Лорел К. Гамильтон

Поцелуй смерти

Джонатону, моему мужу, который понимает, что дорога длинна, но ехать по ней – стоит. Шону за все мои звонки с вопросами о работе полиции и просто за то, что был мне спасательным кругом последние двадцать лет. Все ошибки в этой книге мои и только мои, у него не было времени прочитать книгу целиком. Джесс, которая научила нас с Джонатоном, что озорство – штука не только веселая, но жизненно необходимая. Пилар, моей названой сестре, которая объяснила мне, что иметь счастливое детство никогда не поздно. Мисси – добро пожаловать в команду, наконец-то у нас есть согласующий редактор. Стивену, который помогал мне в поисках, когда я даже не понимала, что ищу. Брайану, умевшему вдохновлять и подстегивать меня неожиданными способами. Митчу – удачи в Нью-Йорке.

С прощальным поцелуем

Я отнял жизнь твою и сам умру,

Пав с поцелуем к твоему одру[1].

(Обращаясь к убитой Дездемоне и целуя ее, Отелло умирает)

Laurell K. Hamilton

KISS THE DEAD

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House и Synopsis..

© Laurell K. Hamilton, 2012

© Перевод. М. Б. Левин, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Глава первая

В телевизоре допросные просторны и с большими окнами, чтобы все было видно. На самом деле они маленькие и тесные, а приличные окна бывают в них редко. Именно поэтому полицейские записи, как правило, зернистые и черно-белые, а не переливаются «Техниколором». Сейчас мы сидели в допросной, выкрашенной то ли в бежевый, то ли в палевый – никогда не понимала, в чем между ними разница. В общем, тусклый цвет, который агент по недвижимости назвал бы «нейтрально теплым» и соврал бы. Цвет этот холодный и безличный. Небольшой стол, сплошь металлический и блестящий, и стул такой же. Смысл якобы в том, чтобы арестованный не мог нацарапать свое имя или сообщение, как на дереве. Но тот, кто это придумал, понятия не имел, что может сделать с металлом вампир или оборотень. На блестящей столешнице было полно царапин, сделанных просто ногтями, со сверхчеловеческой силой и от многочасовой скуки.

Сидящий за этим столиком вампир не пытался выцарапывать свои инициалы. Он плакал, и так горько, что худые плечи тряслись. Прилизанные назад волосы на лбу оставляли четкий треугольник, как у Дракулы, наверняка выстриженный и не более естественный, чем их чернильный цвет.

Давясь слезами, он бубнил:

– Вы все меня ненавидите, потому что я вампир.

Я положила ладони на прохладный металлический стол. Сапфирово-синие рукава жакета смотрелись на фоне голого металла слишком ярко. Или же излишнюю яркость создавал алый лак ногтей. Я их накрасила, когда прошлым вечером собиралась на свидание, и с обликом федерального маршала Аниты Блейк такие ногти как-то не вязались.

Я сосчитала до десяти про себя, чтобы опять не заорать на подозреваемого. Именно от этого он и разразился слезами – я его напугала. Господи ж ты боже мой, какие тряпки иногда становятся нежитью.

– У меня отнюдь нет к вам ненависти, мистер Уилкокс, – сказала я голосом спокойным и даже дружелюбным. Мне каждый день приходится иметь дело с клиентами в «Аниматорз инк.», и соответствующие интонации отработаны до автоматизма. – Среди моих ближайших друзей есть вампиры и оборотни.

– Вы на нас охотитесь и убиваете нас, – буркнул он, но поднял голову и посмотрел на меня сквозь прижатые к лицу пальцы.

Слезы были чуть розоваты от чужой крови. Прижимая руки к глазам, он размазал слезы по всему лицу, покрыв его высыхающей розовой влагой. Она не гармонировала ни с идеально выгнутыми черными бровями, ни с кольцом в брови, тусклым металлом отсвечивающим над левым глазом. Наверное, он колечком хотел подчеркнуть синеву глаз, но в лучшем случае они у него были водянисто-бледно-голубые, что и с крашеными черными волосами не очень сочеталось, а темная синева пирсинга в брови только усиливала впечатление. Розовые кровяные разводы смотрелись рядом с его глазами куда нормальней, чем искусственные дополнения. Наверняка он начинал жизнь светловолосым или тускло-русым.

– Я, мистер Уилкокс, назначенный законом истребитель вампиров. Но чтобы я пришла к вашей двери, вам нужно нарушить закон.

Светлые глаза заморгали:

– Вы не боитесь моего взгляда.

Я улыбнулась, постаравшись при этом, чтобы улыбка дошла до моих темно-карих глаз, но наверняка не получилось.

– Мистер Уилкокс, Барни! Ведь еще и двух лет не прошло, как ты мертв. И ты серьезно думал, что твои любительские вампирские штучки против меня сработают?

– Он сказал, что меня будут бояться, – почти шепотом сказал он.

– Кто сказал?

Я чуть подалась вперед, не снимая рук со стола, стараясь вести себя любезно, чтобы его не пугать.

– Бенджамен, – выговорил он тихо.

– Бенджамен, а дальше?

Он покачал головой:

– Бенджамен, и все. У старых вампиров только имя.

Я кивнула. У старых вампиров только имя, как у Мадонны или Бейонсе, но мало кто знает, что за право носить это имя они дерутся на поединках. Сильный вампир может потребовать у более слабого отказаться от имени, которое тот носил веками, или пусть докажет свое право на это имя в бою. Я про это особо не распространяюсь, потому что почти никто, в том числе из нас, экспертов по вампирам, этого не знает. Обычай этот старый, отмирающий, поскольку современные вампиры сохраняют свои фамилии, а дуэли противозаконны – как для живых, так и для нежити. Я бы приличные деньги поставила, что этот Бенджамен недостаточно стар, чтобы знать истории вампиров, имеющих единственное имя.

– Где этого Бенджамена можно найти?

– А говорят, у тебя такая сила, что ни один вампир не может тебе противиться.

В белесых глазах сверкнула угрюмая злость. Под маской плаксивости в этом вампире скрывалась вспыльчивая ярость.

– Мне нужна с ним связь. Кто-то, метафизически к нему подключенный каким-то образом, чтобы можно было по этой связи пройти. Кто-то вроде тебя, – сказала я с легким намеком на угрозу.

С мрачным и надменным видом он ответил:

– Это невозможно, никто так не может.

– Ты уверен? – спросила я, и голос у меня прозвучал чуть ниже.

– Ты федеральный маршал, тебе не дозволено применять ко мне магию.

– А это не магия, Барни. Это входит в парапсихологические умения, а сотрудникам правоохранительных органов разрешено использовать таковые при выполнении служебных обязанностей, если они сочтут, что это единственный способ предотвратить дальнейшую угрозу для жизни мирных граждан.

Он нахмурился, потер лицо бледной рукой. Громко шмыгнул носом – я ему пододвинула коробку «клинексов». Он взял один, высморкался, глянул на меня сердито. Наверное, у него это называлось жесткий взгляд, но именно жесткости в нем я не почувствовала.

– У меня есть права. По новым законам ты мне ничего не можешь сделать без ордера на ликвидацию.

– А минуту назад ты боялся, что я тебя убью. Барни, ты уж как-то определись. – Я подняла руку со стола, раскрыла ладонь, будто держала что-то, что он должен был бы видеть. – Либо я для тебя опасна, либо… – Я подняла вторую руку, – ничего тебе не могу сделать. Совсем. Так как?

Он сник и угрюмо пробурчал:

– Не знаю.

– Девочке, которую похитили Бенджамен и компания, всего пятнадцать. По закону она не могла дать согласия стать вампиром.

– Мы ее не похищали!

Барни хлопнул ладонью по столу.

– По закону она несовершеннолетняя, так что это все равно похищение, добровольно пошла она или нет. Сейчас это похищение и покушение на убийство. Если мы найдем ее слишком поздно, это будет убийство, и я получу ордер суда на тебя и на Бенджамена. И на любого вампира, который ее хоть пальцем тронул.

У него нижнее веко задергалось нервным тиком; он шумно сглотнул слюну пересохшим ртом.

– Я не знаю, куда они ее отвезли.

– Для вранья время вышло, Барни. Когда сюда войдет сержант Зебровски с ордером на ликвидацию, я совершенно законно буду иметь право выбить тебе мозги и разорвать сердце на лоскуты.

– Если ты меня убьешь, я тебе не смогу сказать, где девушка, – ответил он, очень сам собой довольный.

– То есть ты знаешь, где она?

Тут он испугался, стал мять в руках «клинекс» так сильно, что пальцы покрылись пятнами. Хватало в нем сейчас крови, чтобы на коже пятна выделялись. Хорошо из кого-то хлебнул.

Дверь открылась, и вампир Барни Уилкокс тихо пискнул от страха.

Вошел Зебровски – курчавые волосы цвета соли с перцем падают на полурасстегнутый воротник, на свободно болтающемся галстуке размазано пятно от чего-то жирного на завтрак. Коричневые брюки и белая рубашка жеваные, будто он в них спал. Вполне могло быть, но даже если бы его жена Кэти одела его в свежее и глаженое, оно оказалось бы жеваным еще до того, как он пришел на работу. Поправив новые черепаховые очки, он протянул мне листок бумаги – очень официального вида. Я подняла руку, собираясь взять этот листок, и тут вампир заорал:

– Я скажу! Я все скажу, только не убивайте меня, пожалуйста, не убивайте!

Зебровски отвел руку назад:

– Маршал Блейк, он сотрудничает со следствием?

В карих глазах Зебровски прыгали чертики. Если он вздумает усмехаться, я ему носком туфли двину по голени. Но он оставался серьезен: речь шла о пропавшей девочке.

Я повернулась к Барни:

– Давай, Барни, сотрудничай. Стоит мне коснуться этого листка бумаги – и применю законные средства со смертельным исходом.

И Барни как миленький выболтает, где это тайное логово. Зебровски поднялся и пошел к дверям.

– Даю команду, – сказал он.

Барни встал и хотел двинуться за ним, но ножные кандалы далеко его не пустили. Кандалы и наручники – такова стандартная практика для задержанных вампиров. Браслеты я с него сняла – чтобы завоевать его доверие, а еще потому, что не видела в нем опасности.

– Куда он?

– Сообщить адрес другим полицейским. И моли бога, чтобы мы успели до того, как ее обратят.

Барни посмотрел на меня озадаченно:

– А ты не едешь?

– От нас дотуда сорок пять минут, Барни. За это время много плохого может случиться. Там есть полицейские поближе.

– Но ведь тебе полагается там быть? В кино всегда это ты.

– Мы не в кино сейчас, и я не единственный в городе маршал.

– Но ведь должна была быть ты.

Это он сказал почти шепотом, уставившись в пространство, будто мысли у него мешались – или будто слушал голос, который мне слышен не был.

– Ах ты ж блин, – сказала я. Обошла стол и оказалась рядом с ним прежде, чем успела подумать, что там буду делать. Захватив в горсть его черную футболку, я приблизила лицо и посмотрела на него в упор. – Капкан, Барни? Поставленный на меня капкан?

У него глаза вытаращились, стали видны белки. Он часто заморгал. Немигающий вампирский взор требует десятков лет практики – у него и близко столько не было. Водянисто-белесая синева залила его глаза полностью, они стали похожи на воду, из-под которой просвечивает солнце – так выглядят глаза, в которых светится вампирская мощь. Он зашипел мне в лицо, щелкая клыками. Мне бы отпрянуть, а я этого не сделала. Настолько привыкла иметь дело с вампирами, которые на меня не нападают, что забыла, что это такое – когда он вампир, а я нет.

Он бросился, и моргнуть не успела, обхватил меня за пояс, оторвал от пола. Я достаточно быстра, так что какое-то время у меня было – до того, как он прижал меня к столу, – сделать что-то одно. Когда-то я вытащила бы крест, но сейчас он лежал в сейфе вместе с пистолетом – потому что новый закон не приветствовал такое запугивание подозреваемых противоестественной природы. За долю секунды мне надо было решить: завести руку назад, чтобы смягчить удар, или упереться ему в горло, чтобы он мне в горло клык не вонзил? Я выбрала второе и оказалась брошена на стол, покачнувшийся от силы удара, хотя частично удар пришелся на оказавшуюся за моей спиной руку вампира. Сознания я не потеряла – уже хорошо.

Вампир рычал мне в лицо, щелкая клыками, и только моя рука, упершаяся в его горло, не давала ему вырвать мне глотку. У меня сила больше, чем у человека, но я – миниатюрная женщина, и даже со своей сверхсилой я слабее мужчины, прижимавшего меня к столу. Он схватил меня за запястье, давившее ему в горло, попытался отодвинуть его в сторону. Я не сопротивлялась – зачем? Ну, локтем упрусь, еще лучше. Этот вампир не умел драться, не понимал, что к чему. Ему никогда не приходилось защищать свою жизнь. А мне приходилось.

Хлопнула дверь, но я не стала оборачиваться. Мне нужно было глядеть в эти горящие синие глаза, на эти клыки. Я не могла себе позволить отвернуться даже на долю секунды, но понятно было, что это прибежали на выручку. Чьи-то руки обхватили его сзади, и он зарычал, вставая с меня, убирая из-под меня руку, чтобы обернуться к новым врагам. Я осталась лежать на спине на столе, глядя, как вампир лупит людей – небрежные удары, неотработанные. А мои рыцари в мундирах разлетаются по углам. Этим моментом я воспользовалась, чтобы скатиться по другую сторону стола, приземлиться на носки и пальцы рук. Каблуки туфель на скрытой платформе даже не коснулись пола.

Мне были видны ноги: вампирские в кандалах, еще пара в форменных брюках и пара в обычных – полиция. Двое полисменов улетели. Один, в форме, не поднимался – как рухнул у стены, так и лежал, но те две пары ног – в форменной одежде и в гражданском – все еще боролись с вампиром. Туфли под гражданскими брюками блестели, будто их вылизали, и я почти наверняка знала, что это – капитан Дольф Сторр.

Вампир разорвал ножную цепь – и закипела драка. Черт! В недобрые старые времена я бы просто взяла пистолет из сейфа и снесла вампиру череп, но на этого вампира у меня нет ордера на ликвидацию, мы с Зебровски ему соврали. А без ордера его нельзя просто так пристрелить.

Твою мать…

Поднявшись, я увидела, что Дольф вроде скрутил вампира. Дольф широкоплечий и ростом шесть футов восемь дюймов, вампир намного меньше. Капитан завел руки вампиру под мышки и сцепил их у него на затылке – классический двойной нельсон. Дольф достаточно здоровенный, чтобы у него ни один человек так не вырвался, но ему приходилось изо всех сил напрягаться, удерживая вампира, а тем временем второй полисмен пытался фиксировать вампиру руку. И вдруг у этого полисмена лицо стало отсутствующим, и он попытался врезать Дольфу в челюсть. Дольф среагировал и успел пригнуться, использовав голову вампира как щит.

– Не гляди в глаза вампира, черт бы тебя побрал! – заорала я и бросилась обратно через стол, потому что это был самый быстрый способ прийти на помощь Дольфу. Кто-то из других полицейских оттаскивал одурманенного вампиром. А сам вампир попятился и ударил Дольфа корпусом, разрывая хватку, и руки у того разжались.

У двери послышалось какое-то шевеление, но вампир вывертывался из рук Дольфа, и у меня не было времени обернуться, чтобы глянуть, кто пришел на подмогу.

Я двинула вампира ногой в ребра – как меня учили: представляя, что бьющая нога пробивает грудную клетку и выходит на несколько дюймов с другой стороны. Такую цель учили ставить на дзюдо, и даже сейчас, когда я тренируюсь в боях без правил, сработали старые навыки: я прицелилась пробить насквозь тело и стену. Только я забыла две вещи: во-первых, у меня сила теперь больше человеческой, во-вторых, на мне шпильки в три дюйма.

От удара вампир отшатнулся прочь от Дольфа, хватаясь руками за ребра, и прыгнул ко мне, все еще лежащей на столе боком. Я снова ударила, на этот раз метя в грудину, чтобы сбить ему дыхание – будто он человек и ему все время надо дышать. В драке срабатывает выучка, кто бы ни был противником.

Удар пришелся ему прямо в грудь, шпилька погрузилась в грудную кость, и сила удара вдвинула ее вверх, к сердцу. Я почувствовала, как каблук входит, успела подумать, достанет ли он до сердца, и тут вампир среагировал на укол. А до меня дошло, что на туфле есть застегнутый ремешок, а каблук застрял в груди вампира, который отпрянул и потащил с собой мою ногу, а следом и меня со стола. Рост у меня небольшой, и пришлось упираться руками в пол, чтобы не повиснуть, болтаясь на одной туфле. Я ничем не могла себя защитить и ничего сделать не могла, чтобы юбка не задралась. Меня обуял приступ стеснительности: чулки и стринги оказались на виду у всех собравшихся, черт бы их побрал! Но если пострадает только моя скромность, то как-нибудь переживу.

По комнате стал разливаться яркий белый свет, вампир зашипел и попятился. Мне пришлось тащиться за ним через всю комнату, перебирая руками, а каблук начал выходить из раны – все-таки сколько-то я вешу. И уже выскользнул полностью, когда в комнату вошел человек, держащий освященный предмет, горящий белым и неожиданно холодным светом, будто в руке у него светилась звезда. Никогда раньше мне не приходилось видеть такое яркое свечение освященного предмета, если при этом не светился рядом какой-нибудь и мой. Сейчас, когда я лежала на полу, одергивая юбку, и смотрела на идущего мимо Зебровски, это было очень впечатляющее зрелище. В высоко поднятой руке он держал крест, а сам почти весь терялся в тени этого яркого пламени. У меня в глазах мелькали цветные пятна, я пыталась проморгаться и мечтала о маске сварщика. Никогда свет не казался таким ярким, когда светился только мой крест. Но нам разрешено иметь в допросной освященные предметы лишь в случае, когда вампир арестован по обвинению в нападении или убийстве. Тогда можно сказать, что нам нужна защита или нечто такое, что нельзя у нас отобрать, как отбирают оружие.

Дольф протянул мне руку, я ее приняла. Были времена, когда бы я этого не сделала, но сейчас я понимала, что это уважение и товарищество, а не сексизм. Зебровски он бы тоже руку протянул.

А Зебровски загнал вампира в дальний угол светом своей веры, потому что освященный предмет светится, только если держащий его верит или если сам предмет был освящен кем-то достаточно праведным, чтобы освящение держалось. Есть несколько священников, которым я бы не доверила освящать воду, потому что она у меня в критические моменты не засветилась бы. Церковь поддерживает контакт с истребителями вампиров и собирает сведения, кто из священников провалил испытание в вере. Я при этом чувствую себя стукачом.

Вампир скорчился в углу, пытаясь стать как можно меньше, закрывая лицо локтем.

– Прекратите! – вопил он. – Больно, больно!

Из пылающего света раздался голос Зебровски:

– Уберу, когда будешь в наручниках.

Полисмен принес новый комплект наручников и кандалов, сделанный специально для подозреваемых противоестественной природы. Это недешевая штука, поэтому даже в РГРПС их немного. Барни – вампир новый, и мы не думали, что он настолько опасен, чтобы их применять. Ошиблись.

Я посмотрела на полицейского у стены. Кто-то проверял ему пульс, и он застонал и пошевелился. Чертовски больно ему было. Он был жив, но не благодаря каким-то моим действиям. Я оказалась глупой и самодовольной, и от этого пострадали люди. Терпеть не могу, когда я виновата. Вот просто терпеть не могу.

У полицейского глаза вылезали из орбит, но он подошел к вампиру. Мы с Дольфом одновременно взялись за наручники с металлическим стержнем, соединяющим ручную и ножную цепь. И переглянулись.

– Это я сняла с него наручники, играя в доброго копа. – Он всмотрелся мне в лицо. Коротко стриженные, аккуратные темные волосы, все же достаточно длинные, чтобы растрепаться в драке. Он их пригладил, глядя на меня серьезными глазами. – И вообще не капитан должен драться с задержанными, даже если он тут самый здоровенный, – улыбнулась я.

Он кивнул и предоставил действовать мне. В былые времена он взял бы все на себя, но теперь он знает, что в этой комнате меня ранить труднее всех, – кроме вампира. Я могу выдержать хорошую трепку и продолжать функционировать, и еще он понимал без слов, что я себя виню за то, что ситуация вышла из-под контроля. По протоколу вампир должен был быть скован по рукам и ногам. Я сняла с него наручники, чтобы он со мной стал говорить. Была уверена, что с таким вампирским младенцем, как Барни, справлюсь даже когда руки у него свободны. Нам еще повезло, что все живы остались.

Все это Дольф понимал – на моем месте он бы чувствовал то же самое, – поэтому он пропустил меня к вампиру. Махнул полисмену, чтобы тот отошел, а сам встал у меня за спиной – просто на всякий случай. Человек шести футов восьми дюймов ростом и в хорошей спортивной форме мне для страховки вполне подходит. Было время, когда Дольф мне не доверял из-за того, что у меня романы с монстрами, но он со своими пунктиками разобрался, а мне выдали настоящий федеральный значок. Я теперь по документам настоящий коп, а Дольфу как раз нужен был повод простить мне мои отношения с монстрами. Новый значок вполне для этого годился. Плюс еще тот факт, что Дольф одно время вел себя по отношению ко мне очень нехорошо и довел до того, что из-за своей ненависти к противоестественно ограниченным чуть не лишился значка и самоуважения. Но несколько серьезных разговоров с местными вампирами, особенно с бывшим копом по имени Дэйв, владельцем бара «У мертвого Дэйва», помогли ему обрести мир с собой.

Я обошла по краю круг света, созданного холодным белым сиянием креста в руках Зебровски. Вампир перестал вопить и только хныкал в углу. Я как-то ни разу не спросила никого из моих друзей-вампиров, каково это: вот так лицом к кресту. Это правда больно, или это просто сила, перед которой нельзя устоять?

– Барни? – окликнула я его. – Барни, я сейчас на тебя надену наручники, чтобы сержант Зебровски мог убрать крест. Барни, ответь. Я должна знать, что ты меня понял.

Я присела около него, но не настолько близко, чтобы до него дотронуться. Все-таки слишком близко, если вдруг он снова взбесится, но кому-то надо было к нему подойти, и я на эту работу назначила себя. Я не могла бы стоять тут и смотреть, как он кого-нибудь другого порвет, и знать, что это я дала ему такую возможность. Самоуверенность заставила меня его расковать, чувство вины вынудило теперь нагнуться к нему и стараться до него докричаться.

Какое-то движение за спиной. Я не сводила глаз с вампира, скорчившегося в углу: уж чего не надо делать, так это отвлекаться от одной опасности на другую – я полагалась на полисменов, прикрывающих мне спину, а мой мир сузился до вот этого подозреваемого. Но Дольф тихо с кем-то перемолвился, а потом повернулся ко мне:

– Адрес нашли, но сотрудники на месте не отвечают на вызовы.

– Черт, – шепнула я. Это могло значить, что ребята должны были оставить рации, когда искали вампиров, или они ранены, или убиты, или взяты в заложники. Возиться с этим вампиром больше некогда: другие взяли наших людей. Значит, надо, чтобы этот меня услышал. Чтобы сделал то, что мне от него нужно.

– Барни, – сказала я ему. – Слушай меня.

И в моем голосе задрожала ниточка силы, едва заметно дохнула мощь некроманта. Я по должности – истребитель вампиров, но начинала я с подъема зомби. Мой экстрасенсорный дар – это мертвые. Или нежить. Как бы само собой вышло так, что желание взять его под контроль нашло ту часть моего дара, которая как раз и могла это сделать. Это незаконно – обрабатывать подозреваемых парапсихологической силой? Может быть, но не после того, что он только что тут натворил, и не тогда, когда прямо в эту минуту может погибать пятнадцатилетняя девочка, а двое как минимум оперативников не отвечают на вызовы по рации. У нас времени нет совсем, и нужно все, что он нам может дать. Закон все же разрешает использование потусторонних сил, если это нужно для спасения жизни или же если подозреваемый отказывается идти на контакт при применении более обычных средств. Те же самые новые законы, которые устроили так, что в Барни мне стрелять нельзя, позволяют мне поступать с ним так, как раньше считалось бы как минимум сомнительно. Закон дал, закон взял.

Барни заскулил, и голос у него стал тоненький и почти детский.

– Не надо!

– Чего не надо, Барни?

Но в моем шепоте слышалось эхо силы. В разгаре драки не было времени об этом подумать, потому что работа с мертвыми требует сосредоточенности. Я могла бы убрать силу обратно в ящик, но мне нужно было, чтобы он дал себя заковать. Чтобы он стал со мной говорить. И настолько мне это было нужно, что я согласна была выглядеть «ведьмой» в глазах других копов.

– Ты мне не мастер, – сказал он. – И твой мастер тоже не мастер мне. Мы – свободные вампиры, и не допустим, чтобы вы нами правили.

Он был из новых вампиров, из тех, что не хотели подчиняться Мастеру Города. Они хотели быть как люди – иметь свободу решений и быть просто людьми, но, сколько бы ни было у меня любимых и защищаемых вампиров, то, что сделал несколько минут назад Барни, показывало, почему свобода от власти мастеров – неудачная мысль. Иногда бывает, что мастер плохой, и тогда система становится очень, очень плохой, но нельзя, чтобы обладатели такой силы и мощи существовали без властной структуры. Нужен кто-то, кто будет держать поводок, потому что если кому угодно дать такой уровень силы, тут же выясняется, что на самом деле вовсе он не такой уж хороший, а вел себя хорошо, потому что был слабым. Набрать силу, мощь и метафизические способности и не злоупотреблять ими может лишь по-настоящему достойная личность. Как правило, таких очень мало, да и среди тех много таких, кто кого-нибудь покалечит просто по глупости. Вот представьте себе, что вы просыпаетесь утром, обладая силой супергероя. Вы же не сразу научитесь ею владеть? А пока будете учиться, кому-нибудь может сильно достаться. И как найти равновесие между правом на безопасность одной части населения и правом другой на свободу? Мы все еще ищем ответ, но сейчас я его знала. Я отберу свободную волю у Барни Уилкокса в обмен на безопасность пятнадцатилетней девочки и полицейских, которых приятели этого вампира держат в заложниках. То есть отберу, если смогу. Он не давал клятву крови Жан-Клоду – иначе я бы его привела в чувство, пользуясь нашей связанностью с Жан-Клодом. Он свободный вампир, не подчиняется ни одному мастеру – или сам не знает, кому подчиняется. Опыт показывает, что большинство «свободных» вампиров слушаются предводителей своих групп. Вампиры, как почти все прочие, желают следовать за предводителем, но признавать этого не хотят.

Я призвала силу некроманта и направила на этого очень юного вампира. Он вжался в угол, будто хотел сквозь стену протиснуться.

– А у тебя не получится действовать на меня некромантией, здесь крест.

– Барни, да я каждую ночь поднимаю зомби, не снимая с себя креста.

Голос звучал низко, в нем чуть прибавилось силы. Когда-то я считала, что моя сила – зло, но Господь, похоже, так не думает, и пока Он не передумал, у меня есть вера, что моя сила приходит с нужной стороны.

– Не надо! – попросил он. – Пожалуйста, не надо!

– Дай надеть на тебя наручники, Барни, и тогда, быть может, не придется.

Он протянул руки, но у него на запястьях еще болтались первые браслеты. Мне пришлось положить тяжелые наручники на пол и попросить, чтобы мне дали ключ, потому что моя связка, где есть ключ от наручников, у меня в сумочке, а та в сейфе вместе со всем моим оружием и крестом.

Свет от креста Зебровски начал тускнеть. Кто-то из молодых полисменов спросил:

– А чего крест гаснет?

Во-первых, нельзя было об этом спрашивать при вампире. Во-вторых, нельзя было спрашивать, пока не разрешилась ситуация.

Другой коп откликнулся:

– Я вообще удивляюсь, что он у Зебровски засветился.

– Ага, сержант. Мы и не знали, что ты такой святоша.

Вампир в углу снова становился видимым в тускнеющем свете – как будто сияние креста его частично скрывало, а теперь он как бы материлизовался, когда святой огонь стал тускнеть. Я уже сняла старые наручники и видела, что запястья у Барни толще, чем у меня, но все же тонковаты для мужчины такого роста. Секунду я провозилась с замком новых наручников. Я всего лишь третий раз надевала их не на тренировке – нас всех заставили ходить на учебу, когда сделали полурегулярное подразделение. Сейчас я стояла на коленях, сосредоточившись на браслетах, и Барни подался чуть вперед, его рот почти касался моих волос, но Дольф, упершись ногой ему в плечо, отодвинул его и прижал к стене. И еще пистолет на него направил. Если его тут убить под стражей, это обойдется нам чертовски дорого, но начальник тут Дольф, и если начальник говорит, что дошло до оружия, с ним не спорят.

Да я не стала бы спорить, если честно.

Я ответила на вопрос молодого копа, поскольку Дольф был наготове.

– Освященные предметы вот так горят, только когда вампир использует вампирские силы. Если вамп успокоится, то сияние тускнеет или гаснет.

Я сняла кандалы с ботинок Барни – они сделаны достаточно большими, чтобы это можно было сделать. Ножными браслетами можно было бы обхватить мою шею и еще место осталось бы. Вампир был достаточно высок, и ему пришлось подтягивать колени – иначе бы не достал металлический стержень, соединяющий ручную и ножную цепи, потому что Дольф фиксировал верхнюю половину тела к стене.

– Так это не потому, что сержант утратил веру? – спросил тот же молодой парень, и тут я поняла, что у нас есть и проблема посерьезнее.

Я встала, одним глазом поглядывая на вновь закованного вампира, но при этом так, чтобы видеть и спросившего копа. Он был из тех, кто в форме, с темно-русыми волосами, слишком коротко подстриженными для такого треугольного лица. Глаза у него все еще были чуть расширены. Я не стала вдаваться в это в присутствии подозреваемого, но сделала себе мысленную заметку, запомнив имя с бейджика: Таггарт. Если ты не веришь в Бога и ни во что вообще, то крест светиться не будет, как бы вампир ни бесился. Только вера дает силу предмету, ну или благословение священника или кого-то равной святости, да и то освящение надо время от времени повторять. Освященные предметы горят и защищают независимо от веры, но вот обычные кресты – далеко не всегда. Надо будет проверить, нет ли у Таггарта кризиса веры, и если да, его нужно перевести в другое подразделение. Мы действуем против монстров, и полицейский, лишенный веры, – инвалид.

Я хотела помочь Дольфу поднять вампира на ноги, но Дольф взял его под мышку и поднял одной рукой. Силы у меня на такое же тоже хватило бы, а вот роста и тяжести, чтобы поднять мужика выше меня, пожалуй, нет. Вампир был ростом примерно шесть футов три дюйма, но Дольф над ним нависал. Вампирские метки Жан-Клода сделали меня сильнее, быстрее, неуязвимее, но ничто на свете не сделает меня выше.

Дольф снова посадил вампира на стул, который тот опрокинул. Одну ручищу он положил вампиру на плечо, а около бедра держал очень большой и очень черный пистолет. Подтекст был понятен: помогай следствию, а не то!.. Мы сейчас не могли его застрелить на самом-то деле, но ни один закон не мешает полицейским угрожать, чтобы заставить подозреваемого говорить, а вампир сам дал повод достать оружие в допросной. Понадобилось два человека, чтобы помочь раненым выйти из помещения, но все ушли на своих ногах – удачный выдался вечер. Сейчас нам оставалось только вызволить девочку, пока ее не убили вампиры, и найти невредимыми сотрудников, замолчавших по рации. Ага, освободить их из рук поцелуя диких вампиров. Да-да, так называется шайка вампиров: поцелуй вампиров. У гулей группа называется жор, у зомби – шарк, а у вампиров – поцелуй. Большинство людей этого не знает, а остальным наплевать. Забавное название для группы сверхсильных, сверхбыстрых, способных гипнозировать и пьющих кровь существ, имеющих гражданские права и способных жить вечно, если нам не приходится их убивать. Последнее – как раз то, что ставит их на одну доску с прочими преступниками. А все предыдущее делает их особыми и особо, чтоб им, опасными.

Глава вторая

Сотрудники полиции могут перейти в режим радиомолчания по многим причинам, в том числе из-за отказа аппаратуры. Это не повод тут же автоматически вызывать СВАТ или принимать аналогичные крутые меры, разве что послать сотрудников поопытнее проверить ситуацию на месте – так поступают, когда дело не связано с гражданами противоестественной природы. Но в ответ на такие слова, как «вампир», «оборотень-леопард», «зомби» и так далее тут же выезжают наши специальные группы – если они не заняты где-то в такой же достоверной ситуации, а не «возможной». Кто-то из них вместе с моим коллегой, федеральным маршалом Ларри Киркландом сейчас выполнял ордер на вампира, который перебрался в наш город, имея на хвосте действующий ордер от другого штата. Он убил последнего маршала, который пытался ордер «обслужить», поэтому ордер переслали по электронке маршалу, чья была очередь по списку, и таким образом задание попало к Ларри. Ордер на ликвидацию всегда считался ордером «без стука», то есть мы не обязаны объявлять о себе, входя в дверь. Обучать Ларри начинала я, но шлифовали его уже в ФБР. Сейчас он уже вполне взрослый, у него жена и ребенок, и я научилась не обращать внимания на тяжелое чувство, когда он уходит в одиночку на опасную охоту. Был еще более рутинный ордер на наркоторговцев, которых подозревали в цепочке смертей, и к этим тоже будет вызван СВАТ. Сент-Луис – город небольшой. В нашем СВАТ можно набрать людей на еще одну полевую группу, но мы ее не получим, пока не будем иметь доказательств, что дело плохо. До тех пор будут только те сотрудники, которых послали в адрес изначально, и мы, РГРПС. Честно говоря, иногда мне такое предпочтительнее. У СВАТ слишком много правил.

Прорезая ночь сине-красной мигалкой, мы с Зебровски подъехали к месту. Сирен мы включать не стали, только мигалки. В кино всегда вместе со светом идет звук, но иногда, вот как сейчас, когда выходишь из машин, все тихо, только крутятся и крутятся цветные лучи, чиркая снова и снова по массивным кирпичным зданиям и пустому булыжному двору. В девятнадцатом веке на этой пивоварне работала половина города, но уже много лет она заброшена. Кто-то ее купил и пытается убедить клиентов, что теперь тут будут квартиры и офисы, но в основном помещения тут снимают под фото– и видеосъемки. Стояли две полицейские машины, с виду пустые. Где же копы, которые в них приехали, и почему они не отвечают на вызовы по рации?

Из своей машины вышли детективы Клайв Перри и Броди Смит. Перри худощав, высок, одет аккуратно, но консервативно. Он афроамериканец, но кожа у него не так темна, как кажется в свете цветных мигалок. Смит – натуральный блондин, и в свете красно-синих огней кажется светлее. Перри ростом почти шесть футов, Смит немногим выше меня. Перри к тому же сложен как стайер – высокий и стройный, у Смита плечи широкие, а мускулы были бы устрашающие, посещай он тренажерный зал почаще. Белая рубашка Смита у ворота расстегнута, галстука нет, куртка всегда на плечах топорщится, будто ему трудно найти костюм по размеру и на его рост. Говорят, что противоположности притягиваются или, по крайней мере, отлично срабатываются. Для Перри и Смита это совершенно верно. Перри был в этой паре нормальный, а Смит – сверхнормальный. (Это звучит лучше, чем «экстрасенс» или «колдун».) Смит был участником экспериментальной программы полиции Сент-Луиса: у копов, имеющих экстрасенсорные способности, эти способности развивают и тренируют, выводя за пределы обычного «нутром чую». Начальство удивилось, что так много оказалось копов-экстрасенсов, а для меня ничего удивительного в этом не было. Почти любой коп вам скажет о своем нутряном чутье, об инстинкте, и почти любой скажет, что вот это-то и сохранило жизнь ему и его напарникам. При проверке выяснилось, что «нутряной нюх» – чаще всего латентные экстрасенсорные способности. Смит чует монстров, когда они начинают использовать какие-то свои умения. Если задержанный-ликантроп готов перекинуться, Смит это почует и предупредит присутствующих – или скажет задержанному, что лучше не надо. Он чует вампиров, когда они пытаются использовать свои вампирские чары. С мохнатыми у него лучше получается, чем с нежитью. Он чувствует, если при нем используются какие-то экстрасенсорные способности – например, когда я веду поиск нежити. У самого у него способности не очень велики – или просто еще не обнаружили, в чем его истинный талант. Поживем – увидим.

Мы с Зебровски официально не являемся напарниками. Федеральные маршалы обычно работают без напарников, а в Противоестественном отделе – всегда. Но с Зебровски я, наверное, за много лет работала больше, чем с любым другим копом. Мы друг друга хорошо знаем. Меня приглашали к нему домой на обед с его женой и детьми, а в последний раз мне было позволено привести двух своих возлюбленных-леопардов, с которыми мы вместе живем. Двое мужчин-«монстров», и мало того – живу я с обоими в грехе, а он разрешил мне привести их в свой дом, где собирались другие копы с семьями. Да, мы с Зебровски – друзья. Может, мы не делимся своими самыми потаенными секретами, но мы – копы-друзья. Это как друзья по работе, только тебя заливало его кровью, а его – твоей, и вы друг другу спасали жизнь. Но когда я выхожу работать с РГРПС, меня пытаются ставить в пару с нормальными. У Зебровски внутреннее чутье есть, но недостаточное, чтобы пройти тесты.

Мы проверили машины, убедились, что они пусты, и я тогда сказала то, что должна была сказать.

– Мы должны предполагать, что сотрудники ранены, так что я ссылаюсь на Акт.

То есть начинаю действовать на основании Акта о противоестественной опасности. Это такая дыра в заборе новых законов, более дружественных к вампирам, и эта дыра позволяет маршалам Противоестественного отдела бить вампиров на поражение, если они видят опасность для жизни людей и полагают, что промедление в ожидании ордера приведет к жертвам. Сейчас неизвестна судьба по крайней мере двоих сотрудников, может быть, большего их числа, если в каждой машине коп был не один. А еще – пропавшая девочка. Если мы хотим кого-нибудь спасти, надо иметь возможность стрелять в вампиров.

– Но вы не имеете права ссылаться на Акт до тех пор, пока не будет точно известно, что есть пострадавшие или заложники, – сказал Перри.

Он фанатичный приверженец правил, наш Клайв.

– Мы должны считать пропавших ранеными или убитыми, Клайв, – ответил Зебровски. – Анита вполне может сослаться на Акт. То есть она и все, кто ей помогают, имеют право бить на поражение ради спасения жизни людей, не ожидая ордера на ликвидацию.

Зебровски здесь был старше всех по званию, и он меня поддержал. Клайв поступил так, как поступают любители правил: последовал им. Потом он сможет себе сказать, что пытался предотвратить кровопролитие, и сам он, строго говоря, чист. Он кивнул:

– Ты здесь главный, сержант.

Зебровски не стал развивать тему и обернулся ко мне:

– Анита, фас!

Я приподняла бровь, но заводиться не стала. Его ухмыляющаяся физиономия была достаточно красноречивой – он с последним дыханием будет шуточки отпускать. Через какое-то время перестаешь обращать на них внимание, иначе замучаешься отгавкиваться.

– Минуту, – попросила я.

Если бы мы хотели к вампирам подкрасться незаметно, то искать их силой некроманта я бы не могла – они почуют. Но учитывая полицейские машины с мигалками – о скрытности говорить поздновато.

В допросной произошел инцидент – случайная утечка сверхъестественной силы, и только после этого она начала применяться намеренно. Ну а сейчас ничего случайного уже не было. Большинству из тех, кто поднимает мертвых – вежливо называют – аниматоры, а грубо – короли или королевы зомби, – необходим ритуал, чтобы эту работу выполнить. Круг силы, мазь, ритуальные предметы, кровавая жертва – и при этом, считай, еще повезло, если за ночь удастся поднять одного зомби. Я же круг силы использую, чтобы до моих зомби не добрались бродячие злые силы, кровавая жертва позволяет мне поднять зомби в большем количестве и в лучшем качестве, но поднимаю я их только собственной силой. Используй я все атрибуты профессии, могла бы поднимать их целыми кладбищами.

Это я скрываю как можно тщательней, потому что таких возможностей не должен иметь никто. Абсолютно никто.

Даже я.

Я не столько призываю свою силу некроманта, сколько освобождаю ее. Наилучшее описание – как будто у меня в груди кулак, который я крепко сжимаю, сдерживая силу, чтобы не вырвалась. И вот я разгибаю пальцы, раскрываю ладонь, отпускаю это напряжение, которое у меня под ребрами почти всегда. Как будто делаю выдох после задержанного на всю жизнь вдоха, который наконец-то можно выпустить.

Может быть, отчасти это магия, и потому другим нужны все эти приспособления и притирания, но для меня это экстрасенсорная способность, и мне достаточно просто спустить ее с поводка. Сила некроманта – как холодный ветерок, веющий от меня наружу. При этом ни один волосок ни на чьей голове не шелохнется, и «ветерок», может быть, неточное слово, но я чувствую, как сила из меня просачивается, расходится кругами от брошенного в воду камешка, только этот камешек – я. И еще одно: сила идет мощнее и сильнее сконцентрирована в том направлении, куда я смотрю. За спиной я ее тоже ощущаю, но там она не столь сильна. Почему так – понятия не имею.

Стоящий рядом Смит поежился, а Клайв Перри даже отступил от всех нас на шаг. Он на самом деле ничего не чувствовал, но я узнала случайно, что его бабка, как и моя, была жрицей вуду, только его бабка была злой колдуньей, в отличие от моей. Поэтому возле меня он слегка напрягается, хотя со Смитом у него проблем нет.

Я стала искать нежить. Моя сила даже не останавливалась возле по-настоящему мертвых тел, ей без разницы – они или прочие предметы обстановки – инертные, и все. А потом попался проблеск вампира, будто что-то зацепило мое внимание. Я давно умею направлять свою силу, действовать ею как щупом, и вот за этим «ощущением», за этой энергией я и пошла. Если бы тяга стала сильнее, это бы значило, что там вампиры. Если нет – гули, зомби, а может – просто место, где вампиры побывали недавно. Но ощущение стало сильнее, еще сильнее, мою силу влекло в ту сторону.

– Сюда, – сказала я.

Все они уже бывали со мной на охоте и знали, что как только сила найдет вампиров, начинается гонка – успеем ли мы найти вампиров первыми, или они сбегут, или они найдут нас. Достав пистолеты, мы бросились вперед. От бега по булыжнику на шпильках я не раз выругалась вполголоса. Мужчины не могли идти первыми, потому что только я знала, куда нам.

Я побежала вперед на носках, не касаясь каблуками земли, держа ствол вниз. Натэниела я люблю, но пора мне перестать доверять этому стриптизеру одевать меня на работу. И еще мелькнула мысль, что каблук я не отмыла после того, как он побывал в груди у вампира. Они учуют на мне кровь, они даже могут понять, что это кровь Барни. Не решат ли они, что я его убила? Да плевать мне, что они там решат.

Донесся крик – высокий и жалобный, эхом прокатился по зданию. Мы побежали быстрее, и я почему-то знала, что «ощущение» вампиров идет оттуда же, откуда этот вопль.

Ненавижу, когда противник занимает верхние этажи, потому что наверх есть только два пути: лифт или лестница, причем и тот и другой плох – они знают, что ты идешь, и могут устроить засаду. Здоровенный разболтанный грузовой лифт, единственный имеющийся, просто металлическая клеть. Коробка смерти, если у них есть пистолеты. Не пойдет.

Оставалась лестница, такая узкая, темная и сырая, что, будь моя воля, ни за что бы туда не полезла.

Сверху донесся еще один вопль. Выбора не было, так что мы полезли вверх.

Лестница оказалась такой узкой и крутой, что пришлось сбросить туфли на шпильках. Как только босые ноги коснулись холодных сырых ступеней, я поскользнулась из-за чулок. Блин!

Места едва хватило, чтобы Смит и Перри протиснулись мимо, пока я, сев на ступени, отстегивала чулки от подвязок. Зебровски стоял рядом с пистолетом в руке, держа под контролем лестницу. И обошелся совершенно без подразниваний, пока я стащила чулки и бросила их на лестнице. Уж если Зебровски не отпустил по такому поводу шуточки, то дело серьезно.

Я встала, ощущая босыми ногами ступени, но уже не оскальзывалась, поднимаясь следом за Зебровски. Все же я в одной руке держала пистолет, а другой держалась за стену – на всякий случай. И чуяла запах крови – и этой крови было много.

Ухвативши Зебровски за локоть, я догнала его, нас почти стиснуло в узких стенах. Двумя пальцами я показала не на глаза, но на кончик носа. Он понял, что я что-то унюхала, а что-то – это обычно бывает кровь. Он пропустил меня мимо себя, давая идти впереди. Зебровски знал и то, что меня труднее ранить, чем его, и пропустил вперед, будто я – здоровенный забияка, щит из мышц. Я миниатюрна, но охрененно крута – из-за вампирских меток.

Густой темнеющей лужей засыхала на лестнице кровь. Чуть выше лежал незнакомый мне патрульный. Хорошо, что незнакомый, подумала я и тут же устыдилась этой мысли. Светлые глаза смотрели неподвижно и слепо, лицо застыло маской смерти. Горло с одной стороны было вырвано так, что пульс щупать не на чем: вырвано вместе с артерией.

В липкой крови остались отпечатки обуви: Перри и Смит прошли дальше. Я попыталась не наступать босиком на пятна крови, но это было невозможно – разве что перелезть по мертвому полисмену. Этого мне не хотелось.

Под ногами хлюпала загустевающая кровь. Я заставила себя думать не об этом, а лишь о том, чтобы скорее поспеть на помощь ушедшим вперед. Там должен быть еще один полисмен, если не больше – в зависимости от того, ехал он с напарником или без. Сосредоточившись на живых, я оставила мертвых на потом, но трудно было не обращать внимания на кровь, от которой на каждом шагу ноги прилипали к камням. Кровавые следы Перри и Смита тоже вели наверх. Невозможно было не проследить дорогу к месту преступления, не наступать в кровь, не…

Еще один высокий пронзительный вопль сверху, и теперь я знала, что это женский голос:

– Не трогайте их! Никого не трогайте!

Не оглянувшись на Зебровски, я бросилась вверх по лестнице. Ступени такие крутые, что быстрее оказалось, если помогать себе свободной рукой, опираясь на ступени. Я лезла вверх, как на крутой каменистый склон, и когда добралась до открытой двери наверху в просторный зал, оказалась на четвереньках. Пуля не попала мне в голову, а клацнула об стену выше.

Я вздрогнула, но резко обернулась на звук, чтобы стрелять в ответ. Стрелок стоял с пистолетом в руке, и я всадила пулю ему в грудь, только потом заметив, что другой рукой он держит за локоть девушку, а она пытается вырваться. Он повалился на спину, потащив ее за собой. Я уловила движение и успела заметить бросившегося на меня вампира, но повернуть ствол не успевала. Грохнул еще один выстрел, и вампир свалился рядом со мной с дырой в груди, но продолжал ко мне тянуться. Я машинально всадила пулю ему в голову, он перестал рваться ко мне, застыл с открытым ртом, поблескивая клыками. В дверях, направив пистолет на упавшего вампира, стоял Зебровски. То ли он застрелил вампира, то ли… Смит пригнулся за промышленных размеров металлическим щитом, расположенным возле двери. И его пистолет показывал в ту же сторону. Краем глаза я заметила лежащего рядом Перри. Смит затащил его под прикрытие, и это было получше, чем у нас с Зебровски. Щелкнул еще выстрел, и Зебровски пригнулся, нырнул обратно за дверь, но я стояла слишком далеко. Повернувшись, я увидела мальчика с пистолетом – высокий, прямой, самоуверенный, он медленно целился в меня. Я всадила пулю ему в грудь раньше, чем он навел ствол. Он согнулся, закрывая рану собой, и свалился набок. К выпавшему из его руки пистолету бросился другой подросток.

Я перешла в стойку для стрельбы с колена и застрелила его тоже.

– Это же дети, Анита, дети! – вопил Смит.

Он оставался за прикрытием, я – на виду.

– Кто тронет оружие – убью! Кто кого-нибудь тронет, убью на месте! Все ясно?

Послышалось угрюмое бормотание: да, ага, и кто-то один бросил: «Убийца, сука!» У некоторых глаза расширились от испуга. В группе были еще подростки, но и взрослые попадались. То есть здесь собралась большая группа – вампиры всех сортов и размеров.

– Руки держать на виду! Ну?

Все подняли руки – кто до смешного высоко, кто едва-едва.

– Руки на голову!

Не все поняли, у некоторых был недоуменный вид.

– Руки на голову, как по телевизору показывают, – сказал Зебровски. – Ну, давайте, все знаете.

Я встала, держа их под прицелом, но поглядывая на того, которого застрелила первым. Девочка всхлипывала, стараясь освободиться от его хватки, но либо у него пальцы свело смертельной судорогой, либо он не был вполне мертв. Одна девятимиллиметровая пуля, даже с серебряной оболочкой, убивает вампира не всегда.

Вампиры в тени послушались Зебровски. Смит вышел из укрытия, и я заметила, что Перри шевельнулся. Он не убит – уже хорошо – и не настолько тяжело ранен, чтобы Смит счел необходимым остаться рядом и зажимать рану или что-то еще делать. Еще лучше.

Я сместилась к девочке и первому вампиру. Она посмотрела на меня, лицо заплаканное, глаза испуганные.

– Не отпускает, – сказала она.

Она пыталась отогнуть хотя бы один палец, чтобы освободиться, но рука оставалась зажатой. Вампиры умирают не так, как люди: иногда так и застывают в судороге, но…

Я медленно и осторожно, почти бесшумно ступая босыми ногами по половицам, пододвинулась. Но это вампир, он бы услышал даже, как у меня сердце бьется. К ним не подкрасться ни на несколько футов, ни на несколько ярдов…

Он резко сел, взметнул пистолет, но не успел прицелиться, как я всадила пулю ему в лоб. Девочка снова вопила, но теперь смогла освободиться и броситься от вампира прочь мне в объятия, ища утешения, но мне нужно было убедиться, что он надежно, по-настоящему мертв и обезоружен, так что я ее оттолкнула и сказала:

– Быстро туда, где все. Ну!

Толкнула слишком сильно, она упала, но я уже шла к лежащему вампиру. У него в руке все еще был пистолет, а мне нужно было, чтобы его там не было.

Я подобралась ближе, держа пистолет двумя руками. Дернись он – я бы снова в него выстрелила. Глаза у него таращились, широкие и бессмысленные, как у полицейского на лестнице. Может быть, он и правда мертв, но…

Я всадила вторую пулю рядом с дыркой у него в голове, и еще одну чуть пониже второй дыры в груди. Можно было бы пистолетом прострелить насквозь ему голову и сердце, но грязи будет много, и случайно можно прострелить пол навылет. А Смит или Зебровски могли вызвать подкрепление. Нехорошо, если случайно подстрелить копа на другом этаже. Пули не всегда уважают полы и стены. Нужен мой вампирский комплект из машины.

– Ты детей застрелила! – кричал на меня Смит.

Мне не хотелось отходить, когда голова и грудь у вампира все еще целы, поэтому я нагнулась, взяла вампира за спину джинсовой куртки и потащила к другим убитым вампирам. Смит шел за мной, норовя то ли ссору затеять, то ли непонятно что. Я бросила вампира рядом с телами подростков, теперь я видела всех сразу. Если кто из них шевельнется, буду стрелять еще.

Смит даже толкнул меня в плечо, заставив чуть податься назад.

– Ты, блин, застрелила их! Детей убила!

Я глянула на него сердито, но присела возле подростков и оттянула губы у первого тела, обнажив клыки. Показала Смиту клыки второго.

– Ты знала, что они вампиры? – сказал Смит.

– Ага.

Его гнев сразу угас, и вид стал смущенный.

– Они на нас бросились в дверях. Перри вбили в стену.

– Он сильно ранен? – спросила я, поднимаясь от кучи мертвых.

– Могут быть переломы плеча и руки.

– Пойди, Смит, посмотри, как там твой напарник.

Он кивнул и пошел смотреть. Зебровски подошел ко мне, не отводя пистолета от стоящих на коленях подростков. В этой группе не было взрослых лиц. Наклонившись ко мне, он шепнул:

– Ты как-то говорила, что когда некромантия у тебя включается на полную, ты не всегда можешь отличить вампира от слуги.

– Ага.

– И ты не знала, вампиры они или нет, пока их не застрелила, – сказал он тихо.

– Не знала.

– Ты когда Смиту показывала, проверяла, есть ли клыки?

– Нет, я знала, что это вампиры.

– Откуда?

– Посмотри на раны, – сказала я.

Он посмотрел.

– И что?

– Кровь не такая, – объяснила я.

– Не вижу разницы.

– Слишком густая. Человеческая кровь чуть пожиже, даже кровь из сердца.

Он глянул на меня, снова на задержанных.

– Черт, Анита. А ведь жуть, как подумать, что ты это знаешь.

Я пожала плечами.

– Если бы впереди шел ты, заколебался бы ты, подумав, что это могут быть подростки-люди?

– Не знаю. Они не намного старше моей старшей.

– Тогда хорошо, что впереди шла я.

Он посмотрел на убитых ребятишек.

– Ну, да.

Но голос прозвучал неуверенно.

Я подошла поближе к пленникам. Во-первых, чтобы лучше их видеть. Во-вторых, перестать обсуждать с Зебровски мое решение стрелять по вампирам, допуская при этом, что они могут быть подростками из плоти и крови. Я не сожалела о выборе, сделанном за долю секунды между жизнью и смертью, но какой-то тоненький голосок во мне интересовался, как же это я могу нормально жить с таким выбором. Меня беспокоило, что я хладнокровно отправила на тот свет двух ребятишек, которым никак не больше пятнадцати лет. Я абсолютно спокойно смотрела на поставленных на колени и твердо знала, что если сейчас на нас нападет еще один вампир, я его тоже пристрелю, не обращая внимания на видимый возраст, расу, пол и религиозные убеждения. В работе ликвидатора я не допускаю никакой дискриминации и убиваю без разбора.

Именно это я и показала своим лицом, глазами, и увидела, как их охватывает страх. Одна из женщин начала тихо плакать. Если тебя до слез боятся монстры, о чем это говорит? Может быть, о том, что вопрос, кто монстр, а кто не монстр, решается в зависимости от того, у кого в руках пистолет. А может быть, о том, что я отличный работник.

Глядя на двадцать с лишним перепуганных лиц, я испытывала неприятные чувства оттого, что они меня боятся, но знала, что если попытаются напасть, я их убью. Так что да, пусть боятся. Так лучше.

Глава третья

«Скорая» увезла Перри, зафиксировав ему руку, насколько это получилось. Мы нашли еще одного полисмена, мертвого, с кучей вампирских укусов на разорванной и окровавленной одежде. У уцелевших вампиров сняли слепки зубов, и те, у кого они совпадут с ранами, будут автоматически ликвидированы. Это будет закалывание в морге, то есть они умрут на рассвете. Их прикуют цепями, обвесят со всех сторон освященными предметами, заколют и обезглавят, пока они будут «мертвы» для мира. Эти уже пойманы, так что охоты не будет. Интересно, сами-то они понимают, что уже все равно что убиты? Вряд ли, иначе бы не сдались. Они стали бы драться, верно? В смысле, если тебе все равно погибать, разве не лучше погибнуть в бою?

Когда полицейских на месте оказалось больше, чем работы для них, я нашла свободную комнату, чтобы переодеться и надеть все снаряжение для охоты на вампиров. Я не сомневалась, что Зебровски предупредит меня, если пойманные вампиры взбунтуются, но переодеться я должна была, чтобы продолжал действовать Акт о противоестественной опасности. Один федеральный маршал из Противоестественного отдела попал под суд за убийство, потому что сослался на Акт, но не переоделся, когда была такая возможность. Акт этот подразумевал, что маршал может, в сущности, создать собственный ордер на ликвидацию прямо в процессе операции. Акт этот был принят после нескольких жертв в результате того, что маршалы, ходатайствующие о получении ордера, но еще его не получившие, остерегались убивать вампиров из страха попасть под суд. А это вполне возможно – попасть под суд или по крайней мере потерять значок, если убивать мирных граждан, случайно оказавшихся вампирами, если какой-нибудь судья не даст «добро». Если вампиры стреляют в нас или в заложника, а мы стреляем в ответ, нас в конце концов за стрельбу, вероятно, оправдают, но пока идет следствие, придется сдать значки и оружие, а это значит, что мне на все это время придется забыть об охоте на монстров и их ликвидации.

В Противоестественном отделе не хватило бы маршалов, чтобы заменять нас каждый раз, когда приходится кого-нибудь убивать: в конце концов, это наша работа. Но более того, Акт о противоестественной опасности прикрывает идущих со мной полицейских не хуже ордера на ликвидацию. Как только я сослалась на Акт, сопровождающие полицейские получают «зеленую улицу» на всех противников. Пытались ввести такое толкование, что право на убийство без ордера имеет в этом случае лично истребитель вампиров и только он, но это сильно снизило желание местной полиции сопровождать маршалов, а так как почти все мы много работаем соло, то и народу было убито много. Закон почти всегда создают люди, которые никогда не увидят его действия в реальной ситуации. Это придает закону интерес.

Один из первых случаев проверить применение Акта в полевых условиях свелся к факту, что применивший Акт маршал не надел полное снаряжение, которое он обязан носить по закону, когда преследует монстра и имеет на руках действующий ордер. Юристы с успехом выдвинули аргумент, что если маршал действительно полагал, будто ситуация заслуживает ордера на ликвидацию, почему тогда не снарядился соответственно, как только добрался до своего снаряжения? Значит, у него не было такого ощущения, что нужен ордер, а на Акт сослался, потому что захотелось ему поиграть в Дикий Запад и перебить всех, кто там, в комнате, был. Сопровождавших его полицейских тоже привлекли, но потом отпустили до суда, признав, что они действовали в добросовестном заблуждении, доверились суждению маршала, не имели опыта работы с преступлениями противоестественной природы и не могли составить свое мнение. Маршал признан виновным, и хотя дело находится на апелляции, пока что он за решеткой.

А это значит, что у меня всегда есть при себе смена одежды: брюки, футболка, носки, кроссовки, трусы и лифчик. Белье на тот случай, когда кровь пропитывает одежду насквозь. Есть и комбинезон, но это в основном для официального закалывания в морге. Бронежилет я надеваю поверх футболки, потому что иначе он натирает. К жилету приделаны подсумки системы MOLLE, потому что следом надевается оружие. Девятимиллиметровый усиленный «браунинг» на боку в кобуре, закрепленной на талии и вокруг бедра, чтобы не ерзала: когда он нужен, то хочется, чтобы пистолет был там, где его помнит тело – решают доли секунды. У меня еще «смит-и-вессон M&P9c» в кобуре, закрепленной поперек живота, чуть на сторону, чтобы его было проще и быстрее выхватить. К спине у меня приделаны новые ножны на зажимах MOLLE для большого ножа с достаточной примесью серебра, чтобы разрубить кого угодно – хоть человека, хоть монстра. Он длиной с мое предплечье. В ножнах на запястьях пара ножей поизящнее, снова-таки с добавкой серебра. На левом бедре запасные обоймы для обоих пистолетов, закреплены так же, как «браунинг» на правом. Автомат на ремне. Это все тот же «МП-5», но сейчас у меня есть значок, и не надо париться насчет ограничений по длине ствола, так что я отдала автомат переделать на «выбиватель дверей» – для ближнего боя в помещении.

Задержанных я предупредила, что переодеваюсь в полное охотничье снаряжение только по требованию закона, а не потому, что планирую насилие. В первый раз, как я должна была переодеться на месте действия и появилась в полном снаряжении, задержанный вампир впал в раж – он решил, что я собираюсь убить его на месте. Пришлось в конечном счете сделать именно это, а ведь можно было доставить его живым. Очень многие законы кажутся удачным решением, пока не испытаешь их в реальной жизни. Тогда вылезают дефекты, и некоторым они могут стоить жизни.

Вампиры смотрели вытаращенными глазами, некоторые были перепуганы, но в раж никто не впадал. Я их предупредила.

Потом я помогла перевезти первую партию в древнем лифте и погрузить в укрепленный фургон, который у нас для противоестественных преступников. У нас есть один фургон, который выдерживает силу вампиров и оборотней, пытающихся прорваться сквозь металл. Один. Это значит, что еще пятнадцать вампиров остались стоять на коленях в обычных наручниках и кандалах – точно таких же, какие так легко разорвал в допросной вампир Барни. Если действовать по букве инструкции, мне надо было бы отрубить головы и вырезать сердца четырех мертвых вампиров, лежащих кучей на полу, но делать это на глазах других вампиров было бы гибельно. Это значило бы дать им понять, что терять им нечего, и вот сейчас лучший шанс вырваться на свободу. Поэтому я ждала. И, похоже, не все понимали, почему я жду.

Лейтенант Биллингс выше меня, но когда я в боевых/походных сапогах, все в этой комнате меня выше, кроме некоторых вампиров. А я была рада, что у меня в вампирском наборе в машине были еще и сапоги. Они не очень подходят под юбочный костюм, но в любом случае лучше, чем босиком. Биллингс, похоже, думал, что его шесть футов роста и борцовское мускулистое сложение произведут на меня впечатление: он надо мной навис и рявкнул прямо мне в лицо:

– Я жду, пока вы сделаете свою работу, маршал Блейк!

– Я ее сделала, лейтенант, – ответила я, показав на штабель тел рядом с нами.

– Вы сделали часть работы, Блейк. – Он стоял так близко, что даже изогнул торс надо мной. Кто угодно перетрусил бы, если бы мужик такого размера так над ним навис, но на меня не очень действует. Слишком часто мне в лицо рычали вампиры и оборотни. А человек, как бы он ни был зол, впечатляет меньше. И еще отчасти меня манил его гнев – как может манить знатока бутылка хорошего вина. Нёбом я чувствовала эту злость, как будто ее чуть-чуть отпила уже, и надо только шевельнуть языком и проглотить. Когда-то я приобрела способность питаться энергией гнева – такой тип энергетического вампиризма, но законы этого не ловят, и вполне законно было бы выпить весь его гнев. Но если бы кто-то из сверхнормальных копов почуял, что я делаю, могли бы возникнуть вопросы. И уж Биллингс бы точно заметил, что в его эмоции вмешиваются. Я воздержалась, но восхищение этим гневом помогло мне сдержать собственную вспыльчивость и на его вспышку не слишком обратить внимание.

Ответила я спокойным голосом, буднично, прямо в это покрасневшее лицо. Говорила мирно, поскольку не хотела давать пищу его гневу и не хотела усиливать искушение сделать его гнев своей пищей. Оба убитых сотрудника были его людьми. У него было право злиться, и я знала, что пока он на меня орет, ему удается справляться с горем. Люди на многое способны, чтобы сдержать первый приступ истинного, наизнанку выворачивающего горя, потому что как только ты его почувствуешь, оно тебя уже не оставит до окончания процесса. А стадий у этого процесса пять. Первая – отрицание. Когда видишь у своих ног мертвые тела, эту стадию пропускаешь почти незаметно, но не всегда к следующей стадии переходишь по порядку: горе – это не строгая последовательность этапов. Можно через стадии перескакивать, можно застрять в той или иной точке, и даже возвращаться к стадиям, которые уже закончены. Горе не упорядочено, оно спутано, грязно и очень противно. Биллингсу хотелось на кого-нибудь наорать, и я тут пришлась к месту. Ничего личного, я это понимала. Вот я и слушала его рев и пропускала мимо ушей, за спину. Не вдумываясь и не воспринимая лично. Слишком много мне орали в лицо за годы работы, когда близкие валялись на земле мертвыми. Нам хочется отомстить, будто от этого станет лучше.

Иногда становится, иногда нет.

– Я закончу работу, Биллингс. Только сначала надо убрать задержанных.

– Слыхал я, что вы размякли. Похоже на правду.

Я приподняла бровь в его адрес.

Зебровски отошел от полисменов в форме, которых инструктировал, чтобы они охраняли вампиров. Здесь он был старшим по званию представителем РГРПС.

– Биллингс! – окликнул он его почти жизнерадостно, – Анита пристрелила трех вампиров, когда они стреляли в нас. Я в одном поучаствовал, но смертельные выстрелы во всех троих сделала она. Куда уж жестче ей быть?

Лицо его было открыто и дружелюбно, и голос тоже. Он знал, каково терять своих людей.

Биллингс обернулся к нему – ему любая мишень годилась.

– Пусть она закончит эту чертову работу!

– Она закончит, – ответил Зебровски, делая рукой успокаивающий жест. – Закончит, как только мы тут немножко разгребем толпу.

– Ну нет! – Биллингс ткнул пальцем в сторону скованных вампиров. – Пусть посмотрят, что с их дружками станется. Пусть знают, что их ждет! Пусть видят! Пусть, мать их так, видят, что будет с ними, с гадами, со всеми и с каждым! Чтоб знали гадские кровососы: копов в Сент-Луисе убивать нельзя! В нашем городе – нельзя! За это они сдохнут к хренам, и пусть Блейк сделает свою гадскую работу и покажет этим сукам, что их ждет впереди!

Последние слова он выкрикивал, нагнувшись к самому лицу Зебровски, так что даже очки ему слюной забрызгал.

– Пошли, Рей, выйдем пройдемся.

Зебровски взял его за руку, попытался отвести от мертвых вампиров и от меня.

Биллингс (которого, видимо, звали Рей) выдернул руку и подобрался к закованным коленопреклоненным вампирам. Они среагировали как люди – отшатнулись, на лицах страх. Господи, они все так недавно умерли, что лица еще остались человеческими.

Один из охранявших группу полицейских в форме встал перед ним – несколько неуверенно, но выполнил свой долг.

– Лейтенант…

Биллингс оттолкнул его так, что тот отлетел на два шага и чуть не упал. Рука его легла на рукоять дубинки, но бить лейтенанта он не мог. А разница в пять дюймов роста и добрых полсотни фунтов веса в пользу Биллингса не оставляла полисмену шансов – при невозможности применения спецсредств. Блин.

Биллингс ухватил ближайшего задержанного здоровенными руками и вздернул на ноги. Это был один из подростков, и Биллингс не больше верил в то, что это ребенок, нежели я.

– Биллингс! – заорала я.

Если он и слышал, то никак этого не показал.

– Рей! – крикнул Зебровски.

Еще кто-то закричал, но он никого будто не слышал. Рука отошла назад, кулак нацелился, и я вдруг оказалась рядом, повиснув на его руке. Не знаю, кто из нас был больше удивлен, что я успела остановить его удар: он или я. У меня хватило скорости успеть до того, как он ударил задержанного, но не хватило, чтобы встать перед ударом, и не хватало веса, чтобы не дать ему размахнуться. Я взлетела в воздух, движимая силой замаха, качнулась, как качается ребенок на руке отца. Точность я ему сбила, потому он не попал по мальчишке. Отпустив вампира, который упал на пол, потеряв равновесие в цепях, Биллингс развернулся – я все еще висла у него на руке. Другая рука зачерпнула горсть моих волос, будто он хотел запустить меня через всю комнату, и я просто среагировала. Сделала то, что хотела очень давно, с той секунды, как тонкое красное пламя его гнева меня коснулось – я этот гнев поглотила. Всосала его через мускулистую выпуклость руки, за которую держалась, сквозь вцепившиеся мне в пальцы волосы, сквозь все его тело, такое большое и твердое рядом с моим таким маленьким.

Я выпила его гнев до дна под его тяжелое и громкое дыхание, слышное сквозь грохот сердца и шум крови, и я, глотая густой красный огонь его ярости, чуяла так близко запах его кожи: пот и аромат страха, таящийся под любым гневом. А еще я чуяла пульсирующую кровь под горьковатой сладостью его гнева, и Биллингс был как кексик с черной горечью шоколадной глазури, которую надо слизать до теплого влажного кекса, а там жаркая жидкая серединка, где ждет шоколад еще гуще и слаще, как спрятанный клад, от которого еще вкуснее станет гнев. Надо только прокусить эту сладкую, чуть солоноватую кожу на его запястье, прямо рядом с моим ртом, где бьется пульс почти у меня под руками, обхватывающими его бицепс.

Пальцы Биллингса отпустили мои волосы, рука опустилась, я встала на ноги. Глаза у лейтенанта были широко раскрыты, он обескураженно хмурился, будто пытается что-то вспомнить. Вид у него, когда он мягко меня поставил, был смущенным.

– Где мы? – спросил он.

Я все еще держала его руку, хотя это скорее уже было похоже на держание за ручки, а не на борьбу.

– Мы в старой пивоварне, – сказала я, и мне не понравилось, что он не помнит, где мы. Сразу возник вопрос, чего он еще не помнит. Что я с ним сделала? Мне случалось питаться чужим гневом, и никаких провалов ни у кого не наблюдалось.

Он своей большой рукой взялся за мою, заморгал на вампира, который так и валялся у его ног.

– Почему эти люди в цепях?

Бог ты мой, он не помнит, что это вампиры. Значит…

– Лейтенант Биллингс, что вы помните последнее?

Он нахмурился, глядя на меня, и видно было, как он пытается сосредоточиться. Рука, держащая мою, напряглась. Глаза смотрели с легким испугом, и он просто покачал головой. Черт…

Подошел Зебровски, с ним был Смит и еще несколько полицейских в форме.

– Рей, – сказал Зебровски, – надо пойти пройтись.

– Пройтись? – переспросил Биллингс.

– Ага, – сказал он и тронул Биллингса за руку, к которой он еще прижимал мою руку.

Биллингс кивнул, но не отпустил меня.

Зебровски потянул его за руку, зовя с собой, и Биллингс сдвинулся, но продолжал держать мою руку.

– А она с нами может пойти?

– Не сейчас. – Зебровски посмотрел на меня, совершенно недвусмысленно спрашивая взглядом: что я с ним сделала? Я пожала плечами, зная, что он мое выражение лица тоже поймет. Может быть, он и поверил, что я понятия не имею, что случилось с лейтенантом.

Биллингс не хотел отпускать мою руку, и это тоже было нехорошо. Я не только питалась его гневом, а сделала что-то еще. Намного больше сделала, чем намеревалась.

Зебровски потянул настойчивее и увел-таки Биллингса с собой, но губами сказал мне: «Потом».

Действительно поговорим потом, явно придется. Черт и еще раз черт.

Понятия не имела, что я сделала с этим здоровенным лейтенантом.

– Спасибо, – сказал вампир с пола.

Я посмотрела на него. Глаза серо-голубые, сейчас больше серые. Короткие светлые волосы разлохмачены, будто непослушные кудри, с которыми даже короткая стрижка справиться не может. Казалось, что у него слишком много волос для такого маленького лица – или слишком мало лица для такого количества волос. Джинсовая куртка и футболка рок-группы, не заправленная в джинсы, плюс кроссовки – все это делало его похожим на сотню других подростков, если бы не странная прическа и странное слишком тонкое лицо. Я сообразила, что оно выглядит голодным, будто он недоедает, и поняла, что это значит: сегодня он голоден. Он был мертв так недавно, что кожа еще не утратила загара, бывшего в момент смерти, и он не казался слишком бледным, но я знала, что сегодня он не кормился кровью. Хотя бы этот не поучаствовал в разжоре копа, которого мы нашли со следами десятков клыков.

Я посмотрела поверх него на остальных коленопреклоненных вампиров и почувствовала их голод. Ни одного из них не кормили сегодня. Все голодные, и все очень недавно мертвы, на коже еще загар держится. Свежеподнятые вампиры могут выглядеть как угодно: от трупообразных до почти людей. Чем мощнее вампир, который тебя обратил, тем больше ты будешь похож на человека, когда встанешь – в зависимости от линии крови, от которой происходит твой мастер. Тот, кто обратил этих ребят, был очень, очень силен. А вампир, который держал девочку, даже близко таким не был, и все эти вампиры голодны. Я это чувствовала, даже заразилась этим, не осознавая. Вот что заставило меня так жадно пить гнев Биллингса. Такого не должно было случиться, если только их создатель не связан с Жан-Клодом. Значит, их мастер – одной линии крови с Жан-Клодом, или же кто-то из наших вампиров, связанных клятвой крови, сотворил такой ужас? А это был ужас. Шесть из уцелевших вампиров были подростками, а может, даже и до подростков не доросли. Дети, не дожившие до второго рывка роста. Все обращены до окончания пубертата. Детей обращать запрещено, и их лица, глядящие на меня, были пограничными по возрасту, и все умерли недавно.

Блин, дважды блин!

Я глянула дальше, за спину детям из переднего ряда и увидела, что взрослые немногим лучше. Этим женщинам полагалось бы печенье печь для собрания скаутов или собирать сумки для семейного отпуска, а не стоять на коленях в наручниках, как клыкастые монстры. Некоторые были не так чтобы в хорошей форме или имели излишний вес. Что обращение в вампиры стройнит – это миф. Некоторые вампиры низших уровней остаются тех же габаритов, что были в момент смерти, застывают в той форме навеки, так что, если хочешь стать вампиром, сперва сбрось лишние фунты. Некоторые линии вампиров умеют после смерти менять свое тело. Я видала, как они наращивают мышцы в тренировочных залах, но не знаю, насколько они могут измениться после смерти. Эти вот люди добровольно пошли в вампиры или были обращены силой? Если их заставили, то преступление воистину чудовищное. И того вампира, который это сделал, я убью с радостью.

И тут метафизика уступила место моим коповским мозгам, и я поняла, что была дурой, отвлекаясь на метафизику. Вот почему копы стали ставить в пары одного нормального и одного супернормального. Чтобы обыденное не забывали проверять, блин!

Отвернувшись от вампиров, я поспешила к группе патрульных и Смиту.

– Вампиры все голодны! Они сегодня не питались!

Один из патрульных на меня посмотрел, и во взгляде его был весь цинизм, который накапливается на полицейской работе. Было у него фунтов сорок лишних посередине, но глаза выдавали годы опыта, который вполне заменяет спортивность и быстроту, если тебя ставят в пару со стажером, который бегать умеет.

– Должны быть сытые. Ты видела, что они с Миллиганом сделали.

– Если Анита говорит, что они голодные, значит, так и есть, – ответил ему Смит. – Она нежить знает.

Я глянула на его бейджик и сказала:

– Вот именно, Ульрих. Если эти ребята не пили его кровь, то мы упустили тех, кто пил.

– Не понимаю, – сказал патрульный помоложе и мотнул головой. У него были короткие русые волосы, карие глаза под цвет и худощавое сложение легкоатлета. Мышцы в дополнение к мозгам напарника.

Ульрих понял. Он расстегнул кобуру и положил руку на рукоять.

– Тело было теплым. Они еще здесь, миз Эксперт-по-вампирам?

– Не знаю. Когда вампиров так много, мое ощущение вампиров притупляется. Но тогда у них должен быть мастер-вампир достаточно мощный, чтобы их скрыть.

Про себя я добавила: «Достаточно мощный, чтобы скрыть все это от Жан-Клода, мастера Сент-Луиса». Мастер территории набирает огромную власть над своей территорией и над вампирами, что на ней находятся. Так что в данный момент этот дикарь должен быть либо чертовски силен, либо невероятно хорошо уметь прятаться на открытом месте. Что тоже вид силы.

– Это западня? – спросил Смит.

– Не знаю, но этих вампиров бросили, чтобы на них свалили вину за преступление. Мастера-вампиры не станут тратить свою живую (то есть неживую) силу без серьезных причин.

– Может, они думали, что мы поверим, – сказал Смит, – а они уйдут чистыми.

– Только если бы мы их убили на месте, – сказала я.

– О вас рассказывают, что вы сперва стреляете, маршал Блейк, – сказал Ульрих.

С этим я не могла спорить. Так на это рассчитывали вампиры? Что я первым делом перебью всех, кто в доме? Если таков был план, то моя репутация хуже, чем я думала. Не знаю, рада я была этому или огорчена. Крута ты ровно настолько, насколько хороша твоя угроза. Видимо, моя считается серьезной.

Во время разговора вернулся Зебровски.

– Анита, надо будет поговорить про Биллингса.

Вид у него был очень серьезный.

– Согласна, но потом, – кивнула я. И рассказала ему, что вампиры голодные.

– Так это как тот серийный убийца, который своих бедных маленьких вампирчиков оставил отвечать за свои убийства? Пару лет назад?

Я кивнула.

– Может быть, но тогда законы были другие. У меня и у СВАТ был зеленый свет и никаких иных законных вариантов, кроме как им воспользоваться. Сейчас варианты есть.

– Расскажи это жене Муллигана, – предложил Ульрих.

Я снова кивнула.

– Если они помогали в убийстве Муллигана и второго сотрудника, я с удовольствием прекращу их жизнь, но мне бы хотелось удостовериться, что пулю я всаживаю между нужных глаз.

– Их же не стреляют между глаз, – сказал его партнер.

Я посмотрела на его бейджик:

– Стивенс?

Он кивнул.

– Так вот, стреляют, и еще одну в сердце, а потом сердце вырезают, а голову отделяют от туловища.

– Боже мой! – сказал он ошарашенно.

– Ты хотел бы всадить пулю вампиру в мозг, когда он на тебя смотрит, весь в цепях?

Он посмотрел на меня с растущим тихим ужасом в глазах.

– Господи! – Он посмотрел мне за спину, на вампиров. – Они как мои бабушка с дедушкой. И дети!

Я обернулась, посмотрела на вампиров – Стивенс был абсолютно прав. Если не считать двух мужских тел – тех подростков, которых мы убили, – все тут выглядели кто как ребенок, кто как бабушка или дедушка, или мамочка из пригорода. Никогда не видела шайки вампиров такого ординарного вида одновременно и в одном месте. Даже в Церкви вечной жизни, вампирской церкви, не увидишь столько пожилых людей и детей. Никто не хочет застрять навеки в теле ребенка или старика. Слишком рано – или слишком поздно – хотеть жить вечно в телах, что стояли сейчас на полу на коленях.

Я наклонилась вперед и прошептала Зебровски:

– Никогда не видела столько пожилых вампиров и столько детей в одном месте – тоже никогда.

– И что это значит? – спросил он.

– Не знаю.

– Чертовски много вы не знаете для эксперта по вампирам, – заметил Ульрих.

Хотела бы я с ним поспорить, да не могла.

Глава четвертая

Не только вампиры наблюдали за мной, пока я, до зубов вооруженная, ходила по комнате.

– Рэмбо из себя строит, что ли? – буркнул кто-то.

Я не стала оборачиваться, искать, кто это. Я – женщина, а самые лучшие смертоносные игрушки среди всех присутствующих – у меня. Нехорошая штука – зависть к оружию.

– Она – Истребительница, – сказал блондинистый мальчишка-вампир.

– Да все они истребители, – бросил Стивенс.

Его напарник ткнул его локтем в ребра. С задержанными разговаривать не полагается, тем более с вампирами.

– Нет, Анита Блейк – одна из немногих охотников на вампиров, которым мы дали имена. Она – Истребительница, и имя получила раньше других. – Он всмотрелся мне в лицо серо-синими глазами, очень серьезными. – Имена мы даем лишь тем, кого страшимся. Она – Истребительница, и вместе с еще тремя они – Четыре Всадника.

Стивенс набрал было воздуху, но передумал. Наверняка хотел задать вопрос, но Ульрих его остановил. Поэтому спросила я:

– Истребительница – нет такого имени у Всадников Апокалипсиса.

– Только у тебя есть два заслуженных имени, – ответил он.

– Попробую угадать. Я – Смерть?

Он мрачно покачал головой. Очень мрачно.

– Ты – Война.

– Почему? – спросила я.

– Потому что ты нас убила больше, чем Смерть.

