось не худшим из зол. Виталий Васильевич Томилин, хоть и не проявлял особого рвения на своем посту в силу преклонных лет, но, по крайней мере не мешал работать своим подчиненным, поэтому уже однажды запущенный и отлаженный механизм еще некоторое время функционировал в прежнем режиме.

Затем на здание, в котором располагался Республиканский Центр судебно-медицинских экспертиз МЗ РФ, нашелся новый (старый) хозяин. Им оказался прямой наследник водочного короля дореволюционной России Смирнова, чья торговая марка и сегодня известна по всему миру. Наследник милостиво разрешил экспертам остаться в здании, правда, переместив их в ужатом виде на задворки особняка, куда и войти можно было только с черного хода. Остальную полезную площадь после реконструкции он сдал под офисы различным фирмам (а это центр Москвы), а на фасаде дома появился горделивый барельеф «Поставщикъ двора его императорского величества Петр Смирновъ».

Но настоящие напасти свалились на Республиканский центр СМЭ, когда на место серьезно заболевшего В. В. Томилина неведомым образом проскользнула некая полукриминальная личность, за которой сразу потянулся хвост возбужденных уголовных дел. Он прихватил с собой в качестве заместителя по административной и хозяйственной части выходца из солнечной Армении, который приезжал на бронированном джипе и появлялся в своем кабинете на Пятницкой не чаще одного раза в неделю в сопровождении двух автоматчиков. Один «бык» дежурил у машины, другой охранял дверь кабинета своего босса, не допуская никого к телу. Видимо, не без веских оснований начхоз так заботился о собственной безопасности. Такого срама ни советская, ни российская судебно-медицинская служба еще не знала и так низко никогда не падала. Все стоящие специалисты покинули здание на Пятницкой; одни добровольно, не желая работать под началом такого, с позволения сказать, руководителя; другим просто указали на дверь. Остались лишь те, кому в силу пенсионного возраста просто некуда было идти, или специалисты вроде Светланы Владимировны Гуртовой, пытающейся не дать развалиться судебно-биологической службе страны, выпестованной ее руками, или Павла Леонидовича Иванова — создателя лаборатории молекулярно-генетической экспертизы (второй, сравнимой с ней, в России просто нет).

Сейчас, когда одиозный «руководитель» и его подручный отстранены от своих должностей и начали плотно общаться со следователями, мрачная и тягостная атмосфера в РЦСМЭ стала рассеиваться, хотя и далека до идеала, каким он остался в моей памяти.

Но, чувствую, что я сильно отклонился от темы векторно-графического анализа, заговорив о грустном. Векторно-графический анализ хорош в тех случаях, когда мы имеем дело с поврежденными во многих местах костями. Тогда без специального исследования невозможно решить вопрос о количестве нанесенных ударов, затруднительно говорить о точной локализации мест травматических воздействий, о последовательности ударов. Сложно также отдифференцировать ударные воздействия от компрессионных — с преобладанием сдавливания. Благодаря С. С. Абрамову я этот метод освоил и успешно использовал на практике.

Применительно к черепу это выглядит примерно так. Предположим, что перед вами находится сильно фрагментированный череп: множество осколков и фрагментов, которые трудно соединить в единое целое. Первоначальный этап как раз и заключается в необходимости реконструкции черепа или его свода. Для этого разрозненные, хаотично расположенные кости подвергаются специальной обработке (чтобы с ними было удобно работать), высушиваются, после чего смежные осколки и фрагменты соединяются между собой по разделяющим их краям переломов с помощью тонкой медной проволоки, продеваемой в специально просверленные отверстия. Это довольно кропотливая работа, но от полноты и тщательности манипуляций на первом этапе зависит все остальное.

И вот раздробленный череп собран, он стоит перед вами, зияя пустотами глазниц, тускло поблескивая медными скобами, скрепляющими паутину переломов, — реконструкция завершена. Теперь необходимо получить точную копию всех повреждений в натуральную величину. С этой целью на череп накладывается обыкновенный лист целлофана, сквозь который видны все повреждения. Он аккуратно закрепляется на костях во избежание скольжения и возможных в таких случаях искажений, а затем, не торопясь, шариковой ручкой на целлофане прорисовываются все линии переломов и различные особенности повреждений в их натуральную величину, что называется, один к одному. Такая черновая топограмма изготавливается не только с наружной поверхности черепа, но и с внутренней.

Для дальнейшей работы, с помощью рентгенологического негатоскопа (прибора для просмотра рентгеновских снимков) топограмма с целлофана копируется на чистый лист ватмана, сначала тонким карандашом, а затем переломы прорисовываются разноцветной тушью. И вот мы имеем точное изображение всех повреждений со стороны обеих костных пластинок, только не на сферической поверхности черепа, а развернутое на плоскости ватмана. Затем следует этап стереомикроскопии реальных повреждений на черепе, а выявленные признаки, в том числе и направления сил сжатия и растяжения кости с помощью условных изображений наносятся на ватман (топограмму), которая теперь уже называется фрактограммой.

Дальнейшее исследование проводится уже с плоскостной разноцветной фрактограммой. При нем учитываются способы соединения одноименных линейных переломов, топография силовых напряжений в костях при травме и другие факторы. Детальный векторно-графический анализ помогает ответить на вопросы следствия, о которых я говорил выше.

Точно так же было и со сводом костей черепа от трупа А. Оли, с единственной поправкой на возраст. Детские черепа, да и вообще кости, ломаются несколько по иным законам, чем кости взрослых, что связано с их большой эластичностью и пластичностью, вследствие преобладания коллагена над минеральными составляющими. В подготовке костей для экспертизы мне, как и всегда, помогала лаборант ОМК, верный помощник с 1980 года и по сей день, Вера Родионовна Торикова.

Фрактограмма переломов на своде черепа от трупа А. Оли (схема из экспертизы 1990 г.)

Результатом наших усилий, включая исследование ушибленной раны с волосистой части головы трупа, явилось следующее:

А) мы полностью исключили компрессионное воздействие — сдавление головы потерпевшей со стороны затылка, а ведь именно на этом строились показания Городничего, утверждавшего, что девочка выпала из кабины трактора и угодила головой под заднее левое колесо затылком;

Б) на своде черепа были выявлены две зоны ударных воздействий: первое — правая теменная область с оскольчато-фрагметарным перелом, причиненным действием плоского предмета с широкой поверхностью; второе — центральная часть лобной области с продольной ушибленной раной и подлежащим линейным переломом, причиненные предметом, имеющим ребро, образованное сходящимися под углом гранями;

В) была определена последовательность ударов: первый был нанесен в правую теменную область, второй — в лобную кость;

Г) кроме того, а это очень важно, было установлено, что обе зоны повреждений на голове, черепе и головном мозге не могли образоваться при падении тела потерпевшей с какой-либо высоты. Важность этого момента заключалась в том, что в ходе следствия Городничий, в надежде как-то облегчить свою участь, пытался объяснить возникновение хоть какой-то части повреждений выпадением девочки из кабины трактора с последующим ударом головой о какую-либо выступающую деталь.

Вера Родионовна Торикова, фельдшер-лаборант отделения медицинской криминалистики БСМЭ

Следователем А. Ольдеевым было представлено на экспертизу предполагаемое орудие травмы — фиксатор ковша экскаватора — металлическая пластина длиной 47 см и весом 3 кг 700 г. Ширина — 5,7 см, толщина — от 1,8 до 2 см. Ребра фиксатора прямоугольные, образованы сходящимися под прямым углом плоскими гранями. Поверхность металла была сильно заржавлена и испачкана землей, но на отдельных участках сохранились буроватые следы, напоминающие засохшую кровь. Они и оказались именно кровью, причем одногруппной с кровью погибшей, о чем однозначно высказались наши эксперты-биологи. Полуграмотный тракторист Городничий, как вы помните, называл эту часть своей машины по-дилетантски — железкой. «Железяку» Ольдеев обнаружил при обыске на территории гаража мехлесхоза среди кучи разного хлама.

Нами (медиками-криминалистами) было установлено, что первый удар в голову потерпевшей мог быть нанесен широкой гранью фиксатора, а второй — одним из его ребер.

Неуклюжие попытки Городничего выгородить себя разбивались о стену из доказательств, добытых экспертным путем; его жалкая версия трещала по швам.

Антон Санджиевич Ольдеев продолжал кропотливое расследование уголовного дела.

На одном из повторных допросов А. Городничий объяснил (если это можно назвать внятным объяснением), почему он убил Олю:

«…Она тряслась в конвульсиях. Ударил по голове, чтобы как-то помочь…» Не в больницу, а железякой по голове, чтобы не мучилась (страшная логика человеческого мутанта)!

Со слов жены подозреваемого, ее «благоверный» отличался сексуальной невоздержанностью, будучи пьяным, становился озлобленным, бил посуду, избивал ее.

Однажды после просмотра порнографического фильма сказал жене: «Мне такие фильмы лучше не смотреть, все хочется повторить в натуре».

Уголовное прошлое тракториста-педофила также не было безупречным. Так, в мае 1976 года, Александр Городничий, 16-летний учащийся ГПТУ-23, взломал замок в кафе «Дружба», желая попользоваться имевшимися там товарами, но был задержан на месте сотрудниками милиции. Уголовное дело в отношении этого эпизода было прекращено в связи с недостижением им совершеннолетнего возраста, несмотря на отрицательную характеристику из училища.

В 1978 году предпринял попытку изнасилования несовершеннолетней, воспользовавшись тем обстоятельством, что отец девочки в это время лежал в больнице, а мать находилась на работе. Повалив девчушку на пол, он пальцем руки дефлорировал ее (нарушил анатомическую целостность девственной плевы). Ну что за сладострастник, этот Городничий?! Все он норовит предварительно проверить и поковырять пальчиком, прежде чем приступить к основному процессу. Но его жертва вырвалась и убежала.

За это преступление Александр Городничий был осужден Верховным судом КАССР на 5 лет лишения свободы и отбыл срок «от звонка до звонка» в ИТК Костромской области, выйдя на свободу в августе 1982 года. Характеристики из колонии, подшитые в уголовном деле, были нелицеприятные: «…много нарушений режима содержания…..к наказаниям относится безразлично…» В рабочей тетради оперативного сотрудника колонии постоянно мелькала фраза: «…склонен к пассивному мужеложству…»

В 1984 году, проживая в п. Арзгир Ставропольского края, А. Городничий путем взлома совершил кражу золотых вещей из квартиры гражданки Гофман, за что получил 3 года 6 месяцев, с отбыванием срока в ИТК строгого режима. Характеристики из этого учреждения не отличались от предыдущих, включая отметки о его нетрадиционной сексуальной ориентации.

Заключением судебно-наркологической экспертизы от 25 апреля 1990 года Городничий А. Е. был признан страдающим хроническим алкоголизмом 2-й стадии, нуждающимся в принудительном лечении. Это обстоятельство почему-то вызвало сильное неадекватное возмущение подследственного и его явное несогласие с такими выводами.

Комиссия психологов констатировала отсутствие у испытуемого стремления представить себя (даже интуитивно) в возможно более выгодном свете, продемонстрировав строгое соблюдение социальных норм. Психологи отметили тенденцию подчеркнуть тяжесть собственных жизненных трудностей, вызвать сочувствие и соболезнование, а также низкий интеллектуальный уровень, неспособность контролировать эмоции и импульсивные влечения.

«…Психических отклонений, которые могли бы повлиять на совершенное им преступление, не имеется…»

Амбулаторная судебно-психиатрическая экспертиза, проведенная в Приютненском РПНД, признала А. Городничего вменяемым.

Антон Ольдеев с удовлетворением вострил перо для составления обвинительного заключения. Но поскольку категория данного дела попадала под юрисдикцию Верховного суда КАССР, а по сложившейся традиции направлять его в суд должна была прокуратура республики, то для окончательной «доводки» оно было передано в производство следователю прокуратуры КАССР по особо важным делам юристу I класса Анатолию Чокиновичу Мантыеву.

И хотя все основные следственные действия были уже выполнены, «важняк» Мантыев передопросил всех лиц, проходящих по делу, и провел в г. Астрахани стационарную судебно-психиатрическую экспертизу, основной вывод которой звучал однозначно: «…Вменяем, может предстать перед следствием и судом…»

18 октября 1990 года Анатолий Чокинович Мантыев предъявил Александру Городничему обвинительное заключение по ст. ст. 102 п. «е», 117 ч. 4 УК РСФСР — Изнасилование малолетней лицом, ранее совершившим изнасилование. Умышленное убийство, сопряженное с изнасилованием и совершенное в целях сокрытия этого преступления.

О преступных типах, подобных Александру Городничему, в криминологической, судебно-психиатрической, психологической литературе написаны тома. И чем дальше, тем больше. И хотя это явление древнее, как сам человек, в последние десятилетия случаи преступлений такого рода участились настолько, что различные специалисты и общество забили тревогу, вполне обоснованную; у всех свежи в памяти деяния маньяка Андрея Чикатило.

Прежде всего, следует отметить, что педофилы (лица, испытывающие сексуальное влечение к детям независимо от их пола), хотя и являются нравственными уродами и аномальными личностями, но они не психически больные люди в клиническом понимании этого термина, невменяемые в момент совершения преступления. Они прекрасно отдают отчет в том, что совершают и могут контролировать свои поступки и преступные деяния.

Многие из этих людей перенесли перинатальную (внутриутробную) патологию, например родовую травму или гипоксию (кислородное голодание) головного мозга вследствие обвития шеи пуповиной. Подобные состояния вызывают у них самые различные органические поражения центральной нервной системы, которые проявляются в виде гормональных нарушений, снижения потенции, развития различных психопатий.

Психопатии в свою очередь — это тоже не психические заболевания, а аномалии и извращения характера.

Психологи, исследующие вопросы формирования педофилии, придают большое значение межсемейным отношениям, в которые вовлечен ребенок, будущий потенциальный педофил. Большой шанс получить подобные порочно-преступные наклонности имеют дети, в семьях которых наблюдается повышенная опека (гиперопека) матери, а авторитет отца крайне низок или сведен к нулю. То есть мужское начало такого ребенка мощно подавляется с раннего детства.

Классические последователи Зигмунда Фрейда считают, что формирование личности (в том числе и с деструктивными деформациями) завершается к пяти-шести годам, а в дальнейшем какие-либо существенные изменения либо невозможны, либо достигаются ценой непомерных усилий и целенаправленной терапии.

Оппоненты такого подхода (например, Эрих Фромм) называют его механистическим, упускающим из виду то, что личность — «это вечно развивающаяся система», и рассматривают процесс формирования личности как скользящую шкалу. «…Человек приносит в мир некий набор параметров, достаточных для его развития, но внутри этой системы координат характер может развиваться в самых разных направлениях. Каждый шаг жизни сокращает число будущих возможностей развития…»; «…Учитывая величайшую впечатлительность раннего детства, надо понимать, что затмить ее можно только ценою огромной интенсивности и драматизма более поздних переживаний. А иллюзия закостенелости личности и ее неспособности к переменам объясняется прежде всего тем, что жизнь большинства людей так жестко зарегламентирована, в ней так мало спонтанности и так редко случается нечто по-настоящему новое, что практически все происходящие события лишь подтверждают уже готовые установки…» (Эрих Фромм. «Анатомия человеческой деструктивности»).

Взрослые сформировавшиеся педофилы непосредственное детское поведение воспринимают как своего рода кокетство, сексуальный призыв. Пол ребенка не имеет существенного значения, поскольку именно его тело (неважно, мальчика или девочки) с явными признаками незрелости и составляет истинный сексуальный стимул — некий абсолютный фетиш для педофила.

Далеко не все педофилы становятся маньяками — убийцами жертв своих сексуальных надругательств. Последние — наиболее опасная группа. Если от действия первых калечатся и растлеваются детские души, то после вторых остаются растерзанные трупы несчастных детишек.

Даже в странах, где более чем лояльно относятся к гомосексуалистам и лесбиянкам и разрешают официальные однополые браки (мерзость, конечно. — Авт.), за педофилию карают жестко и беспощадно.

Давно замечено, что для облегчения контактов с детьми педофилы посещают детские площадки и другие места массового скопления ребятишек, а иногда, проявляя недюжинную изобретательность, устраиваются на работу в школы, детские сады и детские больницы. На любую должность, лишь бы быть поближе к объектам своего патологического влечения. Хотя предпочтение отдают такого рода деятельности, которая позволяет осуществлять непосредственный контроль над детьми, становиться их доверенными лицами. Особое место в табели о рангах у педофилов занимают детские учреждения закрытого типа: дома-интернаты для умственно отсталых детей, спецшколы; в них власть над воспитанниками при отсутствии должного общественного и ведомственного контроля становится поистине безграничной. Но этот «сладкий хлеб» достается далеко не всем.

Стереотипы поведения обычных мужчин и педофилов (среди которых большинство — мужчины) в момент возникновения сексуального импульса различны.

Как ведет себя в подобной ситуации нормальный мужчина — наш человек? Я не беру аскетов (то бишь импотентов с идеей), высокоморальных хранителей супружеской верности, закомплексованных предрассудками «мущинок» и откровенных лентяев, которым легче напиться в лежку, чем что-то поискать. Предположим, он оказался в другом городе, и у него нет под рукой постоянной, надежной партнерши, а желание, что называется, подперло к горлу. Преодолев все страхи перед чумой XX века, наш человек идет уверенной походкой в ближайший кабак, где «снимает» половозрелую барышню (она же «телка», девушка, путана) и получает удовольствие по полной программе. Если он, к тому же, противник контрацепции, то после контакта начинает лихорадочно считать дни инкубационных периодов всех известных ему «скотских и прелюбодейских» болезней (так в позапрошлом веке называли венерические заболевания); придирчиво изучает перед зеркалом различные, в том числе и интимные участки кожных покровов; подрагивающими от волнения пальцами перебирает листки анализов из различных лабораторий и пристально разглядывает на свет банку с мочой в надежде не обнаружить там никаких подозрительных хлопьев и мути, а увидеть только полную, радующую глаз и сердце прозрачность.

Иное поведение у растлителя малолетних. Этот должен быть незаурядным психологом и хорошим актером одновременно, добрым дяденькой, вызывающим доверие у малышей, тонко чувствующим, кто клюнет на его приманки: жвачку, конфеты, напитки, предложение посмотреть интересный мультфильм («А я тут рядом живу») и так далее. Он должен располагать к себе. А главное, он обязан быть всегда предельно осторожным.

В своем монументальном труде «Сексология и сексопатология», изданном в Варшаве в 1966 году, а затем переведенном на многие языки мира, известный польский сексопатолог К. Имелинский очень подробно и детально приводит классификацию педофилии, ее разновидности, изучает психофизиологические факторы, лежащие в основе этого явления. Для специалистов его работа — классическое исследование не только феномена педофилии, но и всех остальных половых извращений. Но для нас, рядовых читателей, может оказаться интересным небольшой исторический обзор, приведенный в его работе:

«…Педофилия существовала всегда, но подход к ней был различным, в соответствии с различием эпох и социокультурных слоев. Ее сурово запрещали, особенно гомосексуальную педофилию, хотя и прославляли в древней Греции, относились к ней терпимо и даже обязывали к ней, и тогда она производилась в ранг социального института. В странах восточных культур нимфофилия в целом не преследовалась, и сексуальные действия рассматривались как нормальные…»

Особенно это касается стран Центральной Азии и Арабского Востока, где редкий гарем султана или калифа обходился без присутствия среди наложниц, в том числе и совсем маленьких девочек, жирных, гладких мальчиков — этого «блюда для настоящих гурманов».

Гомосексуальная педофилия не была исключением при дворах некоторых Римских пап, о чем упоминают исторические источники. Под ногами понтификов постоянно вертелись ангелоподобные отроки-послушники, сильно мешая иерархам церкви усердно и самозабвенно служить Господу, прельщая и искушая суровых и аскетичных на вид людей в сутанах.

«…В рамках европейской культуры границы возраста, юридически позволяющие контакты с детьми, характеризовались значительными колебаниями. Даже вплоть до Нового времени сексуальные контакты с девочками, которые в соответствии с современными нормами находились в возрасте, подлежащем тщательной опеке, вовсе не были редкостью и даже не запрещались юридически…»

«…В соответствии с традиционными представлениями, еще совсем недавно считалось, что десятилетняя девочка может вступить в брак; во Франции лишь во второй половине XIX века граница возраста, в котором девочка могла вступить в брак, была увеличена с 11 до 13 лет, а в Англии только в 1929 году был упразднен обычай, по которому 12-летняя девочка считалась способной вступить в брак. Происшедшая пролонгация сексуальной нейтральности ребенка для взрослого человека даже за пределы полового созревания произошла недавно. Юридически определен возраст для детей, до достижения которого взрослый человек не может иметь сексуальных контактов с детьми. Он разный в разных государствах, в среднем составляет 15–16 лет, хотя по существу граница эта более высокая, поскольку, кроме правовых норм, существуют еще моральные, которые и поднимают эту границу. В последние десятилетия, в связи с процессами акселерации, в рамках европейской культуры проявляется тенденция к снижению возраста, до достижения которого запрещены сексуальные контакты, а также тенденция к релятивизации (относительности и условности. — Авт.) этой границы, то есть тенденция к снижению ее в отдельных случаях, принимая во внимания особые обстоятельства…»

Примером такой тенденции можно считать восторженную оценку «мыслящей части» читающей советской публики романа Владимира Набокова «Лолита», изданного в самом начале перестройки. Муторные описания любовных отношений 37-летнего оболтуса Гумберта и 12-летней нимфетки (термин, изобретенный Набоковым) надлежало воспринимать как откровения классика, недоступные для понимания средних, косных, ограниченных умов. Любой, кто высказывал противоположное мнение, рисковал попасть в лучшем случае в ряды тех, кому не суждено наслаждаться изящной словесностью, в худшем — в ретрограды — противника прогресса.

Ренессанс нимфофилии в виде «Лолиты» был знаковым. С него началось тотальное разрушение моральных устоев советского общества, размывание границ между понятиями «нормально» и «ненормально».

Между тем, цифры, приведенные в годовом отчете Республиканского Центра судебно-медицинских экспертиз МЗ РФ за 2004 год, говорят сами за себя.

В том году по Российской Федерации было проведено 4932 экспертизы и исследования по факту изнасилования несовершеннолетних девушек; сколько из них не достигло 12-летнего возраста, неизвестно. Наша статистика такими цифрами не располагает. По поводу установления факта изнасилования несовершеннолетних мальчиков проведено 1033 экспертиз и исследований. Заметим, что это только верхушка айсберга. Латентная преступность, а педофилия не составляет исключение, всегда выше официальной статистики.

Приговором Верховного суда КАССР под председательством Александра Егоровича Белогорцева Городничий был приговорен к исключительной мере наказания — смертной казни через расстрел. Впрочем, он этого вполне заслужил.

Это с начала «горбостройки» был дан ход тягомотным дискуссиям, в которых доминировало мнение «гуманистов-правозащитников», косноязычно и нудно (Сергей Ковалев, Анатолий Приставкин), и пылко (покойная Галина Старовойтова и восходящая «звезда» правых Ирина Хакамада) доказывающих, что человеческая жизнь бесценна (можно подумать, что убитые относятся к категории людей с более низкой ценой); что государство не имеет морального права на лишение жизни даже закоренелых преступников, то есть на месть, что смертная казнь — пережиток прошлого.

Одним из аргументов был такой, что процент судебных ошибок достаточно высок и под расстрел подчас попадают невиновные люди, совершенно не причастные к инкриминируемым им преступлениям.

Что касается «пережитка прошлого», то «цитадель демократии» — Соединенные Штаты Америки благополучно уживаются с этим рудиментом и, кажется, не собираются от него избавляться. Более того, в некоторых штатах смертная казнь за особо тяжкие преступления предусмотрена даже для несовершеннолетних, несмотря на то, что судебные ошибки случаются и там, о чем мы знаем из прессы.

В свое время один из известных неглупых англичан на вопрос: «Вы за отмену смертной казни?» — разумно ответил: «Безусловно, но пусть ее сначала отменят господа убийцы».

В современной России в вопросе об отмене смертной казни все поставлено с ног на голову. Речь вообще не должна идти о какой-то форме возмездия. Это — санитарная очистка общества (курсив мой. — Авт.) от тех, кто уже ни при каких обстоятельствах не станет человеком. Если общество хочет быть здоровым, оно вынуждено пойти на эту суровую и крайнюю меру защиты. А, простите, почему то же самое общество, то есть мы — налогоплательщики, обязано всю оставшуюся жизнь содержать серийного убийцу и маньяка вроде Чикатило. Ведь бешеных собак отстреливают, а не помещают в специально оборудованные виварии.

Что касается процента судебных ошибок, то эту проблему можно попытаться решить следующим образом. Не вносить в уголовный кодекс статьи, предусматривающие смертную казнь; в частности, исключить ее за экономические преступления; политические преступления, направленные на насильственное изменение государственного строя, иначе у власть предержащих появится определенный соблазн, и полетят головы любой радикальной и не радикальной оппозиции. А оставить чистую уголовщину — убийства детей с сексуальным насилием над ними, серийные убийства и террористические акты, повлекшие массовую гибель людей. И применять ее только в тех случаях, когда вина подсудимого абсолютно (стопроцентно) доказана (например, молекулярно-генетическими экспертизами) и у суда не возникает даже слабой тени сомнения в виновности обвиняемого.

Иначе мы просто захлебнемся в собственной крови, ибо любой отморозок с топором или автоматом в руках твердо знает, что, сколько бы душ он не загубил, его собственной поганой жизни смерть не угрожает.

Смертная казнь, чтобы не говорили сейчас, была серьезным сдерживающим фактором для многих преступников, хотя, к сожалению, далеко не для всех. Я говорю об этом не умозрительно, а из бесед с некоторыми осужденными, которые честно признавались, что от «мокрухи» (убийства) их удерживала суровая перспектива, что за нее могут «намазать зеленкой лоб». Так по-своему образно уголовный мир обозначал расстрел. И хотя это обстоятельство удерживало далеко не всех, такого разгула различного рода убийств (из корыстных побуждений, немотивированных, на сексуальной почве, просто от нечего делать) Россия не знала со времен гражданской войны и с послевоенных лет.

Со слов тогдашнего начальника уголовного розыска МВД Калмыкии (80-е годы) Василия Ивановича Сердюкова, по секретным данным его ведомства, в год приговор приводился в исполнение примерно в 500 случаях. Много или мало это для 250-миллионной страны? И это с учетом царящего в те годы обвинительного уклона, как в следственных органах, так и в судах, и наличия этой исключительной меры во многих статьях закона, включая экономические преступления. Сейчас, при соревновательности в судебном заседании сторон обвинения и защиты и более требовательном отношении судей к доказательствам вины, процент судебных ошибок может быть сведен до минимума.

Либерализация судопроизводства, правда, не сломала до конца ту страшную бездушную машину, в которую попадает человек, оказавшись сначала подозреваемым, потом — подследственным, затем — обвиняемым. Отмененное формально «телефонное право» во многих местах продолжает действовать, а на смену ему идет не менее страшное «право денег». «Честь мундира» и обязательные санкции за незаконное содержание человека под стражей заставляют следователей милиции и прокуратуры, даже убедившихся в шаткости первоначальной версии, продолжать собирать «доказательства обвинения» и протаскивать правдами и неправдами дело в суд.

Своеобразная избирательность (как нынче говорят, двойной стандарт) у некоторых поборников смягчения наказания была замечена мной еще в начале экспертной деятельности. Я припоминаю случай, когда в судебном заседании одна пожилая женщина-адвокат (сейчас она давно уже на пенсии), защищавшая человека, обвиняемого в умышленном причинении тяжких телесных повреждений, очень вдохновенно пыталась убедить суд в том, что жертва виновата сама. Что своим дерзким поведением потерпевший спровоцировал ее подзащитного, законопослушного и примерного гражданина, на некоторые действия, которые почему-то едва не отправили на тот свет неразумного оппонента и превратили его в калеку. Складывалось такое впечатление, что обвиняемого и потерпевшего надо было срочно поменять местами, а обвиняемого выпускать из зала суда на все четыре стороны ввиду его полной невиновности.

Когда через некоторое время сын этого адвоката в заурядной уличной потасовке получил обыкновенный кровоподтек в области глаза (фингал или синяк — в просторечии; а кто из нас в молодости не получал бланш под глазом?), он явился на судебно-медицинское освидетельствование в Бюро СМЭ. Кровоподтек экспертом был зафиксирован и справедливо расценен как легкое телесное повреждение, не повлекшее за собой кратковременного расстройства — по терминологии действующего тогда УПК РСФСР. Возмущенная мамаша-адвокат примчалась к нам в тот же день и устроила форменный скандал начальнику Бюро Ивану Максимовичу Кирюхину. Зная все законы и положение об экспертизе как юрист профессионал, а не понаслышке, она тем не менее категорически требовала изменения квалификации тяжести телесных повреждений и с пеной у рта доказывала, что ее сын находится чуть ли не при смерти, а ударившего его человека надо прямо ставить к стенке.

Вот такая получается неувязка, когда оплаченный гонораром гуманизм входит в противоречие с личными (не хочется употреблять слово — «шкурными») интересами.

Спешно принятый Россией в 1996 году под мощным давлением Евросоюза мораторий на смертную казнь некоторое время не подписывался Президентом Ельциным. В это время шел судебный процесс по делу серийного маньяка, извращенца и убийцы Чикатило, на руках которого была кровь 53 жертв (это то количество, что было доказано в суде). Общество просто не поняло бы и не приняло позицию властей, если бы этого изверга приговорили к пожизненному заключению.

