Илья Бриз

Сбить на взлете

Мне в хвост вышел «мессер», но вот задымил он,

Надсадно завыли винты.

Им даже не надо крестов на могилы,

Сойдут и на крыльях кресты…

— Ну?! — в глазах профессора, автора гипотезы, все еще была надежда.

— А черт его знает, — сказал инженер, не отводя взгляда от экрана компьютера, — какая-то часть информации, несомненно, ушла. С датой тоже вроде бы в вилку попали — самое начало сорок первого. Или даже раньше на пару лет. Но в чью голову попала, проявится через месяц или годы, и осознана ли будет вообще — темный лес. Если судить по логам, то точно можно сказать только одно — вникать он будет ну очень медленно, — инженеру было заметно не по себе. Поддался на уговоры, клюнув на возможные перспективы — математическая модель была довольно стройной. За копейки — финансирование было просто смешным — спроектировал и собрал установку. А с трудом найденный доброволец возьми и отбрось коньки прямо во время эксперимента. Мужика, конечно, жалко, но с его диагнозом все равно больше месяца не протянул бы.

Профессор, отвернувшись, с унынием посмотрел на черный мешок из толстого полиэтилена с трупом. Подполковник ВВС, бывший призер чемпионата мира по высшему пилотажу — давно спившийся одиночка. Другого желающего на опасный эксперимент за невеликие деньги найти не удалось. Секретность еще эта. А ведь какая красивая гипотеза была — возможный переворот в науке о мироздании. Будущее непредсказуемо, но попытаться связаться с прошлым… Теперь после этого провала о финансировании дальнейших исследований придется забыть навсегда. Значительно хуже, что потерял годами нарабатываемый научный авторитет. Только и остается нынче, что студентам-полудуркам лекции читать…

Глава 1

Утро было совсем ранним — солнце только показалось среди стволов, накрывая косыми лучами речку. Вода в маленькой заводи парит как молоко и абсолютно неподвижна, только изредка появляются круги от плеска рыбьего хвоста…

— Никола, а война будет? — Сережка спросил, не отводя взгляда от поплавка.

— Помполит полка говорил, что будет. С британскими империалистами, — почему я не высказал мнение папы, что воевать придется с немцами и в самое ближайшее время, сам не понял. Из-за того что отец двенадцатилетнего Сереги в политорганах, летающий старший политрук в третьей эскадрилье?

— А чего тогда германцы над нами почти каждый день мотыляют?

Сам такой провокационный вопрос выдумал или кто-то настропалил?

— А я откуда знаю?! — ожесточенно почти крикнул с раздражением.

— Тяни, — Сережка в азарте замахал руками. Я, не обращая внимания на малого, наоборот немного наклонил удочку и только потом резко подсек. Леска натянулась до скрипа, но не порвалась. Отходя по берегу вправо и назад, вытягивал помаленьку рыбину все больше к себе. Наконец удалось выдернуть ее из воды и с размаху плюхнуть на траву. Огромный, на килограмм с лишним, подлещик бился на траве, сверкая мокрой чешуей под косыми лучами утреннего солнца. Вот теперь рыбалку можно считать хоть чуть-чуть удавшейся. Вчера, в субботу, вечернего клева почему-то совсем не было. Дед Мотя, который живет рядом с бывшей панской усадьбой, обещал, что вечером должна быть самая лучшая поклевка, но рыба почему-то, ни на жирных червяков, ни на хлебный мякиш внимания не обращала. А под утро в ночном небе гудели и гудели самолеты. И чего разлетались? Вроде на это воскресенье никаких полетов запланировано не было. Папка позавчера за ужином наверняка бы сказал. Он всегда по пятницам подписывал план полетов на ближайшую неделю.

— Колян, слышишь? — сбил с мыслей Сергей.

— Чего? — переспросил я, насаживая рыбину на самодельный кукан. Потом сообразил, что спрашивает приятель, и прислушался. Раскаты грома где-то далеко? Поднял голову — небо было светло голубым, чистым, ни облачка. Только легкая утренняя дымка. Какой тогда к чертям гром? Взрывы! Много взрывов — канонада. Все-таки война? На провокацию, о возможности которой талдычил Солонин, призывая ни в коем случае не поддаваться и ответного огня не открывать, совсем не похоже. Получается, там папин полк бьется, а мы тут, на рыбалке в полусотне километров, куда полковая полуторка закинула, развлекаемся.

— Уходим, — коротко распорядился, деловито сматывая леску. Все-таки я был старше Сереги почти на два года. С сожалением посмотрел на только что пойманного подлещика, резанул ножом кукан и закинул рыбу обратно в речку.

— Ты чего? — не понял малый, удивленно вздымая на веснушчатом лице выгоревшие брови.

— Надо! — выкрикнул в ответ, сам не понимая, почему злюсь. Отголоски непонятных снов, почему-то тоже предвещавшие тяжелую войну? Ведь как чувствовал что-то такое непонятное…

Сережка вскочил, не веря, прислушался к канонаде, угрюмо посмотрел на меня и тоже стал сворачивать леску. Только протянул: «Значит, обратно полуторку ждать не будем?» Начал понимать?

Обратно к поселку рядом с аэродромом топать предстояло долго — в один день не уложимся. Сюда, к этой речушке нас вчера подкинул грузовик БАО, направленный инженером полка куда-то на дальний склад. Шли по пустынной лесной дороге практически молча, прислушиваясь к постепенно затихающим далеким разрывам и только изредка перебрасываясь ничего не значащими словами. Шли, а я вспоминал, как отец на днях ругался со своим другом дядей Витей, замом по боевой подготовке их истребительного полка. Майор Коноваленко, все время оглядываясь на закуток, где за почти прозрачной занавеской была моя кровать. Оглядывался и громким шепотом допытывался, почему нарком обороны Тимошенко двенадцатого числа издал приказ, запрещающий подлетать ближе десяти километров к госгранице. И к чему тогда вообще во всех газетах напечатали сообщение ТАСС от тринадцатого — не поддаваться на провокации? А отец своим уверенным голосом в очередной раз тихо объяснял, что все попытки оттянуть войну бессмысленны. Гитлер не просто так столько войск пригнал к границе. И даже Сталин иногда может ошибаться. Дядя Витя аж зашипел, утверждая, что так говорить и без свидетелей нельзя. Набулькал папе и себе еще водки, молча выпил, не чокаясь, и ушел.

Я отцу верил всегда. Он меня никогда не обманывал. Подполковник Воскобойников не ошибается никогда. Даже когда на войну в Испанию еще капитаном уезжал, пообещал, что обязательно вернется. Я тогда совсем маленьким был, но почему-то запомнил, как он шептал маме, что ту далекую войну они проиграют. Проиграют, но зато будут готовы к следующей уже на своей границе. Тоже с фашистами, в которой Советский Союз обязательно победит. Отец свое обещание выполнил, дрался с гадами изо всех сил и вернулся… тяжело раненым. Потом очень долго лечился в госпиталях. Мы с мамой все это время жили рядом. Сначала в Москве, а потом почти два года под Сухуми, в санатории. Папа теперь почти не хромает, и руки совсем перестали трястись. Его врачи даже к полетам на истребителях допустили.

И чего я сейчас ту ругань с дядей Витей вспоминаю? Из-за нее и из-за какого-то странного гнетущего напряжения на аэродроме в последнее время, где бывал каждый день в надежде еще полетать, сразу поверил в войну? И сколько бы дядя Витя ни говорил, что боевых действий с германцами не будет, но почему тогда он свою жену тетю Наташу и восьмилетнюю Таньку в Ленинград к родителям среди лета вдруг отправил?

— Коль, слышь, Воскобойников, — позвал немного запыхавшийся Серега, — ну куда ты так несешься? Тихо уже. Может учения?

— На учения столько снарядов тратить не будут, — отрезал я, но темп все-таки сбавил. Двенадцатилетнему мальчишке за моими широкими шагами — здорово я вытянулся за последний год — не угнаться.

Привал устроили через пару часов, когда солнце поднялось уже высоко. Разломали половину пирога с яблоками, что испекла Сережкина мама, и жевали, прихлебывая холодный сладкий чай из молочного бидончика.

Я первый услышал далекий гул самолета, медленно наплывающий с запада. Звук был какой-то странный, с немного меняющимся все время тоном, подвывающий. Несколько моторов на разных оборотах? Мы выскочили на середину дороги, чтобы меньше мешали деревья и долго вглядывались в ту сторону.

— Вон он, — указал я на медленно растущую точку.

— Где? Где? — запрыгал Серега.

И чего прыгает? Как будто раньше самолетов никогда не видел. Вроде бы насмотрелись мы на них достаточно. И даже летали не по одному разу. Сережку его отец только катал на У-2, а я сам под папиным контролем поднимался в небо. Больше всего на той же связной «Ушке». Отец в последнее время даже разрешал не только управлять маленьким бипланом, но и сажать его. Мамка смеялась: «Талант, весь в папку!»

— А чего они вокруг вьются? — спросил Серега.

Подвывающий гул усилился, и теперь уже можно было разглядеть огромный бомбардировщик с кружащими над ним двумя маленькими самолетами. Сквозь нарастающий низкий звук моторов иногда прорывались дробные стуки, как от швейной машинки. С одного из утолщений на крыле бомбера — двигатели? — назад тянулась тоненькая темная ниточка.

— ТБ-3, - сказал я Сережке, — его два истребителя расстреливают.

— Как это? — не поверил он, не отрывая взгляда от приближающегося самолета.

Теперь уже можно было разглядеть и громадные плоскости с четырьмя моторами, и нелепо торчащие тележки шасси в обтекателях, и толстый тупой нос, бликующий маленькими стеклами кабины. Атакующие его истребители с тонким фюзеляжем — как будто приплюснули с боков — раз за разом, переворачиваясь через крыло, неслись вниз, стреляли и вновь взмывали вверх. Вот полыхнул еще один мотор советского бомбардировщика, выпустив назад темный шлейф дыма. И тоже слева. А мессершмитты — я узнал их по рисункам из папиной книжки — все клевали и клевали. Огромная машина, как зацепившись за длинные языки пламени, тоже начала подворачивать в ту сторону. Неожиданно, задрав вверх правое крыло, она ринулась вниз.

— Сбили, — заплакал Сережка.

— Не реви, — отреагировал я, прижимая к себе малого.

Высота была небольшая — метров четыреста. Бомбардировщик падал, и на огромных крыльях хорошо были видны красные звезды. Рвануло за деревьями сильно. Еле удержал дернувшегося было туда Серегу:

— Им уже не поможешь.

Прижал к себе хныкающего мальчишку, сам пытаясь скрыть слезы. Над головой низко пронеслись истребители с черными крестами в белой окантовке.

— Пошли уже, их наши накажут.

— Мой папка их собьет! — выкрикнул сквозь всхлипы Серега.

Объяснять, что подполковник Воскобойников с этим лучше справится, я не стал. У отца опыт, он еще в Испании с фашистами воевал.

Подхватив сброшенную котомку, взял малолетнего дружка за руку и пошел по лесной дороге к аэродрому. Солнце слепяще-яркое, небо пронзительно голубое, вокруг зеленый лес, а в голове почему-то сумбур и серость…

* * *

Немцев встретили уже ближе к вечеру. Сначала разглядели едущую навстречу подводу за большим черно-коричневым битюгом с мохнатыми ногами. Затем за скрипом колес и перестуком копыт расслышали странный пиликающий звук. И только потом увидели четверых солдат в сероватой форме с закатанными рукавами. Один из них играл на губной гармошке. Другой что-то сказал лающими звуками, они разгоготались, весело помахали нам руками и проехали. На подводе громоздились какие-то ящики и бочка бензина со знакомой маркировкой РККА. Длинные винтовки лежали рядом вместе с ремнями и подсумками.

Серега плюнул им вслед, но немцы на нас уже не смотрели. Дальше шли молча. Говорить было не о чем — враги ехали со стороны нашего аэродрома. На ночевку расположились, отойдя в лес метров на полутораста, в лощинке у маленького ручейка. Разожгли костер, вскипятили воды и долго чаевничали все с теми же уже немного подсохшими пирогами. Сережка насуплено молчал, мне тоже сказать было нечего. Стругал палку перочинным ножом, бросал щепки в костер и смотрел, как они корчатся, обугливаясь. Провожал взглядом гаснущие в ночном небе искры.

Спать устроились, расстелив старое шерстяное одеяло, которое мне всегда на рыбалку давала мама. Обревевшийся малый уснул сразу, а я лежал и долго еще смотрел в звездное небо. Куда бредем? Зачем? Ведь в поселке, у которого стоит наш полк, судя по всему, враги. Маленький поселок, который жители почему-то называют «местечком», за последние полтора года стал родным домом. Истребительный полк сформировали в самом начале сорокового. Выделили место у края огромного леса, всего в тридцати семи километрах от новой границы. БАО построил большой дом-барак для комсостава и семей с отделенными перегородками комнатами. Печи общие, а удобства снаружи. Склады всякие и казармы. Отдельную двухэтажную для летчиков и две для технического состава и красноармейцев самого батальона аэродромного обслуживания. Укатали снег на большом поле, раньше принадлежавшем польскому пану, сбежавшему в тридцать девятом, разметили места самолетных стоянок. Капониры копали уже потом, по весне.

Наша маленькая семья поселилась в небольшом домике, где раньше жила уехавшая панская прислуга. В кирпичном двухэтажном доме хозяина поместился штаб полка, а из старой конюшни, настелив полы и вырубив большие проемы под окна с двойными рамами, сделали школу. Мама стала директором этой школы и единственным учителем. Класс был всего один, зато с электрическими лампочками — провода протянули от аэродрома, где каждый день до позднего вечера молотил дизельгенератор. Я был самым старшим учеником и, как довольно утверждала родная учительница, лучшим. Знания давались легко, несмотря на расширенную программу, которую родители составили для меня. За седьмой класс написал все контрольные еще зимой. Мама прижимала меня к себе, гладила по головке как маленького, целовала и говорила «Умненький мой, весь в папку». Потому и отпускала частенько прямо с уроков на аэродром.

Я, как заявлял воентехник второго ранга Павел Елизарович, отвечавший за самолет отца, везде пошебуршать успеваю. Почему шебуршать? Никому ведь не мешал, даже помогал иногда. Подолгу сидел в кабине лобастого «ишачка», запоминая приборы и многочисленные рычажки со штурвальчиками. Представлял, что лечу сам и выполняю учебные задания, что вычитал в толстой папиной тетради.

На «У-2» получалось летать часто. Почти каждый раз, когда отец летел в штаб дивизии, он брал меня с собой и учил управлять этим тихоходным бипланом. После первых полетов даже разрешил сажать «ушку», но только на своем аэродроме. А дома давал зубрить наставления по производству полетов ВВС РККА и технические описания боевых машин. Зато потом, на новый сорок первый год, царский подарок сделал — дал несколько раз подняться в небо на «УТИ-4». Очень сложный в управлении самолет. И обзор из него не очень. Я хоть и вытянулся прилично за последний год, все равно даже из передней кабины, пока папа не приподнял на разбеге хвост, видел только в стороны. Фигурять на спарке отец мне не дал — только показал, как это делается. С посадкой у меня тоже ничего бы не получилось — слишком быстро и точно надо было все делать. Хотя в последнем четвертом полете папа очень хвалил за правильный расчет захода на полосу. Я чувствовал на ручке и педалях все движения отца и шалел, как будто сам полностью управляю самолетом. Зато очень четко ощутил разницу между легеньким «У-2» и этой машиной. Время! На биплане все происходило медленно, а «Ишак» отрывался от земли на скорости, которая для тихоходной «ушки» была максимальной. На «УТИ-4» надо было очень аккуратно дозировать перемещения ручки управления и педалей. Страшно строгий самолет. Но зато мощный мотор легко поднимал маленький лобастый ястребок в небо.

Когда в марте этого года привезли большие ящики с новыми истребителями, моя помощь, как говорил тот же Елизарыч, была неоценимой. Тут ключ придержу, педали в кабине при натяжке тросов руля направления зафиксирую. Даже в отказе пушки до прихода сержанта-электрика сам разобрался — всего-то проволочка предохранителя в цепи электроспуска перегорела.

В конце мая — почти все летчики полка уже давно вылетели на новых Яках — привезли еще один ящик со спаркой* Як-7УТИ. Первыми на учебно-тренировочном истребителе слетали папа с дядей Витей.

— Ну как? — спросил военинженер третьего ранга Мамонтов, под чьим руководством тогда только что собрали машину.

Отец только невнятно отмахнулся рукой и ушел, чуть прихрамывая. Майор Коноваленко задумчиво приподнял брови и пожал плечами:

— Как учебная — сойдет. А в качестве нормального истребителя — не тянет. Мощность мотора, сам знаешь, занижена, и один ШКАС вместо пушки и двух пулеметов слабоват.

Вот после этого мне и удалось несколько раз слетать на новой спарке. Разница между УТИ-4 и Яком была огромной. Двухместный вариант «Ишака» был, надо признать, очень тяжелым в управлении. Потому, наверное, папа и не дал мне ни разу попробовать посадить его, как я уже не раз делал это на связном У-2. А вот учебный Як-7, конечно под контролем отца, посадил в первом же полете, хотя скорость у земли на нем все-таки чуть больше, чем у УТИ-4. Не говоря уже о связном тихоходном биплане. На Яке все получалось чуть ли не само собой. Очень он простой в управлении. Я сам удивился, что так легко все получается. Вот как подумаешь, так и летит. Дядя Витя, хотя и говорил все время, что отец меня балует, но при этом сам несколько раза брал с собой в небо на учебной машине. И даже показал, как правильно целиться и стрелять из пулемета, который стоял на Як-7УТИ. Чего сложного-то, если сзади-сбоку на конус заходишь?

*В данном случае — двухместный (курсант + инструктор) вариант одноместного самолета.

* * *

Проснулись рано, на самой зорьке, быстро позавтракали с холодным чаем, ополоснули мордахи в ручье и двинули к дому. Через час нарвались на большую колонну немцев. Сначала впереди проехали громко тарахтящие мотоциклы с люльками, на которых стояли пулеметы. Дырчатые кожухи длинных стволов торчали в стороны, словно черные оглобли. Потом запылили большие тупоносые грузовики со свернутыми брезентовыми тентами кузовов, набитые веселыми солдатами. К последним грузовикам были прицеплены пушки с надетыми на набалдашники чехлами. Дальше враги стали попадаться чаще. Кто на отдельных машинах, но большинство на конных повозках фабричной выделки с обрезиненными колесами. Все довольные, жизнерадостные, зачастую орущие песни на своем лающем языке. Глаза б мои не видели…

На нас с Серегой, бредущих по краю дороги, никто внимания не обращал, только иногда приветственно помахивали руками. Когда солнце поднялось высоко, увидели впереди на обочине легковушку с колесами на блестящих спицах. Подошли ближе и разглядели пару солдат, разогревающих на костре консервы и немолодого офицера с витым блестящим шнуром на погоне, сидящего рядом на складном табурете. Мы хотели пройти мимо, но немец подозвал и что-то долго назидательно говорил, иногда улыбаясь. Ни я, ни Серега ничего не поняли — моя мама учила нас в школе французскому, который сама знала очень хорошо. Офицер покровительственно улыбнулся, достал из стоящего рядом портфеля желтой кожи маленькую длинную упаковку и протянул малому. Сережка брать не хотел, но после моего тычка локтем — ну его, еще обидится и накостыляет — неуверенно взял. Это оказалась шоколадка. Отошли за поворот — лесная дорога иногда петляла — Серега достал и нетерпеливо разорвал яркую обертку. Под ней в почти прозрачной кальке была длинная плитка, разделенная на прямоугольники надрезами. Шоколад оказался приторно сладким, но мы съели его очень быстро. Малый облизал свои пухлые как у девчонки губы и, впервые за день изобразив нечто похожее на улыбку, признался: «А ничего так».

К повороту на местечко подошли уже ближе к вечеру и, не сговариваясь, побежали. Из-за леса тянулись струйки черного дыма, несло гарью и копотью. Повернули за деревья и встали. Аэродрома, можно сказать, не было. Взлетное поле испятнано многочисленными воронками, на стоянках дотлевали остовы самолетов. Много разрушенных капониров. На месте казарм валялись кучи чадящих раскиданных бревен.

— Как же это? — поникнув, протянул Серега.

— Война, — глупо ответил я, угрюмо наблюдая за жителями, закапывающими большую яму у самого леса. Из-под земли еще были видны чьи-то руки и торчащая вкось сломанная нога в красноармейском ботинке. На фоне буро-черной запекшейся крови белая кость смотрелась как-то неестественно. Рядом с ямой надсмотрщиками стояла пара немецких солдат с винтовками и поторапливала людей: «Шнель-шнель». И еще был запах. Какой-то приторно-сладковатый дух тления. Чем-то похожий на вонь от случайно раздавленной грузовиком в прошлом году кошки. Только здесь были мертвые люди. Много… Малый смотрел, а меня начало выворачивать. Прислонился к стволу растущей на опушке лиственницы и долго травил коричневую слизь. Шоколадка?

* * *

В нашем домике было пусто, только явные следы торопливых сборов. Но и папин тревожный чемоданчик, и две мамины сумки — маленькая с документами и большая с вещами — стояли у самой двери в общей комнате. Я сунулся в свой закуток — на кровати сидор с моими шмотками. В небольшой спальне родителей распахнутый шкаф с вывернутой на постель одеждой. Зачем-то покопался в меньшей сумочке. Тут был мамин паспорт, мой комсомольский билет и свидетельство о рождении, какая-то старая грамота, другие бумаги — толстенная такая пачка. Некоторые совсем старые с «ятями».

Пошел к деду Моте выяснять, что здесь было. Шавки, которая всегда меня облаивала, на дворе почему-то не было. Кривоватая конура была пустой с валяющейся сверху веревкой и самодельным кожаным ошейником. В доме баба Соня пришивала к дедовой рубахе желтую тряпицу. Увидела меня, бросила все и всплеснула руками:

— Коленька, сиротинушка, живой! А мы уж думали…

Это с чего вдруг я сиротинушка?

Она бросила все на лавку, не обратив внимания на свалившуюся на пол рубаху, подскочила, уткнулась носом в мое плечо, обняла и заревела. Я гладил ее по седой голове — платок сполз на спину — и ничего не понимал. И чего талдычит о каком-то сиротстве? О чем это она?

Сбивчиво, утирая уголком своего привычного головного убора все время текущие слезы, начала рассказывать о вчерашней бомбежке. Что-то о тысячах самолетов с крестами, с самого утра со страшным ревом падающих как коршуны на аэродром, о громадных взрывах, о дьявольском огне и клубах все заполонившего черного дыма. Бабка все время сбивалась на свой идиш — в местечке большинство говорило на нем — и мне приходилось ее переспрашивать. Кое-как понял, что немцы воскресным утром бомбили аэродром. А через пару часов прилетели опять. Вот во время второй бомбежки родителей и накрыло одной бомбой. Как это? И маму, и папу?! Дошло до меня не сразу…

Пришел в себя много позже. Сижу на лавке с ногами и обнимаю колени. Дед Мотя что-то выговаривает жене. Потом сунул мне в руки большую кружку — вода была мутной и горькой, и почему-то обжигала горло…

* * *

Голова трещала, а во рту был жуткий привкус сивухи с сильной сухостью. Раскрыл глаза и долго смотрел на потолок — побелка была вся в мелких трещинках. Потом все-таки сел и увидел на столе большой кувшин, накрытый чистой тряпицей. И пустую железную чашку с отбитой у края эмалью. Кое-как дотопал до стола — шатало, как на пароходе во время экскурсии в прошлом году — и напился прямо из кувшина. Стало легче, но очень захотелось за угол. Осмотрелся, сообразил, где нахожусь и побрел на двор. К отхожему месту уже бежал. Только на обратном пути вспомнил вчерашнее. Чего баба Соня несла? Вон же на аэродроме кто-то самолетный мотор гоняет. Что я М-105П, который на Яке стоит, по звуку не узнаю?

Дед Мотя, ввалившийся в калитку с моим сидором в руке, большим узлом на плече — я с удивлением узнал мамин любимый гобелен, доставшийся ей от родственников — и с желтой шестиугольной звездой, нашитой на рубаху, заставил споткнуться.

— Проснулся, малец? Солнышко давно за полдень перевалило, а ты все спишь. Эк тебя шатает. Иди в хату, там поговорим.

Я что, почти сутки дрых?!

Рассказывал старик долго. И про воскресные бомбежки, и про то, как оставшиеся в живых летчики при первых слухах о немецких танках — от границы на взмыленной кобыле примчался красноармеец с известием, что его стрелковый полк «намотали на гусеницы» — улетели на оставшихся целыми самолетах. Остальные красноармейцы и командиры, забрав всех лошадей и телеги в местечке, следом. Танки действительно появились ближе к вечеру — четыре штуки с плоской пулеметной башенкой, смещенной вправо. Маленькая колонна прошла дальше на восток, не останавливаясь. А потом приехали другие оккупанты на повозках и обычной двуколке с немцем-управляющим бывшего пана и начали наводить свой порядок.

— Орднунг это у них называется, — пояснил дед. — Сорвали на сельсовете флаг и свой, тоже красный, но с черной свастикой в белом круге понавешивали. Приказали, — прогундосил копируя: — Всем лицам еврейской национальности желтые звезды на одежу нашить, — указал на свою грудь. — Кобыздоха мово пристрелили, — тяжело вздохнул, но глаза были абсолютно сухими, — вчерась заставили убитых ваших таскать и закапывать, а сегодня ямы на аэрдроме ровнять. Туды машина с их механиками пришла. Повыкатывали из целых капониров справные самолеты, гоняли полдня моторы, что-то проверяли. Говорят, завтра угонют. А тебе, паря, уходить надо. Прознают, что ты сын главного красного командира — плохо будет. Дружбана твово Серегу с матерью кто-то сдал, — опустил голову, принимая вину односельчан на себя, — уже забрали и куда-то повезли.

— Куда? — вскинулся я.

Дед Мотя только плечами пожал и деловито продолжил:

— Я в ваш дом забежал, порылся трошки. Ты уж прости, что без спросу. Вещички твои прихватил, — он указал на мой солдатский вещмешок, презентованный когда-то техником Елизарычем, — в документах, — ударение было на «У», — пошукал малость. Твое свидетельство и партейную книженцию, — так дед комсомольский билет назвал, — приложил к тряпкам, — опять ткнул рукой в сидор. — Остальные бумаженции в промаслену бумагу во много слоев заверну и прикопаю под старой яблоней на заднем дворе, где собаку зарыл. Авось не догадаются под гнилыми костями сыскивать. А счас тебе подзаправиться надо как следует — когда еще драпанувшую армию нагонишь.

Это «драпанувшую» резануло по ушам, но говорить я ничего не стал. Увы, но старый еврей был прав. И о погибших родителях дипломатично напоминать мне не стал. Лучшие наши вещи себе прибрал? Ну, а куда я с ними попрусь?

— Давай наворачивай, — дед притащил с летней кухни большой еще горячий горшок томленого мяса, — у Пелагеи корову панский прихлебатель стрельнул — сам знаешь, больно бодючая была. Поделилась баба трошки, — положил буханку черного хлеба и длинный нож, присовокупив: — С собой режик на всяк пожарный возьмешь. А пока тебе в дорогу разного соберу, — вытащил из узла мои парадные кожаные ботинки и поставил у лавки: — Не дело в сандалетах по лесу шкандылять.

Ел я молча. Не очень-то хотелось, но понимал что надо. Потом долго хлебал кисленький бабы Сони морс, глядя, как старик готовит меня в дорогу. Большой белый каравай и завернутое в чистую тряпицу копченое мясо, два коробка спичек и пакетик соли грубого помола. Белые мешочки с крупами, уложенные в небольшой железный котелок с кривоватой проволочной ручкой. Десяток вареных яиц. Запеченную в тесте курицу, сочащуюся жиром, он старательно укутал в вощеную бумагу, а сверху еще и газетой замотал, чтобы ничего не запачкать. Курицу наверняка сготовила Мотина жена по своим неведомым рецептам. Вкуснее я ничего не пробовал. Где сама баба Соня спрашивать не стал — нет ее, значит, помогает кому-то работящая старушка. Не умеет без дела сидеть.

Дед взвесил на руке собранный сидор, согласно кивнул сам себе, присовокупив «Своя ноша не тянет», и сел, наблюдая за шнуровкой мною ботинок. Дождался завязывания и резко подхватился, протягивая вещмешок:

— Ты уж не обессудь, коли что не так, — протянул: — Война — штука тяжкая. Немчура — солдаты сурьезные. Еще на той империалистической убедился. Увидимся али нет, не знаю, но ждать буду. И про бумаженции никому не сбрехаю.

Обнял он меня крепко, потом что-то долго на своем идише гнусавил. Молитву из талмуда? Я хоть и комсомолец — в полку принимали! — возражать не стал. За этот с небольшим год, что знаком с Мотей, ничего плохого от него не видел…

* * *

Обходя аэродром вокруг, все-таки подошел со стороны леса поглядеть на большую могилу. Ни пирамидки, ни крестика. Сволочи…

А недалеко в ряд стояли три самолета. Два «Ишака» и… — глазам своим не поверил! — папин Як с бортовым номером «тринадцать». Вспомнил, как отец смеялся над предрассудками полковых летчиков — никто не хотел брать это «несчастливое» число. А потом приказал воентехнику второго ранга Павлу Елизаровичу Кривоносу нанести его на свою командирскую машину.

Палатки немцев и два грузовика с будкой стояли метрах в трехстах. Около стола руководителя полетов и летней столовой фашисты устроились. Там и пировали. Слабые порывы ветра доносили пьяные выкрики и смех. Празднуют гады. Не отдам я им наши самолеты. Лучше спалю к чертям. Лес, он вот, рядом — успею сбежать. Где находятся сливные краны топливной системы, мне было хорошо известно — несколько раз сцеживал в банки и относил военинженеру Мамонтову пробы бензина на какие-то анализы. Даже не прячась, подошел, перочинным ножом отщелкнул замки «дзус» лючков и открыл краники у обоих И-16. Собрался открывать у Яка и остановился. Посмотрел на истребитель, и захотелось еще раз посидеть в кабине. Вскарабкался на крыло, сдвинул фонарь — даже парашют не забрали. Устроился на нем, включил тумблера, как будто готовлюсь к полету. Зашевелились стрелки, загорелись лампочки. Привычно обежал взглядом приборную доску, как учил папа. Отметил полные баки, еще теплый двигатель. Открутил кран воздушной магистрали — под пятьдесят атмосфер. Сидел и смотрел, прощаясь с крылатой машиной. Обтянутую шершавой кожей ручку управления гладил. Закрыв глаза, представлял, как взлетаю на истребителе. Сглатывал слезы, не желая расставаться…

А потом как стукнуло — да чего ж я херн…й страдаю?! Бери да лети! Елизарыч с мотористом и оружейником самолет вылизали. Карбюраторы настроены идеально, мотор еще половины ресурса не выработал, заводится с полутыка. Уж лучше горбанусь на посадке, чем тайком от фашистов по своей же земле пробираться буду. Решительно натянул парашютные лямки, застегнул и отрегулировал длину. Затем повторил то же самое со страховочными ремнями. Сначала открыл масляный инжектор. Повернул трехходовой кран горючего на питание от обоих баков, прошприцевал бензонасос и цилиндры, выставил рычаг нормального газа на запуск — шаг винта и так стоял на минимуме — и… задумался. Все ли я так, как надо делаю? Лопух! А колодки? А «Ишаки»? Оставить их гадам целыми? Никогда!

Отстегнулся, вылез, откинул от колес деревянные чурбаки, достал из сидора коробок и опять задумался. А успею? Должен! Не просто должен — чувствую, что могу. Ведь поднимал же в небо учебно-тренировочный вариант точно такого же Яка. Теперь уже пригибаясь, прокрался к деревьям и срезал большую ветку. Вернулся и прогнал листьями натекший до вони бензин от одной машины к другой. Сунулся в сидор, нашел спички, предусмотрительно положенные дедом Мотей. Они почему-то зажигаться не хотели, ломались. Посмотрел на очередную маленькую деревянную палочку, развалившуюся на две половинки в моих трясущихся пальцах. Надо взять себя в руки.

Закрыл глаза, прислушался к себе — бестолку, воспринимаются только пьяные выкрики немцев и уже надоевшее пиликанье губной гармошки. Ну же! Очередная спичка вдруг зажглась. Совершенно спокойно сунул ее в коробок к другим коричневым головкам и зашвырнул шипящий огненный клубок к стоящему рядом Ишаку.

Вот это полыхнуло! Ощущая треск шевелящихся от жара волос на голове, ринулся к Яку. Как вскочил на крыло и затем оказался в кабине, сам не понял. Не застегивая ремней, открыл кран пневмосистемы на запуск, перещелкнул выключатель магнето в последнее положение и тут же выжал пусковую кнопку вибратора зажигания. Мотор чихнув, тряхнул самолет, выдал с обеих сторон капота клубы дыма и заревел, набирая обороты. Плавно сдвинул газ до упора — папа всегда говорил, что быстро нельзя, движок может не «принять». Тем более полностью не прогретый. Як послушно покатился вперед, покачиваясь на неровностях и увозя меня от пышащих жаром «Ишаков». Впереди ни хрена не видно — длинный капот тысяча сильного мотора все загораживает.

Да куда же меня несет? Там же палатка немцев и их грузовик. Лихорадочно толкнул правую педаль, но самолет как катился прямо, так и не думал сворачивать, набирая скорость. Стопор костыля снять! Все равно несусь туда же. Тормозная гашетка! Сдуру даванул слишком сильно — аж хвост вздернулся в крутом повороте. С испугу отпустил, все-таки чуть отдав ручку от себя, чтобы раньше времени не оторваться. Иначе при взлете машина задерет нос и, сразу потеряв скорость, грохнется обратно. Спокойно, спокойно. Немного левую ногу вперед, чтобы от закрученного винтом воздуха, давящего на высокий киль, вправо не потащило. И костыль обратно застопорить. Так, капот с сероватым прозрачным диском винта опускается, и наконец-то вижу вперед, а не только в стороны. Бросил взгляд на указатель скорости — уже можно! — и плавно потянул ручку на себя. Тряска исчезла сразу — оторвался! Обратно отжал чуть вперед — угол тангажа на плавный подъем. Альтиметр? Уже пару сотен метров высоты набрал — быстро-то как. Кран шасси на уборку — зеленые лампочки послушно погасли. Проверил по указателям на крыльях — торчавшие раньше штырьки спрятались в свои гнезда. Нормально — машина, совсем чуть-чуть просев, плотнее «уселась» в воздухе, сама запросилась вперед и вверх. Прибрав немного газ, поправил шаг винта. Летим! Хорошо летим! Как же это здорово, когда земля уплывает вниз, а навстречу несется бездонный голубой простор! Только глаза от лютого ветра слезятся — очков-то нет. На ощупь ищу сзади круглую рукоятку фонаря. Закрыл с некоторым трудом. Совсем другое дело — проморгался и опять все нормально вижу. Набираем высоту уверенно. Курс? Сто девяносто. А надо на восток. Левая нога, наклон ручки в ту же сторону и ослабить нажим на нее. Земля подо мной крутится по часовой. Хорош, девяносто на компасе. Да что ж ручка-то так давит? Убрать нагрузку штурвальчиком триммера. Вот, совершенно другое дело. Пройтись взглядом по приборам. Температура воды в системе охлаждения до нормы не дотягивает. Немного прикрутим заслонки радиатора. Мановакуумметр? Положение стрелок соответствуют режиму работы мотора.

Теперь не мешает и осмотреться. Нет! Сначала застегнуть ремни. Сколько раз отец говорил: «Пилот должен быть пристегнут всегда».

А чего это нас потряхивать начинает? Высота! Плотность воздуха падает и смесь в результате слишком богатая. Подвинуть немного высотный корректор. Вот, кажется, все нормально. И вдруг накатило дурное какое-то чувство, что уже не раз держал в руках ручку управления самолетом. Не слабеньким Як-1, а мощнейшей боевой машиной, способной молнией взлететь аж в стратосферу. Вооруженной ракетами дальнего — на десятки километров дотянутся до врага — и ближнего боя. С некоторым трудом сосредоточился и выгнал из себя все лишнее, мешающее управлять папиным истребителем. Ну дурость ведь — Як и с чего-то слабенький. А эресы*, по словам военинженера третьего ранга Мамонтова, на наш истребитель только собираются ставить.

Внизу медленно проплывал лес — в Белоруссии его много. Какой-то темноватый. Это на четырех тысячах метров солнце в зеркало светит, а внизу-то уже смеркается — вечер как-никак.

Наверное, надо бы уже место подыскивать — скорость триста с лишним и фронт я, скорее всего, давно перескочил.

А что это впереди чуть поблескивает? Даже через прозрачно-сероватый диск винта — лопасти, чтобы не бликовали, в черный цвет выкрашены — замечаю. Причем — совсем немного, но выше меня. Приглядеться — отец всегда хвалил за зоркость. Папа… Мама… Не думать о них! Как Красный командир подполковник Воскобойников всегда говорил — никогда нельзя отвлекаться в небе от управления. Думать только о полете и выполнении задания. Две маленькие темные точки, иногда вспыхивающие солнечными зайчиками. Самолеты, от стекол которых отражается свет? Солнце-то у меня сзади. Ну а что это еще может быть? Наши с задания возвращаются? Спешат на свой аэродром, пока светло? Дядя Витя как-то говорил, что у немцев все пилоты-ночники через Ламанш летают, британских империалистов бомбят. Значит, сейчас здесь их быть не должно. А наши летчики меня на свой аэродром выведут, пристроюсь за ними и сяду. Может быть, даже не очень побью машину.

Чуть добавить газ и довернуть немного влево. Приближаются. Теперь хорошо видно, что двухмоторные бомбардировщики. Несущие плоскости сзади почти не видны, но темные блямбы моторов под ними по бокам от толстого фюзеляжа различаются отчетливо. Хотя вот и широкие крылья проступают. Идут немного выше и быстро приближаются. Такие медленные? Вон, уже стрелок в желтом шлемофоне головой крутит и рукой от солнца заслоняется. Надо газ сбросить, а то воткнусь. Уже каждую заклепку видно. А почему у него кресты?!

Время вдруг остановилось. Левая ладонь отпустила бочонок рукоятки нормального газа и пошла вверх к электрощитку — медленно-то как! Тумблер включения оружия как будто сам собой перевелся в верхнее положение, а пальцы правой руки уже откинули предохранитель и легли на кнопки пушки и пулеметов. По наитию, не нагибаясь к прицелу, направляю самолет — кажется, что самого себя — на жирный черный крест в белой окантовке и жму обе гашетки вместе. Длиннющая задняя часть фюзеляжа вспухает огнем, переламывается у самого киля, и немец исчезает куда-то вниз. А впереди чуть слева наплывает еще один. Немного довернуть и опять нажать. Время, взбесившись, ринулось вперед, побежало. Мама! Еле успел, рванув ручку на себя, уйти вверх. И как я в него не вмазал?! Пронесло… Теперь все-таки сбросить газ и в вираже погасить скорость. Не успеваю иначе соображать. Надо больше немцу не подставляться. Только сейчас дошло, что те прерывистые длинные линии, что веером тянулись к моему Яку от гада, это трассеры его пушек.

Ни хрена не вижу! Где второй? Прошелся змейкой, осматриваясь вокруг — нету. Где тогда? Куда он подевался? Только три каких-то подозрительных белых пятнышка внизу различил. Еще сбросил обороты, прикрутил заслонки радиатора, чтобы не остудить движок, и дал ручку от себя. В темнеющем воздухе попер к земле. Уши сразу же заложило. Аж до боли. Глотаю воздух, чтобы избавиться от противного ощущения, зажав нос пальцами, надуваю. А чего меня трясет? Гадство! Лихорадочно дергаю высотный корректор. Высота упала, воздух опять плотный, смесь бедная и вспышки в карбюраторах. Так и дуралевые** патрубки от воздушного нагнетателя мотора разорвать может. Уф-ф, успел — гул вновь стал ровным, тряска исчезла, как и не было. Внизу какая-то станция — различаю тоненькие ниточки железных дорог. Вон, кажется, паровоз пыхтит светлыми клубами, а за ним змейкой тянутся… вагоны? Белые пятна в меркнущем небе слева парашюты? А по дороге полуторка ползет? Наши! Надо садиться, иначе в темноте точно навернусь. Поле у станции в вечерней полутьме еще видно — вроде ровное. Шаг винта на минимум, газ мотора тоже, щитки и шасси выпустить. Подкрутить триммер руля высоты. Правильно захожу? Так, выравниваем, ручку еще на себя… Слишком высоко! Машина падает, стучит основными колесами по земле, опускает по инерции хвост и опять взмывает, но уже без скорости. Опять удар, еще. Вот с такими дикими «козлами» я и сел.

Перекрыть краном бензин, плавно газ на максимум, чтобы прожечь цилиндры остатками горючки в карбюраторах, переключатель магнето на ноль и… тишина. Трясусь по неровному полю, балдея от отсутствия рева мотора. Сколько раз мне говорили, что без шлема летать нельзя?! Тормозная гашетка. Только осторожно, как папа учил — пульпациями. Встал, наконец-то. Черт! — как же я устал. Но надо обязательно поставить все тумблера в стояночное положение. Ну и фонарь открыть, а то жарко до жути… Сейчас бы пожрать чего-нибудь. Ту же курочку бабы Сони. Нежное белое мясо, пропитанное жирком… Запоздало дошло, что мой сидор остался в луже бензина у запаленного И-16. Все-таки я идиот, каких мало. Мог ведь закинуть вещмешок за бронеспинку, места там хватает…

— Эй, герой, ты как там? Живой?

А где здесь герои? Поднимаю свинцовые веки и оглядываюсь. Во, полуторка на косогоре встала, прямо в глаза фарами светит. Дергаюсь подняться, но… Черт, ремни же расстегнуть надо. На крыло уже мужик какой-то забрался. Ого, по четыре шпалы в петлицах! Полковник. Он-то мне и помог из кабины выбраться. Спрыгнул с плоскости, а ноги не держат. Сел, откинувшись спиной на колесо. А вокруг народа… Машины подъезжают, люди к самолету бегут… Что им здесь медом намазано? И смотрят. Молчат и смотрят. Кажется, насквозь сейчас взглядами прожгут. Ну, скозлил. Даже с опытными летчиками иногда бывает… До меня только сейчас начало доходить, что это первая в жизни самостоятельная посадка. Самолет-то вроде цел? Имущество РККА на свою территорию доставлено. Ну, чего им всем от меня сейчас еще надо?

Полковник присел на корточки, достал откуда-то белый платок и начал вытирать мне лицо. А на платке грязно-серые полосы появляются. Затем поил из протянутой кем-то фляги. Вода теплая, но все равно вкусная, как ситро, что папка на первомайские привозил. Потом меня подняли, повели и посадили в легковушку. Эмка? Глаза закрылись сами.

* В данном случае РС-82 — реактивные снаряды. Почти такие же ракеты использовались на легендарных «Катюшах».

** Орфография 30-40-х годов.

Глава 2

— Да наш он, наш! Колька Воскобойников. Сын командира полка, погибшего при бомбежке в первый день войны. Вы же сами по шильдику на моторе и бортовому номеру самолета нашу часть вычислили.

— Спокойнее товарищи, спокойнее. Вот проснется, опрошу, как положено, и забирайте. А до того — ни-ни.

— Его бы накормить для начала.

А голос-то знакомый. Зычный. Привык Елизарыч на аэродроме под рев моторов орать и сейчас не может себя сдержать.

Потягиваюсь и открываю глаза. Хорошо-то как… Подушка белая, мягкая, простыня на перине накрахмаленная. Сверху — такая же. Как будто мама стелила. Мама?! Ее же с отцом закопали! Слезы сами полились из глаз. Размазывал их руками, а они текут и текут. Успокоился не сразу, но все-таки реветь, как маленький, перестал. Сел, осмотрелся. Комната была небольшой, но уютной с распахнутым настежь окном, откуда лился свет и свежий воздух. Одежда моя аккуратно сложена на стуле. Натянул только штаны и сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая.

— Доброе утро, боец. Лейтенант Захарьевский, — первым представился невысокий мужичок, вставая из-за стола с какими-то бумагами.

— Здрасте. Я Коля, — привычно отрекомендовался, выходя из комнатки. Так вот на чьем месте ночевать довелось. Лейтенант? А почему тогда шпалы на петлицах? Потом дошло — петлицы-то малиновые, энкаведешник. У них все на два ранга выше. — Мне бы… — протянул, не зная, как правильно объяснить.

— Прохоров, — гаркнул особист.

Из двери напротив, выглянул дюжий детина. Тоже из малиновых.

— Проводи парня.

Тот понятливо кивнул и открыл створку полностью. Удобства оказались во дворе, а умывался прохладной водой из ведра у колодца. Детина слил на спину — от здорово! — и кинул на меня вафельное полотенце. Завтракал яичницей с хорошо прожаренными шкварками в компании и под присмотром все того же лейтенанта, который с капитанскими шпалами.

— Ты уже знаешь, что в Советском Союзе объявлена мобилизация? — проникновенно спросил энкаведешник, когда с чаем было покончено.

Это он на что намекает? Мне же только четырнадцать. Да, высокий для своего возраста, но на восемнадцать никак не смотрюсь. Вот только в этот момент вдруг дошло, что сидор со всеми вещичками и документами остался валяться в луже бензина у подожженного И-16. Одежда? Черт с ней, как-нибудь перекантуюсь. Курочка от бабы Сони и другие продукты? Жалко, конечно, но в нашей стране с голоду не помрешь. Но вот что мне теперь будет за утрату комсомольского билета? Свидетельство о рождении, наверное, по каким-то архивам можно восстановить.

— Эй, парень, о чем задумался? — потряс меня за плечо лейтенант ГБ.

Выложил как на духу, пряча взгляд.

— Мммм, обстоятельства можно считать уважительными, — задумчиво протянул особист, — спешка при действиях, направленных на выполнение гражданского долга Советского человека вполне обоснованна. Думаю, в комсомольской организации войдут в положение и выпишут дубликат членского билета. А сейчас давай делом займемся, — и принялся заполнять какой-то бланк. — Итак, Воскобойников Николай Васильевич. Год рождения?

Сам себе удивился — вот откуда у меня вдруг взялась такая расчетливость? Странное какое-то ощущение — как будто в голове мысли сразу двух человек. Меня мальчишки и хорошо пожившего весьма опытного человека. Почти хладнокровно соврал, прибавив себе два года, что двадцать четвертого года рождения. Шестнадцатилетнему больше веры? Да и вероятность, что отошлют в тыл меньше. А я ведь отомстить немецким гадам должен за маму, за папу. На фронте для этого возможностей больше. Стреляю вроде бы не плохо. Не успел зачет на Ворошиловского стрелка сдать, но отец за меткость не раз хвалил.

Потом пришлось долго описывать события последних дней. Сначала, поражаясь непонятливости энкаведешника, объяснял, почему так далеко на рыбалку ездили:

— Так рядом с аэродромом ни озера, ни реки. Мелкие ручейки разве что. Вода только из колодцев. Белоруссия — лес да болота.

Затем он заставил вспоминать количество машин в той немецкой колонне и значки на дверцах кабин. Сунул под нос прошитую брошюрку с картинками, и выбирай. Рассказы деда Моти с женой его тоже очень заинтересовали. Особист быстро записывал мелким убористым почерком, аккуратно складывая заполненные пронумерованные листы в стопочку. Особый интерес вызвали наши самолеты:

— Свежих следов ремонта на крыльях не было? Перкалевых латок на плоскостях и оперении? То есть боевые машины достались противнику в полностью исправном состоянии?

— Не заметил, не до того было, — коротко ответил я, понимая, что уже подставил кого-то из полкового начальства. Но врать под въедливым взглядом не стал — а вдруг все прознает от других?

А вот как я на немецкие бомберы в воздухе нарвался, его не особо интересовало.

— Своими глазами видел, как ты их с одного захода сбил.

— Обоих? — не поверил я. Тогда-то думал, что второй ушел.

— Первый сразу рухнул, а из другого летчики попрыгали. До трех ночи майора люфтваффе допрашивал, — он потер висок, не выпуская самописки. Глаза были красноватые, усталые. — Много гад знает, удачно ты его ссадил. На Минск они летели, а на полетной карте цели… — он вдруг замолчал и опять усиленно потирая висок. — Впрочем, этого тебе знать не положено. Я в сопроводительном документе уже написал о необходимости отметить нашего летчика, — в глазах энкаведешника вспыхнули веселые чертики, — за помощь в получении весьма ценных сведений. Так, говоришь, в первый раз самостоятельно боевую машину в небо поднял? Страшно-то не было?

— Не до того было, — честно признался я, — все время боялся, что немцы заметят и грузовиком мне взлететь не дадут или из своих винтовок шмалять будут. А потом опасался не успеть при свете посадить. В темноте на все сто горбанулся бы. Ну, или самолет сильно покурочил…

Затем он заставил просматривать и подписывать все листы. Поразила формулировка предложения, накарябанного — мама всегда за почерк ругала — под его диктовку на последней странице: «Мною прочитано, записано с моих слов верно».

Швейцарские часы того немецкого майора на память подарил — пленному не положено, да и конвоиры рано или поздно все равно снимут.

А потом я наконец-то попал в крепкие руки воентехника второго ранга Кривоноса и дюжего майора Коноваленко. Елизарыч с дядей Витей тискали меня как тряпичную куклу. Насилу вырвался. Пришлось опять все подряд пересказывать. Долго ругались на фашистов, которые так гадко с нашими убитыми поступили. Жалели, что не успели сами нормально похоронить. Солонина очень нехорошими словами поминали — сорвал в неразберихе, не дав ничего сделать. Удивлялись, как это я решился на глазах у немцев истребитель поднять. Майор хвалил за правильное ориентирование, удивленно во весь голос поздравляя с первым самостоятельным полетом и перелетом — пункты взлета и посадки ведь разные. И оба все восхищались, как я юнкерсы сходу уконтрапупил — их на этой станции уже подробно несколько раз просветили и даже письменное подтверждение с фиолетовой печатью выдали.

— Дядь Витя, тут такое дело, — пряча глаза, решил признаться. И выложил, что наврал зачем-то особисту про возраст.

Майор Коноваленко переглянулся с Елизарычем, потрепал меня по обгоревшей немного шевелюре:

— Не тушуйся, что-нибудь придумаем. Невелик грех, начштаба при необходимости поправит в тех бумагах, что успели вывезти. Он у нас человек дюже понятливый, — усмехнулся и подтолкнул к стоящей невдалеке полуторке, чтобы ехать в поле к самолету. Не той, что нас с Серегой отвозила, а другой. Первая, как сказал дядя Витя, на аэродром так и не вернулась. У Яка ходил красноармеец при мосинке с примкнутым штыком и знакомый моторист, младший сержант Горлохватов, под поднятыми капотами что-то делал. Увидел нас, подскочил и доложил, прижимая ладони к грязному комбинезону — пилотки на взлохмаченной голове не было:

— Так что, товарищ майор, машина исправная. Обслужил. Бензин и масло долил, — он кивнул на бочку, канистру и какие-то ящики, стоящие рядом. — Пушку и пулеметы вычистил, боеприпасы дозарядил, — указал рукой туда же, — лететь можно. Сей минут капоты закрою.

— Можно, говоришь? — дядя Витя улыбнулся, глянул, как Володя Горлохватов с Елизарычем замки капотов на моторе прикручивают. Затем обошел самолет, придирчиво осматривая. Покачал руль направления, проверяя, не перетянуты ли тросики управления или наоборот — нет ли люфта. Зачем-то постучал сапогом по колесу шасси и только потом забрался в кабину. — От винта! — громко скомандовал через пару минут. Завелся, прогрел немного движок, развел поднятые руки в стороны, чтобы убрали колодки. Порулил на ветер — по дыму сориентировался? — и… улетел.

Я смотрел вслед и завидовал — через пятнадцать-двадцать минут он уже будет в расположении полка, а нам эти сто тридцать километров по грунтовкам пылить и пылить.

Закатили по доскам в кузов бочку, в которой еще плескался бензин, закидали ящики и поехали. Елизарыч повествовал обо всем, что случилось за эти дни.

— Дежурное звено взлететь не успело — мессеры прямо на полосе всех сожгли. Без скорости куда денешься? А потом ихние пикировщики начали долбать, екось-мокось. Сначала казармы накрыли, затем по стоянкам самолетов, что не в капонирах были, — в глаза техник полкового звена управления почему-то не смотрел. Уставился на пустую дорогу впереди и рассказывал.

Много пилотов накрыли немецкие пикировщики во время первой бомбежки — фугасная бомба угодила прямо в казарму летного состава. Склады вообще полностью выгорели. В полку теперь только две неполных эскадрильи. Командует временно старший батальонный комиссар Солонин. Временно, потому что нелетающий. В авиации командиры по уставу должны быть пилотами. А этот даже пассажиром подниматься в небо боится. На станции с трудом выбили вагон для семей, проводили поезд и вернулись в новое расположение обслуживать самолеты. Боевая работа с точки зрения воентехника второго ранга шла как-то сумбурно — не было того порядка, что завел подполковник Воскобойников. Но результаты все-таки были. Сержант Федосей Захаров, молодой летчик, чудом уцелевший под бомбами — его выкинуло из казармы вместе с кроватью — сбил вчера мессер. А так в основном гоняют на прикрытие своих войск и штурмовку вражеских колонн.

* * *

Из сообщений Совинформбюро:

За 22-е, 23-е и 24-е июня советская авиация потеряла 374 самолёта, подбитых, главным образом, на аэродромах. За тот же период советская авиация в боях в воздухе сбила 161 немецкий самолёт. Кроме того, по приблизительным данным, на аэродромах противника уничтожено не менее 220 самолетов.*

* Реальные потери только одного Западного фронта в первый день войны и только от бомбежек превысили шесть сотен самолетов. В основном — новейших моделей советской авиации.

Добрались в часть уже во второй половине дня — пришлось долго ждать, пока саперы разбитый бомбой мост ремонтировали. Мне уже успели рассказать, что фашисты очень любят бомбить переправы. Загнали полуторку в рощицу рядом и кемарили. Вот тогда-то и пожалел еще раз о сгоревшем сидоре — сейчас бы продуктовые запасы, которыми меня дед Мотя снарядил, очень к месту пришлись. Как он там с бабой Соней под оккупантами? Несколько раз видели немецкие самолеты — саперы при их приближении под настил прятались. А наших в небе почему-то не видно.

В новое расположение попали прямо к ужину. Странно как-то они все на меня смотрят. Кто с жалостью, а некоторые с завистью. Известие, что Солонин уже отправил в дивизию представление на меня к ордену «Красная звезда», удивило многих. Затащили в столовую, и давай закармливать по пятой норме, как боевого пилота. Потом заставили рассказывать все с самого начала. Долго хохотали, когда описывал свой испуг от пушечных трасс с германского бомбера. У восемьдесят восьмого юнкерса оказывается только пулеметы калибра семь девяносто два и никаких пушек.

— Да какая разница, — прекратил смех старший политрук Гвозденко, только что вернувшийся с вылета, — расстояние мизерное, одна пуля в радиатор и улетишь до ближайшего оврага. Нормально посадить самолет без работающего мотора не каждый сможет, — а потом в наступившей тишине спросил: — Как там мои? Галина с Сережкой сразу ушли, как вы с рыбалки вернулись?

Ну, вот как сейчас сказать, что его жену с малым немцы забрали? Сидел, уткнувшись носом в пустую тарелку, и молчал. Он подошел, развернул вместе со стулом к себе и потряс за плечи. Так и не подняв головы, повторил слова деда Моти. Светка, пухленькая буфетчица из БАО, вскрикнула и закрыла открытый рот передником.

Все расходились, а я так и сидел на стуле, разглядывая облупившуюся бурую краску на не очень ровных досках пола. Пришел из штаба дядя Витя и увел с собой в хату, где сам квартировал:

— Со мной пока поживешь, а там видно будет.

Сидели во дворе долго. Майор принес бутылку водки и колбасы с хлебом на закуску. Мне тоже четверть стакана налил.

— Ну, за помин души.

Водка была теплой и противной, но я уже знал, что после нее легче будет, да и засну быстрее.

— Светлые у тебя, Коля, родители были. Как я теперь без Василия с остатками полка управляться буду? Не представляю. От Солонина толку никакого — только орать горазд. Еле утрясли все на новом месте. Хорошо хоть начальник штаба у нас опытный и не дурак.

Бориса Львовича папа всегда хвалил. Говорил, что очень грамотный во всех отношениях командир, организатор хороший, а при таком объеме писанины без него, как без рук.

— И вот что еще, — дядя Витя пристально посмотрел в глаза, — про мать, если будут спрашивать, молчи. Учительница, а большего не знаешь. Отец твой во всех анкетах скрывал происхождение жены.

Мама? Почему-то о ее семье дома никогда не говорили. Что-то намеками в разговорах родителей слышал, но мало что понял. Вроде как девичья фамилия никак не Пантелеева, а другая. Папа иногда, когда думал, что никто не слышит, звал «Моей княжной». Отчего? Теперь уже не узнаю. Найти после войны двоюродную тетку и выспросить? Сначала победить фашистов и выжить в этой войне надо.

Потом майор Коноваленко молча пил, а я жевал вязкую как резина колбасу, глядя в померкнувшее уже небо. Звезды над нами были яркие и колючие, но перед глазами стояло только прекрасное мамино лицо. Когда зевнул, привычно, как когда-то она научила, прикрывая рот ладонью, был отправлен спать. В хату не пошел, там клопы. Устроился рядом в сарае на остатках прошлогоднего сена, подстелив дяди Витину шинель.

Только начал засыпать, как приперся помполит и давай майора пилить:

— Виктор, ну зачем ты мальчишку в полк притащил? У нас здесь воинская часть, а не детский сад.

— Товарищ старший батальонный комиссар, — вздохнул Коноваленко, — а на кого бы я парня там оставил? У Кольки же других родственников нет. Тетка какая-то дальняя в Москве, но примет ли…

— Для этого гражданские организации в нашей стране существуют и органы внутренних дел. В общем, завтра отправляй его в тыл. Бумагу соответствующую я уже приказал подготовить.

— Но вы же сами подписали представление к ордену? — удивился майор. — А теперь отсылаете, как чужого.

— Правильно, — не стал спорить Солонин, — он летел на истребителе подчиненного мне полка. Два сбитых юнкерса, подтвержденные штабом стрелковой дивизии, которая на той станции разгружалась. Ну, так пусть числятся на боевом счету нашей части, — он побарабанил пальцами по столу. — Все, выполнять! — повернулся и ушел, громко хлопнув калиткой.

Ну не сволочь ли?! Вот куда я поеду? Ту тетку ведь в глаза не видел — мама почему-то не любила о ней говорить. Даже когда в Москве жили, а папа в госпитале лежал, ни слуху, ни духу…

* * *

На следующий день я никуда не уехал — с самого утра в полк прикатила какая-то большая комиссия и следственная группа НКВД. С ними даже военный юрист первого ранга со щитами и мечами на петлицах был. Старшего батальонного комиссара Солонина без портупеи и кобуры с наганом под конвоем отвели в штаб, где особисты расположились. Сам я этого не видел, но летчики рассказали — меня-то ведь почти сразу тоже туда вызвали. Сначала записали анкетные данные — когда, где родился и так далее. Потрясло немного из-за вранья, хотя уже знал, что начштаба полка что-то там в сохранившихся папиных документах подправил. Потом дотошно выспрашивали, как, мол, все было и почему. Пришлось в очередной раз пересказывать, что видел на разбомбленном аэродроме и слышал в поселке. Долго уточняли все обстоятельства угона Як-1 бортовой номер «тринадцать» с временно оккупированной территории, и как я «ишаки» запалил. Майор НКВД* с ромбом в петлицах и большой шитой золотом звездой на рукаве слушал, задавал уточняющие вопросы, хмурил седые брови и поощряюще кивал. Потом, покопавшись в каких-то бумагах, вдруг стал допытываться о маме. Ни фига ему не сказал. Ничего не знаю. И ведь не соврал ни капельки…

После меня туда таскали, наверное, всех Красных командиров полка. От старших сержантов и выше. Даже летчиков в перерывах между полетами. А вечером перед ужином выстроили весь личный состав вместе с БАО и зачитали решение военного трибунала. За панику, бегство без приказа и оставление противнику исправной боевой техники, включая новейший истребитель…

Приговор привели в исполнение немедленно, прямо перед застывшим по стойке «смирно» полком. Три бойца с малиновыми околышами на фуражках передернули затворы винтовок, направили в сторону грохнувшегося на колени заоравшего благим матом Солонина и по команде «Пли!» спустили курки. Слившийся громкий звук выстрелов как стеганул по строю, и вой бывшего — к нам его вывели без уже споротых петлиц и нарукавных знаков — старшего батальонного комиссара оборвался. Потом в наступившей тишине прозвучало «вольно», а энкаведешники как-то привычно деловито завернули окровавленный труп в кусок брезента, закинули в кузов подъехавшей задним ходом полуторки и укатили.

В летной столовой сначала было тихо, а потом пилоты начали обсуждать сегодняшнюю штурмовку случайно обнаруженной пехотной колонны немцев и как отрывались от тут же спикировавшей на них с большой высоты восьмерки мессеров. Говорили, как сержант Приходько, умудрившийся вовремя заметить напавших со стороны солнца врагов, со своим ведомым Рогозиным — его до войны считали жутким разпи… разгильдяем — смог заставить своими очередями немцев отвернуть. Как выяснилось уже за первые дни войны, фашистские стервятники не очень-то любят маневренный бой — клюнут с большой высоты преимущественно со стороны солнца и, если с первого раза не получилось, уходят. О бывшем батальонном комиссаре не было сказано ни слова, как будто того никогда в полку и не было.

После ужина дядя Витя привел меня в штаб, посадил за стол, положил бумагу, дал свою самописку и продиктовал заявление на имя стоящего передо мной исполняющего обязанности командира истребительного полка майора Коноваленко о добровольном вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию. После того как я подписал документ, он грустно улыбнулся, наложил свою визу и сказал:

— Возьму грех на душу с твоим возрастом — авось никто не выдаст. И… — такой долгий задумчивый взгляд, — оформлю, пожалуй, над тобой опекунство. Мы с Василием, несмотря на почти десяток лет разницы, сдружились крепко. Возражать, надеюсь, не будешь? — улыбка стала какой-то мягкой и чуть беспомощной.

Сам не понял, что к дяде Вите толкнуло. Кроме него и Елизарыча ведь никого близкого не осталось. Майор прижал к гимнастерке, погладил по голове как маленького и добавил:

— Надо Львовича озадачить — он у нас еще тот крючкотвор. Любые бумажки так составляет, что не подкопаешься.

Потом улыбнулся уже значительно веселее:

— А майор-то НКВД этот нормальным мужиком оказался. Кое-что на тормозах спустил и написал на тебя новое представление прямо командующему армии, которой подчиняется наша авиадивизия. Пожалел, что сам не имеет права таким высоким орденом наградить, и написал, — дядя Витя вдруг как-то загадочно улыбнулся и вдруг огорошил: — Он еще сообщил, что за помощь в добыче весьма ценных сведений о противнике и спасение от него новейшего самолета тебя уже наградили медалью «За отвагу». Поздравляю! — как у меня кости не затрещали от объятий майора, сам не понял. Разобрал слова, что пакет с наградой и документами должны завтра утром прислать. На вечернем построении дядя Витя сам вручит.

Весь следующий день я получал вещевое довольствие, подгонял форму, заполнял какие-то бумаги и зубрил уставы. Елизарыч ругался и хохотал одновременно, так как новоиспеченный красноармеец был закреплен мотористом за истребителем Як-1 с бортовым номером «тринадцать». Пилот, соответственно, майор Коноваленко, а мой непосредственный начальник — воентехник второго ранга Павел Елизарович Кривонос.

На построение после ужина вынесли и развернули полковое знамя. Стоял перед строем полка и зачитывал текст присяги:

— Если же по злому умыслу я нарушу… — ну ведь сдуру про возраст наврал. Не было никакого «злого умысла»…

А майор Коноваленко только улыбался, старательно ковыряя мою гимнастерку предусмотрительно приготовленным коротким тупым шилом, чтобы повесить медаль.

Поздним вечером, когда после маленькой пьянки все уже разошлись, снял и долго любовался кругляшом с тремя самолетиками и двухпушечным танком. На Т-35 чем-то похож. Выложил на ладонь и вынес под звезды. Если там кто-то все-таки есть, пусть видят и знают, что никогда их не забуду. Может быть даже смогу отомстить…

* Соответствует комбригу РККА.

* * *

— Объем маслобака?

— Семьдесят четыре… поллитровки.

Он улыбнулся, задумчиво покивал головой и задал следующий вопрос:

— Диапазон изменения шага винта?

— У ВИШ-61П — тридцать пять градусов. От минимальных двадцати двух до пятидесяти семи, — оттарабанил я без запинки.

— Его вес? — состроив хитроумную морду, тут же запросил Елизарыч.

— Сто сорок, — посмотрев на недовольно взлетевшие густые брови, показал язык и добавил: — Без одного кагэ, — тут же объяснил: — Так запоминать проще.

— Числа? — хмыкнул он. — А цвета? Как обозначаются трубопроводы пневмосистемы?

— Ну, тормоза — коричневые колечки, на пушку и пулеметы — белые. Выпуск шасси и щитков, как и сигнальные лампы — зелененькие. Уборка — желтые.

— Аварийный выпуск?

— Щитки, да будет вам, товарищ воентехник второго ранга, известно, аварийно не выпускаются. А на пневмоцилиндры колес идут трубки помеченные красными кольцами. И вообще, дядя Паша, трубопроводы — это проблемы техника самолета, а мое как моториста только компрессор ПК-50. Разве что еще редуктор, который при полусотне атмосфер начинает лишний воздух стравливать.

— Но-но, — покачал он перед моим носом прокуренным желтым пальцем, — ты всю конструкцию аэроплана должен от и до знать.

— Дядь Паша, ну выучил я все нужное, пошли купаться — жарко же. Командир сегодня вряд ли уже куда полетит, а если все-таки надо будет — его Серега выпустит. Машина-то готова.

— Не Серега, а младший сержант технической службы Синицын. И ты, екось-мокось, не вздумай меня дядькой при других прозывать. Только по званию. Здесь воинская часть РККА, а не дома у ма… — он вдруг осекся, замолчал, тяжело вздохнул и начал вставать с положенных на бок козелков. Выпрямился, потянулся, хрустя суставами, и гаркнул во весь голос: — Серый!

Из-под правого крыла Яка, с уложенных в тенечке чехлов, с некоторой задержкой показалась рыжая лохматая голова нашего оружейника. Покрутилась в разные стороны и нацелилась заспанной рожей на Елизарыча:

— Ну, чего?

— Я те дам, чего! Ты как к Красному командиру обращаешься? — нашел, на ком спустить недовольство Кривонос, наглядно подтверждая возможные карательные меры демонстрацией своего внушительного кулака.

Серега очумело вскочил, стукнулся башкой о плоскость — звук то ли от фанерной обшивки, то ли от отсутствия мозгов был гулкий — выбрался из-под крыла и стал напяливать пилотку, чтобы отдать честь. Форменный головной убор оказался криво нахлобучен звездочкой назад.

— И эх, — отмахнулся от рапорта наш техник, глядя на это безобразие, — остаешься при боевой машине за старшего. Ежели что, екось-мокось, — и он вновь показал свою ладонь, сжатую в нечто округло-тяжелое.

Вода в небольшом озере оказалась теплой, но все равно освежала. Я с удовольствием сгонял до другого берега саженками, а обратно возвращался уже не торопясь на спине, поглядывая, как Елизарыч плещется на мелководье — плавать в свои сорок три он так и не научился.

Потом, простернув трусы с носками, долго валялся на зеленой траве, наблюдая, как легкий ветерок качает мое и воентехника второго ранга сохнущее нижнее белье на ветке дерева.

Война… Ее ждали, готовились — уж я-то видел! — но она все равно пришла внезапно. Пришла подлым неожиданным ударом во время действия договора о ненападении*. Бомбежками по приграничным аэродромам, лишившими мою страну большей части новой авиации, и стремительными танковыми клиньями сильного опытного противника. Середина июля, а мы все отступаем, теряя в ожесточенных боях людей и технику. Уже два аэродрома сменили. Один полк дивизии расформировали, передав оставшиеся самолеты и двух летчиков нам. Вместо пяти эскадрилий теперь только две и те неполные. Молодежь, по словам майора Коноваленко, все-таки утвержденного в должности, ни хрена не умеет. Взлет, посадка и движение сомкнутыми звеньями за опытным лидером. Плотный строй — потому что управление ведомыми качанием крыльев или вообще изощренной жестикуляцией. На шестнадцать самолетов всего два передатчика и семь исправных приемников. И даже если бы все работало — в наушниках одни трески и шипение. Надо уметь настраивать радиостанции, а наш полковой специалист погиб под бомбами. В дивизии обещают нового, но пока ни хрена не прислали. Вот всяческих порой идиотских приказов — это выше крыши. Ну а как иначе может быть, если боевую задачу полкам ставят пехотные командиры, которые в авиации ни бум-бум?

Как говорит майор Коноваленко, нужен высший пилотаж и работа парами, как немцы делают. А у нас по уставу в звене три самолета. На любом вираже один ведомый уходит вверх или вниз, чтобы не столкнуться, а другой отстает. Тройки годились, пока скорости были маленькие, а сейчас требуются пары. Тренировки и… разрешение на них — расход дефицитного авиабензина и ресурса моторов. В том числе, поэтому и отступаем. Особо не говорят, но на полетных картах, перерисованных карандашом с десятикилометровки в штабе, и так все понятно. Карты отец меня еще в Абхазии читать научил, пока после ранения восстанавливался. Играли мы так. Папа… Ни его, ни маму я уже никогда больше не увижу. Но плакать не буду. Нельзя. Заметит кто — выпрут из Красной армии, как слабовольного. Припечатают — не дорос еще. А я отомстить должен! И за маму, и за отца. И… за сестренку или братика. Родители еще за месяц до войны пообещали. После нового тысяча девятьсот сорок второго года должен был родиться. Никому не сказали, только мне. Довольные были, счастливые…

Потом задумался, что же это со мной такое творится. Ну слышал несколько раз, что сироты очень быстро взрослеют. Но не до такой же степени? Рассуждаю иногда, прямо как повидавший многое в жизни старик. Чувствую собственную ненормальность — и откуда она взялась? — но отчетливо понимаю при этом, что поможет она мне в недалеком будущем, очень поможет. Причем сам вижу, что временами разный. То нормальный парень с интересами таких же по возрасту мальчишек, оказавшихся на фронте, то прямо-таки мудрец, знающий, как эта война закончится.

Посмотрев на дымящего Елизарыча, вытащил из его валяющейся рядом картонной пачки беломорину, продул, промял и требовательно протянул руку. Техник осуждающе покачал головой, но коробок кинул. Ему, как среднему начальствующему составу, папиросы полагаются, а нам, красноармейцам, только махорку выдают…

* Это сейчас его называют пактом Молотова-Риббентропа. А тогда исключительно договором о ненападении между Германией и Советским Союзом.

* * *

Работа технического состава авиаполка только на первый взгляд кажется простой. Вчера первую эскадрилью опять на штурмовку аж четыре раза гоняли. Коноваленко вначале сам летчиков водил, а уже после обеда его в дивизию вызвали. Хорошо, что майор на доставшейся в наследство от расформированного полка «Утке»* полетел, потому что иначе никак до вечера командирскую машину обслужить не успели бы. Регламентные работы на Як-1положено выполнять после каждых пяти часов налета. Сначала раскапотируй самолет, вскрой многочисленные лючки, проверь все что можно и нельзя, вычисти и промой фильтры, предварительно слив из отстойников конденсат. Подтяжка хомутов на дюритовых патрубках — та еще работенка. Не всюду рука с отверткой или ключом подлезет. А уж шприцовка многочисленных масленок… Как выражается моторист Мишка Пахомов, которого из гражданского воздушного флота призвали — «Жопа в мыле, хрен в тавоте, но зато в Аэрофлоте!»