На это мне нечего было возразить. Хотелось спросить, кто другие маршалы, но я опасалась, что Смерть – это мой очень добрый друг Тед Форрестер, и свою кличку он заработал куда раньше, чем мы заимели значки. Кое-что он при этом делал, не предусмотренное законом. Что известно белокурому вампиру и что он согласен рассказать, я точно не знала. Слишком странно он себя вел, чтобы можно было понять, что он будет делать дальше.

Женщина, похожая больше на чью-то моложавую бабушку, чем на вампира, спросила:

– Почему ты не убила всех нас?

– Потому что не было необходимости.

Блондинчик, которого пытался стукнуть Биллингс, сказал:

– Другие полицейские хотели, чтобы ты нас убила.

– Вы голодные, значит, крови тех полицейских вы не брали. Вы не убивали их.

– Это было на наших глазах, – сказал он. – По закону мы виновны не меньше, чем те, кто пил.

Я посмотрела на него, сдвинув брови:

– Ты хочешь, чтобы я тебя застрелила?

Он кивнул.

– Зачем тебе это? – наморщила я брови еще сильнее.

Он пожал плечами и опустил глаза, чтобы я не прочла их выражение.

– Ты – зло, и твой мастер – зло, – сказала бабушка.

Я обернулась к ней:

– Это не я вырвала горло человеку, который пытался вам помешать сделать пятнадцатилетнюю девушку вампиром против ее воли.

На миг в глазах ее мелькнула неуверенность, потом она сказала:

– Девушка сама хотела стать одной из нас.

– Она передумала.

Бабушка с угрюмым видом покачала головой.

– Обратно пути нет.

– Любимая отмазка насильников: «Пришла на свидание? Поздно говорить «нет» насчет секса».

Она обмерла, как от пощечины:

– Как ты смеешь нас с такими сравнивать?

– Заставить человека стать вампиром против его воли – это изнасилование и убийство в одном флаконе.

– И ты в это веришь? – спросил мальчик.

– Да.

– И при этом ты делишь обиталище с мастером-вампиром этого города.

– Обиталище, – повторила я. – Ты старше, чем выглядишь.

– Можешь определить мой возраст? – спросил он.

Я подумала над этим – чуть-чуть используя силу, и ответила:

– Двадцать лет как мертв, вот почему стрижка восьмидесятых.

– У меня недостаточно силы, чтобы вырастить после смерти волосы, как делают вампиры, ближайшие к тебе. Твой мастер ворует у меня энергию, у нас у всех, и пускает ее на лечение своих вампиров и на выращивание длинных черных кудрей – для тебя.

Я знала, что Жан-Клод берет силу у своих подвластных и им дает силу, но никогда не задумывалась, как это сказывается на другой стороне уравнения. Блондинчик прав? Жан-Клод крадет у них силу, просто чтобы выращивать длинные волосы для меня, а они могли бы ее расходовать на лечение своих ран, сами себе волосы отращивать? Это так?

– Ты не знала, – сказал он.

– Знала она! Знала все время! – сказала бабушка. Голос у нее напрягся от гнева, но под ним ощущался страх, как намек на пряность в пироге. Я посмотрела на нее, и что-то в моем лице заставило ее запнуться, и страх взял верх. Вот она так меня боится?

Ко мне подошел Зебровски.

– Анита, автобус вернулся. Надо их увозить.

Я кивнула, и тут поняла, что совершила ошибку, достойную желторотого. Я позволила противнику заронить в меня сомнение в тех, кому я доверяю. Говорят, если слушать дьявола, он не соврет, но и правды не скажет. Блондинчику этому до дьявола как отсюда до Китая, но он сказал правду – так, как он ее понимал. И я сегодня, когда приду домой, задам Жан-Клоду вопрос.

Я обратилась к задержанным:

– Попытаетесь сбежать – вас застрелят.

– По Акту о противоестественной опасности, – уточнил Блондинчик.

– Да, он нам дает законное право стрелять на поражение. Дело в том, что тут двое мертвых копов, убитых вампирскими укусами. Это ставит вас под подозрение. Вампиров, подозреваемых в убийстве, можно уничтожать при попытке к бегству.

– Будь мы людьми, так бы не было.

– При двух убитых копах? Вполне могло бы быть.

– Не по закону, – сказал он.

Я схватила его за руку и вздернула на ноги – достаточно резко, чтобы он пошатнулся, и я его подхватила.

– Ты сильна, как мы, – прошептал он. – Я чувствовал, как ты питалась от того полисмена. Ты тоже не человек.

Я его оттолкнула, забыв, что он в кандалах, и пришлось снова его подхватывать. Никто в этой комнате не успел бы подхватить его достаточно быстро, практически сразу после толчка и перед падением. Ни один человек.

– Видишь, – сказал он.

Я отпустила его топать с другими, которым сейчас помогали встать. Не знаю, не надо ли было держать его рядом с собой, чтобы за ним приглядывать, или убрать подальше, чтобы голову не морочил. Почему он так мне действовал на нервы? Ответ: потому что правду сказал. Я своего первого мертвеца подняла случайно, еще когда была подростком, первый призрак увидела в десять лет. Мертвые всегда ко мне тянулись. Другие маршалы – это люди, которые просто хорошо умеют убивать монстров. А я сама монстр.

Одна девушка запуталась в цепях, я подхватила ее под локоть, не дав упасть.

– Спасибо, – сказала она тихо, обернулась и увидела, кто ее тронул. Тихо взвизгнув, она стала вырываться. Я секунду еще ее держала, ошеломленная исходящим от нее, от всего ее существа страхом. Он полз у меня по руке, обволакивал язык. Страх ощущался на вкус. Так бывает, когда страх исходит от оборотня или человека. Все, что тебя боится, для тебя еда.

Я ее отпустила, и она упала, не сумев сохранить равновесие. Другие вампиры попытались ей помочь, но им тоже было трудно. В конце концов ее поднял Зебровски.

Вампиры смотрели на меня, и за их угрюмостью, за гневом читался страх. Чего могут бояться монстры?

Естественно, других монстров.

Я поймала на себе взгляд Блондинчика, но припечатала меня этим словом бабуля:

– Монстр!

Я ответила единственное, что пришло в голову:

– Для тебя, бабуля, маршал Монстр.

– И почему у меня нет никакой стильной клички?

– А тебя никто не боится, Зебровски, – ответила я, улыбнувшись ему в благодарность за попытку обратить все в шутку.

– Да где уж мне, размазне, против твоей крутизны.

– Это так тебя жена называет?

– А вот это уже ниже пояса, – заметил Смит.

Зебровски ухмыльнулся:

– А я не парюсь, что ты во всем круче меня, Анита. И никогда не парился.

Не будь я сейчас вооружена до зубов, не окружай нас кровожадные вампиры, да не гляди столько других копов, я бы его обняла.

– Спасибо, Зебровски.

Но глазами я попыталась ему показать, как много это для меня значит. Такой момент мужской дружбы, когда на самом деле невозможно выразить проносящийся в голове вихрь эмоций.

Он улыбнулся – не обычной своей нахальной вызывающей улыбочкой, а нормальной улыбкой, и глаза были усталыми и какими-то нежными. Он кивнул, я улыбнулась в ответ, и все. Он понял, что я поняла, что он понимает. Одна фраза, два взгляда и кивок. С любой женщиной тут было бы не меньше пяти минут разговоров. Мне повезло, что я мужским языком владею свободно.

Глава пятая

Зебровски был занят разговором с позвонившим Дольфом, так что отвести еще семерых вампиров в большой грузовой лифт мне помогали Стивенс, Ульрих и Смит. Я решила держать Блондинчика рядом с собой, потому что раз он мне на мозги так сильно действует, непонятно, насколько он может другим заморочить голову, и доверять ему нельзя. К тому же убрать его от себя – значит признать, что он мне действует на мозг, и я не знаю, что с этим делать. Для меня единственный способ борьбы с чем бы то ни было – лицом к лицу, поэтому Блондин остался со мной. Но он даже вполовину не так меня доставал, как лифт. Это была голая металлическая клеть, в которой нужно было тянуть рычаг управления. Открывалась она в холодноватую темную шахту двойной дверью – решетчатой деревянной и второй, из металлической сетки, но в остальном была настоящей клеткой, открытой со всех сторон. Ящик смерти, если кто-то сможет забраться наверх.

Смита я поставила управлять лифтом. В прошлый раз он это уже делал и нас не разбил об стенку. Автомат я закинула на плечо, прижалась к нему щекой и выдохнула, так что стояла ровно, направив ствол вверх, в переплетения решетки.

– Почему вверх целишься? – спросил Стивенс.

– Бывают вампиры, которые умеют летать, – ответила я, не сводя глаз с шахты.

– Я думал, киношная чушь, – сказал он.

– Не киношная чушь. – Я расслабила глаза, рассматривая темноту над нами, высматривая движение. Любое движение, потому что не должно быть никакого.

– Поехали, – сказал Смит.

Я чуть согнула колени, приготовилась, все так же всматриваясь в темноту над головой.

– Поехали.

Лифт дернулся, ожил. Как будто под тобой закачалась палуба. Потом рывки кончились, мы плавно поехали вниз.

– Мало кто смотрит вверх, – сказал Блондин вопросительно.

– А я и есть мало кто.

Это было сказано тихо – мое внимание все было сосредоточено на уходящей от нас темноте. Пока что двигались только мы и тросы. Я заставила себя не фиксироваться на них, а смотреть рассеянно, ни на что конкретно – как высматриваешь в лесу зверей на охоте. Не оленя ищешь, а шевеление. Как только заметишь, так позволяешь мозгу сообразить, чем это шевеление вызвано и виден ли контур этого шевельнувшегося. «Не смотреть» ни на что конкретное, а все время заставлять глаза высматривать то, чего нет, на самом деле труднее, чем кажется, когда так много четких предметов, на которых можно остановить взгляд. Глаза хотят смотреть на что-то, и мозг тоже хочет определенности, а не зыбкости.

– Подъезжаем, Анита, – сказал Смит.

Я собралась, и лифт дернулся, стукнул, остановился. Я покачнулась – как и все мы – и стукнулась об Блондинчика. В этот самый момент я ощутила его страх. Он, собака, закрывался изо всех сил, будучи так близко ко мне, но прикосновение резко усиливает все вампирские ментальные штучки – я о своих штучках, не его. Двери открылись. Смит стоял ближе, значит, он их и открывал, наверное. Но я смотрела не на него, а на Блондинчика.

Мы встретились взглядами. Смит и Ульрих выводили из лифта передних вампиров.

– Ты перепуган, – сказала я тихо.

– Меня забрали в полицию по обвинению в убийстве. Так что удивительного, что я боюсь?

Но глаза у него слишком вылезали из орбит, рот раскрыт. Будь он человеком, он бы часто дышал и сердце у него бы колотилось как бешеное. Мертв он уже двадцать лет. Пора бы меньше проявлять признаков стресса. Или он меня от чего-то отвлекает?

Я глянула ему за спину, мелькнула вампирская бабушка – Смит, Ульрих и еще один патрульный выводили ее из лифта. Я снова посмотрела на Блондинчика.

– Только без глупостей, – сказала я.

– Ты это кому? – спросил Стивенс.

Мы пошли вперед, вроде как гоня перед собой гурт вампиров.

– Вот ему.

Блондинчик улыбнулся, и улыбка мне эта не понравилась. Совсем.

Я схватила его за руку и потащила прочь из лифта, догонять остальных, но с цепями быстро не побегаешь. Не хотелось мне оставлять Стивенса одного с прочими вампирами в лифте, но… кошки у меня на душе скребли.

Мы вышли в переднее помещение склада, а Смит и другие полицейские тем временем выводили скованных вампиров в ночную темноту. Когда мы вернулись, Ульрих стоял в дверях, пропуская их, Стивен шел впереди с уже вышедшими, а я замыкала шествие. Блондинчик, оказавшийся как раз передо мной, шел медленнее, чем позволяли цепи.

Бабушка оглянулась. Я посмотрела ей в глаза, увидела это, поняла, что она собирается сделать, но нас с ней разделяло несколько ярдов. Я увидела ее перепуганные глаза, увидела, как она собирается с духом. Ульриху пришлось подхватить вампира, который запутался в оковах. Он помогал задержанному выйти из дверей, и с оставшимися были Стивенс и я. Стивенс был ближе.

– Стивен, смотри за бабкой! – крикнула я.

Он обернулся, но пистолета не поднял, только взгляд. Мало он имел дела с вампирами.

– Бабуля, не надо, – сказала я. – Не дергайся.

– Ага, а то убьешь?

– Попытка к бегству позволяет нам бить на поражение. Не надо.

Стивен посмотрел на нее, на меня.

– Что происходит?

– Она собирается.

– Куда собирается?

– Бежать, – пояснила я.

– Откуда ты знаешь?

– Да просто знаю.

Тут не надо быть экстрасенсом – достаточно многолетнего опыта. Я знала точно.

– Да что знаешь?

– Стивенс, ты, главное, не дай ей сбежать, – сказал ему Ульрих.

Он вернулся в помещение и передернул затвор ружья – со смачным металлическим лязгом, от которого волоски на руках встают и плечи напрягаются в ожидании чего-то нехорошего. Вампиры вздрогнули – все, кроме нее.

– Не надо, – предупредила я.

– Стивенс! – скомандовал Ульрих.

Стивенс приставил пистолет к спине женщины. Она мне улыбнулась – уже без страха. Черт побери. Повернулась с улыбкой к Стивенсу – ни дать ни взять добрая бабушка. Просто излучала доброжелательность. Будто печеньем из духовки запахло.

– Никто ни с места! – рявкнул Ульрих голосом сержанта на плацу.

Она улыбнулась Стивенсу. Хотелось бы мне сказать, что это вампирские фокусы с сознанием, но она выглядела так безобидно, так по-человечески, такая была бабушка из детских сказок, что Смит опустил ствол. Я думаю, этот желторотый просто представить себе не мог, как это – застрелить в упор пожилую женщину в наручниках. Она была очень, очень похожа на человека.

Она повернулась и бросилась бежать, и Стивенс в нее не выстрелил. Ульриху перекрывали обзор другие вампиры, которые никуда не бежали, пустить в ход ружье он не мог.

– А, мать твою! – крикнула я и бросилась за ней. По дороге заорала на Смита. Снаружи загрохотали выстрелы. Много.

– Нет! – крикнула я, не очень понимая, что именно «нет», но одно я знала: то, что сейчас там снаружи происходит, – это как раз то, чего хотели вампиры. А если так, то это плохо.

Я чувствовала вампиров, ощущала их силу. Они все перешли в состояние вампирского бешенства. Я бежала к двери, подняв автомат. Темнота горела сакральным огнем, все освященные предметы во дворе светились белым холодным пламенем, как упавшие на землю, но не погасшие звезды, но звезды – это солнца, далекие пылающие солнца, и сейчас они пылали.

На земле валялись тела. Вампиры вопили, падали наземь, пытаясь заслонить глаза от света. Он был так ярок, что я не могла на него смотреть прямо, и все вокруг было – черные тени и ярко-белый свет.

Мой крест тоже ослепительно засиял. Я встала спиной к стене возле открытой двери и наставила автомат на оставшихся внутри вампиров. Так же поступил Ульрих по другую сторону дверного проема. Крест у него на галстуке пылал, мы оба щурились, потому что свет мешал целиться. Это серьезный недостаток освященных предметов: если вампиры падают наземь и прячутся от света, то хорошо, но если нет, в них трудно стрелять. Я почему-то знала, на какого именно вампира надо смотреть.

Блондинчик держал Стивенса перед собой, закрываясь им как щитом. Оба они были на полу, и разорванная цепь, соединявшая наручники с кандалами, болталась перед лицом Стивенса.

Глаза вампира светились, как подсвеченный луной серый лед.

– У этого молодого полисмена нет веры в собственный крест.

Крестообразная булавка на галстуке Стивенса не светилась.

– Стивенс! – позвал Ульрих.

Приклад ружья был у его плеча, но стрелять он не решался – слишком близко друг к другу были эти двое. Если кто-то и должен был стрелять, то это я. Умения у меня хватит (если верить результатам тира), чтобы попасть в голову Блондинчика, выгляни он из-за Стивенса, но то в тире. Если не попаду в семерку, поправлю прицел. Если промахнусь сейчас, попаду в Стивенса. Выстрел будет в голову, и второго шанса у Стивенса не будет. Но черт побери, крест мешал своим светом!

Я его сдернула и забросила в угол.

– Блейк! – тихим напряженным голосом сказал Ульрих.

Я не ответила, ожидая, пока привыкнут к темноте глаза.

Блондинчик еще тщательнее спрятал голову за Стивенсом – едва видна была полоска лица и один пылающий глаз, наполовину скрытый в коротких волосах Стивенса.

– Не надо, – сказал вампир.

Я первым делом замедлила дыхание – с него начинается все, – потом стала замедлять сердцебиение, делать его размеренным. «Блин… блин… блин… блин…» – думала я в ритме сердца.

– Даже если сможешь точно выстрелить, все равно не успеешь.

Я очень ровным голосом, видя только полоску его лица, сказала:

– От… пу… сти… его.

Старалась не видеть расширенных глаз Стивенса, а видеть только цель.

Он совсем скрылся за Стивенсом, стрелять мне было некуда. Я целилась туда, где была его голова в последний раз. Он выглянет еще раз – не выдержит.

Наверное.

– Ты говоришь в такт ударам сердца, – сказал он из укрытия.

– Да, – ответила я тихо.

– Не надо!

Голос Стивенса был сдавлен в буквальном смысле – рукой вампира на горле.

– Я сейчас вырву ему горло, а ты так и не выстрелишь.

– Убей его, – ответил Ульрих, – и я тебя застрелю сквозь его тело.

– Напугал, как же. Я и так мертвый.

– Ты… не… мертвый, – сказала я.

Мне трудно было держать прицел там, где, по моим расчетам, высунется его голова. Невозможно держать зрение в фокусе бесконечно, надо либо стрелять, либо дать глазам отдохнуть. Они сдадут раньше, чем руки откажутся держать стойку.

– Мертвый, – ответил вампир.

– Еще… нет… – сказала я.

Мелькнул край светлых волос. Дыхание у меня остановилось, и все остановилось. В колодце тишины, где пустота ждала удара моего сердца, я спустила курок.

Светлые волосы скрылись за Стивенсом, и я решила, что промахнулась. Понимая, что сейчас вампир выдерет ему горло, я рванулась вперед с прикладом у плеча, вопя:

– Черт тебя побери!

– Стивенс! – заорал Ульрих.

Стивенс рухнул вперед на четвереньки. Я смотрела, ожидая, что сейчас растечется из горла алое пятно. Он встал на ноги, пошел, шатаясь, прочь от вампира. А вампир лежал на полу, навзничь. Приклад автомата я крепко прижимала к плечу, и вдруг подумала, что всю ночь могу целиться в это тело, черт бы его побрал. Осторожно, но быстро я подошла к упавшему вампиру.

Ульрих приближался с другой стороны, крепко прижав приклад к плечу.

Посмотрев на тело, я увидела, что верхушка лба вскрыта, светлые волосы отброшены назад, из пробоины сочатся кровь и мозг. Попадание в мозг убило его немедленно. Если бы ранение пришлось только в череп, у него хватило бы времени вырвать горло Стивенсу.

Черт!..

– Ну и выстрел, маршал! – сказал Ульрих.

– Спасибо, – ответила я, несколько с придыханием. Руки покалывало до кончиков пальцев, будто булавками. Как будто сразу пульс вернулся в тело, будто я не просто замедлила сердцебиение на эти краткие минуты. Колени подгибались, в голове шумело. Глубоко вздохнув, я постаралась встать потверже.

Стивенс блевал в углу – не от страха, от того же чувства облегчения, которое вызывало у меня желание рухнуть на колени, а не целиться в вампира. Мозги наружу – это значит, вампир мертв. Да кто угодно был бы мертв при такой ране.

– Убит? – спросил Ульрих.

– Да, – ответила я. – Мозги наружу – значит, убит.

– А зачем ты тогда еще держишь его на мушке?

Я подумала об этом, еще раз перевела дыхание и заставила себя опустить оружие. Почему-то мне не хотелось, казалось, так надежнее. Логики нет, но желание держать его под прицелом было очень сильным. И желание всадить в него еще одну пулю – тоже. Хотя мозги растеклись по полу. Это значит – убит, хотя придется еще его обезглавить и сердце проткнуть. Мертв. Мертв всерьез и по-настоящему, но я все равно держалась так, чтобы все время видеть тело.

– Посмотри, как твой напарник, – сказала я.

Ульрих кивнул и пошел куда велено.

В дверях стоял Смит, с ним еще копы.

– Все живы? – спросил он.

– Ага, кроме этого вампира. Кого убили там на улице?

– Почти всех вампиров. Копы не пострадали.

– Как это было? – спросила я.

– Старуха бросилась бежать, освященные предметы вдруг запылали, кто-то стрельнул.

– И все решили, что вампиры нападают, а потому тоже начали стрелять, – сказала я.

– Ага, – ответил Смит.

– Вот блин!

– Слушай, ну копы все живы.

– Ну, да. Хорошая сторона дела, – кивнула я.

Подбежал патрульный:

– Там репортеры с телевидения.

– Блин, – выругался Смит. – Каким чертом они пролезли?

Я посмотрела на убитого вампира на полу, подумала обо всех этих вампирах, с виду так похожих на бабушек-дедушек, деток, мамочек из пригорода, и все они перебиты полицией, прямо на камеру. Вот же блин, блинский блин! Очень захотелось пнуть тело вампира. Они это планировали? Предупредили репортеров и готовы были ради этого умереть? Сделать себя мучениками? Бога ради, только не это! Потому что где один мученик, там обязательно будут еще.

Лифт у нас за спиной ожил, мы повернулись, вскидывая оружие. Я прижала приклад к плечу и стояла так, пока из деревянной двери не вышел Зебровски. У всех было оружие в руках. Он глянул на убитого вампира:

– Я пропустил самое интересное?

– Перестрелку – да, атаку репортеров – еще нет.

– Могу вернуться наверх, – сказал он.

– Ты здесь старший по званию; тебе с ними и разговаривать.

– Твою мать, – сказал он.

В общем, точная характеристика ситуации.

Глава шестая

Я вышла во двор и попала в хаос. Крики, повсюду свет, еще и прожектор с вертолета. Патрульный нагнулся над девочкой-вампиром, зажимая рукой рану на животе, пытаясь остановить кровь, спасти ее. Громко и совсем рядом ударил выстрел. Я обернулась, наставив пистолет – другой патрульный стрелял в лежащего на земле вампира, приканчивая его. Другой коп, с хвостом волос на затылке, орал на него:

– Прекрати! Прекрати!

– Мы их спасаем или убиваем? – спросил Смит.

Превосходный вопрос. По закону мы могли бы убить их всех. Я сослалась на Акт, что означает безбумажный ордер на ликвидацию. Вполне законно мы бы могли нанести coup de grace – пустить пулю каждому в сердце, в голову. Некоторые полисмены пытались зажать раны руками или куртками, другие наставили на упавших пистолеты. Скажи я слово, мы бы их всех ликвидировали, и несколько лет назад я бы это слово сказала и была бы абсолютно уверена в своей правоте. А сейчас… сейчас я сомневалась. Какие еще варианты дает мне закон? Какие возможности? Если у тебя значок, то иногда только это тебе и остается: обязанность следовать закону. Проблема тут в том, что иногда закон неясен, а другой раз бывает слишком ясен – то есть ясен, но несправедлив, неправилен. Когда-то я считала, что смысл закона – справедливость, но слишком долго я ношу значок и пистолет, чтобы не понимать: смысл закона – сам закон. Дело в том, что написан он был теми, кто не знает, как это – стоять ночью с пистолетом в руках над кровоточащими телами, и отвечать на вопрос: «Что делать будем?»

Блин!..

Зебровски подошел ко мне с телефоном в руках и тихо сказал:

– Там наверху ребята нервничают. Им перестрелять остальных или свести вниз? И еще: тут две «Скорых» ждут вне зоны стрельбы. Им сюда подъезжать спасать, кого могут, или мы работу закончим?

– Ты не хуже меня знаешь, какие варианты дает закон.

Не хотелось мне это озвучивать. Ну почему кто-нибудь другой не может?

– Ты хочешь, чтобы мы перестреляли тех, кто наверху, а «Скорые» отослали бы? – спросил он, внимательно глядя мне в лицо, будто меня не зная или просто желая понять, что я тут из себя строю. А может, то и другое сразу.

Я замотала головой.

– Нет, мать его. Нет, наверное.

– Наверное? – переспросил он.

Я снова покачала головой и зашагала к раненым.

– Пропусти «Скорые». Скажи копам наверху, пусть заверят вампиров, что мы их доставим в безопасное место, но ситуация слишком нестабильна, чтобы можно было гарантировать им безопасность. Скажи, чтобы сидели тихо: все выйдем живыми, если никто не вздумает сопротивляться.

Он пошел делать, что я сказала, а я подошла к раненым и показала личным примером, что мы сегодня будем делать. Как мы это будем делать – решится в ближайшие минуты.

– Как помогать раненой нежити? – Смит присел возле девочки-вампира. – Сердце должно биться?

– Не обязательно, – ответила я и присела рядом с ним. С тем же успехом можно начать отсюда.

– Так как понять тогда, то ли они мертвы, то ли… реанимабельны?

– Хороший вопрос.

– А хороший ответ у тебя есть? – тихо спросил он.

Я улыбнулась, но ответной улыбки не получила. Вздохнув, я частично убрала экстрасенсорные щиты. Я – некромант, первый за тысячу лет, которому позволили жить и развиться в полную силу. Вампиры веками убивали таких, как я, потому что легенда гласит, что по-настоящему сильный некромант управляет любой нежитью, не только зомби. Я не умею управлять вампирами как зомби, но власть над ними у меня есть… иногда, кое-какая.

Я посмотрела на «девушку» с короткими черными волосами и очень, очень бледной кожей. Единственная здесь готка или эмо; очень уж ненатуральный был у нее цвет волос. На вид лет четырнадцать, может быть, меньше. Возраст, когда почти все мы бунтуем. Я попыталась «увидеть» глубже физического облика. Мне удалось почувствовать их голод сегодня, может быть, получится и нечто другое? Я в свое время спасла парочку вампиров. Вот… искорка, как язык холодного пламени в середине тела, примерно на уровне, где кончается грудина. Энергия, которую я видела, затухала, как огонек свечи, готовая вот-вот умереть. Я «посмотрела» на другие тела, собралась, стараясь видеть. Были холодные, без проблеска энергии. Эти ушли, умерли окончательно, но у троих горел огонь – в них или над ними.

«Скорые» подъехали, санитары выбежали с носилками-каталками. Они заколебались, не зная, с кого начать. Я крикнула:

– Начинать вон с той, с краю группы, возле вас! Она самая тяжелая!

Они переглянулись, вроде как пожали плечами и стали цеплять вампиршу к плазме. Известно, что плазма или срочное переливание крови может «спасти» вампира и дать ему шанс вылечиться дальше самому. Это примерно и все, что известно о первой помощи вампиру. Вторую бригаду «Скорой» я направила к следующему вампиру с колеблющимся пламенем энергии. Осталось еще двое живых, но раненых. Все же капельница ставится не мгновенно.

Я коснулась холодной кожи девочки. Некормленые вампиры моложе ста лет на ощупь холодны, пока наша кровь их не оживит. Я повелела пламени гореть ровнее, ярче. Оно полыхнуло так, что я отпрянула, как от реального огня.

– Все нормально? – спросил Смит.

– Ага. Только подтащи сюда второго, чтобы я его тоже тронула.

– Объяснишь потом, зачем, – сказал он.

– Ладно.

Смит поверил мне на слово и пошел подтаскивать вампира. Кто-то ахнул, кто-то сдавленно вскрикнул. Я оглянулась – огонек затрепетал и чуть было не погас, стоило мне отвлечься. Вот черт!..

– Что там? – спросила я.

– Он в сознании, – ответил Смит. – Тут один испугался.

Он глянул на одного из патрульных, с которыми вместе нес тело. Его положили по другую сторону от меня, чтобы я могла одновременно касаться обоих вампиров.

Новый вампир заморгал, глядя на меня большими темными глазами. Короткие волосы были натурального черного цвета, вполне под стать чуть раскосым глазам. Я не очень хорошо определяю азиатские народы. Пожалуй, я бы сказала, что японец или китаец, но мог быть кореец – вряд ли это важно. Худощавый, примерно моего роста, казался поэтому слишком хрупким для мужчины. Как и все прочие в этой группе, с виду он был жертвой и уж точно не выглядел опасным. Это впечатление неопасности усиливалось пулевым отверстием в верхней части груди. Когда я протянула к нему руку, он сжался и постарался отодвинуться из последних сил.

– Давай помогу, – сказала я.

И на секунду отвлеклась от искры девушки. Пришлось добавить ей энергии, закрыв на секунду глаза, чтобы лучше видеть, как разгорается пламя. И огонек этого мужчины мне тоже стало видно лучше. Он горел ровнее, чем у нее, сам себя питая. Из всех вампиров этот, пожалуй, пострадал меньше всего.

– Уберись от меня, – сказал он.

Я открыла глаза – на лице у него был страх.

– Я тебя не трогаю, – ответила я, стараясь говорить ровным голосом, чтобы энергия девушки тоже горела ровно.

– Ты сама знаешь, что делаешь, – сказал он, и к страху примешалась теперь злость.

На самом-то деле я не очень знала, что делаю. Поддерживать это пламя-энергию мне приходилось только однажды, причем с вампиром, которого я хорошо знала, и работу с этой энергией сделала до того, как возникла экстремальная ситуация. Странно, что у меня получается так гладко работать с незнакомыми вампирами.

Стоило мне это подумать, как энергия девушки затрепетала. Парапсихические способности – они как магия. Не веришь – ни хрена не выйдет.

Отбросив сомнения, я продолжала держать огонек – помогать девушке его держать.

Второй вампир приподнялся на локтях, попытался отползти – и ахнул, свалился обратно на кирпичи, скривившись от боли. Вдруг ему стало намного хуже.

– Черт! – сказала я. – Пуля застряла в теле, сейчас он ее сместил.

Пламя юной вампирши заволновалось вместе с моими эмоциями, как свеча на сильном ветру, почти погасло, а теперь еще и его огонек стало задувать «ветром».

– Санитар! – заорала я.

К нам рванул один с саквояжем, оставив своего напарника налаживать капельницу другому пострадавшему. Секунды, несколько секунд, минут – и приедут еще медики.

Я схватила мальчишку за холодную руку, втолкнула в него силу.

– Нет! – заорал он. – Нет, не буду я среди твоих рабов!

Я так изумилась, что отпустила его.

Он рухнул обратно на булыжники, откашливая кровь цвета черного сиропа. Медик замялся в нерешительности между этими двумя.

– Девочка. Она уходит быстрее.

Медик поверил мне на слово, склонился над ней и начал работать, подозвав одного из патрульных помогать. Я осталась с вампиром, мальчишкой. Ему было не больше семнадцати, когда он умер в первый раз.

– Давай помогу.

– Нет!

Он закашлялся сильнее, и видно было, что это больно.

Я вложила в него еще энергии, и он заорал:

– НЕТ!

Мне не удавалось сосредоточиться на них обоих, потому что мешали эмоции. Я старалась поддержать пламя в девушке, пока ставили капельницу, и в вены ей пошла какая-то жидкость, которая должна была помочь больше, чем моя сила. Я поднесла запястье к лицу мальчика.

– Пей тогда, раз энергию брать не хочешь.

– Тогда я буду привязан к Жан-Клоду.

Полиция не очень разбирается, насколько глубоко я привязана к Жан-Клоду отношением «человек – слуга», поэтому я очень осторожно выбрала следующие слова:

– Лучше умереть?

– Да.

Он снова закашлялся и завертелся от боли. Смит пытался его удержать.

– Что так?

Он попытался заговорить, но изо рта сочилась кровь, он еле слышно прохрипел:

– Свобода… Мы не хотим принадлежать мастеру. Мы хотим быть свободными и не принадлежать другому совету. Они ушли – и не надо их возвращать.

Искра девочки щелкнула, вставая на место – плазма поддержала в ней «жизнь». Я послала всю свою энергию в мальчишку. На этот раз пламя его полыхнуло так, что я едва не закрыла глаза, защищаясь от яркости, которая была только у меня в голове.

– Нет. – Он перевернулся на бок, кровь изо рта потекла сильнее. – Я отказываюсь от медицинской или метафизической помощи. Отказываюсь.

Медик сказал:

– Не знаю, что вы там делаете с ним метафизически, но вы должны перестать. Он отказался от помощи, и по закону ее следует прекратить.

– Он умрет, – сказала я.

– Я уже давно мертвец, я вампир.

– Ты не мертвец, а нежить, – возразила я. – Это не то же самое.

– Я умираю за дело, – сказал он почти до боли низким басом. Изо рта выкатился сгусток черной крови.

– Какое дело? – спросила я.

– За свободу.

Это были его последние слова. Глаза остекленели, тело дернулось в последней судороге, пламя вспыхнуло и погасло, будто чье-то мощное дыхание задуло его.

Я схватила его за руку – слишком поздно, чтобы спасти, но оказалось не поздно почувствовать, как он уходит. Это не то ощущение, как бывало, когда умирал у меня на руках человек. Из умирающего вампира исходит нечто иное. Различие душ? Вампиры – создания зла? Их ждет погибель, как утверждает Церковь? Ничего этого я не знала. Я знала только то, что он был немногим старше своего физического тела, и он заставил нас его убить. И я не понимала, зачем.

Глава седьмая

Шло полицейское расследование, но эти вампиры предпочли умереть, только бы не оказаться под властью Жан-Клода. А если кто-то предпочитает умереть, но не войти в твою иерархию власти, то лишь маленький шаг отделяет его от желания убивать, чтобы эту иерархию разрушить. Обычно я информацией о расследовании со своими бойфрендами не делюсь, но… но если я сейчас промолчу и что-то случится с Жан-Клодом или с кем-то из других моих любовников или друзей, я никогда себе этого не прощу. И если выбирать, терять мне значок или кого-то из своих любимых, пусть заберут значок.

Это я так пытаюсь оправдать то, что хочу сделать? Да. И все равно сделаю ведь? Да.

Я подвинулась к краю двора, ушла в сторону от криминалистов, работающих на месте преступления, и десятков невесть откуда взявшихся еще копов, которые всегда слетаются к месту убийства. Нашла проулок между двумя домами, достаточно широкий, чтобы мог проехать фургон с пивом – в те дни, когда пивоварня служила своему прямому назначению. Но тут было темно и уединенно. Прислонившись плечом к холодным кирпичам, я обрела максимальное уединение, которое здесь можно было найти.

Мне не надо было брать телефон и звонить Жан-Клоду: достаточно было просто убрать щиты, которые я держала между нами. Как открыть дверь, которая у меня всегда на засове, потому что без этого мы вторгались в эмоции, мысли и даже физические ощущения друг друга. В самых отчетливых случаях начинали размываться границы, где кончается один из нас и начинается другой. Это чертовски сбивает с толку, и так же чертовски пугает, откровенно говоря. Не люблю слишком далеко влезать в разум, тело и сердце другой личности, и уж точно не хочу, чтобы Жан-Клод так же глубоко видел меня.

Но это не значит, что мне только и надо было отпереть эту «дверь» в голове и убрать щиты, мешающие мне слишком далеко провалиться в Жан-Клода, потому что, как выяснилось, недостаточно ставить блок одному из нас. Если щиты ставит кто-то один, то в самый неудобный момент непременно прорвется какой-нибудь отголосок: чаще всего сильные эмоции, ощущения, но не обязательно, могло быть что угодно.

Жан-Клод открылся мне, и я поняла, что он у себя в кабинете в «Запретном плоде». Я чувствовала пот у него на коже – он вытирал торс полотенцем. Он только что выступал – довольно редкое событие, потому что он – владелец и управляющий клуба. А в те вечера, когда он выступает, клуб трещит от людей, мужчин и женщин, желающих увидеть, как самый сексуальный вампир Сент-Луиса частично раздевается на сцене. Он никогда не раздевается так откровенно, как другие его танцоры. Стринги для моего главного бойфренда – это слишком банально, зато у него хватает штанов со шнуровкой и разрезами, которые скрывают никак не больше. Я теперь знаю, что почти всегда более доминирующие личности любят сохранять на себе одежду, а субмиссивные мирятся легче с наготой. Но дни, когда Жан-Клод был чьим-то субмиссивным маленьким кровососиком, уже давно миновали. Вне спальни ни он, ни я раздеваться не любим. По крайней мере, не первыми.

Он смотрел вниз, на контуры длинного, изящного, тонко-мускулистого тела, и мне было видно, что кожаные штаны на нем из тех, где очень открытая шнуровка идет от пояса до лодыжек, и впечатление такое, будто у штанов есть только фронт и тыл, а бока их пропали без вести. Там была идеальная белая кожа длинных ног, проглядывающая сквозь черное кружево ремешков.

Просто смотреть вдоль его тела, видеть то, что было видно, – от одного этого у меня снизу все свело, и пришлось сделать глубокий прерывистый вдох. Я даже оперлась рукой о прохладные кирпичи стены. Такое действие на меня Жан-Клод производит почти с той минуты, как я увидела его впервые.

– Ma petite, – сказал он в пустом кабинете, – я люблю, когда ты так на меня реагируешь.

Я прошептала, приблизив лицо к стене:

– Ты только что со сцены. Там на тебя все так реагировали.

– Это – вожделение незнакомых. Первая вспышка желания, когда все – возможности и фантазия. То, что ты так реагируешь после семи лет вместе, – это значит намного больше.

– Не могу себе представить, чтобы на тебя можно было реагировать иначе.

Он засмеялся – осязаемый, ласкающий звук, будто он растекался по мне, этот смех, залезал под одежду и трогал в самых шаловливых местах.

– Прекрати, – сказала я. – Я еще на работе.

– Обычно ты не обращаешься ко мне, пока не закончишь работу. Что случилось?

Наш роман длится достаточно долго, чтобы он понимал: на работе я – маршал, и ничья не подруга. У других мужчин бывают проблемы с таким разделением ролей, у него – нет. Жан-Клод отлично понимает, как можно делить на отсеки свою жизнь, эмоции, друзей и любимых. Вампиры, успешно выживающие сотни лет, отлично это умеют – иначе бы можно было сойти с ума. Невозможно слишком сильно задумываться о плохом, потому что через несколько жизней его накапливается слишком много. У меня за одну жизнь уже набралось столько, что без деления на отсеки никак. Что было бы лет за шестьсот – даже вообразить не берусь.

Я рассказала как можно короче и добавила:

– Ты про такую фигню слышал что-нибудь когда-нибудь?

– Не точно такую же.

– В общем, это значит «да»?

– До меня доходили слухи о недовольстве самой идеей, что в Америке будет правящий совет всех вампиров. Существуют опасения, что старые члены совета, оставшиеся в живых, просто перенесут сюда лавочку и будут править, как правили раньше. Предотвращение такого развития событий было одной из главных причин, по которым большинство одобрило создание мной американского Совета вампиров. Мне и здешним вампирам доверяют больше, чем старым мастерам Европы.

– Я достаточно знала старый Совет, чтобы с этим согласиться.

– Я не слыхал, чтобы какие-то вампиры действительно рассматривали возможность существовать вообще без мастера. О таком могут мечтать лишь самые юные среди нас.

– Те вампиры, что здесь, они да, юны. Ни одного старше ста, большинство между пятьюдесятью и двадцатью, и есть еще десять и моложе.

– И все они американцы?

Я постаралась припомнить:

– По-моему, да.

– Американцы – и живые, и нежить, – публика особенная. Свой идеал свободы они ценят выше всего того, о чем мечтали бы все остальные из нас.

– Страна у нас молодая.

– Да. В иные времена и эпохи Америка ширилась бы и строила империю, но вы слишком поздно повзрослели. Мировые лидеры и военные ни за что бы сейчас не допустили таких завоеваний.

– А неплохо бы начать оставлять себе немножко тех территорий и ресурсов, за которые гибнут наши солдаты.

– Ma petite, ты тайная империалистка?

– Просто надоело смотреть по телевизору, как погибают наши парни и девчонки, ничего за это не получая, кроме мешков для трупов.

– Свободу и благодарность тех людей, которым вы помогаете, – сказал он очень мягко.

Я засмеялась:

– Ага, они так благодарны, что все время пытаются нас взорвать.

– Что ж, Америка становится взрослой в необычный момент истории, с этим я согласен.

– В общем, эти ребята готовы лучше умереть, чем рисковать быть связанными с тобой обетом крови. Но я настолько хорошо их чувствую, будто они и так принадлежат нашей линии крови.

– Интересно и неожиданно. Ты уверена, что они к ней не принадлежат?

Я сделала глубокий вдох, выдохнула, сосредоточилась и попыталась на эту тему подумать, ощутить то, что ощущала. И открыла Жан-Клоду это ощущение, чтобы он чувствовал вместе со мной. Перестала говорить, раскрывшись, чтобы он мог взять это ощущение прямо из моего разума.

– Я подумаю об этом.

Он чуть отодвинулся, слегка приподнял щиты.

– Ты о чем-то подумал, что мне должно не понравиться?

– У меня есть одна мысль, только и всего. Я хочу ее обдумать и спросить мнения некоторых старших, которым я больше всего доверяю, перед тем, как поделиться ею с тобой.

– Когда-то ты мне просто соврал бы.

– Когда-то, ma petite, ты бы не заметила, что я от тебя что-то скрываю.

– Я тебя знаю, – сказала я.

– Мы знаем друг друга, – ответил он. – Доверишь ли ты мне, чтобы я сохранил эту мысль про себя, пока не сочту, что готов ею с тобой поделиться?

– Я бы предпочла знать.

– Доверишь ли ты мне?

– Да, – вздохнула я. Но про себя подумала: «Я хочу знать» и снова оказалась у него в голове. Он меня осторожно отодвинул.

Мой наблюдательный пункт переместился и оказался не в самой его голове, а перед Жан-Клодом, чуть выше. Так бывало при этом дистанционном наблюдении, пока я с ним не освоилась, но сейчас это Жан-Клод меня чуть оттолкнул.

И улыбнулся мне – глаза кобальтовой синевы, такой истинной темной синевы, какой я ни у кого другого не видела. Глаза, потом черные кудри, рассыпавшиеся поверх поблескивающего красивого торса, крестообразный маленький шрам на груди, гладкий бугорок под пальцами. Как только я вспомнила физическое ощущение, сразу оказалась ближе, как при наезде камеры.

На этот раз он отодвинул меня более решительно, и уже не улыбался, на меня глядя. Я знала, что он видит меня в этом темном переулке, как и я видела его элегантный кабинет.

– Ты сказала, что мне веришь.

– Я верю.

– И все-таки напираешь, все-таки ищешь, где край.

Я пожала плечами:

– Прости, я не нарочно.

– Не нарочно, но все-таки ты это делаешь, ma petite.

Я снова пожала плечами:

– Нельзя же осудить человека за попытку?

– Можно, – ответил он. – Je t’aime, ma petite.

– И я тебя люблю, Жан-Клод.

Он закрыл между нами связь, крепко и плотно прикрыл свою метафизическую дверь. Он о чем-то подумал, и если бы я настаивала, мог бы мне сказать. Но я усвоила, что когда Жан-Клод мне говорит, что лучше мне чего-то не знать, обычно он оказывается прав. Неведение – не блаженство, но и знание – тоже не оно. Иногда, бывает, знаешь больше, но это не делает тебя счастливее.

Я услышала кого-то за собой, обернулась и увидела у входа в переулок Зебровски.

– Он в новостях увидел?

– Что? – спросила я.

– Тела.

Я заморгала, стараясь полностью вернуться в собственную голову, в собственное тело. Кончиками пальцев уперлась в холодные шершавые кирпичи, и это помогло.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально, – ответила я.

– Я тоже Кэти позвонил.

– Она видела новости?

– Нет, но дети видели.

Я скорчила сочувственную гримасу.

– Сочувствую, Зебровски. Нелегко это.

– По телевизору показывают все тела под простынями, заляпанными чем есть, и говорят, что убиты двое полицейских, но их имена не оглашаются до тех пор, пока не известят родственников. Это, конечно, превосходно, но остальные родственники с ума сходят.

Я подумала над его словами, но почти все мои «бойфренды» могут почувствовать, что я жива. Или они почувствовали бы, если бы я погибла. Но я изо всех сил ставила щиты, чтобы они не лезли мне в голову. Я недвусмысленно объяснила, что все они должны держаться от моей головы подальше, когда я работаю на месте преступления. И изо всех сил старалась не делиться с ними данными идущего следствия. Это очень непросто для нас – иметь тайны друг от друга, но это необходимо. Не только ради конфиденциальности полицейской работы, но еще и чтобы они не видели тех ужасов, что вижу на работе я. Мне не хочется и не нужно делиться этим аспектом моей работы. Иногда, когда у меня бывают кошмары, они эти ужасы замечают мельком, если мы спим рядом. И когда я работаю над каким-нибудь по-настоящему жутким случаем, некоторые мои любовники предпочитают спать отдельно. Я их не виню, хотя поймала себя на том, что бойскаутские очки им за это снимаются. Предпочитаю тех, кто может принять меня целиком, а не по частям.

Так надо мне звонить домой? Наверное. Вот черт!

– Что это ты так нахмурилась? – спросил Зебровски.

– Я сообщила Жан-Клоду, но не сказала ему, чтобы информировал остальных.

– А это не автоматом?

– Не обязательно. Старые вампиры вообще не очень охотно делятся информацией.

– Тебе надо поговорить с этими вампирами прямо сейчас. Если хочешь звонить кому-то из своих ребят, то побыстрее.

– Спасибо, Зебровски.

– Ага, только на этот раз ты уж выбери того, кто наверняка расскажет остальным.

– Значит, Мика, – ответила я, уже выуживая телефон.

– Привет от меня мистеру Каллахану.

– Непременно.

– Ты до сих пор телефон не доставала.

Я посмотрела на телефон, как будто он только что в руке появился. Смутно поняла, что Зебровски предполагал, будто я уже по нему говорила. Я не сообразила: тот факт, что телефон достала только сейчас, можно было скрыть.

Он замотал головой, помахал рукой:

– Мне не надо знать. Потому что, если бы я знал, что ты можешь говорить с Жан-Клодом без телефона, это как-то нарушило бы неприкосновенность места преступления. Но сейчас уж давай по телефону, ладно?

Я кивнула, держа телефон в руке.

– Как прикажешь.

Номер Мики я выбрала из списка избранных, телефон сам его набрал. Мика – леопард-оборотень, а не вампир, а оборотни мыслят более современно. Можно бы подумать, что должно быть иначе, но вот так. Вампиры не люди и не животные, они – вампиры. И как бы ни любила я Жан-Клода, я знала, что это правда.

Глава восьмая

Рингтон у Мики был – «Поступь бездомного кота» из репертуара «Stray Cats». Натэниел поставил эту мелодию на него, когда расставлял персональные рингтоны по записной книжке на моем новом телефоне. Не то чтобы этот Мике подходил идеально, но ничего лучше я пока не нашла, так что оставила.

У него всегда был ответ на деловые звонки: «Мика Каллахан слушает». Сегодня, мне, он сказал:

– Анита. – И слышно было облегчение в его голосе, но тут же он снова стал рассудительным. – Я не ожидал такого раннего звонка. Ты ведь не могла еще закончить работу на месте преступления.

Это облегчение вначале и быстрый переход к деловому тону заставили меня начать с извинения, которое никакие претензии или жалобы не могли бы из меня исторгнуть.

– Прости, что не позвонила раньше, но ведь вы же и так знали, что меня нет среди убитых.

Я тут же пожалела о слове «убитых», как только его произнесла, но и не пожалела, потому что это правда, но при этом… ах, черт!

Я представляла себе его на том конце линии, с его шартрезовыми глазами, то золотыми, то зелеными, в зависимости от освещения. Глаза леопарда, потому что когда-то один очень плохой человек заставил его пребывать в животной форме до тех пор, пока он уже не мог полностью вернуться в человеческий облик. Темно-русые волосы, если они распущены, а не забраны в хвост или косу, он убрал за ухо, чтобы не мешали телефону. Он моего роста – самый невысокий мужчина в моей жизни, с изящной фигурой, но хрупкий он только с виду. Мышцы у него сильные. Подобно мне, Мика извлекает максимум из того, что дала ему природа.

– Натэниел дал бы мне знать, если бы ты была ранена, – сказал он, и теперь его голос уже не был так спокоен – он чуть дрогнул.

Мика переехал ко мне тогда же, когда и Натэниел, так что мы уже два года живем счастливым треугольником. Мика – мой Нимир-Радж, король леопардов в пару к моей Нимир-Ра, их королеве, и это восхитительная метафизическая связь. Но Натэниел – леопард моего зова, как будто я настоящий вампир. Это значит, что если я умру, очень большие шансы, что он умрет вместе со мной. В другую сторону это действует намного слабее, потому что зверям вампирского зова и слугам-людям (в моем случае – слуге-вампиру) полагается питать своего мастера-вампира энергией, силой, то есть вампир питается энергией своего слуги, чтобы дольше оставаться в живых. Так устроена эта система, и на самом деле, когда Натэниел чуть не умер от огнестрельной раны, я пострадала не слишком. А вот если бы умерла я, Мика почти наверняка потерял бы нас обоих. Вот до этого момента мне даже в голову не приходило, какие чувства это у него вызывает. Идиотка я бессердечная, блин.

– Мика, прости меня.

– За что? – спросил он с неподдельным изумлением.

Я мотнула головой, поняла, что он не видит, и начала снова. Ему не нужно было, чтобы я произносила вслух свое прозрение: во-первых, он это и так знал. Во-вторых, то, что до меня только сейчас дошло, вряд ли поднимет меня в его глазах.

– Забудь. Я просто хотела напомнить, чтобы ты всем сказал, что у меня все в порядке.

– Скажу, конечно. – В голосе его слышалось все же некоторое недоумение. Потом он сказал: – Найдется у тебя пара минут с Синриком поговорить?

– Ну, найдется. Почему именно с ним?

– Он видел в новостях сюжет: ты стоишь в окружении тел. Он очень боится теперь за тебя и за Натэниела.

Мое прозрение было достаточно свежим, чтобы понять последнюю часть. Натэниел и Синрик очень дружны, может быть, из-за близости по возрасту. Син насчет проблемы с Натэниелом сообразил раньше меня. Я почувствовала себя тормозом.

– Блин, – сказала я.

– Да, – согласился Мика.

– Ладно, давай его сюда. Но мне нужно допрашивать уцелевших вампиров, так что долго я не смогу.

– Ему просто нужно услышать твой голос, Анита.

– Да понятно, – вздохнула я.

Я боялась предстоящего разговора по многим, очень многим причинам. Синрик с нами уже почти год. Ему исполнилось восемнадцать – в таком возрасте уже имеют право умирать за свою страну, – но я все еще не была уверена, что он достаточно взрослый для моего любовника. Из всех мужчин моей жизни Синрик больше всего меня беспокоил.

Он – синий тигр моего зова. Теоретически говоря, у меня теперь достаточно тигров-оборотней, чью энергию я могу присвоить, чтобы моя почти-смерть не затронула Натэниела – если я смогу выбрать, кого из них осушать. И тот факт, что я отдала бы жизнь Синрика за жизнь Натэниела, будь у меня выбор, никак не ослаблял неловкости от того, что Синрик – мой любовник. Он в списке тех, кому я звоню или посылаю сообщения, если должна ехать на работу. Некоторые из персонажей этого списка могут связаться со мной мысленно – как Жан-Клод. Пусть не так просто и легко, но они могут меня почувствовать, ощутить, уловить впечатления и эмоции, но это может очень отвлекать при охоте на дикого вампира или при допросе свидетелей, поэтому они стараются сдерживаться. Компромисс в том, что я посылаю им эсэмэски и звоню, когда есть возможность.

– Анита, прости, что эти новости меня слегка напугали. – Голос звучал еще моложе обычного. Не голос ребенка, но и не мужчины еще. Синрик выше меня и Мики, пять футов девять дюймов, и продолжает расти. Волосы у него глубокой и темной кобальтовой синевы, при слабом свете кажутся черными, но это не так. Как и глаза у него тоже двух цветов, как бывает иногда у кошачьих глаз, со светло-голубой радужкой снаружи и более темным внутренним кольцом, почти таким же синим, как полуночная синева глаз Жан-Клода. Все чистокровные тигры-оборотни рождаются с тигриными глазами, не человеческими: это признак чистоты их линии. Бывают у них иногда атавизмы в виде человеческих глаз, но обычно у тех, кто выжил после нападения, а жизнь начинал человеком. Иногда же это свидетельство, что даже представители чистых тигриных кланов, бывает, вступают в браки с людьми и дают потомство. Тигры это склонны отрицать, но если ты одинок, то в конце концов берешь то, что есть. Синрик – последний чистокровный самец синего тигра, которого нам удалось найти. Все прочие его родичи были уничтожены много лет назад, на самом деле мы даже не знаем, откуда он. Белые тигры Вегаса нашли его в сиротском приюте.

Я подавила желание неловко поежиться и ответила:

– Все нормально, Синрик. Как правило, в телевизоре не показывают место столь недавнего преступления.

– Сообщили, что двое полицейских убиты, – сказал он.

– Ты же знал, что я не убита, – ответила я, стараясь говорить ровно.

– Я знаю, что ощутил бы истекающую из тебя энергию, если бы ты погибла. Но ты очень хорошо ставишь щиты, Анита. Иногда так хорошо, что мне страшно – я тебя совсем не чувствую.

Этого я не знала.

– Извини, если тебе неприятно, но нельзя, чтобы вы были в курсе идущего следствия.

– Я знаю, но все равно, я… блин, Анита, мне страшно.

Когда он к нам пришел впервые, он не ругался, но подхватил у меня. А может, отношения со мной любого доведут до ругательств?

– Мне очень жаль, Синрик, честно, но мне надо идти допрашивать уцелевших вампиров.

– Я знаю, тебе надо работать, раскрывать преступление.

– Ага.

– Когда ты будешь дома?

– Не знаю; здесь жуткий бардак, так что затянется на дольше.

– Ты поосторожнее, – сказал он, и снова голос прозвучал неуверенно, почти по-детски.

– Насколько это возможно.

– Я сам знаю, что тебе нужно работать! – Голос прозвучал обиженно.

– Синрик, мне пора.

– Хотя бы не называй меня так. Ты знаешь, что я не люблю этого имени.

Интонация преувеличенно жесткая и все еще напуганная.

Я проглотила слюну, перевела дыхание и ответила:

– Син, мне пора.

Неудовольствия в голосе мне скрыть не удалось. Мне очень неприятно, что он хочет называться Син как сокращение от Синрик. Что единственный в моей постели юнец хочет, чтобы его называли «грех»[2], втирало соль в раны моей самооценки.

– Спасибо. Увидимся, когда приедешь.

– Это может быть уже после рассвета.

– Так разбудишь меня.

Мне пришлось посчитать до десяти, чтобы на него не гавкнуть, но это из-за моей собственной неловкости, а не из-за него. Он так молод, что еще не приобрел навыков взаимодействия со мной, когда в меня стреляют. Да черт побери, некоторые мужчины, на много десятков лет его старше, тоже с моей работой не очень уживаются.

– Лучше ты поспи.

– Разбуди.

На этот раз его голос прозвучал старше – отголосок того, что будет, может быть, через пару-тройку лет. В этом слове было требование, почти приказ. Я тут же подавила свою рефлекторную на это реакцию. Я взрослая, и вести себя должна по-взрослому.

– Будь по-твоему, – сказала я.

– А теперь ты злишься, – сказал он, и голос прозвучал угрюмо, на грани собственной злости.

– Синрик – Син то есть, – не хочу ссориться, но мне пора.

– Люблю тебя, Анита.

И так это было смело, так открыто, так… а, блин.

– И я тебя, – сказала я, но не была уверена, что это правда. И даже знала, что нет. Он мне дорог, но я не люблю его так, как Жан-Клода, или Мику, или Натэниела, или… Но я сказала эти слова, потому что когда тебе так говорят, полагается ответить тем же. Или я слишком труслива и не могу допустить, чтобы между нами повисло молчание. Когда Син сказал, что меня любит, я дала единственный возможный ответ: – Я тебя тоже, Син, но мне правда пора.

Но телефон уже был у Мики:

– Анита, все о’кей, иди. Я тут присмотрю.

– Черт, Мика, мне надо думать о здешней игре, я не могу… как он там?

– Раскрывай преступление, лови бандитов, делай свою работу. А мы с Натэниелом присмотрим за Сином.

– Я тебя люблю, – сказала я, и на этот раз искренне.

Я просто видела его улыбку, когда он ответил:

– Я знаю. И люблю тебя еще больше.

– А я так, что больше не бывает, – улыбнулась я в ответ.

Прозвучал голос Натэниела – Мика поднес ему телефон:

– А я тебя люблю больше самого большего.

Телефон я выключила в слезах. Как же я люблю Натэниела и Мику, как сильно! И в этом нет греха. Мы делаем друг друга счастливыми. Синрику нужен был бы кто-то, любящий его так, как я их люблю. Как я люблю Жан-Клода. Да черт с ним, как я люблю Ашера, или Никки, или даже Джейсона. Он не должен был соглашаться на компромисс отношений, дающих ему отличный секс и даже своего рода любовь, но вряд ли я когда-нибудь буду влюблена в Синрика. А он ведь достоин, чтобы его кто-то любил так, как он меня, да? Разве не каждый этого достоин? Я вряд ли смогу ему это дать, и оттого, что он тут стоит и слышит, как наше миленькое трио распевает друг другу «Я тебя люблю, я тебя больше всех, я тебя еще больше большего», а его будто и нет, – от этого у меня сердце сжимается и к глазам подcтупают слезы. Мне тут надо расследовать преступление, искать скрывшихся диких вампиров, я не могу себе позволить, чтобы меня так выбивал из колеи восемнадцатилетний мальчишка, – только тем, что любит меня больше, чем я его.

Эта мысль меня заставила утереть слезы кулаком, эта мысль сильнее всего меня ранила. Он меня любит, влюблен, а я не чувствую того же. Если бы не был он метафизически со мной связан, я бы могла с ним порвать, отослать его домой, но сверхъестественные связи, если уже установлены, то разорваны быть не могут. Мы в капкане, Синрик и я, и разжать его челюсти способа нет. Блин.

Глава девятая

Смит увидел, как я выхожу из переулка.

– Твой бойфренд тоже заставил тебя чувствовать себя виноватой?

– Вроде того, – ответила я, вытирая лицо в последний раз. И еще раз сильно порадовалась, что не крашусь перед осмотром места преступления.

– У меня такое чувство, что моя девушка меня готова бросить. С работой не уживается.

– Она тебя хотя бы бросить может, – ответила я.

– В смысле? – не понял Смит.

Я махнула рукой – дескать, неважно, и вернулась к работе. К нашей работе, а все эти прибамбасы личной жизни отложила на потом. Работа прежде всего, потому что если мы ошибемся, будут новые трупы. А если ошибемся в личной жизни, погибнут только эмоции. Бывает, правда, что разбитое сердце ощущается как своего рода смерть, и получается, что чуть меньше раскрытых преступлений – это плата за возможность частично выправить свою жизнь.

Наверное, надо было мне сильнее посочувствовать Смиту, но я уже настолько сочувствовала сама себе, что ни на что другое сочувствия уже не хватало, и как только я это поняла, то тут же выпрямилась и попыталась вытащить голову из задницы и вернуться в игру.

Повернулась к Смиту:

– Я тебе очень сочувствую насчет твоей девушки, Смит.

Он улыбнулся, но до глаз улыбка не дошла:

– Спасибо. Как давно у тебя роман с Жан-Клодом?

– Примерно семь лет.

– Когда выдастся свободное время, я был бы очень рад услышать, как у тебя получается и поддерживать отношения, и делать эту работу.

Я не смогла удержаться от улыбки.

– Если будем ждать свободного времени, то никогда не поговорим. И я не знаю, поможет ли тебе то, что помогает мне, но всегда пожалуйста, готова попытаться рассказать, когда будет перерыв. И Зебровски тоже спроси: они с Кэти уже больше десяти лет вместе.

Смит ухмыльнулся:

– Я так понимаю, что жена Зебровски – святая. Со святыми романов не завожу.

Я тоже улыбнулась в ответ:

– Кэти – вполне идеальна, но не святая. Просто они хорошая пара.

– Но как, как у них получается? – спросил Смит, и что он об этом спрашивает посреди расследования, означало, что девушка для него – очень важный человек, и отношение к ней особое.

Вот черт…

Я подошла к нему и тихо сказала:

– Каждый человек уникален, Смит, поэтому каждая пара тоже уникальна. Что действует для одной пары, вряд ли подойдет для всех. Да черт возьми, то, что держит меня вместе с Жан-Клодом, работает совсем не так, как то, что держит вместе нас с Микой или с Натэниелом.

Смит видел их обоих недавно на барбекю РГРПС у Зебровски. Для меня много значило, что Кэти пригласила их обоих. Мы с Жан-Клодом были связаны в таблоидах. Он – вампирский мальчик с обложки, так что просто оказываясь рядом с ним, я часто попадала на фотографии. Так или иначе, Смит знал про трех моих бойфрендов. Ходили слухи о других любовниках, но слухи всегда ходят. Я их не подтверждала и не опровергала – самое лучшее, что я могла сделать.

Смит покачал головой, лицо у него было серьезное:

– Во всей команде только лейтенант Сторр и Зебровски не разведены. Ты это знаешь?

– Нет, – ответила я. – Не знала раньше.

Он вздохнул, и его горестное лицо еще раз мне сказало, что его девушка – для него очень серьезно.

– Сейчас я нужна Зебровски, допросить вампиров, которых мы задержали, но потом я хочу сесть рядом с тобой и рассказать тебе то немногое, что я об отношениях знаю.

– Ты наверняка знаешь немало, Анита, или бы у тебя не было их столько за последние годы.

Я никогда об этом в таких терминах не думала, и хотела уже сказать, что это мужчины сделали это возможным, идя ради меня на компромисс, а потом подумала и сообразила, что где-то по дороге сама научилась идти на компромиссы. Быть счастливой парой – это значит понимать, где ты согласна идти на компромисс, а где нет. И вдобавок надо знать – когда отстаивать свою точку зрения, а когда и уступить, что действительно важно, о чем следует спорить, а где ты просто срываешь злость. Это значит понять, что у каждого есть свои горячие кнопки, больные мозоли, на которые лучше не наступать. Любовь помогает понять, где находятся волчьи ямы и как их обходить – или как обезвреживать.

– Может, и так, – согласилась я, – но сейчас надо работать.

Похлопав его по плечу, я пошла прочь. Зазвонил телефон, мелодия «Чарли Брауна» – значит, Зебровски. Он не знал, что у меня на него отдельный рингтон, а если бы он спросил, я бы ни за что не сказала, что это потому, что он неряха, а машина у него и того хуже, вылитый Пиг-Пен из того же комикса.

– Зебровски, уже иду.

– Не хотят говорить, Анита. Хотят сослаться на пятую поправку.

– Не могут, – ответила я. – Они в присутствии полицейских – не только меня – признали, что бездеятельно наблюдали убийство полисменов. В глазах закона они виновны не менее вампиров, осуществивших кровавое деяние. Вампиры, убивающие людей, ликвидируются автоматически.

– Изысканное выражение – «кровавое деяние», – сказал он, – но ты права. Они, кажется, не понимают, что их права по закону теперь отличаются от человеческих. Если бы они только украли девочку, тогда могли бы сослаться.

– Но по убийству – не могут, – ответила я.

– Не могут, – согласился он. – Я на это пока не напирал, потому что как только они поймут, что их все равно ликвидируют…

Он не стал договаривать, я договорила за него:

– Им станет нечего терять, и они могут драться как бешеные. Я бы на их месте так и сделала.

– Не сомневаюсь, – ответил он.

– А ты нет? – спросила я.

Он минуту помолчал:

– Не знаю.

– Дать себя убить – труднее, чем кажется, если есть другие варианты, – сказала я.

– Может быть.

Голос его был серьезен, что ему не свойственно.

– Что такое? – спросила я.

– Да ничего.

– Я по голосу слышу, Зебровски. Давай, выкладывай, что там такое?

Он засмеялся, вдруг снова стал самим собой, но слова были вполне серьезными:

– Просто подумал: хочется надеяться, что ты никогда не окажешься по другую сторону закона.

– Ты хочешь сказать, что со мной будут обращаться как с не совсем человеком? – спросила я одновременно сердито и обиженно.

– Нет, и вообще ты хороший коп.

– Спасибо, но я слышу непроизнесенное «но».

– Но ты, если тебя загнать в угол, реагируешь как бандит. Мне просто не хочется видеть, что случится, когда ты почувствуешь, что у тебя нет выбора.

Мы помолчали в телефон – слышно было только наше дыхание.

– Ты об этом думал уже, – сказала я.

– Н-ну, – сказал он, и я увидела его пожатие плеч, неуклюжее в плохо пригнанном костюме, – я же коп. Это значит, что я постоянно оцениваю угрозу. Я бы и против Дольфа не хотел оказаться.

– Я должна быть польщена такой компанией?

– Он шесть футов восемь, ты пять футов три. Он бывший футболист и штангист, поддерживающий форму. Ты – девушка. Да, должна быть польщена.

Я задумалась на секунду, потом ответила:

– О’кей.

– А отчего это у меня такое чувство, что надо извиниться? Как вот когда Кэти начинает молчать, так по-женски?

– Не знаю. Зачем извиняться, если правду сказал?

– И я не знаю, но у тебя тот самый тон, который бывает у Кэти. Я когда его слышу, то понимаю, что сильно ей не угодил.

– Не можешь же ты сравнить меня с Дольфом, а потом со своей женой, Зебровски?

– Ты мой напарник, и ты женщина. Похоже, что можно сравнивать.

Я еще подумала об этом и снова сказала:

– О’кей.

– Вот теперь «о’кей» который значит «окей», а не тот «окей», которым женщины говорят: «фиг тебе о’кей».

Я не могла не засмеяться, потому что он был абсолютно прав.

– Что ты хочешь сделать, чтобы они заговорили?

– Есть одна мысль. Мне придется стать злым копом, а тебе вообще копом – серийным убийцей, но у нас примерно двадцать пропавших вампиров, на счету которых уже двое полицейских. Они смылись, потому что знают, если их поймают, они будут ликвидированы на месте.

– А это значит, что надо найти их быстро.

– Я думаю, они остальных сдадут, когда мы их допросим.

– Какой у тебя план, Зебровски?

Он мне рассказал. Я затихла на несколько секунд.

– Ну, блин, Зебровски, это же злодейство!

– Спасибо на добром слове.

– Это не был комплимент.

Я повесила трубку, не дожидаясь, пока он скажет что-нибудь веселое и рассмешит меня, отвлекая от того, о чем я думала. У Дольфа более устрашающий вид, и характер более взрывной. Я тоже во многих аспектах страшна, но Зебровски… он это лучше скрывает, но мысли у него такие, что тоже можно испугаться до чертиков. Он последний, в кого станешь стрелять, и это может оказаться ошибкой, которая тебе будет стоить жизни. Эту мысль я отогнала вместе с мыслью о том, что бы он стал делать, если бы я перешла на Темную Сторону Силы. Напарники не должны думать так друг о друге. Не должны ведь?

Глава десятая

Если хочешь кого-то сломать, правило номер один: изолируй его. Зебровски разделил вампиров и разделил полицейских, их охраняющих. На место теперь прибыл СВАТ – не та группа, что поехала на помощь маршалу Ларри Киркланду, а вторая. Обычно у меня от присутствия этих ребят смешанные чувства, но сейчас я просто была рада помощи, причем квалифицированной. Надо было несколько вампиров оставить в живых, чтобы они заговорили. Обратившись к сержанту Греко, я объяснила задачу. Он передал ее своим людям, и я знала, что они будут изо всех сил стараться ранить, но не убивать. Не каждый стрелок может целить в конечности, а не наповал, когда на него нападают монстры. Нужно иметь стальные нервы и искусство снайпера. Бойцы СВАТ обладают и тем, и другим – иначе бы их просто туда не взяли. Есть полисмены в форме и в штатском, у которых есть нужные качества, но это я про них знала, что у них эти качества есть. А со СВАТ уже не предположение, а уверенность. У них должна быть соответствующая квалификация, без которой в команду не берут.

Зебровски разделил мертвых вампиров на пять комнат – столько и было живых невредимых вампиров, которых надо было допросить. Я пошла к своему джипу за остальным снаряжением. Зебровски то время, которое мне понадобится для подготовки, проведет, разглядывая подозреваемых, и просигналит мне, кто из них может расколоться первым. Моя единственная работа – напугать их до чертиков. Я и есть угроза, страшный зверь в шкафу. А Зебровски будет добрый коп, или хотя бы не такой страшный.

А мне, чтобы стать достаточно страшной, пришлось достать из джипа вторую сумку со снаряжением. Пришлось пройти среди тел, лежащих на неровных булыжниках. В телевизоре тела накрывают белыми простынями, но в жизни эти простыни не появляются словно по волшебству. У нас всего две «Скорых» было на месте, когда началось, и весь запас простынь, одеял и всего вообще достался живым и раненым, тем, кого можно было спасти. Санитары достали мешки для трупов, но времени упаковать тела пока не нашли. Кто-то из полицейских накрыл мешками, как темными пластиковыми одеялами, самых с виду молодых, похожих на детей. Может, они по возрасту годились кому-нибудь в бабушки-дедушки, но тела будто принадлежали подросткам, максимум – семнадцатилетним юнцам. Взрослые с виду мертвецы, среди которых я шагала, невидящими глазами уставились в небо. Копы отводили взгляд, проходя мимо, будто им неприятно смотреть на мертвецов. Я – смотрела, потому что это были мертвые вампиры, и убивала их не я. Я не удостоверилась, что каждый из них безопасно и окончательно мертв. С вампирами штука хитрая, и даже в больницах с полным набором нужной аппаратуры не всегда легко установить, когда наступает окончательная смерть. Сканирование мозга позволяет говорить лишь о вероятной смерти, да и эта техника для вампиров пока еще в младенческом состоянии. Как можно определить, что нежить перестала жить?

Я остановилась возле трупа, похожего на идеального дедушку, будто какой-то агент Голливуда выбрал его на кастинге изображать печального и несчастного мертвеца на неровных булыжниках. Может, потом я буду ему сочувствовать, но сейчас меня тревожило, что на теле не видно серьезных повреждений. Пулевая рана слишком низко для попадания в сердце, а голова вроде вообще невредима. То, что я вижу, вампира никак не должно убить.

– Ты вполне спокойно на них смотришь? – спросил подошедший Ульрих.

– Вполне, – ответила я, не отводя глаз от тела.

Он хохотнул как-то очень по-мужски. Я уже знала что он имел в виду: выражал одобрение и удивление. Мужчин всегда удивляет, когда я от них не отстаю. Особенно мужчин постарше. Я выгляжу моложе своего возраста, я женщина, я низкорослая. Тройная угроза самолюбию любого мужчины или его ожиданиям. У Ульриха самолюбие нормальное, а вот ожидания его получили хорошего пинка.

– Говорят, что ты будешь потрошить тела на глазах у других вампиров. Это правда?

Я кивнула, все еще глядя на лежащее тело.

– Помогу тебе занести твои инструменты в помещение.

Тут я посмотрела на него, и то, что я увидела, заставило меня наклонить голову, будто пытаясь лучше разглядеть блеск его глаз. Он был зол, но той злостью, что наполняет глаза светом и заставляет кровь приливать к щекам. Будь он женщиной, я бы могла сказать: «Тебе идет, когда ты злишься».

– Твой партнер вне опасности? Выздоровеет?

Он кивнул, но глаза его сузились, и гнев стал похож на то, чем и был: на ненависть. Он был заточен на вампиров – или против них – и не сегодня это началось. Давнюю застарелую ненависть я умею узнавать, когда вижу. Можно бы спросить, в чем дело, но это против мужского кодекса – вот так в лоб. Так можно с полицейскими, которых я давно и хорошо знаю – они мне разрешают иногда быть бестактной, быть женщиной, но с новыми знакомыми я должна быть своим парнем. А парни не задают вопрос насчет эмоций, когда в этом нет необходимости. Необходимости и не было, просто мне хотелось, поэтому я промолчала. Пока что.

– Я хочу видеть их лица, – сказал он.

– Ты про задержанных вампиров?

– Ага.

– А я не хочу.

Он посмотрел на меня озадаченно:

– Почему?

– Потому что весь этот страх, ненависть и отвращение будут направлены на меня. А быть монстром неприятно, Ульрих.

– Монстры – они.

– Попробуй посидеть, закованный в цепи, смотреть, как я вырезаю чье-то сердце и отрубаю голову прямо у тебя на глазах, и при этом знать, что я вполне законно могу сделать – и, вероятно, сделаю, – то же самое с тобой. Ты не подумаешь, что я монстр?

– Я подумаю, что ты делаешь свою работу.

– Ты знаешь, что по закону я не обязана убивать вампира до того, как начну вынимать сердце или отрезать голову? Я это могу сделать, пока вампир жив и в сознании.

– И ты так делала?

– Да, – ответила я, и детализировать не стала.

Не стала ему рассказывать, что это было много лет назад, когда я была молода, глупа и считала вампиров монстрами, и не соображала, что у меня есть право подождать, пока вампир умрет на заре, и тогда его ликвидировать. Убивать их, пока они живы, было началом понимания, что, быть может, у вампирского вопроса и вообще вопроса о монстрах есть не одна сторона. Однажды я это сделала, чтобы получить от вампира информацию, в качестве узаконенной пытки. Второй раз я такого не делала. Бывают вещи, которые приходится делать, а потом жить в мире с собой. Это не значит, что они не оставляют на душе пятна.

Я зашагала опять к своей машине, взяла свое снаряжение и готова была проткнуть колом сердце любого из убитых вампиров, – тех, у кого нет очевидной дыры в сердце или в мозгу. Колами я не часто пользуюсь, но по закону обязана иметь в комплекте достаточно. Воспользуюсь ими как разметочными колышками, пока не придет время вырезать из тел сердца. Пока ни у кого не хватит дури вытащить кол из тела, вампир будет лежать в нокауте, пока до него очередь не дойдет или пока не взойдет солнце и не сделает за меня мою работу. Хотя последнее сейчас незаконно – признано жестоким и необычным, равносильно сожжению человека заживо. Насчет жестокости не спорю, но получается очень много тел, которые надо уничтожить до восхода. Мне понадобится помощь.

Глава одиннадцатая

Помощью был федеральный маршал Ларри Киркланд. Он моего роста – для мужчины маловат, – с синими глазами, с веснушками и короткими оранжево-рыжими волосами, отросшими ровно настолько, чтобы клубиться по голове кудряшками. У его двухлетней дочери такие же кудри, но более темные, как у матери. У девочки локоны отросли до плеч. Ларри все еще выглядел как выросший Худи-Дуди, но вокруг рта у него залегли морщинки, как будто слишком часто приходится ему бывать серьезным или даже угрюмым. Когда он только стал моим учеником в ремесле ликвидатора, улыбка у него с лица не сходила. Я его предупреждала, что эта работа может его сожрать, если ей позволить.

Разговор происходил возле тел.

– Я заколола всех, у кого повреждения не давали картину стопроцентной смерти. Проткни остальных и приходи к нам наверх.

– Зачем приходить? – спросил он, явно насторожившись. Этому он тоже научился на работе.

Я ему уже говорила, что собираюсь сделать, чтобы расколоть подозреваемых.

– Ты будешь работать в одной комнате с одним подозреваемым, я в это время буду разрабатывать другого. Времени уйдет вдвое меньше, и повышаются шансы получить полезную информацию до рассвета.

Лицо Ларри пошло знакомыми упрямыми морщинами, углы губ опустились. Вот отчасти на этом он заработал свои морщины – на упрямом скептицизме. У меня тоже они были когда-то давно, сколько полагается, но последние годы у меня лицо морщится только в улыбках. Я улыбнулась, покачала головой и вздохнула.

– Чему улыбаешься? – спросил он, и голос его был так же подозрителен, как выражение лица.

– Тебе, себе, ничему, всему.

– Это что-нибудь значит, Анита?

Нахмуренное лицо малость просветлело, но вид у Ларри был усталый – не от многочасовой работы, а от ситуации. Мы оба от нее устали.

– Значит, что я умею читать твое настроение по лицу, по положению плеч. Все мы свою работу делаем, Ларри.

– Отрубить голову и вырезать сердце мертвым вампирам, чтобы они не поднялись из могилы, – это моя работа. Казнить вампиров, чья смерть санкционирована законом, – это моя работа. А вот помогать полиции терроризировать подозреваемых в мои должностные обязанности не входит. Это будет как посадить мертвое тело на электрический стул на глазах у осужденных-людей. Тело все равно мертвое, так что ты его не убьешь у них на глазах, но запах жареного мяса до них дойдет. Это варварство, Анита, и я не стану играть роль монстра-в-шкафу для Зебровски.

Я вздохнула. Случались у нас с ним такие философские разногласия. Не на эту конкретную тему, потому что я никогда раньше не проводила такого допроса, но…

– Значит, я могу быть монстром, а тебе это не подходит?

– Если тебе от того, что ты делаешь, кажется, что ты монстр, Анита, значит, ты поступаешь неправильно. А если ты знаешь, что это неправильно – так не делай. Все просто.

Он был так серьезен, так уверен в своей правоте. Как всегда.

– А если я этого делать не буду, и ты этого делать не будешь, кто тогда будет?

– Неужто ты не понимаешь, Анита: никто этого делать не должен. Это ужасно и вообще никогда не должно делаться. И уж точно это не должен делать обладатель значка. Мы – положительные герои, а положительные такого не делают.

– Надо найти вампиров, пока они больше никого не убили.

– Будем допрашивать этих подозреваемых так же, как любого другого.

– Обычный допрос требует времени, Ларри, а завтра после заката эти вампиры восстанут голодными. Они убивали, они убили полицейских. И знают, что обречены, поэтому терять им нечего. И потому еще опаснее.

– Значит, должен быть способ это сделать, не становясь самим преступниками, Анита.

Я покачала головой, сдерживая закипающую злость, теплый прилив памяти о временах, когда что угодно могло меня разозлить, и я не владела собой так, как сейчас.

– Ларри, если бы меня здесь не было, тебе пришлось бы самому делать эту грязную работу.

– Если бы тебя здесь не было, я бы все равно не стал этого делать. Потому что не должен.

Он был так уверен в себе, так уверен в своей правоте.

Я сосчитала до десяти, стараясь дышать ровно и медленно.

– Сколько раз мое согласие быть монстром спасало жизнь невинным людям?

Он глянул на меня сердито, и видно стало, что он тоже сдерживается с некоторым трудом.

– Не знаю.

– Дважды? – предложила я.

– Сама знаешь, что больше.

– Четырежды? Пять раз? Десяток, дюжина? Сколько раз ты готов признать, что когда я стреляла или причиняла боль, это спасало кому-то жизнь, и не одну, быть может?

Другие могут себе лгать, но Ларри придерживается своих убеждений, и все же понимает, чего они ему стоят. Это одна из его спасительных черт.

– Двадцать раз, может быть, тридцать, о которых я знаю, когда ты переступала черту, но в результате, признаю, это предотвращало жертвы.

– И сколько жизней я спасла, становясь монстром?

– Я тебя так не называл.

– Сколько жизней я спасла, становясь преступником?

– Десятки. Может быть, сотни, – ответил он, глядя прямо мне в глаза.

– Получается, если бы я не делала за тебя грязную работу, ты бы допустил смерть сотен невинных жертв?

Он сжал руки в кулаки, но глаз не отвел.

– Я никого пытать не буду. Я не буду убивать, если не буду вынужден.

– Пусть даже твои принципы обойдутся в сотни жизней?