Борис Ельцин благоразумно выжидал, когда вынесут приговор. Хотя не исключено, что я глубоко заблуждаюсь относительно трепетного отношения Бориса Николаевича к общественному мнению. Скорее всего, господину Ельцину, без колебаний стрелявшему в 1993 году из пушек по собственному народу, было абсолютно наплевать на так называемое общественное мнение. Тем не менее в постсоветской России Чикатило оказался последним преступником, расстрелянным по приговору суда. После этого стало возможным убивать любое количество людей без риска «заработать» смертную казнь. Мы же демократическая, цивилизованная страна!

Но это общая риторика. А суть состоит в том, что общество обязано оградить себя от выродков, подобных Городничему и иже с ним, причем оградить себя радикально, как вырезают раковую опухоль, еще не давшую метастазы. А средство только одно — исключительная мера наказания, а не пожизненное заключение, когда негодяй, оставивший после себя несколько, а иногда десятки растерзанных жертв, спокойно ест и спит, приобщается к чтению книг и Богу, философствует перед изредка заезжающими журналистами, изображая не очень правдоподобно раскаяние и муки совести. Странный какой-то гуманизм получается.

Р. S. Когда я приступил к сбору материалов к этому очерку, то получил неофициальную информацию о том, что якобы Верховный Суд РСФСР в свое время заменил Городничему исключительную меру наказания — расстрел на 15 лет лишения свободы. И я приготовил такой вариант концовки:

«Высшая судебная инстанция страны учла его „чистосердечное раскаяние“ и помощь следствию. Если он за это время не погиб от рук сокамерников и не умер от чахотки, то у наших малолетних детей есть шанс встретиться с этим человеком. Всего вам доброго!»

Но спустя время, штудируя трехтомное уголовное дело № 004027 в архиве Верховного суда Республики Калмыкия, я убедился в недостоверности представленной мне первичной информации. Судебная коллегия Верховного суда РСФСР оставила в силе приговор, вынесенный Городничему в Элисте. Но на последней странице 3-го тома имелся очень любопытный документ, завершающий все это дело:

«Указ Президента Российской Федерации

О помиловании осужденных к смертной казни

Выписка:

1. О помиловании Городничего Александра Егоровича, 1959 года рождения, осужденного 4 декабря 1990 года Верховным Судом Калмыцкой ССР к смертной казни.

Руководствуясь принципами гуманности,

Помиловать Городничего Александра Егоровича, заменив ему смертную казнь пожизненным лишением свободы.

Президент

Российской Федерации Б. Ельцин

Москва, Кремль

1 октября 1993 года

№ 529»

На документе стояли круглая печать и личная фирменная подпись ЕБНа.

Следы остаются всегда

Теория и практика следствия утверждают, что чем раньше и квалифицированнее начато расследование преступления, тем больше шансов его раскрыть. Да и сама логика жизни говорит нам о том, что по горячим следам это сделать гораздо легче. И улики еще не уничтожены временем или злонамеренной рукой, и свидетели не разбежались в разные стороны, и преступник где-то рядом.

Спору нет, временной фактор играет в раскрытии преступления очень важную роль. Но не ключевую. Грамотная оперативно-розыскная и следственная работа, опирающаяся на результаты экспертиз, позволяют даже при, казалось бы, безнадежно упущенном времени добиваться нужных результатов.

Ведь, как бы преступник тщательно ни маскировал свое преступление, следы остаются всегда (или почти всегда). Надо только уметь распознать эти следы и, уцепившись за «конец бечевы», тянуть ее в правильном направлении, таким образом распутывая весь клубок.

В качестве примера, подтверждающего сказанное, я хочу вспомнить историю 16-летней давности, которая разворачивалась на территории Ики-Бурульского района Калмыкии.

27 июня 1990 года в дежурную часть Ики-Бурульского РОВД поступило заявление об исчезновении женщины Натальи С., жительницы совхоза Ут-Сала. Последний раз ее видели в поселке накануне, 25 июня вечером, когда она уехала в неизвестном направлении на мотоцикле с каким-то мужчиной.

Заявление было зарегистрировано, но поначалу местные «пинкертоны» не проявили особого рвения в поиске пропавшей, и расследование шло ни шатко ни валко. Почему-то преобладала волюнтаристская версия о том, что исчезнувшая женщина уехала к кому-то в гости, хотя очевидные факты говорили об обратном. Дома Наталья оставила семилетнего сына, не попросив никого из соседей присмотреть за мальчуганом, исчезла она в домашней одежде, что также не очень соответствовало предположению о поездке в гости.

Малолетний сын Натальи дал четкие показания, что вечером 25 июня к их двору подъезжал на мотоцикле чабан дядя Гена, который до этого нередко бывал у них дома, и мама уехала с ним на мотоцикле.

Оперативники все же посетили близлежащие чабанские точки. На одной из них, расположенной в 1,5 километра от совхоза Ут-Сала, старшим чабаном работал Геннадий В. Уж к нему-то стоило присмотреться повнимательней. Милиционерам был известен факт, что однажды Геннадий, будучи в нетрезвом состоянии, вломился в дом к замужней женщине-односельчанке и пытался ее изнасиловать, одной рукой схватив за волосы, а другой приставил к горлу нож. По не зависящим от него обстоятельствам довести свой замысел до конца Геннадий не смог. Напуганная женщина написала заявление в милицию. Но вскоре она подала новое заявление, в котором просила не привлекать Геннадия к уголовной ответственности, так как прощает его и не имеет к нему никаких претензий. Вот она, доброта, которая хуже воровства! А может, Геннадий под угрозой мести вынудил ее написать это заявление? Разбираться с этим в РОВД было недосуг: нет заявления, нет дела. Как говорят, баба с возу — кобыле легче.

Ни для кого не было секретом, в том числе и для сотрудников РОВД, что в пьяном виде Геннадий В. постоянно дебоширил и приставал к женщинам. Кроме того, в прошлом у него имелись две судимости: за злостное хулиганство (наша национальная статья) и за незаконное хранение оружия.

На вопрос оперативников, возил ли он 25 июня куда-либо Наталью, Геннадий невозмутимо ответил, что действительно 25-го на мотоцикле приезжал в Ут-Салу по хозяйственным делам. Под вечер собрался домой на чабанскую точку. На выезде из совхоза он притормозил у двора своих знакомых С-х. Стоявшая с сынишкой у калитки Наталья попросила подвезти ее в сторону пасшегося в степи скота; надо было возвращать коров для дойки. Да, он по-соседски согласился помочь, подождал, пока Наталья сбегает домой, чтобы накинуть на плечи легкую кофточку, затем посадил на заднее сиденье мотоцикла и отвез в нужное место (примерно 1,5 километра от Ут-Салы), где пасся ее скот. Потом они по-дружески распрощались, и он поехал к себе на точку, расположенную поблизости.

Не смутил сотрудников Ики-Бурульского уголовного розыска и глубокий след от свежего укуса на правом плече хозяина чабанской точки. Конечно, они вяло поинтересовались, откуда он взялся. Но ответ Геннадия, что во время игры его случайно укусила младшая дочка Саглара, их вполне удовлетворил.

Прокол следовал за проколом. Это позже прокурор-криминалист республиканской прокуратуры Валерий Тавшкаевич Самохин деликатно скажет: «…на первых порах, при расследовании данного дела, сотрудниками Ики-Бурульского РОВД было совершено много тактических и методических ошибок, которые в дальнейшем значительно осложнили поиск пропавшей женщины…» Если же выражаться более жестко, то они продемонстрировали полную профнепригодность.

Валерий Тавшкаевич Самохин, прокурор-криминалист прокуратуры Калмыцкой АССР

Прояви сыщики хоть чуточку профессионализма, сноровки и чутья, они бы не ограничились одним только разговором с Геннадием, а хотя бы осмотрели подворье и хозяйственные постройки. И в таком случае, скорее всего, длительное расследование этого «исчезновения человека» приняло бы совсем другой оборот. Почему? — об этом будет сказано ниже…

А тогда, видя некомпетентность местных правоохранительных органов и их неспособность раскрыть преступление, руководство прокуратуры и МВД республики создало специальную следственно-оперативную группу, которую возглавил прокурор-криминалист республиканской прокуратуры Валерий Тавшкаевич Самохин. В группу вошли лучшие специалисты уголовного розыска, такие как Александр Иванович Лободин и Виктор Иванович Немошкалов — руководители отдела по расследованию преступлений против личности.

Они были действительно «акулами» следствия и сыска. Это выражение принадлежит покойному начальнику Бюро СМЭ Ивану Максимовичу Кирюхину. Он использовал его задолго до того, как на центральном телевидении появились так называемые «Акулы пера» — бойкие на язык и легкие на мысли молодые журналисты, вздорные и ершистые, которые по статусу и по своему отношению к профессии, то есть по «весовой категории», более соответствовали ершам, но никак не акулам.

Подпись — Александр Иванович Лободин, начальник 2-го отдела ОУР МВД КАССР, подполковник милиции

В связи с данным делом мне особо хотелось бы упомянуть о В. Т. Самохине как о среднем представителе славной династии работников прокуратуры Калмыкии. Его отец, Тавшка Шаштаевич Самохин, первый в республике генерал юстиции, с 1963 по 1983 год возглавлял прокуратуру Калмыцкой АССР. 20 лет на ответственнейшем посту, безупречный послужной список, скромность, человечность, неподкупность оставили в народе благодарную память о генерал-прокуроре. При нем сформировались кадры и школа калмыцких прокурорских работников, уровень профессиональной подготовки которых был чрезвычайно высок. В 1959 году в прокуратуру пришел его сын Валерий. На момент описываемых событий, как говорилось выше, он находился в должности прокурора-криминалиста. Если рассказывать обо всех преступлениях, в раскрытии которых принимал прямое участие Валерий Тавшкаевич, то для этого потребуется отдельная толстая книга, если не более. Сейчас он на пенсии и посвящает все свое время престарелой матери и внуку. В 1984 году семейную традицию продолжил сын Валерия Тавшкаевича Станислав, начав работать в должности старшего следователя прокуратуры г. Элисты. Стас, как его называли родные и близкие, очень быстро освоил азы профессии, став перспективным следователем. В 1990 году Станислав Валерьевич был приглашен на работу в одну из спецслужб страны, куда не берут кого попало и где, по моим сведениям, он находится на очень хорошем счету. Не удивлюсь, если через какое-то время в прокуратуре Калмыкии начнет работать один из сыновей Стаса: похоже, у Самохиных это в крови.

В оперативно-следственную группу был также включен молодой оперативный работник уголовного розыска МВД КАССР Юрий Пальчиков, по воспоминаниям которого мной были воссозданы некоторые детали розыскной работы, всегда окутанные завесой секретности. Кстати, за раскрытие этого дела Пальчиков получил награду — звание «Отличник милиции», впрочем, как и все остальные участники расследования. Все, кроме судебных медиков, которые, как обычно, остались в сторонке в сладкий период пожинания плодов победы, хотя вклад в общее дело внесли неоценимый. И тут нет никакой обиды или сетования на несправедливость. Судебно-медицинская экспертиза — эта падчерица здравоохранения (его нелюбимое дитя) и сводная сестра уголовной юстиции, — всегда употреблялась как всем известное изделие одноразового использования. Так было всегда, за редкими исключениями.

Следственно-оперативная группа была хорошо оснащена технически, даже рядовым ее сотрудникам начальник уголовного розыска МВД КАССР Василий Иванович Сердюков выделил автомашину «Жигули» для поездок в оперативных целях. К ней подключили экспертов-криминалистов. И, конечно, всегда наготове стояли судебные медики.

Но первые десять очень важных дней были безнадежно потеряны. Недаром у оперов существует поверье: не раскроешь преступление в первые три дня, не раскроешь совсем. Это, конечно, далеко не так, но доля правды в этом утверждении имеется.

Людмила Ефимовна Ткаченко, судебно-медицинский эксперт БСМЭ

Опытные сыщики, составлявшие костяк группы, при первом же общении с Геннадием В. поняли, что заживающий след на передней поверхности его правого плечевого сустава не что иное, как результат укуса зубами, и сразу же повезли подозреваемого на экспертизу в Элисту. 6 июля эту экспертизу провела наш эксперт Людмила Ефимовна Ткаченко.

В «Выводах» она указала:

«…у В. Г. Б. имеется участок кожи розового цвета, состоящий из двух полуокружностей шириной 0,6 см с небольшими промежутками неповрежденной кожи, расположенный на правом плече, чуть ниже плечевого сустава, который мог образоваться в процессе заживления укушенной раны, причиненной 8–10 дней назад…»

И лишь 10 июля, то есть 15 суток спустя после исчезновения Натальи С-ой, А. Лободин и Ю. Пальчиков доставили подозреваемого Геннадия В. и его 3,5-летнюю дочку Саглару ко мне в отделение медицинской криминалистики Бюро СМЭ. На руках у них имелось постановление о назначении экспертизы по следам зубов с целью идентификации, вынесенное следователем прокуратуры Ики-Бурульского района Владимиром Николаевичем Докуровым.

К этому времени я уже успешно апробировал методику идентификации личности по следам зубов, в том числе и на кожных покровах, которую в 1989 году на кафедре судебной медицины Барнаульского факультета повышения квалификации врачей нам преподавал начальник Читинского Бюро СМЭ А. В. Касатеев. Эта методика легла в основу его кандидатской диссертации и уже получила положительную оценку у экспертов-практиков.

Держался Геннадий очень хорошо, не нервничал, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие к тому, что происходит. На вопросы отвечал кратко, спокойно и даже уверенно. Его худое, жилистое и смуглое тело было расписано татуировками с уголовной символикой. На передней поверхности правого плечевого сустава находилось то, что интересовало оперативников и эксперта, — след от укуса. Даже беглого взгляда на него было достаточно, чтобы убедиться в отсутствии реальной перспективы для идентификации. Две дугообразные полосы, обращенные вогнутой стороной друг к другу (непосредственные следы воздействия зубов верхней и нижней челюстей), за счет эпителизации (заживления) слились в сплошные поверхности без изолированных элементов от действия отдельных зубов.

Кроме того, сам след был сильно деформирован (искажен) в результате изменения положения укушенной руки от первоначального ее положения в момент укуса. Но эта проблема решалась довольно просто. Прозрачная пластинка ортокора со схематичной разверсткой зубов и с двумя перекрещивающимися перпендикулярами, обозначающими промежутки между центральными резцами на верхней и нижней челюсти, и границу, разделяющую действие верхних и нижних зубов, накладывалась на исследуемый след на теле. Затем положение правой руки подозреваемого изменялось до тех пор, пока точки разметки на ортокоре не совпадали с аналогичными точками на следе. Полного совмещения этих точек достигнуть не удалось, поскольку невозможно было определить абсолютно точно участки, соответствующие промежуткам между верхними и нижними резцами. Максимально приближенная к разверстке зубов картина следа достигалась при отведенной от туловища правой руке под углом около 30 градусов. В обязательном порядке повреждение на плече Геннадия В. было сфотографировано по правилам масштабной фотографии в своем первоначальном виде и при отведенной от туловища правой руке.

К тому же этот след от укуса был не статическим, что вообще встречается крайне редко, а динамическим, то есть образованным не в результате чистого сжатия участка тела зубами, а с элементами скольжения, при условии дополнительного движения укушенной руки в момент смыкания зубов. А это также привносит свои нюансы, ухудшающие качество следа.

Затем настала очередь ни в чем не повинной маленькой Саглары. После осмотра ее зубов и составления зубной формулы я выписал и передал Юрию Пальчикову направление к стоматологу для изготовления гипсовых и пластмассовых моделей ее зубов. Девочку можно было «отсечь» уже на первом этапе экспертизы, но в нашей профессии ничего не делается на глазок; любой результат, даже отрицательный, должен быть закреплен сравнительным исследованием. Если бы у нее отсутствовал хотя бы один резец или клык, а именно резцы и клыки на верхней и нижней челюсти обладают наибольшим следообразующим действием при укусах, то на этом основании экспертизу можно было заканчивать в этот же день, но эти зубы у Саглары имелись в наличии.

По воспоминаниям Юры Пальчикова, когда он привез девочку вместе с матерью к врачу-стоматологу Ики-Бурульской ЦРБ В. П. Салкину, то зловредная мамашка чуть ли не пихала его и всячески препятствовала врачу делать слепки с зубов ее дочери. По этой причине ограничились изготовлением только гипсовых слепков, чтобы не превращать кабинет стоматолога в арену битвы.

Юрий Анатольевич Пальчиков, один из сотрудников оперативно-следственной группы

Наконец-то гипсовые слепки оказались у меня в руках. На обыкновенном пластилине были получены экспериментальные следы укуса. Как и предполагалось, результат исследования не был утешительным. Плохое качество следа на теле подозреваемого, обусловленное его давностью и процессом заживления, исказившими его первоначальный вид, отсутствие четкого промежутка между резцами на верхней и нижней челюсти делали его непригодным для индивидуальной идентификации. Единственное, о чем мы могли сказать с полной уверенностью, что папу укусила не его маленькая дочь; абсолютные размеры реального следа от укуса и экспериментальных следов, оставленных слепками зубов Саглары, и близко не соотносились друг с другом.

Но Геннадий В. равнодушно воспринял результаты экспертизы и твердил свое:

«Меня укусила Сага»…

Сыщики начали «крутиться» вокруг Геннадия В., пробивая по своим каналам его связи и знакомства. Им удалось установить, что 27 июня, ближе к вечеру, на чабанскую точку Геннадия приезжали на грузовом автомобиле «ГАЗ-53» его младший брат Борис со своим приятелем Темниковым, проживавшие в Ики-Буруле. За Борисом и его окружением также стали вести скрытое наблюдение. Но веских оснований для задержания Геннадия у членов оперативно-следственной группы не имелось.

Наконец оперативники стали получать очень скупую, практически непроверенную информацию из среды Бориса В., что Наталья С-на убита Геннадием: «Генка Наташку грохнул!» В совокупности с другими фактами (Геннадий — последний человек, видевший живой исчезнувшую женщину; подозрительный след от укуса на правом плече, происхождение которого не соответствовало его объяснениям; сама его личность с двумя судимостями в прошлом) эта информация давала повод для задержания Геннадия и Бориса по подозрению в убийстве человека.

На свой страх и риск В. Т. Самохин задержал обоих братьев: Геннадия поместили в ИВС Целинного РОВД, Бориса — в ИВС Элистинского ГОВД. С ними стали плотно работать, но на все про все группе отводилось трое суток, по истечении которых надо было или предъявлять конкретное обвинение с санкцией прокурора на арест (а для этого необходимо добыть доказательства их вины), либо, скрепя зубы, извиняться и отпускать на все четыре стороны. Первые двое суток ничего утешительного не принесли, а Геннадий так вообще вел себя очень и очень уверенно.

Ранним субботним утром 4 августа В. Т. Самохин проходил мимо горотдела милиции, направляясь на работу; ведь кроме расследования дела по поводу исчезнувшей в Ики-Бурульском районе женщины, у прокурора-криминалиста имелось еще масса других служебных забот и обязанностей. Его окликнул стоявший на крыльце Виктор Немошкалов, который занимался камерной разработкой Бориса В.

— Тавшкаевич! Похоже, клиент готов к серьезному разговору.

Боясь сглазить, Самохин лишь забежал на минутку в свой служебный кабинет за бланками протоколов допроса и тут же спешно вернулся в Элистинский ГОВД. Из камеры к нему привели Бориса В. Начался обстоятельный допрос, продолжавшийся 5 часов.

По всей вероятности, непосильный груз, который взвалил Геннадий на своего младшего брата, оказался настолько тяжелым, что даже родственные чувства не могли сдержать Бориса; ему нужно было освободиться от этого гнета. Человеческое начало взяло в нем верх. Вот что поведал он в течение 5-часового допроса прокурору-криминалисту Самохину.

27 июня 1990 года Борис находился в районном центре Ики-Бурул у своих родителей, помогал строить навес для предстоящей свадьбы еще одного брата. Где-то после обеда появился отец и передал Борису, что Геннадий просит приехать к нему на чабанскую точку на грузовой машине, для того чтобы перевезти овец. Просьба старшего брата — закон; Борис добрался на попутках до совхоза «Приманыческий». Там он нашел своего родственника Темникова, который одолжил «ГАЗ-53» у одного знакомого. Вместе с Темниковым в 19 часов вечера они уже были на чабанской точке Геннадия. Старший брат пригласил их за стол поужинать. Во время еды, когда было выпито по стакану самогона, Геннадий горестно признался, что два дня назад убил женщину, Наталью С-ну (Борис ее знал) и нуждается в их помощи для ликвидации трупа. Так уж случилось, ничего не поделаешь, но от мертвого тела необходимо избавиться, иначе хана! Сам он с ними поехать не может, чтобы не вызвать подозрения. Труп надо отвезти подальше в степь, в самое безлюдье, сжечь и закопать поглубже в землю. Он очень рассчитывает на них.

Об обстоятельствах убийства Геннадий говорил как-то невнятно, речь его была темна и полна недомолвок. По его словам, он отвез Наталью по ее же просьбе на мотоцикле в степь, где паслись ее коровы, примерно в 4 километрах от Ут-Салы. Уже на месте между ними возникла ссора, поводом для которой послужили упреки Натальи в том, что его брат Борис причастен к пропаже овец С-ых. В ответ Геннадий потребовал вернуть долг, 1000 рублей, которые она занимала у него. Тогда Наталья пообещала рассказать жене Геннадия об их более чем дружеских отношениях.

«Не выдержав оскорбления» (цитата из протокола), Геннадий толкнул ее в грудь. Наталья замахнулась хворостиной, которую якобы прихватила с собой из дома для того, чтобы гнать коров, и хлестнула его по лицу, после чего бросилась на Геннадия и больно укусила его за правое плечо. Он ударом кулака сбил ее с ног и начал душить руками, плохо соображая от возмущения. Пришел в себя, когда понял, что Наталья мертва. Версия — не ахти, какая складная, но брат Борис и Темников отнеслись к рассказанному Геннадием с должным пониманием; женщина, по их мнению, не должна себя так вести, откровенно провоцируя мужчину.

Далее, по показаниям Бориса, Геннадий стал думать, куда девать труп? На своем «Восходе-ЗМ» травянисто-зеленого цвета он съездил на свою чабанскую точку, находившуюся поблизости, и вернулся оттуда, прихватив два мешка и приличный кусок веревки. Сначала он плеснул немного бензина и поджег одежду на мертвой Наталье С-ной. Но, так как уже приближалась ночь, он побоялся, что огонь в темнеющей степи могут увидеть издали нежелательные свидетели. Поэтому, быстро погасив пламя, Геннадий складным ножом зоновской выделки квалифицированно отрезал ноги у убитой и засунул в один мешок туловище, в другой — отсеченные ноги. (Большой ценитель оружия, Геннадий В. так любил этот нож, что долго отказывался выдавать его следствию. — Авт.). Для удобства он связал веревкой руки убитой. Перетянув остатками веревки горловину обоих мешков, он разместил их на заднем сиденье мотоцикла и вернулся к себе на чабанскую стоянку. В кошаре, стоявшей чуть поодаль от жилого дома, он слегка прикопал труп, навалив сверху солому…

Когда стемнело, все трое прошли в кошару, извлекли мешки со страшным содержимым и понесли к машине. Темников, которому пришлось тащить большой мешок с туловищем, еще попенял Геннадию за такую задержку во времени; от мешков исходил резкий запах разлагающегося мертвого тела. Пока грузили «поклажу» в кузов, предварительно застланный брезентом, Геннадий находился поодаль (стоял на стреме), чтобы никто из членов семьи случайно ничего не увидел. Меры предосторожности, они никогда не бывают лишними. Умные люди не пренебрегают страховкой. Груз прикрыли сверху свободным краем брезента. Борис со своим другом-подельником Темниковым, взяв две лопаты, штыковую и совковую, отправился в дорогу.

Сознательно избегая проезжать через населенные пункты, оставив в стороне совхозы «Бага-Бурульский» и «Приманыческий», сверкающие в темноте яркими электрическими огнями, где по грунтовке, где прямо по девственной степи преступный грузовик пробирался все дальше и дальше на запад. Над ним в сине-черном небе горели не менее яркие июльские звезды. Густой метеоритный дождь, казалось, отпевал убитую Наталью, провожая ее в последний путь.

Ехали долго, пока не добрались до трассы Лола — Зунда-Толга. В лесополосе, неподалеку от указателя «Ферма № 2 совхоза „Приманыческий“», обнаружили место, показавшееся удачным во всех отношениях. Здесь начали копать яму, трудились на совесть, ведь работали для родного брата и друга, а не за презренный металл или не на коммунистическом субботнике. Когда яма была готова, бросили в нее оба мешка, затем обильно полили их бензином и подожгли. Славный пылал костерок, освещая уставшие лица добросовестных укрывателей убийцы. Вскоре огонь начал спадать. Тогда Борис и Темников зарыли яму, замаскировав схрон бурьяном и ветками сушняка, собранными на окраине лесополосы. Отъехав от места сокрытия трупа, выбросили лопаты, а брезент облили бензином и подожгли.

В «Приманыческий» вернулись около 5 часов утра, когда было совсем светло. Человек, у которого Темников одалживал машину, подивился: вроде, брали перевозить овец, а помета в кузове нет. Жена Темникова обратила внимание на странный запах, исходивший от их одежды. Муж в ответ буркнул, что пили чачу, после чего оба завалились спать в его доме…

Во второй половине дня В. Т. Самохин помчался в Троицкое допрашивать Геннадия В. Тот явно не ожидал, что братишка «расколется», растерялся и впервые за все время дрогнул. Понимая, что теперь просто так не отвертеться, после длительной паузы он начал говорить, осторожно подбирая слова. В целом его рассказ полностью повторял показания Бориса, но когда дело дошло до конкретизации способа убийства Натальи, Геннадий, отдавая отчет в том, что это слабое место, которое следствию еще предстоит доказывать, снова замолчал…

В воскресный день 5 августа 1990 года, в 10 часов утра, у здания МВД КАССР на улице Пушкина, 4, царило необычное для выходного дня оживление. У входа стояло несколько машин, сновали люди. Предстояла проверка показаний Бориса В. на месте, с проездом по всему маршруту от чабанской точки его брата Геннадия до места сокрытия трупа Натальи С-ой. День обещал быть знойным, как и все лето в том году, с лиц участников следственного действия в этот далеко не поздний час стекал пот, а рубахи утратили первоначальную свежесть.

В комфортабельную «Волгу» уселись первый заместитель прокурора республики Анатолий Васильевич Корниенко, двое оперативников и судебный медик — автор этих строк. В «Жигули» под управлением Юрия Анатольевича Пальчикова — Борис В., прокурор-криминалист Валерий Тавшкаевич Самохин, руководивший мероприятием, и эксперт-криминалист ЭКО МВД Василий Иванович Бондаренко, который снимал все происходящее на видеокамеру от первой до последней минуты. Причем съемка этого «фильма» была совсем не формальным занятием: надо было не только зафиксировать все подробности маршрута и осматриваемые места, но и наглядно показать, что все делается по указаниям самого Бориса без всякого давления на него со стороны. Был еще грузовик на случай обнаружения останков погибшей, для транспортировки их в элистинский морг…

На чабанской точке Геннадия В. Борис сразу повел участников проверки его показаний, уже окончательно взмокших на полуденном пекле, к кошаре, стоявшей метрах в 30 от жилого дома. Он указал место, откуда 27 июня они доставали мешки с расчлененным телом Натальи С-ой. Даже сейчас, более месяца спустя, земля в первом отсеке под деревянной балкой была рыхлой, лопата на этом участке размером 180 × 80 см свободно, без усилий погружалась на полный штык, в то время как окружающий грунт был утрамбован копытами овец почти до каменистой плотности. Визуально это место бросалось в глаза. В то время, когда ики-бурульские опера беспомощно топтались на чабанской стоянке, не заметить это место, загляни они в кошару, было просто невозможно.

Схема маршрута оперативно-следственной группы от места убийства Натальи С-ой до места сокрытия ее трупа

Условные обозначения:

1. Место убийства Натальи С-ой.

2. Чабанская точка Геннадия В-а.

3. Место сокрытия расчлененного трупа Натальи С-ой.

4. Стрелки — путь движения оперативно-следственной группы по маршруту преступников

По пыльному проселку машины оперативно-следственной группы ехали по маршруту, указанному Борисом, мимо поселков Бага-Бурул и Приманыч (совхоз «Приманыческий»). Вокруг расстилалась бурая, бесплодная, выжженная беспощадным солнцем степь с редкими кустиками жухлой полыни. Горизонт терялся в знойном мареве, в нем чудился блеск несуществующих озер, которых в этих местах и в помине нет. Металлические части и кузова автомашин раскалились до такой степени, что при прикосновении к ним можно было обжечь руки. В этих железных коробках немудрено было свариться живьем. Наконец, когда по спидометру мы проехали почти 28 километров, показалась грунтовая дорога Элиста — Зунда-Толга. Свернув на нее, проехали до дорожного указателя «Ферма № 2 совхоза „Приманыческий“». Еще метров 70, и Борис дал указание остановиться. По правую руку от нас находилась лесополоса. Деревья имели довольно жалкий вид, и, хотя до календарной осени оставалось около одного месяца, поникшая, безжизненная листва на них была заметно тронута желтизной. Ведомые Борисом, мы прошли в глубь лесополосы метров 15 и остановились между деревьев, где в одном месте в кучу были навалены сухие ветки и бурьян.