Нет, подобные плановые мероприятия выполняются не только младшими авиационными специалистами, закрепленными за машиной, а всем техническим составом эскадрильи. И здесь совершенно не важно, к какому самолету ты приписан. Потому что иначе нельзя, потому что война. Крылатая машина должна быть вновь готова к выполнению боевого задания как можно быстрее! Но не в ущерб качеству работы. Пашут все независимо от звания и должности. Даже военинженер третьего ранга Мамонтов не чурается скинуть гимнастерку со шпалами на петлицах и, натянув на свой голый хиленький торс — я и то сильнее! — полинявший комбинезон, втиснуться в узкий лючок фюзеляжа, чтобы тандеры стальных тросов руля направления подтянуть. И как правильно затягивать две дюжины свечей на моторе без всякого динамометрического ключа он меня научил. Свечи ведь обязательно все выкрути, вымочи в «Галоше»**, очисти от нагара, прожги на газовой горелке, отдефектуй визуально и только потом ставь на место. А вот по регулировке карбюраторов лучше Елизарыча, наверное, во всей дивизии никого нет. И, как это ни странно, он довольно часто в последнее время доверяет эту ответственную операцию мне. Приглядывает, конечно, но доверяет. А потом, выслушав при проверке ровный рев обслуженного мотора, воздев к небу прокуренный палец, гордо заявляет «Моя школа, екось-мокось».

Затем — куча записей в формулярах боевой машины. И упаси боже какую-нибудь мелочь упустить. Случись что — потом аварийная комиссия будет работать. Каждую буковку и все точки с запятыми проверит. В ее составе в обязательном порядке наш особист лейтенант ГБ Свиридов. Нет, вообще-то Юрь Михалыч ходит в форме старшего политрука со звездой на рукавах, но в полку даже последний красноармеец знает, чем Свиридов занимается. Частенько при отсутствии посторонних с удовольствием отзывается на гэбэшное звание — прямо орлом гордо глядит на страже секретов державы. Хотя, надо признать, Свиридов мужик нормальный, но въедливый… Говорит, по должности положено. Вот такой же, как он, в соседнем бомбардировочном полку докопался, что вовремя на Сушке хомуты моторного жгута проводов не проверили. Из-за коротыша движок «обрезало» почти сразу после отрыва от полосы. Пилот только уборку шасси включил — там электрогидравлика — они и грохнулись на скорости без высоты. Одна фугасная двадцатипятка на внешней подвеске рванула. И летчик и штурман… Оба молодые парни. Комиссия все, что можно проверила и потертость изоляции с явным следом короткого замыкания обнаружила. А энкаведешник в формулярах рылся. Техника самолета расстреляли в назидание остальным на следующий день. Не знаю как другие, но мне его совершенно не жаль. Вот пилота и штурмана… Им бы еще летать и летать, немецких оккупантов бить — Су-2 машина-то вполне удачная. Бомберы хвалят — заметно живучее, чем те же «Пешки». Хотя без истребителей прикрытия при встрече с противником обеим хана.

Наш особист Свиридов… А ведь покрыл Юрь Михалыч мое вранье о возрасте, не сдал своему начальству. Даже помог в комсомольской организации с восстановлением, назвав безвозвратную утерю документов «По уважительным причинам». Хотя народ и хает за глаза всех энкаведешников подряд, называя их бездушными служаками, но среди них тоже попадаются вполне нормальные люди.

После регламентных работ обязательная постирушка извазюканого комбинезона. В грязном потом и самому противно да стыдно, и Елизарыч к самолету хрен допустит. Впрочем, со стиркой у нас просто — сначала в бочку с бензином, а потом в проточной воде прополоскать, чтобы не вонял. К утру будет как новенький. Ну, совсем чуть-чуть полиняет. Только после этого можно будет направиться к вожделенной цели — столовке. Не так, конечно, как в пилотской кормят, но с голоду точно не помрешь. Вечером еще дядя Витя придет и вместе с воентехником второго ранга Кривоносом меня жизни учить будет. Это у них так называется. А на самом деле красные командиры будут привычно давить на двоих бутылку беленькой, и меня под давно остывший чай подкармливать своей закуской. Ну там, колбаской холодного копчения, красной рыбкой, сгущенкой и шоколадом с орехами — всем тем, что по пятой усиленной норме летно-подъемному составу полагается. Майор утверждает, что после нескольких вылетов в такую жару все равно ничего в глотку не лезет, только под водку может самую малость в себя запихать. Похудел, только скулы на обветренной загорелой до черноты роже торчат, а туда же…

* УТ-2 — советский учебно-тренировочный двухместный самолёт с открытыми кабинами со сдвоенным управлением предвоенного и военного периодов с мотором М-11.

** Марка специального бензина-растворителя.

* * *

Во! Я уже и забыл, а тут обрадовали — в центральной газете черным по белому указ Верховного совета Советского Союза. За героизм и мужество, проявленные при защите Социалистического Отечества от немецко-фашистских оккупантов, наградить… Длинный такой список. И я там присутствую. Орден обещали вручить через три дня в штабе армии. А тогда меня немного похлопали по всему, до чего дотягивались, и покидали вверх, поздравляя. Не уронили и то хлеб, а укачиваний я не боюсь — вестибулярный аппарат хороший. Майор Коноваленко от себя добавил — присвоил младшего сержанта в соответствии со штатным расписанием. Теперь на петлицах под скрещенными французскими ключами и молоточками* гордо таскаю по зеленому треугольничку. Командир БАО лично распорядился выдать мне новый комплект обмундирования младшего командного состава и — с ума сойти! — яловые сапоги. А старшина-кладовщик презентовал настоящий командирский ремень из натуральной коричневой кожи с прорезной звездой на латунной бляхе и со шпеньком — очень удобно и быстро застегивается — и кожаную же кобуру со стальным вороненым шомполом под мой тэтэшник. Страховочный ремешок к пистолету в наличии. Вообще-то личное оружие мотористам по штату не положено, но мне майор Гольдштейн подарил. Сказал, что папа очень много для него сделал. Начальник штаба даже вписал в какие-то там ведомости. А вот нормальной темно-синей пилотки с голубым кантом довоенного образца, увы, не нашлось.

— Жуткий дефицит, — развел руками старшина, жалуясь, что мало что удалось получить с окружных складов после бомбежки в первый день войны. Теперь-то всем, даже старшему и среднему начальствующему составу обычные цвета хаки полагаются. Или фуражки.

Смотался в казарму, подшился, подогнал все, натянул, обулся — уж портянки наматывать я всегда умел — и к зеркалу. Посмотрел, согнал складки суконной гимнастерки за спину и немного возгордился. А что? Худоват, конечно, но жилистый и уже не очень мелкий — почти метр семьдесят как-никак. Но все-таки больше всего обрадовала желтоватая кожаная кобура — старая брезентовая почему-то буквально впитывала в себя любую грязь. А при попытке удалить оную «Галошей» покрылась разводами цветов детской неожиданности. Ну, это когда ребенок обделывается с испугу по большому.

Командирскую пилотку Военно-воздушных сил подарил Елизарыч. Явно свою собственную отдал вместе с красной звездочкой. Надел на меня, покрутил перед собой, довольно поцокал языком и потащил к озеру стричься — оброс я с конца июня, когда мне моднявый полубокс изобразили, не так уж сильно, но неровно. Там заставил раздеться, минут десять щелкал ножницами с расческой и наконец-то отпустил в воду мыться — колются волосинки противно.

Майор Коноваленко, вернувшись с вылета, содрал шлемофон, ремень, гимнастерку и подставился Сереге под заранее подготовленное ведро с водой. Только когда уже с наслаждением вытирался застиранным полотенцем, обратил внимание на мой новый вид. Довольно улыбнулся, привел себя в порядок, подошел ближе, приподнял синюю щегольскую пилотку, выпуская на волю оставленный Елизарычем чуб, и чуть сдвинул ее к правому виску:

— Вот так носил форменный головной убор мой довоенный командир полка, — тяжело вздохнул, повернулся и пошел в сторону штаба.

Я посмотрел вслед — ну вот зачем он так? Папу уже не вернешь… — и начал решительно разоблачаться. Ну не в парадно-выгребном же под закопченные капоты лезть. Для этого линялый комбинезон есть. За родителей я могу мстить сейчас только максимально качественной подготовкой машины майора к боевому вылету. Серый, уже скинув брезентовые кошели со стреляными гильзами и звеньями пулеметных лент, снимал полупустые патронные ящики. Предстояло раскрепить, вытащить и вычистить оружие. Хотя это прямая обязанность младшего сержанта Соколова, а я нынче в таком же звании, но мы работу по обслуживанию самолета не делим. Делаем все, что умеем, помогая друг другу. Сейчас еще Елизарыч подтянется — его тоже белоручкой никак не назовешь. Вместе быстрее и лучше справимся. Вот только, — я бросил взгляд на опять засранный масляными потеками козырек фонаря кабины, — что с этим чертовым сальником вала винта делать? Сколько ни меняй, а все равно сволочь подтравливает. Чего-то конструкторы мотора с суфлированием недодумали — в картере повышенное давление газов. Оно-то и выдавливает масло.** Остается каждый день драить козырек.

За ужином начпрод сам поставил на наш стол графинчик с несколько большим, чем обычно, количеством водки — фронтовые сто грамм и добавка в мою честь. Это он зря — все равно больше полтинника пить не буду. Тощий слишком, развезет — только-только шестьдесят килограммов набрал. Ничего, остальные мотористы и оружейники из нашей эскадрильи все до капельки оприходуют. А вот против явно завышенной порции гуляша, в которой сегодня мясо заметно преобладало над картошкой, предупредительно поставленной передо мной полненькой Светкой, возражать ни в коем случае не стал. Наоборот — приветливо улыбнулся пухляшке из БАО, хотя она совершенно не в моем вкусе. Но, надо признать, размеры того, что буквально выпячивается из гтмнастерки, все-таки впечатляют…

* Эмблема военно-технического состава на петлицах ВВС до приказа НКО N23 от 28.01.1942 г.

** Действительно дефект проектировщиков. Позже эта «болезнь» была устранена, хотя и не полностью.

* * *

В штаб армии полетели с майором Коноваленко на «Утке». Простенькая машинка оказалась, этот УТ-2. Ворочал ручкой и педалями, соответственно, я. Дядя Витя только контролировал. Честно говоря, основное удовольствие в этот день получил именно от управления маленьким монопланом с двумя открытыми кабинами. Не очень резвенький — свыше двухсот камэ еле-еле набирает — он позволяет крутить любые фигуры пилотажа. Чем я тут же с согласия комполка и воспользовался. Бочка, боевой разворот, даже перевернутый полет в течение аж почти десятка секунд опробовал — пока мотор сбоить не начал. Карбюратор здесь с поплавковой камерой, а не игольчатый, как на боевых машинах. Но все равно здорово! Кое что я уже выполнял на У-2 и учебном Як-7УТИ с папой. Те же правильные виражи с глубоким креном. Но никак не в такой степени. Немного отвел душу. А то часами сижу в кабине нашей «чертовой дюжины», с закрытыми глазами шурую ручкой и педалями, представляя, как выполняю различные эволюции, но это же совсем не то. А тут пусть и маленький, безоружный, но настоящий самолет в небе мне подчиняется. Не столько даже подчиняется, а становится продолжением рук и ног. Как будто сам обрел крылья и нырнул на них глубоко в небо…

— Удивил! — признался майор, когда мы сели на маленьком поле у штаба. — Ты ведь на нем первый раз летел и сходу почувствовал. Не каждому дано. И ориентируешься на местности совсем неплохо. Без единой подсказки на точку посадки вывел. У нас в полку не все молодые летчики так сумеют, а ты с первого раза.

Ну не буду же я дяде Вите говорить, что изучил по его полетной карте весь район на расстоянии трехсот километров от нашего аэродрома. Дальность полета Як-1 вдвое с мелочью больше, но реальный боевой радиус эти три сотни никак не превышают. Редко когда за полтораста камэ на задания наших пилотов посылают — в случае долгой схватки с истребителями противника бензина до своего аэродрома может не хватить.

Комбинезоны оставили в Утке и пошли при полном параде — майор сегодня даже синие галифе одел и парадную гимнастерку с «вороной» и шевронами. А вот мне пришлось летную пилотку с голубым кантом снять — только начиная с младшего лейтенанта такие положены. Хорошо, у предусмотрительного командира с собой обычная цвета хаки нашлась. В актовом зале школы, где сейчас размещался штаб армии, уже собралось человек тридцать награждаемых. В углу на табуретке устроился хиленький красноармеец с аккордеоном. Ждали долго, но наконец-то нас выстроили в две шеренги по росту, скомандовали «Смирно» и через распахнутую двустворчатую дверь на сцену прошествовала толпа во главе с целым дивизионным комиссаром — толстенный такой дяденька. Большой начальник — буквально на днях решением Политбюро ЦК ВКП(б) в Красной армии опять ввели, точнее — восстановили, институт военных комиссаров. Нынче у них такие же права, как у Красных командиров с соответствующим рангом, если не больше.

Потом был гимн Советского Союза — аккордеонист играл Интернационал откровенно паршиво — длинная якобы воодушевляющая речь дивкомиссара, которую он пробубнил себе под нос, и наконец-то пришло время вручения наград. Что удивило — меня вызвали первым. Старательно отмахивая руками и вытягивая носки сапог, протопал на трибуну, как-то умудрившись не споткнуться на трех ступеньках лестницы. Поздравлял — три раза тьфу через левое плечо — наш командующий армией. Толстяк так и остался сидеть за столом, накрытым пурпурным кумачом, изображая надутую важность. А вот у генерала улыбка была теплая и довольная — сразу видно, что искренне рад за меня. Протянул красную коробочку с толстенной кожаной папкой, потряс руку и, после короткого громкого объявления, за что я награжден, тихо напутствовал:

— Воюй парень! И… спасибо тебе.

Я вначале охренел от его благодарности, но потом все-таки взял себя в руки — ответно отдал честь, четко повернулся кругом через левое плечо, не убирая выпрямленную ладонь от виска, приставил ногу и гаркнул:

— Служу! Советскому! Союзу!

Как отвечать уже был хорошо научен — сначала, когда медаль вручали, ляпнул по старинке «Служу трудовому народу», вызвав многочисленные улыбки. Потом был воентехником второго ранга Кривоносом ткнут носом в «Устав внутренней службы РККА» от тридцать седьмого года. После, когда Елизарыч несколько раз у самолета, а майор Коноваленко перед строем полка объявляли благодарность за отличное изучение материальной части с хорошим своевременным ее обслуживанием и ремонтом, отвечал уже правильно.

Резко опустил руку и прошагал обратно, отмахивая одной правой. Потом уже понял, почему меня вызвали первым — после моего «Красного знамени» вручили четыре «Красных звезды», а потом пошли медали «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Затем толпа с трибуны проследовала за пределы зала, и «Вольно. Разойдись» прозвучало освобождением от чего-то пышного и, притом, абсолютно лишнего. Гурьбой кинулись к сдвинутым на край зала столам разглядывать награды и читать грамоты. Красная эмаль на маленьком знамени была яркой — кажется, что светится! Лавровые венки сверкали настоящим золотом, хотя меня уже просветили, что орден из серебряного сплав. А штык винтовки, высовывающейся из под перевернутой звезды, будто вот-вот выскочит и уколет. Грамота в папке из-за излишней аляповатости совершенно не впечатлила — золотистый с бордовым орнамент, отпечатанный в типографии текст с завитушками и каллиграфически крупно вписанные черной тушью мои фамилия, имя, отчество. Еще черная же подпись «дедушки» Калинина — факсимиле? — с жирной фиолетовой печатью.

Тут же какой-то интендант с капитанскими шпалами в петлицах деловито под роспись выдал орденские книжки, а меня еще направил в финчасть, довольно толково объяснив, как туда добраться. В кабинете без лишних разговоров опять потребовали изобразить закорючку, выдали купонную книжку на ежемесячные выплаты и двадцать рублей наличными за кончающийся июль. Что удивительно, купить гособлигации или пожертвовать в какой-нибудь фонд не предложили. Понимающие люди — знают, что сие не ко времени. Да и сумма, увы, не великая.

Вернулся в актовый зал школы в предвкушении обещанного банкета и был извещен о его отмене в связи с занятостью больших начальников — сволочи немцы опять где-то прорвали фронт. Впрочем, всем вручили плотные бумажные пакеты, тщательно перевязанные бечевкой, в которых что-то стеклянно постукивало и чуть булькало. Награжденным медалями поменьше, а новоиспеченным орденоносцам крупнее. Мне так вообще завязанный солдатский вещмешок. От сидора я избавился в пользу майора Коноваленко с требованием дать потом попробовать и вернуть упаковку — хорошие вещмешки были почему-то в дефиците.

В курилке у летного поля дядя Витя угостил казбечиной, дал прикурить, расстегнул мне гимнастерку и маленьким перочинным ножичком точно над клапаном левого кармана аккуратно проковырял дырочку. Орден он тоже самолично прикручивал. Застегнул обратно, с явным удовольствием полюбовался и вздохнул:

— Времена тяжелые, но родители твои, если б увидели, гордились, — еще полюбовался и вполголоса философски добавил: — А может и видят… с того света, — засуетился вдруг: — Дуй к самолету, обряжайся в комбинезон. Я быстро, — всучил мне сидор обратно и убежал в штаб армии.

До «Утки» топал в каком-то тумане, чувствуя царапанье острого винта по коже. Сейчас снять или в полку аккуратно надфилем затупить царапалку? Так ведь до крови пробуравит. Вышел из положения, подложив сложенный носовой платок.

Майор появился минут через десять с еще одним вещмешком. Этот был основательно потрепан, но зато куда весомее набит все тем же стеклянно-булькающим. Назад пришлось лететь во второй кабине, придерживая сидоры на коленях, чтобы упаси боже не задеть ручку управления и поджав ноги подальше от педалей.

Под крыльями медленно проплывал лес. Я, до сих пор находясь в каком-то оцепенении, любовался открывающимися видами, поглядывал на приборы, контролируя маршрут и учась у дяди Вити. После посадки, повинуясь указаниям красноармейца с флажками, повернули не к обычному месту стоянки УТ-2 под маскировочную сеть на высоких шестах, а прямо к расположению стола руководителя полетов. А там меня быстро освободили от сидоров, вытащили из кабины, избавив от шлема с очками-консервами, содрали комбинезон до пояса, повертели, громко восхищаясь новеньким орденом, и начали швырять вверх. Хорошо хоть поймали столько же раз, сколько подкидывали.

Поставили на ноги, и новый комиссар принялся разоряться. Как я понял, он решил митинг организовать по поводу появления в полку, как он выкрикнул «первого орденоносца». Народ немедленно в возмущении зашумел, а начальник штаба майор Гольдштейн вежливо так, за локоток этого придурка в сторону оттащил и весьма обходительно — громко были слышны только матерные выражения — объяснил, что по прибытию на новое место службы не мешало бы для начала поинтересоваться историей нашей воинской части. Ведь формировал полк с нуля подполковник Воскобойников, а у него и «Красная звезда» была, и «Орден Ленина» за Испанию. Инцидент, как потом выразился дядя Витя, замяли — не было ни у кого желания портить всем настроение из-за идиота — построение и митинг были благополучно сорваны. А мне, наконец-то, позволили избавиться от комбинезона. А то рукава по земле волочатся, чуть не е… не грохнулся, наступив на один. Был утащен в большую хату, где квартировал техсостав нашей эскадрильи. Орден был аккуратно свинчен и прошелся по рукам.

— Вещь, екось-мокось! — уважительно заявил Елизарыч, а затем, вняв моей проникновенной просьбе, лично надфилем затупил острый винт. Еще и маленькую гаечку с такой же резьбой где-то нашел, чтобы основную плоскую надежно законтрить. На ужине я был посажен за стол командования полка, где и отведал этой гадости, пахнущей клопами, под названием «коньяк». И чего им так восхищаются? Только голова потом болела…

Глава 3

На следующий день оккупировал штатную лежанку младшего сержанта Синицына — чехлы под крылом нашей «чертовой дюжины» — и долго «давил массу», мучаясь головной болью, пока не заснул. Пришел в себя от яростного спора шепотом между Серым и воентехником второго ранга Кривоносом. Оружейник в очередной раз восхищался моим «Красным знаменем», а Елизарыч его жизни учил:

— Дурак ты, Серега. Орден Колька, конечно, заслужил, тут разговору нет. Но вот выбивал его бывший комиссар никак не для парня. О себе любимом заботился. Надо же ему было показать, что в полку, несмотря на бардак при бегстве от немцев и оставленные противнику новейшие самолеты, все обстоит более-менее нормально. Вот и схватился за эти два сбитых мальцом юнкерса, подтвержденных притом пехотой, как за манну небесную. Наш-то Як, на котором Колька их сдуру завалил, за полком записан. А командовал на тот момент комиссар. Въезжаешь?

Я их сдуру завалил? Попытался вжаться в чехлы еще глубже — упаси, заметят, что проснулся и все слышал! А ведь прав дядя Паша на все сто. Проиграл в голове свою нечаянную сшибку с германскими бомберами и согласился со старым опытным техником. Повезло, что от солнца шел, и кресты на них увидел раньше, чем немцы красные звезды на Яке разглядели. Прислушался, что еще Елизарыч там вещает.

— А настоящий подвиг на войне — это дурные приказы большого начальства выполнять, как тот же Федосей. Штабные в сухопутных армиях, которым наша дивизия подчиняется, в авиации ни уха, ни рыла, а все туда же — командуют.

Сержанта Захарова ранили на той неделе день во время штурмовки. И какой дурак догадался на обработку переднего края противника Яки посылать? Ладно «Чайки» или «Ишаки» — у них большая морда из-за мотора воздушного охлаждения звездой получше иной брони служить может. А у Яка нос длинный, но в сечении заметно меньше. Вот Федосея Захарова и ранило винтовочной пулей в левую руку. До нашего аэродрома он всего-то пяток километров не дотянул, на «брюхо» в чистом поле сел. Пока сообщили, пока машина по буеракам доехала, сержант кровью истек. Военврач третьего ранга Савушкин потом сказал, что ранение не очень опасное — пуля навылет прошла, задев какую-то там вену или артерию. Если бы вовремя зашить или до операции хотя бы жгут наложить…

Хоронили сержанта тем же вечером. Холмик, фанерная пирамидка с выведенной суриком звездочкой и табличка со званием, фио и датами «1922–1941». Самолет с того поля тоже привезли. Подняли домкратами на козелки, выпустили шасси, зафиксировав затем их замки стопорами, закрепили хвост в кузове полуторки и привезли. Там ремонта — выше любой крыши! Заменить гнутый винт и оба забитые грунтом радиатора. Слить с неоднократной промывкой масляную и систему охлаждения. Восстановить и отрегулировать привод заслонки туннеля водорадиатора. То же самое — с поломанными посадочными щитками. Фонарь кабины с другой уже нелетающей машины переставить. Отремонтировать силовое и лакокрасочное покрытие снизу фюзеляжа и плоскостей — всего не перечислишь. Юрке Селезневу самая пакостная работа досталась — кабину от крови погибшего пилота отдраивать. Не так уж тяжело физически, но в каждую щелочку мокрой тряпкой залезть — брррр. А я крови боюсь… Затем море регулировок. От нивелирования всего аэроплана с кучей измерений специальными линейками — при посадке на «брюхо» всегда что-нибудь в конструкции поведет — до выставления прицела по пушке и поочередной пристрелке по орудию обоих пулеметов. Не забыть белой краской метку на выставленной вверх лопасти винта поставить, чтобы перед вылетом установки прицела проверить можно было. Плюс — покрутить истребитель с поднятым на козелки хвостом по румбам при заведенном моторе, чтобы составить новую таблицу девиации компаса. Работали техсоставом обеих эскадрилий всю ночь, но к утру боевая машины к полетам была полностью готова. У нас сейчас летчиков больше, чем самолетов. Иногда Яки с боевых заданий возвращаются в таком состоянии, что непонятно, как до аэродрома-то добрались. Крылья драные, в фюзеляже и оперении рваные дырища, каркас из хромансилевых* труб искривлен и кое-где порван по сварке. Ремонту уже не подлежат и превращаются в источник запчастей для других самолетов. Только таким образом и удается поддерживать технику в относительно боеготовом состоянии, потому что с запчастями очень тяжело. То одного, то другого на складах нет. Когда доставят — хрен его знает. Отправлять хорошо покоцанную машину в дивизионные ПАРМ** комполка запретил — неизвестно, сколько с ремонтом тянуть будут, как сделают и отдадут ли обратно или в другую часть потом боевая машина попадет.

А вообще-то, как я услышал однажды во время «вечерних посиделок» с дядей Витей и Елизарычем, наш полк в дивизии и даже в армии хвалят. Мы самые надежные. Сохранили, благодаря высокой выучке перед войной — маскировка от наблюдения с воздуха, хорошо защищенные капониры, подготовка личного состава — и, несмотря на поспешный приказ старшего батальонного комиссара о срочном отходе, заметно больше других техники и людей. В первый день войны фашисты на участке Западного фронта бомбардировками по аэродромам уничтожили три четверти советской авиации. Наш полк сбил не так много, как другие истребительные части, но все равно надежный. Пока на счету всего четыре «фрица» — так в последнее время стали называть немцев. Мои «жирные» «юнкерсы» — жирные, потому что большие и с двумя моторами каждый — «мессер» погибшего Федосея и «лаптежник», заваленный комполка на той неделе при защите наших войск от фашистских стервятников. «Лаптежником» прозвали немецкий одномоторный пикирующий бомбардировщик Ю-87 за неубираемые шасси в обтекателях. Не очень быстрая, но, по утверждению страдающей от него пехоты, довольно точная сволочь. Майор Коноваленко, намеренно однобоко трактуя Боевой устав истребительной авиации РККА, утверждает, что главная задача полка состоит в защите своих наземных частей от самолетов противника. Это ведь она, матушка-пехота, несет основную тяжесть войны с оккупантами, а никак не мы. Еще свои бомберы и штурмовики должны прикрывать от нападения фрицевских стервятников. Опять-таки потому, что они своими бомбами и пушками наносят значительно больший урон личному составу и танкам врага, чем истребители. Еще наш полк называют надежным из-за относительно малых потерь по отношению к количеству совершенных самолето-вылетов на боевые задания. Это у нас-то малые потери?! Перед войной в полку было шестьдесят четыре Як-1 — пять полных эскадрилий со звеном управления — и полтора десятка еще не переданных в другие части полностью исправных «Ишачков». А сейчас в двух эскадрильях едва девятнадцать относительно готовых самолетов с уже выработанным ресурсом моторов наберется. Это с учетом полученных из других полков истребителей. Что дальше будет, непонятно. Уже поступил очередной приказ на перебазирование. Линия фронта всего в двух десятках километров. Еще немного и враги аэродром из пушек обстреливать смогут.

Отступаем и отступаем. Десятого июля сам смотрел по карте — немцы уже шестьсот километров в направлении Москвы от границы прошли. Эти их танковые соединения группы армий «Центр». Врагу приходится действовать по расходящимся направлениям. Несет большие потери, как говорится в сводках Совинформбюро, в живой силе, вооружении и технике. Линия боевого соприкосновения растягивается — оперативная плотность войск и ударная сила противника падает. Со второго числа нашим Западным фронтом командует сам маршал Тимошенко. Подтягивает резервы из второго стратегического эшелона. Но все дыры заткнуть не успевает. А я все равно на все сто уверен, что в этой войне мы победим. Хотя, может быть и не быстро. Почему-то начинаю немного верить своим дурацким снам. По ним Берлин будет взят в самом конце осени сорок пятого. Еще очень долго ждать. А что можно сделать, чтобы захватить вражескую столицу раньше?

* Терминология того времени.

** Полевые авиаремонтные мастерские.

* * *

О взятии противником столицы Белоруссии в сводках Совинформбюро ни слова не сказали. Но «солдатский телеграф» донес страшные известия. В Белостокско-Минском сражении — отсчет с первого дня войны по восьмое июля — войска Западного фронта потерпели сокрушительное поражение. Большая часть сил попала в окружение или погибла. Две трети по личному составу и еще черт знает сколько техники. Спокоен в полку, наверное, только начальник штаба. Борис Львович назвал Адольфа идиотом, ни хрена не понимающим в экономике. Германцы, даже располагая ресурсами всей Европы, против нашего Советского Союза все равно не вытянут. Сейчас основная задача РККА — не дать противнику до зимы прорваться к Москве. И южнее не допустить к Волге, весьма важной транспортной артерии. Рассуждает прямо как стратег. Разлил на троих оставшуюся в бутылке водку — мой стакан опять не заметил, только дяди Вити, Елизарыча и свой — хлопнули и по спальным местам. Завтра с утра пилоты перегоняют самолеты подальше от линии фронта. За ними мы, наземники, своим ходом.

Перевезти все необходимое оборудование на другой аэродром всего на сотню-полторы километров — та еще морока. Потому что различного барахла, необходимого для нормальной работы полка на новом месте, выше крыши. Все загрузить — семь потов сойдет. Итого — десятка полтора грузовиков с чуть ли не полусотней телег на ржуще-гужевой тяге. Общая колонна с топливозаправщиками и автостартерами — это обычный «газон» с редуктором и вращающимся «хоботом» для запуска самолетного мотора за храповик на втулке винта — получается огромной. А пылищи-то… Хорошо я, уже зная по опыту как все будет, в комбинезон обрядился.

Долго «куковали» перед только что отремонтированным после бомбежки мостом. Пробка была приличная. Сначала регулировщики пропустили на ту сторону несколько тентованных машин с ранеными — крупные красные кресты были чуть кривовато намалеваны со всех сторон прямо на брезенте. Затем навстречу медленно тянулся стрелковый полк. Красноармейцы были уставшие, запыленные, навьюченные оружием и ящиками — патроны? Наконец-то и по нашей колонне пронеслось «Заводи!» Когда полуторка, в кузове которой мы с Серым вольготно устроились на ящиках запчастей, подстелив в несколько слоев все те же самолетные чехлы, была уже всего в паре десятков метров от моста, кто-то надсадно заревел:

— Воздух!

Вокруг еще кто-то кричал, дублируя команду. Где? Я крутил головой во все стороны, но никак не мог понять, из-за чего вокруг орут. Немецких самолетов не видно. Елизарыч выкатился из кабины, вскочил обратно на подножку и рванул за ремень. Пришлось подчиниться. Кубарем бросившись в кювет, рухнул навзничь. Да вот же они — прямо над нами высоко в небе. Сразу их не услышал из-за шума моторов машин. Девятка «лаптежников» уже выстроилась в круг — чем-то напоминают деревянных лошадок на карусели. Как-то игрушечно выглядят. Один перевернулся через крыло и устремился, кажется, прямо ко мне. Одновременно послышался и все время нарастал вой — у гадов специальные сирены на шасси установлены. Какой-то жуткий, вибрирующий, он буквально давил своим низким визгом на уши, заставляя тело вжаться, врасти в мелкий кювет. От увеличивающегося на глазах пикирующего «юнкерса» отделились из-под крыльев черные точечки. Штука* вдруг взяла выше, показав себя во всей грозной красе снизу — широкие крылья со зловещими черными крестами в белой окантовке. А точки росли размером, вытягиваясь — бомбы! Сейчас, еще миг и вдарят, разорвут! Я, в ужасе закрыв глаза, перевернулся ничком, прикрыл голову руками, еще сильнее вжался, пытаясь спрятаться. Жахнуло где-то, тут же еще раз ближе — все вокруг вздыбилось, с силой больно приложило в грудь, в ноги! Оглушило близким взрывом, опалило жаром! Часто застучало чем-то по рукам, спине, ногам. Обволокло кислой вонью сгоревшего тротила, с первым же вздохом попало в горло, заставило надсадно кашлять, выворачивая легкие. А вой вновь нарастал, буравил голову, раздирал череп изнутри, наполняя всего липким страхом, жутью происходящего, испугом. Перевернулся — почему-то вдруг захотелось увидеть бомбу, которая сейчас убьет. Мама, меня сейчас тоже не станет. Лаптежник пикировал и пикировал прямо в меня как огромный коршун. Вот отделилась снизу от фюзеляжа тяжелая капля фугаски, растет, удлиняется — все! Ухнуло, опять подкинуло и приложило. Еще живой, следил за новыми появляющимися из-под вражеских крыльев точками, быстро превращавшимися в чуть вытянутые черточки. Земля вокруг стонала и билась в агонии. Бомбы воют, каждая, кажется, летит прямо в тебя. Но нет, еще не конец — черные точки смерти растут, чуть удлиняются и отходят в сторону. Вжимаюсь в кювет, а так хочется уйти в землю, зарыться, спрятаться в ее глубине, но она сейчас вся какая-то открытая, твердая и безразличная… Нет солнца, нет неба, нет меня, только чувствую конец всего и вся. Вокруг взрывы, огонь, едкий дым… Зажимаюсь как могу, руки накрыли голову, а глаза через просветы между пальцами не могут оторваться от все увеличивающейся черной капли смерти. Она, почему-то, в отличие от других, не вытягивается в черточку, а только растет все больше, больше и больше. Мама, я сейчас умру… Что-то тяжелое, большое, страшное вминается прямо в меня…

Прочухался от оглушающей тишины, юнкерсы улетели, кто-то тонко визжит — раненый? Ноги и низ живота мокрые — обоссался от ужаса — продранный рукав комбинезона тлеет, а под ним почерневшая кожа. Бензином от рванувшего невдалеке заправщика плеснуло? И почему-то никакой боли. Сам не понял, как сообразил кинуться в речку, сесть и утопить в воде руку. Смотрел на дорогу, на чадящие разбитые машины, на дергающуюся ногу убитой лошади. На потерянно бродящих оглядывающихся бойцов, вздрагивающих и втягивающих в плечи головы непонятно от чего.

В речке меня и нашел Елизарыч, вытащил по грудь мокрого, осмотрел закопченную руку. Покачал головой и отвел в коротенькую очередь к Савушкину, пробормотав себе под нос:

— Угораздило, екось-мокось.

* От немецкого Stuka или Sturzkampfflugzeug — пикирующий бомбардировщик.

* * *

— До свадьбы заживет, — заверил военврач третьего ранга Савушкин, неровно обкорнав ножницами рукав комбинезона и намазав почерневшую кожу какой-то вонючей гадостью. Открыл, называется, Америку. Забинтовал, «обрадовал» парой недель грядущей боли — по опыту знает — и приказал ежедневно являться на перевязку.

Под бомбами мы потеряли почти все газоны-автостартеры и большую часть бензозаправщиков. У одного бочку развернуло рванувшими внутри парами бензина причудливым цветком. Стартеры-то хрен с ними — больше для «Ишаков» нужны. Моторы Яков нормально от воздуха из баллонов запускаются. А вот без заправщиков плохо — готовить боевые машины к новому вылету надо как можно быстрее сразу после посадки. Качать горючее из бочек ручными помпами очень долго. Но, что хуже всего, погибли два человека — шофер БАО с автостартера и наш рыжий Серега-оружейник. Успел убежать метров на семьдесят, там его и достало осколком в шею. А на полуторке с ящиками запчастей ни царапинки. Только деревянную кабину немного перекосило ударной волной. Даже завелась после всего двух оборотов мотора «кривым стартером».

Хоронили быстро и как-то слишком уж деловито. Опустили завернутые в брезент тела в вырытые не очень-то и глубоко могилы. Закидали землей, утрамбовали похлопыванием лопат холмики. Писарь накорябал что-то на дощечках, воткнул наклонно. Младший политрук из второй эскадрильи потерянно пробубнил несколько слов о том, что никогда не забудем тружеников войны, сложивших головы на фронте защиты социалистического отечества. Я стоял, слушал, баюкая забинтованное предплечье — ныло все больше и больше — и вспоминал, как рыжий Синицын заразительно смеялся всего несколько часов назад над каким-то плоским анекдотом. Прозвучала команда «По машинам» и все вокруг преувеличенно бодро заторопились, наверное, радуясь про себя, что это кто-то другой, а не они лежат завернутые в брезент под этими холмиками. Меня Елизарыч тоже потянул, усадил в покривившуюся кабину полуторки рядом с хмурым водилой, а сам полез в кузов, объясняя, что наверху мне одной рукой держаться будет сложно.

В десятке километров за мостом обнаружились давешние машины с красными крестами. Все сгоревшие и уже оттащенные на обочину. Мертвых выжившие санитары на брезенте разложили и могилу копают. Одну на всех…

* * *

Паршиво-то как. Рука ноет круглые сутки. Шляюсь по аэродрому, отстраненный по ранению от любых работ. Или, баюкая забинтованное предплечье, учу нового оружейника. Из многочисленных ныне ШМАС* никого не прислали. Сказали, сами готовьте — у вас и так с младшими авиаспециалистами хорошо по сравнению с другими полками. Красноармеец Порошенко — деревенский дебил под девяносто килограммов, только что призванный откуда-то из-под Днепропетровска. Явно довольный, что в матушку-пехоту прямо под пули не угодил. Форма сидит как на пугале, делает вид, что внимательно слушает, а на самом деле строго по поговорке — в одно ухо влетает, в другое вылетает. Зыркает лупоглазо и ни хрена не въезжает. Вообще-то в оружейники у нас специально сильных выбирают — мотор-пушка ШВАК ведь отнюдь не легенькая, сорок четыре с половиной килограмма. И вдвоем к ней не очень-то подберешься. После каждого боя орудие необходимо быстро снять, разобрать, тщательно вычистить, собрать, смазать и очень аккуратно по меткам установить обратно, чтобы не пришлось заново по пристрелке регулировать прицел. Со скорострельными синхронизированными с винтом самолета авиапулеметами ШКАС не намного проще, хотя они в четыре раза полегче. Тоже после стрельбы сними, вычисти, смажь и не менее аккуратно поставь. Собирать ленты из отдельных стальных звеньев, набивая поочередно патронами с трассирующими, зажигательными и комбинированного действия бронебойно-зажигательными пулями, тоже не так просто, как кажется на первый взгляд. В общем, работы, требующей знаний и умений, много, а этот Порошенко пока только грубая сила с пустой головой. И жутко ленивый — отлынивает от работы и учебы при первой возможности. За неделю до сих пор уставы не вызубрил. Пойдет так дальше — поставлю вопрос перед воентехником второго ранга Кривоносом о замене оружейника. Пусть в пехоту этот тупой как пробка красноармеец идет. Там ему таскать на горбу заправленный водой «Максим» самое место. А мне вот такие подчиненные даром не нужны.

Кожа на руке воспалилась и пошла отваливаться клочьями. Под ней водянистые пузыри надуваются. Болит ссу… самка собаки и ноет. Военврач Савушкин подленько хихикает, утверждая, что все в пределах нормы, чистит — вивисектор! — прокалывает пузыри стерилизованной иголкой от шприца, мажет вонючей гадостью и, бинтуя, обещает скорое выздоровление. Дуре-медсестре ефрейтору Копыловой меня не доверяет — сам обрабатывает. Оформил какие-то бумаги у начальника штаба полка — теперь в личном деле появилась специальная справка о ранении. От нее ни тепло, ни холодно. От бессонницы справляюсь только наркомовскими ста граммами за ужином. Вырубаюсь на нарах в казарме, кое-как приладив забинтованную руку на груди. Вскакиваю ночью от боли, стараясь не разбудить других, вбиваю ноги через портянки в сапоги и иду бродить по расположению. Дрыхнущий у дверей дневальный очумело вскакивает, делая вид, что нисколечко не спал. Не до него — вот поправлюсь и отдрючу красноармейца.

Дней через десять немного полегчало — ноет меньше, но чешется зараза. Жутко чешется, а Савушкин строго-настрого запретил трогать. Мишка Пахомов возрадовался — я опять на привычные пятьдесят граммов перешел. Иногда вообще по несколько дней не принимаю. Родители — мама, папа, как же без вас плохо… — всегда говорили, что водка, это яд. Отец, конечно, после нервотрепки в полку иногда пользовал с дядей Витей беленькую, но норму свою всегда знал. А если вписывал себя на следующий день в план полетов, то вечером вообще ни-ни.

Мишка отныне — лучший друг. Что ни попрошу, все сделает. А что мне от парня надо? Да ничего, разве что по-хорошему посидеть-поболтать вечерком с папиросой. Или сто раз залатанный футбольный мяч в свободное время постучать с другими мужиками. Считай, от трибунала с разжалованием и переводом в пехоту сержанта Пахомова спас. Моторист он вполне грамотный, с еще довоенным опытом в Гражданском воздушном флоте. М-105П как свои пять пальцев знает. А вот, поди ж ты, младший лейтенант Стародубцев уже два раза возвращался с боевого вылета, не выполнив задания. Мотор вдруг начинает трясти, хуже тянуть и стреляет огнем в выхлопные патрубки с правой стороны капота. В трусости или лжи младшего лейтенанта не обвинишь — не тот человек. Приукрасить свои рассказы может, но никак не соврать. Дядя Витя сам слетал на этой машине и тоже вернулся с полдороги к линии фронта. Чего только Мишка ни делал, все проверил досконально, что можно заменил — та же история. На земле мотор работает как часики, а в небе рано или поздно трясет. Военинженер третьего ранга Мамонтов смотрел — ничего не нашел. Елизарыч лично все карбюраторы заново отрегулировал — бестолку. Пахомов раскапотирует, опять все что можно и нельзя проверит. Лейтенант ГБ Свиридов в своей политсоставовской форме невдалеке уже мелькает — молчит, но на нервы ведь действует. И никого совершенно не интересует, что при назначенном ресурсе в сотню моточасов, этот движок уже более чем в полтора раза отработал — другие ведь как-то летают. Еще Стародубцев этот рядом пасется, всякие идиотские советы дает. Нет бы, карту изучать — однажды оторвался от группы и почти до пустых баков в ясном небе плутал. Тут я решил подключиться — хоть от зуда этого немного отвлекусь. Забрался в кабину, часа два с перерывами — упаси, перегреть мотор без нормального обдува радиаторов! — перегазовки делал. Вроде что-то нащупал — при переключении с одного на другое магнето иногда обороты чуть больше положенного скидывает. Компрессия в «горшках» хоть и немного упала, но одинаковая — значит поршневые кольца и клапана не виноваты. Зажигание? Заглушил мотор и спросил с надеждой глядящего на меня Мишку:

— Свечи калил?

— С этого и начал, — сморщился сержант.

Задумался, вылез из самолета и сам поперся на техсклад выбивать новый комплект. Мишке без приказа сверху не дадут, а я выбью. Еле упросил старшего сержанта-кладовщика. Вынес со склада тяжелую коробку — все двадцать четыре штуки — и сунул Мишке. Он галопом к Яку помчался. Заменили, завели — без изменений. Обороты после прогрева больше разрешенного уменьшаются в том же положении переключателя. Магнето? Поменяли местами — опять двадцать пять. Как меня стукнуло правый жгут высоковольтных проводов зажигания срезать с крепежной арматуры, смотать узкие полоски фольги, навитые для экранировки, и при кропотливой проверке найти еле заметные следы взаимного пробоя — сам не понял. Поставили такой же жгут со списанного мотора. Пахомов заново перевязал промасленной дратвой. Вновь завели-прогрели — кажется нормально.

Стародубцев понесся к комэску разрешение на полет для проверки получать. Потом младший лейтенант минут двадцать крутился на высоте, заодно отрабатывая фигуры пилотажа. Сел и еще на пробеге выставил из кабины руку с кулаком и торчащим вверх большим пальцем. Мишка на радостях, не обращая внимания на начальство — считай, весь техсостав полка собрался — меня чуть не задушил. Елизарыч уважительно посмотрел и выдал:

— Прохфессор, екось-мокось.

Довольный военинженер Мамонтов подтвердил:

— Кислых щей. Воскобойников! А ну марш внешний вид в порядок приводить. Не младший командир Красной армии, а черт знает что.

— Егор Иваныч, так обслужить же, масло долить, баки бензином дозаправить — показываю рукой на заруливающий самолет.

— Сержант Пахомов сам справится, чай не маленький, — и пошел в штаб скорым шагом докладывать, что Як-1 с бортовым номером «шесть» к боевому вылету готов.

* Школа младших авиационных специалистов.

* * *

Опять отступаем. Откатываемся жуть как быстро. В середине июля немцы прорвали оборону нашего Западного фронта и захватили Оршу, Смоленск и Духовщину. Седьмая танковая дивизия противника ударом со стороны Духовщины ворвалась в Ярцево и перерезала автотрассу Смоленск — Москва. Под Смоленском ожесточенные бои. Там несколько наших армий насмерть почти в окружении бьются. И Яки туда на сопровождение бомбардировщиков посылают. Двух летчиков с боевыми машинами полк в один день потерял.

Потом счастье привалило — дали четыре новых истребителя и семь моторов.

Подъемный кран давно разбит прямым попаданием фугаски? Ерунда! Сколотили из бревен две А-образные стойки, вкопали, наверх поперечину из толстенного бруса положили. Все скобами скрепили. Цепную таль навесили. Подкатывай самолет со снятыми капотами, накидывай брезент на деревянных подпорках — импровизированный ангар — «летучих мышей» побольше, и работай круглые сутки. Сначала, слив все жидкости, тяжеленный винт снять. Патрубков всяких и проводов отсоединять, надо, конечно, много. Старый движок с подмоторной рамы — она цельная со сварным каркасом фюзеляжа — открутить не долго. Талью приподняли, вместо истребителя полуторку с откинутыми бортами кузова задом подогнали, на нее и опустили почти дважды отработавший свое старый мотор. Тяжеловато его руками кантовать — все-таки заметно больше полутонны. Таким же образом новый М-105П подвесили. Обратно самолет под него подкатили. Хвост на козелки для горизонтального положения. Вот сборка заметно посложнее — больше внимания и точности требует. Болты должны быть надежно закручены и законтрены, но не перетянуты, иначе потом лопнуть могут из-за больших вибрационных нагрузок.

Ударным трудом моторы заменили и все что надо отрегулировали. Выпустили утром в воздух на боевое задание крылатые машины. Только вот возвратились они не все.

Первым садился пилот Мишкиной «шестерки». Даже с земли было видно, что младлей Владимир Стародубцев еле удерживает самолет от крена — элероны вывернуты в противофазе. Правый вверх, а другой вниз до упора. Садился он на размеченную флажками полосу без выпущенных посадочных щитков на повышенной скорости. Выровнял плохо, скозлил пару раз и покатился, заглушив мотор на пробеге. Мы подбежали, а в левом крыле дырища и с измочаленного насквозь бензобака течет вовсю. Оттолкали толпой поврежденную машину в сторону.

Следующие шесть Яков сели почти нормально, только Леха Лохматенков из второй эскадрильи очень уж сильно стукнулся костылем — перестарался с выравниванием. Последним садился комполка на нашей «чертовой дюжине». Заходил дядя Витя на аэродром с заметным креном влево. Мотало машину из стороны в сторону жутко, но майор все-таки угадал момент и плюхнулся почти по осевой, тут же отключив зажигание. На пробеге с полосы скатился, выковыряв два флажка разметки.

Добежал я и сначала испугался — сидит с закрытыми глазами, откинув голову на оголовье бронеспинки, и не шевелится — прям как мертвый. Взлетел на крыло, толкаю, а майор — живой все-таки! — глаза открыл, посмотрел усталым невидящим взглядом на меня, медленно стянул шлемофон — волосы мокрые, слипшиеся — и только потом начал отстегиваться.

— А остальные где? — без задней мысли спросил я. Улетали ведь все двенадцать исправных машин полка. Где еще четверо?

— Уже не прилетят, — хмуро ответил дядя Витя. Отодвинув меня, вылез из кабины, спрыгнул с крыла и пошел в сторону штаба.

Когда закатили машину на стоянку, выяснились причины ее таких странных эволюций во время посадки. Один из стальных тросиков руля направления был перебит вражеским снарядом. Как узел качалки руля высоты не покорежило при таком попадании, непонятно. Но в этом случае даже для очень хорошего летчика посадить самолет было бы вообще невозможно.

«Шестерку» Стародубцева только осмотрели и вынесли вердикт: быстро не восстановить, так как плоскости надо менять полностью. Пока отремонтировали, пока обслужили все остальные машины — дело к вечеру. Тогда-то и зажали летчика Мишкиной «шестерки», чтобы все подробно рассказал. Володя искоса посмотрел, выдавил «Неймется вам», закурил и принялся излагать.

Вчера немецкие танки неожиданным ударом захватили Ельню — до Москвы всего-то три сотни километров осталось. Сегодня, двадцатого июля, советские войска, силами девятнадцатой стрелковой дивизии, придав им пару десятков устаревших Т-26, пытались выбить оттуда фашистов. Майору Коноваленко приказали прикрыть с воздуха контрнаступление. А там мессеров туча дежурит — у противника самолетов куда как больше. Такая свалка началась — непонятно, где свои, где чужие. Две девятки «лаптежников» вдруг, откуда ни возьмись. Юнкерсы на наши «коробочки» пикируют, те горят, а к вражеским бомбардировщикам не прорваться — «худых»* слишком много, не пускают. Политрук Гвозденко вместе с ведомым попытался, несмотря ни на что, выполнить приказ, но был сбит в первой же атаке. Ведомому, младшему лейтенанту Иволгину, тоже уйти не удалось. Потом сержанта Приходько двумя парами мессеры зажали, а третья сверху на скорости точно в хвост зашла — подожгли. Его ведомый Рогозин пытался прикрыть командира — сам на очередь напоролся.

Я потом сидел, курил этот поганый горлодер и вспоминал своего довоенного — казалось, годы прошли! — веснушчатого дружка Сережку Гвозденко, которого немцы вместе с матерью куда-то увезли. Жив ли? Слухи про оккупантов разные ходят…

* Кличка Мессершмитта bf-109.

* * *

Вот как объяснить этому долбо… красноармейцу Порошенко, что летчиков не просто так по пятой усиленной норме кормят? Обзавидовался, исстрадался, разве что слюни по белой булке не пустил. У него, видите ли, перловая каша со следами тушенки и ржаным хлебом изо дня в день как кость в горле стоит, а им после наваристого борща котлеты с макаронами из муки высшего сорта или свиную отбивную с белым рисом дают. Еще и добавку по первой просьбе полный черпак на тарелку наваливают. А на аэродром дополнительный стартовый завтрак с горячим кофе или чаем во время полетов привозят. И бутерброды с копченой колбасой или красной рыбой на аккуратно порезанном батоне. Не знает идиот, что если силы не хватит, то в крутом вираже многократная перегрузка — иной раз за полутонну в этот момент пилот весит! — затмит сознание, отключит зрение и не даст оторваться от «мессера». Мозги тоже нормально работать без качественного питания не хотят. А они в бою — главное оружие истребителя. Без головы немца, имеющего численное преимущество и качественную связь, не одолеть. Боевая машина и уже что-то понявший, как надо воевать, летчик будут безвозвратно потеряны. И тогда некому будет прикрывать с неба обороняющуюся из последних сил и все-таки отступающую пехоту. Не летал никогда красноармеец Порошенко на большой высоте, не испытывал страшной сухости в горле от холодного даже жарким летом воздуха. Не ощущал острых резей в животе из-за всего-то маленькой горбушки такого вкусного свежего черного хлебушка — наука для многих молодых летчиков. А уж как от того же гороха выше всего-то трех тысяч метров высоты кишки может раздуть с жуткой болью — кажется, пузо сейчас лопнет! — деревенский дебил точно представить себе не может.

А вот сачкануть этот красноармеец пытается при первой возможности. Налицо явный избыток лени. Кто утром воздушные баллоны на заправку в компрессорную полчаса тащил? У меня за пять минут получалось, а вы растягиваете удовольствие, лишь бы подальше от другой работы оказаться. Не ври! Никому ты с разгрузкой цинков со специальными авиационными пулеметными патронами не помогал — их еще до завтрака по стоянкам развезли. Два наряда вне очереди! Пререкаемся? Четыре наряда! На каком основании? Приказа народного комиссара обороны СССР от 12 октября 1940-го за номером 356 «О введении в действие Дисциплинарного устава Красной Армии» не достаточно? Смиррно! Кругом! Шагом арш!

Какие к чертям наряды? Не до воспитания — под Смоленском такое творится, нас совсем загоняли. Полк по-прежнему считается лучшим в армии, подкидывают самолеты, летчиков и даже запчасти. До пяти-шести вылетов в день! Сам не понимаю, как успеваем обслуживать боевые машины. Даже этот красноармеец Порошенко немного втянулся. Уставы так и не выучил нормально, оружие Яка знает плохо, но снимать и обратно устанавливать под руководством меня или Елизарыча более-менее навострился. Разборкой, чисткой и сборкой я пока сам занимаюсь, приглядывая за Степаном, выполняющим регламентные работы из тех, что попроще. Заполнение формуляров воентехник второго ранга Кривонос тоже на меня спихнул — грамотный я больно! — сам взяв часть функций по ежедневной работе с мотором.

Относительно спокойно можно посидеть только поздним вечером, покуривая и обсуждая главное — нынешнюю ситуацию на фронте.

— Павлова расстреляли, — ворчит Порошенко, пользуясь отсутствием лишних ушей. Знает уже, что я не доносчик. — Поставили командовать фронтом Еременко, затем Тимошенко, опять Еременко, снова маршала — чехарда, а толку никакого. Все равно отступаем.

— Не бухти, Степан, — командую я, — будет и на нашей улице праздник. Оклемаемся от первого удара, отмобилизуется Красная армия… Про реактивную артиллерию слышал? В Орше у немцев несколько эшелонов на станции одним залпом накрыли.

— Кто ж не слыхал? — хмыкнул Порошенко. — Своя же пехота чуть не обсралась от рева эресов.

— Наши войска Великие Луки двадцать первого освободили, — привожу новый довод.

— А двадцать второго грят, Москву бомбили, — твердит свое упрямый хохол.

— Степа, а может тебя на беседу с Юрь Михалычем сопроводить? — вкрадчиво предлагаю я. Конечно, сдавать паникера не буду, но припугнуть не помешает.

Моментом заткнулся. Сгорбился, смотрит исподлобья насуплено, но больше сомнений в нашей победе не высказывает. Уже знает, кто такой в нашем полку старший политрук Свиридов по-настоящему. Теперь можно и покурить спокойно. Москву бомбили… Значит наши скоро ответят ударом по Берлину. ДБ-3, которые в Ил-4 переименовали, туда легко дотянутся. Капризные самолеты, как кто-то из папиных знакомых говорил, но для хорошего пилота особых проблем нет.

И вообще, сколько бы такие как Порошенко, не разводили сомнений в победе Красной армии, я уверен — раздавим мы фашистскую гадину. Да и эти дурные сны подтверждают…

* * *

Двадцать восьмого немцы в сорока километрах восточнее Смоленска перерезали дорогу на Дорогобуж и окружили две армии Западного фронта. Летчиков полка гоняют туда каждый день по несколько раз. А на наш аэродром повадилась пара мессеров по утрам летать. Гады! Сволочи! Как только ни хотелось обозвать фашистов! Подберутся утром на малой высоте, пройдутся по стоянкам самолетов очередями и смываются. Не сказать, что очень уж большой урон наносят, никого пока даже не ранили, но шороху наводят. Два наката бревен, которыми капониры накрыты, из авиационных скорострелок не пробить. Тут фугасные бомбы от полусотни килограммов нужны. Служба ВНОС* пэвэошников работает отвратительно. С другой стороны — не очень-то и засечешь «худых», подкрадывающихся на бреющем. Развернуть счетверенные «максимы» расчеты пулеметов не успевают, не говоря уже о тридцатисемимиллиметровых зенитках — их на полк целых две штуки выделили. Первый раз, когда мессеры так налетели, я от страха чуть не обделался. Вот не выношу я почему-то ни бомбежек, ни пулеметно-пушечного обстрела с воздуха. Сердце в пятки уходит, липким холодным потом покрываюсь.

— Ты чего? — спрашивает Мишка. — Они уже улетели, а ты весь белый и дрожишь.

Ну и проболтался я в тот момент, что жуть как боюсь немецких самолетов. Нет, Пахомов даже не улыбнулся — понимает, что тут не до шуток. Свернул цигарку, прикурил и сунул мне в трясущиеся губы. Еле-еле я от страха отошел.

На следующий день худые опять прилетели, но уже с другого направления. Мне снова поплохело. Вот тогда-то Мишка и посоветовал в фашистов из тэтэшника стрелять:

— Не попадешь, конечно, но по себе знаю — когда отстреливаешься, то легче становиться. Нет того чувства бессилия против смерти с неба…

Он значит, тоже боится? Переспрашивать не стал — все равно не скажет. Я на его месте ни за что бы не признался. А вот слова сержанта заставили задуматься. От Тульского Токарева мессерам будет ни тепло, ни холодно. Просто не заметят, даже если случайно попаду. Надо что-то посерьезней. Максим? Если приданные зенитчики не успевают, то я тем более. ДШК? Самое то — патроны мощные, пуля под полсотни граммов при калибре двенадцать и семь даже не очень толстую броню пробить может. И ворочать его полегче, чем счетверенные максимы. Только вот кто же мне его даст? Дефицит жуткий. Потом дошло — на Ишаках ведь пулеметы Березина того же калибра имеются. Не на всех, но как раз на тех И-16, что в штурмовой эскадрилье на нашем аэродроме базируются, именно они установлены. По весу меньше даже, чем ДШК.

Прогулялись мы с сержантом Пахомовым к коллегам-штурмовикам. Поторговались немного, выцыганили у них один пулемет в обмен на коробку дефицитных дюритовых патрубков дюймового диаметра — у них нет, а на нашем складе хватает. Смастрячили к пулемету подвес из толстого брезентового ремня, примерно как в Пе-2 у стрелка-радиста — сделать нормальную турель нам не по силам. Отдачей, конечно, ствол жутко ведет, не удержать. Но первые несколько выстрелов уходят в нужном направлении. Соорудили из толстой водопроводной трубы загогулину, к которой подвесить пулемет можно, вкопали ее как раз между капонирами наших самолетов. Ну, там, где обычно перекуриваем — у боевых машин-то запрещено. Притащили баллон с воздухом — перезарядка у Березина пневматическая, не переделывать же. К самому пулемету приделали рукоятку, чтобы направлять и простейшую кнопку для электроспуска — старых аккумуляторов со списанных самолетов хватает.

Следующим утром паслись у импровизированной точки ПВО, прислушиваясь к каждому звуку. Мишка успел раньше — я только самодельный лоток из жести держал, направляя пулеметную ленту. Сержант целил в ведущего пары, но… Первый мессер даже не задели, а вот ведомого зацепили! Прямо в мотор трассеры уперлись. Задымил, принял было вверх, но тут же клюнул — воткнулся в землю, не успев отлететь от аэродрома и на полкилометра. Пилот выпрыгнуть с парашютом не смог — куда без высоты-то? Мы сами вначале не поняли, что удалось «худого» завалить.

— Сбили? — вопросил меня удивленный донельзя Пахомов, доставая из кармана гимнастерки папиросы.

— А ты сам как будто не видел? — ответил, беззастенчиво вытаскивая сразу две беломорины из его пачки.

— Э-э, ты особо-то не наглей, — потребовал Мишка, наблюдая, как я укладываю под край пилотки вторую папиросу в запас. Но прикурить, чиркнув спичкой чуть подрагивающими от возбуждения пальцами, тем не менее, дал.

Больше мессеры на наш аэродром шакалить с бреющего не прилетали — накушались трассирующих подарков от УБСа**. Нас с другом наградили медалями «За боевые заслуги» — его за меткость, а меня за сообразительность, что крупнокалиберный авиапулемет догадался использовать. Потом технари от штурмовиков приходили смотреть самоделку. Беззлобно ругались, мол, продешевили при обмене. Пару бутылок, правда, за сбитый все-таки поставили. Елизарыч, в обязательном порядке принявший активное участие в уничтожении зеленого змия, все время поражался:

— Это надо же — одной очередью! Ворошиловские стрелки, екось мокось, — а потом затянул длинную речь на тему, что вот из таких отдельных маленьких боев и складывается победа. Этот сбитый мессер и, главное, его пилот уже никогда никого из советских воинов не убьет. А оставшись в живых, наши бойцы сами многих немцев укокошат. Воентехник рассуждал долго, а у меня в голове вдруг прозвучали какие-то странные термины. «Теория катастроф», «Эффект бабочки»***, «Принцип домино». Одно не такое уж большое точечное воздействие коренным образом меняет ход какого-либо процесса. Включая мировую историю. Ни фига не понимаю — вот откуда такие мысли взялись?! Как проявились из глубины подсознания. Ну ведь не мое это! Еле успокоился, отобрав у Мишки только что прикуренную папиросу. Абстрагировался от дурного в голове. Стоп! А откуда я знаю это слово? Хватанул четверть стакана беленькой и постарался забыть…

Елизарыч на следующий день покумекал и приложил свои руки к конструированию нормальной турели для нашего пулемета. Сам приварил выточенный токарем упор с шаром, чтобы крутить можно было в любом направлении. Готовый кольцевой прицел от ДШК зенитчики подарили. Пристреляли систему «К нам не подходи», и на душе легче стало. Но главное, я убедился, что Мишка прав на все сто — в тот момент, когда неслись к пулемету и стреляли, совсем не страшно было. Не до того — азарт захватил, кто кого.

* Войска ВНОС (Войска воздушного наблюдения, оповещения и связи) — род войск ПВО, предназначавшийся для ведения противовоздушной разведки и предупреждения об угрозе воздушного нападения противника.

** Универсальный Березина синхронный.

*** Эффект бабочки — термин в естественных науках, обозначающий свойство некоторых хаотичных систем: незначительное влияние на систему может иметь большие и непредсказуемые последствия где-нибудь в другом месте и в другое время.

* * *

— Ты чего ночью орал, как недорезанный? — лениво поинтересовался Мишка после завтрака. Протянул вскрытую пачку беломора — и где достает? — щелкнул самодельной зажигалкой, давая прикурить, и вопросительно посмотрел: — Опять кошмар с бомбежкой приснился?

Пришлось покивать, обманывая друга. Кошмары после того налета девятки немецких пикировщиков на нашу полковую колонну мучить давно уже перестали. Особенно после сбитого над нашим аэродромом сержантом Пахомовым мессершмитта. Как будто расплатился с фашистами за весь пережитый ужас и частично за смерть рыжего Сереги-оружейника.

А вот странные непонятные видения, начавшиеся сниться задолго до войны… Даже родителям тогда не осмелился ничего сказать о них. Ну кто поверит, что в далеком будущем наш Советский Союз может развалиться безо всякой войны? Имея пусть и не самую сильную армию, но вполне достаточную, чтобы остановить и покарать любого агрессора?

Иногда сновидения были туманными — ничего не разобрать. Только ощущение обиды и детской беспомощности. Была страна, которой можно было гордиться, и вдруг не стало. Еще тяжкий груз вины за совершенное не тобой, а разжиревшей на народных харчах партийной кликой. Забыли они, как красноармейцы во время Великой Отечественной войны кровь свою проливали ради будущего.

Будущего? Присутствовало стопроцентное чувство, что в этих снах все хорошее уже кончилось. А война имеется в виду эта, которая только что началась. И непонятно откуда наплывают знания о том, что еще только должно случится. Отрывочные, разрозненные, с жуткими потерями Красной армии в большинстве кровавых битв. Уверен, что победим, но откуда это все?! Как будто прожил целую жизнь в неведомом будущем, а сейчас пытаюсь вспомнить…

Редко, но бывали яркие цветные видения. И в них я уже давным-давно взрослый — ну вот как такое может быть?! — управляю мифической тяжелой реактивной боевой машиной. Мощные двигатели несут меня в небо на захватывающую высоту, где даже солнечным днем видны луна и звезды. Впрочем, иногда кручу пилотаж на совсем маленьком самолетике. Причем, с удивлением узнаю мотор, очень похожий по конструкции на М-11, что стоит на У-2 и УТ-2. Машинка легенькая, подчиняется малейшим движениям ручки. А на консоли куча приборов, которые не на каждом сегодняшнем тяжелом бомбардировщике можно увидеть. Тут и авиагоризонт, и радиополукомпас, и цветная карта плывущей внизу земли на плоском экране, и даже GPS-навигатор, указывающий с точностью до метра мое положение над планетой. Что самое удивительное — я не просто знаю назначение каждого прибора, тумблера и рукоятки в кабине, а умею ими пользоваться как никто другой. Лечу на своей ласточке, кувыркаясь точно и красиво в глубинах неба.

Сказка? Но ведь откуда-то мне известны принципы работы почти всего оборудования. Как будто уже не раз сдавал обязательные при освоении нового самолета зачеты.

— Колька! — пихает в бок Пахомов. — Заснул, что ли? Вон политрук Овчаренко топает. Мудак, каких мало, но начальство же. Опять на пустом месте разоряться начнет и внеочередные наряды выпишет. Побежали на развод от греха подальше.

Глава 4

— Нет, — военинженер третьего ранга Мамонтов отрицательно покачал головой, — сам поедешь и получишь. Мне головомойки от комполка в прошлый раз хватило.

— Егор Иванович, — протянул я, пытаясь избавиться от дурацкого по сути задания.

— Младший сержант Воскобойников! Смирно! Выполнять!

Пришлось вытянуться, козырнуть, отрапортовать «Есть», взять накладные, повернуться кругом через левое плечо и топать выполнять задание.

А все из-за этого придурка Порошенко. Приказал ему набить две ленты для ШКАСа. И ведь сто раз все объяснил и показал. Отправил работать в техничку, а сам на одной из машин второй эскадрильи после замены компаса писал таблицу девиации. Работа по сути легкая и даже в чем-то приятная… для того, кто разбирается. Сидишь в кабине самолета с обязательно заведенным мотором, хвост машины поднят на специальные козелки с колесиками, чтобы положение машины было строго горизонтальным. Красноармейцы из БАО по командам техника крутят машину по нарисованным на брезенте румбам, а ты знай себе, поглядывая на прибор, поправки к компасу в таблицу вписывай. Мамонтов один раз поручил эту ответственную операцию, потом с полковым штурманом тщательно проверил и повесил эту обязанность на меня. У нас ведь даже не всем техникам доверяют рулежку боевой машины. Были неприятные случаи вплоть до мелких поломок.

Таблицу составил, на ее обратной стороне, в специальном журнале и в формуляре боевой машины расписался. Отогнал истребитель на стоянку и сдал механику. Вернулся на свою стоянку и был оповещен Мишкой о вылете комполка на задание. Красноармеец Порошенко под надзором сержанта Пахомова в кои-то веки сам зарядил ШКАСы собственноручно снаряженными лентами.

— Несколько раз пришлось поправлять твоего горе-оружейника, — доложил Мишка.

— Да я бы сам от такого избавился, но… — да что тут объяснять? И пошел проверять порядок в техничке. А там… Было бы сердце слабое, так, наверное, удар бы хватил. На стеллаже стояли вскрытые ящики с цинками и на них дополнительный знак «черный пропеллер». А скорострельные пулеметы для синхронной стрельбы сквозь самолетный винт разрешается снаряжать только специальными патронами с «красным пропеллером» на укупорках и такого же цвета промаркированными цветным лаком капсюлями. Метнулся к руководителю полетов, на бегу крикнув Мишке найти этого диверсанта Порошенко. Ведь если попадется хоть один патрон с задержкой срабатывания капсюльного состава, то может лопасть винта прострелить. Дисбаланс вызовет жуткие вибрации — до потери боевой машины недалеко.

Доложил, но связаться с майором Коноваленко по радио не удалось. И когда нам наконец-то специалиста по этим гребаным приемникам и передатчикам дадут? Почти час тряслись, ожидая возвращения комполка. С Мамонтовым вместе пачку командирского беломора скурили — в случае чего, голова помпотеха первая с плеч покатится. Полегчало только когда наша «чертова дюжина» внешне без каких-либо повреждений стала на посадку последней из группы заходить.

Вот теперь военинженер третьего ранга Мамонтов в наказание и послал нас с Мишкой на дивизионные склады получать на весь полк патроны с необходимой маркировкой. Меня за плохое обучение отдыхающего на «губе» Порошенко, а сержанта Пахомова за отсутствие должной внимательности при выполнении столь ответственной операции, как снаряжение истребителя боеприпасами.

Устроившись в кузове полуторки на съемной лавке, как всегда обсуждали дела на фронте. Август начался хорошо — войска Рокоссовского помогли прорваться окруженным под Смоленском армиям. Не полностью, но большая часть воинских частей вышла. Немцы вроде бы уже не особо наступают, больше обороняются, стараясь сдержать наши подтянутые из второго эшелона войска. Восьмого по сообщению Совинформбюро бомбили Берлин. Кто первый принес эту весть, не помню, но радовались все.

А вот мы, похоже, сейчас будем очень огорчены — черная точка далеко впереди подозрительно быстро разрасталась в контур берущего нашу полуторку на прицел самолета.

— Воздух! — заорал я и принялся стучать кулаком по крыше кабины. Ну, ведь страшно же!

Водила, немолодой красноармеец под сорок, отреагировал правильно — нас с Мишкой от торможения бросило вперед. Выскочили из кузова и залегли в кювете. Две строчки фонтанчиков от пулеметных очередей немца прочертили дорогу и наш грузовичок. Над головой промелькнул мессер и ушел вверх на разворот — готовится к следующему заходу. Любят немцы охотиться за одиночными машинами — зенитного прикрытия точно нет. Минута, другая, и «худой» снова заходит на нас. Привычно шмаляю по нему из пистолета — вот понимаю, что бессмысленно, но хоть штаны сухими останутся. Опять летят щепки от деревянных бортов, а с той стороны дороги еще и вскрик раздался. Водитель? Кинулись с Мишкой туда. Лежит красноармеец и смотрит широко открытыми глазами, как из левого запястья частыми толчками кровь выплескивается. Сержант Пахомов молодец, сразу сообразил и, отцепив от винтовки водилы брезентовый ремень, перетянул им руку раненого. Вспомнил объяснения полкового врача после гибели Федосея Захарова и остановил кровь. Пока Мишка бинтовал запястье водителя, я следил за боем в небе.

Откуда появились три Ишака, не знаю, но у них было главное преимущество — высота. А значит широкие возможности для маневра и скорость. Мессершмитт потянул было вверх, но наткнувшись на пушечно-пулеметную очередь, как споткнулся, вздыбился еще круче, перевернулся через крыло и заштопорил, потеряв управление. Тут же от него отделилась черная точка и вдруг вспухла красно-оранжевым куполом парашюта.

Сейчас этому гаду все припомню! Вскочил и помчался к месту вероятного приземления, прихватив мосинку. Сейчас он мне за все ответит! И за мой страх, и за раненого красноармейца. До пилота мессера была сотня метров, когда он, погасив купол, отстегнул подвесную систему и, вскочив, вдруг начал стрелять. Дурак, ну разве с такого расстояния из пистолета попадешь? Увидев, как я навожу винтовку, отбросил свою пукалку и поднял руки. Стоит и довольно улыбается. Радуется, что живой остался. На рукавах летной кожаной куртки по три вороны — фельдфебель. Чтобы не лыбился, получил прикладом по спине. Сразу что-то возмущенно залаял на своем немецком. Пришлось повторить. Заткнулся, повинуясь движениям ствола мосинки, собрал шелковый купол и потащил к полуторке. Вальтер П38 я сам подобрал. Ладная штуковина — все-таки калибр девять миллиметров для пистолета лучше, чем семь шестьдесят две у тэтэшника.

Дотопали до грузовика. Мишка уже успел мотор завести. Побелевший красноармеец к дверце прислонился и забинтованную руку баюкает. В глазах боль и ненависть к фашисту:

— Надо было его не в плен брать, а на месте кокнуть.

— Еще не поздно, — хмыкнул сержант Пахомов, сдирая с немца куртку. Ремня с кобурой и шлемофона тоже лишил. Из карманов все вывернул, немецкие часы раненому отдал — хоть какая-то компенсация. А этот гад довольно смотрит на нашего водителя и подленько так улыбается. Возможно, сделал человека инвалидом и рад.

Тут уж я не выдержал, навел винтовку и, глядя в плещущиеся нарастающим ужасом водянистые голубые глаза — истинный ариец! — с двух метров пальнул.

— Он же пленный! — ужаснулся Мишка, глядя на схватившегося за руку и заоравшего немца.

— Нехрен было отстреливаться, — первым сообразил все равно злой водитель.

— Ну, разве что, — согласно кивнул сержант, посмотрев на орущую сволочь, перевел взгляд на красноармейца и обратно.