Он кивнул:

– Принципы нужны не на тот случай, когда все легко. Если ты их отодвигаешь в сторону, когда тебе удобно, это не принципы.

– Ты называешь меня беспринципной?

– Нет. Я только говорю, что у нас разные стандарты. И мы оба убеждены, что мы правы.

– Нет, Ларри. Я не убеждена, что я права. Я делала такое, что мне до сих пор кошмары снятся. И про сегодня они тоже будут сниться.

– Это значит, ты знаешь, что поступаешь неправильно. Это твоя совесть с тобой говорит. Орет во весь голос.

– Я знаю.

– Так как же ты можешь?

– Потому что мне легче перенести новые кошмары, чем глядеть в глаза родственникам, у которых отец, мать, дочь, дедушка погиб из-за того, что мы не поймали вампиров вовремя.

– Я бы предпочел извещать родных и выражать соболезнование, чем делать что-то такое, что считаю настолько неправильным, настолько…

– Скажи это слово, – сказала я. И повторила шепотом: – Скажи.

– Преступным. Я бы предпочел извещать родных и выражать соболезнование, чем делать что-то настолько преступное.

Я кивнула – не то чтобы согласилась, просто кивнула.

– Тогда хорошо, что у нас есть я и могу себе позволить преступное. Потому что я предпочитаю потрошить тела и терроризировать задержанных, нежели видеть еще одну семью в трауре или объяснять кому бы то ни было, как вышло, что кровососы убили очередную жертву – потому что мы слишком хорошо умеем отличать зло от добра и не можем добывать информацию преступным путем.

– Здесь мы с тобой никогда не придем к согласию, – сказал он тихо, но очень твердо.

– Нет, – ответила я. – Не придем.

– Значит, ты будешь у Зебровски букой, а я тут буду закалывать тела.

– Я не бука, Ларри. Буки на самом деле нет, а я есть.

– Анита, иди к ним. Давай просто прекратим.

– Нет еще. – Я покачала головой.

– Анита…

Я прервала его, подняв руку:

– Я не бука, Ларри. Я монстр.

– Без разницы.

– Есть разница. Я сказала уже, бука не существует, а монстры – реальны. Значит, я не бука, а монстр. Ручной монстр у копов.

– Ты ни у кого не ручной… монстр или как хочешь называй, Анита. А если кто-то и делает из тебя монстра, то это ты сама.

На это мне было нечего ответить. Я собрала снаряжение и пошла в здание, потому что когда вот так резко рвется дружба, она порождает не ненависть, а боль.

Глава двенадцатая

Комната выглядела как декорация для дешевого ужастика. Грязные стены, пожухлая краска, когда-то, может, белой и бывшая, а теперь облезающая с кирпичей и валяющаяся лоскутами под стенами, будто их обдирали чьи-то мощные когти. Вопрос в том, хотел ли обдирающий влезть или вылезти? На полу валялся слой крошки и пыли, хрустящий под ногами, прилипающий к стенам и массивным колоннам, украшающим помещение и поддерживающим свод. Высоко вверху, почти под самым потолком, несколько окон, но маленьких, недостаточных даже для освещения, не то что для бегства. Комната была большая и гулкая, и была в ней горстка полицейских и двое из СВАТ, в боевом снаряжении, свободно держащие автоматы, но в них чувствуется готовность – готовность к бою, поэтому «свободно» никогда не бывает для них точным термином. Я им кивнула, они едва заметно ответили. Двое патрульных по обе стороны задержанного смотрели прямо перед собой, крестообразные булавки на галстуках наружу. Если у сотрудников полиции возникает оправданное опасение за свою жизнь – таким основанием, например, может служить убитый полисмен, – можно всем освященные предметы выставлять напоказ и не слушать ерунды насчет неявной угрозы для задержанных.

Зебровски выбрал вампира, который казался ему слабым звеном, и я его суждению доверяю, но я бы этого задержанного не выбрала. Это была очень юная девушка, тело только начинало обретать округлости, ручки маленькие, детские. Соломенные волосы подстрижены коротко и плохо, этак перьями, как было модно в семидесятые, но у нее слишком густые волосы для такой стрижки, и получилось не очень. Знает ли она, что стрижка ей не идет, что лицо у нее становится еще более худощавым и детским, а не прибавляет округлости и взрослости? Если знает, почему не перестрижется? Очень просто: если она такая же, как большинство вампиров, то волосы уже не отрастут. Она умерла, и в момент смерти зафиксировалась. Почти по-птичьи тощие ручки и ножки навеки застыли в той подростковой несуразности, когда вдруг пошел бурный рост, руки и ноги становятся паучьими, равновесие хромает, – и вот так теперь навеки.

Жан-Клод и некоторые из его вампиров умеют наращивать мышцы, отпускать волосы, но я недавно узнала, что для этого нужна достаточная сила. Он – мастер города Сент-Луиса, а это значит, что в его силу вкладываются все вампиры, давшие ему клятву крови и встающие на закате на его территории. Его воля и его власть – и вместе с ним, если он погибнет, умрут на рассвете и никогда уже не встанут многие из них. По крайней мере, в теории так. Я знала двух вампиров, убивших родоначальника своей линии крови и переживших эту гибель. Мне сказали, что Жан-Клод берет силу у своих подчиненных вампиров и делится ею с теми, кого ценит. Сказал это враг, но все же… я его спросила. Ответ был таков:

– Я – мастер города, ma petite. К этому прилагается определенная сила.

– Ты мне как-то говорил, что тратишь силу на отращивание волос ради меня, потому что мне нравятся мужчины с длинными волосами. Но у Ашера волосы тоже длиннее, чем у других, а у вампиров – танцоров твоих клубов после тренажеров нарастают мышцы. Ты с ними тоже делишься силой?

– Oui.

– И берешь ее у других вампиров?

– Я приобретаю силу от каждого вампира, который мне принадлежит, но я их не обкрадываю. У каждого из них не хватит силы вырастить хоть один волосок или добавить унцию мышц. Я не меняю их уровня силы, но я приобретаю от нее, и это приобретение могу разделить с теми, с кем захочу.

То есть, как многое другое, связанное с вампирами, это была правда – и не была правда.

Имя задержанной девочки было Шелби, и она не принадлежала к немногим избранным Жан-Клода. Как большинство вампиров, она застыла в том виде, в котором застала ее смерть – девочка лет четырнадцати, юная, худая, едва начавшая взрослеть. Из усиленных наручников с кандалами ей не подошел ни один комплект, и она была в обычных наручниках, пристегнутых к талии, но ножные кандалы ей не подошли вообще никакие – она слишком маленькая. Это значило, что в принципе она может разорвать цепь, как сделал тот вампир в допросной. Но тот был мускулистый мужчина ростом в шесть футов, а Шелби – миниатюрная девочка очень хрупкого вида. Оставалось надеяться, что у нее не хватит физической силы вырваться, тем более что я сейчас хочу ее напугать до последнего дюйма ее нежитейской жизни.

Она смотрела на меня большими глазами, где ясно читался страх. Старые вампиры умеют скрывать почти любые эмоции за столетиями опыта, но если ты мертва лет примерно тридцать, не больше, то у тебя и эмоции на этот возраст, плюс к тому ты мертва и заключена в тело, которое хотелось бы оставить там, в прошедшем детстве. Быть вампиром – это не значит автоматически получить больше способности к действию. Точно так же тебе это не даст моментально владения боевыми искусствами, денег, сексуальной привлекательности, умения быть классной в постели, – все это требует времени и практики, а некоторые вампиры так и не могут научиться обращаться с деньгами. Судя по внешнему виду, вампир Шелби не особенно много выиграла от перехода в состояние нежити – или это игра? Может, она обыгрывает свою жалостную внешность, а при первой возможности всех нас перебьет? Может быть. Один из самых страшных вампиров, каких я только знала, – это была двенадцатилетняя с виду девочка, а на деле – тысячелетний монстр.

Со мной пришел Ульрих, принес вторую сумку – которая у меня служит для более официальных ликвидаций. На охоте я убиваю вампиров любым возможным способом, не думая, какую разведу грязь, но когда тело уже «мертво» и мы работаем на территории, принадлежащей честному налогоплательщику, приходится об этом задумываться.

Открыв первую сумку, я достала большой сложенный брезент, с одной стороны покрытый пластиком. Ульрих помог мне разложить его на полу.

– Не надо, прошу вас! – прошептала вампир Шелби, и тихие слова эхом отдались в просторной комнате. Отличная будет акустика для воплей.

Я присела возле сумки и стала доставать предметы, которые согласно закону должны быть у ликвидатора вампиров, но которые я почти никогда не использую. Так как главной целью было запугать свидетеля-подозреваемого, содержимое сумки было подано со всей помпой. Сперва выложили колья. Они лежали в пластиковом футляре, сложенном и завязанном, и каждый из шести кольев лежал в своем гнезде, чтобы не гремели в сумке и не кололи меня всякий раз, когда я в ней копаюсь. Футляр я раскрыла, вынула все колья один за другим, разложила на пластике зловещим рядом очень острых палок. Я почти никогда не использую колья ни на каком объекте, но те, что у меня с собой, очень остры и из очень твердого дерева, потому что если понадобятся, так пусть будут готовы к работе. Иногда качество твоей работы ограничивается качеством твоих инструментов, и я старалась, чтобы мои инструменты были качественными.

Девочка-вампир захныкала и сказала:

– Нельзя меня! Я никого не трогала!

– Ты это расскажи полисменам, которых убили твои друзья.

Она посмотрела на патрульных в форме, стоящих по обе стороны от нее, подняла ручки, насколько позволяла цепь на поясе.

– Прошу вас! Я не знала, что они кого-то убили. Мы собирались обратить эту девочку, но она же сама хотела до последних минут. Она испугалась. Мы все испугались.

– Мы – это кто? – спросила я.

Она снова обратила ко мне взгляд расширенных глаз и от страха побледнела почти до серого.

– Нет, – прошептала она.

– Что «нет»? – спросил я, вытаскивая узкий черный кожаный футляр. Он был тоже перевязан, как футляр с кольями. Я его медленно, любовно развязала, вынула блестящую серебряную ручную пилу, как те, что хирурги используют для ампутаций. Когда-то я попробовала ею работать, но мне не понравилось ощущение и звук, когда она пилит хребет. Предназначена она для облегчения обезглавливания тел, и закон предписывает, чтобы она была со мной. Я ее никогда не использовала для отрезания головы вампиру, никогда не собиралась использовать, но от вида инструмента юная вампирша завопила. Издала короткий жалобный вопль и тут же заглушила его, поджав и прикусив губы, будто ждала наказания за громкий звук. Этот машинальный жест заставил меня подумать, на что похоже было ее существование после смерти и сколько ей пришлось принять побоев. Когда она умерла, вампиры еще не были в стране легализованы, их можно было убивать на месте кому угодно, просто за то, что они вампиры, так что ей не один десяток лет пришлось прятаться. Вампиру-дитяти скрываться тяжело, должен помочь какой-нибудь взрослый. Какую цену платила она за такую помощь?

Мне стало ее жалко? Да. Изменит ли это то, что я собралась сделать? Нет. Времена, когда мои чувства так сильно влияли на мою работу, давно ушли в прошлое. Теперь, если чувства и влияют на мою работу, то все должно быть куда серьезнее. Но случается это реже.

Ульрих присел рядом со мной, сдвинув пояс с инструментами набок. Он явно щадил одно колено, будто оно плохо гнулось.

– Что-то не так мне это нравится, как я ожидал, – тихо сказал он мне.

– Она тебя слышит, – ответила я.

Он удивился, оглянулся на девушку, снова на меня.

– У них такой хороший слух?

Я кивнула, вынула из сумки прозрачную пластиковую банку розовых бутонов и красных лепестков, сушеных, готовых к добавлению в смесь.

– Розы? Это зачем? – спросил он.

– В рот забивать.

– Я думал, вампиру надо забивать рот чесноком.

– Можно, и многие так делают, но чеснок воняет, в отличие от роз, а действуют примерно одинаково.

Чего я не сказала вслух – это что никогда ничего не забивала вампиру в рот – ни просто мертвому вампиру, ни отсеченной голове. Перерезав хребет, я могу сжечь по отдельности части тела и выбросить пепел в два разных потока – если вампир действительно старый или очень мощный, но, насколько мне известно, вся эта ерунда с набиванием рта чем бы то ни было ни черта не влияет на то, встанет вампир из могилы или нет. Власти предержащие добавили этот этап в процедуру ликвидации в морге, но единственное, что я в этом нахожу, это что куда менее грязная работа – забить пасть чесноком или розами, чем пробить вампира осиновым колом. Может быть, если рассвет уже близок, то вампир не сможет кусаться, пока не выплюнет дрянь изо рта или поперхнется? Понятия не имею, но, насколько мне известно, никакого метафизического действия на тела вампиров эти растения не оказывают.

Но на эту вампиршу они действие оказали: она заплакала.

Ульрих наклонился ко мне и прошептал:

– Она ровесница моей внучки.

– Нет, она выглядит как ровесница твоей внучки, но на самом деле она ровесница твоих детей, если им за тридцать. И она все равно тебя слышит.

Он снова на нее глянул.

Лязгнули цепи, и она заговорила опять:

– Умоляю, умоляю, спасите меня! Я не знала, что они будут убивать. Я маленькая, я слабая, я не могла их остановить, я никогда не могу, я слабенькая!

Ульрих застыл неподвижно. Я ткнула его в плечо. Когда не помогло, я его по плечу двинула прямым. Он чуть не упал, покачнулся, задвигался:

– Блейк, какого черта?

– Ты ей в глаза смотришь, Ульрих. Она тебя охмуряет.

Двое ребят из СВАТ навели на нее автоматы.

– Ты наш зеленый свет, Блейк, – сказал Бакстер. – Только слово скажи.

– Пока не надо.

Я знала, что Бакстер это произнес, чтобы напугать вампиршу, но знала и то, что это правда. Федеральный маршал с действующим ордером на ликвидацию для СВАТ – ходячий зеленый свет. Слово – выстрел.

Ульрих глянул на меня и попытался было возразить, потом задумался.

– Черт побери. Я подумал о внучке, о том, как она на нее похожа – но ведь не похожа совсем. Моя темнее и моложе, но только что я видел лицо этой вампирши поверх ее лица, будто это она и есть. – В глазах его мелькнул страх, он посмотрел на меня опять. – Господи, Блейк, это она так быстро меня подчинила?

– Такое бывает, особенно когда вампир взывает к чему-то у тебя в разуме. Например, что у тебя внучка того же возраста.

– У нас кресты не светятся, – возразил один из патрульных. – А если бы она использовала вампирские силы, они бы горели.

– При достаточном количестве силы, или если бы она направила ее против вас. Но она вас пальцем не тронула и очень постаралась действовать незаметно. – Я посмотрела ей в глаза, прямо: такого слабого вампира мне бояться не надо, тем более фокусов с разумом с ее стороны. – Отличная работа. Наверняка это трогательное представление действует каждый раз, когда тебе нужна от взрослого защита или кровь.

Тонкое личико стало угрюмым, из серых глаз выглянул монстр. Вот это было настоящее ее лицо. Вот это существо жило больше тридцати лет и питалось от людей в те времена, когда, сдай ее доноры властям, ее бы выследили и убили. Не думаю, что у нее хватило бы сил начисто стереть им память, так что ей оставалось только брать кровь и в конечном счете убивать донора или превращать его в вампира, чтобы не выдал. Обычно вампиры-дети не обладали достаточной силой, чтобы превращать людей в вампиров.

– Сколько человек ты убила не ради еды, а чтобы не донесли на тебя? У скольких ты брала кровь и потом убивала для сохранения тайны?

– Я не просила, чтобы меня делали вампиром. Я не просила, чтобы вот так попасть. Тот вампир, что обратил меня, был педофилом и сделал меня навсегда своей идеальной жертвой.

– Сколько лет у тебя ушло, чтобы его убить?

– Мне никогда не хватило бы силы его убить, – ответила она все еще детским голосом, но интонация, резкость в этом голосе были совсем не детские.

– Но ты нашла кого-то, кто это сделал. Так?

– Они хотели меня от него спасти. И я хотела, чтобы меня спасли. Тебе не понять, как это было.

Я вздохнула:

– Ты не первое в моей жизни дитя-вампир, обращенное педофилом.

– Он заслужил смерть.

– Кто б спорил, – кивнула я.

– Тогда не надо мне делать больно. Я не хочу больше!

Она вызвала ровно столько слез, чтобы заблестели эти ее большие глаза.

– Отличная работа, – сказала я. – Сперва я подумала, что ты не владеешь актерским мастерством в той степени, чтобы скрыть страх, но на самом деле ты хотела, чтобы я его видела. Ты хотела, чтобы все видели. Надо было мне догадаться, что выживать так долго в таком теле мог только хороший мастер манипуляции.

– Слезы и жалость – мне больше нечем себя защищать. И никогда не было ничего другого.

Ульрих двинулся к двери.

– Не могу смотреть, почти точно в цель попадает.

– Пойди проверь, как твой напарник. И не забудь: она бы тебя убила на месте.

– Я не стала бы! – возмутилась она.

Я посмотрела ей в лицо.

– Врешь.

Она зашипела, и неожиданно для всех перестала быть девочкой-подростком. Глаза стало заволакивать свечением, означающим, что сейчас она к нам обратит всю свою вампирскую сущность. Она слишком слаба, чтобы перейти в этот режим, не дав нам намека.

– Блейк? – спросил Мердок и приложил приклад к плечу. Его напарник сделал то же самое.

– Прекрати. Или тебя застрелят в сердце и в голову прямо на месте.

– Лучше быстрая смерть, чем чтобы тебя начинили цветами и обезглавили.

– Это все не для тебя, Шелби. Это для тел.

Свечение в глазах начало гаснуть.

– Каких тел?

– Убитые вампиры. Мы должны отрезать головы и вырезать сердца, чтобы они не могли встать из могилы.

– А зачем тогда все это мне показывать?

– Помоги нам найти тех, кто убивал, и, быть может, тебя с ними не казнят. Но если ты нам не поможешь, и они снова кого-нибудь убьют, когда ты могла бы нам помочь этого не допустить… – я показала на колья, – тогда это будет для тебя.

– Если я тебе скажу, где они, они меня убьют.

– Если я их сперва не убью, Шелби. У меня тут с собой целая группа из СВАТ, и мы их убьем. Они не будут больше тебя ни бить, ни обижать.

– Меня кто-нибудь другой обидит. Я слишком слабая.

– Вступай в Церковь Вечной Жизни: у них есть приемные семьи для вампиров-детей. Ты будешь с такими же, как ты, и это все будет по закону. Сможешь учиться в колледже, найти работу, иметь нормальную жизнь.

– В Церковь вступить – это пить кровь твоего мастера, и тогда он будет моим хозяином. Я не хочу никому быть рабыней.

– Клятва крови дается для единственной цели: чтобы вампиры не убивали людей – что ты и делала. Сильный мастер города может удержать своих подчиненных от следования голоду крови.

– Он слишком силен, и ты тоже, Анита Блейк! Это же не то что клятва крови обыкновенному мастеру города, это утратить собственную волю! Ты нас обращаешь в людей, что слепо следуют за красавчиком-вождем и его шлюхой на крови!

Я улыбнулась:

– Брань на вороту не виснет, Шелби. Обзывай меня как хочешь, но на твоих глазах убили двух сотрудников полиции, и ты ничем этому не помешала. По закону ты виновна не менее тех вампиров, что всадили в них клыки, и за это ты будешь казнена. Помоги нам их найти – и это будет для тебя лазейка, через которую ты ускользнешь и будешь жить.

– Я уже мертва, Анита Блейк.

– Еще нет. Ты живешь – ходишь, разговариваешь, думаешь, ты – по-прежнему ты. Нежить – не мертвец. – Я пошла к двери, открыла и сказала туда: – Вносите.

Двое полицейских внесли черный продолговатый пластик – обернутое тело. Лицо бледное, и на нем застыло выражение, которое было перед гибелью. Это был тот вампир, что пытался спрятаться за человеческой девочкой, и я его застрелила. Сейчас я должна закончить работу.

– Кладите на брезент, на середину, – сказала я.

Полисмены положили тело куда я сказала. Один из них слегка споткнулся, и из пластика вывалилась рука, болтающаяся тряпкой, как бывает только при истинной смерти.

Шелби ахнула, и я подумала, что это может быть неподдельно.

Развернув пластик, я посмотрела на мертвого вампира. Раны в груди засохли и почернели по краям, но кровь оставалась еще достаточно красной, чтобы застегнутая рубашка расцветилась алым, бурым и последним цветом почти любой крови – черным. Пусть говорят, что смерть – это долгий сон, но мертвое тело с сонным не перепутаешь. Даже обморок не дает такого бескостного падения, как у только что умершего. Некоторые вампиры тут же коченеют, но этот был недостаточно для такого стар и вел себя как любое мертвое тело, ставшее таковым не более двух часов назад, разве что кровь не образует гематом, как бывает у человека.

– Вот это называется мертвый, Шелби. Какая ты ни есть, а не такая.

Я достала из другой сумки комбинезон – из той, где наиболее часто применяемые мною инструменты, а не предписанные правительством. Правительство мне не предписывает надевать комбинезон, но людям, писавшим эти законы, никогда не приходилось делать мою работу. У них не было случая выяснить, сколько крови и грязи вытекает из тела, когда у него отрубают голову и вырезают сердце. Вот пока не вымажешься в таком количестве крови и слизи, до тех пор не поймешь. Комбинезоны снижают расходы на химчистку и улучшают мой ночной сон. В конце концов так замучаешься выскребать кровь из-под ногтей, что спятишь, как леди Макбет, и решишь, что кровь никогда не сойдет.

Я заплела волосы – этому меня научил Натэниел. С моими курчавыми волосами коса и никогда не получается такая аккуратная, как у него, но зато так волосы можно почти до талии запихнуть под шапку. Я пыталась использовать одноразовые пластиковые шапочки для душа, но все-таки перешла на дешевые спортивные шапочки – они дороже, но у них не такой придурковатый вид. Под такую мои волосы запихнуть труднее, но черная шапка выглядит более грозной, чем надутый пластик. Сегодня это существенно.

– Зачем волосы убираешь? – спросила Шелби.

– Надоело мне чужие куски из них выковыривать.

– Чужие куски, – повторила она, будто пробуя фразу на вкус.

– Ага.

Я натянула пластиковые бахилы. Это я научилась делать на одной ноге, чтобы не приносить домой куски своей работы. Мне до сих пор припоминали тот случай, когда я принесла на подошве домой кусок мозга и не заметила, пока не прошлась по ковру в гостиной. Ну ладно, я и тогда не заметила. Заметил Мика, а Натэниел сказал, что он понятия не имеет, как отчищать мозги от ковра, так что, пожалуйста, не надо их на ковер намазывать. Но выбросить туфли меня заставила реакция Сина. Казалось бы, тигр-оборотень, даже в его юном возрасте, мог бы отнестись спокойней. Ашер полностью Сина поддержал, утверждая, что это уже за гранью. Он был единственный вампир, который по этому поводу жаловался. Я напомнила, что они, при своей жидкостной диете, могут о таких вещах не волноваться. В отличие от оборотней, которых можно понять.

– Не обязательно есть мясо, чтобы не хотеть видеть на ковре чьи-то мозги, – сказал тогда Ашер.

Я его обозвала девчонкой, но туфли выбросила.

В сумке лежал еще один кожаный сверток, крепко привязанный, чтобы не ерзал при переноске, но лежали в нем не деревянные колья. Я отвязала кожаную привязь, положила сверток возле кольев и развязала его. Клинки блеснули в тусклом свете, отсвечивая серебром. Это были ножи, которые помог мне подобрать Фредо – один из наших ведущих телохранителей и член местной родере крысолюдов – после того, как одолжил мне свой нож для вырезания вампирского сердца, потому что его ножи оказались лучше. Фредо любит ножи примерно как Эдуард – огнестрельное оружие. Он обучает охрану ножевому бою, и я стараюсь посещать его уроки, когда есть возможность.

Я выбрала клинок и демонстративно проверила его баланс, положив на пальцы поперек и удержав на одном. Балансировка этого ножа мне нравится, но для драки и для вырезания сердца из груди балансировка нужна разная.

– Для чего тебе это? – спросила вампирша с придыханием, испуганным голосом.

– Сама знаешь, – ответила я, не дав себе труда даже на нее посмотреть.

Сунув нож обратно в кожаные ножны, я достала другой. Этот я не стала уравновешивать на пальцах, потому что у него другой баланс. Никогда бы не стала его метать, и если бы мне пришлось драться этим ножом с каким-нибудь «живым» противником, это означало бы такую степень хреновости ситуации, что вряд ли мне пришлось бы когда-нибудь потом интересоваться балансировкой своих ножей.

Клинок я положила на кожаный сверток, чтобы вампирша его как следует разглядела, и ей был виден тусклый блеск острой кромки. Я еще раз засунула руку в сумку и на этот раз достала фельдшерские ножницы и коробку пластиковых перчаток.

– Это что? – прошептала вампирша.

Интонация страха в ее голосе заставила меня повернуться к ней. Лицо у нее осунулось и заострилось, но не вампирскими силами, а просто от страха. Если впервые видеть такие ножницы, вид у них несколько странный, и даже ножницами их не назовешь. Они похожи на кусачки или остроконечные клещи. Она не знала, что это, или зачем они мне, и это ее тревожило. Неизвестное тревожило ее сильнее известного. Интересно. А может быть, и полезно.

Я не стала отвечать. Достала лицевой щиток, лямку надела на затылок. Это было требование правительства, но я с ним согласна: стирать кровь с ресниц – не так чтобы большое удовольствие. Выдыхаемый воздух отразился от щитка, и я почувствовала, какой он горячий. Секунда клаустрофобии, тут же преодоленной. Если я все сделаю правильно, то на самом деле он мне не понадобится, но бывает, что мертвое тело ведет себя необычно и брызжет как раз когда этого не ожидаешь. Вот и не надо, чтобы оно плевалось кровью мне в лицо.

Я вытащила тонкие перчатки и надела поверх них резиновые перчатки подлиннее. Они были выше локтей, что мне понадобится из-за способа извлечения сердца из тела. Многие ликвидаторы просто разрушают сердце колом, ножом или пистолетом, а ошметки его оставляют на месте. Когда я вижу свет сквозь грудную клетку, я знаю, что сердце уничтожено полностью, но если в грудной полости темно, я не считаю сердце в достаточной степени разрушенным. У новых вампиров вроде вот этого выстрелов, которыми я пробила ему грудь, должно бы хватить, чтобы он не исцелился и не встал вдруг, но чрезмерная предусмотрительность никогда меня ни к чему плохому не приводила, и я кончаю работу, лишь когда вампир по-настоящему, воистину и полностью мертв.

Конечно, несколько затруднительно разглядывать пулевые ранения через одежду, для чего и были у меня фельдшерские ножницы. Они прорежут все, кроме металла, и даже дешевый металл им уступит. Твердые штуки вроде наручников им не по зубам, но одежда – как нечего делать.

Я склонилась возле тела, сунула ножницы между пуговицами прямо над поясом джинсов, резанула в сторону, чтобы пройти рядом с застегнутыми пуговицами.

– Расстегнула бы, – сказала вампирша.

– Так быстрее, – ответила я, не отводя глаз от работы и не отвлекаясь.

– Но вот же пуговицы, – сказала она.

Забавно бывает, что кого больше всего волнует: никогда не угадаешь, что это может быть. То, о чем ты никогда бы не подумала, может сильно кого-то напугать, до дрожи, до мурашек, до подкашивающихся коленок. Почему-то ей очень было неприятно, что я режу рядом с аккуратно застегнутыми пуговицами, а не расстегиваю их.

Обычно я прорезаю рубашку быстро и чисто, но сейчас притормозила, действовала не спеша, чтобы она смотрела, чтобы она думала, чтобы ее еще больше вывести из равновесия.

– Ну давай уже, – сказала она, едва сдерживая закипающую ярость. – Разрежь, если будешь резать, или расстегни. Зачем тянуть? Как будто ты кайф ловишь?

Ага, подумала я. Она думает, что то, что я делаю, выглядит чувственно, будто я удовольствие получаю. На самом деле меня это не волновало ни в ту, ни в другую сторону. Времена, когда мне было жутко разрезать одежду, давным-давно миновали. Срезать одежду с любовника, который этого хочет, – весело, сексуально и заводит. Срезать одежду с трупа – ни то, ни другое, ни третье. Просто надо убрать ткань, увидеть грудную клетку, понять, насколько серьезно пулевые ранения повредили сердце, и решить, надо ли его извлекать или моя работа уже сделана. Обнажать бледную прохладную кожу – похоже на разворачивание куска купленного мяса, инертного, неживого, просто мяса, которое, быть может, придется взрезать. Только так можно об этом думать, только так можно это делать и не сойти с ума.

– Да дорезай уже! – почти заорала она.

За спиной у меня открылась дверь – я боковым зрением увидела ее движение, и потому, не отворачиваясь от тела, заметила входящего в комнату Зебровски. Он широко улыбался.

– Что за шум? – спросил он жизнерадостно.

Вампирша попыталась подняться с колен – так ее поставили конвоиры. Мое внимание привлек лязг цепей, и я увидела, как один из конвоиров автоматически положил ей руку на хрупкое плечо и толкнул обратно.

– Скажите ей, чтобы перестала! – попросила вампирша.

– Маршал Блейк в мою группу не входит, – ответил Зебровски. – Она мне не подчиняется.

Вампирша обратила ко мне выпученные от страха глаза. Я, не отводя взгляда, медленно улыбнулась – оттянула губы, чтобы зубы стали видны. Она попыталась отодвинуться, будто вдруг десять футов стало слишком близко. Я улыбнулась чуть шире, и она тихо пискнула, будто хотела захныкать или закричать от страха.

– Пожалуйста! – сказала она, протягивая руку вверх, к полисмену, который не давал ей встать с колен. – Прошу вас, умоляю, я не хочу видеть, как она будет резать Джастина! Не заставляйте меня смотреть!

– Скажите нам, где вампиры, которые убили наших людей, и вам не придется смотреть, – сказал ей Зебровски.

Я прорезала рубашку, и только поднятый воротник удерживал ее на груди – ну, и еще кровь. Материя прилипла.

Отложив ножницы, я стала отдирать ткань от ран – медленно, чтобы звук отлипающей материи был слышен в тишине как следует. И я знала, что для вампирши этот звук куда громче, чем для нас. Я его затянула, чтобы слышалось, как с треском и шипением отделяется ткань от засыхающей крови и остывающего тела. Часть ткани затянуло ударами пуль в раны на груди, и я пальцами стала ее выковыривать. В этом не было необходимости: обычно я срываю ткань одним резким движением, как пластырь с пореза, но я точно знала, что так вампирше по имени Шелби будет куда как неприятнее. И не ошиблась.

– Умоляю, прошу, не заставляйте меня смотреть!

Она протянула руки к Зебровски.

– Скажи нам, где они, деточка, – ответил он. – И эти добрые полицейские тебя отсюда уведут.

– Меня убьют, если я скажу!

– Мы об этом уже говорили: не убьют, если я убью их раньше.

Я заставила себя смотреть на раны, оставленные мною в теле, а не на нее. Пусть подумает, что я с вожделением смотрю на мертвую грудь. Но я не была уверена, что моя игра выглядит достаточно сексуальной – потому что ничего подобного не чувствовала совершенно. Так что я смотрела вниз, чтобы Шелби не видела моего лица.

– Их всех ты убить не сможешь.

– Смотри на меня.

И тут я на нее посмотрела в упор, чтобы она видела выражение моего лица. Я знала, каково оно: холодное, пустое – и с улыбкой. Эту улыбку я видала в зеркалах, очень она неприятная. С такой улыбкой я убиваю или готовлюсь убить. Улыбка, оставляющая глаза холодными и мертвыми. Не знаю, почему я иногда улыбаюсь, когда дело идет о смерти, но так получается невольно, и это жутко, даже мне. Поэтому я улыбнулась вампирше именно так – пусть до нее дойдет как можно лучше.

Она придушенно вскрикнула. С выдохом у нее вырвался сдавленный всхлип.

– Хорошо, хорошо, только уведите меня, пока она еще не… уведите! Не хочу смотреть, не заставляйте меня смотреть!

Она заплакала так, что затряслись худенькие плечи.

– Скажи, где они, – ответила я, – и эти милые полицейские уведут тебя от большого и страшного палача вампиров.

Голос у меня прозвучал низко, глубоко, с мурлыкающей вибрацией. Иногда мне случается так говорить – такой голос хорош и для настоящей угрозы, и в момент настоящего секса. Забавно, что есть вещи, которые годятся и там, и там.

Она сдала нам своих друзей. Назвала три разных дневных убежища. Рассказала, где стоят гробы, и где они прячутся от солнца, и где их найти, когда взойдет солнце и они будут беспомощны.

Я задала последний вопрос:

– Они все такие же недавно мертвые, как и те, что были здесь?

Она кивнула и вытерла розоватую слезу о куртку, проведя по ней щекой, будто ей случалось уже быть в цепях и она знала, как вытирать слезы без рук. Я подумала, насколько же ужасна ее жизнь нежити была до сих пор.

– Кроме Бенджамена, он старше. Он давно мертв.

– Как давно?

– Не знаю, но он еще помнит совет в Европе, и не хочет, чтобы здесь было то же самое.

– Значит, Бенджамен из Европы, – сказала я.

Она снова кивнула.

– Давно ли он здесь, в Штатах?

– Не знаю. Акцента у него нет, но он многое знает. Он знает про совет и про то, какие ужасы совет здесь творил, и что заставлял делать других вампиров. Он говорит, что совет лишает тебя воли, ты делаешь, что тебе велят твои хозяева-мастера, и отказаться не можешь. Мы не хотим быть рабами Жан-Клода или твоими!

В эти слова она вложила серьезный вызов. Я улыбнулась:

– Потом увидимся.

Она сперва не поняла, потом испугалась.

– Я тебе все рассказала, что ты хотела! Как ты сказала, так я и сделала!

– Рассказала, и сейчас тебя уведут в камеру, пока я тут буду вскрывать твоего друга. Тебе не придется смотреть, как мы тебе и обещали.

– Так зачем нам потом видеться?

– Анита, все уже, – сказал Зебровски. – Больше ее пугать не нужно.

Я посмотрела в его серьезные глаза за очками и двинулась обратно к телу на брезенте.

– Ладно, уводите ее отсюда.

– Нет! – возразила Шелби – Зачем нам потом видеться?

Полицейским пришлось тащить ее к выходу. Она не то чтобы сопротивлялась – просто сама не шла.

– Ты хотела уйти. Уходи, – сказала я.

– Зачем мы потом увидимся?

Я посмотрела на Зебровски. Мы обменялись долгим взглядом, и он едва заметно кивнул.

Сняв лицевой щиток, я посмотрела в ее бледное перепуганное лицо:

– Потому что все плохие непослушные вампирчики встречаются в конце концов со мной.

Она задрожала, затряслась все более крупной дрожью, так напуганная, что уже совсем не владела телом.

– Почему?

Не знаю, слышали ли ее другие. Я только видела, как шевельнулись губы.

– Потому что я – Истребительница. А ты участвовала в убийстве двух человек.

Она потеряла сознание. Колени подкосились, голова повисла, и только полицейские под руки поддержали ее вертикально. Потом вынесли в дверь, которую придержал им Зебровски. Парни из СВАТ пошли следом: как бы там ни было, а их задание было – следить за вампиром.

Мы с Зебровски остались в пустой комнате. Я повернулась к телу, снова опустив лицевой щиток.

– Что ты делаешь? – спросил Зебровски.

– Свою работу.

– Можем вообще-то отвезти тела в морг, по-нормальному, и Киркланд их не хуже тебя сможет заколоть и расчленить.

Я посмотрела на Зебровски:

– А я тем временем что буду делать, пока Ларри работает?

– Поедешь с нами по адресам, которые она нам дала.

– Мы же хотим подождать рассвета, Зебровски. Нет же других заложников, которых надо спасать.

– Значит, просто ждем рассвета? – спросил он.

– Да, – ответила я.

– Все равно я хочу, чтобы ты была с нами. Эту работу может сделать Киркланд, а я хотел бы, чтобы в бою спину мне прикрывала ты.

– Если ждем до рассвета, то боя не будет.

– Может быть. Но на всякий случай ты поезжай с нами. Оставь Киркланда подчищать хвосты.

Я снова подняла щиток на лице и посмотрела на Зебровски.

– Ты и в бою Ларри не доверяешь?

– Скажем так: никогда ни один вампир не упадет в обморок от страха перед ним.

– Дипломатично.

– Я слышал, как он отказался помочь нам в допросе задержанных.

– Он отказался вскрывать мертвых напоказ живым. Сказал, что это зло, сказал, что я ничей не ручной монстр, и если кто-то и делает из меня монстра, так это я сама.

Зебровски опустил взгляд, сжал губы в ниточку. Когда он поднял глаза, в них была злость.

– Он не имеет права такое тебе говорить.

Я пожала плечами:

– Правда есть правда.

Он положил руку мне на плечо, заставил посмотреть на себя.

– Правда совсем другая. Ты делаешь то, что нужно делать для работы. Ты каждую ночь спасаешь не одну жизнь. Кто скажет другое, тот соврет. Особенно если он сохраняет чистыми руки, потому что грязную работу делаешь ты.

Я улыбнулась, но не слишком радостно:

– Спасибо, Зебровски.

Он рукой стиснул мне плечо:

– Анита, нельзя, чтобы из-за него ты плохо о себе думала. Он такого права не заслужил.

Я подумала о его словах:

– Ты поэтому не очень стремишься, чтобы он с тобой работал?

– Ответ ты сама знаешь.

Я кивнула.

– Анита, ты не монстр.

– Ты сказал, что мы потом поговорим о том, что случилось с Биллингсом.

Он улыбнулся, но тоже не очень счастливо, мотнул головой, убрал руку с моего плеча.

– Тебе обязательно по всем острым местам пройтись собственной шкурой?

Я кивнула. Опять же это правда, что тут спорить?

– Ты ему вывихнула мозги, как вампир.

– Я не хотела.

– Что ты с ним сделала?

– Я вроде как поглотила его гнев.

– Поглотила?

– Да.

– Как?

Я пожала плечами:

– Ну, это такая метафизическая способность.

– Другие эмоции ты можешь поглощать?

Я мотнула головой:

– Только гнев.

– Ты перестала сильно злиться. Поэтому?

– Не знаю точно, может быть. Может быть, научившись контролировать собственный гнев, я получила власть над чужим. Честно не знаю.

– Он все еще очень плохо помнит последние два часа перед тем, как ты «поглотила», – он поставил в воздухе кавычки, – его гнев.

– Такого никогда раньше не бывало, и я сделала это ненарочно. Он меня напугал неожиданно, и я…

– Среагировала машинально, – договорил Зебровски. – Как кулаком, только не материальным.

– Ага.

Мы переглянулись. Будучи верна себе, я спросила:

– Ты все еще думаешь, что я не монстр?

– Ты единственная успела добраться до Биллингса прежде, чем он ударил вампира. Смотреть, как ты болталась, вцепившись ему в руку, это было… ты очень маленькая с виду, Анита. Мы все бросились на помощь, но ты разобралась сама. Как обычно и бывает.

– Это не ответ на вопрос.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Будь оно проклято, Анита, никто так сурово не обращается с собой и со всеми вокруг себя. Ты давишь, пока правда не вылезет наружу. Плохая или хорошая, тебе все равно, ты должна давить – и точка. Так?

– Теперь уже не всегда, но – да, давлю.

Я внимательно смотрела ему в лицо, ожидая ответа.

Он скривился, вздохнул, посмотрел на меня. Ответил таким же изучающим взглядом.

– Ты – не монстр. Когда у Дольфа были эти заскоки, и он разнес пару допросных, в которых ты была, ты на него не настучала. Ты ему позволила на себя срываться. Мало кто из парней так поступил бы – скорей всего его бы сдали.

– Он сейчас нормальный.

– Всем нам случается сорваться. Разница в том, что бывает потом. Мы не уходим вразнос навсегда, мы овладеваем собою.

– «Овладеваем собою» – отличный термин.

Он усмехнулся:

– Мне Кэти снова читает вслух свои книжки по психологии.

Я улыбнулась в ответ:

– Приятно иметь умную жену.

Он кивнул:

– В браке всегда ищи партнера поумнее себя. И покрасивее.

Я не могла не рассмеяться – пусть чуть-чуть. Смех в комнате прозвучал незнакомо и гулко. Я снова глянула на вампира, которого убила, чтобы спасти четырнадцатилетнюю девочку, из которой он хотел сделать вампира. Сожалею я о его гибели? Нет. Сожалею о том, что девочка осталась дышащим живым человеком? Не-а. Сожалею, что напугала вампиршу Шелби? Есть немного. Рада я, что мы знаем адрес диких вампиров, убивших сотрудников полиции?

Да.

Зебровски снова тронул меня за плечо:

– Не допускай, чтобы такие люди, как Киркланд, вызывали у тебя сомнение в себе, Анита.

Я обернулась к нему, и что-то в его лице заставило меня улыбнуться снова.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Ты всегда так поступаешь, – ответил он, и я не могла не усмехнуться. Он усмехнулся в ответ. – Давай собирайся, пора на охоту.

– Оглянуться не успеешь, – ответила я и стащила с головы черную шапочку, но косу оставила: иногда волосы ветром сдувает в лицо, а мне, может, стрелять придется. Когда хочешь кого-то убить, надо видеть, во что стреляешь. Чтобы убить именно кого надо.

Глава тринадцатая

Все согласились, что налет на вампирские адреса будет после рассвета, когда вампиры будут мертвы для мира. У нас двое убитых полицейских, и увеличивать эту цифру нам не надо, так что мы стали ждать. А ждать – работа тяжелая. Она нервы изматывает. Есть шанс несколько часов поспать, и если сможешь, тебе найдут лежанку где-нибудь в глубине участка, чтобы ты отрубился. Но почти никто спать не пошел. У нас двое убитых, и мы через несколько часов двинемся на охоту за их убийцами. Это либо достает, либо заставляет мыслить слишком усердно – в обоих случаях заснуть не помогает. Почти никто из нас не знал никого из убитых лично, но это не важно. Если даже думать, что один из них был при жизни самым большим в мире мудаком, это тоже не в дело. В дело только то, что у него был значок и у тебя такой же. Если ты позвал бы на помощь, он бы пришел. Незнакомец или друг, это не важно: он бы рискнул для тебя жизнью, как и ты для него, и если бы пришлось, ты бы с ним пошел под пули, потому что это и значит – носить значок. Это значит, что когда все бегут прочь от опасности, ты бежишь к ней, и всякий, кто бежит в бой рядом с тобой, тебе брат по оружию. Гражданские думают, что у копов такая реакция, потому что они говорят про себя: «Вот во имя милости Божией гряду я», но на самом деле не так это, это не главное. Мы – люди, так что немножко этого есть, но в основном это осознание, что мы – это те, кто бежит на звук выстрелов. Мы бежим навстречу беде, а не прочь от нее, и мы верим, что если рядом окажется еще один человек со значком, то и он побежит туда же. Он будет с нами, и мы вместе будем драться с опасностью и с врагами, потому что это наша работа и наша суть.

Вампиры не просто убили двух копов: они убили двух человек, которые стояли бы с нами плечом к плечу возле их двери. Они убили двух наших, а это непозволительно. И часть энергии, пока мы ждали, бралась оттого, что мы не просто выследим сегодня врагов, мы их убьем, и все это дозволено и законно. Мы их выследим и казним. Формально говоря, это будет выполнением ордера на ликвидацию, потому что сейчас ордер у нас есть, но для меня это будет просто охотой на вампиров при поддержке СВАТ.

Адресов было три, поэтому я была маршалом на одном, Ларри – на втором, а с третьей группой шел федеральный маршал Арлен Брайс, самый новый в нашем Противоестественном отделе. Он из нового поколения наших маршалов, в прошлом – обычных полицейских со стажем не менее двух лет, обученных противоестественной работе на курсах, а не на практике. Мне еще не встречались маршалы после курсов, и притом чтобы прежняя работа в каком бы то ни было полицейском подразделении дала им навыки, необходимые для охоты на вампиров и диких оборотней. Именно для охоты, потому что со значком там или без него, маршалы противоестественного направления – легализованные убийцы. Да, мы убиваем ради спасения жизней, но главная наша работа в этом и состоит – убивать. Полицейские спасают людям жизнь, и большинство свои двадцать лет служат, даже ни разу не вытащив оружия на службе. Почти каждый маршал противоестественного направления убивает хотя бы одного вампира в первый же месяц службы, иногда и не одного. Если кто думает, что убивать вампиров – совсем не то, что убивать обычных людей, пусть попробует этой работы, а потом посмотрим, что он скажет. Мне приходилось на службе убивать и людей, и, честно говоря, разницы особой нет, кроме той, что человека убить легче.

Но федеральный маршал Арлен Брайс еще этого не знал.

Рост у него пять футов восемь или девять дюймов, волосы короткие, но красиво стриженные, того неопределенного цвета, который и не темный, и не совсем светлый. В детстве я называла его светло-русым, но одна моя одноклассница, у которой волосы были почти такие же, меня проинформировала, что такой цвет называется «оттенок шампанского». Моя мачеха подтвердила, что цвет называется именно так, хотя в народе он зовется песочным. Детский позор мне запомнился, и потому цвет волос Брайса для меня неизвестен, пока он сам мне не скажет. Глаза светло-карие, почти янтарные, так что даже их в строгом смысле «карими» не назовешь.

В остальном довольно-таки типично красив, непринужденная улыбка слегка асимметрична, что увеличивает его обаяние – благо таковое есть. Когда рядом с ним оказывается детектив Джессика Арнет или любая другая женщина-полицейский, их реакция дает мне понять, что такой близкий к ординарному тип красоты их вполне устраивает. Арнет наконец преодолела свое увлечение Натэниелом, моим возлюбленным, с которым мы живем вместе. Меня она все еще недолюбливает. У нее такое чувство, что моя скрытность насчет Натэниела ее унизила, когда она стала к нему подбивать клинья. Некоторым людям всегда нужен виноватый.

Мы с Зебровски пробирались мимо всех лишних людей, что болтаются в помещении РГРПС. Спать мы не собирались, поэтому решили зайти поесть в один ресторан, который нам обоим нравится. Первый признак, что позади нас маршал Брайс, прозвучал в виде голоса детектива Арнет:

– Брайс, привет! Пойдем поедим?

– Я искренне ценю ваше предложение, детектив, но я уже обещал пойти поесть с детективом Зебровски и маршалом Блейк.

Тут мы с Зебровски остановились на месте. Переглянулись. Я поняла, что для него это тоже новость. Мы повернулись с непроницаемыми коповскими физиономиями и ждали, пока Брайс поравняется с нами, – будто так с самого начала задумано.

Следующий предложил поесть Ларри, но Брайс улыбнулся и ответил:

– Спасибо, маршал Киркланд, в следующий раз обязательно.

Ларри тронул его за рукав и спросил:

– А каким маршалом ты хочешь быть, Брайс?

Брайс от этого вопроса остановился, повернулся к Ларри, оглянулся на нас с Зебровски. Улыбнулся.

– Таким, который хорошо делает свою работу, маршал Киркланд.

Он продолжал улыбаться, но выражение его глаз переменилось. Он смотрел не на нас, а сбоку не так хорошо видно, но что-то было такое в этих золотисто-карих глазах, что Ларри опустил руку.

– Я свою работу делаю хорошо, – сказал Ларри.

Слова прозвучали тихо, но попали в тот странный момент тишины, что бывает в набитых народом помещениях. Все одновременно замолкают, и вдруг становится слышной всем чья-то последняя фраза.

– Я не сказал, что это не так, – ответил Брайс, но отошел от Ларри. Ларри вспыхнул, но не от смущения – это был гнев.

– Я знаю свое дело!

Лицо у Брайса было серьезным, почти печальным, но я думаю, только мы это видели. Он снова надел на лицо улыбку, повернулся к Ларри посреди все еще тихой комнаты.

– Повторю свои слова, маршал Киркланд: я ничего иного не говорил.

– Не дай ей сделать из тебя убийцу.

Вот так. Наша семейная вражда, моя и Ларри, стала достоянием широкой общественности. Тишина повисла такая густая, хоть на хлеб мажь, только кто его есть станет. Все обратились в слух – потому что каждый любит сплетни, даже если он коп.

– Когда я последний раз заглядывал в должностную инструкцию, Киркланд, там было написано, что мы истребляем монстров. Что делает нас убийцами – законопослушными и все такое, но нам полагается убивать, маршал Киркланд. В этом состоит наша работа.

– Не надо учить меня моей работе, – сказал Ларри сдавленным голосом.

Брайс улыбнулся чуть шире, провел рукой по отлично постриженным волосам – жест застенчивости. Вид у него сразу стал безобидный и очень располагающий. Интересно, нарочно было сделано, или просто привычка такая.

– Конечно, не мне бы говорить, но у Блейк самый большой счет убитых из всех маршалов нашей службы. Я знаю, что любой сотрудник из тех, с кем я говорил, взял бы ее с собой в бой для поддержки. Даже те, кто яростно ненавидит ее за ее личную жизнь, хотели бы в перестрелке иметь ее напарником, они верят, что она им сохранит жизнь. Если это не высочайшая оценка профессионала профессионалами, то я не знаю, какова она должна быть.

Последуй Ларри мужскому и коповскому неписаным кодексам, он бы на этом остановился, но частично проблема в том и состояла, что Ларри неписаным правилам не следует.

– Ты пытаешься сказать, что мне люди в бою не доверяют?

– Я пытаюсь всего лишь пойти поесть с двумя коллегами, а все остальное вы додумываете, а не я говорю. Я всего лишь дал высокую оценку маршалу Блейк. О вас я вообще ничего не говорил.

Брайс продолжал слегка улыбаться, типа «извините-мэм-мою-неотесанность», но что-то ощущалось в нем более жесткое, какая-то стальная основа под внешностью симпатичного хорошего парня.

– Пошли, Брайс, я с голоду помираю, – сказал Зебровски.

Брайс повернулся к нему, и снова была эта улыбка, но в глазах что-то большее. Он не против был бы уклониться от этой беседы с Ларри, но если не получится, он ее доведет до конца. И по этому выражению глаз я поняла, что самое время Ларри заткнуться, пока он окончательно не разрушил возможность для себя и Брайса быть друзьями. Врагами они не станут, но если Ларри будет нажимать, они всегда останутся лишь коллегами по работе – с неприязнью друг к другу.

Брайс зашагал к нам, и Ларри его не удерживал, но жестко глянул на меня. На меня, а не в спину уходящего человека. Ну почему всегда и во всем виновата я?

Брайс поравнялся с нами и прошел мимо, тихо сказав:

– Давайте пойдем, пока Киркланд не сказал ничего такого, о чем я потом пожалею.

И мы ушли втроем – Брайс, Зебровски и я.

Глава четырнадцатая

Когда мы сели в мой джип, Зебровски рядом со мной, Брайс на заднем сиденье, я сказала:

– Я, конечно, польщена твоим выступлением в мою защиту, но что случилось, Брайс?

– Спасибо, Блейк и Зебровски, что не сказали, дескать, понятия не имеете, что он там несет, и не собирались никуда с ним обедать.

Зебровски повернулся, насколько позволял страховочный ремень:

– Всегда пожалуйста. После того, как ты поставил на место Киркланда, ты желанный гость в нашей компании, но почему тебе так нужно было ехать обедать именно с нами? В смысле, я понимаю, что мы жуть до чего обаятельны, но при всех этих приглашениях, которые ты получил на ужин и не только, почему именно мы?

Я глянула в полутьму салона, успела заметить, что Брайс улыбается. Он наклонился в пространство между сиденьями, и я поняла, что он не пристегнут.

– Пристегнись, – сказала я.

– Чего?

– Ремень застегни. Я в этом смысле фанатик.

– Отсюда трудно разговаривать.

– Могу сейчас развернуть машину.

– Она не шутит? – спросил Брайс.

– Нет, – ответил Зебровски.

Брайс поморщился, но сдвинулся назад и пристегнулся ремнем.

– Так лучше?

– Я тоже предпочла бы видеть твое лицо при разговоре, но моя мать погибла в автокатастрофе, и мне со страховочными ремнями лучше.

– Сочувствую.

– Это было давно, – ответила я, вливаясь в поток.

– Это не значит, что горе перестало быть горем.

Я посмотрела на него в зеркало заднего вида и встретила его взгляд, будто он знал, что я посмотрю. Я снова стала глядеть на дорогу.

– У тебя кто-то умер?

– Да.

Он ответил тихо, и интонация не предполагала развития темы.

Я тоже не стала, но поняла, что его утрата гораздо более свежая. Через десять-двадцать лет о ней говорить намного проще.

– Так как получилось, что ты именно нас выбрал пообедать вместе? – спросил Зебровски.

Мужские правила: мы перешли к обсуждению чего-то менее болезненного. У девушек правила иные: там продолжают ковырять больное место. У парней не так.

– Ну, прежде всего, то, что я сказал. Даже те, кто не одобряют твой стиль жизни, взяли бы в помощь тебя, а не Киркланда или кого-нибудь другого. Между собой они говорят, что ты плохо делаешь, когда трахаешься с вампирами и леопардами, но в бою твоя любящая кровососов и мохнато-траханная тушка лучше кого угодно другого.

– Так и сказали – «мохнато-траханная»?

Он рассмеялся:

– Не совсем так.

– Значит, ты хочешь научиться у Аниты путям силы? – спросил Зебровски.

– Вроде того.

– У тебя в еде есть предпочтения?

– Я восемь лет на этой работе.

– В смысле, рад любой возможности сесть и поесть горячее, что бы ни дали?

– Так точно, мэм.

Я беглым взглядом отметила его кривую ухмылку в зеркале и снова стала смотреть на дорогу.

– Поехали к «Джимми», – предложил Зебровски.

– Вполне, – кивнула я.

На следующем светофоре я свернула, и мы оказались на месте. Найдя, куда приткнуться, я припарковалась, выключила мотор и расстегнула ремень. Остальные последовали моему примеру.

– Можем минутку поговорить в машине? – спросил Брайс.

Мы с Зебровски переглянулись, кивнули и повернулись на сиденье, чтобы лучше его видеть. Я подумала, что сейчас мы узнаем, как оказались спутниками Брайса на ужине.

– Я действительно хочу обучиться у тебя, а не у Киркланда, но я не ожидал, что детектив Арнет будет так… настойчива в своих попытках…

– Закадрить тебя, – подсказала я.

Он кивнул.

– Так не только она, – сказала я. – Ты – предмет соревнования у всех сотрудниц «кто первый закадрит нового парня».

– Это я сообразил, – сказал он, но смотрел при этом себе на руки. Пальцы переплелись тесно, почти сцепились. Мы подходили к чему-то, что ему не нравилось.

– Пока тебя не было, Смит думал, что это он – горячая новая штучка, – сказал Зебровски.

– Но у него же есть серьезные отношения? – спросил Брайс.

– Да, – ответила я, – но некоторым женщинам это не мешает.

Про себя я добавила: «Как не помешало Арнет гоняться за Натэниелом», но вслух говорить не стала. Это прозвучало бы мелко, если сказать вслух, а про себя произнести – в самый раз.

– Не мешает, – согласился Брайс, все так же глядя на руки, лежащие на штанинах джинсов.

– Ты женат? – спросил Зебровски.

Он покачал головой, поднял глаза, и лицо у него было серьезное и не слишком счастливое.

– В чем дело, Брайс? – спросила я.

– Ходят слухи, что среди твоих бойфрендов есть бисексуалы?

Я посмотрела на него не совсем дружелюбно.

– Пара есть, но остальные просто гетерофлексы.

– Гетерофлексы? – переспросил он.

Я пожала плечами:

– Мне Натэниел объяснил этот термин. Он один из моих бойфрендов. Объяснил, что это означает человека в основном гетеросексуального, но он делает исключения для одного-двух одного с ним пола, или иногда переступает черту – на вечеринке, например.

– Никогда такого термина не слышал, – сказал Брайс.

Я снова пожала плечами:

– Я же говорю, мне его объяснил мой бойфренд.

Чего я не стала оглашать вслух, так это что новый ярлык подходил теперь и мне – среди всех моих мальчиков появилась девочка. Ее зовут Нефрит, и мы ее спасли из рук садиста, мастера-вампира, который мучил ее веками. Она была тигром его зова, а теперь моего – мой черный тигр, Черный Нефрит – так переводится ее китайское имя. Я вот честно стараюсь обо всем этом много не думать. Когда я с ней, я чувствую себя защитницей, и видит бог, как она ранима после нескольких сот лет пребывания униженной женой вампира, который был ее мастером. Но сказать, что присутствие в моей постели женщины вызывает у меня некоторый дискомфорт – значит допустить гигантское преуменьшение.

– Многие думают, что бисексуальность – это облегченный вариант гомосексуальности, но гетерофлексы…

Он покачал головой, улыбнулся.

– Я не говорю, что среди мужчин моей жизни нет бисексуалов, но их не так много, как я думала. Скажем так: мое внимание обратили на тот факт, что в связи с моим нежеланием иметь в постели женщин они не делали таких предложений.

– То есть они бы хотели добавить еще женщин, если бы ты согласилась? – спросил он.

– Да… – начала я, но остановилась и сказала: – Знаешь, мы куда сильнее углубились в мою личную жизнь, чем тебе это по окладу положено.

– А я в восторге, – заявил Зебровски. – Куда больше, чем ты мне обычно рассказываешь.

Я посмотрела на него мрачно. Он взметнул руки, будто говоря: «Не стреляй!»

– Да я же ничего не сказал такого.

– Положить девушку в середину, и уже вы не геи, так? – спросил Брайс, но голос прозвучал с большей желчностью, чем приличествует теоретической дискуссии.

– Какие-то у тебя вышли конфликты из-за отношений с какой-то парой? – спросила я.

Он снова стал глядеть на свои большие руки.

– Можно и так сказать.

Зебровски тихо хмыкнул. Я посмотрела на него сердито.

– Да скажи уж, а то лопнешь.

Он осклабился:

– Да просто представил себе всех вас гетерофлексами.

Он бы меня задразнил беспощадно, если б узнал про Нефрит, но я покачала головой.

– Ты не всерьез. Ты обо мне много лет так не думал, если вообще такое было. Ты один из самых счастливо женатых мужчин в этом мире – из тех, кого я знаю.

– Анита, не ломай мой образ. Я же офисный распутник.

Брайс засмеялся, и нам пришлось обоим к нему обернуться.

– Я подумал, что если тебя не напрягает домашний уклад Аниты, то не будет напрягать и мой, и решил, что Аните просто наплевать.

– А что у тебя за домашний уклад? – спросил Зебровски. – Тебя тоже гарем симпатяшек дома ждет?

– Хотел бы я, – потупился Брайс.

– Иметь больше одного партнера труднее, чем ты думаешь, – сказала я.

– Хлопоты в раю? – спросил Зебровски.

Я нахмурилась, вздохнула:

– Скажем так: начинаю задумываться, не бывает ли все-таки хорошего слишком много.

Подождала очередной шуточки Зебровски, но он промолчал. Я посмотрела на него: он был серьезен, такое для него необычно.

– Что такое? – спросила я, и сама услышала интонацию подозрительности.

– Никогда не видел тебя такой счастливой, как последние года два, Анита. Видно, то, что ты делаешь, тебе подходит. Дает тебе счастье.

– И что?

– И мне неприятно слышать, как ты в этом ковыряешься, Анита.

– Я не ковыряюсь, Зебровски. Просто только что один из самых новых впал в дикую панику, увидев по телевизору тела. Как будто до сих пор не понимал, насколько опасна моя работа.

– Я об этом не подумал – что тебе приходится объяснять насчет своей работы каждому бойфренду. У меня от одной мысли об этом голова раскалывается, мне с одной Кэти и то хватает.

Он снял очки, протер глаза. Вокруг них были тонкие морщинки, которых за очками я не замечала.

– Вот просто в ужасе, что придется снова говорить с этим новеньким, – сказала я.

– Вполне понятно, – отозвался Брайс.

Мы оба оглянулись на него, будто как-то забыли, что он с нами в машине. На нас такое не похоже.

– С чего это мы стали перед тобой такие теплые и пушистые, Брайс?

– Не знаю, – сказал он, – но спасибо.

– За что?

– Что взяли меня в компанию, наверное.

– Чего ты хочешь? – спросил Зебровски, надевая очки.

Надави на копа – и в конце концов он опять станет циником.

Брайс улыбнулся:

– Я – гей, и не объявлялся.

Зебровски фыркнул, потом не выдержал и захохотал. Мы оба на него уставились – не так чтобы дружелюбными взглядами.

– Ох ты, вот это умора! Арнет разве что трусы ему в руку не сует, Милли из техслужбы тысячу причин находит быть там, где он, все местные бабы за ним гоняются, а он гей. Умора.

– Не все, – сказал он и посмотрел на меня.

– Брайс, ничего личного, но моя бальная карточка более чем переполнена.

Он улыбнулся:

– Если хоть половина того, что пишут о тебе репортеры, правда, то у тебя свой гарем, или как его там называть. Но дело не только в этом: тебя ко мне не тянет.

Я пожала плечами:

– Ну, извини.

– Да нет, это не плохо, это хорошо.

– Постой, – вступил в разговор Зебровски, – ты хотел поехать ужинать с единственной во всем департаменте женщиной, которую к тебе не тянет?

Брайс кивнул.

Зебровски нахмурился, потом усмехнулся.

– Извини, Брайс, ты, конечно, куколка и лапочка, но меня к тебе тоже не тянет.

Брайс улыбнулся, потом тихо засмеялся.

– Полезно знать.

– Твоя сексуальная ориентация к работе ни малейшего отношения не имеет, – сказала я.

– Не имеет. Но если обнаружится, что я гей, так будет иметь.

– Может быть, – согласилась я.

– Я просто хочу открыться, когда захочу, а не чтобы меня открыли, вот и все.

Вот если бы не было Нефрит в моей жизни, я бы не так хорошо его понимала? Может быть. Но она есть, и я ее пока не обнародовала. Отчасти потому, что не люблю я ни шопинга, ни прочих девчачьих занятий, которыми она хочет меня увлечь.

– Твой выбор, – сказала я.

– Поскольку ни к кому из нас тебя не влечет, это несущественно, – сказал Зебровски.

– Спасибо, – тихо ответил Брайс.

– Так что дальше? – спросила я. – Не для того же ты хотел с нами ехать в ресторан, чтобы поделиться своей великой тайной.

– Я ищу совета, как мне обходиться с женщинами на работе, чтобы они на меня не злились. Детектив Арнет особенно настойчива.

Я вздохнула:

– Если обсуждать девушек, то мне надо поесть.

– Что это значит? – улыбнулся Брайс.

– Это значит, что у меня были с Арнет проблемы. Она хотела закрутить роман с одним моим бойфрендом, и перед тем, как в это вдаваться, я хочу поесть.

– Согласен, – сказал Брайс.

Зебровски просто взялся за ручку двери.

Мы вышли и направились к освещенным окнам ресторана. Гей, натурал, девушка – все это без разницы. Мы все – копы, собравшиеся поесть и убить время, пока ждем. Я выдам Брайсу сокращенную версию, как Арнет висла на Натэниеле, а дальше будем убивать время, рассуждая о личной жизни Брайса. Меня более чем устраивает: это куда лучше, чем обсуждать мою.

Глава пятнадцатая

Зебровски меня удивил, взяв себе салат с курицей на гриле.

– Неужели не бургер? – спросила я.

– Холестерин недавно проверил. Какое-то время придется без бургеров.

Вид у него был траурный.

– Так что, без бургеров из фастфуда?

Он мотнул головой.

Я потрепала его по спине.

– Друг, сочувствую.

– Я чего-то не понял? – спросил Брайс. – Вы так говорите, будто у него умер кто-то.

– Покатаешься у Зебровски в машине, поймешь. Он живет на бургерах из фастфуда, а обертки бросает на заднее сиденье.

– А найдется мне там место на заднем сиденье среди всех этих оберток? – засмеялся Брайс.

Я посмотрела на Зебровски. Он пожал плечами:

– Могу там убрать, сзади.

– Я пошутил, – сказал Брайс, переводя взгляд с меня на Зебровски и обратно. – Вы серьезно, что там столько мусора, что даже сесть нельзя?

– Серьезно, – ответила я.

– Приберу я там. Запах от этих оберток такой, что жрать охота.

Зебровски с грустным видом забрал свой салат из здоровых продуктов.

Свободных столов хватало, потому что для ужина уж было поздно, а до завтрака еще несколько часов. А нам и надо было иметь большой выбор сидячих мест, потому что все мы копы, а это значит, что никто не хочет сидеть спиной к двери или к ресторану вообще, тем более к людному месту, где у тебя за спиной все время будут ходить туда-сюда. Не особенно нам нравятся окна, где снаружи вполне можно подойти к месту, где мы сидим, особенно если приходится сидеть спиной. Разумеется, шансы на то, что кто-то подойдет и начнет в нас палить, ничтожны, но ничтожны – это не значит, что такого не бывает. Полицейские параноидальны не из-за психического расстройства, а потому что с ними на самом деле бывает всякое, и наша профессиональная паранойя – просто другое название способа остаться в живых.

Так где же сесть?

В углу расположилась кабинка, возле выходящей на кухню стены, где нет окон, и места достаточно для четверых, чтобы достать оружие, не мешая друг другу. И у каждого ничем не загороженный вид на дверь. Идеально. Мы вошли в кабинку, я в середине, что могло бы помешать Брайсу или Зебровски, но я достаточно миниатюрна, чтобы в случае чего нырнуть под стол и стрелять по ногам, а потом в лицо или в грудь, когда раненые упадут на колени – потому что именно это случается обычно с людьми, когда пуля перебьет кость ноги. Да, именно так рассуждают копы. И всякий, кто живет при оружии. Об этом не говорят, но все вопросы выживания предусматриваются заранее.

Мы задвинулись в кабинку, разложили еду и тут же молча за нее принялись, потому что поговорить можно и в машине, а вот съесть в машине то, что мы взяли, – сомнительно. Пытались когда-нибудь есть на ходу салат? Конечно, я не салат взяла, а бургер, но и бургеры Джимми в машине есть не стоит – если не хочешь размазать всю эту вкуснятину соусов по собственной одежде.

– А красное мясо вредно, – сказал Зебровски несколько грустно.

– У меня холестерин в порядке, – ответила я, накладывая на булку все слои овощей бургера.

– И у меня, – поддержал Брайс, откусывая первый кусок.

– Надо было тебе заранее сказать, когда заказывали, если ты собирался дуться, Зебровски.

– А вы бы тогда заказали салат со мной за компанию?

– Нет, но я бы чувствовала себя виноватой.

Я откусила кусок бургера. Он оказался сочным и идеально прожаренным. Овощи хрустящие, спелые, объедение. Попыталась скрыть выражение блаженства на физиономии, но, видимо, не получилось: у Зебровски вид стал слегка обиженный.

Мы с Брайсом несколько минут ели в счастливом молчании, а потом я сказала:

– Зебровски, ты прости, но салаты я ем дома, потому что меню составляет Натэниел, а когда я не дома, так ем что хочу.

– Натэниел – это бойфренд, который с тобой живет? – спросил Брайс, проглотив очередную порцию бургера.

– Ага, – ответила я и тоже откусила кусок.

Зебровски глянул на меня страдающим взором.

Я сделала вид, что не вижу.

– Ты сказала, что он составляет меню. Это как?

– В основном готовит он, либо как шеф-повар, либо как помощник кому-то из других.

– У тебя там прямо ресторан, – заметил Брайс.

Я пожала плечами:

– Этот порядок завели мужчины: тот, кто готовит блюдо, назначается шеф-поваром, остальные его помощники. Такая у них система, и она работает, так что меня она устраивает. Я так считаю, что если готовлю не я, то не мне возникать, как они это делают.

– Очень разумно, – сказал Брайс.

Я опять пожала плечами и откусила еще кусок.

– Она всегда такая, – согласился Зебровски, откусывая лист салата. Пожевал его как что-то очень невкусное.

Он меня всего на девять лет старше. Мне тоже придется когда-нибудь отказаться от бургеров? Конечно, я такая же тощая, какой была в колледже, только мышц нарастила. А у Зебровски стало расти пузо – не так чтобы сильно, но вес он набрал. При жене и двух детях ему труднее выкроить время для тренажерного зала. Дети здорово осложняют жизнь – хорошо, что об этом конкретном осложнении мне вряд ли придется думать.

– Земля вызывает Аниту, – говорил Зебровски.

– Чего? – заморгала я.

– Ты о чем так думала сейчас напряженно? – спросил он подозрительно.

– Ни о чем.

– Врешь, у женщин так не бывает.

– Когда ты говоришь, что ни о чем не думал, я тебе верю.

– Я мужчина, и я на самом деле ни о чем не думаю.

Я раздраженно улыбнулась:

– Какого черта это все значит?

– Это значит, я хочу знать, о чем ты только что так напряженно думала.

– Я тебе уже сказала: ни о чем, и потому отвечать тебе не стану.

Он осклабился:

– Видишь, о чем-то ты все-таки думала.

– Брось, ладно?

– Не-а.

– Как тебе твой кроличий корм?

– Удар ниже пояса, Анита, – ответил он и помешал салат вилкой, но есть его всерьез пока не стал.

Может, так и худеют на салатах: просто есть их не хочешь, вот и не ешь. И вуаля – теряешь вес.

Я съела первый ломтик жареной картошки. Хрустящий, соленый, вкусный-вкусный.

– Но если твои любовники все как один оборотни, зачем тогда они едят кроличий корм? – спросил Брайс.

– Ты хочешь сказать, они должны есть кроликов?

– Я тебя обидел?

Я подумала.

– Нет, прости. Это я ворчу. Они почти все – исполнители экзотических танцев, а избыток мяса в диете иногда приводит к одутловатости, появлению пузца. Когда профессионально раздеваешься, так хочешь при этом выглядеть наилучшим образом.

– И опять разумно, – сказал он.

– А чему ты удивляешься?

– Если бы ты слушала, знала бы, что Брайс говорил о твоей репутации среди других копов. Считается, что ты очень взбалмошна.

Я посмотрела на Брайса:

– Это правда?

Он ответил, глядя внимательно мне в лицо:

– Считается, что у тебя взрывной характер и что ты чуть что – бьешь по яйцам.

Зебровски фыркнул и чуть не подавился своей газировкой.

Я посмотрела на него сердито.

– Я не отступаю, и если они это воспринимают как удар по яйцам, так пусть их.

– Они ревнуют, что мелкая пигалица уделывает их по работе, – сказал Зебровски, когда наконец прокашлялся.

– Мелкая пигалица?

– Поспоришь?

Я было нахмурилась, а потом просто улыбнулась:

– Ага, я маленького роста. И хрен ли?

Брайс засмеялся, я посмотрела на него. Он поднял руки, будто оттолкнулся от чего-то.

– Так я разве что? Я ничего.

– Ну и хорошо. Мы же вроде собирались говорить о тебе, а не обо мне?

Он кивнул:

– Как мне осадить Арнет так, чтобы она не разозлилась?

– Не уверена, что это возможно, – ответила я.

– В смысле?

– Мы с Натэниелом Грейсоном жили вместе, но я не рассказала об этом всем на работе. Так что Арнет, когда пару раз его видела, решила, что он просто мой друг. И решила, что хочет с ним встречаться, а потом посчитала, что я ее выставила дурой, не сказав заранее, что он мой.

– Он – леопард-оборотень?

Я на него посмотрела взглядом, который дружелюбным не назовешь.

– А как ты узнал, какого он вида оборотень?

– Он есть на веб-сайте «Запретного плода», там для всех стриптизеров – танцоров то есть – указан вид животного, если они оборотни.

– Ты собирал данные на моих мужчин?

– Я могу смотреть данные мужчин в «Запретном плоде» в порядке расследования, ознакомления с местными оборотнями и вампирами, и никому не покажется странным, что мужчина-полицейский разглядывает мужчин-стриптизеров.

У меня возникло некое странное чувство при мысли, что маршал Брайс смотрел на фотографии Натэниела, или Джейсона, или Жан-Клода и вожделел. Потому что он мужчина? Нет, вряд ли. Думаю, дело тут просто в том, что мы вместе работаем, а вожделеть к партнерам другого копа не полагается. Или, во всяком случае, этому другому копу о своем вожделении не говорить. Как-то это некузяво получается.

– Понятно, – сказала я.

– Хотя ты как-то напряглась насчет того, что я разглядываю твоих парней.

– Не в том дело, что кто-то к моим парням вожделеет – я знаю, какие они соблазнительные. А вот мысль, что ты мог искать на них данные для последующей охоты, мне очень не понравилась.

Он искренне возмутился:

– Я бы никогда не сделал такого коллеге!

– А Джессика Арнет вполне. Она чуть не прямо мне заявила, что когда-нибудь Жан-Клод взбесится и придется с ним решать вопрос.

– Не может быть! – сказал Зебровски. Он тоже был потрясен.

– Она угрожала твоему бойфренду? – спросил Брайс.

Я кивнула. Вдруг у меня резко пропал аппетит.

– Что точно она сказала? – спросил Зебровски.

– Она мне сказала, что Жан-Клод – обычный монстр, хоть и красавчик, и если бы не он, Натэниел был бы свободен строить свою жизнь.

– Именно этими словами?

Я кивнула.

– Когда?

– Три дня назад.

– Почему ты не сказала мне?

– Я пыталась понять, такое ли это дело, которое надо утрясти между Арнет и мной, или его следует пихнуть вверх по пищевой цепи.

– И? – спросил Зебровски.

– И я думаю, что она слишком далеко зашла, угрожая моему бойфренду. Она приходит в клуб по вечерам, когда работает Натэниел. Она ему сказала, что спасет его от меня и Жан-Клода. Мне она сказала практически то же самое, но это было больше года назад, почти два. Я думала, она остыла и живет дальше своей жизнью. – Я посмотрела на Брайса. – Ничего личного, но если она может отцепиться от моего парня и вцепиться в тебя, я тебя ей скормлю.

– Ну спасибо, Блейк, – сказал он.

– Если бы я с самого начала ей сказала, что Натэниел – мой любовник, она бы тоже так на нем зависла? Я тогда смущалась, что живу с двоими, и пыталась изо всех сил не любить Натэниела. Бог ты мой, я так отвергала все свои чувства к нему в те времена.

– Ты и правда ковыряешься во всем, что делает тебя счастливой? – спросил Брайс.

– Ты не поверишь.

– Я поверю, – засмеялся Зебровски. – И не знаю никого, кто так бы портил себе личную жизнь, как ты умеешь.

Я зло на него посмотрела, но выражение сочувствия и подлинной заботы на его лице уняли мою злость. В конце концов я просто вздохнула и принялась за свою остывающую картошку.

– Ты не споришь? – удивился Зебровски.

Я мотнула головой:

– С правдой чего спорить?

Он встал, перегнулся через стол, хотел потрогать мне лоб. Я отпрянула, отбила его руку в сторону.

– Ты что делаешь?

– Температуру проверяю. Ты только что спасовала и сказала «Зачем спорить?» У тебя наверняка жар.

Тут я и правда на него вызверилась. Он ухмыльнулся:

– Вот он, мой склочный напарник. Я же знал, что ты где-то здесь прячешься.

Я попыталась не улыбнуться, но тоже расплылась в ухмылке.

– Да черт тебя побери, дай пару минут побыть в плохом настроении!

– Я твой напарник. Мне полагается поддерживать твое настроение, чтобы ты была самым большим и страшным слоном в этой дурацкой посудной лавке. Ты любишь сбивать барахло с полок и чтобы осколки летели куда ни попадя. Любишь быть крутой, и это людям внушает неверные мысли. А я помогаю внушить им верные.

– У тебя получается, что я забияка и хулиган.

– Вот чего нет, того нет, – ответил он.

– А твой класс соответствует твоей репутации? – спросил Брайс.

Я посмотрела на него пристальным взглядом:

– Да.

– Я бы тебя обвинил в хвастовстве, но если хотя бы половина того, что я слышал, правда…

– Я не знаю, что ты слышал.

– Что у тебя личный счет ликвидаций больше, чем у любого маршала.

– Правда.

– Что у тебя какой-то вид сверхликантропии, от которой ты стала быстрее, сильнее, тебя труднее ранить и невозможно убить, но ты не перекидываешься.

– Все, кроме невозможности убить. Я бы не стала жизнью ручаться за этот слух.

– Что ты – живой вампир.

Я пожала плечами:

– Не знаю, что на это сказать. Я не пью кровь живых, если ты про это.

– А кровь мертвых?

Мы с Зебровски уставились на него.

– Ты серьезно? – спросила я.

Он кивнул.

– Ходят слухи, что ты питаешься от вампиров, как они от нас.

Я покачала головой:

– Неправда.

– Что ты – некий род суккуба и питаешься сексом с вампирами.

– Этого я не слышала, – сказала я, и это была правда.

Я слыхала, что меня обвиняют в том, будто я кормлюсь от секса, но никто не говорил, что мои «жертвы» – исключительно вампиры. Я серьезно пытаюсь не признавать во всеуслышание, что и правда питаюсь сексом, потому что разделила с Жан-Клодом его ardeur (это слово приблизительно переводится как «огонь», «страсть») – некоторое право крови, экстраособый дар линии крови вампиров, происходящих от Белль Морт – Красивой Смерти.

– Я так понял, что и это неправда?

Я обратила к нему пустое коповское лицо, потому что знала, что до этого дойдет, и это почти правда – с тем уточнением, что я вообще питаюсь от секса, не обязательно с вампирами.

– Давай к сути, – сказала я. – Суммируй все слухи, мне надоело перечисление.

– Что твоя способность поднимать из могил зомби дает тебе преимущество по отношению к любой нежити, в том числе к вампирам. Что поскольку ты оборотень, который не перекидывается, это тебе дает лучшее от человека и животного. Что причина, почему ты превосходишь всех нас, в том, что ты превосходишь любого человека, как бы силен он ни был, и остаешься при этом человеком.

– Слышу некоторую тему, – сказала я Зебровски.

– Не надо ее называть, – ответил он.

– Я лучше убиваю монстров, потому что сама монстр. Так?

– Я такого не говорил.

– Но именно так говорят некоторые?

Он неопределенно пожал плечами, ежась от неловкости.

– Вспомни, что некоторые ревнуют к моему послужному списку, а некоторые просто ревнуют, как Арнет.

– Некоторые боятся, Блейк.

– Боятся меня, – сказала я, отодвигая тарелку. Наелась.

– Не тебя, а стать тобой. Они боятся, что единственный способ достичь твоего уровня – стать такой, как ты.

– Ты имеешь в виду, стать монстром.

– Ты была в том деле, когда маршал Лайла Карлтон подхватила ликантропию.

– Да.

Это была первая вампирская охота Лайлы, и могла стать ее последней. Она выжила после нападения вервольфа, но сама стала такой же.

– Она сражалась за свой значок и осталась маршалом. Ей единственной разрешили остаться после того, как она перекинулась.

– Я была первой, кому разрешили остаться после положительного анализа, – ответила я.

– Но ты не меняешь форму.

– Это да.

– Говорят, ты ее накручивала драться за свою должность.

– Брайс, это с любым из нас может случиться. Единственная причина, почему я не в той же лодке, это что я не меняю форму.

– Вот почему она сохранила свой значок: потому что следующим может быть любой из нас. Они испугались, что если она подаст в суд, то выиграет. Сейчас она на канцелярской работе, но если ее вернут к оперативной, это откроет возможность поступать на службу тем, кто уже оборотень.

Я кивнула:

– Мне эта мысль близка. Я знаю отставных копов и военных, которые стали отставными лишь потому, что на работе подверглись нападению и сразу же были комиссованы.