Это и было последнее пристанище убитой Натальи. Когда яма была вырыта на глубину одного метра, из нее пахнуло смрадом. Наиболее чувствительные члены группы решили отойти подальше, оперативники, прокурор-криминалист, эксперт-криминалист и судебный медик были обязаны продолжать работу. Сотрудникам уголовного розыска досталось еще извлекать разложившиеся останки из захоронения, упаковывать их в целлофан и грузить в кузов «газика». Самая черная, грязная работа всегда доставалась им. Чертыхаясь и используя выражения ненормативной лексики, с откровенным неудовольствием на лицах, они все же довели дело до конца. На дне погребения мы нашли золотую сережку с бледно-фиолетовым камнем-стразом, которая была потом опознана мужем погибшей…

Сверток из целлофана, перевязанный крест-накрест бечевой, доставленный в морг, и содержащий то, что когда-то было мертвым телом Натальи С., покоился на секционном столе, ожидая начала проведения экспертизы.

В своем постановлении В. Т. Самохин поставил 10 вопросов, на которые мне надлежало ответить, вопросов конкретных, составленных выверенно и четко, а главное — целенаправленно. Перечень и логическое построение вопросов прокурора-криминалиста выгодно отличались от многих постановлений нынешнего поколения следователей, которые просто скачивают с дискеты заготовленную кем-то «болванку» — «сборную солянку», например, с пособия для юристов, не утруждая себя размышлениями, а нужны ли для дела ответы на некоторые вопросы и дают ли они что-нибудь следствию.

Предстоящее исследование никак нельзя было назвать простым, тем паче — заурядным. Ряд существенных обстоятельств очень осложнял работу. Разложение кожи и мягких тканей (в некоторых местах — сплошное гниющее месиво, как никак, 40 дней в самую жару), дополнительное посмертное воздействие пламени с выгоранием обширных участков, что привело к уничтожению многих ценных морфологических признаков и самих повреждений плюс частичное расчленение трупа.

Высчитывать шансы на успешный результат при таком раскладе — занятие совершенно бессмысленное, даже вредное, поэтому, составив в уме план действий, лучше сразу взяться за работу, методично, сантиметр за сантиметром изучая объект исследования, стараясь не пропустить любую мелочь, поскольку мелочей в нашей профессии просто не бывает. Разумеется, груз ответственности лежал на плечах эксперта громадный; ведь, в случае невозможности установить причину смерти погибшей (а это в силу перечисленных выше моментов никак не исключалось), вся работа оперативно-следственной группы пошла бы насмарку. Уж при таком положении вещей тертый калач — Геннадий В. нашел бы способ выкрутиться из создавшейся ситуации.

Итак, глаза боятся, а руки делают. Читателю совершенно ни к чему знать технику вскрытия трупа, особенно гнилостно измененного, так что опустим этот сугубо профессиональный раздел. Следует лишь упомянуть, что одежда на трупе сильно обгорела и представляла собой отдельные фрагменты различной формы и размеров с черными, обугленными краями. Остатки нижней рубашки были собраны в жгут и туго завязаны на шее. Руки прижаты к груди и крепко связаны в области запястий бельевой веревкой, на которой также имелись следы воздействия пламени. В разложившихся мягких тканях на месте левой ушной раковины оказалась как бы «впаянная» золотая сережка с бледно-фиолетовым камнем; аналогичная серьга была найдена нами накануне при извлечении трупа из захоронения.

Зубы у трупа хорошо сохранились в лунках и имели ценные в экспертном отношении особенности (при жизни у Натальи были удалены оба четвертых зуба на нижней челюсти). Вот когда я по-настоящему пожалел, что Геннадия доставили ко мне не на 3-й или хотя бы на 6-й день, а только через 15 суток; тогда экспертиза по следам зубов наверняка дала бы совершенно другой, более конкретный результат.

Впервые во время секции я почувствовал осторожный прилив уверенности, когда добрался до органокомплекса шеи и при бережном ощупывании обнаружил патологическую подвижность левого большого рога подъязычной кости.

Подъязычная кость — небольшое костное образование подковообразной формы, упрятанное глубоко под языком, между нижней челюстью и гортанью; отсюда и название. Особенность ее анатомической локализации делает подъязычную кость практически недоступной для любых внешних механических воздействий. Ломается она преимущественно при одном виде травматического воздействия — сдавлении органов шеи руками человека. Прижизненное повреждение «подъязычки» — один из диагностических признаков удавления руками. Имеются, конечно, и другие механизмы ее травмирования, но они встречаются реже и также связаны с локальным давлением на шею.

С максимальной предосторожностью, дабы не привнести дополнительные повреждения, вместе с окружающими мягкими тканями подъязычная кость была иссечена для первоначального рентгеновского исследования. Кроме того, часть мышечных тканей из области предполагаемого перелома была взята в гистологическое отделение.

На рентгенограммах, сделанных с препарата подъязычной кости, четко определялся перелом ее левого большого рога в месте его соединения с телом (корпусом) кости. Детальное изучение перелома непосредственно на рентгенограмме с помощью сильной лупы позволило сделать вывод о сгибательном механизме его образования. Уже после проведенной рентгенографии можно было заняться подъязычной костью в лабораторных условиях. Аккуратное отделение остатков мягких тканей от самой кости выявило разрыв капсулы в месте перелома с хорошо заметными на глаз темными кровоизлияниями (признак прижизненности повреждения).

Это же подтвердил и результат гистологического исследования, проведенного Тамарой Петровной Громовой, которая установила, несмотря на выраженные гнилостные изменения, наличие кровоизлияний прижизненного характера в мягких тканях, окружающих перелом подъязычной кости, и на некоторых сохранившихся участках кожи с боковых поверхностей шеи. Косвенные признаки со стороны почти разложившихся легких также подтверждали уже ясный и обоснованный судебно-медицинский диагноз: Механическая асфиксия от сдавления шеи (удавления) руками.

Тамара Петровна Громова, заведующая судебно-гистологическим отделением БСМЭ с 1987 года по 2006 год

Слово «асфиксия» означает удушье, и хотя это довольно упрощенное понимание, но для наших очерков популяризаторского характера совсем не обязательно погружаться в глубины научных трактовок этого сложного состояния.

Таким образом, основная задача, поставленная на разрешение экспертизы, оказалась выполненной; мы установили, что потерпевшая Наталья С. была задушена руками. А так как задушить себя собственными руками невозможно, то сделать это мог только другой человек — преступник.

Если на теле потерпевшей Натальи С. и имелись еще какие-либо повреждения, то они были уничтожены безжалостным огнем. При экспертизе были выявлены некоторые интересующие В. Самохина детали. Так, ноги были отсечены на уровне тазобедренных суставов массивным клинком остро заточенного ножа без применения топора. Разрезы были скупые, экономные, единичные и глубокие, нанесенные уверенной рукой профессионала.

Среди степняков-животноводов всегда считалось правилом хорошего тона сноровистое разделывание туш скота исключительно с использованием ножа. Я сам неоднократно видел, как ловко, я бы даже сказал — виртуозно, расчленялись туши баранов по суставным сочленениям, без суеты и видимой спешки, но на удивление быстро. Топор? Только неумеха или дурень могли воспользоваться этим грубым орудием.

Особенности расчленения трупа позволили сделать вывод, что отсечение ног произведено лицом, знакомым с медицинской техникой ампутации или с принципами разделки туш животных.

Единственное, что не удалось доказать экспертным путем, так это факт возможного изнасилования Натальи С. перед смертью, хотя по логике событий оно вполне могло иметь место. Но тут уже ничего не поделаешь, нестойкая к факторам внешней среды сперма просто не могла сохраниться в половых путях трупа жертвы при таких условиях.

Но это уже область догадок, а каноны следствия гласят — что не доказано, того не было. Лично я серьезно сомневаюсь, что Геннадий вообще успел изнасиловать свою жертву. Конечно, он предпринял попытку сексуального насилия, но, встретив сильное сопротивление, особенно получив глубокий и болезненный укус, в приступе бешеной ярости просто задушил Наталью руками. Это мое предположение.

Ведь не принимать же всерьез объяснение самого преступника, что Наталья ни с того ни с сего хлестнула его веткой по лицу, после чего все и случилось. С какой стати в глухой степи женщина без всякой причины будет хлестать мужчину по лицу, набрасываться и кусать, провоцируя его на какие-то ответные действия? Только неприятности себе наживать.

После проведенной экспертизы трупа Натальи С-ой уголовное дело принял в производство следователь по особо важным делам прокуратуры КАССР Анатолий Чокинович Мантыев. Как и большинство своих сверстников — работников прокуратуры Калмыкии, Анатолий имел за плечами службу в армии (1974–1976 годы, танковые войска в ГСВГ — Германии) и Харьковский юридический институт, который окончил в 1981 году. Около 80 % прокурорских следователей республики того времени были выпускниками этого почтенного вуза, имевшего очень высокий рейтинг среди аналогичных заведений СССР.

Анатолий Чокинович Мантыев, следователь по особо важным делам СО прокуратуры Калмыцкой АССР

Свою следственную работу он начинал с района и последовательно прошел все ступеньки служебной лестницы, прежде чем стать в 2005 году Элистинским транспортным прокурором.

В разговоре со мной А. Ч. Мантыев с большой теплотой отзывался о своих первых учителях-наставниках — тогдашнем прокуроре Ики-Бурульского района Юрии Кириповиче Магнееве и прокуроре г. Элисты Михаиле Григорьевиче Федичкине. Под их началом и произошло становление одного из самых знаменитых наших следователей.

Как ни странно, дело В. Геннадия Мантыев помнил очень смутно. Но потом я понял, что ничего странного в этом нет. С розыскной и экспертной точек зрения раскрытие этого убийства, несомненно, представляло интерес, а для бывшего «важняка», на счету которого числилось расследование многих сложнейших и запутанных дел, оно было заурядным, ничем не примечательным эпизодом, не требовавшим ни изощренного мышления, ни полной концентрации усилий. В то время нагрузка на следователя была непомерно высокой. По словам Анатолия Чокиновича, каждый следователь в городе заканчивал и направлял в суд в среднем 30–35 уголовных дел, причем такая продуктивность никак не сказывалась на качестве. Те ребята успевали и работу делать на добротном уровне, и в футбол поиграть, и с девушками погулять, и водочку попить время от времени.

Особенно прославился Анатолий Мантыев двумя резонансными уголовными делами, не имевшими аналогов в Российской Федерации, по поводу которых его имя прозвучало в прокурорских сводках во всех регионах РСФСР.

1987 год. Тогда на 22-м километре трассы Элиста — Яшкуль произошло убийство сотрудника ГАИ Владимира Лиджиева. Оперативники вышли на след организованной вооруженной преступной группы из Чечено-Ингушетии, возглавляемой неким Шишкановым, которая планировала совершить разбойные нападения на чабанские стоянки на территории Калмыкии. До этого группа уже наследила в ЧИАССР, и след этот был обильно окроплен кровью. Кстати, в состав преступной группы-банды входили две молодые русские женщины.

Преступники уже приближались к Элисте на украденной машине «Жигули» 6-й модели, которая находилась в розыске. Пролитая ранее кровь, видимо, вызывала прилив адреналина и ощущение, что им все по плечу, поэтому они неслись на скорости около 160 километров в час. Когда Владимир Лиджиев сделал попытку остановить «Жигули», они, немного сбавив скорость и не останавливаясь, съехали с трассы в степь. Лиджиев последовал за ними, едва различая контуры автомашины через плотный слой поднятой пыли. Догнав беглецов в степи, примерно в 3 километрах от трассы, бесстрашный ГАИшник подскочил к их автомашине и выдернул ключи зажигания. В это время один из бандитов по фамилии Ефремов вытащил из кармана имевшийся у него пистолет ТТ и с расстояния около 5 метров насквозь прострелил Лиджиеву грудь. Главарь группы Шишканов подошел к лежащему на земле Владимиру, на синеющих губах которого пузырилась кровь, не спеша нагнулся, расстегнул у милиционера кобуру, извлек из нее табельный пистолет системы Макарова и хладнокровно добил его выстрелом в голову (так называемый контрольный выстрел). Они все чувствовали себя некими сверхчеловеками и наслаждались этим состоянием.

Гильзу от пистолета ПМ нашли сразу при осмотре места происшествия, но вторая гильза не была обнаружена. Мантыев не мог смириться с отсутствием такой важной улики. Через неделю он привлек 20 сотрудников ДОСААФ (было такое «добровольное общество содействия армии, авиации и флоту») и, приехав с ними на место убийства, разбив местность на квадраты, буквально прочесал со своими помощниками степь, пядь за пядью обследуя каждый кустик и травинку. Упорство следователя было вознаграждено: веское доказательство — гильза от пистолета ТТ в конце концов была найдена.

Уже после задержания членов преступной группы А. Мантыев допрашивал всех подозреваемых обстоятельно и подолгу. Шишканов, не сводя с лица следователя тяжелого, давящего взгляда, пообещал, в случае освобождения хоть через 15 лет, «завалить следака». Но Анатолия трудно было взять «на понт», у него самого в случае необходимости взгляд становился таким, что лучше не видеть.

Перед окончанием следствия встал вопрос, по какой статье предъявлять обвинение. Все квалифицирующие признаки действий преступной группы подпадали под статью «бандитизм». Да и в уголовном кодексе РСФСР такая статья имелась, но практическое ее применение прекратилось с конца 60-х годов. Партийные идеологи типа Михаила Суслова объявили на весь мир, что в первой стране реального социализма таких явлений, как бандитизм, просто быть не может по определению. Обычно в таких случаях следствие дробило дело на массу эпизодов, подводя каждый из них под соответствующие статьи УК.

Анатолий Чокинович проявил решительность и сумел убедить руководство прокуратуры республики, что обвинение необходимо предъявлять именно по статье «бандитизм», что и было сделано. Дело прошло все судебные инстанции, а Шишканов, как руководитель банды, был приговорен к расстрелу, так и не выполнив данного следователю обещания-угрозы. Вот так Анатолию Мантыеву удалось создать первый российский прецедент.

В 1989–1990 годах «важняк» А. Ч. Мантыев отличился вторично на всю Российскую Федерацию, отправив в суд дело по факту двойного убийства, не имея основного доказательства — трупов убитых. Без наличия трупов и заключений судебно-медицинских экспертиз о причине смерти любой суд с ходу заворачивал такие дела назад, в результате чего они тихо загибались в кабинете следователя под аккомпанемент восклицаний о несовершенстве закона и бормотаний о несправедливости жизненного устройства. А тут оно снова прошло все судебные инстанции, включая Судебную коллегию Верховного суда РСФСР, да еще с обвинительным приговором.

А казус заключался в том, что трупы убитых были сожжены в топке котельной…

Четверо молодых элистинцев пьянствовали в селе Вознесеновка у знакомого кочегара местной школы. Кочегарка, к слову, работала на угле. Когда было выпито немереное количество водки, между собутыльниками возникла ссора из-за старого, всеми уже забытого конфликта. Размеры этого старого ничтожного инцидента показались одному из участников попойки, некоему Манджиеву, столь значительными, что нанесенную обиду, как он посчитал, могла смыть только кровь. Под каким-то предлогом он завел обидчика в помещение котельной и убил его ударом молотка по голове. Потом с любезной помощью кочегара они стащили с тела верхнюю одежду, в том числе и дорогую шубу, а труп засунули в горящую топку, после чего кочегар еще подбавил уголька для верности.

Вернувшись в комнату, где продолжалась пьянка, они увидели, что друг убитого, утомленный водкой, уже спит на кровати. Но оставлять свидетеля, по звериным законам уголовного мира, нельзя. Завтра он хватится исчезнувшего приятеля, начнет задавать ненужные вопросы, писать разные заявления, а там, глядишь, и все дело вылезет наружу. Приговоренный в спящем состоянии был задушен руками, после чего с него сняли модные туфли, а тело перенесли в котельную и сожгли в той же топке.

По поводу двух исчезнувших парней милиция розыскное дело не завела, в возбуждении уголовного дела родственникам было отказано со ссылкой на какую-то мифическую информацию о том, что ребята якобы уехали на заработки в Сибирь. В результате, убийство, совершенное в конце осени, было раскрыто только через полгода.

Мантыев, понимая, что без трупов или хотя бы их обугленных костных останков ему будет трудно, решил использовать малейший шанс. Он выяснил, что шлак из котельной собирали в большую кучу прямо во дворе и по мере накопления вывозили на грузовиках. Часть его шла на засыпку глубоких колей грунтовой дороги, протяженностью километра два; другая часть использовалась для утепления потолков нескольких типовых домиков, построенных в Вознесеновке недавно. Рыться на двух километрах дороги было совершенным безумием, и Мантыев решил остановиться на домиках; вдруг удача улыбнется там. В качестве специалиста по судебной медицине он пригласил для этой приятной процедуры меня. И вот мы вдвоем, в полутьме, натянув на руки резиновые медицинские перчатки, вооруженные фонариками и сильными лупами, натурально на карачках, стали ползать по шлаку, насыпанному толщиной до 10–12 см на верхнюю часть потолочных перекрытий. Надо было исследовать не только то, что находится сверху, но и всю толщу слоя, поэтому через несколько минут наши перчатки стали черными. Погода в тот день была, мягко говоря, прохладной, и сначала пальцы рук стали зябнуть, через полчаса — коченеть, а к концу поисков — скрючились, как у больных подагрой. Работали мы с Толей весь световой день, облазали по периметру потолков несколько домов, просеяли через пальцы не менее полтонны шлака и насобирали около половины целлофанового пакета «подозрительных» спекшихся объектов. Но исследование в лаборатории нас разочаровало; ни один из них не оказался фрагментом обугленной костной ткани.

Анатолий Мантыев пошел дальше: самодельным шомполом он прочистил трубу котельной, надеясь, что в нагаре эксперты смогут обнаружить остатки органического вещества. И здесь его ждал «облом».

Но надо было знать «важняка» Мантыева, чтобы понять, что и это его не остановит. Он выстроил объективные доказательства таким образом, что каждое из них, взятое по отдельности, являлось лишь косвенной уликой, но в совокупности они представляли мощную базу обвинения.

1. В кочегарке, которую после убийства подельники не один раз начисто отмывали от крови, между щелями в стене были обнаружены следы крови, одногруппные с кровью потерпевшего.

2. Удалось выяснить, что шубу одной жертвы преступники продали на автовокзале, видимо, крайне нуждаясь в деньгах; нашли даже свидетелей этой сделки. На ногах одного из участников преступления были надеты те самые туфли, снятые с ног второго убитого, опознанные его родственниками.

3. Мантыев провел буквально поминутный, детальный хронометраж времени от дома каждого из элистинской четверки до момента убийства, включая показания таксиста, который довозил их из Элисты в Вознесеновку.

4. Со свидетелями-укрывателями, давшими признательные показания, была проведена проверка показаний на месте с применением видеозаписи.

Анатолий Чокинович не допустил ни одной маленькой несостыковки, временного несоответствия, противоречий в показаниях участников и свидетелей преступления. Итогом явился второй прецедент.

Мне запомнилось еще одно дело А. Ч. Мантыева, в котором я принимал участие как судебно-медицинский эксперт: убийство в 1991 году в Сарпинском районе двух молодых женщин патологическим насильником Линниковым. Одну он убил выстрелом из дробовика в голову, причем с близкого расстояния; вторую прикончил тремя ударами приклада этого же ружья, нанесенными в различные отделы головы. Линникова почему-то не приговорили к расстрелу. Но спустя два или три года в морг из колонии строгого режима (яшкульской «двойки») был доставлен его труп. Кто-то или из мести за убитых, или по другой причине всадил ему в сердце металлическую «заточку» — тонкий стальной прут с остро заточенным концом.

Я так подробно остановился на личности следователя А. Ч. Мантыева, чтобы показать читателю, что незаметные герои ходят среди нас, простые и, вроде, обыкновенные, а не только исполняют в детективных сериалах бравурный «марш Турецкого». Если бы Мантыев работал не в Элисте, а, скажем, в Москве, то есть все основания полагать, что его лобастое лицо могло частенько появляться на экране телевизора.

В процессе работы над этой книгой я безуспешно искал труды Чезаре Ломброзо, итальянского судебного медика, психиатра и криминолога, чтобы сравнить, насколько соответствуют его типы врожденных или наследственных преступников тем личностям, с которыми мне приходилось сталкиваться в качестве обвиняемых и осужденных за годы моей экспертной деятельности. У меня в библиотеке уже имелась его небольшая брошюра «Женщина — преступница и проститутка», купленная по случаю еще в 70-е годы, но она не имела отношение к интересующей меня теме, а все остальное наследие Ломброзо представляло собой настоящую редкость; его книг не оказалось даже в архивах библиотек Элисты. Будучи в конце 2005 года в командировке в Москве и зайдя по обыкновению в магазин «Мир книги», что на Новом Арбате, я поинтересовался у приказчика — «менеджера» по продаже, имеются ли у них какие-нибудь издания Ломброзо, и получил отрицательный ответ, подтвержденный информацией бесстрастного компьютера. Тут мне подвернулась служительница магазина, опрятная благообразная старушка с седыми букольками, которая посмотрела на меня с интересом и уважением и сказала:

«Молодой человек! Пару месяцев назад продавалась его большая книга, но ее смели с прилавков за три дня».

Неожиданный подарок привезла к Новому году из Волгограда дочка Юля, студентка-медик 3-го курса, которой я давно наказывал смотреть в книжных магазинах города любую его работу. Ей удалось купить последний экземпляр толстого, размером больше кирпича, фолианта Чезаре Ломброзо, включающего в себя его труды: «Преступный человек», «Новейшие успехи науки о преступнике», «Анархисты», «Политическая преступность» и «Гениальность и помешательство (Параллель между великими людьми и помешанными)».

Друг Скептик, узнав, что я собираюсь в своих очерках делать какие-то ссылки на Ломброзо, предостерег меня по телефону:

«Зачем тебе нужно обращаться к этой архаике?»

Хороша архаика, которую раскупают в считанные дни! Ведь читаем же мы античных философов, поражаясь тому, насколько тонко они чувствовали природу человеческих взаимоотношений и место человека в этом мире.

Бесспорно, современная наука о причинах преступности шагнула далеко вперед, но это нисколько не умаляет заслуг «отцов-основателей». Вклад этих энциклопедически образованных и на редкость трудолюбивых людей в развитие криминологии настолько значителен, что даже некоторые их ошибки и заблуждения дорогого стоят, а уж озарения и открытия — это целые вехи на пути познания сущности человека. Потом, не следует думать, что они были глупее нынешних исследователей. Где гарантия, что лет через 10–20 часть современных теорий, которые принимаются сегодня как аксиома, не требующая доказательств, будут признаны ошибочными?

Ломброзо был оболган советской пропагандой, вырвавшей из общего контекста его учения небольшую часть, которая никак не согласовывалась с марксистской доктриной о том, что все люди рождаются одинаковыми, а все остальное в них формируют социально-экономические условия.

Вот что мы можем прочитать в «Советском энциклопедическом словаре» 1984 года издания:

«…Ломброзо Чезаре (1835–1909), итальянский психиатр и криминалист, родоначальник антропологического направления в буржуазной криминологии и уголовном праве. Выдвинул антинаучное положение о существовании особого типа человека, предрасположенного к совершению преступлений в силу определенных биологических признаков — антропологических стигматов…»

«…Ломброзианство — одно из направлений в буржуазной криминологии (название по имени основателя Ч. Ломброзо), Объясняет причины преступности биологическими особенностями личности преступника. Современный вариант ломброзианства — различные „биосоциальные“ теории преступности, представители которых, считая определяющими биологические факторы, признают влияние социальной среды…»

Не угоден оказался скромный туринский профессор судебной медицины товарищам Жданову, Суслову и другим партийным идеологам. Точно так же не в чести у нас долгое время был немецкий композитор Рихард Вагнер, и только потому, что его музыку любил слушать Адольф Гитлер. Тогда и вегетарианство следовало запретить из-за того, что Гитлер был вегетарианцем.

Таким образом, Ломброзо, не помышляя об этом и в страшном сне, оказался к тому же и научным обоснователем теории расизма, взятой на вооружение нацистами в Германии.

Современная криминология и социология утверждают, что в любом, самом благополучном обществе рождается определенный процент людей (от 5 до 10 %) с врожденными антисоциальными установками, так называемые деструктивные личности, которые при определенных обстоятельствах (и без оных) и являются потенциальными преступниками. Точно так же, как рождается определенный процент людей с врожденными психическими патологиями или с пороками развития внутренних органов. Фактор наследственности сейчас не подвергает сомнению любой здравомыслящий ученый. Люди не рождаются одинаковыми: одни умны, сметливы от природы, другие ограниченны или тупы, хоть им кол на голове теши; одни имеют склонность к математике и другим точным наукам, другие — гуманитарии по натуре; одни развиты физически, и при условии упорных тренировок из них получатся чемпионы, другие слабы и сызмальства болеют; одни с детских лет стремятся к власти и подавлению окружающих, другие — довольны своим местом в общем стаде, и иного им не надо.

Нисколько не отрицая значение социально-экономических и других условий, Ломброзо решил проверить, а не отражается ли врожденная (наследственная) деструктивность на психическом состоянии таких людей, не приводит ли к наличию у них определенных соматических заболеваний, а также к появлению некоторых признаков, которые выражаются в виде антропологических особенностей. Он считал это признаками вырождения. Так что краниометрия (измерение черепов) — всего лишь инструмент для выявления этих изменений или особенностей, а выявленные биологические признаки и аномалии не являются сами по себе определяющими преступную наклонность человека, как об этом писалось в «Советском энциклопедическом словаре», а есть лишь знаки вырождения, обусловленные дурной наследственностью. Причем сам Ломброзо никогда не предлагал использовать свои разработки в уголовной практике.

Вспоминая облик В. Геннадия, я лишний раз убедился в правоте профессора судебной медицины из итальянского города Турина. Перед моими глазами вставал классический портрет врожденного убийцы и насильника: ультрабрахицефал с заметной асимметрией черепа и чрезмерно выраженными лобными пазухами, массивной нижней челюстью и непропорционально длинными руками. Такой вполне мог убить Наталью С-ну, как, впрочем, и любого другого человека.

Согласно точке зрения философа и мыслителя Эриха Фромма, «…очевидно, что мотивом подобных убийств является не ненависть, а невыносимое чувство скуки, беспомощность и потребность увидеть хоть какие-то нестандартные ситуации, как-то проявить себя, на кого-то произвести впечатление, убедиться, что существуют такие деяния, которые могут прекратить монотонность повседневной жизни. Если ты убиваешь человека, то это дает тебе возможность почувствовать, что ты существуешь и что ты можешь как-то оказать воздействие на другое существо…» («Анатомия человеческой деструктивности».)

Наконец, уголовное дело с обвинительным заключением в отношении В. Геннадия и его подельников было передано в Ики-Бурульский районный суд, и рассматривать его решил председатель суда Юрий Донатович Бадмаев. Я познакомился с Юрием Донатовичем в 1980 году, когда он работал следователем следственного отдела Элистинского ГОВД МВД Калмыцкой АССР. Вместе с ним в те годы в отделе трудились следователи: братья Николай и Виктор Грянченко, Батр Кензеев, Николай Очаев, Борис Очиров, Сергей Стахнов, Геннадий Стеганцев, Валерий Чубанов, Виктор Фролов. Тогда это были молодые, энергичные парни, пахавшие до седьмого пота, но не пренебрегавшие и радостями жизни. Да и время было веселое и странное: время надежд и иллюзий, тотального дефицита, дешевого портвейна, всенародного изучения материалов очередного исторического Пленума ЦК КПСС, подпольного чтения Александра Солженицына, самое продуктивное время (это уже 90-е годы) в моей экспертной деятельности.

Судьбы перечисленных выше людей впоследствии сложились по-разному. Кто-то уехал из Калмыкии, один (Николай Иванович Очаев) дослужился до должности заместителя министра внутренних дел республики, другие продолжают работать в иных ведомствах и конторах, кто-то отдыхает на заслуженной пенсии.

Юрий Донатович, в отличие от А. Ч. Мантыева, отлично помнил дело Геннадия В. В беседах со мной он много рассказал о личности подсудимого: жестокий и злобный, не терпящий никаких возражений, агрессивный и скрытный, подавляюще действовавший на своих родственников. В СИЗО неоднократно перехватывались его записки — «малявы», в которых сиделец Геннадий давал инструкции родичам, находившимся на воле.

По словам Ю. Д. Бадмаева, это дело имело большой резонанс не только в Ики-Бурульском районе, но и в республике, потому что была убита с последующим расчленением тела молодая женщина-мать.

Сначала оно было возбуждено по статье 102 УК РСФСР — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, по которой предусматривалась смертная казнь по признакам жестокости и повторности. Но впоследствии на стадии следствия оно было переквалифицировано на статью 103 УК РСФСР, максимальная санкция которой предусматривала 10 лет лишения свободы.

Юрий Донатович Бадмаев, председатель Ики-Бурульского районного суда Калмыцкой АССР с 1987 по 2000 год

«Кремень» Геннадий В., каким он был на стадии следствия, в суде сник, вину свою признал и вел себя, как «покорная овечка; стандартное поведение подлого убийцы» — выражение Ю. Бадмаева. Примечательный факт: никто из его родственников не присутствовал ни на одном судебном заседании.

Суд вынес приговор Геннадию В. — 10 лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима (верхний предел санкции по данной статье). Укрыватели преступления Борис В. и Темников получили по 3 года условно.

Кассационную жалобу Геннадий В. в Верховный суд КАССР не писал, понимая, что если высшая инстанция переквалифицирует его действия на статью 102 УК РСФСР, то угроза потенциального расстрела может стать для него реальностью.