Кровь из-под пальцев зажимающего рану фашиста почему-то была такого же цвета, как у нашего красноармейца. Но вот тошноты у меня совершенно не вызвала. Но главное — подленько лыбиться этот немецкий летчик перестал.

Машину обратно в полк привел сержант Пахомов, переключая передачи со страшным скрежетом — никак его к перегазовкам не приучить. Сначала с рук на руки передали водителя военврачу Савушкину.

— Молодцы, — похвалил нас Матвей Палыч, осторожно размотав бинт и осмотрев запястье, — все правильно сделали. Пуля на вылет прошла. Сейчас заштопаю, и максимум через месяц будет как новенький, — посмотрел на кое-как перевязанного фашиста и скомандовал: — Этого пока к Юрь Михалычу ведите. Все равно раньше чем через полчаса не освобожусь.

Лейтенант ГБ Свиридов на следующий день, подшивая в папку результаты допроса немецкого летчика и наши рапорта, все-таки попенял:

— В другой раз так не подставляйся. А если кто-нибудь в особом отделе дивизии захочет проверить показания немецкого летчика?

Мишка потом уже успокоил:

— Не дрейфь Колька, дальше фронта не пошлют. Да и кто фашисту поверит?

Куртка со споротыми нарукавными знаками сержанту оказалась маловата, а мне в самый раз — только чуть-чуть в плечах свободная была. На вальтер он тоже претензии предъявлять не стал — не в Пахомова же немец из пистолета шмалял. А Елизарыч только хмыкнул, наблюдая за чисткой оружия:

— Знатный трофей, екось-мокось.

* * *

— Хватит с тебя, Витя, — майор Гольдштейн отобрал бутылку, хозяйственно заткнул ее пробкой и убрал в сейф. — Завтра даже при такой погоде могут приказать на разведку вылететь. А послать нам кроме тебя некого. В таких сложных метеоусловиях у нас только командир полка летать может.

— А как же лучший курсант из нашего выпуска девятой школы военных летчиков? — немедленно парировал Коноваленко. Пьяным он совершенно не выглядел. Скорее очень злым. — У тебя, Борька, с ориентированием на местности всегда отлично было.

Начальник штаба хмуро посмотрел на командира и вдруг признался:

— Нет больше военного пилота Гольдштейна. Сгорел вместе со своей «Чайкой»* под Халхин-Голом. Вот как поджег меня японский И-97, так и не стало. На парашюте в монгольскую степь опустился уже только грамотный штабной командир, но никак не боевой летчик.

— Так вот почему ты тогда на предложение Васи Воскобойникова со всей душой… — догадался Виктор. — Чуть ли не жилы рвал, образцово-показательно работу в штабе поставил, лишь бы в бой не лететь, — потемнел лицом: — Струсил?!

Они сидели, оба насупленные, и молчали. Дюжий под метр девяносто очень злой майор Коноваленко и среднего роста плотный Борис, с прыгающим виноватым взглядом. Вскинулся, посмотрел прямо:

— Тебе скажу. Поднять самолет в небо могу, а воевать… — отрицательно покачал головой. — Пробовал потом — руки ноги сами машину назад разворачивают, — помолчал, вина с лица исчезла: — Я на земле больше пользы принесу, сам знаешь.

Возмущаться майор Коноваленко, как это ни странно, не стал — лучшего начальника штаба полка надо было еще поискать. Успокоился, с сожалением глядя на демонстративно запертый железный ящик, и спросил:

— Ну а мне что прикажешь делать?

— Летать, — пожал плечами Борис, — благо тебе дано как немногим. Подполковник Воскобойников, несмотря на не очень хорошее здоровье после тяжелого ранения в Испании, мог. Кольку угораздило, как будто за штурвалом родился. И ты, Виктор, можешь. Не так, как этот мальчишка — у него летного таланта, что называется один на миллион — но все-таки… — помолчал немного, а потом разразился: — Сам же знаешь — десять-пятнадцать процентов летать не могут вообще. Подавляющему большинству требуется десятки, если не сотни часов налета, чтобы почувствовать машину в воздухе и начать получать от неба удовольствие. Ну и считанные единицы, кто всего за минуты способен принять характер нового аэроплана. Принять, подстроиться, может быть даже переломить и бить врага из самого невозможного положения на любой скорости. Одновременно адекватно оценивая обстановку вокруг. Оценивая и просчитывая ситуацию на несколько шагов вперед.

Майор Коноваленко выслушал тираду товарища молча, с заметной тоской поглядывая на запертый сейф. Выпить еще хотелось как никогда. Выпить и забить навалившуюся черноту в голове — враг сейчас оказался сильнее и лучше подготовлен, бьет Красную армию на земле и в воздухе. Увы, но напиваться никак нельзя — тут Борька, несомненно, прав. Посмотрел в глаза своего начальника штаба и потребовал:

— Тогда расскажи мне, майор Гольдштейн, почему мы отступаем. Разложи по полочкам, как ты это умеешь.

— Не валяй дурака, Витя, сам все прекрасно понимаешь, — Борис Львович простучал беломорину, вытряхивая табачные крошки, продул, обмял мундштук, прикурил, выпустил сероватую струю дыма и начал объяснять: — Воевать, по большому счету, мы не умеем ни на земле, ни в воздухе. Потому-то и смотрится наш полк вполне удовлетворительно на фоне других, что Василий Васильевич Воскобойников, светлая ему память, невзирая на запреты, кое-чему пилотов все-таки научил. Ну и я с относительным порядком в части постарался. Если бы не этот идиот Солонин…

— Борис, — перебил командир полка, — меня не наша ситуация волнует, а вообще, — неопределенно махнул рукой с одной стороны на другую.

— Что на фронте от моря до моря творится? — понял вопрос начальник штаба. — Да примерно, то же самое. Где чуть лучше, где не очень, но воевать мы на всех уровнях не умеем. Не к тому готовились все это время. Больше к парадам, чем к войне. Год или два потребуется, чтобы научиться, только потом начнем освобождать отданные территории. Хотя немцы не столько умением берут, как порядком. Качественная связь, наработанные в Польской и Европейской кампаниях тактические приемы, чуть более надежная техника.

— Превосходящая нашу, — согласился Коноваленко.

— Не всегда, — без особого воодушевления возразил Гольдштейн, — Наши новые танки, несомненно, лучше. Артиллерия? Вот здесь я не большой специалист, но знакомые командиры в один голос утверждают, что не хуже фашистской. У гитлеровцев во всяком случае даже близкого чего-либо к «Катюшам» нет. АА самолеты… — он ненадолго задумался. — Авиационное оружие по всем параметрам превосходит немецкое. На советских истребителях двадцатимиллиметровая пушка стоит, а у фрицев калибр всего пятнадцать**. И скорострельнее нашего пулемета ШКАС в мире ничего нет. Если уж на Ишаках частенько умудряются мессеры сбивать, то на Яках при правильной тактике… Надо срочно менять саму организацию воздушной войны. Пары вместо троек, работать сосредоточенными в достаточно большие ударные группы истребителями, обязательное эшелонирование по высотам. Но, в первую очередь, необходима качественная связь. Постоянное дежурство авианаводчиков с радиостанциями на линии фронта. Пилоты, взлетев по ракете, должны получать задание уже в воздухе, а не терять драгоценное время на земле. Да что говорить, ты не хуже моего все понимаешь, но пока эти азбучные истины дойдут до командования на всех уровнях, — начальник штаба выразительно ткнул пальцем вверх.

* И-153 «Чайка» — советский поршневой истребитель 1930-х — 1940-х годов.

** Довольно удачный двадцатимиллиметровый вариант MG 151 массово появился у Люфтваффе только в 1942 г.

* * *

В полку творится непонятное. Летчиков то гоняют по несколько раз в день на вылеты, то неделю сидят на земле независимо от погоды. Дядя Витя много пьет — противник очень быстро приближается к Ленинграду, где живут все родственники комполка. Они же теперь и ко мне определенное отношение имеют. Плакса Танька вроде как сестрица, да и тетя Наташа получается не чужая. А писем почему-то нет.

После редких вылетов пасусь среди пилотов, слушая их рассказы о боях. Внимаю и вопросы задаю. Ругаются иногда, но отвечают — я все-таки пусть совсем чуть-чуть, но тоже летчик. Смеются, что провожу разборы полетов прямо как подполковник Воскобойников. Потом забираюсь в кабину «чертовой дюжины» и, закрыв глаза, проигрываю в голове каждую сшибку с немцами. Представляю, что бы сам делал в описанных ситуациях. Частенько замечаю ошибки в наших действиях. Когда не очень-то существенные, но бывает и довольно грубые. Сержант Лохматенков два дня назад погнался за мессером вверх, в запале боя забыв, что у гада мощность мотора больше. В результате потерял скорость. А без нее истребитель превращается в мишень — управляемость стремится к нулю. Сбили в результате Леху Лохматенкова. Выпрыгнул с парашютом, благо над своими войсками дрались с противником. Повезло еще, что оказалось, кому прикрыть снижение — немцы в последнее время повадились расстреливать наших парашютистов. А сами по радио орут, что рыцари неба. Падальщики они, а не рыцари — чуть советских самолетов больше, сразу вверх мессеры удирают, пользуясь лучшей скороподъемностью. Иногда даже оставляют свои бомберы Якам на «съедение». Лаптежники — они в основном над линией фронта работают — сразу бесцельно высыпают бомбы с горизонта куда попало, чтобы избавиться от груза. Смываются, не долетев до наших войск и прижимаясь к земле, так как снизу никак не защищены.

Сижу в самолете и не всегда понимаю, сам эти ошибки наших летчиков нашел, или это нечто, навеянное загадочными сновидениями. Понимаю, что не должен так хорошо разбираться в тактике воздушного боя, для этого годами учиться надо, но ведь соображаю же…

По вечерам, если дядя Витя приходит, выкладываю ему свои размышления. Майор слушает очень внимательно. Если трезвый, хвалит, а потом подсовывает боевой устав истребительной авиации РККА от прошлого года и разные методички. Как это ни странно, но большинство моих предложений там присутствует. Почему тогда не применяется? Или я дурак, или кто-то другой. Вот только, кто?

— Думаешь, Коля, это так просто? Толку-то от эшелонирования по высотам, если нормальной связи между летчиками нет. Как тому, кто первым заметил врага, сообщить об этом товарищам? Но основная проблема — нехватка у нас высокооктанового авиабензина. Причем, насколько я понимаю, основная проблема не в недостатке горючего, а в своевременной доставке его в нужный район боевых действий. Не научились еще наши генералы с интендантами правильно оценивать ситуацию на фронте и в соответствии с ней планировать боевые действия. Мог бы уже заметить — если бензина хватает, то прикрываем бомберов и штурмовиков надежно, а если нет… — он замолчал, вливая в себя очередные четверть стакана водки. Закусил холодной тушенкой, черпая ножом прямо из банки, и продолжил: — Отсюда неритмичность нашей работы и, как следствие, низкая эффективность. С другой стороны, пилоты, если больше пары вылетов в день будут делать, выдохнутся за неделю-две максимум. Это мне еще в академии подробно объяснили. Есть обоснованные медицинские нормы. А если выше четырех с половиной тысяч метров без кислорода поднимаешься, то при интенсивном маневрировании можно сознание уже при малых перегрузках потерять. Впрочем, с кислородом тоже не подарок — горло сушит по черному. С нашим эскулапом поговори. У Матвея звание хоть и невысокое, но специалист он в своем деле очень хороший.

Ну уж нет — с Савушкиным лишний раз лучше не сталкиваться. Своими шуточками так достанет. Хватило мне общения с Матвей Палычем, когда ожог на руке залечивал.

Потом обсуждали недавний приказ номер двести девяносто девять от девятнадцатого числа — о порядке награждения летчиков. Теперь не только ордена за сбитых немцев давать будут, но еще и большие денежные премии платить. Тыща рублей на фоне месячной зарплаты командира полка в тысячу восемьсот — очень прилично. Техсоставу тоже будут приплачивать за качественный ремонт и обслуживание самолетов. Разбогатею и куплю себе…

Во, а вроде все самое необходимое у меня есть. И кормят, может быть несколько однообразно — макароны давно надоели — но с голодухи точно не помрешь. На кухне картохи всегда раздобыть можно — вечером в соседнем лесочке с Мишкой костер запалим и печем. Пахомов тоже любит смотреть в огонь. Смотреть и рассказывать о своей довоенной жизни:

— Еще была Наташка с ткацкой фабрики. Не то, чтобы очень красивая, но посмотреть приятно. Сиськи во! — он изобразил округлым движением рук нечто совсем уж невероятное. — Задница, — задумался на секунду, потом мечтательно растянул губы в улыбке, — тоже не обхватить. И чего я тогда на Ирку повелся? Тощая, ни кожи, ни рожи, а как стрельнет черными глазками, попочкой повиляет из стороны в сторону, кончиком языка губки свои оближет…

Нафантазирует себе невесть что, потом смывается в расположение БАО. Там девок хватает — повара, буфетчицы, для учета снаряжения всякие. Утром на построении частенько фингалом отсвечивает. А Елизарыч довольно лыбится и допытывается:

— Сержант Пахомов, где вы, екось-мокось, столько сельхозинвентаря типа грабли обыкновенные находите? И почему обязательно надо на них наступать?

* * *

Шестого сентября наши освободили Ельню. Все-таки РККА даже в условиях такого бардака может наступать. Борис Львович вообще утверждает, что у немцев там было больше личного состава. Переиграли их только сосредоточением артиллерии, в которой у Красной армии некоторое превосходство. Но основную задачу, взятие в котел Ельнинской группировки противника, не выполнили. А шестнадцатого фашисты окружили Киев с полумиллионной группировкой советских войск. Но, что лично для нас хуже всего, кажется, враги перерезали все дороги к Ленинграду. Писем оттуда нет, и дядя Витя сам на себя не похож — лютует, рвется в каждый вылет. Двадцатого числа майора Коноваленко сбили — дрался парой со своим ведомым старшим лейтенантом Демидовым против шестерки мессеров. Истребители противника прикрывали девятку пикировщиков Ю-87. Как командир полка прорвался сквозь вражеский заслон из рассказа ведомого совершенно непонятно. Воспользовался высотой и, следовательно, скоростью с динамическим маневром? Дядя Витя бомбежку войск Красной армии сорвал — завалил ведущего лаптежников, но и нашу «чертову дюжину» подожгли. Сумел как-то на горящем Яке перетянуть линию фронта и выпрыгнул с парашютом. Сейчас в госпитале — обгорел сильно. Его комдив к «Красному знамени» представил. Через неделю подтверждение в центральных газетах появилось. А нашей «чертовой дюжины» теперь нет. Я не выдержал, спрятался в техничке и разревелся. Ведь память о папе. Со своим характером боевая машина была, почти живая…

В последних числах сентября получили на имя комполка письмо. Долго с Елизарычем и майором Гольдштейном сидели и гадали что делать — почерк-то незнакомый. Тети Наташин я знаю, а Танька-второклассница вообще как курица лапой пишет. И обратный адрес — номер неведомой полевой почты. Посмотрели в очередной раз штамп «Военной цензурой проверено» и все-таки вскрыли. И как я теперь скажу дяде Вите, что его жена, дочь и родители утонули при эвакуации из Ленинграда? Немецкие самолеты расстреляли в Ладожском озере самоходную баржу с крупными красными крестами на бортах и крыше рубки.

В штабе армии распорядились отвести полк в тыл на переформирование. Как сказал Борис Львович — стесались. Приказали оставить технику — шесть Яков с почти исчерпавшими ресурс моторами — и всех младших авиационных специалистов. Меня начальник штаба «отбил». Слетал с Миннахметовым — это наш пилот связного УТ-2 — в штаб дивизии и договорился там в «кадрах», сделав упор на несовершеннолетие младшего сержанта Воскобойникова. Обратно прилетел с не очень-то радостными вестями — большинство из оставляемых бойцов забирают в пехоту. «Дыры» на фронте затыкать некем.

Прощались с ребятами второпях, за ними уже подводы прислали. Обнял Мишку, проследил за погрузкой нашего крупнокалиберного Березина, давно переделанного под ручную перезарядку с механическим спуском, и подкинул еще укупорку бронебойно-трассирующих патронов. Даже Порошенко руку пожал — видно, что трусит, аж белый весь — но ведь идет же.

Личный состав полка отправился на станцию пешим ходом на следующий день. Та еще картинка — красные командиры, навьюченные своими вещами прямо как верблюды. Впереди две телеги со штабными бумагами. Полтора десятка километров тащились долго, только к обеду притопали. Посмотрели, как пополнение выгружается. Обмундированы кое-как, некоторые вообще в гражданке. Оружие тоже разнокалиберное, трехлинейки, тяжелые ППШ и немного «Светок»*. Елизарыч самозарядку Токарева хвалит, но говорит что сложновата немного для деревенщины, типа нашего бывшего оружейника.

В тыл тащились аж двое суток, перебиваясь в теплушках сухим пайком. Одна радость — кипятка на станциях из титана набрать. Потом валяешься на криво сколоченных нарах и вдыхаешь ароматы портянок и прогнившей соломы. Свежую набрать негде — хоть и стояли на полустанках подолгу, но вдруг зарядившие дожди со снегом…

Выгрузили нас в расположении стоявшей здесь раньше танковой части — казармы, жилье комсостава, склады и большущие боксы. А нынче приказано развернуть запасной авиаполк. Пока только командование прислали и красноармейцев старшего призывного возраста.

Я вольготно расположился в казарме младшего начальствующего состава — других сержантов и старшин ни в ЗАПе, ни в прикомандированном составе пока нет. Знай себе в печки уголь подкидывай да в столовку вовремя бегай. Кормят отвратительно, но с голоду не помрешь. Отдыхаю, в общем. Уже целых два дня. Вот только майор Гольдштейн как видит, так странные взгляды бросает, как будто работенку какую-то подкинуть хочет. Ох, не к добру это.

* Самозарядная винтовка Токарева СВТ-38 и СВТ-40. Что интересно, у противника подобного оружия в начале войны не было.

* * *

Вот ведь как чувствовал! Прибежал красноармеец-посыльный — в штаб меня вызывают. В общем отделе полковая машинистка ефрейтор Танька Злобина с какой-то девкой в форме младшего воентехника шушукается. Красивой, надо признать, девушкой. Невысокая, беленькая — как мукой обсыпали — глазищи серо-зеленые, как комсоставовская гимнастерка на груди не лопается, совершенно непонятно, но взгляд какой-то отстраненный, холодный. Пришлось козырнуть старшей по званию, так как в ушанке был. Танька-замухрышка отмахнулась, показывая на дверь кабинета. Постучал, вошел, доложился. Майор Гольдштейн переглянулся с присутствующим Елизарычем и без предисловия давай втыкать — война войной, а обед по расписанию. Октябрь месяц идет, то бишь, занятия в школах уже давно начались. Комполка в только что полученном письме требует обеспечить младшему сержанту Воскобойникову учебный процесс по месту службы. Тем более что по знаниям — хитро так улыбнулся, намекая на самовольную прибавку в возрасте — от своего десятого класса, в котором должен учиться, этот сержант явно отстает.

— Борис Львович, как майор Коноваленко? — осмелился перебить командира.

— Выздоравливает, — протянул мне вскрытый конверт начальник штаба, даже не думая хоть как-то внешне выказать недовольство, — потом почитаешь. А сейчас давай о твоей учебе поговорим.

Вот тут-то все и началось. Изволь получить у адъютанта первой эскадрильи учебники, он специально за ними в город ездил, и заниматься. С товарищем Свиридовым — эк он обтекаемо гэбэшника величает — будешь изучать немецкий язык. Никаких «парле ву франсе» — сейчас, в тяжелое время войны с немецко-фашистскими оккупантами «шпрехать» нужнее. И где мы тебе здесь знатока французского найдем? Значит, станешь полиглотом! Литературу и русскую письменность берет на себя присутствующий здесь начальник штаба майор Гольдштейн. Химия соответственно на начальнике химслужбы. Все равно кое чем груши околачивает, только и знает, что противогазы у красноармейцев и огнетушители проверять. Ну а современной историей попросим уважаемого комиссара с тобой позаниматься — очень злобно переглянулся с воентехником второго ранга Кривоносом — пусть только попробует отказаться от дополнительной нагрузки. Еще раз переглянулись, но уже с надеждой — может быть митингов по любому поводу меньше будет? Политинформациями обойдемся?

А вот с физикой и математикой мне поможет младший воентехник Ветлицкая, только что прибывшая в полк на должность механика по спецоборудованию. Самолетов пока все равно нет, а она три курса института закончила — дюже грамотная. Интересно-то как — когда на фронте нужен был специалист по радиотехнике, его не было. Вывели в тыл — нате, пожалуйста.

Ну и куда теперь бедному младшему сержанту податься? Командир полка в письме строго предупредил, что при саботаже занятий и плохо написанных контрольных получу пинок в тыл из Красной армии. Он теперь со всех сторон меня обложил — приемным сыном ему числюсь. На фоне отсутствия других членов семьи — как стало ясно из письма, узнал уже печальные известия из Ленинграда — подводить дядю Витю категорически нельзя. С физикой и математикой я и сам как-нибудь разберусь — они мне всегда легко давались. А вот с химией плохо, не сразу въезжаю. Впрочем, как раз у нашего местного специалиста по этой науке больше всего свободного времени — пусть в меня знания вколачивает, а не груши, давно уже осыпавшиеся, из плодовых деревьев кое чем выбивает. С комиссаром тоже как-нибудь разберусь — он меня-орденоносца побаивается после того случая. Борис Львович — это серьезно. Но мама меня за грамотность всегда хвалила. Эх, мама-мама… Книги по программе литературы прочитать? Придется опять адъютанта первой эскадрильи напрягать — пусть достает. В соседнем городке вроде бы библиотека есть. Шпрехать? Вот тут не поспоришь — Борис Львович с воентехником Кривоносом полностью прав. Придется идти на поклон к лейтенанту ГБ Свиридову. Он только с виду такой грозный. Юрий Михайлович у нас человек понимающий — если ты чист перед державой, то всегда поможет. С произношением тоже не так уж сложно. Вернемся на фронт, там сбитых немецких летчиков иногда на допрос привозят. Поговорить в присутствии особиста на посторонние темы наверняка можно будет.

Н-да, обломились мне самостоятельные занятия — все эта Ветлицкая, получившая персональное поручение по комсомольской линии. Следующим же утром после построения приказала следовать за ней в учебно-летный отдел. В пустом классе сначала устроила мне опрос по физике. Недовольно покивала и предложила решить несколько математических задач.

— Очень плохо, младший сержант Воскобойников, — и вывалила на меня план занятий.

Непосредственно сейчас должен с такими-то параграфами в учебниках ознакомься самостоятельно, а она завтра проверит. Голос низкий, грудной. Ну так у нее эта часть тела очень выдающаяся. Впрочем, и остальное все при всем. Даже в форме красивая. Валентина сама предложила перейти вне строя на «ты», но, даже если сидит передо мной стоящим, все равно смотрит как-то сверху вниз. Явная гордячка. Уже потом выяснилось, что из семьи «бывших» — дворянка там какая-то мелкопоместная. Отец крупный радиоинженер, а мать врачиха. Были — попали при эвакуации предприятия, где глава семьи работал, под бомбежку. Малолетний младший брат, ученик начальной школы, тоже погиб. Бросила свой Московский университет и в военкомат заявилась с требованием зачислить ее в Красную армию добровольцем. Обязательно в истребительную часть ВВС, чтобы хоть так за семью мстить. В военкомате задумались и направили на какие-то краткосрочные курсы — не гоже практически готового квалифицированного специалиста простым красноармейцем на фронт отправлять. А тут тридцатого сентября наступление немецкой второй танковой группы началось. В первых числах октября уже вся группа армий «Центр» на Москву двинулась. Курсантам по кубарю на петлицы кинули и по воинским частям разогнали. Кто-то девчонку пожалел и к нам в полк определил. На мою голову — спесивая такая вся из себя цаца. Не знаю, кто первый, но обозвали младшего воентехника довольно точно — Снежная королева. Взгляд на окружающих не просто холодный, а ледяной. Уж на что у нас штурман второй эскадрильи лейтенант Алексей Годоляка обходительный при обращении со слабым полом, так и его отшила, просто посмотрев как на пустое место.

* * *

В запасной полк наконец-то пришли самолеты. Увы, никак не боевые. Учебно-связные У-2 в количестве трех штук — одна «Ушка» наша! — и спарка Як-7УТИ. Младший лейтенант Мурат Миннахметов — как не посинел еще от пьянства? — во время облета чуть не угробил биплан. Машина легенькая, сама в воздухе держится, а он ее на втором развороте при выполнении элементарной «коробочки»* почти на крыло без скорости завалил. Получил десять суток гауптвахты. Выгнали бы, наверное, вообще, но кто летать-то на «Ушке» будет? Долгими разговорами упросил майора Гольдштейна дать мне под его личным контролем подняться на У-2 в воздух. Получил благодарность за образцовое выполнение учебного задания, был загнан на допрос с пристрастием к Лехе Годоляке, временно исполняющему обязанности штурмана полка, и облагодетельствован неофициальным разрешением летать с другими пилотами в качестве летнаба**. Уже потом Алексей Валерьевич Годоляка соизволил взять меня для облета всего района запасного полка на Яке-седьмом. Хоть немного, но отвел душу. Над лесом набрали высоту и покрутились в свое удовольствие. Леха даже позавидовал — ему правильные виражи с креном семьдесят пять градусов никак не даются. А я три раза подряд точнехонько в собственную спутную струю как на салазках въехал. И сажал машину сам под явно пристрастным взглядом штурмана. Тютелька в тютельку напротив посадочного «Т» на три точки притер.

Снежная королева тоже удивила — никогда до того не слышал в небе такой чистой устойчивой связи. Настроила и приемник, и передатчик на отлично. Годоляка пошел ее благодарить, а младший воентехник ноль внимания и кило презрения. На занятиях в классе, когда я мимоходом спросил, только плечами пожала:

— А чего сложного? Делай все по инструкции, ну, разве что, немного голову приложи, и все получится. Схема-то ведь простейшая. Приемник — шестиламповый супергетеродин, а в передатчике РСИ-3 «Орел» вообще всего две электронных лампы. Контура поточнее настроить, проследить за качественным заземлением экранировки высоковольтных проводов зажигания, исправностью металлизации, чтобы не фонило. Проверить работу умформеров РУН-30 и РУ-11-А на соответствие преобразованного напряжения, подрегулировать до номинала при необходимости. Аккуратность и терпение — ничего другого не требуется.

Нет, ну не стерва ли? Мозги своими терминами закомпостировала, но ни хрена не понятно! Сама Валентина довольная, что нос мне необразованному утерла. Потому и срываюсь с этих занятий при первой возможности — моторы на У-2 и учебно-боевом Яке ведь обслуживать кому-то надо? Учебники можно и вечером в казарме почитать, все равно других развлечений нет. Тем более что каких-либо сложностей в программе не наблюдается. Ну, кроме треклятой химии — тут только зубрежкой взять можно. Все эти валентности и проверки на кислотность фенолфталеином, который на самом деле любимое лекарство военврача третьего ранга Савушкина под названием «Пурген». Если кто из летчиков приходит жаловаться на головную боль, чтобы открутиться от полетов, Матвей Палыч сначала внимательно обследует болезного, а потом таблеточку этого чудодейственного средства симулянту предлагает. И дуре-медсестре Копыловой командует кипяченой воды для запивки принести.

Впрочем, заниматься со Снежной королевой пришлось все-таки регулярно. Она настырная, к комсомольскому поручению подходит очень ответственно. Разок получил от майора Гольдштейна в боксах звиздюлей с обещанием не допускать до полетов даже на У-2, не говоря уже о Яке-спарке, и теперь как ослик из сказки прихожу в здание УЛО строго по расписанию. Интересно, это Валька настучала или я сам случайно на начальника штаба нарвался? Хотя на младшего воентехника не очень-то похоже — она обычно в глаза правду-матку режет. Скорее бы не учебные, а боевые машины пришли. Уж от их обслуживания меня точно отстранять никто не будет. Но пока об этом только мечтать можно. Даже пилотов из училищ в ЗАП еще ни одного не прислали. Да и младших авиаспециалистов, кроме меня, ни одного пока нет. И сколько наш категорически не боеготовый полк здесь куковать будет?

Лейтенант ГБ Свиридов от «шпреханья» со мной открутился — Ветлицкая, как выяснилось, не хуже Юрь Михалыча вражеский язык знает. Произношение какое-то там берлинско-бранденбургское. Диалект восточносредненемецкой группы — чуть язык не сломал, пытаясь повторить. Валентине бы в шпионы податься, а она на мою голову в истребительной авиации окопалась. Комиссар вместе с начальником штаба — сговорились, что ли? — историю, литературу и правописание русского языка тоже на младшего воентехника спихнули. Вот за что мне это горе? Ладно еще, если Снежная королева в ватных штанах — не май месяц! — на занятия является. Но, увы, в буром угле, который по уверению начхима для металлургии совершенно не подходит, здесь недостатка не ощущается. Красноармейцы совершенно не берегут стратегический ресурс — топят печи в УЛО*** так, что жарко становится. Вот Валентина и взяла манеру в полушерстяной гимнастерке при темной гражданской юбке — круглые коленки в теплых шерстяных чулках, когда сидит, совсем не прикрыты — для руководства мной-неучем являться. Валенки в раздевалке снимет, командирским кожаным ремнем узенькую талию перетянет и ножки в туфельки маленького размера воткнет. Хочешь, не хочешь, а посмотришь на нее… ниже пояса. Выше, впрочем, тоже есть на что поглядеть. Сидит рядом, музыкальным тонким пальчиком в учебнике нужную строчку указывает. Руки даже в форме изящные, а уж то, чем пэша между ними натягивается… Ну, ведь отвлекает от занятий!

* Коробочка — взлет, первый разворот на 90 градусов с набором высоты, второй, полет по горизонту, третий разворот со снижением и четвертый с посадкой на полосу взлета.

** Аббревиатура из летчика-наблюдателя.

*** Учебно-летный отдел.

* * *

Проснулся ночью в диком возбуждении. Перед глазами — непонятные схемы, чертежи, формулы, расчеты, технологические карты. Не сразу понял, что только что видел все это во сне. Потом дошло, что называется эта штука турбокомпрессором. Почти сразу сообразил назначение — накачивать в больших количествах воздух в мотор для повышения его мощности и высотности при практически тех же размерах. Ну как нагнетатель, что в М-105 на Яке стоит. Только тот, что сейчас используется, отбирает энергию от коленвала, уменьшая мощность на тянущем винте. А этот пускает в дело тепло горячих выхлопных газов мотора, выбрасываемых через выхлопные патрубки за борт самолета.

Ну и что мне с этими видениями делать? Могу, конечно, перерисовать их на бумагу — удивительно четко все запомнилось, как будто годами изучал — но толку-то? Кому показать, так не поверят же. Пятнадцатилетний — уже скоро ведь исполнится — пацан, и такая вот штукенция. С точными размерами, составом жаропрочных сплавов для турбины этой хреновины и огромным пояснительным текстом. Дипломная работа какого-то выпускника неведомого института. В оглавлении сказано, что этот турбокомпрессор предназначен для поршневых авиадвигателей в диапазоне мощностей от полутора до двух тысяч трехсот лошадиных сил.

Ну да, по полковым документам мне почти семнадцать, но если начнут в энкаведешних архивах проверять, то подлог моментально вскроется. И дядю Витю подставлю, и сам пинок под зад из Красной армии по малолетству получу. А оно мне надо? С другой стороны, если установить такой турбокомпрессор на Як, это же какая прибавка всех пилотажных характеристик получиться может?! Попробовал представить себе и загорелся немедленно все зарисовать и пробиться к самому товарищу Сталину! Да, как же, пустят меня к наркому обороны и председателю ГКО. По головке погладят, сладких пряников с абрикосовым вареньем дадут… Самому противно стало, как мысленно нарисовал перед собой эту картину. А вот из полка точно вылечу. О возможности лично мстить фашистам придется забыть навсегда.

Но ведь, по большому счету, очень нужная штука. Строго по главному сейчас лозунгу: «Все для фронта! Все для победы!» Тогда как? Долго ломал голову, но к чему-то более-менее удобоваримому все-таки пришел. Надо выставить это разработкой инженеров-конструкторов противника. Вот тогда сразу поверят на всех уровнях. Любые второстепенные вопросы отпадут. Как это ко мне попало? Во, меня рядом с этим турбокомпрессором и близко не стояло. Где нашел? Стоп! А с чего вдруг я нашел? Подсунуть в сбитый немецкий самолет, когда вернемся на фронт, и пусть кто-нибудь другой обнаруживает. Небось, еще медальку какую-нибудь дадут за ценные документы научно-технического характера.

Еще раз стоп! На русском языке? Ну и хрен с ним — пусть у больших начальников от этого голова болит. Здесь, возможно, чем страньше и загадочней, тем лучше. Нет, тоже не пойдет — по бумаге и чернилам слишком много лишнего поймут и начнут искать источник ценной информации. Вообще-то с бумагой вопрос решаемый — у Елизарыча в запасах пачка тонкой немецкой кальки есть. Сначала хотел кому-нибудь презентовать в качестве папиросной бумаги, но привкус какой-то странный и слишком плотная. Даст без разговоров, даже не спрашивая, зачем конкретно. Для учебы и все. Немецкая самописка у меня у самого имеется — уже не помню, на что обменялся. Очень уж удобная, штурманская — даже на большой высоте не протекает. Чернила? С начхимом поговорю и сам что-нибудь намешаю. А сейчас…

Представил перед собой эти чертежи — ну как книгу читаю, хоть перелистывай. Пробежался по пояснительному тексту — на удивление все понимаю. Вот как такое может быть? Даже то ясно, что большая часть слов написана для красивостей. Можно сжать минимум втрое, не потеряв ничего нужного.

Решил попробовать и охренел малость — могу писать удивительно ровным мелким почерком. Совсем не моим. Откуда что взялось? Ексель-моксель, как любит выражаться воентехник второго ранга Кривонос…

Глава 5

Совинформбюро, несмотря на бодрый голос Левитана, совершенно не радует своими сообщениями. Немцы даже во время начавшейся октябрьской распутицы наступают на Москву. Шестого числа большое окружение наших войск под Вязьмой. Вермахт прорвал фронт обороны Красной армии на оперативную глубину и вышел к Можайской линии обороны. А майор Гольдштейн успокаивает — опоздали фашисты с наступлением и Советскую столицу взять уже не смогут. Комиссар на политзанятиях — пока личного состава в полку мало, собирает всех вместе — тоже держит хвост пистолетом, уверяя, что товарищ Сталин знает, что делает. Ну, так он «большой ученый». Вот от кого я эти слова с некрасивым подтекстом о Верховном главнокомандующем слышал? Вроде никогда на память не жаловался, а в данном случае не припомню. Шуточки чужой памяти, неведомым образом попавший мне в голову? Шестнадцатого оставлена Одесса. Леха Годоляка с горя водки нажрался и чуть пешком на фронт не удрал. Еле уговорили, что как хороший штурман и совсем не бесталанный пилот он полезнее для Красной армии будет, чем подсудимый на заседании трибунала. Рано или поздно, но освободим его родной город от немецко-фашистких оккупантов.

По ночам помаленьку кропаю чужим почерком документацию по турбокомпрессору на немецкую кальку. Получается не быстро. Еще недели две-три, если не месяц, уйдет, пока все из головы на бумагу переведу. Снежная королева ругается — видите ли, сонный я какой-то на ее занятиях, невнимательный. Да пошла она…

Тридцатого числа — в тот день, когда наступление противника на Москву остановили — приехал из госпиталя комполка. Смотреть на него страшно. Мало того, что лицо, где не было прикрыто летными очками и шлемом, выгорело, так еще и жутко злой из-за гибели жены и Танюшки.

— Остались мы с тобой, Колька, вдвоем. Ты уж не подведи меня, выживи в этой войне, — и стакан водки одним махом в себя.

— Мне одному оставаться, дядя Витя, тоже не хочется. Если столько будешь пить, то долго летать у тебя никак не получится, — врезал я ему открытым текстом.

Посмотрел на меня майор Коноваленко почти трезвыми глазами и пообещал:

— Так, как сегодня, больше вообще никогда! — кожа на лице гладкая, как у ребенка, розовая. Только вокруг глаз нормальная с морщинками. Нос совсем маленький. От былых усов одно воспоминание — не растут теперь. И губы совсем узенькие. Точнее, отсутствуют как факт. Нет, смотреть страшно, но никакого отвращения — не чужой ведь.

— Завтра тебе летать нельзя, но в субботу возьмешь в небо на Яке? — учебно-боевых машин в ЗАПе прибавилось — теперь целых четыре штуки. Глядишь, и на меня моточасы найдутся.

— Что у тебя с занятиями по школьной программе? — отвечает вопросом на вопрос. Вот ведь настырный! Как будто четыреста граммов беленькой и не принял на моих глазах.

— По всем предметам кроме химии более-менее подтягиваюсь, — отвечать дяде Вите надо честно.

— Тогда полетишь, — задумался на секунду, — послезавтра стрельба по конусу запланирована.

— Ну, так, а я о чем? — даже не думаю скрывать своего интереса.

Вот теперь размышлял дольше.

— Будем надеяться, что Липатов не сдаст, — получил я положительный ответ. Командир запасного авиаполка подполковник Липатов особым формализмом вроде бы не отличается. Значит, не только полечу, но и постреляю!

О тете Наташе и Танюшке ни слова друг другу не сказали. Я после войны хоть знаю, где поклониться и на коленях постоять, а ему как быть? Ладожское озеро большое…

* * *

Конфуз, однако, большой конфуз — я отстрелялся по конусу лучше всех. Семнадцать попаданий при нормативе на отлично в три дырки, со следами соответствующей краски на перкалевом полотнище. Получил устное взыскание за опасно близкий подход к мишени, но попал ведь. Причем, без использования прицела — вспомнил, как тогда с юнкерсами по наитию отработал, и направлял самолет на глазок. Пули у всех стрелявших окрашены в разные цвета, чтобы не перепутать. Лента для упражнения в ШКАС заряжается короткая — всего сорок патронов. У майора Коноваленко девять попаданий, а у меня почти вдвое больше. Когда подсчитали и в зачетные формуляры внесли, встал вопрос, что с младшим сержантом Воскобойниковым делать? Летная книжка отсутствует точно также как и зафиксированный налет часов на самолете.

Вечером подполковник Липатов сам к нашему командиру полка с бутылкой пришел. Странно вообще-то, здесь в ЗАПе наркомовские сто грамм не полагаются, чай не на фронте, но Красные командиры водку неведомо где находят в любых потребных количествах. Говорили они под беленькую долго. В результате решили записать все на достижения инструкторов запасного авиаполка — отчетность перед вышестоящим командованием всем требуется. Дядя Витя на следующий день был абсолютно трезвый, но из плановой таблицы полетов себя все-таки вычеркнул.

Младших авиационных специалистов, мотористов и оружейников, наконец-то прислали — ускоренный выпуск, всего три месяца учебы. Даже Борис Львович как увидел на построении, так чуть матом ругаться не начал — одни бабы. Точнее, так как все молодые — девки. Ему потом местный военком популярно разъяснил, что парней поголовно в пехоту гребут по разнарядке. Кто посильнее — в танкисты и в артиллерию. А куда грамотных баб-добровольцев девать? Почти все ведь после школы. Образованные в РККА во все времена шибко ценились. В былые годы вместе с дипломом техникума звание лейтенанта давали. После института выпускники вообще сразу капитанами становились. А потом нарком обороны маршал Ворошилов в тридцать девятом все это порушил. Даже после военных школ летчиков, пилотам только сержантские треульнички на петлицы стали вешать и в казармы как обычных срочников загонять. А бабы… В организованные новые ШМАСы их много набирают. Политика нынче такая — до кого-то в самых верхах наконец-то дошло, что быстро оккупантов выгнать не получится. Но ведь армия, это в первую очередь мужики. Нам без женского внимания вообще никак. Особенно на тех воинских специальностях, где спокойствие во время боя требуется. В первую очередь, конечно, Красным командирам всех уровней. Соответственно, чем выше звание, тем больше этого самого спокойствия и необходимо. Потому и поступило негласное распоряжение, ни в одном письменном приказе не зафиксированное — женщинам добровольцам не особо препятствовать при зачислении в Красную армию. На фронте организовали так называемые банно-прачечные батальоны двойного назначения. Солдат от вшей спасать ну и от излишней горячности в бою. А в те части, где личная ответственность воинов высокая — в первую очередь именно в авиации — приказали как можно больше вольнонаемных женщин брать. Вот нашему полку одному из первых и аукнулось.

Писарь в штабе ЗАПа хохотал: к кривому носу — это он, гад, на воентехника второго ранга намекает — такая же шея:

— Эк вашу техническую команду командирского самолета соскобочило.

К нам некую Елену Кривошеину оружейником определили.

В морду я ему не дал — видно же по фингалу все будет. Как следствие ненужные вопросы появятся, разборки… По печени разок отоварил — сразу успокоился и все бумаги быстренько оформил как надо.

В ШМАСе эта Ленка старшего сержанта получила — замкомвзвода там была, отличница боевой и политической подготовки. Только представили ее нам с Елизарычем, сразу в рамки попыталась поставить — все строго по уставу. Не оружейница, как привыкли говорить, а мастер по вооружению. Высокая, почти с меня ростом. И даже плотно упакованная в зимнюю форму одежды заметно, что сильная. То, что командовать обожает, сразу понятно стало. Любимые словечки, чуть что — «равняйсь», «смирно». Потом, правда, несколько притихла, когда я в казарме ватник скинул. Увидела орден с медалями и заткнулась… на пять минут. Потом устроила допрос, как, почему и за что. Доложил в двух словах. Задумалась старший сержант, посмотрела на меня каким-то странным оценивающим взглядом. Но из казармы младшего начальствующего состава бабы меня все равно выперли — не положено по уставу в одном помещении с ними ночевать. Мне же лучше — устроился в маленькой пристройке с отдельным входом. Сооружение капитальное с небольшим коридорчиком-тамбуром. Елизарыч, мастер на все руки, сам в ремвзводе сварил из котельного железа печку-буржуйку. Потом красноармейцев из БАО пригнал, чтобы поставили и трубу через стену вывели, уплотнив асбестом на цементном растворе. Стол со стулом я из бывшей оружейки увел. Топчан поширше сам сколотил. Два матраса положил — очень даже мягко. Простыни застиранные выдали, но чистые же.

* * *

После минимум часа шагистики каждый день сидим в классах УЛО, учим матчасть. Нас с воентехником второго ранга Кривоносом к девкам приставили преподавать, как самых после военинженера третьего ранга Мамонтова разбирающихся в самолетах полковых специалистов. Елизарыч пару страниц из толстенного описания прочитает и смывается. А мне расхлебывать — у них же почти у половины звание выше моего будет, не говоря уже об образовании. Я младших авиационных специалистов после обеда в казарму строем отправляю… на самоподготовку — глаза б мои не видели. Кривошеина на занятиях выделывается — только по уставу обращаться надо. Вне строя сама первая на «ты» перешла. Вообще-то она не особо и вредная, разве что покозырять своим старшинством любит — у меня на петлицах по одному треугольничку, у нее целых три. Впрочем, и с этим завязала после одного случая.

Как-то вечером вломилась без стука в каморку, где я с достаточным комфортом устроился в гордом одиночестве, и, не обращая внимания на мои выпяченные от удивления зенки, осмотрелась. Что-то мне ее взгляд тогда совсем не понравился — явно на широкую самодельную лежанку глаз положила. Хрен ей! — не отдам. Сама не слабенькая сколотить. Только ноги из задницы растут, но никак не руки. Доказала уже на практических занятиях в мастерских, что с инструментом обращаться умеет.

Привычно вздернув курносый нос повыше, заявила: — Годится, — наполнила из ведра большой чайник под крышку, водрузила на буржуйку, подкинула в нее угля и погнала еще воды принести, присовокупив: — У тебя тут тепло. Мыться буду.

Ну вот ведь стерва! Пришла на готовенькое. Матеря про себя Ленку всякими нехорошими словами, оделся — до того валялся с книгой на топчане в шароварах и нательной рубахе — накинул теплую фуфайку, ватник, валенки и потопал с ведрами к обледенелой колонке. Через двадцать минут старший сержант заявилась с каким-то узлом — чистое бельишко с прочими банными принадлежностями? — второй «летучей мышью» и большим тазом. Протянула мне лампу и скомандовала:

— Выметайся! В коридорчике почитаешь. В ватнике там не так уж и холодно, — и вытолкала. Только и услышал, как щеколду задвинула.

Намывалась Ленка с полчаса, потом приоткрыла дверь и позвала. Захожу, а она довольная в одной нижней рубахе до середины бедер сидит на моем топчане, как на своем собственном, и расчесывается. Тяжелые груди выпирают и колышутся под тканью, а ей, бессовестной, хоть бы что. Ноги полные, сильные… Раскраснелась в тепле — натопила прилично до покраснения местами буржуйки, на которой опять парит чайник. Сначала, указав на таз, распорядилась вылить. Потом, окинув меня критическим взглядом с ног до головы, вдруг огорошила:

— Раздевайся. Надо и тебя в порядок привести. Небось, запаршивел весь.

— Я как-нибудь и сам помоюсь! — нет, ну какая эта Ленка все-таки наглая…

— Разговорчики! Выполняй приказание старшего по званию.

Ну, куда тут денешься? Подчинился, выдумывая способы отомстить. Вот до фронтового аэродрома когда доберемся… Разоблачился до кальсон. Не то, чтобы я очень стеснительный — в Абхазии всегда голышом купались с местными парнями и девчонками — но тогда мне еще двенадцати не было, а сейчас…

— Все скидывай. Чего я там не видела, — пробубнила со шпильками во рту, закалывая волосы.

Повернувшись спиной — все-таки неудобно как-то — стянул исподнее и шагнул в таз. Она, намешав в ведре холодной воды с кипятком, сначала намылила мне голову. Потом крутила-вертела, натирая всего мочалкой. Вот по спине, надо признать, приятно. А Ленка еще и ниже… Кое как проморгался — щиплется же! — открыл глаза, чтобы высказать все, что о старшем сержанте думаю. То ли случайно вода ей на рубаху попала, а может намеренно плеснула, но груди ее через облепившую мокрую ткань просматриваются отчетливо. Соски топорщатся, темные круги ареол вокруг…

— Реакция юного организма вполне предсказуемая, — изрекла, принимаясь намыливать без мочалки мой восставший орган.

И что теперь делать? Стою в полном ступоре. Я же ее скользких ладоней долго не выдержу — вот-вот опозорюсь… Впрочем, она сама все решила. Слила на меня несколько раз из ковшика. Вывернула на голову остатки горячей воды прямо из ведра, избавляясь от последних следов мыла. Вытерла меня опупевшего своим большим влажным полотенцем, прошлепала босыми ногами к двери, щелкнула задвижкой, вернулась, толкнула на топчан, пригасила лампу и потянула через голову рубаху…

— Кому скажешь — на месте придушу! — пообещала Елена, заново расчесываясь — ее темная шевелюра знатно разлохматилась от наших бурных ласк. Во второй раз. Первый, к явному Ленкиному разочарованию, слишком быстро закончился. Но она, похоже, опытная — своими пальчиками помогла мне вновь быть ко всему на свете готовым.

— А ты красивая, — сказал я невпопад, прибавляя фитиль керосиновой лампы.

Посмотреть было на что — тугая вся, может быть совсем чуть-чуть для женщины излишне мускулистая. Что называется, кровь с молоком. Ноги длинные. Густой треугольник каштановых волос скрывает самое запретное между широких сильных бедер. Талия для ее пропорциональной фигуры вполне даже в наличии. Тяжелые налитые груди со вздернутыми сосками. И лицо, круглое, немного простоватое, но никак не отталкивающее с карими глазами при длинных ресницах. Даже можно сказать милое… когда не командует.

— Скажешь тоже, — протянула, все-таки не скрывая довольной от похвалы улыбки. Нашла мои часы на столе, поднесла ближе к «летучей мыши», всмотрелась, повернулась, еще раз демонстрируя всю себя, и завлекающе облизала кончиком языка полные губы: — До отбоя времени много. Как насчет еще раз приласкать девушку? — забралась под одеяло и прильнула своим жарким телом…

* * *

— Дядя Витя, ну сколько же можно? Ты когда мне летать самостоятельно наконец-то разрешишь? Знаю, что на истребителе мне рановато, но на У-2 хотя бы?

Во время боя перегрузки огромные. В свои скорые пятнадцать лет могу и не выдержать. И на турнике при первой возможности подтягиваюсь до полного изнеможения, бегаю, когда время есть с сидором, накидав в него десять-пятнадцать килограммов всякой всячины. Но понимаю, что слабоват я еще для боевой машины.

Во, засмущался, как красная девица, глаза прячет. Целый подполковник — на той неделе приказ пришел — а все туда же. Ни хрена не понимаю! Видно, что никак решиться не может что-то такое сказать. Поднял голову, но взгляд какой-то виноватый.

— Даже не знаю, как тебе объяснить. Нельзя тебя выпускать в воздух одного. Сам же знаешь наши порядки. На спарке с другим пилотом можно, а одного — никто не позволит.

— Мал я, значит, для летчика? Но ведь, сам же знаешь, что лучше многих летать могу.

— Да дело не в возрасте, в родителях… — и заткнулся на полуслове.

А чего это я не знаю о маме и папе?

— Начал, так говори!

Сомневающийся такой взгляд у комполка.

— У Галины Викентьевны документы были поддельные, когда Василий на ней женился.

Как это? У мамы?

— Почему?

— Долгая, Николай, это история. Я и сам всего не знаю. Мне твой отец по дружбе однажды рассказал — знал, что не сдам своего командира никогда, — задумался подполковник Коноваленко, закурил папиросу, мне пачку своего командирского «Казбека» по столу придвинул. А потом все-таки выложил.

Мама, оказывается, была дочерью какого-то князя, сбежавшего за границу в восемнадцатом. А ее вывозить из страны было нельзя — восьмилетняя девочка свалилась с бушевавшей тогда «испанкой». Долго болела, но все-таки выкарабкалась. Так и осталась маленькая Галя в революционной России у дальних родственников. Времена были тяжелые, Гражданская война, разруха. А глава той семьи, где приютили девчонку, пошел служить Советской власти каким-то мелким чиновником в московском учреждении. Неизвестно по какой причине Пантелеев, записавший пришедшегося по душе ребенка на свою фамилию, скрыл родство с князем. Галина росла, училась в школе — круглая отличница — и, сама того не желая, покорила сердце недавнего выпускника Борисоглебской школы военных летчиков, приехавшего в столицу за назначением. Не устояла юная красавица перед ухаживаниями бравого военлета Василия Воскобойникова — увез он шестнадцатилетнюю беременную жену-школьницу по месту своей службы. Прошли годы, названного отца расстреляли, как троцкиста — знакомство с кем-то из высокопоставленных военных просто так не прошло.

— В тридцать седьмом твой отец под «Ежовские чистки» после «Дела военных» не попал только потому, что в госпиталях раненый лежал. Ты еще маленький был, всего не помнишь, да и сложно было понять тогда. Хотя и сегодня многое не ясно. В начале сорокового небезызвестный генерал-лейтенант Рычагов Василия на полк поставил. Они в Испании познакомились — очень уж будущий командующий ВВС Красной армии восхитился боевому пилотажу капитана Воскобойникова, снявшего фашистский «Фиат» с хвоста Рычаговского «Ишачка». Сейчас слухи ходят, что сразу после начала войны арестовали бывшего командующего, а в конце октября расстреляли.

Н-да, дела… Мгновенно вспомнилось папино «Моя княжна» и как тот майор НКВД о маме допытывался. Многие непонятки из разговоров родителей высветились. Я получается тоже «голубая кровь», как Ветлицкая? Еще и связь с троцкистами через маминого отчима могут пришить. До войны в военные училища дворянских детей категорически не принимали — сразу «резали» на мандатной комиссии. Да и сейчас ходят разговоры о том, что многие белогвардейские офицеры на службу к Гитлеру пошли. Нет мне доверия со стороны органов, и не будет. Вот как хочешь, так и живи с этим.

Посмотрел на смущенное лицо подполковника Коваленко. А он-то чего себя винит? Прикрыл, рискнул и взял в полк, хоть мотористом, но позволил служить своей стране и мстить таким образом за родителей. Даже в небо с собой иногда берет на У-2 и на учебно-тренировочном Яке…

* * *

Наконец-то пригнали в ЗАП выпускников летных училищ. Начальник штаба нашего полка посмотрел личные дела и за голову схватился — общий налет у каждого в пределах полтинника, а на учебно-боевых машинах и десятка часов не наберется.

— Ускоренный выпуск, — вздохнул подполковник Коноваленко, — взлет-посадка и краткий набор теоретических знаний. Хорошо на командные должности из госпиталей хоть немного опытных пилотов дали.

— Вот как этих сержантов на боевые машины пускать? — озадачился военинженер Мамонтов. Третьего дня уже была телеграмма, что в ближайшее время перегонщики должны прилететь на новых самолетах. Соответственно, как будет погода.

— Сами когда-то точно такими же птенцами были, — высказался новый заместитель командира полка по летной подготовке капитан Владимир Дубровин с двумя орденами «Красной звезды» и медалью «За отвагу» на гимнастерке. Невысокий крепыш под тридцать. На фоне дюжего Коноваленко смотрелся невзрачно, но в своей летной книжке имел записи о шести сбитых самолетах противника единолично и двух в групповых боях. Причем как минимум один сбитый — в самые первые дни войны. Потом медали среднему начальствующему составу уже почти не давали, только ордена.

— Вот ты, Володя, ими и займешься. С каждым слетаешь и выяснишь, на что годны, — приказал командир полка. — График полетов чтобы через час на моем столе был. Фонды на авиабензин, — взгляд на начальника штаба и после подтверждающего кивка, — выделены, — поворот головы к Мамонтову: — Егор Иваныч, что у нас с радиостанциями?

— Обещают на новых машинах каждую третью с приемником и по передатчику на десяток. Меня другое смущает — не Як-1, а Як-7.

— Учебно-тренировочные? — удивился Коноваленко.

— В том-то все и дело, что боевые. В спецификациях четко указано, что вооружение как на наших первых истребителях. Двадцатимиллиметровая пушка и два скорострельных ШКАСа.

— Шасси? — почти перебил Дубровин. Ходили слухи, что на новых Як-7УТИ механизмы складывания теперь не ставят.

— Убираемое, — успокоил инженер. — Мотор новой модификации — М-105ПА несколько большей мощности с беспоплавковыми карбюраторами. Обеспечивается перевернутый полет в течение целых пяти минут и ввод в пикирование с отрицательной перегрузкой.

— Ну посмотрим, что это за зверь такой, — успокоился командир полка. — Вот где бы еще радиостанций раздобыть? Связь — это сегодня основное, что нужно для правильной организации боевых действий.

* * *

Новые Яки удивили — по внешнему виду почти никаких отличий от спарки, только задняя кабина без дублирующего управления, приборной доски и сиденья. Изменения в конструкции минимальные, разве что подмоторную раму сделали отъемной от каркаса фюзеляжа. Дядя Витя для вида поругался на них немного — тяжеловаты по сравнению с Як-1, только усиленный мотор спасает. Летают наши пилоты теперь почти каждый день, если погода есть. Соответственно, обслуживать и ремонтировать требуется частенько. Бьют по мелочи свои самолеты недавние курсанты, а ныне сержанты. На удивление наши девчонки-авиаспециалисты более-менее справляются. Приглядывать за ними конечно надо, но старательные. Сильная Ленка в одиночку снимает пушку, чистит, смазывает и ставит точно по меткам — не подкопаешься. Еще и другим оружейницам не отказывается помогать. Сработаемся!

С новыми мембранно-игольчатыми карбюраторами — по шесть штук на каждом моторе — я разобрался быстрее Елизарыча. Сложная конструкция и очень непростые регулировки. Помучился и все-таки почуял, как их надо правильно настраивать.

— Вот ведь точно прохфессор! — восхитился воентехник второго ранга Кривонос после демонстрации комполка виртуозного перевернутого пилотажа на отрегулированной мною боевой машине. — Можешь, ексель-моксель.

Накликал на мою голову — девки-мотористки теперь иначе как профессором не величают. Кто смеется, но большинство, надо признать, вполне серьезно, с уважением. А мне, если честно, как-то не очень удобно от такого прозвища — ведь понимаю, что настоящих знаний по мотору у меня нет. Чувствую если что-то не так, но не учился ведь. Разве что, проштудировал толстенную книгу с описанием мотора. Так выучил, что ночью разбуди и спроси что-нибудь, отвечу без запинки. Главное — не просто так в себя текст вогнал, а разобрался что к чему, не стесняясь задавать вопросы военинженеру Мамонтову. Елизарыч, если честно, не во всем тянет. Зато с практической точки зрения самолет очень хорошо знает.

Молодых пилотов разбили по эскадрильям — всего две, а не пять, как было до войны, но, считай, полноценные — по десять истребителей в каждой. Официально в звене по-прежнему по три самолета, но реально летчиков по устному приказу комполка разбили на пары. Подполковник Липатов приходит на старт, смотрит на тренировки своим опытным взглядом, все понимает, но молчит. Его задача как можно быстрее вытолкнуть нашу часть на фронт. Самому Липатову уже не воевать — медики ему еще до этой войны только на У-2 после тяжелого ранения над Халхин-Голом летать разрешили.

Снежная королева, стерва, с меня не слезает. Как обслуживание техники закончу, так сразу в УЛО тащит и гоняет по предметам. Упрямая до жути, даже обсуждать парад на седьмое ноября, что нам в клубе вместо старого кино показывали, отказалась:

— Вот все задачи по тригонометрии решишь, тогда можно будет и поговорить. Простейшие формулы изволь запомнить, а что посложнее… — протянула листок, где ее аккуратным почерком было выведено все необходимое, — твоя задача усвоить методы решения уравнений, а не вызубрить ответы из конца учебника.

Ну вот, а я уж было раскатал губу. Придется голову прикладывать. Посмотрел на младшего воентехника — умная стерва на мою голову. Глазищами своими серо-зелеными хлопает, как будто совсем не виновата в том, что я опять кино в клубе пропущу.

Разъясняет, если во что-то с первого раза сам не въехал, толково. К произношению на немецком особо не цепляется:

— Ты, главное, хоть что-то пойми из того, что говорят. И отзовись так, чтобы разобрать можно было. Остальное со временем приложится.

Смотрит, можно сказать, ласково, если быстро решаю примеры, но сразу звереет при неправильном ответе. Хорошо хоть после ужина не лезет со своими занятиями. Вообще-то заметно, что Ветлицкая сама на обслуживании техники выматывается. Что-то там делает с самолетными приемниками и передатчиками. Роется в их внутренностях со своим самодельным приборчиком, ругается на некондиционные комплектующие и меняет часть деталюшек.

Мыться старшему сержанту Кривошеиной в моей каморке понравилось. Чистюля — два-три раза в неделю стала приходить. Теперь Ленка в коридорчик меня не выгоняет — спинку-то ей потереть кто-то должен. И воду от колонки сама притаскивает.

Как-то после бурных утех на моем широком топчане рассказала о своей жизни. Окончила школу в Горьком, пошла на авиазавод работать. Там занималась расконсервацией пушек и пулеметов, устанавливаемых на «Ишаки» и ЛАГГи. Выскочила замуж. Как самокритично отметила — сдуру. После неудачных родов — ребенок умер — муж настоял на разводе. Пока болела, он себе другую успел найти. Дома с пьющей матерью тоскливо, вот и подалась добровольцем в армию.

— Здесь лучше? — удивился я.

— Как тебе сказать? — задумалась, с заметной нежностью перебирая пальцы на моей руке. — Тут порядок, какая-то определенность. Все равно не понять, какая жизнь после войны будет. Глядишь, и мужа себе нормального подыщу. А пока, — как-то очень довольно улыбнулась, — ты у меня такой нетерпеливый есть, — и прижала мою ладонь к своей тугой полной груди с уже топорщащимся соском. Понимает, что на роль благоверного я никак не подхожу. Но вот нравится Ленке ласкаться на чистых простынках. Кто из нас нетерпеливей — это уже другой вопрос…

* * *

В первый день декабря вылетели на фронт. Тащиться в теплушке несколько суток категорически не хотелось. Я устроился в задней кабине нового Як-7 с бортовым номером «тринадцать», уложив парашют на пустой деревянный ящик из-под патронов. За почти полтора часа продрог до костей даже в меховом комбинезоне. Хуже другое — вентиляция горячим воздухом от мотора в, по сути, грузовом отсеке не предусматривалась. А вот поддувало из-за борта… Маленькие окошечки по бортам, чтобы пилот мог осматривать заднюю полусферу, от моего дыхания заиндевели сразу же после взлета. Очень неприятное ощущение — как будто в склепе замуровали. И даже с дядей Витей не поговорить — СПУ-то* отсутствует. На аэродроме меня скрюченного из самолета вытаскивали — сам по причине промерзнутости разогнуться не смог. Окончательно отошел от холода только после обеда, приняв в столовой наркомовские сто грамм, и завалился спать в относительно теплой — целых двенадцать градусов выше нуля — казарме, не сняв зимнего комбинезона и накрывшись двумя одеялами.

На следующий день в приказном порядке был отправлен Елизарычем в санчасть в руки вивисектора Савушкина. Матвей Палыч встретил меня довольной улыбкой удава, оглядывающего толстого испуганного кролика. Затем долго выслушивал меня холодным — бррр — стетоскопом, плотоядно потер руки и диагностировал воспаление легких.

— Полежишь у меня две-три недельки. Я тебе банки пропишу и очень горькие порошочки.

На мою попытку возразить отреагировал адекватно:

— При сопротивлении попрошу Светочку поставить тебе клизму на… — оценивающе так посмотрел, — пожалуй, пары литров для начала хватит.

Дуру-медсестру Копылову? Вот почему она всегда улыбается, приоткрыв рот? Только не это! Вынужден был капитулировать. Несколько дней был как в тумане — потемпературил под сорок градусов немного. Пришел в себя и очень удивился — Снежная королева в белом халате поверх формы поит горячим куриным бульоном, аккуратно приподняв мне голову. Как чуть позже выяснилось — ждет не дождется моего относительно хорошего самочувствия, чтобы продолжить учебные занятия. Ну, должна же она выполнить комсомольское поручение. Вот стерва — и здесь достала!

Впрочем, Ветлицкая сгладила отвратное впечатление от своего присутствия хорошими новостями — Красная армия гонит немцев от Москвы. Полк практически не летает — морозы под сорок, патрубки системы охлаждения моторов текут, а запасы этиленгликоля** на складе почти кончились. Противник в воздухе наблюдается весьма редко — ему, оказывается, тоже холодно. Потом мне опять поплохело — вновь затрясло от озноба. Появившийся озабоченный Савушкин прямо при Вальке перевернул на живот — как мешок с картошкой кантует! — сдвинул исподнее и вогнал в задницу укол. Уже засыпая — веки как свинцом налились — подумал, что полковой Айболит мог бы младшего воентехника и выгнать, а не демонстрировать ей мои тощие ягодицы.

Проснулся слабый, потный и голодный от приятной прохлады на лбу. Открыл глаза и оторопел — Снежная королева снова здесь. Заботливая — это ее ладошка на моей голове. Вот ведь неймется комсомолке на ниве просвещения младшего сержанта Воскобойникова. Черт с ней — манная каша на молоке с малиновом вареньем оказалась достаточно сладкой. Ради такого изумительного вкуса можно не только потерпеть присутствие Ветлицкой, но и поесть с ложки из ее рук. Заботливая, мать ее итти! Явившийся военврач третьего ранга наконец-то отослал настырную комсомолку. Обследовал с помощью своего по-прежнему холодного медицинского прибора и констатировал завершение кризисного состояния с переходом к стадии явного выздоровления, отметив чуть ли не выдающиеся параметры моего сердца:

— Повезло вам молодой человек с наследственностью. Да-сс, повезло. Теперь можно заняться интенсивной терапией и оздоровительными процедурами.

Несколько дней валялся на койке, читая книги по школьной программе литературы, притащенные младшим воентехником. Пятнадцатого числа Снежная королева приперлась незадолго до ужина с большим тортом и радостным известием, что наши войска только что освободили Клин. Можно считать, что угроза взятия противником Советской столицы полностью ликвидирована. Наоборот — Красная армия перешла в контрнаступление и гонит фашистов в хвост и в гриву подальше от Москвы. Торт был продемонстрирован — бисквитный с кремом! — и унесен из палаты. Потом потянулась череда посетителей — всем вдруг захотелось проведать меня болезного. Елизарыч пришел с забинтованными руками — поморозил, затягивая хомуты на патрубках. Ленка явилась с коробкой шоколадных конфет — откуда, интересно, дефицит мирного времени взялся? Дядя Витя прибыл вместе с начальником штаба — у Борис Львовича огромный кулек с яблоками.

Злобный эскулап в приказном порядке велел напялить теплый больничный халат и незамедлительно явиться в маленькую столовую санчасти. Смысл? — в наличии единственный лежачий больной, остальные на амбулаторном лечении. А я не гордый — могу и в палате поесть. Но приказание, как известно, двоякого толкования не допускает. Направился в столовую. А там… с удивлением обнаружил празднично накрытый стол. И только в этот момент стукнуло — мне же сегодня пятнадцать лет исполнилось! А я-то думал, что торт в честь победы под Москвой. С этой войной все на свете забудешь. Понедельник — день тяжелый?

Первым поздравлял естественно командир полка:

— В это тяжелое время всенародной войны… — ну и так далее. Главное, вовремя напомнил в своей пафосной речи — а куда денешься при посторонних? — что с нынешнего дня считаюсь семнадцатилетним. Вручил текущую мечту — белый командирский полушубок. Елизарыч присовокупил теплые пилотские унты. И где достал? А вот подарок от Бориса Львовича был со значением — новенький зимний меховой летный шлем и отличные очки-крабы с беличьей опушкой. Дядя Витя, думая, что не замечу, показал майору Гольдштейну свой увесистый кулак. Но начальник штаба только отмахнулся с довольной улыбкой. Ленка целомудренно поцеловала в щеку, а потом метала из глаз молнии на Ветлицкую, аналогично ответившую с другой стороны. Во, а этой-то что надо? Удивила дура Копылова, придвинувшая вязанные двухслойные перчатки. Ну, можно, наверное, и вечно глупую рожу простить. Тем более что банки она ставит аккуратно, не жалея вазелина. Савушкин нахлобучил мне на голову шапку-ушанку — ненадеванная, тоже белого меха! — и разрешил со следующего дня выходить на улицу. Строго-настрого предупредил, что во всех сегодняшних подарках и не более чем на четверть часа.

Водку пить этот злобный эскулап мне запретил, сам пробавлявшийся с Красными командирами беленькой. Пришлось употреблять вместе с девчонками красное вино. Жуткая кислятина — и чего в нем ценители находят? Курочка, хоть и не такая как у бабы Сони, была вкусной. А вот торт — офигеть, младший воентехник сама пекла! — просто таял во рту…

* Самолетное переговорное устройство.

** Двухатомный спирт — основной компонент антифризов.

* * *

В казарме техсостава, пока я болел, почему-то теплее не стало. От дополнительно установленных буржуек толку никакого. Пока непрерывно топишь — терпимо, дрова прогорели — опять холодно. Сколько оконные рамы ни заклеивай аккуратно нарезанными полосами главной армейской газеты «Красная звезда», все равно тепло куда-то выдувается. Двое суток ночевал под несколькими одеялами и полушубком, с тоской вспоминая белые простыни в санчасти. Потом догадался, как горелку для отработанного моторного масла соорудить. Буржуйка гудит как паяльная лампа, вонь жуткая, но замерзать перестали. Пришел военинженер третьего ранга Мамонтов, недовольно поводил носом — от «божественных» ароматов или из-за того, что отработку положено сдавать? — но промолчал. Понимает, что промерзшие младшие авиаспециалисты много не наработают. Тем более что поселили, невзирая на устав, всех вместе. Девки меня особо не стесняются, отгородив брезентовой занавесью. В любом случае все спят одетыми, вопрос с переодеваниями тоже остро не стоит — просто спиной на этот момент поворачиваются, если занавеску лень задергивать. Вот натянуть сверху еще чего-нибудь — другой вопрос. Одна радость — баня по субботам. Елизарыч связкой мочалок — с вениками проблема — в парилке отхлестает, потом за ужином наркомовские сто грамм принимаются с особым удовольствием. И не мной одним принимаются. Наши девчонки пьют не хуже мужиков.

Младший сержант Нинка Скалозубова уж на что, по утверждениям подруг, трезвенницей раньше была, но теперь только так свои полстакана беленькой принимает. Закусит квашенной капусткой — начпрод, молодец, где-то четыре бочки раздобыл — и расцветает румяной улыбочкой, в доску пьяная. От горшка два вершка — полтора метра росту еле набрала — тоненькая, легенькая. Много ли ей надо? Но специалист при этом, незаменимый. Скидывает на лютом морозе ватник и лезет внутрь замасленного мотора с ключом подтягивать хомуты подтекающих патрубков, куда рука обычного человека теоретически не в состоянии подобраться — только с частичной разборкой арматуры. Потом командует своим писклявым голосом «Тащи!» — у самой сил выбираться уже не осталось. Старший сержант Кривошеина, то есть Ленка из нашего экипажа, прозванная за силу и выносливость «Кобылой», Скалозубову под свой большой полушубок запускает и бегом в хорошо протопленную техничку тащит. Там Нинку горячим сладким чаем кто-нибудь отпаивает. Начтех Мамонтов посмотрел на это дело и попробовал отругать самоотверженную девчонку за излишнее старание, могущее принести вред ее здоровью. Все-таки летает полк не так уж и много — полностью боеготовых машин хватает. В ответ военинженер третьего ранга получил такую забористую тираду на русском-народном, что даже я покраснел. И никак не от румянца при «легком морозце» под сорок — до войны дома мата вообще ни разу не слышал. Мамонтов благожелательно кивая, выслушал, повернулся через левое плечо и ушел. Ленка схватилась от ужаса за голову — дело-то подсудное, до трибунала за прилюдное оскорбление старшего по званию может дойти. Подхватилась и побежала догонять инженера — может, удастся еще уговорить, не подавать на подругу рапорт? Не уговорила, как на следующий день выяснилось. Бумагу военинженер третьего ранга Мамонтов все-таки написал — представление на младшего сержанта Скалозубову к медали «За боевые заслуги». Через день, с разрешения командира полка, сам и вручил перед строем. Вот отчего Нинка потом красная была, когда ее начтех, поздравляя, в обе щеки расцеловывал, я уже и не знаю…

Через несколько дней было еще одно построение по аналогичному поводу. На майора Коноваленко комдив представление к ордену в штаб армии направил, а младшего воентехника Ветлицкую сам наградил.

Дядя Витя двадцать шестого декабря сбил Ю-86Р. Буква «Р» в наименовании обозначает разведывательный высотный вариант бомбардировщика с герметичной кабиной. Немец шел всего на семи с половиной тысячах метров под облаками, прячась в их почти сплошной пелене и методично снимая специальным фотоаппаратом на мелкозернистую пленку ближние фронтовые тылы Красной армии. Подполковник Коноваленко, барражировавший с еще пятью летчиками над нашими войсками, получил наведение с поста ВНОС по радио. Отыскал по наводке с земли врага, грамотно зашел немцу в хвост, сам маскируясь в облачности. Первой же пушечной очередью — скорострельные ШКАСы, как позже выяснилось, на морозе далеко за шестьдесят градусов отказали — поджег фашисту левый мотор, после чего судьба разведчика была решена — наддув гермокабины идет именно от этого двигателя.

Довольный комдив сам примчался с поздравлениями на разбор полетов. Все-таки редкого зверя завалили, с которым даже столичные пэвэошники справиться не могли. У этого юнкерса потолок свыше двенадцати тысяч метров. Туда даже специально разработанный перед войной высотный истребитель МиГ-3 не дотягивается. А этот гад летает и фотографирует с большой высоты. На разборе и выяснилось, что в основе успеха этого короткого боя была четкая радиосвязь с нашим истребителем. Подполковник Коноваленко честно признал, что без наводки с земли он юнкерс в туманной пелене никак не нашел бы. Снизу на фоне облачности разведчика из бинокля видно, а на той же высоте и с километра не разглядеть. Обнаружил самолет противника только с двухсот метров. А если бы сам искал разведчика, то сразу после обнаружения тот успел бы скрыться в облачности и оттуда уйти вверх на недосягаемую для Яка высоту. Полковник Филиппов внимательно выслушал рапорт комполка и тут же расщедрился на награды. Тем более редкий случай — полк, в котором нарекания на радиосвязь практически отсутствуют.