Он посмотрел на меня, потом на Зебровски:

– А ты взял бы себе напарника, который полностью перекидывается?

– Если бы это была Анита – взял бы не думая.

Брайс посмотрел на свою тарелку: там мало чего оставалось. Копы-мужчины часто так едят – втягивают в себя.

– Так чего же ты все-таки сто́ишь в деле, Блейк?

Я посмотрела на Зебровски. Он показал «скажи ему», почти незаметным жестом, каким билетер направляет зрителя к его месту. Но куда мне привести Брайса: к правде, ко лжи? К чему?

– Я хороший коп, если меня не заставлять следовать приказам слишком буквально.

Зебровски фыркнул в банку с газировкой. Я не дала себе труда скривиться в его сторону.

– Но когда надо убивать, это я умею хорошо. А мое «хорошо» – это очень, очень высокий уровень.

– Про любого другого я бы сказал, что он хвастается, но говорить правду – это не хвастовство.

– Она не хвастается, – сказал Зебровски.

Я посмотрела на него, и мы обменялись одним из тех долгих взглядов, которые так любят мужчины и которые так озадачивают женщин. Взгляд, говорящий все о том, что значит вместе работать, быть друзьями, держать в руках жизнь друг друга. Я в буквальном смысле не давала вывалиться его внутренностям, когда его распорола очень не-викканская колдунья-оборотень. Если ты действительно держала в своих руках чужую жизнь, то слово «друг» этого не передаст. Но взгляд, один взгляд может передать и это, и еще многое.

– Тогда я хочу учиться охоте на монстров у тебя, а не у Киркланда.

– Можешь иногда записываться мне в пару, если хочешь, – сказала я.

– Ага, – подтвердил Зебровски. – Чем чаще, тем веселее.

– Так как мне все-таки избавить Арнет от навязчивой идеи романа со мной?

Я покачала головой:

– Понятия не имею.

– Я за свою жизнь понял только одну женщину, и она милостиво вышла за меня замуж, что избавило меня от необходимости расшифровывать кого-либо еще.

– Понимаю, – ответил Брайс. Он улыбнулся своей очаровательной полуулыбкой, потом во весь рот. Зубы у него были белые и ровные, как в рекламе зубной пасты. В каком-то чуть сниженном, домашнем стиле он был идеально красив. – Я стану встречаться с Арнет и посмотрю, отвлечет ли это ее внимание от тебя и твоих мужчин.

– А это не вызовет у нее одержимость тобой, чего ты как раз хотел бы избежать?

Он пожал плечами:

– Я буду встречаться с ней и еще с несколькими. Два-три месяца покручу такие романы, потом меня переведут в другой штат, а Арнет, даст бог, окажется достаточно ревнива, чтобы я закаялся заводить романы на работе, и это уже будет ее вина, а не моя.

– Идея неплохая, – сказала я.

– И, может быть, это избавит ее от одержимости твоим Натэниелом и остальными твоими мужчинами.

– Добровольно вызываешься прикрыть собой эту амбразуру? – Он мне улыбнулся своей фирменной улыбкой. – Ты знаешь, что на меня это не действует.

Улыбка чуть увяла. Он понимал, как ею можно пользоваться.

– Извини, запомню, чтобы на тебя не тратить улыбок.

Я невольно улыбнулась в ответ, а Зебровски покачал головой:

– Не можешь не флиртовать с женщинами?

– Люблю флиртовать. Это веселое занятие, и если я флиртую с женщинами, окружающие думают, что я ими заинтересован.

– Такой способ скрываться, – сказала я.

– Да, – подтвердил он, на этот раз без улыбки.

– Скрывать, кто ты и кто тебе на самом деле нравится, – изнуряющее занятие, – сказала я.

Он опустил взгляд к лежащим на столе рукам.

– Угу.

Улыбки не было сейчас абсолютно.

Не знаю, почему я так сделала, но я потянулась через стол и накрыла его руку своей – положила, потому что моя рука намного меньше, – но это заставило его поднять на меня грустные карие глаза.

– Я знаю, каково скрывать, кого ты любишь.

Это заставило его улыбнуться – улыбкой более грустной, более настоящей. Он повернул руку ладонью вверх, будто мы держимся за ручки, и тут вошла детектив Джессика Арнет с большой компанией женщин с работы.

Никогда в жизни мне не хотелось иметь незагороженный обзор двери меньше, чем в этот момент. Брайс посмотрел мне в лицо и спросил шепотом:

– Это Арнет?

– Да.

– Если у меня роман с тобой, то я в безопасности.

Я ответила, стараясь не шевелить губами:

– Не стоит делать из меня бороду – очень колется.

Он пожал мне руку и отпустил, чтобы развернуть плечи и адресовать улыбку вошедшим женщинам, они как раз направлялись к нашему столу. Выражения их лиц заполняли всю гамму от холодного до откровенно сердитого. Сердитые были не у полицейских – у канцелярских работниц. Копы учатся скрывать свои эмоции куда раньше, чем становятся детективами. По лицу Арнет трудно было что-либо прочесть, но выражение его добрым не было. Сужающееся книзу лицо казалось тонким и почти все время суровым, будто эмоции его иссушили так, что выступила костная структура. Глаза такой темноты, какой я в них раньше не видала. Светлые глаза светлеют от гнева, темные – темнеют.

Остальные дамы выстроились за ее спиной греческим хором неодобрения.

– Ты и с маршалом Брайсом тоже встречаешься?

– Нет, – ответила я.

Брайс встал, и я знала, что он одаряет их своей непревзойденной улыбкой. Женщины смотрели на него так, будто солнце выглянуло из-за туч, красивое, аппетитное, мужественное солнце. Арнет продолжала смотреть на меня.

– Я как раз спрашивал маршала Блейк и детектива Зебровски, – сказал Брайс, – у кого из вас есть бойфренд или что-то в этом роде. У меня на одной работе были некоторое недоразумения с красивой женщиной, которая забыла упомянуть, что у нее есть жених. Я к чужим подругам или невестам не пристаю.

– А зачем было Аниту спрашивать?

– Ну, мне нужно было мнение женщины, потому что они больше мужчин обращают внимание на такие вещи, и нужна была женщина, в которой я не заинтересован, чтобы не было конфликта интересов.

Тут Арнет на него посмотрела:

– Она тебя про кого-нибудь из нас предупредила?

– Она сказала, что вы все свободны и очаровательны.

Арнет обернулась ко мне:

– Ты сказала, что я очаровательна?

– Нет, но это же не я стою перед красивым перспективным холостяком и злюсь изо всех сил на другую женщину, что перед ним сидит. Это все ты, Арнет.

Это, кажется, до нее дошло, потому что она моргнула и посмотрела на Брайса – он как раз обошел ее и заговорил с другими женщинами. Они слушали от него комплименты и говорили комплименты ему. Арнет смотрела минуту, будто не могла сообразить, как встрять, и тут Брайс повернулся к ней, улыбнулся и сказал:

– Как раз думал, не окажете ли вы мне честь прийти на мое первое в Сент-Луисе свидание, детектив Арнет?

– Буду только рада, – ответила она, но радости в голосе слышно не было. Лица ее я уже не видела, но ручаюсь, она не смотрела на него, разинув рот, как остальные.

– Вот поймаем этих бандитов и договоримся точнее.

Она дала ему номер своего сотового, он взял ее руку и поцеловал, все невероятно очаровательно. Единственный мужчина, который мог бы это сделать так, чтобы не выглядеть в моих глазах дураком, это Жан-Клод, но ему больше шестисот лет и он родом из тех времен, когда целовать даме руку было куда более принято. У современных мужчин это просто не получается.

– Приятного аппетита, дамы, увидимся на работе.

Мы с Зебровски поняли это так, что надо вставать и идти за Брайсом. Арнет, когда я проходила, поймала меня за локоть, и я сумела подавить желание оттолкнуть ее руку.

– Блейк, от этого держись подальше.

– С удовольствием, – ответила я, не останавливаясь. Ей надо было либо отпустить руку, либо взяться крепче – она отпустила.

Зебровски и Брайс на нас смотрели, поджидая меня. Я поравнялась с Зебровски, и мы вслед за Брайсом пошли между столами в сторону парковки.

– Что она тебе сказала? – спросил Зебровски.

– Предупредила, чтобы держалась от Брайса подальше.

Я пошла к джипу, они за мной.

– Я усугубил твои проблемы с Арнет?

– Не знаю, – ответила я, пискнув ключами. Вдохнула свежий поздневесенний воздух и медленно его выдохнула.

– Прости, Блейк, я не хотел ухудшать ситуацию, – сказал Брайс поверх крыши машины.

Зебровски уже сидел на пассажирском сиденье, пристегнувшись и готовый ехать. Брайс сел на заднее.

– Тебе придется идти с ней на свидание. Это уже достаточная кара, – сказала я, включая мотор.

– Как это получилось, что я начал вечер, пытаясь ускользнуть от Арнет, а закончил, назначив ей свидание?

– Аналогичный случай, у меня так обычно с мужчинами.

– В смысле? – спросил Брайс.

Я медленно сдала назад, ожидая, чтобы машина сзади ушла с парковочного места, не зацепив нас.

– Большинство мужчин, с которыми я заводила роман, это как раз те, с которыми я старалась его не заводить. В тех, кого люблю, я влюблялась с воплями ужаса и отбрыкиваясь изо всех сил.

– Правда? – спросил Брайс.

– Правда, – ответили мы с Зебровски одновременно. Переглянулись, он улыбнулся широко, и я улыбнулась в ответ. – Зебровски уже сказал: ненавижу влюбляться.

– Почему? – спросил Брайс.

Я наконец-то объехала того идиота, который был сзади. Он будто не мог понять, то ли он паркуется, то ли уезжает.

– Не знаю точно. Наверное, боюсь слишком много давать над собой власти, а может быть, боли или обиды – выбери сам.

– А я люблю, когда я влюблен.

– А я люблю, когда я влюблен в Кэти, – сказал Зебровски.

Я улыбнулась и влилась в ночной поток машин, в Сент-Луисе весьма спорадический.

– И мне тоже нравится быть влюбленной в тех, кого я сейчас люблю, – сказала я.

– Слишком много в списке?

– Да нет. Я не могла бы честно включить всех мужчин, живущих у меня в доме, в список «я тебя люблю», так что я не буду называть имена, чтобы ничьи чувства не задеть.

– Мы никому не скажем, – сказал Зебровски.

– И я никому не скажу, – ответила я.

– Как получилось, что ты живешь с мужчинами, в которых не влюблена? – спросил Брайс.

– Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы отвечать на этот вопрос.

– Прости, а Зебровски ты можешь ответить?

– Он не спрашивал.

Зебровски выставил кулак, я до него легко дотронулась, ведя машину.

За все годы, что я знаю Зебровски, он мне не задал столько вопросов, сколько Брайс за один вечер. Как-то я не была уверена, что Брайс останется в списке топ-десять тех людей, с кем мне хочется общаться – если он всегда такой любопытный. Устройство моей жизни мне подходит, я им довольна, но я не обязана рисовать схему этого устройства кому бы то ни было. Тем более новоиспеченному федеральному маршалу, который в городе считаные дни. Я поняла, что не только об Арнет и ее мотивах знаю слишком мало. Хотя это дело поправимое. Брайс – он просто дружелюбный или что-то из меня выуживает? Я ведь, услышав, что он гей, очень много защит сняла. И Зебровски тоже. А если он соврал? Или я слишком подозрительна? Может быть. А может быть, пока не увижу Брайса с мужчиной в постели, то не буду знать, мне он врал или Арнет. Вот что я знаю точно – кому-то из нас он соврал.

Глава шестнадцатая

У Зебровски зазвонил телефон. Дребезжащая песенка кантри – я думала, таких уже больше не делают. Зебровски снял трубку, милосердно прервав эту деревенскую попсу.

– Дольф, привет, – сказал он.

Мы с Брайсом услышали его слова:

– Захват заложников?

Остальные его реплики состояли в основном из «угу», «блин», и «СВАТ уже выехал».

– О’кей, давай адрес.

Он повторил адрес вслух, для меня, и я без лишних вопросов стала высматривать переулок, чтобы развернуться. Если Дольф и Зебровски хотят, чтобы мы оказались на месте преступления, тому наверняка есть причина. Зебровски повесил трубку и сказал:

– Нам лучше там быть рано, чем поздно.

Я щелкнула выключателем под приборной доской, и на крыше джипа замигали огни. Это недавнее усовершенствование моей машины, и я все время забываю, что его себе поставила. Как-то непривычно было, что у меня есть мигалка и даже сирена. Меня вариант ехать с сиреной не очень прельщает. Мигалку я включила, а квакушку – только если Зебровски будет настаивать или машины сдуру не станут давать дорогу.

– Почему на захват заложников вызывают нас? – спросил Брайс.

– Участвуют вампиры или ликантропы, – ответила я.

– Она права, – подтвердил Зебровски, – но дело еще и в том, что Кит Борс из тех вампиров, которых сдала Шелби на допросе. И этот вамп мертв так недавно, что у него есть бывшая жена, имя, последний известный адрес и двое детей моложе десяти лет.

– Туда мы и едем, к их дому? – спросила я.

– Да.

– Давно мертв Борс?

– Меньше двух лет, – ответил Зебровски.

– Это хорошо.

– Чем? – спросил Брайс.

– Чем моложе вампир, тем он слабее. Как правило.

– Как правило. Но не всегда?

– Нет, не всегда. Я знаю одного вампира, которому около тысячи лет и который никогда не будет мастером, сколько бы еще ни прожил нежитью. А другие набирают силу уровня мастера-вампира за какую-нибудь сотню лет.

– Откуда такая разница? – спросил он.

– Сила воли, характер, слепое везение – никто точно не знает.

Я вывернула на нужную дорогу.

– Вампиры, которых мы ищем, все там с ним? – спросил Брайс.

– Похоже, что там только Кит Борс, бывший муж. Жена с ним развелась по обвинению в домашнем насилии. И у нее на руках приказ суда, ограждающий от него.

– И до сих пор он не нарушал этого приказа? – спросила я.

– Похоже на то, – ответил Зебровски.

– Хреново, – сказала я.

– Почему? – спросил Брайс.

– Этому вампиру теперь нечего терять. Он знает, что разыскивается за убийство полицейских, а это значит – ни суда, ни присяжных, ни адвоката: просто выследят и убьют. Больше одного раза его не убить, так что он может убить свою бывшую жену, зная, что наказания не будет: все равно ему погибать за убийство копов.

– Так что прихватит ее с собой, – сказал Зебровски.

– Ага.

– А на остальных вампиров есть в полиции дела по поводу насильственных преступлений? Если Киту Борсу терять нечего, то и всем им тоже, – сказал Брайс.

Мы с Зебровски переглянулись. Он стал звонить Дольфу. А я про себя молча взмолилась: «Бог, милый Бог, пусть никому из них это не придет в голову!» Потому что тогда каждый из них может выбрать, кого убить, взять в заложники или просто сделать что-то очень плохое, что всегда мечтал сделать, но боялся, что поймают. А теперь это уже не важно: деваться некуда, ничто их не спасет. Как только вампир кого-нибудь убьет, он тут же превращается в ходячего мертвеца более чем в одном смысле.

Глава семнадцатая

Я подъехала к пункту высадки, почти за несколько кварталов от места действия, полностью вне опасной зоны, и стала ждать, пока меня проинформируют. Мы с Брайсом стояли у багажника джипа и снаряжались, когда подбежал Хилл:

– Блейк, как только будешь готова, я тебя туда поведу.

– А меня? – спросил Брайс.

Хилл глянул на него – просто повел темными глазами.

– Блейк мы знаем, и знаем, что она умеет. Для нее есть место. Тебя не знаем.

В иных обстоятельствах Хилл повел бы себя более дружелюбно, но не при таком напряге. Сейчас времени не было.

– Не переживай, Брайс, ей всегда достаются все симпатичные мальчики, – встрял Зебровски.

Брайс скривился, но промолчал.

– Информируй, – сказала я, приладив жилет и проверив, что он достаточно затянут и что оружие и боеприпасы именно там, куда я их вставила или привязала, ни дюйма в сторону.

– Кит Борс, в момент смерти тридцатилетний, с тех пор прошло два года. Захватил в заложники бывшую жену и родственников. Говорит, что убьет ее. Говорит, что на него выписан ордер на ликвидацию, так что терять ему нечего. Это правда?

– Это правда, – ответила я. – Заложники?

– Эмили Борс, двадцать шесть лет, беременна на шестом месяце. Ее врач говорит, что от шока, от потрясения, ударов или падения на пол она может потерять ребенка.

– Блин, – буркнула я, продолжая прилаживать снаряжение. В такие моменты иногда кажется, что у меня слишком много стволов, избыток боеприпасов, лишние ножи, но потом это может понадобиться все.

– Ребенок от Борса? – спросил Брайс.

Мы оба глянули на него, я продолжала прилаживать предметы на места. Хилл ответил мне:

– Не имеет значения.

– Если ребенок его, есть вероятность, что он будет обращаться с ней бережней, – настаивал Брайс.

– Ребенок от второго мужа. И это все равно не имеет значения.

– Но…

– Брайс, заткнись.

Надо отдать ему должное – послушался.

– Мальчик семи лет, девочка четырех лет, небольшая собака. Все на кухне в глубине дома. Он заставил жену закрыть шторы.

– Так что вы слепы, если не считать инфракрасных приборов, – сказала я.

– Да, а он некормленый, так что на них его плохо видно.

– И я вам нужна, чтобы его засечь?

– Да, – ответил Хилл.

– Каким образом? Как у Блейк получается видеть лучше инфракрасного прибора? – спросил Брайс.

– Объяснения после, – сказала я Брайсу. И спросила у Хилла: – Он захватил заложников с помощью вампирских ментальных фокусов?

– Не похоже. Мы слышали плач и тихие вскрики жены и детей. Они вроде бы все понимают и очень испуганы.

– Хорошо, что они не на его стороне и не будут с нами драться, но пристрелить его на глазах у жены и детей – это может быть для них травматично. Она может потерять ребенка, а дети пострадать психически.

– Это последний способ.

– Почему он их не подчинит взглядом и ментально? – спросил Брайс.

Да, я уже просила его заткнуться, но это не было самым дипломатическим высказыванием, и потому я дала ответ, затягивая последние лямки.

– Это не делается автоматически, и крайнее эмоциональное напряжение объекта может помешать применению вампирских штучек. Вероятно, она его боится и ненавидит. Он еще маленький вампир, ситуацию контролировать не умеет.

– Но…

– Хватит. – И Хиллу: – Я готова, пошли работать.

Хилл не стал приставать с вопросами. Он верил мне, что я собрала все, что мне будет нужно, и кое во что еще он тоже верил. Мы двинулись легкой рысцой вдоль улицы. Я легко держала с ним один темп. Снаряжение у каждого из нас весит от двадцати пяти до пятидесяти фунтов – зависит от вида операции, от необходимой скорости перемещения и еще дюжины переменных.

Хилл обернулся ко мне, улыбнулся и перешел на бег. Вот почему за мной послали его. Все они в отличной форме, но Хилл – в исключительной, и бегает он не ради упражнения, а на выносливость. Будь я человеком, просто человеком, женщиной небольшого роста, вряд ли я бы за ним угналась, в какой бы ни была форме, но я не человек. Я монстр, а мои партнеры по бегу – оборотни. Хилл в отличной форме, но он всего лишь человек. Пульс и сердцебиение у меня остались ровными, чуть ускорились, но только чуть. Мы вдвоем бежали по освещенной улице, и мне пришлось участить шаги только потому, что у него ноги на несколько дюймов длиннее моих.

Хилл завел меня в первый двор. Я просто повернула одновременно с ним, отслеживая его любые движения. Так следит лев за газелью на равнинах, так боец знает, когда летит ему в голову очередной удар: видишь микродвижения, и они говорят тебе, какое крупное движение будет следующим. Бежать по траве было труднее, чем по дороге, но я прибавила и удержала темп. Во дворе был свет, но в других дворах было больше тени, чем света. Хилл перепрыгнул через первый забор, опершись одной рукой. Мне пришлось воспользоваться двумя, и дыхания хватило сказать:

– Хвастун.

Он засмеялся низко и тихо, почти рыкнул. Это не зверь просыпался, а тестостерон. Он мужчина, у него прилив адреналина, и наконец-то можно дать физическую нагрузку телу и потратить часть затаившейся энергии. Есть иные вещи, кроме ликантропии и секса, от которых у мужчины понижается голос.

Он добежал до изгороди в другом конце двора, мы ее перемахнули, и пошли дальше перемахивать другие. Свет остался позади, мы бежали и перелезали в темноте предместья. Я верила ему, что это действительно лучший путь, что он знает все препятствия и что с любыми неожиданностями мы справимся. Я верила, что тут все сделали свою работу до моего приезда, и мне нужно только сделать мою.

Глава восемнадцатая

Мы с Хиллом подошли к дому сзади. У нас у обоих пульс бился в горле, сердце стучало медленно и гулко, кожа стала скользкой от пота. Нас ждали Саттон и Гермес, скрывшись в темноте ночи и густой тени кустов. Я их не видела, но почуяла запах масла от офигенной саттоновской пушки. Он притащил «баррет» пятидесятого калибра. Штучка хороша, чтобы останавливать нападающих носорогов, бродячих слонов и любых противоестественных тварей, на которые действует пуля. В районе, где такая плотная застройка, я бы не хотела пускать ее в ход, потому что, если здоровенная пуля пролетит мимо цели, она полетит дальше, пока во что-то не попадет. Пуля пятидесятого калибра вынесет почти полностью грудную клетку вампиру или оборотню, а нормальному человеку просто снесет полтуловища. Притащить сюда эту пушку – одно это что-то говорит о вере Саттона в свои умения и о том, насколько эту уверенность разделяют его товарищи по команде. Он уже поставил «баррет» на опоры, чтобы не держать шестифутовый ствол в руках. Сам Саттон присел на расстеленном мешке, в котором приволок оружие. Сейчас это оказалась удобная подстилка для стрельбы, достаточно толстая, чтобы не тревожиться о веточках, камешках, битых стеклах и прочем мусоре. Напоминала плед для пикников, только без корзинки с пирожками.

Гермес намазал какой-то мазью сустав, вероятно, колено, потому что запах шел не от руки, а снизу. Заметила бы я запахи смазки от Саттона или мази от Гермеса, если бы Хилл меня не предупредил, что нас ждет снайпер? Не знаю, могла и не заметить. Мы с Хиллом присели с ними в лесополосе, что разделяла двор Борса и тот, что за нами. Ни в одном дворе свет не горел, и никогда ни в одном дворе я не видела такой густой тьмы. Мы все сидели в озере темноты, разросшихся кустов и низких деревьев и были скрыты не хуже, чем в густом лесу. Даже если вампир выглянет, то нас не заметит. Не зрение его должно нас волновать.

Я сидела почти плечом к плечу с Хиллом, и потому тот факт, что я слышала биение его сердца и пульса у него на горле, был почти ожидаем. Я прислушалась к телам Саттона и Гермеса, и поняла, что точно так же, как жар в темноте, ощущаю вампира. Я просто знала, что он здесь, но опять же – была бы я так уверена в этом, если бы мне не сказали? Надеюсь, нет, потому что вот настоящая проблема, когда имеешь дело с существами сверхъестественными: у них иные, лучшие органы чувств, нежели у нормальных.

– Дети и собака выходят, – шепнул мне на ухо голос Линкольна.

Саттон спросил, понизив голос:

– Собаку выставил злоумышленник или дети настояли, чтобы взять ее с собой?

– Злоумышленник.

– Черт, – сказали в один голос Саттон и Гермес.

– Блин, – отозвался Хилл.

– Что плохого? – спросила я.

– Либо он услал собаку и детей, чтобы они не видели, как убивают маму, либо чтобы собака его не укусила, – пояснил Хилл.

– Так или этак, а дело плохо, – сказал Саттон.

– Блейк, засеки его и скажи нам, – попросил Гермес.

Я не стала спорить – просто уставилась на стенку дома и отпустила собственные вожжи. Я говорила раньше, что опускаю метафизические щиты, но я могу держать их на месте и через них все-таки действовать. Это как иметь щит и меч: мечом можешь бить, а щитом прикрываешь тело. Вот это я и попыталась сделать своей силой некроманта: воспользоваться своей способностью управлять мертвыми, но не открываться самой, чтобы сидящий в доме вампир не засек меня метафизически. Я только недавно научилась использовать силу, оставаясь скрытой от нежити в заданной зоне, – до того каждый раз, включая силу, я будто зажигала сигнальный костер. Отлично в качестве отвлечения, привлечения и нормально в случае, когда я уверена, что смогу убрать любое существо, которое движется ко мне с недобрыми намерениями. Но умение делать это незаметнее резко увеличило полезность моего экстрасенсорного дара для полиции.

Я потянулась мысленно к вампиру – этому конкретному вампиру. И опять же: раньше я просто «тянулась» к мертвецу, но сейчас я научилась лучше «целиться» в вампиров, которые метафизически не привязаны ко мне непосредственно. Если вампир связан со мной в каком-либо экстрасенсорном смысле, то я его могу достать без малейшего усилия, но с чужими вампирами сложнее.

Я потянулась мысленно к дому, и, как бы это глупо ни звучало, очень помогало протянуть руку в сторону стены дома. Не то чтобы я наставляла палец и «стреляла» им: скорее моя рука была линией прицела, и я смотрела вдоль нее, в сторону дома. Это была просто визуальная помощь, нечто, отвлекающее глаза, чтобы не мешали мозгу.

Я чувствовала в доме вампира, но так как я никогда с ним раньше не встречалась, то и не могла бы сказать, тот ли это вампир, которого мы ищем. Приходилось полагаться на тот факт, что лейтенант Линкольн только что говорил с ним по телефону, и все остальное тоже подсказывало, что вампир тот самый. Приходилось полагаться на точность данных разведки, потому что пусть и не я нажму на спуск, все равно это мой ордер на ликвидацию. Именно мое присутствие в качестве федерального маршала с действующим ордером давало нам зеленый свет на стрельбу по вампиру. При действующем ордере Саттон может стрелять, и никакого расследования применения оружия не будет. Можно выстрелить на поражение, убить и не потерять при этом работу, и не иметь никаких бесед с Министерством внутренних дел или кем бы то ни было. Снайперы любят со мной работать, потому что это всегда чистая ликвидация без шума и пыли.

На самом деле вампира я не видела. Я его чувствовала – не так, как осязаешь пальцами, скорее как ощущаешь мыслями, будто мысли и есть пальцы, кисти рук, ощупывающие вампира, ощущающие его очертания.

– Бегает туда-сюда, – шепнула я, закрыв глаза, чтобы реальное зрение не портило картинку.

Совершенно без разницы, как выглядит стена дома, и не важно, что по ней скользят блики рассеянного света. Важно то, что внутри, и этого реальные, плотские глаза вообще увидеть не могут.

– Быстро бегает? – спросил Саттон.

– Быстро.

Я не замечала, что двигаю рукой в такт метаниям вампира, пока Хилл не сказал:

– Это и есть его скорость?

Я перестала мотать рукой, открыла широко глаза и посмотрела на Хилла.

– Да, наверное.

– Гермес, засеки женщину.

Гермес поднял бинокль, несколько излишне объемный для обычного.

– Она на полу, сидит спиной к кухонным шкафам – слишком неровные, чтобы это была стена.

– Отлично, – сказал Саттон, и голос его уже стал спокойнее и чуть ниже, будто он начал переход в состояние, позволяющее произвести выстрел. Он уже лежал на мате, в который превратился чехол, прильнув щекой к своему оружию. Ствол был так велик, что стоял на двуногой подставке для устойчивости. Саттон готов был послать пулю пятидесятого калибра через стену в движущуюся цель и должен был не просто попасть, а поразить наповал, потому что меньше всего нам нужен раненый вампир в доме с заложниками, да и нападающий на нас раненый вампир – тоже лишнее.

Именно тот факт, что нет ни малейших сомнений, что попадание в вампира из «баррета» не может не сразить его наповал, и было той причиной, по которой Саттону вообще было разрешено принести сюда эту здоровенную дуру. У нас такого, правда, не случалось, но в других группах и в других городах бывало, что вампиры или оборотни продолжали нападение после попадания из чего-то калибра меньше пятидесятого, и есть пара кошмарных историй о том, как в атаку несся монстр с вынесенной половиной груди. Просто это была не та половина, а другая, в которой нет сердца. Саттон должен был выбить сердце или голову, или то и другое вместе одним выстрелом. Не повредить, а вынести на фиг – это единственное, что дает уверенность в истинной смерти.

Из наушников прозвучал голос Линкольна:

– Мальчик говорит, что у преступника пистолет. Повторяю: вампир вооружен пистолетом.

– Твою мать, – сказал Гермес.

– Блейк! – сказал Саттон.

Я старалась прощупывать осторожно, но пистолет менял положение вещей. До сих пор я думала, что вампиру надо будет оказаться рядом с женщиной, чтобы ее ранить. Теперь я знала, что он может стоять поодаль и убить ее. Черт!..

Выброс адреналина опустил мне щиты еще ниже, но позволил лучше видеть вампира. Нет худа без добра.

– Замедляет ход, поворачивает, – сказала я тише и осторожнее.

Будь вампир постарше и посильнее, он ощутил бы, как касается, ищет его моя сила, но либо он слишком слаб, либо слишком взвинчен и поэтому ничего постороннего не замечает.

– Куда поворачивает? – спросил Саттон сдавленным голосом.

Я показала пальцем. Объяснить, откуда я знаю, куда он смотрит, не смогла бы ни за что, но я была уверена. Знала точно.

– К женщине идет, – сказал Гермес.

– Целится? – спросил Саттон.

– Не могу сказать, – ответила я, – но остановился. Неподвижен. Застыл.

– Покажи мне, где он, Блейк, – сказал Саттон.

Я открыла глаза и занялась самым, наверное, трудным. Надо было собственные нематериальные ощущения наложить на реальные, материальные приметы дома для указания цели. Стараясь удержать ощущение вампира и глядя при этом реальными глазами, я сказала:

– Край окна, пять футов от меня вправо.

– Целюсь, – ответил Саттон.

Дом был облицован сайдингом, а требовалась примета. Блин! Я описала бесцветное пятно на стене.

– Его голова с пятном на одной линии.

– Не вижу пятна, – ответил Саттон. – Цветное ночное зрение у меня уступает твоему, Блейк.

Судя по голосу, его спокойная сосредоточенность чуть пошатнулась. Слышно было, как пробивается в интонацию адреналин. Нехорошо.

– Женщина взметнула руки перед собой, будто защищаясь от чего-то плохого. Что делает вамп, Блейк? – спросил Гермес.

– Думаю, приближается к ней.

– Думаешь? – переспросил Хиллс.

– Черт побери, это же не то что глазами смотреть.

Я потянулась к вампиру чуть дальше – как вот если стоишь на карнизе, а то, что тебе нужно, перед тобой в воздухе, и ты протягиваешь руку, но все равно не достаешь. Вытягиваешься чуть дальше, и… злость, гнев, ох какой гнев. Красный огонь, пылающий, жадный, на миг заполнил мой мозг. Вампир, его эмоции.

– Господи, до чего же он зол! – сказала я.

– Блейк, дай мне что-нибудь! – сказал Саттон.

Не было примет, которые я могла бы ему дать. Если бы коснуться вампира, может быть, я бы поглотила его гнев, как было с Биллингсом, но я не знала, как это сделать издали. И я сделала единственное, что пришло в голову: убрала щиты и окликнула вампира. Как будто я все еще на карнизе, но вещь, за которой я тянусь, так важна, что я слишком далеко наклонилась над краем. А если наклоняешься слишком далеко – упадешь. Я уже примерно полгода не позволяла себе так убирать щиты. Сейчас я обратилась к мертвому и почувствовала, как отозвался вампир, повернулся и посмотрел на меня. Он был очень молод, очень слаб – хотя моя сила некроманта умеет призывать и по-настоящему старых гадов, – он обернулся ко мне, потому что я так ему повелела. Некогда вампиры убивали некромантов на месте, и на то были серьезные причины. Потому что все мертвое нас любит и откликается нам на каком-то уровне.

– Он на нас смотрит, – сказала я, – но я не смогу его так вечно держать.

– Дай его мне, Блейк, – сказал Саттон.

– Лазерным прицелом посвети, – предложил Хиллс.

Я так сильно сосредоточилась на вампире, что не сразу сообразила: он же прав, у меня на автомате есть лазерный прицел.

Посмотрела вниз, будто он только что появился у меня в руке.

– Ты можешь держать вампира и направить автомат? – спросил Хилл.

Хороший вопрос. Я чувствовала, как вампир застыл в доме неподвижно, почувствовала, как он попытался вырваться, когда я разделила свое внимание между ним и реальным оружием у меня в руках.

– Сейчас выясним. Я буду знать, если упущу его и он снова будет двигаться.

Но указать прицел Саттону – тут недостаточно будет просто навести на вампира автомат, стоя там, где я стою. Это не поможет лежащему снайперу целиться: я должна быть в его физическом пространстве, целясь вместо него.

Это предложил Хилл:

– Ты маленькая, а он здоровенный. Ложись на него сверху и направь свой прицел вдоль его ствола.

Лучшего варианта у нас не было, так что я устроилась на крупном полисмене. Вампира я продолжала держать, но пришлось двигаться самой, и внимание, направленное на вампира, чуть рассеялось. Он стал вырываться из моей хватки, и его гнев, который я не могла поглотить, сейчас работал как рычаг, как лом. Мне приходилось сосредоточиться и на том, что у меня в голове, и на том, что вокруг тела, и все это совмещать. Саттон был настолько больше меня, что я почти вся лежала у него на спине, но я не могла выбрать нужный угол, чтобы целиться вдоль его длинного ствола.

– Не могу стрелять, когда ты на мне так лежишь.

– И я прицел не могу держать. – Вампир стал вырываться, я сосредоточилась на нем сильнее, и он затих. Но мне его так не удержать. Тут у меня возникла остроумная мысль. – Скажи женщине, чтобы уходила, пока я его держу. Может, не придется стрелять для ее спасения.

Он не стал спорить, просто сказал в микрофон нужные слова.

– Она встала и идет, – сообщил Гермес.

Гнев вампира вспыхнул костром, в который плеснули бензина.

– Стоп! – велела я. – Не надо ей выходить. Это его злит, и он вырвется у меня прежде, чем она доберется до двери.

Пришлось вернуться к исходному плану.

– Сядь, – посоветовал Хилл.

Я попыталась сесть Саттону на поясницу, но не доставала стволом до нужной точки, так что пришлось полустоять на коленях, полусидеть на пояснице Саттона и наклоняться над его плечом.

– Сними вес с моих плеч, если можешь, – попросил Саттон.

Я будто опиралась на него – и не опиралась, держалась так близко, что ощущала под собой жар его тела и биение пульса, и при этом стараясь не сильно прикасаться, не вкладывать вес, чтобы не нарушить его хватку, прицел, всякую там снайперскую магию. И это требовало слишком большой концентрации. Я перегнулась над его плечом, высунула ствол автомата вдоль ствола его «баррета», но не прямо сверху – слишком много у меня всякого на автомате снизу, чтобы он двигался гладко.

Вампир почти вырвался. Я попыталась взять его крепче – и задела автоматом «баррет».

– Так не надо, – напряженно сказал Саттон.

– Прости, – буркнула я, призвала вампира, бросила в него своей силой как копьем. Он пошатнулся, я почувствовала, но мне нужно будет сейчас его отпустить, чтобы сделать материальную часть работы. Блин.

Я еще раз его ударила силой, всей, которую смогла собрать, и он снова зашатался, так что я думала, ему придется схватиться за кухонный стол, чтобы не упасть, и в эту долю секунды я вытянулась вперед над плечом Саттона, продвинула ствол автомата точно вдоль ствола «баррета» как можно ближе и нацелилась туда, где ощущала голову вампира. Световая точка Саттона шла за моей, будто играли в пятнашки красный и зеленый огонек на стенке дома. Остановив свою красную точку, я выдохнула:

– Здесь.

Зеленый огонек Саттона накрыл мой красный, я задержала дыхание, усилием воли замерла всем телом, одновременно почувствовав, как замер подо мной стрелок. Мы вместе задержали дыхание, и в этот момент засасывающей тишины и концентрации одной яркой точкой вырвался от меня вампир. Саттон выстрелил, и отдача так его тряхнула, что я скатилась с него, перевалившись набок. Встала на колени, уставилась на дом – как ни парадоксально, в сайдинге виднелась только небольшая дырка.

Слышно было, как кричит в доме женщина.

– Попали? – почти заорал Хилл.

– Блейк? – спросил Саттон.

Я потянулась к вампиру и обнаружила…

– Мертв. Убит. Готов.

Они поверили. Дали сигнал «все чисто» и запустили людей в дом, хотя единственным подтверждением гибели вампира были мои слова и мои экстрасенсорные способности. В Сент-Луисе и много где еще есть полицейские, которые не поверили бы моим словам, но не эта группа. Саттон, Гермес и Хилл мне достаточно доверяют, чтобы послать людей в дом, где есть дикий вампир, на основании одних только моих слов, что угрозы больше нет.

Я слышала, как сотрудники СВАТ ходят по дому и передают по радио «чисто». Хилл двинулся по двору к дому, держа винтовку у плеча. Я приложила автомат к своему и пошла за ним, потому что когда идет твоя группа, идешь и ты, и если люди твоей группы идут в дом с прикладом у плеча, ты идешь с ними. Саттон и Гермес слегка отстали, потому что им нужно было упаковать «баррет», и мы четверо двинулись к дому, готовые к любой угрозе. По рациям было слышно: «Дом чист. Заложники освобождены… подозреваемый убит».

Других преступников в доме не было. Беременную бывшую жену отвели в ожидающую «Скорую». Вампир обезврежен.

Удачная выдалась ночь.

Глава девятнадцатая

Когда наконец я ехала домой, рассвет уже заливал мир золотистым мягким светом. Я дала эсэмэску перед тем, как сесть в машину, сообщая Мике и Натэниелу, что еду к ним. В ответ получила от Натэниела «целую» и «ставлю кофе». «Целую» вернула обратно и поехала.

Зазвучал Микин рингтон. У меня есть блютузовский наушник, и с ним я чувствую себя жуть до чего высокотехнологичной.

– Привет, мой Нимир-Радж! Буду дома минут через тридцать.

– Доброе утро, моя Нимир-Ра.

В его голосе слышался оттенок улыбки и то счастье, которое бывало в нем, лишь когда он говорил мне «моя».

– Я думала, вы еще спите. Потому и эсэмэснула вместо звонка, чтобы вас не будить.

Я ехала по старому шоссе номер двадцать один; раннее солнце пробивалось сквозь листву поздней весны, еще нежно-зеленую, свежую, с оттенками золота и желтизны. Это меня навело на мысль о стихах.

– Новорожденный лист не зелен – золотист, – сказала я вслух, слишком усталая, чтобы произнести только мысленно.

– Чего? – спросил Мика.

– Стихи такие. «И первыми листами, как райскими цветами, природа тешит нас…» Дальше не помню.

– Я помню, – сказал он. – «Но тешит только час. Ведь, как зари улыбка, все золотое зыбко».

– А как это ты запомнил стихотворение целиком?

– Папин любимый поэт был Роберт Фрост. Он читал нам его стихи и много цитировал.

– Я думала, твой отец был шерифом?

– Был и остается, я думаю.

– Шериф, любящий стихи и цитирующий их в повседневных разговорах – это мило.

– Ты первая процитировала, – тихо ответил он, и снова в его голосе прозвучала нотка счастья, может быть, еще и удовлетворенности.

– Верно. А знаешь, нет причины, по которой ты не мог бы сейчас связаться с родными.

– Ты о чем? – Счастливый голос сменился подозрительным.

Черт побери, надо было промолчать, но я уже хотела кое-что сказать не первый месяц, и вот…

– Ты отдалился от своих, потому что Химера шантажировал других ликантропов судьбой родственников, но ведь он уже несколько лет как мертв.

– Ты его убила ради меня, – сказал он спокойно, но все еще без нотки счастья.

Я перевела дыхание: вдох, долгий выдох и поперла дальше. Вот что во мне есть, так это настырность.

– Потом ты хотел убедиться, что здесь, в Сент-Луисе, тебе ничего не грозит.

– А потом Мать Всей Тьмы стала пытаться всех нас сожрать, – сказал он.

– Но сейчас ее больше нет, Мика. И никого не осталось, кто напал бы на твоих родных, если бы ты показал, что они тебе не безразличны.

– Враги есть всегда, Анита. Ты меня этому научила.

Даже слышать это было печально.

– Прискорбно, что именно этому ты научился от меня.

– Не только от тебя, – сказал он.

– Я просто хотела сказать, что ты вроде бы любишь своих родных и по ним скучаешь. Я своих не вижу, потому что мне трудно ладить с мачехой и сводной сестрой.

– Я с ними свяжусь после того, как ты свозишь нас к своим, – сказал он.

– Нас?

– Да, Анита. Я тебя люблю, но кого из нас ты повезешь знакомить с отцом? Одного из нас, или обоих, или еще кого-нибудь?

– Я не собиралась ездить домой, – сказала я.

– Но если бы, кого из нас ты повезла бы как своего бойфренда?

– Никого из вампиров. Бабуля Блейк слегка сумасшедшая. Присутствие Жан-Клода ее бы вывело из себя.

– О’кей, кого тогда?

– Тебя, Натэниела, я думаю.

– А мне кого везти домой?

Я вздохнула, жалея, что вообще на фиг затронула эту тему. Слишком я устала сейчас для таких разговоров.

– Ты хочешь сказать, что не хотел бы брать с собой Натэниела знакомить с родными?

– Нет. Я хочу сказать, что если я поеду домой к родным, мне нужны будете ты и Натэниел. Мы все трое – супруги, с самого начала, и так уже два года. Два года это было чудесно, и не было бы так, если бы Натэниела не было с нами.

Я сказала единственное, что могла бы на это ответить:

– Натэниел – часть нашего супружества. В смысле, нашего ménage à trois, или трио, или как бы там ни называть.

– Именно. Так как мне ехать домой без вас обоих?

– Ты хочешь сказать, что хотел бы взять нас обоих?

– Не знаю, как отнесутся мои родители, если я приведу домой мужчину. Особенно после тех ужасных слов, что я им наговорил, убеждая Химеру, что мне на них наплевать.

Я ехала в усиливающемся свете, среди светлых весенних деревьев, и чувствовала какую-то неопределенную депрессию.

– Я люблю тебя и Натэниела, – сказала я.

– Я тоже.

Он так же часто говорил, что любит Натэниела, как и то, что любит меня, но впервые я задумалась, одинаково ли он нас любит. Меня он любит больше, потому что я женщина, а он – гетеросексуал? О’кей, из-за Натэниела он, строго говоря, гетерофлекс, но смысл тот же. Любит он меня больше, потому что я не мужчина? Или из-за этого он меньше любит Натэниела? Я знала, что Натэниел любит Мику точно так же, как и меня, но никогда я не спрашивала моего когда-то строго гетеросексуального бойфренда, какие чувства вызывает у него наличие «друга»-мужчины. Он когда-нибудь представлял кому-нибудь Натэниела как своего бойфренда? Нет. Да, он целовал его прилюдно, но… слишком все это непонятно мне на сегодня, слишком я устала, чтобы охватывать разумом все эти сложности.

Наконец я сказала:

– Мне только хочется добраться домой, завернуться в вас обоих и так лежать.

Он минуту помолчал, потом спросил:

– И ты бросаешь тему? Ты не будешь от меня добиваться уверений в неумирающей любви к вам обоим или чего-то в этом роде?

Он явно не ожидал такого.

Я тоже слегка удивилась, но вслух сказала:

– Это вряд ли.

Тут он засмеялся и спросил:

– Ты так устала?

– Меня назвал монстром человек, которого я когда-то считала своим другом, были погибшие, среди них копы, и… я просто хочу домой, залезть в кровать между вами, почувствовать ваши руки на себе, а потом заснуть.

– Идеальная программа, – сказал он с облегчением, будто опасался, что я буду гнуть свое.

– Ну и хорошо, – сказала я и сама услышала, что тоже сказала с облегчением.

– Но я должен тебя предупредить, что Син не спит и расстроен. Тебе придется с ним поговорить первым делом, почти до всего прочего.

Я попыталась на это не разозлиться.

– Синрик знал, чем я зарабатываю себе на жизнь, Мика. Мы с ним встретились, когда я была федеральным маршалом при исполнении.

– Но никогда раньше он не видел на земле свежие трупы, зная, что ты участвовала в перестрелке. Первые разы это тяжело, Анита, а он ужасно молод.

– Ему восемнадцать.

Прозвучало так, будто я оправдываюсь.

– Я же не говорю, что он еще молод для… романа. Я говорю, что он слишком молод, чтобы смотреть, как ты шагаешь среди трупов, и спокойно к этому относиться, а не шарахаться. Только и всего.

– Ты же не «роман» хотел сказать?

Прозвучало почти угрюмо, и вряд ли я могла бы как-то это изменить.

– Вот ты не захотела напирать на меня, что я думаю и чувствую насчет показать Натэниела моим родным? – спросил он.

– Ну, да, – ответила я, и угрюмость в моем голосе (и под ложечкой) сменилась настороженностью.

– Вот такое же у меня чувство насчет твоей вины за то, что у тебя в постели такой молодой мальчик. Ты не старалась сделать его своим, как и я ни сном ни духом не помышлял составить тройку с тобой и Натэниелом. Что-то иногда случается без плана, но это не значит, что это «что-то» – плохое.

– Ты прав, – вздохнула я. – Я чувствую себя виноватой за Сина, и кличку его терпеть не могу.

– Полное имя у него Синрик, и Риком он быть не хочет.

– Я знаю. Но я бы его отослала домой, если бы могла.

– Ты можешь его отослать домой в Вегас, Анита. Он синий тигр твоего зова, и он тебе подчиняется.

Мне пришлось сосредоточиться на резком повороте между всеми этими деревьями в утреннем свете, как будто я на миг отвлеклась, забыв, что веду машину. Снова Мика меня удивил.

– Мне кажется, ты был среди тех, кто говорил мне, что это жестоко было бы – отослать Сина обратно?

– Был, но то, что я с тобой не согласен, не означает, что ты этого не можешь.

Я задумалась, почему он сформулировал именно так. Намекает, что если я сделаю глупость, продиктованную чувством вины перед моим самым младшим любовником, он может точно так же поступить насчет своего единственного любовника? Или я домысливаю? Ну да, домысливаю, но у Мики у самого тенденция домысливать, так что, может быть, я мыслю без всякой приставки «до»? Господи, как все перекручено.

– Мир, – сказала я.

– В смысле? – спросил он настороженно, даже, быть может, подозрительно.

– Никаких вопросов сегодня, которые могут хоть как-то испортить нашу личную жизнь. Согласен?

Я почти слышала, как он улыбается в телефон.

– Звучит заманчиво, Анита. Очень заманчиво.

Голос у него был усталый, и я поняла, что пока я ловила бандитов, он сидел дома, успокаивая тигра-тинейджера и изображая скалу спокойствия для Натэниела и всех, кого напрягала опасность, грозившая мне сегодня на работе.

– Спасибо, Мика.

– За что?

– За то, что ты здесь, что ты – это ты, за то, что ты мой милый, что ты со мной.

– Всегда пожалуйста. Я не хотел бы быть в другом месте или с кем-то другим.

– Даже при такой опасной жизни и политике противоестественных сообществ?

– В противоестественную политику втянул тебя я – еще при первой встрече.

– Я в нее влезла достаточно глубоко еще до тебя, – возразила я.

– Пусть так, но я в ней хорошо разбираюсь, а с твоей помощью еще лучше.

– Я могла бы поспорить, что это ты помогаешь мне в ней разбираться, но не буду.

– Давай быстрее домой, – сказал он.

– Даю.

– Я тебя люблю.

– И я тебя, – ответила я.

Вот это был тот случай, когда в паре никто не хочет класть трубку, но в конце концов это стало как-то глупо, и я положила трубку первой. Я люблю Мику и Натэниела, люблю нас как «супругов». У нас получается. Получаются отношения лучше всех тех, в которых мне приходилось участвовать. Да черт побери, эти двое помогают мне улучшить и все другие мои отношения. Мика давал Жан-Клоду кровь и включил его в шорт-лист мужчин, с которыми он готов быть голым в одной компании и в одной постели, хотя определенные барьеры разрешено было перейти только Натэниелу. Натэниел – такое же исключение для Мики, как Нефрит для меня. Моя жизнь стала такой, какой я даже думать не могла год назад, но, как говорит Мика, если ты чего-то не планировала, это еще не значит, что это плохо. Просто оно есть, и вот в моей жизни такое незапланированное – это восемнадцатилетний тигр-оборотень, у которого сейчас насчет моей работы претензии типа как-ты-смеешь-рисковать-жизнью-и-так-меня-пугать. Перспектива его успокаивать меня не манит, потому что Мика прав: у меня насчет Синрика серьезные комплексы. Син – ну и прозвище, боже ты мой! Оно точно выражает все, что меня грызет по поводу этого мальчишки, и в этом вся проблема. Я все еще вижу в нем ребенка, и при этом он мой любовник, так что, может быть, все же не ребенка, но он же так молод! И не просто годами, но он такой несамостоятельный, неопытный… молодой до желторотости, жизни не видел. Я его первая женщина – ну да, нас всех ментально изнасиловал самый сильный и злой вампир из всех, что бывали на свете. Это было сделано, чтобы отвлечь меня и занять на то время, пока плелась нечестивая интрига, но как бы там ни было, это я лишила Синрика невинности в метафизической оргии. Мне все еще неловко было об этом думать, как бы мало я ни помнила. Как будто напилась до потери памяти, и только какие-то проблески остались.

Я у него была первой, и мне это как кость в горле. И у меня чувство вины, потому что я его не люблю. Почти год он уже с нами, а я все еще его не люблю. Он мне симпатичен, секс у нас достаточно часто, так что в этом смысле все в порядке, но любить его я не люблю. Даже близко он мне не так дорог, как другие участники моей жизни – длинный список, в котором все они стоят перед ним по уровню моей к ним привязанности, и вот почему у меня чувство вины. Я ведь как рыцарь на белом коне прискакала его спасти и подарить весь мир, а это значит, что мне полагалось потом ускакать в закат и жить со спасенным долго и счастливо. Но однажды я проделала такое с Натэниелом, и получилось отлично. Если припомнить, я изо всех сил старалась и Натэниела не полюбить, как Синрика сейчас. Он вызывал у меня чувство вины по иным причинам, но все равно я долго и усердно отбивалась, чтобы его не полюбить. А как я старалась не полюбить Жан-Клода?

Я уже была почти у дорожки к дому. Блин, всегда я так отбиваюсь прежде, чем кого-нибудь полюбить? Нет, не всегда. Ричарда я пыталась любить с самого начала, а Мику с самого начала просто любила. Двое мужчин – из скольких? Ох, из многих. Черт, зря я об этом в таком ключе подумала, потому что теперь чувствую себя не только виноватой, но еще и дурой. Синрик – просто очередной мужик, от нежных чувств к которому я сейчас отбиваюсь, а потом буду относиться к нему с той же привязанностью, что к Натэниелу или Жан-Клоду? Ой, блин-блин-блин!

Не надо было в эту сторону думать.

Глава двадцатая

Я вылезла из джипа, вставшего вторым в ряду машин, уже заполняющих гараж. Когда мы все дома, да еще у телохранителей свои машины, их получается очень много. Охранники стараются машины не светить и менять, чтобы какой-нибудь наблюдатель не просек, кто охраняет нас и сколько их в данный конкретный момент. Но машин все равно получается много.

У стены дома что-то шевельнулось. Я на секунду встретилась глазами с Брэмом. Кожа у него темная, почти настоящий черный цвет, но в образе леопарда он пятнистый. Поскольку другие, обладатели светлой кожи, перекидываются черными леопардами, я поинтересовалась, и мне ответили, что цвет в животном образе никак не связан с наследственностью личности, а полностью связан с наследственностью той линии зверя, от которой ты происходишь. Если ты произошел от леопардов, чьи корни восходят к пятнистым желтым леопардам, то таким ты и будешь, каким бы светлым или темным ни был в человеческом образе.

Я не стала кивать этому его краткому появлению, и он тут же опять слился с темнотой – мы просто «увидели» друг друга. Если бы кто-нибудь за нами наблюдал, то вряд ли моя реакция на Брэма – вот такая, как была, – выдала бы местонахождение Брэма этому наблюдателю. Брэм бывший военный и набрался боевого опыта еще до того, как нападение леопарда-оборотня положило конец его военной карьере «по состоянию здоровья». Он и его обычный напарник по охране Арес, гиенолак и отставной военный снайпер, всех нас отучили кивать, махать руками или как бы то ни было «узнавать» охранника при исполнении. Они плевались и стонали, пока мы не научились. Я бы и раньше рукой махать не стала, но кивнуть кивнула бы.

Перед тем, как взяться за ключ, я попробовала дверную ручку, потому что дверь запирают не все. Она открылась, и я вошла в свой дом. В гостиной было полутемно, шторы еще задернуты, но из открытой арки, ведущей в кухню, лились свет, смех и разговор. Радостный гул голосов – не деланый, как бывает иногда на вечеринках, где люди очень стараются веселиться и найти общие темы для разговоров. Здесь собрались те, кто друг друга знает и любит, которым общее искать не надо.

Я оставила сумки со снаряжением у дверей. Воздух наполнял запах бекона и свежеиспеченного хлеба.

Мика стоял на той стороне гостиной в дверях спальни и говорил по телефону. Мне он махнул рукой, улыбнулся, зелено-золотые леопардовые глаза зажглись в полутьме, ловя скудный свет и усиливая его. Ростом Мика с меня, сложен так изящно, что почти любая одежда скрывает под собой мощные мышцы, и лишь спортивный разворот плеч, узкая талия и бедра намекали, сколько он тренируется. Одет он был в футболку, которая годится нам обоим. У нас даже есть несколько пар джинсов, годящихся на него и на меня. Никогда у меня не было кавалера такого же миниатюрного, как я сама, и мне это даже нравится.

Я направилась к нему поцеловаться, но меня остановили слова, сказанные им в телефон: на этом разговоре ему надо было дать сосредоточиться.

– Стивен, ты – не твой отец, ты не будешь ни над кем издеваться, как он.

Мика отбросил темно-русые волосы за плечо, нахмурился. Стивен – вервольф, и ему следовало со своими переживаниями звонить своему Ульфрику, царю волков. Но Мика стал фактическим лидером почти всей мохнатой общины, потому что он действительно руководил и не пытался скрывать, кто он. А Ульфрик, Ричард Зееман, все еще изображал Кларка Кента и скрывал, что он Супермен… то есть Суперволк, а потому преподавал биологию студентам колледжа. По крайней мере, из школы он ушел – там раскрытие его вервольфовской сути точно стоило бы ему работы. В колледже это было бы труднее.

Стивен и его брат-близнец подвергались страшным издевательствам отца, и Стивен очень переживал, что его невеста хочет ребенка. Он был убежден, что будет вести себя так же, как его отец. Психотерапия может избавить от детских страхов, но не до конца – дальше сам, силой воли, с помощью друзей, в которых ты веришь и которые будут тебя держать за руку.

– Я в тебя верю, Стивен, – говорил Мика. – Если ты не хочешь ребенка, то это твой выбор… – Он минуту послушал. – Да, я знаю, что Ванесса на детях повернута. Неприятно, конечно, что она тебе предъявила ультиматум, но это уже ее выбор.

Можно подумать, что быть королем и королевой леопардов, Нимир-Раджем и Нимир-Ра, – это значит иметь власть правителя. Так оно и есть, но в результате оказываешься родителем и психотерапевтом, пряником и кнутом, массовиком-затейником и надзирателем. Я очень стараюсь, а у Мики само получается, ему и стараться не надо.

Я послала ему воздушный поцелуй, он изобразил ответный, ушел в спальню и закрыл дверь. Разговор со Стивеном явно тянулся не первую минуту. Я уже начинала честно думать, что не удастся Стивену справиться со своими тараканами вовремя и сохранить отношения с Ванессой. Это печально, потому что любят они друг друга отчаянно, но всякий, кто скажет, что любовь превозмогает все, соврет как сука. Любовь – отличный пункт для старта, но отнюдь не финиш.

Перед тем как войти в кухню, я вымыла руки в ванной в коридоре. Выходить к завтраку, когда под ногтями может оказаться кровь, неприлично. У меня сейчас крови на руках не было, но… в прошлом бывало, и вымыть руки после работы стало ритуалом, будто я смываю не только микробов и возможную грязь с места преступления.

Натэниел, полусогнувшись, вынимал что-то из духовки. Каштановая коса вилась по полу – вот такой она длины, почти до лодыжек. Одет он был только в джинсы, вылинявшие почти добела, и темно-красный поварской фартук поперек мускулистой груди. От этого фартука лавандовые глаза становились почти лиловыми. Мы живем вместе уже почти три года, и я знаю, как выглядят его глаза при новом фартуке, и при старых тоже.

Никки стоял у плиты в футболке, обтягивающей накачанный торс. На нем были шорты, сделанные из обрезанной пары старых джинсов, видны были бугрящиеся мышцы бедер. Спереди он заткнул в шорты кухонное полотенце – фартуки не для него. Что он надел рубашку – защитить себя от брызг жарящегося бекона, – было наибольшей уступкой одомашниванию, которую я с его стороны видела. Официально он с нами не живет, но целые дни у нас ошивается. Телохранители у нас всегда есть, а он – один из лучших. Еще он лев моего зова, мой любовник, хотя нельзя сказать, что мой возлюбленный.

Натэниел таскает железо, потому что он – исполнитель экзотических танцев, так что делает это без фанатизма. Никки таскает железо, потому что телохранитель, и еще он это любит – по его телу было видно, насколько. Светлые волосы у него выстрижены под машинку на затылке и по бокам – стрижка скейтера, но при этом у него челка клиновидная, прямой желтый треугольник волос, спадающий до уровня носа. Очень анимешный вид, но это не ради моды: у него пустая глазница, и глаз он потерял, еще когда не был ни львом-оборотнем, ни моим телохранителем.

Последним на рабочей площади кухни был Синрик, Син. Темно-синие волосы отросли настолько, что он, возясь на кухне, увязывал их в хвост. Я увидела, как блеснули синим на синем его тигриные глаза. Мало кто понял бы, что глаза эти не человеческие, потому что считается, будто у тигров голубых глаз не бывает. Но клановые тигры-оборотни отличны от оборотней иного вида и рождаются с тигриными глазами и волосами не совсем человеческими: вот у Синрика волосы темно-синие, почти индиговые. И одет он был в темно-синие джинсы. С прошлого года он вырос на четыре дюйма, и пришлось закупать ему новые штаны, а все старые теперь ему коротки. В восемнадцать лет такое случается.

Он выше Натэниела, ростом почти с Никки, хотя у него нет натэниеловской ширины плеч и рядом с Никки он выглядит хиляком – но это как почти все мужчины. Они все трое стояли ко мне спиной, и я отметила, что Син больше не кажется ребенком. Он набрал мышц благодаря железу, беговой дорожке и новой футбольной лиге противоестественных существ. Он играет квотербека в «Миссури» и уже получал предложения от тренеров из неплохих университетов. Лига студентов противоестественной природы возникла в прошлом году, и любительская мужская лига противоестественных существ стала одним из главных источников дохода на платном телевидении, так что колледжи стали в нее вступать, и всего через несколько месяцев вполне может образоваться профессиональная лига.

Джина накрывала на стол. Темные, почти черные коротко стриженные локоны обрамляли ее лицо, можно сказать, художественным беспорядком. Когда я стригусь коротко, у меня художественности не получается, просто беспорядок – но у некоторых локоны умеют себя вести. Джина девушка высокая, почти шесть футов, темно-серые глаза смотрят больше на мужа и ребенка, чем на тарелки, так что накрывает она несколько неуклюже, обходя стол, но мне все равно. Совершенство расстановки посуды сильно переоценивается, а смотреть на счастливое лицо Джины – оно того стоило.

Зик был в получеловеческом виде – то есть выглядел так, как показывают в кино вервольфов, только глаза у него были человеческие. Обычно, когда оборотень застревает в звериной форме, глаза у него становятся звериными в первую очередь, и такими и остаются, но у Зика почему-то вышло иначе. Синие человеческие глаза оказались на лице киношного монстра. Ребенок у него на коленях смеялся, глядя вверх, и у него были отцовские глаза, только на человеческом лице, и короткие темные волосы начинали уже отрастать, показывая, что у мальчика будут мамины кудри.

Они жили у нас, потому что в подвале «Цирка проклятых» ребенок не получал достаточно солнечного света. Когда его впервые оттуда вынесли, у него началась некоторая агорафобия – как у выжившего после апокалипсиса. У нас они живут уже два месяца, и Шанс переменился невероятно. У него щечки зарумянились, он повеселел и стал куда более счастливым младенцем.

Натэниел повернул хлеб руками в перчатках, увидел меня и просиял улыбкой. Положил хлеб остывать на полку возле раковины, снял перчатки и двинулся ко мне. Син перестал что-то помешивать на плите и тоже улыбнулся, какие-то эмоции так быстро пробежали по его лицу, что я не успела их прочитать, но улыбка от них завяла на секунду. Потом он сказал:

– Анита, привет! Рад, что ты дома.

Вот так. Эта простая фраза вместо целой кучи слов, которые он, быть может, скажет позже или вообще не скажет. По крайней мере он понимал, что не надо говорить вслух «Я о тебе тревожился», или «Как ты могла меня так напугать», или… Вот Ричард Зееман, когда-то бывший серьезным моим бойфрендом, а сейчас оставшийся на периферии моей жизни, такие вещи все время произносил вслух. Почему и оказался на периферии, а не здесь на кухне сейчас.

Никки стал снимать бекон со сковородки щипцами. С виду бекон был отлично прожарен, как я и люблю. Глянув на меня, Никки сказал:

– Завтрак почти готов.

Джина и Зик поздоровались, ребенок засмеялся – забулькал, как бывает только у младенцев-мальчиков. Девочки, кажется, никогда так не смеются.

Я сказала всем «привет», но пошла к Натэниелу, встретилась с ним посреди кухни. Он швырнул перчатки на кухонный островок и двинулся ко мне своей сексуально-покачивающейся походкой, как на сцене, когда покачивание изящных бедер заставляет посетительниц «Запретного плода» визжать от восторга. Только сейчас представление это было для меня, и всерьез, а не понарошку. Трудно объяснить, в чем разница, но она есть. Может быть, в том, что бывает следом.

Я улыбнулась ему, он мне. Лавандовые глаза стали темнее, и не только от лилового фартука, покрывавшего голую грудь. Глаза у него выражали настроение: более сочный цвет означал, что Натэниел счастлив, но по-настоящему лиловые темные глаза выражали гнев. Примерно через месяц будет уже три года вместе, и я знаю его лицо как свое собственное, если не лучше. Потому что в свое лицо я не особо всматриваюсь. Улыбался он мне так, как никогда не улыбается в клубе. Эта улыбка наполняла его глаза… да, любовью. Глаза, лицо – они выражали, что он любит меня, и я знала, что мое лицо отражало то же самое, как вода отражает солнце слепящей игрой радостного света.

Я скользнула руками вокруг его талии, запустила их под грубую ткань фартука, к гладкой мускулистой неровности обнаженной талии и спины. Как же хорошо, как это было сильно, я не могла не закрыть глаза на секунду. А он притянул меня к себе, и мы соприкоснулись от груди до чресл. Он не прижимал меня, только прикасался, и чтобы понять, что он и правда рад меня видеть, мне надо было бы об него потереться. Я не стала – потому что мы были не одни, но он улыбнулся так, что я увидела: он знал о моей мысли. Улыбка проказливая, на грани порочно-веселой, а в глазах читалась уверенность. Он точно знал, как на меня действует и насколько он красив. Когда-то он думал, что лишь его красота и сексуальные способности придают ему какую-то ценность, но сейчас он знал, что значит для меня гораздо больше этого. И оттого появилась та уверенность, которой в начале нашего знакомства не было.

– Целуйтесь, – предложил Синрик. – Чтобы до остальных тоже очередь дошла.

Я посмотрела на него недружелюбно, но Никки добавил:

– Завтрак стынет, Анита.

Натэниел чуть наклонился, изогнулся ко мне. Я могла бы спорить с кем угодно, но Натэниел просто придвинулся ко мне, заставил меня подняться на цыпочки и потянуться лицом к нему.

Мы поцеловались. Касание губ перешло в прикосновение ртов, но по нашим обычным меркам – целомудренное. Я отодвинулась от поцелуя, держа Натэниела за затылок, глядя вверх, ему в глаза на этой тревожно-близкой дистанции. Мне хотелось ткнуть язык ему в губы, еще многое сделать руками, но мы не одни, тем более что с нами ребенок. Бывало время, когда я не стала бы беспокоиться о младенце таком маленьком, считая, что он внимания не обратит, но есть Мэтью, которому теперь три, сын вдовы одного из вампиров Жан-Клода, и мы иногда с ним остаемся. И он настаивает, чтобы я его целовала каждый раз, когда мы видимся. Напрягает меня в этом то, что он требует поцелуя в губы, как большие мальчики, потому что все большие мальчики целуют Ниту. Его мать, Моника Веспуччи, считает, что это очень мило. Я не считаю. У Мэтью очевидным образом выработались твердые представления о том, как себя ведут большие, а я ведь думала, что он еще слишком мал, чтобы об этом думать.

Мы с Натэниелом обсуждали тогда, насколько мне неловко от такого отношения мальчика, так что сейчас он просто отпустил меня, улыбнувшись и подняв мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев, потом отошел резать остывающий хлеб на толстые ломти размером с тосты.

Никки и Синрик подошли одновременно. Посмотрели друг на друга. Синрик был сейчас ростом почти с Никки, но тот был чуть ли не в три раза шире в плечах и в груди. Младший рядом с ним казался почти тростинкой.

– Я синий тигр ее зова, – сказал Синрик.

Его руки болтались по бокам с полусжатыми кулаками. Он заметно старался не сгорбиться, не подать ни одного вторичного знака, который бывает у мужчин перед дракой.

– А я всего лишь ее невеста Дракулы, ее пушечное мясо, – ответил Никки, но ничего в его голосе не говорило, что он считает это чем-то плохим или незначительным.

– Вот именно, – сказал Синрик.

– Если бы сейчас действовали формальные вампирские правила, ты бы имел преимущество. Но мы сейчас на нашей собственной кухне, и по всем оборотневским правилам я тебя могу измолотить в котлету.

Наверное, я шевельнулась невольно, потому что Натэниел сказал:

– Анита.

Я повернулась к нему – он покачал головой. Он считал, что я должна дать им самим разобраться. Мнению Натэниела я сейчас поверила, но если дело дойдет до драки, я ее прекращу.

– В прайде Мики почти любой может его побить, но он ими правит, и все уважают в нем своего Нимир-Раджа.

Синрик не злился, он просто пытался понять.

– Верно, – кивнул Никки. – Лидерство не достигается простым мордобоем. Поэтому-то я и не был Рексом своего старого прайда львов. Я наверняка мог победить нашего царя, но он как лидер меня превосходил, и я это знал без драки.

Синрик кивнул, очень серьезный:

– Но Рекс твоего бывшего прайда был боец и наемник. Мика ни то, ни другое.

Ему ответила Джина, и счастья на ее лице уже не было. Темные глаза затуманились тяжелыми воспоминаниями. Она шагнула к Синрику и Микки.

– Мика меня спас. Он спас всех нас, предложив Химере себя взамен. Он был достаточно силен, чтобы Химера не мог в наказание заставить его перекинуться, как заставлял Зика. Мика сам принял облик леопарда и принял наказание, даже не зная, вернется ли он снова в человеческий облик. Вот почему у него глаза леопарда – до того они были карие.

Высокая женщина сгорбилась, обхватила себя за плечи, будто в теплой кухне стало холодно.

Зик из-за стола отозвался густым рокочущим голосом:

– Ты понятия не имеешь, каково это – неделями томиться в облике зверя. Сперва думаешь, что сойдешь с ума, потом надеешься, что станешь животным полностью, потому что тогда не будешь знать, не будешь помнить, как был человеком.

Младенец у него на коленях перестал смеяться и всмотрелся в лицо отца серьезным детским взглядом, будто запоминая его навсегда.

Синрик подошел к Джине, обнял ее.

– Ох, прости меня, Джина, прости. Я не хотел тебя печалить.

Он ее обнял крепче, погладил по волосам, как успокаивают ребенка. Обернулся к вервольфу:

– Прости меня Зик. Больше эту тему не подниму.

Джина обняла его в ответ, отвернулась, стерла слезы и вернулась к мужу и младенцу.

Синрик жестом пропустил Никки вперед.

– Иди ты первый, и не потому что ты победил бы в драке. Ты прав: превосходство не только в том, чтобы быть сильнее. Иногда надо быть умнее, а сегодня у меня это не слишком получается. Ведь понимал же, что не надо это при них ворошить.

Никки стиснул ему плечо:

– Ты куда быстрее учишься, чем я в твоем возрасте, Син.

Син осклабился, поднял глаза к потолку:

– Это комплимент или мне обидеться?

Никки слегка его толкнул той рукой, что держал за плечо, усмехнулся в ответ. Синрик покачнулся, отступив на пару дюймов. Натэниел улыбался обоим. Мы с ним переглянулись через всю кухню, и у него на лице читалось: «Видишь? Я тебе говорил, что они разберутся». Я могла лишь улыбнуться в ответ.

Никки повернулся ко мне, все еще светясь весельем. Обвил меня своими ручищами, притянул к себе. В моей жизни есть мужчины выше ростом, но ни одного такого мускулистого. Если честно, то это, на мой вкус, избыток роскоши, но это Никки, и я умею обвиться своим намного меньшим телом вокруг него, умею пристроиться сама среди этих мышц, этой силы. Каждый из мужчин моей жизни на ощупь неповторим, у них у каждого свой вкус, свой стиль в… почти во всем. Никки – как сандвич из мускулов, а начинкой – настоящий мужской характер.

Я встала на цыпочки, потянулась ему навстречу, к его губам, и поцеловала его. Легко и нежно, а потом он повернулся вместе со мной так, что Джине, Гарольду и маленькому Шансу видна была только его широкая спина, и тогда нежный поцелуй сменился иным, с зубами и языком, да так, что у меня пальцы напряглись на его спине и пришлось подавить желание впиться ногтями, чтобы не привлекать внимания. Я отодвинулась, выдохнув:

– Хватит, Никки. Хватит.

Он улыбнулся мне сверху вниз:

– Пусть я не самое главное твое лакомство, но люблю, когда ты вот так на меня реагируешь.

Моя вампирская сила пришла от Жан-Клода, а он происходит из линии крови Белль Морт, Красивой Смерти. Сила этой вампирши – соблазн и секс, но что-то изменилось в ее наследии на пути к Жан-Клоду, и его сила не просто секс, а еще где-то и любовь, моя же сила сдвинулась в этом направлении еще дальше, как в своего рода эволюции вампирских отношений. Белль умела вызывать у своих «жертв» одержимость собой, зависимость от себя, практически не испытывая ответных чувств, но Жан-Клоду приходилось быть аккуратным при использовании своих вампирских сил, чтобы не слишком увлечься, а Никки оказался одной из последних моих жертв в ситуации, когда мне не хватило владения собой, чтобы полностью себя обезопасить. Очень приятно его касаться, приятно нежиться в его объятиях. Если бы не с чем было сравнить, можно было бы решить, что это любовь – как Истинная Любовь с большой буквы, но это не так. Это скорее некая одержимость, а что бы ни говорили книги и фильмы, одержимость не есть любовь, хотя вот сейчас он меня обнимал и лицо у него светилось от поцелуя, и сердце у меня еще билось сильнее от прикосновения его губ, и очень трудно определить разницу. У меня нет к нему тех чувств, что есть к Натэниелу, Мике или Жан-Клоду, но следует ли отсюда, что это не любовь, или все-таки любовь иного рода? Я пытаюсь перестать докапываться, что такое любовь, но… иногда все-таки приходится расталкивать спящую собаку. Я только научилась делать это не слишком часто – может ведь и покусать.

Особенность ardeur’а – огня линии Белль Морт – в том, что кем-то можно управлять лишь до той степени, до которой сама хочешь быть управляемой, заставлять любить себя лишь в той степени, в которой сама желаешь гореть любовным огнем. У Белль Морт такого побочного эффекта нет, а у Жан-Клода некоторые его проявления имеются, и он с ними справляется. У меня проблем больше, но я ведь вообще еще живая и еще человек. Может, поэтому мне труднее сохранять хладнокровие и заставлять кого-то вожделеть ко мне, не рискуя собственным сердцем и либидо?

Никки высвободился из моих объятий, и в них оказался Синрик. Вдруг надо мной возникли его синие глаза с колечком темно-синего вокруг зрачков и небесной голубизной внешнего кольца. В утреннем свете небрежно увязанные в хвост волосы казались очень синими. Будь света поменьше, можно было бы притвориться, что это такой оттенок черного с синевой, но утро выдалось солнечным. И никак нельзя было сделать вид, будто эти прямые густые волосы не сочного темно-синего цвета. Это была не краска, а след его другой формы – синего тигра.

Я привычно обняла его, мы оба знали, куда попадают у нас руки, они переплелись, тела соприкоснулись. Целый год мы провели, выясняя, срастется ли у нас, но… Сейчас я глядела в это красивое, но слишком юное лицо, и мучилась сомненьями так же, как год назад.

– В чем дело? – тихо спросил он.

Я покачала головой:

– После Никки ты такой худенький.

Он засмеялся, оглянулся на Никки:

– После него кто угодно худеньким покажется.

– Верно, – кивнула я.

Синрика я не выбирала. Нас с ним связала Мать Всей Тьмы, потому что у нее был план, который требовал меня отвлечь и дать мне силу. А то, что Синрик – шестнадцатилетний девственник и мы с ним вообще не знакомы, для существа, желавшего залить мир кровью и смертью, никакого значения не имело. Что может значить чья-то невинность по сравнению с ужасами смерти, которые она сеяла вокруг все тысячи лет своего существования? По сравнению с этим то, что она сделала со мной и Синриком, может вообще считаться благодеянием – почти.

Он снова повернулся ко мне, лицо еще светилось смехом от перешучивания с двумя другими. Я даже не слышала, что они говорят, пока он не сказал:

– Я молодой, я еще вырасту. Выше я уже сейчас.

– Радуйся своему росту, мальчик, – посоветовал Никки, – потому что это единственное, что у тебя будет больше.

– А вот и нет, – возразил Синрик.

– А вот и да, – ответил Никки.

Натэниел, смеясь, прошел между ними, неся на подносе свеженарезанный ароматный хлеб. Мы все проводили источник запаха взглядами, как львы, следящие за газелью. Мой желудок вдруг дал мне знать, насколько я проголодалась.

Зик присоединился к мужскому смеху, и даже Джина засмеялась более высоким смехом, приятным и женским. Младенец влился в хор, абсолютно не понимая, в чем шутка, но он уже знал, что когда все смеются, смеешься и ты. И у нас ему случаев посмеяться хватает. Я улыбнулась Синрику, смотревшему на меня. И он тоже смеется куда больше, чем когда приехал из Вегаса. И это хорошо.

Продолжая улыбаться, он всмотрелся в мое лицо, стараясь прочитать выражение глаз.

– Чего ты? – спросил он, и даже в его голосе слышался оттенок радости.

Я мотнула головой:

– Целуй меня и давай уже завтракать.

Он усмехнулся, и лицо его стало даже еще моложе и проще, но появились едва-едва заметные мимические смеховые морщины вокруг губ. Это из мальчишки постепенно вылуплялся взрослый, и мне нравилось, что его лицо начинает окрашивать смех, а не скорбь. Ее мне и так хватало в последние несколько лет. И мне нравилось стоять сейчас в кухне, купаясь в ароматах завтрака, и яркое солнце заливает кухню теплом и светом, и мужчина у меня в объятиях улыбается мне, и общий смех создает атмосферу счастья.

Синрик изогнулся вниз с высоты своего роста, которым дразнил Никки, и я встала на цыпочки, чтобы встретить его поцелуй. Он еще вырос с прошлой недели? Показалось, что мне пришлось тянуться выше, чтобы наши губы соприкоснулись. Это было нежное касание губ, фактически не привлекавшее язык к игре, но что-то было в языке его тела такое, что на английский никак не переводилось словом «целомудренное». Я прервала поцелуй. Синрик заморгал, глаза его смотрели слегка ошалело.

– Ух ты! – шепнул он.

Мне очень нравилось, что он настолько молод, чтобы так непосредственно среагировать. Я не могла сдержать улыбку.

– Доброе утро, Синрик.

– Анита, – сказал он и посмотрел на меня взглядом, говорящим: «Ну знаешь же, что не надо». Далеко не так хорошо, как умею смотреть я или Мика, но он обучается.

Я кивнула, улыбнулась, покачала головой:

– Доброе утро, Син.

Он широко улыбнулся и обнял меня, крепко, быстро, не сексуально – просто радостно. Мы пошли к столу, и каждый знал, где ему сесть на завтрак, когда нас всего восемь. Высокий стульчик Шанса стоял у стола, как все, так что нас было восемь – или будет, когда придет Мика. Я мельком подумала, чуют ли Арес и Брэм запах еды снаружи, на посту, и знала, что чуют, но поедят, когда их сменят. Мика вошел, улыбаясь, в кухню, наклонился меня поцеловать – быстро, целомудренно, пожав руку, которую я к нему протянула. В глазах у него вспыхнуло солнце, высветлив желтое и убрав зеленое вокруг зрачков, и глаза на секунду стали золотыми. И в них читалось обещание поцелуев, уже не столь целомудренных. Он сел рядом со мной, мы взялись под столом за руки. Натэниел сел от меня с другой стороны, и ему я тоже протянула под столом руку, так что мы секунду держались за ручки втроем. Сейчас нас восемь – совсем неплохое число.

Глава двадцать первая

Мы с Микой и Натэниелом ушли к себе в спальню. Надо признать, у нас удлиненная двуспальная кровать, чтобы нормально могли разместиться все эти любовники выше шести футов ростом. Для нас троих длина мало что значит: мы сильно до шести футов не дотягиваем. Так что места было больше, чем нас, но мне сегодня не хотелось избыточного общества, и всем это вроде было понятно. Может быть, лошадиная доза усталости все-таки достала меня после завтрака. Я хотела лишь устроиться между двумя своими главными любимыми, да потеснее. Когда видишь вокруг себя столько смерти, хочется порадоваться жизни. Или как следует напиться, но я не пью.

Сумки со снаряжением я сложила в дальнем углу спальни возле большого кресла, где содержится часть моей коллекции игрушечных пингвинов. Был шанс, что если найдут еще одно дневное логово диких вампиров, мне позвонят, и тогда надо будет хватать оружие и бежать. Так что я не стала рассовывать его по сейфам и ящикам. Усиленный «браунинг» лежал в специальном креплении в изголовье, чтобы можно было схватить сразу, и есть еще пара заначек в спальне, но обычно я не оставляю вот так весь арсенал на виду. Две мои сумки едва поместились у дальнего края кровати и в проходе.

У меня был выбор: или пройти по рассаженным на полу пингвинам, или по оружию в сумках. Наступила на пингвинов, но мне это не понравилось. В конце концов я решила не пробираться по полу к своей стороне кровати, а перелезть поверху, лишь бы по ним не ходить. Я понимаю, это всего лишь мягкие игрушки и это глупо, они ничего не чувствуют, но… эти пингвины были моим утешением много лет и что-то по-прежнему для меня значат. У меня еще много их в кладовой, потому что при большой кровати для них для всех в комнате не хватало места – иначе надо было бы пробираться среди игрушечных пингвинов или наступать на них, что меня бы расстроило, а кто-нибудь мог бы и споткнуться, так что… в общем, я променяла часть пингвинов на кровать побольше и спутников жизни пореальнее. И не пожалела.