Сюжеты

Эта короткая глава состоит из так называемых «приколов» — различного рода несуразностей, которые встречались в экспертной практике как лично со мной, так и с некоторыми работниками экспертизы и следственных органов. Цель ее одна — немного оживить ткань повествования, внести нотку своеобразного юмора. Правда, юмор этот «чернушный», вытекающий из характера следственно-экспертной деятельности, не всегда понятный читателю, занятому нормальной человеческой работой и живущему нормальной жизнью, не воспринимаемый с заливистым смехом обычным человеком, задающим резонный вопрос: «А чему здесь можно веселиться?»

Цинизм — неизбежный спутник профессии врача и юриста. Когда ежедневно видишь смерть во всех ее проявлениях и различные непотребства души человеческой, то чувство благоговения перед «венцом земного творения» уступает место естественному скепсису, что гораздо оправданней, чем его обожествление.

О последствиях скотоложства

Чтобы немного отвлечь читателя от сгущающегося мрака экспертных будней, хочу рассказать об одной анекдотичной истории, хотя ничего слишком веселого в ней нет, поскольку она окрашена могильным юмором висельника.

Конец марта 1990 года. Весна полностью вступила в свои права, и на местах снежных проплешин под напором набирающего силу солнца образовалась каша, перемешанная с грязью.

10 лет моей работы в судебно-медицинской экспертизе. Я дежурю по городу в составе оперативно-следственной группы и обязан выезжать на все происшествия в качестве специалиста по судебной медицине. В самом начале рабочего дня поступает звонок из дежурной части Элистинского ГОВД, и минут через 10–15 милицейский «уазик» доставляет меня в район частного сектора на улице Пирогова. Там уже находятся эксперт-криминалист, участковый (в дореволюционной России — околоточный, это название мне очень нравится), сотрудник уголовного розыска и растерянная Валя Отхонова — следователь ЭГОВД. Больно об этом говорить, но эта обаятельная, общительная молодая женщина и хороший работник следствия, с которой меня связывали прекрасные деловые и человеческие отношения, погибла в расцвете лет в автоаварии в 2000 году.

Валюшина растерянность была вызвана, как бы лучше выразиться, некоторой неординарностью происшедшего. Рано утром злоумышленник Н. прокрался на скотный двор своего соседа и в извращенной форме изнасиловал… овцу. Мы прошли в сарай, где на грязной соломенной подстилке лежало на боку издыхающее бедное животное, сердце которого не выдержало такого паскудного надругательства. Бока овцы судорожно вздымались в последних вздохах, ноги мелко тряслись в предсмертных конвульсиях, на стекленеющие глаза наползала мутная поволока. Шерсть под хвостом свалялась в безобразные клочья и была обильно испачкана экскрементами, смешанными с кровью. Рядом валялась скомканная тряпочка, в центре которой имелось очень аккуратно вырезанное округлое отверстие. Чистоплотный извращенец, не желая замараться, заранее изготовил это гигиеническое приспособление, что указывало не на спонтанность действия, а на очевидную продуманность плана.

Валя, заполняя протокол осмотра места происшествия, неуверенно спросила у меня:

— Тампон на сперму из заднего прохода брать будем?

Я смущенно пробормотал, что являюсь, вроде, человеческим доктором, то бишь экспертом, а не ветеринаром, и изнасилованные овцы не мой объект исследования.

Хорошо, что среди нас нашелся знаток уголовного права, оперативник, который авторитетно заявил, что в Уголовном кодексе Российской Федерации статья за скотоложство отсутствует за ненадобностью в отличие от законодательств некоторых среднеазиатских республик Союза, где сожительство с ишаком наблюдается у бедных декхан, не имеющих финансовой возможности собрать деньги на калым за невесту. Стало быть, нашего поганца по закону невозможно было привлечь к уголовной ответственности, разве что потребовать через суд возмещение материального ущерба за причиненный вред личной собственности гражданина, в данном случае, за смерть овцы, вызванной патологической похотливостью ответчика.

К вопросу о всеобщей грамотности

Однажды я готовил материалы к комиссионной судебно-медицинской экспертизе, изучая пухлый том уголовного дела. На одной из его страниц взгляд остановился на экспертизе, проведенной неким экспертом-криминалистом Экспертно-криминалистического центра МВД РК. Речь шла об исследовании трикотажной футболки с колото-резаным повреждением на передней поверхности. Перл, попавшийся на глаза, достоин дословного цитирования: «…на переди[3] футболки, на 7 см от нижнего края…», и т. д. Сразу же возник резонный вопрос. Раз у изделия одежды, в данном случае футболки, имеется «передь», то по аналогии должна быть и «задь».

Необычное опознание

Душной летней калмыцкой ночью, когда даже редкое дуновение ветерка не приносит желанного облегчения, в одном из районных центров республики одуревший от водки и зноя гражданин блуждал без цели по улицам поселка. Время стояло позднее, и большинство жителей уже спало. Окна домов из-за не спадающей жары были распахнуты настежь. Это обстоятельство и подтолкнуло блудливого гражданина на противоправное действие.

С трудом вскарабкавшись на подоконник, прелюбодей проник через открытое окно в комнату, где безмятежно спала хозяйка дома. Нападение на спящую жертву было столь неожиданным, что потерпевшая не смогла оказать какого-либо существенного сопротивления. Как обычно пишут в протоколах следственные работники, удовлетворив свою половую страсть, насильник тем же путем, через окно, покинул помещение, растворившись во тьме ночи.

Перепуганная женщина ничего не могла вспомнить толком. Кромешная темнота не позволила ей не только рассмотреть лицо преступника, но и заметить другие важные приметы: национальность, рост, возраст, одежду и т. п. Запомнились только звероподобное рычание вперемежку с матом, смердящий запах перегара и липкие, похотливые руки.

Да… был еще один нюанс. Во время сумбурного сопротивления она совершенно отчетливо ощутила рукой, что на детородном органе напавшего на нее человека имелись вживленные под кожу инородные тела, так называемые «спутники». Эта изуверская мода пришла из тюрем и лагерей, в которых некоторые озабоченные заключенные то ли от нечего делать, то ли из стремления многократно усилить неотразимость и мощь своего мужского начала подвергают себя подобным «операциям», производимым в совершенно антисанитарных условиях с помощью «мойки» — лезвия для бритья. Мне самому доводилось видеть на секционном столе труп бывшего зека, половой член которого больше походил на кукурузный початок. По твердому лагерному убеждению, «марухи» (подружки блатных) и «шмары» поголовно впадают в состояние крайнего экстаза от такой крутизны. Испытывают ли при этом какой-то особый кайф сами обладатели фаллических усовершенствований, история умалчивает.

Располагая такой бесценной (и единственной) уликой, следователь районной прокуратуры со всей серьезностью взялся за дело. Очень быстро была задержана группа потенциально подозрительных лиц, среди которых оказался мужичок с указанной характерной приметой. Теперь предстояло провести опознание.

В оперативно-следственной практике опознание — процессуальная процедура, проводимая с приглашением понятых и заполнением предусмотренных законом документов. Все мы видели в многочисленных фильмах, как оно производится. В кабинет следователя или сотрудника уголовного розыска заводят троих мужчин примерно одного возраста, желательно одетых одинаково и с не бросающимися в глаза физиономическими различиями. Понятые занимают свои места. В кабинет приглашают потерпевшего (или потерпевшую). Тот внимательно всматривается в лица сидящих перед ним на стульях людей. Иногда сразу, иногда после усиленного наморщивания лба потерпевший указательным пальцем тыкает в одного из троицы и в зависимости от склада характера и состояния нервной системы твердо и уверенно произносит: «Это он!», или визжит фальцетом: «Вот негодяй, вот он!!!» Бывают случаи, когда потерпевшие по неведомым причинам «не узнают» своих обидчиков, смущенно потупив взор.

Но как поступить следователю в нашем случае? Производить «опознание» в темной комнате путем поочередного ощупывания рукой потерпевшей «мужского достоинства» у всех троих анонимных опознаваемых? Есть от чего «поехать крыше». В следственном отделе Республиканской прокуратуры инициативному следователю настоятельно не рекомендовали проводить подобное «опознание», чтобы человек не попал в анекдот, который еще долго, из поколения в поколение, будут передавать из уст в уста прокурорские работники. Но настырный следователь пренебрег советами старших товарищей и провел-таки опознание. За матерчатой занавесочкой, закрывающей головы и верхнюю часть тела, стыдливо переминались с ноги на ногу участники действа, а из-под ее нижнего края на свет божий было выставлено то, о чем в приличном обществе и говорить неудобно. Бедной потерпевшей пришлось, краснея от стыда, сначала визуально (осмотр глазами), а затем и пальпаторно (ощупывание рукой) удостовериться, что этот вроде бы похож как по размерам, так и по наличию и плотности инородных тел.

Это опознание, несомненно, оставило глубокий след в памяти прокурорских сотрудников того поколения, но не укоренилось в следственной практике: во-первых, из-за редкости самого случая; во-вторых, из-за смелости подхода, что не приветствуется в среде юристов, не очень-то склонных к новаторским идеям.

Мелочи

Из постановления следователя: «…К-ов был избит гражданином И-ым, в том числе — бутылкой по голове…»

Из постановления следователя, назначившего экспертизу по факту изнасилования: «…он схватил ее за руку и сказал: „Дай!“…»

Из протокола допроса свидетеля: «…Возле гастронома „Огонек“ я услышал чей-то стон, и возле него стоял парень…»

Из расспроса судебно-медицинского эксперта изнасилованной потерпевшей:

— Закончил ли насильник половой акт семяизвержением?

— Он-то, сволочь, кончил, а вот я…

Криминальная «экзотика»

Из обвинительного заключения по делу об изнасиловании:

«…он перекинул ее через ограду и совершил насильственный половой акт в „азиатской“ позе…»

Когда ехидные коллеги попытались выяснить у следователя, составлявшего обвинительное заключение, что это за специфическая «азиатская» позиция, то он ответил, что имел в виду коленно-локтевую позу.

Жаль, но даже такой авторитетный источник по альковным делам, как «Кама Сутра», не дает никаких разъяснений по поводу происхождения коленно-локтевого способа сексуального сношения именно из Азии. Зато имеются эротические фрески, доказывающие, что и в древней Греции — колыбели европейской цивилизации, существовали многочисленные любители потешиться подобным образом. Так что скороспелое суждение нашего следователя не может считаться научно обоснованным и стопроцентно аргументированным. Это всего лишь его субъективная точка зрения.

Собачьи мытарства

В 4-м микрорайоне г. Элисты было совершено зверское убийство, жертвами которого оказались 4 человека. Причем создавалось впечатление, что убийца, не знавший о точном количестве людей в квартире, методично уничтожал всех, кто попадался на его пути. Убита была также и домашняя собака, труп которой преступник засунул под шкаф в прихожей.

Следователь, выехавший на место происшествия, очень подробно, надо отдать ему должное, описал повреждения на трупе животного: «…мордочка испачкана жидкой кровью. Кончик язычка был прикушен. Слева, на 5 см ниже глаза, имеется поверхностная рана. На левой передней ноге, в области верхней трети, имеется рана с присохшими краями, размером 1 × 0,3 см. Шерсть собаки вокруг раны испачкана кровью. Рядом с трупом собаки лежал ее помет…..Дополнительно известно, что убитая домашняя собака при жизни была довольно злой…»

Наверное, не слишком уместно ерничать на фоне большой человеческой трагедии, но с трупом убитой собаки начались нелепости. Следователь сначала пытался всучить его в судебно-медицинский морг, но затем вынес постановление о назначении ветеринарной экспертизы, в котором среди прочих вопросов стоял и такой:

«Могло ли животное само нанести себе повреждения, обнаруженные на его теле?»

Комментарии, как говорится, излишни. Хотя, если допустить, что собака до этого проработала лет 5 в цирке, то почему бы и нет?

По факту изнасилования 35-летней женщины, матери двоих детей, следователь выносит постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы. Одним из вопросов был поставлен следующий: «…Была ли нарушена девственная плева у потерпевшей в результате совершения с ней полового акта?..»

Вопрос, по меньшей мере, странный, поскольку дефлорация (нарушение анатомической целостности девственной плевы), как правило, наступает уже после первого полового контакта.

Чего уж тут говорить о двух родах?

О вреде онанизма

В стародавние времена, примерно до конца 90-х годов, при проведении судебно-медицинских экспертиз по поводу изнасилований, по «исторически» сложившейся практике, образцы спермы у обвиняемых насильников и подозреваемых собирали в лаборатории по исследованию вещественных доказательств Бюро СМЭ. Это было вызвано чрезмерной сердобольностью наших экспертов-биологов, жалевших молодых следователей, хотя по закону эта малоприятная процедура является прерогативой именно следователя.

А тогда на 2-м этаже Бюро для этой цели существовала небольшая, ничем не примечательная, унылая комнатка, в которой на тумбочке размещались две чашки Петри с марлевыми салфетками. Одна предназначалась для контроля, салфетку во второй должен был оросить благородной струей семенной жидкости подозреваемый, который для достижения поставленной цели пользовался вульгарной мастурбацией, то есть, по-народному, прибегал к услугам «Дуньки Кулаковой».

Не могу сказать, что этот способ всем нравился, но перспектива добычи спермы путем массажа простаты через заднепроходное отверстие вызывала такую резкую негативную реакцию, что большинство после непродолжительных препирательств соглашалось на первый вариант.

Для усиления либидо (полового влечения) и преодоления смущения перед сотрудником милиции, который не менее смущенно топтался в уголке, отводя глаза в сторону, на столике были разложены потрепанные страницы из журналов «Пентхауз» и «Плейбой». Конечно, эти скромные «стимуляторы» не идут ни в какое сравнение с богатым ассортиментом современных «Секс-шопов», а при нынешнем буме порнографии выглядят идиллическими иллюстрациями из жизни женского монастыря «строгого режима».

Тем не менее с этой злополучной комнаткой связано два случая, после которых «гуманитарная помощь» следователям со стороны биологов была прекращена раз и навсегда.

Однажды дерзкий и шустрый подозреваемый, воспользовавшись недоглядом милиционеров, один из которых обязан был бдить у единственного окна, просто выпрыгнул в это окно, расположенное, кстати, не так уж высоко от земли, и убежал. Где и когда его поймали, я уже не помню.

Второй случай возмутил всех нас до глубины души своим крайним цинизмом. Опять же, при попустительстве милиционера, подозреваемый, вместо того чтобы плеснуть живородную влагу, глумливо и смачно плюнул в чашку Петри, затем гнуснейшим образом помочился в горшок с чахлым цветком Сенсенвьера (цветок после этого совсем засох) и при этом исхитрился еще стырить два или три самых «ценных» экспоната из бюровской небогатой эротической коллекции, что можно расценить как подрыв материальной базы государственного учреждения.

Представляю, какой радостный ажиотаж царил в камере СИЗО, когда прибывший «герой» вытащил из-под рубахи столь ценимые на закрытых объектах картинки с обнаженной натурой!

Следователь направляет в морг труп человека, повесившегося в петле. На теле жертвы под веревкой, циркулярно охватывающей шею, четко просматривается странгуляционная борозда — след-ссадина, образовавшаяся при сдавлении кожи шеи петлей. Других повреждений на трупе не имеется.

Тем не менее следователь в постановлении о назначении экспертизы ставит перед экспертом вопросы, уместные при колотых, колото-резаных или огнестрельных повреждениях:

1) Какова глубина раневых каналов на теле потерпевшего, их количество и направление?

Вероятно, чтобы не ломать себе голову, он перепечатал из пособия для следователей вопросы, пригодные на все случаи жизни. Иногда рекомендуется хоть немного думать. Ведь раневой канал — это раневая полость, образованная орудием травмы, глубина которой значительно превосходит ее поперечные размеры. И причем здесь ссадина с небольшим вдавлением на коже?

В приемный покой больницы поступает потерпевший с тяжелой сочетанной травмой головы и тела, нуждающийся в срочной госпитализации.

В истории болезни имеется суровая, как правда жизни, запись дежурного врача: «Госпитализация задерживается, так как „курьеры“[4] находятся в алкогольном опьянении».

Ложное погребение

В один из ненастных осенних дней, когда по небу цвета грязной выцветшей джинсовой ткани ветер гонял рваные тучи, а по земле стелилась поземка, на выезде из города, неподалеку от всем знакомого танка, был обнаружен труп неизвестной женщины средних лет, свернутый «калачиком» и слегка припорошенный снежной крупой. Непрезентабельная одежда на покойной и признаки внешней неухоженности наводили на мысль, что она могла относиться к категории граждан без определенного места жительства.

Судебно-медицинская экспертиза установила смерть от общего переохлаждения организма на фоне алкогольного опьянения, при этом каких-либо повреждений на трупе зафиксировано не было. Тело было спущено в подвал морга для возможного опознания.

К вечеру следующего дня в морге появились предполагаемые родственники умершей: сестра, муж и дочь. Процесс опознания проходил не совсем гладко. То, что на ней была чужая одежда, совершенно не смутило пришедших. Их мать и жена не отличалась добродетельным поведением, была предрасположена к употреблению вина и имела склонность периодически исчезать из дома на пару-тройку недель, блуждая по разным нехорошим квартирам, и возвращаться на родной порог в непотребном виде, вплоть до калош, обутых на босу ногу.

Споры разгорелись по другому поводу. Сестре показалось, что волосы имеют другую фактуру и цвет. Сомнения мужа рассеялись после того, как он обнаружил небольшой рубец между бровей и след от ожога на левом плече; точно такие имелись на теле его супруги. Дочь вообще после беглого осмотра, лишь заглянув в дверь секционной, безапелляционно заявила:

— Конечно, это она!

Как и положено, эксперты выписали свидетельство о смерти на основании представленного паспорта (лица на фотографии в паспорте и у покойной имели явные признаки сходства), санитары облачили тело в новую погребальную одежду и выдали его родне.

Женщину похоронили и справили поминки. По народному обычаю на седьмой день после смерти снова были организованы поминки. Во время ритуальной трапезы произошло то, что ввергло в состояние шока всех сидящих за столом. Дверь внезапно отворилась, и на пороге появилась, удерживаясь нетвердой рукой о косяк, пьяная до изумления… «покойница».

Не каждому из живущих на Земле выпадает честь присутствовать на собственных похоронах или поминках. Но ничего мистического в рассказанной, совершенно реальной, истории нет. К подобным казусам могут привести вполне объяснимые с научной точки зрения причины: например, поверхностно проведенное опознание тела и частые отлучки из дома, в результате чего в памяти близких стираются черты лица родного им человека.

О вреде непродуманных шуток

В районную прокуратуру с заявлением об изнасиловании обратилась 75-летняя женщина. В нем она излагала обстоятельства происшествия и просила привлечь насильника к уголовной ответственности. Следователь, обычно корректный и выдержанный, неожиданно развеселился пикантностью ситуации и посоветовал заявительнице в шутку: «Бабушка, вы бы лучше ему спасибо сказали!»

Обиженная такой рекомендацией старушка молча взяла со стола свое заявление и, выйдя из кабинета, прямиком направилась на прием к прокурору республики с жалобой на неадекватные действия должностного лица.

Итогом чрезмерной смешливости следователя стал выговор.

Об издержках забывчивости

Начинающий следователь городской прокуратуры получил в нашем Бюро экспертизу, проведенную экспертами-биологами по факту изнасилования некоей гражданки. В самом биологическом отделении он забрал исследованные вещественные доказательства — вещи потерпевшей, упакованные по отдельности в бумажные пакеты, подписанные и опечатанные. Он сгреб их в большой пластиковый мешок, расписался в специальном «журнале выдачи вещ. док-ов» и, поблагодарив экспертов, удалился восвояси.

После его ухода санитарка отделения увидела на столе забытый следователем бумажный пакет, на котором имелась надпись: «Трусы гражданки N. Экспертиза №… по уголовному делу №…» Не долго думая, она засунула его в ящик стола.

Прибыв через некоторое время на работу, следователь, ощущая возникший холодный, противный, пульсирующий пузырь внизу живота, обнаружил, что одно из важнейших вещественных доказательств, трусы потерпевшей со следами спермы подозреваемого, отсутствует. Из-за этого может развалиться все уголовное дело, а последующие санкции со стороны начальства, страшно представить, могут оказаться самыми радикальными, вплоть до увольнения из прокуратуры!

Сраженный пропажей следователь стал лихорадочно прокручивать в голове свой извилистый путь от Бюро СМЭ до прокуратуры: магазин, где покупал сигареты, парикмахерская, в которой подправлял прическу, кафе, куда заскакивал, чтобы пропустить бутылку пива. В любом из этих пунктов-остановок мог быть оставлен злополучный пакет.

Сотрудники данных заведений видели в тот день молодого растерянного парня, прилично одетого и трезвого, внешне не похожего на сумасшедшего, который, преодолевая смущение, задавал очень странный вопрос: «Извините, вы завернутые женские трусы у себя не находили?»

Везде он получал отрицательный ответ и готов был впасть в крайнюю степень отчаяния. Но эта история имеет счастливый конец — happy end. К концу рабочего дня в кабинете издерганного переживаниями следователя раздался телефонный звонок, и голос одной из сотрудниц биологического отделения Бюро поинтересовался, почему он не забирает пакет с трусами потерпевшей, хотя и расписался в его получении.

Описывать душевное состояние нашего следователя не имеет смысла, и так все понятно.

На следующий день в биологическом отделении имело место шумное застолье, организованное благодарным следователем.

Два анекдота от Игоря Гринькова

(реминисценция из кинофильма «Белое солнце пустыни»)

Два трупа лежат в морге на соседних каталках. Один спрашивает у другого:

— Саид, ты как здесь оказался?

— Стреляли.

С миру по нитке — самоубийце на веревку.

Лжекадавр

Почти в каждом Бюро СМЭ России существуют байки об оживших покойниках, доставленных в трупохранилище морга. Это стало неотъемлемым элементом судебно-медицинского фольклора. Но мифология мифологией, а в старом морге, который находился на территории 101-го квартала до начала 80-х годов, такой случай был. Это случилось еще до моего прихода в судебную медицину.

На одной из улиц города в вечернее время было обнаружено обездвиженное тело человека, не подававшего признаков жизни. Врачи «Скорой помощи» не зафиксировали у него пульса и дыхания. В темноте невозможно было проверить реакцию зрачков на свет и обнаружить трупные пятна. Кожа была прохладной на ощупь, поэтому медики и милиция сошлись во мнении — перед ними натуральный труп. Кадавр (труп — по латыни) был доставлен в старый морг, где его положили на бетонный пол рядом с уже ранее доставленными «собратьями по несчастью».

Но в данном случае произошла крайне досадная ошибка: за труп был принят мертвецки пьяный субъект, мертвецки пьяный настолько, что витальные, то есть жизненные функции организма были угнетены до такой степени, что практически не определялись. Ошибке способствовали также темное время суток, затруднившее осмотр, и холодная погода, не располагавшая к тщательной проверке других признаков жизни.

Оклемавшись среди ночи, лжекадавр взвыл от ужаса, обнаружив себя в кромешной темноте в окружении настоящих мертвяков. До самого утра колотился он в истерике у деревянных дверей, ведущих в трупохранилище, запертых снаружи на прочный навесной замок. Эти деревянные двери, несмотря на кажущуюся ветхость, оказались достаточно крепкими и выдержали все отчаянные атаки несчастного забулдыги, который предпочел бы оказаться хоть на больничной койке, хоть в вытрезвителе, хоть в тюрьме, но не в этом ужасном месте. Очевидцы этого курьезного случая не могут сейчас припомнить, была ли голова узника морга сплошь седой от пережитого нервного потрясения. Я же полагаю, что происшедшее настолько повлияло на его психику, что он, наверняка, бросил пить.

12 января 2002 года второй раз в постсоветское время в нашей стране праздновалась торжественная дата — 280-летие создания прокуратуры в государстве Российском. Учрежденная Петром I, она замышлялась как надзирающий за соблюдением законов орган, своего рода «государево око».

Я был приглашен на торжественное заседание и банкет, организованные прокуратурой Республики Калмыкия. Для этого был заготовлен букет цветов и приветственный «адрес» с подобающим текстом. Кроме того, я написал легкомысленные стишки, посвященные этой примечательной дате. Но на фоне патетических речей выступающих солидных людей я не решился прочитать их на публике, ограничившись стереотипными поздравлениями с юбилеем. Теперь, завершая главу «Сюжеты», я хочу воспроизвести эти не совсем серьезные вирши.

Итак…

ОДА ПРОКУРАТУРЕ — ГОСУДАРЕВУ ОКУ

Почти три сотни лет назад Великий Петр — царь Востока

Путем раздумий, без наскока,

Решил завесть к двум основным и третье

— Государя «око».

А может, было все не так; похмельем утренним томимый,

Наш славный царь неутомимый,

В надежде как-то обуздать дурную русскую натуру

Взял и создал прокуратуру.

При нем не то чтоб меньше крали,

Но опасались — Кесарь крут!

Начхав на званья и регалии,

Мог запросто покласть под кнут.

Петр был поклонником Европы,

Юстиниана уважал,

Хотя за шалости холопов,

Простите, прямо голой жопой

На кол без жалости сажал.

Но эту дикость-извращенье

искоренить решил вконец

И Праву Римскому священному

достойный возложить венец.

Прокуратура, несомненно,

была надежный инструмент

И в этом качестве бессменно

России служит сотни лет.

Бывали годы перегибов,

когда селян и горожан

Без лишних правовых изгибов

определяли в каторжан.

Но в основном прокуратура блюла закон, который строг.

Коль ты мздоимец, вор, убивец,

Тебе — централ, тебе — острог.

А честным — нечего бояться;

Закон для них, как щит стальной,

Хотя не стоит обольщаться,

Что все здесь дружат с головой.

От исторических экскурсов вернусь-ка я в реальный мир,

С друзьями молодости дерзкой хочу продолжить этот пир!

Мы с вами Степь исколесили, Чечню, Ставрополь, Карачай.

В мороз и в зной закуской были не только хлеб и синий чай.

Раскрыты горы криминала, разрыты сонмища могил,

Здесь за столом почти за каждым —

тот, кто мне дорог, кто мне мил.

Мундир пусть будет безупречен

на ваших дружеских плечах.

Свет мудрости пусть будет вечен

в уже немолодых очах.

Сегодня вместе мы подводим итог оценок.

Он каков?

Не так уж плох, сказал Цереныч[5].

И с Вами я. Эксперт Гриньков.

2001 год. Рабочая встреча ведущих специалистов Бюро СМЭ с прокурором Республики Калмыкия Николаем Цереновичем Хазиковым

День в жизни[6]

Расчесал волосы гребенкой,

Спустился по лестнице вниз,

Просмотрел утренние газеты…

Вот случай!

Там пишут про парня, которому здорово повезло —

Он брал крутой подъем на шоссе,

И его собственная машина

Вышибла ему все мозги.

Он не заметил, что на светофоре

Был красный свет…

Куча народу стояла и глазела,

До этого они успели заметить его лицо,

Никто не был вполне уверен,

Что он не был

Членом палаты лордов.

Заключительный аккорд из «Оркестра сержанта Пеппера» совпал по времени с противным звуком зуммера будильника, вырвавшим мое сонное сознание из чарующего музыкального морока ливерпульских дилетантов.

— Приснится же такая приятность! — мелькнуло в еще дремлющем мозге, но мимолетный взгляд в зеркало вернул меня в суровую действительность и завершил полное и окончательное пробуждение.

Причесывать было нечего. Когда-то относительно густые каштановые волосы превратились со временем в более чем скромную, будто потраченную седой молью, скудную растительность, ограниченную спереди внушительными залысинами, которые с большой натяжкой, при порыве добрых чувств к самому себе, можно было окрестить «сократовским» лбом. Контекст сократовского обличья подло нарушала плешь, угнездившаяся на макушке. Вокруг нее радиально змеились неэстетичные рубцы: результаты отнюдь не благородных сабельных ударов, полученных в боях во славу Отечества или за честь Прекрасной Дамы, а более плебейских ударов твердыми тупыми предметами или при воздействии головы о таковые при падении, что происходит иногда во время алкогольных эксцессов, которые, к счастью, случались не так уж часто (но кто в этом мире выработал четкий критерий упомянутой частоты «употребления»?!). С такими волосами в парикмахерских могли соорудить только одну прическу под названием «амнистия», а в обыденной жизни гребешок мне давно уже заменяли ладони.

Порочные морщины на впалых щеках — следы неправедной жизни — слегка маскировала такая же седоватая, короткая растительность, получившая с легкой руки киногероев Жана Рено название «мерзавец». Носить это «нечто» на лице меня заставляло не слепое следование дегенеративной моде, а куда более банальная причина: было просто лень бриться каждое утро.

Одним словом, изможденный лик, явившийся в зеркале, худой и небритый, заставил бы прийти в себя даже больного в состоянии ступора (в медицине — одна из форм расстройства сознания), не говоря уже хоть и о недужном на ноги субъекте, но, вроде, со вполне здоровой головой.

Спускаться по лестнице вниз для меня в нынешнем положении было невозможно из-за поврежденной два месяца назад в автоаварии ноги, в результате которой кости левой голени и стопы оказались сломанными в пяти местах. Поэтому с помощью ортопедических костылей я, растопырившись аки паук, лишь бережно перемещал свое тело в пространстве малогабаритной квартиры, предосторожности ради отставив назад безобразную гипсовую «культю», и постепенно осваивал все углы, включая туалет, в результате чего самостоятельная посадка на унитаз с недавних пор перестала казаться мне подвигом.