А Снежная королева, получив «За боевые заслуги», почему-то грустная…

* * *

Экипаж сбитого юнкерса на допросах рассказал много весьма интересного. Лейтенант ГБ Свиридов привлек меня и Ветлицкую для записи. Заставил специальную бумагу о неразглашении секретных сведений подписать и оставил в своем кабинете, когда гауптмана, это капитан на ихнем, привели. От меня, конечно, толку было мало — понимал с пятого на десятое. А вот младший воентехник бодренько так строчила, на ходу переводя и иногда даже поправляя Юрь Михалыча или уточняя его вопросы.

Больше всего поразили огромные небоевые потери «Мессершмиттов bf-109» модификаций «Е» и «F», присутствующих на «Восточном», как говорят немцы, фронте. Чуть ли не половина рано или поздно бьются на посадках из-за слишком узкой колеи шасси. Восполнять потери как в пилотах, так и в боевых машинах Люфтваффе не успевает. Новые летчики недостаточно обучены и подолгу вводятся в строй.

Перекрестные допросы — пленных держали отдельно друг от друга и видеться не позволяли — показали, что фашисты не врут. Я потом долго сидел в казарме в своем отгороженном брезентом углу и думал. Конструкцию мессера знаю вроде бы неплохо — однажды с Мишкой тщательно обследовали полуразвалившийся при посадке на брюхо подбитый «худой». Тогда поразило очень легкое крыло мессершмитта. Немецкие конструкторы все системы убираемого шасси упрятали в фюзеляж. Но ничего не дается даром — выигранные несколько десятков килограммов массы аукнулись узкой колеей. Работать с грунтового аэродрома такая машина почти не может — нужен очень опытный пилот. А этих немецких летчиков с большим налетом наши пусть медленно, но все-таки выбивают. Получается, рано или поздно, но советские летчики неминуемо завоюют господство в воздухе. Тем более что, как утверждает майор Гольдштейн, советские авиазаводы уже в следующем на днях наступающем тысяча девятьсот сорок втором году должны превзойти германскую промышленность в количестве выпускаемых боевых самолетов.

Новый год получился грустным. Вторая эскадрилья во главе с недавним майором Дубровиным — он получил по второй шпале на петлицы, пока я в санчасти валялся — вылетела к Белеву на прикрытие наших наступающих войск. Пробарражировала бестолку почти час и получила по радио разрешение возвращаться на аэродром. Вот в этот-то момент от солнца и свалилась с высоты пара мессеров. Сожгла замкомандира полка с первого захода и вновь на скорости ушла вверх.

Город наши войска в последний день уходящего года все-таки взяли, как нам сообщили из штаба армии буквально за час до полуночи. Собрались в казарме за импровизированным праздничным столом с разными вкусностями из врученных поздравительных тыловых посылок. Немножко посмеялись — почти в каждом фанерном ящичке бритвенный станок присутствует. А вот сержант Равиля Камалетдинова этому подарку обрадовалась — девчонки с ней о чем-то шептались и очень язвительно хихикали. Ленка меня только потом во время перекура просветила — у татарок это место для гигиены принято бритым держать. Аффигеть! Интересно, однако. Старший сержант Кривошеина, оказывается, мысли читать умеет — догадалась, о чем я думаю, глядя на Равилю, и дала зачем-то свой увесистый кулак понюхать. Но почти сразу смилостивилась и пообещала, как потеплее станет, сама попробовать — ей тоже любопытно стало — и затем мне продемонстрировать.

Шампанского, понятно, на столе не было — где его взять? — но беленькая присутствовала в достаточном количестве. Идиот-комиссар произнес пафосную речь аж на четверть часа и был старшим начальствующим составом полка накачан водкой всего за двадцать минут — слабак. Был сдан дневальным красноармейцам из БАО с наказом сопроводить и уложить в койку. После чего не столько праздновали — понятно же уже всем, что наступивший год будет тяжелым — как поминали погибших в сорок первом. Девчонки слушали рассказы о навсегда ушедших воинах и шмыгали носиками. В общем, получился не праздник, а тихие поминки. Веселиться, только сегодня потеряв майора Дубровина, желания ни у кого не было.

Январь почти не летали — жутко холодно, иногда даже днем за сорок. Это на земле, а на высоте ведь температура еще значительно ниже. Специальных подогревателей не хватает, а без них мотор не завести. Да и Мамонтов ругается, мол, ресурс падает очень сильно.

Целеустремленная Снежная королева поставила перед собой задачу заставить меня сдать на аттестат к лету этого сорок второго года:

— Вам, младший сержант Воскобойников, самому-то не стыдно от сверстников отставать? — чуть, что не по ней, так Ветлицкая сразу переходит на общение по уставу.

Подумал-покумекал и спорить с младшим воентехником не стал. Чем я хуже пилотов-сержантов, массово отправляемых в ЗАПы, а оттуда на фронт? Летное училище мне не светит — документы в мандатной комиссии в обязательном порядке проверяются энкаведешниками через центральные архивы — но, кто его знает, что завтра будет? Поэтому плотно занялся учебой. Консультантов при необходимости — вся казарма. В ШМАСы ведь принимают только с десятилеткой. Девчонки меня уважают, удивляясь, как это я от школьной программы в мирное время умудрился отстать. Отговариваюсь «медвежьим захолустьем» на новой тридцать девятого года границе. Не так уж и много народа в полку осталось, кто правду знает. Ленка тоже активно помогает, беззастенчиво устраиваясь рядом со мной и не забывая плотнее задернуть брезент. Увы, но максимум что можем себе позволить, это редкие поцелуи — удовлетворительные условия для чего-то большего отсутствуют. Обжиматься через одежду — только разжигает, а толку никакого. Хочется-то большего…

Глава 6

Всю документацию по турбонагнетателю в намеренно неаккуратно заклеенном немецком пакете — подобрал где-то по случаю — удачно подсунул в планшет закоченевшего лейтенанта вермахта, случайно обнаруженного рядом с аэродромом. Труп валялся давно, но под снегом его никто не заметил. Еще чуть припорошил, нахлобучив поверх драного бабьего платка хорошо различимую издали вывернутую немецкую пилотку. Проследил за обнаружением закладки патрулем БАО — меня за деревьями в белом полушубке и ушанке хрен увидишь. Якобы случайно встретил и проводил красноармейцев до караулки — пропускного поста на аэродром. Посмотрел, как планшет и другие документы трупешника отдали начкару. Немецкие марки, что интересно, патрульные по карманам попрятали. В тот же день лейтенант ГБ Свиридов, потребовав себе в штабе полка машину, сорвался как угорелый в особый отдел армии. Все, время пошло — скоро наши ястребки полетят быстрее.

К концу февраля ощутимо потеплело, а на станцию привезли несколько вагонов бурого угля. В казарме стало веселее по причине поднявшейся температуры. Живу с девчонками как у христа за пазухой — отношения чисто родственные, считай брат с многочисленными старшими сестрами.

Снежная королева как-то вечером зашла и зафыркала недовольно — половина девок в исподнем сидит. Кто-то в карты играет, младший сержант Скалозубова довоенную куклу в форму пилота ВВС Красной армии обряжает — сама старательно из лоскутков сшила. Брезентовая занавесь откинута, а я с Ленкой-Кобылой и сержантом Наташкой Ведерниковой — мотористка из второй эскадрильи — пытаюсь разобраться в связях между углеводородами, спиртами, альдегидами и карбоновыми кислотами.

— Старший сержант Кривошеина вам не стыдно перед молодым человеком в таком виде сидеть? — и смотрит на нее почти как Ленин на буржуев.

— А что не так? — оглядывает себя Ленка. Галифе застегнуты, на нательной рубахе пуговки вверху тоже, кроме парочки. Ничего интересного совсем не видно.

— Да Коленька у нас еще маленький, — хихикнула Наташка, сообразившая к чему этот вопрос Ветлицкой, и ласково погладила меня по голове. Сидит рядом вроде бы одетая, но без ремня — верх гимнастерки расхристан. Не, ну посмотреть на нее приятно, но руки я даже не думал никогда распускать — не те отношения.

В общем, накидала мне Снежная королева на первой попавшейся бумажке параграфы учебника по истории, которые я должен завтра самостоятельно одолеть — она в командировку за новыми радиолампами укатывает — и ушла. Галка Красницкая — оружейница с «шестерки» Стародубцева — вскочила со своей койки в одном исподнем и попыталась изобразить походку младшего воентехника. Нет, также красиво повилять попкой у нее не получилось, но звонкий девичий хохот грянул на всю казарму.

— И чего она все время задается? — задумчиво протянула Ведерникова. — Одно слово — белая кость, — и вернулась к химии.

С физикой и математикой я, к собственному удивлению, почти разделался. Как-то оно совсем легко у меня пошло-поехало. Что-то такое накатило и вдруг понял, что знаю эти науки получше Ветлицкой. Более того — вижу грубейшие ошибки в некоторых основополагающих понятиях о мироздании. Представляю себе, как устроен атом и даже его ядро — комочек протонов с нейтронами. Сообразил, что такое дефект массы и чуть-чуть ужаснулся — только атомной бомбы с радиоактивными осадками нам сейчас и не хватает. Въезжаю, что все мои проявившиеся знания пришли из загадочных глубин чужой памяти. Оттуда же, откуда взялся турбокомпрессор. И как этот некто настолько четко запомнил по случаю рецензируемый им диплом? Совершенно непонятно. В то же время отчетливо понимаю, что говорить обо всем этом никому нельзя. Дело даже не в том, что не поверят — наоборот, как выложу некоторые научные представления и технологии будущего, чуть ли не молиться начнут. В «золотую клетку» законопатят до конца жизни. Не хочу! Это извне пришедшее сломает меня, Кольку Воскобойникова, если не вообще убьет. Тело останется, а души не станет. И эти отрывочные сведения из истории… Да я и без них всегда был уверен в нашей победе над фашистами. Потому что папа обещал, потому что мы правильнее, чем они, потому что… Не хочу раскладывать эти ощущения по полочкам. Для меня девчонки рядом — живые и настоящие, а не давно уже умершие. Выкладывающиеся в этой войне ради своей Родины, а не по принуждению коммунистов, как изоврут потом наше время…

* * *

Чертова дюжина — счастливое число или нет? На первом Яке мы с дядей Витей на двоих сбили шесть самолетов противника. На втором комполка уничтожил пятерых фашистов, не считая несколько очень ответственных полетов на разведку в тыл немцев. Хорошо послужила боевая машина, но… Как подполковник Коноваленко довел до нашего аэродрома избитый в хлам истребитель да еще посадил его, пусть и на брюхо, совершенно непонятно. В обеих плоскостях рваные дыры, бензин из пробитых баков подтекает, киль до половины срезан, правая часть руля высоты вообще отсутствует, фюзеляж так повело, что на глаз заметно. Вылез из убитой машины, помахал нам, бегущим к нему изо всех сил, показывая, что сам цел, погладил по измочаленной законцовке крыла и заметно устало потопал в штаб.

Через два часа прикатили на полуторке летчики из соседнего штурмового полка. Выставили ящик водки — наверное всю свою часть на «наркомовские» обделили. Понятливые люди — ну не со спиртом же, которого у нас самих хватает, приезжать благодарить. Потом во время совместной пьянки долго благодарили нашего комполка и его ведомого лейтенанта Стародубцева. Вдвоем наши истребители смогли отбить атаку четверки мессеров. «Чертова дюжина» убита в хлам, Як-7 лейтенанта ремонту подлежит только в ПАРМе, а на главной цели «худых» — шести штурмовиках Ил-2 — ни царапины. И задание они успешно выполнили — накрыли артиллерийскую батарею немецких полевых стопятимиллиметровых гаубиц.

— Не, ну ты подполковник мастер, — в очередной раз восхитился командир штурмовиков, — как вы вдвоем умудрялись отгонять фрицев, пока мы на боевом курсе были — уму непостижимо!

— А тут не понимать надо, а начальство трясти, — наставительно возразил Коноваленко, — чтобы вам наконец-то двухместные машины дали со стрелком и крупнокалиберным пулеметом в жопе. Есть говорят уже такие.

— Сто раз просили, — уныло вздохнул майор-штурмовик, — только обещаниями кормят.

Уже потом дядя Витя мне признался, что защищать своих приятнее, чем атаковать немцев. Хотя и значительно тяжелей. Через неделю подполковника за тот бой наградили орденом «Красной звезды», а комдив полковник Филиппов втык нашему комполка сделал — хватит уже самому на каждое задание летать. Пора бы молодых пилотов в бой отправлять. И никаких объяснений, что не готовы еще сержанты, слушать не пожелал. Разве что новые боевые машины все-таки выделил.

С перегонщиками какой-то фрукт с заводского КБ* прилетел. Расписывал очередные усовершенствования на боевом варианте Як-7Б, обещал, что в скором времени улучшат аэродинамику, облегчат машину и даже хвостовое колесо обязался сделать убираемым, чтобы уменьшить суммарное лобовое сопротивление. Т-фу! Глаза б мои на этого хлыща не смотрели — нет бы, о качестве текущего варианта побеспокоился.

— Очередная ласточка, — вздохнул Елизарыч, аккуратно подрезая войлочные уплотнения многочисленных лючков. Разлохмаченные края ухудшали обтекание фюзеляжа воздухом и «съедали» километр-другой максимальной скорости.

— Ничего, наш профессор не хуже, чем на старой настроит карбюраторы, — ответила Ленка, заполировывая какую-то не понравившуюся ей неровность на барабанном приемнике патронов ШКАСа.

Настроишь тут — качество сборки отвратительное. Куда военные приемщики смотрят? Придется все шесть карбюраторов снимать, перебирать, подгоняя детали по месту, ставить обратно и только потом регулировать. Ну и девчонок наших, что тоже на обслуживание новые машины из этой партии получили, настропалить. Пусть тоже снимают и перебирают. На это не столько знания требуются, как аккуратность. А уж настройкой я сам потом займусь.

Младший воентехник Ветлицкая тоже недовольна установленной на Яке радиоаппаратурой. Вроде бы новая, а только шипение и слышно. Снежная королева распорядилась заменить на приемник и передатчик со старой «чертовой дюжины».

— С этими, — указала на новые блоки, — еще работать и работать. Раньше чем через пару суток не управлюсь.

Как в воду глядела — два дня, мягко выражаясь, занимались ненасильственными — ну ведь по согласию! — половыми сношениями с боевой машиной. Даже заново нивелировать пришлось — плоскости были пристыкованны недостаточно точно. Только после облета Яка командиром и его довольной улыбки вздохнули свободней. А еще через неделю дядя Витя, прикрывая наши, увы, вновь отступающие войска, сбил на этом истребителе лаптежника и мессера в одном бою. Получил очередное устное взыскание от комдива и, как проболталась машинистка в штабе дивизии, был представлен к очень высокой правительственной награде. К какой, стерва не сказала. Молчит и загадочно улыбается.

А на нашем участке фронта наступило временное затишье. Весенние дожди превратили взлетно-посадочные полосы аэродромов в нечто совершенно негодное для полетов. Днем зубрю химию, а поздним вечером мы с Ленкой совершенно раздельно идем гулять в ближайший лес. Что самое удивительное — каждый раз почему-то сталкиваемся. Комфорт на плащ-палатке, конечно, не тот, но зато в чащобе кричать можно сколько угодно. Чем старший сержант беззастенчиво пользуется. Как я до сих пор не оглох? Непонятно…

* Конструкторское бюро.

* * *

— Ну? — спросил Иосиф Виссарионович, даже не думая отрывать взгляда от очередной папки с документами.

— Наши конструкторы отрицают возможность создания этого турбокомпрессора в ближайшие годы, — немедленно доложил генеральный комиссар госбезопасности Берия. — Более того, все как один утверждают, что технологический уровень Германии в настоящее время также недостаточен для создания этого устройства даже в единичных экземплярах.

— Значит, все-таки дезинформация Абвера, — удовлетворенно кивнул председатель ГКО, высказавшийся за эту версию еще при первом кратком обсуждении странного пакета документации.

— М-м-м, — задумался заместитель председателя Совнаркома, не зная как правильно сформулировать слова, доказывающие неправоту Сталина, — маловероятно. Металлокерамические лопатки турбины в ближайшие годы изготовить действительно невозможно. Но, по уверениям наших ведущих специалистов по тугоплавким сплавам, приведенная в тексте рецептура стали — это несомненный прорыв. Уже первые образцы аустенитных сталей, выплавленные в точном процентном соотношении с указанными в документе легирующими добавками, показали выдающиеся механические параметры износоустойчивости при высоких температурах. Как следствие — становится возможным продолжение работ конструктора Люльки* по созданию двухконтурного турбореактивного двигателя. В свое время они были остановлены именно из-за отсутствия тугоплавких сплавов. Ожидать результата в ближайшее время не следует — ориентировочный срок получения первых реальных конструкций минимум два-три года. Зато уже в течение ближайших нескольких месяцев удастся повысить ресурс нынешних моделей авиамоторов, а в дальнейшем и форсировать их по наддуву и незначительно по оборотам. Возможный прирост мощности — до пятнадцати процентов.

Берия доложил и замолчал, ожидая реакции председателя Государственного Комитета Обороны. Пусть сам посчитает эти проценты и поймет, насколько это важно.

— Что-то еще? — внешне равнодушно спросил Сталин. Он очень не любил оказываться неправым даже в мелочах. А сейчас… Почти незаметно, но Лаврентий, можно сказать, щелкнул его по носу.

— Методика расчетов, — немедленно ответил генеральный комиссар госбезопасности, как будто ждал этого вопроса, — она весьма необычна. По мнению наших ведущих математиков, создается ощущение, что вычислениями занимались тысячи, если не миллионы высококвалифицированных специалистов. В тоже время, она удивительно логична и является несомненным научным шагом вперед. Опережает современный уровень на десятки лет.

— Чем дальше, тем страннее, — блеснул Сталин знанием британской литературы прошлого века.

— Судя по данным филологической экспертизы, наша Алиса даже думает понятиями далекого будущего, — парировал Лаврентий Павлович, также демонстрируя знание произведений Льюиса Кэрролла.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался Верховный главнокомандующий.

— Сравнительный анализ текста позволяет сделать именно такой вывод, — коротко ответил Берия.

— Лаврентий, по-твоему, я клещами должен вытаскивать из тебя информацию? — почти спокойно поинтересовался Сталин. — Выкладывай все. Твои мысли и домыслы, как это ни странно, меня тоже интересуют.

— В принципе все основное уже сказано, — не торопясь начал заместитель председателя Совнаркома. Он уже ощутил переход Иосифа Виссарионовича на другой уровень разговора. Доверительный без привычных намеков на угрозу. — Разве что, с моей точки зрения, заслуживает внимание графологическая экспертиза. Все записи сделаны немецкой авторучкой в специальном исполнении для работы в условиях пониженного атмосферного давления, — и расшифровал в ответ на вопросительный взгляд Генерального секретаря ВКП(б): — Для штурманов высоко летающих самолетов. О специальной бумаге германского производства я в прошлый раз уже упоминал. Почерк аккуратный, убористый, принадлежит человеку возраста никак не менее пятидесяти лет. Все эскизы выполнены от руки без применения линейки удивительно ровно — у исполнителя огромный опыт черчения.

— Исполнителя?! — удивился председатель ГКО.

— Именно так, — подтвердил Берия, — писавший не является автором текста, так как есть явные признаки, что произведена компиляция из документа большего размера. Выкинуто все лишнее. Манера простановки размеров на эскизах указывает на советские стандарты. Но, опять-таки, не современные, а значительно усовершенствованные, — сказал генеральный комиссар госбезопасности и замолчал.

— Выводы? — требовательно спросил Сталин после паузы.

— А нет их у меня, — картинно развел руками заместитель председателя ГКО. — Точнее — они настолько фантастичны, что смысла в их оглашении в этом кабинете не вижу.

— Давай-давай, Лаврентий, — улыбнулся Иосиф Виссарионович в усы. Настроение вдруг резко поднялось.

— Основное — само наличие этого документа еще раз подтверждает нашу уверенность в победе.

— Ай, маладэц! — высший руководитель страны от удовольствия сорвался на грузинский акцент. Сколько ни пытался, но за многие годы так и не удалось избавиться от него. — А серьезно?

— Если люди Меркулова все-таки найдут этого прорицателя — реальных надежд, увы, мало — то у нас к нему будет столько вопросов… — не сказать, что выражение на лице Берии в этот момент было злым, скорее хищным.

* Люлька Архип Михайлович — советский ученый и конструктор авиадвигателей, уже в 1941 году спроектировавший опытный образец ТРД с осевым компрессором.

* * *

Подполковнику Коноваленко присвоено высокое звание Героя Советского Союза! Черным по белому в газете написано! Вызвали в Москву для награждения. Дядя Витя улетел, и в тот же день нам прислали нового командира полка. Высокий худощавый майор Варламов Иван Анисимович в первый момент на построении впечатления не произвел. Но после первого тренировочного полета наши летчики его зауважали — все фигуры пилотажа точные, как по линейке выверенные, с резкими переходами из одной в другую. Красиво летает и сел на три точки строго напротив выложенного брезентовыми полотнищами посадочного «Т». Уже в столовой увидели на груди два ордена «Красной звезды» и сразу две медали «За отвагу» — наш человек. Как через пару дней выяснилось — очень быстро принимает решения.

Младший лейтенант Мурат Миннахметов вдребезги разбил У-2. Сам отделался легкими ушибами, а связной биплан в хлам на посадке уделал. Разбор на месте выявил сильную степень алкогольного опьянения. Покрывать полкового балагура в этот раз никто не стал. Трибунал, разжалование в красноармейцы и направление в маршевую роту. Еще через четыре дня комполка сам пригнал новенький УТ-2М. А летать на нем кто будет? Про полкового моториста-орденоносца с кличкой «профессор» он уже был наслышан. Вызвал через посыльного на старт, сунул в руки шлем с очками и молча указал на переднюю кабину. Ну, для меня же только удовольствие покрутиться в небе на маленьком самолетике. Отметил для себя резко улучшившиеся характеристики управления модернизированной «Утки». В крутой штопор ее пришлось загонять насильственным путем — сама после сваливания на крыло при потере скорости никак не желала. И вышла немедленно просто при снятии усилий с ручки и педалей.

Еще через несколько часов держал в руках свою летную книжку с вписанными туда сбитыми почти год назад юнкерсами и номером приказа по воинской части о назначении меня младшим летчиком на связной самолет. Аффигеть! Меня пускают в небо! Буду летать на законном основании!

Как выяснилось на следующий день, обрадовался я слишком рано. Прилетевший из Москвы подполковник Коноваленко, назначенный заместителем комдива, приказ майора Варламова отменил. Вот так вот взял и распорядился вычеркнуть из всех штабных документов. Нашел меня на стоянке около УТ-2М, обнял, а потом огорошил:

— Рано тебе, Николай, в воздух. Попробуй понять, что сейчас еще не время. На этой машине, — указал на новенькую «Утку», — летать будешь неофициально с делегатом связи или кем-нибудь из штабных командиров. Со Свиридовым я уже договорился. Он лично против тебя ничего не имеет, все понимает и возражать не будет. Но в вышестоящих структурах его ведомства… — осмотрелся вокруг, проверяя что рядом чужих ушей нет, и выложил: — Перед самой войной какая-то сволочь на твоего отца анонимку накатала. Указала, что Галина Викентьевна является урожденной Ухтомской — какая-то боковая ветвь большого княжеского рода. А ее отец якобы сотрудничает с гитлеровцами. Сразу проверить не успели, а потом смысла особого не было — ни отца, ни матери у тебя уже не стало.

Вот такой вот облом… Да уж, поднес мне дед подарочек — увижу ежели когда-нибудь, прибью на месте! Ну надо же до такого додуматься — против своей Родины пойти. Впрочем, грустил я недолго — был вызван к начальнику штаба и обрадован — Мишка Пахомов нашелся! Живой! Борис Львович еще когда внял моим настойчивым просьбам и разослал запросы, куда только можно и нельзя. Ну, в самом же деле — не дело квалифицированного моториста в качестве обычного пулеметчика использовать. Да еще соответствующая бумага из верхов пришла — всех временно направленных для отражения немецкого наступления на Москву технических специалистов вернуть по своим воинским частям.

Я сам поехал на станцию встречать сержанта. Обнялись, потрясли друг друга, по пятьдесят грамм приняли под соленое сало с луком и черным хлебом. А затем долго обменивались рассказами. Нелегко Мишке пришлось — даже ранили один раз. Хорошо, что не очень серьезно — пуля навылет через плечо прошла, не задев ни кости, ни крупного сосуда. Только мышцу порвала.

— Ерунда, — махнул Пахомов рукой, — по сравнению с другими — легко отделался. Почти месяц болело, а сейчас, — демонстративно согнул и разогнул несколько раз. Зато! — геройски выпятил грудь, где на гимнастерке рядом с медалью «За боевые заслуги» сверкала «За отвагу». — Ротный тогда клятвенно пообещал, что выбьет награду, если в санбат не уйду, — посмурнел лицом: — Убили того старшего лейтенанта. После следующей атаки противника убили. Высунулся из окопа с биноклем, а его фрицевский снайпер снял. Пуля прямо над окуляром угодила — полголовы как небывало. Жуткое зрелище. Младший лейтенант, командир второго взвода, что принял роту, о посуле предыдущего командира ничего, конечно, не знал, но сам представил уже через два дня. Немцы тогда так навалились! Мы их косим из Березина, а гансы как заговоренные — прут и прут. Потом только выяснилось, что они после ударной дозы шнапса наступали. И во фляжках у фрицев запас. Ночью на нейтралку за выпивкой ползали — лучшее средство для сугрева. И фляжки у гансов небьющиеся в отличие от наших новых. И какой дурак придумал стекляшки в Красную армию поставлять?

Много чего Мишка рассказал. Крупнокалиберный авиапулемет прослужил недолго. Патроны кончились, да и ствол был уже в хлам расстрелян — ни точности, ни дальности. Плюется пулями бестолку.

— Максим, конечно, машинка хорошая, но убойная сила после Березина уже не та.

— А как там Порошенко? — вскользь поинтересовался я, вспомнив деревенского дебила, из которого так и не удалось сделать нормального оружейника.

Сержант потемнел лицом, но потом рассказал. Скурвился этот хохол после первого же боя. Подобрал пропуск-листовку — немцы их с самолетов много разбрасывали. Обещали сытную кормежку при хорошем обращении в плену у культурной европейской нации. Подобрал и ночью через нейтралку пополз. Хорошо, немецкая же осветительная ракета помогла наблюдателю за ничейной полосой ползущего Порошенко засечь. Пришлось Мишке из Березина уничтожить предателя. Тогда пулемет еще в норме был.

— На первых порах многие силу духа теряли, — признался Пахомов. — Испугались скорости, с какой немцы на Москву наступали. Шутка ли — за полгода Украину, Белоруссию и половину России прошли. А до того всю Европу под себя подмяли. Но после этой зимы уже ясно, что никогда им наш Советский Союз не победить.

Затем Мишка долго пытал меня о полковых делах, жалел о сбитых летчиках. Услышал, что нынче все младшие авиаспециалисты женского полу и заторопился, желая побыстрее в расположении оказаться. Его в казарме с девчонками не поселили — выделили свободную комнату в общежитии среднего начальствующего состава. Ну и меня заодно туда же определили.

— Хорошего помаленьку, — изрек Елизарыч, — а то привык, ексель-моксель, в своем малиннике.

Когда с другом за моими вещичками в казарму пришли, там такой визг поднялся — девки-то половина в исподнем. Натуральный ультразвук! Оружие массового поражения. Я уши заткнул, а Мишке хоть бы хны — расцвел улыбкой в тридцать два зуба… пока подушкой от Наташки Ведерниковой прямо в харю не получил. Уже потом — сержанту, в отличие от меня, пришлось ненадолго покинуть помещение — когда девчонки себя в порядок привели, представил им нашего нового-старого моториста. Надо сказать, что медали Пахомова определенное впечатление произвели. Не так, конечно, как мои награды, но все равно очень достойно. Девчонки Нинку Скалозубову с ее «За боевые заслуги» вперед вытолкнули, демонстрируя, что тоже «не лыком шиты». Долго сидели, требуя от бывалого фронтовика все новых рассказов. Мишка не терялся — раз за разом вспоминал различные случаи. Но как-то это у него для этой аудитории все гладко получалось, с шуточками. Не хочет в первый же вечер о плохом?

Потом гитару достали. Наташка исполнила в том числе недавно появившуюся «Землянку».

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Похоже, сразила Ведерникова моего друга наповал — взгляда от девушки оторвать не может.

* * *

Странная какая-то война — на нашем направлении после провала Ржевско-Вяземсской операции тихо. Под Ленинградом вторая ударная армия загнулась. Ее командующий генерал-лейтенант Власов сдался фашистам в плен вместе со своим штабом. Куда особисты смотрят? Непонятно. Крымская катастрофа, про которую только слухи ходят. Непонятно все это.

Перебазирование на новый аэродром прошло в этот раз гладко. Расселили в большом соседнем селе по хатам. Старуха хозяйка вначале бурчала, но как мы с Елизарычем и Мишкой стали разные вкусности из столовки притаскивать, заткнулась.

Девки в клуб на танцы гражданские платья одевают — красивые все, прямо как в мирные довоенные времена.

А Ленка меня мягко так послала. Глаз на нового комполка положила.

— Ты мальчишечка конечно сладенький, но не в моих правилах сразу с двумя гулять, — потрепала по руке, совершенно спокойно улыбнулась: — Останемся друзьями.

Гулять? Так это она называет? С другой стороны, если у нее с Варламовым — майор по слухам не женатый — что-то серьезное сложится, то, наверное, только рад за Ленку буду.

Особой работы на аэродроме нет, и я, предупредив Елизарыча, смылся на берег речки с удочкой посидеть. Рыба ни хрена не клюет, ну да и черт с ней. Главное — тишь да благодать. Облака отбрасывают тень на зеркало медленно текущей воды. Легкий ветерок шелестит зелеными листьями на деревьях. Уже по-настоящему летнее солнышко даже не греет, а припекает немного. Хорошо-то как…

— Вот ты где! Николай, тебе не стыдно? Я же тебе русским языком сказала в учебном классе к контрольной готовиться.

Снежная королева! И здесь нашла.

— Фиг тебе! — сказал и немедленно предъявил комбинацию из трех пальцев. — На календарь погляди — июнь месяц. Следовательно, учебный год кончился — летние каникулы.

Надменно так, холодно посмотрела:

— Младший сержант Воскобойников встать, смирно! Каникулы начнутся, когда экзаменационную работу по математике напишешь, — довольно полюбовалась моей скривившейся рожей и смилостивилась: — Физику я, так и быть, зачту тебе без экзамена. По итогам занятий за весь учебный год.

Не будь она старше по званию, прибил бы стерву на месте. Ой!

— Отпусти ухо! Оно мне дорого как память! — пальцы у девушки цепкие, как клещами схватила.

— Валька, оторвешь, пусти-и-и… — потащила, зараза. Прощай рыбалка. Врезать бы разок, но нельзя — она средний начальствующий состав, а я всего лишь младший сержант. Разжала, наконец-то, вредина.

— Через двадцать минут, чтобы был в штабе полка! Там тебя обрадуют, — и улыбочка ядовитая такая, довольная.

Ууу, прибил бы, гадину!

Да уж, обрадовали! Направлен в командировку. Предписание — все чин-чинарем. Должен в составе спецкоманды из двух военнослужащих следовать в ближайший отдел Народного просвещения для сдачи экзаменов на аттестат зрелости. Старший команды младший техник-лейтенант Ветлицкая. И мягкая напутственная улыбка майора Гольдштейна…

А потом все как в кино быстро-быстро понеслось. Полуторка, станция, эшелон с ранеными, остановившийся, чтобы паровоз мог воды набрать и… трупы умерших выгрузить. В городской комендатуре хромой лейтенант весьма удивился, читая предписание, но посмотрев на мою гимнастерку — мало еще кто может похвастать нынче такими наградами — без единого слова поставил на довольствие и определил на жительство в гарнизонную гостиницу. А вот там не очень-то обрадовали — одна комнатушка с двумя койками, дореволюционным канцелярским столом и рассохшимся шифоньером. Плюс тумбочка и один стул. Райские условия, особенно с такой соседкой.

В городском отделе Наркомпроса отнеслись к вопросу с пониманием. Написали соответствующую бумагу и отправили с ней в ближайшую школу — там экзамены уже давно идут. Работы по алгебре, геометрии и тригонометрии написал в тот же день. Только на перекуры отпрашивался. Сам себе удивился, не обнаружив никаких сложностей во всех математических предметах.

В гостинице Валька меня в коридор выгоняет, когда надо переодеться. Кормят в столовке плохо. Елизарыч мне полный сидор жратвы с собой дал — консервы, копченая колбаса из летного пайка и пара буханок хлеба. Сколько-то продержимся — мелкая Ветлицкая как воробушек клюет.

С физикой, астрономией, географией и естествознанием тоже за один день разделался — чего сложного-то? По всеобщей истории поспрашивали чуть-чуть, убедились, что знаю, когда в Америке гражданская война была, и успокоились. Конституцию и историю СССР вообще без экзаменов зачли, посмотрев на награды. Среди тем сочинений была «Мы покоряем пространство и время». Ну я и толкнул про советских авиаконструкторов и довоенные рекорды наших летчиков. Поликарпов, Туполев, Яковлев, Сухой, Микоян, Петляков, Гуревич, Лавочкин… Всего-то и надо, что названия самолетов перечислить. Несмотря на несколько синтаксических ошибок, пятерку все-таки вывели — достаточно гладко изложил. С языком противника вообще весело вышло. Разболтался с какой-то теткой в коридоре. Она так характерно грассировала, что я пару фраз по-французски бросил. Заинтересованно посмотрела и сама на язык Гюго и Мопассана перешла. Побалакали немного. Захожу через полчаса в класс сдавать немецкий, а там эта тетка — член экзаменационной комиссии. Посмотрела на меня, улыбнулась и вывела пятерку… по иностранному языку. По какому — значения не имеет, все равно в аттестате не пишется. С литературой оказалось хуже — все-таки мало успел прочитать. Но, как выразился сухонький старичок в старомодном пенсне, твердую четверку вполне заслуживаю.

А вот с химией получился облом — два дня зубрежки и все бестолку. Еле-еле на тройку вытянул. Гадская наука — ненавижу! Ветлицкая удивила — достала из своего сидора фляжку и накапала мне в граненый стакан пятьдесят граммов беленькой:

— Успокойся, золотая медаль тебе все равно не светила.

Каково же было мое удивление, когда в выданном на следующий день в городском отделе Наркомпроса Аттестате зрелости по химии красовалась четверка. Фиолетовым по голубоватой вязи бланка. Все как полагается — надпись «Настоящий аттестат дает его владельцу право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР», куча подписей и круглый оттиск печати. Младший техник-лейтенант посмотрела из-под моей руки, возрадовалась и в щеку чмокнула. Лучше бы, конечно, из своей фляжки налила…

* * *

На УТ-2М я все-таки периодически летаю. Работаю в основном мотористом, но штабные, когда им в дивизию или армию срочно требуется, частенько зовут. Задание-то на них выписывается. Как-то раз вместе со старшим лейтенантом ГБ Свиридовым похохотали, когда я его к фронтовым особистам возил — освоил, получается, Юрий Михайлович смежную профессию летчика, раз ему управление «Уткой» по бумагам разрешили. Дал на минутку подержаться за ручку — ни хрена машину на горизонте удержать не может. Элементарно ведь, а он в чистом небе набок заваливает.

А потом вдруг началась боевая работа — наших летчиков на разведку гоняют, на сопровождение штурмовиков и бомбардировщиков и, конечно же, на прикрытие наших войск от внезапно активизировавшейся авиации противника. Возвращаются на самолетах, изрешеченных осколками зенитных разрывных снарядов и пушечно-пулеметным огнем немецких истребителей. Увы, не все возвращаются. Ремонтируем боевые машины все вместе, не обращая внимания, кто к какому самолету приписан. Отдыхаем… Вот тут сложнее — то ли теплая погода тому виной, то ли природа несмотря на войну свое берет — в полку вдруг образовалось множество парочек. И это несмотря на то, что многие Красные командиры где-то в тылу имеют семьи. Впрочем, никто особо этот вопрос не заостряет — очень уж короткая иногда бывает жизнь летчика на фронте. Ну, не только пилоты амуры заводят. Наташка Ведерникова мозги крутила Мишке недолго — сдалась бравому сержанту Пахомову после не такой уж и длительной осады. У Ленки с комполка ничего не вышло — майор-орденоносец положил глаз на штабную машинистку ефрейтора Таньку Злобину. Вроде ничего особенного в девчонке нет, а вот, поди ж ты, заворожила Варламова. Кобыла горевала не долго — закрутила роман с молоденьким сержантом Серегой Тополевым, пилотом из второй эскадрильи. А вот у меня время на подобные развлечения отсутствует — дело есть, важное.

Вызвали в штаб. Прибегаю к большой землянке, где полковое начальство сидит. Перед входом рядом с часовым три незнакомых сержанта стоят. Козырнул парням и в землянку. Отдал честь, доложился.

— Вот что, младший сержант Воскобойников, — задумчиво так протянул комполка, переглянувшись с майором Гольдштейном — тот вдруг усиленно закивал, — наше бравое пополнение видел?

— Так точно! — отвечаю, сообразив, что Варламов о сержантах у входа в штаб говорит.

— Поступают в твое распоряжение. Забирай и учи. Боевые машины для них только через две недели обещают дать. Чтобы к тому времени были способны хотя бы в районе аэродрома ориентироваться.

— Товарищ майор, так я же никогда раньше…

— Выполнять! — перебил меня комполка.

Вот куда деваться? Протянул «Есть», козырнул и потопал на выход. И вдруг допер — мне же летать на «утке» почти без ограничений дают! Повернулся, крикнул «Спасибо!» и смылся из штаба, слыша довольный смех командиров.

Н-да, пополнение. Алексей Овчаренко — светловолосый крепкий парень среднего роста, пятьдесят два часа общего налета, на Яке семь. Терентий Одиноков — чуть повыше, сорок восемь на девять. И Василий Барашкин — невысокий, заметно худой, полтинник на десять. Для начала засадил их в учебном классе район боевых действий по карте изучать.

— Пока штурману полка старшему лейтенанту Годоляке зачет не сдадите, о тренировочных полетах можете не мечтать.

— Слушай, парень, а ты вообще-то кто такой? Раскомандовался… — ну да, они-то и возрастом и званием повыше.

Я даже не в синем летном комбинезоне, а в черном, техническом — вверху только петлицы с одинокими треугольничками видны. Придется авторитетом давить.

— Моторист, — говорю, — и по совместительству пилот УТ-2М.

— По совместительству? — хмыкнул Овчаренко. — Пилот? Ну-ну.

— Нукать сержант будешь, когда мне правильный вираж на «Утке» продемонстрируешь. Можешь, кстати, у штурмана на эту тему поинтересоваться.

Старательные парни попались — через два дня зачеты Годоляке сдали. Да и поутихли тем же вечером, увидев меня в летной столовой. Удивленно зенками на орден похлопали и успокоились. Знание конструкции учебно-тренировочного самолета я у них сам проверил. По меркам меня-моториста выше тройки не заслужил никто, но к полетам все же допустил — самому в небо охота. Вот чему искренне удивился, так это собственной способности четко видеть ошибки других, когда в задней кабине сижу. Вспомнил, как папа меня учил, но применил другой способ. Резкий рывок ручки управления с немедленным возвратом в нужное положение на полет не сильно влияет, но удар по руке получается чувствительным.

— Леха, ну куда ты смотришь? Сколько раз повторять можно? Контролируй положение горизонта относительно капота. И на вариометр* не забывай поглядывать.

Мокренькие у меня из самолета вылезали. Больше всего пришлось помучиться с Барашкиным — несмотря на невзрачный внешний вид, оказался очень сильным. Как зажмет ручку управления, так я еле-еле обеими руками в нужное положение сдвину. Пришлось на земле учить умению работать только пальцами.

— Управлять нежно надо, как девушку держишь.

Заставил сгоревшую спичку, удерживая за торцы большим и указательным пальцем, поднимать над головой и опускать к коленям десяток раз подряд. Сам продемонстрировал этот фокус, которому когда-то отец научил. Потом Васю заставил. Два коробка извел, но приучил.

Всему необходимому за две недели, конечно, не научишь, но стыдно за парней мне не было, когда капитану Зарубину, новому начальнику воздушно-стрелковой службы полка, их передавал. А главное, ребята поняли, что война — это, прежде всего, работа. Тяжелая, нудная, требующая умения и самоотверженности, но работа. Изо дня в день, из месяца в месяц…

Вот только… Леха погиб через неделю — рядовой тренировочный полет на боевой машине. Откуда взялись те два мессера, непонятно. Прошляпили наблюдатели ВНОС. Подожгли сержанта при заходе на посадку, когда скорости практически уже не было. Терентий Одиноков ведомым у лейтенанта Гродненского воевал почти три месяца. Погнался за уже сбросившим бомбы «лаптежником», подошел слишком близко и нарвался на очередь стрелка. Ему бы снизу зайти в «мертвую зону», скорости уровнять… Вася Барашкин до сорок третьего тоже не дожил — зенитный снаряд «Эрликона», когда штурмовиков сопровождали, предназначенный для Ил-2 угодил прямо в кабину истребителя…

* Указатель вертикальной составляющей скорости.

* * *

— Ленка, тебе что, совсем не стыдно? — в очередной раз попробовала увещевать подругу Нина. — То с одним гуляешь, то с другим. А еще комсомолка!

Елена лениво потянулась, села, осмотрела поляну, на зеленой травке которой они загорали, завела руку за спину, расстегивая лифчик, и подставила ласковым лучам солнца свою грудь.

— Бессовестная, — прокомментировала младший сержант, с явной завистью рассматривая выдающийся бюст оружейницы.

— Дура ты, Нинка, — начала вдруг отвечать подруга, — мне их жалко. Вот, просто по-человечески жалко. Мальчики ведь еще. Чего они в жизни-то видели? Школа, трехмесячные курсы взлет-посадка, как Елизарыч говорит, и фронт, где их со дня на день убьют.

— Типун тебе на язык! — недовольно отреагировала Скалозубова.

— А что, не так, что ли? — в растяжку совершенно спокойно ответила старший сержант. — Сколько уже их, этих мальчиков через наш полк прошло? Хорошо, если могилка с фанерной пирамидкой у полевого аэродрома останется, а то ведь как обычно в похоронке пишут — не вернулся с боевого вылета, — она глубоко вздохнула, как будто назло подруге высоко вздымая свою обнаженную грудь, и продолжила: — А я им маленький кусочек счастья дарю.

— Да уж, маленький, — стояла на своем мотористка, оглядывая всю крупную, может быть несколько пышноватую, но пропорциональную фигуру сильной подруги.

— А что, лучше как Валька, которая на всех сверху смотрит? На нее целый полк облизывается — вот одарил же Бог красотой — а она нос воротит. Гордая, почти с высшим образованием, добровольцем в армию пошла и уже с медалью.

— Я ее в бане без всего видела, — вдруг призналась Нина, — такая хорошенькая. Как из сказки на Землю спустилась.

— А я тебе о чем, — подтвердила Елена, переворачиваясь на живот и сдвигая сатиновые трусы ниже, чтобы верх попы тоже загорал. — Эти сержантики после училища увидят ее, и спать не могут, а им ведь не сегодня-завтра в бой лететь.

Скалозубова посмотрела на подругу, тоже перевернулась, подставляя солнцу спину, и в первый раз промолчала, не зная, что еще сказать. Потом вдруг вскинулась:

— Ну, все равно, ведь нельзя же со всеми подряд!

Оружейница ответила почти сразу: — А я разве со всеми? Только с симпатичными, — лениво потянулась всем своим крупным телом, опять перевернулась на спину, вновь подставляя солнцу свои внушительные груди, и добавила: — Они такие сладенькие… в первый раз. Некоторые аж дрожат, как им хочется.

— Это еще вопрос, кому больше хочется, — не преминула подколоть Нинка. Но потом успокоилась, еще раз посмотрела на вольготно раскинувшуюся подругу, осмотрелась и тоже сняла лифчик. Грудки у нее были небольшие, остренькие, но, судя по одобрительному взгляду Елены, на ее худеньком теле смотрелись вполне даже ничего.

Они пролежали на солнышке почти до обеда, иногда перекидываясь ничего не значащими фразами, а когда уже оделись и почти привели форму в порядок, мотористка опять завела разговор все на ту же тему:

— Лен, а Лен, но все же нехорошо ты поступаешь. Война же ведь идет…

— Хватит Нинка! — с непререкаемым тоном вскинулась оружейница. — Война — это слишком грязная штука. И от нас с тобой, в том числе, зависит, чтобы в короткой жизни этих мальчиков, каждый день идущих на смерть за Родину, за Сталина, было хоть что-то светлое. Именно во время этой войны!

Скалозубова аж оторопела от пафосной смеси лозунгов и неприкрытого желания подруги сделать не только себе, но и другим хорошо. Потерянно посмотрела на Елену, затягивающую ремень, и протянула:

— Ну, если ты так ставишь вопрос…

— Только так и никак иначе! — перебила, как отрезала старший сержант.

* * *

Старшего лейтенанта Годоляку подбили при возвращении из разведки. Всего-то один маленький осколок зенитного снаряда попал в радиатор. Пелена пара, исчезающая на глазах, пара минут, и мотор естественно заклинил от перегрева. Еще повезло, что был приличный запас высоты, а линия фронта всего в десятке километров. Перетянул с запасом, не нарвавшись по пути на мессеров, и посадил на брюхо недалеко от какого-то хутора. И совсем, можно сказать, счастье привалило — на том хуторе стоял ремвзвод танковой части. Ну а где танки, как известно, там связь всегда есть. Иначе толку от бронированных чудищ, у которых, по меткому выражению Елизарыча, кое-что слишком большое на лбу выросло, никакого.

Доклад Алексея Годоляки о вынужденной посадке и ее местоположении достиг нашего полка достаточно быстро — фронтовые связисты хоть и сплетники, но дело свое все-таки знают. А здесь штабные командиры из армии ждут, не дождутся пленки с АФА*. Что-то там важное Леха должен был заснять.

Вылетели к тому хутору вместе со старшим лейтенантом ГБ Свиридовым на УТ-2М. Добрались быстро — я, хотя раньше настолько близко к фронту не летал, но карту изучил качественно. Посадил «Утку» рядышком с подбитым Яком, ориентируясь на слабый дымок из печки на том хуторе и ожесточенную жестикуляцию Годоляки. Алексей, не будь дураком, кассету с пленкой уже выдрал из аппарата. Не, ну такую подлянку от Красных командиров я никак не ожидал — оставили дожидаться грузовика с техсоставом для эвакуации подбитого Яка, а сами умчались на моем маленьком самолетике.

Посидел немного на траве, сплошь усеянной желтыми головками одуванчиков, перекурил и потопал на хутор, ориентируясь все на тот же дым из трубы. Танкисты-ремонтники встретили не очень приветливо:

— Чо надо, пингвин?

Смотри-ка, даже кличку авиамехаников знают — зимой в черных комбинезонах поверх ватников определенное сходство имеется.

— Лопату, если нормально помочь не хотите. Еще ручная лебедка не помешала бы.

— А зачем?

Ну, прям как дети малые — расскажи да покажи.

— Начну подкапывать под крыльями, чтобы шасси выпустить. Затем лебедкой из ям вытащу. Потом, когда наши приедут, разберем, погрузим и повезем на ремонт. Послужит еще боевая машина.

— Лопату, конечно, можно бы, да только… — и дырчатая рубашка ствола ППШ упирается мне в живот: — Документы есть? — ударение было сделано на «У».

Вот только тогда до меня и дошло — комбинезон застегнут доверху. Немецкий желтый ремень с полуоткрытой кобурой, из которой характерная рукоять Вальтера П38 торчит. А на шлемофон звездочку цеплять как-то не принято.

— А как же, — благо красноармейские книжки нам еще в ЗАПе выдали. Расстегиваю комбинезон и… Увидели орден с медалями, и ствол автомата сам собой опустился. Документы все-таки достал и предъявил. Ну и рассказать, конечно, откуда награды взялись, тоже пришлось — военной тайной моя история никак не является.

Нашлись не только лопаты, домкраты тоже имелись и даже подъемный кран. Бездельничать танкистам-ремонтникам самим надоело, а тут новая конструкция — аэроплан. Когда к вечеру эвакуационная бригада из полка — шесть человек технического состава на трехтонке ЗИС-5В и полуторке — прибыла, то только рты пораскрывали. Фюзеляж с оперением на чурбачках стоит, плоскости и шасси отстыкованны. Грузи, крепи, да езжай. Ан нет, долго под звездным небом сидели, обмениваясь под разведенный спирт — с беленькой у танкистов напряженка — впечатлениями о жизни в это нелегкое время. У бронеходов одни проблемы, у нас другие, а цель-то, оказывается, общая — побыстрее бы фашистских гадов с нашей земли прогнать.

* Авиационный фотоаппарат для картографии и воздушной разведки.

Глава 7

Двадцать девятого июля построили полк, и комиссар зачитал приказ Наркома обороны номер 227 — «Ни шагу назад» о низкой дисциплине в Красной армии. Немцы рвутся к Сталинграду, а стрелковые части отступают, несмотря на категорические запреты из ставки. Вот чую нутром, что не перейдут фашисты Волгу, а настроение все равно паршивое. Видеть никого не хочется. Вечером набрал из хозяйского погреба в старый сидор прошлогодней картошки, отбирая из гнилья более-менее нормальные клубни, отсыпал в газетный кулек соли из жестяной банки. Прихватил валявшийся у печки ржавый топорик и ушел в лес, на ту полянку, что была у речки.

Костер разгорелся быстро. Я сидел, дожидаясь пока он прогреет под собой землю и появится достаточное количество углей, смотрел на пламя — казалось, внутри пляшут маленькие огненные саламандры — и вспоминал, как вот также мы с мамой и папой в самом конце весны того года пекли на отшибе бывшей панской усадьбы картошку. Родители были веселые, чем-то очень довольные, все время целовались, а потом прижимали к себе. Мама в тот день чаще, чем обычно чмокала меня в щеки, а отец ерошил волосы и смеялся. Потом палкой вытаскивал из углей картофелины, выбирал мягкие, подкатывал к нам и радостно улыбался, глядя как мы, балуясь, кормим друг друга. Пожурил, изображая строгость:

— Грязнули, извазюкались как свинюшки. Потом вдруг непонятно спросил:

— Галинка, скажем?

— Обязательно, — ответила мама без малейшей запинки, повернулась ко мне, особенно озорно улыбнулась, потом вдруг стала серьезной и как-то очень задушевно спросила: — Коленька, а ты хочешь братика или сестричку? — буквально засветилась вся радостью и счастьем…

— Так вот ты где? — сбил с воспоминаний низкий грудной голос Валентины. — Чего один-то сидишь?

Я повернул к ней голову — во, платьице нацепила. Еле коленки прикрыты. Осмотрел всю ее, надо признать, весьма ладную фигурку, чуть задержав взгляд на широких бедрах и высокой груди, туго натянувшей ткань сарафана.

— Да так, — ответил отвернувшись. Потом сообразив, что некрасиво поступаю — ведь столько времени и труда младший техник-лейтенант потратила на занятия со мной — предложил: — Печеную картошку будешь?

— Можно, — тихо и как-то робко ответила Валентина. Сняла с плеч накинутую форменную тужурку, подстелила и устроилась рядом, обняв обеими руками ноги.

Скосив глаза, стал наблюдать, как на ее круглых коленях пляшут отблески пламени. Потом посмотрел на лицо о чем-то задумавшейся девушки. Профиль был совершенный, как на какой-то картине, когда мама в Ленинграде водила меня по Эрмитажу. Но затем взгляд, как будто цепью притянутый, сам вернулся к стройным ногам.

— Не пялься, — потребовала Ветлицкая, натянула на колени подол и прижала руками. Долго смотрела в огонь, а потом извиняющимся тоном сказала: — Мама сшила. Давно, еще перед поступлением в МГУ. Я из него выросла, но другого летнего ничего не осталось, — и после паузы еще раз добавила: — Память о маме.

Она замолчала и вновь уставилась в огонь. Не зная, что ответить, тоже стал наблюдать за костром. Пламенные саламандры по-прежнему танцевали, перепрыгивая с одного уголька на другой. А потом вдруг услышал тихий всхлип. Покосился на Валино лицо. Глаза блестели, и из самого уголка медленно скатывались по щеке одна за другой крупные слезы. Девушка моргала, но они все равно текли… Она снова всхлипнула и тоскливо протянула «Мама…»

— Валентина, ты чего? — растерянно спросил я. — Валя?

Она вдруг разревелась в голос, все время повторяя «Мама, мамочка». Не найдя ничего лучшего, придвинулся и прижал её к себе.

— Валя, Валенька, ее уже не вернешь. Валечка, ну успокойся, пожалуйста. Валя… Валюша…

Плакала, уткнувшись в мою грудь, а я обнимал девушку за плечи и чувствовал, как все ее тело содрогается от рыданий. Гладил по спине, по волосам, осторожно прикасаясь к удивительно гладкой коже на обнаженных плечиках. Затихла она не сразу, промочив мою гимнастерку насквозь и время от времени все-таки шепча «Мама, папа, братик Венечка». Интонация была такая тоскливая…

Сам не зная почему, стал сбивчиво рассказывать о своих родителях, выкладывая самое сокровенное и перескакивая с одного на другое. Как они мне обещали брата или сестричку, и как потом не поверил, просто не понял, что погибли под бомбами. И что дошло только на следующий день, когда перед уходом пробрался к закопанной местечковыми яме…

Пришел в себя, почувствовав на голове ласковые поглаживания девичьей ладошки. Валентина давно успокоилась. Чуть откинувшись, смотрела на меня, слушала, а в бездонных темных сейчас под вечерним небом серо-зеленых глазах танцевали огненные саламандры, отражаясь от яркого пламени костра.

Выпустил девушку, почему-то жалея исчезнувшего из моих ладоней ощущения ее бархатной кожи.

Потом, под покровом незаметно накрывшей нас ночной мглы, молча пекли картошку — углей уже давно хватало — ели, перекатывая на ладонях горячие клубни. Я иногда ловил на себе задумчивый взгляд Валентины и неожиданно догадался, что никакая она не гордячка — просто замкнулась в себе, не желая никому выдавать личное, самое затаенное, тяжелое горе.

Мы одновременно потянулись к развернутому пакетику с солью, стукнулись лбами, дернулись назад, и Валя, потирая над бровью грязными от подгоревшей картошки пальцами, заразительно засмеялась. Я тоже захохотал, глядя на тянущиеся черные полосы. Потом оттирал носовым платком ее лоб, девушка улыбалась, а мне вдруг очень захотелось больше никогда не видеть на ее лице слез, только такую красивую как сейчас, радостную улыбку.

Долго сидели, подкидывая дрова, смотрели в огонь, иногда переглядываясь и опять смеясь без всякого повода. Я исподволь любовался ею — платьице давно сползло, открыв не только круглые колени, но и стройные бедра до середины. Отсветы пламени плясали на гладкой коже, притягивая взгляд.

Валентина, подбросив в костер еще одну толстую ветку, потерла ладони, недовольно сморщилась, забавно поднимая уголками брови, сообщила, как будто оправдываясь, «грязные», поднялась и пошла к реке мыть руки. Из темноты берега крикнула:

— Вода теплющая, — вернулась, опять устроилась на своей тужурке и мечтательно протянула: — Сейчас искупаться бы…

— Кто ж тебе не дает? — удивился я, тоже вдруг почувствовав острое желание оказаться в речке. Стащил сапоги, откинул подальше «ароматные» портянки, потянул через голову гимнастерку. Снял и удивился — девушка по-прежнему сидела, обняв колени, и невидящим взглядом смотрела в огонь.

— Ты чего? Расхотелось?

— Нет, — помотала головой из стороны в сторону, взметнув свои белокурые волосы, — у меня купальника с собой нет. А идти потом в мокром белье… — передернулась, как будто за шиворот ледышка попала, завистливо посмотрела на полураздетого меня и вдруг, решительно поднимаясь, приказала: — Отвернись! И не вздумай подглядывать!

Распоряжение выполнил сразу, почему-то представляя, как она разоблачается и выглядит без всего — стройные ножки, высокая грудь… Пришел в себя, услышав быстрые удаляющиеся шлепки босых ног и крик «можно», повернулся, увидел краешек белых трусиков под аккуратно сложенным сарафаном и, содрав с себя оставшуюся одежду, побежал к речке вслед за девушкой.

Сделав несколько шагов по мелководью, рыбой ушел на глубину. Выплыл, нашел взглядом ее голову, отливающую серебром под светом полной луны, и саженками рванул к цели. Подплыл ближе, а Валентина, услышав плески, повернулась, погрозила пальцем «Не приближайся» и вдруг со смехом начала брызгаться. Не послушав — все равно в воде под ночным небом ничего не видно, одни контуры — подплыл ближе и ответил тем же. «Ах, так!», она нырнула, и вдруг почувствовал, как меня за ногу тянет ко дну. Вывернулся, нашел ее голову и сам несильно толкнул вниз. Всплыл, огляделся, начал уже беспокоиться, но тут же обнаружил появившуюся в паре метров барахтающуюся девушку. Рванул к ней, подхватил за локоть, потянул вверх.

— Дурак! Утопить же мог, — отплевываясь от воды, недовольно крикнула Валентина.

— Ты же первая начала, — отговорился и потянул к берегу.

Вцепившись в мою ладонь, сама начала подгребать свободной рукой и работать ногами. Ощутив дно, отпустила, встала, показав над поверхностью верх покатых плеч, откинула тяжелое серебро волос за спину и стала обеими ладошками оттирать воду с глаз.

— Колька, ненормальный. Я же не очень-то хорошо плаваю.

— Ну, прости, — виновато опустил голову, — не хотел. Думал, ты играешь.

— Дурачок, — неожиданно тихо, почти шепотом, ответила девушка.

Придвинулась ближе, схватила за голову, притянула, чуть нагибая, и прижалась поцелуем к моим губам. Сначала я просто не понял, что происходит. Потом, ощутив на себе ее упругие груди, обнял прильнувшую Валюшу, сам прижался к теплым мягким и, кажется, сладким губам. А затем вдруг с оторопью сообразил, чем упираюсь в ее живот. Девушка тоже почувствовала, оттолкнула, заплакала, повернулась и рванула на берег, отчаянно расталкивая воду. Я стоял и потерянно — ну не специально же, оно само — смотрел на удаляющуюся фигуру. Не в силах оторвать взгляда, любовался появляющимися из реки точеными плечиками, спиной со стекающими с волос струйками, смутно заметной из-за расстояния гибкой талией и уже только угадываемыми в темноте широкими бедрами.

Через несколько минут услышал:

— Колька, ты там еще не утоп? Вылезай уже, а то застудишь себе все на свете, — громко хихикнула и добавила: — Я отвернусь.

Еще издевается! Закрыв руками низ живота, потопал на берег. Действительно не смотрит — стоит на коленях в трусиках и лифчике спиной к костру, куда успела подкинуть дровишек, и, склонившись набок, отжимает волосы. Лихорадочно — а вдруг повернется?! — сгоняю руками с бедер воду и натягиваю трусы. Уф-ф, не стала подсматривать. Уже почти спокойно закуриваю, присев на корточки и опять утопая взглядом в завораживающем танце огненных саламандр.

— Коль, ну не дуйся. Я знаю, что у вас, мужиков, это как рефлекс.

— Все-то ты знаешь… — кося глазами, смотрю на захватывающее зрелище: Валентина поднялась, повернувшись лицом к костру, шагнула ближе, чуть ли не нависнув надо мной, и, медленно раскачиваясь при каждом движении, старательно расчесывала гребнем свою белокурую шевелюру.

Изящно пожала плечиками:

— Мама же врачом была — дома книг разных много было. И анатомические атласы тоже… — виновато хлопает глазками: — Просто не ожидала, что он такой крепкий и горячий может быть. Испугалась…

Я, уже не скрывая интереса, разглядываю чуть прикрытую только бельем красавицу. А она хоть бы что — то одной стороной повернется, другой… Еще пару часов назад под платьишком эти круглые коленки прятала, а сейчас вертится передо мной почти обнаженная, как будто назло демонстрируя всю свою женскую пригожесть. Ее длинные стройные ноги, освещенные пляшущими огненными сполохами от костра… Полная грудь, в такт движений поднятых рук пытающаяся, кажется, выскочить из явно уже маловатого для этого сокровища лифчика… И глаза на задумчиво улыбающемся прекрасном лице какие-то шалые, с хитринкой…

Н-да… В спешке отвернулся и натянул шаровары — теперь не так заметно, и можно вновь любоваться девичьими прелестями. Поздно — накинула сарафанчик, потрясающе ловким движением завела ладошки назад вокруг тонкой шейки и выдернула волосы из-под кружевного воротничка. Чуть помотала головкой, позволяя еще влажным лохмам разлететься-растечься по плечам, одернула платье, затянула поясок — как броней прикрылась платьем от моего нескромного взгляда. Посмотрела в лицо, одаривая улыбкой — в шалых бездонных очах плясали веселые бесенята, отражаясь от костра — решительно шагнула ближе, вздернула за плечи и… Ох, какие же все-таки у нее сладкие губы, глаза, щеки… Чувствую на языке соль от былых слез, но все равно сладкие… Обнимаю доверчиво прильнувшую Валюшу, уже зная, что чем-то опять уткнусь в ее живот, но не могу оторваться. Сердце колотиться так, что спирает дыхание… Лихорадочно целую милый носик, губы, закрытые глаза, опять губы, дотягиваюсь до ушка, еще губы, снова они… Осязаю через слои ткани затвердевшие соски на своей груди, прижимаю еще сильнее и вновь целую, не в состоянии отлучиться от ее горячих влажных губ…

Оттолкнула, когда я сдуру начал отпускать руки по ее спине ниже талии:

— Коленька, ну не надо… — яркий румянец на лице только подчеркивался светом костра. Опустила глаза и виновато призналась: — Я боюсь… — подняла с травы свою форменную тужурку с кубарями в петлицах, отряхнула, накинула на плечи, превращаясь из девчонки в старшего по званию, и распорядилась: — Поздно уже. Одевайся, гаси костер, и двинем в полк.

Провожая, еще не раз по пути наслаждался горячими поцелуями. Но на подходе к расположению как заледенела — ладошку из моей руки вырвала, чуть ли не по команде «смирно» замаршировала в своих гражданских туфельках.

— Валюша, — спрашиваю, — завтра придешь?

— Там видно будет, младший сержант Воскобойников, — отрезала, не повернув головы, и ушла.

Это у нее что, минутное было? А я-то, дурак, губу раскатал. Мне же не так много и надо — только видеть, как улыбается…

* * *

— Ты чего с нашей Снежной королевой сотворил, паршивец? — как с ножом к горлу пристал ко мне Елизарыч после обеда. — Носится по аэродрому веселая, улыбается всем, как Захарьева, когда от сродственников весточку, наконец, получила.

Маринка, оружейница второй эскадрильи, была родом из блокадного сейчас Ленинграда. Вести оттуда приходят страшные, люди голодают до смерти. А у Захарьевой там мать и младшая сестра остались. И вдруг письмо откуда-то из Узбекистана. Оказывается, туда ее родных еще весной этого года эвакуировали. Но по пути мать свалилась от брюшного тифа. Долго выздоравливала, и сейчас уже чувствует себя хорошо. Письмо шло почти три недели, но когда все-таки нашло адресата, счастливее человека в нашем полку не было.

Я только пожал плечами, даже не думая вытаскивать голову из лючка в фюзеляже, где смазывал подшипники качалки руля высоты. Усиленно делал вид, что совершенно не причем. Да и демонстрировать свою грустную от раздумий рожу совсем не хочется.

А через двадцать минут обнаружил младшего техника-лейтенанта Ветлицкую у нашего самолета. Пришла якобы проверить радиоприемник. Заставила забраться в кабину, завести мотор, чтобы проверить низкий уровень наводок от высоковольтных проводов. Убеждаясь, сама склонилась и прижала шлемофон к ушку. А когда глазастая Ленка, так и зыркающая своими зенками с Валюши на меня, на минуту отвернулась, шепотом приказала прийти на речку сразу после ужина. Ну вот, не могла раньше сказать — я ведь с самого утра как на иголках. Гадаю, что не так понял вчера…

Примчался из столовки на нашу полянку, противозенитным маневром ускользнув от комсорга эскадрильи — политинформацию он, видите ли, задумал о международном положении провести. Фигу ему под нос — сейчас по распорядку личное время.

Костер запалил на старом месте и сидел перед ним, поминутно оглядываясь, в диком нетерпении. Ну, когда же Валюша появится?! А потом сердце вдруг замерло — почувствовал на лице ее прохладные ладошки, накрывшие мои глаза. Сдвинул ниже и стал целовать тонкие музыкальные пальчики.

— Ждал? — низкий грудной голос немного подрагивал.

Повернулся, притянул к себе и накрыл ее губы своими. К чему сейчас какие-то слова, сама разве не видит, что жить без нее не могу?! Мы целовались, не отрываясь друг от друга, как будто в пустыне нашли оазис и насыщались живительной влагой. Пили и не могли напиться друг другом. Манящий трепет ее ресниц и восторженный блеск сияющих глаз были, словно будоражащее кровь обещание чего-то очень светлого, радостного. Тянулись сладкие мгновения, растягиваясь в долгие минуты. А наши объятия все длились и длились. Валюша была податлива и почти совсем не обращала внимания на мои руки, гуляющие по ее ладному телу. Позволила моей ладони взвесить налитую тяжелую грудь, пересчитать позвонки через тонкую ткань платьица, удивиться размеру упругой попы, ощутить под ладонью круглые колени. Только после попытки забраться по стройному бедру выше, к самому сокровенному, оттолкнула и, часто-часто дыша, запретила:

— Не лапай! Успеешь еще. И вообще, я пока бежала, пропотела насквозь — самой противно, — в Валенькиных опять как вчера шалых глазах плясали бесенята. — Пойдем сначала в речке ополоснемся, — не дожидаясь ответа, развязала поясок, нагнулась, руками крест-накрест ухватила подол и… Солнце было еще достаточно высоко — ее гладкая матовая загоревшая кожа буквально ослепила меня. Стоял и пялился, как на икону.

— Зенками насквозь протрешь, — довольно улыбнулась моему восхищению, аккуратно сложила платье и встала передо мной с упертыми в самый верх широких крутых бедер руками. Как будто специально демонстрирует всю себя в одном только белье. — Так ты пойдешь купаться? — увидела мои частые кивки, завела руку за спину, расстегнула лифчик, сняла, глядя на мою офигевшую рожу, звонко рассмеялась, сложила, засунула под сарафан, прикрылась ладошками, пряча топорщившиеся соски со светло-коричневатыми ареолами, и в ожидании посмотрела.

Ремень, сапоги, гимнастерка, шаровары полетели в разные стороны — с такой скоростью я еще никогда не раздевался. Она хихикнула, увидев внушительное вздутие на моих синих сатиновых трусах, изящно присела, сдергивая свои белые трусики, и, позволив мне только на долю секунды увидеть светлые завитки внизу живота, умчалась в речку, сверкая незагоревшими ягодицами. Решительно стянув с себя последнее, устремился вслед. Саженками догнал свою сердешную — теперь на все сто уверен! — на середине русла. Схватил за руку и потащил обратно хохочущую, брызгающуюся и только для вида упирающуюся. Нащупав ногами дно, обнял и приложился к губам. Прижимал к себе одной рукой, другою исследуя доставшееся мне богатство. Удивительно гладкая тонкая бархатная кожа, через которую прощупывался каждый позвонок. Упругая попа, переходящая в стройные бедра. Попытался было забраться между нашими телами, но был остановлен:

— Коленька, не надо туда, я боюсь… — и плотно стиснутые ноги. А вот изучать все выше пояса мне, кажется, позволено без ограничений. Тем более что когда на мелководье поставил ее на какой-то бугор на дне, начал свое познание только губами. Валюша гладила меня по голове своими ласковыми ладошками, прижимала… Потом сама потянула из воды.

На берегу вдруг застеснялась, прикрываясь руками. Проскользнула к принесенной противогазной сумке, вытащила большое полотенце и завернулась. А потом засмеялась, глядя, как я заслоняю ладонями низ своего живота. Засмеялась, сдернула рушник, открывая всю себя, и протянула:

— На, прикройся, если передо мной стыдно.

Сказала и как будто стерла из меня всякую стеснительность. Подошел, не пряча свою готовность ко всему на свете, взял полотенце обернул ее, вновь поцеловал…

Мы лежали рядышком на расстеленном рушнике, и я в который раз изучал упругие груди любимой всеми возможными способами, стараясь делать это как можно ласковее, а она тихо-тихо причитала:

— Николенька, миленький мой, ну потерпи чуть-чуть. Дай мне свыкнуться хоть немного. Ну, хороший мой, всего-то недельку-другую.

На привыкание вместе с осторожно-нежными взаимными ласками у нас ушло часа два, не меньше. Потом сама потянула меня, раскинув в стороны согнутые в коленях ноги. Тихий девичий вскрик, и жаркая волна безумия затопила обоих…

— Да я тебя чуть ли не с первого раза как увидела… — и затихла, часто-часто задышав от ласки груди губами. Потом вообще оттолкнула: — Коленька, ну хватит на сегодня. Экий ты ненасытный. Я теперь и так вся твоя. Давай просто посидим рядышком, — ну вот, вскочила, натянула белье, платьице, мне приказала одеться: — Нечего тут передо мной своим флагштоком трясти.

Ну хоть целоваться не отказывается. И улыбается… Кажется, все на свете согласен за ее улыбку отдать!

— А ты меня тогда возненавидел. Стеной отгородился. Как ежик иголками топорщился. С другими девчонками нормально разговаривал, а на меня все время волком глядел, — помолчала и вдруг вскинулась: — Это правда, что у тебя с Ленкой Кривошеиной что-то было?!

— Было, — не стал я врать, — да сплыло давно. Ты, Валюша, говоришь, как ежик. Сама ведь по стойке смирно сколько раз ставила…

Ну вот как мне с сердешной общаться, если чуть что, сразу затыкает поцелуем? Губы мягкие, сладкие…

— А что мне было делать, если ты любые слова в штыки встречал? Потом уже, когда, наконец, понял, что не во вред, только чтобы лучше понимал…

Я зарылся носом в ее волосы и слушал голос любимой, почти совсем не разбирая слов… Потом вдруг вспомнил, как Валенька сидела со мной в санчасти, когда воспаление легких подхватил. Вспомнил, каким идиотом был.

— Коленька, ты меня слушаешь?

Пришлось признаться:

— Не тебя, а твой голос, родная…

* * *

Днем пахал на аэродроме, не обращая внимания на подколки окружающих. И откуда они все узнали? Ведь ни словом, ни одним движением при посторонних старались ничего не показывать. Ленка-язва незлобиво подхахатывала и один на один допытывалась, каким способом я растопил сердце Снежной королевы:

— Колька, ну открой секрет. Интересно же. Вдруг и я чего для себя полезного почерпну?

— Перебьешься Кобыла, — специально назвал ее грубым прозвищем, не отрывая взгляда от приспособления для сборки-набивки пулеметных лент. Надо было, аккуратно подводя новые звенья одной рукой, другой крутить рукоятку устройства. И следить за пальцами оружейницы, чтобы не прищемить. Ленка неутомимо обеими руками доставала из цинков трассирующие, бронебойно-зажигательные, пристрелочно-зажигательные, опять трассирующие патроны и вталкивала в этом порядке. На «Кобылу» не обиделась. Всегда соглашалась, что она как по Некрасову — и в горящую избу войдет, и коня на скаку остановит… доступным ей способом.

— Коленька, ну ведь не совсем чужие люди, ну расскажи.

Я перестал крутить рукоятку, предплечьем отер пот со лба и посмотрел на оружейницу — верх гимнастерки был расстегнут, позволяя увидеть часть полных грудей.