Зигмунд, мой спальный партнер многих предыдущих лет, получил почетное место на кресле, но и он уже в кровати не спит. У меня теперь достаточно живых и дышащих партнеров, а мягкие игрушки не нужны, когда есть настоящее.

Это настоящее уже лежало в кровати. Один из них скромно укрылся простыней до пояса, а другой уютно и абсолютно беззастенчиво расположился голым поверх нее. Когда-то, давным-давно, я бы заставила Натэниела залезть под одеяло, но в конце концов мне надоело этим заниматься – а может, мне нравилось смотреть на него, такого голого и красивого на моих простынях, в нашей кровати, а рядом с ним Мика, скромно укрывший свою восхитительность вот этим тонким лоскутом полотна. Очень уж характерно для себя лежали они оба.

Я стояла в ногах кровати, глядя на них, и даже после этих трех лет хотелось мне сказать: «Ух ты, да неужто все это на самом деле мое?» Иногда я чувствую, что мне незаслуженно повезло, а иногда просто чувствую, что повезло.

Мика снял резинку с волос, и кудри рассыпались по плечам. У него волосы такие, что в начале жизни белокурые и с возрастом темнеют. Он подтвердил, что действительно был беленьким младенчиком, но сейчас у него волосы насыщенного каштанового цвета. Обнаженный торс красовался мышцами, которые Мика тяжелыми трудами нарастил на костной структуре почти такой же хрупкой, как моя. И эти мышцы были видны теперь на широких плечах пловца, на бицепсах, на груди, ниже к узкой талии, где по контрасту с белой простыней темнее казался летний загар, не слишком темный, впрочем. Мика загорает до определенной степени и останавливается. Как будто его кожа любит бег на открытом воздухе, без рубашки. Он бегает иногда и на тренажерах, но предпочитает на улице, даже когда холодно или жарко настолько, что все остальные выбирают приятный, не жаркий, не холодный тренажерный зал.

Шартрезовые глаза мигнули, глядя на меня. У большинства кошек цвета глаз разделяет четкая демаркационная линия, как вот у Синрика два оттенка синего. Но леопардовые глаза Мики более «человеческие»: зелень и золото переливаются, сменяя друг друга в зависимости от того, какой близок к его лицу, к его настроению. Так бывает скорее у людей с серо-зелеными глазами, чем у кошек. Сейчас его глаза стали зелеными-зелеными, но это была сочная оливковая зелень с подложкой из золота, как у сверкающих на солнце листьев.

Натэниел шевельнулся, устраиваясь рядом с Микой поудобнее – и вот уже я смотрю на моего второго вкусного мальчика. Волосы он так и оставил в длинной змееподобной косе, потому что хотя можно заниматься сексом, распустив волосы, они наматываются на всякие предметы вроде частей тела, и кто-нибудь вечно запутается в них коленом, рукой, задницей или всем сразу в разгар движений, так что Натэниел решил по крайней мере в начале секса держать волосы заплетенными. Иногда смысл был в том, чтобы играть с его волосами, а потом он их расплетал, но чтобы спать или заниматься сексом как следует, лучше, чтобы все это каштановое великолепие не слишком обволакивало. Еще Натэниел любит связывание волосами, что меня несколько озадачивает, потому что у меня таких наклонностей нет, но есть у него, а иногда хороший секс не в том, чтобы понять закидоны партнера, а в том, чтобы им пойти навстречу.

Он лежал на животе, и я видела весь его длинный обнаженный контур от широких плеч и дальше, сходящаяся линия торса к талии, подъем зада, тугого, круглого, сочного, выпуклость бедер, мышцы икр, ступни, наполовину засунутые под одеяло в ногах кровати. Он часто так делал – засовывал ноги под одеяло, все остальное оставив снаружи. Я спросила его как-то, зачем, а он ответил, что сам не знает, но ему нравится. Вроде бы ответ достаточный.

Большие лавандовые глаза мигнули, глядя на меня, и на лице появилась та самая улыбка. Отчасти лукавая, отчасти счастливая, но вся пропитана сексом. У меня дыхание перехватило, и внизу в теле сжалось так, что губы задрожали, когда я наконец вспомнила, что надо дышать.

Видеть этих двоих у себя в постели, знать, что в любой момент могу тронуть любого из них где хочу, а хочу практически всюду, – от этого я была счастливее, чем могу выразить.

– Что у тебя на лице такое? – спросил Мика, чуть улыбаясь.

– А это я просто довольна.

Он улыбнулся шире, наклонил голову, глаза стали почти смущенными, но когда он снова поднял глаза, видно было, что в глубине души он себе цену знает. Так и не понимаю, то ли это смущение – давняя привычка, то ли смущенный вид всегда перемежался с этим темным, почти хищным взглядом – и я сейчас не о его звере говорю. Такой взгляд, такое выражение лица бывает у мужчин.

Натэниел улыбнулся нам обоим счастливой улыбкой собственника. Там, где дело касалось секса или его осознания собственной красоты застенчивость покидала его совершенно. Проблемой его, когда он появился в моей жизни, было то, что ценили в нем только это. Я была первая, кто научилась любить его независимо от секса. Такое с ним было впервые: то, что Мика и я любим его за другое, а то, что он непревзойден в постели, было лишь кремом на торте, но не его основой. Хотя крем этот безумно вкусен, и, честно говоря, если на торте нет крема, что в нем толку тогда?

– Ты слишком парадно одета, – сказал он.

Я посмотрела на спальную футболку, доходящую почти до колен. На ней были изображены рождественские пингвины, и вид не самый получался заманчивый, но у меня нет здесь халата, который выглядел бы не как нижнее белье, а когда у нас тут живут Джина, Зик и младенец Шанс, длинная футболка кажется более подходящим нарядом для похода в ванную, нежели короткий красный халатик, висящий за дверью.

– Мне нужен халат, который не травмировал бы психику ребенка, – сказала я, глядя на катающихся на коньках пингвинов.

– Нам нужна другая ванная, – сказал Мика.

– Мне нравится идея главной ванной отдельно от главной спальни, – заметил Натэниел.

– Мы же об этом говорили. Если так сделать, у нас не будет спальни, пока тут будут перестраивать.

– Можем жить у Жан-Клода, а тут пусть останутся Джина и Зик, чтобы Шанс получал нужное ему солнце, а заодно за работами присмотрят.

Я нахмурилась:

– У тебя уже все продумано.

– Ага, – улыбнулся он.

Не знаю, что бы я на это ответила, потому что Мика напомнил:

– Ты все еще слишком одета.

Я посмотрела, все еще хмурясь, на него, и улыбнулась потом:

– У меня хотя бы ноги видны, а вот ты под одеялом.

– Вы оба слишком закрыты, – сказал Натэниел. – Я один тут голый.

Иллюстрируя свои слова, он встал на колени, и стало видно то, чего никогда не видела ни одна посетительница «Запретного плода». Пополз ко мне, по дороге прихватив в горсть простыню и сдернув ее с Мики. Перегнулся через изножье кровати, сгреб меня одной рукой за талию, поднял, подхватив другой рукой вокруг бедер, перевалил и то ли бросил, то ли выпустил меня на кровать, так что я оказалась между ними двумя. Мы все рассмеялись, а рука Натэниела полезла под футболку. Снаружи по бедру, боку, талии, медленно подвигаясь выше. Когда его рука погладила мне грудь, я уже не смеялась, но улыбалась, да и он тоже.

Мика лег с другой стороны от меня, и его рука прошла вверх по другому моему боку, повторяя движения Натэниела, и у каждого из них оказалась на попечении одна грудь, и улыбки стали пропадать, сменяясь чем-то более серьезным, но столь же приятным.

Мика взялся за футболку, стал снимать ее с меня, и настала очередь Натэниела повторять за ним. Я приподняла зад, чтобы они высвободили футболку и в конце концов сняли ее с меня через голову. Мика бросил ее на пол, посмотрел на меня сверху.

– Так оно лучше, – сказал он, и голос его прозвучал ниже, не от его леопардовой сути, а просто как у любого самца.

Вдруг я оказалась голой, лежала и смотрела на них обоих, а они на меня – зелено-золотые глаза и лавандовые. И в каждой паре глаз нарастала темнота, тот взгляд, что бывал у всех мужчин, с которыми случалось бывать мне. Этот взгляд уверенности в тебе, в том, что ты не откажешь и ты принадлежишь ему. Пусть не навсегда, пусть не исключительно, но ему, как бы там ни было, потому что даже в самом послушном мужчине есть нечто первобытное, что тянет его владеть тобой, даже если это всего на ночь, на час, на миг. У женщин свои варианты этого взгляда, может быть, но я в такие моменты у зеркала не оказывалась, а мой весьма ограниченный опыт с женщинами такого взгляда у них в глазах не показывал. Я не говорю, что его нет – просто я лично его не видела.

Мика меня поцеловал, и на этот раз не надо было бояться травмировать чью-нибудь психику, и поэтому в ход пошли губы, язык и наконец зубы, очень нежно коснувшиеся моей нижней губы, пока я не вскрикнула, и из человеческих губ мне в горло полилось мурлыканье-рычание, будто у звука есть вкус и ощущение. И каков был этот вкус? Корица, горячая и сладкая. Пусть это всего лишь новый зубной эликсир, но рот Мики стал на вкус как леденец.

Натэниел всегда для меня пах ванилью, и сладость этого вкуса сливалась с корицей, и они вместе – губы Мики, кожа Натэниела, как рождественские сахарные печенья, ваниль с искорками корицы, вплавленными в горячий сахар – сладкие, пряные, теплые во рту.

Натэниел лизнул мне сосок, мимолетное касание языка, и присосался тут же сильнее, пока я не начала тихо постанывать. Мика снова поцеловал меня, а Натэниел тем временем продолжал извлекать из меня стоны, целуя одну грудь и лаская другую. Как будто Мика проглатывал звуки из моего рта, а Натэниел целовал сильнее и жестче, сжимал руку, катал сосок между пальцами, и наконец сжал его, прикусив другую грудь. Я вскрикнула, и поцелуй Мики кляпом зажал мне рот, приглушив звук. Я тихо вскрикивала от желания, а он от этого еще сильнее сжимал. Ощущение зубов, все тверже сдавливающих кожу, заставило меня выгнуть спину, от прикосновения его пальцев я задергалась. Я извивалась под поцелуями Мики, а рука Мики скользнула по бедру мне между ног.

Я шире раздвинула ноги, чтобы он достал больше, он стал водить пальцами поверх и вокруг, не просто так двинул рукой к заветной точечке, будто она кнопка, а исследовал меня пальцами, как его губы исследовали мой рот.

Натэниел вдавил зубы мне в грудь, другую грудь почти смяли его пальцы. Я уже была готова произнести стоп-слово по поводу игры с грудью, но поцелуи Мики не дали мне ничего сказать, а пальцы его нашли самое сладкое из местечек и начали там играть. Ощущение, растущее между ног, держало боль от игры с грудью на тонкой грани между невероятным наслаждением и уже настоящей болью. И каждый раз, когда я начинала стонать слишком громко или казалось, что я хочу произнести слово, Мика всаживал язык мне в рот, лаская глубже, прикусывая мне губы, а потом снова поцелуй становился нежным, и я знала, что он не дает мне сказать стоп-слово. Эти поцелуи служили кляпом, и то, что я не могу высказаться, не могу сказать «нет» тому, что делает с моими грудями Натэниел, только усиливало ощущение, способствовало сползанию туда, где то, что было бы адски больно, становится захватывающим наслаждением, не сравнимым ни с чем, и все это время рука Мики играла у меня между ног, найдя ритм и ни разу с него не сбившись, хоть он и закрывал мне рот, лишая возможности остановить их. Если бы это все было впервые, может быть, оказалось бы слишком: Мика и Натэниел не знали бы так хорошо мое тело, не понимали бы моих реакций без слов, но сейчас они могли держаться на самой грани того, что я могла принять и чем насладиться.

Натэниел зубами теребил мне грудь, как собака кость, пальцы его крепко стиснули другую грудь. Может быть, я и хотела это прекратить, но рука Мики перебросила меня вдруг за край, в неожиданный оргазм, который игра с грудью запрятала на краю почти-боли. Оргазм хлынул между ног, вверх по телу радостным приливом. Натэниел прикусил сильнее, вдавил пальцы, и боль смешалась с оргазмом, росла вместе с ним, усиливая его невероятно. Я вскрикнула Мике в рот, дергаясь всем телом, вскидываясь, но вес Натэниела придавливал меня к кровати, и рот Мики и тело его сбоку тоже. Когда глаза у меня затрепетали, тело размякло и растеклось в удовольствии, Натэниел разжал зубы и пальцы. Мика прервал поцелуй и убрал руку. Кровать шевельнулась, но я не могла сфокусировать зрение, даже открыть глаза, не могла посмотреть, что они там делают.

У меня между ног оказался Натэниел, но он не стал пускать в ход пальцы. Твердый конец уперся в те части, с которыми только что играл Мика, и я невольно вскрикнула, приподнялась на кровати, как вдруг ожившая марионетка, и тут же ниточки обрезали, я снова легла бескостной массой, погруженная в угасающий оргазм. Натэниел стал проходить внутрь, дюйм от дюйма восхитительнее, и наконец вошел насколько мог, прижался крепко плотным телом.

Я хотела в него всмотреться, когда он приподнялся надо мной, опираясь на руки, посмотрела вниз вдоль наших тел, а он стал выходить из меня и снова входить, не успев закончить выход.

– Бог мой! – шепнула я.

Он нашел ритм, туда и обратно, медленные, глубокие движения, но не слишком глубокие, и я почувствовала, как опять нарастает тепло, и он заставил меня снова кончить, я задергалась под ним, стала хватать его за руки, за плечи, готовая расписаться царапинами за полученное удовольствие, но Мика поймал меня за руки, подставил мне свои, куда всадить ногти, но прижал мне пальцы, чтобы я не могла располосовать кожу, а только кончиками ногтей вцепиться в нее.

Натэниел стал двигаться быстрее, внутрь и наружу. Я смотрела вниз, и уже одно это зрелище вырвало у меня вскрик. Я снова отметила Мике руки, а Натэниел изогнулся, и теперь при каждом движении он входил в меня на всю глубину, попадая в ту самую точку глубоко внутри, и это был иной вид оргазма, один миг всех ударов и глубины – и вдруг толчок, снова сбросивший меня за край, и билась я на этот раз как в драке, так что Мика меня придержал, чтобы я не исцарапала Натэниела. Ему нельзя с царапинами, а мы выяснили, что мне в радость, когда меня держат, так что Мика меня придерживал, но не мешал разрисовывать себе руки кровавыми полумесяцами.

Мика отвернул голову, кудри упали мне на лицо, и сквозь них я видела Натэниела. Видела сосредоточенность у него на лице, тот далекий внутренний взгляд, он заставлял себя еще продержаться, как можно больше дать мне наслаждения, пока сам не дойдет до предела. Потом глаза у него открылись, бедра стали шевелиться иначе, добавилось боковое движение на каждом ударе – как будто вместо прямой подачи в бейсболе пошла крученая. После этого он недолго держится, но и хорошо, потому что я тоже. Вот этим дополнительным движением он заставил меня кончить, и пока я орала от наслаждения, он сделал еще одно движение. И за первым оргазмом меня сотряс второй, и я держалась за руки Мики, будто мои ногти в его коже повторяли движения Натэниела во мне.

Натэниел отодвинулся – меня пробрала дрожь, но и только, слишком уж ярким и медленно угасающим был оргазм. Глаза не открывались, веки трепетали. Натэниел свалился рядом, тяжело дыша и тихо смеясь.

– Было… восхитительно.

Я едва смогла кивнуть.

Я ощущала губы Мики на лице, и я думала, он поцелует меня в щеку сейчас, но нет – он голосом, глубоким и рычащим, сказал:

– Теперь я.

Глава двадцать вторая

Мика не зря шел вторым. Бывающие в моей постели мужчины все, в общем, неплохо оснащены, но Мика куда больше, чем просто неплохо. Случалось, что женщины отказывали ему в сексе, испугавшись его размеров. Только один мужчина из моих мог бы с ним потягаться – это Ричард, но даже он на самом деле не так велик. Мика мог своим кончиком достать до пупа, а это значит, что он целиком не мог поместиться во мне в некоторых позициях: у меня не хватило бы глубины. Говорят, что растягиваешься и приспосабливаешься – да, верно, но до некоторого предела. Одна из причин, почему Мика любил со мной бывать – у меня действительно бывает оргазм от глубокой и жесткой ласки. Натэниел сегодня это уже доказал, но Мика сейчас готов был доказать еще убедительнее.

Он занял почти ту же позицию, в которой был Натэниел: торс приподнят, и только пах и бедра прижимают меня к кровати. Начал он медленно, проникая неглубоко, но подготовительную работу сделал Натэниел, и я сказала:

– Сильнее.

Было время, когда он стал бы возражать, но сейчас просто сделал, как я сказала. Он стал вбиваться в меня, заполняя не только своим телом, но и своим теплом, густым и растущим обещанием наслаждения… перебросил меня за край. С воплем я вонзила ногти ему в кожу кровавой распиской за доставленное наслаждение, пока я извивалась под ним в пароксизме удовольствия.

Он резко выдернулся и с тяжелым придыханием сказал, почти рыча:

– Надо питать ardeur, Анита. А ты даже не стараешься.

Я так запыхалась, что не сразу смогла ответить:

– Забыла.

Натэниел рассмеялся коротким мужским смешком:

– У него кто хочешь забудет.

Мы посмотрели на нашу вторую половину. Он лежал на животе, глядя на нас этими своими лавандовыми глазами, лицо светится радостью зрелища. Натэниел и эксгибиционист, и вуайерист. Любит видеть меня с другими, и любит смотреть, когда я с Микой.

– Перевернись, – сказал Мика.

– Как? – спросила я.

– На живот.

Нижняя часть тела у меня не очень действовала, и Натэниел помог мне перевернуться. Мика тогда коленями прижал мне бедра, что мне нравится, но я думаю, главное, что теперь он проникал глубже. Почти всю свою взрослую жизнь он провел с женщинами, которые ему твердили, что слишком много, слишком глубоко, ой, черт, больно! И тот факт, что мне это нравится, нравится до оргазма, позволял ему выбирать такие позиции, которые другие женщины, может быть, и пробовали, но им это было не в радость.

– Если будет слишком глубоко, скажи.

Он это говорил перед каждой новой позицией.

– Скажу, – ответила я, прижимаясь щекой к кровати. Подушки Натэниел сбросил, чтобы не мешались, когда Мика меня положил ничком.

Он нашел ритм, и в конце каждого его движения я чувствовала, как он прокатывается, будто гладит меня кончиком себя. Стучится у входа и гладит снаружи и вверх, и это конец каждого движения.

– Сильнее, – сказала я.

– Уверена? – спросил он.

– Да.

Он поверил на слово и задвигался быстрее, сильнее, но каждый толчок кончался вот этим ласковым перекатыванием всего тела, будто он поглаживал, массировал мне глубину. Глаза у него были закрыты, он весь сосредоточился на собственном теле, ощущал свой путь во мне. Но была еще одна причина – протянуть. Мужчины, как правило, визуалы, и когда он не видит, как входит в меня и выходит, он может чуть-чуть отодвинуть последний момент. Я смотрела на это сосредоточенное лицо, а тело мое качалось и елозило по кровати под его мощными толчками. Секундное предвестие – и меня охватил оргазм. Я вцепилась пальцами в простыню, крик вырвался у меня из глотки.

Голосом хриплым от напряжения Мика крикнул:

– Анита, ешь!

Я отстегнула метафизический поводок ardeur'а и стала питаться. Мика ощутил, когда я убрала щиты, выпустив голод на свободу, и отпустил себя, перестал сопротивляться и дал себе волю. Вбился в меня сильно, резко, ласково, и с последним наслаждением поглаживания он кончил, и я из-за ardeur’а это почувствовала. Почувствовала его в себе, потому что мое тело этим питалось, питалось ощущением его резких проникновений в самую глубину и, будь он мужчиной другой породы, это могло бы быть больно, а не так насладительно, и будь я женщиной другой породы, такое глубокое проникновение могло бы превратить наслаждение в его отсутствие, но мы – это мы, и мы любим, когда глубоко и жестко, и все ништяки любим, которые к этому прилагаются.

Он затрясся надо мной мелкой дрожью, я впитала его энергию, и он рухнул на меня. Мне был пищей пот на его груди, лихорадочный стук сердца, ощущаемый спиной, вес и ощущение его во мне, на мне, со мной – все это питало меня. Когда он достаточно перевел дыхание, то сказал:

– Каждый раз, когда я думаю, что ты ничего более восхитительного в постели сделать уже не можешь, каждый раз ошибаюсь.

Я хотела сказать что-нибудь значительное, дать ему понять, как он восхитителен, как потрясающ, но смогла ответить лишь:

– И ты, деточка.

Не так чтобы очень поэтично, но он отодвинул мне волосы, чтобы поцеловать в щеку и сказать:

– Анита, я люблю тебя.

– А я тебя еще больше.

– А я вас больше всех, – сказал Натэниел, устраиваясь рядом с нами поудобнее.

Я улыбнулась, и последние слова мы сказали вместе:

– А я вас люблю еще больше, чем больше всех.

И так оно и было.

Глава двадцать третья

Из глубокого сна без сновидений меня извлек телефон. В темной комнате светился тончайший лучик, свидетельствуя, что шторы затемнения мы закрыли не совсем правильно – иначе было бы темно, как в погребе. Мика шевельнулся рядом со мной, нашаривая на ночном столике мой телефон. Звонок был громкий и резкий – старомодный телефонный звонок. Натэниел недовольно зашевелился по другую сторону от меня, и его рука попыталась удержать Мику, хотя он и не проснулся.

Прозвучал голос Мики, почти не заспанный:

– Да?

Я лежала в темноте штор, вокруг меня свернулся Натэниел. Он притянул меня к себе еще сильнее, животом к моей спине, но в его теле было напряжение, по которому я поняла, что он не спит.

– Одну минуту, маршал Брайс, – сказал громко Мика, чтобы я поняла, кто говорит и о чем может идти речь.

Он перевернулся и протянул мне телефон. Полоска солнца пересекла его торс, будто хотела разрезать золотым лезвием. Я взяла телефон и поправила простыни на Мике, чтобы полоска света не касалась его кожи. Может быть, дело в многолетних романах с вампирами и знании того, что с ними делает солнце, но невыносимо было видеть, как полоса солнечного света его пересекает. Мика – оборотень, солнце ему не вредит, но… я как будто увидела дурной сон и не могу его припомнить, но все равно встревожена.

– Привет, Брайс, что стряслось? – спросила я, и голос прозвучал нормально. Успела проснуться.

– Пока вы с Зебровски махнули домой к семьям, я нашел след.

Я приподнялась на локте:

– Какой?

– Соседи видели тот же фургон между адресами, что и мы, но номер зарегистрирован на адрес, который наш вампирский наводчик нам не дал.

Я села. Рука Натэниела соскользнула по моей талии, лицом он уткнулся в мою голую спину, потыкался носом. Я изо всех сил старалась не обращать внимания.

– Где? – спросила я.

– Прямо рядом с тобой, вот почему я тебя и приглашаю на вечеринку. Иначе бы позвал СВАТ, а ты бы потом узнала. Можем тебя подобрать, проезжая мимо.

Натэниел нежно целовал меня в спину. Не так чтобы это совсем отвлекало меня от того, что говорил Брайс, но и не так чтобы помогало сосредоточиться. Я положила руку между Натэниелом и собой. Прищурилась на часы на тумбочке.

– Черт, Брайс, ведь до заката только два часа, а вампиров там может быть штук двадцать. Время будет сильно поджимать.

– Если будем действовать стволами, можем успеть.

– Это если они на виду, и нам не придется играть в квест «Найди вампира в его логове».

– Есть выбор? – спросил он.

– Нет. Дуйте туда. Опоздаете – войду без вас.

– Не помню, чтобы называл тебе адрес. Сказал только, что рядом с тобой.

Да, блин. Устала больше, чем сама осознаю.

– Диктуй адрес.

– Не-а. Капитан Сторр и Киркланд в один голос мне сказали, что ты тут же пустишься играть в «Одинокого рейнджера». И правы были.

Я молча выругалась.

– Так вы меня подберете или дадите мне адрес, когда будете ближе?

– Подберем. Это и правда по дороге.

– Буду готова, давайте быстрее, Брайс. Совсем не стоит быть там внутри, когда вампиры ночью проснутся в таком количестве.

– Не стоит, – согласился он и повесил трубку.

Натэниел обнял меня сильнее, ткнулся лицом мимо моих пальцев, поцеловать в бедро. Он знал, что нет смысла говорить «не езди», но притягивающая меня рука сама это говорила.

Мика посмотрел на меня, взял мою руку в свои.

– Будь осторожна.

– Буду.

Секунду они меня обнимали, и мне не хотелось уходить. Куда больше манило снова устроиться в гнезде из простыней и теплых тел. Когда-то я любила охотиться на монстров, очень гордилась тем, что умею это лучше всех, но последнее время мне только и хотелось, что попасть домой к тем, кого я люблю. Зебровски мне сказал, что это момент такой – «десять лет на работе». Я ему ответила, что еще столько не проработала. На что он сказал: «Когда работаешь с серийными убийцами, сексуальными преступлениями, с кровью, – выгорает любой. Даже ты».

Я сидела в темноте, нарушаемой только полоской солнца на простынях, и от нее было достаточно света, чтобы видеть Мику и рядом Натэниела, они готовы были обернуть меня теплом и силой, и мне не хотелось уходить. Двадцать как минимум вампиров – это чертова уйма ликвидаций, когда у тебя меньше двух часов. Я не сомневалась, что Жан-Клод сумеет не дать моей смерти утащить за мной никого из моих метафизических любимых, в том числе и Натэниела, но… никогда я не была так счастлива, как вот прямо сейчас. Счастье превращает нас в трусов, что ли? Если бы кто-то угрожал тем, кого я люблю, я была бы беспощадна, но сейчас не было угрозы ни мне, ни моим. А мне вылезать из этой теплой кровати, из теплых рук, из этой счастливой семьи (остальная часть семьи в основном в «Цирке проклятых») и идти делать свою работу.

Убивать монстров – это класс. Чудесно знать, что я спасла от них многих невинных жертв, но Натэниел такой теплый, так уютно в меня уткнулся, губы его такие мягкие, когда касаются моей кожи. Мика, настоящий, реальный, и так хорошо обнимать его. Я тыкалась в них лицом, мы обнимали друг друга, и впервые за все времена, если бы кто-то из них попросил меня не ездить, я, может, и не поехала бы.

Я позволила себе осознать мысль, которая, видимо, давно уже вертелась в подсознании. Может быть, мир был бы надежнее, если бы я не была маршалом Анитой Блейк. Может быть, новые маршалы, вроде Арлена Брайса, могут теперь справиться с работой, а я могла бы найти себе иное… иной образ жизни.

Глава двадцать четвертая

У меня было время на кофе, что обычно хорошо, но сейчас превратилось в капкан, будто кофе оказался козой, которую охотник привязывает, чтобы заманить леопарда под выстрел. Я стояла у себя в кухне с чашкой свежего отличного кофе (со своей любимой кружкой с пингвиненком), и очень была не рада. Кофе сделал Синрик, и сделал отлично, но это был капкан. Я знала это ощущение невысказанного в воздухе, и мне не хотелось, чтобы оно стало высказанным. Что бы оно ни было, мне не хотелось это делать, или об этом говорить, или с этим разбираться. Тем более в момент, когда в любую секунду подъедет Брайс в сопровождении СВАТ. Я даже прямо это сказала и получила ответ: «Никогда не бывает подходящего времени, чтобы о нас поговорить, Анита. Всегда ты по пояс в аллигаторах».

С этим трудно было спорить, так что я и не стала пытаться. Спорить с истиной – только дураком себя выставлять.

И я старалась по этому поводу не мрачнеть, а быть разумной и взрослой. Но сейчас и здесь взрослой была не я.

Я прислонилась спиной к шкафу, передо мной стоял Синрик. За год, проведенный с нами, среди других перемен у него отросли волосы и сейчас касались плеч. Обычно он их расчесывает, когда они мокрые, и увязывает сзади в тугой хвост. Они у него густые и роскошные и на вид совсем не такие мягкие, как на самом деле. Пожалуй, таких густых прямых волос мне никогда не доводилось трогать. Он их убрал в хвост недостаточно тугой, чтобы скрыть, сколько еще волос у него сзади. Лицо его осунулось, красивые треугольные скулы выступили сквозь детскую пухлость, хотя никто сейчас его ребенком не назвал бы. Он казался худощавее от набранных дюймов роста и серьезных занятий в тренажерном зале. Натэниел тренируется, потому что он стриптизер, а когда раздеваешься для посетительниц, надо выглядеть хорошо. Я тренируюсь, чтобы драться с преступниками. Телохранители, которые находятся с нами в этом доме и у Жан-Клода в «Цирке проклятых», тренируются для поддержания формы – защищать наши шкуры. Ричард у нас Ульфрик, царь волков, а за этот титул иногда приходится драться – он тренируется для уверенности, что сможет в случае чего. Мика – потому что я, его королева леопардов, тренируюсь, а еще потому, что иногда королю леопардов приходится защищать свой титул, хотя куда реже, чем это бывает у волков. Леопарды – более практичные, нежели вервольфы. Мика не столько тренируется, сколько я, но ведь и Натэниел тоже не столько. Просто мне приходится полагаться на свое тело в деле защиты собственной шкуры, причем регулярно. Это очень мотивирует.

Я настояла, чтобы Синрик ходил на боевые тренировки со мной и охранниками, потому что я предпочитаю, чтобы мои близкие умели себя защищать. Я не могу быть все время со всей этой компанией, так что снижение числа жертв – это великая вещь. Синрик как следует получал в рукопашной и на тренировках с холодным оружием, так что начал таскать железо и бегать с нами, чтобы улучшить форму для боевых тренировок. От этого, быть может, он набрал роста, стали шире плечи, рельефней торс, наросли мышцы на тощей фигуре. Теперь он стал худощавый и мускулистый. Он не раздался, как некоторые другие. У Натэниела плечи шире и мышцы нарастают легче. Синрик наращивал мышцы не легче Мики, то есть каждая унция их давалась с трудом. Мика без одежды восхитителен: худощавый, мускулистый, сильный, такой весь мужественный, а вот в одежде, особенно не облегающей, трудно было увидеть результаты тренировок. У Синрика в какой-то степени те же проблемы. Это означает, что в недавно созданной противоестественной школьной лиге он играет квотербеком. У него не хватает массы на другие роли, и у него хороший глаз, хорошие руки, молниеносная реакция и ледяное спокойствие, даже когда на него прут ребята в три раза больше его. Еще он умеет бегать как ошпаренный и был бы хорошим раннингбеком или вайд-раннером, не будь он таким превосходным квотербеком. Учитывая, что он никогда в жизни не занимался спортом, достижения впечатляющие. Его тренер стонет о напрасно загубленных годах.

Еще он выступает в противоестественной лиге на беговой дорожке, и тоже преуспел, как во всем, где нужны быстрота и ловкость. Он спринтер, дальние дистанции не его, но на своих он практически недосягаем. Вокруг него ходят и принюхиваются тренеры колледжей, потому что идет речь о создании противоестественной студенческой лиги, и уже существуют любительские взрослые лиги по всей стране. Поговаривают и о создании профессиональной, по крайней мере в футболе.

Сейчас не хватит противоестественных игроков, чтобы иметь более одной команды на штат. Из чего следует, что команда Сент-Луиса на самом деле – команда штата Миссури. Мы отлично выступаем в футболе, и во многом – из-за этого парня, что сейчас стоит передо мной.

Натэниел любит ходить на игры и сборы, и они представляются братьями, отчего я оказываюсь в интересной ситуации: родители, присутствующие на играх, задумываются, какое отношение имею я к Натэниелу и его младшему брату. На мнения чужих мне плевать, но Синрик для меня всегда был больным вопросом.

Он был одет в беговые трусы, без рубашки, так что либо уже побывал на тренировке или ждал, пока я встану. Он не вспотел, значит, оделся для бега и задержался, чтобы выйти ко мне. Голый торс освещался лучами уходящего солнца, и умирающее золото заката красило его мышцы янтарными отсветами, придавая им еще большую рельефность. Слава богу, на нем хоть шорты были: многие оборотни ходят голыми, если не возражает моя скромность. Но Синрику скромности тоже не занимать, и он редко расхаживает совершенно голым, если подумать.

– Ты так и будешь здесь стоять и молчать, если я не начну? – спросил он.

– Ага.

Я отпила кофе. Он был горячий, и Натэниел объяснил Синрику, какой именно я люблю, но сегодня даже хороший кофе меня не веселил.

– Что так?

– Это ты всех заставил уйти, Синрик. Ты хотел говорить, а не я. Так что говори.

– Вот зануда!

Я пожала плечами и отпила кофе. Может быть, просто его пить, и тогда в конце концов получу удовольствие. Жаль тратить такой хороший продукт на такое мерзкое настроение.

Он провел рукой по волосам, но они были убраны в хвост, и жест остался незавершенным, поэтому Синрик развязал ленту и распустил густые прямые волосы. Они упали вокруг лица синим занавесом, подчеркнув кружок светло-синего в глазах, почти василькового, и темное кольцо полуночной синевы, почти такого же темного цвета, как у Жан-Клода. Цвет глаз Синрика стал гуще, синее, густо-темно-синее на самой грани чего-то более светлого.

Он снова провел пальцами по волосам – на этот раз получилось – и стал ходить кругами на свободном пространстве кухни. И таким образом оказался прямо передо мной, как в зоопарке большие кошачьи расхаживают все время и наконец звереют. И когда он повернулся, густые волосы упали вокруг лица в беспорядке. В утреннем свете волосы у него синие невероятно, но когда свет слабее, как сейчас, получается более густой, с намеками на золото, как в угасающем костре, и получилось, что часть волос – густо-темно-синяя, а другая часть кажется черной, так что дух захватывало от переливов и оттенков.

Он остановился передо мной наконец, и грудь у него ходила ходуном, как после бега. Пульс на шее бился под кожей, уже темнеющей от бега без рубашки на весенних тренировках. И он загорел, наш Синрик. Он уставился на меня чуть расширенными глазами, полуоткрыв рот, волосы в художественном беспорядке.

У меня было искушение отвести эти волосы с лица, с глаз, но я осталась стоять, прислонившись к шкафу. Если я двинусь к нему, это будет уступкой, а если я трону его волосы, то уступка будет куда сильнее. Если нам предстоит ссора, то не хочется мне в нее вступать, пока пальцы будут помнить теплый шелк волос.

– Я о тебе тревожился.

– Ну, извини, – сказала я и снова стала было пить кофе, но мне его совершенно не хотелось, и я поставила чашку на шкаф.

– За что извинить?

Я пожала плечами:

– За то, наверное, что моя работа тебя огорчает.

От Мики или Натэниела я бы это стерпела и приняла бы как должное. Согласилась бы, может быть. Но Синрик еще такого не заработал, он мне не начальник.

– Анита, я оборотень, тигр. Я чую твои эмоции, и ты абсолютно не чувствуешь себя виноватой.

– Теперь еще ты мне будешь рассказывать, что я чувствую.

– Ты хочешь, чтобы этот разговор был ссорой. Я ссориться не хочу.

Я скрестила руки под грудью и снова прислонилась к шкафу.

– Я тоже не хочу ссориться, Синрик.

– Пожалуйста, хоть называй меня моим именем.

Я вздохнула:

– Ладно, Син. Я тоже не хочу ссориться, Син. Ты же знаешь, я терпеть не могу эту кличку.

– Ты многого во мне терпеть не можешь.

– Так нечестно, – сказала я.

– Может, и нечестно, но правда. – Он сделал два шага ко мне, и если бы я расплела руки, то могла бы легко коснуться его груди. – Я не виноват, что я так молод, Анита. Но это не навсегда, я стану старше.

Я обхватила себя за плечи, потому что очень хотелось его коснуться. Один из то ли недостатков, то ли преимуществ того, что он – один из зверей моего зова. А это очень приятно – трогать зверя той породы, которую можешь призывать, и особенно приятно тискать своего собственного зверя. Синрик – один из моих. Тот факт, что у меня зверей моего зова в приличном количестве, вроде как не очень важен: я хочу прикасаться к ним ко всем, когда они около меня. А это чертовски трудно: ссориться, когда хочешь оппонента обнять и вдохнуть аромат его кожи.

– Я тоже постарею, – ответила я.

– Годами. Но ты человек-слуга Жан-Клода, и не состаришься.

– Я не приняла от него четвертой метки.

– Зато с Дамианом вы ее поделили, а он тоже вампир.

– Он мой слуга-вампир, и мы не знаем, как это меняет динамику и меняет ли.

– Я знаю, что есть шанс, что ты поделилась с Дамианом смертностью, а не он с тобой бессмертием, но пока что у вас получается отлично. Мне кажется, ты просто не хочешь признавать, что дело тут не в возрасте.

– Ну, прости, если мне неловко, что я сплю со школьником.

– Я кончаю школу в этом году, Анита. Какой тогда ты придумаешь повод?

– Не понимаю, о чем ты.

Я вся собралась, боясь, что Синрик – Син – сейчас скажет нечто очень взрослое, чего мне слышать не хочется.

– Натэниелу было всего девятнадцать, когда вы познакомились, и Джейсону тоже. Это всего на год больше, чем мне. Дело не в моем возрасте, Анита.

Я смотрела в эти глаза, полыхающие синевой, и не могла вынести их взгляда. Не могла вынести мысли: он знает, что я его не люблю. Невыносимо было бы, если бы он сказал это вслух, и все же отчасти, в глубине души мне хотелось, чтобы кто-то это произнес и Синрик уехал обратно в Вегас, а мне на одного меньше стало бы в этой жизни подопечного. Устала я, и не от полицейской работы, а от того, что невозможно, никто не смог бы поддерживать романтические отношения с таким количеством народа. Трахаться – да, а отношения поддерживать – нет. Может, я и готова была выбросить Синрика из своей постели и своей жизни, не из-за него, на самом-то деле, а чтобы чуть проредить список близких. Акцент на то, что он так молод, казался для такого прореживания разумным поводом. Мои проблемы с Синриком – может быть, не с ним лично связаны, а с тем, что такое число любовников подавляет? Собираю их, как сумасшедшая кошатница, каждую найденную бродячую кошку волочащая в дом – только я пока успеваю их всех прокормить и обиходить, но эмоциональные ресурсы уже на исходе. Или это я себе так говорю.

Это я и правда готова отослать живую душу, личность, чтобы с остатками было легче? Если так ставить вопрос, поступок довольно мерзкий. Да и вообще нехорошо называть «остатками» мужчин, которых я люблю и с которыми сплю. Если я буду избавляться от Синрика и рисковать тем, что Натэниел потеряет еще одного брата, причина нужна посерьезнее, чем эмоциональная усталость. Правда ведь?

Я протянула руку, коснулась его волос и убрала их с лица. Такие мягкие волосы – мягче даже, чем у Натэниела, но все же не такие густые. Хотя почти. Я хотела сказать: «Дело не в тебе, дело во мне», но это слишком уже затертый штамп. Может, потому и затертый, что верный, вернее, чем хочется думать многим. Ты можешь быть идеальной личностью, поразительным любовником, отличным другом, – и все это ни хрена не помогает, черт бы побрал.

Он накрыл мою руку своей, прижав к своему лицу. Закрыв глаза, он ткнулся лицом мне в ладонь, потерся щекой, оставляя метку, как делают коты. Я принадлежу ему? Или он мне? Да блин, не знаю. А как это так я не знаю, когда уже больше года прошло? Как это я не знаю ответа? Что со мной творится, черт меня побери? Со мной… с ним и со мной, с нами? Нет, со мной. Со мной. Что со мной, черт побери, творится?

Другой рукой он обнял меня за талию, привлек к себе. Жест собственника, пометка территории, если присутствуют другие мужчины. «Это мое, а не ваше». Мое. Вот эта рука, что притягивает меня к нему, декларирует обладание.

Вот только вряд ли это была правда.

Я смотрела на него снизу вверх, рассматривала лицо, пытаясь что-то увидеть, что поможет мне понять, что же я, прах побери, чувствую.

Он притянул меня теснее, и я положила руки ему на талию, прямо над бедрами, не обнимая их, а просто сохраняя последнюю долю дистанции между его телом и своим. Что там под этими шелковыми шортами, я знала. Знала, что он может предложить, и знала собственную реакцию на прижимание к этому, даже в одежде. Не одна только любовь заставляет меня так реагировать на мужчин моей жизни, и если я так же реагирую на Синрика, то это что-то да значит. Не знаю, что именно, но почему-то мне не хотелось понимать это значение.

Он попытался притянуть меня еще ближе, но я напрягла руки и сохранила маленькую дистанцию. Он не пытался преодолеть сопротивление, просто отпустил меня и отодвинулся на пару дюймов, чтобы мы вообще не соприкасались.

Я потянулась к нему, но от выражения его лица руки у меня опустились. Не злость, которую я заслужила, но разочарование, страдание. Этого я не хотела увидеть. У меня перехватило дыхание, в горле встал ком, который было никак не проглотить, будто я подавилась чем-то потверже слов.

– Я не ревнив, – сказал он. – Но после того, что я слышал и чуял, когда ты была с Микой и Натэниелом, а мне даже не позволяешь крепко тебя обнять…

Он мотнул головой, руками шевельнул, будто отодвигает что-то, повернулся и отошел к стеклянным раздвижным дверям – на максимальное расстояние без того, чтобы выйти из кухни.

Я не знала, что делать. Если бы Натэниел не принял его как брата, если бы Жан-Клод не так гордился его достижениями, если бы он так усердно не старался делать все, что от него требовалось, если бы… а с каким чувством я бы восприняла весть, что мне никогда снова не видеть Синрика в этой кухне? Никогда не видеть его в ярких квадратах света и тени? Он был красив, когда стоял тут, и подсвеченные волосы до плеч переливались густо-синим и черным, будто кто-то написал его цветом темной океанской воды, но… но без него я проживу. Буду скучать, но зато не надо будет ломать себе голову: как помогать ему выбрать колледж и при этом его трахать. Очень уж это напоминает конфликт интересов. Можно ли каждое утро поднимать мальчика, целовать и посылать в школу, а потом с ним спать и не переживать по этому поводу? И так каждый день?

Не думаю.

Я решила попробовать быть честной. Не знаю, должно ли это было помочь убрать ком из груди и из горла, но ничего другого у меня не было. Я подошла ближе, но не настолько, чтобы коснуться.

– Прости меня.

Он спросил, не глядя:

– За что простить?

– За то, что меня не хватает на всех.

Он повернулся ко мне, нахмурившись:

– Что это должно значить?

Я попыталась заговорить – и промолчала. Не понимала, как вложить это в слова.

– Видишь, Анита, это не истинная причина. Ты просто ищешь предлога сказать «нет».

Я замотала головой:

– Да не так, черт возьми!

Он обернулся, скрестив руки на голой груди.

– Так объясни.

Слова эти он бросил как перчатку. Мне оставалось поднять ее, принять вызов или же оставить лежать, печально и трусливо.

– Я не понимаю, как можно отправлять тебя в школу, обнимать на прощание, ходить на родительские собрания – и заниматься с тобой сексом. Это неправильно, будто я что-то плохое делаю. Никто другой в моей постели не вызывает у меня чувство, будто я поступаю безнравственно.

Хмурая гримаса сменилась озадаченным видом, потом полуулыбкой.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Я же действительно всего на год моложе Натэниела и Джейсона, какие они были, когда ты их узнала.

– Но я не спала с ними в их девятнадцать, и сама была на три года моложе.

– Я всего на пять лет моложе Натэниела, – сказал он.

Мне всерьез пришлось сдерживаться, чтобы не зажать пальцами уши и не завопить «лалала, я тебя не слышу». Я действительно не думала в этом аспекте.

Он резко и коротко засмеялся:

– Не удосужилась сосчитать?

Я постаралась не поежиться от неловкости:

– Я не задумывалась, насколько вы близки по возрасту. Так что – да, не подсчитала.

– И у тебя действительно все получается только потому, что ты об этом не задумываешься?

На это я не знала, что сказать, и так и ответила.

– Не знаю.

– Ты на семь лет старше Натэниела?

Я кивнула и пожала плечами. Старалась не отвернуться, потому что, если честно, меня это тоже в определенной степени волновало.

– Так тебя действительно смущает разница в возрасте, пусть она даже всего семь лет?

Я кивнула:

– Да, смущала. Я о нем заботилась, я его защищала. Я думала, что это конфликт интересов – помогать ему встать на ноги и в то же время с ним спать.

– Когда ты его встретила, он был домашним животным. Не просто нижним, а таким, который не способен тебя защитить. Он говорил, что пока ты не заставила его пройти психотерапию и стать более независимым, он был идеальной жертвой, ожидающей, пока придет убийца и закончит эту работу.

Я не смогла скрыть удивления:

– Он правда так сказал?

Синрик кивнул.

– Я думаю, что если бы смогла сдержать при нем ardeur, то сохранила бы дистанцию, Синрик.

– Син, – поправил он машинально с некоторой ноткой усталости от таких поправок. Я вздохнула.

– Ладно, пусть будет Син. Ты же понимаешь, что эта кличка не помогает мне справиться с табу?

– С каким табу?

– Ты – ребенок, о котором мне полагается заботиться. Честно говоря, для меня родительские собрания все расставили по местам, Синрик… то есть Син. – Я уперлась руками в бока, наконец-то сделав по-настоящему сердитое лицо. Это ощущалось приятно, даже оправданно. – Нельзя ходить на родительские собрания к мальчику в школу и этого мальчика трахать. О’кей, Син? Вот это правда, и это и есть проблема. Так делать просто нельзя.

Он рассмеялся, прислонился к стеклянной двери, все еще скрестив руки на груди.

– Так перестань ходить на родительские собрания.

– Что?

– Перестань заниматься родительством. Я тебя за родителя не считаю, Анита. Ближе всего к тому, что можно назвать матерью, была для меня Вивиана в Вегасе, и она к сыновьям своим не особенно по-матерински относится. Но можешь мне поверить, о тебе я никогда не думал в таком смысле.

Он нахмурился, развернул плечи так, чтобы прислониться к стеклу спиной, тыльной стороной рук, ладони плоско на нагретом солнцем стекле, и его торс вдруг оказался подсвечен сзади. Тут выяснилось, что синий шелк его шортов все-таки светопроницаем.

Я отвернулась, чтобы не приглядываться, что там еще можно рассмотреть на просвет. От желания увидеть этот контур весь мой протест насчет родительских чувств стал то ли глупым – как у дамы, которая слишком сильно оправдывалась, – то ли инцестуозным. Почувствовала, как стала приливать краска к лицу, и очень, очень мне захотелось, чтобы я смогла это прекратить.

– Ты ведь не считаешь себя моей мамочкой.

Он слегка понизил голос, когда это говорил.

Я покачала головой, потому что он был прав. Не считаю, но я просто…

– Но когда я хожу на родительские собрания и так далее, это меня ставит в такое… положение. Ты ведь понимаешь? Я не могу это все делать, и все равно… – я повела рукой в его сторону, – вот это еще.

– Жан-Клод – мой официальный опекун, и ему нравится изображать из себя родителя. Натэниелу тоже нравится. Такой весь старший брат.

Последнюю фразу он произнес радостно.

Тогда я на него посмотрела, и радость на его лице читалась явно. Он стоял, прислонясь к двери в потоке света, и был счастливым, спокойным, естественным – более естественным, более собой, чем когда к нам приехал. Мне не надо было с усилием отводить глаза от нижней части его тела, потому что мне нравилось сейчас его лицо. Он не просто вытянулся и нарастил мышцы в Сент-Луисе. Я с удовольствием смотрела, как он обретает себя, становится тем, кем мог бы быть. Это мне нравилось, как нравилось в Натэниеле, или в Джейсоне, или… или в Мике. Все мы стали больше самими собой.

– Ты прав. Жан-Клоду нравится играть родителя.

Син засмеялся:

– Спорт его несколько озадачил, но он любит ходить на матчи.

– Он тобой гордится, – сказала я.

– Еще бы, – усмехнулся Син.

– Это да.

Син посмотрел на меня, синие глаза стали серьезнее.

– Да, ты же можешь ощущать его эмоции, если не закрываешься слишком сильно щитами. Даже сильнее, чем с кем-нибудь из зверей твоего зова.

– От Жан-Клода закрыться труднее.

– Чем от Натэниела или Дамиана?

– Дамиана – да. От Натэниела – труднее. Хотя смотря чем мы заняты.

– Ты про секс, – сказал Син.

Я улыбнулась, покачала головой.

– Секс с Жан-Клодом – да, тут можно забыть обо всем, но Натэниел не так хорошо контролирует свои эмоции, как вампиры.

– У них на века практики больше, – сказал Син.

– Верно, – кивнула я.

– Так ты просто перестань ходить на родительские собрания как моя родительница, Анита.

Он протянул ко мне руку.

– Вот так просто, – спросила я, – и все станет хорошо?

– Не ручаюсь, но куда лучше, если ты не будешь там сидеть как на иголках, всегда готовая оправдываться, а просто я буду твоим любовником.

И он повел протянутой рукой в воздухе.

Я подошла ближе и взяла его за руку. Так мы и стояли, держась, и никто из нас не пытался подойти ближе. Стояли – он, прислонясь к двери, и я, подавляя желание притянуться к его руке, – и смотрели друг на друга.

Улыбка чуть увяла, и видно стало серьезное лицо. Радость еще осталась, как держится свет после заката, когда солнце ушло уже за горизонт, но понятно, что истинная ночь уже здесь – ночь, когда выходят резвиться монстры.

А я не хотела для Синрика быть монстром, каким стала для Ларри. Аналогия несправедливая, но я устала, и не физически, потому что поспала, а эмоционально. И еще я гадала, куда подевался Брайс – не потому, что хотела спасения от разговора с Синриком, а потому что этих гадов надо прищучить до захода солнца.

Синрик сжал мне руку, чуть встряхнул:

– Ты очень глубоко задумалась. И не обо мне.

У меня хватило такта смутиться, но врать я не стала.

– Я думала, когда же за мной заедут отвезти на это веселье.

– Ты знаешь, как я каждый раз пугаюсь, когда ты едешь работать с полицией.

– Знаю, – кивнула я.

Мы еще раз переглянулись, продолжая держаться за руки. Чуть на расстоянии.

– И я ничего не могу сделать, чтобы ты не поехала.

– Ничего, – вздохнула я.

– А обнять тебя можно?

Я посмотрела удивленно – слишком резкая смена темы.

– Обними, конечно. В смысле, отчего нет?

– Я думал, мы ссоримся, и еще ты стала очень серьезна, совсем по-рабочему.

– Я не думала, что мы ссоримся.

– Мы оба задумывались насчет поссориться, – улыбнулся он.

И я тоже слегка улыбнулась:

– Задумывались, это да.

– Но не будем? – спросил он.

– Наверное, нет.

Он стал серьезен, потянул меня за руку чуть ближе к себе.

– Не пойми меня неправильно, Анита, но почему мы не ссоримся?

Я заметила, что он не привлек меня к себе, оставил несколько дюймов дистанции, чтобы я сама могла решить, хочу я ее сократить или нет. За этот год он понял, чего не надо делать. Проблема в романах со мной как раз в том, что надо делать – так это сформулировал один из моих бывший бойфрендов.

Я приблизилась, сократив дистанцию. Осталась стоять почти так же, как раньше, глядя на него снизу вверх, в объятии его рук, но мои ладони лежали у него на талии, сохраняя последние доли дюйма дистанции.

– Я не хочу ссориться, – сказала я.

– И я тоже, – ответил он.

– Ну и хорошо, – кивнула я.

– Ты перестанешь ходить на родительские собрания?

– Ага.

– И перестанешь шарахаться от нашей разницы в возрасте?

Тут я засмеялась и покачала головой:

– Я тебя на двенадцать лет старше, Син.

– Я знаю.

– Но дело не только в абсолютной разнице, а еще и в том, кому сколько лет. Тебе восемнадцать, мне на двенадцать больше. Мне тридцать, тебе восемнадцать. И это очень большая разница.

– Ты сказала, что мне можно тебя обнять, – сказал он.

– Можно.

Он посмотрел вниз, где мои руки сохраняли между нами разделенность.

– Не без применения силы, а ты этого не любишь. От меня, по крайней мере.

Я завела руки ему за спину – медленно, неохотно, ощущая твердость его тела и мягкость кожи, так что непонятно, мускулистое это тело и твердое или же мягкое и нежное. Вот такой он – и то, и другое.

Его руки медленно сжались, притягивая меня к нему. Я пустила пальцы по его спине, поглаживая позвонки, широчайшие мышцы спины, образующие под кожей подобие крыльев, – так и кажется, еще поработать с железом – и ангельские крылья выступят из-под кожи, взлетев над плечами оперенной мечтой. Один из моих любовников – скорее друг-партнер по траху – был королем лебедей, оборотнем-лебедем. И я знала, как ощущается секс посреди перьев и сильных крыльев, но Сину не нужны были крылья, чтобы выделяться среди других. Я обняла его торс, прильнула щекой к голой груди, ощущая тепло его кожи, и вот этого было мало. Он – тигр моего зова, мой синий тигр, и не только к нему как таковому была я привязана, потому что из-за многих метафизических моментов я могу к себе привязать кого-то ровно в той степени, в которой хочу быть привязана к нему сама. Моя сила – обоюдоострый клинок, и ранить я могу лишь настолько глубоко, насколько согласна быть ранена сама.

Син обвил меня руками, притянул к себе, и я не мешала ему. Разрешила себе стать маленькой и прильнуть к его высокой фигуре, и он меня обнимал крепко, радуясь тому, что пусть я главная-преглавная, в конечном счете он больше меня, и никакие годы этого не изменят. Когда-нибудь ему будет двадцать, но все равно я буду на шесть дюймов ниже, и могу признать (по крайней мере, молча про себя), что быть меньше – это не всегда плохо.

Он обнял меня крепко и прошептал, уткнувшись в мои волосы:

– Поцеловать тебя можно?

– А зачем спрашивать? Почему не попробовать?

– Потому что ты в том настроении, когда каждую минуту тебе хочется чего-то другого.

– Боже мой, вот так со мной трудно?

– Вот так интересно.

– Дипломатично сказано.

– Хочу тебя поцеловать.

– Да, – ответила я.

– Что да?

– Да, – повторила я и встала на цыпочки, опираясь на его грудь. Он понял намек и наклонился ко мне. Мы поцеловались – мягкое касание губ.

Он отодвинулся, глядя мне в лицо. Я хотела спросить, что не так, но, видимо, его устроило то, что он увидел, потому что он снова меня поцеловал, скользнув пальцами в волосы, и поцелуй из целомудренного перешел в ласку губ и языка, а потом Син тихо застонал, и вдруг его руки на моем теле стали жадными. Он напомнил мне, что у него сила больше человеческой, и это одна из причин, по которым ликантропам не разрешают играть с людьми – они слишком хрупкие. Пальцы оборотня вдавились мне в бицепс, оставляя синяки, и будь я по-человечески хрупка, синяками бы могло не ограничиться, но я не человек, а иногда мне нравится грубая ласка. Сдавливание, боль, – они вырвали у меня изо рта тихий стон, заставили прижаться плотнее. У него тело было твердым, и я снова вскрикнула, еще сильнее прижавшись.

– Анита!

Он прорычал это мне в губы, и ощущение просыпающегося в нем зверя вспыхнуло у меня на коже, как теплая, почти горячая жидкость, растекающаяся по всему телу.

– Господи, – выдохнула я, и мелькнула во мне тигрица, огромный сине-черный зверь, поднимающийся ему навстречу.

Раздался подчеркнуто громкий кашель и стук в дверь. Мы резко обернулись на звук. У Натэниела был извиняющийся вид:

– Вы отлично смотритесь, ребята.

– И давно ты наблюдаешь?

– Не очень, но только что подъехала полиция.

– Блин, – сказала я и повернулась опять к Синрику: – Мне надо ехать.

– Я знаю. – И тут он улыбнулся: – Зато я знаю, что тебе не хотелось сейчас от меня уходить, и это хорошо.

На это я не знала, что сказать, а потому не ответила и пошла к двери, поправляя на ходу оружие и ремни, будто наши обнимашки их сдвинули с места. На самом деле, наверное, мне просто надо было вернуться в рабочую зону. Ощупала оружие, проверила, что все оно доступно в случае надобности, и пошла к двери. Быстро на ходу чмокнула Натэниела. Мика стоял в дверях, держа в руках одну из моих сумок со снаряжением. Его я тоже поцеловала, но ни он, ни Натэниел не пытались превратить поцелуй во что-то большее: они знали, что у меня уже голова занята не тем и настроение должно быть рабочим. Когда собираешься убивать, не до поцелуев с милыми. Мне, по крайней мере. Такой способ разделить работу – и теплую счастливую часть моей жизни.

– Пора мне, – сказала я.

– Мы знаем, – ответил Мика.

– Нам сегодня к Жан-Клоду, – добавил Натэниел, напомнив мне о нашей многотрудной жизни.

– Спасибо, а то я забыла и думала бы, куда вы девались.

Я пошла к двери, Мика отдал мне обе сумки. Не надо, чтобы другие копы видели, как тебе твои парни сумки подносят. Вот что-что, а это не надо.

– Сделай все, чтобы вернуться к нам невредимой, Анита.

Я посмотрела в эти его глаза и ответила:

– Это как всегда.

И надо было идти, и Брайс вызывал меня из своего внедорожника, и фургон СВАТ уже отъезжал прочь, и во мне просыпался азарт охоты. Своих мальчиков я люблю, но вот это люблю тоже. Как можно разделить жизнь между «убивать» и «любить»? Самое большее, что я могла на это ответить: убивать плохих и любить хороших. И надеяться, что эти два списка никогда не пересекутся.

Глава двадцать пятая

Я забросила снаряжение в машину Брайса и едва успела пристегнуться, как мы рванули с места, расшвыривая гравий из-под колес. В лесу возле дома что-то шевельнулось – это был Никки, едва различимый в зелени листьев и деревьев. Наверное, была его очередь дежурить в охране. Я не стала махать рукой, ничем не стала привлекать к нему внимания (он и другие меня давно этому научили), но провожала его взглядом, пока он был виден. Я с ним не попрощалась и не думала о нем, пока сейчас не увидела. Уж если я забываю о таком восхитительном в постели и опасном мужчине, как Никки, значит, слишком их много в моей жизни. Но вопрос в том, что с этим, черт побери, делать?

– Тебя не оскорбит, если я скажу, что таких двух красивых мужчин в жизни не видел? – спросил Брайс, выезжая из-за угла юзом, чтобы не отстать от фургона СВАТ.

– Да говори что хочешь, только машину не переверни!

Я изо всех сил вцепилась в ручку над дверью.

– Извини!

– А за комплимент спасибо.

– А в лесу тоже был из твоих?

Он ударил по тормозам, заходя в следующий поворот, и я уж подумала, что мы летим в кювет, но он выправил машину, выбрасывая гравий из-под колес, и вихрь листьев обрушился на дворники ветрового стекла.

– Черт побери, Брайс! Да, это мой.

– Извини, – снова сказал он. – Я себе одного классного бойфренда не могу найти, как ты их себе столько спроворила?

– Вот как раз об этом сейчас и думала.

– Чего? – спросил он.

По ветровому стеклу снова заколотили ветки, и я заорала:

– Медленнее, а то сейчас больно будет!

Он искоса на меня глянул и сбросил скорость. Может быть, дело в моем взгляде, а может, в том, что держалась я одной рукой за ручку, а другой – за свой «браунинг». Стрелять бы я в него не стала – по крайней мере, пока он за рулем, но когда мы остановились вслед за фургоном СВАТ, меня уже мучила морская болезнь. А ее у меня никогда не бывало.

– Обратно машину поведу я, – сказала я, доставая из багажника остальное снаряжение.

– Что-то ты позеленела, Блейк, – сказал Хилл.

– Брайс водить не умеет, – ответила я.

– Ну ты брось, – сказал Брайс, и я на него посмотрела. В конце концов он кивнул:

– Извини. Не привык к холмам.

Мы разделились на две группы – каждой достался один вход в дом. С одной пошел Брайс, с другой я. Нам предстояло очистить дом выстрелами, и если там есть что-то такое, что днем бодрствует, и если это что-то бросится бежать, то бежать ему придется на одну или на другую группу. СВАТ любит, как правило, чтобы больше времени было на разведку и планирование, но ночь приближалась, и времени не было. Выбор был – войти после заката, когда вампиры бдят, или сейчас, не составив подробного плана. Охота на монстров – тут то и дело возникают моменты выбора между вариантами плохими, вариантами еще хуже и полным отсутствием вариантов. Так что надо выбирать из плохих вариантов, пока выбор еще есть. Те, кто со мной в группе, работают достаточно давно, чтобы полагаться на мое суждение. Мы снарядились, разделились, план у нас есть, и мы его будем выполнять, пока и если его не скорректирует что-нибудь плохое и жуткое. Вглядевшись в темнеющее небо, я взмолилась: «Боже, дай нам все это закончить, пока вампиры не поднялись». Мне не верилось, что Бог замедлит солнце в небе по моей просьбе, но если ты чего-то наверняка не получишь, это не значит, что об этом нельзя просить. Потому что никогда не знаешь наперед – и бывает, что ангелы ведут тебя за руку.

Глава двадцать шестая

Я вошла в дом вслед за внушительной черной фигурой Хилла в броне. С нами был Киллиан, на пару дюймов всего выше меня, и Джанг, тоже чуть повыше, сзади от меня и чуть сбоку. Сейвиль, возвышающийся над любым из нас, выломал дверь и шел сейчас в арьергарде. Я не оглядывалась назад, чтобы его увидеть: я просто знала, что он там. Я твердо верила, что каждый член группы со своей работой справится, а его работа была – прикрывать все помещение, чтобы никто не влетел внезапно, пока мы будем ликвидировать вампиров. У нас с Джангом была работа – поделить между собой десять ликвидаций, находящихся в этой комнате на виду. Хилл стоял за моим плечом, прикрывая меня своей «АР-15», – на случай, если какая-нибудь «ликвидация» окажется слишком шустрой. Киллиан стоял рядом с Джангом и прикрывал его.

Гостиная была нормальной гостиной с диваном, полуторным креслом и «бобовым пуфом» перед небольшим телевизором. Только в ней лежали в ряд вампиры. Почти все они были в спальных мешках, застегнутых прямо по форме тела. Двое просто завернулись в одеяла. В кино всегда Дракула, Князь Тьмы, гробы и свечи, но у современных американских вампиров логово больше напоминает пижамную вечеринку, нежели мрачное подземелье. Никакого чувства стиля.

Сейвиль открыл большие шторы на венецианском окне у нас за спиной и впустил в комнату предзакатный свет. Вряд ли среди этих вампиров найдется такой, что может встать до полной темноты: слишком уж они молоды. Но если найдется среди них достаточно старый, то солнечный свет в комнате не дает ему встать. Во-первых, солнце, освещающее «эрзац-гроб», просто не даст ему ожить. Во-вторых, если у него хватает силы подняться, когда солнце светит в его укрытие, то ощущение жара от солнца заставит его дважды крепко подумать, стоит ли выходить. Конечно, когда мы начнем стрельбу, он может и рискнуть, но ничего лучше нам не придумать. Когда охотишься на вампиров, солнце всегда твой друг.

Предзакатный свет залил половину комнаты, и стало видно, что спальные мешки все разного цвета, будто их кто-то покупал все вместе на распродаже, или же просто хотел неодинаковые, чтобы никто не перепутал свой спальник с чужим. Один набор одеял был с картинками из мультиков. Хотелось думать, что он был куплен на распродаже, но может быть, не в этом дело. Фигура под ними казалась маленькой, но она была четвертой с моей стороны и пятой со стороны Джанга, еще много до нее будет стрельбы. Я приложила приклад к плечу и кивнула Хиллу. Он присел в головах мешка и расстегнул его. Чтобы расстегнуть спальный мешок, обычно нужны две руки. То, что Хилл готов не держать в руках оружия и верит, что я его прикрою, было высочайшей похвалой, на которую эти парни способны. Я собралась изо всех сил, чтобы не оказаться этой похвалы недостойной.

Волосы были светлые, но еще светлее – бледное лицо. Молодое, вероятно, женское, хотя это не важно, и я, если честно, старалась об этом не думать. Хилл сделал снимок самонаводящейся камерой, я прицелилась между закрытых в блаженном неведении глаз и спустила курок. Отдача чуть качнула меня назад, но лицо вампира превратилось в красное месиво. Это было не обезглавливание, но чертовски близкое к нему действие, причем одним выстрелом.

Эхом отозвалась винтовка Джанга, и звуки отдаленных выстрелов донеслись из глубины дома: Брайс и его спутники очищали дальние спальни от гнездившихся там вампиров.

Темные волосы, бледная кожа – бабах! Афроамериканец, крупный, мужчина – бабах! Длинные светлые волосы, женщина – бабах! Лысый, пожилой мужчина – бабах!

Дальше – одеяла с картинками из мультиков.

Хилл попытался их раскрыть, но слишком туго они были намотаны. Джанг занимался собственным свертком в одеялах, и Киллиан склонился рядом с Хиллом. Они вдвоем попытались размотать этот неживой сверток.

Хилл размотал первым – и лицо оказалось таким детским. Не больше восьми или девяти лет в момент смерти. Такие юные вампиры запрещены законом: это считается растлением малолетних, и обращение столь юного существа влечет для преступника смертный приговор. Вообще вампиры сами убили бы того, кто обратил такого юного ребенка, им не нужны людские законы, чтобы понимать, какая это мерзость. Я должна была полагать, что это тело мертво уже несколько десятилетий, еще до появления новых законов, но когда Хилл щелкал камерой, мы этого не знали. Это мог быть чей-то пропавший ребенок. Мальчик с пакета молока – на прицеле моей винтовки. Вампиры остаются теми, кем были до смерти, к добру или к худу, так что если это чей-то пропавший ребенок, его могут получить обратно. Но он не будет взрослеть, не будет расти… Никогда еще не видела вампира, умершего моложе двенадцати лет, чтобы он не сошел с ума в конце концов.

– Блейк? – сказал Хилл.

Я моргнула и спустила курок, целясь в это детское, свежее, мертвое лицо. Оно взорвалось красными клочьями, как перезрелая дыня, только из дыни не льется кровь, не летят мозги и осколки черепа.

У Джанга вампирша была постарше, лет тринадцати как минимум. Джанг спустил курок, и ее лицо превратилось в тонкий красный туман.

Только бы эти вампиры оказались самыми старыми в этой комнате. Не хочется, чтобы снятые нами фотографии были последним изображением для безутешных родителей.

Я посмотрела на мертвую шеренгу – все они были окровавлены. Солнце за спиной уже угасало и почти угасло. Можно пройти опять по всей шеренге и всадить пулю в каждую грудь, но если сейчас они встанут рано, то ни у кого из них нет ни глаз, чтобы гипнотизировать вампирским взглядом, ни зубов, чтобы кусаться. Главного их вампирского оружия у них нет.

Мы с Джангом начали где стояли. Хилл и Киллиан открывали одеяла и мешки, чтобы видно было, во что мы целимся. Вообще-то почти наверняка с оторванными к чертям головами они достаточно мертвы, но когда выбиваешь у вампира сердце, лучше видеть, во что же ты целишься. И всегда лучше видеть, во что целишься.

Мы шли, расходясь, от тела к телу, на этот раз выбивая сердца. Даже несмотря на специальные наушники в ушах у меня звенело, когда мы закончили. Еще доля секунды – и солнце ушло. Я почувствовала его, будто руку сквозь сердце, а секундой позже ощутила вампира. Ощутила его пробуждение.

– Одного пропустили! – крикнула я.

Хилл посмотрел на тела:

– Все мертвы.

– Не в этой комнате.

Киллиан включил рацию:

– Блейк говорит, вы одного пропустили.

– Тут все мертвы, кроме нас, – ответил Дерри.

И тут раздались крики и выстрелы. Мы сразу построились – первый Хилл, за ним я, Джанг, Киллиан, Сейвиль. Без команды, без переговоров. Действуем по прежнему плану, только теперь бежали к другим комнатам, к нашим парням, на звук выстрелов и крики, навстречу беде. Потому что это наша работа – бежать навстречу беде.

Глава двадцать седьмая

Хилл нырнул в первую маленькую спальню, но только сунулся в дверь и тут же крикнул: «Чисто!» – это значило, что мы тут же кто как мог подались назад, развернулись на пятачке и бегом пустились в последнюю спальню. Крики в любом случае неслись оттуда, и если бы я была одна, без СВАТ, то просто туда бы рванула, но в этом безумии есть система, требующая не допускать появления противника сзади. Если Хилл сказал, что в первой комнате чисто, значит, так и есть, и вся свалка во второй спальне. Я бы все равно первым делом бросилась туда. Правильно или неправильно, а так бы и было.

Мы вошли с Хиллом. Он двинулся направо, я за ним. Джанг и Киллиан хотели войти следом за нами, но больше ни для кого не было места. Троим пришлось остаться снаружи. Дерри стоял на кровати с двумя окровавленными телами, потому что больше места не было. Брайс – в изножье кровати, перед штабелем окровавленных спальных мешков. Мы с Хиллом сместились вправо, потому что слева находилась широкая спина Монтэга, приклад у плеча. Он целился туда, куда и все они, но там стоял Гермес, в углу между шкафом и ночным столиком, и в него они все и целились. Что за черт?

За его спиной что-то шевельнулось, мелькнула бледная рука, и я поняла, что там вампир. В кино лицо у Гермеса было бы открыто и видны были бы глаза. Я бы сразу поняла, что он подчинен вампиром, но в реальной жизни лицо у него было закрыто и шлем низко надвинут. Автомат он вскинул к плечу, как и все мы, так что лица было не разглядеть, но целился он в своих товарищей. Мозг захвачен.

Я хотела спросить, что случилось. Как могло это произойти? Но время для вопросов будет потом, а сейчас нужны решения. Такие, которые не приведут к смерти никого из наших людей.

Монтэг пытался говорить спокойно:

– Гермес, я тебе помогал качели повесить для ребенка. Ты помнишь?

Протокол предписывал, чтобы околдованному лицу помогли себя вспомнить – в предположении, что это лицо еще здесь и рвется на свободу. Идея неплохая.

– Монти, зачем ты застрелил эту женщину?

Гермес спрашивал с неподдельным недоумением.

– Она – вампир, – ответил Монтэг, произнося слова медленно и спокойно. Время орать закончилось. Надо было разряжать ситуацию.

– Нет, это неправда. Она человек, а ты ее застрелил.

Он говорил недоуменно, и это было хорошо. Гермес знал, что здесь не все так просто. Может, он где-то близко?

– Ты меня знаешь, Гермес. Всех нас знаешь. Мы никогда бы не застрелили постороннюю.

– Да, – медленно сказал Гермес. – Вы бы не застрелили невиновную.

Она заговорила из-за него, как из-за щита:

– Прошу вас, не дайте им меня убить! Прошу вас!

– Вы бы не застрелили. А кто-то в нее стрелял. – Плечи Гермеса чуть шевельнулись. – Вот его я не знаю.

Он целился в Брайса.

– Он в меня стрелял! – сказала женщина со слезами и дрожью в голосе.

Ствол Брайса шевельнулся, я услышала его слова:

– Извините…

И тут запылали освященные предметы. Она пустила в ход голос, и это была новая вампирская сила. Гипноз глазами не всегда зажигает освященные предметы – кроме как на том, на кого он направлен, но голос – голос с дурным намерением – обязательно.

Пистолет Брайса поднялся вверх, точно держа прицел, но не было тут ничего, во что мы хотели бы целиться. Никто из нас не хотел стрелять в Гермеса, и никому бы не удалось прицелиться в стоящую за ним вампиршу. Блин…

Крест на мне горел бело-синим пламенем освященного предмета, которое никогда не бывает жгучим, пока не коснется плоти вампира, но оно было ярким. Хорошо, что в спальне включен свет, иначе пламя ослепляло бы, а сейчас сливалось с освещением, и можно было смотреть сквозь него, прищурясь, но видела я при этом только Гермеса.

От него священного сияния не исходило. Она его уговорила снять освященный предмет или сорвала с него перед тем, как закомпостировать ему мозги. Если бы предмет был на нем, она не смогла бы его подчинить – если бы он верил. Может, Гермес усомнился на мгновение? Потом. Потом будем выяснять.

– Помогите! – вскричала вампирша.

Я увидела, как напрягся Гермес, и бросилась, собрав все, что во мне было. Если есть во мне сверхъестественная быстрота, я вызвала ее и всем телом ударила в Брайса на уровне пояса. Выстрел прозвучал, пока мы с Брайсом еще падали на пол. Брайс упал набок, я оказалась на нем сверху, а он – на окровавленных спальниках. Кровать скрыла нас, и сцена стала нам не видна.

– Блейк! – сказал Хилл.

Я ответила единственное, что пришло на ум:

– Я!

– Встань и повтори, чтоб я видел!

Я подумала секунду, надеясь, что правильно поняла иносказание, потому что иначе… но я верила Хиллу, а он мне.

Я сползла с Брайса, подлезла к углу кровати, встала на колено, держа автомат поперек тела, задней ногой оперлась на ковер, как на беговой дорожке, пальцами одной руки оперлась тоже, чтобы усилить бросок. Выдохнула молитву и представила себе, как проталкиваю Гермеса сквозь стену, как делается в дзюдо: бросок нацеливаешь не на мат, а на пару дюймов ниже мата. Взлетев с пола, я бросилась на Гермеса, надеясь, что окажусь быстрее и он не успеет прицелиться – или его другие застрелят до того, как он успеет.

Это было как волшебство: вот только что я на полу, а вот я врезаюсь, пригнувшись, в Гермеса, вложив в удар все, что у меня есть.

Как будто рука великана отшвырнула его назад. Резкий треск, хруст, женский крик. На миг я ощутила, как тело Гермеса поддалось моему толчку, увидела бледную руку, торчащую у него из-за спины, и тут же за мной выросли люди, чьи-то руки выхватили у Гермеса автомат, схватили его самого. Я вскидывала ствол, высматривая тело, прилагающееся к бледной руке, когда передо мной появился еще один ствол автомата. Упав на колено, я отвернула голову, а выстрел прозвучал так рядом и так громко, что я оглохла.

Глаза я прикрыла от вспышки выстрела, но ушам в радионаушниках помочь не могла. В голове шумела странная смесь тишины и приглушенного почти-звука. Она звенела от близкого выстрела, и я не сразу смогла оглядеться и понять, что происходит.

Голову вампирши снесло пулей Монтэга. Тело впечатало в стену смятым контуром, как картонку. Сейчас я видела рану в ее груди и догадывалась, что было сделано неправильно: рана слишком высоко и слишком смещена влево. Да, выстрелом ей разворотило грудь, но сердце пропустили. Вокруг ее тела на стене был еще один контур, побольше – видимо, где об стену ударился Гермес.

Сам он лежал на окровавленной кровати, на нем сидели двое и связывали ему руки. Если вампирша не мертва, то подчинение мозга еще держится. Монтэг склонился надо мной. Он держал меня за руку выше локтя и говорил что-то, наверное, но я не слышала. Как будто все звуки были на той стороне какого-то набитого ватой коридора – отголоски, отдельные кусочки, но ничего такого, что можно было бы понять.

Он сорвал с себя маску. Губы у него шевелились, и я узнала свое имя, но на остальное могла только покачать головой и попытаться пожать плечами через все свое снаряжение. Подняв руку, я показала ею на ухо, мотая головой.

– Извини, – прочла я по губам. Потом он поднял меня на ноги, чему я не мешала, и заорал мне прямо в ухо: – Ранена?

Не спросил, цела ли я. Значит, речь идет о пулевом ранении или контузии более серьезной, чем частичная глухота. Я покачала головой. Он оставил меня стоять и стал связывать проводом руки мертвых вампиров. Это стандартная процедура – связать всех, кто есть в доме, даже мертвых – на случай, если мертвые не настолько мертвы, как кажется. Гермеса вывели из комнаты, но Хилл склонился в изножье кровати… блин, Брайс! Боже мой, пусть он не будет убит на своем первом выезде!

Хилл зажимал ему плечо, но Брайс сидел, моргал – живой. Блин, ура! Через отсутствие ясных звуков пробился вой сирен. Слух возвращался, и я, как только подумала об этом, стала слышать обрывки звуков:

– Ребра сломаны.

Я повернулась к Хиллу и Брайсу.

Брайс что-то говорит:

– Спасибо, что спасла мне… но тебе не надо было…

В конце концов до меня дошло, что он благодарит меня, что уберегла от раны в грудь, но сила «спасения» сломала ему пару ребер. Я его обозвала неблагодарным сопляком. Мы засмеялись, и он вздрогнул, а потом вошли двое в форме, но не полицейской, внесли носилки и какую-то аппаратуру. Это медики, а моя работа окончена. Лечить раненых в мои обязанности не входит: только заставить мертвых лежать и не двигаться.

Я посмотрела на окровавленную кровать, на заскорузлую кучу спальных мешков рядом с Брайсом и Хиллом. Свою работу я сделала.

Теперь можно отсюда уходить, чтобы «Скорая» могла сделать свою работу.

Глава двадцать восьмая

Будь я тут одна или с каким-нибудь другим маршалом противоестественного отдела, поехала бы себе домой, но если работаешь со СВАТ, то надо остаться и изложить свою версию событий, потому что есть раненые сотрудники.

Я сидела у небольшого стола, сгорбившись над уже надцатой чашкой очень плохого кофе, ощущая, как трескается на брюках засохшая кровь, когда я меняю позу на твердом металлическом стуле. Напротив меня сидели двое мужчин в отличных чистых костюмах, задавая в двадцать пятый раз одни и те же вопросы. Я уже начинала к ним плохо относиться – ну, слегка.

– Как именно сломал ногу сотрудник Гермес? – спросил детектив Престон.

Я подняла глаза от столешницы на него. Высокий, худой, лысеющий, на носу очки, слишком маленькие и круглые для этого угловатого лица.

– Вы снова и снова задаете одни и те же вопросы. Это потому, что надеетесь меня измотать, и я расскажу что-то иное, или просто вам делать нечего?

Я пальцами протерла глаза. Они на ощупь были шероховатые, и я устала.

– Миз Блейк…

Вот тут я на них посмотрела, и не слишком дружелюбно.

– Маршал. Маршал Блейк. И то, что вы об этом постоянно забываете, означает, что вы либо это делаете намеренно, либо что вы хам. Какой вариант верен? Это у вас тактика или просто хамство?

– Маршал Блейк, нам нужно понять, что случилось, чтобы предотвратить подобные события в дальнейшем.

Второй детектив кашлянул – мы оба оглянулись на него. Он был постарше, потяжелее, будто уже лет десять с лишним не заглядывал в тренажерный зал. Белокурые волосы пострижены коротко и очень подходяще к обрюзгшему лицу.

– Вот чего я не понимаю, маршал, это откуда у вас такая быстрота и сила, чтобы сломать ребра и маршалу Брайсу, и сотруднику Гермесу, а Гермесу еще и ногу? Зачем вы напали на своих людей?

Я покачала головой:

– Вы знаете ответы на все эти вопросы.

– Расскажите еще раз, в виде личного мне одолжения.

– Нет.

Они как-то вроде бы застыли на своих стульях. Оуэнс – тот, что пониже и покруглее, улыбнулся.