Утренние газеты, впрочем, так же как дневные и вечерние, включая ТВ (но о нем отдельный разговор), я давно не читал из-за устойчивого отвращения к мерзейшему пойлу под названием «информирование и развлечение населения», которым потчевали почтенную публику. Что касается телевидения, то после фразы одного респектабельного телебосса: «„Пипл“ все схавает!» — желание кушать то, чем скармливают остальной «пипл», почему-то пропало бесповоротно.

Кроме того, при всей моей, как сейчас модно выражаться, толерантности — то есть терпимости, для меня лично оскорбительна торжествующе неприкрытая и агрессивная педерастия на «голубом» во всех смыслах экране. Эти расплодившиеся жеманные, женоподобные гуманоиды (вот где декаданс чистой воды!) с манерами дешевых проституток даже окрестили нас, настоящих мужиков, словно вымирающее племя, — «натуралами».

Надо думать, что анальное проникновение в волосатую мужскую задницу куда романтичнее и изысканнее, нежели заскорузлое соитие с женщиной, «этим дьявольским сосудом мерзостей», от которого в мире все напасти. Создается такое впечатление, что из лиц сильного пола, что до недавнего времени иногда соответствовало действительности, с детства хотят создать подобие «мужской» части труппы танцовщиков Большого Театра.

Раздражает, когда никчемных лицедеев и комедиантов возносят на пьедестал, приклеив к ним ярлыки «великий», «гениальный», в то время как их функция сводится к единственному — развлекать нас с вами. И этот целлулоидный паноптикум манекенов преподносится как образец для подражания, как особая каста избранных, отмеченная Богом.

Что касается печатных изданий, то мое вольнодумство имело более давние корни, но окончательно я удостоверился в их лживости и непорядочности в 1998 году, когда лично работал по довольно громкому делу, связанному с убийством известного в республике человека. Простояв целый день у секционного стола и досконально исследовав труп жертвы, я имел исчерпывающие данные о причине смерти, количестве и характере повреждений, очередности их образования и об орудиях, причинивших множественные и разнообразные травмы. Каково же было мое удивление, когда в газете «Комсомольская правда» от 11 июня 1998 г. я прочитал, что «…причиной смерти, согласно судмедэкспертизе, стали 14 ножевых ранений и удар тяжелым предметом в основание черепа…» Далее газета «Труд» за 30 июня 1998 года сообщила, что «…экспертиза обнаружила на теле около 30 прижизненных ножевых ранений…»

Самое интересное, что ни одна журналистская сво…, пардон, аккредитованная особа, ко мне за разъяснениями не обращалась. Да и экспертиза к тому времени еще не была готова. А зачем им обращаться ко мне? У них, скорее всего, имелись свои, куда более осведомленные источники информации. Так 5 ножевых ранений превратились для пущей убедительности и нагнетания страстей в 30 (оно как-то вернее и надежнее). Удар же в основание черепа вообще с экспертной точки зрения представляется крайне проблематичным ввиду особенности его анатомического расположения, а если такой вариант удара допустим, то только при одном условии — в нижнюю часть затылочной области, а у жертвы была проломлена передняя часть черепа. Но кого могли интересовать эти профессиональные «мелочи»?

Было потом еще немало событий, позволивших мне наконец-то уразуметь элементарную, лежащую на поверхности, мысль, что все эти СМИ — всего лишь обслуга, а не какая-то там четвертая власть, обслуга, исправно выполняющая заказы своих хозяев — эту самую власть предержащих или тех, кто к вожделенной власти стремится.

А с обслуги какой спрос? Хотя это далеко не так. Хозяйственная обслуга (дворники, садовники, горничные, повара и др.) приносят ощутимую пользу, ее труд позитивен. Обслуга интеллектуальная несет другой, явно отрицательный заряд. Даже мало кому понятное слово «пиар» — означает манипулирование общественным сознанием различными спецтехнологиями, то есть — промывание мозгов.

Публике прививается «клиповый», хаотичный тип мышления, раздробленность и фрагментарность мировосприятия (вспомним бессмысленные коллажи «великого» Энди Уорхолла), делающие невозможным появление целостного мировоззрения, основанного на традициях и праве свободного осознанного выбора. Один толковый социолог дал этому явлению очень точное название — «расщепленное сознание».

Независимой журналистики по определению не существует и существовать не может. Те, кто гордо заявляют об этом, либо сознательно держат нас за полных идиотов, либо сами (что крайне маловероятно) относятся к данной категории людей.

Телевидение из разумного, развлекательного, просветительного и образовательного средства, способа подачи объективной, взвешенной информации, каким оно могло, по идее, стать, превратилось в мощное психотронное оружие, несопоставимое по своему разрушительному воздействию ни с каким другим известным оружием на земле, поскольку действует непосредственно на мозг и охватывает огромные аудитории. Не исключено, что в самое ближайшее время телевизоры будут раздавать бесплатно даже неимущим, чтобы ни одна голова не могла остаться вне зоны телетронного воздействия.

Сам по себе телевизор — вещь безвредная, в некоторых случаях даже полезная; вроде молотка, которым забивают гвозди, но при желании им же можно проломить человеку голову. Люди «закулисы» (настоящие управители мира), увидев его потенциальные возможности, используют его именно в такой ипостаси; ежедневно (и так из года в год) делают всем нам невидимую глазу «трепанацию» черепа.

И некоторое время назад я принял зрелое решение: не дать им превратить себя в зомби, постараться сохранить свое нравственное и духовное здоровье. А для этого, среди прочих многих условий, надо как можно меньше пялиться на экран телевизора (я его принципиально вообще не смотрю) и не забивать себе голову «информацией» из желтеющих, голубеющих, правеющих, левеющих и прочих изгаляющихся и проституирующих газеток.

Может сложиться впечатление, что ваш покорный слуга ударился в своеобразную модифицированную форму старообрядничества и немного «тронулся» в своем противостоянии мощной попытке навязать нам всем единообразный (глобалистичный) взгляд на вещи и события, и оглупить до состояния гамадрилов. Что ж, с чьей-то точки зрения это может выглядеть и так, но это мой личный способ уберечь свое понимание мира и свое собственное я, я его никому не навязываю; кому нравится смотреть и слушать лживые словоблудия политиканов, слезоточивые «мыльные оперы», дебилизирующую рекламу, концерты ничтожных «звезд» и «звездулек» под гольную «фанеру», купленные спортивные состязания, вымученные, пошлые, натужные юмористические передачи и глупейшие постановочные ток-шоу — ради Бога! Вольному — воля, спасенному — рай!

Что касается духовной услады, то в мире существуют хорошие книги, написанные в разное время разными умными людьми; хорошая музыка (вставь в дисковод CD и наслаждайся!); видеокассеты и диски с записями хороших фильмов, а также имеется возможность пообщаться с достойными, порядочными людьми тет-а-тет, то есть с глазу на глаз, не по мобильному телефону или электронной почте, а за чашкой чая или (это для любителей) рюмкой чего-нибудь покрепче.

Для людей иного склада вполне приемлемо усердное погружение в религию, только без фанатизма, как говорит моя московская племянница Даша. Сам-то я безбожник, так что мне этот вариант не подходит. Хотелось бы только предостеречь доверчивые души наших сограждан от чрезмерного увлечения всякими тоталитарными сектами и изуверскими, но внешне привлекательными учениями, а также экзотерикой и сатанистикой. Эти «прочищают» мозги не в пример эффективнее СМИ.

Существуют еще занятия спортом, различные варианты общения с природой (путешествия, рыбалка на берегу тихого озера и речушки, альпинизм, плавание на байдарках по порожистым рекам), всевозможные хобби. Да мало ли способов оградить себя от воздействия СМИ, чаще всего пагубного, особенно электронных.

Зачем вам смотреть на мир через очки господина Познера (я имею в виду не конкретный персонаж, а, скорее, собирательный образ)? Свою психику и нервную систему надо беречь.

Если же вы боитесь упустить какую-то «важную» новость, то мне опять вспоминаются замечательные слова одной известной телеведущей, с милым простодушием заявившей, что если о новости не сказано на ТВ, то ее в природе и не существует. То есть нам с вами демонстрируют тщательно препарированный взгляд на события…

«Свою» информацию о событиях в стране и мире я получал от друга Скептика по телефону, естественно, в его интерпретации и с его комментариями, но с поправкой на собственный жизненный опыт, на личные наблюдения о происходящих в нашей жизни изменениях и на умение думать и делать выводы самостоятельно. Естественно, краткосрочные прогнозы при таком раскладе невозможны, да и не нужны, но прогноз долгосрочный (как говорят, перспективный) на будущее нашей пока еще относительно суверенной территории под названием Российская Федерация у меня имелся.

Криминальные сводки, правда, только о том, что произошло в пределах Калмыкии, я получал по роду службы не из сомнительных для меня газет, а что называется «из первых рук». Каждое утро начиналось звонком из морга, и заведующая подробно сообщала обо всем, что случилось и «что» поступило за ночь. Поэтому достовернейшие сведения об убитых, погибших в результате дорожно-транспортных происшествий, утонувших, отравившихся, замерзших, самоубийцах и прочих у меня имелись в полном объеме.

Чуть позже секретаршей водружалась на мой рабочий стол папка, толщина которой могла варьировать от пузатого тома Брокгауза до нескольких листов, в которой находились постановления о назначении судебно-медицинских экспертиз по различным поводам. Этим людям повезло, они остались живыми, хотя и увечными. Здесь были постановления на потерпевших, получивших различные травмы: от огнестрельных и ножевых ранений, переломов костей, включая череп, разрывов внутренних органов до «банальных» побоев. Все это надо было расписать соответственно профилю каждого отделения Бюро. Некоторые экспертизы, что позволяло законодательство, я брал для личного исполнения.

Но это была профессиональная работа, не имеющая никакого отношения к моей аллергии на вышеупомянутые средства массовой информации, которые по навязанной дурной традиции заменять любое русское слово иностранным стали называться не иначе как mass-media.

Устоявшийся режим работы был грубейшим образом нарушен незапланированной аварией, надолго выбившей меня из привычной жизненной и рабочей колеи.

Представьте себе раннее октябрьское утро. Под колесами медицинской «Волги» плавно текла ровная лента асфальтового шоссе. Позади и справа остались белые стрелы трех ветряных электростанций-«мельниц», высвеченных скуповатым, осенним солнцем — памятник несостоявшейся электрификации всей Калмыкии за счет дармового ветра. Наш путь лежал в поселок Яшалту, где должна была состояться очередная эксгумация трупа.

Благостное состояние полудремы внезапно оборвалось странным тихим хлопком, раздавшимся справа (позже сотрудники Приютненского РОВД установили, что лопнул правый задний скат автомашины, и вообще удивлялись, что при такой деформации кузова кто-то из находившихся в салоне остался жив).

Машину стремительно понесло на противоположную сторону дороги; благо, что не оказалось встречного транспорта. Водитель Очир отчаянно крутил руль, но противоположная обочина за считанные доли секунды выросла перед глазами до размеров Джомолунгмы. Мозг автоматически отметил неотвратимость (именно — неотвратимость) того, что должно случиться через мгновенье. Страх не успел даже возникнуть; так молниеносно все происходило. Смог только, скорее всего, инстинктивно (я сидел на переднем пассажирском сиденье) кое-как сгруппироваться — вцепиться руками в панель, — как яркий мир исчез. Мелькнуло только: «Это п…ц!» Машина, улетев в кювет, пошла по целине кувырком.

Все погрузилось в кромешный мрак при полном загадочном отсутствии звука, как в немом кино; видимо, отключились какие-то рецепторы, поскольку скрежет и грохот, по моему разумению, должны при таких кульбитах автомашины стоять страшные. Темнота объяснялась массой поднятой пыли, в свободном пространстве летали какие-то предметы, ударявшие в различные части тела.

Мозг, словно хронометр, четко фиксировал отдельные фазы: первый кувырок — «жив!»; второй кувырок — «пока еще жив!»; третий кувырок, когда машина остановилась лежа на крыше, — «вроде жив!». По лицу, посеченному осколками разбитого лобового стекла, обильно струилась кровь, заливая глаза. Но открытым оставался вопрос, а насколько пострадали череп, позвоночник и внутренние органы? Движения рук и ног в пределах ограниченного пространства искореженного салона позволили заключить, что с позвоночником и спинным мозгом, по крайней мере, все должно обстоять благополучно. Это уже было утешением: хоть не придется провести остаток жизни парализованным, прикованным к больничной койке.

Устная перекличка установила, что все трое (я, водитель и санитар Ирина) живы. В салоне почувствовался явственный запах бензина; Очир по чертовой шоферской привычке погрузил в багажник 10-литровую канистру с бензином, хотя в наше время через каждые 20–30 километров торчит АЗС — хоть залейся под завязку. Как не сдетонировал бензин в канистре или в самом бензобаке — загадка — иначе наши обугленные головешки пришлось бы отдирать от обгоревшего металла. Видно, сегодня на Небесах был не приемный день!

Надо было срочно выбираться из этого взрывоопасного «могильника». Мою правую дверь заклинило, поэтому каким-то непонятным образом я выполз на свет Божий через водительскую дверь. После пыльной темноты салона слепящее солнце буквально резануло по глазам. В горячке я вскочил на ноги, но прострельная боль в левой голени, от колена до стопы, заставила сразу сесть на землю. Отерев рукавом куртки кровь с лица, я увидел через носок, как левая лодыжка, наливаясь свинцовой болью, раздувается на глазах, словно воздушный шарик; понятное дело — «полетели» кости и связки. Тут же появились слабость, усиливающаяся с каждой минутой, дурнота и нервная неуемная дрожь — стрессовая трясучка.

В нескольких метрах стоял бледный Очир с мучительной гримасой на лице, держась рукой за правое плечо. Как выяснилось позже, у него оказалась сломанной ключица. Меньше всех пострадала санитарка Ирина; у нее были рассечены мягкие ткани колена и повреждено акромиально-ключичное сочленение — место соединения ключицы с лопаткой. Мы сравнительно легко отделались, по характеру аварии, степени деформации автомашины, а также другим факторам, на нашем месте должны были остаться трупы.

Ребята оттащили меня на безопасное расстояние от машины (сам я передвигаться не мог), а я попросил Очира выбросить к гребаной матери подальше канистру из багажника. В мозге роились какие-то глупые, нелепые мысли, совершенно не соответствующие происшедшему, например, куда запропастились очки и папка с документами.

Две или три машины безмятежно и равнодушно проехали по дороге мимо, даже не притормозив, чтобы поинтересоваться, что случилось, хотя водители прекрасно видели лежавшую на крыше в степи, в 15 метрах от трассы, изуродованную «Волгу» и копошащихся рядом людей. Человеколюбие и сострадание некоторых наших граждан не знает границ!

Наконец-то «жигуленок», управляемый молодым мужчиной-кавказцем, съехал на обочину, и водитель, оценив обстановку, спросил, может ли чем-нибудь помочь. Убедившись, что среди нас находится один серьезно травмированный человек, он, не говоря ни слова, обхватил меня слева и помог кое-как доковылять до его «девятки». К тому времени мои левые голень и стопа превратились в сплошной болевой стержень, а нарастающая дурнота порой «выключала» сознание. Ничего, кроме слов глубочайшей благодарности, я сказать этому парню не могу. Мало того, что он помог совершенно незнакомому человеку; вся его одежда и обшивка пассажирского кресла оказались испачканными моей кровью, постоянно стекающей с лица. Он оперативно доставил меня в трамвпункт Республиканской больницы.

Остальные «легкораненые» остались на месте дожидаться сотрудников ГИБДД.

Пискнул мобильный телефон. На зеленовато-голубом табло «Моторолы» высветились слова SMS-ки; дочь Юля, студентка 1-го курса Волгоградского медицинского университета, отчаянно сигнализировала: «Папа, как меня достала эта химия!!!»

Надо было успокоить дочурку, находившуюся первый год вне стен родного дома, на чужбине, вдали от родителей, в большом городе, просто растерявшуюся среди хаотичного потока экспонатов «анатомического театра», нудной латыни, мелькающих и малопонятных гистологических препаратов, причудливых и громоздких химических формул (к слову сказать, совершенно бесполезных для основной массы практических врачей).

Долго тыкал пальцем в мелкие кнопки мобильника, набирая что-то успокоительно-оптимистическое с педагогическим уклоном.

Если с профессиональной ориентацией младшей дочери вопросов никогда не возникало; еще с 9–10-го класса, причем без всякого нажима с моей стороны, она твердо знала, что будет поступать в медицинский институт, а будущей специальностью избрала наркологию, то у ее родителя такой завидной определенности не наблюдалось. И, как знать, может, по окончании университета ей еще придется лечить родного папулю от злого запоя.

У моего отца, Юлиного деда, рентгенолога по специальности, в доме имелась богатейшая медицинская библиотека, включающая раритеты, по рентгенологии, нормальной, патологической и топографической анатомии, различные справочники по хирургии, туберкулезу и внутренним болезням. В 50-е годы, до возвращения калмыков из послевоенной ссылки и восстановления Калмыцкой АССР, отец совмещал на 0,5 ставки судебно-медицинским экспертом от Ставропольского крайздравотдела с обслуживанием города Степной (так после депортации 1943 года безлико окрестили столицу Калмыкии Элисту).

На одной из полок самодельной этажерки стояла устрашающая и одновременно притягательная книга — «Судебная медицина» профессора М. И. Авдеева, 1953 года издания, серовато-коричневый том страниц на 500. Нередко, тайком от родителей, я брал ее и подолгу рассматривал отвратительные, на мой взгляд, фотографии. Черные, высунутые изо рта языки у повесившихся в петле; зияющие раны от выстрелов в упор; гнилостную венозную сеть, проступающую под кожей трупа в виде ветвистого дерева или реки с множеством впадающих в основное русло притоков. Почему прервалась жизнь этих людей? Ответов в этой книге не было, за исключением указания диагнозов и криминальных причин. Уже тогда я стал задумываться над вопросом Смерти, и это ввергало меня в состояние беспокойства и отчаяния.

Не знаю, повлияла ли эта книга каким-то образом на выбор будущей профессии, который с формальной точки зрения можно считать случайным, но по известной теории, жизнь — это цепь случайностей, складывающихся в закономерность. До сих пор этот авдеевский учебник 50-летней давности находится в моей библиотеке, и, что самое парадоксальное, многие его положения не утратили своей актуальности и по сей день. Вот что значит хорошо написанная книга: учебник, справочник или роман!

За первой утренней чашкой кофе с сигаретой (все на благо родного организма!) мысленно прокрутил план на сегодняшний день. Приснившаяся под утро старая добрая песня, несмотря на мое неверие в магию чисел и дат, по содержанию оказалась пророческой. Как раз сегодня наш районный эксперт Кема (официально Кермен Алексеевна Бадмаева) обещала приехать на консультацию по довольно сложному делу, фабула которого косвенно перекликалась с текстом пригрезившейся мелодии и с моим положением травмированного в автоаварии. Жена Вера Николаевна пребывала на суточном дежурстве, поэтому нашим интеллектуальным упражнениям никто не мог помешать…

Первые две-три недели, пока я пребывал на больничной койке «VIP-палаты» непрофильного нейрохирургического отделения, хотя официально числился за травматологическим отделением, поток посетителей не иссякал. Замечательно, что среди визитеров были не только родственники, друзья и знакомые с традиционными апельсинами, бананами и соками, но и коллеги, приходящие за практическими консультациями по конкретным делам. Мне даже привезли из Бюро компьютер, чтобы я мог завершить уже начатые, но еще незаконченные экспертизы. Приятно было осознавать свою полезность и нужность, хотя работа требовала слишком большого напряжения, и я очень быстро уставал; истощение нервной системы на фоне перенесенного стресса. Тем не менее это доставляло мне удовольствие и ощущение причастности к нормальной трудовой деятельности.

Но, увы, через некоторое время желающих пообщаться со мной по профессиональным вопросам становилось все меньше, а после выписки из больницы домой — практически не стало. Такова жизнь, друг мой, утешал я себя, но от осознания этого непреложного закона облегчения не наступало.

Валяясь на больничной койке, много раздумывал над разными банальностями: например, о хрупкости человеческой жизни. Об этом просто, без затей, но емко спел в своей песне «Следи за собой» ушедший от нас молодым, словно предчувствовавший свою раннюю кончину, Виктор Цой. Незрелые бесхитростные стихи, положенные на тревожный музыкальный рефрен, исполненные эротическим приглушенным голосом кумира своего поколения, производили действительно завораживающее, почти мистическое впечатление.

Сегодня кому-то говорят: «До свиданья!»

Завтра скажут: «Прощай, навсегда!»

Заалеет сердечная рана.

Завтра кто-то, вернувшись домой,

Застанет в руинах свои города,

Кто-то сорвется с высокого крана.

Следи за собой, будь осторожен!

Следи за собой!

Завтра кто-то утром в постели

Поймет, что болен неизлечимо.

Кто-то, выйдя из дома, попадет под машину.

Завтра где-то в одной из больниц

Дрогнет рука молодого хирурга.

Кто-то в лесу наткнется на мину.

Следи за собой, будь осторожен!

Следи за собой!

Ночью над нами пролетел самолет,

Завтра он упадет в океан —

Погибнут все пассажиры.

Завтра где-то, кто знает — где? —

Война, эпидемия, снежный буран,

Космоса Черные дыры.

Следи за собой, будь осторожен!

Следи за собой!

В связи с этим возникали сакральные вопросы о Судьбе, Роке и, естественно, о Боге. Я давно заметил, что с приходом к власти «реформаторов» даже говорить о том, что ты неверующий, стало чем-то неудобным, словно ты случайно издал в обществе неприличный звук; на тебя начинали смотреть в лучшем случае с сочувствием, как на юродивого, в худшем — как на прокаженного. Причем Веру отождествляли и отождествляют именно с церковью, и упор делается на восстановление именно внешней церковной атрибутики. Что касается души, то чужая душа — потемки, ее надо формировать с младых ногтей. А кому она нужна-то сейчас, чужая душа?

Но, во-первых, церковь и Бог — это не одно и то же. Во-вторых, разве у нас в стране отменили свободу совести и вероисповедания, в том числе и право быть атеистом?

Воспитание и медицинское образование сформировали меня твердым материалистом, в чем я не вижу ничего постыдного, не заслуживающего прощения; по крайней мере, это обстоятельство не является для меня укором в собственной неполноценности. Я не исключаю существования некоего «Творца», «Абсолюта» или «Высшего Разума», «вдохнувшего» жизнь в нашу Вселенную, но не в том традиционном и примитивном смысле, как его трактуют в виде Бога, жестокого или милосердного, различные религиозные конфессии. Это «Великое Космическое Нечто», словно в лабораторной колбе, дало толчок к появлению Вселенной, запустило «химическую реакцию», приведшую к появлению жизни на микроскопическом островке нашей Вселенной — планете Земля. И эволюция жизни на Земле развивается по законам этой «химической реакции», а «Создателю» дела нет до того, что творится в колбе; таких колб и пробирок в его лаборатории великое множество. И поэтому мольбы и молитвы, возносимые каждым отдельным человеком, это крик отчаяния в пустоту, основанный на элементарном страхе перед неизбежной смертью и нежеланием смириться, что после нее наступает полное и окончательное небытие. Отсюда возникали и развивались идеи о загробной жизни, о реинкарнации, о Рае и Аде и некоторые другие. Если отнять у большинства людей надежду на то, что с окончанием их земной жизни она не будет продолжена в какой-либо другой форме, существование человека станет невыносимым. В этом положительный фактор любой религии, которая помогает верующему подготовиться к концу своего земного пребывания и достойно встретить его.

Не каждому дано принять смерть с философским спокойствием, презрением и иронией, как это случилось со средневековым французским поэтом Франсуа Вийоном. За свою не слишком длинную жизнь он был и солдатом, и бродягой, и преступником. Приговоренный к смертной казни через повешение, Вийон свою последнюю ночь провел не в исповедальных молитвах и не в покаянии в совершенных грехах, а написал следующее четверостишье (перевод Ильи Эренбурга), выразив оригинальное отношение к бренности бытия:

Я — Франсуа, чему не рад.

Настигла смерть злодея.

И сколько весит этот зад,

Узнает завтра шея.

Вера в Бога — вопрос очень личный, интимный. Когда ее демонстрируют напоказ, возникает определенное сомнение в искренности такого верующего. Нет ничего фальшивее облика бывшего партийного функционера, громившего в прежние годы храмы и изгонявшего из состава членов парторганизации человека только за то, что его ребенка тайком окрестила несознательная, дремучая мать-старушка. А нынче, в «демократические» времена, особенно когда снимает телевидение: публично, истово осеняющего узловатыми перстами свой нечестивый лоб, припадающего постными губами к чудотворной иконе, опускающегося перед алтарем на негнущиеся, подагрические колени. В изменении мировоззрения человека все-таки должна быть какая-то последовательность и логика. В массовое прозрение вчерашних иконоборцев мне не верится.

Для истинно верующего, как мне думается, соблюдение предписанных церковью обрядов и ритуалов — дело второстепенное, Бог должен быть в душе. Живи себе, согласно этическим и моральным нормам, которые человечество выработало за тысячелетия своего существования: не подличай, не пакостничай; не шагай по трупам и по головам стоящих на пути людей, делая головокружительную карьеру; относись к окружающим точно так, как бы ты хотел, чтобы относились к тебе. И совсем не обязательно «возлюбить ближнего». Тогда нет нужды замаливать грехи и разбивать в поклонах лоб, творя молитвы с просветленным взором и астматически-чувственным придыханием. Сколько мне встречалось злобных богомольных старушенций, не пропускающих ни одной церковной службы, но преисполненных лютой неприязни, на грани с ненавистью, к отдельному человеку или группе людей. Как это вяжется с призывом Христа — «возлюби ближнего своего»?

А вот другой пример. Обремененные портфелями, важными государственными заботами и объемистыми животами-гюзянами, на которых галстуки возлежат под углом не менее 45 градусов, иные наши вельможи, запросто просаживающие за одну ночь в казино по 150 тысяч при официальной месячной зарплате 15–20 тысяч, настолько равнодушны и черствы к собственному народу — быдлу, плебсу, люмпенам, черни — что вспоминают о нем-сердечном лишь на короткое время очередных выборов или когда в домах начинает зашкаливать «келнце». И немедленно приглашают святых лам для изгнания из жилищ злых духов, так как этих окаянных духов накапливается изрядное количество, оттого и бедлам на семейном фронте (чертовщина всякая творится в домах и на службе), а изгнание демонов — верный путь примирения начальника с народом и домочадцами. И всем хорошо: в душе сановников благолепие и очищение от всякой скверны, и с народом контакт установлен на астральном уровне, и в особнячках на время устанавливается относительный порядок, никакая шушера не шмыгает по углам чердаков и подвалов, наводя порчу, провоцируя неурядицы на службе народу и в семье.

Я полагаю, что подвергнусь обструкции со стороны людей, думающих и чувствующих иначе, и вовсе не хочу оскорбить их чувства и веру, если они искренни, но это моя личная позиция, и я наивно считаю, что каждый человек имеет право думать по-своему.

И уж совсем не влияет вера или неверие (эти иррациональные категории; рационально лишь знание) на подлинную ценность отдельного человека как индивида. Возьмем для примера двух известных врачей, внесших большой вклад в развитие медицинской науки. Основоположник русской советской офтальмологии доктор В. П. Филатов, глазная клиника которого была открыта в Одессе, слыл настолько набожным человеком, что построил на территории больницы часовню, в которой молился перед каждой ответственной операцией. А глазной хирург — он был, что называется «от Бога». Австрийский еврей Зигмунд Фрейд, исследователь неврозов, толкователь сновидений и «отец» психоанализа, был убежденным атеистом, что не стало преградой для его учения стать серьезным этапом не только в развитии психиатрии, но и в кардинальном пересмотре взглядов на природу самого человека. Как видим, вера одного и безбожие другого не явились помехой для того, чтобы в истории медицины имена обоих были вписаны золотыми буквами…

И тогда, чтобы отвлечь себя от всех этих абстракций и заняться конкретной работой, я начал собирать материал для первой книги, и существование мое снова наполнилось содержанием и смыслом.

Тем не менее я всегда был рад помочь коллегам, особенно начинающим работать самостоятельно, с восприимчивыми «незакостеневшими» мозгами, молодым и энергичным, таким как Кема, только в прошлом году закончившая интернатуру и «варившаяся в собственном соку» в отдаленном районе, где ждать помощи ей было неоткуда и не от кого.

Кермен Алексеевна уже наведывалась ко мне пару недель назад, имея при себе постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы и кое-какие медицинские документы. Фабула, изложенная в постановлении следователя, звучала так:

«…27 августа 2003 года, примерно в 22 часа 55 минут, Алиев Магомед (фамилия подозреваемого изменена. — Авт.), управляя автомашиной марки ВАЗ-21093 без регистрационного знака, с находившейся пассажиром З. Оксаной, сидевшей на переднем пассажирском месте, выехал на перекресток автомобильной дороги с. Садовое — с. Абганерово, где, не справившись с рулевым управлением, допустил наезд на дорожный указатель. В результате дорожно-транспортного происшествия З. Оксана скончалась…»

Прибывшая на место происшествия оперативно-следственная группа узрела уткнувшийся разбитым бампером и радиатором в дорожный указатель автомобиль ВАЗ-21093 серебристого цвета, за которым тянулся след торможения длиной 18,8 метра. Произведенные позднее расчеты автотехнической экспертизы констатировали, что скорость автомашины перед началом торможения составляла более 56 км/час. При включении приборов было установлено, что все они находятся в рабочем состоянии. У правого переднего колеса валялись белые женские кроссовки, изготовленные из кожзаменителя.

Оксана З. в бессознательном состоянии была доставлена машиной «скорой помощи» в Сарпинскую ЦРБ, где скончалась, а ее труп был переправлен в морг.