— Лен, ну вот объясни — ты же хорошая, по сути, девушка. Неглупая, образованная, десятилетку закончила, красивая, — старший сержант, держа наготове новые патроны, довольно заулыбалась, — а стараешься казаться… — задумался, не зная как сказать, чтобы по-настоящему не обидеть, — развратной, что ли? Или тебе нравится, когда именно за такую принимают?

Елена, уже державшая наготове необходимые патроны, опустила руки и вдруг заплакала, склонив голову.

Я бросил звено ленты обратно в коробку, вытер промасленные руки тряпицей, поднял ее голову за подбородок, посмотрел в мокрые карие глаза и принялся успокаивать, утирая девичье лицо наиболее чистым уголком все той же тряпицы:

— Перестань немедленно! Большая, а ревешь как потерявшая куклу девчонка.

Оттолкнула обоими кулаками с зажатыми патронами и призналась сквозь слезы:

— Дура потому что. Сразу не разглядела тебя, не поняла… Оттолкнула тогда, а теперь поздно — так в Вальку втоескался, что уже не отобьешь. Почему все так глупо получается, а Коль?..

Размазывая кулаками слезы, все-таки успокоилась. Хмыкнула, все еще всхлипывая: — Завидно. На нее посмотришь — летает, светится. Твоя лыба за километр видна. Вокруг война, а вы счастливые…

— Так заметно? — обеспокоился я.

— А ты думал… — отбросила патроны, достала из кармана маленькое круглое зеркальце и стала сама приводить лицо в порядок. — В глаза же бросается, когда друг на друга смотрите.

Потом посмотрела многоопытным взглядом и выдала:

— Такое чудо отхватил… в личное пользование. Коля, если без шуток… ты ее береги, и держись за нее сам. Она только с виду такая сильная и серьезная, а на самом деле — еще девчонка девчонкой, романтичная, влюбчивая… и ей очень не хватает твердого мужского плеча и поддержки. Скажи, ты Снежную королеву, правда, любишь?

Хоть стой, хоть падай! И как теперь Кривошеину понимать?

* * *

Вот интересно, почему компасы в кабинах боевых машин так часто отказывают? Вроде спирт в них строго по уровню залит. Или слишком разбавили на фабрике? Я уже отруливал на стоянку истребитель с заполненной таблицей девиации, когда заметил краем глаза зеленый отсвет сигнальной ракеты. Кому-то срочный старт скомандовали? Обычно-то отмашку флажками дают. Чисто автоматически переключил диапазон приемника и немедленно услышал в наушниках шлемофона захлебывающийся голос наблюдателя с поста ВНОС — на высоте около двух с половиной тысяч метров замечена девятка вражеских самолетов с курсом на наш аэродром. Бомбить будут?! Внутри все заледенело от страха. Быстрее загнать машину в капонир и спрятаться в укрытие рядом — бревна в три наката, может и уцелею. А потом стукнуло — Валюша! Где она сейчас? Если вдруг под бомбы попадет… Довернул еле ползущую на малом газу машину, чтобы увидеть стоянку дежурившего сегодня звена. Фонари кабин открыты, техники рядом в нетерпении переминаются и смотрят на бегущих от столовой пилотов. Пока сядут в кабины, заведутся, взлетят — две-три минуты точно пройдет. Пост от нас в двух с мелочью десятках километров. При скорости двести семьдесят, если это лаптежники, здесь будут через четыре-пять минут. Набрать высоту дежурное звено точно уже не успеет.

Рычаг нормального газа, кажется, сам ушел под моей рукой вперед до упора. Прогретый мотор послушно взревел и потянул машину все быстрей и быстрей. Я взлетел наискосок старта, дернув круглую рукоятку шасси на уборку сразу после исчезновения тряски. Довернул на запад-северо-запад, откуда летят на нас немцы, и подкрутил триммер руля высоты, чтобы освободить руки. Закрыл фонарь — пусть совсем на немного, но скорость больше. Застегнул парашютные и привязные ремни. Затянул ремешок шлемофона. Включил тумблер оружия. Вон они, лаптежники — обтекатели неубирающихся шасси всегда выдают немецких пикировщиков. Как на параде правильным ромбом в нашем небе рассекают. Немного выше, а в хвост им зайти я уже не успеваю. Вздыбил на десяток секунд истребитель — теряя скорость, все-таки вышел на ту же высоту. Лобовая атака! Нет, попасть в противника за эти доли секунд нереально, но напугать… Не выдержал ведущий девятки, отвернул. Теперь ранверсман — самый быстрый способ разворота без потери высоты. Этот гад уже почти над нашим аэродромом! Влепил практически в упор из всех трех стволов и нырнул под фрица, чтобы не столкнуться. Обогнал, благо скорости хватает, боевой разворот и опять на фашистов. Отворачивают! Не выдержали! Сыплют бомбы с горизонта, чтобы избавиться от груза и драпают! А это что еще за прерывистые огни рядом промелькнули? Неосознанно скольжением ушел вправо, подальше от вражеских трасс. Только потом, обернувшись, увидел мессера, пытающегося загнать меня в прицел. Хрен тебе! С первого раза не попал, теперь поздно. Дурак, ну кто же с шестисот метров огонь открывает? Только предупредил меня. Крутой правый вираж — на вертикалях «худые» за счет мотора сильнее, а в горизонтальной плоскости мы только так поборемся. Тем более что по информации ЛИИ* не любят мессеры именно в правую сторону виражить. Обернулся, несмотря на навалившуюся чудовищную перегрузку, и перестал тянуть изо всех сил ручку на себя — мессершмитт уже чадно дымил, подожженный кем-то из наших. Вовремя дежурное звено подоспело. Сейчас ребята дадут фрицам жару! А что это все время мне в уши назойливо пробивается сквозь рев мотора?

— Полста третий, полста третий. Кто разрешил самовольный взлет? Немедленно на посадку! Полста третий, полста третий…

Кого это вызывают? Потом дошло — пятьдесят три, это бортовой номер машины старшего сержанта Никодимова из второй эскадрильи. Як-7, на котором я писал таблицу девиации после замены компаса. Меня вызывают! Ох, и взгреет же майор Варламов за самовольный взлет! А если еще горбанусь на посадке… Так, аккуратненько, строго по всем правилам. Да что же это такое?! Опять слишком высоко выровнял! Ну ведь чувствовал, что рано, так нет же, идиот… Хороший такой козел получился — метров пять минимум. Зарулил на стоянку, заглушил мотор, выскочил как с горячей сковородки из кабины, посмотрел на подломанный костыль — хорошо на посадке треснулся! — и удрал, чтобы под горячую руку не попасть.

Сидел сзади технички — обычная землянка, где держат различные приспособы для обслуживания и ремонта боевой техники — облокотившись на стенку, и долго пытался прикурить беломорину из своего энзэ. Спички почему-то ломались, не желая зажигаться. Все-таки получилось, и, выдыхая горько-сладкий дым после первой затяжки, почувствовал, как начало отпускать напряжение, как тисками давившее меня все это время. Что теперь будет-то? За самовольный взлет меня по головке точно не погладят. Трибунал? Вряд ли — машина-то, считай, целая. Костыль отремонтировать, обшивку под хвостом залатать — одному часа три-четыре работы максимум.

— Да вот же он! — услышал сбоку. — Сидит себе в тенечке и папироску покуривает.

Сержант Константинов из второй эскадрильи стоял, уперев руки в боки, и ножкой притоптывал. Довольный, сволочь — нет, ну надо же уметь так радость демонстрировать, когда другому человеку плохо…

«Сейчас начнется — начнут с дерьмом смешивать» — понял я поднимаясь. На крик Константинова сюда уже бежали. Переживу и эту головомойку — первый раз, что ли? Главное, чтобы из полка и вообще из армии пинок под зад не получить — слишком много народа знает, что я еще несовершеннолетний.

— Ты чего в небо полез как наскипидаренный? — требовательно вопросил запыхавшийся капитан Зарубин.

Пришлось признаться: — Я бомбежек боюсь, — и тут же сам пошел в наступление: — Увидел, что дежурное звено взлететь не успевает, и принял решение предотвратить бомбардировку противником нашего расположения.

Вначале не понял, чего это они все смотрят на меня как на идиота. Что я должен был стоять и смотреть, как с юнкерсов бомбы сыплются? Страшно ведь! А потом вдруг заржали все, как лошади — смешно им, видите ли.

— Все бы так пугались, — сквозь смех заявил начальник воздушно-стрелковой службы, — Испужался — и нет фрица!

— Какого фрица? — никак не могу сообразить я.

— По немцам стрелял?

— А что мне на них смотреть надо было? — пытаюсь парировать: — Первые лаптежники уже на аэродром заходили.

— И куда попал?

Во пристал-то!

— Не знаю. Не до разглядываний было. Сзади мессер в прицел брал.

— Ну-ну, — капитан как-то хитро подмигнул появившемуся старшему лейтенанту ГБ Свиридову — этот тоже уже здесь! — и вдруг схватил меня за ухо, — вот теперь посмотри, что натворил, — и потащил меня за угол технички, возле которой все стояли.

Нет, особо больно не было, тем более что я обеими руками вцепился в его запястье и почти повис на дюжем предплечье.

— Вот, полюбуйся, — отпустив мое ухо, указал на дымящуюся ямищу сбоку от разметки полосы, — твоя работа.

В яме что-то еще горело, и от этого чего-то черными клубами валил дым. Ветер на несколько секунд сдул черное марево и показал самолетный хвост с черным крестом в белой окантовке. Я, получается, ведущего девятки все-таки поджег той короткой очередью из пушки и обоих пулеметов?

Впрочем, почти сразу стало не до сбитого юнкерса — примчалась ревущая взахлеб Валентина, общупала при всех, проверяя отсутствие повреждений на теле, и не прекращая реветь, повисла на шее. Пришлось успокаивать, гладя по плечам и по спине.

Прибежал донельзя довольный Мишка, переглянулся с озадаченно почесывающим затылок Елизарычем, и спросил его:

— Ексель-моксель?

Такой наглости от младшего по званию техник-лейтенант не стерпел и попытался отвесить подзатыльник сержанту. Не получилось — Пахомов вывернулся, отскочил и вдруг радостно заорал во все горло:

— Колька лаптежника завалил!

*Летно-исследовательский институт. Результаты испытаний трофейных самолетов доводились до пилотов РККА в обязательном порядке.

* * *

— Да что вы как маленькие, — хмыкнул Филиппов, — ну и что, что кому-то известно о приписанных двух годах? При трех сбитых, ху… — он посмотрел на меня и поправился, — хрен кто дое… — короткая пауза, — прицепится.

— Тащ полковник, так слишком уж многие знают, — протянул майор Варламов — а ежели кто проболтается?

— Плевать, — отмахнулся комдив, — носом в документ ткнуть и наградные листы показать — утрутся. В крайнем случае — ссылайтесь на мое распоряжение. А за сбитый юнкерс, — он вдруг посмотрел на меня и осклабился во все тридцать два зуба, сверкая желтыми фиксами, — орден Красной звезды получишь — заслужил! Бомбежку-то аэродрома ведь сорвал — струхнули лаптежники, отвернули, — опять повернулся к командиру полка: — Ну а теперь, голубь сизокрылый, давай с тобой разбираться. Почему дежурное звено отсутствовало в боевых машинах? Почему твои распиз… — он, запнувшись, опять посмотрел на меня. Вспомнил, что распекать командира Красной армии в присутствии подчиненных по дисциплинарному уставу РККА не положено? Непедагогично? Повелительно махнул рукой в сторону двери, мол, выметайся отсюда.

Я вылетел из штаба, как пробка из бутылки, сообразив все-таки козырнуть комдиву. За углом грохнулся на пятую точку, достал последнюю беломорину из запаса, кое-как прикурил, и, под доносящийся из распахнутого окна изощренный мат полковника, прибалдел. Меня пускают в небо! Буду летать на законном основании! И не на учебно-связной «Утке», а на боевой машине!

Ужин был праздничный — все-таки не каждый день самолеты прямо над своим аэродромом сбивают. Радостная Валюша сидела рядом именинницей — давно успела отреветься и успокоиться. А вот вторые сто грамм за сбитый после наркомовских выпить не дала — демонстративно передала мой стакан комполка. Спорить я, конечно же, не стал — она в своем праве.

* * *

Да, пустят на боевое задание, как же. Изволь сначала все теоретические зачеты сдать, штурману полка на все вопросы по району боевых действий ответить без единой запинки. Кучу бумаг заполнить, прежде настрочив подробную объяснительную с вескими обоснованиями о причине самовольного вылета, и только потом, может быть, тебя допустят к… учебным полетам по обязательной программе ввода в строй молодых летчиков, прибывших в полк из ЗАПа. Бюрократы хреновы! И ведь никуда не денешься — была соответствующая директива ставки Верховного Главнокомандующего о мерах по пресечению потерь боевой техники и личного состава из-за недостаточной обученности молодых пилотов. Каковым по всем правилам я сейчас и числюсь. Странная ситуация — в заново выданной летной книжке кроме анкетных данных уже есть записи о сбитых. Два моих «жирных» юнкерса восемьдесят восьмых от июня сорок первого и вчерашний «лаптежник». Все уничтожены единолично, а никак не в групповых боях. И налет на «Утке» вписан — начальник штаба майор Гольдштейн постарался. Прилично за сотню часов — с сержантами много времени в небе провел — это внушает. И все равно — молодой пилот. Разве что Варламов мне на петлицы еще по треугольничку кинул, присвоив звание сержанта — все-таки хоть и младший летчик, но на боевой машине.

С другой стороны, из тех шести новеньких Яков, что посадили перегонщики на наш аэродром четыре дня назад, и на которые всем скопом погнали техсостав полка устранять заводские недоделки, я уже знаю, какая машина будет моей. Приглядел опытным взглядом. И номер! Номер на моей ласточке будет только «тринадцать»! Дядя Витя ведь не откажет — ну должен же пойти навстречу…

Комполка без разговоров отдал мне выбранный Як-7Б, техника-лейтенанта Кривоноса и Ленку-Кобылу. А вот со Стародубцевым из-за Мишки пришлось очень долго ругаться. Сначала вынужден был угрожать, что на карбюраторы его «шестерки» больше никогда даже не посмотрю. Потом, на радость Валентине, пообещал наркомовские за две недели старшему лейтенанту пожертвовать, только тогда он все-таки согласился. Тем более что когда майор Варламов не летает, буду ходить у Володьки ведомым. Покувыркались пару раз в учебном бою, так старший лейтенант сам позвал. Куда б он делся, дважды на вираже условно срезанный?

Первое боевое задание было на сопровождение бомбардировщиков. Девятка СБ-2М и шесть наших Яков. Видимость миллион на миллион. Звено непосредственного прикрытия идет над клином тяжелых машин с превышением четыреста метров небольшой змейкой, чтобы вовремя заметить истребители противника подкрадывающиеся снизу. Мы со Стародубцевым на полтора километра выше рассекаем. Смотрим во все стороны, пытаясь засечь «худых». Запас высоты в нашем деле — главное. Это и возможность очень быстро метнуться к охраняемым машинам, превратив тысячи метров в скорость и динамический маневр. Или отрезать мессеров, пытающихся спикировать на наши СБ-2М от солнца. А я еще и к местности приглядываюсь — в эту сторону на «Утке» ни разу не летал, только по карте изучал.

Линия фронта различается даже с пяти с половиной тысяч метров отчетливо — темные еле заметные изломанные ниточки окопов и сероватая пелена от стрельбы, которую ветер никак не успевает развеять. Отбомбились СБ-2М по каким-то складам — дыма-то, дыма с огнем сколько! — и развернулись обратно. Противодействие со стороны противника практически отсутствует — редкие кустики разрывов зенитных снарядов только пугают, не принося реального ущерба. У линии фронта нарвались на пару мессеров. Покрутились они вдали, но в бой не пошли ввиду нашего явного численного преимущества. Проводили бомберов до их аэродрома, покружили чуть-чуть, дожидаясь пока все сядут, зарулят и к себе пошли. В прошлом году вот также после успешной бомбежки истребительное прикрытие отвалило, когда последние тяжелые машины уже по полосе катились. Вывалившаяся из облаков пара мессеров сожгла наш бомбардировщик на пробеге. По решению трибунала командира истребителей расстреляли в тот же день. И никого не волнует, что он работал на пределе дальности и на свой аэродром сел на последних каплях бензина. Соответствующий приказ на всех фронтах в истребительных полках зачитали. Теперь висим в воздухе, пока СБ-2М в капониры не зарулят.

Полоса у нас широкая, сели с Володей одновременно. На пониженных оборотах докатился до своего капонира, перегазовался, прожигая свечи, и заглушил мотор. Открыл фонарь и, окутанный теплым воздухом, понял, насколько на высоте замерз.

— Чертенок мой, ты как? — Валентина уже на крыле «чертовой дюжины». От бортового номера машины и позывной достался.

Ответил родной крепким поцелуем. Перещелкнул тумблера в выключенное положение, закрутил кран воздушной магистрали, расстегнул ремни и выбрался из кабины. А ноги-то не очень хорошо держат — вроде и не дрались с противником, все прошло штатно, но почему тогда шелковый подшлемник насквозь мокрый? Хоть выжимай…

* * *

Вообще-то сам себе и Валюше порой удивляюсь — когда мы вдвоем, я как мужчина, даже не смотря на отрицательную разницу в возрасте, главный. Кручу верчу, конечно, так, чтобы не столько себе, как любимой сделать приятнее. А при посторонних она в обязательном порядке старшая по званию. Все строго по уставу и на «вы». Только на торжественном построении, когда мне «Красную звезду» вручали, разревелась не по делу.

Недолго мы своему счастью радовались. Двух недель не прошло, как младшего техника-лейтенанта Ветлицкую вызвали на партком полка для разборки персонального дела. Комиссар, инспирировавший это разбирательство, разорялся больше всех. Как так, война народная идет, а комсомолка нагло на глазах у всех, включая даже рядовой состав воинской части, крутит шуры-муры с младшим по званию и по возрасту на три года мальчишкой! Развращает! Ни стыда, ни совести! Ратовал поганой метлой гнать такую из комсомола. И из части перевести куда-нибудь подальше, чтобы раз и навсегда прекратить неуставные отношения. Позорит истребительный полк! Предложил немедленно голосовать. Три года… Это комиссар еще не знает, что мальчишка пару лет себе приплюсовал.

— Не по правилам нашей партии, — почти спокойно отреагировал коммунист подполковник Коноваленко, по случаю находившийся в расположении, — необходимо, как минимум, сначала дать слово самой девушке и обсудить сложившееся положение.

— Да что тут еще обсуждать?! — взорвался комиссар, брызгая слюнями.

— Это уже другой вопрос, — поддержал заместителя командира дивизии коммунист майор Гольдштейн. — Вам привести соответствующие параграфы устава ВКП(б)?

Против начальника штаба, известного бюрократа-крючкотвора, отличавшегося хорошей памятью на документы, комиссар явно «не играл». Скрипя зубами, предоставил слово пока еще комсомолке Валентине Ветлицкой. Младший техник-лейтенант, как это ни странно, даже смущенной не выглядела. Гордо осмотрела присутствующих, не пряча глаз. Начала издалека:

— Товарищи, а за что наша Красная армия воюет? — и сама же ответила: — За Родину, за Сталина и за счастье народное.

Буквально кипящий негодованием комиссар чуть не вскочил от такого заявления — всякие распутницы еще будут на партсобрании лозунгами раскидываться!

— А мы, все здесь присутствующие, разве не представители нашего Советского народа? — продолжила закидывать коммунистов справедливыми вопросами комсомолка Ветлицкая. — А мой герой… Да, герой! — повысила голос в ответ на «шум в зале». — А как еще назвать юного летчика, отважно решившегося угнать у злобного врага, — определение противника, как очень нехорошего, оспорить никто не осмелился, даже комиссар, — новейший советский истребитель? Он пошел на огромный риск, никогда до того не поднимаясь в небо самостоятельно. Дерзнул наперекор всему и взлетел под фрицевским огнем, — вот, поди ж ты, проверь это утверждение. Стреляли ясным вечером двадцать четвертого июня тысяча девятьсот сорок первого года охреневшие немцы в разгонявшийся Як-1 с бортовым номером «тринадцать» из своих винтовок «Маузер 98К» или нет, история умалчивает. — Взлетел, — повторила девушка, — выбрал верный курс и, уже перегнав спасенный истребитель, на глазах тысяч Советских людей, — тоже не возразишь — на той станции целая стрелковая дивизия из эшелона разгружалась, — сбил два бомбардировщика немецко-фашистских агрессоров. Первым, кстати сказать, в нашем полку. В самое тяжелое время, в самые первые дни войны поднял дух советских воинов. После чего благополучно посадил спасенный от противника истребитель. Именно на этой боевой машине присутствующий здесь подполковник Коноваленко потом бил нашего общего врага. Вот ответьте теперь товарищи, можно ли такого героя не полюбить, независимо от его звания и возраста? Яркого представителя нашего Советского народа, за чье счастье, в том числе, воюет Красная армия?

Совершенно не понятно как члены парткома в ответ на такую зажигательную речь не захлопали своими большевистскими ладонями? Что называется, «тишина в зале». Оглушающая тишина. В общем, побила комсомолка Ветлицкая замполита его собственным оружием — Марксистско-Ленинской философией. Или диалектикой? Хрен все эти термины разберешь. А, может быть, это обычная демагогия? Впрочем, вот именно этот вопрос на парткоме никто поднять не осмелился. Мягко порекомендовали девушке все-таки при посторонних с известным в полку сержантом Воскобойниковым не целоваться. Не то, что выговора не объявили, даже порицания не высказали.

Веселый в красках рассказ Валюши заставил призадуматься. Совсем ненадолго. Надо было как-то раз и навсегда решить проблему комиссара и ему подобных. Мое предложение любимую обрадовало и удивило:

— Тебя совсем не смущает разница в возрасте?

— Рядом с тобой я чувствую себя старше и, — задумался, как правильно сформулировать, — мудрее что ли.

Согласие получил немедленно. Причем именно в той форме, какая мне больше всего нравилось — горячим поцелуем.

Глава 8

На следующий день сразу после построения пошли к майору Варламову и, положив на стол два совершенно одинаковых заявления — разве что фамилии там были в разном порядке вписаны — настойчиво если не нагло потребовали на обоих бумагах положительную резолюцию. Спорить к нашему удивлению комполка не стал. Вызвал машинистку ефрейтора Таньку Злобину и продиктовал ей приказ по воинской части — считать военнослужащих Красной армии таких-то мужем и женой. Дождался распечатки, подписал и направил к начальнику штаба полка ставить печать и визу. Особо предупредил, что по поручению моего опекуна подполковника Коноваленко, предвидевшего подобное развитие событий, он этого так просто не оставит. Вечером после окончания полетов чтобы мы оба были в летной столовой. Причем я в вычищенной и наглаженной форме, а младший техник-лейтенант Ветлицкая — в белом платье.

Вот где хочешь, там и ищи… Однако сие требование мою сердешную совершенно не смутило — подошла и чмокнула командира полка в щеку. В ответ на что, была расцелована в обе. Во, обнимает-то как мою невесту! Не был бы старшим по званию, я бы ему…

По пути к майору Гольдштейну жена — уже можно так называть?! — объяснила, что найти в авиационной части белый шелк не очень-то сложная проблема:

— Сшить девочки-парашютоукладчицы помогут. У них и швейная машинка есть — настоящий дореволюционный «Зингер».

Шел рядом с сердершной малость одуревший от результата нашего похода к командиру полка. Нет, официального запрета на свадьбы в военное время между военнослужащими не существовало. Но яростное сопротивление этому политуправления РККА было известно всем и каждому. Связываться из-за данного вопроса с недавними комиссарами, всего полгода назад враз потерявшими большую часть своей власти, не каждый командир воинской части был способен. А без его письменного разрешения и думать не моги — армия. Те же Мишка Пахомов со своей Наташкой Ведерниковой живут, почитай, как супруги, души не чая друг в друге. Принародно поклялись — вот как кончится война, так на следующий день в ЗАГС побегут. А пока… У нас же с Валенькой ситуация несколько иная. Заткнуть пасть невзлюбившему меня с первых дней замполиту можно только официально. Судя по оговорке комполка, дядя Витя заранее о нас побеспокоился. Поговорил с кем надо не только в дивизии, но и выше.

Вечером посмотрел на свою Валюшу в длинном до пят облегающем платье и офигел — у нас самое главное уже случилось, но все равно воплощенная невинность! И бездонные глазищи, в кои веки наполненные незамутненной радостью… Хочется обо всем на свете забыть и в очередной раз утопиться в них. Нельзя — надо сначала выполнить приказ комполка с явлением к ужину в летную столовую. Как-то взял себя в руки и по требованию жены осмотрел произведение искусства из парашютного шелка, которое не столько скрывало, как подчеркивало впечатляющие формы моей милой. Озадачился будущей проблемой снятия оного — казалось сшитым прямо на стройной фигурке.

Присутствие в летной столовой донельзя довольного дяди Вити и комдива в свете утренних размышлений неожиданностью не оказалось. Но основной вопрос, которым я задался тем вечером минуты на три-четыре — где Елизарыч золотые кольца раздобыл? И ведь с размером нисколько не ошибся…

Крохобор начпрод БАО тоже удивил — вот откуда у него бутылка довоенного «Абрау-Дюрсо» взялась? Водка — тут никаких вопросов. Французский коньяк в небольших количествах — у армейской разведки, что в нашем расположении месяц назад стояла, на что-то сменял. Эти ухари всегда чего-нибудь интересное из рейдов на ту сторону фронта притаскивают. Но Советское шампанское от лучшего винодельческого совхоза страны? Сам, хрустя фольгой, вскрыл — пробка громко хлопнула, угодив в потолок — наполнил Валюшин с моим граненые стаканы и оставил бутылку на столе перед нами. А потом, на пару с Елизарычем тяпнув беленькой, громче всех «Горько» орал. И ничего не горькое — полусухое. Пьешь, пузырьки на языке и в горле щиплются, затем в нос газом шибает, но все равно очень вкусно. Когда целовались под довольные крики, то губы у моей Валеньки вообще сладкие-сладкие были. Как приклеился — не оторваться было…

Со свадебным платьем оказался пророком, как та Кассандра — пара швов была сметана на «живую нитку». Совместил осторожное распарывание — иначе не снималось — с ласками губами того, что под тканью. Тем более что лифчика под это одеяние не полагалось.

— Ну а как еще такое сшить, чтобы красиво было? — удивилась жена между поцелуями. — Девочки из снабжения обещали тоненькие молнии достать. Тогда и поправим. На праздники покрасуюсь, если не растолстею.

Моя Валюша и растолстеть? Невозможно! Только по праздникам? Зато сам раздевать буду! Непонятно, кто больше удовольствия от разоблачения получает…

Следующим утром на «Утке» — в штабе без разговоров задание на проверочный полет после мелкого планового ремонта мотора М-11 выписали — в ближайший городок слетали. Там немного сонные — поспишь тут, если народ за окнами полночи скабрезными частушками под гармошку сыпет — прямо в летных комбинезонах в горсовет заявились. Нашли нужный кабинет и потребовали запись в толстой амбарной книге сделать. Тетка в больших круглых очках бумаги посмотрела и начала что-то вякать, мол, рано мне еще несовершеннолетнему.

Бюрократка хренова! Я чуть ли не в крик:

— Вот копия приказа командира воинской части с печатью! Чего вам еще надо?

Она все равно кочевряжится. Хорошо, моя умничка — вначале совсем не понял, для чего — сначала свой комбинезон расстегнула и до пояса опустила. Затем с моим то же самое повторила.

Тетка ахнула, увидев на коверкотовой гимнастерке ордена с медалями и знаком ранения. Увидела и заткнулась.

Валюша тихо так совершенно спокойно поинтересовалась:

— Вы, уважаемая, считаете, что воевать в Красной армии несовершеннолетнему можно? Подвиги совершать разрешается, а жениться все равно не положено?

Бюрократка посмотрела на выдающуюся во всех отношениях Валенькину грудь с медалью «За боевые заслуги», сравнила с моими наградами и, прослезившись, зарегистрировала. Получила наши подписи в амбарной книге. Выписала свидетельство, приложила ЗАГСовскую печать, справку для смены фамилии оформила и — наконец-то! — предложила поцеловаться. Вот здесь я не то, что спорить не стал, без возражений немедленно выполнил предписание мелкого чиновника.

Вернулись в полк, «Утку» сдали, доложились старшему техническому начальнику полка инженер-майору Мамонтову.

— Мотор на УТ-2, говоришь, работает нормально? — улыбнулся в усы Егор Иванович. — Тогда сделай так, чтобы я вас кроме как в столовой не видел. Обоих ото всех работ отстраняю на трое суток.

Кто бы спорил? Набрали на кухне пирогов с мясом, с яблоками и слиняли на нашу полянку на берегу речки. Вот там-то я младшему технику-лейтенанту Воскобойниковой и припомнил, как она младшего сержанта с такой же фамилией по стойке «смирно» неоднократно ставила. Строго по поговорке «как аукнется, так и откликнется». Тоже не один раз… до стонов довел.

* * *

Потом мы еще дважды летали на сопровождение бомбардировщиков. И опять без включения тумблера оружия. Вроде как даже нервничать перестал. Только на радость моей сердешной вдруг на дикий жор потянуло. Сметаю с тарелки все подряд, наворачиваю добавку, а через час-другой опять голодный. Не знаю, где Валюша берет, но в хате, где мы квартируем, всегда есть что-нибудь для утоления моего резко возросшего аппетита. Особенно балдею от рыбных консервов. Шпроты в масле с чуть подсохшим батоном — свежий, увы, нельзя — очень способствуют восстановлению сил. Уже позже узнал, что благоверная сняла все деньги с наших аттестатов, включая две тысячи за сбитый лаптежник. Ругаться по этому поводу, конечно же, не стал — не хватает мне еще и материальными вопросами заморачиваться. Ночуем на сеновале, чтобы хозяйке Валюшеными стонами не досаждать — очень уж у меня жена временами громкоголосая. Одна проблема — простыни вечно измятые.

А вот на следующий день полет не задался. Откуда взялась восьмерка худых, я вначале не понял. Только потом уже догадался, что из-за облака вынырнули. Грамотно сработали гады. Четверо на наше звено прикрытия навалилось и связало боем, а остальные на бомберов попытались накинуться. Пришлось открывать из ШКАСов заградительный огонь. Толку никакого, но эту атаку немцев мы с Владимиром сорвали. СБ-2М успели встать в круг. С большого расстояния попасть в них нереально, а близко фашистов бомбардировщики теперь сами не подпустят. Все-таки шесть скорострельных пулеметов на каждой машине — это внушает. Сдародубцев в запале за ведущим немцев погнался, мне же пришлось от другой пары мессеров его прикрывать. Ну дурость ведь — худого при прочих равных не догнать. Только используя набранную в пикировании скорость. Пока Володька допер, пока вернулись к собачьей свалке. В общем, крутились почти четверть часа, пока вдруг шестерка «Ишаков» соседей не подошла. Но время было потеряно. Бомбардировщикам следовать к основной цели уже бессмысленно — противник предупрежден, да и горючки им на обратный путь может не хватить. Пришлось СБ работать по запасной цели — высыпали бомбы с большой высоты на какой-то немецкий узел обороны и обратно пошли. По большому счету боевое задание оказалось сорвано.

На разбор полетов комдив примчался — всыпал всем звиздюлей, все-таки отметив, что наши бомбардировщики вернулись на свой аэродром в полном составе. И чего разоряется? Планировать нужно лучше, и на ответственные задания посылать больше истребительного прикрытия. А вперед направлять группу расчистки воздуха.

Все всё понимают, но почему-то молчат. Вот именно в эту группу расчистки наша эскадрилья на следующий день и попала. Да откуда же у фрицев здесь столько четвертых «Фридрихов»* взялось? Стародубцеву отстрелили законцовку правого крыла. Я ничего сделать не мог — сам уходил скольжением от прерывистых нитей вражеских трассеров. Вовка выровнял свой Як всего-то на паре сотен метров высоты и благоразумно направился в сторону нашего аэродрома. Запрашиваю его по радио — молчит. Покачал крыльями, заняв место в тридцати метрах перед мордой — рукой указал назад, чтобы я к основной группе возвращался. Двинул рычаг нормального газа вперед до упора, подправил шаг винта и попер в нужном направлении вверх — без высоты в маневренном бою делать нечего, худые собьют, как цуцика. Удачно, надо признать, ввалился в собачью свалку — снял «худого» с хвоста капитана Зарубина. Сбить не сбил, но оперение попортил. Немец перевернулся через крыло и со снижением вместе со своим ведомым — дисциплинка у них — ушел на запад. Остальные фашисты как по команде тоже стали выходить из боя.

Пока начальник ВСС** собирал эскадрилью — ох и матершинник! — пока высоту набирали, основная группа с бомберами подошла. Над целью — батареей тяжелых гаубиц «15 cm sFH 18» — тоже были мессершмитты. Капитан Зарубин свалился от солнца и почти в упор сжег одного «худого». Поразили СБ немецкую артиллерию или нет, совершенно непонятно — очень уж у них большой разлет бомб. Но к нашему истребительному полку больше претензий не было.

Во время ужина начальник ВСС к столу подошел и поставил передо мной стакан с наркомовскими:

— Спасибо, тезка. Вовремя ты «худого» с моего хвоста снял.

— Сочтемся, тащ капитан. С вас, Николай Иваныч, еще пара тренировочных полетов на встречный бой.

Спорить Зарубин не стал — ему фонды на авиабензин большие дадены. А водку моя благоверная без всякой воронки в старенькую алюминиевую фляжку тоненькой струйкой перелила. Валюша у меня хозяйственная — беленькая на фронте круче денег ценится. А иначе, откуда бы у нас с женой довоенные полушерстяные комсоставовские гимнастерки с голубым кантом появились? И за парашютный шелк на платье еще не до конца рассчитались…

* Мессершмитт bf-109f4. Основное отличие от предыдущей модификации f3 — 20-мм ствол пушки MG 151 15/20.

** Воздушно-стрелковая служба.

* * *

Странно вообще-то — столько времени уже прошло, а результата от вброса пакета информации с турбокомпрессором никакого. Прошелся по собственной памяти и очень удивился — а ведь ни хрена полезного больше не знаю. Авиаприборы далекого будущего? Толку-то, если нет соответствующих комплектующих, в технологиях производства которых я ни бум-бум. Эта дипломная работа… Вообще непонятно, откуда она в голове взялась. Общие принципы создания ядерного оружия — на фиг, на фиг. И так ведь уверен на все сто, что и без «грязной» атомной бомбы победим фашистов. Да и тратить огромные деньжищи на постройку тысяч центрифуг, специальных химкомбинатов и реакторов для получения оружейного плутония сейчас для нашей страны точно не ко времени. Отрывочные исторические сведения тоже никуда не пришьешь. Разве что промежуточный патрон? Ну и как мне надоумить большое начальство в ГАУ* или кто там еще в РККА задание выдает на проектирование стрелкового оружия и новых боеприпасов? С другой стороны и без моего вмешательства советские конструкторы в следующем году должны начать разработку 7,62x39 или M43 с остроконечной полуоболочечной пулей со стальным сердечником. Тогда какой смысл выеживаться?

Мотор на моей «чертовой дюжине» сдох неожиданно во время тренировочного полета — упало давление масла с одновременным ростом его температуры выше нормы. Пришлось, выключив оба магнето, идти на посадку без тяги. Спланировал на пустую полосу более-менее точно, только на два десятка метров проскочив мимо посадочного «Т».

Авторитетная комиссия в составе инженер-майора Мамонтова, Елизарыча, меня и сержанта Пахомова, обнаружив большое количество стружки в маслофильтре, приняла решение о необходимости замены мотора. Красные командиры засели писать рекламацию на недоработавший положенный ресурс М-105ПА. А мы с Мишкой принялись ломать голову — на складе ПАРМа в наличии только новые форсированные моторы М-105ПФ с чуть-чуть другим креплением. Посмотрел технические характеристики, спецификации и задумался. Вроде бы та же самая конструкция, что и до войны. Но вот в примененных методах форсирования явно проглядывали технологии того турбонагнетателя, пакет документации на который я подкинул командованию. Значит, есть все-таки толк от моей информации?!

Впрочем, особо много времени на размышления не было. Надо как можно скорее привести самолет в боевую готовность. Вспомнил недавнюю бытность моториста, натянул свой линялый технический комбинезон и принял активное участие в замене «пламенного сердца» моей ненаглядной «чертовой дюжины». Пришлось поменять и подмоторную раму, благо на Як-7Б она отъемная, а потом и новый винт ВИШ-105СВ с модифицированным профилем лопастей ставить. Весьма обрадовало наличие на модернизированном моторе системы двойного суфлирования — меньше будет засирать маслом козырек фонаря кабины. Результат при облете приятно удивил — похоже, ничуть не хуже, чем мессер тянет.

Проверил свое мнение на следующий же день, когда штурмовики на задание сопровождали. То ли у немцев есть таинственный радиолокатор, о котором в моей голове ничего нет, то ли в вермахте служба авианаблюдения лучше работает, чем в РККА. Встретила нас перед линией фронта туча мессеров — штук двадцать истребителей, не меньше. Илы, не будь дураками, сразу в круг встали — у них пушки посильнее наших. Нагло перетянули линию фронта, не особо обращая внимания на винтовочно-пулеметный огонь — на четырех сотнях метров высоты при наличии стального бронекорпуса не так уж и опасно. В то же время «худые» снизу подобраться не могут — им места для маневра на скорости уже не хватает. Перетянули штурмовики и обрушились всей мощью своего огня на траншеи противника. А нам сверху восьмеркой Яков расхлебывать. Майор Варламов ринулся наперерез пикирующим с большой высоты мессерам — я еле успел пристроиться сзади. Вот почему комполка не предупреждает о своих маневрах? Результат закономерен — командир сходу успел поджечь одного худого, а пока я снимал с его хвоста другого, Варламов получил очередь от третьего. Ну не разорваться же ведь! При этом и самому подставляться под пушки противника почему-то совсем не хочется. Як командира задымил и повернул в сторону нашего аэродрома. А мне майор приказал возвращаться прикрывать «горбатых». Форсированный мотор моей ласточки показал себя во все красе — дотянулся я все-таки до «худого», идущего вверх после попытки атаки штурмовиков. На самом пределе дальности — метров четыреста до фашиста было, пришлось к идиотскому прицелу прикладываться — но попал. Явно гаду что-то повредил, так как он сразу вышел из боя и потянул на запад вглубь оккупированной территории. Закладываю вираж обратно к нашим и ужасаюсь — к хвосту Одинокова мессер всего в полутора сотнях метров пристраивается и догоняет.

— Терентий, худой сзади! Прими левее! — а он, тугоухий, ноль внимания, своего ведущего летеху Гродненского прикрывает. Пришлось применить более доходчивую лексику: — Тереха, мать твою! Быстро в сторону съ…бал! Мессер сзади!

Дошло, наконец, как до жирафа. Худого я отогнал, потом капитану Зарубину пришлось подсказывать, чтобы в сторону солнца поглядывал — там какие-то непонятные точки на высоте появились. И точно — пары минут не прошло, как еще четверка «худых» к нашим штурмовикам попыталась пробиться. Хрен им! Кто вовремя предупрежден, тот, считай, наполовину победил. Крутились как белка в колесе, но дали Илам нормально отработать. Я после каждой атаки тянулся вверх, пользуясь большей мощностью своего мотора. Пара мессеров попробовала подловить, но не вышло — вовремя заметив, ушел в правый вираж. В хвост гадам не зашел, но короткой очередью из обоих пулеметов пуганул — ушла пара вверх, отказавшись от преследования меня осмотрительного.

— Никифор в жопу деланный! — он лейтенант, я сержант, но так быстрее дойдет. На земле потом извинюсь. — Куда за «худым» увязался? Наше дело горбатых прикрывать!

Штурмовики, наконец-то, по своим целям отработали и медленно, не разрывая круга, потянулись над нейтралкой на восток. В кои-то веки все правильно делают. А вот у меня проблемы — посмотрел на приборы, проверил по механическим указателям через прозрачные крышки из оргстекла на крыльях и понял, что до аэродрома Илов никак не дотяну — форсированный мотор на предельных режимах заметно больше бензина жрет.

— «Волга-четыре», «Волга-четыре!» Я — «Чертенок», я — «Чертенок». Прошу разрешения ввиду нехватки горючего следовать напрямую к своей полосе.

Как это ни странно, но возвращаться в полк, не сопровождая штурмовиков, мне разрешили. Сбросил скорость до жалких двухсот шестидесяти на большом шаге винта — самый экономичный режим — и в одиночку потелепал домой.

Сел нормально, на последних каплях подрулил к своему капониру, заглушился, перегазовавшись, и, открыв фонарь, заполучил от любимой вместо поцелуя слезы. Шея у меня, видите ли, до крови растертая — при резких поворотах башки хэбэшным подворотничком натирается как грубой шкуркой. Ну, так, ежели головой не крутить на триста шестьдесят градусов, то можно от мессера очередь в верхнюю часть нижних конечностей моей ласточки заполучить. Одновременно понял, почему папа в шелковом шарфике любил летать. Надо теперь не забывать расстегивать верх гимнастерки перед полетом. Или лучше напрячь любимую, чтобы подворотнички из скользкого шелка мне подшивала? Все равно собиралась свадебное платье укорачивать…

* Главное артиллерийское управление.

* * *

Так и не понял, ругали меня на разборе полетов или хвалили за самовольное принятие на себя руководства боем. Ну, я же нечаянно, увидел одно, другое, третье и подсказывал. Еще лейтенант Никифор Подшивальщиков разобиделся за грубое слово. Сам-то своего ведомого Сашку Липатова только так кроет, не думая придерживаться установленных правил радиообмена. На полгода всего старше сержанта, а туда же — очень грязно поливает. Хотел рапорт на меня писать, хмырь болотная. Его комполка вовремя окоротил — оказывается на меня уже, как на командира звена — и когда это я успел им стать?! — представление на средний начальствующий состав в штаб нашей первой Воздушной армии отправлено. И особых сомнений в удовлетворении ходатайства высшим командованием у майора Варламова нет. Есть, мол, еще прошлого года приказ об ускоренном производстве в новые звания.

Ха! Сравняюсь кубарями со своей Валюшей! Денежное и вещевое довольствие тоже в лучшую сторону изменится. Нет, жена нос не задирает и своим старшинством в звании не пользуется, но все же… Чего-то я в женщинах вообще не понимаю. Сдружилась с Ленкой Кривошеиной, несмотря на знание о некоторых былых обстоятельствах наших отношений. Прямо-таки не разлей вода. Не одна, так другая меня опекает. Если благоверной рядом нет, когда с вылета возвращаюсь, то после традиционного ведра холодной воды из Мишкиных рук на спину, Кривошеина сухое полотенце подаст. А затем и свежую гимнастерку. Потом весьма вежливо спросит, как работало оружие и займется чисткой пушки и пулеметов.

Похоже зря мы мотор на «чертовой дюжине» меняли. Надо было всю машину списывать. Неисправности вдруг посыпались как из рога изобилия. Сначала левый бензобак порвался в месте приварки внутренней перегородки. Она нужна, чтобы горючка во время активного пилотажа не переливалась, меняя поперечную балансировку самолета. Вскрыть обшивку крыла, заменить треклятую емкость для бензина, восстановить силовую структуру плоскости, фанерное, тканевое и лакокрасочное покрытие — та еще работенка. Еще через день, когда с Лехой Годолякой из разведки возвращались, у меня правая стойка шасси в конце пробега сложилась. Представительная аварийная комиссия выявила заводские дефекты силового пневмоцилиндра и замка, фиксирующего стойку-амортизатор в выпущенном положении. Замена стойки в сборе, замятого винта и ремонт законцовки крыла. За техсостав эскадрильи обидно — лишились денежной премии за безаварийную работу. Затем полетел умформер передатчика. Но тут мы с моей благоверной, Елизарычем и Мишкой по-тихому вопрос замены решили. У Валюши обменный фонд со списанных самолетов всегда в запасе имеется. Вечерком, под видом регламентных работ радиооборудования, поменяли, пока Ленка на стреме стояла. О лопнувшей покрышке на новой стойке шасси и отказе почти одновременно части приборов можно уже и не говорить — мелочи.

А потом меня сбили. Обидно, досадно, «чертову дюжину», хоть и очень капризная в последнее время была, до слез жалко. Шли в прикрытии восьмерки «пешек» в ближний тыл противника — разведка сообщила о точном расположении штаба немецкой охранной дивизии. Отработали наши пикировщики по какому-то селу с не очень-то крутого снижения, но четвертьтонными фугасками — на каждом Пе-2 по две штуки было подвешено — и превратили поселок в чадящие развалины. А на обратном пути мы почти сразу нарвались на мессеры в десятке километров от линии фронта. Похоже, у немцев где-то в этом районе аэродром подскока есть. Иначе откуда «худые» взялись? У «пешек» свое оборонительное вооружение неплохое, да и скорость после избавления от бомбового груза вполне приличная. Но у фрицев-то высота на момент встречи была и численное преимущество. Пришлось покрутиться. Капитан Зарубин одного «ганса» мастерски снял, но и сам на прицел ведущего другой пары «худых» угодил. Орал я тезке по рации, что вот-вот его подожгут, сам успел непонятно как немцу пару снарядов из пушки в крыло всадить — бестолку. Очень уж упрямый гад попался. Сколько бы ни говорило начальство — даже приказы соответствующие были! — что немец выдыхается и что опытных пилотов у него с гулькин хвост осталось, враки это все. Как пер мессер на начальника ВСС полка до моего вмешательства в его аэродинамику, так и чешет на полной скорости. Пришлось самому под очередь подставляться, чтобы зайти фашисту в хвост. Всего-то с пяток пуль в «чертову дюжину» попало — на мое счастье ведомый немца из пушки почему-то не стрелял. Заклинила? Значит, не только у нас отказы оружия во время боя бывают. Фриц, атаковавший Зарубина, все-таки отвернул, получив добавку во второе крыло. То, что у меня приборная доска осколками стекла брызнула — это мелочи. А вот пробитый радиатор охлаждения мотора — труба! Плюнул я на «пешки», на своего ведущего, крикнув по рации, что поврежден, и потянул к фронту на максимальных оборотах, пока двигатель от перегрева не заклинил. До линии боевого соприкосновения оставалось всего-то ничего — пока дрались, на месте ведь не стояли. Там и ЛаГГи над нашими войсками паслись. Они-то и отогнали от меня мессеров. Да и не очень-то немцы в последнее время любят залетать на нашу сторону — знают, что могут полновесную ответку заполучить. Чему-то за прошедший год с гаком ВВС Красной армии все-таки научились. Мотор, поплевавшись дымом из выхлопных патрубков — масло в перегретых горшках горит — встал. Нелепо застывшая лопасть винта вверх и немного в бок торчит. Поработал я немного ручкой, проверяя управление своей подраненной ласточки, и понял, что посадить даже на брюхо не смогу — очень уж плохо рулей слушается. Кое-как задрал машину вверх, гася скорость — на большой фонарь кабины хрен откроешь. Отстегнул привязные ремни, с некоторым трудом перевернул самолет через крыло и вывалился из «чертовой дюжины». Сразу, как будто совсем недавно учил, вспомнились строчки из наставления по ПДС*. Расставил руки-ноги, прогнулся и, к собственному удивлению, прекратил крутиться, как… Ну это один из летчиков полка еще до войны так говорил — мол, по настоящему свободным в падении может быть только кусок дерьма. Ибо под действием скоростного напора принимает наиболее обтекаемую форму. Обтекаться мне почему-то не захотелось, поэтому дернул кольцо парашюта. Динамический удар был чувствительным — как мои яловые сапоги с ног не слетели? Непонятно. А потом малость охренел — красиво-то как. Ветер в стропах посвистывает, над головой купол чуть покачивается, а внизу поле какое-то расстилается. И видно во все стороны далеко-далеко. Задергался, только когда земля начала подозрительно быстро приближаться. Напряг прижатые друг к другу и чуть согнутые в коленях ноги, приготовился. Е…нулся… Ударился, в общем, несмотря на сработавшие пружиной нижние конечности, сильно — стопы как огнем обожгло. Парашют меня куда-то потащил. Кое-как, подтягивая нижние стропы, загасил купол. Лежу, гляжу в синее небо и балдею — живой! И даже без ощутимых повреждений меня многострадального. Тут сверху Як тенью и гулом мотора накрыл, пролетев на бреющем. Только тогда и сообразил, что это кто-то из наших обо мне дураке беспокоится.

Вскочил, помахал руками, получив в ответ покачивание крыльями. Главное — Валюше сразу скажут, что целый. Расстегнул подвесную систему, освободился от ремней, осмотрелся вокруг. Во, в мою сторону уже два красноармейца с мосинками наперевес рассекают. Наученный встречей с танкистами-ремонтниками, предусмотрительно расстегнул верх комбинезона, чтобы кубари на петлицах были видны.

Дядя Витя прилетел часа через два на дивизионном У-2. Сначала полновесный подзатыльник отвесил, только потом обнял. А вот как меня жена встретит, даже не пытаюсь представлять. Перевязочный пакет, что ли, использовать? Носового платка для утирания слез точно не хватит…

* Парашютно-десантная служба.

* * *

Добрый доктор Айболит — ввек бы капитана медицинской службы Савушкина не видеть! — отстранил меня от полетов на неделю по врачебным показателям. Врет он все — я здоров, как бык, а он про перенапряжение там какое-то рассуждает, про необходимость отдыха после прыжка с парашютом. Но у меня по кубарю в петлицах, а у Матвей Палыча шпалы — воинская дисциплина, стало быть, изволь подчиняться. Валюша моя ненаглядная тоже скандал закатила на пустом месте. Сначала отревелась в душу, а на ужине наркомовские вместо слива во фляжку мне придвинула. Да и сама приняла грамм тридцать. Полностью успокоилась только ночью после длительных взаимных нежностей. И чтобы я без своей сердешной делал? Наверное, сдох бы от тоски…

А вот новые самолеты, что взамен выбывших нам пригнали, обрадовали. В принципе те же Як-1, что в начале войны в полку были, но с буквочкой «Б» в наименовании. Основное отличие — понизили гаргрот сзади кабины и сделали новый каплевидный фонарь — терпимый обзор задней полусферы появился. А для удобства даже зеркало в самом верху повесили — смотри, не хочу. И ручка управления удивила — очень удобная, с мессера конструкцию передрали почти один в один. Костыль сделали полностью убираемый — лобовое сопротивление вместе с новым фонарем и улучшенными зализами стало меньше. Но главное — оружие. Пушка та же ШВАК двадцатимиллиметровая, а вместо двух ШКАСов мелкого винтовочного калибра один двенадцать и семь миллиметра синхронизированный с винтом пулемет Березина. Передатчиков ни на одной машине не было, только приемники, но у меня же жена — лучший специалист в дивизии по радиоделу. И умформер для питания РСИ-3 поставили, и сам тщательно отлаженный передатчик. Вот инструкции к новому самолету несколько поубавили пыл. Нельзя подолгу давать мотору работать на полной мощности — перегревается. Даже на высоту пять тысяч метров можно забираться только с промежуточной площадкой для охлаждения. Но как же так? На предыдущей «чертовой дюжине» стоял точно такой же форсированный М-105ПФ, а существенного отклонения температурного режима не было. Подумал и пошел к инженер-майору Мамонтову просить разрешение на замену обоих — масляного и водяного — радиаторов на такие же от Як-7. Да, придется повозиться и обтекатели тоже от семерки присобачить. Но овчинка, с моей точки зрения, стоит выделки. Все равно злобный эскулап мне еще двое суток не даст летать. Как раз все переделки успеем закончить.

Егор Иванович подумал, прикинул… палец к носу и дал разрешение:

— В качестве эксперимента, — погрозил пальцем: — Не получится, все на место вернете.

Ну как это, не получится? Abgemacht!* Все будет тип-топ!

Непонятно почему, но мотор все-таки грелся чуть сильнее, чем на Яке-семерке. Но в гору можно было все-таки забираться без промежуточных площадок. Да и в бою использовать всю мощность. Конечно, максимальная скорость совсем немного упала из-за не совсем оптимальной аэродинамики, но не критично — большая тяга важнее. В любом случае скорость заметно больше, чем на Яке-семерке. В чем я и убедился еще через неделю, сбив во время прикрытия наших войск мессер. Комполка в том бою сразу двух лаптежников завалил, а я, прикрывая майора Варламова, снял с его хвоста наглого «худого». Аккуратненько так снял — метров, наверное, с сорока. Зашел сзади снизу, пользуясь достаточно высокой мощностью своего форсированного мотора, направил свой Як на фрицевскую втулку винта и вмазал из обоих крупнокалиберных стволов — он сам мотором и кабиной на мою очередь напоролся. Вот понимаю, что нехорошо это, не по-людски, радоваться, когда другому очень больно. Но он же не человек, а фашист, сам пришедший на нашу советскую землю с оружием. Похоже, один из бронебойно-зажигательных снарядов моей пушки рванул прямо внутри бензобака, потому что мессер вдруг превратился в яркий пышущий жаром клубок огня, из которого только концы крыльев и хвост торчали. Пришлось резко давать ручку от себя, чтобы самому не влететь в этот испепеляющий огненный ком.

То ли немцев хорошо впечатлило превращение «худого» в несущуюся к земле головешку, а может быть это командир группы «Фридрихов» был — на фюзеляже у ганса я успел заметить множество всяких знаков — но они как-то все сразу вдруг вышли из сражения и со снижением и набором скорости потянули на свою сторону. Наши — комполка и Леха Годоляка — успели еще по одному фрицевскому пикировщику уронить, прежде чем бой закончился.

На аэродроме батальонный комиссар попытался, было, торжественный митинг с построением устроить — как-никак сразу четырех гадов в одном бою замочили. Но на его команды просто не обратили внимания. Покидали комполка, Леху и меня немного вверх и потопали нестройной толпой в летную столовку праздновать победу. Все, кончилась власть комиссаров — нам еще пару недель назад зачитали указ Верховного Совета от девятого октября «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии». Начальник штаба майор Гольдштейн сказал, что бывшего комиссара полка теперь ждет неминуемое понижение в ранге. Минимум по одной шпале с петлиц потеряет. Может и до старшего лейтенанта скатиться, так как никакими реальными военными знаниями и умениями замполит не отличается. Весьма горазд только лозунгами во все горло раскидываться.

Моя красавица прямо у капониров одарила на глазах у всех горячим поцелуем. И совсем не для того, чтобы батальонному комиссару досадить. Просто очень обрадовалась за меня.

Начпрод БАО выставил в летной столовой два дополнительных графина с водкой — по литру за каждого сбитого. Посмотрел я на свою благоверную и много пить не стал — ну зачем любимую огорчать? Я и без беленькой пьяный от ее светлой улыбки…

* Немецкий — решено, по рукам. Здесь в значении «все будет хорошо».

* * *

Вот что я делаю не так? Точнее — чего я не сделал из того что могу, чтобы быстрее победить в этой войне? Ломаю голову, но пока ничего путного в дурную башку не приходит.

Зарядившие осенние дожди разом прервали работу в небе как у нас, так и у противника. Замполит полка, пониженный в звании до старшего лейтенанта, попытался было собрать летный состав на политзанятия, но был мягко послан куда подальше. Устали наши пилоты, если честно, за это лето. Я тут сдуру попытался посчитать, как мы немцам с начала войны насолили, и ужаснулся. Сбили фашистов в полтора раза меньше, чем потеряли своих летчиков. Считал именно пилотов — самолеты, как бы с душой к ним не относишься, все-таки железки. С другой стороны — а сколько наших бомберов и штурмовиков от вражеских пушек уберегли? Скольким красноармейцам жизни сохранили, не давая немцам бомбить наши позиции? Объективно тут никак не посчитать. Полк, как это ни странно, до сих пор считается в дивизии лучшим. И я не последний командир звена в звании младшего лейтенанта. Вот только летаю даже никак не ведущим пары, а ведомым у комполка, у начальника ВСС капитана Зарубина, у недавно назначенного командиром первой эскадрильи старшего лейтенанта Годоляки или у дяди Вити, изредка отправляющегося на боевые задания с нашим полком.

Как погода испортилась, меня майор Варламов вызвал и приказал провести со всеми летчиками полка занятия по тактике воздушного боя:

— Ты у нас самый меткий стрелок, — ну да, было дело, на тренировке конус первой же очередью отстрелил, — и, по свидетельству комдива, лучший пилотажник, — ну а что, мне поддаваться надо было, когда полковник Филиппов на учебный бой вызвал? — Поэтому изволь, — посмотрел на мою весьма недовольную рожу, — подготовиться и провести занятия.

Ну, вот и чему я буду опытных и не очень — в летном составе полка, увы, большая текучка — пилотов учить?

Посидел в отведенной нам с женой хате, подумал, конспектик накидал и собрал летчиков в учебном классе. Всего-то пока два десятка человек. Есть определенные надежды, что вскорости станет больше — ходят слухи о скором формировании в полку третьей эскадрильи.

— Для начала попробуем разобраться в разнице между наступательным воздушным боем и оборонительным, — ну и толкнул свои не очень-то четко оформившиеся рассуждения.

В атаке нельзя останавливаться. Потерял скорость — значит, подставился под противника. Если увяз для обменами ударами, считай, ты уже труп. Ни в коем случае не открывать огонь раньше времени, если есть хоть малейшие признаки, что враг тебя еще не заметил. Попасть с большого расстояния практически нереально, но вот трассеры от твоей стрельбы он заметит немедленно и ускользнет из прицела. При активном маневрировании, сами знаете, угодить снарядами в противника невозможно. И вообще, бить врага надо неожиданно для него с первой очереди. А чтобы она была успешной, надо подходить на минимально возможную дистанцию в двадцать-пятьдесят метров. Вот когда каждая заклепка на фрицевском самолете отчетливо наблюдается, только тогда можно и нужно открывать огонь из всего бортового оружия. Желательно сзади снизу, где немец тебя не видит.

— Но ведь это подлая тактика фашистов! — выкрикнул с места Подшивальщиков. — Мы советские летчики и должны быть честными даже в бою!

— Подлым в первую очередь было нападение на нашу страну, — парировал начальник ВСС капитан Зарубин, — а для уничтожения врага все методы хороши. Младший лейтенант Воскобойников, продолжайте, пожалуйста.

Ну, я и продолжил. Высказал свои мысли о необходимости работать большими группами с эшелонированием по высотам. Не ввязываться в «собачьи свалки» без необходимости. Совершенно не нужно гнаться за противником — пусть не намного, но мессеры быстрее. А значит, только оторвешься от группы своих, где тебя всегда прикроют. Точно также нужно действовать в обороне, прикрывая свои бомбардировщики или штурмовики. Не бояться идти в лобовую — она почти бессмысленна, так как на современных скоростях ни ты, ни противник за имеющиеся доли секунды прицелиться толком не успеет. И самое главное — внимательно слушать в бою командира. Он опытнее, глазастее, так как знает куда смотреть. Всегда подскажет верное решение даже в, казалось бы, безвыходной ситуации.

Распространялся, наверное, больше часа. Потом, вспомнив, как отец еще до войны проводил занятия, закончил традиционно:

— Вопросы?

Удивил молчавший все время комполка:

— Воскобойников, ты можешь как-нибудь обосновать утверждение, что при активном маневрировании стрелять бессмысленно?

— Несколько не так, — немедленно возразил я, — заградительный огонь имеет смысл даже с шестисот-семисот метров. Отвлечет внимание, может быть даже заставит отвернуть. А на поражение… — вспомнил, что майор Варламов хвастал своими довоенными «подвигами» на охоте, — Иван Анисимович, вы из гладкоствола дробью в улепетывающего зигзагами зайца попадете с двадцати метров?

— И с полусотни метров не промахнусь! — расцвел улыбкой комполка.

— А из пистолета с десяти? — посмотрел на скисшего майора и ответил сам: — Если только случайно. Стрелять в маневрирующего мессера — примерно то же самое. Только снаряды зря тратить. Да и нормально прицелиться во время трех-четырехкратной перегрузки физиологически невозможно. Основной вывод из всего сказанного — при атаке противником самому нужно крутиться как белка в колесе. Тогда он точно также не сможет в тебя попасть — слишком большая угловая составляющая скорости для прицельной стрельбы.

— Для справки, — вдруг выступил присутствующий начальник штаба, — у младшего лейтенанта Воскобойникова самый низкий в среднем расход боеприпасов. А на его боевую работу при этом никто не жалуется. Экономить надо дорогостоящие снаряды, товарищи, экономить, используя оружие только наверняка. Народ себе во всем отказывает, чтобы у нас было чем ответить немецко-фашистским оккупантам. Берите пример с младшего лейтенанта.

Н-да, какой, оказывается, у Бориса Львовича дар пропагандиста на штабной работе пропадает. Вот кому надо было комиссаром быть.

Топал к месту квартирования и думал. Если рассматривать сегодняшние занятия с точки зрения «Эффекта бабочки» — притерпелся я к этому термину, отторжения уже не вызывает — то ведь тоже могут в соответствии с «Принципом домино» приблизить нашу победу? Пусть всего на день или на час?

В хате радостная Валюша встретила меня поцелуем и ароматом выпечки. На вопросительный взгляд немедленно ответила:

— Шарлотка с яблоками, как ты любишь, и каравай ржаного будет, — кивнула на распахнутое окно, откуда слышалась звонкая капель, — завтра ведь не полетишь, поэтому черный хлебушек можно. А сейчас марш руки мыть — до ужина все равно успеешь проголодаться.

Вернулся из сеней, а она стоит у распахнутого окна, любуется отвратным ненастьем и улыбается. Буквально светится вся.

— И чем ты такая довольная?

— Погода хорошая…

Дождь моросил уже третий день. На хмуром небе в сплошной пелене туч ни одного просвета.

Подошел, развернул к себе, проверил губами лоб — вроде бы повышенная температура отсутствует. Валюша еще больше разулыбалась.

— Ну ты сам посмотри — все дождиком умытое, чистенькое, а главное… — замолчала вдруг, спрятав лицо у меня на груди. Чувствую, что заплакала. Тихо-тихо, стараясь не всхлипывать. Сначала просто обнял, по спине и локонам погладил. А она вдруг в голос заревела, вжимаясь в меня. Не сразу, но дошло, почему Валенька была так довольна этой отвратной погодой. Каждый мой вылет — это ее нервы. Но я ведь должен мстить и за своих родителей, и за Валюшиных. А если доживу, то сына назовем, как ее погибшего под бомбами младшего брата — Вениамином.

Глава 9

— С дуба рухнул? — удивленно посмотрел на меня комполка. — Высота облачности триста-четыреста метров. Мало того, что район разведки не найдешь, так еще и на свой аэродром вряд ли потом сможешь вернуться.

— У меня отлаженный как надо радиополукомпас РПК-10. Дадите по запросу сигнал маяка — выйду на полосу как привязанный. А в тыл противника полечу вообще над нижним слоем облаков по счислению.

Майор Варламов переглянулся с начальником штаба. Получив утвердительный кивок, посмотрел на чуть ли не ерзающего от нетерпения капитана из разведки, которому, по его утверждению, кровь из носа, были нужны снимки железнодорожной станции по ту сторону фронта. Потом перевел взгляд на старшего лейтенанта ГБ Свиридова.

— У меня сомнений в благонадежности младшего лейтенанта Воскобойникова нет, — немедленно откликнулся особист, — к немцам точно не перелетит, — улыбнулся и добавил: — К тому же ему есть теперь, к кому возвращаться.

Ага, семья — ячейка Советского государства. Ну, хоть этот не возражает.

Комполка постучал по своим часам пальцем и принял решение:

— Завтра с утра полетишь, — в ответ на попытку капитана из разведки возразить что-то, веско добавил: — Метеослужба обещает чуть лучшую погоду.

Метеослужба? Тогда почему у нас в авиации говорят «Врет как синоптик»?

Под Сталинградом идут тяжелые бои, а мы здесь как в санатории отдыхаем. Даже кофе в рационе почти без ограничения появилось — вроде как союзнички поставляют. Нет, крепкий горячий ароматный напиток да с беломориной — мне нынче тоже папиросы положены! — я очень люблю. А вот шариками «колы», чудодейственного заокеанского средства для бодрости, стараюсь не злоупотреблять. Капитан медицинской службы Савушкин, выдающий летчикам эти таблетки, сам же и отсоветовал:

— Ты, Колька, по моим наблюдениям, даже наркомовские редко употребляешь. Что я, как врач, могу только приветствовать. Тогда зачем тебе это лекарство от похмелья с неизвестными последствиями для твоего растущего организма?

Да уж, растущего… При таких темпах летное училище через год, когда реально семнадцать исполнится, мне бы точно не светило. Туда принимают от метра шестидесяти до ста восьмидесяти пяти. А я уже сейчас всего четыре сантиметра до верхней границы не добираю. И в плечах разнесло — все-таки семьдесят килограммов набрал. Главное, жена довольна — улыбнется хитренько и скажет, что абсолютно все органы пропорционально развиваются. А потом еще чего-нибудь вкусненького на тарелку подложит. Кто бы спорил?

Синоптики, конечно же, наврали — погода утром лучше никак не стала. Ладно, еще снега нет, а мокрая полоса не так уж и страшно. Аккуратнее на взлете надо быть, внимательнее. А вот летать внутри облаков мне совершенно не понравилось — ни хрена не видно, одна светло-серая марь и трясет чувствительно. Еще это дурацкое ощущение, что с приличным креном иду — в таких условиях даже вестибулярный аппарат отказывает, ориентиров-то нет. Уперся взглядом в «Пионер»*, так и тащился до высоты двух километров. Наконец-то мгла быстро светлеет, и вдруг вокруг раскидывается бескрайний лазурный простор, залитый ослепительным солнечным светом. Я восторженно жмурюсь — выскочил из облачного слоя. Вовремя — первые признаки обледенения уже появились. А здесь лепота — солнышко не только светит, но и ощутимо греет. А подо мной расстилается немного холмистая ярко-белая равнина. Хорошо, что предусмотрительно очки с темными светофильтрами прихватил — слепит. Так, теперь засечь время и контролировать курс. Иду на достаточно экономичной скорости триста километров в час. По расчету — угол ветра еще на земле с помощью специальной штурманской линейки вычислил — ровно через двадцать четыре минуты буду над целью. Оттриммировал машину — она сама летит. Всегда любил летать именно так — над белым сказочным миром, под ярким солнцем. Кажется, протяни руку и коснешься пушистых облаков. Что такое полет? Полет — это восторг, умноженный на размах крыльев. Мне жаль тех, кто никогда не испытает это чувство.

Н-да, вот сейчас бы папироса точно не помешала бы. И хотя есть у меня в кармане мехового комбинезона почти целая пачка беломора, но курить в кабине категорически воспрещается. Бензином и маслом, увы, пованивает. И сгоревшим порохом — брезентовые кошели гильзосборников насквозь этим запахом войны пропитались.

Время. Прибрать газ, прикрыть немного заслонки радиатора и опять окунуться в кажущуюся твердой марь. Вот ведь знаю, что облако, а ощущение — прямо как в землю пикируешь, страшно. Угол тангажа побольше, чтобы быстрее миновать облачный слой, не набрав на плоскости много льда. Земля открылась всего на трех сотнях метров высоты. Выровнял машину и попытался сориентироваться. Хрен там — лес, поля, проселки какие-то, но ничего общего с картой в планшете. Стоп! Железная дорога, двухпутка. Прикинул по направлению относительно показаний компаса и понял, где примерно нахожусь. Километров на тридцать промахнулся. Разворот и строго над железкой. Теперь потянуть тросик, открывающий лючок объектива и приготовиться к включению АФА. Скорость и высота постоянные, чтобы не смазать снимки.

Вот она, эта станция! Два эшелона на путях разгружаются. Что это? Показалось или в самом деле цистерны? Слишком быстро промелькнул железнодорожный узел под крылом. Рискнуть? Ну, где наша не пропадала? Очень уж жирная цель! Разворот на сто восемьдесят, включение тумблера оружия, пальцы на гашетках и сосредоточиться. Вот они! Длинная очередь из обоих стволов. Попал! Жахнуло так, что аж самолет подкинуло! Там что, во втором эшелоне боеприпасы были? Нет, возвращаться для проверки не буду — боязно. Если при первых двух заходах не ожидающие при такой облачности немецкие зенитчики просто не успели отреагировать, то сейчас на такой мизерной высоте точно подожгут. А мне «чертова дюжина» для возврата домой целехонькой требуется. Меня Валюша ждет, друзья и этот капитан из разведки.

Опять несколько минут набора высоты в гадском облаке и ласковое солнышко. Курс к родному аэродрому. Доложил о выполнении задания и запросил включение радиомаяка ориентировочно минут за пять до конечной точки маршрута. По пеленгу идти куда как приятнее, чем по счислению. Выскочил под облачный слой за пару километров до радиопривода. А вот посадка на мокрую полосу была тяжелой — чуть не скапотировал** от сильного торможения водой. Рулить даже не пробовал — вручную Як в капонир пусть заталкивают. И без меня — и так руки после такого полета трясутся. Когда вызвался, никак не предполагал, что настолько сложно будет…

Потом долго сидели с Валенькой, обнявшись под промокшей плащ-палаткой. Она уже прикидывает, как будет деньги тратить за эту разведку — как-никак половина месячного содержания за один полет. Н-да, вот старше жена меня по документам, а смотрю на любимую и думаю — чем бы дите не тешилась…

Через четыре дня подтверждение от партизан пришло — полстанции как корова языком слизала! А еще через неделю увидел в газете списки награжденных. Офигеть — орденом «Отечественной войны» первой степени меня пожаловали! Строго по самому первому пункту статута — «Кто метко поразил и разрушил особо важный объект в тылу противника».

* Комбинированный указатель крена и скольжения. Значительно более простой прибор, чем авиагоризонт.

** Переворот через нос (капот) как правило, на посадке.

* * *

Нет, мы с Валентиной были в полку не первыми, но столько свадеб почти подряд еще не было. Сначала мой кореш Мишка решил узаконить свои отношения с Наташкой Ведерниковой — намертво присушила бравого сержанта коллега по специальности. Комдив — он нынче в фаворе — на просьбу сержантов отреагировал правильно и дал комполка команду разрешить бракосочетание, но без излишнего шума. Тихо посидели в столовой технического состава, радуясь за друзей-мотористов. Майор Варламов подумал и сам к полковнику Филиппову с аналогичной просьбой пошел. Этот вопрос был уже другого уровня. Пришлось с командармом вентилировать. Всего-то машинистка ефрейтор Танька Злобина. Вроде ничего особенного в девчонке, а вот, поди ж ты — вскружила майору голову. Смотрят друг на друга и никого другого рядом не замечают. Наши женщины Татьяну разодели — соответственно, платье было из белого парашютного шелка — прическу крупными локонами накрутили — посмотреть и вправду со стороны приятно.

Вот когда танцевали на командирской свадьбе, тогда у нас трагедия и произошла. Но я же не знал! Валюша мне слова не сказала — хотела сама удостовериться, а потом только обрадовать. А тут вдруг кровотечение. Подхватил на руки и бегом следом за нашим Айболитом в санчасть. Потом, наверное, полпачки беломора выкурил, пока ждал. Вышел капитан медицинской службы Савушкин, вытащил у меня из рук только что прикуренную папиросу, глубоко затянулся и давай успокаивать, что ничего страшного, такое бывает. Сказал, что никаких последствий для Валенькиного здоровья не будет. Выкидыш, мол, обусловлен банальным физическим перенапряжением при излишне высокой психологической нагрузке во время войны. Особенно если интересное положение впервые. Лекцию прочитал на тему минимум год быть аккуратнее — перерыв между беременностями должен быть. Потом еще порассуждал на тему сложностей с грудным ребенком сейчас. Ехать моей жене некуда — знает гад, что соседка написала про разбитый еще в том году тяжелой фугаской дом — а у меня, малохольного, жилье на оккупированной территории. Да и на тыловом пайке выкормить маленького было бы тяжело. Вот понимаю, что только для успокоения говорит… Хотел было за грудки потрясти, но одумался и потребовал разрешение радом с женой эту ночь провести. Надо признать, удивился, направленный мыться и напяливать белый халат. Спит моя благоверная, тихо-тихо посапывая носиком. Сам не заметил, как на соседней койке вырубился.