– Ну ладно, маршал Блейк! Это же процедура.

– Может быть, но это не моя процедура.

Я отодвинула стул и встала.

– Сядьте, – велел Престон.

– Нет. Я федеральный сотрудник, так что вы мной не командуете. Будь я из СВАТ, пришлось бы, может быть, сидеть и все это глотать, а я не из СВАТ и не буду. На вопросы я ответила, ответов менять не стану, так что…

Я помахала им рукой и пошла к двери.

– Если вы хотите еще хоть когда-нибудь работать со СВАТ, вы будете здесь сидеть столько, сколько мы захотим, и отвечать на все вопросы, которые мы зададим, – сказал Престон.

Я мотнула головой и улыбнулась.

– Не вижу ничего смешного, – сказал Оуэнс.

– Насколько я знаю, и Брайс, и Гермес должны полностью поправиться.

Престон встал, чтобы с высоты своего роста глядеть на меня вниз. Вот уж на что мне было искренне наплевать.

– Гермес выше шести футов, а вы его впечатали в стену так, что, блин, отпечаток тела остался, а вампирша наполовину в стену ушла. Это не стандартный метод работы, Блейк. И мы хотим понять, что случилось.

– У вас где-нибудь найдутся мои анализы крови. Наверняка они вам помогут сообразить, что к чему.

– У вас в крови шесть разных видов ликантропии, но вы не перекидываетесь, что с медицинской точки зрения невозможно.

– Ага, я феномен медицины. И сейчас свою феноменальную тушку тащу домой.

– Домой – это куда? – спросил Оуэнс.

Я посмотрела на него, сузив глаза:

– Что?

– К себе домой или в «Цирк проклятых» к мастеру города Сент-Луиса? В какой дом вы сегодня едете?

– Сегодня в «Цирк проклятых», хотя это совершенно не ваше дело.

– Почему сегодня туда? – спросил он.

Я устала, иначе бы не ответила.

– Потому что по расписанию мы сегодня спим там.

– Мы – это кто? – спросил Оуэнс, и что-то в его интонациях вызвало у меня подозрение, что их интересует моя личная жизнь, а не профессиональная деятельность.

Я покачала головой:

– В своей личной жизни я вам отчетом не обязана, детектив Оуэнс.

– Некоторые люди в правоохранительных органах считают, что ваша личная жизнь компрометирует вашу лояльность.

– Никто из тех, кто встречал со мной опасность плечом к плечу, в моей лояльности не сомневается. Никто из тех, кто вошел сегодня со мной в этот дом, не сомневается в моей лояльности. Честно говоря, на остальное мне плевать.

– Мы можем порекомендовать, чтобы СВАТ не привлекал вас к работе в Сент-Луисе, поскольку вы опасны и непредсказуемы, – сказал Оуэнс.

Я снова покачала головой и пожала плечами. Сейчас это было легче – без бронежилета и всего моего оружия.

– Вы сделаете все так, как вы захотите, и все, что я скажу, ни малейшей роли играть не будет. Вы явно решили использовать против меня мою сексуальную ориентацию.

Это я сказала нарочно. Я тоже знаю правила.

– У нас нет вопросов к вашей сексуальной ориентации, маршал Блейк, – возразил Оуэнс.

– Я полиамурна – это означает любовь более чем к одному лицу. Вы сейчас заявили, что раз я не ванильно-в-позиции-миссионера-моногамная, моей лояльности нельзя доверять. Разве не так говорили когда-то о гомосексуальных сотрудниках?

– Дело не в числе мужчин, с которыми вы живете, дело в том, что все они – оборотни и вампиры, – возразил Престон.

– Значит, вы дискриминируете моих бойфрендов на том основании, что у них болезнь?

Оуэнс тронул Престона за руку:

– Мы никого не дискриминируем, маршал Блейк.

– То есть у вас нет предубеждений против вампиров или оборотней?

– Конечно, нет. Это же было бы незаконно.

Оуэнс потянул Престона за рукав и заставил его сесть. Я осталась стоять.

– Приятно знать, что у вас нет предубеждений против сексуальной ориентации или против больных.

– Поли… как это там, – это не сексуальная ориентация. Это образ жизни, – сказал Престон.

– Забавно. Я думала, это у меня такая ориентация, но если вы – психолог со специализацией в сексологии, то вы, конечно же, должны быть правы.

– Вы отлично знаете, что это не так.

Первые нотки реальной злости зазвучали у него в голосе. Если его продолжать тыкать, может, заставлю его заорать, и это тоже попадет в запись.

– Понятия не имею, в какой области вы эксперт, детектив Престон. Я подумала, что раз вы говорите о моей половой жизни как эксперт, наверное, знаете что-то, чего не знаю я.

– Я ни черта не говорил о вашей половой жизни.

– Извините, мне показалось, что говорили.

– Отлично знаете, что не говорил.

– Нет, – ответила я и подняла на него глаза, давая ему прочитать все мое неудовольствие и подпустив нотки начинающегося гнева в холодный сдержанный голос, – нет, я ничего такого не знаю. Мне даже показалось, что вы оба ставите под вопрос мою верность полицейскому значку и службе, потому что я сплю с монстрами, а значит, сама монстр.

– Мы такого не говорили, – возразил Оуэнс.

– Забавно, потому что я именно это услышала. Если вы имели в виду не это, то прошу вас, джентльмены, просветите меня. Расскажите, что вы на самом деле имели в виду. Проясните, что я не так поняла в нашем разговоре.

Я стояла и смотрела на них, Престон на меня глядел, набычившись, но ответил Оуэнс:

– Мы никоим образом не критикуем вашу домашнюю жизнь, вашу половую жизнь, а равным образом не инсинуируем, будто граждане, страдающие вампиризмом или ликантропией, менее достойны прав и привилегий, полагающихся каждому жителю нашей страны.

– Когда будете куда-нибудь избираться, скажите мне. Чтобы я за вас не проголосовала.

Он удивился:

– Я никуда не собираюсь избираться.

– Хм. Обычно, когда человек говорит как политик, он куда-нибудь избирается.

Он покраснел, наконец-то разозлившись:

– Можете идти, маршал. Даже лучше будет, если вы уйдете.

– С радостью, – ответила я и оставила их злиться вдвоем – вероятнее всего, на меня.

Они могли бы рекомендовать не разрешить мне больше работать со СВАТ, но рекомендация – всего лишь рекомендация, а другие сотрудники этих типов любят не больше, чем я. Пусть рекомендуют, что хотят, и проваливают ко всем чертям.

А я домой.

Глава двадцать девятая

Чего мне хотелось – это в душ, как следует обняться, как следует поесть, как следует позаниматься сексом – и спать. Что я застала – это ссору двух своих любовников, такую громкую, что я их слышала сквозь занавеси, образующие стены гостиной в подземелье «Цирка проклятых». Никки шел за мной с одной из моих сумок со снаряжением, другую несла Клодия. Она на пару дюймов выше Никки – таких высоких людей я редко встречала, а из знакомых мне женщин она точно самая высокая. Длинные черные волосы она, как всегда, собрала в тугой высокий хвост. Темное лицо при этом оставалось открытым и поразительно красивым. Не статуэточной красотой миниатюрной женщины, а красотой силы и широких лепных скул. Сногсшибательно она смотрелась с каплей косметики на лице, одетая в черные штаны и черный топ – неофициальную форму телохранителей. Обнаженные плечи и руки играли мускулами при малейшем движении. Никки шире в плечах, но Клодия рядом с ним не проигрывала нисколько – она смотрелась высокой, сильной и опасной. Наплечная кобура и пистолеты казались почти ненужными – как розочка на именинном торте, и без того покрытом толстым и густым слоем крема. А то, что она крысолюдка, отчего у нее быстрота и сила больше моих, означало, что внешний вид полностью соответствует реальности. Кроме того, у нее есть совесть, в отличие от Никки, которому приходится одалживаться у меня. Совесть иногда мешает быть такой смертоносной, как могла бы.

Мы стояли за тяжелой дверью, ведущей в подземелье, похожей на тюремную. Почти сразу за ней висели газовые занавеси, и после голого камня коридора и длинной лестницы, ведущих к этой двери, золотая, алая и серебряная ткань драпировок поражала взгляд. Я стояла и смотрела на них, и дальше мне идти не хотелось. Если бы Натэниел и Мика уже не приехали сюда ночевать, я могла бы развернуться, подняться по лестнице – и домой.

Ссора Мефистофеля с Ашером слышна была всем. Ашер переживал, что Дьявол (кличка Мефистофеля) хочет спать с кем-то еще. Потом раздался голос Келли, одной из охранниц:

– Да перестаньте вы, оба! Кончено, все. Я с ним спать не буду, Ашер, он весь твой.

– У меня есть право спать с женщинами, – заявил Дьявол. – Таков был наш договор.

– Ашер, может, и согласился, что ты имеешь такое право, но он тебе такое за это устроит, что ты просто не будешь на это способен.

– Келли…

– Нет, прости, Дьявол. Ты симпатяга, но ни один симпатяга такой головной боли не стоит. И вообще я чужих мужчин не лапаю, а ты точно принадлежишь Ашеру. Иначе бы ты такого не допускал.

Голос Мефистофеля:

– Я бисексуал, а не гомосексуал. Это значит, что женщин я тоже люблю и не брошу их, даже ради тебя.

– Так все это была ложь?

Голос Ашера – с таким отчаянием и гневом, что ощущался горячей золой на коже. Он умеет вкладывать в голос отрицательные эмоции, как Жан-Клод умеет вкладывать любовь и секс.

У меня сердце провалилось в живот, и больно стало от груди до кишок. Говорят «разбитое сердце», но ощущение не такое, будто разбивается сердце, а скорее будто у тебя из груди и живота все внутренности вырезали, и ощущение пустоты. Ашера я люблю, но иногда начинаю его слегка ненавидеть. Эта напряженная, почти безумная его ревность иногда достает всех нас.

Занавеси отодвинулись, решительным шагом вышла Келли. Она всего на несколько дюймов выше меня, длинные соломенные волосы увязаны в высокую тугую косу. Черная футболка и черные джинсы – слишком резкий контраст с ее цветовой гаммой, и казалось, что она побледнела от злости в этой перебранке, но я знала, что это не так. Келли не бледнеет от злости, она краснеет, вспыхивает.

Она заговорила, порыкивая – это рычала ее внутренняя львица.

– До чего же они твои, Анита. Не понимаю, как ты, черт побери, с ними со всеми ладишь.

– Секс очень хороший, – пожала я плечами.

Она покачала головой, мотнув длинной тугой косой.

– Нет такого сексуального фокуса, который заставил бы меня терпеть такое занудство от кого бы то ни было.

На это я дала единственный правдивый ответ:

– Любовь заставляет делать глупости.

Она уставилась на меня:

– Ты их всех любишь? Как можно любить всех сразу?

Я задумалась, как бы попытаться объяснить, что я люблю их всех, но это не один и тот же вид любви. Хотя я до печенок была уверена, что это не просто вожделение и не просто дружба.

– Видимо, да – люблю их всех.

Она неопределенно махнула рукой в воздухе, будто стирая что-то, мне невидимое.

– Ладно, я никого из твоих мужиков не трогаю. Слишком они для меня сложные. Ни один не умеет просто потрахаться и забыть.

– Дьявол, пожалуй, умеет, – сказала я.

– Ага, но у него любовь с Ашером, а у того все мозги набекрень.

– Я тебя слышу! – откликнулся Ашер.

– Ну и хорошо! – крикнула она в ответ. – Надеюсь, блин, что слышишь! Мы с Дьяволом хотели потрахаться, только потрахаться, слышишь, кретин ревнивый? Так нет, обязательно должны быть чувства. Потому что ты баба, такая баба, какой даже я никогда не буду!

– Мефистофель тебя любит, Ашер, – сказал Жан-Клод, – и ты знаешь, что любит.

– И ты любишь, но стоит появиться любой бабёнке, и вы бросаетесь за ней, как кобели за сукой. Да, Анита, я знаю, что ты здесь.

Я вздохнула и просто отодвинула занавесь. Очевидно, Ашер хочет затеять перебранку с нами со всеми.

– Как одна из упомянутых сук, я считаю, что должна возмутиться, – сказала я, проходя за занавес в сопровождении Никки и Клодии. Ругаться я не хотела, но это еще не значило, что не придется.

Я увидела уходящего с другой стороны Дьявола – он направлялся к спальням, к кухне, куда угодно. Очевидно, решил предоставить ругаться нам, или же был так зол, что за себя не ручался, или просто сбит с толку. Меня лично Ашер ставит в тупик похлеще всех прочих моих любовников, включая Синрика. С тем я по крайней мере знаю, какие у меня тараканы и какие у него, но с Ашером… какие-то из его проблем я знаю, другие знает Жан-Клод, но если честно, то он как минное поле в стране эмоций: никогда не знаешь, когда на что наступишь или насколько будут взорваны ваши отношения. Я уже начинала по-настоящему злиться. Как же мне все это надоело!

Он обернулся, сверкнув золотом волос, открывавших взору только его идеальную половину лица, так что виден был лишь один льдисто-голубой глаз. Ашер был зол, но не настолько, чтобы забыть закрывать волосами шрамы. Когда он счастлив, то иногда забывает об этом, но почти всегда я вижу его лицо только через вуаль волос, золотую паутину, отделяющую его от мира. Куртка на нем была светло-голубая, подчеркивающая цвет глаз, и доходила до пояса, усиливая контраст между шириной плеч и тонкостью стана. Дальше изгиб бедер в облегающих панталонах из набивного атласа в тон куртке. Видневшаяся на поясе рубашка, видимо, шелковая, светилась белым. В этой одежде он выступает шпрехшталмейстером в цирке, который у нас над головой. Где-то еще должен быть соответствующий цилиндр – синий атлас и белая лента. Ашер не всегда надевает одно и то же, но в этом наряде я его видела на арене и знала потому, что это для работы, а не чтобы выглядеть аппетитно. Но тем не менее, вид был аппетитный.

Будет ли банальностью сказать, что у меня от этой берущей за сердце красоты отчасти прошла злость? Или это будет просто правдой?

Не успела я это подумать, как тут же ощутила у себя в голове Жан-Клода и поняла, что это не вид Ашера сделал меня терпеливой, разоружил перед его красотой. Это был Жан-Клод, любящий Ашера сильнее, чем я, и уже несколько веков. Они не всегда ладят, и в какой-то момент раззнакомились больше чем на сто лет, но Жан-Клод перед красотой вот этого стоящего передо мной мужчины почти беспомощен.

В глазах Ашера – ледяное пламя. Вампирская сила Ашера – как мороз по коже.

Никки с Клодией зашли вслед за мной, занавес сомкнулся за ними. Слышно было, как упали на пол мои сумки – телохранители освободили себе руки. У нас с Ашером до драки никогда не доходило, но не мне одной надоели его штучки, а из этих охранников ни один не имел секса с Ашером или радостных воспоминаний о нем Жан-Клода. Поэтому они чувствительнее реагировали на его поведение, и у них руки чесались выбить из него хотя бы часть дури.

Я скорее ощутила, чем увидела в глубине комнаты движение, закрытое высокой фигурой Ашера, и Никки тут же вырос от меня сбоку. Но я знала, что это телохранители Жан-Клода. У нас с ним по два телохранителя на каждого почти все время. Не помню, чтобы Ашер когда-нибудь напал на того, кого любит (а эта память, общая с Жан-Клодом, уходит в века), но, быть может, не одна причина, что никто с нами не переходил к физическим действиям.

Тут Ашер обратил свои горящие глаза ко мне, и я ощутила толчок его силы, будто мимо меня пыталась протиснуться невидимая стена. Когда-то его сила текла поверх и сквозь меня, но то было когда-то, а вот это – по-иному. После гибели Матери Всей Тьмы он ни разу не пытался испытать удачу против меня. Ашер однажды чуть меня не убил – случайно, потому что я очень подвержена конкретно его разновидности вампирских чар. А сейчас я стояла перед ним, и его сила меня не трогала – трогала его красота. Воспоминания о невероятном сексе и бондаже. Он стоял в нескольких футах от меня, и я знала, какой мощный потенциал таится под изысканной одеждой, и ощущала холод, клубящийся от него холод: его сила пыталась замутить мой разум. Он хотел успокоить меня, чтобы у меня не было неприязни к его плохому поведению, и сделать это он пытался вампирскими чарами. А это нечестно!

– Ты сколько раз использовал против меня вампирские чары, чтобы победить в споре?

Он моргнул. Веки приопустились на огни глаз, и золотые линии ресниц подсветились ярко-синим. Секунду было так, будто смотришь внутрь горячего сердца демонической печи с полуприкрытой дверцей.

– Если на тебе не светятся освященные предметы, значит, я не приношу тебе вреда. Твои слова?

Я кивнула:

– Мои. Но я могла и ошибиться, или, если очень хочу быть романтически одураченной, мой крест мне это позволяет. Свобода воли, знаешь ли.

– Ты хочешь сказать, что у твоего креста хватает интеллекта, чтобы решить такой вопрос?

– Нет, я хочу сказать, что сила, с которой соединен мой крест, в которую я верю, достаточно интеллектуальна, чтобы решать не только такие вопросы.

– А может быть, твой Бог не считает меня для тебя вредным?

Я пожала плечами:

– Может быть.

Ашер придвинулся ко мне, и я видела только это золото волос, это лицо, от которого замирает дыхание, сияние его глаз. Губы его были таким же совершенством, как и тогда, когда Жан-Клод впервые в Ашера влюбился. Церковники, сотни лет назад желавшие святой водой выжечь из Ашера дьявола, рот не тронули – будто даже они не решились испортить ангельскую красоту. Шрамы на лице, которые доставляют ему столько страданий, на самом деле затронули только часть правой щеки. И только один длинный белый рубец подходит к идеальной линии губ. Как будто когда они увидели, что творит с его лицом святая вода, то не смогли вынести, что натворили. Иногда, когда творишь зло, вдруг так ясно, так пронзительно это понимаешь, что приходится корректировать свое поведение. Меня всегда интересовало: те священники, что мучили Ашера, обратились ли в какую-то лучшую ветвь христианства, или в них умерла вера, когда они изуродовали ожогами правую сторону этого тела?

Ашер обнял меня, и в тот миг, когда он ко мне прикоснулся, его вампирские чары резко усилились. С вампирскими силами, как правило, от прикосновений случается именно это. Он обнял меня, и ощущалось это, будто он и есть мой Прекрасный Принц. Я глядела на него, и «не видела», что глаза у него все еще горят, не ощущала леденящего натиска его силы. Просто вдруг он оказался совершенен, великолепен. И у меня в голове не осталось ни барьера, ни предупреждения. Ашер поцеловал меня, прижавшись мягкими, полными губами, я ответила на поцелуй, войдя в него губами, ртом, языком, зубами, это уже была проба на вкус, а не поцелуй. Руки, локти, тело переплелись, прижались – все еще казалось слишком далеко, а его руки стали высвобождать мне футболку из штанов, а я сунула руку ему сзади под атласную куртку и тоже стала вытаскивать рубашку. Голая кожа к голой коже – это казалось так правильно… Боль – и сладковатый вкус медных монет. Не сразу я поняла, что это вкус крови, но когда поняла, то стала выплывать из этих игр разума.

Я уперлась в него, пытаясь прервать поцелуй, но кровь, что вызвала у меня желание остановиться, его заставила притянуть меня ближе, сомкнуть на моих губах рот, целуя глубоко и жадно. Если бы его клыки не пустили мне кровь, поцелуй был бы невероятным.

Я оттолкнулась сильнее, пытаясь оторваться от этого болезненного и чувственного поцелуя, разорвать кольцо рук Ашера. Мычала что-то протестующее, но его губы кляпом закрывали мне рот, мешая сказать: «Стоп, прекрати». Одна из причин, по которым я не люблю кляп при бондаже – он тебя лишает стоп-слова. Тому, кто над тобой доминирует, ты не можешь сказать «нет». Кляп означает, что ты доверяешь своему партнеру, или что ты хочешь, чтобы у тебя отобрали твое «нет». Ты хочешь спрыгнуть с обрыва и позволяешь доминанту делать с собой все, что он захочет. Натэниела это как-то расслабляет, а меня совсем нет.

Будь он человеком, я могла бы вырваться без вреда для него. У меня сила больше человеческой, но если бы он был всего лишь человеком, не порезали бы мне рот острия клыков. Будь он человеком, я бы не полюбила его, потому что он бы не был Ашером.

Он обнимал меня слишком близко, слишком крепко, и потому вариантов освобождения у меня было немного: либо сделать то, от чего останется непреходящий вред, либо травмировать те части, с которыми, быть может, мне самой потом захочется поиграть.

Он крепче прижал меня к себе той рукой, что обнимала спину, а другой схватил за затылок, крепко зажав волосы. В правильной ситуации и в нужный момент этого было бы достаточно, чтобы перевести меня в настроение подчиненной, но сейчас ничего не было правильно. Ашер усилил поцелуй и снова вонзил тонкие клыки мне в губы. Я замычала от боли, пытаясь орать в этот кляп его рта на моем. Перестала от него отталкиваться, наоборот, придвинулась. Кажется, он решил, что мне в радость, потому что ослабил руки, уже не держа меня, а обнимая. Я завела ногу ему сзади, подцепила колени и толкнула на пол, но он меня не отпустил, так что мы упали вместе, но если я падаю, а он продолжает поцелуй, надо сделать так, чтобы мое колено попало ему туда, где ему не понравится. Но мне эти его части как раз нравятся очень, и я не хотела делать Ашеру больно. А трудно вырваться от того, кто сильнее тебя, если боишься сделать больно. Вот черт!

Я ощутила струйку теплой энергии, но тут же меня и Ашера схватили за плечи чьи-то руки. Я на миг ощутили горячий запах опаленной солнцем травы, означающий льва, почти сразу узнала, что это Никки, и тут же пощечиной хлестнула наружу силу Ашера, но нацеленная не в Никки и не в меня.

Никки схватили чужие руки, мелькнули светлые волосы и кожа с летним загаром. Я успела узнать Ареса, и они покатились прочь, сцепившись в схватке. Зверем зова Ашера была гиена, и он позвал ближайшую. Лояльность Ареса своему работодателю или своему предпочтению не могла преодолеть магической власти Ашера над ним.

Я была все так же вооружена до зубов, куда больше тренирована в рукопашной, чем Ашер, но я не хотела его ранить или убивать, и все это было бесполезно. По рычанию, лязгу зубов и тяжелому дыханию усилий я понимала, что Никки бьется за возможность вернуться ко мне.

Ашера схватили за волосы другие руки, они же – меня за плечо. Всплеск энергии – я узнала Синрика даже раньше, чем ощутила его запах.

Ашер сжал руки у меня на спине и на волосах. Засмеялся прямо в поцелуй. Он думал, что Синрик не знает, как поступать дальше. И ошибся.

Синрик отпустил мое плечо, но сильно дернул волосы вампира и двинул его по лицу сбоку так, что меня встряхнуло. Я ощутила вкус свежей крови – не своей. Ашер перестал меня целовать, перестал кусать, и только что он был подо мной на полу, а в следующий момент я перевалилась набок. Успела сплюнуть кровь, и Ашер тут же вскочил с пола, замахиваясь. Синрик силен, спортивен, тренирован в рукопашной борьбе, но ему ни разу не приходилось драться всерьез. А тренировки не могут подготовить к драке. Полностью – не могут. Ашер веками дрался всерьез. Это были не боевые искусства, а старый добрый прямой в челюсть. Синрик взлетел в воздух, хлопнулся на пол плашмя и не поднялся.

И так же вдруг Ашер оказался над ним. Волосы – золотое пламя, глаза горят, кожа почти прозрачна, как хрусталь, – он дал своей силе почти поглотить себя. Человеческое сваливалось с него, стоящего над поверженным, мертвой чешуей.

Я сплюнула кровь на пол и встала, но не знала, что делать. Могла вытащить пистолет – но стрелять в него я не стала бы, и он это знал. Ашер протянул руки к Синрику, но между ними возник Натэниел, опустившись на колени. Никогда не видела, чтобы он двигался с такой почти магической быстротой.

И Натэниел сказал, просто и ясно:

– Нет.

Он не повысил голоса, но как-то это единственное слово прозвучало громче любого вопля. Будто одно-единственное «нет» отдалось от всех стен оглушительным эхом.

Ашер стоял, прямой и гордый, весь – сияющая сила и наводящая ужас красота, и его остановило не насилие, но иной вид силы. Тот, который много веков уже понимают женщины: сильнейший из мужчин бессилен перед решимостью того, кого любит. Натэниел стоял на коленях перед Ашером, но как-то из этих двоих сильнее был он. Встав между вампиром и его добычей, Натэниел уже не был ничьим котенком. Он стоял между Ашером и Синриком, на коленях, не подняв на Ашера даже пальца, но просто видно было, что его не сдвинуть. Он провел черту на песке перед Ашером, и если бы вампир ее переступил, цену за этот поступок он бы заплатил такую, что пластырем не вылечить. Я не знаю, откуда и почему я знала это так твердо, но Ашер тоже это увидел, потому что остался стоять, позволив Натэниелу себя остановить.

– Нет, – повторил Натэниел.

Звуки схватки смолкли. Я оглянулась. Никки стоял на ногах, Арес лежал на полу бесформенной грудой, в крови, и с виду раненый куда серьезнее Синрика.

Ко мне склонился Жан-Клод, коснулся моего лица и отнял руку с окровавленными пальцами.

– Хватит!

Голос прокатился по комнате, отразился от камня, от занавеса, и казалось, темнота повторила его снова и снова: «Хватит, хватит, хватит!»

Ашер оглянулся на любовь всей своей неживой жизни.

– Мальчишка первый меня ударил.

Жан-Клод приподнял мне голову, и вдруг передо мной оказались эти полночно-синие глаза, черное кружево ресниц, до боли прекрасное лицо, черные локоны вниз по плечам и до середины спины. Он не пытался скрыть на лице тревогу, или хотел, чтобы я увидела, как он обо мне тревожится.

– Ты сильно ранена, ma petite?

Я покачала головой, вытерла кровь с нижней губы и сказала:

– Все нормально.

Он большим пальцем провел по моей губе и посмотрел на свежее алое пятно на белизне собственной кожи.

– Не все нормально.

– Лучше, чем у Сина или Ареса.

Он кивнул, поцеловал меня в лоб.

– Прости меня, ma petite.

– За что? – спросила я, но он уже позвал Клодию:

– Помоги ей сесть в кресло.

Клодия тут же оказалась рядом, помогла мне встать, и, похоже, помощь мне была нужна. Наверное, Син меня тряхнул сильнее, чем я думала, когда ударил Ашера, или то, что меня грызли, оказалось для организма более сильным потрясением, чем я сперва решила.

Жан-Клод стоял перед Ашером лицом к лицу:

– Ашер, с тобой я становлюсь слабым. Я не могу быть таким мастером, как тебе нужно, потому что слишком тебя люблю и не могу быть настолько суров, насколько ты заслуживаешь. Анита не подверглась бы такому обращению ни от кого другого.

Клодия помогла мне сесть в одно из новых мягких кресел. Я села, чувствуя, как вся дрожу, и не уверена, что только от кровотечения.

– Она любит меня не больше, чем всех остальных, Жан-Клод, вот что я знаю.

Голос его был очень резок при этих словах, даже неприятен.

– На современном языке это называется полиамурность, – ответил Жан-Клод. – Мы полиамурны. Это значит любить более одного лица, Ашер.

– Анита была с тобой до того, как я вернулся к тебе, но эта тигрица-оборотень, Зависть, ее не было. Ты с твоим царем волков Ричардом показали мне краешек рая, и тут же вы оба трахаете вторую бабу. Меня в вашей постели мало, Аниты тоже мало, всех прочих мужчин мало – вам всегда нужна еще женщина.

– Я тебя люблю, мы любовники – чего еще ты от меня хочешь?

– Чтобы у тебя были только Анита и я.

– Замкнутое поле, – сказала я. – Мне Натэниел объяснял, что это. Как моногамия, только еще один партнер добавлен.

Мне пришлось прокашляться, и я снова ощутила сильный вкус крови. Черт. Будь я человеком, пришлось бы изнутри во рту швы накладывать.

– Жан-Клод и Ричард трахают Зависть! Почему тебя это не бесит?

Он просто орал на меня.

Зависть – одна из новых золотых тигров, что поселились в подземелье. Она двоюродная сестра Дьявола, и так же высока, представительна и великолепна, как он. Золотые тигры очень приятны для глаз.

– А я трахаюсь еще с пятнадцатью примерно мужиками. Разве справедливо было бы с моей стороны злиться, что у них в постели Зависть.

Мой голос прозвучал хрипло, и я кашлянула снова, прочистить горло, и снова почувствовала вкус крови. Можно было либо ее проглотить, либо найти куда сплюнуть. На каменный пол можно было бы, но сейчас вокруг был ковер, а сплюнуть на новый ковер я просто не могу.

– Справедливо! Любовь несправедлива, Анита. Одна из самых несправедливых вещей на этом свете. Ты никогда не думала, не лучше ли Зависть в постели, чем ты?

Я нахмурилась и покачала головой:

– Нет.

– До чего ж это самоуверенно – даже не подумать, что она может быть лучше тебя!

– Уж я такая, какая есть, Ашер, другой нету. Ричард в своей обыденной жизни встречается с другими женщинами. Несправедливо было бы заставлять Жан-Клода сидеть и пальцы перебирать, ожидая меня, пока я тоже встречаюсь с другими мужчинами.

– Если любовь настоящая, то ты ждешь.

– Кто сказал? – спросила я.

– Дьявол хочет спать с другими женщинами, хотя у него есть ты. И тебя это совсем не волнует?

Я подумала и покачала головой.

– Мы с ним об этом говорили пару недель тому назад. У него сильная сексуальная тяга, а мое внимание почти целиком отдано Жан-Клоду, Мике, Натэниелу и тебе.

– Ну нет. Мальчика забыла. Он все больше и больше отнимает твоего времени.

Я всмотрелась в красивое надменное лицо:

– Так ты его нарочно ударил сильнее, чем нужно. Ты к нему ревнуешь.

– Смешно было бы мне ревновать к мальчишке.

– Смешно, – согласилась я.

– Зависть к тебе ревнует, – сообщил он. – Она терпеть не может, когда Жан-Клод ее бросает, стоит только тебе появиться.

– Если ей не нравится, как складывается ее роман с Жан-Клодом, ей надо говорить об этом с ним.

Ашер посмотрел на Жан-Клода:

– Жан-Клод, светлая Зависть говорила с тобой?

– Нет.

Ашер обернулся ко мне:

– Кардинал, подруга Дамиана, злится, что он оставляет ее, стоит тебе пальчиком поманить.

Я снова пожала плечами:

– Кардинал и Дамиан со мной об этом говорили, и с тех пор я с ним не спала. Если они хотят испробовать моногамию, сил им и удачи.

– Почему тебя это не беспокоит? Почему ты не ревнуешь?

– Не знаю, – ответила я, и это была правда. Я настолько далека от тех параметров отношений, которые меня учили ожидать, что просто не гружусь на эту тему. – Нам это подходит, Ашер.

– А мне нет.

В разговор вступил Жан-Клод. Не встал между нами, но привлек наше внимание:

– Ашер, я тебя люблю. Анита тебя любит. Мефистофель тебя любит. Натэниел тебя любит. Нарцисс тебя любит.

Ашер издал хриплый горловой звук.

– Да, ты не платишь ему взаимностью. Вожак наших местных гиенолаков любит тебя именно так одержимо, как тебе, видимо, хочется, но ты его не хочешь. Или хочешь не с той же силой.

– Нарциссу нравится внимание, которое он от меня получает, Жан-Клод.

– В этом я не сомневаюсь, но тебе его любви мало. И я тебя люблю не так, как ты хочешь, и Мефистофель, и Анита, и Натэниел – тебе никак не угодить, Ашер. В конечном счете тот факт, что ты сам себя не любишь, обращает в прах все наши усилия.

– Очень философично, – сказал Ашер, не забыв подчеркнуто фыркнуть.

– Я нашел город, где нужен мастер и где главной группой животных являются гиенолаки. Думаю, тебе следует посетить этот город и посмотреть, подходит ли он тебе, – сказал Жан-Клод.

Ашер уставился на него:

– Что это значит, Жан-Клод?

– Мне казалось, я выразился достаточно ясно.

– Ты меня изгоняешь из Сент-Луиса?

– Нет, я тебе говорю поехать и посмотреть, не больше ли подходит новый город тебе и твоим силам, нежели этот.

– Ты меня выбрасываешь, потому что я ударил мальчишку?

– Я тебе позволил пустить кровь Аните – женщине, которую я люблю, своему слуге-человеку. Это мой кулак, а не Сина, должен был оторвать тебя от нее.

Жан-Клод называл меня настоящим именем, лишь когда был в ярости. Я только радовалась, что сейчас он злится не на меня.

Ашер посмотрел на меня, будто ушам своим не верил.

– Мне случалось делать ей гораздо хуже, когда я был верхним в спальне с нею и с Натэниелом.

– То было по ее разрешению, это – нет.

– Что, если мне не понравится этот новый город?

– Тогда обратись к нам. Если мы уже перестанем на тебя злиться, я, наверное, позволю тебе вернуться домой.

– Ты хочешь отправить меня в изгнание?

– Я хочу отослать тебя прочь, чтобы ты подумал и решил, что для тебя ценнее. Твоя ревность всегда в конце концов разрушала твое счастье. Я забыл про это твое свойство. – Он покачал головой. – Нет, заставил себя забыть, но ты мне напомнил об этой своей стороне, об этой своей жуткой неуверенности, убивавшей почти каждую любовь, что у тебя бывала.

– Скажи мне честно, Жан-Клод: до того, как Джулиана погибла, вы с ней собирались меня покинуть?

– Клянусь тебе, как клялся уже сто раз: нет. Мы говорили о твоей ревности, о твоей требовательности к нам обоим, но мы тебя любили. Она тебя любила.

– Тебя она любила больше.

– Вот это оно и есть. Вот это твоя слабость.

– В чем слабость? В том, что я хочу, чтобы меня хоть кто-нибудь любил больше, чем тебя, хоть когда-нибудь?

– Белль Морт не любила меня больше тебя, Ашер.

– Врешь.

– Собирай вещи в дорогу.

– На сколько мне уехать? – спросил Ашер, и голос у него был злым, но что-то еще стояло за злостью. Мне кажется, страх.

– Не меньше месяца.

– Не отсылай меня, – попросил Ашер.

Жан-Клод показал на Сина, который начинал слабо постанывать, приходя в себя. Натэниел все еще сидел рядом, склонившись над ним. Никки проверял пульс у Ареса, будто на миг подумал, что слишком сильно его ударил.

– Все живы, но в этом нет твоей заслуги, Ашер. Ты мой témoin, второй после меня в иерархии, и все же ты вот такое сотворил. Не из ребячества, не по небрежности: из злобности. Та самая злобность, которая гнала нас из города в город несколько веков назад, потому что ты начинал ревновать к тем самым мужчинам и женщинам, обвораживать которых посылал нас с Джулианой. Ты хотел от них денег или крови, но не хотел, чтобы мы получали от работы слишком много удовольствия.

– Я свою долю той же работы делал сам.

– Делал, но сколько бы мужчин или женщин ты ни соблазнил, ты всегда приглядывал за теми, что были твоими возлюбленными, твоими любовниками и любовницами.

– Жан-Клод! – Ашер потянулся к нему.

– Иди, собери вещи, и завтра в ночь ты уезжаешь в тот город.

– Прошу тебя…

– Ты думал, я вечно буду это от тебя терпеть?! – заорал на него Жан-Клод. – Ты думал, я всегда буду тебе позволять нам вредить?

Ашер медленно уронил руку.

– Кто же будет для тебя управлять цирком? Кто будет шпрехшталмейстером?

– Пока тебя не будет, буду я.

– А кто будет управлять «Запретным плодом»? Кто займет твое место на сцене?

– Джейсон – мой помощник, он отлично управляет клубом.

– Но на сцене он – не ты.

– Не я, но он отлично справляется на сцене с ролью самого себя, и это вполне достаточно.

– «Запретный плод» прогорит, если ты не будешь выступать.

– Может быть, – сказал Жан-Клод.

– Нет, – перебила я и встала.

Клодия протянула руку, но я на нее глянула сердито, и она отступила.

– Что «нет», ma petite?

– На этой неделе на сцене будут Натэниел и Никки.

Никки – такой был мой сценический псевдоним, выбранный Натэниелом, еще когда Никки с нами не было. Те несколько раз, когда Натэниел и Жан-Клод уговорили меня выступить… ну, скажем так: клуб в убытке не остался. Я унаследовала от Жан-Клода ardeur, а с помощью Натэниела мы могли его использовать и втравить публику в такое зрелище, что после этого сайт «Запретного плода» чуть не лопался от реплик, в которых Никки звали вернуться на сцену.

– Ты терпеть не можешь выступать в клубе.

Я пожала плечами:

– Не то чтобы терпеть не могу, просто не нравится, но на переходный период вполне могу выступать.

– Намекаешь, что я не выполняю долг перед мастером и страной, а ты выполняешь?

– Да ни на что я не намекаю. Констатирую, что ты красив, восхитителен и… блин… большой ребенок.

Я утерла свежую кровь тыльной стороной ладони.

– Я не хотел тебя ранить.

– Ты уже это сказал. Если бы так действительно и было, ты бы не стал это твердить без конца.

– И я должен сказать, – вмешался Никки, – что ты сильно ранил Аниту, и никто из ее любовников теперь не получит от нее орального секса, пока она не выздоровеет. Она не твоя. Если ты думаешь, что можешь ее увечить так, что мы все будем лишены секса с ней, и при этом тебе это сойдет с рук, то ты ошибаешься.

– Ты всего лишь охранник, боевик и невеста Аниты. Я не обязан выслушивать от тебя выговоры.

– Но от меня обязан, – возразил Жан-Клод. – Никки прав. Ты испортил удовольствие для всех ее любовников, а это тебе не по рангу. Ее мастер я, а не ты.

– Ты не мастер Аниты. Мастер управляет, а она тебе неподконтрольна.

– Мне не надо быть ее хозяином, чтобы любить ее, Ашер. Ты всегда относился к любовникам как к собачкам, которых можно баловать или бить, но главное – владеть ими.

– Что плохого в том, что в любви я хочу иметь уверенность? – спросил Ашер.

– Я уверен, что Анита меня любит, и она уверена, что я люблю ее.

– Но Натэниела она любит больше, и Мику, и этот мальчишка обожает ее.

– Я люблю Аниту, – сказал Никки.

– Но тебя она не любит, – бросил Ашер ему в лицо. Хотел сделать больно.

– Я почти все время ощущаю эмоции Аниты, – сказал Никки. – Я знаю, какие у нее ко мне чувства. И чувствую себя уверенно на своем месте в ее жизни. А ты?

Ашер сделал шаг к Никки, который стоял над Аресом, все еще не пришедшим в сознание.

– Ашер, время до рассвета тебе нужно на сборы, – сказал Жан-Клод. – Иди и воспользуйся им.

Ашер перевел взгляд с Жан-Клода на меня, потом опять на Натэниела, который помогал Сину сесть.

– Я прошу прощения.

– Жан-Клод прав, – сказал Натэниел. – Как бы мы тебя ни любили, твое отвращение к себе портит все.

– Натэниел…

– Син – мой брат, Ашер. Я не хочу его лишиться, потому что ты не чувствуешь себя достаточно любимым.

– Я ведь его не так уж сильно ударил…

Натэниел прижимал к себе Сина, держа его на руках. У юноши все еще был затуманенный взгляд, будто не мог понять, что случилось.

– Твой мастер города дал тебе приказ. Иди и выполняй его.

Такой холодной злости я никогда у Натэниела не слышала.

– Иди, – сказала я.

– Немедленно, – добавил Жан-Клод.

Ашер начал что-то говорить – и остановился. Кивнул, повернулся и ушел в подземелье – туда, где была его комната, одежда, чемоданы, пошел делать то, что ему было сказано. И черт побери, самое время!..

Глава тридцатая

Я сидела на краю осмотрового стола, в лазарете, в нижних этажах подземелья. Резиновые перчатки доктора Лилиан, шарящие у меня во рту, на вкус напоминали старые воздушные шарики. Седые волосы Лилиан отросли и теперь закрывали ей уши, но она оставалась все той же низенькой тощей теткой и чертовски хорошим специалистом, какой я запомнила ее при первой встрече. Поверх одежды она набросила белый халат – проще сменить халат, чем то и дело переодеваться. У Лилиан имелась процветающая практика в мире людей, но лишь потому, что они не знали: она крысолюдка. Люди боятся заразиться, когда их лечит носитель ликантропии любого вида, но крысолюды – это двойная проблема. Крысы не «романтичны», как вервольфы или леопарды или еще что-нибудь в этом роде. Уж если становиться оборотнем, то чтобы это был огромный и сексуальный хищник, а не мусорщик-падальщик.

– Будь ты человеком, пришлось бы швы накладывать, – сказала она, вынимая пальцы у меня изо рта.

Стянув перчатки, она швырнула их в большую мусорную корзину, всю заклеенную стикерами насчет биологического риска. Тут у кого ни возьми кровь, почти наверняка окажется оборотень или вампир, и хотя «подхватить» вампиризм от контакта с кровью на перчатках и бинтах невозможно, он все равно считается заразным. Вампиром невозможно стать от прикосновения к больничным отходам, но раз уж на то пошло…

– Доктор Лилиан, бывал ли хоть один случай заражения ликантропией от больничных отходов?

Она сперва удивилась, потом задумалась, потом улыбнулась.

– Мне неизвестен ни один, но мы соблюдаем больничный протокол.

Раздвинулись шторы, внутрь шагнул Жан-Клод. Он выглядел идеально в черных кожаных штанах и куртке им под стать, и только белая рубашка посреди этой черноты – обычная кружевная сорочка. Как эхо его родного столетия, хотя у меня достаточно воспоминаний, чтобы знать, что сорочка из современных материалов и сшита облегающей, а не свободного покроя. Она выглядела с виду старинной, но на самом деле таковой не была. Как и многие его вещи – будто бы из прежних дней, а на самом-то деле – сексуальная нарядная одежда или, на крайний случай, сексуальная повседневная одежда. Никогда не видела Жан-Клода ни в чем, что не было бы сексуальным или театральным. Или тем и другим одновременно.

– Анита! – резко окликнула меня доктор Лилиан. Я вздрогнула, отвела взгляд от Жан-Клода и повернулась к ней. Она недовольно пожевала губами и обратилась к Жан-Клоду:

– У нее легкий шок. Я бы сказала, из-за стечения обстоятельств: полицейская работа с вечера, потом драка, ранение, волнение за Синрика, ну и… – Она замолчала, опустила глаза и тихо закончила: – Мне жаль, что с Ашером так вышло. Он очень много значит для вас обоих.

– Спасибо, Лилиан. Я знаю, что ты его недолюбливаешь.

– Я никогда не обсуждаю тех, в кого влюблены мои друзья, Жан-Клод.

– Рад слышать, что ты считаешь меня другом, – сказал он.

Он говорил очень приятным голосом, но совершенно без эмоций. Таким тоном можно сказать практически что угодно. Не обязательно это значило, что он вовсе не рад слышать от Лилиан, что она считает его другом, – вообще этот тон Жан-Клод использовал тогда, когда очень тщательно старался не выражать эмоций. Его версия «коповской морды» и голоса. Только вот у меня в таком случае просто ничего не видно, кроме разве что ощетиненности и цинизма, а у него «коповская морда» просто красивая, почти манящая. Надо знать его так, как знаю я, чтобы увидеть, что все это абсолютно ничего не выражает – как моя улыбка, которую я могла бы надеть для клиентов в «Аниматорз инкорпорейтед», где поднимаю зомби. Но в последнее время я полностью занята на полицейской работе.

Лилиан улыбнулась, но всмотрелась в его лицо, будто желая проникнуть за эту приветливую маску. Ее труднее было обмануть, чем многих других.

– Отведи Аниту в эту свою большую ванну и помоги отмыться. Воспользуйтесь ее кровотечением, пока не зажило.

– Сколько понадобилось швов, будь она больше человеком?

Лилиан опустила взгляд, подняла его и посмотрела в глаза Жан-Клоду. Нет, не так: она тщательно смотрела чуть вбок, не встречаясь взглядом. С вампирами это стандартная практика: не смотреть в глаза, если у вас нет природной резистентности к их взгляду, как вот у меня. Если ты крысолюд, это еще не значит, что тебя не может заворожить вампир, просто ты меньше подвержен «магии», чем обычный человек. Даже если она и считает Жан-Клода другом, напрямую встречаться с ним взглядом она не хочет. Интересно. Но интересно почти на грани неинтересного. Лилиан сказала, что у меня легкий шок, и была права. Все казалось далеким и не важным.

– Десять-пятнадцать, – ответила она, будто нехотя. – Только не надо, пожалуйста, чтобы от этого ты сильнее сердился на Ашера.

– Почему тебя волнует, как сильно я буду на него сердиться?

– Потому что ты всегда был честен, справедлив и никогда не превышал меры в ответных действиях. Мне это в тебе нравится. В частности, из-за этого ты настолько хороший лидер.

– Ты мне льстишь, чтобы попытаться склонить меня сделать то, чего ты хочешь.

Она улыбнулась, и все морщины на лице вдруг сложились в улыбке. Как будто выглянула прежняя Лилиан из-под этой, почти шестидесятилетней. Вдруг она оказалась хорошенькой – раньше я не оценивала ее с этой точки зрения. Сейчас я увидела, что она чуть покраснела. Жан-Клод почти на всех женщин так действует.

– Мои женские чары не подходят под твои мерки, но – да, я хочу, чтобы ты оставался терпеливым, справедливым – тем лидером, который нам нужен.

– Так ты сказала, ma petite выздоровеет? Последствий не останется.

Но голос оставался все таким же пусто-приятным. Можно понять Лилиан, которая интересуется, что же он чувствует на самом деле.

– Именно так, – ответила она.

Жан-Клод подошел ко мне, взял меня за руку. Мне на самом деле не нужна была помощь, чтобы слезть со стола, но я научилась вести себя соответственно, когда мужчины моей жизни хотят быть джентльменами. В наши дни это такая редкость, что следует ее поощрять, а не пресекать. Держа его за руку, я спрыгнула со стола.

– Как там Син?

– Нормально. Натэниел и Мика сидят возле него по очереди – хотят убедиться, что нет сотрясения.

– Хорошо, – сказала я, но голос был какой-то далекий. Я стиснула его руку, будто от прикосновения к нему мир становился реальней.

Он отвел занавес и вывел меня наружу. Я не возражала: была готова идти за лидером, а Жан-Клод – отнюдь не худший вариант.

Сзади к нам пристроились Никки и Клодия. У Никки был маленький пластырь под глазом, и вокруг наливался синяк.

– Как там Арес? – спросила я.

– Сотрясение, перелом руки и ноги, – ответил Никки.

Я остановилась, и Жан-Клоду пришлось остановиться тоже. Я посмотрела на Никки:

– Арес – снайпер спецвойск. И ты за пару минут сделал с ним такое?

– Ты же сама сказала: он спецназовец, а я нет. Мне надо было кончить драку быстро, иначе бы в больнице был я.

– Я с этим не спорю, Никки. Я просто… – как это сказать? – Просто Арес ведь в спарринге куда лучше тебя выступает.

– Так то тренировки, Анита. Там, на ринге, нам не разрешено всерьез друг друга калечить, и в армии тоже не поощряется вывод бойца из строя на тренировке.

– Понимаю. Так что ты хочешь этим сказать?

– Я лев, Анита. Арес – гиена. Они ребята крутые, но между собой не дерутся, как принято у львов. Самец в прайде бросает вызов вожаку, и должен либо занять его место, либо погибнуть.

Я кое-что сообразила и почувствовала себя дурой, что раньше об этом не подумала.

– Я считала, что Пейн и Джесс посланы куда-то с заданием, крысолюды ведь посылают своих наемников зарабатывать деньги для общины. Но ведь это не так?

– Какого ответа ты хочешь? – спросил он.

– Правдивого.

– Нет, не хочешь, – покачал он головой. – Потому что сначала страшно возмутишься, потом будешь себя грызть – потому что поставила меня Рексом львов Сент-Луиса… И будешь винить себя и меня, но злость сорвешь на мне, а я этого не хочу.

– Значит, ты их убил.

– Иначе они бы меня убили. Да, убил, но не один. Мне помогли Келли и еще некоторые из львов. Если бы большинство доминантных самцов стали на сторону Пейна и Джесса, я был бы мертв, но они выбрали меня. Они решили, что вожак из меня лучше, и связи с Жан-Клодом у меня сильнее, так что прайд будет лучше защищен.

Я подумала о том, что Пейн и Джесс убиты. Это должно было значить для меня больше, но не значило. Я как-то отупела, от всего была далеко. Во рту начались резкие уколы боли. Значит, я испытала-таки шок, ведь больно стало только сейчас – похоже, мне досталось всерьез.

– Так если бы я спала с Пейном, они встали бы на его сторону и убили тебя?

– Не в том дело, кто там с кем, а в том, что я – твоя невеста и ты меня трахаешь. Поэтому я для тебя много значу.

Я кивнула.

– А что будет, если кто-то из связанных со мной метафизически окажется врагом?

– Все верят, что ты с этим разберешься, как было с прежним Рексом до меня.

Прежнего Рекса я застрелила в упор выстрелом в лицо, когда он убил одного из львов и пытался убить Натэниела. Хэвен оказался неспособен делить меня с другими мужчинами. Хотел меня для себя одного, а когда этого не получил, попытался убить тех мужчин, кого я люблю. Ревность толкнула его на реально плохие поступки, и в конце концов мне пришлось его убить, чтобы избавить всех от угрозы. Это была драка, выплеснувшаяся из берегов. Вроде сегодняшней.

Я сжала пальцы Жан-Клода, потянула его на себя.

– Я не хочу, чтобы повторилась история с Хэвеном, Жан-Клод.

– Никто из нас не хочет, ma petite.

– Жан-Клод, Ашер мог нанести Сину серьезную травму. Чтобы одним ударом вырубить тигра-оборотня – это очень много силы нужно.

– Дьявола бы так не вырубили, – сказал Никки.

Я глянула на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Дьявол куда сильнее, у него мышц вокруг шеи больше, и удар бы не так сильно ему повредил, да и оборотень он посильнее. Это тоже способствует твоей защите.

Я посмотрела на Клодию.

– Насколько Син силен по сравнению с остальными?

Она пожала плечами:

– Он – клановый тигр, это на ступеньку выше в смысле метафизики, но я бы сказала, что он один из наименее сильных твоих тигров. Слабее только Нефрит, и у нее, я думаю, проблема в том, что она силы боится.

Я подумала о единственной женщине, у которой со мной метафизическая связь. Она еще меньше меня, я ее легко обнимаю за плечи, как мои мужчины – меня. Она вся – бледная кожа, длинные черные волосы, огромные карие глаза, чуть раскосые. При виде ее мне на ум приходят слова «хрупкая» и «миниатюрная», а женщин, вызывающих у меня такие ассоциации, не слишком много.

– Она у своего мастера-вампира веками была грушей для битья. Поэтому у нее мышление жертвы.

– У нее есть опасные умения, которые она в себе натренировала, – сказал Никки, – но когда мы ее пытаемся выставить на спарринг, она застывает.

– Он ее превратил в свою игрушку.

– Но у нее есть те самые навыки ниндзя, и это не расистское с моей стороны замечание: в «Арлекине» все в таких вещах сильны – так что бойцам спецсил и не снилось. Они как киношные ниндзя, уровень почти магический.

– Ее мастер тренировал ее, как и всех арлекиновцев, но так ее зверски бил, что она никогда свои умения не использовала. Он ее увечил, одновременно тренируя.

– Точно сказано.

– А почему арлекиновцы нигде это обучение не используют? – спросила Клодия.

– Я все же хотел бы, чтобы это слово не употреблялось столь небрежно, – заметил Жан-Клод.

– Жан-Клод, «Арлекин» уже не охраняет Марми Нуар. Он теперь работает на нас.

– И ты была права, уговорив меня отменить запрет на упоминание этого названия. Смертный приговор за такое – это было несколько слишком.

– «Несколько»?

Он улыбнулся мне:

– Все же они по-прежнему величайшие воины, убийцы и шпионы в истории.

– Да, но нельзя, чтобы их заставляли выслеживать и убивать тех, кто всего лишь сказал слово «Арлекин».

– Мать Всей Тьмы правила Советом вампиров тысячи лет, ma petite. Она была первым вампиром, создателем нашей культуры и почти всех наших законов. Она была для нас больше, чем королева или императрица. Темной богиней она была для нас.

– Мы убили Мать Всей Тьмы. Значит, нам надо изменить и ее безумные законы.

– Королева умерла, да здравствует король! – сказал Никки.

Я обернулась к нему.

Он пожал плечами – насколько это можно сделать, когда на них такая груда мышц:

– Так говорят все вампиры и старшие оборотни. Ты ее убила, так тебе и принадлежат трофеи по правилам сообщества оборотней, но так как ты слуга Жан-Клода, трофеи достаются ему по закону вампиров.

– Я знаю, что вампиры меня считают продолжением силы Жан-Клода, как пистолет или бомбу.

– Я о тебе так не думаю, ma petite, и ты это знаешь.

Я прильнула к нему в объятии, положила голову ему на грудь. Успокаивающего сердцебиения не было. У него сердце бьется чаще, чем у других вампиров, но это не обязательно, и не всегда оно бьется. И уж конечно, медленнее, чем у обычного человека или оборотня. Я обняла его крепче, потому что сердцебиения мне не хватало. Все еще предпочитаю вампирам мохнатых. Я люблю Жан-Клода и еще нескольких вампиров, но в постели у меня оборотней перебывало куда больше. И на то есть причина.

– Я сегодня кормился в клубе от человека, а не от кого-нибудь из наших оборотней, и не был достаточно к тебе близко, чтобы твое присутствие меня согрело.

– Мы это исправим, – сказала я, приткнувшись головой к оборкам его рубашки. Оборки и кружева совсем не настолько мягкие, как кажутся, но сегодня мне было все равно. Он перестал носить очень многое из своих излюбленных вещей, потому что мне не нравится жесткость ткани. Но сегодня я не обращала на это внимания, просто хотела, чтобы он был рядом.

Он обнял меня крепче и прошептал:

– Да, можем исправить.

– Только мне сперва надо помыться. Я вся еще в поту и пыли с места преступления.

До меня дошло, что на мне белая блузка, и на ней могла засохнуть кровь. Я отодвинулась и посмотрела на рубашку Жан-Клода.

– Что такое, ma petite?

– У меня могли кровь и грязь засохнуть на блузке, а ты в белом.

Он снова привлек меня к себе.

– Мне приятнее тебя обнимать, чем волноваться о чистоте одежды. Рубашку можно постирать или выбросить, мне плевать.

Я чуть отодвинулась от него, чтобы приподнять голову, положить ему на грудь подбородок, глядя снизу вверх на контуры его тела, и когда он посмотрел вниз, наши взгляды встретились.

– Что ты меня любишь, я знаю, – усмехнулась я, – но уж если ты о своей одежде забываешь, то это точно истинная любовь.

Он засмеялся, застигнутый врасплох, и на миг я увидела, каким он был много веков назад до того, как вампирское существование научило его владеть лицом и не выражать никаких чувств, чтобы они не были использованы против него теми, кто сильнее.

Я улыбнулась ему в ответ, прильнув настолько близко, насколько позволяли одежда и все еще не снятое оружие, и чувствуя, как люблю его. Я могу вот так его рассмешить, со мной ему настолько легко, что он может раскрыться, и даже когда мы по пояс в аллигаторах, нам становится легче, когда мы друг с другом. Аллигаторы так или иначе нам в задницы вцепятся, но когда мы вместе, это получается веселее, да и вероятнее становится, что не мы пойдем им на корм, а они нам на чемоданы.

Я смотрела на него, на его смеющееся лицо, и просто его любила. День выдался мерзкий, но от Жан-Клода стал уже не так мерзок, как был, а это, собственно, и есть назначение любви. Ей полагается делать все лучше, а не хуже, и потому поневоле задумаешься, а любит ли Ашер кого-нибудь вообще.

Но эту мысль я отбросила, наслаждаясь присутствием того, кто сейчас был у меня в объятиях, а еще тем, что ему бывает весело со мной и я могу его рассмешить.

Глава тридцать первая

Мы с Жан-Клодом уже стояли у дверей спальни, когда в коридоре с недовольным видом появился Бог. Это сокращение от Богофредо, но он достаточно высок, мускулист и внушителен, чтобы такая кличка не казалась уж совсем смешной. Он смуглый латиноамериканец, и у нас только один охранник – Дино – массивнее его. Но Дино движется, как медленная, хоть и невероятно сильная гора, у Бога же быстрота не уступает размерам. Дино может двинуть сильнее, но Бог – быстрее и чаще.

– Жан-Клод, Анита, прошу прощения, но Ашер просит до отъезда встречи с Жан-Клодом.

Жан-Клод вздохнул и сжал мою руку.

– Я могу ему отказать, если ты хочешь.

Я посмотрела на него, попыталась прочесть его мысли. Сама должна была понимать, что так будет.

– Если хочешь его принять, то прими. Но я все равно еще злюсь.

Он чуть изогнул губы, почти в улыбке, но чуть более грустной, чем полагалось бы быть улыбке. И этой почти-улыбки мне хватило. Я слегка сжала его руку:

– Иди к нему, все нормально. Я вымоюсь и буду тебя ждать в постели.

– Прости, что не смогу с тобой залезть в ванну.

– В ванне одной сидеть грустно. Я в душ и быстро помоюсь.

Бог кашлянул. Мы обернулись к нему.

– Прошу прощения, но возня с Ашером может занять у Жан-Клода некоторое время. Просто сообщаю на случай, если от этого зависит, что будет делать Анита.

Я посмотрела на гиганта – ему было неловко.

– Что ты недоговариваешь, Богофредо? – спросила я.

Он смотрел в пол, явно смущенный. Что-то промямлил.

– Как? – переспросила я.

Он поднял глаза, хмурясь.

– Наверняка Ашер хочет не просто поговорить с Жан-Клодом. У него вроде бы такое настроение: раз его изгоняют и, быть может, насовсем, он хочет попрощаться как следует…

Бог развел руками, как плечами пожал.

Я нахмурилась на него в ответ, не уверенная, что правильно его поняла, но считая, что намек уловила. Надеялась только, что ошиблась.

Жан-Клод поднес мою руку к губам и поцеловал.

– Прости, ma petite. Какое-то время меня может не быть.

Я посмотрела на него:

– Ашер хочет прощального секса?

– Думаю, что да.

Я всмотрелась в него пристальней.

– Он сегодня ударил Сина и меня покусал. Я знаю, что ты на него сердит.

– Сердит, но так как это последняя возможность, я не стану ее упускать.

– Последняя? Он ведь уезжает всего на месяц? Разве не так?

– Возможно, что и на дольше. В том городе нужен новый мастер-вампир, и ко мне обратились за рекомендацией.

– Ты хочешь сказать, что Ашер может не вернуться?

– Возможно, ему пора обрести собственную территорию.

– Может быть, но… – Я стала думать, что значит – никогда в жизни больше не любить Ашера, не видеть, как он работает верхним у Натэниела, не быть самой для него нижней, не видеть, как он бывает нижним у Ричарда, не бывать с ним и с Жан-Клодом в одной постели, не… да просто: не будет больше Ашера. Мысль эта погружала меня в печаль, но… – Если это вообще последняя ночь, я буду сожалеть, что меня там не будет, но я слишком сейчас зла. – Тут до меня дошло. – К тому же он ведь обо мне не спрашивал?

Бог покачал головой.

– Я хотел бы провести это прощание, если это действительно прощание. Но решение я предоставляю принять тебе, ma petite.

– Иди, – сказала я, – прощайся. – Ваша любовь длилась дольше, чем мы, все остальные, на свете живем.

– Тебе нужно напитать ardeur, чтобы раны зажили, – сказал он.

Я заставила себя не оглянуться на Никки:

– Справлюсь.

– Если ты думаешь про Никки, – сказала Клодия, – то мне нужен будет другой напарник.

– Тебе в красной футболке или тоже в черной? – спросил Бог.

Никки ходил в красной, Клодия в черной: Никки был согласен питать ardeur, Клодия – нет. Красное означало пищу, черное – всего лишь охранника. Но, скажем, Никки был согласен питать ardeur у меня, но не у Жан-Клода, и предпочитал никому кровь не давать, хотя, если бы я ему велела, дал бы: выбора у него бы не было. Я очень стараюсь не заставлять Никки делать того, чего он не хочет.

– На дежурстве должна всегда быть смешанная пара, Анита, на экстренный случай, – напомнила Клодия.

– Кажется, сейчас на смене только Домино и Этан?

Домино, как и Никки, предпочитал служить пищей только для меня, но Этан смотрел шире и позволял кормиться от себя некоторым из вампиров.

– Любого, – ответила она.

– Пошлю к тебе одного. – Он оглянулся на меня. – Куда им сказать, чтобы приходили?

– К душевым, – ответила я.

– К той комнате, где ты с Микой, Натэниелом и Сином, или в общие душевые?

Для меня было неожиданным включение Сина в общий список. Он не всегда с нами спит, у него своя комната и дома, и здесь, хотя он ее не очень использует. Не это ли имел в виду Ашер? Не всегда же бывает секс, иногда бывает общая теплая куча, как у котят, но если Бог заметил, то и все остальные тоже. Бог не самый наблюдательный из охранников, когда дело идет о личных вопросах.

Я подумала над его вопросом и ответила:

– Мика может уже спать, так что к общим душевым.

– Туда и пошлю смену, – сказал он и повернулся к Жан-Клоду. – Вы готовы, сэр?

– Да, – ответил Жан-Клод, быстро меня поцеловал и пошел широким шагом за Богом. Шел прощаться с Ашером и ни разу не оглянулся. Я смотрела ему вслед. Черные длинные кудри почти терялись на фоне черной одежды.

Рядом со мной возник Никки, его рука нашла мою. Держась со мной за руки, он спросил:

– Мне к тебе в душ или мне подождать снаружи, а потом найдем кровать?

– Жан-Клоду сегодня его кровать не понадобится, – сказала я.

– Это верно, и он не против, чтобы там с тобой были Мика, Натэниел, Ашер, даже Син. Но я в список его любимцев не вхожу.

Я глянула на него:

– Они его кормят, а ты нет.

Он слегка пожал плечами, насколько позволяла груда мышц.

– И Жан-Клод не любит, чтобы кто-нибудь из мужчин, отказывающихся давать ему хотя бы кровь, делили с тобой его постель, когда его нет.

Честно говоря, я этого просто не замечала, но раз Никки так говорит, то решила, что он абсолютно прав.

– Тогда, думаю, приходи ко мне в душ. По крайней мере, не будем бояться испачкать чужие простыни.

– Душ – это мне подходит, – ухмыльнулся Никки.

Я широко улыбнулась в ответ:

– Мне тоже.

Глава тридцать вторая

Клодия ждала в коридоре у стены, приглядывая и за входом, и за выходом. Исходный проект общих душевых предусматривал единственный путь для входа и выхода, но я наложила вето. Да, приходится охранять два входа, но единственный путь внутрь и наружу – это капкан. Жан-Клод заметил, что если кто-то пройдет все линии защиты и нападет на душевую, то вряд ли поможет второй выход. В этом был смысл, но и в моих словах тоже, а охранники проголосовали за мою точку зрения. Паранойя не выдаст.

Имелась раздевалка с туалетами как для мужчин, так и для женщин. У нас тут было достаточно женщин, чтобы наличие отдельного туалета не было глупым, как в те времена, когда мы впервые его строили. Все-таки приятно быть не единственной девушкой в коллективе. И когда мы оказались в раздевалке, Никки напомнил мне об еще одной причине, по которой девушкой быть приятно: взял меня на руки и поцеловал.

Поцелуй был нежным, а потом Никки отстранился и посмотрел мне в лицо единственным синим глазом.

– Больно было?

– Нет.

Он усмехнулся – яростно оскалил зубы – и снова поцеловал меня. На этот раз не так нежно: прижался ртом ко рту, и это уже было больно.

Я отдернулась:

– А это больно.

– Хотел почувствовать вкус крови у тебя во рту, пока у тебя от секса все не зажило.

– Ты же не садист, тебе не в радость причинять боль.

– Нет, но я ликантроп. Мне в радость вкус крови и мяса, а у тебя во рту как раз вкус того и другого.

– Есть оборотни, которые при этом теряют самообладание.

Я всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, что это для него значит. Выверт вроде тех, что ему всегда нравились, но раньше не испробованный, или же тест – насколько я ему доверяю?

Он – моя невеста, так что чувствует то, что чувствую я, но невесты – это совсем особенный вид метафизических связей, не похожий ни на какие другие из тех, что у меня были. Я его эмоции не ощущаю. Смысл связи в том, что он ощущает мои и старается под них подстроиться. То есть в каком-то смысле он для меня загадка.

Я поняла, что несколько избалована способностью ощущать или разделять эмоции почти со всеми остальными. Когда-то навязчивая метафизическая связь была мне неприятна. Сейчас я на нее рассчитываю.

– Ты мне не доверяешь? – спросил он.

Ага, значит, проверка доверия.

– Ты – моя невеста. Я думала, ты не можешь причинить мне боль, тебе самому это будет неприятно.

– Ты любишь примесь боли к сексу. Я знаю, что это создает тебе удовольствие, а про себя я знаю, что люблю кровь, мясо и секс.

– Ага, – кивнула я. – Вся эта штука – дичь-охотник-погоня, почти у всех оборотней мешается с сексом.

Никки улыбнулся:

– Даже если мы до превращения равнодушны к вывертам, то после – их любим.

– Не стану спорить, – улыбнулась я.

– Можно тебя поцеловать так, как я хочу?

– Давай сначала все оружие сниму.

– Почему? – спросил он.

– Потому что, когда почуешь мясо и кровь, а у меня боль щелкнет выключателем, можем забыть о нем. А я не хочу, чтобы ты раздирал шитые на заказ кобуры, срывая с меня одежду.

Он улыбнулся еще шире, глаза засияли радостью.

– О’кей.

Он меня отпустил и шагнул назад, взялся за собственные кобуры и пистолеты. Я начала с наручных ножен с двумя посеребренными на кромке клинками. Мне снимать оружие дольше, потому что у меня и пистолеты, и ножи. Никки предпочитает пистолеты, а нож носит только складной для хозяйственных целей. Он не считает нож оружием, и хотя работать им умеет, но это не его сильная сторона. Ему бы пистолеты или рукопашная. Только что он показал Аресу, как умеет драться без оружия.

– Ты очень серьезная и о сексе не думаешь, – сказал он. – Почти печальная. Что случилось?

– Ох, как ты тонко на меня настроен.

– Ты знаешь: я живу, чтобы тебя радовать.

– Жаль, что это правда, а не романтическая риторика.

Я остановилась, снимая с себя поясную кобуру с «браунингом BDM». Ножи я уже сложила в запирающийся шкафчик.

– Я знаю, тебе неловко, что ты отобрала у меня свободу воли почти полностью. Мне приятно, что тебя это беспокоит, но я бы убил тебя, Мику, Натэниела, Джейсона – всех вас, прикажи мне мой прежний Рекс. И глазом бы не моргнул.

Я снова смотрела ему в лицо, пытаясь проникнуть в его мысли. Но это было как смотреть в стену: гладкую, нетронутую, пустую. Он красив, но его лицо ничего не выражало, и это не та непроницаемость, которой за много веков овладел Жан-Клод, и не мое коповское лицо. Это больше – или меньше. Социопатам нет необходимости выражать эмоции; обычно они это делают, научившись подражать мимике «нормальных» людей, но никогда не понимают тех эмоций, которые изображают. Они – идеальные актеры. Так они и живут среди нас, и многие из них считают, будто и мы притворяемся так же. Многие даже не представляют себе, что остальные люди испытывают эмоции, которых у них либо никогда не было, либо они выбиты жестоким обращением. Никки как раз из вторых – именно при жестоком обращении он потерял глаз, так что когда-то у него эмоции были. Может быть, он их из-за этого понимает лучше. Или нет?

– Одна из причин, по которым я подчинила тебя так полно. Социопаты никому не помогают, кроме себя.

– Ты так же безжалостна, как я, Анита. Но тебе это дорого обходится. Вызывает угрызения совести, сомнения в себе. У меня этой проблемы не было.

– Потому что ты был социопатом.

– Ты говоришь так, будто это изменилось, Анита. А это не так. Я остаюсь социопатом, только веду себя иначе – потому что ты не хочешь, потому что тебе будет плохо, если я сделаю что-то такое, о чем иногда думаю. А сама мысль сделать тебе плохо мне невыносима.

– Так я для тебя вроде Джимини Крикета?

– Натэниел мне показал этот мультик, так что я понимаю, какого черта ты этим хочешь сказать. Да, ты – мой Джимини Крикет. Ты мне говоришь, когда поступаю плохо. И заставляешь меня быть хорошим.

– Но у тебя все равно нет желания быть хорошим?

Он пожал плечами, сложил оружие в шкафчик и закрыл металлическую дверцу. Запирать не стал – можно не заморачиваться. Никто, допущенный в подземелья «Цирка», не посмеет коснуться чужого оружия. Такие недоразумения, бывало, приводили к гибели.

Он вытащил футболку из джинсов и стал снимать через голову. Медленнее, чем обычно, постепенно открывая плоский живот, выступающий сбоку участок широчайшей мышцы спины, грудные мышцы, плечи, вздувающиеся мускулами, и наконец руки, голые и массивные. Когда я глянула на его голый торс, у меня в груди на миг дыханье перехватило. Я смотрела в лицо Никки, на эти желтые-желтые волосы – такой у него был натуральный цвет – на эти пряди, упавшие клином на лицо; такая стрижка больше подошла бы завсегдатаю анимешных конвентов или рейверских танцевальных клубов. Никки умеет танцевать, что по некоторой причине меня поразило. Если бы он не был таким совершенным палачом и убийцей, то был бы потрясающим танцором в «Запретном плоде». Женщины западали бы на эту внешность, а уж очаровывать он здорово умел, когда приходилось притворяться. И танцевать он мог бы целый уик-энд напролет, просто чтобы показать, что может. Азарта соревнования у него бы на это хватило, но темперамент его не подходил для того, чтобы сделать это постоянной работой.

– Только что ты смотрела на меня и думала все то, что я хотел бы, чтобы ты про меня думала и чувствовала, а теперь вдруг стала серьезной. – Он медленно подвинулся ко мне, будто остерегаясь, будто не зная, что я сделаю, когда он подойдет. – О чем ты думаешь?

– Что я чувствую? – спросила я.

– Ты подозрительна. И ты мне не доверяешь.

– Доверяю. Я своей вампирской игрой с разумом сделала так, что теперь могу тебе доверять полностью. Но если бы я тебе не заморочила мозги, ты бы меня убил. А сейчас ты со мной живешь. Мы уже почти два года любовники, но я не уверена, что ты чувствуешь ко мне хоть что-нибудь.

– И ошибаешься, – сказал он.

Теперь он стоял прямо передо мной, и чтобы видеть его лицо, мне надо было смотреть вверх. Он положил ладонь мне на щеку, пальцами погладил волосы. Он теперь был теплее, будто в лихорадке, но это была не лихорадка. Это зверь зашевелился в нем.

– В чем я ошибаюсь? – тихо спросила я.

– Я хочу к тебе прикасаться. Хочу раздеться и всем телом коснуться твоего тела, чем больше, тем лучше. Прикоснуться к тебе я хочу всегда. Мне плохо, когда ты от меня слишком далеко – будто солнца нет на небе. Без тебя мне холодно и одиноко.

Последние слова он шепнул, склонившись ко мне.

– Это из-за подчиненности разума, – прошептала я в его губы, приближающиеся к моим.

– Я знаю, – ответил он и почти коснулся моего лица, чуть-чуть только не целуя.

– И тебе это все равно? – выдохнула я ему в рот.

Его губы коснулись моих, и каждое следующее слово было легкой лаской губ по губам.

– Целовать тебя мне хочется больше, чем хотелось чего бы то ни было на свете. А трахать тебя хочется так, как никогда ничего и никого на свете не хотелось.

– У тебя от меня зависимость.

Пришлось чуть отвернуться и освободить рот, чтобы это сказать.

– Я твой пес с замороченными мозгами.

Он повернул мое лицо так, чтобы снова наши губы соприкасались.

– И тебя это не тревожит?

– Нет. А тебя не тревожит понимание, что мне хочется слизывать кровь у тебя изо рта, что ее запах меня заводит?

И очень тихо, с легкой дрожью я выдохнула:

– Нет.

– Я хочу зажать тебя в объятиях, целовать тебя так глубоко и крепко, чтобы ты не могла мне приказать перестать. Хочу ощутить реакцию твоего тела на боль, которую я тебе причиню, и ощущать в этот момент вкус твоей крови.

По мне прошла дрожь, и не от страха. Или не только от страха. Есть грань, где игра с оборотнем может зайти слишком далеко, но острота этой грани – часть того, что доставляет мне наслаждение. В этом была правда, и я хотела этой правдой владеть.

Я выдохнула ему в губы, навстречу его теплому дыханию:

– Аа!

– Это «да»? – спросил он, взяв меня за затылок ладонью. Ох, какой большой ладонью!

– Да, – ответила я и поцеловала его первой, но его рука сжалась у меня на затылке и он так глубоко, так крепко поцеловал меня, что я ничего не могла бы сказать, и даже «нет». Его рука была у меня за спиной; он держал меня железной хваткой с прижатыми к бокам руками, куда сильнее, чем Ашер. Ашеру я не хотела делать больно, но Никки… он постарался, чтобы я не могла бы, даже если бы захотела. Он меня обездвижил и целовал меня, обходя языком каждую ранку, целовал и слизывал кровь изо рта. Боль была острой, и обычно я острую боль не люблю, но в момент, когда я могла бы возразить, если бы могла что-нибудь сказать, Никки перестал и начал просто целовать меня. Он умел это делать, и я ответила на поцелуй, хотя он так крепко меня держал, что я не могла податься к нему ближе, и даже этими движениями управлял только он. Он коснулся самой глубокой ранки – и я ощутила вкус свежей крови.

Он глухо застонал, выпрямляясь и отрывая меня от земли. Вдруг мои ноги заболтались в воздухе, но тело было прижато к нему так прочно, что никак не упасть. Безопасно – и в капкане. Я не могла понять, то ли мне это нравится, то ли я боюсь. Заколебалась в нерешительности, но так как мне это не было неприятно, следующий звук, изданный Никки, оказался низким мурлычущим рыком. Этот звук наполнил мне рот, отдался дрожью во всем теле, а потом нашел во мне тот глубокий центр, где уже началось шевеление. Бронзово-золотая тень поднялась из темноты, и я увидела, как рысит моя львица среди высоких тенистых деревьев. На самом деле происходило не это, но так это «видел» мой разум, так осознавал движение львиного в моем человеческом теле. Львица скользила среди джунглей навстречу рычащему жару, исходившему от Никки. Мой зверь поднялся навстречу его зверю, тепло к теплу, жар к жару, и кожа горела в лихорадке, как и у Никки.

Он оторвался от моего рта, я успела увидеть, что синева глаза растворилась в львином янтаре. Рычание, которое не может исходить из человеческой глотки, вырвалось из его губ.

Я тихо ответила рычанием.

Никки взревел – мощный, кашляющий взрыв звука, который я никогда не слышала ни от одного льва-оборотня. Звук оглушал, лишал возможности двигаться. Никки поставил меня на землю, и только тогда я попыталась сказать:

– Что…

Он схватил меня за джинсы и разорвал их, молнию вместе с материей. Сила поразительная. Он грубо меня развернул спиной, я чуть споткнулась, а он перегнул меня через скамейку, и мне пришлось упереться в нее руками, чтобы не удариться коленями. Никки разорвал на мне джинсы до бедер, схватился сзади за стринги и сорвал их одним движением. Больно это было или хорошо? У меня в голове путались грубость и боль, секс и наслаждение. Мне нравится ощущение срываемой одежды, сила, нетерпение, спазм нижних частей тела.

Никки схватил меня за бедра и прорычал:

– Господи, как мне нравится твоя задница!

У меня в жизни есть мужчины, шепчущие милые пустяки во время секса, даже стихи цитирующие. Их я люблю за это, а Никки – за другое.

Одной рукой держа меня за бедро, он другой водил по заду, растирая, поглаживая, ощупывая, и наконец вдвинул в меня палец. Я так уже напряглась, что даже это вызвало у меня тихий стон.

– Ты мокрая, – шепнул он рычащим голосом.

– Знаю, – ответила я так же хрипло.

Он вложил в меня два пальца и начал их вводить внутрь и вытаскивать, как предисловие к тому, что хочет сделать потом, все быстрее и быстрее, и это было хорошо, очень хорошо, но так до цели не добраться.

– Не под тем углом, – сказал он, и рычания в голосе стало чуть меньше.

– Да, – ответила я.

– Ложись на скамейку спиной.

Я глянула на него через плечо:

– Слишком узка она для секса.

– Делай, что говорят, – сказал он. В такие моменты я и радовалась, что Никки куда прямолинейнее большинства мужчин, и задумывалась, насколько же он был бы груб, если бы я с самого начала не подчинила его разум.

Я глянула на него так, как заслуживала эта идея, и встала.

– Уж не со штанами на ляжках.

– Верно, – согласился он.

Нагнулся, и я не успела сообразить, чего он хочет, как его руки вцепились мне в джинсы и дернули их вниз. Мне не за что было держаться, поэтому я пошатнулась, и он поймал меня одной рукой, а другая сорвала остатки джинсов. На мне осталась рубашка и под ней лифчик, да ботинки, в которых я была на выезде. Не клубные сапожки – этакие полицейско-военные, не так чтобы сексуальные.

– Я чуть было не сказала, что джинсы поверх ботинок не снять, – сказала я, полусмеясь.

Он лизнул меня в щеку – длинно, медленно, и я перестала смеяться. Он взялся зубами – я сказала:

– Ой. Слишком сильно зубами, слишком рано.

Он лизнул там, где укусил.

– Потом тебе понравится.

– Наверное. Но пока нет.

– Ложись спиной на скамейку.

– Она и правда узкая, – сказала я и обернулась, чтобы взглянуть на него. Он поднял на меня глаза. Светлые волосы упали на лицо, синий глаз смотрел на меня снизу. И в лице его уже была та темнота, та уверенность, которая бывает у мужчин, когда одежда сброшена и уже идет секс. Не то чтобы собственнический взгляд, но и собственнический, но и хищный, и не потому, что Никки – лев. Это взгляд не оборотня, не вампира – взгляд самца. Наверное, у женщин есть свой вариант этого выражения лица, но я себя редко вижу в зеркале в процессе секса, и сравнивать могу только с одной другой женщиной, а у нее такого взгляда не бывает.

Я смотрела Никки в лицо, а он смотрел на меня в ответ, и на лице было написано, что он хочет со мной сделать.

– На скамейку, Анита.

Я перестала спорить.

Глава тридцать третья

Скамейка была узкая, но Никки напомнил:

– Ты же качаешь пресс на наклонной скамейке, просто держись.

Я закинула руку за голову и стала держаться. Наша одежда кучей валялась на полу. Никки обрабатывал меня рукой, пальцами ища точки, которые только и можно было найти в этой недостойной позе – я изогнулась на скамейке, ноги вверх, он держит одну ногу так, чтобы опереться коленом на скамейку и добраться пальцами, поглаживая снова, снова, быстрее, быстрее, вот то самое место внутри. И вызвал у меня оргазм с воплем, но приходилось помнить, что держаться надо, а то упаду.