При экспертизе трупа Оксаны З. Кермен Алексеевна установила причину смерти — спинальный шок, развившийся в результате перелома шейного отдела позвоночника с разрывом спинного мозга. Перелом, выявленный районным экспертом, в судебной медицине называется «хлыстообразным». Механизм образования такого перелома связан с резким инерционным движением головы вперед, а затем — столь же резким запрокидыванием ее назад, что встречается при внезапном торможении автотранспортного средства и является характерным признаком травмы в салоне движущегося автомобиля при его столкновении с преградой, внезапным торможением и т. д.

Ко всему прочему, у потерпевшей была разбита верхняя часть лица: в области переносицы имелась ушибленная рана, в просвете которой виднелись сломанные кости носа; на передней брюшной стенке в области правого подреберья багровели обширные кровоподтеки; при внутреннем исследовании в печени, в проекции кровоподтеков были выявлены крупные очаги кровоизлияний, пронизывающие ее ткань; в связочных аппаратах большинства внутренних органов наблюдались признаки общего сотрясения организма в виде мелкоочаговых кровоизлияний; на правых локтевом суставе, предплечье и бедре были зафиксированы поверхностные ссадины.

Кроме этого, экспертом были тщательно запротоколированы антропометрические данные погибшей (рост и телосложение); почему это так важно, станет понятным из изложенного ниже.

Одним словом, молодой эксперт успешно справилась с задачей, поставленной перед ней работниками следствия: правильно установила причину смерти; аргументированно определила вид смерти — автотравма; а также вид самой автотравмы — травма в салоне автомобиля.

Для специалиста, работающего первый год самостоятельно, поверьте мне, это очень и очень недурно…

В травмпункте, сидя на каталке в грязной, окровавленной одежде, слабеющий от дурноты и боли, я нагло курил и почему-то требовал, чтобы обязательно вызвали главного врача Республиканской больницы Владимира Балашова или его заместителя Дамбу Буджалова, как будто их личное присутствие могло как-то благоприятно повлиять на травму или на ход событий.

Замелькали перепуганные лица сотрудников судебно-медицинского морга, расположенного рядом с больницей.

Врачи, сгрудившиеся вокруг меня, делали все быстро и квалифицированно. Окулист удостоверился, что глаза не повреждены. Челюстно-лицевой хирург аккуратно ушил раны на лбу, верхних веках и на правой кисти. Нейрохирург с невропатологом пришли к мнению, что ушиб головного мозга исключен, имеется лишь сотрясение.

Рентгенография выявила «трехлодыжечный» перелом левого голеностопного сустава, перелом одной из плюсневых костей стопы и дополнительный перелом левой малоберцовой кости. Сильный ушиб правой половины грудной клетки вызвал подозрение на переломы ребер, но рентген это не подтвердил. Позже была диагностирована еще и трещина верхнего отдела правой малоберцовой кости. А ведь могло быть значительно хуже, например, я вполне мог оказаться в качестве «клиента» в родном учреждении — морге.

Травматологи сочли, что в данной ситуации нужды в операции нет, и ручную репозицию (сопоставление отломков переломов) с наложением гипса мне проводили уже в палате нейрохирургии под наркозом. Еще после укола обезболивающего промедола в травмпункте я «поплыл». Боль ушла, и я отстраненно, как бы со стороны, с некоторым интересом наблюдал за происходящим…

Сам же выход из состояния наркоза был удивительным и фантастическим. Очень не хочу, чтобы люди, особенно молодежь, восприняли эти строки как пропаганду наркотического «трипа» (trip — поездка, экскурсия — на жаргоне наркоманов западных стран — «наркотическое путешествие»). В медицинских целях, особенно как средство борьбы с шоком, такие вещи, как наркотики, просто необходимы, а часто являются единственным средством спасти больного. «Трипы» для дурного кайфа заканчиваются удручающе стереотипно — наркотической зависимостью, полным распадом личности и смертью до 40 лет. Другого не дано.

Итак, я выходил из наркоза, паря в каком-то сказочном сюрреалистическом мире. Этот мир (или страна) был наполнен негой и блаженством. В черном, глубоком, бархатном, обволакивающем пространстве плавали огромные невиданные цветы причудливой формы и невообразимых расцветок, напоминающие живые существа, странным образом превращающиеся в обнаженных обольстительных женщин, зовущих и желанных. Женщин преимущественно азиатского типа, которому я отдавал предпочтение.

Моим идеалом всегда была женщина азиатской расы, по поводу чего один приятель поставил язвительный диагноз — «желтая лихорадка», — женщина черноволосая, с высокими скулами, чувственными губами, восхитительным разрезом раскосых глаз, с матовой кожей, умная и немногословная, загадочная, как Восток.

Бесшумные движения гейш — искусных жриц бумажных чайных домиков, предупредительных и внимательных, порочных и одновременно недоступных, чья кошачья поступь более тиха, чем шелест шелковых кимоно, обтягивающих их тела, а неуловимые движения стана и утонченная пластика царственных рук — тайные сигналы-символы, посылаемые избраннику.

Или гордая наездница, с непроницаемым, как у сфинкса, лицом, тронутым послеполуденным степным загаром и разметанными горячим ветром черными прядями волос, бесшумно скользящая между высоких трав на гнедом скакуне. Этакая восточная валькирия, но не собирающая души павших в сражении героев для препровождения их по воле бога Одина в Вальхаллу, поскольку она не воительница, а всего лишь всадница, просто решившая разнообразить суровый быт кочевья бешеной скачкой по бескрайней степи.

«Женщина должна быть ласковой и неслышной» — цитата из ранней песни Джона Леннона. Громогласный бабец с металлом в голосе — б-р-р, как такое почти мужеподобное существо может быть предметом обожания и вожделения?

А с чего это люди вдруг взяли, что большие глаза являются эталоном красоты? Вообще-то это один из симптомов базедовой болезни. Отражение души — не глаза сами по себе, а тот внутренний свет и страсть, который они излучают.

Меня могут упрекнуть в том, что, являясь почитателем таланта покойного Джона, вторая жена которого, Йоко Оно, была японкой, я персонифицирую себя с ним, что не так уж и далеко от отклонений психического характера. Но кумиромания — не моя стихия. Джона я просто люблю за его музыку, некоторые взгляды на жизнь и эксцентричность характера. Дело еще в том, что тяга к девушкам восточно-азиатской наружности появилась у меня года за два до того, как я вообще узнал о существовании, признаемся, довольно страшненькой авангардистки Йоко, то есть на заре своей юности, а тогда весь мир «тащился» от Бриджит Бардо.

Ничего аномального в моем тяготении к азиаткам я не вижу. Это нормальное явление. У одних замирает сердце при виде белокурых див скандинавского покроя или крашеных блондинок типа Мэрилин Монро; другие «зажигаются» от афро-американок или женщин Карибского залива. Не думаю, что это лишь стремление к экзотике, хотя, как знать? Потайные причины влечения к представительницам других рас никому не ведомы. Оно может действовать по принципу магнита, притягивающего противоположные полюса. А при желании показаться достаточно образованным можно подложить под данный феномен наукообразную основу, вытащив философский тезис — «единство и борьба противоположностей», сразу придающий неотразимость и должный вес любому утверждению, даже самому абсурдному. Блюдо под подобным соусом всегда кажется аппетитным и съедобным. Можно собрать на эту тему не менее десятка теорий и гипотез, но если теорий много — значит, ни одна из них не верна. Да и какое это имеет значение, если факт, как изволите видеть, налицо.

Возвращаясь к теме выхода из наркоза, должен сказать: колдовская трансформация была столь органичной и естественной, что чудилось, будто я уже не раз посещал эту райскую страну, где пленительные и яркие флоро-эротические грезы сопровождались приглушенной психоделической мелодией на тему песни «Lucy in the Sky with Diamonds» — «Люси на небесах в алмазах»:

…Кто-то зовет, а ты медлишь, упустишь ту девушку —

Калейдоскоп.

Желтый с зеленым, цветник-целлофан высится над головой,

Взглянешь на девушку с солнцем в глазах, и простись…

Как и все «хорошее» в этом мире, мои мерцающие зыбкие видения закончились: чарующие фемино-цветочные фантомы стали постепенно тускнеть и съеживаться в одну точку, которая по мере возвращения сознания из дурмана наркоза оказалась обыкновенной щелью на потолке палаты, вполне реальной щелью, скучной и банальной в своей обыденности.

Придя окончательно в себя и зная, что пациенты под наркозом склонны болтать всякую белиберду и выдавать сокровенные тайны, я первым делом озабоченно осведомился у медперсонала, меня окружавшего, среди которого были в основном женщины, не ругался ли я и не говорил ли чего лишнего.

В ответ те, со смехом, доложили:

— Наоборот, вы говорили, что любите всех нас. А вот когда мы оперировали одного хирурга, то наслушались всякого; он крыл отборнейшим матом всех подряд.

Такой расклад меня успокоил, и я снова попытался мысленно заглянуть хотя бы краешком глаза за занавес, закрывший прекрасный мираж, в котором я находился то ли несколько секунд, то ли целую вечность. Но это была лишь бледная тень того, что я испытал, плавая в наркотическом тумане…

Страны-миражи существовали у многих народов и отдельных людей, особенно у представителей контркультуры, не принимавших окружающий их жестокий, бездушный мир, на который падала черная тень Христианского Креста и Большой Бомбы.

Так у американских битников 50-х годов такой страной была Мексика; не реальная Мексика, нищая и убогая, а Мексика-миф, обетованная, «не оскверненная» земля, опаленная солнцем, страна текилы, высушенного кактуса «пейотля-мескаля», приводящего в исступление шаманов во время обряда камлания при контактах с потусторонними силами, дающего силы уставшему и исцеляющего страждущего; страна духовно чистых, не развращенных цивилизацией индейцев, чьи древние экзотические культы и божества в глазах неофитов так выгодно отличались от христианской культуры, неразрывно связанной с пороками той самой буржуазной цивилизации, от которой они пытались бежать. У битников были свои теоретики и пророки: поэты и писатели, такие как Аллен Гинзберг, Гэри Снайдер и Джек Керуак, проповедовавшие уход в первозданность. Мотив Дороги, Подполья и Бунта был в их творчестве ключевым. Дорога олицетворяла бесконечный путь, ведущий в Прекрасное Никуда, в мир первобытной простоты, подальше от уродливых мегаполисов — порождений Зла, зараженных античеловечностью, равнодушием и бездуховностью.

Битничество, как движение, было чисто урбанистическим (суть городским) явлением и прозябало в затхлом мирке культурного подполья Нью-Йорка и некоторых других больших городов Америки, но многие его адепты склонны были искать свои Ценности активно.

Затянутые в черную кожу бородатые битники на своих мощных «харлей-дэвидсон», покрытых красноватой пылью мексиканских пустынь (пейзаж «Марсианских хроник» Рэя Брэдбери), колесили по стране-призраку, но поиск Нового Мира так и оставался иллюзией, которая развеивалась подобно дымку марихуаны вокруг нечесаных кудлатых голов новоиспеченных бунтарей.

У хиппи 60-х годов странами-миражами были Индия и Непал, а «Меккой» — Калькутта и Катманду. Эти «сказочные страны» приобретали в глазах хиппи все более декоративный и карнавальный облик, идеально и полностью вписываясь в рамки бурлеска поп-культуры, их же и породившей.

Протест и «бунт» битников сменились пассивным пацифизмом, старой как мир идеей непротивления злу насилием и желанием полностью и окончательно отгородить себя от реального мира, для чего была избрана «религия» хиппи: триада — секс, рок-н-ролл и наркотики. Теоретиков у хиппи практически не было. Вряд ли большинство из них читало откровения Тимоти Лири — рьяного проповедника и пропагандиста сильнейшего синтетического галлюциногена LSD (ЛСД — диэтиламида лизергиновой кислоты), который, по его убеждению, способствовал «расширению сознания» и «раскрывал горизонты». Хиппи смутно представляли себе процесс «расширения сознания», но активно глотали «кислоту» для элементарного балдежа, приправленного гарниром социального протеста, вводя себя в транс, многократно усиливающийся громкой, монотонно-гипнотической психоделической музыкой (музыкой, или написанной под воздействием наркотиков, или посвященной этой тематике).

Пророками хиппи были не интеллектуалы прежних лет, а идолы рок-н-ролла. Скончавшиеся от передозировки героина чернокожий виртуоз электрогитары Джими Хендрикс и королева белой соул-музыки Дженис Джоплин; группа «Двери» с шаманствующим лидером Джимом Мориссоном, умершим при загадочных, невыясненных обстоятельствах; эпатирующие «Роллинг Стоунз», один из членов которых, Брайан Джонс, был обнаружен утонувшим в собственном бассейне с чудовищной концентрацией наркотиков в крови; те же «Битлз», начиная с пластинки «Револьвер» (1966 год) и до «Белого альбома» (1968 год), баловавшиеся и стимуляторами — амфетамином, и «травой», и «кислотой». Да и сама «совесть Америки» — певец Боб Дилан (Роберт Циммерман) редкий день обходился без пары крепчайших «косяков».

«Сексуальная революция» на Западе (сейчас мне часто придется произносить это слово — «революция») тихо почила в бозе с появлением угрозы СПИДА; многие ее приверженцы стали почтенными отцами семейств и лишь с грустью вспоминают иногда о бурно проведенной молодости, свободной любви, групповых игрищах и прочих проявлениях свободы нравов.

Рок — «знамя» бунтарей, постепенно трансформировался в подобие «музыкальных обоев», ненавязчиво ласкающих слух, но безликих и однообразных (сладкая открыточная лирика) или в скрежещущий и бьющий по ушам «хэви-меттл» (для любителей «оторваться»). Он не стал хуже или лучше, но из него ушел «драйв» — внутреннее напряжение и накал, а также творческая индивидуальность и искренность. Он стал попросту тривиален. Протест превратился в банальное бузотерство и хулиганство, тщательно дозированные в интересах «имиджа», крик души — в вопль без боли, поиски нового — в конъюнктуру и манерничанье, откровение исповеди — в смакование собственной исключительности (зачастую сомнительной) и самолюбование.

Проблема отцов и детей рассосалась сама собой, когда те, кто призывал не верить никому старше 30, продолжали бушевать и кривляться на сцене и в 40, и в 50, упорно приближаясь к дате, обозначенной в шлягере Пола Маккартни «When I’m Sixty Four» — «Когда мне стукнет 64». Такие герантократы рока, как «Роллинг Стоунз», наглядно показали, что и в почтенном возрасте можно выдавать превосходную музыку и собирать полные стадионы, но, как заметил, правда, по другому поводу, язвительный насмешник Леннон, эстетический момент при этом оказался утраченным.

«Цветочная хип-революция» оставила после себя несколько преувеличенные ностальгические воспоминания о славных 60-х: о сопричастности к антивоенному движению, к борьбе за гражданские права черных американцев, а также целые армии молодых людей, пристрастившихся к «кислоте» и героину. «Психоделическая революция», провозглашавшая претенциозно-гуманистический тезис «Мы убиваем себя, чтобы не убивать детей во Вьетнаме», а не какой-то вульгарный предлог — «Мы просто хотим балдеть», имела трагический итог. Люди андеграунда и незначительное количество племени хиппи сменили свои пестрые одежки и феньки на строгие костюмы так ненавидимого ими истеблишмента и вписались в систему, столь отвергаемую ими в молодости; большая же часть неисправимых ортодоксов (читай — законченных наркоманов) остались загибаться на чердаках в трущобах Нью-Йорка и Сан-Франциско.

У последователей битников и хиппи — панков и репперов «стран-фантазий» уже не было. Их эстетика — разрушенные, загаженные задворки больших городов, автомобильные свалки и вонючие ночные клубы, где прием «колес» и алкоголя сопровождался неприкрытой агрессивностью, драками и поножовщиной. Этим не нужны были экзотические места, в выжженных «крэгом» мозгах места для иллюзий не оставалось.

Существует, правда, и другая, очень аргументированная версия, что наркотики, особенно «кислоту», сознательно запустили в молодежное движение спецслужбы, дабы сбить антивоенный накал (тогда Большая Америка воевала с Маленьким Вьетнамом), используя при этом увлечение молодежи рок-музыкой и неприятие буржуазных ценностей, олицетворением которых были семья и официальная религия.

Чем заканчивались «путешествия» в страны-миражи, всем хорошо известно: разложением, упадком и полной деградацией. Все, что связано с употреблением наркотиков, навязанных по специальной программе или как «спонтанное» явление (хотя известно, что даже прыщ на носу спонтанно не вскакивает), неважно, ждет такая участь. Поэтому искушение повторить свой индивидуальный «трип» в зыбкий мир женщин-цветов у меня не возникало, хотя, чего там скрывать, воспоминания о нем остались самые радужные.

Предварительно следствием было выяснено, что на момент происшествия в салоне автомашины было четыре человека. Кроме Алиева и Оксаны, сидевших впереди, на заднем сиденье находились еще две девушки: Ш. Ольга и С. Жанна. Этих двух девиц Магомед, зашедший с подругой в бар «Камила», пригласил для компании, чтобы покататься на машине. Когда романтическая прогулка плачевно закончилась, не успев начаться, девушки выбежали из автомобиля и бросились в расположенное неподалеку здание ДРСУ, чтобы вызвать по телефону «скорую помощь». Алиев остался на месте, пока не приехали сотрудники ГИБДД.

В своих показаниях, данных следователю 29 августа 2003 года, обе свидетельницы, как под копирку, говорили одно и то же. Когда вечером 27 августа они отдыхали в кафе «Камила», к их столику подошли Алиев с Оксаной и пригласили их покататься. Оксана, с их слов, была слегка под хмельком, Магомед Алиев производил впечатление трезвого человека. Девицы все равно уже собирались уходить домой, поэтому от предложения не отказались.

Выйдя из кафе, Ольга и Жанна сели на заднее сиденье машины, Алиев — за руль, Оксана — на переднее пассажирское кресло справа от водителя. Это обстоятельство обе подчеркивали четко и определенно. Поездка оказалась непродолжительной. Едва они выехали в сторону дороги, ведущей на Абганерово, как машина не вписалась в поворот и врезалась в дорожный знак на обочине.

Со слов Ольги и Жанны, Магомед с криком: «Оксана! Оксана!» — вытащил ее из салона автомашины и положил на обочину дороги.

Жанна в результате ДТП не пострадала, у Ольги была повреждена правая плечевая кость, на основании чего Кермен Алексеевна при производстве судебно-медицинской экспертизы квалифицировала это повреждение как вред здоровью средней тяжести. У самого Алиева были зафиксированы небольшая ссадина на лице и ушиб передней поверхности грудной клетки.

Но тут произошло не совсем желательное для следствия событие. Еще до дачи показаний Ольги и Жанны, 28 августа 2003 года Магомед Алиев написал в своем «Объяснении» следующее: «…Она (Оксана. — Авт.) села ко мне в машину, и мы поехали в центр с. Садовое, где остановились недалеко от магазина…..и стали разговаривать. В ходе разговора она стала просить меня дать ей управление машиной и покататься, на что я не согласился. И мы поехали в сторону выезда из села на Абганерово. Около средней школы № 1 я остановился, чтобы сходить в туалет, а когда вернулся, она сидела за рулем и сказала, что поедет потихонечку и, сделав круг вокруг села по объездной дороге на Абганерово, вернется в село. Она умеет управлять, ей дает машину отец, она даже самостоятельно ездила в город Волгоград. Я согласился, и мы поехали. По дороге разговаривали, перед выездом на объездную дорогу, около ДРСУ, я заметил, что она сильно разогнала машину, и стал говорить, чтобы она сбавила скорость. Но в этот момент мы выехали на перекресток, где надо было поворачивать направо. Оксана не справилась с управлением, закричала, и в этот момент мы столкнулись с дорожным указателем. Я ударился о лобовое стекло, Оксана упала мне на ноги. Я увидел, что она без сознания. Я вытащил ее из салона, пощупал пульс; у нее был пульс. В это время ехала какая-то легковая машина, какой марки, я не заметил; цвет также не заметил. Я остановил эту машину и попросил отвезти Оксану в больницу. Помог положить ее в салон. Кто сидел в салоне, я не заметил, так как находился в шоке. Когда они уехали в больницу, я остался возле машины. Через некоторое время подъехали сотрудники милиции и начали разбирательство, я рассказал им о случившемся. В этот вечер Оксана была выпившая, я перед этим выпил одну бутылку пива, а днем, еще до встречи с Оксаной, я выпил 200 граммов водки…»

Как видим, из объяснения Алиева «выпал» факт нахождения в его машине еще двух пассажиров-свидетелей. Забегая вперед, скажу, что из «Обвинительного заключения» странным образом (предивны дела твои, Господи!), «выпал» также факт употребления или не употребления Алиевым спиртного (это просто не проверялось досконально), но для предстоящего судебного разбирательства могло иметь существенное значение.

И, хотя в своих дальнейших показаниях Алиев честно упоминал о Жанне и Ольге, а также о том, что находился за рулем сам («…сначала я дал объяснение, что за рулем находилась Оксана, так как хотел избежать уголовной ответственности; мне было плохо, что по моей вине погибла девушка…»), следователь должен был закрепить эти показания экспертными исследованиями. Это при недоброй памяти сталинском Генеральном прокуроре Януарии Вышинском «царицей доказательств» считалось признание подозреваемого. И хотя сейчас на дворе другие, пусть и нехорошие, темные времена, кроме «чистосердечного» признания обвиняемого, суду могут потребоваться и другие вещественные доказательства его вины, а также подтверждения, полученные экспертным путем.

А вдруг на суде Алиев снова заявит, что под давлением следствия вынужден был оговорить себя? Поэтому следователь назначил К. А. Бадмаевой экспертизу для разрешения вопроса, на каких местах в салоне автомашины находились подозреваемый Алиев М. и потерпевшая З. Оксана? Местонахождение Жанны и Ольги, естественно, для следствия интереса не представляло…

Первые два дня в стационаре запомнились мне как череда унизительных процедур. Мало того, что нестерпимо болело побитое в аварии тело, в особенности левая нога и правая половина грудной клетки. В больнице не оказалось костылей, и чтобы справить нужду (большую и малую), приходилось вызывать бедную санитарку Марину, которая взваливала меня на свои хрупкие плечи, волоком тащила в туалет и придерживала, пока я (простите за грубые подробности) с досадой и смущением в душе спускал при ней штаны и с ее же помощью медленно опускался на унитаз. В психиатрии описано половое извращение, при котором мужчина получает удовлетворение, отправляя свои физиологические потребности на глазах у женщины, но меня в этом плане Бог миловал, поэтому ничего, кроме чувства унижения и стыда, я при этом не испытывал. Думаю, что и Марине это не доставляло никакого удовольствия, но она стойко и терпеливо выполняла свои профессиональные обязанности.

Лишь после того как жена Вера Николаевна учинила скандал главному врачу, в фирме «Астарат» срочно были приобретены деревянные костыли — уникальное произведение российской ортопедической промышленности. Не знаю, какие инженеры конструировали это «чудо», но ничего более неудобного и анатомически несообразного придумать невозможно. Через полчаса ходьбы с помощью этих уродцев подмышки начинали гореть, будто смазанные скипидаром, а руки буквально отрывались от туловища. К тому же они были очень тяжелые и занимали едва ли не треть пространства палаты. Когда через некоторое время коллеги принесли мне ортопедические костыли, изготовленные в Германии, контраст показался мне поразительным. Короткие, сделанные из легкого прочного металла, функционально удобные, с подлокотниками, адаптированными к анатомическим особенностям руки, они в сравнении со своим российским аналогом выглядели как миниатюрный карманный калькулятор рядом с громоздкими конторскими счетами — украшением советских бухгалтерий вплоть до конца 70-х годов.

Предстоящая экспертиза была далеко не простой даже для эксперта со стажем, не говоря уже о молодом, «зеленом», специалисте. Судить о расположении участников аварии внутри салона автомашины только по локализации, характеру и количеству повреждений на их теле — дело, требующее очень высокой квалификации, да и не всегда правильный вывод возможно сделать в категоричной форме. В таких случаях необходимо учитывать все обстоятельства, зафиксированные в уголовном деле: протокол осмотра места происшествия, протокол осмотра самого транспортного средства, результаты проведенных ранее экспертиз. И чем выше качество предоставленных материалов, тем больше шансов прийти к правильным, единственно возможным выводам. Свидетельские показания — дело хорошее, но мы-то с вами знаем, насколько они ненадежны и субъективны. Некоторые авторы предлагают проводить подобные экспертизы комплексно, что в части случаев не лишено целесообразности, но чаще, я думаю, судебный медик сам в состоянии разобраться с ситуацией — лишь бы под рукой были полноценные документы. При этом должны быть использованы такие разделы, как общая и частная судебно-медицинская травматология, инструктивное письмо МЗ РФ об «Идентификационном значении следов контактного взаимодействия при установлении орудия механической травмы», а также элементы экспертных исследований при решении задач ситуационного характера.

Поэтому мы договорились с Кермен Алексеевной о консультации, на которую она должна привезти все имеющиеся материалы уголовного дела, в надежде, что их скрупулезный анализ позволит определиться с поставленным вопросом…

Выписавшись через 1,5 недели из стационара домой, я продолжал ковылять на костылях, боясь давать нагрузку на травмированную ногу, о чем меня недвусмысленно и строго предупредили лечащие врачи. Я человек послушный, привыкший полагаться на мнение специалистов, но когда еще через полмесяца положение не изменилось ни на йоту, я начал хандрить и капризничать. В самом деле, когда же я начну передвигаться самостоятельно без помощи моих (сначала деревянных, затем металлических) помощников? Рекомендации от различных врачей были диаметрально противоположными, исключающими друг друга. И хотя сам я прекрасно разбираюсь в сроках сращения сломанных костей — это один из аспектов моей профессии, — нарушать табу, наложенное лечащими врачами, не решался, и это меня сильно нервировало. Моя нервозность передалась и одной сотруднице, обеспокоенной положением своего сослуживца. Она, созвонившись предварительно по телефону, в одно слякотное утро погрузила меня в «мерс» и без долгих проволочек отвезла в село Троицкое к врачу-травматологу Валерию Михайловичу Хонинову.

Валерий Михайлович Хонинов, кудесник-травматолог из Целинной ЦРБ

Доктор Хонинов в Калмыкии — явление уникальное: его боготворят больные и довольно прохладно привечают коллеги-травматологи. Я сознательно употребляю эпитет «прохладно», смягчая ситуацию отношений, так как не собираюсь ввязываться в практическо-теоретическую дискуссию по вопросам клинической травматологии и ортопедии. Но факт неоспорим. Когда Валерий Хонинов работал на задворках, в Сарпинской ЦРБ, вся Калмыкия, да и не только, ездила оперироваться в с. Садовое. После его переезда на работу ближе к Элисте в село Троицкое (заметьте, все же не в Элисту) поток пациентов изменил направление на Целинный район, формально — к заурядному сельскому врачу.

Посмотрев снимки и ногу, сделав рекомендации для предоперационной подготовки, он уже на следующий день произвел металлоостеосинтез — скрепление костных отломков металлическими пластинами. Как бы там ни было, а не прошло и одного месяца после операции, как я уже без помощи костылей семенил по квартире, и мой моральный и творческий дух вырос на пару уровней. Должен отметить, что на перевязки из Элисты в Троицкое и обратно меня возила на собственной машине моя «сестра милосердия» — следователь Целинного РОВД Елена Булатовна Мисалова.

Затем последовал реабилитационный период в городской поликлинике, выход в феврале 2004 года на работу с импозантной, инкрустированной и покрытой лаком тростью, сработанной умельцами-краснодеревщиками из ИТК-1.

Но все это уже выходит далеко по времени за рамки нашего повествования.

А чтобы завершить тему Валерия Михайловича Хонинова, добавлю только, что он единственный в республике хирург-травматолог, освоивший методику эндопротезирования тазобедренного сустава и ставший применять ее на практике. На его счету уже 10 таких эксклюзивных операций. Раньше больных, нуждающихся в этих операциях (да и сейчас), Минздрав РК направлял в Москву, где с них «драли по три шкуры», невзирая на приказ № 50 Российского министерства здравоохранения, выделяющий квоты на регионы страны для оказания высокотехнологичной специализированной медицинской помощи за счет федерального бюджета. Плевать хотели на этот приказ министерства лавочники от медицины, пусть само министерство лечит бесплатно!

Теперь часть этой высокотехнологичной специализированной помощи можно оказывать в пределах Калмыкии.

Горькие складки вокруг твердого рта Хонинова становились еще глубже, когда он показывал мне экономические расчеты, бизнес-план, из которых даже не специалисту было видно, какие выгоды сулит республике, а, главное, ее жителям широкое внедрение данного метода лечения. А чтобы организовать все это дело, требуется всего лишь $30 000.

Валерий говорил, что с гораздо большим удовольствием лечил бы земляков, для которых эта операция оказалась бы раза в три дешевле. Ему уже за 50, активного хирургического долголетия осталось лет на 10, максимум — 15, да и то, как Бог даст. Он держит себя в форме: не курит, бегает по утрам по 7 километров, занимается карате (для эластичности суставов), во время отпусков уходит в горы, где отдается своей страсти — альпинизму. Он все равно реализует свои потенциальные возможности и профессиональные наработки. Жаль, что это может произойти не в Калмыкии! А предложений работы у доктора Хонинова хоть отбавляй! Умная голова и «умные руки» (выражение хирургов) нужны везде.