Поревела любимая несколько дней — что ни говори, а дите, хоть и не ко времени, все-таки хочется. Долго думал, как отвлечь от переживаний, а потом стукнуло — стержневые лампы! У меня временами в голове чужие знания сами проявляются. На сей раз весьма вовремя! Сначала навел разговор на общие принципы устройства электронных радиоламп. Мол, мне это тоже интересно. Ну, женщина же — мало того, что поучать любит, а тут еще есть что-то, в чем разбирается на порядок лучше мужа. Лекции на эту тему мне несколько дней подряд читала. Вот в один момент и задал с виду глупейший вопрос:

— Почему катод, сетки и анод в обязательном порядке должны располагаться последовательно друг за другом? Радио, это ведь, как и свет — электромагнитные волны. Следовательно, при определенных условиях, должны подчиняться законам оптики.

Сначала моя сердешная втык выдала, мол, не надо путать электромагнитные волны и поток электронов, а затем надолго задумалась. Потом стала в тетрадке, где пояснения рисовала, какие-то формулы писать. Затем несколько эскизов накидала, задумчиво висок своим музыкальным пальчиком потирая.

— А знаешь, Николенька, из твоей идеи может что-то интересное получиться.

Из моей? Вот только этого мне сейчас и не хватало! Долго с многочисленными поцелуями убеждал, что это Валюша такая умненькая, что из дурацкого вопроса мужа целую теорию вывела. Ну, при известном умении можно и медведя научить на велосипеде ездить — ей-ей, сам в Москве в «Уголке Дурова» такое видел. А уж заставить возгордиться женщину — раз плюнуть! Скушала и не подавилась. Начала вслух рассуждать об управление электронным потоком по принципу электронно-оптической фокусировки. Что-то такое нести об электрическом поле «сеток», образующих между катодом и анодом систему электронных линз. В общем, задумалась-загорелась. Села письмо писать своему профессору в МГУ. Толстенький такой пакетик получился. Я, не будь дураком, отвел Валюшу с этими бумагами к старшему лейтенанту ГБ Свиридову. Мотивировав возможным значением для обороны страны, настоял на отправке документа через его каналы.

На что бы еще такое жену надоумить? Транзисторы? Долгая история — там сверхчистые материалы требуются для маломальской эффективности. Разве что подвести к принципу зонной плавки в высокочастотных индукторах? Ну, ведь догадается же, отнюдь не глупенькая у меня Валюша. Или расколоться? И что я ей скажу? Приснилось?..

Хотя… Насколько я понимаю, основной проблемой известной мне истории появления микроэлектроники была не столько технология, как неверные представления о самой сущности полупроводников. Тысячи, десятки тысяч экспериментов «методом тыка», долгое осознание теории. Первый точечный транзистор — тупиковая ветвь — был, кажется, сделан в году этак сорок седьмом.

Стоп! Как это? У нас же сейчас только сорок второй к концу подходит! Одно из двух — или я свихнулся, то ли у моего подсознания крыша едет. Плевать! Если это поможет Валеньке отвлечься от наших проблем и заодно даст в будущем технологический прорыв моей стране, то pourquoi pas?*

Итак, точечный транзистор, затем теория p-n-перехода некоего Шокли к пятидесятому и только потом безудержный рост твердотельной микроэлектроники с плоскостными биполярными и полевыми транзисторами. А если попробовать с обратной стороны? Сначала безумную теорию с электронами, «дырками» и областями пространственных зарядов? На ее фоне вброс тем или иным путем информации о зонной плавке? Здесь же сам принцип больше всего важен — медленное — миллиметры в час — протягивание графитовой лодочки с кремнием, германием или что там еще требуется через индукторы мощных сверхвысокочастотных генераторов. До бестигельной зонной плавки сами додумаются, не маленькие. Разве что тем или иным образом предупредить о необходимости создания так называемой «сверхчистой комнаты», где все технологические операции выполняться будут. Вплоть до расстрела — иначе наших людей не приучить…

Ну что ж, придется под видом безумного научного любопытства впаривать жене теорию полупроводников. Некрасиво? Может быть, зато удастся рано или поздно убрать Валюшу в глубокий тыл. Я ведь и сам так долго нервотрепки не выдержу — а если не успею взлететь, когда немцы опять прилетят бомбить аэродром? Ну не раз ведь уже бывало такое. Вот разумом понимаю, что глупейшие мысли, но без любимой ведь точно с тоски помру. Или на таран пойду лоб в лоб…

* Французский — почему бы и нет?

* * *

Офигеть! Наш начальник штаба на безоружной «Утке» мессера завалил! Чудеса в решете! Летал по делам в командование корпуса, а на обратном пути нарвался на пару немецких охотников. Сначала, вовремя заметив истребители противника, высоту до бреющего полета сбросил. Прижался к верхушкам деревьев, в надежде, что не заметят камуфлированный УТ-2М на фоне леса. Все равно засекли гады. Ушел Борис Львович в глубокий вираж, зная, что нормально прицелиться при этом в «Утку» практически невозможно. Начал помаленьку в сторону нашего аэродрома оттягиваться, так эти сволочи разошлись и стали свои атаки одновременно с разных сторон строить. Пришлось майору Гольдштейну высотой поигрывать, уходя от вражеских очередей. И «доигрался» — разозленный фашист, не рассчитав скорость, преследуя маленький учебно-связной моноплан задел за высокую сосну. Второй покружил еще немного, но — видимо горючка кончалась, у мессеров с дальностью всегда проблемы были — ушел с набором высоты на запад.

Сначала похохотали над якобы веселой байкой начальника штаба. Борис Львович обиделся и потребовал проверки. Уж в картах-то майор нормально разбирается и на планшете точку «удачного» маневрирования «худого» отметил. Территория наша, да и записать на счет полка еще один сбитый тоже никак не помешает. Запросили комендатуру того района, предварительно слетав и уточнив место падения «мессера». Ответ порадовал — в кабине свеженький труп целого оберстлейтенанта, то бишь подполковника люфтваффе. Жирного зверя Гольдштейн завалил, за что и был награжден орденом «Красной звезды». А еще через несколько дней вызвал меня во время занятий из класса и, явно смущаясь, попросил потренировать его на Як-7УТИ. Всю войну на истребителе не летал, а тут вдруг приспичило. Попросил и глаза прячет. Думал, смеяться над ним буду? Никогда! Слишком уважаю Бориса Львовича. Он всегда меня поддерживал и прикрывал при разных проступках.

Слетали разок в зону. Ну тут, что называется, сразу видно — мастерство не пропьешь. Конечно, минимум три-четыре часа налета для восстановления былой формы требуется. Уговорил отрабатывать пилотаж не на учебной, а на боевой машине — с посадкой у майора проблем нет. Сам удивился, когда Гольдштейн в одной из трех стычек меня на прицел умудрился взять. Через неделю предложил начальнику штаба слетать вместе на разведку ведомым. Меня, похоже, в разведчики на постоянку комдив записал. Вот понимаю, что опасно, но ведь кто-то же должен в тыл противника летать? И оплачиваются, надо признать, такие полеты неплохо. Три раза с Борис Львовичем на ту сторону ходили, ни разу не нарвавшись на «худых». А на четвертый мы влипли — с восьмеркой мессеров лоб в лоб столкнулись. Покрутились минуты три на виражах — чувствую, зажимают. Плюнул на все правила и вызвал помощь — не хочется почему-то быть сбитым на вражеской территории. Тем более что благодаря великолепно настроенной рации меня услышали и немедленно ответили: «Держись. Сожми зубы и держись!» Ну, рекомендация насчет зубов правильная — при таких перегрузках собственный язык только так откусить можно, были уже случаи. Как потом выяснилось, дядя Витя по тревоге весь полк поднял. Приказал, не дожидаясь общего сбора, мчать на максималке. Как мы с Борис Львовичем десять минут в этой свистопляске выдержали до появления дежурного звена, до сих пор сам не понимаю. А когда вторая эскадрилья прилетела, из меня можно было, наверное, воду выжимать. Даже посадил свою «чертову дюжину» наискосок старта. Зарылся колесами шасси в снег, чуть не кувырнувшись через капот, и сижу как дурак, улыбаюсь. Оттого что живой остался?

Комполка за наши с майором нервы качественно отплатил — двоих адольфов с неба внештатно спустил. Сам я не видел, но там половина полка подтвердили падение мессеров.

В плоскостях моего самолета Елизарыч потом девять дырок насчитал, а у начальника штаба ни одной. Где, спрашивается, справедливость? Вот, называется, отметил день рождения. Валюша меня беленькой отпаивала — всю наркомовскую норму в несколько глотков разом вылакал — так жалко подраненный Як-1Б было, что чуть не заплакал.

Утром голова болела, не то, что на политзанятия, на построение не пошел, сказавшись больным. Все, надо с водкой завязывать, до добра точно не доведет. Смеяться другие Красные командиры будут? Умные даже не подумают, а на дураков плевать. Нет, по поводу рюмку другую изредка принять можно, но никак не более. Контроль на жену возложу — Валенька только рада будет такой обязанности. А сейчас… Рассольчик где-то у хозяйки был — влить в себя и к самолету топать. Сказал вчера Мишке или нет, что тяга высотного корректора заедает? В упор не помню. Вот пойду, проверю и помогу при необходимости. Да и с Елизарычем насчет лакокрасочного покрытия переговорить — уж больно много мелких трещинок на плоскостях сверху появилось. Как бы отслаивание верхнего слоя перкаля не началось…

* * *

Под Сталинградом Красная армия взяла в котел двадцать две вражеских дивизии во главе с целым фельдмаршалом. А наш Западный фронт, теряя людей и технику, раз за разом пытается вновь разгромить девятую немецкую армию, составляющую основу группы армий «Центр», в районе Ржев, Сычёвка, Оленино, Белый. Горючки не хватает, наверное, все основные запасы идут к Сталинграду и на Дон, где тоже идет крупное и вроде как успешное наступление наших войск.

Майор Гольдштейн, наш стратег полкового масштаба, утверждает, что война по сути уже выиграна — фашистам отныне никогда не сравниться с Советским Союзом по производству вооружений, боеприпасов и всего необходимого снаряжения. В чем-то Борис Львович наверняка прав. Во всяком случае, массовый пилот Люфтваффе уже далеко не тот, что был в сорок первом. Опытных летчиков у немцев стало значительно меньше. Да и с доставкой авиабензина тоже явные проблемы — партизаны вроде как постарались. Но перехватчиков, засекая нашу воздушную разведку, поднимают с аэродромов подскока незамедлительно. Хорошо, если мы со «Львом» — вот такой незамысловатый позывной выбрал себе начальник штаба — успеваем набрать высоту после фотосъемки заданного района. В противном случае драться с новыми модификациями мессеров довольно тяжело.

Тяжело, но можно. В предпоследний день уходящего года, возвращаясь с разведки рокадных дорог западнее долины Лучесы — есть такая речка в Калининской области, где немцы пытались ликвидировать прорыв нашей двадцать второй армии — встретились с шестеркой мессеров. Вроде и грамотно фрицы на нас зашли — пара на меня, пара на Гольдштейна, а третья сверху контролирует наши возможные траектории выхода из-под обстрела. А вот хрен им! Благо шли мы строем «фронт» — рядом в паре сотен метров друг от друга — то легли в глубокие виражи в разные стороны. Немцы соответственно вдогонку, третья пара мимо кассы вообще дальше промчалась — на большой скорости любая машина становится неповоротливой. Если крутишь самолет с креном под восемьдесят градусов, то перегрузка наваливается жуткая — за четыре-пять единиц. Налитые как свинцом веки сами пытаются закрыть глаза. Но нам обоим нужно терпеть, чтобы развернувшись на три четверти круга, выйти на встречные курсы и пугануть преследователей друг друга пушечно-пулеметным огнем. На первый взгляд — никакого преимущества перед противником, ведь перегрузки-то с преследователями одинаковые. Но это только кажется — несколько секунд, что мы уже на прямой, позволяют прийти в себя, точно сориентироваться и, с небольшим скольжением промчавшись мимо напарника, нажать гашетки. Попасть при встречной скорости под семь сотен километров — глубоко виражить намного быстрее, чем на трехстах, не получается — но, когда в морду трассеры летят, любому страшно. Ориентировку, вообще положение машины в небе потерять можно. Не знаю как Борис Львович, а я охренел, увидев взрыв столкнувшихся мессеров. Вот только что преследовали нас, всеми силами пытались убить, зная, что на пленках наших АФА ценнейшие разведданные, и яркая вспышка!

— «Лев» деру! — ору ведомому, пока немцы не опомнились.

Гольдштейн не сразу, но через десяток секунд приказ выполнил. Промчались навстречу возвращавшейся после разворота контролирующей паре фашистов со снижением в наборе скорости на взлетном режиме. Тот редкий случай, когда холод только приветствуется — никакого перегрева мотора! Теперь бы только до близкой уже линии фронта успеть — там заранее предупрежденные зенитчики прикроют. Да и звено Истребителей нашего полка уже вроде как должно по времени подтянуться — отработанная давно ведь тактика. А это еще что?

Нет, это оказались не немцы, а Яки, выдвинувшиеся заранее. Спикировали и вмазали по пытающейся развернуться нам вдогон третьей паре. Обоих мессеров сбили! Подловили в верхней части ранверсмана, когда скорость мизерная, и срезали! Вот да, устал, сил, кажется, ни на что нет, но здорово-то как! Не только очень нужные для наших войск кадры притащили, сами без единой царапинки вернулись, но еще четверых фрицев укокошили!

Ну, то, что сил ни на что нет — ерунда. И вытащат нас из самолетов, до теплой землянки доведут — вот тут моя ненаглядная еще и поцелует горячо в губы! Даже прикуренную папиросу дадут. Савушкин это как-то мудрено адреналиновым откатом называет. Но когда Борис Львович вслед за теплым меховым шлемофоном насквозь мокрый подшлемник с головы стянул, все как-то разом замолчали. Повернулся к майору и я, заметив напряженный взгляд жены.

Темные, узковато посаженные глаза-угольки Гольдштейна сейчас были пустыми — смотрел расфокусированным взглядом в стену. Узкий нос с горбинкой и черная как смоль густая шевелюра. Вот только теперь виски начальника штаба были абсолютно белыми. Ему наш добрый доктор Айболит на донышко стакана неразбавленного медицинского спирта налил — ровно семьдесят градусов! — махнул мой напарник как воду. Кто-то черную горбушку с толстым шматом соленого сала в руку сунул — сегодня и завтра все равно никуда не полетим, поэтому можно — равнодушно откусил, прожевал. Удивленно осмотрелся вокруг, увидел наши напряженные лица и вдруг с трудом, но улыбнулся:

— А все-таки мы им дали!

— Еще как, Боря, дали! — с облегчением почти закричал комполка. — Четверых фашистов в одном бою замочили!

— Видели, как те мессеры столкнулись? — удивился я, уже считавший, что нам с начальником штаба их не засчитают — большие командиры давно уже в соответствии с приказом Верховного требует подтверждения или наземными частями или минимум несколькими свидетельствами других пилотов.

— Такое и не заметить, — весело хмыкнул капитан Зарубин, — вспышка очень яркая была, а мы же уже к вам от солнца пикировали.

— Ванечка, а ты сегодня тоже еще одного сбил?

Во, младший сержант Танька Варламова в щегольском командирском полушубке уже тут как тут. Ну ей, как жене майора, теперь все можно. Ну и правильно — видно же что любит и волнуется за мужа.

Посидели немного позже наши начальники, подумали и записали нам с Гольдштейном по одному мессеру, но сбитыми единолично. Весомее все-таки для записей в летной книжке. Так что новый тысяча девятьсот сорок третий год встретили хорошо, радостно.

* * *

Приказ Наркома обороны номер пять от шестого января наступившего нового тысяча девятьсот сорок третьего года вызвал бурную радость всех молодых пилотов. Отныне должность летчика во всех частях ВВС Красной Армии относится к категории среднего начсостава. Минимум младшими лейтенантами станут все летающие сержанты. А вот Указ Президиума Верховного Совета СССР от того же числа «О введении новых знаков различия для личного состава Красной армии» привел к спорам на всех уровнях личного состава в нашем полку. Замполит недовольно морщился, бурча себе под нос что-то вроде «Возврат к царизму». Солдаты старшего призывного возраста БАО — некоторые еще с царскими разрешенными к ношению еще до войны «Георгиевскими крестами» на гимнастерках — довольно улыбались. Комсомольцы шушукались втихомолку — против решения высшего органа власти страны все равно возражать бессмысленно. Средний начальствующий состав в основном радовался — должно быть красиво. У меня же какое-то странное ощущение, выплывшее из подсознания, что так и должно быть.

А родная расплакалась — вспомнила старые семейные фотографии, где ее отец в форме той мировой войны с погонами штабс-капитана был. Сами те погоны в сундучке девчонкой видела. И у нее теперь почти точно такие же золотые будут. Только звездочка всего одна и просветы с кантом у техсостава черные. Успокаивал, целовал в прекрасные мокрые глаза, губы, щеки, уговаривая, что моей красавице все к лицу.

Улыбнулась сквозь слезы:

— В Москву уже с погонами поеду — ревновать будешь?

Вот умненькая обычно, а в этих вопросах как маленькая. Я своей жене верю, но изображать противное просто обязан:

— Только попробуй! — и подношу к милому носику кулак. Никогда даже не замахивался, а сейчас надо для ее же хорошего настроения.

Взяла и приложилась губами к костяшкам, весело засмеялась:

— Дурачок, я же только тебя люблю!

Вот это по-нашему! И какие же, все-таки, у моей родной губы сладкие…

Потом призналась:

— Знаю, что на пять лет тебя старше — я выложил о приписке еще на реальное шестнадцатилетие — а рядом чувствую себя младшей.

Ну вот — при аттестации Валюша получила звание техника-лейтенанта инженерно-авиационной службы. Опять выше меня по рангу. Впрочем, ненадолго — строго в соответствии с приказом мне уже через месяц следующее звание должны дать.

Ответ на то толстое письмо пришел неделю назад вместе с поздравлениями — Валентина Воскобойникова уже представлена на соискание Сталинской премии! С сожалениями профессора между строк — и как сам до такого элементарного решения не додумался? Вся кафедра над реализацией идеи младшего техника-лейтенанта круглые сутки работает — очень уж впечатляющие первые результаты. Крутизна вольтамперной характеристики маловата, но высокое входное сопротивление, превышающее обычные радиолампы, относительно малые габариты, широчайший частотный диапазон и высокая экономичность опытных экземпляров уже заставили готовить предложение в ГКО о постановки стержневых ламп Воскобойниковой в план производства на радиофабриках.

Здравая, значит, была идея через каналы военной контрразведки письмо посылать. Ведь, как пить дать, уворовал бы этот профессор идею у моей Валеньки. А против зарегистрированного в НКВД документа не попрешь — так по мозгам дадут, что потом хрен в себя придешь.

Погоны нам выдали в начале февраля только полевые цвета хаки с серебристыми звездочками. Но дядя Витя для нас с женой привез повседневные золотые. А просветы и кант на погонах у нас с Валюшей, оказывается, одинаковые — голубого цвета. Только у меня, как и раньше, эмблемы с маленькой «вороной» и пропеллером, а у нее нового образца для авиационно-технической службы — почти летные, только крылышки пошире, и яркая красной эмали звездочка в центре.

Валенька пришила погоны на наши лучшие парадно-выгребные гимнастерки, надели, полюбовались друг на друга, поцеловались и побежали к технику по фотослужбе Лильке Краснодеревиной — у нее «ФЭД», копия немецкой «Leica II», есть. А у лейтенанта уже целая очередь образовалась — все с погонами хотят сфотографироваться. Танька Варламова бойко порядок наводит. Знает, что муж к ее словам прислушивается, а по мелочам прямо потакает, вот и верховодит. Впрочем, мне с женой ее протекция не потребовалась — все-таки заслуженный ветеран полка.

Фотки получились великолепные. Одну, где Валюша без пилотки с распущенными волосами стоит, приклеил в самолете прямо на подушку коллиматорного прицела. Ну и что, что фрицевский «Revi-1»*, снятый со сбитого мессера, стоит? Зато теперь, когда в фашистских гадов целиться буду, точно не промахнусь!

В середине марта жена укатила в Москву — получать из рук Верховного главнокомандующего премию его имени. Увы, Сталинскую только второй степени вместе с заведующим кафедрой МГУ, который руководит работой по разработке и внедрению стержневых электровакуумных ламп. Вот ведь жук — там, насколько я понимаю, только чисто технические вопросы надо было решить. Ничего, при современном уровне знаний, особо сложного.

А еще через неделю на меня вызов из штаба ВВС в столицу пришел. Что-то мне это не очень понравилось. Посидели с дядей Витей, с руководством полка — конечно, без замполита — и с майором Свиридовым — он теперь обычную форму носит — покумекали. Вроде особых грехов за мной не наблюдается. Даже если приписку двух лет засекли. Ну да, были, как выразился майор Гольдштейн, злостные нарушения воинской дисциплины. Ну так они ни в одном приказе не записаны. Даже когда нас с Мишкой комполка лично на глушении рыбы гранатами заловил, наказал трехдневным дежурством на старте, письменно не дублируя приказ — ему тоже зафиксированные взыскания в нашей воинской части никак не требуются. А в остальном, можно сказать, образцовый защитник Социалистического отечества. Судили, рядили, но так ни к чему умному не пришли. Майор Варламов приказал привести внешний вид в порядок, а то без жены даже подворотнички не меняю. Пришлось Ленку напрягать — все-таки для женских рук эта работа сподручнее.

* Советский коллиматорный прицел «ПБП-1», устанавливаемый во время ВОВ на большинство истребителей и пикирующих бомбардировщиков, являлся довоенной копией именно немецкого «Revi» с, увы, несколько худшими характеристиками.

* * *

Разъяснилось все в Москве прямо на центральном аэродроме, куда на попутном Дугласе добрался. Оказывается моя красавица, получившая плюс к медали лауреата еще и орден «Трудового Красного Знамени» — ох и расцелую, когда одни останемся! — постаралась. Премию ей, конечно же, дали, но тонко так намекнули, что не мешало бы денежки — целых пятьдесят тысяч! — в какой-нибудь из многочисленных фондов пожертвовать. Подумала Валюша и решила более достойное применение найти для премиальных. Сговорила еще двух женщин с той кафедры, которые за свой самоотверженный труд тоже стали лауреатами второй степени и тоже получили аналогичное предложение, от которого никак нельзя отказаться. Скинулись они на троих и… купили юному герою, которому по документам недавно восемнадцать лет исполнилось, именной истребитель. Еще и самим «на шпильки» по десятке тысяч каждой осталось. И хрен подкопаешься — считается, что в фонд обороны основные деньги ушли. Расцеловал любимую в щеки и в губы! Какая она все-таки у меня умница! Ну, двух других дарительниц тоже пришлось поблагодарить подобным же образом, но только в щеки.

А самолет оказался сказкой! Новенький Як-9 специально собранный в качестве подарка особо отличившемуся пилоту. Мне потом по секрету инженер сказал, что это прообраз новой модели, только готовящейся к производству, в которой воплощено все лучшее, что есть в Советской авиации на сегодняшний день. Машина цельнометаллическая, дополнительно облегченная. Бортовой номер «тринадцать» уже выведен и надпись на борту «Чертенку от ученых МГУ». И даже пять звездочек по счету мною сбитых фашистов очень аккуратно нарисованы. Наружная отделка закачаешься — практически полированная! Нигде ни волоска уплотнений не торчит, все лючки по месту подогнаны без единой щелочки. Разве что прицел стоит почему-то совсем уж примитивный кольцевой ВВ-1. Ну так со старой машины хороший переставлю. Соответственно, митинг, речи дарительниц, декана там какого-то — примазался, гад, ни копейки не потратив — и меня. Если благоверная текст заранее подготовила, ее недавние подруги тоже, то я в первый момент даже не знал, что говорить. Но бойко протараторил что-то вроде «приложу все силы», «не щадя своей крови буду бить фашистских оккупантов». В последний момент просто передрал слова Самого из речи по радио третьего июля первого года войны: «Враг будет разбит! Победа будет за нами!» Почему вождю можно, а мне нельзя? Ведь впервые это сказал Молотов двадцать второго июня. Громко похлопали, не щадя ладоней.

Потом вдруг выяснилось, что нам с женой предоставили три дня отпуска! И даже машиной на это время снабдили. С ума сойти — в Метрополе поселили! Не в люксе, конечно, но все равно очень приличный номер. Хрусталь, кожаные диваны, занавеси на окнах, а постель… Испытали качественно, тем более, что Валюша успела побывать у известного врача по женским делам — была обследована, успокоена, мол ничего опасного, и получила рекомендацию при первых признаках новой беременности резко снизить физические нагрузки. Вот именно созданием предпосылок для этих признаков мы и занялись в первую очередь. Вроде бы совсем немного в разлуке были, а соскучились! Кормежка в ресторане по талонам, но очень даже как по величине порций, так и по вкусу удовлетворительная. Пообедали плотненько, подумали, и жена давай вызванивать по телефону недавних подруг. Кутить так кутить! Пригласили, в общем, на вечер. У обеих мужья на фронте, поэтому согласились немедленно. Валенька в гражданское платье нарядилась, чулочки с туфельками надела, губки ярко-красной помадой подвела — смотрю и сам себе не верю, что такая красивая женщина за меня замуж пошла.

Сидим в ресторане, в ожидании горячего блюда Цимлянское под салатики дегустируем. Дамы все в вечерних платьях с орденами и медалями Сталинской премии — мало того, что красивые, хотя до моей жены в этом вопросе все-таки чуть-чуть не дотягивают, так еще и весьма представительные. Я на их фоне даже со своими наградами не особо смотрюсь — форма хоть и полушерстяная, отглаженная, но повседневная, никак не парадная. Разговор, соответственно, вертится вокруг стержневых ламп — с шуточками и прибаутками узнал, как их проектируют.

В МГУ в небольшой лаборатории на раме горизонтально натянули кусок тонкой резины размером где-то два метра на два — так называемая мембрана. Снизу выдвигаются металлические стержни, имитирующие будущую конструкцию лампы. Высота, на которую двигают эти стержни, моделирует величину потенциала. В результате получается фантастическая картина конусообразных гор. А сверху был установлен фотоаппарат — улыбнитесь — чик — и готов один из вариантов лампы. Так, без весьма трудоемких цифровых вычислений, за несколько дней простейшими средствами рождаются новые конструкции с заданными параметрами.* Теперь понятно, за что эти две женщины премию получили — что называется простенько и со вкусом. А уж сколько денег и времени стране сэкономили…

Тут какой-то поддатый хлыщ с двумя просветами на погонах при одной звездочке и с интендантскими эмблемами нагло так подваливает и Валюшу танцевать приглашает.

— Товарищ майор, не пойдет девушка с вами, — вполне вежливо объясняю.

— Я, тебя, лейтенант, не спрашивал, — перегаром дышит и мою ненаглядную хватает, поднять пытается.

Ну, тут уж я не выдержал, вскочил, бросился к жене — надо было вмазать хлыщу по руке, хотя очень хотелось по роже — начал замахиваться и… был перехвачен за запястье крепкой такой ладонью с одновременной командой «Отставить!» Дернулся было, но, посмотрев на побелевшего майора, враз отпустившего Валюшу, остановился. Повернул голову, смотрю — мужик как мужик, разве что костюмчик щегольский.

— Кто таков? — и смотрит на меня, как на малька, пойманного вместо щуки.

Собрался было послать подальше, но вовремя сообразил, что здесь первый попавшийся таким тоном разговаривать не будет.

— Лейтенант Воскобойников.

— Откуда? — все также односложно спрашивает.

Доложил номер воинской части.

— Западный фронт? А что в Москве делаете?

Смотри-ка, сходу по номеру расположение определил — крутой спец. На вы обращается, хотя минимум вдвое старше. Значит, будем взаимно вежливы:

— Прибыл для получения подарка — именного самолета. Также — трое суток отпуска, — коротко и по существу, как и надлежит отвечать военному.

А лицо-то у мужика помягчело, интерес проявился. Отпустил меня, бросил на хлыща-майора короткий косой взгляд: «Десять суток ареста», окинул с заметным любопытством женщин — Надежда, та, что постарше, чуть за тридцать, тоже побелела, вероятно узнав большого начальника — и представился, совсем чуть-чуть склонив голову:

— Всеволод Николаевич.

— Просто Коля, — пожал я плечами, не соображая, как надо реагировать.

— Вы разрешите? — и не думая дожидаться ответа, присел за наш стол.

Я малость офиганел — подлетевший халдей чудом успел подставить стул под начальственную задницу и тут же положил перед ним кожаную папку с меню. Спорить не стал — точно ведь ну в очень больших чинах мужик, раз майор без вяканья удалился, стараясь быть насколько возможно незаметным.

— За что премии? — мимоходом поинтересовался, нагло любуясь моей женой.

— Стержневые лампы, — оттарабанила сразу же Надя, — Валентина — автор идеи, — кивок на мою жену, — а мы с Галиной, — указала на подругу, — разработчики метода быстрого проектирования.

— Слышал, — улыбнулся тип в щегольском костюме, — весьма достойная и нужная стране работа, — щелкнул пальцами и, не поворачивая головы, распорядился подлетевшему официанту: — Мне как обычно.

Завсегдатай, однако. Повернул голову ко мне:

— Чего стоим, лейтенант? Не на плацу, а в ресторане.

Сел и смотрю на него дуб-дубом, не понимая, что делать в такой ситуации. Просчитал он меня в секунды:

— Расслабьтесь Николай. По лицу дать старшему по званию вы не успели, мне тоже грубить не вздумали, — улыбнулся, прямо как слегка проголодавшийся волк перед зайчонком, — или, может быть, еще не успели?

Хищник, однако. С дерьмом сожрет и не побрезгует. Вежливый такой хищник, культурный. С другой стороны — намерения унизить, каковое у иных руководителей в глаза бросается, совсем не чувствуется. Да, на Валюшу без зазрения пялится — ну так красивая она у меня. Что ж теперь на всех подряд бросаться?

— Никак нет, товарищ…

— Я же сказал, — и улыбка мягкая такая, располагающая — точно, схавает и не подавится, — Всеволод Николаевич, — а вот теперь определенный нажим четко ощущается.

В общем разговорились. Порасспрашивал о боевой работе, поинтересовался за что награды. Моя умница взяла и расписала кратенько, гордо назвав мужем, чтобы даже и не думал цепляться к ней этот важный дядя.

Выслушал, демонстрируя все большее дружелюбие, и даже заметное уважение при взгляде на меня появилось. При отказе пить коньяк — я честно признался, что после шампанского может развести — настаивать не стал. Горячее нам принесли одновременно. Пользование столовыми приборами большой руководитель продемонстрировал отменное — культура из него так и брызжет. Ел обстоятельно, но все-таки определенная спешка чувствовалась — дел много? Сижу, орудую ножом с вилкой — мясо, надо признать, само во рту тает — а сам как на иголках — и что же это за «большой дядя» в щегольском гражданском костюмчике?

Вытер он очень аккуратно губы салфеткой, встал, заставив вскочить и меня, пожелал хорошо отдохнуть за эти дни. Предложил обращаться при любых проблемах, положив на стол маленькую белую карточку с номером телефона, и был таков.

На мой вопросительный взгляд Надежда, сделав «страшное лицо», ответила полушепотом:

— Зам наркома внудел Берии комиссар ГБ первого ранга Меркулов.

Вот это я вляпался! Или, может быть, ничего особо страшного?

* Абзац передран с минимальной правкой отсюда: http://sosnovka41.narod.ru/antonov/antonov.files/tandems.htm

Глава 10

Три дня пролетели как одна минута. Вроде в последние сутки ни грамма не пил, а все равно ощущаю себя как под градусом — война, а в столице автобусы-трамваи ходят как по расписанию, люди кино и театры посещают. Патрулей с мосинками или ППШ хватает, но особой военной атмосферы почему-то совсем не ощущается. Из-за того что от бомбежек еще с прошлого года Москва надежно прикрыта?

Посадил свою родную в Дуглас к другим пассажирам, посмотрел на рулежку и сам пошел готовиться к вылету, благо все разрешения уже получил. Здесь даже предстартовый медицинский контроль на уровне — давление померили и пульс посчитали, не забыв поинтересоваться самочувствием, как будто по цветущей роже и так не видно. Провел внешний осмотр самолета, выполнил «карту»*, завелся и, прогрев мотор, запросил предварительный старт, движением рук приказал механику убрать колодки. Вырулив, сразу по требованию получил исполнительный, двинул рукоять нормального газа до упора и… наконец-то я опять в небе!

Догнал транспортник через пятнадцать минут и пошел над ним — что его экипажу, предупрежденному о сопровождении, что мне спокойнее. Не сорок первый год, тыловые маршруты практически безопасны, но все равно каждые пару минут осматриваюсь, чтобы успеть, в случае чего, прикрыть Дуглас.

На посадку пошел первым, удовлетворившись видом дежурной пары истребителей, висевшей высоко в небе. Обнялся с Борисом Львовичем, лично прибывшим на «Утке» за моей благоверной, похвастал своей новой ласточкой, пока ее заправляли. Любимая начальника штаба в обе щеки расцеловала, в очередной раз показывая, что на фронте все хорошие люди — одна большая семья. Вылетели в полк одновременно — они на УТ-2М на жалких ста восьмидесяти в час телепают, а я километром выше, успевая внимательно оглядывать горизонт, пилотаж кручу. Верчусь как настоящая ласточка и балдею — вроде веса в этой машине всего-то процентов на десять-пятнадцать меньше, чем у Як-1Б с точно таким же мотором, а разница в пилотировании огромная! Скороподъемность отличная — больше тысячи метров в минуту! Виражит кажется что сама. Великолепный обзор из каплевидного фонаря кабины. Притом толстенное бронестекло в козырьке. Бронеспинка с изголовьем какая-то опытная из нескольких слоев чего-то там — инженер утверждал, что даже двадцатимиллиметровый снаряд основной сегодня пушки мессера MG151 не пробьет. А уж управление — легенькая, как пушинка! В общем, продемонстрировал жене и начальнику штаба, что из этой ласточки можно выжать, сам получая море удовольствия.

Еще через два дня, сопровождая майора Гольдштейна в разведке, летевшего на моей бывшей машине — на новую дефицитный английский АФА пока не поставили — убедился в явном преимуществе своей нынешней «чертовой дюжины» над «Густавом»**. Не по всем параметрам, но по подавляющему большинству. Столкнулись после окончания аэрофотосъемки сразу с шестеркой мессеров. Высота маловата и до линии фронта далеко. Приказал начальнику штаба двигать строго в нашу сторону на максималке и, слушая радио, без задержки выполнять все распоряжения. Спорить Борис Львович не стал — это на земле он старше по званию, а в воздухе только мой ведомый.

— «Лев» правее скольжением, — приказал, заходя снизу на целящегося в Гольдштейна «худого». Тот, доворачивая, сам «заплыл» в мой прицел. Очень короткая очередь, и мессершмитт, паря пробитым радиатором, благополучно удалился подальше от нашей пары вверх. Бросил его немецкий пилот, выпрыгнув с парашютом, или дотянул до своего аэродрома, не знаю — не до наблюдений за подранком было. Оставшаяся пятерка фашистов попыталась наброситься на меня, забыв на время об уходившем на восток начальнике штаба. Но не тут-то было — переменный пилотаж, когда одна еще не законченная фигура резко переходит в другую, да еще на значительно более легкой машине, возможности для уверенного прицеливания на малой дистанции не предоставляет. В какой-то момент сам случайно оказался сзади снизу одного из «Густавов» всего-то в полусотне метров. Приподнял нос, прижимаясь щекой к фотографии любимой, увидел в центре колец прицела врага, нажал на долю секунды гашетки и ушел в глубокий правый вираж — сам уже почти был на прицеле у другого мессера.

Крутился как белка в колесе, отметив, что противников уже только четверо, почти десять минут. Запросил начштаба, как там у него дела.

— Я — «Лев». Подхожу к линии фронта. Преследования не наблюдаю, — а потом вдруг услышал странную просьбу: — «Чертенок», ты, когда газом шуруешь, жми заодно на кнопку передатчика. Хоть по дыханию буду знать, что живой.

— Не боись, Лев — все будет нормально. Уже выхожу из боя, — сказал и тут же со снижением выполнил намерение. Теперь сто тринадцатую — на старой машине просто единичку впереди пририсовали — фашисты не догонят. Да и меня хрен достанут. Метров на шестьсот уже оторвался — не попасть с такого расстояния — а скорость на этой малой высоте у моей легенькой ласточки пусть не намного, но больше. Сам ни одного, похоже, не сбил? Ерунда какая — главное, боевое задание выполнено. А вот что я в рапорте писать буду, описывая бой — не представляю. Ни одной законченной фигуры за все время, и выполнение оных отнюдь не правильное — сплошное резкое перекладывание рулей, что в методичке по технике пилотирования, выпущенной «Воениздатом наркомата обороны» в прошлом году под грифом «Для служебного пользования», отнюдь не приветствуется…

* Проверка всего необходимого по пунктам. Так как раньше они были записаны на специальной карточке, то в авиации так и говорят — выполнить карту.

** Лучшая на тот момент модификация Мессершмитта bf-109G, присутствовавшая на «восточном фронте».

* * *

Борис Львович таскает меня на совещания, как свой личный талисман. Майор Варламов только посмеивается, но не возражает, взяв манеру решать любые вопросы так, как принято на флоте — мнения выслушиваются, начиная с младшего по званию. Начальник ВСС и комэски тоже ничего против не имеют — со всеми не раз ведомым в бой ходил. Снимать «худых» с их хвостов тоже не единожды приходилось. И все дружно облизываются на мою новую легенькую «чертову дюжину» — попробовали в тренировочных полетах и тоже такую машину хотят. Только вот с дальностью у ласточки проблема — не все задания выполнить можно.

Приказ на формирование третьей эскадрильи в полк все-таки поступил. Командиром решили поставить старлея Стародубцева. А меня к нему штурманом-заместителем сунули. Старшими летчиками на звенья тоже назначили из старослужащих полка. Младлея Костикова Серегу и лейтенанта Лохматенкова. Леха давным-давно в нашей части — единственный доживший из сержантов довоенной поры. Если бы не поддавал иногда сверх меры, цены бы ему не было. А младший лейтенант Костиков уже почти полгода воюет — по нынешним меркам тоже старик. Старшим техником эскадрильи поставили, конечно же, Елизарыча. Дружок мой Мишка Пахомов из мотористов прямо в механики авиазвена прыгнул — старшинская должность между прочим. Но пока только третью лычку на погон кинули — старший сержант теперь. Младшими авиационными специалистами опять девок прислали — надо признать, что с дисциплиной и старательностью у них получше, чем у мужиков.

Вот с рядовыми пилотами большая проблема — одни сосунки прямиком из училищ «взлет — посадка» в звании младших лейтенантов и с мизерным налетом. Хорошо хоть комдив в положение вошел — выбил на полк новенький Як-7УТИ. Две недели как проклятый наравне с другими «стариками» крутился, добиваясь от новичков хотя бы удовлетворительного знания техники пилотирования. Летные происшествия — в основном на посадке — как горох из разбитой стеклянной банки посыпались. Майор Мамонтов даже при девках стал матом ругаться. Почернел, из технического полинялого комбинезона не вылезает, забывая иногда бриться и подравнивать свои усы «а ля маршал Буденный».

Моя Валюша тоже заметно вымоталась, приводя радиостанции полученных Як-9 в удовлетворительное состояние. Приемники РСИ-4 «Малютка» теперь абсолютно на всех самолетах стоят. Передатчики РСИ-3М «Орел» — на каждой второй машине. Начальство наконец-то на всех уровнях сообразило о пользе качественной связи.

Вечерами частенько грабим адъютанта эскадрильи лейтенанта Глухова, нагло забирая у него трофейный мотоцикл БМВ. Гоняем за десяток километров к маленькому лесному озеру. Там так красиво, что пусть всего на час-другой, но можно даже о войне забыть. Сидим на берегу, обнявшись, и любуемся природой. Ну, не все время, конечно, сидим — про старое покрывало в люльке никогда не забываем. Если расстелить, то на нем так хорошо поваляться, наблюдая звездное небо, и не только…

А потом я пытаю жену на предмет возможности дистанционного управления нашего штатного реактивного оружия по радио. Из головы не выходит удачное попадание Лехой Лохматенковым из неисправного эреса в «лаптежник» в прошлом году. Реактивный снаряд РС-82 сошел с направляющей под крылом штатно, но потом полетел растянутой спиралью — видать, один стабилизатор при пуске погнуло — немного в сторону. В результате рванул рядом с совсем другой целью, но очень удачно — у юнкерса всю обшивку крыла в клочья порвало. Пикировщик, закувыркавшись, камнем пошел к земле. Вот каким образом можно специально направить эрес к цели?

— Фантазер ты у меня, Николенька, — довольно улыбнулась, поцеловала своими сладкими губками, а потом, привычно потирая висок пальчиком и смешно хмуря милый носик, задумалась.

— Сделать маленький простой приемник на стержневых лампах, наверное, можно. Особенно используя частотную модуляцию на ультракоротких волнах — дальность-то совсем маленькая, потому и чувствительность большая не требуется. А избирательность у таких схем сама по себе хорошая. Поставить электромоторчик с редуктором на управление рулями-стабилизаторами тоже, наверняка, получится. Каналов управления надо два — на курс и тангаж. Крен еще стабилизировать от специального датчика. Сложно это очень получается — в эрес никак не влезет, даже если снаряд побольше взять. Не восемьдесят два, а РС-132 использовать. Хотя… — и опять задумалась.

Минут через двадцать выдала:

— Можно обойтись, вероятно, всего одним каналом управления, если ракета будет все время полета вращаться вокруг своей оси — быстродействия вполне хватит, чтобы отрабатывать рулями несколько раз за время каждого оборота. А вот сам летчик никак управлять не успеет — надо как-то автоматизировать процесс.

Теперь каждую свободную минуту что-то пишет и считает в специально заведенной для этого толстой тетрадке. Получится что-нибудь у моей умницы, не знаю, но очень надеюсь — сам я, если честно, в радиоделе не очень-то тяну. Общие принципы знаю, даже представляю, во что это все выльется в далеком будущем, но вот чем реально помочь сейчас любимой, не знаю.

Через десяток дней заметил, что новых строчек в той тетради прибавляться почти не стало. Прямо спросил, в чем дело. Грустно улыбнулась и призналась:

— Знаний мне Коленька не хватает. Не доучилась ведь — с самого начала четвертого курса из университета ушла. Как радиокомандный канал сделать немного представляю, а сами принципы управления, способы привязки цели по координатам совсем не тяну.

Обнял, поцеловал и спросил:

— Но, на твой недоученный взгляд, дело стоящее или беспочвенные фантазии?

Не очень горячо, но уверила, что реализация идеи должна быть доступна уже при нынешнем уровне развития науки и техники. Может потому и не стала протестовать, когда я заставил кратко изложить ее выводы на бумаге. Документ отправили в МГУ по каналу «СМЕРШа» — так теперь военная контрразведка у нас называется. Сокращение от «Смерть шпионам». Майор Свиридов сам даже текст на бумаге смотреть не стал — залил сургучом пакет, печать свою где надо приложил, что-то там снаружи начирикал, сунул в свой планшет и пошел в штаб полка самолет для полета в особый отдел корпуса требовать.

В конце мая мне в строгом соответствии с постановлением ГКО 929 от двадцатого ноября сорок первого года старшего лейтенанта присвоили. Дядя Витя сам прилетел и новые погоны вручил. Не успели отпраздновать в узком кругу — Леха Лохматенков опять, гад, нажрался — как через два дня приказ пришел. Старшего лейтенанта авиационно-технической службы Воскобойникову — догнала-таки жена меня в звании! — в Москву отзывают. Я-то обрадовался, подальше любимая от фашистских бомб будет, а Валюша плачет — не хочет со мной расставаться…

* * *

— Неправильная тебе Матвеев фамилия досталась. Ротозеев больше бы подошла.

— Тащ старший лейтенант, так я…

— Помолчи, я еще не закончил. Вот сколько раз тебе говорилось, что при воздушной атаке противника единственным верным средством защиты является активное маневрирование? Тебе командование отличную технику доверило, а ты, младший лейтенант, из последнего полета только дырки в плоскостях и фюзеляже привез. Да еще при посадке на давным-давно изученную полосу продемонстрировал присутствующему комдиву, как не надо сажать боевую машину. А мне потом перед полковником Филипповым краснеть за тебя пришлось, — говорить, что сам когда-то точно такой же был, конечно же, не стал. Как вспомню свои первые посадки на Яке, самому дурно становится. — В общем, так — сейчас иди, учи наставление по производству полетов, а завтра четыре раза подряд коробочку сделаешь. Если хоть одна помарка при посадке будет, то до боевых вылетов не допущу. Вот теперь все. Крругом! Шагом арш!

Пошел, скорчив недовольную мину. Вообще-то этот Матвеев пилот не очень-то и плохой… для такого малого налета. Но хвалить, ни в коем случае, нельзя — неправильно поймут. Давить и давить приходится. Иначе… Иначе будет то же самое, что в первом бою нашей третьей эскадрильи. На сопровождение четырех Илов пошли тремя парами — мы с комэском и командиры звеньев с двумя новичками. Целью штурмовиков был какой-то дот с несколькими пулеметами, не дававший поднять голову нашей пехоте. Костиков и Лохматенков со своими ведомыми шли в непосредственном прикрытии Илов сразу за ними с некоторым превышением, а мы с Володькой на шестьсот метров выше. На мессеров — тоже шестерка — нарвались уже на подходе к цели. Зашли они грамотно, от солнца, но не учли наличие связи на наших самолетах. Я их вовремя заметил и предупредил всех своих. Встретили мы их отсечным огнем с разных дистанций и высот. Ну а потом уже началась собачья свалка. Видимо фрицы получили приказ любыми способами не допустить «горбатых» к этому треклятому доту, так как рвались к штурмовикам, невзирая на наш огонь. Бой был какой-то бестолковый — вроде все правильно делаем, а одна пара немцев все-таки прорвалась. Проскочила через наши порядки, пользуясь скоростью и переменным профилем полета по курсу. Немцы наткнулись на сосредоточенный огонь Березеных — это им не прошлый год, когда на Илах стрелков с крупнокалиберными пулеметами еще не было — отвернули и… сожгли ведомого Лохматенкова. Ему бы в вираж уйти, но, сколько ни кричали по радио, летел по прямой, пока не вспыхнул. Отвлеклись на горящий Як — прохлопали атаку на пару Костикова. За штурмовиками следили как следует, а за своими хвостами, получается, плохо. Серега, увидев трассеры, отреагировал немедленно энергичным скольжением, а ведомый не успел — боевой опыт отсутствует.

Илы по тому доту эресами отработали, подавили на какое-то время немецкие пулеметы. Пехота этим моментом воспользовалась, чай не первый год воюет, высотку взяла без особых потерь. Но нам от этого не особо легче — потеряли двоих салаг на пустом, считай месте. Преимущество-то на нашей стороне было — со штурмовиками вместе десять машин против фрицевской шестерки. А все плохая согласованность действий. Да и внутри эскадрильи еще плохо слетались. На разборе полетов огорченный Володька Стародубцев ни бе, ни ме. Пришлось мне открытым текстом так и заявить — не готова наша эскадрилья еще к боевым заданиям, рано молодых в бой вести. Варламов, сам получивший втык от комдива, конечно же, покричал, но оргвыводов делать не стал — понимает мою правоту. Усилили нас относительно опытными пилотами, отобрав по одному человеку из первой и второй эскадрильи. Еще неделю дали на тренировки, выделив авиабензин.

От Валюши первое письмо не очень-то обрадовало. Нет, у нее самой все в порядке, тьфу-тьфу три раза через левое плечо. Устроилась пока у известной мне Надежды. На четвертом курсе университета восстановилась, хотя наверстывать придется очень много. Не на дневном факультете, а на вечернем, так как работа на той же самой кафедре представителем ВВС в первую очередь. К студентам-фронтовикам относятся с пониманием — с дополнительными консультациями, сдачей и пересдачей зачетов и экзаменов идут навстречу. А вот по насущному для меня вопросу — это дело далекого будущего. Пока трудится маленькая группа, куда и ее включили. Ведут исследования и готовят необходимые обоснования для расширения масштаба работ. Любит, очень скучает.

То есть мои надежды получить управляемые ракеты «воздух-воздух» в течение года-двух — беспочвенные фантазии. Ошиблась Валенька в своей оценке идеи — с кем не бывает? В любом случае хорошо — жена от фронта подальше. Подумал, почесал затылок и понял — все, что можно создать в соответствии с сегодняшними достижениями науки и техники с учетом текущей военно-экономической обстановки и без меня делается. В чем-то фашисты нас обгоняют, в определенных областях, как например те же неуправляемые эресы, Советский Союз германцев делает. Особо помочь своей стране инновациями — слово-то, какое мудреное! — я не могу. Вывод? Надо не фантазировать, а бить врага на своем месте. Вот могу машину чувствовать в воздухе и совсем чуть-чуть лучше других соображать во время боя, значит надо эти умения передавать другим. Самому драться и салаг учить как можно лучше.

А с другой стороны — некоторые идеи на счет этих самых инноваций все-таки присутствуют…

* * *

Голова раскалывается, как после хорошей пьянки. Странно, вроде давно уже не принимал. А когда пил, то норму свою невеликую ни разу не перебирал. И вонь эта противная… Знакомый чем-то запах. Можно даже сказать, что привычный. Потом дошло — карболкой во всю несет. Госпиталь? Сбили? В упор не помню. Попытался открыть глаза. С трудом, но удалось — веки как свинцом налитые, словно виражишь с креном под девяносто градусов при запредельной перегрузке. Все вокруг серое, расплывается. Ни хрена не понять, где нахожусь. Попытался позвать кого-нибудь, но из горла только хрип через ссохнувшиеся губы удалось выдавить. Услышали — кто-то осторожно приподнял забинтованную голову — во много слоев замотана, как кочерыжка в капустные листья! — и в рот потекла живительная влага. Вырубился, несмотря на жуткую головную боль, с ощущением счастья — хорошо-то как от воды, будто нырнул в нее…

В следующий раз пришел в себя, чувствуя, как кто-то аккуратно протирает тело влажным полотенцем. Голова ноет, но не так чтобы уж очень сильно. Словно под ухом гаубичная батарея от всего боезапаса решила избавиться, а отдается почему-то прямо в мою макушку. В этот раз глаза сами открылись. Младший сержант Копылова обмывает. Заметила мой взгляд, ахнула и убежала. Ну не дура ли? Холодно ведь, а она даже не подумала одеялом голого прикрыть. Примчавшийся майор медицинской службы Савушкин положение немедленно исправил. Осторожно напоил, посмотрел в мои ищущие глаза — вопросов море, но спросить почему-то не могу — и начал объяснять:

— Ничего не говори — тебе пока нельзя. Ранили тебя, парень. Если понимаешь, что говорю, мигни.

Кое-как опустил и поднял веки.

— Очень хорошо. Если тебя Колей зовут, а не Васей, тоже можешь продемонстрировать согласие.

Он что, совсем за идиота меня принимает? Злобствующий эскулап в ранге майора? Но все-таки изобразил мигание — с Матвей Палыча станется в дурку определить. Но, кажется, Савушкину, несмотря на явно грустный вид, моей медленной положительной реакции все-таки хватило — принялся по порядку излагать. Раненый я оказывается, как будто сам раньше уже не догадался. Пуля прошла над изголовьем бронеспинки — вымахал на свою голову. Возможно трещина черепа. Налицо большая кровопотеря и явное тяжелое сотрясение головного мозга.

— Как самолет посадил в таком состоянии, совершенно не понятно, — резюмировал добрый доктор Айболит, — хоть что-нибудь помнишь?

А вот ни хрена. Куда летали? Какое задание было?

— А сейчас потерпи чуть-чуть и попробуй хоть немного бульона выпить — на одной глюкозе внутривенно долго не продержишься. Понимаю, что тошнит, но надо.

Много этой теплой жирной гадости принять внутрь не смог — чуть не вывернуло. Похоже, по ощущениям, что было уже такое и не один раз. Кое-как проглотил содержимое пары ложек и вновь нырнул в блаженное отсутствие из этого мира…

— Повезло тебе, Николай, — заявил тоже что-то не особо радостный Мишка Пахомов. Заявил через несколько дней, когда я сам только-только говорить начал, — Савушкин сказал, что еще парой миллиметров ниже, и все, амба. А так отлежишься и постепенно в норму придешь.

— Что с машиной? — перебил я разглагольствующего друга.

— Пострадала маленько «чертова дюжина». Сдвижную часть фонаря заменили, от твоей крови кабину отдраили, мотор обслужили, как положено. А вот что с крылом делать, пока неясно. Плоскости-то нестандартные, люминиевые. Снаряд стальной лонжерон почти перебил. От девятого Яка не стыкуются. Егор Иваныч в Москву запрос отправил. Да ты не боись — мы ее все равно раньше починим, чем ты вылечишься.

Что-то такое в его словах мне очень не понравилось. Но сейчас важнее другое: — Письма были? — с некоторого времени очень насущный для меня вопрос.

— А как же, — хмуро, но все-таки улыбается, — четыре штуки от старшего лейтенанта Воскобойниковой.

— Давай! — и с нетерпением дрожащую руку из-под одеяла высовываю.

— Тебе по порядку? — и всовывает мне в пальцы листок, вытащенный из конверта с жирной печатью «Военной цензурой проверено».

В принципе ничего нового. Учится напряженно, работает, скучает, себя клянет, что пошла на поводу, а в результате оказалась далеко-далеко от меня. Паек с учетом, где она работает, нормальный. Денег хватает — плюс к моему денежному аттестату ей, оказывается, еще дядя Витя свой выслал.

Надо будет, как увижу подполковника Коноваленко, обязательно спасибо сказать.

Предупредила, что б не дергался и не возражал, когда Ленка Кривошеина моими вещичками займется — это Валюша сама ей отписала и попросила. Очень скучает — не предполагала, что так тяжело в разлуке будет. Ну и уверения, что очень любит и скучает.

А уж мне-то как без сердешной тяжко. Ведь отлично помню, как от ее ладошки на лбу легко становилось…

В следующих письмах было примерно то же самое, разве что просьбы передать многим однополчанам приветы. А вот в последнем весьма много вопросов о моем здоровье. Видимо весточку от нашего Айболита уже получила с известием о ранении и обещаниями, что все будет хорошо.

Надиктовал Мишке ответное послание. В конце пару строчек сам накарябал — авось, не очень в глаза бросится, что рука дрожит. До ранения почерк не намного лучше был.

Наша эскадрилья летает по уверениям Мишки нормально. За десять дней — это я столько времени в отрубе был?! — всего одного пилота по тяжелому ранению потеряли. Это, соответственно, без учета меня. А вот самолетов, увы, фашисты целых три сожгли. Плохо конечно, но люди ценнее. Строго по поговорке — за одного битого…

Пару дней еще повалялся и ощутимо полегчало. Даже разрешение вставать получил от Савушкина, но только в сопровождении кого-нибудь. Шатает прилично, а в зеркало случаем взглянул и удивился — когда я так похудеть успел? Натуральный скелет. Хорошо, что жена таким не видит. Ленка форму отстиранную принесла, сразу же еще один вопрос к врачу появился. Потому что над красной полосой золотистая появилась. Красноармейцы уже давно придумали: кровь, то есть легкое ранение, и кость — тяжелое. Естественно поинтересовался, почему в госпиталь не отправили. Получил подробные разъяснения о недопустимости даже малейшего дополнительного встряхивания при таком ранении. А теперь, когда все объективные показания скорого выздоровления налицо, смысла нет — летный паек всяко лучше будет, чем госпитальный.

Такой тощий, что можно в качестве учебного пособия использовать для пересчета костей, это признаки выздоровления? Ну-ну…

* * *

Выяснилось, что так дружно все от меня скрывали — майора Варламова на следующий день после моего ранения сбили. Он еще троих фрицев в одном бою ссадил, но и сам под очередь мессера угодил. Посмертно присвоили звание Героя Советского Союза — все-таки семнадцать подтвержденных сбитых включая четырех в групповых боях. Даже подполковника дали — пенсия у Татьяны Варламовой пусть не намного, но все-таки больше будет. Вдову тоже вот-вот из Красной армии демобилизуют — животик уже заметный.

Повалялся еще неделю, и жутко надоело — ну шатает, но уже без палки не падаю. Вот тут-то Савушкин и огорошил — минимум еще два месяца ни одна медицинская комиссия меня к полетам не допустит. Да и достаточный вес — хотя бы семьдесят килограммов при моих ста восьмидесяти трех сантиметрах роста — вряд ли за это время успею набрать. Что и подтвердила медицинская комиссия в ближайшем госпитале. Поэтому выбор у меня один из двух — или в санаторий до окончательного излечения, или к жене под бок в отпуск по ранению. В Москве же после восстановления здоровья и врачебно-летную экспертную комиссию пройду. Странные у нас медики какое-то — дураку ведь понятно, что рядом с Валюшей быстрее поправлюсь. В штабе полка мне всяких сопроводительных бумаг понаписали. И встречную просьбу выдвинули — Татьяну Варламову до дома сопроводить и посмотреть что там за дела с жильем, так как очень неясное письмо от родителей Ивана Анисимовича получили. Ну, от таких предложений, понятное дело, совесть не позволит отказаться, как бы я к жене не торопился. Да и комдив лично постарался — договорился с кем-то, что рейсовый Дуглас якобы из-за мелкой неисправности прямо в Калинине сядет, благо крюк совсем небольшой.

Н-да, такого я еще не видел. Вроде бы всего два месяца город в оккупации был, а половину как корова языком слизала. Понятно, почему все заводы и фабрики фашисты взорвали, но жилые дома-то зачем жечь? Как люди ту жутко морозную зиму перенесли? Непонятно. С трудом, но нашли комнатушку — ровно восемь квадратных метров — где Варламовы старшие нынче живут. В квартире одиннадцать съемщиков и десятиметровая кухня. В комнате — железная кровать с растянутой панцирной сеткой, собранная из нескольких на болтах, самодельный фанерный шкаф и кривоватая тумбочка. И окно, опять-таки фанерой заколоченное. Единственное свободное место занято буржуйкой. Как двое стариков почти пенсионного возраста в таких условиях живут? Непонятно. Было трое сыновей, а теперь только похоронки. Старшие в сорок первом погибли. Причем семьи у обоих еще под немцами, также как и Татьянины родители. Живы ли четверо внуков, неизвестно. Поэтому вдову младшего сына встретили с распростертыми объятиями. Сами на полу теперь спать будут, а невестушке кровать для ночного отдыха определили.

Ну, я Татьянин чемодан и четыре вещмешка с продуктами, что в полку снабдили — сам не понял, как доперли — по углам распихал, Варламову под руку и к военкому. Благо вылетели рано и времени еще вагон и маленькая тележка. Майор сначала документы внимательно проверил, впечатлился и усадил чай пить. В положение вошел, но помочь, увы, ничем не может — не в его это власти. Посоветовал сначала в горсовет «для галочки» зайти, а оттуда прямиком в горком партии.

— Жилья катастрофически не хватает — все наскоро отремонтированные фонды идут специалистам-строителям, что производства восстанавливают, и инженерам, которые на уже запущенных предприятиях работают. А жителям, перенесшим тяготы оккупации, — и скуксился, не желая продолжать свои объяснения. Не доверяют, значит, людям. Считают, что одни только предатели не пожелали эвакуироваться. То, что времени и возможности для бегства не у всех были, в расчет не берется.

Когда все уже было ясно, майор уважительно проводил до дверей своего невеликого кабинета. Встал, опираясь на суковатую палку — нынче что, только увечных на эту должность назначают? — и до самых дверей прохромал, пообещав, что сам чуть позже зайдет, походатайствует.

Переглянулись мы с Татьяной — она тяжело вздохнула — и пошли в горсовет. То же здание, только вход за углом. Еле прорвались — милиционеры вначале вообще пускать не хотели. Но посмотрели на наши злые лица, на погоны, шинели — у Варламовой уже и в таком виде живот заметен — и расступились. У нужного кабинета очередина. Но, надо признать, быстро двигается. Заходят люди с толикой надежды на лице и через минуту, максимум две, выходят… угрюмые. У меня внутри уже все кипит. Наша очередь подошла — перерыв неплановый на четверть часа. Потом бугай какой-то — секретарь? — все-таки запустил. Кабинетище — в футбол играть можно. Из задней двери чиновник в гражданском френче заходит — поперек себя шире, морда красная, окопался в тылу. На фронт такого бульдозером не затащишь.

Сесть нас, конечно же, несмотря на многочисленные стулья и даже большой кожаный диван, не пригласили. Татьяне сразу поплохело — ясно же, что ничего мы здесь не добьемся. Но отметиться-то, перед тем как в горкомом партии идти, надо. Я вежливо начал излагать ситуацию, так мол и так… Но прерван был на полуслове:

— Федоров, убери эту ППЖ* с мальчишкой, — рявкнул чиновник появившемуся в дверях дюжему секретарю, — понаехали прошмандовки всякие. Нагуляла на фронте неизвестно от кого, а теперь дефицитный жилой фонд требуют.

Это он неправ, очень неправ! Сам не понял, как мой табельный ТТ — Вальтер на сохранение Мишке оставил — перекочевал из кобуры в руку. Чуть-чуть отрезвил звук взводимого курка.

— Ты, бл…, кого оскорбляешь? На кого свою поганую пасть посмел раззявить? — успел достаточно быстро переместиться ближе и неожиданно всадить носок своего ялового сапога точно между ног гада. — Извинись немедленно! Иначе…

— Колька! — крикнула Татьяна и в ужасе закрыла рот ладошкой.

Я обернулся на крик, увидел, как побелело ее лицо, отмечая одновременно тихое исчезновение бугая-секретаря за пределы кабинета. Женщина охнула, схватилась за выступающий живот и начала оседать — ноги ее сейчас явно не держали. Плюнув в душе на рухнувшего на колени, тонко подвывающего борова, бросился к Варламовой, подхватил, уложил на диван. Тут же сообразил наполнить граненый стакан из стоявшего на длинном столе графина и попытался напоить ее. Всего-то пару глотков и сделала.

Пока хлопотал над испугавшейся Татьяной, появились давешние милиционеры. Вырвали из так и не застегнутой кобуры пистолет — когда я успел вернуть его на место? — и заломили руки. Граненый стакан с характерным дробным постукиванием покатился по полу, неаккуратно разливая воду.

— Документы проверьте, — распорядился секретарь, — что-то он слишком молодо для командира Красной армии выглядит — может поддельные?

Вот ведь гад! Он же, наверняка, охрану и вызвал.

Мне сноровисто расстегнули портупею, дернули за борт шинели — пуговицы рассыпались, как будто их и не было — и… отпустили.

— Вы, эта, товарищ командир, — уважительно пробурчал младший сержант, — тута… — он принялся разглядывать мой иконостас на коверкотовой гимнастерке. Ну еще бы — орден «Красного знамени», «Отечественной войны» первой степени, «Звездочка», ярко поблескивающая бордовой эмалью, и пара начищенных медалей — «За отвагу» и «За боевые заслуги». Здесь, в уже невообразимо далеком от фронта тылу, такие награды произведут впечатление на кого угодно.

— Вы, товарищ старший лейтенант, — промямлил он, налюбовавшись, — покажите, пожалуйста, сами. Вот, — и грозно обернулся на притихшего бугая.

— Отставить! — скомандовал распахнувший настежь дверь военком и громко пристукнул своей кривоватой палкой. — Я его бумаги два часа назад видел — никаких сомнений в подлинности, — буквально вырвал ТТ у растерянного рядового милиции и, протягивая мне пистолет рукояткой вперед, грозно спросил: — Что здесь произошло?

— Ну… — затянул я, не представляя как в этой ситуации объясняться. Все-таки рукоприкладство, точнее — ногоударение или как это еще обозвать? — с моей стороны имело место быть. Потом сообразил: — Этот… — вот как бы правильно его обозвать? — Эта тыловая крыса, отъевшая харю на… — правильно сформулировать источник явно незаконно полученных пайков я не сумел. Поэтому пропустил — и так ведь понятно, — посмела мерзко оскорбить заслуженного фронтовика, вдову Героя Советского Союза, доблестно сложившего голову при защите нашей социалистической Родины на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, — кажется, точно выразил. И пусть только попробует отпираться — в приемной много народу гавканье гада слышало.

Моя выспренняя обвинительная речь, кажется, произвела впечатление на всех присутствующих. Милиционеры, во всяком случае, встали по стойке «смирно».

— И как посмел? — укоризненно подтвердила старушка из очереди, заглядывая в дверь кабинета. Присмотрелась и, часто постукивая каблучками стоптанных туфелек, ринулась к Татьяне, очумело хлопающей глазами. Осторожно приподняла ей голову и стала аккуратно вытирать платочком с мелкими кружавчиками по краям выступивший на лице Варламовой пот.

— Так-так, значит, — военком еще раз пристукнул палкой и распорядился: — Младший сержант, опросите свидетелей, — кивок в сторону приемной, — и тщательно задокументируйте — время-то военное.

«А чо? Надо признать — оперативненько, — подумал я, снимая курок с предохранительного взвода и убирая пистолет в кобуру, — в то время как весь советский народ, как один… Тфу! Кажется, сам с собой зарапортовался. Нет, все-таки крутиться под огнем зениток при штурмовке противника неизмеримо проще…»

В горком партии идти не пришлось. Прибежал сам начальник горисполкома — харя тоже отнюдь не худенькая — пока милиционеры протокол писали, выслушал, стоя перед нами как цуцик, куда-то смотался и принес ордер. Все чин-чином — с печатями и подписями. Комната, мол, уже с мебелью, большая, целых восемнадцать метров — два окна и оба застекленные.

— Смотри, если что-то не так, я еще вернусь, — и ласково погладил кобуру желтой кожи, что мне кладовщик еще в сорок первом презентовал.

— А я проверять периодически буду, — добавил майор, опять пристукнув палкой, — в случае какого-либо непорядка немедленно отпишу однополчанам погибшего героя.

— Не извольте беспокоиться, — залебезил горисполкомовец, провожая взглядом уводимого в наручниках — в этом аксессуаре у нашей милиции, похоже, недостатка нет — чиновника, до сих пор зажимающего отбитые яйца, — и углем к зиме обеспечим, и за наличием всего необходимого проследим.

Полуторку, чтобы перевезти Варламовых на новое место жительства, я прямо на улице поймал. Сговорился с бабой-шофером на тысячу, но, когда у меня шинель при погрузке немногочисленных вещичек распахнулась, увидела награды, перекрестилась и деньги брать отказалась.

Наскоро перекусил в новом жилье Татьяны и родителей комполка — в самом деле, по нынешним временам совсем неплохо. Можно сказать хоромы — комната светлая и даже электричество подведено. Иногда по вечерам на несколько часов свет дают, но обычно энергия идет на работающие предприятия — все для фронта, все для победы. Наказал Варламовой от имени однополчан сына родить. Только руками развела — от нее это не зависит. Свекор со свекровью чуть было с этим пожеланием не послали — все равно кто будет, главное, кровиночка их младшего.

На вокзале удачно на притормозивший для заправки паровоза водой эшелон заскочил — проездные документы проверили и на нары в теплушке определили. Глядишь, к утру в Москве буду — родную мою увижу.

* Походно-полевая жена. В данном случае — явное оскорбление.

* * *

Нет, такого я все-таки никак не ожидал. Сначала, когда приехал по указанному в письме адресу — спасибо, добрые люди подвезли — позвонил, Валюша открыла, радость, объятия, торопливые горячие поцелуи… Но когда фуражка свалилась, я такой скандалище заполучил! Всего-то царапина, шрама, когда волосы отрастут, видно не будет, а реву! В два ручья из обоих глаз слезы потекли. Еле успокоил, вспомнив старое надежное средство — надо всего лишь немного руки распустить.

— Бессовестный ты, Чертенок! А тощий-то, какой — просто ужас! Все! Я тоже очень хочу, но на работу опаздывать нельзя — сам знаешь, что за это бывает, — засуетилась, достала из сумочки зеркальце, привела личико в порядок и исчезла — только дробный стук каблучков по лестнице.

Закрыл с сожалением дверь и пошел осматривать квартирку. В первой комнате был только внушительный древний письменный стол с двумя тумбами, заваленный учебниками с конспектами, и пара стульев. А вот во второй — большая деревянная кровать с огромным количеством наших фотографий над ней, шкаф, еще стул и тумбочка. Бедновато, но жилье отменное — телефон, ванна в наличии и… — я вначале не поверил! — горячая вода из крана течет. Соответственно, полежал малость, дорожную грязь смыл, немного перехватил и завалился в кровать на чистые простыни — хорошо-то как. Вот только не все со здравым смыслом стыкуется.

Отдельная квартира в Москве? Внутри Садового кольца? В мирное время всегда проблемы с жильем в столице были, а уж в военное… Телефон? С какого рожна? Так и не разобравшись в этих непонятках, заснул — в теплушке даже задремать не удалось.

Был разбужен по-человечески, поцелуем — всю жизнь бы так просыпаться! Накормлен горячим — на кухоньке керогаз в наличии — и обласкан. Потом объяснения получил, что ее работе придают высокое значение, потому и квартиру дали. В райисполкоме вообще сказали, что лауреатам Сталинской премии больше полагается, но сейчас ничего лучше подыскать не смогли.

С утра, проводив жену на работу, поехал в штаб ВВС отметить отпуск по лечению и получил пинок под зад — должен следовать в институт нейрохирургии к какому-то профессору Шамову. Доктор медицины оказался в… генеральской форме под расстегнутым халатом. С этим не поспоришь — посмотрел через круглые очки насупленным взглядом, общупал голову и сказал уже известное — повезло, что пуля на излете только задела кость. Поцокал языком, хваля Савушкина за мою аккуратно зашитую черепушку, и тоже послал… домой, направив сначала получать спецпаек для скорейшего выздоровления. Еще предупредил, что через две-три недели должен буду приезжать на процедуры, весьма пользительные для моей недострелянной головы.

Всегда бы так жить! Горький шоколад, яблоки — и где берут? — по паре бутылок молока и красного вина к трем жестянкам сгущенки в сидор положили. Мука, мясо, крупы. Даже бутылек постного масла в наличии. Сахар колотый, пакетик с грузинским чаем. Записали адрес, сказали, что два раза в неделю будут развозить продукты, как и другим ранбольным на амбулаторном лечении. Аффигеть! Вот это уровень снабжения в военное время.

В общем, потекла жизнь в отпуске — жена на работу и учебу, а я в библиотеку. Ведь так много надо военному человеку знать, чего в училищах преподают, а я мимо пролетел. Хотя… Читаю соответствующую литературу, а знания сами проявляются. Причем во многом значительно опережающие современные понятия о воздушном бое. Самому бы освоить и до товарищей, когда на фронт вернусь, донести.

Потом на эти странные процедуры в медицинский институт стали вызывать — выпьешь стакан чуть кисленькой микстуры, на топчане удобно устроишься, а тебе что-то говорят, говорят… И непонятно, спишь или слышишь — все как в тумане. Встаешь потом и ни хрена не помнишь, о чем речь шла. А рожа у этого профессора-генерала такая задумчивая… Другие мужики в белых необмятых халатах тоже очень странно на меня поглядывают. Как будто я у них денег одолжил и не отдаю. С чего бы это?

Но хоть какая-то польза есть — тот бой, когда пулю словил, все-таки вспомнился. Сопровождали «горбатых», работали всей эскадрильей четко по правилам — три пары в непосредственном сопровождении штурмовиков и наша четверка в восьми сотнях метров выше. Воздушное прикрытие войск у противника тоже было организованным — как знали, гады, что Илы штурмовать их передний край придут. Раз за разом строго по две пары «худых» с пикирования заходили, дадут не особо прицельную очередь издали и опять горкой вверх уходят. К горбатым им не прорваться, несмотря на численное преимущество — десятка полтора мессеров было — так они на наших Яках отрываются. Сбить при атаке с полукилометра дальности почти невозможно, но на нервы разноцветные трассеры, проносящиеся, кажется, совсем рядом, очень неприятно действуют. На виражах «худые» крутиться не хотят — знают, что на горизонтали Як-9 сильнее. Откроют огонь на большой скорости, заставят развернуться, а сами вверх уходят, где их хрен достанешь. Или пытаются, после атаки на нас, снизу на штурмовики зайти, где у Илов защиты нет. Приходится отгонять, зачастую самим подставляясь. Вот в самом конце боя — горбатые по переднему краю немцев уже отработали и, отходя, прижиматься друг к другу начали — Стародубцев, отсекая очередную пару худых, не заметил другую.