Он вытащил пальцы, пустил их между ног снаружи, где тоже есть та точка. Я еле смогла выдохнуть:

– Делай меня!

– Рано, – ответил он, снова низким рычанием.

– Почему? – спросила я с придыханием.

Он гладил поверх и вокруг, глядя мне в лицо при этом.

– Потому что я видел, что делают с тобой в постели другие. Я хочу, чтобы ты меня хотела, а это значит, что должен показать все, на что способен, иначе тебе не будет необходимо со мной трахаться. Если я не приложу усердия, ты найдешь другого, кто приложит.

Очень трудно было думать под его пальцами, но я попыталась.

– Мне с тобой… хорошо… ты великолепен.

– У тебя как минимум два любовника, которые оральный секс выполняют лучше. И двое таких, у которых больше, чем у меня.

Я начала было его утешать, но он сказал:

– Меня устраивает, мне не обязательно быть самым большим у тебя в постели. – Пальцы задвигались быстрее, чуть сильнее. Радостное напряжение стало расти между ногами, и на лице у меня это отразилось, потому что он улыбнулся:

– Ага, вот оно. Люблю, когда у тебя лицо такое.

Вот только что тяжесть нарастала, и вдруг меня захлестнула волна удовольствия. Захлестнула, прошла насквозь, по коже, по мышцам, и каждый нерв, каждая клетка во мне превратилась в радость, в ощущение. Я завизжала, откинув голову, пытаясь выгнуться над скамейкой.

– Анита! – позвал Никки.

Внезапно его рука надавила мне на грудину, прижимая к скамейке, а меня несла волна оргазма, а его пальцы длили оргазм и длили, и наконец я успокоилась и расслабилась, веки трепетали, глаза ничего не видели.

А он смеялся – низким мужским смехом, как бывает у мужчин, когда они очень собой довольны – обычно в сексе.

Я попыталась себя увидеть, заставить глаза работать, чтобы мир не расплывался пятнами, но еще одна волна заставила меня выгнуться на скамейке, а руки Никки обвились вокруг и подняли меня.

У меня было время заставить руки действовать, чтобы держаться за его руки. А он сдвинул ладони вниз по моим бедрам и слегка меня приподнял, потом посадил на себя сверху. У меня сразу дыхание застряло в глотке, слишком быстро это было после последнего оргазма, и ощущение его, входящего в меня, ощущение рук, медленно опускающих меня на него, было ошеломляющим. Так это было чудесно, так… веки снова затрепетали, пальцы сжались на его руках, пытаясь удержать меня там, где он хотел, а он управлял и своим телом, и моим.

Когда он вдвинулся до конца, то сказал:

– Господи, как чудесно!

– Да, да! – сумела сказать я, ловя ртом воздух.

Он наклонился вперед, снова прижав меня к скамейке своим телом, вдвинутым до упора.

– Упадем, – сказала я.

От этой мысли чуть прояснилось в голове.

– Держись за мои руки, я справлюсь.

Я так и сделала, и радостный посторгазменный туман рассеялся от весьма реальной боязни, что мы упадем с узкой скамейки.

Он чуть приподнял мне бедра, отогнув мне ноги вверх и в стороны. Удержал меня, пока я искала угол, который мне нужен был, когда он сверху, а потом взялся руками за края скамейки по обе стороны от меня – хват, обратный тому, которым держалась я. Он остался сидеть, ноги по сторонам скамейки, мои вокруг его талии и бедер, и стал двигаться.

– На скамье, – сказала я, и глаза у меня были расширены – не от тающего оргазма.

– На скамье, – ответил он, чуть приподнялся, нависнув надо мной торсом, как крышей из мышц и кожи. Руки у него двигались в такт с его телом во мне, и я перехватилась за скамейку – осторожно, руками по очереди. Когда я перестала держаться за Никки, он изменил угол и начал искать серьезный, быстрый, глубокий ритм. Формально это была миссионерская позиция, но на самом деле это было настолько далеко от нее, насколько вообще может быть, когда мужчина сверху.

Длинный водопад его прядей стал раскачиваться вверх и вниз, открывая грубый рубец, где был когда-то второй глаз. Только когда Никки сверху и в определенной позе, удавалось мне иногда видеть целиком его лицо. И я научилась ценить эти моменты. Я видела, как он сосредоточен, этот далекий взгляд, обращенный внутрь, когда он старался продлить, затянуть невероятное и восхитительное, что творило его тело внутри меня.

Он посмотрел на меня, увидел меня. Улыбнулся свирепо и сказал хриплым от напряжения голосом:

– Слишком ты в самоконтроле. Не справляюсь с работой, значит.

Не знаю, что бы я ответила, но он резко ускорился, быстрее, сильнее… Но скамейка была слишком узкой, слишком жесткой и вообще никак не подходила для такой молотилки. И он переключился на вращение бедер, поглаживающий ритм, еще раз свидетельствуя, что умеет танцевать, даже со мной, лежащей на спине. Оргазм был мягче, чем если бы он просто меня оттрахал прямыми движениями. Скорее он нарастал как клиторальный, отчего я и почувствовала его приближение.

Голосом, выдающим напряжение от сохранения позиции на скамейке, напрягая руки, которыми держалась, я сумела сказать:

– Уже скоро.

– Отлично, – ответил он, но глаз у него закрылся, больше он на меня не смотрел.

Снова его лицо приобрело то выражение самопогруженности, но закрытый глаз означал, что он сражается с собственным телом, старается продлить этот чудесный танец, этот ритм кружения, сдержаться, пока я под ним не кончу, стараясь не снизить темпа движения и не потерять концентрации, вот не сейчас, когда столько было им проделано работы, чтобы подвести нас обоих к этому моменту.

И между двумя движениями меня поймал оргазм, бросил в крик, в судороги. Руки на скамейке дергались и боролись, потому что они хотели взметнуться и оставить на его теле следы наслаждения.

– Господи! – заревел его голос.

Он последний раз вдвинулся изо всей силы, да так, что я снова крикнула, и не могла решить, то ли это новый оргазм, то ли окончание прежнего.

Он рычал на меня, лицо его стало диким, глаз львино-оранжевым, человеческое спадало с него, трясущегося и рычащего надо мной. Последний раз дернулось его тело от плеч до бедер, снова я вскрикнула, потому что в этой дрожи он вдвинулся еще один, последний раз.

И он полусвалился на меня, уронив голову так, что пряди щекотали мне лицо. Я видела, как бьется бешеный пульс у него на шее, как колотится надо мной сердце. Он сказал рычащим шепотом:

– Ты не стала питаться.

И он был прав, я не напитала ardeur. Я забыла, что за этим мы и занимались любовью.

Он все еще был во мне, легкая испарина выступила у него на груди и на животе, руки мне дали знать, что я уже очень давно держу эту позицию, и успокаивающаяся радость от этого прекрасного секса еще пропитывала меня целиком. Все, что я смогла сказать:

– Ох ты черт!

Тогда он засмеялся, но так как он еще был во мне, твердый, то я снова задергалась и чуть застонала, рассмеявшись вместе с ним. Мы смеялись и подергивались, стараясь не свалиться с этой проклятой скамейки, а мне все равно еще надо было питаться.

В конце концов он поднял меня, обняв, снова прижимая к себе, и я обхватила его талию своими непослушными ногами. Мы продолжали обниматься, лица совсем рядом. И на лбу у него тоже выступила испарина.

Голос его все еще был хриплым, глаз – львино-оранжевым.

– Мне приятно, что ты от удовольствия забыла про ardeur.

Я улыбнулась, обнимая его, сомкнув руки сзади на шее.

– Ты был великолепен.

Он усмехнулся – чуть оскалил зубы. Как кошка, когда ворчит.

– Никогда так хорошо ни с кем другим не получалось.

– Потому что тут ты соревнуешься с другими?

– Это, а еще – никогда не было ни одной, которая бы так любила секс, как ты. Приходится от тебя не отставать.

Я его обняла крепче, ногами все еще держа вокруг пояса. Его ладони поддерживали мне ноги и зад, но держал он меня легко. Хотя пот высыхал на его теле, а дыхание еще не успокоилось, держал он без напряжения. Он может небольшой автомобиль выжать на руках, но все равно это впечатляло.

– Аналогично, – сказала я.

Он снова улыбнулся:

– А питаться тебе все равно надо.

– Бог сказал, что пришлет Этана или Домино. Позовешь кого-нибудь из них?

Он мотнул головой:

– Нет.

Я сделала большие глаза:

– Ты готов снова?

– Я же лев, Анита. Дай мне минуту – и да.

Я слегка нахмурилась:

– А это не слишком короткий период восстановления для тебя?

– Обычно есть очередь, – сказал он, – так что я освобождаю дорогу, обычно для Натэниела.

Я улыбнулась:

– Он и сам уступает часто.

– Он любит смотреть, – ответил Никки и встал – вместе со мной, обвивающей его.

– Ну ты меня поразил, – сказала я. – Сама я вряд ли еще могу стоять.

– У тебя в кровати я не самый большой, не самый гибкий, не мультиоргазменный, у меня нет веков практики, я даже не самый выносливый. Натэниел и Жан-Клод – вот кто поражает. – Он встал, сняв нас обоих со скамейки, и двинулся в сторону душевых. – Но я силен, я умею драться, и время восстановления у меня по сравнению с другими действительно отличное. Дай мне еще пару минут, и я тебе это докажу.

Он меня нес легко и плавно, будто я ничего не вешу. Я для своих габаритов сильна, я отлично тренирована, но ответить на такую любезность тем же не смогу никогда. Никогда мне не быть таким здоровенным и сильным мужчиной, но сейчас я позволила себе наслаждаться моментом, что меня несут в душ как маленькую, а не расстраиваться, что никогда не смогу отнести его.

Глава тридцать четвертая

Мы отмылись под душем, и когда смыли мыло и кондиционер, Никки доказал, что далеко еще не выдохся.

Я стояла коленями на гладком мокром кафеле, и горячая вода по нам колотила. Никки закрывал меня почти от всего дождя, лишь струйки воды стекали по его телу, выглядя украшением на этой гладкой коже. И я слизывала эти капли воды. Мы уже выяснили, что рот у меня почти зажил, и хотя я не знала, годится ли он для орального секса в полную силу, попробовать хотелось, и я ни разу в жизни не видела мужчину, который, получив такое предложение, начал бы спорить. Можно просто ловить кайф, что я и делала.

Раны зажили даже больше, чем я думала. Не помню, чтобы брала у Никки энергию для исцеления себя, но, видимо, брала.

– Если так больно, можем что-нибудь другое придумать.

Я кивнула и стала наслаждаться мужчиной, который стоял передо мной.

– Боже мой! – сказал Никки.

Я подняла глаза, увидела, что он уставился на меня с яростным лицом. Струи воды убрали его волосы с лица, и он этого не заметил. Наверное, я впервые увидела по-настоящему его лицо таким обнаженным. Красив же он, по-настоящему красив. Мне нравятся черты его лица без завесы волос, скрывающей отсутствие глаза. От того, что он не был «совершенен», он не становился менее красивым: это был Никки, вот так он выглядит, это он, и мне он нравится, я люблю этот его вид.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально, – ответила я хрипло, и пришлось откашляться. Хриплость была не от секса – горло несколько саднило от моих действий.

– Анита, кормись уже.

– Ты просто хочешь, чтобы я включила ardeur, потому что тогда получится намного лучше.

Он кивнул. Вода разбрызгалась вокруг него туманом, когда он шевельнул плечами под струями.

– Ага, – сказал он почти нетерпеливо.

Я так и сделала, потому что я уже честно хотела, чтобы рот зажил, а желудок уже напоминал, что ardeur – не единственный у меня вид голода. Что в разгаре хорошего секса я заметила голод, означает, что проголодалась я куда больше, чем осознаю. А если этот голод не утолить, мои звери могут проснуться и сами поискать себе еду, и овладеть моим телом в этом процессе.

Когда-то я с трудом держала ardeur под замком, но сейчас мне приходится о нем думать, находить, вызывать и спускать с цепи. Вот только что я владела собой, и вот уже ardeur овладевает мной, разливается по моей коже, проливается в Никки.

Резкие уколы ранок во рту только разжигали желание. Все переводилось в секс, желание, потребность, необходимость… И не было уже необходимости бороться с собственным телом. Оно было со мной заодно, как и ardeur, а ardeur хотел есть.

Никки взял меня за затылок, и меня хватило еще, чтобы посмотреть на него и сказать:

– Когда я спускаюсь, прижимай меня к себе.

– Задохнешься.

– Я постучу по тебе, и ты меня отпустишь. Сделаю вдох и снова спущусь.

– Ты хочешь, чтобы я тебя прижал к себе, не давал слезть?

– Да.

Он приподнял бровь. Вид у него стал очень подозрительным. Я невольно засмеялась.

– Я хочу, чтобы ты меня оттрахал в рот, Никки, и ardeur мне в этом поможет.

Он нахмурился. Голый, мокрый от душа, твердый и готовый, но он хотел убедиться, что потом это ему не аукнется. Кажется, его можно понять.

– Я это делала с Натэниелом, с Ашером, с Ричардом.

Тут у него сделались большие глаза:

– С Ричардом? Правда?

– Да.

– Ну, блин, если ты смогла так с ним…

– Ага.

Он все еще смотрел неуверенно, но сказал:

– О’кей.

Я отпустила ardeur, и он снова взлетел, жаром разливаясь по коже, по пальцам, в бедро Никки, заливая нас обоих. Рука Никки прижала мне голову, и я свободной рукой надавила на эту руку, чтобы она прижала сильнее.

На этот раз он не стал сомневаться, а просто мощной ладонью прижал мне голову к своему телу изо всех сил. Сперва это было точно как я хотела. Но даже когда меня ведет ardeur, в конце концов нужно бывает сделать вдох.

Я попыталась отодвинуться, но его рука прижала сильнее, и я не могла вырваться. С одной стороны, мне это нравилось, что он может меня держать, если захочет, держать, пока я не задохнусь, пока тело не заставит меня драться за воздух. Я уперлась в него руками, но он нажал сильнее, удерживая, заставляя не слезать. Я выдержала, сколько могла, пока паника едва не прогнала ardeur, и похлопала его по бедру. Вот это был момент, когда я должна была верить, полностью верить ему, что он подчинится этому хлопку. Я осознала пару лет назад, что мне нравится этот момент веры, миг, когда тот, с кем ты, может тебе действительно сделать что-то плохое, и только по своему выбору это предотвратить. Мне нравится этот момент неуверенности, не пойдет ли на этот раз все очень плохо. Мне не нравилось, что этот момент делает со мной, что вот такие моменты мне на самом деле делают, но я с этим смирилась. Я смирилась с собой, и мне, черт побери, это очень нравится.

Никки отпустил меня, дал мне слезть со своего тела. Я сделала глубокий прерывистый вдох.

– Ты как? – спросил он встревоженно.

Я кивнула и наконец смогла сказать:

– Нормально. – Посмотрела на него: – Можем еще немножко так, но когда не могу дышать, ardeur в конце концов отступает. Он уступает инстинкту самосохранения.

– Тогда трахнемся, и ты его накормишь.

– Или трахнемся в рот. Когда ardeur, я это могу сделать, и мне это тоже нравится.

Нерешительность была у него на лице написана до боли ясно, но потом он сказал:

– Посмотрим, как будем себя чувствовать, когда попробуем.

Я согласилась, и мы вернулись к нашей игре – бондаж с глубокой глоткой. Чтобы это был бондаж, не обязательны веревки или цепи. Достаточно, чтобы тебя держали и нельзя было вырваться. Такого в нашей игре было выше крыши.

Когда мы еще раз это сделали столько, сколько могло выдержать мое горло даже при ardeur’е, Никки сказал:

– Я опять хочу тебя трахнуть. Мне так нравится, что я в твоем шорт-листе мужчин, которых ты не заставляешь надевать презерватив.

Это не было продуманным плановым решением. Просто он был со мной, когда я столько бывала с Микой, Натэниелом и Сином, а они входили в мой список общих по жидкости, так что… это недавняя была перемена – не заставлять Никки надевать лишний слой защиты. Я на контрацептивах, и я носитель ликантропии, так что ее мне не подцепить, даже если будет кровотечение от жесткого секса, но все равно я почти всех прочих заставляю надевать презервативы – просто на всякий случай. Я помнила момент, когда не стала заставлять Никки: Натэниел и Син были здесь, но Мика в отъезде. Это казалось тогда естественным, но сейчас упоминание об этом заставило меня задуматься. У меня это не всегда хорошо получается. Есть у меня тенденция начинать раздергивать отношения, будто я пытаюсь вырваться из западни. Я все еще считаю любовь западней? Все еще настолько нездорова, что если мне мужчина раз напомнит о том, как много для меня значит, я должна вырываться, пока все не разломаю? Не это ли делаю я сейчас с Сином? И не это ли готовлюсь проделать с Никки?

– Я не слышу твоих мыслей, только ощущаю эмоции, но это выражение лица мне не нравится. Ничего в нем нет хорошего. Что я такого сказал?

Я посмотрела на него. Волосы у него отвело водой с лица, оно осталось открытым и чудесным. Обнаженное тело покрыто водой, скользкое и аппетитное. У меня еще приятно ныла после него глотка. Он уже два года рядом со мной. Что ему сделать, чтобы проявить себя? Почему это каждый должен себя передо мной проявить? Некоторые из мужчин моей жизни много чего могли бы по этому поводу сказать.

Я поняла, что ardeur снова отступил. Когда-то я была его игрушкой – теперь не так. Я так хорошо им управляю, что иногда должна напоминать себе о необходимости его питать. Если оставить его голодным, то уйдет моя способность залечивать раны, и в конце концов я начну сосать энергию сперва от Натэниела и Дамиана, потом перейду к Жан-Клоду и Ричарду, но сперва Натэниел и Дамиан умрут. Жан-Клод объяснил мне эту метафизическую арифметику, когда я вот так научилась держать ardeur под контролем: я-то думала, что контроль – это полная победа. Я позабыла, что ardeur подобен желудку: ты можешь приучить себя не хотеть есть, но это не значит, что твоему телу еда не нужна.

Мне все еще нужно питать ardeur, но это уже не тот необоримый голод, какой был раньше. Сейчас у меня есть выбор. Не ardeur заставляет меня заниматься сексом: он выложил несколько мужчин мне на тарелку, но что я сейчас с ними делаю, зависит от меня. Я попыталась понять, как же я к этому отношусь.

– Анита?

В голосе у Никки звучал вопрос. Лицо его закрылось, отодвинулось, защита встала на место. Социопата из него сделали, а это значит, что кое-какие эмоции в нем остались, и я не хотела, чтобы он их снова отставил в сторону. Мне нравится, когда в нем вдруг проявляется сердце.

– Трахни меня, – сказала я тихо.

– Что? – переспросил он, как будто не расслышал за шумом струй воды.

– Трахни, – повторила я громче.

Углы рта у него изогнулись в улыбке, лицо стало счастливым почти ненормально. У меня всегда было чувство, что внутри у Никки была тьма, которую ему пришлось извергнуть из-за меня, но она все еще оставалась в нем, и всегда она хочет наружу – на то она и тьма. Ею можно управлять, даже запрячь, но в конечном счете она хочет выйти и играть в свои темные игры.

Он позволил мне увидеть в себе этого счастливого монстра. Монстра, не имеющего отношения к его зверю: то, что я видела, не было животным, оно было совсем человеческое, просто люди обычно не любят это признавать. Никки это было все равно. И Натэниелу. И Дьяволу. А потому что им было все равно, мне тоже стало безразлично.

– Трахни, – повторила я снова.

Третий раз повторять не пришлось.

Глава тридцать пятая

Никки снова поднял меня, я обхватила его как обезьянка – ногами за пояс, руки вокруг широких плеч. Он вынес меня из-под душа, прижал к стене – вода хлестала позади нас, горячая и парящая, поливая его спину, когда он отодвигался, чтобы вдвинуться как можно глубже и сильнее.

Секс у стены – это не каждый мужчина умеет исполнять. Нужно быть достаточно длинным и достаточно сильным, быть выносливым – не в смысле обычного секса, а иметь выносливость спины, бедер, рук и ног, чего в обычном половом сношении не требуется. Никки нашел быстрый резкий ритм, входил и выходил, так что у меня даже не было времени посмаковать волну наслаждения, как он снова вбивался, и ощущение сменялось ощущением все быстрее и быстрее, и я ничего уже не осознавала, кроме движения его бедер, ощущения входящего в меня тела. Он бил так сильно и быстро, что я стукалась и скреблась об стену. Кафель был гладок, но сила толчков была почти оставляющая синяки, и мне это нравилось. Глаза стали закрываться, мне пришлось делать над собой усилие, чтобы не разжать руки и ноги. Он держал меня снизу за бедра, но все равно в этой позиции приходилось работать и мне. Надо было держаться, и чем сильнее становилось наслаждение, тем труднее это было. Я хотела отдаться ощущению его во мне, силе его рук, держащих меня у стены, ощущению трения спины об эту стену от мощных толчков.

Его голос прозвучал сдавленно, с усилием, уходя в рычание:

– Кормись, когда кончу, Анита. На третий раз меня не хватит.

То, что он это признал, свидетельствовало, каких усилий ему стоило такое бурное исполнение секса у стены.

– Да, – сказала я с еще большим придыханием.

– Это что за «да»? Да – хороший секс, или да – ты меня слышала?

– Да, я тебя слышала, – выдохнула я.

Он на секунду остановился, потом снова заработал в том же кузнечном ритме. Я разрывалась между восхитительными ощущениями от того, как он меня имеет, и необходимостью держаться, помогать ему иметь меня на скользких прохладно-теплых плитках.

Он вздрогнул, остановился на секунду, выдохнул:

– Вот сейчас, прямо сейчас.

– Слышу, – прошептала я, или крикнула, перекрывая шум бьющей воды, жар ее, холодное прикосновение кафеля, по которому скользила и перекатывалась моя спина. Я уже ничего не знала, знала только, что надо держаться за него руками и ногами.

Сообразила, что снова убрала ardeur, что это вот только Никки и я сейчас у стены. Мне надо было вызвать ardeur снова, пробудить его, и вдруг я вся превратилась в жар и желание, Никки крикнул:

– Боже мой, вот это так…

Что он хотел сказать, пропало между двумя толчками. Я питалась от ощущения его во мне, от разлития его, от силы его рук у меня на бедрах. От ощущения его тела в моих объятиях, ощущения ног, обхвативших его за пояс. От его закрытых глаз, чуть запрокинутой головы, и видела его лицо, открытое и забывшееся в этот момент освобождения. Питалась от него всего, и прилив силы пылал на коже волной жара, и никогда еще не было ощущений такой силы.

Он уперся одной рукой в стену, и мы сползли вниз, он встал на колени. Я подумала, что это просто изнеможение от восхитительного секса, но тут у него склонилась голова, он стал заваливаться набок, и я поняла, что тут что-то не так.

Я сумела отцепиться от него, но он упал на пол совершенно обмякший. Я тронула его за плечо – оно было холодным. Поискала пульс на шее – его не было. И я завопила, зовя на помощь, потому что понятия не имела, что с ним такое.

Глава тридцать шестая

Из одного входа вбежала Клодия, из другого – Домино. Он провел рукой по своим черно-белым кудрям и спросил:

– Что случилось?

Я сидела верхом на теле Никки, пытаясь запустить сердце.

– Не знаю, – ответила я.

Клодия по сотовому вызвала дежурного доктора, выключила воду. Домино нащупывал пульс у Никки на шее.

– Блин, – сказал он.

– Ага, – подтвердила я, готовая сорваться в слезы. Я орала, звала его по имени, приподнялась над телом, сложила руки в один большой кулак и двинула в эту бочку груди.

– Дыши, черт тебя возьми! Дыши!

Будь это кто-нибудь другой из тех, с кем у меня метафизическая связь, я бы поделилась с ним энергией, но он – моя невеста, а это значит, энергия идет только в одну сторону. Взять у него я могу, а автоматически передать – нет. Вот черт!

Я открыла канал связи с Жан-Клодом, получила мелькнувший образ его с Ашером на кровати. Он поглаживал Ашеру волосы, обнимаясь после секса. Я широко открылась и спросила бессловесно, дав ему почувствовать, что случилось, так что слова не были нужны. Я просила помощи, просила подсказки, мысленно орала:

– Никки!

Жан-Клод в моем представлении поднялся, оставив Ашера лежать ничком, сел и посмотрел на меня:

– Ma petite…

– Его надо спасти!

– Пытаемся, – ответила Клодия.

Я не стала тратить времени, объясняя, что говорю не с ней. Домино – один из тигров моего зова, и он знал, что я делаю, потому что чувствовал. Опустившись на пол возле головы Никки, он положил руки ему на плечи.

Жан-Клод передал мне воспоминание: Белль Морт сидит верхом на теле мужчины. Она чуть ли не пылает энергией, кожа у нее не вампирски бледная, а почти человечески румяная. Вампир под нею бледнее смерти. Я знала: это Жан-Клод и Ашер смотрят, как она убивает одну из своих невест.

Я знала, что они идут сюда, но это не имело значения. Жан-Клод понятия не имел, как помочь Никки.

Прибежали медики. Домино помог снять меня с Никки, помог им вытащить его из душа в раздевалку. Я пошла за ним, но пришлось остаться в дверях, потому что в раздевалке на всех не было места. Его положили на мат возле той скамейки, где мы только что занимались любовью. У докторши уже были в руках контакты дефибриллятора, они заряжались. Одна из наших медсестер, которая латала меня до этого по мелочам, стала накладывать ему на грудь контакты с проводами.

Докторша с дефибриллятором сказала:

– Готов!

– Чисто! – ответили все остальные.

Тело Никки дернулось от разряда. Дефибриллятор уже заряжался снова. Второй врач сказал:

– Еще раз.

Она ударила разрядом посильнее. Послышался запашок горелого мяса.

– Еще раз!

Сжавшись в комок в дверях, я молилась:

– Господи, пожалуйста, спаси его. Не дай ему умереть, прошу тебя, Господи!

Никки сделал мощный, резкий вдох. Глаз широко открылся, лицо было перепуганным – будто он проснулся от кошмара, а оказалось, что это на самом деле. Он стал отмахиваться от врачей, одного впечатал в стенку, но выглядело так, будто сил у него не было.

Я протолкалась к нему:

– Никки, Никки! Это я!

Он увидел меня, и на лице его появилось осмысленное выражение, не такое бешеное, и он попытался протянуть ко мне руку, но мне пришлось самой взять его за руку. Он даже не мог пальцы сжать на моей руке, сил не хватало. Я его большую руку взяла двумя и прижала к голой груди.

Врач присел с другой стороны от него, стал ему слушать сердце стетоскопом. Кажется, то, что он услышал, его устроило.

– Медленно, но ровно. Что с ним случилось?

Я покачала головой и поняла, что у меня по щекам текут слезы. Будто сами по себе, а не я плачу, без моего участия.

– Не знаю. У нас был секс, и вдруг он просто свалился. Сердце остановилось, я не могла его запустить.

– Как себя чувствуете? – спросил доктор, но Никки если и слышал, то виду не подал. Продолжал смотреть на меня, будто в комнате ничего больше не было.

– Никки, ты меня слышишь? – спросила я.

– Да, – ответил он шепотом и проглотил слюну, будто ему было больно.

– Доктор спрашивает, как ты себя чувствуешь.

Он нахмурился, осмотрелся, будто только теперь увидев других в комнате, и снова стал смотреть на меня, будто, кроме меня, никого и ничего в этой комнате не было. Что-то с ним не так. То, что произошло, не исправилось немедленно.

– Спросите его, как он себя чувствует, – попросил врач.

– Как ты себя чувствуешь?

Он нахмурился сильнее.

– Плохо. Слабость.

Я наклонилась, поцеловала его пальцы, все еще слишком вялые у меня в руке. Он слегка улыбнулся.

– Что он помнит последнее? – спросил врач.

Я повторила вопрос.

– Секс. Потрясающий секс, – ответил он, и на этот раз улыбка была шире и счастливее.

Но выглядел он все равно слегка не в себе, будто что-то болело или было неправильно.

Я ответила улыбкой:

– Охренительно потрясающий.

Он улыбнулся широко, и хотя несколько вяло по сравнению со своей обычной ухмылкой, но это был шаг в нужном направлении. От вида этой улыбки у меня растаял в груди ком, который я только что заметила.

В раздевалку вошел Жан-Клод и остановился, чтобы не пробиваться через толпу медиков и охранников. Я, еще не видя его глазами, знала, что он здесь. Лицо его было красиво и непроницаемо, но по положению плеч, по неподвижности лица я поняла: он знает что-то насчет того, что случилось с Никки, и боится, что мне это не понравится.

– Он может идти или нужна каталка? – спросил врач.

Никки ответил, что идти он может, но нам с Домино пришлось его подхватить, когда у него подкосились ноги. Если бы на нем был пояс, чтобы за него держать, было бы легче, но он был все еще гол. Домино принял на себя большую часть его веса, а я пыталась держать свою сторону. Черт побери, ну совсем роста не хватает. Подошла Клодия, и я уступила ей место. У нее никаких проблем не было вместе с Домино поддержать Никки и вывести его из раздевалки. Я пошла следом, но сразу у выхода возле стены стоял Жан-Клод. Он был одет в шелковые пижамные штаны небесного цвета, почти как глаза у Ашера. Интересно, где пижамная куртка – не на Ашере ли? А у Жан-Клода был все тот же встрепанный вид – «только что потрахавшись».

– Ты что-то знаешь, – сказала я, не удержавшись от обвиняющего тона.

– Да, – ответил он голосом таким же нейтральным, как лицо.

– Говори.

– Не здесь, ma petite.

– А где?

Я сама понимала, что мой голос звучит сердито.

– У Ашера или у нас.

– Почему у Ашера?

– Потому что я дурак.

Это сказал Ашер. Он стоял в тени в конце коридора. Или он там был все время, или я так переживала из-за Никки, что перестала замечать такие мелочи, как стоящий в тени вампир. Хорошо, что это не на работе.

– Если хочешь обсуждать, кто тут дурак, то у меня нет настроения.

Скрестив руки под грудью, я сообразила, что стою голая. Забыла как-то. Подумала, не смутиться ли, а потом решила: «Хрен с ним». Никки чуть не погиб, а эти два вампира знают, почему вдруг ardeur стал действовать так необычно и случилось вот такое. Я думала, что ardeur совершенно мной управляем – и вот, чуть случайно не убила Никки. Черт бы побрал.

Ашер вышел из тени – золотая масса волос будто вбирала свет в себя. Ашер подошел ближе, в халате, который я уже и раньше на нем видела. Золотой с синей и серебристой вышивкой сплошь по всему фону. И только на светлой меховой оторочке ее не было, потому что украшение не украшают ведь? Ну смысла нет.

Рот у меня зажил полностью, физически я была полна энергии, почти звенела силой. Психологически я находилась где-то посередине между рассерженной, угнетенной и растерянной. Что случилось у нас с Никки? Что я сделала не так?

– Сейчас возьму свое оружие и что-нибудь накину, и в любую комнату. Мне просто интересно знать, что вы такое сделали, что сейчас у вас вид нашкодивших мальчишек.

Против этого эпитета ни один из них не возразил – не слишком хороший признак. Значит, хотя бы один из них чувствует себя в чем-то виноватым.

Глава тридцать седьмая

Так как мы не знали точно, что случилось в душе, охрана настояла на увеличении числа телохранителей. Я напомнила, что если ardeur решит кого-нибудь сожрать, то ни ножи, ни пистолеты, ни мышцы никого не спасут, но Клодия твердо держалась своего плана: усилить охрану мою и Жан-Клода. Она на решение этой проблемы могла бросить только дополнительные единицы живой силы, и это она и сделала. Мне это выражение ее лица было знакомо, и когда оно становится таким, спорить с ней бесполезно, так что я и не стала. Не хотелось тратить энергию на ссору с Клодией – я ее берегла для ссоры с Ашером и, быть может, Жан-Клодом.

Одежда, в которой я была на месте преступления, все еще была грязная, а я уже отмылась, так что я одолжила шелковую пижамную куртку, которая была у Ашера под халатом. Она точно подходила к пижамным штанам Жан-Клода, и почему-то это меня доставало. Куртка была из чудесного небесного шелка, ласкала кожу, но она висела на мне до колен, и пришлось закатать рукава – валиком размером с пончик на каждой руке. Выглядела я как девочка в папиной рубашке, но так лучше, чем голой.

Я смогла надеть наручные ножны с ножами, но для внутренней брючной кобуры все-таки нужны, извините, брюки. Наплечную кобуру я смогла приспособить поверх пижамы, но это было как надевать на плечи лифчик с передней застежкой, только еще сложней. Надеть ее удалось, но она хлопала и ерзала без продетого в петли ремня. Я несла непригнанное снаряжение, и только радовалась, что главное мое барахло уже в сумках в спальне.

Охраны с нами было столько, что мы трое натыкались друг на друга. Когда процессия дошла до комнаты Жан-Клода, я велела им всем остаться снаружи.

– Извини, Анита, – сказал Богофредо, – но Клодия распорядилась достаточно ясно. По крайней мере двое из нас должны быть по другую сторону двери и все время за тобой присматривать.

– Почему? – спросила я.

– Потому что Ашер сегодня на тебя напал, а Сина отправил в больницу. Теперь еще Никки пострадал. Клодия не хочет новых проблем.

– Ашер меня больше не тронет, а то, что случилось с Никки, ни один охранник не мог бы предотвратить. Будь Клодия с нами в душе, это бы ничего не изменило, только мне и ей было бы неловко, что она смотрит, как Никки меня трахает.

Бог приоткрыл глаза чуть шире. Ему не нравится, когда я говорю о сексе по-мужски.

– У меня приказ точный, Анита, так что извини.

– Так что ты меня извини, но никто из вас внутрь не войдет. Это дело мы разберем сами. – Он попытался возразить, но я подняла руку: – Насколько мне известно, мы с Жан-Клодом по команде старше Клодии. Так что я накладываю президентское вето. Зрители мне не нужны.

– Ты недостаточно тверда с Ашером, поэтому он и разболтался.

Я кивнула:

– Это правда, но это дело прошлое.

– Анита… – нахмурился Бог.

– Нет, это решено. Ашеру больше ничего не сойдет с рук только потому, что я его люблю… что Жан-Клод его любит и постоянно меня индуцирует.

– Я тебе не верю, – ответил Бог.

Я обернулась к двум вампирам, стоящим возле двери. Жан-Клод открыл дверь, Ашер стоял рядом с ним. Мы переглянулись.

– Ma petite права. Больше никаких поблажек для mon chardonneret.

– То, что ты его называешь щеглом, не заставляет нас тебе верить, – сказал Бог.

Вперед шагнул Домино:

– Никки взял с меня обещание оставаться с тобой.

– Это не я сейчас чуть не погибла, – ответила я.

Домино пожал плечами, снова встрепал руками черно-белые локоны – такой у него жест, когда он нервничает. Волосы у него в основном черные с примесью белых кудрей, потому что он наполовину белый тигр и наполовину черный. У Этана, единственного другого из моих тигров со смешанной клановой кровью, тоже по волосам видны все его тигриные формы. Волосы у Домино в основном черные с примесью белого, а значит, он последний раз перекидывался черным тигром. Если бы он перекидывался белым, господствовал бы этот цвет. У Этана волосы сохраняют человеческий цвет независимо от того, в какого тигра он превращался последний раз. Домино моргнул оранжевыми огненными глазами. Ему еще труднее сойти за человека, чем Мике с его леопардовыми глазами, но с такими глазами он родился. Это у него метка клановой крови, а не наказание, как у Мики.

– Никки взял с меня слово, что ты не останешься наедине с Ашером.

Я засмеялась, но не весело и не добро.

– Что ж, его можно понять. – Я посмотрела на Жан-Клода.

– Я считаю, что это будут твои тайны, а не наши. Может быть, ты захочешь, чтобы Домино их слышал.

– Я даже не знаю сейчас, что это значит.

– Это значит, позволь своему тигру быть с нами, и если захочешь, чтобы он чего-то не слышал, твое дело будет заставить его уйти.

Я обратилась к Домино:

– Что ты сделаешь, если я войду в эту комнату без тебя?

Он мотнул головой:

– Ты видела, что Никки сделал с Аресом?

– Да.

Домино глянул на меня огненными глазами, и взгляд был красноречив.

– Я ценю твою безопасность, Анита, но мне очень не хочется драться с Никки всерьез.

Он улыбнулся и еще раз мотнул головой.

– Так что ты войдешь со мной в комнату, хочу я того или нет?

– Анита, Ашер тебя порезал, а Сина отделал так, что он на всю ночь в больнице. Как могут твои телохранители ему верить?

Звучало разумно. Я повернулась к Ашеру, стоящему в дверях.

– Будешь вести себя прилично?

– Что бы я ни говорил, твоих телохранителей это не убедит. Они мне не поверят, и я их понимаю. Это было хуже мальчишества.

– Ты всегда потом раскаиваешься, Ашер, но никогда надолго. Какое-то время ведешь себя лучше, потом тебя опять что-нибудь разозлит, и ты забываешь.

Он кивнул:

– Это верно. Я раскаиваюсь, и искренне, но ты права. Извинения без перемены образа действий – пустые слова.

– Аминь, – закончила я.

Он наклонил голову, и золотые волосы рассыпались вокруг его лица. Обычно это вызывало у меня грусть: он думает, будто надо вот так прятать шрамы, стесняться себя, но сегодня это мне напомнило о Никки, о том, как у него волосы скрывают шрамы, и снова я разозлилась на Ашера.

– Ладно, пусть Домино войдет. – Я глянула на Богофредо. – Скажешь Клодии, что выполнил ее распоряжение.

– Она хотела, чтобы с тобой было два охранника.

– Не пережимай, – сказала я, и что-то было в моем голосе или в лице такое, что он сдал назад – в буквальном смысле слова шагнул назад – и руки протянул вперед, будто показывая, что не имеет дурных намерений.

– Ладно, – сказал он. – Раз ты берешь с собой Домино, может, Клодия мне морду бить не станет.

– Скорее она тебе даст раза по заднице.

Он улыбнулся:

– И это тоже.

Я ощутила прикосновение к моим метафизическим щитам – аналог стука. Прикосновение знакомое, и я опустила щиты слегка и увидела Дамиана. Все те же шесть футов самой белой кожи, которую я только видела у вампира, потому что рассыпанные по плечам волосы у него были красные, как свежая кровь, а глаза – зеленее травы. Он был бледен еще при жизни, но сотни лет без солнца сделали кожу еще бледнее, а волосы такими красными, какими они только могут быть. Я чувствовала, что у него в руке – чья-то рука, и увидела мысленно рядом с ним женщину почти такого же роста. У Кардинал цвет волос скорее оранжевый, волосы курчавые рядом с его совершенно прямыми, но оба они природно рыжие, оба высокие и изящные, хотя у него в момент смерти были мощные мышцы, а она тоща, как модель. Но физически они очень друг другу подходят. Как пара хорошо подобранных красивых лошадей.

Дамиан служит управляющим в танц-клубе Жан-Клода «Данс Макабр», а Кардинал там выступает танцовщицей. Она служит Дамиану партнером для демонстрации старых танцев, которые существовали, когда он еще был жив, а до ее рождения еще оставались сотни лет. Еще она – наемная танцовщица, когда клиент платит за право танцевать с вампиром, пока играет песня. В «Данс макабре» клиенты любят танцевать с оборотнями и вампирами. В клубе есть даже учитель, работающий с новыми клиентами и обучающий их старинным групповым танцам. Я видела этот клуб, битком набитый народом: люди, вампиры, оборотни, все стройными рядами, держась за руки, движутся в танце, которого уже сотни лет никто не видал. Здорово прикольно.

Дамиан дал мне увидеть другую женщину, стоящую перед ним. Миниатюрная, на несколько дюймов ниже меня, я вполне могла бы обнять ее рукой за хрупкие плечи. Блестящие черные волосы падают лакированной водой прямо и ровно до талии. Раскосые глаза кажутся карими, но я их достаточно хорошо рассмотрела уже давно – они темно-оранжевые. При правильном освещении они цвета огня, когда он горит глубоко в полене, и кажется, что пламя уже погасло, но если не залить его водой, оно полыхнет и дом сожжет. Ее китайское имя переводится как Черный Нефрит, так что для меня она просто Нефрит, моя Нефрит. Она черный тигр моего зова и первая женщина, сделавшая меня из гетеросексуала гетерофлексом.

Нефрит была разъярена, отдернулась от руки Дамиана и побежала по коридору. Дамиан поднял глаза, как почти все мы поступаем, «видя» друг друга мысленным взором.

– Ей сказали, что ты ранена.

– Черт! – сказала я вслух.

– Что случилось? – спросил Бог.

– Кто-то сказал Нефрит, будто я ранена. Она должна сама увидеть, что у меня все зажило.

– А мысленным взором, телепатией? – спросил Бог.

– Она слишком испугана и в панике. От этого она телепатически слепнет.

– Не хочу никого обидеть, – заметил Бог, – но для убийцы и супершпиона ниндзя она слишком уж пуглива.

– А ты попробуй прожить несколько веков, чтобы над тобой издевался мастер-вампир, и тогда посмотрим, каков ты будешь, – ответил Домино.

– Я же не в обиду, – возразил Бог.

– Никто не в обиде, – вмешалась я и тронула Домино за руку, стараясь успокоить его до прихода Нефрит. Он всегда за нее стоит горой.

От прикосновения жар его зверей попытался прыгнуть ко мне и пробудить тигров соответствующих цветов, но я теперь понимаю, как усмирять эту энергию. Не отключать ее, не запирать зверей, но успокаивать их, как стала бы гладить и тискать большого котенка. Конечно, эти котята радостно разорвали бы меня на части, чтобы выбраться наружу в собственных телах, если бы это было возможно. Мы наконец сообразили, что это метки Жан-Клода не дают мне стать оборотнем реально. Современная ликантропия для вампиров не заразна, а я слишком близка к состоянию вампира из-за его меток и собственной силы некроманта. Древние штаммы ликантропии для нежити были контагиозны.

– Остынь, – сказала я Домино.

Нефрит по отношению к Домино выразила высочайшую похвалу, которая есть у нее для мужчин: она его пустила к нам в постель. Натэниела она в постели терпела, а еще Криспина – он белый тигр и танцор в «Запретном плоде», – но спала она со мной редко, потому что я настаивала, чтобы все они с нами были. Ее мучитель был мужского пола и оставил у нее неприятное впечатление о всех мужчинах. Единственно, кого она не любила больше мужчин – это мужчин-вампиров. Дамиан завоевал ее симпатии тем, что пришлось ему претерпеть от рук Той, кто его создала. Его вампирская госпожа могла мастеру Нефрит сто очков дать вперед, и Нефрит пришлось признать, что женщины тоже бывают мучительницами. Жан-Клод и Ашер могли бы много чего порассказать о Белль Морт, и еще была Мать Всей Тьмы, и Николаос, первый мастер города Сент-Луиса, тоже была обезумевшей стервой. Безумие не проводит гендерной дискриминации.

Жан-Клод ее завоевал тем, что он такой, как есть. Интересно было смотреть, как он постепенно приобретал ее доверие. Я всегда от него слышала, что единственная женщина, когда-либо срывавшая его планы, – это я. Глядя, как он очаровывает Нефрит, я этому утверждению начинала верить.

Нефрит влетела размытым вихрем черного с белым. Я быстро отдала Домино оружие, которое держала в руках, и сгруппировалась. Она маленькая, а я сильная, но при такой скорости инерция все равно приличная.

Она притормозила, я успела рассмотреть длинные разметавшиеся за спиной волосы, бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза, а потом она на меня напрыгнула, как мартышка. Жан-Клод придержал меня ладонью за спину, когда я пошатнулась от удара этой скорости и энергии, и не дал упасть. Нефрит обхватила меня ногами за пояс, руками за шею, зарылась лицом в волосы, ткнулась в шею. Я взялась руками за единственное место, за которое могла бы ее поддержать – за худощавый зад. Только что Никки так меня держал в душевой.

От этой мысли в груди свернулся ком.

Она что-то забормотала мне в шею, но по-китайски. Даже после года общения нюансы языка, на котором мне лепечут в волосы или в шею, от меня ускользали.

Я уже хмыкала успокоительно, но сейчас еще перенесла руку – погладить невероятно шелковистые волосы, другой рукой продолжая держать ее вес.

– Нефрит, милая моя, я не понимаю тебя, когда ты говоришь в таком расстройстве. Давай помедленнее, лапушка, и по-английски, очень тебя прошу.

Она подняла голову, обратила ко мне лицо. Краска на глазах размазалась – наверняка у меня остались от нее следы на шее и на голубом шелке пижамной куртки.

Она прошептала, шумно дыша:

– Мне сказали, что ты ранена.

– Мне уже лучше, все зажило.

Она изучала мое лицо, серьезно, как ребенок, как будто подозревала, что я могу и обманывать. Я когда-то могла бы, но выяснила, что правда действует лучше утешительной лжи. Нефрит куда более женственна, чем мне вообще доступно быть, но правду любит точно так же, как и я. Если ей соврать, она этого никогда не забудет.

Опять же как я.

– Поклянись, – прошептала она.

Я кивнула с той же серьезностью, с которой она просила:

– Клянусь.

Она улыбнулась, и торжественная красота на ее лице сменилась сияющим счастьем. Она засветилась, и когда на тебя так смотрят, что остается делать?

Я ее поцеловала, она обняла меня, обернув руки вокруг моей шеи, радостно прижалась. Вдруг оказалось хорошо, что куртка доходит до колен: ее энергичные движения задрали бы короткую юбку и охранникам досталось бы слишком роскошное лесбийское шоу.

– Ma petite, не зайдете ли вы с милой Нефрит в комнату?

Он сделал приглашающий жест, придерживая дверь. Ашер уже скрылся внутри.

Я вздохнула, но Жан-Клод был прав. Нефрит бы ни за что не позволила мне сейчас себя поставить на пол и сказать, чтобы бежала где-нибудь пока поиграть. Я ее спасла от столетий издевательств просто тем, что оказалась более сильна в метафизике, чем ее мучитель. На самом деле я оказалась более сильным вампиром, так что он до сих пор жив. Другие арлекиновцы охотились за ним и несколькими оставшимися бандитами, но он не погиб. Нефрит считает, что если я умру, она снова попадет под власть прежнего мастера. Я не спасительница, я ее защита. И мы даже не можем ей доказать, что она ошибается, потому что считается, что перерезать связь между мастером и зверем его зова невозможно, не убив мастера. Но что знала я, а он не знал тогда – этому отчасти помогло желание Нефрит. Она хотела свободы, и когда я ей это предложила, она объединила свою свободную волю с моей. А пленников куда легче спасать, если они хотят уйти с тобой. Я ей предложила любовь и безопасность, он предлагал ненависть и страх. Кто не выбрал бы любовь?

Глава тридцать восьмая

Сделанная на заказ кровать Жан-Клода была с такими же четырьмя столбами, как прошлая, но тяжелые деревянные столбы и перекладины были слишком толсты для полога, который превращал ее в уютное гнездышко. К тому же на раме и столбах там и сям имелись мощные точки крепежа, а сама рама была из усиленной стали. Когда занимаешься бондажем с вампирами и оборотнями, приковывать их цепями надо к чему-то солидному. И еще эта кровать была побольше, чем двуспальная удлиненная, мы ее называли теперь многоспальной.

Я сидела, прислонясь спиной к горке черных и белых подушек посреди спинки. Нефрит устроилась на подушках пониже, ткнувшись головой мне чуть ниже пояса, одной рукой обнимала мне бедра, другую подвернула под себя, касаясь пальцами моей икры. Я одной рукой держала ее за плечи, перебирая эти почти скользкие сияющие волосы. С другой стороны от меня расположился Жан-Клод. Он обнимал меня за плечи, так что я спиной упиралась ему в бок. Свободная рука лежала у него на бедре, поглаживая шелк и мышцы под ним. Ашер даже не пытался залезть с нами на кровать. Во-первых, я еще на него злилась, и он это знал. Во-вторых, Нефрит его недолюбливает. Она ему не доверяет, и правильно делает. Что-то в ее поведении абсолютной жертвы манило Ашера и подмывало сделать с ней что-нибудь нехорошее – не больно сделать, а что-то вроде бондажа и подчинения. Но Нефрит недостаточно здорова для таких игр и развлечений; может быть, и не будет никогда. Но сам ее страх перед Ашером манил его ее соблазнить – не обязательно связать ее и делать с ней что хочется, но заставить ее сказать «да». У него свои тараканы, у нее свои, и они вместе плохо сочетаются.

Ашер расхаживал со стороны изножья, как большой кот в клетке: много энергии и мало для нее места. Я погладила теплоту волос Нефрит и приткнулась к твердости и силе мышц Жан-Клода. Их прикосновение и мое к ним помогали как-то рассеять нервную энергию, которую выделял Ашер.

– Если бы я догадался, что ты будешь заниматься с Никки любовью несколько раз с таким коротким интервалом, я бы тебя предупредил, – сказал Жан-Клод.

– Я знаю, что он невеста, но я думала, для него опасно только мое тяжелое ранение. Тогда я могу случайно выпить невесту до смерти. Так ты мне говорил.

– Да, ma petite, но…

– Я же не была ранена так сильно.

– Не была, но невеста защититься не может. Она отдает все, что хочет от нее хозяин.

– Я в первый раз не включила ardeur. И не ощущалось, будто я его включаю. – Я попыталась обдумать все это. – И я достаточно исцелилась, чтобы во второй раз взять Никки в рот.

– Я тебя сильно порвал, – сказал Ашер, останавливаясь возле кровати. – Если секс не был магическим, то заживление требовало усилий.

Я посмотрела на него, наморщив лоб.

– Я знаю, что ardeur может истощить до смерти, если слишком часто питать его на одном и том же любовнике, но исцеление путем секса никогда вроде бы не требовало такой цены – если не вызывать ardeur.

Жан-Клод прильнул щекой к моим волосам.

– Белль Морт истощала невест, чтобы поднять собственную силу – как раз перед тем, как вместе с нами пошла во дворец одного вельможи, чтобы всех там соблазнить.

– Я ничего не делала, кроме как исцелялась сексом и питала ardeur.

– Первый раз, когда она убила невесту, отобрав всю энергию, это было случайно, – сказал Ашер.

Мы обернулись к нему.

Он скрыл за волосами почти все лицо, не только шрамы – будто не хотел нас видеть, когда рассказывал.

– В первый раз все было именно так – просто секс. Но не существовало современной медицины, чтобы запустить его сердце. Он умер и остался мертвым, но она не расстроилась. Ей понравилось такое проявление силы, и она отметила это где-то в своей темной памяти. Когда Жан-Клод появился при ее дворе, она это сделала элементом своей власти.

– Ты никогда об этом не говорил, – сказал Жан-Клод.

– Я не думал, что Анита будет на это способна. Она же не настоящий вампир. Она…

– Ашер, я здесь мастер. Ты должен был мне сказать, а я бы уже решил, должна ли об этом знать ma petite.

– Теперь я понимаю, – сказал Ашер и поднял голову. Голубое сияние его глаз стало еще синее от цвета халата. – Я прошу прощения.

Он протянул к нам руки жестом капитуляции, и при этом на секунду раскрылся его халат, мелькнуло тело, бледное и красивое. Открылась только неповрежденная сторона – как половина лица из-под волос. С волосами, я знала, это продуманно и нарочно, с халатом так же? Не мог ли он сделать это нарочно, чтобы мелькнуло тело, чтобы напомнить нам – мне, на самом деле, – от чего мы хотим отказаться? У Жан-Клода только что был с ним секс, это не его Ашер хотел соблазнить снова.

Я повернулась так, чтобы видеть лицо Жан-Клода, для чего пришлось чуть податься назад:

– Ты же не пошел на попятный?

– В каком смысле, ma petite?

– Ты не сказал ему, что он может не уезжать? Он должен уехать? Как бы ни был хорош секс, он должен уехать из города не меньше чем на месяц. Это так?

– Я не говорил иного.

Такая формулировка мне не понравилась. Нефрит потерлась лицом о мою талию – как большая кошка, каковой она бывает в другой своей форме. Это она меня успокаивала.

– Син мог сегодня погибнуть. Ашер управляет гиенами лучше нас, это зверь, над которым ни у кого из нас нет власти, и он заставил Ареса напасть на другого охранника. Ашер думал, что это у Никки будет сломана рука, и так далее… и если бы с самого начала Ашер меня не ранил, не было бы такого, что я едва не убила Никки. Это нельзя оставить без последствий, Жан-Клод. Нельзя.

– Сегодня уже слишком близок рассвет, чтобы ему уезжать, но завтра же ночью он уедет, как приказано.

– Я заслужил изгнание на месяц, – сказал Ашер, подвигаясь к краю кровати, и теперь он стоял напротив нас. Халат раскрылся и служил сейчас красивым вышитым обрамлением для тела. Рука скользнула по краю халата, и естественно было проследить за ней взглядом, а двигалась рука так медленно, что это было как экскурсия по груди, по плоским равнинам живота, краю бедер, потом паха. Впрочем, пока Ашер снова не получит кровь, он не готов заняться сексом. Хотя с вампирами как раз есть возможность насладиться тем ощущением, с которого все и начинается…

Нефрит развернулась и стала сползать с кровати по другую сторону.

– Куда ты? – спросила я.

– Я не могу.

– Чего не можешь?

– Ты любишь его жестокость, я нет. Прошу тебя, не приказывай мне остаться.

– Никто не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь. Мы с Жан-Клодом оба тебе это пообещали.

– Я вам верю, но… можно я уйду?

Я вздохнула.

– Да, но мы сейчас не собираемся заниматься с ним сексом.

– Вы в своем праве иметь с ним секс, если вам хочется.

Она уже пятилась к двери. Одной рукой она вцепилась в бицепс другой так, что пальцы побелели. Это означало, что она боится. Она боится мужчин, секса с ними, вампиров, а более всего боится вампиров мужского пола. Я лежала в объятиях одного вампира, а другой стоял возле кровати почти голый, и оба они были определенно мужского пола. С точки зрения Нефрит, я собиралась сделать нечто ужасное.

– Мы не собираемся заниматься сексом.

– Но он попытается вас соблазнить, и это…

Она наткнулась спиной на Домино и тихо пискнула. Отшатнулась, когда он попробовал ее поддержать, и он опустил руку. Понимал, что не надо предлагать слишком назойливо, когда она боится – это одна из причин, по которым она могла быть с ним и со мной в одной кровати, когда мы занимались любовью. Еще она Натэниелу доверяла настолько же. Они оба обращались с ней как можно бережней.

– Проводи ее к ней в комнату, – сказала я.

– Нет, он должен тебя охранять от… Ашера.

– Все нормально, – сказал Домино. – Я тебя отведу и сразу вернусь.

Нефрит не хотела все равно, чтобы он к ней прикасался, но в состоянии такого потрясения ей нужен был кто-нибудь рядом. Кто-то из тех, кому она доверяет хотя бы настолько, чтобы не паниковать с каждой секундой все сильнее. Домино она доверяет больше, чем любому другому мужчине. Клодии не хватает на нее терпения, Келли сегодня не стоит приближаться к Ашеру, поэтому охранниц сейчас не хватает, чтобы за ней смотреть.

– Постараюсь вернуться поскорее, – сказал Домино. – Ты тут побереги себя, Анита. Очень не хочу драться с Никки всерьез.

– Мы будем хорошие, – пообещала я.

Он улыбнулся, закрывая за собой дверь, и сказал в последний момент:

– Что вы хорошие, я знаю. Вы тут только не порвите друг друга.

– Домино… – начала я, но дверь уже закрылась, заглушая его тихий смех.

Глава тридцать девятая

И в комнате сразу стало тихо-тихо. Не знаю, что я сказала бы в этой наступившей тишине, но тут зазвонил мой телефон. Не слишком ли я охотно к нему бросилась? Может быть, но он лежал рядом с моей грудой оружия возле кровати, то есть мне надо было бы проползти через акры черного шелка. Ашер нагнулся и подал мне телефон, я приняла его, ткнула в экран:

– Блейк слушает, говорите.

– Маршал Блейк?

Это был новый маршал, Арлен Брайс.

– Да, маршал Блейк, извини, Брайс. Что стряслось?

– В шкафу того дома, который мы зачищали со СВАТ, нашли материалы для изготовления взрывных устройств.

Я на миг затихла, пытаясь уложить это в голове.

– Зачем это им? На кой черт вампирам бомбы?

Ашер и Жан-Клод по обе стороны от меня стали совершенно неподвижны. Не могу объяснить почему, но я знала, что эта неподвижность – куда более удивленная реакция, чем любое выражение лица. Нельзя было мне говорить слово «бомба» – идет следствие, блин. Но я от неожиданности.

– Один из вампиров, погибших на складе, был отставным экспертом по сносу зданий, – сказал Брайс.

– Военный?

– Нет, штатский, строитель. Но это значит, он знает, как завалить целое здание.

– Неутешительно, – сказала я.

– Зебровски сказал, что вампиры на складе черт-те что несли про тебя и про Жан-Клода, так я решил, что ты должна знать про этот материал для бомб.

– Только материал, не готовые устройства?

– Нет, но наши взрывотехники отнеслись очень серьезно. Кажется, они уверены, что несколько устройств было сделано, а это значит, что они могут быть где-то в городе.

– Эти парни хотели сочувственного отношения от СМИ. Но взрывать – это им ничьего сочувствия не принесет.

– Тоже верно, однако это еще никого не остановило.

Я хотела согласиться, но не могла, так что оставила эту тему.

– Какие-то соображения насчет размера устройства? Что должна высматривать охрана?

– Не моя область. Могу прочесть предварительный доклад, но не думаю, что ты хотела бы моей интерпретации. Поговори с… – Он замолчал. Слышно было, как шелестят листы и щелкают клавиши. – Альварец тебе нужен, Марк Альварец. Он в этом деле главный.

– Сейчас возьму ручку, диктуй его номер.

Жан-Клод достал блокнотик и ручку, лежавшие на ночном столике. Такой есть у каждой кровати в тех комнатах, которые «мои».

– Альварецу ты можешь позвонить, но только когда тебя официально проинформируют. Я хочу тебе помочь, но не хочу, чтобы нас обоих выгнали с работы. И своему бойфренду и его ребятам о нашей находке ни слова.

– Почему? Потому что мне не полагается этого знать?

– Они опасаются, что кое-кто из этих психов состоит в организации Жан-Клода, и мы таким образом раскроем свои карты.

– А если кого-нибудь взорвут, пока мы молчим?

– Зебровски не дали выйти с совещания, сказав, что он сообщит тебе, а ты – вампирам.

– Боже мой, Брайс, так почему ты мне рассказываешь?

– Они не думают, что я тебе чем-нибудь обязан, а потому не думали, что я тебе расскажу.

– Тебе за это может сильно влететь.

– Готова записывать номер Альвареца?

– Ага. Выкладывай. – Он дал мне контактную информацию Альвареца. – Записала.

– Я просто хотел тебя предупредить как можно раньше.

– Искренне благодарна, Брайс.

– Да ладно. Я как ищущий любви вне привычного ящика, всегда готов помочь тому, кто ее уже нашел. Не знаю, предрассудок это или нет, или они все думают только о деле, но я слышал от некоторых шишек довольно мерзкие причины в оправдание их действий. И это меня наводит на мысль, что не надо мне торопиться с выходом.

– Новые вампирские законы уменьшают дискриминацию вампиров, трактуют их как людей. Но человеческие чувства законы не меняют. Спасибо еще раз, Брайс.

– Не вопрос. Только не звони Альварецу еще пару часов. Я тут посмотрел некоторых ваших телохранителей. У них есть опыт сноса зданий. Военный.

– Мои товарищи-копы ведут досье на моих людей?

– На некоторых. Но я в федеральных силах дольше тебя. Я позвонил некоторым, кто мне был обязан, сказал, что хочу знать, против кого сейчас работаю – на случай, если дело обернется плохо. Они это проглотили, Блейк. У меня впечатление, что определенные люди прикидывают, когда ты и твои ребята покажете свое звериное лицо. А что покажете – даже не сомневаются.

– Спи с несколькими вампирами и оборотнями, и чего только люди про тебя не придумают, – сказала я.

– Ага, это точно. Ну, мне пора.

Он повесил трубку.

Я тоже нажала отбой – если можно так назвать проведение пальцем по экрану. Не будь у меня многолетней практики общения с вампирами, тем более с этими, я бы могла подумать, что им все это неинтересно и даже скучно, но я знала, что вот эта неподвижность и приятно-вежливые лица означают, что им очень даже интересно.

Я глянула на Ашера, потому что он был передо мной, но обернулась и посмотрела в глаза Жан-Клоду.

– Ты слышал?

– Да, – ответил он просто.

– Ты знаешь, что обычно я не делюсь информацией об идущем расследовании.

– Ты за этим очень тщательно следишь, – ответил он все с тем же приятно-вежливым лицом.

– Приходится, если я хочу быть копом.

– Я это понимаю, ma petite.

И снова тот же осторожный голос.

– Я могу взять с вас обоих обещание – слово чести и прочая фигня – никому не говорить. И я знаю, что вы его выполните.

– Слово чести и прочая фигня, – повторил он, но с едва заметным своим французским акцентом. Это более всего другого сообщило мне, насколько он взволнован. Акцент появляется, либо когда Жан-Клод этого хочет, либо когда с трудом сдерживает эмоции.

Я обернулась к Ашеру, все так же стоящему неподвижно у кровати.

– И ты, блондинчик.

– Я поступлю так, как хотите вы с Жан-Клодом. Достаточно уже осложнил вам жизнь своими капризами.

– Хорошо бы, чтобы ты это всерьез, – сказала я.

Он посмотрел вниз, в упор на меня этими светло-голубыми глазами сквозь кружево золотых волос.

– Каждое слово всерьез.

Я вздохнула:

– Всерьез?

– Oui, – сказал он.

– Сейчас ты раскаиваешься, но ты всерьез говорил и все то, что орал сегодня на нас, и всерьез хотел меня поранить, чтобы никто другой от меня не получал некоторых ласк какое-то время.

– Ты меня сможешь простить?

Я отмахнулась:

– Об этом потом. Сейчас я собираюсь нарушить некоторое правило, что может стоить мне значка. Есть наверху люди, которые хотели бы меня вышвырнуть за то, что я с вами сплю, и это вполне может послужить поводом, но если одна из пропавших бомб взорвет кого-нибудь из тех, кто мне дорог, значок не так уж много будет для меня значить.

Я подумала еще несколько секунд, но любовь мне все-таки дороже значка, и получается, что Ларри и прочие, кто считает, будто сожительство с монстрами компрометирует мою лояльность, отчасти правы. Правы, потому что я вызвала Клодию и велела ей сказать нашей охране во всех наших заведениях, чтобы поискали эти чертовы штуки. Был шанс, что наши охранники сохранят тайну, а отсутствие подслушивающих устройств они проверяют каждый день. Могут же случайно найти бомбы, когда ищут жучков? Даже, вероятно, нашли бы и так, если есть что искать. Но я мало что знаю про взрывчатые вещества, и я не знала, не пропустят ли они бомбы как раз потому, что ищут жучки. Рисковать я не хотела.

Да, у меня слишком много романов и слишком много тех, кто мне дорог. Да, иногда меня это саму ошеломляет, но я сейчас счастливее, чем когда-либо в жизни была, и терять это счастье не хочу. Не хочу терять никого из тех, кого люблю, и если это будет стоить мне значка, то так тому и быть.

Я федеральный маршал или слуга-человек Жан-Клода? Маршал или Нимир-Ра у Мики? Сотрудник полиции или возлюбленная Натэниела? Полицейский или хозяин Никки? Коп я или Госпожа Тигров у Сина, Дьявола, Нефрит, Этана, Криспина… Можно ли быть копом и при этом всем вот этим?

Сидя вот сейчас на краю кровати, я впервые подумала, всерьез подумала, что ответ может быть отрицательным.

Глава сороковая

Никаких бомб мы не нашли. А у нас есть народ, который в этом понимает – из крысолюдов, а еще из гиен и леопардов, среди которых есть отставные военные. Если бы было что найти, наши ребята нашли бы, я им верю. Официальное сообщение мне пришло от Дольфа через три часа после предупреждения Брайса. Три часа – это очень долго.

В конце разговора Дольф сказал:

– И я прошу прощения, Анита.

– За что?

– Есть тут такие, которым раскрытие дела важнее, чем сохранение жизней. А среди них – люди, настроенные против сверхъестественных общин, как был я пару лет назад.

С его стороны такое признать – это многого стоило.

– Спасибо, Дольф. Особенно ценю, что это от тебя.

– Не понимаю я всей этой увлеченности противоестественными, но мой сын по-прежнему счастлив, а тебя я никогда не видал счастливее. Жена мне говорит, что любовь не для того, чтобы ее понимать. Если она полностью понятна, так это не любовь.

– Нелогично, но абсолютно верно, – ответила я.

– Нелогично и верно – правильное высказывание о любви, – сказал Дольф и повесил трубку.

К тому времени, как выяснилось, что никому ничего не грозит и нигде никаких бомб, рассвет уже пришел и ушел, несколько часов длился день. Я чувствовала, как умер на день Жан-Клод, а это значит, что Ашер ушел до того, потому что он не так силен, как Жан-Клод. В подземелье им лучше, но когда солнце восходит, вампиры ложатся – так это устроено. Я чувствовала, как Жан-Клод обнял своего любовника, и знала, что так я и их и найду в постели. Спать с вампирами, когда они днем становятся холодными, я не люблю, так что лягу в нашей комнате с Микой и Натэниелом, может быть, еще и с Сином – если он здесь, а не на больничной койке.

Мы с Клодией шли по главному коридору «Цирка». Сейчас, когда скоро рассвет, он был закрыт наглухо. В частности, почему так трудно было обыскивать эту секцию, – это запертые наглухо киоски. Там обычные ярмарочные конкурсы, но призы в виде мягких игрушек, висящие в витринах, были все летучие мыши, черные кошки, монстры Франкенштейна и симпатичные уютные мумии, у которых через лохмотья просвечивала мертвая кожа. Все это создавало эффект комический, а не пугающий. Бывали товары и пугающие: искусственные сморщенные головы на палке, чудовищные глазные яблоки в пластиковых банках, а в одном киоске желающим наносили фальшивые раны и шрамы. Пахло сладкой ватой, корицей из киоска, где продавали «слоновьи уши» и «медвежьи когти», переименованные в «уши чудовища» и «когти оборотня», и хворост, и всегда пахнет так, как полагалось бабушкиной кухне, хотя там так не пахло.

Я люблю «Цирк» после закрытия. Наверное, это отзывалась во мне девочка, которая всегда интересовалась, что происходит, когда закрывается ярмарка. Теперь-то я знаю, что для большинства народа это как любая другая работа. Убирают, моют, готовятся к следующему дню и запираются, но когда ты ребенок, ярмарка – это волшебный загадочный мир, который открыт только для тебя. Бывали времена, когда мне этот главный коридор казался зловещим, сейчас он кажется домашним. Здесь я хожу, обычно после закрытия, а потом иду спать. Домой.

У Клодии зазвонил телефон, и она чуть отошла в сторону, чтобы ответить. Я задержалась, чтобы дать ей поговорить наедине. В основном крысолюды – наша охрана в городе, но у них есть дела вне города, и мы тут строго придерживаемся правила: они не говорят, мы не спрашиваем. У меня значок, и мне совершенно не нужно знать подробности их работы наемными солдатами.

Когда она вернулась, выражение лица у нее было не совсем мне понятно, но явно не слишком радостное.

– Что случилось?

– Мефистофель сидит у стены в гостиной и плачет.

– Блин.

– Тебе даже не надо спрашивать почему? – спросила она.

– Не надо.

– Так что это правда, что вы отсылаете Ашера прочь за вчерашнее?

Я кивнула.

– Давно пора было.

– Ты его и правда так не любишь?

– Он твой любовник, Анита, не мой. Я бы такой эмоциональный шантаж минуты не стала терпеть.

– Мы вроде бы тоже с ним разобрались, – сказала я и пошла к дальней двери, ведущей в подземелье. Клодия догнала и поравнялась.

– Это Грэхем звонил.

Это был один из немногих наших охранников-вервольфов, и так как он во взрывчатых веществах не разбирался совсем, его поставили вниз, охранять спящих. Хотя он лучше в качестве вышибалы в клубе, а не охранника с оружием.

Я пожала плечами:

– И что?

– Звонил мне – найти тебя и послать к Мефистофелю. Если бы сейчас была ночь и Жан-Клод на ногах, он бы все равно послал меня за тобой.

Мне уже видна была ведущая в подземелье дверь. Сегодня ее сторожили двое охранников в черном. Обычно охрана стоит только внутри, в комнатке за дверями, но сегодня и еще на некоторое время мы решили ставить охрану и перед дверью. Усилить охрану повсюду, чтобы отпугнуть психов.

– Дьявол – тигр моего зова.

– Не в том дело, Анита. Мика все больше разъезжает по делам Коалиции. Натэниел обо всех заботится, как хорошая домохозяйка пятидесятых, но он недостаточно доминантен, чтобы справиться с утешением Мефистофеля.

– Значит, я главная по держанию за ручки. Поняла.

Она так мотнула головой, что подпрыгнула высокая тугая коса.

– Я к тому, что Жан-Клода мы бы звать по этому поводу не стали.

Я остановилась и посмотрела на нее:

– Ладно, кончай эти тонкости. Ты их не умеешь плести, а я – распутывать.

Она улыбнулась:

– Ты стоишь тут, одетая как мы, и не соображаешь.

Я глянула на свою одежду и не могла не улыбнуться в ответ. Я была в черной футболке, черных джинсах, черном поясе с черненой пряжкой и в черных ботинках. Ботинки с каблуками, так что скорее клубные, чем военные, но в остальном Клодия была права. Как все охранники, я была увешана кобурами и оружием. Когда «Цирк» был закрыт, мы не давали себе труда скрывать, что вооружены.

– Ага, у меня полно в шкафу киллерского шика.

– Я знаю, что футболку выбирал не Натэниел, потому что выреза нет, и охранника на таких каблуках я бы отправила переобуться, но в остальном ты одета как мы.

– Ну, наверное, я должна сказать спасибо?

Она улыбнулась, и ее лицо вдруг стало красивым и радостным. Редко она так улыбается.

– Мы верим, что ты разберешься со всем, что мы к тебе тащим, Анита. Доверяем тебе решать вопросы, где дело касается оружия и силы, и вот такого типа вопросы – тоже.

– Ты про то, что Дьявол плачет?

Она кивнула, и улыбка слегка увяла.

– Я бы не смогла столько романов тянуть одновременно. Даже с одним тяжело. Представить себе не могу, как это заботиться о стольких сразу.

– То есть сейчас у тебя кто-то есть?

Она покраснела. Никогда такого не видела, чтобы Клодия краснела. Моя была очередь ухмыльнуться:

– Так кто это?

Она покачала головой:

– Ты иди своим любимым займись, а моего мне оставь.

– Ого! «Любимый», даже не «бойфренд».

Она засмеялась, и такого смеха я еще никогда от нее не слышала.

– Иди Дьявола успокаивай.

Она ушла, продолжая смеяться. Я смотрела ей вслед и думала, как же я не заметила. Для нее это должно быть серьезно, раз ни слова не сказала. Влюбленная Клодия – кто бы мог подумать? Круто.

Я пошла к двери в подземелье – заняться моим Дьяволом. От этой мысли у меня чуть ссутулились плечи, будто я пыталась нести что-то тяжелое, но я их расправила, сделала глубокий вдох, подтянулась и встала настолько прямо, насколько позволяли мои пять футов три дюйма плюс еще и каблуки трехдюймовые. Очень много работы – заботиться обо всех, с кем у меня роман, но я никого не могла бы из них отдать. Ашер смог заставить нас отослать его, но я буду тосковать по нему, а я ведь не была для него главной возлюбленной целый год, каким был Дьявол. Он хотел добавить себе лишнюю девицу, а не терять мужчину, которого любил.

Я вздохнула, выпрямилась, подобралась и пошла успокаивать золотого тигра моего зова, моего Дьявола, рыдающего над разбитым сердцем.

Одна из самых больших трудностей при освоении полиамурности состоит в том, что у тебя может быть полностью разбито сердце в отношениях с В, но продолжается безмятежное счастье в отношениях с С. Однако это счастье не делает потерю В менее болезненной. То есть у тебя есть некие установленные отношения, которые помогают пережить утраченные, но сердце все равно разбито. У меня было раньше представление, что если ты любишь нескольких, то сердце у тебя разобьется только тогда, когда ты утратишь их всех. Как многие другие теории, она не выдержала проверки реальностью. Но я свою реальность ни на что не хочу менять, и надеялась сейчас убедить Дьявола поступать так же.

Глава сорок первая

Раздвинув занавеси, Дьявола я не увидела, но ощутила его, как дуновение горячего воздуха в лицо. Значит, у него эмоции были так сильны, что он не закрылся как следует.

Золотые тигры – мастера самообладания: им приходилось веками скрываться от «Арлекина», но сейчас эмоции Дьявола прорывались через этот привычный контроль. Я пошла по следу этой энергии и нашла его сидящим возле камина, спиной к стене, мускулистые руки обнимают колени, прижимая их к груди, голова на эти колени склонилась, и виден лишь водопад светлых волос с переливами светлого и темного – от почти белого до темно-желтого. Прямым волосам хватало длины, чтобы скрыть лицо плачущего Дьявола полностью. Он на пару дюймов выше Никки, в плечах не так широк, но все равно крупный мужчина. И вот он сжался в такой комок, что едва виден за большим креслом, отгораживающим каменный фальшивый камин. Одет он был в белую футболку и светло-синие джинсы, босой, так что весь он был светлым контрастом красному и золотому декору гостиной.

Пока я шла к нему, охранники тихо испарились – теперь это была моя проблема. Да, черт побери, не только теперь – всегда. Из-за ревности Ашера с Дьяволом встречалась только я, так что теперь это так и было – только он и я. Я быстро помолилась, прося о мудрости, потому что не знала, что сказать, но мне известно, что иногда не важно, что ты скажешь, а важно, что ты хочешь что-то сказать, что просто ты здесь.

Я подошла к нему и тронула шелк его волос. Дьявол судорожно, прерывисто вздохнул, поднял голову. Мелькнуло залитое слезами лицо, моргнули глаза, где янтарно-коричневый ободок вокруг зрачка был окружен светло-голубым ярким кольцом, и Дьявол обхватил меня за бедра, притянул к себе, ткнулся всем телом в раздвинутые колени, почти обернул меня вокруг себя, насколько мог. В сидячем положении его голова доставала мне выше пупка. Вдруг я почувствовала, какая я маленькая.

Поглаживая его волосы, я приговаривала:

– Ничего, Дьявол, ничего.

Он замотал головой, вытирая лицо о мою футболку, и сумел сказать хриплым от слез голосом:

– Совсем не ничего. Еще как чего.

– Ашер уедет только на месяц, а потом вернется.

– Я его люблю, Анита. Люблю по-настоящему.

– Это же прекрасно, Дьявол.

– Никогда раньше не был влюблен.

Я наклонилась над ним, обняла его, потому что в первый раз это бывает невероятно больно.

– Это прекрасно и страшно, правда? – спросила я.

Он обернулся ко мне, и я шагнула назад, чтобы нам смотреть друг на друга.

– Да. Потому что он и прекрасен, и страшен.

– Вот да, – кивнула я. – Прекрасен и страшен – это именно о нем.

– Если бы он тебя услышал, решил бы, что ты про шрамы.

Я погладила Дьявола по щеке, пальцами по контуру лица.

– Я ему предлагала попытаться исправить эти шрамы. Он отказался.

– Он боится.

– Я знаю. Мне пришлось бы срезать приличный кусок кожи, сделать новую рану и проверить, смогу ли я залечить ее сексуальной энергией. Если не получится, ничего другого делать не будем.

– Он боится снова приобрести идеальную красоту.

– Почему? – удивилась я.

Он пожал мощными плечами, мышцы шевельнулись на руках, обнимающих мои ноги, колени уперлись ему в грудь. Я бы упала, если бы он меня не держал. Я обняла его за шею и за плечи, а он просунул голову между моими грудями.

– Я пришла тебя утешать, – рассмеялась я.

Он потерся лицом о груди:

– Вот это утешительно.

Я посмотрела на него, прищурившись:

– Это ты так хочешь сказать, чтобы я на эту тему не говорила?

Он потыкался лицом, пока не нащупал сосок, потом стал тереть его губами, пока не почувствовал, что я на его прикосновение реагирую.

– Нет, я так хочу сказать, что давно уже не трогал груди, и мне девушек не хватает. Я его действительно люблю, Анита, вот правда, но если он хочет, чтобы я бросил всех, кроме него, то для этого я его люблю недостаточно.

Он снова начал легко поглаживать мне сосок губами.

У меня запрыгал пульс на шее, тело начинало реагировать на прикосновение.

– Любовь побеждает не все, – сказала я.

– И глупо думать, что все? – спросил он.

– Нет, не глупо. Есть люди, для которых одного достаточно, а вот для тебя… – Он продолжал тереться лицом. – Я не знаю никого другого, такого бисексуального. – Он лизнул мне сосок через футболку – длинным движением языка. У меня в голосе появилось придыхание. – У тебя и правда нет предпочтений – мужчина или женщина, тебе важна личность. – Он широко раскрыл рот, захватил столько моей груди, сколько влезло. У меня пульс бился так, что мешал говорить. – Таким, как ты, нужно и то, и другое, без этого плохо. – Его зубы стали давить, медленно, пока давить, не кусать. – Я так понимаю, что ты больше не хочешь разговаривать.

Голос у меня звучал придушенно.

Он, не выпуская грудь из зубов, мотнул головой.

– В спальню? – предложила я.

Он снова мотнул головой, чуть сильнее дернув мне грудь, и я не могла не закрыть глаза на мгновение.

– Здесь?

Он кивнул, прикусив мне грудь, и тихо зарычал.

– Боже мой, Дьявол! – выдохнула я.

Он усмехнулся, не разжимая зубов, а в глазах у него читалась смесь озорства, желания и его собственного характера. Дьявол – он Дьявол и есть, и кличку свою заработал честно. Я задрожала, а он стал теребить мне грудь, теребить, пока я не выкрикнула его имя.

Глава сорок вторая

Дьявол уже два месяца не прикасался к женщине, и ему хотелось трогать, гладить, лизать и теребить все, чего ему не хватало. И кто я такая, чтобы возражать?

Он меня довел до оргазма ртом, я сидела над ним, и смотрела в его глаза, когда кричала от наслаждения, и руками хваталась за воздух. Дьявол положил меня на спину и запустил пальцы между ног, пока я не стала выкрикивать его имя и не вцепилась ногтями в руку, до которой смогла дотянуться.

Я лежала на ковре на полу, бескостная, бездыханная, веки счастливо трепетали, и тут его кончик меня коснулся.

– Нет, – сказала я.

Он остановился, отодвинулся так, чтобы не касаться меня.

– Что не так?

Я с трудом перевернулась на бок, чтобы выудить из кучи шмоток и оружия презерватив. С Никки я была без него, но последнее время ношу несколько штук вместе с патронами. Наконец я перевернулась обратно, держа в руке пакетик из фольги.

Мефистофель надул губы, все еще стоя на коленях. Я улыбнулась, протягивая ему презерватив:

– Прости, мы жидкостями не связаны.

– А ты используешь его, когда ты с Ашером без меня?

– Да, – ответила я, сообразив, что настоял на этом Жан-Клод. Интересно, сколько времени он раздумывал, что Ашер должен уехать.

– Тогда это справедливо.

Он выпрямился и протянул руку. Я улыбнулась:

– Если ты ни с кем, кроме Ашера, уже два месяца не был, тогда тебе наверняка еще кое-чего не хватает. Разве что ты переменил свое отношение к боли в оральном сексе.