Я вяло оделся, формально провел разминку по рецепту доктора-травматолога Валерия Хонинова — лежа на спине, пару сотен раз ударил стопой закованной в гипс ноги в стену, покрытую ковром (для ускоренного образования костной мозоли в местах переломов). Рецепт предполагал гораздо большее количество ударов; при этом предписывалось громкое исполнение энергичных оптимистических песен, что якобы еще более стимулировало образование остеонов — основных элементов костной ткани. Но за последние недели я настолько обленился, что выполнять в полном объеме предписания своего эскулапа было выше моих сил, а из энергичных мелодий ничего не приходило в голову, кроме революционной «Смело товарищи в ногу…» и дебильно-инфантильной «Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец…».

Кермен Алексеевна Бадмаева, судебно-медицинский эксперт по обслуживанию Малодербетовского и Сарпинского районов РК

Ровно в 11 часов раздался звонок в дверь, и в квартиру, словно вихрь, ворвалась румяная молодость — полнокровная Кема с охапкой бумаг в обеих руках. Подумалось, розы ей носить, а не эти треклятые бумажки, простите, документы. Но дело есть дело. После чая мы расположились для работы в зале. Я поместился в кресле в обрамлении мрачных костылей, уложив больную ногу на стоящий впереди табурет; Кема, разложив перед собой привезенные материалы дела, присела рядом на пуфике. Тугое бедро, обтянутое синим коттоном, потеснило хлипкий костыль, который чуть не свалился под натиском пышной плоти.

Дабы оградить себя от отвлекающих экзогенных (внешних — мед.) факторов и настроиться на рабочий лад, я сразу стал изучать документы.

— Ну, что ж, как говорят, приступим, помолясь.

Первые страницы: рапорт, протокол осмотра места происшествия с обязательной схемой, аккуратно выполненной под линейку шариковой ручкой, с неизменной «розой ветров» в правом верхнем углу для привязки к сторонам света. Уже из протокола осмотра можно было «выудить» кое-какую полезную информацию, но лучше не спешить и сопоставить ее с более подробными данными протокола осмотра транспортного средства.

Этот следующий документ дал нам с Кермен Алексеевной много ценного. В нем были закреплены существенные для нас детали, которые частично уже имелись в предыдущем протоколе. К тому же он был оформлен фотографиями, иллюстрирующими текст и дающими возможность наглядно представить себе вид, форму и размеры различных повреждений самого автомобиля как снаружи, так и изнутри.

Согласно обоим протоколам, на автомашине ВАЗ-21093 были деформирован передний бампер, смяты декоративная решетка радиатора и защита двигателя; на крыше с передней пассажирской стороны, в районе стойки, имелась небольшая вмятина. Но с экспертной точки зрения нас больше интересовали повреждения внутри салона.

На передней панели со стороны переднего пассажирского места, как раз над «бардачком», имелась значительная вмятина размером 8 × 12,5 см — результат удара со значительной силой. Нижняя часть рулевого колеса была деформирована в переднем направлении. Но самое интересное ожидало нас при описании лобового стекла. С пассажирской стороны на двойном клееном стекле имелось «паутинообразное» растрескивание округлой формы, размером 40 × 41 см, с прогибанием центральной части наружу. На внутренней стороне «паутины» (со стороны салона) следователем были обнаружены три волоса коричневого и светлого цвета, которые были изъяты и упакованы для дальнейших исследований.

— Теперь, Кема, давай порассуждаем логически, с учетом сопоставления повреждений на теле Алиева и на трупе Оксаны с повреждениями в салоне автомашины, и примем во внимание при этом элементарные законы физики и некоторые физические параметры.

Надо сказать, что при обсуждении Кермен Алексеевна не сидела в роли пассивного статиста типа китайского болванчика, кивающего головой, а, хоть и осторожно, но высказывала свое мнение, то есть принимала действенное участие в процессе обмена аргументами. Это радовало: значит, эксперт мыслит и мыслит большей частью в правильном направлении. А моей задачей как заместителя начальника Бюро по экспертной работе, как я ее понимал, была не только проверка заключений наших специалистов, но и попытка привить им экспертный тип мышления. Это то же самое, что и клиническое мышление, только с поправкой на специфику нашей профессии.

Машина движется со средней скоростью. Пассажир на переднем сиденье расслаблен и беззаботен, тем более что находится в подпитии. Водитель более мобилизован и напряжен. Что происходит при резком столкновении с преградой? По инерции тело пассажира продолжает двигаться вперед. (Вот почему важно знать антропометрические данные участников инцидента.) Рост потерпевшей и габариты салона дают нам ясное представление о возможных траекториях движения ее тела. В результате этого инерционного движения возникают две противоположные зоны контакта:

а) удар верхней частью лица в лобовое стекло (на стекле остается «паутинообразное» вдавление, соответствующее траектории движения головы; на переносице погибшей — рана, перелом костей носа, со стороны головного мозга — ушиб его ткани);

б) вмятина на панели автомашины над «бардачком» соответствует обширным кровоподтекам в правой подреберной области трупа и ушибу печени.

Кроме этого, очаги мелких кровоизлияний в подвешивающих аппаратах внутренних органов свидетельствуют о резком сотрясении организма.

Следующий этап: резкое забрасывание головы потерпевшей назад приводит к образованию «хлыстообразного» перелома шейного отдела позвоночника с разрывом спинного мозга на этом уровне. В качестве дополнительных косвенных подтверждений может служить преобладающее количество ссадин именно на правой боковой поверхности тела трупа Оксаны.

Что касается Магомеда, то удар передней поверхностью груди о рулевое колесо, с одной стороны, несколько деформировал его (рулевое колесо) в нижней части (здесь траектория движения тоже совпадает), с другой — явился причиной ушиба грудной клетки.

Кермен Алексеевна заметно оживилась.

— Значит, мы можем уверенно говорить о том, что за рулем сидел Алиев, а Оксана — на переднем пассажирском сиденье?

— В принципе, да. Этого вполне достаточно, если не больше. Но у нас есть еще один козырь, и он бы нам здорово пригодился в случае отсутствия свидетелей или при упорной позиции подозреваемого. В уголовном деле имеется заключение биологической экспертизы — исследование волос, где в «Выводах» четко сказано, что объекты, изъятые с лобового стекла автомашины ВАЗ-21093 (с внутренней стороны «паутинообразного» растрескивания), являются волосами с головы человека и по своим макро— и микроморфологическим признакам сходны с образцами волос с головы З. Оксаны и могли принадлежать ей. Причем принадлежность к ним волос Алиева исключается.

Сумма доказательств по данной экспертизе, на мой взгляд, оказалась более чем достаточной, чтобы полно и категорично ответить на вопросы следствия. В некоторых случаях этих доказательств бывает больше, в некоторых — меньше, но всегда можно (или почти всегда) обнаружить совокупность признаков, с помощью которых месторасположение водителя и пассажира удается выявить. Просто набор доказательств может быть различен как количественно, так и по другим оценочным критериям.

Дальнейшая судьба дела нас с Кермен Алексеевной уже не интересовала. Пусть суд определяет меру ответственности человека, совершившего ДТП со смертельным исходом. Кема корпела над составлением формулировок выводов, куда я вносил необходимые корректировки. Это тоже заняло немало времени, ведь у судебных медиков, как и у представителей других врачебных специальностей, львиная доля рабочего дня уходит на составление документов (то бишь писанину), нежели на само исследование.

За окном уже густо синели ранние зимние сумерки, когда мы уселись в крохотной кухне перекусить. Разговоры за столом шли опять же на экспертные или околоэкспертные темы. Кема жаловалась на то, что во время судебных заседаний на нее «наезжают» то прокуроры, то адвокаты, то судьи.

Участие эксперта в судебном заседании — это особый аспект нашей работы. И, к сожалению, этому тоже нигде не учат. А от того, как эксперт будет отвечать на поставленные вопросы, в некоторых случаях зависит и судьба самой экспертизы, а в итоге — и уголовного дела.

Первым моим ярким впечатлением от судебного заседания была картина, когда во время перерыва прокурор и адвокат, буквально «рвавшие друг у друга глотки» 10 минут назад, мирно курили на крылечке суда, спокойно разговаривали друг с другом, расспрашивали о домочадцах. Это и есть профессионализм: мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Личные отношения не должны переноситься на профессиональную сферу.

Умение вести полемику со сторонами защиты и обвинения основывается не только на медицинской эрудиции эксперта и его умении четко, сжато и доступно (красноречие не обязательно, но никогда не помешает) донести мысль, не совсем ясную участникам процесса. Не менее важно преодоление того волнения, которое всегда возникает у человека при необходимости выступить перед достаточно большой аудиторией. А в ином зале судебного заседания скапливается немало народу, причем определенная часть «публики» не всегда лояльна тому, что говорит эксперт, поскольку (эта часть) представляет родственников, друзей и знакомых другой стороны — не в чью пользу свидетельствует эксперт. Страсти бывают нешуточные.

Единого рецепта тут нет и быть не может. Я знаю экспертов с приличным стажем, для которых посещение суда — Геена Огненная. Они до сих пор не преодолели в себе комплекс робости перед публичным выступлением, да еще «под перекрестным огнем» адвоката и прокурора, а иногда — судьи, оправдывая свое внутренне нежелание идти в судебное заседание массой причин: загруженностью текущей работой, недомоганием и проч. Один из наших патриархов любит изрекать:

— Бояться надо адвокатов!

Вообще-то, бояться никого не надо, а уж адвокатов тем более. Но это в тех случаях, когда экспертиза сделана «без сучка и задоринки» и ты внутренне готов ответить на любой самый каверзный ответ. А для этого к любому, казалось бы, самому заурядному процессу надо серьезно готовиться. Большинство адвокатов (не беру сюда двадцатку действительно высококвалифицированных защитников) — суть стряпчие, ходатаи по делам, хотя у многих из них явно завышенные амбиции и запросы на гонорары; не по чину берут. С ними и в полемику вступать неинтересно. Есть среди этой двадцатки (она, конечно, довольно условна) действительно серьезные оппоненты, которые консультируются у врачей-клиницистов, не ленятся полистать нашу специальную литературу и приходят в зал судебных заседаний во всеоружии. С таким противником даже интересно «сразиться на ристалище».

Тема адвокатов особая. Раньше я знал их всех персонально; естественно, я говорю только о тех, кто в основном работал в городе по уголовным делам (цивилисты не в счет), с ними чаще приходилось встречаться. Теперь же представителей защиты развелось столько, что не только фамилий, но и физиономий всех запомнить невозможно.

Покорительница Москвы адвокат Анна Николаевна Бюрчиева

Хорошие адвокаты по уровню юридической подготовки стоят примерно на равных, но их основной инструмент — защитная речь в суде — сугубо индивидуален. Стиль их выступлений и эмоциональная окраска речи всегда оригинальны, их не спутаешь друг с другом. Разве можно не отличить вальяжную, «старорежимную», убедительную манеру покойных Юрия Константиновича Енковского и Николая Кузьмича Харитоненко, обладавших выраженной харизмой, от напористого, активного, где-то агрессивного стиля Тамары Ходжигоровны Эльдеевой и Анны Николаевны Бюрчиевой, с чисто мужскими логическими умозаключениями. Кстати, Анна Николаевна с недавних пор стала работать в Московской адвокатской палате Генри Резника. Это ли не лучшее подтверждение тому, что наиболее способные наши защитники по уровню профессиональной подготовки не уступают своим столичным коллегам. Или, к примеру, спокойный, рассудительный анализ правовых коллизий у Магодеда Талибовича Сулейманова или Юрия Донатовича Бадмаева (у последнего солидный судейский багаж за плечами — не последний козырь в адвокатской колоде). Или экзальтированные, иногда почти провокационные выступления Сергея Андреевича Бургустинова. Экстравагантен, неординарен, непредсказуем, ничего не скажешь, явно не из компании европеизированного, лощеного Генри Резника; настоящий геморрой для судей и прокуроров. Но и востребован, вниманием клиентов не обделен. Некоторые считают это клоунадой, рассчитанной на простаков, и хотя мне ближе традиционность, но его стиль также имеет право на существование. Каждый из перечисленных защитников хорош по-своему, но все они есть или были личностями и мастерами своего дела. Адвокаты же средней руки безлики. Иной из них, вроде, и излагает все правильно, и на соответствующие статьи законодательства ссылается безошибочно, но речь его бесцветна, маловыразительна и вяла, как движения сонной осенней мухи на оконном стекле. Вряд ли такое выступление произведет особое впечатление на суд, даже если с аргументацией все будет обстоять в порядке.

Некоторые из представителей защиты работают строго в рамках правового поля; в качестве примера я могу назвать Магомеда Талибовича Сулейманова (и не одного его), который за 25 лет не только не пытался как-то повлиять на выгодный для него результат экспертизы, но даже никогда не поинтересовался, готова ли она. Другие балансируют на грани «фола» или пользуются связями с ведомствами, откуда пришли в адвокатуру: милиция, прокуратура, суд. Есть и те, кто, льстиво заглядывая в глаза эксперту, всячески склоняет его в пользу «своей версии». Балованный, ушлый, однако, народ, эти адвокаты. Об остальных говорить не берусь, греха не оберешься!

Тяжелее, если с другой стороны (закон это сейчас разрешает) выступает твой собрат судебно-медицинский эксперт; он такой же подготовленный специалист и может «подловить» тебя на оговорке, не выверенных аргументах, просто на неправильной формулировке. Но это же и мобилизует тебя, заставляет не относиться к посещению суда как к рутинному процессу. Утешает лишь то обстоятельство, что комментировать чужую экспертизу всегда проще, чем самому работать с объектами.

Меня лично никто не натаскивал на этот вид работы, напротив, свой первый опыт я вряд ли могу рекомендовать своим более молодым коллегам.

Меня вызвали в Верховный суд Республики совершенно по чужой экспертизе (эксперт, ее проводивший, находился в отпуске). Речь шла о громком процессе лета 80-го года, когда на скамье подсудимых оказался сотрудник милиции по фамилии Бемм. Это был, что называется, «гвоздь сезона»: распоясавшийся и озверевший от безнаказанности сотрудник ГАИ МВД, пуляющий направо и налево из табельного оружия, и погибший — скромный достойный молодой человек (кстати, нигде не работающий. — Авт.,— что по тогдашним законам попадало под статью — «тунеядство») из одной Закавказской республики. Тут, знаете, и политикой тех лет попахивало изрядно.

На суд было оказано беспрецендентное давление; из армянского села, откуда был родом погибший, пришла петиция с 2,5 тысячами подписей односельчан и с требованием «справедливого» сурового приговора подонку, к петиции прилагались фотографии похорон. В конце имелось недвусмысленное предупреждение, что в случае «неправильного» приговора этот факт будет расценен как дискриминация по национальному признаку, и потерпевшая сторона оставляет за собой право незамедлительно обратиться в Верховный суд РСФСР, а затем и далее по инстанции. На мой взгляд, и следствие, и суд изначально приняли откровенно обвинительный уклон. Надо было примерно наказать человека, позорящего честь мундира офицера органов внутренних дел, бросающего тень на мудрую межнациональную политику КПСС. По крайней мере, я хорошо помню, как под бурные протесты бородатой родни потерпевшего судом с ходу отклонялись ходатайства подсудимого и его защитника Раисы Борисовны Доногрупповой о вызове любого из свидетелей, могущих дать благоприятные для Бемма показания.

А вот рассказ самого Матвея Ивановича Бемма, данный 25 лет спустя после тех событий, рассказ спокойный, без горечи, эмоций и каких-либо личностных оценок. Передо мной сидел уставший, печальный человек средних лет, изрядно потрепанный жизнью и переживший не одну трагедию, которых с лихвой хватило бы на нескольких. Уже после выхода из колонии-поселения, лет 8–9 назад, он, работая электриком, как-то ремонтировал неисправный трансформатор в дачном поселке. Исправив поломку, Матвей мог спокойно заканчивать свое дело, но его подвел педантичный немецкий характер. Мастер заметил, что болт, крепящий крышку трансформатора, сидит в своем гнезде кое-как, а это непорядок, требующий устранения. Пока Матвей Иванович возился со злосчастным болтом, под сильным порывом ветра выключенный рубильник (все прекрасно знают, что за рухлядь представляет собой наше электро— и прочее оборудование) самостоятельно вернулся в первоначальное положение «включено». Полученная электротравма чуть не отправила Бемма на тот свет, но он выжил благодаря крепкому организму. Правда, в результате лишился правой руки (культя на уровне верхней трети плечевой кости) и изуродовал левую руку. Любой бы на его месте или запил горькую, или наложил на себя руки. Но этот маленький мужественный человек с рыжими волосами, вперемежку с обильной сединой и спокойным взглядом серых глаз нашел в себе силы противостоять ударам судьбы. Он продолжает работать и с внутренним достоинством и сдержанностью рассказывает о том, что с ним произошло:

— В лагере для ментов в Мордовии, где я оказался, окружающие заключенные сначала просто смеялись, узнав, за что я получил срок. Здесь сидели милицейские чины за получение взяток, избиение задержанных граждан, хищение государственных средств. На меня поперву смотрели как на блаженного. Народ в спецколонии отбывал срок за конкретные преступления. Но потом я увидел, сколько среди них было нормальных, хороших людей, как это не удивительно, ведь они, вроде, были преступниками. Больше, чем на воле.

Но вернемся к его рассказу о том случае.

21 февраля 1980 года с 8 часов утра младший лейтенант милиции, старший инспектор ДПС ГАИ МВД КАССР Матвей Бемм заступил на суточное дежурство на пост ГАИ № 2 (на развилке трассы Элиста — Волгоград и дороги, ведущей в аэропорт). С ним дежурили двое дружинников: В. Куликов и С. Масловец. Наряд обслуживала личная машина С. Масловца — «Москвич-412». Стояла ясная морозная погода, степь вокруг поста ГАИ и трассы была покрыта плотным настом снега.

В течение дня по рации из дежурной части МВД поступали различные ориентировки, в том числе и об угнанных автомашинах, а затем пришел приказ министра: с 22 часов весь транспорт, проходящий через пост ГАИ, останавливать и регистрировать.

В 23 часа 45 минут со стороны Элисты показался двигавшийся на большой скорости «УАЗ-469» цвета «хаки». Выполняя приказ МВД и учитывая, что автомашина шла с превышением скорости, М. Бемм дал указание дружиннику Куликову, у которого имелись все необходимые аксессуары, включая жезл, остановить «уазик» для проверки. Сам он в это время проверял документы у водителя другого «УАЗа», ехавшего в аэропорт. Но вместо того, чтобы остановиться, «УАЗ-469» прибавил скорость, едва не сбив Куликова, и проскочил пост ГАИ, выключив фары и габаритные огни, после чего ушел в сторону с. Троицкое, резко увеличивая скорость движения.

С. Масловец уселся за руль своего «москвича», но тронуться с места не смог: забарахлил стартер. Тогда Матвей, не раздумывая, вскочил в «УАЗ», ехавший в аэропорт, сел рядом с водителем и велел преследовать нарушителя. Опять его подвел немецкий характер. Любой другой на его месте спокойно передал бы по рации на следующий пост ГАИ о подозрительной машине и умыл руки. Матвей понимал свой долг по-своему и принял решение догнать нарушителя. В который раз подтверждалась непреложная истина, что излишняя инициатива всегда наказуема.

Догнать убегавший «УАЗ» никак не удавалось, расстояние лишь с трудом сократилось примерно до 100 метров. На световые сигналы фарами остановиться преследуемый автомобиль реагировал точно так же, как дальтоник на цвета светофора.

Уже за Троицким Бемма догнал «Москвич-412», за рулем которого сидел Масловец, а рядом с ним Куликов. Милиционер пересел в более быстроходную машину, усевшись на заднее правое пассажирское сиденье. В это время преследуемый «УАЗ» свернул на дорогу, ведущую в сторону поселка Верхний Яшкуль. Погоня продолжалась. Звуковые и световые сигналы, а также сигналы жезлом в открытое окно успеха не имели, хотя не могли быть незамеченными преследуемыми; нарушитель не только хотел уйти от погони, но и маневрированием по трассе сознательно мешал обгону. Тем не менее расстояние постепенно сокращалось до 2–3 метров, в свете фар уже можно было различить армянские номера.

У водозаборной станции перед въездом в поселок Верхний Яшкуль армянский «УАЗ» резко свернул влево на проселок. Преследование по трясучей грунтовке, покрытой снегом, сильно затруднило дело. Снег, летящий из-под колес идущей впереди машины, залеплял лобовое стекло «москвича», ослепляя водителя.

Матвей Бемм решил сделать выстрел по колесам, но тряска на проселке была настолько велика, что пуля попала в заднюю дверцу преследуемого автомобиля, прострелив ногу одному из пассажиров. В тот день патрульным выдали боевые патроны, а не «милицейские», которыми не пробьешь и жестянку. Через несколько секунд у «москвича» отлетел глушитель, и он остановился. «УАЗ» кавказцев тут же резко затормозил в метрах 6–8, и из него выскочили все трое — водитель и двое пассажиров, в том числе раненный в ногу. Среди них выделялся решительный молодой человек с лицом, обрамленным густой иссиня-черной бородой, в руках которого при свете фар блеснул какой-то металлический предмет, напоминающий заводную ручку. Искаженные яростью лица, энергичные шаги в сторону машины милиции, наконец, металлический предмет в руках одного из нападавших не оставляли никаких сомнений в их намерениях.

Все трое стали рвать на себя переднюю пассажирскую дверцу, видимо, полагая, что стреляли оттуда, и даже почти выдернули из салона перепуганного Кузнецова, завопившего дурным голосом:

— Матвей, стреляй!

Один из троих кавказцев ринулся к полуоткрытой дверце, где находился Бемм. Матвей почти автоматически произвел выстрел поверх головы. Но то ли рука дрогнула, то ли расстояние оказалось близким к упору — пуля сразила парня наповал, попав прямо между глаз…

Отправившись в судебное заседание, я накануне внимательно изучил все имевшиеся по делу экспертизы и был в достаточной степени подготовлен. Но на беду почти у здания Верховного суда КАССР мне встретились два приятеля, подивившиеся моему столь парадному стилю одежды в обычный будничный день. А узнав, по какому важному и ответственному делу, и, главное, — куда я направляюсь, они не терпящим возражений тоном заявили, что без стакана «доброго» вина мероприятие никак не окажется успешным. Потом они завели меня в какую-то подсобку, где нами было употреблено на троих две бутылки «доброго» вина «Лучистое». Люди старшего поколения и среднего возраста помнят, какая это была гадость с резким, почти одеколонным, запахом, тьфу!

В душном зале судебного заседания (о кондиционерах тогда приходилось только мечтать), разморенный духотой и выпитым «добрым» вином, я постоянно склонял голову в сторону плеча государственного обвинителя Алексея Цаган-Кевюновича Манджиева. И если бы не жесткий погон форменного кителя и негативная реакция его владельца на такие беспардонные попытки, то я наверняка уютно примостился бы на плече прокурора вздремнуть. Поэтому на послеобеденное заседание в качестве эксперта был приглашен Иван Максимович Кирюхин.

Кстати, проявившему бдительность при попытке задержания подозрительных лиц М. И. Бемму «вкатили тогда на полную катушку» 15 лет. Потом оптимальный срок Верховный Суд РСФСР снизил, но судьба милиционера была сломана. Полагаю, что в нынешние времена при подобных обстоятельствах он мог бы вообще не получить срок. Я привел версию событий, изложенных Матвеем Беммом, и, честно говоря, верю его рассказу. Четверть века спустя ему нет нужды придумывать оправдательные мотивы своим действиям. Так оно все, вероятнее всего, и было. Не спорю, что даже за неумышленное (или неосторожное) убийство он должен был понести наказание, но ведь не 15 лет лишения свободы, как отъявленный супостат.

С этих пор в судебные заседания я появлялся трезвым — безусловно, безукоризненно и аккуратно одетым, с запахом хорошего мужского парфюма и соответственно досконально подготовленным (правда, случались и экспромты).

Свою манеру выступления в суде я специально не отрабатывал, но пытался придерживаться уравновешенного «академического» стиля с усилением акцента на важных, узловых моментах. При этом старался не загромождать выступление латинизмами, чтобы речь была понятной и доходчивой для всех участников судебного процесса, ведь нас слушают не медики, а юристы. С появлением опыта выступлений появился соблазн «поприкалываться» над некоторыми представителями защиты или обвинения, но в таких делах нужно соблюдать чувство меры и такта.

Хуже всего, когда тебе задают откровенно дурацкий вопрос, на который и ответ может быть соответственно только дурацким. Но в таких случаях, как мне представляется, лучше через судью в мягкой, не унижающей достоинства форме поправить оппонента, не без оттенка сарказма, разумеется.

Молодых экспертов я всегда старался брать с собой в суды, чтобы они привыкали к этой атмосфере, знали, на что способна та или иная сторона процесса, и умели быстро реагировать на любой поворот событий, оттачивали свой стиль выступления.

Одни из них предпочитают стандартную форму изложения, степенную и неторопливую, со ссылками на специальную литературу и прецеденты. Другие — короткие ответы. Есть любители эмоционально педалировать на главных моментах, что, конечно, выглядит очень эффектно, но таких по пальцам можно пересчитать. Неважно, каким будет твое выступление; главное, чтобы оно было логически правильным и не косноязычным, а то иногда просто создается впечатление, что некоторые наши коллеги, да и иные служители Фемиды, просто не изучали русский язык хотя бы в рамках средней школы, а используют какой-то примитивный суконно-казенный суррогат.

Самый худший вариант, это когда эксперт монотонно мямлит нечто маловразумительное; вот тогда, как стая стервятников, на него слетаются все участники судебного процесса, и он становится жалким объектом для растерзания.

Еще беспомощнее выглядит эксперт, когда, излагая суду свои соображения, бормочет:

— Это мое мнение.

Мнение — всего лишь субъективное суждение, бездоказательное по своей сути. Эксперт формулирует «выводы», основанные на научной трактовке обнаруженных при исследовании состояний и изменений, которые логично вытекают из исследовательской части экспертизы и могут толковаться только однозначно.

Что касается подготовки к процессу, то однажды я был вызван в суд по одному и тому же делу вместе с молодым экспертом, который даже не удосужился прочитать свое собственное заключение, сделанное около года назад. Результат не заставил себя ждать: имело место и трепетание кончиков пальцев, и обильный пот, орошающий чело, и некоторое заикание, и передача через прокурора уголовного дела, дабы лишний раз прочитать свой же, но уже позабытый текст.

После этого процесса я просто сказал ему:

— Видишь, парень! Ты всегда будешь выглядеть так, если элементарно не начнешь готовиться к судебным процессам, да и вообще не начнешь выполнять порученную тебе работу как положено.

В начале экспертной деятельности перед выступлением в суде я чувствовал в себе азарт гончей собаки, взявшей верный след и готовой сорваться с поводка. Перед посещением суда читал все, связанное с данной проблематикой, мысленно представлял, какие вопросы мне могут быть заданы, и давал развернутые ответы на них. Не хочу сказать, что этот запал себя исчерпал полностью, но так называемое вдохновение посещает меня все реже и реже. Неизменным осталось одно: обязательная подготовка к процессу, хотя бы на уровне внимательного прочтения экспертизы, которую ты делал некоторое время назад и по поводу которой тебя вызывают в суд.

— Поэтому, Кема, выходя на кафедру для выступлений, — продолжал я, — ты должна чувствовать себя как укротительница хищников в клетке: неотразимой, уверенной в себе, готовой ответить ударом бича на любой оскал облезлой пантеры или полубеззубого тигра.

Кермен Алексеевне это сравнение понравилось, и она захихикала.

Затем последовал чай. Под чай с сухариками мы с Кермен Алексеевной переговорили о многом.

— Интересное дело, Кермен Алексеевна, получается. Раньше, бывало, два несовершеннолетних балбеса понабивают друг другу, как полагается, морды. А наутро или продолжают поединок, либо братаются. Теперь же вся орава, включая родителей обеих сторон, мчится на следующий день в Бюро судмедэкспертизы «снимать побои». А почему сие происходит, ты задумывалась?

Да мы же теперь правовое государство. И интерес появился материальный: либо получение «отката» с обидчика, либо взыскание через мирового судью финансового ущерба за причиненный физический и моральный вред. Причем речь чаще всего идет не о серьезных повреждениях, что даже не обсуждается, а о пустяковых царапинах и ссадинах, порой почти микроскопических. Вот и весь ущерб: пара оторванных пуговиц да кровавая сопля под носом. До чего желание добиться правды нынче дошло! Измельчал народец, явно измельчал!

Может быть, поэтому и мировых судей развелось чрезмерно? По сути, этот институт снял лишнюю нагрузку с Федеральных судей, и это действительно справедливо. Так оно повсеместно и происходит. Но сколько появилось мелких сутяжных дел, которые раньше решались людьми полюбовно. Два пьяных соседа передерутся между собой из-за пустяка; конечно, речь не идет о ножах, дреколье, топорах и вилах. Утречком разберутся между собой, справедливо решат, что оба были дураками, разопьют поллитровку и расцелуются взасос. Смотришь, стали лучшими друзьями (корешами, кентами, кунаками и т. д. и т. п.).

Сильно возобладал материальный интерес, и появилось непреодолимое желание добиться справедливого, с их точки зрения, возмещения ущерба, выражаемого в денежном эквиваленте, что ведет обоих дураков к мировому судье, где дело может рассматриваться бесконечно долго, потому что правого и виноватого среди обоих, по существу, нет.

А еще существует категория чадолюбивых мамаш, которые сразу тащат своих дражайших отпрысков на экспертизу, появись у них синяк (кровоподтек) под глазом или багровый цвет ушной раковины. Опять же говорю чисто о бытовых делах, когда драки происходят между подростками без злого умысла и без отягчающих обстоятельств: грабежи, разбои, избиение группой лиц.