Ору ему «Дубина, прими правей!», а он в надежде все-таки всадить прицельную очередь, чуть задержался на курсе. Сам стреляю в фашиста и… вот тут-то и прилетело. Как раскаленной кочергой голову приложило. На одних рефлексах машину от сваливания на крыло удержал. И ветер через дыру сзади в фонаре свищет. Куда лететь, в какую сторону? — не понимаю. Дал газ до упора и вверх потянул, на автомате скольжением в обе стороны поочередно виляя, чтобы в прицел не попасть. Доложился по радио и, даже вроде правильно поняв Вовкины приказы, развернулся в нужную сторону. Тянул как в тумане — смотрю за борт и совсем местность не воспринимаю. Уцепился за пролетевший рядом Як с крупной «шестеркой» на фюзеляже и потелепал за ним. На посадке получил несколько сигнальных красных ракет в морду — ни шасси, ни щитки не выпустил, и скорость слишком большая. Пришлось еще раз заходить, а макушку совсем уж сильно печет. И туманная картинка красная почему-то — кровь очки заливает? Стукнулся о землю колесами, подскакивая в козле, переключатель магнето в ноль крутанул и вырубился. Все-таки очень легенькая у меня ласточка, надежная, раз не рассыпалась при такой отвратной посадке.

В очередное воскресенье Валентину в университет неожиданно вызвали. Это фабрики и заводы без выходных работают, а ученым, чтобы голова соображала, отдых, оказывается, все же полагается. Днем, когда уже с процедур вернулся, спрашиваю:

— Чего вдруг выдернули?

— Ерунда всякая, — поморщилась жена. — Какому-то недоучке взбрела в голову идея делать ракеты с самонаведением на излучаемое мотором самолета тепло. Засекать с помощью болометра источник инфракрасных волн и наводить на него реактивный снаряд в автоматическом режиме.

— Болометра? — ну не говорить же Валентине, что нечто подобное и мне хотелось бы соорудить. И в подсознании что-то такое крутиться про головки активного самонаведения. Вот только про этот таинственный прибор с названием на букву «Б» я услышал впервые.

— Датчик инфракрасного излучения, — пояснила жена, — очень тонкая черненая платиновая пластинка, у которой сопротивление от мельчайшего нагрева меняется. Посчитали выделяемое мотором тепло — у того же Мессершмитта bf-109g порядка тысячи киловатт — прикинули, сколько уходит в воздух через выхлопные патрубки, радиаторы и винт. При скорости около шестисот километров в час — это под сто семьдесят метров в секунду — разница температур оказалась настолько мала, что уровень шумов самого лучшего лампового усилителя для этого болометра оказался в несколько раз выше самого сигнала. Еще и быстродействие этого болометра минимум на порядок ниже, чем требуется. Никак не уследить такому устройству за целью.

— Пустышка, — дошло до меня. А жаль, На первый взгляд идея была заманчивой.

— Правильно, мой хороший. Может в будущем и придумают какие-нибудь новые датчики, но сейчас такие ракеты, увы, нереальны, — и сама спросила: — Тебе завтра опять в этот институт нейрохирургии на процедуры?

— Нет! — я гордо выпятил тощий живот. — Сказали, что практически здоров, за исключением некоторого недостатка веса. Еще недели две-три, и дадут допуск на полеты. Я уже сейчас достаточно сильный! — поднял для подтверждения довольно завизжавшую жену. Посмеялись и поцеловались.

— Надька сала копченого где-то раздобыла приличный шмат и очень дешево. Будешь, пока я ужин приготовлю?

— Спрашиваешь! — дальше я был очень занят процессом уничтожения нежной пряной корейки — мяса в распластанном на тонкие ломтики сале было не меньше жира — со свежим ржаным хлебушком. Смотрел на жарящуюся опять-таки со свининкой картошку, ловил носом божественные ароматы и методично жевал таящие во рту бутерброды.

С одной стороны все вроде бы прекрасно, а на душе кошки скребут. Вот угораздило меня пулю в череп словить во время этой чертовой оперативной паузы. Как теперь в глаза ребятам смотреть буду, не представляю. Я жирок в тылу нагуливаю, а они там, на Курской дуге, с лучшими асами Геринга бьются. Сообщения Совинформбюро как всегда приглажены, но читать между строк я уже давно научился. Рвутся немцы, навалились всеми силами и пытаются взять в огромный котел большую группировку наших войск. По флангам ударили, накопив достаточно сил для мощного удара. Вот ведь знали наши большие начальники о появлении у противника тяжелых танков. Вроде бы даже готовились, понаделав самоходок, а толку не очень-то много. Броня у «Тигра» толстая — семидесяти шести миллиметровая «ЗиС-3» прямой наводкой в лоб не берет — а пушкой на него знаменитую зенитку «ахт-ахт» поставили — увы, но дырявит наши т-тридцатьчетверки только так. С самолетами все-таки проще. У фрицевского тяжелого истребителя ФВ-190 только пушек много. По маневренности нашему Ла-5 заметно уступает. Ну а на малых и средних высотах Як-9 при правильной организации боя только так справляется. Вот в этой-то организации все дело и состоит. Как же все-таки неудачно я под пулю подставился. И, что весьма неприятно, четко понимаю, что сам во всем виноват. Недоучка. Неправильно оценил ситуацию во время того боя.

Глава 11

— Да, Всеволод Николаевич, вы оказались полностью правы — очень интересный мальчишка оказался. Тот пакет документации по турбонагнетателю, хотя почерк не парня — явно его работа.

— Жестко кололи? — поинтересовался Нарком государственной безопасности СССР, поднимая голову от толстой папки с документами.

— Как можно, Всеволод Николаевич? Вы же предупредили. Наш это паренек, преданный стране и смелый. Одна прибавка возраста, чтобы на фронте остаться, многого стоит. Свои награды честно заработал. С моей точки зрения большего заслуживает, — оба мужчины были в гражданских костюмах, но по разговору чувствовалось, кто очень большой начальник, а кто не на самых первых ролях. Но доверие наркома к докладчику тоже ощущалось, потому и велся разговор в виде доверительной беседы.

— Увидели и даже задерживать не стали — после тяжелого ранения кожа да кости. Опрашивать в таком состоянии просто бессмысленно — умер бы прямо во время первого допроса. Поступили иначе — встретили на вокзале и довезли как попутчика до дома, где по вашему распоряжению квартира его жене выделена. Месяц выдержали, чтобы хоть немного мяса наросло, а потом парочку наших экспертов к нему аккуратно подвели в институте нейрохирургии под видом лечения после тяжелейшей контузии. Использовали в минимальных дозах спецсредство. Медики уверили, что никаких отрицательных последствий для здоровья быть не должно.

— Велихов, не тяни. Интересное что-нибудь было?

— Что-нибудь? — несколько вольно улыбнулся подчиненный. — Да там на годы вперед работы не одному институту хватит. Хотя явный бред тоже присутствовал. Но научно-технические идеи весьма хороши. Гуревич, когда ему результаты гипно опроса по самолетам показали, схватился за бумагу и отдавать не хотел.

— Михаил Иосифович? — переспросил нарком. — Тот, что у Поликарпова работал, а теперь младшему брату Микояна самолеты делает?

— Он самый, Всеволод Николаевич.

— Почему именно ему?

— Со слов мальчишки, только этот конструктор, Сухой Павел Осипович, Туполевы отец с сыном, Антонов и Ильюшин что-то дельное после войны делали.

— А Яковлев? — удивился большой начальник. — Парень же по твоему предыдущему отчету чуть ли не молится на его самолеты!

— У него потом нормальными только учебные машины будут, — поморщился ведущий сверхсекретной разработки «Найденыш», — барражирующий перехватчик, самолет вертикального взлета и посадки, а также пара реактивных пассажирских лайнеров особой погоды не сделали.

— Ладно, — усмехнулся нарком, — так что там по авиации?

— Несколько основополагающих принципов, — подчиненный докладывал, как будто документ перед собой держал и зачитывал, — первое — причина затягивания в пикирование на скоростях, близких к скорости звука. Немцы по сведениям разведки уже не первый десяток своих реактивных Мессершмиттов-262 из-за этого вместе с пилотами теряют. Наш летчик-испытатель капитан Бахчиванджи на опытном ракетном перехватчике БИ-1 в конце марта по этой же причине погиб.*

— Конкретнее, Велихов. Или очень сложно? — смерть одного советского пилота Меркулова не очень-то заинтересовала.

— Отнюдь, Всеволод Николаевич, даже мне понятно. На огромных скоростях точка приложения подъемной силы смещается назад, самолет сваливается в неконтролируемое пикирование, за счет силы тяжести еще набирает скорость и разбивается.

— Способ «лечения»?

— Относительно простой — крылья с очень большим углом стреловидности или вообще треугольные. Плюс — цельноповоротный стабилизатор со специальными очень длинными сдвинутыми вперед наплывами в корне крыла, которые начинают работать на сверхзвуке и поддерживают балансировку по тангажу примерно постоянной во всем диапазоне скоростей.

— Тангаж?

— Наклон самолета вверх или вниз, — немедленно пояснил подчиненный.

— Дальше, — удовлетворенно кивнул совсем недавно вновь назначенный Нарком государственной безопасности.

— Принцип постоянного миделя — сопротивление потоку определяется максимальным сечением, поэтому при проектировании необходимо ужимать и укладываться в него по всей длине машины. Ну и связанная с этим принципом, так называемая интегральная схема — фюзеляж распластанный, как у камбалы, и дает до половины подъемной силы. Килей при этом желательно два — что-то там такое с устойчивостью. Двигатели что на наших лучших машинах, что у вероятного противника, — очень неприязненная улыбка, — тоже в двойном количестве.

— И на тяжелых машинах? — удивился Меркулов. На «Вероятного противника» он внимания не обратил.

— Нет, — отрицательно покачал головой Велихов, — здесь известны только разработчики — Туполев, Мясищев, Новожилов, Антонов, Архангельский, Бериев и некий Бартини, но совсем уж невнятно.

— Итальянец, что в шарашке у Лаврентия Палыча сидит. Надо проследить, чтобы после войны выпустили. А что по винтокрылам?

— Тоже только фамилии — Камов и Миль.

— Ну а сами двигатели?

— Будущее у соосных осевых компрессоров на одной оси с газовыми турбинами.

— Газовыми? — очень удивился нарком.

— Только термин. Горючее — керосин. Мальчишка и здесь надоумил — гидростатические подшипники. Валы не надо полировать, как пытались делать наши инженеры — требуется только относительно грубая шлифовка, но с высокой точностью. Тогда масло, подаваемое под большим давлением, будет образовывать нечто вроде ванны. Обороты — до сотен тысяч в минуту. В перспективе можно будет получить тягу, превышающую взлетный вес самолета.

Меркулов задумчиво покивал головой.

— Получили множество намеков на отдельные перспективные устройства. Фотоумножители, малогабаритные в далеком будущем телефоны-радиостанции, расцвет радиолокации — возможно будет сделать даже весьма точные самолетные прицелы. Очень серьезное развитие ракетного дела — вплоть до полета человека в космос. Но для этого потребуется строительство не одного завода, а нескольких новых отраслей промышленности. Весьма дорогостоящих отраслей. Подтвердилась возможность создания сверхмощного оружия по известному вам делу, — вслух назвать секретнейший заокеанский проект Велихов не решился. — Ну и, вероятно, самое сладкое — общие направления так называемых цифровых технологий, завязанных на некую теорию полупроводников и принцип сверхвысокой очистки материалов для них — зонная плавка. Перспективы просто захватывающие, но работы минимум на десятки лет для очень больших научных коллективов.

— И тоже требуют огромных вложений, — констатировал Нарком.

— Не намного дешевле, чем запланированные после войны работы Специального комитета** ГКО, которым будет руководить Берия, — подтвердил Велихов.

— У нас кто-нибудь уже занимается этим?

— Есть теоретик полупроводников некий Давыдов Б.И. и еще несколько человек из так называемой Ленинградской школы физиков.

— Значит, с этим тоже подождем до конца войны. Что-либо более насущное есть?

— Сведения крайне отрывочные, разрозненные… — виновато стал отрицать подчиненный.

— Прикрытие операции?

— Запасной вариант не потребовался. Фигурант сам не подозревает об опросе специалистами-гипнотизерами.

— Необходимость изоляции?

— По утверждению работавших с ним психологов — крайне нежелательна.

— Обоснование?

— Мальчишка на грани шизофрении из-за этих непонятно откуда взявшихся знаний. Некоторые из экспертов считают, что парень сам не подозревает об их наличии. Тронем — потеряем возможный источник ценной информации из-за распада личности. У обоих ведущих специалистов, работавшим с ним, есть особое мнение.

— Точнее, пожалуйста.

— Информация проявилась в результате травмы черепа. Попытка целенаправленного опроса в сознании может привести к потере объекта.

— Недопущение к боевой работе, чтобы исключить возможную гибель источника?

— Также не стоит — есть версия, что информация подсознательно осознается во время больших эмоциональных всплесков. То есть — во время боя. А достаточно жесткую врачебно-летную экспертную комиссию парень, как это ни странно, уже прошел. Организм молодой, крепкий — серьезных противопоказаний к работе по специальности не обнаружено.

— А если собьют над территорией противника? У немцев подобная химия как бы не лучше нашей будет.

— Для ее применения надо знать, кого и о чем спрашивать. Мы на мальчишку почти год выходили. Если бы не его прокол со стержневыми лампами, изобретенными якобы женой, то до сих пор бы искали, — парировал подчиненный. — Плюс — весьма осторожный подход к объекту. А противник церемониться в такой ситуации никак не будет. При первом же допросе с пристрастием сведут парня с ума, но даже крох информации не получат.

Видимо объяснения Меркулова удовлетворили, так как он перешел к следующему вопросу:

— О новой кардинально улучшенной штучной машине уже позаботились?

— Пока не требуется — эта после замены цельнометаллических плоскостей на опытном производстве в КБ как новенькая. Конструкторы очень желают побеседовать с фронтовым испытателем.

— Парень не проболтается?

— Но он же сам не в курсе, — пожал плечами подчиненный.

— Тогда можно, — благосклонно кивнул Меркулов, — как залегендировали переданную разработчикам теоретическую информацию?

— Стандартно, — немедленно ответил Велихов, — источник секретный, разглашению какие-либо сведения не подлежат вплоть до… — движение ребра ладони поперек горла. — И потом там ведь ни одной формулы, ни цифры — одни намеки и принципы действия. Только правильные направления развития науки. Конструкторам почти открытым текстом намекнули, что могут присваивать себе переданные идеи. Пусть хоть наименования дают по своим фамилиям. Кто ж после такого признается, что не его открытие?

— М-м-м-м. Ну что же, — задумчивость на лице наркома сменилось уверенностью, — все полученные научные данные держать только в спецхране. Проектные работы, не требующие больших ресурсных вложений, продолжать. Негласное наблюдение за основным объектом проекта «Найденыш» вести в том же режиме.

— Всеволод Николаевич, наверх что-нибудь сообщать будете? — осторожно поинтересовался подчиненный, заодно проверяя степень доверия к себе большого начальника.

— Все причастные к делу надежно проинструктированы?

— Исключительно наши люди, — заверил Велихов, в первый момент скрывая довольство. — К тому же круг допущенных достаточно узкий. Три медика — генерал с психологами-гипнотизерами — и два моих лучших оперативника. Все на весьма жестком «крючке», — на лице подчиненного мелькнула весьма хищная улыбка, — понимают, что в случае прокола ни им самим, ни семьям… — заканчивать предложение куратор проекта не стал — сам находился в точно таком же положении. — Остальные сотрудники задействованы втемную.

— Тогда подожду — слишком много еще неясного, — ответил Меркулов, полностью уверенный в своих людях — если он «потонет», им тоже не жить. И даже не потому, что нарком такой уж злобный. Просто времена такие — или ты, или тебя. Сама структура органов Государственной безопасности диктует правила — один раз вошел в систему, а обратной дороги уже нет и не будет. Потом вновь задумался об аппаратных играх на самой верхушке власти страны. Хозяин, судя по всему, после войны долго не протянет. Для кого тогда приберечь нежданные ранее козыри?! Или самому попробовать разыграть?

* Реальная историческая информация.

** Именно так назывался проект СССР по атомному оружию. Начало работы 20.08.1945 г.

* * *

Что-то тут не так. Нутром чую, а понять не могу. Мою пострадавшую «чертову дюжину» для ремонта в Москву на опытный завод привезли. Как будто нельзя было новые плоскости в полк отправить. Конструкторы очень интересовались поведением машины в бою. Честно признался, что существенный недостаток только один — такой истребитель давно должен быть на фронте в большом количестве. Объяснили, что подобные машины уже готовятся к серийному производству. Только вот это дело даже в военное время не очень быстрое — ни в коем случае нельзя снижать выпуск тех моделей, что сейчас на конвейере. В любом случае с точно такими же характеристиками массово выпускать не получится — слишком дорого. «Чертову дюжину» делали для эксперимента — увы, недостаточно технологична. Новая модель будет называться не Як-1М прототип, как моя, а Як-3. По внешнему виду и аэродинамике от этой машины без существенных отличий. Разве что конструкция будет все-таки не цельнометаллической, а смешанной — алюминия в стране по-прежнему не хватает.

В общем, крыло поменяли, послушали мои хвалебные речи и, узнав о ранении и его причине, установили другую бронеспинку с увеличенным изголовьем кресла. Фонарь кабины получил систему аварийного сброса. Поставили автомат регулировки нагрева охлаждающей жидкости АРТ-41, который избавил меня от необходимости постоянно следить за указателем температуры. Новые эргономичные рукоятки газа и регулятора шага винта также упростили управление самолетом. Тут еще моя благоверная постаралась — выбила по своим каналам необходимый допуск — сама удивилась, быстро получив — обрядилась в форму и привезла опытный вариант радиостанции на стержневых лампах и специальную безмачтовую антенну. Чувствительность с избирательностью приемника выше, мощность передатчика больше. И все это при питании от одного умформера и меньшем весе. Заводской испытатель облетал ласточку, восхитился и отдал перегонщику, чтобы в мою часть доставили. Ну а я провел последний вечер отпуска с любимой и полетел на транспортнике вслед за своей машиной.

Неужели Красная армия наконец-то научились наступать летом? Еле догнал свой полк. Встретили, конечно, с распростертыми объятиями. Вот новый командир, надо признать, удивил — подполковник Гольдштейн собственной персоной. Именно Борис Львович мне по прибытию дулю под нос и сунул — изволь сначала летные навыки восстановить, только потом, как все работать будешь. Ведь столько времени в небо не поднимался. Соответственно сначала капитану Годоляке зачет по району боевых действий сдай, потом новому начальнику ВСС капитану Подольскому «коробочку» на спарке Як-7УТИ продемонстрируй, затем пилотаж уже на своей ласточке заново оттренируй, а мы посмотрим, на что ты нынче годен. Ну а пока дуй в столовую, там тебя уже заждались.

Черт побери! Всего-то три месяца прошло, а почти половина пилотов сменилось. Кто-то на повышение в другие части пошел — считанные единицы, кто-то по ранению выбыл — тоже очень мало летчиков. В основном же — «не вернулся с боевого вылета», как записано в штабных документах. «Старики» обрадовались — все-таки не раз друг другу спину в бою прикрывали. Такое не забывается. Девчонки младшие авиаспециалисты на зависть новым летчикам всего зацеловали. Отказ от беленькой старожилы встретили с пониманием — принял чисто символически тридцать грамм, остальное неисправимому Лохматенкову напополам со старшиной Пахомовым отдал. Наслушался историй о воздушных боях над Курской дугой. Как Мишка Пахомов, наблюдавший отдельные случаи с земли, выразился — жуткое мочилово было. Вроде и самолетов у нас теперь больше, чем у фашистов, а все равно теряем летчиков и боевые машины.

Подольский меня на следующий день вместо кабины спарки в учебный класс загнал. Целую лекцию прочитал на тему острой необходимости для Сталинского сокола теоретических знаний. Мол, пилот обязан не только поверхностно знать, что происходит с самолетом в ответ на воздействие того или иного органа управления, но и предвидеть возможное развитие весьма быстротечно изменяющейся в воздухе ситуации.

— Мы ведь так и говорим — чувствовать машину? — спросил для подтверждения своих измышлений. Простейший пример привел: на вторых режимах полета (малые скорости взлета и посадки, а также частенько при выполнении различных фигур пилотажа) при взятии ручки на себя самолет задирает нос и… летит вниз. От себя — набирает высоту, несмотря на уменьшение угла атаки.

— Сан Саныч, — еще вчера достаточно близко познакомились, — ты мне что, весь курс дисциплины «Теория полета» читать собрался? Или особенности конструкции летательных аппаратов тяжелее воздуха? Поверь, основы нашего дела я знаю на достаточном уровне. Ведь не просто так когда-то лучшим мотористом в полку считался. А мой пилотаж до ранения сам комдив хвалил. Давай «ближе к телу», допуск к полетам от нашего эскулапа я уже получил.

В общем, уломал начальника ВСС — двинули на аэродром. Не сказать что первая «коробочка» прошла без огрехов — все-таки три месяца «неба не нюхал» — но руки-ноги, оказывается, все необходимое сами помнят. А когда поднялся на моей легенькой «чертовой дюжине», все-таки понял правоту комполка — рано мне еще в бой идти. Тренироваться и тренироваться надо. И силы, увы, не те, что весной были — просто так тяжелая контузия еще полностью не прошла. Все надежды на поговорку «Время лечит».

Более-менее пришел в форму только через неделю. Стал, наконец-то, вовремя замечать не только свои ошибки, но и молодых летчиков, оттачивающих свое умение одновременно со мной. Подольский, не особо отрицательно отреагировав на мою первую победу в спарринге с ним, попытался было спихнуть на меня свои обязанности по вводу в строй всех новых пилотов, но получил от ворот поворот. Фиг ему, у меня своя эскадрилья есть. Вот с ребятами третьей работать буду со всем возможным старанием. А ежели начальник ВСС немедленно не сделает запись в моей летной книжке о готовности к боевой работе, то я до комдива хоть сейчас дозвонюсь. Сообщу о возвращении в полк после лечения. И мимоходом доложу о несоответствии с моей точки зрения капитана Подольского занимаемой должности.

Грубый шантаж помог — допуск был все-таки получен. В первом же боевом вылете столкнулся с немецкой относительной новинкой на нашем фронте — Фокке-Вульфом FW-190. Не впечатлил — тяжелый с отвратительной маневренностью. Скороподъемностью до наших Як-9 прилично не дотягивает. Фашисты в основном применяют его вместо устаревшего «лаптежника» как фронтовой бомбер, способный хоть как-то огрызаться после сброса фугасного груза. То есть первоочередная задача при прикрытии своих войск состоит в своевременном обнаружении противника до начала бомбежки. Наш пятый механизированный корпус, введенный вчера в широкий прорыв обороны противника, рвется к Ельне. А мы обязаны не допустить ни единого удара с воздуха по наступающим стрелковым, механизированным и танковым частям Красной армии.

Немцы, не будь дураками, сначала мессеры присылают, чтобы расчистить небо. С удивлением убедился еще раз, что моя легенькая машина позволяет драться с врагами без особого страха — боялся, если честно, что не смогу воевать на прежнем уровне. С Вовкиной подачи — заматерел наш комэск за эти месяцы — двинул вперед и поймал в прицел с жалких сорока метров «худого», уворачивающегося от атаки пары Костикова. Вот понимаю, что убиваю человека, нажимая на гашетки, но определенное удовольствие от зрелища кувырнувшегося через крыло разваливающегося мессершмитта все же получил. Когда подвалили фоккеры, драка с немецкими истребителями еще продолжалась. Мы со Стародубцевым ринулись бомберам наперерез, пока оставшаяся восьмерка наших пыталась связать боем «худых». Я, пользуясь чуть лучшими летными характеристиками своей ласточки, вырвался вперед. Радость при виде FW-190, высыпающих бомбы на свои войска, тоже присутствует. А вот наблюдение за до жути густым снопом трассеров в мою сторону вызвало наоборот резко негативные эмоции. Четыре двадцатимиллиметровых пушки и два пулемета на каждом фоккере — это серьезно. Как ускользнул боевым разворотом, сам не понял. Впрочем, пришлось немедленно вернуться назад — комэск, в отличие от меня не испугавшись, уже крутился в смертельной карусели с немецкими истребителями-бомбардировщиками. Даже без фугасного груза фоки были все-таки слишком тяжелыми для маневренного боя. А вот скорость на пологом пикировании у них приличная — хрен догонишь. Поэтому преследовать вышедшего из боя противника не стали. Да и горючки в баках только-только до своего аэродрома дотянуть осталось.

Сразу после посадки жрать почему-то совсем не хотелось — из-за усталости? Вымотался прилично, но через час нас опять подняли всем составом прикрывать наши наступающие войска. А потом все просто слилось в сознании — взлеты, драка с противниками, не очень-то уверенная посадка, и через короткий промежуток времени на заправку и обслуживание техники опять в небо…

После возвращения из четвертого боя Гольдштейн меня от полетов отстранил:

— Манной кашки покушай, шоколадку пососи, но чтобы на аэродроме я тебя сегодня больше не видел.

До шоколада дело не дошло — кое-как вогнал в себя содержимое тарелки с наваристым борщом, на второе даже не посмотрел и вырубился в кабине полуторки, отвозившей пилотов в соседний поселок, где расквартировали летно-подъемный состав нашего полка. Как меня, растолкав, до койки довели, в упор не помню…

* * *

— Вывод, в общем-то, элементарный, — пожал плечами майор медицинской службы Савушкин, — после излишней для нашего восемнадцатилетнего товарища, — ехидно так скорчил рожу, подразумевая два года приписки, — нагрузки, он просто перестает нормально соображать. Что, как верно отметил командир эскадрильи, — благожелательный кивок в сторону Стародубцева, — чуть было не привело к тяжелому летному происшествию при вчерашней посадке. Посему я вынужден ограничить максимальное число полетов при ежедневной работе старшего лейтенанта Воскобойникова двумя взлетами. С целью, так сказать, совпадения количества безаварийных посадок с общим числом полетов.

Сговорились! Все на одного! Всего-то стойка шасси подломилась при нерасчетной силе удара о полосу. Но я же вовремя отреагировал. Успел отработать элеронами и не допустил очень уж серьезных последствий. Продержал машину сколько можно на двух колесах — одном основным и хвостовым дутике — пока скорость на пробеге была. Ну да, замена винта и стойки, но ведь сейчас самолет полностью к полетам готов.

Эта пространная болтовня Савушкина. Методы военной медицины меня иногда, можно сказать, умиляют. Никогда не забуду, как еще в сорок втором кто-то рассказал очень смешную с его точки зрения историю. Двое красноармейцев подхватили известную трудноизлечимую болезнь, распространяющуюся исключительно через прекрасную половину человечества. Стадия начальная. Так им перед строем всей воинской части загнали в ягодицы по огромному шприцу теплого молока. Естественно вкупе с жуткими болями воспалительный процесс и высокая температура. Как следствие — излечение, так как жар убивает в первую очередь болезнетворные микробы. А перед строем — в назидание другим бойцам, чтобы при виде орущих от нестерпимого жжения в верхней части нижних конечностей товарищей думали головой, а не другим местом, прежде чем пойти налево.

Н-да, шутки шутками, но решение злобного эскулапа было закреплено приказом командира полка. Плохо, но после освобождения Ельни тридцатого августа и Дорогобужа первого сентября накал воздушных схваток несколько снизился. Больше двух вылетов в сутки уже не было и мое относительно низкое участие в боевой работе перестало замечаться. А потом я уже и сам втянулся. Савушкин после очередной драки над линией фронта прямо на старте обследовал холодным — брррр! — стетоскопом, проверил пульс, давление и снял свои пакостные ограничения. Пятнадцатого числа после всего недельной паузы началось новое наступление — на Смоленск, но противник был уже не тот — повыбили мы у немцев достаточно самолетов и летчиков.

Двадцать пятого, прикрывая «горбатых», нарвались эскадрильей на группу из двух десятков излишне борзых фоккеров. Ну куда же они без мессершмиттов сопровождения лезут? Прямо как в том бородатом анекдоте — на шашку с голой задницей. Высыпали бомбы в лес и попытались атаковать Илы. Нет, секундный залп у FW-190 весьма приличный, но ведь кроме оружия еще и маневр требуется. А изрисованные-то как! Прямо картинная галерея в воздухе. Пока не получили по сопатке — лейтенант Костиков их ведущего уже на подходе умудрился поджечь. Красиво зашел — свалился на скорости с высоты, промчался молнией прямо сквозь вражеское построение — они как раз не виноватые ни в чем деревья бомбили, избавляясь от груза — и влепил очередь из всех стволов. Даже попрощаться по радио со сбитым не забыл:

— Ауфвидерзеен, фашистская морда!

Я попытался достать другого уже удирающего фоку и очень удивился, заметив сокращение расстояния между нами. У него что, водно-метаноловая система форсажа не стоит? Увы, так и не выяснил полной комплектации гада. Догнал, пристроился впритык — всего-то два десятка метров — и облегчил немного зарядные ящики обоих стволов моей ласточки. Попутно убедился в отсутствии системы нейтрального газа на фоккере — баки рванули так, что я на скорости прямо через пламя промчался. Несколько неприятное ощущение. Мотор было начал терять обороты — в воздухозаборник горячий воздух без кислорода попал — но прочихался и вновь нормально потянул. Проводили штурмовиков до их аэродрома, долетели до своего, сели, и на разборе выяснилось, что вспышку с вываливающимися из нее обломками и мой пролет через огонь видела половина эскадрильи. То есть засчитали еще один сбитый. Надо было видеть удовольствие Ленки-Кобылы, старательно — аж язык высунула! — мажущую кисточкой через трафарет седьмую звездочку на борту «чертовой дюжины». А уж мне-то самому как приятно было! Особенно с учетом освобождения в этот день Смоленска и Рославля.

Второго октября наши войска вышли на рубеж западнее Велижа, Рудни, реки Проня, где перешли к обороне — началась новая, как величает большое начальство, оперативная пауза. А на нас дождем посыпались награды за всю Смоленскую операцию. Я за два сбитых получил орден «Отечественной войны» второй степени — стал, как старослужащие говорят, полным кавалером. Комполка и Вовке Стародубцеву заслуженно «Красное знамя» вручили. Капитана Подольского к Герою представили — все-таки восемнадцать сбитых. Из них лично — четырнадцать. Должны удостоить. Почти всех пилотов наградили. Техсостав тоже не забыли. Елизарычу такой же, как и мне, орден достался. Ленка Кривошеина вместе с обоими Пахомовыми медаль «За боевые заслуги» получила.

Ох, не к добру это все. Или нормально? Сам не понимаю. А ведь теперь мы уже не Красные командиры, а офицеры-золотопогонники. Куда катимся?

* * *

Вот кто накаркал? Наш фронт раз за разом пытается освободить Оршу и все безуспешно. Почему нет танков, когда у противника они в наличии? Неправильная оценка обстановки командованием? Черт их там наверху знает.

В кои-то веки разведка передала нам ориентировочные данные о местонахождении вражеского аэродрома — партизаны нечто странное заметили. Мол, в тот район грузовики с бочками авиационного бензина частенько следуют. Подполковник Гольдштейн решил тряхнуть стариной и лично уточнить координаты. Погода отвратная — облачность так себе, но легкий снежок идет почти постоянно. Полосу нам более-менее бойцы БАО расчистили и даже вполне терпимо утрамбовали большими деревянными катками, таскаемыми за грузовиками повышенной проходимости ГАЗ-ААА. Полетели вдвоем — комполка на Як-9 с установленным АФА и я на своей легенькой ласточке для прикрытия. Очень удивился, услышав по радио:

— Колька, ты главный. Лучше меня небо и землю видишь.

Кто бы спорил?

Линию фронта прошли на высоте шесть тысяч метров, спрятавшись от земли за облачностью. Затем с пологим снижением на скорости двинулись к району разведки. Ориентироваться тяжко, но по характерной форме ровного белесого пятна — чем-то запятую напоминает — сравнив с картой в планшете, нашел лесное озеро под снегом. От него взяли курс на предполагаемое расположение немецкого аэродрома.

— «Лев» включай аппарат, — приказал я, напряженно всматриваясь вниз. С одной стороны зимой любые объекты маскировать легко — ляпай все подряд белой известкой. Но тени, если есть хоть какое-то освещение, все равно различаются. Да и дороги сложно закамуфлировать — серый наезженный оттенок всегда присутствует. Да вот же он, этот аэродром — пара мессеров уже по полосе разгоняется. Но почему тогда зенитки молчат?

— «Лев», правее тридцать. Дальность около трех километров.

— Понял, вижу. Попробуй хоть одного худого снять, пока скорости не набрали. Я на боевом.

Ясно, старается идти как по ниточке, чтобы снимки не смазать.

Дал газ до упора, нацелившись на середину полосы, чтобы успеть развернуться вслед оторвавшимся уже от земли мессерам. Вот тут-то и открыли огонь немецкие зенитчики — поняли, что аэродром обнаружен. Это даже хорошо, что на мне сосредоточились — я пру на снижении с косым доворотом на большой скорости — хрен попадешь, если только случайно. А Гольдштейн сейчас отворачивать права не имеет. Расчет получился верным — вышел в хвост ведомому и успел пройтись очередью от хвоста до втулки винта. А вот первый успел отвернуть. Убрал шасси и попробовал набрать высоту в пологой спирали. Думает оторваться в надежде на более мощный движок. Фиг тебе — моя ласточка заметно легче и по скороподъемности ничуть не хуже будет. Пришлось, совсем чуть-чуть сбросив скорость заходить снизу, где немец меня не видит. Вот ведь виляет гад, не дает прицелиться. Рукоятка газа на максимум, чтобы подтянуться ближе и… «худой» неожиданно уходит вверх и назад, скрываясь из видимости. Закрылки выпустил? Неважно как, но переиграл меня немец — догадливый фриц попался. Я же у него сейчас в прицеле! Ухожу в правый вираж, и лихорадочно кручу головой, в надежде найти этого явно опытного пилота. Не вижу! Всего в холодный пот бросило — сейчас разделает меня, как бог черепаху. На долю секунды все померкло — тень мессера накрыла и исчезла. На встречном левом вираже он был. Как на этой скорости я все-таки смог угадать местонахождение вражеского истребителя? — самому непостижимо. Что это за фигура у меня получилась, когда с дикой перегрузкой, вздыбив машину, сменил направление вращения ласточки — пришлось обеими руками тянуть ручку, все-таки удерживая свинцовые веки открытыми — не знаю. Но, когда мрак из глаз все-таки ушел, немец был передо мной в каких-то сорока метрах, и расстояние стремительно уменьшалось. Убирая обороты мотора, одновременно чуть приподнял капот и в нужный момент — а ведь даже не приникал к прицелу — врезал из обоих стволов в упор. В этот раз никакого удовольствия от вида разваливающегося на глазах «худого» с последовавшей тут же вспышкой не было. Только жуткая усталость во всех натруженных мышцах.

— «Чертенок», я закончил, уходим — немцы еще две пары мессеров поднимают.

Крутиться в тылу противника, имея на борту заснятую пленку, смысла нет. Догнать перехватчики нас уже не смогут. Взял курс на восток, напоследок дав крен и оглянувшись. Два ярких чадящих костра — баки-то у мессеров были полные — немного, но греют душу. Не засчитают сбитые — свидетельство одного пилота, хоть это и командир полка, считается недостаточным — но гансам-то от этого не легче. Хоть малый пока, но ответ на их манеру подлавливать наших на взлете или посадке.

Вышли на свой аэродром по радиополукомпасу точно, но полностью полосу очистить от идущего снега бойцы БАО не успели. Посадка была очень тяжелой. Чуть не скапотировал. Каким-то рефлекторным движением убрал щитки сразу после касания на «три точки». Это и спасло от капотажа. Еще и командира успел по радио предупредить. Машина на пробеге рыскает, так и пытается сойти с осевой, в сугробы за узенькой боковой полосой безопасности угодить. Остановился, дожидаясь бегущего старшину Пахомова. Мишка оседлал фюзеляж у самого хвоста. Так и порулили — с грузом сзади даже в неглубоком снегу не скапотируешь.

В землянке у горячей печки, сделанной из железной бочки, курил и с удивлением смотрел на свои дрожащие пальцы — накатило, когда стал в голове проигрывать сегодняшний бой. Вот сколько раз себе говорил, что нельзя считать противника слабее?! Поддался идиотскому ощущению, что все могу, что я король в небе, и на тебе — чуть не сбили глубоко во вражеском тылу. Борис Львович еще… Обнял, похвалил «Как ты его красиво срезал! Невообразимым финтом точно в хвост зашел!» Как не понимает, что я на волосок от смерти был? Себя-то не особо жалко, но если погибну, то Валюша одна останется…

* * *

Дебаты в штабе на следующий день разгорелись нешуточные — погодка вроде как наладилась, морозец без снега, можно лететь и долбать обнаруженную авиабазу противника. На больших распечатках вчерашней пленки четко видны, обведенные мягким карандашом — результат многочасовой работы специалистов-дешифровщиков авиа фотоснимков — многочисленные стоянки самолетов под камуфляжной сеткой.

— На взлете их мочить надо, на взлете! — горячась почти в крик, заявил майор Вяземцев, командир штурмового авиаполка. — Сами поднимемся в небо до рассвета — не особо и сложно, если полосу осветить, а садиться после выполнения задания будем уже при свете дня. Зато вряд ли немцы будут готовы к отражению нашего налета. Никогда ведь в такую рань их не бомбили.

— Бить на взлете? — спокойно повторил полковник Филиппов, переводя взгляд с начштаба дивизии — всем кагалом примчались разглядывать снимки доразведанного вражеского аэродрома — на нас с Гольдштейном, главных «виновников» переполоха. — Почему бы и нет? — решил и торопливо поднялся — надо разрешение на внеплановую операцию крупными силами у высокого начальства получить.

Большая чашка крепкого горячего кофе с парой печенюшек — ничего другого после беспокойного сна не лезет. Беломорина, выкуренная в несколько торопливых затяжек, и на аэродром, где механики, поднятые в середине ночи, прогревают моторы боевых машин. Взлет под светом направленных сзади на полосу прожекторов действительно оказался не очень-то и сложным. Вот лететь в сторону фронта с включенными аэронавигационными огнями было как-то боязно. Но иначе со своими столкнуться недолго. Выключили, когда непроглядная темень начала превращаться в серое марево при подходе к линии боевого соприкосновения уже более-менее различая соседей по контурам — расчет штурманов в этот раз оказался на удивление точным. Просочились в тыл врага на большой высоте на стыке частей противника, где нахождение дежурных наблюдателей было маловероятным.

Первыми ударили «горбатые», когда рассвет только-только подсветил авиабазу противника. Опустив носы, ударили волной реактивных снарядов. Вслед понеслись красные и зеленые шары из пушек и относительно тонкие трассирующие нити пулеметных очередей. Ливень огня накрыл весь вражеский аэродром. Теперь он для наших самолетов тренировочный полигон. Перемешали места самолетных стоянок с землей качественно. Расчет на раннее утро оказался правильным. Может быть и готовились немцы после нашей разведки к отражению налета, но на рассвете удара такими крупными силами никак не ожидали. Мы обрушились на них, как снег на голову. Даже малокалиберная зенитная артиллерия оказалась не готова. Попытки открыть огонь немедленно пресекались или теми же штурмовиками, или истребителями. Наши Яки, кружившие в полутора тысячах метров сверху, ястребом бросались вниз на пытающиеся отстреливаться зенитки. Давили гадов беспощадно, с остервенением — сколько товарищей раньше из-за них потеряли! А тут в кои веки удалось застать врасплох. Двадцатимиллиметровых пушек Яков для подавления ПВО противника было вполне достаточно. А вот нас они подстрелить никак не могли — давно ведь известно, что попасть с земли в пикирующую малоразмерную цель практически нереально. Еще и по домикам, где вероятно ночуют полоты, с большим удовольствием очередями прошлись. Наудачу сброшенная ведущим Пе-2 серия фугасок — не удалось вчера по аэрофотоснимкам точно определить место расположения склада ГСМ — все-таки нашла немецкие запасы бензина. Вспышка была ярчайшей! В первый момент я аж оторопел — слишком уж огромный клуб пламени с потянувшимся вверх дымным грибообразным облаком напоминал… ядерный взрыв из моих дурацких сновидений. Потом пришел в себя, наблюдая обычный огонь, взметнувшийся вверх, наверное, на полсотни метров. Хорошо осветив весь вражеский аэродром, он помог «горбатым» пушками и кучей мелких — два с небольшим килограмма — бомб из специальных кассет, уничтожить неповрежденные ранее цели. Илы несколько заходов сделали — как перепахали места стоянок немецких самолетов. Ну и по всем строениям своим огнем хорошо прошлись — очень сомневаюсь, что там много пилотов с техниками в живых осталось. Пешки после освобождения штурмовиками неба над аэродромом противника работали размеренно, с пикирования — научились наконец-то укладывать бомбы достаточно точно по целям. Накрыли все оставшиеся здания и бетонную полосу четвертьтонными фугасками. Ну и мы напоследок — практически все зенитные средства врага были уже подавлены — прошлись своими пушками, подчистили за бомбардировщиками. Улетали, наблюдая внизу только черные столбы дыма, хорошо подкрашенные огнем.

Возвращались домой уже под лучами слепящего в глаза солнца, оставив позади чадящую дымом разгромленную авиабазу противника. И ведь ни одного своего не потеряли! Вот что значит хорошо скоординированная работа крупными силами. Три полка отработали как часики! Сел, зарулил на свою стоянку, заглушил мотор, спрыгнул на землю, принял из Ленкиных рук уже прикуренную беломорину, затянулся, а губы сами растягиваются в довольной улыбке. Смотрю, как натягивают над ласточкой камуфляжную сетку на высоких шестах, курю и, как потом заявила старший сержант Кривошеина, глупо лыблюсь, счастливо жмурясь под утренним солнышком.

За тех двух сбитых мессеров я, конечно же, ничего не получил, но за саму разведку комполка мне орден «Красной звезды» все-таки выбил. Ему тоже по совокупности «Красное знамя» заслуженно вручили.

Потом была жутко нудная работа по прикрытию штурмовиков — противника в воздухе почти не встречали — но все бестолку. Наши Оршу зимой так и не взяли. Кто на каком уровне не дорабатывает? — хрен поймешь. Мишка на склады за запчастями мотался, рассказал потом. Там рядом госпиталь переполненный. Увечных много. И что же эта война с народом делает? Тут еще нежданно-негаданно тяжелая утрата — подполковник Гольдштейн погиб. Считай, из-за пустяка разбился. Полетел в штаб дивизии по своим делам на УТ-2М, жалея ресурс мотора на «сто тринадцатой», а надежнейший М-11 на учебно-тренировочном монопланчике возьми до откажи. Пошел комполка на вынужденную в чистом на первый взгляд поле. Угодил колесом на станину разбитой еще при отступлении в первый год войны сорокапятки, незамеченной под снегом. Капотаж, ранение — истек кровью, не сумев выбраться из-под перевернувшейся «Утки». Нелепая смерть. Хоронили со всеми возможными почестями, но вдове и осиротевшим дочерям от этого не легче.

Новым командиром полка назначили майора Подольского. Он внеочередное повышение в звании вместе со звездой Героя в Москве получил. Сразу попытался наложить лапу на мою легенькую «чертову дюжину», пришлось дяде Вите жаловаться. Комдив с подачи подполковника рассудил по справедливости — машина куплена на деньги МГУ, дареная, персональная. Но отношения у меня с комполка все-таки испортились. Не знаю, сам он настучал или нет, но политуправление нашей воздушной армии вдруг узнало о приписке возраста. Замполит ходит довольный — как начищенный полтинник радостью сияет. Вмазал бы ему со всем возможным удовольствием — мы теперь в одном звании — но нельзя, только хуже будет. Какие выводы последуют? Кто же его знает? Что в штабе ВВС решат, куда рапорт ушел, неизвестно. Но от вылетов меня все-таки отстранили. Да еще по комсомольской линии за вранье строгача влепили…

* * *

Быстро, однако, наверху вопросы решаются. Трех дней не прошло, как из Москвы телеграфом запрос пришел — на каком основании заместитель командира эскадрильи старший лейтенант Воскобойников отстранен от боевой работы? Есть признаки, что указанный Красный офицер не справляется со своими обязанностями, то есть не соответствует должности? Плохо летает? Или вообще не заслуживает доверия со стороны командования, так как распространяет панические слухи? И разнос по телефону — знающие люди рассказали — в политуправлении армии. С чего вдруг отличного пилота, на деле доказавшего преданность Социалистическому отечеству, решили «трамбовать»? И кто лично заинтересован в отстранении?

Непонятно все же, откуда появилась защита. Дядя Витя постарался? Нет, увы, не тот уровень. То ли у меня ни с того, ни с сего в столице завелся могущественный покровитель, или… Наградные листы в личном деле кто-то удосужился посмотреть? Так или иначе, но дело о приписке возраста в управлении кадров ВВС «спустили на тормозах». Разве что, распорядились исправить год рождения в моих документах на соответствующий архивным данным. Так что я нынче опять семнадцатилетний. Только уже не моторист младший сержант, а заместитель командира эскадрильи старший лейтенант с определенными обязанностями и правами. Каковыми немедленно и воспользовался, с согласия Володьки Стародубцева вписав себя в плановую таблицу полетов. Сам Подольский раскручивать тему дальше не решился — это ведь практически на комдива с подполковником Коноваленко бочку катить. Уж кто-кто, а Виктор Васильевич о моем реальном возрасте точно знал.

Боевых заданий было немного. Начальство в первую очередь требовало ввести в строй всех молодых пилотов, в кои веки полностью укомплектовав полк личным составом, боевыми машинами и обеспечив авиабензином со всеми необходимыми запчастями. Никак не ожидал, что от ежедневной тренировочной работы столько удовольствия получу. Ну и сам в спаррингах оттачиваю пилотаж. Гоняю парней в хвост и в гриву, пользуясь откровенной ленью комэска. Вроде как что-то путное получается.

Пятнадцатого апреля неудачника Соколова с фронта сняли. Командующим поставили генерал-полковника Черняховского. А двадцать второго июня — ровно три года с начала войны! — наконец-то началось наступление. Мы почти непрерывно висели над Западной Двиной, где наши войска переправлялись под огнем фашистов сразу в нескольких местах. Бои в воздухе, несмотря на заметное численное превосходство Советской авиации, были достаточно ожесточенными.

Двадцать третьего мы прикрывали девятку штурмовиков, идущих бомбить врага на подходах к Шумилино. Ил-2 шли плотным строем, крыло в крыло. Непосредственное сопровождение «горбатых» — вторая эскадрилья в полном составе практически на хвосте у штурмовиков. Наша третья четырьмя парами — в тысяче метров выше. Стародубцев в тот день приболел, и бойцов вел я. При подходе к реке заметили сразу две девятки лаптежников, под прикрытием мессеров прущих к понтонной переправе. Командование, получив сообщение, приказало разделиться и не допустить бомбежки наплавного моста. Где штатное авиа прикрытие? Хрен его знает. Может пересменка групп ответственного полка или какая другая причина. Двинул вперед нашу третья эскадрилью, как имеющую необходимый запас высоты.

— «Старый дуб два», «Стардуб два», со своим звеном идешь на первую девятку юнкерсов, — приказал я лейтенанту Костикову, вырываясь немного вперед, и сходу отсекая пулеметным огнем истребители противника. Потом и мой ведомый Матвеев подтянулся, и пара Лохматенкова. Вчетвером с некоторым трудом, но связали боем шестерку «худых». Тут главное не дать им набрать высоту после выхода из первой атаки. Як-9 чуть не дотягивает до «Густава» по скороподъемности, но моя-то легенькая ласточка совсем не отстает. Приник на подъеме к прицелу, дал на глаз упреждение и вмазал короткой очередью из обоих стволов метров с четырехсот. Сам удивился, увидев насыщенную струю белого пара — в радиатор может и случайно, но угодил! Мессер с напарником немедленно вышел из драки и со снижением ушел в глубину немецкого тыла.

— «Стардуб два», «Стардуб два», не увлекайся! Ну сыплют уже лаптежники бомбы на свои же тылы и разворачиваются. Теперь отрезай вторую девятку от переправы, — распорядился я, успев осмотреться. И, перевернув свою машину через крыло, ринулся на «худого», заходящего в хвост увлекшемуся Лохматенкову. — Лешка, мессер сзади! — ору во весь голос, а этот расп… разгильдяй ноль внимания. Очень уж самому сбить преследуемого «Густава» хочется. «Худого» я все-таки отпугнуть успел. Леха, паразит, свою цель тоже умудрился достать — видимо тяги управления перебил, так как мессер свалился в пикирование и уже не вышел из него. Огненный цветок красиво расцвел прямо в траншеях противника. Ведомый младлей Матвеев тоже молодец — отвернувшего от моей очереди худого подловил и расстрелял, как на учениях. Не зря я, значит, столько сил в тренировки личного состава вложил.

Пока мы со вражескими истребителями «развлекались», звено Костикова «успокоило» аж троих лаптежников из второй девятки. Сам Серега двоих сбил, зайдя снизу, где Ю-87 слепые. В общей сложности пятерых немцев в одном бою укокошили, сами никого не потеряв. Здорово! Как позже выяснилось, за этой воздушной баталией член Военного совета нашего третьего Белорусского фронта генерал-лейтенант Макаров снизу наблюдал — у той самой переправы на НП был. Ну и расщедрился немедленно на награды. Костиков орден «Отечественной войны» войны второй степени получил. Лехе с Матвеевым по «Красной звезде» вручили. А мне за грамотную организацию боя «Александр Невский» прилетел. Золоченые бердыши над щитом с изображением древнего полководца, надо признать, симпатично смотрятся. И, как потом написала Валюша, получив в письме фотографию, очень органично этот орден вкупе с другими наградами на мне смотрится. Ох, как же я по жене соскучился…

Вот только лейтенант Лохматенков… Не долго, увы, Леха с новой наградой походил — сбили парня во время «собачьей свалки» двадцать восьмого под Лепелем. Мы в тот день сопровождали штурмовиков, раскатывающих колонны немцев, отступавших из этого маленького районного центра. Свалившихся с высоты мессеров к Илам не пропустили, но драка была напряженная. Город наши войска взяли. Там и похоронили Алексея вместе с другими павшими освободителями на берегу реки Уллы. Красивое место Лешке для упокоения досталось, тихое…

Глава 12

Самый существенный минус при наступлении — перебазирование полка. Отставать от двигающихся вперед войск никак нельзя — боевой радиус действия самолетов ограничен. Нам летчикам перелететь на новое место раз плюнуть, а вот техсоставу и БАО мороки выше крыши. Ладно, хоть от телег с лошадками наконец-то отказались — у приданного на время переезда автобата наших трехтонок ЗиС-5 и американских Студебеккеров хватает. Но, худо-бедно, перебазировались. Незасеянное поле подровняли, разметили флажками. У самого леса стоянки подготовили с камуфляжной сетью, чтобы самолеты прикрыть от наблюдения с воздуха. В землянке у самого старта мощную радиостанцию поставили — без связи нынче никак.

Нас с комэском и Елизарычем разместили в одной их хат соседнего поселка — всего-то в паре километров от аэродрома. Бедновато, надо сказать, выглядит село — даже петушиного крика не слышно. Отступая, оккупанты все, что можно разграбили. А здесь же дети. Вошли мы в дом, поздоровались, представились. Хозяйка, симпатичная, где-то под тридцать, как раз порядок наводила. Она улыбается:

— Наконец-то вернулись, касатики! Заждались мы уже Красную армию.

Тут худенькая девочка лет четырех с лавки соскочила и женщине в колени забилась — испугалась громогласных чужих мужиков в форме. А вместо левого запястья у малышки — культя.

— Как же это? — растерянно спросил Володя.

— Она тогда еще не моей была, соседской, — начала рассказывать хозяйка. Немцы их всем селом на разминирование гоняли. Запрягут в оглобли с большими деревянными катками и, направив на людей винтовки, орут «Шнель! Шнель!», указывая стволами куда двигаться. Оставить годовалую Наденьку матери было не с кем. Привяжет большим платком под грудью и тащит оглоблю за длинную веревку. Не повезло соседке — достало ее осколком подорвавшейся мины. Девочка кисть потеряла, а мать насмерть.

— Ну не бросать же сиротку? — сама себе задала вопрос хозяйка. — Теперь Надюша моя доченька, — присела и с заметной любовью поцеловала малышку в щеку, ласково погладила по головке. — Мои пацаны ее совсем не обижают.

— Так у вас еще дети есть?

— Трое мальчишек! — гордо заявила женщина. — Носятся где-то сорванцы — дома никак не удержишь. Небось, сейчас ваши аэропланы на аэродроме разглядывают.

— А муж?

Вот тут ее лицо потемнело. Скорбно нахмурилась, проступили грустные морщинки вокруг глаз.

— Мой Арон… Когда германцы всех с желтой звездой сгонять в грузовые эшелоны начали — ну, прямо как скот — ушел вместе с другими евреями в партизаны. Нас односельчане не сдали — детки в меня пошли, светленькие. А мужу не отвертеться — черный, горбоносый. В армию из-за зрения не взяли — без очков, что слепой. А в лесу можно — он тротил из неразорвавшихся снарядов вытапливал. Там и сгинул вместе со всем своим отрядом неизвестно как. Но до этого они немцам хорошо насолить успели — колонны из леса расстреливали, эшелоны на железке подрывали.

Да, хозяйке нашей не позавидуешь — одна с четырьмя детьми. Пацаны, двенадцать, одиннадцать и семь лет, бедовые — младшего из колодца разок пришлось доставать, и что он там забыл? — только вот тощие все. Отдали девочке и мальцам все свои запасы шоколада из НЗ. Начали было таскать из столовки то котлеты из своих порций, то колбасу и балык из стартовых завтраков — впроголодь ведь люди живут. А что зимой делать будут? Но тут наш комполка — надо отдать майору Подольскому должное — заметил наши заворачивания продуктов в салфетки и разобрался. Не одни мы такие «хитрые» были — все летчики и офицеры наземного состава в этом селе квартировали и точно так же старались детей подкармливать. Заметил и организовал питание — всего-то одной полевой кухни хватило на маленький поселок. Продукты вначале от полка отрывали, потом начпрод на «наркомовские» картошки с зерном наменял. И ведь ни один солдат не пикнул, что вместо ста грамм ежевечерне, стали принимать всего по тридцать и раз в несколько дней. Ну а позже уже местные органы власти начали восстанавливаться. Они со снабжением из тыла и разобрались. Партизан к бойцам Красной армии прировняли. Семьям погибших пенсию дали. Но мы к тому времени уже опять на другой аэродром дальше на запад перебрались — наступления в этом году следуют одно за другим!

* * *

В последних числах июня наши войска вышли к Березине, форсировали её и продолжили стремительное продвижение на Минск. К исходу третьего июля столица Советской Белоруссии была очищена от врага. Буквально за несколько дней четвертая армия противника была взята в окружение. Жирный такой котел — больше ста тысяч человек. Бои в воздухе были очень напряженные — самолетов с достаточно опытными пилотами у гансов, как выяснилось, еще хватает. Мы меняли аэродромы, как перчатки, редко задерживаясь на одном больше чем на неделю. И вот в этой неразберихе наступления моя красавица сделала царский подарок. Выбила себе командировку и прикатила в полк с партией самолетных радиостанций нового образца. Соответственно на стержневых радиолампах.

Смотрю на жену, и душа радуется. Погоны с четырьмя звездочками Валюше очень идут — опять меня в звании обогнала! Замполит сверкает на нас злыми глазами, но руки у него нынче коротки — майор Свиридов, вскрыв пакет с сургучными печатями, разобрался в тексте, вытянулся по стойке смирно и отдал честь моей благоверной. Только потом по отечески обнял, получив в ответ поцелуй в щеку.

Комполка Подольский прочитал предписание, хмыкнул и передал его в руки подполковника Мамонтова. Егор Иваныч разулыбался, разглаживая свои буденовские усы. Сколько он намучился со связью, когда жену в Москву отозвали, а теперь за время длительной командировки — целых три недели! — капитан Воскобойникова все опять в порядок приведет.

Новые рации еще лучше опытной, стоявшей на моей ласточке. Секретные — каркас из какого-то хитрого магниевого сплава. Внутри пиропатрон с электродетонатором — нажал на пульте одновременно комбинацию кнопок, и все дотла выгорит. При попытке снять с самолета без специального ключа еще и руки с глазами выжжет. Сделано все возможное, чтобы врагу ни одной стержневой лампы не досталось. А звук при связи даже на приличном расстоянии чистый, разборчивый.

Вовремя Валюша приехала — по результатам Минской операции наш полк получил почетное звание Гвардейский. На торжественном построении майор Подольский принял из рук Члена военного совета фронта Гвардейское знамя, а все летчики и технический состав получили нагрудные знаки. А так как большая часть воинской службы капитана Воскобойниковой прошла именно в нашей части, то ей тоже вручили значок, сделав соответствующую запись в документах.

Мы, нагло забрав командирский Додж «три четверти» — ну сказано же в предписании: обеспечить необходимым транспортом по требованию — укатываем вечерами в лес и милуемся там до самозабвения. А днем летаю со своими ребятами на прикрытие штурмовиков. С самолетами у противника совсем плохо — небо безоговорочно наше! Иногда даже споры в воздухе по радио разгораются, кому мчаться в сторону замеченного в воздухе немца — всем хочется увеличить личный счет. Внизу идут тяжелые бои — Красная армия освобождает Вильнюс. Поляки — Армия Крайова — тоже приняли участие в боях под столицей Советской Литвы. После недельного штурма города с седьмого по тринадцатое июля, польских командиров интернировали прямо на совещании у Черняховского. Ну и правильно — аковцы, как выяснилось, в отличие от Армии Людовой, нам совсем не друзья. Начали вдруг пакостить в наших фронтовых тылах. Вкупе с другими диверсиями расстреляли полуторку с летчиками. Полк восемь человек потерял. Комэска нашей третьей в том числе. Пилоту погибнуть от удара в спину на земле — такого даже врагу не пожелаешь. Ленка на похоронах в два ручья ревела — у них с Володькой на постоянку уж было все сладилось, и на тебе. Валенька подругу успокаивать пыталась — бестолку. Такое только временем лечится. Хотя… Если я боевого товарища никогда не смогу забыть, то каково девушке, полюбившей его?

Мы с женой теперь в лес ни-ни даже с ее крутым дареным Браунингом НР. Комдив установленной на его новенький Як-3 рацией восхитился и подарил бельгийский трофейный пистолет. Даже озаботился гравированной табличкой на рукоятке и приказом провел. Знатная машинка — тринадцать парабеллумовских патронов в магазине. И бой отличный — на полсотни метров без кобуры-приклада. Надо будет с армейской разведкой побалакать — себе такой же хочу. Вот только чем расплачиваться? Водки у них своей хватает.

Меня поставили командовать третьей эскадрильей только временно, но дядя Витя обнадежил — хоть комполка и возражал, но штаб дивизии уже отправил наверх документы на утверждение в должности. И к очередному званию представил. Тем более что я умудрился прикрытую четверкой мессеров «раму» ухайдокать. Ее так наши солдаты обозвали за характерный вид. Даже поговорка появилась: прилетела «рама» — жди немецкие бомбардировщики. Как правило, сразу после пролёта разведчика-корректировщика по обнаруженным им целям фрицы наносят артиллерийский или воздушный удар. «Фокке-Вульф» Fw 189 жутко неудобная цель. Несмотря на относительно низкую скорость — даже трех с половиной сотен километров в час не набирает — весьма маневренная трехместная — пилот и два наблюдателя-стрелка — машина с очень большими секторами обстрела оборонительных пулеметных турелей. Подойти к ней близко и самому не получить свинцовый привет весьма сложно. А издали хрен попадешь. Пришлось, после получения с земли наводки по радио, набирать высоту и сваливаться от солнца. Прошил, приникнув к прицелу и чуть ли не до боли напрягая глаза, яйцеобразную фасеточную — со всех сторон стекла — кабину короткой очередью в почти отвесном пикировании, сам чуть не столкнувшись с двухмоторным фоккером. Развернулся обратно вверх, еле выдержав чудовищную перегрузку, очухался, стал в наборе свою цель искать, а «рама» уже как кленовый лист вниз в штопоре кружится и ярко горит, оставляя за собой черный шлейф дыма. Красивая картина, вдохновляющая для меня и наших войск внизу. Вот только две пары мессеров в мою сторону несутся — отомстить хотят. Небось, фрицевское начальство взгреет за потерю разведчика. Фиг им! — покрутился на остатках сил пару минут, демонстрируя немцам рваные фигуры пилотажа, пока мои ребятки всемером подоспели. А там уже задали «Густавам» жару. Пока я от перегрузок отходил, парни еще одного ганса подожгли. Остальные на форсаже удрали, доказав наличие у них системы GM-1 с закисью азота. С одной стороны, большая мощность пусть всего на несколько минут — это, конечно, хорошо. Но дополнительный вес — пара сотен килограммов — и риск взрыва баллона за спиной пилота при попадании одной единственной пули…

В общем, сделал подарок любимой перед окончанием ее командировки. Валюша сама, отобрав у подруги Ленки кисточку и трафарет, на борту моей ласточки восьмую звездочку старательно рисовала. Еле задавил в себе улыбку — точно также как Кобыла смешно язычок высунула.

— Дюже хорошо смотрится, екось-мокось, — одобрил Елизарыч работу моей жены. За что и получил от Валентины… поцелуи в обе щеки. Засмущался старший лейтенант Кривонос, закряхтел, даже покраснел немного.

За ужином в летной столовой осмотрительно на беленькую не налегал — все-таки один вечер у нас с моей сердешной остался. Завтра попрощаюсь и посажу на транспортный Дуглас. Когда потом увидимся? Наверное, уже после войны. Присутствует полная уверенность, что в следующем году точно фашистов к ногтю прижмем. И в голове у меня неясные чужие воспоминания, что в сорок пятом Третий рейх прищучили. Только вот почему-то в конце осени, после применения по Берлину американцами атомной бомбы. Странно все это. Сдается мне, что при таких темпах наступления возьмем вражескую столицу если не этой зимой, то наверняка в середине весны…

* * *

Ха! И в должности утвердили, и очередное звание присвоили! Впрочем, отметить звездочки сразу не получилось — наши войска опять пошли вперед. Хорошо пошли — тридцатого июля сопротивление противника на рубеже реки Неман было сломлено. В прорыв рванул второй гвардейский танковый корпус. Его стремительное продвижение к Вилкавишкису создало угрозу окружения всей каунасской группировки немецко-фашистских войск и вынудило ее к отступлению. Бои над Неманом были серьезные — вот откуда у гансов здесь столько авиации взялось?

Однажды, сопровождая штурмовиков, очень удивился. На подходе к цели горбатые попали под довольно плотный зенитный обстрел. Ну, наша-то третья эскадрилья намного выше мессеров отгоняет, а Илам досталось от МЗА*. Но они не сдрейфили, резко снизившись, ударили сначала эресами, а потом из пушек и пулеметов хорошо добавили по окопавшейся пехоте гитлеровцев. Подойдя еще ближе, горбатые накрыли танки фрицев ПТАБами** и стали разворачиваться домой. В этот момент зенитный снаряд рванул рядом с машиной их ведущего — не повезло мужикам. Что-то серьезное повредили осколки — шлейф дыма был хорошо заметен. Наша территория была рядом, но отсутствие высоты… Плюхнулся горбатый на брюхо прямо на середке широкой нейтральной полосы. Сверху было хорошо видно, как от вражеских позиций сразу два танка выкатились в сторону подранка. В плен экипаж хотят взять? И тут от группы уходивших на свой аэродром «илов» отваливает один самолет и со снижением идет в сторону подбитого товарища.

«Неужели еще одного срезали?» — подумал я с тревогой и запросил по радио:

— Я «Чертенок», я «Чертенок». Кто вышел из строя? Почему не идете на точку?

— «Половинка» на связи, — раздался в наушниках спокойный голос, — хочу глянуть, что с командиром. Может, помочь чем надо…

Помочь… Вот чудак! Чем же ему теперь поможешь? Увы, но двадцати трех миллиметровые пушки «горбатых» танковую броню не пробивают, а кассеты с кумулятивками уже потрачены. Тем не менее, я со своим ведомым лейтенантом Матвеевым пошел вслед за этой «Половинкой». Четверка «худых», так и не сумев прорваться к нашим штурмовикам, вроде бы отвернула. Но черт его знает, кто еще может вынырнуть из сплошной пелены дымного марева, висевшего над линией фронта.

Штурмовик, неожиданно выпустив шасси, резко пошел на снижение.

«Сбрендил?! — мелькнула мысль. — Там же все окопами перерыто! Стоят сгоревшие танки, искореженные орудия… С ума, что ли, спятил „Половинка“?» Заорал ему во все горло:

— Брось это дело, иди домой! Себя не жалко — стрелка своего пощади!

Но по упрямому наклону головы пилота — висел-то почти прямо над горбатым, отчетливо наблюдая — понял: все равно сядет, ничем теперь не остановишь. Осталось только с волнением следить за посадкой штурмовика.

Наконец Ил-2 коснулся всеми тремя колесами шасси земли и, резко подпрыгивая на неровностях, покатился по нейтральной полосе. Когда начала рассеиваться пыль, к машине уже бежали две маленькие фигурки от сбитого самолета. Мигом забрались в кабины, и тяжелый штурмовик, грузно переваливаясь с крыла на крыло и оставляя за собой густой шлейф пыли, пошел на взлет. Оторвался, чудом избежав многочисленных ям, и, набирая высоту, развернулся на восток в сторону своего аэродрома. Все-таки не зря я пошел за этой «Половинкой» — пара мессеров выскочила с севера наперерез горбатому. Не попадут ведь, но если с разворота зайдут в хвост… Хорошо, мы с Матвеевым двигались строем фронта на расстоянии полутора сотен метров друг от друга сзади и выше штурмовика. Васька по моей команде кинулся на ведомого, а я сам начал отсекать короткими очередями первого «худого». Далеко сволочь, не попасть. Ага, не нравится! Судя по резко увеличившемуся дымлению мотора, немец врубил форсаж. Вверх потянул, чтобы смыться. А лейтенант-то Матвеев у меня не промах! В прямом смысле — достал-таки ведомого удравшего фрица. Расстояние, конечно, до цели раза в четыре поменьше было — порядка семидесяти метров — но все равно молодец. Мессер чадно задымил, попытался было уйти в сторону, но, перевернувшись через крыло, направился к матушке-земле. Неласково она приняла немца, можно сказать с возмущением — взрыв был ярким. Второй тут же отвалил восвояси.

А вот картинка летящего Ила… В передней кабине штурмовика, скрючившись и сунув голову в фонарь, чтобы не сдуло воздушным потоком, буквально верхом на пилоте сидел командир «горбатых». А из задней кабины рядом с развернутым вбок пулеметом торчали кирзовые сапоги стрелка со сбитой машины.

— Как дела, «Половинка»? — спросил я по радио.

— Пока терпимо, — ответил он и даже нашел силы пошутить: — Только вот землю паршиво видно — «пассажир» мешает.

Мы проводили «горбатого» до аэродрома. Не делая обычного в таких случаях круга, Ил сходу, корректируемый мной по радио, пошел на посадку. Удачно сел, несмотря на резко ограниченный обзор.

Вот у этого самого «Половинки», старшего лейтенанта Михаила Гаврилова, прикатившего со своим спасенным командиром полка в тот же вечер на наш аэродром, я и сменял свой Вальтер П38 на Браунинг НР. Не совсем равноценный обмен, но старлей не в обиде — его стрелок просто не видел из-за товарища целящийся в них мессер. Командир штурмового авиаполка тоже подсуетился — прислал следующим днем наградные документы на многозарядный трофей. С табличкой на рукоятку помог мастер на все руки Елизарыч. Сам отгравировал и приклепал. Хрен теперь кто-нибудь отберет у меня этот отличный пистолет!

*Малокалиберная зенитная артиллерия.

** Противотанковая кассетная кумулятивная авиабомба. Самая массовая советская бомба в период ВОВ.

* * *

Трое суток «губы». Да и плевать! Не испортят мне настроение никакие наказания. Ну, выпустил в воздух все тринадцать патронов из своего браунинга — в белый свет, как в копеечку. Салют в честь будущего пополнения моей семьи! Вот как дочитал письмо от любимой, не выдержал, выскочил из хаты и разрядил весь магазин. Ну не поднимать же в небо мою ласточку — слишком долго, а выразить свою радость хотелось немедленно. Тоже мне переполох всего из-за нескольких выстрелов. Впрочем, быстро успокоился, без сопротивления сдал личное оружие и под конвоем поплелся в отдельно стоящую землянку недалеко от казармы БАО, солдаты которого несут караульную службу в нашем полку.

Ленка таскает мне котелки из летной столовой и улыбается, наблюдая, как я уминаю картофельное пюре со «вторым фронтом» — так у нас заокеанскую тушенку давным-давно прозвали.

Вообще-то союзники высадились на юге Европы еще в прошлом году. Уже второй год телепаются и не могут выбить войска немцев и итальянцев с маленького Апеннинского полуострова. Это при диком преимуществе в восках и технике. В начале июня этого года сумели высадиться в Нормандии — вот это уже можно назвать настоящим вторым фронтом.

Вылакал полкотелка еще горячего компота со свежими пирожками — начинка из яблок, как я люблю — забрал у оружейницы пачку беломора и отпустил старшего сержанта Кривошеину, наказав с ужином не задерживаться. А сам закурил и развалился на нарах, повторяя про себя прочитанные строчки: «Врач сказал, что в этот раз все будет хорошо — никаких отклонений от нормы. Нас теперь двое. Очень любим тебя и ждем». Эх, и заживем после победы! Комдив мне направление в Военную академию командно-штурманского состава уже пообещал. А она в Монино — совсем рядом со столицей. Смогу учиться и жить при этом в Москве вместе с Валюшей и ребенком. Интересно, кто у нас будет? Татьяна Варламова девочку родила. А мне все равно — лишь бы здоровенькое дите было. После победы…

Вот тут я задумался. Отрывки наносной памяти — ну вот как они в меня попали?! — успокоиться не дают. Волнует не столько моя с Валюшей жизнь — тут я на все сто уверен, что у нас все будет отлично — а будущее детей. Можно ли изменить историю? Нереально — понимаю не столько своим умом, как чужим подсознанием. Все проблемы нашего времени от власти? Спорно! Современную историю, хоть экзамен сдавать не пришлось, я выучил неплохо. Нынче, если вспоминать не параграфы учебника, а пошевелить извилинами, везде диктатура. В Германии нелюдь Гитлер, в Италии Муссолини. Впрочем, этого фигляра уже арестовали еще прошлым летом. Великобритания? Якобы конституционная монархия, но у реальной власти нынче Черчилль. Типичный психопат военного типа. Большой любитель убивать лично. Ездил в молодости отрабатывать это занятие на Кубу — подавлял там восстание Хосе Марти — потом на карательные операции в Судане. С большим удовольствием принял участие в геноциде буров, затем в репрессиях против ирландцев, сомалийцев, родезийцев. Особенно преуспел в уничтожении индийцев. В прошлом году по его прямым указаниям в Бенгалии заморили голодом свыше двух миллионов человек. Соединенные Штаты Америки. Демократ Рузвельт от радости чуть ли из штанов не выпрыгнул, когда ему доложили о нападении японцев на Перл-Харбор. Столько лет пытался склонить американский народ к войне, и наконец-то получилось. Доходы от производства оружия взлетели до небес. Ну и отношение к президенту со стороны оружейных магнатов, кому реально принадлежит власть в Штатах, соответственно улучшилось. У меня четкие подозрения, что Штатовские спецслужбы о нападении японцев на свою Гавайскую базу знали заранее, но по приказу сверху промолчали. Возможно даже «поприжали» немного флотскую разведку. Очень уж Рузвельту требовался серьезный повод для поворота промышленности страны на военные рельсы.