– Ашер умеет так широко открывать рот, что клыки не мешают. Только сосать не получается.

Я протянула ему презерватив:

– Ладно, если ты орального не хочешь.

Он улыбнулся – широко и неожиданно:

– Я такого не говорил.

Он лег на пол навзничь, и уже был готовый.

– Прошу тебя, давай сразу. Господи боже мой, отсоси!

– Некоторые из моих мужчин жалуются, что я пренебрегаю приготовлениями.

– Я жаловаться не буду, – ответил он, глядя на меня вдоль своего тела.

У него на лице смешались радость и боль. Не хорошая боль, а страдание, будто то, что я делаю, это всего лишь поддразнивание, а не действие. Я оставила попытки продлить удовольствие и встала на колени, наклонилась вперед, чтобы удобнее было. Будь под нами матрас, я бы использовала его упругость, чтобы лучше трахать Дьявола ртом, а так приходилось опираться на собственные ноги и одной рукой ему в бок.

Дьявол тихо и нетерпеливо застонал, и я тогда закатила глаза кверху, посмотреть в его лицо. У него веки были закрыты, голова откинулась назад, и у него вырвался еще один звук. Я с него слезла, перевела дыхание и начала снова. Он позволил мне еще два движения, а потом поймал меня широкими ладонями за плечи. Сдавленным голосом, с придыханием, он сказал:

– Если так и дальше – я кончу, а я хочу при этом быть не здесь.

– Мы на ковре. Кто будет сверху?

– Ты, я, все равно. Если получится достаточно долго, сменим позу.

– Вполне пригодный план.

Я села на него, погружая его в себя, и тела наши соединялись ближе, чем могло бы их соединить что-нибудь другое. Ощущение его внутри заставило меня закрыть глаза, выгнуть спину и прошептать.

– Черт, хорошо!

Он низким и хриплым голосом сказал:

– Танцуй.

Я стала танцевать, найдя ритм покачивания тела над ним и вокруг, а он начал толкать бедрами, ногами, животом – такие упражнения для мышц нижней половины тела, что никакие тренажеры не дадут. И он все это время смотрел на меня расширяющимися глазами, и между двумя танцевальными па меня захватил оргазм, я извивалась и вопила.

– Еще раз так – и я долго не продержусь. Меняем позу.

– На какую? Где?

– Я сверху. Диван.

– О’кей.

Он встал на колени, прижав мою левую ногу к спинке дивана, так что сейчас получилось чуть глубже, чуть больше. Я привстала, чтобы его видеть, смотрела и чувствовала, как нарастает наслаждение, еще одно движение – и я свалилась за край, визжа и извиваясь, вцепляясь пальцами в красный диван, будто эта моя хватка помогала вспомнить, что есть во мне еще что-то, кроме бесскелетного, бессловесного, теплого наслаждения.

– Анита!

Он заколотился быстрее, сильнее, точный ритм был забыт в потребностях собственного тела, в ощущении моего, и во мне наслаждение парило и взлетало в каждом толчке его в меня. Я пыталась дергаться под ним, но он держал меня за бедра, не давая шевелиться, и все быстрее и быстрее… И я заорала в последнем этом оргазме, в котором утонуло все.

Он извлек себя, и чуть толкнул меня по дивану, чтобы свалиться позади меня. Обнял меня дрожащими руками, пот выступил у него на груди. Дьявол прижимал меня к себе, мы соприкасались изгибами тел, и он пытался отдышаться. Сердце его колотилось у меня на спине, я лежала бездыханная, подергиваясь, тело ниже талии стало неподвижным, и только последние импульсы оргазма сотрясали его.

– Как мне не хватало девушек, – прошептал он.

– Я заметила, – сумела ответить я так же шепотом.

На это он ответил тем самым низким, мужественным смехом, обнял меня крепче, притискивая к себе, окружив меня собой. И мы заснули в объятиях друг у друга на диване в гостиной, где обязательно проходил каждый идущий дальше в подземелье. Для меня забыть, что мы почти в общественном месте, и для нас обоих забыть вымыться сперва означало, что секс был хорош и мы оба устали. Не той усталостью, когда не выспишься, а той, когда очень много событий происходят за очень короткий отрезок времени. Ночь, а теперь и день бурных эмоций. И мы с Дьяволом, отбросив все плохое, заснули сладким сном. Как бы ни любил он Ашера, оставить навеки женщин он просто не способен, а я точно знала, что никогда его не попрошу оставить мужчин. Секс сейчас был для Дьявола способом сказать, что он покончил с Ашером – или хотя бы с прежними правилами. Пытаясь удержать Дьявола для одного себя, Ашер добился того, что вообще его потерял. Я спала в объятиях Дьявола и понимала, что этому Мефистофелю цена за пребывание в небесах любви оказалась слишком высока, и он с удовольствием скатился обратно в чистилище «ты мне очень нравишься, давай потрахаемся». Это не настоящая любовь, но и не так чтобы не-любовь.

Глава сорок третья

Кто-то поглаживал меня по лицу, тихо приговаривая:

– Анита, милая, просыпайся.

Я ткнулась лицом в руку Мики и тут сообразила, что тело позади меня принадлежит не Натэниелу – слишком высокое, слишком широкое, и я ощущала только руку Мики, а не его прижатое ко мне тело. От этого я заморгала и проснулась. Я увидела гостиную в «Цирке», вспомнила секс с Дьяволом, поняла, что это его рука обнимает меня за талию и его тело прижалось ко мне сзади.

Приподнявшись, я увидела, что лежу на подушке и на руке Дьявола. Он пошевелился во сне и тихо застонал.

– Сколько мы проспали? – спросила я.

– Охрана говорит, меньше двух часов, – ответил Мика.

Я подняла на него глаза. Волосы он распустил по плечам, одет был в джинсы и незаправленную футболку, что обычно означало одевание в спешке. Футболки он любит заправлять в штаны, как и я, и всегда как-то убирает волосы.

– Что случилось? – спросила я, и тут же меня захлестнул выброс адреналина. Сразу проснувшись, я сообразила, что бросила оружие в куче у дальней стены, не достать рукой. Беспечно, черт побери.

Я почувствовала, как напряглись мышцы Дьявола, он приподнялся у меня за спиной.

– Блин, рука онемела на фиг.

– Ничего не случилось, – ответил Мика, – все в целости и сохранности.

Я села, ощутив, как поддалась между нами засохшая липкость.

– Ай, блин!

Я резко застыла:

– Что такое?

– Презерватив… к телу приклеился… и к тебе, – сказал Дьявол сдавленным от боли голосом.

– Потому и нужно потом мыться, – назидательно сказал Мика и рассмеялся.

– Прости, – сказала я. – Не шевелюсь.

– Да все уже… худшее свершилось. Черт!

– Я не шевелилась.

– Я дернулся.

– Ты сказал, худшее свершилось?

– Ага. Ты отклеилась, но я сам к себе прилип.

Мика хохотал вовсю. Он встал, протянул мне руку. Я приняла ее, но уже искала взглядом свое оружие – аж у самой дальней стены. Строго говоря, нам здесь ничего не грозит, и вокруг полно охраны, но… от пистолетов толку нет, если до них не дотянуться.

Мика потянул меня за руку, поставил перед собой, обнял обеими руками, но держал их чуть выше обычного. И все еще смеялся. Этот смех освещал лицо, искрился в зелено-золотых глазах. Интересно, как бы выглядел натуральный леопард, если бы смеялся как человек.

– Анита, все в порядке, не нужны тебе сейчас пистолеты.

Я обняла его обеими руками, заглянула в глаза. Босиком мы были одного роста, глаза в глаза.

– Меня так легко прочитать?

– Для меня – да, – ответил он, улыбаясь.

Дьявол осторожно встал с кровати.

– Пойду помоюсь.

– Аните нужно сполоснуться, но именно сполоснуться, никакого секса в душе.

Я глянула на Дьявола, и он сказал:

– Кажется, у меня кое-где кожа содрана, так что ей ничего не грозит… ой.

– Зебровски звонил, – сказал Мика. Я снова вся напряглась. Мика обнял меня крепче и добавил: – Ты им там нужна в полиции. Только и всего.

– Зачем? Что случилось?

На этот раз я не смогла размякнуть у него в руках. Зебровски не стал бы звонить, если бы все было в порядке.

– У них там человек, утверждающий, что он – слуга мастера-вампира по имени Бенджамен. И ни с кем, кроме тебя, говорить не хочет.

Я начала было отвечать, что не знаю мастера с таким именем, но тут наступило просветление. Вампир Барни, Барни Уилкокс, первый подозреваемый в похищении девушки, говорил, что вожак их бунта носит имя Бенджамен. Сказал еще, что Бенджамен – вампир старой школы и у него есть человек-слуга. Я ему не поверила, или подумала тогда, что этот «вожак» притворяется настолько мощным, чтобы увлечь за собой последователей. Мне трудно было поверить, что вампир настолько мощный, чтобы иметь слугу, может разделять настолько современные идеи – что вампиры должны быть независимы от мастера, быть просто добропорядочными гражданами. Я предположила тогда, что любой мастер-вампир должен лучше разбираться в таких вопросах.

– Он действительно слуга-человек?

– Они не могут определить. Ты знаешь, что одна из целей завести себе слугу-человека – это чтобы он замещал своего хозяина в мире людей. Если он кажется особенным, то он плохой слуга, верно?

Я подумала и кивнула.

– Хотя из меня по твоему определению слуга-человек никуда не годный, поскольку я не определяюсь на радаре как человек.

– Ты – особый случай.

– Это да, – кивнула я.

– Ты ожидала появления Бенджамена или его представителя? – спросил Мика.

– Нет. Я думала, что тот вампир лжет или сам одурачен. Сейчас оденусь и поеду проверю.

– Вымойся сперва, советую, – сказал он, улыбнувшись.

– Ни полиция, ни этот якобы слуга-человек не оборотни: они ничего не учуют.

Он улыбнулся чуть шире:

– Анита, сполоснись. Хотя бы на скорую руку, полиция твоего посетителя не выпустит. Он подождет, пока ты будешь готова.

– Я не слышала свой телефон? – спросила я.

– Очевидно, нет.

– Так что Зебровски звонил тебе, чтобы выйти на меня?

– Сейчас день, звонить Жан-Клоду он не мог.

– Верно.

– Что такое? У тебя такой серьезный вид, о чем ты думаешь?

– О том, что когда первый раз упомянули о Бенджамене, это была ловушка, на меня расставленная. Сейчас его слуга приходит в полицию говорить именно со мной – зачем? Почему не связаться со мной по старой вампирской традиции – под белым флагом переговоров?

– Возможно, он решил, что у него больше шансов остаться в живых, если ты будешь под присмотром полиции.

Я посмотрела на Мику:

– Ты хочешь сказать, что он чувствует себя безопаснее у копов, чем у нас?

– Он человек. Это означает присутствие адвоката и суд, если он сдастся. Если попадется тебе на охоте, ты его можешь убить. Еще он мог подумать, что будешь ты делать на тайной встрече, окруженная оборотнями своей охраны.

– Разумно.

– Мойся, одевайся, бери свое оружие, и тебя кто-нибудь отвезет на разговор с ним.

– Я могу сама доехать.

– Ты сказала, что в первый раз это была ловушка, чтобы тебя убить. Они знают, что ты едешь – почему не устроить тебе засаду на дороге?

Я открыла рот – и закрыла.

– Ладно, возьму с собой охрану, но они могут доехать только до участка. А там им придется сидеть и считать ворон.

– Спасибо, что просто согласилась, не споря.

Он улыбнулся, поцеловал меня, потом облизал губы. Я нахмурилась:

– Почувствовал у меня на губах вкус Дьявола?

Он поднял глаза кверху, будто задумался, и тут я поняла, что он распознает вкус.

– М-гм, – сказал он.

– Знаешь, не будь ты леопардом, тебя бы это не волновало.

Он покачал головой:

– Не потому, что я леопард, меня не напрягает тебя делить с другими, но вряд ли я дал бы тебе знать, что чувствую на твоих губах вкус другого мужчины, если бы не был леопардом. Был бы человеком, притворялся бы больше.

Когда-то мне пришлось бы задавать вопросы, чтобы понять, что он имеет в виду, но сейчас до меня дошло полностью. Иногда мне кажется, что чуть больше «животного» многим бы людям помогло быть более настоящими и честными.

– Пойду в душ вымоюсь, я быстро.

– Дьявол там. Постарайся не соблазниться.

Я нахмурилась:

– Мне нужно ловить бандитов, я в таких случаях не отвлекаюсь.

Он приподнял бровь.

Я улыбнулась, покраснела, потом закатила глаза к небу:

– Ладно. Сегодня я не отвлекаюсь.

Он улыбнулся, поцеловал меня снова:

– Вот, узнаю Аниту.

Он меня действительно знает.

Глава сорок четвертая

Когда едешь с охранниками в полицейский участок, нужно сперва убедиться, что ни на кого из них нет действующего ордера. В особенности относится к крысолюдам, которых специально рекрутируют из достаточно суровых мест. В машине ждал Брэм – высокий, очень темный, красивый, с короткой военной стрижкой, постоянно обновляемой. Он служил в армии рейнджером и стал оборотнем-леопардом после нападения где-то в джунглях – комиссован по состоянию здоровья. Потеря для армии, находка для нас.

Я намеренно не взяла с собой никого из тех, с кем у меня роман. Не нужны мне лишние проблемы с женщинами на работе – да и с мужчинами тоже. Большое количество великолепных бойфрендов бесит обе группы – по разным причинам. Мужчины начинают страдать комплексами, а женщины ревнуют и завидуют. Так что Богофредо – высокий, темный и очень накачанный – остался ждать в машине с Брэмом. Со мной отправились Клодия и Гордость.

Клодию я взяла отчасти чтобы повеселиться. Приятно смотреть, как мужики-копы реагируют на такую большую, красивую и внушительную женщину. Меня это смешит, а я стала ценить вещи, которые мне создают хорошее настроение. Не потому что они осмысленны или ужасно важны, а именно потому, что настроение создают.

Клодия прикрыла арсенал и плечи ветровкой, так что не очень напугала полицейских. Мне нравилось, что она тоже женщина, и что вид у нее грозный, полностью соответствующий действительности: я слишком невелика, чтобы пугать народ одним только своим появлением.

Гордость смотрелся рядом с ней золотой тенью ее темной красоты. У него рост шесть футов с дюймом против мефистофельских шести с тремя. Волосы короткие, волнистые, закрывают уши и еще на дюйм опускаются. Подбородок поуже, чем у Дьявола, и глаза светло-золотистые – не карие и не настолько темные, чтобы это был волчий или львиный янтарь. Я спросила Гордость, что у него написано в водительском удостоверении, и он сказал – карие, но это было вранье. Как Натэниела заставили в удостоверении написать голубые, потому что вариант «лавандовые» не рассматривался. Стандарты слишком узки для мужчин моей жизни, и даже для тех, кто просто на меня работает.

Гордость красив, широкоплеч, спортивен и достаточно умелый как с оружием, так и без него, чтобы Клодия не возражала иметь его своим напарником. Более высокой похвалы у нее не было. Но если честно, два главных достоинства Гордости сегодня состояли в том, что он не мой любовник, и ни с кем у него нет особых отношений, а при этом он прекрасен. Я надеялась сейчас как-то ориентировать его в направлении детектива Арнет, Милли и всех прочих сотрудниц, отвлечь их от моих бойфрендов. Может, я даже смогу снять часть давления с Брайса, хотя, если честно, главный мой интерес связан со мной. Брайс новичок, и никакая любовь его жизни не подвергается угрозам со стороны Арнет. Она начинала меня слегка пугать, а напугать меня – дело нелегкое.

У Гордости единственный серьезный недостаток: он не флиртует. Может ухаживать, встречаться, но на легкий флирт положительно неспособен. Но у прочих золотых тигров, с которыми я не сплю, свои пунктики: один – горяч как порох, другой – серьезный историк, и свои книги любит больше всего на свете, а последний выискивает другой поцелуй вампиров, где тигры будут основным зверем зова для мастера города. Значит, остается Гордость.

Со мной их было двое, и они шли по бокам чуть позади меня. Гордость сказал мне:

– И все равно не хочется мне быть твоим жертвенным ягненком для этих волчиц на работе. Шип куда лучше меня флиртует.

– Он психованный. Даже рядом с моей работой он мне не нужен.

– У Гнева очень ровный характер.

– А этот так глубоко ушел в свою роль историка «Арлекина», что себя забыл, не то что девушек.

– Ему книги нравятся больше всех женщин, – сказала Клодия.

Мы с Гордостью просто кивнули, но я посмотрела на Клодию и спросила:

– Ты пыталась с ним завести роман?

Она покраснела – второй раз за все время, что я ее знаю, и оба раза – когда я спрашивала ее насчет романов.

– Пыталась, – заключила я.

Гордость сбился со своего обычного ровного шага:

– Гнев? Почему именно он?

Тут я поняла, что Гордость на нее поглядывал и по крайней мере подумывал. Подумывал о ней как о женщине.

– Он не из охраны, но в опасной ситуации не растеряется. Я не хочу романа с потенциальной жертвой, но и с другим охранником или наемником тоже не хочу. Они сразу начинают мериться, кто лучше.

– Мериться с тобой? – спросила я.

– Ага.

– Мне нравятся женщины, которые от меня не отстают, – сказал Гордость.

Клодия посмотрела на него поверх моей головы, а я смотрела, как она на него смотрит.

– А я про тебя решила, что ты из тех, кто обязательно должен быть выше.

– Люблю быть лучшим, но это для меня не обязательно.

– Запомню, – сказала она, и голос прозвучал задумчиво.

Я почувствовала очень чуждую мне тягу их сосватать. Никогда этого не делала, но вдруг это показалось мне очень интересным. Если бы Клодия не намекнула, что у нее есть постоянный любовник, я бы сейчас пошла дальше, но мысль была слишком нова. Надо добыть больше информации перед тем, как сделать что-нибудь глупое. Или полезное. Я оставила эту мысль, а тем временем Гордость и Клодия одновременно потянулись к ручке двери и посмотрели друг на друга неуступчивым взглядом.

– Вот видишь? – сказала она.

Он слегка поклонился и шагнул назад, давая ей открыть для меня дверь. Мужественное лицо было красиво той надменной, почти гневной красотой, которую он использовал в качестве коповского лица. Каковы бы ни были его чувства, выражать их он не собирался.

Я вошла в дверь, оставив Клодию смотреть на него, будто раньше она его толком не видела. В разгар ловли преступников можно себе позволить немножко романтики, и для разнообразия – абсолютно без моего участия.

Класс.

Глава сорок пятая

Клодии и Гордости пришлось сдать оружие, и любезный сотрудник полиции запер его в сейф. Клодия уже однажды через это проходила. Тогда я сделала вид, что мы две девушки пошли по магазинам и пострелять в тир, и тут меня срочно вызвали. На этот раз я и притвориться не могла – было видно, кто они такие. Телохранители. Мои телохранители.

Зебровски подтянул стул, чтобы Клодия могла сесть рядом с его столом. Отпустил ей достаточно развязный комплимент. Клодия посмотрела на него с высоты своего роста – внушительно, потому что сам он пять футов восемь дюймов. Стояла и смотрела самым своим уничтожающим взглядом, пока он не ухмыльнулся так, что у нее уголок рта дернулся, и она едва не улыбнулась сама. Посмотрела на меня через всю комнату:

– Он же абсолютно не всерьез?

– Абсолютно, – кивнула я.

– Эй! – возразил Зебровски. – Я возмущен! Я серьезен в каждом слове. Клянусь, что я развратник!

И он поднял руку, будто давал присягу в суде.

Мы обе рассмеялись, он улыбался. Зебровски – он такой.

Гордость был приглашен сесть с детективом Тамми Рейнольдс, женой Ларри. Сперва я удивилась, но Тамми никогда не была со мной так сурова, как Ларри, – отчасти потому, что ее какое-то время не было. Она природная колдунья, экстрасенс, и Церковь нашла место таким людям в качестве своего рода воинов священной войны. Они свои способности направили на помощь Церкви в борьбе с Сатаной в любых его формах. Очень многие колдуны пошли в полицию или в социальные работники. Тамми брала год отпуска, когда сидела с дочкой, а потом ее перевели в Противоестественный отдел ФБР. Только пару недель тому назад она вернулась.

Длинные русые волосы она завязала в строгий хвост. На ней был юбочный коричневый костюм с белой блузкой на пуговицах, такой же солидный, как прическа и отсутствие косметики. Она хорошенькая, но такая одежда никого не красит. При своих пяти футах восьми дюймах она на дюйм выше своего мужа, и мне очень всегда нравилось, что у нее по этому поводу никаких проблем.

Сзади надо мной вроде как нависал Дольф. Клодия встала и обменялась с ним рукопожатием, Гордость сделал то же самое. Мне приятно было видеть женщину под стать шести футам восьми дюймам Дольфа. Гордость рядом с ними казался маленьким. А я ощущаю себя крошечной среди них всех? Малость есть. Но я к этому привыкла.

Дольф увел меня к себе – показать видео с нашим предполагаемым слугой-человеком до того, как я пойду в допросную.

– Посмотрим, что ты сможешь определить на расстоянии, – сказал он.

Я посмотрела на зернистое черно-белое изображение. Человек сидел совершенно неподвижно, сложив руки на столе. Невысокий, темноволосый, стрижка совершенно обыкновенная. Белая рубашка, верхняя пуговица расстегнута, галстука нет. Пиджак черный или темно-синий – в любом случае одежда темная и консервативная. Перед ним на столе стоял стакан воды, человек к нему не притрагивался. Сидел. Моргал. Ждал.

– Выглядит почти что слишком обыкновенным, – сказала я.

– Выглядит как тысячи бизнесменов в этой стране, – согласился Дольф.

– Ага, – кивнула я.

– Он слуга-человек?

Я покачала головой:

– Для слуги-человека одна из главных задач – выглядеть просто человеком. Отсюда мне не сказать, нужно физическое присутствие.

– Пока что почти каждый, связанный с этой группой, пытался тебя убить, Анита.

Я глянула на него:

– Мне не пробиться через его защиту и не узнать, человек он просто или слуга-человек, если я не буду с ним в одной комнате.

– Если он слуга, он не должен быть быстрее и сильнее нормального человека?

– Слегка. Основное – его труднее ранить, труднее убить. Повышенная живучесть. Разделяет почти-бессмертие своего хозяина.

– Почему ты говоришь «почти-бессмертие»?

– Потому что всякий, кого можно убить пулей или клинком, не бессмертен. Бывает просто живуч.

– Согласен, – улыбнулся он и кивнул. Но тут же его лицо стало серьезным: – Мне не нравится, что ты пойдешь туда к нему.

– Вы его обыскали на предмет оружия и взрывчатки?

Он снова кивнул.

– Вот я и надеюсь, что вы это сделали тщательно.

Мой телефон звуком дал мне знать, что пришло текстовое сообщение. Я машинально глянула и увидела, что Гордость мне пишет: «Она меня пытается обратить в христианство своей версии. Спасай, а то придется мне стать грубым».

– Черт, – сказала я.

– Что случилось?

– Детектив Тамми снова вербует носителей противоестественных способностей для своей Церкви.

Дольф скривился:

– Свобода совести это позволяет, но я с ней говорил насчет того, чтобы нажимать на спасение тел, а не душ.

– Она еще более ревностна, чем была до ухода? – спросила я.

– Похоже на то.

– Тогда мне надо спасать Гордость, пересадить его за другой стол. А потом пойдем поговорим с этим «слугой-человеком».

Последние слова я взяла в кавычки, обозначив их пальцами в воздухе. Получилось несколько неуклюже, потому что в руке был телефон.

– Иди спасай своего телохранителя, а потом я тебя отведу к нашему бизнесмену.

Я даже не стала спорить, что Дольф за спиной мне не нужен. Тот, кто готов на меня напасть, даже не считаясь с моей репутацией, может задуматься, если за моей спиной стоит мужчина Дольфовых габаритов. Пусть мне не нравится, что это так, но все равно это так.

Я пошла спасать своего тигра. У Гордости потемнело лицо под бледно-золотым загаром. Плечи и руки у него напряглись, он готов был взорваться в любой момент. Тамми пыталась меня залучить в свой орден святых ведьм, когда пришла в РГРПС, но я принадлежала к епископальной церкви и была очень христианкой. Гордость – не христианин, да и ни один из золотых тигров. Они все придерживаются пантеистической религии, зародившейся в Китае задолго до Иисуса Христа. Религия у них возникла из многовекового изгнания и необходимости скрываться, чтобы не быть истребленными во времена Первого Императора Китая в первые столетия до рождества Христова, где-то между двести пятьдесят девятым и двести десятым годом. Но своей вере золотые тигры всегда были очень преданы и не считали ее низшей по отношению к той, которую породила секта еврейских бунтарей.

Я уже почти была рядом с ним, когда мне путь загородила Арнет и спросила тихо:

– Это тоже бойфренд?

– Нет, просто охранник.

– Клянешься? – спросила она, скрестив руки на маленькой подтянутой груди. У меня так никогда не получается, слишком большие. Приходится подсовывать под них и вроде как их приподнимать.

– Клянусь.

Она улыбнулась:

– Пойду тогда спасу его от Проповедницы.

Я не сразу сообразила, что это такое у Тамми прозвище.

Арнет пошла к ним, покачиваясь, юбочный костюм скроен был так, чтобы подчеркивать задницу. Арнет худощава, но фигура у нее есть. Конечно, она была накрашена – очень слабо, но все же попыталась. И вот это все она включила, когда тронула Гордость за плечо, улыбнулась ему, потом Тамми, жестом предложила ему встать и перейти за ее стол. Гордость глянул на меня через всю комнату, и я слегка кивнула. Он кивнул в ответ и не возражал, когда Арнет придвинула ему стул. От вербовочного напора Тамми он избавился, о наших отношениях с Арнет знал, так что был подготовлен, насколько это возможно.

Зебровски продолжал делать вид, что скандализирует Клодию, но когда я подошла проверить, он ей показывал в телефоне фотографии детей, а не игривые картинки. Притворяется он жутким ловеласом, но на самом деле он самый счастливый и преданный семьянин из всех, кого я знаю. Кэти, его миниатюрная красавица жена, когда-то сказала мне на барбекю у них дома, что вот этот отчаянный флирт – видимо, отдушина, которая ему необходима. Очевидно, он именно так и флиртовал, когда они познакомились, и она тогда решила, что ему не понравилась: с ней единственной он флиртовать не стал. Можете себе представить.

Дольф послал перед нами в допросную двух полицейских. Они встали по углам.

– Мистер Вайскопф, это маршал Блейк, – представил меня Дольф.

Вайскопф улыбнулся – кажется, искренне, – будто был невероятно рад меня видеть.

– Маршал Блейк! Анита! Я не думал увидеться с вами вот так, в допросной. Мы с моим мастером очень огорчены, что до этого дошло.

Я перед тем как сесть протянула ему руку через стол. Он не сразу, но взял ее машинально – так поступит почти каждый, даже вампир, но этот вампиром не был. Рука его была в моей просто рукой – теплая, живая. Человеческая. Я могла бы вложить в прикосновение толику силы, но Вайскопф мог бы счесть это оскорблением, и я сдержалась.

– До чего конкретно дошло, мистер Вайскопф? – спросила я, садясь.

Дольф придвинул мне стул, чего я не очень люблю, потому что никак не могу подладиться по времени. Слишком рано села, как обычно, и стул ударил под коленки, что несколько больно. Дольф хотя бы, как большинство мужчин, которые мне стараются пододвинуть стул, достаточно силен, чтобы задвинуть стул на место у стола.

Сам Дольф остался стоять, нависая надо мной и над человеком напротив. Он старался иметь устрашающий вид, и на тех, кто не привык к такому росту, обычно это действовало.

Вайскопф поднял взгляд вверх, будто смерил расстояние до головы Дольфа, и снова стал смотреть на меня. Улыбнулся, все так же держа руки сложенными на столе.

– Мой мастер не одобряет насилия, совершенного во имя нашего дела.

– И в чем это дело состоит? – спросила я.

Я не представляла, каким образом чокнутый человек мог бы выудить имя Бенджамена из нашего допроса вампира Барни, но опыт научил меня, что сумасшедших нельзя недооценивать. Сумасшедший и тупой – не синонимы. Некоторые из безумцев невероятно сообразительны. Иногда я думаю, не нужен ли определенный уровень интеллекта, чтобы стать сумасшедшим по-настоящему.

Он улыбнулся, и в карих глазах засветился легкий укор:

– Ну, Анита… можно вас называть Анита?

– А каким именем называть вас?

Он улыбнулся шире:

– Я уже так давно мистер Вайскопф или просто Вайскопф, что так будет лучше всего.

– Просто Вайскопф?

Он кивнул, продолжая улыбаться.

– Тогда я Блейк. Имена так имена, фамилии так фамилии.

– Вы думаете, что если бы я назвал вам имя, вы могли бы его проследить, а тогда, определив меня, нашли бы моего мастера.

Я пожала плечами:

– Это моя работа – выяснять обстоятельства.

– Нет, – ответил он, и улыбка пропала. – Ваша работа – убивать вампиров.

– Если они нарушают законы – то да.

Он мотнул головой. Улыбки будто и не бывало:

– Нет, Анита… то есть Блейк. Вы убивали вампиров за мелкие правонарушения. За которые бы никогда не казнили человека.

Я кивнула:

– Правила «трех страйков» для вампиров очень строгие.

Он едко засмеялся:

– Строгие? Это у вас наилучший эпитет?

– Несправедливые, бесчеловечные, чудовищные, варварские… выберите тот, который вам нравится.

– Все вместе, а более всего – чудовищные, мне это слово нравится. Человеческие законы против вампиров чудовищны и превращают людей в чудовищ, монстров. Вы стали жупелом для всех маленьких вампирчиков, миз Блейк.

– Маршал Блейк.

– Хорошо, тогда я мистер Вайскопф.

– Я не называла ни вашего имени, ни вашего звания, мистер Вайскопф.

– Да, не называли.

Кажется, он взял себя в руки, огладил лацканы черного костюма. Теперь видно было, что он черный, не темно-синий. Вайскопф пытался снова мне улыбаться. Он злился, и ни я, ни моя работа ему не нравились.

– Мы с моим мастером не верим в закон «око за око». Мы сторонники ненасилия, хотя от вас видим только насилие.

– С моей помощью правило «трех страйков» для вампиров было изменено. Сейчас мелкие преступления к этому не ведут. Чтобы был выписан ордер на ликвидацию, вампир должен нанести повреждения человеку.

– Мы высоко ценим ваши показания в Вашингтоне, приведшие к перемене закона, маршал Блейк. Это дало нам надежду, что Жан-Клод будет отличаться от тех, прежних.

– А кто это – прежние? – вмешался Дольф.

Вайскопф посмотрел на Дольфа – поднял глаза очень высоко.

– Руководители Совета вампиров, естественно, капитан Сторр. Вы же не хотите мне сказать, что будто не знаете, что речь идет о первом американском главе нашего Совета.

– Слухи до меня доходили, – ответил Дольф.

– Это не слухи, это факт.

Я сидела, стараясь сохранять неподвижность, ни одним движением или его отсутствием, ни выражением лица не выдать, что Вайскопфу может быть известно то, чего не было в новостях и чего я не хотела бы сообщать своим коллегам-полицейским.

– Тот факт, что Жан-Клод терпит Церковь Вечной Жизни и не требует, чтобы все ее члены принесли ему клятву, давал нам большую надежду.

Я постаралась не выдать своего облегчения, что он не сказал «клятву крови», потому что мне никак не хотелось входить в подробности при Дольфе. Он может знать о ней, но может не понимать, что это значит для вампира – дать клятву мастеру города.

– Но Жан-Клод потребовал ее, и мы утратили надежду.

– И решили его убить, – сказала я.

– Нет! – Вайскопф был серьезен, и мои слова его будто шокировали. – Нет, мы никогда не были сторонниками насилия. Клянусь честью своей и моего мастера, мы никогда никого не поощряли на насилие против кого бы то ни было. Нам чрезвычайно горько было видеть в новостях убитых полицейских.

– Вы выбрали вампиров, выглядящих как дети или старики, – сказала я. – Хотели воззвать к СМИ.

– Мы хотели показать СМИ, что вампиры не все красивы и сексуальны, как ваши вампиры. Мы хотели показать, что вампиры – такие же люди, разных форм и размеров, так что – да, мы выбрали эту группу специально, но мы не имели в виду, что их используют таким ужасным образом.

– Ваш мастер, Бенджамен, был и их мастером. Он ими управлял, когда они творили эти мерзости.

– Нет, мой мастер – не мастер им. Мы намеренно не пытались управлять любыми другими вампирами иначе как посредством речи и убеждения, как мог бы любой нормальный человек.

– Чушь.

Он снова не сдержал гнева:

– Я дал вам слово чести!

– Он мастер-вампир, а они ни одному мастеру не принадлежат. Это значит, что любой достаточно сильный вампир имеет над ними такую власть, какой ни у одного человека никогда не будет.

– Только если мастер того желает. Мой мастер Бенджамен много столетий весьма тщательно следит, чтобы не управлять никем, кроме себя.

– У вампиров все построено на пищевой цепи, на иерархии. Каждый обязан кому-то повиновением. Ваш мастер не свалился с потолка. Он произошел от какой-то линии крови, какого-то вампира, и обязан послушанием этой линии и своему создателю.

– Его мастер был очень давно убит охотниками на вампиров, вашим предшественником – Истребителем. Нам было сказано, что если погибнет мастер нашей линии крови, мы погибнем вместе с ним, но мы проснулись в следующую ночь. Это была ложь, чтобы мы не нападали на главу своего ордена.

– Мне известна только одна уничтоженная линия крови, и только два вампира, которые смогли при этом выжить.

– Ваши Истина и Нечестивец. Да, они выжили, как выжил мой мастер, но наша линия крови возникла и скрылась. Наш источник не хотел включаться в иерархию крови и несправедливости, но, естественно, будучи мастером и приобретая последователей, он научился ценить растущую власть выше своих добрых намерений, а они были таковыми. Он хотел, чтобы мы жили настолько святой жизнью, насколько это доступно проклятым.

Он говорил о какой-то неизвестной линии крови, которая, в сущности, пыталась создать монастырь где-то в диких местах.

– Вампирский монастырь?

Я хотела задать вопрос, но не смогла полностью скрыть недоверие.

– Именно так. Насколько глава линии крови моего мастера мог это сделать. Он настолько искренне веровал, что освященные предметы от самой его веры активизировались. Это было для нас весьма неприятно.

Я попыталась не показать удивления. Он мне фактически объяснял, что этот вампир не утратил своей веры, и сама эта вера заставляла освященные предметы светиться. Как-то в голове не укладывалось, как это вампир заставляет освященные предметы действовать против себя, потому что верует. Как-то дико получалось.

– Думайте что хотите, Анита Блейк, но я говорю правду.

– Вы сами там были или это так Бенджамен рассказывает?

Вайскопф посмотрел на меня – серьезно, глаза в глаза.

– Вы не хуже меня знаете, насколько полно разделяются воспоминания между мастером и его слугой. Мне известна истина независимо от того, присутствовало ли при событиях это тело или же другое тело в одиночку приобретало эти воспоминания. Мы там были, мы видели правду.

Это «мы» мне не понравилось, у меня от него мороз по коже. Не получилось ли бы так и у нас с Жан-Клодом, если бы мы не относились к нашей экстрасенсорной связи так внимательно? Мне вспомнились долгие месяцы притирки, когда мы с Ричардом и Жан-Клодом вторгались друг в друга эмоционально, сенсорно и во снах. Если бы мы никак не стали с этим бороться… Вспомнились моменты, когда я не очень понимала, в чьем я теле и кто что видит. Да, если бы мы не выработали правила экстрасенсорного этикета, могли бы превратиться в единый разум с тремя телами, чего так боялись Ричард и я. Не знаю, боялся ли этого Жан-Клод, но что я боялась черт знает как – это да. Настолько, что сбежала на полгода в горы, оставив их в физическом и эмоциональном одиночестве – насколько смогла закрыться экстрасенсорно.

А сейчас Вайскопф сказал «мы», и я знала, что он говорит всерьез. Они уже были «мы», «я» ни у одного не осталось. У меня аж мурашки побежали по коже.

– Что вас испугало? – спросил он.

Блин, не удержала покерное лицо. Блин и еще раз блин. Я решила продолжать, чтобы отвлечь его от той темы.

– Итак, давным-давно какой-то охотник на вампиров выследил родоначальника линии Бенджамена и убил. Убийство мастера никогда не убивает всех его вампиров, мистер Вайскопф. Ни разу так не было, никогда, сколько делаю свою работу.

Он в меня всмотрелся.

– Но то были малые мастера. А создатель линии крови, источник крови, fontaine de sangre – считалось, что если его убить, погибнет вся его линия. Но эта была ложь, чтобы мы не восстали против наших создателей. Ложь, потому что на следующий вечер мы проснулись. Проснулись только мы.

– Бенджамен был достаточно силен, чтобы заставить свое сердце биться, только и всего.

– Нет, – ответил Вайскопф, наклоняясь ко мне через стол. – Не так это просто.

– Почему же не проснулись в тот вечер другие вампиры? Если все это ложь, они же тоже должны были проснуться?

– Многих из них убил тот охотник. Убил прямо в гробах, в их пещерах.

– Им случалось убивать людей в той округе?

Он кивнул:

– Власть развратила нашего мастера. Если стремишься к власти над другими вампирами, это не может не разрушать твой собственный разум и душу. Поэтому мы не искали и не ищем другой власти, кроме как над собой.

– И как это у вас получается? – спросила я.

– У нас есть тяга создавать последователей, но мы сопротивляемся ей. Мы постоянно переезжаем с места на место и потому не привлекли к себе внимания никакого иного мастера. Мы не хотим воевать за территорию и не хотим, чтобы нас заставляли преклонить колени перед каким бы то ни было другим вампиром. Единственное, чего мы хотим – чтобы нас оставили в покое.

– Последователи у вас есть. Они убили двух сотрудников полиции. Один чуть не убил беременную бывшую жену, но мы ему помешали.

– Убили его, вы хотите сказать.

– Да, – кивнула я. – Хорошо, пусть убили. Но если снова надо было бы выбрать между ним и беременной женщиной, которая ничего плохого не сделала, только ушла от мужа-тирана, я бы опять поступила так же.

– Как и мы, – сказал Вайскопф. – Спасти женщину и нерожденное дитя – это был правильный поступок.

Я не смогла удержаться от гримасы:

– Рада, что вы это понимаете.

– Не удивляйтесь, Анита Блейк. Мы не против насилия для спасения невинных. Мы не полностью пацифисты.

– Рада слышать.

– У нас есть последователи, как они бывают у любого человеческого лидера, но мы не заставляем их перед нами склоняться. Мы не заставляем их приносить нам клятву. Тщательно следим, чтобы действовать только словами.

Я покачала головой:

– Вайскопф, любой мастер-вампир подчиняет себе меньших вампиров просто своим личным присутствием. Это вроде некоторого нематериального феромона.

– Вы лжете, – сказал он очень, очень уверенно.

– Вы не понимаете? Именно так мастер города узнает о присутствии на своей территории другого мастера. Они это чуют.

– Но ваш Жан-Клод нас не учуял.

Я постаралась придумать безопасный ответ.

– Это значит, что ваш Бенджамен очень стар и очень силен. Допустим, он искренне пытается не подчинять своей воле других вампиров. Допустим, он искренне верит, что всего лишь с ними разговаривает, всего лишь говорит им, что они заслуживают быть свободными от любого мастера.

– Это все, чего мы хотим для себя и для них. Свобода от веков диктаторского правления – это такая ужасная цель?

– Нет, – сказала я совершенно искренне. – Нет, Вайскопф, это прекрасный идеал, великий идеал.

Тут настал его черед удивиться.

– Не ожидал, что вы согласитесь.

– Я полна неожиданностей.

– Мне следовало это предвидеть, Анита Блейк.

– Анита. Просто Анита.

– Ваше дружелюбие меня не обманет, – сказал он.

– Да мне просто надоело слышать от вас «Анита Блейк, Анита Блейк». Все время кажется, будто учительница сейчас будет мне выговаривать.

Он улыбнулся и кивнул.

– Понимаю, Анита. Спасибо, что разрешаете называть вас по имени.

– Ради бога. Так вы и ваш мастер решили освободить низших вампиров от контроля мастеров?

– Именно.

– Я считаю, что вампиры – личности, Вайскопф, иначе бы не имела с ними любовных отношений. И не любила бы вампира. Или двух.

– Так как же вы можете тогда их казнить?

Я вздохнула, почувствовала, как у меня опустились плечи.

– У меня какое-то время длится небольшой кризис совести.

Дольф шевельнулся – почти незаметно, невольно. Мне стоило труда не повернуться к нему, не отвлечься от сидящего напротив человека.

– Значит, вы считаете себя их убийцей?

– Иногда.

– Всегда, – сказал он.

Я покачала головой:

– Я видела страшные вещи, сделанные вампирами. Я шла по комнатам, где под ногами хлюпала кровь жертв и пахло сырым мясом. – Он при этих словах вздрогнул. – Не считаю ликвидацию этих зверей убийством.

Он посмотрел на свои сцепленные на столе руки, снова на меня.

– Понимаю вас. Как тот, который пытался убить жену, Борс. Они поступали неправильно, их надо было остановить.

– Да.

– Вы убили бы человека, который такое делал?

– Мне случалось.

Вайскопф посмотрел на Дольфа:

– Ваши коллеги об этом знают?

Я кивнула:

– Далеко не все злодеи – вампиры. Иногда я помогала полиции искать и ликвидировать и этих.

Он прищурился, посмотрел на меня, такую циничную:

– У людей прав больше. Их нельзя просто так убивать?

– Оборотней вы считаете людьми? – спросила я.

– Закон дает им право на суд, если не выписан ордер на их ликвидацию. Как только ордер выписан, они такие же парии в человеческом обществе, как и вампиры.

– Так пытается ли Бенджамен освободить оборотней от власти вожаков стай?

Он на миг опешил, будто эта мысль ему никогда не приходила в голову. Я улыбнулась, но не слишком любезно.

– Все старые вампиры считают оборотней низшими существами. Животными, а не личностями.

Он был искренне взволнован, попытался было что-то сказать, передумал. И объявил:

– Я не могу обсуждать ваше обвинение. Нам не приходило в голову пытаться освободить их от гнета, потому что они животные, животным нужна строгость. Какая-то цепь, чтобы не сбесились и не порвали ни в чем не повинных людей.

– И вампирам тоже нужна, – сказала я.

– Это не так!

Он мотнул головой.

– Чушь, – ответила я. – Впервые вставшие так же звероподобны, как впервые перекинувшийся оборотень.

Я отодвинула воротник – показать шрам на ключице.

– Это был не вампир, – сказал он.

– Даю вам слово чести.

Я сбросила куртку. Поскольку при входе в допросную мне пришлось сдать все оружие, я могла как следует показать шрамы, не прикрытые сейчас ножнами. Показала локтевой сгиб, где тот же вампир, что оставил шрам на ключице, рвал мне руку, как терьер крысу.

– У вас крестообразный шрам от ожога?

– Ага. Один человек-ренфилд решил, что забавно будет меня им заклеймить.

– А этот шрам, от которого кожа натягивается, откуда?

– Ведьма, перекинувшаяся зверем.

– Не оборотень?

– Нет, это была ведьма, которая магией украла зверя у настоящего ликантропа.

– Это было при мне, – сказал Дольф. – Анита помогла спасти одного из моих людей.

Это был Зебровски, ему тогда кишки выпустили. Я их держала руками – патрульные отказались. Они думали, что ведьма – настоящий ликантроп, и они могут заразиться. Я зажимала рану и орала на них, называя их проклятыми трусами, но мы с Дольфом сумели вытащить Зебровски живым. И это я подхватила Кэти, когда она в больнице потеряла сознание. Вот почему мы с Зебровски напарники, и вот почему Кэти никогда не забывает приглашать меня и моих мальчиков на барбекю и ужины. Посещения вампиров ее несколько напрягают, но мои мохнатые возлюбленные приходят. Другим копам Кэти ясно дала понять: кому не по нраву, может идти обедать еще куда-нибудь. Кэти кажется очень мягкой, но под этим шелком есть сталь, и прошлым летом на пикнике она пустила ее в ход, защищая нас с Натэниелом и Микой. За тот день я ей очень благодарна.

– Вампир, который так вас порвал, был только что вставшим?

– Нет.

Он покачал головой:

– Ни один вампир, хоть сколько-нибудь времени проведший мертвым, такого не сделает. Разве что это выходец. Эти вряд ли лучше гулей.

– Вампир, который это сделал, был старше ста лет и никак не выходец. Он нанес мне эту рану совершенно сознательно, желая причинить мне страдание.

– Зачем?

– Этот вопрос надо бы задать ему.

– А он жив, чтобы задать ему этот вопрос?

– Нет, – ответила я.

– Есть плохие вампиры, как есть и плохие люди, наверное, – сказал он.

– Они такие же смертные, как мы, Вайскопф, и как все смертные, бывают хорошими и плохими, но это не просто плохие люди, а люди, обладающие сверхсилой, сверхчувствами и обуреваемые жаждой крови. Если нет мастера, который держит их на цепи, они, как большинство обычных людей, опьяняются властью.

– Нет, – ответил он.

– Они убили двух сотрудников полиции. А капкан ставили на меня, чтобы убить.

Он уставился на стол:

– Они говорили о том, чтобы убить вас и Жан-Клода. Мы им сказали, что этого делать нельзя, но они, видимо, решили действовать без нас.

– Если бы вы были их настоящим мастером, вы бы это предотвратили. Ничего бы этого не было.

– Но это разрушило бы нашу цель, Анита. Мы хотели, чтобы они были свободны, хотели доказать, что вампиров не надо пасти и контролировать, как животных.

– Вы хотели сказать – как оборотней.

– Анита, они отчасти звери.

– У меня больше любовников среди тех, кто раз в месяц покрывается шерстью, чем среди тех, кто спит в гробу.

Он передернулся – реально передернулся, будто у него по коже мурашки побежали.

– Это ваш выбор. Но вампиры не имеют в себе звериной сути.

– Нет, как и обычные серийные убийцы, они просто люди, которые творят невообразимое.

– В последнем доме, который мы зачистили, были найдены бомбы, – сообщил Дольф.

Это была отчасти ложь. Мы нашли средства приготовления бомб или отходы этого процесса, как утверждает Альварец, но потрясение и ужас на лице Вайскопфа стоили такой маленькой лжи во спасение.

– Нет. Нет. Не может быть.

– Что они собираются делать с бомбами? – спросил Дольф.

– Сколько вы нашли?

Вранье создает ту проблему, что если начал, приходится врать дальше.

– Две, – ответил Дольф.

Вайскопф побледнел.

– Нет. Не может быть.

– На кого они охотятся? – спросил Дольф и оперся руками на стол, чтобы внушать страх всей массой, но Вайскопф даже не заметил. Известие его просто потрясло.

– Они говорили насчет делать бомбы, но мы им запретили.

– Но у вас нет реального авторитета, потому что вы их не заставили принести вам клятву.

– Они лучше себя ведут, когда мы с ними.

– Ага, феромоны, – сказала я.

Он мотнул головой:

– Мы боялись, что наше присутствие на них влияет, и начали спать отдельно, вдали от них.

– Блин, Вайскопф, вы же с вашим Бенджаменом потеряли и тот небольшой контроль, который у вас над ними был.

Он посмотрел на меня с неподдельной душевной мукой.

– Должен быть способ быть свободными. Способ снова стать обыкновенными людьми.

– Вайскопф, вы вампиры, – сказала я сочувственно, потому что в голосе звучало страдание. – Этого не переменить. И это значит, что вам нужен мастер.

Он замотал головой еще быстрее, будто хотел вытряхнуть из нее неприятную мысль.

– Нет-нет… тогда все, что мы сделали… становится бесполезным…

– Против кого предназначены бомбы? – спросила я.

Он посмотрел на меня:

– Церковь Вечной Жизни – они считают, что Малькольм их всех предал, заставив дать клятву Жан-Клоду. Заведения и клубы Жан-Клода. Вы с Жан-Клодом – многие думают, что если его убить и вас тоже, они освободятся. Мы им говорили, что это не так, что вы – лучший и самый современный правитель из всех, кого мы видели. Что вы нам дали надежду.

У меня зачастил пульс, хотя Вайскопф ничего не сказал такого, чего мы сами не подозревали. Охрана проверит все еще три раза, у нас отличные работники. Я в это верила, действительно верила, и все равно мне было страшно.

– В вашей группе еще есть слуги-люди? – спросила я.

– Нет.

Панический страх несколько утих. Днем никто не сможет пустить бомбы в ход, а их специалиста по сносу зданий мы убили на складе.

– Погодите, – сказала я. – А ренфилды есть? Дважды-тяпнутые?

Он скривился с отвращением:

– «Дважды-тяпнутые» – оскорбление для тех людей, которых мы обращаем.

– Пусть будут ренфилды. У вампиров вашей группы они есть?

– У некоторых, – ответил он.

У меня снова пульс забился в горле.

– Как их фамилии?

Он замялся.

– Если бомбы будут взорваны, вы с вашим хозяином будете виновны не менее всех прочих, – сказала я.

– Вы можете это предотвратить, – добавил Дольф.

– Если кто-то погибнет из-за того, что вы нам не говорите, то будете виновными вместе со всеми. Закон рассматривает людей-слуг как вампиров, если указанные вампиры совершают убийство, а слуги оказывают им помощь какими бы то ни было средствами.

– Мы никогда себе не простим, если из-за нас будут новые жертвы, – произнес Вайскопф, глядя на собственные руки, сцепленные на столе.

Он нам назвал имена. Про одного из них в системе вообще ничего не было, на другого было дело о хулиганстве, а еще один нашелся в системе потому, что был сотрудником суда до того, как стал вампиром. Все правительственные ведомства, не только военные, не хотят держать на работе вампиров. Сейчас в Верховном суде разбирается дело, которое может это поменять, но пока что Кларенс Брэдли потерял работу, пенсию и около десяти лет стажа в системе. Вполне подходящий мотив для любого рода недобрых чувств.

Мы тут же передали в розыск «всем постам» тех, чьи фотографии у нас были, и стали искать последнюю, которой нам недоставало. Посреди этого процесса зазвонил мой телефон, и я даже не очень удивилась, услышав голос Никки:

– У нас проблема.

– Что случилось? – спросила я, стараясь сохранить нейтральную интонацию – на случай, если эту проблему нам желательно решить, не привлекая на помощь полицию.

– Ренфилд в поясе смертника и с «выключателем мертвеца» – если его убить, бомба взорвется.

– Где? – спросила я шепотом.

– В «Запретном плоде».

– Он же сейчас закрыт?

– Они репетировали новую танцевальную программу.

У меня вдруг пересохло во рту:

– Кто они?

– Наши взяли двоих из них, но последний, который был с бомбой, он схватил…

– Никки, говори как есть.

– Натэниела. Бомбист обхватил его руками. Если ренфилда застрелить, бомба взорвется. Если в него не стрелять, бомба в конце концов тоже взорвется.

Ко мне вдруг подступила тошнота, пришлось сесть на край стола, опустив голову. Немедленно рядом образовалась Клодия.

– Анита, что случилось?

Вот так сохранила хладнокровие и выдержку.

– Почему он еще ее не взорвал?

Голос прозвучал почти обыденно. В мире нет столько скаутских очков, сколько я себе за это могла бы начислить.

– Он хочет, чтобы явилась ты. Говорит, что в обмен на тебя выпустит Натэниела.

– О’кей.

Я схватилась за край стола и спустилась на пол – с помощью Клодии. Меня все еще тошнило, голова шла кругом, в комнате стало жарко.

Мать твою…

– Анита, он может не выпустить Натэниела. Может взорвать бомбу, когда будете рядом вы оба. Натэниел – леопард твоего зова, если он взорвет обоих, больше шансов, что ты не выживешь. Ты это знаешь.

– Но он не знает.

– Этого не знаешь ты, и он может просто взорвать вас обоих – потому что может, Анита. Нельзя тебе этого делать.

– Мне нельзя этого не делать, – возразила я. И добавила: – Не жертвуй Натэниелом, чтобы спасти меня. Я тебе никогда этого не прощу.

Вокруг меня собрался народ. Клодия, Гордость, склонившийся надо мной. Зебровски, и Арнет, и Тамми, Дольф, и… без разницы. Все они мне были сейчас безразличны. Не безразличен был только один, который был сейчас не здесь.

– Я никогда не стал бы рисковать Натэниелом, – сказал он.

– Конечно, теперь, когда я тебе сказала, что нельзя, не стал бы.

– Он для меня тоже что-то значит, Анита. У меня прайд львов-оборотней, но впервые у меня есть дом со времен той женщины, что меня растила… но это к делу не относится. Я тоже хочу его спасти.

А я в этот момент поняла, что Никки близко не такой социопат, каким я его считала. Или каким себя считал он.

– Сохрани его ради нас обоих, я уже еду.

– Сохраню.

– И смотри, чтобы тебя тоже не убили, о’кей?

– Нарочно на смерть не полезу.

– Никки…

Но он уже повесил трубку. Можно было перезвонить, но что я могла бы сказать? Не умирай ради меня. Пусть никто из вас ради меня не умирает.

Да, вот это я и могла бы сказать.

Глава сорок шестая

«Запретный плод» расположен в Сент-Луисе в Приречье. Улицы здесь узкие, построенные в расчете на лошадей, а не автомобили, и вымощены в основном булыжником. Очень исторический район с очень современными клубами, куда тянется чертова уйма туристов. Одно из самых злачных мест на выходные. Парковку найти почти нереально. Как место развертывания СВАТ – хуже не придумаешь. Но мы все-таки справились, припарковав все достаточно далеко, откуда не виден был даже освещенный фасад клуба.

Возле главной машины стоял Лисандро. Отросшие до плеч волосы он заплел за спиной в косу. Все тот же высокий, смуглый, красивый и счастливо женатый. Почти год назад, летом, он получил серьезное пулевое ранение, помогая нам одолеть Мать Всей Тьмы. Был страшный момент, когда мне казалось, что жертва его оказалась последней, но слишком он для этого упрямая собака – точнее, крыса-оборотень, – и он все-таки выжил. Мне не пришлось объяснять его жене и детям, почему это я привезла папочку в ящике. Я была этому очень рада, но с тех пор перестала включать его в свою охрану. Мне не хотелось, чтобы вдовство его жены или сиротство детей оказались на моей совести. Сейчас, на нежарком весеннем солнце, я вспомнила, что не только рядом со мной бывает опасность.

Вокруг стояли люди из СВАТ, с ними Дольф и Зебровски. Для меня и моих ребят было неимоверным комплиментом, что нам разрешили быть с ними.

– Какого черта вы пропустили в клуб людей с бомбой и дали им захватить Натэниела? – спросила я.

Лисандро опустил глаза, сделал глубокий вдох, расправил плечи и доложил, глядя мне в глаза:

– На дверях стоял Клей. Он по-настоящему не служил никогда и в деле не бывал. При повышенном уровне угрозы я не должен был ставить его на дверях. Этот молодой человек и еще двое пришли наниматься в официанты.

– Эти двое – соучастники? – спросила я.

– Они тут же рванули ко всем чертям, так что не думаю. Похоже, он был только один.

– Как он сумел взять Натэниела, когда и ты и Никки там были?

– Анита, это не те вопросы, которые нужно задавать, – вмешался Дольф.

Я обернулась к нему, чтобы возразить – и замолчала. Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Кивнула.

– Дай я выясню то, что нам нужно знать, Блейк, – предложил Хилл.

Хотела ответить, что сама могу, но сейчас не было времени себе самой лгать. И я просто кивнула.

– У нас есть эскизы плана клуба. Блейк нам по дороге описала его. Кто там внутри? Где именно находится заложник?

– Внутри: Никки, Натэниел, Мефистофель и Синрик.

– Стоп, – сказала я. – Почему там Син? Он не охранник и не танцор.

Лисандро с неловким видом ответил:

– Натэниел приводил его с собой пару раз. Он смотрел на репетиции, сам что-то пробовал.

– Почему Син там, а ты в безопасности здесь?

– Он не хотел оставить Натэниела, и Никки тоже отказался.

– А Дьявол?

– Налетчик знал, что Мефистофель – твой золотой тигр, и захотел, чтобы он остался. Я думаю, он хочет убрать тебя и двух из твоих котов.

– Син тоже из моих котов.

– Похоже, его смущает юный возраст Синрика.

– Блейк, – перебил Хилл, – у нас нет времени. Син тоже из тех, кто тебе дорог?

– Все, кого он назвал, любовники. И почти все они живут вместе со мной. Большую часть времени.

От соболезнования в глазах Хилла я чуть не расклеилась.

– Понимаю, Блейк.

– С Натэниелом мы живем уже три года. В июне четыре.

Хилл мрачно кивнул:

– Мы его вытащим.

– Я знаю, – ответила я, и это была ложь. Я совсем не знала. Я надеялась, но в этом случае одной надежды, похоже, мало.

Хилл и остальные стали расспрашивать Лисандро о бомбе, и он знал о ней намного больше, чем могла бы знать я. Я бы остановилась на словах «пояс смертника». Я знала, что такое «выключатель мертвеца», но не то, как он выглядит. Лисандро отвечал быстро и четко.

Хилл и пара его людей кивнули. Ответ Лисандро им понравился. Черт побери, он и мне понравился, но у меня в голове вертелась песенка: «Натэниел там, и там бомба. Никки там, и Дьявол, и Син. И там бомба».

Вот все время вертелось, пока они задавали разумные вопросы и получали ответы. Ритм отстукивало: бом-ба, бом-ба, бом-ба. Огонь – единственное, от чего не исцеляются оборотни. Их можно убить серебром, их могут ранить клыки и когти иных противоестественных созданий, но если оборотень выживет, то почти любое, если не вообще любое повреждение будет излечено. Кроме повреждений, нанесенных огнем. Некоторые из противоестественных сгорают даже быстрее и полнее, нежели человек.

У меня в голове возник образ одного вервольфа – я видела, как он сгорел в прошлом году, оказавшись слишком близко к запускаемой ракете. Человеческий облик исчез в пламени, вервольф попытался перекинуться зверем, чтобы исцелиться, но обгорел до смерти, застряв между двумя формами – обугленный, бесформенный кусок. Я изо всех сил старалась не видеть таким Натэниела, Сина, или Никки, или Дьявола.

– Анита это может, – донесся до меня голос. Я заставила себя сосредоточиться – это говорил Гордость.

Я заморгала, глядя в знакомое красивое лицо, так похожее на Дьявола. Неудивительно, учитывая, что они двоюродные.

– Что? Что я могу сделать?

– Открыть канал связи между собой и Мефистофелем, или Натэниелом, или Синриком. И увидеть помещение изнутри. Не придется гадать.

Хилл посмотрел на меня внимательно:

– Ты и в самом деле это можешь?

– Если убрать щиты и сосредоточиться – то да.

– И ты увидишь клуб изнутри тремя парами глаз, гадать не придется?

– Да, должно быть именно так.

– Черт побери, – сказал он. – Это ты так можешь со всеми своими любовниками?

– Нет, с Никки не получится. Только с остальными.

Хилл задумчиво прищурился.

– Как-нибудь потом надо будет понять, как это действует и как мы можем это использовать. А сейчас включай свою магию, Блейк. Дай нам глаза, покажи, где кто в комнате.

– Попытаюсь.

– Нет, пытаться не надо, – сказал Зебровски. – Ты сделай. Или не сделай. Нет места попытке.

Я не сразу поняла, что он цитирует «Звездные войны». Я не могла не улыбнуться. Люблю я Зебровски – вот как раз за это.

Глава сорок седьмая

Я сидела на невысоком бордюре на нежарком весеннем солнце, в бронежилете, с оружием, а вокруг стояли все парни из СВАТ, плюс маршал Арлен Брайс, плюс Зебровски, Дольф и куда больше народу из РГРПС, чем я думала, кому вообще есть до меня дело. Они сгрудились около меня, а я занималась исполнением мечты любого переговорщика с террористами о заложниках. Нам не надо было обращаться к подозреваемому или как-то запускать в клуб наблюдателя – у меня уже были в клубе глаза. Надо было только их «открыть».

Я сидела на бордюре, и при моем маленьком росте это было как на дне колодца из очень высоких людей, но мне не мешало. Быть самой маленькой я привыкла еще в школе. Прежде всего я сняла блоки, отгораживающие меня от Дьявола. Гордость предложил начать с него, поскольку Дьявол был воспитан как воин, шпион, телохранитель и убийца, хотя этого при полиции вслух он не говорил. Был он «охранник». Просто «охранник».

Я убрала щиты, отделяющие меня от Мефистофеля, моего Дьявола. Он появился в моей жизни, когда я уже хорошо умела держать экстрасенсорную и эмоциональную дистанцию с теми, кто со мной связан, и никогда не допускала его так далеко, как могли забираться Натэниел, или Мика, или Жан-Клод, или… Его я держала на дистанции, потому что знала, как это делается. И вот сейчас я всю эту тщательно сделанную работу порушила и вышла прямо на него.

Подумала о том, каково быть с ним. Ощутила его тело в своем, кожу его под пальцами, его… и вот так я оказалась в нем. Почти всегда это как будто паришь над тем, с кем общаешься, но наши с ним связи позволяли сойтись ближе, куда ближе. Я не стала сейчас этому препятствовать, и на миг глянула глазами Дьявола. Это сильно дезориентировало, и я отодвинулась обратно.

Он заморгал, глядя туда, где «видел» меня над собой. Показал свою версию непроницаемой коповской физиономии и снова стал смотреть куда-то через комнату. «Что ты видишь?» – подумала я, и тут же увидела, на что он смотрит.

Син стоял чуть ближе к сцене, впереди всех, среди маленьких столиков, почти на всех – перевернутые стулья в ожидании вечера. Никки ближе всех к двери, по другую сторону от Дьявола. Натэниел у стены на дальней стороне сцены, поодаль от дверей. Его обхватил одной рукой за шею незнакомый мне человек, а другой рукой человек держал какой-то цилиндр с кнопкой, уже нажатой, и это меня удивило бы, если бы Дьявол не сказал мне мысленно: «Она взведена, но не взорвется, пока он не отпустит кнопку». Нажатие кнопки взводит взрыватель, при отпускании он срабатывает.

Я перенесла свое восприятие на Сина, и он встрепенулся.

– В чем дело? – услышала я голос бомбиста. – Где Анита Блейк? Где?

– Отпусти моего брата, – сказал Син.

– Он тебе не брат! – завопил бомбист.

– Нет, брат.

– Заткнись! Ты, лев! Вызови ее снова!

– Синрик, пожалуйста, уйди, – сказал Натэниел.

Я почувствовала, как Син мотает головой, ощутила его несокрушимое упрямство и поняла, что он не уйдет. Это не было стремление к смерти – просто осознанное решение. Он не оставит Натэниела. Не оставит – и все.

Я подумала о Натэниеле – и ощутила руку этого человека, схватившую меня за плечи. Я смотрела на Сина, видела его синие глаза, слишком широко раскрытые, побледневшее лицо. Он боялся, но уходить не думал. Я чувствовала, как тревожится за него Натэниел, как бьется у него в горле пульс – или это у меня? В какой-то миг я ощущала сразу три пульса, и ни один из них не был мой. Одна из причин, по которым я закрываюсь как бешеная, – та, что не хочу быть как Вайскопф и его мастер: единый разум в двух телах, трех телах, или четырех, или… когда были только Жан-Клод, Ричард и я, бывали моменты, когда в трех телах присутствовал почти единым разум. Сейчас я впервые почувствовала такое с ними со всеми, оставив вне этого уровня близости только Никки. Если ощущение в себе чужого пульса можно назвать близостью.

Их эмоции я ощущала как разложенные веером карты. Доходили обрывки мыслей. У Дьявола лучше получались законченные предложения, и я, просто подумав об этом, знала, что экстрасенсорную тренировку дали ему те же люди, что учили его драться. Золотые тигры воспитаны как совершенный инструмент для того мастера, который будет ими владеть. Этим мастером оказалась я, хотя, если строго следовать вампирскому закону, то не я, а Жан-Клод.

Никки придвинулся ближе к Дьяволу, ощутив мою энергию. Что ощутил – я знала.

– Сейчас ей позвоню. Только не горячись, о’кей?

– Звони ей!

Бомбист сорвался на визг.

Я подалась назад, но это как в чемодане вещи складывать – никогда на второй раз не уложишь так же аккуратно и плотно. Все-таки ощущались обрывки связи между мною и теми, кто был в клубе.

Зазвонил мой телефон, и Гордость помог мне достать его из кармана – мне не сразу удалось отличить свои руки от гораздо больших, в другом помещении. Черт, надо как-то лучше действовать. И тут я поняла, что мне не хочется полностью закрывать дверь. Если я потеряю Натэниела, потеряю их всех, это может оказаться последним прикосновением. И я не хочу его отдавать.

Дьявол у меня в голове подумал:

«Анита, обрежь связи. Мы так функционировать не можем».

Я сделала, как он сказал, но последним покинула Натэниела, медленно, будто лаская его изнутри. Принесла с собой запах его волос и кожи, ответила на телефонный звонок:

– Да, Никки.

– Он хочет, чтобы ты была здесь.

Через только что установленные щиты прорвался страх Натэниела. Он боялся, и я ощутила у него в голове мысль, что надо взорвать бомбу прямо сейчас, потому что он решил, что бомбист намерен взорвать меня, его и Дьявола. Двое зверей моего зова и я вместе с ними – это резко снижало шансы на мое выживание.

– Натэниел думает взорвать бомбу до того, как я войду. Он убежден, что бомбист пытается убить меня с двумя моими котами, чтобы уж наверняка.

– Вполне вероятно, – сказал Никки очень будничным голосом. Я почти увидела улыбку на его лице: любезная и непроницаемая.

Подумала Натэниелу изо всех сил: «Не смей!»

– Ты что это? – завизжал бомбист. – Попробуй только перекинуться – сразу сдохнешь!

– Здесь только что энергия зашкалила. Мы все нервничаем, и наш человеческий друг это уловил.

Так Никки меня предупредил, чтобы не совалась. Бомбист оказался чувствительней, чем я надеялась. Черт!

– Где ты? – спросил Никки.

– Еду пока, – ответила я.

– Дороги забиты?

– Ты не хочешь, чтобы я входила.

– Не хочу.

– Ты думаешь, он взорвет бомбу, как только я ступлю внутрь?

– Я так думаю.

– Блин!

– Верно.

– Скажи ему, что я буду, как только смогу.

– Не уверен, что это удачная мысль.

– Скажи ей, что у нее десять минут, и все, и все! – начал орать бомбист.

– Ты слышишь? – спросил Никки.

– Слышу. Скажи, пусть даст тридцать.

– Попробую.

Он повесил трубку.

– Рассказывай, – сказал Хилл.

Я рассказала им, где кто, сказала, что бомбиста начинают подводить нервы.

– Впадает в панику.

– Если бы не «выключатель мертвеца», новость была бы хорошей, – заметил Хилл.

– Насколько у Натэниела быстрая реакция? – спросил Зебровски. Я глянула на него:

– Быстрая.

– Быстрее, чем была у тебя на складе, когда ты помешала Биллингсу ударить мальчишку-вампира?

Я подумала над ответом.

– Да, он быстрее. Все они быстрее.

– Все, кто там? – спросил Зебровски.

Я кивнула.

– Анита быстра, но не так, как мы, – сказала Клодия.

– Все-таки она человек, – добавил Гордость.

– Что ты думаешь? – спросила я у Зебровски.

– Думаю, что твой бойфренд прав. Этот тип взорвет тебя и их, как только решит, что ты достаточно близко.

– Не слишком полезная мысль, – сказала я.

– Выслушай до конца. Как-то в Израиле группа мужчин играла в мяч, и появился человек в поясе смертника и с «выключателем мертвеца». Они на него набросились, прижали его руку к кнопке и держали до прихода полиции, которая его застрелила.

– Он человек, – сказал Дольф. – Его нельзя пристрелить так просто.

– Этот человек – участник группы, убившей двух копов. У Аниты ордер, который позволяет ей убивать всякого, имеющего отношение к преступлению, по поводу которого ордер выдан.

– Это когда ты на охоте, – возразил Дольф. – Не имелось в виду, что полицейский может хладнокровно застрелить человека.

– Если бы это твою жену держали за шею, прижав к спине бомбу, ты бы стрелял хладнокровно? – спросила я.

– Нет, – ответил он, хотя и не сразу.

– Погодите, – вмешался Хилл. – Вы говорите, что мы впустим туда Аниту в надежде, что они все сообразят, как им надо действовать – наброситься на этого гада и держать, пока мы не ворвемся и его не убьем?

– Ага, – ответил Зебровски.

– Натэниел не обучен рукопашной, – сказала Клодия.

– Обучены Дьявол и Никки, – ответил Гордость, – а Син неплохо действует для новичка. И он чертовски быстр.

У меня пульс снова забился в горле, но кожа похолодела на солнце.

– Я троим из них могу «сказать», что мы собираемся делать.

Слово «сказать» я отметила в воздухе кавычками.

– Никки классный боец, – сказала Клодия. – Когда они начнут действовать, он сообразит.

– В смысле, когда я начну, – уточнила я.

– Бомбист – человек, с парой вампирских укусов, – сказал Гордость. – Он не сильнее Натэниела, Сина, Дьявола и Никки.

– То есть ты хочешь сказать, что я к нему рук не приложу?

– Тебе не надо будет, – ответил Гордость.

– Не поняла.

Впервые за все время высказался Брэм.

– Он говорит, что тебе достанется вышибить ему мозги, чтобы он не взорвал бомбу.

Дольф помотал головой:

– Не уверен я, что это законно.

– Я эти ордера прочел вдоль и поперек, – сказал Зебровски. – Это полностью соответствует букве закона, и насчет суда волноваться не надо, потому что с выполнением ордера дело закрывается.

Мы переглянулись.

– Мне не нравится, что ты пойдешь туда одна, – сказал Хилл.

– А он не говорил «без полиции», – ответила я.

Хилл улыбнулся – скорее оскалился, будто клыки показал.

– Тогда я тебе спину прикрою.

– Мы, – поправил Киллиан. – Мы тебе спину прикроем.

И так мы и сделали. Я дала Натэниелу и другим знать, что от них нужно. Я полагалась на Никки – что он начнет действовать одновременно с Натэниелом, и поставила жизнь Натэниела на то, что он сможет удержать бомбиста до тех пор, пока остальные не придут ему на помощь через весь зал. Им нужно только дождаться, пока я войду в зал с полной поддержкой СВАТ. Главное – чтобы Натэниел задействовал ту быстроту и ту координацию руки и глаза, из-за которых он так хорош на сцене, в тренажерном зале и в тире, чтобы не дать бомбисту отпустить выключатель. Это все, что ему нужно сделать, а дальше они все навалятся… и либо зафиксируют бомбиста до той минуты, когда мы подойдем закончить дело, либо взорвутся все вместе. Мне приходилось слыхать планы и получше, но Хилл, Киллиан и остальные взялись идти со мной. Решили, что раз я настолько доверяюсь быстроте и точности одного из возлюбленных моей жизни, то и они могут на это положиться. Я верю в мужчин моей жизни, а Хилл, Киллиан, Дерри и все прочие верят в меня.

Вот же блин!

Глава сорок восьмая

Я должна была держать лицо открытым, чтобы бомбист не сомневался, что видит среди вошедших тяжело вооруженных людей именно меня, но в остальном я снарядилась так, как обычно для охоты на монстров. В каком-то смысле так оно и было – как продолжение все той же охоты на вампиров. Я подстроилась под ритм своей группы – шаркающий шаг, который кажется медлительным и неуклюжим, но на самом деле далеко не таков.

Мы уже были почти у самой двери, через которую я проходила сотни раз, тысячи раз. Сбросив щиты, я дала Натэниелу «увидеть» меня над собой. Я старалась держаться физически подальше, чем раньше, потому что ему нужна будет вся та быстрота и плавность движений, что есть только у него, а мне нужно двигаться с той же точностью, что и полицейские, идущие со мной. У нас у каждого своя работа и свои силы, и обоим нам они будут нужны. Дав Натэниелу знать, что мы входим, я обрезала связи, чтобы каждый остался у себя в голове один. Дерри рванул дверь, мы вошли клином, и единственное, что мне подсказало, что захват Натэниела был точным – что ничего не взорвалось. Нашим глазам потребовалась секунда, чтобы приспособиться к полумраку, увидеть, что весь народ лежит кучей в дальнем углу. Они свалили бомбиста.

Я бросилась, бросилась как тогда на складе, только сейчас я мчалась не спасать незнакомца от удара по лицу. Я шла на помощь мужчине, которого я люблю, пока тот, с кем они все боролись, не успел их взорвать. Оказалась над ними, не имея даже времени подумать. Это было как магия даже для меня, хотя вдруг передо мной на полу оказалась широкая спина Никки, его мощная лапа обхватила чью-то чужую, как в отчаянной игре «чей верх», Дьявол обхватил бомбиста, прижимая его к стене, держа рукой под рукой Никки, Син обхватил бомбиста за пояс, будто останавливал нападающего на поле, а Натэниел обеими руками сжимал руку бомбиста – волосы собраны в косу, мышцы выступают из-под майки, а я вижу лицо, которое видела раньше только их глазами, оно таращится на меня. Он успел только завопить «Нет!» – и я пустила ему пулю в лоб, прямо над бровями. Из затылка брызнули кровь и клочья, но входное отверстие было маленькое, аккуратное. Я всадила вторую пулю рядом с первой, и затылка у него не стало. Глаза закатились под лоб, и оставалось только ждать, пока придут взрывотехники и скажут, что можно отпускать.

Глава сорок девятая

Когда все провода были перекушены и бомбу увезли, я сидела на краю сцены между Натэниелом и Сином. Никки и Дьявол говорили с Гордостью, Клодией и другими охранниками возле стены. Наверное, пытались понять, что было сделано неверно и как можно в дальнейшем такое предотвратить. Мне было все равно. Я сидела, держа за руку Натэниела, а Син держал меня за другую руку, они меня держали, и я их. Этого мне хватало. Более чем хватало.

– Так и выглядит твоя работа? – спросил Син, и голос его прозвучал странно. Только непонятно, то ли это действительно было так, то ли потрясение плюс стрельба в закрытом помещении повлияли на мой слух.

– Иногда.

– Вряд ли мне бы захотелось делать это каждый день.

Улыбнувшись, я сжала его руку.

– Отлично, найди тогда работу поприятнее и побезопаснее.

Он положил голову мне на плечо, и так как он почти на семь дюймов выше, должно было быть очень неловко, но все же он это сделал. Держал меня двумя руками за руку, хотя руки у него настолько больше, что он, вероятно, больше держал за руку себя, чем меня.

Натэниел держал одну руку у меня на бедре, другой держа меня за руку, целовал меня в щеку, и я льнула к нему, к его поцелую. Жан-Клод проснулся, я услышала его первый вдох, а потом тут же голос в голове:

– Что случилось, ma petite?

И почему-то от этих слов я разревелась.

Глава пятидесятая

Вайскопф назвал нам имена всех прочих диких вампиров. Он и его мастер Бенджамен выдали их в рамках первой в истории успешной сделки между вампиром и людским законом. Они сообщили нам имена и были отпущены на свободу, потому что на самом деле они никого не тронули. Но Бенджамен и Вайскопф лишились очень многих иллюзий о том, что будет, если вампира не связать клятвой крови. Мы с Жан-Клодом взяли с них слово, что они такой попытки не повторят. Мы им ясно дали понять, что пусть полиция людей не имеет к ним претензий, но если они затеют еще один бунт, очень серьезные претензии будут у нас.

Никки и Дьявол дебютировали на сцене «Запретного плода» и пользовались колоссальным успехом. Дьяволу выступать понравилось, и он готов повторить, Никки – не слишком. Хотя если смотреть на них обоих на сцене, Никки увлечен не меньше Дьявола. Социопаты – великие актеры. Он отказался покинуть Натэниела, и не ради меня, а ради него. Сказал так: у него впервые в жизни семья.

Син ходит в клуб, и Натэниел учит его танцевать стриптиз: не для сцены – для меня. Он хочет станцевать мне приватный танец, и Натэниел ему показывает, как. Син мотивировал свое желание:

– Почти все мужчины, которые тебе больше нравятся, на сцене сексуальны.

– Мика не выступает, – напомнила я.

– Но выступают все остальные, – сказал он, и на это мне ответить было нечего.

Ашер уехал на назначенный ему месяц изучать новый город. Там ему было бы хорошо, и гиенолаки там основная группа, но… но он будет за сотни миль отсюда. Он не хочет уезжать, но Дьявол по-прежнему желает иметь время на девушек, а если честно, он бы и против других мужчин не возражал, если бы Ашер так не бесился. Но для него ключевой пункт в том, что ему нужны любовницы. Если для Ашера это неприемлемо, им придется расстаться. Ашер пытается сильнее продвинуть Дьявола мне в постель, я ведь девушка, но у меня есть другие милые, другие обязанности по отношению к другим мужчинам моей жизни. Ашер ревнует еще и Жан-Клода, и это уже ни в какие ворота. Мы подумываем насчет послать Ашера испытывать себя в новом городе уже на два месяца.

Натэниела Ашер тоже в конце концов достал, и хотя он для Натэниела (а может быть, и для меня) – идеальный доминант, мы решили, что с нас хватит. Натэниел не может простить Ашера за избиение Сина, но чем дальше Натэниел отодвигается от Ашера, тем сильнее извращенный вампир к нему липнет. Ашер воистину из тех, кто не ценит никого, с кем легко. Таким подавай драмы – или тех, кто любит других. Я Ашеру советовала пройти психотерапию. Он не хочет, а это насильно не делается. Но еще я ему говорила, что если от его ревности и вспыльчивости кто-нибудь пострадает, я уж постараюсь, чтобы он тоже пострадал. Грозить ему убийством я не могу, потому что он знает: я все сделаю, чтобы этого избежать, но он может сделать такое, что у меня не останется выбора. А я не хочу, чтобы это было на моей совести. Он должен уехать. Но найдем ли мы в себе силы или волю отослать его прочь, хотя бы на месяц? А потом посмотрим.

Хватит ли у Жан-Клода сил отослать прочь того, кого любил он веками? Не знаю. Хватит ли у меня сил его заставить? Может быть.

Сейчас мы эту рану заклеили пластырем. Дьявол проводит со мной больше времени, но он не Никки, не Син, не Мика, не Натэниел, и я просто не вижу места в доме своего сердца, куда его можно втиснуть. Спать с ним мне нравится, но я в него не влюблена. Дом этот мой, наполнен он теми, кого я хочу в нем видеть, и Дьявол просто не входит в это число. В число тех, кто живет здесь день за днем и ночь за ночью. Мне говорили, что мне нужен один из золотых тигров среди главных моих возлюбленных просто по метафизическим причинам. Может быть, так оно и есть, но может быть, у меня сердце – молекула, имеющая точек прикрепления не более, чем есть, и стабильна она, лишь когда содержит ровно столько атомов кислорода, сколько нужно. Превысь лимит – молекула станет нестабильной, недовольной, слишком активной – и взорвется в конце концов. Не один Ашер тут страдает вспыльчивостью. Кажется, он это забыл. И если он не будет осторожнее, я ему скоро напомню. Надеюсь, что до этого не дойдет, но начинаю мысленно прикидывать и припоминать, что никому не позволено обижать тех, кого я люблю. Даже тем, кого я люблю.

Примечания

1

Перевод Б. Л. Пастернака.

2

Sin – грех (англ.).

Content

Лорел К. Гамильтон
Поцелуй смерти

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Примечания