В бытность пацаном мне также приходилось получать по физиономии, но даже под пыткой я не сказал бы родителям, что следы побоев на лице оставил Валерка или, скажем, Володька. Западло это считалось.

О многом интересном и животрепещущем переговорили мы с Кермен Алексеевной в тот зимний вечер за ужином. О странном явлении, когда молодежные банды юристы и журналисты очень деликатно величают неформальными юношескими группировками с антисоциальной направленностью. Об отношении некоторых представителей закона к нашим экспертизам.

Как-то в перерыве судебного заседания одна чересчур нервная прокурорша заявила мне:

— Мне не нравится ваша экспертиза!

Пришлось объяснить даме, что экспертиза — не девушка, она не может нравиться или не нравиться. Она должна быть, прежде всего, объективной, а если по каким-то причинам это не так, то это уже и не экспертиза или дефектная экспертиза. Если какая-то из сторон процесса считает, что она не объективна, то надо конкретно указать на те несоответствия закону, которые, по ее мнению, имеют место быть. А то интересная картина получается: если экспертное заключение подтверждает версию обвинения — оно хорошее; если нет — плохое, вызывающее сомнение. Оценка экспертизы должна производиться не в терминах «любит, не любит», а в правовой медико-юридической плоскости.

Мне, например, до сих пор непонятно, почему судебно-медицинского эксперта, вызванного в судебное заседание, усаживают за одним столом с представителем государственного обвинения? Ведь на моем «веку» было немало прецедентов, когда благодаря квалифицированно проведенной экспертизе подсудимого оправдывали, поскольку его вина не подтверждалась экспертными исследованиями…

Затронули мы и злободневную тему — массовый отъезд наших соотечественников в первопрестольную (она же белокаменная и златоглавая), одним словом, в столицу нашей Родины Москву. Словно «черная дыра», она втягивает в себя и все лучшее, что есть в республике, и всякую накипь. Совсем как в песне-частушке стиляг конца 50-х годов:

Все чуваки давно схиляли в Лос-Анджелес,

И там для них лабает джаз.

Если этот процесс будет продолжаться в таких же масштабах, то скоро в Калмыкии совсем не останется дееспособных, самодостаточных людей, которым необходимы условия для самореализации и которые могли бы принести пользу своей малой родине.

Понятны мотивы, когда люди из депрессивного региона уезжают, чтобы элементарно заработать на кусок хлеба и прокормить семью. Материально-финансовый аспект даже не подлежит обсуждению. Но когда доминирует посыл, что настоящая, полноценная жизнь возможна только в столице, а провинции уготовано лишь жалкое прозябание, это огорчает. Москва стала для многих «землей обетованной», как для евреев Израиль.

Сдается мне, что люди с такими представлениями и в Москве (да и в любом другом месте на планете) не будут жить полнокровно и интересно, ведь ощущение не напрасно проживаемой жизни возникает у человека вне зависимости от места его пребывания, а от внутреннего ощущения душевного комфорта, лада с самим собой. Можно быть счастливым и удовлетворенным, находясь в затерянном в горах маленьком селении, возделывая свой виноградник, то есть делая полезную, осмысленную, действительно нужную работу, наблюдая, как растут твои дети.

Насмотрелся я на москвичей, задроченных бессмысленной суетой, транспортными пробками, переполненными вагонами метро, тратящих по 3–4 часа в день на дорогу от дома до работы и обратно, взмыленных и остервеневших от сумасшедшего ритма, не имеющих возможности перевести дух и просто расслабиться. В Москве надо работать, не думая ни о чем другом, работать с раннего утра до поздней ночи, с полной отдачей; это потогонный конвейер, выжимающий из человека последние соки. Если кому-то нравится такая действительность, — пожалуйста!

Представление о какой-то особенной жизни в Москве — миф. Нет существа, более несвободного, более ограниченного в своих инициативах, запрограммированного только на зарабатывание денег, причем любой ценой и любым способом, чем обитатель столицы. Времени для созерцания не остается. Москва мне нравится, но я в ней гость. Жить там постоянно мне бы не хотелось. Что касается мероприятий из категории «культур-мультур», то посещение выставки Сальватора Дали в Доме художника на Крымском Валу, рок-шоу «Роллинг Стоунз» в «Лужниках» и концерта Пола Маккартни на Красной Площади я могу себе позволить, не будучи москвичом.

Наверное, на какой-то ветке моего генеалогического древа сидит случайный древний предок — восточный человек, турок или перс, от которого мне досталась склонность к неспешности, к патриархальному, уходящему навсегда в прошлое, укладу; нелюбовь к суетности и к решению искусственных проблем, навязанных нам цивилизацией-прогрессом, которым не должно быть места в простой, нормальной жизни. Мила моему сердцу буколическая картинка, когда двое степенных мужчин, сидя под тенью чинары вблизи чайханы с пиалами в руках, запахнув полы стеганых халатов, прежде чем приступить к деловой части беседы, полчаса отдают неторопливому разговору о детях, родственниках, баранах и верблюдах. А куда спешить? До захода солнца еще так далеко.

Может, это ощущение истинного Востока — искаженное, но тем не менее очень многим русским Восток никогда не был чужд.

А, может, во мне говорит домосед, не охочий к перемене мест. Я люблю сидеть дома, мне интересно среди своих книг, фотографий, музыкальных записей, видеофильмов, небольшого архива и рядом с компьютером. И дома мне никогда не бывает скучно…

Так наш ужин прошел в полезных, интересных для обеих сторон беседах. Правда, говорил больше я, а Кема слушала, но такие неофициальные встречи, на мой взгляд, дают молодому эксперту больше, чем выслушивание монотонной лекции, отпечатанной чуть ли не с момента изобретения бумаги на пожелтевших от времени страницах.

После ужина Кермен Алексеевна спешно засобиралась, боясь опоздать на автобус в свой отдаленный район. Заперев за коллегой дверь, я на кухне выкурил еще одну порцию зловредного зелья, завезенного по недомыслию Петром Великим из Голландии.

Парамедицина

Территориальная проблема

Однажды на границе Калмыкии и Ставропольского края был обнаружен человеческий череп без нижней челюсти, полностью лишенный мягких тканей, напоминающий побитый киями бильярдный шар. То, что череп не имел никакой экспертной и следственной перспективы, было ясно с первого взгляда. Выбеленный ветрами, снегами и солнцем, он не нес на себе абсолютно никаких повреждений прижизненного характера.

На его относительную древность указывали множественные, хаотичные, глубокие трещины, усеявшие весь купол, а также участки выветривания компактного слоя кости с обнажением губчатого вещества. По примерной прикидке, это могли быть останки человека, например воина чуть ли не периода Золотой Орды. Злополучный череп находился метрах в шести от административной границы Ставрополья на территории Калмыкии.

Согласно закону, вся фишка заключалась в том, что расследование безнадежной «находки» должно производиться по принципу территориальности, то есть калмыцкими сыщиками.

Опытный оперативник, ныне покойный, чертыхнувшись, по-своему решил территориальную проблему подследственности, хотя формально и нарушил при этом Его Величество Закон.

Носком кроссовки он ловко поддел череп и, как заправский футболист, отправил его по крутой дуге метров за тридцать в ставропольские кусты, повесив на местных оперов и экспертов необходимость разбираться с «золотоордынским» объектом.

г. Элиста, апрель, 2007 год

Новогодний сюрприз

В доперестроечно-перестрелочную жизнь дежурства сотрудников правоохранительных органов в первый новогодний день если и не напоминали благостное состояние полудремы, то, как правило, выдавались относительно спокойными. Народ, притомившийся за праздничными столами, отдыхал расслабленно: не до подвигов. Да и сами новогодние ночи отличались удивительным миролюбием: я припоминаю лишь два или три подреза со смертельным исходом за это время.

Но в тот новогодний день в конце 80-х годов, о котором я хочу рассказать, дежурство милиции и прокуратуры никак нельзя было назвать ординарным.

Уже в 8 часов 30 минут дежурный следователь ГОВД получил телефонный звонок. Ему доложили, что в одном из микрорайонов города на тротуаре рядом с жилым многоквартирным домом лежит… отрезанная человеческая рука.

— Вот тебе раз, хреновина какая-то! Раз началось с такого поганого — «расчлененки», то, значит, все дежурство будет шизофреническим.

Приехавшая на место происшествия оперативно-следственная группа убедилась, что факт действительно налицо. На морозном, искрящемся снегу лежала отрезанная по локоть миниатюрная, изящная женская рука со следами маникюра на ухоженных ногтях. Кожа на ней была смуглой, будто покрытой черноморским загаром, особенно контрастировавшим с белоснежным покрывалом снега. То, что отчлененная рука была несвежей, подтверждали подсохшие пальцы с выступающими под кожей межфаланговыми суставами. Руку кто-то явно отрезал, а не отчленил каким-то другим способом. Об этом свидетельствовали ровные, аккуратные края на уровне отделения конечности.

«Хладнокровно действовал, злодей! Прямо, современный доктор Менгеле», — мрачно размышлял следователь.

Осмотр окрестностей, подъездов и подвалов близлежащих домов на предмет обнаружения остальных частей тела ничего не дал. Опрошенные жильцы, естественно, ничего не видели и не слышали. Настроение следователя с каждой минутой становилось все паршивей и паршивей. День был испорчен с самого начала.

Прибывший на место прокурор города Юрий Бирюков мыслил приземленно, но более реалистично. Оценив обстановку, он отдал распоряжение проверить все больницы города и ближайших районов и выяснить два вопроса: не проводились ли в последние одну-две недели операции по ампутации конечностей, и каким образом утилизируются ампутированные органы.

Ошарашенные, не совсем адекватные после новогодней ночи врачи, просмотрев журналы, подтвердили худшее из опасений: таких операций в указанное время не проводилось. А утилизация, то есть захоронение удаленных органов на кладбище, согласно инструкции, производится через патологоанатомическое отделение.

В полдень в кабинете дежурного следователя на подоконнике уже лежала отрезанная рука, упакованная в целлофан и оформленная как вещественное доказательство, а сам следователь в полной безнадеге обдумывал план дальнейших следственно-розыскных мероприятий. Его озабоченное чело прорезала глубокая складка, так мало свойственная большинству сотрудников милиции.

В 15 часов 30 минут череда версий и предположений была прервана телефонным звонком. Следователю предложили пройти в дежурную часть, там его ждала посетительница. В «дежурке» стояла молодая девушка, девятнадцати-двадцати лет, которая, увидев следователя, смущенно потупилась и тихо попросила:

— Отдайте мою руку, пожалуйста!

Тут настала очередь следователя изумленно округлить глаза и отвесить челюсть; обе руки у девушки были на своих местах. Он увлек странную посетительницу в свой кабинет и приступил к расспросу, на официальном языке — получению показаний. В результате беседы зверское преступление с расчленением трупа превратилось в анекдот.

Девушка оказалась студенткой второго курса Ставропольского медицинского института. Перед новогодними праздниками, собираясь на несколько дней домой, она взяла под расписку на кафедре нормальной анатомии препарат руки, изготовленный из трупа, чтобы основательно подготовиться к предстоящему зачету. Днем она усердно штудировала материал, используя наглядное пособие, а на ночь поместила ценный экспонат в холодильник для пущей сохранности.

Утром, после новогодней ночи, мучимый жаждой отец открыл холодильник и в ужасе отпрянул, увидев отрезанную конечность. С величайшей брезгливостью, взяв тряпочку, он выбросил руку на улицу через балконную дверь, после чего залпом выпил стакан водки и впал в забытье.

Показания студентки тщательно проверили. На кафедре нормальной анатомии подтвердили ее слова, после чего рука была возвращена владелице. Думаю, что и нынешнее поколение студентов-медиков изучает особенности строения человеческого тела по этому препарату.

(Эту историю поведал мне майор милиции в отставке Сергей Степанович Стахнов, тот самый дежурный следователь ГОВД, занимавшийся делом «об отрезанной руке».)

г. Элиста, май, 2007 год

Псевдоизнасилования

Одно время стала чуть ли не дурной модой тенденция, когда некоторые ушлые, лишенные комплекса тургеневских барышень, девицы (нехорошие девушки) попытались превратить статью Уголовного Кодекса об изнасиловании в нечестный способ зарабатывания денег, решив таким образом улучшить свое материальное положение.

Запомнился такой случай. Две молодые леди-очаровашки явились после полуночи в ночной бар и уселись за свободный столик. Заказ они сделали по-минимуму: кофе, минералка, сигареты. Тот же час вокруг столика наших героинь началось настоящее броуновское движение, основу которого, как читатель прозорливо догадывается, составляли парни и молодые мужчины. На скромном столе запенилось шампанское, появились жюльен из грибов, балык и прочие деликатесы. Отбоя от желающих потанцевать не было.

Наконец, в четвертом часу утра наши подруги отбыли с двумя молодыми людьми на такси на квартиру последних, наверное, чтобы в шахматы поиграть.

Зато наутро на столе дежурного следователя прокуратуры лежало два заявления об изнасиловании наивных девушек двумя сексуальными маньяками, обманным путем заманившими невинные жертвы в свое жилище-притон.

Экспертиза показала, что на телах прекрасных вакханок не имелось ни единой ссадины, царапины или кровоподтека. Зато их «нежные» места были переполнены мужской семенной жидкостью.

Тогда следователь вынес, на мой взгляд, совершенно справедливое решение, отказав в возбуждении уголовного дела.

Кстати, одна их фигуранток в течение года была трижды «изнасилована» подобным образом.

г. Элиста, май, 2007 год

Протокол

Некоторые официальные процессуальные документы настолько не соответствуют установленной форме, что скорее напоминают оригинальную, самобытную прозу, нежели казенную бумагу. Видимо, их составители с трудом подавляют в себе страсть к писательскому творчеству, но эта страсть прорывается то тут, то там на страницах различных протоколов.

В связи с этим вспоминается один протокол осмотра трупа на месте происшествия. Следователь с дотошностью живописал обстановку квартиры, лежащий на кровати исколотый ножом труп, залитый кровью, многочисленные раны, покрывающие его тело. Заканчивался протокол поистине душераздирающей сценой:

«…У кровати на стуле сидит трупова жена и горько плачет…»

г. Элиста, май, 2007 год

Не навреди

В 80-е годы в нашей республике практиковал некий травматолог, которого, как показала жизнь, на пушечный выстрел нельзя было подпускать к операционному столу.

Тогдашнее наше здравоохранение, особенно сельское, нынче модно называть кондовым, но не следует забывать о том, что в те времена даже в некоторых участковых больницах производились хирургические операции. Поэтому будем объективны при сравнении.

Суть события далекого прошлого заключается в том, что в одной такой больничке оказался пациент без определенного места жительства, без родственных и дружеских связей, у которого началась сухая гангрена левой ноги. Консервативные мероприятия в таких случаях, что мертвому припарки, и только ампутация пораженной конечности может спасти человека. Для этой цели из района был вызван травматолог, о котором идет речь.

Рассказывает врач-анестезиолог, дававший наркоз оперированному больному:

— Пока я занимался своими делами, Мокеевич очень быстро ампутировал конечность и уже накладывал швы на культю. Но когда я присмотрелся внимательнее, то обомлел. Он отрезал… здоровую ногу! У меня даже волосы на голове зашевелились!

Передав медсестре бразды правления по выведению пациента из наркоза, разъяренный анестезиолог, не снимая халата, помчался за своим коллегой, который стремглав юркнул из операционной в коридор. Догнав незадачливого травматолога в конце коридора, он оскорбил его действием, то есть сильно пнул ногой в место, расположенное ниже спины. Мокеевич завизжал поросенком, приговоренным к шашлыку, а врач-анестезиолог обрушился на него с гневной тирадой.

Приказом главного хирурга Минздрава Мокеевич был отлучен от оперативной травматологической практики: первый случай в республике. Его нигде не принимали на работу по этой специальности. От уголовного преследования его спасло то обстоятельство, что больной оказался бесправным бомжем, и у него не было родственников, которые могли затеять судебную тяжбу.

А что же пациент? Придя в себя на следующее утро, он с недоумением спрашивал медперсонал:

— А ногу-то здоровую зачем отрезали?

Но тут вступили в силу неизведанные законы природы, от которых сильно попахивало мистикой. Больная нога, вопреки всем медицинским канонам, неожиданно стала заживать. Пришлось только удалить совсем почерневшие, омертвевшие пальцы.

Невольно на ум приходит мысль, а может, этот уникальный метод лечения сухой гангрены — новаторский, и его следует увековечить, назвав, например, операцией «по Мокеевичу».

Что касается пациента, то по выписке из больницы он получил новенький костыль, чтобы лихо орудовать им в мусорных баках.

г. Элиста, 2007 г., июнь

«O. K.»

В одном небольшом медицинском учреждении главный врач собрался в отпуск. На время своего отсутствия он решил оставить исполнять обязанности руководителя своего заместителя по оргметодработе, моложавую даму, пришедшую в специализированную клинику из санитарных врачей.

В последний день перед отпуском в кабинете главного собрались: новоиспеченная назначенка, главный бухгалтер и заведующая отделом кадров. Шеф, отдавая последние распоряжения, одновременно накладывал резолюции на документы, лежащие перед ним в папке. Сидящая ближе всех к патрону будущая временная руководительница обратила внимание на то, что на некоторых бумагах он оставлял короткие формулировки: «ОК. В приказ», «ОК. К исполнению».

Желая сделать приятное начальнику, она комплиментарно промурлыкала, поправляя при этом короткий рукав блузки, чтобы он не закрывал кокетливую «татушку» на обольстительном плечике:

— Как оригинально и современно вы пишете резолюции, Харитон Васильевич: «О’кей, в приказ», «О’кей, к исполнению». Можно, я иногда тоже так буду делать?

Шеф озадаченно сдвинул очки на лоб и очень внимательно и пристально посмотрел на свою заместительницу: уж не смеются ли над ним?

Заведующая отделом кадров не без оттенка пренебрежения процедила:

— Тамара Валерьевна, вы ошибаетесь. Харитон Васильевич из соображения экономии времени пишет сокращенно — «Отделу кадров».

— Что вы говорите, а я думала «О’кей»! — искренне изумилась легкомысленная и. о.

Непонятным образом слух об этом анекдоте просочился за начальственные двери и пошел гулять по кабинетам и ординаторским, и вызвал шквал веселья среди сотрудников. Говорят, что одна женщина-врач так хохотала, что с ней приключился конфуз; пришлось застирывать интимную часть туалета.

Имеется серьезное предположение, что кличка «О’кей» приклеится к бедной «исполняющей обязанности» до самой пенсии.

г. Элиста, июнь, 2007 год

Доморощенный полиграф[7]

Эта история совсем старинная, она произошла в конце 70-х годов. Мораль ее проста: в серьезных делах шутки не всегда уместны, особенно когда они касаются медико-правовых вопросов.

Среди бела дня в районе кладбища была изнасилована несовершеннолетняя девочка, предположительно, группой семиклассников одной из школ. И вот, все 12 или 13 подозреваемых были доставлены в Бюро судебно-медицинской экспертизы для освидетельствования. День был субботний, и эксперта нашли в старом морге, расположенном в 101-м квартале на территории противотуберкулезного диспансера.

Судебный медик, тучный гурман, балагур и весельчак, решил пошутить.

С задумчивым видом, заложив руки за спину, он стал прохаживаться перед шеренгой перепуганных пацанов. Рукава его халата были закатаны по локоть, а в скрещенных на пояснице пальцах холодным блеском стали отсвечивал клинок большого секционного ножа.

Встревоженные мальчишки, преодолев страх, осмелились спросить:

— Дяденька! А ножик-то зачем?

Робкий вопрос вывел эксперта из состояния глубокой задумчивости:

— Ах, ножик! Как «зачем»? Буду писюны вам отрезать. Кто скажет правду, тому только кончик, — милостиво проговорил доктор и продолжил: — А кто будет врать — тому под самый корешок!

В один голос все тринадцать в ужасе закричали:

— Нет, дяденька, это — не я!

Боже милостивый! Нельзя так пугать детей, даже если они подозреваемые!

г. Элиста, июнь, 2007 год

Риски анальной мастурбации

Сразу должен категорично оговориться: это случилось не в нашем городе, дабы даже тень незаслуженного подозрения случайно не коснулась какого-нибудь достойного, уважаемого человека. А то у нас любят на летучих догадках строить железобетонную обвинительную платформу.

Итак, повторяю, совершенно в другом городе, под вечер, в травмпункт больницы поступила некая важная персона. Персону вынесли из автомобиля на руках водитель и телохранитель. В помещении травмпункта персона, очень бледная лицом, упорно не желала публично объяснить медперсоналу причину своей доставки, а делала дежурному хирургу недвусмысленные знаки побеседовать наедине. Врач оказался понятливым. Движением бровей он удалил из кабинета лишних людей и приготовился внимательно слушать.

Не поднимая на доктора бегающих глаз, с интонациями, явно не соответствующими своему высокому статусу, персона невразумительно пролепетала:

— Понимаете, доктор! Как бы вам объяснить! Произошло трагическое недоразумение, в своем роде — несчастный случай, и я не хотел, чтобы оно получило огласку. За конфиденциальность, само собой разумеется, вы получите соответствующее вознаграждение.

— Так что же случилось, уважаемый?

— Э-э-э… Одним словом, я шел из туалета через зал, а там на полу были разбросаны детские игрушки и кегли. Я споткнулся об игрушки и с размаху сел на пол. И одна кегля каким-то образом попала… туда.

— Куда туда?

Пациент стал заметно нервничать, встретив такую бестолковость:

— Неужели вы не понимаете? В… задний проход, естественно.

Начавший соображать хирург, с величайшим трудом сдерживая смех, задал уж совершенно глупый и ненужный вопрос:

— А как же трусы?

— Видите ли, в тот момент я был без трусов.

— Вам придется, господин хороший, снять нижнюю часть одежды. Я должен осмотреть вас на кушетке.

— Да, конечно. И вытащите ее оттуда поскорее! — Важный пациент, не дожидаясь дополнительных пояснений, проворно снял брюки и как-то уж очень привычно принял на кушетке позу «а ля ваш», отклячив для удобства обозрения свой зад.

Хирург произвел осмотр, убедился, что кегля сидит слишком глубоко, через переднюю брюшную стенку с трудом прощупывалось плотное, внушительных размеров инородное тело, после чего нехорошо хмыкнул. Версия о нечаянном проникновении кегли в это место была такой же достоверной, как и возможность попадания в игольное ушко плевком с расстояния трех метров.

— Уважаемый, дело серьезнее, чем я мог предположить. Необходимо пригласить для консультации специалиста-проктолога.

Персона встревожено завертела задом:

— Крайне нежелательно расширять круг лиц, посвященных в проблему, но, если без этого не обойтись, делать нечего, вызывайте.

Хирург стал звонить знакомому проктологу, одновременно придавливая ногой дверь, в которую настырно пытались заглянуть остальные сотрудники травмпункта, раздираемые любопытством.

Когда проктолог прибыл в больницу, хирург на ухо проинформировал его о нюансах ситуации, и глаза у обоих сделались разбойничье-веселыми. Однако все попытки проктолога извлечь кеглю вручную и с помощью специальных инструментов через естественное отверстие оказались тщетными. Физиономия у него приобрела должную серьезность, и он тихонько от пациента поделился с коллегой:

— Хреновые наши дела, Паша! Слишком глубоко проникла, сволочь! Обычным способом ее не вытащить. По-моему, без операции не обойтись. Вот свалился на нашу голову, дрочила-извращенец! Был бы хоть из простых, а то — один из отцов города!

А операция эта, надо сказать, очень трудоемкая и кровавая.

В кабинете травмпункта, где два врача келейно пытались решить деликатный вопрос, совершенно непостижимым образом появилась медсестричка Настя, юное, воздушное создание, тоненькая и гибкая, как ивовый прутик.

Персона, увидев, что народу все прибывает, возроптала:

— Мы так не договаривались, вас становится больше и больше!

Проктолог неожиданно взъярился:

— Помолчите уж! Она лучший специалист по этим делам, если хотите знать! А то останетесь торчать на кушетке на карачках с деревяшкой в жопе!

Персона, напоровшись на откровенную грубость, умолкла. Сообразительной Насте не надо было долго объяснять: ни сложность чисто медицинского аспекта, ни пикантность социально-политического характера. Она скромно сказала:

— Ребята! Может, у меня получится?

Ребята, которые были лет на 10–15 старше, с сомнением посмотрели на медсестру и неопределенно пожали плечами. Почему не попробовать, дело все равно безнадежное.

Медсестричка Настя приступила к делу очень серьезно. Она сосредоточилась, нахмурила носик, не спеша натянула на свою тонюсенькую лапку резиновую перчатку, смазала ее вазелином и задушевным голосом попросила пациента расслабиться. Ловким движением Настя погрузила свою ручонку в разверстые недра, что-то там покрутила (пациент при этом утробно хрюкнул) и, о, чудо…! извлекла на белый свет лакированную кеглю, дополнительно покрытую налетом коричневатого глянца.

Проктолог не смог скрыть своего восхищения:

— Ну, Настюха! Ты — Королева!!!

Персона, освобожденная от компрометирующего предмета, поспешно натянула штаны, завернула кеглю в газетку, и все так же, не поднимая взора, сунула медикам в карманы халатов по пачке купюр в банковской упаковке. Уже осанистым голосам она напомнила о строжайшей необходимости хранить молчание и походкой кавалериста покинула помещение травмпункта.

Оба врача и медсестра Настя, разумеется, молчали, как сомы, лежащие на дне глубокого омута, но… что знают трое, то знает весь город.

Зато слава медсестрички Настеньки шагнула далеко за пределы больницы. Ей был присвоен неофициальный титул — «Женщина года травматологического пункта». Благодарные хирург и проктолог, приходя на ночные дежурства, по поводу и без повода дарили ей цветы и шоколадные конфеты. А самое главное, у Насти появились женихи.

г. Элиста, 2007 год, сентябрь

Потомок Кювье

Перед судебно-медицинским экспертом Г. на лабораторном столе стояла картонная коробка, в которой лежали обнаруженные недавно в одном из районов жалкие костные человеческие останки: череп с нижней челюстью, две кости левого предплечья и фрагмент, почти огрызок, правой лопатки.

Зато вопросы, которые интересовали следователя районной прокуратуры, были обширны и занимали почти целую страницу направления. Ему интересно было знать очень многое. Кроме традиционных вопросов о половой и расовой принадлежности, возрасте, росте, наличии или отсутствии на костях повреждений, возможности определения причины и давности смерти, его живо занимало: какой размер обуви носил бывший человек, какова была ширина его плеч и талии, каким видом трудовой деятельности он занимался при жизни и так далее.

«В идеале я должен ответить, что это — гражданин Ваня Манджиев, 50–60 лет на момент кончины, без определенных занятий и места жительства, сгинувший лет 5 назад на просторах Сарпинского района, при жизни имевший контакты с гражданкой Петрушкиной, ныне здравствующей и проживающей там-то и там-то», — мысленно ерничал эксперт, перебирая скудный материал для предстоящего исследования.

Как определить размер обуви, если нет ни одной кости стопы?

«Следователь, вероятно, считает, что я — Кювье», — досадливо морщился судебный медик.

Жорж Кювье — французский зоолог, реформатор сравнительной анатомии, палеонтолог, систематизатор животных, живший и работавший в конце XVIII — начале XIX веков. Особенно прославился он, когда, используя принцип «корреляции» органов, по одной-единственной косточке восстановил скелет, в затем и реконструировал весь внешний облик древнего ископаемого животного. Но этого дикого зверя живьем никто из людей не видел, поэтому сравнивать результат реконструкции было попросту не с чем.

Особенно понравился эксперту вопрос: «Каковы были размеры шей?»

И это при отсутствии всех позвонков, включая шейные.

В голову судебному медику закралась злорадно-экзотическая мысль: «А не имеем ли мы дело со Змеем Горынычем, две головы которого уже были отрублены в жестоких схватках седого прошлого, а сохранившаяся третья покоится сейчас на лабораторном столе?»

г. Элиста, 2008 год, сентябрь

Почти по Чернышевскому

Листая историю болезни при подготовке очередной судебно-медицинской экспертизы, внезапно натыкаюсь на оригинальный этапный эпикриз.

Эпикриз (epikrisis) — заключение врача о состоянии больного, диагнозе и прогнозе заболевания, включающее лечебно-трудовые рекомендации. Этапный эпикриз пишется в истории болезни при переводе больного из одного отделения больницы в другое. При выписке из стационара оформляется заключительный эпикриз.

Представший перед глазами этапный эпикриз лаконичен, полон внутреннего драматизма и неразрешим, как вечный русский вопрос: «Что делать?»

Элиста, октябрь, 2008 г.

Примечания

1

Выделено мной. — Авт.

2

Выделено мной. — Авт.

3

Выделено мной. — Авт.

4

«Курьеры» — мужчины-санитары, транспортирующие больных и потерпевших из приемного покоя в профильные отделения больницы, а в случаях смерти — в морг (прим. автора).

5

Хазиков Николай Церенович — прокурор Республики Калмыкия.

6

«A Day in the Life» — одноименная песня Джона Леннона и Пола Маккартни.

7

Полиграф — детектор лжи.

Content

Игорь Николаевич Гриньков
Откровения судебного медика

Об авторе

От автора

Первый экспромт

Грозненский дневник

Раскопки в хуторе Ажинов

Уголовное дело № 3222010/3222013

Золотой Ваня

Городничий

Следы остаются всегда

Сюжеты

День в жизни

Парамедицина

Примечания