На фоне всех этих кровопийц наш Сталин выглядит белым и пушистым. Да, тоже диктатор, уморивший большинство своих врагов. Ну, так выхода у него другого не было — или захватит реальную власть, подняв промышленность до необходимого обороноспособного уровня, или просрет страну. Потом, видите ли, заявят, что настоящих противников советской власти не было, гребли всех подряд. Тогда откуда взялись дивизии казаков, переметнувшихся к Гитлеру? Полки РККА, добровольно сдававшиеся в плен с оружием на первом году войны? Не все так просто. Если при отступлении после неожиданного удара нашлось столько предателей Родины, значит, мало Иосиф Виссарионович уничтожал врагов. Тиран он, без сомнения, но разве во власть порядочные люди идут? Коммунист? А была у него альтернатива? Вот понимаю, что знание об утопичности, вплоть до глупости, этого учения пришло ко мне извне. Но ведь правильность неведомо как пришедшей информации все равно отрицать нельзя. Скурвится партия большевиков после смерти вождя — клановая, по сути, система с постепенной потерей приоритетов.

Но мне-то как со всем этим жить? Вариант только один — воевать, а после победы учиться. Лезть во власть, набравшись необходимых знаний? Глупость. А вот попробовать завоевать доверие кого-нибудь из сильных мира сего, а затем хотя бы намеками не допустить таких, как Хрущев, на самую верхушку властной пирамиды. Стоит попробовать. Нужно!

— Может быть ты, капитан, все-таки соизволишь встать, когда старший по званию вошел? — сбил меня с размышлений голос командира полка.

Пулей вскочил с нар, вытянулся и извинился:

— Виноват, товарищ майор, задумался.

— Думать надо до того, как воинский порядок нарушать, — взгляд укоряющий. Прямо как у того старичка в очках, что меня по литературе экзаменовал. Потом вдруг Подольский достаточно мягко улыбнулся: — Причина, можно сказать, уважительная, но стрелять в расположении все-таки не стоило. Я тебя, будущий папаша, поздравляю, — и раскрытую ладонь протягивает.

«Что-то Сан Саныч сегодня слишком мягок» — подумал, пожимая ему руку.

— Приказ начальника штаба о твоем аресте я отменил, — сообщил майор как о чем-то само собой разумеющемся. Сказал, с улыбкой посмотрел в глаза и присел на нары.

— Спасибо, — ну а что еще могу ему ответить?

Во, ковыряет взглядом и молчит. Какую-то подлянку задумал? Не должен, он вообще-то человек честный, разве что иногда не любит, когда его носом в ошибки тыкают. С другой стороны — ну а кому такое нравиться?

— Ладно, тянуть не буду. Комэск ты неплохой, а мне тут варяга прочат в заместители. Личность в определенных кругах известная — склочник. Короче, в начальники воздушно-стрелковой службы пойдешь?

Вот те на! Мир предлагает? Лучше неприятеля, который всегда в глаза правду-матку режет — уж меня-то комполка давно изучил — чем приятного потенциального врага в замах иметь?

— Сан Саныч, а потяну ли по молодости? Восемнадцать только в декабре исполнится. И в кадрах мою кандидатуру на эту должность вряд ли пропустят.

— Ты еще не в курсе? — хмыкнул Подольский. — Коноваленко очередное звание получил и на повышение в штаб вышестоящей структуры переводится. Смекаешь?

Полковник, де факто усыновивший меня, все вопросы решит? А ведь начальник ВСС по новому штатному расписанию — первый заместитель комполка. Почему бы и нет?

С другой стороны — а не слишком ли быстро я поднимаюсь вверх по карьерной лестнице? С высоты ведь падать больнее…

* * *

Вот на хрена я, спрашивается, согласился? Обязанностей выше крыши, писанина эта чертова, но, что хуже всего — летать на боевые задания стал заметно меньше. Тренировочных полетов с молодыми летчиками хватает, но ведь хочется самому бить врага. Ан нет — проследи за одним, разберись с другим, сделай втык третьему и не забудь составить график полетов на завтра в точном соответствии с приказами сверху. Обязательно согласуй истребительное прикрытие с начальником ВСС бомбардировочного полка, уже получившего задание на уничтожение какого-то штаба в глубине вражеской обороны. Ну зачем Ту-2 большое сопровождение? У них очень хорошая скорость и недурственное оборонительное вооружение. Пришлось спорить с коллегой-бомбером. Еле уговорил на два звена — других-то заданий нам никто не отменял. Больше всего напрягают требования прикрытия наших войск западнее и северо-западнее недавно освобожденного Каунаса — летать в те районы уже далековато. А противник именно там раз за разом наносит контрудары. Красная армия успешно отражает эти попытки и сама рвется вперед. Пришлось настоять на перебазировании ближе к фронту. Но, черт побери, раньше я и представить себе не мог, сколько всего должен сделать заместитель командира полка при этой на первой взгляд простой передислокации.

Плюс в моем повышении только один — открутился от постоянной комсомольской нагрузки. Четко обосновал отказ очень высокой загруженностью. Раньше-то агитатором эскадрильи был, политинформации вел. То есть вслух зачитывал передовицы советских газет. Сами комсомольские собрания — минимум раз в месяц — пропускать ни в коем случае нельзя — выгонят. А у нас в РККА, как известно, на ответственных должностях беспартийных не держат — только коммунисты или, в крайнем случае, комсомольцы. На самом деле все эти собрания — пустое бла, бла, бла. Нет, иногда бывает, что решают практические вопросы по повышению боеготовности. Те, что на партсобрании не посчитали особо серьезными и оставили комсомольцам. Обычно соберут для проверки тетради — мы же обязаны конспектировать первоисточники Марксизма-Ленинизма — покритикуют по мелочам, так как ни к чему серьезному прицепиться невозможно. Всегда благодарил за то, что заметили недостатки и затем клятвенно заверял, что больше никогда и ни-ни. Выступал с правильными речами и брал на себя повышенные обязательства.

На новом большом аэродроме с отличной бетонной взлетно-посадочной полосой устроились вместе с полком штурмовиков. Согласовывать их прикрытие стало значительно проще. Наши войска так быстро рванули вперед, что противник при бегстве просто не успел основательно испохабить ни бетонку, ни здания. Два батальона аэродромно-технического обеспечения ударным трудом всего за четыре дня привели все в норму. Кое-как разгреб текущие дела и в очередной раз сам пошел на сопровождение «горбатых».

Илы двинули полным составом полка, мы — двумя эскадрильями и я с Васей Матвеевым. Вообще-то лейтенанту давно пора звено возглавлять. Надо кого-нибудь из молодых летчиков в ведомые себе подобрать.

Линия фронта встретила дымами и зенитным обстрелом. Серые кустики разрывов появились среди штурмовиков. Они немедленно принялись долбить по всем точкам МЗА из эресов и своих отнюдь не слабеньких пушек. Немецкие двухсантиметровые Flak 38 довольно скорострельные орудия, но против такого количества «горбатых» не тянут. Закончив с зенитками, штурмовики встали в круг и принялись за пехоту. Впереди по земле запрыгали дымки — бомбы рвутся. Дымки растут, ширятся, на глазах превращаются в целые вулканические извержения. Среди дыма и языков пламени то и дело вспыхивают огненные шары — похоже, полевой склад боеприпасов накрыли. Красивое зрелище. «Илы» бомбами, снарядами и эресами старательно обрабатывают немецкую оборону на небольшом клочке земли. Отработали и, уверенные в нашем прикрытии, потянулись с набором высоты в сторону аэродрома, по пути собираясь в строй эскадрилий. Вот в этот момент из-за облака буквально выпрыгнула большая группа мессеров. «Да где же немцы еще истребители-то берут?» — успел подумать, посылая наперерез всю первую эскадрилью. Своей бывшей третьей приказал оставаться над штурмовиками:

— «Град-один», «Град-один», чтобы ни одного волоска с Илов не упало.

Вообще-то старлей Гродненский и сам не дурак, но настропалить все равно надо.

До собачьей свалки с худыми в этот раз дело не дошло — мои парни довольно грамотно встречали самолеты противника на больших дистанциях сосредоточенным огнем. Я с Васей висел чуть выше и в стороне, вовремя давая указания, кому конкретно, чем заниматься. Итог закономерен — потеряв три машины, немцы начали выходить из боя.

— Отлично! Мы свое дело сделали. Отходим ребята, — распорядился, оглядываясь вокруг — в дымной пелене над линией фронта видимость не очень-то хорошая. Вовремя заметил пикирующую от солнца пару худых. Пришлось идти на лобовую, чтобы сорвать атаку.

Хрясь! — глухой звук раздался где-то под ногами. Неужели на встречных курсах немец всего одним снарядом все-таки попал? Но ведь так не бывает! Верь, не верь, но моя ласточка ощутимо притормозила, потянув вниз. Вдобавок загорелись зеленые лампочки выпущенных шасси. Взгляды на крылья — солдатики-индикаторы тоже вылезли из своих гнезд. Мотор ревет на полной мощности, но колеса со стойками имеют слишком большое аэродинамическое сопротивление. Воздушный кран на уборку — бестолку. Проверка по манометру — давления в системе нет. Видимо, магистраль где-то перебита.

Наши истребители по моему же приказу уже отошли, а худые всей толпой — десяток машин, не меньше — ринулись на мою подраненную ласточку. Матвееву одному не справиться никакими силами.

Маневр! — только в нем спасение. Посыпался вниз, приказав ведомому уходить. Попытку возразить купировал в самом начале:

— Васька, не вздумай! Только помешаешь — отвлекаться на тебя буду. Вернешься с первой эскадрильей — они уже должны были высоту набрать.

Какие кульбиты я делал на подраненной машине, сам не понял. Вытворял нечто несусветное, но больше попаданий не допустил. И высоту сбросил прилично — теперь хоть снизу не смогут заходить. Прикрываясь землей и мотая самолет из стороны в сторону, точно футбольный мяч, пошел за своими. Вокруг буквально рои трассеров. Неинтересная «игра»!..

«Худые», как щуки, носились на больших скоростях совсем близко. Всякий раз, пытаясь взять меня на прицел, мазали и проскакивали мимо. Тут наши парни наконец-то подоспели. Матвеев с ходу снял мессера с моего хвоста — одно крыло, как отрубленное, отвалилось. Закрутившись вокруг своей оси вентилятором, вражеский истребитель воткнулся в землю.

Пусть и немного потрепанная, но на свой аэродром группа вернулась в полном составе. Штурмовики свое задание выполнили, получив множество осколков зенитных снарядов в бронекорпус, фюзеляж и плоскости. Теперь весь день ремонтироваться будут. Мы тоже с прибытком — четыре мессера завалили.

Садился я последним — без тормозов, так как они тоже воздушные, мог кувырнуться и занять бетонную полосу. Скорость высоковата — щитки тоже не выпускаются. Но пронесло — влетел в концевую гравийную полосу безопасности и, теряя на щебенке резину с мгновенно изодранных колес, все-таки остановился, не скапотировав.

* * *

— Коля, а почему у тебя в последнее время сбитых немцев нет? — вечером простодушно спросила некурящая Нинка Скалозубова, отмахиваясь от дыма наших с Ленкой и Елизарыча папирос. Они все только что дружно пришли доложить, что моя ласточка вновь готова к бою — полностью исправна и снаряжена. Кобыла, сделав очередную затяжку, тоже с интересом посмотрела на меня. Старший лейтенант Кривонос только загадочно улыбнулся — старый техник, еще с Халхин-Гола наслушавшись рассказов летчиков, давно понимает многие тонкости.

— Ну, вопрос конечно интересный, — протянул, сам задумываясь. А, действительно, почему? Ответ, после размышления на животрепещущую тему, нашелся быстро: — Летаю теперь, в основном возглавляя достаточно большие группы наших истребителей. А тут выбирать надо — или самому на замеченного фрица бросаться, или, внимательно следя за воздухом и оценивая возможное развитие ситуации, послать на врага пару или даже звено подчиненных пилотов. Во втором случае результат получается лучше — вижу еще не совершенные ошибки и поправляю. Одновременно контролирую все возможные направления, откуда еще противник может ударить. Частенько вовремя засекаю и, своевременно посылая туда другую группу, пресекая попытки вражеских самолетов прорваться к прикрываемым нами наземным войскам, нашим штурмовикам или бомбардировщикам.

— За грамотное руководство очередной орден и дали, — согласилась Кривошеина.

Неделю назад, строго в соответствии с «Положением о наградах», подписанном Командующим ВВС Красной армии маршалом авиации Новиковым в сентябре прошлого года, Подольскому вручили еще один «Орден Ленина», а мне второе «Красное знамя». Очень уж впечатлилось командование результатами работы нашего полка. Сбили-то не больше других, но вот сами потеряли всего четырех летчиков, надежно выполняя задания по прикрытию бомберов, штурмовиков и наземных войск. Ни Пешки, ни Илы, ни тем более Ту-2 по нашей вине не лишились ни одной боевой машины. Вот от зенитного огня противника потери были, но тут истребители не особо в силах помочь. Полковник Коноваленко затем на маленьком междусобойчике проникновенно жал руку Сан Саныча, меня просто обнял, и благодарил под беленькую обоих, что сохранили честь лучшего истребительного полка дивизии. Вспомнили моего папу, создавшего с Гольдштейном и дядей Витей полк с нуля. Немного поговорили о руководстве во время войны, отметив еще раз большую роль Бориса Львовича и как начальника штаба, а потом и как командира. Не забыли Варламова Ивана Анисимовича. О себе полковник скромно попытался умолчать, но я напомнил. Вот тут Коноваленко прилично удивил:

— А все потому, что тебя, юнца, слушал. Помнишь, как в начале войны ты почти каждый вечер мне свои выводы о боях за день выкладывал? Боря ведь тоже внимал и на ус мотал. Тебе, Сашка, — с Подольским дядя Витя давно на «ты», — тоже советую прислушиваться к словам Николая. Не смотри на молодость, парень у отца очень многому набрался и сам далеко не дурак. У него, в отличие от большинства, есть одно очень интересное свойство — умеет учиться на чужих ошибках.

Комполка тогда только хитро улыбнулся — себе на уме — наполнил наши стаканы — в третий, зная, что много не пью, на самом донышке — и, во всем соглашаясь с полковником, поднял за меня тост.

А вот я потом задумался над словами дяди Вити — действительно умею? И… мое это или наносное неизвестно от кого-то? Так покрутил свои воспоминания, сяк, но все-таки понял — в первую очередь это умение досталось мне от родителей. Хорошее, надо признать, наследство. Вот и буду, используя на все сто, мстить фашистам за маму, папу и семью Валюши. Ведь так у меня значительно лучше получается. Пусть не сам сбиваю, а пилоты, в обучение которых вложил много сил и иногда сам руководил ими в бою. Главное ведь результат. Да, летать ведущим большой группы во много раз сложнее, но кто-то ведь должен брать на себя ответственность за выполнение задания и за своих летчиков. Почему не я?

— Валентина что-нибудь пишет? — сбила с мыслей Ленка. — Я от нее давно весточек не получала.

— У нее все хорошо, — вот устал за день жутко — тяжелый бой, разбор полетов, планирование с Подольским и начштаба следующего дня, но как слышу о жене, расплываюсь в довольной улыбке, — приветы передавала. Работает, учится — старается заранее все экзамены и зачеты сдать. Весной Валюше, сами понимаете, будет не до того.

* * *

Нет, все-таки у нас в РККА, особенно в авиации, как был бардак, так и остался. Подольский с первой и второй эскадрильями только что улетел прикрывать полк штурмовиков. Звено из моей бывшей третьей отправилось сопровождать Дуглас с каким-то начальством. А тут с НП у линии фронта требование — уничтожить вражеский разведчик-корректировщик, только что замеченный при подходе к нашим войскам. Кровь из носа — прилететь и сорвать артиллерийский налет противника. Пришлось самому вместе с дежурным звеном срываться, оставив на аэродроме всего пару истребителей.

Нас всего пятеро. Сумеем ли выполнить задачу? Ведь немецкие корректировщики без истребительного прикрытия давно не летают. Настроение внезапно испортилось. Все настораживает и беспокоит. Нервничаю, но не очень сильно — как-нибудь, да прорвемся. Оглядел группу и приказал своим парням разомкнуться и идти строем фронта — так будем лучше просматривать воздушное пространство и сможем легко прийти на помощь друг другу при атаке немецких истребителей.

— Внимание! Я — «Чертенок». Вот он, на два часа. Дальность около двух тысяч и выше на триста метров, — как всегда первым замечаю противника. Не зря чернику, протертую с сахаром, люблю — для зоркости самое то. Или, как наш Айболит говорит — просто по молодости зрение хорошее. — Ребята — вы в крутой набор, а я пру прямо на него и в последний момент отворачиваю, отвлекая прикрытие. Шестерку худых на одиннадцать часов выше фоккера все видят? Должны клюнуть — уж больно я для них на первый взгляд легкая цель. Как только сорвутся, все на корректировщика! Только постарайтесь одновременно — стрелки не в состоянии со всех сторон закрыться пулеметными очередями. И не дрейфить — на встречных курсах хрен попадут.

Выслушал доклады и перевел мотор на взлетный режим — скорость и еще раз скорость. Сейчас только она мое спасение. Пока начала пикировать только одна пара мессеров. Но, когда я не свернул с направления на разведчика, сорвались все. Сделал горку, сбивая фрицам прицелы, и повернул на солнце. Теперь сбавить мощность — пусть думают, что могут догнать меня. Два немца, чтобы не проскочить вперед, уменьшили скорость и открыли огонь. Дымчатые трассы прошли стороной — зря, что ли, лечу с небольшим скольжением. Вторая пара промелькнула на максимальной скорости и тоже начала разворачиваться ко мне в хвост. А где же третья? Подловив момент, она уже пытается навалиться сверху. На какие-то секунды я оказался зажатым и сзади, и справа, и сверху. Хотелось отвернуть в свободную сторону влево, но понятно же, что этим только позволю противнику скорее расправиться со мной. Хрен вам — полный газ и вверх. Очереди проходят ниже, но тут же фашисты пытаются скорректировать прицел. Не дамся — крутой правый вираж. Пот застилает глаза — приходится, вороватым движением оторвав левую руку от ручки управления, быстро смахивать и опять тянуть со всех сил на себя. Пора — даю левую ногу и опять рвусь вверх. Надо же использовать чуть лучшую скороподъемность моей легенькой ласточки. Ага, не вытягивают Густавы! Приходится форсаж врубать. Ну, так я опять в правый вираж уйду — при такой дикой перегрузке попасть в меня невозможно.

— «Чертенок», мы его срезали! — раздается наконец-то в наушниках шлемофона. — Я «Стардуб два», я «Стардуб два». Вражеский корректировщик уничтожен, — слышу гордый доклад. Володьки Стародубцева, погибшего от рук польских бандитов, нет в живых, но старший лейтенант Костиков в память о бывшем командире сохранил старый позывной.

— Ну, тогда меня выручайте. И поскорее — зае… задолбался от очередей «худых» уворачиваться.

Все-таки неплохо парни подготовлены — сходу подожгли одного мессера, очень уж увлекшегося желанием причинить вред моему молодому, но жуть как уставшему организму. Остальные сразу же слиняли — не любят немцы драться на равных. Как когда-то сказал один из их пленных летчиков в вольном переводе майора Свиридова — риск выше расчетного, смысл выделываться?

Получив подтверждение от наших наблюдателей с земли, что задание выполнено, направились домой. Белье насквозь мокрое, хочется открыть фонарь и подставить голову под набегающий воздух, проветриться. Нельзя ни в коем случае — мгновенно продует. Очередного воспаления легких мне только не хватает.

Отошел только через пару часов после посадки — слишком уж выматывают длительные знакопеременные перегрузки. Составил рапорт по итогам вылета, указав на необходимость поощрения старшего лейтенанта Костикова, и рванул в летную столовую — жрать хочется, слона бы слопал. Слон в меню почему-то отсутствовал, но после опустошения двух тарелок с наваристым супом — ни в коем случае не надоевшая тушенка, а натуральная говядина — и порции достаточно жирненького свиного гуляша, отдал должное пирожкам с курагой под клюквенный морс. Надо силы восстанавливать — еще пригодятся.

Глава 13

Двадцать девятого августа, после выхода войск нашего Третьего Белорусского фронта к заранее подготовленным укреплённым позициям противника на линии восточнее Расейняя и Кибартая, Сувалки, по указанию Ставки ВГК перешли к обороне. Очередная оперативная пауза. Подумал немного и пошел к Подольскому.

— Товарищ майор, мне бы… — вот понимаю, что не особо ко времени, но вдруг все-таки отпустит, — отпуск на несколько дней.

— Ты соображаешь капитан, чего просишь? — комполка посмотрел на меня, как на ненормального. — К жене под бочек вдруг захотелось?

— Сан Саныч, так мне же не в тыл надо. Строго наоборот.

Теперь уже взглянул с интересом:

— Ну, рассказывай, что стряслось.

Объяснил относительно подробно. Задумался, смотрит из-под бровей.

— Отпуск я тебе, Николай, дать не могу — не в моей власти, — ну, как ни прискорбно, но я нечто такое от Подольского и ожидал, — но дело нужное. Выпишу-ка я тебе командировку. И самолет дам. Боевую машину, сам понимаешь, не могу, а вот «Утку» бери.

— УТ-2? — ну ни фига себе! Все-таки вошел в положение. — Тогда, может быть, разрешите старшего лейтенанта Кривоноса с собой взять? — наглеть, так наглеть! — Для него те места тоже очень памятны.

— Нагрузка на полк сейчас небольшая — летите вместе. Я распоряжусь в штабе, чтобы все необходимые бумаги подготовили.

Вылетели мы с Елизарычем в Белоруссию, на место довоенного базирования нашего полка, следующим утром. Совинформбюро уже неделю назад объявило, что наши войска вышли там на линию государственной границы. Подлетаем к местечку, а аэродром-то, оказывается, занят. Самолетов на первый взгляд не видно, но определить опытным взглядом с небольшой высоты места стоянок боевых машин, накрытых камуфлирующей сетью, все-таки можно. «Утка» оборудована радиостанцией не была, поэтому прошел над полосой, демонстрируя красные звезды на плоскостях и покачивая крыльями. Взлетевшие через пару минут две зеленые ракеты дали понять, что разрешение на посадку получено. Притер маленький самолетик на три точки строго напротив выложенного брезентовыми полотнищами «Т» и порулил вслед за бегущим солдатом с флажками в руках.

— Воскобойников? — сравнил фотографию в офицерском удостоверении личности немолодой майор. — Ну здравствуй Николай Васильевич, — вернул документы и протянул руку. Крепко пожимая, представился: — Ерохин Павел Павлович, начальник штаба штурмового полка. Затем добавил: — Предупреждали нас о твоем появлении.

— Кто? — удивился я, переглядываясь с Елизарычем.

— Полковник Коноваленко. Только вчера улетел. Вас проводить или сами? — критически посмотрел на торчащую из кобуры рукоятку Браунинга НП.

— Да уж найдем как-нибудь, — отказался я от провожатых. Отдав бумаги на обслуживание и заправку «Утки», направился со старшим лейтенантом Кривоносом на дальний край аэродрома.

Засыпанная местными жителями яма у леса отсутствовала. Братская могила была выровнена, сформирован земляной холм с уже пробивающимися ростками травы. Ближе к лесу стоял наполовину вкопанный покореженный трехлопастной винт от Яка и большая, аккуратно покрашенная, металлическая доска с датой — 22.06.1941 г. — и длинным списком погибших. Первые две строчки — мои родители.

Дядя Витя успел раньше — я еще гадал, зачем он в том месяце потери личного состава с начала войны выборочно переписывал.

Елизарыч, не обращая внимания на мои слезы, достал из противогазной сумки стаканы, хлеб, отцепил с ремня фляжку. Помянули, и он пошел обратно — посмотреть, как там с УТ-2 дела обстоят. Скорее всего, просто хотел оставить меня одного. Немного посидев, привел себя в порядок, у граненого стакана с водкой, накрытого неровно обрезанной горбушкой черного хлеба, поправил букетик полевых цветов — нарвал прямо на взлетно-посадочной полосе — и тоже двинулся. Оглядывался и вспоминал родителей — красивую маму с доброй улыбкой на лице и частенько торопящегося чуть прихрамывающего отца.

Наш маленький домик оказался занят — у входа прохаживался часовой с ППС. Заметил меня, посмотрел на погоны, постучал в дверь, открыл, что-то сказал внутрь и предупредительно распахнул створку. Невысокий кряжистый подполковник встретил крепким пожатием, уважительно глядя на мои награды. Представился, говоря, что уже наслышан о сыне погибшего в первый день войны командира стоявшего здесь истребительного полка. Указал на лавку у стола:

— Гостям мы всегда рады.

— Ну не совсем и гость, — отшутился я, — скорее хозяин.

Он улыбнулся и возражать не стал. Сказал, что скоро освободит помещение — перебазирование полка на носу. Посидели, поговорили — Елизарыч с начальником штаба тоже подтянулся. По тридцать грамм приняли. Потом, осмотрев домик — как выяснилось, после немцев здесь основательно пришлось порядок наводить — и опять вспоминая родителей, распрощался и пошел в местечко. Часть хат отсутствовала — только закопченные кирпичи на месте разрушенных печек — но в нескольких местах вился дымок. Заглянул в один из домов, где жила бобылиха Пелагея. Вначале меня громкоголосая женщина не узнала, потом схватилась за голову и заохала. Она и рассказала, что еще в конце июля сорок первого приехали полицаи, согнали всех евреев и угнали неизвестно куда. Теперь вся надежда на скорое освобождение Польши от фашистов — может и отыщутся страдальцы.

В доме деда Моти с бабой Соней тоже квартировали летчики. Опять пришлось немного посидеть и поговорить. Потом разыскал лопату и пошел на задний двор. Старой яблони не было, только трухлявый пень торчал. Прикинул место и принялся за раскопки. Неизвестно откуда появился особист, поинтересовался, выслушал объяснения, но не удовлетворился и остался наблюдать. Пакет с документами дед упаковал качественно, только наружные слои вощеной бумаги немного подгнили. Внутри все было целое. Особист увидел семейные фотографии, пару листов с моей фамилией и ушел. Сам я перебирать документы тоже не стал — заново перевязал и пошел на аэродром. Дома, то есть в полку, посмотрю. Какое-то чувство говорило, что с этими бумагами надо разбираться обстоятельно, без спешки. И не ошибся — через несколько дней, перебирая старые грамоты, мандаты и письма, нарвался, можно сказать, на бомбу. И что мне теперь с этим делать?

* * *

Вовремя в Белоруссию полетел — пока меня не было, в полк газетчики с фотографами приезжали. Хотели целый очерк о лучшем молодом пилоте полка в «Красную звезду» написать. А оно мне надо? Кто-то может заинтересоваться, прочитав статью, и посмотреть архивные документы. Выяснится, что мама «голубой крови» была, и немедленно могут последовать оргвыводы. При дяде Вите и Борис Львовиче — ему Коноваленко когда-то с моего разрешения кое-что рассказал — было нормально. Препятствовались любые попытки громко оповестить о моем существовании — могут же вызвать нездоровый интерес. А оно мне надо? Особенно в свете найденных документов.

Даже Елизарычу не стал ничего говорить об этих бумагах. Подумать только — пролежали на оккупированной территории три года закопанными в землю. Связался по телефону с дядей Витей, поблагодарил за обустройство могилы и намекнул, что надо бы поговорить. Полковник Коноваленко прилетел в полк через два дня. Посмотрел письмо из Франции от января сорок первого года — как, интересно, смогли доставить его маме мимо НКВД? — послушал перевод в моем исполнении, перебрал подготовленные родителями справки и озадаченно почесал затылок:

— Это кто же так обозлился на Галину с Василием, что такой поклеп на твоего деда возвел?

В общем, прикинули мы с дядей Витей и решили эти бумаги на всякий случай Валюше в Москву переправить, с наказом уничтожить перевод письма после прочтения. Оригинал я тут же спалил. Ну а справки — они же советские, никакого криминала. Мало ли как оно в будущем повернется. В конце концов, взрослые же люди — война еще далеко не кончилась. А я же на фронте все-таки — тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо. Полковник Коноваленко через пару недель по службе в столицу летит, вот и передаст жене пакет с документами. На словах результат наших размышлений перескажет. Решили, и выкинул все это из головы — надо было готовить полк к скорым боям, пока время еще есть.

Добился все-таки утверждения старлея Костикова в должности командира эскадрильи. И Васю Матвеева в ней на звено поставил — вырос он из моего ведомого. А себе подобрал паренька из последнего пополнения — младшего лейтенанта со смешной фамилией Соловейчик. Их теперь всех из училищ в офицерском звании выпускают. Восемнадцатилетний, невысокий, крепенький, отчаянный спорщик, при смешном налете — всего-то семьдесят четыре часа — всегда гордо представляется по имени-отчеству — Сергей Моисеевич. Главное — хорошо соображает в воздухе при скорой реакции, и способность быстро учиться в наличии. Неплохой пилотажник… получится, если не будет лениться. Индивидуально гоняю его на тренировках по два-три часа в день, благо с бензином больших проблем нет. Обозвал парня для общения по радио «Птицей» — не перепутаешь, вспомнив фамилию. Иногда летаем парой на свободную охоту в ближний тыл противника. Немецкие самолеты в небе хрен найдешь, приходится пробавляться конными повозками — у противника это и поныне основной транспорт — и редкими грузовиками, благо у нас на боевых машинах с недавних пор установлены кинофотопулеметы. Срабатывают или при нажатии любой гашетки, или от отдельной кнопки, если хочешь заснять что-то важное. Вспоминая, как фашисты практически безнаказанно расстреливали наши подводы и полуторки в первые годы войны, зверею. Нет, фургоны с красным крестом на тентах и тем более мирных жителей не трогаю и Сережке не даю, но все остальные вражеские колымаги мы сжигаем беспощадно. Отдрючил «Птицу» попадать в цель с первого захода — глазомер у парня не хуже моего. Злости на оккупантов тоже хватает — отец и старший брат еще в сорок первом на фронте погибли. Уничтоженный транспорт, это конечно не такой эффективный результат, как победа в воздухе, но урон противнику все-таки наносим существенный. Оставить врага без жратвы, боеприпасов или пополнения тоже имеет смысл.

Вероятно, очень уж мы на нашем участке фронта немцев достали, раз они на нас охоту объявили. Сигнал поступил от майора Свиридова — правильность дешифровки перехваченного радиосообщения подтвердил пленный летчик. Ну так, кто предупрежден — тот вооружен.

В очередной полет взял с собой звено Матвеева. Только мы с Серегой двигаемся в поиске целей на шестистах метрах, а Васька со своими бойцами забрался аж на восемь тысяч над землей. Контролирует небо, «наслаждаясь» кислородом из масок. Расчет оказался верным. Только мы с ведомым начали расстрел гужевой колонны противника — полтора десятка хорошо нагруженных повозок — как в наушниках шлемофона раздался голос Василия:

— Внимание «Чертенок», на вас курсом двести тридцать градусов с высоты четыре тысячи пикирует две пары «худых». Буду через минуту.

Опытные оказались немцы — со стороны солнца зашли. Вот только не учли нашу предусмотрительность. Увеличив мощность моторов до максимума, швыряем с «Птицей» свои машины вверх, точно мячики. Развернулись строго поперек направления пикирования фашистских стервятников — попробуй, попади. На дикой скорости под семь сотен километров в час любая машина становится неповоротливой. Немцам приходится сбрасывать тягу, чтобы хоть как-то довернуть в нашу сторону. Эффект неожиданности отсутствует, а у советских самолетов численное преимущество. У звена старлея Матвеева еще и высота при грамотном расчете захода на цель. Результат ожидаемый — Васька сходу одного мессера срезал. Другие гансы задергались, и мне удалось своими очередями загнать «худого» под пушку и пулеметы ведомого. Как на блюдечке с голубой каемочкой выложил «Птице» цель. Тот не подвел — вмазал из всех стволов, как я учил, и поджег фрица. Остальные, включив форсаж, смылись.

Ух, какой гордый был Сережка после посадки на аэродроме! Другие, бывает, по несколько месяцев, а то и лет воюют, и ни одного сбитого. А тут в первой же серьезной схватке месса завалил! Ничего, завтра я парнишку окорочу, условно вогнав несколько раз в землю во время тренировочного спарринга. Собью излишнюю спесь. А сегодня пусть походит, задирая нос. Вообще-то я и сам спокойно мог сжечь этого гада, но уверенность в своих силах ведомого, который прикрывает в бою спину, многого стоит.

* * *

Диверсия, как сходу заявил майор Свиридов? Или неаккуратность? Моя легенькая ласточка сгорела на стоянке при заправке кислородного баллона. Всего за несколько минут с заполненными под пробки высокооктановым бензином баками дотла выгорела. Стоял и смотрел на обугленный остов самолета. Только и осталось, что хромансилевый каркас фюзеляжа, закопченный еще дымящийся мотор и стальные лонжероны плоскостей. Даже дюралевые лопасти винта повело от жара — искривились, как лепестки какого-то экзотического цветка. Тушить пожар даже не пытались — боеприпасы пушки и крупнокалиберного пулемета начали рваться почти сразу. Аварийная комиссия сделала вывод о возможном наличии масла на резьбе заправочного штуцера. Теперь уже не узнаешь — механик по спецоборудованию лейтенант Федоров погиб при первом взрыве. Он перед началом работы был обязан тщательно протереть штуцер салфеткой, смоченной в чистом обезвоженном спирте и дать время на испарение растворителя. Шофер машины с кислородным оборудованием хотя и выжил — строго по инструкции отошел в сторону на несколько шагов — но ничего не помнит. Врачи говорят, что при тяжелой контузии такое бывает.

Погоревал по «чертовой дюжине» и полетел с Серегой на «Утке» за новой машиной. Походил по тыловому аэродрому, посмотрел и выбрал себе Як-3, как самый легкий. Поднял в воздух — все-таки на полторы сотни килограммов потяжелее моей сгоревшей ласточки. Конструкция, увы, не цельнометаллическая, а смешанная, да и второй крупнокалиберный пулемет Березина вес никак не уменьшает. Впрочем, новая версия еще более форсированного мотора М-105ПФ2, а также еще качественно улучшенная аэродинамика — водорадиатор «утопили» в фюзеляж сзади кабины пилота — спасают. Загнал машину в глубокий вираж. Перегрузка пятикратная. Дыхание сдавлено, руки ноги плохо повинуются, веки как свинцом налиты — довольно тяжко управлять самолетом. А в эти секунды как раз требуется самое большое внимание к машине, она хочет опустить нос, замедлить вращение, увеличить скорость. Все ее норовистые порывы нужно обуздать. Я — весь внимание, точно дозирую усилия на ручке с педалями. И самолет послушно делает то, что хочу получить от него. Меня легонько встряхнуло, нежно, словно в детской люльке — Як попал в собственную спутную струю. Значит, круг виража замкнулся. Лучшего и желать не надо. Приятно! Кто из летчиков не пережил подобных мгновений?

Прилетев на свой аэродром, сразу переоделся в старый линялый технический комбинезон — вот чувствую, что если поработать с карбюраторами, то можно еще пару процентов мощности добавить. Кто-то со стороны может сказать, что эти проценты не особо и существенны, но я-то знаю — в бою мелочей не бывает. Технический состав во главе с инженер-подполковником Мамонтовым тоже приложил свои грамотные головы и умелые руки к приведению новой ласточки в божеский вид. Подогнали все многочисленные лючки точно по месту без единого зазора. Торчащий кое-где ворс уплотнений аккуратно подрезали, отрегулировали все что нужно и можно. Пристреляли оружие — сходимость пулеметных очередей я выставил на бесконечность. Не по инструкции — она требует установки аж на четырех сотнях метров, но мне-то виднее, с какого расстояния надежнее бить. При параллельных трассах пушки и обоих пулеметов надежнее. Последний лоск навела моя верная оружейница Ленка Кривошеина, старательно выведя по трафарету на бортах фюзеляжа крупные номера «тринадцать» и по восемь красных звездочек с каждой стороны под фонарем кабины.

Облетал машину и остался доволен — хотя и чуть хуже сгоревшей цельнометаллической, но и на этой можно немцев уничтожать. Что значит можно? Нужно! Проверил пятого октября, когда началась Мемельская наступательная операция. Всем полком прикрывали «горбатых». Илы старательно обрабатывали траншеи противника перед рвущейся вперед тридцать девятой армией. Попытка фашистов отразить штурмовку с воздуха дорого им обошлась. Два десятка «худых» попытались было прорваться к «горбатым», но нас-то больше, плюс эшелонирование по высотам. Разбили агрессоров в пух и прах, раз и навсегда вогнав в землю семерых фрицев. Ну и я свою новую ласточку испытал, завалив в преследовании убегающий мессер. Догнал, находясь в паре десятков метров ниже, где фашистская сволочь меня не видит, приподнял капот, целясь во втулку винта и нажал гашетки. Немец сам влетел в мои очереди, выпущенные почти в упор. Пришлось уворачиваться от обломков на глазах рассыпающегося «худого». Пилот с парашютом не выпрыгнул — вероятно, был уже мертвым. Ну и Сережка молодец — мой ведомый тоже увеличил свой счет. На этот раз сбил мессера полностью самостоятельно.

Через неделю, когда Курляндская группировка врага была отрезана от Восточной Пруссии — наши войска вышли на побережье Балтийского моря — мы оба были повышены в звании. Выслуга во время войны на лейтенанта три месяца, но орденоносцам — Соловейчика за двух сбитых «Красной звездой» наградили — срок сокращается вдвое. На майора четыре месяца требуется, ну так у меня же семь орденов и две медали в наличии. Плюс ранения — они все по тому же решению ГКО, опубликованному в газете «Сталинский сокол» еще в сорок первом, тоже уменьшают потребную выслугу. Отыне на плечах золотые погоны с двумя просветами при одной не самой маленькой звездочке между ними. Охренеть! — еще восемнадцать не исполнилось, а уже старший начальствующий состав ВВС Красной армии.

А уж как меня жена радует! Прислала новые фотографии. Платьице легенькое, в обтяжку. К объективу боком повернулась — животик уже хорошо заметен. Моя Валюша толстенькая — ура!

* * *

К двадцать второму октября от врага была очищена большая часть северного берега реки Неман. В Латвии фашисты были вытеснены на Курляндский полуостров и там надёжно заблокированы. Но наш полк вместе со штурмовиками и бомбардировщиками уже был передислоцирован и работал по территории Восточной Пруссии. Авиации у противника здесь хватало, а на земле была построена мощная система обороны с тремя и более линиями оборонительных рубежей — сплошные железобетонные ДОТы. Это с ума сойти, сколько на них было высыпано тяжелых — до двух тонн! — фугасок. Казалось, что после таких бомбежек там не осталось ничего живого. Ан нет — противник все равно сопротивляется. А с каким ожесточением мессеры пытались пробиться к Ту-2 и Пешкам, чтобы сорвать бомбежку, не описать. Сражения в небе разгорелись нешуточные.

В самый разгар боев в полк вдруг прикатил полковник из СМЕРШа. Я был снят с вылета и направлен на форменный допрос в штаб, где расселся этот хмырь, обложившись какими-то бумагами. Невысокий, толстенький с наглой красной мордой, на которой под крючковатым носом была узенькая щеточка модных нынче усиков, а ля адольф.

— Что ты, майор, знаешь о своем родном деде, князе Ухтомском, который служит врагам нашего Социалистического отечества?

— Представьтесь, пожалуйста, — вежливо попросил я, стоя перед ним навытяжку и лихорадочно выбирая тактику своего поведения. Отрицать все инсинуации?

Князь Викентий Алексеевич Ухтомский, как сообщалось в письме, полученном мамой в январе сорок первого года, скончался полутора месяцами ранее. Не выдержало сердце старика известия, что почти все его близкие родственники расстреляны эсэсовцами. Взяли прямо на улице, когда семья возвращалась из гостей — требовались заложники в ответ на акцию Макизаров*. Самого князя с ними не было — приболел. Перед смертью дед успел завещать все свое имущество дочери Галине, получившей в восемнадцатом году фамилию приемного отца Пантелеева, а с двадцать шестого года ставшей по мужу Воскобойниковой. Дочери или ее прямым наследникам. И краткий перечень имущества, находящегося в управлении известной адвокатской конторы: большой дом в Ницце, пара довольно крупных машиностроительных заводов там же и огромное поместье на Лазурном Берегу. Само завещание находится у не менее известного французского нотариуса. Да, нехилое наследство дед маме, а теперь, получается, мне оставил. Конечно, сейчас, когда там только что избавились от немецко-фашистских оккупантов — союзнички постарались — даже думать обо всем этом бессмысленно. Но война-то в следующем году кончится — в этом я на все сто уверен. С другой стороны — мне это наследство даром не надо. Но в свете дурных чужих воспоминаний вероятного будущего — надо о детях не забывать. Пусть будет запасной вариант.

А если то письмо провокация? Но ведь родители письму поверили, раз все необходимые справки собрали. Решено — пойду в глухой отказ. Ничего не знаю и знать не хочу!

— Вопросы здесь задаю я! — с апломбом заявил полковник, вперившись в меня своими ненавидящими зенками.

Ну пусть задает, а я помолчу — обвинения конкретно в мой адрес пока никакого не прозвучало.

Простоял, играя с этим неприятным типом в гляделки, минут пять, потом появился майор Свиридов, только что вернувшийся из дивизионного отдела контрразведки. Вытянулся рядом со мной и представился. Потом поинтересовался:

— С кем имею честь?

Полковому особисту хмырь все-таки отрекомендовался:

— Полковник Хворостинский, Главное управление СМЕРШ. Прибыл по делу капитана… — посмотрел на меня и поправился, — майора Воскобойникова. Мы получили сведения, что его родной дед, князь Ухтомский, служит гитлеровцам.

— Надежные сведения? — явно расслабился Юрий Михайлович.

— Выясняем, — отрезал полковник, — в данный момент юноша отказывается отвечать на вопросы.

— В чем дело? — повернулся ко мне Свиридов.

— Вопрос некорректный, — нагло заявляю, — мне тут про какого-то князя заявляют, а я впервые об этом слышу.

— Поговори мне тут, — немедленно отреагировал тип из Москвы, нацарапал что-то в своих бумагах и продолжил: — Так что ты знаешь о своем родном деде?

— Рядовой Воскобойников сложил голову в пятнадцатом году во время Империалистической войны, — простодушно выложил известную мне информацию.

— По матери, майор, по матери, — медленно закипая, уточнил хмырь с усиками.

— Ничего не знаю, родители почему-то не удосужились о нем рассказать.

— Ты мне тут дурочку не валяй! — почти закричал особист, вскакивая. — Где документы, что ты вырыл?

— Жене на сохранение в Москву отправил. Там много всяких бумажек было. Передал, даже не просматривая — не до старых грамот и справок было, — вру напропалую. Все равно проверить мои слова невозможно. — А в чем дело, товарищ полковник? Даже, если родным отцом моей мамы действительно является какой-то, как вы утверждаете, князь, то я-то здесь причем? Как сказал товарищ Сталин на совещании передовых комбайнеров в декабре тридцать пятого года, — пригодилось-таки конспектирование первоисточников! — сын за отца не отвечает. Я за гипотетического князя тем более не могу нести ответственность — в глаза его не видел.

В общем, линия поведения оказалась правильной — поорал на меня хмырь, потом в запале приказал подписать бумагу, по которой я должен был докладывать обо всем, что происходит в полку. Совсем этот тип сбрендил — в стукачи решил меня записать.

— Тащ полковник, а вы ничего не напутали? Я ведь обидеться могу. Послать не пошлю — вы старше по званию — но доложить о ваших непомерных требованиях по команде обязан в строгом соответствии с уставом.

Заткнулся на полуслове — понял, что перестарался, и вынужден был отпустить.

Н-да, поклеп на деда несправедливый, но сейчас не время доказывать чистоту помыслов князя Ухтомского. Вот как любимую предупредить о возможном визите смершевцев? Впрочем, она у меня умненькая — выложит полученные от меня бумаги по первому требованию. Там все равно ничего порочащего родителей и меня нет. То, что по маме дворянин — не криминал. Вон, генерал-лейтенант Игнатьев, что в РККА с тридцать седьмого года служит, тоже граф. Но вот звоночек, надо признать, тревожный. Кому, интересно, я мог на мозоль наступить? Ну ведь бред сивой кобылы в лунную ночь — этот грязный навет на маминого родного отца. Агентурой такие сведения проверяются на раз, это даже мне, неискушенному в этих делах, понятно.

* Макизары — часть движения Сопротивления во Франции нацистским оккупационным войскам, представлявшая собой по преимуществу вооружённые группы партизан, действовавших в сельской местности.

* * *

Двадцать второго октября части второго танкового корпуса и одиннадцатой гвардейской стрелковой дивизии продолжили наступление на Гумбиннен. Немцы неожиданно для планировавших операцию генералов РККА выдержали первый удар и сами перешли в контрнаступление. Их ударные группы поддержала авиация, которая группами аж по двадцать-тридцать самолетов постоянно пыталась наносить удары по советским боевым порядкам. А наше командование в очередной раз все никак не может нормально скоординировать действия истребителей. Вот и сейчас, подойдя во главе эскадрильи Яков к линии фронта, в упор не вижу восьмерку «Лавочкиных», которая должны контролировать воздух на высоте свыше шести километров. Странно. У нас, как и было приказано, эшелон три тысячи метров. А если противник пойдет выше? Мы его не достанем. Тревожусь и с согласия «земли» тяну своих парней вверх.

Запрашиваю воздушную обстановку у наземного командного пункта. Не обрадовали — только что над переправой через реку Роминте был бой с мессерами. Так вот на что истратили свою горючку «лавки». Это не к добру — противник часто, прежде чем посылать бомбардировщики, очищает путь истребителями. Пришлось взять курс на запад, обеспечивая больший обзор немецкой территории.

— Почему далеко уходите? — недовольно запрашивает КП наведения. «Земля» хочет нас постоянно видеть над собой, как палочку-выручалочку на случай появления вражеских бомберов — с зенитками опять на нашем фронте проблема. Впрочем, они правы — нельзя нам далеко удаляться от реки. Фрицевские самолеты могут прийти на низкой высоте, где их очень трудно заметить. Понимая это, собрался было подать команду на разворот, но… Стоп! В синеве неба глаз поймал стаю самолетов, за ней еще и еще. Фашистские истребители-бомбардировщики летят растянутой колонной из трех групп. Над ними «худые» в немалом количестве — не менее полутора десятков. То, чего я пуще всего опасался, случилось — противник оказался выше нас. Значит, мы одни, не имея ни тактического, ни численного преимущества, должны отразить налет «фоккеров».

Хорошо хоть, что я сам с Серегой успел забраться на четыре с половиной тысячи метров — почти вровень с мессерами. Эскадрилья Костикова километром ниже тоже по моему приказу вверх тянется.

— «Чертенок», почему не возвращаетесь? — гремит в наушниках раздраженный голос с наземного КП.

Понятно, что снизу еще не видно надвигающейся опасности. Объясняю:

— Идем наперехват трех девяток фоккеров с бомбами на внешней подвеске — расстояние уменьшилось и теперь можно пересчитать противников.

Голос «Земли» уже другой, одобряющий:

— Вас понял. Работайте!

На встречных курсах сближаемся быстро. «Мессеры» неторопливо отходят от фокке-вульфов в сторону солнца, маскируясь в его лучах, как бы специально подставляя свои бомберы нам на расправу. Тактика фашистских истребителей понятна. Они думают, что мы будем атаковать «фоккеры» в лоб. Нашли дураков — переть на многократно превышающие нас по секундному залпу пушки мы не будем. Отказавшись от встречной атаки, приказал развернуться и идти параллельно с немцами. Нападать рано — мессеры сразу же клюнут сверху, не допустив к бомбардировщикам.

С командного пункта, увидев приближающиеся девятки, орут благим матом:

— «Чертенок», почему не атакуете?

— Рано! — коротко бросаю в эфир. — Не мешайте.

Напряженно ловлю момент. Фоки начинают пологое снижение — пора!

— «Стардед» изобрази удар, но в бой пока не вступай.

Мессеры клюнули! В прямом и переносном смысле — рванулись вниз на эскадрилью Костикова всей толпой. И, конечно же, промахнулись на скорости мимо отвернувших Яков. Оказались внизу и, разворачиваясь вверх, упустили время. А наши истребители, зайдя сзади чуть снизу, сходу срезали двух фоккеров, включая ведущего первой девятки. Мы с Серегой, начав пикирование одновременно с «худыми», развернулись и удачно зашли в хвост второй группе — тоже подожгли парочку. Третья девятка, видя такое дело — впереди идущие вражеские бомберы, уже вовсю избавляясь от фугасного груза, разворачиваются назад — тоже решила не рисковать. Впрочем, нам было уже не до них — мессеры закрутили собачью свалку. А оно нам надо? Основное задание ведь уже выполнено — бомбардировка наших войск сорвана. Если еще фоки вдруг одумаются и повернут в нашу сторону, то весьма худо придется — численный перевес у противника окажется очень большим. Приказал парням на виражах — Яки «в горизонте» заметно сильнее «худых» — выходить из боя. Не хватает только в этой неразберихе потерять кого-нибудь из своих. Хотя… «Лавочкины» свалились от солнца, как снег на голову! Теперь уже фашистские самолеты оказались в меньшинстве. Потеряв от огня наших тяжелых истребителей еще одну машину, мессеры сами вышли из круговерти.

Только мы вернулись на свой аэродром, как поступили не очень-то радостные известия. Пятая танковая дивизия Вермахта — четыре-пять десятков танков и до двух полков пехоты — нанесла неожиданный удар из района Задвайтчен в стык наших одиннадцатой и шестнадцатой гвардейских дивизий в направлении на Вальтеркемен. В ходе яростного боя немцы заняли Аугштупененен. Однако отступающие части Красной армии успели уничтожить переправы через реку Роминте и обеспечить защиту своего правого фланга. Взять Гросс Вальтерсдорф, как с тридцать восьмого года обзывается этот городишко, фашисты не смогли, но положили наших стрелков и танкистов много. Вот когда, наконец-то, наше командование научится правильно рассчитывать силы для нападения и обороны?

Еле-еле успели заправиться и обслужить технику, как нас подняли в воздух прикрывать бомберы и штурмовики. Удар по юго-западной части Гумбиннена и по железнодорожным станциям вокруг него получился удачным — наши войска воспользовались результатами бомбардировки и стремительным натиском смогли выйти к западной окраине города. Советские танкисты перерезали железную дорогу на Инстербург. В результате были созданы благоприятные условия для дальнейшего наступления, взятия Гумбиннена и разгрома всей шталлупененско-гумбинненской группировки противника. Бои на земле и в небе были очень тяжелые. Пять вылетов за день — что-то я раньше такого не припомню. Разве что в самом начале войны. Хотя, как утверждают редкие старожилы нашего полка, во время Курской битвы до восьми доходило. Коротких, до израсходования боеприпасов в отчаянных стычках с немцами, но было. К вечеру все того же двадцать второго наши войска, продолжая теснить врага, завязали бой за Гумбиннен, вышли на подступы к Даркемену и взяли Гольдап, важный опорный пункт немецких войск в Восточной Пруссии. Несколько дней продолжались ожесточенные атаки с обеих сторон, и в результате двадцать седьмого Ставка приняла решение перейти к обороне. Первая попытка, как бы ни прискорбно было это признавать, взять «крепость» Восточная Пруссия провалилась.

Как это ни странно, но командование тот бой нашей третьей эскадрильи и моей пары с многократно превосходящими по численности немецкими самолетами не забыло — сорвали же бомбежку войск Красной армии. Орденами наградили многих. Меня по совокупности — все-таки десяток лично сбитых на счету — третьим орденом «Красного знамени». Раньше, по приказу Сталина от девятнадцатого августа сорок первого года, за такое к Герою представляли, но позже планку, похоже, повысили. Нынче пятнадцать подтвержденных уничтоженных немецких самолетов требуется. Прикрутил пятиугольную колодку — пришлось винт припаивать по образцу первых двух «Знамен», которые были на «закрутке», а то булавка очень уж ненадежно выглядела — к мундиру и задумался. Почему у летчиков больше всего наград? Неужели наш вклад в боевые действия настолько весом? Да, во время схватки в воздухе требуется и личный героизм, и мужество, и умение. Но ведь солдаты и офицеры, воюющие на земле, рискуют ничуть не меньше. Или просто наши бои заметнее? Практически по поговорке: «На миру и смерть красна»? В чем-то большие начальники правы — по краю ведь каждый день ходим. Как бы Валюша сироту не родила… С другой стороны, надо признать, эффективность действий авиации в современной войне очень высокая. Один бомбардировщик по сути можно приравнять к целому батальону пехоты — столько же, если не больше, немцев за то же самое время косит. А вот как посчитать результативность истребителя? В частности меня?

* * *

Какое все-таки противное выражение — оперативная пауза. Кукуем на земле — райское время для политработников. Партийные и комсомольские собрания, лекции о международном положении, о втором фронте, политинформации. Тут вдруг разведка прибежала — им в очередной раз срочно требуются аэрофотоснимки Кенигсберга — важнейшего вражеского логова обороны. Тем более что по данным той же разведки над городом облачности относительно мало. Частенько даже солнце проглядывает.

— Увы, — отрицательно покачал головой Подольский, — во-первых, погода — нет у меня летчиков, способных летать в таких условиях, — зимние дожди в Прибалтике, надо признать, страшно унылая штука.

Ну, здесь подполковник несколько привирает. Он сам отличный штурман, да и я, смею надеяться, и цели, а затем, и свой аэродром под облаками найду. Особенно если маяк-радиопривод вовремя включат.

— Но, что хуже всего, — продолжил комполка, — вся Восточная Пруссия насыщена «ахт-ахтами». И больше всего их именно в Кенигсберге, — да уж, восьмидесяти восьми миллиметровые длинноствольные зенитки — пятьдесят шесть калибров или почти пять метров! — это серьезно.

— Но ведь надо… — несколько растерянно протянул подполковник из штаба армии.

— Сан Саныч, а если от моря зайти? Причем не с востока, а с севера? С большой высоты на переменной скорости снижения? Немецкие зенитчики просто не будут успевать переустанавливать на снарядах высоту взрыва, — зенитные разрывные снаряды имеют специальный механизм подрыва, который необходимо взводить перед выстрелом на определенное деление.

— В американскую рулетку поиграть захотелось? — недовольно пробурчал комполка. — Вот ты и лети сам, а я на такое не подписывался.

В принципе Подольского понять можно — высшую награду он уже получил, война к концу, перспективы в будущей жизни отличные, так зачем нужны эти… скажем так, приключения? Ладно, даже мысленно не будем оскорблять заслуженного командира полка.

С другой стороны — ну ведь не просто же так этот подполковник из разведотдела армии к нам прикатил? Ему ведь не для отчета эти снимки нужны, а для дела. Чтобы представить исчерпывающую информацию в штаб. А при правильно спланированной операции потери наших войск будут заметно меньше. На одной чаше весов один пилот, а на другой — сотни, если не тысячи жизней простых солдат. Меня ведь беременная Валюша ждет! А этих бесчисленных Ванек и Петек разве никто дома не дожидается? И смогу ли потом смотреть в глаза вдов и матерей, не дождавшихся сыновей с этой войны?

Страшная это все-таки штука — совесть. Пафосно, наверное, со стороны выглядит? Решено — полечу! Я ведь не для галочки в бой иду…

Риск? Охрененный, но если правильно все прикинуть… Вылететь еще до утренней зорьки, набрать высоту до статического потолка — десять с половиной тысяч метров — затем полого пикировать со скольжением где-то до половины пути начиная от берега. Порядка пятнадцати километров протопать и опять вверх потянуть? Замудохаются ведь немцы точно отслеживать мою траекторию. Да и скорость на снижении под семь сотен будет — все опасное время порядка пяти минут. А они ведь еще не проснувшиеся будут — привыкли воевать по расписанию. Пока оденутся — все-таки минус три на улице — пока до орудий добегут, получат целеуказания, развернут стволы на заградительный огонь. Можно попробовать — надо ведь как-то отметить собственное совершеннолетие? Мальчишество? Нет — опыт и строжайший расчет!

Хорошо выспавшись — завалился сразу после плотного ужина — завтракал еще в полной темноте. Большая чашка крепкого черного кофе, чуть подсохшая белая булочка с маслом и клубничным джемом поверху. Две казбечины, не торопясь выкуренные перед стартом — я уже облачился в теплый меховой комбинезон с электроподогревом — и в кабину. Посмотрел на столпившийся народ. В воздух машину выпускает непосредственно техник — Елизарыч собственной персоной — но готовят ее к полету множество людей. Говорят, в авиации на одного летчика приходится до тридцати-сорока разных «земных» специалистов. Само собой разумеется, успех пилота — их успех, неудача — недоработка большого коллектива. Все в той или иной мере участвуют в подготовке полета. Помахал рукой и закрыл фонарь.

Взлетел очень легко — пушка и крупнокалиберные пулеметы сняты. Боеприпасы к ним, соответственно, тоже отсутствуют. Меньше вес — лучше скороподъемность и маневренность. А эти факторы мне сейчас ой как потребуются. Немцы мой пролет на север наверняка засекли — у них здесь радиолокаторов хватает. Но над морем должны были потерять — дальность обнаружения маловата. На практический потолок вышел, уже повернув к суше — всего-то в пяти километрах от берега. Все нормально, только пить очень хочется — разряженный воздух с кислородом на этой огромной высоте жуть как сушит носоглотку, постоянно хочется облизать губы, глотнуть воды. Перетерплю, не маленький. Ха! А ведь восемнадцать мне уже исполнилось — мама говорила, что в первом часу ночи орать начал как оглашенный. Мама, мама… Этот полет — тоже месть за тебя и отца. Интересно, сколько жизней наших бойцов спасут фотоснимки?

Опомнились — мне до города треть пути осталось, а они только-только открыли заградительный огонь впереди по курсу. Вспухающих сероватых разрывов зенитных снарядов вокруг появилось множество. Но с очень большим разбросом как по расстоянию, так и по высоте. Тем лучше — летел ведь по горизонту без потери высоты. Теперь можно все время идти в пологом снижении со все время изменяемой вертикальной скоростью. Ну и скольжением с курсом все время играть. Со скоростью осторожнее — ходят слухи, что если превысишь семь сотен в час, то фонарь может отсосать. Он у меня вообще-то на этот случай дополнительно закреплен — изнутри только аварийный сброс работает. Но все равно не перестараться бы. Ну вот и огромный Кенигсбергский замок — внушительно смотрится. Зенитки ополоумели, да вот только все время мимо стреляют. Включаю АФА, и короткая пятисекундная «площадка» на шести тысячах метров. Ага, опоздали зенитчики — разрывы снарядов чуть ли не полукилометром выше. Пикирование до четырех и еще десятая часть минуты на боевом курсе. Теперь деру с переменной траекторией полета. О, пара Густавов взлетает — очень хорошо, еще и аэродром можно зафиксировать на пленке — три секунды горизонтального полета, не больше. А мессеры все равно не догонят — кишка тонка в наборе высоты большую скорость набрать. Отворачиваю почти на восток — так ближе к линии фронта. Да и моя бывшая третья уже должна быть в воздухе — готовят «худым» очень горячую встречу из своих пушек и крупнокалиберных пулеметов.

Ни фига себе — все прошло как по маслу. Возвращались на свой аэродром в приподнятом настроении. А тут… Мне когда-то папа рассказывал об этом красивейшем явлении. Другие опытные летчики тоже не один раз упоминали. Кто-то даже, описывая зрелище, экспрессивно выразился: «Увидел, и помирать не страшно!»

Мы двигались курсом на восток-юго-восток на эшелоне две тысячи почти точно навстречу солнцу. Попали под легкий дождь из висящей на несколько километров выше тучки. Я даже оторвал руку от рычага нормального газа, пытаясь протереть глаза. Видение было сказочно-чудесным. Яркое слепящее светило выглянуло впереди из-за облака, и прямо перед самолетом волшебно вспыхнула всеми своими насыщенно-яркими и одновременно хрустально-прозрачными цветами огромная круглая радуга. И летели мы, а казалось — падали, точно в центр этого великолепия*.

* А не сказка это. Сам в юности наблюдал несколько раз это красивейшее зрелище, летая на примерно таких же высотах.

* * *

Орден «Ленина» за одну единственную разведку? Непостижимо! Но командование именно настолько высоко оценило мой полет над Кенигсбергом. Оказывается, съемка помогла вскрыть всю систему зенитной обороны города — на распечатках были отчетливо видный вспышки выстрелов «ахт-ахт». То есть, когда начнется штурм, наши бомбардировщики, зная с какой стороны безопаснее заходить на цели, быстрее уничтожат ПВО противника и, следовательно, понесут меньшие потери. С учетом того что, как уже при разборе полета выяснилось, я был не первым — успели потерять в разведке над Кенигсбергом две «Пешки» с экипажами. Ну, тихушники — зла на них не хватает. С другой стороны — если бы знал заранее, то вряд ли бы решился на этот полет.

Что больше всего радует — за орденом отправляют в столицу. Жену почти полгода не видел. Валюшины фотографии — это, конечно, хорошо, но обнять любимую будет еще лучше. Сдаю дела уважаемому «аксакалу» полка, Лехе Годоляке, и завтра, нацепив новенький мундир с золотыми погонами и понавесив на него все награды, помашу рукой своим парням и «вечерней лошадью», то бишь Ли-2, в девичестве звавшийся Дугласом, отбуду в Москву. Судя по сводке погоды, в столице заметно прохладнее, чем в Прибалтике, но мне почему-то кажется, что теплый Валенькин взгляд согреет меня лучше любой шинели.

Утром с хорошей компанией штабных загрузились в транспортник. Настроение у всех офицеров было отличным — все-таки переломили мы хребет фашистской гадине. Теперь уже на все сто понятно, что пусть не в этом году, а в следующем, но войдем в Берлин и покараем фашистскую нечисть. Немножко подпортило сообщение, что с нами летит некий большой начальник. Вот-вот появится — тоже вдруг зачем-то потребовалось отбыть в столицу. Два истребителя сопровождения уже успели подняться в воздух и сейчас наматывали круги над аэродромом в ожидании взлета нашего Ли-2. Начальник так и не появился, поэтому взлетели почти с получасовой задержкой. Прикрывавшие нашу машину «Лавочкины» проводили полсотни километров и отвернули назад — горючку-то еще над аэродромом пожгли, в ожидании нашего вылета.

— Да здесь немецких охотников быть уже не должно — достаточно далеко от фронта отлетели, — высказался бравый старлей, провожая взглядом удаляющиеся «лавки».

— Не скажи, — вдруг хмуро покачал головой капитан в великоватом полушубке, — по закону подлости, именно в таких случаях и появляются.

Я внимательно осмотрел небо с одного борта, потом метнулся к иллюминаторам другого — накаркал капитан. Два «худых» уже заходили на наш самолет. Бортстрелок открыл огонь из Березина в верней турельной установке слишком рано. Я, оттолкнув радиста от шкворневого ШКАСа в хвосте машины, успел отогнать от нашего хвоста одного мессера. Но другой, зайдя снизу, сходу поджег левый мотор. Тысячесильный АШ-62ИР, точно такой же, как на последних сериях «Ишаков», выплюнув клуб черного дыма, вспыхнул ярким пламенем. Пилоты бросили машину вниз — все-таки преимущество немецких истребителей по скорости и маневру было очень уж большим. Правый мотор пережил своего собрата всего на пару минут. Правильное решение — сходу садиться на вынужденную — было принято слишком поздно. Худые, практически не обращая внимания на мои экономные очереди — стрелок в турели был уже мертв, а у техника со вторым скорострельным пулеметом закончились патроны — прошивали из своих пушек фюзеляж насквозь. То ли один из летчиков в кабине был еще жив, то ли оттримерована машина была правильно, но мы еще как-то летели в пологом снижении. А затем был удар о заснеженное поле, выбивший из меня дух. Пришел в себя от вялых пощечин — накаркавший капитан, истекая кровью из развороченного бедра, пытался что-то сказать.

— Лесные… — и, умирая, указал на правый борт.

Картина, открывшаяся в иллюминаторе, не порадовала. От перелеска к дымящему самолету, грамотно прикрываясь пологими холмиками и неровностями земли, короткими перебежками двигались люди с оружием. Никак не бойцы РККА, так как разномастные стволы были направлены к нам, а не наоборот. Тогда-то и дошло, что пытался сказать капитан — лесные братья, как называли себя отщепенцы, с самого начала войны служившие гитлеровцам. И уходить было уже поздно — редкие выстрелы и короткие очереди слышались со всех сторон.

Не повезло. Называется, слетал в Москву за орденом. Выдрал из турели крупнокалиберный пулемет, проверил ленту — патронов еще хватало — и приготовился открыть огонь, когда враги подойдут ближе. Противники почему-то тянули. Догадались, что здесь их ждет очень горячий прием из Березина? Хотят взять живым?

Поудобнее устроился у большой рваной дыры — практически амбразура — в левом борту фюзеляжа. Устроился и задумался перед своим последним боем. Увы, но на земле, а не в небе, где кое-какие умения у меня присутствуют. Последнее время буквально мучило одно чужое воспоминание — документальные кадры кинохроники. Огромный ядерный гриб над вражеской столицей. Ну ведь не должно быть такого в нашем мире — войска Красной армии наверняка возьмут вражескую столицу раньше, чем американцы сделают атомную бомбу. Тогда откуда взялись эти кадры? Или мое вмешательство в историю оказалось настолько существенным, что ход войны уже изменился?

Размышления были прерваны длинной очередью из МГ-42. У лесных братьев есть пулемет — очень плохо. Но живым им все равно не дамся. Перед глазами вдруг мелькнуло лицо жены и почему-то та круглая радуга…

* * *

— Капитан, вы соображаете, что говорите? — раздраженно вскинулся подполковник. — И что я теперь должен докладывать командующему армией? Что кто-то вовремя не озаботился о замене выработавшего бензин сопровождения для транспортного Дугласа? В результате чего самолет был подбит вражескими истребителями и сел на вынужденную? Много жертв?

— Они вспыхнули еще в воздухе, — вздохнул капитан, — а когда все-таки сели…

— Что там еще?

— Судя по обнаруженным следам, был бой с «лесными братьями». Отсутствуют тела трех человек. Возможно, литовцы — остатки одной из разгромленных айнзацгрупп ваффен-СС — взяли в плен старших лейтенантов Козинцева и Давыдова, а также гвардии майора Воскобойникова.

— Чертенка? — ужаснулся подполковник.

— Его, — уныло подтвердил капитан, — подняты по тревоге все комендатуры. В район вынужденной посадки направлен батальон войск НКВД, но надежды найти… — он только удрученно пожал плечами.

* * *

На девятое мая встретились уже ближе к вечеру у Антона. Два бобыля, которым не с кем скоротать время в старости. Один вдовый, другой, Виктор, вообще непонятно как — жена, с которой годы не поддерживал никаких отношений, и выросшие дети в далекой России, которым он не очень-то был нужен. Сами старики не воевали, родились уже после той великой войны. Но тех, кто погиб или проливал кровь, чтобы защитить Родину от коричневой чумы, уважали дюже.

На экране громадного плоского телевизора крутились документальные черно-белые кадры.

Самолет с красными звездами на крыльях только оторвался от взлетной полосы, как его пронзила очередь из авиационной пушки. Несколько хорошо заметных рваных дыр появились в правом крыле и фюзеляже. Подбитый истребитель повело в сторону, он накренился и вмазал в землю. Взрыв был не очень ярким — все закрыла взметнувшаяся земля. Впрочем, картинка на экране тут же сменилась на другую. Теперь трассирующие очереди рвали уже самолет с черными крестами на крыльях. Немец чадно задымил и, перевернувшись, свалился в крутое пикирование, из которого уже не вышел. Объектив камеры проводил фашиста до самой земли, где тот почти вертикально воткнулся в какие-то развалины, вызвав вспышкой взрыва засветку всего изображения. Новый кадр: из ровного строя «лаптежников» один за другим пикировщики переваливались через крыло, чтобы довольно точно сбросить бомбы. Но вдруг между этих хищников появилась пара маленьких тупоносых вертлявых ястребков, которые сходу сбили один «Юнкерс» и попытались обстрелять второй. Кадры на экране сменялись довольно быстро. Если вначале немцы больше бомбили, то к концу довольно длинной видеозарисовки их били и били советские истребители.

— Наливай, — коротко потребовал Виктор, отвернувшись от телевизора. Он почему-то сегодня в этот праздничный день был грустным.

— Ты чего, Вить? — немного обеспокоенно спросил Антон.

— Да понимаешь, историю одну вспомнил, — он, молча, не чокаясь, опрокинул в себя стопку, поднес к носу горбушку черного хлеба, занюхал, достал сигареты, закурил, взял с дивана гитару, выдал несколько переборов, а потом спел свою любимую из Высоцкого:

Их восемь — нас двое. Расклад перед боем

Не наш, но мы будем играть!

Серега, держись, нам не светит с тобою,

Но козыри надо равнять…

— Ну, — поторопил Антон, когда чуть успокоившийся Виктор отложил гитару и потянулся по новой наполнять стопки.

— Да так, — попытался отмахнуться тот, но под настойчивым взглядом друга все-таки начал рассказывать: — Что в юности я в летном гражданской авиации учился, ты в курсе. Ну и как вылетел из него по известной графе в паспорте, хотя в справке было написано, что по меднесоответствию, тоже знаешь. Был у нас там в звене один курсант. Очень шебутной был парнишка. Вот как-то вечером в курилке, когда время сампо (сокращение от самоподготовки) кончилось, он и рассказал историю. Очень странную историю, невероятную. Якобы был в одном истребительном полку мальчишка, на сорок первый год четырнадцать ему было…

Рассказывал Виктор долго. Они успели пропустить несколько стопок беленькой, перехватывая со стола то балычок, то солененькую брынзу в качестве закуски.

— Ну, в общем, не поверил ему никто, — подвел итог рассказу Виктор. — Слишком уж фантастическая история.

Антон согласно кивнул головой. Семнадцатилетний майор в кабине боевого истребителя? Десяток сбитых врагов? Быть такого не может!

Но друг вдруг вскинулся и продолжил:

— А через неделю в училище приехал отставной генерал-майор в авиационной форме. Рожа страшная, в красно-фиолетовых разводах. Как потом выяснилось — горел в самолете. Ну, хоть и гражданское училище, но встречу с ветераном войны организовали. По накачивал этот генерал нас лозунгами за советскую власть, а вечером забрал к себе в гостиницу того шебутного курсанта из нашего звена — родственник оказывается. Его проведать и приехал. А через день, уже перед отъездом ветерана, кто-то из наших и спросил генерала в лоб, мол, правда та история или нет? Нас вокруг человек пять или шесть было. Старик огляделся, усмехнулся и, что весьма удивило, ведь середина семидесятых, размашисто перекрестился: «Вот те крест! От первого и до последнего слова. Венька, его старший брат, — указал на шебутного, — Оренбурское имени Чкалова уже закончил, на тяжелых Сушках летает. А этот слишком далек от армейского порядка. В Аэрофлот подался».

— Подожди, — не понял Антон, — так что, парень все-таки выжил?

Виктор пожал плечами: — Из того, что мне удалось выяснить, известно только, что она родила в первых числах мая сорок пятого года. Уже после разгрома Японии тот обгоревший генерал нашел женщину — Кольку-то он официально усыновил. Следовательно, ее ребенок ему внуком считается. Что там было сразу после победы, совсем не понятно. Но знаешь, что для меня важнейшее в этой истории? — и сам же ответил: — Сколько еще было таких безвестных мальчишек, без единого колебания вставших в самое тяжелое время той войны на защиту Родины против сильнейшего врага? Вставших и сложивших головы?

Друг задумчиво покивал головой, а потом вскинулся:

— Слушай, а в архивах посмотреть?

— В открытых источниках пусто, никаких следов, столько лет прошло. А в закрытые фонды кто ж меня пустит? Но вот кое-что что однажды по одному каналу все-таки выяснил. До конца проверить не смог, но продолжение истории еще фантастичнее…

Content

Илья Бриз
Сбить на взлете

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13